Настоящий томик зарубежного детектива содержит детективы разных жанров и и вполне сможет завоевать симпатии читателей детективов включённых в сборник! Приятого чтения, уважаемый читатель
Содержание:
ДЖЕКСОН БРОУДИ:
1. Кейт Аткинсон: Преступления прошлого
2. Кейт Аткинсон: Поворот к лучшему
3. Кейт Аткинсон: Ждать ли добрых вестей?
4. Кейт Аткинсон: Чуть свет, с собакою вдвоем
5. Кейт Аткинсон: Большое небо [litres]
ОТДЕЛЬНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ:
1. Кейт Аткинсон: Храмы веселья
2. Кевин Уэйн Джеттер: Волчий ток
3. Андреас Грубер: Смертельная месть
4. Кэрол Гудмэн: Писатели и лжецы
5. Юсси Адлер-Ольсен: И она поблагодарила богов [Og hun takkede guderne]
СПАСИБО
моему агенту Питеру Страусу;
моему редактору Марианне Велманс;
Морин Алан, Хелен Клайн, Умару Саламу, Али Смиту и Саре Вуд за Кембридж в июле, Али Смиту — отдельная благодарность;
Рейгану Артуру, Ив Аткинсон-Уорден, Хелен Клайн и Марианне Велманс за то, что с энтузиазмом читали рукопись;
моему двоюродному брату, майору Майклу Кичу;
Стивену Коттону — он знает за что;
Дэвиду Линдгрену за историю про овец;
и, наконец, но не в последнюю очередь, Расселу Экви — богу всех средств передвижения.
Вот свезло так свезло. Невозможная жара в самый разгар школьных каникул, как нельзя вовремя. Каждое утро солнце поднималось раньше их, насмехаясь над поникшими летними занавесками в спальне, и наливалось липким зноем обещания, прежде чем Оливия открывала глаза. Оливия, надежная, как петушок, всегда просыпалась первой, и уже три года, с самого ее рождения, никто в доме не заводил будильника.
Оливия была младшей и потому спала в маленькой спальне, оклеенной обоями с героями детских стишков, через которую по очереди прошли они все и из которой каждую в свой срок выдворили. Она была хорошенькая, как ангелок, они все так считали, даже Джулия, которой понадобилось немало времени, чтобы смириться с потерей положения самой младшей в семье, — она занимала его пять отрадных лет, пока не появилась Оливия.
Розмари, их мать, говорила, вот бы Оливия никогда не взрослела, такая она
В том, что касалось шалостей, особенно под предводительством сорвиголовы Сильвии, они обладали поистине безграничным потенциалом. Три старшие дочери, почти погодки, были (по общему мнению) «сущим наказанием»; из-за малой разницы в возрасте мать их и не различала, в ее глазах они были лишены индивидуальных черт и фактически слились в одну девочку, поэтому она обращалась к ним наугад — «Джулия-Амелия-Сильвия-или-кто-там» — раздраженным тоном, как будто они сами виноваты в том, что их так много. Оливия, как правило, исключалась из этой нетерпеливой литании, Розмари никогда не смешивала ее с остальными.
Они думали, что Оливия будет последней, кому пришлось спать в маленькой спальне, и что однажды обои с героями стишков наконец отдерут (вернее, их замученная мать отдерет, потому что отец заявил, что нанимать декоратора — только зря деньги тратить) и поклеят какие-нибудь взрослые — с цветами или с пони. Да что угодно будет лучше, чем этот грязно-розовый цвет в комнате Джулии и Амелии, — в палитре он показался им таким многообещающим, но на стенах угнетал. Мать, впрочем, сказала, что у нее нет ни времени, ни денег (ни
Однако выяснилось, что Оливии предстоит тот же путь, что и старшим сестрам: она простится с кривовато наклеенными Шалтаями-Болтаями и малютками мисс Бумби, чтобы освободить место для
«Разве это не Оливия была пополнением?» — изрекла Сильвия, не обращаясь ни к кому в отдельности. Розмари бросила на старшую дочь хмурый взгляд, словно впервые ее заметила. Тринадцатилетняя Сильвия, до недавнего времени энергичная девочка (некоторые сказали бы, чересчур энергичная), обещала стать язвительным и циничным подростком. У нескладной очкастой Сильвии, которой недавно поставили на зубы уродливые скобки, были сальные волосы, гикающий смех и длинные худые пальцы (в том числе и на ногах) инопланетного существа. Некоторые по доброте душевной называли ее «гадким утенком» (прямо в лицо, как будто это комплимент, но Сильвии, разумеется, так не казалось), воображая, как, повзрослев, она избавится от скобок, обзаведется контактными линзами и грудью и расцветет в лебедя. Розмари не видела в Сильвии лебедя, особенно когда у той в скобках застревал кусок солонины. Сильвия с некоторых пор ударилась в религию — заявила, что с ней Бог говорил. Розмари думала, может, это нормальный этап для девочки-подростка, может, у одних на уме поп-звезды, у других пони, а у третьих — Бог? В итоге она решила не придавать значения этим беседам с Всевышним. По крайней мере, это бесплатная прихоть, а вот пони обошелся бы в целое состояние.
И еще эти странные обмороки. Врач сказал, что Сильвия «слишком быстро растет». Розмари сочла объяснение ненаучным, но решила игнорировать и обмороки тоже. Наверняка Сильвия просто хочет привлечь к себе внимание.
Розмари вышла замуж за их отца, Виктора, когда ей было восемнадцать — всего на пять лет больше, чем сейчас Сильвии. Сама мысль о том, что через пять лет Сильвия теоретически сможет выйти замуж, казалась Розмари смехотворной и укрепляла во мнении, что в свое время ее родители должны были помешать ее браку с Виктором, ведь она была еще ребенком, а он — взрослым тридцатишестилетним мужчиной. Она часто ловила себя на том, что ей хочется выговорить матери с отцом за недостаток родительской заботы, но мать умерла от рака желудка вскоре после рождения Амелии, а отец снова женился, перебрался в Ипсвич и коротал дни на ипподроме, а вечера — в пабе.
Если через пять лет Сильвия приведет в дом тридцатишестилетнего любителя свежатинки (особенно если тот объявит себя великим математиком), думала Розмари, она лично вырежет ему сердце кухонным ножом. Эта воображаемая картина так ее потешила, что объявление о
Трио Сильвия-Амелия-Джулия знало, что ни о каком пополнении речи не идет и что «зародыш», как его упорно называла Сильвия (она увлекалась естественными науками), из-за которого мать стала такой раздражительной и вялой, наверняка очередная отчаянная попытка их отца обзавестись сыном. Он не был из тех отцов, что души не чают в дочерях, и не проявлял к ним особой нежности, только Сильвия иногда удостаивалась его расположения за «способности к математике». Виктор был математиком и жил богатой интеллектуальной жизнью, в которую семья не допускалась. Времени дочерям он почти не уделял — вечно был либо на факультете, либо в своей квартире в колледже, а дома закрывался в кабинете, иногда со студентами, но чаще в одиночестве. Отец никогда не водил их в открытый бассейн в Иисусовом парке, не играл с ними в дурака, не подбрасывал в воздух, никогда не качал на качелях, не брал на реку кататься на лодке, не водил в походы или на экскурсию в Музей Фицуильяма. Его скорее отсутствие, чем присутствие в их жизни — все, чем он был и чем не был, — олицетворялось священным пространством его кабинета.
Они бы очень удивились, узнав о том, что когда-то кабинет был светлой гостиной с окнами в сад, где прежние обитатели неспешно и с удовольствием завтракали, где женщины коротали дни за шитьем и любовными романами и где по вечерам вся семья собиралась сыграть в криббидж или в скребл под радиопостановку. Именно такую жизнь и предвкушала новобрачная Розмари, когда они в 1956 году купили этот дом, заплатив куда больше, чем могли себе позволить. Но Виктор сразу же заявил на комнату свои права, загромоздил ее тяжелыми книжными полками и уродливыми дубовыми шкафами для документов и ухитрился превратить в берлогу, куда не проникал дневной свет и где всегда воняло дешевым табаком. Утрата комнаты была ничем по сравнению с утратой мечты о жизни, которой Розмари намеревалась ее наполнить.
Что именно он там делал, было для них всех тайной. Должно быть, нечто настолько важное, что домашняя жизнь в сравнении была сущим пустяком. Мать говорила им, что он
Во время работы его ничто не должно было беспокоить, и меньше всего — вопящие, визжащие, буйные девочки. Полная неспособность этих самых буйных девочек воздержаться от воплей и визгов (не говоря уже о криках, реве и непостижимом для Виктора вое, напоминавшем волчий) не шла его отношениям с дочерьми на пользу.
Сколько Розмари их ни бранила — всё как с гуся вода, но один вид Виктора, который тяжелой поступью выходил из кабинета, как медведь, разбуженный от спячки, внушал им странный ужас, и, хотя они нарушали все до единого материнские запреты, исследовать кабинет им не приходило в голову. Они допускались в мрачные глубины логова Виктора, только когда им требовалась помощь с математикой. Для Сильвии это еще было терпимо — приложив усилия, она могла разобрать жирные карандашные закорючки, которыми Виктор нетерпеливо покрывал бесконечные листы линованной бумаги, но что до Амелии с Джулией, для них пометки Виктора были как египетские иероглифы. Они старались не думать о кабинете, а если и вспоминали о нем, то как о камере пыток. Виктор винил Розмари в отсутствии у девочек склонности к математике, — очевидно, они унаследовали ее неполноценный женский мозг.
Мать Виктора, Эллен, успела оставить в жизни сына сладкий и благоуханный след своего присутствия. В 1924-м ее отправили в психиатрическую лечебницу; Виктору тогда было только четыре года, и семья решила, что мальчику не стоит бывать в подобном заведении. Он вырос, представляя ее буйной сумасшедшей викторианской эпохи: в длинной белой ночной рубашке, со всклокоченными волосами, она бродила ночами по коридорам лечебницы, несвязно бормоча, — и только много позже он узнал, что его мать не «сошла с ума» (семейное выражение), а родила мертвого ребенка и страдала от тяжелой послеродовой депрессии. Она не буянила и не лепетала бессмыслицу, но проводила все дни в грусти и одиночестве в комнате, украшенной фотографиями Виктора, пока не умерла от туберкулеза, когда Виктору было десять.
К тому времени Освальд, отец Виктора, отправил сына в школу-интернат, и, когда сам Освальд погиб, упав в ледяные воды Южного океана, Виктор весьма спокойно воспринял эту новость и уже через минуту снова корпел над заковыристой математической задачкой.
До войны отец Виктора занимался делом самым темным и бесполезным для англичанина — он был полярным исследователем, и Виктор даже обрадовался, что ему больше не придется равняться на героический образ Освальда Ленда и он сможет стать великим на своем собственном, менее героическом поприще.
Виктор познакомился с Розмари в отделении скорой помощи больницы Адденбрука, где она была сестрой-практиканткой. Он повредил запястье, оступившись на лестнице, но Розмари сказал, что на Ньюмаркет-роуд его «подрезала» машина и он упал с велосипеда. Ему понравилось, как прозвучало это «подрезала», — это было слово из мужского мира (мира его отца), полноценным обитателем которого ему так и не удалось стать, а упоминание Ньюмаркет-роуд позволяло скрыть, что он живет затворником в ограниченном пространстве между колледжем Святого Иоанна и математическим факультетом.
Если бы не это знакомство в больнице, случайное во всех смыслах, у Виктора, возможно, никогда бы и не было девушки. Средний возраст приближался вовсю, а его общение было все так же ограничено шахматным клубом. Виктору никогда по-настоящему никто не был нужен, более того, он находил идею совместной жизни странной. Математика занимала почти все его время, и он был не совсем уверен, для чего ему жена. Женщины казались ему обладательницами всевозможных нежелательных качеств, главным образом сумасшествия, а также связаны были в его голове с неприятными и чуждыми физиологическими моментами: кровью, сексом, детьми. И все же какая-то часть его жаждала заботы и тепла, которых так не хватало в детстве, поэтому, прежде чем он успел осознать, что происходит, — словно ошибившись дверью — Виктор обнаружил, что пьет чай в коттедже в сельском Норфолке, а Розмари, робко улыбаясь, демонстрирует родителям знаменующее помолвку кольцо (довольно дешевое) с бриллиантовой крошкой.
Если не считать колючих отцовских благословений перед сном, Виктор был первым мужчиной, который поцеловал Розмари (хотя и неуклюже — впившись в нее, как морской слон). Отец Розмари, стрелочник на железной дороге, и ее мать-домохозяйка были ошарашены, когда она привела домой Виктора. Они исполнились благоговения к его несомненному высокому интеллектуальному статусу (очки в черной оправе, потертый спортивный пиджак, рассеянный вид), а возможно, и гениальности (Виктор не стал особенно спорить) и изумлялись, что он выбрал в спутницы жизни их дочь — девушку тихую и легко поддающуюся влиянию, на которую прежде никто не обращал внимания.
Их вовсе не беспокоило, что жених вдвое ее старше, правда, когда счастливая пара отбыла восвояси, отец Розмари, мужчина в полном смысле слова, заметил, что Виктор «в физическом плане так себе». Его супругу же озаботило лишь то, что Виктор, хоть и представился доктором, от болей в животе так ничего и не посоветовал. Зажатый в угол за чайным столиком, покрытым скатертью из мальтийских кружев и уставленным миндальным печеньем, девонширскими булочками и маковыми пирожками, Виктор в конце концов изрек: «Полагаю, это несварение, миссис Вэйн» — ошибочный диагноз, который она приняла с облегчением.
Оливия открыла глаза и принялась довольно рассматривать картинки на обоях. Джек и Джилл безустанно поднимались в горку, Джилл несла деревянную кадушку, которую ей не суждено было наполнить водой; неподалеку на том же склоне крошка Бо-Пип искала своих овечек. Оливия не слишком беспокоилась о судьбе стада, потому что видела симпатичного барашка с голубой ленточкой на шее, спрятавшегося за изгородью. Оливия не совсем понимала, что такое
Плуту строго-настрого запрещалось спать у девочек, но каждую ночь кто-нибудь из них тайком заводил его к себе в комнату, хотя к утру он обычно перебирался к Оливии.
Оливия осторожно потрясла Голубого Мышонка: пора просыпаться. Голубой Мышонок, мягкая, длиннолапая зверюшка из махровой ткани, была оракулом для Оливии, и она советовалась с ним по любому поводу.
Яркая полоска солнечного света медленно ползла по стене, и, когда она достигла прячущегося за изгородью барашка, Оливия вылезла из постели и послушно сунула ножки в маленькие розовые тапочки с кроличьими мордочками и ушками — предмет отчаянной зависти Джулии. Остальные не давали себе труда носить тапочки, а теперь стало так жарко, что Розмари не могла заставить их надеть даже туфли. Но Оливия была послушным ребенком.
В этот самый момент Розмари, лежа в постели, проснувшись, но не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, словно костный мозг в них превратился в свинец, размышляла, как бы оградить Оливию от дурного влияния троицы. Ей нездоровилось в связи с ее положением, и она думала, вот было бы чудесно, если бы Виктор вдруг перестал храпеть, проснулся и спросил: «Тебе что-нибудь принести, дорогая?» А она бы сказала: «Да, пожалуйста, чаю без молока и тост с маслом, спасибо, Виктор». И рак бы на горе засвистел.
Ох уж эта плодовитость. От противозачаточных таблеток у нее поднималось давление, спираль не держалась, а презервативы Виктор считал оскорблением мужского достоинства. Она была для него просто племенной кобылой. Если в беременности и было что-то хорошее, так это перерыв в сексе. Она говорила ему, что это плохо для ребенка, и он верил ей, потому что ничего не знал ни о беременности, ни о женщинах, ни о детях, ни вообще о жизни. Она вышла замуж девственницей и вернулась из недельного свадебного путешествия в состоянии шока. Конечно, ей нужно было сразу же уйти от него, не оглядываясь, но Виктор уже начал высасывать из нее силы. Иногда ей казалось, что он питается ее энергией.
Если бы у нее были силы, она встала бы, уползла в свободную гостевую спальню и легла на жесткую односпальную кровать с накрахмаленной белоснежной простыней, туго подвернутой под матрас. Комната для гостей была в доме как воздушный карман с нетронутой атмосферой и неистоптанным ковром. Сколько бы детей у нее ни было, даже если бы она рожала каждый год, как корова (при таком раскладе она покончила бы с собой), никому из них никогда не занять первозданное пространство этой комнаты — чистой, нетронутой, принадлежащей ей одной.
А еще лучше — на чердак. Можно было бы настелить там пол, выкрасить стены белым и сделать дверь-люк, и она забралась бы туда, подняла дверь, будто разводной мост, и никто бы ее не нашел. Розмари представила, как семейство бродит из комнаты в комнату и зовет ее, и рассмеялась. Виктор заворчал во сне. Но потом она подумала об Оливии, как та блуждает по дому и не может ее отыскать, и страх ударил под дых. Придется взять Оливию с собой на чердак.
Сам Виктор пребывал в блаженном состоянии между бодрствованием и сном, не оскверненном горечью повседневной жизни — жизни в доме, полном женщин, которые были для него чужими.
Оливия, уютно пристроив большой палец во рту и прижав к себе Голубого Мышонка, прошлепала по коридору в спальню Джулии и Амелии и вскарабкалась на постель к Джулии. Той снился какой-то бешеный сон. Всклокоченные, мокрые от пота волосы прилипли к голове, а губы непрерывно бормотали, — видно, она сражалась с неведомым чудищем. Джулия всегда спала очень крепко: она разговаривала и ходила во сне, боролась с простынями, а просыпалась резко, уставившись вытаращенными глазами на уже исчезнувших призраков. Иногда драмы во сне достигали такого накала, что она просыпалась в смертельном ужасе с приступом астмы. Амелия и Сильвия считали Джулию жуткой занозой. Настроение у нее менялось молниеносно: она могла молотить кулаками и пинаться, а уже через минуту мурлыкать и лезть с поцелуями. Когда Джулия была помладше, с ней случались самые безобразные припадки, и даже теперь она чуть ли не каждый день закатывала истерику по тому или иному поводу и пулей вылетала из комнаты. Обычно Оливия выходила вслед за ней и пыталась успокоить сестру — остальным не было дела. Оливия, похоже, понимала, что Джулии всего-навсего нужно внимание (а точнее, ужасно много внимания).
Оливия потянула Джулию за рукав ночной рубашки, но Джулия просыпалась далеко не сразу. Амелия на соседней кровати уже не спала, но и глаза не открывала, ловя последние капельки сна. Кроме того, она знала, что, если притворится спящей, Оливия заберется к ней в постель, обхватит ее за руку или за ногу, как обезьянка, прижмется своим сухим и горячим загорелым тельцем, а Голубой Мышонок сплющится между ними, как губка.
До рождения Оливии Амелия делила комнату с Сильвией, что, несмотря на все недостатки, было определенно лучше, чем иметь в соседках Джулию. Между разнополярными Сильвией и Джулией Амелия чувствовала себя потерянной, бесцветной и лишенной индивидуальности. Ей казалось, что она, вне зависимости от числа пополнений, всегда будет затеряна где-то посредине. Амелия была более вдумчивой и педантичной, чем Сильвия. В Сильвии же восторженность брала верх над рассудительностью (вот почему, по словам Виктора, из нее не получился бы великий математик). У Сильвии, конечно, были не все дома. Она как-то сказала Амелии, что беседовала с Богом (ну и заодно с Жанной д'Арк). Если бы Богу и вздумалось с кем-нибудь поговорить, едва ли Он выбрал бы Сильвию.
Сильвия обожала секреты, и, даже если секретов у нее не было, она делала все, чтобы убедить других в обратном. У Амелии не было секретов, Амелия ничего не знала. Поэтому она решила, что когда вырастет, то будет знать все и держать это все в секрете.
Означало ли
К тому времени как Оливия разбудила их всех, было уже почти половина восьмого. Завтрак они готовили себе сами, за исключением Оливии, которую усаживали на подушку и кормили: Амелия — хлопьями с молоком, а Джулия — нарезанным тостом. Оливия принадлежала им, она стала их любимой игрушкой, потому что мать была измотана
Джулия, уплетая за обе щеки (Розмари утверждала, что в животе у дочери сидит Лабрадор), ухитрилась порезаться ножом для хлеба, но Сильвия зажала ей рот рукой, как хирургической маской, и предотвратила вопли, которые наверняка разбудили бы родителей. Без пореза или ссадины у них дня не проходило. По словам матери, они были не дети, а тридцать три несчастья. Она постоянно возила их в больницу в Адденбрук: Амелия докувыркалась до сломанной руки; Сильвия ошпарила ногу, наполняя грелку; Джулия рассекла губу, прыгнув с крыши гаража; снова Джулия — прошла через стеклянную дверь на глазах у изумленно вылупившихся Амелии с Сильвией (как она могла
Только Оливия не была подвержена этой всеобщей неуклюжести: за свои три года она не нажила ничего серьезнее пары синяков. Что же касалось остальных, то мать говорила, что, проводя столько времени в больнице, она с таким же успехом могла бы доучиться на медсестру.
Главная кутерьма, конечно, была, когда Джулия отрезала себе палец (ее прямо-таки тянуло к острым предметам). Джулия, которой тогда было пять лет, незаметно для матери забрела на кухню; когда Розмари прекратила яростно шинковать морковь и обернулась, пальца уже не было, а застывшая Джулия в немом удивлении держала руку на весу, показывая рану, будто святой ребенок-мученик. Розмари обмотала окровавленную руку кухонным полотенцем, сгребла дочь в охапку и побежала к соседке, а та под визг пережатых тормозов отвезла их в больницу. Сильвия с Амелией остались разбираться с крошечным бледным пальчиком, позабытым на кухонном линолеуме.
(Находчивая Сильвия бросила палец в пакет замороженного горошка, и они с Амелией поехали в больницу на автобусе; Сильвия всю дорогу сидела, вцепившись в тающий горошек, словно от него зависела жизнь сестры.)
Сперва они хотели прогуляться вдоль реки до Грантчестера. С самого начала каникул они отправлялись в эту экспедицию по меньшей мере дважды в неделю; Оливию, когда та уставала, несли на закорках. Приключение занимало почти целый день, ведь по пути было столько всего интересного — и на берегу, и в поле, и даже в чужих садах. Единственным наказом Розмари было «не лезьте в реку», но они неизменно прятали купальники под платьями или шортами и всякий раз сбрасывали одежду и плюхались в воду. Спасибо
Пару раз Розмари давала им денег, чтобы они перекусили в чайной «Фруктовый сад» (где они были не самыми желанными посетителями), но чаще они брали наскоро собранный обед из дому и управлялись с ним, еще не успев дойти до Ньюнхема. Но не сегодня — сегодня солнце подобралось к Кембриджу еще ближе и заперло их в саду, как в ловушке. Они старались как-то развлечь себя, нехотя играли в прятки, но хорошо спрятаться никому не удавалось. Даже Сильвия не придумала ничего лучше, чем забиться в гнездо из высохшей травы за кустами смородины в дальнем конце сада, — это Сильвия-то, которая однажды пряталась рекордные три часа (растянувшись, как ленивец, на высокой гладкой ветке бука в саду миссис Рейн, соседки напротив). Ее нашли, только когда она уснула и свалилась с дерева, сломав при этом руку. У матери была капитальная перебранка с миссис Рейн — та требовала, чтобы Сильвию арестовали за нарушение границ частных владений (
Без энтузиазма пообедав салатом из тунца, они принялись играть в английскую лапту, но Амелия споткнулась, и у нее пошла кровь из носа, а потом Сильвия с Джулией затеяли ссору, и Сильвия дала Джулии пощечину. Тогда они решили делать венки из ромашек, чтобы потом вплести их в волосы Оливии и надеть Плуту в качестве ошейника. Но вскоре даже это занятие показалось им чересчур утомительным, и Джулия отползла в тень под кусты гортензии и уснула в обнимку с собакой, а Сильвия решила почитать Оливии и Голубому Мышонку в палатке. Палатку, древнюю как мир, оставленную в сарае прежними хозяевами дома, разбили на лужайке, как только установилась хорошая погода, и они вечно соперничали за место под заплесневевшим брезентом, хотя внутри было еще жарче, чем в саду. Через несколько минут Сильвия с Оливией уснули, позабыв про книгу.
Разомлевшая от жары Амелия лежала на выгоревшей траве и опаленной земле, вперившись в бесконечную безоблачную синеву, пронизанную гигантскими стеблями дикорастущего алтея. Она смотрела, как беззаботно ныряют в небе ласточки, и слушала умиротворяющее жужжание насекомых. По ее веснушчатой руке проползла божья коровка. Над головой лениво плыл аэростат, и она жалела, что не в силах разбудить Сильвию и сообщить ей об этом.
Кровь едва текла по венам Розмари. Она выпила на кухне стакан воды из-под крана и посмотрела в окно.
По небу, точно птица, попавшая в восходящий поток, плыл аэростат. Все ее дети, похоже, спали. Это непривычное спокойствие вызвало у Розмари неожиданный приступ любви к ребенку у нее в чреве. Если бы они все постоянно спали, она бы не возражала быть им матерью. За исключением Оливии: ей бы не хотелось, чтобы Оливия все время спала.
Когда четырнадцать лет назад Виктор сделал ей предложение, она не имела никакого представления о том, что значит быть женой университетского преподавателя, но воображала, что придется носить то, что ее мать называла «дневными платьями», ходить на садовые вечеринки в Бэкс[1] и элегантно прогуливаться по роскошной зелени газонов под шепот окружающих: «Это жена знаменитого Виктора Ленда, говорят, без нее он ничего не достиг бы».
Но разумеется, жизнь супруги кембриджского преподавателя с этими благостными картинами не имела ничего общего. Никаких тебе фуршетов в Бэксе, и уж точно никаких элегантных прогулок по лужайкам колледжей, где к траве относятся с религиозным благоговением. Вскоре после свадьбы Виктор взял ее с собой на вечеринку в саду главы колледжа, где быстро выяснилось, что, по мнению коллег, он совершил ужасный мезальянс («Медсестра», — прошептал кто-то таким тоном, будто медсестра — практически все равно что проститутка). Без нее бы Виктор ничего не достиг, это правда. Но он не достиг ничего и с ней. В этот самый момент он корпел в прохладной темноте своего кабинета, отгородившись от лета тяжелыми шторами из шенили, погруженный в свой труд — труд, который так и не принес плодов, не изменил мир и не сделал его знаменитым. На своем поприще он был не великим первооткрывателем, а всего лишь сносным ремесленником. Это приносило ей некоторое удовлетворение.
Она теперь знала — от одного из коллег Виктора, — что великие математические открытия совершают до тридцати лет. Самой Розмари было только тридцать два, и она не могла поверить, как мало это на слух и как много по ощущению.
Она предполагала, что Виктор женился на ней, потому что считал хорошей хозяйкой, — возможно, его ввели в заблуждение чайные застолья ее матери, сама-то Розмари, пока жила с родителями, к плите и не подходила, — а поскольку она медсестра, то он наверняка решил, что она заботлива и внимательна, — в то время и сама она, вероятно, так думала, но теперь чувствовала, что ее заботы не хватит даже на котенка, не говоря уже о четырех, а скоро и пяти детях и особенно о великом математике.
К тому же она подозревала, что его великий труд — фальшивка. Она видела бумаги, когда вытирала пыль в его норе, — выкладки Виктора не многим отличались от отцовских кропотливых расчетов выигрыша на тотализаторе. Виктор не был похож на игрока. Ее отец был игроком, и мать отчаялась с ним бороться. Когда Розмари была маленькой, он однажды взял ее с собой на ипподром в Ньюмаркете. Они стояли у финишного столба, и отец посадил ее на плечи. Как же она перепугалась, когда лошади с диким топотом пронеслись мимо и толпа на трибунах взревела, будто это наступил конец света, а не аутсайдер, на которого ставили тридцать к одному, на голову обошел лидера на финишной прямой. Розмари не могла представить Виктора в таком оживленном месте, как ипподром, и уж тем более в прокуренной букмекерской конторе среди простого люда.
Из-под куста гортензии выползла Джулия, от жары явно не в духе. Как Розмари снова превратить их в английских школьниц, когда начнется учебный год?
За лето они стали настоящими цыганятами — дочерна загорелые, все в синяках и царапинах, со спутанными, выжженными солнцем гривами и, сколько бы раз они ни принимали ванну, вечно казались грязными. У входа в палатку показалась сонная Оливия — личико чумазое, выгоревшие волосы заплетены в неровные косички, из которых торчат увядшие цветы. Она шептала на ухо Голубому Мышонку какой-то секрет. У Розмари ёкнуло сердце. Из всех ее дочерей лишь Оливия отличалась красотой. Джулия, с темными кудрями и вздернутым носиком, конечно, миловидна, но характер все портит, Сильвия… бедняжка Сильвия, ну что тут скажешь? Амелия какая-то… бесцветная. Но Оливия — Оливия соткана из света. Невероятно, что она дочь Виктора, но, увы, сомневаться в этом не приходилось. Оливия была единственной, кого она любила, хотя, Бог свидетель, с остальными она тоже старалась изо всех сил. Все ради долга, ничего по любви. В конце концов долг сводит тебя в могилу.
До чего несправедливо — как будто вся любовь, предназначавшаяся остальным, досталась Оливии. Розмари любила свою младшую дочь с какой-то неистовой яростью. Иногда ей хотелось съесть Оливию, впиться зубами в нежную ручку или ножку и даже проглотить целиком, как питон, спрятать у себя внутри, в безопасности. Без сомнения, она ужасная мать, но у нее не хватало сил даже на чувство вины. Оливия увидела ее и помахала ручкой.
Вечером ни у кого из них не было аппетита, и они ковырялись в совсем не летнем рагу из баранины, на которое у Розмари ушло уйма времени. Появился Виктор, моргая от света, как пещерный житель, съел все, что перед ним поставили, и попросил добавки. И Розмари подумала: интересно, как он будет выглядеть на смертном одре? Она смотрела, как он ест, как вилка двигается ко рту и обратно в механическом ритме, смотрела на его огромные, точно лопасти, руки, поглотившие столовые приборы. У него были руки фермера — это бросилось ей в глаза при первой встрече. У математика руки должны быть тонкие и изящные. Как же она сразу не догадалась, увидев эти руки. Ее подташнивало, и сводило живот. Может, она потеряет ребенка. Какое было бы облегчение.
Розмари резко встала из-за стола и объявила, что пора спать. Обычно это вызвало бы множественные протесты, но сегодня Джулия что-то тяжело дышала и глаза у нее покраснели от солнца и травы — летом у нее бывала аллергия на все на свете, а Сильвия, похоже, перегрелась: ее тошнило, она куксилась и жаловалась, что болит голова, впрочем это не помешало ей закатить истерику, когда Розмари отправила ее спать пораньше.
Тем летом три старшие девочки почти каждый вечер просились спать в палатке, и каждый вечер Розмари им отказывала на том основании, что они и без того похожи на цыган, и не важно, что цыгане, как заметила Сильвия, на самом деле живут в фургонах. Розмари изо всех сил пыталась сохранить в семье заведенный порядок, несмотря ни на что и без всякой помощи мужа, для которого готовка, работа по дому и забота о детях ничего не значили и который женился на ней только затем, чтобы кто-то его обихаживал, и, когда Амелия спросила: «Мамочка, тебе плохо?» — ей стало еще хуже, потому что Амелии внимания доставалось меньше всех. Вот почему Розмари вздохнула, приняла две таблетки парацетамола и одну снотворного — коктейль, скорее всего смертельный для ребенка у нее в животе, — и сказала своей самой заброшенной дочери: «Если хочешь, можете сегодня спать с Оливией в палатке».
Проснуться и вдохнуть запах росистой травы и брезента было здорово — куда лучше, чем нюхать дыхание Джулии, утром отдававшее кислятиной. Ни на что не похожий, собственный запах Оливии был едва уловим. Амелия не открывала глаз, хотя чувствовала, что солнце уже высоко, и ждала, пока Оливия проснется и заберется под старое пуховое одеяло, служившее им спальным мешком, но подняла ее не Оливия, а Плут, принявшийся лизать ей лицо.
Оливии нигде не было видно, остался только пустой домик из одеял — будто ее вытащили оттуда, как улитку. Амелия расстроилась, что Оливия встала, не разбудив ее. Она прошла босиком по сырой траве вместе с Плутом, который трусил следом, и толкнула заднюю дверь, которая оказалась заперта, — мать, естественно, и не подумала дать Амелии ключ. Что за родители оставляют детей на улице и запирают дверь?
Было тихо и еще очень рано, но Амелия не имела понятия, который час. Она подумала, что Оливия как-то пробралась в дом, раз ее нет в саду. Она позвала ее и испугалась дрожи в собственном голосе — она и не предполагала, что волнуется. Амелия долго стучала в заднюю дверь, но тщетно, и тогда она побежала по тропинке вдоль дома. Маленькая калитка была открыта, и Амелия встревожилась не на шутку. Она вышла на улицу и крикнула погромче: «Оливия!» Почувствовав, что происходит что-то интересное, залаял Плут.
На улице не было ни души, если не считать мужчины, который садился в машину. Он с любопытством посмотрел на Амелию. Очевидно, босиком и в старой пижаме Сильвии, она выглядела нелепо, но ей было наплевать. Она подбежала к парадной двери и держала палец на кнопке звонка, пока отец — ну надо же — не открыл ей. Он явно только что проснулся: мятая физиономия, мятая пижама, волосы в разные стороны, как у сумасшедшего профессора. Он в ярости уставился на нее, точно впервые видел. Когда же он ее наконец признал, то пришел в еще большее замешательство.
— Оливия, — сказала она, на этот раз шепотом.
После обеда плоское небо над Кембриджем разрезала молния, возвестившая конец жары. К этому времени палатка в саду за домом успела стать центром круга, который с каждым часом расширялся, втягивая в себя все больше людей — начиная с самих Лендов, бродивших по улицам, залезавших во все кусты и живые изгороди, до хрипоты выкрикивая имя Оливии. К поискам уже подключилась полиция, и соседи проверяли свои сады, сараи и чердаки. Круг продолжал расширяться, включив полицейских ныряльщиков, ведущих поиски в реке, и посторонних людей, вызвавшихся прочесать луг и местное болото. Полицейские вертолеты кружили над отдаленными деревушками и полями по всему графству, водителям грузовиков велели следить за шоссе, военные прочесывали болота, но никто — от Амелии, до тошноты изошедшей криком в саду за домом, до рядовых территориальной армии, под проливным дождем ползавших на коленях по парку Мидсаммер-Коммон, — не смог найти ни следа Оливии, ни волоска, ни чешуйки кожи, ни розовой тапочки с кроликом, ни голубого мышонка.
Тео старался больше ходить пешком. Теперь он официально страдал «крайней степенью ожирения», как заявила его новая бесчувственная докторша. Тео знал, что новая бесчувственная докторша — молодая женщина с очень короткой стрижкой и сумкой для спортзала, небрежно брошенной в углу кабинета, — использовала это выражение, чтобы его напугать. Раньше Тео вовсе не считал, что у него «крайняя степень ожирения». Он думал о себе как о бодром толстяке, круглом Санта-Клаусе, и оставил бы советы врача без внимания — но, когда он пришел домой и рассказал обо всем своей дочери Лоре, та пришла в ужас и немедленно разработала для него план упражнений и диеты. Вот почему теперь он ел на завтрак солому с обезжиренным молоком и каждое утро проходил пешком две мили до своей конторы в Парксайде.
Жена Тео, Валери, умерла в абсурдные тридцать четыре года, так давно, что порой ему трудно было представить, что когда-то он был женат. Валери положили в больницу с простым аппендицитом, но после операции у нее образовался тромб в мозгу. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что, наверное, следовало подать на больницу или органы здравоохранения в суд за халатность, но тогда он был настолько поглощен заботой о двух дочерях — семилетней Дженнифер и двухлетней малышке Лоре, что ему некогда было даже оплакивать свою бедную жену, какое уж тут возмездие. Если бы обе девочки не становились с каждым годом все больше похожими на нее, у Тео сохранилось бы о жене лишь смутное воспоминание.
Беззаботная студентка, за которой Тео когда-то так внимательно ухаживал, серьезно отнеслась к обязанностям жены и матери. Тео часто размышлял, правда ли, что те, кому суждено умереть молодыми, предчувствуют краткость отпущенного им времени, отчего их жизнь обретает особое напряжение, истовость, словно печать важности. Они с женой питали друг к другу скорее нежность, чем страсть, и неизвестно, сколько бы продержался их брак, если бы Валери была жива.
Дженнифер с Лорой никогда не доставляли особых хлопот, с ними Тео легко было быть хорошим отцом. Теперь Дженнифер училась на врача в Лондоне. Трезвомыслящая, целеустремленная девушка, она не тратила времени на ерунду и развлечения, но это не значит, что она была лишена сострадания, и Тео не мог представить, как однажды она будет сидеть у себя в кабинете и говорить какому-нибудь толстяку, которого видит впервые в жизни, что у него «крайняя степень ожирения» и ему нужно почаще отрывать задницу от дивана. Новая докторша, конечно, не совсем так выразилась, но вполне могла бы.
Как и сестра, Лора была организованной и способной, из тех, кто достигает намеченной цели без лишней суеты, но, в отличие от сестры, в ней была какая-то беззаботность. Это не значит, что она не добивалась успехов, — у нее был полный набор сертификатов по нырянию с аквалангом, и к двадцати годам она собиралась получить высшую квалификацию. На следующий месяц у нее был запланирован тест по вождению, и она намеревалась на отлично сдать все экзамены. Ее ждало место на факультете морской биологии в Абердинском университете.
Лора нашла работу на лето в пабе на Кинг-стрит, и Тео волновался, что, когда она будет возвращаться ночью домой, какой-нибудь маньяк в парке «Христовы земли» собьет ее с велосипеда и сотворит с ней что-нибудь ужасное. Он испытал огромное облегчение, когда она решила ехать в университет сразу в октябре, а не бродить с рюкзаком на плечах по Таиланду или Южной Америке, как все ее друзья. Мир полон опасностей. «За Дженни ты так не волнуешься», — говорила Лора, и это была правда, он не волновался за Дженнифер и притворялся (и перед собой, и перед Лорой), что это потому, что она живет отдельно, в Лондоне, но на самом деле он просто не любил ее так, как любил Лору.
Он волновался всякий раз, когда Лора выходила из дому, всякий раз, когда она запрыгивала на велосипед, или надевала гидрокостюм, или садилась в поезд. Когда она куда-то шла в сильный ветер, он боялся, что ей на голову упадет обломок крыши, он боялся, что в университете она снимет квартиру с неисправным водонагревателем и отравится угарным газом. Он переживал, что она давно не обновляла прививку от столбняка, что она зайдет куда-нибудь, где через кондиционеры прокачивают болезнь легионеров, что она ляжет в больницу на простую операцию и никогда оттуда не выйдет, что ее укусит пчела и она умрет от анафилактического шока (ее никогда не кусали пчелы, так откуда же ему знать, что у нее нет на них аллергии?). Конечно же, Лоре он никогда о своих страхах не говорил: она подняла бы его на смех. Стоило ему выказать хоть намек на тревогу («Осторожнее на левом повороте, обзор плохой» или «Выключи свет, прежде чем менять лампочку»), Лора принималась над ним смеяться и говорила, что он стал как старуха, которая не может поменять лампочку, не представив цепочки ужасных последствий. Но Тео знал, что путь, начавшийся с недокрученной гайки, заканчивается сорванной дверью грузового отсека высоко в воздухе. «Почему ты всегда волнуешься, пап?» — неизменно спрашивала Лора.
«А почему нет?» — был невысказанный ответ Тео. И после очередного из ставших постоянными ночных бдений в ожидании, когда дочь вернется домой с работы из паба (хотя он всегда притворялся, что спит), Тео как бы между прочим заметил, что им в конторе нужна временная секретарша, так почему бы ей не выручить отца, и, к его изумлению, она подумала всего минуту и сказала: «Ладно» — и улыбнулась своей очаровательной улыбкой (результат часов кропотливой и дорогой работы ортодонта), и Тео подумал: «Спасибо тебе, Господи», потому что, хоть Тео и не верил в Бога, он часто с Ним разговаривал.
Но в ее первый день работы в «Холройд, Уайр и Стэнтон» (Уайром был Тео) ему нужно было отлучиться из конторы, что, понятное дело, огорчало его намного больше, чем Лору. Он отправлялся в суд в Питерборо по нудному разбирательству о границах земельного надела, которым должен был бы заниматься местный адвокат, но дело затеял старый клиент Тео, только недавно перебравшийся из Кембриджа. На Лоре была черная юбка и белая блузка, и она забрала свои каштановые волосы в хвост на затылке. Такой у нее деловой вид, подумал он, но до чего же хорошенькая.
«Пап, обещай, что пойдешь до станции пешком?» — строго сказала Лора, когда Тео встал из-за стола, и он ответил: «Ну раз так надо…» — но он знал, что если пойдет пешком, то не успеет на поезд, и подумал, что может притвориться, а потом взять такси. Он покончил со своими низкокалорийными хлопьями с высоким содержанием клетчатки, напоминавшими коровий корм, и осушил чашку черного кофе, мечтая о сливках и сахаре и слоеной булочке, такой, с абрикосом и заварным кремом, похожей на яйцо-пашот, и подумал, что, может быть, слойка найдется в буфете на станции. «Папа, не забудь ингалятор», — напомнила Лора, и Тео похлопал себя по карману пиджака в доказательство того, что ингалятор при нем. Сама мысль о том, чтобы оказаться без вентолина под рукой, приводила Тео в состояние паники, хотя с чего бы? Случись у него приступ астмы на любой английской улице, у половины прохожих наверняка окажется ингалятор.
«Шерил тебе все объяснит, — сказал он дочери; Шерил была его секретаршей. — Я вернусь в контору к обеду, может, перекусим вместе?» И она ответила: «Договорились, пап». А потом проводила его до двери, поцеловала в щеку и сказала: «Я люблю тебя, папа». И он ответил: «Я тоже тебя люблю, милая». Дойдя до угла, он обернулся: она махала ему рукой.
Лора, у которой были карие глаза и светлая кожа, которая любила диетическую пепси и чипсы с солью и уксусом, которая была умна как черт, которая утром по воскресеньям готовила ему омлет, Лора, которая все еще была девственницей (он знал, потому что она сама ему сказала; он, конечно, смутился, но зато испытал огромное облегчение, хотя и понимал, что она не останется девственницей навечно), Лора, у которой в спальне стоял аквариум с тропическими рыбками, Лора, чей любимый цвет был голубой, а цветок — подснежник и которая любила «Радиохед» и «Нирвану», терпеть не могла мистера Пузыря и десять раз смотрела «Грязные танцы».[2] Лора, которую Тео любил с сокрушительной силой урагана.
Тео с Дэвидом Холройдом создали партнерство вскоре после женитьбы Тео на Валери. Через пару лет к ним присоединилась Джин Стэнтон. Они втроем дружили со студенческой скамьи и мечтали о «прогрессивной, социально ответственной» адвокатской практике, не пренебрегающей бытовыми и семейными делами и юридической помощью неимущим. С годами их благие намерения поутихли. Джин Стэнтон осознала, что ей больше нравится заниматься гражданскими исками, чем делами о домашнем насилии, а ее политические симпатии от левых центристов переместились к Консерваторам с большой «К», а Дэвид Холройд вспомнил, что он, как-никак, восточноанглийский юрист в пятом поколении и имущественное право у него в крови, поэтому «заниматься этическими разборками», по словам того же Дэвида Холройда, обычно выпадало Тео. Практика разрослась: теперь она включала трех младших партнеров и двух помощников, и контора в Парксайде трещала по швам, но о переезде никто не хотел и думать.
Их здание изначально было жилым домом: всего пять этажей, от сырого кухонного погреба до холодного чердака с комнатами для прислуги, — помещения налеплены довольно беспорядочно, но в общем достойное обиталище для обеспеченной семьи. После войны его разбили на конторы и отдельные квартиры, и теперь от былой внутренней отделки остались лишь призрачные следы: лепнина в виде цветочно-фруктовых гирлянд с вазами над столом, за которым работала Шерил, и ионический фриз под карнизом в холле.
Овальная гостиная, оформленная в строгом неоклассическом стиле, с окнами на Паркерс-Пис,[3] служила Холройду, Уайру и Стэнтон переговорной, и зимой за решеткой мраморного камина всегда горел настоящий огонь, на угле, потому что Дэвид Холройд был человек старой закалки. Тео не раз сидел в этой комнате за бокалом вина с партнерами и помощниками, которые, все как один, были исполнены провинциального радушия состоявшихся профессионалов. И конечно же, Лора с Дженнифер постоянно наведывались к нему в офис, с тех пор как были совсем малютками, но он не мог свыкнуться с мыслью, что сегодня она будет там раскладывать бумаги по папкам, исполнять поручения, — и он знал, какой она будет вежливой и старательной, и заранее гордился тем, что все в офисе скажут: «Лора — такая милая девочка, правда?» — так все о ней говорили.
На путях были овцы. Кондуктор не уточнил, целое стадо или просто пара-тройка заблудших. В любом случае достаточно, чтобы все пассажиры поезда на Кембридж ощутили удар и сильный толчок. Когда кондуктор прошел по всем четырем вагонам и сообщил про овец, развеяв предположения о коровах, лошадях и двуногих самоубийцах, поезд стоял уже десять минут. Прошло еще полчаса, но они не двигались с места, поэтому Тео решил, что, пожалуй, все-таки стадо, а не одна овца. Ему хотелось поскорее вернуться в Кембридж и сводить Лору на обед. Он спросил у кондуктора, сколько они еще будут стоять, и тот ответил: «Бог его знает». Тео подумал, что если уж кто и знает, то, скорее, черт.
В вагоне было душно, и кто-то, вероятно кондуктор, открыл двери, и пассажиры начали выбираться наружу. Наверняка это противоречит железнодорожным правилам, подумал Тео, но вдоль состава шла узкая обочина с насыпью, так что никакой опасности не было, да и другой поезд никак не мог врезаться в них, как они — в овец. Тео осторожно и не без труда слез с подножки, радуясь своей смелости. Ему было любопытно посмотреть, во что превратились овцы после столь близкого знакомства с поездом. Шагая вдоль путей, он скоро нашел ответ на свой вопрос: повсюду были разбросаны останки овец, куски мяса с шерстью, словно бедных тварей растерзала стая волков. Тео поразился, что его желудок устоял перед этим кровавым месивом, но, в конце концов, он всегда считал адвокатов, с их способностью быть выше хаоса и трагедий повседневной жизни и сохранять беспристрастность, сродни полицейским и медсестрам. Тео испытал странное чувство триумфа: он был в поезде, который едва не сошел с рельсов, но остался цел и невредим. По непреложному закону вероятности, его шансы (а значит, и его близких) стать жертвой другого железнодорожного происшествия ощутимо уменьшились.
Машинист с потерянным видом стоял у локомотива, и, когда Тео спросил, в порядке ли он, тот произнес, как будто отвечая на вопрос: «Я увидел только первую и подумал, что, может, не стоит из-за нее тормозить, а потом… — Он попытался жестом изобразить разлетающееся на куски стадо. — А потом все вокруг стало белое».
Тео был настолько потрясен этим воображаемым зрелищем, что не мог выкинуть его из головы до конца поездки, возобновившейся, когда их пересадили на другой поезд. Он представлял, как будет описывать случившееся Лоре, представлял, как она отреагирует — сперва ужаснется, а потом отпустит мрачную шуточку. На вокзале он взял такси, но с полдороги отпустил его и пошел пешком. Так он опоздает еще больше, зато Лора будет довольна.
Перед покорением крутой лестницы на второй этаж, где располагалась контора «Холройд, Уайр и Стэнтон», Тео с минуту постоял на тротуаре. Врач была права, и Лора тоже: нужно сбросить вес. Парадная дверь была приоткрыта, кто-то выставил чугунную подпорку. Всякий раз, заходя в здание, Тео восхищался дверью в свою контору. Она была выкрашена в блестящий темно-зеленый цвет, и вся изящная латунная фурнитура — почтовый ящик, замочная скважина, молоток с головой льва — сохранилась с незапамятных времен. Латунная табличка, которую офисная уборщица натирала каждое утро, гласила: «Холройд, Уайр и Стэнтон. Юрисконсульты и адвокаты». Тео сделал глубокий вдох и начал взбираться по лестнице.
Внутренняя дверь, что вела в приемную, тоже — странно — была открыта, и, шагнув через порог, Тео понял, что случилось что-то ужасное. Секретарша Джин Стэнтон скорчилась на полу, на ее одежде была рвота. Администратор Мойра с истерическим терпением диктовала в телефон адрес конторы, волосы и лицо у нее были в крови. Тео подумал, что она ранена, но, когда он подошел помочь, она замахала на него свободной рукой, и он решил было, что она его прогоняет, но тут понял: Мойра указывает на переговорную.
Потом Тео будет снова и снова складывать по кусочкам события, предшествовавшие этому моменту.
Лора как раз закончила ксерокопировать кадастровый паспорт, когда в приемную вошел мужчина, настолько неприметный, что впоследствии никто из сотрудников «Холройд, Уайр и Стэнтон» не смог даже примерно описать его внешность. Единственное, что им удалось вспомнить: на нем был желтый свитер для гольфа.
Вид у мужчины был растерянный, и, когда Мойра, администратор, спросила: «Могу я вам помочь, сэр?» — он произнес высоким, взвинченным голосом: «Мистер Уайр, где он?» — и Мойра, встревоженная его поведением, ответила: «К сожалению, он задержался в суде. У вас назначена с ним встреча? Может быть, я смогу вам помочь?»
Но мужчина припустил, как ребенок, по коридору и ворвался в переговорную, где партнеры проводили обеденное совещание — все, за исключением Тео, который еще добирался от вокзала (про совещание он забыл).
Чуть раньше Лору послали купить сэндвичей — с коктейлем из креветок, сыром и капустным салатом, с ростбифом, тунцом и сладкой кукурузой и с курицей и салатом (без майонеза) для ее отца, потому что ему следовало заботиться о своем весе, и она с нежностью подумала, какой же он растяпа, ведь утром предлагал ей пообедать вместе, а у самого — совещание. Сэндвичи, кофе и блокноты уже были разложены на столе из красного дерева (овальном, повторявшем форму комнаты) в переговорной, но никто еще не садился. Дэвид Холройд стоял у камина и рассказывал одному из младших партнеров об «отпадно» проведенном отпуске, когда незнакомец вбежал в комнату и откуда-то, возможно из-под желтого свитера для гольфа, но точно никто не помнил, вытащил длинный охотничий нож и распорол Дэвиду Холройду темный ворс костюма от Остена Рида, белый поплин рубашки от Чарльза Тиритта, покрытую тропическим загаром кожу на левой руке и, наконец, артерию. И Лора, которая любила абрикосовый йогурт и пила чай, но не кофе, у которой был шестой размер обуви, которая обожала лошадей, предпочитала черный шоколад молочному и целых пять лет брала уроки классической гитары, но больше не играла и которая все еще грустила, что их собаку Маковку прошлым летом сбила машина, Лора, которая была Тео дочерью и лучшим другом, бросила кадастровый паспорт и вбежала в переговорную вслед за мужчиной, может быть, потому, что она закончила курсы первой помощи, или потому, что ходила на занятия по самообороне в старших классах, или, может быть, просто из любопытства, или повинуясь инстинкту, — уже не узнать, о чем она думала, вбегая в комнату, где незнакомец с проворством и грацией танцора повернулся на мысках и, продолжая движение, вспоровшее руку Дэвида Холройда, полоснул по горлу Лоры, рассек сонную артерию, и ее драгоценная, прекрасная кровь веером брызнула по комнате.
Двигаясь медленно, точно во сне или под водой, Тео поспешил по коридору в переговорную. Он заметил кофейные чашки и сэндвичи на столе из красного дерева и понял, что забыл про совещание. Кремовые стены были забрызганы кровью, у мраморного камина обмяк окровавленный Дэвид Холройд, а у самой двери на полу лежало его дитя, и в глубокой ране на ее горле пузырилась кровавая пена. Тео слышал чьи-то безудержные рыдания и как кто-то говорит: «Да где же „скорая“?»
Тео упал на колени рядом с Лорой. Над ней склонялась его секретарша Шерил, полуодетая, в юбке и лифчике. Блузку она сняла, чтобы зажать рану у Лоры на шее. Она все еще сжимала в руках мокрую кровавую тряпку, и кровь струйками стекала по ее голой коже в ложбинку между грудей. «Кровавая баня», — подумалось Тео. Кровь была повсюду: Тео стоял на коленях в кровавой луже, ковер был насквозь пропитан кровью. Кровью Лоры. А значит, и его кровью тоже. Ее белая блузка стала темно-красной. Запах крови лез ему в ноздри — медь, соль и вонь мясной лавки. Тео гадал, есть ли способ вскрыть все свои вены с артериями, выкачать из них кровь и отдать дочери. Все это время он твердил про себя, словно мантру: «Господи, пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо», и ему казалось, что если он будет повторять эти слова снова и снова, то все наладится.
Глаза Лоры были приоткрыты, и Тео не мог определить, умерла она или нет. Он вспомнил, как в прошлом году сидел у обочины перед домом и укачивал сбитую Маковку. Маленькая собачонка, терьер; он держал ее на руках, пока она умирала, и видел тот же потухший взгляд: она уплывала в те края, откуда не возвращаются. Он прижал руку к ране на шее дочери, но кровь уже не текла, нечего было останавливать, поэтому он взял ее ладошку, мягкую и теплую, склонился к ее лицу и пробормотал ей в ухо: «Лора, все хорошо», а потом устроил ее голову у себя на коленях и принялся гладить ее окровавленные волосы, а его секретарша Шерил проговорила сквозь рыдания: «Да хранит тебя Бог, Лора».
В тот момент, когда он перестал молиться, в тот момент, когда он понял, что она умерла, Тео осознал, что это не кончится никогда. Лора всегда будет стоять у ксерокса, разбираясь в кадастровом паспорте, гадая, когда же вернется отец и можно ли пойти пообедать, потому что есть хочется ужасно. Может быть, жалея о том, что согласилась на эту работу, скучноватую, чего уж говорить, но она поступила так, чтобы угодить отцу, потому что ей нравилось делать его счастливым, потому что она любила его. Лора, которая спала, свернувшись калачиком, которая любила горячие тосты с маслом и все фильмы про Индиану Джонса, а «Звездные войны» — нет, Лора, чьим первым словом была «собака», Лора, которая любила дождь, но терпеть не могла ветер, которая планировала завести троих детей и которая навсегда останется у ксерокса в офисе в Парк-сайде, в ожидании незнакомца с ножом, в ожидании, когда все вокруг станет белым.
Каждый день Мишель ставила будильник на пять минут раньше. Сегодня утром он прозвенел в пять двадцать. Завтра прозвенит в пять пятнадцать. Она понимала, что когда-нибудь придется остановиться, иначе она будет вставать, до того как ляжет в постель. Но не сейчас. Она была лишь на шаг впереди ребенка, который просыпался с птичками на рассвете, а в это время года птички с рассветом с каждым днем объявлялись все раньше.
Ей просто-напросто нужно было больше времени, которого никак не хватало. И только так ей удавалось выкроить его немного. Конечно, не в буквальном смысле — хотя, если бы можно было создать новенькое, с иголочки, время, это было бы просто чудесно. Когда Мишель задумывалась о способах сотворения чего-то столь абстрактного, ей на ум шли только примеры из собственного домашнего хозяйства — вязания, шитья и выпечки. Эх, представить только, что время можно связать, ее спицы стучали бы день и ночь. И какое преимущество у нее было бы перед подругами, ни одна из которых не умела вязать (шить и печь), но опять же никто из них не обременил себя в восемнадцать лет мужем и ребенком и не торчал в треклятом доме у черта на куличках, со всех сторон окруженном только линией горизонта, отчего небо казалось каменной плитой, придавливающей тебя к земле. Хотя нет, никакое это было не бремя, она же их любила. Правда любила.
И все равно, откуда ей взять время на то, чтобы делать время? Времени
Младенец был посылкой, доставленной по неверному адресу, которую нельзя было ни отправить обратно, ни переслать другому («Называй ее по имени, — все время повторял Кит, — называй ее Таня, а не
Все те, кто говорил, что благоразумнее сделать аборт и закончить школу, оказались правы. Если бы она могла перевести часы назад — тоже, кстати, способ заполучить время, — она послушалась бы советов. Без ребенка на руках, она сейчас была бы студенткой: пьянки, наркотики и посредственные эссе о реформе избирательной системы 1832 года или о «Незнакомке из Уайлдфелл-Холла».[4] Но вместо этого она сыпала семена кориандра в ящик с компостом под плач ребенка, доносившийся оттуда, где она его оставила, когда больше не смогла выносить эти звуки. Скорее всего, из спальни, поэтому прямо сейчас ребенок извивался, как жирная гусеница, двигаясь к краю кровати, или жевал электрический провод, или задыхался в подушке.
Мишель поставила ящик с семенами на кухонный подоконник, чтобы наблюдать, как ростки пробиваются к свету. Из окна видно было край огорода — аккуратные лунки во вскопанной земле и ровные грядки гороха, размеченные натянутой между палками бечевкой. Кит не понимал, зачем ей понадобилось разбивать огород. «Мы же, блин, живем на
Поле, на котором они затеяли этот спор, покрывала кочковатая трава, которую Мишель яростно мерила шагами, толкая перед собой коляску, так что ребенок в ней подскакивал, словно краш-тестовый манекен. От злости она так разогналась, что Киту, хоть ноги у него были длинные, приходилось бежать трусцой, чтобы не отстать.
«А что плохого в картошке»? — спросил он. И Мишель сорвалась на крик: «Сейчас март, и никакой картошки нет, здесь нет ничего, ничего, кроме грязи, одна только грязь и дождь, пропади они пропадом! Тут как поле битвы на Сомме!»[5] — «Ой, вот только не надо, блин, мне тут драм устраивать!» И она подумала, до чего же у него нелепый говор, как у деревенщины из тупой комедии, как у трехнутого пожирателя картошки. Сама Мишель избавлялась от акцента, слушая, как говорит по телевизору средний класс и учителя в школе, пока не добилась произношения, по которому невозможно было определить, откуда она родом. Она пошла еще быстрее и уже почти бежала.
«И вообще, — проорал он ей в спину, — может, я не хочу жрать этот треклятый кориандр!» Она резко остановилась, чуть не вытряхнув младенца из коляски. Потом повернулась и сказала: «А вот я, может быть, хочу». И вперила в него долгий взгляд, жалея, что нет под рукой колуна, чтобы разрубить его башку, как дыню или тыкву, на две половинки. Нет, не дыню, дыни такие сладкие и экзотические, недостаточно заурядные для его головы, а тыквы — это овощи из сказок. Как репу. Репа — грубый, деревенский овощ. И он упал бы, как обезглавленное пугало, прямо здесь, на поле, и утонул бы в земле, с глаз долой, и тогда она смогла бы отдать ребенка своей матери и сломать еще одну жизнь.
Или, может быть, — сюжет для ночного кошмара — он бы начал расти и множиться в земле, и с приходом лета появилась бы сотня, тысяча Китов, кивающих и гнущихся на ветру, словно подсолнухи в поле.
Колун — нет, вы вдумайтесь! У всех нормальных людей есть центральное отопление или, по крайней мере, отопление, о котором не приходится думать, им не нужно тащиться на улицу в любую погоду, чтобы напилить и наколоть дров для камина, и часами ждать, пока прогреется бойлер, чтобы из крана просто потекла горячая вода.
У них не было даже угля: дрова-то бесплатные, руби сколько влезет. Топор — это что-то из сказок. Может быть, именно это с ней и случилось, может, она застряла в страшной сказке, и ей не освободиться, пока она не соберет всю картошку в поле и не изрубит на дрова все деревья в лесу. Если только она не научится прясть время. Или у нее не лопнет голова. Столько было тяжелой и нудной работы, что она чувствовала себя крепостной крестьянкой, несущей феодальную повинность.
«Дай мне коляску, — сказал Кит, — пока у Тани сотрясение мозга не случилось».
Мишель внезапно почувствовала, что ярость иссякла; она слишком устала, ей не хватало сил даже на то, чтобы злиться. Теперь они шли бок о бок, медленно, и ребенок наконец уснул — что изначально, в другой жизни, и было целью прогулки.
Кит обнял Мишель за плечи и потерся подбородком о ее макушку: «Я люблю тебя, детка, ты же знаешь, да?» И все было бы очень мило, если бы не пошел дождь и ребенок-букашка снова не заголосил.
Мишель выросла в не отличавшемся порядком доме в Фен-Диттоне, одном из мрачных поселков-спутников, пристанище кембриджской бедноты. Ее отец был пьяницей и, как любила повторять мать Мишель, «зря небо коптил», однако та продолжала с ним жить, потому что не хотела оставаться одна, что, по мнению Мишель и ее сестры, было достойно презрения. Мать тоже пила, но, по крайней мере, рук не распускала. Сестре Мишель, Ширли, было пятнадцать, и она пока жила с родителями; Мишель хотелось, чтобы она переехала к ним, но у них не было для нее комнаты. Она скучала по Ширли, очень. Ширли хотела выучиться на врача, она такая умная, все говорили, что она «далеко пойдет». О Мишель тоже так говорили — до Кита, до рождения букашки. Теперь, похоже, она не пойдет никуда.
Домишко у них был тесный. Спальня притулилась под скатом крыши, а детская больше напоминала шкаф, хотя ребенок почти там и не бывал, не желал, как полагается, мирно спать в своей кроватке, а вместо того постоянно требовал, чтобы его таскали на руках. После родов Мишель не прочитала ни одной книги. Она пыталась пристроить книгу на подушке, пока кормила, но ребенок переставал сосать, если замечал, что мать отвлеклась. Потом пришлось завязать с кормлением грудью (слава богу), потому что молоко ушло («Вам надо расслабиться и радоваться малышу», — говорила акушерка, но чему тут радоваться?), ну а чтобы управляться с бутылочкой, книгой и младенцем, потребовалось бы три пары рук. Вот, кстати, еще один способ сэкономить время.
Во время беременности Мишель старательно украшала детскую. Она выкрасила стены в яично-желтый цвет, нарисовала по трафарету бордюр из утят и овечек и сшила веселенькие ситцевые занавески в желто-белую клетку, отчего комнатка будто наполнилась солнечным светом. Мишель всегда все делала так, как положено. С самого детства она была чистенькой и аккуратной, и ее мать смеялась и говорила: «Не знаю, от кого это в ней, уж точно не от меня» (ох, как же это было верно). И в школе так же: на учебниках ни пятнышка, рисунки и контурные карты всегда идеальны, все подчеркнуто, занесено в таблицы и пронумеровано; она работала так старательно и методично, что учителя ставили ей хорошие отметки, даже если она допускала ошибки. Она должна была поступить в университет, вырваться на свободу, но вместо этого ее
Она начала встречаться с Китом Флетчером, когда ей было шестнадцать, а ему двадцать один, и все подруги ей завидовали, потому что он был старше, ездил на мотоцикле и вообще был невероятно сексуальным красавчиком-брюнетом с серьгой в ухе и этакой лисьей ухмылкой, отчего она привыкла считать его цыганом, — очень романтично, но, конечно, серьга в ухе и лисья ухмылка не делают человека цыганом. В принципе, никем не делают. А теперь у него не было даже мотоцикла, потому что он его продал и купил взамен старенький фургон.
В те давние времена, когда Мишель заботилась только о том, чтобы сдать вовремя сочинение и есть ли у нее новая пара колготок, в те другие времена, в молодости, она считала, что домик в деревне — это очень романтично, а когда она впервые его увидела, то подумала, что это самый миленький старенький домик на свете, а дом действительно был очень маленький и очень старый — лет двести, не меньше, — кирпичный, с рельефом из песчаника над дверьми и окнами, некогда это был — да-да — домик лесника, и землевладельцы разрешили Киту и Мишель жить там после свадьбы. Дом был «привязан» к земле, и Мишель находила это забавным (только вот смеяться не хотелось), потому что и сама она была на привязи.
У нее перед глазами мелькала картина славного будущего: милый домик, цветущий сад, урожайный огород, хлеб в духовке, миска клубники на столе, счастливый малыш, висящий у нее на бедре, пока она бросает корм курам. Прямо как в романе Гарди[6] — до того как все идет прахом.
Когда она вышла замуж, на шестом месяце беременности, то бросила школу и подработку в кафе, и Кит сказал: «Ничего, вот ребенок родится, и ты сможешь поступить в колледж и все такое». Хотя они оба знали, что на хороший университет теперь рассчитывать нечего, в лучшем случае на какой-нибудь зачуханный политех в зачуханном городишке (может, даже в Кембридже, помогай Боженька), где ей в итоге придется изучать экономику или управление гостиничным хозяйством. И Мишель думала, да, я поступлю в колледж, конечно поступлю, а пока, раз уж так все вышло, надо стать хорошей женой и матерью, вот почему она дни напролет мыла, скребла, пекла и готовила и усердно читала книги по домоводству, поражаясь, сколько навыков и умений требуется для создания «уютного гнездышка» — шить стеганые лоскутные покрывала, пришивать оборочки к занавескам, мариновать огурцы, варить варенье из ревеня, делать украшения из сахарной глазури для рождественского пирога (и чтоб никак, упаси господи, не позднее сентября), и при всем при этом не забыть посадить луковицы в горшки, чтобы цветы распустились к «наступающим праздникам», и так далее, и так далее, на каждый месяц — свой список подвигов, с которыми не справился бы и Геракл, и это все, не считая каждодневной готовки, что теперь, после отлучения ребенка от груди, стало вдвойне сложнее.
Мать, увидев, как она делает пюре из вареной моркови и запекает в духовке яичный крем, всплеснула руками: «Бога ради, Мишель, да просто дай ей баночку „Хайнца“». Но если покупать готовое питание, она же их по миру пустит, она ведь только и делает, что ест и жиреет, как личинка. Постоянно голодная, всегда ей мало. И вообще, еда из банок — это не по правилам, все надо делать
Она раздумывала, не завести ли им кур или дойную козу, может быть, чего-то не хватает, может, всего только одна жирная белая несушка виандот — и сложится идиллия. Или сицилийский баттеркан. Ей-богу, у куриных пород такие красивые названия: брама, и вельзумер, и фавероль. У Мишель была книга про кур. Она украла ее из библиотеки, ведь теперь едва ли скоро получится выбраться в город. Воровство — это нехорошо, но деревенское невежество — куда хуже. Или, может быть, коза — ламанча или бьондо-дель-амаделло? Книгу про коз она тоже украла. Деревенская жизнь превратила ее в воровку. У козьих пород названия смешные: западноафриканская карликовая и теннессийская обморочная. Или, может быть, нужна идеальная клубничная грядка, вигвам из фасоли, ровный рядок кабачков — и тогда волшебный ключ откроет дверь к счастью. Она не стала говорить Киту о западноафриканской карликовой и теннессийской обморочной: хоть он и родился, и вырос в деревне, но зачем ему разводить скот, если есть супермаркет? И, кроме того, муж с ней почти не разговаривал, потому что всякий раз, когда он тянулся к ней в постели, она отталкивала его, поворачивалась к нему холодной спиной и думала: вот каково это — разлюбить.
Иногда Мишель пыталась вспомнить, как было до рождения ребенка, когда они были только вдвоем и могли весь день валяться в постели, до изнеможения заниматься сексом, а потом есть тосты с джемом и смотреть крошечный черно-белый телевизор, который стоял в изножье кровати, пока Мишель не опрокинула его, потому что Кит смотрел снукер (на черно-белом телевизоре — какой смысл?), а ребенок надрывался криком, и она
Она любила их, правда любила. Она просто не могла этого почувствовать.
Между ними не было связи, они были как молекулы, которые не могут образовать стабильные соединения и носятся туда-сюда, словно шары в бинго. Нужно было учить естественные науки, а не забивать себе голову романами. Романы дают совершенно ложное представление о жизни, они лгут, внушают, что всему есть конец, но у реальности нет финала, жизнь просто тянется, и тянется, и тянется.
И тогда она начала вставать еще раньше, потому что, если она хочет выбраться из этого болота, надо готовиться к выпускным экзаменам. Если вставать в четыре утра — когда, о чудо, ни птицы, ни ребенок не нарушают тишину, — можно приготовить ужин, прибрать на кухне, помыться и потом, если повезет, достать свои старые школьные учебники и продолжить образование с того места, на котором она его бросила. Потому что время нельзя создать, ее обманули. Время — вор, который крадет у нее жизнь, и единственный способ вернуть пропажу — перехитрить время.
Это был обычный день (во всяком случае, для Мишель). Суббота. Мишель поднялась в половине четвертого утра и была, как никогда, довольна своей стратегией. В холодильнике ждало блюдо с лазаньей, аккуратно закрытое пищевой пленкой, и она испекла шоколадный торт — любимое лакомство Ширли, потому что по субботам сестра часто приезжала их навестить. Она прочитала три главы из «Великобритании между мировыми войнами» Моуэта и составила план для сочинения по «Королю Лиру». Девочка была накормлена, умыта и наряжена в симпатичный комбинезончик из «ОшКоша», в бело-голубую полоску, подарок Ширли. Она курлыкала сама с собой в манеже и не мешала Мишель мыть окна. Небо было синее, дул свежий ветерок, а в огороде показались ростки, даже кориандр проклюнулся.
Спустя какое-то время она взглянула на девочку и увидела, что та спит в манеже, свернувшись гусеницей, и Мишель подумала, что надо воспользоваться передышкой и сесть за географию, но в этот самый момент в дом ввалился Кит с охапкой дров и с грохотом вывалил их у камина — и девочка проснулась и тут же, будто кто-то нажал на кнопку, зашлась ревом, и Мишель тоже принялась кричать и кричала, стоя посреди комнаты, опустив руки, пока Кит не влепил ей пощечину, которая обожгла ее, как клеймо.
У нее уже саднило в горле от крика, и накатила слабость, она едва не падала и теперь должна была бы — потому что, чего скрывать, они уже проходили все это раньше (не считая пощечины) — разрыдаться, и Кит обнял бы ее и сказал: «Все хорошо, детка, все хорошо», и она порыдала бы, а потом успокоилась, и они вдвоем баюкали бы девочку, пока и та бы в свою очередь не затихла.
Потом они растопили бы камин — по вечерам бывало прохладно, — и разогрели лазанью, и устроились поудобнее, чтобы посмотреть какую-нибудь ерунду на новом цветном телевизоре, купленном взамен старого черно-белого. Набив животы, они отправились бы в постель и занялись бы сексом, чтобы окончательно помириться, и хорошо выспались бы, чтобы подготовиться к очередному дню той же самой жизни, но, когда Кит подошел, чтобы обнять ее, она плюнула ему в лицо, чего тоже раньше никогда не бывало, а потом выбежала на улицу, схватила топор, воткнутый в чурбак рядом с козлами, и вбежала обратно в дом.
Было очень холодно, огонь в камине так и не развели. Мишель сидела на полу. Девочка спала, негромко, но горестно поикивая, вид у нее был измученный, ее снова оставили засыпать в слезах. В груди у Мишель рос тяжелый ком, как будто камень; ее подташнивало. Она даже не представляла, что можно так плохо себя чувствовать. Она смотрела на Кита, и ей было жаль его. Когда рубишь дрова и поленья раскалываются от удара топора, пахнет чудесно — Рождеством. Но когда от удара раскололась голова, запахло скотобойней, и эта вонь перебила аромат сирени, которую она срезала и поставила в воду этим утром, но уже в другой жизни.
Если бы она могла загадать одно-единственное желание, если бы в холодной гостиной маленького коттеджа появилась фея-крестная (которой в жизни Мишель ощутимо не хватало) и предложила ей все, что она пожелает, — Мишель бы точно знала, о чем просить. Она бы вернулась в тот день, когда родилась, и начала все заново.
Мишель раздумывала, не пора ли встать с пола и немного прибраться, но она так устала, что решила просто сидеть и ждать, когда приедет полиция. Теперь у нее было все время на свете.
Джексон включил радио и слушал ободряющий глас Дженни Мюррей[7] в «Женском часе». Он прикурил новую сигарету от окурка, потому что спички кончились, и, оказавшись перед выбором: одну за одной или воздержание, выбрал первое, — сдавалось ему, в его жизни воздержания и так более чем достаточно. Если бы он починил прикуриватель, не пришлось бы таким манером приканчивать всю пачку, но в машине много чего нуждалось в починке, и прикуриватель не был первым в списке. Джексон ездил на черном «Альфа-Ромео-156», он купил его подержанным четыре года назад за тринадцать тысяч фунтов. Теперь эта машина едва ли стоила больше, чем горный велосипед «эммель-фридом», который он недавно подарил дочери на ее восьмой день рождения (с условием, что она не будет кататься по проезжей части, пока ей не стукнет по крайней мере сорок).
Когда он вернулся домой с «альфа-ромео», жена бросила на его приобретение пренебрежительный взгляд и заявила: «Типичная полицейская тачка». Четыре года назад Джози ездила на собственном «поло» и была замужем за Джексоном, а теперь она жила с бородатым профессором английской филологии и водила его «Вольво-V70» с наклейкой «Ребенок в машине» на заднем стекле, которая свидетельствовала как о прочности их отношений, так и о желании этого самодовольного козла показать окружающим, что он заботится о чужом ребенке. Джексон эти наклейки терпеть не мог.
Он снова закурил всего полгода назад. Джексон не прикасался к сигаретам пятнадцать лет, но у него было такое чувство, будто он никогда не переставал курить. И совершенно без причины. «Да просто так», — сказал он, не слишком удачно изобразив в зеркале фирменную мину Томми Купера.[8] Конечно, это было не «просто так», просто так ничего не бывает.
Ей лучше поторопиться. Парадная дверь оставалась решительно закрыта. Дверь из дешевого дерева, покрытая лаком, с окошком-веером над притолокой, под георгианский стиль, точная копия любой другой двери в Черри-Хинтоне. Джексон мог бы вышибить ее одним пинком. Она опаздывала. В час у нее вылет, и сейчас ей уже следовало быть на пути в аэропорт. Джексон приоткрыл окно, чтобы впустить воздух и выпустить дым. Она вечно опаздывала.
Разбавлять скуку с помощью кофе не годится, разве что тогда ссать в бутылку, а это не вариант. Теперь, после развода, он был волен употреблять слова вроде «ссать» и «дерьмо» — элементы лексикона, почти уничтоженные Джози. Она была учительницей начальных классов и большую часть рабочего дня перевоспитывала пятилетних мальчиков. А потом приходила домой и делала то же самое с Джексоном («Ради бога, Джексон, есть же пристойное слово —
Потом она винила в последствиях (Марли) Джексона, мол, он не подготовился, но Джексон считал Марли выигрышем в лотерею, да и, в конце концов, чего Джози ожидала, принявшись ласкать его — будем анатомически точны — пенис, когда он всего-навсего хотел добраться до Дисса (цели той поездки история не сохранила). Сам Джексон был зачат в отпуске в эрширском пансионе, что его отец всегда находил необъяснимо забавным.
Заныл мочевой пузырь — зря он подумал про кофе. Когда «Женский час» закончился, он поставил компакт с «Алабамской песней» Эллисон Мурер[9] — эта меланхоличная музыка его успокаивала.
В Кембридже Джексон никогда не чувствовал себя дома, и, если уж на то пошло, он никогда не чувствовал себя дома на юге Англии. Он приехал туда, можно сказать, случайно, последовав за подружкой и оставшись ради жены. Много лет он подумывал о том, чтобы перебраться обратно на север, но знал, что никогда этого не сделает. Там его никто не ждал, кроме дурных воспоминаний и прошлого, которое он не сможет изменить, да и вообще, к чему все это, если по другую сторону Ла-Манша простирается Франция — причудливым лоскутным одеялом из подсолнухов, и виноградных лоз, и маленьких кафе, где он мог бы сидеть дни напролет, смакуя местное вино и горький эспрессо и куря «Житан», и где каждый бы говорил ему: «
Конечно, такими темпами досрочно ему на пенсию не выйти. Джексон помнил те времена, когда сам он был подростком, а пенсионеры — стариками, ковылявшими между своим огородом и уголком в пивной. Они казались ему
Он припарковался в тени, но солнце успело подняться выше, и в машине становилось жарковато. Ее звали Никола Спенсер, ей было двадцать девять лет, и она жила в чистеньком кирпичном гетто. Для Джексона все дома и улицы в этом районе выглядели одинаково, и если бы он на минуту отвлекся, то оказался бы в Бермудском треугольнике как две капли воды похожих друг на друга открытых газонов. Джексон питал нездоровую антипатию к жилым комплексам. Отчасти это было связано с его бывшей женой и семейной жизнью. Это Джози хотела дом в новом квартале, она одной из первых подала заявку на жилье в Кембурне, построенном в лучших диснеевских традициях «жилом массиве» в пригороде Кембриджа, с площадкой для крикета на «традиционной» зеленой лужайке и с игровой зоной «в римской тематике». Это Джози заставила их переехать в новый дом, когда улица еще была сплошь стройплощадкой, и настояла, чтобы они обставили его практичной современной мебелью, Джози, которая отвергала избыточный викторианский стиль, которая считала обилие ковров и штор «удушающим» и которая теперь проживала с Дэвидом Ластингемом в настоящей лавке древностей — доме рядовой застройки викторианской эпохи, набитом антикварной мебелью, унаследованной им от родителей, где каждая поверхность была устлана, задрапирована и снабжена занавесочками. («Ты вообще уверена, что он не гомик? — спросил Джексон у Джози, просто чтобы позлить. — Ради всего святого, этот парень ходил в салон красоты на маникюр». А она рассмеялась: «Уж у него-то с мужским достоинством все в порядке, Джексон».)
Снова зуб разболелся. Сейчас Джексон виделся с дантистом чаще, чем с женой в последний год брака. Его врача звали Шерон, и она была, по отцовскому выражению, «шикарно укомплектована». Ей было тридцать шесть, она ездила на «BMB-Z3», который, по мнению Джексона, скорее подошел бы парикмахерше, и тем не менее он находил докторшу весьма и весьма. К сожалению, не представлялось возможным завести отношения с кем-то, кому нужны маска, защитные очки и перчатки, чтобы к тебе прикоснуться. (Или кто заглядывает тебе в рот и протягивает: «Курим, Джексон?»)
Он открыл допотопный номер «Le Nouvel Observateur»[13] и попытался читать — его учитель французского утверждал, что надо погружаться во французскую культуру, даже если ничего в ней не понимаешь. Джексон узнавал где-то по слову на строку и еще формы сослагательного наклонения, шрапнелью разбросанные по тексту, — если и есть бесполезная глагольная форма, так это французский субжонктив. Он сонно вел взглядом по странице. Большая часть его теперешней жизни состояла из простого ожидания — занятия, которое он двадцать лет назад считал бесполезным, а сейчас находил почти приятным. Ничегониделанье куда продуктивнее, чем принято считать. Нередко самые глубокие прозрения посещали его тогда, когда он казался абсолютно праздным. Ему не было скучно, он просто уходил в никуда, в пространство. Иногда он подумывал, что не прочь уйти в монастырь, из него получился бы хороший аскет, анахорет или буддистский монах.
Однажды Джексон арестовал старика-ювелира, занимавшегося скупкой краденого. Когда он явился за ним в его мастерскую, тот сидел в старинном кресле, курил трубку и рассматривал кусок камня на верстаке. Не сказав ни слова, он взял камень и вложил в Джексонову ладонь, словно подарок. Это напомнило Джексону его учителя биологии, который давал ученику какой-нибудь предмет, птичье яйцо или лист дерева, и заставлял рассказывать об этом предмете, — такое вот обучение наоборот. Камень оказался куском темного железняка и походил на окаменелую древесную кору, а в центре его виднелась стиснутая жилка молочного опала, точно туманная дымка предрассветного летнего неба. Известен капризностью в обработке, сообщил старик Джексону. Он сказал, что смотрит на камень уже две недели, еще две — и он, возможно, будет готов начать огранку, а Джексон ответил, что следующие две недели он проведет в камере предварительного заключения, но у ювелира был хороший адвокат, он вышел под залог и отделался условным приговором.
Год спустя Джексону в полицейский участок пришла посылка. Внутри не было записки, только коробочка, в которой на темно-синем бархате лежал опаловый кулон, маленький кусочек неба. Джексон знал, что старик преподал ему урок, но ему понадобилось много лет, чтобы понять его смысл. Он собирался подарить кулон Марли на восемнадцатилетие.
Муж Николы Спенсер, Стив Спенсер, был убежден, что его жена «обзавелась кавалером», — так он выразился, деликатно и несколько даже куртуазно. Джексон привык, что охваченные подозрениями супруги, обращающиеся к нему, озвучивают свое недоверие не в пример жестче. Стив был человеком нервического склада, параноиком и никак не мог понять, как ему удалось заарканить такую «роскошную женщину», как Никола. Джексон повидал на своем веку роскошных женщин, и они мало напоминали Николу Спенсер, однако он подумал, что если бы сам был замужем за Стивом Спенсером, то не преминул бы «обзавестись кавалером». Стив работал провизором в аптечной сети, и похоже, у него не было ни хобби, ни других интересов, кроме Николы. Для него она была «единственной женщиной на свете». Джексон не верил, что каждому судьбой предназначен только один человек. А если и так, то, зная его, Джексона, везучесть, единственная и неповторимая трудится на рисовых полях посреди Китая или же это осужденная киллерша в бегах.
В свободное от работы время Никола Спенсер ходила в фитнес-клуб, в «Сейнсбериз» (и однажды, без какой-либо явной причины, в «Теско»), навещала мать, подругу Луизу и подругу Ванессу. Ванесса входила в женатую пару «Ванесса и Майк», которые считались друзьями «Стива и Николы». Насколько Джексон мог судить, Луиза с Ванессой знакомы не были. Еще Никола регулярно посещала автозаправку, очевидно, чтобы заправиться, и в магазине при заправке иногда покупала молоко и почти всегда шоколад и свежий номер «Хелло!» или «Хита».[14] Как-то раз ездила в садоводческий центр, где купила лоток с рассадой, которую сразу же высадила, а потом забывала поливать — к такому выводу Джексон пришел, когда забрался на садовый забор подглядеть, что происходит
Кроме того, за последние четыре недели Никола заходила в гипермаркет «Умелые руки», где купила отвертку и нож для гипсокартона, в «Хабитат», где купила настольную лампу, в «Топ-Шоп» за белой футболкой, в «Некст» за белой блузкой, в «Бутс» (дважды за косметикой и туалетными принадлежностями и один раз за понстаном[17] по рецепту), в «Роберт Сейлз» за парой голубых полотенец для рук и в рыбную палатку на рынке, где купила (дорогущего) морского черта для ужина с вышеупомянутыми Ванессой и Майком; морской черт, как сообщил потом Стив Спенсер, оказался «сущим кошмаром». Очевидно, Никола не отличалась кулинарным талантом. Она тоже вела чертовски скучную жизнь, если только с ней не происходило что-то фантастически интересное, пока она толкала тележку взад-вперед по проходу экономкласса в самолете. Может, то же самое произошло с Джози, и потому она «обзавелась» Дэвидом Ластингемом, может, ей стало невыносимо скучно с Джексоном? Она познакомилась с ним на вечеринке — Джексон не смог пойти из-за работы, — и новоявленная парочка «старалась сдерживать свои чувства», но, судя по всему, старалась недостаточно, потому что не прошло и полугода, как они стали «обзаводиться» друг другом при каждом удобном случае, и теперь Дэвид Ластингем вставляет пенис в мамочкино влагалище, когда пожелает.
Джози сразу подала на развод. Непреодолимые противоречия — как будто это он был во всем виноват и она не трахалась с каким-то козлобородым педрилой. («Дэвид, — говорила Марли с куда большей симпатией, чем хотелось бы Джексону, — он хороший, покупает мне шоколад и делает классные макароны». У девчонки от желудка к сердцу вела шестиполосная магистраль. «Это я делаю классные макароны», — заявил Джексон и сам услышал, как по-детски это прозвучало, но ему было плевать. Он попросил приятеля поискать Дэвида Ластингема в списке педофилов. Просто на всякий случай.)
Джексон докуривал последнюю сигарету. За все то время, что он за ней наблюдал, Никола Спенсер не сделала ничего хоть в малейшей степени подозрительного, так что если она и ходила на сторону, то на очень далекую, сторону, — все эти ночевки в отелях средней руки, теплые вечера и дешевый алкоголь создавали отличную атмосферу для шалостей. Джексон пытался объяснить Стиву, что, если тот действительно хочет выяснить, что происходит, ему придется оплатить детективу билет на рейс Николы, но Стив не горел желанием спонсировать, как он, похоже, считал, заграничный отпуск Джексона. Джексон думал, что, наверное, все равно с ней полетит, а потом проявит творческий подход к счетам — билет туда-обратно в любой город Европы легко растворится среди «прочих» расходов. Может, он дождется, пока она полетит во Францию, и последует по пятам. Джексон не хотел в отпуск, он хотел новую жизнь. И он хотел отделаться от Николы Спенсер с ее унылым существованием.
Когда два года тому назад Джексон подался в частные детективы, он вовсе не считал эту профессию захватывающей. К тому времени он двенадцать лет отслужил в полиции Кембриджшира, а до этого состоял в рядах военной полиции, так что у него не было иллюзий насчет того, как устроен мир. Расследовать чужие трагедии, ляпы и злоключения — это все, что он умел. Он привык быть посторонним, подглядывающим в щелку, и ничто — действительно ничто — его больше не удивляло. Но, несмотря на богатый опыт, в глубине души у него оставалась надежда (маленькая, потрепанная и избитая), что смысл его работы — помогать людям быть хорошими, а не наказывать за то, что они плохие.
После того как его брак растаял у него на глазах, он ушел из полиции и открыл детективное агентство. «А как же твоя пенсия?» — спросила Джози. «А что моя пенсия?» — переспросил Джексон с беспечностью, о которой уже начиная жалеть.
По большей части его нынешняя работа была либо утомительной, либо скучной: вручение судебных повесток, проверка биографических данных, просроченные долги да иногда выслеживание торговца-мошенника, до которого у полиции не доходили руки («Я заплатил ему триста фунтов аванса за материалы и больше его не видел». Ну надо же). Не говоря уже о пропавших кошках.
Как по заказу, мобильник зазвонил грубоватой версией «Кармины Бураны»[18] — персональный рингтон Бинки Рейн (Бинки — что это за имя такое?). Бинки Рейн была первой клиенткой Джексона, когда он стал частным детективом, и ему казалось, что он не избавится от нее до пенсии, и даже тогда она, скорее всего, потащится за ним во Францию с волшебной дудочкой, ведя за собой беспризорных котов. Она была кошатницей, сумасшедшей старой каргой, которая привечала каждого бродячего представителя кошачьего племени в Кембридже.
Бинки перевалило за девяносто, она была вдовой члена совета Питерхауса,[19] дона[20] по философии (несмотря на прожитые в Кембридже четырнадцать лет, слово «дон» у Джексона по-прежнему ассоциировалось с мафией). Доктор Рейн — «Джулиан» — уже давно удалился на покой в огромную профессорскую на небесах. Сама Бинки выросла в колониальной Африке и обращалась с Джексоном как со своим слугой она всех считала слугами. Она жила в Ньюнхеме, что по пути в Грантчестер-Медоуз, в одноэтажном коттедже, построенном где-то между мировыми войнами, который, вероятно, некогда был совершенно обычным домом из красного кирпича, но за годы небрежения превратился в развалину из готического романа. Дом кишел кошками, десятками и сотнями проклятых тварей. От одной мысли о стоявшем там запахе у Джексона подкатывало к горлу: кошачья моча, метки самцов, повсюду блюдца с дешевыми консервами из субпродуктов, которыми пренебрегали даже производители бургеров. У Бинки Рейн не было ни денег, ни друзей, ни семьи, соседи сторонились ее, но тем не менее она без особых усилий создавала вокруг себя ауру аристократического высокомерия, словно заброшенная на чужбину королевская особа, вынужденная ходить в лохмотьях. Бинки Рейн была из тех, кто, умерев, неделями лежит в собственном доме, разве что ее быстрее съели бы кошки.
Первый раз она обратилась к Джексону с жалобой на то, что кто-то крадет ее кошек. Джексон так и не сумел выяснить, действительно ли кошки пропадали или же она
Лучший друг Джексона, Хауэлл, — чернокожий. Когда Джексон рассказал ему про кота Нэгра, тот хохотал во все горло. Они с Хауэллом дружили с армии, оба пришли служить рядовыми. «Нэгры», — хохотал Хауэлл, передразнивая белую старуху. Специфическое было зрелище, потому что росту в Хауэлле шесть футов шесть дюймов и он самый черный из всех чернокожих, которых Джексон когда-либо встречал. Демобилизовавшись, Хауэлл вернулся в родной Бирмингем и теперь работал в большом отеле швейцаром. На службе ему полагалось наряжаться в нелепый опереточный костюм — ярко-синий сюртук, обшитый золотым галуном, и, что еще хуже, цилиндр. Однако Хауэлл производил настолько внушительное впечатление, что не только не выглядел глупо в ливрейном наряде, но даже сообщал тому некоторое благородство.
У Хауэлла, наверное, тоже опасный возраст. Интересно, как он справляется? В последний раз они общались больше полугода назад. Вот так и теряешь людей: стоит только отвлечься, и они ускользают из рук. Джексон скучал по Хауэллу. Как-то между прочим он ухитрился потерять не только жену и ребенка, но и всех друзей. (Хотя были ли у него друзья, кроме Хауэлла?) Может, — поэтому люди забивают свои дома вонючими кошками — чтобы не замечать одиночества, чтобы не умереть без живой души рядом. Джексон надеялся, что с ним так не будет. Лично он собирался умереть во Франции, в кресле, в саду, после хорошего обеда. Может быть, Марли как раз приедет погостить и возьмет с собой своих детей, и Джексон увидит, что часть его продолжит жить в будущем и смерть не конец всему.
Джексон спихнул Бинки на автоответчик и теперь слушал, как она царственным тоном повелевает ему прибыть незамедлительно по «крайне неотложному поводу», имевшему отношение к Шпульке.
За все два года знакомства Бинки Рейн не заплатила детективу ни пенса, но Джексон считал, что все по-честному, ведь он так и не нашел ни одной пропавшей кошки. Он рассматривал поездки к старухе скорее как социальную помощь: кроме него, бедную перечницу никто не навещал. Он диву давался, как у него хватает терпения на все Бинкины закидоны. Да, карга она, конечно, фашистская, но какая сила духа. Зачем, по ее мнению, кому-то красть у нее кошек? Джексон думал, что она скажет «для опытов» — ночной кошмар всех кошатников-параноиков, — но Бинки считала, что их воровали на перчатки (разумеется, черные).
Джексон раздумывал, не плюнуть ли на эту копушу Николу, дабы явиться по вызову Бинки, но тут дверь дома распахнулась. Джексон сполз пониже на сиденье и притворился, что погружен в «Le Nouvel Observateur». С пятидесяти ярдов он углядел, что Никола не в духе, но это, в принципе, было для нее дефолтным режимом. В наглухо застегнутой уродской форме стюардессы она явно умирала от жары. Костюм ей не шел, а в этих лодочках, как у королевы Елизаветы, у нее были толстые лодыжки. Без макияжа,
В спортивной одежде Никола выглядела намного лучше. В униформе она была серой мышью, но во время пробежек по лабиринтам соседних улиц казалась подтянутой и сильной. Для бега она надевала спортивные штаны и старую футболку с эмблемой «Голубых соек»[25] — наверное, купила в Торонто, хотя за то время, пока Джексон вел за ней слежку, она ни разу не летала за океан. Три рейса в Милан, два в Рим и по одному в Мадрид, Дюссельдорф, Пергшньян, Неаполь и Фару.
Никола села в маленький девчачий «Форд-К» и рванула в Станстед. Нельзя сказать, чтобы сам Джексон ездил медленно, но Никола носилась просто на дикой скорости. Он намеревался предупредить дорожную полицию, когда закроет это дело. До отдела расследований Джексон поработал на дорогах, и теперь ему то и дело хотелось прижать Николу к обочине и арестовать.
Движение замедлилось, они подъезжали к аэропорту. У Джексона снова зазвонил телефон. На этот раз — его секретарша Дебора.
— Ты где? — строго вопросила она, как будто ему надлежало быть совсем в другом месте.
— У меня все в порядке, спасибо, а у тебя как дела?
— Тут звонили, можешь заодно заехать поговорить, раз ты все равно не в конторе.
«Не в конторе»! Можно подумать, он в баре клеит цыпочек.
— А подробнее нельзя?
— Нет. У кого-то там что-то пропало.
В аэропорту Никола строго следовала заведенному ритуалу. Она припарковала машину и вошла в терминал. Джексон следил, пока она не скрылась из виду. Потом сходил в туалет, выпил двойной эспрессо, который не слишком спас от жары, купил сигарет, прочитал заголовки в газете, покупать которую не стал, и уехал.
К тому времени как самолет Николы, следовавший в Прагу, взмыл над равнинами, Джексон уже шагал к большому дому на Оулстон-роуд, пугающе близко от жилища Бинки Рейн. Дверь открыла женщина, заплутавшая где-то на пятом десятке. Она сощурилась на Джексона поверх очков-полумесяцев. Преподша, подумал он.
— Миссис Ленд?
— Мисс Ленд. Амелия Ленд. Спасибо, что пришли.
Амелия Ленд угостила его отвратительным кофе. Джексон уже чувствовал, как эта дрянь разъедает ему желудок. Теперь хозяйка бродила по заброшенной кухне в поисках печенья, хотя Джексон дважды повторил: «Спасибо, не нужно». Наконец она обнаружила пачку отсыревших крекеров в глубинах шкафа, и Джексон прожевал одну печенюшку, чтобы ее порадовать. По вкусу крекер напоминал мягкий слежавшийся песок, но Амелия Ленд, похоже, была довольна, что выполнила обязанности гостеприимной хозяйки.
Вид у нее был растерянный, даже слегка не в себе, но Джексон давно привык к кембриджской университетской публике, хотя она сказала, что живет «в Оксфорде, а не в Кембридже» и «там все
Появилась ее сестра, затем исчезла и появилась снова с какой-то старой куклой в руках. Никто бы не принял их за сестер: одна — высокая, крупная, седеющие волосы выбиваются из пучка на затылке, а другая — маленькая и фигуристая, из тех, что кокетничают со всеми, кто носит брюки (о да, знакомый тип). Губы у маленькой были накрашены ярко-красной помадой, а ее многослойный наряд состоял из поношенного на вид и не сочетавшегося друг с другом экстравагантного тряпья; свою необузданную гриву она скрутила в узел, из которого торчал карандаш. Обе были одеты тепло, несмотря на знойный день. Немудрено — Джексон и сам поежился, ступив с залитой солнцем улицы в этот зимний сумрак.
— Наш отец умер два дня назад, — сказала Джулия (так звали вторую из сестер) таким тоном, словно это была заурядная неприятность.
Джексон взглянул на лежащую на столе куклу. Потрепанное махровое тельце, длинные тонкие ручки и ножки и мышиная голова. Кукла была голубая. Ну вот, что-то начало проясняться.
— Голубая мышь, — сказал он Амелии, кивнув на игрушку.
— Нет,
Амелии Ленд так и просилась на лоб татуировка «Меня никто не любит». Судя по наряду, она перестала покупать одежду лет двадцать назад, а тогда затаривалась исключительно в «Лоре Эшли». Джексону вспомнились старые фотографии торговок рыбой: грубые башмаки с шерстяными чулками, широкая вельветовая юбка в сборку, а на плечах шаль, в которую она зябко куталась, и неудивительно — в комнате было как в Балтике. У дома был свой собственный климат.
— Наш отец умер, — резко произнесла Амелия, — два дня назад.
— Да, — осторожно отозвался Джексон, — ваша сестра только что сказала. Примите мои соболезнования, — добавил он вскользь, поскольку ни та, ни другая явно особенно не скорбели.
Амелия нахмурилась:
— Я хочу сказать, что… — Она взглянула на сестру, ища помощи.
«Вечная проблема ученого люда, — подумал Джексон, — никогда не могут сказать то, что думают, и в половине случаев имеют в виду не то, что говорят».
— Давайте я попробую, — пришел он на выручку. — Ваш отец умер… — (Сестры энергично кивнули, будто от облегчения, что Джексон ухватил суть.) — Ваш отец умер, — продолжил он, — и вы начали разбирать вещи в старом семейном доме… — Он запнулся, потому что на их лицах отразилось сомнение. — Это старый
— Гм, да, — ответила Джулия. — Просто… — Она поежилась. — Это звучит так
— Ну, тогда давайте мы лишим эти три слова всякого эмоционального содержания и будем рассматривать их просто как два прилагательных с существительным. Старый. Семейный. Дом. Так или нет?
— Так, — нехотя отозвалась Джулия.
— Строго говоря, — произнесла Амелия, безотрывно глядя в кухонное окно, словно разговаривала с кем-то в саду, — не «семейный», лучше будет «родовой».
Джексон решил пропустить эту реплику мимо ушей.
— Значит, вы не были близки со своим стариком? — обратился он к Джулии.
— Нет, не были, — заявила Амелия, повернувшись и посмотрев на него в упор. — И мы нашли это в запертом ящике у него в кабинете.
Снова эта голубая мышь. Голубой Мышонок.
— И что означает этот Голубой Мышонок? — подтолкнул ее Джексон.
Он надеялся, разгадка не в том, что их папаша был фетишистом, помешанным на мягких игрушках.
— Вы когда-нибудь слышали про Оливию Ленд? — спросила Джулия.
— Вроде что-то припоминаю, — ответил Джексон. Припоминал он очень смутно. — Родственница?
— Она была нашей сестрой, — сказала Амелия. — Исчезла тридцать четыре года назад. Ее похитили.
Похитили? О нет, только не инопланетяне, тогда день точно пройдет не зря. Джулия достала сигареты и предложила ему закурить. Она предлагала сигарету, но намекала на секс. Джексон почувствовал неодобрение ее сестры, но не был уверен, относилось оно к никотину или к сексу. Скорее всего, и к тому, и к другому. От сигареты Джексон отказался — он никогда не курил в присутствии клиентов, — но, когда закурила Джулия, сделал глубокий вдох.
— Ее похитили, — сказала Джулия, — из палатки в саду.
— Из палатки?
— Это было летом, — резко бросила Амелия. — Летом дети спят в палатках на свежем воздухе.
— Конечно, — мягко согласился Джексон.
Ему почему-то показалось, что вторым ребенком в той палатке была Амелия Ленд.
— Ей было всего три года, — продолжила Джулия. — Ее так и не нашли.
— Вы действительно ничего об этом не знаете? — удивилась Амелия. — Дело было громкое.
— Я родом не из этих мест, — ответил Джексон и подумал обо всех девочках, что пропали за эти тридцать четыре года.
Но, конечно же, для сестер Ленд пропала только одна. Он внезапно почувствовал себя очень несчастным и очень старым.
— Тогда стояла ужасная жара, — сказала Амелия, — засуха.
— Как сейчас?
— Да. Вы не собираетесь ничего записывать?
— А вам было бы спокойнее, если бы я записывал?
— Нет, — отрезала Амелия.
Беседа, казалось, зашла в тупик. Джексон посмотрел на Голубого Мышонка. На нем прямо читалось «улика». Детектив попробовал соединить все воедино.
— Значит, так, — начал он. — Это игрушка Оливии, и она была у вашей сестры, когда ее похитили? И вы снова увидели ее после смерти отца? И вы не позвонили в полицию?
Они обе нахмурились. Забавно, лица у сестер были совсем разные, а выражения на них — абсолютно одинаковые. Так вот что имеют в виду, когда говорят «неуловимое сходство».
— У вас замечательные дедуктивные способности, мистер Броуди, — сказала Джулия.
Было непонятно, подшучивает она над ним или просто льстит. У нее был хрипловатый голос, как будто она вечно простужена. Джексона удивляло, что многие мужчины находят хрипотцу у женщин сексуальной, ведь такой голос похож на мужской. Может, это что-то гейское.
— Тогда полиция ее не нашла, — сказала Амелия, не обращая внимания на Джулию. — И теперь это будет им вовсе не интересно. Кроме того, может быть, лучше не вмешивать в это полицию.
— Тогда я вам зачем?
— Мистер Броуди, — очень нежно,
— У Виктора?
— У папы. Это как-то…
— Странно? — подсказан Джексон.
Джексон снял себе жилье подальше от кембурнского гетто. Небольшой домик в ряду других таких же домиков, на дороге, которая когда-то, вероятно, была проселочной. Возможно, это были фермерские коттеджи. Какой бы ферме они ни принадлежали, ее давным-давно застроили сплошными рядами викторианских домов для рабочего класса. Теперь даже те дома, что стыковались задними стенами и выходили парадной дверью прямо на улицу, стоили в этом районе целое состояние. Беднота перекочевала в пригороды типа Милтона и Черри-Хинтона, но сейчас даже муниципальные застройки в тех местах были колонизированы интеллигенцией из среднего класса (такими как чета Спенсер), что наверняка бедняков изрядно бесило. Бедняки всегда были и всегда будут, но вот где же они теперь живут, Джексон не смог бы ответить.
Когда Джози бросила его ради внебрачных утех с Дэвидом Ластингемом, Джексон подумывал, не остаться ли ему жить в их семейном лего-домике. Этой мыслью он играл минут десять, после чего позвонил риелтору и выставил дом на продажу. Его половины вырученных денег на новый дом не хватало, поэтому он решил снять этот — последний по улице, довольно ветхий и с такими тонкими стенами, что слышно любое пуканье и мяуканье у соседей: Дешевая мебель и безликая атмосфера, как в домах, которые сдают отдыхающим на сезон, — но, как ни странно, это действовало на Джексона успокаивающе.
Уезжая из дома, который он делил с женой и дочерью, Джексон заглянул в каждую комнату — проверить, что там ничего не осталось, кроме их жизни, конечно. В ванной еще пахло ее духами — «L'Air du Temps», Джози пользовалась ими задолго до того, как он ее встретил. Теперь она душилась «Joy» от «Жана Пату», которые ей подарил Дэвид Ластингем; этот старомодный запах будто превращал ее в другую женщину, которой она, впрочем, стала и без того, Джози, которую он знал, слышать не хотела о том, что положено было уметь хорошей жене поколения ее матери. Она плохо готовила, и у нее не было корзинки для шитья, зато она делала в их игрушечном домике весь мелкий ремонт. Однажды она заявила ему, что, когда женщины узнают, что дюбель не такая уж и загадочная штуковина, они станут править миром. Джексон считал, что они и так уже вовсю правят, и опрометчиво поделился своими мыслями, что вылилось в напичканную статистикой лекцию о мировой тендерной политике: «Две трети объема работ в мире выполняют женщины, Джексон, но им принадлежит всего одна десятая мировой собственности. Ты считаешь, это нормально?» (Нет, он так не считал.) Теперь-то, конечно, она превратилась в хозяюшку, в степфордскую жену,[26] которая печет хлеб и ходит на курсы вязания. Вязания! В голове не укладывалось.
Переехав в свой съемный дом, он купил флакон «L'Air du Temps» и опрыскал ими крошечную ванную, но эффект все равно был не тот.
Амелия с Джулией дали ему фотографию, маленькую, квадратную, выцветшую цветную фотографию из других времен. На снимке была Оливия крупным планом, она улыбалась в камеру, показывая ровные зубки. Веснушчатый курносый нос, волосы заплетены в баранки, завязанные ленточками в бело-зеленую клетку (правда, старая карточка давно пожелтела). На ней было платьице из такой же ткани, что и ленты, а сборочки на груди закрывал голубой мышонок, которого девчушка прижимала к себе. Джексон догадался, что она уговаривала голубого мышонка позировать перед камерой, почти слышал, как Оливия велит ему улыбаться, но наклеенные на мордочку куски черного трикотажа хранили все то же серьезное выражение, что и сейчас, правда, время лишило мышонка половинки глаза и одной ноздри.
Это была та самая фотография, что печатали в газетах. По дороге домой Джексон просмотрел картотеку с микрофильмами, бесконечные страницы о поисках Оливии Ленд. Сводки печатали несколько недель, и Амелия была права: до исчезновения Оливии главной новостью была жара. Джексон попытался вспомнить, что было тридцать четыре года назад. Ему тогда было одиннадцать. Стояла жара? Да кто ж его знает. Он не помнил тот год. Главное, что тогда ему еще не было двенадцати. Все предыдущие годы, до того как ему исполнилось двенадцать, слились в чистейшее, незапятнанное сияние. После двенадцати наступил мрак.
Он прослушал автоответчик. Одно сообщение от его дочери Марли — она жаловалась, что мать не пускает ее на концерт на открытом воздухе в Паркерс-Пис, и пусть Джексон, пожалуйста, пожалуйста, с ней поговорит? (Марли восемь, ни о каком концерте в парке не могло быть и речи.) Еще одно послание от Бинки Рейн насчет Фриски, и одно — от его секретарши Деборы Арнольд, устроившей ему разнос за то, что он не вернулся в офис. Она звонила из дому — на заднем фоне бубнили ее дети-подростки и орало Эм-ти-ви. Чтобы сообщить ему о том, что его искал какой-то Тео Уайр — «вроде он что-то там потерял», — Деборе пришлось перейти на крик. Тео Уайр… очень знакомо, но Джексон не мог вспомнить, кто это. Наверное, штарошть подступила.
Джексон взял из холодильника бутылку «Тайгера»,[27] стянул ботинки («Магнум Стеле», других он не признавал), улегся на неудобный диван, дотянулся до проигрывателя (чем хороша тесная конура — все можно достать, не вставая с дивана) и поставил альбом Триши Йервуд[28] девяносто пятого года «В думах о тебе», сейчас почему-то изъятый из продажи. Может, и мейнстрим, но поет она от этого не хуже. Триша понимает боль. Он открыл «Введение во французскую грамматику» и попытался сосредоточиться на правилах образования прошедшего времени с глаголом
Джексон вздохнул, снял голубого мышонка с каминной полки, прижал к плечу и похлопал по маленькой мягкой спинке — так же он утешал Марли, когда та была совсем крохой. Голубой мышонок был холодным на ощупь, словно долгое время провел в темноте. Джексон ни минуты не надеялся отыскать маленькую девочку с клетчатыми бантами в косичках.
Джексон закрыл глаза и тут же открыл снова, потому что вдруг вспомнил, кто такой Тео Уайр. Он застонал. Он не хотел вспоминать Тео Уайра. Не хотел иметь с ним никаких дел.
Триша пела «Автобус до Сент-Клауда». Иногда ему казалось, что весь мир можно представить в виде бухгалтерского баланса: потерянное — слева, найденное справа. К сожалению, баланс никогда не сходился. Амелия с Джулией нашли, Тео Уайр потерял. Как проста была бы жизнь, если бы пропажи совпадали с находками.
Виктор умер, как и хотел, дома, в собственной постели — от старости. Ему было восемьдесят четыре года, и, сколько они себя помнили, он всегда настаивал, чтобы его похоронили в гробу, а не кремировали. Тридцать четыре года назад, когда их сестра Аннабель умерла в младенчестве, Виктор купил на местном кладбище «семейный участок» на трех человек. Амелия с Джулией никогда не задумывались о такой странной арифметике до смерти самого Виктора, когда участок был уже на две трети занят (их мать последовала за Аннабель с неожиданной поспешностью), то есть место оставалось только для Виктора, но не для других его детей.
Джулия заявила, что это типичное проявление наплевательского к ним отношения, но Амелия возразила, что отец, скорее всего, купил такой участок намеренно, чтобы ему не пришлось коротать загробную жизнь в старой компании, на случай если окажется, что она все-таки существует. На самом деле Амелия ничего такого не думала — Виктор был атеистом до мозга костей, упрямцем и грубияном, и не в его характере было вдруг начать прикрывать тылы, — просто она так привыкла возражать сестре, что сделала это на автомате. В спорах Джулия проявляла хватку (и голосистость) терьера, поэтому они вечно препирались на пустом месте, как пара давно потерявших интерес к тяжбе адвокатов. Иногда им казалось, что они вернулись в свое бурное детство и в любой момент начнут исподтишка щипаться, таскать друг друга за волосы и обзываться, как в те далекие годы.
Их вызвали. «Прямо к смертному одру короля», — фыркнула Джулия. А Амелия сказала: «Ты сейчас „Короля Лира“ имеешь в виду?» А Джулия сказала: «Что, если и так?» И Амелия сказала: «Ты можешь судить о жизни, только если видела ее на сцене». А Джулия сказала: «Иди ты к черту, ты сама вспомнила про Лира». И они продолжили в том же духе, хотя поезд еще не успел отойти от вокзала Кингз-Кросс. Виктор умер через несколько часов после их приезда. «Черт, пронесло», — заявила Джулия, поскольку у сестер было подозрение, что Виктор пытается заманить их в семейное гнездо, чтобы они ухаживали за ним. Им обеим было ненавистно слово «дом» — прошел не один десяток лет, с тех пор как они его покинули, и все же они его так называли.
Амелия сказала: «Извини», но Джулия пялилась в окно на проносившиеся мимо лондонские пригороды и не раскрывала рта до тех пор, пока не показались наливающиеся летние поля Восточной Англии. «Лир не умирал, он отрекался от престола», — изрекла она, и Амелия сказала: «Иногда это одно и то же» — и обрадовалась, что они помирились.
Они сидели по обе стороны кровати, ожидая, когда он умрет. Виктор лежал на постели, как выброшенная на берег рыбина, в комнате, которая когда-то была супружеской спальней и сохранила преувеличенно женственный интерьер, любимый их матерью. Готовилась ли Розмари в этот самый момент встретить Виктора в вязкой земле семейного участка? Амелия представила, как родители сжимают тела друг друга в холодном объятии, и ей стало жаль свою бедную мать, которая, наверное, думала, что сбежала от Виктора навсегда.
Кроме того, заметила Амелия, как ни старалась она удержаться, продолжая спор, никто из них не стремился быть рядом с отцом при жизни, так зачем им близость после смерти? Джулия ответила, что это не важно, что «дело в принципе», а Амелия сказала: «С каких это пор у тебя появились принципы?» — и разговор снова пошел по наклонной, и это они еще не начинали обсуждать самую муторную тему — похороны, относительно которых Виктор не оставил никаких указании.
Когда они перестали называть его папой и перешли на Виктора? Джулия иногда обращаюсь к нему «папа», особенно когда пытаюсь улестить, но Амелии нравилось «Виктор», это помогаю держать дистанцию. И пожалуй, придавало ему человечности.
Виктор зарос белой щетиной и из-за этой бороды и старческой худобы стал непохож на самого себя. Только руки не усохли, по-прежнему были огромные — костлявые лопатищи на запястьях-черенках. Внезапно он что-то забормотал, и Джулия в панике взглянула через кровать на Амелию. Джулия была готова к тому, что он умирает, но не к тому, что он будет не в себе. «Папа, тебе что-нибудь нужно?» — громко спросила она, и Виктор замотал головой, точно разгоняя мух, но услышал он ее или нет, кто знает.
Врач Виктора сказал по телефону, что участковые медсестры приходят к нему трижды в день. «Заглядывают», как он выразился, что создавало впечатление веселой непринужденности, но ни Амелия, ни Джулия не предполагали, что так можно описать смерть Виктора, поскольку к его жизни подобное определение было точно неприменимо. Они думали, что медсестры останутся, но не успели они войти, как одна из них заявила: «Ну, мы пойдем», а другая ободряюще крикнула Виктору через плечо: «Они здесь!» — словно Виктор с нетерпением ждал приезда дочерей, что, конечно же, не соответствовало действительности, а единственным, кто им обрадовался, был Сэмми, старый золотистый ретривер, сделавший галантную попытку их поприветствовать, несмотря на артрит, неловко виляя задом и клацая когтями по скользкому паркету в коридоре.
По словам врача, у Виктора случился обширный инсульт. За месяц до того другой врач говорил им, что Виктор вполне здоров и что у него «сердце буйвола», просто годы берут свое. Амелия сочла, что «сердце буйвола» не особенно внятное выражение, разве не правильнее было бы сказать «сердце льва» или «здоров как буйвол»? Что вообще такое буйвол? Просто бык, корова? В этом и во многом другом Амелия больше не была уверена (или, может, она никогда всего этого и не знала). Скоро ей будет уже не за сорок, а под пятьдесят; она убеждала себя, что чувствует, как каждый день в ее мозгу разрушаются нейронные связи — объединяются, образуют рефлекторную дугу и погибают, — лишая ее доступа к информации. До самого конца у Виктора в голове все было на своих местах, как в хорошей библиотеке, в то время как Амелии ее разум представлялся чуланом под лестницей, где допотопные хоккейные клюшки соседствуют со сломанными пылесосами и коробками старых елочных игрушек, и, за чем бы она туда ни полезла — за пятиамперным предохранителем, жестянкой с рыжим кремом для обуви или отверткой «Филипс», — шансы найти нужную вещь стремились к нулю.
Может, разум Виктора и оставался в порядке, но его дом — отнюдь нет. Дети разъехались, дом медленно, но верно ветшал, пока не стал напоминать заброшенную лачугу вроде тех, куда вызывают специалистов по санобработке, когда какой-нибудь несчастный, незаметно для всех умерев, пролежит месяц в луже собственной сгнившей плоти.
Куда ни посмотри, везде были книги, все до единой покрытые плесенью и бурыми пятнами, и ни одну не хотелось взять в руки. Виктор уже давно забросил математику, не следил за новыми теориями, не интересовался журналами и публикациями. В детстве Розмари говорила им, что Виктор «великий» математик (или это сам Виктор так говорил), но если он и пользовался каким-то авторитетом в академических кругах, то много лет назад растерял его и оставался не более чем заурядным факультетским тружеником. Его специализацией была теория вероятности. Амелии этот раздел математики категорически не давался (он вечно пытался объяснить ей, что такое вероятность, подбрасывая монеты), но ей виделась ирония в том, что человек, зарабатывавший на жизнь изучением риска, никогда в жизни не рисковал.
— Милли? Ты в порядке?
— Что такое буйвол?
— Типа как бык. — Джулия пожала плечами. — Я не знаю. А что?
В детстве они ели бычье сердце. Розмари, не сварившая до замужества и яйца, выучилась готовить грубые, старомодные блюда, которые Виктор одобрял за питательность и дешевизну. Интернатская еда — он на такой вырос. Амелию затошнило от одной мысли о рагу с печенью и беконом и запеканках с говядиной и свиными почками. У нее перед глазами до сих пор было окровавленное сердце на кухонном столе, темное, блестящее, с прожилками жира, как будто только что переставшее биться, и мать, изучавшая его с загадочным лицом и огромным ножом в руке.
— Я помню суп из бычьих хвостов, — сказала Джулия с гримасой отвращения. — Он правда был из настоящих хвостов?
Розмари ушла из жизни очень легко. Она не выказала никакого желания бороться за нее, когда выяснилось, что у малютки, которую она вынашивала в год исчезновения Оливии, был близнец, но не долгожданный сын Виктора, а подкидыш-опухоль, которая беспрепятственно росла и разбухала внутри ее. К тому времени как врачи распознали симптомы не новой жизни, но скорой смерти, было уже слишком поздно. Аннабель прожила всего несколько часов, а ее раковый двойник был удален, но через полгода не стало и самой Розмари.
Виктор как будто захрапел, задышал тяжело, с присвистом, словно трахея вот-вот сожмется и слипнется. Через равные интервалы следовал ужасающий по силе вдох, когда срабатывал рефлекс и дыхание восстанавливалось. Амелия с Джулией озабоченно переглянулись. «Это предсмертный хрип?» — прошептала Джулия, но Амелия шикнула на нее. В конце концов, невежливо обсуждать механизм умирания в присутствии умирающего. «Он же ничего не слышит», — «Не в этом дело».
Через какое-то время хрипы стихли, и Виктор по всем признакам мирно спал. Амелия заварила чай сперва хорошенько отмыв чашки, — и они выпили его, стоя у окна, глядя в темноту сада.
«Что насчет похорон? — прошептала Джулия. — Он, наверно, не хотел бы ничего такого, христианского?» Если не считать пары вялых попыток Розмари отправить их в воскресную школу, они выросли без религии. Будучи математиком, Виктор считал своей обязанностью привить дочерям скептицизм, особенно потому, что считал их легкомысленными, кроме Сильвии конечно же, которая всегда выезжала на зубрежке формул. После того как она их покинула, Виктор превратил «зубрилу» в «одаренного ребенка», а потом и в «маленького гения», то есть чем дольше ее не было, тем умнее она становилась, тогда как Амелия с Джулией, по его убеждению, только тупели. Было время, когда Амелии случалось с ним спорить, хотя на защиту гуманитарных наук чаще бросалась Джулия — Амелии было трудно противостоять грубости Виктора. Может, он был нрав, думала она теперь, они ведь и правда не семи пядей во лбу.
«Ну, что думаешь? — спросила Джулия. — Он ведь оставил нам дом? А денег оставил, как думаешь? Ох, вот бы». Виктор никогда не обсуждал с ними свое завещание, никогда не говорил с ними о деньгах. Создавалось впечатление, что у него ни гроша за душой, но, с другой стороны, он всегда был скупцом. Джулия снова принялась ныть по поводу семейного участка, и Амелия сказала: «Знаешь, быстрее будет его кремировать. По-моему, разрешение на похороны получать дольше».
«Но тогда мы будем прокляты до конца жизни, — сказала Джулия, — как дочери в древнегреческой трагедии, не справившие обрядов над телом отца-царя». А Амелия сказала: «Мы не в пьесе, Джулия, забудь про Еврипида», а Джулия возразила: «Нет, правда, Милли, плохо уже то, что мы его не любили», а Амелия сказала: «Мне плевать» — и нахмурилась, осознав, что говорит совсем как ее студенты.
Джулия заявила, что хочет вздремнуть, и примостилась, опустив голову на руки, на несвежем покрывале, словно таким странным образом оказывала почтение умирающему отцу. Огромные руки Виктора были благочестиво сложены на одеяле, символизируя готовность к смерти. От него потребовалось бы лишь малейшее усилие, чтобы воздеть длань и дать Джулии последнее благословение. Прикасался ли он к ним когда-нибудь по-доброму? Целовал? Обнимал? Трепал ли ласково по щеке? Амелия не могла вспомнить. «Разбуди меня, если что-нибудь случится, — пробормотала Джулия, — если он умрет или еще что». Джулия по-прежнему умела спать без задних ног и через считанные минуты вырубилась, как и Виктор. Амелия посмотрела на темные кудри сестры, и ее вдруг захлестнула нежность, больше походившая на горечь.
В последнее время у Джулии было мало работы. Раньше она играла постоянно: в провинциальном театре, в новаторских постановках в крошечных лондонских студиях и в эпизодических ролях на телевидении — была жертвами из низов общества в «Фараонах»[29] и смертельно больными в «Несчастном случае»[30] (за последние десять лет ей пришлось умереть дважды), но теперь, похоже, ее перестали звать на пробы. В прошлом году она снялась в обучающем, фильме для дочернего предприятия нефтяной компании, и Амелия возмутилась, заявив, что ей бы «следовало подумать о своих убеждениях», на что Джулия ответила, что легко позволить себе «роскошь иметь убеждения, когда в холодильнике есть еда», а Амелия парировала: «Не надо драм, когда это ты голодала?» — но теперь ей было стыдно, потому что Джулия так радовалась новой работе, а она ей все испортила.
Амелия видела практически все роли Джулии и, хотя всегда говорила сестре, что она «прекрасна», как того требовал театральный протокол, часто ловила себя на мысли, что на самом деле как актриса Джулия не представляет собой ничего особенного. Свою лучшую роль, по мнению Амелии, Джулия сыграла в Бристоле. Давали что-то общеизвестное, возможно «Золушку». Джулия была черным пуделем, подстриженным под льва, и говорила с французским прононсом. Собачий костюм сидел на низенькой и грудастой Джулии как влитой, и ей удалось изобразить специфическое парижское высокомерие — зрители были в восторге. Парик ей не понадобился, она собрала свои буйные кудри в пучок на макушке и повязала бантом. Амелия никогда не представляла сестру пуделем — только джек-расселом. Ей вдруг стало очень грустно оттого, что лучшей ролью за всю карьеру Джулии была собака. И что ей не нужен парик, чтобы сыграть пуделя.
Он умер? Он вполне мог сойти за мертвеца и во сне — лежал на спине с закрытыми глазами, приоткрыв клювоподобный рот, — но никаких признаков затрудненного дыхания больше не наблюдалось, а кожа приобрела оттенок сырого цемента, который внезапно вызвал у Амелии в памяти покойную Розмари на больничной койке, — это было настолько неожиданно, что она секунд пять не могла шелохнуться. Видно, она тоже задремала. Недостойные царские дочери, не сумели даже подежурить у смертного одра.
Сэмми неловко поднялся с коврика у кровати и подковылял к Амелии, вопросительно ткнувшись сухим носом ей в руку. «Ах ты, бедолага», — сказала Амелия псу. Она легонько потрясла Джулию и сообщила, что Виктор умер. «Откуда ты знаешь?» — сонно протянула Джулия. На щеке у нее багровел отпечаток от часов. «Потому что он не дышит», — ответила Амелия.
Со смертью Виктора настроение у них стало чуть ли не праздничное, и, хотя было только шесть утра, Джулия, словно исполняя некий посмертный ритуал, щедро плеснула им обеим бренди. Амелия думала, что выпивка не пойдет, но, к собственному удивлению, осушила стакан с удовольствием. В восемь, уже изрядно набравшись, они отправились в местный «Спар» за продуктами и кидали в корзинку все то, что Амелия при обычных обстоятельствах никогда не покупала: бекон, колбасу, обсыпанные мукой пшеничные булочки, шоколад и джин, — хихикая, как школьницы-пипетки, которыми они были так давно, что уже и забыли.
Вернувшись в Викторов дом, они сделали сэндвичи с беконом и яичницей; Джулия умяла три, Амелия ограничилась одним. Едва покончив с едой, Джулия закурила.
— Бога ради, — поморщилась Амелия, отгоняя дым от лица, — тебе непременно надо что-то в рот запихивать, иначе не можешь!
Джулия курила театрально, устраивая целое представление, — такая у нее была манера, что бы она ни делала. Подростком она обычно практиковалась перед зеркалом (по воспоминаниям Амелии, многое в жизни юной Джулии репетировалось перед зеркалом). Джулия поднесла руку с сигаретой ко рту, и в утреннем свете блеснула тонкая серебристая полоска шрама в том месте, где был пришит отрезанный мизинец.
Почему в детстве они постоянно калечились? Был ли это способ привлечь внимание Розмари (или хоть кого-нибудь), выделиться из месива Амелия-Джулия-Сильвня? Джулия с Амелией так и остались неуклюжими, всегда в синяках от столкновений с мебелью и спотыканий о ковры. Только в прошлом году Амелия уронила себе на ногу чугунную сковородку и прищемила руку дверцей машины, а Джулия схлопотала в такси травму шеи и растянула лодыжку, упав со стремянки. Амелия не видела особого смысла привлекать внимание, когда тебе уже за сорок, особенно если рядом никого нет.
— Помнишь, как Сильвия падала в обморок? — спросила она Джулию.
— Нет. С трудом.
Всякий раз, когда она вспоминала, что Виктор умер, у Амелии кружилась голова. Чувство было такое, будто с плеч у нее сняли тяжелый камень и теперь она может взмыть вверх, словно летучий змей или воздушный шар. Труп так и лежал под одеялом наверху, в спальне, и хотя они знали, что нужно что-то сделать, куда-то позвонить, принять меры, но их одолела странная лень.
Более того, они только на следующий день отправились в монастырь нищенствующих кларисок, где после бесконечного ожидания поговорили с сестрой Марией Лукой, — к этому нелепому имени даже спустя тридцать с лишним лет ни одна из них так и не привыкла. Когда они сказали, что Виктор умер, Сильвия изумленно переспросила: «Папочка? Умер?» — и, в кои-то веки позабыв о своей святой безмятежности, расхохоталась.
Сильвия состояла в закрытом ордене и была полностью отгорожена от нормальной жизни, так что им даже в голову не пришло советоваться с ней насчет похорон. К тому же они уже все равно решили, что с ним делать. После того как сотрудник похоронного бюро забрал-таки тело Виктора, Джулия достала джин и они продолжили напиваться в стельку. Амелия не помнила, когда последний раз была такой пьяной, — скорее всего, никогда. Джин, догнавший утренний бренди, довел их почти до истерики, и в разгаре этой затянувшейся алкогольной оргии они подбросили монетку, чтобы решить судьбу Виктора.
Джулия, как обычно в образе, сидела положив ногу на ногу и прижимала руки к паху со словами: «Боже, прекрати, я сейчас уписаюсь!» — а Амелия выбежала из дому и опорожнила желудок на лужайку. Близился рассвет, и влажный ночной воздух отрезвил ее.
Амелия загадала орла, но выпала решка (вероятность один к двум, спасибо, папа), и Джулия заявила, что «старый говнюк отправится в печь».
Амелия проснулась рано, слишком рано. Она бы не имела ничего против, если бы была дома — у себя дома, в Оксфорде, — но здесь бродить в одиночку ей не хотелось, а Джулия проснется еще бог знает когда. Иногда Амелия думала, что у ее сестры кошачьи гены. Джулия издевалась над «провинциальным режимом дня», которого придерживалась Амелия: она с самого приезда не ложилась в постель раньше двух ночи и вылезала из нее к полудню с затуманенным взором и хриплыми мольбами о кофе («Пусечка, пожалуйста»), как если бы провела ночь в героическом походе, подорвавшем ее силы и дух, а не смотрела старые фильмы по кабельному, развалившись на диване с бутылкой красного.
Их несказанно удивило, что Виктор, который, сколько они себя помнили, никогда не смотрел телевизор, оказался не только обладателем огромного широкоэкранника, но и подписчиком кабельного телевидения, причем у него был расширенный пакет — не только спорт и фильмы, но и каналы для взрослых. Амелию шокировало не столько само «взрослое» кино (хотя оно было вполне отвратительным), сколько мысль об отце: как он сидел здесь ночи напролет в своем старом кресле и смотрел «Горячих девчонок» и прочую мерзость. Ей стало легче, оттого что Джулия — обычно излишне терпимая к недостаткам мужского пола — ужаснулась не меньше. Первым делом они избавились от кресла.
Сама Амелия смотрела только новости и документальные фильмы и иногда «Антикварные гастроли»[31] по воскресеньям и была поражена объемами дерьма, доступного зрителю двадцать четыре часа в сутки. Неужели кому-то это помогает наполнить жизнь содержанием? Неужели люди действительно думают, что подобный бред и есть высшая точка эволюции? «Ой, да брось, Милли, — (предсказуемо) отмахнулась Джулия, — какая разница, кто что делает? В конце концов мы все умрем». — «Это точно», — согласилась Амелия.
Как только они избавятся от Виктора и его пожиток, можно будет выставить дом на продажу и покончить с этим. Или, по крайней мере, подготовить к тому, чтобы выставить на продажу, — ибо адвокат Виктора с диккенсовской мрачностью в голосе процедил, что надо «подтвердить завещание». Тем не менее завещание было абсолютно ясным: все делилось строго пополам, Сильвии не доставалось ничего, потому что (видимо) она категорически от своей доли отказалась. «Как Корделия», — сказала Джулия, и Амелия возразила: «Ну, не совсем как Корделия», но странное дело, тема не получила развития. Со смертью Виктора, два дня назад, они стали меньше спорить. Пока они разгребали его одежду (годную разве что для бродяги) и выбрасывали старые алюминиевые сковородки и книги по математике, распадавшиеся от одного прикосновения, между ними зародилось новое чувство товарищества. Почему-то все в доме было какое-то неприятное, и на кухне и в ванной Амелия надевала резиновые перчатки и опрыскивала все антибактериальным спреем. «Ты ведешь себя так, как будто у него была чума», — неуверенно заметила Джулия, успевшая прокипятить все простыни и полотенца, которыми они пользовались.
Несмотря на июльскую жару, в доме Виктора был свой сырой, прохладный климат, независимый от внешнего мира. Каждый вечер они разводили огонь и сидели у камина в гостиной — с таким же благоговением, должно быть, смотрели на костер доисторические люди, разве что у них не было полного пакета кабельных каналов для развлечения. Когда днем они выползали в задушенный сорняками сад, чтобы глотнуть свежего воздуха, то каждый раз удивлялись палящему зноем белому средиземноморскому солнцу.
Амелия спала в старой комнате Сильвии, где та спала, пока не нашла свое абсурдное, необъяснимое призвание. Конечно, к тому времени она уже давно обратилась в католичество, чем довела Виктора до инфаркта, но, когда она отказалась от места в Гёртоне,[32] где должна была изучать математику, и собралась в монастырь, все думали, что Виктор ее таки убьет. Джулия и Амелия, тогда еще школьницы, считали, что отказ от мира и вступление в закрытый орден — излишне драматический способ убежать от Виктора. (Неужели его и правда завтра кремируют, обратят в прах? Как странно, что можно сотворить такое с человеческим существом, — достаточно лишь получить разрешение. Просто избавиться от кого-то, как от мусора.)
Сильвии не пришлось разбираться с последствиями отцовской смерти. Быть Христовой невестой — шикарный способ уклонения. Джулия обожала говорить о том, что ее сестра — монахиня, потому что у окружающих челюсти отвисали («Твоя сестра?»), Амелия же стыдилась этого. Господь постоянно беседовал с Сильвией, но она никогда не выдавала содержания этих бесед, только улыбалась этой своей благочестивой улыбкой (загадочной и выводящей из себя). Можно подумать, они с Богом были на дружеской ноге, обсуждали экзистенциальную философию за бутылкой дешевого вина в углу старого паба на набережной. Сильвия болтала с Ним, сколько Амелия себя помнила. Она правда думала, что Он с ней разговаривает? Все-таки она правда была немного того? По меньшей мере, истеричкой. Слышала голоса, как Жанна д'Арк. Кстати, с Жанной д'Арк она тоже разговаривала, нет? Еще до смерти Розмари и исчезновения Оливии. Кто-нибудь хоть раз допускал возможность того, что у Сильвии шизофрения? Заговори Бог с Амелией, она решила бы, что сошла с ума. М-да, жаль, что в свое время никто не обратил внимания на чудное поведение Сильвии.
Сэмми, растянувшийся в ногах тесной односпальной кровати Амелии, заскулил во сне. Он перебирал лапами, и его хвост возбужденно стучал по стеганому одеялу, — наверное, пес гонялся за кроликами, как в дни своей молодости. Амелия не стала бы отрывать его от такого захватывающего сна, но вдруг подумала, что, может быть, не он гонится, а гонятся за ним и что скулит он от страха, а не от азарта (удивительно, как могут быть похожи противоположные эмоции), и она села в постели и гладила песий бочок, пока сон его не стал спокойнее. На старости лет ретривер сдулся, как воздушный шарик. На памяти Амелии Сэмми был единственным, с кем Виктор обращался как с равным.
Придется забрать Сэмми с собой в Оксфорд. Джулия, конечно, скажет, что хочет взять его себе, но куда ей собаку в Лондоне. А у Амелии в Оксфорде есть сад. Ей принадлежал второй этаж маленького, примыкающего к другому дому особняка эдвардианской эпохи — для одиночки жилье в самый раз; сад она делила с соседом снизу, тихим преподавателем геометрии из Нью-колледжа, по имени Филип, который отличался полным отсутствием сексуального интереса к обоим полам, но имел собаку (всего лишь шумного пекинеса) и, если что-то в доме ломалось, мог починить, а потому представлял собой идеального соседа. (Или серийного убийцу, по словам Джулии.) К облегчению Амелии, к саду он был равнодушен и предоставлял ей мульчировать, копать и сажать, сколько ее душе угодно. Амелия верила в садоводство, как Сильвия — в Бога. Подобно Сильвии, она приняла веру. Она и не подозревала, что в ней дремлет садовник, пока ей не исполнилось тридцать. В ноябре она посадила розу «королева датская», а в июне наблюдала, как один за другим раскрываются бутоны. Это было откровением: ты сажаешь что-нибудь — и оно растет. Когда Амелия попыталась объяснить это чудо Джулии, та выдала: «Да ла-а-адно?» — как подросток-дебил.
Амелия провела в Кембридже всего несколько дней, но ее другая жизнь — настоящая — уже казалась запредельно далекой, и ей приходилось иногда напоминать себе, что эта жизнь существует. Часть ее хотела бы навсегда остаться здесь и продолжать брести, спотыкаясь, к ворчливой старости за компанию с Джулией. Возможно, вместе им удастся отбиться от всех жизненных страхов и одиночества. И она занялась бы садом Виктора, за которым не ухаживали много лет. Она бы с удовольствием пролежала так целый день, планируя клумбы (дельфиниум, колокольчики, кореопсис, вероника) и оформляя лужайку (водопад? или что-то в японском стиле?), но вместо этого нехотя вылезла из постели и, сопровождаемая преданным Сэмми, спустилась в холодную кухню, где наполнила чайник и с грохотом водрузила его на плиту, демонстрируя свое раздражение тем, что Джулия до сих пор спит.
Амелия была в столовой, укладывала в коробки бесконечный строй посуды и декоративной дребедени. Джулия — в кабинете, как и предполагалось. Она пропадала там с тех пор, как они принялись выбрасывать Викторовы пожитки, сказав (с традиционной мелодрамой в голосе), что, возможно, на ней лежит заклятье и ей придется остаться там навеки. Сырая, душная берлога Виктора, его персональный карцер, до самого потолка была завалена пыльными бумагами, подшивками и папками. Костер, ждущий спички. Они сорвали шторы, и Джулия заявила: «Да будет свет!» — и Амелия добавила: «Вообще-то, довольно милая комната».
Джулия так страдала от пыли в доме, что вдобавок к лекарствам (которые она поедала горстями, как конфеты) теперь носила маску и защитные очки из «Умелых рук». Ее грудной кашель был слышен за полмили.
Когда к полудню Джулия не спустилась за едой, Амелия забеспокоилась и решила пойти взглянуть, как дела. Джулия стояла, привалившись к отцовскому столу, вид у нее был встревоженный.
— В чем дело? — спросила Амелия.
Джулия показала на ящик в столе:
— Я сломала замок.
— Да и что с того? — сказала Амелия. — Мы же все вещи должны перебрать. Формально это все принадлежит нам.
— Я не о том. Я кое-что нашла.
Джулия открыла ящик и достала оттуда какой-то предмет, осторожно, точно археологическую находку, которая может рассыпаться в пыль. И вручила предмет Амелии. Та на секунду пришла в замешательство, а потом вдруг качнулась вперед, точно вошла в дверь, ведущую в пустоту. И, падая, она думала только о Голубом Мышонке Оливии, зажатом в ее руке.
— Он тебе нравится.
— Нет, не нравится.
Они вместе готовили ужин. Амелия варила яйца-пашот, а Джулия разогревала в сотейнике фасоль из банки. Для обеих это был предел кулинарных способностей.
— Еще как нравится, — повторила Джулия. — Поэтому ты так враждебно к нему настроена.
— Я ко всем враждебно настроена. — Амелия почувствовала, что краснеет, и сосредоточилась на хлебе в тостере, будто без ее повелевающего взгляда он бы не выскочил. — Тебе самой он нравится, — буркнула она.
— Конечно. У мистера Броуди есть шарм. И зубы свои собственные, и он еще даже не начал лысеть. Я беру его себе.
— Почему это?
— А почему нет? — возмутилась Джулия. — У тебя ведь уже есть парень. Генри.
Амелия подумала, что «есть парень» применительно к сорокапятилетней женщине звучит нелепо. Нелепо применительно к ней.
Какая досада, что Джулия не повстречалась с Джексоном Броуди, когда на ней были очки и маска, тогда он не нашел бы ее такой уж привлекательной. А он нашел ее привлекательной, в этом не было сомнений. С другой стороны, есть мужчины, которым нравится все такое маски, путы и бог знает еще что. (Латекс! Ужас.)
— Ой, ты такая ханжа, Милли. Вам с Генри нужно попробовать что-нибудь повеселей. Добавить перцу в отношения. Ты так долго не могла найти себе парня, обидно будет потерять его из-за того, что тебе дается только миссионерская позиция.
Амелия намазала тосты маслом и положила на тарелки. Джулия выложила сверху фасоль. Амелии нравилось заниматься домашним хозяйством, пусть и нехитрым, вместе с Джулией. Она жила отдельно со второго курса — долго, вот уже двадцать с лишним лет. Она не стремилась жить в одиночестве, просто никто не хотел жить с ней. Нельзя привыкать к Джулии. Нельзя привыкать просыпаться в доме, где кто-то знает ее — вдоль и поперек.
— Наручники, — мечтательно продолжала Джулия, словно обсуждая модные в новом сезоне аксессуары, — и что-нибудь кожаное или плетка.
— Генри не лошадь, — раздраженно бросила Амелия.
Интересно, аксессуары до сих пор подбирают по сезону? Во времена их матери так и было. Летом Розмари носила белые туфли с белой сумочкой. И соломенную шляпку. Зимой — замшевые сапоги на молнии и — или она уже придумывает? — шотландскую шерстяную шапочку с помпоном. Жаль, что она не обращала особого внимания на Розмари, пока та была жива.
— Простой, скромный бондаж — в этом нет ничего плохого, — заявила Джулия. — Думаю, Генри понравится. Мужчины любят пошалить. — Последнее слово она произнесла с особым смаком.
Однажды Амелия, совершенно ненамеренно, зашла вместе с Джулией в секс-шоп в Сохо. Магазин был дорогой, товары только для женщин, символ триумфа феминизма, о да, но на самом деле просто склад порнографической дряни. Амелия последовала за Джулией, рассчитывая, что там продаются средства для ванны, и была шокирована, когда та взяла в руки какую-то штуковину, похожую на розовый конский хвост, и восхищенно объявила: «Ой, ты только посмотри, затычка для попы. Какая прелесть!» Порой Амелия думала, что женщинам жилось бы куда лучше, занимайся они штопкой, шитьем и выпечкой хлеба. Не то чтобы она сама умела что-нибудь из этого.
— Аксессуары до сих пор подбирают по сезону?
— Да, конечно, — уверенно подтвердила Джулия, а потом добавила с сомнением: — Разве нет? Знаешь, Милли, тебе очень повезло, что у тебя есть постоянный парень.
— Почему? Потому что я непривлекательная?
— Вот же ты Милли-Дебилли!
Так ее называла Сильвия, когда они были детьми. Сильвия всегда всех высмеивала. Она могла быть очень жестокой.
— В твоем возрасте, — сказала Джулия (ну почему она никак не заткнется?), — женщины обычно или сами по себе, или маются в браке.
Амелия вывалила яйца-пашот поверх фасоли.
— В нашем возрасте, — поправила она сестру. — И оставь этот снисходительный тон. «Постоянный парень» и «Джулия» в одном предложении еще никогда не встречались. Если для тебя в этом нет ничего хорошего, почему это должно быть хорошо для меня?
— Все-таки есть яйца — неправильно. Глотаешь новую жизнь, уничтожаешь ее в зародыше. Отправляешь во тьму желудка.
Джулия изобразила великую обиду:
— Вовсе нет, я имею в виду, что твой Генри вроде то, что надо, тебе повезло, что ты нашла того, кто тебе подходит. Если бы я нашла того, кто подходит мне, я бы остепенилась, можешь мне поверить.
— Не верю.
Амелия посмотрела на яйца, напоминавшие мутные глаза желтушного больного, и подумала о собственных яйцеклетках — их всего-то и осталось с горстку, старых и сморщенных, как заплесневелые сухофрукты, а когда-то они, должно быть, рвались к свету…
— Брось, Милли, еда стынет. Милли?
Амелия бросилась вон из комнаты и кое-как взбежала по лестнице в ванную, где ее вырвало. Унитаз они отскребли и обработали хлоркой, но на нем все равно оставались пятна, въевшиеся за годы, что Виктор не брал в руки ершик. При одной мысли об отце ее скрутило снова.
— Милли, ты как там? — донесся снизу голос Джулии.
Амелия вышла из ванной. И остановилась у порога спальни Оливии. В ней все было как прежде: голая кровать, маленький платяной шкаф и комод, откуда убрали всю одежду. Все прошлое сосредоточилось в этой маленькой комнатке. Если в доме и есть привидение, подумалось Амелии, то это не Оливия, это она сама, та Амелия, которой она стала бы, должна была стать, пока их семья не развалилась на части.
Амелия все стояла в обветшалой спальне Оливии, и вдруг ее постигло откровение — иначе она не смогла бы это описать. Наверное, так чувствуют себя те, у кого бывают мистические видения, подумала она, те, кто, как Сильвия, считают, что слышат глас Божий или что на них снисходит благодать (хотя она знала, что на самом деле это свидетельствует о нестабильности височной доли). Амелия просто знала — и это знание окатило ее теплой волной, — что Оливия возвращается. Пусть она возвращается всего лишь тенью и прахом, но она возвращается. И кто-то должен остаться здесь и встретить ее.
— Милли?
Каждый год он проходил по две мили до конторы в Парксайде и обратно. Одно и то же паломничество вот уже десять лет подряд. Эти в общей сложности четыре мили с каждым годом давались ему все труднее, потому что он все больше набирал вес, но ни один доктор уже не мог его напугать.
Когда он добрался до Парксайда, его совсем одолела одышка — пришлось немного постоять на тротуаре, прежде чем покорить лестницу. Он отдыхал, уперев руки в бедра, вдыхая и выдыхая медленно и четко, словно атлет после тяжелого забега. Прохожие украдкой (и не очень) бросали на него взгляды, выражавшие разную степень отвращения, как будто силились представить, что за ужасный недостаток характера мог позволить человеку так растолстеть.
За прошедшие десять лет он только трижды был внутри здания. Остальные семь раз просто стоял на тротуаре, незримо выражая почтение.
Дэвид Холройд тогда не умер. Когда приехала «скорая», он был еще жив, и его отвезли в больницу, где зашили и накачали кровью нескольких незнакомцев. Теперь он работал по три дня в неделю, а в остальное время ухаживал за садом у своего дома в сельском Норфолке.
Переговорную выкрасили заново, поверх несмываемого кровавого пятна настелили новый ковер, но никто из бывших в тот день в этой комнате не хотел снова заходить туда, и не прошло и года, как «Холройд, Уайр и Стэнтон» переехали в уродливое офисное здание рядом с Графтон-центром постройки шестидесятых годов, перевоплотившись в просто «Холройд и Стэнтон», потому что после смерти Лоры Тео ушел из фирмы. На свое довольно скромное существование ему хватало дивидендов по акциям и облигациям и сбережений. Деньги, полученные в качестве компенсации как пострадавшему от преступления, он пожертвовал собачьему приюту, где они когда-то взяли Маковку.
Парадную дверь, некогда цвета бутылочного стекла, выкрасили в белый, а латунь давным-давно никто не полирован. Никакой охраны не было — ни замков, ни домофона, ни камеры наблюдения, — в дверь по-прежнему мог беспрепятственно войти кто угодно.
Латунная табличка на двери, гласившая: «Холройд, Уайр и Стэнтон. Юрисконсульты и адвокаты», сменилась пластиковой «Салон красоты „Нега“». «Неге» предшествовало таинственное «ООО „Хелльер“», которое появилось и исчезло между третьей и четвертой годовщиной. После «ООО „Хелльер“» офис долгое время пустовал, пока туда не въехал «Джей-эм бизнес-консалтинг». В шестую годовщину Тео поднялся наверх под предлогом, что его интересуют компьютерные курсы, но девушка-администратор нахмурилась. «Мы этим не занимаемся», — отрезала она, не пожелав разъяснить, чем же именно они занимаются, и у Тео создалось впечатление, что практически ничем, если не считать хранения кучи больших коробок. Он хотел взглянуть на то место, то самое место, хоть одним глазком, но, помимо загромождавших коридор коробок, везде были понаставлены хлипкие ширмы, и он решил не поднимать шума и не пугать девушку.
Лестница его доконала. Он отдышался на площадке, прежде чем войти в новую стеклянную дверь с вытравленным на ней размашистыми завитушками словом «Блаженство», сулившим если не элизиум, то страну Кокейн.[33]
Администратора в стерильно белой форме, судя по беджу, звали Миланда. Звучит как марка маргарина с низким содержанием холестерина, подумал Тео. Она посмотрела на Тео с ужасом, и ему захотелось уверить бедняжку, что ожирение не заразно, но вместо этого он сказал, что хочет устроить жене сюрприз на день рожденья, «немного ее побаловать». Это была ложь, но она никому не могла навредить. Жаль, что он так мало баловал Валери, а теперь уже слишком поздно.
Справившись с шоком от размеров клиента, Миланда предложила ему программу «Спа-уход на полдня» — педикюр, маникюр и обертывание с морскими водорослями, и Тео заявил, что это «то, что надо», но он, пожалуй, полистал бы брошюру и посмотрел, что еще у них есть. На что Миланда ответила «конечно» с натянутой улыбкой, — очевидно, она беспокоилась, что Тео окажется скверной рекламой для салона красоты, сидя в холле на (возможно, непрочном) тростниковом диване рядом с фонтанчиком из стеклопластика, чье журчание состязалось с «успокаивающими звуками» диска «Медитация» — странной смесью свирели, пения китов и шума прибоя.
Со времени его последнего неудачного визита офис был полностью отремонтирован. Стены стали сиреневыми, а двери заиграли палитрой пурпурных, розовых и голубых красок. Перегородки из гипсокартона совершенно изменили форму помещения, поделив его на открытые отсеки и отдельные комнатки — «процедурные», согласно дверным табличкам.
Переговорная — осталась она прежней, нетронутой или ее превратили… во что? В парную, в сауну? Или разделили на кабинки для «тайского массажа» и «бразильской эпиляции»? (Брошюра предлагала самые неожиданные услуги.) Подошла клиентка, и Миланда повела ее в один из кабинетов. Тео встал, якобы просто чтобы размять ноги, и сделал вид, что прогуливается по коридору.
Дверь в переговорную (выкрашенная в какой-то синюшный цвет) была приоткрыта и, стоило Тео легонько ее толкнуть, тут же распахнулась, выставив всю комнату на его обозрение. Раньше Тео не удавалось зайти так далеко, поэтому он не имел представления о том, как комната изменилась за прошедшие десять лет, но очень удивился, обнаружив, что в ней нет ни мебели, ни оборудования, пол пыльный и в царапинах, краска на стенах потрескалась. Прежняя переговорная была живым сердцем их конторы, а теперь ее использовали в качестве подсобки, забитой коробками масел и кремов; к стене привалился сложенный массажный стол, из корзины для белья вываливалась гора использованных белых полотенец. Мраморный камин был на месте, на решетке лежала холодная зола.
На том самом месте, месте, где убили его дочь, стояла тележка больничного вида, только вместо лекарств она была нагружена разноцветными флакончиками лака для ногтей. Тео как-то был в Санкт-Петербурге и зашел в храм Спаса на Крови, построенный на месте убийства Александра II. Поразительное сооружение: сплошь мозаика, и золото, и шпили, и покрытые эмалью купола-луковицы, — но внутри ему показалось бездушно и холодно. Теперь он понимал, что атмосфера по большому счету не имела значения, важно уже то, что эта церковь есть, а значит, никто никогда не забудет того, что там случилось. Место, где упала Лора, было отмечено тележкой с лаком для ногтей. Разве это подобающее надгробие? Разве на священном месте, где пролилась кровь его дочери, не должен был забить ручей или зацвести дерево?
Обескровлена. Странное, театральное слово, как будто из трагедии мести, но у Тео возможности отомстить так и не появилось. «Маньяк с ножом убивает местную девушку!» — гласили заголовки местных и центральных газет. Несколько дней все только об этом и говорили, а потом — забыли. Все, кроме полиции. Тео не сомневался, что они действительно хотели найти убийцу. Даже сейчас он иногда виделся с Элисон, следователем, которую к нему прикрепили. А тогда полиция проверила все зацепки. Вся конфиденциальность информации о клиентах в «Холройд, Уайр и Стэнтон» пошла прахом: полиция проштудировала каждую папку и всю корреспонденцию. В новостях говорили, что это случайное преступление, дело рук психопата, но тот человек — маньяк с ножом — искал в офисе Тео, «мистера Уайра». Тео что-то сделал, запустил в действие страшный механизм. Он так разозлил человека в желтом свитере для гольфа, что тот решил его убить. Утолил ли он свою кровавую жажду, испытал ли человек в желтом свитере для гольфа примитивное удовлетворение оттого, что убил дитя Тео? Пролил его кровь.
Тео уже собрался сдвинуть тележку, как одна из дверей, скрытых в изгибе овальной стены, распахнулась и в комнату вошла миловидная женщина в такой же белой форме, как у Миланды. Увидев Тео, она нахмурилась, но, прежде чем она успела открыть рот, он выпалил: «Извините, ошибся комнатой!» — и попятился к двери, нелепо сложив руки в намасте,[34] чтобы развеять ее опасения.
«Я вам позвоню», — весело бросил он Миланде, помахав по-прежнему зажатой в руке брошюрой. Он направился к лестнице так быстро, как позволяли его габариты, хотя самое большее, на что он оказался способен, — это бодрая развалочка. Он представлял, как Миланда идет за ним по пятам и сбивает его с ног в Паркерс-Пис. Сердце тревожно билось в груди Тео, и он нашел убежище в кафе на Милл-роуд, где заказал скромное латте с булочкой, что не помогло ему избежать осуждения официантки, которая ясно дала понять, что человек с таким излишком веса не должен есть вообще.
Время не лечило, оно только бередило рану, медленно и безжалостно. Мир продолжал жить и позабыл обо всем, и только Тео продолжал хранить любовь к Лоре. Дженнифер жила в Канаде, и, хотя они созванивались и писали друг другу по электронной почте, они редко говорили о Лоре. Дженнифер не нравилось мучить себя воспоминаниями о случившемся, но Тео боль помогала сохранять Лору живой у себя в памяти. Он боялся, что, если боль начнет утихать, Лора исчезнет.
Тогда, десять лет назад, Тео ни с кем не хотел говорить, не хотел говорить вообще, не хотел признавать существование мира, который продолжал жить без Лоры, но, вернувшись домой из больницы, заставил себя позвонить Дженнифер. Когда она сняла трубку и услышала его голос, то спросила: «Что случилось?» — с таким раздражением, будто он постоянно досаждал ей звонками. А потом она еще больше разозлилась, потому что он совсем не мог говорить и только огромным усилием воли выдавил: «Дженни, беда случилась, страшная беда», на что она глухо ответила: «Лора».
Тео покончил бы с собой, может, не в тот же самый день, не раньше похорон, не раньше, чем привел бы в порядок дела, но он не мог покончить с собой, потому что тогда Дженнифер поняла бы (хотя она и так это знала, верно?), что он любит Лору больше ее. Потому что Тео знал, что, если бы умерла Дженнифер, а не Лора, мысль о самоубийстве не пришла бы ему в голову.
Даже теперь Тео надеялся, что однажды незнакомец, который искал его, а нашел его девочку, вернется. Тео представлял, как откроет дверь человеку в желтом свитере для гольфа и широко раскинет руки, принимая нож, принимая смерть, которая воссоединит его с Лорой. Он похоронил ее в гробу, не стал кремировать. Ему нужна была могила, к которой он мог бы ходить (постоянно), место, где она казалась бы осязаемой, на расстоянии вытянутой руки, всего в шести футах от него. Временами горе настолько одолевало его, что он подумывал о том, чтобы откопать ее, достать ее бедное разлагающееся тело из гроба и еще раз, последний, покачать на руках, сказать, что он по-прежнему рядом, по-прежнему думает о ней, даже если остальные уже забыли.
Тео расплатился за кофе, оставив на чай больше суммы счета. Обычно чем хуже было обслуживание, тем больше Тео платил. Он полагал, что это свидетельствовало о слабости характера. Он считал себя человеком, почти целиком состоящим из слабостей, у которого сильных сторон просто нет. Он с трудом прокладывал себе дорогу во встречном потоке туристов, которые, все как один, восторгались колледжами, живой тканью истории — ученостью, и архитектурой, и красотой. Когда Тео приехал сюда учиться, он решил, что Кембридж — самое красивое место на земле. Сам он вырос в прозаическом пригороде Манчестера, и ему показалось, что Кембридж просто иная реальность. Когда он впервые зашел во дворы колледжей — это было как райское видение. Он даже не думал, что на свете есть подобная красота, но за прошедшие десять лет он ни разу не взглянул на колледжи. Он проходил мимо величественных фасадов Квинса и Тела Христова, Клэра и Кингса — и не видел ничего, кроме камня, цемента и вездесущей пыли.
«Закрыть дело» — так это называлось. Звучало очень по-калифорнийски. Он избегал этих слов, избегал того, что они означали, но он знал, что не сможет сойти в могилу, пока не узнает, кто был тот человек в желтом свитере для гольфа. Он посмотрел на часы. Не хотелось бы опоздать.
Тео ждал и читал «Ридерз дайджест». Кроме как в приемных, «Ридерз дайджест» теперь нигде больше и не найдешь. Администратор сказала, что мистер Броуди сейчас занят, но скоро кончит и сможет его принять через десять минут, если он подождет. «Я Дебора, его ассистент, — добавила она. — Но вы можете звать меня миссис Арнольд». Видимо, пыталась пошутить. Тео вспомнил, что у сотрудников «Холройд, Уайр и Стэнтон» это было дежурной шуткой, — он слышал, как они говорили по телефону клиентам: «Извините, у мистера Холройда сейчас встреча, но он скоро кончит» — этаким чирикающим секретарским голоском, а потом, повесив трубку, всегда принимались хохотать. Непохоже, чтобы секретаршу Броуди развлекала мысль о том, что ее босс предается у себя в кабинете любовным утехам. Она активно выплескивала агрессию на компьютерную клавиатуру, — видно, Дебора (как и его собственная секретарша Шерил) в свое время училась печатать на машинках, прочных как танки. Иногда они виделись с Шерил. Она уже вышла на пенсию, но Тео ходил к ней в гости, в душный одноэтажный домик, и пил чай с кексом (неловко это все было).
Шерил была последней, с кем говорила Лора. «Вам нужно несколько копий этого бланка?» — на такой прозаичной ноте и оборвалась ее жизнь.
Дебора Арнольд приостановила попытки доконать клавиатуру и предложила Тео кофе, от которого он отказался. Он начинал подозревать, что мистер Броуди едва ли скоро кончит у себя в кабинете, потому что его там попросту нет.
Если полиция не смогла вычислить убийцу Лоры, абсурдно было предполагать, что это окажется под силу заштатному частному сыщику, но Тео считал, что самый минимальный шанс на успех лучше, чем никакого. И если Тео найдет того человека, может быть, он вовсе не станет встречать смерть, раскрыв объятия. Возможно, Тео сам превратится в маньяка с ножом.
В офис влетел какой-то человек.
— Наконец-то. Явился, — заметила Дебора Арнольд, не отрывая взгляда от клавиатуры.
— Прошу прощения, — обратился человек к Тео (судя по всему, это и был Джексон Броуди). — Я был у зубного.
Дебора хрюкнула, очевидно найдя оправдание смехотворным.
Мужчина пожал Тео руку:
— Джексон, Джексон Броуди, пожалуйста, проходите и присаживайтесь.
И он провел его в кабинет.
Прежде чем Джексон успел закрыть дверь, из приемной донеслось саркастическое: «Мистер Броуди сейчас вас примет».
— Извините, — сказал Джексон Тео, — она бредит. Думает, что она — женщина.
Церковь Святой Анны, так она называлась. Каролина понятия не имела, кто такая святая Анна, она не получила религиозного воспитания и ни разу не была на настоящей церковной службе, по крайней мере в нормальной церкви, даже на собственной свадьбе с Джонатаном, которая состоялась в бюро регистраций, потому что первая жена Джонатана жила и здравствовала, хоть и (к счастью) в Аргентине, с каким-то коннозаводчиком. Церковь стояла на проселочной дороге, маленькая и очень старая, с приземистой саксонской башенкой и кладбищем, которое давно закрыло двери для вновь прибывших и живописно заросло полевыми цветами и шиповником. Каролина не могла назвать ни одного цветка и подумала, что, может, стоит почитать о цветах, заказать на «Амазоне» книгу, раз до ближайшего книжного не один десяток миль.
Церковь стояла на полдороге между их деревушкой и еще одной, и того меньше. Наверное, в Средние века церковь решила сэкономить и выделить одного священника на две деревни. Да и потом, в те времена никто не имел ничего против долгих пеших прогулок. Раньше деревенские дети каждый день проходили по пять миль до школы и обратно и не жаловались. А может быть, и жаловались, но никому не пришло в голову сохранить их мнение для потомства. Таков ведь принцип у истории? Раз не записано, значит, этого никогда и не было. Можно оставить после себя драгоценности, глиняные горшки и богатые гробницы или собственные кости, которые выкопают через сотню-другую лет, но ни один артефакт не расскажет о ваших чувствах. Мертвецы у нее под ногами на старом кладбище при церкви Святой Анны были глухи и немы. Она не могла представить, чтобы Джеймс с Ханной прошли до школы больше сотни ярдов: они понятия не имели, для чего вообще нужны ноги.
Каролина не раз проезжала мимо церкви, но прежде ей не приходило в голову зайти внутрь. Разумеется, она была знакома с викарием, точнее, с прежним викарием: он умер в прошлом году, а его преемник еще не приехал. На попечении нового священника будет не две деревни, его (а может, ее, вдруг это окажется женщина?) заботам поручат четыре-пять приходов, потому что никто больше не ходил в церковь, даже мать Джонатана.
Религия тут ни при чем, Каролина просто пряталась от дождя. Она вывела собак на прогулку, дошла до церкви, порядка мили от их дома (вообще-то, даже имения), и собаки забрались на кладбище, где теперь, водя носами по земле и задрав хвосты, изображали пылесосы, и их маленькие собачьи мозги были всецело поглощены неисследованной территорией и тысячей новых запахов. Каролина чувствовала только один запах — кислый, печальный запах зелени.
Собаки уже помочились на пару надгробий. Каролина надеялась, что за ней никто не следит. Вернее, не наблюдает, «следит» — не то слово. «Господи, Каро, у тебя просто паранойя, — заявил как-то Джонатан. — Вот что делает с людьми городская жизнь». Это были его собаки. Пара лабрадоров и двое детей — такое вот «приданое». Джеймс и Ханна, Мег и Брюс. Псин звали Мег и Брюс. И собаки, и дети хорошо себя вели с Джонатаном, похуже — с Каролиной, хотя собаки все равно были лучше, чем дети. Когда начался дождь, она привязала собак к крыльцу (какая досада, что с детьми так нельзя). До встречи с Джонатаном она и не думала, что Каро — уменьшительное от Каролины. Какое-то имя эпохи регентства,[35] из старомодных исторических романов, которые она читала в юности. Конечно, он вырос в такой среде — и в графстве, — где имя Каролина не было редкостью, как и Люси, и Аманда, и Джемима, поэтому ему лучше знать.
Вероятно, для крыльца есть особое церковное слово, но, даже если и так, она его не знала, зато знала разные термины для обозначения скелета церкви, ее позвоночника и ребер, звучавшие как средневековая поэзия: апсида, алтарь, неф, трансепт, хоры, ризница, мизерикорд;[36] правда, что именно они называют, она бы вряд ли вспомнила, кроме мизерикорда, — знаете, есть такие слова, которые, раз узнав, запоминаешь на всю жизнь.
Мизерикорды в церкви Святой Анны были старинные, дубовые, но не из того же дуба, что дверь, серая и выцветшая, как старый плавник, долго носившийся по морским волнам, — мизерикорды были цвета торфа или чайной заварки. Приглядевшись, можно было различить вырезанные на них странные языческие создания, больше похожие на леших, чем на людей, полускрытые деревьями и листьями, — вот акант, а вот вроде пальма. Должно быть, это пресловутый зеленый человек,[37] точнее, зеленые люди, они расположились — и все разные — на боковой планке каждого сиденья. Она не знала, что в Йоркшире тоже есть зеленые человечки. Как и там, где она жила прежде. В другой жизни, которую иногда почти и не помнила. А иногда помнила слишком хорошо.
Ей нравилось слово «мизерикорд», оно вызывало ассоциации с чем-то жалким, но означало «милосердный», от латинского
— С вами все в порядке?
— Да, — ответила Каролина. — Думаю, да.
Мужчина предложил ей руку, потому что колени у нее затекли от стояния на полу, на мертвецах. Рука у него была мягкая и для положительно живого мужчины слишком холодная.
— Меня зовут Джон Бёртон, — произнес он (сердечно).
— Вы или очень молоды, — сказала Каролина, — или это признак того, что ко мне старость подступает. Ну, когда викарии и полицейские начинают казаться юнцами.
И викарий (Джон Бёртон) рассмеялся:
— Моя мать всегда говорит, что беспокоиться нужно, когда епископы начинают казаться молодыми.
Интересно, каково это — вписаться в мир, где матушка шутит про епископов и людей называют «Каро», подумала Каролина.
— Вы, должно быть, новый викарий.
На нем была сутана (или как там это называется?), так что не сказать чтобы Каролина попала пальцем в небо. Он оглядел свое облачение и уныло усмехнулся:
— Застукали меня на месте преступления, мэм.
Прозвучало это довольно забавно, потому что голос у него был этакий утомленный и аристократический. Джонатан сохранил (или, наоборот, развил) в голосе некоторую грубость, топорность, что добавляло ему серьезности и веса. «Типичный Хитклиф», — саркастически заметила ее подруга Джиллиан, потому что, ясное дело, он был богат и получил (очень) дорогое образование, а его мать говорила как сама королева.
— Я тоже знаю, кто вы, — сказал Джон Бёртон.
— Да что вы? — сказала Каролина и подумала, уж не флиртуют ли они, в самом деле.
А Джон Бёртон — преподобный Джон Бёртон — ответил:
— Конечно знаю, вы директор начальной школы.
И Каролина про себя чертыхнулась, потому что предпочитала, чтобы никто не знал, кто она такая. Никто.
Новое замужество не было частью ее плана. План заключался в том, чтобы похоронить себя в каком-нибудь городишке и творить добрые дела, как какая-нибудь квакерша восемнадцатого века или благородная дама времен королевы Виктории, одержимая филантропией. Она даже подумывала уехать за границу — в Индию или в Африку, — подобно миссионерам, работать на проекте по борьбе с неграмотностью среди женщин или отверженных, потому что она понимала, что значит быть отверженной.
Она уехала на север, думая, что север окажется грубым и индустриальным, хотя и сознавала, что эта картина у нее в голове — исключительно из романов; и да, жизнь там была грубая, постиндустриальная и куда более трудная, чем она себе представляла, — ничего общего с «Севером и Югом» или «В субботу вечером, в воскресенье утром».[38] Первый, испытательный год она провела в Ливерпуле, потом пару лет работала в Олдеме и наконец обосновалась в Манчестере. Она была «учителем-ангелом», по сути, а не по должности ее профессией было спасать детей, выброшенных обществом, и она с курьерской скоростью перемещалась из одной городской геенны в другую; она обречена была рано или поздно стать директором какой-нибудь пропащей школы и повести ее вперед сквозь шторм и непогоду, как капитан — тонущий корабль. И это было хорошо и правильно, потому что она искупала свою вину, просто вместо того, чтобы уйти в монастырь ордена кающихся грешниц (а эта идея приходила ей в голову), она стала учительницей, что наверняка приносит больше пользы, чем затворничество и молитвы каждые четыре часа, хотя, кто знает, возможно, именно благодаря монахиням, денно и нощно возносящим молитвы, нас минует глобальная катастрофа — падение метеорита или, например, авария ядерного реактора.
Итак, ее жизнь шла согласно намеченному плану. Она жила в маленькой квартирке: одна спальня, белые стены, ароматические свечи, ничего лишнего (очень по-анахоретски, если на то пошло) — и общалась только с другими учителями, и то по минимуму. Компания состояла из разведенных дам среднего возраста, иногда они ходили в кино или выпивали по бокалу вина в каком-нибудь тихом баре. Разговоры, как правило, сводились к жалобам на нехватку мужиков: «все стоящие либо женаты, либо геи», и, когда они один раз принялись забрасывать удочки насчет ее личной жизни, она ответила: «Мне хватило одного неудачного брака» — тоном, предполагавшим, что этот брак был настолько неудачен, что и говорить не хочется. Она сказала, что предпочитает пока не заводить романов, умолчав, правда, о том, сколько уже тянется это «пока». Двадцать два года прошло с тех пор, как она в последний раз была с мужчиной! Разведенные дамы среднего возраста со стульев бы попадали. Кстати, анахорету ведь полагается соблюдать целибат? (Или анахоретке?) Надо бы спросить у преподобного Бёртона («Бога ради, зовите меня Джон», — рассмеялся он). Конечно, все эти годы она занималась сексом с женщинами, так что это не совсем целибат.
Смешной он малый, этот Джон Бёртон. Песочно-рыжие волосы, маленький, сложен изящно — ничего общего с Джонатаном. И очень славный, как-то сразу видно, что хороший человек. Он тоже побывал кающимся грешником в городском гетто, и, видимо, это сломало его. Теперь он с головой закопался в деревню и шел на поправку. С такими, как Джонатан, нервных срывов не случается. У него были безукоризненные манеры (спасибо матушке, а также Эмплфорт-колледжу[39] хотя Уиверы отнюдь не были католиками) — этим он ее отчасти и привлек. А еще тем, что манеры манерами, но на деле он был суров и несгибаем. Как кремень.
В августе Джиллиан, подруга по педагогическому колледжу, пригласила ее погостить на ферме у своих родителей на длинные, по случаю банковских каникул,[40] выходные. В колледже они сошлись, потому что были старше большинства своих сокурсниц. Близкими подругами они не стали — хотя Джиллиан питала на этот счет некие иллюзии, — но с ней было легко, она была забавная, циничная, но не зануда, поэтому после долгих и упорных дебатов с самой собой (проводившихся по любому вопросу) Каролина все-таки приняла приглашение. От выходных в деревне вреда не будет, решила она.
Все прошло чудесно, лучше не бывает. У Джиллиан оказались очень славные родители, ее мать все время их чем-нибудь подкармливала, а они и не возражали. Как замечательно, говорила мать Джиллиан, что они такие независимые девочки, и работа у них хорошая, и кредит на жилье, и свобода, — но на самом деле она хотела сказать, что Джиллиан, их единственной дочери, уже порядком за тридцать и не пора ли, собственно, подарить родителям внука?
В чистой и уютной гостевой комнате Каролина выспалась лучше, чем за многие годы, возможно, потому, что вокруг было так мирно. Лишь блеяли овцы, горланили петухи и птицы пели не умолкая, да изредка бурчал трактор. Пахло свежестью, и она вдруг поняла, как давно не дышала по-настоящему чистым воздухом. Окно спальни выходило на простор холмистых зеленых равнин, сшитых и окантованных серыми каменными стенами, бегущих вдаль, насколько хватало глаз, за горизонт, и она подумала, что, пожалуй, такого потрясающего вида из окна у нее никогда еще не бывало (зато мерзких было хоть отбавляй). Так что сперва она влюбилась в местный пейзаж, а потом уже — в Джонатана, который в некотором смысле являлся продолжением и воплощением этого пейзажа.
А еще было жарко. Она не ожидала такой жары от Йоркшира, с другой стороны, она и не знала, чего ожидать, потому что никогда раньше там не была. («Как, вы никогда не были в райском графстве?» — с притворным ужасом воскликнул Джонатан. «Я вообще мало где была», — прямо ответила она.)
В субботу вечером Джиллиан повела Каролину на сельскохозяйственную ярмарку, маленькую, только для местной долины, «совсем не то, что Большая йоркширская выставка, скорее просто праздник». Ярмарку устраивали в поле, в паре миль от их дома, на окраине деревушки. «Тебе понравится, там как на старинной открытке», — обещала Джиллиан, и Каролина улыбнулась и промолчала, потому что хотя здесь очень красиво и по-йоркширски (ведь Йоркшир не столько место, сколько состояние души), но это все равно деревня. Но Джиллиан не обманула, деревушка и впрямь оказалась буколическим идеалом: горбатый мостик, окаймленный высокими желтыми ирисами ручей, вьющийся меж серых каменных домов, старая красная телефонная будка, маленький почтовый ящик на стене и зеленые лужайки, на которых паслись упитанные белые овцы. («Это йоркширские овцы, — сказал Джонатан, — они крупнее других». Несколько месяцев спустя она поделилась этим сокровенным знанием с коллегой, которая чуть не лопнула от смеха, а Каролина почувствовала себя идиоткой. Но к тому времени у нее на пальце красовалось кольцо с рубинами и бриллиантами, некогда принадлежавшее матери отца Джонатана. Позже его собственная мать, Ровена, сказала ей, что в свое время отказалась от этого кольца и вытребовала себе новые бриллианты — от «Гаррарда», — потому что не желала «ходить в обносках».)
Само собой разумеется, впервые очутившись на сельскохозяйственной ярмарке, Каролина была просто очарована. Да, именно это с ней и случилось: она была очарована, заколдована и одурманена — причесанными овцами, и коровами в рюшечках, и намытыми хрюшками; палатками, где предлагали отмеченные наградами джемы и бисквиты, вязаные шали и распашонки и все сорта кабачков, и картофеля, и лука, и роз; членами Женского общества, подававшими чай с пирожными в теплой, пахнущей травой палатке, викарием — толстяком с румянцем любителя выпить, который открывал ярмарку и рассказывал анекдоты (ничего общего с преемником, Джоном Бёртоном). Еще там были фургон с мороженым, спортивная площадка для детей и маленькая безупречная старинная карусель. Как-то чересчур. Смешно даже. Казалось, вот-вот покажется паровоз и из вагонов выйдут герои «Биения сердца»,[41] будь оно неладно. Но вместо этого в кадр уверенным шагом вошел Джонатан Уивер.
— Это от конкура у него такие бедра, — шепнула Джиллиан. — Он любитель, но, говорят, мог бы далеко пойти.
Ну нет, теперь стало похоже на роман Джилли Купер.[42]
— Нетитулованная аристократия, — продолжала Джиллиан. — Ну, знаешь, древний род, возделывают эту землю со времен Вильгельма Завоевателя, типа того. Только они дилетанты, а не настоящие фермеры, — едко добавила она.
— Это почему?
— У них всегда был другой источник дохода, и не один: дома под аренду в Лондоне, земля, работорговля — все, на чем обычно делают деньги. Поэтому они играют в фермеров, держат образцово-показательное стадо красных девонширских, а овцы у них как барашки Марии-Антуанетты, а здесь овцеводческий край, не будем забывать, где овца — это овца, и во всех-то коттеджах на ферме у них ремонт и центральное отопление, а еще они восстанавливают приусадебный огород на средства Национального треста, ни больше ни меньше.
Каролина не слишком поняла эту диатрибу фермерской дочери, поэтому просто сказала:
— Да уж.
А Джиллиан рассмеялась и добавила:
— Но, Бог свидетель, я бы затрахала его до смерти хоть сейчас.
Она вспомнила, как стояла перед выставкой «лучшего земляничного джема». Банки с клетчатыми «чепчиками» поверх крышек, подписанные в стиле «Сельского дневника эдвардианской леди»,[43] были украшены наградными розеточками и маленькими «похвальными» карточками, и она подумала, что лучший джем нужно пробовать, а не просто смотреть на него, и тут он возник рядом и представился, и вот она уже в его «рейнджровере», они едут к нему домой — а промежуточные события из ее памяти выпали. Он выдал что-то вежливое насчет «заглянем ко мне, выпьем чаю», но ею, конечно, двигала похоть, чистая, неприкрытая, слишком долго сдерживаемая похоть, — поэтому она бросила Джиллиан, которая была в ярости (вполне справедливо) из-за того, что подруга у всех на виду отчалила с едва знакомым мужчиной.
Они ехали по длинной прямой дороге, мимо парка, и только минут через пять она осознала, что и дорога, и парк, и все остальное принадлежит ему, — то есть, на секундочку, ему принадлежит целый пейзаж. И хотя именно похоть усадила ее в машину, она искренне предполагала, что его приглашение на чай подразумевает элегантную, светлую гостиную, в которой будут картины с лошадьми и собаками, большие диваны, обитые бледно-лимонным дамасским шелком, и рояль, уставленный семейными фотографиями в тяжелых серебряных рамках (пищей для этого образа явно послужила школьная экскурсия в замок). Она уже представляла, как робко усядется на краешек одного из лимонных диванов, а мать Джонатана займет место хозяйки у чайного подноса с изящным старинным фарфором и будет вежливо расспрашивать ее о «захватывающей» городской жизни.
В действительности мать Джонатана еще была на ярмарке — милостиво вручала розетки пони-клубу, и ни Джонатан, ни Каролина так и не добрались до гостиной (которая окажется совсем не такой, как она себе представляла). Они обошли вокруг дома, он завел ее в какую-то кладовку и, не успев закрыть дверь, стянул ей брюки до лодыжек, прижал к старой деревянной сушилке для посуды и резко вошел в нее сзади. Вцепившись в (пришедшиеся очень кстати) краны над керамической мойкой, она думала: «Святые угоднички, так вот, значит, как у вас тут трахаются», — а теперь посмотрите на нее: ездит на «лендровере дискавери», покупает одежду в «Кантри-кэжуалс» в Харрогите и сидит напротив него за завтраком (стол красного дерева, чиппендейл) с двумя его шкетами. Кто-нибудь может объяснить, как, черт побери, это случилось?
«Что ж, — произнес Джон Бёртон, — думаю, мне пора». Они сидели на скамье, бок о бок, очень по-приятельски, но молча. Вот что значит быть в церкви: молчи сколько влезет, и никто не спросит почему. Дождь почти перестал, хотя в открытую дверь еще долетал его запах, зеленый и летний. «Дождь стихает», — сказал он, и Каролина ответила: «Да, похоже на то». Он встал и проводил ее к выходу. Собаки выспались и теперь изображали неописуемый восторг в связи с появлением хозяйки, но она знала, что на самом деле им на нее наплевать.
«Ну, до свиданья», — сказал Джон Бёртон и снова пожал ей руку. Она ощутила легкий трепет, будто в ней оживало что-то давно уснувшее. Он сел на велосипед и покатил прочь, а потом обернулся, чтобы помахать ей, и велосипед вильнул в сторону. Она стояла и смотрела ему вслед, не обращая внимания на разыгравшихся собак. Она влюбилась. Просто-напросто. Окончательное и бесповоротное безумие.
Панихида по Виктору вывела минимализм на новый уровень, устремив его к аскетизму. Присутствовали только Джексон, Джулия и Амелия, если не считать самого Виктора, тихо разлагавшегося в дешевом гробу из дубового шпона, на котором вопиюще не хватало цветов. Джексон ожидал, что это все же будет какое-никакое событие, он думал, церемония состоится в часовне колледжа Святого Иоанна, где Виктора будут славословить бывшие коллеги, а после пройдет нудная Высокая англиканская служба[44] — нестройно исполняемые гимны под аккомпанемент надрывающегося органа.
Амелия с Джулией сидели на первой скамье в часовне при крематории. Джексону удалось отклонить их предложение сесть между ними, занять место несуществующего сына Виктора. Джексон наклонился вперед и шепотом спросил у Джулии:
— Почему больше никто не пришел?
Номинально он выполнял там свои профессиональные обязанности — хотел посмотреть, кто объявится на Викторовых похоронах. Надо сказать, тот факт, что не объявился никто, его тоже заинтересовал.
— Никто не пришел, потому что мы никому не сообщили, — сказала Амелия, словно это было самое разумное решение на свете.
Амелия и не подумала одеваться в черное на отцовские похороны — более того, на ней были шерстяные колготки в рубчик, кричащего, ярко-красного цвета. Может, в этом есть символический смысл, подумал Джексон, может, древний кембриджский обычай предписывает синим чулкам по случаю траура становиться красными чулками. Для каждой жизненной ситуации непременно найдется древний кембриджский обычай (ах да, Амелия же из Оксфорда). Ну кто летом носит шерстяные чулки? В часовне при крематории работал кондиционер, но снаружи-то стояла жара. Джулия равно пренебрегла траурным черным, закутавшись в винтажное бархатное пальто до пят, цвета травы (сестрички, похоже, хладнокровные, как рептилии). Ее буйные волосы явно укладывала труппа цирковых собачек. Создавалось впечатление, что скорбит по усопшему один Джексон в своем черном костюме для похорон со строгим черным же галстуком.
Дерзкие ноги Амелии напомнили ему лапки птицы, которую он недавно видел на канале «Нэшнл географик» в приемной дантиста.
Джулия повернулась к Джексону анфас:
— На таких мероприятиях, ну, не таких именно, — она небрежно указала на гроб, — а на всяких семейных торжествах, днях рожденья или на Рождество, мне всегда кажется, что появится Оливия.
— Просто смешно, — заявила Амелия.
— Я знаю.
На обеих напала было грусть, но Джулия тут же оживилась:
— Вам очень идет костюм, мистер Броуди, вы в нем такой красивый.
Амелия бросила на сестру презрительный взгляд. У Джулии слезились глаза, и она давилась словами, но на тот случай, если у детектива «сложилось иное впечатление», она объявила, что это сенная лихорадка, а не горечь утраты. Джулия предложила Джексону свой спрей для носа, но он вежливо отказался. У него в жизни не было аллергии (разве что на людей), и он считал себя этаким северным здоровяком. Недавно он смотрел документальный фильм по «Дискавери», и там рассказывали, что у северян до сих пор крепкая викинговская ДНК, а у южан — какая-то другая, послабее, саксонская или французская.
— Декор здесь мрачноватенький, — громким шепотом сообщила Джулия, но Амелия шикнула на нее, точно на болтливую соседку в театре. — В чем дело? — сердито осведомилась Джулия. — Ты полагаешь, он выскочит из гроба и отчитает нас?
При мысли об этом лицо Амелии на миг исказил ужас, но, по крайней мере, перспектива воскрешения отче заставила обеих ненадолго заткнуться. Самая утомительная англиканская служба лучше, чем вздорные сестрицы Ленд.
По пути на похороны Виктора он заглянул в бывший офис «Холройд, Уайр и Стэнтон», а ныне салон красоты «Нега». Заявленная в услугах «спа-терапия» у Джексона ассоциировалась скорее с психотерапией, а не с массажем и масками для лица. Лечение красотой. Что для этого нужно? Музыка? Поэзия? Живописный вид? Секс? Что ему помогало залечивать свои раны? «Из Болдера в Бирмингем» Эммилу Харрис.[45] Лицо дочери. Сентиментально, зато правда.
В доме Тео была особая комната. Тео как-то пригласил его к себе, чтобы показать ее. Джексон не смог бы жить в доме с такой комнатой. Спальня на втором этаже напоминала штаб расследования в полицейском управлении: фотографии и карты, пришпиленные к стене, блок-схемы и белые доски для фломастеров, хронометраж событий. Два железных картотечных шкафа, забитых папками, и еще папки в коробках на полу. В этой комнате было все, что могло иметь хоть малейшее отношение к смерти его дочери. И много такого, что не должно было попасть Тео в руки, фотографии с места преступления например, — на стене они не висели (и Джексон его за это мысленно поблагодарил), но были извлечены из ящика. Страшные снимки убитой девушки, которые Тео вручил детективу с какой-то профессиональной отрешенностью, словно фотографии из отпуска. Джексон знал, что это впечатление обманчиво: время приучило Тео к любым ужасам, но не притупило его боль. «У меня есть кое-какие связи», — сказал Тео без лишних объяснений. Он был адвокатом, а у адвокатов, по опыту Джексона, всегда имелись связи.
Тео десять лет жизни посвятил расследованию смерти дочери. Нормально это или свидетельствует о безумии? Такую комнату скорее оборудовал бы психопат — Джексон лично подобных психопатов не встречал, но в детективах и сериалах их навалом. Джексон считал, что телевизионщикам нужно больше снимать про угоны машин четырнадцатилетними мальчишками, одуревшими от клея, сидра и скуки. Это куда ближе к действительности, правда не особенно интересно.
Джексон смотрел на гроб Виктора и думал о похоронах Лоры Уайр. По сообщениям в прессе, проститься с Лорой пришли сотни людей. Тео практически не помнил похорон, зато у него были все вырезки из газет. Когда Джексон спросил Тео о том дне, его глаза забегали из стороны в сторону, как будто мозг отмежевался от воспоминаний. Разве, переживая тяжелую утрату, человек не проходит несколько стадий: шок, отрицание, вину, гнев, депрессию, а потом приятие, — то есть надо выйти из другого конца туннеля и жить дальше? Джексон однажды был на консультации у психолога. Его школа вызвала специалиста из Отдела психиатрической помощи подросткам Западного Йоркшира; заведение с длинным названием представлял сутулый, маленький рыжеволосый психолог, дышавший луком. Они беседовали с Джексоном в чулане, который в школе сходил за медпункт. Рыжий бородач сказал Джексону, что нужно двигаться дальше, продолжать жить, но Джексону было двенадцать лет, и ему особо нечего было продолжать и некуда идти.
Джексон думал о том, сколько раз Тео говорили, что нужно взять себя в руки и двигаться дальше. Тео Уайр застрял в начале туннеля, в своем собственном мире, где надо биться до последнего, и тогда дочь вернется. Но этому не суждено было случиться. Джексон знал, что мертвые не возвращаются. Никогда.
Желтый свитер для гольфа. Зацепка. Зацепка, которая должна была вывести на след убийцы. Никто из клиентов Тео не проявлял интереса к гольфу (это гольф королевская игра? или теннис?). Подобное безразличие было напрямую связано с тем фактом, что костяк его клиентуры составляли женщины. Тео занимался в основном семейными разборками. (Так почему же в тот день, когда умерла его дочь, он поехал в Питерборо на разбирательство земельного спора?) Мало что так удручало, как картотека клиентов Тео — бесконечный строй женщин, терпевших побои и надругательства и лишившихся всякой надежды, не говоря уже о тех, которые просто были несчастливы в браке и не могли больше выносить своих мужей-идиотов. Это было весьма поучительно (хотя Джексон свой урок и так уже получил), Тео старательно документировал самые банальные детали, вереницы мельчайших изъянов и трещин, едва заметных, если смотреть со стороны, но изнутри превращавшихся в каньоны: «Он дарит мне гвоздики, а гвоздики — убожество, это знает любая женщина, как же он не понимает?» — «Он вечно забывает провести „Туалетным утенком“ под ободком унитаза, хотя я нарочно поставила бутылку на видное место и просила его это делать, сто раз просила». — «Если он раз в год возьмет в руки утюг, так это целое событие: „Посмотри на меня, я глажу, смотри, как хорошо у меня получается, я глажу намного лучше тебя, я — профи, я умею гладить“». — «Он приносит мне завтрак в постель, когда прошу,
Джексон всегда делал все правильно, никогда не оставлял поднятым сиденье унитаза и прочих шаблонных ошибок не допускал, но численное превосходство было не на его стороне: две женщины на одного мужчину. Мальчикам требуется много лет, чтобы стать мужчинами, но девочки — уже с пеленок женщины. Джексон надеялся, что у них будет еще ребенок, он хотел бы еще одну дочку; сказать по правде, может, даже пять или шесть дочек. Про мальчиков он знал все, а вот девочки — они особенные. Джози не изъявляла желания завести второго ребенка, и в тот единственный раз, когда Джексон об этом заговорил, она посмотрела на него тяжелым взглядом и сказала: «Вот сам и рожай».
Стал бы тот, кто не играет в гольф, носить свитер для гольфа? И если на то пошло, что отличало свитер для гольфа от всех других свитеров? Джексон перекопал весь полицейский архив, пока не нашел снимок желтого свитера, который, по показаниям свидетелей, был «очень похож» на тот, что носил убийца Лоры Уайр. Показания свидетелей в целом мало чего стоили. Джексон присмотрелся к логотипу на свитере — маленькой нашивке с гольфистом, замахивающимся клюшкой. Наденет человек такой свитер, если не играет в гольф? Он мог купить его в секонд-хенде — хорошая вещь («60 % овечьей шерсти, 40 % кашемира») за разумные деньги.
Желтый — цвет опасности, недаром эти крошечные ядовитые лягушки желтые. У той бездомной девушки на Сент-Эндрюс-стрит волосы были цвета ядовитых лягушек. Утром он чуть не споткнулся об нее по пути в «Негу». С ней была собака, вроде какая-то борзая.
«Вы не поможете мне?» — обратилась к нему бродяжка, и он присел на корточки, чтобы не нависать над ней, и спросил: «Что нужно сделать?» Она уставилась куда-то в пространство и ответила: «Не знаю». У нее была плохая кожа. Похоже, наркоманка. Заблудшая душа. Он спешил, поэтому оставил девушку с лягушачье-желтыми волосами и подумал, что, когда пойдет обратно, спросит, как ее зовут.
Как насчет супругов всех тех недовольных женщин из картотеки Тео: играл ли кто-нибудь из них в гольф? Полиция проверила всех до единого и нашла пару гольфистов, у обоих были железные алиби. Они прошерстили бывших мужей, затаивших обиду после разводов, интрижек на стороне, споров об опеке, алиментах и пособиях на детей, но никто не попал под подозрение. Они опросили всех, у каждого проверили алиби, взяли образцы ДНК и отпечатки пальцев, хотя на месте преступления не было ни отпечатков, ни ДНК, потому что преступник ни к чему не притронулся, он даже не открывал дверь в контору — входная была на подпорке, а внутреннюю, как сообщила администратор (Мойра Тайлер), он толкнул локтем. Прямиком в переговорную, чик-чик ножом — и восвояси. Ни возни, ни криков, ни брани, ни вспышки гнева. Больше похоже на заказное убийство, чем на преступление по страсти.
Джексон тщательно проверил бывших, уличенных в домашнем насилии. Nada. Rien.[47] Всех допросили, у каждого было подтвержденное алиби. Если предположить, что убийца имел отношение к личной жизни Тео, гм, у Тео, похоже, не было никакой личной жизни, кроме дочерей, кроме Лоры. О второй, Дженнифер, он почти не упоминал. (Почему?)
Джулия как будто задремала. Амелия присползла со скамьи и хмуро рассматриваю ковер. Осанка у нее была отвратительная. Джексон предполагал что кто-то должен почтить память усопшего, что вот-вот появится викарий и скажет несколько безликих слов, напутствуя Виктора в неизвестность, но, к его изумлению, гроб внезапно и бесшумно соскользнул за шторки и исчез без всяких формальностей, словно чемодан на багажной ленте.
— И это
— А чего вы хотели? — спросила Амелия.
Она встала и на красных, птичьих ногах направилась к выходу. Джулия взяла Джексона под руку и сжала ее, и они вышли из крематорской часовни вместе, как новобрачные.
— Это не противозаконно, — весело сказала она. — Мы проверили.
Погода была совсем не похоронная — жара. Джулия, которая принялась чихать, едва оказавшись на улице, бодро заявила:
— Ну хоть не так жарко, как там, где сейчас папочка.
Джексон надел свои темные «окли», и Джулия воскликнула:
— О-ля-ля, такой серьезный вид, мистер Би, прямо агент секретной службы.
Амелия, ждавшая их на дорожке, фыркнула, как кабаниха.
— И это всё? — повторил Джексон, высвобождаясь из хватки Джулии.
— Конечно же нет, — ответила Амелия. — Теперь чай с тортом.
— Как по-вашему, если бы вы были собакой, то какой породы? — Джулия запихнула в рот здоровенный кусок торта.
— Не знаю, — пожал плечами Джексон. — Может, Лабрадором?
— Нет! — в унисон воскликнули сестры с таким упреком, как будто с его стороны было полным безумием представить себя Лабрадором.
— Вы никак не Лабрадор, Джексон, — заявила Джулия. — Лабрадоры — это так банально.
— Почему? Шоколадные вполне себе, — заметила Амелия. — Вот желтые да, действительно… скучновато.
— Шоколадные лабрадоры. — Джулия засмеялась. — Так и хочется съесть.
— Мистер Броуди — английский пойнтер, — решительно заявила Амелия.
— Правда? — воодушевилась Джулия. — Ей-богу, никогда бы не подумала.
Джексон и не знал, что выражение «ей-богу» до сих пор в ходу. Они были такие шумные, эти сестры Ленд. Шумные до неприличия. И слишком вызывающе себя вели. С другой стороны, в Кембридже сумасшедшие сплошь и рядом, поэтому они не особенно выделялись. Но он ни за что не появился бы с ними в кафе в своем родном городе, на севере, где никто не говорил «ей-богу» с начала времен. Сегодня они обе пребывали в весьма игривом настроении, — по-видимому, это было связано с тем, что они только что кремировали отца.
Джулия принялась за вторую чашку чаю. Для чая было жарковато, Джексон мечтал о ледяном пиве. На белой чашке Джулии остался отпечаток ее напомаженного рта, и Джексону внезапно вспомнилась сестра. Она предпочитала более спокойный цвет, пастельно-розовый; на всех чашках и стаканах она оставляла призрачный след своих губ. При мысли о Нив у него сдавило сердце, в буквальном смысле, не в переносном.
— Нет, я не согласна, — заявила Джулия, хорошенько обдумав собачий вопрос (они хоть когда-нибудь друг с другом соглашаются?). — Только не пойнтер. И уж точно не английский, может, стародатский пойнтер? Это порода такая, мистер Броуди, я не о вашем возрасте, не подумайте. Или, может быть, большой французский. «Большой» тоже не к вам относится, мистер Броуди. А вообще, знаешь, Милли, думаю, мистер Броуди — немецкая овчарка. По нему сразу видно, что он вытащит тебя из горящего дома или из бурной реки. Спасет тебя из беды! — Она повернулась к Джексону и одарила его сверкающей театральной улыбкой. — Ведь спасете?
— Спасу? — переспросил Джексон.
Амелия вдруг встала и заявила:
— Это все чудесно, но мы не можем весь день прохлаждаться.
И Джулия тоже встала и сказала:
— Да, пойдем, Милли, надо поторапливаться, нам еще делать покупки. Контрольные покупки, — добавила она, и Амелия простонала:
— Терпеть не могу делать контрольные покупки.
Джексон достал бумажник, чтобы расплатиться по счету. В бумажнике лежала фотография Оливии, и всякий раз, когда он открывал его, чтобы пустить кровь одной из своих истощенных кредиток, девочка улыбалась ему. Не ему, конечно, а человеку с фотоаппаратом.
— Снимала мама, — сказала Джулия. — Папа никогда не фотографировал.
Все трое грустно уставились на фотографию.
— Остались только мы с Джулией, — произнесла Амелия. — Только мы две в целом мире помним Оливию. Мы не можем сойти в могилу, не узнав, что с ней случилось.
— Почему именно сейчас, ведь прошло столько времени? — Джексон был озадачен.
— Дело не в том, сколько прошло времени, — ощетинилась Амелия, — мы никогда ее не забывали. Просто мы нашли Голубого Мышонка, или, не знаю, это он нас нашел.
— Нас три, — поправила сестру Джулия, — Сильвия тоже помнит Оливию.
— Сильвия?
— Наша старшая сестра, — отмахнулась Амелия.
Джексон вопросительно молчал. Наконец Джулия произнесла:
— Она монахиня.
— И когда именно вы собирались мне о ней рассказать? — Джексон постарался сдержать раздражение.
— Мы вам сейчас говорим, — сказана Джулия. (Прямо-таки мисс Здравый смысл.) — Не ворчите, мистер Броуди, вы вовсе не такой брюзга, каким притворяетесь.
— А вот и такой.
— Нет, не такой, — настаиваю Джулия. (Во имя всего святого, почему они не могут просто уйти?) И вдруг, к изумлению Джексона, Джулия встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Спасибо, что пришли на похороны и вообще за все.
Джексон начинал бояться, что опоздает. Он возвращался на парковку, продираясь через стадо студентов языковых школ, очевидно не признававших, что на планете существует еще кто-нибудь, кроме подростков. Джексоновым адом был летний Кембридж, наводненный туристами и иностранными тинейджерами, у которых одна миссия — слоняться без дела. Студенты все были одеты в хаки и камуфляж, как будто идет война, а они солдаты (не дай бог, а то считайте, нам крышка). И еще велосипеды. Почему всем так нравятся велосипеды? И почему велосипедисты такие наглые? Почему они ездят по тротуарам, если есть специальные дорожки? И кому взбрело в голову дать велосипеды напрокат итальянским подросткам? Если ад существует, а в этом Джексон был уверен, там заправляют пятнадцатилетние итальянские пацаны на велосипедах.
Что же до туристов… Очарованные колледжами, духом истории, они не хотели видеть того, что за всем этим скрывалось, — деньги и власть. Колледжи владеют колоссальными землями, и не только в самом Кембридже, хотя он им принадлежит почти целиком. До сих пор колледжи имеют влияние на выдачу лицензий, заключение договоров аренды и бог знает на что еще. Джексон слышал, что раньше говорили: можно пройти всю Англию, не покидая земель Тринити.[48] А все эти прекрасные сады, за вход в которые взимается плата? Все это богатство и привилегии в руках единиц, в то время как на улицах тысячи обездоленных, нищих, алкашей, сумасшедших? Такое впечатление, что процент последних в Кембридже особенно высок.
И все же — хотя ему нелегко было себе в этом признаться — Джексон предпочитал летнюю публику мажорам и выпендрежникам, населявшим город во время учебного года. Может, он просто завидует богатому сословию? Или это у него в голове звучит отцовский голос? Джексон боялся, что превращается в старого зануду. Возможно, быть старым занудой не так уж и плохо. В любом случае непроходящая зубная боль радужному мировосприятию не способствовала. («Эндодонтическое лечение», — соблазнительно промурлыкала Шерон ему в ухо в прошлый раз.)
Джексон припарковался перед домом. Деревянные жалюзи в гостиной были подняты, и он разглядел обстановку: книжные шкафы до самого потолка, пальмы в горшках, большие диваны — не шикарно, но со вкусом, наверное, университетская братия. Улица была запружена огромными внедорожниками среднеклассовых мамаш, с неизменными наклейками «Ребенок в машине» и «Младенец в машине» на заднем стекле. Джексон закурил и включил «Старый добрый мир» Люсинды Уильямс[49] в качестве противоядия. К стойке ворот были привязаны воздушные шарики, указывая, что дом
Он полистал пару досье из кипы, что взял у Тео. Та комната — про себя он ее теперь называл «штаб расследования» — не была комнатой Лоры. Спальня дочери Тео располагалась в глубине дома и окнами выходила в сад. Джексон в какой-то мере ожидал, что там все законсервировано с того дня, как Лора вышла из дому в последний раз, — он бывал в подобных мавзолеях, с каждым годом все более унылых и блеклых, — но, к его удивлению, в комнате Лоры ничто о ней не напоминало. Нейтральные цвета, гостиничный интерьер — обычная спальня для гостей. «Вообще-то, гостей у меня не бывает», — сказал Тео со своей грустной, понурой улыбкой. Он напоминал большого меланхоличного пса, ньюфаундленда или сенбернара. О нет, он рассуждает, как Джулия. Какой же он сам пес? Он сказал «Лабрадор» — первое, что пришло в голову. Джексон не разбирался в породах, у него никогда не было собаки, даже в детстве. Отец ненавидел собак.
Джексон помнил, как было в комнате Лоры Уайр десять лет назад. Лоскутное одеяло, аквариум с тропическими рыбками, гора плюшевых мишек на кровати. Везде книги, одежда на полу, косметика, фотографии. Классический беспорядок восемнадцатилетнего подростка. Теперь же, со слов Тео, Лора стала воплощением аккуратности; умерев, она растеряла все недостатки и превратилась в отцовской памяти в святую праведницу. Джексон считал это вполне естественным.
Десять лет назад он видел в ее спальне фотографию: Лора с собакой. Хорошенькое личико, чудесная улыбка. Милая девушка — не святая, а просто милая. Джексон подумал об Оливии, лежавшей в безопасности у него в бумажнике, в кармане, невидимой, улыбающейся в темноте. «В затворе». Так сказала Амелия про Сильвию, когда он спросил, позвали ли они сестру на похороны. («Вы даже Сильвию не пригласили?») «Разумеется, мы сообщили ей, — ответила Амелия, — но она не может прийти, ей нельзя покидать монастырь. Она в затворе».
Быть может, и Оливия затворена где-нибудь — под половицами, в земле? Крохотная кучка тоненьких заячьих косточек, ждущих, когда их найдут.
Джексон оказался в спальне Лоры случайно. Он тогда работал над делом Керри-Энн Брокли, пропавшей в Честертоне. Керри-Энн было шестнадцать лет, безработная и далеко не девственница. Ее убили, когда она возвращалась домой после вечеринки с друзьями. Изнасиловали, задушили и бросили в поле за городом. Она вышла из ночного клуба в два часа ночи, на ней было много косметики и мало одежды, что рождало невысказанные предположения о спровоцированном преступлении. Но только не в команде Джексона. Если бы он заподозрил, что кто-нибудь из его офицеров так думает, он задал бы им по первое число.
Они так и не вышли на подозреваемого. Джексон возвращался домой, чтобы впервые за неделю выспаться, его подвозила коллега, специалист по работе с родственниками (Элисон — на ней Джексону надо было жениться, а вовсе не на Джози). Элисон заехала к Тео вернуть фотографии Лоры. Фотографии всегда фотографии. Все эти разрывающие сердце портреты девочек, которых больше нет: и Керри-Энн, и Оливии, и Лоры, все — любимые, все — потерянные навсегда. Принесенные в жертву неведомому злому божеству. Пожалуйста, Господи, только не Марли.
Дверь открыл Тео Уайр, опустошенный горем, с лицом, как тогда подумал Джексон, цвета уэнслидейлского сыра. Он предложил им чаю, и Джексон подумал — не в первый и не в последний раз, — как странно, что люди продолжают жить, даже когда их мир больше не существует. Тео даже достал откуда-то пирог: «Вишня с миндалем, испек за день до ее смерти. Еще свежий». Он грустно покачал головой, словно не веря, что пирог еще есть, а его дочери — уже нет. Нечего говорить, что никто не притронулся к угощению. «Мистер Уайр, вы не против, если я взгляну на комнату Лоры?» — спросил Джексон, потому что знал, что для Тео Уайра он просто детектив, а не детектив, расследующий другое дело. Со стороны Джексона это было не более чем любопытство, ничто не указывало на то, что убийство Лоры Уайр связано с «его» убийством, с Керри-Энн Брокли. И он увидел обычную, неприбранную комнату, в которую девушка никогда уже не войдет, не швырнет сумку на пол, не сбросит туфли, не уляжется на кровать с книжкой, не включит магнитофон, где никогда больше не уснет беспокойным, невинным сном живых.
Это было за два года до рождения Марли, и Джексон еще не знал того, что знал теперь, — что это такое — любить ребенка, быть готовым в любую секунду отдать за него свою жизнь, понимать, что нет на свете ничего дороже. Он скучал по Джози, но уже не так сильно (думал, будет хуже), но по Марли он скучал всегда. Вот почему он не хотел браться за дело Тео Уайра. Тео вселял в него ужас, его история означала, что любой ребенок может умереть, и Джексон против воли представлял Марли на месте Лоры Уайр. Но что ему оставалось? Он не мог просто выставить за дверь этого беднягу размером с дирижабль, пыхтящего и сопящего в свой ингалятор, — потому что у Тео не осталось ничего, кроме воспоминаний, опустевшего пространства, которое должна была заполнять двадцативосьмилетняя женщина.
У Тео было тело погибшей, Амелия с Джулией тело искали. Оливия тоже оставила после себя пространство, но иное — бесплотную тайну, вопрос без ответа. Неразрешимую загадку, которая может свести с ума. Он никогда не найдет Оливию, никогда не узнает, что с ней случилось, — и он понимал, что нужно будет выбрать подходящий момент и сказать им об этом. Да, и он никогда не сможет выставить им счет, куда там. Извините, ваша сестра мертва и никогда не вернется, и с вас пятьсот фунтов за оказанные услуги. («Ты слишком мягкотел для бизнеса, — каждый месяц говорила ему Дебора Арнольд, подбивая баланс, — слишком мягкотел или слишком глуп».)
Если бы речь шла о Марли и ему надо было бы выбирать между «умерла» и «пропала без вести», что бы он предпочел? Нет, нельзя думать об этом, нельзя даже пытаться вообразить такое, нельзя искушать судьбу. Любой из двух сценариев — худшее, что только может случиться. Что делать, если самое худшее, что могло с тобой случиться, уже случилось? Как жить дальше? Нужно отдать должное Тео Уайру — не у многих нашлось бы мужество просто продолжать жить.
Парадная дверь распахнулась, и на улицу шумной гурьбой высыпали нарядные девчушки со своими мамами. Джексон торопливо засунул фотографии с места убийства Лоры Уайр под переднее пассажирское сиденье. Он уже собирался вылезти из машины и зайти в дом, но тут появилась Марли. Черт, да она одета как проститутка. О чем только Джози думает, позволяет ей расхаживать в наряде мечты педофила! И губы накрасила. Он вспомнил о Джон-Бенет Рэмзи, еще одной пропавшей девочке.[51] Когда он был в «Неге», туда зашла подруга администраторши (Миланда — она сама себе такое имя придумала?) и записалась на «бразильскую», и Миланда спросила: «Да ну?» — и девушка сказала: «Мой парень попросил, хочет представлять, что занимается любовью с девочкой», и Миланда спросила: «Да ну?» — как будто это нормальная причина.
Джексон знал статистику, знал, сколько известных полиции педофилов околачивается в том или ином месте, знал, что они роятся густо, как мухи, вокруг игровых площадок, школ, бассейнов (и домов, украшенных шариками). Бижутерия «Клэрз» — вот куда бы пошел Джексон, будь он педофилом. Что, если реинкарнация существует и можно в следующей жизни стать педофилом? Но что нужно сотворить, чтобы заслужить такое? И как, интересно, возвращаются невинные девочки? Стаей голубок, зеленой рощицей?
— Привет, сердечко. Как вечеринка? — (Ты что, собиралась вот так выбежать на улицу, не зная, ждет ли тебя кто-нибудь?) — Ты что выскочила из дома? Знала, что я здесь?
— Ага.
— Не забыла сказать спасибо?
— Не-а. Я сказала: «Большое спасибо за то, что вы меня пригласили».
— Сочиняешь.
— Нет, не сочиняю.
— Сочиняешь, это основное правило допроса: люди смотрят вверх и влево, когда вспоминают, и вверх и вправо, когда фантазируют. Ты посмотрела вверх и вправо.
Джексон, заткнись. Она тебя даже не слушает.
— Было дело, — безразлично изрекла Марли.
— Было дело?
Что это за выражение? У нее измученный вид, темные круги под глазами. Чем они там занимаются на этих вечеринках? Еще и мокрая вся от пота.
— Мы танцевали. Под Кристину Агилеру, она просто блеск.
Она повела плечами, показывая, как они танцевали, и в этом было столько секса, что у Джексона сердце ёкнуло. Твою ж мать, девчонке восемь лет.
— Очень мило, солнышко.
От нее пахло сахаром и потом. Он вспомнил, как первый раз взял ее на руки, ее головка умещалась у него на ладони, и Джози сказала: «Смотри, только осторожнее» (как будто он сам не знал), и как он поклялся себе, что с ней никогда не случится ничего плохого, что он от всего ее защитит. Торжественное обещание, клятва. Давал ли Тео такой же обет, когда впервые взял на руки Лору? Наверняка. (А как насчет Виктора Ленда?) Но Джексон не мог защитить Марли, он никого не мог защитить. Мы в безопасности, только когда мертвы. Никто в мире так не мучился страхами, как Тео, но о чем ему не нужно было больше беспокоиться, так это о том, в безопасности ли его дочь.
— Ты весь в помаде, — сообщила Марли.
Джексон посмотрелся в зеркало заднего вида и обнаружил на щеке яркий отпечаток малинового рта Джулии. Он яростно принялся его оттирать, но без толку: помада так и осталась на лице жарким пятном.
— Такая была крохотулечка, — говорила Бинки Рейн, но Джексон слушал вполуха.
Он уступил шквалу «Кармины Бураны». «Может, заглянем по дороге в гости к одной бабушке?» — спросил он у Марли, подсластив это не особенно заманчивое предложение обещанием познакомить дочь с кошками, так что сейчас она нарезала круги по сорняковым джунглям в саду Бинки за не слишком жаждущими дружить животными.
— Это ваша девочка? — спросила Бинки, с сомнением оглядывая Марли. — Как-то странно: вы — и вдруг с ребенком.
— Неужели? — рассеянно отозвался Джексон.
Он думам об Оливии Ленд, она тоже была крохотулечкой. Могла она сама уйти и потеряться? Амелия с Джулией сказали, нет, она была очень «послушная». Такая послушная, что посреди ночи выбралась из палатки и ушла с тем, кто ее позвал? Ушла куда? Джексон пробовал подольститься к своей старинной приятельнице Венди из полицейского архива, чтобы она показала ему материалы по делу Оливии, но при всем желании она не могла ему помочь: все материалы исчезли. «Извини, Джексон, они ушли в самоволку, — сказала Венди. — Такое бывает. Тридцать четыре года — долгий срок».
«Не такой уж и долгий», — ответил Джексон. Дело Оливии официально не было закрыто, но почти никого из тех, кто работал над ним, не осталось в живых. Это было до сложных анализов ДНК, расово-возрастных стереотипов, чёрт, даже до компьютеров. Если бы девочку похитили сейчас, шансов найти ее было бы больше. Возможно. Все старшие инспекторы, занимавшиеся делом Оливии, умерли, и единственным человеком, чьи следы Джексону удалось отыскать, была Мэриан Фостер, детектив, которая, похоже, брала показания у сестер Ленд. Она недавно вышла на пенсию в чине суперинтенданта на севере страны, совсем близко к Джексонову родному дому, а перспектива наведаться в те края его не особенно радовала. Теперь, конечно, сразу подумали бы на родителей, на отца в первую очередь. Эффективно ли полиция допросила Виктора Ленда? Если бы Джексон вел то дело, Виктор был бы главным подозреваемым.
Убедившись, что Марли их не слышит, Джексон спросил у Бинки:
— Вы не помните, как исчезла Оливия Ленд? Маленькая девочка, ее похитили тут неподалеку тридцать четыре года назад?
— Шпулька, — произнесла Бинки, все о своем. — Совсем котеночек.
— Семья Ленд, — не отступал Джексон, — вы их не знали? Отец преподавал математику в Святом Иоанне, у них было четыре девочки.
Исчезновение ребенка с соседней улицы обычно не забывается.
— А, так вы о
У Джексона было несколько вариантов ответа на это замечание, но он все же предпочел оставить их при себе.
— Более того, — продолжала Бинки, — он же был сын Освальда Ленда, так называемого героя-полярника, и могу вас уверить, папаша его был совершенный шарлатан.
— Вы не помните, не околачивался ли здесь кто нездешний, какой-нибудь незнакомец?
— Нет. От полицейских спасу не было, ходили из дома в дом, задавали вопросы. Вы не поверите, они обыскали даже мой сад. Но я-то их быстро выпроводила взашей, уж не сомневайтесь. Очень она была странная.
— Кто была странная? Миссис Ленд?
— Нет, старшая дочь, длинноногая дылда.
— Почему странная?
— Проныра. Они же лазили ко мне в сад, кричали всякие гадости, обрывали мои чудесные яблони. Такой был чудэсный (чудесный) садик.
Джексон оглядел яблони, шишковатые и древние, как сама Бинки Рейн.
— Сильвия?
— Да, так ее звали.
Джексон вышел от Бинки через заднюю калитку в саду. Он никогда не ходил этим путем и очень удивился, очутившись на тропинке, по другую сторону которой был сад Виктора. Он и не представлял, насколько близко их участки. Джексон стоял всего в паре ярдов от того места, где когда-то была натянута роковая палатка. Может быть, кто-то перелез через стену, прямо здесь, и вырвал Оливию из объятий сна? И сбежал тем же путем? Сложно ли вскарабкаться на стену с трехлетним ребенком на плече? Джексон бы сделал это на раз. Стена была покрыта плющом — есть за что уцепиться и куда поставить ногу. Но так забираться в сад стал бы только посторонний, а тогда почему собака в ту ночь не лаяла? Плут. По словам Амелии и Джулии, Плут обязательно бы залаял, — выходит, пес знал похитителя. Итак, на кого бы пес не стал лаять?
Он потянул за плющ и обнаружил в стене калитку, точь-в-точь как в саду у Бинки. Ему вспомнился «Тайный сад»,[52] они с Марли смотрели его на видео, дочка была в восторге. Никому никуда не пришлось бы карабкаться, в сад можно было просто войти. Или не так: не кто-то вошел, а потом вышел с Оливией — а кто-то вышел с ней и вернулся обратно уже без нее. Виктор? Розмари Ленд?
Когда они подъехали к дому Дэвида Ластингема, Марли уже клевала носом. Будет ли он когда-нибудь называть этот дом домом Дэвида и Джози? (Нет.) Возбуждение Марли, подпитанное избытком сахара, давно сменилось раздражительностью. Она вся была в семенах травы и кошачьей шерсти, теперь Джози устроит ему разнос. Джексон предложил Марли переночевать у него, по крайней мере так он бы ее отмыл, но она отказалась, потому что «утром мы идем по ягоды».
— По ягоды? — переспросил Джексон, звоня в дверь Дэвида Ластингема. Ему представились охотники-собиратели и крестьяне.
— Мама будет варить варенье.
— Варенье? Твоя мать?
Рожденная заново жена, мать-крестьянка, варящая варенье, вышла из кухни, облизывая пальцы. Та самая женщина, которой раньше решительно некогда было готовить — как исландской королеве — и которая теперь коротала вечера, делая домашние запеканки и небрежно смешивая салаты для своей новой, воссозданной семьи. Просто не верилось, что это та самая женщина, которая делала ему минет, пока он вел машину, которая наваливалась на него на любой подвернувшейся поверхности со стоном: «Ну же, Джексон, давай скорее», которая прижималась к нему во сне и каждое утро просыпалась со словами: «Я все еще тебя люблю», словно радуясь тому, что ночь не украла ее чувств к нему. Пока однажды утром, три года спустя после рождения Марли, она, проснувшись, не сказала ничего.
— Ты опоздал, — заявила она. — Где вы были?
— Мы ездили в гости к ведьме, — сообщила Марли.
—
—
—
У миссис Доддс, школьной учительницы на пенсии, характер был такой, что плетку в руки и прямиком в «доминаторин». Было время, когда женщины в жизни Джексона стремились сделать его счастливым. Теперь же они вечно были им недовольны. Джексон чувствовал себя маленьким непослушным мальчиком.
—
В «Неге» Джексон показал Миланде свое удостоверение и попросил разрешения осмотреть место, где была убита Лора Уайр. «Жуть», — лаконично прокомментировала она. В переговорной, как и сказал Тео, теперь была подсобка. Тележку с лаком для ногтей передвинули, она больше не служила Лоре кенотафом[55] и не закрывала кровавое пятно на голом полу — блеклое, но так и не отмытое.
— Фигасе, — произнесла Миланда, выйдя из привычного ступора. — Я думала, это краска или типа того. Какая мерзость.
Когда он уже был в дверях, она добавила:
— Ее призрак здесь не является. Я бы знала. Я — ясновидящая, я бы почувствовала.
— В самом деле? — отозвался Джексон.
В ее одаренности приходилось сомневаться.
— Точно, седьмая дочь седьмой дочери, — заверила Миланда.
И Джексон подумал о том, как в деревнях часты близкородственные браки, а Миланда устремила на него свои младенчески голубые глаза, — такого дивного, небывалого цвета, что он додумался: линзы, — и сказала:
— Вот вы, например.
— А что со мной?
— Черные кошки приносят вам удачу, — изрекла Миланда.
И Джексон почувствовал разочарование, потому что на одно волнующее мгновение поверил, что она действительно сейчас что-нибудь напророчит.
— «Не ворчите, мистер Броуди», — передразнила Амелия. — Что ты о себе возомнила? — (Она поцеловала его! Правда поцеловала!) — Странно, что ты не разделась посреди улицы.
— Бьюсь об заклад, Милли, ты ревнуешь! — расхохоталась (жестоко) Джулия. — Что бы сказал Генри, если бы узнал?
— Джулия, заткнись.
Амелия чувствовала, что вскипает, и прибавила шаг, чтобы оказаться от сестры подальше. Джулии приходилось чуть ли — не бежать, у нее началась одышка. «При сенной лихорадке так много курить — надо быть чокнутой», — подумала Амелия. Ей было ничуть не жаль сестру.
— Нам обязательно идти так быстро? У тебя же ноги намного длиннее, чем у меня.
Они шли по Сент-Эндрюс-стрит, приближаясь к девушке, сидевшей на мостовой, на старой простыне. Рядом растянулась собака, какая-то помесь борзой.
Джексон даже бровью не повел, когда она назвала его английским пойнтером, но, когда Джулия сравнила его с немецкой овчаркой, он прямо-таки засиял от удовольствия. Джулия попала в яблочко — он не доберман, не ротвейлер и никакой не пойнтер, он немецкая овчарка до мозга костей. Амелия солгала Джексону, ну, не то чтобы солгала, но намекнула, что она оксфордский дон, когда в действительности она рядовой преподаватель на факультете профессионального образования, обучает «коммуникативным навыкам» (что за нелепое название) кровельщиков, каменщиков и тому подобный сброд. Она хотела бы испытывать симпатию к этим парням, считать их хорошими людьми — может, немного чересчур буйными, но в душе порядочными, — но они не были хорошими, они были маленькими говнюками, которые пропускали все ее слова мимо ушей.
Джулия, конечно, тут же прилипла к бродяжкиной собаке, а это означало, что одной из них придется дать девушке денег, — нельзя ведь пообниматься с собакой и потом просто отчалить. Джулия стояла на коленях на тротуаре, подставив псине лицо. Амелия предпочла бы, чтобы она этого не делала, никогда не знаешь, где побывал этот собачий язык, — точнее, знаешь, и именно поэтому лучше, чтобы лицо им тебе не облизывали.
У девушки были желтые, даже канареечные, волосы и нездоровый, желтушный цвет лица. Раньше Амелия часто подавала нищим и покупала «Важную тему»,[56] но теперь стала осмотрительней. Однажды она столкнулась со своей студенткой, которая попрошайничала на оксфордской Хай-стрит. Амелия точно знала, что та девушка — Лиза, парикмахерша, повышавшая квалификацию, — благополучно жила дома с родителями, а сидевшая с ней собака (у них же всегда собаки) — домашний питомец. Кроме того, общеизвестно, что многие попрошайки на самом деле вовсе не бездомные, а у некоторых даже есть машины. Это действительно общеизвестно? Откуда она об этом узнала? Скорее всего, из «Сан»,[57] эти кровельщики вечно оставляют после себя ворохи «Сан».
— Вы не поможете мне? — спросила девушка.
— Нет, — сказала Амелия.
— Милли, ради бога. — Джулия бросила лизаться с собакой и принялась рыться в сумочке в поисках кошелька. — От сумы да от тюрьмы — сама знаешь.
Джулия вытащила пятифунтовую банкноту — вообще-то, эту пятерку она заняла у Амелии — и протянула девушке, которая взяла деньги с таким видом, будто делала Джулии одолжение. Дело было вовсе не в деньгах, не денег она просила. Она попросила Амелию помочь, и Амелия отказала. Потому что не могла ей помочь, не могла помочь никому. И меньше всего самой себе.
— Она потратит их на наркотики, — сказала она Джулии, когда они отошли подальше.
— Пусть тратит на что хочет. Кстати, наркотики — не такая уж плохая идея. Если бы я была в ее положении, то тратила бы деньги исключительно на наркоту.
— Она из-за наркотиков в таком положении и оказалась.
— Откуда ты знаешь. Тебе ничего о ней не известно.
— Мне известно, что она клянчит деньги у тех, кто зарабатывает их потом и кровью.
Дожили, на старости лет превратилась в фашистку. Скоро она начнет требовать, чтобы вернули виселицы и публичную порку, ну, может, не порку, но смертную казнь — точно. В конце концов, почему бы и нет? В мире и без того перенаселение, а отморозки, которые мучают детей и животных и мачетят невинных, — они только место занимают. «Отморозки» — словечко из пролетарской «Сан». Если и дальше продолжать в том же духе, пора отписываться от «Гардиан».[58]
— Можно сказать «мачетить»? — спросила она у Джулии.
— Думаю, нет.
Ну все, конец, она стала обращаться с английским языком как американцы. Цивилизация скоро падет.
Они остановились перед забегаловкой с бургерами, кишащей студентами языковых школ. Амелия испустила страдальческий стон. Если эти иностранцы и пополняют свой словарный запас в Кембридже, то исключительно непристойностями и разновидностями фастфуда.
В Лондоне Джулия часто делала контрольные закупки для одного агентства — проверяла качество обслуживания в бургерных, пиццериях, популярных магазинах одежды и крупных аптечных сетях. Для нее это было практически равно актерству, а в качестве бонуса она обычно оставляла себе покупки или ела заказанную еду. В агентстве очень обрадовались, что она оказалась в Кембридже, у них как раз там сейчас не хватало сотрудника.
— Так, — Джулия сверилась с бумажкой, — нам нужно заказать один гамбургер с жареной картошкой и один бургер «цыпадрип» без картошки, большую колу, банановый молочный коктейль и клубничную шугу.
— А это последнее — что?
— Мороженое. Типа.
— Я не буду заказывать «цыпадрип», — заявила Амелия. — Даже чтобы спасти тебе жизнь, я бы не стала такое говорить вслух.
— Еще как стала бы. Не переживай, я сама все закажу. Едим, кстати, здесь, а не с собой.
— И вообще, нет такого слова.
— Мы же не с филологической точки зрения еду оцениваем. Мы проверяем уровень обслуживания.
— Можно мне просто кофе?
— Нет.
Джулия снова расчихалась. Амелии всегда было неловко, когда сестра разражалась серий неудержимых, оглушительных, как пушечные залпы, «апчхи». Амелия однажды услышала от кого-то, что по тому, как женщина чихает, можно угадать, какой у нее будет оргазм. (Как будто это кому-нибудь интересно.) Даже вспоминать об этом было неприятно. На случай, если это общеизвестный факт, Амелия зареклась чихать прилюдно.
— Ради бога, выпей еще зиртека, — сердито сказала она.
В подобных местах Амелии всегда было крайне неуютно. Она чувствовала себя старухой и снобкой — неприятно, даже если и правда. Джулия же, истинный хамелеон, моментально приспосабливалась к любым обстоятельствам; в настоящий момент она выкрикивала свой заказ прыщавому юнцу за прилавком (они хоть руки-то моют?), изображая эссекский акцент, который она, вероятно, считала плебейским, но который совершенно не вязался с ее нарядом. На Джулии было очень странное пальто, словно с рисунка Бердсли.[59] Амелия только сейчас его рассмотрела. Такое яркое, что потерять Джулию из виду не представлялось возможным в принципе, разве что она улеглась бы на холм, покрытый зеленой летней травой, и тогда стала бы невидимой. Когда Оливия стала невидимой, на ней была хлопчатобумажная ночная рубашка, которую в свое время носили все они. Изначально ночнушка была розовая, но Оливии досталась уже застиранной и бесцветной. Амелия видела ясно как день, как она залезает в палатку в этой застиранной рубашке и розовых тапочках-кроликах, прижимая к груди Голубого Мышонка.
Пальто было Джулии велико. Пока она маневрировала с подносом в толчее иностранных студентов, распахнувшиеся зеленые полы волочились следом. Амелия бросала во все стороны резкое «извините-простите», но толку от этого было мало: расчистить проход удавалось только локтями.
Когда они наконец добрались до свободного столика, Джулия со смаком вгрызлась в бургер:
— Ням, мясо.
— Ты уверена? — поинтересовалась Амелия. Ее бы вырвало, возьми она что-то из этого в рот.
— Это точно мясо. А вот какого животного — другой вопрос. Или из какой части животного. Вон мы бычьи хвосты же ели, и ничего.
— Целое поколение детей вырастет, называя курицу «цыпадрипом».
— Есть вещи похуже.
— Например?
— Метеориты.
— Возможность столкновения Земли с метеоритом не означает, что мы должны примириться с американизацией нашего языка и культуры.
— Ой, Милли, заткнись, я тебя умоляю.
Джулия поглотила «цыпадрип», но клубничная шуга оказалась не под силу даже ей. Амелия с сомнением понюхала молочный коктейль. На вкус он был совершенно ненатуральный, как будто его сделали в лаборатории.
— Здесь одна химия.
— Везде одна химия.
— Разве?
— Ладно, — оборвала ее Джулия, — хватит болтать, принимаемся за работу, — Она достала анкету и ручку. — «Продавец с вами поздоровался?» Да уж наверняка.
— Почему ты не наденешь очки? Ты же без них ничего не видишь.
— «Что сказал продавец?»
— Джулия, ты безнадежна.
— По-моему, он сказал: «Мэм? Добрый день?» Видимо, австралиец.
— Не знаю, не обратила внимания. Джулия…
— Они все австралийцы. Вся британская рабочая сила из Австралии.
— Джулия… Джулия, послушай меня, когда Виктор проверял твои задания по математике у себя в кабинете, он ничего такого не делал? Не приставал к тебе?
— Как думаешь, в Австралии за них кто работает? Давай, Милли, нужно покончить с этим. Итак. «Улыбнулся ли вам продавец?» Он нам улыбнулся? Черт, я и не помню.
Джексон считал ее глупой, это ясно, глупой женщиной. Как же ее раздражала эта его мужская суровость — он из тех мужчин, которые считают, что женщины в плену у своего месячного цикла, шоколада и котят (ну чем не Джулия?), а Амелия вовсе не такая. Ну, если не считать котят. Она хотела, чтобы он думая о ней лучше, она хотела ему нравиться.
— Чай будешь? — спросила она Джулию, когда та забрела в кухню с пустым бокалом в руке.
— Нет. Хочу еще джина.
Джулия принялась шарить по шкафам в поисках чего-нибудь съедобного. Она всегда так много пила? Она пьет в одиночку? А почему это хуже, чем пить в компании?
Джулия ему понравилась, ну конечно, Джулия нравится всем мужчинам, и неудивительно, ведь она предлагает им себя на блюдечке. Джулия однажды сказала ей, что обожает делать минет (без сомнения, именно поэтому она и красилась такой яркой помадой), и Амелия с болью представила, как Джулия стоит на коленях перед Джексоном и… — ей хотелось сказать «отсасывает у него», но это слово никак не произносилось у нее в голове, слишком уж грубое, а «феллирует» звучало по-идиотски. Амелии не хотелось быть ханжой, она чувствовала себя так, точно сбилась с дороги и оказалась не в том поколении. Ей куда больше подошла бы эпоха, когда были классы и правила, когда расстегнутая пуговица на перчатке говорила о распущенности. Ее бы прекрасно устроило пуританское общество. Она слишком много читала Джеймса и Уортон.[60] Герои Эдит Уортон маются в своем мире, а Амелия отлично бы в нем прижилась. Если на то пошло, она бы с радостью поселилась в любом романе, написанном до Второй мировой войны.
Она слышала, как наверху набирается в ванну вода (на это требовалась целая вечность). Джулия возьмет с собой джин (и, вероятно, косячок) и заляжет там часа на три. Интересно, каково это — потакать малейшим своим прихотям. Джулия отщипнула от буханки кусок и запихнула в рот. Почему она не может взять нож и отрезать? Как ей удается даже хлеб жевать сексуально? Амелии хотелось забыть эту картину, как Джулия делает Джексону — скажи это — минет. Она никогда Не делала никому минета, но она в жизни бы не призналась в этом Джулии, та бы сразу начала трещать про «Генри» и его сексуальные потребности. Ха!
— Точно не хочешь выпить? — Джулия помахала бутылкой джина. — Помогает расслабиться.
— Спасибо, я не хочу расслабляться.
Как это с ней случилось? Она никогда не хотела становиться такой.
Амелия не могла взять в толк, каким образом «способности к литературе» обернулись преподаванием «коммуникационных навыков». В шестом классе она подала документы в Окебридж, она хотела показать учителям и Виктору — в особенности Виктору, — что не так уж и глупа. Учителя были настроены скептически и совсем не помогали ей готовиться. Амелия выполнила вступительные задания кое-как, с трудом продравшись сквозь вопросы по «Королеве фей» и «Дунсиаде»[61] — ни первую, ни вторую она не читала — и абсурдные темы для сочинений. «Представьте, что вы предлагаете изобрести колесо» — вот бы дать такую тему кровельщикам и каменщикам. Они бы приплели туда секс, это уж точно, они всюду приплетают секс. То ли нарочно, чтобы ее смутить (пятый десяток, а все краснеет — скандал), то ли у них действительно один секс на уме.
К удивлению Амелии, ее пригласили на собеседование в Ньюнхем. Далеко не сразу она поняла, что это Виктор, скорее всего, подергал за ниточки или в колледже узнали фамилию Ленд и решили оказать любезность. Она мечтала поступить в Ньюнхем, сколько себя помнила. В детстве они часто рассматривали ньюнхемский сад сквозь решетку ограды, и она всегда представляла, что вот так выглядит рай. В рай она, понятно, не верила. И в религию тоже. Но это не значит, что она не хотела верить в рай.
Перед собеседованием она представляла, как гуляет по этим, как две капли воды похожим друг на друга, садам, любуется цветущими изгородями, обсуждает с новой, настоящей подругой «Миддлмарч»[62] и «Войну и мир», или катается на лодке в компании красивого, но бездарного студента-медика, или просто наслаждается всеобщим вниманием: «Ой, смотри, Амелия Ленд, пойдем поболтаем с ней, она такая интересная» (или «с ней так весело», или «она такая хорошенькая», или даже «она такая оригиналка»), но всему этому не суждено было сбыться. Собеседование в Ньюнхеме оказалось сплошным унижением — комиссия была к ней добра, даже чересчур внимательна, словно Амелия нездорова или инвалид, но они задавали ей вопросы о произведениях и авторах, о которых она никогда не слышала, хуже, чем Спенсер и Поуп: к примеру, «История Расселаса, принца Абиссинского»[63] и «Последнему, что и первому» Рёскина.[64] Но Амелия считала литературой совсем другие книги — толстые романы («Миддлмарч» и «Война и мир», да), в которые можно уйти с головой и влюбиться. Так она очутилась в захолустном второсортном университете без претензий на элитарность. Зато там можно было вволю писать длинные сочинения о своем нежном романе с «Миддлмарчем» и «Войной и миром».
Вернулась Джулия и плеснула себе еще джина. Она действовала Амелии на нервы.
— Я думала, что ты в ванной, — раздраженно сказала Амелия.
— Я в ванной. Какая муха тебя укусила?
— Никто меня не кусал.
Амелия взяла чай в гостиную и включила телевизор. Сэмми залез к ней на диван. Показывали какое-то реалити-шоу со знаменитостями. Она не узнавала никого из знаменитостей и не находила ничего реалистичного в устраиваемых ими драмах. Ей не хотелось идти в постель, не хотелось спать в холодной комнате Сильвии, где в окно падал свет уличного фонаря, а по стенам с крыши ползла сырость. Может, перебраться в комнату для гостей? Насколько Амелии было известно, там никто никогда не спал. Или мать проклянет ее из могилы? Если бы их мать стала привидением — хотя Амелия, разумеется, не верила в привидения, — она поселилась бы именно в гостевой спальне. Она представила, как мать лежит на узкой кровати, на белом покрывале, давно покрывшемся пятнами плесени, коротает дни, листая журналы, поглощает шоколадные конфеты и бросает фантики на пол, навеки освободившись от домашних хлопот. А может, поспать у Оливии? Получится ли? Сможет ли она лежать в маленькой кровати, смотреть на свисающие клочьями обои с героями детских стишков и не умирать от тоски?
Кто же забрал Оливию? Может, это Виктор в ночи прокрался по лужайке и выгреб ее из палатки своими ручищами-лопатами, пока Амелия спада? Ее собственный отец? Почему бы и нет, такое ведь случается сплошь и рядом. А Голубого Мышонка оставил себе в качестве ужасного сувенира? Или этому есть более невинное объяснение? (Но какое?)
Они всегда утешались мыслью, что Оливия не умерла, а живет где-нибудь в другом месте, другой жизнью. За долгие годы они втроем сочинили целую легенду о том, как Оливию похитила в ночи сказочная незнакомка вроде Снежной королевы, только добрая и заботливая — и из королевства с более умеренным климатом. Она страстно мечтает о дочери и выбрала Оливию, потому что та была во всех отношениях совершенством. Эта вымышленная Оливия росла в самом наироскошнейшем раю, какой только могло создать девичье воображение: укутанная в шелка и меха, объедающаяся пирожными и конфетами, в окружении собак, котят и (почему-то) павлинов, она купалась в ванне из золота и спала на кровати из серебра. И хотя они знали, что Оливия счастлива в своей новой жизни, им верилось, что однажды ей позволят вернуться домой.
Они росли, и Оливия росла вместе с ними, и, только когда Джулия достигла полового созревания (энергии, которую вырабатывали ее гормоны, хватило бы на освещение средних размеров города), сказочная жизнь младшей сестры поблекла. И все же она настолько прочно встроилась в сознание Амелии, что ей до сих пор было трудно поверить, что Оливия, возможно, все-таки мертва, а не живет где-нибудь в аркадском домике, достигнув тридцати семи лет.
В гостиную вошла Джулия и плюхнулась на диван между Амелией и Сэмми, где для нее заведомо не было места.
— Уйди, — сказала Амелия.
Джулия вытащила плитку шоколада и отломила кусок для Амелии и еще один для собаки.
— Нет, ну, теоретически Оливия же может быть жива. — Джулия как будто подслушивала ее мысли (какой ужас). — Может быть, ее похитили люди, которые хотели ребенка и вырастили ее как свою дочь, а нас она забыла, забыла, что она — Оливия, думает, что она, например, Шарлотта…
— Шарлотта?
— Ну да. А перед смертью ее похитители рассказали ей, кто она на самом деле: «Шарлотта, ты — Оливия Ленд, ты жила на Оулстон-роуд в Кембридже. У тебя есть три сестры: Сильвия, Амелия и Джулия».
— Как правдоподобно, Джулия.
Амелия переключала каналы, пока не наткнулась на «Вперед же, странница».[65] И Джулия сказала:
— О! Оставь это.
— У тебя ванна переполнится.
— Милли?
— Что?
— Ты спрашивала насчет Виктора…
— Да?
— Приставал ли он ко мне когда-нибудь. Это такой глупый эвфемизм, ведь ты же хотела спросить, заставлял ли меня папочка сосать свой член, засовывал ли он пальцы мне внутрь, пока дрочил…
Это было невыносимо. Амелия сосредоточилась на трагическом лице Бетт Дэвис в телевизоре, пытаясь отгородиться от этого фонтана непристойностей.
— Как ни назови, это все равно изнасилование, — подытожила Джулия. — И раз ты спрашиваешь — нет, он этого не делал. Но пытался.
Амелии хотелось зажать уши руками, ей хотелось оглохнуть.
— Пытался? Что значит — пытался?
— Один раз он пытался засунуть руку мне в трусы, но я завизжала на весь дом. Он объяснял мне дроби, — добавила она, словно это относилось к делу.
Вот Джулия, она завизжала, а Амелия просто позволила бы ему это сделать. Только он этого не делал, он никогда не пытался ничего с ней сделать. Никогда не приставал к ней.
— Что он делал с тобой, Милли? — мягко спросила Джулия, кладя руку Амелии на плечо, как если та была бы больна или понесла тяжелую утрату.
Однажды Амелия застав его с Сильвией. Она вошла в кабинет без стука, что было строго запрещено, — наверняка опять замечталась, — и там был отец с Сильвией. С тех самых пор Амелия безуспешно пыталась забыть то, что увидела. Сильвия лицом вниз на отцовском столе, как полураспятая мученица, ее тощие белые ягодицы, и Виктор —
Амелия стряхнула руку Джулии и резко сказала:
— Ничего, ничего он со мной не делал. Я бы ему никогда не позволила. Иди принимай свою ванну.
Амелия внезапно проснулась. В доме было темно и тихо, привидения не разгуливали, лишь фонарь за окном издавал негромкое электрическое жужжание. Амелия не помнила, вышла ли Джулия из ванной, и решила сходить убедиться, что сестра не утонула. Никого, только запотевшие стены и разбросанные полотенца. Джулия спала в своей постели, одеяло и простыни, как обычно, смяты и скомканы, а пуделиная грива еще мокрая. Дышала она тяжело и размеренно, но Амелия слышала бульканье у нее в груди. Из-за этих звуков легкие Джулии всегда хотелось выжать, как мочалку. Что ей делать, если Джулия умрет первая? Если она останется одна? (Сильвия не в счет.) Когда Амелия вошла в комнату, Сэмми, лежавший на сестриной кровати, проснулся и завилял хвостом. Амелия поправила одеяло, и пес неуклюже сполз на пол и вышел следом за ней.
Возвращаясь к себе, Амелия задержалась перед дверью в спальню Оливии. Сэмми вопросительно посмотрел на нее, и она повернула ручку и вошла. Сквозь грязное окно проникал рассеянный лунный свет. Она легла на маленькую кровать и уставилась в потолок. Сэмми со стоном плюхнулся на пол.
В последний день своей жизни Оливия проснулась в этой постели, посмотрела на эти стены. Умерла бы она, если бы спала здесь, а не в палатке? Если бы только Амелия могла повернуть время вспять, занять место Оливии, помешать злым людям забрать ее. Ну почему они не выбрали Амелию?
В руке у девочки был зажат кулек с конфетами едкого цвета — скорее всего, одни химикаты да Е-добавки. Она угостила Тео, и тот из вежливости взял. У конфеты был легкий привкус то ли бензина, то ли горючего для зажигалок. Растущим костям и мозгам такая еда не на пользу. Тео никогда не покупал конфет, несмотря на свою любовь к шоколаду: ему не нравилось, что в магазине на него смотрят с осуждением, как бы намекая, что толстякам вообще не положено есть, не говоря уж о сладостях. Поэтому Тео вступил в интернете в «дегустационный клуб»: каждый месяц шоколадная фабрика присылала ему на пробу новые конфеты, а он взамен писал отзыв («ореховое пралине подчеркивает восхитительно нежный вкус»). Правда, эта странная домашняя работа несколько тяготила его. Но таким способом он ограничивал себя в шоколаде — только одна коробка восхитительно нежного вкуса в месяц.
На самом деле ему было плевать на холестерин и давление, он был бы счастлив умереть от инсульта или сердечного приступа. «От инсульта не всегда умирают, папа, — раздраженно писала Дженнифер из Торонто но электронной почте. — Чаще всего он приводит к параличу. Ты этого хочешь?» Возможно, она боялась, что ей придется ухаживать за отцом, но он никогда не стал бы ее об этом просить, для Тео отношения между детьми и родителями были как игра в одни ворота: ты отдаешь им всю свою любовь, но они не обязаны возвращать ни пенса. Зато если дети тебя любят, это как глазурь на торте, да еще и вишенка в придачу. И шоколадная стружка, и серебристые бусинки, от которых пломбы вылетают. Лоре они очень нравились. Тео всегда украшал торты. Торты, пирожные, булочки — после смерти Валери он научился делать все, стал готовить куда лучше, чем жена.
Он нанял женщину, которая дважды в неделю приходила убираться, и девушку-студентку, чтобы она забирала дочерей из школы и присматривала за ними, пока он на работе. Все остальное он делал сам: занимался домом и детьми, ходил на родительские собрания, возил дочерей на дни рожденья к друзьям, устраивал их дни рожденья дома. Матери других детей относились к нему как к почетной женщине и говорили, что он мог бы стать отличной женой. Тео считал это комплиментом.
Девочка сказала, что ей восемь лет, но одета она была скорее как подросток. Обычное дело. Раньше детей тоже одевали как маленьких взрослых, так что ничего нового в этом нет. Когда Лоре было восемь, она носила комбинезоны и джинсы, а на выход — красивые платья. Валери назвала бы их «платьицами». Белые носочки по щиколотку, сандалии, футболки и шорты. Он покупал Лоре новую одежду, никогда не заставлял донашивать вещи за Дженнифер. Многие считали, что Тео балует дочек, но добротой ребенка не испортишь. Пренебрежением — да, но не любовью. Нужно отдавать им всю свою любовь, без остатка, даже если это может причинить тебе боль, страдание и ужас. В конце концов любовь уничтожит вас. Потому что дети уходят, покидают родителей ради университетов и мужей, уезжают в Канаду и умирают.
От второй конфеты Тео отказался.
— Вежливые люди угощают всех, — сказала девочке Дебора Арнольд.
Та довольно неохотно, как показалось Тео, сползла со стула, подошла к Деборе и, не говоря ни слова, протянула ей кулек с конфетами. Дебора взяла три. Почему-то эта женщина вызывала у него восхищение. Пусть и пополам с ужасом.
— Кем вы работаете? — спросила у него девочка.
— Я на пенсии, — ответил Тео. Интересно, она знает, что такое пенсия?
— Потому что вы старый. — Она с умным видом кивнула.
— Да, потому что я старый, — согласился Тео.
— Мой папа тоже скоро уйдет на пенсию, — сообщила девочка. — Он будет жить во Франции.
Дебора Арнольд презрительно хохотнула.
— Во Франции? — переспросил Тео. Он почему-то не мог представить Джексона во Франции, — А ты там была?
— Да, на каникулах. Там едят дроздов.
— О боже! — вздохнула Дебора Арнольд. И добавила: — Вам обоим нечего здесь делать.
Как будто они несли ответственность за французскую привычку поедать невинных пташек.
— Я просто хотел переговорить с мистером Броуди, узнать, как продвигается расследование, — сконфуженно произнес Тео.
У Деборы Арнольд дел, казалось, невпроворот: она печатала, раскладывала бумаги по панкам и снимала копии как одержимая. Неужели у Джексона Броуди правда столько клиентов? Слишком у него расслабленный вид, чтобы помощница так зашивалась. Она называла себя помощницей, он называл ее секретаршей.
— Значит, мистер Броуди отлучился но другому делу? — поинтересовался Тео, чтобы поддержать разговор.
Дебора с жалостью посмотрела на него поверх очков, словно не могла поверить, что нашелся простофиля, который считает, что Джексон действительно работает. Через пять минут она сообщила:
— Он у дантиста. Снова.
— Папе нравится докторша, — заявила девочка, забрасывая очередную конфету в рот и без того набитый.
Как грустно, что такие маленькие девочки знают о том, что значит «нравиться», вообще знают о сексе. А может, это вовсе не так, и они всего лишь знают слова. Хотя эта Марли кажется развитой не по годам, точно ей не восемь, а восемнадцать. Не то что его восемнадцатилетняя дочь (а Лоре всегда будет восемнадцать): от нее веяло свежестью, невинностью, она вся лучилась внутренним светом. Джексон никогда не говорил, что у него есть дочь, ну так ведь об этом не трубят всем и каждому, верно? Банковские служащие и водители автобусов не сообщают ни с того ни с сего: «Кстати, у меня есть дочь».
— У вас есть дети? — спросила Марли.
— Да, — ответил Тео. — У меня есть дочь, ее зовут Дженни, она живет в Канаде. Она уже взрослая.
Конечно, он считал, что предает Лору, и всякий раз, отвечая на вопрос о детях, ждал петушиного крика, но кто бы захотел услышать «Да, у меня две дочери, одна в полном порядке и живет в Торонто, а вторая — мертва и лежит в могиле»?
— А внуки?
— Нет.
Дженнифер с мужем Аланом, добродушным ньюйоркским евреем, кардиохирургом, решили не заводить детей, и Тео считал бестактным расспрашивать ее о причинах. Разумеется, у Дженнифер хорошая работа — она консультирующий врач-ортопед, — налаженная жизнь, красивый дом в пригороде, на озере Онтарио, — «коттедж», как торонтцы изящно именуют свои огромные дома на побережье. Однажды Тео провел у них лето. С трех сторон окруженный деревьями, дом по ночам был самым тихим и темным местом на свете, лишь светлячки в кромешной тьме всю ночь танцевали за окном. Прекрасное место: можно кататься на каноэ по озеру, ходить в походы по древним лесам, каждый день устраивать барбекю на террасе с видом на воду — настоящий рай для детей. Конечно, нельзя скучать по тому, чего никогда не имел. Но, раз познав счастье, будешь скучать по нему всегда. Может, Дженнифер просто благоразумна. Не имея ребенка, нельзя его потерять.
— Вам грустно?
— Нет. Да. Иногда, немного. (Очень грустно, всегда.)
— Возьмите еще конфету.
— Спасибо.
Прошло десять лет, и Тео вдруг потерял терпение. Десять лет он копил улики, по крупицам собирал информацию — теперь он хотел знать. Джексон увез с собой все досье его клиентов, загрузив багажник и все заднее сиденье бесконечными коробками с историями чужих жизней: разводами, покупками недвижимости, завещаниями. Разглядел ли Джексон что-нибудь новое в этом скопище данных, подобно ясновидцу вроде тех, к которым обращался Тео? Даже полиция тогда прибегла к услугам ясновидца, но его толком не ввели в курс дела, и он подумал, что ищут тело, а тело у них уже было. Ясновидец сказал, что тело девочки «в саду, неподалеку от реки», что сужало район поисков до половины Кембриджа, если бы кто-то собирался ее искать, а никто не собирался. Сколько девочек, не тронутых плугом, не замеченных прохожими, можно было бы так найти? Если бы только девочек можно было где-нибудь запереть: в башнях, подземельях, монастырях, в их собственных комнатах — где угодно, лишь бы им ничто не угрожало.
Он постоянно проходил мимо одной девушки. Иногда на Риджент-стрит, чаще на Сидней-стрит, а еще он видел ее в Графтон-центре: она сидела на старой простыне, завернувшись в одеяло. «Нищенка» — какой-то анахроничный персонаж, из восемнадцатого века. Сегодня утром она была на Сент-Эндрюс-стрит, и Тео дал ей пять фунтов — выскреб мелочь из всех карманов.
У девушки вид был нездоровый, а вот собака ее всегда была выхоленной — красивая борзая с блестящей черной шерстью, молодой еще пес. У нищенки были желтые волосы цвета яичного крема, коротко и клочковато остриженные, и, похоже, ей никто не подавал; может быть, потому, что она никогда не просила, никогда не заглядывала в глаза и не выкрикивала приветствий, чтобы поднять прохожим настроение и обратить на себя внимание. А может, просто она выглядела так, что все думали: «Уж эта точно все спустит на наркотики». Тео не сомневался, что прежде она купит еду своему псу. Тео всегда давал ей денег, но чувствовал, что этого недостаточно: надо бы накормить ее, найти ей комнату, спросить, как зовут, сделать хоть что-нибудь, прежде чем она ускользнет бесследно, — но никак не мог решиться, боялся, что любой интерес с его стороны будет неправильно понят и она огрызнется: «Отвали, дедуля, извращенец старый».
— Твой отец знает, что ты здесь? — спросила у Марли Дебора Арнольд.
— Мама оставила ему сообщение на мобильнике.
— Мне нужно уйти ненадолго. Почту отправить. — Последняя реплика предназначалась Тео, и он удивился, с чего бы это его касалось. — Можете за ней присмотреть? — спросила Дебора, кивая на Марли, и Тео захотелось возразить: «Но я для вас совершенно незнакомый человек, откуда вы знаете, что я не сделаю с ней ничего ужасного?» Неправильно истолковав его молчание, Дебора добавила: — Всего минут пятнадцать или пока босс не вернется.
Марли залезла к нему на колени и обняла за шею:
— Пожалуйста, пожалуйста, вы же такой добрый, ну, скажите «да».
И Тео подумал: как же так, неужели никто не говорил ей, что надо быть осторожнее с незнакомцами?
Пусть он и выглядит как Санта-Клаус, но это не значит, что он — добрый. Хотя он и правда добрый. Но Дебора Арнольд уже выскочила за дверь и зацокала каблуками по лестнице.
— Папочка скоро вернется, — уверила его Марли.
«Папочка». От этого слова у него комок подкатил к горлу. Вторым любимым фильмом Лоры, после «Грязных танцев», были «Дети дороги»,[66] он купил кассету за пару лет до ее смерти. Они смотрели фильм вместе несколько раз и всегда оба плакали в конце, когда поезд останавливается, медленно рассеиваются пар с дымом и появляется фигура отца Бобби, а Дженни Эгаттер (так похожа на Лору в детстве) кричит: «Папочка, папочка!» — странно, ведь для Бобби это счастливый момент, но вместе с тем и невыносимо грустный. Конечно же, он не смотрел этот фильм после гибели Лоры, его бы это убило. Тео не сомневался, что, когда умрет, воссоединится с Лорой, и он представлял себе сцену из «Детей дороги»: он выйдет из тумана, и она увидит его и скажет: «Папочка, папочка». Не то чтобы Тео верил в религию, или в Бога, или в загробную жизнь, он просто знал, что такая большая любовь не имеет конца.
Марли расправилась с конфетами и заскучала. Они сыграли в крестики-нолики, она уже знала эту игру, и в виселицу, которую она не знала, поэтому Тео ее научил, но теперь она проголодалась и начала хныкать. Из окон Джексонова офиса на втором этаже открывался дразнящий вид на закусочную.
— Умираю от голода, — мелодраматично заявила она, скрючиваясь пополам и намекая на спазмы в пустом желудке.
Может быть, Дебора Арнольд вовсе не собиралась возвращаться. Может быть, Джексон тоже не собирался возвращаться, может, он не получил сообщения насчет дочери. Может быть, у него непереносимость зубного наркоза и он от этого умер или он возвращался от дантиста и его сбила машина.
Тео решил, что вполне может оставить Марли одну и сходить через улицу купить им обоим перекусить. Это займет самое большее сколько, минут десять? Что может с ней случиться за десять минут? Глупый вопрос. Тео отлично знал, что может случиться за десять минут: самолет над городом может взорваться или врезаться в здание, поезд может сойти с рельсов, в офис может вбежать маньяк в желтом свитере для гольфа, размахивая ножом. Оставить ее одну — да как ему такое взбрело в голову! В его списке опасных мест офисы обгоняли самолеты, горы и школы.
— Тогда пошли, — сказал он, — сбегаем через дорогу и купим по сэндвичу.
— А если папа вернется, а нас нет?
Тео был тронут этим «нас».
— Ну, мы оставим ему записку на двери.
— Буду через десять минут, — сказала Марли. — Папочка всегда так пишет.
Естественно, все оказалось не так просто. Было три часа дня, забегаловка уже закрывалась, и из сэндвичей остались только яйца с майонезом и ростбиф с хреном — Марли живописно изобразила рвотный позыв. На улице она сунула свою маленькую сухую ручку в его ладонь, и он ободряюще ее сжал. Внезапно девочка оживилась, заметив бургерную на другой стороне улицы, и потащила Тео за собой. Он тут же вспомнил о «коровьем бешенстве», но отогнал от себя эти мысли, — в конце концов, Марли хотела нечто под названием «цыпадрип», то есть из курицы, а не из бешеной коровы, но опять же, какую часть курицы они туда кладут и не умерла ли эта курица от старости? И чем эту курицу кормили? Скорее всего, бешеной коровой.
Он купил ей «цыпадрип» («с картошкой, пожалуйста») и кока-колу. Для фастфуда все было довольно медленно. Интересно, проверяют ли в таких местах качество обслуживания, подумал Тео. За кассой стояли совсем дети. Австралийские дети, если быть точным.
Прошло куда больше десяти минут. Если Джексон вернулся, то уже, наверное, отправил за ними поисковый отряд. Будто материализовавшаяся мысль, из толпы пихающихся иностранных студентов возник Джексон Броуди. Вид у него был диковатый, и он так резко схватил Марли за локоть, что та возмущенно запищала:
— Папа, осторожнее, у меня кока-кола!
— Где ты была? — заорал на нее Джексон.
Тео достался свирепый взгляд. Что за наглость, он всего лишь присматривал за девочкой — в отличие от ее родителей.
— Я работаю няней, — объяснил Тео Джексону, — а не похитителем детей.
— Верно, — сказал тот, — конечно. Извините, я волновался.
— Тео со мной посидел, — сказала Марли, откусив одним махом полбургера: — И картошку мне купил. Он мне нравится.
Когда Тео шел обратно по Сент-Эндрюс-стрит, девушки с волосами цвета яичного крема уже не было, и он испугался, что она никогда больше там не появится. Потому что это всегда так: сейчас ты здесь, смеешься, разговариваешь, дышишь, а в следующее мгновение тебя уже нет. И никогда больше не будет. И не останется ни следа, ни улыбки, ни шепота. Ничего.
— У вас сильное воспаление мягкого нёба, — промурлыкала Шерон. — Болит?
— Не-а.
— Подозреваю, что у вас зреет абсцесс, Джексон.
Официально она была «мисс Ш. Андерсон, БХС, ЛХС».[67] Мисс Андерсон никогда не предлагала ему обращаться к ней по имени, хотя сама фамильярничала вовсю. Врачи, банковские клерки, совершенно незнакомые люди — все теперь обращались к вам по имени. Любимый жупел Бинки Рейн: «И я сказала этому клэрку (клерку) в банке, этому
Джексон чувствовал себя совершенно беззащитным. Он лежал, распростертый в кресле, смиренный и беспомощный, отданный на милость Шерон и ее молчаливой медсестры. И у Шерон, и у медсестры были темные, загадочные глаза, и они обе безразлично смотрели на него поверх своих масок, словно обдумывая, что бы еще с ним сделать, — прямо восточные танцовщицы-садистки с хирургическими инструментами.
Джексон пытался не думать об этом и еще не вспоминать сцену из «Марафонца»,[68] взамен он рисовал в своем воображении Францию. Он сможет выращивать овощи. Он в жизни не огородничал, всем заправляла Джози, а он только выполнял ее распоряжения: здесь вскопай, это убери, подстриги газон. Все равно во Франции овощи наверняка растут сами по себе. В теплой, плодородной почве. Помидоры, персики. Виноград. Может, выращивать виноград? Оливки, лимоны, инжир — очень по-библейски. Он будет наблюдать, как ползут усики лозы, как наливаются соком фрукты, — о черт, эрекция (при мысли об овощах; это вот как, нормально?). Запаниковав, он сглотнул и подавился собственной слюной. Шерон подняла спинку кресла и, склонив голову набок в притворной заботе, пока он шумно откашливался, поинтересовалась: «Все в порядке?» Молчаливая медсестра подала ему воды в пластиковом стаканчике.
«Скоро закончим», — солгала Шерон, снова опрокидывая кресло. Теперь Джексон сосредоточился на менее приятных вещах. На трупе Лоры Уайр. Сраженной на бегу, как лань.
«Мистер Уайр, где он?» Странно звучит. Нормальный вопрос: «Где мистер Уайр?» Это ли вообще сказал убийца? Что, если он сказал «мисс Уайр» или «миссис Уайр», могла ли Мойра Тайлер (единственная, с кем говорил убийца) ослышаться? В наступившем хаосе — но тогда хаос еще не наступил, просто парень в желтом свитере для гольфа спрашивал, где один из адвокатов.
А личная жизнь Лоры, так ли прозрачна она была? Девственница, принесенная в жертву. Была ли она девственницей? Джексон не помнил этой подробности в отчете о вскрытии. Тео-то, конечно, в этом не сомневался. Марли могла бы трижды выйти замуж и развестись, нарожав десяток детей, а Джексон по-прежнему считал бы ее девственницей.
Пресса была в восторге от Лориной незапятнанности: куда лучше, если жертва — милая девушка из среднего класса, со здоровыми привычками и планами на колледж, чем какая-нибудь проститутка или малолетняя вертихвостка (Керри-Энн Брокли этого мира). Но кто мог знать наверняка, что у Лоры Уайр не было секретов? Может, роман с женатым мужчиной, который она скрывала, чтобы не расстраивать отца. А может, какой-нибудь поганый извращенец преследовал ее? Может, она была с ним вежлива (иногда этого вполне достаточно), а у него крыша съехала, и он вообразил, что девушка в него влюблена и предназначена ему судьбой. Для этого было специальное слово, которого Джексон не мог вспомнить, — какой-то синдром, но не Мюнхгаузена.[69] Итак, всего четыре варианта. Тот тип либо был знаком с Тео, либо нет. И либо был знаком с Лорой, либо нет. Эротомания, вот. Звучит как название низкопробной голландский порнухи.
Много лет назад проводили опрос, который показал, что женщины не чувствуют угрозы от мужчины с «Гардиан» в руках или значком «пацифик» на груди. Джексон еще подумал, что все насильники теперь начнут носить с собой «Гардиан». Взять того же Теда Банди[70] — засунул руку в гипс, и женщины думают, что ты мухи не обидишь. Нигде и никогда женщина не находится в полной безопасности. Даже если она крута, как Сигурни Уивер в «Чужом-4» или Линда Гамильтон в «Терминаторе-2». Потому что куда бы она ни направилась — там будут мужчины. Мужчины-психи. Что ему нравилось в крутых женщинах вроде Рипли и Сары Коннор (да, он в курсе, что это вымышленные персонажи) — с каким бы азартом ни надирали они задницы плохим парням, ими двигала материнская любовь, материнская любовь к целому миру. Так, Джексон, хорош, забываем о Саре Коннор, думаем о чем-нибудь плохом, в машине выхлопную трубу надо починить, или о чем-нибудь скучном. О гольфе.
— Джексон, я вычистила гной, — прошелестела Шерон. — Сейчас все обработаю. Но нам нельзя больше лечить симптомы, мы должны удалить причину. Корень.
Ближайшими друзьями Лоры в старших классах были Кристина, Эйша, Джош, Джоанна, Том, Элеонора, Эмма, Ханна и Пэнси. Джексону это было известно, потому что у Тео на стене висела таблица «Ученики Лориной школы», а рядом другая — «Друзья Лоры вне школы» (клуб аквалангистов, народ из паба, где она работала, и так далее), и, наконец, третья — «Случайные знакомые Лоры» (практически все, с кем она когда-нибудь сталкивалась).
В списке «Ученики Лориной школы» порядковые номера указывали на степень дружбы: первым номером лучшая подруга, и так далее. Все ученики до единого. Сколько же времени Тео потратил, решая, кому присвоить номер сто восемь, а кому — сто девять? Причем список он составлял не на компьютере, а тщательно вывел все имена от руки. Этот парень все-таки чокнутый.
Кроме того, друзья были отмечены разными цветами соответственно полу: синие чернила для девочек, красные — для мальчиков, из чего вытекало, что ближайшими друзьями Лоры были в основном девочки. Первая десятка была сплошь синей, за исключением двух имен:
Джош и Том. Очевидно, Лора лучше себя ощущала в девичьей компании, может, мужскую и вовсе не успела оценить. Ближе к концу списка шла сплошь красная фаланга, бесчисленные мальчики, большинство из которых Лора Уайр, скорее всего, даже не замечала, и уж наверняка она никогда с ними не разговаривала. Джексон внезапно вспомнил свои школьные сочинения, затянутые красночернильной паутиной из гневных учительских замечаний. Только закончив школу и записавшись в армию, он обнаружил, что умен.
Полиция допросила всех, кто учился с Лорой, но, к сожалению, почти никого из первой десятки не было в городе. «Промежуточный год»,[71] — сказал Джексону Тео. Он тогда беспокоился, что Лора захочет уехать куда-нибудь к черту на рога. Кто мог знать, что она была бы в большей безопасности в бангкокской ночлежке с блохами и наркоманами, чем в конторе собственного отца. «Меа culpa»,[72] — сказал Тео и улыбнулся, как грустный пес.
На протяжении всего расследования Лору рассматривали исключительно как случайную жертву, полиция была твердо убеждена, что главной мишенью был Тео. Джексон вдруг вспомнил Боба Пека из «На краю тьмы»[73] — сказать по правде, таких сериалов на Би-би-си больше не делают, пожалуй, после «Тьмы» ничего достойного он и не видел. Когда же это было? В восемьдесят четвертом? Или восемьдесят пятом? Он попытался вспомнить восемьдесят пятый. Три года после Фолклендов.[74] Хауэлл демобилизовался, а Джексон подписал контракт еще на пять лет. Он встречался с девушкой по имени Кэрол, но потом она вступила в Движение за ядерное разоружение и заявила, что ее политические взгляды «несовместимы» с их романом. Он заметил, что и сам не очень-то поддерживает ядерную гонку, но ей было интереснее приковывать себя к разным предметам и выкрикивать оскорбления полицейским.
В восемьдесят пятом Лоре Уайр исполнилось девять, а Оливия Ленд была уже пятнадцать лет как мертва. Крейвен, персонаж Боба Пека из «На краю тьмы», тоже был помешан на своей дочери. Эмма — так ее звали, и так же звали девушку под номером пять из красно-синего списка Тео, единственную из первой десятки, которая жила неподалеку от Кембриджа. Кристина, лучшая подруга под номером один, вышла замуж и уехала в Австралию, Эйша — учительница в Дорсете, Том работает в Еврокомиссии в Страсбурге, Джош совсем исчез с горизонта, Джоанна — врач в Дублине, Ханна живет в Штатах, Элеонора — адвокат в Ньюкасле, Пэнси работает в шотландском издательстве. Прямо девичья хиджра[75] какая-то. Словно они бежали от чего-то. («Если вечно бежать, Джексон, то вернешься туда, откуда начал».) Он хотел поговорить с кем-нибудь, кто знал другую Лору. Не потому, что домашняя Лора была ненастоящей, просто, как бы ни был Тео близок с дочерью, наверняка чего-то он о ней не знал или не понимал. Так уж оно устроено. Нравится вам или нет, у дочерей всегда будут секреты.
Эмма Дрейк жила в Крауч-Энде и работала на Би-би-си. Джексон позвонил ей, и она ответила, что с радостью поговорит с ним, и назначила встречу после работы через дорогу от здания Би-би-си, в отеле «Ланэм», чтобы «выпить по коктейлю».
Оказалось, милая девушка, вежливая и разговорчивая. Она выпила три «Манхэттена» подряд, такой у нее, видно, был способ оперативно снимать напряжение. Джексон напомнил себе, что она уже не однокашница Лоры, а двадцативосьмилетняя женщина.
— Помню, я тогда думала, что могла оказаться на ее месте, — Эмма закинула в рот орешек. — Целый день ничего не ела, — извинилась она, — все время просидела в студии. Эгоистично так думать, да?
— Ну почему же, — сказал Джексон.
— То есть со мной, ясно, этого не могло случиться, меня же там не было, в том офисе, в ту самую минуту, но само по себе случайное насилие…
— Вы уверены, что оно было случайным? А вы не думаете, что тот парень, который убил Лору, охотился именно за ней, а не за ее отцом?
За рояль в углу зала сел мужчина в смокинге, размашистым жестом Либераче[76] поднес руки к клавишам и заиграл громкую и вычурную версию «Волшебного вечера».[77]
— Боже! — Эмма Дрейк скорчила мину и рассмеялась. — Может, какой-нибудь ее новый знакомый, не знаю. Наши почти все путешествовали или работали за границей. Только Лора и еще пара ребят собирались в колледж сразу после летних каникул. Я была в Перу, узнала о ее смерти только месяца через полтора. Для остальных это стало уже историей, и почему-то от этого мне было еще тяжелее.
— Любая мелочь, что-нибудь, о чем никто не подумал сказать? — настаивал Джексон.
Он спрашивал себя, не заказать ли ей еще один «Манхэттен», поможет это или наоборот, и следует ли спаивать молодых женщин, а потом отправлять одних на опасные лондонские улицы. Неужели Марли ждет то же самое: она получит хорошее образование, поступит в университет и в итоге будет работать не пойми кем на Би-би-си, по вечерам перебирать с выпивкой, а потом трястись в метро, возвращаясь в одиночестве домой, в съемную квартирку на окраине? Он предложил Эмме Дрейк кофе и вздохнул с облегчением, когда она согласилась.
— Увы, вообще ничего не приходит в голову, — произнесла она, хмурясь на пианиста, теперь игравшего попурри из Эндрю Ллойда Уэббера.[78] — Разве что та история с мистером Джессопом.
— С мистером Джессопом?
— Стэном. — Она нахмурилась сильнее, но это вряд ли имело отношение к «Призраку оперы», — Он у нее вел биологию.
— История? Между ними что-то было?
Имя Стэна Джессопа ему уже встречалось, в другой таблице Тео — «Учителя Лориной школы». Полиция допросила его через два дня после убийства и вычеркнула из списка подозреваемых.
Эмма Дрейк прикусила губу и поболтала в бокале остатки «Манхэттена».
— Не знаю, вам лучше поговорить с Кристиной, они с Лорой были лучшими подругами. И она тоже была в классе мистера Джессопа.
— Она сейчас на овечьей ферме, примерно посреди Австралии.
— Правда? — Эмма на мгновение просияла. — С ума сойти. Мы все как-то потеряли связь. Кто бы мог подумать…
Да что уж там, подумал Джексон, рано или поздно со всеми теряешь связь.
Принесли кофе, и Джексон пожалел, что не заказал для Эммы сэндвич. Что едят такие девушки, когда наконец добираются домой? Они вообще хоть что-нибудь едят?
— Мы договорились встретиться через десять лет после выпуска, день в день, — сказала она, — Перед «Павильоном Хоббса»[79] как раз две недели назад. Конечно же, никто не пришел.
— А вы?
Она кивнула, и ее глаза наполнились слезами.
— Так глупо. Стояла там и ждала как дура. На самом деле я и не думала, что кто-нибудь придет, но поехала, просто на всякий случай. Хуже всего было не то, что никто не пришел, а то, что не пришла
Джексон протянул ей бумажный носовой платок (он всегда носил их с собой, потому что добрая половина его собеседников неизменно заливалась слезами).
— Так что с мистером Джессопом?
— Да просто слухи. Лора замкнутой не была, но и сплетничать она не любила, все держала в себе. Черт, я говорю, как моя мать. Я не вспоминаю Лору. Ужасно, правда? Ужасно, что в конце концов о тебе забывают, а когда вспоминают, то говорят какие-то банальности. То есть я вспоминала о ней перед «Павильоном Хоббса», потому что знала, что другие могут прийти, но ждать Лору — бессмысленно. Но все остальное время… — Она постоянно жевала губу, уже почти до крови искусала. Словно ее никогда и не было, — глухо закончила она.
— Знаете, она не была девственницей. — Джексон бросил пробный шар, и Эмма со вздохом откликнулась:
— А кто был? Она не была святошей. Она была такой же, как все, нормальной девчонкой.
— Но парня-то у нее вроде не было? Полиция опросила всех друзей-знакомых.
— Она никогда ни с кем по-настоящему не встречалась. Так, спала с несколькими, и все.
Твою ж мать! Это считается нормальным? Все девочки десять лет назад так себя вели? Что же они творят сейчас? И что будут творить еще через десять лет? Когда Марли будет столько же, сколько Лоре, когда та сгинула навеки.
— Она вечно с Джошем зависала, они дружили с начальной школы. Мне он никогда особо не нравился. Гонора столько. И чересчур умный.
— Никак не могу выяснить, куда он делся, — вставил Джексон.
— Он бросил учебу. Если не ошибаюсь, он теперь диджей в Амстердаме. Лора с ним потеряла девственность.
— Ее отец думал, что она была девственницей, — заметил Джексон.
Эмма Дрейк рассмеялась:
— Все отцы так думают.
— Даже когда есть доказательства обратного?
— Особенно в таких случаях.
— А мистер Джессоп? — напомнил Джексон.
— Ой, он нам всем нравился. — Эмма задумчиво улыбнулась. — Он был красавчик, даже слишком для учителя. Лора с Кристиной были в его классе. Лора определенно была его любимицей — отличница, и все такое. Но все было невинно, у него ведь жена и ребенок.
(Как будто это когда-нибудь кого-нибудь останавливало.)
— Лора иногда сидела с их ребенком, подрабатывала, а я ходила с ней за компанию. Лоре казалось, что она не очень ладит с детьми, но с Ниной, дочкой Джессопа, у нее здорово получалось. Лоре нравилась его жена — Ким. Они даже были приятельницами. Мне это всегда казалось странным: Ким ведь такая простушка. — Эмма Дрейк в ужасе прикрыла рот рукой. — Жутко звучит, такое говорят только снобы. Но вы понимаете, что я хочу сказать, она была такая типичная вульгарная блондинка. Настоящая джорди.[80] Так, все. Я заткнулась.
Эта девушка просто кладезь информации. А полиция не удосужилась взять у нее показания. Равно как и у Ким Джессоп.
— Тогда никто и словом не обмолвился о мистере Джессопе с Лорой, — сказал Джексон.
— Ну а зачем было про него говорить, не он же ее зарезал. Послушайте, это был только слух, обычное увлечение. Мне не по себе уже оттого, что я говорю об этом.
— Влюбиться в учителя — не такая уж редкость. Уверен, Лора не стала бы возражать, что вы мне об этом рассказываете.
Лора Уайр уже ни против чего не могла возразить.
— Нет-нет, вы не так поняли, это не Лора, это мистер Джессоп в нее влюбился.
Джексон посадил Эмму Дрейк в такси и дал водителю невообразимые двадцать пять фунтов, чтобы тот отвез ее в Крауч-Энд и проводил до квартиры. Потом добрался (в разы дешевле) до вокзала Кингз-Кросс и всю дорогу домой пялился в пустоту окна.
— Вот и все, Джексон, подлечили мы вас, можете бежать. — Шерон стянула маску и улыбнулась ему, как трехлетнему ребенку. Он уже приготовился, что сейчас ему вручат значок или наклейку. — Давайте назначим время, чтобы удалить корень.
Он-то решил, что Шерон образно выражалась, говоря о корне, а оказывается, она имеет в виду настоящий
На улице он проверил мобильник. На автоответчике было сообщение от Джози, она просила присмотреть за Марли после обеда и сказала, что дочь ждет его в офисе. Только вот ее там не было. В офисе вообще никого не было, и дверь была не заперта. Записка на двери, написанная знакомым почерком, который, однако, не принадлежал ни Деборе, ни Марли, гласила: «Вернемся через десять минут». Через мгновение он узнал почерк Тео (Бог свидетель, за последние дни он предостаточно его начитался). На этот раз чернила были нейтрального, черного цвета. «Будем через десять минут» не имело смысла, если не знать, когда эти десять минут начались. На Джексона внезапно накатила паника: что ему на самом деле известно про Тео? Он производил впечатление хорошего, совершенно безобидного парня, но у злобных психопатов нет на лбу татуировок «Злобный психопат». С чего он решил, что Тео — хороший парень? Потому что у него умерла дочь? Разве это гарантия?
Джексон скатился по лестнице и выбежал на улицу. Где она? С Тео? С Деборой? Одна? С кем-нибудь
Наплевав на приличия, Джексон растолкал толпу испанских подростков, схватил Марли за локоть и заорал: «Где ты была?» Ему хотелось вмазать Тео, он и сам не знал за что, ведь с Марли, очевидно, все в порядке. Она вовсю уплетала жареную картошку. Эта девица за любым незнакомым дядькой пойдет, помани он ее шоколадкой.
— Я работаю няней, — объяснил Тео, — а не похитителем детей.
— Верно, — сказал Джексон, — конечно. Извините, я волновался.
— Тео со мной посидел, — сообщила Марли. — И картошку мне купил. Он мне нравится.
Что и требовалось доказать.
— Твоя мать что, одну тебя там бросила? — спросил Джексон, когда они вернулись в офис.
— Меня привез Дэвид.
— Значит, Дэвид тебя бросил?
Вот гондон!
— Здесь была Дебора.
— Но сейчас ее здесь нет. — (Где она, черт бы ее драл?) — Ты оставила дверь открытой, сюда мог войти кто угодно, и ты ушла с человеком, которого совершенно не знаешь. Ты хоть понимаешь, как это опасно?
— Разве ты не знаешь Тео?
— Не в этом дело,
У Марли задрожали губы, и она прошептала:
— Папочка, я не виновата.
И сердце у него ёкнуло от вины и раскаяния.
— Извини, малышка, ты права, это я виноват. — Он обнял ее и поцеловал в макушку. От нее пахло лимонным шампунем и бургером. — Это я напортачил, — прошептал он ей в волосы.
— Можно войти? — В дверях стояла женщина.
Джексон отпустил Марли, мученически позволявшую отцу стискивать себя до посинения.
— Я пришла назначить встречу, — сказала женщина.
Под сорок, джинсы, футболка, сандалии-шлепанцы, в хорошей форме (Джексону почему-то подумалось про кикбоксинг) — из общей картины выбивались только темные круги под глазами. Сара Коннор. Или та медсестра из «Скорой помощи»,[81] на которую все смотрели и думали: «Уж я бы с ней хорошо обращался, не то что этот идиот». (После того как распался его брак, Джексон стал много смотреть телевизор.) В ней было что-то знакомое. Обычно знакомыми ему казались исключительно преступники, но эта женщина не была похожа на преступницу.
— Хорошо, — ответил он, обводя кабинет неопределенным жестом, — мы могли бы и сейчас поговорить, если хотите.
— Нет, давайте лучше назначим другое время, — сказала женщина, взглянув на Марли.
И Джексон сразу понял, что не хочет знать того, чем она собирается с ним поделиться.
Они договорились на одиннадцать утра в среду («я как раз не в ночную»), и Джексон подумал: медсестра. Вот почему она показалась ему знакомой, медсестры и полицейские слишком много общаются по работе. Ему нравились медсестры, но не из-за сериала «Так держать!»,[82] похабных открыток, порногероинь и прочих классических причин и не задастые деловитые медсестры без воображения (а таких пруд пруди), нет, ему нравились те, кто понимал и разделял чужую боль, пережив свою, медсестры с кругами под глазами, похожие на Сару Коннор. Женщины, которые понимали боль так, как Триша, Эммилу и Люсинда в своих песнях. А может, и не только в песнях, кто знает?
В ней определенно что-то было. Je ne sais quoi.[83] Она сказала, что ее зовут Ширли, а зачем она пришла — он знал и так. Она кого-то потеряла, он читал это в ее глазах.
— Мы же домой? — с шумным вздохом спросила Марли, забираясь на заднее сиденье. — Умираю, как есть хочется.
— Ничего ты не умираешь.
— Умираю. Я же расту, — добавила она, защищаясь.
— Вот уж никогда бы не заметил.
— Папа, у тебя здесь воняет сигаретами, просто
— Я сейчас и не курю. Не сиди за мной, отодвинься к другому окну.
— Зачем?
— А тебе трудно?
(Потому что, если по какой-то причине ремень безопасности не сработает, ты вылетишь через ветровое стекло, что на йоту безопаснее, чем врезаться в спинку моего кресла.) Марли передвинулась влево. На место принцессы Дианы. И нажала на кнопку блокиратора двери.
— Марли, не запирай дверь.
— Почему?
— Просто не запирай, и все.
(Чтобы, если машина загорится, тебе было легче выбраться.)
— Чего хотела та тетя?
— Мисс Моррисон?
(Ширли. Милое имя.)
— Ты пристегнулась?
— Ага.
— «Да», а не «ага». Я не знаю, чего хотела мисс Моррисон.
Он знал. Он прочитал это в ее глазах. Она потеряла что-то или кого-то. Значит, его забота — еще одна запись в графе «дебет» в журнале потерь и находок.
Самым интересным за много месяцев делом Джексона была Никола Спенсер (что, в общем, говорит само за себя), все остальное — нудная рутина, и вдруг всего за пару недель на него свалилось нераскрытое убийство, похищение тридцатичетырехлетней давности и еще какая-то новая беда от Ширли Моррисон.
Он взглянул на Марли, которая изогнулась на сиденье, как миниатюрный Гудини. Она нагнулась и исчезла из поля зрения.
— Что ты там делаешь? Ремень пристегнут?
— Да, я хочу достать ту штуку на полу, — пробормотала она с натугой.
— Какую штуку?
— Эту! — триумфально заявила она, вынырнув, как пловец за глотком воздуха. — Какая-то консервная банка.
Джексон посмотрел в зеркало заднего вида на предмет, который она подняла повыше, чтобы ему показать. Вот черт, прах Виктора.
— Положи это обратно, милая.
— А что там внутри? — Марли пыталась открыть уродливую металлическую урну.
Джексон обернулся и выхватил урну. Машина вильнула, и Марли взвизгнула от испуга. Он пристроил урну на полу, перед соседним креслом. Этим утром Джулия попросила его забрать прах из крематория, «потому что у вас есть машина, мистер Броуди, а у нас — нет», что не показалось Джексону особо веской причиной, учитывая, что он даже не был знаком с Виктором. «Но вы единственный, кто был на его похоронах», — заявила Джулия.
— Ты же не собираешься реветь? — спросил он в зеркало.
— Нет, — ответила она очень сердито. В гневе Марли была настоящим стихийным бедствием. — Мы чуть не разбились.
— Ничего подобного.
Джексон пошарил в бардачке в поисках конфет, но нашел только сигареты и мелочь для парковочных счетчиков. Он предложил ей мелочь.
— Что в этой банке? — упорствовала она, беря деньги. — Что-то плохое?
— Нет, там нет ничего плохого.
Почему бы и не сказать ей? Марли понимает, что такое жизнь и смерть, за свои восемь лет она похоронила немало хомячков, а в прошлом году Джози брала ее на похороны бабушки.
— Милая, — неуверенно начал он, — ты знаешь, что бывает, когда люди умирают?
— Мне скучно.
— Давай поиграем.
— Во что?
Хороший вопрос. Джексон не был силен по части игр.
— Вот. Если бы ты была собакой, то какой породы?
— Не знаю.
Мимо.
— Пап, я хочу есть. Ну,
— Ага, ладно, по пути что-нибудь купим.
— Говори «да», а не «ага». По пути куда?
— В монастырь.
— Что это такое?
— Такой дом, в котором женщины сидят взаперти.
— Потому что они плохие?
— Потому что хорошие. Надеюсь.
Тоже способ оградить женщину от опасности. Ступай в монастырь.[84] Как во всех католических церквях, где доводилось бывать Джексону, тут густо пахло ладаном и мастикой. Ему говорили: «Католик всегда остается католиком», но это неправда, Джексон уже много лет не заходил в церковь, разве что по случаю похорон (ни свадеб, ни крестин в его ежедневнике не встречалось), и не верил, ни в какого бога. Его мать, Фидельма, приложила все силы, чтобы воспитать детей в лоне Церкви, но у Джексона почему-то не срослось с религией. Иногда в его памяти всплывал давно позабытый материнский голос:
Так получилось, что его родители перебрались на север Англии, — как и почему, Джексон не знал. Отец, Роберт, был шахтером из Файфа,[86] а мать — уроженкой графства Мейо.[87] Этот не слишком гармоничный кельтский союз породил Джексона, его брата Фрэнсиса и сестру Нив. Фрэнсиса назвали в честь маминого отца, а самого Джексона — в честь отцовской матери. Разумеется, его бабушку не звали Джексон, это была девичья фамилия (Маргарет Джексон), и, как объяснил ему отец, того требовала шотландская традиция.
В чью (если вообще в чью-то) честь назвали Нив, Джексон не знал. Нив была на год моложе Фрэнсиса и на пять лет старше Джексона. После ее рождения мать освоила календарный метод предохранения, но Джексон оказался неожиданным пополнением, зачатым в том самом эрширском пансионе. Младшенький.
— Папа, о чем ты думаешь?
— Ни о чем, милая.
Они говорили шепотом, несмотря на то что сестра Михаил, толстуха, увлекшая их за собой, рокотала басом на весь коридор. От Амелии с Джулией он знал, что сестра Михаил — экстерн. В монастыре было шесть экстернов, которые общались с окружающим миром от лица интернов — тех, кто никогда не покидал монастырских стен, проводя день за днем, до самой смерти, в молитве и созерцании. Сильвия была интерном.
Марли от всего происходящего была в полном восторге:
— Почему сестру Михаил зовут, как мужчину?
— Ее назвали в честь святого Михаила.
Интересно, зачем «Маркс-и-Спенсер» придумали марку «Святой Михаил»?[88] Чтобы не так по-еврейски звучало? Вдруг сестра Михаил знает? Но не спрашивать же ее, в самом деле. Еще Джексон знал, что святой Михаил — покровитель воздушных десантников. Из-за крыльев, что ли? С другой стороны, у всех ангелов есть крылья. (Хотя Джексон, понятно, в ангелов не верил.) В коридоре, за поворотом которого оказался еще один, а потом еще один, то и дело попадались статуи и картины — святой Франциск и, само собой, святая Клара, а также многочисленные истекающие кровью распятые Иисусы с глазами Бэмби. Corpus Christi, salva me.[89]
Черт, он и забыл, сколько у них тут физиологии. Или, цитируя язвительную Амелию, «садомазохистского гомоэротического бреда». И что она все время на взводе? К Оливии это явно не имеет отношения. И к смерти отца тоже. Это, конечно, дико неполиткорректно, и, Бог свидетель, он бы никогда не сказал этого вслух, ни в жизнь, но правду не спрячешь: Амелии Ленд необходим перепих.
— А это Дева Мария Краковская, — объясняла Марли сестра Михаил, указывая на статуэтку за стеклом. — Один священник вывез ее из Польши во время войны. Когда страна в опасности, она плачет.
Лучше бы он вместо куска гипса пару евреев оттуда вывез.
— Плачет? — Марли была поражена.
— Да, у нее по щекам катятся слезы.
«Это бред собачий, Марли, не слушай ее», — хотелось сказать Джексону, но тут сестра Михаил обернулась и посмотрела на него. Лицо у нее было веселое и круглое, а глаза — монахини. Джексон знал, что монахини сразу видят, что там у тебя в голове, поэтому с уважением кивнул в сторону статуэтки. Sangius Christi, inebria me.[90]
Сообщив, что сестра Мария Лука их ожидает, сестра Михаил, шелестя облачением, энергично двинулась вперед, уводя их все дальше по лабиринту монастырских коридоров. Джексон вспомнил, что у монахинь особая манера передвигаться — очень быстро, но не бегом, словно на колесах (возможно, их этому специально учат). Странно, что преступники редко переодеваются монашками, идеальный же способ остаться незамеченным: никто не запомнит твоего лица, только сутану. Взять тех же свидетелей убийства Лоры — все, как один, увидели только желтый свитер для гольфа.
Джексон был уверен, что Джулия назвала сестру «борзой», но, по всей видимости, она сказала, что у Сильвии
Они же францисканки, вспомнил Джексон. «Хиппарский такой орден, — говорила Джулия. — Летом расхаживают босиком, а на зиму сами шьют себе сандалии, держат домашних животных, и все, ясное дело, вегетарианки». Амелия с Джулией рассказали ему о монастыре во всех подробностях; похоже, они искренне презирали призвание Сильвии. «Не ведитесь на показушную святость, — предупреждала Джулия, — под этим пингвиньим маскарадом она — все та же Сильвия». — «Это просто форма эскапизма, — небрежно добавила Амелия. — Ей не нужно оплачивать счета, думать, на что купить еду, и ей никогда не приходится быть одной». Не потому ли Амелия столько хмурилась, не от одиночества ли? Но Джулия вроде упоминала какого-то Генри? Трудно представить Амелию в мужских объятиях. Кем бы ни был тот Генри, толку от него ноль. (Когда это он перестал называть ее «мисс Ленд» и перешел на «Амелию»?)
Амелия сказала, что почти не навещает Сильвию, но они изредка переписываются, по мере необходимости. «Хотя о чем Сильвии писать — молитвы, молитвы и снова молитвы, — ну и еще всякая работа по дому, так скажем, — они пекут облатки, крахмалят и гладят разное там облачение, в таком духе. Еще она много работает в саду и вяжет вещи для бедных», — пренебрежительно добавила она. А Джулия сказала: «Про вязание она выдумывает», — а Амелия сказала: «Нет, не выдумываю», — а Джулия сказала: «Выдумываешь, я к ней, знаешь ли, почаще езжу», — а Амелия сказала: «Ты ездила, когда у тебя было прослушивание на роль монашки в „Звуках музыки“», — а Джулия сказала: «Ничего подобного». — «Вы замолчите когда-нибудь, а?» — устало сказал Джексон. И они обе уставились на него, словно впервые увидели. «Вы бы на себя со стороны посмотрели», — укорил он, а сам подумал: когда это я начал говорить, как моя мать?
— Интересно там было, да? — бросил Джексон дочке в зеркало заднего вида.
Марли совсем засыпала. После того как она познакомилась с борзой сестры Марии Луки (пес был из приюта, звали его Джокер, — видимо, прежде он участвовал в собачьих бегах), сестра Михаил увела Марли с собой, чтобы накормить. Сестры-интерны столпились вокруг девочки, будто никогда раньше не видели детей, а она с вполне довольным видом уминала тост с фасолью, кекс и мороженое, которые они откуда-то тут же ей принесли. За картошку фри она, вероятно, осталась бы у них послушницей.
— Не говори маме, что я брал тебя с собой в монастырь.
На самом деле не так уж было интересно. Сильвия знала о его приходе. Амелия заранее ей позвонила, объяснила, что Джексон занимается исчезновением Оливии, но не сказала, что послужило тому причиной. Когда сестра Михаил увела Марли, Джексон вытащил скомканного голубого мышонка, затворенного в кармане, и показал Сильвии. Он хотел вызвать шок. Джулия говорила, что Амелия упала в обморок, увидев игрушку, а за ней этого не водилось. Сильвия взглянула на голубого мышонка, ее тонкие сухие губы плотно сжались, маленькие глазки цвета тины уставились не мигая. Через несколько секунд она произнесла: «Голубой Мышонок» — и потянулась к решетке. Джексон поднес голубого мышонка поближе, и она одним пальцем осторожно коснулась его старого рыхлого тельца. По ее щеке скатилась скупая слеза. Но нет, она не видела мышонка с того дня, как пропала Оливия, и даже представить не может, почему он оказался среди вещей отца. «Мы с папой никогда не были близки», — сказала она.
— Кекс был вкусный, — сонно промямлила Марли.
У Джексона зазвонил телефон. Он взглянул на номер — Амелия с Джулией — и простонал. Он предоставил вызов автоответчику, но, прослушав сообщение, так встревожился, что съехал на обочину и прослушал еще раз. Амелия захлебывалась в рыданиях, полных глубочайшей скорби, горестных, грубых и безудержных. Джексон подумал, что умерла Джулия. Ничего не оставалось, как перезвонить.
— Амелия, дышите, ради бога, — сказал он. — Что случилось? Что-то с Джулией?
Но она лишь повторяла: «Пожалуйста, Джексон. (Джексон? Раньше она его так не называла. Слишком интимно, ему это не понравилось.) Пожалуйста, Джексон, приезжайте, вы мне нужны». А потом звонок оборвался, или, скорее, она сама положила трубку, не иначе чтобы ему пришлось ехать на Оулстон-роуд и выяснять, в чем дело. (С Джулией ведь все в порядке?)
— Папа, что случилось?
— Ничего, милая, сделаем крюк по пути домой.
Иногда Джексону казалось, что вся его жизнь — один большой крюк.
— Мы были в монастыре! — завопила Марли с порога.
— В монастыре? — рассмеялся Дэвид Ластингем.
Когда Марли пробегала мимо, он подхватил ее, подбросил в воздух, а потом прижал к себе, обнимая. «Поставь ее на землю, и я тебе так вмажу», — думал Джексон, но тут из кухни вышла Джози. В фартуке. Мать честная, Джексон никогда не видел ее в фартуке.
— В монастыре? — эхом повторила она. — Что вы там делали?
— У них был кекс, — сообщила Марли.
Джози взглянула на Джексона, ожидая объяснений, но он только пожал плечами:
— Кекс действительно был.
— И собака умерла, — сказала Марли, тут же скиснув.
— Что за собака? — резко спросила Джози. — Джексон, вы сбили собаку?
— Нет, мамочка, та собака была старая, и теперь ей хорошо в раю, — объяснила Марли. — С другими мертвыми собаками.
Марли снова засобиралась плакать (сегодня слез было предостаточно), и Джексон напомнил ей, что они видели и живого пса.
— Джокера, — просияла она. — Он был в тюрьме вместе с монахиней, а еще у них есть статуя, которая плачет, а у папы в машине лежит банка с мертвецом.
Джози с отвращением посмотрела на Джексона:
— Обязательно так ее перевозбуждать все время? — И прежде чем он успел ответить, она повернулась к Дэвиду. — Дорогой, отведи, пожалуйста, ее наверх, и пусть залезает в ванну.
Джексон дождался, пока Марли с Дэвидом — узурпатором его жизни, мужчиной, который теперь укладывал спать его дочь и трахал его жену, — поднимутся наверх, и сказал:
— Ты считаешь, это разумно?
— Разумно? Ты о чем?
— О том, что ты оставляешь незнамо кого наедине со своей голой дочерью. Нашей голой дочерью. И кстати, ты считаешь, это нормально — позволять ей одеваться, как малолетней проститутке?
Она ударила его кулаком в лицо, отреагировав с быстротой кобры. Он пошатнулся, больше от изумления, чем от боли, — удар был девчачий, — потому что за все годы, прожитые вместе, они никогда не проявляли по отношению друг к другу физической жестокости.
— Черт, а это еще за что?
— За то, что ты омерзителен, Джексон. Это мужчина, с которым я живу и которого люблю. Ты правда считаешь, что я стала бы жить с тем, кому не могу доверить свою дочь?
— Ты бы очень удивилась, узнав, сколько раз я слышал подобные заявления.
На ругань по лестнице сбежал Дэвид Ластингем с криком: «Что ты с ней делаешь?» — что показалось Джексону забавным.
— Он считает, ты пристаешь к Марли, — услужливо заявила Джози.
—
И в ту же секунду Дэвид Ластингем, одолев последнюю ступеньку, нацелил на него небрежный, но яростный правый хук, которого Джексон никак не ожидая, но который определенно почувствовал. По правде говоря, он мог бы поклясться, что слышал, как у него хрустнула скула. Ну все, подумал Джексон, теперь я точно его убью, но тут наверху лестницы появилась Марли:
— Папочка?
Джози плюнула ему в лицо:
— Убирайся из нашего дома к едрёне матери, Джексон, и да, кстати, я же тебе не сказала: мы переезжаем в Новую Зеландию. Хотела сообщить тебе за чаем, проявить сострадание, так сказать, но ты этого не заслуживаешь. Дэвиду предложили работу в Веллингтоне, и он согласился, и мы едем с ним. Как тебе новость, а, Джексон?
Джексон припарковал «альфу» в арендованном гараже в начале переулка, ощутив обычный укол вины за шум выхлопной трубы. Он думал о Сильвии, которая отказалась от жизни, заперев себя в монастыре. Она знала больше, чем говорила, тут никаких сомнений. Но сейчас он не хотел думать о Сильвии, он хотел думать о горячей ванне и холодном пиве. Он был в ярости, что позволил Дэвиду Ластингему себя ударить. Казалось, еще больше этот день невозможно испортить, хотя по опыту Джексон знал, что любой день можно портить до бесконечности, и, чтобы доказать этот тезис, из-за гаража выскользнула темная фигура и ударила его по голове чем-то, что до боли напомнило ему рукоять пистолета.
— Да, но видела бы ты того парня, — слабо пошутил Джексон, но Джози не засмеялась.
От нее пахло фруктами и солнцем, и он вспомнил про запланированный поход за ягодами. Ее загорелые руки все были в царапинах, словно она подралась с кошками.
— Кусты крыжовника, — сказала она, когда он поинтересовался.
— Извини, они нашли мою донорскую карточку, ты там указана ближайшей родственницей. У меня всего-навсего легкое сотрясение, зря они тебя выдернули.
— Джексон, ты пролежал там всю ночь. Тебе повезло, что сейчас так тепло, представь, что было бы зимой.
Она скорее отчитывала его, а не сочувствовала, как будто он сам был виноват в том, что на него напали. На самом деле ему действительно хотелось бы увидеть того парня, потому что он был совершенно уверен, что подпортил тому физиономию. Джексону повезло: у него была хорошая реакция, и, увидев направлявшуюся к нему фигуру, он интуитивно отпрянул — в результате удар вызвал сотрясение мозга, а не расколол череп всмятку. И он успел нанести ответный удар — не четкий правый хук, не с разворота, не один из изящных приемов, которым он в свое время обучился, нет, это был автоматический грубый ответ мужика, взбесившегося в разгар субботней попойки: Джексон ударил нападавшего головой в лицо. У него до сих пор в ушах стоял шмяк, раздавшийся при соприкосновении его лба с чужим носом. Повторная травма головы не пошла на пользу, и тут он, видимо, и вырубился. Следующее, что он помнил, — это молочник, уже почти на рассвете пытавшийся привести его в чувство.
Джози отвезла его домой.
— Врач велел, чтобы со мной кто-нибудь остался на сутки, — сказал он сконфуженно, — на тот случай, если я снова потеряю сознание.
— Придется тебе найти кого-нибудь другого, — ответила она, тормозя у обочины в начале переулка.
Осознав, что все еще ждет сочувствия, в котором ему было отказано, он неуклюже выбрался с пассажирского сиденья «вольво». Такое ощущение было, что черепные кости смещаются и наезжают друг на друга, как тектонические плиты. Каждое движение болью отдавалось в мозгу. Он был серьезно не в форме.
Джози опустила стекло. На секунду ему показалось, что она вот-вот высунется и поцелует его на прощание или предложит остаться и присмотреть за ним, но вместо этого она сказала:
— Пора тебе завести нового ближайшего родственника, Джексон.
Добравшись домой, Джексон усадил Голубого Мышонка на каминной полке. Так он и знал, что рано или поздно начнет называть эту мышь по имени. Поставил урну с прахом Виктора (которую позабыл отдать Амелии с Джулией из-за всего этого дурдома) между Голубым Мышонком и единственным украшением каминной полки — керамической безделушкой с надписью «С наилучшими пожеланиями из Скарборо». После развода супружеское имущество было поделено так, как Джози сочла справедливым: Джексон взял свое «дерьмо» (то есть диски с кантри и сувенир с наилучшими пожеланиями), а Джози взяла все остальное. Может, Голубой Мышонок за ним присмотрит, раз больше некому. Джексон проглотил две таблетки ко-кодамола,[91] который ему дали в больнице (хотя он хотел морфин), лег на диван и включил «Из Болдера в Бирмингем», но такую боль не под силу было унять даже Эммилу.
Каролина взглянула на детей своего мужа на заднем сиденье «дискавери» и поблагодарила Бога за то, что они не учатся в ее школе. Отпрыски Джонатана ходили в маленькое частное заведение, совсем в какой-то глуши, зато там уделялось большое внимание играм на свежем воздухе и по средам весь день говорили по-французски. Хорошее дело, в принципе интересно было бы попробовать такой подход в гетто, где она раньше преподавала. Всего два года прошло, а кажется — целая жизнь. Еще одна жизнь. Сколько раз человек может сбрасывать кожу? Ханна с Джеймсом в зеркале заднего вида строили ей рожи — они или тупые как пробка и думают, что она ничего не заметит, или им все равно. В любом случае вырождение налицо. Ровена, мать Джонатана, все время болтала про селекцию: она держала конюшню гунтеров (здоровенные твари, жуть), но иногда применяла то же понятие и к собственному семейству. У Каролины язык чесался сообщить свекрови, что в результате естественного отбора рождаются сильные особи, в то время как селекция приводит к врожденным дефектам, появлению на свет бледных блондинистых детей, которые по средам говорят по-французски, а их пустые лица мидвичских кукушат[92] наводят на мысль о скрытом идиотизме. По ее, Каролины, профессиональному мнению.
После свадьбы Ровена переехала во «вдовий дом», располагавшийся на территории поместья. Она называла его «мой уголок», хотя там было четыре спальни и две гостиные. Свекровь взяла себе за правило «не вмешиваться», что означало, что она вмешивалась постоянно, но тайком от Каролины. И под прикрытием благих намерений. На свадьбе у нее с лица не сходила благостная улыбка, словно ее накачали валиумом, и она сама все оплатила: шатер, струнный квартет, лакеев, подававших угощение на серебряных подносах, холодную лососину и жаркое из оленины, огромные вазы белых лилий, из которых, к несчастью, позабыли убрать тычинки, поэтому гостей осыпало пыльцой. Никто не заикнулся о том, что брак гражданский или что это второй брак, хотя отпрысков от первого нельзя было не заметить — они шныряли вокруг, как крысы, превратившиеся в детей, в нарядах из белого атласа, которые отлично смотрелись бы при обреченном дворе Людовика XVI.
Они прилетели из Буэнос-Айреса за несколько дней до свадьбы и остались насовсем, потому что Джемима — его бывшая — решила, что дети должны получить английское образование, с чем Джонатан согласился. Каролину это ничуть не обеспокоило, потому что (да, она понимала всю иронию этого) она прекрасно ладила с детьми, — именно поэтому она так хорошо справлялась со своей работой, а учителя далеко не всегда любят детей, у нее было полно коллег, которые смотрели на детей как на издержки профессии, а не ее суть и смысл. Но она не ожидала, что Ханна с Джеймсом окажутся такими гаденышами.
У няни, молодой испанки по имени Паола, был выходной, и Каролина вызвалась забрать детей из школы. Она старалась почаще подбадривать Паолу добрым словом и бокалом риохи, потому что ей казалось, что та вот-вот уволится. Да и можно ли было ее винить? Бедняжка застряла у черта на куличках, в мерзком климате, и два зловредных выродка доводили ее день и ночь. Они даже не давали себе труда правильно выговаривать ее имя — «Па-о-ла», и она постоянно их поправляла, растягивая гласные на южный манер, как зевающая кошка, но они упрямо произносили «Пола» своими натянутыми аристократическими голосками. Эти уродцы два последних года прожили в испаноговорящей стране и даже не могли сказать «Buenos dias»[93] — или просто не хотели.
Учебный день в их маленькой обособленной школе был длиннее, чем в деревенской. Каролина уже час как закончила работу, а Ханна с Джеймсом все торчали на разных факультативах: кларнет, крикет, фортепиано, вокал (еще не хватало, чтобы они петь начали), народные танцы (боже правый!) и фехтование. Бросить бы их — желательно с большой высоты — в школу в Токстете или Чапелтауне[94] и посмотреть, как им там поможет фехтование.
Они проехали мимо деревенской школы, и Джеймс сзади зафыркал. Она слышала, как он называл местных детей «деревенскими свиньями», и едва удержалась, чтобы не отвесить ему затрещину. Теперь он всякий раз фыркал, соприкасаясь с низшим сословием. Сумеет ли она и впредь воздерживаться от рукоприкладства? Ох, не факт.
По случайному совпадению директриса сельской школы собралась на пенсию, как раз когда они вернулись из медового месяца. Получить должность оказалось проще некуда. Для деревенской школы на три класса учеников квалификации у Каролины хватало с избытком, и она почувствовала себя там как дома спустя считаные дни после возвращения с Джерси — именно там они провели свое недельное свадебное путешествие, в номере отеля «Атлантик» с видом на бухту Сент-Уэн, хотя моря они толком и не видели, ибо большую часть времени не вылезали из постели. «Ах, „Атлантик“, — сказала Ровена, — чудесный отель. Что вы там делали целую неделю?» — и Джонатан ответил: «Ну, ты же знаешь, зоопарк, сад орхидей, догуляли до Ла-Корбьера,[95] пили чай в „Тайном саду“». Ровена расцвела такой довольной улыбкой от этого отупляюще светского маршрута, что Каролина едва удержалась, чтобы не сказать: «Вообще-то, мы целыми днями трахались как кролики».
«Значит, ты собираешься работать после свадьбы?» — спросила у нее Ровена в душном свадебном шатре, и Каролина кивнула, не считая необходимым вдаваться в детали. На воротнике Ровениного костюма из кремового шелка-сырца красовалось сочное пятно ярко-оранжевой пыльцы; Каролина надеялась, что химчистке оно не покорится.
Все в деревне хором твердили, как это трудно — быть директором школы, на деле же это было проще простого. Дети были просто прелесть, славные деревенские ребятишки: всего-то один с легким нарушением внимания, пара чесоточных, один отъявленный хулиган и, по статистике, еще должен был быть мальчик для битья (или девочка), которого (или которую) Каролина пока не вычислила. Практически все сносно читали (чудо), знали старые дворовые игры. Их жизнь подчинялась сельскохозяйственному календарю, так что праздник урожая действительно был праздником урожая, а весной на урок «Покажи и расскажи» кто-то привел самого настоящего, всамделишного ягненка. Было даже майское дерево[96] на деревенской лужайке, вокруг которого дети танцевали, думать не думая о фаллической символике. Она полюбила эту работу и надеялась, что в случае развода сможет ее сохранить: при их феодальных порядках всем в округе заправлял помещик, а помещиком фактически являлся Джонатан. Не то чтобы она собиралась разводиться, но с трудом верилось, что так будет продолжаться вечно. Всему когда-нибудь приходит конец. Нельзя постоянно быть на шаг впереди. Не важно, как давно тебя потеряли, рано или поздно тебя найдут.
К тому же без работы ей здесь не выжить. Чем бы она занималась все дни напролет? Джонатан вот придумывал себе занятия. Постоянно заходил в фермерскую контору или мерил шагами холмы, осматривая поля и изгороди, но, чтобы управлять фермой, у него был управляющий, и все точно так же шло бы своим чередом, и не ходи он в контору, и не смотри на изгороди. Он часто брал с собой дробовик и стрелял дичь, мол, где ферма — там и охота, но на самом деле он просто любил стрелять (или убивать). Он был метким стрелком и хорошим учителем, и вскоре Каролина открыла в себе талант к стрельбе. Но по зверью она не стреляла в отличие от Джонатана — только по мишеням, летающим тарелкам и консервным банкам. Ей нравилось огнестрельное оружие, нравилось ощущать в руках его тяжесть, нравился момент совершенного равновесия за миг до того, как спустишь курок, когда уже понятно, что попадешь в цель. Поразительно, что можно было преспокойно разгуливать по окрестностям (пусть даже по своим собственным), размахивая смертоносным оружием.
Когда Джонатан не притворялся, что управляет поместьем, и не отстреливал маленьких и беззащитных, он выезжал на одном из материнских гунтеров. У Каролины постоянно спрашивали: «Вы ездите верхом?» — и никто не верил, когда она отвечала, что нет. Ровена, разумеется, была «прекрасной наездницей», а Джемима, судя по всему, за годы брака с Джонатаном с лошади не слезала вообще. Знакомые вздергивали брови, как-де Джонатан мог жениться на той, что рысь от галопа не отличит, но ему было до звезды, любит ли она лошадей. В этом было одно из его несомненных достоинств — ему было все равно, чем она занимается, даже больше — все равно, чем в принципе занимаются другие люди. Она не сомневалась в том, что это — нарушение социального поведения; в другой жизни его вполне могли бы объявить психопатом. Психопаты повсюду, это необязательно убийцы, насильники или маньяки. Психопатические наклонности — такой диагноз поставили Каролине. Точнее, не Каролине, а той, кем она была прежде. Каролина считала, что врачи дали маху. А кто определенно социопат, так это Джеймс: вот к чему приводит селекция.
Их мать Джемима прошлым летом приезжала в гости. Она была как статуэтка тончайшего английского фарфора и превосходно ладила с Ровеной. Они запоем обсуждали подпруги, мартингалы, красных девонширских и проблемы с «верхним лугом» — Каролина даже не знала, что у них есть «верхний луг», не говоря уже о проблемах.
— И все-таки… почему ты развелся? — спросила она, держа Джонатана в скользких, жарких, посткоитальных объятиях, покуда в полумиле от них Джемима укладывалась своей изящной белокурой головкой на подушки из пуха венгерского гуся, по сто двадцать фунтов за штуку, в одной из трех гостевых спален вдовьего домика.
— Боже, — простонал Джонатан, — Джем была такая
И он грязно гоготнул, перевернул ее на живот и вошел в нее сзади — что ни говори, выносливости ему было не занимать. И, полузадушенная собственными подушками (стоившими не многим дешевле), она подумала, интересно, давала ли Джемима в попу, и решила, что вряд ли, но с девушками из высшего общества никогда не знаешь наверняка, они такие фортели могут выкинуть, о которых «деревенские свиньи» и не слышали.
Они провели медовый месяц на Джерси, потому что в последний момент Каролина обнаружила, что у нее нет паспорта. Джонатану было все равно, кроме Северного Йоркшира его как-то мало что интересовало. Она могла бы получить паспорт: у нее было свидетельство о рождении на имя Каролины Эдит Эдвардс. «Эдит» — это, наверное, в честь бабушки, думала Каролина, слишком уж старомодное имя для 1967 года. «Каролина Эдвардс» была на шесть лет моложе Каролины, хотя, понятно, не дожила до ее возраста. Та Каролина умерла, прежде чем ей исполнилось пять; могильная плита сообщала, что она «призвана ангелами», в свидетельстве о смерти же фигурировала прозаическая лейкемия. Каролина навестила могилу Каролины Эдит Эдвардс в Суиндоне и принесла ей скромный букет в благодарность за подаренную личность, хотя она и была скорее взята без спросу, нежели подарена.
Когда они наконец приехали домой, было уже половина шестого, и Ханна с Джеймсом немедленно потребовали есть. Паола сидела за кухонным столом, с мрачным видом, но тут же встала и принялась откапывать в морозилке мини-пиццы. Каролина сказала ей угомониться, все-таки у нее выходной. Деваться бедняжке здесь было совершенно некуда. Иногда она выходила прогуляться, но, приехав в Англию из Барселоны, к сырым зеленым равнинам девушка еще не прикипела. Бывало, Каролина подвозила ее до автобусной остановки по пути в школу, и Паола проводила день, бродя по Ричмонду или Харрогиту, но обратно добираться ей было неудобно. Чаще всего она оставалась у себя в комнате. Пару раз Каролина давала ей денег на поездку в Лондон на выходные, у нее там была сотня с лишним знакомых испанцев. При мысли, что она не вернется, Каролину охватывал ужас. Паола — единственная, кого она хоть с натяжкой могла назвать другом, и потом, она тоже была здесь чужой. Джиллиан давно уехала, теперь она работала по волонтерской программе в Шри-Ланке, и Каролина начинала жалеть, что сама этого не сделала.
Ровена не понимала, зачем держать няню, и постоянно изыскивала способы выжить Паолу. «Детей весь день нет дома, — спорила она с Каролиной. — Если бы у тебя был маленький ребенок, тогда другое дело». За этим утверждением скрывался вопрос. Планировала ли она рожать? Ровена не хотела разжижать кровь Уиверов подозрительной ДНК. («Дорогая, так чем именно занимался твой отец?» Отец Каролины Эдит Эдвардс был мясником, но такого удара Ровена не пережила бы, поэтому она промямлила что-то насчет бухгалтера.) Ребенок им был не нужен, у них уже был наследник, и Ханна сойдет за запасного. У них была полная семья: двое взрослых, двое детей, — дом о четырех углах, прочный, как донжон. Больше ни для кого нет места, нет места для ребенка размером с букашку, что рос у нее в животе. Джонатана наверняка разопрет от гордости.
Сколько раз она будет повторять одну и ту же ошибку? Смысл ведь в том, что ты можешь совершить в жизни одну большую ошибку, исправить ее и никогда не делать снова. И даже не важно, исправишь ты ее или нет, потому что она всегда будет преследовать тебя, куда бы ты ни пошла, что бы ты ни сделала, — всегда найдется угол, завернув за который ты увидишь на полу букашку, надрывающуюся от плача и засыпающую в слезах. Букашку в новом комбинезончике из «ОшКоша».
Волосы у Джона Бёртона редели, и на макушке намечалось подобие монашеской тонзуры. Когда Каролина заметила эту проплешину, у нее сердце сжалось от нежности. Она не уставала поражаться, насколько нелепа может быть страсть. Он стоял на коленях у алтаря, исполняя, как ей показалось, какой-то религиозный обряд, но, подойдя ближе, поняла, что он подметает пол с совком и веником. Увидев ее, он смущенно засмеялся:
— Дама, что убирает в церкви, уехала в отпуск.
— Куда? — Ей понравилось, что он сказал «дама» вместо «женщина».
— На Майорку.
— Вы ей платите?
— Да, конечно, — удивился он.
— Мне казалось, в церквях всегда полно женщин, которые из любви к Господу составляют букеты, чистят-полируют и тому подобное.
— Это что-то из прошлого, — сказал он. — Или из телевизора.
Каролина присела на переднюю скамью.
— Сигарету бы сейчас.
Он сел рядом, в руках у него по-прежнему были веник с совком.
— Не знал, что вы курите.
— Я и не курю. Разве что изредка.
На нем были викарские брюки, черные, безликие и дешевые, белая футболка и старый серый кардиган, который ей хотелось погладить, как будто он живой. Даже «в штатском» он был типичный викарий. У нее не получалось представить его в джинсах или костюме. Почти наверняка он понятия не имеет о том, что она к нему чувствует. Признавшись, она оскорбила бы его добродетель. Конечно, она совсем его не знает, ну и что с того? Может, он ей вовсе не подходит (даже скорее всего), и нельзя забывать, что она замужем (с другой стороны, что это меняет?), но ведь неправда, что в мире есть только один предназначенный тебе человек? Если так, то шансы встретить его стремились бы к нулю, и, зная свою везучесть, даже столкнувшись с ним нос к носу, Каролина его не узнала бы. А что, если твоя судьба живет в трущобах Мехико-Сити или отбывает срок по политической Статье в Бирме или это один из миллионов людей, отношения с которыми для нее невозможны? Например, преждевременно лысеющий англиканский викарий сельского прихода в Северном Йоркшире.
Ей внезапно захотелось плакать.
— От нас уходит няня.
Боже, как она сейчас жалка. Что есть одна несчастная испанская няня в сравнении с войнами и нищетой стран третьего мира? Но у него было доброе сердце, в нем она и не сомневалась, и он сказал:
— Мне жаль.
Так сказал, словно ему действительно было жаль. А потом они еще посидели в тишине, глядя на алтарь и слушая, как летний дождь барабанит по старой шиферной кровле.
Джулия втащила в гостиную ведро с углем. Следом за ней прихрамывал Сэмми.
— Не могу поверить, что Виктор так и не провел центральное отопление, — выдохнула она, грохнув ведро на пол, отчего угольная пыль и маленькие кусочки угля блестящим гагатовым дождем осыпались на ковер.
Амелия нахмурилась:
— Я только что тут прибралась.
— Это напишут на твоей могиле, — сказала Джулия.
А Амелия сказала:
— Уж не ты ли?
И Джулия ответила:
— Черт, мне так хочется, аж зудит!
И Амелия спросила:
— Чего именно?
— Две недели принудительного воздержания с тех пор, как мы тут. Мне просто крышу сносит, честно. Дрочу каждую ночь.
— Джулия, ради бога, как ты можешь такое говорить, это отвратительно.
Амелия терпеть не могла это слово: кровельщики и каменщики использовали его постоянно, и парикмахерши тоже, а они ведь все-таки девушки. «Эй ты, дрочер!» — орали они друг другу на всю аудиторию.
— А как еще это назвать? — спросила Джулия.
— Не знаю, например, «удовлетворять себя».
Джулия покатилась со смеху и заявила:
— Боже, Милли, только не говори, что ты этого не делаешь, это все делают, это нормально, я уверена, что ты занимаешься этим, думая о Генри. Хотя нет, ты думаешь не о Генри, ты думаешь о Джексоне! — Джулия пришла в полный восторг от своей догадки. Амелии захотелось влепить ей пощечину. — Правда ведь, Милли? Ты мастурбируешь и думаешь о Джексоне!
— Джулия, ты отвратительна. Оскорбительно отвратительна.
Амелия знала, что покраснела под стать колготкам, — она специально надела их на тот случай, если Джексон заглянет, а то на похоронах Виктора он же глаз с ее ног не сводил. Проснувшись утром, она почувствовала, что кровь у нее в жилах стала как теплый мед, и подумала, что Джексон наверняка скоро появится. Она позаимствовала у Джулии косметичку и подкрасилась, а волосы оставила распущенными, потому что так женственнее, а потом сварила кофе и разогрела подсохшие круассаны, которые Джулия вчера купила. Она нарвала в саду цветов (выискала среди сорняков) и поставила их в вазу, чтобы Джексон посмотрел на нее и увидел в ней женщину. Но конечно же, он не приехал, у нее никогда не было интуиции, ни женской, ни какой другой. Это были фантазии, и ничего больше.
— У Милли новый парень, бедный Генри, Милли запала на Джексона, — пропела Джулия.
Как будто ей снова было восемь лет. В каком-то смысле Джулии всегда будет восемь, так же как Амелии — одиннадцать, как в тот год, когда мир остановился.
— Джулия, сколько тебе лет?
— Меньше, чем тебе.
— Пойду отсюда, пока я тебя не отлупила.
Амелия сбрызнула щеки холодной водой из крана на кухне. Джулия в гостиной продолжала хихикать; еще немного — и Амелия оторвет ей голову. Но Джулия не унималась и последовала за ней на кухню:
— Милли, ты такая дерганая, не могу представить тебя с Генри в спальне.
Амелия тоже не могла представить себя с Генри, потому что никакого Генри, конечно, не было. Он был вымыслом, созданным из ничего, вызванным к жизни выматывающими придирками Джулии насчет безбрачия Амелии и страхом перед ее настойчивыми предложениями «свести» сестру с кем-нибудь. «Спасибо, у меня уже кое-кто есть, — раздраженно заявила она Джулии после очередного допроса о ее интимной жизни, — коллега с факультета». И назвала первое попавшееся мужское имя — Генри, кличку собаки соседа снизу, отвратительного маленького пекинеса с круглыми глазенками, которые, казалось, вот-вот выскочат из орбит. «Если бы Генри был собакой, то какой породы?» — традиционно поинтересовалась Джулия, и Амелия, не подумав, ляпнула: «Пекинесом», — «Бедняга Милли», — нахмурилась Джулия.
Постепенно этот вымышленный Генри обзавелся полноценной индивидуальностью. Он был лысоват, с брюшком, предпочитал пиво крепким напиткам, и когда-то, очень давно, у него была жена, которая умерла от рака и за которой он преданно ухаживал дома. Детей у Генри не было, только кошка по имени Молли, которая отлично ловила мышей. Так Амелия узнала, что главное, когда врешь, — это детали.
Отношения у Генри с Амелией были степенные, романтические: театр, арт-хаусное кино, итальянские рестораны, сельские пабы и бодрящие прогулки на свежем воздухе. Они уже дважды проводили вместе выходные, один раз в Мендипских холмах, а второй — в Северном Девоншире. Амелия подробно изучила оба направления в интернете на случай, если Джулия проявит любопытство в отношении географии или истории, но та, естественно, поинтересовалась только едой и сексом («Ой, Милли, не прикидывайся скромницей»). Важно было не выставить Генри чересчур интересным, чтобы Джулии не захотелось познакомиться с ним, поэтому секс был «немного монотонным», но вместе с тем «приятным» — от этого слова Джулию передергивало. Недавно Амелия сообщила ей, что Генри обожает гольф, заведомо зная, что о гольфе Джулия уж точно не станет расспрашивать.
Генри имел такой успех у Джулии, что Амелия решилась представить его коллегам. Он отлично нейтрализовал равно жалостливые и насмешливые взгляды, которые она обычно к себе притягивала. Она слышала, как другие преподаватели называли ее «старой девой», и знала, что некоторые считают ее лесбиянкой. При мысли о лесбиянках ее начинало подташнивать. Джулия как-то сказала, что занималась сексом с женщинами, просто бросила в разговоре как ни в чем не бывало, словно рассказывая о любимом супермаркете или недавно прочитанных книгах. Амелия всегда старалась сохранять невозмутимое лицо, потому что Джулия, само собой, обожала ее шокировать. Неужели Джулия готова спать с кем угодно? Даже с собакой?
— Зоофилия? — задумчиво произнесла Джулия. — Ну, только если бы пришлось.
— Пришлось? Для роли?
— Ну нет, например чтобы спасти тебе жизнь.
Стала бы Амелия заниматься сексом с собакой, чтобы спасти жизнь Джулии? Какая ужасная была бы проверка.
Для завсегдатаев преподавательской с Генри ее познакомила сестра. Все полагали, что раз она актриса, то ведет богемную жизнь, — обычно Амелию это раздражало, но иногда бываю кстати. Этот второй Генри жил в Эдинбурге, что делало его недоступным для знакомства и занимало ее на выходные: «Да вот лечу в Шотландию, Генри берет меня на рыбалку» (по ее представлениям, именно так проводят время в Шотландии). При этом она думала о королеве-матери,[97] такой нелепой в этом своем макинтоше и бродовых сапогах, как она стоит посреди мелкой бурой речки (где-нибудь на окраине Бригадуна,[98] не иначе) и ловит форель на удочку. Амелия никогда не бывала севернее Йорка, да и то только для того, чтобы посмотреть на Джулию в пантомиме, в роли кошки Дика Уиттингтона[99] (интерпретация, очевидно, предполагала, что у кошки непрерывная течка). Амелия представляла себе, что между Йорком и наводненными членами королевской фамилии шотландскими горами простираются закопченные земли, где ржавеют подъемные краны и заброшенные заводы и где живут преданные короной, но хранящие ей верность люди.[100] Да и, разумеется, вересковые пустоши, бескрайние угрюмые просторы под мрачным небом, и по этим просторам шагают угрюмые, мрачные мужчины с намерением достичь своего родового гнезда, распахнуть двери и выбранить осиротелых, но твердых духом экономок.[101] Или — еще лучше — угрюмые, мрачные мужчины ехали верхом, и мощные крупы их вороных скакунов лоснились от пота…
— Милли?
— Что?
— Ты меня не слушаешь, я говорила, что на часть денег, что мы выручим за дом, можно будет устроить себе отличный отпуск.
Джулия разводила огонь в камине, сворачивая листы газет на растопку. Амелия нахмурилась и включила телевизор. Поначалу Амелия предлагала Джулии смотреть каналы покультурнее, «Перформанс», или «Дискавери», или, в крайнем случае, «ТВ5», чтобы освежить французский (правда, в поисках «ТВ5» пришлось пролистать порно и спорт), но Джулия подавила эту идею в зародыше («Милли, отвянь»), так что теперь они коротали вечера у камина под комедийные сериалы семидесятых годов и нафталиновые драмы: «Бержерак», «Полдарк», «Дуракам везет»[102] — создавалось впечатление, что их гоняют в эфире по кругу.
— Настоящее путешествие, — продолжала Джулия, — сафари в Африке или трекинг по Непалу, можно посмотреть храмы Мачу-Пикчу или сплавать в Антарктиду. Что скажешь, Милли?
Амелия никогда не путешествовала, потому что у нее никогда не было попутчика. Она ездила в отпуск только с Джулией: один раз в Португалию (это было мило) и один раз в Марокко (это был кошмар), поэтому, по ощущениям Амелии, она видела мир сквозь маленькое окошко; и все же при мысли о том, чтобы поехать куда-нибудь, открыть для себя мир, оказаться в горах, посреди океана, в каком-нибудь опасном, незнакомом месте, вдали от покоя английской гостиной, у нее от страха кружилась голова и тошнота подступала к горлу.
— Сделаешь Генри сюрприз, — трещала Джулия, — съездите на выходные в Нью-Йорк или в Париж, остановитесь в каком-нибудь шикарном отеле, в «Георге Пятом» или в «Бристоле»…
— Смотри, у тебя все погасло.
«Генри» довольно часто приезжал в Оксфорд на выходные, и, если ее спрашивали, в понедельник утром Амелия сообщала, что они провели «чудный» уик-энд: съездили в Кливден, «шикарно» пообедали в Брее. Подробностями интересовались немногие, но среди ее коллег укрепилось мнение, что с тех пор, как Амелия встретила Генри, она стала не такой колючей и едкой.
Версия Генри, предназначенная для работы, была менее лысая и пузатая, чем состряпанная для Джулии. Кроме того, он вел более активный образ жизни — рыбалка опять же — и решительно лучше зарабатывал («что-то с финансами, о боже, не спрашивайте, для меня это все китайская грамота»). Ей особенно нравилось расписывать удаль этого Генри перед Эндрю Варди, еще одним преподавателем «коммуникативных навыков» и единственным мужчиной, с которым у Амелии — в реальной жизни — был секс.
Амелия переспала с Эндрю Варди десять лет назад, потому что боялась так и умереть старой девой. Потому что смешно быть девственницей в тридцать пять лет на исходе двадцатого века. Потому что она не понимала, как превратилась в труп, толком и не пожив. Она предполагала, что ее затяжная девственность — следствие застенчивости и склонности смущаться по каждому поводу; секс пугал ее до чертиков (и, если начистоту, внушал смутное отвращение). В университете у нее была репутация особы строгих правил, но она всегда ждала, что какой-нибудь парень (или угрюмый, мрачный мужчина) пробьет оборону и развеет все сомнения, внеся в ее жизнь секс и страсть. Но никто — ни угрюмый, ни мрачный — ее не хотел. Иногда она думала, что, возможно, у нее какой-то неправильный запах или совсем нет запаха, ведь у людей все так же примитивно — разве нет? — как у котов, пчеломаток и мускусных оленей.
Пожалуй, еще любопытнее то, что, пусть никто не хотел Амелию, сама она тоже никого не хотела, если не считать героев романов девятнадцатого века, что выводило идею недосягаемости на новый уровень. Даже Сильвия не была девственницей, до своего «обращения» она переспала с десятками парней. Если Сильвия могла найти себе парня, Сильвия, которая выросла в гадкую утку, а вовсе не в лебедя, то почему Амелия не могла? Долго-долго Амелия ждала, что появится тот, кто заставит ее сердце забиться быстрее, затуманит ей разум и сотрет мозги в порошок, и, когда этого не случилось, она решила, что, может быть, безбрачие ей предназначено самой природой, что она должна возрадоваться (втайне) своей вестальской непорочности, прекратить изводиться по поводу неразорванной плевы и считать ее трофеем, недоступным простым смертным мужчинам. (Однако ценность сего трофея, по общему мнению, весьма сомнительна.) Ей было суждено умереть благородной королевой-девственницей, новой Глорианой.[103]
Тогда у нее выдался тяжелый период, в основном из-за невозможности наладить «коммуникацию» с каменщиками, кровельщиками и парикмахершами и отчасти из-за тщеты бытия (вообще, конечно, любой, кто хоть чуть-чуть умеет думать, вечно бредет в экзистенциальном мраке), — так вот, когда она была наиболее слаба и уязвима, Эндрю Варди возьми да и скажи: «Знаешь, Амелия, если тебе вдруг захочется секса, я буду рад оказать тебе услугу». Без церемоний. Словно она корова, которую нужно осеменить. Или девственница, которую нужно дефлорировать. Неужели он по одному ее виду понял, что она чиста и непорочна? Как все-таки раньше красиво выражались. Кровельщики сказали бы «целка». Им, поди, и не попадались девственницы. И приличных слов для секса у них не было, только и знали, что «трахаться» (каждый божий час, если им верить). И парикмахерши не лучше.
Она взяла у Филипа, соседа с пекинесом, отросток папоротника, венерин волос, и принесла в колледж, чтобы оживить безотрадную обстановку в преподавательской. И один грязный старый козел, который вел себя в преподавательской, точно в библиотеке Лондонского джентльменского клуба, заявил: «Сколько все же чувственности в названиях растений. Венерин волос — как пушок на лобке девственницы, — что может быть восхитительнее?» Раздались смешки (в том числе и женские, уму непостижимо). Амелии захотелось разбить горшок с папоротником о его голову. «А пеннисетум мохнатый? — не унимался тот. — Только вдумайтесь, как звучит!» Отрезать бы ему его пеннисетум. Тут же заткнулся бы. Она уткнулась в книги, делая вид, что готовится к занятию (которого у нее не было), и пряча пунцовое от стыда и унижения лицо. К счастью, растение скоро завяло и погибло, и Амелия вовсе не искала в этом никакой метафоры, но, когда пару недель спустя Эндрю Варди проявил инициативу, она сама удивилась своему ответу.
Теперь, глядя на Эндрю Варди сквозь пропитанную духом быстрорастворимого супа и усталостью атмосферу преподавательской, она недоумевала, как ей могло прийти в голову — мерзко вспоминать — раздеться в его присутствии, не говоря уже о том, чтобы соединиться интимными, нежными частями своей анатомии с его — уродливыми и пупырчатыми. Единственный ее мужчина — и он не был даже отдаленно привлекателен: изрытая угревой сыпью кожа и педерастические усики (и почему жена до сих пор не заставила его их сбрить?). Геем он не был, как раз наоборот, он был католиком, и у него было пятеро детей, а еще он был довольно маленького роста, по правде говоря чуть ниже Амелии, зато с ним бывало весело, а это уже что-то, и целых два года они обменивались циничными репликами за кофе, а иногда вели философские беседы за очередным несъедобным обедом в кафетерии. Эндрю был скрягой (как-никак, пятеро детей, заметил он) и предлагал Амелии заплатить за нее только в те дни, когда комплексный обед готовили и подавали первокурсники с факультета гостиничного менеджмента — за полцены, ибо риск умереть от пищевого отравления был в два раза выше.
Амелии льстило, что Эндрю Варди ценит ее общество, потому что, судя по всему, он был такой один, и так однажды, под занавес утомительного дня, когда в преподавательской оставались только они вдвоем, он произнес те самые сладкие слова обольщения (еще раз: «Знаешь, Амелия, если тебе вдруг захочется секса, я буду рад оказать тебе услугу»), и ей подумалось: а почему бы и нет?
Конечно, не сию секунду, не в преподавательской — какой срам, если бы он овладел ею посреди смятых газет и грязных кружек с остатками «Нескафе», а она бы всю дорогу переживала, что вот-вот заявится уборщица. Но нет, он просто взял свой рюкзак и сказал: «Пока, завтра увидимся», словно между ними не произошло ничего особенного.
До Эндрю Варди Амелия представляла, что секс будет (так или иначе, бог уж знает как) смешением мистического и грубого плотского начал, смутным жарким переживанием, которое выйдет за пределы механических движений. Чего она не представляла, так это того, что секс будет банальным, скучноватым и по-прежнему будет внушать смутное отвращение.
Она набралась храбрости и пригласила его «как-нибудь вечером на чашку кофе». Она была вполне уверена, что он понял намек, но, если бы, кроме кофе, ничего не произошло, она не выглядела бы полной дурой. Она купила женский журнал, к которому прилагался буклет «Как свести его с ума в постели», и попыталась (безуспешно) выучить пару советов оттуда наизусть. У нее было такое чувство, будто она готовится к экзамену, который непременно провалит. Неужели кому-то нравится, когда на соски льют горячий воск? Он что, будет это делать? Конечно нет. «Раздевайся медленно, — советовала книжица. — Мужчины обожают стриптиз». Амелия, скорее, надеялась, что удастся как-нибудь провести всю процедуру в одежде. Тем не менее она побрила ноги и подмышки, несмотря на то что всю жизнь не могла понять, что плохого в волосах на теле, и покрасила (неудачно) ногти на ногах, приняла душ и побрызгалась чем-то французским из забытого Джулией флакона. Она будто готовила себя к жертвоприношению. Достала припасенную бутылку дорогого бордо и купила фаршированные оливки и арахис, точно устраивала вечеринку «Таппервер».[104] Она однажды была на вечеринке «Таппервер», по приглашению знакомой с факультета косметологии и парикмахерского искусства, и купила очень полезную вещь — дозатор для хлопьев. Для нее это был единственный «выход в свет» за последние пять лет.
Оливки с арахисом в буклете не упоминались, зато там был вариант с попкорном, более уместный, по мнению Амелии, в порнофильме, а не в обычном женском журнале. Так и не подумаешь, что секс предназначен для продолжения рода, что это всего-навсего соединение половых органов самца и самки с вполне рациональной целью. Уж точно не с подачи авторов «Как свести его с ума в постели», для которых смысл секса, похоже, был в затыкании всех отверстий подручными предметами.
Амелия ждала пять вечеров подряд. На шестой вечер она начала думать, что ослышалась или что он предложил «оказать услугу» в каком-то другом смысле: одолжить книгу или программу для компьютера. В преподавательской они не упоминали ни о кофе, ни о сексе, лишь обсудили, как бы притвориться, что кровельщики усвоили всю программу курса, чтобы побыстрее сбыть их с рук. Она перестала готовиться каждый вечер, ноги у нее заросли щетиной, а все «советы» вылетели из памяти, и, конечно же, по закону подлости Эндрю Варди появился на пороге, когда она — в одежде что-не-жалко — красила прикроватную тумбочку, которую купила на аукционе.
Ни цветов, ни шоколада, ни ухаживаний — хоть каких-то ухаживаний она все же ожидала, — и, когда она спросила: «Выпьешь кофе?» — он сально ухмыльнулся, и она поставила на стол хорошее вино только потому, что знала, что не сможет пройти через это в трезвом уме. Она выложила оливки с арахисом на стеклянные тарелочки и поставила на журнальный столик. Другие тоже так делали? Другие женщины, готовясь принять любовника? Разве они не умащались душистыми маслами и благовониями и не расчесывали волосы, чтобы лечь на шелковые простыни и подставить подобные плодам граната перси поцелуям возлюбленного? Точно не закуски расставляли?
Как только они сели на диван, он принялся целовать ее; губы у него были сухие и потрескавшиеся. На нем была та же одежда, которую он надевал в колледж, и от него пахло затхлостью. Потом он стянул с Амелии заляпанную краской футболку и ухватился за ее груди, разминая их, как куски пластилина, и одновременно расстегивал свои брюки, и она подумала, зачем было зубрить какие-то советы для такой прелюдии. Прижатая к диванным подушкам, она не видела, чем он там занят, и, когда до нее дошло, что он надевает презерватив, она смутилась до невозможности (смешно, конечно), при этом часть ее хотела, чтобы он немедленно остановился и обсудил с ней католицизм и этические проблемы контрацепции, — в конце концов, у него пятеро детей, у него что, для жены одни правила, а для любовницы — другие (она не без дрожи применила к себе это слово)? И вообще, неужели он правда верит в непогрешимость папы, она часто задавалась вопросом, как разумный человек (Сильвия, например) может верить в такую чушь, но момент для догматических споров был упущен, потому что он уже пристраивался у нее внутри (ощущения были намного более гладкие и холодные, чем она ожидала), и она подавила инстинктивное желание оттолкнуть его, потому что все это было так неудобно и неестественно. Они немного покатались по дивану, разбросав арахис и опрокинув вино (какая небрежность с его стороны), а потом он вдруг испустил протяжный животный звук, как телящаяся корова, и в следующую секунду его обмякший член выскользнул из нее и дохлой золотой рыбкой шлепнулся на ее бедро.
Амелия посмотрела на потолок и увидела трещину, которой прежде не замечала. Она всегда там была или это дом просел? Она посмотрела на пол, на разбросанный арахис и огромное винное пятно на светлом ковре, как блеклая кровь, и подумала, смогут ли его вывести в химчистке.
Эндрю Варди собрал себя и свои вещички в кучку; на плече его пиджака красовалась засохшая белая пена, в которой Амелия заподозрила младенческую отрыжку. Внутри у нее все опустилось. «Извини, Амелия, пора бежать, — сказал он, как будто она умоляла его остаться. — Обещал Верни купить молока». Очевидно, ее втиснули в список покупок. Пинта молока и быстрый перепих. Итак, она проводила его до двери, где он чмокнул ее в щеку и сказал: «Это было просто обалденно», а потом забросил себе в рот оливку, точно показал трюк на вечеринке, и ушел! Чуть ли не перепрыгивая через ступеньки, яростно облаиваемый откуда-то снизу пекинесом Генри. На диване было еще одно пятно, более темное, и лишь через несколько секунд Амелия поняла, что это не бордо, а ее собственная кровь. У нее подкосились колени, и она мешком осела на пол. Она чувствовала себя оскверненной. Услышав, как отъезжает замызганный детьми «пассат» Эндрю Варди, она разрыдалась.
Она хотела Джексона. Отчаянно. Да, она думала о нем, лежа в постели и удовлетворяя себя, боже, какое дурацкое выражение. «Мистер Броуди спасет тебя», — сказала Джулия, когда заявила, что он немецкая овчарка. Амелии хотелось, чтобы Джексон ее спас, ей хотелось этого больше всего на свете. Джексон являл собой надежду, обещание и покой, думать о нем было все равно что держать в руке прогретую солнцем гальку, вдыхать запах роз под дождем, предвкушать возможность перемен. Может, просто сказать ему: «Джексон, если вам вдруг захочется секса, я буду рада оказать вам услугу»?
Она принялась раздеваться, чтобы лечь в постель. Было рано, слишком рано, чтобы спать. Небо за окном еще не потемнело, и она вспомнила, как в детстве ей нравилось, что летом нужно было ложиться засветло, потому что она боялась темноты. Это было до того, как исчезла Оливия. А потом ощущения безопасности не было уже ни при свете, ни в темноте.
Она рассматривала свое обнаженное тело в потрескавшейся амальгаме мутного зеркала на маленьком шифоньере Сильвии. Ее плоть напоминала творожный сыр, под кожей перекатывались валики жира, как у человечка с рекламы шин «Мишлен», живот подворачивался складкой, груди отвисли под собственной тяжестью — она выглядела так, будто родила с дюжину детей, как древний символ плодородия, вырезанный из камня. Но ведь в ней не было ничего плодородного. Детородная пора оставалась для нее позади, ее матка начинала усыхать. «Я еще успею ребеночка сварганить», — заявила вчера Джулия в своей обычной отвратительной манере. У Амелии на это времени уже не было, и скоро она станет совершенно бесполезна для этой планеты. Никто никогда не считал ее привлекательной, никто так и не захотел ее, ее не хотел даже Виктор — собственный отец не совратил ее, потому что она была слишком уродлива…
Ее мысли прервал страшный протяжный крик, словно Джулию потрошили заживо, вопль крайнего ужаса. Амелия схватила халат и помчалась на первый этаж.
Джулия лежала на полу в углу кухни, и Амелия вначале подумала, что с ней случилась беда, но потом разглядела, что сестра сжимает в объятиях Сэмми. Его глаза помутнели, — очевидно, пес уже угасал, но, услышав встревоженный голос Амелии, слабо стукнул хвостом по полу.
— Я вызову ветеринара? — спросила Амелия, но Джулия, зарывшись лицом в собачью шею, глухо ответила:
— Уже слишком поздно. Думаю, с ним случился удар.
— Тогда нужно вызвать ветеринара.
— Нет, Милли, не нужно, он умирает, он старый пес. Не надо его тревожить.
Джулия поднесла его лапу к губам и поцеловала. Она шептала ласковые слова в ухо умирающему псу, целовала его в уши, в нос, в пасть, терлась лицом о пушистую белую морду. Амелия ненавидела сестру за то, что та так уверена в своей правоте.
— Просто погладь его, — сказала Джулия, но Амелия копалась в «Желтых страницах» в поисках круглосуточной ветеринарной службы, поэтому пропустила момент, когда собака умерла, и поняла, что все кончено, только когда Джулия встала с пола, вся в шерсти, с помятым лицом. Наверное, она так баюкала пса не один час.
Она не могла этого вынести. Она позвонила Джексону, потому что ей хотелось, чтобы он прекратил ее страдания. Никто другой, только Джексон. Ей хотелось, чтобы Джексон взял ее на руки и утешил, как Джулия утешала собаку. (
Она плакала просто потому, что была несчастна (такое, разумеется, время от времени позволено всем), оплакивая себя и свою бессмысленно иссякшую маленькую жизнь. Это правда было выше ее сил. Оплакивая Виктора, и Оливию, и Розмари, и Плута (который умер через два года после исчезновения Оливии). Она плакала, потому что единственным ее мужчиной был Эндрю Варди, и потому что Моцарт умер молодым, а Сэмми умер от старости, и потому что она была толстой уродиной и должна была учить кровельщиков, и ей никогда не обрести покой в Джексоновых объятиях.
Она плакала, потому что не верила в Иисуса и собачий рай и потому что никто никогда не будет лежать с ней в постели воскресным утром и читать газеты или массировать ей спину и спрашивать: «Ты чего-нибудь хочешь, дорогая?» И потому что не было никакого счастья, одна пустота. И потому что ей хотелось, чтобы ей было шестнадцать и у нее были длинные блестящие волосы (каких у нее никогда не было), ей хотелось нетерпеливо выглядывать из окна на втором этаже и слышать, как мать кричит снизу: «Приехал!» — и тогда она легко сбежала бы но лестнице и села в машину, за рулем которой сидел бы ее красивый парень, и они уехали бы за город и занялись жарким и невнятным сексом, а потом он отвез бы ее домой, где ее ждала вся семья. Она бы вошла, и Виктор приветствовал бы ее грубоватым отцовским кивком, упрямый подросток Джулия не обратила бы на нее внимания, а стройная первокурсница Сильвия покровительственно улыбнулась бы. Где-нибудь, может быть в гостевой спальне, угадывались бы неясные очертания спящей пятилетней Аннабель. И Розмари, ее мать, спросила бы у нее заговорщически, как женщина женщину, хорошо ли она провела время, а потом предложила бы горячего молока с медом (чего в реальной жизни та точно никогда не делала), и, может быть, перед тем, как провалиться в сладкий, спокойный сон шестнадцатилетней красавицы, Амелия заглянула бы к восьмилетней Оливии, спящей в безопасности в своей кровати.
Посреди ночи к ней в спальню вошла Джулия и легла рядом, обняв ее так, как обнимала умирающего Сэмми. Она повторяла: «Все хорошо, Милли, все хорошо», и эта ложь была так велика и прекрасна, что с ней и спорить не стоило.
— Господи, Джексон, что с тобой случилось?
Джексон уловил в голосе Деборы Арнольд те же нотки упрека, что и у Джози.
— Спасибо, мне уже намного лучше. — И он прошел в святая святых, где его ждала Ширли Моррисон.
Увидев его, она откровенно поморщилась (а она ведь медсестра, значит, видок и впрямь не очень). Под глазом у него красовался великолепный фингал, трудами Дэвида Ластингема (вот ублюдок), и, судя по всему, удар по голове и ночь, проведенная без сознания под открытым небом, не добавили ему привлекательности.
— Все не так плохо, как кажется, — сказал он Ширли Моррисон, хотя, пожалуй, именно так плохо и было.
Ширли Моррисон сидела в позе «лотос». У нее была прямая спина и тонкое тело танцовщицы. Ей было сорок, но можно было дать и тридцать, пока не посмотришь в глаза и не увидишь, что она пережила столько, что хватило бы для нескольких жизней. Он знал, кто она, — она не сменила фамилию; это случилось, до того как Джексон перебрался в Кембридж, но, когда он попросил Дебору выяснить насчет нее, та тут же сказала: «Ширли Моррисон — это не сестра Мишель Флетчер? Убийцы с топором?»
— …Она просто сидела на полу, с топором в руках. Не знаю сколько. По заключению патологоанатома, к тому моменту Кит был мертв уже около часа.
Ширли Моррисон обхватила чашку с кофе обеими руками, словно пытаясь согреться, хотя в кабинете Джексона было жарко, как в аду, а кофе давно остыл. Она уставилась в пространство, и у Джексона сложилось впечатление, что она мысленно просматривает отчет о вскрытии Кита Флетчера.
— Когда я вошла, — продолжала Ширли, — она улыбнулась мне и сказала: «А, это ты, Ширли, я так рада, что ты приехала, я испекла тебе шоколадный торт». Я сразу поняла, что у нее поехала крыша.
— Защита ссылалась на временное помешательство, — заметил Джексон.
Дебора собрала ему факты, разбавив их сплетнями. Мишель Роуз Флетчер, урожденная Моррисон, восемнадцати лет, осуждена пожизненно за, по словам уважаемого судьи, «хладнокровное предумышленное убийство своего супруга, ни в чем не повинного человека». Джексон не верил в невинность кого бы то ни было, за исключением животных и детей, причем не всех детей. Он предложил ей еще кофе, но она помотала головой, точно отгоняя насекомое.
— У Мишель всегда все должно было быть под контролем. До фанатизма доходило. Но я все равно очень ее любила, она была моей старшей сестрой, понимаете?
Джексон кивнул. Он понимал, что значит старшая сестра. У него самого была старшая сестра, Нив.
— Ей нужен был идеальный порядок во всем. Всегда и во всем. Я понимаю почему, я хочу сказать, мы ведь росли… — Ширли Моррисон пожала плечами, подыскивая слово. — В сущем хаосе. Наша мать и с собакой не могла управиться, не говоря уже о доме и детях. Папа пьянствовал, а у мамы все из рук валилось. Для Мишель было очень важно не стать такой, как они. Но ребенок ее доканывал. Младенцы-то не поддаются контролю.
— Значит, по-вашему, она страдала от послеродовой депрессии?
Джексон вспомнил, как Джози после рождения Марли дни напролет плакала, оттого что была несчастна, а Марли плакала по ночам от колик. Джексон чувствовал себя совершенно бесполезным, потому что не мог помочь ни той, ни другой. А потом все вдруг прекратилось, солнце вышло из-за туч, и Джози посмотрела, как Марли мирно спит у себя в колыбельке, засмеялась и сказала Джексону: «Такая миленькая. Давай оставим ее у себя?» Давным-давно, когда они были счастливы.
Ширли Моррисон взглянула на него, мол, он-то что знает о послеродовых депрессиях, потом пожала плечами:
— Может быть. Вероятно. Она совсем не спала, а от недосыпа крыша едет. Но они все хотели ее крови: пресса, семья Кита. Он не сделал ничего плохого, не бил ее. Хороший был парень, добродушный такой. Мне он нравился. Он всем нравился. И он обожал Таню.
— У Мишель были синяки на лице, — вставил Джексон.
Ширли без выражения посмотрела на него:
— Синяки?
— Так записано в отчете офицера, производившего арест. Почему защита это не использовала?
— Не знаю.
У Ширли были изящные, дочерна загорелые ступни, надо полагать, она много ходила босиком. В индейских сандалиях из тисненой кожи они смотрелись особенно хорошо. Джексону нравились женские ноги, не в фетишистском смысле (он на это надеялся) и только не уродливые, — по какой-то таинственной причине у красивых женщин часто бывают уродливые ступни. Просто красивые ступни казались ему привлекательными. (Он, кажется, начал оправдываться.) У Николы Спенсер, к примеру, были большие ноги. Сейчас она была в ночном рейсе в Копенгаген, поди, бог знает чем занималась.
— Запах стоял невероятный, ужасный, это мне больше всего запомнилось, просто… тошнотворный. Таня сидела в манежике и прямо заходилась от крика, я ни до того, ни после не слышала, чтобы ребенок так кричал. Я детская медсестра, — добавила она, — в отделении интенсивной терапии.
Джексон это уже знал — позвонил в больницу и спросил: «Так в каком отделении Ширли Моррисон?» — и ему сказали. Получить информацию проще, чем кажется большинству людей. Задайте вопрос — получите ответ. Не на важные вопросы, понятно, не о том, кто убил Лору Уайр или где находятся останки Оливии Ленд. Или почему женщина, которую он когда-то обещал любить и беречь до последнего вздоха, решила увезти их единственного ребенка на другой конец света. Вот так взяла и решила. («Да, Джексон, взяла и решила».)
— Первым делом я взяла Таню на руки, но она все равно орала. Она была грязная, бог знает когда ей в последний раз меняли подгузник, и вся забрызгана кровью. — Ширли Моррисон запнулась и на мгновение потеряла самообладание, вспомнив эту картину и все, что с ней было связано. Она смотрела в окно, но ее взгляд был обращен не на улицу и не в настоящее. — На ней был новый комбинезончик, которые я ей купила. «ОшКош». Я работала в магазинчике недалеко от дома, после школы, по субботам. Мы с Мишель всегда работали, иначе у нас бы ничего не было. Помню, я подумала, какой он дорогой, этот комбинезон, и что кровь никогда не отстирается. Моя сестра только что убила моего зятя, а я думала про выведение пятен.
— При сильном стрессе происходит диссоциация, чтобы человек не сошел с ума.
— Мистер Броуди, вы считаете, что я этого не знаю?
Ногти на ногах Ширли Моррисон были покрыты светлым лаком, а на одной лодыжке она носила тонкую золотую цепочку. Джексон помнил времена, когда браслеты на лодыжках носили только распутные девицы и проститутки. Когда Джексон был маленький, на их улице жила проститутка. Она подводила глаза изумрудно-зеленым и ходила в красных туфлях на шпильке, и у нее были белые ноги с просвечивающими венами. Носила ли она браслет на лодыжке? И как ее звали? Джексон обычно в панике пробегал мимо ее дома, боясь, что она выйдет и схватит его: мать сказала ему, что эта женщина — «прислужница Сатаны», что сбило его с толку, потому что Сатаной звали собаку — здоровенного ротвейлера их соседа по огородному участку.
Джексон уже давно не вспоминал про ту улицу, про мрачный ряд домов и проходы-туннели, ведущие в переулок. Когда Джексону исполнилось девять, они переехали на улицу классом повыше, где не разгуливали, дымя сигаретами, шлюхи. Интересно, Ширли Моррисон замужем? У нее было кольцо на пальце, но не обручальное и не такое, какое дарят на помолвку. Серебряное колечко то ли с кельтским, то ли со скандинавским орнаментом — что бы это значило?
— Когда я взяла Таню на руки, Мишель засмеялась и сказала: «Любит она поголосить, правда?» Вот это — настоящая диссоциация.
— У нее должна была быть хоть какая-нибудь причина, чтобы убить его, — размышлял Джексон. — Даже если это не было спланировано. Значит, что-то ее спровоцировало.
Казалось, из кабинета выкачали воздух. Еще не перевалило за полдень, но солнце уже палило вовсю. Светло-каштановые волосы Ширли были небрежно собраны наверх, и тонкие волоски у нее на загривке потемнели от пота. Что, если пригласить ее на ланч в уютный паб с садом или, может, купить по сэндвичу и прогуляться вдоль реки? Это не было бы непрофессионально, просто они вынесли бы встречу за пределы офиса. Кого он пытается обмануть? Его мотивы не имеют с профессионализмом ничего общего.
В случае смерти Джози Джексон получил бы полную опеку. Марли не увезли бы на другой конец света. («Во „Властелин колец“»,[105] — сообщила она с восторгом, словно Бильбо с Гэндальфом и вся честная компания живут в Новой Зеландии и ждут не дождутся, когда же она к ним присоединится. Книги она не читала, но зато видела фильмы на DVD; Джексон считал, что для восьмилетнего ребенка они слишком страшные, но Дэвид Ластингем, как выяснилось, был иного мнения.)
Джози не сдержала ни одного из данных когда-то обещаний — любить и почитать его, хранить ему верность, — а он так отчетливо помнил, как дрогнул у нее голос на словах «пока смерть не разлучит нас». У них была традиционная церемония. Теперь же она планировала свадьбу на тропическом пляже с маорийским госпел-хором и самодельными клятвами. Она собиралась выйти замуж за этого ублюдка и «начать новую жизнь».
Джексон раздумывал, способен ли убить Джози. Эрудирован в этом вопросе он был лучше многих — знал все возможные способы. Но загвоздка не в том, как убить, а в том, как остаться безнаказанным. Он не стал бы сидеть полдня с топором на коленях. Как там поется в песенке про Лиззи Борден?[106] «Лиззи хвать за рукоять, сорок раз прибила мать». Если бы он убил Джози, это было бы «предумышленное хладнокровное убийство»: пожар, взрывчатка, огнестрельное оружие.
Предпочтительнее снайперская винтовка Л96-А1 с оптическим прицелом «Шмидт и Бендер», чтобы можно было находиться как можно дальше, — он не смог бы убить ее с близкого расстояния, задушить или зарезать, не смог бы стоять рядом и смотреть, как ее неверное сердце перестает прокачивать кровь, как гаснут ее глаза. Яд тоже не пойдет. Яд — удел психопатов и сумасшедших викторианок. Действительно ли его хотели ограбить прошлым вечером? У него ничего не пропало: бумажник, часы, машина — все на месте, но опять же он ведь врезал тому парню прежде, чем тот смог что-нибудь взять. По опыту Джексона, уличные грабители обычно не пытаются раскроить жертве череп. «Тут много всякого сброда ошивается, сэр», — прокомментировал констебль («детектив Лаутер, сэр»), который брал у него показания. Полиция прислала детектива, хотя в таких случаях обычно ограничивались участковым. Джексон полагал, что должен быть польщен. Он помнил детектива Лаутера, когда тот еще был рьяным новобранцем. «В этом районе сейчас всплеск ограблений, инспектор», — сказал Лаутер. «Я теперь просто мистер Броуди», — сказал Джексон. Забавно, он никогда не был «мистером Броуди» — в шестнадцать он пошел в армию, а до того был просто Джексоном и иногда «Броуди!», если учителем был мужчина. Потом он стал «рядовым Броуди» и так далее вверх по званиям, пока не демобилизовался и не начал заново «констеблем Броуди». Он до сих пор не разобрался, нравится ли ему быть «просто мистером Броуди».
«У вас есть враги, сэр?» — с надеждой спросил детектив Лаутер. «Да нет вроде», — ответил Джексон. Разве что все знакомые.
У Джексона уже рубашка прилипла к спине. Слишком жарко, чтобы сидеть в офисе.
— Я не знаю, что ее спровоцировало, — сказала Ширли. — Она просто обезумела.
Всегда есть причина. Защита могла бы использовать кучу доводов: приступы психоза, недостаток сна, подавленность из-за ребенка, трудное детство, самозащита (как насчет синяков у нее на лице?).
— В суде, — заметил Джексон, — Мишель сказала, что Кит разбудил ребенка. «Она спала, а Кит разбудил ее» — из всего, что она сказала, это больше всего напоминает мотив.
Джексон мог себе представить, какое впечатление это произвело на судью. С таким же успехом она могла просто признать себя виновной. Мишель Флетчер не сбежала и ничего не выдумала, она просто ждала, пока ее найдут. Найдет собственная сестра.
Если Мишель отбыла две трети срока, то, получается, она вышла на свободу в восемьдесят девятом, в двадцать восемь лет. Столько же было бы сейчас Лоре Уайр, останься она в живых. Джексон готов был поспорить, что Мишель была образцовой заключенной, к восемьдесят пятому — в открытой тюрьме, наверняка наверстывала с экзаменами, чтобы начать «новую жизнь», когда освободится. Как Джози. Начать все с нуля, стереть прошлое. Чем сейчас занимается Мишель? Ширли Моррисон, само собой, не знала. За этим она сюда и пришла.
— Я обещала Мишель позаботиться о Тане, — сказала Ширли. — И я сдержала бы слово, но мне было всего пятнадцать, и социальная служба решила, что наши родители не подходят на роль опекунов — а так оно и было, — и передали опеку родителям Кита. Но они были не намного лучше. В последний раз я видела сестру в зале суда, когда ей вынесли приговор. Она отказалась с нами встречаться, отклоняла все заявки на свидания, отказывалась читать письма — мы ничего не могли поделать. Я еще могла понять, почему она не хочет встречаться с родителями, — они оба умерли, так больше ее и не увидев. Но чтобы отказаться от встреч со мной… я хочу сказать, мне было плевать, что она убила Кита, она по-прежнему была мне сестрой, и я ее любила. — Ширли пожала плечами и добавила: — Любой способен на убийство в определенных обстоятельствах.
Она снова уставилась вдаль, в мир по ту сторону окна, и Джексон подумал, что мог бы сейчас сказать: «Знаю, я и сам убивал», но ему не хотелось затевать этот разговор в половине двенадцатого утра в понедельник при такой температуре, поэтому он промолчал.
— Нам сообщили, когда она вышла, — продолжала Ширли, — но она так и не подала весточки. Я понятия не имею, куда она уехала и чем сейчас занимается. В конце концов, она создала себе новую жизнь, а свою старую оставила нам. «Убийство» — это как клеймо, правда? Паршиво это. Я хотела поступить в колледж, стать врачом, но после всего, через что мы прошли, это было невозможно.
— И теперь вы хотите, чтобы я отыскал вашу сестру?
Ширли рассмеялась, как будто он сморозил глупость.
— Ну нет. Зачем мне искать Мишель, если она ясно дала понять, что не хочет этого? Я ей больше не нужна. Я не собираюсь искать Мишель, я хочу найти Таню.
Бинки накрыла чай в саду. В окружении этих буйных зарослей за чайным столом больше был бы к месту мачете, нежели избыточный арсенал потемневших от времени ножей для масла и ложечек для варенья, являвшихся частью Бинкиной сложной чайной церемонии.
— Дарджилинг, — объявила Бинки, разливая серую бурду, простившуюся с чайной плантацией лет пятьдесят назад и разившую старыми носками. Чашки, судя по всему, отмыть уже не было шансов. — Сегодня к нам присоединится гость, — объявила она тоном ведущей рейтингового ток-шоу, — мой внучатый племянник Квинтус.
Матерь божья, как же он живет с таким имечком?
— В самом деле? — удивился Джексон; Бинки никогда не говорила, что у нее есть семья.
— Я его едва знаю. — Она пренебрежительно махнула рукой. — Мы с племянником никогда не были близки, но, кроме этого мальчика, у меня никого нет.
Неужели Бинки Рейн когда-нибудь с кем-то была близка? Трудно представить, что в самом деле был некий доктор Рейн, который делил с ней ложе и стол. Конечно, она не могла быть вечной старухой, но с трудом верилось, что она была юной цветущей женушкой, покорной сексуальным прихотям «Джулиана», — черт, Джексон, выбрось эту хрень из головы. Он был настолько смятен отвратительной картиной, нарисованной ему воображением, что опрокинул свой чай, — хотя вряд ли для скатерти, ставшей палимпсестом бесчисленных предыдущих чайных аварий, имело значение еще одно пятно.
— Что-то не так, мистер Броуди? — поинтересовалась Бинки, промокнув чайную лужу подолом юбки, но не успел он ответить, как из дальнего конца сада прозвучал странный звук, будто клич охотничьего рожка, возвестивший о прибытии Квинтуса Рейна.
Бинки сказала «мальчик», и Джексон ожидал увидеть подростка, но Квинтус оказался внушительным дядькой за сорок, с крупными невыразительными чертами лица и буйной шевелюрой. Сложен он был как регбист-нападающий, но мускулы давно превратились в жир, и, судя но его виду, он вряд ли осилил бы драку за мяч. На нем были свободные летние брюки и рубашка в бело-голубую полоску, с белым воротником и розовым галстуком, через плечо перекинут темно-синий пиджак. Разрежь его пополам — и увидишь внутри надпись «Тори».
— Вырос в Херефордшире, — буркнула Бинки Джексону, словно это многое объясняло.
Чем Квинтус был интересен, по крайней мере Джексону, так это солидным куском пластыря на носу, который по виду был травмирован именно так, как и должен быть травмирован нос, принявший на себя удар головой в обмен на удар пистолетом.
Но с какой стати человек, которого он никогда раньше не видел, с которым его не связывали никакие отношения, вздумал на него напасть? Увидев Джексона в саду двоюродной бабки, Квинтус, похоже, был раздосадован хуже некуда. Сама Бинки счастливо проигнорировала тот факт, что распивала чай с двумя враждебно настроенными избитыми мужчинами, и продолжала вещать о Шпульке.
Похоже, Квинтус не часто забегал к престарелой двоюродной бабке, но ведь у мальчика была такая напряженная жизнь: в раннем детстве его отправили в мэтрополию (метрополию), чтобы воспитать истинным джентльменом, — Клифтон, Сэндхерст,[107] офицерский чин в Королевском уланском полку (Джексону показалось, что он уловил в его голосе резкие офицерские нотки), потом «срок в копях», а теперь какой-то мутный бизнес в Лондоне, занимавший все его время.
— В копях? — с сомнением переспросил Джексон, выуживая из чашки кошачий волос.
— В Африке, — объяснила Бинки.
— В Африке?
— В Южной Африке. В алмазных копях. Надзирал за нэграми (неграми).
Бинки ушла в дом заварить свежий чай со словами:
— Вам двоим есть о чем поговорить, мистер Броуди. Ведь вы оба люди военные.
Джексон уже давно не думал о себе как о военном; он сомневался, что вообще когда-нибудь так о себе думал.
— Какой полк? — рявкнул Квинтус.
— Пехота. Полк принца Уэльского, — лаконично ответил Джексон.
— Звание?
Это еще что? Игра «У кого длиннее?» Джексон передернул плечами:
— Рядовой.
— М-да-а-а, мог бы и сам догадаться, — заявил Квинтус. Он растянул «а» так, что хватило бы на несколько м-дей, и еще бы осталось.
Джексон не дал себе труда объяснить, что, придя в армию рядовым, ушел он в звании уоррант-офицера первого ранга военной полиции. Он не собирался заниматься с этим Квинтусом фаллометрией. Джексону предлагали офицерские погоны перед тем, как он демобилизовался, но он знал, что никогда не почувствует себя в своей тарелке по другую сторону, обедая в офицерской столовой вместе с ублюдками вроде Квинтуса, считающими Джексонов полными отморозками.
— Могу показать татуировки, — предложил Джексон.
Квинтус отказался, да и ладно, татуировок у Джексона все равно не было. А у Ширли Моррисон была татуировка, чуть ниже шеи, черная роза на пятом позвонке. Интересно, а есть у нее другие, в менее доступных взгляду местах?
Квинтус вдруг подвинул свой стул ближе к Джексону — может, собрался поделиться секретом? Но он произнес зловещим голосом:
— Я твою игру раскусил, Броуди.
Джексон сдержал смех. За свою военную карьеру он (без особого энтузиазма) прошел две войны, и, чтобы его напугать, требовалось нечто посерьезнее, чем парень вроде Квинтуса, бряцающий саблей. Квинтус не продержался бы и трех раундов против кролика.
— О какой именно игре речь, мистер Рейн? — поинтересовался Джексон, но ответа так и не получил, потому что именно в этот момент самый драный и грязный кошак решил, что пора метить территорию и выбрал ногу Квинтуса в качестве одного из форпостов.
Джексон спустился к реке и сел в тени. В кармане у него лежал сплющенный сэндвич из «Прет-а-манже», и он разделил его со стайкой прожорливых уток. По реке шла бесконечная вереница плоскодонок, в большинстве своем с туристами, которых катали студенты (или на вид студенты) в соломенных канотье и блейзерах в полоску, юноши — в фланелевых брюках, девушки — в неудачного кроя юбках. Туристы были самые разные — японцы, американцы (меньше, чем раньше), множество европейцев, несколько неустановленных персонажей (пожалуй, какая-то Восточная Европа) и северян, которые в апатичном Кембридже выглядели иностраннее японцев. Все они, казалось, были вне себя от восторга, словно приобщались к чему-то подлинному, — ну разумеется, местные жители, все как один, проводят свой досуг, катаясь на лодочках и поедая булочки со сливками и джемом под бой грантчестерских курантов, возвещающих три часа пополудни. Вот сволочуги, как сказал бы его отец.
— Мистер Броуди! Эй, мистер Броуди!
Ну что ж ты будешь делать, устало подумалось Джексону, неужели от них нигде нет спасения? Они катались по реке, чтоб их тридцать раз. Джулия отталкивалась шестом, а Амелия взирала на нее сквозь темные очки из-под обвисших полей большой панамы, которая, надо полагать, видала лучшие дни на голове ее матери. Как будто прямиком из больницы после особо сложной подтяжки лица.
— Прекрасный день! — прокричала Джексону Джулия. — Мы собираемся в Грантчестер выпить чаю, присоединяйтесь. Вы должны поехать с нами, мистер Броуди.
— Ничего подобного.
Нет, должны, — бодро заявила Джулия. — Залезайте. Не будьте таким брюзгой.
Джексон со вздохом поднялся с травы и помог подтянуть лодку к берегу. Он неуклюже забрался на борт, и Джулия засмеялась:
— Моряк из вас никакой, а, мистер Би?
Почему они до сих пор в Кембридже? Разъедутся они уже когда-нибудь по домам или нет? Амелия с другого конца лодки едва заметно кивнула ему, не глядя в глаза. В последнюю их встречу она была сама не своя из-за смерти собаки (
Джексон подумал, что лучше вести себя так, словно бы прошлым вечером ничего не случилось. А что же случилось прошлым вечером?
— Боже ж мой, что с вами случилось, мистер Броуди? — Джулия близоруко разглядывала его физиономию. — Вы с кем-то подрались!
Амелия впервые посмотрела на него, но, когда он поймал ее взгляд, тут же отвернулась.
— Как увлекательно, — сказала Джулия.
— Ничего особенного, — ответил Джексон. (Просто кто-то пытался меня убить.) — Какой сегодня день?
— Вторник, — выпалила Джулия.
Амелия пробурчала что-то похожее на «среду».
— В самом деле? — повернулась к ней Джулия. — Оюшки, как времечко-то летит!
(Оюшки? Ну, кто так говорит? Кроме Джулии?)
— Я всегда думала, — продолжала Джулия, — что цвет среды — фиолетовый. — Она пребывала в исключительно благодушном настроении. — А вторники — желтые, конечно же.
— Вовсе нет, — буркнула Амелия, — вторники зеленые.
— Не говори глупостей. В общем, сегодня — фиолетовый день, и он как нельзя лучше подходит для чая во «Фруктовом саду». В детстве мы часто туда ходили. До Оливии. Правда, Милли?
Амелия снова погрузилась в молчание и в ответ только неопределенно махнула рукой. Впервые с тех пор, как Джексон познакомился с сестрами, они оделись по погоде. Амелия была в мешковатом хлопчатобумажном платье и безобразных спортивных сандалиях. Ей бы нормально постричься и одеться поприличнее, она бы похорошела на сто процентов. На Джулию, по крайней мере, было приятно смотреть, и она мастерски орудовала шестом. На ней был узкий топ, который больше подошел бы школьнице, но он открывал взору ее аккуратные, твердые бицепсы (явно ходит в спортзал), и у нее были трицепсы в отличие от Амелии, которая, расправив свои дряблые мышцы, вполне могла бы парить над верхушками деревьев. Несмотря на солнце, Амелия оставалась все такой же бледной и тусклой, в то время как Джулия приобрела оттенок жареных кешью. Он смотрел, как она управляется с шестом, зажав сигаретку в углу накрашенного рта, и подумал, что она молодчина, и удивился, осознав, что начинает испытывать к Джулии подлинную симпатию. И кстати, «молодчина» — это ее слово.
— Мистер Броуди, вы пялитесь на мою грудь.
— Ничего подобного.
— И не думайте отрицать.
Вдруг Джулия ахнула удивленно, и Джексон обернулся посмотреть, что же она увидела. Из реки на берег выходил мужчина средних лет — совершенно голый, тощий и загорелый с головы до пят. Нудист? Или они теперь называют себя натуристами? Мужчина вытерся полотенцем, улегся на берегу и как ни в чем не бывало принялся читать книгу.
— Ух ты! — Джулия рассмеялась. — Вы это видели? Ты видела, Милли? Мистер Броуди, это законно?
— Вообще-то, нет.
— Вот было бы здорово, — заявила Джулия, — просто сбросить одежду и нырнуть. Раньше неоязычники плавали нагишом в пруду Байрона. А вы могли бы так, мистер Броуди? Раздеться и прыгнуть в реку?
Джулия облизала верхнюю губу своим розовым кошачьим язычком, и Амелия неприятно прихрюкнула. Джексон вдруг вспомнил, как Бинки Рейн назвала сестер Ленд «дикими». С трудом верилось, что Амелия когда-нибудь была «дикой», вот Джулия — да, определенно. Он не прочь бы поплавать с ней нагишом.
— Что за книгу он читал? — спросила Джулия, и Амелия, которая и виду не подала, что заметила голого мужчину, ответила:
— «Начала математики».[108] — И бросила на Джексона свирепый взгляд.
— Еще чаю, мистер Броуди? — поинтересовалась Джулия и подлила ему чаю, не дожидаясь ответа. — «А есть ли к чаю мед у нас?»[109] Да, точно остался, намажем-ка его на булочки. Милли, тебе намазать булочку медом?
По крайней мере во «Фруктовом саду» подавали хороший чай, не то что у Бинки. Джулия держала чашку, манерно оттопырив мизинец, на котором серебряным колечком белел тонкий шрам. Она поймала взгляд Джексона.
— Отрезала, — беззаботно пояснила она.
Амелия хрюкнула.
— Случайно, — добавила Джулия.
Амелия снова хрюкнула.
— Милли, будешь продолжать в том же духе, превратишься в свинью.
Джексона осенило: он спросил Бинки Рейн про сестер Ленд, но не спрашивал сестер Ленд про Бинки Рейн.
— Бинки Рейн, помните такую? Ваша соседка, соседка Виктора.
Джулия смотрела непонимающе.
— Кошки, — добавил Джексон.
— Я была в хоре,[110] — ответила Джулия, — но продержалась всего пару недель, слегла с бронхитом. Страсть как обидно, тур был первоклассный.
— Нет, — терпеливо объяснил Джексон, — Бинки Рейн, она держит кошек.
— Та старая ведьма, — вдруг сказала Амелия, и Джулия вспомнила:
— А, так вы про
— Подходили, — возразила Амелия. — А потом перестали.
— Почему? — спросил Джексон, но Амелия снова была в ступоре.
— Сильвия нам запретила, — ответила Джулия. Она нахмурилась, вспоминая подробности. — По-моему, это было после Оливии. Она сказала, что сад проклят и что если мы пойдем туда, то превратимся в кошек. Что все ее кошки — это люди, которые вошли к ней в сад. Сильвия всегда была со странностями. Неужели миссис Рейн еще жива? Ей, должно быть, уже лет триста.
— Почти, — отозвался Джексон.
Неоспоримо приятно было растянуться в шезлонге под деревьями. Гул насекомых и туристов навевал сон, и Джексону ничего так не хотелось, как закрыть глаза и отключиться, но Джулия продолжала щебетать про неоязычников, и Витгенштейна, и Рассела.[111]
— Компания снобов правого толка, — вставил Джексон.
— Ой, не надо только все портить своим северным социализмом, бросила Джулия.
Амелия по-прежнему была погружена в себя и отвечала исключительно односложно.
— Брук разгуливал нагишом, — сообщила Джулия. — Возможно, нудизм — кембриджская традиция.
— Руперт Брук был протофашистом, — вдруг заявила Амелия откуда-то из-под шляпы, и Джулия сказала:
— Ну, он уже умер и стихи писал отвратительные, так что он свое получил.
А Амелия сказала:
— В жизни не слышала более поверхностного довода.
А Джулия сказала… Но к тому времени Джексон уже спал.
Джексон вернулся за машиной, которую оставил у дома Бинки. Впритык к «альфе» стоял золотистый «лексус» (и кто покупает такие тачки, тем более такого цвета?). «Лексус» наверняка принадлежал Квинтусу. Джексон понятия не имел, что между ними произошло. Ведь не Квинтус же, в самом деле, на него напал?
Он ехал вниз по Сильвер-стрит, слушая «Ад среди телят» Гиллиан Уэлч.[112] С каждым днем Джексон выбирал все более депрессивную музыку, хотя куда уж депрессивней. Он направлялся в «Орел»[113] на встречу со Стивом Спенсером, хотя, в общем-то, ничего нового про Николу не разузнал, и его мысли все еще были заняты Квинтусом, когда он врезался в зад «форду-гэлакси», остановившемуся на светофоре у булочной «Фицбиллиз» на Трампингтон-стрит.
Перед «альфа-ромео» пострадал намного больше, чем тыл «форда-гэлакси», но все могло закончиться не в пример печальнее, если бы Джексон не сбавил скорость перед светофором. Водитель «гэлакси», однако, этого не оценила: она выскочила из машины и принялась орать на Джексона, обвиняя его в том, что он чуть не убил ее детей. В заднее стекло «гэлакси» глазели три любопытные мордахи. Когда подъехала дорожная полиция, женщина стояла посреди дороги, тыча пальцем в наклейку «Ребенок в машине» на заднем стекле.
— Тормоза отказали, — сказал Джексон старшему из полицейских.
— Врет! Все он врет! — визжала женщина.
— Черт, Джексон, — вздохнул полицейский, — ты их что, специально выбираешь?
От удара у Джексона в голове все как-то разболталось, а зуб превратился в кинжал, прорезающий десну. Новых злоключений ему не вынести.
Полицейские попросили Джексона подышать в трубку, составили протокол и отправили «гэлакси» с ее разъяренной водительницей восвояси. Потом вызвали эвакуатор и увезли машину Джексона в полицейский гараж, где ее осмотрел механик. Старший патрульный был должен Джексону десятку, которую занял у него на Дерби три года назад, — теперь они, пожалуй, в расчете.
— Тормоза отказали, — сказал Джексон в сотый раз.
Авария его доконала. С ним и раньше случались заносы и столкновения — но сам он никогда ни в кого не врезался. Он вспоминал, как беспомощно вкатился в зад «гэлакси», не в силах отвести взгляда от знака «Ребенок в машине».
— Наверное, тормозная жидкость вытекла, — сказал он механику.
— Еще бы не вытекла, — подтвердил механик, — у вас же офигенная дыра в бачке. Похоже, вы кому-то сильно не нравитесь.
— Твою ж налево, — бодро сказал один из полицейских, — придется попотеть.
— Спасибо.
Возможно, следует рассказать о Квинтусе Рейне рьяному молодому детективу Лаутеру, который брал у него показания в больнице.
Патрульные подбросили его до дому. Подпортил он, конечно, району репутацию, да. Было девять вечера, в воздухе стоял густой запах барбекю. Телефон наверняка ломился от сообщений Стива Спенсера, недоумевавшего, что случилось. Джексон избегал мыслей о том, что еще больше испортить день невозможно, и был вознагражден зрелищем, которое внезапно изменило все к лучшему. На его крыльце сидела Ширли Моррисон с двумя бутылками холодного нива в руках.
— Я подумала, вам понадобится медсестра, — заявила она.
Позже, намного позже, когда уже занималась заря и вступил рассветный хор, уже в четверг (синий для Джулии и оранжевый для Амелии), Джексон повернулся, посмотрел на спящую Ширли и припомнил, почему не должен был с ней спать. Ах да, она клиентка. Этика. Очень мило, Джексон. Пожалеет ли он, что нарушил правила? Дело не в том, что она клиентка и на серьезные отношения он не рассчитывал. Они столкнулись, сойдя со своих орбит, вот и все. (Хотя было приятно думать, что это нечто большее.) Это было стихийно и замечательно, но он не видел для них будущего. Джексона беспокоило вовсе не это, а то, что, когда Ширли рассказывала ему свою ужасную историю, она почти все время смотрела вверх и вправо.
На церковном кладбище было очень жарко, пот лил с Тео градом, и он представлял, как весь жир у него внутри тает на солнце. Несмотря на то что церковь Литтл-Сент-Мэри в самом сердце Кембриджа — мимо не пройдешь, — среди могильных плит и полевых цветов Тео никогда не встречал ни единой души, ни живой, ни мертвой. Лора говорила, что часто приходила сюда заниматься, сидела на траве, разложив вокруг учебники, поэтому он поставил здесь скамейку с табличкой «Лоре, которая любила это место» и, сидя на этой скамейке, необъяснимым образом чувствовал себя ближе к дочери. Для Тео это было одно из стояний крестного пути, одно из мест, связанных с Лорой; она покоилась на городском кладбище на Ньюмаркет-роуд, но усыпальницей ей служил весь Кембридж.
На серой песчаной почве, из мертвецов, чей прах рассеяли здесь родные, зеленела ромашковая лужайка. На могиле Лоры на безликом муниципальном кладбище Тео посадил подснежники, ее любимые цветы. Тео думал про кладбищенские деревья: добрались ли их корни до Лоры, обвивают ли ее ребра, сворачиваются ли вокруг щиколоток, сжимают ли запястья.
Джексон встречался в Лондоне с Эммой. Тео мало что о ней помнил: вроде у нее был роман со взрослым мужчиной и вся история как-то плохо закончилась. Джексон сказал, что Эмма работает на Би-би-си. Тео никогда не думал о том, чем бы занималась Лора, если бы была жива. Для нее будущего не было, даже в воображении; ее жизнь имела четкие рамки: с 15 февраля 1976-го по 19 июля 1994-го. Результаты экзаменов пришли через три недели после того, как она умерла, — странный постскриптум. Тео вскрыл большой коричневый конверт, адресованный Лоре Уайр, и увидел, что она получила четыре «А» — высшие оценки. Ему не пришло в голову отказаться за нее от места в университете, и через неделю после начала осеннего семестра позвонили из администрации в Абердине: «Скажите, пожалуйста, я могу поговорить с Лорой Уайр?» — и Тео ответил: «Нет, извините, не можете» — и разрыдался.
Тео страдал от жары. Лорина скамейка стояла на самом солнцепеке у церковной стены. Он чувствовал, как пот собирается между жировыми складками на спине. Неудачный он выбрал день. У Тео была аллергия практически на все здешние растения, но он предусмотрительно вооружился солнечными очками и зиртеком и надеялся продержаться в битве с буйной флорой Литтл-Сент-Мэри подольше, однако у него уже текло из носа и глаза слезились, и он понял, что пора. Он с трудом встал на ноги. «Пока, милая», — сказал он, потому что она была повсюду. И нигде.
В «Христовых землях» рабочий на маленьком тракторе-косилке подстригал траву. Слезы заливали глаза, Тео почти ничего не видел. Платок, который он прижимал к носу, уже промок. Люди косились на него, но он брел дальше, не обращая внимания. На автовокзале на Драммонд-стрит ревели, как механические звери, автобусы, и Тео мог поклясться, что чувствует во рту привкус выхлопных газов. Кому пришло в голову построить автовокзал рядом с зеленой зоной? Хрипы у него в груди заглушали газонокосилку. Все-таки аллергия на лето — это дикость. Валери никогда не жалела его, она считала аллергию и астму проявлением слабости характера. Пока Лоре не исполнилось четырнадцать, у них в доме не было животных, но потом она так сильно захотела собаку, что он наконец сдался, и они поехали в собачий приют и вернулись домой с Маковкой. Ей было всего несколько месяцев; кто-то выбросил ее на ходу из машины. Надо быть чудовищем, чтобы так обойтись с живым существом. Лора сказала, что «укутает» Маковку любовью и все исправит. И Тео постепенно привык к собачей шерсти до того, что мог даже взять Маковку на колени и погладить. Он тоже любил эту собаку и очень переживал, когда ее сбила машина. А это было лишь маленькое предупреждение о том, что ждало его впереди.
Тео чувствовал, как сжимается грудная клетка. Он начал задыхаться и полез в карман за вентолином. В обычном кармане его не было. Он проверил все остальные и вдруг четко увидел свой ингалятор на столике в коридоре — он хотел переложить его из одного пиджака в другой. Кулаком в сердце ударила паника. Ноги подкашивались, и он едва доковылял до скамейки в Розовом саду памяти принцессы Дианы, стараясь сохранять спокойствие, стараясь сдержать ужас. Солнечный день почернел по краям, перед глазами Тео плясали пятна. Он почувствовал тянущую боль в груди: неужели сердечный приступ?
Он хватал ртом воздух. Надо дать кому-нибудь знак, что ему нужна помощь, что он не просто толстяк, потеющий на скамейке, а умирающий толстяк. Паника сдавливала грудь, не давая вздохнуть. Он слышал, с каким страшным шумом борется за каждый вздох. Неужели никто больше не слышит?
И это пройдет, подумал он, но оно не проходило. Он ожидал от себя смирения и покорности судьбе, гипоксия должна была настроить его на близкую смерть, но тело продолжало бороться каждым нервом и каждой жилкой. Нравилось ему это или нет, без боя он не сдавался.
Перед ним возник темный силуэт, заслонивший собой солнце, и он подумал, что это Лора пришла забрать его домой. Он хотел произнести ее имя, но не мог ни говорить, ни видеть, ни дышать. Она что-то говорила ему, но слова звучали словно из-под воды. Она коснулась его руки, и пальцы ее были холодны как лед. Он услышал: «Вам помочь?» Слова прибоем шумели и грохотали в ушах. Часть его пыталась ответить: «Нет, я в порядке», потому что он не хотел никого беспокоить, но вторая, более сильная и настойчивая, над которой он был не властен, цеплялась скрюченными пальцами за воздух, показывая, что он в отчаянии. Теперь он слышал и другие голоса. Кто-то сунул что-то ему в рот, и через мгновение он понял, что это ингалятор.
Потом темнота. Потом «скорая», где он почувствовал тошноту и слабость и необычайно кстати пришлась кислородная маска. Фельдшер приподнял ее, чтобы он мог говорить, и Тео спросил, сердечный ли это приступ, а фельдшер покачал головой и сказал: «Я так не думаю». А потом он уснул.
Он проснулся в больничной палате. На соседней койке лежал старик, опутанный трубками. Тео осознал, что и сам опутан трубками. Когда он снова проснулся, старика уже не было, а проснувшись в третий раз, Тео обнаружил, что он уже в другой палате и сейчас время посещений: народ сновал туда-сюда с журналами, фруктами и пакетами с одеждой. Тео повернул голову, следя за людским потоком, и увидел девушку, сидящую у его постели. Он сразу понял две вещи: во-первых, это попрошайка с яично-желтыми волосами и, во-вторых, она и помогла ему в «Христовых землях». Не Лора.
Она пришла и на следующий день, осторожно присела на краешек стула, как будто боялась, что он не выдержит ее веса, хотя тонка была, как палка. Она не принесла ни журнала, ни фруктов — ничего из того, что приносили другие посетители, вместо этого она что-то всунула в его сжатую ладонь, и когда Тео разжал ее, то увидел гальку, гладкую и еще хранящую тепло ее сухой чумазой руки, отчего камешек казался каким-то интимным подарком. Уж не дурочка ли она? Для этого, конечно, есть более политкорректный термин, но Тео не мог его вспомнить. Разум его был словно в тумане — он решил, что это от лекарств.
Она не была расположена поболтать, но это и к лучшему, потому что он тоже не был расположен. Хотя она сказала ему, что ее зовут Лили-Роуз, и он сказал: «Красивое имя». И она улыбнулась пугливо и ответила: «Спасибо, оно — мое собственное». Странный, конечно, ответ.
Вошла сестра, чтобы измерить ему температуру. Она сунула Тео в рот термометр и улыбнулась Лили-Роуз: «Думаю, твоего отца завтра выпишут», и Лили-Роуз сказала: «Здорово», а Тео ничего не сказал, потому что во рту у него был термометр.
Вечером пришел Джексон. Тео был тронут: похоже, детектив искренне за него волновался. «Ты уж побереги себя, великан», — сказал он и похлопал Тео по руке, и тот почувствовал, как на глаза навернулись слезы, потому что до него давно уже никто не дотрагивался, кроме как с медицинскими целями. Если не считать холодного прикосновения желтоволосой девушки. Лили-Роуз. Джексона, судя по всему, снова избили. Тео спросил: «Джексон, ты в порядке?» — и Джексон поморщился от боли и ответил: «Смотря, что называть „в порядке“, Тео».
Она под локоть довела его до такси, будто смогла бы его поддержать, начни он падать, — да у бедняжки вряд ли хватило бы сил поддержать цветок люпина. Водитель и медсестра помогли Тео сесть в машину.
Сестра оставила дверцу открытой для Лили-Роуз. Ее собака запрыгнула внутрь, но, поняв, что хозяйка не едет, выскочила обратно. Тео хотел оставить ей свой адрес и номер телефона, но у него не оказалось бумаги. Лили-Роуз сказала: «Вот, возьмите» — и дала ему маленькую белую карточку; и, только написав адрес и телефон, он перевернул бумажку и обнаружил, что это визитка Джексона. Он озадаченно посмотрел на девушку и спросил: «Ты знаешь Джексона?» А она ответила: «Кого?» — но тут сестра захлопнула дверцу такси, и водитель откатил от тротуара. Медсестра с Лили-Роуз махали ему вслед. Тео помахал в ответ и подумал, до чего нелепо, ведь, когда он решил, что она поедет с ним, сердце ёкнуло от радости.
Его не было всего два дня, но дом уже казался ему чужим. Ингалятор по-прежнему лежал на столике в коридоре. В комнатах пахло затхлостью. Тео открыл все окна и подумал, что надо бы купить ароматизированную свечу, подороже, не из тех, что пахнут дешевым ванилином и освежителем воздуха. Он поднялся на второй этаж, в спальню для гостей, или «штаб расследования», как говорил Джексон, и, впервые увидев комнату со стороны, понял, насколько жутко и мрачно все это выглядит.
Он сел за компьютер и на сайте магазина канцтоваров заказал картонные коробки, красивые, с цветочками, и подумал, что сложит в них все, аккуратно подпишет, а потом, возможно, попросит Джексона помочь ему отнести их на чердак. Потом сходил на Tesco.com и заказал продукты, но не из раздела «Мои предпочтения», поскольку знал, что его предпочтения — замороженные чизкейки, мороженое, слоеные булочки и сливочные йогурты — для него смертельны, вместо этого он создал новый список покупок: обезжиренное молоко и овсяные хлопья, овощи и фрукты, цельнозерновой хлеб и большие бутылки «Эвиан» — и подумал, что список сиротский. Нельзя сказать, что Тео чувствовал себя лучше или бодрее или что он поверил в будущее, но он все время думал о том, как цеплялся за жизнь, когда ее у него отнимали, как он боролся со смертью в «Христовых землях». У Лоры не было шанса бороться, но у него-то был, и, может быть, это что-то значило, хотя он и не знал, что именно.
Он уже собрался расплачиваться, как вспомнил еще кое о чем, и открыл страничку кормов для животных, где заказал шесть банок «собачьего корма высшего качества». Просто на всякий случай. Он расплатился и выключил компьютер.
И стал ждать.
Она еще никому не говорила. Уже четыре месяца, но заметно не было. Вот что значит хороший пресс. Она сходила на ультразвук — все было «в норме»: она не ждала ни близнецов, ни инопланетянина. Когда акушерка, надменная курица с поджатыми губами, спросила о «предыдущих беременностях», Каролина решила было соврать, но ложь бы все равно раскрылась, поэтому она просто сказала: «Двадцать пять лет назад ребенка усыновили» (что было правдой). Она видела, что акушерка складывает в уме цифры: двадцать пять лет назад «Каролине Эдит Эдвардс» было двенадцать. Тетка подняла одну бровь, и Каролине захотелось сказать: «Отвали, сука», но она сдержалась, потому что это были бы слова Мишель, а не Каролины Эдит Эдвардс.
Каролина обсудила бы риск, связанный с беременностью в сорок три года, но не могла же она сказать: «Вообще-то, я на шесть лет старше, чем вы думаете». Кроме того, ребенок обосновался прочно, чувствовалось, что он внутри как дома, вполне здоров и целеустремлен.
Она попыталась представить, как объявит Ханне и Джеймсу, что у них будет сестричка (или братик, но она была уверена, что это девочка); она прямо-таки видела, как отвращение и ревность на их лицах сменяются хитрыми заговорщическими улыбочками в предвкушении мерзостей, которые они смогут с ним сотворить. Каролина положила руку на живот, защищая малыша, и почувствовала холодный гель, который курица-акушерка не позаботилась стереть. А Джонатан, как она скажет Джонатану? «Дорогой, знаешь, ты скоро снова станешь папой»? И его разопрет от гордости, мол, семя-то не подкачало, но для него это будет не
— Ты ведь не обидишься, что я тебя об этом спрашиваю, дорогая? — Ровена наклонилась к ней над остатками бланшированной лососины, которую наверняка приготовила не сама, она у себя в кухне и нож для хлеба бы не нашла. — Как же мне выразиться…
Поймав отстраненный, почти как у провидицы, взгляд ее голубых глаз, Каролина подумала, что больше не вынесет.
— Не залетела ли я? — услужливо подсказала она, и Ровена вздрогнула от неловкости за лексикон невестки. — Нет, не залетела. — Во лжи Каролина не знала себе равных.
— Ты уверена?
— Да.
И она увидела, как Ровена прячет улыбку облегчения.
— Выпьем кофе в саду?
Она впервые была на службе в церкви Святой Анны, впервые слушала его проповедь. В белом накрахмаленном воскресном стихаре, он был сам на себя не похож. Кто же это его так отбелил и накрахмалил? Поди, какая-нибудь наемная «дама». Он мало говорил о Боге, за что Каролина была ему признательна, и перескакивал с одного предмета на другой, но общий смысл проповеди сводился к тому, что люди должны быть добрее друг к другу, и Каролина подумала, что вполне с этим согласна, и десять человек прихожан, считая Каролину, как один, радостно кивали, а когда служба закончилась, все пожали друг другу руки, что показалось Каролине очень по-квакерски. В тюрьме она постоянно ходила на службы, просто ради смены декораций, и капелланы всегда были с ней особенно вежливы, возможно, из-за того, что она совершила. Чем хуже преступление, тем больше ты нравишься капелланам, если появляешься в часовне. Одна заблудшая овца и все такое.
Он стоял у дверей, и пожимал каждому руку, и, конечно же, для каждого находил доброе слово. Она позаботилась о том, чтобы выйти из церкви последней, и почти надеялась, что он пригласит ее на чашку кофе или даже пообедать, но он не пригласил, а сказал только: «Хорошо, что вы пришли, Каролина», словно она была новообращенной, и она расстроилась, какая глупость, но улыбнулась и ответила что-то невпопад, а потом вышла во двор, думая, вдруг он последует за ней, но он вернулся внутрь.
Она никогда ни в кого не была влюблена после Кита, но та любовь была просто подростковым сумасшествием, которое, при нормальных обстоятельствах, закончилось бы безразличным разводом. Было здорово снова влюбиться. Она чувствовала, что к ней вернулась часть утраченной личности. Конечно, она любила букашку. Таню. Но то была другая любовь, безусловная. Тогда она не любила ее, во всяком случае не понимала этого — она научилась любить ее потом, в годы разлуки. И, несмотря на то что любовь пришла к ней слишком поздно, она все равно помогала заполнить все те пропущенные годы. Любовь, обращенная в прошлое. Для Тани, конечно, все было по-другому. Она не знала, как мать ее любила, если только Ширли ей не говорила («Твоя мама очень-очень тебя любила, но она не могла с тобой остаться»). Она заставила Ширли пообещать, что та будет считать ее умершей и позаботится о букашке. Ширли она тоже любила безусловной любовью, иначе она не сделала бы того, что сделала. Не начала бы заново. Она и Ширли так сказала: «Забери Таню, пусть у нее будет новая жизнь, стань ей матерью, раз я не могу». Разве что, принимая во внимание обстоятельства, излагала она не так четко…
— Я думал, вы поспешите назад в свой прекрасный дом.
Вид у него был веселый. Он снял стихарь и надел старый серый кардиган. Кардиган поверх (давайте называть вещи своими именами) платья — наряд чересчур женский, и она подумала невзначай, интересно бы взглянуть, что там у него под этими черными юбками, и была приятно удивлена, обнаружив, что с радостью упала бы на колени в траву и отсосала ему досуха прямо на кладбище; чего ей действительно хотелось, так это заботиться о нем, помогать во всем, готовить омлет с тостами и чай, массировать спину, читать ему вслух английских классиков. Она определенно спятила.
— Я беременна.
— О, поздравляю. Это чудесно. — Он всматривался в ее лицо, ища подсказку. — Разве нет?
— Да. — Она рассмеялась. — Это чудесно. Пожалуйста, не говорите никому.
— Боже правый, конечно не скажу.
Как она могла влюбиться в человека, который говорит «боже правый»? Да запросто.
Она поймала его в прицел. Проследила за ним по гребню холма и вниз, до пустых загонов для ягнят у подножия, где он остановился отдохнуть, облокотившись о деревянные ворота, повесив ружье на руку. Зеленые резиновые сапоги, синий «барбур», собаки вертятся у ног — набор штампов. Он называл Мег и Брюса «подружейными собаками», но от них не было никакого толку. Наверняка он вышел пострелять кроликов. Какое он имеет право убивать кролика? Почему его жизнь более ценна, чем кроличья? Кто так решил? Она взвела курок. Его голова станет прекрасной мишенью. С такого расстояния она с легкостью попала бы ему точно в затылок. Голова разлетелась бы, как тыква, как дыня или репа. Пиф-паф. Конечно же, она не стала бы этого делать, она за всю жизнь никого не убила, даже насекомого, по крайней мере умышленно. Он снова отправился в путь, ушел с поля, обогнул лесок и скрылся из виду. Каролина посмотрела на часы: время пить чай.
Джексон запил пару таблеток ко-кодамола скверным кофе. Он ждал, пока Никола и остальной экипаж выйдут из самолета. Семь утра — нет хуже времени, чтобы торчать в аэропорту. Если его не прикончит неизвестный убийца, то уж собственный зуб — точно..
Самолет уже изрыгнул из себя замызганных, ошалело озиравшихся по сторонам пассажиров. Джексон не бывал в Малаге. Раньше Джози каждый год вытаскивала его в дорогой отпуск, они снимали виллы — «виллы с бассейнами» в «райских уголках» на Корсике, Сардинии, Крите, в Тоскане. Теперь же все слилось в единое средиземноморское воспоминание: Марли, скользкая от солнцезащитного крема, в надувных нарукавниках, плещется на мелком краю; Джози читает, развалившись в мягком кресле, пока сам Джексон нарезает круги в бассейне, и его темный силуэт скользит под слоем голубой воды, как беспокойная, одержимая акула.
Наблюдение за Николой — попытка замещения. Джексон хотел бы не думать какое-то время о том, что его пытаются убить (но, как ни крути, о таком трудно забыть).
А теперь еще и эта история с Таней. О чем же ему солгала Ширли? Уолтер и Энн Флетчер, родители Кита, после убийства сына переехали в Лоустофт и, судя по всему, посредственно справлялись с заботой о своей единственной внучке. Ширли пыталась, по ее словам, поддерживать связь с племянницей, но Флетчеры велели ей держаться от них подальше. «Я сестра женщины, убившей их единственного сына, — сказала она, — так что их можно понять». В двенадцать лет Таня начала убегать из дому, а когда ей исполнилось пятнадцать — перестала возвращаться. «Я искала ее повсюду, но она ускользала, как песок сквозь пальцы».
Джексон добавил Таню в мрачную таблицу, которую вел в голове. Если предположить, что она жива, то сейчас ей двадцать пять. Оливии Ленд было бы тридцать семь. Лоре Уайр — двадцать восемь, Керри-Энн Брокли — двадцать шесть. Он надеялся, что Таня проживает свое будущее, что ей действительно двадцать пять лет и ее дни катятся вперед без остановки, в отличие от дней невинных душ — Керри-Энн, Оливий и Лор. И Нив. Старшей сестры Джексона, которой на этой неделе исполнилось бы пятьдесят.
Экипаж самолета вошел в терминал, катя за собой аккуратные чемоданчики с логотипом авиалинии. Они энергично шагали по залу, думая только о том, как бы поскорее добраться домой и начать заслуженный выходной. Если бы сейчас кто-нибудь вздумал преградить им путь и попросить порционный виски или вторую булочку, они бы просто сбили несчастного с ног и проехались по нему чемоданами. Все бортпроводники были женщинами, ни одного мужика — все равно маловероятно, чтобы Никола завела роман со стюардом, поди найди среди них гетеросексуала. Шляпки на стюардессах — как будто снятые с воспитанниц Сент-Триниана.[114] Никола шла позади, в компании второго пилота. На вид ему было за тридцать, привлекательный (как и полагается пилоту), но ростом не намного выше Николы. Он что, прикоснулся к ней? Командир экипажа — постарше и посолидней, чем второй пилот, — обернулся и что-то сказал, и Никола рассмеялась. Это уже кое-что, на памяти Джексона она смеялась впервые.
Джексон проводил их из терминала до парковки. Никола с командиром экипажа припарковались рядом (неспроста, подумал Джексон), но распрощались они вполне безразлично: ни поцелуев, ни прикосновений, ни многозначительных взглядов. Ни намека на адюльтер. Никола забралась в машину, дала по газам в лучших традициях «Формулы-1» и была такова. Джексон последовал за ней на менее суицидальной скорости. Взамен «альфы» он взял напрокат «фиат-пунто». Этот «пунто» был оранжевого цвета и бросался в глаза. Женская тачка. Его собственную до сих пор изучали в полицейском гараже криминалисты. «Полиция очень серьезно относится к диверсиям, мистер Броуди», — заявил ему новый (во всяком случае, незнакомый) старший детектив, и Джексон ответил: «Понимаю». Он не стал рассказывать им о Квинтусе. Едва ли они тут чем-то смогут помочь.
Накануне вечером он заехал к Бинки, чтобы посмотреть, не там ли Квинтус, но, когда он позвонил в дверь, никто не ответил. «Лексуса» тоже не было. Может, Квинтус повез Бинки покататься или пригласил на ужин? Возможно ли такое в принципе?
Он потерял Николу в считаные минуты и позже, остановившись на благоразумном расстоянии от лужайки перед ее крыльцом, увидел, что она уже переоделась в джинсы и толстовку и энергично обрабатывает газон электрокосилкой. Джексон вспомнил Дебору: она с таким же рвением обычно барабанила по клавиатуре. А Джози с таким рвением делала вообще все, пока Дэвид Ластингем не устроил ей степфордскую лоботомию. Никола по-прежнему была в полной боевой раскраске, что с домашней одеждой смотрелось странновато. Ее жесты были красноречивы, но лицо оставалось непроницаемой маской.
Нужно было что-нибудь купить для Тео — цветы, фрукты, хорошую книгу, — но он не подумал заранее, а теперь уже поздно. На больничной койке Тео казался меньше, не столько человеком-горой, сколько маленьким осиротелым мальчиком. Джексону хотелось хоть немного поднять ему настроение. Он рассказал, что ездил в Лондон поговорить с Эммой, но Тео, видно, неважно соображал из-за лекарств и не проявил особого интереса, зато спросил у Джексона, в порядке ли он (хороший вопрос, учитывая, кто кого навещает), на что Джексон ответил: «Смотря, что называть „в порядке“, Тео».
Джексона всерьез беспокоило то, что даже если он найдет человека в желтом свитере для гольфа (пусть шансов и немного), это ни черта не облегчит боль Тео, на самом деле ему станет еще хуже, потому что тогда дело наконец будет закрыт, а Лора так и останется мертва.
Джексон прошел по перегретым коридорам больницы от приемного отделения до детской интенсивной терапии. Он прошел в отделение беспрепятственно: дежурная медсестра узнала его и ничего не спросила. Что ему, кстати говоря, не понравилось — нельзя в такие места пускать всех без разбору.
Джексон смотрел на Ширли сквозь стеклянную стену, как сквозь одностороннее зеркало, потому что на него никто не обращал внимания. На Ширли был голубой хирургический костюм. Джексон считал, что нет ничего сексуальнее, чем женщина в хирургической форме, — интересно, он один так думает или все мужики? Может, есть опрос общественного мнения на эту тему? Ширли склонилась над инкубатором и осторожно подняла восково-бледного малыша. К его тельцу было подсоединено множество трубок и датчиков, отчего он казался странным, хрупким существом с другой планеты.
— Секундочку, я передам, что вы пришли, — сказал молодой медбрат-австралиец.
(Кто же остался в Австралии, если они бог знает зачем все перебрались сюда?)
К Ширли подошел доктор, тронул ее за плечо и что-то сказал. В этом жесте было что-то неуловимо интимное, и по тому, как она к нему повернулась, и по ее улыбке Джексон понял, что они спят друг с другом. Они оба смотрели на ребенка. Джексон чувствовал себя вуайеристом вдвойне. Узнавшая его медсестра (как же ее зовут? Элейн? Эйлин?) подошла и встала рядом:
— Трогательно, правда?
— Трогательно? — Джексон не понял, что «трогательного» в этой сцене. Женщина, с которой он недавно всю ночь занимался необузданным сексом, теперь с другим любовником воркует над больным ребенком.
— Ну, на самом деле грустно, — сказала Элейн/Эйлин. — Они не могут иметь своих детей.
— Они? Они
Элейн/Эйлин нахмурилась:
— Да, профессор Уэлч — ее муж. Он заведует педиатрией.
— Они
— Да, инспектор Броуди. Вы собираете о Ширли сведения?
— Мистер Броуди. Я ушел из полиции два года назад, Эйлин.
— Элейн.
— С чего вы решили, что я собираю о ней сведения?
Элейн пожала плечами:
— Может быть, потому, что вы мне допрос учинили.
— Извините.
Элейн придвинулась поближе и сообщила доверительным тоном:
— Вы же знаете, верно, что она — сестра…
— Да, — прервал ее Джексон. — Знаю.
Ширли Моррисон не сменила фамилию после того, как посадили ее сестру, и когда вышла замуж — тоже. В дурмане их совместного утра он спросил ее: «Ты никогда не меняла фамилию?» И она ответила: «Это было единственное, что у меня осталось». Ее муж перешел к другому младенцу-инопланетянину, а Ширли положила того, которого держала в руках, обратно в его космический корабль.
В палату вошел медбрат-австралиец и что-то сказал Ширли Моррисон. Она подняла глаза и нахмурилась, увидев Джексона. Он пожал плечами и сделал беспомощное лицо. Показал на свой неокольцованный безымянный палец, потом на нее. Она воздела очи к небу — мол, что за дурацкий способ общения. И кивнула ему на вход в палату. Дверь она приотворила всего на пару дюймов, словно Джексон мог представлять угрозу.
— Почему ты не сказала, что замужем?
— Это что-то изменило бы?
— Да.
— Боже, Джексон, ты что, последний праведник на земле? Это был просто секс, забудь об этом.
Она закрыла дверь у него перед носом. Эх, не зря у него было дурное предчувствие. То ли она искусно лжет, то ли просто умело избегает правды. А есть ли разница? Он привык думать, что правда — категория абсолютная, но не делает ли это из него нравственного фашиста-крохобора?
Выходя из отделения, Джексон чуть было не налетел на желтоволосую бездомную девушку. Она притаилась у стены в коридоре и что-то бормотала себе под нос, точно молитву читала. Джексону захотелось с ней поздороваться, он так часто видел ее в последнее время, что ему казалось, будто они знакомы, но он, естественно, смолчал и очень удивился, когда она заговорила с ним первая.
— Вы ж его знаете, да?
— Кого?
— Того старого толстяка.
— Тео? — догадался он.
— Ага. Он как, в норме?
— Он поправится, — ответил Джексон. Девушка зашагала к выходу из интенсивной терапии, и он добавил: — Можешь навестить его, он в приемном. Как раз часы посещений.
— Была уже. Ищу тут кое-кого.
Джексон вышел из больницы вместе с ней. Она поежилась, хотя вечер был теплый, и закурила.
— Простите, — спохватилась она и предложила сигарету Джексону.
Чиркнув зажигалкой, он заметил:
— Рано в твоем возрасте еще курить.
— А в вашем — поздно. Мне, кстати, двадцать пять, взрослая уже, дальше некуда.
Джексон не дал бы ей больше семнадцати, самое большее — восемнадцать. Она отвязала собаку от скамейки.
— Вы его друг?
— Тео? Вроде как.
Друзья ли они с Тео? Может, и друзья. А с Амелией и Джулией? Боже упаси. (Или все-таки друзья?) С Ширли Моррисон, несмотря на то что они делали под покровом тьмы позапрошлой ночью, точно не друзья.
— Да, — решил он, — я друг Тео. Меня зовут Джексон.
— Джексон, — повторила она, подыскивая ему место у себя в памяти.
Он вытащил из кармана пачку визиток — «Джексон Броуди, частный детектив» — и протянул одну ей.
— Теперь вроде твоя очередь представиться, — напомнил он.
— Лили-Роуз.
Вблизи она была меньше похожа на наркоманку, скорее на девочку, о которой не заботятся и плохо кормят. Худенькая такая, того и гляди ветром сдует. Джексону захотелось отвести Лили-Роуз в ближайшую «Пиццу-экспресс» и увидеть, как она ест. Живот у нее был выпуклый, как у голодающих африканских детей в телевизоре. Может, беременна?
— Это я его нашла, — сказала она, — в парке. «Христовы чего-то там».
— «Земли».
— С чего бы они Христовы?
— Да кто ж его знает, — пожал плечами Джексон.
— У него был приступ.
— Он сказал, кто-то дал ему ингалятор.
— Не я, — ответила Лили-Роуз, — какая-то женщина… Но теперь он в порядке? — настойчиво переспросила она.
— В полном, — ответил Джексон и вдруг понял, что разговаривает с ней так, будто она ровесница Марли. Уму непостижимо, что ей двадцать пять. — Вообще-то, не совсем в порядке. Десять лет назад у него убили дочь, и он не может об этом забыть.
— А разве о таком забывают?
Теперь Стэн Джессоп преподавал в другой школе, но жил все в том же скромном доме на две семьи, постройки тридцатых годов, что и десять лет назад. При имени «Стэн» представляешь старого огородника, но ему было всего тридцать шесть. Когда умерла Лора, Стэну Джессопу было только двадцать шесть. Двадцать шесть — это же так мало, всего на год старше Лили-Роуз, на два года моложе Эммы Дрейк (пора бы завязывать с подсчетами). На подъездной дорожке стоял потрепанный «воксхол-вектра» с детским креслом на заднем сиденье; пол в машине был усеян игрушками, обертками от конфет и прочим домашним мусором. По словам Эммы Дрейк, десять лет назад у Стэна Джессопа был один ребенок, дочь Нина, с тех пор он, похоже, обзавелся целым выводком. Сад перед домом напоминал поле битвы, орудиями в которой выступил полный ассортимент гипермаркета игрушек.
— Дети, — пожал плечами Стэн Джессоп. — Что тут поделаешь?
Джексон подумал, что для начала можно было бы прибраться, но только ответно пожал плечами, взял кружку водянистого растворимого кофе, приготовленного Стэном, и сел в гостиной. Заметив на кружке засохшие потеки, Джексон поставил ее на журнальный столик и от кофе решил воздержаться.
Эмма Дрейк сказала, что десять лет назад Стэн Джессоп был «красавчиком», и он до сих пор сохранил этакий мальчишеский шарм.
— Я расследую обстоятельства смерти Лоры Уайр, — сказал Джексон.
— Ну надо же, — отозвался Стэн с деланым безразличием, которое насторожило Джексона.
На втором этаже вопили дети, не желавшие укладываться спать, их урезонивал с нарастающей усталостью женский голос. Такие бои, видно, у них были обычным делом.
— Трое мальчишек, — сказал Стэн, как будто это все объясняло. — Все равно что укладывать спать орду варваров. Вообще-то, я должен бы помочь, — добавил он и плюхнулся на диван.
Судя по его виду, орда варваров давным-давно его победила.
— Что там насчет ее? — раздраженно спросил он.
— Кого?
— Лоры — что насчет ее? Что, расследование возобновили?
— Его не прекращали, мистер Джессоп. Я поговорил кое с кем из ее друзей. Говорят, вы были в нее влюблены.
— Влюблен? — Джексону показалось, что по лицу Стэна Джессопа пробежала тень. — Так вот почему вы здесь, потому что я был влюблен в Лору Уайр?
— Так все-таки были?
— Знаете… — Он вздохнул, подразумевая, что утруждает себя ненужными объяснениями. — Когда ты — молодой парень и оказываешься в таком положении, иногда позволяешь себе лишнего. — Он помрачнел. — Кругом эти девицы, умные, хорошенькие, гормоны у них зашкаливают, они постоянно тебя кадрят…
— На то, собственно, вы и взрослый.
— Да они же такие прошмандовки в этом возрасте, трахаются направо и налево, раздвигают ноги перед кем угодно. Не говорите мне, что вы вели бы себя по-другому. Если б вам все подали на тарелочке, что бы вы сделали?
— Я бы отказался.
— Ой, вот не надо заливать. В конце концов, вы всего лишь мужчина. — (Как там сказала Ширли? «Джексон, ты что последний праведник на земле?» Он надеялся, что не последний.) — Никто не устоял бы перед таким искушением. И вы бы не устояли.
— Устоял бы, — сказал Джексон, — потому что у меня есть дочь. Как и у вас.
Стэн Джессоп поднялся с дивана, намереваясь, вероятно, дать Джексону в морду (почему бы и нет? другие же не стесняются), но в этот момент в комнату вошла его жена и с подозрением уставилась на них обоих. Она не подходила под определение «вульгарной блондинки» («простушки»), данное Эммой Дрейк. Джинсы и футболка, темные волосы, короткая стрижка. Эмма сказала, что они с Лорой хорошо ладили, но показаний у Ким Джессоп никто не брал. (Почему?) Джексон протянул руку и сказал:
— Приятно познакомиться, миссис Джессоп, меня зовут Джексон Броуди. Я расследую обстоятельства смерти Лоры Уайр.
Она без выражения на него посмотрела и переспросила:
— Кого?
Из машины Джексон позвонил домой Деборе Арнольд:
— Ты не могла бы написать миссис Моррисон стандартное письмо, сказать, что мы больше не можем оказывать ей услуги?
— Про рабочее время слышал когда-нибудь?
— А ты?
Неужели он стал ханжой? Ладно, Ширли замужем, и она переспала с ним, так ведь все изменяют (взять его собственную жену), — и что, поэтому у него дурное предчувствие? Что-то не вяжется в ее рассказе про Мишель. Может быть, если бы Таня хотела найти Ширли, она уже давно это сделала бы? Джексон не хотел помогать Ширли. Он не хотел ее
Дома Джексон разогрел в микроволновке что-то безвкусное. Было только девять вечера, но он устал как собака. На автоответчике только одно сообщение, от Бинки. Он хотел заскочить к ней, узнать, как дела, но у него уже не было сил. Он прослушал сообщение. «Мистер Броуди, мистер Броуди, мне очень нужно вас видеть, это срочно» — и все, даже не попрощалась. Он набрал ее номер, но ответа не было. В ту же секунду, как он положил трубку, телефон зазвонил, и он поспешно ответил.
Амелия. В истерике. Опять.
— Амелия, кто умер на этот раз? — спросил Джексон, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух. — Потому что, если это кто-нибудь размером меньше лошади, я буду вам очень признателен, если вы сами решите эту проблему.
Его ответ, вот незадача, только усилил ее истерику. Джексон повесил трубку, сосчитал до десяти и нажат кнопку обратного вызова — и увидел на дисплее номер Бинки Рейн. У него было дурное предчувствие. (А хорошие у него вообще бывают?)
— Что случилось? — спросил он, услышав голос Амелии, и на этот раз она сумела выговорить:
— Она умерла. Старая ведьма умерла.
Джексон вернулся домой в час ночи. Он погрузился в серый туман недосыпа, энергии хватало лишь для регуляции внутренних функций; на девять десятых мозг и тело давно отключились. Без преувеличения, он поднялся по лестнице на четвереньках. Он не заправлял постель с той самой ночи, что провел с Ширли Моррисон, и не был уверен, спал ли вообще с тех пор. А кельтское кольцо-то у нее было на месте обручального. Сам виноват, что не спросил. «Ты замужем?» — достаточно прямой вопрос. Солгала бы она? Возможно. Женщина, которая любит детей и не может завести собственных. Не затем ли она переспала с ним, чтобы забеременеть? Боже упаси. Знает ли об этом ее муж? Женщина, которая любит детей, потеряла связь с ребенком, о котором должна была заботиться превыше всех остальных. Таня. Что-то заскреблось в уголке памяти, но он так устал, что и свое-то имя с трудом вспоминал.
Он открыл окно: в спальне было нечем дышать. Тяжелая погода. Если в самое ближайшее время этот город не спасет гроза, люди начнут сходить с ума. В день, когда исчезла Оливия, разразилась гроза. Амелия вспоминала, что Сильвия сказала тогда: «Бог оплакивает свою пропавшую овечку». Амелия вела себя еще более странно, чем обычно: причитала об Оливии, несмотря на то что нашла тело Бинки, а не своей сестры. «Причитала». Отцовское словечко. Уже год, как старик умер. Один-одинешенек, на больничной койке. Семьдесят пять лет, целый букет болезней: силикоз, эмфизема, цирроз печени. Джексон не хотел превратиться в такого, как отец.
Что же Бинки хотела ему сказать? Теперь он уже никогда не узнает. Он подумал о ее маленьком, легком как перышко теле, лежавшем посреди того, что осталось от фруктового сада, в сырой от росы высокой траве. И только под ее телом трава осталась сухой, как ее старые кости. «Пролежала несколько часов», — сказал патологоанатом, и у Джексона сердце сжалось. Он проезжал мимо ее дома, может быть, он успел бы помочь. Надо было выбить дверь, перелезть через стену. Он должен был ей помочь.
Он уже хотел задернуть шторы, но тут что-то привлекло его внимание. Это «что-то» шло по гребню стены на другой стороне улицы, пробираясь среди зарослей штокроз. Черная кошка. Если Бинки Рейн перевоплотилась, то, может, она стала кошкой? Черной. Сколько черных кошек в Кембридже? Сотни. Джексон пошире открыл окно, высунулся наружу и — он не мог поверить, что делает это, — негромко позвал в теплый ночной воздух: «Нэгр?»
Кошка резко остановилась и осмотрелась. Джексон выбежал на улицу и затормозил на цыпочках, как мультяшный персонаж, чтобы не спугнуть животину. «Нэгр?» — снова прошептал он, и кот мяукнул и спрыгнул со стены. Джексон взял его на руки и поразился, какой тот тщедушный. Он испытывал к этому драному коту странное чувство товарищества. «Все в порядке, старина, хочешь ко мне в гости?» Кошачьей еды у него не было — и никакой другой тоже, — но было молоко. Он удивился внезапному приливу симпатии к Нэгру. Конечно, вряд ли это Нэгр (м-да, кто бы его ни взял, кличку придется сменить). Кот, скорее всего, откликнулся бы на что угодно, но Джексон был так измотан, что это совпадение его доконало. Он повернулся, собираясь вернуться в дом. И дом взорвался. Ни с того ни с сего.
Как там пел Хэнк Уильямс?[117] Из этого мира не выбраться живым?
Амелия единственная заметила, что их больше. Остальные были слишком заняты. Джулия флиртовала напропалую —
«Вы пялитесь на мою грудь, мистер Броуди». Джулия иногда такая дешевка. Амелия вспомнила, как однажды Джулия хотела ускользнуть тайком из дому на свидание, а Виктор притащил ее обратно и орал, что она намалевалась, как «дешевая шлюха». (Интересно, со сколькими мужчинами Джулия переспала? Поди, давно со счета сбилась.) Виктор заставил ее оттирать с лица косметику щеткой для ногтей. Иногда он днями не обращал на них внимания и выходил из кабинета, только чтобы поесть, а иногда шагу им не давал ступить, строил из себя грозного папашу.
После смерти Розмари Виктор нанял женщину, чтобы готовила и убирала в доме. Они обращались к ней «миссис Гордон», имени ее никто не знал. Это было очень в духе Виктора, нанять того, кто не любит детей и не умеет готовить. Миссис Гордон могла неделями готовить на ужин одно и то же — особенно ей удавались подгоревшие сосиски с фасолью и жидкое картофельное пюре. Виктору было все равно. «Пища — это просто топливо, — говорил он. — Что именно мы едим, не суть важно». Ужасное у них все-таки было детство.
По-правде говоря, Джексон — последний, кого бы ей сейчас хотелось видеть. Откуда он только взялся на берегу? Что он вообще тут делает? Несправедливо. (Все несправедливо.) Боги сыграли с ней злую шутку, послав Джексона. Ей и не хотелось вовсе в этот Грантчестер, но Джулия убедила ее пойти кататься на лодке, упрашивала так, словно она хилый инвалид или агорафоб: «Ну же, Милли, нельзя целый день хандрить перед телевизором». Ради бога, она не хандрит, у нее депрессия. Хочет быть в депрессии — имеет право, будет себе сидеть и смотреть «Собак на работе» по «Нэшнл географик» и поедать шоколадное печенье, раз никому нет до нее дела. Можно целый день сидеть — от «Барни и его друзей» до «Обнаженных красоток порно», и еще часов восемь кряду смотреть канал «Пейзажи», и съесть целую кондитерскую фабрику, превратиться в ком жира, в прижатый к земле воздушный шар, и, когда она умрет, придется вызывать пожарных, чтобы они гидравлическим подъемником вытащили ее огромную тушу из дому, потому что никому нет до нее дела. «Мне есть до тебя дело, Милли». Дешевый гон, как сказали бы кровельщики.
Если бы Джулии было до нее дело, она не стала бы флиртовать с Джексоном у нее на глазах. Она представила их в воде вместе: Джулия выдрой плавает вокруг обнаженного Джексона, ее красные губы обхватывают его… нет! Не думай об этом, не думай, не думай.
Однажды вечером между «Здоровьем» и «Подиумом» Амелия наткнулась на религиозный канал, там посреди ночи шла программа «Слово Господа», и она, представьте себе, стала ее смотреть. Чтобы узнать, не хочет ли Бог ей что-нибудь сказать. Но, увы. Впрочем, неудивительно.
«Милли, тебе намазать булочку медом?» А теперь принялась разглагольствовать про Роберта Брука, дескать, он разгуливал нагишом. Может, она уже заткнется наконец или хоть сменит тему? А ведь приятно, на самом деле, сидеть вот так в шезлонге, во фруктовом саду, нежась на солнышке, — вот бы остаться здесь наедине с Джексоном, без Джулии, чтобы он подливал ей чаю и намазывал булочки маслом, но нет, тут же Джулия со своей грудью, которая чуть не выскакивает из лифчика, когда она тянется и поливает ему булочки медом (странно, что не слюной). А красивый лифчик, белый, в кружавчиках, — почему у Амелии никогда не было такого белья? Несправедливо.
Позапрошлой ночью она выставила себя полной дурой («Мистер Броуди, так вы женаты?»), словно обманутая девица из сентиментального викторианского романа. Он так на нее посмотрел — явно подумал, что она бредит. (Может, она и бредила.) Такой стыд, она не могла даже взглянуть на него, спасибо, на ней солнечные очки и шляпа. (Интересно, а они придают ей ну хоть капельку таинственности и загадочности?) Его красивое лицо все в синяках (ладно, конечно, она на него смотрела), ей хотелось его утешить, прижать к себе и баюкать между грудями (а они у нее не меньше, чем у Джулии, хоть и не в горизонтальной плоскости). Но этому ведь не суждено случиться?
Так вот, она их видела. Других. Джексон с Джулией подумали, что это всего один мужчина, который читал «Начала математики», но она видела других, человек семь-восемь, все голышом, как и тот, с «Началами математики». Парочка бултыхалась в воде, а остальные болтали, расположившись на берегу в благостных позах, точно участники идеальной пасторальной сцены. Натуристы? Амелия внезапно вспомнила, как купалась в реке, как ее согретое солнцем тело плавно двигалось в прохладной, прозрачной воде. И ощутила острую физическую потребность, будто голод. Почему она заперта в этом неуклюжем, дряблом теле, почему нельзя вернуть себе то тело, что у нее было в детстве? Почему нельзя вернуть детство?
А может, это были ситуационисты,[118] творили свое странное искусство, безразличные к тому, увидит их кто-нибудь или нет. Или члены какого-нибудь культа? Нудистский шабаш? Большинству из них на вид было за сорок, и тела их не отличались красотой: жирные бедра и отвисшие ягодицы, седые волосы на лобке, родинки, веснушки, старые послеоперационные шрамы, а некоторые были все в складочку, как неаполитанские мастифы. У всех был ровный загар, значит, чем бы они там ни занимались, делали они это регулярно. А потом они скрылись за поворотом реки, исчезли, как сон.
Амелия тяжелой поступью обогнала Джулию, потому что была недовольна ею вообще и из-за вчерашнего речного флирта с Джексоном в частности. Джулия бежала, чтобы не отставать, но тут послышалась мелодия фургона с мороженым. «Чу, полночный перезвон!» — воскликнула Джулия. «Едва ли это уместная аналогия», — возразила Амелия, но Джулия отреагировала на зов колокольчика, как собака Павлова, и рысцой помчалась на поиски мороженого.
Амелия зашагала дальше, через «Христовы земли», бросив презрительный взгляд в сторону Розового сада памяти принцессы Дианы. И к чему весь этот ажиотаж вокруг принцессы Дианы (живой или мертвой)? В память об Оливии не было ни памятника, ни розового сада, ни скамейки — даже надгробия на пустой могиле. Вдруг, откуда ни возьмись, появилась бездомная девушка с канареечно-желтыми волосами. Она схватила Амелию за руку и потащила назад по дорожке, и Амелия подумала, что ее грабят, какой абсурд, и хотела позвать на помощь, но обнаружила, что у нее пропал голос, как в ночном кошмаре. Она озиралась, ища Джулию — Джулия бы спасла ее от этой желтоволосой, в детстве она кому хочешь могла задать жару, — но девушка продолжала тащить ее по дорожке, как упрямого ребенка. Нелепая ситуация. Амелия была по крайней мере в два раза крупнее своей похитительницы, но девушка действовала с неожиданной решимостью, кроме того, она была грязная, и бездомная, и наркоманка, и, возможно, умственно отсталая, и Амелия ее испугалась.
Собака желтоволосой бежала рядом, беспрестанно подпрыгивая и активно выражая участие. Если бы девушка хоть на секунду ослабила хватку, Амелия отдала бы ей кошелек, сумочку или что там она хотела. Амелии на ум пришли слова «кошелек или жизнь» (вот уж действительно, мозг выкидывает странные фокусы в стрессовой ситуации). Разбойница с большой дороги — вот кто она. Они, кстати, бывают на самом деле? Или это как пираты и бароны-разбойники — скорее миф, чем правда? Что еще за бароны-разбойники? Но разбойница не говорила: «Кошелек или жизнь», она говорила то же, что и обычно: «Помогите мне».
Нет, не так. Она говорила: «Помогите ему, помогите ему», указывая на толстого человека на скамейке, который хрипел так же, как Виктор перед смертью, только Виктор пассивно задыхался, а толстяк на скамейке сражался с воздухом, загребая его руками. «Помогите ему», — повторила желтоволосая, но Амелию как парализовало. Она стояла и смотрела на умирающего толстяка и, хоть убей, не понимала, как ему помочь.
К счастью для толстяка, в этот момент появилась Джулия, триумфально неся два вафельных рожка, словно горящие факелы (театральные замашки). Увидев, что происходит, она бросила мороженое, подбежала к скамейке, вытащила из сумочки ингалятор с вентолином и приставила к раскрытому, как у рыбы, рту толстяка. Потом достала мобильник и сунула его Амелии: «Вызови „скорую“!» — прямо как на съемочной площадке «Несчастного случая», но Амелия не смогла даже протянуть руку, чтобы взять телефон. «Милли, ты совсем, что ли?» — сердито бросила Джулия и дала телефон желтоволосой, которая, может, и была отсталой, и глупой, и грязной, и бездомной, и наркоманкой, но, в отличие от Амелии, сумела набрать 999 и спасти человеческую жизнь.
Джулия приготовила омлет, а после ужина позвонила в больницу. «Вроде все в порядке», — сообщила она, и Амелия сказала: «Правда?» — а Джулия спросила: «Тебе что, все равно?» — и Амелия ответила: «Да». Потому что ей и впрямь не было до него дела, теоретически — да, но не в глубине души, да и с чего бы ей беспокоиться о ком-то другом (и как ей беспокоиться о ком-то другом?), если о ней не беспокоится никто? И Джулия сказала: «Ради бога, Милли, возьми себя в руки» (что, как известно, не стоит говорить тем, у кого депрессия), и Амелия, в слезах, убежала в сад за домом, бросилась на траву и разрыдалась.
Лежать на земле, пусть и хранившей дневное тепло, было жестко и неудобно, и она вдруг вспомнила, как спала в палатке. В ту роковую ночь палатка стояла почти на этом самом месте. Амелия села и огляделась. Вот здесь спала Оливия. Она провела рукой по траве, будто до сих пор примятой ее телом. Вот здесь Оливия, сонная и счастливая, сказала: «Спокойной ночи, Милли» — и прижала к себе Голубого Мышонка. Амелия смотрела, как она засыпает, и чувствовала себя рассудительной, взрослой и ответственной, ведь Розмари выбрала именно ее, только ей позволила спать в палатке в саду. С Оливией. Может, «Милли» — последнее слово, которое она произнесла? Или были еще слова, прежде чем она навсегда умолкла, полные страха, смертельного ужаса, которого Амелия никогда не могла (и никогда не сможет) вообразить? При мысли об ужасе, наверняка пережигом Оливией, у нее гулко застучало сердце. Нет, не надо об этом думать.
Оливия совсем близко, Амелия чувствовала ее. Где же она? Амелия вскочила на ноги и, пошатываясь, побрела по траве, пытаясь уловить направление, точно превратившись в поисковую лозу. Нет, нужно остановиться и прислушаться. Она услышит ее. И тут до нее донесся едва уловимый звук, тоненькое мяуканье по ту сторону стены, — кошка, а не Оливия, но, без сомнения, знак. Она попробовала открыть деревянную калитку в стене, обрывая ветки плюща. Она тянула изо всех сил, пока старые ржавые петли не поддались, затем протиснулась в щель и оказалась на тропинке между участками.
Увидев ее, кошка, крошечная, почти котенок, насторожилась, но не убежала, и Амелия наклонилась, чтобы казаться меньше и дружелюбнее (как бы не так), протянула руку и поманила: «Кис-кис, иди ко мне, киска». Кошка осторожно приблизилась, и Амелия погладила тощую животинку. В конце концов после долгого обхаживания кошка разрешила взять себя на руки, и Амелия прижалась щекой к шерстяному зверьку и подумала, как было бы здорово оставить ее у себя.
Калитка напротив, та, что вела в сад миссис Рейн, была открыта. В детстве они часто перелезали через обрушенную часть стены и прятались в том саду. Амелия и не думала, что миссис Рейн до сих пор жива. Она вспомнила, как Сильвия упала с бука и сломала руку.
— Давай посмотрим, что там? — прошептала Амелия кошке.
Да, когда-то здесь был фруктовый сад, в котором они воровали яблоки и сливы. Они стучали в дверь с криком: «Ведьма дома?» — и в ужасе убегали прочь. Конечно, зачинщицей всегда была Сильвия. Сильвия-мучительница. Сильвия была просто Сильвией, но, оглядываясь в прошлое, Амелия всегда поражалась, каким странным, властным ребенком она была и как вечно навлекала на них неприятности.
Сад был огромный, особенно по сравнению с домом. В их детстве он уже был запущенным, а теперь совершенно одичал. Ох, вот бы заняться этой буйной растительностью. Она бы посадила заново фруктовые деревья, устроила заповедный пруд, арку, увитую розами, может быть, даже цветущую изгородь, чтобы утереть нос Ньюнхему.
Здесь присутствие Оливии ощущалось еще сильнее. Амелия представила, как та прячется за деревом, словно эльф, маня ее за собой. Ноги увязали в ползучем пырее и липучнике, жгла крапива, царапал шиповник, но невидимая длань влекла ее вперед, пока она чуть не упала, споткнувшись о что-то темное, кучку тряпок и сучьев, брошенных под деревом…
— Шпулька, — сказал Джексон, кивая на котенка на руках у Амелии.
Она никак не хотела его отпускать. Женщина-полицейский отвела Амелию домой и налила ей чаю. (Почему везде вечно одни женщины?) На Викторовой кухне было полно полицейских, устроивших там временный командный центр (ведь это так называется?). Разбуженная суетой, в кухню забрела сонная Джулия и остановилась в изумлении. Разумеется, она была полуголая, в трусах и футболке, ничуть не смущалась.
Когда Амелия прикоснулась к мертвому телу старой миссис Рейн, оно оказалось таким же хрупким и костлявым, как сидевшая у нее на руках кошка. Полицейские натянули над ней маленький навес и установили прожекторы — едва ли они сделали бы это для старухи, которая умерла своей смертью, а значит, Амелия не просто нашла тело, она нашла труп убитой. Она вздрогнула и разбудила кошку. Та спрыгнула на пол, и Джулия тут же принялась кис-кискать, схватила ее и прижала к своей выдающейся груди, и Амелия не выдержала: «Бога ради, Джулия, ступай оденься», и Джулия состроила ей рожу и неспешной походкой вышла из кухни с кошкой на руках, а полицейские таращились на ее задницу. Слава богу, что она хоть не в стрингах, — более нелепого нижнего белья не придумаешь, конечно, если не считать трусов с дыркой между ног, но они-то, понятно, для секса…
— Может, еще чаю, Амелия? — Джексон смотрел на нее с участием, как на душевнобольную.
Они легли только под утро. Полицейские все отъезжали, и подъезжали, и бубнили в рации. Хорошо хоть комната Сильвии выходила на улицу и в окна не светили прожекторы. Теперь у нее не было даже кошки, кошка ушла за Джулией к ней в комнату. Так ей никогда не уснуть, надо выпить таблетку. Джулия держит снотворное в ванной. Она вечно сидит то на одних таблетках, то на других — часть ее драмы. Амелия не могла прочитать этикетку на пузырьке без очков, но какая, собственно, разница? Две — чтобы заснуть, а четыре — чтобы заснуть еще крепче? А как насчет десяти? Такие крошечные! Как детские. Розмари каждый день давала им детский аспирин, даже когда они были совершенно здоровы. Вот, наверное, откуда Джулия взяла эту привычку. У Розмари всегда была набитая аптечка, даже до того, как она заболела. А как насчет двадцати? Долгий будет сон. Конечно, Розмари таблетки не спасли, но, с другой стороны, их всех ничто уже не могло спасти. Тридцать? Что, если от них просто хмелеешь? Джексон смеялся над ней, Оливию никогда не найти, а теперь Джулия забрала себе кошку — все это так несправедливо. Никто ее не хотел, даже для собственного отца она не была желанной. Несправедливо. Совсем. Несправедливо, несправедливо, несправедливо. Весь пузырек? Потому что несправедливо. Несправедливо, несправедливо, несправедливо. Вы мне не поможете? Нет.
Несправедливонесправедливонесправедливонеснраведливонесправедливонесправедливонесправедливо…
А ведь на севере в самом деле холоднее. Британия такая маленькая страна, и не подумаешь, что климат может измениться за какую-то пару сотен миль. Хотя сидеть в пивном саду было не холодно, по крайней мере для северян. Джексон заказал напитки. Они договорились встретиться в старом трактире в нортумберлендской глуши. В Нортумберленде глушь встречается сплошь и рядом. Джексон подумал, не купить ли здесь дом. Обойдется дешевле, чем в Кембридже, где дома у него больше нет. Сам коттедж стоял на месте, но вот все вещи пропали: одежда, компакт-диски, книги, все материалы Тео но убийству Лоры, — то, что пощадил взрыв, уничтожила вода из пожарных шлангов. Ну что ж, тоже способ начать новую жизнь — просто взорвать старую.
«Газ?» — с надеждой спросил он следователя, устанавливавшего причину взрыва. «Динамит», — ответил тот. (Краткий, мужской обмен репликами.) У кого есть доступ к динамиту? Очевидно, у тех, кто работает в шахтах. Джексон выудил из бумажника визитку детектива Лаутера и набрал его номер. «Дело принимает новый оборот, — сказал он и тут же пожалел о своих словах: прозвучало как в плохом детективном романе. — Думаю, у нас есть подозреваемый. — Фразочка немногим лучше. — Кстати, мой дом только что взорвали». А вот это уже эффектней.
(«Квинтус Рейн, — задумчиво повторил детектив Лаутер, — что за имя такое?» — «Да идиотское имя», — ответил Джексон.)
Он вынес стаканы на улицу: апельсиновый сок для себя, кока-колу для Марли и джин с тоником для Ким Джессоп — только она теперь звалась Ким Строн, потому что за последние десять лет успела выйти замуж (и развестись) за «одного шибанутого шотландца» по имени Джордж Строн. Теперь она владела баром в Сиджесе и рестораном в Барселоне и дружила с русским «бизнесменом». Она по-прежнему была блондинкой и, судя по бронзовому дубленому загару, полагала, что рак кожи обойдет ее стороной, хотя кашель курильщика давал все основания предполагать, что первенство может вполне достаться и раку легких. Как и подобает любовнице мафиози, она носила столько золота, что хватило бы на индийскую свадьбу. Она осталась такой же джорди, как и была, — у Ким Строн, бывшей Джессоп, не было ни капли изнеженной южной ДНК. Джексон с ходу проникся к ней симпатией.
— Вам повезло, что вы меня застали, — сказала она и глубоко затянулась «Мальборо». — Я в Англии всего на пару недель, маму навещаю. У нее плохо с ногами, пытаюсь убедить ее переехать в Испанию.
Стэн Джессоп с неохотой дал Джексону номер своей первой жены, угрюмо пожаловавшись, что почти не видится с дочерью Ниной, потому что «стерва» упрятала ее в квакерскую школу-интернат в Йорке, и Джексон подумал, что квакерская школа-интернат в Йорке звучит очень досягаемо по сравнению со школой любого религиозного направления в Новой Зеландии.
Ким Строн со своей семьей проводила «каникулы на ферме» где-то поблизости.
— На овечьей ферме, — пояснила она. — Шума от этих овец — застрелиться можно. Молчание ягнят, черта с два.
Ее «семья», очевидно, состояла не только из Нины и матери с больными ногами, но также «Владимира» и неопределенного числа Влалимировых «помощников», один из которых привез сюда Ким и в настоящий момент потягивал фанту в двух столиках от них, оглядывая прохожих и в каждом подозревая киллера.
— На самом деле он просто душка, — рассмеялась Ким.
Она прошла долгий путь, покинув скромный коттедж постройки тридцатых годов, который она делила со Стэном Джессопом.
Как оказалось, Ким ушла от Стэна за неделю до убийства Лоры Уайр. Она уже «спуталась» с Джорджем Строном и стояла за барной стойкой в пабе для британских экспатов в Аликанте, когда была убита Лора, В Кембридж Ким больше не возвращалась и два года после отъезда не разговаривала со Стэном, «потому что он чмо редкостное», поэтому, когда Джексон позвонил ей и сказал, что расследует «обстоятельства смерти Лоры Уайр», она охнула: «Боже! Лора Уайр умерла?! Когда?!» У Джексона сердце упало: говорить о девушке, которая мертва уже десять лет, совсем не то, что сообщать новость о ее смерти. «Ей было только двадцать восемь», — сказала Ким. Джексон вздохнул, подумав, что нет, ей было только восемнадцать, и сказал: «Вообще-то, она умерла десять лет назад. Боюсь, это было убийство». На другом конце провода повисло молчание, нарушаемое только сердитым бормотанием по-русски на заднем плане. Джексон вспомнил, как Эмма Дрейк сказала, что тяжело было услышать о смерти Лоры, когда «для остальных это стало уже историей». Похоже, когда она умерла, весь мир был за границей.
«Убийство?»
— Ужасно жаль ее, — сказала Ким, выудив из джина ломтик лимона и положив его в пепельницу.
— Убийцу так и не нашли. Возможно, Лора была только случайной жертвой.
Джексон с сомнением посмотрел на Марли. Со стороны, наверное, кажется, что они обсуждают серию «Закона и порядка» или «CSI: Места преступления», а не реальную жизнь. Хорошо бы, если так, и хорошо бы, если б она смотрела не «Закон и порядок» и «CSI», а «Все на борт!» и «Маленький домик в прериях».[119] Он рассказал Марли про Лору: что ее убил «плохой человек», «потому что иногда с хорошими людьми случается плохое»; и она нахмурилась и сказала: «Тео говорил, что ее зовут Дженнифер», и Джексон сказал: «Это его другая дочь». Что чувствовала Дженнифер, всегда оставаясь «другой дочерью», которой доставалось меньше внимания, чем умершей сестре?
— Лора была славная, — сказала Ким Строп. — Когда мы только познакомились, она задирала нос, но это же средний класс, что с них возьмешь. За это ведь нельзя винить. Ну, то есть можно, но только не Лору. У нее было доброе сердце.
— Я просто подчищаю хвосты, говорю с людьми, у которых тогда не взяли показания. Я работаю на ее отца.
— Того толстяка?
— Да, на толстяка.
— Тео, — сказала Марли. — Он хороший.
— Да, хороший, — подтвердил Джексон. Он посмотрел на Марли и сказал: — Не хочешь сбегать купить себе чипсов, золотко?
Он полез в карман за мелочью, но Ким Строн уже извлекла из кошелька хрустящую пятифунтовую банкноту:
— Вот, малыш, купи себе что захочешь. Чертовы британцы-тугодумы, — добавила она, обращаясь к Джексону, — почему они никак не перейдут на евро? Вея Европа с этим прекрасно справилась.
Ким Строн закурила новую сигарету, вытряхнув из пачки еще одну для Джексона, и, когда он отказался, сказала:
— Кого ты обманываешь, друг, я же вижу, что тебе курить охота до смерти.
Джексон взял сигарету.
— Пятнадцать лет не притрагивался.
— А почему снова начал?
Джексон пожал плечами:
— Годовщина.
— Хорошая, видать, дата.
Джексон невесело рассмеялся:
— Нет, не хорошая. Тридцать три года, даже и не круглая. Тридцать три года, как умерла моя сестра.
— Мне жаль.
— Думаю, это просто была последняя капля. В этом году ей бы исполнилось пятьдесят. На этой неделе. Завтра.
— Ну, тогда другой разговор, — сказала Ким, будто это все объясняло.
Она дала ему прикурить от тяжелой золотой зажигалки, на которой была гравировка кириллицей.
— Только не говорите мне, что это «Из России с любовью».
Ким Строн рассмеялась:
— Намного непристойнее.
— У вас, случайно, нет соображений, кто мог захотеть убить Лору? Любая идея, пусть самая неправдоподобная.
— Я уже сказала, она была милой, приличной девушкой, у таких обычно врагов нет.
Джексон достал фотографию желтого свитера для гольфа и протянул Ким. Она взяла ее и внимательно изучила. И вдруг ее лицо перекосилось.
— Боже милостивый!
— Вы его узнаете?
Ким одним глотком допила джин и, сделав долгую затяжку, погасила окурок. У нее в глазах стояли слезы, но голос дрожал от злости.
— Как же я сразу не подумала про этого ублюдка.
Они доехали до Бамбрэ, и он повел Марли прогуляться по длинному пляжу. Он остался в ботинках и в носках (как старый хрыч, как его отец), а вот Марли закатала свои клетчатые бриджи и носилась туда-сюда в прибое. На замок они смотреть не пошли, хотя он был как-то связан с Гарри Поттером и поначалу вызвал у Марли живой интерес. Джексон пропускал мимо ушей ее бесконечную болтовню про Гарри Поттера (у него в детстве волшебников не было, и он не улавливал всей прелести), равно как и шедевры Кристины и Джастина,[120] и неотличимых друг от друга подростковых групп, диски которых она взяла с собой, и установил правило — музыку ставить по очереди.
Большую часть времени Марли сидела уткнувшись в мобильный телефон цвета Барби, который он ей купил. Всю дорогу она набирала сообщения подружкам. И о чем эти дети пишут друг другу? Вместо того чтобы пойти в замок, они ели в машине рыбу с жареной картошкой, политую уксусом, и смотрели на море (как пенсионеры), и Марли сказала: «Здорово как, пан», а Джексон ответил: «Да уж».
Предполагалось, что он возьмет Марли на последние две недели школьных каникул, но ему позвонила Джози: «Слушай, друзья Дэвида предложили нам свое шале в Авориазе на неделю, и мы подумали, что неплохо бы поехать только вдвоем». — «Чтобы твоя дочь не мешала вам трахаться?» — спросил Джексон, и Джози бросила трубку. Только с третьего захода они смогли более-менее цивилизованно обсудить эту тему. Естественно, у Дэвида есть друзья в Авориазе, кто бы сомневался. Не зря же Авориаз рифмуется с «пидорас».
Джексон вытряхнул корытца из-под картошки чайкам, тут же вспомнив сцену из «Птиц»,[121] и вырулил на дорогу, прежде чем «пунто» утоп в птичьем дерьме.
— Мы домой?
Марли ела мороженое-рожок, таявшее быстрее, чем она успевала с ним справиться. Обивка «пунто» покрывалась липкими пятнами. Что ж, машина из проката — это, пожалуй, не так уж и плохо.
— Папа?
— Что?
— Я спросила, мы домой?
— Да. Нет.
— Так да или нет?
Они остановились на ночь в захудалой, но, похоже, лучшей в его родном городе гостинице. В окне горела красная неоновая надпись «Есть места», что напомнило Джексону бордель. Поездка получилась утомительнее, чем он рассчитывал, — мимо наводящих тоску постиндустриальных пустырей, по сравнению с которыми Кембридж казался сущим раем. «Никогда не забывай, что Маргарет Тэтчер сделала с твоим родным краем», — сказал Джексон дочери, и та ответила: «Угу, не забуду» — и с хлопком открыла трубочку драже «Смартиз». Пять фунтов Ким Строн были полностью оприходованы в магазине на последней заправке.
Гостиницей заправляла женщина с острыми чертами лица, миссис Брайнд, которая с сомнением посмотрела на Марли, а затем, недобро уставившись на Джексона, сообщила, что «остались только номера с одной кроватью». Джексон был наполовину уверен, что она вызывает полицию нравов в тот самый момент, когда они входили в унылую комнату, где обои и шторы за долгие годы насквозь пропитались никотином. Хороший способ вызвать у человека отвращение к курению. Надо бросать, завтра же. Или послезавтра.
Утром миссис Брайнд пристально изучила Марли на предмет расстройства или непотребного обращения, но та бодро хрустела над тарелкой «Фростиз» — хлопьев, изгнанных из дома Дэвида Ластингема, где предпочитали мюсли. Покончив с хлопьями, Марли принялась за скользкую яичницу, поданную с жестким куском грудинки и одинокой, неприличного вида сарделькой. Джексон представил, каким будет его утро во Франции, как он продляется в деревенскую булочную за теплым багетом и сварит эспрессо из свежемолотого кофе. Пока же он обходился кислой растворимой бурдой с парой таблеток нурофена, потому что ко-кодамол закончился. Он уже не понимал, что именно у него болит: зуб, голова или фингал-сюрприз от Дэвида Ластингема. Болело как-то везде.
— Не стоит пить таблетки на голодный желудок, — неожиданно изрекла миссис Брайнд и подтолкнула к нему тарелку с тостами.
Когда они снова забрались в «пунто» и поехали по городу, зарядил дождь. Внутри у Джексона нарастала свинцовая тяжесть, но ни пакостная погода, ни дешевый кофе не были тому причиной.
— Ты в порядке, милая?
— Да, папа.
Он заехал на заправку и наполнил бак «пунто», вдыхая успокаивающий запах бензина. Перед магазинчиком стояли ведра с цветами, но выбирать особенно было не из чего: большие розовые ромашки ненатурального вида, яркие георгины и охапки гвоздик. Он вспомнил прочувствованное высказывание разводившейся клиентки Тео: «Он дарит мне гвоздики, а гвоздики — убожество, это знает любая женщина, как же он не понимает?» Джексон знаком подозвал Марли и попросил ее выбрать. Она без колебаний ткнула в георгины. Георгины всегда напоминали Джексону о садовых участках, где его отец проводил большую часть свободного времени. Мать Джексона говорила, что у него сарай обставлен лучше, чем их дом. Сады-огороды остались в паре кварталов позади, а если свернуть налево на следующем перекрестке, то будет улица, где Джексон жил с девяти до шестнадцати лет, — но они не свернули налево, и Джексон не стал говорить об этом Марли.
Джексон десять лет не бывал на этом кладбище, но дорогу не забыл. Этот путь навсегда врезался в его память. Было время, когда он приходил сюда чуть ли не каждый день, давным-давно, когда умершие были единственными, кто его любил.
— Здесь похоронена моя мама, — сказал он Марли.
— Моя бабушка? — уточнила она, и он подтвердил:
— Да, твоя бабушка.
Она почтительно встала перед надгробием, которое за тридцать три года изрядно пострадало от непогоды, и Джексон подумал, что его отец заказал своей жене памятник из дешевого песчаника. Джексон смотрел на могилу и ничего особо не чувствовал. Он не так уж много помнил о матери. Они пошли дальше, и Марли забеспокоилась, что он не оставил цветы на бабушкиной могиле.
— Цветы не для нее, милая, — сказал Джексон.
Джексон ни о чем всерьез не задумывался, пока не начала умирать его мать. Он был просто мальчишкой и занимался тем, чем обычно занимаются мальчишки. Он был в банде, и у них было тайное логово на заброшенном складе, они играли на берегу канала, воровали конфеты из «Вулвортс», гоняли на велосипедах за город, летали на тарзанке через реку и скатывались кубарем с холмов, они уламывали ребят постарше, чтобы те покупали им сигареты, и накуривались и напивались сидра до тошноты в своем логове или на городском кладбище, куда пробирались по ночам через дыру в стене, о которой знали только они и стая бродячих собак. Он творил такое, что мать, да и отец тоже пришли бы в ужас, узнай они об этом, но, когда он позже вспоминал о своем детстве, все проказы казались ему здоровыми и безобидными.
Джексон был самым младшим в семье. Его сестре Нив было шестнадцать, а брату Фрэнсису — восемнадцать, и он только что выучился на сварщика при Управлении угольной промышленности. Отец вечно твердил, чтобы сыновья не лезли за ним в шахту, но какие у них оставались варианты в городе, где, кроме угледобычи, никакой работы не было. Джексон никогда не думал о будущем, но ему казалось, что шахтеры — это здорово: дух товарищества, выпивка — все равно что быть в банде для взрослых. Но отец говорил, что на такую работу он и собаку бы не погнал, а он терпеть не мог собак. Все голосовали за лейбористов, все как один, но отец говорил, что они не социалисты, они «жаждут плодов капитализма» похлеще остальных. Его отец был социалистом — сердитого, озлобленного шотландского толка, из тех, кто во всех своих неудачах винит кого-то другого, но в первую очередь «боссов-капиталистов».
Джексон понятия не имел, что такое капитализм, да и не стремился узнать. Фрэнсис говорил, что это значит водить «форд-консул» и покупать матери двухкамерную стиральную машину «Сервис», и только Джексон знал, что, когда в прошлом году разрешили голосовать восемнадцатилетним, брат поставил крестик рядом с именем кандидата от тори, хотя у того «не было ни одного сраного шанса» на победу. Отец, узнай он об этом, отрекся бы от Фрэнсиса (может даже, убил бы), потому что тори хотели стереть шахтеров с лица земли, а Фрэнсис говорил, что ему насрать, он планировал скопить денег и проехать на «кадиллаке» через все Штаты до самого Пасифик-хайвей,[122] остановившись только, чтобы отдать честь Королю[123] у ворот Грейсленда. Мать умерла через неделю после выборов, что на какое-то время отвлекло их от политики, хотя отец изо всех сил искал способ доказать — это, мол, правительство виной тому, что рак обглодал Фидельму и выплюнул иссохшей, пожелтевшей шелухой, оставив умирать под капельницей с морфином в общей палате больницы «Уэйкфилд-дженерал».
Их отец был хорош собой, а мать была простой, крупной женщиной, которая выглядела так, словно только что доила коров или собирала торф. Отец говорил: «Можно забрать женщину из Мейо, но нельзя забрать Мейо из женщины». Он считал это шуткой, но никто никогда не смеялся. Он никогда не дарил жене цветов и не водил ее в ресторан, но так ведь никто в тех местах этого не делал для своих жен, и если Фидельма и могла жаловаться на плохое обращение, то не больше любой своей подруги. Нив хотела другой жизни. В пятнадцать лет она ушла из школы и поступила в колледж, где изучала стенографию и машинопись, и закончила его с сертификатами Королевского общества покровительства искусствам и коробкой шоколада «Кэдбери» от учительницы как лучшей в классе. Теперь она каждый день ездила на автобусе в Уэйкфилд, где работала «личным секретарем» директора автосалона. Треть от своих шести фунтов в неделю она отдавала матери, треть шла на сберегательный счет, а остальное она тратила на одежду. Ей нравились вещи, помогавшие соответствовать роли: юбки-карандаши с кофточками из ангоры, трикотажные двойки с юбками в складку — непременно с тонкими колготками и черными лодочками на трехдюймовом каблуке, поэтому в свои шестнадцать она выглядела удивительно старомодно. Для полноты образа она подбирала волосы наверх в аккуратную ракушку и купила нитку искусственного жемчуга с такими же серьгами. Зимой она носила дорогое твидовое пальто в елочку, с полупоясом на пуговицах, а когда пришло лето, купила приталенный плащ из плотного кремового габардина, в котором, по словам отца, была похожа на французскую кинозвезду. Джексон не видел ни одного французского фильма, поэтому не знал, правда это или нет. К счастью для Нив, она не унаследовала крестьянских генов матери и была, по общему мнению, «очаровательной девушкой» во всех отношениях.
Она переживала смерть Фидельмы тяжелее всех. Дело было даже не в смерти как таковой, а в том, как долго она умирала, поэтому, когда их мать наконец испустила последний слабый вздох, все почувствовали облегчение. К тому времени Нив, в дополнение к ежедневным поездкам в Уэйкфилд в своей нарядной одежде, уже взяла на себя и готовку, и уборку. Однажды, за несколько недель до смерти матери, она вошла в комнату, которую Джексон делил с Фрэнсисом, — сам Фрэнсис развлекался в городе, как обычно, — и села на старую узкую кровать, едва помещавшуюся в их каморке, и сказала: «Джексон, я сама не справлюсь». Джексон читал комиксы «Коммандос» и размышлял, есть ли у Фрэнсиса заначка с сигаретами; он не понимал, что означают дрожащие губы сестры и слезы в ее больших темных глазах. «Ты должен мне помочь, — сказала она. — Обещаешь?» И он ответил: «Ладно», не имея ни малейшего понятия, на что подписывается. Вот как получилось, что все свободное время он отныне пылесосил, подметал, чистил картошку, таскал уголь, развешивал белье и ходил в магазин, а его друзья надрывали животы от смеха и говорили, что он превратился в девчонку. К тому времени они уже перешли в среднюю школу, и Джексон понимал, что жизнь меняется, и если ему пришлось выбирать между сестрой и бандой подонков, то он должен выбрать сестру, даже если предпочел бы подонков, потому что чувства чувствами, а родня всегда на нервом месте, и этому нигде не учат, просто таков порядок вещей. Кроме того, она платила ему десять шиллингов в неделю.
Это был самый обычный день. Стоял январь; прошло несколько месяцев, как умерла Фидельма, и неделя, как Джексону исполнилось двенадцать. Фрэнсис купил ему подержанный велосипед, отремонтировал его и покрасил, так что тот стал лучше нового. Отец дал ему пять фунтов, а Нив подарила часы, настоящие взрослые часы, с браслетом на защелке, приятно утяжелявшие запястье. Подарки были замечательные, наверное, родные пытались восполнить ему потерю матери.
Отец работал в ночную смену и вернулся домой, когда они в спешке доедали нехитрый завтрак. В это время года было темно, когда они выходили из дому, и темно, когда возвращались, а тот день казался еще темнее, чем обычно, из-за дождя, холодного, зимнего дождя, от которого хотелось плакать. Фрэнсис мучился от похмелья, и настроение у него было скверное, но он подвез Нив до автобусной остановки. Нив чмокнула Джексона на прощание, как он ни старался увернуться. Фидельма всегда целовала его, когда он уходил в школу, а теперь это за нее делала Нив. Джексон от этого был не в восторге: она вечно оставляла у него на щеке след помады, который не так-то просто стереть, и все ребята смеялись над ним.
Джексон покатил в школу на своем новеньком велосипеде и вымок до нитки, мокрая полоса тянулась за ним по коридору до самого класса.
Джексон вернулся из школы и загрузил двухкамерную стиральную машину «Сервис», которую их мать так и не успела оценить, затем почистил картошку, нарезал лук и достал из холодильника мягкую, воняющую мертвечиной пачку фарша — рядом стоял контейнер «Таппервер», в котором Фрэнсис хранил опарышей для рыбалки, ведь мать уже не могла ему этого запретить. Джексон не имел бы ничего против готовки, если бы это освобождало его от уроков, но Нив стояла над ним каждый вечер и давала по уху за каждую ошибку.
Поставив мясо с картошкой на плиту, он прошмыгнул наверх в свою комнату. Отец еще спал, и Джексон не хотел будить его — по разным причинам, но в основном потому, что собирался стащить сигарету из братовской заначки, которую обнаружил в шкафу. Он курил в окно, чтобы Фрэнсис потом не учуял. Ветер швырял дождь в лицо, Джексон моментально задубел, а сигарета намокла и погасла. Он положил ее под подушку: может, за ночь просохнет.
Если Фрэнсис приходил домой раньше Нив и была плохая погода, он обычно встречал ее на машине у автобусной остановки, но сегодня, несмотря на неутихающий дождь, он рухнул на стул у камина, не сняв спецовку, и закурил. От брата пахло углем и металлом, у него был желтушный вид, и он пребывал в еще более паршивом настроении, чем утром. Наверняка это все вчерашняя попойка. «Ты бы не пил столько», — сказал Джексон. «С каких это пор ты превратился, мать твою, в бабу?» — отозвался Фрэнсис.
«Наверное, она на автобус опоздала», — сказал отец. Тарелки были на столе, и возникло минутное замешательство: они пытались решить, начинать ли без нее. «Я поставлю ее тарелку в духовку», — сказал Джексон. Конечно, Нив никогда не опаздывала на автобус, но, как говаривал отец, все бывает в первый раз, и Фрэнсис заявил: «Она уже взрослая и может делать все, что ей, на хрен, вздумается». С тех пор как умерла Фидельма, Фрэнсис стал ругаться через слово.
Мясо с картошкой засохло. Джексон вытащил тарелку из духовки и поставил обратно на стол, как будто это могло заставить ее поторопиться. Отец ушел на работу — со смерти Фидельмы он работал в ночную смену. Нив говорила, это потому, что он не хочет спать один, и Фрэнсис тогда возразил: «Он все равно спит один», а Нив сказала: «Это совсем разные вещи — спать одному днем и спать одному ночью». Фрэнсис отправился встречать следующий автобус. «Пошла, наверно, выпить с друзьями после работы», — сказал он Джексону, и тот откликнулся: «Ага, скорее всего, так», хотя Нив ходила развлекаться только по пятницам и субботам.
Фрэнсис насквозь вымок, пока добежал от машины до дому. Было всего полвосьмого, и они повторяли себе, что волноваться глупо. Они посмотрели «Улицу Коронации»,[124] которую оба терпеть не могли, чтобы рассказать Нив, что было в новой серии, когда она вернется.
В десять Фрэнсис сказал, что «поездит по округе» и посмотрит, нет ли ее где, словно она могла бродить по улицам в такой ливень. Джексон поехал с ним: ожидание сводило его с ума. В конце концов они подъехали к остановке и стали ждать последний автобус. Фрэнсис дал Джексону сигарету и прикурил от новой зажигалки, подарка очередной подружки. У Фрэнсиса было много подружек. Автобус прорезал стену дождя желтыми фарами, Джексон был абсолютно уверен, что Нив в нем, он ни на секунду в этом не сомневался, и, когда она не вышла, он выскочил из машины и побежал за автобусом, решив, что сестра проспала остановку. Он вернулся к машине, сгорбившись под дождем. Дворники без устали елозили туда-сюда по лобовому стеклу «форда-консула», раздвигая пелену дождя. За стеклом виднелось бледное лицо Фрэнсиса.
«Надо пойти в полицию», — сказал Фрэнсис, когда Джексон забрался обратно в машину.
Ее тело вытащили из канала сорок восемь часов спустя. На ней по-прежнему была юбка из зеленого букле, которую она купила на деньги, полученные от отца на Рождество. Ее зонт нашли рядом с остановкой. Туфли и другую одежду, включая дорогое твидовое пальто в елочку, — на берегу канала, а сумочку обнаружили неделю спустя на обочине шоссе А636. Остались ненайденными блузка и маленькое золотое распятие, которое мать подарила ей на первое причастие. В полиции считали, что цепочка порвалась и убийца прихватил ее с собой в качестве «сувенира». Единственным сувениром, оставшимся у Джексона, была керамическая безделушка с пожеланием благополучия, которую Нив привезла ему из поездки в Скарборо два года назад. На ней была надпись: «С наилучшими пожеланиями из Скарборо».
Удалось выяснить, что Нив ушла с работы и села на автобус, как делала каждый день, и сошла на своей остановке, но за те десять минут, что занимала дорога от остановки до двери дома, кто-то убедил (или заставил) ее сесть в машину и отвез к каналу, где изнасиловал и убил, хотя не обязательно именно в таком порядке. В тот же вечер, когда нашли Нив, Джексон перебрался в ее комнату и жил там до тех пор, пока не завербовался в армию. Он два месяца не менял белье на ее постели — ему все чудился запах старомодного фиалкового одеколона, которым она сбрызгивала простыни при глажке. Он долго хранил чашку, из которой она пила за завтраком в тот последний день. Она вечно жаловалась, что никто не моет посуду после завтрака. На чашке остался розовый отпечаток ее рта, как призрак поцелуя, и Джексон неделю за неделей берег свое сокровище, пока чашка не попалась на глаза Фрэнсису и тот не вышвырнул ее из окна на бетонные плиты во дворе за домом. Джексон знал, что Фрэнсис винит себя в том, что не встретил ее тогда на остановке. Темная часть Джексона считала, что брат действительно виноват. В конце концов, если бы он ее встретил, она не лежала бы сейчас под шестью футами тяжелой, сырой земли. Она была бы теплой и живой, жаловалась бы, что никто не моет посуду, уходила бы на работу унылым зимним утром, и ее розовый рот по-прежнему бы говорил, смеялся, ел и целован уворачивающуюся Джексонову щеку.
Однажды, через полгода после похорон, Фрэнсис подвез Джексона в школу. Шел дождь, летний муссонный ливень, и Фрэнсис сказал: «Запрыгивай, парень». Он припарковался у школьных ворот, достал из бардачка пачку сигарет и отдал Джексону. Джексон пробормотал удивленное «спасибо» и открыл дверцу, но Фрэнсис втянул его обратно и грубо ударил кулаком в плечо. Джексон взвыл от боли, а Фрэнсис сказал: «Я должен был ее встретить, так?» — и Джексон ответил: «Да», что в ретроспективе оказалось неверным ответом. «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, мелкий, да?» — спросил Фрэнсис. И Джексон выдавил: «Да». Ему было неловко за Фрэнсиса, он не привык слышать от него про «любовь». Зазвенел звонок, и Джексон нулей вылетел из машины. В середине самого нудного урока математики в истории школы он вспомнил, что сегодня день рождения Нив, и это так его потрясло, что он вскочил из-за парты. «Броуди, ты куда собрался?» — окликнул его учитель, и Джексон сел на место и пробормотал: «Никуда, сэр», потому что она умерла и никогда не вернется и ей никогда не исполнится семнадцать. Никогда.
Вернувшись из школы, он почувствовал, что что-то не так. Он переоделся, сделал себе сэндвич и пошел в гостиную посмотреть телевизор — и обнаружил Фрэнсиса, висящего на люстре-канделябре, которая когда-то была гордостью и радостью Фидельмы.
Убийцу его сестры так и не нашли.
Они остановились у католической церкви, и Джексон поставил две свечи, одну брату, одну сестре. Марли попросила поставить и Фидельме тоже.
— Пап?
— Да?
— Мы можем поставить свечку для моего хомячка?
— Тебе нужна новая футболка, — ответил Джексон. — «Хомячков много, времени мало».
— Не смешно. Теперь уже домой?
— Нет. Сделаем небольшой крюк. Мне нужно повидать женщину по имени Мэриан Фостер.
— Зачем?
— Просто нужно, и все.
Они свернули на объездную, и тут Джексон почувствовал: что-то не так. Стремительность ощущения застала его врасплох. Только что он был в норме — все болит, ломит и ноет, но все же в норме, — и вдруг резко скакнула вверх температура, и уже через пару секунд он увидел мир таким, каким его, наверное, видят мухи, и начал отключаться. Каждая частица остававшейся в нем энергии была направлена на то, чтобы остановить машину на обочине. Потом — пустота.
Он проснулся в больнице, над ним склонялся Хауэлл.
— Ты что здесь делаешь? — Джексон заметил, что говорит не своим голосом.
— Очевидно, я твой ближайший родственник.
— Ах да, — слабо подтвердил Джексон, — Джози сняла с себя полномочия.
Хауэлл ухмыльнулся:
— Я всегда знал, что в тебе есть черная кровь, Джексон. Кстати, раньше ты не таскал с собой карточку донора органов.
— А теперь вот таскаю. — Джексон с усилием приподнялся и сел. — Хауэлл, меня хотят убить.
Хауэлл счел это шикарной шуткой.
— Не будь параноиком, Джексон, — сказал он, отсмеявшись. — У тебя заражение крови. С зубом нелады случились.
Джексона вдруг охватила паника: о чем он думал?
— Где она, где Марли? С ней все в порядке?
— С ней все хорошо, расслабься.
— Хауэлл,
— На овечьей ферме, — ответил тот.
Почему Марли дала полиции номер Ким Строн? Может, пролистала записную книжку в его мобильнике и подумала, что Ким — свой человек. Может, потому, что та дала ей пять фунтов (Марли та еще штучка). Это Марли позвонила в полицию и вызвала «скорую»? Первый звонок с ее розового, как у Барби, телефона был в службу спасения? Что, если бы ему не удалось остановить машину? Или если бы на обочине в них врезался грузовик? Пожалуй, на овечьей ферме у черта на куличках, в окружении русских гангстеров, его дочь в полной безопасности.
— Сколько я уже здесь? — спросил он у Хауэлла.
— Три дня.
— Три дня. Черт, Джози завтра возвращается, мне нужно отвезти Марли обратно в Кембридж.
— Вот уж не думал, что ты такой подкаблучник, Джексон.
Джексон оставил эту реплику без внимания:
— Джози забирает Марли в Новую Зеландию.
— Ну, это же всего на год, — сказал Хауэлл. — Он пройдет, не успеешь оглянуться.
— Нет, навсегда.
— Ничего подобного, — возразил Хауэлл, — только на год. Спроси у Марли.
— Ах ты, дрянь, — орал Джексон, — твой дружок-кретин едет в Новую Зеландию всего на год по обмену, а ты сказала, что вы уезжаете навсегда!
Джози на другом конце провода произнесла с ленивой хрипотцой что-то неразборчивое — такой голос у нее бывал сразу после оргазма. Если бы она не была в Ардеше, а он — в больнице где-то к югу от Донкастера, он бы точно ее убил. Он сидел на лавочке в больничном дворе, по-прежнему привязанный к капельнице. Люди вокруг начали на него коситься, и он понизил голос:
— Зачем, Джози? Зачем ты соврала мне?
— Потому что ты перегнул палку, Джексон. Забудь все. Забудь меня.
Джексону нестерпимо хотелось курить. Он нащупал языком пустую лунку в десне. Зуб вместе с корнем удалил дантист скорой помощи, пока Джексон пребывал в блаженной отключке. Шерон будет очень недовольна, когда обнаружит, что ее лишили возможности в очередной раз всласть его помучить. Он поймал свое отражение в зеркальной стене и решил, что похож на ходячего раненого из военной хроники.
Он набрал еще один номер:
— Тео?
— Джексон! — Тео был почти счастлив. — Ты где?
— В больнице.
— Опять?
— Да, опять.
Джексон выписался вопреки советам врачей. Они согласились отпустить его, только когда Хауэлл пообещал, что сам отвезет друга сперва в Нортумберленд забрать Марли, а потом домой в Кембридж.
— Вот дела, — сказал Хауэлл, не без труда втиснувшись на водительское сиденье «пунто». — Джексон, ты что, в бабу превратился?
— Случаются вещи и похуже, — ответил тот. — Я сам поведу.
— Нет, не поведешь. — Хауэлл перебрал Джексоновы компакт-диски. — Все еще слушаешь это дерьмо?
— Да.
Хауэлл зашвырнул Тришу, Люсинду, Эммилу и остальных страдалиц на заднее сиденье и поставил диск Марли с Кристиной Агилерой. К тому времени, как альбом Агилеры заиграл по четвертому разу, они уже ехали по А1, приближаясь к чертовым куличкам.
— Ты не обязан этого делать, — сказал Джексон.
— Обязан, обязан, я же твой друг. Кроме того, мне не помешает культурный отпуск — город дремлющих шпилей и все такое.[126]
— По-моему, это про Оксфорд.
— Один хрен, — отмахнулся Хауэлл. — Кто пытается тебя убить?
— Парень в золотистом «лексусе».
— Не в том ли, что за нами едет, а? — Хауэлл глянул в зеркало заднего вида.
Джексон хотел было обернуться, но шея не поворачивалась. Хауэлл вслух прочитал номер машины.
— Да, он самый. — Джексон потянулся за мобильником и сказал: — Не сворачивай с магистрали, — в тот самый момент, когда Хауэлл круто завернул влево на съезд.
— А почему нет? — спросил он. — Заведем этот «лексус» куда-нибудь, где тихо-мирно, и разберемся с ним.
— Разберемся? Ты хочешь сказать, уделаем его?
— Ну, я не имел в виду ничего радикального, но если хочешь, то запросто можем, — сказал Хауэлл.
— Нет, не хочу. Я хочу, чтобы все было по закону. Я звоню в полицию. У них есть ордер на арест этого парня.
— Надо ж быть таким легавым.
— Да, знаю. Я легавый, я превратился в бабу, я подкаблучник, и у меня с собой донорская карточка. Это называется средний возраст.
«Лексус» сидел у них на хвосте. Джексон повернул зеркало и поймал в него Квинтуса. На его надменном лунообразном лице читалась готовность к драке. Джексон не мог даже придумать, чем так раздосадовал этого парня.
Послышался вой полицейских сирен. Джексон оставался на связи с диспетчером, но никак не мог объяснить ей, где они находятся. Они ехали но узкой дороге между разросшихся кустов. Хауэлл так вел машину, будто играл в «Большой угон — GTA». «Пунто» въехал в крутой поворот и оказался капот к капоту с «Мерседесом-SL500», шедшим с такой же скоростью. Джексон закрыл глаза и сгруппировался, но каким-то чудом водитель «мерседеса» подала влево и Хауэлл тоже подал влево — Джексон так себе представлял «стену смерти»,[127] — и они разминулись в дюйме друг от друга.
— Чтоб я так жил, — восхищенно протянул Хауэлл, — какая красотка, как водит, какая машина!
— Ох, — сказал Джексон. Он посмотрел на свои руки: они дрожали.
«Лексус» исчез с радаров. Хауэлл остановился и осторожно выехал задним ходом обратно за поворот. Звук сирен настойчиво приближался. «Лексус» успешно разошелся с «мерседесом», но не вписался в поворот и, особо не пострадав, врезался в кусты вдоль обочины. Он попался, как муха в паутину. Квинтус сидел внутри и беспомощно толкал дверь.
Появились две патрульные машины и за ними еще полицейские без опознавательных знаков. Они затормозили всей толпой, сделав эффектный вираж. Последним штрихом драматической погони стал полицейский вертолет в небе. Уж Джексон-то знал, какой парни ловят кайф, вырываясь из рутины ДТП и штрафов за превышение скорости.
Хауэлл с Джексоном вышли из машины и направились к «лексусу».
— А с чего он хочет тебя убить? — спросил Хауэлл.
— Понятия не имею, — ответил Джексон. — Давай спросим у него.
— Когда вернешься к маме, — сказал Джексон Марли, — не стоит хвастаться ей, что знаешь русский.
— А почему?
— Потому что… — Джексон нахмурился, думая обо всем том, чего Джози лучше не знать. — Просто не нужно, и все. Ладно, милая?
Она явно колебалась. Джексон дал ей десятку.
—
Когда Джексон позвонил Тео из больницы, тот сказал, что у него гостит Лили-Роуз, девушка с желтыми волосами. Джексон не знал, как это понимать, но это его и не касалось, и он решил просто об этом не думать. Он вообще сейчас старался не думать без лишней необходимости, потому что от этого голова болела. Он сказал Тео: «Это хорошо» — с надеждой, что так оно и есть.
Джексон сообщил Тео по телефону, что пришлет ему имя, имя человека, которого тот искал десять лет, имя, которое назвала ему Ким Строн. Конечно, был шанс, что это не то имя, не имя убийцы Лоры (презумпция невиновности? к черту!), и Джексон знал, что должен сообщить о своих подозрениях в полицию, но, в конце концов, это миссия Тео, и что делать дальше — решать ему.
Он написал имя и адрес на обороте открытки, которую купил на заправке неподалеку от Ангела Севера.[128] На открытке были изображены те самые искусственного вида розовые ромашки, которые он видел, когда выбирал цветы для могилы Нив. Похоже, это новый сорт. Он наклеил марку, и Марли побежала к почтовому ящику: она была еще в том возрасте, когда бросать письма в ящик — развлечение. Когда через год она вернется, то наверняка уже потеряет к этому интерес. Через двенадцать месяцев она уже не будет прежней Марли: у нее будет другая кожа и другие волосы, она вырастет из обуви и одежды, которую носит сейчас, будет сыпать новыми словечками (новозеландскими) и, может быть, ей разонравится Гарри Поттер. Но она все равно будет Марли. Просто изменится.
Джексон высадил Марли у дома Дэвида Ластингема. Джози окинула его бесстрастным взглядом:
— Выглядишь ужасно.
— Спасибо.
У калитки Марли догнала его, обвила руками и крепко обняла.
—
Джексон вернулся к тому, что осталось от его дома. Там пахло копотью и чем-то кислым, словно от взрыва пробудились споры древних болезней. Он разворошил ногой спекшийся шлак, покрывавший пол в гостиной. Интересно, что случилось с прахом Виктора. Урны нигде не было видно. Прах к праху. Он нашел осколок сувенира, большой кусок наилучших пожеланий, на котором еще можно было разобрать буквы «ми из Скар». Он бросил его обратно на руины. Джексон уже собрался уходить, но тут кое-что привлекло его внимание. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть получше. Из завалов торчала перепачканная золой голубая лапка, точно жертва землетрясения звала на помощь.
Джексон потянул за лапку и освободил Голубого Мышонка.
Суперинтендант Мэриан Фостер, выйдя на пенсию, переехала в Файли. Когда Джексон с Марли постучали в дверь, она распаковывала коробки с вещами на кухне. Джексон позвонил ей из машины, чтобы предупредить о своем визите, и она, судя по голосу, обрадовалась, будто уже поняла, что похоронить себя в маленьком приморском городке — не лучший способ провести заслуженный отдых.
— Может, найду комитетик-другой, которым нужна твердая рука, — смеясь сказала она, — наконец-то получу степень в Открытом университете,[129] буду ходить на вечерние занятия. — Она вздохнула. — Паршиво будет, да, инспектор?
— Не знаю, мэм, — ответил Джексон. — Уверен, что вы привыкнете.
Как он ни пытался, ему не удалось выдавить из себя ничего более ободряющего. Он вдруг увидел отражение собственного будущего.
Безошибочно угадав в Марли сладкоголика, Мэриан Фостер усадила ее перед телевизором с банкой колы и тарелкой шоколадного печенья. Для себя с Джексоном она заварила крепкий, до горечи, чай.
— Перешли на водичку? — спросила она, заметив, что Джексон поморщился. — Теперь вы в Йоркшире, друг мой.
— О да.
— Итак, — в голосе Мэриан Фостер зазвучали деловые нотки, — Оливия Ленд? Что мне вам сказать? Я была простым детективом, больше того — женщиной-детективом. Я брала показания у сестер Ленд, но сомневаюсь, что смогу сообщить вам что-то новое.
— Я так не думаю, — сказал Джексон. — Ощущения, впечатления, инстинкты, что угодно. Скажите мне, что бы вы сделали по-другому, если бы вели расследование.
— Зная все, что я знаю о мире теперь? — Она тяжко вздохнула. — Я бы плотнее занялась отцом. Заподозрила бы насилие.
— Правда? Почему?
— С Сильвией, старшей, было что-то не так. Она что-то скрывала, что-то недоговаривала. Начинаешь расспрашивать, и она сразу закрывается. Какая-то она была… Не знаю,
— Отец был угрюмый тип, — продолжала Мэриан Фостер, — держал в кулаке и себя, и других. От остальных не было никакого толку, ни от матери, ни от двух других дочерей. Забыла, как их звали.
— Амелия и Джулия.
— Точно. Амелия и Джулия. Хотите мое мнение?
— Больше всего на свете.
— Я думаю, это отец. Думаю, Оливию убил Виктор Ленд.
Джексон достал из кармана решающую улику и положил на кухонный стол. На глаза Мэриан Фостер навернулись слезы, и на мгновение она потеряла дар речи.
— Голубой Мышонок, — наконец произнесла она. — После стольких лет. Где вы его нашли?
Сильвия не удивилась, увидев Голубого Мышонка, вот что странно. Словно знала, что он в конце концов объявится. Ее не интересовало, где Джексон его нашел; он сам сказал, да, но она-то не спрашивала. А ведь первым делом должна была бы спросить, как Мэриан Фостер: «Где вы его нашли?»
Джокер, узнав Джексона, завилял хвостом, Сильвия же была не столь рада снова увидеть детектива по другую сторону решетки в комнате для свиданий.
— Чего вы хотите? — спросила она, нахмурившись, и Джексону показалось, что перед ним промелькнула мирская Сильвия.
Действие обезболивающего заканчивалось. Ему хотелось снять голову с плеч и дать ей передохнуть. Как же к ней подступиться? Он сделал глубокий вдох и посмотрел в грязно-серые глаза Сильвии.
— Сестра Мария Лука, — начал он, — Сильвия.
Когда он произнес ее настоящее имя, ее глаза сузились, но она не отвела взгляда.
— Сильвия, считайте меня священником в исповедальне. Что бы вы мне ни рассказали, это останется между нами. Расскажите мне правду, я прошу вас. — (Ведь в конечном счете к этому все и сводится — к поискам правды.) — Расскажите мне правду о том, что случилось с Оливией.
Пришлось с силой приналечь на калитку. Он чувствовал себя незваным гостем. Он и был незваным гостем. На ветке яблони повис обрывок желтой полицейской ленты. Сад больше не был местом преступления. Бинки умерла естественной смертью, «от старости», как сказал Джексону патологоанатом. Джексон полагал, что так уйти из жизни сродни триумфу. Он надеялся, что Марли умрет от старости где-нибудь под яблоней, когда его самого уже давным-давно не будет на свете.
Настоящий заповедник. Под свесом крыши сновали летучие мыши, из-под ног Джексона лениво ускакала лягушка, и, несмотря на то что он освещал тропинку большим полицейским фонариком, продираясь через колючки и заросли сорняков в угол сада, он чуть не наступил на маленького ежика. Преодолевая почти непроходимые заросли ежевики, Джексон думал, как легко, в самом деле, здесь что-нибудь не заметить. Что-нибудь драгоценное. Недостаточно будет просто разгрести траву и залежи листьев. Хотя Джексон и не рассчитывал ничего найти. Не только потому, что вокруг было столько живности — в этих местах лису можно встретить в любом саду, — а просто потому, что драгоценная пропажа, как ты ни ищи, находится крайне редко.
Сильвия сказала, что надо искать в углу, за яблонями, за большим буком. Джексон не отличил бы бук от березы, он вообще не разбирался в деревьях, поэтому он пошел вдоль стены, пока та не уперлась в другую стену, и постановил, что это и есть угол.
Он копал руками — способ малоэффективный и грязный, но лопата показалась ему слишком грубым орудием. Он не копал — он вел
Сильвия сказала, что Оливию просто оставили примерно на том месте, где она умерла, прикрыв ветками и травой. Полиции нужно было каждый квадратный дюйм этого сада прочесать на карачках, Джексон первым делом бы это сделал, обыскал бы ближайшие окрестности. Он вспомнил, как Бинки говорила что-то о том, как выпроводила «взашей» полицейских со своего участка. Непостижимо, какая-то наглая старая тори велела им убраться — и они убрались. И все это время Оливия Ленд лежала здесь, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь придет и найдет ее. Джексон подумал о Викторе, как тот прикрыл свою маленькую дочку сорняками и садовым мусором, как будто она ничего для него не значила, оставил ее одну в незнакомом месте, когда тело ее еще не остыло. Не забрал ее домой. О Викторе, который вернулся в постель, заперев заднюю дверь, оставив Амелию, еще не хватившуюся сестренки, одну снаружи. О Викторе, который тридцать четыре года держал Голубого Мышонка под замком вместе с правдой. Сестры Ленд часто играли в саду у Бинки, а потом Сильвия запретила им сюда заходить. Потому что знала, что здесь Оливия.
Сперва он нашел ключицу, а потом вроде бы локтевую кость. Он прекратил раскопки и посветил вокруг фонариком, пока не увидел маленький лунно-белый череп. Джексон вытащил из кармана телефон и позвонил в парксайдский участок.
Он сел на корточки и стал рассматривать ключицу, смахивая с нее землю со всей нежностью археолога, обнаружившего нечто редкое и неповторимое, впрочем, так, конечно, оно и было. Ключица была крошечная и хрупкая, словно принадлежала мелкому зверьку, кролику или зайцу, как половинка птичьей грудной вилки. Джексон благоговейно поцеловал ее, самую священную реликвию, которую ему суждено было отыскать. Пошел дождь. Джексон не мог вспомнить, когда в последний раз шел дождь. Aqua lateris Christi, lava me[130] Джексон заплакал. Он оплакивал не свою сестру, не Лору Уайр, не Керри-Энн Брокли, не всех пропавших девочек на свете, он плакал по маленькой девочке с клетчатыми ленточками в волосах, которая держала в руках Голубого Мышонка и велела ему улыбаться в камеру.
Джексон устроился на своем месте в экономклассе, двадцатый ряд, у окна. Он мог бы позволить себе полететь бизнес-классом, но зачем без нужды швырять деньгами. Похоже, он остался сыном своего отца.
Он был богат. Неожиданно, абсурдно богат. Бинки сделала его единственным наследником своего состояния — двух миллионов фунтов стерлингов в облигациях и акциях, которые пролежали в депозитной ячейке все эти годы, за которые она не потратила ни пенни на что-либо, кроме своих кошек. «Моему другу, мистеру Джексону Броуди, за его доброту». Он заплакал, когда поверенный зачитал эту строчку. Заплакал, потому что не проявлял к ней особенной доброты, заплакал, потому что у нее не было друга получше, потому что она умерла в одиночестве и никто не держал ее за руку. Заплакал, потому что превращался в бабу.
Два миллиона, при условии, что кошкам будет обеспечен должный уход. Это относится и к потомству? Ему придется заботиться о кошках Бинки год за годом, до самой смерти, а потом Марли и ее потомкам тоже придется за ними присматривать? Первым делом он их всех стерилизует и кастрирует. Он знал, что не заслужил этого, тут и говорить не о чем, это как выиграть в лотерею, не купив билета. Но если так, то кто заслужил? Уж точно не ее единственный кровный родственник Квинтус. Который нашел теткино завещание в пользу Джексона и попытался убить его, чтобы ему не досталось состояние. И наверняка убил бы свою тетку, если бы она не опередила его, тихо умерев от старости.
Сначала Джексон переживал, что деньги грязные, что они вышли из алмазных копей, добыты кровью, потом и рабским трудом черных землекопов, «нэгров». Грязная нажива. Он даже подумывал отдать все Хауэллу. «Потому что я черный? — спросил Хауэлл, вытаращившись на Джексона, будто у того выросла вторая голова. — Вот ты шизанутый». И Джексон решил, что, пожалуй, считать Хауэлла символом всех жертв в презренной истории имперской эксплуатации — это немного чересчур. Хауэлл с Джулией играли в криббидж за столом в Викторовой гостиной, попивая джин. Джулия грохнула пустым стаканом по столу и сказала: «Плесни-ка мне еще». Этих двоих он бы ни за что не взялся перепить.
Хауэлл с Джексоном остановились в отеле «Гарден-хаус», дома-то у Джексона больше не было. Джулия предложила им приют, но Джексон и подумать не мог о том, чтобы жить в старом, холодном доме Виктора и спать в комнате, последней обитательницей которой была кто-нибудь из потерянных сестер Ленд.
Он сам рассказал Джулии. Отвел ее в полицейский морг посмотреть на хрупкие заячьи косточки. («Это против правил, Джексон», — мягко упрекнул его судмедэксперт.) Джулия сильная, он знал, что она сможет без истерики посмотреть на то, что осталось от крошечного скелета Оливии. Она протянула руку к сестре, но патологоанатом сказал: «Не трогайте, милая. Позже, позже вы сможете до нее дотронуться», и Джулия убрала руку и прижала ее к сердцу, как будто сердце у нее вдруг заболело, и охнула, очень тихо. Джексон и не знал раньше, что одно маленькое «ох» может быть таким невыносимо печальным.
Джексон сочинил такую историю: он выгуливал собаку, и собака потянула его в сад Бинки, где принялась рыть землю в зарослях, и лаяла, лаяла, пока Джексон не подошел посмотреть, в чем дело, и тут-то он и обнаружил тело Оливии. «И где сейчас ваша собака, инспектор?» — спросил первый же детектив, прибывший на место преступления. «Убежала», — пожал плечами Джексон, не потрудившись добавить: «Теперь просто мистер Броуди». Про визит в монастырь он не сказал ни полиции, ни Джулии. Он считал, верно или нет, что если Сильвия хотела открыть правду, то ее дело решать кому и когда. Он пообещал сохранить тайну исповеди, он дал слово. «Похоже на трагический несчастный случай, — сказал он следователю. — Промашка полиции. Тридцать четыре года прошло, что уж теперь».
Хауэлл налил джина себе и Джулии.
— Почему вы не идете к нам, мистер Би? — спросила она. — Мы могли бы втроем во что-нибудь сыграть.
— Мы можем попытать счастья и отыграть половину твоих непомерных и незаслуженных деньжищ, — добавил Хауэлл.
Джексон отказался.
— Жалкое бздыкло, — прокомментировал Хауэлл.
Можно помочь Хауэллу открыть свое дело. Часть денег положить в трастовый фонд для Марли. И сколько-нибудь дать Лили-Роуз. Он заходил к Тео, видел открытку с розовым цветком на каминной полке. Ни один из них о ней не обмолвился. Лили-Роуз заварила чай, и они сидели в саду и ели бисквитный торт с джемом и взбитыми сливками, который испек Тео. «Вкуснятина, правда?» — со знанием дела сказала Лили-Роуз.
И на благотворительность надо что-нибудь отдать, хотя бы для успокоения совести. Выяснилось, что деньги заработаны не на алмазах. Давным-давно предок Бинки Рейн вложился в строительство американских железных дорог, так что деньги были добыты кровью и потом тех, кто строил «Юнион» и «Центральную тихоокеанскую» (китайцев? ирландцев?), что, по мнению Джексона, тоже было не особенно этично, но что уж тут поделаешь?
Какой благотворительный фонд выбрать? Их так много. Нужно посоветоваться с Амелией, ей полезно будет погрузиться с головой в новое дело. Она «немного переутомилась», как объяснила ему Джулия, и приняла слишком много таблеток и теперь «отдыхает» в больнице.
— Хочешь сказать, что она пыталась покончить с собой? — перевел Джексон.
Джулия нахмурилась:
— Вроде того.
— Вроде того?
Он вызвался привезти Амелию домой из больницы. Она была накачана успокоительным и неразговорчива, но, когда они подъехали к дому на Оулстон-роуд, Джулия ждала на пороге с черным котом, ранее известным как Нэгр, которого она вложила Амелии в руки как приветственный дар.
— Его зовут Счастливчик, — сказала Джулия.
Тем временем Шпулька — потерянная и найденная — развлекалась, пытаясь взобраться по Джексоновой ноге.
Наблюдая, как Амелия зарылась лицом в черную шерстку Счастливчика, Джексон понял, что, возможно, нашел идеального попечителя для Биикиного наследства.
— Как думаешь? — спросил он Джулию позже. — Дом, понятное дело, нужно будет отремонтировать, но потом Амелия могла бы жить там и присматривать за кошками.
— Здорово, она бы и сад могла спасти. — Джулия была в восторге. — Амелия будет счастлива. Какая отличная идея, мистер Броуди!
Джексон позабыл про сад.
— Ты считаешь, это ничего? То есть Оливия же была там все это время, Амелия не распсихуется из-за этого?
Амелия еще не знала про Оливию, Джулия все выбирала «подходящий момент», а Джексон сказал: «Подходящего момента не будет», и Джулия ответила: «Я знаю».
— Думаю, — сказала Джулия, — что это будет очень хорошо. Это будет как раз то, что нужно.
Она повернула голову на подушке и посмотрела на него — они вели разговор о будущем Амелии в постели — и улыбнулась своей широкой ленивой улыбкой. Потом от души потянулась, и ее теплая ножка потерлась о его голень.
— О мистер Броуди, кто бы мог представить, что это будет так восхитительно?
Кто бы, в самом деле, подумалось Джексону.
— Можешь называть меня Джексон, — сказал он.
— Ну нет. Мне больше нравится «мистер Броуди».
Пока самолет готовился к взлету, Джексон изучал информацию, полученную от агентов по недвижимости. Симпатичное шато, не слишком вычурное, в Минервуа (во Франции этих шато как грязи), дом священника постройки тринадцатого века в деревушке к югу от Тулузы и особняк в деревне неподалеку от Нарбонны. Он пока не решил, где поселиться, но нужно же с чего-то начинать. Он решил, что проедет по Франции на машине и сам осмотрит дома, без спешки. Свой бизнес он продал Деборе Арнольд. Будь она чуток поприятнее, получила бы скидку. Он закрыл глаза и стал думать о Франции.
— Что будете пить, сэр?
Он открыл глаза и увидел вежливое, безразличное лицо Николы Спенсер. Она холодно ему улыбнулась и повторила вопрос. Чтобы немного растянуть встречу, он попросил апельсиновый сок. В каком-то смысле он знал о Николе Спенсер все, а в каком-то — совершенно ничего о ней не знал. Она дала ему пакетик соленых крендельков к апельсиновому соку и перешла к следующему пассажиру. Она толкала мимо него тележку, а он смотрел на ее поджарые ягодицы, обтянутые форменной юбкой. Когда они приземлились, он подумав не проследить ли за ней — из любопытства и потому что ее дело так и осталось незаконченным, — но к тому времени, когда он покончил с формальностями и взял напрокат машину в тулузском аэропорту, он потерял к ней интерес.
Джонатан спросил: «Что ты хочешь на день рождения?» — и она сказала: «Мерседес-SL500», в шутку конечно, и он спросил: «Какой цвет предпочитаешь?» — и она ответила: «Серебристый», и сдохнуть ей на этом самом месте, если эта хрень за семьдесят штук не стоит сейчас у порога, перевязанная большим розовым бантом. Значит, у него денег еще больше, чем она думала. Она понятия не имела, сколько у него денег, ей не нужно от него ни гроша, она даже эту машину не хотела, нет, в самом деле, хотя теперь, когда «мерседес» у нее был, она в нем души не чаяла. Машина для двоих, ни для собак, ни для детей места нет.
«Боже!» — только и сказала Ровена, когда увидела машину. Удивительно, сколько смысла можно вложить в одно двусложное слово.
Может быть, это прощальный подарок. Может быть, он готовился обзавестись новой женой. Она была вполне уверена, что в Лондоне у него кто-то есть. Она удивилась бы, если б не было, у таких мужчин, как Джонатан, всегда есть любовницы. Правда, они никогда на них не женятся. Ей следовало бы стать любовницей, по темпераменту она куда больше подходила в любовницы, чем в жены.
Они до сих пор ничего не знали о ребенке, сидевшем у нее внутри. Она готовилась снова сбросить кожу, отрастить новую. Она должна уехать прежде, чем погрязнет в бездействии, прежде, чем кто-нибудь ее найдет.
Прежде, чем они помешают ей, узнав про ребенка. Они заберут ребенка себе. Жаль, конечно, очень, ведь школу и работу она полюбила всей душой, но есть другие школы и другая работа — все возможно, если правильно настроиться. И она забирала ребенка с собой (а как иначе) из этого дома, не нужно ему тут расти, а не то он будет говорить по-французски по средам и никогда не поймет, что такое любовь. Она любила этого ребенка до боли. Никто в этом доме не был способен понять такое. Было время, когда и она не понимала любовь, и к каким бедам это привело. Она сказала Ширли: «Считай, что я умерла», но она не ожидала, что сестра ее послушается. Не было ничего: ни посещений, ни открыток, ни подарков на день рожденья, ни единой весточки. Месяц за месяцем она ждала, что в день посещений Ширли появится с Таней на руках («Смотри, это мамочка») или приведет их бестолковых родителей («Давайте, вам нужно навестить Мишель»), но нет. Все ее письма оставались без ответа, все надежды пропали втуне, и в конце концов она пришла к мысли, что, может быть, так действительно лучше, пусть живут своей жизнью, освободятся от нее, ведь, если на то пошло, что хорошего она им сделала? Она не любила людей, которых обязана была любить, а за это рано или поздно надо платить.
Когда убегаешь, не оставляй следов. Бери с собой минимум вещей, словно собралась на один день в Лидс (но забирай свою красивую машинку). Не оставляй улик, как оставила отпечатки пальцев по всей рукояти того чертова топора, чтобы выгородить других. На этот раз она забирала букашку, новую букашку, с собой. Она будет любить этого ребенка так сильно, что каждый день он будет просыпаться счастливым, и наконец-то снизойдет на нее благодать.
И хватит превращать свою жизнь в вариации на пасторальную тему. Нужно придумать что-нибудь совсем новое. Можно уехать за границу, в Италию или во Францию. Конечно, куда ни заберись, хоть в Патагонию или Китай, это все равно недостаточно далеко, но фокус в том, чтобы продолжать двигаться. Фокус в том, чтобы не оставлять букашку. Одно она знала наверняка: назад пути нет.
Она решила дать ему шанс уехать вместе с ней, всего один шанс. Он будет потрясен и никуда не поедет, но шанс она ему даст.
Он ехал на велосипеде (его дешевые черные брюки были прихвачены у щиколоток велосипедными зажимами, представляете?) и оглянулся, услышав шум машины сзади. Она ехала с откинутым верхом и, поравнявшись с ним, остановилась, а он слез с велосипеда, рассмеялся и сказал:
— Шикарный агрегат, миссис Уивер.
Как продавец подержанных тачек. И она согласилась:
— Еще бы, викарий. — И похлопала по сиденью рядом с собой. — Хотите прокатиться?
Он беспомощно махнул в сторону велосипеда, но потом сказал:
— Ой, да и… — И положил велосипед в высокую траву на обочине.
Но когда он взялся за ручку дверцы, она перегнулась через соседнее кресло, будто не пуская его, и сказала:
— Только учтите, что я уезжаю и не собираюсь возвращаться обратно, никогда, а когда я уезжаю, то еду
И он ответил:
— Вы ведь не шутите, да?
И она подумала, как ей нравится, когда лицо у него становится как у серьезного маленького мальчика, пытающегося придумать правильный ответ. Она повернула ключ зажигания и сказала:
— Считаю до десяти…
Мишель подумала, что и раньше злилась, но чтобы так — никогда. Ты словно вулкан с закупоренным кратером: внутри бурлящая жижа, которую нельзя выплеснуть наружу. Как она, кстати, называется? Магма? Лава. Черт подери, она уже простейших слов не помнит. В книгах писали: «материнская амнезия», но если это и амнезия, то очень избирательная, потому что о том, как она жалка и несчастна, Мишель не забывала ни на минуту. А сегодня такой хороший день — был до этого момента, — она все успевала, все было под контролем, а потом этот увалень ввалился в дом и разбудил ребенка.
Мишель взялась за тонор, но он застрял в бревне, что тот Экскалибур,[131] и ее охватила такая дикая ярость, что она не услышала Ширли, и когда, повернувшись, увидела ее, то аж подскочила от испуга:
— Черт, как ты меня напугала.
И на долю секунды она забыла о том, что злилась, но потом услышала, как в доме плачет ребенок, — а с ним и добрая половина Восточной Англии, черт, ну и вопли, — и вскипела снова. На этот раз извержения не избежать, будет катастрофа. Кракатау в действии.[132] Кое-что еще все-таки помнит.
— У тебя вид, будто ты собираешься кого-нибудь зарубить, — рассмеялась Ширли, и Мишель ответила:
— Собираюсь.
Она ворвалась в заднюю дверь, как бешеный викинг, и, увидев ее, Кит тоже расхохотался, все, суки, смеются над ней, точно она пустое место или шутки тут с ними шутит, и она неуклюже подняла топор, не особенно понимая, где у него центр тяжести, и замахнулась на Кита, но замах вышел девчачий, и топор выскочил у нее из рук и приземлился на пол, не причинив никому вреда.
Он был разъярен еще больше ее. Сперва она подумала, что это из-за топора, хотя топор, господи, упал в миле от него, но потом Мишель поняла, что он так разоряется из-за Тани.
— Ты могла ее задеть, могла ее покалечить!
— Что за чушь, я к ней и близко не подошла!
И он заорал:
— Ах ты, сука злобная, да не в этом дело!
Она испугалась. Кит явно сошел с катушек, сам на себя был не похож, и тут он потянулся за топором — но в следующую секунду топор оказался в руках у Ширли, и она не стала размахивать им по-девчачьи, а просто взяла и рубанула прямиком Киту по голове, а потом все стихло, даже букашка.
Ширли ходила на курсы при Ассоциации скорой помощи Святого Иоанна, но тут и без курсов было ясно, что помочь ничем нельзя. Мишель сидела на полу, обхватив себя руками, как в смирительной рубашке, и раскачивалась взад-вперед. Она слышала странный, зудящий звук, но не сразу поняла, что сама его издает.
— Прекрати это, — ледяным тоном сказала Ширли. Но у нее никак не получалось, и тогда Ширли рывком подняла ее на ноги и заорала: — Заткнись, Мишель, заткнись!
Но она не могла заткнуться, и Ширли ударила ее кулаком в лицо. Потрясение было так велико, что ей показалось, она на несколько секунд перестала дышать; все, чего ей хотелось, — это свернуться калачиком и забыться.
— Ты только что разрушила и свою жизнь, и мою, не говоря уже о жизни Тани, — сказала Ширли.
А Мишель подумала: «Не говоря уже о жизни Кита», но она знала, что Ширли права, поскольку, если разобраться, виновата была она.
Поэтому она встала с пола — руки-ноги с трудом сгибались, как у старухи, — и подняла топор, который, по крайней мере, не застрял у него в голове, и на том спасибо, вытерла рукоять о джинсы, потом взялась за нее снова и сказала Ширли:
— Уходи.
Таня поднялась на ножки, цепляясь за бортики манежа, и снова принялась кричать, словно в нее ткнули булавкой. Ширли взяла ее на руки и попыталась успокоить, но ребенок, похоже, успокаиваться не собирался.
— Просто уйди, — сказала Мишель. — Пожалуйста, Ширли, просто уйди.
Ширли опустила ребенка на пол и сказала:
— Обещаю, что позабочусь о ней.
И Мишель ответила:
— Я знаю, что позаботишься. Забери ее, пусть у нее будет новая жизнь, стань ей матерью, раз я не могу.
Потому что если на свете и был человек, которому она могла доверять, то это была Ширли.
— Договорились, — сказала та. Можно было подумать, что она уже не раз проходила через такое. Поразительное самообладание. — Я позвоню в полицию и скажу, что нашла тебя так. Договорились?
— Так.
Ширли сняла трубку, набрала 999 и, когда ей ответил оператор, начала кричать в истерике (да, в ней пропала великая актриса), а потом перестала рыдать и повесила трубку, и они молча стали ждать полицейских. Букашка заснула на полу. Было очень холодно, и еще Мишель думала, не прибраться ли немного к приезду полиции, но у нее не было сил. Наконец послышался вой сирены, а потом еще одной и шум полицейских машин, подскакивающих на ухабах проселочной дороги, и Мишель сказала Ширли:
— Ты так и не попробовала шоколадный торт.
Она выкрасила волосы в ослепительный розовый цвет, и теперь, глядя на нее, Тео думал о фламинго. Розовый шел ей куда больше, чем яично-желтый. У нее стал более здоровый вид. Она и впрямь поздоровела, набрала фунтов семь за неделю, не меньше, да и неудивительно, потому что Тео пичкал ее с самозабвенностью птицы-матери, выкармливающей птенца: тосты с фасолью, «Хорликс»,[133] макароны с сыром, булочки с беконом, сосиски с картофельным пюре, бананы, вишня и персики — яблоки она не любила, как и Тео. Лора любила яблоки. Лили-Роуз не была Лорой, Тео очень ясно это понимал. Сам он продолжал жевать свой ослиный комбикорм и не скучал по вкусностям: ему больше нравилось смотреть, как ест Лили-Роуз. Кто бы мог подумать, что у этой худышки окажется такой аппетит, она как будто решила отъесться за все голодные годы.
Она спала в комнате Лоры, и собака каждый вечер укладывалась у нее в ногах. Тео и близко не мог подойти к псу, и Лили-Роуз беспокоилась, как бы у него не повторился приступ астмы. Тео тоже беспокоился, но он рассказал ей про Маковку, и как постепенно привык к ней, и что, наверное, ко всему можно привыкнуть, просто нужно время, и она сказала: «Да, я тоже так думаю». Они смотрели фотографии Маковки и Лоры, и Лили-Роуз сказала: «Она хорошенькая», и Тео был рад, что она не использовала прошедшее время, потому что это всегда причиняло ему боль. Он не стал говорить Дженни про Лили-Роуз, поскольку мог представить, что она скажет.
Он получил открытку Джексона с розовым цветком того же оттенка, что и волосы Лили-Роуз. Открытка стояла на каминной полке рядом с фотографией Маковки, когда та была щенком. Лили-Роуз в каком-то смысле ассоциировалась у Тео с Маковкой: обе были маленькими, брошенными, пострадавшими от дурного обращения существами с новыми, цветочными именами. Лили-Роуз сказала, что придумала себе это имя, чтобы стать новым человеком, «начать новую жизнь».
У нее была страшно неблагополучная биография, и она почти наверняка нуждалась в профессиональной помощи. На ее счету были побеги из дому, наркотики, мелкие кражи, проституция, но все это осталось в прошлом. Мать Лили-Роуз убила ее отца, и бедняжку вырастили отцовские родители, которые, по рассказам, были ничуть не лучше ее собственных (Тео подозревал насилие). У нее была нереальная жизнь, как суровый документальный фильм или плохая мыльная опера. Но, несмотря ни на что, она казалась удивительно счастливой, играя с собакой в саду, поедая мороженое или читая журнал. Ей нравилось, когда по утрам ее будят чашкой сладкого чая и тостом с маслом. По вечерам они начали (вот причуда) вместе собирать пазл.
«Блин, мы с тобой как пара пенсионеров», — сказала она однажды, но в ее тоне не было ничего обидного. Он не хотел ни спасать ее, ни оставлять у себя, ни менять, хотя именно это и делал, и собирался продолжать делать дальше, если она этого хочет. Чего он не делал, так это не волновался за нее. С ней случилось столько всего плохого, что теперь она была устойчива к любым бедам. Он был счастлив просто вернуть ей детство. А когда она будет готова, она пойдет дальше, и он разберется с этим в свое время.
С мистером Джессопом жутко глупо получилось. (Он всегда говорил: «Зовите меня Стэн», но она не могла так, это неправильно, он же все-таки учитель.) Странно, она не замечала, чтобы он как-то ее выделял, ничего такого. Пару раз он приглашал к себе Кристину и Джоша тоже, а в прошлом году весь класс отправился к нему домой на барбекю, чтобы отпраздновать конец семестра. Собственно, тогда она впервые и побывала у него дома. Барбекю пришлось отменить из-за дождя, и он сгонял в супермаркет за едой, а она помогла Ким делать сэндвичи. Она всегда звала ее Ким, не миссис Джессоп. Ким была не в восторге, что в дом набилось столько народу, — понятное дело, она всего пару недель назад родила. Они с Дженни были ровесницы, однако невозможно было представить себе более несхожих людей.
Они делали сэндвичи с ветчиной, дешевой, блестящей ветчиной «Крафт» для вегетарианцев. Ким шлепала маргарин на ватный белый хлеб для тостов, и Лора подумала: «Какая гадость», а потом отругала себя за высокомерие. Папа был помешан на их с Дженни питании: домашние обеды, цельнозерновой хлеб, горы фруктов и овощей (хотя сам не упускал возможности наесться всякой гадости). Конечно, бедные люди не могут позволить себе качественные продукты, но Джессопы не бедствовали. Учителя вечно жалуются на зарплату, но нищими их никак не назовешь. Хотя если по правде, то Джош был прав, когда назвал Ким голытьбой. И как Стэна Джессопа угораздило жениться на Ким и оказаться в этой хибаре, где воняет скисшим молоком и грязными пеленками, — вот вопрос.
На Ким были красные туфли на высоком каблуке — не самая, конечно, типичная обувь для молодой матери (и жены учителя). Вытравленные до белизны волосы (привет Мадонне) придавали ее лицу нездоровый оттенок. Мистер Джессоп был полностью у нее под каблуком, слушался малейшего движения жениной брови и разительно отличался от школьного мистера Джессопа (хотя Стэном его называть по-прежнему не хотелось). В классе он был остроумен и циничен, дерзко рассуждал о недостатках школы. Он был совершенно не похож на других преподавателей естественных наук, скорее напоминал учителя литературы. Но дома оказался совсем не таким интересным, хотя вроде бы должно быть как раз наоборот.
Ким принесла дочку Нину со второго этажа, и все девчонки принялись над ней сюсюкать. Даже ребята заинтересовались, словно им показывали новый проект по биологии («Она уже фиксирует взгляд?», «Она вас узнает?»), но Лору ребенок не интересовал совершенно. Она знала, что, когда у нее будет свой ребенок, все будет по-другому, но чужие дети не будили в ней никаких эмоций. Ким не кормила грудью, и, когда одна из девчонок — Энди — спросила ее об этом, она ответила: «Еще чего не хватало», очевидно считая грудное вскармливание чем-то непотребным, и Джош с Лорой переглянулись и чуть не прыснули со смеху.
«Конечно, я не такая ученая, как вы все», — сказала Ким позже, когда они вместе мыли посуду, заключив к тому времени негласный союз: мистер Джессоп купил ящик пива и несколько пакетов вина, и в гостиной все были уже в дым и гоготали как идиоты, а Ким с Лорой не пили, Лора — потому что принимала антибиотики от ушной инфекции, а Ким — из-за ребенка.
«Нужно соображать головой», — сказала она, и Джош шепнул Лоре: «Было б чем», и Лора притворилась, что не слушает его, потому что мистер Джессоп смотрел на них, как будто знал, что они сплетничают про его жену.
Ким была родом из Ньюкасла и говорила с сильным, даже каким-то иностранным, акцентом. Лора несколько опасалась джорди. По ее представлениям, на севере обитали суровые, несгибаемые женщины, с которыми лучше не связываться.
«Я ушла из школы в шестнадцать и отучилась год в колледже, на секретаря, раз тебе интересно», — сказала Ким, и Лора откликнулась: «Ясно», хотя слушала ее вполуха. Она вытирала кухонный стол, на котором и так не было ни пятнышка, потому что, может, Ким и безмозглая дешевка, но дом она содержала в идеальной чистоте, папа бы это одобрил. Вот бы после того, как она уедет в университет (но определенно не раньше), папа встретил какую-нибудь женщину — зрелую, можно даже невзрачную, но обязательно домашнюю, чтобы ценила его по достоинству и хотела сделать его очень, очень счастливым. Он заслуживает счастья, а когда она уедет в университет, он будет убит горем, хоть сейчас и бодрится изо всех сил. Ну, может, не совсем убит горем, не так, как было с ней, когда умерла Маковка, но ему будет очень грустно, потому что они уже так долго всегда вдвоем и он живет ради нее. Вот почему она выбрала Абердин, потому что это далеко от дому: ей нужно уехать, чтобы быть собой, чтобы стать собой. Оставаясь дома с папой, она всегда будет ребенком.
Она не будет вести себя, как Дженни. У сестры ни стыда ни совести, не звонит и не пишет, если они и общаются, то только по папиной инициативе. Неужели ей на него совсем наплевать? Лора намеревалась звонить отцу каждый день и уже купила целую пачку открыток со смешными картинками и с милыми зверюшками, которые собиралась регулярно ему посылать. Она любила его больше всех на свете, вот почему она согласилась поработать у него в конторе — в баре, конечно, куда круче, но это же всего на несколько недель, а потом она уедет, улетит стрелой в будущее. И она сгорала от нетерпения.
После того дня — дня, когда отменилось барбекю, она начала сидеть с их ребенком; видимо, это Ким предложила мистеру Джессопу ее кандидатуру, значит, она чем-то ей понравилась (а так и не скажешь). Как-то после урока мистер Джессоп закинул удочку, и она ответила: «Да можно, но я ничего не понимаю в детях», а он сказал: «Ой, Лора, будто мы понимаем». Она часто звала Эмму посидеть за компанию, Эмма ладила с детьми и любила их очень — грустная ирония судьбы: она ведь сделала аборт, у нее тогда чуть крыша не поехала, но она была из тех, кто всегда жизнерадостно улыбается и делает вид, что все хорошо, — этим она и нравилась Лоре. Обычно они просто сидели и делали вместе уроки, а иногда рассматривали гардероб Ким — весьма было познавательное занятие, и все же в хозяйской спальне девочкам становилось не по себе, потому что — к большинству других взрослых это не относилось — легко было представить, как Ким с мистером Джессопом занимаются здесь сексом.
Она сказала папе, что все еще девственница, поскольку знала, что это он и хочет услышать, и пусть это была ложь, но ложь совершенно безобидная, более того, ложь во благо. Да и не так уж она погрешила против истины: она переспала всего с четырьмя парнями, один из которых Джош, а Джош вообще не считается, они же вместе учились в начальной школе и знают друг друга с четырех лет. Они с Джошем решили сообща разобраться со всей этой «потерей девственности» — так и безопасно, и по-дружески, разве что чудно немного. А то вот у Эммы, например, первый раз был с женатым мужчиной (прямо у него в машине, кошмар), а беднягу Кристину вообще изнасиловали — какой-то парень подсыпал ей что-то в выпивку.
Они занялись этим в комнате Джоша, родители никогда к нему не заходили. Они были прогрессивные родители, богемные типы, с двенадцати лет позволяли ему делать все, что вздумается (удивительно, как он вырос таким умницей). Так вот, Лора с Джошем сидели внизу и смотрели документальный фильм про китов.
Сначала было смешно и они ржали как ненормальные, потом посерьезнели, изучая тела друг друга, как наглядное пособие по анатомии, и приступили к прелюдии по всем правилам, но вскоре процесс полностью их захватил, и они оказались на полу, как собаки, и, слава богу, телевизор работал на полную громкость, потому что она слышала собственные крики со стороны, как будто это кто-то другой кричал, а потом они лежали на полу, ошеломленные тем, как увлекательно все оказалось, и единственным звуком в доме была песня кита, и они снова расхохотались, потому что его родители наверняка их слышали, но, если и так, все равно ничего не сказали. Джош сказал: «Мы открыли для себя много нового, не так ли, мисс Уайр?» А она сказала: «Умоляю, давай еще раз?» А он ответил: «Боже, женщина, дай мне отдышаться».
Забирая ее домой, отец спросил: «Ты хорошо себя чувствуешь? Ты какая-то красная». И она ответила: «Наверно, заболеваю». Он сделал ей горячий чай с лимоном и медом, и она уселась в постели в своей пижаме с Винни-Пухом, обняла его и сказала: «Спасибо, лучший папа на свете», надеясь, что от нее не пахнет Джошевой спермой. Тогда им было четырнадцать, с тех пор они еще пару раз этим занимались, и она знала, что Джош влюблен в нее, и была благодарна ему за то, что он ни разу об этом не заговорил.
Она довольно часто бывала у Джессопов, даже когда не нужно было сидеть с их дочкой. Подружилась с Ким.
Имея Ким в подругах, она чувствовала себя больше женщиной, чем неопытной девчонкой. Однажды после ужина — жесткий бифштекс с жареной картошкой — Ким выщипала ей брови и сделала маникюр; обычно Лора приходила в субботу днем, когда Стэна не бывало дома, и они просто сидели в саду, а Нина ползала вокруг по травке. По субботам Стэн играл в любительской футбольной команде. «Их надо иногда спускать с поводка», — сказала Ким, будто давала совет, как обращаться с капризной домашней зверюшкой. Именно тогда она впервые встретилась со Стюартом Лэппином, соседом Джессопов, — он косил газон. Закончив, он подошел к забору и предложил покосить газон Джессопов, и Ким, не отрываясь от подпиливания ногтей, громко ответила: «Спасибо, Стюарт, не нужно», избегая встречаться с ним глазами. Лоре это показалось грубым, и она ободряюще улыбнулась Стюарту, чтобы смягчить ситуацию.
«Терпеть его не могу, — прошипела Ким, когда тот исчез, — вечно пытается задружиться со мной, у меня от него мурашки по коже. Мужику за тридцать, а все еще живет с матерью — жалкий тип». И Лора сказала: «На вид безобидный», а Ким возразила: «Таких и надо опасаться».
Последний раз был перед самым выпускным экзаменом. Мистер Джессоп предложил позаниматься дополнительно, и она ничего такого не подумала, потому что он и другим раньше предлагал. Она огорчилась, когда Ким не оказалось дома. Стэн сказал: «А, да она повезла Нину к матери» — таким тоном, мол, мне плевать, чем она там занимается. На столе в гостиной лежала стопка бумаги и учебники, но не успела она сесть, как он подошел к ней сзади, обнял за талию и стал целовать в затылок, и она почувствовала, как от него несет алкоголем. Отвратительно. Она была в ярости: да как он посмел, это же так неэтично. Она отпихнула его локтями и закричала, чтобы он ее отпустил, а он сказал: «Лора, брось, ты же с половиной класса этим занималась, пора тебе узнать настоящего мужчину, ты же сама этого хочешь». Ублюдок, мерзкий ублюдок! Она изо всех сил наступила ему на ногу, как их учили на курсах самообороны, но это было нелегко, он все еще крепко держал ее за талию, и, когда она поняла, что не может вырваться, ее охватила паника. Он принялся ее разворачивать, чтобы поцеловать в губы, а потом положил руку ей между ног, слава богу, она была в джинсах, так что он не слишком ее облапал, и тут ей удалось отстраниться и ткнуть ему пальцем в глаз. Потом она бросилась бежать.
Они с Джошем готовились к экзаменам на кладбище при церкви Литтл-Сент-Мэри. Было жарко, они начали целоваться и немного увлеклись; обычно там было безлюдно, но вдруг она услышала шорох листвы, словно животное пробиралось сквозь заросли, и тут из-за могильного камня выглянул мужчина, и она вскрикнула совсем как девчонка, а Джош проявил себя настоящим мужчиной, несмотря на спущенные джинсы, и крикнул этому типу, чтобы проваливал, а потом они оба зашлись от хохота. Она подумала, что где-то уже видела этого человека, но, только когда он заказал у нее в баре полпинты шенди[134] пару недель спустя, она поняла, что это сосед Джессопов, тот тип с косилкой. Имени его она, конечно, не помнила. К счастью, он, судя по всему, ее не узнал.
К тому времени все разъехались: Кристина в Танзанию на год учить детей, Эйша на лето во Францию, Джоанна с Пэнси путешествовали по Европе, Эмма была в Перу (кто бы мог подумать!), а Джош уехал вожатым в лагерь в мичиганской глухомани. Она чувствовала себя всеми покинутой. Они с ребятами договорились встретиться перед «Павильоном Хоббса» на Паркерс-Пис через десять лет, но придет ли кто? Мистер Джессоп хотел организовать для своего класса «прощальную тусовку», но всем было не до того — она бы, разумеется, все равно не пошла, она не видела его с тех пор, как он к ней полез. Отец, добрая душа, сказал: «А ты, Лора, не хочешь попутешествовать?» — хотя для него это был бы сущий ад: отправить дочь за границу, где он не сможет заехать за ней вечером и отвезти домой.
Потом она столкнулась с этим типом, выходя из книжного «Хефферс», и сказала: «Привет» — совершенно нейтрально, она вовсе не собиралась вступать с ним в разговор, и вообще, а на следующий день обнаружила на крыльце плюшевого медведя — она и не связала эти два события, во всяком случае сознательно, а медведь, кстати, был идиотский — розовый уродец с разными глазами, совсем не такой, как славные старомодные мишки, которыми была завалена ее постель. Медведя у порога явно купил человек, не обладающий вкусом, решивший угодить девушке, которой положено любить плюшевые игрушки.
В тот день она поехала в Лондон (вот же друзья у нее заразы, надо ж было ну всем свалить на лето из Кембриджа). Сходила в Британский музей, а потом прошлась по магазинам и купила себе кое-что из одежды, правда, в одиночку это было не так весело. Она не видела, как он сел в поезд на Кингз-Кросс, но через десять минут после отправления он зашел в ее вагон. Он явно искал ее, хотя и разыграл удивление, когда нашел. К счастью, рядом с ней не было свободных мест, но, когда она встала на подъезде к Кембриджу, он прошел за ней по вагону, встал рядом у двери и впервые с ней заговорил: «Вы сейчас выходите?» Идиотский вопрос, очевидно же, что выходит, но она спокойно ответила: «Да», а потом, на платформе, он сказал: «Подвезти вас до дому? У меня машина на парковке». И она ответила: «Нет, спасибо, меня встречает отец» — и поспешила прочь. Она вспомнила, как его зовут: Стюарт. Ким была права, жалкий тип. Она больше не ходила в гости к Ким, чтобы не встречаться с мистером Джессопом. Пару раз Лора звонила им домой, но отвечал всегда он, и она клала трубку. В последний раз он заорал в телефон: «Ким, это ты? Где ты, мать твою?» И она поняла, что между ними не все гладко.
В ее последнюю смену в баре он вошел, уселся в углу и час цедил полпинты шенди. Собравшись уходить, он сказал ей: «Не понимаю, почему ты меня избегаешь», а она ответила: «Я не понимаю, о чем вы». И он заявил: «Ты же знаешь, что между нами особая связь, ты не можешь этого отрицать». Она вдруг пришла в ярость (блин, да он болен на всю голову), потому что она пожалела его, а теперь этот придурок лез в ее жизнь без приглашения — прямо как мистер Джессоп, — и сказала: «Послушайте, просто оставьте меня в покое, хорошо? Мой отец — адвокат, и он может здорово испортить вам жизнь, если будете продолжать меня преследовать». А он ответил: «Твой отец не сможет помешать нашей любви» — и прошмыгнул к выходу. «Все в порядке?» — спросил менеджер, и она ответила: «Да, просто парню пиво ударило в голову». Конечно, она никогда не рассказала бы об этом отцу, он изволновался бы до смерти. В конце концов, Стюарт Лэппин безобиден. Псих, это да, но безобиден.
Работать в баре было удобно, она выходила только в вечернюю смену, а днем могла гулять. Как же неохота торчать целыми днями в конторе до конца лета. Отец был так счастлив и расстраивался, что в ее первый рабочий день ему нужно ехать в Питерборо.
Она взяла с него слово, что он пойдет до станции пешком, поскольку предполагалось, что он теперь ведет здоровый образ жизни, после того как побывал у врача.
«Папа, не забудь ингалятор», — напомнила она, и он похлопал по карману пиджака в подтверждение того, что ингалятор на месте, и сказал: «Шерил тебе все объяснит. Я вернусь в контору к обеду, может, перекусим вместе?» И она ответила: «Договорились, пап». А потом проводила его до двери, поцеловала в щеку и сказала: «Я люблю тебя, папа». И он ответил: «Я тоже тебя люблю, милая». Она стояла и смотрела ему вслед, потому что у нее вдруг возникло ужасное предчувствие, что они никогда больше не увидятся, но, когда он дошел до угла и обернулся, она весело ему помахала: не нужно, чтобы он узнал, что она беспокоится за него, он и так беспокоится за двоих.
Он повернул за угол, и у нее защемило сердце. Встретит ли она когда-нибудь человека, которого полюбит так же сильно, как отца? А потом она убрала со стола, загрузила посудомоечную машину и удостоверилась, что дом будет ждать их обратно в чистоте и порядке.
Больше не будет кровельщиков — никаких гэри, крейгов и дэррилов. И Филипа с его тявкающим пекинесом. И никакого Оксфорда. И никакой старой Амелии. Она все начала заново, она стала другой.
Она думала, что будет оргия, но оказалось, просто барбекю, как ей и обещали («Приходите обязательно»). Разговор вращался вокруг того, как трудно найти хорошего сантехника и уберечь дельфиниум от улиток («Медным скотчем», — подсказала Амелия, и они хором откликнулись: «Правда? Как интересно!»). Единственная разница — все были нагишом.
Едва она появилась на берегу (чувствуя себя чересчур одетой и трясясь от страха), к ней тут же подошел, покачивая яйцами, Купер («Купер Лок, был профессором истории в Святой Катарине, теперь бездельничаю»): «Амелия, как чудесно, что вы пришли». И Джин («Джин Стэнтон, юрист, альпинист-любитель, секретарь местной ячейки консерваторов») уже спешила ей навстречу, сверкая улыбкой, и ее маленькие груди подпрыгивали при каждом шаге. «Молодчина, что пришли. Прошу любить и жаловать, Амелия Ленд, она такая интересная».
А потом они вместе плавали нагишом, и это было точно как в ее детских воспоминаниях, только между телом и водой больше не было купального костюма, и водоросли ласкали ее охапками влажных лент. В наползающих сумерках они ели жаренные на гриле сосиски и бифштексы, запивая южноафриканским шардоне, а через несколько часов она лежала с Джин в сосновой кровати, напоминавшей по форме сани, в белой мансарде, наполненной ароматом свечей «Диптик», — на деньги, которых стоит одна такая свечка, семья из Бангладеш могла бы жить целый год. Но Амелии удалось проигнорировать этот факт, как и тот, что Джин — секретарь Консервативной партии (хотя было ясно, что политические симпатии Джин не останутся вечным табу в разговоре). Амелия закрыла глаза на это и на многое другое, потому что несмотря на свои пятьдесят с лишним, Джин обладала упругим, гибким, загорелым телом, которым скользила по бледному, мягкому телу Амелии (она чувствовала себя вытащенным из раковины моллюском). «Амелия, ты такая сочная, прямо спелая дыня», — сказала Джин, и прежняя Амелия фыркнула бы презрительно, а новая Амелия только вскрикнула, словно потревоженная птица, потому что Джин вылизывала, как кошка, ее гениталии («Смелее, Амелия, называй ее пиздой»), доставляя первый в жизни оргазм.
До чего странно, еще недавно она всерьез хотела умереть, а теперь всерьез хотела жить. Вот так. Поистине, о чем ей еще мечтать? У нее был огромный сад, требовавший заботы, и целая ватага кошек, и она познала оргазм. Неужели она действительно лесбиянка? Она все еще желала Джексона. «Сейчас все би», — небрежно заметила Джин. Амелия подумывала познакомить Джин с Джулией. Ей бы очень хотелось хоть раз ее шокировать («Джин, это Джулия, моя сестра. Джулия, это Джин, моя любовница. Генри? Ой, да сейчас все би, ты разве не знала?» Ха!). Надо быть помягче с Джулией, все-таки они сестры.
Они не могли решить, что делать с Оливией. Ни одной, ни другой не хотелось ее кремировать, потерять то немногое, что от нее сохранилось, доставшееся им такой ценой спустя все эти годы. С другой стороны, она столько времени провела одна, в темноте, что закапывать ее в землю казалось неправильным. Если бы это не противоречило общественным нормам (и наверняка законодательным тоже), Амелия оставила бы ее кости на виду, поместила бы мощи в раку. В конце концов они похоронили Оливию на семейном участке в маленьком белом гробу, рядом с Аннабель, младенцем-пополнением, и поверх Розмари. На похоронах обе сестры рыдали. Заявились местные газетчики с фотоаппаратами («Пропавший ребенок упокоился с миром»), и большой черный друг Джексона был с ними подобающе несдержан. Амелия сочла Хауэлла одновременно ужасным и сногсшибательным (что, разумеется, отвечало ее бисексуальной натуре), ну и с политическими взглядами у него был полный порядок, в отличие от Джин. Джексон — в высшей степени странно — привел с собой желтоволосую бродяжку, которая теперь была розововолосой и больше не бродяжничала. «Это еще зачем»? — спросила Амелия у Джексона, и Джексон ответил: «А что такого?» — «Потому что…» — сказала Амелия, но тут подошла Джулия и утащила ее.
Стало ли ей легче теперь, когда они отыскали Оливию? Каково было знать, что та ушла и потерялась, будучи под ее, Амелии, присмотром? Пока Амелия спала как бревно, ее сестричка заплутала и умерла. Разве в этом не было ее вины? Но на похоронах Джексон отвел ее в сторону и сказал: «Я собираюсь нарушить тайну исповеди», как священник. Из него получился бы идеальный священник. Джексон — священник, до чего пленительный образ, в извращенном смысле. «Я расскажу вам, что тогда случилось, — продолжал он, — а вы сами решите, как дальше поступить». Он рассказал не Джулии, он рассказал ей. Наконец-то ей доверили секрет.
У Оливии будет усыпальница, у нее будет сад. Скоро сад Бинки Рейн зацветет розами, Амелия посадит там «герцогиню ангулемскую» и «фелисите пармантье», «эглантин» и «гертруду джекилл», нежно-белый «бульдонеж» и душистую персиковую «пердиту» — для их пропавшей девочки.
Было жарко, слишком жарко. Спать было невозможно. Уличный фонарь светил сквозь тонкие летние шторы, как блеклое запасное солнце. Голова у нее так и не прошла, череп будто туго обвязали веревкой. Может, таков он, терновый венец? Бог неспроста заставляет ее страдать. Это наказание? Она сделала что-то плохое? Еще хуже обычного? Сегодня она дала Джулии пощечину, так она через день ей давала пощечины, а вчера она подложила Амелии в постель крапиву, но Амелия задирала нос, так что это было заслуженно. И она ужасно вела себя с мамой, но и мама вела себя с ней не лучше.
Сильвия вытряхнула из флакона в шкафчике в ванной три таблетки детского аспирина. В этом шкафчике всегда было полно лекарств, некоторые пузырьки хранились с незапамятных времен. Их мать любила лекарства. Она любила лекарства больше, чем своих детей.
Подсвеченный циферблат большого будильника у материнской кровати показывал два часа ночи. Сильвия посветила карманным фонариком по кровати. Отец храпел как боров. Он и есть боров, жирный математический боров. На нем была пижама в полоску, а на матери — хлопчатобумажная ночная рубашка с мятыми оборками по вороту. Родители откинули одеяла и лежали, разбросав руки и ноги, словно упав на постель со скалы. Будь она убийцей, убила бы их прямо в постели, они бы даже не поняли, что случилось. Можно пырнуть их ножом, или застрелить, или изрубить топором — они не сумеют защититься.
Сильвии нравилось бродить по дому ночью, это была ее тайная жизнь, о которой никто не знал. Это давало ей власть, она словно проникала в их секреты. Она зашла в комнату Джулии. Эту никогда в жизни не разбудишь: можно стащить ее на пол и попрыгать сверху, она все равно не проснется. Можно положить ей на лицо подушку и задушить, и она бы даже не узнала. Джулия была вся мокрая, потная и такая горячая, что руку не поднести, и в легких у нее свистело: вдох-выдох.
Сильвия вдруг заметила, что постель Амелии пуста. Куда она делась? У нее что, тоже тайная жизнь, она тоже гуляет по ночам? Только не Амелия — у нее не хватит инициативности (новое слово Сильвии) для тайной жизни. Может, она спит с Оливией? Сильвия поспешила в комнату Оливии и обнаружила, что та тоже куда-то исчезла. Половины из них нет на месте — не инопланетяне же их украли? Если инопланетяне существуют — а Сильвия подозревала, что да, — их наверняка сотворил Бог, ведь Бог сотворил вообще все, разве нет? Или Он на самом деле сотворил не все, а только материю в нашей конкретной галактике? И если есть другие миры, их должны были создать другие боги, инопланетные. Думать так — богохульство?
Все эти сложные теологические вопросы ей не с кем было обсудить. В церковь ее не пускали, папочка не верил в Бога (и в инопланетян тоже), а школьная учительница по истории религии велела Сильвии перестать ее «донимать». Представить только, чтобы Иисус Христос сказал: «Уходи, не донимай меня». Скорее всего, Бог отправит эту тетку прямиком в ад. Непросто это, когда тебя воспитывают атеист, он же математический боров, и мать, которой на тебя наплевать, — а потом ты вдруг слышишь глас Божий. Она так мало знает — но взять ту же Жанну д'Арк, та была невежественной французской крестьянкой и прекрасно справилась, а Сильвия, во-первых, не невежественная, во-вторых, не крестьянка. После того как Бог заговорил с ней, Сильвия начала читать Библию — по ночам под одеялом, при свете своего верного фонарика. В Библии не было ничего, что Сильвия могла бы связать с собственной жизнью. И уже тем книга ей нравилась.
Сильвия попыталась вспомнить вчерашний вечер, но ничего не получалось. Ее мутило от жары и духоты, и она легла раньше всех. Неужели, стоило ей уйти, мама позволила Амелии с Оливией спать в палатке? Не может быть. Мама все лето твердо стояла (не приводя вразумительных доводов) на том, что им нельзя спать на улице.
Сильвия крадучись спустилась на первый этаж, перешагнув через две скрипучие ступеньки. Задняя дверь была не заперта, кто угодно мог войти в дом и совершить вышеупомянутые убийства в постелях. Понятно, почему не заперто, потому что Амелия с Оливией снят в палатке. Приближался рассвет, одинокая птица приветствовала утро. Трава на газоне была мокрая. Откуда берется роса, если днем так жарко и сухо? Нужно будет прочитать. Она осторожно ступала по газону, стараясь не наступить на какую-нибудь мягкую и склизкую ночную тварь, которая тоже ведет тайную жизнь.
Она подняла полог палатки. Да, обе тут! Какая наглость. За что Амелии такие привилегии — спать всю ночь в палатке, и не просто спать в палатке, а еще и с Оливией и Плутом? Несправедливо, Сильвия — старшая, это она должна была спать в палатке. Плут выполз наружу из-под бочка Оливии, помахал хвостом и лизнул Сильвию в нос.
Обе спали на спине мертвым сном — как два трупа. Сильвия потрясла Амелию за ногу, но та не просыпалась. Она втиснулась в палатку между ними. В палатке было невыносимо жарко, наверное, они даже могли бы умереть от жары. Самое жаркое место на земле — пустыня Атакама? Или Долина Смерти в Америке? Или где-нибудь в Монголии? Они ведь не умерли? Она ущипнула Амелию за нос, та что-то пробормотала и повернулась на бок. Надо разбудить Оливию и вытащить ее из этого парника. Люди, погибшие в «Черной дыре» Калькутты,[135] умерли от жары, а не от удушья, как все по недоразумению полагают. «Недоразумение» — прекрасное слово. Их
Сильвия потерла Оливии мочку уха: Розмари однажды сказала, что так они будили пациентов, когда она была медсестрой. Оливия заворочалась и провалилась обратно в сон. Сильвия шепотом позвала ее, и она с трудом открыла глаза. Она ничего не понимала спросонья, но, когда Сильвия прошептала: «Вставай, пойдем», выползла за ней из палатки, прихватив свои розовые кроличьи тапочки. Сильвия сказала: «Да брось ты тапки, по мокрой траве так хорошо ходить босиком», но Оливия замотала головой и надела тапочки. «Ты должна учиться быть
Бог впервые заговорил с ней во время хоккейного матча, когда она сидела на скамейке запасных. Сильвия, отличный правый нападающий, была удалена за то, что ударила противника клюшкой по лодыжкам (главное, победить, разве нет?). Она пребывала в отчаянно-мрачном настроении. И вдруг голос совсем рядом произнес: «Сильвия», но, обернувшись, она никого не увидела, только девчонку по имени Сандра Лиз, которая говорила с резким кембриджским акцентом, поэтому, если только Сандре Лиз не вздумалось заняться чревовещанием или превратиться в мужчину, это никак не могла быть она. Сильвия решила, что ей почудилось, но голос снова произнес ее имя, низкий, сладкозвучный голос, обдавший ее теплом, и на этот раз Сильвия прошептала в ответ, очень тихо, опасаясь Сандры Лиз: «Да?» И голос сказал: «Сильвия, ты — избранная», и Сильвия спросила: «Ты — Бог?» И голос ответил: «Да». Выразился яснее некуда. Иногда Святой Дух переполнял ее настолько, что она теряла сознание. Ей очень нравилось, когда такое случалось, нравилось ощущение потери контроля над телом и разумом. Однажды (а может, и не однажды) она упала в обморок в папочкином кабинете — отключилась и рухнула на пол, как святая мученица. Отец выплеснул ей в лицо стакан воды и велел взять себя в руки.
«Давай пойдем поиграем», — прошептала она Оливии, которая шагала как сомнамбула. «Нет, — захныкала Оливия, хотя обычно была сама покладистость. — Сейчас ночь», — запротестовала она. А Сильвия сказала: «Ну и что?» — и взяла ее за руку, и они уже почти дошли до конца газона, но тут Оливия воскликнула: «Голубой Мышонок!» И Сильвия сказала: «Беги скорей, возьми его». И Оливия заползла обратно в палатку и вынырнула, сжимая в руке Голубого Мышонка, в компании суетливого Плута, не отстававшего от нее ни на шаг.
Жанна д'Арк разговаривала с ней высоко на ветках бука в саду миссис Рейн. Она шептала ей на ухо, как закадычная подружка примостившись рядом на ветке. Чудно, но после этих бесед Сильвия не помнила ничего из того, что, собственно, Жанна д'Арк говорила, и у нее создалось впечатление, что она вовсе не говорила с ней, а пела, как присевшая на дерево огромная птица.
Бог избрал ее, отметил ее, но зачем? Чтобы она повела в бой огромную армию, а потом сгорела в очищающем пламени, как сама Жанна д'Арк? Чтобы она принесла себя в жертву? Английское sacrifice[136] происходит от латинского
Бог продолжал с ней разговаривать. Он говорил с ней из облаков и садовых зарослей, Он говорил с ней перед сном и будил ее утром. Он говорил с ней, когда она ехала в автобусе и когда лежала в ванне (перед Богом она не стыдилась своей наготы), Он говорил с ней, когда она сидела за партой и за обеденным столом. И Он всегда говорил с ней в кабинете Виктора.
Тогда-то Он и сказал ей: «Пустите детей приходить ко Мне»,[137] потому что она ведь в конечном счете была ребенком.
«Нет», — громко сказала Оливия и принялась вырываться из руки Сильвии. «Ш-ш-ш, все в порядке». Сильвия толкнула деревянную калитку в сад миссис Рейн. «Нет», — повторила Оливия, упираясь, но по сравнению с сестрой силенок у нее было что у котенка. «Ведьма», — прошептала Оливия. «Не глупи, — сказала Сильвия, — миссис Рейн никакая не ведьма, это просто такая игра». На самом деле Сильвия вовсе не была в этом уверена. Неужели Бог создал мир, в котором есть ведьмы? А как насчет привидений? В Библии есть привидения? Теперь ей приходилось тащить Оливию волоком. Она хотела взять ее с собой на буковое дерево, показать ее Жанне д'Арк, показать той, как чиста Оливия, какое она непорочное дитя, прямо как Младенец Иисус. Только она не знала, как поднять Оливию на дерево, вряд ли та сама заберется. Оливия заревела. Она начата действовать Сильвии на нервы. Еще не хватало, чтобы старая ведьма услышала. «Оливия, тише», — строго сказала она и дернула ее за руку. Она не хотела делать ей больно, ни за что на свете, но Оливия начала плакать и шуметь (совсем непохоже на нее, совсем), и Сильвия прошипела: «Перестать!» — но Оливия
«Пустите детей приходить ко Мне». Жертвоприношение. Сильвия думала, что сама станет жертвой, потому что ее, мученицу, выбрал Бог. Но оказалось, что Богу предназначалась Оливия. Как Исаак, только он же вроде не умер? Теперь Оливия стала святой. Чистой и непорочной. Она была чистой и непорочной, и ничто ей больше не угрожало. Она была неприкосновенна. Ей никогда не придется ходить в папин кабинет, никогда не придется давиться папиной вонючей штуковиной, не придется терпеть, как его огромные руки шарят по твоему телу, делая тебя нечистой и порочной. Сильвия смотрела на маленькое тельце, лежащее в высокой траве, и не знала, что делать. Надо позвать кого-нибудь на помощь. И она подумала о папе. Да, она сходит за папой. Папа будет знать, что делать.
Au revoir tristesse.[138] Джексон ехал с откинутым верхом, в колонках громко играли «Дикси чикс».[139] Он
«Сигарету?» — предложила Джулия, и Джексон ответил: «Нет, я бросил», и Джулия сказала: «Так держать, мистер Би».
Они приехали в Монпелье, где было очень жарко, и съели по маленькой серебряной креманке мороженого — glaces artisanales[140] — в кафе на городской площади. Заказывала Джулия, ее превосходный французский произвел на Джексона впечатление.
«Она как-то была пуделем», — сказала Амелия (о чем бы это?), а Джулия сказала: «Милли, не будь такой ворчуньей, мы же en vacances»,[141] а Амелия сказала: «Ты всегда в отпуске», а Джулия сказала: «И это не самая плохая жизнь», а Джексон думал, уж не влюбился ли он в Джулию, а потом небо вдруг потемнело, став цвета спелых аженских слив, вдалеке прогремел гром, и первые крупные капли дождя зашлепали по холщовому навесу кафе, и Джулия пожала плечами (очень даже по-французски), глядя на Джексона, и сказала: «C'est la vie,[142] мистер Броуди, c'est la vie».
Дебби, Глинис, Джудит, Линн, Пенни, Шиле и Тессе
Тем, кто мы были, и тем, кто мы сейчас
Хочу поблагодарить Мартина Олда, Малькольма Р. Диксона (помощника инспектора Управления внутреннего контроля полиции в Шотландии), Расселла Экви, майора Майкла Кича, шерифа Эндрю Лотиана, доктора Дага Лайла и доктора Энтони Тофта за то, что поделились со мной своими знаниями. Простите, если я что-то неверно поняла, а также за то, что намеренно исказила отдельные факты.
Спасибо Дэвиду Робинсону и Дональду Россу из «Скотсмен», Реган Артур, Ким Уизерспун и Питеру Страусу, а также издательствам «Литтл Браун» (США) и «Трансуорлд» (Великобритания).
Спасибо Дэвиду Линдгрену за то, что пытался — как правило, тщетно — объяснить мне корпоративное право, и главное — за то, что он
Спасибо Элану Стокеру и Стивену Коттону за то, что приходили на помощь в трудные времена.
И наконец, но не в последнюю очередь, спасибо писателю Рэю Эллану за то, что любезно позволил мне использовать историю из его биографии.
Male parta, male dilabuntur.
(Что дурно добыто, то дурно расточится.)
Он заблудился. Непривычная штука. Обычно он составлял план и четко ему следовал, но сейчас все явно шло против него, и он решил, что просто не мог этого предвидеть. Два часа он тупо простоял в пробке на A1 и в Эдинбург въехал только к полудню. Потом увяз в потоке одностороннего движения и застрял на улице, перекрытой из-за прорванного водопровода. Всю дорогу на север лил неумолимый дождь, который дал слабину только на подъезде к городу, но толпу никак не распугал. Ему даже не пришло в голову, что в Эдинбурге разгар Фестиваля [143] и по городу разгуливают орды праздного народа, словно только что объявили о конце войны. Раньше он сталкивался с Эдинбургским фестивалем, только когда случайно включал «Ночное обозрение», где задроты-интеллигенты обсуждали очередную претенциозную постановку экспериментального театра.
В итоге он очутился в грязном эдинбургском центре, на улочке, которая казалась расположенной ниже уровня остального города, в этаком черном ущелье. От дождя булыжная мостовая стала скользкой и склизкой и ехать приходилось осторожно, потому что улица была забита людьми, которые норовили перебежать на другую сторону или сбивались в кучки прямо посреди дороги, — видимо, им никогда не говорили, что дороги — для машин, а для пешеходов есть тротуары. Во всю длину улицы вытянулась очередь — народ стоял, чтобы пробраться в дыру в стене, напоминавшую пробоину от взрыва, под вывеской: «„Фриндж“. Площадка № 164».[144]
У него в бумажнике лежали водительские права на имя Пола Брэдли. «Пол Брэдли» — легко забываемое имя. От настоящего имени — которое он больше не воспринимал как свое — его уже отделяло несколько других личин. Вне работы он часто (но не всегда) представлялся «Рэй».[145] Просто и со вкусом. Луч света, луч тьмы. Луч солнца, луч мрака. Ему нравилось менять имена, ускользать как песок сквозь пальцы. Взятый напрокат «пежо» подходил идеально — ничего броского и брутального, машина для простого парня. Простого парня вроде Пола Брэдли. Если бы его спросили, чем он занимается, чем занимается Пол Брэдли, он бы ответил: «Да обычная офисная крыса, бумажки перебираю в бухгалтерии. Тоска зеленая».
Он вел машину и одновременно пытался разобраться в карте Эдинбурга, чтобы понять, как выбраться с этой адской улицы, — и тут кто-то выскочил под колеса. Он таких на дух не переносил — молодой, темные волосы, толстые очки в черной оправе, двухдневная щетина, в зубах сигарета, — в Лондоне они ошивались сотнями, все косили под французских экзистенциалистов-шестидесятников. Он мог бы поспорить, что никто из них в жизни не открывал книги по философии. Сам-то он прочел изрядно философов — Платона, Канта, Гегеля, — даже подумывал получить как-нибудь степень.
Он дал по тормозам, и очкарик не пострадал, только чуть подпрыгнул, как тореадор, уворачивающийся от быка. Парень был в ярости — размахивал сигаретой, орал и показывал ему средний палец. Неприятный тип, никаких манер, — интересно, его родители гордятся плодами своего труда? Он терпеть не мог курение — отвратительная привычка — и терпеть не мог типов, которые показывают тебе палец и орут: «А вот это видал!» — брызгая слюной из грязных, прокуренных ртов.
Он почувствовал глухой удар, примерно такой же силы, как если темной ночью сбить барсука или лису, только удар пришелся сзади, подтолкнув его вперед. Тем лучше, что парень в очках отплясал свой пасодобль и убрался с дороги, иначе его раздавило бы в лепешку. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Голубая «хонда-сивик», вылезает водитель, настоящий бугай, глыбы мышц, как у штангиста, — такие сгодятся для спортзала, но на деле пользы от них никакой, они не помогут протянуть три месяца в джунглях или в пустыне. Он и дня бы не протянул в отличие от Рэя. На бугае были уродливые водительские перчатки из черной кожи, с отверстиями на костяшках. Сзади в машине сидела собака, здоровенный ротвейлер, именно такого пса обычно и представляешь с подобным типом. Прямо-таки ходячее клише. Собака заходилась от бешенства, забрызгивая окно слюнями, и скребла когтями по стеклу. Она не особенно его беспокоила. Он умел убивать собак.
Рэй вышел из машины и направился к заднему бамперу, чтобы осмотреть повреждения. Водитель «хонды» заорал:
— Ты, мудак тупой, ты соображаешь, чё сделал?
Англичанин. Рэй пытался придумать, что бы сказать, дабы избежать стычки и успокоить этого типа, — тот производил впечатление пароварки, которая вот-вот взорвется, которая хочет взорваться, подпрыгивая, словно выведенный из строя боксер-тяжеловес. Рэй принял нейтральную позу, придал нейтральное выражение лицу, но тут толпа дружно ахнула от ужаса, и он увидел в руке у верзилы ниоткуда взявшуюся бейсбольную биту и подумал: «Черт!»
Это была его последняя мысль на некоторое время. Когда через несколько секунд к нему вернулась способность думать, он валялся на земле, держась за разбитую голову. До него донесся звон стекла — ублюдок обрабатывал окна в его машине. Он попытался — безуспешно — подняться на ноги, но ему удалось лишь встать на колени, будто для молитвы, а бугай уже шагал к нему с занесенной битой, взвешивая ее в руке и собираясь пробить хоумран ему по черепу. Рэй, защищаясь, поднял руку, отчего голова закружилась еще сильнее, и, падая обратно на булыжную мостовую, подумал: «Боже, неужто конец?» Он сдался, на самом деле сдался — прежде с ним такого никогда не бывало, — но тут какой-то человек выступил из толпы, размахнулся и швырнул чем-то квадратным и черным в типа из «хонды», зацепив его за плечо и сбив с ног.
Он снова отключился на несколько секунд, а когда пришел в себя, рядом с ним на корточках сидели две женщины-полицейских, одна из которых говорила: «Просто дышите, сэр», — а другая вызывала по рации «скорую».
Впервые в жизни он обрадовался полиции.
Мартин никогда не делал ничего подобного. Он даже мух дома не бил, а терпеливо преследовал и ловил между стаканом и тарелкой, а потом отпускал на волю. Кроткие наследуют землю.[146] Ему было пятьдесят лет, и за всю жизнь он не совершил ни одного акта насилия над другим живым существом, хотя иногда думал, что это скорее из трусости, чем из пацифизма.
Он стоял в очереди и ждал, что кто-нибудь вмешается в ситуацию, но толпа уподобилась зрителю, случайно попавшему на особо жестокую постановку, и не собиралась портить себе развлечение. Да и сам Мартин поначалу подумал, что это очередное представление, не слишком удачная импровизация, цель которой — шокировать или доказать нашу невосприимчивость к шоку, потому что мы уже давно живем в мировом медиасообществе, сделавшем нас пассивными наблюдателями насилия (и так далее). В таком вот ключе мыслила отстраненная, рассудочная часть его мозга. С другой стороны, примитивная его часть думала: «Твою ж мать, какой ужас, пожалуйста, кто-нибудь, прогоните этого головореза». Он не удивился, услышав у себя в голове отцовский голос («А ну соберись, Мартин»). Тот уже много лет как умер, но Мартин до сих пор часто слышал его натренированный на плацу командирский рык. Когда парень из «хонды» покончил со стеклами серебристого «пежо» и направился к его водителю, потрясая битой и готовясь нанести последний, сокрушительный удар, Мартин понял, что лежащий на земле человек сейчас умрет, что сумасшедший с бейсбольной битой убьет его у всех на глазах, если никто ничего не сделает, и инстинктивно, без единой мысли — потому что если бы он подумал, то мог бы этого и не сделать, — он спустил с плеча портфель и размахнулся им, точно метательным молотом, целясь в голову обезумевшего водителя «хонды».
В голову он не попал, что было неудивительно, — он всегда мазал мимо цели, а если в него летел мяч — пригибался, но в портфеле был ноутбук, и его твердый, тяжелый край ударил водителя «хонды» в плечо и сбил с ног.
Ближе к настоящему месту преступления Мартин оказывался лишь однажды — на экскурсии Общества писателей по полицейскому участку Сент-Леонардса.[147] Кроме него, в их группе были только женщины. «Вы у нас за весь сильный пол», — сказала ему одна дамочка, и он почувствовал в вежливом смехе остальных неприкрытое разочарование, словно самое малое, что он мог бы сделать в роли представителя сильного пола, — поменьше походить на женщину.
Им предложили кофе с печеньем, шоколадным с шоколадной прослойкой, и розовыми вафельными сэндвичами — впечатляющий выбор, и «главный полицейский» развлекал их беседой в новом конференц-зале, будто специально устроенном для подобных экскурсий. Потом им показали другие помещения, дежурную часть и пещероподобную комнату, где сидели за компьютерами люди в штатском (как в «NCIS»[148]), — бегло взглянув на «писателей», они решили, что те не стоят внимания, и отвернулись обратно к мониторам.
Они постояли в шеренге, как подозреваемые на опознании, у одной из дам взяли отпечатки пальцев, а потом их заперли — ненадолго — в камере, где все ерзали и хихикали, чтобы притупить чувство клаустрофобии. Мартин тогда подумал, что слово «хихикать», вообще-то, применимо исключительно к женщинам. Женщины хихикают, мужчины — просто смеются. Он забеспокоился, что сам иногда подхихикивает. В конце экскурсии их ждало — точно для них разыгранное — волнующее зрелище: отряд полицейских облачился в защитное снаряжение, чтобы вывести из камеры «трудного» заключенного.
Экскурсия имела мало отношения к книгам, которые Мартин писал под псевдонимом Алекс Блейк. Это были старомодные, сентиментальные детективы, объединенные одной героиней — Ниной Райли, полной энтузиазма девицей, унаследовавшей от дядюшки детективное агентство. Действие происходило в сороковые годы, сразу после войны. Эта историческая эпоха с ее монохромной скудностью и затаенным разочарованием, пришедшим на смену героизму, особенно привлекала Мартина. Вена «Третьего человека», лондонские графства «Короткой встречи».[149] Каково это было — поднять знамя в битве за правое дело, испытать столько благородных чувств (да, пропаганды хватало, но в изнанке-то была правда), избавиться от бремени индивидуализма? Оказаться на грани краха и поражения и выстоять? И думать: «Ну и что теперь?» Конечно, Нина Райли ничего подобного не испытывала, ей было всего двадцать два, и войну она пересидела в швейцарском пансионе для девочек. И она была книжным персонажем.
Нина Райли всегда была девчонкой-сорванцом, но лесбийских наклонностей не проявляла и постоянно становилась объектом ухаживаний самых разнообразных мужчин, с которыми держалась в высшей степени целомудренно. («Словно, — написал ему „благодарный читатель“, — классическая институтка выросла и стала детективом».) Нина жила в географически неопределенной версии Шотландии, где были и море, и горы, и холмистые вересковые пустоши и откуда она могла быстро добраться до любого крупного шотландского города (а если нужно, то и английского, зато в Уэльсе она не бывала — Мартин подумывал исправить этот недочет) на своем спортивном «бристоле» с откидным верхом. Первая книга о Нине Райли была задумана как поклон ушедшему времени и забытому жанру. «Пастиш, если хотите, — нервно сказал он, когда в издательстве его познакомили с редактором. — Ироничная
— Как бы там ни было, — заявила она, сделав заметное усилие, чтобы взглянуть на него, — для меня это книга, которую можно продать. Своего рода шарада с убийством. Люди обожают ностальгировать, прошлое — как наркотик. Сколько книг планируется в цикле?
— В цикле?
— Привет.
Мартин обернулся и увидел мужчину, с отработанной небрежностью прислонившегося к дверному косяку. Он был старше Мартина, но одет как молодой парень.
— Привет, — ответила редакторша, глядя на него с самым пристальным вниманием. Их скупой обмен репликами содержал в себе чуть ли не больше подтекста, чем мог вместить. — Нил Уинтерс, наш директор, — сказала она с гордой улыбкой. — Нил, это Мартин Кэннинг. Он написал
— Шикарно, — прокомментировал Нил Уинтерс и пожал Мартину руку. Ладонь у него была влажная и мягкая, как дохлая морская тварь на пляже. — Первую из многих, надеюсь.
Через две недели Нила Уинтерса перевели в верхний эшелон головного европейского офиса, и Мартин никогда больше его не видел, но все равно считал, что именно то рукопожатие стало переломным моментом, изменившим его жизнь.
Мартин недавно продал права на телевизионную экранизацию книг о Нине Райли.
— Как будто в теплую ванну залезаешь. Самое то для вечернего воскресного эфира, — сказал продюсер с Би-би-си.
Прозвучало как оскорбление, и, безусловно, это оно и было.
В своем двумерном вымышленном пространстве Нина Райли успела раскрыть три убийства, кражу драгоценностей и ограбление банка, вернуть владельцу скаковую лошадь и предотвратить похищение малолетнего принца Чарльза из Балморала,[150] а в шестой раз выйдя на публику, практически в одиночку спасла от грабителей сокровища шотландской короны. Седьмой роман, «Араукария», переизданный в мягкой обложке, сейчас стоял на витринах «3 по цене 2» в каждом книжном. По общему мнению, он получился «мрачнее» («Блейковский нуар наконец стал более зрелым», — написал читатель на «Амазоне». В каждом живет критик), но его агент Мелани утверждала, что книги продаются все так же «бойко».
— Не видать конца и края, — сказала она.
Благодаря ирландскому акценту Мелани все, что бы она ни говорила, звучало приятно, даже если приятным не было.
На частый вопрос, почему он стал писателем, Мартин обычно отвечал, что раз уж он проводит большую часть времени в своем воображении, то почему бы не получать за это деньги. Он говорил это весело, но без хихиканья, и люди улыбались, словно он удачно пошутил. Они не понимали, что это правда: он жил у себя в голове. Но не в интеллектуальном или философском смысле — его духовная жизнь была весьма заурядна. Он не знал, у всех ли так бывает, проводят ли другие люди время в грезах об улучшенной версии «сегодня». Воображаемая жизнь была редкой темой для разговоров, разве что речь заходила о каком-нибудь высоком искусстве китсианского толка. Никто не сознавался, представляет ли себя в шезлонге на лужайке, под безоблачным летним небом, в предвкушении старомодного послеобеденного чаепития, поданного уютной женщиной со зрелой грудью и в безупречно чистом фартуке, которая говорила: «Давайте-ка доедайте, голубочки мои», потому что именно так, слегка по-диккенсовски, в воображении Мартина выражались уютные женщины со зрелой грудью.
Мир у него в голове был несравненно лучше того, что лежал за ее пределами. Булочки, домашний черносмородиновый джем, топленые сливки. Небесную синеву над головой резали ласточки, маневрируя и пикируя, как пилоты в Битве за Британию.[151] Звук ударов битой по крикетному мячу вдалеке. Запах горячего, крепкого чая и свежескошенной травы. Все это несравненно предпочтительнее типа в ужасном припадке гнева и с бейсбольной битой, не правда ли?
Мартин тащил с собой ноутбук, потому что хоть он и стоял в очереди на дневную комедийную постановку, но на самом деле направлялся (весьма неспешно) в «офис». «Офис» Мартин совсем недавно снял в отремонтированном многоквартирном доме в Марчмонте. Когда-то там был продуктовый магазин, но с некоторых пор это безликое, ничем не примечательное пространство — стены из гипсокартона, ламинатные полы, широкополосный интернет и галогенное освещение — занимало архитектурное бюро, ИТ-консультанты и теперь вот — Мартин. Он снял «офис» в тщетной надежде, что, если каждый день будет уходить из дому, чтобы писать, и соблюдать нормальный рабочий график, как другие люди, это поможет ему преодолеть летаргию, охватившую книгу, над которой он сейчас работал («Смерть на Черном острове»). Но «офис» существовал для него исключительно в кавычках, он был вымышленным понятием, а не местом, где действительно можно чего-то достичь, — и Мартин подозревал, что это плохой знак.
«Смерть на Черном острове» была точно заколдована — сколько бы он ни писал, книга не двигалась с места.
— Нужно изменить название, а то похоже на очередной выпуск «Тантана»,[152] — сказала Мелани.
До того как восемь лет назад он начал печататься, Мартин преподавал историю, религии, и по какой-то причине Мелани — на ранней стадии их знакомства — вбила себе в голову (и так этого оттуда и не выбросила), что Мартин когда-то был монахом. Он так и не понял, как она пришла к такому заключению. У него и впрямь имелась преждевременная тонзура из редеющих на макушке волос, но, помимо этого, в его внешности вроде бы не было ничего монашеского. Сколько он ни пытался вывести Мелани из заблуждения, она по-прежнему считала монашеский опыт самым интересным фактом его биографии. Мелани поделилась этой дезинформацией с его издателем, который, в свою очередь, поделился ею со всем миром. Она попала в официальные документы, в газеты и в интернет, и не важно, сколько раз Мартин повторял журналистам: «Нет, на самом деле я никогда не был монахом, это ошибка», они продолжали строить на этом интервью: «Блейк испытывает неловкость при упоминании о его церковном прошлом». Или: «Алекс Блейк отказался от своего раннего религиозного призвания, но в нем все равно осталось что-то монашеское». И так далее в том же духе.
«Смерть на Черном острове» казалась Мартину еще более банальной и шаблонной, чем его прежние книги, из тех, что читаешь перед сном или на пляже, в больнице, поезде или самолете и тут же забываешь. С тех пор как он придумал Нину Райли, он писал по книге в год и просто-напросто выдохся. Они брели, едва переставляя ноги, автор и его блеклое творение, застряв в одной колее. Что, если им так и не удастся избавиться друг от друга и ему придется вечно писать о Нининых бессмысленных эскападах? Он превратится в старика, а ей по-прежнему будет двадцать два, и он выжмет всю жизнь до капли из них обоих.
— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет,
Или «выдаивать денежную корову досуха» — так сказал бы кто-нибудь другой, кому не полагались пятнадцать агентских процентов. Он подумывал, не пора ли сменить псевдоним или, еще лучше, воспользоваться своим собственным именем и написать что-нибудь другое, что-нибудь осмысленное и стоящее.
Отец Мартина был кадровым военным, старшиной роты, но сам Мартин избрал в жизни подчеркнуто невоинственный путь. Они с братом Кристофером учились в маленькой англиканской школе-интернате, где сыновья военных жили в спартанских условиях, лишь немногим лучше, чем в работном доме. Покинув это царство холодного душа и бега по пересеченной местности («Мы превращаем мальчиков в мужчин»), Мартин поступил в заурядный университет, где получил не менее заурядную степень по религиоведению, потому что это был единственный предмет, по которому он хорошо сдал экзамены, — спасибо неуклонной принудительной долбежке Библии, избавлявшей юношей в интернате от опасного свободного времени.
После университета он решил получить дополнительное педагогическое образование, чтобы дать себе время подумать, чем он «на самом деле» хотел бы заняться. Вообще-то, он не собирался становиться учителем, и уж конечно не учителем религиоведения, но так или иначе обнаружил, что к двадцати двум годам совершил в жизни полный круг и очутился в маленьком частном интернате в Озерном крае, где преподавал историю религии мальчишкам, провалившим вступительные экзамены в школы получше и интересовавшимся, судя по всему, исключительно регби и мастурбацией.
Хотя Мартин и считал, что родился «человеком средних лет», он был всего на четыре года старше самых старших своих учеников, и то, что он чему-то их учит, особенно религии, казалось смехотворным. Конечно, ученики не видели в нем молодого человека, для них он был нудным «старпером». Жестокие, грубые мальчишки с неплохими шансами вырасти в жестоких, грубых мужиков. По представлению Мартина, их готовили к тому, чтобы заполнить скамьи рядовых членов палаты общин от партии тори, и он считал своим долгом познакомить их с понятием нравственности, пока не стало слишком поздно, хотя, к сожалению, для большинства из этих ребят «поздно» уже наступило. Сам Мартин был атеистом, но допускал, что однажды обретет веру — пелена вдруг спадет, и сердце его откроется, — хотя, скорее всего, он обречен на вечный путь по дороге в Дамаск, дороге самой исхоженной.
Мартин старался, насколько позволяла программа, игнорировать христианство, делая основной упор на этику, сравнительную историю религий, философию, социологию (в общем, на все, кроме христианства). Если у какого-нибудь фашиствующего родителя, регбиста-англиканца, возникали претензии, он заявлял, что это его вклад в «развитие понимания и духовности». Он тратил уйму времени, рассказывая своим ученикам об основах буддизма: методом проб и ошибок он обнаружил, что это самый действенный способ влезть к ним в мозги.
Он думал: «Попреподаю немного, а потом поеду путешествовать, или выучусь на кого-нибудь другого, или найду работу поинтереснее, и начнется новая жизнь», но жизнь текла по-прежнему, и он чувствовал, нить ее разматывается в никуда и становится все тоньше, и сознавал, что если ничего не сделает, то останется там навсегда, с каждым годом становясь все старше своих учеников, пока не выйдет на пенсию и не умрет, проведя почти всю жизнь в интернате. Он знал, что должен действовать сам, он не из тех, с кем все просто
Вот-вот стукнет сорок. Он был пассажиром экспресса, летящего навстречу смерти, — ему всегда служили утешением несколько лихорадочные метафоры, — когда записался на литературные курсы в рамках образовательной программы для сельской местности. Занятия проходили в сельском клубе, их вела сомнительной квалификации дама по имени Дороти, которая приезжала из Кендала. На счету Дороти была пара рассказов, опубликованных в каком-то северном литературном журнале, публичные чтения и семинары («книги в работе»), а также не имевшая успеха пьеса о женщинах в жизни Мильтона («Женщины Мильтона»), поставленная на эдинбургском «Фриндже». От одного упоминания об Эдинбурге Мартина охватила острая ностальгия по городу, которого он практически не знал. Его мать была уроженкой шотландской столицы, и он провел там три первых года своей жизни, когда его отец служил в Замке.[153] Однажды, подумал он, пока Дороти тараторила про форму и содержание и необходимость «найти собственный голос», — однажды он вернется в Эдинбург и будет там жить.
— И читать! — воскликнула она, широко раскинув руки, отчего ее необъятная бархатная накидка разошлась в стороны крыльями летучей мыши. — Читать все, что когда-либо было написано.
По классу прокатился мятежный ропоток — они пришли сюда учиться писать (по крайней мере некоторые из них), а не читать.
Дороти просто кипела энтузиазмом. Она красила губы красной помадой, носила длинные юбки и яркие шарфы и шали, которые закалывала большими оловянными или серебряными брошками, ботильоны на каблуке, черные чулки с ромбами и забавные шляпы из мятого бархата. Так было в начале осеннего семестра, пока Озерный край щеголял своим кричащим убранством, но, когда на смену пришла грязно-серая зимняя сырость, Дороти облачилась в менее театральные резиновые сапоги и флисовую куртку. В ее поведении театра тоже поубавилось. В начале семестра она часто упоминала своего «коллегу», писателя, который преподавал где-то литературу, но с приближением Рождества перестала о нем говорить, и красная помада сменилась грустно-бежевой, под тон ее кожи.
Они тоже обманули ее надежды, разношерстная кучка пенсионеров, фермерских жен и тех, кто хотел изменить свою жизнь, пока не стало слишком поздно. «Никогда не бывает слишком поздно!» — заявляла она с пылом проповедника, но большинство из них понимали, что иногда — бывает. В группе был один хмурый, довольно высокомерный тип, писавший — в хьюзовской манере[154] — о хищных птицах и мертвых овцах на склонах гор. Мартин решил, что он по сельскохозяйственной части — фермер там или егерь, — но тот оказался уволенным по сокращению геологом-нефтяником, который перебрался на Озера и замаскировался под местного. Была девушка, по виду студентка, которая презирала всех по-настоящему. Она красилась черной помадой (резковатый контраст с бежевыми губами Дороти) и писала о собственной смерти и о том, как ее кончина повлияет на окружающих. Еще была пара милых дамочек из Женского института[155] — те, казалось, вовсе ничего не хотели сочинять.
Дороти побуждала их изливать свои тревоги и страхи в исповедальных автобиографических эссе, терапевтических текстах о детстве, мечтах, депрессиях. Вместо этого они писали о погоде, отпусках, животных. Хмурый тип написал о сексе, и все как один вперили глаза в пол, пока он читал вслух, только Дороти слушала с вежливым интересом, склонив набок голову и растянув губы в поощрительной улыбке.
— Ладно, — сдалась она, — вот вам домашнее задание. Напишите о том, как ходили в поликлинику или лежали в больнице.
Мартин недоумевал, когда же они примутся за художественную прозу, но педагог в нем откликнулся на слова «домашнее задание», и он добросовестно его выполнил.
Дамы из Женского института разразились сентиментальными эссе о том, как навещали в больнице стариков и детей.
— Прелестно, — сказала Дороти.
Хмурый тип в кровавых деталях описал операцию по удалению аппендикса.
— Энергично, — отметила Дороти.
Несчастная девица написала, как попала в больницу в Барроу-ин-Фёрнессе после попытки вскрыть себе вены.
— Жаль, не задалась попытка, — буркнула одна из фермерских жен, сидевшая рядом с Мартином.
Сам Мартин загремел в больницу один раз в жизни, в четырнадцать, — в свое время он обнаружил, что каждый новый год отрочества сулит новый ад. По пути домой из города он проезжал мимо парка аттракционов. Отец тогда служил в Германии, и Мартин с братом Кристофером проводили там летние каникулы, отдыхая от интернатской муштры. Тот факт, что парк аттракционов немецкий, делал его в глазах Мартина еще более ужасным местом. Он не знал, куда делся после обеда Кристофер, — наверное, играл в крикет с ребятами с базы. Раньше Мартин видел парк только вечером, когда огни, запахи и крики сливались в жутковатое видение, которое с удовольствием написал бы Босх. При дневном свете там было не так страшно, и у него в голове, по (печальному) обыкновению, раздался зычный отцовский голос: «Посмотри страху в лицо, сын!» Поэтому он заплатил за вход и принялся с осторожностью обходить аттракционы, потому что боялся он на самом деле не атмосферы — он боялся кататься. Когда он был помладше, его тошнило даже от качелей во дворе.
Он выскреб из кармана мелочь и купил в киоске
«Пиратский корабль» взмывал вверх и падал, вычерчивая в небе огромную, невероятную параболу, по той же траектории летели вопли его пассажиров. Одна мысль о нем, не говоря об осязаемой реальности перед глазами, отзывалась у Мартина в груди чистым ужасом, потому он швырнул остатки
Из гражданской
Отец прошел мимо больничной койки, не узнав его. Мартин ему помахал, но руки сына, слабо трепыхающейся над одеялом, тот не видел в упор. В конце концов кто-то из медсестер указал ему на нужную койку. Отец был в форме и смотрелся в больничной палате неуместно. Он навис над Мартином и произнес: «Педрила долбаный. Возьми себя в руки».
— Некоторые вещи не имеют никакого отношения к слабости характера. С чем-то человек не способен справиться просто в силу своей конституции, — закончил Мартин. — Но это было в другой стране, в другой жизни.
— Очень хорошо, — сказала Дороти.
— Пресновато, — заявил хмурый тип.
— Вся моя жизнь пока что была пресновата, — сказал Мартин.
На последнее в семестре занятие Дороти принесла несколько бутылок вина, крекер «Ритц» и кусок красного чеддера. Бумажные стаканчики и тарелки они позаимствовали на клубной кухне. Дороти подняла стакан и изрекла: «Ну что, мы выжили», — странный тост. «Будем надеяться, — продолжала она, — что весной мы все встретимся снова». То ли дело было в неотвратимо грядущем Рождестве, то ли в развешенных по клубу шариках и гирляндах из фольги, а может, и впрямь в непривычной мысли о выживании, но их накрыло волной особенно праздничного настроения. Даже хмурый тип и суицидальная девица поддались общему веселью. Из рюкзаков и сумок появились еще бутылки вина — ученики не знали, будет ли вечеринка, но подготовились.
На следующее утро Мартин проснулся в Кендале, в постели Дороти, — эта неожиданность явилась результатом взаимодействия всех факторов, но главным образом дело было в вине.
Дороти была бледная, под глазами мешки. Она натянула на себя одеяло со словами: «Не смотри на меня, я похожа на пугало». Выглядела она действительно неважно, но Мартин никогда бы ей этого не сказал. Ему захотелось спросить, сколько ей лет, но он подумал, что это прозвучит еще хуже.
Потом, за дорогим ужином в отеле с видом на озеро Уиндермир — Мартин был уверен, что они оба это заслужили, пережив больше, чем просто литературный курс, — она подняла бокал отличного кремнистого шабли:
— Знаешь, Мартин, ты — единственный из всего класса, кому удается так составлять слова, чтобы блевать не тянуло, прости за безличный глагол. Тебе нужно стать писателем.
Мартин ждал, что водитель «хонды» поднимется и начнет рыскать в толпе в поисках обидчика, метнувшего снаряд. Он попытался раствориться в очереди, притвориться, что не существует. Закрыл глаза. Он делал так в школе, когда его задирали, цепляясь за древнюю, отчаянную магию: они не тронут тебя, если ты их не видишь. Он представил, как водитель «хонды» направляется в его сторону с высоко поднятой бейсбольной битой, готовой выписать смертоносную дугу.
К своему изумлению, открыв глаза, он увидел, что водитель «хонды» садится в машину. Когда тот покатил прочь, несколько человек в толпе медленно захлопали. Мартин не был уверен, выражали они порицание водителю «хонды» или разочарование тем, что он не довел дело до конца. Публика, в общем, попалась придирчивая.
Мартин опустился на колени и спросил у водителя «пежо»: «Вы как, в порядке?» — но тут его вежливо, но твердо оттерли в сторону две женщины в полицейской форме, взявшие происшествие под контроль.
Глория не видела, что там случилось. К тому времени как слух пересчитал все позвонки очереди, его словно пропустили через «испорченный телефон»: «Кого-то убили». «Небось кто-то попытался пролезть без очереди», — уверенным тоном заявила она стоявшей рядом трещотке Пэм. Глория проявляла в очередях стоическое спокойствие, и ее раздражали те, кто вертелся и жаловался, как будто эта нетерпеливость в какой-то мере отражала их личные качества. Очереди — как жизнь, прикусываешь язык и тянешь лямку. Какая жалость, что она родилась слишком поздно и не застала Вторую мировую, — она обладала именно той несгибаемостью духа, которая позволяла выстоять в военное время. В современном мире, по мнению Глории, стоицизм как добродетель сильно потерял в цене.
Она вполне понимала, почему кому-то могло захотеться убить наглеца. Дай ей волю, она бы, недолго думая, казнила уже целую толпу народа — например, тех, кто мусорит на улице; люди точно бы подумали дважды, прежде чем бросать фантик себе под ноги, если бы за это вздергивали на ближайшем фонарном столбе. Когда-то Глория была противницей смертной казни, в годы так быстро пролетевшей учебы в университете она даже ходила на демонстрацию против казней в какой-то далекой стране, которую не смогла бы найти на карте, — но теперь ее чувства приобрели совсем другое направление.
Глория любила правила, правила — это хорошо. Ей нравились правила, гласившие, что нельзя превышать скорость и парковаться на двойных желтых линиях, правила, запрещавшие бросать мусор и разрисовывать здания. Ей опротивело слушать, как люди жалуются на камеры контроля скорости и инспекторов дорожного движения, — можно подумать, правила не одинаковы для всех. Когда она была моложе, она мечтала о сексе и любви, о том, чтобы разводить кур или пчел, быть выше ростом, бегать по полям с черно-белой бордер-колли. Теперь она грезила о том, как станет привратницей, будет держать в руках судьбоносный список и вычеркивать из него имена умерших, одних впуская, другим давая от ворот поворот. Все те, кто паркуется в автобусных карманах или газует по зебре на красный свет, горько пожалеют об этом, когда Глория уставится на них поверх очков и призовет к ответу.
Глория не считала Пэм подругой, просто они были так давно знакомы, что она уже отказалась от попыток избавиться от нее. Пэм была женой Мёрдо Миллера, ближайшего друга мужа Глории. Грэм с Мёрдо ходили в одну школу в Эдинбурге, дорогое образование придало светский лоск их, в общем-то неотесанным, натурам. Теперь оба были намного богаче своих однокашников, — по словам Мёрдо, этот факт «говорил сам за себя». Глория полагала, что это не говорило ни о чем, кроме, возможно, того, что они оказались более жадными и безжалостными, чем их одноклассники. Сын строителя («Жилье от Хэттера»), Грэм начинал карьеру, таская носилки с кирпичами на одной из небольших отцовских строек. Теперь он был застройщиком с многомиллионными доходами. Мёрдо был сыном владельца маленькой охранной фирмы («Охранные услуги Хейвена») и начинал вышибалой в пабе. Теперь он заправлял крупным охранным бизнесом: клубы, пабы, футбольные матчи, концерты. У Грэма с Мёрдо было много общих деловых интересов, самых разнообразных, имевших мало отношения к строительству или охране и требовавших встреч на Джерси, Кайманах, Виргинских островах. Грэм запустил пальцы в такое количество пирогов, что ему уже давно не хватало пальцев. «Бизнес рождает бизнес, — объяснял он Глории, — деньги делают деньги». Богатые богатеют, бедные беднеют.
И Грэм, и Мёрдо жили, как того требовала респектабельность: слишком большие дома, машины, которые они каждый год меняли на новые, жены, которых они не меняли. Они носили ослепительно-белые рубашки и туфли ручной работы, у обоих была больная печень и безмятежная совесть, но под своими стареющими шкурами они оставались варварами.
— Я тебе говорила, что мы переделали ванную на первом этаже? — спросила Пэм. — Ручная роспись по трафарету. Сперва я сомневалась, но теперь мне очень даже нравится.
— Гм, — ответила Глория. — Потрясающе.
Идея посетить дневную радиопостановку («„Фриндж“. Комедийное шоу») принадлежала Пэм, и Глория составила ей компанию в надежде, что по крайней мере один из комиков окажется смешным, хотя иллюзий она не питала. В отличие от иных эдинбуржцев, которые сравнивали ежегодное пришествие Фестиваля с эпидемией чумы, Глории нравилась его атмосфера, и она с удовольствием ходила на спектакль-другой или концерт в Квинс-холле. Насчет комедии она не была так уверена.
— Как дела у Грэма? — поинтересовалась Пэм.
— Ну как, — замялась Глория, — Грэм есть Грэм.
Такова правда, Грэм был Грэмом, и Глория не могла бы сказать о муже ни больше ни меньше.
— Там полицейская машина, — заметила Пэм, встав на цыпочки, чтобы было лучше видно. — На земле кто-то лежит. Вроде мертвый. — Ее голос задрожал от волнения.
В последнее время Глория много размышляла о смерти. В начале года умерла ее старшая сестра, а несколько недель назад она получила открытку от старой университетской подруги, извещавшую, что одна их сокурсница недавно скончалась от рака. Сообщение: «На прошлой неделе умерла Джилл. Первая пошла!» — показалось ей чересчур бойким. Глории было пятьдесят девять; интересно, кто «пойдет» последним, думала она, и можно ли считать это соревнованием.
— Полицейские — женщины, — радостно прощебетала Пэм.
Сквозь толпу осторожно протиснулась «скорая». Очередь существенно подтянулась, и теперь им было видно патрульную машину. Одна из полицейских кричала собравшимся, чтобы не заходили в здание, а оставались на месте, потому что нужны показания свидетелей «происшествия». Толпа, глухая к ее воззваниям, продолжала медленно просачиваться в здание.
Глория выросла на севере страны. Ларри, ее отец, человек брюзгливый, но серьезный, продавал страховые полисы, обивая пороги тех, кто не мог позволить себе страховку. Сейчас, наверное, уже никто таким не занимается. Собственное прошлое казалось Глории антикварной редкостью, виртуальным пространством, воссозданным в музее будущего. Когда отец бывал дома, а не таскал свой ветхий портфель от одного негостеприимного порога к другому, он заваливался в кресло у камина и глотал детективы, неспешно потягивая пиво из полпинтовой стеклянной кружки. Ее мать, Тельма, работала на полставки в местной аптеке. На работе она носила белый халат до колена, компенсируя его медицинскую природу крупными позолоченными серьгами с жемчугом. Она заявляла, что по роду службы посвящена в интимные секреты всех и каждого, но, по наблюдению юной Глории, мать целыми днями торговала ортопедическими стельками и ватой и отрывалась только на Рождество, украшая витрину мишурой и подарочными наборами от «Ярдли».[156]
Родители Глории вели однообразную, вялую жизнь, которую вряд ли могли скрасить позолоченные серьги с жемчугом и детективные романы. Глория считала, что ее жизнь будет совершенно другой — что на нее снизойдет слава (как и предполагало ее имя), что она будет сиять изнутри и снаружи и прочертит пламенный след, подобно комете. Но увы!
Берил и Джок, родители Грэма, не многим отличались от родителей Глории: у них было больше денег и они дальше продвинулись по социальной лестнице, но они так же мало ждали от жизни. Они жили в симпатичном «эдинбургском бунгало» в Корсторфине, где у Джока была относительно небольшая строительная компания, приносившая хороший доход. Сам Грэм посвятил год изучению премудростей гражданского строительства в Нейпире[157] («идиотская трата времени»), а затем начал работать с отцом. Не прошло и десяти лет, как он стал председателем совета директоров целой империи — «Жилье от Хэттера. Реальные дома для реальных людей». Этот слоган много лет назад придумала сама Глория и теперь очень об этом жалела.
Грэм с Глорией поженились в Эдинбурге, а не в ее родном городе (в Эдинбурге она училась), и ее родители приехали на свадьбу, купив дешевые обратные билеты на тот же день, и уехали сразу же после того, как молодые разрезали торт. Мать Грэма готовила этот торт на Рождество и наспех переделала в свадебный. Берил всегда пекла рождественский торт в сентябре, заворачивала в белые тканевые салфетки и оставляла «доходить» в кладовой, каждую неделю осторожно разворачивая и окропляя крестильным бренди. К Рождеству белые салфетки приобретали оттенок красного дерева. Берил переживала насчет торта, поскольку до его «рождения» было еще далеко (они поженились в конце октября), но собрала волю в кулак и украсила его марципаном и королевской глазурью, как обычно, а на почетное место снеговика водрузила пластмассовых жениха с невестой, застывших в неубедительном вальсе. Все считали, что Глория беременна (это было не так), мол, с чего бы иначе Грэму на ней жениться.
Возможно, родителей смутило их решение пожениться в муниципалитете. «Но мы же с тобой не христиане, Глория», — сказал Грэм, и был прав. Сам он — воинствующий атеист, Глория, на четверть еврейка из Лидса, на четверть ирландская католичка, воспитанная в Западном Йоркшире в баптистской вере, — пассивный агностик, хотя когда два года назад она удаляла шишку на стопе в Мюррейфилде, то в больничной анкете, за неимением лучшего, в графе «вероисповедание» написала «Шотландская церковь».[158] Если она и представляла себе Бога, то в виде некой абстрактной сущности, что ошивалась у нее за левым плечом, как надоедливый попугай.
Давным-давно Глория сидела за барной стойкой в пабе на мосту Георга IV в Эдинбурге, на ней (каким бы невероятным это сейчас ни казалось) была вызывающая мини-юбка, она вдумчиво курила «Эмбасси», пила джин с апельсиновым соком и надеялась, что хороша собой, а вокруг бушевала горячая студенческая дискуссия о марксизме. Тим, ее тогдашний парень, — долговязый юноша, носивший афро еще до того, как афро вошли в моду и у белых, и у черных, — кричал больше всех и принимался размахивать руками всякий раз, когда произносил «товарный обмен» или «норма прибавочной стоимости», пока Глория потягивала свой коктейль и кивала с умным видом, надеясь, что никому не придет в голову потребовать от нее участия в разговоре, потому что она не имела ни малейшего понятия, о чем речь. Она была на втором курсе, изучала историю, но относилась к предмету довольно равнодушно, пренебрегая политикой (Абротской декларацией и Клятвой в зале для игры в мяч[159]) в пользу романтики (Роб Рой, Мария-Антуанетта) и не особенно нравясь преподавателям.
Фамилию Тима она уже не помнила, в памяти осталось только великолепное облако его волос, словно головка отцветшего одуванчика. Тим заявил собравшимся, что теперь они все — рабочий класс. Глория нахмурилась, ей не хотелось быть рабочим классом, но окружающие согласно забормотали — хотя все до единого были отпрысками врачей, адвокатов или бизнесменов, — и тут громкий голос произнес: «Дерьмо это все. Без капитализма вас бы всех здесь не было, капитализм спас человечество». Это был Грэм.
Он был в дубленке, какие носили торговцы подержанными автомобилями, и пил пиво в одиночку в углу бара. Он казался взрослым мужчиной, хотя ему не исполнилось и двадцати пяти — что тоже не возраст, теперь понимала Глория. А потом он допил пиво, повернулся к ней и сказал: «Ты идешь?» — и она соскользнула с табурета и последовала за ним как собачонка, потому что он был таким властным и привлекательным по сравнению с тем, чья голова похожа на одуванчик.
И вот всему этому подходил конец. Вчера в головной офис «Жилья от Хэттера» на Квинсферри-роуд нанес неожиданный, но вежливый визит отдел по борьбе с мошенничеством, и Грэм опасался, что они вот-вот заберутся в самые неприбранные закоулки его бизнеса. Он вернулся домой поздно, совершенно убитый, опрокинул двойной «Макаллан», даже не почувствовав вкуса, плюхнулся на диван и слепо уставился в телевизор. Глория поджарила ему баранью отбивную с оставшейся от обеда картошкой и спросила: «Они что, нашли твою черную бухгалтерию?» — и он мрачно рассмеялся: «Им никогда до меня не добраться, Глория», но впервые за те тридцать девять лет, что Глория его знала, в его голосе не было уверенности. Они сели ему на хвост, и он это знал.
Во всем было виновато то поле. Он купил участок в лесопарковой зоне без разрешения на застройку. Земля досталась ему задешево — в конце концов, без разрешения на строительство это всего лишь поле, — но потом оп! — и шести месяцев не прошло, как разрешение было получено, и теперь на северо-восточной окраине города строился уродливый район из «семейных домов» о двух, трех и четырех спальнях.
Всего-то и потребовался увесистый куш кое-кому в департаменте — Грэм проворачивал подобные сделки сотни раз, «подмазывая шестерни», по его выражению. Для Грэма это был пустяк, его грязные дела простирались далеко за пределы зеленого поля на городской окраине. Но больших людей часто губят именно пустяки.
Как только «скорая» с водителем «пежо» скрылась из виду, полицейские начали опрашивать толпу. «Будем надеяться, что получим что-нибудь с камер наблюдения», — сказала одна из них, указывая на камеру, которой Глория не заметила, высоко на стене. Глории нравилось, что все и везде находятся под наблюдением. В прошлом году Грэм установил у них в доме новую суперсовременную охранную систему — камеры, инфракрасные датчики, кнопки тревоги и бог знает что еще. Глория обожала этих маленьких роботов-помощников, неусыпно охранявших ее сад. Когда-то за людьми следило Божье око, теперь — объективы камер.
— С ним была собака. — Пэм нервно взъерошила абрикосового оттенка волосы.
— Собаку помнят все, — вздохнула офицер. — У меня есть несколько очень подробных описаний собаки, а вот с водителем «хонды» — кто во что горазд: «смуглый», «светлокожий», «высокий», «маленький», «тощий», «толстый», «слегка за двадцать», «под пятьдесят». Никто даже не записал номер его машины, уж это-то можно было догадаться сделать.
— Да, — согласилась Глория. — Можно было бы догадаться.
На радиопостановку Би-би-си они уже опоздали. Пэм была в восторге оттого, что вместо комедии их развлекла драма.
— А в четверг у меня Книжный фестиваль, — сказала она. — Ты уверена, что не хочешь пойти?
Пэм была фанаткой какого-то детективщика, который участвовал в чтениях на Книжном фестивале. Глория к детективам относилась без энтузиазма. Они высосали жизнь из ее отца, и потом, разве в мире и без того мало преступлений? Зачем их еще и выдумывать?
— Это просто способ убежать от действительности, — защищаясь, сказала Пэм.
Глория считала, что, если тебе нужно убежать от действительности, садись в машину и кати прочь. Любимым романом Глории неизменно оставалась «Анна из Зеленых Мезонинов»[160] в юности книга олицетворяла для нее пусть и идеальный, но по-прежнему осуществимый способ бытия.
— Можем посидеть где-нибудь и попить чайку, — предложила Пэм, но Глория отказалась, сославшись на «дела дома». — Какие еще дела? — спросила Пэм.
— Просто дела, — ответила Глория.
Она участвовала в аукционе на «Ибэе» на пару борзых из стаффордширского фарфора. Лот закрывался через два часа, и она хотела успеть домой вовремя.
— Какая ты секретница, Глория.
— Вовсе нет.
Белую площадку неожиданно озарили яркие вспышки, отчего окружающий мрак показался еще чернее. С разных сторон вышли шесть человек. Они двигались быстро, пересекаясь друг с другом, как солдаты, выполняющие сложные построения на плацу. Один остановился и принялся размахивать руками и вращать плечами, словно готовясь к энергичным физическим упражнениям. Все шестеро затараторили всякую чушь. «Необыкновенный Нью-Йорк, необыкновенный Нью-Йорк, необыкновенный Нью-Йорк», — произнес мужчина, и женщина ответила: «Резиновый младенец с розовым леденцом, резиновый младенец с розовым леденцом», попутно выделывая что-то похожее на тайцзи. Мужчина, размахивавший руками, теперь обращался к пустоте, тараторя на одном дыхании: «Не спится вам. Так мышь заснула б вряд ли, коль ей пришлось бы ночевать в кошачьем ухе. Коль у младенца зубки режутся, он спит тревожно. Но вас тревога сильнее гложет».[161] Бредущая, как сомнамбула, женщина резко остановилась, выдохнув: «Пушистые щеночки шебуршатся, пушистые щеночки шебуршатся». Они напоминали обитателей старинного сумасшедшего дома.
Из темноты в квадрат света шагнул мужчина, хлопнул в ладоши и заявил:
— Отлично, если все разогрелись, может, попробуем в костюмах?
Джексон подумал, не пора ли заявить о своем присутствии. Актеры — «труппа» — все утро занимались техническим прогоном. После обеда у них была запланирована генеральная репетиция, и Джексон надеялся, что в перерыв ему удастся пообедать с Джулией, но актеры уже нарядились в коричнево-серые рубахи, напоминавшие мешки для картошки. От их вида у него упало сердце. Театром для Джексона — хотя он никогда не признался бы в этом никому из них — была хорошая пантомима, желательно в компании восторженного ребенка.
Актеры приехали вчера, отрепетировав в Лондоне три недели кряду, и прошлым вечером в пабе Джексон наконец с ними познакомился. Они все пришли в экстаз — одна женщина, старше Джексона, запрыгала на месте как маленькая, а другая (их имена он уже позабыл) театрально упала перед ним на колени, воздев руки в молитве, и воскликнула: «Спаситель наш!» Джексон съежился от неловкости, он понятия не имел, как обращаться с экзальтированными персонами, в их присутствии он чувствовал себя слишком здравомыслящим и взрослым. Джулия стояла в сторонке (редкий случай) и приняла его неловкость к сведению, подмигнув ему — вроде бы распутно, хотя он не был уверен. Недавно (хватит увиливать) он признался себе, что нуждается в очках. Начало конца, отныне жизнь идет под уклон.
Джексон вошел в жизнь этой маленькой антрепризной труппы из Лондона, когда в последний момент они лишились финансирования и их выступление на эдинбургском «Фриндже» оказалось под угрозой срыва. Вовсе не из любви к театру, а потому что Джулия обхаживала и улещивала его со своей обычной и совершенно излишней чрезмерностью, хотя ей достаточно было бы просто попросить. Это была первая настоящая роль, которую ей предложили за долгое время, он даже начинал спрашивать себя (не ее, боже упаси), почему она называет себя актрисой, если практически не
Пьеса «Поиски экватора в Гренландии» была переведена с чешского (или словацкого, Джексон не вслушивался в детали) и являлась произведением экзистенциалистского, абстракционистского и совершенно невнятного толка. В ней не было ничего ни про экватор, ни про Гренландию (ни про поиски, если уж на то пошло). Джулия взяла с собой сценарий во Францию и заставила Джексона его прочесть. Она смотрела, как он читает, и каждые десять минут спрашивала: «Ну как тебе?» — будто он что-то понимал в театре. А это было не так.
— Вроде… ничего, — промямлил он.
— Так мне соглашаться?
— Боже, конечно! — выпалил он чересчур поспешно.
Прокручивая тот разговор в памяти, он понял, что она и не помышляла отказываться от роли, и спросил себя, не знала ли она с самого начала, что со средствами на постановку будет туго, и поэтому хотела, чтобы он чувствовал себя причастным? У нее вовсе не было привычки манипулировать людьми, скорее наоборот, но иногда она проявляла удивительную предусмотрительность.
— А если у нас будет аншлаг, ты вернешь свои деньги, — ободрила она, когда он предложил помочь. — И может, даже с прибылью.
«Размечталась», — подумал Джексон, но вслух ничего не сказал.
«Наш ангел-спаситель» — так Тобиас, режиссер, назвал его прошлым вечером, сжав в двусмысленных объятиях. Тобиас был голубее неба. Джексон ничего не имел против геев, ему просто хотелось, чтобы они не выпячивали так свою ориентацию, особенно когда знакомятся с ним — вот так удача! — в благопристойном и старомодном шотландском пабе, куда ходят настоящие мужики. «Спаситель», «ангел» — столько религиозных словечек от людей, которые никакого отношения к религии не имели. Джексон не видел в себе ничего ангелоподобного. Он обычный парень. Парень, который богаче их.
Джулия заметила его и подозвала жестом. Она раскраснелась, левое веко у нее дергалось — все симптомы того, что она на полном взводе. С полустертой помадой, замотанная в рубище, она была совсем на себя не похожа. Джексон понял, что утро у нее не заладилось. Тем не менее она улыбнулась и крепко его обняла (что ни говори, Джулия — настоящий боец сценического фронта), и он прижал ее к себе, ощутив на лице ее влажное, частое дыхание. Помещение, где временно обосновался их театр, находилось в подвале, в самом брюхе векового здания, изрезанного сырыми каменными коридорами, разбегавшимися во всех направлениях, и Джексон беспокоился, как бы Джулию здесь не настигла чахотка.
— Значит, с обедом не получится?
Она покачала головой:
— Мы даже не закончили толком технический прогон. Будем работать без обеда. Что делал утром?
— Гулял, зашел в один музей и в камеру-обскуру. Посмотрел могилу Францисканского Бобби…[162]
— Ох.
Джулия сразу погрустнела. При упоминании о собаке, любой собаке, ее всегда захлестывали эмоции. Если речь шла о мертвом псе, эмоциональный градус сильно подскакивал. Ну а мертвый и
— Я засвидетельствовал ему твое почтение, — сказал Джексон. — Еще я посмотрел новое здание парламента.
— И как оно?
— Даже не знаю. Новое. Странное. — Он видел, что она его не слушает. — Мне остаться?
Она запаниковала:
— Я не хочу, чтобы ты увидел спектакль раньше допремьерного показа для прессы. Он еще сыроват.
Джулия всегда высказывалась о работе с оптимизмом, так что «сыроват» следовало понимать как «ни к черту». Оба не подали виду. Вокруг глаз у Джулии появилась сеточка морщин, два года назад их, кажется, не было. Она встала на цыпочки, чтобы ему было удобнее ее поцеловать, и сказала:
— Отпускаю тебя на волю. Иди веселись.
Джексон целомудренно поцеловал ее в лоб. Вчера вечером, после паба, он предвкушал, что они с Джулией займутся яростным сексом, едва переступив порог съемной квартиры в Марчмонте, которую нашли для нее организаторы Фестиваля. Новые места всегда подстегивали в ней желание. Но она сказала:
— Милый, если я не усну
Это было непохоже на Джулию, Джулия всегда хотела секса.
Судя по липким следам скотча на стене и унитазу, который не подавал признаков белизны, пока Джексон не вылил туда две бутылки чистящего средства, раньше в этой квартире жили студенты. Джулия не чистила унитазов, она вообще не занималась хозяйством, во всяком случае такое создавалось впечатление. «Жизнь слишком коротка», — говорила она. Временами Джексону казалось, что жизнь слишком длинна. Он предлагал оплатить что-нибудь получше, подороже, пусть даже отель на весь срок, но Джулии идея не понравилась.
— Все остальные будут жить по-спартански, а я — купаться в роскоши? По-моему, это неправильно, милый, как считаешь? Актерская солидарность и все такое.
Проснувшись этим утром, он обнаружил, что ее сторона кровати холодна и гладка, словно Джулия не ворочалась рядом с ним всю ночь напролет. Он чувствовал, что марчмонтская квартира никак не отмечена ее присутствием: она не принимала ванну, не дышала, не читала — делать что-либо из этого тихо она не умела. Сердце у него чуть сжалось от грусти. Он попытался вспомнить, когда в последний раз Джулия просыпалась раньше его. Выходило, что ни разу. Джексон не любил перемены, ему нравилось думать, что все может оставаться по-прежнему. Перемены подкрадывались исподтишка, подползали к тебе, как ведущий в «Море волнуется раз». Изо дня в день они с Джулией будто бы и не менялись, но, если подумать, два года назад они были совсем другими людьми. Тогда они цеплялись друг за друга благодарно и жадно, как спасшиеся после кораблекрушения или цунами. Теперь же они просто останки, болтающиеся в океане последствий. Или остатки? Он всегда забывал, в чем разница.
— Погоди-ка, у меня для тебя кое-что есть. — Джулия покопалась в сумке и вытащила расписание «Лотианских автобусных линий».
— Расписание автобусов? — удивился он.
— Ну да, расписание автобусов. Чтобы ты мог ездить по городу. Вот, возьми мой проездной.
Джексон не привык ездить на автобусах. Он считал, что автобусы — для стариков, детей и неимущих.
— Я знаю, что такое расписание автобусов, — ответил он и тут же спохватился, что вышло довольно грубо. — Спасибо, но я, скорее всего, пойду посмотреть Замок.
— И одним могучим рывком он вырвался на свободу, — донеслось вслед.
Пробираясь по лабиринту коридоров, Джексон почти ожидал увидеть сталактиты и сталагмиты («Сталактиты с потолка, сталагмиты из земли», — неожиданно пробубнила у него в голове географичка). Подвал был высечен в скале: заплесневелые стены, тусклое освещение — от этого подземелья у Джексона по спине забегали мурашки. Он подумал об отце, как тот каждый вечер спускался в шахту.
Все здание казалось изъеденным какой-то болезнью. Джексон подозревал, что уже надышался чумными бациллами. А случись пожар, никто же не выберется отсюда живым. Пожалуй, хорошо, что пару лет назад неподалеку был большой пожар, — чуму всегда выжигали огнем. Он спросил сонную девушку в кассе, есть ли у них сертификат пожаробезопасности и нельзя ли на него взглянуть. Девица вылупила глаза, словно у Джексона только что отросла вторая голова.
Джексон во всем любил порядок. Дома, во Франции, он хранил папку с аккуратной надписью «КОГДА Я УМРУ» и всей информацией, какая только могла понадобиться, чтобы привести в порядок его дела: имя и адрес его бухгалтера и адвоката, доверенность на того же адвоката (на случай, если сам он впадет в маразм), завещание, страховой полис, данные о банковских счетах… Он надежно прикрыл все тылы, все разложил по полочкам, потому что в душе по-прежнему оставался солдатом. Джексону было сорок семь, и он не жаловался на здоровье, но знал многих, кто умер задолго до планируемого срока, и у него не было причин считать, что сам он избежит подобной участи. Что-то нам подвластно, а что-то — нет. Документы, по общему мнению, относились к первой категории.
Бывший солдат, бывший полицейский, а теперь и бывший частный детектив. Кругом бывший, если не считать Джулии. Он продал свое детективное агентство и стремительно, внезапно оставил трудовое поприще, унаследовав состояние от одной из своих клиенток, старухи по имени Бинки Рейн. Деньги были серьезные — два миллиона фунтов стерлингов, — более чем достаточно, чтобы открыть счет для дочери и купить дом во Франции, у подножия Пиренеев, с ручьем, в котором водится форель, с фруктовым садом и лугом, укомплектованным парой осликов. Его дочери Марли уже десять, в таком возрасте к осликам обычно проявляют больше интереса, чем к родителям. Французская жизнь всегда была его мечтой, а теперь стала реальностью. Удивительно, насколько вторая отличалась от первой.
Два миллиона — не так уж много, сказала Джулия. Едва хватит на квартиру в Лондоне или Нью-Йорке. «„Лирджет“ потянет миллионов на двадцать пять, — прощебетала она, — да и приличная яхта в наши дни стоит не меньше пяти». Джулия вечно была на мели, но вела себя как женщина при деньгах («В том-то и фокус, милый»). Насколько ему было известно, она не то что не бывала на этих пятимиллионных яхтах — она и близко-то их не видела. У Джексона, напротив, деньги имелись, но вел он себя как бедняк. Носил все ту же потрепанную кожаную куртку, все те же надежные ботинки «Магнум Стелз». По-прежнему был плохо подстрижен и пессимистичен. «Все остальные будут жить по-спартански, а я — купаться в роскоши? По-моему, это неправильно, милый, как считаешь?» Вполне согласен.
«Боже, если подойти с умом, можно спустить два миллиона за день», — сказала Джулия. Она, конечно же, была права. Эти два миллиона свалились на него как выигрыш в лотерею («бедняцкие деньги», как их называла Джулия). Настоящие деньги — это деньги старые, их нельзя истратить, как ни пытайся. Они передаются из поколения в поколение и
— И мы их ненавидим, — заявила Джулия. — Они — враги социалистического будущего. Которое вот-вот наступит, правда, милый? И останется с нами навсегда, аминь. Боже упаси нас от какой-нибудь адамитской утопии, ведь тогда придется жить настоящей жизнью, а не жаловаться на нее.
Джексон с сомнением посмотрел на нее. Он не был уверен, что знает, кто такие адамиты, но уточнять не собирался. Не так давно он научился читать Джулию как раскрытую книгу, теперь же порой совсем ее не понимал.
— Смирись, Джексон, — сказала она. — Рабы получили свободу и бродят по земле, скупая акции на высокорисковых азиатских рынках.
Забавно, иногда она говорила в точности как его жена. Та тоже любила поспорить. «Я спорю только с теми, кто мне нравится, — говорила Джулия. — Это значит, что я тебе доверяю». Джексон, если на то пошло, спорил только с теми, кто ему
А Джулия ошибалась. Рабы, все как один, подсели на реалити-шоу, новый опиум для народа. Он и сам их иногда смотрел — во Франции у него было широкополосное телевидение, — поражаясь людскому невежеству и безумию. Порой он включал телевизор и ему казалось, что он живет в ужасном будущем, согласия на которое не давал.
Джексон продирался сквозь длинную очередь, завязавшуюся узлом у выхода. Давали какую-то комедию. Он невольно взглянул на афишу с фотографией человека, строившего юродивую мину. «РИЧАРД МОУТ — КОМИЧЕСКАЯ ВИАГРА ДЛЯ МОЗГОВ». Джексон долго не мог понять, над чем тут смеяться. «В мое время, — подумал он, — комедии были смешными». «В мое время» — так говорят старики, чье время уже давно позади.
Вырвавшись на тусклый дневной свет, он оказался в ловушке между древними многоквартирными домами, которые таращились друг на друга с противоположных сторон улицы, делая ее похожей на туннель, где царила вечная ночь. Если бы не толпы народа, эту улицу легко можно было принять за съемочную площадку какой-нибудь экранизации Диккенса. Спутать с прошлым.
По словам Джулии, помещение было неплохое, хотя они и досадовали, что «не попали в „Траверс“». «Но и это очень неплохо, — уверяла она. — В центре, людей полно». Насчет людей Джулия была права, народ валом валил, прямо «полчища», как сказал бы его отец. Отец Джексона был шахтером, уроженцем Файфа, и он вряд ли стал бы тратить время на дорогую и процветающую столицу. Слишком пафосно. «Пафосно» — словечко Джулии. В лексиконе Джексона было полно чужих слов, в основном французских, потому что теперь там было его «постоянное местожительство», что вовсе не означало «дом».
Если не считать того, что его зачали в Эршире (если верить отцу), где родители проводили отпуск, Джексон прежде не бывал в Шотландии и никогда всерьез не думал туда поехать. Теперь этот факт вдруг показался ему странным (и полным психологического подтекста). Выйдя вчера из поезда на вокзале Уэверли, Джексон ожидал, что отцовские шотландские гены дадут о себе знать. Он думал, что, возможно, почувствует эмоциональную связь с неведомым прошлым, начнет узнавать лица прохожих, что свернет за угол или поднимется по ступеням — и там его ждет озарение. Но Эдинбург показался ему более чужим, чем Париж.
Протискиваясь сквозь толпу, он пытался сообразить, в какой стороне Замок. Древняя, птичья часть его мозга, благодаря которой он обычно прекрасно ориентировался, похоже, по приезде в Эдинбург взяла отпуск, скорее всего, потому, что его низвели до пешехода («низвели» — вполне уместное слово, взглянем правде в лицо, пешеходы — создания низшего порядка). Он не мог разобраться в эдинбургской топографии без контакта с компасом, то есть с рулем. Для Джексона машина была продолжением мысли. Переезжая во Францию, он покинул свою старую любовь «БМВ» и теперь владел новеньким «мерседесом» за сто пятьдесят тысяч евро, запрятанным в сарай.
Конечно, сейчас у него в кармане был проездной на автобус. Он не понимал, как можно обходиться без машины. «Ходить пешком», — говорила Джулия. Джулия мало ходила пешком, она ездила на метро или на велосипеде. Джексон не мог представить себе ничего опаснее, чем раскатывать по Лондону на велосипеде. («Ты всегда так переживал по пустякам, — спросила она, — или только после встречи со мной начал?») Бесшабашность Джулии не знала пределов — потому ли, что ей не приходила в голову мысль о смерти, или потому, что ей было наплевать? Если не считать единственной сестры, все родные Джулии умерли. Вероятно, это и было причиной ее беспечного отношения к собственному существованию. («Мы все когда-нибудь умрем». Да, но не прямо сейчас.)
— Признайся, Джексон, без машины ты чувствуешь себя
«Кастрат» — вполне в ее духе, старомодно и театрально.
— Ничего подобного, — возразил он. — Я чувствую, что никуда не могу
— Ты добираешься кое-куда прямо сейчас.
Они как раз проезжали Морпет. «Вперед, в другие страны», — сказал он, когда они сели в поезд, а теперь, через несколько часов, в своей типичной манере ломать логику разговора, Джулия вдруг заявила сердито:
— Что еще за «другие страны»? Шотландия — часть Британской империи.
— Знаю, я учился в школе. Просто, по-моему, это глупо: Эдинбург — столица ничем не хуже Лондона, и земли к северу от Англии исторически всегда были
— Ей-богу, — примирительно сказала Джулия, — я и понятия не имела, что тебя это так заденет.
Джулия ошибалась, «кастратом» его делало вовсе не отсутствие машины. Виноваты были деньги. Настоящие мужики зарабатывают на жизнь потом и кровью. Роют носом землю, как в прямом смысле, так и в переносном. А не проводят дни, закачивая в айпод грустное кантри и угощая яблоками французских осликов.
Он вышел из театра как раз вовремя, чтобы увидеть, как серебристый «пежо» поцеловался с «хондой-сивик» (вот уж действительно машина для неудачников). Из «хонды» вылез парень, брызжа слюной от ярости, — без особых на то причин, ему даже бампер не помяли. Джексон заметил акцент — англичанин, как и он сам. Чужаки на чужбине. На водителе «хонды» были водительские перчатки. Джексон никогда не понимал, зачем они вообще нужны. Водитель «пежо» не отличался крупными габаритами, но на вид был жилистый и крепкий, из тех, что могут о себе позаботиться, однако его осанка и жесты выражали готовность решить все полюбовно — это навело Джексона на мысль, что тот привык иметь дело с опасностью, в армии или полиции. Он почувствовал прилив симпатии к водителю «пежо».
Водитель «хонды», напротив, не на шутку распсиховался, и, когда он вдруг вытащил бейсбольную биту, Джексон понял, что она была у него в руках, уже когда тот вылезал из машины. «Преднамеренные тяжкие телесные повреждения», — подумал в нем полицейский. Здесь это наверняка называется по-другому, здесь небось все называется по-другому. На заднем сиденье «хонды» была собака, Джексон слышал ее раскатистый, басовитый лай и видел, как она таранит рылом стекло, явно мечтая выбраться и прикончить парня из «пежо». Правду говорят, что владельцы собак похожи на своих питомцев. Джулия до сих пор оплакивала своего друга детства, вертлявого терьера Плута. И вот пожалуйста, она сама вылитый вертлявый терьер.
При виде бейсбольной биты в Джексоне вдруг заговорил старый инстинкт. Он начал быстро выбираться из толпы, привстав на цыпочки, готовый к любому повороту событий, но не успел он подобраться поближе, как кто-то из очереди метнул в водителя «хонды» портфель, застав громилу врасплох. Джексон остановился. Он не хотел вмешиваться без необходимости. Тип из «хонды» поднялся и уехал, на несколько минут разминувшись с полицейской машиной. От приближающегося воя сирены у Джексона быстрее забилось сердце. Во французской глубинке полицейскую сирену не услышишь. Из машины вышли две женщины-полицейских, обе молоденькие, одна симпатичнее другой; флуоресцентные желтые куртки и массивные пояса придавали им внушительности.
Парень, швырнувший портфель, сидел на обочине с таким видом, будто вот-вот потеряет сознание. Джексон заговорил с ним:
— Вы в порядке? Попробуйте опустить голову между ногами.
Предложение требовало акробатических навыков и имело явный сексуальный подтекст, но владелец портфеля попытался сделать как велено.
— Вам чем-то помочь? — Джексон присел рядом на корточки. — Как вас зовут?
Парень покачал головой, словно понятия не имел. Он был бледен как мел.
— Меня зовут Джексон Броуди, — сказал Джексон. — Я когда-то работал в полиции. — Джексона внезапно пробрала дрожь. Вот и все, вся его жизнь уместилась в двух фразах: «Меня зовут Джексон Броуди. Я когда-то работал в полиции». — Вам помочь?
— Спасибо, я в порядке, — выдавил из себя мужчина. — Простите. Мартин Кэннинг, — добавил он.
— Передо мной-то что извиняться, вы же не меня отправили в нокдаун.
Ему не стоило этого говорить. Мужчину охватил ужас.
— Я не нападал на него. Я пытался помочь ему. — Он указал на водителя «пежо», по-прежнему лежавшего посреди улицы, но теперь в окружении бригады «скорой».
— Знаю-знаю. Я видел. Послушайте, я дам вам номер своего мобильного. Если понадобится свидетель, если возникнут проблемы с полицией или тем типом из «хонды» — звоните. Но я уверен, что проблем не будет. Не волнуйтесь.
Джексон записал свой номер на обороте фестивальной рекламки, завалявшейся в кармане, и протянул ее мужчине. Потом поднялся, отметив про себя, как скрипнули суставы. Он хотел поскорее уйти. Ему не нравилось находиться на месте преступления и видеть, как всем заправляют девочки-полицейские едва старше его дочери, — он ощущал себя древним старцем. Он был здесь лишним. Его вдруг укололо желание получить свой жетон обратно.
Джексон запомнил номер «хонды», но полицейским его не сказал. «Наверняка кто-нибудь еще записал. Вокруг и без меня хватает свидетелей», — решил он. На самом деле ему не хотелось увязнуть в бюрократической волоките. Раз он не главный, нечего ему тут делать. В конце концов он просто шел мимо.
Арчи с Хэмишем придумали план. Они были прямо как актеры, как будто снимались в кино. Они вошли в магазин поодиночке, с интервалом в несколько минут, потому что, если в магазин одновременно входило больше одного подростка, у продавцов начинался острый приступ паранойи. (Бред. Сколько тысяч раз Арчи с Хэмишем заходили вместе и
Все это время Арчи продолжал притворяться, что рассматривает товары. Но вообще-то, он их
Был первый день нового триместра, большая перемена, и Арчи еще не успел разобраться, делает ли их школьная форма более или менее безобидными в глазах продавцов. Это была форма «хорошей школы» — его мать солгала насчет своего места жительства, подсунув адрес подруги, чтобы сын попал в школу Гиллеспи.[164] И после этого она заявляет, что врать нехорошо! Она все время врет. А что получил Арчи? Только две долгие поездки на автобусе каждый день.
Разгар Фестиваля, практически еще середина лета, по городу слоняются толпы сраных иностранцев и туристов — все в отпуске, развлекаются, а у них уже начался учебный год. «Этого достаточно, чтобы толкнуть пацана на преступление, не правда ли, Арчи?» — спросил Хэмиш. У него была странная манера выражаться. Поначалу Арчи заподозрил его в манерности, но потом решил, что это просто аристократические замашки. Хэмиша исключили из Феттса,[165] он пришел в класс Арчи только год назад. Он был со странностями, но Арчи списывал это на его богатство.
Магазинчик в Грассмаркете, торгующий экипировкой для сноубордистов, — просто находка. Прелесть. И всего одна продавщица — размалеванная стервозина. Ему захотелось «сделать это» с ней, чтобы преподать ей урок. Ему пока не доводилось «делать это» ни с одной девчонкой, но он думал об этом девяносто процентов времени, когда бодрствовал, и сто — когда спал.
Он позвонил Хэмишу и сбросил, и Хэмиш принялся отрабатывать свой драматический номер: «Мама, ты о чем? Какая больница? Но ведь утром с папой все было в порядке» — и так далее, пока Арчи засовывал в сумку квиксилверовскую футболку. Может, Хэмиш был недостаточно убедителен, может, размалеванная стервозина оказалась не такой уж тормознутой, но вдруг они оба рванули за дверь и помчались, как, вашу мать,
— Сонная корова, даже из магазина поленилась выпереться. — Он огляделся по сторонам. — Что здесь происходит?
— Фиг знает.
— Драка, — произнес Хэмиш, триумфально вытянув руку в небо. — Ура!
Арчи увидел бейсбольную биту, увидел сжавшегося на дороге парня. Повернулся к Хэмишу и сказал:
— Клёво.
Одна из полицейских спросила: «Вы поедете с ним в больницу?» Похоже, она решила, что он друг пострадавшего, и, поскольку других друзей у того рядом не оказалось, Мартин с сознанием долга полез в «скорую».
Только когда они наконец доехали до новой Королевской больницы на окраине города, он понял, что при нем нет сумки. Мартин помнил, как портфель тяжело прогромыхал по мокрым булыжникам, шлепнувшись на мостовую, но, что случилось потом, понятия не имел. Никакой катастрофы, все данные были предусмотрительно скопированы на крошечный лиловый кусок пластика — карту памяти «Сони» у него в бумажнике, и еще одна дополнительная копия лежала в столе в «офисе». Он представил, как человек, подобравший его ноутбук, открывает папку «Мои документы», читает его книгу, находит ее полным дерьмом, декламирует отрывки друзьям и они все уписываются со смеху, — почему-то человек, подобравший его ноутбук, должен был непременно «уписываться со смеху», а не просто смеяться. И уж точно не хихикать. Свободный от предрассудков среднего класса, не такой жалкий («Ты — просто старая баба», — не раз говорил ему отец), как Мартин, этот человек решил бы, что и жизнь Мартина, и его книги достойны одних насмешек. «Что-то случилось, Берти, — прошептала Нина, балансируя у него на плечах, чтобы получше разглядеть лорда Карстерса в засаженной пальмами оранжерее замка Данрот». Берти — семнадцатилетний помощник Нины Райли, которого она вытащила из трясины браконьерства.
В ноутбуке была и переписка («Большое спасибо за ваше письмо. Очень рад, что вам нравятся книги о Нине Райли. С наилучшими пожеланиями, Алекс Блейк»). Возможно, уписавшись со смеху, незнакомцы найдут его адрес и вернут ноутбук. А может, наведаются к нему в гости и обчистят дом сверху донизу. А может, компьютер переехала машина и загадочная материнская плата уже раздавлена, а жидкокристаллический экран искорежен.
Водитель «пежо» был в полном сознании и ясной памяти. На виске у него вздулась устрашающего вида шишка, словно под кожу запихали яйцо.
— Мой добрый самаритянин, — сказал он женщине-парамедику, кивнув на Мартина. — Спас мне жизнь.
— В самом деле? — Медсестра не знала, верить ли подобной гиперболе.
Водителя «пежо» закутали, как младенца, в большое белое хлопчатобумажное одеяло. С трудом высвободив руку, он потянулся к Мартину.
— Пол Брэдли, — произнес он.
Мартин потряс его руку:
— Мартин Кэннинг.
Он постарался не сдавливать руку водителя «пежо» слишком сильно, чтобы не сделать ему больно, но потом забеспокоился, что рукопожатие оказалось слишком вялым. Когда речь заходила о мужском знакомстве, отец Мартина, Гарри, был непреклонен («Тоже мне Мэри-Эллен Дряблые Ручонки — жми руку по-мужски»). Мартин зря беспокоился — рука у Пола Брэдли оказалась на удивление маленькой и гладкой, а пожатие — жестким и механическим, как у автомата.
Мартин не прикасался к другому человеку уже несколько месяцев, разве что случайно: взял сдачу у кассирши в супермаркете, подержал блевавшего Ричарда Моута над унитазом, когда тот перепил на вечеринке. Неделю назад он помог пожилой женщине сесть в автобус и удивился, как его тронуло прикосновение ее невесомой пергаментной руки.
— Вам бы самому прилечь не мешало, — сказал Пол Брэдли. — На вас лица нет.
— Правда? — Он немедленно почувствовал слабость.
— Неприятное, похоже, было происшествие, — вставила парамедик.
«Происшествие» — так назвала полицейская эту вспышку дорожной агрессии. «Нам нужно будет вас опросить как свидетеля происшествия, сэр». Милое нейтральное слово, вполне может означать «увлекательное приключение». Может, так ему и описывать собственную передрягу: «Да, ну так вот, в России со мной приключилось досадное происшествие…»?
Регистраторша в приемном покое спросила данные водителя «пежо», и Мартин понял, что забыл его имя. Пострадавшего укатили дальше, а сестра посмотрела на Мартина учительским взглядом и сказала:
— Вы не могли бы выяснить? И узнайте его адрес и кто ближайшие родственники.
Отправившись на поиски водителя «пежо», Мартин обнаружил его в отгороженном занавесками пространстве, где ему измеряли давление.
— Извините, — прошептал Мартин, — мне нужны его данные.
Водитель «пежо» попытался сесть, но медсестра мягко толкнула его обратно.
— Приятель, возьми у меня в куртке бумажник, — сказал водитель «пежо», поверженный навзничь.
В углу на металлическом стуле висела черная кожаная куртка. Мартин осторожно залез во внутренний карман и достал бумажник. Было что-то странно интимное в том, чтобы лазить по чужим карманам, словно он воровал от нужды. Куртка была из дорогой, мягкой кожи. «Ягненок», — догадался Мартин и подавил в себе желание надеть ее и ощутить себя в чужой шкуре. Он помахал сестре бумажником, мол, нашел, что искал, и больше ничего не замышляет, и она мило ему улыбнулась.
— Присмотреть за вашей сумкой? — спросил он у водителя «пежо»; сумка — портплед — приехала вместе с ними на «скорой».
— Спасибо, — ответил тот, и Мартин решил, что согласие получено; почти пустой на вид портплед оказался удивительно тяжелым.
Регистраторша тщательно изучила содержимое бумажника. Полу Брэдли было тридцать семь лет, он жил в Северном Лондоне. В бумажнике оказались водительские права, пачка двадцатифунтовых банкнот и квитанция из «Эйвис» на прокат «пежо». И ничего больше — ни кредитных карт, ни фотографий, ни клочков бумаги с записанными наспех телефонами, ни чеков, ни билетных корешков. Ни намека на ближайших родственников. Мартин предложил на эту роль себя, и регистраторша возразила: «Вы даже не знали, как его зовут», но все же написала на бланке: «Мартин Кэннинг».
— Пресвитерианец? — спросила она, на что Мартин ответил:
— Он англичанин. Напишите лучше «англиканец».
Интересно, какая официальная церковь в Уэльсе?
Он понятия не имел.
Больница больше напоминала вокзал или аэропорт, место остановок и пересадок, а не пункт назначения. Там было кафе и магазин, скорее даже небольшой супермаркет. Ничто не указывало на то, что где-то здесь есть больные.
Он уселся ждать в приемном покое. Надо уж довести дело до конца. Пролистал от корки до корки «Старинные дома» и «Хелло!», оба трехлетней давности. Ему вспомнилось, как он где-то читал, что гепатит С может долго жить вне человеческого тела. Вирус можно подхватить, просто дотронувшись до чего-нибудь — дверной ручки, чашки, журнала. Эти журналы старше самой больницы. Должно быть, их сложили в коробку и перевезли сюда из старого здания на Лористон-плейс. Мартин был там как-то в отделении скорой помощи, когда мать ошпарила руку, в кои-то веки удосужившись его навестить. Это единственное, что ей запомнилось, — не поездка в Хоуптаун-хаус, где они наслаждались пейзажем и пили чай, не обед в «Помпадуре» в отеле «Каледонский», не посещение Холирудского дворца — только как она облилась кипятком из чайника. «Из твоего чайника», — подчеркнула она, будто Мартин нес прямую ответственность за температуру кипения воды.
Тамошнее приемное отделение — грязь, старые, провонявшие мочой стулья — было как из Третьего мира. Мать увели в смотровую, за бледно-зеленые шторы в засохших пятнах крови. Теперь в старой больнице, помимо всего прочего, еще и квартиры. Странно, что кому-то хочется жить там, где раньше люди умирали и мучились от боли или изнемогали от скуки в очередях поликлиники. Сам Мартин жил в викторианском особняке в Мёрчистоне, и на месте его дома, скорее всего, раньше было поле. Жить там, где раньше было поле, а не морг или операционная, как-то поприятней. Хотя сейчас всем на это плевать — охота за жильем в Эдинбурге перебивает все остальные инстинкты. На прошлой неделе в газетах писали про купленный за сто тысяч фунтов гараж. Мартин решил, что в нем наверняка собираются жить.
Он купил свой дом три года назад. После переезда в Эдинбург, подписав первый контракт с издательством, он снял маленькую квартирку неподалеку от Ферри-роуд и начал копить на что-нибудь получше. Им владело то же безумие, что и остальными охотниками за недвижимостью, — он кропотливо изучал объявления о продаже и со спринтерской скоростью метался на просмотры домов по вечерам в четверг и днем в воскресенье.
В дом в Мёрчистоне он влюбился, едва переступив порог. В каждой комнате ему мерещились тайны и тени, за витражными окнами угасал туманный октябрьский день. «Роскошно», — подумал он. В его воображении тут же ожили картины прошлого, послышался смех старомодно одетых детей: на мальчиках — школьные картузы в полоску, на девочках — платья с оборками и белые носочки по щиколотку. Они секретничали, обдумывая веселые проказы перед камином в детской. В доме кипела жизнь: горничная прилежно мыла и драила — никакой тебе классовой ненависти, — а иногда подстрекала детей к новым шалостям и сама принимала в них участие. Еще были садовник и кухарка, которая готовила старомодные блюда (копченая селедка, бланманже, картофельные запеканки с мясом). И за всем этим надзирала чета любящих родителей, снисходительных и добродушных, — впрочем, когда проказы заходили слишком далеко, они делались суровы и строги. Отец каждый день ездил на работу в город, где занимался чем-то таинственным в своей «конторе», а матушка собирала подруг на партию-другую бридж и писала письма. Случались и мрачные времена: однажды отца по ошибке объявили преступником или даже шпионом и семью ввергло в нужду (матушка справилась со всем просто великолепно), но потом правда восторжествовала и все вернулось на круги своя.
— Я его покупаю, — заявил он агентше, которая показывала ему дом.
— Как и те десять человек, которые оставили заявки до вас.
Она не поняла, что это «Я его покупаю» не просто озвучивало намерение купить объект недвижимости — осмотреть, поторговаться и заплатить, — то был крик души, не знавшей домашнего очага. После детства, проведенного в переездах из одного военного городка в другой, отрочества в интернате и преподавательского коттеджа в школьном кампусе в Озерном крае, Мартин жаждал обрести собственный дом. Как-то в университете сокурсник подсунул ему тест на словесные ассоциации для своей работы по психологии, и, дойдя до слова «дом», Мартин будто споткнулся о пустоту — оно не вызвало в нем никаких чувств.
Когда Гарри, его отец, вышел в отставку, мать попыталась убедить мужа вернуться в ее родной Эдинбург, в чем потерпела жестокую неудачу, и вместо этого они переехали в Истборн. Оказалось (ничего удивительного), что Гарри совершенно непригоден к штатской жизни, к оседлому существованию в добротном доме ленточной застройки, с тремя спальнями, отделанном изнутри светлым деревом, на тихой улочке в пяти минутах от Ла-Манша. Море оставляло его равнодушным, он каждое утро совершал короткую прогулку вдоль берега, но не для удовольствия, а чтобы поддерживать форму. Все, и особенно жена, вздохнули с облегчением, когда спустя три года после отставки он скончался от сердечного приступа, повздорив с соседом из-за того, что тот припарковал машину у них перед домом.
— Он никак не мог взять в толк, что дорога — общая, — объясняла мать Мартину с Кристофером на похоронах, словно в этом крылась причина его смерти.
У матери не хватило духу уехать из Истборна — она всегда была слабохарактерной, — но и Мартина, и Кристофера тянуло обратно в Шотландию (точно угря или лосося на нересте), и оба поселились от матери как можно дальше.
Кристофер был сметчиком и жил не по средствам в Шотландских границах[166] с женой Шиной (невротичкой и стервой) и двумя на удивление милыми детьми-подростками. Географически братьев разделяло небольшое расстояние, но они почти не виделись. С Кристофером было непросто, в его манере общения с миром виделось что-то неестественное и надуманное, — казалось, он копирует окружающих, надеясь стать для них приятнее и подлиннее, что ли. Мартин уже давно оставил надежду стать как все.
Ни Мартин, ни Кристофер не считали Истборн «домом», матери не хватало индивидуальности, чтобы создать домашний уют. Они говорили друг другу: «Когда собираешься в домину?» — словно само здание обладало натурой посильнее, чем их мать; и притом оно было совершенно безликим — каждые пару лет его перекрашивали в тот же невнятный светло-коричневый цвет, но вскоре стены вновь обретали свой обычный, никотиново-желтый оттенок. Мать была заядлой курильщицей, пожалуй, он мог бы назвать это ее основной чертой. Мартин представлял себе ад как бесконечное дождливое воскресенье в материнском доме: январь, вечные четыре пополудни на часах и запах рагу из говяжьей рульки в непроветриваемой кухне. Табачный дым, жидкий чай, сводящая челюсти приторность глазированных пирожных. В видеомагнитофоне — кассета с «Чисто английскими убийствами».
Мать уже превратилась в трясущуюся старуху, но умирать пока не собиралась. Кристофер, едва сводивший концы с концами, жаловался, что таким манером она вполне может его пережить и, мол, не унаследовать ему половину истборнского дома, по которой плачет его банковский счет.
Мартин навестил мать вскоре после того, как впервые попал в списки бестселлеров, и показал ей «Пятьдесят лучших книг недели» в «Букселлере»: «Алекс Блейк — это я, литературный псевдоним». Он засмеялся, а она вздохнула: «Ох, Мартин», — мол, надо ж быть таким невероятным занудой. Покупая дом в Мёрчистоне, он, возможно, и не был уверен, как сделать так, чтобы просто дом превратился в «домашний очаг», но он точно знал, как делать не нужно.
Кристофер заезжал к Мартину всего один раз, сразу после покупки дома. Встреча вышла неприятная, в основном из-за Шины, настоящей змеи подколодной.
— На хрена тебе такой огромный дом, Мартин? — спросил Кристофер. — Ты ведь живешь один.
— Может, женюсь, заведу детей, — защищаясь, ответил тот, на что Шина тут же гоготнула:
— Это ты-то?
Наверху была маленькая комната с окнами в сад, Мартин наметил ее под кабинет. Ему казалось, что в такой комнате он мог бы написать что-нибудь сильное, с характером, не избитые банальности о Нине Райли, а роман, каждая страница которого была бы пронизана творческой полемикой страсти и разума, — произведение, способное изменить жизнь. Увы, ничего подобного не произошло, более того, стоило ему купить этот дом, как вся жизнь, которую Мартин в нем ощущал, испарилась. Теперь, когда он переступал порог, у него появлялось чувство, что здесь вообще никто никогда не жил, даже он сам. Никаких веселых шалостей. «Веселый» — Мартину всегда нравилось это слово. Если бы у него были дети, он обязательно назвал бы их именами, излучающими веселье, — Санни и Мерри, например. Имя создает человека. Есть что-то особенное в именах, вдохновленных религией: Пейшенс, Грейс, Честити, Фейт.[167] Лучше пусть тебя зовут в честь добродетели, нежели довольствоваться безликим «Мартин». Джексон Броуди — вот хорошее имя. Случившееся не выбило его из колеи («Когда-то я был полицейским»), тогда как сам Мартин переволновался до тошноты. То было не приятное волнение, не участие в веселых шалостях, но участие в «происшествии».
В университете он одно время встречался с девушкой по имени Шторм (что бы про него ни думали, у него были подружки). Этот опыт — именно опыт, а не отношения — и привел его к убеждению, что люди соответствуют своим именам. Если сравнивать, то «Мартин» звучало довольно вяло, а вот «Алекс Блейк» — определенно источало энергию. Издатели сочли настоящие имя и фамилию Мартина недостаточно «пробивными». Псевдоним Алекс Блейк выбрали после долгих дискуссий, к которым Мартина особенно не допускали. «Твердое, серьезное имя, — заявила редактор, — для баланса». Для баланса чего с чем, она не уточнила.
Он случайно пнул портплед Пола Брэдли и вместо ожидаемой мягкости одежды почувствовал внутри что-то твердое и неподатливое. Интересно, что носит с собой человек, сохраняющий завидную выдержку даже после удара по голове? Откуда он взялся? Куда ехал? Пол Брэдли не производил впечатления фестивального туриста, у него в городе явно были дела поважнее.
Мартин посмотрел на запястье и вспомнил, что утром так и не нашел свои часы. Он подозревал, что их «одолжил» Ричард Моут. Он все время что-нибудь одалживал, явно считая, что если гостишь в доме, значит, можешь смело распоряжаться всеми вещами хозяина. Гость то и дело прибирал к рукам Мартиновы книги, рубашки, айпод («Ну и дерьмо ты слушаешь, Мартин»). Он даже нашел запасные ключи от машины и, похоже, решил, что может пользоваться ею когда вздумается.
Часы были «Ролекс», модель «Яхт-мастер», — Мартин купил их, чтобы отметить издание своей первой книги. От такого мотовства у него разыгрались угрызения совести, и он счел своим долгом пожертвовать аналогичную сумму на благотворительность, дабы усмирить совесть. Фонд помощи нуждающимся в протезах поставлял искусственные конечности жертвам противопехотных мин. Где-то на невообразимо далеких задворках цивилизации за эти деньги можно было купить сотню рук и ног. Конечно, если бы он не купил «Ролекс», то смог бы купить две сотни рук и ног, поэтому, вместо того чтобы рассосаться, его вина удвоилась. По сравнению с домом в Мёрчистоне часы — просто дешевка. На стоимость дома он, пожалуй, мог бы снабдить искусственными конечностями всех инвалидов в мире. Часы он продолжал носить, несмотря на то что они ежедневно напоминали ему о том
Скорее всего, Ричард Моут уже отыграл свое шоу и засел в каком-нибудь баре, чтобы пить и общаться с народом — налаживать связи. В этот вечер Би-би-си записывало специальный выпуск — выступления сразу нескольких комиков. Собственное шоу Ричарда начиналось в десять. «Комедия всегда происходит ночью», — объяснил он Мартину, и тому это утверждение показалось довольно забавным, о чем он Ричарду и сказал. «Ага», — лаконично и очень по-лондонски отозвался Ричард. Он был эстрадным юмористом, но отнюдь не весельчаком и за две недели знакомства ни разу не рассмешил Мартина, во всяком случае умышленно. Возможно, он берег себя для десятичасового шоу. Дни его славы пришлись на восьмидесятые, благодарное время для политических острот. После того как Тэтчер попросили вон, звезда Ричарда Моута покатилась к закату, хотя так и не закатилась достаточно далеко, чтобы он мог устроить себе торжественное возвращение. Моут держался на плаву за счет «альтернативных» викторин, ток-шоу и даже кое-каких (плохо сыгранных) ролей в театре.
В общем, Мартин решил, что уж лучше читать старые, засиженные микробами журналы в больнице и ждать новостей о незнакомце, чем социализироваться в каком-нибудь баре на пару с Ричардом Моутом.
Ричард был другом друга одного знакомого. Он возник пару месяцев назад, сообщил, что «дает шоу на „Фриндже“», и спросил, не сдаст ли Мартин ему комнату. Мартин молча проклял всю цепочку друзей за то, что раздают его номер телефона кому попало. Ему всегда было трудно сказать «нет». Несколько лет назад Мартин отчаянно пытался закончить книгу, но его постоянно отвлекали посетители — вереница туристов из Порлока (так он о них думал),[168] и он завел привычку держать в прихожей плащ и пустой дипломат, чтобы, как только прозвенит звонок, набросить плащ, подхватить дипломат и сказать: «Простите, как раз собирался выходить».
Он тогда только переехал в Эдинбург из Озерного края и пытался завести новые знакомства, начать с чистого листа насыщенную общением жизнь, мечтая, что сказанное за глаза: «Это старый пердун Кэннинг» — превратится в: «Мартин Кэннинг, приятно познакомиться. Я? О, я писатель. Детективы пишу. Последний называется „Горский танец“. Стал бестселлером, да. Где черпаю идеи? Ах, даже не знаю, у меня всегда было живое воображение, желание творить. Знаете, как это бывает». Но в действительности вместо общения его жизнь насытилась всевозможными типами, с которыми он не желал иметь ничего общего, и ему потребовалось несколько месяцев (в особо трудных случаях — лет), чтобы от них отвязаться. Похоже, ни у одного из этих нежеланных знакомцев не было занятия лучше, чем навещать Мартина в любое время дня и ночи. Один из них — по имени Брайан Лигат — отличался особенным постоянством.
Брайан был неудачником лет сорока, в анамнезе — неопубликованная рукопись и горькая обида на всех литературных агентов Британии, ни один из которых так и не разглядел в нем гения. Мартин видел несколько писем, сочиненных Брайаном в ответ на многочисленные отказы. Они содержали фразы типа «Тупая, тупая, тупая, заносчивая английская стерва» и «Я знаю, где ты живешь, жопа безграмотная» и пугали Мартина своим безумием. Брайан показывал ему свою рукопись, «величайший шедевр» под названием «Водитель последнего автобуса». «Гм, — вежливо буркнул Мартин, возвращая текст Брайану, — весьма необычно. Писать ты умеешь, вне всяких сомнений». И это была правда, писать Брайан действительно умел — мог взять ручку с бирюзовыми чернилами и заполнить страницу крупным, петлявым почерком, хаотично разбросав глаголы по предложениям, в которых каждый знак препинания кричал о сумасшествии автора. Но Брайан знал, где живет Мартин, так что лучше было поостеречься.
В тот день, услышав звонок, Мартин накинул плащ, подхватил дипломат и рывком открыл дверь. На пороге стоял Брайан, с надеждой во взоре переминаясь с ноги на ногу.
— Брайан! — приветствовал он гостя с деланной веселостью. — Какой сюрприз. Извини, но я как раз собрался выходить.
— Куда идешь?
— Опаздываю на поезд.
— Я провожу тебя на вокзал, — бодро предложил Брайан.
— Да не стоит.
— Мне не трудно.
Так они вместе отправились в Ньюкасл, сев в половине двенадцатого на поезд до Лондона. В Ньюкасле Мартин выбрал в центре первое попавшееся офисное здание и со словами: «Ну, я пошел» — нырнул в лифт. Он оказался на восьмом этаже в офисе торговцев таймшерами, где с облегчением побеседовал о покупке роскошной виллы во Флориде, «в непосредственной близости от поля для гольфа и других мест отдыха». Уходя, он взял неподписанные бумаги с собой, «чтобы просмотреть на досуге», и выбросил их в ближайшую урну. Разумеется, Брайан ждал его в фойе. «Как прошло?» — радушно поинтересовался он, увидев Мартина. Они вместе вернулись в Эдинбург пятичасовым поездом, и как-то так получилось, что на вокзале Уэверли Брайан уселся с ним в такси. Мартин думал, что бы сказать, но на ум не шло ничего, кроме «Свали из моей жизни навсегда, больной придурок», и, когда он расплачивался за такси, Брайан был уже на полпути к его порогу со словами: «Я поставлю чайник? Хотел обсудить с тобой свой роман. Подумываю переписать его в настоящем времени».
Годом позже Брайан Лигат разбился насмерть в Солсберийских скалах. Прыгнул он вниз или упал (или его столкнули), осталось невыясненным. Услышав о гибели Брайана, Мартин почувствовал в равной мере облегчение и вину. Нужно было бы как-то помочь этому увязшему в иллюзиях типу, но Мартин выдавливал из себя только: «Ты потрясающе используешь просторечия».
Поэтому, оказавшись перед фактом, он не смог отказать Ричарду Моуту. На вопрос: «Так сколько мне это будет стоить?» — Мартин тут же возразил: «Даже не думайте, я ничего с вас не возьму». В подарок Ричард вручил ему DVD со своим последним турне, через несколько дней купил бутылку вина, большую часть которой выпил сам, а в качестве помощи по дому один раз загрузил посудомоечную машину, попытавшись превратить эту рутинную задачу в комический скетч. Когда Ричард вышел из кухни, Мартину пришлось уложить всю посуду заново. Еще он пожарил себе дорогой стейк, забрызгав всю плиту жиром. Остальное время гость питался в ресторанах.
Два дня назад, в день премьеры (которой Мартину удалось избежать), Ричард пригласил его на карри с «народом», приехавшим на шоу из Лондона. Мартин предложил пойти в «Калпну» на площади Святого Патрика, потому что был вегетарианцем («В общем, не ем то, у чего есть лицо»), но в итоге они оказались в отчаянно плотоядном месте, которое порекомендовал Ричарду «народ» из Лондона. Когда принесли счет, Мартин неожиданно для себя настоял на том, чтобы заплатить за всех. «Спасибо огромное, Мартин, — поблагодарил один из лондонцев, — хотя, вообще-то, я мог списать это на представительские расходы».
— У вас здесь не курят, да? — поинтересовался Ричард через десять минут после приезда, и Мартину пришлось выбирать между личиной гостеприимного хозяина и желанием обнаружить свою ненависть ко всему, связанному с сигаретами.
— Ну… — протянул он, и Ричард тут же добавил:
— Разумеется, я буду курить только у себя в комнате. Чтобы не заставлять вас дышать отвратительным канцерогенным дымом.
Но каждое утро, спускаясь в гостиную, Мартин обнаруживал гору окурков на блюдце или тарелке (а один раз и в супнице), позаимствованных из веджвудского сервиза, который Мартин купил, переехав в этот дом.
Возвращался Ричард очень поздно и, спасибо ему, не вылезал из постели до полудня. А потом повисал на телефоне. У него был новый видеофон, которым Мартин вежливо восхитился («Стильная штука, правда?» — согласился Ричард), хотя про себя подумал, что аппарат чудной и довольно громоздкий — напоминает коммуникатор из «Звездного пути». Для звонка Ричард скачал мелодию из «Робин Гуда», старого сериала пятидесятых годов, — ее глупое металлическое треньканье медленно сводило Мартина с ума. В качестве антидота он скачал в собственный телефон пение птиц и был приятно удивлен тем, насколько естественно оно звучит.
Оглянувшись, Мартин увидел на стене в приемном покое часы: они показывали половину второго. По его ощущениям, было намного больше, день потерял форму, исказился под обрушившимся грузом реальности.
Шоу Ричарда Моута удостоилось язвительной рецензии в «Скотсмене», там сообщалось, помимо прочего, что «юмор Ричарда Моута уже давно трещит по швам от банальностей. Он шьет и порет все тот же материал, что и десять лет назад. Мир ушел вперед, а Ричард Моут отстал». Мартину даже читать это было неловко. Он не мог признаться Ричарду, что видел статью, потому что тогда переживать за ее отвратительный тон пришлось бы им обоим. Он сам успел наесться плохих рецензий и знал, в какой ужас они способны ввергнуть.
— Никогда не читаю рецензии, — угрюмо высказался Ричард после премьеры.
Мартин ему не поверил. Все читают отзывы о своей работе. Уже несколько лет прошло с тех пор, как Ричард «засветился на Фестивале», и какие бы чувства он ни испытывал когда-нибудь к Эдинбургу (в начале карьеры он имел здесь оглушительный успех), они успели выродиться в неприязнь.
— Понимаешь, это отличный город, — заявил он одному из лондонского «народа» на плотоядной оргии в вызывающем клаустрофобию, битком набитом индийском ресторане. — Куда ни глянь — красота, но у него нет
Мартина покоробила фамильярность, с которой Ричард упомянул Нокса. Ему захотелось сказать: «Да, Нокс был угрюмым, скаредным пуританином и ублюдком, но он был
— Именно! — поддакнул другой лондонец.
На нем были узкие очки в массивной черной оправе, и курил он еще больше, чем Ричард. Мартин, носивший очки с восьми лет, предпочитал легкие модели без оправы, стремясь скрыть свой дефект зрения, а не делать его частью имиджа.
— Нет либидо — в точку, Ричард. — Мужчина с очками в черной оправе ткнул сигаретой в воздух, дабы подчеркнуть свое согласие. — Эдинбург — он такой и есть.
Мартину хотелось защитить свой родной город, но он не мог придумать как. Да, правда, либидо у Эдинбурга нет, но кто захотел бы жить в городе, у которого оно есть?
— Барселона! — выкрикнул другой приятель Ричарда через стол (они неслабо надрались и расшумелись), и тип в старомодных, но стильных очках рявкнул в ответ:
— Рио-де-Жанейро!
И они все принялись выкрикивать названия городов («Марсель! Нью-Йорк!»), пока не добрались до Амстердама и не затеяли спор, собственное у голландской столицы либидо или в ней «просто эксплуатируется, продается и покупается либидо разных людей».
— Секс, капитализм, — вяло вмешался Ричард, — в чем разница?
Мартин ожидал шутки, но напрасно. Он лично считал, что между этими понятиями большая разница, но потом вспомнил, как раздевался перед Ириной в том отвратительном гостиничном номере с видом на Неву и шуршащими вдоль плинтусов тараканами. «Отличная обивка. Для комфорта, а не для скорости»[170] — пошутил он, сжавшись от смущения. «
— Девочки, — вдруг заявил еще один, — нужно снять девочек.
Остальные поддержали эту идею с пугающим энтузиазмом.
— Стриптиз! — Ричард прыснул, как подросток.
— Прости, Мартин, — сказал другой. — Извини, что мы так выпячиваем свою гетеросексуальность.
— Вы думаете, что я гей? — удивился Мартин.
Все повернулись к нему, словно он впервые сказал что-то интересное.
— В этом нет ничего такого, Мартин, — сказал Ричард. — Все мы геи.
Мартин поспорил бы с этим смехотворным заявлением, но он только что обнаружил, что жует кусок курятины из своего «овощного бирьяни». Он незаметно вытащил мясо изо рта и положил на край тарелки. Хрящеватые останки бедной замученной птицы, которую накачивали гормонами, антибиотиками и водой где-то в далекой стране. Он почти готов был ее оплакать.
— Мартин, все в порядке, — сказал Ричард Моут и похлопал его по спине. — Здесь все свои.
Ричард сообщил, что оставил ему в кассе билет на радиошоу (не спросив, хочет ли он, собственно, туда пойти), но, когда Мартин обратился к безразличной девице за стойкой, та спросила у второй безразличной девицы: «Ты видела пригласительные на имя Ричарда Моута?» Вторая девица состроила гримасу и оглянулась по сторонам, а первая снова уставилась в монитор.
Мартин поймал себя на том, что рассматривает афишу — снимок кривляющегося Ричарда крупным планом. И подпись: «КОМИЧЕСКАЯ ВИАГРА ДЛЯ МОЗГОВ». Мартин подумал, что звучит скорее отталкивающе, нежели завлекательно.
Никаких дальнейших действий от барышень не последовало, и тогда Мартин указал на хлипкую деревянную «голубятню» для корреспонденции на задней стене: под каждой ячейкой была приклеена скотчем бумажка с именем, в ячейке «Ричард Моут» лежал белый конверт. Вторая безразличная девица прочитала имя на конверте. «Мартин Кэннинг?» — подозрительно спросила она и, не дожидаясь подтверждения, протянула ему конверт. Он проверил билеты и нашел на одном из них наспех накарябанное послание: «Твоя машина перед „Макбетом“ на Лит-уок, привет, Р.».
— Я могу войти? — спросил он, и первая девица, не отрывая взгляда от монитора, ответила:
— Нет, вы должны встать в очередь.
— Спасибо.
Он так и не удостоился их внимания, точно был невидимкой.
И он встал в очередь. А потом из «хонды» вылез громила с бейсбольной битой.
Джексон пробирался по Королевской Миле через пестрящую шотландской клеткой толпу, пока не очутился у Замка, вздымавшегося на вершине вулканической скалы, подобно катарской твердыне. Купив билет, он пошел по эспланаде мимо высоченных подмостков для Эдинбургского парада военных оркестров. Джулия завидовала, что «на этих барабанщиков настоящий аншлаг» и билеты «на вес золота», впрочем, не успели они приехать в Эдинбург, как незнакомец на улице (назвавшийся волынщиком, хотя никакой волынки при нем не было) вручил ей контрамарки на парад. Она попыталась впихнуть их Джексону, но тот не мог представить себе ничего хуже, чем торчать два часа в сырой летней тьме, наблюдая претенциозный спектакль, который не имеет ничего общего с военной действительностью.
— Не думай о них как о военных, — сказала Джулия. — Это же просто театр. Волынки и барабаны, — зачитала она из программки, выданной самозваным волынщиком, — и шоу армейских мотоциклистов-каскадеров. Горские танцы? О, посмотри, даже танцы русских казаков. Здорово, правда?
— Нет.
Джексон не верил, что пьеса Джулии соберет хоть какую-то кассу, что найдутся желающие отдать настоящие деньги за то, чтобы увидеть «Поиски экватора в Гренландии».
Замок производил жуткое впечатление: снизу он казался прямо декорацией к шотландским легендам, но внутри этих грозных стен веяло холодной сыростью и обреченностью. (Отцу там наверняка нравилось.) Замок казался не столько воплощением инженерного замысла, сколько органическим образованием из тесаного камня и шероховатого черного базальта, махиной с кровавой историей. Джексон купил путеводитель, но аудиогида брать не стал — он терпеть не мог этот монотонный женский (всегда женский) голос, срыгивающий полупереваренную информацию. Вроде голоса в его спутниковом навигаторе («Джейн»). Он пробовал другие голоса, но ни один не подошел: французский был слишком сексуален, американский — слишком американист, что же касается итальянского… Даже если бы Джексон знал язык, он едва ли доверился бы указаниям итальянца. Потому он всегда возвращался к спокойным, но настоятельным интонациям Джейн, женщины, которая была уверена в своей правоте. Все равно что ехать с женой. С бывшей женой.
Он вспомнил, что взял у Джулии фотоаппарат, и сделал несколько снимков с крепостного вала. Джулия никогда не снимала пейзажи — в фотографиях без людей нет смысла, говорила она, — поэтому он попросил группу японских туристов щелкнуть его рядом с Часовой пушкой. Японцы пришли в страшный восторг и, прежде чем последовать, словно стайка мальков, за своим гидом, втиснулись в кадр вместе с Джексоном.
Джулия всегда широко улыбалась в камеру, как будто счастлива по уши. Некоторым это дано, некоторым — нет. Сам Джексон на фотографиях обычно выглядел хмуро. А может, и не только на фотографиях. Джулия как-то сказала ему, что в его манере держаться «есть что-то угрожающее»; такое восприятие собственной персоны его встревожило. Для снимка с японцами он постарался напустить на себя благодушный вид. На секунду ему стало завидно. Приятно, наверное, быть частью группы. Большинство считало его нелюдимом, но он подозревал, что комфортнее всего ощущал себя, когда принадлежал системе: сперва армии, затем — полиции. По мнению Джексона, значимость индивидуального начала была сильно завышена.
Он нашел столик в открытом кафе и заказал чай и лимонный кекс с маком. Из-за маковых зернышек казалось, что кекс засижен насекомыми, и Джексон едва к нему притронулся. Джулия считала, что прогулка не прогулка, если не завершить ее чаем с пирожными. Он знал про Джулию все. Он мог бы участвовать в одной из этих викторин «Мистер и миссис» и ответить на все вопросы о том, что она любит и что нет. Сумела бы она ответить на вопросы о нем? Он этого искренне не знал.
В ожидании залпа Часовой пушки толпа возбужденно зашуршала. Если верить рассказам, эдинбуржцы были слишком скупы, чтобы раскошелиться на двенадцать залпов в полдень, поэтому ограничились одним в час дня. Интересно, это правда? Неужели шотландцы и впрямь такие скупердяи? Сам наполовину шотландец (хоть он этого и не чувствовал), Джексон считал, что не жалел денег, даже когда у него их не было. Теперь, когда деньги появились, он старался делиться своим богатством направо и налево — бриллиантовые серьги для Джулии, стадо коров для африканской деревушки. Сейчас благотворительностью можно заниматься через интернет — это не сложнее, чем копаться на виртуальных полках
Джексон сознавал, что с того самого момента, как унаследовал эти деньги, он искал способ снять их бремя со своей совести, — в нем говорил пуританин, негромко твердивший: что не выстрадано, то тебе и не нужно. Что его восхищало в Джулии, так это ее полный и безоговорочный гедонизм. И нельзя сказать, что на долю Джулии не выпало страданий, горя она хлебнула не меньше, чем Джексон. У них обоих убили сестер, оба росли без матери, старший брат Джексона и старшая сестра Джулии — оба покончили с собой. Одно несчастье на другом. О таком обычно не говорят, признаваться посторонним в душевном разладе — сомнительная затея. Ему нравилось, что в семейном прошлом Джулии наворочено даже больше, чем в его собственном. Они были парой невообразимых сирот.
Джексон стоял бок о бок с Джулией в полицейском морге, взирая на хрупкие, точно птичьи, косточки ее давно пропавшей сестры Оливии. Подобные вещи надолго погружают душу в тень, и Джексон боялся, что сблизило их с Джулией не что иное, как схожее понимание потери. Он подозревал, что это не слишком здоровая основа для отношений, но, возможно, разделенное горе связывает прочнее, нежели, к примеру, взаимная любовь к лыжам, или тайской кухне, или другим вещам, на которых пары строят свою жизнь?
— Пара? — задумчиво повторила Джулия, когда он завел разговор на эту тему. — Значит, ты так о нас думаешь?
— А ты разве нет? — обеспокоенно спросил он, и она рассмеялась:
— Конечно, — и тряхнула головой, отчего собранные на макушке кудри запрыгали, как пружинки.
Он хорошо знал этот жест, почти всегда означавший, что Джулия кривит душой.
— Ты не считаешь нас парой?
— Я думаю о нас как о тебе и обо мне, — сказала Джулия. — Двое людей, а не половинки целого.
Одна из черт Джулии, которые нравились Джексону, — это ее независимость, одна из черт Джулии, которые ему не нравились, — это ее независимость. В Лондоне у нее была своя жизнь, Джексон приезжал к ней в гости, она наведывалась к нему в Пиренеи, где они разжигали огромные камины с каменной кладкой, и пили много вина, и много занимались сексом, и мечтали о том, чтобы завести пиренейскую овчарку (Джулия мечтала). Иногда они ездили в Париж — оба его обожали, — но потом она всегда возвращалась в Лондон. «Я для тебя все равно что курортный роман», — пожаловался как-то Джексон, на что Джулия ответила: «А разве это не здорово?»
В апреле, на ее день рожденья, Джексон отвез Джулию в Венецию, в отель «Чиприани», хотя потом оба пришли к выводу, что целая неделя не просто в Венеции, а еще и в «Чиприани» — немного перебор. Джулия сказала, что это как найти лучший на свете торт и не есть ничего больше, пока «не начнет тошнить от того самого лакомства, коим ты так грезил». Джексон подумал, уж не цитата ли это из какой-нибудь пьесы, — она часто говорила цитатами, и он почти никогда не узнавал их.
— Начнем с того, что я не люблю сладкое, — довольно сердито заметил он.
— Да и жизнь, в общем, не коробка шоколадных конфет! — откликнулась она.
Эту фразу он узнал. Джексон терпеть не мог этот фильм.[171] Они тогда плыли на вапоретто по Большому каналу, и Джексон щелкнул ее на фоне церкви Санта-Мария делла Салюте. В Венеции все напоминало сценические декорации. Джулия была в своей стихии.
В ее день рожденья Джексон заказал вечернюю экскурсию на гондоле — как и каждый второй турист в Венеции.
— Он ведь не будет петь, правда? — прошептала Джулия, когда они устраивались на обитом красным бархатом сиденье.
— Надеюсь, что нет. По-моему, за пение нужно доплачивать.
Гондольер в полосатой фуфайке и соломенном канотье был ходячим клише из путеводителя. Джексону вспомнилось катание на плоскодонках в Кембридже. Кембридж — там он жил в доденежные времена, там выросла Джулия, там сейчас росла его дочь. Раньше он не считал Кембридж домом, домом была (как ни странно) армия или мрачный город, где прошло его детство, где в его воспоминаниях, да, пожалуй, и в реальности, всегда шел дождь. Сейчас, оглядываясь в прошлое (вот насмешка судьбы), он понимал, что, видимо, Кембридж и был его настоящим домом, где он чувствовал себя в безопасности, где у него была крыша над головой, жена и ребенок. Тоже своего рода система. До и после — вот как он думал о своей жизни. До и после наследства.
Петь гондольер не стал, и вся затея оказалась не такой уж и пошлой. Ночью Венеция была еще великолепнее, фонари отражались в черной воде мягким блеском драгоценных камней, а за каждым поворотом канала возникало что-нибудь неожиданное и чудесное. Настроение У Джексона становилось все более поэтическим, но тут Джулия прошипела ему в ухо: «Только не вздумай сделать мне предложение». У него и в мыслях не было ничего подобного, но эти ее слова — и интонация, та же, с которой она высказала опасение насчет поющего гондольера, — вызвали в нем раздражение. Это почему ему нельзя сделать ей предложение? Что в этом такого ужасного? Понимая, что обстановка не располагает к спорам (Венеция, день рожденья, гондола и т. д.), он все же не удержался и перешел в оборону:
— Значит, ты бы за меня не вышла?
— Так ты делаешь мне предложение?
— Нет. Просто спрашиваю: ты бы мне отказала?
— Конечно. — (Они попали в «пробку» на канале, протискиваясь мимо гондолы с грузом американцев на борту.) — Джексон, смотри на вещи здраво. Ни ты, ни я не подходим для брака.
— Я — подхожу, — возразил он, — а ты никогда не была замужем, откуда тебе знать?
— Это не довод.
Джулия отвернулась и принялась демонстративно рассматривать окна проплывающих мимо палаццо. Гондольеру наконец удалось обойти американцев, и гондолу сильно качнуло.
— Так что ты думаешь о наших отношениях? — не отставал он, зная, что совершает ошибку. — Будем изредка встречаться, когда тебе приспичит, трахаться до одури, а через несколько лет тебе это надоест, и прости-прощай? Ты так себе это представляешь? Джулия, побойся Бога, — в его голосе прорезался сарказм, — ты еще ни с кем так долго не встречалась. Какой у тебя был рекорд до меня — неделя?
— А ты, я вижу, всерьез озаботился этим вопросом.
— Конечно. А ты что, нет?
— По крайней мере, я не делаю мрачных прогнозов. — Джулия смягчилась. — Дорогой, ты правда думаешь, что если мы поженимся, то не сможем друг другу надоесть?
— Нет, но дело не в этом.
— Именно в этом. Джексон, хватит брюзжать, ты портишь такой прекрасный вечер.
Но вечер был уже испорчен.
Джексон не был уверен, что хочет жениться на Джулии, но его беспокоило столь яростное неприятие этой идеи. Он знал, что, если снова поднять тему отношений, не избежать крупного скандала, и эта мысль на удивление сильно его задевала.
Над городом громыхнула Часовая пушка, туристы, как и полагается, вздрогнули и рассмеялись. Обычай давно не имел никакого отношения к отсчету времени и явно отдавал театром — шоу для япошек и янки. Ничего общего с грохотом настоящей артиллерии. Настоящие снаряды либо загадочно трещат и хлопают вдалеке, либо взрываются так близко, что у тебя лопаются барабанные перепонки.
Он осмотрел здание в глубине Замка, где находился Шотландский национальный военный мемориал. Внутри оказалось на удивление красиво — в стиле движения искусств и ремесел[172] просветила его Джулия. Огромные красные книги были заполнены бесчисленными именами павших. Он знал, что где-то в их недрах есть имена троих его двоюродных дедов (они были братьями, какое несчастье для матери), но не стал их искать. Шотландцы мотались по миру, сколачивая Британскую империю, а потом умирали за нее. Его отец не воевал во Второй мировой: шахтеры освобождались от воинской повинности. «Как будто послабление какое, — усмехался тот, — пахать под землей по две смены». В шестнадцать, закончив школу, Джексон решил наниматься на шахту, но отец заявил, что не для того всю жизнь надрывался «в этой вонючей дыре», чтобы сын пошел по его стопам. Тогда Джексон записался в армию, в Йоркширский полк, потому что именно Йоркшир был его домом, а не это продуваемое всеми ветрами царство серого камня. Его брат Фрэнсис работал в шахте сварщиком, и отец не имел ничего против. Но к тому времени, как Джексону исполнилось шестнадцать, Фрэнсис был уже мертв, и Джексон оставался у отца единственным из троих детей, что, вероятно, добавляло ему ценности, хоть старый хрен никогда этого и не показывал.
Шеренги мертвецов, таблички с именами солдат, женщин, моряков торгового флота оставили Джексона равнодушным (смерть — обычное дело). Даже строки из Биньона: «На закате солнца и утром / Мы будем помнить их»[173] — на мемориале женским вспомогательным службам тронули его меньше обычного. Волнение в нем пробудило нечто иное — маленький барельеф, высеченный в полутора футах от пола, с изображением клетки с канарейками и стайки мышей. И подпись — «Друзьям проходчиков». Он сморгнул слезы, поперхнулся и громко покашлял, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции. Джулия бы тут же бухнулась на колени и принялась гладить камень, точно зверюшку. Может, даже поцеловала бы. Надо бы привести ее сюда после премьеры спектакля. Ей понравится.
Выйдя наружу, он постоял во дворе и сфотографировал здание мемориала, заранее зная, что, когда он покажет фотографию Джулии, на ней не окажется ничего примечательного.
Этот фотоаппарат он подарил Джулии на Рождество — симпатичный увесистый цифровой «Кэнон», напоминавший Джексону военное снаряжение. На карте памяти сохранились их венецианские фотографии, и он пролистал маленькие цветные картинки, похожие на масляные миниатюры, пока пил чай в кафе Замка. Голубое весеннее небо всю ту неделю оставалось безоблачным, и снимки на дисплее казались крошечными декорациями кисти Каналетто с подрисованными Джулией и Джексоном. Вместе они были только на двух фотографиях: одну сделал услужливый турист-немец на мосту Риальто, а вторую сам Джексон с помощью автоспуска — они с Джулией сидят на гигантской кровати в номере «Чиприани» и чокаются бокалами с шампанским. Это было перед прогулкой на гондоле.
Джулия была очень фотогенична и включала сияние своей ярко накрашенной улыбки на полную мощность для каждого кадра. Улыбка у нее замечательная. Джексон вздохнул, расплатился за чай с кексом, добавив щедрые чаевые, и покинул Замок.
То́лпы, подобно раскаленной лаве, что некогда сформировала местный ландшафт, текли по Королевской Миле, огибая препятствия — статую Дэвида Юма,[174] мима, волынщика, студенческие театральные труппы, людей, раздающих рекламки (их было просто тьма), еще одного волынщика, глотателя огня, жонглера факелами, женщину в наряде Марии Стюарт, мужчину в наряде Шерлока Холмса. Еще одного волынщика. Город был определенно
Он спустился к Холирудскому дворцу, купил бумажный кулек картошки фри и пошел обратно по Королевской Миле. Еще один день без происшествий, подумал Джексон. И это хорошо, напомнил он себе. Как там в китайском проклятии? «Чтоб тебе жить в интересные времена». И все же могло бы быть
Должно быть, он сходил за местного — кто-то из толпы, швед или норвежец, спросил у него дорогу, и Джексон ответил:
— Извините, я здесь чужой.
Так ведь обычно не говорят? «Чужой». Правильнее было бы сказать «приезжий». Чужой — все равно что чужак, то есть угроза.
— Турист, — поправился он, — я тоже турист.
Глория открыла парадную дверь и оказалась лицом к лицу с очередной парочкой женщин-полицейских. Они были как две капли воды похожи на тех, что она видела накануне, словно их достали из одной коробки.
— Миссис Хэттер? — спросила одна из них, заранее состроив мину, подобающую плохим новостям. — Миссис Глория Хэттер?
Грэм не сидел, как думала Глория, на экстренном совещании со своими бухгалтерами на Шарлотт-сквер. Он лежал в отделении скорой помощи Королевской больницы, сраженный сердечным приступом в номере отеля «Апекс» в компании некой Джоджо. Глория подумала, что так могли бы звать клоуна, но оказалось, что имя принадлежит девушке по вызову, иначе говоря — шлюхе.
— Называйте вещи своими именами, — вздохнула Глория.
Полицейские («Я — констебль Клэр Депонио, а это констебль Джемма Нэш») были похожи на подростков, нарядившихся в полицейскую форму для костюмированной вечеринки.
— Можно было просто позвонить.
Глория приготовила чай, и они уселись на ее обитый персиковым дамастом диван в персиковой гостиной, аккуратно разместив чашки с блюдцами ройял-долтоновского фарфора на коленях, и принялись вежливо клевать домашнее песочное печенье. Глория не сомневалась, что у них есть дела поважнее, но они явно были благодарны за передышку.
— Хоть какое-то разнообразие, — заявила одна из них (Клэр).
Джемма сообщила, что они заняты по горло, потому что вспышка «летнего гриппа» «посшибала» офицеров лотианской полиции, «как кегли».
— У вас красивый дом, — со знанием дела заметила Клэр.
Глория обвела взглядом персиковую гостиную, пытаясь увидеть комнату чужими глазами. Интересно, чего ей будет не хватать, если она всего этого лишится? Муркрофтского фарфора? Китайских ковров? Стаффордширских статуэток? Она обожала свою коллекцию стаффордширских статуэток. Она не будет скучать по картине над камином — полотну XIX века на охотничью тему, изображавшему объятого ужасом оленя в окружении стаи обезумевших гончих, — Мёрдо Миллер подарил ее Грэму на шестидесятилетие. И она точно сможет обойтись без той уродливой штуковины — награды «Шотландскому бизнесмену года», занимающей почетное место на каминной полке рядом со свадебной фотографией Грэма и Глории — единственной, как оказалось, фотографией, оставшейся у них со свадьбы. Глория была уверена, что, случись пожар и возникни у Грэма необходимость выбирать между свадебной фотографией и наградой «Шотландскому бизнесмену», он спасет неказистое плексигласовое изваяние. Более того, если ему придется выбирать между своей наградой и Глорией, он наверняка предпочтет спасти награду.
Констебль Клэр взяла свадебную фотографию и спросила, сочувственно наклонив голову, как будто Грэм уже окончательно списан со счетов:
— Это ваш муж?
Глория спросила себя, не странно ли, что она попивает чай из хрупкой долтоновской чашки, вместо того чтобы нестись сломя голову в отделение скорой помощи, как подобает верной супруге. Упрямый факт участия во всем этом Джоджо явно поколебал ее преданность долгу. Омрачил ликование по поводу вдруг ставшей такой возможной смерти Грэма.
Глория забрала фотографию у Клэр и внимательно посмотрела на снимок:
— Это было тридцать девять лет назад.
— Вам полагается медаль за долгую службу, — откликнулась Джемма, а Клэр сказала:
— Извините, что выражаюсь, но это чертовски долгий срок. Очень жаль, что все случилось именно так, ну, как его нашли и вообще. Вам, должно быть, неприятно.
— Все они мудаки, — пробормотала дурнушка Джемма.
Тяжелая серебряная рамка свадебной фотографии не могла скрыть того, что снимал непрофессионал. Она пожелтела от времени и напоминала любительский снимок, сделанный несколько криворуким родственником (как оно и было). Глория не могла понять отсутствия инициативы со стороны родителей, как ее, так и Грэмовых, запечатлеть тот день на пленке как положено.
Она жалела, что у нее не было настоящей белой свадьбы со всеми прилагающимися атрибутами, потому что тогда, пожелай Глория вспомнить прошлое, она смогла бы открыть большой, в белом кожаном переплете альбом с фотографиями, подтверждающими, что когда-то у нее была семья, которая заботилась о ней больше, чем ей в то время казалось, и все в этом альбоме навсегда остались бы красивыми. А главным персонажем была бы сама Глория — сияющая и тоненькая, не подозревающая, что жизнь уже ускользает из-под ног. Глорию очень удивило, что Грэма нашли в «Апексе», это совсем не в его стиле.
Вообще-то, свадьба у них была скорее коричневой. Грэм надел модный костюм цвета «негритянской кожи», как его беспечно называли, когда Глория была маленькой. На Глории было меховое манто из грассмаркетовской комиссионки, в стиле сороковых, сшитое из канадского бобра в ту пору, когда никто не задумывался над тем, хорошо ли это — носить мех. Хотя теперь Глория больше не носила шкур животных поверх своей собственной, манто на фотографии не вызывало у нее чувства протеста — те бобры уже давно упокоились с миром, прожив у себя в Канаде счастливую и беззаботную довоенную жизнь.
Если бы у Глории был белый альбом в кожаном переплете, ее мать, отец и старшая сестра — все были бы на его страницах. И конечно же, Джилл, та, что «первая пошла!», — она приехала на свадьбу с компанией школьных друзей и пила ночь напролет, когда все уже легли спать. Брата Глории, Джонатана, на фотографиях бы не было, потому что он умер в восемнадцать лет. Глории тогда было только четырнадцать, и она по-детски надеялась, что однажды он вернется. Теперь, когда она стала старше и понимала, что он ушел навсегда, она скучала по брату больше, чем сразу после его смерти.
Глядя, как девушки-полицейские садятся в патрульную машину, Глория подумала о Грэме в номере отеля, как он лежит на двуспальной кровати со шпоновым изголовьем, щелкает каналами телевизора, поглощает стейк с жареной картошкой и жалким подобием салата, уговаривает полбутылки красного сухого и ждет, когда придет женщина, чтобы заняться с ним профессиональным сексом. Сколько раз он предавал ее таким мерзким способом, пока она сидела дома в компании широкоэкранного телевизора «Авант» от «Банг-энд-Олуфсен»! Догадывалась ли она в глубине души о чем-то подобном? Наивность не оправдывает глупость.
Глория случайно опустила взгляд и заметила, что на ней свободный кашемировый кардиган из универмага «Дженнерс», песочного цвета, с медными пуговицами, который подходил только под одно определение — унылый. Так одевалась бы ее мать, будь у той побольше денег. Этот теткинский кашемир подтверждал то, что Глория подозревала уже давно: она шагнула из молодости в старость, ухитрившись упустить все то хорошее, что есть в промежутке.
Знакомое чувство. У Глории часто возникало ощущение, что ее жизнь — анфилада комнат, и стоит перейти в следующую, как выясняется, что все остальные ее уже покинули. Она родилась всего через год после войны, наложившей серьезный отпечаток на их домашний быт. Отец вспоминал, как воевал «вместе с Монти»,[176] словно они бились плечом к плечу, а мать трудилась в тылу, героически занимаясь огородом и курами. Глория выросла с чувством, что упустила нечто исключительно важное, то, что никогда больше не повторится (так, разумеется, и было), и что ее жизнь из-за этого обречена быть блеклой. Примерно то же она чувствовала по отношению к шестидесятым. Ее юность пришлась на пору затишья между двумя революционными эпохами. К тому времени, как свингующие шестидесятые набрали обороты, Глория была уже замужем и выводила маркером на магнитной доске списки покупок.
Если бы она могла повернуть время вспять, то не слезла бы с табурета у стойки в пабе на мосту Георга IV и не пошла бы за Грэмом. Она бы получила диплом, переехала в Лондон, носила бы высокие каблуки и элегантные деловые костюмы (сохранила бы фигуру), напивалась бы по выходным и занималась сексом со столькими мужчинами, что и имен бы их не помнила, не говоря уже о лицах. Она посмотрела на часы: аукцион на «Ибэе» закрылся. Интересно, перебили ли ее ставку на стаффордширских борзых? Даже на краю могилы Грэм умудряется все портить.
По дороге к новой больнице, находившейся в Маленькой Франции, Глория прокручивала в уме предстоящий разговор с Грэмом. Джемма с Клэр предупредили ее, что он без сознания, но Глория почему-то не думала, что это помешает ему говорить. Грэм всегда говорил — это была его отличительная черта, поэтому, созерцая мужа в отделении скорой, подключенного к куче мигающих и пищащих мониторов, она ждала, что сейчас он откроет глаза и выдаст что-нибудь из своего репертуара («Глория, где тебя носило, мать твою?»). Его безмолвность и неподвижность ее озадачили.
Консультант объяснил Глории, что у Грэма была «перегрузка» и остановка сердца. Его «система» довольно долго не «заводилась», в результате чего сейчас он находится в коме, и неясно, выйдет ли из нее.
— По нашим подсчетам, — заявил консультант, — один из ста мужчин умирает во время полового акта. Пульс мужчины во время секса с женой составляет девяносто ударов в минуту. С любовницей — подскакивает до ста шестидесяти.
— А с девицей по вызову?
— Небось просто зашкаливает, — жизнерадостно ответил консультант. — Конечно, его удалось бы оживить быстрее, если б он не был связан.
— Связан?
— Девушка, что была с ним, пыталась его реанимировать, весьма находчивая особа.
— Связан?
Глория обнаружила весьма находчивую особу с клоунским именем Джоджо в приемной. Выяснилось, что ее зовут Татьяна.
— Я Глория, — сказала Глория.
— Привет, Глория, — откликнулась Татьяна, растягивая звуки, отчего приветствие прозвучало слегка зловеще, как у злодейки из фильмов о Джеймсе Бонде.
— Его жена, — пояснила Глория на всякий случай.
— Знаю. Грэм о вас рассказывает.
Глория попыталась представить, в какой момент взаимодействия Грэма с девицей по вызову речь могла зайти о ней. До, после, во время?
— Нет, не во время, — сказала Татьяна. — В процессе он не может говорить. — Она выразительно подняла брови в ответ на немой вопрос Глории. — Кляп.
— Кляп? — пробормотала Глория за чашкой кофе со слойкой в больничном кафетерии. Она впервые оказалась в новой больнице и несколько растерялась от ее сходства с торговым центром.
— Глушит крики, — как ни в чем не бывало объяснила Татьяна, разматывая булочку-улитку с изюмом и аккуратно отправляя кусочек в рот (манера, напомнившая Глории белок у нее в саду).
Глория нахмурилась, пытаясь представить, как можно быть привязанным к кровати в номере «Апекса». Никак? У кроватей ведь нет столбиков.
— А что он говорит? — спросила она. — Когда у него во рту нет кляпа.
Татьяна пожала плечами:
— Да всякое.
— Откуда вы? — спросила Глория.
— Из Толлкросса, — ответила Татьяна.
— Нет, вообще откуда? — уточнила Глория, и девушка сверкнула на нее своими зелеными кошачьими глазами.
— Из России, я русская.
На мгновение Глории почудились бескрайние березовые рощи и незнакомые прокуренные кофейни, хотя эта девушка, скорее всего, жила в бетонной многоэтажке в каком-нибудь до ужаса мрачном пригороде.
На ней были джинсы и спортивная майка, наряд явно нерабочий.
— Нет, конечно, — подтвердила она, — костюм здесь. — И показала содержимое большой сумки.
Глория успела заметить пряжки, что-то кожаное и подобие корсета, который на долю секунды заставил ее вспомнить бледно-розовое боди на шнуровке, которое носила ее мать.
— Ему нравится подчиняться, — зевнула Татьяна. — Влиятельные мужики все такие. Что Грэм, что его друзья.
Его
— О боже!
Она подумала о Мёрдо, муже Пэм. Пэм раскатывала по городу на своей новенькой «Ауди-А8» — в бридж-клуб, в спортклуб, на чай в «Плезир-дю-шоколя». А Мёрдо в это время чем занимался? Страшно даже подумать.
Она вздохнула. Значит, вот чего Грэм хотел на самом деле — не «Уиндзмур» и не «Кантри-кэжуалз», не унылые медные пуговицы, а чтобы женщина, которая ему в дочери годится, связывала его, как индейку? Странно, как то, чего совсем не ожидал, в итоге совершенно тебя не удивляет.
Глория заметила крошечные золотые распятия в ушах Татьяны. Неужто она религиозна? Русские перестали быть коммунистами и ударились в религию? О таких вещах не принято спрашивать. Только не в Британии. Когда они были в отпуске на Маврикии, водитель, который вез их из аэропорта в отель, спросил у Глории: «Вы молитесь?» — с бухты-барахты, и пяти минут не прошло, как он посадил их в машину и забросил чемоданы в багажник. «Иногда», — ответила она. Это была неправда, но разочаровывать его своей безбожностью Глории не хотелось.
Глория никогда не понимала, зачем носить орудие пытки и казни в качестве украшения. С таким же успехом можно нацепить на себя петлю висельника или гильотину. По крайней мере, распятия у Татьяны в ушах были простые, без корчащихся в смертных муках близнецов-Иисусов. Неужели эти крестики не отпугивают клиентов? Евреи, мусульмане, атеисты, вампиры — каково им?
Татьяна вдруг разговорилась. Ее отец был «великим клоуном». (Возможно, этим и объяснялся ее псевдоним.) На Западе, сообщила она, к клоунам относятся как к «балаганным дурачкам», а в России они — «артисты экзистенциального жанра». С ней вдруг случился приступ славянской меланхолии. Она предложила Глории жвачку, та отказалась.
— То есть несмешные? — уточнила Глория, забирая из банкомата в больничном коридоре пятьсот фунтов.
Вот уже полгода она каждый день снимала по пять сотен. Деньги она держала в черном мешке для мусора в своем шкафу. Уже набралось семьдесят две тысячи двадцатифунтовыми банкнотами. Они занимали удивительно мало места. Интересно, сколько занял бы миллион? Глория любила наличные: их можно было потрогать и они всегда соответствовали номиналу. Грэм тоже любил наличные. Он любил наличные даже слишком — огромные суммы отмывались через счета «Жилья от Хэттера», выходя на свет чистенькими, как свежеотбеленное белье. Грэм давно отказался от старомодного способа — прачечных и соляриев, — в отличие от его друга Мёрдо. Пэм, похоже, пребывала в блаженном неведении о том, что любимый ею кашемир от «Джин Мьюр» и «Бэллентайн» покупался на грязные денежки. Незнание — не оправдание.
Глория поделилась уловом из банкомата с Татьяной. В конце концов, они обе, каждая по-своему, заработали деньги Грэма. В семидесятых женщины устраивали марши с плакатами «Зарплату за домашний труд». Зарплата за секс — еще более здравая идея. Убираться все равно нужно, нравится тебе это или нет, а вот секс — дело добровольное.
— Ну нет,
— Но вы же берете деньги?
— Конечно. Это бизнес. Все вокруг — бизнес. — Татьяна подкрепила свои слова универсальным жестом, потерев большой палец об указательный.
— Так за что же именно вам платят?
— Я их шлепаю по заднице. Связываю. Бью. Отдаю им приказы, заставляю делать всякие вещи.
— Какие?
— Сами знаете.
— Нет. Даже представить не могу.
— Лизать мои сапоги, ползать по полу, есть по-собачьи.
— Значит, ничего полезного, как пылесосить, например?
Кто бы знал! Все эти годы Глория могла бы шлепать Грэма по заднице и заставлять есть по-собачьи —
— В России я работала в
Глория заметила, что у Татьяны очень живая мимика, и подумала, что это ей досталось от отца-клоуна.
В обмен на деньги Татьяна извлекла из недр своего лифчика маленькую розовую визитку и написала на обороте номер мобильного и «спросить Джоджо». Она протянула визитку Глории. На лицевой стороне черными буквами было написано: «Услуги — Сделаем Все, Что Пожелаете!» Восклицательный знак наводил на мысль, что «Услуги» предоставляют аниматоров и воздушные шарики для детских утренников. И клоунов, подумала Глория. Она точно где-то уже видела этот логотип. Разве «Услуги» — не агентство по уборке? Глория не раз замечала их розовые фургончики у себя в квартале, а Пэм обращалась к ним, когда у ее домработницы в прошлом году случилось опущение мочевого пузыря. Глория всегда сама занималась уборкой, ей нравилось убираться. Так она убивала время с пользой.
— Ну да. — Татьяна пожала плечами. — Они занимаются и уборкой тоже, если клиент пожелает.
Мрачный акцент Татьяны придал слову «уборка» новый, парадоксальный смысл, точно это какое-то непристойное (если не жуткое) занятие.
Визитка еще хранила тепло Татьяниной груди, и Глории вспомнилось, как она собирала яйца из-под кур, которых мать держала в саду, хотя война давно закончилась и нужды в домашней птице уже не было. Татьяна запихала деньги в лифчик. Глория тоже часто прятала ценности под броню своего белья, полагая, что даже самый наглый грабитель едва ли осмелится взять штурмом бастионы ее постклимактерического «Триумфа» модели «Дорин», размера 95EE.
Они вместе направились к выходу из торгового центра/больницы, по дороге Глория купила в магазине пинту молока, почтовых марок и журнал. Она бы не удивилась, если бы где-то на больничных задворках оказалась мойка машин.
Вход-выход представлял собой огромный шлюз в передней части здания — люди сновали туда-сюда, разговаривали по телефону в ожидании такси и лифтов, отдыхали от рождения, или смерти, или иных мирских забот, которые их сюда привели. Пара пациентов в больничных халатах и тапочках хмуро глядели на внешний мир сквозь забрызганные дождем окна. По другую сторону стекла курильщики так же хмуро пялились внутрь.
После парниковой атмосферы больницы снаружи казалось холодно. Татьяна поежилась, и Глория предложила ей зеленый короткий макинтош. Превращавший Глорию в клон любой женщины средних лет, на Татьяне плащ смотрелся вполне стильно. Она выплюнула жвачку и закурила, одновременно тараторя по-русски в мобильник. Глория ощутила невольное восхищение. Татьяна была куда интереснее ее собственной дочери.
— Для вас это сюрприз, — сказала ей Татьяна, закончив телефонный разговор.
— Пожалуй, — согласилась Глория, — так и есть. Я всегда представляла, что он отправится на тот свет с поля для гольфа. Конечно, он еще не совсем нас покинул.
Татьяна похлопала ее по плечу:
— Не волнуйтесь, Глория. Скоро покинет.
— Думаете?
Татьяна уставилась вдаль, словно прорицательница.
— Поверьте. — Она снова поежилась, но уже, казалось, не от холода, и сказала: — А сейчас мне пора. — Она выскользнула из макинтоша элегантным, даже слегка театральным движением, и Глория предположила, что девушка когда-то занималась балетом, но Татьяна покачала головой и, возвращая плащ, бросила: — Трапеция.
В последний раз Глория видела Татьяну, когда та садилась в машину с тонированными стеклами, бесшумно подъехавшую к обочине. На секунду Глории показалось, что это машина Грэма, но потом она вспомнила, где сейчас Грэм.
Медсестра с милой улыбкой нашла Мартина в зале ожидания. Она присела рядом, и на секунду Мартин подумал, что сейчас она скажет: «Пол Брэдли умер». Раз так получилось, что он за него вроде как в ответе, ему, выходит, придется заниматься похоронами?
— Мы его еще немного подержим, — сказала она. — Ждем, когда вернется доктор, а потом его, скорее всего, выпишут.
— Выпишут? — Мартин был изумлен, он помнил Пола Брэдли в «скорой», закутанного в окровавленный кокон из детского одеяла. Он считал, что тот по-прежнему борется с забытьем.
— Рана головы поверхностная, перелома нет. Он вполне может вернуться домой, если вы присмотрите за ним до утра. Мы обычно ставим такое условие, если пациенты теряли сознание, не важно, надолго или нет.
Она продолжала ему улыбаться, и он выдавил:
— Хорошо. Ладно. Конечно. Спасибо…?
— Сара.
— Сара. Спасибо, Сара.
Она казалась совсем молоденькой и хрупкой, сама опрятность, светлые волосы были гладко зачесаны и стянуты в узел, как у балерины.
— Он сказал, вы — герой.
— Это чересчур.
Сара улыбнулась, и он не понял, чему именно. Она склонила голову набок, прямо воробушек.
— Вы мне кого-то напоминаете.
— Правда?
Он знал, что у него незапоминающееся лицо. Он был незапоминающимся человеком, очное знакомство с которым неизменно разочаровывало.
«Ой, вы такого
Может, он писал, как коротышка? А как пишут коротышки? На обложках его книг никогда не было фотографии автора, — вероятно, издатели сомневались, что она увеличит продажи.
— Вовсе нет, — заявила Мелани, — это чтобы напустить на тебя таинственность.
Перед выходом последней книги они вдруг передумали и отправили к нему известного фотографа, чтобы та уловила «атмосферу». («Сделай его посексуальнее» — так на самом деле звучало напутствие фотографу в электронном сообщении, которое по ошибке переправили Мартину. По крайней мере, он надеялся, что по ошибке.) Фотограф предложила пойти к пруду в Блэкфорде, собираясь сделать депрессивные черно-белые снимки под зимними деревьями. «Подумайте о чем-нибудь очень грустном», — наставляла она, пока матери с маленькими детьми, пришедшие, чтобы покормить уток и лебедей, с нескрываемым любопытством их разглядывали. Мартин не мог взгрустнуть на заказ, печаль возникала в нем спонтанно, при воздействии определенных зрительных образов: мертвые котята в рекламных роликах Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными, кадры старой хроники с горами очков и чемоданов, концерт для виолончели № 2 Гайдна. Сентиментальное, ужасающее и возвышенное — все это с равным успехом выжимало из него слезу.
— О чем-нибудь из вашей собственной жизни, — уговаривала его известный фотограф. — Например, каково вам было, когда вы оставили сан? Наверняка очень непросто.
И тут Мартин, в порыве несвойственного ему неповиновения, заявил:
— Не буду.
— Слишком сложно, да? — закивала фотограф с деланым сочувствием.
В результате она сняла его в образе галантного серийного убийцы из пригорода, и книга вышла, как обычно, без фотографии на обложке.
— Мартин, тебе надо добавить
Он нахмурился и переспросил:
— Правда?
Противоположность присутствия — отсутствие. Незапоминающийся человек с незапоминающимся именем. Скорее отсутствие в мире, чем присутствие.
— Нет, серьезно, — настаивала Сара, — я уверена, что где-то вас видела. Чем вы занимаетесь?
— Я писатель.
Он тут же пожалел, что сказал это. Во-первых, звучало как-то хвастливо (хотя само ремесло не давало ни малейшего повода для высокомерия). А во-вторых, разговор всегда заходил в тупик, следуя по накатанной колее: «Правда? Вы писатель? Что пишете? — Романы. — Какие романы? — Детективные. — Правда? Где вы черпаете идеи?» Последний вопрос для Мартина был наполнен нейробиологическим и экзистенциальным смыслом, и ответ на него лежал далеко за пределами его компетенции, но тем не менее ему постоянно его задавали. «Даже не знаю, — он научился отвечать мутно, — практически везде». («Мартин, ты слишком много думаешь, — говорил его акупунктурист китаец Мин Чен, — но не о хороших вещах».)
— Правда? — спросила Сара.
Ее чистое личико напряглось, очевидно, девушка пыталась представить, каково это — быть «писателем». Люди почему-то считают эту профессию гламурной, хотя Мартин никак не мог понять, что гламурного в том, чтобы день за днем сидеть в комнате наедине с собой и пытаться не сойти с ума.
— Сентиментальные детективы, — сказал Мартин, — без ужасов и крови. Вроде как если скрестить мисс Марпл с доктором Финлеем,[177] — добавил он, сознавая, что почему-то оправдывается. Интересно, слышала ли она хоть об одном из этих персонажей? Скорее всего, нет. — Главную героиню зовут Нина Райли, — покорно продолжал он. — Она унаследовала детективное агентство от дядюшки. — Как глупо звучит. Совершенно по-идиотски.
В приемную вошли все те же полицейские. Увидев Мартина, первая воскликнула:
— Вот вы где! Нам нужно взять у вас показания. Мы вас обыскались.
— Я все время был здесь, — ответил Мартин.
— Спорим, вы не угадаете, чем он занимается? — обратилась к полицейским Сара.
Обе женщины уставились на него с серьезным видом. Наконец вторая сказала:
— Не знаю. Сдаемся.
— Он — писатель! — ликующе заявила Сара.
— Не может быть, — отозвалась первая.
Вторая изумленно покачала головой:
— Мне всегда было интересно узнать про писателей.
Мартин отправился прогуляться по больнице, взяв с собой сумку Пола Брэдли. Он уже практически с ней сроднился. Зашел в магазин, посмотрел на газеты. Пошел в кафе и выпил чашку чая, зачерпнув в кармане горсть мелочи. Интересно, можно ли жить в больнице, оставаясь незамеченным? Здесь есть все необходимое: еда, тепло, туалетные комнаты, кровати, чтиво. Кто-то оставил на столике «Скотсмен». Он начал лениво разгадывать кроссворд Дерека Аллена. «Первый шотландец на связи». Четыре буквы. «Белл».
Сидя за чаем, он вдруг различил в гомоне кафе иностранный акцент — говорила женщина. Русская. Но, оглядевшись по сторонам, не смог ее вычислить. Русская женщина в Королевской больнице — это неспроста, она объявилась, чтобы наказать его, предать правосудию. Может, у него галлюцинации. Он попытался сконцентрироваться на черно-белых квадратиках. Мартин не был силен в кроссвордах. «Лина и Берта видели, как рушилась стена». Шесть букв. Больше всего ему нравились анаграммы. Только и надо, что переставить буквы. «Берлин».
«
Он купил турпакет — из тех, что рекламируют в колонках путешествий в субботних газетах. «Чудо северного сияния — пятидневный круиз вдоль побережья Норвегии», «Волшебная Прага», «Прекрасный Бордо — дегустация вин для начинающих», «Осень на озере Комо». Безопасный способ путешествовать (для труса), все уже организовано, от тебя требуется лишь появиться в аэропорту с паспортом. Для среднего класса, среднего возраста, Средней Англии. И Средней Шотландии, конечно. Прячемся в стадо туристов.
В прошлом году рекламировали тур «Магия России — пять ночей в Санкт-Петербурге». Мартин всегда хотел побывать в этом городе. Городе Петра Великого, Достоевского и Дягилева, прибежище зрелого Чайковского и юного Набокова. Штурм Зимнего дворца, Ленин на Финляндском вокзале, Седьмая симфония Шостаковича в прямом радиоэфире в августе 1942-го, в разгар блокады, — невероятно, что один город может быть настолько отмечен историей. (Почему в университете он не выбрал историю вместо религии? В истории больше страсти, в человеческих поступках — больше духовной истины, нежели в религии.) Как бы ему хотелось написать роман о Петербурге, настоящий роман — без Нины Райли. Как ни крути, в конце сороковых Нине было бы затруднительно попасть в Санкт-Петербург, точнее, в Ленинград. Хотя она могла бы тайно перебраться из Швеции в Финляндию, а потом нелегально перейти границу или пересечь Финский залив (с лодкой она управляться умела).
Мартин, как водится, легко обзавелся нежеланным попутчиком — тот приклеился к нему в зале отлета и больше уже не отходил ни на шаг. Бакалейщик на пенсии из Сайренсестера, не успев представиться, заявил Мартину, что у него последняя стадия рака и поездка в Петербург — один из пунктов списка «успеть до смерти».
Если верить брошюре, им предстояло жить в «одном из лучших туристических отелей города», и Мартин сразу решил, что «туристический отель» в переводе с русского означает безликую бетонную многоэтажку советской постройки, с бесконечными одинаковыми коридорами и отвратительной кормежкой. В путеводителе, который он изучал перед отъездом, были фотографии интерьеров «Астории» и Гранд-отеля «Европа», благоухавших роскошью добольшевистского декаданса. В его же отеле номера больше походили на коробки для обуви. Однако даже этот коробочный номер оказался с подселением. В первую же ночь, встав в туалет, Мартин едва не раздавил пасущегося на прикроватном коврике таракана. Кроме того, в отеле шла стройка, казалось, что его сносят и отстраивают одновременно. По лесам сновали мужчины и женщины — защитного снаряжения на рабочих он не заметил. Все тонким слоем покрывала бетонная пыль. Номер был на седьмом этаже. Когда в первое утро Мартин открыл шторы, он обнаружил за окном двух женщин средних лет — на головах у них были косынки, а в руках — инструменты.
Убогость номера скрашивал вид из окна — простор Невы в обрамлении Зимнего дворца — классический вид, подобно Венеции со стороны лагуны. Прямо напротив стояла на якоре «Аврора». «„Аврора!“ — воскликнул он за завтраком, обращаясь к умирающему бакалейщику. — Она дала залп, послуживший сигналом к началу революции», — добавил Мартин, поймав пустой взгляд бакалейщика.
Весь первый день они ходили по церквям, покорно следуя за своим гидом Марией в Казанский собор, Исаакиевский собор, Спас на Крови, собор Святых Петра и Павла («Здесь похоронены наши цари», — гордо объявила Мария, словно коммунизма никогда и в помине не было).
— Вам тут небось нравится, — сказал бакалейщик; они остановились пообедать в месте, напомнившем Мартину школьную столовую, с той лишь разницей, что здесь явно поощрялось курение. — Вы ведь человек религиозный и все такое.
— Нет, — возразил Мартин уже не в первый раз, — я
— Значит, учите тому, во что сами не верите? — спросил умирающий бакалейщик с неожиданной агрессивностью.
Перед лицом смерти он обрел высокие моральные устои. А может, они всегда у него были.
— Нет, да нет, — сказал Мартин.
Дискуссию осложняло то, что он притворялся учителем, хотя уже семь лет не переступал школьного порога. Ему не хотелось рассказывать, что он писатель, и все пять дней ходить с этим клеймом, заранее зная, какие вопросы ему будут задавать, и понимая, что спрятаться некуда. В самолете один парень из их группы, сидевший через проход от Мартина, читал «Заповедного оленя» — второй роман из цикла о Нине Райли. Мартина так и подмывало невзначай поинтересоваться, нравится ли ему книга, но возможный ответ — скорее «Дерьмо полное», а не «Отличная книга, рекомендую!» — пугал его.
Мартин бросил отстаивать свою нерелигиозность перед бакалейщиком, потому что тот как-никак умирал и, возможно, вера — единственное, что держало его на плаву, — вера и список оставшихся дел. Идея со списком Мартину не нравилась, ведь когда из него будет вычеркнут последний пункт, останется только умереть. Или, может, смерть и есть последний пункт.
Возвращаясь с обеда по каналу, вьющемуся в переулке, к очередной церкви, они прошли мимо деревянного рекламного щита на тротуаре, гласившего: «Петербургские невесты — зайдите познакомиться». Кое-кто хихикнул, а бакалейщик, вознамерившийся одолевать Мартина до самой таки смерти, заявил: «Знаем мы этих невест».
«Ритор любит мед, но ест лобстера». Восемь букв. «Термидор».
Мартин почувствовал укол совести. Он заходил на такие сайты в интернете. Подумывал о том, чтобы купить невесту (потому что — от правды не скроешься — он не мог заполучить ее даром). Поначалу он надеялся, что успех добавит ему привлекательности в глазах женщин, что он сможет позаимствовать харизму у своего альтер эго, интересного мужчины Алекса Блейка. Но ничего не произошло. Определенно, он носил на себе печать неприкасаемых. Он был из тех, кто на вечеринках моет бокалы на кухне. «Мартин, ты как будто бесполый», — сказала одна девушка, наверняка считая, что очень ему помогла.
Если бы существовал сайт, предлагающий «старомодных британских невест (но не таких, как ваша мать)», Мартин наверняка на нем зарегистрировался бы, но такого сайта не было, поэтому сначала он посмотрел невест из Таиланда («миниатюрные, сексуальные, внимательные, любящие, покладистые»), но сама идея показалась ему липкой. Несколько месяцев назад в «Джон-Льюисе»[178] ему повстречалась подобная пара: отталкивающего вида толстяк средних лет с повисшей у него на руке крошечной юной красавицей, которая улыбалась ему, словно божеству. Окружающие глазели на них и сразу всё понимали. Она была точно как те девушки в интернете — маленькая и беззащитная, совсем ребенок. Его затошнило, как если бы он наткнулся на порносайт. Мартин бы скорее умер, чем стал смотреть порно в Сети, — во-первых, он боялся, что эти сайты отслеживает полиция, и стоит ему кликнуть на «горячих телок» или «заходи-кончай», как тут же примчатся копы, высадят дверь и арестуют его. Он испытывал такой же ужас при мысли о том, чтобы купить прессу с верхней полки в журнальном киоске. Он знал (такая уж карма), что, положи он журнал на прилавок, кассирша (это обязательно будет женщина) гаркнет менеджеру: «Почем у нас „Большие титьки“?» А закажи он что-нибудь этакое по почте, компромат выпадет из упаковки, не успев перейти из рук почтальона в его собственные, и, конечно же, в этот момент мимо пройдут викарий, старушка и ребенок. «Гуннов нет, но есть писатель». Восемь букв. «Воннегут».
Русские невесты в интернете не были похожи на девочек и не производили впечатления особенно покладистых. Людмилы, Светланы и Лены казались взрослыми женщинами, которые знают, что делают (торгуют собой — от правды не скроешься). Их разнообразные достоинства и таланты потрясали воображение, они любили диско и классику, гуляли по музеям и паркам, читали газеты и романы, следили за фигурой и знали иностранные языки, работали бухгалтерами и экономистами, были «серьезными», «добрыми», «целеустремленными» и «элегантными» и искали «порядочного мужчину», «интересного собеседника» и «романтика». С трудом верилось, что за этими впечатляющими резюме стоят настоящие, живые женщины, а не просто обитательницы виртуального пространства, — но вот же они, эти Людмилы, Светланы и Лены или им подобные, за большой деревянной дверью на (немного жутковатых) улицах Петербурга. От этой мысли у него внутри все затрепетало от ужаса. Он узнал это чувство: то было не желание, то был соблазн. Он мог получить желаемое, купить себе жену. Разумеется, он не думал, что они действительно сидят, как овцы в загоне, за этими облезлыми стенами. Но они были близко. В этом городе. Они ждали.
У Мартина был свой женский идеал. Не Нина Райли и не покупная жена, мечтающая об экономическом благополучии и новом паспорте. Нет, его идеальная женщина была родом из прошлого — этакая добрая английская женушка, молодая вдова, потерявшая мужа — летчика-истребителя — в Битве за Британию и теперь храбро преодолевавшая невзгоды, в одиночку воспитывая сына. «Милый, папочка умер, он был красивым и храбрым, и он сражался, чтобы жить для тебя, но ему пришлось нас покинуть». Этот серьезный мальчик по имени Питер или Дэвид носил серые рубашки с цветными вязаными безрукавками. У него были напомаженные волосы и ободранные коленки, и больше всего на свете ему нравилось по вечерам собирать с Мартином модели самолетов. («Как раз на таком папа летал, да?») Мартин охотно уступал первенство в их сердце пилоту «спитфайра» (Роли или Джиму), ласточкой взмывавшему в голубые английские небеса. Мартин знал, что эта женщина благодарна ему за то, что он помог ей склеить разбитую жизнь, и никогда его не бросит.
Иногда ее звали Марта, изредка — Эбигейл (в воображаемой жизни легко изменить личность), но, как правило, она обходилась без имени. Дать ей имя означало сделать ее реальной. И одновременно признать, что ее существование невозможно.
Женщин лучше не выпускать из собственного воображения. Когда они вырываются оттуда в хаос реального мира, они становятся вспыльчивыми, враждебными и донельзя пугающими. Из-за них случаются
Джексон сел в 41-й автобус на Маунд-плейс и подумал: ладно, если она хочет, чтобы он катался на автобусе, пусть так и будет. Длинный маршрут 41-го заканчивался в Крэмонде. Он знал только гимн «Крэмонд». Или то был «Краймонд»? В мире столько всего, чего он не знает. «Господь — пастырь мой». Неужели? Что-то не похоже.
На автобусной остановке с ним заговорила пожилая женщина:
— В Крэмонде очень красиво, можно сходить на остров. Вам наверняка понравится.
Он ей поверил. Многолетний опыт приучил Джексона к тому, что пожилые женщины обычно говорят правду.
Он сел на втором этаже, спереди, и на мгновение снова почувствовал себя ребенком — вспомнил, как любил сидеть наверху вместе со старшей сестрой. В те времена верхний этаж отводился курильщикам. И жизнь была до боли проста. Он часто думал о покойной сестре, но обычно это был отдельный образ (фантазия о сестре). Ему редко являлись четкие картины прошедших событий, и от этого нежданного воспоминания о том, как он сидел рядом с Нив в автобусе — запах ее фиалковой туалетной воды, шуршание ее нижней юбки, ее рука рядом с его рукой, — сердце сжалось в комок.
Старушка оказалась права, в Крэмонде действительно было очень красиво. Этот пригород Эдинбурга больше напоминал деревеньку. Джексон прошелся мимо дорогих домов, красивой старой церкви, спустился к гавани, где лениво плавали лебеди. Дух кофе и жареного, доносившийся из кухни «Крэмондской таверны», смешивался с соленым запахом дельты. Он думал, до острова придется добираться на пароме, но оказалось, что туда легко можно дойти пешком по короткой каменистой дороге. Не нужно было сверяться с таблицей приливов, чтобы понять, что море отступает, обнажая каменный хребет. В воздухе еще висела сырость после утреннего дождя, но неожиданно и очень кстати выглянуло солнце, заиграв на свежевымытом песке и гальке. В камнях деловито копались чайки и цапли всех видов и расцветок. Как сказала бы Джулия, для него прогулка на свежем воздухе — то, что доктор прописал. Нужно проветрить голову, избавиться от лежалых мыслей, найти прежнего Джексона, который куда-то запропастился. И он зашагал к острову.
Навстречу ему бодро шла пара опрятных пенсионеров в ветровках «Питер Сторм», с биноклями на шеях. Их веселое «Добрый день!» звоном отдалось у него в ушах. «Скоро прилив!» — энергично добавила женщина. Джексон согласно кивнул.
Наблюдатели за птицами. Как же их называют? Дергуны. Бог знает почему. Что за развлечение — наблюдать за птицами? Нет, милые создания, конечно, но
Едва он добрался до острова, солнце скрылось, отчего окружающая атмосфера сделалась странно гнетущей. Изредка ему попадались остатки военных укреплений — уродливые куски бетона, придававшие пейзажу унылую безысходность. Над головой, угрожающе крича, носились чайки, защищая свою территорию. Остров оказался намного меньше, чем он ожидал. Джексон обошел его минут за десять. На пути ему никто не встретился, чему он был даже рад. Только чудики могли бы слоняться по такому месту. Себя он чудиком, понятно, не считал. Хотя вокруг не было ни души, у него было странное чувство — которому совсем не хотелось доверять, особенно при дневном свете, — что за ним наблюдают. Легкий приступ паранойи, ничего больше. Джексон не собирался ей потакать, но, когда над морем появилось распухшее багровое облако, неумолимо приближающееся к заливу Ферт-оф-Форт, он с облегчением воспринял это как знак, что пора возвращаться.
Он посмотрел на часы. Четыре. На планете Джулия время пить чай. Ему вспомнился теплый, ленивый вечер прошлого лета, проведенный в грантчестерском «Фруктовом саду», когда, напившись чаю, они с Джулией растянулись в шезлонгах под деревьями. Они навещали сестру Джулии, по-прежнему жившую в Кембридже; встреча вышла короткой и неловкой, и Амелия отказалась с ними «чаёвничать». Словечко Джулии. В ее лексиконе была «тьма-тьмущая» старомодных выражений — «мировой», «опаньки», «божечки», — явившихся как будто из довоенного девичьего ежегодника, а не из собственного прошлого Джулии. Для Джексона слова имели строго утилитарную функцию, они помогали добраться в нужное место и объяснить что и как. Для Джулии каждое слово обладало непостижимой эмоциональной нагрузкой.
Естественно, «послеполуденный чай» было одним из любимейших выражений Джулии. («Эти слова хороши и по отдельности, но вместе им просто цены нет».) Обычно оно сопровождалось шлейфом из цветистых определений вроде «восхитительный», «вкуснейший» и «божественный».
Также она была неравнодушна к «выпечке с пылу с жару», «осеннему равноденствию» и «угольно-черному» (загадка). Она говорила, что есть слова, заставляющие ее «мурлыкать от удовольствия»: «ром», «вульгарный», «blanchisserie»[179] «фортель», «коварный», «сокровище», «дивертисмент». Отдельные поэтические строки: «Кораллом стали кости в нем»[180] и «Они утекли — те, кто раньше искал моей дружбы»[181] — приводили ее в сентиментальный экстаз. Заслышав «Аллилуйя» из «Мессии» Генделя, она принималась всхлипывать; «Лесси, вернись» (весь фильм, от первой минуты до финальных титров) вызывал такую же реакцию. Джексон вздохнул. Джексон Броуди — вечный победитель шоу «Мистер и миссис».
В кармане пчелой зажужжал телефон. Джексон всмотрелся в экран — все равно нечего делать, надо бы сходить проверить зрение. Сообщение от Джулии: «Как ты там? приглос на р моута вечером в нашей кассе! Чмоки Джулия хххххххххххх». Джексон понятия не имел, что она имела в виду, но при мысли о том, как она набирала все эти x-поцелуи, почувствовал прилив нежности.
Он уже собирался возвращаться, но тут взгляд зацепился за что-то лежащее на камнях, у бетонных развалин поста наблюдения. На секунду ему показалось, что это просто куча тряпья, он надеялся, что это куча тряпья, но всего через один пропущенный удар сердца Джексон понял, что это вынесенное на берег приливом тело. Останки или остатки?
Молодая женщина, джинсы и спортивная майка, босая, длинные волосы. В нем автоматически заговорил полицейский: «Вес — сто двадцать фунтов, рост — пять футов шесть дюймов», хотя насчет роста это была догадка: женщина лежала в позе зародыша, подтянув колени к животу, словно уснула на каменном ложе. Если бы она была жива, он бы тут же подумал: «Какое потрясающее тело», но на языке смерти это звучало как «хорошая фигура» — точеная и асексуальная, будто холодная мраморная статуя в Лувре.
Утопленница? Свежак, а не «поплавок», что успел опуститься на дно, а потом всплыл кошмаром склизкой, вздувшейся плоти. Хорошо, что одета. Нагота однозначно указывала бы на другой сценарий. Джексон сполз с травы на камни, скользкие от водорослей и облепленные ракушками. На теле не было никаких видимых повреждений: ни следов удушения, ни ран на голове, ни дорожек от уколов, ни татуировок, ни родимых пятен, ни шрамов — она была как чистый холст, если не считать маленьких золотых крестиков в ушах. Ее приоткрытые зеленые глаза были подернуты смертной пеленой и пусты, что у той статуи.
Из чашечки бюстгальтера выглядывала карточка, похоже визитка. Бледно-розовая, точно лоскут сморщенной мокрой кожи. Джексон аккуратно вытащил ее двумя пальцами. Черная надпись «Услуги — Сделаем Все, Что Пожелаете!» и телефонный номер, мобильный. Проститутка? Стриптизерша? Хотя, может, «Услуги» — благотворительная организация, которая помогает старушкам закупать продукты. Уж наверняка, цинично подумал Джексон.
Он дотронулся до ее щеки, сам не зная почему, ведь она была безнадежно мертва. Может, ему хотелось, чтобы она почувствовала дружеское прикосновение, знала, что между моментом ее безвременной смерти и встречей со скальпелем патологоанатома кто-то ей посочувствовал. Девушку и ботинки Джексона окатило волной. Труп лежал ниже линии прилива, придется подтянуть его повыше. Еще одна волна. Надо действовать быстро, иначе прилив утащит девушку обратно в море. Прилив? Выпрямившись и оглянувшись на дорогу, Джексон заметил, что расщелины между камнями заполняются водой, а песок с галькой почти исчезли. «Скоро прилив!» — сказала птицелюбка. Не «отлив», как ему почему-то послышалось. Черт!
По ботинкам Джексона прошлась очередная волна. Если он не пошевелится, то застрянет здесь. Он вытащил мобильник и набрал три девятки, но телефон только тихо попискивал — сигнала не было. Джексон вспомнил про фотоаппарат в кармане, — по крайней мере, он сможет показать полиции, где нашел тело. Он быстро сделал снимок — не слишком обычный для туриста, — и на этом с фотографией пришлось покончить: вода поднималась так быстро, что Джексону пришлось зайти в море по щиколотку, чтобы схватить девушку. Но как только ему это удалось, набежала волна посильнее и потащила тело на глубину. «Твою ж мать», — подумал Джексон. Он отшвырнул фотоаппарат, скинул куртку и бросился в ледяную серую воду. Холод был поразительный, а волны — мощнее, чем казались на первый взгляд. Джексон сомневался, что среди его кельтских предков были мореплаватели. Он хорошо плавал, но вода не его стихия, ему нравилась земля, твердая почва под ногами.
Во Франции у него в саду был бассейн, выложенный мелкой лазурной плиткой. Под лучами летнего солнца вода так искрилась, что глаза слепило. В Кембридже он каждое утро бегал трусцой, но во Франции это занятие казалось нелепым. В сельской Франции никто не бегает. Все пьют. Тот, кто не пьет, выпадает из общества. Французы имеют счастливую способность хлестать алкоголь литрами без всяких последствий, тогда как Джексон сталкивался с этими последствиями почти каждое утро. Поэтому он плавал в своем бирюзовом бассейне, туда-сюда, туда-сюда, круг за кругом, вымывая из головы алкоголь и скуку.
Бассейн имел мало общего с враждебной средой августовского Форта. «Ты — Стрелец, — говорила Джулия, — знак огня, вода — твой враг». Неужели она верит в эту чушь? «Берегись людей, рожденных под знаком Рыб». Джулия — Овен, тоже огненный знак, по ее словам, «союз не идеальный». Борьба огня с огнем. Что с ними станет, оба просто сгорят? Превратятся в холодный пепел?
Ему удалось схватить женщину под мышки — так спасают утопающих, — но она повисла на нем мертвым грузом, и в прямом смысле, и в переносном. Безжалостные волны накатывали одна за другой. Джексон хлебнул соленой воды и поперхнулся. Он пробовал плыть стоя, лихорадочно соображая, как бы им выбраться на берег, но вода все прибывала. Ему случалось спасать утопающих, один раз по службе, один раз — нет. А однажды он выбрался с Джози и Марли в Уитби[182] на выходные и видел, как человек прыгнул с пирса за своей собакой, — шустрый терьерчик так перевозбудился, что сиганул в море под крики смятенных свидетелей. Мужчина сразу наглотался воды, и за ним нырнули еще двое — братья, обоим чуть за тридцать, женаты, пятеро детей на двоих. Живой из воды выбралась только собака. Джексон тоже нырнул бы, попытался бы всех их спасти, но на ноге у него был якорь — рыдающая четырехлетняя Марли. Потом он уговаривал себя, что к ним уже вышел спасательный катер, но он по сей день себя не простил, и, если бы можно было повернуть время вспять, Джексон стряхнул бы Марли и прыгнул в воду. Не из героизма, просто иначе он не мог. Может, это в нем говорил католик.
Он ушел под воду, по-прежнему цепляясь за свинцовую тяжесть утопленницы. В голове у него звучал пронзительный крик Марли: «Папа-а-а!» — и слова старушки на автобусной остановке: «В Крэмонде очень красиво, вам наверняка понравится», и на блаженную секунду он снова оказался в своем французском бассейне, среди отскакивающих от бирюзовой мозаики солнечных зайчиков. Он знал, что его относит все дальше от берега, что утопленница тащит его на дно, словно томимая любовью русалка. Полуженщина-полурыба.
Когда Марли была совсем маленькой, она обожала «Русалочку». Она больше уже никогда не будет маленькой, она готовилась к прыжку в будущее. Если он сейчас утонет, то никогда не увидит этого будущего.
Он вознес молитву богу (любому, тому, чья была в тот день смена) и еще одну — Деве Марии, Божьей Матери, — полузабытый инстинкт, непроизвольная реакция заблудшего католика перед лицом смерти. Значит, вот оно как. Ни тебе соборования, ни елея на лбу? Он всегда представлял, что под конец одумается, вернется в лоно матери-Церкви и сбросит груз грехов, но, похоже, не судьба.
Он вспомнил, как вытащили из канала тело его сестры, — вот почему это не его стихия, как же он раньше не понял. Знаки зодиака тут ни при чем.
Грэма перевели из скорой в отделение интенсивной терапии. Если верить врачам, его состояние не изменилось. Что, если он останется в коме навсегда, неподвижный, как изваяние на саркофаге, думала Глория. Потом его переведут в какое-нибудь заведение по уходу, где он еще не один десяток лет будет потреблять ценные ресурсы, лишая более достойных людей своих почек и костного мозга. Если бы он умер прямо сейчас, его можно было бы использовать по частям — с пользой для общества.
В палате интенсивной терапии было тихо, жизнь здесь текла медленнее и гуще, чем во внешнем мире. Вся больница ощущалась как огромный гудящий организм, всасывающий воздух и выталкивающий его обратно, выделяя сквозь поры невидимую жизнь: химикаты, статические заряды, вирусы.
Глория пожалела, что не умеет вязать. Ожидая Грэмовой смерти, она могла бы навязать массу полезных вещей. Вязальщица из интенсивной терапии. Рукодельница Берил, мать Грэма, поставляла бесконечные одежки для Эмили с Юэном, когда те были маленькими: шапочки, кофточки, варежки, пинетки, ползунки — все в продернутых ленточках и дырочках, в которых постоянно застревали младенческие пальчики. Глория наряжала детей как кукол. Эмили же одевала свою Зантию (то еще имечко) в практичные костюмчики из белого трикотажа и круглые шапочки. Глория редко видела внучку. Когда Эмили объявила о своей беременности, можно было подумать, что она — первая на планете женщина, которой выпало это счастье. По правде, Глория обрадовалась бы куда больше, если б ее дочь разродилась щенком, а не вечно недовольной Зантией, унаследовавшей все худшие качества Эмили.
Она наблюдала за тем, как размеренно поднимается и опадает грудная клетка Грэма, за его лишенным выражения лицом. Он будто уменьшился. Он терял власть, он усыхал и больше уже не был полубогом. Как пали сильные. Грэм издал едва различимый звук, шепнул что-то, словно разговаривал во сне. Но его черты остались неподвижны. Глория погладила его по руке тыльной стороной кисти и вдруг ощутила тоску. Не столько по Грэму-мужчине, сколько по Грэму-мальчику, которого не знала, — мальчику в длинных фланелевых шортах и серой рубашке, в школьном галстуке и фуражке, мальчику, который понятия не имел об амбициях, сделках с недвижимостью и девицах по вызову. «Дубина ты стоеросовая», — сказала она не без нежности в голосе.
Куда он отправится, если отключить все эти аппараты? Уплывет в какой-нибудь внутренний космос, как одинокий, сброшенный с корабля астронавт? Будет забавно (даже поразительно), если загробная жизнь все же существует. Если есть рай. Глория не верила в рай, хотя иногда с беспокойством задумывалась о том, что он существует, только если в него
Он считал себя неуязвимым, но смерть осалила его. Грэм думал, что может откупиться от чего угодно, но мрачной старушенции с косой его бакшиш ни к чему. Старухе, мысленно поправилась Глория, — уж кто-кто, а Смерть заслуживает уважительного отношения. Глория была бы не против оказаться на ее месте. Только она была бы не мрачной старухой, а скорее позитивной («Проходим-проходим, не суетимся»).
«Им никогда до меня не добраться», — говорил Грэм. Он всегда вел себя точно неприкасаемый, один в поле воин, которому закон не писан, — он вопил от радости, обдурив налоговую или таможенно-акцизное управление, пренебрегал правилами охраны труда и техники безопасности и строительными нормами, выбивал разрешения на строительство, подмазывая колеса взятками и откатами, рассекал по крайней правой полосе со скоростью сто миль в час на своей шикарной тачке с тонированными стеклами. Тому, кто дурного не замышляет, незачем тонировать стекла. Сама Глория терпеть не могла задернутых штор, закрытых дверей — все должно быть на виду. Если стыдишься того, чем занимаешься, — не нужно этим заниматься.
Дважды ему удалось увильнуть от наказания за превышение скорости, один раз — за неосторожную езду, один раз — за вождение в пьяном виде — благодаря какому-нибудь братцу-масону, работающему в суде, не иначе. Несколько месяцев назад его остановили на шоссе А9 — он выжимал сто двадцать миль в час, одновременно разговаривая по мобильнику и поедая двойной чизбургер. И это не всё! Тест на алкоголь показал превышение нормы, но дело даже не дошло до суда, обвинение очень удачно развалилось из-за формальности — Грэму якобы выслали не те бумаги. Глория отлично представляла себе, как все было: одна рука на руле, телефон зажат между ухом и плечом, с подбородка капает котлетный жир, изо рта разит виски. Она тогда подумала, что в этой отвратительной картине не хватало только женщины на пассажирском сиденье, делающей Грэму минет. Теперь она считала, что так, скорее всего, и было. Глория терпеть не могла слово «минет», а вот «фелляция» ей даже нравилось, похоже на итальянский музыкальный термин — адажио, кон грация, фелляция, — хотя акт сам по себе она находила тошнотворным во всех смыслах.
Последний свой выход сухим из воды Грэм отметил шумным, помпезным ужином в ресторане отеля «Престонфилд-хаус» с Глорией, Пэм, Мёрдо и шерифом Алистером Крайтоном. Весьма полезно иметь в друзьях по гольф-клубу шерифа. Глория четыре десятка лет прожила в Шотландии, но слово «шериф» не ассоциировалось у нее с шотландской судебной системой[184] — она по-прежнему представляла себе жестяные звезды ровно в полдень[185] и Алана Уитли в роли злодейского шерифа Ноттингемского в «Робин Гуде». Она запела себе под нос мелодию из старого сериала: «Вдоль по лощине едет Робин Гуд, Робин Гуд…» Разве в Ноттингеме есть лощины?
Глории нравился «Робин Гуд» и его простой посыл: плохие наказаны, хорошие вознаграждены, справедливость восстановлена. Отбери у богатых, раздай бедным — основные коммунистические принципы. Вместо того чтобы слезать с барного табурета и идти за Грэмом, ей нужно было нарядиться в дафлкот[186] и по утрам в субботу продавать «Социалистического рабочего», стоя на продуваемом углу под дождем (и опять-таки заниматься сексом со столькими мужчинами, что и имен бы их не помнила, не говоря уже о лицах).
«Им никогда до меня не добраться». Еще как доберутся. Она подумала о затравленном олене на стене в гостиной, оскалившемся от ужаса при приближении собак. Выхода нет. Только олень — слишком милое животное, чтобы сравнивать с ним Грэма. Больше подойдет сорока — трескучая, пронырливая птица, ворующая из чужих гнезд.
— Помнишь верблюда и игольное ушко? — спросила она Грэма; он решил отмолчаться, лишь аппараты, поддерживающие в нем жизнь, продолжали гудеть. — Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?[187] Ответь-ка на это, Грэм.
В этот момент в палату интенсивной терапии вошел пресвитерианский пастор, по долгу службы навещавший своих заблудших овец. Глория написала в анкете Грэма «пресвитерианин», просто чтобы позлить его, если выживет. Теперь она жалела, что не определила мужа в джайны или друиды, — это могло бы послужить поводом к интересной и познавательной беседе со священнослужителем, представлявшим данные религии в Королевской больнице. Впрочем, пастор, хоть и подивился тому, что Глория цитирует Писание («В наши дни это редкость»), оказался вполне безобиден и развлек ее разговором о глобальном потеплении и вредоносных личинках.
— Вот бы убедить их не есть ничего, кроме сорняков. — Он заломил руки.
— Да услышит вас Господь, — откликнулась Глория.
— Что ж, нечестивым нет мира.[188] — Священник встал и с чувством пожал ее ладонь обеими руками. — Когда любимый человек в больнице — всегда тяжело. — Он мельком взглянул на Грэма. Даже в неподвижности комы Грэм не тянул на «любимого». — Надеюсь, вы справитесь, — пробормотал священник.
— Я тоже, — сказала Глория.
Луиза вышла на пробежку. Она терпеть не могла бегать, но это все же было лучше, чем ходить в спортзал. Спортзал означал постоянство и обязательства — если не считать работы, и с тем и с другим у нее было паршиво. Спросите у Арчи. Так что, как ни крути, проще стиснуть зубы, натянуть спортивный костюм и пройтись по району спокойной трусцой, разогреваясь перед забегом на поля и — если случится приступ доброй воли или вины (обратная сторона медали) — вверх и вниз по склону холма. Чем хорош бег — он дает время подумать. Этим же он, разумеется, и плох. Дуализм, эдинбургская хворь, Джекилл и Хайд, свет и тьма, холмы и долины, Новый город, Старый город. Католики и протестанты. В игре два тайма.[189] Вечная манихейская дихотомия. У Луизы был выходной, она могла бы сходить в бассейн, почитать книгу, постирать, но нет, она предпочла переться на чертов холм. Признания оправданного грешника.[190] «Антисизигия и шотландская душа».[191] Она писала бакалаврский диплом по Хоггу — а кто не писал?
Накануне вечером Луиза выпила (как она считала — всего) три бокала вина, но с утра они дали о себе знать. Во рту стоял привкус старых ботинок, а утка по-пекински, составившая компанию вину, вела себя в желудке как ушлая стреляная птица. Редкая и затянувшаяся вечеринка с девчонками в «Жасмине» — праздновали повышение Луизы, случившееся пару недель назад. Потом им вздумалось «посмотреть что-нибудь на Фестивале», но они несколько упустили из виду, что билеты на все стоящее давно раскуплены. В итоге посидели в дешевом баре рядом с полицейским моргом — в самый раз — и сходили на шоу какого-то кошмарного потрепанного комика. Трех бокалов Луизе хватило, чтобы начать громко выражать свое недовольство из зала. Затем она с подругами шумно прошествовали обратно через Старый город, распевая во всю глотку «С тобой я чувствую себя женщиной», — девичник в худшем его проявлении. Луизе нравилось думать, что она поет, как Кэрол Кинг,[192] без лишнего надрыва, но, пожалуй, это было слегка самонадеянно. Хорошо, что их не замели в участок. Позорище.
Зато теперь она расплачивалась сполна, ибо ни одному добропорядочному прихожанину суровой Шотландской церкви не уйти от наказания.
На середине подъема у нее началась одышка. Луизе было тридцать восемь, ее беспокоило, что она теряет форму. Болело как раз в том месте, где аппендикс, — если бы он у нее еще был. Она представила пустоту там, где когда-то гнездился жирный червяк-отросток. Его вырезали в прошлом году («выдернули» — так выражался персонал больницы). И матери, и бабушке Луизы делали аппендэктомию, наверное, и Арчи это предстоит.
Арчи что-то говорил насчет путешествия в «свободный год» между школой и колледжем, хотя для четырнадцатилетнего парня оба эти понятия — как путешествие, так и «свободный год» — были где-то в далеком, туманном и маловероятном будущем. Сможет ли она убедить его избавиться от ненужных органов прежде, чем он уедет из дома
Похороны были три дня назад в крематории «Мортонхолл», служба прошла вяло, как и жизнь покойной. Хотя ее звали Эйлин, приглашенный священник все время говорил «Айлин», но ни Луиза, ни жалкая горстка тех, кто считал себя друзьями ее матери, не взяли на себя труд его поправить. Луизе было приятно, что это чужое имя превратило ее мать в незнакомку, постороннюю женщину.
Выполняя заключительную растяжку перед домом, она заметила какой-то предмет на пороге — на месте молочных бутылок, если бы в их районе развозили молоко. Невыразительная коричневая банка. Ее вдруг охватил необъяснимый страх. Бомба? Глупый розыгрыш? Внутри фекалии, черви или что-нибудь ядовитое? Совладав с паникой, она поняла, что это урна, внутри которой все, что осталось от матери. Она почему-то ожидала нечто более изящное и классическое — алебастровую амфору с флероном на крышке, а не пластиковую штуковину, больше похожую на коробку для чая. Она вспомнила, что двоюродный брат матери обещал забрать прах из крематория. Сама Луиза не стала бы так напрягаться.
Теперь придется решать, что делать с останками. Нельзя просто выбросить их в мусорный бак? У нее было чувство, что это противозаконно.
Она повернула ключ в замке, но дверь ждала хорошего толчка. Лето выдалось дождливое, все дерево в доме набухло — хотя дверь с самого начала была плохо подогнана. Дом не простоял еще и трех лет, но с ним постоянно что-то было не в порядке — все эти недоделки, которые так никто и не исправил, сколько бы она ни жаловалась: трещины в штукатурке, криво прикрученные розетки, незаземленная раковина на кухне. Спасибо, Грэм Хэттер. Это был дом из серии «Кинлох» — самый маленький из возможных семейный дом, но все же настоящий, «с двумя глазами и ртом», как те, что она рисовала в детстве. Дома, в которых жили идеальные семьи. Их она тоже рисовала: маму, папу, двоих детей и собаку. В действительности у нее была только мать, причем никудышная. Бедная Луиза. Вспоминая детство, она обычно думала о себе в третьем лице. Психиатр наверняка извлек бы из этого факта немало интересного, но ни одному психиатру никогда не добраться до ее головы.
Современные дома — дерьмо, но в новом районе Глен-крест было безопасно, насколько это вообще возможно. Большинство соседей в маленьком анклаве знали друг друга хотя бы в лицо. Поблизости ни одного паба, действовала программа «Соседский патруль», гуляли молодые мамы с колясками, мужчины мыли машины по выходным. Предельно нормальная жизнь.
Она занесла урну в дом и поставила на сушку для посуды. Открутила крышку, высыпала немного содержимого на блюдце и пристально изучила, разгребая пепел ножом, словно судмедэксперт. Прах был зернистый, скорее шлак, чем зола. Луиза была почти готова найти в нем осколок зуба или кости. Токсичные отходы. Может, если налить в блюдце воды, мать воскреснет, прах станет глиной. Ее хрупкие, как крылья мотылька, легкие наполнятся воздухом, и она джинном выскользнет из урны, усядется напротив Луизы за слишком маленький стол на слишком маленькой кухне и попросит прощения за все сделанные в свое время гнусности. А Луиза ответит: «Слишком поздно, убирайся обратно в свою сраную урну».
Старый, замученный артритом кот неуклюже прыгнул на сушильную полку и с надеждой принюхался к содержимому блюдца. Здоровье Мармелада ухудшалось, где-то внутри росла опухоль, ветеринар сказал, что «очень скоро придет время», когда Луизе придется принять «решение».
Когда-то Мармелад был шустрым крошечным комочком шерсти, легким, как волан для бадминтона, а теперь превратился в мешок с костями. Он был старше Арчи, вообще Луиза знала этого кота дольше, чем кого бы то ни было, кроме своей матери, но та не в счет. Она нашла его котенком в заброшенном доме. У нее никогда не было домашних животных, она терпеть не могла кошек по-прежнему, но Мармелада она обожала. То же и с детьми: она терпеть не могла ни младенцев, ни тех, что постарше, но обожала Арчи. Она никому не могла рассказать об этом (особенно Арчи), люди решили бы, что она сумасшедшая, но ей казалось, что она любит Мармелада так же сильно, как Арчи. Или даже больше. Они были ее ахиллесовыми пятами. Говорят, что любовь придает человеку сил, но Луиза была уверена, что она их отнимает. Любовь штопором ввинчивается тебе в сердце, и ее невозможно оттуда вырвать, не разодрав сердце на части. Она поцеловала Мармелада в трясущуюся голову и ощутила, как к горлу подкатили рыдания. Луиза, да соберись же, черт тебя побери.
Входная дверь с шумом распахнулась и снова захлопнулась. Проход Арчи по дому сопровождался грохотом брошенных, уроненных и сбитых предметов. Этот мальчик — как шарик в пинбольном автомате. Он ворвался в кухню и чуть не упал, запутавшись в собственных ногах. Когда он родился, акушерка сказала: «От мальчиков бардак в доме, от девочек — в голове». Арчи устраивал бардак везде.
Вид у него был разгоряченный и взволнованный. Она помнила это чувство — когда нужно в разгар лета снова влезать в школьную форму. В Англии учебный год начинается в сентябре, но шотландские школы считают, что заставлять детей учиться в самую жару — отличная идея. Как это по-пресвитериански. Однажды чудесным августовским утром Джон Нокс выглянул в окно и увидел ребенка, катавшего по улице обруч, или что там делали дети в шестнадцатом веке, и подумал: «Этот ребенок должен страдать в жарком, душном классе, одетый в нелепую форму». Да, точно, Нокс, подумала Луиза. Эй, Нокс, оставь ребенка в покое.
Что случилось с ее маленьким мальчиком? Неужели это чудовище его съело? Еще не так давно Арчи был красивым ребенком: светлые шелковистые волосы, пухлые ручки, которые так хотелось поцеловать. Глядя на несуразное тело сына, будто собранное из разных чужих конечностей, не верилось, что он когда-нибудь станет привлекателен для женщин, что будет заниматься с ними сексом, щупать, нашаривать, биться в конвульсиях, что будет делать это с девственницами и замужними, со студентками и с продавщицами. При виде его новоявленного уродства, еще более жалкого оттого, что сам Арчи о нем не подозревал, у нее ныло сердце.
— Чё это? — спросил Арчи, указывая взглядом на блюдце с прахом. Ни «Привет, мам», ни «Как дела?».
— Моя мать, все, что он нее осталось.
Он непонимающе хмыкнул.
— Ее кремировали на прошлой неделе, — напомнила Луиза.
Публичное сожжение. Она не позволила Арчи пойти в крематорий, она держала его подальше от бабки, пока та была жива, и не собиралась менять правила с ее смертью. Луиза отпросилась с работы до обеда, сказав, что записана к врачу. И как такое вранье сходит с рук? Если бы кому-то пришло в голову просмотреть ее личное дело, он увидел бы, что в графе «мать» написано «умерла», — все ее знакомые считали, что это случилось давным-давно. «Она умерла для меня», — сказала бы Луиза, если б ее уличили во лжи.
Арчи поднял блюдце и пристально рассмотрел его содержимое.
— Клёво, — заявил он. — Можно я возьму себе?
Он не виноват (она ежедневно напоминала себе об этом) в том, что злобные биологические часы превратили его в работающую в две смены фабрику по производству гормонов. Ему нужно гонять в футбол, резаться в бильярд в церковном молодежном клубе или маршировать с кадетами — что угодно, лишь бы дать выход скопившимся в организме химическим веществам, но нет, он все свободное время валялся в своей вонючей берлоге, подключившись к айподу, игровой приставке, компьютеру, телевизору, словно какой-то гибрид — полуробот-получеловек, которому для жизни нужно электричество. Бионический мальчик.
Зато хоть наркотики не употреблял (пока). В этом она была совершенно уверена. Немного порнографии в виде журналов — едва ли Арчи мог от нее что-то скрыть, она была беспощадна, собаку съела на подобных вещах, она была матерью. Несколько вполне безвредных порножурналов — для четырнадцатилетнего подростка это нормально, разве нет? Реализм лучше драконовских мер. До интернет-порно дело еще вроде бы не дошло, если только он не обзавелся кредитной картой, хотя особого труда это не составляло, тем более он разбирался в компьютерах, правда не так хорошо, как его друг Хэмиш Сандерс. Для четырнадцатилетнего подростка Хэмиш пугающе хорошо сек в компьютерах. У мальчишек это врожденное. Хэмиш настраивал Луизе широкополосный интернет, и она не сомневалась, что этот парень — хакер. Прирожденный лжец и говнюк. Луиза сама была прирожденной лгуньей, но ее ложь носила практический, а не злонамеренный характер. Во всяком случае так она себе говорила.
Когда Арчи впервые привел его в дом, Хэмиш выдал: «Здравствуйте, мисс Монро. Можно я буду называть вас Луизой?» — и она так удивилась, что не ответила: «Нет, нельзя, маленький засранец». Хэмиш был новым приятелем сына, его исключили из школы для богатеньких, и родители запихнули его в Гиллеспи. Луизе пока не удалось выяснить, за что его исключили. «За всякое разное», — сказал Арчи.
«Арчи, а твоя мамаша — фараон что надо, — подслушала она однажды. — Такая крутая. Супер».
Она понятия не имела, какой хакер из самого Арчи. Пусть себе воруют базу данных Пентагона или разоряют транснациональные корпорации, хотя, скорее всего, они просто взламывали почту какого-нибудь бедняги из Сингапура или Дюссельдорфа.
Тот случай с кражей в магазине, похоже, был единичным. Все дети воруют. Луиза в детстве тоже воровала. «Вулворт» так и упрашивал посетителей набить карманы всякими мелочами: конфетами, карандашами, брелоками для ключей, губной помадой, — у Луизы ничего бы этого не было, не воруй она потихоньку. Когда она подросла и устроилась в «Вулворт» подрабатывать по субботам, то всегда покрывала маленьких воришек. Но ее собственный сын — другое дело. Делай, как я говорю, а не так, как делала я сама.
Впрочем, не все так плохо: у Арчи были друзья (такие лоботрясы-готы, как и он сам, но друзья есть друзья) и он был жив. С детьми это самое главное. Об их смерти и помыслить нельзя. Нельзя думать о том, что может нечаянно осуществиться, — это как вуду, а с ним надо уметь обращаться.
— Как в школе? — Неизменный вопрос с тех пор, как ему исполнилось пять. — Что делали сегодня?
На это никогда не давалось вразумительного ответа. «Мы рисовали дерево, на обед был яичный крем, один мальчик упал и поранился». Никакой информации об учебе. Интересно, их там вообще чему-нибудь учат? Теперь даже такие пикантные новости из него приходилось выдавливать по капле.
Арчи что-то пробурчал.
— Что?
— Всякое разное. — Он уставился в пол.
Она не могла вспомнить, когда сын в последний раз смотрел ей в глаза.
— В школе ты делал «всякое разное»?
— Ага.
— А нельзя поподробнее?
— Гм. — Арчи сделал вид, что задумался, но не мог скрыть рассеянности. Неужто наглотался чего-нибудь? — Проходили, что для нас сделали фашисты, — наконец выдал он.
— Думаю, ты немножко неправильно все понял.
Ей так хотелось затеять с ним настоящий скандал, шумную ссору, но он был на это не способен; если она начинала кричать, он просто затихал, терпеливо дожидался, пока она закончит, и спрашивал: «Я могу идти?»
Зазвонил телефон. Она заранее знала, что это с работы. У нее был выходной, но сейчас не хватало людей, всех скосил грипп, — она весь день ждала этого звонка. Разговаривая по телефону, она наблюдала за Арчи. Тот играл в гляделки с котом — нечестное соревнование, учитывая, что у Мармелада была катаракта и он уже начал врезаться в стены и мебель не реже самого Арчи. Особой любви к животным Арчи не проявлял, но она никогда не видела, чтобы он кого-нибудь мучил. Он не потенциальный психопат, напомнила себе Луиза, а обычный четырнадцатилетний мальчишка. Ее малыш. Она положила трубку.
— Мне нужно идти. Происшествие в Крэмонде.
— Знаю я, что это за происшествие, — сказал он. — Это значит, что кого-то убили.
Луизе хотелось, чтобы эта идея вызывала в нем поменьше восторга.
— Не исключено, — согласилась она.
Мартина подташнивало. Он съел слишком много мятных леденцов и ничего больше, кроме скромного тоста за завтраком, но это было еще утром, в другой жизни.
Он вышел на улицу подышать воздухом. Почитал расписание автобусов, посидел на бордюре, пока не зарядил дождь, потом вернулся внутрь и нашел больничную часовню. Она оказалась приятно безликой и позволяла отдохнуть от постоянного мельтешения народа, судя по всему обязательного элемента больничной жизни. Мартин так и носил с собой пожитки Пола Брэдли. В его черном портпледе из дешевого дерматина было что-то необъяснимо мужественное. Стенки сумки ввалились, словно щеки, за которыми нет зубов, но ее тяжесть предполагала наличие внутри кирпича или Библии. Он поставил портплед на соседнее сиденье.
Любопытство Мартина к незнакомцу, которого он так стоически дожидался, неуклонно росло, и чем дольше он ждал, тем больше его захватывала интрига. Он подумал, что из всего этого вышел бы неплохой рассказ, даже роман, серьезный, не про Нину Райли. Сюжет закручивается вокруг приехавшего в город таинственного незнакомца. Нет, это как в фильме «За пригоршню долларов». Вокруг человека, чей день пошел не по плану, — он привык сохранять инкогнито, но невольно оказывается в центре драматических событий. Сюжет реалистичный и в то же время захватывающий (Мартин по опыту знал, что это весьма редкое сочетание). Куда направлялся Пол Брэдли до того, как его судьба изменилась? Такая мелочь. Кто-то выходит на дорогу перед твоей машиной. Незнакомая девушка спрашивает: «Хотите кофе?» Любая мелочь может навсегда изменить жизнь.
Действительно ли он забрел в часовню от нечего делать? Или потому что знал, что здесь — самое тихое место в больнице? Не искушение ли заглянуть в портплед манило его, точно скрытая непристойность? Разве знание — не награда за искушение? Ева, непокорная жена Адама, об этом знала. Как и непокорная жена Синей Бороды, безымянная, подобно воображаемой супруге Мартина.
Он сам с собой играл в прятки. Неужели он настолько глуп? Тогда в Санкт-Петербурге он поддался искушению, и к чему это привело? Знание — не всегда благо. Спросите у Евы. Рыться в чужих вещах плохо — как ни крути, это моральный абсолют, — но мысль уже засела у него в голове, и теперь от нее не избавиться. Они с Полом Брэдли были повязаны, Мартин спас ему жизнь, как знать, может, этот поступок — лучшее, что ему суждено сделать. Разве эта связь не давала ему право узнать больше? Можно устоять перед искушением, можно сказать себе: «Нет, я не войду в деревянную дверь, чтобы купить Людмилу или Светлану», а потом снять девицу из палатки с матрешками. «Мартин, ты бесхребетный, малодушный задротыш». Очередное цветистое высказывание его отца, по какому же это было поводу? Он не мог вспомнить, наверное, когда он ушел из кадетов, потому что не осилил полосу препятствий. Девушку звали Ирина, у нее была очень белая кожа. Ирина называла его Марти.
Или это мог бы быть роман о ком-то вроде Мартина, о человеке, с которым никогда ничего не происходит. «Человек, с которым ничего не случалось». Неожиданно он оказывается втянут в чужую жизнь, он находит в сумке нечто, что навсегда изменит его мир. Вранье. Он постоянно врал себе. Кое-что с ним все же случилось. Однажды.
В часовне было пусто. Он несколько раз в этом удостоверился. Наверное, он бы чувствовал себя так же, если бы собрался мастурбировать в общественном месте, хотя это, конечно, исключено. Страх быть пойманным! Потом небрежно, как будто ему понадобилось что-то достать из своей собственной сумки, он потянул за молнию и обнажил нутро портпледа. Несессер, смена белья и какая-то коробка — вот и все. Как и портплед, коробка была неприметная и черная, но сделана из твердого пластика, бугристого, как апельсиновая корка, и с металлическими застежками. Что поделаешь. Он заглянул в сумку и не нашел ничего, что прояснило бы, кто такой Пол Брэдли, — только черную пластмассовую коробку, одну загадку внутри другой. Может, в этой коробке еще одна коробка, а в той — еще одна, и так далее, как в тех русских куклах. Как в
В часовню кто-то вошел, и Мартин придавил сумку рукой, словно опасаясь, что она завопит о его преступлении. Он подумал, что это кто-то из пациентов или родственников, но вошедший оказался священником, который ободряюще ему улыбнулся и спросил: «Все в порядке?» Мартин ответил, что да, все в порядке, и священник кивнул со словами: «Хорошо, если так, когда любимый человек в больнице — всегда тяжело» — и удалился.
Может, Пол Брэдли — представитель какой-нибудь компании, коммивояжер, и в черной коробке — образцы товара. Какого товара? Или там драгоценности? Подарок. Или, может, заказ. Что, если он все же заглянет? Да и сумеет ли удержаться? Только расстегнув металлические защелки и приподняв крышку, он подумал: а вдруг бомба?
— Мартин, вот вы где!
Он захлопнул коробку. Сердце подскочило на несколько этажей, а потом ухнуло на дно шахты.
— А мы вас везде ищем, — сказала Сара, медсестра с милой улыбкой. Она стояла в дверях часовни и широко ему улыбалась. — Вашего друга выписали, он готов ехать.
— Отлично, уже иду, — отозвался Мартин чересчур громко. Глупо осклабившись, он пытался незаметно застегнуть молнию.
Когда он встал, Сара спросила:
— С вами все в порядке, Мартин? — и тронула его за локоть. Девушка проявляла искреннее участие, но завтра она и не вспомнит, как его звали.
— Привет, Мартин, — сказал Пол Брэдли. Он ждал в коридоре. На голове повязка, но в остальном он выглядел вполне здоровым. Он забрал у Мартина сумку. — Спасибо за заботу.
Мартин был уверен, что Пол Брэдли догадается, что он рылся в сумке, просто по ее виду.
— Молились? — спросил Пол Брэдли, кивая в сторону часовни.
— Вообще-то, нет.
— Стало быть, вы не религиозны, Мартин?
— Нет. Отнюдь.
Странно, что Пол Брэдли называл его по имени, как будто они друзья.
У входа стояло одно-единственное одинокое такси.
Мартин вдруг вспомнил серебристый «пежо». Интересно, что с ним стало? Наверное, полицейские позаботились о машине, Пол Брэдли же явно о ней не переживал. «Я ее напрокат взял», — небрежно заметил он. Машина Мартина была припаркована там, где ее оставил Ричард Моут, — перед букмекерской конторой на Лит-уок. Теперь забирать уже поздно, страшно представить, во что утром станет ее освобождение.
Мартин как-то не задумывался о том, куда они направляются, пока они не сели в такси и водитель не спросил: «Куда едем?» — и, прежде чем он собрался с мыслями, Пол Брэдли сказал: «Отель „Четыре клана“». Мартин запротестовал, предложил поехать к нему (опыт с Ричардом Моутом его явно ничему не научил), но Пол Брэдли рассмеялся, заявил, что согласился на «присмотр» Мартина, только чтобы выйти из больницы, и что Мартин «дежурство сдал». Он спросил его адрес и обратился к водителю, отслоив от пачки в бумажнике двадцатифунтовую банкноту и протянув ее через окошечко: «Слышал, старина? Когда забросишь меня, отвези его домой». Поразительное хладнокровие, думал Мартин, сегодня он мог умереть, но посмотрите, бодр как огурчик, только повязка на голове указывает на то, что его сбили с намеченного курса. Когда ранее Мартин возвращал Полу Брэдли бумажник, он испытал необъяснимый протест.
Такси остановилось у маленького туристического отеля в Уэст-Энде с вывеской «Четыре клана». В одном из окон горела красная надпись «Есть свободные места». Мартин подумал, что надпись какая-то бордельная. Он не имел ни малейшего представления, что это за «четыре клана». Шотландец по крови и духу, родившийся, но не выросший в Эдинбурге, Мартин знал, что в его родной культуре и истории есть вещи, которых ему никогда не понять.
— Это единственное, что я нашел, — сказал Пол Брэдли, разглядывая в окно такси неказистый фасад отеля. — Все гостиницы забиты.
— Фестиваль, — хмуро заметил Мартин.
Пол Брэдли вышел из такси, и Мартин, вздохнув, решительно последовал за ним. Ничего не попишешь, как бы ему ни хотелось вернуться домой, в свою уютную постель, нельзя вот так отпускать Пола Брэдли. У Мартина был уговор с милой медсестрой по имени Сара.
— Я серьезно, — сказал Пол Брэдли, — езжай домой, друг.
Мартин упрямо помотал головой и уперся ногами в тротуар на тот случай, если Пол Брэдли начнет запихивать его в такси.
— Я не могу, — сказал он. — Я не прощу себя, если вы ночью умрете в каком-то отеле, вдали от дома, без семьи и друзей.
Мартин слышал себя со стороны — ни дать ни взять психолог «телефона доверия». Едва ли эти речи подействуют на такого человека, как Пол Брэдли.
— Мартин, я не собираюсь умирать.
— Надеюсь, но я хотел бы в этом убедиться. Поезжайте, — сказал он, вдруг повернувшись к водителю такси, захлопнул пассажирскую дверцу и дважды шлепнул по ней ладонью, словно по крупу лошади, — несвойственный ему выразительный жест, удививший его самого.
Он взял портплед, поднялся по каменным ступеням и прошествовал внутрь через вращающуюся дверь, прежде чем Пол Брэдли смог возразить.
Пол Брэдли последовал за ним в пустой холл с регистрационной стойкой и, беспомощно разведя руками, рассмеялся и сказал:
— Ладно, Мартин, пусть будет по-твоему.
Несмотря на поздний час, в отеле пахло жареным беконом, и у Мартина потекли слюнки, хотя он не ел свинину вот уже двадцать лет и снова начинать не собирался. Отель оказался удивительно дешевым и предсказуемо ужасным. Все, что можно, было украшено шотландской клеткой, даже потолок оклеили обоями в мрачных тонах полка Черной стражи. На стенах висели репродукции с видами Старого Эдинбурга в рамках и геральдическая клановая символика на деревянных щитах.
У Мартина была книга о шотландской клетке, купил, когда подбирал расцветку для килта. Думал, у него будет красивая писательская жизнь — званые ужины, обеды в компании знаменитостей, может, даже приемы в Холирудском дворце. Было время, когда Алекс Блейк получал приглашения пачками, но Мартин всегда чувствовал себя неадекватной заменой своему эффектному двойнику. Ему казалось, что окружающие заглядывают через его плечо в надежде увидеть настоящего Алекса Блейка, и теперь он почти никуда не ходил.
Девичья фамилии его матери была Макферсон, поэтому он остановился на макферсоновской парадной зеленой клетке, но у него никогда не хватало духу носить килт на публике, и тот пылился в шкафу. Изредка Мартин примерял его и носил дома, но в этом было что-то извращенное, точно он тайный трансвестит, а не гордый шотландец.
Пол Брэдли решительно ударил по старомодному медному звонку на регистрационной стойке. Тишину отеля прорезал громкий металлический звук.
— Вы не думаете, что уже поздновато для регистрации? — спросил Мартин, и Пол Брэдли, нахмурившись, ответил:
— Я им
Неприветливый ночной портье демонстративно долго искал бронь Пола Брэдли. Смерив их взглядом, он заявил:
— Здесь написано: номер на одного.
— Мартину захотелось сказать: «Мы не геи», но вдруг Пол Брэдли — гей и это его оскорбит? (Или ночной портье — гей.) Мартин подумал, что, будь он геем, ему бы никогда не заполучить такого, как Пол Брэдли, даже на одну ночь.
— Я не буду ночевать, — обратился он к портье, — то есть
— Мне плевать с высокого дерева, чего вы там будете делать, — многострадально изрек портье, — но если вас в номере двое, то и платить будете за двоих. — На повязку Пола Брэдли он едва взглянул.
— Не вопрос, — любезно отреагировал Пол Брэдли, доставая из бумажника еще несколько двадцаток и кладя их на стойку.
Мартин сделал попытку снова взять портплед, но Пол Брэдли запротестовал:
— Мартин, бога ради, ты же не мой лакей, — легко закинул увесистую сумку на плечо и двинулся вверх по лестнице.
Мартин поплелся следом по ступеням, застланным ковром в стюартовскую парадную клетку. Он отвел взгляд, избегая несчастных глаз большого, побитого молью оленя, чья отрубленная голова висела над лестницей. Его бы не удивило, если б олень вдруг открыл рот и заговорил с ним. Интересно, почему лошадиные или там собачьи головы на стены не вешают, а оленьи — запросто?
Несмотря на то что номер был на одного, кровать в нем стояла двуспальная. Пол Брэдли бросил сумку на оранжево-коричневое покрывало.
— Я сплю с левой стороны, ты — с правой, — сказал он как ни в чем не бывало, и Мартин подумал, что тот наверняка привык спать где угодно, в том числе рядом с незнакомыми мужчинами, — без сексуальной подоплеки. Он знавал множество таких Полов Брэдли. В армии.
— Вы служили в армии? — спросил Мартин. И понял, что это первый личный вопрос, который он ему задал.
Пол Брэдли уставился на него в недоумении, задержав взгляд чуть дольше принятого. Мартин стушевался:
— Извините, я не хотел соваться в ваши дела.
Пол Брэдли пожал плечами:
— Расслабься. Мне нечего скрывать. Вообще-то, я служил в морском спецназе. Мы не выделываемся на публику, как вэвээсники. Теперь я обычная офисная крыса, бумажки перебираю. Скукота. А ты сам служил?
— Не совсем, — ответил Мартин. — Мой отец был старшиной, он нас вырастил почти как в казарме.
— Нас?
— Меня и брата. Кристофера.
— Вы с ним близки?
— Нет. Не особенно. — Он раскусил Пола Брэдли. Тот забрасывал Мартина вопросами, чтобы не пришлось рассказывать о себе. — Я просто посижу на стуле. Мне ведь нужно смотреть за вами, а не спать.
— Как хочешь.
Пол Брэдли взял портплед с собой в крошечную ванную и закрыл дверь. Мартин попытался заткнуть уши, чтобы не слышать, как другой мужчина моется, чистит зубы, писает. Чтобы приглушить звуки, он включил телевизор, но по всем каналам шел снег. Он вяло пролистал единственное в номере чтиво — брошюру с рекламой шотландских достопримечательностей (винокурни, ткацкие фабрики, исторические маршруты — все вперемешку).
— Ванная свободна, — сказал Пол Брэдли.
Он распространял запах дешевого мыла и зубной пасты. Мартин чувствовал себя невестой-девственницей, жених которой не обращает внимания на ее пылающие щеки и скованность в первую брачную ночь.
Пол Брэдли открыл мини-бар:
— Выпей что-нибудь.
— Если только минеральной воды, — отозвался Мартин, но, изучив содержимое мини-бара, понял, что слишком многого хочет.
Ассортимент был скуден: ни воды, ни содовой, ни «Тоблерона», ни противных японских крекеров, ни четвертушек шампанского, ни даже соленого арахиса — только баночный лагер, бутылочки с крепким алкоголем и «Айрн-брю». Бутылочки пробудили в Мартине внезапное желание выпить, чтобы смыть дневную суету.
— Давай налью тебе чего-нибудь, — предложил Пол Брэдли, доставая виски и банку «Айрн-брю». — Подожди, принесу стакан из ванной.
Мартин с ужасом посмотрел на стакан оранжевой жидкости в руках у Пола Брэдли, но вежливо сказал «спасибо» и взял напиток. Он был уверен, что некоторые особенно нервные клетки его печени в этот момент кончают с собой, лишь бы не встречаться с мерзким коктейлем из двух шотландских национальных напитков. Медные тона интерьера, флуоресцентный оранж «Айрн-брю» и мармеладный отсвет натриевого фонаря за окном — все усугубляло в нем чувство отчужденности, будто он ступил в жутковатый фантастический мир, переживающий экологическую катастрофу.
— Ну как? — спросил Пол Брэдли.
— Нормально.
Мартин сделал еще глоток оранжевой жидкости. Гадость страшная, но что-то в этом есть. Быстро, без намека на стеснительность Пол Брэдли разделся до серой футболки и серых же трусов. Дорогой хлопковый трикотаж, заметил Мартин и тут же перевел взгляд на удивительно четкую репродукцию картины, изображавшей битву при Куллодене:[193] тела, пронзенные штыками и мечами, разинутые в вопле рты, падающие с плеч головы. Когда Мартин снова посмотрел на Пола Брэдли, тот уже лежал на кровати, поверх оранжево-коричневого покрывала. Интересно, когда его в последний раз стирали? Черты Пола Брэдли смягчились — он уснул.
Мартин вошел в ванную и запер за собой дверь. Помочился, стараясь не шуметь. Вымыл руки и вытер их тонким полотенцем, еще влажным после омовения Пола Брэдли. В стакане на раковине стояла его зубная щетка, старая и растрепанная, — доказательство жизни, предшествовавшей их странному знакомству. В одинокой зубной щетке Мартину всегда виделось что-то пронзительно-грустное. Ни разу не было так, чтобы он зашел в собственную ванную и увидел две зубные щетки.
Портплед стоял на полу, широко раскрыв рот. Черная коробка была на месте. Пол Брэдли, конечно, не оставил бы ее на виду, если бы в ней было что-то личное или незаконное. Адамова жена шептала Мартину в одно ухо, жена Синей Бороды — в другое, подзуживая: «Только одним глазком». И разумеется, Пандора, как же без нее, стояла за спиной: «Мартин, открой коробку. Ну что в ней может быть страшного?» Он смутно помнил, как в детстве смотрел передачу «Сделай выбор» и зрители кричали участнику: «Открой ящик!» Рассудительные брали деньги, азартные — открывали коробку. Мартин открыл коробку.
Внутри она была заполнена черным поролоном с углублением под фигурку — приз победителю турнира по гольфу — высотой дюймов восемь, с хромированным покрытием, отражавшим свет, как зеркало. Игрок, в бриджах для гольфа, пуловере с ромбами и шотландском берете с помпоном, замахивался клюшкой; маленький щербатый мяч навеки замер у его ног. На подставке было выгравировано «Р. Дж. Бенсон — 1938», название турнира не значилось. Дешевка, заурядная вещица, из тех, что заканчивают свой век в благотворительном магазине, когда родственники избавляются от пожиток умершего старика. Старика, в доме которого была всего одна зубная щетка.
Приз не выглядел таким уж ценным и едва ли заслуживал коробки с подушкой из поролона, а сама коробка была чересчур велика — что указывало на тайник. Нина Райли обнаружила бы двойное дно за пару секунд. Мартину потребовалось чуть больше времени. Он положил гольфиста на раковину, рядом со стаканом с одинокой щеткой Пола Брэдли, и занялся черной поролоновой губкой. Она была липкая на ощупь, как старый флористический оазис, в который мать втыкала цветочные стебли в очередной вялой попытке художественно оформить пространство. Пандора, Ева, безымянная жена Синей Бороды и вся призрачная аудитория передачи «Сделай выбор» столпились у него за спиной. Ему удалось-таки вытащить губку.
Пистолет.
Мартин не ожидал такого поворота событий, но теперь, когда он увидел пистолет, все вдруг встало на свои места.
Пистолет подавлял одним своим видом, убивая любые раздумья о собственном предназначении. У Мартина буквально сперло дыхание, ему пришлось схватиться за раковину, чтобы не упасть.
Не какой-то там старый пистолет. «Велрод». Все сходится, у бывшего морпеха должен быть «велрод». У отца Мартина был старый незарегистрированный «велрод». Он хранил его в обувной коробке на шкафу, рядом с материнскими выходными туфлями — нетипично для нее легкомысленными, то ли золотистыми, то ли серебряными. Хоть Мартин и родился спустя десять с лишним лет после войны, это не помешало им с Кристофером вырасти на рассказах об отцовских подвигах: десант за линию фронта, рукопашная схватка, дерзкий побег — словно картинки в любимом комиксе. Было ли это всё на самом деле? Теперь уже казалось, что Гарри слегка привирал. Послевоенная жизнь — иначе и быть не могло — обернулась для Гарри разочарованием. А Мартин с юных лет знал, что, даже захоти он стать героем, отец уже истратил всю его удачу.
Мартин умел обращаться с пистолетом — отец непринужденно относился к оружию и, само собой, научил сыновей стрелять. Из Кристофера стрелок был никакой, а вот Мартин, к бесконечному отцовскому изумлению, оказался не так уж и плох. Пусть он был не способен подать мяч в крикете, зато мог прицелиться и попасть в яблочко. Он никогда не стрелял по живым существам (и отец его за это презирал), ограничиваясь неодушевленными мишенями на юношеских соревнованиях.
Гарри частенько брал сыновей в лес поохотиться с дробовиком на кроликов. Мартин некстати вспомнил, как отец свежевал зверька, — одним легким движением, будто снимал кожуру с банана. По сей день при мысли о скрывавшейся под мехом блестящей карамельно-розовой плоти к горлу подкатывала тошнота.
Однажды Мартин с братом вернулись из школы и застали отца с пистолетом (тем самым «велродом»), приставленным к голове матери. «Что скажете, ребята, — спросил отец, плотнее прижимая ствол к виску жены, — пристрелить мне ее?» Естественно, он был пьян. Мартин забыл, что он тогда сказал или сделал, ему было всего восемь, мозг «заблокировал» воспоминания о том, чем закончилось «происшествие». Ему хотелось верить, что он заступился за мать, хотя, видит Бог, она далеко не всегда вступалась за него. Он всегда думал, что рано или поздно отец пустит себе пулю в лоб, и удивился, когда тот ушел из жизни столь прозаично.
Пистолеты не вызывали у него приятных ассоциаций. Он дотронулся до ствола, отметив легкую дрожь в руке. Провел пальцами по гладкому металлу — вопреки ожиданиям, пистолет не был холодным. «Велрод», любимец спецслужб всего мира, разработали в Великобритании во время Второй мировой. По-настоящему бесшумный пистолет. Девятимиллиметровый, однозарядный. Прицельная дальность не ахти, лучше стрелять в упор. «Велрод» мог служить только одной цели — поражение одиночной мишени с близкого расстояния с привлечением минимума внимания. Другими словами, оружие наемного убийцы.
Мартин сделал глубокий вдох. Сейчас он выйдет из ванной, а потом и из номера, очень тихо. На цыпочках спустится по лестнице, минует регистрационную стойку, выйдет из здания, сядет в первое же такси и попросит отвезти его в ближайший полицейский участок.
Он открыл дверь ванной. Пол Брэдли спал, негромко похрапывая, невинно раскинув руки, как ребенок. Мартин направился прямиком к выходу, но тут у него подкосились ноги. Он посмотрел вниз: ковер плыл перед глазами. Спазм в мозгу, головокружение. Мартин вдруг почувствовал невероятную усталость, он никогда в жизни так не уставал, даже не представлял, что можно устать до такой степени. Нужно прилечь и немного поспать, прямо здесь, на этом неприятном клетчатом ковре.
Глория убедилась, что все двери и окна заперты, включила сигнализацию и спустилась в подвал — проверить камеры наблюдения.
На садовом фронте все было спокойно, если не считать лисицы, бодро трусившей по лужайке. Глория почти каждый вечер выставляла для лис еду. Первое время она скармливала им остатки со стола, но теперь частенько покупала специальное угощение: свиные сосиски или мелко нарезанное мясо. Для ежика (может, их было даже несколько, только как узнать?) она выставляла кошачьи консервы и хлеб с молоком. Конечно, лисы к ежиной еде тоже прикладывались. Иногда на лужайке устраивали возню кролики (лисы ели и их тоже), а еще Глория видела бесчисленных соседских кошек и мелких пугливых грызунов, выходивших только по ночам. Эти мелкие пугливые грызуны особенно нравились лисам. У себя в подвале Глория могла смотреть передачи о живой природе в прямом эфире.
Ночные камеры передавали изображение в причудливых, серо-зеленых тонах, и сад преображался в мир теней, увиденный глазами призрака. Хаос листвы, в котором угадывались очертания больших кустов рододендрона у подъездной аллеи, зашевелился. Что-то блеснуло — бриллианты, обрамленные гагатом. Глаза. Что за животное может быть такого роста? Медведь, лошадь? И что бы им тут делать? Она моргнула, и ночное создание исчезло.
Технологии технологиями, но камеры не могли выйти в сад и понюхать листву, взвыть и залаять на незваного гостя. Если бы Грэм умер, Глория первым делом отправилась бы в собачий питомник в Сифилде и взяла грустноглазую ищейку или прыгучего терьерчика. Грэм не любил животных, и они никогда никого не заводили, потому что у него, мол, сильная аллергия на шерсть и перья. Глория не замечала у мужа проявлений аллергии — ни на шерсть, ни на что-либо еще. Однажды она взяла клок с соседской кошки — бедняжка страдала алопецией: стоило ее погладить, и в руках оставались пригоршни шерсти, — положила Грэму под подушку и полночи не спала, чтобы наблюдать за мужем, но наутро он проснулся и как ни в чем не бывало потребовал «парочку яиц-пашот». Глория подозревала, что ее дети выросли бы в людей поприятнее, будь у них в детстве собака.
Она подумала о Грэме, лежащем в Лимбе интенсивной терапии, на унылой нейтральной полосе между жизнью и смертью в ожидании, пока Великий Небесный Архитектор определится с планами. Глория хранила случившееся в секрете, готовясь к последствиям. Она не сообщила ни Юэну, ни Эмили, что их отец околачивается на пороге смерти — ждет, откроют ему или нет. Она вообще никому не сказала. Да, о таких вещах положено рассказывать, но она не хотела себя утруждать. Окружающие превратили бы все в драму, а Глории казалось, что в такой ситуации чем меньше шума, тем лучше. Кроме того, прежде чем он умрет и все узнают, нужно еще столько всего сделать. Поэтому она просто оставит его на больничной койке, спрячет у всех на виду, а сама спокойно будет готовиться к своему вдовству. Его внезапное низвержение до смертных застало Глорию врасплох. А Грэму нечасто удавалось ее удивить.
Глория забралась в постель с кружкой «Хорликса»,[194] тарелкой овсяных лепешек с сыром «Уэнслидейл» и толстым романом Мейв Бинчи. Преданная своему графству до мозга костей, она всегда ела уэнслидейлский сыр и никогда — ланкаширский. По тем же соображениям она предпочитала сериал про ферму Эммердейл «Улице Коронации» — просто «Эммердейл» снимался в Йоркшире, хотя, признаться, она ни разу не увидела на экране знакомых мест.
Какой просторной и чудесной вдруг стала супружеская кровать. Глория уже перестирала все простыни, перевернула и проветрила матрас, пропылесосила подушки, чтобы на них не осталось ни чешуйки Грэмовой кожи. Стоило ей устроиться поудобнее, как — по закону подлости — настойчиво зазвонил телефон. Глория, считавшая, что Александр Грэм Белл должен за многое ответить, наотрез отказалась установить телефон у кровати. Она не понимала, зачем это нужно, — в постели она хотела спать, а не болтать по телефону. У Грэма мобильник был фактически имплантирован в ухо, поэтому телефон в спальне ему не требовался, а на «экстренный случай» у кровати была кнопка тревоги, хотя Глория с трудом могла представить, что за «экстренный случай» должен произойти в спальне, чтобы она эту кнопку нажала. Разве что Грэм захотел бы секса. Она нехотя сползла с кровати и спустилась на первый этаж. Все расспросы, пожалуй, лучше пресечь на корню.
На дисплее высветилось имя: Пэм. Глория со вздохом сняла трубку, но это была не Пэм, а ее муж Мёрдо.
— Глория! Извини, что так поздно, я пытался достать Грэма по мобильному. — Он старался изобразить приветливость, но Мёрдо никогда приветливостью не отличался, и в результате казалось, что он слегка не в себе. — Мы должны были встретиться сегодня после обеда, но он не пришел. Он дома? Спит?
— Нет, он в Тёрсо.
Мёрдо как с цепи сорвался:
— Тёрсо? Ты шутишь? Что значит в Тёрсо? Какого хрена он там забыл, Глория?
Почему она сказала «Тёрсо»? Может, потому, что созвучно с «Мёрдо». Или потому, что это был самый отдаленный городок, пришедший ей на ум.
— У него там стройка.
— С каких это пор?
— С таких.
— Но почему он не берет трубку?
— Он забыл телефон, — решительно заявила Глория.
—
— Знаю, в это трудно поверить. Но чудеса случаются сплошь и рядом. — (И это правда.)
Мёрдо издал фырканье, выражавшее в равной степени досаду и переполох. К счастью, как раз в этот момент где-то в доме заиграл «Полет валькирий» — это надрывался мобильник Грэма. Глория пошла на звуки Вагнера, словно крыса за дудочником, и оказалась в подсобке, где бросила мешок с вещами Грэма, вернувшись из больницы. Ох как он бы взвился, если б узнал, что его сшитый на заказ летний костюм из тонкой шерсти и туфли ручной работы запихали в больничный пакет для мусора.
Покопавшись в мешке, она выудила телефон из внутреннего кармана Грэмова пиджака и подняла повыше, чтобы Мёрдо услышал звонок.
— Слышишь? «Полет валькирий». Я же говорю, он его забыл дома.
Мёрдо хрюкнул и бросил трубку.
— Скатертью дорога, — сказала Глория; у некоторых плохо с манерами.
Она ответила на звонок и услышала нетерпеливое:
— Грэм, это я, Мэгги. Где ты? Я тебе весь день звоню.
— Мэгги Лауден, — пробормотала Глория себе под нос, пытаясь вспомнить, как та выглядит.
Мэгги была новобранцем в Грэмовой армии спецов по продажам — худое лицо, сильно за сорок, копна крашеных черных волос, залакированных, как жучий панцирь. В последний раз Глория видела ее на Рождество. Раз в год все — от судей и начальников полиции до поставщиков кирпича и кровельщиков, а также наиболее привилегированные сотрудники «Жилья от Хэттера» — приглашались выпить шампанского и отведать сладких пирожков в доме Хэттеров в Грейндже. Мэгги ковыляла на шпильках от Курта Гайгера, цокая, как таракан, по кафельному полу в прихожей. Глория не припоминала, чтобы раньше Грэм приглашал на рождественскую вечеринку кого-то из продавцов.
Она уже хотела ответить: «Привет, Мэгги, это Глория», но тут Мэгги сказала:
— Грэм, милый, ты там?
Грэм наклонился к Мэгги, почти касаясь дряблым подбородком ее смоляных волос, и шепнул что-то ей на ухо. Глория подумала тогда, что вряд ли он восторгается елочными фонариками, которые она недавно купила в «Доббиз», но списала это на типичное мужнино поведение. Она часто думала, что если бы Грэм был мусорщиком или продавцом газет, то женщины вряд ли находили бы его таким уж привлекательным. Не будь у него денег, власти и харизмы, он был бы — посмотрим правде в лицо — просто
Телефон вдруг обжег ей руку.
— Дело сделано, конец? — спросила Мэгги. — Ты избавился от Глории? Избавился от старой кошелки?
От удивления Глория чуть не выронила телефон. Грэм планировал с ней
Он отпустил ее. Голос Марли сказал ему в ухо: «Папочка», тихо, словно она была в воде рядом с ним, и он отпустил свою мертвую русалку и устремился к берегу. Добрые руки вытащили Джексона на сушу и отнесли в «Крэмондскую таверну», где стакан солодового виски и тарелка горячего супа вернули его к жизни. Когда приехала полиция, он сидел, закутавшись в одеяла, пока его одежда стиралась и сушилась где-то в недрах здания.
Теперь он был обречен снова и снова пересказывать случившееся бесконечной веренице людей.
— Вы были выпивши, сэр? — поинтересовался первый же констебль, указывая взглядом на свеженаполненный стакан у Джексона в руке.
Джексон вмазал бы ему, если б не упадок сил. С другой стороны, он нехотя признал, что парень просто делает свою работу.
Последней появилась («Вообще-то, у меня выходной», — сказала она кому-то) женщина-детектив. Гонора ей было не занимать, а вот хорошим манерам не мешало бы поучиться. Она вручила ему свою визитку: «Детектив-сержант Луиза Монро». «Сержант» было зачеркнуто Ручкой и сверху подписано «инспектор». Джексона это очень развеселило. Свежеиспеченный инспектор. Только бы она не рвалась самоутвердиться. Она тоже спросила, пил ли он.
— Да, я выпил. — Он указал на полупустой стакан. — Вы бы на моем месте тоже пили.
— Не делайте поспешных выводов, — отрезала она.
Симпатичная. Рот великоват, нос слишком маленький, кривой передний зуб — но это ее не портило. Под сорок, темные волосы, карие глаза — Джексону никогда не везло на блондинок. Стрижка боб, аккуратно и практично. Инспектор то и дело заправляла волосы за уши — Джексон всегда находил этот жест соблазнительным. У женщин, по крайней мере. Весь процесс оценки проходил где-то на задворках его мозга. Основные же усилия были направлены на то, чтобы не уснуть от усталости.
Ей нравилось задавать вопросы. Что он делал на острове Крэмонд; был ли в курсе, что начинается прилив; на чем приехал?
— На автобусе, — нехотя ответил он, тем самым признав свою принадлежность к низшим формам жизни.
Под одеялами на нем ничего не было, и он чувствовал себя совершенно беззащитным. Голый мужик, который ездит на автобусе и не знает, чем заняться, кроме как слоняться по безлюдным островам и навлекать на себя подозрения. Перед самым приливом. Идиотское положение.
Что делает в Эдинбурге? Он пожал плечами и сказал, что приехал на Фестиваль. Она окинула его скептическим взглядом, и Джексон почувствовал себя лжецом, потому что явно не тянул на поклонника искусств. Он хотел было добавить: «Моя девушка играет здесь в спектакле, она актриса», но, в конце концов, это никого не касается и, кроме того, «девушка» звучит глупо, девушки — для парней помоложе. Джексон попытался представить, как бы сам вел расследование, — проверял бы личность свидетеля, как Луиза Монро, или уже вызвал бы команду полицейских водолазов и отправил наряд прочесывать берег?
— Большинство людей при виде трупа испытывают стресс, — заметила Луиза Монро, — говорят о пережитом «шоке» и «ужасе». Вы же, мистер Броуди, на удивление невозмутимы. Вам уже случалось видеть трупы?
Она что, думает, он спутал с женщиной тюленя или принял за труп прибитое волной к берегу бревно?
— Да, — усталость все же заставила его огрызнуться, — я видел сотни трупов. Я знаю, как выглядит труп и на что будет похож человек, если его взорвать, сжечь, повесить, утопить, застрелить, пырнуть ножом, забить до смерти и порезать на куски. Я знаю, во что превращаются люди, когда выходят на рельсы перед поездом, летящим со скоростью сто миль в час, когда все лето разлагаются у себя в квартире и когда им три месяца от роду и они умирают во сне без всяких причин. Я знаю, как выглядит труп, вам ясно?
Мужеподобная женщина-констебль из угрозыска, сопровождавшая Луизу Монро, была не прочь тут же надеть на Джексона наручники, но Луиза просто кивнула и сказала: «Ясно» — и он почувствовал к ней симпатию.
— Служите в полиции?
— Служил. В военной, потом в гражданской. В Кембридже.
Имя, звание и личный номер — все, что можно выдать врагу.
Она сказала ему, что кто-то из начальства решил, будто женщина могла быть еще жива, и береговая охрана вызвала спасательную службу и вертолет Королевских ВВС.
— Так что, мистер Броуди, вам можно больше не волноваться.
А он что,
— Совершенно напрасно, — сказал Джексон. — Она была мертва. — Ему казалось, что каждый раз, как он это повторяет, она ускользает все дальше. — Кто-нибудь заявлял о пропавшей девушке?
Девушки всегда пропадали и всегда будут пропадать без вести. Луиза Монро ответила, что в розыске не числится ни одной девушки или женщины, подходящей под описание.
— Возможно, ее еще не хватились, — сказал Джексон. — Она мало пробыла в воде. Иногда людей долго не начинают искать. А иногда вообще не начинают. Не у каждого есть кто-то, кто заметит его отсутствие.
Кто заметил бы его отсутствие? Джулия, Марли — и все. Без Джулии была бы только Марли.
— У вас с собой, случайно, яйца нет? Может, в кармане завалялось?
Джексон нахмурился:
— Вы о чем?
— Просто подумала, что у вас должно быть с собой яйцо, — вы могли бы прочесть мне лекцию о том, с какого конца его разбивать.
А у малышки есть иголки. Не такая уж она и малышка, правда, — выше Джулии. Хотя кто угодно выше Джулии.
Интересно, ждет ли ее дома тот, кто заметил бы ее отсутствие? Обручального кольца нет, но это ничего не значит. Жена Джексона (бывшая) никогда не носила кольцо, она даже не взяла его фамилию, зато на рождественской открытке, которую она прислала ему в прошлом году, была маленькая наклейка с адресом, недвусмысленно гласившая: «Мистер и миссис Д. Ластингем». Джексон честно носил обручальное кольцо и снял его только в конце прошлого года, когда был на выходных в Париже, — бросил в Сену с моста Понт-Нёф. Он задумывал драматическую сцену, но в итоге кольцо просто тихо упало в воду, блеснув золотом на зимнем солнце, а Джексону стало стыдно, что подумают прохожие («жалкий неудачник средних лет наконец-то смирился с разводом»).
— Это могло быть самоубийство, — рассуждал он. (Да, очевидно, яйцо все-таки при нем.) — Хотя девушки нечасто кончают с собой таким способом, женщины вообще редко тонут. Или же она просто упала в воду — возможно, была пьяна. В наши дни девушки много пьют.
Несомненно, настанет день, когда его дочь Марли тоже напьется. Если верить статистике, в подростковом возрасте она будет курить. Хотя бы раз попробует наркотики, чудом избежит аварии. Разок (или несколько) ей разобьют сердце, она родит двоих детей, один раз разведется, переболеет чем-нибудь серьезным, перенесет операцию, состарится. Если состарится, то будет страдать остеопорозом и артритом, шаркать, опираясь на трость или тележку из супермаркета, ей заменят тазобедренный сустав, она увидит, как один за другим умирают друзья, переедет в дом престарелых. Умрет сама.
— Мистер Броуди?
— Да.
К концу дня в районе перебывало изрядное количество техники Королевских ВВС, Королевского общества спасения на водах, полиции и портовой администрации плюс куча личного состава — и все без толку. Они не нашли ничего, даже фотоаппарата, который Джексон оставил на берегу, перед тем как залезть в воду, зато подобрали его куртку (спасибо) — подтверждение того, что он действительно был на острове. Даже этот факт уже ставили под сомнение.
— Что ж, по крайней мере этого вы не выдумали, — сказала Луиза Монро и улыбнулась. Ее кривоватая улыбка сводила на нет все прочие проявления дружелюбия.
— Да ничего я не выдумывал, — сказал Джексон.
Первый, кто был замечен на месте преступления, всегда под подозрением. Вот чем объяснялись ее действия. «С какой целью вы приехали в Крэмонд, сэр?» Что ему было ответить — убивал время? Потому что только этим он теперь и занимался. Он почти было сказал: «Я все понимаю, я — один из вас», но он больше не служил в полиции, он вышел из круга избранных. Из Клуба. Часть его, без сомнения порочная, любопытствовала, каково это — оказаться по другую сторону. Давненько он там не бывал: криминальная карьера Джексона началась и закончилась, когда ему было пятнадцать, они с другом залезли в местный магазинчик, чтобы украсть сигарет, — их поймали, притащили в полицейский участок и запугали до смерти.
— У нее была карточка, — выпалил он. — Совсем забыл. Визитка. Розовая, с черными буквами, на ней было…
Что же на ней было написано? Он отчетливо представлял визитку, видел слово, но не мог его прочесть, как будто пытался разгадать надпись на иностранном языке или приснившуюся во сне. Удача? Услада? И телефонный номер. Похоже, память на цифры — а ничего другого он теперь уже и не запоминал — его подвела.
— Слово на букву «у», — сказал он.
Джексон не мог вспомнить, куда дел эту карточку, скорее всего, сунул в карман пиджака, но теперь ее там не было.
— Мы не нашли на острове никакой розовой визитки, — сказала Луиза Монро.
— Но вы же ее не искали? Это, в общем, маленькая бумажка.
— Вы сфотографировали труп? — неожиданно спросила мужеподобная помощница инспектора, бросая на него взгляд, мол, «ну ты шизанутый на всю голову».
Джексон подумал о миниатюрных снимках Венеции и Джулии во всей ее прелести, отныне соседствующих с фотографиями неопознанного трупа.
— Конечно, — ответил он.
Мужеподобную помощницу звали Джессика, фамилию он не разобрал. Джессика — слишком девичье имя для девушки, в которой не было ничего девичьего.
— Вы нам тут зубы не заговариваете, а, мистер Броуди? — сказала Джессика.
Он не обратил на нее внимания. Слово вертелось у него на языке — удача, услада, условия…
— Услуги! — выдохнул он.
Точно. Вот что было написано на пропавшей визитке.
Уходя, он слышал, как Луиза Монро вызывает полицейских водолазов. Небось будет рвать и метать, если ничего не найдет. Констебль подбросил его до города и высадил у театра. У Джулии как раз был перерыв после генеральной репетиции.
Днем Джулия была взволнованная, раскрасневшаяся, а теперь скорее измученная. Она вышла вместе с ним на улицу и с пугающей жадностью выкурила сигарету, хрипя между затяжками.
— Тобиас — кретин! — зло бросила она. Она была на взводе и не прочь поговорить, молчаливость и подавленность как рукой сняло. — Помнишь Молли?
— Гм, — ответил Джексон. Разумеется, Молли он не помнил.
— Ну, та невротичка, — подсказала Джулия (что не слишком помогло, потому что для Джексона они все были невротики). — Она до сих пор не знает текста. Играет с листа.
— Да ты что? — Джексон постарался изобразить умеренное возмущение. Он не был уверен, что значит «с листа», но догадывался.
— Сегодня был такой бардак, слава богу, прогон только завтра. Ты получил мое сообщение про билет на Ричарда Моута?
Так вот что она имела в виду. Имя Джексону было смутно знакомо, но он не мог вспомнить, кто это.
— Где ты раздобыла пригласительный?
— Я ходила с ним выпить в обед. Он сам мне и дал билет.
— Ты одна ходила?
— Да, одна.
А ведь сказала, что ей некогда. «Будем работать без обеда» — так и сказала. Джексон нахмурился.
— Не волнуйся, Ричард Моут не в моем вкусе.
— Я и не волнуюсь.
— Джексон, ты всегда волнуешься. Такой у тебя режим по умолчанию. Можем встретиться после шоу. Нам все давно тут еще пахать и пахать. — Джулия вздохнула, потушила сигарету и запоздало спросила: — Что сегодня делал?
Джексон прикинул, что он мог бы рассказать («Я нашел труп и чуть не утонул, с моей подачи напрасно провели широкомасштабную поисковую операцию с поддержкой с моря и с воздуха, да, и полиция считает меня психом-параноиком»), и ответил:
— Я ездил в Крэмонд.
— Здорово, фотографии есть?
— Я потерял фотоаппарат.
— Нет! Наш фотоаппарат? Джексон, это ужасно.
Она сказала «наш фотоаппарат», а не «мой». Джексона вдруг переполнили чувства.
Наверное, с точки зрения Джулии, это действительно было ужасно, но после всего, что с ним случилось, Джексону как-то трудно было переживать из-за фотоаппарата.
— Да, — сказала он. — Обидно.
Он проводил ее обратно в преисподнюю и посмотрел, как она вышла на подмостки и заняла свое место в тягостной сцене, где ей полагалось десять минут пялиться на черный квадрат, в данный момент (это был многофункциональный элемент декораций) символизировавший окно, за которым бушевала арктическая буря, — Джексон знал об этом только потому, что в Лондоне помогал Джулии учить роль. При необходимости он мог бы ее подменить (боже упаси, конечно). В ее безмолвной позе было что-то благородное и трагическое. Из-за власяницы и спутанных волос она выглядела так, словно пережила неописуемый ужас. Интересно, думает ли она, играя такие сцены, о своем прошлом?
Джексон резко развернулся и направился к выходу из подземелья. От взвывшей где-то вдалеке полицейской сирены сердце заколотилось, как в старые добрые времена. Когда в Крэмонде появился вертолет с катерами, ему отчаянно захотелось взять командование в свои руки — смотреть, как всем заправляет Луиза Монро, оказалось на удивление тяжело. Дважды за этот день он видел женщин, которые моложе его и у которых больше власти. Дело не в том, что они женщины (в конце концов, у него у самого дочь), а, скорее, в том, что он, Джексон, — не мужчина. Не настоящий мужчина. Настоящие мужчины не живут во Франции на старушечьи деньги. Он скучал по своему удостоверению, скучал по дочке и по забытому дома айподу. Он скучал по женщинам с грустными голосами, которые делились с ним своей болью. По Люсинде, Трише, Элайзе, Кэтрин, Джиллиан, Эммилу.[195] Больше всего он скучал по Джулии, хотя Джулия как раз была рядом.
Не придумав других занятий, кроме как лежать одному в постели и думать о том, чего у него нет, Джексон отправился в кассу и взял пригласительный на Ричарда Моута.
Джексон помнил Ричарда Моута по восьмидесятым, но ни тогда, ни сейчас ничего смешного он в нем не видел. Впрочем, как и большинство зрителей, комика освистывали с поразительной злостью. Джексон задремал пару раз, но обстановка не располагала ко сну. Когда под скупые аплодисменты Ричард Моут закончил свое выступление, Джексон подумал: «Еще два часа коту под хвост». Он был слишком стар и слишком хорошо осознавал конечность жизни, чтобы тратить драгоценное время на паршивые шутки.
Он торопливо выбрался из зала и спустился в подземелье за Джулией, но обнаружил, что там темно и все ушли. Странно, что он не столкнулся с Минотавром. Джулия сказала, что им еще «пахать и пахать», но репетиция, похоже, давно закончилась. Джексон включил телефон и прочитал сообщение: «Я уже всё, увидимся в квартире».
Он набрел на пожарный выход и по глупости им воспользовался — оказавшись на улице, он понятия не имел, где находится. Джексон читал в «Нэшнл джиогрэфик» (недавно оформил подписку, тем самым окончательно закрепившись в категории «мужчины средних лет»), что, по исследованиям генетиков, женщины находят дорогу по приметам местности, а мужчины используют геометрию пространства. В темноте с геометрией пространства было не разобраться, поэтому Джексон поискал ориентиры — контуры Королевской Мили, очертания шпилей и ступенчатых фронтонов, сходящихся к помпезному великолепию Замка. Он искал громаду музея на Чемберс-стрит, искал пролеты зажатых набережными мостов, но нашел только вход в темный проулок — узкий дворик, ведущий к бесконечной череде каменных ступеней. На вершине лестницы виднелись огни и улица, наводненная толпами туристов, — туда он направился, подумав: «Здесь можно срезать». «Шмыгануть», как говорили в его детстве. Другие времена, другой язык.
Джексон постоянно твердил Марли (и Джулии тоже, если на то пошло, только она никогда не слушала), что не следует заходить в темные переулки. «Пап, мне вообще на улицу нельзя, когда темно», — резонно возражала Марли. Конечно, девочке или женщине необязательно заходить в темные переулки, чтобы на нее напали. Она может сидеть в поезде, выходить из автобуса, стоять у ксерокса, и все равно найдется сумасшедший, который оборвет ее жизнь раньше срока. Необязательно даже сумасшедший, большинство из них не психи, а просто мужчины, точка. Джексон был бы счастливее, если бы женщины, присутствовавшие в его жизни, никогда не выходили из дому. Но он знал, что даже это не гарантировало бы им безопасности. «Ты как пастушья собака, — говорила ему Джулия, — следишь, чтобы ни одна овечка не отбилась».
Джексон не боялся темных переулков, он считал, что уж скорее его самого надо опасаться, но он не брал в расчет Хонду. Невероятный Халк на стероидах подкатил из ниоткуда во всей своей накачанной красе и вломился в Джексона с грациозностью футбольного форварда. «Черт возьми, — подумал Джексон, впечатываясь в землю, — ничего себе городок». Минотавр вышел из лабиринта.
Он инстинктивно вскочил на ноги — никогда не оставайся лежать, иначе запинают. Остаться на земле — значит умереть. Но не успел он собраться с мыслями — подумать, к примеру: «За что?» — как Хонда вмазал ему кулаком, точно пробил тараном. Падая, Джексон услышал, как из груди выходит воздух: «У-уф!» Диафрагма окаменела, и он мгновенно потерял интерес к логическим рассуждениям, сосредоточившись на собственном дыхании: почему оно прекратилось и как запустить его снова. Джексону удалось подняться на четвереньки, и Хонда тут же вознаградил его за усилия, наступив ему на руку, — скотский, конечно, прием, зато больно было так, что он чуть не заорал.
— Ты забудешь о том, что ты видел, — сказал Хонда.
— О чем забуду? Что я видел? — выдохнул Джексон.
Высший балл за попытку вести беседу, Джексон. Стоит по-собачьи и еще разговаривает — дайте парню медаль. Он вытолкнул из легких воздух и втянул его снова.
— Ты мне тут, сука, не умничай, ты знаешь, что видел.
— Правда?
В ответ Хонда не задумываясь пнул его под ребра. Джексона скрутило от боли. Он прав, умничать не стоит.
— Говорят, вы шумиху подняли, мистер Броуди.
(Он знает, как меня зовут?) Джексон хотел было сказать, что ничего подобного не делал, что, напротив, он намеренно воздержался от разговоров с полицией о дорожном инциденте и не лез в свидетели, но выдавил только «А-ах», когда тяжеленный ботинок Хонды снова заехал ему в ребра. Нужно встать. Всегда нужно вставать. Перед глазами разом промелькнули все фильмы про Рокки. Сталлоне в конце выкрикивает имя жены, словно перед смертью: «Эдриан!» «Рокки» с первого по пятый — кладезь моральных принципов, которым мужчина может научиться следовать, но что в этих фильмах говорится о борьбе с невероятным противником? Продолжай драться, несмотря ни на что. Когда все приемы исчерпаны, единственное, что остается, — довести дело до конца.
Хонда присел на корточки, как борец сумо, и принялся дразнить его, размахивая руками, будто помогал припарковаться задним ходом, — универсальный самцовый жест, означающий «давай-давай!».
Бугай был вдвое больше Джексона, скорее неодолимая сила природы, а не человек. Джексон знал, что у него нет шансов одолеть такого противника в драке или даже просто в этой драке
Второе правило, которое Джексон вдалбливал в голову Марли и Джулии, касалось поведения при нападении, в том случае если ты не послушалась-таки совета и забрела в темный переулок.
— Все преимущества на его стороне, — наставлял Джексон. — Рост, вес, сила — все против тебя, поэтому нужны грязные приемы. Тыкай большими пальцами в глаза, указательными — в ноздри, бей коленом в пах. И кричи, не забывай кричать. Как можно громче. Если ничего не помогает — кусайся. Вцепись в нос или губу и не отпускай. А потом снова кричи. Кричи во все горло.
Джексон решил драться как девчонка. С ориентированием на местности по женской методике у него не получилось, но, была не была, он попробовал ткнуть большими пальцами Хонде в глаза — и промахнулся. Все равно что тянуться к баскетбольному кольцу. Кое-как он допрыгнул до носа, вцепился зубами и не отпускал. Может, и не самое противное, что ему доводилось кусать в жизни, но близко к тому. Хонда завопил нечеловеческим голосом — так кричат великаны в сказках.
Джексон разжал зубы. Лицо противника было в крови, Джексон ощущал во рту ее омерзительный металлический привкус. Он последовал собственному совету и закричал. Он хотел, чтобы пришла полиция, чтобы сбежались сознательные граждане и безразличные прохожие, чтобы хоть кто-нибудь остановил этого взбесившегося человека-гору. К сожалению, на крик примчалась собака, и Джексон вспомнил — опасаться стоило не бейсбольной биты, а пса. Того самого, который в настоящий момент стрелой летел к нему с оскалом, достойным гончей из преисподней.
Он знал, как убить собаку, по крайней мере теоретически: нужно схватить ее за передние лапы и просто тянуть их в стороны. Но теоретическая собака — это не живой разъяренный пес, сплошь зубы и мышцы, у которого только одна цель — перегрызть тебе глотку.
Хонда перестал голосить, чтобы дать собаке команду. Он указал на Джексона и рявкнул:
— Взять его! Убить его!
Джексон, онемевший и парализованный ужасом, смотрел на пса. Тот взвился в воздух и рванул к нему.
Ричард Моут проснулся как от толчка. Ему казалось, что у него в голове прозвонил будильник. Он понятия не имел, который час. Поставить часы в комнату для гостей Мартин не удосужился. За окном светло, но это ничего не значит, здесь вообще никогда не темнеет. «Шутляндия», чтоб ее. Эдинбург, Северные Афины — зашибись шуточка. Во рту вместо языка сидел слизняк. Заполз по подбородку, оставив слюнявый след.
Он лег спать не раньше четырех, когда уже вяло пробивался рассвет. Чик-чирик, чик-чирик, и так всю дорогу, вот срань-то. Он приехал на такси или пешком пришел? Из бара «Траверс» он ушел далеко за полночь. У него осталось странное, но яркое воспоминание о продолжении вечера в стрип-клубе на Лотиан-роуд, где Шанайя, так ее вроде звали, тыкала промежностью ему в лицо. Вонючая шлюха. Сборное шоу прошло нормально, на эти дневные мероприятия Би-би-си всегда собиралась приличная публика постарше, те, кто по-прежнему считал Би-би-си синонимом качества. Но десятичасовое шоу… толпа обмудков. Блядских обмудков.
Солнце бесстрастно сунуло сквозь шторы палец, и Моут заметил у себя на руке «Ролекс» Мартина. Без двадцати пять. Мартину не нужны такие часы, он не похож на парня, который носит «Ролекс». Может, он ему их подарит? Еще вариант — «случайно» увезти их домой.
В голове снова прозвенел будильник, и Моут понял, что звонят на самом деле в дверь. Какого хера Мартин не открывает? Опять, на этот раз кнопку держали дольше. Черт! Он вылез из постели и спустился на первый этаж. Входная дверь была закрыта только на задвижку — вместо бесчисленных замков, щеколд и цепочек, на которые запирался Мартин, прячась от внешнего мира. В чем-то этот парень — как старая тетка. Практически во всем. Ричард Моут потянул дверь на себя, и в глаза ему ударил солнечный свет — почувствуй себя вампиром. На пороге стоял какой-то мужик, просто мужик, не почтальон и не молочник — в общем, не из тех, у кого есть право будить людей в такую рань.
— Что? Время — пять утра. Еще практически, блядь, вчера.
— Не для тебя, — ответил мужик и грубо толкнул его в дом. — Для тебя уже завтра.
— Какого?.. — вякнул Ричард Моут, когда тот швырнул его в гостиную.
Мужик был здоровый и с жутко распухшим носом, видать недавно подрался. Страшно гнусавый выговор — англичанин, интонация монотонная — Ноттингем или, может, Ланкастер. Ричард Моут представил, как дает описание мужика в полиции и говорит: «Я разбираюсь в акцентах, такая у меня работа». В начале девяностых он пробовал себя на актерском поприще, ему дали маленькую роль в сериале про полицейских. Он играл парня (тоже комика, так что не пришлось особо напрягаться), преследуемого сумасшедшей девицей, которая хотела его убить, и один из следователей говорил его персонажу, что для того, чтобы выжить, нужно
На незнакомом психе были водительские перчатки, Ричард решил, что это, скорее всего, плохой знак. Из отверстий в перчатках выпирали костяшки, маленькие атоллы белой плоти, — Ричард подумал, что из этого может выйти неплохая шутка, особенно если приплести что-нибудь насчет бандитских наколок, но, как он ни пытался, оформить свою мысль во что-то связное, а тем более смешное не получалось. Псих вытащил откуда-то бейсбольную биту.
Все, что произошло потом, следовало бы показать в замедленном воспроизведении, без шумов, только музыкальное сопровождение — «Убийца-психопат»
— Отлично, — сказал мужик, — на пол, там тебе и место.
— Что вам нужно? — Во рту у Моута пересохло, он едва мог говорить. — Забирайте все, все. Все, что есть в доме.
Он в отчаянии перебрал в уме, что ценного есть у Мартина. Хорошая стереосистема и еще фантастический широкоэкранный телевизор — сзади в углу. Он указал онемевшей рукой на телевизор, увидел у себя на запястье «Ролекс» и попытался привлечь внимание грабителя к часам.
— Мне ничего не нужно, — ответил мужик очень спокойно (его спокойствие пугало больше всего).
У Ричарда зазвонил мобильник, разорвав возникшую между ними напряженную связь. Оба уставились на телефон — он лежал на журнальном столике, олицетворяя вторжение из внешнего мира. Моут прикидывал, сможет ли дотянуться, открыть телефон, прокричать звонившему, кто бы это ни был: «Помогите, на меня напал псих», втолковать, что не шутит, и продиктовать адрес (как в кино; он вдруг вспомнил Джоди Фостер в «Комнате страха»), но быстро понял, что это бесполезно, — псих тут же врежет ему по руке бейсбольной битой. Он даже представлять не хотел, какую боль может причинить этот бугай. Он заскулил, как собака, и услышал себя со стороны. Джоди Фостер была из теста покруче, она бы скулить не стала.
Телефон замолчал, и псих, усмехнувшись, положил его в карман и продолжил мелодию из «Робин Гуда».
— По мне, так все они там пидоры, — сообщил он Ричарду. — Не согласен?
Ричард почувствовал, как по бедру потекла теплая струйка мочи.
— Мне не понравилось, что ты сегодня учудил.
— На шоу? — Ричард не верил своим ушам. — Вы пришли, потому что вам не понравилось мое шоу?
— Ты так это называешь?
— Не понимаю. Я никогда вас раньше не видел. Так?
Ричарда никогда не заботило, обижает он людей или нет. Теперь его осенило, что, возможно, стоило быть повнимательнее.
— Стой на коленях и повернись ко мне.
— Хотите, чтобы я вам отсосал? — в отчаянии предложил Ричард, пытаясь изобразить воодушевление, несмотря на ватный язык и теплое пятно на трусах. На что он готов, лишь бы этот тип его не тронул? Пожалуй, на что угодно.
— Грязный ты ублюдок, — сказал мужик. (Хорошо, значит, на этот счет он ошибся.) — Я ничего от тебя не хочу, Мартин. Просто заткнись.
Ричард Моут открыл рот, чтобы сказать психу, что он не Мартин, что Мартин спит наверху у себя в комнате и он с радостью его туда проводит и что он может отделать битой Мартина, но смог выдавить из себя только: «Я — комик» — и псих запрокинул голову и расхохотался, так широко разинув пасть, что Моут увидел пломбы на задних зубах. Из его горла вырвалось рыдание.
— Это точно, кто бы, блядь, сомневался, — ответил мужик и быстро, быстрее, чем Ричард Моут себе это представлял, опустил биту, и мир Ричарда Моута взорвался, засверкав нитями накала, как в старых лампочках, и он понял, что произнес свою последнюю шутку; он мог бы поклясться, что слышит аплодисменты, а потом нити одна за другой погасли и осталась лишь подхватившая его темнота.
Последняя мысль комика была о собственном некрологе. Кто его напишет? И хорошо ли?
Джексон проснулся, вынырнув из кошмара. Какая-то темная фигура вручила ему сверток. Джексон знал, что сверток очень ценный и, если он его уронит, случится нечто невыразимо ужасное. Но сверток был неподъемный и громоздкий, без фиксированного центра тяжести, и, казалось, плясал у него в руках, поэтому, как Джексон ни старался, он не мог его удержать. Он проснулся от ужаса в тот момент, когда — он это знал — ноша должна была выскользнуть у него из рук навсегда.
Он с усилием поднялся и сел на край того, что здесь служило кроватью. Он устал как собака, словно его тело за ночь пропустили между гигантскими валиками для отжима белья, а глаза сварили в мешочек, а может, и зажарили. Ребра ныли, рука здорово распухла и пульсировала, на ней отчетливо виднелся след от ботинка.
Промывшая его вчера морская вода разбавила кровь, и восстановить ее вязкость — и вернуть Джексона к подобию жизни — могли только несколько галлонов горячего крепкого кофе. Как знать, сколько токсинов и разной дряни в морской воде. А нечистоты, как насчет их? Лучше об этом не думать.
Джексон вспомнил о мертвой женщине — не то чтобы он собирался о ней забывать, — интересно, вынесло ли ее за ночь на берег?
Будь он во Франции, он бы сейчас как раз собирался на заплыв у себя в бассейне. Но он был не во Франции, а в камере при полицейском участке Сент-Леонардса в Эдинбурге.
Прежде ему не доводилось задерживаться в камере. Он сажал в камеры, выпускал из камер, но никогда не сидел в них в качестве заключенного. И никогда не совершал путешествия из камеры в шерифский суд в брюхе автозака, который показался ему чем-то средним между общественной уборной и фургоном для перевозки скота. И он никогда не представал перед судом по другую сторону ограждения, и уж точно никогда не признавался виновным, и не приговаривался к штрафу в сто фунтов за нанесение телесных повреждений, и не превращался, таким образом, из честного гражданина в осужденного преступника (не успел шериф моргнуть своим змеиным глазом, как дело было закрыто). В общем, сплошь новые ощущения. Джексон вспомнил, как во время допроса, устроенного Луизой Монро, подумал, что интересно бы оказаться по другую сторону баррикад. Наверняка этим своим «интересно» он вчера привел в действие то китайское проклятие.
Выйдя из суда, Джексон позвонил Джулии на мобильный — сообщить, что он на свободе. Он ожидал услышать автоответчик, ведь она говорила, что у нее в одиннадцать предварительный прогон, но она ответила сама, сонная, как будто он ее разбудил: «О боже, милый, у тебя все в порядке?» Наутро в ее голосе появилась искренняя и трогательная озабоченность его судьбой, вчера же вечером, когда он позвонил ей и рассказал, что случилось, он уловил пораженческие интонации.
— Арестовали? Джексон, ты просто паяц, — вздохнула она.
— Нет, правда, арестовали и предъявили обвинение. —
— За
— Скорее за нанесение телесных повреждений. Утром предстану перед шерифом. Мне придется переночевать в тюрьме.
— Бога ради, Джексон, ты что, специально неприятности ищешь?
— Я их не искал, они сами меня нашли. Ты не хочешь спросить, как я?
— Как ты?
— Ну, рука адски болит, и, наверное, ребро треснуло.
— Ну, вот что бывает, когда набедокуришь.
Главное, чтобы ни случилось, не заикаться при Джулии о собаке.
— Джексон, ты убил
— Нет! Собака умерла сама, я ее не убивал.
— Ты убил ее силой мысли?
— Нет! Это был сердечный приступ или удар, я не знаю точно.
Он услышал, как Джулия зажгла сигарету и жадно затянулась. Гармоника ее легких заиграла, выводя болезненную мелодию.
Парализованный ужасом, он смотрел на рычащую собаку, тяжело бегущую к нему, словно ожиревший гимнаст перед опорным прыжком, и думал: «Матерь Божья», потому что спасти его могло только вмешательство свыше. Он уперся ногами в землю и напомнил себе правило — «хватай за ноги и тяни в стороны», — и о чудо, не иначе сама Дева Мария оберегала его, потому что не успел разъяренный зверь до него добежать, как вдруг рухнул наземь, точно проколотый воздушный шарик. Джексон уставился на пса в немом изумлении, ожидая, что тот встряхнется и примется раздирать его на части, но он даже не дернул хвостом. Хонда взревел от боли, какую может испытать только истинный собачник, потерявший своего любимца, и упал на колени рядом с псом. И пусть этот тип — буйный психопат, Джексон невольно посочувствовал его безудержному горю.
Он почесал в затылке — Стэн с громилой из «хонды» в роли Олли[197] — и подумал, что делать. Хорошо бы просто убежать, но почему-то это казалось неправильным. Он так и не определился — убить Хонду или утешить, когда появился полицейский. Пусть они были и в глухом темном переулке, но совсем рядом с Королевской Милей и так шумели; что могли бы разбудить беднягу Францисканского Бобби, спящего вечным сном на расстоянии хорошего броска палки. Так что крики все же помогают, нужно будет не забыть сказать об этом Марли. И Джулии.
Полицейскому, как и предполагал Джексон, картина была ясна: Хонда с расквашенным носом валяется на земле и рыдает над мертвой собакой, Джексон стоит над ними и растерянно чешет голову, а изо рта у него течет чужая кровь. Может, стоило сразу поднять руки вверх и заявить: «Все по-честному, офицер, вы приперли меня к стенке», но он начал протестовать («Это была самозащита, он напал на меня, он ненормальный»), и на него надели браслеты и затолкали в патрульную машину.
Его утреннее появление в суде было кратким и малоприятным. Арестовавший Джексона офицер зачитал рапорт, согласно которому он обнаружил «мистера Теренса Смита» на земле в луже крови, рыдающим над трупом своей собаки. Пострадавший обвинил подсудимого в убийстве животного, но у собаки признаков насильственной смерти обнаружено не было. Судя по всему, подсудимый укусил мистера Смита за нос. Сам мистер Смит выглядел вполне достойной доверия жертвой — в костюмчике от «Хьюго Босс», с багровым распухшим носом, очевидно доказывавшим вину Джексона. Он просто шел по своим делам, выгуливал собаку. Выгуливал собаку — разве есть более невинное занятие для порядочного гражданина?
Накануне ночью Джексон отказался от осмотра полицейским врачом, заявив, что он «в норме». Глупая мужская гордость помешала ему признать, что он ранен. «Мистер Броуди, вы — наш гость, — принялся отчитывать его шериф Алистер Крайтон, — но мне очень жаль, что я не могу, как в старые добрые времена, выдворить вас из города». Вместо этого он оштрафовал его на сотню фунтов за нанесение телесных повреждений и наказал «впредь действовать осмотрительно».
— Почему ты не заявил, что невиновен? — спросила Джулия. — Джексон, ты — идиот. — Голос у нее уже был не сонный, даже совсем наоборот.
— Спасибо за сочувствие.
— И что теперь?
— Не знаю. Может, встану на путь исправления.
— Не смешно.
— Если только тебя не привлекает возможность стать подружкой гангстера.
— Не смешно.
Джексон услышал, как открылась и снова захлопнулась дверь. В трубке раздались приглушенные голоса. Мужской голос что-то спросил, и Джулия отвернулась от телефона, чтобы ответить: «Да, пожалуйста».
— Ты в магазине?
— Нет, я на репетиции. Мне пора, увидимся.
И она повесила трубку. Она не могла быть на репетиции: в их каменном подземелье телефоны не ловили. Джексон вздохнул. Паршивые времена в Вавилоне.[198]
Луиза потратила двадцать минут на то, чтобы поднять Арчи. Не сделай она этого, он бы спал до тех пор, пока мать не вернется домой с работы. Он уже полчаса сидел в душе, ее бы не удивило, если б выяснилось, что он там просто заснул, потому что он определенно не выглядел чище, когда вышел. Ей не хотелось думать о том, чем еще он мог там заниматься со своим мужским/мальчишеским телом. С трудом верилось, что много лет назад он был новенький и чистенький, такой же невинно-розовый, как подушечки на лапах у Мармелада, когда тот был котенком. Теперь же Арчи оброс волосами и щетиной, покрылся прыщами, у него ломался голос: он то басил, то давал петуха. С ним происходила какая-то неестественная трансформация, словно он превращался из мальчика в животное. Мальчик-оборотень.
Сейчас было почти невозможно представить, что Арчи вышел из ее собственного тела: как он вообще мог там поместиться? Ева была создана из ребра Адама, но на самом деле это мужчины
Она пила кофе и смотрела на урну, так и стоявшую на раковине. Женщина рождается от женщины. Может, просто раскидать прах по саду, как удобрение? Земля здесь никудышная — спасибо Грэму Хэттеру, — так что впервые в жизни ее мать сможет сделать что-то полезное. Она заметила, что до крови прикусила губу. Ей нравился соленый, металлический привкус собственной крови. Она читала где-то, что в крови содержится соль, потому что жизнь зародилась в море, но ей было трудно в это поверить. Поэтично — да, но ненаучно. Она подумала об Арчи-эмбрионе, когда он был еще мальком, а не цыпленком, как сворачивался калачиком в ее водах и кувыркался, будто морской конек.
Луиза вздохнула. Она еще не готова решить, что делать с матерью. «Я подумаю об этом завтра», — пробормотала она. Мимо пролетел призрак Скарлетт, и она кивнула ему: «Рада вас видеть, мисс О’Хара».
Первое убийство, которое она расследовала в должности инспектора, оборачивалось миражем. Водолазы вышли в море, едва рассвело, но ничего не нашли. Она отправила на место Сэнди Мэтисона, чтобы тот ее прикрыл. Луиза заранее знала, что водолазы вернутся ни с чем. Теперь она получит нагоняй за пустую трату денег и трудовых ресурсов. Ей хотелось, чтобы этот труп объявился, не для галочки, но чтобы доказать, что он не был плодом воображения Джексона Броуди. Ей хотелось оправдать Джексона. Оправданный грешник. Грешник ли он? А кто без греха?
Вчера Джессика Драммонд проверила его послужной список в кембриджской полиции. Он действительно был инспектором, но несколько лет назад ушел в отставку и подался в частные детективы.
— Шпик, значит, — хрюкнула Джессика (она натурально хрюкала). — Наш пострел везде поспел.
«Энтузиазм так и прет», — говорили про Джессику в отделе. Она так рвалась стать своей в мужском коллективе, что, вероятно, уже начала бриться. Рядом с ней Луиза чувствовала себя розово-пушистым воплощением женственности.
— Дальше — хуже, — продолжала Джессика. — Броуди получил наследство от одной из клиенток, прикрыл лавочку и поселился во Франции.
— И большое наследство?
— Два миллиона.
— Ты шутишь.
— Нет. Два миллиона фунтов стерлингов от одной очень старой дамы. Остается только гадать, как он ее уговаривал. Сбитая с толку старуха меняет завещание, поддавшись на сладкие речи жулика. Думаю, наш мистер Броуди дурно пахнет. — Она похлопала себя по лбу. — Этакий ловкач, скучает по службе в полиции, по настоящему делу и стремится оказаться в центре внимания. Фантазер.
— Прямо-таки мыльная опера, — сказала Луиза. — И я что-то не помню сладких речей.
Скорее наоборот. Два миллиона в банке, а разъезжает на автобусах. Он не похож на человека, который ездит на автобусах. «Не у каждого есть кто-то, кто заметит его отсутствие». Не себя ли он имел в виду? Говоря это, он смотрел ей в глаза. Он думает, что у нее нет никого, кто стал бы по ней скучать? Арчи стал бы. И Мармелад. Мармелад скучал бы больше. Арчи закрылся бы у себя в комнате и играл днями напролет в «Наемники: парк разрушений», смотрел «Подставу», «По домам» и «Тачку на прокачку» и заказывал пиццу по ее кредитке.
А потом, когда деньги кончатся? Он и банку фасоли-то сам открыть не сумеет. Если она вдруг умрет, Арчи останется сиротой. Мысль об осиротевшем Арчи — как пинок в сердце, хуже ничего быть не может, только его собственная смерть (не смей об этом думать). Но ведь рано или поздно все становятся сиротами. Вот и сама она теперь сирота, хотя разница между матерью живой и матерью умершей в ее случае минимальна.
Не столько ради себя, сколько ради Арчи Луиза надеялась, что умрет своей смертью в собственной постели, довольной старушкой, когда Арчи будет уже совсем взрослым, независимым и готовым ее отпустить. Он обзаведется женой, детьми, профессией. Скорее всего, примкнет к правым, станет менеджером инвестиционного банка и будет говорить детям: «В вашем возрасте я тоже бунтовал». Она умрет, но никто не будет против, включая ее саму, и ее гены продолжат жить в ее ребенке, а потом в его ребенке — на том и держится мир.
Старой Луиза себя могла представить, а вот довольной — едва ли.
«Женщины вообще редко тонут». Пожалуй, Джексон Броуди прав. Луиза составила в уме список утонувших женщин: Мэгги Тулливер,[200] Вирджиния Вулф, Натали Вуд, Ребекка де Винтер. Да, не все они реальные женщины, и, строго говоря, Ребекка вроде и не утонула, так ведь? Ее убили, и у нее был рак. Прямо Распутин от романтической литературы. Видимо, плохих женщин нужно убивать несколькими способами. Хороших легко можно приструнить, но с плохими все иначе. Луиза поступила в полицию сразу же, как закончила университет Сент-Эндрюс, получив степень бакалавра английской литературы с отличием. Она ушла из науки и ни разу не оглянулась. Ей предлагали защищать магистерскую диссертацию, но какой смысл? Работать в полиции — значит быть на передовой, на улице, заниматься делом, что-то менять, вышибать двери, за которыми маленькие беззащитные дети страдают от пьянства мамаш. И у тебя есть власть вырвать этих беззащитных детей у пьяных мамаш и спасти: отдать приемным родителям, в приют — куда угодно, лишь бы не оставлять их дома — смотреть, как проходит мимо искалеченное детство. Джексон Броуди не был похож на мошенника, но в этом-то и фокус, мошенники умеют внушать доверие. Может, он свалился в воду и запаниковал, у него начались галлюцинации и он напридумывал небылиц. Выдумал труп по любой причине — от злого умысла до бреда или просто по глупости. Поначалу он ввел ее в заблуждение своим профессионализмом — такое подробное описание тела и обстоятельств, при которых оно было найдено, Луиза ожидала бы услышать от кого-то из своих ребят. Но кто мог поручиться, что он не патологический лжец? Он сделал снимки, но фотоаппарата не нашли, он говорил о визитке, но та исчезла, он пытался вытащить тело женщины из воды, но никакого тела не было. Все это весьма сомнительно.
Он мог прийти туда заранее, оставить пиджак, а потом просто зайти в воду в Крэмонде. Хотя не слишком ли изощренная мистификация?
Или, возможно, мертвая девушка действительно была и именно Джексон Броуди ее и убил. Тот, кто обнаружил труп, — всегда главный подозреваемый. Он свидетель, но в нем хотелось видеть подозреваемого. (Почему бы это?) Он сказал, что пытался вытащить ее из воды, чтобы ее не унесло приливом, но он с таким же успехом мог и бросить ее в воду. А потом отвести от себя подозрения, вывернув все наизнанку.
Арчи прогромыхал по лестнице, завалился на кухню и пробубнил что-то слабо напоминавшее «доброе утро». Его лицо покрывал свежий урожай прыщей, а ветчинного цвета кожа выглядела словно вареная. Что, если это не трансформация? Что, если Арчи сейчас не куколка, а уже
Луиза положила в глубокую тарелку несколько кусков «Витабикса»,[201] залила молоком и вручила ему ложку.
— Ешь, — сказала она.
Собака и то была бы сообразительнее. В свои четырнадцать он скатился по эволюционной лестнице до первобытной ступеньки. Луиза знала мужчин, которые так и не сумели подняться обратно.
Она хотела бы поговорить с ним о воровстве в магазинах. Спокойно поговорить, не выходить из себя, не орать, не объяснять, что он тупой придурок. Многие дети подворовывают, но не встают на путь преступлений; взять хоть ее саму. С другой стороны, ее работа — вполне себе путь преступлений, только она на стороне добра. Хотелось бы в это верить.
Может, он постоянно воровал, а может, это случилось всего один раз. Они тогда были вместе, поэтому Луиза предположила, что это своего рода бунт против нее, игра на публику. Они с Арчи зашли в «Диксонз» в торговом центре «Сент-Джеймс», чтобы отпраздновать смерть матери покупкой большого плоскоэкранного телевизора в предвкушении денег по страховке. Луиза оформила на мать страховку много лет назад, решив, что раз она не получила от нее ничего при жизни, то хоть из смерти извлечет прибыль. Сумма была скромная, Луиза не могла платить большие взносы, но пару раз ее навещала мысль, что, если бы речь шла о серьезных деньгах (о двух миллионах, к примеру), у нее было бы искушение прикончить старуху. Обычный несчастный случай, пьяницы постоянно падают с лестниц. А детектив знает, как замести следы.
Арчи стащил какую-то ерунду — упаковку батареек, за которую легко мог заплатить. Конечно, дело было не в деньгах. Когда зазвенела сигнализация, Луиза была в другом конце магазина, потом мимо пробежал охранник, поймал Арчи на выходе, крепко схватив за локоть, развернул и затащил обратно в магазин. Как профессионал, она отметила аккуратность и оперативность захвата. Как непрофессионал — хотела прыгнуть охраннику на спину и выдавить ему глаза большими пальцами. Никто не предупреждает, насколько свирепа может быть материнская любовь, но такова жизнь — тебя ни о чем не предупреждают.
Она думала состроить из себя беспомощную дамочку и воззвать к милосердию охранника, но, к сожалению, напускная беспомощность не относилась к числу ее талантов. Вместо этого Луиза решительно подошла к ним, достала полицейское удостоверение и бесстрастно поинтересовалась, может ли помочь. Охранник принялся объяснять, что случилось, и она сказала: «Хорошо, я отведу его куда надо, и мы с ним потолкуем», одновременно выталкивая Арчи из магазина, не давая охраннику времени возразить, а Арчи — сморозить какую-нибудь глупость (и назвать ее «мама»). Охранник прокричал им вслед: «Мы всегда подаем в суд!» Она знала, что их записала камера наблюдения, и с тревогой ждала последствий, но, слава богу, обошлось. Она смогла бы устроить так, чтобы пленка из камеры исчезла. Она бы
Потом, спустившись в подземный мрак многоярусной парковки, они сидели в холодной машине и глядели сквозь ветровое стекло на заляпанный маслом пол, на бетонные столбы, на матерей, вытаскивавших детей из автомобильных кресел в коляски и наоборот. Черт, как же она ненавидела торговые центры. Было бесполезно спрашивать его, зачем он это сделал, — он бы просто пожал плечами, уставился на свои кроссовки и пробормотал: «Не знаю». Ловкач.
Она понимала, что, с его точки зрения, мир несправедлив: у матери столько власти, а у него — вообще нет. У нее внутри все сжалось от боли. Еще один поворот штопора. Это любовь. Такая же сильная, как в тот день, когда она впервые до него дотронулась, — он прилип к ее груди, как маленькая ракушка, в родовой палате старого Симпсоновского мемориального родильного дома (теперь он стал частью новой больницы и назывался Симпсоновским центром репродуктивного здоровья, это было уже не то). С того первого прикосновения Луиза знала, что так или иначе они связаны на всю жизнь.
Когда они сидели на парковке, он показался ей таким же беспомощным, как в день своего рождения, и ей хотелось развернуться и отвесить ему подзатыльник. Она никогда не била его, никогда, ни разу, но тысячу раз была на грани, особенно в прошлом году. Вместо этого она положила руку на гудок. Люди начали оборачиваться, думая, что сработала противоугонная сигнализация. «Мам, — наконец тихо произнес он, — не надо. Пожалуйста, перестань». Это было самое связное предложение, которое она от него слышала за несколько недель. И она убрала руку. Все это казалось слишком высокой ценой за отчаянный пьяный секс с женатым коллегой, который так и не узнал, что стал отцом.
Вдруг нахлынули неприятные воспоминания об игрищах, предшествовавших зачатию Арчи. Констебль Луиза Монро на заднем сиденье полицейской машины с инспектором Майклом Пири в вечер его отвальной. У него была новая должность и старая жена, но это его не остановило. Говорят, что обстоятельства, в которых зачат ребенок, влияют на его характер. Она надеялась, что это не так.
— Что? — спросил Арчи, пристально глядя на мать.
Над верхней губой у него остались молочные усы.
— Офелия, — сказала Луиза. — Она утопилась. Офелия утопилась.
Луиза поднялась в ванную и открыла окно, вымыла в душе, подобрала мокрые полотенца, спустила воду в унитазе. Наверное, он никогда не научится убирать за собой. Повлиять на его поведение просто невозможно. Интересно, что будет, если ему пригрозить пытками. Может, сдать его ученым или в армию? ЦРУ заинтересовалось бы мальчиком, которого нельзя сломить.
Она вставила контактные линзы, подкрасилась — в меру, никакой кричащей женственности. Надела белую блузку под элегантный черный костюм из «Некст», лодочки на небольшом каблуке, никаких украшений, кроме часов и пары скромных золотых гвоздиков в ушах. Ей не терпелось вернуться в Крэмонд к своей команде, чтобы расставить все точки над «i» в этом несуществующем деле, но сегодня утром она должна свидетельствовать в суде у Алистера Крайтона по делу о махинациях с машинами — угнанные в Эдинбурге дорогие тачки перепродавали в Глазго с новыми номерами. Луиза с сержантом Джимом Такером работали не покладая рук, чтобы дело дошло до прокурора, а Крайтон — упертый старикан, помешанный на соблюдении формальностей, и она не хотела, чтобы ее внешний вид бросил тень на ее показания. В прошлом году она оказала Джиму большую услугу. У него была дочь-подросток Лили, вся такая аккуратненькая, густые волосы, зубы — шедевр ортодонтии, играет на пианино. Лили с блеском окончила школу и собиралась в университет изучать медицину по стипендии Королевского ВМФ, и тут Луиза замела ее во время наркооблавы в Шинсе. В той квартире нашли только немного порошка да старшеклассников из Гиллеспи и парочку студентов-первокурсников. Луиза сразу узнала Лили. Детишек отвезли в участок и двоим предъявили обвинение в хранении. Полиция явно перестаралась — крики, вышибание дверей, — и в суматохе Луиза схватила Лили за локоть, вывела из квартиры, прошипела в ухо: «Исчезни» — и практически вытолкала ее по лестнице в ночь, навстречу безопасному и благополучному будущему.
Джим — хороший парень, из благодарности был готов себе руку отрезать и подарить Луизе в стеклянном футляре. Честность Лили превзошла все ожидания, потому что она рассказала обо всем отцу, — Луиза не могла представить, чтобы она сама так поступила в ее возрасте. В любом возрасте, если на то пошло. Она не собиралась ничего говорить Джиму о той облаве, к чему зря языком чесать. Как она себе это видела, если Джим когда-нибудь окажется в подобной ситуации с Арчи, Арчи выйдет сухим из воды под прикрытием как минимум одного сотрудника лотианской полиции. Двоих, если считать его мать.
Она высыпала в рот полпачки «Тик-така» и была готова к службе.
Ричард Моут не проснулся. Никем не потревоженный, он лежал в гостиной Мартина Кэннинга в Мёрчистоне. Это был большой викторианский особняк в неоготическом стиле, чем-то напоминавший пасторский дом. На лужайке возвышалась огромная араукария, почти ровесница дома. От дороги особняк скрывали ряды старых деревьев и разросшихся кустов. Затейливо переплетаясь, корни араукарии расползлись далеко за пределы лужайки, обвили идущие вдоль улицы газовые и канализационные трубы, втихомолку пробрались в чужие сады.
Разбитый «Ролекс» на запястье Ричарда Моута сообщал, что тот умер без десяти пять (стрелки выстроились в прямую кардиограммы), под охраной красного сатанинского глазка на панели телевизора — того самого, «фантастического», который Моут надеялся обменять на свою жизнь, — и аккомпанемент приглушенных звуков пригорода, становящихся все громче по мере того, как разгоралось утро. По улице продребезжал фургон молочника. Хороший район, здесь по-прежнему ставили на порог молоко в стеклянных бутылках. В почтовый ящик мягко шлепнулась почта. В Лондоне день Ричарда Моута всегда начинался с чтения почты. Он был уверен, что дни без почты (хотя почта была всегда) не начинаются в принципе. Почта пришла и сегодня, практически вся для него, переправленная на имя Мартина Кэннинга, — чек от его агента, открытка из Греции от приятеля, два письма от поклонников, уравновешенные двумя письмами от ненавистников. Однако, несмотря на почту, для Ричарда Моута этот день так и не начался.
Его нашла горничная, чешка, дипломированный физик из Праги. Ее звали София, и она проводила лето, «надрывая задницу» за гроши. На самом деле они были не горничными, а уборщицами; «горничная» звучало глупо и старомодно. Работодателем была фирма под названием «Услуги»; девушек вооружали швабрами и развозили по адресам в розовом фургоне под присмотром бригадирши, называвшейся «экономкой», — стервозной бабы родом с острова Льюис.[202] С гонораром агентству и скрытыми бонусами горничная из «Услуг» обходилась клиенту в три раза дороже, чем простая уборщица на пару дней в неделю. В сущности говоря, дома, где они убирались, принадлежали людям, которые были слишком богаты или слишком глупы (или и то и другое), чтобы найти себе прислугу подешевле. Девушкам выдавали маленькие розовые визитки со слоганом «Мы оказали вам Услугу!». Словам «задница», «слоган» (а также многим другим) Софию научил ее шотландский приятель с дипломом маркетолога. Закончив уборку, они оставляли розовую визитку и писали на ней: «Сегодня вашими горничными были Мария и Шерон». Или еще кто. Половина горничных были иностранками, в основном из Восточной Европы. Хваленая экономическая иммиграция по сути представляла собой рабский труд.
Экономка давала им список поручений. В этом списке, заранее оговоренном с хозяином дома, всегда были очевидные вещи — вроде «вымыть раковину в ванной», «пропылесосить ковер на лестнице», «сменить постельное белье». Никто почему-то не писал «убрать кошачью блевотину», «сменить обкончанные простыни», «вытащить волосы из сливного отверстия», хотя именно этим горничные и занимались. Некоторые люди, просто свиньи, уделывали свои красивые дома сверху донизу. Слово «обкончанный» София, разумеется, тоже узнала от своего шотландского приятеля. Лексики от него можно было набраться будь здоров, хотя умом он и не блистал и к тому же трахался бесподобно (его слова). Что еще нужно девушке от иностранного бойфренда?
Обычно экономка доставляла их в розовом фургоне до порога, а что она делала потом — бог ее знает. Но едва ли особо перенапрягалась. София представляла, что та сидит где-нибудь в удобном кресле, ест шоколадное печенье и смотрит «Доброе утро».
В Мёрчистоне у них было три дома, все три рядом, так что, наверное, сработали рекомендации соседей — уж что-что, а убирались горничные из «Услуг» хорошо. В дом с араукарией (очень красивый, София фантазировала, что сама там живет) они ездили каждую неделю. Хозяин почти не показывался — стоило им войти в парадную дверь, он, словно кот, выскальзывал через заднюю. Экономка сказала, что он писатель, так что, мол, не вздумайте трогать никакие бумаги. Это был самый опрятный и чистый дом из всех, где они убирали, все всегда на месте, кровати заправлены, полотенца свернуты, вся еда в холодильнике разложена по аккуратным пластиковым контейнерам «Лейкленд». Можно было сесть на кухне, выпить кофе и почитать газету, и экономка никогда бы не догадалась. Но София так не поступала. Она не была лентяйкой. В этом доме она терла, подметала и пылесосила с особым усердием, потому что чистоплотный писатель этого заслуживал. А теперь еще и потому, что у писателя был гость, настоящая свинья, — он курил, пил и бросал одежду на пол, а когда заставал ее за уборкой, отпускал сальные намеки.
Он предложил денег одной из горничных, грустной румынке, и она пошла с ним наверх («перепихнуться»), а потом он дал ей только половину обещанного и свою фотографию с автографом. Все горничные сошлись во мнении, что он «мудак», — этому слову их научила София, спасибо шотландскому приятелю. Они сказали, что это очень полезное слово. Но та девушка глупо поступила, что пошла с ним. Потом она проплакала несколько дней, роняя слезы на полированные столешницы и вытирая глаза чистыми полотенцами. Она сказала, что была девственницей и что ей нужны деньги. Всем нужны деньги. Многие из девушек находились в стране нелегально, у некоторых отобрали паспорта, некоторые исчезали спустя какое-то время. Секс-трафик. Румынке светила та же дорога, это читалось в ее глазах. Ходили слухи, что с некоторыми девушками из «Услуг» случилось что-то нехорошее, но слухи всегда есть, а с девушками всегда случается что-то нехорошее. Такова жизнь.
Софии нравилось думать, что писатель не нанимал обычную уборщицу не потому, что слишком богат или глуп, а просто потому, что ему нравилась ненавязчивость горничных из «Услуг». В представлении Софии писатели избегали близких отношений с окружающими, чтобы никто не помешал им писать.
Сегодня у них было мало народу из-за разгулявшегося гриппа, и экономка сказала: «Начинай одна», и София постучала в дверь писательского дома. У нее был ключ, но по правилам полагалось сначала стучать. Она стукнула еще раз, погромче, — у писателя был красивый бронзовый дверной молоток в форме львиной головы, и Софии нравилось им пользоваться, она воображала себя полицейским. Ответа не последовало, и она открыла дверь ключом, прокричав нараспев с порога: «Услуги!» — на тот случай, если писатель как раз с кем-нибудь перепихивался. Хотя вряд ли, в его доме не бывало следов секса ни с женщинами, ни с мужчинами. Даже порножурналов. Несколько фотографий в рамках, она узнала собор Парижской Богоматери и голландские домики вдоль канала — туристские снимки, похожие на открытки, людей на них не было.
У него был дорогой набор русских кукол — матрешек. Сувенирные лавки в Праге просто ломятся от них. У писателя куклы стояли рядком на подоконнике, каждую неделю она стирала с них пыль, иногда вкладывала одну в другую, играла, как когда-то в детстве со своими собственными. Тогда она думала, что они друг друга поедают. У Софии были дешевые матрешки, грубо раскрашенные в простые цвета, а у писателя — красивые, искусно расписанные сценками из сказок Пушкина. Сейчас в России столько безработных художников, вот они и расписывают шкатулки, матрешки и пасхальные яйца для туристов. В матрешке писателя было целых пятнадцать куколок! В детстве София пришла бы от такой в восторг. Конечно, теперь игрушки ее уже не интересуют. Интересно, он гей? В Эдинбурге полно геев.
В кабинете была полка с его книгами, многие на иностранных языках, даже на чешском! София их пролистала — он писал про частного детектива по имени Нина Райли. «Опустите пистолет, лорд Хантерстон! Я знаю, что случилось во время охоты на куропаток. Дэвид погиб не от несчастного случая». Дерьмище, как сказал бы ее шотландский приятель. Горничные называли писателя мистер Кэннинг, но на его книгах стояло другое имя — Алекс Блейк.
Все чисто и аккуратно, как всегда. На столе в прихожей душистые садовые розы. Он всегда оставлял под вазой десять фунтов на чай. Какой щедрый человек. Наверное, богач. Сегодня десятки нет, непохоже на него. В столовой ничего не тронуто, как обычно. Она открыла дверь в гостиную. Шторы задернуты, раньше такого не бывало. В комнате стоял сумрак, ее будто затянуло туманом. Даже в темноте было понятно: что-то случилось. София ступила на ковер, и у нее под ногой хрустнуло стекло, словно взорвалась бомба. Она раздернула шторы, и в гостиную хлынул, освещая хаос, солнечный свет: зеркало над камином, все безделушки, даже красивые стеклянные плафоны старинного светильника — все было разбито вдребезги. Журнальный столик перевернут, лампа лежит на полу, желтый шелковый абажур погнут и порван. Все вверх дном, точно по комнате прошло стадо слонов. Очень неуклюжих слонов. Писательские матрешки разбросаны по углам, как сбитые кегли. Она бездумно подняла одну и сунула в карман жакета, ощутив приятную гладкую округлость куклы.
У Софии появилось странное чувство в животе, словно сейчас случится что-то очень захватывающее, такое, чего никогда раньше с ней не случалось. Как в тот раз, когда она смотрела, как сносят высоченную многоэтажку. Бум! — и появилось гигантское облако плотной серой пыли, как от извержения вулкана или от падения башен-близнецов, только это было еще до них.
Потом она закричала: «О боже, боже мой!» — на своем родном языке. Перекрестилась, хотя никогда не была религиозна, и снова повторила: «Боже мой!» Все другие слова вылетели у нее из головы. Когда она увидела лежащего на полу человека, вся ее словарная база, и английская, и чешская, временно стерлась.
София напомнила себе, что, вообще-то, она не уборщица, а ученый. Где ее хладнокровие и объективность? Она заставила себя подойти поближе. Мужчина, вероятно хозяин дома, лежал в такой позе, как будто упал навзничь во время молитвы. Не слишком удобная поза, но ему, похоже, уже все равно. Голова разбита всмятку, один глаз вылез из орбиты. Повсюду мозги, как шотландская овсянка. Кровь. Много крови — она впиталась в красный ковер, поэтому ее было не сразу заметно. Кровь на выкрашенных в красный цвет стенах, кровь на красном бархате дивана. Казалось, эта комната давно ждала убийства, готовилась впитать его в свои стены как губка.
София постепенно привыкала смотреть на него. Слова тоже возвращались — английские слова, — она поняла, что уже может закричать: «На помощь!» или «Убийство!» — но теперь, когда она оправилась от шока, это было как-то глупо, поэтому она тихо прошла по коридору обратно, вышла через парадную дверь, за которой обнаружила экономку, все еще выгружавшую из багажника розового фургона пластмассовые ведра и швабры, и сообщила ей, что сегодня дом писателя уборке не подлежит.
— Слышала, вы убили собаку. Выглядите паршиво. Кофе не хотите?
Луиза Монро. Луиза Монро широко ему улыбается и указывает на Королевский музей через дорогу от Шерифского суда.
— Братаетесь с врагом?
— Там есть хорошее кафе, — сказала она.
Она приоделась — черный костюм, белая блузка, каблуки. Вчера на ней были джинсы и футболка с замшевым пиджаком. Ему больше нравился джинсовый вариант, но костюм ей шел. У нее были красивые лодыжки, «точеные», как сказал бы его брат. Джексон всегда питал слабость к лодыжкам. Все остальные части женского тела ему тоже нравились, но лодыжки он ценил особенно. В нем точно заговорил плохой Джексон, это он думал про лодыжки Луизы Монро, злобный двойник, который вечно сидит в засаде у него в мозгу. Хороший Джексон, Плохой Джексон. Эта парочка в последнее время часто устраивала потасовки. Джексону не нравилось представлять, что будет, победи в нем Плохой Джексон. Доктор Джекилл одолел мистера Хайда? Кто из них хороший, а кто плохой? Он понятия не имел, не читал эту книгу, только смотрел фильм «Мэри Райли»,[203] до середины, на видео, — выбирала Джози, — пока не задремал на диване, переваривая пиццу.
— Не убивал я эту собаку. Она сама умерла. Собака же может умереть от естественных причин, что бы там ни говорили. Как я понимаю, вы ее не нашли, да? Утопленницу?
— Нет, мне жаль.
Лучше бы она сказала «еще нет». Жаль ей — можно подумать, занимаясь поисками мертвой девушки, она делала ему личное одолжение, а не вела полицейское расследование. Вдруг Джексон заметил выходящего из здания суда Теренса Смита с приклеенным к уху телефоном.
— Эй, ты! — заорал Джексон, бросаясь к нему. Луиза Монро поймала его за рукав и удержала:
— Спокойно, тигр, а то снова окажетесь в суде.
Теренс Смит отсалютовал ему двумя пальцами, расставленными рогаткой,[204] и сел в такси.
— Лживый ублюдок, — пробормотал Джексон.
— Все так говорят.
— Значит, вы признали свою вину, несмотря на то что невиновны? — Луиза Монро задумчиво отхлебнула латте, тогда как Джексон опрокинул в себя тройной эспрессо, будто лекарство. — Вы католик?
— Моя мать была ирландкой. Она была очень религиозна. Я не оправдал ее ожиданий.
— Я шотландская католичка, а это двойная обуза: в голове та же чушь, но при этом всегда готов нарваться на драку.
— Вы оправдали ожидания своей матери? — спросил Джексон.
— Нет. И она моих тоже.
— Я решил, проще признать вину.
— Мистер Броуди, вы родом из страны Вверх Тормашками?
«Мистер Броуди». Так обращалась к нему Джулия в начале их знакомства, и в ее устах его фамилия звучала вызывающе интимно, словно он был персонажем романа эпохи Регентства. Теперь она просто говорила «Джексон», как кто-то, знавший всю его подноготную.
— Я просто подумал, что так действительно будет быстрее, чем снова идти в суд, искать адвоката, затевать всю эту канитель. Свидетелей у меня не было, телесные повреждения у парня налицо, а про свои собственные я умолчал. — Он вытянул руку, но решил, что задирать рубашку и демонстрировать остальные багровые трофеи в благостной атмосфере музея не стоит. — Моя боевая рука, — уныло сказал он.
— Он наступил вам на руку? Когда вы лежали на земле? И вы не заявили, что это самозащита? Вы идиот.
— Мне это уже говорили.
— Вы бывший полицейский, ни в чем дурном замешаны не были, это ваше первое правонарушение.
— Я перешел на темную сторону.
— Зачем?
— Чтобы посмотреть, как там.
— И как?
— Темно. — Он вздохнул и поморщился от боли в ребрах. Разговор начал его утомлять. — Что насчет «Услуг»? Что-нибудь нашли?
— Вчера поручила Джессике. В телефонной книге ничего…
— Вот уж и правда сюрприз.
— В списке зарегистрированных предприятий — тоже, ни электронного адреса, ни веб-сайта, но тысячи ссылок на что угодно — от выгуливания собак до жесткого порно, притом неясно, какие из этих контор в Эдинбурге. В полиции нравов сказали, что никогда не слышали ни о сауне, ни о стрип-клубе с таким названием.
— Нужно искать визитные карточки — в телефонных будках, туалетах, пабах, клубах. — У Джексона появилось чувство, которого он давно не испытывал, сперва он не понимал, в чем дело, но потом до него дошло — то был азарт. Он ведет расследование, пытается разгадать головоломку,
— У вас, вижу, закрутилась полицейская антенна. Выключайте.
Она до крови прикусила губу. Джексон заметил, что у нее там шрам или корка. Значит, привычка. Луиза Монро выглядела такой собранной, но самоедство указывало на глубоко запрятанный невроз. Он подумал о змее, которая кусает собственный хвост, пожирая себя. Интересно, что она делала в суде? Спрашивать он не стал.
— Тип, который напал на меня вечером, Теренс Смит — я его называю Хондой, — вчера засветился в дорожной разборке. Вел себя как маньяк, совершенно не думал, что творит. Прямо викинг-берсерк.
— Вы там были? Вы что, профессиональный свидетель, разгуливаете по улицам в поисках преступлений?
— Нет, это мое проклятие.
Она рассмеялась:
— И кто же вас проклял?
— Думаю, я проклял сам себя. — Потому что он явно идиот.
Смех делал ее другим человеком.
— Я видел, как он ударил кого-то бейсбольной битой, а через несколько часов он нападает на меня, угрожает, говорит, чтобы я держал рот на замке. Он знал,
— Значит, вы были единственным свидетелем того происшествия?
— Нет, — ответил Джексон, — там были десятки свидетелей. Он не видел меня, и у него было куда больше причин искать парня, который его остановил, — какой-то парень швырнул в него портфель. Может быть, он и его «предупредил».
— Или, может быть, он — обычный грабитель, а то, что он вам угрожал, вы просто придумали.
— Придумал?
Луиза слушала его с таким вниманием, он решил, что она ему верит. Джексон внезапно почувствовал себя обманутым.
— Давайте посмотрим, что у нас есть, — сказала она. — Вы говорите, что стали свидетелем дорожной разборки, и заявляете, что предполагаемый зачинщик происшествия впоследствии на вас напал, — хотя сами признали себя виновным в нападении
Она вдруг назвала его по имени, и это удивило Джексона больше, чем отсылка к его биографии, но, с другой стороны, она ведь не могла не навести справки. Из них двоих глупцом был он — с синяками и обвинительным приговором.
— У вас на губе кровь, — сказал он.
Мартина разбудило рассветное пение птиц, и это показалось ему крайне странным, несмотря на то что его рассудок был еще затуманен сном. Откуда здесь птицы? И точно, вскоре он понял, что то не пернатый хор, а звонок мобильного.
Он пошарил в поисках очков и смахнул телефон на пол. Даже в очках ему казалось, что глаза замазаны вазелином. Когда он наконец добрался до телефона, тот уже перестал чирикать. Мартин всмотрелся в экран: «1 пропущенный вызов». Он открыл список звонков. Ричард Моут. Наверное, недоумевает, куда он запропастился, хотя Моут не из тех, кто станет беспокоиться о других. Скорее, ему нужны деньги или еще что-нибудь.
Он положил телефон на прикроватную тумбочку и уперся взглядом в женщину, привязанную к столбу и объятую пламенем. Разинутый в вопле рот, огонь подбирается к телу. Это была висевшая на стене репродукция гравюры на дереве, подпись гласила: «Старый Эдинбург». Когда осушили Нор-Лох,[205] чтобы разбить на его месте парк Принсез-стрит-Гарденз, выяснилось, что озеро служило не только хранилищем городских нечистот и отбросов, но и местом упокоения городских ведьм, — руки и ноги у скелетов были связаны крест-накрест, точно у кур, подготовленных для жарки. Эти женщины, те, что утонули, считались оправданными. Мартин никогда этого не понимал — казалось бы, невиновность должна придавать воздушную легкость и удерживать на поверхности, а зло, напротив, тянуть на дно, в склизкий, вонючий ил.
Теперь на том месте, где когда-то сжигали ведьм, был дорогой ресторан, там обедали сливки эдинбургской буржуазии. Вот так устроен мир, все совершенствуется, но не становится лучше.
У Мартина ломило шею, а руки и ноги затекли так, словно их на ночь скрутили в узлы, словно его тоже связали, как курицу. Он был на кровати, хотя не помнил, как ложился рядом с Полом Брэдли. Не помнил, как снимал очки и ботинки. Он с облегчением отметил, что полностью одет. В комнату проник запах жареного бекона, и Мартина затошнило. Он всмотрелся в цифры электронных часов в радиоприемнике у кровати: двенадцать. Неужели он так долго спал? Никаких следов Пола Брэдли — ни сумки, ни куртки, ничего, — как будто его никогда и не было. Он вспомнил про пистолет, и у него екнуло сердце. Он провел ночь в одном номере (в одной постели!) с совершенно незнакомым человеком, у которого был пистолет. С наемным убийцей.
Мартин осторожно расправил затекшие члены и спустил ноги на пол. Поясницу тут же пронзила резкая боль. Когда немного отпустило, он встал и шаткой походкой отправился в ванную. Во рту был привкус картона, а голова казалась огромной и слишком тяжелой для тоненькой шеи. Похоже на ощущения после выхода из наркоза. В кратком приступе паранойи его накрыло мыслью, что Пол Брэдли — член преступной группировки, ворующей органы у невинных людей. А может, отравление углекислым газом? Начало пресловутого летнего гриппа или конец похмелья от «Айрн-брю»?
Мартин утолил жестокую жажду химической на вкус водой из крана и обсмотрел себя в зеркале над раковиной — вроде никаких операционных шрамов. Рогипнол?[206] Изнасилование на свидании? (И что же, он не почувствовал?) С ним что-то случилось, но он понятия не имел, что именно. Ему дали какой-то наркотик и он лишился разума? Но зачем и кому это понадобилось? Разве что богам, которые решили его наказать. Долго же они ждали, ведь прошел уже год, как он вернулся из России, год с того
В последний день гид Мария отпустила их гулять по рынку где-то за Невским проспектом, где бесконечные палатки ломились от сувениров: русские куклы одна в другой, лакированные шкатулки, расписные пасхальные яйца, коммунистическая атрибутика и меховые шапки с красноармейскими кокардами. Но в основном куклы, тысячи кукол — легионы и легионы матрешек, не только тех, что стояли на прилавках, но и тех, которых видно не было, — спрятанные друг в друга, снова и снова повторяющиеся и уменьшающиеся, бесконечная череда зеркальных отражений. Мартин представил, как напишет книгу — что-то в духе Борхеса, где каждая история будет содержать в себе зерно последующей и так далее. Конечно, никакой Нины Райли — та могла осилить только линейное повествование, — скорее, нечто интеллектуальное (и подлинное).
Раньше Мартин как-то не задумывался о матрешках, но здесь, в Санкт-Петербурге, они были просто вездесущи и неизбежны. Его товарищи по путешествию, в мгновение ока превратившиеся в знатоков русского народного творчества, без умолку трещали о том, каких кукол повезут домой, прикидывали, сколько матрешек получится купить на обмененные рубли, и сходились во мнении, что русские обдирают их как липку и уж надо постараться отплатить им тем же. «Они пришли к капитализму, — сказал кто-то, — так пусть мирятся с адскими последствиями». Мартин не понял, в каком смысле тот использовал слово «адский» — в эмфатическом или описательном. Он и раньше замечал, что в подобных поездках туристы обязательно заболевают ксенофобией и, наслаждаясь волшебством Праги или красотами Бордо, горстка англичан все равно считает местное население врагом и ведет непрестанные арьергардные бои.
Магазин в фойе их кишащего тараканами отеля — духота, яркий свет, зеркальные стены — предлагал матрешек по совсем уж взвинченным ценам. Никто в этом магазине ничего не покупал, и как-то вечером Мартин провел там целый час, изучая ассортимент под разочарованным взглядом продавщицы («Я просто смотрю», — бормотал он виновато), изучая, оценивая и сравнивая кукол, готовясь к рискованной сделке на петербургских улицах. Матрешки были большие и маленькие, долговязые и приземистые, но все на одно лицо: маленький рот бутончиком и большие голубые глаза, широко распахнутые в вечном ужасе секс-куклы.
Еще были куклы в виде кошек, собак, лягушек, американских президентов и советских генсеков, наборы из пяти кукол и из пятидесяти, матрешки-космонавты и матрешки-клоуны, грубо разрисованные и искусно расписанные настоящими художниками. Когда Мартин вышел из гостиничного магазина, у него кружилась голова и перед глазами плыли бесконечные отражения кукольных лиц, а когда он улегся на свою узкую, неудобную кровать, ему приснился взирающий на него с неба огромный масонский глаз, который превратился в глаз, нарисованный на дне ночного горшка его бабушки, со скабрезной надписью: «Все вижу, никому не скажу». Мартин проснулся в холодном поту — он уже много лет не вспоминал бабушку, не говоря уже о ее ночном горшке. Она родилась в Викторианскую эпоху и так в ней и осталась, ее мрачное, угрюмое жилище в рабочем Фаунтинбридже было задрапировано шенилью и плесневелым бархатом. Она так давно умерла, странно, что он вообще ее помнил.
— Куплю одну куклу для своей внучатой племянницы, — сказал умирающий бакалейщик, бредя рядом с Мартином по торговым рядам.
Снова пошел снег, большие влажные хлопья таяли, соприкасаясь с асфальтом и человеческой кожей. Накануне тоже шел снег, и теперь улицы затопила серая слякоть. Воздух был неприветливый, пропитанный холодной сыростью. Бакалейщик решил купить меховую шапку-ушанку и сцепился с продавцом, пытаясь сбить цену. И какой смысл торговаться, если стоишь на пороге смерти? Может, бакалейщик и не думал умирать, а придумал все, чтобы привлечь к себе внимание.
Мартину удалось сбежать от бакалейщика, пока тот пререкался из-за шапки. Он портил Мартину всю «магию России» — утром висел у него на хвосте, пока они ходили по Эрмитажу, гундел про чрезмерную пышность интерьеров (тут он, впрочем, был прав) и гадал вслух, какими «мерзкими помоями» их будут кормить на ужин. Даже Рембрандт не заставил его заткнуться. «Нет, ну до чего жалкий старикан», — заявил он, созерцая автопортрет художника. Мартин знал, что это лишь короткая передышка, что стоит бакалейщику нацепить шапку, как он тут же выследит его между палатками и остаток дня будет жаловаться, что его обобрал тощий продавец ушанок, у которого был такой вид, словно он даст бакалейщику сто очков в забеге к дверям на тот свет.
Мартин собирался купить набор матрешек для матери, заранее зная, что куклы будут стоять, заброшенные, на полке с другими дешевыми безделушками, фарфоровыми статуэтками, куклами в национальных костюмах, вышитыми крестиком картинками — пусть даже со всего этого регулярно стиралась пыль. Ей не нравилось ничего из того, что он ей покупал, но, если он приезжал без подарка, она жаловалась, что он совсем о ней не думает (железная логика). Если бы Мартину подарили камень, завернутый в бумагу, даже тогда он был бы благодарен, потому что кто-то побеспокоился найти камень и обернуть в бумагу — ради него.
Он решил, что купит ей что-нибудь попроще, только простого она и заслуживала. Например, матрешку в крестьянском стиле, в фартуке, с платком, — он как раз держал такую в руках, ощущая гладкость и обтекаемую форму символа плодородия, и думал о матери, когда девушка в палатке сказала:
— Очень красивая.
— Да, — ответил Мартин, хотя вовсе не находил матрешку красивой.
Зато девушка была такая хорошенькая, что он старался на нее не смотреть. На ней были шерстяные перчатки без пальцев, а на голове — шарф, из-под которого выбивались светлые волосы. Она вышла из-за прилавка и начала выбирать разных кукол, открывать их, разбивая, как яйца, и выставлять тех, что гнездились внутри.
— Вот тоже красивая и вот еще. Это особая кукла, очень хороший художник. Сценки из Пушкина, Пушкин — известный русский писатель. Вы знаете?
Она предлагала свой товар так ненавязчиво, что сопротивляться показалось ему невежливым, и в итоге, поразмышляв, пожалуй, дольше, чем того требовала задача и матрешки сами по себе, Мартин купил дорогой набор из пятнадцати кукол. Они были вполне симпатичные, на пузатых животах красовались «зимние сценки» из Пушкина. Настоящее произведение искусства, для матери это слишком, он решил оставить их себе.
— Очень красивые, — сказал он девушке.
— Долларов нет? — грустно поинтересовалась она, когда он протянул ей ворох рублевых банкнот.
На ней были полусапожки на высоком каблуке и старомодное, ноское на вид пальто. Все девушки в Санкт-Петербурге ловко пробирались по замерзшей слякоти на высоких каблуках, тогда как Мартин то и дело поскальзывался, стараясь удержать равновесие, как персонаж фарсовой комедии.
— Хотите кофе? — неожиданно спросила продавщица, повергнув его в замешательство.
Он подумал, что она сейчас вытащит термос, но девушка прокричала что-то резкое мужчине, торговавшему в соседней палатке знаками различия Красной армии, и он крикнул что-то такое же резкое в ответ, и она пошла вперед, размахивая сумкой и маня Мартина за собой, как ребенка.
Они не стали пить кофе. Вместо этого они ели борщ, а потом пили горячий шоколад, густой и сладкий, из высоких кружек, заедая пирожными с кремом. Она заказала сама и не позволила ему расплатиться, махнув рукой в сторону тонкого полиэтиленового пакета, в котором, завернутые в газету, лежали его матрешки, уютно спрятавшись друг в друга, и он подумал, что, наверное, это вознаграждение за то, что он раскошелился. Может быть, так делается бизнес в России — если заплатишь кому-нибудь сумму, на которую здесь можно спокойно прожить неделю, тебя отведут в теплое, душное кафе и обкурят с головы до ног сигаретным дымом. Вот на Крите («Откройте для себя древние чудеса..») ему после каждой покупки непременно всучивали что-нибудь бесплатно, можно подумать, продавцы хотели смягчить острые углы капитализма. Дары обычно являли собой вязаные салфеточки, и к возвращению у Мартина в чемодане скопилась их целая стопка.
— Ирина, — представилась она, протягивая руку.
Она размотала шарф, и волосы рассыпались по спине.
— Мартин, — ответил Мартин.
— Марти, — улыбнулась она.
Он не стал ее поправлять. Никто еще не называл его «Марти». «Марти» сулил оказаться человеком поинтереснее, нежели он сам, и ему это понравилось.
Он попытался объяснить Ирине, что он писатель, но не знал, поняла она его или нет.
— Достоевский, — сказал он. — Пушкин.
—
Только потом он понял, что кафе, где они сидели, называлось «Идиот».
Ему хотелось произвести на нее впечатление своим литературным успехом. Он никогда ни с кем не обсуждал писательские гонорары. Мелани, его агент, считала, что он так до конца и не раскрутился и может добиться большего; немногие друзья отнюдь не преуспевали, и он не хотел, чтобы они подумали, будто он хвастается, его матери было все равно, а брат завидовал, поэтому Мартин предпочитал держать свои маленькие триумфы при себе. Ему было бы приятно, если б Ирина узнала, что у себя на родине он имел некий вес («Продажи растут с каждой книгой»), но она только улыбалась и слизывала с пальцев крошки пирожного.
— Конечно, — сказала она.
Покончив с едой, она быстро встала и, не глядя на часы, заявила:
— Я иду.
Натягивая пальто, она допила кофе — Мартина восхитила жадность этого жеста.
— Вечером? — спросила она, словно они уже обо всем договорились. — «Икорный бар» в Гранд-отеле, в семь. О’кей, Марти?
— Да, о’кей, — поспешно ответил Мартин, потому что она уже бросилась к двери и, не оглядываясь, подняла руку в прощальном жесте.
Выйдя из кафе, он попал в настоящий снегопад. Это было так романтично: снег, блондинка с шарфом на голове, прямо как Джули Кристи в «Докторе Живаго».
Он смотрел на свое отражение в пожелтевшем зеркале в ванной «Четырех кланов». Может быть, его так тошнит от голода, он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Его пробрала дрожь, и он рухнул на колени и скорчился над унитазом, содрогаясь в приступах рвоты. Он спустил воду и уставился на закрутившуюся воронкой рвотную массу, смешавшуюся с мерзкой синей жидкостью, должно быть из сливного бачка, — и тут его пронзила мысль: «Меня ограбили? Конечно!»
Он бросился обратно в комнату и проверил карман пиджака, где обычно носил бумажник. Пусто. При мысли о нудных телефонных звонках в банк и в компании, выпустившие кредитки, он тяжело вздохнул. Еще в бумажнике были водительские права и сто фунтов наличными, и — о ужас! — он вспомнил про маленькую лиловую карту памяти, кусок пластика со «Смертью на Черном острове». Ее тоже больше нет. Холодная волна паники тут же сменилась жаркой волной облегчения — есть еще копия романа на диске в «офисе». Мартин спас Полу Брэдли жизнь, а Пол Брэдли за это его ограбил. Мартина так задело это предательство, что на глаза навернулись слезы.
В клетчато-беконовой духоте фойе было пусто, как на «Марии Селесте».[207] Он нажал на медный звонок, и спустя довольно долгое время появился юнец в поварской форме. С фантастической медлительностью он провел пальцем по регистрационным записям и подтвердил, что Пол Брэдли выселился.
— Все оплачено, — сказал парень, вытирая нос тыльной стороной кисти. И добавил: — Можете идти, — словно выпускал Мартина из тюрьмы.
Мартин не стал говорить, что его ограбили. Едва ли парень проявил бы интерес. Да и с чего бы? Почему-то Мартин не мог избавиться от ощущения, что получил по заслугам.
Глория проснулась рано и спустилась вниз, ступая очень тихо, словно в доме можно было кого-то разбудить, хотя, к ее великой радости, она была совершенно одна. Когда Грэм был дома, все сотрясалось и грохотало, даже если он спал. Без него же день разворачивался по своим тихим законам, обступая мягкими красками и косыми лучами света, которых Глория никогда прежде не замечала.
Она ощущала ягнячий ворс овсянистого берберского ковра под босыми ногами и скользкую гладкость перил из красной орегонской сосны под ладонью. Ей подумалось о сотне с половиной лет, что ушли на полировку дерева до атласного блеска; она тоже приложила к этому руку, натирая перила, — и не «Мистером Блеском», а кирпичиком пчелиного воска. Глория приучила себя ценить маленькие радости, многие из которых были связаны именно с домом — домом, что будет стоять еще много лет после того, как сама Глория обратится в прах.
Каждый день — подарок, твердила она себе; что в жизни стоящего, так это настоящее. Они потеряют дом. Его затянет в этот устроенный Грэмом прискорбный кавардак, конфискуют по закону о доходах от преступной деятельности (она вычитала об этом в интернете), чтобы хоть отчасти возместить причиненный Грэмом за все эти годы ущерб. Карточный домик — вот что он создал. Иллюзию. Смерть или отдел по борьбе с мошенничеством, кто бы из них ни оказался проворнее, раскроет все его секреты, раздернут шторы и поднимут жалюзи, осветят каждый грязный угол.
Глория открыла доходящие до пола окна в гостиной и постояла несколько минут, вдыхая свежий утренний воздух, наблюдая, как осторожно прыгает по забору воробей. Комок коричневых перьев в черном нагрудничке. Хорошо бы Бог присматривал за каждой тварью, но раз уж нет, последят Глория и камеры наблюдения.
Дом в Грейндже («Провидение» — такое имя он получил задолго до того, как его купили Глория с Грэмом) не имел ничего общего со сколоченными на скорую руку хибарками, на которых разбогател Грэм. Грэмовы дома — это мебель с перекошенными дверцами, камины, облицованные бетонной плиткой под камень, и дешевый офисный ковролин. В этих домах стоял такой запах, будто их сделали из пластика и химикатов. В прошлом году Грэм завел разговор о переезде, мол, они «слишком богаты», чтобы жить в Грейндже, и он-де уже «положил глаз» на один необъятный участок на севере, где он мог бы удить форель и постреливать беспечных птиц. За годы дом в Грейндже подстроился под Глорию, принял удобную ей форму, и было бы жестоко так вдруг избавиться от него ради какой-то пещероподобной громадины у черта на куличках.
Глория возразила, что «слишком богатым» быть нельзя. Если ты слишком богат — раздавай деньги, пока не станешь просто богат. Или отдай все и стань бедным. И потом, на самом деле они не богаты, все это фикция, их жизнь построена на грязных деньгах.
На кухне Глория залила воду в кофеварку и, вдохнув аромат зерен, смолола первую утреннюю порцию кофе. Итальянская мраморная плитка на полу была холодной и безжизненной — все равно что ходить по могильным плитам. Стоила она баснословно дорого, но Грэму (естественно) обошлась баснословно дешево. В прошлом году в доме сделали ремонт. Грэм позвал самых квалифицированных своих рабочих. Помимо всего прочего, они пробили стену и установили огромную американскую кухню. «Мне для жены ничего не жалко, — с жаром заявил он архитектору. — Однокамерный холодильник и плита „Гаггенау“, которая со встроенной фритюрницей. Как тебе, Глория?» Глория сказала, что хочет розовую раковину, потому что недавно видела такую в передаче про обновление интерьеров, а Грэм ответил: «Розовую раковину? Только через мой труп». То-то и оно.
Глории нравилось ездить по новостройкам «Жилья от Хэттера». Чем дальше находился микрорайон, тем больше эти поездки напоминали загородную прогулку, иногда она даже брала с собой корзину для пикника или узнавала, где в тех краях можно выпить чаю. Она бродила по выставочным образцам домов под трескотню риелторов («Эта комната — просто сказка, настоящая семейная гостиная»). Грэм про эти маленькие экскурсии ничего не знал.
Иногда Глория притворялась потенциальной покупательницей — свежеразведенной дамочкой с ошалевшим взглядом или новоиспеченной вдовой, которая, лишившись мужа, подыскивает жилье поскромнее. Или она присматривала «семейное гнездышко» по поручению дочери или «первый дом» по поручению сына, работающего за границей. Вреда от этого никому не было, и Глория не торопясь открывала и закрывала шкафчики и заглядывала в крошечные ванные, где мог поместиться только дистрофик. Все в этих домах делалось впритык: сад меньше некуда, в ванную не протиснуться — как будто их строил очень скупой человек.
Перед Пасхой она наведалась в новый микрорайон в Файфе. Строители наконец-то уехали, и въезжали последние жильцы, хотя по соседству еще стоял выставочный образец и вагончик риелторов, а на флагштоке реял стяг с надписью «„Жилье от Хэттера“. Реальные дома для реальных людей». Знамя наживы.
Перед новоселами этого микрорайона Глории было особенно неловко, потому что его построили на бывшей свалке и сады разбили на слое грунта толщиной всего в несколько дюймов. («Но это ведь незаконно?» — спросила она у Грэма.
В риелторском вагончике сидела Мэгги Лауден, визит Глории ее встревожил.
— Миссис Хэттер? Чем могу помочь?
Без коктейльного платья она смотрелась совсем по-другому, старомоднее и определенно не так нарядно.
— Да я просто гуляю, — с напускной беспечностью ответила Глория. — Люблю быть в курсе.
Но прогулка уже была испорчена. Глория собиралась представиться любовницей богача, который хочет подарить ей дом. Теперь-то она поняла иронию ситуации.
Ночью Глория тайком, словно террорист, — вернулась обратно и поставила на каждый порог горшок с комнатным растением. Сад не заменит, но уже кое-что.
Иногда она спрашивала себя, не занялся ли Грэм строительством семейных коттеджей, потому что собственная семья его не устраивала. Они как-то ходили на постановку «Строителя Сольнеса»[209] в Лицейском театре — «Жилье от Хэттера» выступало одним из спонсоров, — и Глория не могла не провести аналогий. Она подумала, не свалится ли и Грэм когда-нибудь с башни, хотя бы и метафорической. И он свалился. То-то и оно.
Кофеварка зашипела, заплевалась и, как водится, достигла яростного оргазма. Глория налила себе кофе и устроилась с ним на диване в персиковой гостиной. На завтрак — остатки шоколадного печенья. Когда здесь был Грэм, они всегда ели за столом на кухне. Он предпочитал горячий завтрак — омлет, арбротскую копченую пикшу, бекон, сосиски, иногда даже почки. За едой они слушали по радио «Доброе утро, Шотландия» — бесконечную пустую болтовню о политике и катастрофах, которую Грэм считал очень важной и нужной, но которая никак не влияла на их жизнь. Наблюдать за парочкой лазоревок, клюющих арахис из кормушки, было бы куда полезнее, чем за тарелкой овсянки проклинать шотландский парламент.
Она переключила радио на Терри Вогана.[210] Воган ей нравился. Зазвонил телефон. Он не переставал верещать с пяти утра, когда Глория только проснулась. Она уже позвонила в больницу и убедилась, что состояние Грэма не изменилось, а со всеми этими людьми, жаждущими узнать, почему Грэм исчез с лица земли посреди рабочего дня и не берет трубку, ей категорически не хотелось разговаривать. Она предоставила им общаться с автоответчиком, это проще, чем врать.
Пока Глория стояла в коридоре, слушая очередное сообщение («Грэм, где тебя черти носят? Я думал, мы сегодня играем в гольф»), в почтовый ящик протиснулись утренние газеты.
Что за человеком надо быть, чтобы откусить голову котенку? Что за человеком надо быть, чтобы зайти в сад за домом совершенно незнакомых людей, взять трехнедельного котенка и
Какое наказание подошло бы тому (мужчине, естественно), кто откусывает головы трехнедельным котятам? Конечно же, смерть, но ведь не быстрая же и безболезненная? Такого подарка он не заслужил. Глория считала, что наказание должно быть под стать преступлению, око за око, зуб за зуб. Голова за голову. И как же откусить человеку голову? Если не удастся поручить это дело акуле или крокодилу, придется довольствоваться обычным отсечением.
В газете писали, что человек, откусивший голову котенку, находился в состоянии наркотического опьянения. Но это же его не оправдывает! За свою недолгую бытность студенткой Глория однажды выкурила косячок (больше из вежливости, чем из интереса) и в свое время употребила достаточно алкоголя, но она была твердо уверена, что, сколько бы запрещенных веществ ни приняла, ей никогда не захотелось бы откусить голову невинному домашнему питомцу. Корзинка с котятами — Глория представила пушистые комочки с бантиками на шейках, таких раньше изображали на коробках с конфетами. Крошечные, беспомощные. Невинные. Интересно, делают ли еще такие конфеты? Она купила на «Ибэе» чудесную картину — два котенка, корзина, клубки шерсти, бантики — все как положено, — но пока не придумала, куда ее повесить. И конечно же, Грэм обозвал ее «приторной», он больше разбирался в загнанных оленях.
Тот тип ни с того ни с сего завалился без приглашения на барбекю, «семейное барбекю», взял из корзины котенка и откусил ему голову, словно это был леденец на палочке. Неужели съел? Или просто откусил и выплюнул?
Того, кто откусил голову котенку, можно было бы посадить в клетку с тиграми и сказать: «Давай, вперед, откуси-ка вот им головы». Но сажать тигров в клетку — неправильно. У Блейка вроде было про тигров… Или про малиновок?[211]
Билл, садовник, возвестил о своем приходе, громыхая и бряцая инструментами в сарае, — как будто хотел дать понять, что он здесь, но не хотел разговаривать с хозяйкой, фамилия у него была Тиффани, как у основателя ювелирной фирмы. На тридцатую годовщину свадьбы Грэм купил Глории часы от «Тиффани» — на красном кожаном ремешке, с мелкими бриллиантами по контуру циферблата. Вчера она бросила их в пруд с рыбами. Всех рыб в пруду, кроме одной — большого золотого язя, — постепенно пожрала соседская цапля. Глория думала о том, идут ли еще часы, тикают ли себе в зеленом иле на дне пруда, отсчитывая последние дни большой оранжевой рыбины и Грэма.
Глория сварила еще кофе, намазала булочку маслом, включила компьютер. Она умела обращаться с компьютером. Выучилась, еще когда все работали на «амстрадах» — машинах с черно-зелеными экранами и дурным характером. Глория помогала вести бухгалтерию «Жилья от Хэттера». Грэм уже тогда мухлевал с отчетностью, но суммы были относительно невелики. «Жилье от Хэттера» оставалось семейным бизнесом, принадлежавшим Грэму и Глории. Они не размещали свои акции на бирже, никогда не подвергались строгим внешним проверкам. Аудит проводили их же бухгалтеры. Паутина заговора простиралась насколько хватало глаз: бухгалтеры, юристы, секретари, менеджеры по продажам (они же по совместительству любовницы). Глория всегда подписывала все, что бы перед ней ни положили, — векселя, документы, контракты. Она не задавала никаких вопросов, а теперь ее как прорвало. Наивность не равна глупости.
У Глории был маленький симпатичный ноутбук, подключенный к интернету по выделенной линии на кухне, — почему бы и нет, в конце концов именно там она проводит большую часть времени. Грэм никогда не пользовался ее компьютером, всю грязную работу он делал в офисе. Она представляла, как он ходит по порносайтам, пялится на женщин, выделывающихся у себя дома (бог знает в каком уголке мира) перед веб-камерой.
Почта Глории, как правило, состояла — если не считать редких посланий от детей — из предложений увеличить пенис и объявлений об акциях на boots.com. Она бы влезла в ящик Грэма, но не знала пароля. Глория начала биться над ним задолго до вчерашних событий, но сезам не желал открываться. Она перебрала все слова и комбинации, которые пришли ей в голову, включая, кстати, и «сезам». «Кинлох», «Хартфорд», «Бри-крофт», «Хоуптун», «Виллерс» и «Уэверли». Без толку. Это были шесть типовых домов «Жилья от Хэттера»: «Кинлох» — самый дешевый, «Уэверли» — самый дорогой, «Хартфорд» и «Брикрофт» — на двух хозяев. В последние годы Грэм строил куда больше отдельных коттеджей, чем раньше. Люди предпочитают иметь свой собственный дом, пусть и совсем крохотный. «Кинлох» был так мал, что напоминал Глории фигурку из «Монополии».
В следующем месяце Глории исполнится шестьдесят. По радио как-то сказали, что «шестьдесят — это новые сорок». Она в жизни не слышала ничего глупее. Шестьдесят есть шестьдесят, и незачем притворяться, что это не так. Кто обеспечит ее в старости? Для полиции и судей не имеет никакого значения, выживет Грэм или умрет, — «Жилье от Хэттера» будет ликвидировано. И поделом, но неплохо бы перед этим выбить себе небольшую пенсию. Глория представляла себе, что где-то есть большая черная книга, которая хранит все секреты Грэма, все его деньги. Книга Колдуна. Но Грэма об этом уже не спросишь, как и про капитализм.
Она оставила попытки подобрать пароль и проверила свой банковский счет. У них был общий счет, в основном для оплаты хозяйственных расходов. Глория полностью зависела от Грэма, и на осознание этого шокирующего факта у нее ушел не один десяток лет. Вот ты сидишь за барной стойкой, пьешь джин с апельсиновым соком, переживаешь, хороша ли собой, — а через мгновение тебе остается год до бесплатного проездного, и впереди маячат банкротство и публичное унижение. И шестьдесят — все те же шестьдесят, что и раньше.
Хозяйственный счет автоматически пополнялся со счета «Жилья от Хэттера», сколько денег с него ни снимай, столько же возвращалось обратно, то, что убывало за день, прирастало к утру. Словно по волшебству. Ежедневно сливаемые Глорией пятьсот фунтов никто пока не заметил. Это была ее заначка. Все совершенно законно, ведь счет общий, открыт и на ее имя тоже. Пятьсот фунтов в день, каждый день, кроме воскресенья, — по воскресеньям Глория отдыхала, повинуясь голосу своей баптистской совести. Новые законы против отмывания денег не позволяли оперировать крупными суммами, но пять сотен в день, судя по всему, оставались незамеченными как бухгалтерией «Жилья от Хэттера», так и банком. Она полагала, что рано или поздно кто-нибудь да спохватится и забьет тревогу, но к тому времени счета все равно будут заморожены, а Глория — если в мире есть справедливость — будет далеко-далеко со своей добычей в черном мешке. Семьдесят две тысячи фунтов — не ахти какая сумма, чтобы начинать новую жизнь, но лучше, чем ничего, не у всех в мире есть столько.
Глория вывалила вещи Грэма из пакета и разложила на сушильной доске из кленового дерева в комнате для стирки. Туфли, начищенные до лакричного блеска, пиджак, брюки, рубашка «Остин Рид», дорогие шелковые носки, которые кто-то, вероятно медсестра, скатал в клубок, трикотажная майка и трусы из «Маркс и Спенсер» — вид мужниного белья ее особенно удручил — и, наконец, скучный офисный галстук, безвольно свернувшийся на дне пакета унылой змеей.
Странно было видеть его вещи такими, плоскими и двумерными, как будто Грэм вдруг стал невидимкой. Вместо всего этого на нем теперь больничная рубаха, выставляющая напоказ его пообвисшие ягодицы и рокфорные ноги. А скоро вместо рубахи будет саван. Если повезет.
Перед глазами у Глории вдруг встало изуродованное тело брата, завернутое в белые простыни, точно мумия или подарок. Интересно, кому из родителей пришло в голову взять четырнадцатилетнюю девочку в больничный морг посмотреть на мертвого брата, пусть и в аккуратной упаковке.
Джонатан собирался в колледж, получать национальный диплом о высшем образовании,[212] и на лето после школы устроился работать на ткацкую фабрику. В то время в их городке было несколько фабрик, теперь же не осталось ни одной. Некоторые просто снесли, но большинство перестроили в жилые дома или гостиницы, из одной даже сделали картинную галерею, а еще из одной — музей, где бывшие фабричные рабочие демонстрировали публике, каким трудом занимались в прошлом, официально ставшем историей.
За неделю до смерти брат взял Глорию с собой на фабрику. Он гордился, что занимается «настоящим мужским делом». Внутри было вовсе не темно и не наблюдалось ничего сатанинского, как воображала Глория, распевая «Иерусалим»[213] на школьных собраниях. Скорее, фабрика была наполнена светом, а размерами напоминала собор — настоящий гимн производству. В воздухе парили, словно перья, шерстяные ниточки и пушинки. А какой там стоял шум! «Грохот, дребезг, лязг» — потом она написала стихотворение для школьного журнала «в стиле Джерарда Мэнли Хопкинса»,[214] надеясь, что это хоть частично исцелит ее горе, но стихи были скверные («белый воздух, рябой от шерсти») и шли из головы, а не от сердца.
Ходили слухи, что по факту смерти Джонатана откроют уголовное дело — на фабрике нарушались все мыслимые правила техники безопасности и охраны труда, — но дальше разговоров дело не пошло, а у родителей Глории не хватило запала настаивать. Ее сестре (она умерла совсем недавно) тогда было двадцать, она произвела фурор, появившись на баптистских похоронах брата в джинсах и черной водолазке. Глорию восхитил этот жест.
Кроме того раза, Глория только однажды была в храме индустриализации, когда ездила с классом в Йорк на кондитерскую фабрику «Раунтриз». Раскрыв рты от восторга, они глазели, как в баках, похожих на медные бетономешалки, крутятся драже «Смартиз», а в упаковочном цехе женщины перевязывают ленточками коробки шоколадных конфет с (ага) нарисованными на них котятами. В конце экскурсии каждому вручили по пакету с разнобойной некондицией, и Глория вернулась домой, триумфально размахивая дюжиной «кит-катов», покалеченных станком, как Джонатан.
Она достала из кармана Грэмова пиджака его телефон. Что там сказала Мэгги Лауден вчера вечером? «Дело сделано, конец? Ты избавился от Глории? Избавился от старой кошелки?» Так вот кто она теперь — старая кошелка? Мэгги Лауден хорошо за сорок, она сама будет старой кошелкой, не успеет и глазом моргнуть.
В телефоне сел аккумулятор (прямо как у его владельца). Костюм не помешало бы отправить в химчистку, но к чему эти хлопоты? Если Грэм умрет, все его костюмы, кроме того, в котором его положат в гроб, отправятся в «Оксфам»[215] на Морнингсайд-роуд. Вот этот вполне подойдет, надо только немного пройтись щеткой и погладить, зачем сдавать в химчистку то, чему все равно гнить в земле?
Она подключила телефон Грэма к зарядному устройству на кухне и сосредоточенно набрала сообщение для Мэгги Лауден: «В тёрсо поговорим завтра г» — едва ли Грэм утрудил бы себя запятыми и заглавными буквами. Потом стерла и написала: «Прости дорогая в тёрсо поговорим завтра г» — и исправила еще раз: «Прости дорогая в тёрсо тут плохо ловит не звони поговорим завтра г».
Что особенно запомнилось Глории, так это то, что в Йорке пахло шоколадом, а в ее родном городе — сажей. Конечно, в «Раунтриз» больше не проводят экскурсии, фабрику купил какой-то транснациональный конгломерат, закрывший ворота и спрятавшийся от посторонних глаз. Теперь, после смерти сестры, только Глория помнила брата. Невероятно, насколько быстро стирается память о человеке. Смерть непобедима.
Она достала из-под раковины пакет с птичьим кормом и насыпала его в миску. Выйдя в сад, она принялась раскидывать зерно по газону и, приманив на свою лужайку птиц со всего Эдинбурга, на краткий миг ощутила себя праведницей.
Луиза бесстрастно оглядела лежащий на столе труп. Приходя на вскрытие, она всегда оставляла эмоции за дверью. Во всех этих шоу по ящику полиция и судмедэксперты любят распинаться, что труп — это, мол, не просто тело, а
В морге было полно завсегдатаев: фотограф, лаборанты, судмедэксперты, двое патологоанатомов — Ноев ковчег спецов по аутопсии. Джим Такер стоял в сторонке — Луиза знала, что его мутит на вскрытиях. Он увидел ее и удивленно нахмурился. Она показала большими пальцами вниз, и он произнес одними губами: «Блин».
Тут ее заметил и Экройд, патологоанатом.
— Ты пропустила столько интересного: желудок, легкие, печень, — сообщил он. Экройд был немного придурок.
Второй, «запасной» патологоанатом приветствовал Луизу кивком и улыбкой. Она его раньше не видела. Только самые заурядные вскрытия проводит один врач, как правило, для освидетельствования требуется два специалиста. Один главный, один в резерве.
— Нил Снедден, — представился он, одарив ее очередной улыбкой.
Можно подумать, они на вечеринке. Он что, с ней флиртует? Над трупом? Мило.
— Вы пришли из-за нее? — спросил он, кивая на женщину на столе.
— Нет, мне нужно переговорить с Джимом — с сержантом Такером.
Вид у мертвой девушки был нездоровый, не просто мертвый, а именно болезненный. Экройд взвесил на ладони ее сердце. Ассистентка (вроде бы ее звали Хедер) ждала рядом, держа наготове, как бейсбольную перчатку, металлический поддон, точно патологоанатом мог в любой момент метнуть в нее органом-другим. Когда сердце было опущено — а не брошено — в лоток, Хедер унесла его и взвесила, как будто собиралась печь из него торт.
Луиза дотронулась тыльной стороной кисти до неподвижной руки девушки. Теплая плоть к холодной. Живое к мертвому. Она на секунду вспомнила мать в похоронной конторе, ее лицо, напоминавшее застывший воск, — лицо Злой Ведьмы Запада. Джим Такер вопросительно поднял бровь, и она жестом позвала его подойти.
Одежда мертвой женщины лежала на скамье; скоро все вещи рассуют по пакетам и отправят экспертам на Хауденхолл-роуд. Лифчик и трусики были с ярлычками «Маталан», но разномастные. Вот почему нужно носить комплекты, напомнила себе Луиза, не на случай незапланированного секса, а на такой вот случай. А не то окажешься на разделочном столе — и все увидят, что ты покупала белье в дешевых магазинах, да еще и не умела сочетать низ с верхом.
— Проститутка, нашли в подворотне на Коберг-стрит. Передозировка. В отделе нравов ее знают, — сказал Джим Такер. — Что случилось? — спросил он, понизив голос.
— Крайтон отклонил иск из-за формальности. Свидетель не явился.
— Ты шутишь? Он мог бы отложить слушание, попросить нас найти свидетеля.
— Мы подадим апелляцию, — сказала Луиза. — Все будет тип-топ.
— Жопа.
— Знаю. — Ее внимание привлекла стопка карточек в чашке Петри на скамейке с одеждой. — Что это?
— Нашли у нее в кармане. Визитки девицы по вызову.
Бледно-розовые, с черными буквами. «Услуги». Номер мобильного телефона. Все, как описывал Джексон Броуди.
— Мы подумали, может, она из какого-нибудь агентства. По номеру ничего выяснить не удалось.
— У нее визитка эскорт-агентства, ты считаешь, она могла работать на улице?
— Она наркоманка, думаю, ей не особо важно было где — в отеле или в подворотне.
Луиза была с этим категорически не согласна. Если бы она продавала себя, то предпочла бы делать это в тепле и комфорте, зная, что кому-то известно, где она находится.
— Я сама ищу эти «Услуги», пока все глухо.
— Меня это касается? — спросил Джим Такер.
— Да вроде нет. Пропала девушка, но я не вполне уверена, что она вообще существовала.
— А, этот твой так называемый труп. Слышал, ты вчера гоняла все службы, и без толку. Ее не нашли?
— Пока нет.
— Что нового про труп в Мёрчистоне? — гаркнул Экройд.
— Понятия не имею, — сказала Луиза. — Это Южный округ, не мой участок.
— Я живу в Мёрчистоне, — ворчливо заметил Экройд.
— Считай, райончик уже не такой престижный, Том, — рассмеялся Нил Снедден и подмигнул Луизе.
Она спросила себя, смогла бы она заняться сексом с тем, кто юморит перед лицом смерти. Наверное, зависит от того, насколько он хорош собой. Снедден к красавцам не относился.
Экройд взял маленькую электропилу и принялся срезать девушке макушку, словно это была не голова, а вареное яйцо.
— Смотри внимательно, — сказал он позеленевшему Джиму Такеру, — это единственная возможность увидеть, что творится у женщины в голове.
Увидев утром Джексона Броуди, выходящего из здания суда, она вздрогнула. Сердце-предатель получило порцию адреналина.
Интересно, каким был Джексон в четырнадцать лет? У него уже тогда были все его достоинства (и недостатки), можно ли было уже тогда увидеть в мальчишке мужчину? Можно ли увидеть в мужчине мальчишку?
Розовые визитки существуют. Доказательство лежало у Луизы в кармане — она стянула верхнюю карточку из стопки, пока все смотрели коронный номер Экройда. Да, это кража улики, но в самом деле визиток же много. Одной больше, одной меньше — какая разница? Нет, правда?
Она позвонила Джеффу Леннону, сержанту из своего участка, который знал все обо всем. Одной ногой на пенсии, лицо как у черепахи, память как у слона. Из-за больного колена Леннон коротал последние дни на службе, занимаясь ненавистной бумажной работой, и радовался любой возможности отвлечься.
— Сделаешь мне одолжение?
— Если хорошо попросишь.
— Хорошо прошу. Ты не мог бы узнать о происшествии с агрессивным поведением на дороге вчера в Старом городе? Нападавший скрылся. Проверь, записал ли кто-нибудь номер машины.
Джексон говорил о «десятках свидетелей», однако через несколько минут Джефф перезвонил и сообщил, что номера никто не запомнил, но «машина вроде как была голубая».
— Хм, у меня хорошие новости, — сказала она. — Действительно голубая, более того, это «хонда-сивик», и я могу узнать номер. У меня есть свидетель.
Она назвала его Джексоном. Будто нарушила профессиональную этику. Хотя что такого в обращении по имени?
— Джефф? Еще одну услугу девушке? Узнай мне адрес Теренса Смита, он был сегодня утром в суде.
У Джима Такера было тело девушки с визиткой «Услуг». У Джексона Броуди было тело девушки с визиткой «Услуг». Девушка Джима определенно была проституткой, поэтому очень вероятно, что девушка Джексона тоже была проституткой. До Луизы дошло, что она думает о Джиме Такере и Джексоне Броуди как о равных. Напиши десять раз: «Джексон Броуди — не детектив». Он свидетель. И возможно, подозреваемый, пусть даже только в том, что отнял у полиции время. И его оштрафовали за нападение, хотя он и заявляет, что невиновен. Луиза, давай повторим: он — свидетель, подозреваемый
Ничто так не разжигает аппетит, как ночь в тюремной камере. Джексон умирал от голода, но, пошарив по кухонным шкафам, из съестного обнаружил только растворимую подливку в порошке и чайные пакетики, разившие травами и средством от насекомых. Вот чем надо заняться — найти супермаркет, а еще лучше — хорошую кулинарию, запастись продуктами и приготовить настоящий ужин. Кулинарный репертуар Джексона состоял из пяти блюд, которые он готовил очень неплохо, — что было на пять блюд больше, чем могла приготовить Джулия.
Он представил рынок рядом со своим домом во Франции: изобилие помидоров, базилика, сыров, инжира и больших, сочных французских персиков, таких спелых, что вот-вот лопнут. Неудивительно, что северяне — унылые страдальцы, они тысячи лет жевали один хлеб да кашу на воде.
Джулия, похоже, вчера весь день ничего не ела, зато выпила в обед с Ричардом Моутом. Впрочем, поглядев на Моута вживую, Джексон перестал опасаться соперничества — Джулия не могла увлечься такой бездарью. Этот тип просто умер на сцене.
К чайнику притулилась записка от Джулии. Размашистым почерком в ней было написано: «Увидимся, люблю, Дж.» — и всего один «поцелуй», никаких тебе восклицательных знаков, а она обычно лепила их в огромных количествах, считая, что так «дружелюбнее». Джексону в восклицательных знаках виделась некоторая экзальтация, но теперь, когда их не было вовсе, ему их не хватало. Он придирается, из «Увидимся, люблю, Дж.» ничего не выжмешь. Или все-таки?.. Отсутствие восклицательных знаков, недостаток «поцелуев», инициалы вместо имени, ни времени, ни места встречи — где и когда «увидимся»?
У нее был запланирован прогон (вроде как) — точно, она говорила, что Тобиас дает им «указания». Значит, вечером она свободна. Можно приготовить пенне с песто, хороший салат и купить клубники, нет, Джулия предпочитает малину. И горгонзолы — она ее любит; сам Джексон этот сыр терпеть не мог. Бутылку шампанского. Или шампанское — чересчур празднично? Не подчеркнет ли оно, что им, в общем-то, нечего праздновать? Когда это он начал так много думать?
Джексон принял душ, побрился, переоделся в чистое. Новым человеком он себя не почувствовал, но все же выглядел теперь намного лучше, чем тот потрепанный преступник, который утром предстал перед судьей. Ботинки со вчерашнего дня так и не высохли, но ничего не поделаешь, бывало и хуже. Зато хоть лицо целое, и на том спасибо. Неплохо бы руку перевязать — из чисто эстетических соображений, — но синяки лучше не сдавливать. В армии Джексона научили оказывать первую помощь, так что в простых травмах он разбирался. Он несколько раз сжал и разжал пальцы — боль дикая, но подвижность не нарушена. Перелом бы уже дал о себе знать.
По крайней мере, синяки — неоспоримое доказательство драки с Хондой. А вот девушка из моря не оставила в его жизни никаких следов. Он уже и сам сомневался: может, все, что случилось в Крэмонде, и впрямь была галлюцинация. Может, ему хотелось, чтобы произошло что-нибудь интересное, вот он и выдумал эту историю. Мало ли на какие фокусы способен мозг. Но нет, он прикасался к ее бледной коже, смотрел в ее незрячие глаза цвета морской волны. Нужно верить в правдивость собственных ощущений. Девушка была на самом деле, она мертва, и она должна найтись.
Заправившись кофе и плотно позавтракав в «Тосте» за углом, Джексон двинулся в город пешком через «Мидоуз».
В парке было полно народу, и все как один бездельничали. А на работу им что, не надо? Японские барабанщики, группа немолодых людей (шотландцев, судя по выговору), занимающаяся тайцзи, — Джексон не понимал тайцзи: по телевизору, в исполнении китайцев, еще ничего, но в Шотландии эти экзерсисы смотрятся, прямо скажем, тупо. Несколько человек, одетых, как статисты из «Храброго сердца»,[216] развалились на траве — хорошо, что Уильям Уоллес их не видел. Похоже, историческая реконструкция. Прошлым летом Джулия участвовала в таком мероприятии, пару недель исполняла роль Нелл Гвин[217] в одном из объектов Национального фонда («за гроши и апельсины»). Джулия «сдавала себя за почасовую плату» (ее слова), соглашаясь на любую работу — от прислужницы на банкетах до ведущей бинго. Она заявляла, что любая работа — актерство, не важно, проститутка ты или продавщица, ты всегда играешь роль.
— Как насчет того времени, когда ты просто Джулия? — спросил он.
— А вот это — самое грандиозное шоу, милый.
По пути он выпил еще кофе, купил в киоске, который когда-то был синей полицейской будкой, — в Тардисе.[218] Мир — странное место, подумал Джексон. О да.
Казалось, в Эдинбурге никто не работает, все проводят время
Тропинку загородил парень в идиотском шутовском колпаке. Он жонглировал тремя апельсинами, словно Джексон наколдовал его, подумав о Нелл Гвин. Фигуристая, грудастая Джулия, со своей страстью к флирту, как нельзя лучше подходила на эту роль. Она прислала ему фотографию в костюме: ее выпрыгивающие из тугого корсета груди, круглые, как апельсины, только намного крупнее, подставлялись камере самым провокационным образом. Интересно, кто ее снимал? «Что ты делаешь, когда играешь Нелл Гвин?» — спросил он, и Джулия тут же выдала с деревенским говором, то ли девонширским, то ли сомерсетским: «Апельсинчики, купите апельсинчики!»
— На самом деле Нелл Гвин была не торговкой апельсинами, она была настоящей актрисой.
— Прямо как ты, — сказал Джексон.
Возможно, это прозвучало саркастичнее, чем было задумано. Или именно так саркастично, как было задумано. Из Джулии вышла бы прекрасная любовница короля — вообще прекрасная любовница. И ужасная жена. В глубине души он это знал, и от этого было еще хуже.
Подавив желание спихнуть жонглера с тропинки, Джексон недовольно зыркнул на него и выдал язвительное «прошу прощения». Ему ничего не стоило обойти парня по траве, как все остальные, но это было делом
Паренек молча сдвинулся в сторону, не отрывая взгляда от апельсинов. Проходя мимо, Джексон врезался в него, задев за локоть, и апельсины раскатились по траве во все стороны.
— Извини, не хотел, — сказал Джексон, но не смог скрыть довольную ухмылку.
— Придурок, — пробормотал парень себе под нос.
Джексон круто развернулся и пошел обратно.
— Что ты сказал? — угрожающе спросил он, приблизившись к парню почти вплотную.
В крови пульсировал адреналин, голосок в голове подзуживал: «Давай, давай». И тут накатили неприятные воспоминания о прошлой ночи, Джексон увидел перед собой уродливую, глумливую физиономию Теренса Смита.
Парень отшатнулся и заныл:
— Ничего, друг. Я ничего не говорил.
Вид у него был угрюмый и перепуганный. Джексон понял, что мальчишке лет шестнадцать-семнадцать, не больше, совсем еще ребенок (хотя сам он в этом возрасте пошел в армию, мальчик-солдат, считавший себя настоящим мужчиной). Он вспомнил, как Теренс Смит вылез из машины, яростно размахивая бейсбольной битой. Вот что значит агрессия на дороге. Агрессия на тропе. Джексон рассмеялся, грубо и неожиданно. Жонглер вздрогнул. Стушевавшись, Джексон подобрал апельсины и сунул ему в руки. Парень взял их с опаской, точно это были ручные гранаты.
— Извини, — сказал Джексон и быстро пошел прочь, чтобы избавить его от дальнейшего унижения.
Ублюдок, думал Джексон, какой же ты сраный ублюдок. Он превращался в собственного врага — наихудший вариант самого себя.
Мартин заправился на станции техобслуживания на Лит-уок. К своему большому облегчению, он обнаружил, что машина терпеливо дожидалась его на стоянке «Сент-Джеймса» — как послушная лошадка в загоне (его перевозбужденный мозг выделывал ужасные метафорические сальто). С полчаса Мартин разыскивал ее, руководствуясь не слишком точными указаниями Ричарда Моута: «Твоя машина перед „Макбетом“ на Лит-уок, привет, Р.» — вот что было накарябано на вчерашнем конверте с билетом. Лобовое стекло оказалось заклеено штрафами за парковку.
У соседней бензоколонки стояла «тойота», маленький мальчик на заднем сиденье строил Мартину жуткие, слабоумные рожи. Он подумал, что ребенок, наверное, умственно отсталый. Мать отошла расплатиться за бензин, и Мартин спросил себя, осмелился бы он оставить ребенка одного в машине. Если машину закрыть, случись пожар (бензин же вокруг), ребенок сгорит заживо. Если же ее не закрывать, ребенка могут похитить или он может вылезти из машины, выбежать на дорогу и попасть под грузовик. Одно из преимуществ отсутствия собственных детей — ему не нужно принимать жизненно важных решений на их счет.
Если женщина не может найти партнера, она всегда вольна обратиться в банк спермы, а мужчине что делать? Он подумал, что, кроме покупки жены, можно заплатить какой-нибудь женщине за то, что она выносит твоего ребенка, но это все равно коммерческая сделка, как потом объяснить все ребенку, когда он спросит, где мама? Наверное, можно солгать, но ложь никогда не остается безнаказанной, даже если обманываешь только самого себя.
Может, и впрямь следовало постричься в монахи, тогда у него по крайней мере была бы какая-то общественная жизнь. Брат Мартин. Он заведовал бы монастырским лазаретом, бродил по обнесенному стеной огороду, ухаживая за целебными растениями. Негромко жужжат пчелы, вдалеке звонит колокол, теплый воздух напоен запахом лаванды и розмарина. Из часовни доносится успокаивающий душу хорал, или григорианское пение — это одно и то же, а если нет, в чем разница? Простая еда в трапезной, хлеб и суп, сладкие яблоки и сливы из монастырского сада. По пятницам жирный карп из рыбного садка. Когда зимой он спешит через монастырские аркады на собрание капитула, его дыхание белыми облачками повисает в морозном воздухе. Такой была монастырская жизнь до Реформации, верно? Другое время, другое место, скорее сплав романов о Кадфаэле[219] и «Кануна святой Агнесы»,[220] нежели историческая реальность. Кроме того, «исторической реальности» не существует, реальность длится одну наносекунду, прямо сейчас, это даже не вдох, а один лишь атом вдоха, кратчайший миг. Нет ни «до», ни «после». Все висят на тонкой ниточке, цепляясь за нее ногтями.
Его безымянная воображаемая жена, женщина, которая досталась ему даром (хотя цена ее выше жемчугов[221]), жила с ним в чудесной деревушке, откуда можно было за час добраться до Лондона. Дом у них был совсем простой, со стропилами и прелестным садом и очень напоминал домик миссис Минивер. Мартин недавно посмотрел продолжение «Миссис Минивер» — «Историю Минивер»[222] — рано утром по Ти-си-эм и до сих пор кипел от негодования из-за
Его благородная жена из послевоенной поры умела, прямо как Минивер, чинить одежду и довольствоваться малым, она знала, как разгладить нахмуренные брови и поднять упавший дух, она пережила трагедию, но не сдалась. От нее пахло ландышами.
Обычно это была ранняя весна. Чистое, нежно-голубое небо, резкий ветер, в саду ростки нарциссов пробиваются из-под земли. И почти всегда — воскресное утро (возможно, последствие выходных в интернате). В кухне на старинной кремовой плите «Ara» шкварчала баранья нога (при создании этой фантазии ни одно животное не пострадало). Мартин уже нарезал мяту, выращенную в собственном саду. Они усаживались в гостиной в кресла, обитые «земляничным воришкой» Уильяма Морриса,[224] и выпивали по рюмочке шерри под пластинку с «Вариациями Гольдберга».[225] Эта женщина без имени самым гармоничным образом разделяла все его вкусы в музыке, поэзии, драме. Покончив с бараниной (с подливкой, горошком и жареной картошкой), они принимались за домашний пирог с заварным кремом — бледно-желтый и усыпанный веснушками мускатного ореха. Потом все вместе мыли посуду в фарфоровой раковине. Она моет, он вытирает, Питер/Дэвид убирает в шкаф («Половники клади в другой ящик, милый»). А потом они стряхивали крошки со скатерти и отправлялись на прогулку, шлепая по лужам. Смеясь. У них была собака, дружелюбный жизнерадостный терьер. Лучший друг мальчика. Вернувшись домой, раскрасневшиеся и бодрые, они пили чай с вкуснейшим домашним печеньем из жестяной банки.
Вечером они делали сэндвичи с холодной бараниной и все вместе складывали головоломку или слушали радио, а после того как Питер/Дэвид укладывался спать, читали или играли дуэтом, она на пианино, он на гобое. К своему бесконечному сожалению, Мартин никогда не учился музыке, но в воображаемом мире он играл превосходно и с вдохновением. Она много вязала — свитеры с норвежским узором для Питера/Дэвида и похожие на женские кофты кардиганы для Мартина. Зимой они сидели у гудящего камина, который топили углем, и иногда Мартин поджаривал на длинной медной вилке сдобные лепешки или кексы. Ему нравилось читать ей вслух стихи, в основном классику.
Потом, конечно же, им самим было пора спать. Мартин заводил часы, проверял, заперта ли дверь, и ждал, пока жена совершит вечерний туалет в холодной, сыроватой ванной. Рано или поздно в доме сделают ремонт, установят новую сантехнику, кухню, электрическую плиту и центральное отопление, но пока он сохранял отчетливый привкус нужды сообразно своему времени и месту в истории британского общества. Затем Мартин поднимался наверх (по узкой сосновой лестнице с ковром и латунными держателями), в спальню, где его ждала она в ночной рубашке с цветочками. Она сидела в кровати из красного дерева, сделанной в прошлом веке, и читала книгу в уютном свете лампы с пергаментным абажуром. «Марти, иди в постель».
Нет, все не так, она никогда не называла его Марти. Нет, нет, нет. Она называла его
Мать мальчика из «тойоты» выбежала из магазина при заправке с чипсами, кока-колой и шоколадными батончиками в руках. Она недобро зыркнула на Мартина (непонятно, с какой стати), вручила добычу мальчику на заднем сиденье и рванула прочь в облаке выхлопных газов. Мальчик повернулся к Мартину и прижал к стеклу средний палец.
Только войдя в магазин, чтобы расплатиться, он вспомнил, что у него нет бумажника.
Остановившись перед своим домом, Мартин обнаружил, что подъездная аллея ограждена полицейской лентой и охраняется констеблем. Пожар или ограбление? Или он сам неумышленно совершил какое-нибудь преступление — вполне может быть, за те несколько часов отключки в «Четырех кланах». Или его наконец вычислил Интерпол и теперь его арестуют и выдадут России?
— Офицер, здесь что-нибудь случилось?
Так вообще говорят — «офицер» — или только в американских фильмах? Мартин все еще плавал в жутком дурмане.
— Кое-что случилось, сэр, — ответил полицейский. — Боюсь, в дом вам нельзя.
Мартин вдруг вспомнил, что сегодня среда.
— Сегодня среда. — Он не собирался говорить это вслух, вот идиот.
— Да, сэр, верно.
— По средам приходят уборщицы. Из «Услуг» — так называется агентство. Что-то случилось с уборщицей?
Мартин только мельком видел одну или двух женщин в розовом, которые убирали у него дома. Ему не нравилось присутствовать при том, как горничные делают за него грязную работу, и он всегда старался ускользнуть до их прихода.
Неужели горничную ударило током, потому что у него что-то не в порядке с проводкой? Или она поскользнулась на натертом полу, запнулась за складку на ковре, упала с лестницы и сломала шею?
— Кто-то из уборщиц умер?
Констебль пробормотал что-то в закрепленную на плече рацию и обратился к Мартину:
— Могу я узнать ваше имя, сэр?
— Мартин, Мартин Кэннинг. Я здесь живу, — добавил он, подумав, что, возможно, с этого нужно было начать.
— У вас есть какой-нибудь документ, сэр?
— Нет, — ответил Мартин, — вчера ночью у меня украли бумажник.
Даже ему самому это показалось неубедительным.
— Вы заявили о краже, сэр?
— Еще нет.
На Лит-уок он вывернул карманы и наскреб четыре фунта семьдесят один пенс. Он предложил написать расписку на остальную сумму, но предложение было встречено хохотом. Мартин верил, что каждого нужно считать честным человеком, пока не доказано обратное (благодаря этой позиции его частенько надували), и его весьма задело, что никто не удостоил его такого же отношения. В конце концов, единственное, что он смог придумать, — это позвонить своему агенту Мелани и попросить ее расплатиться своей кредиткой.
Полицейский, охранявший вход в дом, смерил Мартина долгим пристальным взглядом и снова пробормотал что-то в рацию.
Мимо плелась старушка с таким же старым на вид лабрадором. Мартин узнал собаку, с хозяйкой он знаком не был. У его калитки собака со старушкой затоптались на месте. Мартин вдруг заметил, что через дорогу уже собралась небольшая толпа — соседи, прохожие, пара рабочих, у которых был перерыв на обед, — все глазели на его дом. На мгновение он вспомнил вчерашних зрителей кровавого уличного представления Пола Брэдли.
Хозяйка лабрадора тронула Мартина за рукав, будто давнишняя знакомая.
— Ужасно, правда? — сказала она. — Кто бы мог подумать, здесь всегда так тихо.
Мартин потрепал собаку за побитую молью холку. Пес стоял неподвижно, только подрагивающий хвост выдавал, что он доволен. Лабрадор напомнил Мартину игрушечных собак на колесиках, которых таскают за собой дети. У них с Кристофером была такая, вроде терьера. Однажды отец споткнулся об нее и пришел в такую ярость, что схватил пластмассовую зверюшку за рукоятку и вышвырнул в окно гостиной. Такое поведение у них дома считалось нормальным. Не дома, а «на домашнем фронте», как говорил отец. Это была генеральная репетиция вышвыривания живой собаки, дворняжки, в окно гостиной семейной казармы в Германии. Игрушечная собака выжила, живая — нет. Мартин вспомнил, как вчера швырнул свой ноутбук, — неужели он получил скрытое удовольствие от этого приступа агрессии? Неужели, боже упаси, в нем есть что-то от отца?
— Подумать только, никто ничего не слышал, — сказала старушка с лабрадором.
— Не слышал чего? Что случилось? — спросил у нее Мартин, косясь на полицейского и думая, что, может быть, об этом нельзя спрашивать, что это большая тайна, знать которую ему не положено.
Может, выяснилось, что Ричард Моут — террорист, хотя это вряд ли, учитывая, что ему до лампочки все, что не имеет отношения к Ричарду Моуту. Ричард! Что-то случилось с Ричардом?
— Ричард Моут, — сказал он полицейскому, — комик, он у меня гостит, с ним что-то случилось?
Констебль нахмурился и снова заговорил по рации, на этот раз быстрее, а потом обратился к старушке с лабрадором:
— Боюсь, мне придется попросить вас уйти, мадам.
Вместо того чтобы уйти, старуха придвинулась ближе к Мартину и заговорщически прошептала:
— Алекс Блейк, писатель-детективщик, его убили.
— Алекс Блейк — это я, — сказал Мартин.
— Я думал, вы Мартин Кэннинг, сэр? — возразил полицейский.
— Правильно, — сказал Мартин, но вышло не слишком убедительно.
Серьезного вида мужчина представился Мартину как «суперинтендант Роберт Кэмбл» и прошелся с ним по всему дому, точно риелтор, отчаявшийся сбыть с рук неудачный объект недвижимости. Мартину дали что-то вроде бумажных шапочек для душа и велели надеть поверх обуви («На месте преступления еще работают, сэр»), а суперинтендант Кэмбл сказал почти шепотом: «Ступайте легко, сэр», — словно собрался цитировать Йейтса.[226]
Среди руин гостиной Мартин заметил пару криминалистов — обычные спецы, занятые своим делом, ничего общего с красавцами и пижонами из «CSI: Место преступления». В его романах криминалистов не было и в помине, преступления раскрывались благодаря интуиции, совпадениям и внезапным догадкам. Иногда Нина Райли прибегала к совету старого дядюшкиного друга, самозваного «криминолога на пенсии». «Ах, дорогой мой Сэмюэл, что бы бедная девушка делала без помощи вашего блестящего ума?» Мартин понятия не имел, что еще за «криминолог», главное — он восполнял пробелы в образовании Нины Райли.
Кстати, криминолог жил в Эдинбурге, и Нина только что нанесла ему визит в его доме рядом с Ботаническим садом. Сейчас она находилась на сто пятидесятой странице, по пути обратно на Черный остров, и висела на мосту через Форт, пока у нее над головой «грохотал, как дракон», поезд Эдинбург — Данди. Драконы грохочут? «Да, Берти, попали мы в переделку. Слава богу, это был не экспресс Кингз-Кросс — Инвернесс, вот что я тебе скажу!» Из гостиной несло мертвечиной. Ричард все еще там? Мартина передернуло, и он почувствовал, что у него дрожит левая рука. Нет-нет, суперинтендант Кэмбл уверил его, что тело уже увезли в полицейский морг. Дом был отравлен мертвым Ричардом Моутом так же, как прежде был отравлен живым. Он напомнил себе, что реальности не существует, что есть только наносекунда, атом вдоха. Вдоха, воняющего мясной лавкой. Мартин обрадовался, что ничего не ел ни на завтрак, ни на обед.
— Как он умер? — Хочет ли он это знать?
— Мы еще не получили результатов вскрытия, мистер Кэннинг.
Мартин ждал подходящего момента, чтобы сказать: «Я эту ночь провел в отеле, где человек с пистолетом накачал меня наркотиками», но Кэмбл все спрашивал его, «не пропало ли чего в доме». Мартину на ум пришли только часы, но они пропали еще позавчера.
— «Ролекс», — сказал он, и следователь поднял бровь:
— Восемнадцатикаратный «Яхт-мастер»? Как тот, что был на руке у мистера Моута?
— На нем были мои часы? Вы считаете, что Ричарда убил грабитель? Кто-то залез в дом, думая, что никого нет, —
— Судя по всему, убийство непредумышленное, — уклончиво сказал Кэмбл. — Возможно, застигнутый врасплох грабитель, как вы и сказали, но мы не торопимся с выводами. Кроме того, взлома не было. Мистер Моут либо открыл убийце дверь, либо привел его с собой. По оценке экспертов, он умер где-то между четырьмя и семью утра.
На лестнице их обогнала женщина в полицейской форме. В доме было полно чужих людей. Мартин сам чувствовал себя здесь чужим. Женщина несла большую пластмассовую коробку, похожую на хлебницу, держа ее как можно дальше от себя, словно внутри было что-то опасное или очень хрупкое.
— Разминуться на лестнице, — заявила она своему начальнику, — плохая примета. — И добавила, смеясь и качая головой: — А внизу полно битых зеркал.
Кэмбл неодобрительно нахмурился.
— Мы не нашли орудия убийства, — сказал он Мартину. — Нам нужно знать, не пропало ли из дома чего-то такого, чем могли убить мистера Моута.
«Орудие убийства» — в его милом мёрчистонском доме это звучало нелепо. Это были слова из лексикона Нины Райли. «Итак, Берти, лэрда убили сосулькой с навеса над голубятней. Преступник просто швырнул ее в печь, вот почему полиция так и не нашла орудия убийства». Мартин подозревал, что позаимствовал этот сюжетный ход у Агаты Кристи. Ну так ведь нет ничего нового под солнцем.
— Нельзя исключать вероятность того, что у убийцы был личный мотив, Мартин.
Мартин не заметил, в какой момент превратился из «сэра» в «Мартина».
— Вы хотите сказать, что кто-то пришел сюда специально, чтобы убить Ричарда? — спросил он.
Мартина это не удивило бы, Ричард вполне мог вызвать подобное желание.
— Ну и это тоже, — замялся Кэмбл, — но я имел в виду вас. Мартин, у вас есть враги? Может, кто-то хочет вас убить?
Зловещая аура проклятия, сродни ашеровскому, в один миг накрыла дом мокрым саваном. По комнатам расползлась смерть. У Мартина страшно разболелась голова. Смерть нашла его. Пусть она и не забрала его с собой, но она нашла его. И собиралась потребовать воздаяния.
Роберт Кэмбл проводил Мартина в «комнату его друга». Мартину хотелось сказать: «Он не был мне другом», но, учитывая случившееся, это прозвучало бы жестоко и бессердечно.
Мартин не заходил в эту комнату с того дня, как впервые показал ее Ричарду со словами: «Если что-нибудь понадобится — не стесняйся, говори». Тогда это была «комната для гостей» со стенами, обитыми бело-голубой тканью туаль-де-жуи, с кремовым ковром на полу и аккуратной пирамидой из белых полотенец на французской кровати с изогнутой спинкой — пирамиду венчал кусок ландышевого мыла «Крэбтри и Ивлин». («Мартин, ты всегда такой аккуратист?» — хохотнул Ричард, увидев все это. «Да», — ответил Мартин.)
Теперь комната для гостей напоминала ночлежку. Судя по вони, Ричард таскал домой фастфуд — и впрямь, под кроватью оказалась коробка из-под пиццы, в которой еще оставался кусок холодной пеперони, и контейнер из фольги, вероятно с китайской едой, а также тарелки и блюдца, полные окурков. Пол был усеян скомканными грязными носками, трусами, использованными салфетками (бог знает, что он ими вытирал), всевозможными бумажками, покрытыми каракулями, и порножурналами.
— Чистюлей он не был, — сказал Мартин.
— Как вы думаете, здесь чего-нибудь не хватает?
— Извините, мне трудно сказать.
Здесь не хватало Ричарда Моута, но это было очевидно без слов.
Констебль рылся в полиэтиленовом пакете, набитом корреспонденцией.
— Сэр? — Он передал Роберту Кэмблу письмо, осторожно держа его за уголок рукой в перчатке.
Кэмбл пробежал его глазами, нахмурился и спросил у Мартина:
— Мистеру Моуту кто-нибудь желал зла?
— Ну, он получал много писем от поклонников.
— Писем от поклонников? Каких, например?
— «Ричард Моут, ты — ублюдочный ублюдок». В таком роде.
— И это была правда?
— Да.
— Я могу поинтересоваться, где вы провели ночь, Мартин? — спросил Кэмбл.
На его добродушном широком лице не было и намека на то, что он считает Мартина хоть сколько-нибудь причастным к случившемуся у него дома с его «другом». Ожидая ответа, суперинтендант глубоко вздохнул, как очень печальная лошадь.
Мартин почувствовал жгучую боль в подреберье, словно от изжоги. Он узнал чувство вины, хотя и не был виноват. По крайней мере в этом преступлении. Но какая разница? Вина есть вина. Она должна быть где-то учтена. Искуплена, так или иначе. Если существует вселенская справедливость — а Мартин считал, что существует, — тогда рано или поздно чаши весов уравновесятся. Око за око.
— Прошлую ночь, — настаивал Кэмбл.
— Ну, — сказал Мартин, — все началось с человека с бейсбольной битой.
Это прозвучало как завязка истории, которая могла иметь любое продолжение: жизнеутверждающее — «он был чемпионом высшей лиги» или печальное — «узнав, что умирает, он завещал биту любимому внуку». Настоящая же история казалась совершенно невероятной по сравнению с вымыслом. О пистолете Мартин все же умолчал — решил, что это будет уже слишком.
Глория вздрогнула от испуга. Садовник Билл возник перед окном в сад, как привидение. Снаружи начал накрапывать дождь, но Билл никогда не замечал перемен в погоде. Если Глория говорила: «Чудесное утро, правда?» или «Боже, как сегодня холодно» — он потерянно оглядывался по сторонам, будто пытался узреть что-то невидимое. Странно для садовника, разве погода не должна быть частью его натуры? Глория, как обычно, предложила ему кофе, хотя за пять лет он ни разу не принял приглашения. Билл всегда приносил с собой парусиновую сумку цвета хаки, в которой был старомодный термос и свертки из вощеной бумаги, — Глория подозревала, что в них приготовленные женой бутерброды и пирог, ну, может, еще вареное яйцо.
Когда-то Глория тоже собирала Грэму обед с собой. Давным-давно, когда мир был намного моложе, Глория гордилась умением печь кексы и пирожки с мясом и наполняла маленькие пластиковые контейнеры зеленым салатом, помидорами и морковными палочками, которые Грэм бездумно поглощал где-нибудь на стоянке. Или, может, он вытряхивал содержимое маленьких пластиковых контейнеров в ближайший мусорный бак и отправлялся в паб есть креветки во фритюре с жареной картошкой в компании пышногрудой дамочки. Иногда Глория задавалась вопросом, где же она была, когда случился весь этот феминизм, — разумеется, на кухне, изобретала очередной обеденный паек. Конечно, Грэм уже сто лет не ел обеды из дома, а сейчас он вообще ничего не ел — в него по одним трубочкам вливались таинственные вещества, а по другим выливались, как у астронавта.
Что здесь делает Билл? Обычно в это время он разворачивает свои свертки с едой, уединившись в сарае. Садовник робко прокашлялся. Он был очень маленький, как жокей, и рядом с ним Глория чувствовала себя слонихой.
— Вы что-то хотели? — спросила она.
Он всегда был «Билл», а она «миссис Хэттер». Глория давно уже перестала настаивать, чтобы он обращался к ней по имени. Раньше Билл работал у какого-то аристократа в Шотландских границах, и ему было комфортнее сохранять дистанцию по принципу «хозяйка и слуга». Глории часто казалось, что он вот-вот отвесит ей поклон.
Она вдруг заметила шоколадное пятно на своей белой блузке. Наверное, от шоколадного печенья, которое она ела на завтрак. Она представила, как ее тело, маленькая фабрика клеток, поглощает шоколад, жир и муку (и, вполне вероятно, канцерогенные добавки) и посылает все это по конвейеру в разные цеха на переработку. Это производство, продуктом которого было высшее благо, то есть сама Глория, строилось на принципах кооперации и разделения прибыли. На образцовой фабрике Глория жизнерадостные, веселые работники-клетки подпевали, когда из громкоговорителя звучала мелодия передачи «Рабочий полдень». У них был свой профсоюз, льготное жилье и медицинская страховка, они никогда не застревали в станках и не калечились насмерть, как ее брат Джонатан.
Выяснилось, что мозги жены Билла «превращаются в губку», как он выразился, и поэтому Билл больше не сможет приходить по средам («если вы не против, миссис Хэттер») — вместо сада Глории он теперь будет ухаживать за своей губчатоголовой женой. Глория решила было поделиться с ним подробностями теперешнего состояния Грэма — наконец что-то общее, — но у них и так состоялся самый долгий разговор за все знакомство, и она решила, что больше Билл, скорее всего, не вынесет.
В сотый раз прозвонил телефон. Билл не спросил, почему Глория не двигается с места, а ждет, когда трезвон прекратится. Любопытно, каково это — быть замужем за столь апатичным человеком. Раздражает, наверное, до чертиков. Что ни говори, а с Грэмом было не соскучиться.
Выдав все новости, Билл исчез в сарае, вероятно решил пообедать. Через полчаса он вылез наружу, стряхивая крошки с усов, и принялся аэрировать лужайку с помощью машины, напоминавшей орудие пыток. Глория сделала себе бутерброд с сыром и чатни (чатни был из крыжовника по ее собственному рецепту, крыжовник собрали всего пару недель назад на ферме Стентонов) и съела его, стоя над кухонным столом, а потом прослушала сообщения на автоответчике в коридоре. Их набралось уже столько, что новые записывались поверх старых. Глория подумала, что так же работает ее собственная память, только наоборот.
По той или иной причине, но Грэм был нужен всем. Его отсутствие вызвало настоящую панику в офисах «Жилья от Хэттера», и так уже деморализованных психологической атакой со стороны отдела по борьбе с мошенничеством. «Скажи честно, ты ведь не заделался Робертом Максвеллом?»[227] — произнес озабоченный голос его первого заместителя Гарета Лосона.
Причитания Пэм: «Глория, милая, ты не дашь мне рецепт твоего турецкого чизкейка, я его где-то записывала, но никак не могу найти». Отличный, кстати, рецепт: взбить вместе упаковку сыра «Филадельфия», банку пастеризованных сливок и полдюжины яиц, вылить в смазанную карамелью форму и осторожно заварить на водяной бане. Заполучив такой рецепт, его берегут как зеницу ока. Второй раз Пэм его не видать.
Резкое гавканье Мёрдо Миллера: «Грэм, ты все еще в треклятом Тёрсо?» Бесконечные: «Мама? Мама, ты куда подевалась?» — от Эмили. Скрипучий прононс уроженца Западного побережья, в котором Глория признала их бухгалтера: «Грэм, что происходит? Ты не отвечаешь на мобильный, вчера пропустил совещание». Зычный рык Алистера Крайтона: «Грэм, где тебя черти носят? Ты как сквозь землю провалился, твою мать!» Глория подумала, что не хотела бы оказаться на месте преступника у него в суде. Впрочем, этого судью самого давно пора судить. «Правосудие не имеет ничего общего с законом», — как-то раз беззаботно бросил он Глории и потянулся к блюду с канапе. «Грэм, почему ты не берешь трубку? Нам нужно поговорить. Надеюсь, ты не собираешься меня кинуть».
Не успел Крайтон договорить, как телефон зазвонил снова, и автоответчик тут же променял его на стенания Кристины Теннант, многострадальной секретарши Грэма, работавшей в компании вот уже десять лет. («Вообще-то, Глория, я личный помощник», — не уставала она поправлять извиняющимся тоном, но Глория знала, что если ты печатаешь письма, ведешь протоколы и отвечаешь на звонки, то ты — секретарша. Давайте называть все своими именами.) Ее обычный тон, и так довольно плаксивый, приобрел почти истеричные нотки. «Глория, мы все ищем Грэма, он здесь очень нужен. Ты знаешь, как связаться с ним в Тёрсо?» Все эти годы Глория периодически задавалась вопросом, спал ли Грэм когда-нибудь с Кристиной Теннант, ведь они провели бок о бок десять лет и секретарша до сих пор была увлечена им с неестественной пылкостью. Только та, что страдает от неразделенной страсти, могла питать к Грэму подобные чувства. С другой стороны, Грэм — ходячее клише, спать с секретаршей — вполне в его стиле. Из этого вышла бы неплохая эпитафия на памятник: «Грэм Хэттер — ходячее клише». Хотя какой памятник, если его кремируют. Эпитафию напишут ветер и вода.
Когда человек исчезает, первым делом обзванивают больницы — это общеизвестный факт, но, похоже, всем тем, кто так отчаянно пытался связаться с Грэмом, и в голову не приходило, что в это время он тихо лежит себе на катафалке в отделении интенсивной терапии и ждет, пока его найдут.
Взгляд Глории за что-то зацепился — вспышка в рододендронах, словно свет отражался от чего-то блестящего. Она потянулась за биноклем, который держала под рукой, чтобы наблюдать за птицами. Ей все никак не удавалось настроить фокус, но вдруг картинка стала четкой — блестящие зеленые листья и лицо, просто метаморфозы Овидия какие-то. Лицо снова растворилось в зелени. На сей раз Глория была абсолютно уверена, что это не медведь и не лошадь. И не женщина, превратившаяся в дерево, или наоборот. Глория вышла в сад, распугав воробьев, но, когда она дошла до рододендронов, там уже никого не было, только Билл втихую мочился в кустах.
Электронные ворота распахнулись, пропуская красный «гольф» Глории. Выезжая из дому, она всегда чувствовала себе так, будто скрывается с места преступления. Она направилась на Джордж-стрит, где боги парковки нашли ей место прямо напротив магазина «Грейс», и купила ключ для радиатора и «Истребитель пятен» (удаляет жвачку, клей и лак для ногтей), а потом дотащилась до Королевского банка на углу Касл-стрит и сняла дневную норму в пятьсот фунтов.
Когда она вернулась, Билл уже складывал свои вещи в багажник. Несмотря на то что у них в сарае был весь мыслимый садовый инвентарь, Билл предпочитал привозить собственные инструменты, некоторые выглядели настолько древними, что их впору было выставлять в сельскохозяйственном музее.
— Ну, — лаконично изрек он, — тогда я поеду.
Глория подумала, что, не вернись она вовремя, он бы уехал, даже не попрощавшись. Пять лет, и все, чего она удостоилась, — «тогда я поеду». Что-то в этом духе ей сказал и Грэм вчера утром. Глория попыталась вспомнить его последние слова. «Скорее всего, буду поздно» — ничего нового, еще что-то про «долбаных копов» и «всё, меня нет». Пророческие речи.
Надо бы подарить Биллу что-нибудь на прощание, как же это она не подумала купить подарок в городе. Можно, конечно, деньги, но это как-то без души. С самого нежного возраста Юэн и Эмили на день рожденья и Рождество неизменно просили только деньги. Глории нравилось дарить подарки, а не деньги. Деньги — это здорово, но безлично. Это бизнес.
Билл захлопнул багажник, и она сказала:
— Подождите минутку, — и поспешила в дом, чтобы найти что-нибудь подходящее.
Трудно угадать, что могло бы понравиться такому немногословному человеку, может, пара изящных далматинцев из стаффордширского фарфора, нагло рассевшихся на синих подушках, — наверняка он любит собак — или чудная коллекционная муркрофтская ваза? И тут она вспомнила, как однажды застала его у двери в сад — за пять лет он ни разу не переступил порога — любующимся загнанным оленем на стене. Глория сняла неожиданно тяжелую картину с крюка и вынесла ее Биллу.
Он не хотел ее брать.
— Дорого, поди, миссис Хэттер, — застенчиво пробормотал он.
— Не так уж, — ответила Глория. — Берите же. Где-то найдешь, где-то потеряешь.
Она подумала о жене Билла и ее губчатых мозгах. Иногда находишь чуть-чуть, а теряешь ох как много.
В конце концов он согласился приютить у себя обреченного оленя, сунул его в багажник поверх инструментов и в последний раз выехал за ворота. Глория не испытывала к садовнику ни симпатии, ни неприязни, однако ей вдруг стало грустно при мысли о том, что она никогда больше его не увидит. Пусть они почти не общались, но среда была для нее «днем Билла». Понедельник был «днем хосписа»: Глория нацепляла лучезарную улыбку и развозила на тележке чай по местному хоспису — хороший фарфор, домашнее печенье, все самое лучшее для тех, кто умирал и знал об этом.
Пятница была «днем Берил». Похоже, Берил переживет своего сына. Она жила в доме престарелых всего в нескольких кварталах от них, и Глория всегда навещала се по пятницам после обеда, хотя Берил понятия не имела, кто такая Глория, потому что ее мозг тоже размягчился и превратился в губку. По ощущениям Глории, ее собственный мозг, напротив, превращался в нечто твердое и неуязвимое вроде коралла. Они видели коралл-мозговик на Мальдивах, когда Глория совершила робкую вылазку с аквалангом в подводный мир. На ней был старый темно-синий закрытый купальник, который она обычно надевала в уорристонский бассейн, и она думала о том, как заострилось с годами ее тело от плеч до бедер, придавая ей сходство с ящерицей. Все остальные женщины на раскаленном белом пляже были стройны, загорелы и одеты в крошечные дорогие бикини.
В январе они всегда ездили отдыхать в экзотические места — Сейшелы, Маврикий, Таиланд, — останавливались в самых дорогих отелях, где их облизывали с головы до ног. Грэму нравилось быть богатым и нравилось показывать свое богатство другим. Если он поправится, если выживет — боже упаси! — сможет ли он смириться с бедностью? Скорее всего, нет. Так что, очень возможно, смерть для него — благо.
В их отеле на Мальдивах было много русских. Стройные светловолосые женщины возились с детьми, а мужчины, толстые и волосатые, как моржи, дни напролет жарились на солнце в чересчур тугих плавках, сверкая золотыми побрякушками и намасленной кожей. «Гангстеры», — заявил Грэм со знанием дела. Глория не могла понять, на кого же похожи эти русские, а потом до нее дошло — на Грэма. Они перегрэмили Грэма, а это немалое достижение.
Последний секс у Глории с Грэмом случился тогда, на Мальдивах, на туго натянутом белом покрывале. Над кроватью закручивался спиралью потолок из тропической древесины. Акт вышел неловкий и больше напоминал борьбу.
Кто будет навещать ее в доме престарелых? Глория не могла представить, чтобы Эмили появлялась раз в неделю с новым бельем, кремом для рук и гиацинтом в горшке, сидела рядом, расчесывала ей волосы, массировала руки, вела односторонний, бессмысленный разговор. А Юэн, наверное, вообще ни разу не придет.
Зазвонил телефон. Глория вышла в коридор и посмотрела на него. Он потихоньку становился одушевленным — раздражающим и неумолимым, совсем как голос, который кричал на автоответчик: «Мама!» Из щели почтового ящика, словно язык, высовывалась «Ивнинг ньюс». Глория вытащила газету и пролистала, пока Эмили тянула свой монотонный двусложный напев, — она так делала, когда была маленькая, твердила мантру «Мама-мама-мама-мама», но, когда Глория спрашивала, чего она хочет, дочь только пожимала плечами, напускала на себя озадаченный вид и заявляла, что «ничего».
— Мама! Мама! Мама! Я знаю, что ты там, сними трубку. Сними трубку, или я вызову полицию. Мама, мама, мама, мама.
В последний раз всей семьей они собирались на Рождество. Юэн работал в агентстве по охране окружающей среды и прилетел домой из Патагонии. Несмотря на заботу об экологии, человеком он был не слишком приятным. Вечно пыжился от самодовольства, что, мол, не претендует на долю в отцовском бизнесе, играющем свою скромную роль во «всемирном капиталистическом заговоре». Это не мешало ему каждый раз, приезжая домой, брать у Грэма деньги. Юэн не оправдал отцовских надежд, он не выказывал ни малейшего интереса к столпам шотландской религии — алкоголю, футболу, обиде на весь белый свет, — на которых держалась вера Грэма. Грэм собирался осуществить мечту всей своей жизни — купить футбольную команду премьер-лиги, когда вчера его настигла судьба и он скапутился под Татьяной. В кейсе у него лежал неподписанный контракт.
Когда Юэн заявил, что вступил в партию зеленых, отец сказал только: «Вот же тупой раздолбай». Что до Эмили, то у нее не было никаких принципов, когда речь заходила о Грэмовых деньгах. Конечно, Грэму следовало готовить ее себе в преемницы — из нее бы вышел замечательный капиталист-спекулянт.
Эмили была чудесной девочкой, вся такая сладкая и веселая. Она боготворила Глорию, что бы та ни делала. Но однажды она проснулась, и ей было уже тринадцать, и так тринадцать и осталось. Теперь ей тридцать семь, муж и ребенок, но материнство только еще больше сквасило ей характер. Она жила в Бейзингстоке с мужем Ником («менеджером проектов в сфере ИТ», что бы это ни значило) и все время на всех дулась.
На Рождество Юэн и Эмили всегда говорили о том, как изменилась их жизнь, как они развиваются и растут, но Глория, по их мнению, из года в год должна была оставаться прежней. Стоило ей упомянуть, что у нее в жизни появилось что-то новое — «Я записалась в фитнес-клуб» (она попыталась ходить — но бросила — на курс под названием «Стильные пятьдесят», еще были «Роскошные шестьдесят», и на шестидесяти все и заканчивалось) или «Думаю пойти на разговорный французский во Французском институте», — они тут же раздраженно затыкали ей рот, как бестолковому ребенку: «Ну, мама».
В канун последнего совместного Рождества, когда Грэм еще был полноценным членом семьи, а не астронавтом, бороздящим космические просторы, Глория, как обычно, готовила шоколадное полено. На Рождество у них всегда было шоколадное полено и пудинг. Она сделала смесь для рулета — никакой муки, только яйца с сахаром и побольше дорогого шоколада, — а потом скатала его со взбитыми сливками и пюре из каштанов, украсила шоколадным масляным кремом, нарисовала бороздки и посыпала сахарной пудрой. Наконец, она срезала в саду ветку плюща, опустила ее в белок с сахаром, обвила вокруг полена и посадила сверху красную пластмассовую малиновку. На ее вкус, вышло замечательно, прямо сказочный торт, и если бы она до сих пор переживала насчет калорий, после этого полена все ее калории были бы выбраны на год вперед.
Когда наставало время есть эту красоту, Юэн традиционно заявлял (ибо в семейном сценарии у каждого была своя роль): «Мне не клади, я буду только пудинг», Эмили говорила: «Боже, мама, такие вещи отравляют организм», а теперь, когда у нее была Зантия, добавляла угрожающе: «И Зантия тоже не будет», потому что, насколько Глория могла судить, годовалая Зантия росла на голой пшенке, затем Грэм выдавал неизбежное: «И зачем ты делаешь это дерьмо, его же никто не ест», а Глория возражала:
Роли были закреплены раз и навсегда: Грэм — злодей, Юэн — протагонист, Ник — его кроткий соратник, а Эмили — невзрослеющая инженю, капризная дочка, которой все (само собой) отравляли жизнь. Сама Глория на сцене не появлялась, играя женщину на кухне. На Рождество они забирали Берил, мать Грэма, из дома престарелых, и та сидела на диване, пуская слюни. Актриса массовки, роль без слов.
— Ты проявляешь классическую пассивную агрессию! — прошипела Эмили Глории, пока та поливала индейку жиром.
Глория не вполне понимала, что такое пассивная агрессия, классическая или еще какая, но очевидно было, что Эмили это дело не переваривает.
— Ты всегда такая милая со всеми, — сказала Эмили.
— Разве это плохо?
Эмили пропустила слова матери мимо ушей и гнула свое. Она шмякнула миску с печеной картошкой на кухонный стол.
— Но на самом деле ты ужасно злишься. Знаешь, что я недавно поняла?
Эмили ходила на психотерапию в Бейзингстоке, каждую среду; там некто по имени Брюс занимался «позитивным перепрограммированием» ее мозгов.
— Что ты недавно поняла? — Глории захотелось стукнуть дочь половником по голове — куда быстрее и дешевле, чем ходить к Брюсу, а эффект тот же.
— Я поняла, что всю жизнь не была
— И кем же ты была? — Глория знала, что следует выказать больше сочувствия, но почему-то не могла себя заставить.
— Умно, мама, ничего не скажешь. Я не направляла все силы на то, чтобы быть самой собой, потому что вся моя жизнь была отравлена страхом, что я могу стать
Глория не считала себя образцом добродетели, скорее наоборот, но она полагала, что все относительно, — в сравнении с Эмили большинству можно становиться в очередь на канонизацию.
Вклад Эмили в рождественский стол — закуска из инжира с пармской ветчиной. Просто купила инжир и ветчину в продовольственном отделе «Харви Николз» и разложила эту ерунду на блюде, но это не помешало ей воодушевленно отрекомендовать свое творение: «А вот тут у нас кое-что вкусненькое — для разнообразия», а затем самой себе бурно поаплодировать: «Ну просто объедение! Наконец хоть что-то новенькое, правда?» Закуска сопровождалась предупреждением для Ника — ставя тарелки на стол, Эмили с маниакальной веселостью заявила: «Милый, только не надо говорить ничего нелицеприятного». Она получила степень магистра искусств по литературе в Голдсмитсе,[228] что не мешало ей использовать слова, значения которых она не знала. На кухне Эмили призналась Глории, что «у них с Ником сейчас не ладится» и она даже подумывает о том, чтобы «разойтись на время». При мысли, что Эмили может вернуться домой, сердце у Глории сжалось ужасом.
— В горе и в радости, — сказала она, и Эмили ответила:
— Что, как вы с папой? Живете вместе, хотя видеть друг друга не можете.
Дети — далеко не всегда благо.
Если бы они знали, что это их последнее Рождество с насквозь прогнившим и прелюбодействующим отцом семейства, изменило бы это что-нибудь? Возможно, Глория зажарила бы гуся вместо индейки, гуся он любил больше, — вот, пожалуй, и все, на что она была готова.
Глория села на обитый персиковым дамаском диван в персиковой гостиной и принялась пить чай с сэндвичем, который купила в городе. Сэндвич был с моцареллой, авокадо и рукколой. В музее под названием «Прошлое Глории» ни одного из этих ингредиентов не встречалось. Она помнила времена, когда из зелени был только латук. Дряблые, мягкие, безвкусные листья. Английский латук. Она помнила времена до моцареллы и авокадо, до баклажанов и кабачков. Помнила, как впервые увидела йогурт в магазинчике на углу в северном городке, который прежде — да и сейчас — был ее домом, хотя последний раз она ездила туда двадцать с лишним лет назад.
Она помнила времена, когда не существовало ни еды навынос, ни тайских ресторанов, а замороженные полуфабрикаты «Веста» были экзотикой. Времена, когда едой считалась селедка, фарш и ветчина. Однажды она вскользь упомянула при Эмили, что помнит времена, когда никто не знал, что такое баклажаны, и дочь огрызнулась: «Не говори глупостей». На десерт Глория съела ломтик генуэзского бисквита (весь секрет в том, чтобы добавить в тесто ложку горячего молока). Она уже повесила свою викторианскую картину с котятами в корзине на место мрачного загнанного оленя, хотя тот и оставил о себе напоминание — кант из тонкого слоя копоти. Комнату полностью отремонтировали год назад после установки новой сигнализации, но Глорию не переставало удивлять, как быстро в ней скапливается грязь. Котята на стене смотрелись идеально.
Она настолько погрузилась в созерцание невинных кошачьих шалостей, что не заметила, как за дверью в сад возник громоздкий силуэт. Когда человек поднял мясистую лапу и постучал по стеклу, Глория едва не свалилась с дивана.
— Господи, у меня чуть сердечный приступ не случился, Терри, — сердито сказала она, поднимаясь, чтобы открыть дверь.
— Извините.
Теренс Смит. Грэмов голем, слепленный из грязи со дна отстойника где-то в центральных графствах. Иногда Мёрдо одалживал его, когда был нужен вышибала или телохранитель (охранная фирма Мёрдо присматривала за хрупкими знаменитостями, наезжавшими в столицу), но в основном он был ручным головорезом Грэма и его шофером, когда хозяин так напивался, что не мог найти руль, — Грэм отказывался втискивать свое эго в красный «гольф» Глории, — или просто ошивался поблизости, источая, как и его псина, туповатую преданность. Глория угощала и собаку, и хозяина пирожными и не подпускала к кошкам и маленьким детям. Сегодня собаки с ним не было.
— Куда ты дел собаку, Терри? Где Спайк?
Он издал странный сдавленный звук и замотал головой, вместо ответа спросил, где Грэм, его кукловод.
— Он в Тёрсо.
Смешно, но чем чаще она это повторяла, тем больше это походило на правду, во всяком случае в метафизическом смысле, словно Тёрсо — чистилище, куда изгоняют грешников. Глория как-то ездила в Тёрсо, и для нее эта метафора была вполне правдива.
— В Тёрсо? — В его голосе слышалось сомнение.
— Да. Это на севере.
Она сомневалась, что в школе Терри интересовался географией Шотландии. Глория нахмурилась. Уродливое лицо бугая сегодня было особенно неприятного оттенка.
— Терри, что у тебя с носом?
Он прикрыл лицо рукой, будто вдруг застеснявшись.
Снова зазвонил телефон. Глория с Терри молча выслушали скулеж Эмили: «Мама-мама-мама».
— Это дочка ваша, — наконец сказал Терри. Видимо, думал, что Глория ее не признала.
Она вздохнула:
— Она самая, — и, вопреки голосу рассудка, подошла к аппарату и сняла трубку.
— Я звоню целую вечность, — сказала Эмили, — но постоянно попадаю на автоответчик.
— Меня не было дома, — сказала Глория. — Оставила бы сообщение.
— Я не хотела оставлять сообщений, — сердито сказала Эмили.
Глория смотрела, как Терри топает прочь по дорожке. Он чем-то напоминал ей Кинг-Конга, только злого.
— Мама?
— А?
— Что-то случилось? — резко спросила Эмили.
— Случилось? — переспросила Глория.
— Да. С папой все в порядке? Я могу с ним поговорить?
— Он сейчас не может подойти к телефону.
— У меня для тебя новости, — заявила Эмили, чуть ли не со стальными нотками в голосе. — Хорошие новости.
— Хорошие новости? — Глория была озадачена. Неужто Эмили снова беременна? (И хорошие ли это новости?)
— Я нашла Иисуса.
Слова дочери застали ее врасплох.
— Да ну! — сказала Глория. — И где же ты его нашла?
Луиза смотрела на дождь сквозь ветровое стекло. Когда шел дождь, это был настоящий богом забытый город. Когда не шел — тоже.
Машина стояла у гавани напротив острова Крэмонд. Их было трое: она сама, сержант Сэнди Мэтисон и рьяная Джессика Драммонд. Все были возбуждены, словно любовники или заговорщики, хотя ничего волнительного не делали — просто говорили о ценах на недвижимость.
— Где двое или трое собраны в Эдинбурге…[229] — заметила Луиза.
— Босс, это закон спроса и предложения, — заявил Сэнди Мэтисон. — В этом городе спрос перевешивает предложение.
Луиза предпочла бы, чтобы к ней обращались «мэм», а не «босс», с «мэм» было ясно, что она — женщина (что-то среднее между аристократкой и школьной директрисой, обе эти роли ей весьма нравились), а «босс» приравнивало ее к мужикам. Хотя, чтобы быть своей среди мужиков, нужно подделываться под них, верно?
— В «Ивнинг ньюс» писали, — продолжал Сэнди Мэтисон, — что в Эдинбурге не хватает дорогих домов. Миллионеры дерутся за престижную недвижимость.
— Скорее всего, сюда едут русские, — сказала Джессика.
— Русские? — спросила Луиза. — Какие русские?
— Богачи.
— Русские — это новые американцы, — заметил Сэнди Мэтисон.
— На прошлой неделе кто-то отвалил сто тысяч за гараж, — протянула Джессика. — Безумие, да? А я не могу позволить себе даже самый дешевый домик в Горджи.[230]
— Это был гараж на две машины, — сказал Сэнди.
Луиза рассмеялась и приоткрыла окно, чтобы выпустить перегретый воздух. Прилив шел на убыль, пахло сыростью и немного канализацией. Она никогда не могла понять, шутит Сэнди или говорит серьезно. Скорее второе, на остряка он не тянет. Он полностью оправдывал свое простоватое имя, от рыжих волос до козлиной бородки и веснушек цвета жирафовых пятен. Он напоминал Луизе печенье, песочное или пряничное, а может, диетическое. Посредственность с большой буквы, женат, двое детей, послушная собака, абонемент на игры «Хартс»,[231] барбекю с родителями жены по выходным. Однажды он сказал ей, что у него есть все, о чем он всегда мечтал, и он готов умереть, защищая любую часть своего достояния, даже абонемент на «Хартс».
— Здо́рово, — сказала тогда Луиза, на самом деле совсем так не думая. Жертвенность не в ее стиле. Она стала бы умирать только за Арчи.
— Босс, где вы живете? — поинтересовалась Джессика.
— В Гленкресте, — нехотя ответила Луиза, у нее не было никакого желания болтать с Джессикой о своей частной жизни.
Она знала этот тип со школьных времен — сначала они выпытывали у нее секреты, а потом использовали их против нее. «У Луизы Монро мать-алкашка, Луиза Монро получает бесплатные обеды, Луиза Монро — врунья».
— Это застройка «Жилья от Хэттера» рядом с Брейдсом? — уточнил Сэнди. — Мы присматривали там дом. Решили, что слишком дорого.
Он делал ударение на слове «мы», оно было центром его мира. «Мы с моей женой, двумя детьми и послушной собакой». А не одинокая женщина с ребенком, отсутствующий отец которого всегда служил поводом для сплетен. Работяга Сэнди — слишком скучен, чтобы думать об измене, и слишком вял, чтобы дальше продвигаться по службе. Но он был прекрасным отцом, не занимался аферами, не подтасовывал факты и не оказывал услуг — закрыть глаза на одно, пропустить мимо ушей другое. Он не стал бы перепихиваться с коллегой на заднем сиденье полицейской машины, напившись и забыв, что секс — реализация одного-единственного инстинкта. («Луиза, сейчас я воспользуюсь своим служебным положением». Как же они тогда хохотали. Ужас.)
— У меня очень маленький дом, — защищаясь, возразила она.
— Все равно… — сказал Сэнди, словно только что уличил Луизу в сокрытии доходов.
— У вас в Гленкресте проблем никаких нет? — спросила Джессика.
— Каких проблем?
— Ну, вроде проседания грунта.
— Чего?
— «Реальные дома для реальных людей», — пропела Джессика. — Поговаривают, что Грэм Хэттер идет ко дну.
— Идет ко дну? Ты говоришь как персонаж «Чисто английского убийства».
В этом была вся Джессика, Луиза четко представляла, как та возвращается домой со службы, закидывает свои ножищи на стул, лопает взятый навынос ужин и смотрит «Чисто английское убийство».
— За что он «идет ко дну»?
— Птичка нашептала, что его собираются взять за отмывание денег, это кроме всего прочего. Судя по всему, его дело весит тонну, коррупция в высших сферах и тому подобное.
— Птичка нашептала?
— У меня подруга в отделе по борьбе с мошенничеством.
— Правда? У тебя есть подруга?
— Назови мне известную женщину, которая утопилась, — попросила Луиза.
Джессика бросила на нее нервный взгляд, определенно подозревая, что становится жертвой этакой интеллектуальной дедовщины, тайного знания, которым необходимо обладать, чтобы носить штатское. Ее коротенькая бровь задергалась от усилия припомнить то, чего она и так не знала, да еще и ухитрилась забыть.
— Видите? — сказала Луиза, не дождавшись ответа. — Женщины редко топятся.
— Мне больше нравится «Я шпионю»,[232] — заявил Сэнди Мэтисон.
Все утро, пока Луиза была в суде, ее поредевшая от гриппа команда занималась опросом жителей домов в окрестностях предполагаемого происшествия. Видел ли кто-нибудь что-либо необычное, видел ли кто-нибудь, как женщина заходила в воду, видел ли кто-нибудь женщину с берега, видел ли кто-нибудь женщину, видел ли кто-нибудь что-нибудь в принципе? Нет — на все вопросы. Водолазы вернулись ни с чем. Луиза видела, как они вылезали из воды, — люди-лягушки, как их когда-то называли, теперь так редко кто говорит. Они напомнили ей «Человека из Атлантиды».[233]
Они гонялись за призраком, за бликом света на воде.
— Мне тоже являются мертвецы, — многозначительно протянула Джессика.
Единственными происшествиями в Крэмонде за последние дни была сработавшая вхолостую автомобильная сигнализация и сбитая машиной собака. Вроде собака быстро шла на поправку. Уровень преступности на грани фантастики — вот что ты получаешь, отвалив маленькое, но состояние за то, чтобы жить в одном из самых приятных мест Эдинбурга.
Она показала своим людям розовую визитную карточку, позаимствованную в морге, без подробностей о том, как именно она к ней попала, и сказала, чтобы они расспрашивали по окрестностям, не слышал ли кто-нибудь об «Услугах», но, судя по всему, законопослушные бюргеры Крэмонда не вращались в тех кругах, где девушки раздавали направо и налево розовые визиточки с телефонными номерами.
Луиза отправила пару полицейских прошерстить дешевые ювелирные магазины на предмет золотых сережек в форме креста.
— Просто не верится, сколько там девятикаратных цацек, — отрапортовал ей один из них.
Оказалось, что сережек-распятий в продаже больше, чем можно было подумать, но ни в одном магазине не вспомнили, чтобы такие покупала блондинка пяти футов шести дюймов ростом и весом сто двадцать фунтов.
«Девушка с крестообразной сережкой» — прямо потерянное полотно Вермеера. Луиза ходила на «Девушку с жемчужной сережкой» в «Филм-хауз» за компанию с подругами, такими же одиночками, как она. Этот фильм был рассчитан на одиноких женщин определенного возраста — приглушенный, трогательный, полный искусства — и вгонял в депрессию. Он (на мгновение) разжег в ней желание переселиться в Голландию XVII века. В юности она часто фантазировала о прошлом, в основном из-за ужасов настоящего.
— Кто занимается убийством в Мёрчистоне? — спросила она.
— Роберт Кэмбл и Колин Сазерленд, — тут же выдала Джессика. — Убийство знаменитости — повод задействовать больших шишек.
— Знаменитости?
— Ричарда Моута, — небрежно сказал Сэнди Мэтисон, — комик из восьмидесятых. Вы не слышали, что случилось?
— Нет, а что? — Это имя было ей смутно знакомо. — Они опознали не того человека, — сказала Джессика.
— Шутишь.
Сэнди рассмеялся:
— Как выяснилось, он жил с другим парнем, писателем, да?
Он переглянулся с Джессикой (сиамские близнецы, ей-богу), которая кивнула и продолжила сама:
— И он носил часы своего любовника.
— Который был?.. — Луиза была совершенно сбита с толку.
— Ричард Моут, — с театральным терпением продолжала Джессика, — носил часы другого парня. Своего любовника. А любовник — вдумайтесь — писатель-детективщик.
— Жизнь подражает искусству,[234] — изрек Сэнди, словно сам это только что придумал. — Алекс Блейк. Слышали о таком?
— Нет, — сказала Луиза. — Они опознали его по часам?
— Ну, значит, лица у него больше не было, — небрежно заявила Джессика. Таким тоном обычно спрашивают: «Тебе полить картошку фри уксусом?»
Луиза готова была проглотить лошадь, она ничего не ела с самого завтрака.
— Ты захватила что-нибудь поесть? — спросила она У Джессики.
— Простите, босс.
Наглая корова. Луиза ей не поверила. Невозможно так растолстеть, не имея постоянного доступа к еде. Да, Луиза знала, что должна была бы испытывать сестринские чувства, ведь женщин в полиции только четверть от всего личного состава, им следует поддерживать друг друга, бла-бла-бла, но, откровенно говоря, она с удовольствием прижала бы Джессику в темном углу и отщипала по-настоящему.
На полицейской волне шел постоянный обмен сообщениями. В основном мелкие магазинные кражи. А что, если воровская выходка Арчи была не единичным случаем? Что ей делать, если он попадется еще раз? Луиза посмотрела на часы, уроки закончились, по идее, он уже дома.
Сэнди повернулся к ней и озадачил неожиданным вопросом, как родитель родителя:
— Как дела у твоего парнишки?
— Отлично, — ответила Луиза. — У Арчи все отлично. Все путем, — добавила она, стараясь придать тону побольше бодрости, — у него все замечательно.
У Сэнди был сын, но тому было только шесть или семь лет, безобидный возраст.
Она вылезла из машины, махнув перед Сэнди с Джессикой мобильным телефоном, жест ясно говорил: «Я хочу позвонить и не хочу, чтобы вы слышали разговор». Интересно, что они о ней болтали, пока ее нет? На самом деле ей было наплевать, главное, они считают ее профи.
Она вышла на мощеный тротуар — телефон показывал только одну полоску сигнала. Джексон Броуди говорил, что у него сигнала не было вообще, потому-то он и не позвонил в полицию с острова.
Она вернулась обратно и поймала сигнал. Через пару гудков включился их домашний автоответчик, и она выслушала уверенный мужской голос, сообщавший, что сейчас никто не может подойти к телефону, поэтому «оставьте сообщение». Мило и нейтрально, никаких «пожалуйста», или «спасибо» (я — вежливая женщина, нарывающаяся на неприятности), или «извините, никого нет дома» (приглашение взломщикам), никаких обещаний перезвонить. Мужской голос принадлежал мужу подруги, вызвавшемуся наговорить сообщение после того, как Луизу замучили злонамеренными звонками, хотя ее номера не было в справочнике. Некоторые типы просто набирают все номера подряд, пока не ответит женщина. Таких — тысячи, и они все коротают предрассветные часы, набирая «Добрых самаритян», «Детскую линию» и доверчивых женщин. Мудаки, иначе не скажешь. У нее было неприятное чувство, что звонками ее донимал друг Арчи, Хэмиш.
— Арчи, если ты там, сними трубку.
У нее земля ушла из-под ног. Луиза не знала, зачем это делает, он никогда не брал трубку, если не думал, что это кто-то из его друзей. Она набрала его мобильник, но попала прямо на автоответчик. Если бы она могла, то имплантировала бы ему в загривок сигнальный маячок.
В конце концов она сдалась и набрала ему сообщение в стиле, доступном четырнадцатилетним мальчишкам: «Дома? Хавчик в морозилке. Опоздаю. Мама». Было странно называть себя этим термином, тем более в письменной форме, она никогда не думала о себе как о матери. Может, именно на этом она и споткнулась. Она споткнулась? Возможно.
Способностей Арчи хватало только на то, чтобы вынуть из морозилки кусок пиццы или гамбургер и положить в микроволновку. Было бесполезно пытаться заставить его сделать что-нибудь более сложное («Омлет, ты же сможешь сделать омлет?»).
У нее зазвонил телефон, но это был не Арчи, а Джим Такер.
— Моя девица умерла от передозировки героина, — выдал он без всякой преамбулы. — Личность еще не установлена. Судебный дантист сказал, цитирую, что ее рот «набит дерьмом», то есть у нее полно пломб, поставленных где-то в другой стране, судя по виду — в Восточной Европе.
— Значит, никаких зубных формул.
— Точно. И я не знаю, насколько это достоверно, но кто-то сказал, что «Услуги» занимаются клинингом.
— Клинингом?
Как только она распрощалась с Джимом Такером, телефон затрезвонил снова.
— До тебя не дозвониться, — пожаловался Арчи.
— Я тебе сама звоню всю дорогу, и ты
— Можно Хэмиш сегодня останется у нас ночевать?
— Вам завтра в школу.
— Мы готовим проект по географии.
— Что за проект?
Короткое перешептывание на заднем плане, разумеется, Хэмиш поучал Арчи, а потом тот вернулся на линию и самодовольно заявил:
— Обсуждение транспортных факторов, влияющих на расположение промышленных предприятий.
Правдоподобно. Хэмиш — головастый парень.
— А его мать ему разрешила?
—
— О’кей.
— И мы можем заказать еду?
— О’кей. У тебя есть деньги?
— Да.
— Не забудь покормить кота.
— Типа.
— Я бы хотела услышать другой ответ.
— Да покормлю я. О’кей? Блин.
Луиза вздохнула, ей невыносимо хотелось выпить. Лаймовый дайкири. Такой холодный, чтобы мозги замерзли. А потом заниматься сексом всю ночь напролет. Случайным, бездумным, безликим, бесстрастным сексом. Считается, что случайный секс — это раз плюнуть, но нет. С тех пор как Арчи стал подростком, секса у нее почти не было. Не будешь же трахаться, пока твой сын режется в «Угон тачек» за гипсокартонной стеной толщиной с вафлю. Каждый год приносил ей новые сюрпризы на тему «детских приколов». Может быть, так будет всегда, и, когда Арчи будет шестьдесят, а ей восемьдесят, она будет думать: «Ого, никогда не знала, что шестидесятилетние мужики такое откалывают».
Она увидела, как какой-то констебль постучал в окно Джессике и что-то ей передал.
— Чего он хотел? — спросила она, садясь в машину.
— Он принес вот это, — сказала Джессика, передавая ей выпуск «Ивнинг ньюс», предусмотрительно сложенный внутренней полосой наружу, чтобы был виден маленький заголовок: «Полиция обращается за помощью к населению».
— Не очень понятно, о чем речь, верно? — заметил Сэнди. — «Полиция просит сообщить, если кто-нибудь видел женщину, входящую в воду». «Входящую в воду»? Мутотень.
— Да, мутотень настоящая, — согласилась Луиза. — Ее нашли в воде, и она так или иначе должна была туда попасть.
— Если она существует, — сказала Джессика и чихнула, озаботив Сэнди:
— Надеюсь, ты не подхватила этот грипп.
Луизе было наплевать, заболеет Джессика или нет. Она вдруг почувствовала жуткую усталость.
— Это пустая игра в солдатики. Завтра они будут крутить что-то по радио, но на самом деле вряд ли это сработает. Если тело есть, тогда его рано или поздно выбросит на берег. Больше мы ничего не сможем сделать.
— По-моему, никакого тела не было, — сказала Джессика. — Броуди все выдумал. Я таких фантазеров нюхом чую.
— Мне этот тип не понравился, — заявил Сэнди с твердостью человека, уверенного в безупречности своих моральных суждений. — Я за то, чтобы на сегодня закончить. — Он повернулся к Джессике и заявил: — Домой, Джеймс.
Джексона преследовало адское видение: он был обречен вечно застревать то в одном автобусе, то в другом. На этот раз это был туристский автобус с открытой верхней площадкой — из тех, что ползают по британским городам, мешая движению. Год или два назад Джексон возил Марли по Кембриджу, решив, что это будет самый простой способ немного приобщиться к истории (скорее всего, требующей пересмотра), но теперь он не мог вспомнить ничего из того, что им тогда рассказывали. На верхней площадке было холодно, будто надоедливый ветер примчал из-за Северного моря с единственным намерением отхлестать Джексона по загривку. Вот потому-то, напомнил себе Джексон, он и переселился в другую страну.
Королевская Миля уже стала ему почти родной, ему хотелось повернуться к ближайшему прохожему и указать на церковь Сент-Джайлз и новое здание парламента (стоимость постройки в десять раз превысила бюджет — разве возможно превысить бюджет в десять раз?). Настоящим гидом была дама средних лет с мелодраматическими наклонностями, работающая за чаевые. На такую работу пошла бы Джулия, окажись она в нужде.
Автобус катился по Принсез-стрит — здесь не было никакой мрачной готики, только уродливые здания сетевых магазинов. Начинало моросить, и менее закаленные иностранцы спустились искать приюта на нижней площадке, оставив наверху только кучку британцев, съежившихся под зонтами и куртками с капюшоном. Он вполуха слушал, как гид рассказывает о ведьмах (кодовое название «женщины», естественно), которых живьем кидали в Нор-Лох, «где ныне располагается наш всемирно известный парк Принсез-стрит-Гарденз» (судя по всему, в Эдинбурге все было «всемирно известным» — интересно, парк известен и в Сомали? Или, например, в Бутане?), и тут он заметил на соседней полосе розовый фургон, «ситроен-комбо». Они стояли на красный, и, когда загорелся желтый, фургон дал газу. В этот момент Джексон не подумал ничего особенного, кроме «надо же, розовый фургон», но полубессознательная часть его мозга считала слова, выведенные на фургоне сбоку черными буквами: «Услуги — Сделаем Все, Что Пожелаете!» — а еще одна полубессознательная часть выудила в памяти маленькую розовую визитку, которая вчера лежала в бюстгальтере мертвой девушки.
Две полубессознательные части Джексонова мозга в конце концов обменялись информацией. Этот процесс протекал медленнее, чем раньше, — Джексон представил сигнальные флажки вместо высокоскоростного широкополосного доступа. Придет день, когда участки его мозга разучатся распознавать взаимные сообщения. Флаги беспомощно заполощутся на ветру. И это будет конец. Дряхлость.
Джексон рванул вниз по лестнице мимо съежившейся толпы в хвосте задней площадки и попросил водителя остановить автобус. Розовый фургон уже уехал вверх по Принсез-стрит, Джексон мог нагнать его, перейдя на бег, но рано или поздно тот вырвется из пробки, и тогда он его потеряет. Он рванул через улицу перед носом у сигналящего автобуса, ехавшего прямо на него (почему-то автобусы стали его проклятьем), и, добравшись до стоянки такси на Ганновер-стрит, нырнул в черную машину.
— Куда едем? — спросил водитель, и Джексон испытал абсурдное довольство собой, сумев сказать:
— Видите тот розовый фургон? За ним.
Они пробирались через утопающие в зелени красоты пригородов Эдинбурга. («Морнингсайд», — сказал водитель.) Благодать, подумал Джексон. Черное такси громыхало на каждой кочке, не идеальная машина для слежки, это точно. Однако было непохоже, чтобы водитель розового фургона что-нибудь заметил, может быть, черное такси — такое заурядное явление, что никто не обращает на них внимания. Джексон решил, что стоит отзвониться. Луиза Монро оставила ему визитку со своим номером в участке. Трубку снял какой-то миньон, который сказал, что «инспектора Монро нет в офисе», и предложил оставить сообщение. Он набрал номер еще раз (его опыт подсказывал, что на телефон редко отвечает дважды один и тот же человек) и снова услышал, что Луизы Монро нет в офисе. Он попросил номер ее мобильного и получил отказ. Если бы она действительно хотела, чтобы он оставался на связи, разве она не дала бы его сама? Не его вина, что он превратился в бродягу, старый одинокий волк-отщепенец. Расследующий преступления.
«Комбо» остановился, и Джексон сказал водителю:
— Продолжайте ехать и остановитесь за углом.
Там он расплатился, вылез из такси и беззаботной походкой завернул обратно за угол.
«Сделаем Все, Что Пожелаете!» — восклицательный знак в стиле Джулии. Неужто правда? Например, если попросить их превратить «Поиски экватора в Гренландии» в хорошую пьесу? Исцелить больных и хромых? Найти мертвую женщину из Форта?
— Это слоган, — сказала недоброжелательного вида тетка, выгружая из фургона на тротуар ведра и швабры.
На кармашке ее розовой формы был значок с надписью «Экономка» — звание показалось Джексону слегка угрожающим. Мафиози ведь тоже называют наемных убийц «чистильщиками». (Но, возможно, только в беллетристике, которую он иногда почитывал.) Кем тогда должна быть экономка? Старшим киллером?
— «Услуги», — любезным тоном сказал Джексон, — какое удачное название.
— Мы клининговое агентство, — сказала недоброжелательная тетка, не глядя на него.
— Я тут подумал, у вас ведь есть адрес вашего офиса? А то я что-то не могу найти.
Она посмотрела на него с подозрением:
— Зачем вам адрес?
— Ну, просто зайти и поболтать, договориться насчет уборки.
Чисто мафиозный треп, ни дать ни взять.
— Все делается по телефону, — ответила экономка.
У нее было такое лицо, словно она наелась на завтрак лимонов, «покоробленное», как сказал бы его отец. Но акцент у нее был сладок, словно шотландский виски на толченом льду, с лимонной цедрой.
— Все по телефону? Как же вы находите новых клиентов?
— По рекомендациям старых.
Из ближайшего дома вышла девушка с землистым лицом, сложенная как крестьянка и излучающая враждебность, взяла ведра и швабры и понесла их внутрь.
— Я заберу тебя через два часа! — прокричала ей вслед экономка, села в фургон и укатила прочь, не взглянув на Джексона.
Он же припустил в противоположном направлении, напустив на себя беззаботный вид на случай, если экономка следила за ним в зеркало. Когда розовый фургон скрылся из виду, он вильнул назад и вошел в дом через парадную дверь. До него доносились звук льющейся воды на кухне и стук шагов на втором этаже. Откуда-то из глубины слышалось гудение терзаемого пылесоса, и Джексон прикинул, что в доме должно было быть по меньшей мере три женщины. Конечно, не обязательно женщины. Не делай сексистских предположений, это всегда приводит к неприятностям. По крайней мере с женщинами.
Он выбрал целью ту, что была на кухне. «Тише, Джексон, — сказал он себе, — ситуация может оказаться опасной». Так говорят в армии. Теперь армия казалась ему чем-то далеким, но ее отпечаток никуда не делся. Иногда он фантазировал, что бы с ним стало, разреши ему отец работать в шахте, не запишись он на военную службу. Вся его жизнь была бы другой, он сам был бы другим. Конечно, сейчас он был бы выброшен на свалку, безработный, никому не нужный. Но разве он таким и не был?
В девяносто пятом, он запомнил тот год, запомнил тот момент, он был дома в Кембридже, когда его жена все еще была его женой, а не бывшей, и он был полицейским, и она была беременна Марли на последних месяцах (Джексон представлял их ребенка туго упакованным в женином животе, словно кочерыжка в кочане капусты), и Джексон мыл посуду после ужина (который он все еще называл «чаем», пока жена не пообтесала его под средний класс с южным выговором). Под конец ее беременности они ели рано — она жаловалась, что не может спать на полный желудок, поэтому он мыл посуду под шестичасовые новости на «Радио-4», и где-то в середине сводки сообщили, что закрыли шахту, на которой его отец проработал всю жизнь. Джексон не мог вспомнить, почему именно эта шахта попала в новости, ведь столько других закрывали без всякого шума, может, потому, что она была одной из крупнейших шахт в регионе или последней из действующих шахт в регионе, кто его знает, но он застыл с намыленной тарелкой в руке и слушал диктора, и по его щекам вдруг потекли слезы. Он даже не мог объяснить, что он оплакивал, наверное, все, что ушло в прошлое. Не выбранную им стезю, мир, в котором он никогда не жил. «Почему ты плачешь?» — спросила Джози, вваливаясь в кухню, она уже еле проходила в дверь. Тогда она еще могла ему посочувствовать. «Черт бы побрал эту Тэтчер», — ответил он, по-мужски передернув плечами, переводя с личного на политику, хотя в данном случае это было одно и то же.
А потом у них появился ребенок и посудомоечная машина, и Джексон продолжал жить и еще долго не вспоминал не выбранную им стезю, непрожитую жизнь, но где-то в потаенном закоулке его души навсегда поселилась боль.
Горничная, на которую он нацелился, тоже была у раковины, выжимала тряпку и энергично протирала сливную полку — туда-сюда, туда-сюда. Он не видел никаких сережек в форме распятия, хотя она же стояла к нему спиной и с иностранным акцентом подпевала радио. В доме было не очень шумно, и Джексон не мог решить, как сделать так, чтобы ее не напугать. Ему мешали три вещи: во-первых, это оказалась не та Крестьянка, которую облаяла экономка на улице, а во-вторых, у нее была великолепная задница, выглядевшая еще лучше в узкой форменной юбке. «Два крутых яйца в платочке», — говорил о таких его брат. Его брат знал толк в женщинах. Однажды, и ждать уже недолго, мужчины начнут так же рассматривать его дочь. И если он заметит такого наглеца, то отделает его по полной, чтобы выбить из него все дерьмо.
Джексон полжизни провел в мундире, и это ему ничем не мешало, разве что утром не нужно было выбирать, что надеть, поэтому женщина в форме всегда казалась ему любопытным явлением. Ну конечно, не во всякой форме, нацисты, официантки и регулировщицы в счет не шли. Он попытался вспомнить, видел ли когда-нибудь Джулию в форме, так сразу было трудно придумать, какая бы ей пошла, она была не из тех, на кого легко подобрать костюм. За форму сходил черно-белый ансамбль Луизы Монро. На шее у нее билась жилка. От этого она казалась более уязвимой, чем наверняка была на самом деле.
Он так и не успел до конца продумать третий фактор, потому что именно в эту секунду женщина в этой конкретной форме его заметила и, потянувшись к посудомоечной машине, выхватила из нее большую плоскую тарелку и четким движением разрезала ею воздух, будто это была фрисби, целясь ему прямо в голову. Джексон пригнулся, и тарелка разбилась в коридоре, пролетев в открытую дверь. Прежде чем она схватила еще одну, он поднял руки вверх:
— Вы берете пленных?
— Чемпионка университета по метанию диска, — ответила она без всякого раскаяния за то, что чуть его не обезглавила. — Почему вы подкрадываетесь?
— Я не подкрадываюсь, я искал кого-нибудь, чтобы убрать у меня в квартире, — сказал Джексон, пытаясь сойти за беспомощного самца («Ничего трудного», — услышал он у себя в голове голос Джози). — Я увидел фургон и…
— Мы не уборщицы. Мы — горничные. — Она немного смягчилась. — Извините, я нервничаю.
Она села за стол и обхватила руками голову, кожа на них была красной и раздраженной, словно от дерматоза.
— Сегодня утром София, горничная, моя подруга, нашла убитого человека в доме, где мы прибираемся. Было ужасно, — скорбно сказала она.
— Ужасно, конечно, — откликнулся Джексон.
— Для такого нам платят слишком мало.
Деньги. По опыту Джексона, всегда неплохо начать именно с них. Он вынул из бумажника пять двадцатифунтовых банкнот и положил их на стол.
— Как вас зовут?
— Марийют.
— Так, Марийют, — Джексон щелчком включил электрический чайник, — как насчет чашки чая?
— Это молодая женщина, — терпеливо повторил Джексон, — мне нужно знать, есть ли она в ваших списках.
В офисе «Услуг» царило безразличие. Дежурная администраторша — судя по всему, единственный человек в здании — плохо говорила по-английски и прилагала все усилия, чтобы неправильно его понять. Он автоматически перешел на примитивный пиджин-инглиш, потому что в глубине своей наивной, полной пережитков души был уверен, что иностранцы не способны освоить английский, как он есть, хотя, конечно же, это у англичан нет способностей к иностранным языкам.
— Уши? Крестики? — громко сказал он.
Офис располагался в мощенной булыжником подворотне в двух шагах от Королевской Мили. Эдинбург уже давно умылся от сажи, но стенная кладка в этом месте была щедро покрыта черным налетом — памятка о закопченном прошлом столицы. Это была холодная, неприглядная нора, до которой почему-то не дошли руки ни у Просвещения, ни у застройщиков.
«Услуги» притулились между ресторанчиком (самозваным «бистро») и фестивальной площадкой № 87. Джексон заглянул в мрачное и подозрительное на вид бистро, где обедало несколько посетителей. И взял на заметку, что есть здесь не стоит. Площадка № 87 снаружи напоминала сауну, но внутри унылая группа американских старшеклассников играла «Кавказский меловой круг»[235] перед аудиторией из двух человек, которые, вероятно, зашли, как раз надеясь попасть в сауну. Джулия предупреждала его о «саунах» в Эдинбурге. «Никакие это не сауны, а сам понимаешь что».
Офис скрывался за непритязательной черно-белой дверью с дешевой пластиковой табличкой «Услуги — импорт и экспорт». На ней не было никаких восклицательных обещаний выполнить его желания. «Импорт» и «экспорт» — если и есть слова, покрывающие любой грех, то это они и есть. Над звонком висела камера видеонаблюдения, поэтому каждый, кто вставал перед дверью, подвергался тщательному осмотру. Он придал лицу самое благонадежное выражение и представился курьером. Еще никто недодумался спрашивать у курьеров удостоверение личности.
Он поднялся по лестнице и прошел по коридору, заставленному контейнерами с жидкими моющими средствами. На одном из них была надпись «Огнеопасно». На другом был нарисован черный череп со скрещенными костями, но надпись была на незнакомом Джексону языке. Он подумал о Марийют и ее огрубевших руках, как она орудует тряпкой, начищая раковину. На худой конец, он мог бы заявить на «Услуги» в санитарную инспекцию. По другую сторону стена была уставлена коробками с загадочной надписью «Матрешка».
Может быть, «Услуги» — преступный картель, подчинивший себе весь город. А зачем тогда эти распятия? Преступный картель под крылом Ватикана?
— У этой женщины в ушах были распятия, — объяснял Джексон администраторше. — Крестики.
Он взял у нее со стола ручку, нарисовал на стопке листков для записей распятие и показал на свои уши.
— Серьги, как у вас. — Он указал на серебряные кольца в ушах администраторши.
Марийют сказала, что не помнит девушки с распятиями в ушах. Под его описание «пять футов шесть дюймов, сто двадцать фунтов, светлые волосы» могла подойти половина ее знакомых.
— Например, я сама, — заметила она.
Или администраторша.
Джексон постучал по компьютерному монитору со словами:
— Давайте посмотрим здесь.
Девушка бросила на него угрюмый взгляд и нехотя взялась за мышку.
— Для чего она вам?
— Ни для чего. Я хочу знать, числится ли она у вас.
Джексон вытянул шею, чтобы увидеть экран. Девушка открыла файл, похожий на резюме, с фотографией в левом верхнем углу, но тут же его закрыла.
— Стойте, вернитесь, вернитесь к этому документу.
Это была она, он мог поклясться. Его утопленница.
— Она у нас больше не работает, — сказала администраторша со смешком, словно это была шутка. — Ее контракт расторгнут.
Она решительно закрыла файлы и выключила монитор.
— Женщина, которую я ищу, — отчеканил он, — мертва.
Джексон резанул себя по горлу ребром ладони. Девушка отпрянула. Он был не силен в жестикуляции. Вот с помощью Джулии у него могло бы что-нибудь получиться, никто не играл в шарады с большим энтузиазмом, ну, может, кроме Марли. Как изобразить мертвеца? Он скрестил руки на груди и закрыл глаза. Когда он их открыл, перед ним с вопросительным видом стояла экономка.
— Он сказал, что он — курьер, — саркастично сказала девушка за компьютером.
— Вы курьер?
— Я кое-кого ищу, — заявил Джексон, — одну девушку.
— Как ее зовут?
— Не знаю.
— Вы ее ищете, но не знаете, как ее зовут?
— Я могу предложить вам кого-нибудь другого, — сказала девушка за компьютером.
— Мне не нужен никто другой. Чем вы, в конце концов, занимаетесь?
Девушка наклонилась к нему через стол и с хищной улыбкой спросила:
— А чем бы вы хотели, чтобы мы занимались?
— В этой гостинице мест нет, — сказала полицейская, приставленная к Мартину.
Они сидели в машине перед моргом и ждали, пока штатский из управления, державший с ними связь по рации, найдет Мартину ночлег. Ночевать у себя, на «месте преступления», где утром было кровавое побоище, он бы не смог, даже если б разрешила полиция.
— У вас нет друзей, у которых вы могли бы остановиться? — спросила полицейская.
Нет, друзей у него нет. Она посмотрела на него с сочувствием. Конечно, есть брат в Шотландских границах, но его дом вряд ли можно считать убежищем, кроме того, вряд ли Мартину там были бы рады.
Клэр («констебль Клэр Депонио») была похожа на одну из тех полицейских, кто вчера пришел на помощь Полу Брэдли, но в форме они все были на одно лицо. Патрульная машина стояла почти в том самом месте, где столкнулись «хонда» с «пежо». Кто бы мог подумать, что сегодня это происшествие покажется ему таким ничтожным.
— Фестиваль, — сказала Клэр, отключив рацию, — ни в одном отеле нет мест.
Накануне суперинтендант Кэмбл передал Мартина сотруднику чуть пониже рангом («старшему инспектору Колину Сазерленду»). Сазерленд отвел («сопроводил») Мартина из дому в участок, где у Мартина взяли отпечатки пальцев (прямо как на той экскурсии Общества писателей), — инспектор заявил, что они нужны «для сравнения», но на этом сходство с экскурсией закончилось, потому что у него забрали всю его одежду, взамен дали одноразовый белый комбинезон и посадили в комнату для допросов. Его долго расспрашивали про отношения с Ричардом Моутом и о том, где он находился в момент его смерти. Мартин чувствовал себя арестантом. Ему принесли чай с крекерами, четко указывавшими на перемену в его положении. Розовые вафли и шоколадное печенье с прослойкой — для невинных членов Общества писателей, крекеры — для тех, кто ночует в сомнительных отелях с мужчинами, накачиваясь наркотой. («Значит, вы спали с мистером Брэдли? В одной постели?») Про пистолет он так и не сказал. Инспектору Сазерленду нравилось изображать недоумение.
— У меня просто в голове не укладывается, мистер Кэннинг, вы спасаете незнакомцу жизнь, проводите с ним ночь, а он исчезает еще до рассвета. Тем временем в вашем собственном доме насмерть забивают вашего друга.
У Пола Брэдли был лондонский адрес, Мартин вспомнил, как его записывала медсестра в «скорой», тот же самый адрес он указал в регистрационной книге отеля.
— Мы попросили Скотланд-Ярд его проверить, — сказал Сазерленд.
На кого-то он был похож, но Мартин не мог вспомнить, на кого именно. У него была сбивающая с толку манера улыбаться в самый неподходящий момент, поэтому Мартин, привыкший отвечать улыбкой на улыбку, обнаружил, что глупо скалится в ответ на высказывания вроде: «Мистеру Моуту размозжили череп тупым предметом».
Рядом с Сазерлендом сидела женщина-сержант. Она все время молчала, словно немая. На стене висело зеркало, и Мартин подумал, уж не прозрачное ли оно с другой стороны. Иначе зачем вешать зеркало в комнату для допросов. Кому-то в зазеркалье интересно смотреть, как он макает в чай свое арестантское печенье?
— Я его не выдумывал, — сказал Мартин.
— Мистер Кэннинг, в его
— Так и было, — сказал Мартин. — Я давал показания.
— Инцидент был зарегистрирован вчера чуть позже полудня. Жертву — Пола Брэдли — доставили в Королевскую больницу с незначительной травмой головы, он же расписывался в регистрационной книге в «Четырех кланах». Вчера в течение дня его видели сотни людей, в его существовании сомнений нет. Проблема в том… — Еще одна выразительная пауза. Уголки его рта расползлись в улыбку. Старший инспектор Сазерленд заткнул бы за пояс Чеширского Кота. — Проблема, мистер Кэннинг, в том, что никто не помнит
— Полиция брала у меня показания в больнице.
— А потом?
— Я был с Полом Брэдли.
В дверь постучали, вошел констебль и положил на стол перед молчаливой женщиной-сержантом листок бумаги. Она пробежала его глазами, сохраняя сфинксоподобное бесстрастие, и передала Сазерленду.
— Таинственный мистер Брэдли, — пробормотал тот.
— Он существует, — снова запротестовал Мартин. — Он расписался в книге отеля.
— А вы — нет, верно? — Он помахал листком перед Мартином. — Мы попросили Скотланд-Ярд проверить указанный Полом Брэдли адрес — оказалось, там гаражи. Таинственный мистер Брэдли лопнул как мыльный пузырь.
Хранившая молчание женщина-детектив вдруг наклонилась вперед и обратилась к Мартину участливым тоном врача или психотерапевта, будто хотела ему помочь:
— Мартин, вы с Ричардом Моутом были любовниками? У вас произошла стычка?
— Стычка?
— Ссора, которая вышла из-под контроля и перешла в рукоприкладство? Он приревновал вас, потому что вы ушли в отель с другим мужчиной?
— Ничего подобного. Ничего подобного!
Он снял очки и потер глаза. Когда же ему перестанут задавать вопросы?
— Давайте я вам помогу, — дружелюбно предложил инспектор Сазерленд. — У вас была любовь втроем, и это плохо кончилось.
Родители Ричарда Моута приезжали на опознание сына из Милтон-Кинса, что на юге Англии. В репертуаре Ричарда был приличный запас анекдотов о родителях, их политических и религиозных убеждениях и дурном вкусе. Но ничто из того, что он говорил о них со сцены, не подходило к убитой горем, растерянной супружеской паре, скорбящей в полицейском морге. Опознание тела стало для полиции красной тряпкой. Желая уберечь Моутов от ужасного зрелища останков сына, они еще больше запутали дело, показав им остановившийся «Ролекс», позаимствованный у Мартина. Они разрыдались от облегчения, потому что «у Ричарда таких часов точно не было».
Часы показали Мартину, и он подтвердил, что они принадлежат ему (на стекле была трещина, и он попытался представить, как она там появилась), и мистер Моут воскликнул: «Вот, вы видите!» — указывая на Мартина, словно получив доказательство, что трупом был тот, а не их сын. Ричард Моут присвоил себе все его вещи, даже его личность.
— Мы можем подождать запись зубной формулы, — пробормотал Сазерленд Мартину, — но это займет время, а все и так слишком…
Мартин понял, что его просят о поступке, и не видел способов отказаться. Будь
— Не было бы счастья, — изрек Сазерленд.
— Не понимаю, кто решил, что я — Ричард Моут? Кто решил, что Ричард Моут — это я? — Все зависело от того, с какой стороны посмотреть.
— Думаю, это был ваш брат, мистер Кэннинг.
— Мой
Его родной брат принял за него другого человека? Превосходное доказательство отсутствия между ними родственной близости.
Сазерленд похлопал себя по запястью, и Мартин подумал, что это какой-то масонский жест, но тот сказал:
— Часы, мы показали ему ваши часы. Опознание было неофициальным, мы бы все равно докопались до истины.
— Мне нужно ему позвонить.
— Да уж.
Разговор получился странным («Крис, я жив, полиция ошиблась») и натянутым. Кристофер еще не доехал до дома.
— Я проезжаю Хэддингтон, — сказал он, будто это имело какое-то отношение к теме разговора. — Минуту, гарнитуру подключу.
Последовала возня, ругань — похоже, Кристофер уронил телефон, — шорох, и наконец:
— А то еще какой-нибудь сраный коп прицепится.
Интересно, слышал ли это Сазерленд, который сидел по другую сторону стола?
Дальше Кристофер выдал весь спектр эмоций: недоверие, шок, разочарование, — увенчав все раздраженным: «Блядь, Мартин, ну ты даешь», — словно тот жестоко его разыграл. Мартин полагал, что за пару часов смакования утраты его брат привыкал к мысли, что на следующие семьдесят лет станет владельцем его авторских прав, не говоря уже о доме в Мёрчистоне.
Слава богу, что никто не позвонил их матери в Истборн. Он попытался представить, как бы она отреагировала на его смерть. Скорее всего, без особых эмоций.
Анонимный штатский сотрудник снова вышел на связь, и Клэр закатила глаза, услышав, что номер в отеле ему до сих пор не нашли.
— Казалось бы, — сказала она, и эта фраза определенно не нуждалась в концовке.
Мартин вздохнул:
— По-моему, я знаю, где точно будет свободный номер.
— Как все запуталось, да? — Клэр было весело. — Знаете, про вас напечатали в газетах. Про вашу смерть.
— Про мою смерть, — эхом повторил Мартин.
Про смерть объявляют. Про убийство заявляют. Словно колдун наложил на него проклятие, приговорив к невидимости или смерти. Разве не так? Колдун предрекает вам смерть, и вы умираете — скорее от внушения, чем от его способности наводить порчу, но главное — результат.
Мартин попросил Клэр остановиться у киоска на Джордж-стрит — если езда в полицейской машине и имела преимущество, так это то, что они могли остановиться где вздумается.
— «Убит местный писатель», — прочел он ей заголовок из «Ивнинг ньюс», забравшись обратно в машину. Слухи о моей смерти сильно преувеличены.
— Ну да, — озадаченно сказала она, — потому что на самом деле вы живы, верно?
— Да, верно, — согласился он.
Под заголовком была фотография — нечеткий любительский снимок, которого Мартин не мог вспомнить и не понимал, откуда он вообще взялся.
Светофор вынудил их остановиться у Зала собраний, где на афише праздничного бенефиса в пользу Международной амнистии еще значилось имя Ричарда Моута — мелким шрифтом, почти в самом низу.
Клэр воспользовалась возможностью просмотреть газету.
— А вы знамениты, — сказала она с удивлением. — «Алекс Блейк, настоящее имя — Мартин Кэннинг, учился на священника, потом преподавал историю религии, — продолжала Клэр, — на склоне лет обратился к писательству».
— Я никогда не был священником, — заявил Мартин. — Это вранье. И сорок два — едва ли «склон лет», не согласны?
Она промолчала, снова сочувственно улыбнувшись. Интересно, сколько ей лет? На вид не больше двенадцати.
Он открыл пакетик шоколадных драже, купленный в газетном киоске, и отсыпал немного ей в ладонь.
— И какие книги вы пишете?
— Романы.
— Что за романы?
— Детективные.
— В самом деле? Смешно, верно? Вымысел необычайнее правды, и так далее.[237]
Они поехали дальше сквозь забитую машинами улицу, добравшись до ближайшей зебры, где перед ними потянулась бесконечная вереница пешеходов.
— Они нарочно идут так медленно, — заявила Клэр, — это дает им ложное чувство власти, но это ничего не меняет, колеса-то у меня… «Автор семи романов, объединенных одним персонажем — частным детективом Ниной Райли», — безжалостно продолжала она. — Здо́рово, что ваш детектив — женщина. Небось крутая девица, а?
Мартин задумался. Ему нравилась мысль о том, что Нина Райли — крутая, это поднимало ее над твидово-жемчужной реальностью послевоенной эпохи, добавляло ей динамичности. Она умела управлять самолетом и лазить по горам, водила гоночную машину и фехтовала, хотя возможность помахать шпагой даже в сороковые годы возникала редко. «Берти, негодяй уходит. Мне нужно оружие — брось-ка мне эту клюшку!»
— Ну, наверное, крутая, по-своему.
— И вы зарабатываете писательством?
— Да. И неплохо. Мне везет. Вы много читаете? — спросил он, пытаясь перевести разговор на другую тему.
— Мне некогда, — рассмеялась она.
Мартин не мог представить себе мир, в котором некогда было читать.
— «Его агент Мелани Ленехан… — ого, прямо скороговорка, — сказала: „Настоящая трагедия“, во всех смыслах этого слова. Мартин только начинал вкушать плоды своего феноменального успеха. Он ушел из жизни в расцвете творческих сил».
Мартин ощутил укол разочарования — Мелани не нашла для него ничего лучше избитых фраз. А может быть, она считала, что ничего лучше он не заслуживает.
Клэр проводила его в «Четыре клана» и позвонила в медный звонок на стойке. Мартин начинал замечать, что отличительной чертой полицейских было то, что они никогда не спрашивали разрешения, потому что оно им, разумеется, не требовалось. Таким же авторитетом обладал Пол Брэдли, это качество было в нем естественным и непринужденным. Такие, как он, не тратят жизнь на извинения.
Из комнаты за стойкой нехотя вышла женщина. Она смахнула прилипшую в уголке рта крошку и окинула их неприязненным взглядом. У нее была грузная фигура, и плохо сидящий серый костюм на пару со строгой прической, дополненные соответствующим выражением лица, напомнили Мартину начальницу тюрьмы. (Или, скорее, то, как он ее себе
Морин зарегистрировала его, нимало не беспокоясь тем, что его сопровождала офицер полиции. Ни слова о том, как он будет расплачиваться. Ему вручили ключ от номера, словно узнику, которому позволено собственноручно запереть себя в камере.
— Тут я вас оставлю, — сказала Клэр. — Удачи с книгами и… вообще.
Устало поднимаясь по лестнице, Мартин поймал взгляд оленя. На его заплесневелой морде застыло выражение угрюмого безразличия.
— Джексон, его убили! — произнесла Джулия с круглыми от ужаса глазами, словно в пантомиме, только голос дрожал от возбуждения.
— Убили?
— Я вчера обедала с Ричардом Моутом, а сегодня он мертв. Попал под горячую руку, и на́ тебе!
Просторечное «и на́ тебе!» прозвучало у нее вполне естественно. По сравнению с утром ее настроение явно улучшилось.
— Полиция опрашивает всех и каждого. Джексон, его убили, — повторила она, смакуя последнее слово.
Они стояли в дверях парилки, которая на театральной площадке Джулии сходила за женскую гримерку, в которой толпились актрисы еще из одной пьесы, большинство в нижнем белье. Джексон старался на них не смотреть. У него было чувство, что он оказался за сценой стрип-шоу, пусть и претендующего на высоколобость, где девушки говорили: «Не могу в это поверить, я вчера
— Ты сказала, что пила с ним, — заметил Джексон. — Ты не говорила, что вы
— Это важно? — Джулия нахмурилась.
— Ну,
— Что значит «теперь уже»? Значит, останься он жив, это имело бы для тебя значение? — Надтреснутый голос Джулии взял почти театральную высоту. Если бы она захотела, то смогла бы играть в Альберт-холле без звукоусилителей. — Я ела булочку с сыром, он — макароны, это вряд ли можно назвать
Актрисы в нижнем белье уставились на них, все как одна.
— Пожалуйста! — прошипел Джексон.
Когда их отношения успели стать такими натянутыми? За обед платил Ричард Моут? Бесплатно кормят только больших звезд.
— Джулия, как ты себя чувствуешь? — сказала Джулия. — Как прошла репетиция?
— Извини. Как прошла репетиция?
— Я не хочу об этом говорить.
— Еще один прогон? Сегодня вечером? — удивился Джексон.
— Бог свидетель, он нам не помешает, — ответила Джулия, отчаянно затянулась сигаретой и зашлась надрывным кашлем.
Они стояли на улице у выхода с площадки. Едва успели пройти сутки с того момента, как на этом самом месте Хонда пытался убить парня из «пежо».
— Я же говорила тебе утром, — уклончиво объяснила Джулия, когда ее изъеденные легкие пришли в себя от приступа кашля.
— Утром я тебя не видел.
— Ты меня не слушаешь, — заявила Джулия. Такие выражения обычно в ходу у жен.
— Я ничего и
— Ничего страшного, правда? — Джулия не удостоила его ответом. — У тебя есть планы?
Он вздохнул:
— Нет, никаких планов. Как насчет сейчас? Мы можем пойти выпить чего-нибудь. Перекусим?
Уж на это-то предложение она могла бы отреагировать.
— Перекусывать уже поздно, — сердито ответила Джулия. Ее левая бровь задергалась, и она сделала еще одну отчаянную затяжку. — И Тобиас будет делать комментарии.
— Он всегда делает комментарии, — проворчал Джексон.
— Что ж, спасибо ему, — отрезала Джулия, — потому что нам нужна любая помощь, на которую мы можем рассчитывать.
Она загасила сигарету о собственную подошву. На ней были черные ботинки со шнуровкой, на высоком каблуке, которые наводили Джексона на непристойные мысли о гувернантках Викторианской эпохи.
— Извини, — сказала она, внезапно проникаясь раскаянием и прижимаясь к нему.
Ее тело обмякло, словно из него выдернули струны, и он положил подбородок ей на макушку. Ботинки делали ее выше обычного. Руки у обоих висели по бокам, они только прислонились друг к другу, словно чтобы поддержать равновесие. Он почувствовал запах ее духов, что-то пряное вроде корицы, раньше она такими не пользовалась. Он впервые заметил у нее в ушах сережки — фарфоровые анютины глазки. Их он тоже раньше не видел. Волосы у нее были всклокочены, как обычно, в них легко могла угнездиться какая-нибудь птица, он бы не удивился, если однажды вечером туда нагрянет стайка грачей. («Разве это было бы не чудесно?» — сказала Джулия.) Китайская палочка, на которой, знаменуя победу творческого подхода над законами физики, держалось все сооружение, чуть не выколола Джексону глаз.
На стене позади них висела афиша «Поисков экватора в Гренландии». На ней Джулия тянулась к зрителям, как она сама сказала, с мольбой, но Джексону ее манера показалась жеманной. Вокруг нее пирамидой громоздились лица остальных участников труппы — прием, наводивший на воспоминания о клипе
Она шагнула в сторону со словами:
— Прогон закончится около девяти, и это после дневной репетиции. Наверное, мы пойдем куда-нибудь поесть, а потом выпить. Присоединяйся, поможешь нам зализать раны.
Ему хотелось, чтобы она играла в хорошем спектакле, от которого критики пришли бы в восторг и который потом поставили бы в Уэст-Энде.
Его вдруг прошиб пот от одной мысли.
— Ведь твоя сестра не собирается на премьеру?
— Амелия?
Странно, как она это сказала, словно у нее был выбор, словно Оливия с Сильвией были до сих пор живы. Хотя, может, для Джулии так и было.
— Да, Амелия.
— Нет. Я сказала ей приехать попозже, когда постановка немного обкатается. Ей все равно не понравится, пьеса не в ее вкусе. Ей нравятся Шекспир, Ибсен, Чехов. Я подумала, что она могла бы остаться здесь на несколько дней. Было бы здорово, правда?
— Держите меня.
— Джексон, не дури. Кроме Амелии, у меня никого нет.
Джексон воздержался от вертевшегося на языке: «У тебя есть я», чтобы не накалять обстановку.
— О, чуть не забыла. — Джулия вдруг оживилась (с каких это пор ее настроение стало меняться с такой скоростью?).
Она полезла в свой огромный мешок, вытащив бог знает сколько всякой всячины, пока не нашла то, что искала.
— Бесплатные билеты! — воскликнула она с преувеличенным энтузиазмом.
Поскольку Джексон не сделал попытки их взять, она сунула их ему в руку.
— С кем тебе пришлось отобедать, чтобы их получить? — спросил он.
Почему он не может держать язык за зубами? Рассчитывал пошутить (не очень удачно, никто не спорит), а вышло что-то обидное. Но Джулия только рассмеялась:
— О милый, чтобы их получить, мне пришлось трахнуться с парой клоунов и слоном. Джексон, цирк, это билеты в цирк, их раздают бесплатно, ради рекламы, мне их дал парнишка-коверный. Дело стоящее. Сходи. Вспомни детство, которого у тебя не было.
— Пожалуйста, лаймовый дайкири и «Гленфиддих», — сказал Джексон бармену.
Это был симпатичный старомодный паб, ни музыки, ни игровых автоматов, много полированного дерева и витражного стекла. Он не особенно любил виски, но со времени своего приезда успел хорошенько его распробовать. Наверное, голос шотландской крови наконец-то его дозвался.
— И вы никогда раньше не бывали в Шотландии? — спросила Луиза Монро. — Странно, вам не кажется? Вы чего-то избегаете? С точки зрения психологии.
Значит, светских разговоров не будет, подумал Джексон, никакой обычной при знакомстве болтовни, виляния вокруг да около. «Я ездила во Францию отдыхать. — О, а куда именно?» Или: «Вам нравится кантри? Какое совпадение, мне тоже». Лучше резать правду-матку: «У вас психологическая травма? Вы чего-то избегаете?»
— Не знаю, — ответил Джексон. — А вы? Избегаете чего-нибудь?
— Вопросом на вопрос, — сказала она, словно он провалил тест. — Интересная психопатология, вам не кажется?
— Мир велик, — парировал Джексон. — Красавица и умница, а?
— Вы можете идиотничать, но вы не дурак.
Джексон не понял, комплимент это был или нет.
— Все равно, ваше здоровье! — Она щедро хлебнула дайкири.
— Горе королям и тиранам! — ответил Джексон, поднимая свой бокал.
Ему всегда казалось, что дайкири нужно тянуть маленькими глоточками. Он избегал всех коктейлей, к которым прилагались зонтики и тошнотворные засахаренные вишенки на зубочистках, но дайкири был на вид чистым как слеза, и его хотелось попробовать.
— Попробуйте, — сказала она, протягивая ему бокал, и он вздрогнул от неожиданной интимности этого предложения.
Он вырос в бедной семье, где они привыкли таскать друг у друга еду, а не предлагать добровольно. Вот его брат, Фрэнсис, подмигивает ему, стащив сосиску у сестры — и получив от Нив кулаком в ухо. Джулия же, наоборот, готова была поделиться с дворняжкой, она постоянно пихала ему в рот вилки и ложки: «Попробуй это, съешь то», облизывая губы, обсасывая пальцы, — он еще никогда не встречал человека, для которого грань между едой и сексом была такой тонкой. То, что она вытворяла с ягодой клубники, могло вогнать в краску взрослого мужика. Он вдруг представил ее в костюме Нелл Гвин, как она выпячивает грудь в камеру, и апельсины — единственный фрукт.[238] Он видел фильм, Джулия читала книгу, в этом была вся разница между ними. Между передними зубами у нее был небольшой просвет, отчего она чуть шепелявила. Смешно — он всегда это знал, но никогда раньше об этом не думал.
— Нет, спасибо, — ответил он Луизе Монро, отпивая из своего бокала, чтобы показать, что вполне доволен собственным выбором, и она сказала:
— Я не предлагала вам обменяться ДНК.
— Я и не думал, что предлагаете.
Паб был на улице по соседству с Королевской Милей, рядом с офисом «Услуг».
— Вижу, вам все же удалось найти закопченную, вымоченную в виски, пропитанную кровью метафизическую сердцевину опухоли под названием Эдинбург, — изрекла она, когда они встретились у мощенного булыжником тупика.
— Точно, — ответил он.
Раз начав, она могла сыпать словами только так. Не хуже Джулии. Ему наконец удалось до нее дозвониться, и все, что он от нее услышал, было:
— Вы должны были позвонить мне до того, как сюда пришли. О, минуточку, вы же не полицейский!
— Я не мог до вас дозвониться, вы не дали мне мобильного номера.
— Ну, вот я здесь, и что мы видим? Очень подозрительную сауну и обреченную постановку «Кавказского мелового круга».
— Черт! — Джексон уставился на входную дверь.
На ней больше не было вывески «Услуги — импорт и экспорт», не было вообще никаких вывесок. Ни звонка, ни камеры. Дверь была на месте, хоть одно облегчение, значит, он не заходил в параллельный мир, и, когда Луиза Монро ее толкнула, она отворилась с театральным скрипом, достойным гордости любого мастера по звуковым спецэффектам. Они поднялись по лестнице. Джексон подумал, если бы они были американцами, то уже давно держали бы пистолеты наготове, но, будучи шотландцами, причем с его стороны только наполовину, не имели никакого оружия, кроме сообразительности.
— Первая дверь, — прошептал Джексон.
— Почему вы шепчете? — громко спросила Луиза, и на лестничной клетке ухнуло эхо. — По-моему, вы говорили, что это клининговое агентство.
— Ну да. Вроде того.
— Вроде того?
— Нет, на самом деле так. То есть я видел, как они занимаются уборкой: моют, пылесосят и так далее. У них розовая форма.
Перед его мысленным взором возникли ритмично покачивающиеся ягодицы Марийют, и он тут же это видение отогнал.
— Просто в них было что-то… странное. Трудно объяснить. Знаете, во многих крупных клининговых фирмах заправляют бывшие мошенники, может быть, это и есть зацепка. Девушки, которых я видел в Морнингсайде, действительно были уборщицами. По-моему, в их базе данных есть фото той утопленницы.
Помещение было пустым: ни компьютера, ни шкафа с письменным столом, экономка с секретаршей все упаковали и смылись. Было такое чувство, что здесь никого и не было, — дешевое, слегка обшарпанное ковровое покрытие, потрескавшаяся краска и немытые окна — нигде ни намека на то, что пару часов назад здесь была чья-то контора. Пахло чем-то затхлым и чуть зловонным.
— И что же это за база данных? — промурлыкала Луиза Монро, оглядывая пустую комнату. — Не в этом ли невидимом компьютере она находится?
— Ничего не понимаю, — пробурчал Джексон.
Он что-то увидел на ковре — крошечную расписную деревянную куколку, не больше боба арахиса. Он поднял ее и принялся рассматривать, и Луиза заявила:
— Вам нужны очки, вы зря пыжитесь.
Джексон пропустил комментарий мимо ушей.
— Что это? — Он протянул ей куколку.
— Это кукла из такого русского набора, они вставляются одна в другую. Матри-чего-то-там.
— Матрешка?
— Да.
— Она не открывается.
— Потому что это самая последняя. Самая младшая.
Джексон положил куколку в карман. С тех пор как он здесь побывал, прошло меньше двух часов. Как им удалось все собрать и ускользнуть, не оставив ни одного следа? Нет, что-то они все же оставили — он заметил это на подоконнике. Розовая визитная карточка. «Услуги — Сделаем Все, Что Пожелаете!» Он схватил визитку и протянул Луизе Монро.
— Видите, — торжествующе заявил он, — я ничего не придумал.
— Знаю, — ответила она, доставая из кармана такую же визитку. — Та-там.
— Откуда она у вас?
— От мертвой проститутки.
— Мертвой? То есть убитой?
— Нет, скончалась от передозировки. Все чисто, конечно, если не считать наркотрафика, проституции, экономической эксплуатации и нелегальной иммиграции. Дело веду не я.
Она пожала плечами, словно ее это не касалось. Джексон был уверен, что на самом деле касалось, и еще как.
— Две мертвые девицы с разрывом меньше суток, у обеих эти визитки. Вам это ни о чем не говорит?
— Кроме визиток, их ничто не связывает.
— Но этого достаточно. Готов поспорить, что клининговое агентство — это только прикрытие, чтобы привозить девушек в страну, а потом они выбирают самых уязвимых, отбирают паспорта, угрожают родственникам. Вы же не хуже меня знаете, как все это делается! Между этими двумя девушками есть связь, иначе просто быть не может. И след ведет сюда.
— Может, это просто совпадение.
— Вы спорите из любви к искусству. Я не верю в совпадения. Совпадение — это просто объяснение, которое ждет своего случая.
— Столько мудрости от глупца, но мне хочется еще раз напомнить, что вы не полицейский и это не ваше дело.
— Но это
Его охватило отчаяние. Если бы только он защелкнул на экономке наручники и пристегнул ее к ближайшему тяжелому предмету. Или привязал бы ту утопленницу к буйку, или помешал бы розовому фургону уехать, или арестовал бы Марийют — что угодно, лишь бы получить неопровержимую улику вместо этого миража. Он словно старался удержать воду меж пальцев.
— Будет здорово, если вы мне поверите. — В его голосе было больше отчаяния, чем ему хотелось бы.
Ему показалось, что она снова будет испытывать на нем характер, но она подошла к одному из грязных окон и посмотрела на открывавшийся из него вид — каменную кладку стены соседнего дома. А потом вздохнула со словами:
— Солнце зашло за нок-рею, рабочий день закончен. Пойдемте выпьем.
— Вам нравится
— Ну, кантри же не все одинаково…
— И вы живете во Франции?
Беседа напоминала допрос. Он решил, что ему больше нравится, когда Луиза углубляется в его «психопатологию» и обзывает идиотом.
— Никогда не была во Франции, — сказала она.
— Даже в Париже?
— Даже в Париже.
— Даже в Диснейленде?
— Боже, я же сказала, что никогда не была во Франции. Ясно?
— Ясно. Хотите еще?
— Нет, спасибо, я за рулем. Мне вообще не нужно было пить.
— Но вы же пьете.
Их разговор отличался почти мужской нейтральностью, хотя Джексон упомянул, что разведен, а она пожала плечами:
— Я не была замужем. Какой в этом смысл?
Он узнал, что ей нравятся «саабы», что она сделала молниеносную карьеру, очень быстро став инспектором, «шагая по трупам», и что она носит контактные линзы («Вам стоит попробовать»). А потом она вдруг спросила:
— У вас кто-нибудь есть?
И он ответил:
— Джулия. Она актриса.
Он не смог удержаться от извиняющихся ноток в голосе, словно в профессии актрисы было что-то непристойное (хотя зачастую — было). Не спроси его Луиза, упомянул бы он про Джулию? Суровое мужское «нет».
— Она играет в спектакле на Фестивале.
— Какая она?
— Она актриса.
— Вы это уже сказали.
— Знаю, но можно сказать, что в этом она вся и есть. Ну, она маленького роста, жизнерадостная. Обычно.
— С описанием трупов у вас лучше получается.
— Джулию трудно описать. — Он уставился на остатки своего виски, словно увидел там шпаргалку. Описать Джулию было невозможно: чтобы понять ее, нужно было ее знать. — Она похожа… на саму себя.
— Ну, это ведь здорово, верно?
— Да, думаю так.
Но ему казалось, что все было как раз наоборот. В том-то все и дело. Влюбляешься в женщину за ее неповторимость, а потом хочешь ее изменить.
Луиза нравилась ему за упрямство, цинизм и самоуверенность, но дайте им пару месяцев, и именно эти ее качества будут его бесить. «Дайте им пару месяцев» — о чем это он?
— Что ж, спасибо за коктейль, — резко сказала Луиза, вставая и надевая жакет. — Мне пора.
Он бы помог ей с жакетом, но не знал, понравится ли ей это. Но дверь он ей открыл. Мать накрепко вбила в него манеры, в основном с помощью подзатыльников. «Всегда придерживай дверь, всегда предлагай свое место. Джентльмен никогда не позволит леди идти с внешней стороны тротуара». Она выросла на задворках Ирландии, где даже не было тротуаров, но не хотела, чтобы ее сыновья стали такими же, как их отец. Он никак не мог понять это правило с тротуаром. («Это чтобы ты умер первым, если лошади вдруг понесут и экипаж заденет прохожих», — объяснила ему Джулия.)
Он проводил Луизу до центральной улицы, и чем дальше они шли, тем больше им встречалось гуляк, не считая обычной публики — глотателей огня, жонглеров, велосипедистов на одном колесе или всех трех в одном. Парень на одноколесном велосипеде жонглировал пылающими факелами, в прямом смысле балансируя на грани возможного. Женщина притворялась живой статуей Марии-Антуанетты. Разве женщинам подходит такая работа? А мужчинам, если на то пошло? Каково бы ему было, если бы Марли выросла и заявила, что хочет зарабатывать чем-то подобным?
— Ну, не знаю, — сказала Луиза Монро. — Целый день бездельничать, может, у меня и получилось бы.
— Поверьте, на деле это совсем не так привлекательно.
Они неловко помялись на тротуаре у перекрестка, словно не могли решить, как именно распрощаться. На секунду Джексону показалось, что она собирается поцеловать его в щеку, и одна его половина замерла в предвкушении, а вторая — в ужасе, «хороший» Джексон повздорил с «плохим». Но она сказала только:
— Хорошо. Я дам вам знать, если что-нибудь появится.
— Что-нибудь?
— Ваша девушка.
«Его» мертвая девушка, подумал он. Она принадлежала ему, к худу ли, к добру ли, но она больше никому не была нужна, никто даже не хотел признавать ее существование.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Вы ведь не захотите пойти в цирк?
В «Четырех кланах» Мартина поселили в другом номере. Он лежал на кровати, пытаясь вздремнуть. Его тело обессилело от усталости, но мозг, судя по всему, обнаружил подпольную фабрику по производству амфетамина и глотал колеса пачками. Напротив кровати висела репродукция с изображением Бёрка и Хейра,[239] радостно откапывающих труп, — достойно ведьмы на костре из его предыдущего номера. Он сел и вывернул шею — увидеть, что висит над кроватью. Битва при Флоддене,[240] избиение шотландцев в полном разгаре. Еще сутки назад он даже не подозревал о существовании «Четырех кланов», теперь же вся его жизнь сосредоточилась в этих клетчатых стенах. Шотландская клетка выносила ему мозг.
Он включил телевизор и попал на вечерний выпуск шотландских новостей. «Комик Ричард Моут… забит до смерти… в доме у писателя-детективщика Алекса Блейка… ранее невероятное недоразумение… отшельник Алекс Блейк, чье настоящее имя… лотианская полиция ищет свидетелей убийства… в районе Мёрчистон в Эдинбурге». Он выключил телевизор.
У него не было с собой ни книг, ни ноутбука, поэтому он не мог ни читать, ни писать. Мартин никогда не задумывался, насколько эти два вида деятельности вошли в его жизнь. А если бы он ослеп или оглох? Или и то и другое сразу? У слепых есть собаки-поводыри — ложка меда в бочке дегтя, услужливые лабрадоры и благородные немецкие овчарки, заменяющие им глаза. Наверное, глухим тоже полагается собака, но как именно они заменяют им слух, Мартин не знал. Наверное, все время тянут хозяина за рукав, глубокомысленно озираясь по сторонам.
У него зачирикал телефон, и в трубку проник густой дублинский акцент его агента.
— Мартин, ты умер? — спросила она. — Или не умер? Пожалуйста, определись поскорее, потому что меня закидывают вопросами.
— Не умер, — ответил Мартин. — По телевизору сказали, что я — отшельник. Почему? Я не отшельник,
— Ну, Мартин, нельзя сказать, что у тебя много друзей. — Мелани понизила голос, словно в комнате с ней были посторонние. — Ты его убил? Ты убил Ричарда Моута? Я всегда говорила, что мало рекламы — это плохая реклама, но убийство — это черта, которую переступать нельзя. Ты меня понимаешь?
— Зачем бы я стал убивать Ричарда Моута? Откуда ты это взяла?
— Где ты был в момент убийства?
— В отеле.
— С женщиной? — В ее голосе послышалось удивление.
— Нет, с мужчиной.
Какими словами это ни скажи, все равно выйдет скверно. Он даже представить не мог, как бы она отреагировала, упомяни он о пистолете. Пистолет стал постыдным секретом, который он всюду носил с собой. Он должен был сказать о нем полиции, наплевать на их недоверчивость, но ночь в компании вооруженного киллера была бы плохим алиби.
— Боже! У тебя есть адвокат? — Она выдержала приличествующую случаю паузу. — Как идет книга?
Она действительно считает, что он способен писать в таких обстоятельствах? В его доме убили человека, убили его знакомого. Его
— Это как антидот, — пояснила она, — искусство может быть антидотом жизни.
Только вот Нина Райли — не искусство. «Берти, а здесь шикарно, нам нужно чаще ездить в круизы. Теперь осталось только доказать, что наш домушник — это Мод Элфинстон, а в ее свидетельстве о рождении написано „Малькольм Элфинстон“». Полное дерьмо!
— Мартин, ты еще там? Ты помнишь про завтрашний Книжный фестиваль? Хочешь, я приду для моральной поддержки?
— Нет. Я откажусь.
— На тебя много народу придет.
— Именно поэтому я и собираюсь отказаться.
Он отложил телефон и снова уставился в потолок.
В желудке у Мартина звенела пустота — он ничего не ел со вчерашнего дня, если не считать пакетика шоколадных драже, которыми он поделился с Клэр в полицейской машине. Большую часть дня его тошнило, и причины были самые разные — то мучительное похмелье с утра пораньше, то кровь, запекшаяся и не очень, которая осквернила его милый дом, то лицо Ричарда Моута, превратившееся в маску зомби, — но теперь он вдруг почувствовал зверский голод. Он с удовольствием съел бы настоящий ланч: яйцо-пашот с оранжевым желтком на горячем промасленном тосте. А рядом на столе большой фарфоровый чайник чая и круглый торт — генуэзский с вишнями или из грецких орехов, с глазурью. И его жена тихо вяжет где-нибудь в уголке.
Может, его и поселили в другой номер, но в мини-баре по-прежнему не было ничего съедобного. При виде притаившейся внутри банки «Айрн-брю» его замутило. Ему хотелось домой. Ему хотелось войти в свой дом, заползти в постель, натянуть на голову одеяло и прогнать весь этот кошмар, но кошмар никогда не кончится, потому что это его наказание. И оно будет длиться до тех пор, пока вся его жизнь не распадется на кусочки и кусочки эти не будут расплющены катком, чтобы уже никто не мог собрать его обратно. Только что он был полноправным членом общества, но с одним ударом часов превратился в изгоя. Понадобилась самая малость. Вычерченная битой дуга, тарелка борща и девушка, снимающая с волос шарф.
Красивая девушка со светлыми волосами захотела встретиться с ним (Марти) в «Икорном баре» Гранд-отеля «Европа». Она была иностранкой, и, может, в его нерешительной, робкой англичанистости для нее было что-то привлекательное, и там, где все видели тупость, она увидела сдержанный шарм.
Он уже был здесь, приглашал бакалейщика на ланч, но тот устроил целое представление, рассматривая маленькие сэндвичи и пирожные со словами: «Такие деньги дерут, а не разгонишься», — словно это он за все платил, а не Мартин. Вокруг было много девушек, очень хорошо одетых русских девушек, и умирающий бакалейщик подмигнул Мартину и сказал: «Мы-то знаем, кто это, верно?» — и Мартин удивился: «Да?» Бакалейщик фыркнул, скорчил рожу и расхохотался. «Петербургские невесты». К его мясистой губе прилип кусочек копченого лосося. Мартин спросил себя, зачем он все это затеял. В компании бакалейщик был все равно что живой труп. «Вообще-то, нет, — серьезно возразил Мартин. — По-моему, это просто привлекательные молодые женщины и они совсем не… ну, ты знаешь». — «Мартин, да откуда тебе знать?» — покровительственно изрек бакалейщик.
Они с бакалейщиком пили чай в светлом, воздушном помещении кафе, но «Икорный бар» оказался темнее, с более изысканной атмосферой и витражно-медным декором в стиле русского модерна.
— У нас этот стиль называется ар-нуво, — сказал он Ирине.
— Да? — ответила она, словно ей в жизни никто не говорил ничего интереснее.
Даже теперь, спустя год, он ясно видел красные и черные жемчужины икринок, блестевшие на маленьких стеклянных блюдечках с колотым льдом. Он не стал этого есть, даже от рыбы его воротило, а уж о рыбьих яйцах и говорить нечего. Ирина же ничего не имела против, она все съела сама. Они пили шампанское, русское и дешевое, но на удивление хорошее. Она заказала его сама, не спросив его, и чокнулась с ним со словами: «Марти, мы хорошо проводить время». Для вечера она переоделась, подколола волосы наверх и сменила сапоги на туфли, но ее платье было с высоким воротом и скромное. Ему хотелось спросить у нее, почему она торгует сувенирами в уличной палатке — переживает трудные времена или таково было ее призвание, — но это было для него слишком сложно.
Все время между «Идиотом» и Гранд-отелем он думал о предстоящей встрече. Он воображал, как они весело болтают, ее английский улучшился как по волшебству, да и он уверенно говорил по-русски (хотя на деле знал только несколько слов). Он должен был пойти вместе со всеми на балет в Мариинский театр, но, когда за ним пришел бакалейщик, сказал, что «подхватил желудочный грипп». Тот раздраженно удалился, наверное, для человека, вальсирующего со смертью, нелады с желудком не были поводом для уклонения от чего бы то ни было.
Вначале Мартин волновался, что Ирина неправильно его поняла и что она захочет, чтобы он ей заплатил, но то, что она оплатила счет в кафе, свидетельствовало о том, что она собой не торгует. Может быть, она ищет мужа. Вообще-то, он бы не был против. Никто в торговом центре «Сент-Джеймс» не посмотрел бы на нее так, как на какую-нибудь тайку. По ее виду никто не заподозрил бы, что он ее купил. (Или все-таки заподозрил бы?) «Да, Ирина Кэннинг, моя жена. О, она русская. Мы встретились в Петербурге и влюбились. Очень романтичный город». Она выучила бы английский, он — русский. У них были бы полурусские дети, Саша и Анастасия. Он дал бы ей все, что она захочет: финансовое благополучие, уютный дом, детей, растущих в западном изобилии, медицинскую помощь для престарелой матери, образование для младших сестры или брата и дальше по списку, а взамен она подарила бы ему его иллюзию — иллюзию любви. Прибыль-убытки, товары-услуги — разве не в этом главное? Бизнес. Как-то незаметно они перешли с шампанского на водку. Водка была такая холодная, что у него заломило в затылке.
Мартин понял, что сильно пьян. Он не был силен в выпивке — максимум бокал хорошего вина за ужином, — и ни его голова, ни желудок не были приспособлены к смеси дешевого шампанского с сорокаградусной русской водкой. Время рвануло вперед отдельными кадрами, вот он роется в бумажнике, выгребая оттуда рубли, чтобы оплатить счет, а вот он на переднем сиденье такси, несущегося с пугающе дерзкой скоростью. У него мелькнула мысль, что его похитили. Ирина что-то промурлыкала водителю. Мартин попытался пристегнуться, но таксист прорычал ему «нет» и что-то сказал Ирине, отчего она рассмеялась. «Не обязательно», — произнес он, словно Мартин усомнился в его шоферском мастерстве. Мартин тоже рассмеялся, он вручил руль своей жизни сумасшедшему русскому таксисту и своей будущей русской невесте. В нем неожиданно проснулось желание жить, что-то должно было случиться, что-то менялось.
В тумбочке своего номера в «Четырех кланах» он нашел закатанный в глянцевый пластик список меню и телефонных номеров местных служб доставки. У него заурчало в животе, и желудочный сок подступил к горлу. Он мог бы заказать пиццу, но знал, что, когда ее принесут, она окажется такой же неаппетитной, какой была на фотографии в меню, да и денег на нее не хватало.
— Выскочу перекусить, — сказал он администраторше за стойкой.
Он знал, что совершенно не должен отчитываться ей в своих действиях, но никак не мог избавиться от навязчивого ощущения, что в «Четырех кланах» он — арестант. У него почти не было денег, наверное, хватит только на жареную картошку или, может, тарелку супа где-нибудь в забегаловке.
— Конечно, — безразлично откликнулась администраторша.
У нее на подбородке было пятно, похожее на кровь, но Мартин решил, что это, скорее всего, кетчуп.
Он остановился на интернет-кафе с дешевыми ценами на еду. С виду оно напоминало старомодный угловой магазинчик, разве что было выкрашено в черный цвет и снаружи флуоресцентным пурпуром было написано «И-КОФЕ». Внутри пахло застоявшейся кофейной гущей и ванилином. Мартин заказал томатный суп, отдававший на вкус пересохшей душицей, но оказавшийся ему по средствам.
Посреди компьютеров интернет-кафе он снова почувствовал, как страдает без постоянной компании своего ноутбука. Он сказал о его пропаже инспектору Сазерленду, но тот не проявил к этому факту большого интереса, разве что сделал пометку в записной книжке. Очевидно, его ноутбук был в самом низу списка неотложных дел.
— Мистер Кэннинг, за последние сутки с вами столько всего случилось, — сказал инспектор. — Но, подумайте только, однажды, когда все это закончится, вы сможете обо всем написать.
У Мартина мелькнула мысль о том, чтобы зайти в интернет, — интересно же, повлияла ли его смерть на его рейтинг на «Амазоне» (тот мог пойти как вверх, так и вниз). Но он решил не ходить на «Амазон» и не гуглить ни себя, ни Ричарда. Меньше всего он хотел обнаружить, что новости о его смерти распространились по Всемирной паутине.
Он расплатился за суп мелочью из кармана, и у него остался всего шестьдесят один пенс. Отсюда было всего десять минут ходьбы до его офиса — он проследил за тем, чтобы мысленно опустить кавычки, — и он решил прогуляться туда и посмотреть, как там и что, может быть, завтра он сможет вырваться из «Четырех кланов», купить надувную кровать и разбить лагерь на ламинатном офисном полу. Мартин даже помыслить не мог, чтобы вернуться домой, — даже когда полиция все там закончит, как избавиться от воспоминаний о том, что Ричард Моут, его гость, был убит у него в гостиной (какое ироничное совпадение)? И как, скажите, ему все там отмыть? Он не мог представить, как женщины из «Услуг» в их симпатичной розовой форме будут счищать куски мозгов Ричарда Моута с ковров и стен.
В офисе был туалет и крошечная кухонька с чайником и микроволновкой. Все, что ему нужно. Там он мог бы жить просто и без излишеств, как монах, которым он никогда не был.
Когда он был маленьким, они часто ходили в походы — со скаутами (Кристофер изображал воодушевление, Мартин подстраивался под остальных) и несколько раз с родителями, когда мать брала на себя роль послушного капрала и бесконечно кипятила воду на рахитичном примусе, покуда Гарри проводил для своего ограниченного контингента учения по выживанию в полевых условиях (как свернуть шею кролику, поймать руками форель, победить в схватке с угрем). Похоже, чтобы выжить, нужно было обязательно кого-то убить.
Конечно, Нина Райли знала толк в походах. Она приохотилась к прогулкам на лоне природы, пока жила в Швейцарии во время войны, и частенько загружала багажник своего «бристоля» провизией и отправлялась в давно ставшие для нее родными горы. У нее были крепкие туристские ботинки, армейская палатка и старомодный брезентовый рюкзак, в который она клала термос и толстые бутерброды с ростбифом и горчицей. Для чая она кипятила бурую воду из болотных ручьев. Ловила рыбу — форель в реках или макрель в соленом озере, — а потом жарила свежий улов на завтрак и шла бродяжить на целый день, и иногда по пути ей попадалось что-нибудь подозрительное, и тогда она брала след. «Берти, мне это кажется чересчур подозрительным. Думаю, наш друг — тот еще мерзавец». Сам Берти практически всегда молчал. Продюсер с телевидения предложил Мартину «добавить в отношения Нины и Берти сексуального драйва. А то они оба какие-то пресные». Мартин подумал, что если это действительно так, то он сходит с ума.
По пути из кафе в офис он прошел мимо цирка-шапито в парке «Мидоуз». Цирк всегда внушал ему беспокойство, артисты казались слишком хрупкими и, в масштабе планеты, совершенно бессмысленными созданиями, однако при этом они вели себя так, словно знали то, чего не знал он. «Мистерия». Русский цирк. Разумеется. Как же иначе? Вся Россия съехалась сюда, чтобы покарать его за свою потерянную дочь. «Это особая кукла, очень хороший художник. Сценки из сказок Пушкина, он — знаменитый русский писатель. Вы его знаете?» Авторство над его жизнью взял Кафка. Его удаляли с жесткого диска, стирали из памяти и истории, и так ему и надо — за то, что он сделал с Ириной. Он выбросил ее, словно мусор. Он стер ее с лица земли, а теперь пришла его очередь.
У него в офисе кто-то побывал. Ничего не было сломано или перевернуто, просто какие-то мелочи то тут, то там: дверца микроволновки открыта и в мусорном ведре на кухне появились пустая коробка из-под еды навынос, недоеденный гамбургер и банка кока-колы. Бумажка от конфеты на полу, стул переставлен на другую сторону комнаты. Разноцветные липкие листочки для записей, которые обычно лежали на столе аккуратными блоками, валялись где попало. На вора было непохоже, создавалось впечатление, что здесь полдня коротала скуку неряха-секретарша, которой нечем было заняться.
Он открыл ящики стола — все в порядке, ручки и карандаши аккуратно сложены, скрепки с маркерами на своих местах. Не хватало только одного. Мартин понял, чего лишился, прежде чем выдвинул ящик. Диск с резервной копией «Смерти на Черном острове», последнее убежище его романа. Он рухнул в модерновое офисное кресло, которое сдавалось вместе с помещением. И тут же заметил розовый листок, оторванный от блока и прилепленный на голой белой стене над столом. Кто-то оставил ему послание. «Мартин, иди на хрен». У него в груди застучала глухая дробь. Точно, он заразился каким-то страшным вирусом, который заставляет его цеплять напасти. От разбудившего его утром звонка до вечернего заключения в «Четырех кланах» — все было просто ужасно.
Разбудивший его звонок! Это был Ричард.
Теперь он жалел, что не ответил на звонок, ведь он мог оказаться последним, с кем говорил Ричард. «О боже», — вслух произнес Мартин, и его рот округлился от ужаса, прямо как у ведьмы на костре на эстампе в его номере в «Четырех кланах». Что, если Ричард звонил ему во время своей… пытки? Что, если он отчаянно искал помощи? Ответь Мартин на звонок, смог бы он как-то предотвратить смерть Ричарда Моута? («Стой, мерзавец!») Мартин опустил голову на стол и застонал. Но тут ему пришла мысль. Он поднял голову и посмотрел на розовую бумажку на стене. Ричард звонил в десять утра, он вспомнил, как проверил время по радиоприемнику с часами у кровати в «Четырех кланах», но суперинтендант Сазерленд сказал, что Ричард умер между четырьмя и семью утра, поэтому в десять он ему звонить не мог. Если только он не звонил ему
Он снова плыл на пиратском корабле, чувствуя, как тот неумолимо начинает свой ужасающий подъем, забирая с собой его тело, а душу оставляя за бортом, стремясь к зениту, чтобы на наносекунду замереть на вершине выписанной дуги. Ужас был не в подъеме, ужас был в падении.
Его воображаемая жена доблестно взялась за вязание. Недавно она начала вязать ему шерстяной свитер плотной вязки с рыбацким орнаментом. «Чтобы тебе было тепло зимой, милый». Мартин поджаривал толстые оладьи на длинной медной вилке. Огонь гудел, оладьи шипели от жара — сплошное благополучие и уют. Ричард Моут отправился на тот свет, и теперь ему
Мартин нерешительно ответил на вызов:
— Алло?
Ему никто не ответил. Телефон пикнул в последний раз и умер. Преступление и наказание. Око за око. Вселенское правосудие. Он разрыдался.
Слонов, естественно, не было. Сейчас цирковые животные — редкость. В детстве Джексон только один раз был в цирке (Джулия ошибалась, детство у него было — в каком-то роде). В этих воспоминаниях сорокалетней давности (неужели он правда такой старый?) был цирковой шатер, натянутый за городом, на пустыре, принадлежавшем угольной шахте, под сенью шлаковых отвалов. А в шатре — полно всяких зверей: слоны, тигры, собаки, лошади, вроде был даже номер с пингвинами, хотя, может, это он придумал. Он до сих пор помнил стоявший внутри дурманящий запах — опилки и звериная моча, сахарная вата и пот — и притягательность экзотических цирковых артистов, чья жизнь была до боли непохожа на его собственную.
Луиза Монро отвергла его приглашение. Джулия все равно дала ему только один билет, но, если бы Луиза согласилась, он купил бы еще один.
Цирк в «Мидоуз» никак недотягивал до цирка из Джексоновых воспоминаний. Это был русский цирк, но во вращении тарелок, трапеции и канатоходцах не было ничего особо русского, дань своему происхождению отдавали разве что клоуны с номером на тему русских кукол — «матрешек», как было написано в программе. Слово дня. Он подумал о стоявших в коридоре «Услуг» коробках с надписью «Матрешки». Покатал в пальцах куколку-орешек в кармане куртки. Луковые одежки. Китайские шкатулки. Испорченный телефон. Одна тайна внутри другой. Кукла в кукле.
Инспектор манежа (наверное, это его Джулия обозвала «коверным») выглядел совершенно так же, как и его собратья по всему миру: черный цилиндр, красный фрак, хлыст — он больше походил на распорядителя охоты на лис, чем на распорядителя усыпанной блестками попсовой тусовки. Для Джулии высоковат, едва ли он мог ей приглянуться. Еще в программе было написано, что цирк делит помещение с «Транссексуалами из Бангкока», и Джексон порадовался, что Джулии не попался по дороге транссексуал и не вручил билеты на свое шоу.
«Убили», — сказала Джулия. Вчера вечером он видел Ричарда Моута на сцене, а сегодня бедняга лежит в холодильнике. Знай Джексон, что это его последнее представление, он бы поактивнее аплодировал. Может, его убили, потому что у него шутки были несмешные? Убивают и за меньшее. Когда Джексон служил в полиции, причины, по которым люди убивают себе подобных, всегда казались ему банальными, но он допускал, что участникам событий они виделись под другим углом. Однажды он расследовал дело — восьмидесятилетний старик ударил жену по голове кувалдой за то, что у нее пригорела овсяная каша, и, когда Джексон сказал ему, что суд вряд ли найдет это веским основанием для убийства, старик ответил: «Но каша-то у нее пригорала каждое утро пятьдесят восемь лет». («Могли бы не тянуть так долго и разобраться с ней на словах», — сухо заметил работавший с ним сержант, но в браке так не делается, Джексон знал.) В пересказе история звучала почти смешно, но в старушечьих мозгах, разбрызганных по изношенному линолеуму, или в том, как старика со слезящимися глазами и трясущимися руками сажают в полицейскую машину, не было ничего комичного.
Если честно, Джексона удивляло, почему люди не убивают друг друга чаще. Джулия определенно ему лжет.
Одно лицо из моря лиц по другую сторону манежа привлекло его внимание. Это не фигура речи, перед ним действительно было море лиц, и сфокусироваться на конкретном человеке не получалось. Он всегда считал, что с возрастом дальнее зрение должно улучшаться, а ближнее — слабеть (или наоборот?), но у него, судя по всему, сдавали оба. Но если напрячь глаза, нет, вообще-то, лучше не напрягать, он все же мог выделить эту девушку из толпы. Лицо ее, восхитительно-безмятежное, было обращено к воздушным гимнастам на трапеции. Глаза чуть прикрыты, видно, ее мысли витали где-то далеко. Немыслимое сходство с той мертвой девушкой в воде. Той, что свернулась калачиком на камнях, как уснувшая русалка, той, чей сон он потревожил. Джексон прищурился, пытаясь рассмотреть лицо девушки в толпе, но в итоге потерял ее, море лиц снова поглотило незнакомку.
Пока акробаты карабкались друг на друга, сооружая живую пирамиду, он уснул, а проснувшись, не сразу понял, где находится. Изнутри цирковой купол был темно-синим, усыпанным серебряными звездами, и напоминал Джексону что-то, он никак не мог вспомнить что, а потом понял — небесный свод купола в боковой часовне католической церкви, куда в детстве мать таскала их по воскресеньям три раза на дню, пока у нее не закончились силы и она не отдала детей на откуп дьяволу.
Может быть, Джулия не лгала, а просто не говорила правды.
На выходе из цирка в «Мидоуз» Джексона и прочих зрителей встретил жемчужно-серый вечер. Смеркалось. Насколько же в этих краях светлее, переменчивый северный свет проникал ему прямо в душу. Он сел на скамейку и включил телефон. Пришло сообщение от Джулии: «Мы в трав-баре приходи найдешь», на этот раз не было даже «Дж.» и ни одного поцелуя, не говоря уже про «люблю» или знаки препинания. Так берут на слабо́, заставляя разгадать головоломку или отправиться на поиски сокровищ, но не приглашают выпить. По-видимому, «трав» означало «Траверс», это было и хорошо и плохо. Хорошо — потому что бар рядом и Джексон знал, как туда добраться, а плохо — потому что он уже был там с Джулией и всей труппой в их первый вечер в Эдинбурге и выяснил, что это прокуренная нора, где полно лондонских хлыщей. Может быть, удастся увести ее оттуда в какой-нибудь итальянский ресторанчик, в этой части города их полно. Он вроде даже собирался сам ей что-нибудь приготовить. «Но не с тобой одним, зверек, такие шутки шутит рок».[241] Джексон вспомнил маленькую табличку на Шотландском военном мемориале: «Друзьям проходчиков». И вдруг почувствовал себя сиротой.
Вокруг по-прежнему было много народу, но быстро темнело, и в стороне от дорожек и фонарей царил полный мрак, соблазнявший преступить закон тем или иным способом. Темнота резко сгустилась, и Джексон понял, что это выключили огни на куполе цирка. Внутри у него все словно налилось свинцом — он вспомнил, как тогда, больше сорока лет назад, шел домой из цирка, держа мать за руку — само воспоминание о матери уже давно превратилось для него в тень, — и, шагая вверх по склону — их город стоял на холмах, — оглянулся и увидел, как сверкающий огнями цирковой купол внезапно утонул в темноте. Это странно растревожило его, но тогда он не мог дать названия своему чувству. Теперь он знал, что это меланхолия. Меланхолик, холерик, флегматик. «Вашей флегматичности можно позавидовать, мистер Броуди», — сказала ему вчера Луиза Монро. Был еще и четвертый тип, как же его? Сангвиник. Но его истинной натурой была меланхолия. Несчастный он ублюдок, другими словами.
«По всей Европе гаснут фонари»,[242] — подумалось Джексону. Боже, ну и цитату он выбрал. В последнее время он много читал по военной истории, спасибо «Амазону». Он снова вспомнил то стихотворение Биньона. «На закате солнца». Единственная нормальная строка, остальное — туфта. И на самом деле, виконт Грей смотрел, как фонари
И вдруг его жалость к себе потеряла актуальность, потому что появилась она — его мертвая девушка. Там, в цирке, ему не показалось, она действительно была там, а теперь она была
На ней были высокие каблуки и летняя мини-юбка, и ее безупречными ногами нельзя было не залюбоваться. Он резко встал и пошел ей навстречу, не зная, что ей сказать, разве что: «Эй, вы так похожи на одну мою знакомую утопленницу!» На фоне общепринятых способов завязать разговор такое начало явно не смотрелось. Конечно, на самом деле она никакая не его мертвая девушка, если только та не восстала из мертвых, а он был совершенно уверен в том, что это невозможно. Даже представить нельзя, какой хаос начнется, если мертвецы повстают из могил.
А потом — и, на взгляд Джексона, это был уже немножечко перебор — из тени выполз не кто иной, как его старый знакомый Хонда. Теренс Смит крался за девушкой на цыпочках, словно персонаж мультфильма. Этот тип был настоящим бомбовозом, а бомбовозам не пристало ходить на цыпочках. Да, девушка была жива, но Теренс Смит явно намеревался ее умертвить, и не привычной битой, а каким-то нейлоновым шнурком. Собака, бита, шнур — целый арсенал.
— Эй, — заорал Джексон девушке, — обернитесь!
Ничего лучше он придумать не успел, потому что Теренс Смит уже накидывал шнур ей на шею. Крик Джексона предупредил ее об опасности, и ей удалось просунуть под шнур руки. Она тянула изо всех сил, чтобы Теренс Смит не смог затянуть петлю.
Джексон рванул по дорожке в их направлении. Поближе тоже были люди, но по простоте душевной они даже не догадывались, что у них на глазах душат девушку. Не успел Джексон добежать до цели, как она сумела молниеносно проделать что-то очень действенное — между каблуком ее туфли и пахом Хонды, и бедняга Терри, смачно всхлипнув, рухнул на землю. Хлюпик, подумал Джексон. Девушка не стала ждать, пока он очухается, вместо этого она скинула туфли и помчалась обратно по направлению к цирку и, когда Джексон поравнялся с Теренсом Смитом, корчившимся в конвульсиях, уже скрылась из виду.
Стоны Хонды привлекли внимание пары прохожих, которые, очевидно, приняли его за жертву нападения, а того, кто стоял над ним, за нападавшего. Это мы уже проходили, подумал Джексон. Его мозг терял драгоценные секунды, силясь просчитать конвергенцию, состоящую из него самого, его старого приятеля Терри и девушки на одно лицо с утопленницей из Форта. Пока она боролась со своим противником, он успел заметить крестики у нее в ушах. «Для кого совпадение, — подумал он, — а для меня — логическая связь». Джексон разрывался между желанием допросить Теренса Смита, особенно с бонусом в виде возможности попутно превратить его в котлету, и броситься вдогонку за двойником мертвой девушки.
Решение пришло само с прибытием полицейской машины с двумя констеблями в форме, одним мужского пола и одним женского, не иначе как на развод, которые прытко из нее выскочили и зашагали по дорожке с решительным видом, хорошо знакомым Джексону, — пусть он и тормознул с оценкой ситуации, но был готов в момент набрать скорость. Один из прохожих указал на Джексона, крича: «Вот кто это сделал!» Вот спасибо, подумал Джексон, большое спасибо. Сегодня его уже раз осудили за нападение на Теренса Смита, во второй же раз точно посадят. Он глубоко вдохнул, что было больно, и побежал.
Один из полицейских, женская особь, остался с Теренсом Смитом, все еще кудахтавшим над своим мужским достоинством. Джексону хотелось точно знать, что именно сделала та девушка, чтобы передать эти знания дорогим ему женщинам на случай, если им накинут на шею веревку. Боже упаси.
Второй констебль ломанулся по дорожке за Джексоном. Он был грузной комплекции, и в нормальном состоянии Джексон мог легко его обогнать, но побитые ребра затрудняли эту задачу, и он сорвался с главного трека в окружавший цирк лабиринт автофургонов и платформ для животных. Он запнулся, упал, сбил кого-то с ног. Кто-то смачно его обругал, но он даже не остановился, чтобы выяснить кто и почему, а продолжал бежать, петляя между транспортными средствами, ставшими лагерем вокруг цирка.
Вбежав в проход между рядами грузовиков, он остановился, чтобы перевести дух. Он слышал, как полицейский с кем-то разговаривает. Вообще-то, он надеялся, что бродяжий инстинкт членов цирковой труппы побудит их помочь ему и направить закон по ложному следу («Он побежал вон туда»). Ничего подобного. Констебль, грузный, но упорный, пошел между грузовиками. Джексон прижался к стенке огромного генератора, но слишком поздно — полицейский заметил его и проорал что-то нечленораздельное, не иначе от удивления, что вдруг напал на свою добычу. В Джексоне заговорил полицейский: ему хотелось уверить его, что он неопасен, ведь парень был без напарника, а значит, и без прикрытия и понятия не имел, на что Джексон способен, а значит, был напуган еще больше, чем он сам. А на что именно он способен?
Он не стал ждать, чтобы это выяснить, а снова бросился шнырять между машинами ставшей на прикол автоколонны. Гонка его измотала, ребра болели так, что он с трудом сохранял вертикальное положение. Он уже был готов сдаться и прекратить эту игру в прятки, как кто-то или что-то (он надеялся, что все-таки «кто-то») схватил его за руку и утащил в темноту.
Не в такую уж и темноту, света хватало, чтобы понять, что он оказался где-то в цирковых недрах, там, где ждут артисты перед выступлением. Туннель перед ним вел на арену, и на секунду ему вспомнился Колизей. В прошлом году он возил Марли в Рим. Они объелись мороженым и пиццей. Все его недавние воспоминания связаны с отпуском.
Света хватало и на то, чтобы заметить сверкнувший у его горла нож. Джексон тут же подумал, что это Теренс Смит со всем своим классическим арсеналом орудий убийства, но тот никак не мог так быстро сюда попасть. Он повернул голову, почувствовав, как нож угрожающе царапнул его возле артерии. Двойник утопленницы. Она улыбалась. В ней было что-то мрачное, отчего улыбаться в ответ не хотелось. Добавить сюда несколько клоунов, и кошмар будет полным.
— Заткнитесь, о’кей? — сказала она с иностранным акцентом.
Чему тут удивляться, все его новые знакомые сплошь иностранцы.
— О’кей, — согласился он.
Она на дюйм отвела нож от его шеи. Он стоял к ней так близко, что чувствовал исходивший от нее запах сигаретного дыма пополам с духами. Ему захотелось курить. И секса. Просто удивительно, учитывая обстоятельства. Интересно, эти серьги — символ культа, возрожденного христианства? Она не была похожа ни на одну из его знакомых христианок, но кто их знает. Она спасла его от полиции, чтобы убить? В этом не было никакого смысла, но в чем он был?
— Вы похожи на одну девушку, она умерла, — прошептал он.
Он уже решил, что это плохое начало для разговора, но именно так разговор и начал.
— Знаю, — ответила она.
Такого ответа он не ожидал. Она опустила нож еще чуть-чуть.
— Ваша сестра? — выпалил он наугад.
— Нет, подруга. — Она пожала плечами. — Мы похожи, вот и все.
— Хонда — Теренс Смит — почему он на вас напал?
Ее зеленые глаза сузились, и она иронически рассмеялась.
— Гоблин? — презрительно бросила она. — Он же придурок.
— Да, я знаю, что придурок, но он все равно пытался вас убить.
Она сделала жест, который наверняка был оскорбителен там, откуда она была родом. В России, если судить по акценту.
— Да, — согласилась она по-русски.
Ее словно ничуть не трогало, что ее только что пытались убить, и это производило впечатление. С ней что, часто так бывает?
— Я видел вас в цирке.
— А что, ходить в цирк — противозаконно? — Вести светскую беседу она не умела.
— Как вас зовут? — отважился он. — Я Джексон Броуди.
«Когда-то я был полицейским».
— У меня нет имени, я не существую, — прошипела она, — и вас тоже не станет, если вы не заткнетесь.
Светский разговор не клеился.
— Мы на одной стороне.
Вообще-то, мало похоже на то, но разве враг врага ему не друг?
— Я не на
Укол ножа в ребра заострил его внимание.
— Мне больно.
— И что?
Он не мог понять, какое ему было дело до того, что на нее напали. Еще один укол в ребра.
— О’кей, о’кей, слушаю.
— Прекратите всюду совать свой нос, я сама обо всем позабочусь.
— Позаботитесь о чем?
Она сильнее вдавила кончик ножа ему в ребра, побитые, ноющие ребра, и сказала решительным тоном, не терпящим возражений:
— Теперь мы можем идти.
Она провела его через арену — в темноте там было жутко и никакого очарования — и заставила проползти под полотнищем с другой стороны, позади пустых зрительских рядов. Наружу, на траву, на прохладный ночной воздух, где нет ни Теренса Смита, ни полиции.
— Я спасла вашу шкуру, — заявила она и рассмеялась, определенно гордясь ловко подобранной английской метафорой. — А теперь — проваливайте.
Она направилась прочь, босиком, но это ее, похоже, не волновало. Он поплелся за ней, припадая на одну ногу, как хромая собака.
— Отвали, — сказала она, не оглядываясь.
— Расскажите мне про свою подругу, ту мертвую девушку в заливе, — не отставал он. — Кто она была?
Она продолжала идти, но подняла нож повыше, чтобы он мог его видеть. Нож был не такой большой, как ему показалось, но он был острым на вид, а по ее виду было понятно, что, если надо, она без колебаний им воспользуется. Он уважал ножи, в свое время он вдоволь насмотрелся на жертв с колотыми ранами, и большинству из них уже не было суждено рассказать, как это произошло.
— Вашу подругу убил Теренс Смит?
Они прошли мимо кучки людей, которые даже не посмотрели в их сторону, — босая девушка, нож, хромающий мужчина, малопонятный диалог, — Джексон подумал, что их приняли за труппу с «Фринджа».
— Джексон Броуди, вы — зануда! — крикнула ему девушка.
Они дошли до главной улицы и внезапно оказались в гуще потока машин и людей. Джексон смутно узнавал улицу, это было рядом с музеем на Чемберс-стрит, рядом с Шерифским судом, сценой его утреннего позора. С трудом верилось, что это все случилось в один день.
Он отчаянно пытался разобраться во всем, пока она не убежала. Теренс Смит пытался убить эту сумасшедшую русскую. Сумасшедшая русская была подругой его утопленницы. Теренс Смит напал на него и приказал забыть о том, что он видел. Джексон думал, что он имел в виду ту агрессию на дороге, но что, если он говорил про случившееся на острове Крэмонд? Потому что он был единственным свидетелем, знавшим, что та девушка умерла, если не считать сумасшедшей русской. И Теренс Смит только что пытался убить
Русская девушка ждала, чтобы перейти через дорогу, переминаясь с ноги на ногу на тротуарной кромке, высматривая лазейку между машинами, прямо как гончая перед стартом. Поток машин замедлился и стал на красный как раз в ту секунду, когда он ее догнал, и, чтобы задержать, он схватил ее за руку. Он почти ждал, что она пырнет его ножом или укусит, но она только свирепо на него уставилась. Позади них на тротуаре мигал и пищал зеленый сигнал светофора, люди спешили через дорогу. Снова загорелся красный, а она все еще сверлила его глазами. Он подумал, что вот-вот превратится в камень.
Внезапно раздался громкий хлопок, и Джексон подпрыгнул. С тех пор как у него на глазах взорвался его собственный дом, он с опаской относился к громким звукам.
— Это салют, — сказала девушка, — на Тату.
Разумеется, вдалеке над Замком распустился гигантский цветок из сверкающих искр и медленно опустился на землю. Вдруг, ни с того ни с сего, она наклонилась к нему и приблизила губы к его уху, словно для поцелуя, но вместо этого сказала: «Реальные дома для реальных людей» — и рассмеялась, будто это удачная шутка.
— Что?
Она повернулась, высвобождая руку, чтобы уйти.
— Стойте, подождите. Как мне вас найти?
Она снова рассмеялась со словами:
— Спросите Джоджо, — и перешла улицу на красный, останавливая машины повелительным жестом. Ноги у нее были само совершенство.
К тому времени, как он нырнул в «Траверс», там уже не было ни Джулии, ни ее труппы. Он решил, что Джулия будет дома, но в квартире ее не оказалось, хотя было уже за полночь. Он попытался ей позвонить, но ее телефон был выключен. Его настолько разбила усталость, что, когда она скользнула в постель рядом с ним, он едва это заметил.
— Где ты был?
— Где была
— С чего это женщины звонят тебе по ночам и расспрашивают о твоем детстве? — сонно спросила Джулия.
— Может быть, я им нравлюсь.
Джулия гортанно хохотнула и закашлялась, а когда приступ прошел, было уже слишком поздно спрашивать, что смешного она в этом нашла.
Луиза позвонила ему из машины и, не дожидаясь «алло», спросила:
— Каким вы были в четырнадцать лет?
— В четырнадцать?
— Да, в четырнадцать, — повторила она.
Его голос отчего-то волновал ее. Хороший плохой парень.
— Не знаю, — наконец ответил он. — Точно не алтарным служкой. Сорванцом, наверное, как и все в таком возрасте.
— Я совсем ничего не знаю о четырнадцатилетних мальчишках.
— А зачем вам?
— Моему сыну четырнадцать.
— Вашему сыну? — Изумление в голосе. — Я даже не подумал, что вы…
— Мать? — откликнулась она. — Знаю, в это трудно поверить, но все так и есть, старая история — сперматозоид встречается с яйцеклеткой — и бам! С каждым может случиться. — Она вздохнула. — Четырнадцатилетние подростки — кошмар.
До нее дошло, что она сжимает руль машины с такой силой, словно ее сковало трупное окоченение.
— Как его зовут?
— Арчи.
— У вас есть дети? — спросила она. Не смогла удержаться.
— Есть дочка. Марли. Ей десять. И если вас это успокоит, я ничего не знаю о десятилетних девчонках.
— Арчи — не преступник, — возразила Луиза. Можно подумать, Джексон в чем-то его обвинил. — Он и мухи не обидит.
— Когда мне было пятнадцать, я чуть не угодил под суд за кражу, если вам это поможет.
— И что было потом?
— Я пошел в армию.
Блин. Арчи в армии, это идея.
— Вы за этим позвонили? — спросил он. — За родительским советом?
— Нет. Я позвонила, чтобы сказать, что я в микрорайоне Бердихаус.
— Ну и названьице! — Голос у него был усталый.
— Перед заколоченным подъездом. Похоже, раньше здесь была почта. С одной стороны дешевая забегаловка, с другой — «Скотмид».[243] Один этаж, магазины, никаких квартир наверху, здесь определенно никто не живет.
— Зачем вы мне это говорите и почему вы поехали туда одна на ночь глядя?
— Вы очень любезны, но я — большая девочка. А говорю, потому что, по-моему, вам будет интересно услышать, что это тот адрес, который Теренс Смит назвал утром в суде.
— Хонда дал фальшивый адрес?
— А это — противодействие закону. Как вам известно. Я же сказала, что вы сглупили, признав вину. И кстати, номера той машины больше никто не запомнил, а значит, вы препятствуете следствию, удерживая важные сведения.
— Подайте на меня в суд, — сказал Джексон. — Вообще-то, я его видел, он пытался убить еще кое-кого.
— Теренс Смит? — рубанула она. — Пожалуйста, скажите, что вы больше не испытывали судьбу.
— Нет, хотя полиция горела желанием меня допросить.
— Боже, вы неисправимы.
— Да уж, без этого никак.
— Он пытался кого-то убить? Или у вас снова разыгралась фантазия?
— Никаких фантазий. Или уж всяко не про убийства. Если я расскажу вам, что случилось, вы точно будете считать меня законченным параноиком.
— Попробуйте.
— Я видел девушку, похожую на ту утопленницу, у нее даже серьги были.
— Вы — законченный параноик.
— Видите.
— Вам всюду мерещатся мертвые девушки.
Он точно ненормальный. Странно, это не лишало его привлекательности. Она со вздохом сказала:
— Ладно, пока. Поеду домой. Спокойной ночи.
Существуют правила. Правила гласят, что нельзя увлекаться свидетелями, нельзя увлекаться подозреваемыми и нельзя увлекаться преступниками. А Джексон Броуди ухитрился стать всеми тремя одновременно.
По крайней мере это объясняло его приезд в Эдинбург. «На Фестиваль», — сказал он, когда она впервые брала у него показания, но он не был похож на тех, кого интересуют подобные вещи. Сходство так и не проявилось. Но его
— Какая она, Джулия? — От звука этого имени у Луизы все внутри сжалось от ревности.
— Она актриса.
Сюрприз. Произнося ее имя, он нахмурился.
У него под бровью она заметила шрамик от ветрянки. У Арчи был такой же почти в том же месте, крошечная овальная выемка, — Луиза считала, что она никогда не сойдет.
В его темных волосах пробивалась седина. По крайней мере, он не стал, как большинство мужчин среднего возраста, отращивать бороду, чтобы скрыть двойной подбородок, да и не было у него, считай, никакого двойного подбородка. Когда она была моложе, то даже представить не могла, что седеющие, бородатые мужчины средних лет вообще могут быть привлекательными. Это пришло само собой. Но нельзя забывать о Джулии. И все же она актриса, и когда он говорил о ней, то нахмурился. Два очка против Джулии.
Странно, что влечение к другому человеку рождается из таких простых вещей, из того, как они подают вам бокал со словами: «Я в вас верю». Из шрама-щербинки, из отчаяния на лице при имени «Джулия».
Луиза плавно скользнула в гараж. Она вспомнила, как Сэнди Мэтисон рассказывал, мол, кто-то только что продал гараж за сто тысяч. Эдинбург отличался тем, что даже в самых дорогих домах не было гаражей, и богатеи были обречены на ужасы уличной парковки, тогда как у Луизы, в ее современном, безликом (но все равно дорогущем) городском коттедже, был гараж аж на две машины. Спасибо, Грэм Хэттер. Урна с останками ее матери теперь стояла на полке в гараже между полупустой двухлитровой банкой краски и жестянкой с гвоздями. Она в шутку отсалютовала урне, вылезая из машины: «Привет, мам».
Мармелад ждал ее за входной дверью. В комнате Арчи глухо и гулко пульсировали басы. Мармелад последовал за ней вверх по лестнице, ему приходилось вставать на ступеньку всеми четырьмя лапами и только потом залезать на следующую, а ведь еще недавно он шнырял по лестнице как молния. Штопор у нее в сердце сделал еще четверть оборота.
«Сорванцом, наверное». «Сорванец» — хорошее слово, пригодится ей в следующий раз, когда Арчи во что-нибудь влипнет. «Арчи немного сорванец, но это ничего». Она все чаще представляла, как сидит в зале суда и видит Арчи на скамье подсудимых, и вся его жизнь идет под откос, и ее жизнь вместе с ней. «Вы отдали его в ясли, когда ему было три месяца, и вышли на работу, мисс Монро? Вы всегда ставили карьеру на первое место, верно? Вы не знаете, кто его отец?» Конечно же она знала, просто не собиралась никому об этом рассказывать. «Мухи не обидит, как же», — подумала она. Он был маленькой дрянью, вот как.
Она постучала в дверь комнаты Арчи и тут же вошла, не дожидаясь ответа. Всегда старайся застать подозреваемых врасплох. Арчи с Хэмишем (черт, она забыла про Хэмиша) скучковались у компьютера. Она расслышала шепот Хэмиша: «Идет, Арч». Стоило ей войти, как Арчи выключил монитор. Порнушка, не иначе. Она выключила музыку. Не стоило ей этого делать. В конце концов, у него тоже есть права. Нет, нету.
— Не возражаете, мальчики? — спросила она. В ее голосе было больше полицейских ноток, чем материнских.
— Мы в порядке, Луиза, — заявил Хэмиш, улыбаясь во все тридцать два зуба.
Чертов Гарри Поттер. Арчи молча сверлил ее взглядом, дожидаясь, чтобы она ушла. Если бы у нее была дочка, они бы сейчас болтали — о нарядах, мальчиках, школе. Дочка забиралась бы к ней в постель и копалась в ее косметике, делилась бы секретами, надеждами, мечтами — делала бы все то, чего Луиза никогда не делала со своей матерью.
— Завтра в школу, вам пора спать.
— Луиза, вы правы, как никогда, — сказал Хэмиш. — Арчи, давай, пора баиньки.
«Засранец», — подумала она, выходя из комнаты. Она прошла по коридору и на цыпочках вернулась обратно, чтобы подслушивать под дверью. Музыку они не включали. Судя по всему, они читали книгу — по ролям, сначала один, потом другой. Не порнушка, точно, хотя оба пошленько хихикали. «Знаешь, Берти, по-моему, тут все сложнее, чем кажется на первый взгляд, — сказала Нина. — Мод Элфинстон кажется невиннее младенца, но сдается мне, что эта леди слишком много болтает». И торопливый, надтреснутый голос Арчи: «Берти, что с тобой? Ты что, покраснел?»
Они что, голубые? Каково бы ей было узнать, что ее сын — гей? Вообще-то, это было бы облегчением, больше никаких волнений обо всех этих мачо-штучках. Они (матери геев) всегда говорят, что зато им есть с кем ходить по магазинам. Маленькая проблема — ей не нравится ходить по магазинам.
«Берти, я правда считаю, что ты втрескался в милую Мод».
На секунду, когда они прощались, ей показалось, что Джексон сейчас ее поцелует. Что бы она сделала? Ответила на его поцелуй прямо там, посреди улицы, как девчонка.
Глория провела вечер в больнице. Она присматривалась к Грэму и размышляла, не симулирует ли он, словно решил умереть для мира, чтобы разом избавиться от навалившихся на него проблем.
— Грэм, ты меня слышишь? — прошептала она ему на ухо.
Может, он ее и слышал, но помалкивал.
Поваленный колосс, слабее котенка, тише мыши. Озимандия, сброшенный с пьедестала. «Без туловища с давних пор поныне. У ног — разбитый лик».[244] В молодости Глория очень любила Шелли. На шестидесятилетие она подарила Грэму великолепно иллюстрированный сборник его стихотворений, руководствуясь правилом, что дарить нужно то, что хотел бы получить сам.
Естественно, Грэм есть Грэм, и он понял стихотворение по-своему, запомнив только триумфально-высокомерное: «Я Озимандия. Я царь царей. Моей державе в мире места мало». Глория не могла так сразу припомнить, чтобы кто-то из ее домочадцев подарил ей то, что ей действительно хотелось получить. На прошлое Рождество Эмили («с Ником») купила ей кухонный миксер, хуже того, что у нее уже был, а Грэм — подарочный сертификат универмага «Дженнерс» — подарок, не требовавший большой фантазии и, скорее всего, купленный его агентом по продажам/ любовницей/ будущей женой Мэгги Лауден. Глория ни за что бы не догадалась, что женщина, стоявшая перед ее рождественской елкой и отмахивающаяся от сладких пирожков, планирует сменить ее в роли миссис Грэм Хэттер. «…Восхититься мастерством, которое в таких сердцах читало, запечатлев живое в неживом».
Она выпила любезно принесенную медсестрой чашку чая и пролистала выпуск «Ивнинг ньюс», купленный в магазине на первом этаже. «Полиция просит сообщить, если кто-нибудь видел молодую женщину, оказавшуюся в воде». Ее взгляд зацепился за слова «серьги в виде распятия». Она поставила чашку на стол и перечитала короткую заметку заново. «Оказавшуюся в воде» — что бы это значило?
Вернувшись домой, Глория спустилась в подвальный этаж, чтобы включить сигнализацию на ночь. На одном из экранов системы видеонаблюдения что-то двигалось, в ночной тьме устрашающе горела пара глаз — здоровенный лис уносил выставленные остатки вчерашнего ужина. И вдруг экран погас.
И все остальные экраны тоже погасли, один за другим. Никаких больше маленьких роботов, что крутят головой по сторонам, моргая всевидящим электронным оком. Огоньки на пульте сигнализации замигали и погасли, а за ними погас свет во всем доме. Вот так все и будет для Грэма, когда он умрет.
«Перегорела пробка», — сказала себе Глория. Ничего страшного. В полной темноте подвала она на ощупь двинулась к стене с блоком предохранителей. И тут она услышала какой-то звук. Шаги, открывается дверь, трещат половицы.
Сердце у нее застучало так громко, что она подумала, что по этому стуку ее можно найти в темноте не хуже, чем по миганию маяка. Сегодня утром в Мёрчистоне кого-то забили до смерти — никто не гарантирует, что убийца не переместился в другой южный пригород. Вот бы у нее было оружие. Она прикинула, что есть в наличии. Садовый сарай располагал целым арсеналом: аэрозоли для борьбы с сорняками, топор, электросекатор, триммер для газона — газонным триммером можно нанести существенный урон, скажем, лодыжкам. К сожалению, в сарай нельзя было попасть, минуя проникшее в дом существо. У него глаза из алмазов с углем и он ростом с медведя?
Она вдруг вспомнила слова Мэгги Лауден: «Дело сделано, конец? Ты избавился от Глории?» Что, если она имела в виду не развод, что, если она имела в виду убийство?
Конечно, Грэм именно так бы и поступил. Если бы он развелся с Глорией, ему пришлось бы потерять половину всего, что он имел, и черта с два он был к этому готов, но, если бы она умерла, все досталось бы ему одному. Мелодраматичная идейка, прямо как в «Ферме Эммердейл», но почему-то в нее легко верилось. Он бы нанял киллера — не стал бы пачкаться сам. Он бы заплатил кому-нибудь, чтобы ее убрали. Или свалил бы все на Терри. Точно, он бы свалил это на Терри.
Глория прижала руку к сердцу, пытаясь унять его предательский стук. Снова скрипнули половицы, на этот раз намного ближе, и Глория поняла, что наверху лестницы кто-то стоит, его фигура была обрамлена слабой аурой лунного света из холла с прозрачным потолком.
Фигура начала спускаться по лестнице. Глория набрала побольше воздуха и отважно заявила:
— Пока вы еще там, подумайте, стоит ли идти дальше, потому что я вооружена.
Ложь, разумеется, но в подобных обстоятельствах от правды толку чуть.
Фигура замешкалась и наклонилась, чтобы получше рассмотреть подвал, и знакомый голос произнес:
— Привет, Глория.
Глория вскрикнула от ужаса и сказала:
— Я думала, ты умерла.
Вернувшись в «Четыре клана», Мартин обнаружил, что похожую на тюремщицу администраторшу сменил ночной портье, дежуривший накануне вечером. Разве Сазерленд не говорил, что он в отпуске? Портье вручил Мартину ключ, не поднимая взгляда от разостланной на дешевом шпоне конторки «Ивнинг ньюс». На нижней губе у него висела сигарета.
— Вы меня помните? — спросил Мартин. — Вы знаете, кто я такой?
Ночной портье оторвался от газеты, уронив с сигареты дюйм пепла. Взглянул на Мартина и, очевидно не найдя в нем ничего интересного, вернулся к газете.
— Ага, — он перевернул страницу, — вы тот самый покойник, верно?
— Да, — согласился Мартин, — я — тот самый покойник.
Пропел петух. Самый лучший будильник на свете. Он вспомнил, что сегодня воскресенье, его самый любимый день недели, и потянулся в постели во все стороны. Не нужно ни вставать, ни идти на работу. Слава богу, он больше не пишет, странно, но освобождение оказалось в том, чтобы каждый рабочий день надевать костюм с галстуком и ездить в Лондон, — тянуть лямку в солидной конторе с высокими потолками и большими старомодными письменными столами, где младшие сотрудники и секретарши обращались к нему «мистер Кэннинг», а председатель хлопал по спине со словами: «Как поживает твоя прекрасная жена, приятель?» Он не знал, чем занимался в конторе целый день, но в обед он ходил в ресторан, где официантки были наряжены в белоснежные фартуки и маленькие чепчики из английского кружева и приносили ему суп из бычьих хвостов и паровые пудинги с заварным кремом. После обеда, в три часа пополудни, его секретарша (Джун или, может, Анджела), жизнерадостная молодая женщина с четким почерком и мягкими трикотажными двойками, приносила ему чашку чая с тарелкой печенья.
Петух понятия не имел, что сегодня выходной. Вскоре к нему присоединились прочие птицы — Мартин мог различить в гобелене, сотканном из птичьего пения, веселую трель черного дрозда, но остальные голоса были для него загадкой. Его (прекрасная) жена наверняка знает, ведь она — деревенская девушка, вся как есть. Крестьянка. Здоровая, выросшая на молоке крестьянка. Он приподнялся на локте и посмотрел на ее здоровое крестьянское лицо. Во сне она была еще привлекательнее, но эта привлекательность порождала в мужчинах скорее уважительное восхищение, чем похоть. Ее запятнала бы даже мысль о похоти. Ее добродетель нельзя было подвергнуть сомнению. Мягкая каштановая прядь упала ей на лицо. Он нежно убрал ее и поцеловал бесценный рубиновый лук ее губ.
Он принесет ей завтрак в постель. Настоящий завтрак, яйца с беконом, поджаренный хлеб. А на обед сегодня они зажарят кусок отличной английской говядины, мясо все еще было по талонам, но деревенский мясник был их другом. Все были их друзьями. Ему было интересно, почему в той, другой, жизни он так часто был мясоедом.
Утро будет идти своим счастливым воскресным чередом. Когда обед будет почти готов — подливка густеет, мясо отдыхает, — он рассмеется (потому что это была их любимая шутка) и скажет ей: «Аперитив, милая?» — и принесет графин для шерри из уотерфордского хрусталя, который достался им от ее родителей. И они будут потягивать амонтильядо, сидя в креслах, обитых ситцем с узором «Земляничный вор», и слушая «Форель» Шуберта.
Он слышал шум льющейся в ванной воды и топот ног по коридору и вниз по лестнице. Питер/Дэвид звуками изображал самолет, в одиночку сражаясь с люфтваффе. «Получай, поганый фашист!» — выкрикнул он и выдал пулеметное «тра-та-та». Хороший мальчик, пусть растет таким, как отец, а не как Мартин. Накануне вечером, когда они сидели в своей уютной гостиной (треск огня в камине и т. д.) — Мартин поджаривал хлеб, его жена вязала очередной жаккардовый свитер, Питер/Дэвид уже пожелал им спокойной ночи и отправился спать, — она оторвалась от спиц и сказала ему с улыбкой: «Думаю, он заслуживает маленького братика или сестричку, ты согласен?» Драгоценное мгновение драгоценной жизни.
Он снова потянулся, обнял жену и втянул в себя ландышевый запах ее волос. Она слегка изогнулась в знак того, что уже проснулась и не возражает. Он просунул руку в складки ее ночной рубашки и нащупал аппетитную округлость ее груди, прижался к ней всем телом. Тут ему следовало бы сказать что-нибудь любящее, какую-нибудь нежность. Почему-то с ней ему всегда было трудно переводить разговор на интимности, может, если он придумает ей имя, будет проще. Она повернулась и ответила на его объятие. «Марти», — сказала она.
Он вздрогнул и проснулся. Дешевый радиоприемник с часами на прикроватной тумбочке сообщил ему, что было шесть утра. Ему хотелось заглянуть под одеяло — убедиться, что не превратился в гигантское насекомое.
Дневной свет уже победил фонарь за окном и сочился сквозь тонкие оранжевые шторы, окуная комнату в сияние постъядерного рассвета. Зловещий апельсиновый свет бил Мартину прямо в лицо. Он не представлял, как теперь уснуть. Стены в номере были толщиной с лист бумаги. Казалось, что каждый смыв в туалете, каждый надрывный кашель, каждый сексуальный акт — в процессе или в завершении, — словно по водостоку, стекался к нему в номер.
А что, если он здесь застрял, забрел в сюрреалистическую петлю, где он каждое утро должен просыпаться в новом номере «Четырех кланов»? Сколько номеров в этом отеле? Что, если их число бесконечно, что, если здесь, как в «Сумеречной зоне», — несуществующий тринадцатый этаж, призраки бывших постояльцев, прикидывающиеся персоналом? Отель, из которого нельзя уехать.
В трезвом дневном свете он мог точно сказать, что это не Ричард Моут звонил ему прошлой ночью. В конце концов, что более вероятно: звонок от Ричарда из загробного мира или звонок от того, кто убил Ричарда и украл его телефон? Звонок от убийцы был предпочтительнее звонка от трупа. Конечно, об этом нужно сказать полиции, но уже одна мысль о новой встрече с Сазерлендом вгоняла его в депрессию. Интересно, что сказал бы ему убийца Ричарда, если бы в его телефоне не кончилась зарядка. Может быть: «Ты следующий». Око за око.
Вчера ночью он сказал Мелани, что отменяет свое участие в Книжном фестивале, но теперь ему пришло в голову, что пойти туда будет знаком мужества с его стороны. «Соберись, парень! Посмотри страху в лицо». Пусть он и стал игрушкой в руках богов, но он все еще Алекс Блейк. В этом была его жизнь, его поприще, может, и не очень доблестное, но это было все, что у него осталось.
За предыдущие сорок восемь часов он потерял ноутбук, бумажник, новый роман и собственную личность. Единственное, что у него осталось, — это Алекс Блейк.
На этот раз стойка была укомплектована парнем в полосатом шелковом жилете с галстуком-бабочкой, отчего он был похож на певца из любительского квартета.
— Я могу позвонить? — спросил Мартин, и парень ответил:
— Конечно, мистер Кэннинг. Моя мама прочла все книги Алекса Блейка, она ваша огромная поклонница.
— Спасибо, передайте ей спасибо. Это очень мило с ее стороны.
Он выудил из кармана полученную сто лет назад программку. «Вам чем-нибудь помочь?» — спросил он. Да уж, помощь будет кстати. Ему нужно было, чтобы хоть один человек был на его стороне. «Посмотри страху в лицо. Соберись, рохля. Мартин, ты — как старая баба».
Его не запугать ни беспочвенными подозрениями, ни звонками от мертвеца. Он будет высоко держать голову и жить дальше. Он готов сдаться вселенскому правосудию, но только на своих собственных условиях.
Он набрал номер и, услышав «алло», произнес:
— Мистер Броуди? Не знаю, помните ли вы меня.
Джексон перекатился по кровати и прильнул к горячему телу Джулии. Обычно она спала голышом, но сейчас на ней была страшного вида пижама, которая была ей слишком велика и могла с успехом принадлежать раньше ее старшей сестрице. Джексон знал, что эта пижама имеет какой-то смысл, но ему не особенно хотелось над этим смыслом раздумывать. Ему не хватало ощущения голой кожи Джулии и ее персиковых округлостей. Он встроился в знакомые вогнутости и выпуклости ее тела, но, вместо того чтобы податься назад и встроиться в его форму, она отпрянула, бормоча что-то неразборчивое. Джулия часто говорила во сне, в основном тарабарщину, но Джексон привык вслушиваться в ее слова, на случай если она выдаст какой-нибудь секрет, который ему стоило бы (а скорее всего, не стоило бы) знать.
Он снова придвинулся к ней и поцеловал ее в шею, но она по-прежнему крепко спала. Джулию было трудно разбудить, разве что хорошенько встряхнув. Однажды он занимался с ней любовью, пока она спала, и она даже не дернулась, когда он вошел в нее, но потом он ничего ей не рассказал, потому что не знал, как она к этому отнесется. Вряд ли она была бы сильно расстроена (в конце концов, она была Джулией). Наверное, просто сказала бы: «Без меня? Как ты мог!» Конечно, технически это было изнасилование. В свое время ему часто приходилось арестовывать парней, воспользовавшихся тем, что девушка была пьяна или под кайфом. Плюс, если совсем честно, Джулия спала настолько крепко, что весь тот эпизод отдавал некрофилией. Однажды он посадил некрофила — тот работал в морге и «не видел, какой тут мог быть вред», потому что «предметы моей страсти покинули земную юдоль».
Так, между пижамой и некрофилией, Джексон практически убил всякое желание, которое испытал при пробуждении. Все равно Джулия до сих пор на него дуется. Он приложил ухо к ее спине, словно стетоскоп, и прислушался к ее клокочущему дыханию. Он делал так же с Марли, когда в три года та подхватила бронхит. В конце концов легкие Джулии ее доконают. В ней было что-то, намекавшее, что ей не суждено дожить до старости, что задолго до пенсии она обзаведется эмфиземой и будет таскать за собой кислородный баллон с себя ростом. Она отодвинулась от него еще дальше.
Все подвержено энтропии, даже секс, даже любовь. Любовь размагничивается, как магнитофонная лента. Исключение — его любовь к дочери, эту связь не разорвать никому. Или к сестре. Когда-то он любил сестру всем сердцем, но сейчас Нив была слишком далеко «за пределами земной юдоли», чтобы эта любовь сохранила для него силу и значение. Осталась одна только грусть.
Он приподнялся на локте и всмотрелся в лицо Джулии. У него было ощущение, что на самом деле она не спит, а играет сон.
— Не делай так, — сказала она и перевернулась на другой бок, прижав лицо к подушке.
Когда он проснулся во второй раз, Джулия сидела рядом с ним в постели, замотанная в полотенце, и держала поднос с кофе, омлетом и тостами.
— Завтрак! — весело объявила она. На часах было семь утра.
— Я сперва принял тебя за Джулию, — сказал он.
— Ха-ха, смешно. Я плохо спала.
Ее мокрые волосы были смотаны в сумбурный хвост над ухом, и от нее пахло мыльной чистотой. Она стояла в огнях солнечной рампы, поток света заливал ее всю, и он отчетливо увидел темные круги у нее под глазами, выражение обреченности на лице. Может быть, это было просто разочарование. Она уселась на кровати, скрестив ноги, и принялась читать его гороскоп:
— «Сейчас Стрельцы переживают тяжелые времена. Вы чувствуете, что идете в неизвестном направлении, но ничего не бойтесь — в конце туннеля вас ждет свет». Ты как? Переживаешь тяжелые времена?
— Не больше обычного.
Он не стал спрашивать про ее звездный прогноз, потому что это означало бы признать за правду то, что он считал чепухой. Он подозревал, что Джулия тоже так считала и что все это было для нее полным притворством.
— Ну, правильно, это же вчерашняя газета. Что тебе уготовано на сегодня, мы не знаем. Вчера же у тебя был тяжелый день? О, ведь и правда? Уличная драка,
— Я не убивал ту собаку.
— Тюрьма, обвинительный приговор. Милый, тебя уже никогда не возьмут обратно в полицию.
— Я не хочу обратно в полицию.
— Хочешь, и еще как.
Удивительно, как на настроение мужчины может повлиять подгоревший завтрак. Яйца напоминали резину, тосты обуглились, но Джексон умудрился все это проглотить. Он рассчитывал получить на завтрак остатки вчерашней ссоры, поэтому яичница и в целом добродушное настроение Джулии оказались для него приятным сюрпризом.
Джулия потягивала слабый чай, и, когда он спросил, почему она не ест, — Джулия любила еду прямо-таки по-собачьи, — она ответила:
— С желудком что-то не то. Нервы перед премьерой. Там будет пресса, представляешь, какой ужас? То, что будут писать рецензии, ужасно, почти так же ужасно, как остаться
— Как прошел вчерашний?
— О, ты же знаешь, — она пожала плечами, — ужасно.
Джексон ощутил прилив сочувствия.
— Извини, я на тебя наехала вчера, — сказала Джулия.
— Я тоже на тебя наехал, — великодушно откликнулся Джексон.
На самом деле он так не думал, но, если он иногда проявит рыцарство, от него не убудет, тем более что он рассчитывал, что полотенце и завтрак в постель будут иметь логическое продолжение в виде секса, но стоило ему сделать вид, что он собирается ее схватить, как она с кошачьей упругостью спрыгнула с кровати и заявила:
— Мне нужно бежать, слишком много дел. — Дойдя до двери спальни, она обернулась со словами: — Я люблю тебя, ты же знаешь.
За свою жизнь Джексон не единожды замечал, что в начале отношений люди, говоря «я люблю тебя», выглядят счастливыми, а под конец они произносят те же слова и выглядят печальными. Вид у Джулии был сама трагедия. Но это же была Джулия, она всегда переигрывает.
У Джексона зазвонил телефон, и он почти собрался не отвечать. Разве не говорят, что хорошие новости всегда спят до полудня, — или это из песни
— Привет, Мартин, — сказал Джексон фальшиво-товарищеским тоном, потому что человечек звучал слегка выбитым из колеи. — Я могу вам помочь?
— Мистер Броуди, я хотел спросить, не смогли бы вы сделать мне одолжение?
Джексон больше не мог слышать слово «одолжение» без мысли о его тайной подоплеке.
— Конечно, Мартин. У меня на сегодня никаких планов. И называйте меня «Джексон».
— Что будешь сегодня делать? — спросила Джулия, уже полностью одетая и слишком поглощенная своими собственными планами на день, чтобы искренне интересоваться его.
Она делала макияж перед маленьким зеркалом на кухонном столе. Апельсины, сложенные горкой на стеклянном блюде, слегка присыпало пудрой. Джексон не помнил, чтобы они покупали фрукты.
— Есть работа.
— Работа?
— Да, работа. Кое-кому нужна нянька.
— Нянька?
Джексон подумал, не повторяет ли она ему механически то, что он ей говорит. Именно так должна поступать королева, нет? Создавалось впечатление вежливой беседы, впечатление, что ты по-настоящему заинтересован тем, что тебе говорят, без необходимости вступать с собеседником в хоть сколько-нибудь значимое взаимодействие или даже просто слушать. Чтобы проверить теорию, он сказал Джулии:
— А потом я подумал, что мог бы пойти утопиться в Форте.
Но вместо того чтобы спопугайничать «в Форте?», Джулия развернулась и задумчиво уставилась на него, смотря, но не видя, и произнесла:
— Утопиться?
Джексон тут же понял свою ошибку. Старшая сестра Джулии, Сильвия, утопилась в ванной, продемонстрировав несокрушимую силу воли, и Джексон почти восхищался ее поступком. Она была монахиней, и он полагал, что годы дисциплины закалили ее душу не хуже железа. Его собственная сестра не утонула, ее изнасиловали, задушили и бросили в канал. Вода, везде вода. Он с Джулией были связаны водой. «Это какая-то кармическая конкатенация», — однажды выдала она. Ему пришлось посмотреть слово «конкатенация» в словаре, оно смахивало на католический термин, но оказалось, ничего подобного. От латинского
Джексон спросил себя, что это значит для отношений, когда ты не можешь рассказать «предмету обожания», что тебя вытащили из воды, как тонущего пса. Счастливчик — как же иначе — так звали ту собаку, которая весело сиганула с пирса в Уитби. У владельца собаки, первого из утонувших в тот день, были жена и восьмилетняя дочь. Интересно, что же в итоге случилось с собакой. Забрал кто-нибудь Счастливчика домой?
— Но ты управишься до спектакля? — спросила Джулия.
— Спектакля?
Направляясь к двери, Джулия сказала:
— О, пока не забыла, ты сделаешь мне одолжение? Я занесла карту памяти в аптеку здесь рядом. Если у тебя нет ничего совсем неотложного, может, ты заберешь фотографии?
— А если у меня есть что-то совсем неотложное?
— Правда? — В голосе Джулии было больше любопытства, чем сарказма.
— Стой, подожди. Какие фотографии? Какая карта памяти?
— Из нашего фотоаппарата.
— Но я потерял фотоаппарат. Я же говорил тебе, что потерял его в Крэмонде.
— Знаю, а я говорила тебе, что позвонила в отдел находок полицейского участка в Феттсе и оказалось, что она у них.
— Что? Ты ничего такого не говорила.
— Еще как говорила, если только в постели со мной не лежал кто-то другой и не
Когда это Джулия нашла время сходить в аптеку, наполнить вазу фруктами, позвонить по телефону, пообедать с Ричардом Моутом? А для
— Скотт Маршалл, — беспечно продолжала она, — милый мальчик, который играет моего любовника, съездил в Феттс и привез ее.
— И они просто так ему ее отдали? — Джексон был поражен («моего любовника» — она так запросто это сказала). — Без всяких доказательств?
Он подумал о заключенном в камере изображении мертвой девушки. Кто-нибудь уже видел его, распечатал?
— Я описала первые три снимка на карте памяти по телефону, и это их вполне удовлетворило. Еще я сказала, что некто по имени Скотт Маршалл приедет их забрать. Он предъявил им водительское удостоверение. Боже мой, Джексон, нам что, нужно перебрать каждую деталь полицейской процедуры в отношении потерянного имущества?
— А что там на первых трех снимках?
— Ты меня проверяешь?
— Нет-нет, я просто заинтригован.
— На них ты, — сказала Джулия, — на них ты, Джексон.
— Но…
— Милый, прости, мне пора бежать.
Неудивительно, что махинации с подлинностью личности стали таким популярным преступлением. Аптекарь оказался таким же беспечным, как и полиция, — несмотря на то что у Джексона не было ни чека, ни доказательств, что это его фотографии, стоило ему сказать, что Джулия Ленд сегодня утром отдала их на распечатку, как ему их тут же вручили. Аптекарь одарил его понимающей улыбкой и сказал: «Да, сейчас-сейчас», поэтому он предположил, что Джулия испробовала на нем всю силу своих чар торговки апельсинами. Если перед ней был мужчина, будь он хоть восьмидесятилетний старик на костылях, Джулия флиртовала бы с ним, помогая ему перейти через дорогу, потому что — и это была одна из причин, почему он ее любил, — она принадлежала к тем людям, которые переводят стариков через дорогу, помогают слепым в супермаркетах, подбирают бездомных кошек и раненых птиц.
Она ничего не могла с этим поделать, флирт был для нее естественным состоянием, составляющей ее личности. Джулия флиртовала даже с собаками! Ему приходилось видеть, как она флиртует с предметами, уговаривая чайник побыстрее закипеть, машину — завестись, цветок — зацвести. «О, давай, милый, напрягись чуть-чуть, и у тебя все получится».
Возможно, ему стоит видеть в этом пользу обществу, а не угрозу, посылать ее в дома престарелых, чтобы она подарила старикам иллюзию мужской потенции, подняла их боевой дух. «Виагра для мозгов». В состарившихся мужчинах есть что-то жалкое. Эти парни когда-то сражались в войнах, видели, как рушатся империи, королевской поступью прохаживались по залам заседаний и фабричным цехам, зарабатывали на хлеб, платили налоги, были людьми слова и дела, а теперь даже отлить не могут без посторонней помощи. Вот старухи, какими бы слабыми они ни были, никогда не вызывают такой жалости. Конечно, стариков вокруг намного меньше, чем старух. Пусть они высохшие и хрупкие, словно лучина, но они живут дольше.
Он взял фотографии в кафе «Тост» и устроился в отдельном отсеке. Чувство было такое, будто он разворачивает подарок, — то же предвкушение, тот же прилив возбуждения — только с темной стороны, с аверса, если позатейливее выразиться, — именно так сказала бы Джулия. Эта фотография станет долгожданным доказательством того, что ему не привиделось то, что он пережил в Форте, но, к несчастью, она же станет нежеланным доказательством того, что кто-то где-то умер.
Официантка принесла ему кофе, и, когда она удалилась на безопасное расстояние обратно за стойку, он открыл конверт с глянцевыми карточками десять на пятнадцать. Они были распечатаны в том же порядке, в каком записались на карту памяти, и на первых трех действительно был Джексон, снятый во французских снегах на Рождество, — Джулия опробовала новый фотоаппарат. На всех трех он вышел почти одинаково, в неловких позах, на последней выдавив из себя подобие улыбки после бесконечных уговоров Джулии. «О, давай, милый, только чуть-чуть поднапрячься, и у тебя все получится». Он терпеть не мог, когда его фотографировали.
Потом была еще пара снимков во Франции, а потом ничего до самой Венеции, потому что Джулия, возвращаясь после Нового года в Лондон, случайно оставила фотоаппарат у него. Она в спешке собирала вещи, так на нее похоже, и они вдруг занялись любовью — на прощание, — когда она должна была уже ехать в аэропорт, не говоря уже об упакованном багаже.
Он набрал номер Луизы. Трубку долго никто не брал.
Венеция была по-прежнему прекрасна, это были уже не просто фотоснимки из отпуска, теперь эти уменьшенные копии Каналетто казались горьким напоминанием о счастливых днях, летописью золотого времени их пары. Прямо перед тем, как все затрещало по швам. «Пара? Значит, ты так о нас думаешь?»
Когда вчера Луиза Монро назвала его Джексоном («Посмотрим на факты, Джексон, на бумаге все это выглядит скверно»), было такое чувство, словно кто-то вдруг нажал на переключатель и в проводах тихо загудел электрический ток. Плохая собака, Джексон. Он был о себе лучшего мнения.
Она была, посмотрим на факты, его типом женщины. Джулия настолько в этот тип не вписывалась, что ее было сложно принимать в расчет.
После нескольких гудков ответил мужской голос (Эдинбург, высшее общество): «Резиденция Монро, я могу вам помочь?» Джексон был захвачен врасплох, он не ожидал, что трубку снимет мужчина и, уж конечно, не возомнивший о себе невесть что придурок. Он был об инспекторе Монро лучшего мнения. Он еще не нашелся что сказать, как в трубке раздалось ее раздраженное:
— Да?
— Это Джексон, Джексон Броуди.
Он добрался до последней венецианской фотографии. Это был вид из их номера — на лагуну, — снятый Джулией в последнюю минуту («Подожди, мы забудем этот вид») перед тем, как они в последний раз сели в катер отеля «Чиприани» до площади Сан-Марко. Она была права, он забыл бы тот вид, если бы о нем не осталось напоминания. Но в конце концов, красивый или нет, это был
Потом была фотография, на которой он стоял рядом с Часовой пушкой вместе с японцами, потом — Национальный военный мемориал. После него оставался только один снимок. Он был черным, чернее некуда. Джексон озадаченно перебрал всю пачку еще раз. Результат то же — ничего. Ни следа мертвой девушки. Только черная фотография. Ему вспомнился черный квадрат, в который каждый вечер всматривалась Джулия, — бушующий арктический шторм. Может быть, фотографию утопленницы стерли — случайно? Он знал, что ничего нельзя стереть безвозвратно, файл разрушается не удалением, а записью новых данных поверх него. Существуют специальные программы для восстановления изображений. В любом фотосалоне запросто это сделают. Или в полицейской экспертизе.
— Вам что-нибудь нужно, — спросила Луиза, — или вы позвонили, просто чтобы меня позлить?
— Вы точно не жаворонок, да?
Он вдруг понял, что произошло. Торопясь сделать снимок — труп, усиливающийся прилив и так далее, — он забыл снять колпачок с объектива.
— Алло? Джексон на связи?
— Ничего, мне ничего не нужно. Вы правы, я позвонил, просто чтобы вас позлить.
Он что-то вспомнил — та сумасшедшая русская сказала это ему вчера вечером — и спросил у Луизы, что она знает про «Реальные дома для реальных людей».
— Мой дом грызут белки, — неожиданно заявила Луиза Монро.
— О’ке-е-й, — медленно произнес он, не зная, чем ответить на подобное заявление. Разве что спросить, были ли это какие-то особенные, большие белки.
Луизу охватил странный ужас, смутное воспоминание из фильма — она не знала, документального или художественного, — в котором человек просыпался в оцепенении и обнаруживал, что, пока он спал, вся его семья была изрублена на куски, он ходил из комнаты в комнату и натыкался на их тела.
Она проснулась враз, с колотящимся сердцем и в холодном поту, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться: это был сон. И тут она услышала царапающий звук. В стене? Или над головой? Над головой. Когти или ногти скребут по дереву, что-то бегает. Остановилось. Снова забегало, снова остановилось. Она силилась представить, кто может так шуметь. Грызуны устроили на чердаке Олимпийские игры. Пару лет назад она запустила бы туда Мармелада, кошака-терминатора. Он спал на кровати, привалившись к ее ноге. Было бы здорово узнать его профессиональное мнение о том, кто может царапать и скрести на чердаке, но ей не хотелось его будить. В последнее время он спал сутки напролет. Она понемногу привыкала к мысли, что он доживает свои последние дни, — последним может стать каждый завтрак, каждое умывание, каждая вылазка на улицу. Вместо кошачьих консервов она покупала ему органического копченого лосося, ломтики копченой куриной грудки и коробочки свежего заварного крема в продуктовом отделе универмага «Маркс и Спенсер» — сил у Мармелада хватало только на пару кусков, и Луиза подозревала, что даже это он съедал, чтобы угодить ей, а не от голода. Тайная вечеря. Арчи жаловался, что кота кормят лучше его, и был прав.
Усилием воли она вылезла из постели, мягко ступая, прошла по коридору и открыла дверь в спальню Арчи — просто надо было окончательно убедиться, что ночной кошмар был ночным кошмаром. Оба мальчика спали, раскидав руки-ноги в стороны, Арчи у себя в кровати, Хэмиш — на полу в спальном мешке. В комнате воняло мальчишками. Луиза думала, что в девичьей комнате пахло бы лаком для ногтей, карандашами, дешевыми конфетами. Комната Арчи была пропитана тестостероном и запахом немытых ног. В полумраке она едва могла разобрать, как поднимается и опускается его грудная клетка. Проверять Хэмиша на наличие признаков жизни она не стала, ему подобных надо пускать в расход, уж таково было ее мнение.
Вытащив из-под подушки тяжелый полицейский фонарь, она потянула вниз складную лестницу от люка в потолке в коридоре. Взобралась наверх и осторожно откинула крышку люка, представляя, как сейчас кто-нибудь прыгнет ей на голову, запутается в волосах и начнет обгрызать уши и губы.
Крошечное чердачное окно пропускало внутрь больше утра, чем она ожидала, а щели между шиферными плитами давали дополнительное освещение. Луиза была совершенно уверена, что щелей между шиферными плитами быть
В дальнем углу что-то шевельнулось, маленькое и шустрое, серой кисточкой мелькнул хвост, проскользнув в крошечную дыру в том месте, где сточная труба упиралась в маленький навес над гостиной на первом этаже. Белка.
Луиза провела лучом фонаря по стене — теперь она ясно видела, где белка устроила себе лазейку: щель в каркасе дома, откуда, судя по всему, выпал кусок бетона — или (и, зная Грэма Хэттера, в это больше верилось) где его никогда и не было. Она нацелила луч света на фронтонную стену, словно археолог, открывающий гробницу фараона, и поморщилась, высмотрев трещину, ступенями сбегающую вниз по штукатурке по стыкам кирпичей. Вряд ли в этом можно было винить белок.
Она неуклюже спустилась по лестнице. Вот и последняя ступенька — и тут она чуть из кожи не выпрыгнула от прикосновения чьей-то руки. Хэмиш протягивал ей кружку с кофе, этакий услужливый дворецкий, разве только из одежды на нем были одни семейные трусы. Слишком развитой для своего возраста. Она вдруг остро осознала, насколько коротка ее старая, выполнявшая роль ночной рубашки футболка. Этот гаденыш глазел вверх все время, пока она карабкалась вниз.
— Вот, Луиза, с молоком, но без сахара, — сказал он. — Вы производите впечатление женщины, которая следит за фигурой.
Врезать бы ему как следует, но не хотелось заливать коридор кофе или судиться с его папашей-банкиром, мудаком, с которым она как-то встретилась на родительском собрании. Все банкиры — мудаки.
— Спасибо, — ответила она и взяла кофе. — Хэмиш, тебе лучше поторопиться, а то вы опоздаете в школу.
Она сделала ударение на слове «школа» — напомнить ему, что на самом деле, чисто технически, он
— Боже, Луиза, вам правда надо расслабиться.
Луиза нацепила растянутый спортивный костюм и вышла на улицу. Она по-прежнему злилась на Хэмиша — теперь он готовил завтрак на ее кухне, будто у себя дома. А кофе у него получился на удивление приличный. Арчи понятия не имел, как сделать кофе, разве что растворимый. Интересно, Хэмиш и своей матери кофе варит? Здорово, когда есть кто-то, кто делает для тебя такие вещи. Может быть, у себя дома он был таким же замкнутым и неловким, как Арчи у себя, и наоборот, когда Арчи приходил к Хэмишу, он расхаживал по комнатам, словно маленький лорд Фаунтлерой, и говорил матери Хэмиша: «Не желаете ли еще чая, миссис Сандерс?» Нет, у нее слишком разыгралась фантазия.
Она встала на тротуаре через дорогу и мелкими глотками пила кофе, изучая свой дом на предмет погрешностей в кирпичной кладке.
Из дома послышался сигнал ее мобильника.
— Трещина приличная, — произнес чей-то голос.
Она обернулась и увидела соседа, открывавшего машину. Он кивнул в сторону ее двери и уселся на водительское сиденье, за ним в салон набилось его семейство. Луиза тут же поменяла точку обзора и, посмотрев вверх, увидела ступенчатую трещину, ползущую вниз по кирпичной кладке над крыльцом. «Сейчас я как дуну, как плюну, и весь ваш дом разлетится». В сказке злой волк не смог сдуть кирпичный домик, который построил умный поросенок. К сожалению, дом Луизы строил не умный поросенок. Ее дом построил Грэм Хэттер — серый страшный волк собственной персоной. Как там говорила Джессика? «Просадка фундамента или вроде того».
— Блядь, — сказала она.
Сосед поморщился. Он был типа христианином, у него на машине была наклейка в виде рыбы с надписью «Иисус», и она сильно уронила полицию в его глазах. По утрам на неделе он возил детей в школу, по утрам в субботу — на плавание, по утрам в воскресенье — в церковь. Мистер Традиционность. Ванильная семейка. Она их ненавидела.
— Блядь, — сказала она, чтобы еще раз увидеть его гримасу. — Блядь, блядь, блядь.
Он умчался прочь, взметнув облако негодования.
В дверях появился Хэмиш с ее телефоном в вытянутой руке:
— Вам звонит какой-то джентльмен.
Иногда его манеры чересчур отдавали голубизной, так может, он вовсе не такой разнузданный «гетеро», каким прикидывается? Смогла бы она заявить коллегам в Корсторфине: «Мой сын — гей»? Сказать громко и гордо. Почему-то она никак не могла представить себе подобного разговора. Четырнадцать, напомнила она себе, они еще дети, они понятия не имеют, кто они и что они. Она перешла дорогу и выхватила у Хэмиша телефон.
— Да? — бросила Луиза в трубку и тут же об этом пожалела, потому что это был Джексон Броуди, а потом она нагрубила ему еще больше, наказывая его за испытанное ею от звука его голоса удовольствие.
— Я просто хотел спросить, слова «Реальные дома для реальных людей» что-нибудь для вас значат?
— Что?
— Реальные дома для…
— Я слышала. Продолжаете вынюхивать, да? «Реальные дома для реальных людей» — это слоган «Жилья от Хэттера», их головной офис в Эдинбурге, семейный бизнес. Грэм Хэттер — большая шишка в Шотландии, бизнесмен-миллионер и так далее. Я живу в доме от Хэттера. Это груда дерьма. Мой дом грызут белки.
Она дождалась, пока Арчи с Хэмишем развалятся в гостиной с завтраком и Эм-ти-ви, глухие ко всему за пределами собственного идиотского мирка, и проскользнула в комнату сына. Ударила по клавише пробела на клавиатуре задремавшего компьютера, и на экране возникла страница текста. Она прокрутила текст вниз и прочла: «Знаешь, Берти, всегда помни, что богатые люди — не такие, как мы».
«Знаю, мисс. У них больше денег». Рассказ или роман. Арчи пишет роман? Ага, а на горе рак свистит. Даже если бы Арчи писал роман, то в нем была бы гибель мира от рук киберроботов, разбавленная щедрой порцией податливых секс-кукол. Она зашла в «Мои документы». Роман был на компакт-диске. Точно не Арчи, кроме него, на диске была переписка Алекса Блейка, судя по всему отвечающего на письма поклонников. Еще переписка с того же адреса от Мартина Кэннинга. И несколько глав рукописи — романа — под названием «Смерть на Черном острове». Вот что Арчи с Хэмишем читали вслух вчера вечером. «Знаешь, Берти, по-моему, тут все сложнее, чем кажется на первый взгляд».
И тут ее осенило: Алекс Блейк — ведь так зовут того парня, в доме которого убили Ричарда Моута. Его настоящее имя Мартин Кэннинг — или наоборот? Ее сын, ее
Глория придавала утреннему пламени в садовой жаровне символическое значение — погребальный костер для старой Глории (жены Грэма) и факел будущего для Глории новой (его вдовы). Она представляла себя восстающей из пепла, как феникс, и была разочарована, что ее гардероб горел так скромно, пусть это была всего пара вечерних платьев — дорогих, от известных модельеров, которые она надевала на корпоративные приемы с танцами. Глория с неловкостью представила себя во всех тех бальных залах, где перебывала за последние тридцать девять лет, как она вышагивает нетвердой походкой, овца овцой, тело затянуто в сверкающий панцирь расшитого стеклярусом платья, а маленькие ступни («поросячьи копытца», как их называл Грэм) затолканы в неудобные туфли.
Потому что
Огня было меньше, чем дыма, поэтому она бросила в жаровню кусок растопки и стала смотреть, как язычки зелено-голубого пламени принялись лизать расшитый искусственными бриллиантами жакет-болеро от Жака Верта. Камень к камням, прах к праху. Она думала, что одежда превратится в мягкую, порошкообразную золу, но ее надежда не оправдалась.
Электрические ворота открылись и закрылись несколько раз подряд. Не знай Глория, что в подвале мастер из охранной конторы проверяет систему, она подумала бы, что на ее территорию только что просочилась толпа людей-невидимок.
Она смотрела, как дрозд вытаскивает из дерна ставшего вдруг резиновым червя. Птицы (кроме сорок) — это хорошая вещь. Даже когда они убивают других. Птицы едят червей, а черви скоро будут есть Грэма. Грэм съел немало птиц (кур, индеек, уток, фазанов, рябчиков), поэтому жизненный цикл будет завершен. С тех пор как абсолютная монархия Грэма вдруг пришла к концу, Глория не съела ничего, что могло дышать. Грэм всегда говорил, что хочет, чтобы после смерти его кремировали, но Глории было бы жаль лишить всех этих трудолюбивых созданий законного пиршества.
Наказание должно соответствовать преступлению.[246] В прошлом году она ходила в «Кингз» на «Микадо». Ей очень нравились оперетты Гилберта и Салливена, по крайней мере самые известные из них. Некоторые вещи очевидны: например, человека, запинавшего собаку до смерти, нужно запинать до смерти, а еще лучше, если это сделают собаки, но это было бы невозможно: собачья анатомия не позволяет им пинаться. И если вдуматься, это многое про собак объясняет. При необходимости Глория была бы рада сама его запинать. Но Грэм — какое наказание подойдет для него?
Может быть, его нужно заставить целый день сидеть (или стоять, как клерки в викторианские времена) в душном офисе без окон и лопатить бесконечные кипы бумаг — заявления о страховых выплатах, деклараций по НДС, налоговые декларации, гроссбухи с двойной бухгалтерией, — каждую из которых он должен аккуратно и правильно заполнить от руки. Или, еще лучше, пусть до скончания века стоит день и ночь и считает чужие деньги без разрешения прикарманить ни фартинга. Глория скучала по фартингам, самым мелким монеткам с маленькой птичкой.
Она в последний раз ткнула жаровню. Может, Грэма все-таки стоит кремировать, чтобы он уж точно не вернулся обратно.
В газете (ей нужно отказаться от подписки на все эти газеты, нездоровое это дело) была статья про судебное разбирательство: подросток проник в дом престарелых, украл из комнат кошельки и часы, а потом вытащил из клетки попугайчика одной старушки, обмотал скотчем и выбросил из окна — с пятого этажа. И это в цивилизованном мире! С каким удовольствием она обмотала бы скотчем
Поднявшись в спальню, Глория открыла гардероб, отодвинула в сторону черный пластиковый мешок с двадцатифунтовыми купюрами и вытащила почти не ношенный велюровый «костюм для отдыха», который когда-то засунула поглубже, потому что Грэм тут же окатил его презрением, заявив, что она в нем похожа на помидор-гигант. Она посмотрела на свое отражение в огромном зеркале встроенного шкафа. Да, правда, немного похоже на помидор и задница просто огромная, зато ее матронистой груди и живота, как у игуаны, практически незаметно, к тому же костюм был удобным и даже стильным, она была в нем этакая спортивная миссис Санта-Клаус. Грэму не нравилось, если она употребляла слова вроде «жопа», он считал, что женщина должна быть «леди», как его собственная мать Берил, которая — прежде чем ее мозг превратился в губку — всегда называла собственный зад
«Жопа, жопа, жопа», — сказала Глория отражению своей филейной части. В красном велюре было мягко и уютно, наверное, именно так чувствуют себя в своих одежках младенцы. Она надела кроссовки, купленные для занятий в группе «Стильные пятьдесят», все еще девственно-чистые. Спускаясь по лестнице, она ощутила легкость в ногах, словно готовность к чему-то. К побегу.
Глория вздохнула. Вечно ноющая секретарша Грэма, Кристина Теннант, снова стенала на автоответчик: «Грэм, вы здесь очень нужны!»
Глория сняла трубку и ответила:
— Кристина, я могу вам чем-то помочь? — придавая голосу деловой тон женщины, которая носила высокие каблуки и обуженные костюмы, а не сползла с барного стула, чтобы по-собачьи последовать за будущим мужем.
— Здесь снова был отдел по борьбе с мошенничеством, — сказала та. — Они хотели допросить Грэма. Он ведь не в Тёрсо, правда? — добавила она, и в ее голосе было больше грусти, чем горечи. — Он нас всех предал, правда? Он сбежал, и нам теперь одним все расхлебывать.
— Я не знаю, Кристина.
Она повесила трубку. Ей было почти жаль Кристину — столько лет преданной службы, и ничего взамен. Может, послать ей цветы или корзину фруктов? Получить корзину фруктов — всегда приятно.
Мастер из охранной компании неожиданно вынырнул из подвала, словно крот.
— У вас что-то с датчиками на воротах, — заявил он с избыточной, по мнению Глории, театральностью. — Мониторы и кнопки тревожной сигнализации я наладил, а на остальное у меня с собой нет запчастей. Не понимаю, что случилось с этими датчиками.
Он был маленького роста, с обычными комплексами низкорослых мужчин. Напыщенно вытянувшись во весь рост, он спросил у Глории:
— Вы не впускали внутрь никого подозрительного?
— Зачем мне пускать внутрь кого-то подозрительного? — Она была озадачена.
Явно не удовлетворившись этим ответом, он пообещал, что вернется позже, и важно, словно петух, зашагал по садовой дорожке. Ему навстречу прыгала малиновка — человек и птица не обратили друг на друга никакого внимания. Дорожку окаймляли однолетние декоративные растения — львиный зев и шалфей, совсем не во вкусе Глории, но Билл был старомоден, и ей было неудобно просить его устроить у нее в саду что-нибудь более авангардное. Если бы она собиралась и дальше жить в этом доме, она посадила бы арки из роз и жимолости. Но оставаться она не собиралась.
В ноздри Глории ударил аромат крепкого кофе, и она пошла за этим ароматным шлейфом, как парень из старой рекламы «Бисто»,[247] обратно в дом. Он привел ее на кухню, где за столом сидела Татьяна, курила и читала газету. Она постучала по заголовку («УБИЙСТВО КОМИКА — ШИРОКОМАСШТАБНЫЙ РОЗЫСК») крашеным ногтем и заметила:
— Вокруг столько плохих людей.
Татьяна спала и завтракала в практичной пижаме Глории, но теперь переоделась в нечто более изысканное. На ней были элегантные туфли «от Марка Джейкобса», как она заявила, вытягивая ногу, чтобы полюбоваться, простые черные брюки и блузка из набивного шелка, «Прада», — она погладила ткань.
— В Прада — истина, — добавила она, выдыхая дым в потолок. — Я знаю много истин, Глория.
— В самом деле? Тогда тебе надо быть осторожной.
Когда вчера вечером Татьяна зашла в подвал, у Глории чуть не остановилось сердце.
— Я думала, ты умерла, — сказала она ей, на что та рассмеялась:
— Это еще почему? Кстати, парадная дверь не заперта. Кто-нибудь может убить тебя в твоей постели, Глория.
— Я —
Глория вместе с ней поднялась по лестнице и зашла в кухню, где принялась рыться в ящиках в поисках свечей и спичек. Но не успела она ничего найти, как дали свет.
— В газетах писали, что полиция ищет якобы утонувшую девушку с сережками в виде распятия.
— А, это, — откликнулась Татьяна. — Это не я.
— А кто?
— Глория, ты мне не позвонила. — Татьяна проигнорировала вопрос, и ее рот скривился в разочарованной гримаске.
— Я не знала, что должна была тебе позвонить.
— Я дала тебе номер.
В свое время Глория многим давала свой номер и даже не думала, что кто-нибудь из них ей перезвонит. Татьяна принялась рыскать по кухонным шкафам в поисках съестного, и Глория усадила ее за стол и поджарила им обеим по сэндвичу. Покончив с сэндвичем, Татьяна закурила сигарету и очистила себе мандарин. Глория никогда не видела, чтобы кто-нибудь ел фрукты и курил одновременно. Татьяна затягивалась с таким удовольствием, что Глория попыталась вспомнить, зачем она бросила это дело. Вроде из-за беременности, но, если честно, разве это такая серьезная причина?
— У Грэма есть любовница, — сказала Глория.
— А, да, Мэгги. Она — сука. Он собирается тебя бросить.
«Дело сделано? Ты избавился от Глории? Старая кошелка свалила?» Он не собирался ее убивать, просто бросить, какое облегчение.
— Ему жизни на это не хватит.
Татьяна потеряла интерес к разговору, потянулась, зевнула и заявила:
— Мне пора спать.
И Глория устроила ее в бывшей комнате Эмили, где та храпела всю ночь, словно сержант, чтобы потом проснуться и потребовать сэндвичей с беконом «и солеными огурцами. У тебя есть соленые огурцы?».
— Только «Бренстон», — ответила Глория.
Не каждый день к тебе в дом из ниоткуда вваливается странная русская доминаторша. Глория пошла за Татьяной в гостиную, где ту явно заинтересовали предметы декора, — муркрофт удостоился одобрения, а страффордширские статуэтки — нет, особенно пара молочников тысяча восемьсот пятидесятого года в форме коровы, которые она обозвала «мерзостью». Она рассматривала ткань, из которой были сшиты шторы, нюхала цветы, проверяла, насколько удобны кресла. Глории было интересно, воет ли она на луну в полнолуние.
Потом Татьяна заигралась с пультом дистанционного управления системы «Банг-энд-Олуфсен», особенно ей нравилась кнопка, включавшая и выключавшая свет, и вдруг замерла перед зеркалом, рассматривая собственное отражение. Потом она взяла яблоко из вазы с фруктами и, поедая его (очень громко), перебрала все радиостанции, остановившись только, чтобы прибавить звук на песне Селин Дион «Мое сердце будет биться».[248] «Отличная песня», — сказала она.
Глория следила за ней как завороженная. Она словно попала в клетку к неугомонному и своевольному зверю. Татьяна была чужеродным элементом во всех смыслах. Если разрезать ее ножом (хотя, вероятнее, все произошло бы с точностью наоборот), внутри наверняка оказались бы строганина, дымный черный чай и ржавый привкус крови. Чужой.
В конце концов Татьяна одним махом встала с дивана и выдохнула во все легкие, словно собиралась умереть со скуки. Один за другим она изучила свои ногти, прежде чем перевести взгляд на Глорию и сказать:
— О’кей, Глория. Заключим сделку?
Глория никогда в жизни не заключала сделок. Она стояла у застекленной двери и наблюдала за огромным лесным голубем, похожим на грузовой самолет, вразвалку шествовавшим по газону. Она обернулась и посмотрела на Татьяну, еще один образчик дикой природы, как та лежит на диване и переключает каналы в телевизоре.
— Сделку? Какую сделку?
«Писатели-детективщики на обед» — словно аудитория собирается их съесть. Весь «обед» — кофе и сэндвичи, которые подавались бесплатно в баре за большим шатром. Писатели были развлечением. Танцующими медведями. Когда-то медведей учили танцевать так: ставили медвежат на горячие угли. Вот она, человечность. В Петербурге Мартин видел медведя — простого, не танцующего. Он был при хозяине и гулял на поводке — бурый мишка величиной с большую собаку, на маленьком пятачке-газоне рядом с Невой. Некоторые фотографировали его и потом давали хозяину деньги. Мартин решил, что тот именно для этого и завел медведя — чтобы делать деньги, в Петербурге все пытались делать деньги, учителя без пенсий торговали книгами, скрюченные бабули — вязаньем, девушки — своим телом.
Чтения проходили под председательством сухопарой дамы, чьи полномочия на эту роль были не совсем понятны, но которая, представляясь публике, заявила, что она «огромная поклонница жанровой прозы» и «какая замечательная привилегия — провести время обеда с такими непохожими друг на друга писателями». Хлоп, хлоп, хлоп — она повернулась к ним, воздела руки, а потом сделала короткий поклон-реверанс а-ля гейша.
Кроме Мартина, на сцене было еще два писателя. Американка по имени Э. М. Уотсон была в книжном турне, «пытаясь выйти на британский рынок», и писала энергичные, резкие книги про серийных убийц. Мартин представлял ее педантичной и суровой, в черном с головы до ног, похожей на выпускницу Гарварда, а она оказалась слегка неряшливой блондинкой из Алабамы, с желтыми зубами и довольно сентиментальным выражением лица. Во время разговора она прикрывала рот рукой, и Мартин подумал, что это из-за желтых зубов, но она повернулась к нему и сказала: «Я не хочу открывать рот, им не понравится мой акцент», что прозвучало скорее как:
Их маленькое трио завершал Дугал Тарвит, северянин, можно сказать, сосед Нины Райли, который писал «психологические триллеры», основанные на преступлениях, совершенных в реальной жизни. Мартин как-то попытался прочесть пару его книг, но его оттолкнуло то, что в них практически не было действия.
Шатер был набит битком. Мартин считал, что зрителями двигал корыстный расчет — бесплатная еда и три писателя по цене одного, но перед самым началом до него вдруг стало доходить, что предметом их интереса был
Э. М. Уотсон наклонилась к нему и спросила:
— Алекс, милый, с вами все в порядке?
Мартин уверил ее, что с ним все в порядке.
— На самом деле меня зовут Мартин, — добавил он.
Интересно, как называет себя Э. М. Уотсон? Ведь не «Эм» же?
— Нет, — рассмеялась она. — Я — Элизабет Мэри, «две королевы по цене одной», как говорила моя мама, но все называют меня Бетти-Мэй.
— Боже, — пробормотал Дугал Тарвит, — я как будто попал в долбаные «Стальные магнолии».[249]
Тарвит, развалившийся в кресле, будто апатичность и плохая осанка были признаками мужественности, явно презирал своих коллег — Э. М. Уотсон за то, что она женщина, а Мартина за то, что тот пишет «старомодное дерьмо», слова, которые за следующие шестьдесят угнетающе агрессивных минут он успел выдать ему в лицо. («Ого, похоже, мы обнажили скальпели», — изрекла сухопарая дама, нервно стреляя глазами по сторонам, словно в поисках пути отступления из шатра.)
— Я думала, будут обычные чтения, — прошептала Э. М. Уотсон Мартину. — Я не ожидала, что мы будем что-то обсуждать.
— Мы и не должны были, — прошептал он в ответ.
Дугал Тарвит бросил на них свирепый взгляд. Мартин пожалел, что отказался от предложения Мелани подняться на сцену вместе с ним. В перепалках ей цены не было. Пустозвон Дугал не смог бы с ней тягаться. Язык у нее был острый как бритва, а окажись этого недостаточно, она голыми руками забила бы его насмерть.
— Он просто завидует, — прошептала Мартину Бетти-Мэй. — Ведь вы оказались замешаны в настоящем убийстве.
— А теперь я хотела бы, чтобы каждый из вас почитал нам минут десять, — обратилась к ним сухопарая дама, давая сигнал к началу, — а потом у ваших читателей будет время задать вам вопросы.
В основном в зале сидели женщины средних лет, как обычно и бывает на подобных мероприятиях, хотя язвительное присутствие Дугала Тарвита привлекло более молодых зрителей мужского пола. Читательская аудитория Мартина почти сплошь состояла из женщин старше его самого. Он поискал взглядом Джексона — тот стоял рядом с баром, держа спину прямо, а руки спереди, словно собирался отразить пенальти. Для полного сходства с агентом президентской секретной службы ему не хватало только черного костюма и телефона в ухе. Джексон стоял практически неподвижно, улавливая все детали происходящего, как умная овчарка, но взгляд его беспокойно бродил по комнате. У него был обнадеживающий вид человека, который знает, что делает. Мартин ощутил абсурдный прилив гордости за профессионализм Джексона. Он был то, что надо.
— Мартин, пока я на карауле, с вами все будет в порядке, — лаконично сказал ему Джексон.
Мартин подумал, что так выражаются только в кино.
Первой читала Бетти-Мэй, слишком быстро и слишком часто теряя дыхание. Бедняжку три раза прервали, дважды — зрители, попросившие «читать погромче» и «поразборчивее», и третий раз — мобильный телефон, неожиданно заигравший вступление к Пятой симфонии Бетховена.
Тарвит же, наоборот, взялся за дело с мастерством старого профессионала. Его манера читать привнесла в его книги драматическое напряжение, которое ускользнуло от Мартина на страницах. Он читал долго, намного дольше отведенных десяти минут, — Мартин исподтишка посмотрел на часы, но обнаружил на их месте пустое запястье, он никак не мог привыкнуть, что их там больше нет. Что чувствовал Ричард Моут в свои последние минуты и секунды? Об этом было невозможно думать. Зачем убийца Ричарда Моута ему звонил? Он собирается вернуться и убить его тоже? Или он хотел убить именно его и только потом понял, что убил не того человека?
У Мартина заурчало в животе — так громко, что он был уверен: это услышали все до единого. Это было уже слишком — сидеть и смотреть, как едят другие, особенно притом, что он еще ничего сегодня не ел. Бетти-Мэй сунула ему в руку мятный леденец и ободряюще улыбнулась желтозубой улыбкой.
Тарвит завладел зрителями настолько, что, когда он остановился, они все дружно вздохнули, словно хотели, чтобы он читал дальше. Пожалуйста, только не это, подумал Мартин. На сцену снова поднялась сухопарая дама и сказала:
— Дугал, это было чудесно. Повторить ваш успех будет трудно, но я уверена, что Алекс Блейк примет вызов и постарается оправдать ожидания.
Спасибо, подумал Мартин.
— Мартин, пожалуйста, покороче, — прошептала она ему.
Когда пришло время вопросов, в зале вырос лес рук. Молодые люди, наверное студенты, бегали туда-сюда с микрофонами, и Мартин подготовился к привычным вопросам («Вы пишете от руки или печатаете на компьютере? У вас есть дневная норма?»). Конечно, когда-то он был по другую сторону сцены, задавая любимым писателям те же самые вопросы. «Мистер Фолкс,[250] кто из литераторов повлиял на ваше творчество?» «Я сам был
Однако, к его ужасу, предметом хлынувшего на него потока вопросов была его новообретенная слава. «Какие чувства вы испытываете, оказавшись причастным к расследованию настоящего убийства?» — «Это повлияло на ваше творчество?» — «Правда ли, что Ричарда Моута обезглавили?» Сухопарая дама, разнервничавшись, взяла все в свои руки:
— Возможно, такие вопросы задавать некорректно, мне, правда, кажется, что нам не следует об этом говорить, потому что расследование еще не закончено. Давайте задавать вопросы о
Вопросы о
Сухопарая дама — Мартин понятия не имел, как ее зовут, и вряд ли это когда-нибудь выяснил бы — захлопала в ладоши и сказала:
— Что ж, мне очень жаль. Наше время вышло, это был такой замечательный подарок, но, если вы хотите пройти к палатке для автографов, вы можете купить книги ваших авторов здесь, и они вам их подпишут. А сейчас давайте похлопаем…
В палатке для автографов они сели за три одинаковых стола. Всякий раз, как к нему приближался страждущий читатель, сердце Мартина вздрагивало в панике и он представлял себе, как подошедший нагнется над столом, за которым он подписывает ему книгу, и ударит его ножом или выстрелит в него из пистолета. Или еще хуже — вытащит откуда-нибудь то орудие, которым расквасили череп Ричарду Моуту, и расквасит череп ему. Конечно, большинство читателей составляли дамы определенного возраста, боже, да половина из них одета в твид. «Смерть носит твид», — мрачно подумал Мартин. Подходящий заголовок для книги про Нину Райли.
Джексон стоял позади него, в той же позе телохранителя, что и раньше, и Мартин постепенно расслабился, следуя ритму событий. «Кому мне это подписать? Вам? О, так это подарок? „Клэр“ через „э“ или через „е“? „Пэм, с наилучшими пожеланиями, Алекс Блейк“. И еще одну для вашей подруги Глории? С удовольствием».
Когда очередь окончательно рассосалась и они шли обратно в «писательскую ярангу», Бетти-Мэй Уотсон поймала его за рукав со словами:
— Как насчет писателя-детективщика на обед?
Мартин не мог не заметить щетину у нее над верхней губой.
— Боюсь, ему пора идти, — сказал Джексон, хватая Мартина за локоть и решительно уводя прочь.
— Боже, — донеслось до Мартина ее бормотание, — у вас
Расследование убийства — что это значит? Занятые по горло люди. Люди с трупом на руках и фотографиями с места преступления на стене. В комнате гудит жизнь, потому что кому-то выпала смерть. Луиза всмотрелась в цветные снимки трупа Ричарда Моута, приколотые к стене в штабе расследования в Сент-Леонардсе. Полицейский участок на Хауденхолл-роуд был слишком мал для подобного громкого дела. Луиза работала в Сент-Леонардсе, когда еще носила форму. А сейчас — как будто вернулась в свою старую школу. Все одновременно и знакомое, и чужое.
— Тот еще щелбан, верно? — произнес чей-то голос, заставив ее подпрыгнуть.
Она повернулась и обнаружила позади себя Колина Сазерленда с улыбкой во всю Шотландию. Если бы он был персонажем «Чисто английского убийства», его звали бы Улыбчик Сазерленд, но в реальной жизни его обычно величали «этот мудак Сазерленд».
— Ты не меня ищешь? — спросил он с надеждой.
Луиза улыбнулась ему в ответ и сказала как бы между прочим:
— Этот парень, Кэннинг, что он за тип? Вы его подозреваете?
— He-а. Смешной чудик, по мне, так в нем есть что-то старушечье, но не думаю, что он способен на убийство.
— Значит, ты думаешь, это было ограбление? Из дома пропало что-нибудь?
— Вроде его телефон.
— И ничего больше?
— Ничего, о чем бы мы знали.
Вряд ли она может раскрыть карты настолько, чтобы спросить: «Все компакт-диски на месте?» Они бы заметили пропажу диска? Скорее всего, нет, но Мартин Кэннинг — очень даже может быть.
— А где он? Кэннинг?
— В отеле «Четыре клана», если не ошибаюсь.
У нее чесался язык: «Значит, вы не думаете, что в дом вломились два четырнадцатилетних подростка и забили жертву до смерти?» Она посмотрела на фото Ричарда Моута — его труп выглядел тошнотворно. И в этом виноват ее сын? Нет, определенно нет. Хэмиш — возможно, но только не ее малыш.
— Луиза, тебе интересно это дело? Хочешь, возьму тебя в команду? Пара наших пали жертвами гриппа. Если в Корсторфине тебе нечего делать, мы можем перевести тебя сюда.
Он на шаг придвинулся к ней, и она отступила на шаг назад. Какой ритм, скоро они фокстрот танцевать начнут.
— Нет-нет, просто любопытно.
Солгать было проще, чем сказать правду. Она вытащила из памяти первое попавшееся имя:
— Вообще-то, я искала Боба Кастерса.
— Уже несколько месяцев, как ушел наверх. Ты не знала?
— Наверх?
— На ковер к начальству.
Этот человек был ходячей загадкой.
— Умер. От сердечного приступа, — пояснил Сазерленд с ухмылкой во весь рот. — Был он, и нет его. — Он щелкнул пальцами, как иллюзионист. — Раз — и все.
Вернувшись в Корсторфин, она отправилась на поиски Джеффа Леннона и обнаружила его в укромном уголке — он сидел у себя за столом и жевал шоколадку. Луиза представила его на пенсии, разжиревшего и апатичного. Или, еще лучше, в пути наверх, «на ковер к начальству».
— Джефф, ты выяснил, кому принадлежит та «хонда»?
Джефф глубоко вдохнул через нос, словно на занятии йогой. Луиза как-то пробовала йогу, но ей все время хотелось наорать на инструктора, чтобы тот ускорил темп. Сейчас ей также хотелось наорать на Джеффа Леннона.
— Конечно, — наконец соизволил он. — Я как раз тебя искал, чтобы сказать.
Он не был похож на человека, который кого-то ищет, а уж тем более прямо сейчас.
— Фирме под названием «Провиденс-холдингс».
— Значит, не Теренсу Смиту?
Что бы это значило? То есть Джексон Броуди ошибался (или лгал), когда сказал, что Хонда был замешан в инциденте с дорожной агрессией? Или Хонда ездил на чужой машине — машине того, на кого работал? «Провиденс-холдингс».
— Никогда о ней не слышала. Тебе это название о чем-нибудь говорит?
— Нет, но я сделал тебе одолжение и нашел их в «Желтых страницах».
— И?
— Директор — некий Грэм Хэттер.
— Тот самый Грэм Хэттер?
— Собственной персоной.
— Значит, Хонда, то есть Теренс Смит, работает на Грэма Хэттера?
А Джексон сегодня утром спрашивал о «Реальных домах для реальных людей». Опять везде чертит свои чертовы «связи». Что он от нее утаил? Утаивание улик — это же
— Я поделился информацией с командой, которая расследует агрессию.
— У них целая команда?
— Да нет, так, пара шмакодявок.
Ах, сексизм, имя твое Джефф Леннон.
— Ты — звезда, Джефф. За мной должок.
— Еще бы, — весело откликнулся он. — Как там твой сынок поживает? Энди?
— Арчи. У него все в порядке.
Джексон изо всех сил сдерживал зевоту. В шатре было душно и жарко. «Они препарировали романтическую иронию», — сказала похожая на ходячий труп женщина, представлявшая сидевших на сцене-платформе писателей. Кажется, она не обращалась ни к кому конкретно. Джексон понятия не имел, о чем она. На ней была блузка с глубоким вырезом, открывавшая взгляду торчащие ключицы и поникшие груди-тряпочки. «Кто-нибудь, пожалуйста, накормите ее», — подумал он. Сохраняя бесстрастное выражение, он нарисовал в памяти груди Джулии, с которыми в последнее время так редко виделся. У Луизы Монро грудь намного меньше, это понятно и без раздевания. Но грудь у нее
И вот еще больше публики, которая явно не торопится на работу, — как так выходит, что экономика этой страны еще не рухнула? Кто здесь работает? Иностранцы и малоимущие — Марийют и София. Еще компьютерщики, тысячи прыщавых юнцов, которые никогда не выходят на солнечный свет, пиджаки в деловом центре и парочка торговок апельсинами. Ну, еще пожарные-скорая, те работают круглые сутки. Интересно, чем занимается сейчас Джулия? Он украдкой посмотрел на часы. Может,
Мартин, которому, по-честному, нужно бы лежать в темной комнате и расслабляться под музыку, с пеной у рта доказывал, что сегодня ему непременно надо явиться на книжную ярмарку, хотя Джексон никакой необходимости в этом не видел. Ему уже пришлось перекинуться словом с журналистом, который хотел взять у Мартина интервью. «Судебная процедура запрещает», — заявил он, и степень угрозы у него в голосе зашкалила за разумную отметку. Сегодня у него точно не было настроения шутки шутить.
Было понятно, что со вторника у Мартина в жизни много чего случилось. У Джексона — тоже, но Мартин выиграл у него по очкам.
— Я потерял ноутбук, когда швырнул им в водителя «хонды», — выдохнул он, когда Джексон встретился с ним у книжной ярмарки на Шарлотт-сквер.
Он показался Джексону немного сумасшедшим. Конечно, бывают сумасшедшие и сумасшедшие, и Джексон затруднялся с выбором, но опять же Мартин выражал свои мысли четко и ясно. Может быть, даже слишком четко и ясно.
— Я провел ту ночь в отеле с парнем из «пежо», потому что в больнице волновались, что у него может быть сотрясение мозга. Его звали Пол Брэдли, но оказалось, что это не его имя, что
— «Велрод»?
Джексон удивился. Откуда Мартин разбирается в пистолетах? Тем более в «велродах».
— И кто-то проник ко мне в офис по-тихому, никаких следов взлома не было, но на полу валялся конфетный фантик…
— Фантик?
— Я не ем конфет! И это после того, как выяснилось, что Пола Брэдли не существует! А ведь он был моим алиби.
— Алиби?
— В убийстве.
— В убийстве? — Джексон начинал склоняться к тому, что перед ним действительно сумасшедший.
— У меня в доме убили человека! Ричарда Моута, комика, а потом он мне звонил.
— Ничего себе. Так Ричард Моут был убит в
— Да. А потом он мне звонил.
— Вы это уже говорили.
Может ли Мартин разграничивать факты и вымысел? Он же писатель, в конце концов.
— Не он, знаю, это был не он. Убийца забрал его телефон — телефона с ним не нашли — и позвонил мне с него.
— Зачем?
— Я не знаю!
— О’кей, о’кей, спокойно.
Джексон вздохнул. Ты говоришь кому-то простую фразу из пяти слов: «Чем я могу вам помочь?» — и этим словно отдаешь в залог свою душу.
Несмотря на то что все, сказанное Мартином, казалось дикостью, в его рассказе были проблески правды. Да и кто такой он, Джексон, чтобы его критиковать? Он пытался спасти от утопления мертвую девушку, он убил собаку силой мысли. Интересно, Мартин все еще живет со своей матерью? Вообще в этом ничего такого нет, Джексон сам был бы не прочь жить с матерью, ведь у них оказалось так мало времени на совместное проживание. Нет, Мартин не жил с матерью, он жил с Ричардом Моутом, верно?
— Я не
— Мартин, вам нужно пойти в полицию.
— Нет!
— Дайте им свой номер, чтобы они могли отследить звонок.
— Нет!
Склочная оказалась троица. Он никогда раньше не слышал ни о Дугале Тарвите, ни о Э. М. Уотсон. Да что там, он и об Алексе Блейке узнал только вчера вечером. По пути на книжную ярмарку он заскочил в книжный магазин и пролистал одну из книжек «Алекса Блейка» в магазинной кофейне. Совершенно пресная писанина, изображающая ретроутопическую Британию, кишащую аристократами и лесниками, где никто никогда не занимался сексом (Мартин, с его бесполой манерой себя держать, сошел бы там за своего). На фоне этих нелепых декораций убийства совершались чуть ли не в белых перчатках, а трупы выглядели безобиднее некуда — такое хорошо смотреть по телевизору в воскресенье вечером, все равно что наслаждаться горячей ванной или кружкой какао. Крепостные и не думали бунтовать, они были вполне счастливы в своих цепях, а зловонному духу смерти было не под силу испортить изысканно благоухавший вереском воздух над головой Нины Райли. «Не ходите туда, мисс Райли, — сказал проводник, — юной девушке такое видеть не подобает».
У Нины Райли был закадычный дружок-помощник. Как у всех. Этакий Робин для бэтменши. «Берти, я нашла что-то важное. Ты мне нужен». Ему вспомнился тот парень, Берт, лучший друг его брата Фрэнсиса. Оба были сварщиками, оба играли в регби. На похоронах Фрэнсиса Берт сломался — и это было единственное, что запомнилось Джексону с похорон брата, — плачущий у могилы Берт, безобразные мужские рыдания, вырвавшиеся у настоящего мачо, последний раз плакавшего еще в младенчестве. Фрэнсис покончил с собой, грубо и походя, — Джексон понял потом, что такая манера была присуща его брату во всем. «Глупый ублюдок, вот ты кто, Фрэнсис!» — гневно прокричал Берт гробу, когда тот опускали вниз, пока двое парней не оттащили его от разверстой могильной утробы. Фрэнсис никогда не был «Фрэнком» или «Фрэном», к нему всегда обращались полным именем, это придавало ему достоинство, которого он, вероятно, так и не успел по-настоящему заслужить.
Похорон сестры Джексон не помнил, потому что не пошел на них, оставшись с соседкой. Миссис Джадд. Он уже сто лет не вспоминал миссис Джадд, закопченный запах ее гостиной с обитым плюшем диваном, ее золотой зуб, придававший ей ухарско-цыганский вид, хотя ее жизнь ничуть не отличалась оригинальностью, — дочь шахтера, жена шахтера, мать шахтера.
Джексон был полностью одет для похорон Нив, он помнил тот черный костюм из дешевого сукна, которого не видел ни до того дня, ни после, но, когда пришло время выходить, он просто не смог, молча замотав головой в ответ на отцовское: «Пора, сынок». Фрэнсис сказал грубо: «Брось, Джексон, потом будешь жалеть, что не пошел и не попрощался с ней как следует», но Джексон никогда не жалел о том, что не пошел на те ужасные похороны. Но Фрэнсис был в чем-то прав: Джексон так и не попрощался с Нив как следует.
Ему было двенадцать лет, и до того раза он еще ни разу не надевал костюм, и прошли годы, прежде чем он надел его снова, потому что похороны Фрэнсиса парадной одежды не удостоились. Из того дня он запомнил только тот неудобный костюм и то, как он сидел за миссис-Джаддовым кухонным столиком с потрепанной огнеупорной столешницей, истыканной сигаретами, и ел размороженный пирог с курицей. В памяти застревают странные вещи. «Берти, это не несчастный случай, это убийство!»
Сидя в кафетерии, он ждал, что кто-нибудь подойдет к нему и с саркастической ухмылкой спросит, собирается ли он покупать эту книгу или будет сидеть здесь весь день и читать ее даром, но потом понял, что никому нет до этого дела и, будь на то его воля, он может просидеть здесь целый день в компании тошнотворного латте и еще более тошнотворного кекса с голубикой и бесплатно прочитать весь опус Алекса Блейка. Продавцов все равно нет.
Джексон никогда не увлекался художественной литературой, за исключением редких шпионских романов или триллеров, прочитанных в отпуске. Он предпочитал книги, основанные на фактах, они давали ему ощущение, что он узнает что-то новое, даже если он почти сразу же это забывал. Он сомневался, есть ли смысл в том, чтобы читать романы, а подобные мнения обычно держат при себе, иначе сойдешь за филистера. Может, он и есть филистер. Джулия обожала читать, у нее всегда был с собой какой-нибудь роман, но опять же вся ее профессиональная жизнь была построена на вымысле какого-нибудь толка, тогда как его профессиональная жизнь была построена на фактах.
С искусством у него тоже не складывалось. Весь этот непонятный импрессионизм никак не обретал для него смысла, он пялился на бесконечные водяные лилии и думал: «Ну и что?» А при виде полотен на религиозные темы он чувствовал себя как в католической церкви. Он любил предметное искусство, картины, рассказывавшие историю. Ему нравился Вермеер с его спокойными интерьерами, выражавшими близкую ему по духу обыденность, с застывшими в вечности секундами, потому что жизнь — это не сонмы Мадонн и водяных лилий, жизнь — это то, что повторяется изо дня в день: вот женщина льет молоко из кувшина, вот мальчик сидит за столом и ест пирог с курицей.
Про Тарвита сразу было ясно, что он высокомерный болван, а Э. М. Уотсон (и что это за имя?) — ходячее недоразумение, то ли неудавшаяся женщина, то ли трансвестит. Трансвеститы были для Джексона загадкой, он никогда в жизни не надевал на себя предметов женского туалета, если не считать одного случая, когда на прогулке ему пришлось одолжить у Джулии кашемировый шарф и он всю дорогу мучился от его надушенной мягкости у себя на шее. Мартин, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно сигналов, которые слала ему Э. М. Уотсон. Этот парень будто и вправду дал обет безбрачия, словно какой-нибудь викарий или монах. Э. М. — Эвелина Маргарит или Эдвард Малькольм? Без разницы, с Мартином Э. М. обломается.
Джексон чувствовал себя немного глупо в «подписной палатке», стоя позади Мартина, точно секретный агент. Книжная ярмарка являла собой скопище палаток и немного напомнила военный полевой лагерь. Ему вдруг вспомнился запах цирка из прошлой ночи, знакомый травяной дух под натянутым куполом. Сумасшедшая русская бандитка, приставившая нож к его горлу.
Всякий раз, когда к нему подходил новый человек, Мартин нервно поднимал взгляд, словно ждал неизвестного убийцу. Джексон не мог понять, зачем он пошел на это мероприятие, если так боится. «Я не собираюсь прятаться, — заявил Мартин. — Страху надо смотреть в лицо». Джексон же был уверен, что страха лучше всего избегать. Иногда быть доблестным означает быть осторожным.
— И это несмотря на то, что вы считаете, будто за вами кто-то охотится? Тот, кто украл телефон Ричарда Моута, кто проник к вам в офис?
— Нет, это не он, — возразил Мартин. — Это вселенская справедливость.
— Вселенская справедливость?
Тон у Мартина был такой, словно речь шла не об абстрактном понятии, а об одушевленном существе, попутчике Четырех Всадников Апокалипсиса.
— Я совершил преступление. И теперь должен понести наказание. Око за око.
Джексон попытался его подбодрить:
— Бросьте, Мартин, разве Ганди не сказал: «Око за око, и весь мир ослепнет»?
Ну, или что-то в этом роде. Он видел похожую надпись на чьей-то футболке на демонстрации за ядерное разоружение в восьмидесятых, где в качестве полицейского наблюдал за порядком. В прошлом году Джулия заставила его пойти с ней на антивоенный марш. Его мир и впрямь встал с ног на голову.
— Мне очень жаль, что я вас в это втянул. Спасибо за все, что вы для меня делаете.
Джексон был вовсе не против продолжать в том же духе. Все это мало чем отличалось от настоящей работы, и он делал что-то, а не просто слонялся туда-сюда (хотя весь рабочий процесс сильно это напоминал). Он не очень любил заниматься личной охраной, но ремесло телохранителя он знал — пришлось поработать в свое время.
— Мартин, пока я на страже, с вами ничего не случится.
Мартин просиял.
Интересно, что за «преступление» он совершил? Припарковался на автобусной стоянке? Написал дрянной роман?
Мартин справлялся на отлично, подписывал книги и вежливо улыбался. Джексон показал ему большой палец, чтобы его подбодрить. Потом он обернулся, и вот, нате вам, она снова рядом.
— Господи Исусе, — пробормотал он. — Может, хватит уже?
Он поискал взглядом нож, но то, что он его не увидел, не значило, что у нее его не было. В предыдущей жизни, при прежнем режиме, она наверняка была шпионкой (или наемной убийцей, чего уж там). Может, и сейчас тоже.
— Ну что, чокнутая русская, как дела?
Она пропустила это мимо ушей и без всякого вступления протянула ему фотографию. На фотографии была девушка на фоне волнореза. «Поездка в Сент-Эндрюс», — сказала чокнутая русская. Ему нельзя так ее называть. Она говорила… Как же это было? «Спроси Джоджо». Вряд ли. Это имя для работы.
— Как твое настоящее имя? — У Джексона был пунктик насчет настоящих имен. — Меня зовут Джексон Броуди.
Она пожала плечами:
— Татьяна. Это не секрет.
— Татьяна?
Ей больше подходило Титания. Он видел фотографии Джулии в роли Королевы фей в студенческой постановке «Сна в летнюю ночь» — босая, почти голая, удивительные волосы распущены и украшены цветами. Девушка-дикарка. Жаль, что они тогда не были знакомы.
— Да, Татьяна.
— А эта девушка на фотографии?..
— Лена. Ей двадцать пять.
На снимке было солнечно, ветер развевал волосы девушки в разные стороны, и в ее ушах можно было разглядеть крошечные распятия. Его русалка. Она была удивительно похожа на Татьяну, разве что глаза подобрее.
— Все говорят, что мы похожи, как сестры.
Джексон понял, что Татьяна не очень дружит с прошедшим временем. Это держало умершую девушку в настоящем, где ей больше не было места. Он подумал обо всех фотографиях умерших девушек, увиденных за свою жизнь, и его снова придавила свинцовой тяжестью грусть. У Джози был альбом с фотографиями, документирующими жизнь Марли с самого ее рождения. Однажды они все превратятся в пыль, или, может, кто-то найдет парочку на блошином рынке, или дворовой распродаже, или где-то еще, что там у них в будущем будет, и почувствует ту же тоску по незнакомой, позабытой жизни. Татьяна ткнула его локтем в синие от ушибов ребра и прошипела:
— Не отвлекайся.
— Откуда у нее эти распятия?
— Она купила их в ювелирном магазине в «Сент-Джеймсе». Одни для себя, одни для меня, в подарок. Она верит в Бога. Хороший человек. Встречается с плохими людьми.
Она закурила сигарету и уставилась вдаль, словно смотрела на что-то едва различимое.
— Очень хороший человек.
Парень в футболке с эмблемой книжной ярмарки увидел сигарету и рванул к ней. Она тормознула его взглядом, когда ему оставалось до нее двадцать шагов.
— Я нашел ее, — сказал Джексон. — Я нашел твою подругу Лену и снова потерял.
— Знаю. — Она забрала у него снимок.
— Вчера ночью ты сказала не лезть не в свое дело, — заметил он. — Но вот ты опять здесь.
— Девушка не может передумать?
— По-моему, Теренс Смит хочет тебя убить, потому что ты знаешь, что случилось с Леной, я прав? Это он ее убил?
Татьяна швырнула сигарету в траву. Парень в футболке с эмблемой книжной ярмарки, круживший за пределами досягаемости ее каменящего взгляда, бросился вперед и подобрал дымящийся окурок. Судя по его виду, он принадлежал к тому типу людей, которые бросаются на гранату, чтобы спасти других.
— Откуда Теренс Смит узнал мое имя? — спросил Джексон.
— Он работает на плохих людей, а плохие люди все могут. У них есть связи.
Джексона такой расплывчатый ответ не устроил.
— Где мне его найти?
— Я тебе уже говорила, — сердито заявила она. — «Реальные дома для реальных людей».
Она наклонилась к нему — довольно пугающий жест — и вперила в него зеленый взгляд. «Мистер Броуди, ты — глупец».
— Расскажи мне все. Лену убил Теренс Смит?
— Пока-пока.
Она помахала ему на прощанье. Оказывается, махать на прощанье тоже можно с сарказмом. И она исчезла, смешавшись с возбужденной толпой книголюбов.
Джексону удалось вырвать Мартина из сомнительного плена Э. М. Уотсон.
— Ей больше нравится «Бетти-Мэй», — прошептал ему Мартин.
— Правда?
Джексону вдруг пришла в голову мысль:
— Мартин, у вас же есть машина?
Машина Мартина стояла там, где он ее оставил накануне утром, — на улице перед его домом. Подъездная дорожка была перетянута желтой лентой с надписью «Место преступления», и было видно, как полицейские, кто в форме, кто в штатском, то входят в дом, то выходят обратно. Джексону захотелось узнать, опознали ли его вчера у цирка, — вряд ли, конечно, но на всякий случай от длинной руки закона стоит держаться подальше. Мартин, судя по всему, испытывал те же чувства и, как преступник, прятал лицо за риелторской газетой, которую Джексон только что подобрал поблизости. Если Мартину действительно звонил убийца Ричарда Моута, то он скрывает улики, и теперь Джексон стал его соучастником. Он подумал, сколько уже накопил против себя обвинений, и вздохнул.
Он подумал о Марийют и ее розовой униформе. «Горничная, моя подруга, нашла убитого мужчину в доме, где мы убираем». И вот он, этот дом. Снова «Услуги». Куда бы Джексон ни поворачивал, он всюду натыкался на их широко раскинутую сеть. Для вас — связь, для меня — связь. Что Мартин о них знает?
— Милые женщины, — ответил тот, — хорошо делают уборку. Ходят в розовом.
— Как вы с ними расплачиваетесь?
— Отдаю наличными экономке. И всегда оставляю им на чай.
— И никто из них… как бы лучше выразиться? Никто из них никогда не предлагал вам других услуг?
— Да нет. Хотя одна милая девушка по имени Анна как-то предложила разморозить холодильник.
— Верно. Я поведу?
Мысль о том, чтобы сесть за руль, внезапно вернула Джексону кураж. Машина Мартина была не ахти какая, «опель-вектра», но у нее было четыре колеса и двигатель.
— Нет-нет, не стоит, — вежливо отказался Мартин, словно делая Джексону одолжение, ну надо же, залез на водительское сиденье и завел мотор.
Машина тронулась с места, подпрыгивая, как кенгуру.
— Поосторожнее со сцеплением, — пробормотал Джексон.
Вообще-то, он не собирался говорить этого вслух, за рулем двух водителей быть не может, о чем в свое время ему постоянно твердила его бывшая жена. Мужчины — бесполезные создания, а вот женщины — богини, пусть даже об этом мало кто знает.
— Извините, — откликнулся Мартин, чуть не задев курьера на велосипеде.
Джексон уже начал придумывать, как бы отобрать у него бразды правления, но потом решил: пусть тот почувствует, что может хоть как-нибудь что-нибудь контролировать.
— Кстати, куда мы едем? — спросил Мартин.
— Покупать дом.
— Покупать дом?
— Ну,
— «Реальные дома для реальных людей». Я смотрел один такой, но мне не понравилось качество. Мне вообще новые микрорайоны не нравятся.
Он занервничал: а вдруг Джексон живет как раз в таком новом микрорайоне и обидится на его слова, но тот согласился:
— Мне тоже. Мы не будем присматривать дом
— Извините.
— Прекрасная комната, в самый раз для семьи.
Женщина, водившая их по «Брикрофту», заколебалась. Мартин подумал, что они с Джексоном не похожи на семью. На нагрудной визитке у нее было написано «Мэгги», а одета она была как сотрудница турагентства, в небесно-голубой костюм с пестрым галстуком. Ему захотелось завести себе такую визитку с именем «Уильям» или «Саймон» — что угодно, только не «Мартин». Как, однако, просто сменить личность.
— Прекрасно, — с каменным лицом согласился Джексон.
Комната выходила на северную сторону, и весь свет из нее словно выкачали. Мартин затосковал по своему дому. Вернется ли он обратно, когда полиция покончит со всем этим, и проведет остаток жизни с привидением Ричарда Моута? Удастся ли дом продать? Возможно, ему стоит нанять эту Мэгги, он представил, как она говорит потенциальным покупателям: «Это гостиная, прекрасная комната, в самый раз для семьи, а вот на этом месте Ричарду Моуту вышибли мозги».
— Конечно, дома «Хэттера» покупают самые разные люди, — сообщила Мэгги. — Не обязательно семейные. Да и что такое семья в наше время? — Она нахмурилась, будто бы всерьез задумавшись над этим вопросом. Она выглядела напряженной и взвинченной.
Они поплелись вслед за ней вверх по лестнице.
— На какой бюджет вы рассчитываете? — поинтересовалась она через плечо. — Потому что «Уэверли» просторнее, и сад у него побольше; конечно, «Брикрофт» — тоже очень хороший вариант, здесь очень удачная планировка.
— Обманчивая теснота, — пробормотал Джексон.
— А это — основная спальня, — гордо объявила Мэгги, — со встроенной мебелью, само собой.
Мартин присел на кровать. Ему хотелось лечь и уснуть, но вряд ли здесь это можно.
— Что ж, спасибо, Мэгги, — сказал Джексон, спускаясь на первый этаж, — теперь нам будет о чем подумать.
Она буквально сдулась от разочарования, поняв, что сделка сорвалась.
— Пойдемте в наш вагончик, и я запишу ваше имя.
Снаружи свет бил в глаза. Микрорайон расположился в низине между двумя холмами, где была странная акустика: постоянно слышался грохот с автострады, хотя самих машин видно не было. У двери вагончика стоял горшок с пыльной красной геранью, единственный признак органической жизни. Мимо проехал трактор. Микрорайон еще вовсю строился, хотя половина домов уже обзавелась хозяевами. Внутри вагончика оказалось несколько жестких стульев, и Мартин пристроился на одном из них. Он очень устал.
— А вас зовут?..
— Мэгги, — получил Джексон в ответ.
— Дэвид Ластингем, — без запинки выдал Джексон.
— А ваш партнер? — спросила она, кивая на Мартина.
— Алекс Блейк, — устало ответил тот.
Это было его имя, он имел на него право, а вот Джексон вряд ли имел право называться Дэвидом Ластингемом.
— И ваш телефонный номер?
Джексон тут же отчеканил номер. Он его выдумал или нет?
— Да, кстати, — как бы между прочим обратился Джексон к Мэгги. — Мы с Терри Смитом давние приятели, не подскажете, где мне его найти? Будет здорово обменяться новостями и все такое.
Лицо Мэгги передернулось от неприязни.
— Понятия не имею, где сейчас Терри Смит.
У нее зазвонил мобильный, и она вытащила его из недр сумки, сказав:
— Извините, я на минутку, — и вышла наружу.
Она говорила громче обычного, судя по всему из-за плохого сигнала, и каждую минуту переспрашивала: «Ты все еще там?» Он слышал ее слова: «Вроде бы он в Тёрсо. Знаю, мне тоже не верится. По-моему, он наобещал мне с три короба и бросил».
Пока она говорила, ее лицо сникло. Она закончила разговор и промокнула глаза.
— Она идет обратно! — прошипел Мартин Джексону.
Когда она вошла в вагончик, ее маска тоже вернулась на свое место, а Джексон углубился в брошюру с фотографиями домов «Жилья от Хэттера» на продажу.
— Они все такие красивые, — сказал он. — Прямо не знаю, как будем выбирать.
Он вздохнул и покачал головой. Актер из него никакой.
— Итак, — повернулся он к Мартину, — Робин, к бэт-мобилю.
— По-моему, здесь, — сказал Мартин, затормозив у широко распахнутых электронных ворот.
Они приехали в Грейндж, по адресу, который Джексон украл из картотеки Мэгги. «Провидение» — гласила табличка на воротах.
— Кто здесь живет? — спросил Мартин.
— Грэм Хэттер. Владелец «Жилья от Хэттера». Теренс Смит работает на него, значит, Грэм может знать, где его найти.
— А кто такой Теренс Смит?
— Долго рассказывать.
Мартин подумал, что время у него
— Вы идите, а я подожду здесь. — Он зевнул.
Наверное, тот коктейль с «Айрн-брю», которым его напоил мнимый Пол Брэдли, навсегда изменил его обмен веществ. Только что он был на взводе до нервного тика, и вот глаза слипаются от усталости.
— Я быстро, — сказал Джексон.
Мартин порылся в бардачке, надеясь найти что-нибудь почитать. Он нашел только пачку флаерсов с рекламой шоу Ричарда — миниатюрные постеры «Комической виагры для мозгов», — которые тот, наверное, оставил в машине во вторник.
Он закрыл глаза и уже почти провалился в дрему, как вдруг услышал знакомый звук, который ни с чем нельзя было спутать. Из открытого окна соседней машины раздалась мелодия из «Робин Гуда». У него чуть сердце не выскочило. Телефон Ричарда Моута. Посреди улицы. Совсем близко. Мартин повернулся, пытаясь найти источник мелодии. Синяя «хонда» — стоит прямо позади его собственной машины. Синяя «хонда». Синяя «хонда»? Нет, вокруг ездят тысячи синих «хонд», и эта совсем не обязательно принадлежит сумасшедшему с бейсбольной битой. Мелодия из «Робин Гуда» заиграла по новой. Мартин открыл дверцу и, спотыкаясь, вылез из машины. Вокруг ни души. И тут он его увидел: он шел по аллее к дому Хэттеров, телефон прижат к уху. Это в самом деле был тот громила. И у него был телефон Ричарда Моута. Как такое могло быть, если это не он убил Ричарда? И зачем ему было убивать Ричарда, если это не водитель той «хонды», который подобрал его ноутбук, нашел его адрес и отправился в Мёрчистон убить Мартина. Мартину казалось, что из него только что выкачали всю кровь.
Мартин думал, что тот позвонит в дверь и представится, как обычно все делают, но вместо этого водитель «хонды» пересек лужайку и встал перед застекленной дверью террасы. Он закончил разговор и вытащил бейсбольную биту, снова непонятно откуда. Он поднял ее повыше, словно готовился отбить мяч в дальнюю часть поля, но вместо этого обрушил ее на дверное стекло.
Сделка состоялась. Когда Селин Дион выдавила из легких остатки воздуха, Татьяна как раз опустошила вазу с фруктами, залезла в свой бюстгальтер и извлекла из него карту памяти.
— Глория, ты знаешь, что это? — спросила она.
— Карта памяти?
— Чья карта памяти, Глория? Чья?
— Твоя? — наугад выдала Глория, подозревая, что на ней испытывают славянский метод Сократовой иронии. — Но не моя, точно.
Татьяна вручила ей карту памяти и сказала:
— Нет, Глория, она
— Поделим что?
— Все.
Книга мага. Секретные счета Грэма, все до одного на этом крохотном кусочке пластика, который Татьяна достала из кармана Грэмова костюма, пока он бился, словно вытащенная из воды рыба, на своей гигантской кровати.
— Я думала, ты делала ему искусственное дыхание, — задумчиво произнесла Глория.
Татьяна скорчила грустную клоунскую рожу. Глорию передернуло.
— Перестань.
Утром по радио передавали что-то про лошадей. Кто-то оставил несколько десятков лошадей в запертой конюшне, и все лошади умерли от голода. Глория подумала о больших карих лошадиных глазах, о «Черном Красавчике»,[251] самой грустной книге на свете. Она думала обо всех лошадях с грустными карими глазами, которых можно спасти, если у тебя много денег. Об обезглавленных котятах, попугайчиках, обмотанных клейкой лентой, искалеченных мальчиках.
— Гм, — сказала она.
Глория задумчиво посмотрела на экранную заставку со щенками колли и нажала на клавишу пробела, возвращая компьютер к жизни. Она набрала «Озимандия» и — вот так, запросто, — вошла в тайные книги Грэма.
— Откуда ты знаешь пароль? — спросила она у Татьяны.
— Я знаю все.
Глория могла бы назвать много того, о чем Татьяна, скорее всего, и представления не имела (как печь булочки, где находится архипелаг Силли, какой это ужас — стареть), но не стала себя утруждать. Ее немного тронуло то, что Грэм использовал для пароля название стихотворения Шелли. Может быть, он таки дорожил ее подарком. Или просто искал слово попричудливее.
На карте памяти Грэма было много занудных коммерческих данных:
Грэм хранил ужасающее количество писем от Мэгги Лауден, электронных любовных записочек типа «Мой милый, как прекрасно то, что у нас есть». Татьяна прочитала с тягучим вампирским акцентом, превращавшим все эти сантименты в хохму: «Ты сказал Глории о разводе? Ты
К одному из сообщений была приложена папка с фотографиями — на некоторых Грэм и Мэгги вместе, но в основном только Мэгги, Грэм снимал. Глория не смогла вспомнить, когда Грэм в последний раз снимал ее.
— Сука, — сказала Глория.
Он возил Мэгги на дамский день скачек в Йорке — мероприятие, идею которого подала сама Глория, предлагая Грэму «выбраться куда-нибудь вдвоем на денек». Мэгги с Грэмом останавливались в «Мидлторп-Холле» («Дивно красиво, милый, ты — бог»). Он купил ей розовый бриллиант — «Шикарно, шикарно, шикарно! Он такой
Его письма к ней были более прозаичны. «Новый „Айвенго“ будет в ленточной застройке, четыре спальни, встроенный гараж, мы хотим гарантировать успех продаж до начала строительства. Сделай упор на комнату для стирки белья. Это ключевой момент». На всем делались деньги, даже на любви.
Глории было отказано в розовой раковине, зато его любовница запросто получала розовый бриллиант размером с Балморал. Глория пожалела, что неминуемая теперь кончина Грэма отнимет у нее удовольствие наблюдать, как он корчится в бракоразводном суде. Половина доходов, половина бизнеса.
— Половина нуля, — сказала ей Татьяна. — Не забывай про закон «О доходах, полученных преступным путем», редакция две тысячи второго года.
Глорию почему-то не удивило, что Татьяна в курсе обновлений в системе уголовного правосудия.
— Здесь все, — сказала Татьяна.
И была права, там было все: ложные бухгалтерские отчеты, незаконные банковские переводы, подставные компании, уклонение от уплаты налогов. Деньги, которые Грэм проводил через счета «Жилья от Хэттера», не только для себя, но и для других — он отмывал деньги на заказ, стирал и скреб не покладая рук за грязный барыш, словно в этом было его призвание. Коды и пароли к банковским счетам на родине и на Джерси, на Каймановых островах, в Швейцарии. Масштаб поражал воображение. Он владел всем миром.
— Он — владелец «Услуг»? — спросила Глория, искоса посмотрев на монитор. — Вместе с Мёрдо?
— На всем можно делать деньги, Глория. Кругом только деньги и ложь. Ты старая женщина, должна бы уже знать. Двигайся! — скомандовала она.
Глория сползла со стула, и Татьяна сменила ее у компьютера, занеся руки над клавиатурой, точно пианист-виртуоз перед главным концертом в своей карьере.
Глория была заинтригована.
— Что именно ты делаешь? Переводишь деньги? На хозяйственный счет? — с надеждой добавила она.
— Если я скажу, мне придется тебя убить, — ответила Татьяна.
Это уже прямо пародия на русских. Глория засомневалась, русская ли она вообще. У нее не было никаких причин действительно быть той, за кого она себя выдает. Ни у кого нет причин быть теми, за кого они себя выдают. Люди верят словам. Они поверили, что Грэм — в Тёрсо. В будущем, которое ждало ее за тропинкой с львиным зевом и шалфеем, Глория сможет быть кем захочет.
Татьяна расхохоталась, хлопнула Глорию по руке (довольно сильно) и заявила:
— Шутка. Я перевожу их на один из швейцарских счетов. Полиция будет искать его целую вечность, еще долго после того, как заморозят остальные счета, а к тому времени мы с тобой… — она щелкнула пальцами, — паф! Испаримся.
— Но как мы снимем деньги?
— Глория, ты такая идыотка! Это же счет «Жилья от Хэттера», а ты — директор компании, ты можешь снять, сколько тебе угодно. Ты — важная бизнес-леди. Лучше позвони им и предупреди, потому что это куча денег. Не волнуйся. Помни, я работаю в банке.
Звонок в дверь. Это была Пэм.
— Сейчас не самое удачное время, — сказала Глория.
— Твои ворота стоят нараспашку. — Пэм вошла в прихожую. — Заходи кто хочет. Я была на книжной ярмарке.
Она без приглашения прошла в гостиную и уселась на обитый персиковым дамаском диван. Глория пошла следом, не зная, как от нее отделаться, может, просто щелкнуть пальцами — и — паф! — она испарится.
— Хочу сказать, ты не много потеряла. Неудачное мероприятие, скрестили обсуждение с занудством. И булочки у них были не очень. Дугал Тарвит был неплох, но Алекс Блейк меня разочаровал.
— О?
— Коротышка. И в нем точно есть что-то подозрительное. Понять не могу, почему полиция до сих пор не арестовала его за убийство Ричарда Моута.
— О?
— Я купила тебе книгу с его автографом.
— О?
— Глория, перестань окать, ты словно ходячий ноль. Чайник будешь ставить? Я слышала, бедняга Грэм застрял в Тёрсо.
Снова звонок в дверь.
— О, ради бога, — сказала Глория.
— Инспектор Броуди, — сказал мужчина, шагнув вперед и пожав ей руку.
— Здесь инспектор, — сказала Глория.
Она решила, что он из отдела по борьбе с мошенничеством, но разве они не охотятся стаями? Он прошел за ней в гостиную. Она пожалела, что не оставила его на пороге, как свидетеля Иеговы. Все эти нежеланные гости отвлекали ее от международной банковской аферы, которую Татьяна проворачивала на кухне под надзором красного кухонного комбайна «Китчен-эйд» и «Полного кулинарного курса» Делии Смит.
— Чаю? — вежливо предложила Глория, пытаясь вспомнить, показал ли он ей удостоверение.
Он говорил что-то про агрессию на дороге, когда из кухни со словами: «Всем привет!» — выплыла Татьяна, словно плохая актриса в фарсе.
— О, — сказала Пэм.
— Нам пора перестать встречаться подобным образом, — сказал полицейский Татьяне. — Пойдут слухи.
Все то, что могло быть сказано потом, никогда сказано не было, потому что именно в эту секунду голем Грэма постучал в застекленную дверь террасы бейсбольной битой и Пэм завопила во весь голос, будто призывая демонов из ада, и вопила до тех пор, пока в саду не появился незнакомец и не выстрелил голему в сердце.
Джексон не собирался выдавать себя за полицейского, но, когда дверь открылась и он произнес: «Миссис Хэттер?» — а она ответила: «Да», — так вышло само собой. Для него сказать «инспектор Броуди» показалось самым естественным на свете.
Глория Хэттер была одета в красный тренировочный костюм, при виде которого в дальнем кармашке его памяти зашевелилось воспоминание о Джимми Сэвиле в программе «Волшебник Джим». К счастью, у нее не было ни медальона на шее, ни сигары во рту. Судя по всему, она приняла его за сотрудника отдела по борьбе с мошенничеством, и он не стал ее в этом разубеждать.
Когда он сказал про «хонду» и происшествие с дорожной агрессией, она сказала: «Я ничего не видела», и он не поверил своим ушам: «Вы тоже там были?» На диване сидела смутно знакомая женщина с оранжевыми волосами, в руках у нее была последняя книга Мартина «Араукария». От одного этого у Джексона ум зашел за разум. Коробки внутри коробок, куклы внутри кукол, миры внутри миров. Все взаимосвязано. Все.
Зазвонил телефон, щелкнул автоответчик. Истеричный женский голос — таким бы сообщать о вторжении инопланетян — прокричал: «Глория! Это Кристина! Они здесь. Они забирают компьютеры!»
От этого захватывающего сообщения Джексона отвлекло появление Татьяны. Он подумал: «Вот это уже слишком». Когда за стеклянными дверями на террасу, словно персонаж фильма ужасов, появился Хонда со своей битой и вдруг превратил стекло в воздух, Джексон начал думать, что попал в какое-то новое реалити-шоу, нечто среднее между «Скрытой камерой» и «Разгадаем убийство». Он был практически готов к тому, что из-за дивана в гостиной Глории Хэттер выпрыгнет ведущий и закричит: «Сюрприз! Джексон Броуди, вам
Они все были здесь, Татьяна, Хонда, не хватало только Мартина. Но подождите-ка, вот и Мартин, решительно (и с чего бы?) шагает по бесподобно опрятной лужайке Глории Хэттер. «А также Мартин Кэннинг в роли обманчиво неумелого писателя!»
Татьяна выкрикнула по-русски что-то похожее на проклятие, а Глория Хэттер куда менее драматично сказала:
— Терри, что ты здесь вытворяешь?
— Он сбежал! — закричал тот, брызгая слюной, чем напомнил Джексону свою собаку. — Мистер Хэттер сбежал. И оставил все дерьмо на меня, так?
И одним легким движением он размахнулся и расколотил вдребезги стеклянный шкафчик, заполненный фигурками животных. Этот человек прямо балдел от звука бьющегося стекла. Он повернулся к собравшимся в комнате и на секунду заколебался, не зная, кого выбрать следующей жертвой, и этого времени Джексону хватило, чтобы загнать Глорию с ее оранжеволосой подругой за диван (слава богу, ведущего там не оказалось).
Теренс Смит только что заметил Джексона, и его угрюмое лицо помрачнело еще больше.
— Ты? — Он был озадачен. — Здесь? Почему? — И тут он увидел Татьяну. — И ты тоже?
Он снова занес биту и махнул ею в направлении Татьяны. Джексон неуклюже рванул к ней, словно регбист за мячом, чтобы свалить ее на пол и прикрыть своим телом. Теренс Смит сбил его на лету страшным ударом по запястью, отчего Джексон согнулся пополам, будто на шарнирах, и рухнул на ковер. Симпатичный ковер, такой толстый, китайский, со скульптурным узором. Он увидел все детали очень крупным планом. Если немного повернуть голову (очень тяжело и больно), он мог видеть еще и Мартина — который все еще решительно шагал к дому с вытянутой вперед рукой, точно вел за собой кавалерийскую атаку. Рука оканчивалась кистью (как и можно было предполагать), а кисть сжимала пистолет. «Велрод». Тот самый «велрод», который озадачил Джексона, когда Мартин упомянул о нем накануне утром.
Джексон подумал: «Ну, хорошо». Этот пистолет предназначался для тихой работы с близкого расстояния, но издалека тоже мог сработать, правда, только в руках того, кто умел стрелять, потому что прицел у «велрода» был примитивный. И в запасе у тебя только один выстрел, потому что к тому времени, как тебе удастся его перезарядить, тебя либо убьют, либо арестуют. Мартин же, надо смотреть правде в лицо, растяпа, и стрелок из него уж точно дерьмовый.
Появление Мартина стало для Хонды последней каплей. Колесики в его мозгу со скрипом остановились, очевидно, от усилия понять, почему все те, кого он хотел убить, одновременно оказались в одной комнате. Потом он бросил «думать» и вернулся к Джексону. Если ему нужно с кого-то начать, то всяко лучше с того, кто уже на полу и мучительно стонет. Он занес биту. Джексон перекатился на бок и скрючился в позе зародыша, пытаясь защитить голову руками. Он смутно подумал о том, что делают остальные, пока он ждал, как ему размозжат череп. Татьяна со своим ножом уж точно могла бы принести пользу. А если не ножом, то она могла бы перегрызть глотку Теренса Смита зубами. Она не делала ни того ни другого, он слышал, как она тараторит по-русски по телефону. Что она говорит? Пришлите адвокатов, стволы и деньги?[252] Оранжеволосая женщина вопила во весь голос. Она все делала правильно. На шум приедет полиция. И это будет к лучшему.
Он был в коконе, где не действовали законы времени. Его личный конец света, если уж считать овец, то всех до последней. Он снова был дома, в тускло освещенной кухне домика в сплошном ряду других таких же, — прошлое осталось у него в памяти своим тусклым светом, наверное, потому, что бедняки пользовались низковольтными лампочками, — он сидел за столом, его брат и сестра — по бокам от него, отец свежевымытый после шахты, мать раскладывает по тарелкам какое-то рагу. Красивые волосы сестры заплетены в косички («косицы», как называл их отец), у брата — бледное, открытое лицо и та самая школьная форма, которая через несколько лет перейдет к Джексону. Не «Скрытой камерой», а «Твоя жизнь». Просто эпизод, ничего особенного, женщина наливает молоко из кувшина. Они ели ужин, а когда закончили, мать тоже села за стол и стала есть то, что осталось. Брат отвесил ему подзатыльник, и он понял, что так Фрэнсис проявлял свою любовь, даже если это было больно. Мать что-то сказала ему, но он не разобрал, что именно, потому что тут на него свалилось что-то величиной с дом. Джексон почувствовал запах крови и пороха, обязательные запахи поля битвы. Всего-то и был простой щелчок. Надо отдать «велроду» должное, глушитель у него — что надо. На него рухнул не дом, а Теренс Смит, словно крупная добыча на охоте, и теперь добивал его своим весом. Джексон подумал, что, когда все закончится, ему понадобится полный набор новых ребер.
Хрюкнув от усилия, он сдвинул с себя эту носорожью тушу, сел (очень тяжело и больно, и все такое) и посмотрел на часы. Это была автоматическая реакция, эхо прошлой жизни: «Время смерти… подозреваемый появился на месте преступления в… о происшествии сообщили в…» — без четверти восемь, а для Джексона — в самый разгар дня. Спектакль Джулии начинался через пятнадцать минут. Весь его день вращался вокруг этого события. «Но ты закончишь к началу спектакля?» Затуманенным взглядом он заметил на часах брызги крови.
Татьяна как ни в чем не бывало закурила сигарету и пощупала у Теренса Смита пульс.
— Мертв, — объявила она, но это было и так понятно.
Он был не просто мертв, он был мертв окончательно и бесповоротно, пуля разворотила ему сердце.
— В яблочко, Мартин, — пробормотал Джексон. Кто бы мог подумать, что в Мартине скрывается снайпер?
Татьяна подошла к Джексону и опустилась рядом с ним на колени. Посмотрела пристальным взглядом:
— В порядке?
— Более-менее.
— Вы спасли мне жизнь.
— Думаю, жизнь вам спас вон тот парень, — возразил Джексон.
Мартин все еще стоял на газоне с пистолетом в поникшей руке, только теперь тот целился в траву. Он казался очень спокойным, словно примирился с самим собой. Джексон услышал сирену и подумал: «Быстро, однако», но Глория Хэттер сказала: «Кнопка тревоги», сухо и ни к кому конкретно не обращаясь.
Татьяна наклонилась к Джексону. У нее в глазах было такое же мечтательное выражение, как и тогда, в цирке. Она поцеловала его в щеку и сказала: «Спасибо». Он почувствовал себя избранным, как будто дикое животное разрешило ему себя погладить.
Джексону действительно не было дела до смерти Теренса Смита. Может быть, он повидал слишком много трупов, чтобы расстроиться по поводу еще одного, или, может, Хонда плохо удался своему создателю, а на планете даже для хороших людей места мало, чего уж тут о плохих. Его доля кислорода будет очень кстати голодающим, мученикам, да и просто беднякам. Он был не единственным в комнате, кто равнодушно отнесся к кончине Теренса Смита.
— Око за око, — с величественным безразличием произнесла Глория Хэттер.
Случившееся расстроило только женщину с оранжевыми волосами, которая тихо всхлипывала на диване.
Джексон рывком встал на ноги и осторожно подошел к Мартину. Вблизи было заметно, что у того во взгляде застыли паника и дикий страх. Джексон знал по опыту, что с паникующими, напуганными парнями лучше всего обращаться как с дикими животными, они в общем-то безобидны, хотя могут и укусить.
— Мартин, стойте спокойно, — мягко сказал он. — А теперь отдайте мне пистолет.
Мартин без колебаний отдал ему оружие.
— Простите, — сказал он. — Мне очень жаль.
Потом у него подогнулись колени, и он мешком плюхнулся на газон, оставив Джексона стоять с «велродом» в руке над трупом Теренса Смита, — что и увидел первый подоспевший к месту преступления полицейский.
— Выглядит скверно, правда? — сказал Джексон.
Луиза повернула к парковке «Жилья от Хэттера» перед головным офисом компании на Квинсферри-роуд. Какой-то служитель в форме вышел к ней с вопросом, имеет ли она право здесь находиться, на что она пришлепнула удостоверение к ветровому стеклу и чуть не переехала беднягу. Реальные дома для реальных людей. Как Джексон выяснил, что между «Жильем от Хэттера» и Теренсом Смитом есть связь? Она готова была поспорить на последние деньги, что он шел по следу. Ну, откуда он такой беспокойный взялся?
Она была одна. Джессика с Сэнди Мэтисоном пали жертвами гриппа. По пути сюда она заехала в «Четыре клана», но Мартина Кэннинга там не оказалось. Компакт-диск был надежно спрятан в коробке со старым диском Лоры Ниро.[253] Она подумала, что это будет последнее место, где кому-нибудь придет в голову его искать.
В офисе «Жилья от Хэттера» царил хаос. Она узнала пару человек из отдела по борьбе с мошенничеством. Один из них сказал ей:
— Хэттер словно в воду канул.
— А вы были у него дома? — спросила она, на что парень ответил:
— Вторым номером в списке. Жена — второй директор, тоже по уши в дерьме.
Она отправилась на поиски секретарши Хэттера («Кристина Теннант»), которая тут же начала ныть: «Я ничего не сделала. Я ничего не знаю. Я невиновна». По мнению Луизы, дамочка слишком рьяно отнекивалась. Она вспомнила трещину внутри своего дома. Хватит уже того, что он — дрянной строитель. На столе Кристины Теннант стояла корзина с фруктами. К ней лентой была прикреплена карточка: «Просто маленький знак внимания. С наилучшими пожеланиями, Глория Хэттер».
— Теренс Смит? — спросила она Кристину Теннант.
— Что с ним?
— Чем именно он занимается?
— Это ужасный человек.
— Может быть, но какая у него
Секретарша пожала плечами:
— Я точно не знаю. Иногда он возит мистера Хэттера или выполняет его поручения. Правда, сейчас мистер Хэттер в Тёрсо. Как говорят, — мрачно добавила она.
— Вы можете дать мне домашний адрес мистера Хэттера? Я хочу поговорить с его женой.
Кристина Теннант тут же назвала адрес. Грейндж. «Мило», — подумала Луиза. Она могла поспорить, что в доме Глории Хэттер трещин не было.
По пути к дому Хэттеров Луиза гадала, пошел Арчи домой после школы или таскается по городу, создавая проблемы себе и другим. Арчи с Хэмишем нужно посадить на привязи в каком-нибудь темном, тихом месте, где они никому не смогут причинить вреда. Вместо этого они слоняются по магазинам, ездят в автобусах, бродят по улицам, хохочут, как слабоумные, воют, как обезьяны, и нарываются на неприятности. Если бы у него был отец, такой отец, как Джексон, или пусть даже такой, как Сэнди Мэтисон, — он был бы другим?
Ее радиопередатчик подал признаки жизни. «Зед-эйч вызывает зед-эйч-си, сработал персональный сигнал тревоги в Провиденс-хаус, Мортонхолл-роуд. Группа, которая сможет выехать на место, пожалуйста, сообщите ваш позывной и местонахождение». Луиза не стала утруждать себя ответом. Она уже была на месте. Ей почему-то казалось, что это не может быть совпадением. Как сказал Джексон? «Совпадение — это объяснение, ждущее удобного случая».
— Выглядит скверно, правда? — сказал Джексон.
— Да, — согласилась она, — но у вас, конечно же, есть на все очередное необычайное объяснение.
— Вообще-то, нет. Вы слишком быстро приехали.
— Совпадение. Похоже, я опять пропустила все самое интересное.
Он стоял над трупом Теренса Смита, с пистолетом в руке, весь в крови. У нее тревожно екнуло сердце. Он ранен?
— Вы ранены?
— Да, сильно, но я в порядке.
На газоне сидел мужчина и бормотал что-то про святые обеты. Когда она посмотрела на него во второй раз, ей показалось, что он уснул. Женщина на диване — ее персиковые волосы подходили цветом под обивку — билась в легком истерическом припадке.
— Миссис Хэттер? — спросила ее Луиза, но та ничего ей не ответила.
— Понятия не имею, кто это, — сказал Джексон. Очень полезное замечание. — А тип, что спит на траве, — это Мартин Кэннинг.
—
О, это просто фантастика. И становится все фантастичнее.
— Вам надо огородить место преступления, — сказал он. — Нет, вы ведь сами знаете, да? Ну конечно, ведь вы же инспектор уголовного розыска.
— Вы даже не знаете, насколько вам не пристало сейчас шутки шутить.
Он стер с пистолета отпечатки пальцев и положил его на землю. Господи Исусе, она не могла поверить, что он действительно это сделал! Она должна надеть на него наручники и арестовать, не сходя с места. Он сказал:
— Пистолет принадлежит человеку по имени Пол Брэдли, но в реальности такого не существует. — Потом он посмотрел по сторонам и спросил: — А где остальные двое?
— Какие двое?
— Миссис Хэттер и Татьяна.
—
— Сумасшедшая русская. Еще минуту назад они были здесь. Послушайте, мне правда хочется остаться и поболтать с вами, но мне нужно бежать.
Теперь он действительно издевался.
— Здесь произошло
Ей казалось, что она все это уже проходила. Еще раз, Луиза:
— Знаю, но у меня есть очень важное дело, действительно важное.
Они оба прислушались к звуку приближавшейся сирены. Он был похож на собаку, услышавшую свисток.
— Меня не существует. Вы никогда меня не видели. Пожалуйста. Луиза, сделайте мне только одно одолжение.
Он — законченный грешник. Как и Луиза.
Он вышел через заднюю дверь как раз в ту секунду, как Джим Такер прошагал по подъездной дорожке. Она мысленно прокручивала в голове варианты, как представить все это Джиму. Она действительно собирается убрать Джексона из общей картины? Ни один из оставшихся двух свидетелей не давал повода считать, что он хотя бы смутно понимает, что происходит вокруг. Сквозь уже несуществующую стеклянную дверь на террасу она знаком показала Джиму Такеру пройти к парадному входу.
— Луиза, я и не знал, что ты уже на месте.
Она увидела в воротах констебля уголовного отдела и двух женщин-полицейских в форме, вот они уже идут по дорожке. И тут у нее зазвонил телефон, и мир вокруг покачнулся.
— Сейчас приеду, — сказала она ему. — Арчи, — сказала она Джиму. — Мне нужно идти.
Он поморщился, предчувствуя, какой хаос вот-вот получит в наследство. Она попыталась смягчить удар, что в данных обстоятельствах было почти невозможно:
— Джим, послушай, я пришла сюда только секунду назад, я знаю не больше тебя, и фактически ты — первый офицер полиции на месте преступления, а мне
Констебль уголовного отдела и двое констеблей в форме направились было к стеклянным дверям террасы, но, поняв, что вот-вот затопчут место преступления, свернули к парадному входу. Одна из женщин-полицейских отделилась от группы и подошла к Мартину Кэннингу. Луиза услышала, как она позвала его:
— Мистер Кэннинг? Мартин? С вами все в порядке? Я — констебль Клэр Депонио, вы меня помните?
Еще сирены, одна из которых принадлежала карете «скорой помощи». Луиза почувствовала вкус крови в том месте, где прикусила губу. Она не сказала: «Джим, вспомни, что за тобой должок». Она не сказала: «Как дела у твоей красавицы-дочки в университете? Спорим, она радуется, что не села за наркоту». Ничего этого не нужно было, он знал, что пришло время платить по счету, — как посеешь, так и пожнешь. Он молча кивнул в сторону задней двери. «Спасибо», — выговорила она и исчезла. Интересно, сколько дисциплинарных, возможно даже, преступных нарушений она совершила за последние пять минут? Она не стала утруждать себя подсчетами.
Арчи по телефону был какой-то странный — напряженный и слегка напуганный, — и она подумала, что его арестовали или он кого-нибудь убил. Но все оказалось еще хуже.
Потом они с Ириной направились в его тараканий отель, мимо устрашающего вида мужчин, околачивавшихся у входа. Нечто среднее между швейцарами и охранниками, они всегда были одеты в черные кожаные куртки, всегда с сигаретами во рту. Они открывали двери (иногда) и вызывали такси, но больше напоминали гангстеров. Один из них что-то сказал Ирине, но она только отмахнулась.
А потом они оказались у него в номере, и, не зная, как так вышло, он стоял перед ней в одних трусах и говорил:
— Отличная обивка. Для комфорта, а не для скорости.
Потом время снова скакнуло вперед, и вот она сидит на нем верхом на узкой кровати, в бюстгальтере и туфлях, издавая короткие лающие звуки, которые могли бы означать сексуальное возбуждение, если бы ее лицо хоть что-нибудь выражало. Мартин не принимал в соитии практически никакого участия, неожиданность и торопливость застали его врасплох. Он кончил так быстро и тихо, что ему стало стыдно. «Прости», — сказал он, и она пожала плечами и согнулась над ним, проведя роскошной гривой по его груди, — этот дразнящий жест показался ему машинальным. Он увидел отросшие темные корни ее крашеных светлых волос.
Она слезла с него. Алкогольный туман у него в мозгу немного рассеялся, он смотрел, как она зажигает сигарету, и его охватывало тошнотворное тупое уныние. Едва знакомая женщина в чужой стране не станет бесплатно раздеваться до бюстгальтера с туфлями и скакать на тебе, как на лошади. Может, она и не проститутка по профессии, но взамен она ожидала денег.
Она подобрала одежду и стала одеваться, сжимая сигарету во рту. Поймав на себе его взгляд, она улыбнулась.
— О’кей? — спросила она. — Ты хорошо ведешь время? Хочешь дать мне маленький подарок за хорошее время?
Он встал и запрыгал по комнате, пытаясь влезть в брюки. Эта ночь опустила его достоинство на глубину, которой он раньше и представить себе не мог. Он порылся в карманах в поисках денег. Почти все его наличные достались Гранд-отелю, осталась только двадцатирублевая купюра и немного мелочи. Ирина посмотрела на нее с отвращением, и он попытался объяснить ей, что может спуститься в холл и снять деньги с «Визы». Она нахмурилась и сказала:
—
— Нет-нет, я не предлагаю тебе «Визу». Я
Она энергично закивала. Потом указала на его «Ролекс» и спросила, обматывая голову шарфом и застегивая пальто:
— Хорошие?
— Да, настоящие, но…
— Ты дашь мне.
Ее голос стал резким и неуступчивым. Было четыре утра (он понятия не имел, как так вышло, — когда он в последний раз смотрел на часы, было одиннадцать вечера). В соседней комнате спала пожилая пара из Грейвсенда. Что они подумают, если их разбудит русская женщина, требующая денег за секс? Что, если она начнет кричать и швырять вещи? Просто смешно, часы стоили больше десяти тысяч фунтов, обмен явно неравноценный.
— Нет, я сниму деньги, — настаивал он. — А потом отель вызовет тебе такси.
Мартин представил, как один из грозных мужчин в черной коже сажает ее в такси и смотрит на него, зная, что он только что заплатил ей за секс.
Она сказала что-то по-русски и шагнула к нему, пытаясь схватить за запястье.
— Нет, — сказал он, уклоняясь в сторону.
Она сделала еще один выпад, и он снова отступил в сторону, но на этот раз она споткнулась и потеряла равновесие. Вытянутые вперед руки не спасли ее от удара головой об угол письменного стола из дешевого шпона, занимавшего в маленьком номере почти всю стену. Она вскрикнула, словно подбитая птица, и затихла.
Сейчас она встанет. Сейчас она встанет, держась за ушибленный лоб. У нее будет ссадина или синяк, ей будет больно. Он, наверное, снимет с руки «Ролекс» и отдаст ей, чтобы утешить и чтобы она не устраивала больше сцен. Но она не встала. Он присел на корточки и потрогал ее за плечо.
— Ирина? — нерешительно позвал он. — Ты ударилась, тебе больно?
Шарф соскользнул у нее с головы. Она лежала лицом вниз на дрянном ковре и не отвечала. Беззащитно белела полоска шеи.
Он попытался перевернуть ее, не зная, можно ли это делать с человеком, который сам себя отправил в нокаут. Она оказалась тяжелой, намного тяжелее, чем он предполагал, и странно неподатливой, будто нарочно решила ему не помогать. Ему удалось-таки перевернуть девушку, и она безвольно шлепнулась на спину. Глаза у нее были широко открыты и смотрели в пустоту. От шока у Мартина на секунду замерло сердце. Он отпрянул, наткнулся на спинку кровати, упал, больно стукнулся голенью, ушиб ступню. У него в груди что-то росло, рыдание, вопль, он не знал, чего ждать, и очень удивился, разродившись глупым сдавленным вскриком.
Это было необъяснимо. Только и всего что красная отметина на виске. Для такого исхода был один шанс на миллион — перелом шейного позвонка или внутричерепное кровотечение. Он потом много месяцев читал про черепно-мозговые травмы.
Самая малость. Если бы на ней не было каблуков, если бы ковер не был таким изношенным, если бы у него хватило здравого смысла понять, что ни за что на свете такая девушка, как она, не проявила бы к нему искреннего интереса. На секунду он увидел эту сцену чужими глазами — глазами администрации отеля, мужчин в черной коже, полиции, британского консула, пожилой пары из Грейвсенда, умирающего бакалейщика. Никто из них никогда не истолковал бы происшедшее в его пользу.
Паника. Паника билась у него в груди, циклоном крутилась в мозгу, волна адреналина прошла по его телу и смыла все мысли, кроме одной: «Избавься от нее». Он оглядел комнату, проверяя, как много следов она в ней оставила. Только сумочка. Он бегло просмотрел ее содержимое — убедиться, что там нет ничего, что могло бы указать на него, что она не записала где-нибудь его имя или адрес отеля. Ничего, только дешевый кошелек, ключи, носовой платок и помада. Фотография в целлофановом бумажнике. На фотографии был младенец неопределенного пола. Мартин отказался думать о том, что могла означать фотография младенца.
Он рывком открыл окно. Номер был на седьмом этаже, но окна открывались настежь — в тараканьем отеле никто не заботился о безопасности постояльцев. Он подтащил ее к окну и, неловким объятием держа за талию, словно неумелый танцор, перевалил через подоконник. Он ненавидел ее за то, что она превратилась в громоздкую куклу, набитый песком манекен для штыковых упражнений. Он ненавидел ее за то, как она повисла между комнатой и улицей, как будто ей больше ни до чего не было дела. Русская кукла. На улице стояла гробовая тишина. Если она упадет с седьмого этажа, если ее найдут на тротуаре, то никто не узнает, спрыгнула ли она, или ее столкнули, или она просто упала спьяну. Она столько выпила, у нее в крови должно быть сто процентов алкоголя. Никто не сможет ткнуть пальцем в его окно и сказать: «Это Мартин Кэннинг, британский турист, это из его окна она выпала». Внизу стоял огромный контейнер для строительного мусора, почти полный. Ему не хотелось, чтобы она упала туда, — могут подумать, что кто-то пытался избавиться от тела, что она не сама упала.
Он надел ремешок ее сумки ей на шею и протолкнул сквозь него одну из рук — так надевают сумочки детям, — а потом схватил ее за круглые колени и толкал до тех пор, пока она не соскользнула вниз.
Если бы он целился в строительный мусор, то точно попал бы мимо, но именно потому, что он хотел, чтобы она упала на тротуар, она упала прямо в контейнер, перевернувшись в воздухе, прежде чем с треском рухнуть лицом вверх на дерево, камень и битую штукатурку. Трусившая мимо бродячая собака шарахнулась в сторону, но в остальном на улице все осталось по-прежнему. Он закрыл окно.
Он уселся на пол в углу и обхватил колени руками и сидел так долго-долго, у него ни на что больше не осталось сил. Он смотрел, как в комнату входит рассвет, и думал о незрячих глазах Ирины, для которых света больше не будет. По его ноге полз таракан. Звонок первого трамвая. Он ждал прихода строителей, представляя, как они поднимутся на леса, посмотрят вниз и увидят женщину, лежащую в мусоре, точно выброшенная кукла. Услышит ли он их крики из своего номера?
Он услышал рев двигателя, механический скрежет и подполз к окну. Мусорный контейнер болтался в воздухе — с этого расстояния он казался детской игрушкой. Мартин почему-то надеялся, что за истекшие часы она исчезнет, но она осталась на месте, сломанная и обмякшая. Контейнер направлялся в кузов огромной фуры, куда и встал с резким металлическим лязгом, эхом разнесшимся по морозному воздуху. Грузовик отъехал. Мартин следил, как он медленно сворачивает на мост через Неву. В конце моста он снова повернул и скрылся из виду.
Он выбросил человеческое существо, как мусор.
Проходя через паспортный контроль в аэропорту, он ждал, что какой-нибудь из этих наводящих ужас офицеров положит руку ему на грудь, почувствует, как колотится его сердце, посмотрит ему в глаза и увидит его вину. Но он удостоился только угрюмой отмашки. Он думал, что его ждет быстрая кара, но на деле получалось, что справедливость будет выдаваться ему по капле, раскатывая его в лепешку, пока он просто-напросто не перестанет существовать.
В небогатом магазине беспошлинной торговли он купил магнит на холодильник для матери, маленькую деревянную матрешку, покрытую лаком. На обратном рейсе бакалейщик сел с парой из Грейвсенда, еле втиснувшись в узкое кресло, и рассказывал им, как вычеркнул еще один пункт из своего списка «успеть до смерти». Подали самолетный обед — жалкое кушанье из слипшихся макарон. Мартин подумал, пустует ли палатка Ирины, или кто-нибудь ее уже занял. Перед приземлением бакалейщику стало плохо. «Скорая» подъехала прямо к трапу. Мартин даже не посмотрел в его сторону.
В комнате была женщина, которую он вспомнил по книжной ярмарке. Он понятия не имел, почему она здесь оказалась. Она сжимала в руках экземпляр «Араукарии» и вопила благим матом. Он подумал, что можно было бы пошутить, спросить: «Неужели такая плохая книжка?» — но не стал этого делать. Еще в комнате была блондинка, которая прокричала водителю «хонды» что-то по-русски. Хонда собирался убить русскую блондинку, и тут Джексон встал между ними, чтобы ее спасти, пожертвовать собой. Хонду переполнял гнев. У таких людей, которые выбрасывают в окно собак и угрожают женам пистолетами, что-то не в порядке с головой. Нарушенная химия мозга. Если бы здесь была Нина Райли, она сказала бы: «Положи оружие, трусливый мерзавец». Но ее здесь не было. Один только Мартин.
Время замедлило ход. Хонда поднял биту по знакомой аннигиляционной дуге. Русская девушка повернулась к нему лицом. Ее черты преобразились. Кукольные голубые глаза, не моргая, уставились на него, а розовый бантик губ сказал: «Пристрели его, Марти». Что он и сделал.
Тест на беременность.
Джексон прибежал (в буквальном смысле) обратно в квартиру, сбросил перепачканную кровью одежду на полу в ванной, прыгнул в душ и смыл Теренса Смита из своей жизни. У него была мимолетная шальная мысль пробежать всю дорогу от дома Хэттеров до площадки Джулии, но затем решил, что, если появится весь в крови, это может показаться немного
Он работал в многозадачном режиме (это вроде так называется) — натягивал одежду, вызывал такси, разглядывал свое помятое лицо в запотевшем зеркале, когда случайно опустил глаза и увидел его.
Джексон вытащил тест на беременность из мусорной корзины и уставился на него, как будто тот прилетел с Луны. Этого он никак не ожидал — хотя почему бы и нет? За те два года, что они вместе, ничего подобного не случалось, и вот пожалуйста. Полоска была синяя. Всем известно, что это значит. Это объясняло все — перемены настроения, потерю аппетита (и к еде, и к сексу), ее странную неуверенность. Джулия беременна! Что за невероятная мысль — у Джулии будет ребенок. Его ребенок.
Ребенок исцелит Джулию. В собственном ребенке для нее возродится потерянная Оливия. Ребенок расставит все по своим местам в ее жизни и в их совместной жизни тоже. Они — пара. Если они будут родителями, то так или иначе ей придется примириться с этим словом. Ребенок исцелит и Джексона тоже, закроет старые раны. Как говорила Луиза? «Сперматозоид встречается с яйцеклеткой — и бам! С каждым может случиться». И вот это случилось с Джулией.
Не то чтобы это был новый путь, но он вел в новый мир.
В гостиной играла классическая музыка. Свет в доме был выключен, в камине горела ароматическая свеча. Он настроил радио на «Классик-ФМ». От всего этого у Луизы просто сердце разрывалось. Голова Арчи торчала из-за спинки дивана. «Ты, Господи, знаешь тайны сердец наших, да услышишь Ты молитвы наши».[254] Он чуть повернул голову — наверное, на звук ее шагов — и спросил:
— Мам? — Голос у него дрожал.
— Арчи?
Она медленно подошла к дивану. Изо всех сил закусила губу, чтобы сдержать стон, рвавшийся наружу из самого нутра. Арчи поднял на нее взгляд и тихо сказал:
— Мама, мне очень жаль.
Он был бледный, глаза красные от слез. На руках у него, словно новорожденный, лежал Мармелад, сдувшийся и безжизненный. Завернутый в старый свитер Луизы.
— Я подумал, пусть чувствует твой запах, — сказал Арчи.
Еще один поворот штопора. Ее сердце разбито вдребезги.
— Мама, поплачь, — сказал он, и боль наконец-то нашла выход — Луиза издала пронзительный вопль, завыла не своим голосом.
Ее не было рядом, когда кот родился, и вот она пропустила его смерть.
— Но ты всегда была рядом между тем и тем, — сказал Арчи совсем по-взрослому. — Вот. — Он вручил ей скорбный сверток. — Я сделаю чай.
Она развернула кота и перецеловала голову, уши, лапы.
Арчи принес ей сладкий чай, — наверное, слышал в какой-нибудь передаче по телевизору, что в трудную минуту помогает горячий и сладкий чай. Она в жизни не клала в чай сахар, но сейчас эта сладость оказалась неожиданно кстати.
— Он прожил хорошую жизнь, — сказал Арчи. Для четырнадцатилетнего мальчика это выражение еще не успело потерять смысл.
— Знаю.
Любовь — самое трудное, что есть на свете. И не слушайте никого, кто скажет, что это не так.
— Глория, нам пора, — сказала Татьяна.
Машины по-прежнему шипели, качая воздух, Грэм по-прежнему летал в космосе. Глория наклонилась и поцеловала его в лоб. Благословение или проклятие или два в одном, ибо действительность объемлет в себе все. Черное и белое, добро и зло. Его плоть на ощупь уже была неживой.
Что такое настоящее преступление? Капитализм, религия, секс? Убийство — в принципе да, но не обязательно. Кража — то же самое. Но жестокость и безразличие тоже преступны. И плохие манеры, и грубость. А хуже всего — безразличие.
Вскоре после свадьбы они с Грэмом поехали к его родителям, Берил и Джоку, на воскресный обед. Глория запомнила тощую жареную утку и пышный сливовый пирог. Поразительно, она с трудом вспоминала прошлую пятницу, но могла в подробностях пересказать, что ела сорок лет назад.
В тот день их машина (Грэм купил к свадьбе «триумф-геральд») почему-то осталась в гараже, и домой их повез отец Грэма — к скромному «жилью от Хэттера» («Пенкейтленд», старая модель, давно снятая с производства), свадебному подарку Джока и Берил. Так называемый «первый дом». И почему никто не торгует «последними домами»?
По пути они заехали «на склад» — то ли у отца, то ли у сына было там какое-то дело, уже и не вспомнишь. В те времена «Жилье от Хэттера» было просто строительным складом с ветхой конторой в углу. Глория вышла из машины, она никогда прежде не бывала ни на складах, ни в конторах, и сейчас, когда она стала одной из Хэттеров, пора было проявить интерес. Не стоило отказываться от своей девичьей фамилии — Льюис. Теперь, когда она беглая вдова, самое время к ней вернуться. Люди постоянно меняют личины, ее собственный дед сделался Льюисом, приехав в Лидс из Польши с одним фанерным чемоданом и фамилией, которую никто не мог произнести.
Оба Хэттера зашли в контору. Глория бродила по складу, полному таинственных ящиков и мешков. Она даже представить себе на могла, как это — начать строить дом. Интересно, что бы случилось с человеческой расой, если бы она, Глория, была в ответе за прогресс, когда человек впервые ударил кремнем о кремень и создал орудия труда? Она бы и полку не смогла придумать, все хранилось бы в гамаках и мешках. Она была собирательницей, Грэм — владеющим отверткой охотником. Он шагал вперед и строил, она оставалась позади и заботилась обо всем остальном. Прошел всего месяц, как они поженились, искра еще не погасла, и Глория с безумным упоением накупала десертные тарелки и швабры с механическим отжимом.
Вдруг Глория услышала тихое мяуканье и, пойдя на звуки, обнаружила — вот радость-то! — гнездо с котятами, еще слепыми, как кроты, свернувшимися вокруг кошки-матери в углу склада, за грудой досок.
Хэттеры, старший и младший, вышли из конторы, и ее новоиспеченный свекор крикнул: «Ну что, Глория, нашла этих чертовых кошек?» Глория, которая уже представляла выстланную овчиной корзину, места в которой хватит по крайней мере двоим, а может, и всем котятам, откликнулась: «Да, мистер Хэттер, они такие хорошенькие». Котята были невыносимо милые. Глории пока не удавалось перейти на фамильярное «Джок», да так и не удалось за все те три года, что она была его невесткой. Хэттер-старший умер от обширного инфаркта, свалившись замертво в грязь на строительной площадке посреди шлакобетонного каркаса одного из своих домов. Столпившиеся вокруг рабочие в изумлении глазели на неподвижное тело. Титан покинул здание. Олимпиец же тем временем стоял на недостроенной кухне и размышлял, нельзя ли вставить окно еще поменьше.
— Грэм, — позвал Джок Хэттер, — займись этим мусором, ладно?
— Сейчас, — ответил Грэм, сгреб все пять мягких, теплых кошачьих телец и легким движением опустил их в стоявшую рядом с конторой бочку с водой.
Глория так удивилась, что целую ужасную секунду просто смотрела, онемев и не в силах двинуться с места, словно ее околдовали. Потом она закричала и рванулась к Грэму, чтобы спасти котят, но Джок удержал ее. Он был маленького роста, но удивительно сильный, и, как она ни извивалась и ни изворачивалась, ей не удавалось вырваться.
— Так надо, милочка, — мягко сказал он, когда она наконец успокоилась. — Так устроен мир, вот и все.
Грэм вытащил пять безжизненных маленьких телец из бочки с водой и бросил в старую цистерну из-под машинного масла.
— Долбаные кошки, — сказал он, когда она потом закатила ему истерику на кухне-камбузе их первого дома. — Глория, хорош уже сопли-то распускать. Это же просто, блядь, животные.
Глория знала, что Татьяна сейчас скажет. И хуже всего то, что она поверила этому прежде, чем та успела назвать имя, даже назвала его за нее.
— Грэм, — без выражения сказала она.
— Да, — подтвердила Татьяна. — Грэм. Он очень плохой человек. Он приказал Терри убить ее. Все равно что убил сам. Никакой разницы.
— Да, — согласилась Глория. — Никакой разницы. Совсем никакой.
— Лена собиралась пойти в полицию, рассказать все, что знала.
— А что она знала? Про мошенничество?
Татьяна расхохоталась:
— Глория, мошенничество — ерунда. Есть вещи похуже. Грэм ведет дела с очень, очень плохими людьми. Тебе не стоит этого знать, они придут за тобой. Нам пора идти.
Глория склонилась над мужем и прошептала ему в ухо: «Внимает пусть трудам моим Всесильный и пусть трепещет».[255]
Они покинули место убийства. Это был настоящий побег. Глория нарушала правила, пусть и не свои собственные. Она прихватила черный мешок с деньгами и карту памяти, но никакой одежды, они бежали в чем стояли. Татьяна кому-то позвонила, к задней двери подъехала большая черная машина, и они в нее сели. Если Глория не ошибалась, это была та же машина, которая забрала Татьяну из больницы после сердечного приступа Грэма. За всю поездку водитель не проронил ни слова. Глория не стала спрашивать, кому принадлежит эта черная машина, — большие черные автомобили с тонированными стеклами чаще всего принадлежат плохим людям. Плохим людям вроде Грэма.
Они ехали на юг, к аэропорту, но Глория попросила «сделать небольшой крюк».
— Зачем? — спросила Татьяна.
— Дело, — ответила Глория, пока молчаливый водитель, выполняя ее указания, сворачивал с главной дороги к новому микрорайону. — Нужно закончить одно небольшое дело.
— Гленкрест-уэй, — объявила Татьяна, читая уличный указатель.
За Гленкрест-уэем последовали Гленкрест-клоуз, Гленкрест-авеню, Гленкрест-роуд, Гленкрест-гарденз и Гленкрест-уайнд — все до единого названия Татьяна читала вслух, вполне заменяя собой спутниковую навигационную систему, которая отказалась работать посреди бестолкового хаоса улиц новой застройки, экранированных зависшим туманом присутствия Грэма, облаком всезнания.
— Это район Гленкрест, — зачем-то сказала Глория, когда черная машина затормозила у обочины. — Реальные дома для реальных людей. Построены на старых горных выработках.
Она вытащила черный мешок для мусора, в котором было семьдесят три тысячи пятьсот фунтов стерлингов двадцатифунтовыми банкнотами.
Татьяна курила, прислонившись к крылу машины, а Глория перетаскивала черный мешок от дома к дому и раскладывала на порогах пачки купюр. На всех не хватит, но жизнь — это лотерея.
— Трагедия. — Татьяна покачала головой. — Глория, ты — чокнутая.
Они сели обратно в черную машину и покатили прочь. Вечерний бриз подхватывал двадцатки, и они кружились в воздухе, словно гигантские хлопья пепла. В зеркало заднего вида Глория успела заметить, как кто-то вышел из «Брикрофта» — одного из самых дрянных Грэмовых домов — и застыл в изумлении, глядя на летающие деньги.
У плохих отнимут, добрым отдадут. Робин Гуд, Робин Гуд, это Робин Гуд. Они бандитки, они разбойницы. Они — вне закона.
Чернота. Белый свет. Аплодисменты. Вполне мощные, как показалось Джексону, хотя чему удивляться — если не считать пары критиков, зал был набит друзьями, родственниками и преданными поклонниками. Для Джулии он сегодня должен был олицетворять сразу три эти категории и при этом ухитрился пропустить весь спектакль, проскользнув в зал, когда актеры уже выходили на поклон. Джексон знал, что убийство и боевые раны — не достаточно веские причины, чтобы пропустить выступление Джулии. Надо было все-таки прийти в крови.
Позже, в баре, труппа выпускала пар, словно перевозбужденные детсадовцы. Тобиас устроил целое представление, дабы убедиться, что у всех налито шампанское, а потом выдал экстравагантный поздравительный тост, который Джексон бросил слушать на середине. «За нас!» — заключили все и подняли бокалы.
Джулия взяла его под руку и положила голову ему на плечо.
— Как все прошло? — спросил он и почувствовал, как она слегка обмякла.
— Черт, ужасно, — сказала она. — Целые куски из сцены на айсберге отправились в самоволку, и этот идиот подавал мне не те реплики.
— Скотт Маршалл? Твой
Джулия убрала руку.
— Ты все равно была великолепна, — сказал он, жалея, что актер из него никакой. — Выше всяких похвал.
Джулия махом осушила бокал шампанского.
— И, — сказала она, — когда билетер ходил между рядами и искал врача… Я хочу сказать, очень жаль, конечно, беднягу, у которого случился сердечный приступ, но продолжать спектакль, будто ничего не происходит…
— Такое бывает, — попытался утешить ее Джексон.
— Да, бывает, но
— Ну, на самом деле…
— Блин, ты так предсказуем.
— Успокойся.
—
«Никогда не говорите женщинам „успокойся“» — написано на первой странице руководства по эксплуатации, которое, увы, в комплект не входит.
— Я не собираюсь успокаиваться.
Она зажгла сигарету и жадно затянулась, словно это был ингалятор с вентолином.
— Тебе не стоит этого делать, — сказал он (руководство предостерегало и от этих слов тоже). — Ты же знаешь, что тебе придется бросить курить. И пить.
— Почему?
— А ты как думаешь?
— Понятия не имею.
В глазах у Джулии блестела незнакомая ярость, и Джексон понял, что не стоит к ней цепляться. До чего нелепо. Он совсем не так представлял себе этот момент. Он представлял свечи, цветы, мягкую шаль любви-нежности.
— Потому что ты беременна.
— И?.. — Она вызывающе вздернула подбородок и выдохнула струйку дыма в потолок, где та влилась в висящее над их головами ядовитое облако.
— И?.. — раздраженно повторил он. — Это еще что значит?
Этот разговор не должен был проходить в закоптелом баре, набитом галдящей публикой, но Джексон не мог придумать, как ее отсюда вывести. Интересно, как она собиралась ему сказать? Радость благой вести уже была запятнана. И тут его посетила страшная мысль.
— Ты ведь не собиралась от него избавиться, правда?
Она бросила на него холодный, равнодушный взгляд:
— Избавиться?
— Сделать аборт. Боже мой, Джулия, как ты могла об этом подумать. — Он чуть не выпалил: «Второго шанса у тебя может и не быть», но вовремя взял себя в руки.
— У меня большие сиськи, но это не означает, что у меня есть склонность к материнству.
— Джулия, ты будешь
Он не мог поверить, что она не хочет ребенка. Они никогда не говорили о детях, о браке — да, но не о детях. Почему? Разве могут мужчина и женщина быть по-настоящему вместе и не обсуждать этого?
— Мы никогда не говорили о том, чтобы завести детей, Джексон. Это мое тело и моя жизнь.
— Мой ребенок.
Она подняла бровь:
—
— Наш ребенок, — поправился он.
По ее лицу точно пробежала тень, Джексон увидел безмерную печаль и сожаление. Джулия покачала головой и затушила сигарету в пепельнице на барной стойке. Потом посмотрела на него и сказала:
— Джексон, мне жаль. Он не твой. Он не от тебя.
— Боже мой. Ты уверена? Он точно умер? Ты звонила ветеринару?
Продавщица смотрела на него, словно их лица притягивались друг к другу магнитами. Ее лицо зеркалом отразило испытываемый им ужас, настолько она окунулась в его драму. «Оскар» девушке.
— Все в порядке? — спросила она, когда он опустил мобильник.
— Это была мама, — сказал Арчи, — наш кот умер.
— О нет. — Лицо девушки как-то сразу смялось. У нее даже губы задрожали.
— Высший класс, — прошептал Хэмиш, когда они выходили из магазина. — Как же мы сразу не подумали про сдохших котов, девицы реально ведутся на такие вещи.
Арчи было не по себе, что он использовал кота для такой цели, хотя это и придало искренности его представлению. Ему было жаль кота. Он не понимал, настолько был к нему привязан, пока тот не начал выть. Это было так ужасно, что Арчи бросило в дрожь. У кота отнялись задние лапы, и какое-то время он просто лежал, тяжело и часто дыша. Иногда, когда мать была на работе, особенно по ночам, грудь ему сдавливала страшная боль. Он думал: «Что я буду делать, если она умрет? Если разобьется, ведя преследование на большой скорости? Если ее застрелят или пырнут ножом?» Когда он представлял себе это, у него замирало сердце и наваливалась слабость.
В ее любви к коту было что-то жуткое. На прошлой неделе у нее умерла мать, и она подняла тост: «За старую суку, да гореть ей в аду». А когда умер кот, она все глаза выплакала. А его мать, этого у нее не отнять, была крута. Он терпеть не мог, когда она плакала.
Он попытался сделать все правильно, так, как она сама бы сделала, если бы была дома. Свечи и музыка, почти как в церкви. Завернул кота в ее старый свитер и взял его на руки. Кот умер у него на руках. Арчи смотрел, как он умирает. Только что он был жив, а в следующую секунду — мертв, и ничего в промежутке. Однажды это случится с его матерью. Семья у них такая маленькая — он сам, мать и старый кот, а теперь и кота не стало. У Хэмиша две сестры, отец, дедушки, бабушки, тетки, дядья, двоюродные братья и сестры — больше родственников, чем может понадобиться. У Арчи только мать. Если с ней что-нибудь случится, он останется один.
Когда кот умер, он заплакал. Все внутри вдруг стало слишком большим, ему казалось, он сейчас взорвется. Вошла мать и обняла его, и ему захотелось снова стать маленьким, и они стали плакать вместе, она — по коту, он — потому что ему уже никогда не стать малышом. Потом он приготовил ей чай, сходил в магазин за чипсами, и они сели смотреть телевизор, и это было здорово, несмотря на то что кот умер и мать так переживала. Она сказала: «Мы его кремируем, ветеринар дал мне рекламку. Можешь взять тот деревянный ящичек, мы закажем на крышку его фотографию и медную табличку с именем и поставим на камин». Ее собственная мать прозябала на полке в гараже. Вот это и называется
Мать обняла его и сказала: «Все хорошо». И какое-то время так и было. Он доел ее чипсы и позволил погладить себя по голове, но потом у нее зазвонил телефон, и она вздохнула: «Извини, это из управления. Мне нужно ехать, что-то случилось» — и оставила его одного. С мертвым котом. Другие матери так не поступают.
Он слышал, как она выезжает из гаража, и выглянул в окно посмотреть ей вслед. Мимо, словно маленький ковер-самолет, медленно парила двадцатифунтовая банкнота.
— Бросай все на хрен, Арчи, полиция! — заорал Хэмиш, толкая его в спину, и он замахал руками в попытке удержать равновесие и не шлепнуться лицом вниз.
Хэмиш был уже далеко, он бежал по Джордж-стрит, бросив друга на произвол судьбы. Арчи обернулся и увидел, что к нему приближается пара коренастых полицейских. Он даже не пытался бежать. Он пошел навстречу судьбе. Он шел ей навстречу вот уже несколько месяцев и сейчас не испытывал ничего, кроме облегчения.
Нина Райли карабкалась, цепляясь то одной рукой, то другой, как проворный паук, по бурым от ржавчины опорам моста через Форт, пока наконец, вся взмокшая от пота, не вылезла на железнодорожное полотно. Она понятия не имела, куда делся Берти. Может быть, погиб, сорвавшись в серые воды. Его судьба была Нине до удивления безразлична. Он такой надоедливый и вечно лебезит («Мисс Нина, вы первоклассный сыщик!»). Ему нужна здоровая доза социализма и хороший пинок под зад.
Она посмотрела, не идет ли поезд. Никаких следов. И никаких следов графа Морибори, или как там его. Ее так называемого заклятого врага. И никаких цирковых клоунов, которые уже давно ходили за ней по пятам. Ее мысли прервал слабый вскрик. Похоже на Берти. Он зовет на помощь? Она прислушалась. Дувший над дельтой крепкий бриз донес до нее едва слышное: «Мисс Райли, помогите!» Она оставила призыв без внимания. А потом услышала отдаленный грохот. Поезд. Пора. Она осторожно легла на рельсы, ей не хотелось пачкать новый тренч из кремовой кожи, хотя, впрочем, он все равно будет испорчен.
Она вытянулась поперек рельсов аккуратно и ровно, как шпала. Если уж собрался что-то делать, делай как следует. Жаль, что рядом нет никого, кто мог бы привязать ее к рельсам веревкой. Было бы неплохо закончить на голливудской ноте. Или нет, все-таки это не в ее стиле, она же не дева в беде, а современная женщина, которая поступает по велению разума. Поступает благородно.
Грохот нарастает. Поезд все ближе.
Жертва. Самопожертвование, если точнее. Она делала это для Мартина. Она навсегда избавит его от себя. Она заберет Алекса Блейка с собой в небытие, и Мартин освободится, сможет начать все сначала, писать настоящие книги, а не этот бред. Жалела ли она о чем-то? Конечно. Она никогда не занималась сексом — Мартин ей не позволял. И не бывала в Уэльсе — ей всегда хотелось туда поехать, но теперь уже не судьба.
Черты Нины исказились от чувства, которого она еще никогда не испытывала. Страх? Пути назад нет. Это конец. Одна наносекунда — и все изменится. Она приближалась. Она наступила.
Нина вошла в черноту, где не было слов. Да будет тьма.
—
—
—
—
—
—
—
Джексон позвонил Луизе из машины. Он взял напрокат «мондео» в «Херце» и ехал в Лондон. Похоже, он еще не готов вернуться во Францию. Может быть, никогда и не будет готов. Он мчался как пуля, летел к границе на скорости девяносто миль в час, выключив габаритные фары. Он направлялся к канадской границе. Он ехал по пыльным проселкам Техаса и искал неприятности на свою голову. Как в каждой песне, которую когда-нибудь слушал.
Он мысленно произнес слово «дом», прозвучало как-то не так. «Дом там, где сердце», — говорила Джулия. Вообще она не грешила штампами, но опять же и худших его ожиданий не оправдывала. Он сказал бы, что его сердце — с Джулией, но что, если он так думал просто для того, чтобы чувствовать себя не таким одиноким? «Джексон, мне жаль. Он не от тебя». Он сказал, что ему плевать, что ему не важно, кто отец, и шокировал сам себя, потому что это была правда, но Джулия сказала: «Но это важно мне». И все, между ними все было кончено. От нуля до шестидесяти миль в час за один разговор. «Так будет лучше, милый». Она права? Он, честно, не знал. Что он знал, так это то, что его словно распороли без анестезии. Но он, старый пес, просто отряхнулся и пошел дальше, потому что всегда надо подниматься и, несмотря ни на что, ползти вперед.
Он подумал, а что, если его сердце не было похоронено вместе с его сестрой тогда, много лет назад, пока он сидел за клеенчатым столом миссис Джадд и ел пирог с курицей.
Новый рубеж, новое будущее. Лондон, прибежище обездоленных со всего света, прекрасно подойдет, чтобы залечь на дно на несколько дней. На станции техобслуживания в Шотландских границах он купил подборку хитов лейбла «Тамла-Мотаун» на трех дисках. Не то чтобы он вдруг изменил своим музыкальным пристрастиям, но подумал, что неплохо бы в дороге послушать что-нибудь бодрое, а эти соуловые ребята (хотя он всегда предпочитал девушек) определенно умели настроить на нужный лад. Какое это было невероятное облегчение — сидеть в машине, на водительском месте, за рулем. Путь даже в «мондео». Он снова был самим собой.
— Привет тебе, — ответил он на ее резковатое «Инспектор Луиза Монро».
В трубке повисло молчание.
— И тебе привет.
— Я в дороге, — ответил он. (Три прекрасных слова.) — Извини, что не попрощался.
— Значит, твое дело сделано и все такое? Таинственный странник уезжает из города и оглядывается назад — чтобы раскурить изжеванную сигару и пожалеть о том, чего не случилось, — прежде чем пришпорить лошадь и галопом умчаться прочь.
— Ну, в общем, жаль, если разочарую, но я только что проехал Ангела Севера во взятом напрокат «мондео».
— И Смоки[257] поет блюз.
— Ага, что-то вроде.
— Вы должны вернуться.
— Нет.
— Вы выдали себя за офицера полиции. Вы скрылись с места преступления.
— Меня там никогда не было, — сказал Джексон.
— У меня есть свидетели, которые утверждают, что вы там были.
— Кто?
Луиза вздохнула:
— Ну, один из свидетелей, судя по всему, мертв.
— Наш друг Терри.
— Второй просится в монастырь.
— Мартин, кто же еще.
— Но третий излагает мысли вполне связно.
— Третий?
— Пэм Миллер.
— Та женщина с оранжевыми волосами?
— Я бы сказала, персиковыми, но вы правы. Жена Мёрдо Миллера, у ее мужа крупная охранная фирма. Жулик с положением в обществе.
— А что с двумя другими? С Глорией Хэттер и Татьяной?
— И след простыл. Скрылись. Как и вы. Миссис Хэттер в розыске у ребят из отдела по мошенничеству. А Грэм Хэттер как будто исчез с лица земли. Это дело всех на уши поставило.
— Значит, его ведете вы? Ваше первое убийство? — Странная фраза, как из букваря.
— Нет. — Она замолчала, словно преступник, колеблющийся с признанием. — Вообще-то.
— Вообще-то?
— Мне тоже пришлось уехать. Личное дело.
Он попытался вспомнить, как зовут ее сына. И бросил пробный шар:
— Арчи?
— Нет. Мой кот.
Он не стал отвечать, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то (два года с Джулией кое-чему его научили).
— Значит, с места преступления скрылось
— Ничего смешного.
— Я и не смеюсь.
— Случилось кое-что невероятное, я хочу, чтобы вы знали.
— Невероятное случается на каждом шагу. Мы просто не замечаем.
— Бросьте. Еще скажите, что вы верите в ангелов и все предопределено. Теренс Смит виновен в убийстве Ричарда Моута.
— Все предопределено.
— Я думала, вы удивитесь.
— Я удивлен, правда.
Он соврал, ему был телефонный звонок, шорох в трубке — с русским акцентом. Он понятия не имел откуда, но Татьяна знала все. Интересно, если переспать с ней, она тебя потом убьет? Очень может быть, что оно того стоит.
— Джексон?
— Да.
— Ваш Теренс Смит поднял волну преступности в одиночку.
— Он не мой.
— И он был просто идиот, оставил кучу улик. Эксперты обнаружили на бейсбольной бите частицы крови и мозга Ричарда Моута. У него в кармане лежал телефон Моута, а при обыске его квартиры нашли ноутбук Мартина Кэннинга, вот откуда он узнал его адрес. Похоже, он убил Моута по ошибке, ему нужен был Кэннинг. Хотел отомстить за то, что Кэннинг бросил в него портфелем, а вместо него нарвался на Ричарда Моута. Кто знает.
— Все очень хорошо сходится.
— Хорошо, да не очень. Мы пока не нашли ничего, что могло бы связать его с вашей несуществующей утопленницей, ни в квартире, ни в «хонде».
— Она существует, поверьте мне. Теренс Смит убил ее по приказу Грэма Хэттера. Он перевозил труп в машине Хэттера, найдете машину — найдете и улики. Хэттер сейчас наверняка потягивает коктейли с лордом Луканом[258] в Южной Африке, или где там сейчас скрываются преступники в бегах.
— И это все со слов русской девицы по вызову, которую никто, кроме вас, никогда не видел. Да, и Глории Хэттер, которая тоже «в бегах», по вашему выражению. Ни Теренса Смита, ни Грэма Хэттера с той девушкой ничто не связывает. Кроме того, о ее исчезновении так никто и не заявил.
— Есть те, кто хотел бы ее найти, — сказал Джексон. — Ее звали Лена Михайличенко. Ей было двадцать пять. Родилась в Киеве. Там до сих пор живет ее мать. В России работала бухгалтером. Родилась под знаком Девы, любила диско, рок и классику. Читала газеты и детективы. Длинные светлые волосы, вес — сто двадцать фунтов, рост — пять футов пять дюймов. Христианка. Доброжелательная, заботливая и оптимистичная, они все так пишут — «оптимистичная». Любила читать и ходить в театр, а еще посещала спортзал и бассейн и, совсем не к месту, была «уверена в завтрашних днях», — похоже, английским она владела не в таком уж и «совершенстве». Думаю, хотела еще раз подчеркнуть, какая она «оптимистичная». И парки. Они все любят парки, по правде, они все пишут о себе примерно одно и то же. Ее фотография есть на сайте , девушка по-прежнему выставлена на продажу, хотя уехала из России полгода назад, чтобы проверить, не золотом ли мостят улицы в Эдинбурге. Тогда-то она и попала в «Услуги» и встретила свою Немезиду в лице Грэма Хэттера. Думаю, вы раскопаете, что мистер Хэттер был связан с «Услугами» и бог знает с чем еще.
— Вы же не бросите все так, правда? Вы должны вернуться.
— Нет.
— Ради бога, Джексон.
— Нет. Я устал от всего этого. Я устал быть свидетелем.
— Вы должны дать показания в пользу Мартина, он же убил человека. Он спас вам жизнь. Вы нужны ему. Он ваш
— Он мне не друг.
Повисла долгая пауза.
— Не важно, — сказал он.
— Не важно.
— Не забывайте, — сказал Джексон, — у нас всегда будет Париж.
— У нас не было Парижа.
— Это пока, — сказал Джексон. — Все впереди.
Не успела София войти, как ее шотландский парень набросился на нее и принялся расстегивать молнию на розовой форме. В розовой форме ему виделось что-то порнографическое, словно Барби развлеклась, придумав идеальный наряд медсестры. Форма у Софии была очень короткая — интересно, в тех домах, где она убирала, были мужчины, которые пытались заглянуть ей под юбку, когда она наклонялась или тянулась вверх? Когда он думал о ее работе, ему неизменно приходили на ум метелки из перьев и то, как она соблазнительно застилает кровати или стоит на коленях, когда моет полы, высоко задрав свою наглую чешскую задницу.
— Подожди, — оттолкнула она его.
— Не могу. Я целый день только об этом и думал.
Она хотела снять жакет, выпить бокал красного вина, съесть тост с фасолью, умыться, закинуть ноги на спинку дивана, сделать сотню вещей, которые для нее приоритетнее секса. Сегодня ей пришлось работать на час дольше. «Новый распорядок», — заявила экономка. Экономка тоже была новой — прежняя, с угрюмой шотландской физиономией, вдруг исчезла, и ее место заняла норовистая москвичка. В «Услугах» сменилось руководство. Софии не очень нравилось при новом режиме. Она подумывала завязать с этой работой и вернуться домой в Прагу, к нормальной жизни. Она представляла, как станет большим ученым, получит признание на международном уровне, переберется в Штаты, у нее будет красивый муж и двое детей. Когда-нибудь она будет рассматривать старые фотографии из Шотландии: Замок, военный фестиваль, холмы и озера. Может быть, она уберет фотографии своего шотландского парня, чтобы американский муж не приревновал. А может, и оставит.
— Ну, давай же, — простонал шотландский парень, стягивая с нее одежду.
Когда на него находило, отделаться было невозможно.
Он уже задрал розовую форму ей на талию, но тут девушка почувствовала, что ей что-то впивается в спину. «Подожди», — сказала София, и он тяжело вздохнул и перекатился на спину. Его большой, бледный шотландский пенис торчал как флагшток. Ей было не с чем сравнивать, ведь он — ее первый кельт, но ей нравилось представлять, что все шотландцы скрывают под килтами могучее достоинство, хотя, когда она поделилась этой мыслью с другими, более опытными горничными, те прыснули со смеху.
Источник дискомфорта обнаружился в кармане жакета. Матрешка того писателя. София смутно вспомнила царивший у него в доме ужас и как она подобрала куклу и положила в карман. Матрешка была из тех, что поменьше, хотя и не самая маленькая. Девушка открыла ее, потянув в разные стороны. Яичко оказалось с сюрпризом. София нахмурилась.
— Карта памяти «Сони», — сказал шотландский парень. — Для компьютера.
— Я знаю, — ответила она.
Иногда он забывал, что она ученый из утонченной европейской столицы, и вел себя так, будто она средневековая крестьянка, которая всю жизнь картошку копала. На карте памяти была наклейка с надписью «Смерть на Черном острове».
— У Грега сверху есть «Сони», — воодушевился он, позабыв про свой обмякший флагшток. Он обожал все связанное с компьютерами. — Можно посмотреть, что там на ней. Раз прятали, значит, что-то важное.
— Я так не думаю, — сказала София. — Просто роман.
Но когда он загрохотал вверх по лестнице к квартире Грега, она почувствовала радостное облегчение. По крайней мере теперь можно сбросить туфли и выпить бокал вина. Она вспомнила дом писателя, каким он был до того ужасного случая. И почти ощутила запах стоявших в коридоре роз.
Тело вынесло на берег в Крэмонде, словно девушка вознамерилась снова и снова возвращаться туда, пока кто-нибудь ее не заметит. Вызванный на место обнаружения патологоанатом сказал, что она могла быть задушена («посмертная синюшность шеи»), но, чтобы узнать точнее, нужно ждать результатов вскрытия. Три дня, что ее носило вдоль побережья по водам Форта, не пошли ей на пользу. Это вам не Офелия, в цветах плывущая по реке.
Крэмонд находился под траекторией рейсов Эдинбургского аэропорта; интересно, подумала Луиза, как они выглядят с воздуха: маленькие паучки, которые бесцельно расползлись по округе, или эффективная, вымуштрованная армия муравьев? Все началось с одного полицейского, принявшего вызов, и за один час число участников выросло в геометрической прогрессии. Ее группа, ее дело.
Тело погрузили в полицейский катер, но и прокурор, и патологоанатом предпочли улететь вертолетом. Луиза сопровождала труп, как почетный караул. Она коснулась плотного полиэтиленового мешка и прошептала:
— Привет, Лена.
Все это время Лена была девушкой Джексона, но теперь она принадлежала Луизе.
Луиза столько всего хотела ему сказать, но, когда Джексон снял трубку, она произнесла только:
— Мы нашли ее. Мы нашли вашу девушку.
Приземлившись в Женеве, они сразу же сели в такси и поехали в банк.
В прохладном холле Татьяна обратилась к женщине за администраторской стойкой:
— Это миссис Глория Хэттер, она хотела бы снять деньги.
Глория подумала, что сотрудники швейцарских банков наверняка говорят по-английски лучше самих англичан. Она могла бы поклясться, что русский акцент Татьяны вдруг куда-то испарился.
Администратор сняла трубку и тихо сказала что-то по-французски. Через несколько секунд их проводили в роскошно обставленный кабинет.
— Хороший банк, — со знанием дела сказала Татьяна.
Полчаса спустя они вышли из банка на залитую солнцем улицу. Все оказалось так просто. Татьяна проинструктировала Глорию, чтобы деньги им выдали в виде облигаций на предъявителя. Облигации показались Глории слишком непрочными, она бы предпочла осязаемую тяжесть наличных.
— Добыча, — сказала Татьяна и рассмеялась.
Они пошли в старинное дорогое гранд-кафе, и Глория разделила облигации пополам. «Одну тебе, одну мне», — сказала она. Татьяна засунула свою долю в бюстгальтер, и Глория последовала ее примеру. Потом Глория включила телефон и прослушала сообщения на автоответчике. Одно было от сотрудника охранной фирмы, который спрашивал, где она и почему ее дом затянут полицейской лентой. Одно — от Эмили, раздраженной неотвратимостью второго пришествия. Еще одно — из больницы. Глория достала из сумки второй телефон и прослушала единственное оставленное на нем сообщение, которого она ждала с самого вторника, — оно подтверждало сообщение из больницы.
Это была очень важная и заключительная новость.
— Грэм мертв, — сказала она, как выяснилось, самой себе. Татьяны уже не было.
Глория не торопясь выпила кофе, съела увесистый кусок торта «Эглантин» и, расплачиваясь, оставила очень щедрые чаевые. Она вспомнила, что сегодня пятница, день Берил. Интересно, заметит ли древняя свекровь ее отсутствие.
Выйдя на улицу, она затолкала второй телефон поглубже в первый же попавшийся мусорный бак. Она была уверена, что мусор скоро вывезут, ведь швейцарцы славятся страстью к чистоте. Все, что Глория успела увидеть в этой стране, ей понравилось. Она представила, как покупает маленькое шале из темного дерева где-нибудь в сельской местности, на окнах ящики с вьющейся геранью летом, пушистый снег на крыше зимой. Корзина со спящими котятами у дровяной печи.
У нее так много работы. Она будет идти по миру, борясь со злом. Столько котят, лошадей, попугайчиков, искалеченных мальчиков, убитых девушек — и они все взывают к ней.
Злодеи будут ее бояться. Она станет легендой при жизни. Она будет воплощением вселенской справедливости. Нужно написать заглавными буквами: Вселенская Справедливость. Неоспоримый факт: Вселенская Справедливость — это благо.
Джексон доехал до развязки Скотч-Корнер — и повернул обратно на север. Он не может вот так просто умчаться в закат. Мартин попросил у него помощи, и Джексон согласился дать показания. Парень спас ему жизнь, теперь ему нужен свидетель, нельзя просто взять и слинять.
Снова показался Ангел Севера, будто великий защитник, распростерший свои ржавые самолетные крылья над миром. Джексон свернул было с праведного пути, но теперь возвращался обратно.
Пистолет ему не понадобился. И все же непонятно, куда он мог подеваться? Разве что Мартин его взял, когда они были в том отеле, перед тем как он споил ему «Микки Финна».[259] Нужно было убедиться, что пистолет на месте, прежде чем уходить. Он допустил ошибку. А в его профессии ошибки недопустимы. Может, пора заняться чем-нибудь еще, сменить направление, получить диплом Открытого университета, начать разводить страусов, открыть маленькую гостиницу. Совсем ты съехал, Рэй.
Когда он открыл сумку, вместо пистолета в ней оказалась гедеоновская библия.[260] Сверху невинно лежал приз за игру в гольф, фигурка была немного сдвинута, и сразу становилось понятно, что маленький хромированный гольфист никогда не сможет хорошо ударить по мячу. Рэй пару раз играл в гольф, ему понравилось — игра требовала силы и точности и отвечала его природным склонностям. Фигурку он купил в благотворительном магазине. Пусть награда какого-то старого козла поможет голодающему ребенку из страны третьего мира. Р. Дж. Бенсон. Интересно бы узнать, кем он был, какую прожил жизнь. Приз был датирован 1938 годом. Сражался ли Р. Дж. Бенсон на войне, погиб ли на ней? Или пережил всех, кого знал, и умер в одиночестве? Грозит ли ему то же самое? Нет. Он успеет пустить себе пулю в лоб. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой.
А вот для Мартина такой конец очень даже возможен. Неожиданно для себя Рэй проникся к Мартину симпатией. Слишком много рассказал ему о себе. Даже чуть-чуть — слишком, даже ничего — слишком много. Когда Рэй вернулся в «Четыре клана», чтобы спросить про пистолет, Мартина там уже не было. Он бы убил его за то, что тот влез не в свое дело, но Мартин спас ему жизнь, так что Рэй был ему должен. Жизнь за жизнь.
Пистолет был бы здесь слишком заметен, да и бесполезен — Рэю нужно было только протянуть руку и щелкнуть выключателем. То есть просто выключить этого типа. Одному богу известно, к каким аппаратам его подключили, похоже, что только они стоят между ним и вечностью. Он мог бы предоставить природе взять свое, но лучше перестраховаться, чем потом пожалеть. Кроме того, за эту работу ему заплатили, и он ее выполнит.
Попасть в отделение интенсивной терапии оказалось несложно, толстая ночная медсестра спросила, является ли он близким родственником, и он состроил скорбную мину и сказал: «Я его сын Юэн. Только прилетел из Южной Америки», и она тоже состроила скорбную мину и сказала: «Конечно-конечно, я провожу вас к отцу». Он немного посидел с «отцом», составил ему компанию, словно на самом деле был его сыном. «А ты умеешь играть в прятки, Грэм», — тихо сказал он. Где он только его не искал. Клиент не имел возможности связаться с ним после того, как делу был дан ход. Так уж Рэю было удобнее. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Телефонный звонок в начале, телефонный звонок в конце.
Странно было снова оказаться в больнице. В отделении скорой помощи царил шум и хаос, не то что здесь. У постели Грэма было так тихо, спокойно, если не считать мигающих лампочек и пиликанья техники. Охотясь на него, Рэй привык думать о нем как о «Хэттере», но, найдя его в таком положении, беспомощным, как ребенок, решил, что он заслуживает немного нежности. Он достал из внутреннего кармана куртки шприц. Полный пустоты. Воздуха. Воздух необходим для жизни, кто бы мог подумать, что воздух может оказаться смертельным. Он поползет по его вене, дойдет до сердца, остановит его сокращения, остановит кровоток, остановит сердце. Остановит жизнь Грэма. И нужна-то лишь самая малость. Он откинул одеяло и нашел вену на лодыжке. «Больно не будет, Грэм», — сказал он. Луч света, луч тьмы, луч солнца, луч мрака.
Он поправил одеяло. Через несколько секунд у Грэма случится сердечный приступ, и здесь начнется ад, забегают туда-сюда медсестры, даже та толстуха героически протащит свой зад по коридору.
Пора идти. Он похлопал Грэма по укрытой одеялом ноге: «Баиньки, Грэм. Спи крепко».
Рей вышел на улицу. Опять начало моросить. Он позвонил клиенту. Никто не ответил, и он оставил ей сообщение на автоответчике:
— Поздравляю, миссис Хэттер. Дело сделано.
Дейву и Морин —
спасибо за все хорошее,
а лучшее еще впереди.
Мы, уходя, не знаем, что уходим,
Острим — и за порог;
Дверь на замок — теперь мы больше
Не потревожим Рок.
Этих людей я должна поблагодарить за помощь и консультации (простите, если ваши сведения исказились, попав ко мне):
Мартин Олд, Малькольм Диксон (помощник инспектора полиции Шотландии), Расселл Экви, детектив-суперинтендант Малькольм Грэйм (полиция Лотиана и Шотландских Границ), мой родственник майор Майкл Кич, д-р Даг Лайл, детектив-суперинтендант Крейг Нейлор (полиция Лотиана и Шотландских Границ), Брэдли Роуз, детектив-суперинтендант Эдди Томпсон (Столичная полиция), д-р Энтони Тофт; и наконец — последним, что не умаляет его важности, — я благодарю моего двоюродного брата Тимоти Эдвардса за название романа.
С географией Уэнслидейла и Юго-Западного Эдинбурга я обращалась немножко вольно и за точностью особо не гонялась. Извините — право художника и все такое. Я в жизни не видала, чтобы в поле Мидмара паслись лошади, но это ведь не значит, что их там не может быть.
Жар от гудрона как будто застрял меж густых изгородей — они возвышались над головами, точно крепостные стены.
— Давит, — сказала мать; они тоже как будто застряли. — Как лабиринт в Хэмптон-Корт,[261] — сказала она. — Помните?
— Да, — сказала Джессика.
— Нет, — сказала Джоанна.
— Ты совсем маленькая была, — сказала мать Джоанне. — Как Джозеф.
Джессике было восемь, Джоанне шесть.
Дорожка (они называли ее «переулок») извивалась туда-сюда — не разглядишь, что там впереди. Приходилось держать собаку на поводке и жаться к изгородям — а то «вдруг появится» машина. Джессика была старшая, и собачий поводок всякий раз доставался ей. Она только и делала, что дрессировала собаку — «К ноге!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мать говорила, не мешало бы Джессике поучиться у собаки послушанию. Джессика вечно была за главную. Мать говорила Джоанне: «Неплохо бы думать самой. Умей постоять за себя, своей головой думай», но своей головой Джоанна думать не хотела.
Автобус ссадил их на шоссе и поехал себе дальше. Выйти из автобуса всем семейством — ужас какая «морока». Мать держала Джозефа под мышкой, как сверток с покупками, а другой рукой с трудом раскладывала навороченную коляску. Джессика и Джоанна сообща выволакивали из автобуса покупки. Пес справлялся сам.
— Никто никогда не помогает, — сказала мать. — Замечаете?
Они замечали.
— Блядская сельская идиллия, спасибо вашему папочке, — сказала мать, когда автобус отбыл в голубых дымах выхлопа и жара. — И не смейте материться, — машинально прибавила она. — Материться можно только мне.
Машины у них больше не было. В ней уехал отец («ублюдок»). Отец писал книги, «романы». Однажды снял книжку с полки и показал Джоанне, ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал:
— Это я, — но прочесть не разрешил, хотя Джоанна уже хорошо умела. («Не сейчас, попозже. Боюсь, я пишу для взрослых, — засмеялся он. — Там есть такое, ну…»)
Их отца звали Говард Мейсон, а мать — Габриэлла. Иногда люди радовались, улыбались отцу, уточняли: «
Мать говорила, что отец выдернул их с корнем и пересадил «в какую-то глушь».
— Точнее, в Девон, под каковым именем эта глушь обычно фигурирует, — отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство для творчества», а им всем полезно «пообщаться с природой». — Никакого телевизора! — сказал он, как будто их порадовать хотел.
Джоанна по-прежнему скучала по школе, по друзьям, по «Чудо-женщине»[262] и по дому на улице, где можно дойти до лавки, купить «Потеху»,[263] и лакричную палочку, и яблоки, которые бывают трех сортов, а не тащиться по переулку, потом по дороге, потом на двух автобусах, а потом все то же самое, только наоборот.
Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Всю осень копался в огороде перед домом — «готовился к весне». После дождя огород превращался в сплошную слякоть, и она заползала в дом — даже на простыни. Пришла зима, лиса пожрала кур, которые так и не снесли ни яичка, а все пчелы померзли, что вообще неслыханно, сказал их отец, а потом прибавил, что все это впишет в свою книгу («роман»).
— Ну, значит, не зря мы страдали, — сказала мать.
Отец писал за кухонным столом, потому что хоть чуточку тепло было только в кухне — спасибо гигантской и темпераментной плите «Ага», которая, говорила мать, «ее в гроб загонит».
— Жду не дождусь, — бормотал отец. (С книгой у него не ладилось.)
Отец всеми помыкал, даже матерью.
— От тебя сажей несет, — говорил ей отец. — А еще капустой и молоком.
— А от тебя неудачей, — отвечала мать.
Раньше она пахла интересно — краской, скипидаром, табаком, духами «Je Reviens», которые отец покупал ей еще в те времена, когда она была семнадцатилетней «католической школьницей»; они означали «я вернусь» — это было ей послание. Отец говорил, что мать была «красоткой», а мать говорила, что «художницей», но с тех пор, как они переехали в Девон, она ни разу не рисовала.
— Два творческих таланта в один брак не влезут, — говорила она эдак по-своему, воздев брови и вдыхая дым сигарилл.
Она их называла «сигарийи», как иностранка. В детстве она много где побывала и когда-нибудь отвезет туда детей. У нее горячая кровь, говорила мать, не то что у отца — он вообще рептилия. Мать была умная, и смешная, и умела удивлять, и совсем не походила на других матерей.
— Экзотическая, — говорил их отец.
Спор о том, кто чем пахнет, по всей видимости, еще не закончился, потому что мать схватила с серванта бело-синий полосатый кувшин и метнула в отца. Отец сидел за столом и глядел на пишмашинку, как будто слова напишутся сами, если потерпеть. Кувшин ударил его в висок, и отец взревел от боли и неожиданности. Джессика выдернула Джозефа из детского стульчика — стремительно, Джоанне оставалось только восхищаться, — и сказала Джоанне:
— Пошли.
И они пошли наверх и стали щекотать Джозефа на двуспальной кровати, где обе и ночевали. В спальне не топили, и кровать была завалена стегаными одеялами и старыми материными пальто. В конце концов все трое уснули, умостившись в запахах сырости, нафталина и «Je Reviens».
Проснувшись, Джоанна увидела, что Джессика сидит, опираясь на подушки, в перчатках, мохнатых наушниках и в пальто, как будто в палатке. Джессика читала, светя в книжку фонариком.
— Электричество вырубили, — пояснила она, не отводя глаз от книжки.
За стеной слышалось ужасное звериное сопенье — значит, родители опять помирились. Джессика молча протянула Джоанне наушники, чтоб сестре не пришлось слушать.
Когда наконец наступила весна, отец не стал разводить огород, а уехал в Лондон и поселился со «своей другой женщиной», сильно удивив Джоанну и Джессику, но, видимо, ни капли не удивив их мать. Другую женщину отца звали Мартина —
Теперь в браке мать осталась одна, но все равно не рисовала.
Они шагали по переулку гуськом — «как индейцы», сказала мать. Полиэтиленовые пакеты висели на ручках коляски, и, если мать отпускала ручки, коляска заваливалась назад.
— Мы прямо вылитые беженцы, — сказала мать. — Однако мы не падаем духом, — бодро прибавила она.
К концу лета — «как раз к школе» — они переедут в город.
— Слава тебе господи, — сказала Джессика, совсем как мать.
Джозеф спал в коляске, открыв рот, и в груди у него похрипывало — простудился, никак не оклемается. Он так вспотел, что мать раздела его до подгузника, и Джессика обдувала Джозефу ребрышки, чтоб остыл, а мать сказала:
— Только не разбуди.
Попахивало навозом и подгнившей травой, а от запаха бутеня Джоанна расчихалась.
— Не повезло, — сказала мать. — Мои аллергии достались тебе.
Материны темные волосы и бледная кожа достались «красавчику» Джозефу, зеленые глаза и «руки художницы» — Джессике. Джоанне отошли аллергии. Не повезло. У Джозефа с матерью и день рождения один, — правда, у Джозефа еще не было дней рождения. Через неделю будет первый.
— Это особенный день рождения, — сказала мать; а Джоанна думала, все дни рождения особенные.
Мать надела любимое Джоаннино платье, голубое с красными клубничинами. Мать говорила, оно старое и следующим летом она его раскроит и, если Джоанна захочет, сошьет ей что-нибудь. Джоанна видела, как движутся мускулы материных загорелых ног — мать толкала коляску в горку. Мать была сильная. «Яростная», — говорил отец. Джоанне нравилось это слово. Джессика тоже была яростная. А Джозеф пока никакой. Младенец и младенец, толстый и довольный. Джозефу нравились овсянка, и банановое пюре, и бумажные птицы над кроваткой — мобиль, который смастерила мать. Джозефу нравилось, когда сестры его щекочут. Сестры ему тоже нравились.
У Джоанны по спине тек пот. Поношенное ситцевое платье липло к коже. Платье досталось от Джессики.
— Честная бедность, — смеялась мать.
Когда она смеялась, крупный рот у нее становился как перевернутый месяц — даже если она счастлива, ни за что не догадаешься. Все, что было у Джоанны, досталось ей от Джессики. Как будто без Джессики не было бы никакой Джоанны. Джоанна заполняла пустоты, которые оставляла за собой Джессика.
За изгородью замычала невидимая корова, и Джоанна подскочила.
— Просто корова, — сказала мать.
— Красные девонские, — сказала Джессика, хотя коров не видела.
Откуда она знает? Она всегда знает, как что называется, видимое и невидимое. А Джоанна — она будет когда-нибудь столько знать?
Сначала идешь по переулку, а потом в деревянные ворота с перелазом. Через перелаз коляску не протащишь — приходится открывать ворота. Джессика спустила собаку с поводка, и пес вскарабкался на ворота и перемахнул на ту сторону, как его Джессика научила. Табличка гласила: «Пожалуйста, закрывайте ворота за собой». Джессика всегда убегала вперед и отодвигала запор, а потом они с Джоанной толкали ворота и качались. Мать тягала и пихала коляску: зимняя слякоть высохла и колеса застревали в колдобинах. Чтобы закрыть ворота, сестры тоже качались. Джессика проверяла запор. Иногда они висели на воротах вниз головой, и их волосы доставали до самой земли, точно метлы, и мать говорила:
— Перестаньте.
Тропа шла по кромке поля.
— Пшеница, — сказала Джессика.
Пшеница была высокая, но не такая, как изгороди в переулке.
— Скоро будут собирать урожай, — сказала мать. — Жать пшеницу, — прибавила она специально для Джоанны. — А мы с тобой будем чихать и хрипеть.
Джоанна уже хрипела — в груди свистел воздух.
Пес ринулся в поле и пропал. Секунда — и он опять выпрыгнул из пшеницы. На той неделе Джоанна побежала за ним, заблудилась в поле, и ее очень долго никто не мог найти. Она слышала, как ее зовут и уходят все дальше. Никто не слышал, как она отвечала. Разыскал ее пес.
На полдороге они остановились в тени деревьев у тропинки, сели на траву. Мать сняла пакеты с коляски и достала апельсиновый сок и коробку шоколадного печенья. Сок был теплый, а шоколадное печенье слиплось. Они дали печенья собаке. Мать засмеялась — перевернулся рот — и сказала:
— Господи, ну и бардак, — заглянула в сумку с детскими причиндалами, нашла чем вытереть сестрам руки и губы, вымазанные шоколадом.
В Лондоне они устраивали настоящие пикники, грузили в багажник большую плетеную корзину, доставшуюся матери от матери, которая была богатая, но уже умерла (хотя оно, видимо, и к лучшему, потому что ей не довелось увидеть, как ее единственная дочь выходит замуж за эгоистичного похотливого бездельника). Если бабушка была богатая, почему же у них нету денег?
— Я сбежала, — объяснила мать. — Улизнула, чтоб выйти замуж за вашего отца. Очень романтично. Было. Ни гроша за душой.
— Зато у тебя была корзинка для пикников, — отметила Джессика, а мать засмеялась:
— Знаешь, иногда ты ужасно смешная.
И Джессика ответила:
— Знаю.
Проснулся Джозеф, и мать его покормила, расстегнув спереди клубничное платье. Джозеф так и уснул, присосавшись.
— Бедный ягненочек, — сказала мать. — Из простуды никак не выкарабкается. — Она положила его в коляску и прибавила: — Так. Пошли домой. Включим садовый шланг, и вы освежитесь.
Он возник как будто из ниоткуда. Они его заметили, потому что собака зарычала, странно забулькала горлом, — Джоанна никогда не слышала, чтобы пес так говорил.
Он шел к ним очень быстро, становился все больше. И эдак смешно сопел и отдувался. Скорее всего, пройдет мимо и скажет: «Добрый день» — или там: «Привет» — люди всегда так говорят, если встречаешь их в переулке или на тропе. Мать к ним обращалась: «Чудесный денек» — или там: «Жарко сегодня, а?» — но этому человеку ничего не сказала. Зашагала быстро, изо всех сил толкая коляску. Покупки остались на траве, и Джоанна хотела поднять один пакет, но мать сказала:
— Оставь.
Что-то в голосе ее, в ее лице испугало Джоанну. Джессика схватила сестру за руку и сказала:
— Быстрей, — резко, по-взрослому.
Джоанна вспомнила, как мать швырнула в отца бело-синий полосатый кувшин.
Человек шел теперь туда же, куда они, рядом с матерью. Мать шагала очень быстро и твердила им:
— Скорее, скорее же, не отставайте. — Она словно задыхалась.
Потом пес кинулся человеку наперерез, залаял, запрыгал, словно пытался преградить ему дорогу. И внезапно человек пнул пса, и тот взлетел и приземлился где-то в пшенице. Им не было видно, но они слышали ужасный скулеж. Джессика встала перед человеком и что-то закричала, тыча пальцем, ловя ртом воздух, как будто не могла дышать, а потом помчалась в поле за собакой.
Дело было плохо. Спору нет.
Джоанна всматривалась в пшеницу, пытаясь разглядеть, куда подевались Джессика и собака, и не сразу заметила, что мать дерется с этим человеком, бьет его кулаками. Но у человека был нож, человек все время его поднимал, и нож вспыхивал серебром под жарким солнцем. Мать закричала. Все лицо в крови, и руки, и сильные ноги, и клубничное платье. И тут Джоанна сообразила, что мать кричит не на человека, мать кричит на нее.
Мать зарезали тут же — большой серебряный нож вонзился ей в сердце, точно мясницкий тесак в коровью тушу. Матери было тридцать шесть лет.
Видимо, этот человек и Джессику успел пырнуть, потому что за ней тянулся кровавый след, тропка, что привела их к ней, но не сразу, потому что сначала пшеничное поле укрыло ее золотым одеялом. Она лежала, обняв тело пса, их кровь перемешалась и утекла в сухую землю, питая зерно, — жертвоприношение урожаю. Джозеф умер на месте, пристегнутый к коляске. Джоанне хотелось думать, что он так и не проснулся, но она не знала наверняка.
А Джоанна… Мать закричала на нее, и Джоанна послушалась.
— Беги, Джоанна, беги! — закричала мать, и Джоанна побежала в поле и заблудилась в пшенице.
Потом, когда уже стемнело, ее нашли другие собаки. Незнакомый человек взял ее на руки и унес.
— Ни царапинки, — услышала она; над головой в холодном черном небе ослепительно сияли луна и звезды.
Надо было, конечно, схватить Джозефа, выдернуть его из коляски или побежать с коляской (Джессика бы так и поступила). И не важно, что Джоанне было всего шесть лет, что с коляской она бы недалеко убежала, что тот человек поймал бы ее за три секунды, — не в этом дело. Лучше попытаться спасти малыша и погибнуть, чем не попытаться и выжить. Лучше умереть вместе с Джессикой и матерью, чем остаться без них. Но она об этом не подумала — она просто сделала, что велели.
— Беги, Джоанна, беги! — велела мать; и Джоанна побежала.
Странно: теперь, тридцать лет спустя, больше всего ее бесило, что она забыла, как звали собаку. А спросить уже некого.
Лужок тянулся по всей деревне, и его рассекала узкая дорога. На лужок смотрела начальная школа. Лужок был не квадратный, как он воображал, и пруда с утками там тоже не нашлось. Одно, казалось бы, графство — надо бы знать окрестности, но нет, Китсовы чужие поля.[264] Йоркширские долины он знал понаслышке, из телевизора и кино — то «Эммердейл»[265] мелькнет, то случится полуобморочная ночь на диване под «Девушек с календаря»[266] по кабельному.
Тихо сегодня — среда, утро, начало декабря. Посреди лужка воздвигли рождественскую елку, но она пребывала первозданно голой — ни игрушек, ни огней.
В последний (он же первый) раз он заезжал присмотреться к деревне в воскресенье после обеда, в разгар лета, и все здесь гудело: туристы пировали на траве, вокруг носились малыши, старики посиживали на лавочках, и все поголовно лизали мороженое. На краю лужка была какая-то песочница, где люди — местные, не туристы, — играли в некое подобие серсо — метали большие кованые кольца, тяжелые, как лошадиные подковы. Он и не думал, что люди еще так чудят. Вот ведь нелепица. Чистое средневековье. На лужке у креста рыночной площади до сих пор стоял позорный столб и, как сообщал путеводитель, располагалось «бычье кольцо». Он припомнил одноименный торговый центр в Бирмингеме, но потом прочел дальше: оказалось, у бычьего кольца собаками травили быков.[267] Он решил (понадеялся), что позорный столб и кольцо — истории ради, для туристов, и больше не используются. Люди ехали в деревню на машинах — погулять и отдохнуть. Он-то нет. Он где стоит, оттуда и гуляет.
Он спрятался за номером «Дарлингтон энд Стоктон таймс», прочел рекламу похоронных бюро, малярных работ и подержанных машин. Центральная газета была бы подозрительнее, хотя и эту, местную, он купил в Хозе, а не в деревенской лавке — зачем лишний раз привлекать к себе внимание? У местных радар настроен на левых чужаков. Наверняка что ни лето — плетеного человека жгут.[268]
В прошлый раз у него была роскошная тачка; сейчас он замаскировался получше, приехал на заляпанном грязью «дискавери» из проката, надел горные ботинки и куртку «Норт фейс» на флисе, а на шею повесил карту Картографического управления в пластиковом чехле, тоже купленную в Хозе. Он бы и собаку взял, если б их давали напрокат, и тогда стал бы копией любого другого туриста. Как это так — негде арендовать собаку? Вот какая ниша на рынке пустует.
Он приехал на прокатной машине со станции. Он бы ехал в собственной роскошной тачке всю дорогу, но когда сел и повернул зажигание, обнаружилось, что машина не подает признаков жизни. Поломалось что-то непостижимое — наверное, электроника, решил он. Теперь в гараже Уолтэмстоу машину выхаживал поляк по имени Эмиль, у которого был доступ (какой славный эвфемизм) к подлинным запчастям «БМВ» вдвое дешевле, чем у официальных поставщиков.
Он глянул на часы — золотой «Брайтлинг», дорогой подарок. Время высшей марки. Ему нравились мужские примочки — машины, ножи, гаджеты, часы, — но вряд ли он потратил бы на часы столько денег.
«Дареному коню в зубы не смотрят», — улыбнулась она, когда их вручала.
— Да что ж такое, ну скорей же, — пробормотал он и боднул руль — легонько, не хватало еще, чтоб заоборачивались прохожие.
Маскировка — это да, но он понимал: если долго ошиваться в крошечной деревне, рано или поздно кто-нибудь начнет любопытствовать. Он вздохнул и посмотрел на часы. Подождем еще десять минут.
Через девять минут и тридцать секунд (он считал — а чем еще заняться? Только стоять при часах на часах) из школы выбежал авангард — два мальчика, две девочки. Они притащили сетки и блестяще отработанным маневром возвели на лужке футбольные ворота. Видимо, лужок был школе вместо игровой площадки. Каково учиться в такой школе, он и представить себе не мог. Его-то «началка» была выгребной ямой — денег слишком мало, народу слишком много, и куда ни плюнь цвел социальный дарвинизм. Выживание быстрейшего. И это еще были плюсы образования. Настоящее образование, когда он взаправду сидел в классе и чему-то учился, ему обеспечила армия.
Ручеек детей в физкультурной форме вытек из школы и речной дельтой разлился по лужку. Потом вышли два учителя, стали раздавать футбольные мячи из корзины. Он считал детей, пока они выходили, — двадцать семь. Самые маленькие вышли последними.
Потом появились дошколята — их-то он и ждал. По средам и пятницам они занимались в пристройке на задах школы. Натан, едва ли не самый крошечный, ковылял вместе со всеми, держась за руку девочки много старше его. Натан. Отнюдь не титан. Его упаковали в какой-то комбинезон «все в одном». Темные глаза, черные кудряшки — достались от матери, тут возразить нечего. Курносый носик. Порядок — матери Натана нет, уехала к сестре, у которой рак груди. Его здесь никто не знает. Чужак в чужой стране. Мистера Футы-Нуты, Липового Папаши, не видать.
Он вылез из машины, прошелся туда-сюда, сверился с картой. Огляделся, словно только что приехал. Отсюда слышен водопад. Не видно из деревни, зато слышно. Тёрнер его рисовал,[269] если верить путеводителю. Он побрел наискось по краю лужка, якобы к пешеходной тропе, — тропы тут змеились повсюду, уводили прочь из деревни. Остановился, сделал вид, будто смотрит в карту, бочком подобрался ближе к детям.
Старшие разминались, кидали и пинали мяч друг другу. Кое-кто тренировал удары головой. Натан с девочкой из малышовой группы пытался гонять мяч. Упал — ноги заплелись. Два года и три месяца. Лицо сосредоточенно сморщено. Ранимо. Схватить Натана под мышку, добежать до машины, кинуть его на заднее сиденье и уехать — никто и моргнуть не успеет. А полиция сколько будет соображать? Да вечно, вот сколько.
Мяч подкатился к нему. Он поднял, улыбнулся Натану:
— Твой, сынок?
Натан застенчиво кивнул, и он протянул ребенку мяч как наживку — ну иди же ко мне. Едва Натан приблизился, он одной рукой отдал мяч, а другой коснулся детской головки, вроде как волосы мальчику взъерошил. Натан шарахнулся, точно его ошпарили. Девочка из малышовой группы схватила мяч и за руку потащила Натана прочь, злобно косясь через плечо. Мамаши и училки обернулись к нему, но он рассматривал карту, якобы ничего вокруг не замечая.
Подошла одна мамаша, на лице сияет приклеенная вежливая улыбка:
— Вам помочь? — На самом деле она имела в виду: «Если тронешь любого из этих детей, я измолочу тебя в кашу голыми руками».
— Извините, — сказал он, включая обаяние. Порой оно удивляло и его самого. — Я слегка заблудился.
Женщин всегда потрясает, если мужик признается, что заблудился, — они тают сей же момент. («Для оплодотворения яйцеклетки нужно двадцать пять миллионов сперматозоидов, — говаривала его жена, — потому что из них лишь один догадается спросить, куда же ему идти».)
Он беспомощно пожал плечами:
— Водопад — это где?
— Вон туда. — И она показала ему за спину.
— Ах вот оно что, — сказал он. — Я, видимо, карту вверх ногами держал. Ну ладно, спасибо вам, — прибавил он и зашагал к водопаду, не дав ей времени ответить.
Минут десять надо потянуть. Подозрительно будет, если он сразу вернется к машине.
У водопада было красиво. Известняк и мох. Древесные скелеты черны, а вода, бурая, торфяная, словно выходила из берегов, но, может, она здесь такая всегда. Местные называли водопад «силой» — подходящее слово. Неукротимая сила. Вода всегда найдет дорогу, в итоге победит все на свете. Камень, ножницы, бумага, вода. Да пребудет с тобой сила. Он снова глянул на дорогие часы. Жаль, что он больше не курит. И выпить не помешало бы. Если не куришь и не пьешь, десять минут стоять у водопада — себе дороже, потому что остаются тебе одни только мысли.
Он пошарил в кармане, вытащил пластиковый пакетик. Осторожно опустил туда волос, застегнул замок, сунул пакетик в карман куртки. Он выдернул тонкий черный волосок из макушки Натана — так и держал с тех пор. Теперь дело сделано.
Десять минут прошли. Он быстрым шагом по засохшей грязи вернулся к «дискавери». Если все пройдет гладко, через час он окажется в Норталлертоне, сядет в лондонский поезд. Карту он оставил на скамейке — нежданный подарок тому, кто думает, что человеку полагается ходить пешком. Затем Джексон Броуди забрался в машину и включил зажигание. Лишь в одном месте на всем белом свете ему хотелось очутиться. Дома. Всё, прочь отсюда.
Реджи закинула детке в рот ложку какой-то овощной тюри. Хорошо, что детка пристегнут к стульчику: этот ребенок то и дело внезапно взмахивал руками и ногами и пытался взлететь, точно морская звезда, которой прискучило жить.
— Неконтролируемая радость, — объясняла Реджи доктор Траппер. Смеялась: — От еды
Детка не капризничал, хотя овощное пюре («батат и авокадо») пахло старыми носками, а на вид смахивало на собачий понос. Детка питался лишь органической едой — доктор Траппер готовила сама, перемалывала и замораживала в пластиковых коробочках, чтобы Реджи только разморозила и разогрела в микроволновке. Детке был всего годик, и доктор Траппер, приходя с работы, кормила его грудью.
— Для его здоровья одна польза, — говорила она. И прибавляла: — Грудь для этого и предназначена, — когда Реджи смущенно отводила глаза; детку звали Габриэль. — Ангел мой, — говорила доктор Траппер.
Шестой месяц Реджи работала у доктора Траппер «маминой помощницей». На некоем подобии собеседования они уговорились называть это так, старомодно, поскольку слово «няня» обе не любили.
— Как будто коза блеет, — сказала Реджи.
— У меня один раз была няня, — сказала доктор Траппер. — Страшно вспомнить.
Реджи было шестнадцать, а сошла бы за двенадцатилетнюю. Когда забывала проездной, входила в автобус по детскому билету. Никто не спрашивал, никто не проверял, никто не обращал на Реджи внимания. Иногда ей казалось, что она невидимка. Легче легкого проскользнуть в щели, особенно если ты маленькая.
Когда проездной закончился, Билли предложил сделать ей новый. Удостоверение личности он ей уже сварганил.
— Сможешь по пабам ходить, — сказал он, но Реджи не ходила по пабам: во-первых, не с кем, а во-вторых, липовому удостоверению все равно никто не поверит.
На той неделе в воскресенье, когда Реджи с утра пораньше стояла за прилавком у мистера Хуссейна, какая-то женщина сказала, что Реджи рановато краситься. Реджи ответила бы: «А вам поздновато», но имела привычку держать свое мнение при себе, в отличие, видимо, от всех остальных в этом мире.
Так она и жила — всем твердила: «Мне
— Хочешь мобильник? — вечно спрашивал Билли и выуживал из кармана штуки две-три. — Чё хошь — «Нокию», «Самсунг»?
Без толку, телефоны Билли дольше недели не работали. Во всех смыслах безопаснее предоплатное «Девство». Реджи нравилось, как Ричард Брэнсон превратил «Девство» в глобальный бренд,[270] — католики так же поступили с матерью Иисуса. Выйдешь на улицу — а там это слово. Приятно. Реджи с радостью умерла бы девственницей. Королева-девственница,
Они вместе с листа переводили кое-какие письма Плиния. «Плиния
Но Билли готов ради нее что-то делать — приятно, даже если делает он почти сплошь противозаконные вещи. Удостоверение личности Реджи взяла — полезно, если никто не верит, что тебе шестнадцать, — а от проездного отказалась. Мало ли — вдруг это первый шаг по скользкой кривой дорожке, которая бог знает куда выведет. Билли поначалу тырил конфеты из лавки мистера Хуссейна, а гляньте на него теперь — профессиональный, можно сказать, преступник.
— Реджи, у тебя большой опыт работы с детьми? — спросила доктор Траппер на так называемом собеседовании.
— Ой, да куча. Правда. Огромная куча опыта, — ответила Реджи, улыбаясь и ободряюще кивая доктору Траппер, которой собеседования как-то не давались. — Чесслово.
Сама бы Реджи работы не нашла. Шестнадцать лет, опыта ноль, невзирая на роскошные рекомендации от мистера Хуссейна и мисс Макдональд и письмо от мамулиной подруги Триш, в котором говорилось, как хорошо Реджи управляется с детьми, — на основании того, что в обмен на чаепитие Реджи целый год вечерами по понедельникам сидела с бестолочью Грантом, старшим сыном Триш, и вдалбливала ему математику к стандартному экзамену (ну что тут скажешь? Безнадежный случай).
С годовалыми младенцами — и вообще с маленькими детьми — Реджи не сталкивалась, но где тут подводные камни? Младенцы маленькие, беспомощные, растерянные, и все это Реджи с легкостью примеряла на себя. И сама она была ребенком не так уж давно, хоть гадалка и сказала, что у Реджи «старая душа». Тело ребенка, душа старухи. До времени состарилась. Не то чтобы Реджи верила в гадалок. Та, что рассказала ей про старую душу, жила в новом кирпичном доме окнами на Пентландские холмы и звалась Сандрой. Реджи познакомилась с ней на девичнике одной мамулиной подруги, которая в очередной раз, к несчастью своему, собралась замуж, — Реджи, по обыкновению, тоже туда потащилась, невесте удачу принести. Вот что бывает, когда своих друзей нет, — вся светская жизнь состоит из походов к гадалкам, в залы бинго и на концерты Дэниэла О'Доннелла[271] («Передайте Реджи „Забаву“ — да вон же, драже в шоколаде»). Неудивительно, что душа у нее стара. Мамули больше нет, а ее подруги всё звонят: «Мы в Глазго за покупками, хочешь с нами?» или «Пойдешь на „Братьев по крови“ в „Плейхаус“?»[272] Нет, нет и нет. Кончена забава, все были духи.[273] Ха!
Ничего неземного в гадалке Сандре не обнаружилось. Помощник юриста, пухлая, за пятьдесят, в розовом кардигане, шаль на шее заколота брошью с коралловой камеей. Вся парфюмерия в ванной — «Гардения» из «Крэбтри и Ивлина»,[274] все флаконы выстроились ровно в дюйме от края, как на витрине.
— Твоя жизнь скоро изменится, — сказала Сандра мамуле. И не обманула.
По сей день Реджи иногда мерещится приторный запах гардений.
Доктор Траппер была англичанка, но выучилась на врача в Эдинбурге и на юг так и не вернулась. У нее был терапевтический кабинет в Либертоне, прием с половины девятого утра, так что «первую смену» с деткой сидел мистер Траппер. Реджи принимала детку в десять, сидела с ним до возвращения доктора Траппер в два (обычно, впрочем, ближе к трем. «На полставки, а как будто на полную», — вздыхала доктор Траппер), а потом до пяти — это лучше всего, потому что доктор Траппер дома.
У Трапперов был сорокадюймовый телевизор высокой четкости, и Реджи с деткой смотрели DVD с «Баламори»,[275] — правда, детка неизменно засыпал на диване, стоило зазвучать основной теме, утыкался в Реджи, точно обезьянка. Реджи удивлялась, что доктор Траппер разрешает ребенку телевизор, но та сказала:
— Да господи, почему нет? Время от времени, в чем беда?
Когда рядом спит детка — это лучше просто не придумать; ну, еще хорошо, когда котенок или щенок. Однажды у Реджи был щенок, но брат выкинул его в окно. «По-моему, он не нарочно», — сказала мамуля, но такое ведь не сделаешь нечаянно, и мамуля это понимала. И Реджи понимала, что мамуля понимает. Мамуля говаривала: «Билли, конечно, горе-злосчастье, но он наше злосчастье. Кровь не водица». Да уж, и к тому же кровь липкая. В жизни Реджи был только один день хуже того, когда в окно вылетел щенок. Когда ей сказали про мамулю — этот день был хуже. Знамо дело.
Доктор и мистер Траппер жили в очень славном районе Эдинбурга, поблизости от Блэкфордского холма и во всех смыслах очень далеко от обувной коробки на третьем этаже в Торги, где жила Реджи — одна, поскольку мамули больше нет. На двух автобусах с пересадкой ехать, но Реджи-то что? Она всегда садилась на втором этаже, заглядывала в чужие дома и представляла себе, каково там живется. К тому же теперь можно высматривать в окно первую рождественскую елку — тоже плюс. (Доктор Траппер всегда говорила, что простые радости — лучшие радости, и она права.) Домашние задания опять же успеваешь. В школу Реджи больше не ходила, но училась по программе. Английская литература, древнегреческий, история Древнего мира, латынь. Что угодно, только мертвое. Иногда она воображала, как мамуля изъясняется на латыни (
Поскольку компьютера у Реджи не было, приходилось, знамо дело, часами сидеть в публичной библиотеке и в интернет-кафе, но это ничего — в интернет-кафе никто не ржет: «Реджина — рифма „вагина“», как в этой уродской шикарной школе. У мисс Макдональд был «хьюлетт-паккард» (пока не издох) — древний динозавр, она пускала к нему Реджи. Динозавра купили на заре цивилизации — «Виндоуз-98» и модемное подключение к «АОЛ», — и каждый выход в интернет жестоко испытывал терпение.
У Реджи одно время был «макбук», с которым на прошлое Рождество заявился Билли. Чтобы Билли пошел в магазин и что-нибудь купил? Да ни под каким видом — Билли чуждо понятие покупки. Реджи заставила братца встретить с ней Рождество («наше первое Рождество без мамули»). Запекла индейку, все такое, даже пудинг полила бренди и подожгла, но Билли досидел только до речи королевы, а потом ему приспичило «пойти и кой-чего сделать», и Реджи спросила: «Что? Что тебе делать на Рождество?» — а он пожал плечами: «Ну так, всякое разное». Остаток дня Реджи провела с семейством мистера Хуссейна — Рождество у них вышло поразительно викторианское. Спустя месяц Билли заявился в квартиру, когда Реджи не было, и забрал «макбук»: концепцию подарка он тоже явно не постигал.
И скажем правду, библиотеки и интернет-кафе лучше, чем пустая квартира. «Ах, там, где чисто, светло», — говорила мисс Макдональд. Это у Хемингуэя рассказ такой,[277] мисс Макдональд велела Реджи прочитать (все уши прожужжала — мол, «полнится смыслами»), хотя на экзамене второго уровня за среднюю школу Хемингуэя не будет, и, может, разумнее почитать то, что будет на экзамене? «
Мисс Макдональд очень настаивала на «чтении по теме» («Ты хочешь учиться или нет?»). Собственно, по теме ей, видимо, нравилось больше, чем по сути. Чтение по теме мисс Макдональд представляла себе так: садишься в самолет и смотришь, далеко ли он тебя завезет. Жизнь слишком коротка, возмущалась Реджи, — пожалуй, не стоило говорить это умирающей. Обязательным чтением Реджи выбрала «Большие надежды» и «Миссис Дэллоуэй», считала, что ей с головой хватило чтения по теме Диккенса и Вирджинии Вулф (то есть целиком их
Мисс Макдональд одолжила ей чуть ли не все романы Диккенса, а остаток Реджи скупила в благотворительных лавках. Диккенса Реджи полюбила: в его книгах кишмя кишели отважные брошенные сиротки, которые пытались пробиться в жизни. Этот сюжет Реджи знала лучше многих. Еще она читала «Двенадцатую ночь» — Реджи и Виола, осиротевшие в шторм.[279]
Раньше мисс Макдональд преподавала классическую литературу — собственно, у Реджи в классе и преподавала, в уродской шикарной школе, — а теперь пыталась подготовить Реджи к экзаменам второго уровня. По английской литературе мисс Макдональд готовила Реджи на том основании, что якобы прочла все книги, какие только были написаны в этом мире. Не поспоришь: доказательством тому — ее преступно неряшливый дом. Завален книгами по самую крышу — мисс Макдональд могла бы устроить районную библиотеку (или роскошный пожар). Помимо прочего, у нее было полное собрание «Классики Лёба»[280] — сотни томов, красные на латыни, зеленые на греческом, — и книжный шкаф от них едва не лопался. Оды и эподы, эклоги и эпиграммы. Всё-всё-всё.
Куда денутся эти чудесные «Лёбы» после смерти мисс Макдональд? Хорошо бы застолбить, размышляла Реджи, но это, пожалуй, не очень-то вежливо.
Мисс Макдональд обучала Реджи не то чтобы бесплатно — в обмен Реджи была у нее на посылках: покупала лекарства по рецептам, чулки в «Британских магазинах для дома», крем для рук в «Бутс» и «эти свиные пирожочки в „Марксе и Спенсере“». Мисс Макдональд очень отчетливо себе представляла, где что положено покупать. Если ты уже одной ногой в могиле, считала Реджи, нечего привередничать насчет поставщика свиных пирогов. Если б мисс Макдональд чуток напряглась, она бы небось и сама все это смогла делать — она еще садилась за руль синего «саксо», который водила, как близорукая и чрезмерно возбудимая шимпанзе: давила на газ, когда надо на тормоз, на тормоз — когда надо на газ, в быстром ряду ехала медленно, в медленном — быстро, как будто в компьютерной игре очутилась, а не по-настоящему рулит.
В уродскую шикарную школу Реджи больше не ходила: она там была как мышь в кошкином доме.
Плата такая, что на эти деньги можно покупать две отличные машины в год — грант Реджи покрывал обучение лишь на четверть, остальное платила армия. «Запоздалое раскаяние», — говорила мамуля. К несчастью, некому было оплатить дополнительные занятия, школьную форму, в которой вечно чего-то не хватало, учебники, школьные экскурсии, модные стрижки. Отец Реджи служил в Королевском шотландском полку, но Реджи отца никогда не видела. Мать была на седьмом месяце, когда отца убили на Войне в Заливе — «пальнули по своим». Обычно люди познают иронию, когда уже вылезли из утробы, сказала Реджи.
— Жертвы истории, — ответила мисс Макдональд.
— Ну а кто не жертвы, мисс Мак?
Мамуля и Реджи работали день и ночь. Мамуля трудилась в супермаркете и гладила белье в паре гостиниц, а Реджи по воскресеньям утром работала в лавке у мистера Хуссейна. Реджи начала, еще когда училась в школе, — газеты разносила, по выходным за прилавком стояла, такое вот. По чуть-чуть отдавала в жилищно-строительное общество, экономила каждый пенни на аренде и счетах, на предоплатном мобильнике и на карте «Топ-Шопа».
— Твоя склонность к экономии весьма похвальна, — говорила мисс Макдональд. — Женщина должна уметь обращаться с деньгами.
Мамуля родилась в Блэргаури, а сразу после школы пошла на птицефабрику, приглядывала за конвейером — пупырчатые трупики ползли по нему, а затем ныряли в кипяток. Это навсегда задало мамуле планку, и она твердила, чем бы ни занималась: «Спасибо, что не птицефабрика». Видимо, на птицефабрике и впрямь было скверно: у мамули потом случались довольно дрянные работы. Она любила мясо — сэндвичи с беконом, мясо с пюре, сосиски с картошкой фри, — но Реджи никогда не видела, чтоб мамуля ела курицу, даже когда Мужчина-Который-Был-До-Гэри приволакивал ведро из «Жареных кур Кентукки», а ведь Мужчина-Который-Был-До-Гэри мог заставить мамулю делать почти что угодно. Только впихнуть в нее курятину не мог.
Образование образованием — десять высших баллов в аттестате об общем среднем, — но Реджи вздохнула с облегчением, подделав и отослав письмо от мамули: так и так, переезжаем в Австралию, осенью не ждите Реджи в этой вашей уродской шикарной школе.
Мамуля так гордилась, что Реджи получила грант («У меня! Ребенок гений!»), но когда мамули не стало, не стало и смысла, по утрам паршиво — уходишь в школу, и никто тебе не говорит «пока», но еще паршивее возвращаться в пустой дом, где никто не говорит «привет». Подумать только: два коротеньких слова, а такие важные.
Мисс Макдональд тоже больше не ходила в уродскую шикарную школу, потому что в мозгу у нее грибницей разрасталась опухоль.
Реджи не эгоистка, ничего такого, но она все-таки надеялась, что Мисс Макдональд успеет подготовить ее ко второму уровню, прежде чем опухоль доест мозг.
Повезло мисс Макдональд, думала Реджи, — она успела привыкнуть к тому, что умирает. Куда это годится — идешь такая, от счастья аж сияешь, а тут раз — и нет тебя. Вышла из комнаты, села в такси.
Нырнула в холодный голубой бассейн — и не вынырнула.
— А вы много народу на эту работу собеседовали? — спросила Реджи, и доктор Траппер сказала:
— Да целую толпу.
А Реджи сказала:
— Плоховато вы врете. — И доктор Траппер покраснела, засмеялась и сказала:
— Это точно. Врать я не умею. Я даже в «верю не верю» играть не могу. Но про тебя у меня хорошее чувство, — прибавила она, и Реджи сказала:
— Ну что ж, чувствам надо доверять, доктор Т.
Вообще-то, Реджи думала иначе, мамуля-то поехала с Гэри в отпуск, потому что доверилась чувствам, — и вот результат. И Билли чувства тоже редко доводили до добра. Он, конечно, карлик, но он ведь злой карлик.
— Зови меня Джо, — сказала доктор Траппер.
Доктор Траппер сказала, что на работу выходить не хотела и будь ее воля — она бы за порог ни ногой.
Непонятно, почему воля не ее. Ну, объяснила доктор Траппер, бизнес «Нила» «забуксовал». (Его «подвели», и «что-то там не выгорело».) Заговаривая о бизнесе мистера Траппера, доктор Траппер щурилась, будто пыталась за много миль разглядеть очень мелкие буковки.
Из поликлиники доктор Траппер то и дело звонила домой — проверяла, как там детка. Доктор Траппер любила с ним болтать и произносила долгие монологи, а детка между тем глодал телефонную трубку. Реджи слышала, как доктор Траппер говорит: «Привет, солнышко, как твои делишки?» и «Мамочка скоро придет, не обижай Реджи». И еще доктор Траппер все время цитировала обрывки стихов и детских песенок, она их помнила просто сотни и частенько выдавала вдруг: «Дили-дили-дон, мой сыночек Джон» или «Жоржик-коржик-пирожок».[284] Она много знала такого — очень английского, глубоко чуждого Реджи, которая выросла на «Вот буренка Кэти Бэрди» и «Какая красуля, вот это красуля, прекрасница Джинни Макколл».[285]
Если детка спал, доктор Траппер просила Реджи позвать к телефону собаку.
(— Ах да, я забыла предупредить, — сказала доктор Траппер в конце «собеседования», и Реджи подумала: ой-ой, у нее двухголовый ребенок, дом стоит над пропастью, а муж — чокнутый маньяк, но доктор Траппер сказала: — У нас собака. Ты любишь собак?
— Ну знамо дело. Обожаю. Правда. Чесслово.)
Говорить собака не умела, но что такое телефонный разговор («Привет, псина, как там моя красавица?»), соображала получше детки — Реджи держала трубку возле собачьего уха, а Сейди внимательно слушала.
Впервые ее увидев, Реджи переполошилась — громадная немецкая овчарка, ей бы стройки охранять.
— Нил боялся, что собака заревнует, когда родится ребенок, — сказала доктор Траппер. — Но я бы жизнь свою ей доверила, и жизнь ребенка тоже. Я знаю Сейди сто лет — я дольше знаю только Нила. У меня в детстве была собака, но она умерла, а потом отец не разрешил завести другую. Отец теперь тоже умер, так что сама видишь.
Реджи не поняла, что должна увидеть.
— Мне очень жаль, — сказала она. — Такая потеря.
Прямо как в полицейском сериале. Она говорила про собаку, а доктор Траппер решила — про отца.
— Ничего, — сказала она. — Он сам себя намного пережил. Зови меня Джо. — На собаках доктор Траппер была помешана. — Лайка, — говорила она, — первая собака, полетевшая в космос. Через несколько часов умерла — высокие температуры и стресс. Ее нашли в приюте, забрали, она-то, наверное, думала, ее домой возьмут, в семью, а ее отправили на самую что ни на есть одинокую смерть. Как это грустно.
Отец доктора Траппер пребывал на этапе полураспада в книгах — он был писатель, когда-то, говорила доктор Траппер, очень модный («Некогда знаменитый», — смеялась она), но книги его «не прошли проверку временем».
— Вот и все, что от него осталось, — сказала она, листая заплесневелый том под названием «Лавочник». — А от матери ничего, — прибавила она. — Иногда я думаю, хорошо бы расческу, гребень, такое, чего она касалась каждый день, что было в ее жизни. Но ничего нет. Все может исчезнуть, Реджи, — никогда этого не забывай.
— Вот уж этого я не забываю, доктор Т.
— Отвернешься — и нету.
— Я знаю, вы уж мне поверьте.
Отцовские романы доктор Траппер свалила шаткой грудой в углу темного чулана на верхнем этаже. Да какой чулан, говорила доктор Траппер, так, большой буфет, хотя, вообще-то, он больше спальни Реджи в Торги. Доктор Траппер называла его «мусоросборник», и он был забит вещами, с которыми никто не знал, как поступить, — одинокая лыжа, хоккейная клюшка, старое одеяло, сломанный принтер, переносной телевизор, который не заставишь работать (Реджи пыталась), и куча всяких финтифлюшек, подаренных на Рождество или на свадьбу.
—
Может, и безобразные, но не выбросишь, это подарки, а «подарки надлежит почитать».
— Кроме троянских коней, — сказала Реджи.
— С другой стороны, дареному коню в зубы не смотрят, — сказала доктор Траппер.
— Может, и стоило бы, — ответила Реджи.
—
— Ну знамо дело.
Подарки, заметила Реджи, почитались не вечно: едва в почтовый ящик проскальзывал пластиковый пакет от сборщиков благотворительной помощи, доктор Траппер набивала его штуками из мусоросборника и довольно виновато выставляла на крыльцо.
— Сколько ни выноси, меньше не становится, — вздыхала она.
— Против физики не попрешь, — отвечала Реджи.
В остальном дом был аккуратный и оформлен со вкусом — ковры, светильники, безделушки. Не такие безделушки, как мамулина коллекция наперстков и миниатюрных чайничков, которые, хоть и крошечные, занимали ценное пространство в квартирке Реджи.
Дом у Трапперов был викторианский — все современные удобства на месте, но оригинальные камины, и двери, и карнизы тоже сохранились, и это, говорила доктор Траппер, просто чудо расчудесное. В парадной двери витраж — когда в дверь светило солнце, красные лучистые звезды, синие снежинки, желтые розетки повсюду разбрасывали цветные пятна. Был даже полный комплект звонков для слуг и задняя лестница, чтобы прислуга не мозолила глаза.
— Ах, прошли те времена, — сказал мистер Траппер и засмеялся: если б он жил в те времена, когда этот дом построили, он бы чернил сапоги и клал печи. — И ты тоже, наверное, Реджи, — прибавил он, а вот «Джоанна» «расхаживала бы наверху лебедью белой», потому что предки ее были богачи.
— Это прошло, — пояснила доктор Траппер, когда Реджи вопросительно на нее посмотрела.
— Увы, — сказал мистер Траппер.
— Глупо вложились, все спустили на дом престарелых и на ерунду, — сказала доктор Траппер, как будто добыть и потратить деньги — это так, тьфу. — Дедушка мой был богат, но, видимо, транжира.
— А мы — бедные, но честные, — сказал мистер Траппер.
— Похоже на то, — сказала доктор Траппер.
Собственно говоря, однажды призналась она, кое-какие деньги остались, и она потратила их на этот «очень, очень дорогой дом».
— Вложение, — говорил мистер Траппер.
— Дом, — поправляла она.
Реджи больше всего любила кухню. В эту кухню влезла бы вся квартира Реджи в Торги, да еще осталось бы место паре-тройке слонов покачаться на качелях. Мистер Траппер, как ни странно, любил готовить и переворачивал кухню вверх дном.
— Моя творческая жилка, — говорил он.
— Женщины готовят, потому что людям нужно питаться, — отвечала доктор Траппер. — А мужчины — чтобы выпендриться.
В кухне даже была кладовая — тесная и холодная, каменные плитки на полу, каменные полки и деревянная дверь, у которой на филенках вырезаны сердечки. Доктор Траппер хранила в кладовой сыр, яйца, бекон и всякие консервы и крупы.
— Надо джем варить, — виновато говорила она летом. — Такая кладовая просит домашнего джема. — Сейчас приближалось Рождество, и доктор Траппер говорила: — Прямо неловко, что я пирогов не испекла. Или рождественский торт. Или хоть пудинг. Кладовая просит пудинга — завернуть его в ткань, насовать монеток и амулетов. — Это у доктора Траппер в детстве было такое Рождество, спросила Реджи, а доктор Траппер ответила: — Да нет, боже упаси.
Реджи считала, что кладовая ничего не просит, небольшой уборки разве что. Мистер Траппер вечно копался на полках, искал ингредиенты и сбивал ровные ряды склянок и жестянок.
Доктор Траппер («Зови меня Джо») не верила в религию, не верила «ни в какую трансцендентность, кроме трансцендентности человеческого духа», однако твердо верила в порядок и вкус.
— Моррис говорит, не держи вещь в доме, если не уверен, что она полезна, и не считаешь, что она красива, — сказала она Реджи; они ставили садовые цветы в изящную вазочку («вустерский фарфор»).
Реджи решила, что это про какого-то знакомого Мориса, приятеля-гея например, а потом заметила на полке биографию Уильяма Морриса[288] и подумала: вот дура-то, я же знаю, кто это, ну знамо дело.
Дважды в неделю приходила уборщица Лиз — все стонала, сколько у нее работы, но Реджи казалось, что у Лиз не работа, а лафа: у Трапперов все под контролем, они ж не заставляют прямо вылизывать, просто понимают разницу между удобством и хаосом — в отличие от мисс Макдональд, у которой «мусоросборником» служил весь дом: повсюду ошметки и обрывки, квитанции и ручки, часы без ключей, ключи без замков, на комоды навалена одежда, старые газеты грудами, в один прекрасный день в коридоре возникло полвелосипеда, и это не говоря о книгах, убивших целый лес. Мисс Макдональд отговаривалась скорым вознесением и вторым пришествием («Да что толку в уборке?»), но, если честно, она была неряхой, только и всего.
Мисс Макдональд «нашла» религию (один боженька знает где) вскоре после того, как ей диагностировали опухоль. Некая связь между этими событиями присутствовала. Если б Реджи заживо пожирал рак, она бы тоже небось поверила в Бога — приятно ведь знать, что кто-то о тебе позаботится; правда, Бог мисс Макдональд заботливостью не отличался, скорее наоборот — плевать хотел на людские страдания и увлекался бездумным разрушением.
У доктора Траппер в кухне висела доска, а на доске всякие бумаги — сразу понятно, как доктор Траппер жила: сертификат по легкой атлетике — когда-то она была чемпионкой графства по спринту, еще сертификат — экзамен за восьмой класс по фортепиано; и фотография («Я тогда была студенткой») — доктор Траппер держит кубок, а вокруг все хлопают.
— Я была очень разносторонняя личность, — смеялась доктор Траппер, а Реджи отвечала:
— Да вы и сейчас.
На доске висели фотографии — карта жизни доктора Траппер, Сейди давно и недавно, куча деткиных портретов, конечно, и один снимок, где доктор и мистер Траппер хохочут в сиянии иностранного солнца. Еще там болтались списки покупок, рецепты («Шоколадные кексы Шейлы») и записки, которые доктор Траппер писала самой себе: «Не забыть сказать Реджи, что в понедельник не будет „Джо Джинглз“»[289] или «Совещание перенесли на вечер пятницы». Записи о приемах болтались там же — зубной, парикмахер, окулист. Доктор Траппер надевала очки за рулем и в очках казалась еще умнее. Реджи тоже полагалось носить очки, но у нее выходило наоборот — в очках она смотрелась полнейшей тетехой и старалась их надевать, только если никто не видел. Детка и доктор Траппер не в счет — с ними Реджи могла быть собой, вплоть до очков.
На доске висела к тому же пара визиток — их цеплял мистер Траппер, возвращаясь с «деловых обедов», — но в целом это была доска доктора Траппер.
Вчера после обеда пришла женщина. И двух минут не прошло, как доктор Траппер переступила порог, — и тут позвонили в дверь. Может, подумала Реджи, эта женщина припарковалась неподалеку, ждала, когда появится доктор Траппер.
Реджи, примостив ребенка на бедре, проводила гостью в кухню и пошла за доктором Траппер — та переодевалась наверху, снимала черный костюм, который носила на работу. Когда Реджи вернулась, женщина разглядывала доску — довольно бесцеремонно, чужакам не полагается так себя вести. Гостья слегка смахивала на доктора Траппер — тоже темные волосы, тоже до плеч, тоже худощавая, только чуть-чуть повыше. И тоже в черном костюме. Явно не продавщица «Эйвона». Будет ли у Реджи такая жизнь, чтоб носить черный костюм?
Доктор Траппер вошла в кухню, женщина выудила из сумки визитку:
— Можно с вами побеседовать? — И доктор Траппер сказала Реджи:
— Приглядишь за деткой?
Детка изображал морскую звезду, которой надоело жить, тянул пухлые ручки, словно молил спасти его с тонущего корабля, но доктор Траппер только улыбнулась ему и увела женщину в гостиную, да еще и дверь закрыла. Если детка звал, доктор Траппер никогда не уходила. И никогда никого не водила в гостиную — гости всегда сидели за большим столом в уютной кухне. Реджи занервничала — вдруг женщина пришла из-за Билли? Расскажет, что Реджи — сестра Негодяя Билли, и Реджи выгонят. Реджи не сказала доктору Траппер, что у нее есть брат. Не соврала — просто выкинула его из истории своей жизни. Он ведь с ней так же поступил.
Собака пошла следом, но доктор Траппер закрыла дверь у нее перед носом, ни слова не сказав, — а это
Когда женщина уходила, у доктора Траппер было странное напряженное лицо — будто делает вид, что все нормально, а все совсем наоборот.
На доске появилась новая визитка. На визитке тиснение: «Полиция Лотиана и Шотландских Границ», номер телефона и имя: «Старший детектив-инспектор Луиза Монро».
Реджи скормила детке йогурт — не обычный йогурт, а особенный, органический, для деток, без добавок, без сахара, натуральный на сто процентов. Когда детка остыл к йогурту, Реджи доела остатки.
На улице было промозгло, а в кухне уютно и безопасно. Дом еще не украсили к Рождеству, только на деткин день рождения купили календарь Рождественского поста, но Реджи уже воображала ароматы мандаринов, и хвои, и поленьев в камине, и разные другие запахи, которыми доктор Траппер вот-вот наполнит дом. Это ее первое Рождество при докторе Траппер и детке — как бы эдак им предложить, чтоб Реджи провела рождественский день с ними, а не сама по себе и не с Хуссейнами. Ничего против Хуссейнов Реджи не имела, но они ведь не
Сейди терпеливо караулила подле кресла. Когда детка ронял еду, собака слизывала с пола. Иногда умудрялась в воздухе поймать. И все это с невероятным достоинством — как будто и не клянчит подачки. («Стареет», — грустно говорила доктор Траппер.)
Реджи дала детке пожевать кусочек тоста из цельной пшеницы, а сама пошла мыть тарелки — детскую посуду она не доверяла посудомоечной машине. Деткины тарелки были из настоящего фарфора, со старомодными такими узорами. Деткины игрушки — деревянные, красивые, ничего кричащего (в обоих смыслах), а деткина одежда — дорогая и новая, не доставшаяся по наследству, не из лавок подержанного тряпья. Очень много французского. Сегодня его нарядили в умереть какой хорошенький бело-синий комбинезончик в полоску («матроска», называла это доктор Траппер) — Реджи он напоминал викторианский купальник. В комнате у детки коврик с Ноевым ковчегом и ночник — большой пятнистый мухомор. На деткиных простынках вышиты кораблики, а над кроваткой висит образец вышивки — дата деткиного рождения и имя «Габриэль Джозеф Траппер» бледно-голубым тамбурным швом.
Детка ничего не боялся, только громких резких звуков (Реджи его понимала), и умел хлопать в ладоши, если сказать ему: «Похлопай», а если сказать: «Где твой красный мячик?» — он полз к ящику с игрушками и отыскивал мячик. Только вчера детка сам сделал нестойкий первый шаг. («Крошечный шажок для человечества — а для ребенка гигантский прыжок», — сказала доктор Траппер.) Он умел говорить «бака» и «мяч» и еще «дяло» — так он называл свое самое драгоценное сокровище — квадрат, вырезанный из одеяла, купленного еще до деткиного рождения сестрой мистера Траппера, — бледно-зеленое («мшистое», говорила доктор Траппер) одеяльце, оно подошло бы и мальчику, и девочке. Доктор Траппер рассказала Реджи, что, «вообще-то», знала, что будет мальчик, но не сказала никому, даже мистеру Трапперу, потому что «хотела, чтоб ребенок подольше принадлежал ей одной». Теперь зеленое одеяльце, к которому так прикипел детка, обрезали, чтоб детке легче было его тискать.
— Его Винникоттов переходный объект,[290] — загадочно пояснила доктор Траппер. — Или, может, талисман.
У детки неделю назад был первый день рождения, и они втроем (без мистера Траппера, он «совсем зашивался», и к тому же «он ведь не
— Первое мороженое! Ты представь только! — сказала доктор Траппер. — Реджи, вот представь: ты ешь мороженое впервые в жизни.
Детка попробовал мороженое, и у него от удивления аж глаза на лоб полезли.
— Вот какой молодчина, — сказала Реджи.
Реджи с доктором Траппер вдвоем съели целую тарелку пирожных.
— По-моему, во мне живет толстуха, и она хочет на волю, — сказала Реджи, а доктор Траппер засмеялась и чуть не подавилась крошечным кофейным эклером, но, наверное, ничего страшного, потому что Реджи попросила доктора Траппер вот именно на такой случай научить ее приему Хаймлиха.
— Я
— И я.
И лучше всего то, что они и впрямь были счастливы, — удивительно, как часто люди говорят, что счастливы, а на самом деле несчастны. Вот, например, мамуля с Мужчиной-Который-Был-До-Гэри.
Был первый день Рождественского поста, и доктор Траппер, хоть в Бога и не верит, сказала, что детке повезло — родиться в такой день. В Пиблзе они купили постный календарь. В Пиблзе вообще полно лавок, какие любят старики. Реджи такие тоже любила — видимо, потому, что у нее старая душа.
За каждой дверцей на календаре была шоколадка, и доктор Траппер сказала:
— Давай повесим в кухне — будешь открывать каждый день, а тебе конфета.
Реджи так и делала, открыла дверцу вот прямо сейчас и держала тающего шоколадного Санту за щекой, чтоб хватило на подольше, а между тем макала деткины тарелки «Банникинз» в раковину и брызгала «Эковером» в горячую воду. Доктор Траппер покупала исключительно экологичные продукты — стиральные порошки, жидкость для мытья полов, всё-всё-всё.
— Только вредной химии ребенку и не хватало, — говорила она Реджи; ребенок был драгоценен, ничего драгоценнее быть не может на всем белом свете. — Ну, мне нелегко было его раздобыть, — смеялась доктор Траппер. — Та еще задачка.
Доктору Траппер приходилось осторожничать — у нее астма (
(— У Диккенса была астма, — сказала мисс Макдональд.
— Я знаю, — ответила Реджи. — Я читала по теме.)
Если у мистера Траппера бизнес и «буксовал», это было незаметно. Прелестный дом, две машины, холодильник набит дорогой едой, детка как сыр в масле катается.
Иногда по утрам, когда приезжала Реджи, мистер Траппер вел себя точно бегун на эстафете и совал детку Реджи так поспешно, что у детки от изумления пред такими пертурбациями совершенно округлялись глаза и рот. Потом Реджи и Сейди зачарованно слушали, как большой «рейнджровер» взревывает и удаляется, хрустя и плюясь гравием, словно мистер Траппер улепетывал из ограбленного банка.
— Иногда он по утрам — вылитый медведь, — смеялась доктор Траппер.
Ее, видимо, не беспокоило, что она живет с медведем. Как с гуся вода.
Мистер Траппер и Сейди особо не общались. Разве что он говорил: «Сейди, отойди» или «Сейди, слезай с дивана». Сейди «входила в комплект», объяснил мистер Траппер Реджи:
— Джо без Сейди не получишь.
— Любишь меня — люби и мою собаку, — говорила доктор Траппер. — Лучший друг женщины.
Тимми, Мелок, Джамбл, Лесси, Серый брат Бобби.[291] Всеобщий лучший друг. Кроме космической собаки, бедной Лайки, — с этой никто не дружил.
В иные утра мистер Траппер оставался дома и висел на телефоне. Иногда с телефоном выходил наружу покурить. Курить ему не полагалось ни в доме, ни снаружи, но, видимо, из-за телефонных разговоров у него случалось никотиновое голодание.
— Не выдавай меня, — подмигивал он Реджи, как будто доктор Траппер не чуяла дыма на его одежде и не замечала окурков на гравии.
Реджи поневоле подслушивала: мистер Траппер разговаривал с невидимыми людьми очень громко. Он «исследует новые пути», говорил он им. У него «крайне интересные перспективы на горизонте», ему «открываются новые возможности». Говорил он напористо, но на самом деле умолял:
— Господи боже, Марк, я же тут, можно сказать, кровью истекаю.
Мистер Траппер был красив — грубоватая такая красота, слегка потрепанный жизнью мужчина; будь он просто смазлив, выглядел бы хуже. Доктор Траппер познакомилась с ним, когда была старшим регистратором «в старом Королевском лазарете», хотя мистер Траппер сам не из Эдинбурга. Он из Глазго, «глезга», смеялась доктор Траппер, хотя эдинбуржцы так говорили, чтобы оскорбить, но, может, доктор Траппер не знала — она же англичанка. Мистер Траппер долго за ней ухаживал, пока она не «сломалась» и не вышла за него. Он работал «в индустрии развлечений», но чем именно занимался, Реджи так и не поняла.
Доктор Траппер и мистер Траппер вроде бы ладили неплохо, — впрочем, Реджи особо не с чем было сравнивать, разве что с мамулей и Гэри (не вдохновляет) или с мамулей и Мужчиной-Который-Был-До-Гэри (ад кромешный). Над недостатками мужа доктор Траппер смеялась и, кажется, не раздражалась никогда.
— Джо такая добродушная — это ее до добра не доведет, — говорил мистер Траппер. Он, со своей стороны, с грохотом влетал в дом с красивым букетом или бутылкой вина и говорил доктору Траппер: — Здрасти, красота, — точно комический глезга, и крепко ее целовал, и подмигивал Реджи, и говорил: — Не забывай, Реджи: за каждой великой женщиной стоит какой-нибудь глупак.
Обычно мистер Траппер как будто вовсе Реджи не замечал, но временами заставал врасплох — вдруг становился очень мил, усаживал ее за стол в кухне, варил ей кофе и пытался завязать неловкий разговор. («Ну-с, расскажи мне
Детку мистер Траппер звал «бебе» и часто подкидывал в воздух, отчего детка в восторге верещал. Мистер Траппер говорил, ему не терпится, когда же «бебе» научится говорить и бегать, чтоб ходить с ним на футбол, на что доктор Траппер отвечала:
— Успеется. Пользуйся каждой секундой — не успеешь оглянуться, как она пройдет.
Если детка ушибался, мистер Траппер брал его на руки и говорил:
— Да ладно, детё, все нормально, ерунда, — ободрял, но без особого сочувствия, а доктор Траппер обнимала детку, целовала и говорила:
— Бедный малка поничка. — Это она подхватила у Реджи (а та, в свою очередь, у мамули). Шотландские словечки выходили у доктора Траппер с (неплохим) шотландским акцентом, как будто она двуязычна.
Мистер Траппер детке нравился, а доктора Траппер детка обожал. Когда она брала детку на руки, он не сводил с нее глаз, словно запоминал малейшие детали, чтобы чуть позже сдать экзамен.
— Я для него сейчас богиня, — смеялась доктор Траппер, — а когда-нибудь стану назойливой старухой, которую надо везти в супермаркет.
— Уй, вот уж нет, доктор Т., — говорила Реджи. — Вы для него, я думаю, всегда будете божеством.
— Может, надо было тебе остаться в школе? — спрашивала доктор Траппер, и ее красивое лицо слегка мрачнело.
Вот так же она разговаривает с пациентами, думала Реджи («Вам совершенно необходимо сбросить вес, миссис Мактэвиш»).
— Да надо было, — отвечала Реджи.
— Ну, солнышко, вылезай, — сказала Реджи, извлекла детку из стульчика и посадила на пол.
За деткой нужен глаз да глаз: вот он сидит довольный и примеривается съесть собственную толстую ножку — а вот уже ползет по-пластунски к ближайшей опасности. Детка желал одного — все на свете запихать в рот: если поблизости лежит какая-нибудь мелочь, которой можно подавиться, детка рванет прямиком к ней, тут к гадалке не ходи, так что Реджи постоянно следила, не валяются ли где пуговицы, монеты и виноградины, которые детка особенно любил. Виноградины приходилось резать напополам — та еще работка, но доктор Траппер рассказала Реджи о пациенте, чей ребенок умер, когда у него в трахее застряла виноградина, и
— Можно записаться на курсы первой помощи, — сказала доктор Траппер, — но они только и делают, что бинтуют, а зачем — непонятно. Поучимся бинтовать запястья и плечи, еще повязку на голову — ничего сложнее тебе не понадобится. Надо просто знать, как спасти жизнь. — Она притащила из поликлиники манекен для реанимации, чтобы Реджи тренировалась. — Его зовут Элиот, — сказала доктор Траппер, — но все уже забыли почему.
Реджи представляла, как ребенок подавился виноградиной — как его заткнуло, точно старомодную лимонадную бутылку с пробкой, она видела такую в музее. Реджи любила музеи. Там чисто и светло.
Мистер Траппер насчет детки не напрягался. Утверждал, что младенцы «практически неуничтожимы» и что доктор Траппер чересчур нервничает, «хотя чего еще ждать, с ее-то историей». Реджи не знала историю доктора Траппер (воображала, как говорит: «Ну-с, расскажите мне
Иногда ночами, лежа в постели, Реджи задерживала дыхание, пока легкие вот-вот не лопнут, — хотела почувствовать, каково это, представляла мать под водой и как волосы держат ее, будто неизвестные науке таинственные водоросли.
— Когда тонешь, долго умираешь? — спросила она доктора Траппер.
— Ну, от многого зависит, — ответила та. — Температура воды и так далее, но если приблизительно, минут пять-десять. Недолго.
Довольно долго.
Реджи поставила деткины тарелки в сушилку. Раковина была у окна, а окно выходило на поле у подножия Блэкфордского холма. Иногда в поле бродили лошади — а иногда никаких лошадей. Куда они девались — непонятно. Стояла зима, и лошади ходили гулять в болотного цвета попонах, точно в водонепроницаемых куртках «барбур».
Порой, если доктор Траппер возвращалась пораньше, до зимней темноты, они брали собаку и детку в поле, и детка ползал по колючей траве, Реджи гонялась за Сейди, потому что Сейди обожала, когда за ней гоняются, доктор Траппер смеялась и говорила детке: «Давай беги, беги как ветер!» — а детка смотрел на нее недоуменно — он, знамо дело, понятия не имел, что такое «бегать». Лошади, если были в поле, не приближались, будто сами бегали — они ведь должны бегать, — только втайне от всех.
Лошади были крупные, мускулистые, и Реджи не нравилось, как загибаются губы над желтыми лошадиными зубами, — она воображала, как они принимают взбалмошный детский кулачок за яблоко и откусывают его от запястья.
— Меня лошади тоже беспокоят, — сказала доктор Траппер. — Они все время такие
На день рождения Реджи подарила детке плюшевого мишку и слюнявчик с вышивкой: синие утки и надпись «Мой первый день рождения». Все первое приятно, чего не скажешь о последнем.
Часто после приступов грусти доктор Траппер встряхивала головой, словно что-то из нее выбрасывала, улыбалась и говорила:
— Однако мы не падаем духом. Правда, Реджи? — И Реджи отвечала:
— Да уж, доктор Т., мы не падаем.
— Зови меня Джо, — сказала ей доктор Траппер. — Трулялюшки, тру-ля-ля, муха вышла за шмеля,[293] — сказала она детке.
Реджи не рассказывала доктору Траппер о мамуле, о том, что мамуля умерла, — такой грусти доктору Т. не вынести, даже если не говорить, какая трагическая и бессмысленная это была смерть. Всякий раз, глядя на Реджи, доктор Траппер будет печалиться — это невыносимо. Поэтому Реджи сочинила себе мать. Мать звали Джеки, она работала на кассе в супермаркете, в торговом центре, куда доктор Траппер никогда не ходила. В молодости мать была чемпионкой по танцам горцев (сейчас ни за что не догадаешься). Ее лучших подруг звали Мэри, Триш и Джин. Она вечно собирается сесть на диету, у нее длинные волосы (замечательные, жалко, что Реджи их не унаследовала) — мать говорит, будет теперь забирать их наверх, слишком она стара, чтоб носить распущенными. Ей в этом году тридцать шесть, как доктору Траппер. В шестнадцать обручилась с отцом Реджи, в семнадцать родила Билли, а в двадцать овдовела. Оно и к лучшему, что мамуля все успела так рано, считала Реджи.
Джеки ужасно выходит на фотографиях — вечно корчит дурацкие рожи перед объективом. Ее любимая присказка — «да уж, странный у нас мирок», и говорится это снисходительно, будто о маленьком шалуне. Она читает Даниэлу Стил, а ее любимые цветы — нарциссы, и еще она замечательно печет пастуший пирог. Вообще-то, ни слова лжи. Кроме того, что мамуля жива.
Реджи вытирала поддон в сушилке и тут заметила, как на дальнем краю поля что-то шевелится. Солнце сегодня и носу не казало, не разглядишь в такой дали, одни размытые силуэты. Не лошадь — не лошадиный сегодня день, их загадочные жизни протекали не здесь. Кто-то, что-то — просто черное пятно — трусило вдоль изгороди. Реджи глянула на собаку — может, собачьи инстинкты что-нибудь подскажут, — но Сейди стоически сидела на полу подле детки, а тот запихивал в рот ее хвост.
— Нет уж, мистер, так не пойдет, — сказала Реджи, мягко высвободила из детского кулачка клок шерсти и взяла детку на руки.
Подошла с ним к окну, но смотреть больше было не на что. Детка вцепился ей в волосы — волосы он драл ужасно.
— Атавистический инстинкт, я так думаю, — говорила доктор Траппер. — С тех времен, когда я скакала бы по деревьям, а он бы цеплялся за мою шерсть что было сил.
Только вообразить, как доктор Траппер, такая ухоженная, в черном рабочем костюме, скачет по деревьям, — обхохочешься. Слово «атавистический» Реджи пришлось проверять по словарю. Повода употребить его пока не представилось. Реджи как раз читала букву «а», так что слово прекрасно встроилось в ее программу расширения лексикона.
В последнее время Реджи завела привычку все дольше и дольше задерживаться у Трапперов, а мистер Траппер между тем отсутствовал все чаще и чаще.
— Он что-то затевает, какое-то новое предприятие, — бодро поясняла доктор Траппер. Похоже, она радовалась, что Реджи не уезжает. Вдруг взглядывала в окно и говорила: — Господи, Реджи, темно-то как, тебе же домой пора, — но потом прибавляла: — Ненавижу эту мерзкую погоду. Может, еще чаю? — Или: — Останься поужинать, а потом я тебя отвезу.
Реджи надеялась, что в один прекрасный день доктор Траппер скажет: «Зачем тебе домой? Переезжай к нам», и они станут настоящей семьей: доктор Траппер, Реджи, детка и собака. («Нил» в эти грезы о семейной жизни как-то не вписывался.)
В один из таких вечеров, когда доктор Траппер и Реджи купали детку,
— Ты ведь знаешь, что правил нет, — а Реджи сказала:
— Правда? — потому что с ходу могла выдать целую сотню — резать виноградины напополам, надевать шапочку, когда плаваешь, не говоря уж о сортировке мусора для последующей переработки. В отличие от мисс Макдональд, доктор Траппер относилась к переработке мусора очень серьезно.
Но доктор Траппер сказала:
— Нет, не таких правил. Как проживать жизнь — таких. Нет шаблона, нет плана жизни. Никто не смотрит, правильно ли мы поступаем, нет никакого «правильно», мы сами все придумываем по ходу дела.
О чем она толкует? Реджи не совсем поняла. Ее отвлекал детка — он бухтел и плескался, точно полоумное морское чудо-юдо.
— Реджи, надо помнить одну вещь: важнее всего любовь. Понимаешь?
Ну, это нормально — чуток в духе Ричарда Кёртиса,[294] но ничего.
— Яснее некуда, доктор Т., — ответила Реджи и взяла с батареи нагретое полотенце.
Доктор Траппер вынула детку из воды — детка был скользкий, хуже рыбы, — и Реджи его закутала.
— «Зная: когда погаснет свет, Любовь остается сиять», — сказала доктор Траппер. — Красиво, да? Это Элизабет Барретт Браунинг написала своей собаке.
— Флашу, — сказала Реджи. — Вирджиния Вулф о нем книжку сочинила.[295] Я читала по теме.
— Когда все исчезает, любовь остается, — сказала доктор Траппер.
— Ну знамо дело, — сказала Реджи.
Да только что проку? Вовсе никакого.
Это у нас, значит, живописный маршрут. Уж лучше кружным путем. Джексон мысленно приподнял шляпу перед всеми тремя «Дикси Чикс».[297]
Навигатор по причинам, известным ему одному, в пяти милях от деревни работать отказался. Видимо, где-то они свернули не туда, потому что Джексон очутился на одноколейке, что лениво петляла по пустынной долине. Мобильный не ловит, а радио уже некоторое время только трещит и шипит. В плеере остался диск, забытый предыдущим арендатором, — что должно случиться, недоумевал Джексон, отчего мне так отчаянно захочется услышать человеческий голос, чтоб я стал слушать Энию?[298]
Надо было взять айпод — слушал бы песни о разбитых сердцах, искуплении и добродетелях простого люда. И зря он выбросил карту; хотя вряд ли эти дороги подчинялись картографии. Если б не столб милей раньше, дорожным знаком заверивший Джексона, что они едут куда надо, он бы уже свернул. (Впрочем, стоит ли доверять знакам?)
Угрюмая красота пейзажа будила в Джексоне уныние, которое лучше бы наружу не выпускать. Здравствуй, мрак, мой старый друг.[299] Прагматику без капли воображения, счастливому кретину жить проще. «Насчет кретина — это ты угадал», — подтвердил голос его бывшей жены Джози в голове.
Дорога на этой земле натягивалась туго и, если не считать редких нырков, взбиралась все выше. Ходи Джексон пешком (господи спаси и сохрани), он бы называл себя в единственном числе, а в машине становился множественным. Они, мы, нас. Мы с машиной, биомеханический сплав человека с транспортом. Паломники на трассе Господней.
Они были одни. Ни единой машины вокруг. Ни тракторов, ни «лендроверов», ни других странников на сих высоких равнинах, вообще никаких больше путников. И ни ферм, ни овчарен — лишь трава, голый известняк и издохшее декабрьское небо. Дорога в никуда.
Однако немало отважных овец бродило вокруг, сторонясь опасностей, которыми угрожала неуклонно к ним приближавшаяся чертовски здоровая «дискавери». На этом грозовом перевале овцы наверняка ягнятся поздно. Может, уже вынашивают. О суягности Джексон раньше не задумывался — удивительно, до чего доводят одинокие странствия. Дочь его недавно объявила, что обратилась в вегетарианство. В ассоциативном тесте Джексон на слово «ягненок» машинально ответил бы «мятный соус», а Марли — «невинный». Убиение невинных агнцев. Ее растили атеисткой, а она изъясняется как мученица. Наверное, католицизм — это что-то генетическое, в крови.
— Стать вегетарианцем — это у нынешних подростков такой переходный обряд, — сказала Джози, когда он приезжал в Кембридж в августе. — У нее все подруги отказались от мяса.
Не будет, значит, у отца с дочерью разговоров по душам за гамбургером.
— Да-да-да, мясо — убийство, это я все знаю, — сказал он, когда они сели за столик в кафе, которое выбрала Марли, «Семена», что ли, или «Корни». (Джексон, к ее досаде, обозвал его «Сорняки».)
Он мечтал о сэндвиче с говядиной и горчицей, но пришлось довольствоваться резиновым бурым рулетом с анемичной начинкой — Джексон думал, это яйца, но выяснилось — о ужас, о кошмар, — что это «болтунья из тофу».
— Ням-ням, — сказал он, а Марли ответила:
— Пап, не надо цинизма. Он тебе слишком идет.
Когда его дочь выучилась говорить как женщина? Год назад скакала, точно трехлетка, по дорожке вдоль реки до Грантчестера (где, если ему не изменяет память, съела салат с ветчиной в чайной «Фруктовый сад» и нисколько не угрызалась, что поедает поросенка Бейба). А теперь эта девочка рванула вперед и исчезла за горизонтом. Отвернешься на минуту — а их уж нет.
Когда у тебя дети, отсчитываешь годы по ним. Не «мне сорок девять», а «моему ребенку двенадцать». У Джози теперь второй ребенок, тоже девочка, два года, как Натану. Каждого из двух с единоутробной сестрой Марли связывает по одной нити ДНК. Натан на Джексона не похож — да и пожалуйста, это ведь не значит, что Натан ему не сын. И Марли на него не похожа. Джулия уверяла, что Натан не от него, но кто и когда верил тому, что говорит его бывшая подруга? Джулия — врунья от природы. И к тому же, понятно, актриса. Поэтому, когда она проникновенно взглянула ему в глаза и сказала: «Ну честное слово, Джексон, это не твой ребенок, я правду говорю, зачем мне врать?» — инстинкт подсказал ему ответить: «А зачем тебе менять привычки?» Она не стала спорить (
Он хотел сына. Сына — учить тому, что знает, учить учиться тому, чего не знает. Дочь он ничему не мог научить — она уже знала больше его. И он хотел сына, потому что он мужчина. Проще простого. Он вспомнил вдруг, как накатило, когда он коснулся головы Натана. Вот такие вещи и лишают жизненных сил навеки.
Да и вообще, сказал он Джози, с каких это пор двенадцать — подросток?
— Подросток — это тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Ей всего двенадцать.
— Тут важно, что двузначное число, — обронила Джози. — Они теперь начинают рано.
— Что начинают?
Сам Джексон пережил подростковый возраст, даже не заметив. В двенадцать мальчишка, в шестнадцать пошел в армию и стал мужчиной. В промежутке бродил долиною смертной тени,[300] и утешаться ему было нечем.
Он надеялся, у дочери эти годы будут солнечными. В кармане куртки лежала ее мятая открытка — в каникулы она ездила на школьную экскурсию в Брюгге. На открытке — живописный канал и старые кирпичные дома. В Бельгию Джексона никогда не тянуло. Открытку он переложил из старой кожаной куртки в маскировочную «Норт фейс», сам толком не знал зачем, — но послание дочери, хоть и банальная принудиловка («Милый папа, в Брюгге очень интересно, тут много красивых зданий. Идет дождь. Съела гору картошки и шоколада. Скучаю! Люблю! Марли XXX»), выбрасывать как-то неуместно. Правда скучала? Жизнь ее так полна, подозревал Джексон, что его отсутствие незаметно.
Всклокоченная овца, видавшая виды баранина, решительно воздвиглась на дороге, будто наемный стрелок в ожидании, когда наступит ровно полдень. Джексон притормозил, остановился и подождал. Овца не шевелилась. Он подавил на гудок, но овца и ухом не повела, жевала себе траву, безмолвная, как дряхлый табачник. Может, глухая. Джексон вылез из машины и угрожающе посмотрел на овцу.
— Ну, ты стрелять будешь или «Дикси» свистеть?[301] — спросил он.
В глазах у овцы мелькнул интерес, затем она снова задвигала челюстями.
Он попробовал ее сдвинуть. Овца сопротивлялась, упираясь всем своим глупым весом. Почему она его не боится? Он бы на ее месте испугался.
Потом он попытался сдвинуть ей зад, ухватиться покрепче и переставить ей ноги, но не вышло — овцу как будто приварили к земле. Лоб в лоб тоже не получилось. К счастью, вокруг ни души — никто не видит этот нелепый спарринг. А врезать ей между глаз — это этично? В поиске новых тактических решений Джексон отступил.
В конце концов он решил подсечь овцу под передние ноги, но сам потерял равновесие и растянулся. По бледному зимнему небу дрейфовало облачко еще бледнее, белое и мягкое, как ягненочек. Лежа навзничь, Джексон следил, как оно ползло через всю долину. Когда холод пробрал до костей и уже взялся за костный мозг, Джексон вздохнул, встал и отсалютовал противнику.
— Ты выиграла, — объявил он овце.
Забрался в машину, включил плеер и поставил Энию. Проснулся — вокруг никаких овец.
Да уж, на карте этой глуши не найдешь. Небо налилось свинцом и вот-вот извергнет снег. Все выше, выше, в вышину, к таинственной вершине. В град небесный. Дорогу то и дело преграждали ворота — мучительно всякий раз выходить из машины, открывать, закрывать за собой. Это, наверное, чтобы овцы не разбегались. А пастухи-то еще есть? Заросший бородой мужик в самодельном овчинном тулупе сидит под звездами на травянистом склоне, в руке посох с бараньим рогом, стережет волков, что на пузах подбираются к стаду, — примерно так Джексон представлял себе пастуха. Сам удивлялся, до чего поэтично, подробно и ненатурально. На самом-то деле сплошь тракторы, гормоны и химобработка. И давно пропали волки — во всяком случае, те, что в волчьих шкурах. Джексон и сам пастух, нет ему покоя, пока стадо его не посчитано, не загнано в спасительную овчарню. Таково призвание его и проклятие. Служить и защищать.
Судя по снегомерным вехам у дороги, снега тут наваливает на три метра. Джексон опасливо покосился на небо — не хотелось бы застрять в пургу, никто же не найдет. Придется окопаться до весны, постричь пару овец на одеяла. Никто не знал, что он здесь, он никому не сказал, что уезжает из Лондона. Если заблудится, если что-нибудь с ним случится, никто не знает, где искать. Если б тот, кого он любит, потерялся, Джексон землю бы носом рыл, но есть ли такие, кто станет рыть носом землю ради него, — большой вопрос. (
Он миновал заборный столб — на верхушке крестоцветом застыла какая-то хищная птица, ястреб, что ли, или сокол. Джексон в птицах не разбирался. Канюков, впрочем, узнал — два черных, почти бумажных силуэта лениво кружили над пустошью, будто на посадку заходили.
Терн — такие кусты колючие, это Джексон помнил. Господи боже, самое оно первогодке зубрить панихиду. Молодцы учителя. Что же мы узнаем из этого о характере йоркширца? И не просто панихида — странствие трупа. Испытание. Что посеешь, то и пожнешь. Чего себе желаешь, того и другому твори. В этой жизни обувку отдашь — в следующей будешь обут на пути через шипастую пустошь.
Похоже, на дороге в никуда он все-таки был не один. Впереди замаячил кто-то — пеший, идет навстречу. Вот так сюрприз — на секунду почудилось, что это мираж, слишком долго на дорогу смотрел, однако нет, не фантом, натуральный человек, более того — женщина. Подъезжая, Джексон притормозил. Не спортсменка, не туристка — в длинном кардигане, блузке и юбке, в каких-то, кажется, мокасинах. Погоде уступила лишь слегка — небрежно намотала на шею шарф, ручная вязка. Лет сорок, решил Джексон, волосы — темным седеющим пучком, смахивает на библиотекаршу. А библиотекарши — они оправдывают стереотип? Или предаются неистовому сексу за каждым шкафом и в каждом зале? Джексон уж сколько лет не переступал порога библиотеки.
Женщина как женщина, посмотришь — не заметишь. И собаки нет. Руки в карманах кардигана. Она не шла — она
Женщина приблизилась, улыбнулась ему и кивнула.
— Вас подвезти? — спросил он. («
Женщина мило засмеялась — ни страха, ни подозрений — и покачала головой.
— Вы едете не туда, — сказала она. Акцент местный. Она махнула рукой туда, откуда он приехал. — Мне уже близко.
— Снег вот-вот пойдет, — сказал Джексон.
Почему она без пальто, их что тут — нарочно крепкими такими растят?
Она глянула на небо:
— Да нет, вряд ли. Не волнуйтесь, — попрощалась эдаким полувзмахом и продолжила свою неурочную прогулку.
Не увязываться же за ней, ни пешком, ни на машине, — решит, что он маньяк. Наверное, на ферму идет, которой он не заметил. Может, ферма в низине или за холмом. Или невидимая.
— Как мы в этих краях говорим, — сообщил он «дискавери», — диковиннее человеков не бывает диковин.
День смурнел — какова-то окажется темнота, когда зимнее солнце наконец капитулирует. Вероятно, глухая будет темень в этой глухомани. Джексон включил фары.
В зеркале заднего вида он понаблюдал, как женщина все уменьшается, уменьшается, пока вовсе не исчезла в густеющих сумерках. Ни разу не обернулась. Будь он библиотекаршей в библиотекарских мокасинах — обернулся бы непременно.
Вот он, человек в пути, человек, который стремится домой. Дело не в том, чтобы ехать, — приехать ведь надо. Все стремятся попасть домой. Все, повсюду и всегда.
Стемнело. Он катил дальше — бедный странствующий чужак. Куда его несет? Из мира этого в мир иной?
— Не надо, — вслух сказал он себе. — Экзистенциальной херни этой — не надо. —
И едва он решил, что навеки заблудился в Сумеречной Зоне, как они перевалили холм и внизу замерцали огни на А1 — затерянное шоссе, гигантская серая логическая артерия, что перегоняет машины из одной известной точки в другую. Аллилуйя.
Смотается в город, зайдет к «Максвеллу» на Каслстрит, попросит флориста соорудить что-нибудь поэлегантнее. В голубых тонах, для гостиной — композицию в корзине на подложке, поставить на камин — шпорник-то у них найдется? Или поздновато для шпорника? Не важно, конечно, какой на дворе сезон, — флористы не в саду цветы рвут, а заказывают в голландских теплицах. И в Кении. Цветы разводят в Кении, где, наверное, и людей поить нечем, не говоря уж цветы поливать, а потом эти цветы грузят в самолеты, которые выбрасывают в атмосферу тонны углекислоты. Так не годится, но цветы ей нужны.
Бывают ли цветы
— Этой красавице нужен крупный бриллиант.
Сейчас вспомнить — пошло, а тогда показалось — обворожительно. Ну как бы. Патрик выбрал старый бриллиант в новой оправе — какой несчастный придурок, размышляла Луиза, в стародавние времена выкопал его в сердце тьмы? Теперь ее руки в крови.
Патрик — хирург-ортопед и привык быть за главного.
— Ортопедия — сплошь молотки и стамески. Я — продвинутый столяр, — пошутил он, когда они только познакомились, однако он был виртуоз, мог бы сколотить состояние на частной практике, но целыми днями вставлял пациентам штифты в государственной клинике. («В детстве с конструктором не наигрался».)
Луизе врачи никогда не нравились: поучишься в университете с медиками — больше никогда не доверишься врачу. (А Джоанна Траппер, значит, исключение?) И как они получаются, врачи? Берут детей среднего класса, у которых неплохо с наукой, шесть лет обучают их еще каким-нибудь наукам и потом напускают на
— Ну, можно и так посмотреть, — смеялся Патрик.
Они познакомились из-за несчастного случая — ну конечно, как еще полицейским знакомиться с людьми? Два года назад Луиза ехала по М8 в Глазго на совещание в полиции Стрэтклайда и на другой стороне увидела аварию.
Оказалась на месте первой, прежде «скорой», но чем тут поможешь? Фура въехала в зад маленькой двухдверке, детские сиденья сзади — в лепешку, за рулем была мать, ее сестра-подросток сидела рядом. Машина стояла в хвосте у каких-то дорожных работ перед временным светофором. Водитель фуры не увидел указателя дорожных работ, не увидел хвоста из машин и заметил крошечную двухдверку лишь мельком, влетев в нее на шестидесяти милях в час. Водитель набирал SMS. Классика. Луиза арестовала его на месте преступления. Предпочла бы прямо там и убить. А лучше медленно переехать его же фурой. Она замечала, что становится кровожаднее прежнего (а это кое о чем говорит).
Двухдверку и всех, кто был внутри, расплющило всмятку. Луиза была самая маленькая, самая худенькая и потому («Может, попробуете, босс?») просунула руку в щель, когда-то бывшую окном, — нащупать пульс, пересчитать тела, найти документы. Они и не знали, что сзади были дети, пока Луиза не коснулась обмякшей ладошки. Взрослые мужики рыдали, в том числе и дорожный полицейский, он же офицер по работе с семьями, а старушка Луиза — черствый тертый калач — обняла его и сказала:
— Ну слушай, мы же просто люди, — и вызвалась сообщить родственникам, а это, несомненно, худшая работа на земле. Луиза стала малодушнее. Кровожаднее, но малодушнее.
Спустя неделю она пошла на похороны. Всех четверых. Невыносимо, но надо вынести, потому что людям так положено — терпеть и идти дальше. День за днем брести шаг за шагом. Если б у нее погиб ребенок, Луиза бы эту волынку не тянула — прекратила бы разом, полегче и поаккуратнее, чтоб спасателям потом не возиться.
На семнадцатилетие Арчи хотел уроки вождения, и Патрик сказал:
— Это ты хорошо придумал. Если сдашь экзамены, купим тебе пристойную подержанную лошадку.
А Луиза размышляла, как бы так сделать, чтобы Арчи никогда не садился за руль. Может, удастся залезть в базу данных Агентства по делам водителей и транспорта и как-нибудь приостановить его ученические права? Она старший инспектор, ей не зазорно, — в конце концов, полиция есть аверс преступности.
Водитель машины впереди тоже сильно пострадал, и долгие часы в операционной Патрик собирал ему ногу. Водителя фуры, у которого даже синяков не было, приговорили к трем годам — уже, наверное, вышел. Луиза вырезала бы у него органы без наркоза и раздала приличным людям. Так, во всяком случае, она сказала потом Патрику за чашкой мерзопакостного кофе в столовой для больничного персонала.
— Жизнь случайна, — ответил Патрик. — Только и остается, что осколки подбирать.
Он не полицейский, но их брак не мезальянс. Патрик все понимал.
Он ирландец — оно всегда к лучшему. Мужчина с ирландским акцентом умеет казаться мудрым, поэтичным и интересным, даже если это лишь видимость. Но Патрик таким и был.
— В данный момент — между женами, — сказал он, и она засмеялась. Она не хотела бриллианта, ни большого, ни маленького, но все равно получила. — Сможешь продать, когда со мной разведешься, — сказал он.
Ей нравилось, как он берет все в свои руки, властно так, ереси ее не терпит, но всегда дружелюбен с еретичкой, словно она драгоценна, однако не без изъяна, а изъяны можно починить. Ну конечно, он ведь хирург, он думает, все можно починить. Изъяны не починишь. Она — златая чаша, рано или поздно трещина проявится. И кто тогда подберет осколки?
Она впервые в жизни уступила власть. И что? Почва из-под ног уходит, вот что.
Или букет в столовую. Некрупный и красный. Под красные узоры на ковре. Только не розы. Красные розы подают не те сигналы. Какие сигналы они подают, Луиза толком не знала, но сигналы явно не те.
— Не перенапрягайся, — смеялся Патрик.
Но она всего этого не умела — если не напрягаться, ничего не выйдет.
— Я не умею отношения, — сказала она в первое утро, когда они проснулись в одной постели.
— Не умеешь или не хочешь? — спросил он.
Он сломил ее сопротивление, будто она нервный мустанг. (А вдруг он просто ее сломал?) Шажок за шажком, потихоньку-полегоньку — ага, попалась! Укрощение строптивой. Упрямой как баран. Бараны — мохнатые безропотные твари, они не заслужили такой репутации.
Он-то знал, что делает. Он пятнадцать лет был счастливо женат, а десять лет назад орава подростков в угнанной тачке пошла на обгон на однополосном участке А9 и врезалась в лоб «поло» его жены. Того, кто изобрел колесо, пора призвать к ответу. Саманта. Патрик и Саманта. Вот
Время еще есть — она успеет купить цветы, зайти в «Уэйтроуз» в Морнингсайде, ужин приготовить. Морской судак с зеленой чечевицей, для начала — дважды запеченное суфле из рокфора, лимонные пирожные на десерт. Зачем упрощать, если можно усложнить до предела? Она ведь женщина — значит, говоря строго, способна на все. Суфле из рокфора — рецепт Делии Смит.[304] Взлет и падение буржуазии. Ха-ха. О господи. Что с ней творится? Она становится нормальной.
От усталости все гудело — вот в чем беда-то. (Почему? С чего она так устала?) В прошлой жизни, когда ее красоту еще не поверили размером бриллианта, она бы начислила себе (огромный) стакан, заказала пиццу, вынула контактные линзы, закинула бы ноги повыше и смотрела бы всякую мутотень по телевизору, а теперь носится, как муха синезадая, переживает из-за шпорника и стряпает по рецептам Делии. А вдруг это необратимо?
— Можем отменить, — сказал Патрик по телефону. — Это все мелочи, а ты устала.
Может, ему и мелочи, а ей крупнее не бывает. Сестра Патрика и ее муж приезжают из Борнмута или Истборна, что-то в этом духе. Ирландская диаспора. Вездесущи, как шотландцы.
— Дашь им бутербродов с сыром — или закажем что-нибудь, — сказал Патрик.
Ничем его не пронять. А они что подумают, если она не расстарается? Они пропустили свадьбу, — впрочем, свадьбу все пропустили. Сестра (Бриджет) из-за этой свадьбы и так огорчилась.
— Только мы вдвоем в загсе, — сказала Патрику Луиза, наконец сломавшись и ответив «да».
— А как же Арчи? — спросил Патрик.
— Надо звать Арчи?
— Да, Луиза, он твой
Собственно говоря, Арчи вел себя прилично, держал кольцо, приглушенно, застенчиво хлопал, когда Луиза произносила: «Согласна». Джейми, сын Патрика, не приехал. Он археолог, аспирант, был на раскопках в какой-то богом забытой дыре. Любитель активного отдыха — лыжи, серфинг, подводное плавание; «настоящий мальчик», как выражался Патрик. В отличие от Луизиного мальчика, ее маленького Пиноккио.
Свидетелями привели двух человек из кортежа следующей свадьбы и в благодарность выдали обоим по бутылке доброго виски. Луиза надела платье из шелка-сырца — консультант в «Харви Николе» называл этот цвет «устричным», хотя Луизе казалось — серый и серый. Но платье было красивое, не вычурное и открывало ноги, а ноги у Луизы хороши. Патрик заказал цветы (Луиза не стала бы морочиться): старомодный букетик розовых роз для нее и розовые бутоньерки для себя и Арчи.
Пару лет назад, когда она только познакомилась с Патриком, а Арчи совсем пошел вразнос, Луиза отправилась к психотерапевту, хотя клялась, что никогда в жизни. Никогда не говори «никогда». Пошла ради Арчи: думала, что, может, его проблемы происходят из ее проблем, что, стань она матерью получше, ему будет полегче жить. И ради Патрика: ей казалось, он — ее шанс измениться, стать как все.
Это была когнитивно-поведенческая терапия, которая во мрак Луизиной психопатологии, слава богу, особо не лезла. Главный принцип: научись избегать негативных мыслей — и у тебя появятся ресурсы для более позитивного подхода к жизни. Терапевт, прихиппованная доброхотка и, похоже, вязальщица по имени Дженни, велела Луизе представить место, где все негативные мысли можно спрятать, и Луиза вообразила сундук на дне морском, каких алчут пираты в книжках, — окованный железом, запертый на висячий замок; в сундуке таились не сокровища, а бесполезные Луизины мысли.
Чем подробнее, тем лучше, сказала Дженни, и Луиза подкинула на жесткий песок ракушек и кораллов, а сундук облепили морские уточки, любопытные рыбы, и акулы тыкались в него носами, омары и крабы ползали по нему, в приливных течениях колыхались водоросли. Она стала экспертом по замкам и ключам и научилась возвращаться в свой подводный мир по щелчку мысленного выключателя. Беда была в том, что, едва все негативные мысли погребены на дне морском, ничего больше у тебя не остается — никаких позитивных соображений.
— Наверное, я вообще не очень-то позитивна, — сказала она Дженни.
Думала, Дженни возразит, по-матерински притянет к трикотажной груди и скажет, что с Луизой все будет хорошо, нужно только немножко времени (и денег). Но Дженни согласилась:
— Наверное.
Луиза бросила к ней ходить, а вскоре приняла предложение Патрика.
Арчи теперь учился в Феттес-колледже. Два года назад, в четырнадцать, он балансировал на краю — мелкое воровство, прогулы в школе, проблемы с полицией (ах, какая ирония), но она видела такое не раз и понимала, что, если не придушить в зародыше, все это станет не просто этапом, но образом жизни. Арчи был готов к переменам — иначе бы ничего не вышло. Обучение стоило непомерно — Луиза платила деньгами, полученными по страховке после смерти матери. «Старая пьяная корова все-таки для чего-то пригодилась», — говорила она. Школа была из тех, против которых Луиза выступала всю свою размеченную красными флажками жизнь, — привилегии, круговорот правящей гегемонии, ля-ля-тополя. А сейчас сама на это подписалась, потому что, когда речь идет о плоти от плоти ее, мировая справедливость может идти лесом.
— А как же твои принципы? — спросили ее, и она ответила:
— Арчи — мои принципы.
Расчет оправдался. Прошло два года, Арчи сделал один сравнительно простой шаг от гота к гику (к подлинному то есть, своему
— Еще не поздно, — сказал Патрик.
— Что не поздно?
— Ребенка завести.
Брр — мороз по коже. В сердце кто-то распахнул дверь, и туда ворвался северный ветер. Патрик что, хочет ребенка? И не спросишь ведь — а вдруг ответит «да»? Он и тут ее обольстит, как обольстил замужеством? У нее уже есть ребенок — ребенок, объявший ее сердце, и на сей дикий брег она больше ни ногой.
Она всю жизнь воевала.
— Пора остановиться, — сказал Патрик, массируя ей плечи после на редкость убийственного дня на работе. — Сложи оружие, капитулируй, прими все как есть.
— Тебе бы дзэну учить, — сказала она.
— Я и учу.
Она не рассчитывала дожить до сорока, а глянь-ка на нее — семья с двумя машинами, живет в дорогой квартире, носит камушек размером с Гибралтар. Кого ни спроси, сказали бы, что вот она, вожделенная цель, или что жизнь налаживается, — но Луизе чудилось, будто она едет не туда и даже не заметила, где свернула. В особо острых припадках паранойи она подозревала, что Патрик ее загипнотизировал.
После переезда Луиза меняла страховку, и женщина в телефонной трубке задавала ей стандартные вопросы — когда построено здание, сколько комнат, есть ли сигнализация, — а потом спросила: «Вы храните дома драгоценности, меха или оружие?» — и на миг Луизу охватил восторг: надо же, бывает жизнь, в которой все это есть. (Первый шаг сделан — у нее есть бриллиант.) Она пошла не по той дорожке, упаковала свою жизнь аккуратненько и красивенько, а между тем настоящая Луиза мечтала жить вне закона, носить бриллианты и меха и размахивать дробовиком. Даже меха ее особо не смущали. Можно подстрелить зверя, освежевать, съесть — все лучше, чем бесчувственный путь от бойни к мягким бледным пакетам в мясном отделе «Уэйтроуза».
— Нет, — очухавшись, сказала она женщине из страховой компании, — только обручальное кольцо.
Подержанная цацка за двадцать тысяч фунтов. Продай и беги, Луиза. Беги со всех ног. Джоанна Траппер бегала (и до сих пор?), в университете была чемпионкой по легкой атлетике. Однажды побежала, и это спасло ей жизнь — уж постаралась, вероятно, чтоб ее больше никто не поймал. Луиза прочла все, что висело на доске у Трапперов в кухне, — трофеи и сувениры повседневности, открытки, сертификаты, фотографии, записки. О событии, которое перепахало всю жизнь Джоанны Траппер, конечно, ни слова, обычно убийства не прикнопливают на кухонные пробковые доски. А вот Элисон Нидлер не бегала. Она пряталась.
Сына Луиза теперь почти не видела. Он предпочел жить в общаге — лучше в школе, чем с матерью. По выходным звонил тем же парням, с которыми проводил всю неделю.
— Хватить психовать, — сказал Патрик. — Ему шестнадцать, он расправляет крылья.
Луизе на ум пришел Икар.
— И учится летать.
Луиза вспомнила мертвую птицу, что лежала под дверью в выходные. Дурной знак. Мальчишка пришел, увидал воробья, сказал: «Застрелю-ка воробышка я».
— Ему надо расти.
— Не понимаю зачем.
— Луиза, — мягко сказал Патрик. — Арчи счастлив.
— Счастлив?
Применительно к Арчи это слово не всплывало с тех пор, как он был совсем маленьким. Сколь удивительно, восхитительно свободным и счастливым был он тогда. Луиза думала, это счастье навечно, не знала, что счастье детства тает, потому что у нее-то счастья в детстве не случалось. Сообрази она, что Арчи не навсегда так солнечно невинен, — лелеяла бы каждое мгновение. А сейчас, если она захочет, все это можно повторить. Северный ветер взвыл. Она захлопнула дверь.
Она возвращалась после совещания с командой «Аметист» в Гайле. Так Луиза впервые столкнулась с Элисон Нидлер — за полгода до убийств, когда несколько месяцев стажировалась в «Аметисте», в отделе защиты семей. Дэвид Нидлер, вопреки судебному распоряжению, занял позицию на газоне перед домом в Тринити и пригрозил, что устроит самосожжение на глазах у детей и бывшей жены, которые наблюдали сверху из окна. Когда Луиза примчалась следом за полицейской машиной, Дебби, сестра Элисон, стояла на крыльце и издевалась над Дэвидом. («Деббс у нас на язык скора», как выразилась Элисон. Что ж, Деббс за это поплатилась.) Ну, может, не издевалась — дразнила. («Давай, паршивец, посмотрим, как ты запылаешь».)
Назавтра в суде Дэвиду Нидлеру вынесли предупреждение, велели соблюдать распоряжение, к семейству не приближаться, и он так и делал, только спустя полгода вернулся с дробовиком.
Луиза въехала на стоянку в Хауденхолле. Отметиться в отделе, забрать свою машину, через пять минут опять в пути. Времени полно.
— Финальный отчет криминалистов, босс, — возвестил малолетний констебль Маркус Маклеллен, протягивая ей папку. — Как и предполагалось, пожар в зале автоматов — явно умышленное разжигание огня.
Двадцатишестилетний Маркус получил бакалавра по средствам массовой информации в Стерлинге (а кто нет?) и шевелюрой располагал такой, что, если б он ее отрастил, а не подстригал практично под каракулевую шапку, обзавидовалась бы Ширли Темпл. Он играл в регби, и однажды субботним утром Луиза чуть не околела на морозе, до хрипоты подбадривая Маркуса с трибуны (прекрасный, оказывается, метод спустить пар); ради худосочного неспортивного Арчи она на такие жертвы ни разу не пошла.
Маркуса перевели из полицейского участка, дело Нидлера было его крещение огнем, и он справился даже лучше, чем Луиза ожидала. Милый мальчик, просто ангелический, правильный, как римская дорога, круче, чем догадаешься по виду, и неизменно жизнерадостный. Как Патрик. Откуда она берется, эта жизнерадостность, — с молоком матери впитана? (Бедный, значит, Арчи.)
Она взяла Маркуса под крыло — наседка, одно слово. Материнских чувств к коллегам Луиза прежде не питала — душу баламутит будь здоров. Очевидно, возраст, решила она. Но
— Страховка? — гадала Луиза. — Или злонамеренно? Или гопота со спичками баловалась?
«Умышленное разжигание огня» — причудливое шотландское обозначение поджога, и Луиза полагала, что главный подозреваемый — всегда владелец. Когда ты на мели, соблазн страховки манит неодолимо. Бриллиант за двадцать тысяч — а зал автоматов за сколько? Владелец зала — не кто иной, как Нил, муж прелестной Джоанны Траппер. («А чем занимается мистер Траппер?» — как бы между прочим спросила она вчера Джоанну Траппер. «Ой, всяким разным, — беспечно ответила та. — Нил вечно ищет новые возможности. Прирожденный предприниматель».) Поди догадайся, с какой стати прелестная доктор Траппер вышла замуж за человека, чьи деловые интересы устремлены к лобковому, как его называют, треугольнику Брэд-стрит, где куда ни плюнь — стрип-клубы, кабаре и бары сомнительного свойства. Ей бы выйти за кого пореспектабельнее — скажем, за хирурга-ортопеда.
По словам жены, Нил Траппер работал в «индустрии развлечений», а это понятие трактуется очень широко. Мистера Траппера, судя по всему, развлекают два-три игровых зала, пара оздоровительных клубов (не сказать чтобы шикарных), стайка частных машин для аренды (видавшие виды четырехдверки, которые притворяются «авто для руководителей») и пара косметологических кабинетов — один в Лите, другой в Сайтхилле, оба опасны для здоровья; наверняка Джоанна Траппер их не посещала — они не тянут на спа-салон в «Шератоне».
— Поведай мне про нашего мистера Траппера.
— Ну, — сказал Маркус, — приехал в Эдинбург, начал с передвижной бургерной на площади Бристо — у него паслись студенты и те, кто из пабов выходит.
— Бургерная на колесах. Высокий класс.
— И однажды под утро она сгорела дотла. Внутри никого не было.
— Вот так совпадение.
— Потом завел бар, кафе, службу доставки питания — что под руку подвернется.
— Горело что-нибудь?
— Кафе горело. Проводка.
— А игровые автоматы?
— Внутри все залито бензином, — сказал Маркус. — Не с бухты-барахты подпалили. Черный ход взломан, сигнализация сработала, но, когда приехали пожарные, все уже полыхало.
— Поговаривают что-нибудь про мистера Траппера?
— Поговаривают, что чист. Негодяйчик, но как ни посмотри — нормальный бизнесмен.
— Только знакомые у него нечистоплотные?
Луиза уже видела фотографии, присланные отделом по мошенничеству, — прекрасные четкие снимки Траппера, который неделями вкушал разнообразные напитки с неким Майклом Андерсоном из Глазго и толпой его прихлебателей.
— Свита, — пояснил Маркус. — Вы посмотрите на эти лица. Только мамочке милы.
Андерсона подозревали в распространении наркотиков в Глазго, но в своем роскошном пентхаусе он обосновался на столь недосягаемой вершине пищевой цепи, что полиция Стрэтклайда никак не могла его прищучить.
— Хорошие адвокаты, — сказал Маркус.
— Или плохие. Как посмотреть.
Сотрудники Мошенничества считали, что Андерсон исчерпал возможности отмывать деньги в Глазго и примеривался к Эдинбургу, хотел попользоваться Нилом Траппером и его «всяким разным», как выражалась его прелестная жена. Доктору Траппер слово «жена» шло несравнимо больше, чем Луизе.
— Как вы познакомились? — спросила вчера Луиза, делая вид, будто она из тех дамочек, кого хлебом не корми — дай послушать романтическую историйку, кто подпевает «Воскресным песням о любви» Стива Райта,[307] стряпая мужу завтрак в постель, — короче, вовсе не здравомыслящая корова, которая, вероятно, вот-вот пошлет рапорт о твоем муженьке прокурору.
Джоанна Траппер рассмеялась:
— Я его лечила в травмопункте, он пригласил меня на ужин.
— И вы
— Нет, это весьма неэтично. — Джоанна Траппер снова рассмеялась, словно воспоминание это — начало давно лелеемой забавной истории («Как я встретила вашего отца»). — Он настаивал, в конце концов я сломалась.
Я тоже, подумала Луиза, но сказала другое:
— Мои родители познакомились в отпуске. — И Джоанна Траппер ответила:
— О-о, курортный роман!
И Луиза не прибавила, что отец снял ее мать в баре на Гран-Канарии, а мать напрочь забыла его имя, что, в общем-то, не важно, поскольку он был не единственным соискателем на популярную роль решительно отсутствующего Луизиного папаши.
— А почему мистер Траппер оказался в травмопункте?
— Какие-то хулиганы избили.
То и дело попадает в переделки, водит дурную компанию — с первой же минуты все признаки налицо. Какого же лешего прелестная доктор пошла с ним на свидание?
— Мне понравилось, какой он энергичный, — сказала та, хотя Луиза не спрашивала.
Собаки тоже энергичные, подумала Луиза и улыбнулась:
— Да, моя мать про отца тоже так говорила.
Она не рассказала о пожаре в зале игровых автоматов — как-то невежливо, и без того дурные вести принесла.
— Зовите меня Джо, — сказала доктор Траппер.
— Ничего определенного с ребятами из Глазго Траппера не связывает, — сказала Луиза Маркусу. — Может, Андерсон с Траппером во втором классе были не разлей вода.
— Ну, поговаривают еще, что Траппер вот-вот потонет, — сказал Маркус. — Уже некоторое время ходят слухи. Закорешиться с Андерсоном — неплохой способ остаться на плаву, но страховка от пожаров — способ не хуже.
— Я с ним поговорю, — сказала Луиза и взяла папку.
— Босс?
— А? Нечего мне, я слишком важно лице? Он живет за углом. Зайду с утра по дороге на работу. — Она не сказала:
— Ладно, босс. — Расстроился: дело из-под носа выхватили.
— Я только поговорю, — утешила Луиза. — И забирай его назад. Просто у меня слегка налажен контакт, я вчера ходила к его жене.
— К его жене?
— Джоанне.
Детектив-сержант Карен Уорнер вошла в открытую дверь и обрушила Луизе на стол груду папок.
— По-моему, твое, — сказала она, присев на край стола.
Ходячая картотека, на девятом месяце, первый ребенок, а все вкалывает. («Без борьбы не сдамся, босс».) Старше Луизы («„Возрастные первородящие“ — ну ты подумай, какая мерзость, а?»). Материнство ее огорошит, подумала Луиза. Карен влетит в стену лбом на шестидесяти милях в час и не сообразит, что произошло.
Карен еще работала в команде по делу Нидлера — за напряженные полгода команду ополовинили, перевели обратно из Сент-Леонарда в Хауденхолл и переселили в штаб расследований, где места меньше. Суперинтендант посоветовал Луизе «сменить пластинку», отставить дело Нидлера в сторону, брать уже другие дела.
— Ты зациклилась на Элисон Нидлер, — сказал он.
— Ну да, — бодро согласилась она, — зациклилась. Это моя работа — циклиться.
Карен развернула «сникерс», откусила, похлопала по животу.
— Лицензия на обжорство, — сказала она Луизе. — Хочешь?
— Нет, спасибо.
Есть охота, но в рот ничего не лезет. Кажется, брак подорвал прекрасный Луизин аппетит. Патрик здоровел день ото дня, а она усыхала. В юности у нее случился краткий роман с булимией — между вырезанием по себе ножиком и ранним припадком пьянства (бакарди с кока-колой — как вспомнишь, блевать тянет), но все это так или иначе смахивало на зависимость, поэтому она бросила. В семью влезает только один наркоман, а мать не желала уступать свое место.
Карен глянула в рапорт у Луизы на столе:
— Та же Траппер? Нил Траппер — муж Джоанны Траппер? Ничего себе. Ну и совпаденьице.
— Я должен знать, кто такая Джоанна Траппер? — спросил Маркус Луизу.
— Та, что спаслась, — ответила Карен. — Габриэлла Мейсон, трое детей? Тридцать лет назад?
Маркус покачал головой.
— Обрыдаться. Какой ты еще зеленый, — сказала Карен. — Мужик в Девоне убил в поле мать и двоих детей, Джоанна убежала, спряталась, потом ее нашли — ни царапины. Джоанна Траппер, в девичестве Мейсон.
— За убийство приговорили некоего Эндрю Декера, — сказала Луиза. — Признали вменяемым. Если пырять ножом мать и двоих детей — это вменяемость, кто же тогда невменяем? Вот и думай, а? А теперь он выходит — уже, собственно, вышел, — и кто-то где-то распустил язык. Журналисты будут вопить — часа, я не знаю, два, а то и дольше. Кормить ненасытную утробу прессы. Я вчера зашла к Джоанне Траппер, предупредить.
Карен смяла обертку от «сникерса», швырнула в корзину.
— И она все еще жертва, босс?
— Хороший вопрос, — сказала Луиза.
К «Максвеллу» опоздала, но можно купить цветы в «Уэйтроузе». Время есть. Совсем капелька. Луиза села в машину, серебристую «БМВ» 3-й серии — гораздо стильнее, чем Патриков суперпрактичный «форд-фокус». Прямой как палка, и машина у него такая же.
И тут зазвонил телефон. Может, не отвечать? Инстинкт, полицейское шестое чувство подсказывало — орало прямо в ухо: ответишь — не будет никакого морского судака, и дважды запеченное суфле тебе тоже не светит.
Она ответила после третьего звонка:
— Алло?
Сейди навострила уши: Реджи еще когда различит машину доктора Траппер, а Сейди уже услышала. Собачий восторг читался лишь в мелкой дрожи хвоста, но если погладить — почувствуешь, как все собачье тело наэлектризовано предвкушением. И деткино тоже. Едва он видел, как доктор Траппер входит в кухню, восторг сотрясал его плотное тельце, — детка готовился взмыть в воздух и тянул толстые ручки к матери.
— Тпру, ковбой, полегче, — засмеялась доктор Траппер, ловя его и крепко обнимая.
Вместе с нею в дом ворвалось ледяное облако. В руках у доктора Траппер, как обычно, дорогая сумка «Малберри» («„Бейсуотер“ — красота, правда, Реджи?»), которую мистер Траппер подарил ей в сентябре на день рождения, а на локте висит черный костюм в пакете — у нее три одинаковых костюма в ротации, один на ней, второй в гардеробе, третий в химчистке.
—
— Дубак, — согласилась Реджи.
— Вот ветер подул, зимою дохнул, куда же воробышку деться?
— Насколько я знаю, доктор Т., в амбаре ячмень, и хоть целый день воробышек может там греться.[309]
— У вас тут все нормально, Реджи?
— Ну знамо дело, доктор Т.
— А как мое сокровище? — спросила доктор Траппер, тычась носом детке в шею («Мне кажется, он съедобный»), и сердце у Реджи сжалось, его свело крошечной болью — Реджи не поняла, с чего бы, вот только это так грустно (ужас как грустно), что никто не помнит, как был совсем маленьким. Реджи все на свете отдала бы, чтобы снова стать маленькой, чтобы ее обняла мамуля. Ну или доктор Траппер. Да кто угодно. Явно не Билли.
— Так грустно, что он этого не запомнит, — сказала она. (Может, грусть у доктора Траппер заразная?)
— Иногда забывать неплохо, — ответила та. — Вчера в половине шестого я встретил двух свинок без шляп и ботинок, даю вам честное слово.[310]
Мамуля обнимала и целовала Реджи то и дело. Еще до Гэри и до Мужчины-Который-Был-До-Гэри они в обнимку сидели вечерами на диване, ели чипсы или еду навынос. Реджи любила обхватить мамулю за талию — чувствовать удобный жировой валик и мягкий живот. («Мой живот — бегемот», — говорила мамуля.) И всё; нежнейшие воспоминания Реджи — о том, как она смотрит «Скорую помощь», ест куриный чоу мейн и чувствует под рукой мамулино запасное колесо. Ерунда какая-то, если вдуматься. Казалось бы, две жизни сплелись — надеешься, что выйдет нечто большее. Вот доктор Траппер с сыном накопят удивительные воспоминания — будут спускаться на каноэ по Амазонке, карабкаться на Альпы, слушать оперу в Ковент-Гардене, смотреть Шекспира в Стратфорде, весной уезжать в Париж, а на Новый год — в Вену, и от доктора Траппер не останется лишь альбома с фотографиями, на которых она сама на себя не похожа. Странно представлять, как детка вырастает в мальчика, а потом в мужчину. Он же просто детка.
— Мой личный маленький принц, — проворковала ему доктор Траппер.
— Все мы короли да королевы, доктор Т., — сказала Реджи.
— А Нил уже пришел?
— Мистер Траппер? Нет.
— Он сидит с ребенком. Надеюсь, не забыл. Я иду в «Дженнерс» с Шейлой, у них сегодня рождественская распродажа. Бесплатный бокал вина, пирожки, гимны — такого рода. Может, ты со мной? Ой, я забыла — сегодня же среда? Тебе надо к подруге.
— Мисс Макдональд мне не то чтобы подруга, — ответила Реджи. — Боже сохрани.
Доктор Траппер с деткой на руках всегда провожала Реджи до крыльца и смотрела, как та идет по дорожке. Доктор Траппер учила ребенка махать на прощание, шевелила его рукой туда-сюда, как будто он чревовещательская кукла, и твердила (скорее детке, чем Реджи): «Пока, Реджи, пока». Сейди сидела рядом и выстукивала свое прощание хвостом по плиткам.
После мамулиной смерти Реджи все пыталась вспомнить последние минуты. Вдвоем (таксист не помогал) они с мамулей взгромоздили в машину огромный уродливый чемодан — чемодан, набитый дешевыми топами «все напоказ», тонкими летними брюками, и еще там был купальник из кошмарной оранжевой лайкры, такой откровенный, что аж неловко, и он стал, как выяснилось, последним ее одеянием, если не считать савана, в котором ее похоронили (поскольку в мамулином гардеробе не нашлось ничего достойного вечности).
Реджи не помнила, какое у мамули было лицо, когда та уезжала на каникулы, — скорее всего, полное надежд. И последних мамулиных слов она тоже не помнила, хотя наверняка среди них было «до свидания». «Скоро вернусь» — обычно мамуля прощалась так.
Реджи помнила, как такси отъезжало, а она махала вслед, но обернулась ли мамуля, помахала — или все возилась с чемоданом? Воспоминание было тусклое, наполовину выдуманное, чего не хватало — сочинила. Когда с тобой прощаются, будь внимательна, запоминай — а вдруг это в последний раз? Все первое приятно, чего не скажешь о последнем.
Доктор Траппер стояла на крыльце, как на портрете в раме, детка хватал ее за волосы, Сейди с обожанием взирала снизу вверх. Под костюмом у доктора Траппер — белая футболка. Как всегда, черные лодочки на низком каблуке, совсем прозрачные колготки, на шее тонкая нитка жемчуга, такие же жемчужинки в ушах. И детка — его Реджи тоже видела, детку в матроске, сунул палец в рот, сжимает обрывок зеленого одеяла и той же рукой цепляется за волосы доктора Траппер, как пассажир метро за ремень в вагоне.
А потом доктор Траппер отвернулась и ушла в дом.
Реджи стояла на автобусной остановке, читала «Большие надежды», и тут чья-то рука сжала ей шею сзади, и не успела Реджи рот открыть, как что-то жестко ткнулось ей в поясницу, а в ухо угрожающе прошептали:
— Ни звука, я вооружен.
— Ага, ну знамо дело, — прошептала Реджи. Пощупала сзади, нашла «оружие». — Мятные
— Суперсильный вкус, — улыбнулся, точнее говоря, ухмыльнулся Билли.
— Ха-ха, блядь.
В доме доктора Траппер Реджи никогда не ругалась. И она, и доктор Траппер (которая утверждала, что «в молодости ругалась как сапожник», во что Реджи слабо верилось) использовали безвредные эвфемизмы, поминали всякую чепуху, что попадалась на глаза, — сахар, шипучку, ракушки, чашки с блюдцами, но встреча с братом требовала выражений посильнее, чем «блямс и помоги мне Боб». Реджи вздохнула. Если б мамуля сказала Реджи последние слова, они как пить дать были бы таковы: «Присматривай за братом». Реджи помнила, как они были детьми, как Билли был ее героем и защитником, как она брала с него пример, как он присматривал за
Ему девятнадцать, старше Реджи на три года, и хотя, вообще-то, он не помнил отца, у него по крайней мере были фотографии, на которых они с отцом вдвоем, — доказательство того, что когда-то они существовали на планете одновременно. Обычно на этих снимках Билли держит какое-нибудь оружие из своего игрушечного арсенала — пластмассовый меч, бластер, лук со стрелами. Когда повзрослел, сменил реквизит на воздушки и карманные ножи. Бог весть, чем он вооружен теперь. Вероятно, ракетными установками.
Видимо, Билли унаследовал любовь к оружию от отца. У мамули были выцветшие фотографии — муж-солдат с однополчанами в пустыне, и у всех большие винтовки. Как-то отец в увольнительную контрабандой притащил домой «сувенир» — тяжелый и уродливый русский пистолет, который мамуля хранила в коробке на верхней полке чулана, веря, как это ни абсурдно, что Билли не узнает. Не могла придумать, как избавиться от пистолета: «Не с мусором же выносить — вдруг детё найдет». И в полицию не отнесешь — мамуля была очень законопослушная, но к полиции питала неприязнь, и не только потому, что полицейские вечно скреблись в дверь из-за Билли, — мамуля же из Блэргаури, деревенская девчонка, а отец ее, судя по всему, помаленьку браконьерил.
Билли и пистолет покинули дом в один день, и это было не совпадение.
— «Макаров», — гордо пояснил Билли, взмахнув пистолетом и напугав Реджи до полусмерти. — Только мамуле не говори.
— Господи, Билли, не на Диком Западе ведь живем, — сказала Реджи, и он ответил:
— А где же?
Поди пойми, отчего он просто-напросто в армию не пошел — мацал бы там оружие сколько душе угодно. Деньги не даром, и пушки за так.[311]
Билли слишком близко к дому доктора Траппер — это нехорошо. Пару раз он заявлялся к мисс Макдональд в Масселбург, предлагал подвезти Реджи домой. (Как Билли ни встретишь, у него всякий раз тачка. И всякий раз другая.) Мисс Макдональд приглашала его в дом — но это она просто хотела проповедь ему прочесть и чтобы он починил засорившееся колено под раковиной. Вот уж кого без толку просить чинить что бы то ни было; потребная амуниция (новое слово) — молотки, резаки, дрели — ему бы понравилась, но в плохом смысле. Удивительно, потому что в другой жизни, пойди он по другой дорожке, стал бы мастером на все руки. В детстве, когда Билли еще не сошел с пути истинного, руки у него были золотые — мог часами педантично клеить самолетики из конструктора, а учитель столярного дела говорил, что из Билли, если тот захочет, выйдет замечательный плотник. Это он говорил до того, как Билли просверлил дырки во всех верстаках и распилил надвое учительский стол.
Вернуть же Билли на путь истинный нынче под силу только чудотворцу. Реджи стеснялась, когда брат расхаживал по захламленному дому мисс Макдональд и водил пальцами по пыльным книгам — можно подумать, понимает толк в чистоте, хотя вот уж кто не понимает, так это Билли. Реджи не понравилось, как лукаво он озирался. Плавали — знаем: в детстве Билли с таким лицом планировал очередное озорство; теперь он вырос, и эта гримаса означала, что быть беде.
А вдруг в один прекрасный день Билли заявится к доктору Траппер, предложит подвезти Реджи, а той придется знакомить его с доктором Т.? Она прямо видела, как просияют его мелкие хоречьи черты при виде роскоши дома Трапперов. А то и хуже: как он просияет при виде доктора Траппер. Реджи решила, что отречется от него. (
— Ты что тут делаешь, Билли?
— Так, всякое разное, — пожал плечами он. (Вот вам Билли: всякое разное, ничего особенного.) — В свободной стране живем. Я вроде проверял — на юго-запад Эдинбурга пока пускают без паспорта.
— Я тебе не верю, Билли.
— Да как угодно.
—
— Чего?
Когда подъехал автобус, Билли нарочито помог ей войти, точно лакей, что помогает принцессе взойти в экипаж, приподнял воображаемую шляпу, сказал:
— Пока-пока, увидимся, погодь чутка, — и зашагал по улице.
Слышишь? Во мраке лают собаки, нищие в город вошли.[313]
В конце концов Джексон втиснулся в припозднившийся и под завязку набитый скотовоз, который прикидывался пассажирским поездом и от переутомления жужжал и гудел. В вагоне-ресторане не было горячей воды, отопления тоже не случилось, и у некоторых пассажиров был такой вид, словно они вот-вот помрут от переохлаждения. Проходы забаррикадированы сумками и чемоданами — шагая по вагонам, изображаешь барьерный бег в замедленной съемке. Полоса препятствий, впрочем, не воспрепятствовала нескольким детишкам, одичавшим от избытка сахара и скуки, с воплями носиться по проходу. Этот поезд будто возвращался с войны, и отнюдь не победоносной. Была даже парочка измученных рядовых в пустынном камуфляже — сидели в тамбуре на рюкзаках. Один в один Джексон из другой жизни.
Демобилизовавшись, Джексон поклялся, что, в отличие от многих до него, в службу безопасности не пойдет. Половина рядовых, служивших в его подчинении, очутились на нижней ступени бизнеса — в черных плащах дрожали под дверьми пабов и клубов. А Джексон пошел в полицию Кембриджшира, в военной полиции он был уоррант-офицером первого класса, — казалось, это естественный шаг. Уволившись из полиции, он поклялся, что, в отличие от многих до него, в службу безопасности не пойдет: половина охранников «Маркса и Спенсера» и штатных детективов «Теско» — бывшие полицейские, с которыми он служил. Он ушел в должности детектив-инспектора, вроде неплохое начало для частного агентства на одного, и когда бросил агентство, клясться не пришлось — спасибо дряхлой клиентке, которая оставила ему наследство.
А теперь, как это ни смешно, если спрашивали, чем он занимается, Джексон отвечал: «Безопасность» — эдак таинственно, мол, больше вопросов не задавайте, он научился этому тону в армии, а в полиции его отточил. По обширному опыту Джексона, «безопасность» подразумевает великое множество грехов, однако на деле все просто — в бумажнике карточка, на карточке написано: «Джексон Броуди — консультант по безопасности» (а уж сколько грехов подразумевает «консультант» — бог весть). Деньги Джексону не нужны — а вот без самоуважения никак. Не пристало мужчине бездельничать. Работа на Берни — не правое дело (в сердце своем Джексон был не паломником, но крестоносцем), однако все лучше, чем целыми днями плевать в потолок.
И к тому же легче сказать, что занимаешься безопасностью, чем «я живу на деньги одной старухи», потому что денег, которые оставила клиентка по завещанию, он, конечно, вовсе не заслужил и они давили на него, будто он таскал их в мешке на спине. Он словно посадил денежное деревце — большую часть двух миллионов вложил, и его доходы неуклонно росли. (Правду, значит, говорят: деньги делают деньги.)
Кроме того, он более или менее умудрялся ходить по светлой стороне улицы. В мире и без его финансовой поддержки горя немало, решил Джексон, однако у него развелось столько акций производителей нетрадиционных видов энергии, что, когда нефть пересохнет, он сделает деньги на конце известного нам света.
— Ты прямо как Мидас, — сказала Джулия. — Чего ни коснешься, все обращается в золото.
В прошлой жизни, когда неудача верным псом таскалась за ним по пятам, а все, чего он касался, обращалось в дерьмо, он едва наскребал на квартплату, а капиталы время от времени вкладывал только в покупку лотерейных билетов. Вложись он в акции (само по себе смешно), мировой рынок назавтра бы рухнул — к гадалке не ходи. А теперь столько всего, что никак не раздаришь. Ладно, это неправда, но он пока не готов удариться в дзэн и отринуть все блага земные. («Тогда кончай ныть», — сказала его бывшая жена.)
Джексон отыскал неудобное сиденье за столиком на четверых в хвосте вагона. Рядом у окна сидел человек в поношенном костюме и пристально вглядывался в ноутбук. Джексон думал, на экране таблицы и цифры, — оказалось, потоки слов. Джексон отвернулся: цифры безличны, на них можно смотреть, но чужие слова — это слишком интимно. Галстук распущен; от соседа несло пивом и потом, — видимо, давно не был дома. Напротив сидели две женщины — старуха, экипированная романом Кэтрин Куксон,[315] и блондинка лет сорока, здоровая, как нафаршированная под завязку индюшка, — эта равнодушно листала журнал про знаменитостей. Призывно-алая помада и алый топ, который был на полразмера ей мал, маячили пред Джексоном сигнальными огнями. Поразительно, что у нее на лбу не вытатуировано «Всегда готова». Старуха от холода посинела — ее не спасали шляпа, перчатки, шарф и толстое зимнее пальто. Джексон порадовался, что у него есть маскировочная «Норт фейс», затем устыдился и предложил куртку старухе. Та улыбнулась и покачала головой, словно ее давным-давно предостерегли от разговоров с незнакомцами в поездах.
Сосед в костюме закашлялся — нездоровый, мокрый кашель; может, и ему куртку предложить? Незнакомцы в поезде. Если вдруг что случится — помогут они друг другу? (Никогда не переоценивай людей.) Или каждый за себя? Так и выживаешь в самолетах и поездах, плюешь на всех и всё, выкарабкиваешься во что бы то ни стало, руку отгрызаешь — можно и чужую, если надо, — лезешь по спинкам кресел, по головам, забываешь все, чему тебя мама учила, потому что кто доберется до выхода, тот и выживет. В буквальном смысле.
На месте серьезной железнодорожной катастрофы — как на поле битвы. Джексон знал, побывал однажды, когда только пришел в гражданскую полицию, и ничего страшнее он даже в армии не видал. Под обломками застрял маленький ребенок, он звал маму, а им до него никак было не добраться — его погребли тонны металла.
Через некоторое время крики смолкли, но во сне Джексон слышал их еще долгие месяцы. Ребенка — мальчика — в конце концов спасли, но почему-то это не смягчало ужаса воспоминаний о его рыданиях (
Он не видел Джулию на поздних сроках. Маленькая, сексапильная — наверняка в беременность она расцвела зрелой чувственностью, хотя говорила, что у нее геморрой, варикоз и она «почти шарообразна». Они поддерживали слабую связь: он звонил, она рекомендовала ему отвалить, но порой они болтали, как будто и не разбегались. И все равно она твердила, что ребенок не его.
Потом он навестил ее в больнице. Вошел в шестиместную послеродовую палату и получил хук прямо в сердце, когда увидел, как она лежит с ребенком на руках. Она опиралась на подушки, дикая шевелюра разметалась по плечам, как ни посмотри — вылитая мадонна, и видение портил только затесавшийся чужак, фотограф мистер Футы-Нуты, который лежал рядом и с обожанием созерцал младенца.
— Ну ты глянь — несвятое семейство, — сказал Джексон (не удержался — и вот так всю жизнь, непременно наговоришь женщинам лишнего).
— Уходи, Джексон, — кротко сказала Джулия. — Это ты плохо придумал, сам ведь понимаешь.
Мистер Футы-Нуты оказался несколько предусмотрительнее:
— Вон отсюда, а то получишь.
— Маловероятно, слюнтяй, — ответил Джексон (не удержался). Неспортивный уроженец теплицы — Джексону приятно было думать, что он завалил бы парнягу одним ударом.
— Главное достоинство храбрости — благоразумие,[317] Джексон, — сказала Джулия, и теперь ее тон отдавал предостережением.
Ну само собой — в такой ситуации Джулия будет
Теперь эти двое, изнеженные южане до мозга костей, жили у него на родине, в сердце его родины, а он день за днем, шаг за шагом отдалялся. Джулия, милая женушка, сельская до донышка, — это вообще ни в какие ворота. Проще поверить в миллиард ангелов, танцующих на булавочном острие, чем в Джулию, которая стряпает на плите «Ага». Ладно, хорошо, Йоркширских долин нет в его наследстве, полном грязи и городской гнили, но они в пределах божественного графства, а это и Джексоново графство, оно течет в его крови, окаменело в известняке его костей, хоть родители его там и не родились. Может, оно и в ДНК его сына, что притаилось в кармане? Шаблон его ребенка. Цепочка молекул, цепочка улик. В одном-единственном этом волоске — следы его сестры. Нив погибла так давно, что перестала быть человеком, превратилась в историю, байку.
Он вынул «Блэкберри», положил на стол. Он почти ожидал сообщения.
Старуха напротив вздохнула и закрыла глаза, будто книга совершенно ее вымотала. Женщина в красном — не леди, не библиотекарша, а старая добрая потаскушка (вроде Джулии), — пожалуй, ровесница той любительнице прогулок. Где-то она теперь? Все шагает вверх по холму, вниз по долине? Сосед-костюм извлек из портфеля мятый пакет чипсов с сыром и луком и довольно неохотно изобразил товарищескую взаимовыручку, молча предложив чипсы остальным.
Женщины отказались, а Джексон взял горсть. Он оголодал, а шансов добраться в такой давке до вагона-ресторана — кот наплакал.
Чипсы на вкус оказались пластмассовыми, и от них захотелось пить. В глазницах пульсировало. Скорей бы домой.
За окном было черно, ни пятнышка света, и дождь без устали хлестал по стеклу. На редкость негостеприимно тут. Где они вообще? На ничейной территории между Йорком и Донкастером, очевидно. Ближе к месту его рождения. Права по рождению он лишился — в восьмидесятые. Эта Женщина продала его вместе с фамильным серебром.[318]
А в Йорке-то уже останавливались? Если да, он не заметил. Задремывал, кажется.
И тут он подумал о Луизе. Они толком не общались, иногда она слала ему SMS — по пьяни, должно быть. Между ними никогда ничего не было, — во всяком случае, ничего не было сказано вслух. Их отношения в Эдинбурге два года назад можно было назвать профессиональными, если не вчитываться в словарь и листать очень быстро. Они никогда не целовались, никогда не касались друг друга, хотя Джексон почти не сомневался, что она об этом думала. Уж он-то думал. Да еще как.
А пару месяцев назад она объявила, что выходит замуж, — поворот невероятный (прямо скажем, абсурдный), Джексон заподозрил, что она шутит. Когда-то он думал, будто ему найдется место в ее будущем, а тут раз — и он вышвырнут в ее прошлое. Они не встретились, миновали друг друга в ночи, устремились в разные гавани. Та, что спаслась. Жаль. Он желал ей всего наилучшего. Ну как бы.
Какая ирония — Джулия и Луиза, женщины, с которыми в последние годы он был близок, обе внезапно выскочили замуж, и обе — не за него.
Они промчались мимо станции, Джексон попытался разобрать название и не успел.
— Где мы? — спросил он женщину в красном.
— Не разглядела, простите. — Она выудила из сумочки зеркальце, повозила помадой, растянув губы, затем оскалилась, проверяя, нет ли пятен на зубах.
Джексонов костюмированный сосед на миг напрягся и прекратил стучать по клавиатуре, слепо уставился в экран, не смея взглянуть на женщину, но не в силах не глядеть. В недрах костюма кратко вспыхнул и замерцал некий животный инстинкт, однако, видимо, выгорел тотчас: костюм слегка ссутулился и продолжил печатать.
Женщина в красном провела языком по губам и улыбнулась Джексону. А теперь что? Подаст знак — кивнет в сторону туалетов, ожидая, что он почапает за ней, протиснется мимо пустоглазых солдатиков и возьмет ее, напористо тычась, прижав к маленькой раковине, заляпанной мылом и грязью, торопливо уронив штаны неприличной лужей вокруг лодыжек.
Он взглянул на ее отражение в темном стекле — женщина невинно читала свою макулатуру. Может, она и не намекала вовсе, может, у него от вагонной вони разыгралось воображение. Слава богу, экзамен отменился.
Джулия делала это в вагонных туалетах с незнакомцами, а однажды в самолете — впрочем, будем честны, с ним, не с чужаком (тогда он чужаком не был — теперь все иначе). Джулия объедалась жизнью до отвала, потому что знала, какова альтернатива, — о хрупкости жизни ей постоянно напоминал список мертвых сестер. Хорошо, что у Джулии сын, а не дочь, — может, за сына она будет меньше беспокоиться.
А теперь у Амелии, единственной оставшейся сестры, обнаружили рак, и сейчас ей «выкорчевывают» груди, как выразилась Джулия. Они коротко поговорили по телефону — Джексон хотел удостовериться, что Джулии не будет дома, когда он приедет на север к своему ребенку. Их ребенку.
— Бедная, бедная Милли, — сказала Джулия, задыхаясь больше обычного. От горя у нее обострялась астма.
Как-то раз, во времена, счастливее нынешних, они с Джулией поехали отдыхать — Джексон уже забыл куда, но помнил картину какого-то итальянца эпохи Возрождения, о котором никогда не слыхал: на картине была святая Агата — она воздевала блюдо, а на блюде лежали ее отрезанные, но по-прежнему великолепные груди, и она походила на официантку с бланманже. Ни намека на пытки, что предшествовали этой ампутации, — изнасилование, дыба, голод, тело на горящих углях. Со святой Агатой Джексон свел близкое знакомство — когда матери диагностировали рак груди, который в итоге ее и прикончил, она часто молилась святой Агате, покровительнице больных.
От размышлений его оторвала старуха: она внезапно пожелала выяснить, проехали ли они уже Ангела Севера[320] и увидит ли она его в темноте. Джексон растерялся — что ей сказать? Как сообщить, что она едет не туда, что это поезд на Лондон, она вытерпела несколько часов в тесноте и мерзости, а теперь придется развернуться и терпеть снова. Следующая остановка, наверное, в Донкастере или, может, Грэнтаме, где родилась Эта Женщина, та самая, что собственноручно уничтожила Британию. («Господи боже, Джексон, кончай», — сказала в голове его бывшая жена.)
— Мы едем не туда, — мягко сказал он.
— Мы едем туда, — ответила старуха. — Куда ж мы, по-вашему, едем?
Он уснул. Когда проснулся, костюм все стучал по клавишам. Джексон проверил сообщения — ничего не пришло. Мимо промелькнула станция, и старуха самодовольно посмотрела на Джексона.
— Данбар, — объявила она, точно старая прорицательница.
— Данбар?
— Поезд идет до Уэверли.
Слегка из ума выжила бабушка, решил Джексон. Если, конечно…
Женщина в красном склонилась через стол, явив взору ценителя тучные здоровые груди, и сказала;
— У вас время есть?
— Время? — повторил Джексон. (На что время? На перепихон в вагонном туалете?)
Она постучала по запястью — подчеркнуто, для тупиц.
— Время не подскажете? Сколько времени?
Ах,
— Без десяти восемь, — сказал он женщине в красном. — Куда этот поезд идет?
— В Эдинбург, — ответила она, и тут какой-то парень, шатко петлявший по вагону, споткнулся и спикировал на Джексона, сжимая банку лагера, будто она убережет его от падения; Джексон вскочил — не столько парню помочь, сколько спастись от пивного душа.
— Осторожнее, сэр, — сказал он, машинально включив властный тон, и всем весом подпер парня, чтобы больше не падал. Вспомнил сегодняшнюю овцу.
Пьяный оказался податливее. Туманно уставился на Джексона, сбитый с толку «сэром»: будут бить? не будут бить? Вероятно, до сего дня к нему так вежливо обращались одни полицейские. Он открыл было рот, но язык заплетался, вышла невнятица, и тут вагон внезапно дернуло, парень рыбкой нырнул вперед, а Джексон не успел его поймать, как ни махал руками.
Эта неожиданная запинка в движении несколько встревожила пассажиров, однако вскоре тревогу сменило облегчение.
— Что это было? — спросил кто-то, а кто-то другой рассмеялся:
— Рельсы посыпали не теми листьями.
Очень по-британски. Больше всех психовал костюм.
— Все будет хорошо, — сказал Джексон и тотчас подумал: «Не искушай судьбу».
Джулия верила в мойр (откровенно говоря, она верила во что ни попадя). Верила, что мойры «следят за тобой», а если нет, значит, наверняка тебя ищут, так что внимания лучше не привлекать. Как-то раз они застряли в пробке, опаздывали на паром, и Джексон сказал:
— Нормально, должны успеть. — А Джулия рядом нарочито пригнулась, будто в нее стреляют, и прошипела:
— Тсс, они услышат.
— Кто услышит? — удивился Джексон.
— Мойры. — (Джексон даже глянул в зеркало — может, эти Мойры в машине позади сидят.) — Не искушай их, — сказала Джулия.
А однажды самолет трясла турбулентность, Джексон взял Джулию за руку, сказал:
— Скоро закончится, — и получил такой же спектакль, будто мойры сидели на крыле 747-го.
— Прячься и не высовывайся, — велела Джулия. Джексон невинно осведомился, правильно ли он понимает, что мойры — это фурии, а Джулия мрачно ответила: — Даже и думать об этом забудь.
Сейчас вспомнишь — поразительно, сколько они с Джулией путешествовали. То самолет, то поезд, то корабль. После их разрыва Джексон толком нигде не бывал — так, иногда перескакивал Ла-Манш, ездил в свой домик на юг Франции. Дом он продал, сегодня деньги должны прийти на счет. Франция хороша, но что уж душой кривить — он там не дома.
Черт с ними, с мойрами, гораздо интереснее, куда же он едет. В Эдинбург, значит? Это поезд не
Когда Реджи добралась до обшарпанного дома в Масселбурге, мисс Макдональд открыла дверь и воскликнула: «Реджи!» — как будто не ожидала, хотя каждую среду происходило одно и то же. Раньше мисс Макдональд гордилась тем, что ее ничем не удивить, а теперь изумлялась простейшим вещам («Ты посмотри, какая птичка!.. Это что —
В доме — ни малейших признаков наступающего Рождества. Может, религия мисс Макдональд Рождества не приветствует?
— Еда на столе, — сказала мисс Макдональд.
Каждую среду они ужинали и пили чай, затем мисс Макдональд ехала через весь Масселбург (спаси господи всех, кто повстречается ей в пути) на очередные «Исцеление и молитву» (от которых толку чуть, что уж врать-то), а Реджи делала домашнее задание и присматривала за Банджо, престарелой учительской собачкой. Потом мисс Макдональд возвращалась, вся из себя намоленная и исполненная духа, и проверяла домашнее задание за чаем: ей доставалось печенье для «улучшения пищеварения», а Реджи — карамельные вафли, специально для нее купленные.
Неизвестно, хорошо ли мисс Макдональд стряпала до того, как осатанелая опухоль взялась глодать ей мозг, но теперь стряпня не удавалась. «Ужин» обычно состоял из переваренных макарон с сыром или клейкого рыбного пирога, а после мисс Макдональд с трудом выволакивалась из-за стола и говорила: «Десерт?» — как будто сейчас предложит шоколадный чизкейк или крем-брюле, хотя неизменно подавала обезжиренный клубничный йогурт, а потом с таким участием наблюдала, как Реджи ест, что та ежилась. Мисс Макдональд ела мало — ее саму съедало заживо.
Мисс Макдональд за пятьдесят, но она никогда не была молода. В школе выглядела так, будто гладит одежду каждое утро, и безрассудства за ней не водилось (напротив), а сейчас всей душой приняла какую-то чокнутую религию, одевалась так, что еще чуть-чуть — и нищенка, а дом ее погряз в убожестве по самую крышу. Готовлюсь к концу света, говорила мисс Макдональд. Непонятно, думала Реджи, как можно подготовиться к такому событию, и, кроме того, если конец света не наступит в ближайшее время, маловероятно, что мисс Макдональд светит его застать.
Сегодня на ужин была запеканка из спагетти. Мисс Макдональд раздобыла рецепт, от которого настоящие спагетти из пакета на вкус становились как из банки, — уже достижение.
За спагетти мисс Макдональд несла околесицу про «вознесение» и вслух размышляла, случится оно до или после «скорбей» — «скорбинок», звала она их с уютной фамильярностью, будто кары, страдания и конец последних дней досадны не более, чем автомобильная пробка.
Пусть и несколько запоздало, религия ввела мисс Макдональд в общество; церковь ее (также известная как «малахольная секта») воодушевленно кормила гостей чем бог послал и устраивала безрадостные барбекю. Реджи несколько раз там бывала, страшно мучилась и обугленные подношения дегустировала с опаской.
Мисс Макдональд принадлежала к Церкви Грядущего Вознесения и сама была «к вознесению подготовлена», о чем сообщала весьма самодовольно. Она была из предскорбящих («предскорбов») — она пулей взлетит на небеса бизнес-классом, в то время как на всех прочих, включая Реджи, обрушатся бичи Божьи и всякие бедствия («Семьдесят недель, Реджи»), Ну то есть жизнь как жизнь. Были еще послескорбящие, которым придется дожидаться конца бедствий, но эти на небо не попадут, а войдут в Царство Божие на земле, «в чем и суть», поясняла мисс Макдональд. Средьскорбящие тоже были — из названия понятно, что они взлетят посреди всей этой неразберихи. Итог один: мисс Макдональд спасена, а Реджи нет.
— М-да, боюсь, ты отправишься в ад, Реджи, — молвила мисс Макдональд, благосклонно улыбаясь.
Утешает одно: в аду не встретишь мисс Макдональд, некому будет гундеть про переводы Реджи из Вергилия.
Всякую ужасную трагедию, от крупных (рухнул самолет, взорвалась бомба) до мелких (мальчик упал с велосипеда и утонул в реке или умер во сне младенец дальше по улице), мисс Макдональд списывала на «промысел Божий».
— Неисповедимы дела Его, — мудро кивала она, глядя по телевизору, как люди разбегаются с места катастрофы, будто у Бога секретная контора, промышляющая человеческим горем. Один Банджо умел разбередить чувства мисс Макдональд. — Надеюсь, он умрет первым, — говорила она.
Будет, значит, гонка — мисс Макдональд против бестолкового неотесанного терьера. Удивительно, сколько слезливой материнской любви изливала мисс Макдональд на Банджо, но, с другой стороны, Гитлер тоже свою собачку любил. («Блонди, — говорила доктор Траппер. — Ее звали Блонди».)
Собака мисс Макдональд уже готова была протянуть ноги — буквально; порой у Банджо отказывали задние лапы, и он шмякался на пол, совершенно ошарашенный своей внезапной неподвижностью. Мисс Макдональд тревожилась, как бы он не умер в одиночестве, когда она уедет на целительную молитву, и поэтому теперь с псиной дежурила Реджи — мало ли, вдруг он в ящик сыграет. Бывают вечера и похуже. У мисс Макдональд есть телевизор, и он работает — правда, не дорогое кабельное, как у Трапперов, увы-увы, — и можно копаться в книжных шкафах, за хлопоты кормят горячим, и, кроме того, конгрегация (восемь душ) за Реджи молится, а у подобного коня она не намерена инспектировать ротовую полость. Пусть Реджи в эту ерунду не верит — все равно приятно, когда кого-то волнует ее благополучие, даже если оно волнует лишь малахольную паству, которая единодушно жалела Реджи, бедную сироту, что Реджи только устраивало — чем больше народу ее жалеет, тем лучше. Кроме доктора Траппер. Перед доктором Траппер Реджи хотела представать героически,
Когда йогурт был церемонно прикончен, мисс Макдональд вскричала:
— Боже, ты только посмотри, сколько времени!
Нынче время удивляло ее то и дело: «Шесть часов? Да что ты!» — или: «Восемь? Я думала, уже десять» — или: «Надо же, как поздно!» Так и видишь: кары Господни, скорби, а мисс Макдональд поворачивается к Реджи и изумленно вопрошает: «Уже конец света? Не может быть!»
Вероятно, где-то проходит лотерея (томбола, предполагала Реджи) — Бог выбирает, как ты умрешь: «Этому сердечный приступ, этой рак, ну-ка, ну-ка, а страшные автокатастрофы у нас в этом месяце уже были?» Не то чтобы Реджи верила в Бога — но временами занимательно фантазировать. Небось однажды утром Бог встал с постели, раздвинул занавески (этот воображаемый Бог был домоседом) и подумал: «Сегодня, пожалуй, утопление в гостиничном бассейне. Давненько мы никого не топили».
Церковь Грядущего Вознесения была самодельной религией — стайка людей, которые мыслили возможным немыслимое. У Церкви даже не было помещения — они проводили службы у членов общины по очереди. На службы Реджи ни разу не ходила, — вероятно, они сильно смахивали на ужины-чем-бог-послал: все вдумчиво дискутируют о позициях диспенсационалистов и футуристов,[322] передавая по кругу тарелку инжирного печенья. Вот только Банджо, который при виде печенья исходил слюной и скулежом, на службы, в отличие от ужинов, не брали.
— Господь не благословил меня детьми, — однажды сказала мисс Макдональд, — зато у меня есть малка собачка. И еще, конечно, ты, Реджи, — прибавила она.
«Это ненадолго, мисс Мак», — сказала Реджи. Да нет, не сказала, конечно. Хотя это правда.
Ведь ужас-то в чем: у Реджи, кроме мисс Макдональд, на этом свете нет другой семьи. Уж какая семья ни есть. Реджи Дич, приходская сиротка, бедняжка Дженни Рен,[323] маленькая Реджи, малолетнее диво.
Реджи помыла посуду и убрала в кухне самую грязь. От раковины аж воротило — в сток забились гниющие объедки, старые чайные пакетики и сальная тряпка.
Видимо, никто не проинформировал мисс Макдональд о том, что нет благочестия лучше чистоты. Реджи залила отбеливатель в чайные кружки и оставила отмокать. На кружках мисс Макдональд было написано всякое: «Все дело в Иисусе», «Бог смотрит на тебя» — это вряд ли, считала Реджи, наверняка у него найдутся дела поважнее. У мамули была кружка со свадьбой Чарльза и Дианы — кружка прожила дольше их брака. Принцессу Ди мамуля боготворила и часто оплакивала ее гибель. «Умерла, — говорила мамуля, недоуменно тряся головой. — Раз — и нету. Столько трудилась — и все зазря». Поклонение Диане практически заменяло мамуле религию. Если б Реджи пришлось выбирать, чему поклоняться, она бы тоже предпочла Диану — настоящую, Артемиду, богиню бледной луны, богиню охоты и целомудрия. Тоже могущественную девственницу. Или Афину, что сверкает очами, мудрую и отважную воинственную деву.
С таким знанием античности мисс Макдональд могла бы выбрать пантеон поинтереснее — Зевса, что швыряет копья молний, или Феба-Аполлона, что гонит по небу рьяных коней. Или, если принять во внимание грибницу опухоли, Гигею, богиню здоровья, и бога исцеления Асклепия.
Реджи рассортировала мусор по ведрам — красному, синему и коричневому. Мисс Макдональд переработкой отходов не интересовалась — менее зеленого человека на планете небось и не сыскать. Сохранять землю нет смысла, любезно поясняла мисс Макдональд, потому что Страшный суд произойдет, лишь когда на планете будет уничтожено все — все деревья, все цветы, все реки. Все до последнего орлы, совы и панды, овцы в полях, листья на ветках, солнечный восход, олений бег по лесу.[324] Всё-всё. И мисс Макдональд
Решено: Реджи создаст собственную религию. И эта религия все будет сохранять, а уничтожать ничего не будет; в ней мертвые станут перерождаться — и отнюдь не символически, — а всем прочим не придется умирать. И тогда мамуля будет вновь сидеть на диване, смотреть «Отчаянных домохозяек» и доедать кукурузные чипсы из пакета. Но никакой Гэри лапать ее не будет — только мамуля и Реджи. Вместе навеки.
Так оно и было, мамуля и Реджи, долго-долго — ну, Билли тоже, но Билли ведь не станет сиднем сидеть, есть, болтать и смотреть телевизор (большой вопрос, чем Билли занимался вместо этого), а потом явился Мужчина-Который-Был-До-Гэри, и он оказался «редким скотом», сказала мамуля (и женатым к тому же), а потом явился «настоящий мужик» Гэри, и мамуля стала говорить «мой дружок то» и «мой дружок сё», и вот они уже занимаются сексом, а все мамулины подруги желают забежать в гости и об этом поболтать. Мать форсила, хихикала: «Трижды за ночь!» — и подруги визжали от восторга и расплескивали вино.
В отличие от Мужчины-Который-Был-До-Гэри, Гэри не был скотом — туша и туша, до (и после) знакомства с мамулей целыми днями в грязных джинсах торчал на задах мотомастерской и с оравой таких же Гэри трепался о том, как выиграет в лотерею и купит «Харлей-Дэвидсон 883L спортстер». Мамулю он обхаживал, покупая дешевые тепличные розы в «Шелл» и шоколадное ассорти «Селебрейшнз», а когда Реджи возмущалась столь банальной романтикой, мать отвечала: «Я-то не жалуюсь» — и щупала тонкую серебряную цепочку с медальоном-сердечком, которую Гэри купил ей на день рождения.
Гэри собирался на две недели свозить мамулю в Испанию («Льорет-де-Мар — ну ты подумай, Реджи, а?»). Мамуля не бывала в «нормальном взрослом» отпуске с 1989-го, когда ездила на Фуэртевентуру, так что Гэри мог отправить ее хоть в лагерь Батлина в Скегнесс — мамуля все равно была бы благодарна. Как-то раз она возила Реджи и Билли в Скарборо, но отпуск был подпорчен, когда среди ночи Билли исчез из гостиницы и наутро был отконвоирован обратно полицейским: братец нахлестался лагера, и его, вусмерть пьяного, нашли на Променаде. Было ему тогда двенадцать лет.
В конце первой недели Реджи получила открытку, — наверное, мамуля отправила, едва прибыв. Фотография гостиницы — белое строение смахивало на небрежно сваленную груду бетонных блоков, номера торчали во все стороны кто во что горазд. В прямоугольном центре — бассейн, бирюзовый и пустой, а вокруг по линеечке стоят белые пластмассовые шезлонги. И ни души — небось снимали рано утром, когда люди еще не замусорили отель мокрыми полотенцами, кремами от загара и тарелками с недоеденной картошкой фри.
На обороте мамуля написала: «Моя любимая Реджи! Отель очень красивый и чистый, кормят до отвала, официанта зовут Мануэль, как в этом сериале с Джоном Клизом![325] Пью сангрию литрами. Вот такая я озорница! Уже подружилась с одной парой, Карлом и Сью, они из Уоррингтона, очень веселые. Скучаю по тебе сильно-сильно. Скоро вернусь, люблю, целую, мамуля». Внизу Гэри вписал свое имя — крупным округлым почерком человека, у которого принцип слитного письма до сих пор не вызывает доверия. Сангрия — от того же латинского корня, что «кровь». Кроваво-красное вино. В школе проходили стих о шотландском короле, который пил кровавое вино,[326] только Реджи забыла, как там дальше. А вдруг она забудет вообще все, что выучила? Это небось и есть смерть. А до того дня жизнь-то, интересно, наладится? Очень вряд ли — что ни день, Реджи как будто все больше отстает.
Мисс Макдональд задала Реджи перевод из шестой книги «Илиады» — «Илиада» входила в список обязательного чтения. Реджи подумывала заглянуть в «Лёба», проверить, как у нее получилось («И тогда Нестор воззвал к грекам и громко закричал: „Отважные друзья и греки, слуги Ареса, пусть никто не останется позади“»). С «Лёбами», знамо дело, сверяться не полагалось — мисс Макдональд говорила, что это жульничество. Реджи сказала бы — подспорье.
На той неделе первый том «Илиады» стоял на полке, а сейчас Реджи пошла искать — и ни следа. В шкафу обнаружились и другие щербины — первый и второй тома «Одиссеи», второй том «Илиады», первый — «Энеиды» (список чтения по латыни). Небось мисс Макдональд спрятала. Реджи вернулась к своим трудам: «Давайте их убьем. А потом, когда выпадет время, вы разденете мертвых». Ужас сколько мертвых у Гомера.
Когда мамуля умерла, Реджи не выпускала испанскую открытку из рук, таскала в сумке, ставила на тумбочку у кровати. Рассматривала каждую деталь, словно открытка хранила тайну, секретную подсказку. Мамуля умерла в этом пустом пятне бирюзовой воды, и хотя ее тело доставили на родину и Реджи видела его в похоронном бюро, крошечная частица ее верила, что мамуля по-прежнему живет в разноцветном открыточном мире и, может быть, промелькнет, если долго-долго вглядываться.
Мамуля проснулась раньше всех, она вообще была ранняя пташка, оставила Гэри храпеть после ночной сангрии, надела свой неприличный купальник, накинула розовый махровый халат и пошла к бассейну. Бросила розовый халат на краю, там, где глубже. Аккуратно складывать вещи — это не к мамуле. Реджи представляла, как мамуля подняла руки — она отлично плавала и на удивление грациозно ныряла, — а потом нырнула в холодную синеву небытия, и волосы ее струились позади, как у русалки.
Потом, на дознании в Испании, куда не поехали ни Реджи, ни Билли, полиция сообщила, что нашла на дне бассейна мамулин дешевый серебряный медальон («Застежка слабовата», — виновато признался Гэри), и сделала вывод, что цепочка расстегнулась, пока мамуля плавала, и мамуля нырнула за ней. Наверняка никто не знал — рядом не случилось ни души, никто не видел. Вот если б это произошло в то утро, когда фотограф снимал для открытки. Примостившись в вышине — скажем, на крыше, — он увидел бы, как мамуля разрезает голубую воду, поразмыслил бы, не сфотографировать ли ее, решил бы, пожалуй, что не стоит — оранжевая лайкра, бледная пухлость мамулиной северной кожи, — а потом позвал бы кого-нибудь («
Нашел ее официант — он накрывал столики перед завтраком. Может, тот самый «Мануэль» с открытки. Он нырнул прямо в кителе, попытался освободить английскую русалку и не смог. Пришлось вылезать, бежать на кухню — там он схватил первый попавшийся нож, кинулся к бассейну, снова нырнул и разрезал мамулины волосы, наконец освободив ее из подводной тюрьмы. Попробовал реанимировать — в ходе дознания ему вынесли благодарность за попытки спасти бедную незадачливую туристку, — но, понятно, ничего не вышло. Она умерла. Никто не виноват, трагический случай. И тэ дэ и тэ пэ.
— И, Редж, ведь оно так и есть, трагический случай, — сказал Гэри.
Он был на дознании, а вернувшись в страну, внезапно объявился у Реджи на пороге с шестериком «Карлсберга» — «выпить за чудесную женщину». Он все проспал. Когда его, изможденного и похмельного, разбудили — «Карл и Сью из Уоррингтона» заколотили в дверь, — все было кончено. У него, сказал Гэри, прямо слов нет.
— Да уж, — сказала Реджи. — У меня тоже.
Испанская полиция вернула Гэри медальон — Гэри забрал его «на память». В материалах дознания не говорилось, куда делась густая прядь мамулиных волос из бассейна. Да и нож, которым эту прядь отрезали. Куда его дели? Кинули в посудомоечную машину, а к вечеру уже резали овощи для паэльи? Хорошо бы Реджи осталась мамулина прядь. Реджи клала бы ее по ночам под подушку. Цеплялась бы за нее, как детка цепляется за волосы доктора Траппер, за обрывок зеленого одеяла. Был бы у Реджи талисман.
— М-да, вот так-то оно и бывает, — сказал Гэри, настроившись на философский лад после третьего «Карлсберга». — Никогда не знаешь, что тебя ждет за поворотом.
Реджи перетерпела этот сочувственный визит — ничего более похожего на поминки у мамули не случилось. Реджи однажды была на поминках с мамулей — на настоящих ирландских поминках, у соседей, Колдуэллов, пару лет назад, когда умер их старик. Все веселились, много пели — порой кошмарно фальшивя, — и выпили море «Бушмиллза», который приволокла огромная и пестрая толпа плакальщиков, так что в итоге взрослому сыну Колдуэллов пришлось тащить мамулю домой, и назавтра он всем растрезвонил, как мамуля пыталась залучить его в постель, а потом облевала с ног до головы. Но все равно, сказала потом мамуля, хорошо попрощались со стариком.
После четвертого «Карлсберга» Гэри ушел, и несколько недель Реджи его не видала, а потом встретила в супермаркете — Гэри рассматривал полки с консервированными супами, а с ним была женщина, которая, крася волосы, сильно переборщила с хной. Реджи подождала — узнает, не узнает? — но Гэри даже не заметил: мозг его, выбирая между большой банкой говяжьего бульона «Хайнц» и томатным супом-пюре «Бэтчелорз», и без того рисковал лопнуть. В этом самом супермаркете работала мамуля — как-то неприлично приходить сюда с другой женщиной. Почти как изменять.
Открытка скользнула в почтовый ящик почти в ту же минуту (с поправкой на разницу во времени между Великобританией и Испанией), когда мамуля отбывала из этого мира. Реджи подумала про Лайку, бедную космическую собаку, что сидела в ракете и взирала на землю, а глаза ее были мертвы, как звезды. Реджи думала, может, Лайка до сих пор там летает, но нет, сказала доктор Траппер, через несколько месяцев Лайка упала обратно и сгорела в атмосфере. Лесси, возвратись домой.
Примерно в этот час Банджо садился у задней двери и скулил, Реджи говорила: «Пошли, бедный малка поничка, пора тебе прогуляться», и Банджо нестойко ковылял по улице к любимому столбу, где неловко задирал артритную лапу. До столба пес добирался, а назад его обычно приходилось нести на руках. Реджи всякий раз удивлялась, какой он легкий, если с деткой сравнить.
Микрорайон мисс Макдональд почти подпирал насыпь железной дороги Восточного побережья. Когда мимо мчался скорый, весь дом содрогался. Мисс Макдональд так привыкла, что этих землетрясений и не слышала — во всяком случае, если поезда ходили по расписанию. Иногда за чаем она прислушивалась — совсем как Банджо, пока не оглох, — и говорила, например: «Это что, шесть тридцать Абердин — Кингз-Кросс? Быть того не может».
А вот Реджи слышала каждый поезд. И едва он приближался, у нее сосало под ложечкой, замирало в испуге нечто примитивное (атавистичное!), — может, ее мозг, унаследованный из каменного века, считал, что поезд — мохнатый мамонт или саблезубый тигр, или от кого там ее предки разбегались прятаться по пещерам. Доктор Траппер говорила, что, «если вдуматься», у всех нас ДНК охотников и собирателей эпохи палеолита, и ей кажется, что ни биологически, ни эмоционально мы не развились, мы все те же люди каменного века, «покрытые тонким слоем культуры и воспитания. Сотри этот слой — и под ним найдешь все то же самое, Реджи. Любовь, ненависть, пища, выживание — в любом, впрочем, порядке». Эта теория по крайней мере объясняла, как получился Билли.
Сегодня Банджо впал в летаргию, гулять не пожелал и улегся в тепле перед газовым камином. Вот спасибо тебе, подумала Реджи, — вечер был мерзостный, ветер то и дело поднимал и ронял латунный молоток на двери, и Реджи казалось, будто кто-то в отчаянии стучится в дом. Кэти вернулась на Грозовой перевал.[328] Мамулин призрак ищет Реджи. Скоро вернусь.
Приходит вечер, все гуще тьма.[329]
Все брезгливо отодвигались от пьяного, который рухнул и застыл, и Джексона уколола совесть. Он однажды арестовал человека за пьянство и дебош, а выяснилось, что у того кровоизлияние в мозг после сотрясения, — чуть не помер прямо в камере. Припомнив эту историю, Джексон встал на колени — осмотреть распростертое тело.
Так он вблизи разглядел ноги женщины в красном, облаченные в зверские туфли на шпильках — полуфетиш-полуоружие. Как-то раз одна тетка, вылитая банши, набросилась на него, размахивая туфлей, — Джексон пытался утихомирить очумелый девичник и чуть на собственной шкуре не познал, что значит «умереть какие туфельки». Принадлежали они, если память не изменяет, матушке невесты. Джексон вспоминал, в каком же кембриджском баре это происходило, а тем временем проверял, жив ли пьяный (кто сказал, что мы не многозадачны), и тут поезд опять дернулся, а потом затрясся как припадочный все сильнее и сильнее. И он набирал скорость — в текущих обстоятельствах это вряд ли на пользу. Пахло гарью — жженой резиной и зловонными химикатами, и что-то истошно визжало, словно металл скреб по металлу. Джексон чувствовал, как поезд раскачивается, точно канатоходец.
Господи Иисусе, подумал он, ну вот пожалуйста. Нет, путь не в Лондон, нет, путь не к славе — нет, поезд мчится в ад.
Люди завопили, женщина в красном завопила тоже. Джексон потянулся ее утешить (или хотя бы заставить умолкнуть), но вагон накренился, и женщина исчезла из поля зрения.
Джексон надеялся, что с машинистом в будке сидят ангелы, что машинисту дышать нечем — столько в будке пернатых крыл, и что напарником у машиниста Гавриил лично. Надо ли говорить, что Джексон в ангелов не верил, однако
В голове всплыла песня «Встань к рулю, Христос»[330] — это, пожалуй, несколько перебор, но, если Дева Мария уберет ногу с автоматического тормоза и слегка их придержит, Джексон будет не против.
Вагон выровнялся, Джексон подумал было, что пронесло, и тут накренило опять, но на сей раз угол вышел больше прямого, и вагон опрокинулся.
С железнодорожной катастрофой не поспоришь. Вокруг в балаганной карусели летали вещи и люди, а освещали все это лишь металлические искры и закоротившая электрика, неприятно мигавшая наверху. Инстинктивно пытаясь защитить пьяного, Джексон упал на него сверху. Будь у него время на раздумья, он спасал бы кого другого (маленькие дети, просто дети, женщины, животные — вот Джексонов список, ровно в таком порядке). Впрочем, без разницы: как выяснилось, когда поезд сходит с рельсов, особо не повыбираешь, куда падать и что делать. И в катастрофическом хаосе свободного падения без толку держаться. Шум стоял оглушительный — Джексон никогда такого не слыхал (даже на войне), и тишины не предвиделось, потому что поезд, во всяком случае этот вагон, ехал дальше на боку. Ладно, время замедлилось, при катастрофе время замедляется, но сколько еще это будет длиться? А вдруг вагон никогда не остановится? А вдруг это ад? И Джексон умер? А что, если умер, все должно так ужасно болеть?
Наконец вагон замер. Темнота кромешная, и секунду — ни звука, будто время застыло. На один зловещий миг Джексон заподозрил, что все остальные мертвы. Потом люди закричали, застонали, завопили. Может, вот
Поблизости кто-то заскулил, точно больная собака. Женщина, кажется женщина в красном, все твердила: «Нет» — снова и снова. Зазвонил мобильник — мелодия на редкость неуместная, тема из «Высокого чапареля».[331] Мужской голос пробормотал: «Помогите кто-нибудь, ради бога, помогите». У Джексона, прирожденной овчарки, рефлекс на мольбу о помощи, но он не понимал, откуда доносится голос, — больше не было ни верха, ни низа, и вперед-назад тоже отменены. Он чувствовал что-то теплое и мокрое — видимо, кровь, но поди пойми, его или чужая. Вокруг темные силуэты и предметы — не разберешь, то ли сумки, то ли тела. Повсюду битое стекло, а когда он опасливо шевельнулся, кто-то тихонько вскрикнул от боли.
— Простите, — шепнул Джексон.
Где тут вообще что? Вагон не переворачивался, в этом Джексон почти не сомневался, а значит, там, где раньше был потолок, теперь окна. Запах горелого все сильнее, аварийка не включена, но где-то подальше — тусклый свет, который не предвещает ничего хорошего, и воняет пережженной проводкой. Здесь нужна эвакуация, и срочно.
Он решил пробираться туда, где крыша (что ни шаг, то «простите»), — там проще найти точку опоры, если вылезать через окно.
— Помогите, — повторил голос, и Джексон сообразил, что говорят внизу, — он ползет по говорящему.
Господи боже.
Он отодвинулся, насколько мог.
— Спокойно, приятель, — сказал он, один раненый солдат другому, — сейчас мы тебя вытащим. — (Своих не бросаем.)
Он осторожно пощупал, обхватил парня руками, словно утопающего к берегу тянул. Поволок, потащил туда, где должна быть крыша. Если б подумал логически, может, сообразил бы, что рискует повредить спину, таща человека, как мешок с углем, но логики в этом сумбуре не было. По одному, решил Джексон. Вытащу их по одному.
И вдруг раз — и они оба падают в пустоту. Джексон вцепился в того, другого, и они неуклюже провальсировали в бездну — Бутч и Санденс рухнули с обрыва. Одна мозговая клетка интересовалась: «Что за херня?» — другая гадала, куда они приземлятся. Третья, страдающая паранойей клетка опасалась, что они не приземлятся никогда.
Но все закончилось. Парашютистами без парашюта они приземлились с тошнотворным шмяком и покатились по крутому склону, а потом остановились. Джексон сильно грохнулся головой, когда упал, и от боли его теперь мутило. Секунду он лежал на спине и пытался вздохнуть — иногда только дышать и можешь. Иногда этого хватает. Он вспомнил, как днем лежал на дороге перед непокоренной овцой (правда? несколько часов назад?) и глядел в бледное небо. Бывают такие дни, что только успевай удивляться.
На лицо падал дождь — он слегка привел Джексона в чувство. Джексон не без труда сел. Трясло от холода, подкатывал шок. Где-то горели огни, — оказывается, они вовсе не в глуши, вот дома вдоль путей, и вот уже голоса, на место происшествия кто-то прибыл, гражданские, не профессионалы, он слышал, в какой растерянности они пытались постичь это новое понятие о кошмаре.
Теперь ясно, что произошло. Джексон искал крышу, но крыши не было — ее сорвало с вагона, точно с банки сардин, Джексон с его нечаянным спутником сиганули из поезда, скатились по насыпи и оказались в каком-то овраге. Человек (
На насыпи что-то засветилось — фонарик, и Джексону хватило тусклого света, чтобы разглядеть лицо спутника. Отчего-то Джексон думал, что это молодой пьяный или поношенный костюм, и удивился, обнаружив, что с ним один из солдатиков. На вид довольно мертвый. Выживешь на войне, где смерть не отходит ни на шаг, а потом тебя подстрелят на железной дороге Восточного побережья.
Джексон решил, что раз фонарик — значит, спасатели, но свет исчез так же быстро, как появился. Джексон крикнул: «Эй!» — и голос его слабо квакнул. Он полез на насыпь. Надо еще кого-нибудь вытащить. Желательно живого. На полпути пришлось остановиться — внезапно ослаб, прямо котенок новорожденный. Что-то не так, его покалечило, только непонятно где. Дело плохо, вдруг сообразил он. Боевое ранение. Его надо эвакуировать с поля боя. Он вновь соскользнул вниз по насыпи.
Он чувствовал, как жизнь угасает. Пару раз, оказываясь перед лицом возможной смерти, Джексон цеплялся за жизнь — считал, что слишком молод и умереть не может. Но теперь-то все иначе — он вполне состарился, можно и умирать.
Он закрыл глаза, поспать минутку — и он сможет забраться наверх. Назойливый голосок в голове напомнил, что, если сейчас уснуть, сон выйдет долгий, последний выйдет сон. Джексон поразмыслил и решил что если больше не проснется — это ничего. Удивительно; он-то думал, что в конце будет бороться, но какое облегчение — закрыть глаза. Очень устал. Мысли на миг обратились к женщине, что гуляла по долине. Он боялся за нее — хотя надо бы о себе побеспокоиться.
Вот, значит, как кончается мир.
Надо было купить цветы, надо было заехать в «Уэйтроуз», а она сидит в машине перед домом Элисон Нидлер в Ливингстоне. Занавески сдвинуты, свет на веранде не горит. Никаких признаков жизни ни внутри, ни снаружи, все снова успокоилось. Услышав в трубке истерические крики Элисон, Луиза предположила худшее — он вернулся. Но нет, не вернулся, ложная, как выяснилось, тревога, не Дэвид Нидлер заявился прикончить семейство, а невинный прохожий в бейсболке выгуливал собаку. Не такой уж, впрочем, и невинный, потому что собака оказалась японским мастифом, — так сказал ливингстонский полицейский, который прибыл, едва Элисон Нидлер врубила сигнал тревоги.
Невинного прохожего арестовали и препроводили в участок, где предъявят обвинение по закону об опасных собачьих породах, а пса осторожно увез ветеринар. Когда явилась Луиза, полицейская машина уже прибыла, так что в целом перед так называемым секретным домом Элисон Нидлер устроили форменный цирк. Может, проще неоновую вывеску на крышу поставить? «Дэвид, если ищешь Элисон Нидлер — тебе сюда».
Это не первая ложная тревога — нервы у Элисон двадцать четыре часа в сутки натянуты, как струны в фортепиано. Не жизнь, а железнодорожная катастрофа. Хорошо бы познакомить их с Джоанной Траппер. Элисон поймет, что можно выживать грациозно, что после смерти есть жизнь. Большая разница, правда, в том, что Эндрю Декера поймали, а Дэвид Нидлер, живой или мертвый, по-прежнему где-то бродит. Если его найдут, если навсегда упекут за решетку, может, Элисон Нидлер сможет начать жизнь заново. (Но что такое «навсегда»? У Эндрю Декера «всегда» длилось тридцать лет — ему еще жить и жить.)
— Он живет с матерью в Донкастере.
— Она, наверное, уже старушка, а он ведь единственный ребенок? — сказала Джоанна Траппер. — Бедная, как это грустно.
— Он заключенный категории А, — сказала Луиза. — Он в ведении МПЗА. За ним приглядывают, следят, чтоб был на виду.
— МПЗА?
— Межведомственная программа защиты общественности. Язык сломаешь.
— Ничего страшного, медики тоже любят аббревиатуры. И вы мне сообщили. Удивительно, — сказала Джоанна Траппер. — Я думала, столько времени прошло…
— Я боюсь, это еще не все. — Луиза Монро, поставщик дурных вестей, чернокрылый небесный герольд. — О его освобождении узнали журналисты, и они, я думаю, повода не упустят.
— «Кровожадный мясник выходит на свободу» — такого рода?
— Боюсь, именно такого рода, — сказала Луиза. — И конечно, их будет интересовать не только Декер — они захотят выяснить, что случилось с вами.
— Выжившая, — сказала Джоанна Траппер. — «Маленькая девочка пропала». Это была я в вечерних газетах. А в утренних — «Маленькая девочка нашлась».
— У вас все осталось? Вырезки, статьи?
Джоанна Траппер сухо хмыкнула:
— Мне было шесть. У меня ничего не осталось.
Вообще-то, это дело офицера по работе с семьями, но звонок переключили на Луизу, и она сообразила, что Джоанна Траппер живет за углом, через две-три улицы в неумолимом гетто для среднего класса, где нет муниципальных домов и пабов, где не бывает ночной жизни, да и днем жизни маловато, поскольку вокруг обитают одни престарелые и пенсионеры. После восьми вечера улицы вымирали, куда ни глянь — заплывшая жиром справедливость бытия. Добро пожаловать в сказку. Луизе смутно чудилось, будто она перешла на другую сторону, хотя прежде ни к какой стороне не примыкала.
— Возрадуйся своей удаче, — сказал Патрик; не дзэн, но послание из гадательного печенья.
— Я просто предупредить, — сказал по телефону человек из МПЗА. — Недавно выпустили одного заключенного, а он знал, что Декер выходит, и продал его историю в таблоиды за двадцать сребреников. Будет буря в стакане воды, но лучше сообщить ей заранее — мало ли, вдруг они ее найдут. Они будут искать, а ищут они получше нашего.
Луиза краем уха слышала о деле Мейсонов — без подробностей, в отличие от Карен, лишь очередное дело в картотечном ящике «мужики, нападающие на женщин и детей». Не то же самое, что мужики, нападающие на одиноких женщин, и не то же самое, что бывшие партнеры, которые прыгают с обрывов и балконов вместе с детьми, заводят выхлопные трубы в салоны машин, где заперты дети, что душат детей в постелях, бегают за детьми по дому с ножами, молотками и бельевыми веревками, и все ради того, чтобы дети, раз уж не достанутся им, не достались никому и уж точно не достались матерям.
Эти заявляются без приглашения на тематический утренник «Волшебный единорог» в честь дня рождения дочери и стреляют в голову теще, которая в кухне накладывает на тарелки желе и мороженое, а потом охотятся на свояченицу, как на оленя, и ей тоже стреляют в голову на глазах у десяти визжащих семилетних девочек, среди которых и их дочь. У Нидлера трое детей, Симона, Шарлотта и Камерон. Десять лет, семь и пять. Именинница Шарлотта получила от отца пистолетом по голове, когда попыталась заслонить собой тетю Дебби. («Шарли у нас смела малка девочка», — сказала Элисон.) Вероятно, Дебби все поняла, едва в кухне прогремел первый выстрел, — она загнала детей в оранжерею на задах и, когда Дэвид Нидлер наставил пистолет, попыталась заслонить детей собой, всех десятерых. До последней секунды кричала на него — орала, какой он паршивец. Тетя Дебби заслужила медаль.
Пока бывший муж сеял смерть в доме, полном девочек и женщин, Элисон сидела наверху с Камероном, которого тошнило в туалете от переизбытка сахара и восторга. В кухне лежала мертвая мать Элисон, в оранжерее лежала мертвая сестра Дебби, и ее десятилетняя дочь обтирала окровавленную мамину голову салфетками с Волшебным единорогом. Дэвид Нидлер потащил за собой Симону, и с ним сцепилась соседка, мать одной из девочек. Она-то думала, худшее, что ей сегодня предстоит, — пережить два часа с очумевшими семилетками, а в итоге пришлось бороться за жизнь: Дэвид Нидлер выстрелил ей в грудь. Она проиграла. Три жизни, три смерти, Дэвид Нидлер — Эндрю Декер, ничья.
Дэвид Нидлер сбежал, и малолетних трофеев ему не досталось. После первого выстрела Элисон схватила Камерона и спряталась с ним в гардеробе в спальне.
Эндрю Декер не трогал свою семью — он уничтожил чужую. Семью Говарда Мейсона. Вероятно, неадекватным одиночкам невыносимо видеть, что люди счастливо проживают жизнь, какой у них самих никогда не было. Мать и ее дети — вот она, связь, которая в сердце всего, так?
Прятаться или бежать? Луиза надеялась, что она-то не побежит, она будет бороться. Можно бороться, если ты одна, и бежать тоже можно. Если ты с детьми, нельзя ни того ни другого. Можно попытаться. Габриэлла Мейсон пыталась, все ладони, все руки у нее были изрезаны — она старалась отразить нож Эндрю Декера. Жизнью своей защищала потомство. Габриэлла Мейсон заслужила медаль.
Пустые игровые площадки, безлюдные пруды с утками — Луиза бывала там, бывала там с маленьким Арчи, внезапно видела нестойкую походку какого-нибудь психа, его бегающие глаза. Не смотри ему в лицо. Быстро шагай мимо, не привлекай внимания. Где-то, в какой-то стране Утопии, женщины ходили по земле и не боялись. Хорошо бы посмотреть на эту страну.
Все женщины заслужили медаль.
В бело-синем кувшине на приставном столике в гостиной Трапперов стояли цветы. Нет, не дешевые бездумные цветы из кенийской теплицы, а длинноногие и ветвистые растения из сада Трапперов.
— Зимняя жимолость и саркококка, — сказала Джоанна Траппер. — Прекрасно пахнут. Так приятно, когда зимой цветы.
Луиза сделала вид, будто ей интересно. Кажется, она генетически не способна вырастить что бы то ни было, — видимо, забота и воспитание отсутствуют в ее митохондриальной ДНК. Саманта с Патриком в их прежнем доме «вместе садоводили». А у Луизы и Патрика вместо садика газон, покрытый дерном и обсаженный редкими унылыми вечнозелеными и кустиками. Что за кустики, Луиза не знала и в саду побывала один раз, когда они с Патриком ради блага общественности соорудили барбекю в бабье лето, в последний момент зазвали на новоселье соседей — в том числе двух старших офицеров полиции, шерифа и писателя-детективщика. Эдинбург в лучшем виде.
Первая миссис де Уинтер, Саманта, умела выманивать живое из земли.
— Душистый горошек, помидоры, клумбы висячие — она обожала сад, — рассказывал Патрик.
Наверное, распознавала кустик со ста шагов. Хорошая Жена.
— Прелестно, — сказала Луиза Джоанне Траппер, вдыхая зимнюю жимолость.
И не покривила душой — правда ведь прелестно. Джоанна Траппер прелестна, и у нее прелестный дом, и младенец тоже прелестный. И все у нее в жизни просто прелестно. Если не считать того, что в детстве всю семью вырезали.
— Нельзя такое пережить, — сказала Луиза Патрику ночью в постели.
— Нельзя, но можно попытаться, — ответил тот.
— А тебя кто назначил гласом мудрости? — спросила она. Впрочем, про себя, ибо любовью хорошего человека не разбрасываются, это тебе не бумажка ненужная, и даже Луизе хватало соображения это понимать.
Джоанна Траппер сходила наверх и вернулась с фотографией, черно-белым снимком в простой рамке. Молча протянула Луизе. Женщина и трое детей — Габриэлла, Джессика, Джоанна, Джозеф. Художественная фотография («Отец снимал»), крупным планом, лица придвинулись друг к другу, Джессика застенчиво улыбается, Джоанна весело хохочет, младенец — он и есть младенец. Габриэлла была красавица, спору нет. Она не улыбалась.
— Не держу на виду, — сказала Джоанна Траппер. — Не могу видеть их каждый день. Смотрю иногда. Потом опять прячу.
После убийств Говард Мейсон женился несколько раз. Каково-то жилось его супругам с такой предшественницей? Первая жена, Габриэлла, — красивая, талантливая, мать троих детей, да еще убита, — кто в силах с ней тягаться? Вторая жена Мартина покончила с собой, с третьей — китаянкой (которую так и называли) — Говард Мейсон развелся, с четвертой приключилось нечто ужасное — с лестницы упала или сгорела, Луиза уже не помнила. Где-то еще была пятая, латиноамериканка, — она пережила мужа. Пожалуй, в этой истории нашлось бы место и обезглавливанию. Следовало хорошенько подумать, прежде чем сказать «согласна» Говарду Мейсону. На ум пришла «Моя последняя герцогиня» — стихотворение Браунинга.[334] Брр — мороз по коже.
Со временем славу Говарда Мейсона составили скорее мертвые жены, чем литературные таланты. Романов его Луиза не читала — давно выходили. После визита к Джоанне Траппер она глянула на «Амазоне» — похоже, и не переиздавались. Казалось бы, убийства способствуют некой печальной славе, а слава — продажам, но нет, Говард Мейсон стал изгоем. Уже умер, больше не моден, больше не издается, но по сей день призраком из машины живет в интернете.
И тут же совпадение: по пути домой заехала в книжный «Оксфама» на Морнингсайд-роуд, нашла там потрепанную книжку Говарда Мейсона, его первый, самый знаменитый роман «Лавочник», и ночью в постели уже почти дочитала.
— Писать-то умел? — спросил Патрик.
Он читал невразумительный медицинский журнал. (Наверное, ей положено больше интересоваться его работой? Вот он ее работой всегда интересуется.)
— Да умел, но для своего времени. Тогда, наверное, было прогрессивно, но вообще как-то очень
— Батюшки-светы, черт мя задери?
— Скорее «Вечером в субботу, утром в воскресенье».[335]
Говард Мейсон — средняя школа на севере, стипендия в Оксфорде — писал так, будто в юности начитался Д. Г. Лоуренса[336] до умопомрачения. «Лавочник», написанный после Оксфорда, был «едкой критикой» (сообщала «Литературная биографическая энциклопедия») его скучных родителей и родного провинциального болота, книгой автобиографической, в чем автор с легкостью признавался. Луизе казалось, что роман истекает злобой и мстительностью. В жизни Говарда Мейсона граница между фактом и вымыслом была тонка.
Он написал «Лавочника» в зеленой юности — жизнь его еще не превратилась в гран-гиньоль, он еще не стал отцом троих детей, не женился на Габриэлле Ашер, красивой, умной и богатой, с уютным домом и добродушным нравом, — последних трех атрибутов она, впрочем, лишилась в семнадцать лет, в ту минуту, когда подписала брачное свидетельство в Гретна-Грин. Неужто Говард Мейсон настолько дурная партия, что дочери и в наследстве можно отказать? Что случилось после смерти Габриэллы? Джоанна Траппер стала богатой сиротой? Вопросы, одни вопросы. Джоанна Траппер не отпускала Луизу. Джоанна Траппер стояла на кромке непостижимого, побывала там, куда никто не отправится по доброй воле, — и вернулась. Теперь она обладает таинственным могуществом, и Луизе завидно.
Эндрю Декер — вот так сюрприз — был примерным заключенным. Помогал в библиотеке, работал в «Мастерской Брайля», переводил книги на шрифт для слепых, подновлял кресла-каталки — все очень почтенно. Порой Луиза печалилась о стародавних временах, когда заключенные целыми днями крутили жернова и рукоятки. Педофилы, убийцы, насильники — и вот эти люди должны делать книги? Луиза перестреляла бы их всех поголовно, — впрочем, на совещаниях она эту позицию не высказывала. («Ты всегда была фашисткой?» — смеялся Патрик. «Ну, почти», — отвечала она.)
Эндрю Декер сдал экзамены второго уровня, в Открытом университете получил степень по философии (как же иначе), по всем признакам — мухи не обидит. Ага. А тридцать лет назад, когда он вырезал семью, сослуживцы утверждали, что он «обычный парень». Да уж, думала Луиза, за этими обычными — глаз да глаз. Дэвид Нидлер тоже обычный. Декеру всего пятьдесят — ему хватит этой обычности еще лет на двадцать. Однако есть и хорошие новости — у него теперь степень по философии.
— По крайней мере, он отсидел весь срок, — сказала Джоанна Траппер. — Уже что-то. — (Ничто, и обе это понимали.) — Может, я уеду. Сбегу на время, пока не уляжется.
— Это вы хорошо придумали.
Элисон Нидлер жила как в осаде, не выходила из дому, бледнела с каждым днем, решалась разве что детей в школу отвести. На машине их не возила — считала, что Дэвид Нидлер прикрутит к машине взрывное устройство и все они взлетят на воздух. Дэвид Нидлер был инженером-сметчиком и вряд ли разбирался во взрывчатке, но, понимала Луиза, едва рассудком завладела паранойя, пощады не жди. Кроме того, кто ожидал, что Дэвид Нидлер раздобудет пистолет и научится стрелять?
Луиза не знала, чем занята Элисон с утра до вечера, — все покупки онлайн, и она «слишком взвинчена», чтобы скакать по ковру под видеоурок аэробики или мирно шить лоскутное одеяло (это предлагали соцработники — другие идеи у них тоже имелись). Как Луиза ни зайдет, в доме ни пылинки, — очевидно, Элисон изо дня в день терла и скребла дом. Телевизор обычно работал, а вот книг не было — Элисон говорила, что раньше любила читать, а теперь не может сосредоточиться. Луиза помнила дом Нидлеров в Тринити — хороший дом, двухквартирный, из песчаника, за домом и перед домом сад, и в том саду, что перед домом, только самосожжения и устраивать.
У Элисон Нидлер на окнах по два замка, по три замка на дверях плюс засовы. У нее навороченная система безопасности, и сигнал тревоги, и мобильный только для звонка в службу спасения, а у детей, когда они не заперты в школе, на шеях висят персональные сигнализации.
Безопасности ради Элисон переселили в секретный дом, но безопасности ей не видать. Луиза на месте Элисон Нидлер завела бы большую собаку. Очень большую собаку, исполинскую просто. На месте Элисон Нидлер она поменяла бы имя, перекрасила волосы, уехала бы далеко-далеко, на Северное нагорье, в Англию, во Францию, на Северный полюс. Не сидела бы в безопасном секретном доме в Ливингстоне, не ждала, когда злой серый волк придет и этот дом сдует.
Надо, пожалуй, в праздники за домом последить. Если Дэвид Нидлер планирует вернуться, Рождество — самое время, дни всеобщей любви, ля-ля-тополя. Хорошо бы он вернулся — хорошо бы пригнать полицию и выдернуть руководителя операции из-за рождественского стола, чтоб отдал приказ стрелять в ублюдка на поражение.
Зазвонил телефон. Патрик. Недоумевает, наверное, куда она подевалась. Луиза и сама в недоумении. Она глянула на часы. Господи, шесть. Вот тебе и дважды запеченное суфле — родственничкам достанется только омлет.
— Луиза?
— Да.
Прозвучало эдак по-деловому — ну, может, резковато. А надо-то было сказать: «Пожалуйста, прости меня, я тебя подвожу» — и так далее, но «ты — мне, я — тебе», компромиссы, дебаты и тянитолкаи партнерства ей, видимо, недоступны. Она чуть ли не всю жизнь занималась этим с Арчи, а теперь все то же самое со взрослым человеком? Нет уж. Патрик вовсе не расстраивается, но Луиза руку даст на отсечение — это только до поры до времени.
Надо было заехать за цветами. Показать, что ей это важно. И ей
— Я уже еду домой, — сказала она. — Прости.
— Ты разве не закончила еще? — кротко спросил он.
— Тут случились дела.
— Ты где? В Ливингстоне, да? Сидишь в машине перед домом этой женщины? Ты зациклилась, солнце.
— Нет, не зациклилась. — Она зациклилась, но елки-палки. — И ее зовут Элисон, а не «эта женщина».
— Прости. Он, между прочим, давно исчез. Не вернется твой Нидлер.
— Вернется. Спорим?
— Не люблю спорить.
— Еще как любишь, ты же ирландец. В общем, я скоро буду. Прости, — прибавила она, чтоб уж наверняка.
Они оба только и делают, что извиняются. Может, это и хорошо — воспитанные, значит, люди.
На несколько дюймов раздвинулись занавески, и появилось лицо Элисон Нидлер, бледное, бестелесное, а сигаретный дым аурой обнимал голову. Когда-то Элисон не курила при детях, когда-то она вообще не курила, жила себе нормально, работала на полставки помощницей администратора в Напьере, трое детей, муж, славный дом в Тринити, а не эта потертая каменная штукатурка и мусор в соседском саду. Не нормальная, конечно, жизнь — только прикидывалась нормальной. Обычной. Занавески сдвинулись, Элисон исчезла.
Луиза тревожилась — за Элисон Нидлер, за Джоанну Траппер. Джексон Броуди тревожился за пропавших девочек, хотел, чтоб они нашлись. А Луиза не хотела, чтоб они пропадали. Есть много способов пропасть — не обязательно без вести. И не обязательно прятаться — порой женщины пропадали на виду. Элисон Нидлер устраивалась как могла, исчезала в собственном браке, с каждым днем пропадала по чуть-чуть. Сестра Джексона дождливым вечером вышла из автобуса, ушла из жизни. Габриэлла Мейсон исчезла навеки однажды в солнечный день.
При мысли о Джексоне Броуди сердце виновато заерзало. Плохая Жена.
У дома Нидлеров полицейские больше не дежурили. Приезжала только Луиза — всякий раз как снег на голову, днем или ночью, пока участок М8 от Эдинбурга до Ливингстона не лег новой извилиной в мозгу. Медитативное такое занятие — присматривать за Элисон. Дэвид Нидлер однажды вернется. И тогда Луиза его поймает.
Она завела машину, и Элисон Нидлер опять возникла в окне. Луиза помахала, но Элисон не ответила.
Патрик заказал «банкет на четверых» в местном китайском ресторане. Они там уже заказывали несколько раз, и Луиза сочла, что еда сносная, однако сейчас, исчезая в дыре под длинным и довольно картофельным носом Бриджет, содержимое липких контейнеров из фольги выглядело отнюдь не соблазнительно.
Луиза по дороге так проголодалась, что едва не поддалась зову шотландских генов и не купила рыбу с картошкой, но один шаг через порог их дома («их дома», а не «ее дома») — и аппетита как не бывало.
— Простите, задержали, — сказала она новоиспеченным родственникам с порога.
Хорошо бы раздеться догола и постоять под горячим душем, но все уже расселись за столом, ее ждут. Она как бунтующий подросток — волочится нога за ногу, опаздывает. Вот, наверное, каково Арчи. Внутри что-то сжалось — хоть бы сын был здесь, хоть бы обнять его и не отпускать. Не такого, какой он сейчас, а такого, каким был. Маленький ее сынок.
Патрик налил красного вина, протянул ей бокал.
— Добро пожаловать домой.
Она уже видела дно в своем бокале.
Бриджет потыкала палочками в кисло-сладкую курицу и опасливо откусила. Еда лишилась всякой прелести, потому что Патрик разложил ее по тарелкам веджвудского фарфора, с которого ели у него на свадьбе. На первой свадьбе, с Самантой. С первой миссис де Уинтер, его Последней Герцогиней.
Бриджет, вероятно, только и делала, что ела с веджвудского фарфора. Вкусную домашнюю еду, поставляемую Самантой, которая только и думала, что о счастье Патрика. («И вовсе нет, — говорил Патрик. — Сэм была анестезиологом. Работала не меньше моего».)
Что же это такое? Она живет среди вещей мертвой женщины. Хорошо, что не в ее доме, — не настолько Луиза свихнулась. Когда они познакомились, Патрик еще обитал в «семейном гнезде», прелестном доме на Дик-плейс, — Луиза мечтала жить в таком, когда росла с матерью в двух комнатах на верхнем этаже многоквартирника в Фаунтинбридже. Однако Патрик продал дом глазом не моргнув — за невероятную сумму, — и они купили шикарную новую двухэтажную квартиру возле больницы Эстли Эйснли. Снаружи устрашающе — деревянная отделка, чугунные балконы, — но внутри безликий корпоративный шик, который Луизе, как ни странно, понравился. Поначалу квартира была стерильна, как операционная, но вскоре наполнилась предметами из Патрикова дома, и безликости поубавилось. Первая миссис де Уинтер пребывала в своих вещах. Патрик предложил поменять все «до последней чайной ложечки», и Луиза сказала: «Не дури», хотя именно этого и хотела, только чтобы он сам, а ей не пришлось просить. Навек женился — каяться спеши.[337]
У Патрика с Самантой вещи были красивые: веджвудский фарфор, целый ящик столового серебра, дамастовые скатерти, салфеточные кольца, хрустальные бокалы. Свадебные подарки, добро и имущество традиционного брака. В сравнении с ними Луизины пожитки смахивали на скарб беженки, и явно беженка эта нередко ошивалась в «ИКЕА». Впервые открыв бельевой сундук (бельевой сундук — у кого бывают бельевые сундуки? Ну как же — у Патрика с Самантой), она перепугалась, узрев тщательно накрахмаленное отглаженное белье, которое, похоже, не проветривали с того дня, когда Саманта в последний раз села за руль.
Луизе припомнилась баллада или стихотворение, что ли: давным-давно в одном большом доме была свадьба, и гости играли в прятки (вообразим подобные развлечения ныне). Новобрачная спряталась в громадный сундук в дальней комнате, где никто не подумал ее искать. У крышки сундука была тайная пружина, открывался он только снаружи, и невеста задохнулась, не дожив и до первой брачной ночи. Спустя многие годы нашли ее скелет, разодетый к свадьбе. Похоронена заживо, — впрочем, бывают отношения, в которых такое тоже происходит. Кто знает, — может, оно и к лучшему, что бедная невеста померла. Элисон Нидлер говорила, ее муж держал бы ее «в ящике под замком, если б мог». «Невеста омелы»[338] — вот как называлась баллада. Если потерпеть, память непременно тебя догоняет. Но в один прекрасный день не догонит.
— Солнце?
Патрик стоял над ней, улыбался. Откупорил новую бутылку и обходил стол, точно официант, наполняя хрустальные бокалы. Легонько сжал Луизе плечо, и она улыбнулась в ответ. Он слишком для нее хорош. Слишком благостен. От этого ей хотелось хулиганить, посмотреть, далеко ли можно зайти, разнести эту его благость вдребезги. Что, Луиза, проблемы с близостью?
— Ну-с, и снова будем здоровы, — сказал Патрик, усевшись.
Все чокнулись, и хрустальные бокалы звякнули колокольчиками. Позвали Луизу домой. Не сюда — в другой дом, который она еще не нашла.
— Будем здоровы, — сказал Тим, а Луиза сказала: «На здравие» — просто напомнить, что они сейчас в ее стране.
Она провела пальцем по кромке бокала. Самантиного бокала.
— Луиза?
— Мм?
— Я как раз говорила Патрику, — сказала Бриджет, — надо бы вам погостить у нас летом.
— С удовольствием. Никогда не была в Истборне. А море от вас далеко?
— Вообще-то, в Уимборне. Он не на побережье, — сказала Бриджет.
Внутри ее самодовольного, плотно упакованного тела производства среднего класса, вероятно, сидит совершенно приличный человек. А может, и не сидит.
Луиза проглотила остатки вина, поискала в себе внутреннего взрослого. Нашла. И снова потеряла.
— В морозилке есть мороженое, — сообщил Патрик. — Вишневое, «Черри Гарсия», — сказал он Бриджет. — Тебе ничего?
— Что это
— «Грейтфул Дэд»,[339] Бриди, — ответил Патрик. — Тебе такая музыка никогда не нравилась. Если я правильно помню, ты предпочитала «Семейку Партридж».[340]
— А ты нет? — спросила Луиза. — Что-то мне не верится, что ты был Дэдуля.
— Я вот иногда думаю: за кого, по-твоему, ты вышла? — сказал он.
А
— Я принесу мороженое, — сказала Луиза и вскочила так поспешно, что чуть не перевернула Тиму бокал. Еле поймала.
— Блестящий сейв, — пробормотал он.
Такой
Она не пошла в кухню — взбежала по лестнице к себе в спальню (в
— Для кольца, миссис Бреннан, — сказала девушка по телефону.
Луизу в жизни не называли «миссис» — невероятно, сколько желчи исторг ее организм от одного этого слова, — и, мало того, девушка еще нацепила на Луизу фамилию Патрика, будто Луиза — имущество. Непонятно, зачем женщины меняют фамилии, выходя замуж; нет ничего ближе, чем имя. Иногда только имя и есть. Джоанна Траппер поменяла фамилию, выйдя замуж, но ей-то деваться было некуда. По крайней мере, она может цепляться за «доктора» — «доктор» ее определяет. Луиза на месте Джоанны Траппер поменяла бы имя задолго до замужества. Ни за что не захотела бы навеки остаться маленькой девочкой, потерявшейся в кровавом пшеничном поле. У Луизы, пожалуй, детство было не идиллическое, но много лучше, чем у Джоанны Траппер.
— Старший детектив-инспектор Монро, — холодно сказала она девушке из страховой компании. — А никакая не миссис Бреннан.
Лишь потом она узнала, что Патрик купил бриллиант на дивиденды с тех денег, что получил по страховке Саманты. Воистину, значит, бриллиант обагрен кровью.
Большой бриллиант она надевала редко, только на выход. Патрик заставлял ее ходить туда-сюда — в театр, в рестораны, в оперу, на концерты, на ужины — даже, господи помоги, на благотворительные вечера, где богатые и еще богаче встречались за столиками по две тысячи. Килты и танцы, Луизин ад как он есть. И однако же, она поняла, до чего сузилась ее жизнь — Арчи, работа, кот (в любом порядке). Кот умер, Арчи расправил крылья.
— Проживай жизнь, Луиза, — говорил Патрик. — Не надо ее влачить.
Обручальное кольцо она тоже не носила. Патрик свое носил. Ни словом не обмолвился о том, что она не носит обручальное кольцо или бриллиант из сейфа. По ночам, лежа в постели, Луиза воображала, как кольца мерцают во тьме, даже когда сейф заперт. Золотая цепь. Сердце на цепи. Сердце тьмы. Тьма навеки.
Когда-то был другой мужчина. Мужчина, с которым она могла бы встать плечом к плечу, товарищ по оружию, однако они были целомудренны, как герои Джейн Остен. Один разум, никакого чувства, сплошные доводы рассудка. Она как-то вяло общалась с Джексоном, но это никуда не вело — некуда было вести. Его подруга забеременела, и они не обсуждали последствий этого события, за полночь пьяно перебрасывая друг другу эсэмэски. Потом беременная подруга бросила Джексона, сказала, что ребенок не его, и о последствиях этого события они тоже не говорили. Может, пьяна была одна Луиза. Вообще-то, она не пила — ну, не по-настоящему («Только семь дней в неделю»), по стопам матери она не пойдет, но порой, еще до знакомства с Патриком, ожидала первого вечернего стакана не просто с приятным предвкушением. Теперь ее питие подстроилось под цивилизованный Патриков режим — пара бокалов хорошего красного за едой. Ну и ладно, все равно подшофе она слезлива.
Патрик верил в жизнетворную силу красного вина. Он сидел на Красновинной Диете и ящиками закупал французское вино, которое подарит ему жизнь вечную. Пять раз в неделю по утрам ходил в бассейн, дважды в неделю играл в гольф, семь дней в неделю позитивно взирал на мир. Как будто живешь с инопланетянином, который прикидывается человеком.
И о ее здоровье он тоже беспокоился («Ты не думала заняться йогой? Тай-чи? Помедитировать, может?»). Он не хотел опять овдоветь. Хирург, похоронивший двух жен подряд, — это будет неважно смотреться.
Она надела кольцо на палец. Пускай Бриджет увидит: может, Луизина цена и не выше жемчугов,[341] но на трех с половиной каратную ледышку наберется. Надела обручальное кольцо, и палец вдруг отяжелел. Кольца жали. Сначала Луиза решила, что усохли, потом сообразила, что, скорее, потолстел палец.
Она увидела себя в зеркале — боже. Лицо белое как алебастр, глаза огромны и черны, точно она перепила белладонны. На виске пульсировала крупная вена, словно под кожу закопался червяк. Как будто в катастрофе побывала.
Она услышала, как настойчиво звонит внизу телефон, а когда неохотно сползла по лестнице, Патрик уже был в прихожей — бежал к двери, натягивая походную куртку.
— Поезд сошел с рельсов, — сказал он Луизе. — Много жертв. — И бодро прибавил: — Свистать всех наверх. Ты идешь?
Реджи Дич, маленькая, как мышка, тихая, как домишко, где никто не живет. Она рассеянно гладила Банджо по макушке. На коленях лежал раскрытый Гомер, но Реджи смотрела «Улицу Коронации».[342] Она почти опустошила коробку старых фиалковых конфет, найденную в глубинах шкафчика на кухне у мисс Макдональд (в шторм любой порт — подмога). Реджи глянула на часы — мисс Макдональд скоро вернется.
Она услышала, как надвигается поезд: сначала рев почти не различишь за ветром, а потом все громче и громче. Не обычный рокот, а ужасные раскаты волной катились к дому. Реджи вскочила: еще секунда — и поезд прямо в дом ворвется. И тут раздался пронзительный скрежет, точно великанская рука процарапала по великанской школьной доске великанскими ногтями, а потом оглушительный грохот, точно громом шарахнуло. Здравствуй, конец света.
А потом — тишина. Шипел газовый камин, Банджо храпел и ворчал, дождь поливал окно гостиной. Заиграла музыкальная тема «Улицы Коронации», побежали титры. Реджи — в руке книжка, во рту недоеденная фиалковая шоколадка — стояла посреди комнаты, готовая уносить ноги. Какой-то миг казалось, будто ничего и не было.
А потом загомонили голоса, захлопали двери — соседи повыскакивали на улицу. Реджи открыла дверь, высунула голову под ветер и дождь.
— Поезд перевернулся, — сообщил ей кто-то. — Вон прямо там.
Реджи сняла трубку в прихожей, набрала 999. Доктор Траппер говорила, если какое несчастье, все предполагают, что позвонит кто-нибудь другой. Реджи не такая — она не будет предполагать.
— Скоро вернусь, — сказала она Банджо, влезая в куртку.
Схватила большой фонарик, что лежал у мисс Макдональд возле щитка с предохранителями у двери, сунула ключи в карман, захлопнула за собой дверь и побежала под дождь. Сегодня свет не закончится. Если это зависит от Реджи.
То-то будет расчудесно,[343] Реджи!
Тоннель оказался не черным, а белым. И не то чтобы тоннель — так, коридор. Свет очень яркий. И сиденья, белые пластмассовые скамьи, выраставшие из стены. Он сидел на скамье — вроде бы ждал. В каком-то фантастическом кино была похожая сцена. Вот-вот появятся сестра или брат, позовут за собой к свету. Джексон знал, что это отказывает височная доля или мозгу не хватает кислорода — организм отключается. А может, избыток кетамина, где-то он об этом читал — в «Нэшнл географик», вероятно. И все равно удивительно, когда приключается такое. Казалось бы, клише или сон, надо ж понимать — но нет, не понимаешь. Ему было легко — он и не припомнит, чтобы при жизни переживал такую легкость. От него больше ничего не зависит — ну и плевать. Интересно, что будет дальше.
И тотчас рядом на скамье появилась сестра. Коснулась его руки, улыбнулась ему. Оба ни слова не сказали — тут ничего не скажешь, тут можно сказать все. Словами не передать его чувств, даже будь он способен разговаривать, а он к тому же не способен.
Накрыла эйфория. В жизни такого не случалось, даже в счастливейшие дни — когда был влюблен, когда родилась Марли, — любой проблеск чистой неограненной радости затуманивала тревога. Никогда он не плыл, освободившись от мирских забот. Джексон надеялся, что это продлится вечно.
Сестра придвинула к нему лицо — он думал, она поцелует его в губы, но она дохнула ему в рот. От сестры всегда пахло фиалками — она душилась одеколоном «Апрельская фиалка» и обожала фиалковые конфеты (Джексона тошнило от одного их вида), — неудивительно, что и дыхание у нее фиалковое. Он словно Духа Святого вдохнул. Но потом его потащило из тоннеля, прочь от Нив, и пришлось сопротивляться. Она встала и пошла прочь. Он выдохнул Духа Святого и захлопнул рот, чтобы Дух не пробрался назад. Потом Джексон встал и пошел за сестрой.
Что-то ускользнуло, что-то прервалось в пространственно-временном континууме. Что-то садануло в грудь. Он больше не в белом коридоре. Он в Стране боли. А потом опа! — и опять белый коридор, сестра идет впереди, оглядывается через плечо, манит. Он хотел сказать ей, мол, все нормально, он идет, но по-прежнему не мог говорить. Больше всего на свете он хотел пойти за ней. Куда бы они ни шли, ничего лучше с ним не случалось.
Вновь что-то звездануло в грудь. Джексон разъярился. Кто это делает, кто не пускает его за сестрой?
Снова белый коридор, но Нив не видно. Ей надоело ждать? А потом все — белый коридор навсегда исчез, сменился непонятной мутью, будто черно-белый телевизор барахлит. И опять ослепительная боль, словно в череп бьют молнии.
Есть особое слово для такого состояния, но Джексон далеко не сразу отыскал его в спекшемся мозгу. «Сердце разбито» — вот как это называлось. Он шел туда, где ждали чудеса, а какой-то придурок его не пустил. Потом Джексон стал отключаться, вновь заскользил в темноту, в забвение. На сей раз никакого белого коридора — лишь безбрежная ночь.
Как уехала? Уехала? Куда уехала? Зачем?
— Тетя заболела только что, — нетерпеливо сказал мистер Траппер, будто Реджи — комар назойливый, будто это
Сначала Реджи подумала, что это из-за катастрофы, а потом — хуже, — что с доктором Траппер или деткой что-то случилось, а потом — вообще кошмар, — что доктор Траппер и детка как-то
— Какая тетя? — растерялась Реджи. — Она не говорила про тетю.
— Ну, вряд ли Джо прямо все тебе и рассказывает, — ответил мистер Траппер.
— Так с ними все хорошо? С доктором Траппер и с деткой? Они здоровы?
— Ну конечно, — сказал мистер Траппер. — С чего им болеть?
— Когда она уехала?
— Ночью села в машину и уехала на юг.
— На юг?
— В Йоркшир.
— Куда именно?
— Она в Хозе, если тебе так нужно знать.
— Куда входит?
— В Хо-зе. Давай прекратим уже этот допрос? Ты, Реджи, лучше малко отдохни. Джо вернется через несколько дней. Она тебе тогда позвонит.
Почему доктор Траппер не позвонила — вот вопрос. У доктора Траппер мобильник всегда с собой — она его называет «моя связь с миром». И пользуется только им, говорит, что домашний телефон — «Нилова игрушка». Может, конечно, доктор Траппер за рулем, так торопится к своей загадочной тете, что ей не до Реджи. Но доктор Траппер такой человек — она
Уезжала, значит, в кромешной темноте. Реджи представила, как доктор Траппер пробирается сквозь ночь, сквозь дождь, детка спит сзади в детском сиденье, а может, не спит, шумит, отвлекает доктора Траппер, та нащупывает в детской сумке овсяное печенье, чтоб детка не плакал, а в плеере «Лучшие песни» из «Твинисов»[344] (детка их очень любит), и все это вместе чревато автокатастрофой. Как странно: доктор Траппер едет в Йоркшир, а тем временем поезд мчится из Йоркшира, сходит с рельсов, врывается в жизнь Реджи.
У Реджи была тетка в Австралии — мамулина сестра Линда. «Мы с ней никогда не дружили, с Линдой», — говорила мамуля. Когда мамуля умерла, Реджи пришлось вытерпеть неловкий телефонный разговор с этой сестрой. «Мы с ней никогда не дружили, с мамулей твоей, — эхом повторила Линда. — Но мне очень жаль, что ты ее потеряла», как будто сама она не потеряла мамулю, как будто эту потерю тащить на горбу одной Реджи. Она поначалу думала, может, Линда пригласит ее в Австралию — жить или хотя бы на каникулы («Ах ты, бедняжка, приезжай, я о тебе позабочусь»), но подобная мысль явно не посещала Линду («Ну ладно, береги себя, Реджина»).
День впереди внезапно зазиял пустотой. «Тебе не помешает малко отдохнуть», — сказал мистер Траппер, но Реджи это мешало, она
Всю ночь — жалкий остаток ночи — она беспокойно ворочалась в незнакомой дальней спальне мисс Макдональд, вспоминала все, что случилось в последние часы, и чуть от счастья не лопалась, представляя, как расскажет доктору Траппер. Ну, пожалуй, счастье не то слово, на железной дороге случилось страшное, но Реджи не просто так рядом стояла — она была свидетелем и участником. Погибли знакомые люди. И незнакомые тоже погибли. Драма — вот какое слово. И об этой драме нужно кому-нибудь рассказать. А точнее, нужно рассказать доктору Траппер, потому что мамуля умерла и теперь только доктору Траппер и интересно знать про жизнь Реджи.
Доктор Траппер отвела бы ее в кухню, включила кофемашину, усадила Реджи за прекрасный большой деревянный стол, и тогда, лишь тогда («У нас в доме правила строгие, Реджи») — в кружках кофе, на столе шоколадное печенье, — сияя от предвкушения, сказала бы: «Ну, Реджи, вот теперь рассказывай», и Реджи глубоко вздохнула бы и сказала: «Вчера поезд с рельсов сошел, слышали? Я там была».
А теперь из-за какой-то
Реджи спустилась в кухню мисс Макдональд, поставила чайник и насыпала растворимый кофе в кружку «Я верю в ангелов». Пока чайник грелся, Реджи запихала изгвазданную ночную одежду в стиральную машину, в хлебнице нашла нарезанные полбатона, сварганила себе вавилонскую башню из белых тостов и джема, включила телевизор и как раз успела к семичасовым новостям на «Джи-МТВ».
— Пятнадцать погибших, четверо в критическом состоянии, многие серьезно пострадали, — очень глубокомысленно сообщила диктор. Потом переключила на корреспондента, который был «на месте происшествия».
Корреспондент в плаще сжимал микрофон и очень старался не показать, что околевает на холоде, словно не летел в ночи оголодавшим упырем, не мчался в Шотландию, представляя себе катастрофу и пьянея от адреналина.
— Занимается заря, и, как видите, картина представляет собой тотальное разрушение, — торжественно пропел он.
Внизу на экране значилось: «Железнодорожная катастрофа в Масселбурге». На заднем плане в свете дуговых ламп суетились люди в флуоресцентных желтых куртках.
— Прибывают первые подъемные краны, — продолжал корреспондент, — и начинается расследование обстоятельств происшествия.
Ревели моторы, грохотало железо — то же самое Реджи слышала прямо из гостиной мисс Макдональд. Если встать на цыпочки у окна в спальне, небось и корреспондента разглядишь.
Когда мамуля умерла, к ним в квартиру заявилась журналистка. Совсем не такая элегантная и бойкая, как корреспонденты по телевизору. Привела с собой фотографа.
— Дейв, — сказала она, кивнув на человека, что прятался на лестничной клетке, будто ждал команды выйти на сцену.
Этот Дейв робко помахал Реджи, — видимо, он, ветеран, закаленный сотнями всевозможных местных трагедий, понимал, отчего девочка, только что потерявшая мать, не желает в восемь утра таращить в объектив заплаканные, красные глаза.
— Отъебитесь, — велела Реджи и захлопнула дверь у журналистки перед носом.
Мамуля ахнула бы, услышав от нее такое слово. Реджи и сама готова была ахнуть.
Заметку все равно опубликовали. «Местная жительница трагически погибла в бассейне. Дочь так расстроена, что отказывается комментировать».
Банджо на диване смахивал на сдутую подушку. Он скулил во сне и перебирал лапами, точно гонялся за кроликами по стране сновидений. Ночью он не пожелал просыпаться, интереса ни к чему не выказывал, так что Реджи уложила его на диван, накрыла одеялом и — поскольку не оставишь ведь его одного — сама легла спать в негостеприимной гостевой комнате мисс Макдональд на ворсистых нейлоновых простынях под тонким и волглым стеганым одеялом.
Дома Реджи спала в мамулиной двуспальной пуховой постели, с кучей подушек и расшитым розовым бельем — мамуля его любила больше всего, а дух потного и волосатого байкерского тела Реджи изгнала. До Испании Реджи спала на кровати за стенкой, засунув голову под три подушки и стараясь не слышать (едва) приглушенные скрипы и смех в мамулиной комнате. Стыд-то какой. Матерям не полагается так поступать с юными дочерьми.
Когда в темноте лежишь в мамулиной кровати, приятно, что за окном фонарь — как большой оранжевый ночник. Реджи присвоила только кровать, потому что ее-то спальня — чулан без окон. В остальном комната осталась мамулиной — ее одежда в гардеробе, косметика на столике, тапочки под кроватью терпеливо ждут, когда придут мамулины ноги. На тумбочке — «Чудо» Даниэлы Стил,[345] уголок страницы 251 загнут, мамуля успела дочитать дотуда перед Испанией. Реджи духу не хватало убрать книжку с места последнего упокоения. Книжек в отпуск мамуля не взяла. «Вряд ли выдастся минутка почитать», — хихикнула она.
Мэри, Триш и Джин бросили уговаривать Реджи отдать мамулины вещи в благотворительные лавки — они предлагали все упаковать и «избавиться от них наконец», — но Реджи в эти лавки ходила сама и живо представляла, как станет перебирать старые книжки и фарфор и вдруг наткнется на мамулину юбку или пару туфель. Или того хуже — какой-нибудь чужак станет щупать мамулины вещи.
Банджо вдруг чудн
Корреспондент на месте происшествия продолжал:
— Поступают противоречивые сообщения о том, что именно произошло здесь ночью, и пока полиция не подтвердила и не опровергла предположение, что в момент катастрофы в нескольких сотнях ярдов отсюда на путях оказался автомобиль.
На экране мелькнул мост над железной дорогой. Очевидно, что автомобиль съехал с дороги, снес парапет и упал на пути.
Корреспондент не сказал, что автомобиль был синим «ситроеном-саксо», а внутри сидела совершенно мертвая мисс Макдональд. Эти факты еще не обнародованы, о них знала только Реджи, потому что ночью, когда она вернулась с места катастрофы, приехали полицейские и назадавали ей кучу вопросов о «проживающей в этом доме» — где она и когда Реджи ожидает ее возвращения. Пришли двое, оба в форме, один румяный и средних лет («Сержант Боб Уайзмен»), другой азиат, маленький, красивый, молодой и, по всей видимости, безымянный.
У них там где-то закоротило, и они решили, что Реджи приходится мисс Макдональд дочерью. («Твоя мать оставила тебя дома одну?») Красивый молодой азиат заварил чай и нервно протянул Реджи чашку, будто не знал, как она с этой чашкой поступит. Реджи уже умирала с голоду, вспомнила про карамельные вафли, которые должна была как раз сейчас поедать в компании мисс Макдональд, — наверное, неприлично предложить им что-нибудь к чаю? И тут полицейский, который постарше, как раз и сказал:
— Мне ужасно жаль, но, боюсь, ваша мать, кажется, погибла.
Реджи растерялась — мамуля умерла больше года назад, как-то поздновато для таких новостей. В мозгу все перепуталось. Она вернулась с места катастрофы, мокрая как мышь, вся в песке, грязи и крови. Крови того человека. Разделась, перетерпела вечность под еле теплым душем мисс Макдональд, а потом накинула ее сиреневый шерстяной халат, слабо пахнущий какой-то гадостью и спереди заляпанный солодовым молоком, которое мисс Макдональд пила на ночь. Снаружи не умолкали сирены, а в небе тарахтели вертолеты.
Того человека увезли на вертолете. Реджи смотрела, как вертолет поднимался с поля за путями.
— Ты молодец, — сказал спасатель. — Ты дала ему шанс.
— Она мне не мать, — сказала Реджи старшему полицейскому.
— А где ж тогда твоя мать, голубушка? — забеспокоился тот.
— Мне
— Не все, — возразил азиат, будто не утешал, а исправлял ошибку.
Реджи поморщилась. Плохо, что она в этом безобразном халате. Будет неприятно, если он решит, что она всегда так одевается.
— Мы журналистам пока не говорим, — сказал старший; Реджи, кажется, его раньше видела, — похоже, он однажды приходил, Билли искал.
— Так, — сказала она, пытаясь сосредоточиться. Она устала, устала как собака.
— Мы не поняли, что случилось, — сказал он. — По всей вероятности, миссис Макдональд съехала с дороги и упала на пути. Она грустила в последнее время? Ты не замечала?
—
Реджи представила, как мисс Макдональд безмятежно кивает, глядя, как налетает 125-й скорый: «Что ж, такова Божья воля». А может, она изумилась, глянула на часы — проверить, вовремя ли поезд, сказала: «Что, уже?» Вот она здесь — а вот ее нет. Да уж, странный у нас мирок.
Само собой, есть и другая версия: увидев, что орудие ее смерти надвигается со скоростью СТО миль в час, мисс Макдональд запаниковала, обезумела, до того растерялась, что ей не хватило ума выскочить из машины и побежать что есть духу. Но такой сценарий Реджи предпочитала не рассматривать.
— Кроме того, у нее была опухоль мозга, — прибавила она, стараясь не смотреть на азиата, — неловко будет, если она покраснеет. — Может, у нее опухоль, я не знаю, взорвалась?
— Мисс Макдональд нужно опознать, — сказала сержант Уайзмен. — Сможешь?
— Прямо сейчас?
— Можно завтра.
И вот сегодня уже завтра.
— Мы будем информировать вас о развитии событий, — серьезно глядя в камеру, пообещала первая дикторша.
Программу продолжила другая, чью улыбку близость катастрофы умеряла лишь отчасти:
— А теперь мы счастливы приветствовать в студии новую жительницу Альберт-сквера, которая уже наделала шуму в «Истэндцах»…[346]
Тут Реджи выключила телевизор.
Какой неподвижный в доме воздух — словно кто-то выдохнул, но не вдохнул. Реджи всмотрелась в Банджо. Глаза — затекшие щелочки, язык вывалился из пасти. Дряхлые легкие застыли. Умер. Вот он здесь — а вот его нет. Все дело в дыхании. Главное — дышать. В этом разница между живым и мертвым. Реджи вдохнула жизнь в того человека — может, и с собакой попытаться? Да нет, будь он человеком, он бы носил на ошейнике медальончик, а внутри записка: «Не оживлять». Некоторые люди уходят рано (среди близких Реджи таких пруд пруди), а некоторые люди (и собаки) — когда им полагается.
В груди набухал большой пузырь — похоже на смех, но нет, это горе. То же самое было, когда Реджи сказали о мамулиной смерти, — позвонила Сью (минус Карл) из Уоррингтона, поскольку у Гэри «не было слов».
— Жалко-то как, милая. — Голос у Сью был прокуренный. И она искренне сказала — прозвучало так, будто ей после пары дней знакомства мамуля была дороже, чем сестре Линде после целого детства вместе.
Вот если бы у Реджи была сестра — кто-нибудь, кто знал и любил мамулю, чтоб Реджи не хранить воспоминания одной. Есть, конечно, Мэри, Триш и Джин, но этот год они жили себе дальше, превратив мамулю из реального человека в печальное воспоминание. От Билли проку нет — Билли интересует только Билли. Реджи умрет — и конец мамуле. Само собой, когда Реджи умрет, и Реджи конец. Реджи хотела десяток детей, чтобы после ее смерти они собирались, говорили о ней («
Реджи однажды спросила доктора Траппер, хочет ли та еще детей, брата или сестру детке, а доктор Траппер посмотрела странно и сказала: «
Реджи каждую неделю приходила на могилу, разговаривала с мамулей, а по пути домой заглядывала в костел и ставила за мамулю свечу. Во все эти фокусы-покусы Реджи не верила, но верила, что мертвым можно продлить жизнь. Теперь свечей станет больше.
Конечно, это неправильно, однако смерть пса потрясла Реджи больше, чем смерть его хозяйки. Реджи погладила Банджо по ушам и закрыла его помутневшие глаза. Ночью у мертвого парня, солдата, глаза были приоткрыты, но ему Реджи глаз не закрывала. Как-то было не до тонкостей. Полицейский-азиат ошибался: умерли
— Впечатлительный подросток или ангел смерти? — сказала она мертвой собаке. — Вопрос открытый.
А тот человек — он тоже умер? Может, она его не спасла — может, она убила его, просто оказавшись рядом. Не дыхание жизни, а поцелуй смерти.
Когда она сползла — или скатилась — по слякотной насыпи, первым она увидела не его. Первым был солдат. Реджи посветила на солдата фонариком и пошла дальше. О том, как он выглядел, этот мертвый, будем размышлять потом. Луч фонарика был тонкий и тряский.
У второго был пульс — слабенький, но все-таки пульс. На руку смотреть страшно, артериальное кровотечение, и Реджи сняла куртку, поскольку ничего больше не было, скатала валик из рукава и придавила им рану, как учила доктор Траппер. Позвала на помощь, но они с этим человеком были в овраге, никто их не видел и не слышал. Вдалеке завыли первые сирены.
Она снова проверила у человека пульс на шее — нету пульса. Пальцы все в крови, скользкие — может, померещилось? Надвигалась паника. Реджи вспомнила Элиота, реанимационный манекен. Одно дело Элиот, другое — человек, чья жизнь внезапно оказалась в ее руках. Реджи все не могла сообразить, как делать искусственное дыхание — не говоря уж о массаже сердца, — давя при этом на артерию. Не спасательная операция, а «твистер» из ночного кошмара. Она подумала об испанском официанте, который пытался реанимировать мамулю. Он тоже был в таком отчаянии? А если б он постарался еще чуть-чуть, а если мамуля не умерла, лишь застыла в подводном царстве, ждала, когда ее вернут к жизни? Эта мысль взбодрила Реджи — она уперлась коленом в скатанную куртку и неловким пауком распласталась на человеке. Если постараться, все получится.
— Держись, — сказала она человеку. — Пожалуйста, держись. Ради себя не хочешь — держись ради меня.
Она вдохнула глубоко, сколько вошло, и накрыла губами его рот. На вкус он был как чипсы с луком и сыром.
От мисс Макдональд Реджи ехала на автобусе. Перед отъездом завернула Банджо в старый хозяйкин кардиган и выкопала могилу в клумбе. Мешочек костей, совсем маленький. В саду на заднем дворе у мисс Макдональд — как на Сомме, и опускать собачье тельце в недружелюбную грязную дыру — ужас, а не похороны.
Когда хоронили мамулю, когда ее опустили в грязную дыру, тоже шел дождь. Народу на кладбище собралось порядочно — Билли, Гэри, Сью и Карл из Уоррингтона (мило с их стороны, они ведь мамулю толком и не знали), пара байкеров, друзей Гэри, какие-то соседи, естественно — Мэри, Триш и Джин, немало сослуживцев из супермаркета, даже менеджер в черном галстуке и черном костюме, хотя месяцем раньше он грозил мамуле санкциями за то, что «постоянно выбивается из графика». Мужчина-Который-Был-До-Гэри тоже пришел и шнырял где-то на отдаленных подступах к могиле. Билли показал ему средний палец, и викарий, распевавший за упокой, запнулся.
— А народу-то неплохо подтянулось, — сказал Карл, будто работал похоронным инспектором.
— Бедная Джеки, — сказала Сью.
Перед этим в церкви они пели «Пребудь со мной» — Реджи выбрала его, поскольку мамуля от этого гимна всегда плакала: его пели на похоронах ее матери. Реджи организовала службу, Мэри, Триш и Джин помогали. Мамуля в церковь не ходила, не угадаешь, что бы ей понравилось.
— Да уж, в церкви народилась, поженилась и тазом накрылась, как и большинство из нас, — сказала Триш так, словно великую мудрость изрекала.
— Есть же в этом
Вовсе не обязательно, считала Реджи.
— Мы совершенно одни, — однажды сказала ей доктор Траппер. — Одни-одинешеньки, дрейфуем в бесконечной пустоте космоса. — Может, про Лайку подумала?
Реджи сказала:
— Но ведь мы друг с другом, доктор Т. — И доктор Траппер ответила:
— Да, Реджи. Мы друг с другом.
В автобусе на Реджи косились — уж больно странно одета, — а две девчонки на втором этаже, максимум лет двенадцати — сплошь фруктовый блеск для губ и невероятно скучные секреты, — откровенно хихикали над ее нарядом. Сами попробовали бы отыскать в гардеробе пятидесятилетней бывшей учительницы, вновь обретшей Бога, одежду, которую можно носить на людях, и чтоб люди при этом не смеялись. Выхода не было, и Реджи выбрала самые неброские тряпки мисс Макдональд: кремовый свитер из вискозы, нейлоновый бордовый анорак и черные штаны из полиэстера, которые пришлось закатать на талии сотню раз и подвязать ремнем. Судя по всему, у мисс Макдональд все вещи (
— Крупная женщина, — сказала мамуля, впервые увидав мисс Макдональд на родительском собрании.
Реджи представила, как мамуле неловко, как ей неуютно в этой уродской шикарной школе, да еще мисс Макдональд талдычит про Эсхила, будто мамуля хоть какое-то представление имеет. Теперь обе они умерли (не говоря уж об Эсхиле).
Белье мисс Макдональд Реджи не взяла, громадные трусы и растянутые серые лифчики — это все-таки чересчур. Ее собственная одежда еще сушилась на веревке в ванной, кроме куртки, которая так пропиталась кровью того человека, что уже не спасти.
— Прочь, проклятое пятно, — сказала она мусорному баку на колесиках, кидая туда куртку.
Они проходили «Макбета» к стандартному экзамену.
Когда его грузили на носилки, она сунула руку ему в карман куртки, надеясь найти какое-нибудь удостоверение, и выудила открытку с видом Брюгге, а на обороте его адрес и письмо:
Открытка у Реджи в сумке, помятая, грязная и окровавленная. Теперь у Реджи две открытки, два бодрых послания заволокло смертью. Наверное, надо кому-нибудь эту открытку отдать. Лучше бы тому человеку. Если он еще жив. Врач воздушной «скорой» сказал, что его везут в Королевский лазарет, но Реджи утром звонила, и никакой Джексон Броуди у них не записан. Может, это значит, что он умер?
Не умер, значит, пока не умер. Но и не очень-то жив. Застрял в таинственной дыре посередке.
Это место он всегда воображал — если воображал — «Хилтоном» в Хитроу, бежевым, безликим лимбом, где все проездом. Слушай он повнимательнее в своем католическом детстве — вспомнил бы очистительный огнь чистилища. Теперь этот огнь бесконечно его пожирает — негасимый костер, словно Джексон — вечное топливо. И он что-то не припоминал религиозных доктрин, которые описывали бы нескончаемую радиостатику в голове, и ощущение, будто по коже ползают гигантские сороконожки, и другое ощущение, гораздо неприятнее, будто по коре головного мозга, стуча ногами, бродят крупные тараканы. Любопытно, какие еще сюрпризы преподнесет этот божественный перевалочный пункт.
Несправедливо это, раздраженно думал он.
В смерти, отмечал Джексон, он стал ворчлив. Нечего ему тут делать — ему бы к Нив, где бы она ни была, в идиллический пейзаж, где гуляют мертвые девушки, вознесшиеся и высокочтимые. Блядь. Башка-то как трещит. Несправедливо.
Иногда его навещали люди. Мать, отец. Они умерли, так что, видимо, Джексон умер тоже. Они были размытые по краям, а если смотреть слишком долго — трепетали и блекли. Он и сам, наверное, по краям размыт.
В каталоге мертвых то и дело выпадали случайные лица. Старый учитель географии, склочный апоплексический тип, умерший от инсульта в учительской. Самая первая подружка Джексона, славная прямодушная девочка Анджела, которая на свой тридцатый день рождения умерла у мужа на руках от аневризмы. Миссис Паттерсон, пожилая соседка, — когда Джексон был маленький, она приходила к его матери пить чай и сплетничать. Джексон уж сколько десятилетий про нее не думал, имени бы не вспомнил, если б она не возникла подле него, вся в парах камфары и со старой магазинной сумкой из кожзама. Один раз у постели присела Амелия, сестра Джулии (ершистая, как всегда). Раз явилась, это что же значит — она умерла на операционном столе? Как-то днем появилась женщина в красном из поезда — живости в ней явно поубавилось. Мертвые шли косяками. Хоть бы перестали уже.
Быть мертвым очень выматывает. Светская жизнь богаче, чем при жизни. И не то чтобы все эти люди беседовали с Джексоном — разве что бубнили невнятно, хотя Амелия, к его смятению, внезапно заорала: «Начинка!» — а немолодая женщина, которую он прежде никогда не встречал, нагнулась и шепотом спросила, не видал ли он ее собачку. Брат Джексона не приходил, и Нив не возвращалась. Только ее он и хотел увидеть.
Его разбудил маленький терьер — стоял в ногах и лаял. Джексон понимал, что проснулся не на самом деле — не в том смысле, в котором люди просыпаются обычно. Голос мистера Спока (или Леонарда Нимоя,[350] это уж как посмотреть) прошептал ему в ухо: «Это жизнь, Джексон, но не та, к которой мы привыкли».
Все, хватит. Он сматывается из этого дурдома, даже если это его убьет. Он открыл глаза.
— Вернулись к нам, значит? — произнес женский голос.
Что-то двигалось перед ним, появлялось, исчезало. По краям замутненное.
— Мутно, — сказал он. Может, не вслух.
Он в больнице. Мутная личность — медсестра. Он жив. Как выясняется.
— Ну привет, солдат, — сказала медсестра.
И что им не спится в такой небожеский час? Все четверо опять за столом — на сей раз завтракают. Патрик сделал французские тосты, подал с крем-фрешем и малиной, для которой не сезон, на веджвудских тарелках сугробы сахарной пудры, как в ресторане. Малина прилетела аж из Мексики.
Бриджет и Тим бестревожно спали, а вот Луиза много часов провела на месте катастрофы. Из нее как будто все соки выжали, зато Патрик, хоть и оперировал всю ночь — в операционную вкатывали жертву за жертвой, — оставался бодр и весел. Мистер Все-Починю.
Луиза налила себе кофе и оглядела красную малину на белой тарелке — капли крови на снегу. Сказка. От усталости тошнило. Она застряла в кошмаре, как в том фильме Бунюэля, где все садятся есть, но никак не могут приступить к еде,[351] только с Луизой все наоборот: еда есть, но она не может ее в себя впихнуть.
Бриджет когда-то закупала модную одежду для сети универмагов, хотя если сейчас на нее посмотреть — не догадаешься. Сейчас она в яркой тройке, вероятно очень дорогой, но с таким узором, словно взяли флаги нескольких стран, которых и на карте-то не найти, порезали на куски, а потом дали слепцу, чтоб он их опять сшил.
Тим был главной шишкой в крупной бухгалтерской компании и пользовался «роскошью ранней пенсии».
— Я вдова гольфиста, — сказала Бриджет, скорчив трагическую гримасу.
Бриджет не сказала, на что теперь тратит время, а Луиза не спросила, заподозрив, что ответ ее взбесит. Патрик — хороший ирландец, Бриджет — плохая ирландка.
— Мексиканская малина, — сказала Луиза. — Это же ахинея? А вы говорите — углеродный след.
— Нет-нет, Луиза, еще только утро, — сказал Тим, жеманно поднеся руку ко лбу. — Давай не будем говорить за завтраком о том, сколько миль проезжает еда.
— А когда же об этом говорить? — спросила Луиза.
Угадайте-ка, кто в
— Луиза в юности не бунтовала, — пояснил Патрик. — Теперь наверстывает, как выясняется.
Он засмеялся, и Луиза смерила его долгим взглядом. Это вот что — снисходительность? Конечно, так оно и есть, мятежной юности ей не выпало, потому что трудно взбрыкивать, когда твоя собственная мать заваливается в дом за полночь (если вообще заваливается) и выблевывает все нутро, как образцовый взбунтовавшийся подросток. Луиза повзрослела раньше большинства сверстников.
— По-моему, разговаривать о политике потребления — вовсе не бунт, — сказала она Тиму. — А ты как думаешь?
Пока тот подбирал ответ, Луиза повернулась к Патрику:
— Французские тосты. Они же гренки с яйцом, как обычно называли их мы, представители низших классов. — Лучше бы просто вилкой его ткнула, ну?
— Отец всю жизнь проработал на Дублинскую корпорацию,[352] — доброжелательно ответил Патрик. — Вряд ли мы принадлежим к высшим эшелонам общества.
Он ирландец, его оружие — слова, а Луиза по натуре уличный боец, и на миг — краткий, но блаженный — она представила, как запульнет этим драгоценным французским тостом Патрику в лоб. Патрик ей улыбнулся. Прямо-таки просиял. Она улыбнулась в ответ. Брак — жестокое милосердие.
— Ну, я не знаю, Пэдди, — встряла Бриджет, вторая половина «нас». — Папочка же не
— И да здравствуют буржуи, — сказала Луиза. — Ой, я что — вслух? Извините, не хотела.
— Луиза, — нежно сказал Патрик, положив руку ей на плечо.
— Что — Луиза? — спросила она, эту руку стряхивая.
— Прощай, диета, — сказала Бриджет, доблестно игнорируя всех и впиваясь вилкой в гренок.
Луиза хотела было сказать:
— Поешь хоть чуть-чуть, Луиза, — уговаривал Патрик. Ну вот опять — папочка лучше знает. Любовь долготерпит, милосердствует, напомнила себе Луиза. Впрочем, какие брачные консультации даст ей римский женоненавистник первого столетия? — Французские гренки, тосты с яйцом, называй как хочешь, только поешь.
— Жалко, что вчера так получилось, — сказала Бриджет.
— Что из-за поезда ужин сорвался? — переспросила Луиза. — Да, очень жалко.
— Слава богу, что мы поехали на машине, — сказал Тим.
Луиза представила, как льет кофе ему на плешь.
— Я знаю, что это была страшная катастрофа, — чопорно сказала Бриджет. — Бедный Пэдди всю ночь оперировал.
Луиза, понятно, не в счет. А Патрик — святой. Он, заявила Бриджет,
— Обычно он спасает им бедра, — сказала Луиза, и Патрик хохотнул — как будто гавкнул.
В операционной чисто и славно, крови чуть-чуть, пациенты тихие и ведут себя пристойно. Не то что на путях — грязь и тягость, промокла насквозь, видишь оторванные руки-ноги, слушаешь, как люди кричат или того хуже — не кричат. Она держала за руку мужчину, которому прямо на месте ампутировали ногу. Она так и не сняла кольцо с бриллиантом, и грани блестели под мигалками спасателей. Ей не нужно было ехать, но она из полиции, это ее работа.
— А кто занимается расследованием? Железнодорожная полиция? — спросил Тим. Напыщенная бестолочь, можно подумать, понимает, какова процедура.
— Они пришлют заместителя СОРа, — сказала Луиза, не вдаваясь в подробности.
— Старшего офицера по расследованиям, — услужливо подсказал Патрик, когда Тим ответил пустым взглядом. Ну то есть пустее, чем обычно.
— Но ведь теперь есть это… как оно называется… Отделение по расследованиям железнодорожных катастроф?
— Отдел, — вздохнула Луиза. — Оно называется отдел по расследованиям железнодорожных катастроф. Железнодорожная полиция в Шотландии маленькая — она с таким расследованием не справится.
— А поскольку есть погибшие, подключится прокурор, — прибавил Патрик.
— Но почему…
Иисусе Христе в решете. Есть ли предел его занудству?
Луизе плевать, сколько дерьма на нее посыплется, — все лучше, чем общество Бриджет и Тима. Сегодня Патрик вез их в Сент-Эндрюс.[353]
— Я надеюсь, вы не собираетесь играть в гольф? — капризно осведомилась Бриджет.
— Кто его знает, может, и сыграем, — засмеялся Патрик.
С сестрой он был неутомимо добродушен, аж подмигивал весь. Ее это успешно умиротворяло; может, и Луиза научится подмигивать? Что-то не верится.
Патрик коснулся ее руки — тыла ладони костяшками, нежно, будто она больна — вероятно, смертельно.
— Мы подумываем завтра съездить в Гламз.[354] Мы были бы рады, если б ты поехала с нами. Я был бы рад, — тихонько прибавил он. — Я же знаю, ты завтра не работаешь.
— Вообще-то, тут дел навалилось. И я завтра да. Работаю.
— Езжай осторожно, — сказала Луиза, наконец сбегая из-за стола.
— Я всегда езжу осторожно.
— А остальные нет.
До дома Трапперов идти пешком всего ничего, но она поехала.
Если рука сильная, можно, наверное, встать на крыше их с Патриком дома, швырнуть камень — и он приземлится на дорожке к дому Трапперов. Вчера Джоанна Траппер, сегодня Нил Траппер. Два совершенно разных визита по двум разным поводам, но это очень странное совпадение, что с перерывом в два дня нужно зайти и к мужу, и к жене.
Дом Трапперов притих и глядел наружу слепыми окнами. Луиза припарковалась возле «рейнджровера» с черным логотипом, выпендрежного зверюги мистера Траппера — вот это угроза планете, посильнее мексиканской малины.
Когда Нил Траппер открыл на звонок, Луиза предъявила ему полицейское удостоверение, бодро улыбнулась — мол, просыпайтесь, поднимайтесь — и сказала:
— Доброе утро, мистер Траппер.
Нил Траппер был потрепан, хотя до измученного недотягивал. Ясно, чем он привлек Джоанну Траппер. Они как негатив и позитив.
«Ливайсы», старая футболка «Ред Сокс» — волк в волчьей шкуре. Луиза чуяла ночной виски, что еще испарялся из его пор. Весь помятый — и лицо, и одежда, словно только вылез из постели, однако в доме пахло кофе, а на кухонном столе валялись пластиковые папки и бумаги: похоже, Нил Траппер всю ночь сводил бухгалтерию. Может, подсчитывал, хватит ли страховки от пожара на уплату налогов.
Стол — большая старомодная штука, так и ждешь, что викторианская кухарка сейчас будет тесто на нем месить. Бриджет и Тим привезли вчера свадебный подарок — выволокли из багажника хлебопечку.
— Хорошая, — сказала Бриджет, — не из дешевых.
Сколько будет прилично подождать, прежде чем отнести ее в благотворительную лавку? Луиза много в чем сомневалась в этой жизни, но готова поспорить на целый дом, что ляжет в могилу, так и не сотворив ни единой буханки хлеба.
Нил Траппер глянул на удостоверение и сказал:
— Старший детектив-инспектор, — сардонически воздев бровь, словно Луизино звание его развлекло.
Голос у него был сиплый, акцент уроженца Глазго, и все вместе звучало так, точно завтракал он сигаретами. Двадцать лет назад Луизе тоже понравилась бы его угрюмость. А сейчас хотелось просто дать ему в табло. Впрочем, теперь ей каждому встречному хочется дать в табло.
— Ничего, если я зайду на минутку? — спросила она, не выходя из роли — бойкая такая. И переступила порог, не успел он возразить. Полиция — это вам не вампиры, им приглашения не требуется. — Я хочу поговорить с вами о пожаре.
— Уже есть рапорт от пожарных? — спросил он. С облегчением — будто ожидал услышать другое.
— Да. Боюсь, пожар был вызван намеренно.
Нельзя сказать, что он всплеснул руками в потрясении и ужасе. Скорее обреченно. Или равнодушно. Удивительно, как тихо в доме. Ни следа доктора Траппер и ребенка. И девочки. Вот что хорошо в железнодорожной катастрофе — если можно о ней так сказать, хотя так сказать о ней нельзя, — она отменила сенсационные истории об освобождении Эндрю Декера и нынешнем местообитании Джоанны Мейсон. В кухню протрусила собака, обнюхала Луизины туфли и хлопнулась на пол.
— Можно поинтересоваться, где сейчас доктор Траппер? — спросила Луиза.
— Можно поинтересоваться, почему вы интересуетесь? — Вопрос его расстроил. Когда говорили о пожаре, Нил Траппер был спокоен как слон, а как о жене заговорили — аж затрясся. Любопытно. Он нетерпеливо вздохнул: — Уехала в Йоркшир, у нее тетя заболела. При чем тут Джо вообще?
— Ни при чем. Я заходила вчера, она не сказала? Я предупредила ее, что освободили Эндрю Декера.
—
— Да, боюсь, что оно
— Она очень торопилась уехать. Пожалуй, удачно совпало. Раз она в Йоркшире, избежит этого срама.
— Вряд ли для журналистов Йоркшир — запретная зона, — сказала Луиза. — Но, наверное, со следа собьет. — Если, конечно, не набегут тетю искать. — Кровная тетя? По отцу или по матери?
— Это что-то меняет?
Луиза пожала плечами:
— Просто спросила.
— Сестра ее отца, Агнес Баркер. Довольны?
— И вам не хворать. — Луиза ухмыльнулась ему. У него на лбу написано «лжец», он ложью весь увит, как палочка карамельная. — Она что-то говорила насчет уехать ненадолго.
Нил Траппер словно внезапно устал. Показал ей на стул за столом, спросил:
— Кофе? — засыпал зерна в дорогую кофемашину, которая умела делать все — и молоть, и молоко взбивать; если попросить вежливо, наверное, и вырастить кофе сможет.
Пахло так прекрасно, что невозможно сказать «нет», — Луиза скорее руку себе отрежет, чем откажется от утреннего кофе. Эта мысль была не к месту. Перед глазами мелькнула прошедшая ночь — Луиза поднимает с путей руку, в отчаянии ищет владельца. Маленькую руку.
— Куда именно в Йоркшир?
— Она в Хозе, — сказал Нил Траппер.
— Куда входит?
— В Хо-зе. Это в Долинах.
Когда Луиза заходила в прошлый раз, Джоанна ни словом не обмолвилась про тетю (впрочем, с чего бы ей?). Может, он прав, тетина болезнь — счастливый случай, тетя удачно подгадала под
— Итак, — весело сказала Луиза, — знаете ли вы, кому могло прийти в голову сжечь ваше заведение? Может, кто-то зло затаил?
— Я кого только не злил в свое время, — сказал Нил Траппер.
— Вы не могли бы список нам составить?
— Это что, шутка?
— Нет. И нам понадобятся все ваши счета, деловые и личные. И ваши страховые соглашения.
— Вы думаете, я сжег его сам, из-за страховки, — устало сказал он. Сказал, не спросил.
— Так и есть?
— Думаете, я бы признался, если б так и было?
— Сегодня к вам кто-нибудь зайдет с ордером на документы, — сказала Луиза. — Это же вам будет несложно? Документы?
Ей нравилось, когда такие мужики начинали огрызаться, потому что в итоге-то она полицейский, а они нет. Черви, трефы, бубны, пики, ордер. Козыри.
— Нет, — сказал он. — Няма проблем, красота. — Ироническое самоцитирование глезг, какими они были?[355]
Зазвонил телефон, и Нил Траппер уставился на него так, словно телефона в жизни не видел.
— Проблемы, красота? — спросила Луиза.
Он схватил трубку, когда телефон уже переключался на автоответчик, сказал:
— Ничего, если я поговорю? — и, не дождавшись ответа, выбежал с трубкой из комнаты.
Когда он закрывал дверь, Луиза успела разглядеть гостиную за прихожей. Зимняя жимолость и саркококка так и стояли в бело-синем кувшине. Издали они казались мертвыми.
Она взяла кофе, подошла к доске Джоанны Траппер. Доску Луиза уже рассмотрела в прошлый раз, а потом съездила в «Мир офисов» в Хермистон-гейт и купила себе в кухню такую же, но так и не придумала, что бы ей хотелось туда налепить.
На доске Джоанны Траппер висела куча фотографий ребенка и собаки, но лишь один снимок Нила Траппера — с Джоанной Траппер, в отпуске. Оба гораздо моложе и беззаботнее, чем теперь. Была фотография Джоанны Траппер (тогда еще Мейсон) в юности, в спортивном костюме — она грудью прорывает финишную ленту, и другая, где она участвует в Лондонском марафоне, прекрасно выглядит — Луиза бы в таких обстоятельствах выглядела хуже. Еще была фотография Джоанны Траппер, эдинбургской студентки-медички: с торжествующей улыбкой она воздевает кубок, а вокруг люди, и все в одинаковой форме — командной, с аббревиатурой ЭУ-СК. Знакомые буквы, но Луиза не помнила, что они означают. Эдинбургский университет что-то там. Луиза в Эдинбурге получила степень по английскому на четыре года раньше Джоанны Траппер. Курс 1985-го. Целая жизнь прошла. Несколько жизней.
Доска — очень публичный способ записывать свою жизнь. Может, так она уравновешивала сотни образов — своих и своей семьи, — на краткое время заполонивших газеты. Вот моя жизнь, говорила доска, вот я какая. Больше не жертва. А сердце ее, ее тайное «я», где оно хранится? Наверху, в ящике, под замком? Трое детей и мать в черно-белой гамме.
Ну конечно. ЭУ-СК — Эдинбургский университет, Стрелковый клуб. В университете Луиза однажды пошла на свидание (весьма утонченное обозначение того, что произошло) с парнем из ЭУ-СК. Кто бы мог подумать, что когда-то среди студентов-медиков Джоанна Траппер была Энни Оукли.[356] Бегать умеет, стрелять умеет. К следующему разу готова.
Нил Траппер вернулся в кухню потерянный. Кожа нездорово блестит испариной, — может, он алкоголик?
— Еще кофе? — спросил он с покорной гримасой, но затем во внезапном припадке дружелюбия прибавил: — Или желаете малко алкохола?
Вот вам типичный глезга: то угрюмствует, то аж объятья раскрывает. Бодрость эта явно фальшива — он совсем бледен, как бы в обморок не грохнулся. Надо же, как подействовал на человека телефонный звонок.
— Сейчас полдесятого утра, — сказала Луиза, когда Нил Траппер достал из буфета два стакана и бутылку «Лафройга».
— Вот и прекрасно, еще практически ночь, — сказал он, щедро наливая себе на два пальца. Поднял бутылку, посмотрел на Луизу вопросительно. — Давайте разделите с бобылем поправку здоровья.
По дороге к себе Реджи заглянула к мистеру Хуссейну в лавку на углу. Лавку все называли «пакистанской» — с таким, непринужденным расизмом, что выходило почти любовно. Мистер Хуссейн терпеливо объяснял всякому, кто готов был слушать (таких, впрочем, находилось немного), что, вообще-то, он из Бангладеш.
— Мою страну трясет, — как-то раз мрачно сообщил он Реджи.
— Эту тоже потряхивает, — ответила она.
Она подумала про красивого азиата из полиции, — может, он тоже из Бангладеш. У него прекрасная кожа, гладкая, как у ребенка, как у детки доктора Траппер. Надо было доктору Траппер взять Реджи с собой. Реджи присмотрела бы за деткой, а доктор Траппер — за своей так называемой тетей.
— Как ее зовут? — спросила Реджи мистера Траппера.
— Кого зовут? — огрызнулся тот.
— Тетю как зовут?
Мистер Траппер помялся, потом ответил:
— Агнес.
— Тетушка Агнес?
— Да.
— Или тетя Агнес?
— Да какая разница? — спросил мистер Траппер.
— Небось тете есть разница.
Реджи купила местную газету и батончик «марс». Пробивая покупки в кассе, мистер Хуссейн постучал по первой полосе.
— Ужасно, — сказал он.
«Ивнинг ньюс» оторвалась на катастрофе по полной программе. «МЯСОРУБКА!» — вопил заголовок над цветной фотографией вагона, который почти переломило пополам. На латыни мясо, плоть —
Фотография на первой полосе вовсе не передавала того, что было ночью, во тьме, под дождем. По фотографии не скажешь, каково это, когда у тебя все руки липкие от чужой крови, а жизнь человека целым миром обрушивается на твои маленькие плечи.
— Ужасно, — согласилась Реджи.
Когда спасатели наконец явились избавить Реджи от этого бремени, один надел на того человека маску с дыхательным мешком, а второй разодрал на человеке рубашку и прижал ему к груди электроды. Человек дернулся, и в нем снова затикала жизнь. Так похоже на сериал «Скорая помощь», что на правду не похоже вообще.
— Молодец, — сказал Реджи один спасатель.
— Он выживет?
— Ты дала ему шанс, — сказал он, а потом того человека увезли и погрузили в вертолет. И все. Реджи его потеряла.
Она вздохнула, взяла газету и шоколадку.
— Ну, я пойду, мистер X., дел по горло.
— Ничего не забыла? — спросил он.
Мистер Хуссейн всегда дарил Реджи «тик-так». Она не слишком любила «тик-так», но дареному коню и все такое. Он погремел коробочкой, а потом кинул ей, словно мяч в боулинге снизу подавал.
— Спасибо, — сказала Реджи, ловя «тик-так» одной рукой.
— Из нас с тобой получается хорошая команда, — сказал мистер Хуссейн.
— Ну знамо дело.
На той неделе мистер Хуссейн показал ей эдинбургскую газету про недвижимость: там писали, что их район на подъеме.
— Желанное местечко, — мрачно пояснил мистер Хуссейн.
Многоквартирный дом, где жила Реджи, никуда не поднимался и вообще не двигался. Как ни зайдешь, в подъезде вонь, а лестницу никто не моет, кроме Реджи. Дом в тупике, а в глубине тупика набычился заброшенный таможенный склад, у которого окна с черными решетками так грязны, как будто прямиком из Диккенса.
Мистер Хуссейн сказал, ходят слухи, мол, «Теско» снесет склад и построит новое «Метро», но они с Реджи решили, что поверят, когда увидят сами, а дергаться из-за конкуренции мистеру Хуссейну пока нечего.
Дверь в квартиру была отнюдь не красавица. Доктор Траппер говорила, самые красивые двери на свете — во Флоренции, в «Баттистеро» — это крестильня по-итальянски. Доктор Траппер в шестнадцать лет полгода жила в Риме по школьному обмену («Ах,
На двери что-то нарисовано из баллончика — не художества, а как будто мальчишка среди ночи ходил вверх-вниз по лестнице, оставляя за собой дрожащий улиточный след красной краски. К тому же на двери следы, точно об нее точила когти гигантская кошка (откуда взялись — неизвестно), а еще такие вмятины, будто кто-то в ночи ломился с топором (и ломились — Билли искали, знамо дело). Тут ничего нового. Новой была записка, приклеенная к двери жвачкой: «Реджи Дич ты от нас не спрячешся». Без мягкого знака. Она читала записку некоторое время, а потом некоторое время размышляла, почему дверь не заперта. Может, вернулась гигантская кошка. Дверь распахнулась, едва Реджи ее тронула.
Билли, что ли, приходил, бестолочь возмутительная? У него квартира в Инче, но он часто давал адрес в Горги, чтобы сбить людей с толку, и порой наведывался глянуть, не пришло ли чего любопытного по почте. Иногда давал Реджи денег, но она не спрашивала, где он их раздобыл. Уж точно не заработал — как ни понимай «заработок». Деньги она отдавала в жилищно-строительное общество и надеялась, что если они там тихонько полежат, то как-нибудь очистятся от Билли.
Реджи стояла на пороге гостиной и смотрела. Мозгу не сразу удалось переварить то, что видели глаза. Комната была перевернута вверх дном. Ящики из серванта выдернуты, их содержимое на полу, кожаный диван весь порезан, мамулины безделушки раскиданы и разбиты, наперстки и чайнички валяются на ковре. Сочинения и конспекты Реджи вытряхнуты из папок, книги свалены громадной кучей посреди гостиной, словно ждут костра. Куча воняла — похоже на кошачью мочу.
В мамулиной спальне опрокинуты ящики, мамулина одежда на полу, и над ней поработали ножницы или нож. По розовым расшитым простыням размазано что-то похожее на шоколад. Уж явно не шоколад. Пахло точно не шоколадом.
Свою одежду Реджи хранила в прежней спальне — и там то же самое, все вещи расшвыряны. Пахло какой-то мерзостью, и внимательно приглядываться к одежде Реджи не решилась.
В кухне опустошены шкафы, холодильник распахнут, валяются продукты. Приборы разбросаны, чашки-тарелки побиты. Молоко вылито на пол, бутылку томатного соуса жахнули об стену, и на стене расплылась громадная артериально-красная клякса.
В душевой — которая просто чулан в коридоре, выложенный кафелем и с водопроводом, — на стенах из баллончика довольно неумело написали: «Тебе смерт». К горлу подкатила желчь, и Реджи затошнило. «Ты от нас не спрячешся». Каких таких «нас»? Кто эти люди, которые не умеют пользоваться мягким знаком? Наверняка ищут Билли. У Билли много неграмотных знакомых.
Она заскулила, точно раненый зверек. Ее дом, мамулин дом — разрушен. Осквернен. Он, конечно, и был довольно убогий, но больше у Реджи ничего нет.
И тут чья-то рука пихнула ее в спину. Реджи упала в душевой поддон и, забившись, сорвала занавеску. В голове промелькнули малоприятные кадры из «Психоза». Падая, Реджи ударилась головой; захотелось плакать.
Двое. Молодые, быковатые. Один рыжий, один крашеный блондин, все лицо в шрамах от прыщей, как апельсиновая шкурка. Обоих Реджи видит впервые в жизни. У блондина в руке зубчатый нож, которым акулу можно распотрошить. К одному зубцу пристал обрывок мамулиного розового пухового одеяла. Внутри у Реджи все расплавилось. Она боялась, что описается, а может, и того хуже.
Она представила, как мамуля лежит у бассейна в оранжевой лайкре, которая ее совершенно не красит. Реджи не хотела, чтоб ее нашли мертвой неприличной кучей в душевой, в кошмарных тряпках мисс Макдональд. На ней даже трусов нет. В горле неприятно колотился пульс. Что они с ней сделают — убьют? Изнасилуют? То и другое? Хуже? Бывает и хуже, только понадобятся нож и время. Надо что-то делать, сказать что-то. Она читала, что важно говорить с тем, кто на тебя напал, — так он увидит, что ты человек, а не просто объект насилия. Рот пересох, будто Реджи жевала наждак, и складывать слова не получалось. Она хотела сказать: «Не убивайте, я ведь пожить не успела», но вместо этого прошептала:
— Билли здесь нет. Я его сто лет не видела. Правда.
Парни удивленно переглянулись.
— Что еще за Билли? — сказал рыжий. — Мы ищем мужика, которого Реджи зовут.
— Я о нем не слыхала даже. Чесслово.
Невероятно, но они повернулись к двери.
— Мы еще вернемся, — сказал блондин. А другой, морковный, прибавил:
— У нас для тебя подарочек, — выудил из кармана книгу — явно «Классику Лёба» — и швырнул в Реджи как гранату.
Реджи даже не попыталась поймать — ей показалось, книга взорвется в руках, не может быть, что внутри просто безвредные слова. Голос мисс Макдональд произнес в голове: «Слова — мощнейшее наше оружие». Едва ли. Слова не спасут от гигантского скорого, что летит к тебе на всех парах. (
— Асталависта, детка, — сказал Рыжий, и оба ушли.
Идиоты. Идиоты с «Классикой Лёба».
Она подобрала «Лёба» — обложка зеленая, — который подбитой птицей раскинул крылья, приземлившись в поддон. Первый том «Илиады». Это что — послание такое? Она прочла на форзаце поблекшую надпись карандашом: «Мойра Макдональд, Гёртон-колледж, 1971». Странно, что мисс Макдональд была молода. Странно, что она умерла. Еще страннее, что ее пропавший «Лёб» оказался у недругов Билли.
У троянских коней внутри сюрпризы, и в «Илиаде» мисс Макдональд тоже. Реджи перевернула страницу — книгу подвергли бритвенной хирургии, из сердцевины аккуратно вырезали квадрат. Шкатулка. Гроб и могила. Идеальный тайник. Для чего?
Реджи думала, они ушли, но тут блондин внезапно сунул голову в дверь. Реджи заорала.
— Забыл сказать, — сообщил он, рассмеявшись над ее ужасом. — В полицию насчет нашего свиданьица не ходи, а то знаешь что будет? — Он наставил на нее палец, изобразив пистолет. И опять исчез.
Реджи, к собственному потрясению, внезапно извергла утренние тосты в унитаз. Дрожь прошла не сразу; похоже на грипп, но, наверное, просто шок.
Она проковыляла по лестнице — вся в холодном поту, сердце вот-вот из груди выскочит — и опять ворвалась в лавку мистера Хуссейна.
— Порядок? — спросил мистер Хуссейн, и она пробормотала:
— Нет, бардак. — Дурная шутка Билли, из детства еще. Даже тогда он был не смешной.
Рассказать мистеру Хуссейну? И что будет? Он заварит ей сладкого чая в задней комнате, позвонит в полицию, а эти люди вернутся и застрелят ее из воображаемого пистолета? Словами убьют? Они явно из тех, у кого пистолеты настоящие. Точь-в-точь как Билли.
— Побегу, мистер X., а то на автобус опоздаю.
Была бы со мной Сейди, думала Реджи, очень быстро шагая к остановке. Если у тебя большая собака, люди дважды подумают, стоит ли связываться.
— Когда рядом Сейди, перед тобой как будто Красное море расступается, — однажды сказала доктор Траппер, гладя псину по ушам. — Мне с ней всегда безопасно.
А доктору Траппер не хватает безопасности? Почему? Из-за ее
Они что, правда искали Реджи? Перепутали пол (
Штука-то в чем: когда звонил мистер Траппер, Реджи слышала в трубке, как лает Сейди. Доктор Траппер везде брала Сейди с собой — ну, кроме работы; а сейчас почему оставила?
— У ее тети аллергия.
— У тети Агнес?
— Да.
— А доктор Траппер не могла ей таблетку дать? Антигистамины какие-нибудь? Почему она к телефону не подходит, мистер Траппер?
— Реджи, оставь Джо в покое. У нее тяжелый период. Мало того что прошлое преследует, еще и ты по пятам бегаешь. Ясно?
— Но…
— Знаешь что, Реджи? — сказал мистер Траппер.
— Что?
— Хватит уже. У меня и так дел выше крыши.
— Да и у меня, мистер Т. Да и у меня.
Давным-давно, очень-очень давно, когда гораздо моложе был мир, да и Джексон тоже, ему на груди, прямо над сердцем, вытатуировали группу крови. Солдатский фокус, чтобы, если подстрелят или подорвешься, врачи тотчас могли тебя подлатать. Другие солдаты умножали свои чернильные галереи, добавляли женщин, бульдогов, британские флаги и — ну да, «мама», честное слово, — но Джексон никогда не был поклонником искусства татуажа, даже дочери пообещал тысячу фунтов наличными, если та доживет до двадцати одного года, не испытав потребности украсить кожу бабочкой, дельфинчиком или китайским иероглифом «счастье». Сам Джексон ограничился единственным практичным сообщением строчными буквами: «группа крови 1+», и до сего дня оно оставалось лишь поблекшим голубым сувениром из другой жизни. «1+» — прекрасная распространенная кровь, процентов у тридцати пяти населения такая же. Доноров — завались. А доноры, похоже, пригодились — драгоценные унции крови ему поменяли все до одной, спасибо братьям и сестрам по крови, не давшим ему исчезнуть из жизни.
— Мы сначала думали, все, починили вам артерию, а она все течет и течет. Раза с третьего удалось, — сказал ему веселый доктор. — Доктор Брюс, зовите Майком, — сказал он, присаживаясь у Джексона в ногах и лыбясь так, будто они только что познакомились в баре.
Зовите-Майком был слишком молод — не бывает таких врачей. Медсестры-то знают, что у них в больнице ошивается школьник из местной началки?
— Вы уж потрафите ему, — шепнула Джексону в ухо мутная — теперь не такая мутная — медсестра. — Он думает, что взрослый.
— Спасибо, — сказал ему Джексон.
— Нормалек, братан.
Австралийский школьник.
Интерн, «доктор Сэммз — зовите-Чарли» — вылитый Гарри Поттер. Что-то неохота Джексону лечиться у вылитого Гарри Поттера, но в его положении не поспоришь.
— Вас, я вижу, по голове шандарахнуло, — сказал мальчик, который выжил. — Раньше бывало такое?
— Не исключено, — сказал Джексон.
— Ну и зря, — отметил юный волшебник, словно получить по башке Джексон вызвался сам.
— Мутно, — сказал Джексон.
Это теперь было его любимое слово. Когда его дочь училась говорить, ее первым словом было «кот». Так она называла все — уток, коляску, молоко; все, что представляло интерес, было «кот». Однословный мир. Сильно упрощает жизнь, надо бы позвонить, рассказать ей. Джексон позвонит — вот только вспомнит, как ее зовут. И заодно — как зовут его.
Он заснул, а когда проснулся, у постели была другая медсестра.
— Кто я? — спросил он.
Тоже мне, нашелся философ-любитель. Однако вопрос отнюдь не метафизический. Ну правда,
— Вас зовут Эндрю Декер, — ответила она.
— Да? — сказал Джексон. Имя крошечным колокольчиком звякнуло в недрах черной дыры заброшенных воспоминаний, но Джексон не имеет к нему отношения. Он не
— У вас в куртке был бумажник, — сказала медсестра. — В бумажнике права, там ваше имя и адрес. Полиция пытается кого-нибудь по этому адресу найти.
Его локтевая артерия была перебита, что привело к «массивному и стремительному кровотечению», сообщил двойник Поттера. Кровяное давление упало, случился шок. Мозгу не хватало кровоснабжения.
— Переутомление, одышка, озноб? — спросил Майк, австралийский летучий доктор. Вид у него такой, будто медикаментов жрет больше, чем пациенты. — Тошнота, общее замешательство, дезориентация, галлюцинации? Да?
— Я был в белом коридоре.
— Чуток избито.
— Не говорите, пока сами не попробовали, — сказал Джексон.
— Катастрофу вы, по всей вероятности, не вспомните, — сказал летучий доктор. — Скорее всего, в вашей долговременной памяти она не запечатлелась. Однако почти все остальное вернется. Вы же вспомнили, что у вас есть дочь.
Кто-то оказал Джексону первую помощь, спас ему жизнь на месте происшествия. Еще один человек, которого Джексон никогда не сможет отблагодарить.
Пришла женщина из полиции, села в ногах, терпеливо подождала, пока он сфокусирует на ней взгляд. Кто-то съездил по адресу, указанному в водительских правах, и тамошние жильцы сказали, что об «Эндрю Декере» впервые слышат. Старые права, без фотографии, — может, он забыл их продлить, когда переехал?
Джексон взирал на нее без тени мысли.
— Представления не имею.
— Ну, сейчас пока рано, — бодро сказала она. — Кто-нибудь непременно придет и вас узнает.
Очень странно находиться среди последствий катастрофы, о которой ничего не помнишь. Не помнишь, как поезд сошел с рельсов, не помнишь вообще ничего. Чистый лист бумаги, циферблат без стрелок. Теперь он жалел, что клеймил себя так скудно. Надо было вытатуировать имя, звание и номер, не только группу крови.
— Я своей кошке чип вставила, — поделилась медсестра. — На душе теперь легче.
— Я умер, — сказал он новому врачу.
— Ненадолго, — ответила она, будто отмахнулась: мол, вот если бы подольше — это бы произвело на нее впечатление. Доктор Фостер, женщина, которая сообщить свое имя не пожелала.
— Но, технически говоря… — сказал он. Слабость не позволяла спорить.
Она вздохнула так, будто пациенты целыми днями с нею собачатся, живы они или мертвы.
— Да. Технически говоря, умерли, — согласилась она. — Очень ненадолго.
У него началась новая жизнь. Сколько уже недель?
— Да восемнадцать часов, — сказала новая врачиха.
Он успел смотаться в ад и обратно (или, может, в рай и обратно) — и суток не прошло. Ничего себе. А когда его отпустят домой?
— Например, когда вы вспомните, где живете? — предложила доктор Фостер.
— Логично, — сказал Джексон.
Он уснул. Вот чем он занимался. Он спал. Проспал многие годы. Когда проснулся, ему снова рассказали про катастрофу. Медсестра предъявила газету. «МЯСОРУБКА» — писали на первой полосе. Он не помнил, что это такое. Какой-то механизм, но вряд ли автомобильный. Вот автомобили ему нравились. Он Эндрю Декер, который любит автомобили, но ехал поездом в неизвестном направлении. Ни билета, ни телефона, никаких признаков его жизни. Никто не заметил, что он уехал и не вернулся.
— А
— Двадцать часов, — сказала доктор Фостер.
— Я тут подумала, надо с собакой погулять.
— С собакой?
— Сейди.
Говорил мистер Траппер хрипло. Небритый, усталый. (
— Здесь правит, холостяк, — сказал мистер Траппер и хмыкнул. — Кот из дома — псина в пляс.
На большом кухонном столе — две пустые кружки, на одной пятно губной помады, бледно-коралловой, доктор Траппер такой не пользуется. Это тоже правление холостяка?
— Доктор Траппер обычно водит Сейди гулять, — сказала Реджи, — и я подумала, я могу ее выгуливать, пока доктор Траппер у тети. У тети Агнес.
Мистер Траппер тер щетину на подбородке, словно ему не удавалось припомнить, кто Реджи такая. А вот Сейди вспомнила без проблем — она возникла подле мистера Траппера и, увидев Реджи, завиляла хвостом, хоть и не слишком бодро.
— Вы говорили с доктором Траппер после ее отъезда?
— Конечно говорил.
— Как вы с ней говорили?
— В смысле — как? — нахмурился мистер Траппер. — По телефону, естественно.
— По ее мобильному?
— Да. По ее мобильному.
— Но я звонила доктору Траппер
— Ну, она, вероятно, очень занята.
— С тетей?
— Да, с тетей.
— С тетей
— Да и да. Реджи, я с ней говорил. У нее все хорошо. Она не хочет, чтоб ее беспокоили.
— Беспокоили?
— Что у тебя на лбу? — сменил тему мистер Траппер. — Смотреть страшно.
Реджи опасливо пощупала синяк — привет от душевого поддона.
— Не смотрела, куда шла, — сказала она.
Сейди нетерпеливо заскулила. Она услышала слово «гулять», но с тех пор прозвучало много разных слов, а ничего не произошло.
— У вас же наверняка нет времени гулять с Сейди, — сказала Реджи. — Дел полно и все такое.
Мистер Траппер посмотрел на собаку, будто ждал, что она ответит за него, и пожал плечами:
— Ага, ладно, хорошо, тогда давай. — Что даже для глезги несколько перебор, если хочешь сказать просто «да».
— Можно мне телефон тети доктора Траппер?
— Нет.
— Почему? — спросила Реджи.
— Потому что тете нужен отдых и покой.
— Можно сумку оставить?
— Сумку? — переспросил мистер Траппер, будто не видел громадную сумку «Топ-Шоп», которую Реджи приволокла с собой.
Она села в автобус до центра, а там подоила свой счет в «Топ-Шопе». Из квартиры в Горги она бежала в чем была (в одежде мисс Макдональд, как это ни прискорбно) и не собиралась возвращаться за одеждой, которая лежала грудой в спальне и подозрительно пахла. Реджи вообще не собиралась туда возвращаться. Жалко только, что погублены книги и конспекты к экзаменам.
В «Топ-Шопе» она купила две пары джинсов, две футболки, два свитера, шесть пар трусов и носков, два бюстгальтера, пару кроссовок, куртку, шарф, шапку и перчатки. («Расчетливая нагота — это не для нас», — смеялась доктор Траппер, глядя, как Реджи, собираясь домой, натягивает зимнюю одежду слой за слоем.) Реджи никогда не покупала столько тряпок сразу — разве только они с мамулей пытались по списку невероятной длины закупать форму для уродской шикарной школы. В «Топ-Шопе» как будто собираешь приданое новорожденному или невесте — приятно старомодное слово, приданое, обозначает начало новой жизни. Шансов, впрочем, мало.
В примерочной «Топ-Шопа» Реджи надела все новое, а шмотки мисс Макдональд выкинула на улице в контейнер для строительного мусора. Жестоко. Мисс Макдональд тихонько лежала в морге, никому не нужная, как и ее одежда.
Реджи доехала на автобусе до больницы, представилась в регистратуре (снова спросила о Джексоне Броуди, но о нем по-прежнему не было записей), а потом очень любезная молодая полька («из Гданьска») забрала ее и отвела туда, где на мисс Макдональд можно было посмотреть через стекло. Комната с видом.[358] Как будто живая картина или спектакль в очень камерном театре. Мисс Макдональд открыли лицо, и Реджи сказала:
— Да, это она.
Лицо в синяках, распухшее, но не так страшно, как Реджи опасалась. Лучше не думать, в каком состоянии мисс Макдональд под простыней. Вряд ли целая.
Наверное, старую учительницу и ее синий «саксо» криминалисты будут исследовать вдоль и поперек. Ночью сержант Уайзмен записал номер мобильника Реджи, сказал, что с ней свяжутся, когда тело «выпустят». Реджи хотела было ответить, что она тут ни при чем, но это невежливо — обстоятельства не располагают, мясорубка и все такое. Ну и вообще, ей всего шестнадцать. Формально, может, и взрослая, но по сути ребенок. Нельзя на человека, который еще почти ребенок, сваливать ответственность за мертвое тело. Правда ведь?
В жизни Реджи это было уже третье мертвое тело. Мисс Макдональд, мамуля и давешний солдат. Если считать Банджо — четвертое. Многовато впечатлений для ее возраста.
Она опознала труп, ее квартиру разгромили, ей угрожали злобные придурки, а еще даже обедать не пора. Реджи надеялась, что остаток дня выдастся поспокойнее.
— Нет, — сказал мистер Траппер.
— Что — нет?
— Нет, сумку оставить нельзя. Мне надо уйти.
— У меня есть ключ.
— Ну конечно. — Мистер Траппер вздохнул, будто, невыносимо страдая, признавал поражение в затянувшемся споре. — Ладно. Давай сумку, я принесу поводок.
Он взял сумку и бесцеремонно уронил на пол возле раковины, потом отцепил поводок за дверью и отдал Реджи. Сейди в восторге проскакала мимо, словно ее из тюрьмы выпустили.
— А кстати, мистер Т., — храбро сказала Реджи (
— М-да? — сказал мистер Траппер. Улыбнулся ей — обаятельная улыбка, сразу чувствуется, что ты особенная, — вынул бумажник из заднего кармана джинсов и, не считая, отщипнул тонкую стопочку банкнот. — Все сразу не трать, — хохотнул он, точно карманные деньги вручал, а не плату за прекрасную работу. — Оставь чуток одежды в магазине, договорились?
— Очень смешно, мистер Т. Спасибо.
Без толку говорить, что шопогольный припадок случился у Реджи потому, что два клоуна уничтожили ее дом и одежду. Трапперы в таком мире не живут. Да и Реджи в нем жить не хотела.
Когда мистер Траппер ушел в дом и захлопнул дверь, Реджи пересчитала деньги. Вдвое меньше, чем платила доктор Траппер.
У Сейди в гараже стояла корзина с игрушками — мячи, резиновые кости и кольца и еще старый плюшевый медведь.
— Пойдем, Сейди, возьмем тебе мячик, — сказала Реджи, и от радости при слове «мячик» Сейди тихонько гавкнула.
Раньше гараж запирали, но потом потерялся ключ, а заказать новый никто не собрался. В худшем случае, говорила доктор Траппер, ее машину украдут, а она же застрахована, так что какая разница? Мистер Траппер сказал, что это опрометчиво, а доктор Траппер ответила: «Тогда за новым ключом идешь ты». Вот и все их споры. Мистер Траппер не знал о запасных ключах от машины, которые доктор Траппер хранила в гараже на полке за банкой с краской («Дымчатый жемчуг», которым покрасили прихожую), потому что, если б знал, говорила доктор Траппер, вообще бы «с катушек слетел».
Гараж был маленький — дом строили во времена, когда у людей обычно не было машин, тем более двух, — его впихнули сбоку позже, отделив от дома узким проходом. Большой «рейнджровер» мистера Траппера в гараж даже не влезал, и тот служил уютной норой «тойоте-приус» доктора Траппер. Реджи протиснулась мимо машины к корзине и достала любимую игрушку Сейди, старый красный резиновый мяч, такой пожеванный, что прыгал уже из последних сил.
— Ну пойдем, старушка, — сказала Реджи собаке, захлопнув дверь гаража.
Так всегда говорила доктор Траппер, когда они шли гулять. Очень странно отвечать за Сейди. Ни доктора Траппер, ни мистера Траппера, ни детки. Если вдуматься, Реджи еще никогда не оставалась с собакой одна. Они протиснулись через дыру в изгороди и вышли прямиком на поле, где сегодня паслись три лошади — стояли довольно окаменело, будто ждали, когда же что-нибудь произойдет. Реджи кинула мячик и побежала по полю вместе с Сейди, потому что Сейди больше всего любила играть так.
Штука-то в чем. Доктор Траппер ночью уехала в Хоз.
Когда они вернулись, дом был заперт, а мистер Траппер исчез. Посреди кухонного стола, чтоб Реджи точно заметила, лежала записка: «Дорогая Реджи, я совсем забыл: Джо сказала, может быть, ты захочешь взять нашу общую подругу к себе — присмотреть за ней, пока Джо не вернется. Наверняка у тебя сейчас больше свободного времени, чем у меня. Спасибо, Нил». Реджи не сразу поняла, что речь идет о собаке. На бумаге мистер Траппер был совсем другой — по крайней мере, многословнее. О деньгах на собачий корм, отметила Реджи, он не упомянул.
Ведь вот в чем штука-то. Вернувшись с пробежки по полю, Реджи поднялась в спальню доктора Траппер — и мистера Траппера тоже, знамо дело, — ни за чем, просто оказаться там, посмотреть, побыть ближе к доктору Траппер. Понимала, что не стоит, но она же ничего плохого не хотела.
Доктор Траппер не возражала бы, — правда, мистер Траппер возражал бы очень сильно.
Постель не заправлена — у мистера Траппера «правит холостяк». В остальном довольно опрятно, хотя не так, как при докторе Траппер. Сейди крутилась по комнате, нюхала все подряд, точно ищейка, — простыни, ковер, пакет из химчистки, который доктор Траппер принесла вчера домой, — сейчас он висел на спинке стула. Реджи вынула почищенный костюм из полиэтиленового савана и повесила в гардероб к другим костюмам доктора Траппер. Большой гардероб, целая гардеробная, в него войти можно; одна сторона доктора Траппер, другая — мистера Траппера. Вся одежда на стороне доктора Траппер слабо пахла ее духами. На туалетном столике гладкий синий флакон, старомодная щетка для волос, сзади посеребренная, запасной ингалятор и фотография детки, на которой ему всего несколько дней и он будто ждет, когда же его надуют, как воздушный шарик. Реджи смочила духами запястья. «Je Reviens». Обещание. Или угроза. Асталависта, детка. Скоро вернусь.
А где третий костюм? У того, что уже в гардеробе, после химчистки на воротнике до сих пор розовая бирка на английской булавке — значит, не хватает того, который доктор Траппер надевала вчера. И нигде его нет. Она что, уехала в Йоркшир к своей таинственной больной тете, не переодевшись? Совсем не похоже на доктора Траппер, которая всегда переодевалась, едва входила в дом после работы, сбрасывала туфли, вешала костюм и натягивала что-нибудь простое — обычно джинсы. «Вот теперь это снова я», — порой говорила она, словно костюм — личина.
На ковре перед комодом — черные лодочки доктора Траппер, одна стоит, другая упала, точно доктор Траппер только что из них вышла. Сейди нервно обнюхала обе, будто ее вот-вот пустят по следу. Рядом с туфлями — снятые колготки мятой кучкой на полу, бледные и пустые, как сброшенная змеиная кожа.
Странно заглядывать в этот гардероб — немножко похоже на то, как Реджи смотрела на мамулину одежду в шкафу или на одежду мисс Макдональд в контейнере. На Сейди, видимо, подействовало так же: она легла на пол возле туфель и печально заскулила. Реджи хотела услышать голос доктора Траппер, услышать, как та говорит: «Я скоро вернусь, Реджи, не переживай». Реджи точно знала: если позвонить, доктора Траппер это вовсе не «побеспокоит». Она снова набрала номер, но, едва раздались гудки, к дому подъехала машина. Сейди навострила уши, вскочила, напружинилась. Реджи глянула в окно — ну да, «рейнджровер».
— Сахар, — сказала она собаке.
На одно безумное мгновенье она задумалась, не нырнуть ли в гардероб, но в фильмах ужасов это ничем хорошим не заканчивается. Тебя либо находят и убивают, либо из-за реечных дверей своего убежища ты наблюдаешь нечто страшное.
Штука-то в чем — набрав номер доктора Траппер (
— Ты
— В туалет ходила, — беспечно сказала она; телефон перестал звонить через секунду после того, как ворвался мистер Траппер.
— У тебя что, дома нет? — спросил он.
— Еще б не было. — И прошагала мимо него наружу.
Сейди помчалась вперед, втягивая носом знакомые запахи на кромке дорожки, точно пылесос. У ворот Реджи свистнула, и собака потрусила к ней, крутя хвостом, — так она радовалась, когда находила сокровище. У нее что-то было в пасти — Сейди положила это что-то к ногам Реджи и послушно села, ожидая похвалы.
Когда Реджи увидела, что принесла собака, у нее чуть не остановилось сердце.
Деткин талисман, квадрат мшистого одеяла, явно втоптанный в грязь. Реджи подобрала его и оглядела: на ткани было пятно, пятно отнюдь не томатного соуса и не красного вина — пятно крови. Реджи теперь узнавала кровь. Она за всю жизнь не видала столько крови, сколько выдалось за последние двадцать четыре часа.
Поликлиника доктора Траппер был в Либертоне, и Реджи пошла пешком — неизвестно, как Сейди, которая никогда не ездила в автобусе, перенесет толкотню и ноги, которые ходят по ногам. Реджи и сама-то с трудом их выносила. Она съела «марс» и отдала бы огрызок Сейди, но доктор Траппер говорила, шоколад собакам вреден. Нужно добыть собачьих галет — главное, без сахара, доктор Траппер не кормит Сейди сахаром («Надо следить за старушкиными зубами»). Реджи купила пару банок корма в «Авеню» на Блэкфорд-авеню, и они уже оттягивали ей плечо. Все время приходилось менять местами свою сумку и сумку из «Топ-Шопа». Как верблюд, право слово. Мамуля вечно таскала тяжелые сумки — они никогда не могли позволить себе машину, — и говорила, что ее гены соединили с ослиными путем сплайсинга. Нет, не говорила она такого — мамуля не сказала бы «сплайсинг», она, пожалуй, и «гены» не сказала бы. Как же она говорила? Мамуля бледнела, отступала во тьму, куда Реджи последовать за ней не сможет. «Выведена из ослов» — вот как. Так?
В конце концов Реджи совсем вымоталась, и остаток пути они ехали на автобусе. Для пассажира-новичка Сейди вела себя довольно прилично.
Поликлиника была большая, современная, одноэтажная, собаку оставить негде, поэтому Реджи очень властно сказала: «Сидеть!» и «Жди!» — таким тоном она говорила детке: «Нет!» — если он на всех парах устремлялся к смертоносной виноградине или монете. Когда Сейди была щенком, доктор Траппер водила ее к дрессировщику, и Сейди была лучшей выпускницей в группе. («Собачья школа», — называла это доктор Траппер. Прекрасно.) В доказательство таких успехов у Сейди даже был красный бантик, со временем пообтрепавшийся, — доктор Траппер приколола его на пробковую доску в кухне. Сейди была довольно умная собака, умела всякое: «сидеть», «ждать», ходить рядом, как на выставке «Крафтс».[359] «Моя победительница шоу»,[360] — любовно говорила доктор Траппер. Еще Сейди умела, как выражалась ее хозяйка, «фокусы для публики» — кататься, прикидываться мертвой, подавать лапу, — и большая лапа в руке была неожиданно мягкой и тяжелой.
Сейди послушно присела на землю перед большими стеклянными дверьми, а Реджи вошла и отыскала регистратуру, где женщина так смотрела в монитор своего компьютера, будто вот-вот пальнет в него из кольта. Даже не взглянув на Реджи, она подняла руку — дескать, подождите. Может, дальше она велит «сидеть» и «ждать». В конце концов регистраторша оторвала глаза от экрана и, высокомерно оглядев Реджи, сказала:
— Да?
Больно думать, что у доктора Траппер на работе есть такие недружелюбные люди.
— Я знаю, что доктор Траппер уехала, — сказала Реджи. — Я хотела спросить, когда она вернется.
— Боюсь, не могу вам сказать.
— Потому что это конфиденциальная информация?
— Потому что я не знаю. Вы хотите к ней записаться?
— Нет.
— Я могу записать вас к другому врачу.
— Нет-нет, спасибо. Вы не знаете случайно, почему она уехала? — с надеждой спросила Реджи.
— Нет, не могу вам сказать.
— Потому что это конфиденциальная информация?
— Да.
— Еще один вопрос, — сказала Реджи. — Она сама позвонила или мистер Траппер?
— Вы вообще
Маленькая мисс Никто. Сестра презренного Билли. Осиротевшая в шторм. Полли Флиндерс, крошка, сидит средь головешек. Ничего такого Реджи, конечно, не сказала. Ответила только:
— Ну, до свидания, — и понадеялась, что свидания не будет.
По пути к выходу, шагая мимо бесконечных плакатов, призывающих дважды в день чистить зубы, съедать пять фруктов и опасаться хламидий, Реджи столкнулась с акушеркой, приписанной к поликлинике. С Шейлой, подругой доктора Траппер.
Как-то под вечер в августе доктор Траппер привела ее домой и сказала:
— Шейла, это знаменитая Реджи, моя система жизнеобеспечения.
А потом Шейла и доктор Траппер сидели в саду, детка ползал по траве («Как он вырос, Джо, это же невероятно»), и они пили ликер «Пиммз», хотя доктор Траппер сказала:
— Господи, Шейла, я же его еще кормлю, — но обе смеялись, а Шейла сказала:
— Это ничего. Доверься мне — я акушерка.[361] — И они засмеялись громче.
Они и Реджи звали, но Реджи решила, что кому-то надо быть трезвым — мало ли, вдруг они напьются, а тут детка, но доктор Траппер, конечно, не такая, она тянула один стакан, пока день не дотянул до сумерек, а потом домой приехал мистер Траппер и спросил: «Как, Реджи, ты еще здесь?»
Женщины смутились, увидев, как мистер Траппер шагает по газону с банкой пива в руке, будто прилетел с другой планеты и крушение потерпел, но потом он сказал:
— Можно к вам? — И доктор Траппер сказала:
— Ты опоздал к началу, мы тут уже пьяные в стельку. — Что была неправда, и мистер Траппер сказал:
— Я и вижу — явни пияницы.
И все трое засмеялись, а Реджи вышла, забрала детку с газона и уложила его в постель с бутылочкой — у доктора Траппер в морозилке хранился запас сцеженного. Реджи однажды видела, как мистер Траппер вынул бутылку «Столичной» из морозилки и нахмурился, увидев бутылочки замороженного грудного молока.
— Разница между мужчиной и женщиной, — засмеялся он, заметив, что Реджи наблюдает. — По содержимому холодильников их узнаете их.[362]
— Реджи, правильно? — сказала Шейла. Ткнула себя в грудь. — Я Шейла, подруга Джо. Шейла Хейз.
— Да, знаю, я помню. Здравствуйте.
— Привет. Ты Джо ищешь? По-моему, ее сегодня нет. Во всяком случае, я ее не видела.
— Она уехала к больной тете в Йоркшир.
— Правда? Ни слова не сказала. Это многое объясняет. Мы вчера вечером собирались в «Дженнерс», к Рождеству готовиться, а она не появилась, и это совсем не похоже на Джо.
— А когда вы ей позвонили, никто не подошел? — рискнула Реджи.
— Да, и это странно. Телефон — ее…
— Связь с миром? — подсказала Реджи.
— Но с другой стороны, — сказала Шейла, — болезнь родных — это многое объясняет. Тетя?
— Да.
— Она и не говорила, что у нее есть тетя. Реджи, ты как? Нормально?
— Ну знамо дело. Спасибо.
Он грезил. Он шел по пустынной сельской дороге вслед за женщиной. Той женщиной, что гуляла в Долинах. Она все гуляет. «Эй!» — закричал он, и она обернулась. У нее не было лица — вместо него пустой овал, как тарелка. Джексон со страху чуть не помер. И проснулся.
— Может, чайку? — спросила медсестра.
Медсестра (с лицом) ставила перед ним на поднос чашку с блюдцем. И он все вспомнил. Катастрофу не помнил, как на поезде ехал — не помнил, а последнее, что помнил, — как отыскал затерянное шоссе, как стоял у съезда на А1, искал просвет в потоке машин.
Но он знал, кто он, — имя, историю, все знал.
— Меня зовут Джексон Броуди, — сказал он медсестре. — Я вспомнил.
— Джексон Броуди? Вы уверены?
— Абсолютно.
— Где я? — спросил Джексон.
— В Королевском лазарете Эдинбурга, — сказала медсестра.
— Эдинбурга? Эдинбурга в Шотландии?
Ну ты подумай — прямо турист американский.
— Да, Эдинбурга в Шотландии, — подтвердила она. Какого лешего он забыл в Эдинбурге? Эдинбург — сцена величайших его поражений в жизни и в любви. Почему он в Эдинбурге?
— Я в Лондон ехал, — сказал он.
— Значит, поехали не туда, — засмеялась она. — Не повезло.
Пусть он не знает, откуда приехал, но знает, куда направлялся. Направлялся он домой.
Эдинбург. Луиза в Эдинбурге. Внезапно накатила паника. Его никто не искал. Может, это значит, что он не один был в поезде, может, Тесса села в Норталлертоне, а он не помнит? А теперь она где-то в больнице? Или того хуже?
Джексон подскочил в постели и схватил медсестру за локоть.
— Моя жена, — сказал он. — Где моя жена?
Луиза не разделила с Нилом Траппером утренний виски, хотя целебный вкус «Лафройга» ценила как никто. Если надо (а иногда надо), она могла перепить большинство мужиков, но у нее имелись правила. Она больше не пила, если предстояло сесть за руль, и никогда не пила при исполнении — позор, если на работе учуют. В девять утра пьют одни алкоголики. (Ее мать. Изо дня в день.) Она купила двойной эспрессо в уличном киоске и вернулась в отдел, где в своем одиночном заключении в сотый раз прочла все сообщения о появлениях Дэвида Нидлера.
Из дела ушла жизнь — Луиза чувствовала, как оно остывает с каждым днем, ускользает. Когда-то — новость дня, а теперь как будто никогда и не было, и уже казалось, что оно станет неизбывным лимбом для всех причастных — такие дела удручают полицейских десятилетиями. Луиза взяла эту до крайности негативную мысль, сунула под воду и держала, пока та не обмякла; затем Луиза подняла крышку проржавевшего сундука на дне морском и бросила мысль туда.
Дэвида Нидлера вообще никто не встречал, пока дело не отволокли в «Полицейский надзор».[364] После этого в отдел принялись без конца звонить люди, якобы видевшие Нидлера повсюду, от Бангора до Богнора, но ни одно сообщение не подтвердилось. Нидлер исчез с радаров. Не пользовался кредиткой, никому не предъявлял паспорт. Машину его нашли у обочины возле Флэмборо-хед, но Луиза считала, что тут постарался человек, который полагает себя умнее полиции. Удивительно, что на боку машины он не написал крупными черными буквами: «Подсказка». Луизе не верилось, что Нидлер покончил с собой, — он не из таких, ему самомнение не позволит.
— Гитлер покончил с собой, — заметила Карен Уорнер. — Вот уж у кого было самомнение. — Она стояла перед Луизиным столом и жевала сэндвич с креветками из «Марка и Спенсера» — от одного вида этого сэндвича Луизу затошнило.
— А Наполеон нет, — сказала она. — И Сталин нет, и Пол Пот, Иди Амин, Чингисхан, Александр Македонский, Цезарь. Гитлер тут исключение.
— Не с той ноги встала? — спросила Карен.
— Да нет.
— Да явно.
Живот у Карен был огромен. Кажется, Луиза такой огромной не была — Арчи родился крохотный, почти недоношенный, Луиза винила себя, она курила весь первый триместр, она же понятия не имела, что беременна. В глубине ее души, в сумрачном лабиринте ее сердца таилась невероятно пристойная личность — ждала, когда ее наконец выпустят. Вот и Патрик, наверное, ждет. Терпеливый Патрик, рассчитывает, что она исправится. После дождичка в четверг, голубчик.
Карен права: Луиза сегодня особенно раздражительна. Кофе на время притупил злость, но уже подкатывала головная боль, словно мара с моря против течения Форта.
— Хотела отчитаться о женщине, которая видела, как Дэвид Нидлер сидит на парапете в Арброте и «ест рыбу с картошкой», — сказала Карен.
— И?..
— Тейсайдская полиция сомневается, — сказала Карен с набитым ртом. — Больше никто Нидлера не вспомнил, а женщина посмотрела на фотографию и теперь тоже не уверена.
— Он залег на дно, — сказала Луиза. — Такие не едят картошку в Арброте.
Дэвид Нидлер умный, коварный и к тому же англичанин — скорее всего, рванул к шотландской границе. И на юге у него до сих пор полно корешей, есть кому помочь, — они, конечно, всё отрицают напрочь, но у нескольких кошельки толстые, Нидлер вполне мог бы слинять за рубеж. Впрочем, Луиза считала, что он где-то в Великобритании — обычный мужик, чей-то сосед. Может, уже другую женщину обхаживает.
Она взяла фотографию из дела — на нее посмотрело это заурядное лицо. Элисон Нидлер не нашла фотографий последних лет, на которых Нидлер один (фотографии — воспоминания; может, никто не хотел его помнить), пришлось взять эту и увеличить. На оригинальном снимке была вся семья в парижском «Диснейленде» — трое детей и жена столпились вокруг Нидлера, улыбаются, как будто у них конкурс на самого счастливого. («Жуткий день, — мрачно сказала Элисон. — Он опять был не в настроении».) Луиза вспомнила черно-белую фотографию у Джоанны Траппер — тридцать лет назад люди застыли в мгновении, которому не повториться.
В кабинет, размахивая листом бумаги, точно флажком, вошел Маркус. Заметил фотографию:
— Есть вести о лорде Лукане?
Имя лорда Лукана помнили все, но едва ли кто помнил Сандру Риветт, няньку, которую он забил до смерти.[365] Не тот человек не в том месте не в то время. Как Габриэлла Мейсон и ее дети, из коллективной памяти тоже почти исчезнувшие. Кто назовет хоть одну жертву Йоркширского Потрошителя? А Уэстов?[366] Забытые мертвецы. Жертвы тускнели, убийцы жили в памяти, и одна лишь полиция хранила негасимый огонь, передавала из поколения в поколение.
— Как звали няньку, которую он убил? — спросила Луиза. Да начнется катехизис.
— Не знаю, — признал Маркус.
— Сандра Риветт, — сказала Карен.
— У нее память как у слона, — сказала Луиза Маркусу.
— И вынашиваю я слоненка, — прибавила Карен. — Скорей бы уже вылезал, засранец.
— Когда вылезет, тебе придется бросить ругаться, — сказала Луиза.
— Ты бросила?
— Нет.
— А называется — ролевая модель.
— Я? Тогда у тебя проблемы.
— Босс? — сказал Маркус, протягивая ей бумагу. — Нашему мистеру Трапперу в последнее время не фартило. Оказалось, за пару недель до пожара на менеджера зала на Брэд-стрит напали, когда он подсчитывал выручку, а в прошлую субботу вечером в другом зале вставляли оконное стекло. Плюс одного шофера выволокли из такси у бара «Подножие тропы» и избили, а другой машине расколошматили окна, когда она забирала пассажира в Ливингстоне…
— В Ливингстоне? — насторожилась Луиза.
— Все нормально, босс, наша Мадонна тут ни при чем.
Луиза не помнила, когда и почему Маркус стал называть Элисон Нидлер Мадонной, но всякий раз ее передергивало. Ливингстонская Мадонна. Мадонна Скорбящая.
Живот Карен явственно просвечивал сквозь тонкий трикотажный топ. Выпирающий пупок — точно дверной звонок умоляет, чтоб нажали. Когда ребенок шевелился, живот пульсировал, как у Сигурни Уивер в «Чужом». Луиза помнила это странное трепыханье — дитя внутри кувыркается, зависимое и независимое одновременно, вечная материнская диалектика. Нога, маленькая ножка, крохотулечная махонькая ножка пнула изнутри тонкую барабанную кожу из плоти и трикотажа. Что не способствовало излечению Луизы от тошноты.
— Ну? — сказала Луиза. — У человека плохая карма или кто-то ему намекает? Забирай его назад, кстати, он ничего не говорит, но, судя по виду, забот у него полон рот.
В дверь просунул голову детектив-инспектор Сэнди Мэтисон — человек, чьи способности, если спросите Луизу, не успевали за его карьерным ростом. Если б у таких полицейских было собирательное прозвище, их наверняка звали бы «метелками».
— Звонили из МПЗА насчет Декера.
— Что насчет Декера?
— Он исчез.
Черный ворон против солнца, темнота, живот свело. Настоящая физическая боль, — вероятно, виновата банка яичного майонеза, которую только что достала Карен Уорнер; теперь она копалась в банке ложкой. Эта женщина пяти минут не способна прожить без еды. Омерзительной, как правило, еды.
— Патрульная машина в Донкастере съездила утром его проверить — глянуть, на месте ли он.
— И его не было?
— Мать сказала, в среду около пяти ушел и больше не возвращался.
— Он знал, что журналисты пронюхали, — сказала Луиза. — Может, сбежать хотел.
Опять это слово. Что там Джоанна Траппер говорила?
— Ну, зато в газеты еще день-два не попадет — все катастрофой забито, — сказал Сэнди.
— Нет бедствия без добра, а, Сэнди? — ответила Карен. — Журналюги скоро опять по следу пустятся. На сколько газетам хватит катастрофы — дня на три максимум? Но он же в Англии. Не наша проблема. МПЗА прислала фотографию, — прибавила она и положила портрет перед Луизой.
Декер совсем не походил на того юнца, что взирал с газетных страниц тридцать лет назад (Луиза искала призрака в Сети). Да он и стал другим. Между тем портретом и этим — целая жизнь коту под хвост.
По дороге с совещания Группы управления и координации в Сент-Леонарде Луиза сообразила, что умирает с голоду, заехала на стоянку торгового центра и купила в «Сейнсбери» исполинскую шоколадку. Шоколад она не любила, но эту съела целиком, едва села в машину, а потом в отделе пришлось извергнуть весь шоколад в унитаз. Поделом тебе — что, диабетическую кому хотела заработать?
Когда Луиза выходила из туалета, зазвонил телефон.
— Реджи Дич, — сказал голос.
Имя знакомое, откуда Луиза его знает — вопрос. Девочка лопотала сто тысяч слов в минуту, и Луиза не поспевала. Общий смысл — «что-то случилось с доктором Траппер».
— С
Как выяснилось, малка девчушка и большая собака. Собака доктора Траппер. Псина завиляла Луизе хвостом, и Луизе это, как ни смешно, польстило. Может, пустоту между нею и Патриком, ту пустоту, которую он хотел заполнить ребенком, заполнит собака? То есть между ними пустота? Это хорошо? Или плохо?
Чтобы встретиться с девочкой, Луиза вернулась в город. Собаку они оставили в Луизиной машине на заднем сиденье, а сами пошли пить кофе в «Старбакс» на Джордж-стрит. «Старбакс» Луиза ненавидела. Все равно что американские доллары пить.
— Кто-то же должен платить жестоким капиталистам, — сказала она девочке, покупая латте и шоколадный маффин. — Иногда должны платить мы с тобой. Вот сегодня, например.
— Уй, — ответила девочка, — да мы много такого делаем, чего не стоило бы.
На лбу у нее красовался ужасный синяк — она сочинила какую-то историю, но Луиза видела, что девчонку, похоже, ударили. Реджи Дич, нянька Джоанны Траппер, как Сандра Риветт, — нет, не нянька, «мамина помощница». Мамин маленький помощник.[367] После рождения Арчи Луиза пила валиум. «Слегка шок пригасить», — сказал ей терапевт. Мужик толкал пациентам колеса, раздавал транквилизаторы, как конфетки. Невозможно представить, чтобы Джоанна Траппер так делала. Грудью Луиза не кормила — молоко шло плохо и через неделю кончилось. («Стресс», — равнодушно пояснил терапевт.) Луизиного сына бутылочка утешала успешнее, чем материнская грудь.
Через неделю Луиза бросила пить валиум — совсем от него отупела, боялась уронить ребенка, потерять где-нибудь, а то и вообще забыть, что родила.
А Реджи не рановато следить за чужим ребенком? Сама ведь едва из колыбели. Ровесница Арчи. Луиза представила, как Арчи отвечает за младенца, — брр, мороз по коже.
— Смотрите, смотрите, что Сейди у доктора Траппер в саду нашла, — сказала девочка, сунув Луизе в руку загаженную зеленую тряпку.
— Сейди?
— Собака.
—
— Это деткино одеяло, его талисман, — сказала Реджи. — Детка без него никуда. Доктор Траппер ни за что бы не оставила талисман дома. Я его нашла в саду.
— Не обязательно.
У Арчи было нечто похожее, кусок яично-желтого плюша, который родился наручной куклой, уткой, а потом нитки порвались, и утка лишилась головы. Арчи заснуть без него не мог — Луиза помнила, как яростно он сжимал этот плюш в кулачке, будто за жизнь цеплялся. Пальцы разжимались только во сне. Спал Арчи как убитый. Луиза в ночи прокрадывалась в комнату, чтобы подстричь ему ногти на ногах, вытащить занозы, помазать порезы и ссадины — техобслуживание ребенка, которое днем сопровождалось отчаянным визгом. Арчи скорее расстался бы с Луизой, чем с желтым плюшем.
Она протянула тряпку девочке и сказала:
— Вещи теряются.
Случаются трагедии. Разливается молоко. Банальности льются рекой.
— Мистер Траппер говорит, доктор Траппер села в машину и уехала на юг, — продолжала Реджи, — но ее машина в гараже. Она вечером приехала домой — все в порядке было с машиной. Она уехала, но не сказала мне, что уезжает, а это
— Не забывай дышать, — посоветовала Луиза.
— Она исчезла, — сказал девочка. — Я думаю, ее кто-то
— Никто ее не похищал.
— Или мистер Траппер что-то с ней сделал.
— Что сделал?
—
Луиза вздохнула про себя. Еще одна. Воображение зашкаливает, пришла идея в голову — пиши пропало, девочку несет. Романтичная девица, наверняка фантазерка. Кэтрин Морланд из «Нортенгерского аббатства».[368] Реджи Дич из тех, кто повсюду отыскивает что-нибудь занимательное. Учится на героиню — Кэтрин Морланд первые шестнадцать лет жизни на это потратила, и Луиза не удивится, если Реджи Дич занималась тем же.
— Так вышло, что сегодня утром я была в доме доктора Траппер, — сказала Луиза. — Я приходила к мистеру Трапперу по совершенно другому делу.
— Странное совпадение.
— И только, — отрезала Луиза. — Совпадение. Мистер Траппер сказал мне, что его жена уехала к тете, которая неважно себя чувствует.
— Да, я знаю, я же
— Тетя — не вопрос веры, она не Санта-Клаус, она
— Никто не видел доктора Траппер. И не говорил с ней.
— Мистер Траппер видел и говорил.
— Это он так
Луиза тяжело вздохнула:
— Послушай, Реджи, давай я тебя подвезу?
— Достаньте телефон тети доктора Траппер, проверьте, все ли хорошо. Или пошлите к тете в Йоркшир кого-нибудь местного. Она в Хозе, в Хо-зе. Мне мистер Траппер не дает ни адреса, ни телефона, но вам-то должен дать.
— Хватит. — Луиза подняла руку, точно дорожный полицейский. — Успокойся. Ничего с доктором Траппер не случилось. Пошли в машину.
— Проверьте, существует ли эта тетя. Найдите мобильник доктора Траппер, он в доме, вы тогда увидите,
— Машина. Сию секунду. Домой.
Девчонка сказала, что на месте железнодорожной катастрофы спасла человеку жизнь. Опять нафантазировала, разумеется. Надо было полицейского в форме к ней послать. Если б речь шла о ком другом, Луиза так и поступила бы, но она уже связана с Джоанной Траппер и теперь не могла от нее отделаться. Ее мадонна.
Джоанна Траппер не рассказывала Реджи о том, что с ней случилось в детстве. Похоже, вообще никому не рассказывала, только мужу, а чужую тайну Луиза не выдаст. Это дело Джоанны Траппер — хранить секреты, и не Луизе их раскрывать.
— Я не хочу, чтобы Реджи знала, — сказала Джоанна Траппер. — Она расстроится. Люди иначе на тебя смотрят, когда узнают, что с тобой случилось ужасное. Им кажется, это и есть самое интересное в тебе.
Но это
— Это бремя несешь всю жизнь, — сказала Джоанна Траппер. — Не становится легче, не пропадает, и ты тащишь его до конца.
Луиза подумала о Джексоне — давным-давно его сестру убили, и теперь он остался единственным, кто ее знал. У Саманты такой проблемы нет. Даже забудь ее муж и сын, вещи будут помнить. Она жила — позабыта, но не исчезла, дух жены Патрика навеки сохраняли ее салфетки, вазочки и острые серебряные ножи для рыбы. Саманта — настоящая жена, Луиза — бледная самозванка.
Конечно, ей не нужно было ехать аж до Масселбурга и обратно в час пик.
— Вам же не по дороге, — сказала Реджи.
Луизе не по дороге, но плевать. Не из подлинной заботы о девочке — просто время потратить, избежать неотвратимого возвращения домой. Она весь день в дороге — ее личная хиджра, — и перспектива остановиться пугает. Не в силах торчать на одном месте, она полдня моталась то туда, то сюда, а еще полдня изобретала, куда бы ей поехать. (
— А доктор Траппер — она какая? — спросила она Реджи Дич на подъезде к Масселбургу, и девочка сказала:
— Ну…
Похоже, Джоанна Траппер любит Шопена, Бет Нильсен Чэпмен, Эмили Дикинсон и Генри Джеймса, и у нее высочайший порог терпимости к «Твинисам». Еще она играет на фортепиано — «взаправду хорошо», по словам Реджи, — и повторяет вслед за Уильямом Моррисом, что не надо держать вещь в доме, если не уверен, что она полезна, и не считаешь, что она красива. Доктор Траппер любит кофе по утрам и чай после обеда, она поразительная сладкоежка и говорит, что это медицинский факт: у человека есть отдельный «желудок для пудинга», и поэтому, даже если трапеза обильна, всегда «найдется место десерту». Она не верит в Бога, ее любимая книга — «Маленькие женщины»,[369] потому что она про «девочек и женщин, которые открывают в себе силу», а ее любимый фильм — «
И доктор Траппер любила детку. Габриэль — ну конечно, Габриэль, Габриэлла. Детку назвали в честь мертвой матери Джоанны Траппер. Луиза сначала не сообразила — видимо, потому, что ни Джоанна Траппер, ни Реджи Дич не называли его по имени. Для обеих он был «детка». Единственный, свет очей.
«Траппер и Дич» — что за ерунда? Дурной ситком семидесятых про детективов-любителей. Или «Дич и Траппер», торговцы дорогой сельской недвижимостью. Реджи. Реджина. Девочек по имени Реджина сейчас редко встретишь.
— Я нашла у того человека в кармане, — сказала девочка, застенчиво протягивая Луизе замызганную открытку.
— У какого человека? — спросила Луиза, неохотно беря открытку двумя пальцами. Как и деткино одеяло, открытка представляла биологическую опасность — грязь, кровь, и по ней словно табун лошадей пробежал.
— Которому я
А, у этого, подумала Луиза. У выдуманного человека. На открытке изображена какая-то Европа. Луиза сощурилась, пытаясь разглядеть, что там под слоем грязи.
— Брюгге, — сказала девочка. — Бельгия. На обороте имя и адрес. Я его не выдумала.
— Я и не говорю, что выдумала. — Луиза перевернула открытку и прочла послание. Прочла адрес и имя.
— Джексон Броуди, — с надеждой сказала девочка. — Только я не знаю, жив он или умер. Может, вы могли бы малко глянуть?
Луиза сунула ей открытку и сказала:
— У меня и так дел невпроворот.
Она не съехала с А1 на боковую трассу. Она не поехала домой — развернулась в Ньюкрейгхолле и направилась в больницу. Послушная овчарка откликнулась на зов пастуха.
В Горги она не вернется, еще не хватало — вот и славно, что у нее есть ключи от дома мисс Макдональд. И хорошо, что Масселбург сейчас в центре внимания прессы. Вряд ли эти недоделанные терминаторы пойдут искать «мужика, которого Реджи зовут» на унылой улице мисс Макдональд, особенно когда там полиция кишмя кишит. Чем дальше сегодняшнее утро, тем менее вероятным казалось, что идиоты, которых Реджи про себя именовала Рыжим и Блондином, искали ее. Они искали Билли. Надо было дать им адрес в Инче, он ведь, очевидно, дал им
— Ты живешь тут? — спросила инспектор Монро, через лобовое стекло разглядывая дом мисс Макдональд.
— Да, — сказала Реджи. — Матери сейчас нет.
Одна ложь, одна правда. Они зачеркнули друг друга, и мир не изменился. Насколько проще не вникать в детали.
Инспектор Монро по крайней мере выслушала Реджи, хотя явно не поверила, но если б Реджи прибавила: «А также сегодня был случай, со всем вышеизложенным никак не связанный: утром двое мужчин разгромили мою квартиру и угрожали меня убить — ах да, еще они дали мне первый том „Илиады“», инспектор Монро наверняка рванула бы к выходу из «Старбакса». Она не очень походила на полицейского: зимняя куртка, джинсы и мягкий свитер, нерабочая одежда, как у доктора Траппер. Волосы собраны в хвост, но коротковаты, поэтому она все время заправляла за ухо выбившиеся пряди.
— Все отращиваю, — сказала она. — Коротко постриглась, но мне не идет.
Мамуля говорила, что женщины радикально стригутся в финале неудачных романов. Мамулины подруги вечно стриглись то так, то эдак, но мамуля понимала, что ее волосы — ценное достояние, таким не разбрасываются. Впрочем, она до того опьянела от Гэри, что, может, и постриглась бы, если б он попросил. Она бы, пожалуй, что угодно сделала, только бы он остался с ней, хотя прелесть Гэри главным образом была в том, что он — не Мужчина-Который-Был-До-Него. Представить только, что Гэри говорит мамуле: «Вот бы посмотреть, как ты смотришься со стрижкой, Джеки». В голове не укладывается, что Гэри так скажет, — он ужасно косноязычный. («Ты очень красноречива», — сказала ей однажды доктор Траппер — замечательный, считала Реджи, комплимент. «Реджи у нас болтушка», — говаривала мамуля.) А мамуля пошла бы к своему парикмахеру (Филипу — «голубоватому, но женатому», по мамулиным словам) и сказала бы: «Режь, Филип, пора меняться», и Филип сделал бы ей изящную короткую стрижку, только уши прикрывало бы, или, еще безопаснее, подстриг бы под машинку, как Кайли после рака,[372] и — та-да-а — вот сейчас мамуля помешивала бы фарш в сковородке на кухне в Горги и предвкушала «Истэндцев».
А инспектору Монро сердце разбивали? Что-то непохоже.
С Сейди вышло не все гладко, но в итоге инспектор Монро посадила ее на заднее сиденье к себе в машину (вместе с тяжеленной сумкой из «Топ-Шопа»), откуда собака пристально наблюдала, как Реджи с инспектором Монро уходят по Джордж-стрит, будто хотела отпечатать их силуэты на сетчатке. Инспектор Монро, вообще-то, не походила на любительницу животных, но потом сказала: «У меня был кот», словно это важно.
Спасибо ей за маффин — Реджи умирала с голоду, кроме «тик-таков» мистера Хуссейна и батончика «марс» (едва ли сбалансированная диета) у нее крошки во рту не было за весь день, а утренние тосты отправились наружу, не успев перевариться. Реджи хотела заняться маффином, поэтому слова высыпала быстро: машина, телефон, кусок мшистого одеяла, туфли, костюм — в целом невероятное отсутствие доктора Траппер, точно ее инопланетяне умыкнули. Про инопланетян она не поминала — мало ли что.
Когда Реджи досказала свою историю, инспектор Монро зевнула и сказала:
— Прости. Кошмарно устала, всю ночь на ногах.
— Где поезд с рельс сошел? — угадала Реджи.
— Да.
— Я тоже там была.
— Правда? — Инспектор Монро посмотрела недоверчиво, будто раздумывала, не списать ли Реджи в картотечный ящик, где хранятся психованные фантазеры.
— Я сделала одному человеку искусственное дыхание, — сказала Реджи, забираясь в ящик глубже. — Пыталась ему жизнь спасти. — Крышка ящика с грохотом захлопнулась.
Она впервые кому-то сказала об этом человеке. Таскала его с собой весь день, он был ее тайной, и ей полегчало, едва она вынула его из головы и предъявила миру, хотя, если говорить вслух, на правду похоже мало. С каждым часом события ночи становились нереальнее; потом Реджи вспомнила, как утром смотрела на тело мисс Макдональд, и события стали чуточку реальнее.
— М-да? — сказала инспектор Монро. С тем же успехом можно было разыграть карту с похищением инопланетянами — все равно инспектор Монро исходила скептицизмом. — Откуда у тебя синяк? — спросила она, сверля взглядом лоб Реджи.
Реджи поправила челку и сказала:
— Да ерунда. Не смотрела, куда иду.
— Уверена, что ничего серьезного?
Инспектор Монро беспокоилась. Ясно, что она подумала, — домашнее насилие, то-се. Она не подумала: «Поскользнулась и упала в душевой, потому что ей угрожали два идиота».
— Чесслово, — сказала Реджи.
Можно рассказать инспектору Монро о Рыжем и Блондине, но это ведь не поможет найти доктора Траппер (к тому же психованная фантазерка и так далее). И вообще, вдруг они не просто языками мололи (
Лишь когда у дверей мисс Макдональд Реджи попросила:
— Вот здесь, пожалуйста, — инспектор Монро сказала:
— А, ну да, действительно прямо у тебя под домом, — словно наконец поверила, что Реджи не соврала про катастрофу.
— Ну, почти, — сказала Реджи.
— Ладно, — сказала инспектор Монро. — Поеду. Дел, знаешь ли, полно.
— Да не говорите, — ответила Реджи.
Она помахала инспектору Монро, а та, отъезжая, не махала — хмурилась.
Реджи подняла тугое окно в спальне, докуда поднимется, — необходим свежий воздух. На путях в свете дуговых ламп под неумолчный грохот и визг машин работали люди. Громадный кран тащил вагон. Вагон раскачивался в воздухе, точно игрушечный. Большая костяная луна взбиралась по небу, равнодушно освещая эту противоестественную сцену.
В запущенной задней комнате ночевать слишком шумно, даже если окно закрыть, и Реджи даже не подумает лечь в спальне мисс Макдональд, где все омыто застарелым амбре грязного белья и недопитых лекарств.
Она увидела себя в зеркале на туалетном столике. Синяк на лбу уже чернел.
Последний час Сейди охотилась по дому за призрачным запахом Банджо и теперь в расстройстве хлопнулась на пол в гостиной. Наверное, когда кто-то уезжает, их животным кажется, будто хозяева просто-напросто исчезли с лица земли. Вот она здесь — а вот ее нет. Доктор Траппер говорила, Сейди повезло, она не знает, что однажды умрет, но Реджи сказала, что вот ей лучше бы знать — тогда бы она избежала смерти. Никто, понятно, смерти не избежит, но можно избежать
Обыскав пустоватые шкафчики мисс Макдональд, Реджи нашла полпачки черствых крекеров «Ритц», но потом открыла золотую жилу — мелкооптовый запас карамельных вафель, которые мисс Макдональд припасала Реджи на ужин. Крекерами Реджи поделилась с Сейди, одну вафлю съела сама.
Станет ли инспектор Монро искать доктора Траппер? Что-то сомнительно. Зачем она приезжала к доктору Траппер во вторник? «Да так, всякие разные дела, — сказала инспектор Монро. — Насчет пациента». Врала она неплохо, но Реджи тоже врет будь здоров. Рыбак рыбака видит издалека.
Всякое разное. Ничего особенного. То-се. Перед Реджи люди увиливают только так.
Она решила лечь на диване. Сейди запрыгнула в кресло, повертелась на нем, пока оно ее не устроило, а потом улеглась с глубоким вздохом, словно исторгала из тела весь прошедший день. На диване, где спала Реджи, оставался слабый отпечаток тела Банджо, но это даже утешало. Денек выдался невероятно трудный. Еще какие тяжелые времена.
Где-то в ночи Сейди пришла к Реджи на диван. Видимо, ей тоже требовалось утешение. Реджи обняла собаку, послушала, как мощно бьется сердце в широкой собачьей груди. Пахла собака в основном собакой. Реджи не замечала прежде, но обычно Сейди пахла духами доктора Траппер. Наверное, доктор Траппер все время с ней обнималась. Если бы с доктором Траппер все было в порядке, она бы позвонила, — может, не с Реджи поговорить, но хотя бы с Сейди (
Где же доктор Траппер-то?
Почему так — почему она шагнула из туфель, вышла из собственной жизни? Столько вопросов, а ответов нет. Кто-то должен выследить доктора Траппер. Ха.
Джексона скрутило чем-то сильно похожим на одиночество. Хоть бы кто-нибудь знал, что он здесь. Джози, например. (В шторм любая жена — подмога.) Нет, не Джози (
— Сколько времени?
— Шесть часов, — сказала сестра Мутно. («Вообще-то, меня зовут Мэриан».)
— Утра?
— Нет.
— Вечера?
— Да.
Надо было проверить — вдруг есть и другое время дня, где тоже бывает шесть часов. Все сикось-накось — что помешает времени пойти вразнос?
— Можно мне телефон?
— Нет. Хоть умрите, будете отдыхать, — сказала медсестра. Ирландка. Ну правильно — его мать так же разговаривала. — Если вы беспокоитесь за жену, мы наверняка завтра с ней свяжемся. После катастроф всегда путаница, вечно так.
— Я знаю. Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон.
— Правда? Тогда делайте что говорят и спите себе дальше.
А когда же придет благодарность? «Я чуть не помер, но мне дарован второй шанс» — такого рода. Полагается же так чувствовать, если чуть не помер? Внезапное исчезновение страха, решение каждый день использовать на полную катушку. Новый Джексон выходит из кокона старого и рождается вновь на остаток жизни. Ничего подобного он не ощущал. Все болело, и он устал как собака.
— Вы так и будете стоять и ждать, пока я засну?
— Да, — сказала сестра Мутно. Сестра
Он проснулся, когда что-то коснулось щеки — бабочкино крыло или поцелуй. Скорее поцелуй, чем бабочкино крыло.
— Привет, незнакомец, — сказал знакомый голос.
— Мутно, — пробубнил он.
Он открыл глаза — а там она. Ну само собой. Накатила сверхъестественная ясность. Он был не с той женщиной. Он ехал не туда. Вот куда надо было. Вот та женщина.
— Эй, ты, — сказал Джексон, — привет. — Десятилетиями он был нем — и вдруг обрел голос. — Я о тебе думал, — сказал он. — Только сам не понимал.
Глаза ее — черные озера изнеможения. Он и забыл, до чего она красивая. Она приложила палец к его губам:
— Тсс. Достаточно «мутно».
Она засмеялась. Он раньше-то видел, как она смеется?
Внезапно все встало по местам.
— Я тебя люблю, — сказал он.
Слава богу, когда она вошла, за столом никто не сидел. Лежала записка от Патрика, прислоненная к вазе с букетом тепличных лилий, которых не было утром. Она ненавидит лилии. Их запах специально выведен, чтоб забивать вонь гниющей плоти — вот почему их тащат на похороны охапками. «Сначала ужинаем у „Лацио“, — говорилось в записке. — Приходи, если успеваешь». «Сначала» — а потом что?
Снова есть и пить с Бриджет и Тимом? От одной этой мысли тошнит. Кроме того, она уже поела. Из больницы заехала в «Макавто» и купила «Счастливый обед» для Нидлеров. Дети больше не едят бургеры в кафе — слишком на виду. Они ели перед телевизором и смотрели «Шрек-3» на DVD. Луиза поклевала картошки. Она уже который день не могла есть мясо, ей плохело, едва она представляла, как засовывает мертвую плоть в свою, живую.
— «Счастливый обед», — сказала Элисон, тонкогубо улыбаясь, — и не улыбка вовсе. — Редкое явление.
— А у вас своего дома нет? — спросила Элисон посреди фильма.
— Ну… — сказала Луиза.
Было понятно, что это неверный ответ.
Она вспомнила, что оставила права Декера в больнице. Хотела же забрать. Они смахивали на улику, только непонятно чего.
Еще бы она не забыла права — она все забыла. Она и себя забыла на миг.
Махнула удостоверением и зашла. Полный допуск. Когда уйдет из полиции, это удостоверение придется вырывать у нее силой. И потом она шла по отделению, набитому жертвами катастрофы, пока не отыскала его.
Он не был мертв, хотя на вид как будто весь переломан. Врач-австралиец сказал, что все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Луиза погладила его руку, где растекся черный синяк от капельницы. Врач сказал, что он был «в полном отрубе» (очевидно, медицинский термин), но сейчас получше.
Она сидела и смотрела на него.
Когда собралась уходить, наклонилась и поцеловала его в щеку, а он открыл глаза, точно ждал ее. «Привет, незнакомец», — сказала она, а он сказал: «Я тебя люблю», и она совершенно растерялась, словно вокруг все вдруг затанцевали рил, а потом метнули ее через танцплощадку. Она раздумывала, как правильно ответить на это признание, но тут в палату вернулась медсестра-ирландка и сказала: «Он все спрашивает свою жену, вы не знаете, часом, как нам ее найти, старший детектив-инспектор?» — и чары рассеялись.
Когда Реджи протянула ей открытку из Брюгге и сказала: «Только я не знаю, жив он или умер», Луизино сердце исполнило пугливое сальто, которым встретило бы дурные вести об Арчи. И в эту микросекунду сбоя пришла мысль: будь это Патрик, она бы такого не почувствовала. Она совершила ужасную ошибку, да? Вышла не за того. Нет-нет, за того — просто она сама не та.
— Мы только что его опознали, — сказала медсестра. — Сначала думали, его зовут Эндрю Декер.
—
Как выяснилось, в ночную смену дежурил Сэнди Мэтисон:
— Поменялся, чтоб сходить поглядеть, как дитё в футбол играет.
— На месте железнодорожной катастрофы всплыли права Декера. Очевидно, он в окрестностях — иначе непонятно, как они сюда попали. Пусть кто-нибудь разошлет оповещение по всем участкам.
— Из всех кабаков во всех городах и как там дальше[376] — мало похоже на совпадение, — сказал Сэнди. — Думаешь, он ищет Джоанну Траппер? Хочет закончить, что начал тридцать лет назад? Так только в телесериалах бывает, а в жизни вряд ли.
— Ну, даже если так, ему не повезло, — сказала Луиза. — Она в Англии. Я думаю. Надеюсь.
Потому что если нет — где же она? «Похитили», — сказала девочка. А если правда? Вдруг что-то случилось с Джоанной Траппер? Что-то плохое. Опять. Нет, это Луизу девчонкина паранойя догнала. Джоанна Траппер у своей больной пожилой тети. Финита.
— Маклеллен оставил тебе что-то на столе, — сказал Сэнди. — Документы этого… как там его зовут.
— Нила Траппера?
— Ну вроде.
Прочтя записку, она проверила свой телефон. «Уже едем в театр», — сообщила запись Патрикова голоса. Вот, значит, что «потом». Обаятельные ирландские интонации ее мужа наверняка утешительны, когда он вот-вот разрежет тебя на операционном столе.
«Мы сначала выпьем в баре, — продолжал голос Патрика. — Если не успеешь, мы пойдем, а твой билет оставим в кассе. Увидимся, не перетрудись, люблю тебя». Театр? Никто ни слова не говорил про театр. Правда? Может, они обсуждали театр утром за завтраком, а она уже отключила мозг, потому что Тим обучал их прививать розы? (
Она глянула на часы — девять тридцать. Необратимо поздно идти в театр. И он ведь не сказал в какой — в «Лицей», в «Королевский»? Очевидно, она должна знать сама. Луиза проверила второе сообщение, присланное вслед за первым. «А после мы пойдем в „Бар Беннета“, заскакивай, если сможешь». Сначала, после, он еще как хочет, чтоб она пришла. «Бар Беннета» — значит, они, наверное, в «Королевском». Она успеет, если постарается.
Она не стала. Открыла бутылку бордо, что стояла в кухне на столе, отнесла в гостиную, налила в хрустальный бокал Патрика и Саманты, закинула ноги на диван и включила телевизор — по «Живому ТВ» повторяли «CSI: Место преступления».[377] День постепенно вытекал из ее костей. Она как будто снова живет одна. Какой кайф.
По телевизору Стоукса хоронили живьем. Луиза выудила из морозилки остатки мороженого и зарылась в банку. Мороженое она не любила, но мороженое не считается — оно отправится в желудок для пудинга (спасибо, доктор Траппер). Красное вино и «Вишня Гарсия» — опасная смесь, одно слово. Луиза уже чувствовала, как надвигается похмелье.
Гриссом показывал кому-то бляху и орал: «Криминалистическая лаборатория Лас-Вегаса!» У Луизы на столе оказались только копии страховых договоров — никаких счетов, вообще ничего касательно бизнеса Нила Траппера. Ей нравилась походка Гриссома — похож на медведя в подгузнике.
— Рассмотрим факты, — сказала ему Луиза. — У Нила Траппера были страховки — не только на компании, еще и на жену, и стоила ее страховка полмиллиона, что круто. — (Неплохо, да — а вот Патрик уплатил за новую супругу лишь куском блескучего углерода.)
Полмиллиона серьезно смягчили бы проблемы Нила Траппера. Мы уже подозреваем его в том, что он ради денег уничтожил имущество, — а вдруг он по той же причине способен избавиться от жены? Но в обмен на страховку надо предъявить тело, так? А вот тело весьма навязчиво отсутствует. Потому что Джоанна Траппер
Реджи сказала, что в последний раз, когда она видела Джоанну Траппер, та была в черном костюме, белой футболке и черных лодочках — униформа женщины-профессионала по всему миру, степень шика варьируется. У Луизы наряд такой же. Сёстры по костюму. Джоанна Траппер до сих пор в этом костюме, сказала Реджи. Почему она не переоделась? Что это за пожар случился у больной тети, из-за которого ты не натянешь что-нибудь поудобнее, в чем ехать? Джоанна Траппер пришла с работы, проводила Реджи, помахала ей от двери, пошла наверх, успела снять туфли и колготки — а дальше что?
Подозреваемый, с которым говорил Гриссом, внезапно себя взорвал.
Серия была из двух частей и ничем не кончилась, Стоукс так и похоронен живьем, и у него заканчивается воздух. Луиза налила себе еще бокал вина цвета запекшейся крови.
Она проснулась пару часов спустя, когда вернулись театралы. Они шумно ввалились в гостиную, и Луиза снова закрыла глаза, притворилась, что спит.
— Уснула, — сказал Патрик, не понижая голоса.
Она слышала, как хрустальный бокал звякнул о пустую бутылку из-под бордо, когда Патрик поднял их с ковра. Может, он ее поцелует, или накроет одеялом, или разбудит и погонит в постель? Но она услышала только, как закрылась дверь и как Бриджет тяжко затопотала по лестнице.
Конечно, правильный ответ: «И я тебя люблю», и она была на волоске, она чудом не сказала этого Джексону.
А потом ничего. Время кануло в ужасную черную бездну мозга, куда Джоанна никогда больше не хотела спускаться. Надо думать, это потерянное время вполне заполнили десятки, если не сотни людей, выполнявших свою работу, — людей, которые просили описать случившееся, показывали фотографии, что-то зарисовывали. Вопрос за вопросом, осторожно и упорно они тыкали в открытую рану.
Первое, что она помнила потом, — как однажды утром проснулась одна в чужой постели, в чужой комнате, свято веря, что все остальные люди в мире мертвы. Сквозь занавески сочился необычный свет, яркий и чуждый, а вскоре в спальню зашла Мартина, раздвинула занавески и сказала:
— Привет, милая, похоже, снег выпал. Красиво, правда?
И тогда Джоанна поняла, что все живы, кроме тех, кого она больше всех любила. И настала зима.
— Спускайся, позавтракай со мной? — сказала Мартина, ободряюще улыбаясь. — Хочешь овсянки? Или яичницу? Ты же любишь яичницу, милая.
И Джоанна послушно выбралась из кровати — ладно, пускай начнется остаток ее жизни.
Мартина выросла в Саррее, но мать ее была шведкой из крошечного городка у финской границы, и в крови Мартины обитало северное угрюмство. Она с ним боролась как могла, но если у матери Джоанны перевернутая улыбка говорила, что мать счастлива, то бодрая улыбка Мартины, уголками губ вверх, нередко означала обратное. Поэтесса Мартина. (
От Мартины теперь ничего не осталось. Единственный сборник стихов, вышедший в «Фабере», «Кровавая жертва», давно забыт (
Того человека поймали — после убийств не прошло и месяца. Молодой, двадцати еще не было, его звали Эндрю Декер, ученик чертежника. Мартина называла его «плохой человек», и когда у Джоанны бывали истерические припадки, Мартина обнимала ее и шептала ей в волосы: «Плохого человека заперли навсегда, милая». Не навсегда, как теперь выясняется, только на тридцать лет.
Весной Декер в суде признал себя виновным.
— По крайней мере, ей не придется идти на суд, — сказал отец Мартине.
Джоанна для отца всегда была «она» — это он не по злобе, просто ему как будто не удавалось произнести имя. Из троих детей ее он любил меньше всех; теперь она была одна — а любимой все равно не стала.
Декера присудили к пожизненному, и он должен был отсидеть срок целиком. Сочли, что он вменяемый, — можно подумать, ни капли безумия нет в том, чтобы без малейшей причины зарезать троих незнакомых людей. Ни капли душевной болезни — в том, чтобы хладнокровно уничтожить мать и двоих детей. Когда на суде его спросили, почему он это сделал, он пожал плечами и ответил, мол, не знает, «что на него нашло». Этот краткий и неудовлетворительный финал наблюдал отец Джоанны — он был на суде.
Сейчас, вспоминая, Джоанна понимала, что ее не избавили от суда — ее обманом его лишили. Даже сейчас она воображала, как стоит на свидетельском месте в самом красивом своем красном бархатном платье, с круглым воротничком из белых кружев (платье досталось по наследству от Джессики), театрально указует на Эндрю Декера и пронзительным невинным детским голоском возвещает: «Это он! Тот самый человек!»
А теперь его выпустили. Вышел, на свободе. «Я должна вам сообщить, что Эндрю Декера выпустили из тюрьмы», — сказала Луиза Монро.
Эндрю Декеру пятьдесят, и он на свободе. Джозефу было бы тридцать один, Джессике — тридцать восемь, их матери — шестьдесят четыре.
Иногда ей казалось, что она шпионка, спящий агент, засланный в другую страну и позабытый. Сама себя позабыла. В груди больно — резь, острая и сильная. Сердце колотится. Тук-тук-тук.
Детка с криком проснулся, и она крепко прижала его к груди, утешая, обхватив его затылок ладонью. Нет пределов тому, на что пойдешь, дабы защитить своего ребенка. А если не можешь защитить, как ни старайся?
Он на свободе. Что-то тикало и тикало, щелчок за щелчком, словно тайный сигнал, команда, давным-давно вживленная в ее душу. Все плохие люди на воле, бродят по улицам.
Когда он проснулся, на тумбочке стоял завтрак, на вид несъедобный. Ему снилась Луиза, — по крайней мере, это походило на сон. Или она здесь была? Кто-то его навестил, но Джексон не знал кто. Не девочка — девочка была здесь всякий раз, когда он открывал глаза, — сидела у постели, глядела на него.
Во сне он раскрыл сердце и впустил Луизу. От этого сна ему не по себе. Тессы в мире снов не было, будто и в жизни его она не появлялась. Железнодорожная катастрофа разломила его мир — землю сотрясло, побежала трещина, и теперь между ним и его жизнью с Тессой — невозможная пропасть. Новая жена, новые времена. Он сделал Тессе предложение в тот день, когда Луиза написала, что выходит замуж, и ему в голову не приходило, что между этими событиями есть связь. Правда, он всегда неважно анатомировал собственное поведение. (А вот женщины видели его насквозь.)
Может, Тесса дозванивается ему? Беспокоится? Вообще она спокойная. Это Джексон вечно дергается.
Конечно, Тесса не садилась на поезд в Норталлертоне. Она в Америке, в Вашингтоне, на какой-то конференции. «Вернусь в понедельник», — сказала она, собираясь уезжать. «Я тебя встречу», — ответил Джексон. Он и сейчас видел, как утром в среду (или когда? его отношения со временем расстроились окончательно) они стояли в шкафу, который она называла кухней, в крошечной квартирке в Ковент-Гардене (ее квартирке, куда он переехал). Она пила чай, он пил кофе. Он недавно купил кофемашину, большое и блестящее красное чудовище, которое, судя по виду, могло бы обеспечить электричеством небольшую фабрику периода промышленной революции. Кофе — единственное, что Тессе не удавалось.
— Господи боже, я живу в Ковент-Гардене, — смеялась она. — Тут куда ни плюнь кто-нибудь пытается чашку кофе тебе всучить.
Кофемашина заняла полкухни.
— Прости, — сказал Джексон, когда ее установил. — Не сообразил, что она такая огромная. — Имея в виду, что не догадывался, как мала кухня.
Они говорили о том, чтобы переехать куда-нибудь, где места побольше, а пейзаж вокруг не такой городской, и поглядывали на Чилтернские холмы. Джексон от себя такого не ожидал — и тем не менее планировал поселиться в ближних графствах и ездить в Лондон оттуда. Вот что делает любовь хорошей женщины — выворачивает тебя наизнанку, и ты становишься другим, которого еле узнаешь, словно всю дорогу был двусторонним, только не догадывался. Чилтернские холмы оказались роскошны, даже твердь Джексоновой северной души слегка подтаяла при виде этих зеленых перекатистых просторов. «Край Э. М. Форстера»,[381] — сказала Тесса. Начитанна она невероятно — таковы преимущества дорогого и всестороннего образования («Школа Святого Павла для девочек, потом Кибл-колледж»). Может, Джексону еще не поздно начать читать романы?
Женщина из полиции, вовсе не мутная.
— У вас есть телефон жены? — Она сочувственно ему улыбнулась. — Вы его помните?
— Нет, — сказал он.
В голове ответ был длиннее — про то, что не надо звонить Тессе, не надо ее пугать, выдергивать из Штатов раньше времени, нет нужды, он же больше не мертвый, но Джексон справился только со словом «нет».
Это не значит, что он не хочет ее видеть. Он попробовал представить ее лицо, но получилось только размытое пятно в форме Тессы. Он попытался сосредоточиться на последней их встрече в кухне, где Тесса допила чашку, сполоснула, поставила в сушилку (она очень аккуратная, все доводит до конца). Ее волосы забраны наверх, ни макияжа, ни украшений, только часы («туристический режим»), черные брюки, бежевый свитер. Когда Джексон ее обнял, свитер на ощупь оказался очень мягкий. Свитер Джексон помнил лучше, чем Тессу.
Потом она его поцеловала и сказала: «Мне пора в аэропорт. Ты уж, пожалуйста, скучай». Он хотел подвезти ее до Хитроу, но она отказалась: «Да ерунда, на подземке до Паддингтона, а потом на экспресс до Хитроу». Он не хотел, чтоб она ехала подземкой, он вообще не хотел, чтобы люди там ездили. Пожары, несчастные случаи, смертники, полицейские снайперы и психи, которые столкнут тебя под поезд, внезапно пихнув в спину; метро — плодородная почва для катастроф. Он раньше об этом не задумывался, за плечами пара войн и целая жизнь страшных событий, но где-то посреди одинокого шоссе он миновал точку равновесия — прожито больше, чем осталось, — и вдруг стал бояться случайных ужасов мира. А железнодорожная катастрофа — совершенное подтверждение его правоты.
— Вы обязательно скоро вспомните, — сказала женщина из полиции. — Вам, наверное, лучше не волноваться — быстрее выздоровеете.
— Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон.
Он считал необходимым сообщать об этом всякий раз, когда упирался в очередной тупик экзистенциального лабиринта. Может, личность его и под вопросом, но в том, что он когда-то был полицейским, Джексон уверен.
Маловероятно, что вести о катастрофе доберутся до Тессы в Вашингтоне, — чтобы событие в Европе просочилось в американское сознание, должно произойти нечто взаправду серьезное. В худшем случае она послала ему SMS и недоумевает, почему он не ответил, но она не станет тотчас делать вывод, что он вляпался в неприятности, — в отличие от его первой жены Джози. Его
Конечно, Тесса и не догадывается, что он был в поезде, не догадывается, что его нет в Лондоне, потому что он не докладывал, не сказал: «Между прочим, ты поедешь в аэропорт, а я смотаюсь на север повидать сына». А не сказал он потому, что вообще не говорил ей про Натана. Многовато грехов и недомолвок в таком свежем браке, где секретов вообще быть не должно. И понятно, даже если б она
Со дня знакомства они почти не расставались. Само собой, она каждый день ходила на работу, но в обеденный перерыв они часто встречались в Британском музее. После иногда бродили по залам, и Тесса рассказывала ему о выставках. Она была куратором: «В основном Ассирия», — сказала она при знакомстве. «Ну, для меня-то это все китайская грамота», — вяло пошутил Джексон.
Невзирая на тщательно сформулированные разъяснения Тессы, про Ассирию он по-прежнему толком не понимал — ни «где», ни «что», ни «когда». Вроде бы она как-то связана с Вавилоном.
Трудно было усваивать новую информацию, потому что мозг замусоривали горы старой и бесполезной. И вот ведь странно: единственное, что осталось со школы, — стихи, хотя тогда он в них, пожалуй, почти и не вникал.
Он хранил ее фотографию в бумажнике вместе с фотографией Марли, но бумажник пока не нашелся. Джексону хватило бы одной черты — карих глаз с длинными ресницами, красивого прямого носа, изящного уха, — однако нормальный портрет не складывался. Получался Пикассо, а не Вермеер. Надо было изучать Тессу пристальнее, чаще фотографировать, но она стеснялась и, едва замечала объектив, заслоняла лицо рукой и смеялась: «Нет-нет-нет! Я ужасно выгляжу». Она никогда не выглядела ужасно — даже поутру, только проснувшись, она казалась совершенством. Трудно поверить, что из всех мужчин на земле она выбрала его. («Очень трудно», — соглашалась Джози.)
Объективный, искушенный голос говорил Джексону, что его облапошила любовь, еще не закончились пьянящие весенние деньки отношений, когда в саду сплошные розы и цветенье. Любовь, как роза, окровавлена. Нет, не то. Красная.
— Зелен ты еще, — сказала Джулия. — И суждения твои зелены.
— И что же сей идеал между женщин в тебе нашла? — спросила Джози. — Ну, кроме денег.
— Так сколько же ей
— Тридцать четыре, — здраво ответил Джексон.
— Да ты ее из колыбели умыкнул, — сказала Джози.
— Фигня на постном масле, — ответил Джексон.
— Ты в курсе, что влюбленность — форма безумия, да? — спросила Амелия. («Значит, у нас, вероятно,
Амелия некогда (страшно вспомнить) была влюблена в Джексона. Надо позвонить Джулии, узнать, как прошла у Амелии операция. А вдруг она умерла? Джулия будет безутешна. У кровати стоял телефон, но для звонков нужна кредитка, а кредитка в бумажнике. Если у него бумажник Эндрю Декера, значит, у Эндрю Декера — бумажник Джексона? Бумажник Эндрю Декера был почти пуст — старые водительские права, десятифунтовая банкнота. Путешествует налегке. Может, он тоже где-то в больнице?
Фотография в бумажнике — единственный портрет Тессы, что у него был; снят на Джексонову камеру одним из случайных свидетелей их поспешной свадьбы, и хотя условия благоприятствовали, она все равно пыталась отвернуться от объектива. А теперь и этого снимка нет. Ни бумажника, ни «Блэкберри», ни денег, ни одежды. Рожден нагим, возрожден нагим.
— Мы же почти друг друга не знаем, — сказала она, когда он сделал предложение.
— Ну а брак на что? — спросил Джексон, хотя его брачный опыт скорее доказывал обратное: чем дольше они с Джози были женаты, тем меньше понимали друг друга.
Тесса не взяла его фамилию — не «видела себя» миссис Броуди, сказала она. Джози, выйдя за него, фамилию тоже не сменила. Последняя известная Джексону «миссис Броуди» — его мать. Сестра Джексона, девица во всех смыслах старомодная, говорила ему, как ей не терпится выйти замуж, выкинуть девичью фамилию и «стать миссис Кто-Нибудь-Другой». Вот кем она была — барышней, девицей, «хранила себя для мистера Идеального». Вокруг вечно увивались мальчики, но к тому дню, когда ее изнасиловали и убили, постоянного парня еще не завелось. У нее в комнате был ящик, ее маленький сундучок, где аккуратно лежали кухонные полотенца, расшитые салфетки и столовые приборы из нержавейки — она копила вещи, добавляла по одной в месяц. Ради будущей жизни, которой не было. Все это так далеко теперь — не только Нив, вообще девушки, что копят вышитые салфетки и нержавеющие приборы. Где-то они теперь?
Люди обычно таскают по жизни пару фотоальбомов, но в квартирке Тессы в Ковент-Гардене он не нашел ни одного ее портрета. Ее родители погибли в автокатастрофе, но в квартире — ни единого признака того, что они хотя бы существовали. Никаких памяток из детства, вообще никаких сувениров из прошлого.
— В прошлом я живу на работе, — говорила она. — А моя жизнь пусть будет в настоящем. К тому же Рёскин[387] говорит, что всякий прирост имущества обременяет нас усталостью, и он прав.
Красилась она по-спартански, что было приятно, особенно после Джулии, склонной к рококо, — на эту тему она однажды прочла Джексону занимательную лекцию, в которой неким образом фигурировал секс (Джулия; типично). Джулия была гораздо образованнее, чем позволяла тебе думать. Тессу бы она ошеломила, будь они знакомы. А так Тесса относилась к ней равнодушно — «твоя бывшая», ни интереса, ни ревности (а если б она знала про ребенка?). Было в Тессе что-то нейтральное — это освежало. Подумать только: он считает, что «нейтральная» — привлекательное описание женщины. Вот тебе и на.
Они знакомы четыре месяца, из них женаты два. Джексон был помолвлен с Джози два года с лишним — его опыт не доказывает, что долгое ухаживание — залог долгого брака. («Я считаю, мы были женаты достаточно», — сказала Джози.) Однако внезапная, импульсивная женитьба на Тессе очень для него нехарактерна.
— Вот и нет, — сказала Джози, — ты всегда был женолюб из женолюбов.
— Вот и нет, — сказала Джулия, — ты только и мечтал на мне жениться, и представь,
— Ты, вообще-то, в браке не очень хорош, — сказала Джози. — Ты только
— Ты волк-одиночка, Джексон, — сказала Джулия. — Просто не можешь это признать.
Джози и Джулия неуютно сосуществовали у него в голове, сливаясь в голос его совести, — ангелы-близнецы, летописцы его поступков.
— Спешил жениться… — сказал голос Джози.
— …кайся весь свой век,[388] — закончила Джулия.
— Какой сегодня день? — спросил он женщину из полиции.
— Пятница.
Тесса прилетает в понедельник спозаранку. Он уже вернется домой — может, даже раньше. Встретит ее, как обещал. Мужчине полезно иметь цель, полезно понимать, куда он идет. Джексон шел домой.
Они познакомились на вечеринке. Джексон не ходок на вечеринки. Маловероятнейший шанс, скопление планет, рябь времени.
Он столкнулся с прежним командиром из военной полиции — на Риджент-стрит, как ни странно, тоже из тех
Его прежний босс был довольно жуликоватый мужик по имени Берни — Джексон не видел его двадцать с лишним лет. Ничего общего, помимо работы, у них не было, но они ладили, и Джексон сам удивился, как рад этой нежданной встрече, поэтому когда Берни сказал: «Слушай, у меня дома на следующей неделе кой-какой народ выпивает, все очень неформально, может, тоже подвалишь?» — Джексон сначала поддался, а уж потом стал отнекиваться. Берни, впрочем, на полную катушку врубил обаяние, которое в итоге оказалось неодолимым, — точнее говоря, стало проще ответить «да», чем твердить «нет». Потом-то Джексон сообразил: не в том дело, что он обрадовался Берни, а в том, что ему вдруг напомнили о потерянной жизни — два старых солдата вспоминают минувшие дни.
Удивился он дважды. Во-первых, квартира Берни в Баттерси оказалась вся плюшевая и набита вещами — мебелью, безделушками, картинами, — в которых даже Джексон опознал «хорошие». Берни при встрече обмолвился, что он теперь «по безопасности» (ну а как же?), но Джексон и не подозревал, что безопасность так хорошо оплачивается. О своей шальной удаче Джексон не упомянул.
Вторым сюрпризом стали гости Берни. «Кой-какой народ» обернулся «знаменитым суаре у Берни», как сказал один из гостей. Прежде ни на каких «суаре» Джексон совершенно точно не бывал.
Квартиру заполнили приодетые лондонцы — мужчины в модных очках и женщины в уродливых и ужасно неудобных на вид туфлях. Джексон от природы не доверял хорошо одетым мужчинам — у настоящих мужчин (то есть северян) нет времени и желания скупать дизайнерские шмотки, — и считал, что женщине не следует надевать туфли, в которых нельзя побежать, если потребуется. (Пару лет назад он видел, как девушка скинула туфли и помчалась, но она была русская и чокнутая, хотя пугающе красивая. Он вспоминал ее до сих пор.) Женщины на «суаре» у Берни вряд ли готовы будут выбросить свои «маноло» и «джимми-чу», чтобы по-быстрому дать деру. Да, он знал имена обувных дизайнеров, и нет, настоящим мужчинам с севера их знать не полагается, но прошлым летом он застрял в тулузском аэропорту с Марли, и та безжалостно наставляла его по журналам «Хит» и «ОК!».
Берни многоречиво приветствовал его в дверях и ввел в толпу, уже слегка накаленную. Откуда Берни знал всех этих людей — загадка. Они не походили на естественное окружение пятидесятилетнего бывшего военного полицейского.
— Коктейль? — предложил Берни, и Джексон сказал:
— Это против моей религии, а пиво есть? — И Берни засмеялся и ткнул его кулаком в плечо:
— Ты совсем не изменился, старина.
Джексон полагал, что старина еще как изменился, несколько кож сбросил с тех пор, как видел Берни в последний раз (и обзавелся несколькими новыми), но уточнять не стал.
На вечеринках от Джексона проку мало. Светские беседы ему не даются.
И тут Тесса толкнула его под локоть и прошептала ему в ухо:
— Отвратительно, правда?
Джексон не без удовольствия отметил, что она не только в простом льняном платье, которое смотрелось еще привлекательнее в сравнении со странными облачениями некоторых дам, но и в босоножках на низком каблуке — в них запросто можно бегать. Она не побежала — осталась подле него.
— Вы будете мне тихой гаванью, — сказала она.
Пять минут поговорив — неловко, поскольку в комнате стоял гвалт, — он храбро предложил:
— Не желаете отсюда уйти? — А она сказала:
— Ни о чем больше и не мечтаю. — И они пошли в паб за рекой в Челси, Джексон обычно в такие не ходит, но все равно в тысячу раз лучше, чем у Берни.
Проболтали до закрытия, учтиво распили бутылку каберне совиньон, а потом он проводил ее до квартиры («меньше почтовой марки») в Ковент-Гардене. На последнем отрезке пути взял ее за руку («Застенчивым мальчикам достается шиш», — всплыли в голове слова его Лотарио, давным-давно умершего братца), а у двери крепко, но благопристойно поцеловал ее в щеку и был вознагражден:
— Может, встретимся опять? Например, завтра?
Он бы ни за что не сочинил женщины лучше. Жизнерадостная и милая оптимистка. Забавная, временами даже комичная, и гораздо умнее его, но, в отличие от предыдущих его женщин, не считает необходимым то и дело ему об этом напоминать. Грациозна («в юности перезанималась балетом») и сильна («теннис, то же самое»), любит детей и животных, но в чрезмерной сентиментальности не замечена. У нее есть любимая работа, которая не пожирает ее целиком. На пятнадцать лет моложе Джексона («Повезло тебе, собака», — сказал Берни потом, когда они с Джексоном «наверстывали»), сияние ее молодого воодушевления еще не погасло и, похоже, не погаснет никогда. У нее длинные русые волосы с густой челкой — она похожа на актрису или модель шестидесятых (такой женский образ Джексон и предпочитал). За ней не требовалось приглядывать, но, когда он приглядывал, она была благодарна. Она водила машину, готовила, даже шила, справлялась с простыми домашними поломками, экономила поразительно, но умела быть щедрой (чему свидетельство — «Брайтлинг», ее свадебный подарок) и знала по меньшей мере две сексуальные позиции, которые Джексон раньше не пробовал (и не подозревал об их существовании, но об этом он умолчал). Короче говоря, такой Господь и замыслил женщину.
Откуда она знает Берни?
— Знакомый знакомого знакомого, — невнятно ответила она. — Я, вообще-то, на вечеринки не хожу. В итоге вечно стою в углу и прикидываюсь торшером. Мне не даются светские беседы. Я до одиннадцати лет училась у монахинь — там рано обучаешься молчать.
Нив тоже была монастырской девочкой. В тринадцать объявила, что хочет уйти в монастырь. Их мать, хоть и была вдохновенной ирландской католичкой, пришла в ужас. Она предвкушала времена, когда замужняя Нив станет заскакивать в дом, а за нею будет семенить целый выводок внуков. Ко всеобщему облегчению, желание Нив стать невестой Христа прожило недолго. Джексону было всего шесть, но даже тогда он понимал, что монахини живут как в тюрьме, отрезанные от родных, и мысль о том, что Нив, в которой жизни через край, окажется навеки от него отрезана, была ему невыносима.
А затем, понятно, ее отрезало навеки.
Боли в голове множились, громоздились друг на друга.
Когда он снова проснулся, девочка опять сидела у постели и хлопала глазами, как совенок. Несла при этом ахинею:
— Доктор Фостер отправился в Глостер, в дороге под ливень попал.[390]
Снаружи, в большой палате, детские голоса весьма погано распевали рождественские гимны. Джексон только сейчас заметил, что в его палате для проформы повисли кричащие украшения. А он и забыл про Рождество. Может, концерт подстроила девчонка? На вид ровесница Марли, смотрит так пристально, будто ждет, что он чудо сотворит.
— Говорят, вы были солдатом, — сказала она.
— Давно.
— Медсестра сказала. Поэтому они узнали вашу группу крови.
— Ну да. — Он еще хрипел. Бледная копия себя, несовершенный клон, вроде все на месте, но работает плохо.
— У меня отец был солдатом.
Он с трудом сел, а она помогла ему с подушками.
— Да? В каком полку? — спросил он, неожиданно ступив в привычную и комфортную зону беседы.
— В Королевском шотландском.
— А вчера ты тут была? — спросил он. — В предыдущий день, — уточнил он.
Он гордился собой: он снова приспосабливается ко времени. Вчера, сегодня, завтра, так оно и идет, день за днем.
— Нет, — сказала девочка. — Я вас только что отыскала.
Наверное, доброволица, как посетители в тюрьме, которые навещают тех, кого некому больше навещать. (Видимо, навещать Джексона больше некому.) Может, ее армейские прислали — гуманитарная помощь.
— Вы бы истекли кровью до смерти, — сказала она.
Ее живо интересовала его кровь. В венах его текла кровь незнакомцев — это что-нибудь значит? У него больше нет иммунитета против кори? И есть предрасположенность к чему-нибудь еще? (К тому, что в крови.) В нем теперь чужие ДНК? С этим переливанием — сплошные вопросы. А девочка, — может, она тоже была донором? Да нет, слишком молода.
— Обескровлен, — произнесла она очень старательно.
— Ну да.
— Обескровлен, — повторила она. — Сангрия — от того же латинского корня, что «кровь». Кроваво-красное вино. Винно-чермное море.[392]
— Я тебя знаю? — спросил Джексон.
Ему вдруг пришло в голову, что, может, она тоже выжила в катастрофе. У нее ужасный синяк на лбу.
— Да не то чтобы. — (Яснее не стало.) — Вы будете тост? — спросила она, разглядывая неаппетитную еду, так и оставшуюся перед Джексоном.
— Объедайся, — сказал он, подталкивая к ней поднос. — Мы раньше встречались? — не отступал он.
— В некотором роде, — сказала она, запихав тост в рот.
Головная боль, блаженно отступившая, когда он проснулся, запульсировала снова.
— Вы меня не помните, да? — спросила девочка.
— Прости, не помню. Я сейчас много чего не помню. Ты расскажешь или мне гадать? У меня сил маловато гадать.
— Вы бы и не угадали. Так и гадали бы до скончания веков. — Эта мысль ее, очевидно, порадовала. Она пожевала тост, тем самым выдержав драматическую паузу, и сказала: — Я вам жизнь спасла.
— Как?
— Сделала искусственное дыхание, артерию прижала. Где поезд перевернулся. Под насыпью.
— Ты мне жизнь спасла, — повторил он.
— Да.
И он наконец понял.
— Ты тот человек, который спас мне жизнь.
— Да.
Она захихикала — уж больно медленно он соображает. Он разулыбался — никак не мог перестать. Как ни странно, он был благодарен, что жизнь ему спасла хихикающая девчонка, а не дородный профессионал.
— Они тоже что-то делали, — сказала она. — Но я вам сначала не дала умереть.
Она вдохнула в него жизнь — в буквальном смысле. Его дыхание — ее дыхание.
Что ж ему сказать-то? Понадобилось время, но в конце концов до Джексона дошло.
— Спасибо, — сказал он. По-прежнему улыбаясь.
— А хлопья? Вы будете есть хлопья?
— Поэтому, говоря строго, вы принадлежите мне.
— А? — Ее звали Реджи. Мужским именем.
— Вы мой
— Возмещение?
— Если спасете жизнь
— До чего?
— До того, как вы спасете мне жизнь. У индейцев так принято. Я в книжке читала.
— Книжки существенно перехвалены, — сказал Джексон. — Тебе сколько
— Больше, чем на вид. Поверьте мне.
Как это — он ей принадлежит? Может, он все-таки заложил душу — не дьяволу, а этой смешной недорослой шотландке?
Доктор Фостер просунула голову в дверь, нахмурилась и сказала:
— Не выматывай его разговорами. Еще пять минут, и все, — прибавила она, предъявив ладонь, будто им надо пересчитать пальцы, чтоб выяснить, сколько это — пять. — Поняла меня? — с нажимом спросила она.
— Ну знамо дело, — ответила девочка. А Джексону сказала: — Мне все равно пора. Снаружи меня ждет собака. Я еще приду.
Джексон понял, что ему гораздо лучше. Он спасен. Он спасен, ему подарили будущее. Его собственное.
Когда у тебя есть будущее, две медсестры могут напасть на тебя, выдернуть катетер без всякой анестезии и даже без предупреждения, а потом вытащить тебя из постели, и ты в своей хлипкой больничной рубахе с голой спиной заковыляешь по коридору, где тебя станут понукать «стараться пописать» самостоятельно. Джексон и не догадывался, что такая простая физиологическая функция может быть так болезненна и так блаженна одновременно. Мочусь — следовательно, существую.
Отныне он на все будет смотреть по-другому. Режим возрождения наконец-то включился. Он стал новым Джексоном. Аллилуйя.
— «В дороге под ливень попал. Ходил он по лужам, вернулся простужен и ездить туда перестал». Наверняка ей все время это цитируют.
— Кому?
— Доктору Фостер.
— Вот уж вряд ли, — сказал Джексон Броуди.
Она все-таки его нашла и теперь преданно несла вахту у его постели. Серый брат Реджи.
Как и старший детектив-инспектор Монро, доктор Фостер не поверила, когда Реджи сказала, что спасла Джексону Броуди жизнь.
— М-да? — саркастично переспросила доктор Фостер. — А я думала, мы в больнице его спасли. — Расспросы ее сердили. — Ты вообще кто? — в лоб спросила она. — Ты родственница? О его состоянии я могу говорить только с близкими родственниками.
Хороший вопрос. Кто она? Знаменитая Реджи, Реджина Дич, девочка-детектив, королева-девственница, потрепанная штормами предводительница храбрых сироток.
— Я его дочь Марли, — сказала Реджи.
Доктор Фостер нахмурилась. Она хмурилась, что бы ни говорила, и нередко хмурилась, ни слова не говоря. Зря она так — через несколько лет морщины появятся, надо же о себе подумать. Мамуля вечно беспокоилась из-за морщин. Одно время ложилась спать, подвязывая челюсть бинтами, — смахивала на жертву катастрофы.
— Он первым делом вспомнил тебя, — сказала доктор Фостер.
— Как приятно.
— Долго не сиди, ему нужно отдыхать.
Казалось бы, спроси удостоверение, доказательство того, что Реджи та, кем назвалась. Она же кем угодно может быть. Билли, например. Ну и хорошо, что она просто Реджи.
Он был один в комнатке сбоку от большой палаты. Реджи боялась, что не узнает его, когда найдет, однако узнала. Осунулся, но не такой мертвый. На постельном подносе стоял нетронутый завтрак. Человеку, который два утра подряд завтракал карамельными вафлями, это представляется возмутительной тратой еды. Сегодня утром, спросонок одурелая, Реджи некоторое время соображала, прежде чем поняла, что снова ночевала на неудобном диване мисс Макдональд, а шум, который ее разбудил, — грохот машин, отправлявшихся работать на пути. Доведется ли ей снова проснуться под свой будильник, в своей постели? И когда захочется?
Кружка, из которой она пила растворимый кофе, сообщала нечто непостижимое в такую рань: «Купчая! Вечная жизнь полностью оплачена кровью Иисуса Христа». Потом Реджи позвонила в больницу, и — абракадабра! — он нашелся.
Он спал, а медсестра зашла проверить капельницу и громко сказала:
— К вам посетитель. Вы смотрите, не забыли вас. Он еще после несчастного случая сонный, — сказала она Реджи. — Скоро проснется.
Реджи терпеливо сидела на стуле у постели и смотрела, как он спит. Все равно заняться больше нечем. Взрослый — в отцы ей годится.
— Папа, — поэкспериментировала она, но это его не пробудило. Она в жизни никому не говорила этого слова. На вкус — как иностранное.
Он оказался детективом. («Раньше был», — пробормотал он.) И солдатом тоже был. А сейчас он что делает?
— Ничего особенного. — (Всякое разное.)
Она отколупала десятифунтовую банкноту от скудной пачки, которую выдал ей вчера скряга мистер Траппер. Положила на тумбочку:
— Вдруг вам понадобится что-нибудь. Шоколад там или газеты.
— Я тебе верну, — сказал он.
Как это он собирается ей вернуть? У него нет денег, он без гроша. Ни бумажника, ни кредиток, ни телефона, вообще ничего на его имя нету. Даже имя только что завелось («Да, у нас были трудности с опознанием твоего отца», — сказала доктор Фостер.) Неудивительно, что в больнице поначалу не было записей о нем, когда Реджи звонила, — они думали, он вообще другой человек. Как и ее, его лишили всего. У Реджи хоть сумка с одеждой есть. И собака.
— Я думала, вы умерли, — сказала она ему.
— Я и сам думал, — ответил он.
Уходя в больницу, Реджи оставила Сейди мирно лежать на краю газона у стоянки такси. Написала на бумажке: «Собака не бездомная, хозяйка навещает пациента в больнице» — и засунула под ошейник: мало ли, вдруг кому в голову взбредет вызвать Общество защиты животных. Куда ни пойдешь, везде «Вход с собаками воспрещен». И куда деваться? Хорошо бы раздобыть ошейник для поводыря и нацепить на Сейди. Тогда можно ее водить куда пожелаешь. И другие плюсы тоже есть: люди бы жалели и обхаживали бедную слепенькую девчоночку.
— Хорошая псина, — сказала Реджи уходя, и Сейди в ответ тихонько заскулила, — очевидно, это означало: «Не забудь вернуться». С собачьего переводить довольно просто — проще, чем с человечьего. (Всякое разное, ничего особенного, то-се.)
Пока Джексон Броуди вроде ничего себе человек. Досадно было бы, если б она спасла жизнь негодяю, а могла бы спасти изобретателя лекарства от рака или человека, у которого большая и бедная семья, может даже с ребенком-инвалидом.
У Джексона Броуди жена и ребенок — они будут Реджи благодарны. А жена Джексона Броуди — это мать Марли? Смешно, какая ты разная, если цеплять тебя к разным людям. Дочь Джеки. Сестра Билли. Мамина помощница доктора Траппер.
Джексон Броуди сказал, что не хочет сообщать жене о катастрофе, нечего ее пугать, — очень альтруистично с его стороны. Слово дня. От латинского
Автоматические двери больницы с шипением раскрылись, и Реджи ступила наружу, на миг замешкавшись, — посмотреть, не подкарауливает ли шпана, вооруженная «Лёбами». Реджи так и не дозвонилась до Билли — если надо спрятаться, Билли равных нет. Хотя, пожалуй, доктор Траппер может с ним посоперничать.
Сейди заметила Реджи тотчас. Вскочила, навострила уши — она так делает, когда сторожит. Реджи затопило что-то весьма похожее на счастье. Приятно, когда кто-то (собака ведь — кто-то?) рад тебя видеть. Сейди завиляла хвостом. Будь у Реджи хвост, она бы тоже завиляла.
— Навещала друга? — спросила старушка в очереди в круглосуточном магазине у больницы.
— Да, — сказала Реджи.
Он ей, конечно, не вполне друг, но все впереди. Однажды станет другом. Он теперь принадлежит ей.
— Я вернусь, — сказала она Джексону Броуди. — Честное слово, вернусь, — прибавила она. Реджи не станет одной из тех, кто не возвращается.
Она забыла захватить книжку, но нашла в сумке изуродованную «Илиаду» и почитала по краям вокруг вырезанной сердцевины. Начало шестой книги не пострадало, и она проверила свой перевод: «Нестор меж тем аргивян возбуждал, громогласно вещая: „Други, данаи герои, бесстрашные слуги Арея! Ныне меж вас да никто, на добычи бросаясь, не медлит сзади рядов“».[394] Почти угадала.
Ее автобусную поездку роковым образом прервал звонок сержанта Уайзмена, который сообщал, что мисс Макдональд по-прежнему «недоступна».
— Токсикологический анализ и тому подобное, — невразумительно пояснил он.
— Когда ее можно будет похоронить, как вы думаете? — спросила Реджи.
А мисс Макдональд (смерть, которая принадлежит Реджи) захотела бы, чтоб ее хоронили? Черви или пепел?
Внутри Реджи завелась ужасная пустота, словно кто-то вычерпнул из нее все жизненно важные органы. Мир отступал. Надвигалась паника — такое было, когда ей сказали, что умерла мамуля. Где доктор Траппер? Где же доктор Траппер?
Он детектив. Раньше был. Детективы умеют находить людей. Людей, которые пропали.
А вот потерять — запросто.
Никак не вздохнешь. Тяжесть стискивает грудь, душит — огромный камень расплющивает, давит на легкие. Луиза очнулась, ловя ртом воздух. Господи боже, это еще что такое?
По ощущениям и по звукам судя, рань противоестественная — кто ж встает с такого ранья? Луиза нащупала очки. М-да, цифры на часах у кровати мерцали зловещей хэллоуинской зеленью и ставили одни пятерки — пять пятьдесят пять.
Башка раскалывается, в животе урчит, вечернее вино медленно течет по венам. Красное вино — плохая идея, оно выманивает слезливого шотландца из глубин души, из норы, обитой шотландкой. Виски утихомиривает уязвленное чудовище, что обитает внутри, а от красного вина у монстра вскипает кровь.
Луиза по-прежнему каждое утро удивлялась, просыпаясь рядом с мужчиной. С этим мужчиной. Он спал опрятно, всю ночь лежал, свернувшись клубочком, на дальнем краю их императорского ложа. Луизе не пришлось объяснять — Патрик и сам понимал, что для ее беспокойного сна потребен простор.
Пока дальше по коридору камнем на шее сидит Бриджет, ни о каком сексе не может быть и речи — Луизе это ясно как божий день, а Патрика позабавило. Надо полагать, он занимался сексом с Самантой, когда Бриджет могла услышать. Саманта, наверное, была тиха как мышка. Патрик тихий, разве что постанывал негромко и благодарно. Луиза-то в основном орала.
Секс был хорош, но стены не тряслись — в этом сексе не было
Поначалу она обнаруживала немалую прелесть в их цивилизованных соитиях — в свое время ей хватило пота зверских случек, — но теперь прелесть как-то поблекла. Поцелуйся она с Джексоном — и конец манерам и приличиям. Пара тигров, ревущих в ночи. Не вчера в больнице — то был целомудренный поцелуй, дарованный инвалиду. Поцелуйся они по-настоящему, они обменялись бы дыханием, душами обменялись бы. Никогда не думай о мужчине в постели другого, особенно если этот другой — твой муж. В высшей степени дурные манеры, Луиза. Плохая жена. Очень плохая жена.
Она посмотрела, как часы переключились на пять пятьдесят шесть, и тихонько вылезла из постели. Патрик обычно не просыпается до семи, но Бриджет с Тимом — ранние пташки, а Луиза сомневалась, что в такой час переживет светскую беседу. Или, боже упаси, еще один завтрак
В ванной она вставила линзы и поглядела на себя в зеркало. Совсем вымотанная — потому что она
И — Джексон, как он лежал на больничной койке, измочаленный, покалеченный, в полном отрубе. Он из тех, кто в итоге всегда поднимается, но, понятно, настанет день — и он не поднимется. Как ему удается всякий раз оказаться не в том месте не в то время? Луиза представляла, как он говорит:
Каким он казался ранимым на этой койке.
Король-Рыбак,[397] больной и кастрированный, и вокруг него истощается земля. Что делать — вернуть короля к жизни и тем возродить землю или принести короля в жертву? Луиза позабыла. «Кровавая жертва» — так назывался сборник Мартины Эпплби. Опубликовалась под девичьей фамилией, не под злополучной «Мейсон». Луиза ее погуглила — нашла короткий абзац. Говард Мейсон называл Мартину «моя муза». Ну, одно время. В еле-еле замаскированном
Она на цыпочках прошла по дому; хотела сварить кофе, но передумала — слишком шумная процедура.
Стреноженная похмельем, Луиза сбежала не блистательно. Как раз когда застегивала куртку, по лестнице слетела дорогая Бриджет в огнеопасном халате из оранжевого атласа и сказала:
— Уже на работу? — И Луиза ответила:
— Нет мира нечестивым[398] и полицейским.
— Не волнуйся, я за Патриком пригляжу, — сказала Бриджет, и Луиза — от родни до злыдни один шаг — прорычала:
— Я и не волнуюсь. Ему пятьдесят два года — он в состоянии за собой приглядеть.
Сука на свободе.
В доме был общий подземный гараж, и Луиза, выезжая, чуть не сбила почтальона со срочной доставкой — он тащил ей очередной том собрания сочинений Говарда Мейсона, заказанный в Сети. Луиза расписалась, сунула книгу в бардачок и уехала.
На сей раз в шикарную парадную дверь она не пошла — пошла вдоль стены по тропинке к задней двери. Прошла мимо гаража и в окно увидела целомудренный «приус» доктора Траппер, как Реджи и сказала. Во вторник Луиза, поджидая доктора Траппер с работы, припарковалась на дороге. Смотрела, как подъезжал «приус», как доктор Траппер входила в дом, — думала, каково это, быть той, что спаслась. («Виновата, — сказала Джоанна Траппер. — Каждый день я чувствую, что виновата».)
— И снова я, — бодро возвестила Луиза, когда Нил Траппер открыл дверь; был он во всех смыслах растрепаннее вчерашнего.
— Вы знаете, сколько времени?
Луиза глянула на часы и сказала:
— Без десяти семь. — Ни дать ни взять доброжелательная гёрлскаут.
Раннее утро — самое время пробуждать к жизни наркодилеров, террористов и невинных мужей заботливых терапевтов. До гёрлскаутов Луиза не добралась — в семь лет ее выгнали из младшего отряда. Что смешно, потому как она-то всегда считала, что прекрасно работает в команде, — подозревала, впрочем, что в ее команде этого мнения никто не разделял. («Не командный игрок, а
— Я же предупреждала, что еще зайду, — сказала она Нилу Трапперу. Королева разумности, одно слово.
— Да уж, предупреждали. — Некоторое время он тер щетину на подбородке и отсутствующе разглядывал Луизу. Что-то он не в форме. Может, он из тех, кому нужна жена, чтоб жизнь с рельсов не сходила (много таких вокруг развелось). — Вы, наверное, хотите зайти?
Он распластался по косяку, чтоб Луиза протиснулась мимо. Самую чуточку чересчур близко к Луизиным заграждениям. От Нила Траппера несло спиртным и куревом, он, видимо, с вечера не ложился — и все это отталкивало меньше, чем положено. (Ты бы не выгнала его из своей постели. Не будь то есть ты замужем, не будь он женат и не существуй минимальной вероятности того, что он угробил жену. Ерунду говоришь, Луиза.)
— Я видела в гараже машину доктора Траппер, — сказала она.
— Сдохла, — кажется, электроника отказала. Завтра в ремонт отвезу. Джо взяла напрокат, когда в Йоркшир поехала.
— Я пару раз звонила доктору Траппер, но так и не дозвонилась, — сказала Луиза. Она не звонила, но елки-палки. — Она ведь взяла с собой телефон?
— Конечно.
— Может, вы мне дадите адрес и телефон ее тети?
— Тети?
— Угу.
Он приставил палец к виску, поразмыслил, потом сказал:
— По-моему, он в кабинете, — и поволокся из комнаты, словно отправлялся в многотрудное странствие.
Едва он исчез в недрах дома, зазвонил телефон — мобильный телефон. Где-то поблизости, но звук приглушен, будто телефон закопали. Луиза отыскала звон в ящике большого кухонного стола. Потянула ящик, и музыка выпорхнула в воздух. Похоже на Баха, но что-то слишком неочевидное — Луиза не узнала. Спасибо Патрику, она теперь узнавала много чего, но назвать умела лишь несколько самых известных вещей — Пятая Бетховена, куски из «Лебединого озера», «Кармина Бурана», «классика для самых маленьких», как выражался Патрик. Он был к тому же большой поклонник оперы и особенно любил те, что не любила Луиза. Она «популистка», смеялся он, потому что любит только мощные арии разбитых сердец. У нее в машине был диск Марии Каллас, сборник «Лучшее», и Луиза часто его слушала, хотя, конечно, вряд ли это здоровый выбор для автомобильных развлечений.
Инстинкт велел ответить на звонок, хотя так нельзя, нечего лезть, неэтично. Она все равно ответила.
— Джо, привет. — Мужской голос, и в нем надлом и напряжение, даже в двух этих словах.
— Нет, — сказала Луиза.
Стихотворение —
Неизвестно кто мигом повесил трубку. Если это телефон Джоанны Траппер, почему он в ящике? И кто ей звонил? Ошиблись номером? Любовник? Чокнутый пациент?
Она положила телефон на место и закрыла ящик. Батарейка почти разрядилась. Нил Траппер, видимо, пару дней слушал, как телефон звонит. Почему не отключил? Может, хотел знать, кто звонит его жене. Он вошел в кухню, и Луиза сказала:
— Я бы хотела посмотреть на телефон доктора Траппер, если вы не против.
— Телефон?
— Телефон, — твердо повторила Луиза. — Мы не можем найти Эндрю Декера, надо выяснить, не звонил ли он в последние дни доктору Траппер. — Она импровизировала. Сочиняла на ходу, все ведь так делают. Нет?
— Зачем Эндрю Декеру ей звонить? — сказал Нил Траппер. — По-моему, Джо — последняя, с кем он захочет общаться.
— Или первая. Нужно проверить. — Луиза ободряюще улыбнулась Нилу Трапперу, протянула руку. — Дайте телефон?
— Я же говорю, она взяла его с собой.
— Да только он не отвечает, — невинно сказала Луиза (ну, как могла невинно). Набрала номер на своем телефоне, подняла повыше: вот, мол, никак не могу дозвониться Джоанне Траппер.
Несколько секунд — и приглушенно задребезжал Бах. Нил Траппер вылупился на стол так, словно тот взбрыкнул и заплясал канкан. Луиза открыла ящик и вынула телефон.
— Ну и ну. Джо его забыла, вы подумайте, — сказал Нил Траппер. Невинность ему удавалась хуже, чем Луизе. — Хорошо, что супруга моя голову не забыла. — (Что там говорила девочка?
— Так вы с ней не разговаривали?
— С кем?
— С вашей супругой, мистер Траппер.
— Я еще как разговаривал, говорю же вам. Я, наверное, на тетин номер звонил. — Он протянул Луизе бумажку с адресом и телефоном. Тетиными.
— Когда? — спросила Луиза.
— Вчера.
— Можно я заберу ее телефон?
— Заберете ее телефон?
— Да, — сказала она. — Заберу ее телефон.
Она сидела в машине перед домом Элисон Нидлер и пила кофе.
Агнес Баркер. Пожилая тетя, персонаж из фарса, совсем ненастоящая (
Траля Сеть, Луиза наловила скупые подробности касательно Агнес Баркер. Урожденная Агнес Мэри Мейсон, родилась в 1936-м, училась в Королевской академии театрального искусства, несколько лет играла на сцене, в 1965-м вышла за Оливера Баркера, радиопродюсера с Би-би-си. Жила в Илинге, детей нет. В 1990-м вышла на пенсию и поселилась в Хозе, муж умер десять лет назад.
В «Лавочнике» фигурировала сестра Марго — заносчивая снобка, вымышленное альтер эго Агнес, надо полагать. Луизе, пожалуй, пора сняться в «Быстром и находчивом»[399] — она будет отвечать на вопросы по разделу «Жизнь и творчество Говарда Мейсона».
Претенциозная сестра претенциозного братца. В «Лавочнике» Марго еще учится в школе, но уже «глупо и несуразно» мечтает о славе и успехе.
Нет причин сомневаться в существовании тети или ее подлинности. Да только в телефоне Джоанны Траппер, который Луиза сейчас обследовала, ни один звонок, входящий или исходящий, не совпал с тем номером, который неохотно вручил ей Нил Траппер, — никаких разговоров с Агнес Баркер, ни одного звонка из Хоза. Может, Джоанна Траппер и ее муж прикрывались тетей, чтобы дать Джоанне Траппер пространство для вздоха. Для
В среду Джоанна Траппер сама звонила шесть раз, а ей звонили пять. В четверг ей — на ее телефон — звонили несколько раз. Луиза выудила номер Реджи Дич — ну конечно, большинство звонков от нее. Дальнейшее исследование телефона оказалось невозможным: полумертвая батарейка сдалась и ушла из жизни.
Луиза позвонила по домашнему номеру Агнес Баркер, и вежливый робот сообщил ей, что этот номер больше не обслуживается. Луиза позвонила в отдел и попросила первого же детектив-констебля, что ей подвернулся, выяснить, когда отключили номер. Детектив-констебль перезвонил стремительно — через десять минут — и сказал:
— На той неделе, босс.
Отключены, вышли в тираж. Мейсоны — иллюзия, дым и зеркала.
Луиза пролистала очередной роман Говарда Мейсона — «Дорога домой», написан спустя пару лет после женитьбы Мейсона на Габриэлле. В романе жена по имени Франческа была какой-то экзотической национальности и космополитического воспитания, совсем из иных сфер, нежели главный герой Стивен, выросший в душном промышленном городке Западного Йоркшира, где сплошь грязные каналы и закопченные городские горизонты. (Интересно, что сказал бы на это Джексон?)
Отринув свое горестное северное наследие, Стивен жил как цыган с женой-школьницей — они сбежали и тайно поженились — среди богемных анклавов Европы. Секса в романе обнаружилось невероятное количество — через страницу Стивен и Франческа трахались, сосали, брыкались и изгибались. Видимо, вся эта ебля и прославила Говарда Мейсона в — Луиза глянула на оборот титула — 1960 году. Она зевнула — поразительно, как тоскливо читать о сексе в это время суток. Да, собственно, в любое время.
Дверь у Нидлеров открылась, Элисон высунула голову, проверила обстановку и через пару минут вновь появилась с детьми. Погнала их в школу, будто непослушную стаю собак, хотя они смирные, как зомби. У Нидлеров на четверых — целая фармакопея стимуляторов и транквилизаторов. Луиза завела «БМВ» и медленно поехала следом — свернула, лишь когда они добрались до школьных ворот. Элисон Нидлер поздоровалась с ней еле заметным кивком.
По-прежнему темень — вот-вот налетит зимнее солнцестояние, наступит день, когда солнце вообще не пожелает вылезать из постели. Луиза глянула на часы — когда вернется в Эдинбург, поликлиника Джоанны Траппер уже будет работать вовсю. Она завелась и снова поехала. Сколько миль натикает на «БМВ», когда она разрешит себе наконец остановиться?
В поликлинике от доктора Траппер ни слова — ни слова с раннего утра четверга, когда пришло известие о ее внезапном отгуле. В конце концов Луиза вычислила регистраторшу, принявшую звонок, и позвонила ей из машины, припарковавшись возле поликлиники. У регистраторши был выходной, и она, похоже, отправилась за рождественскими подарками.
— Я в «Гайле», — сказала она, стараясь перекричать «Слейд».
Судя по голосу, раздражена — объяснимо, Луиза тоже раздражалась бы, если б покупала рождественские подарки в «Гайле». Что подарить Патрику на Рождество? С Арчи просто — Арчи хочет денег («Как можно больше, пожалуйста»), но Патрик ждет чего-то личного, осмысленного. У Луизы с подарками проблемы — не умеет ни принимать, ни отдавать. И это касается не только подарков.
— Нет, — сказала регистраторша, немножко подумав. — Не доктор Траппер, звонил ее муж. Сказал, что у родственников несчастье.
— Вы уверены, что это был ее муж?
— Ну, он так сказал. Он из Глазго, — прибавила она, словно это все проясняло. — Она поехала ухаживать за больной тетей.
— Да, — сказала Луиза. — Это я уже слышала.
У Шейлы Хейз был дородовой кабинет в конце коридора. Среди такой плодовитости Луизе было неуютно; и с Карен-то работать затруднительно, а в дородовом кабинете самый воздух пропитан гормонами. Богини плодородия — каждая размером с автобус — листали в приемной старые потрепанные журналы «ОК!» и неловко ерзали всеми своими тушами на жестких стульях.
Луиза показала регистраторше удостоверение, сказала:
— Шейла Хейз? — И регистраторша показала на дверь:
— У нее там очередная мадонна.
Опять мадонны. Мадонна Светлейшая, Скорбящая, Страстная. Луиза подождала, пока в приемную выползет женщина, уже обремененная двумя младенцами, и проскользнула в кабинет акушерки.
Шейла Хейз гостеприимно улыбнулась, глянула в карту и сказала:
— Миссис Картер? Вы, кажется, у меня первый раз.
— Я не миссис Картер, — сказала Луиза, предъявляя удостоверение. — Старший детектив-инспектор Луиза Монро. — (Профессиональная улыбка Шейлы Хейз померкла.) — У меня вопрос о докторе Траппер.
— С ней что-то случилось?
— Нет. Я провожу рутинную проверку дел ее мужа…
— Нила?
— Да, Нила. Я хотела бы попросить вас никому об этом не рассказывать.
— Разумеется.
Надо думать, новость разнесется по поликлинике, не успеет Луиза выйти за дверь. Регистраторша так смотрела на удостоверение — аж глаза выкатила.
— Я разыскиваю доктора Траппер — она не говорила, куда отправляется?
— Нет, — сказала Шейла Хейз. — Поехала к тете, видимо. Так Реджи сказала — это девочка, которая ей помогает с ребенком. Мы с Джо договорились встретиться в среду вечером, но она не появилась, не подошла к телефону, когда я звонила спросить, что случилось. Очень на нее не похоже, но, наверное, это как-то связано с историей в газетах?
— Какой историей?
— Выбирай, — сказала Карен Уорнер. — «Исчез мясник, искрошивший Мейсонов» или «Зверь с пустошей Бодмин». При чем тут пустоши Бодмин?
— Шотландские газеты, — сказала Луиза, — неизбежно блуждают в английской географии.
—
— Я бы уже не отказалась, — ответила Луиза, — чтоб нашли.
— Да?
Детектив-констебль Эбби Нэш сунула голову в дверь:
— Босс, вы звали?
— Да. Обзвони автоагентства, узнай, арендовала ли Джоанна Траппер машину в среду. И, Эбби, — прибавила Луиза, протягивая ей телефон Джоанны Траппер, — попроси кого-нибудь проверить все номера на этом мобильнике — он тоже Джоанны Траппер.
— Сию минуту, босс. — Эбби — низенькая плотная девица, судя по всему, сумеет за себя постоять, если что. И с воображением у нее получше, чем можно предположить, глядя на ее безвкусную стрижку. — Сэнди Мэтисон сказал, что она выжила в резне Мейсонов, — сказала Эбби. — Я проверила в интернете. Ходят слухи, она опять пропала.
Сколько человек должно умереть, чтобы убийство стало резней? Наверняка ведь больше трех?
— Чипсы? — предложила Карен, потрясая перед ними пакетом. — Со вкусом ростбифа.
Эбби взяла горсть, а Луиза отмахнулась — затошнило от одного запаха. Вот так и становишься вегетарианцем.
— Я просто хочу узнать, где она и все ли у нее хорошо, — сказала Луиза. — И не ошивается ли поблизости Эндрю Декер.
Что там Реджи сказала?
— Беда в том, что она пропала, но никто не сообщил, — вздохнула Луиза. — По-моему, типичное
Штука-то в чем, как сказала бы Реджи Дич: реакция Нила Траппера на необъяснимое присутствие в доме телефона жены была достойна Ингрид Бергман в «Газовом свете»,[401] но рядом не стояла с любительщиной, которой он откликнулся на довольное урчание «приуса», когда Луиза завела мотор.
— Чудесное исцеление? — невинно осведомилась она.
Он попытался рассмеяться.
— Мне нужен адвокат? — пошутил он.
— Не знаю. Нужен?
Ей было девять, когда Мартина умерла. Она вернулась из школы — отца нигде не было — и увидела, как двое тащат на носилках вниз по лестнице тело, завернутое в простыню. Джоанна не сразу сообразила, кто это, — лишь потом, когда взбежала в комнату Мартины, увидела взрытые простыни, пустые бутылки на полу и учуяла какую-то тошнотворную мерзость, которая подсказывала, что случилось ужасное.
Мартина оставила записку на цветистой открытке из канцелярского набора, который Джоанна подарила ей на Рождество. Открытка стояла на каминной полке в столовой — полиция не заметила. Ничего достопамятного, никаких стихов, лишь сонные каракули: «Слишком» — и что-то по-шведски — перевода Джоанна так и не узнала.
Она пошла искать отца — нашла в кабинете, где отец методично опустошал бутылку виски. Джоанна встала в дверях и показала открытку.
— Мартина оставила тебе записку, — сказала она, а он ответил:
— Знаю, — и метнул в нее бутылкой.
Некоторое время они жили вдвоем с отцом. Поначалу, когда Джоанна переехала, когда все, кого она любила, умерли, он нанял ей няньку, сохлую кочергу в траурной одежде. Эта мегера полагала, что Джоанна легче переживет свою трагедию, если вести себя так, будто никакой трагедии не было.
В школу Джоанна смогла пойти далеко не сразу. Вблизи школьных ворот у нее подгибались ноги, и нанятый отцом психиатр (затрапезного вида дядька, от которого несло сигаретами, — с ним Джоанна подолгу неловко молчала) посоветовал начать обучение дома, так что нянька переквалифицировалась в гувернантку и каждый день давала Джоанне уроки — ужасные тоскливые часы, набитые арифметикой и английским. Если Джоанна ошибалась, пачкала тетрадки или отвлекалась, ее хлопали по руке линейкой. Однажды, застав няньку за экзекуцией, Мартина схватила линейку и заехала няньке по лицу.
Скандал вышел страшный, нянька грозилась заявить в полицию, но, видимо, Говард как-то с ней развязался. Он умел развязываться с женщинами. Джоанна только помнила, как Мартина повернулась к ней, едва нянька уехала в такси, и сказала: «Никаких больше нянь, милая. Теперь я о тебе позабочусь. Обещаю».
Женщина, возникшая после поэтессы (сказать по правде, она возникла до поэтессы, и это одна из причин, отчего Мартина улеглась в постель со своими бутылями спасенья), была китаянкой, какой-то художницей из Гонконга; она уверила Говарда, что Джоанна будет счастливее не в местной школе, к которой Джоанна едва успела привыкнуть, а в пансионе, зарытом глубоко в складки Котсуолдских холмов, и Джоанну тотчас собрали и отправили до восемнадцати лет, а домой она приезжала только на каникулы.
Потом отец годами жил изгнанником в Лос-Анджелесе, пытаясь начать новую карьеру, и на каникулы Джоанна ездила к тете Агнес и дяде Оливеру — ужасные люди, они до смерти боялись детей и обращались с ней так, будто она дикий зверь, которого надлежит по любому поводу донимать и сажать в клетку. Сейчас их общение сводилось к рождественским открыткам. Джоанна так и не простила тетку за то, что не окутала племянницу любовью, — на ее месте Джоанна поступила бы так.
О том, что отец умер, она узнала из газетного некролога. Его пятая забывчивая жена ей не сообщила — Джоанна обнаружила, что он все-таки скончался, когда супруга уже кремировала его и развеяла. В последние годы он жил в Рио, точно преступник или нацист. Пятая жена была бразильянка — Говард мог и не сообщить ей, что у него есть дочь.
Джоанна рисковала утонуть, но школа возместила ей все, чего недодали Мейсоны. По чистой случайности Говард отправил ее в пансион, где о Джоанне заботились, где ее любили, — а она отплатила стойкостью, всем сердцем приняла школьную жизнь с ее порядками и утешалась ее правилами.
К тому времени, когда Джоанна окончила школу и поступила в университет, Говард перенес еще одну жену и пару любовниц, но детей больше не завел.
— У меня были дети, — записным трагиком пьяно ораторствовал он в компании. — Их не заменишь.
— У тебя осталась Джоанна, — напоминал ему кто-нибудь, и Говард отвечал:
— Да, разумеется. Слава богу, у меня осталась Джоанна.
— Десять в постели спали вповал, — тихонько пропела она детке, хотя детка уснул. — И малютка сказал: «Подвинься, подвинься».
Он мгновенно уснул на комковатом матрасе, который был им один на двоих, но, как обычно, проснулся в четыре утра на кормление. В час, когда люди умирают и рождаются, когда тело меньше всего сопротивляется хождениям души туда-сюда. Джоанна не верила в Бога — как ей верить? — но верила в существование души, в переселение душ и, хотя не заявила бы об этом на научной конференции, верила, что в ней живут души мертвых родных, а однажды детка примет в себя ее душу. Пусть ты рационалист, пусть атеист и скептик — каждый день ты выкручиваешься как можешь. Правил-то нет.
Лучшие дни ее жизни — когда она была беременна, когда детка был внутри, в безопасности. Едва выходишь в мир, на лицо тебе падает дождь, волосы раздувает ветер, солнце жарит, тропа бежит вперед, а по тропе шагает зло.
Снаружи чернела ночь, вставала зимняя белая луна. Детке сейчас столько же, сколько было Джозефу. Дорога Джозефа оборвалась так рано — невозможно представить, каким мужчиной он стал бы, если б жил дальше. С Джессикой проще — к восьми годам у нее уже сложился характер. Верная, находчивая, уверенная, надоедливая. Умная, иногда чересчур. «Чересчур умная — это ей не на пользу», — говорил отец, но мать отвечала: «Так не бывает. Особенно с девочками». Они взаправду все это говорили? Или она сочиняет, заполняет лакуны? Как прежде воображала (нелепость, тайная греза, которой она ни с кем не делилась), что Джессика все живет в параллельной вселенной в Котсуолдах, в старом доме с фасадом, увитым глицинией. Четверо детей, правительственный консультант по вопросам политики третьего мира. Любит поспорить. Храбра. Надежна. А их мать где-то под ослепительным солнцем рисует как ненормальная — эксцентричная английская художница.
Сплошная, конечно, выдумка. Она даже вспомнить их толком не может, однако они реальны, и эта реальность сильнее всего живого — кроме, конечно, детки. Они — краеугольный камень, с которым соотносится всё, они — образчик, в сравнении с которым проигрывают все. Кроме детки.
Она сирота, вся жизнь — осиротение, всю жизнь мечтает о том, чего больше не помнит. Порой ночами во сне она слышала собачий лай, и он вновь пробуждал столь острое горе, что она задумывалась, не убить ли детку, а потом себя как-нибудь мирно, опием например, чтобы с ним никогда не случилось ничего страшного. План на крайний случай — если загнана в угол, если некуда бежать. Голод, ядерная война. Извержение вулкана, падение кометы. Если она попадет в концлагерь. Если ее похитят злобные психопаты. Если не найдется шприца, если ничего не найдется, она зажмет детке лицо ладонью, а потом повесится. Повеситься всегда можно. Иногда требовалась немалая самодисциплина.
Она убежала бы с деткой, если б могла, она бежала бы как ветер, пока не спасется. На лестнице послышались шаги, и она крепче обняла детку. Идет плохой человек.
Она позвонила инспектору Монро трижды — нет ответа. Набрала номер доктора Траппер, и телефон больше не гудел — включилась запись, которая проинформировала Реджи о том, что в настоящее время абонент недоступен. Может, батарейка села — наверняка уже при смерти, если не мертва. Тонкая ниточка, что связывала Реджи с доктором Траппер, оборвалась. Связь доктора Траппер
Если б удалось заполучить мобильник доктора Траппер, эта так называемая тетя была бы там в списке контактов. Позвонить тете, попросить позвать доктора Траппер. И тогда доктор Траппер подойдет к телефону, а Реджи эдак непринужденно скажет: «Ой, здравствуйте, я просто хотела спросить, когда вы вернетесь. У нас тут все хорошо. Сейди передает привет». А доктор Траппер ответит:
Зайти в дом, отыскать телефон, и все. А если вернется мистер Траппер, всегда можно сказать, что она забыла что-нибудь — книгу, расческу, ключ. Это ведь, технически говоря, не взлом, нельзя же взломать дверь, если у тебя ключ есть? Надо выяснить, все ли в порядке с доктором Траппер.
Она вышла из автобуса на Блэкфорд-авеню, купила в «Авеню» чипсов и пошла пешком к дому Трапперов. Чипсы были с сыром и луком, и, едва попробовав, она сунула их в сумку: слишком напоминали о той ночи, когда поезд сошел с рельсов, а она дышала в безвоздушные легкие Джексона Броуди и приманивала его обратно к жизни.
«Рейнджровера» нет — значит, нет и мистера Траппера, потому что эти двое никогда не разлучаются. Реджи еще понаблюдала из кустов, не шевелится ли что в доме. Может, стоило Билли прихватить — в кои-то веки пригодились бы его таланты прирожденного воришки. Билли тоже не подходит к телефону. Что толку в телефонах, если к ним вечно никто не подходит?
Увидев дом, Сейди ностальгически заскулила, и Реджи погладила ее по ушам, утешила:
— Я понимаю, старушка, я все понимаю, — как сказала бы доктор Траппер.
Нащупывая в кармане ключ, Реджи наткнулась на угнездившийся там испачканный кусок одеяла. Зеленый сигнальный флажок, знак, который нужно расшифровать, улика, след из хлебных крошек. Как это грустно, что детка остался без талисмана. Как это грустно, что Реджи осталась без детки.
— Так, — прошептала она Сейди, и собака посмотрела на нее вопросительно. — Ну, вперед.
Вставить ключ, открыть замок, так-так, продвигаемся. В прихожей она помедлила, послушала, все ли тихо, а Сейди помчалась по лестнице в поисках доктора Траппер, хотя совершенно очевидно, что ни доктора Траппер, ни детки здесь нет. Ни малейшего дыхания, и тишина как в могиле. Мертвый воздух. Даже часы остановились — никто не позаботился завести. Отсутствие доктора Траппер в ее собственном доме сдавливало Реджи сердце.
В кухне вообще все вверх дном, хотя непохоже, чтобы мистер Траппер стряпал. Огрызки пиццы, куча грязных стаканов, которые он не побеспокоился сунуть в посудомойку. Холодильник набит той же едой, что была в среду. Бананы в ящике для фруктов почернели, яблоки уже сморщивались. В углу под потолком большая паутина. Словно без доктора Траппер время ускорилось. Сколько времени пройдет, пока дом не вернется в некое первобытное состояние? Пока вовсе не исчезнет, не уступит место полю и лесу.
Реджи обыскала всю кухню — ящик в столе, все шкафы, холодильник, духовку, — телефона нигде не было. Она раздумывала, где бы еще поискать, и тут услышала, как подъехал «рейнджровер» — рев оборвался резко и драматично, как всегда. А за «рейнджровером» — другая машина, тоже зверская.
Хлопнули дверцы, по гравию за стеной угрожающе заскрипели тяжелые шаги — не через парадную дверь идут, а через кухню. Реджи ринулась по задней лестнице, точно поваренок, застигнутый за кражей печенья из банки, и вбежала в спальню доктора Траппер, где обнаружила свою сообщницу на постели — Сейди спала. Проснулась, когда вошла Реджи, и от радости легонько гавкнула. Реджи прыгнула на нее и зажала ей морду рукой. С такими потрясениями можно от разрыва сердца умереть.
Внизу голоса — они в прихожей. Мистер Траппер и, кажется, еще двое, разговор на повышенных тонах. Слов Реджи не разбирала, но голоса приближались, уже не в прихожей — идут по лестнице. В подобных обстоятельствах умрешь от разрыва сердца как пить дать. Реджи схватила Сейди за ошейник и дернула.
— Пошли, — в отчаянии прошептала она, — надо прятаться.
В спальне, понятно, спрятаться можно только в гардеробе за решетчатой дверью — последнее прибежище невинной жертвы маньяка в фильме ужасов. Реджи нырнула на половину доктора Траппер и потянула упирающуюся собаку за собой.
Дышать нечем, ужас кромешный, как будто в Нарнию отправилась, только другого мира впереди нет, повсюду одежда доктора Траппер, и вся она лезет Реджи в лицо, и вся пахнет духами. Сердце колотилось уже не в груди — в грудь оно не помещалось и занимало всю спальню.
Эти люди разговаривали на площадке перед открытой дверью в спальню. Сквозь щели в двери Реджи видела спину одного. Крупный, крупнее мистера Траппера, и в кожаной куртке — она разглядела толстый ствол его бычьей шеи и лысую голову. На запястье большие и блестящие золотые часы, и мужик нарочито постукивал по ним и говорил мистеру Трапперу:
— Время истекает, Нил. — Тоже, судя по акценту, из Глазго.
Наверняка им оттуда слышно, как бьется сердце у Реджи, как сумасшедший грохот скачет по гардеробной:
— Да блядь, я и так из кожи вон лезу, — сказал мистер Траппер, и человек с часами ответил:
— Ты знаешь цену, Траппер. Ты и твои. Сам покумекай. Милая женушка, славный малыш. Хочешь снова их увидеть? Потому что все зависит от тебя. Что сказать Андерсону?
Сейди тихонько зарычала — омерзительный человеческий тестостерон в таких дозах ее раздражал. Реджи пригнулась ниже и обняла собаку, пытаясь утихомирить.
— Так! — крикнул мистер Траппер — и вот он уже в спальне и приближается к гардеробу.
Сердце у Реджи как будто сейчас взорвется — на полу найдут лопнувший шарик. Мистер Траппер распахнул дверь со своей стороны, рванул так, что гардероб аж затрясся. Мистер Траппер раскидывал вещи, что-то искал, и, видимо, успешно, — выбежал из спальни и вниз, и эти люди ушли за ним. Реджи уткнулась лицом в большое тело Сейди и послушала, как бьется собачье сердце, ровно и сильно, в отличие от трепетного сердчишка Реджи. Хлопнула задняя дверца, сначала одна, потом вторая машина завелись и уехали. Реджи кинулась к окну и успела заметить, как «рейнджровер» мистера Траппера выезжает вслед за чудовищным черным «ниссаном». Она твердила номер, пока не добралась до блокнота и ручки в сумке и не записала.
Воздух в доме был словно отравлен разговором этих людей. С одной стороны, дела плохи — человек с золотыми часами, кажется, похитил доктора Траппер и детку, — но, с другой, хорошей стороны, оба живы. Пока.
Выбираясь из гардероба, Реджи споткнулась и чуть не грохнулась — внутри на полу лежала дорогая сумка доктора Траппер, «Малберри» («
— Пошли, нам пора.
Реджи поехала на автобусах с пересадками. В доме доктора Траппер она получила прививку от страха — теперь она вернется в Горги. Телефон вот-вот разрядится — хоть зарядку найти, если больше ничего спасти не удастся.
Она сидела в автобусе на втором этаже, держала на коленях черный «Бейсуотер» и исследовала содержимое. Технически, само собой, воровство, но, кажется, нормальные правила больше не работают.
Нутро сумки в полном порядке — щетка для волос, упаковка мятных пастилок, пакетик носовых платков, пачка детских салфеток, книжка-игрушка «Это не мой мишка», фонарик, батончик гранолы, ингалятор «вентолин», упаковка противозачаточных таблеток, компакт-пудра «Шанель», очки для вождения, кошелек и ежедневник «Файлофакс», грозящий лопнуть.
Ну теперь-то инспектор Монро ей поверит? Как это доктор Траппер уехала без очков для вождения, кошелька и ингалятора (запасной стоит на туалетном столике)? Не бывает настолько больных тетушек, чтоб ты вообще все на свете забыл. Не хватало только мобильника, но это теперь не важно, потому что в ежедневнике нашелся адрес Агнес Баркер в Хозе. Таинственная Агнес Баркер, наконец-то ты нашлась.
Реджи вышла из автобуса, свернула за угол, и там ее ждали знакомые визитные карточки катастрофы — три пожарные машины, две полицейские, «скорая», какой-то спасательский фургон, стайка зевак, и все сгрудились у Реджи под окном. У нее упало сердце — все это неизбежно по ее душу.
Стекла в квартире побиты, а там, где пламя выстреливало из гостиной, по стенам расползлись черные пятна копоти. Вонь по-прежнему ужасная. В подъезд боа-констриктором просочился толстый шланг. Спасатели невозмутимо подпирали капот «скорой» и никаких закопченных соседей не реанимировали, так что, будем надеяться, на совести Реджи не окажутся смерти всех жильцов ее дома. Не жизнь, а троянское поле боя — все усеяно мертвецами.
— Что случилось? — спросила она мальчишку, благоговейно взиравшего на последствия катастрофы.
— Пожар.
— А то я не догадалась. Но что
К ним подвинулся другой мальчишка и в восторге сообщил:
— Кто-то залил бензин в почтовый ящик.
— В какую квартиру? — (Пожалуйста, не говори «в восьмую».)
— В восьмую.
Книги, наваленные грудой на полу в гостиной, точно в ожидании костра. Все школьные тетрадки, Даниэла Стил, мамулины чайнички. Вергилий, Тацит, дражайшие Плинии (Старший и Младший), «Классика „Пингвина“», которую Реджи спасала из благотворительных лавок. Фотографии.
— О, — сказала Реджи. Тихий звук. Тихий круглый звук. Невесомый, как воробышек. Как дыхание. — Кто-нибудь пострадал?
— Не-а, — сказал первый мальчик не без разочарования.
— Реджи! — Из толпы возник мистер Хуссейн. — Ты цела?
Грязной снежинкой с неба медленно спланировал обугленный кусок бумаги. Мистер Хуссейн поднял и прочел вслух:
—
— Кажется, Овидий, — сказала Реджи.
— Я боялся, что ты была внутри, — сказал мистер Хуссейн. — Пойдем в лавку, я тебе чаю сделаю.
— Нет-нет, со мной все хорошо, правда. Спасибо, мистер Хуссейн.
— Уверена?
— Чесслово.
Пожарный — очевидно, самый главный — вышел из дома и сказал полицейскому:
— Ну, там все чисто.
Остальные пожарные принялись тянуть из подъезда и сворачивать толстые шланги. Реджи увидела красивого полицейского-азиата — тот дернулся, увидев ее, словно узнал, но никак не сообразит, где видел раньше. Она отвернулась, пока он не вспомнил.
Она подняла воротник, съежилась и поспешно зашагала прочь, а Сейди бежала по пятам. Реджи не знала, куда идет, — просто шла прочь от квартиры, прочь из Горги. И не сразу заметила, что за ней едет белый фургон — ползет вдоль обочины, очень зловеще. Она ускорила шаг, и фургон поднажал. Она побежала, Сейди в восторге заскакала следом, будто они тут в игрушки играют. Фургон поехал быстрее и перерезал Реджи путь на первом же перекрестке. Из фургона выбрались Блондин и Рыжий. Оба косолапили вперевалку, точно гориллы.
Они угрожающе нависли — она чуяла дыхание Рыжего, мясное, как у собаки. Вблизи кожа у Блондина оказалась еще хуже — вся изрыта и истыкана, словно пустынная луна.
— Ты Билли? Сестра Реджи Дича? — осведомился Блондин.
—
— Этой скотины Реджи Дича, — нетерпеливо повторил Рыжий.
От его тона Сейди зарычала — и тут, видимо, эти двое наконец ее заметили. Что-то медленно думают, собака же огромная. Явно опоздали встать в очередь, когда людям раздавали мозги.
Рыжий попятился.
— Она обучена нападать, — с надеждой сказала Реджи; Сейди снова зарычала.
Попятился Блондин.
— Передашь кое-что брату, — сказал Рыжий. — Скажешь говнецу, если не доставит товар, если не вернет чужое… — И он ребром ладони рубанул себе по горлу; любят эти двое в войнушку играть.
Сейди залаяла так, что перепугалась даже Реджи, и Блондин с Рыжим скрылись в фургоне. Рыжий опустил окно с пассажирской стороны, сказал:
— Передашь ему, — и чем-то швырнул. Другим «Лёбом», красным на сей раз. — «Энеида», том первый.
Книжка взлетела, трепеща страницами, ударила Реджи в скулу, а потом упала, распластавшись обложкой по тротуару.
Реджи подобрала книжку. В центре опять аккуратная дырка. Реджи ощупала бумажный гробик. Кто-то прячет секреты в «Классике Лёба» мисс Макдональд? Во всех томах? Или только в тех, которые нужны Реджи для экзаменов? Вырезанная дыра — работа человека, у которого руки растут откуда надо. Человека, из которого вышел бы прекрасный плотник, только вот человек стал уличным дилером, ошивается на углах, бледный и нервный. Он теперь взобрался повыше, но Билли — он не знает, что такое верность. Он возьмет из руки, что его кормит, и рассует взятое по тайным шкатулкам.
Вообще-то, Реджи не хотела плакать, но она так устала, и она маленькая, и лицо болит, где ударило книжкой, и мир битком набит людьми, которые говорят другим людям, что тем смерть.
Куда идти, если некого просить о помощи и больше некуда бежать?
Во лбу металлические скрепки, с которыми он отчасти смахивает на чудовище Франкенштейна. Забинтованная левая рука висит на перевязи, и ладонь клятвенно прижата к груди — чем не способ проверять, жив ли ты еще. То и дело чудилось, что локтевая артерия вот-вот порвется и опять давай кровью хлестать. Но он больше не прикован к больничной койке. Свобода. Его пошатывает, все болит — некоторые синяки выиграли бы призы на конкурсе синяков, — но в целом ему светит вновь стать полноценным человеком.
Пора выбираться. Джексон ненавидел больницы. Он там полжизни провел. Сначала наблюдал, как целую вечность умирает мать, а когда был полицейским констеблем, чуть ли не каждый субботний вечер выслушивал показания в травматологии. Рождение, смерть (равно травматичные), ранение, болезнь — нечего ошиваться в больницах, это нездорово. Больных — пруд пруди. Джексон не болен, его починили, и он хотел домой — в то место, которое называл теперь домом, в крошечную, но изысканную квартирку в Ковент-Гардене, где хранится бесценное сокровище, его жена, — ну, будет храниться, когда сойдет с самолета в Хитроу утром в понедельник. Не истинный его дом; истинный дом его, тот, о котором Джексон больше и не заикался, — темная закопченная нора в сердце, где живут сестра и брат; там же, поскольку условия позволяют, обитает история промышленной революции во всей ее грязи. Поразительно, сколько темной материи можно напихать в черную сердечную дыру.
Едва начинаешь фантазировать, ясно, что пора уходить.
— Мне уже лучше, — сказал он доктору Фостер.
— Все так говорят.
— Нет, правда. Мне лучше.
— Вы потерпевший — это от слова «терпение».
— Нечего мне делать в больнице.
— Вы вчера рассказывали, что умерли, а сегодня уже уходите? Откатываете могильный камень? Вот так запросто?
— Да.
— Нет.
— Меня уже можно выписывать, — сказал Джексон юному больничному волшебнику.
— Правда?
— Правда.
— Нет-нет-нет, вы не уловили саркастических модуляций. Послушайте еще раз:
Надутый безмозглый карликовый Поттер.
— Я нормалек, — сказал Джексон австралийцу Майку. — Мне надо отсюда выбираться, у меня шарики за ролики заезжают.
— Да легко, — сказал летучий доктор.
— То есть что — можно идти?
— Хоть на край света, братан. Попутного ветра. Что тебе мешает?
— У меня денег нет. И водительских прав. — (Последнее важнее, чем первое.)
— Невезуха.
— Даже одежды нету.
— Это ваш размер, — сказала Реджи, ткнув в большую сумку из «Топ-Мена» на полу. — Я пошла туда, потому что у меня там карточка. Наверное, не ваш стиль. Я вам всего купила по одному. — Смутилась. — И три пары трусов. — Смутилась еще больше. — Боксеров. Размер посмотрела на прежней одежде, мне медсестра дала. Там все совсем никуда, ее же с вас срезали, ну и вообще, все в крови. Лежит в черном пакете, — наверное, надо выбросить.
— Почему тебе выдали мою одежду? — озадачился Джексон, едва она умолкла, чтобы наконец вздохнуть.
— Я сказала, что я ваша дочь.
— Моя дочь?
— Простите.
— И ты все это делаешь, потому что за меня отвечаешь?
— Ну, — сказала Реджи, — это как бы взаимно.
— Я знал, что без закавыки не обойдется, — сказал Джексон. Куда ж без нее. С тех времен еще, когда Адам повернулся к Еве (или, что вероятнее, наоборот) и один из них сказал другому: «Слушай, кстати, я вот думаю, может…»
У нее новый синяк — теперь на щеке. Чем она занимается, когда уходит из больницы? Карате?
— Вы раньше были частным детективом. Так? — спросила она.
— В том числе.
— И находили людей?
— Иногда. Иногда терял.
— Я хочу вас нанять.
— Нет.
— Прошу вас.
— Нет. Я этим больше не занимаюсь.
— Мистер Броуди, мне правда нужна ваша помощь.
Нет, подумал Джексон, не проси у меня помощи. Люди, которые просят помощи у Джексона, вечно уводят его по дорогам, где он ходить не желал. По дорогам, что ведут в город под названием Беда.
— И доктору Траппер тоже, — неумолимо продолжала она. — И ее
— Ты на ходу правила меняешь, — сказал Джексон. — Сначала «ты спасешь меня, я спасу тебя». А теперь мне спасать неизвестно кого?
— Мне они известно кто. Я думаю, их похитили.
—
Он знал, что́ она сейчас скажет. Не говори. Не говори волшебных слов.
— Им нужна ваша помощь.
— Нет. Ни в коем разе.
— Начнем с тети.
— С какой тети?
Судя по навигатору, до Хоза сто шестьдесят одна миля, и доедут они за три часа двадцать три минуты.
— Ну, посмотрим, — воинственно сказала Луиза, заводя мотор.
Маркус, верный телохранитель, отсалютовал:
— Убрать упоры.
Дитя невинное. Красивый, рафинированный и новенький, словно только что из кокона выбрался. Арчи в его возрасте не будет таким. Технически говоря, она Маркусу в матери годится. Если б в школе была неосторожна.
А она была осторожна — к четырнадцати уже пила противозачаточные. Всю юность спала с мужчинами старше — не понимала, какие они извращенцы. Тогда ей льстило их внимание — сейчас пересажала бы всех до одного.
Патрик — в период ухаживания, когда делишься интимными мелочами: любимые фильмы и книги, каких держал животных (нет нужды говорить, что «Пэдди» и «Бриди» были смотрителями целого детского зоопарка — хомячки, морские свинки, собаки, кошки, черепахи и кролики), куда ездил на каникулы (Луиза-то почти никуда), как потерял невинность и с кем, — рассказал, что познакомился с Самантой на Неделе первокурсника в Тринити-колледже.
— Ну и все.
— А до того? — спросила Луиза, и он пожал плечами:
— Ну, пара местных девчонок, еще дома. Славные девчонки.
Три. Три сексуальных партнера до самого вдовства (и все славные). После Саманты были подруги, но ничего серьезного, ничего предосудительного.
— А у тебя? — спросил он.
Он понятия не имел, сколь сексуально невоздержанна была Луиза всю жизнь, и она не планировала его просвещать.
— Пфф, — фыркнула она, — горстка парней разве что, довольно долгие отношения. Лишилась невинности в восемнадцать с одним мальчиком — мы уже пару лет тогда гуляли.
Врушка, врушка, черствая плюшка. Луиза всегда неплохо врала — нередко думала, что в другой жизни стала бы отличной мошенницей. Может, и в этой жизни станет, кто знает, — жизнь-то не закончилась.
Надо было сказать правду. Сказать правду обо всем. Надо было признаться: «Я умею только разорвать человека на куски и сожрать — я понятия не имею, как еще любить».
— Свежий сельский воздух сдует с нас паутину, — сказала она Маркусу. — То, что доктор прописал.
А может, и не прописывал.
— Опять задержишься? — спросил Патрик, когда она позвонила предупредить, что у них тут «малка поездочка» (как упорно называл это Маркус). — А местная полиция не может тетку навестить? Далековато ехать, только чтоб проверить. Это ведь не открытое дело, все неофициально? Ничего же не
— Патрик, я не учу тебя оперировать, — огрызнулась она. — Давай ты не будешь учить меня полицейским процедурам, ладно? Буду признательна.
Он ее подобрал, надеясь, что она починится, что, если терпеливо о ней заботиться, она выздоровеет, — теперь, наверное, разочарован. Червивая роза, треснувшая чаша. Доктор тут не поможет.
— Злишься, — продолжала она, — потому что я вечером напилась в одиночестве, а не пошла в этот ваш театр? — Она презрительно подчеркнула «театр», будто это скука смертная, для среднего класса, будто она — Арчи в припадке подростковой невыносимости.
— Я тебя не обвиняю в том, что ты напилась, — кротко ответил Патрик — возразил, но не заспорил. — Ты сама себя винишь.
Может, его убить? Проще, чем развестись, и у Луизы появится масса новых проблем вместо поднадоевших старых. Может, Говарду Мейсону полегчало, когда всю его семью стерли с лица земли? Осталась только Джоанна, записанная нестираемым фломиком. Ему было бы гораздо лучше, если б стерли и ее.
— Не кипятись, — сказал Патрик. — Шотландская задиристость — она вообще мешает.
— Чему мешает?
— Твоему прекрасному «я». Ты, знаешь ли, сама себе злейший враг.
Инстинктивный рык она загнала обратно в глотку и пробубнила:
— Да, наверное, просто у меня голова лопается. Мне жалко, что так получилось, — прибавила она. — Правда жалко.
— Мне тоже, — сказал Патрик.
Может, в это заявление нужно вчитать дополнительные смыслы.
Они переехали границу. На тот берег Твида и за колючую проволоку. Фронтир.
— Теперь живем по английским правилам, — сказала она.
— В погоне за неуловимой теткой, — ответил довольный Маркус. — Может, музыку поставим, босс? — Осмотрел сборник Марии Каллас в плеере и с сомнением сказал: — Блямс и помоги мне Боб. Не очень-то дорожная музычка, а? У меня пара дисков есть. — Порылся в рюкзаке, который вечно таскал с собой, извлек портмоне для компактов, расстегнул молнию. — Готовьтесь.
Ну конечно, он был бойскаутом. Таких хлебом не корми — дай научиться вязать узлы и из пары веточек сооружать костер. Любая мать мечтает о таком сыне. Маркус и в полицию пришел, потому что хотел помогать людям, хотел «что-то изменить» — к гадалке не ходи.
— Ты зачем в полицию пришел, Маркус?
— Ну, знаете, как обычно. Хотел, наверное, попытаться что-то изменить, людям помочь. А вы, босс?
— Хотела бить людей большой палкой.
Он рассмеялся — бесхитростный звук, не окрашенный годами цинизма. Ну-ка, ну-ка, и какая же музыка у него «дорожная»? Для Спрингстина[404] слишком молод, но слишком стар для «Твинисов», которых любит слушать в машине детка. (Смешно: ребенка Джоанны Траппер она теперь тоже машинально называла просто деткой.) Маркусу двадцать шесть, он еще, наверное, любит все то же, что Арчи, — «Сноу Патрол», «Кайзер Чифс», «Арктик Манкиз»,[405] — но нет, аудиосистему «БМВ» засорил князь легкой музыки Джеймс Блант.[406] Луиза одной рукой схватила портмоне и высыпала содержимое Маркусу на колени. Портмоне извергло Нору Джонс, Коринн Бейли Рей, Джека Джонсона, Кэти Мелуа.[407]
— Боже мой, Маркус. Рановато тебе пока умирать.
— Босс?
Они поменялись местами на заправке в Уошингтоне. В магазине две газеты рапортовали о пропаже Декера. «Кровопийца вышел на свободу и словно канул в воду». Рифма плюс тройная аллитерация — надо отдать ребятам должное.
— Даже как-то жалко его, — сказал Маркус. — Он ведь уплатил по счетам и так далее, а его все наказывают и наказывают.
— А ты кто — мать Тереза?
— Нет, но его судили, он уплатил, что ему теперь — вечно платить?
— Да, — сказала Луиза. — Вечно. И расплатиться все равно не успеет. Не переживай, — прибавила она, — к моим годам тоже станешь загрубелый и бесчувственный.
— Да уж надо думать, босс.
— Никогда «бимер» не водил, — сказал Маркус, садясь за руль и подстраивая водительское сиденье. — Круто. А почему мы полицейскую машину не взяли?
— Потому что у нас не полицейские дела. Строго говоря. У тебя выходной, у меня выходной. Поехали проветриться.
— Далековато заехали.
— Только с машиной поосторожнее, скаут.
— Есть, босс. Вперед. К бесконечности — и дальше![408]
Он хорошо водил — Луиза почти могла расслабиться. Почти. Итак, пожилая тетя, мы идем, кто не спрятался — мы не виноваты. Ложная тетя. Фарс все фарсовее. Только вот не смешно, — впрочем, Луизу фарсы редко смешили, она предпочитала скорее трагедии о мести. Патрик, как ни удивительно (может, и не удивительно), любил комедии эпохи Реставрации. И Вагнера. Благоразумно ли выходить за поклонника Вагнера?
Когда юный Говард Мейсон впервые попал на концерт, Брэдфордское хоровое общество давало «Мессию» Генделя, и на «Аллилуйя» он разрыдался. Или она путает его с каким-нибудь альтер эго, его липовым доппельгангером?
Книга, которую он писал в Девоне зимой перед убийствами, называлась «И играет духовой оркестр» — главный герой, пока не добившийся успеха драматург (с севера, конечно), по рукам и ногам связан семейной жизнью в обличье двух малолетних дочерей и жены, которая заставила его переехать в провинцию. Малышу Джозефу не досталось фиктивной личности — маленького сына Говарда Мейсона не накололи на булавку.
После убийств Говард бросил живописать свою жизнь и переехал в Лос-Анджелес, где работал над сценариями провальных фильмов. (А где была Джоанна?) Сценарная карьера зашла в тупик, Говард побродил вокруг бассейна в Лорел-Каньоне и произвел на свет посредственный сборник рассказов о британском писателе в Голливуде. Не Фицджеральд. Говард Мейсон так и не написал (даже разговоров не заводил) романа о человеке, у которого убили всю семью, пока он где-то куролесил со шведской любовницей. Жаль, упустил возможность — наверняка бы вышел бестселлер.
Она сегодня получила уже три сообщения от Реджи. Все взбудораженные: в первом был номер автомобиля (
В третьем сообщении перечислялось содержимое сумки Джоанны Траппер, которую Реджи нашла в спальне.
— Попроси кого-нибудь проверить номер, — сказала она Маркусу.
— Почему мы так переживаем из-за этой тети, босс? — спросил тот.
— Я не переживаю из-за тети, — вздохнула Луиза. — Я переживаю из-за Джоанны Траппер. Наблюдаются некоторые, как бы это сказать, аномалии.
— И мы едем за сто шестьдесят миль, чтобы в дверь постучать? — озадачился Маркус. — А местная полиция не могла?
— Могла, — терпеливо сказала она (гораздо терпеливее, чем Патрику). — Но постучим мы.
— И это, по-вашему, как-то связано с тем, что Декер в Эдинбурге? Или это потому, что муж темнит? Думаете, ее убили и закопали во дворе?
— Или похитили, — сказала Луиза.
Как ни увиливала, слово произнесено.
— Похитили?
— Ну, у нас же нет доказательств того, что Джоанна Траппер жива, здорова и на свободе?
— Как это называется в делах о похищениях? «Доказательство жизни»?
— По-моему, это так называют в кино. Я не знаю, честное слово. Ладно, хорошо, может, я дура. Я просто хочу проверить. Мне кажется, она не из тех, кто бежит и прячется. Но однажды она ровно так и поступила.
— Я не критикую, босс. Просто спрашиваю.
Луиза и не припоминала, когда в последний раз сознавалась в своей глупости хоть кому.
Маркусу перезвонили насчет «ниссана».
— Зарегистрирован на компанию в Глазго, какое-то автоагентство, свадьбы и все такое. Трудно представить, как зардевшаяся невеста выбирается из «пэтфайндера».
— Все дороги ведут в Глазго, — сказала Луиза.
— А этот мужик, который оказался не Декером, — это кто, босс? В больнице?
— Да никто. Никто. Просто мужик.
— Самовольно выписался? Как? Почему? — Вернувшись в больницу и увидев, что на койке нет белья, а также пациента, Луиза тотчас сделала вывод, что он, вероятно, где-то в морге, но: — Выписался? Вы уверены?
— Вопреки врачебным рекомендациям, — с упреком сказала медсестра на посту.
— Пришла дочь, — сказала медсестра-ирландка. — И его забрала.
— Дочь? — Луиза позабыла имя этой дочери, хотя когда-то они с Джексоном делились советами по воспитанию; но сколько этой дочери было? Одиннадцать, двенадцать? Луиза не помнила. — Одна?
Медсестра пожала плечами, как будто ей в высшей степени наплевать.
Исчез. Даже не попрощался. Сволочь.
Оказалось, не так уж и далеко до глухомани. Меньше трех часов.
— Вот видишь, — сказала она навигатору.
— Да начнется праздник, — сказал Маркус.
Свернешь на Шотландском повороте — и через несколько минут ты в мире ином. Зеленом. Не таком зеленом, как промокшая Ирландия, куда они поехали на медовый месяц. Луиза мечтала о Керале, но каким-то образом они очутились в Донеголе.
— На следующий медовый месяц поедешь в Индию, — сказал Патрик.
Вот они посмеялись-то. Ха-ха-ха.
Он поговаривал о том, чтобы «когда-нибудь вернуться в Ирландию». Когда выйдет на пенсию. Как Луиза ни старалась, вписать себя в это видение грядущего не могла.
Хоз оказался рыночным городком, и в нем чествовали сыр — Луиза сначала не поняла, а потом Маркус сказал:
— Уэнслидейл, босс. Ну, знаете… — Он изобразил нелепое пластилиновое лицо и оскалил все зубы. — Сы-ыр, Громит,
— Ага-а, — сказала Луиза.
Между мальчиком и его мультяшными героями не суйся. Арчи обожал какие-то американские комиксы-ужастики. Два моих сыночка, подумала Луиза, — светлый и темный, херувим и демон.
В таких местах пожилая тетя найдет все, что душе угодно, — городок не самый крошечный, есть магазины, есть врачи, стоматологи, славный домик с видом — он даже называется «Коттедж „С видом на холм“», и оттуда открывается вид на холм, хотя домик — скорее бунгало пятидесятых, чем старомодное обиталище с розами у крыльца. Стоял он на окраине Хоза — и в городе, и в деревне.
Луиза была горожанкой и лесным птичкам на заре предпочитала вой «скорой помощи», что раздирает ночь и сотрясает нутро. Драки в пабах, грохот гидравлического молота, ограбленные туристы, пустыри субботним вечером — в этом был смысл, все это вплетено в колоссальную, грязную, драную ткань общества. В городе шла война, и Луиза сражалась на этом поле боя — а в деревнях ей было неуютно, потому что неясно, кто враг. «Север и юг»[410] ей всегда нравился больше «Грозового перевала». Эти бесноватые шастанья по вересковым пустошам, постижение себя через пейзаж — дурная ролевая модель для женщины.
Заставь ее под дулом пистолета выбрать, где себя похоронить, в Ирландии или в Хозе, Луиза, пожалуй, предпочла бы Хоз. В последний раз, когда она разговаривала с Джексоном, — не смотрела, как он спит на больничной койке, а нормально разговаривала, — у него был дом во Франции. Навскидку гораздо приятнее, чем Йоркшир или Ирландия, но Луиза подозревала, что привлекал ее больше Джексон, нежели Франция: надо думать, французская провинция с лихвой укомплектована чирикающими птичками и одуряющей безмятежностью. Луиза никогда не была во Франции — да вообще нигде не была. В Керале не была точно. Патрик предложил в апреле смотаться в Париж на «долгие выходные», и она отмазалась, потому что втайне откладывала Париж для Джексона, что, ясное дело, нелепо. Вот сейчас она в его родном графстве, но Долины не мрак и морок, из которых слеплена его душа. Надо перестать о нем думать. От таких идефиксов и дергаешь перья из подушек на смертном одре.
Маркус поставил «БМВ» поодаль от «Вида на холм». Никаких машин на улице, никаких машин на дорожке к дому. Ни малейшего признака жизни. Никаких ее доказательств.
— Честь предоставляется тебе, — сказала Луиза Маркусу, когда они вылезли из машины, а Маркус выступил вперед и искусно постучал в дверь. — У тебя получается очень профессионально, — прибавила она. — Надо тебе в полиции работать.
Дверь открыл внушительный и весьма неприятный тип в майке-алкоголичке; смотрел неприветливо. В глубине дома захлебывался телевизор. У типа в одной руке банка лагера, в другой сигарета. Устрашающее клише — почти икона, прямо хочется его поздравить.
— Добрый день, — любезно сказал Маркус. — Не могли бы вы нам помочь? — Голос как у евангелиста, что доставляет на дом Библии и добрые вести.
— Это вряд ли, — молвило потерянное звено эволюции. То ли нахал, то ли просто англичанин. Может, и то и другое. Удостоверение чесалось у Луизы в сумке, но они тут в штатском, по неофициальному делу.
— Я ищу миссис Агнес Баркер, — любезно упорствовал Маркус.
— Кого? — Тип нахмурился, будто с Маркусом приключилась глоссолалия.
— Агнес Баркер, — медленно повторил тот. — Нам дали этот адрес.
— А здесь таких нету.
Луиза не сдержалась. Выдернула удостоверение, сунула в эту уродливую рожу и сказала:
— Может, начнем с начала? Еще раз: мы ищем миссис Агнес Баркер.
— Не знаю я ничего, — огрызнулся тип. — Я снимаю. Я вам номер дам.
— Благодарю вас.
В агентстве по недвижимости Луизе даже не пришлось объяснять, кто она такая. Девушка, подошедшая к телефону, — судя по голосу, было ей лет двенадцать — с готовностью признала, что агентство сдает коттедж в аренду по поручению адвоката миссис Баркер.
— У адвоката есть доверенность, — сказала девушка, что Луиза перевела как «тетя рехнулась».
— Миссис Баркер недееспособна?
— Она в Фернли. В доме престарелых.
— Так она
Он перенастраивал навигатор, и тут у Луизы зазвонил телефон. Эбби Нэш сказала:
— Босс? У меня тут кое-что насчет вызова машины — точнее, ничего. Обзвонили все прокатные службы Эдинбурга. Никакой Джоанне Траппер машину никто не присылал.
— Может, она не поменяла права, когда вышла замуж.
— В смысле — Мейсон? Так тоже пробовали. И тоже ноль. Но пока обзванивали, я подумала, можно и Декера проверить на всякий случай, и — бинго. Декер утром взял напрокат «рено-эспас». И что интересно, он был с дочерью.
— У него нет дочери.
— Потому и интересно.
— Сюжет закручивается, — прокомментировал довольный Маркус, когда Луиза все это ему пересказала.
Фернли — воплощенный Луизин кошмар. Перед телевизором сгрудились стулья с высокими спинками, пахнет казенной стряпней со слабым, но неуничтожимым оттенком дезинфекции. И не важно, что на доске объявлений висел график развлечений (
Она сюда не поедет. Выйдет из жизни, шагнет в обжигающе-холодную ночь («Я, наверное, задержусь»),[411] ляжет под забором и уснет — только не сюда. Или перережет вены и по-римски невозмутимо подождет. Или раздобудет пистолет — раз плюнуть, — сунет дуло в рот, как лакричную палочку, и мозги вылетят из дыры в затылке. Она это почти предвкушала. Есть свои плюсы в том, чтобы умереть, не дожив до подгузников и просмотра бесконечно закольцованных повторов «Друзей» по телевизору. Габриэлла Мейсон, Патрикова Саманта, Дебби, сестра Элисон Нидлер. Застыли в янтаре памяти вечно молодыми. Вечно мертвыми.
В приемной Луиза предъявила удостоверение и наилюбезнейшую улыбку.
— Нам нужно переговорить с миссис Баркер, — сказала она толстой девице в бело-розовой клетчатой форме, которая была мала, — из-под формы пытались бежать валы жира. Сосиска в коже.
«Хейли» — значилось на пластиковом бедже. Жидкие светлые волосы зачесаны назад и собраны в хвостик, лунный лик безжалостно явлен взорам. Девица состроила глазки Маркусу — тот вежливо сделал вид, что не заметил.
Девица не без труда выудила из кармана шоколадку. Развернула, предложила Луизе. Шоколадка расплющилась и подтаяла — Луизе хотелось шоколада, но она отмахнулась. Маркус взял кусочек, и девица вспыхнула. Похожа на сахарную свинку. Луизе они когда-то нравились.
— Как думаете, сможет миссис Баркер с нами поговорить? — спросила она.
— Сомневаюсь, — ответила девица.
— Потому что она не в себе?
— Потому что она умерла.
М-да, подумала Луиза. Смерть блистательно затыкает рты.
— Недавно? — спросил Маркус.
— Пару недель назад. Обширный инсульт, — прибавила девица, кинув в рот последний кусок шоколада.
— Надо бы ее адвокату сообщить, — сказала Луиза скорее себе, чем девице. Да и Нилу Трапперу сообщить неплохо бы. — А родные у нее были?
— По-моему, где-то был племянник или племянница, но они… как это называется… слово такое? Похоже на «удавились».
— Отдалились?
— Да, точно. Отдалились.
— Она
— Ты поведешь, скаут, — великодушно разрешила Луиза. От головной боли уже тошнило.
— А теперь что, босс?
— Ни малейших догадок. Можно сыру купить. Нет, погоди, звякни в отдел, пусть выяснят, кто навещал Декера в тюрьме за последний год. Он уходит с места железнодорожной катастрофы и вместе с так называемой дочерью нанимает здоровенную тачку. Выясни, кто эта дочь на самом деле. Кто-то ему помогает.
— Может, он просто снял девицу. Или насильно умыкнул.
— Господи Иисусе, — сказала Луиза. — Не лезь в эти дебри.
— Как думаете, Декер как-то связан с тетей? — спросил Маркус.
— Я уже вообще не понимаю, кто с кем и как связан.
Никакой тети нет — хотя бы это неоспоримый факт. Значит, либо Джоанна Траппер соврала мужу («Надо бы заехать проверить бедную старушку, тетю Агнес»), либо Нил Траппер соврал всем («Она уехала к больной тете»). А кто скорее соврет — Нил Траппер или прелестная доктор Траппер? Да не поймешь. Если коса найдет на камень, Джоанна Траппер, подозревала Луиза, не уступит лучшим на свете притворщикам.
Она убежала и спряталась однажды, теперь убежала и спряталась вновь. Освобождение Декера наверняка ее расстроило. Ей сейчас столько же лет, сколько было ее матери, когда ту убили, ее детке столько же, сколько было тогда брату. Ждать ли от нее глупостей? Вдруг она что-нибудь сделает с собой? С Декером? Может, тридцать лет в сердце своем она взращивала месть и теперь желала свершить правосудие? Бред какой-то, люди так не делают. Луиза бы сделала — она бы сложила кости Декера в домино, скормила его сердце кошкам, шла по его следам до исхода времен, но Луиза не такая, как все. Но ведь и Джоанна Траппер не такая, правда?
Они остановились в центре Хоза, и Луиза вышла, добрела до моста, поглядела на воду. Она плыла — Плавучая Луиза. Джоанна вышла из своей жизни без ничего (кроме детки, а детка — всё) и исчезла. Такому трюку можно только позавидовать. Джоанна Траппер, великая мастерица побега.
— Босс? — Рядом возник Маркус. — Порядок?
— Нормально, — сказала она, прибегнув к универсальному шотландскому слову, обозначающему любое состояние, от «я умираю от тоски» до «восторг мой затмевает звезды». — Нормально, — сказала она. — Я в норме.
А потом они пошли туда, куда ходят в таких городках. В кафе, выпить чаю.
— Матушкой буду я? — спросил Маркус и взял удобный бурый чайник, уютно упакованный в какую-то шапку с помпоном.
— У тебя получится лучше, — ответила Луиза.
Она проглотила пару таблеток парацетамола и запила золотистым чаем, до того крепким, что хоть трубы им прочищай.
— Дни такие, — пояснила она, когда Маркус посмотрел вопросительно. Дни другие, но елки-палки…
— Понятно, — серьезно кивнул он.
Ах эти современные мальчики и их уважение к женщинам —
Маркус заказал кекс с изюмом, и кекс принесли, накрыв куском уэнслидейла (сыр с кексом — что с этими людьми?).
—
Славный мальчик. Идиот, но славный.
Луиза заела таблетку булочкой. На вкус как сырое тесто и застревает в горле. Зазвонил телефон — Реджи Дич. Луиза застонала, дождалась, пока включится голосовая почта, но потом передумала и набрала номер — можно бы и успокоить девчонку. Про тетю, впрочем, Луиза не скажет — Реджи с катушек слетит, если сообщить, что тетя и впрямь больна, до того больна, что уже в шести футах под землей. После пяти гудков трубку сняли. Трубку снял Джексон.
— Алло? — сказал он. — Алло?
Поди разберись, подумала Луиза. Двое самых нервотрепочных людей на свете объединили силы — в этом же есть смысл?
— Это я, — сказала она. Потом сообразила, что он может и не понять, кто такая эта «я», хотя приятно думать, что понял. — Луиза, — прибавила она.
— Поразительно, — ответил он, и связь оборвалась.
Что поразительно?
— Тут плохо ловит, босс, — пояснил Маркус. — Холмы кругом.
Телефон опять зазвонил, и Луиза раскрыла его рывком, предполагая, что это снова Джексон:
— Ну?
— Эй, эй, начальник, — сказал Сэнди Мэтисон. — Потише. «Малка поездочка» не удалась?
— Да нет, нормально. Прости. Никакой тети нету.
— Интересно. Прямо Агата Кристи.
— Не вполне.
— В общем, я что хотел сказать — звонили из дорожной полиции Северного Йоркшира. — Да уж, сигнал слабоват, голос Сэнди включался и выключался, борясь с эфиром, но торжество читалось отчетливо. — Декера задержали на А-один у Шотландского поворота. Везут в больницу в Дарлингтоне. Вам дотуда всего ничего, босс.
— В больницу?
— Несчастный случай.
— Странно, — сказал Маркус, когда она велела ему поднажать. — Можно подумать, он гоняется за вами, а не за Джоанной Траппер.
— Странно не это, — сказала Луиза. — Ты не поверишь, что на самом деле странно.
— Ну вы расскажите, босс.
— Еще кое-что, босс, — сказал Сэнди Мэтисон. — Вам не понравится.
— Мне многое не нравится.
— Перезвонили из Уэйкфилда. Декер был не самым популярным заключенным. За последние полтора года — всего три посетителя. Его мать, ее приходской священник — Декер в тюрьме принял католичество, к тюремному капеллану ходил и все такое, отличный, надо сказать, метод справиться с виной.
— Но убьет меня третий посетитель, так? — спросила Луиза.
— Ага. Не кто иной, как некая доктор Джоанна Траппер.
— Вы надо мной смеетесь, да? Она к нему
— Всего один. За месяц до его освобождения. Попросила разрешения, он разрешил.
И ни слова не сказала. Луиза пришла к Джоанне Траппер в ее прелестный дом, сидела в прелестной гостиной с саркококкой и зимней жимолостью, которые прелестно пахли, Луиза сообщила, что Эндрю Декера выпустили, и Джоанна Траппер ответила: «Я так и думала, что уже скоро». Не сказала: да, я в курсе, я к нему забегала пару недель назад. Не соврала — просто не сказала правды. Почему?
— Жертвы ходят к заключенным, босс, — заметил Маркус. — За объяснениями, за раскаянием, пытаются понять, в чем был смысл.
— Обычно они не затягивают с этим на тридцать лет.
Джоанна Траппер умела бегать, умела стрелять. Умела спасать жизни — и умела их отнимать. «Нет никаких правил, — сказала она Луизе в своей прелестной гостиной. — Мы только делаем вид, будто они есть». Что она задумала?
Телефон снова зазвонил. Луиза долго не снимала трубку — что-то ей неохота больше ничего знать.
— Босс? — Маркус на миг отвел глаза от дороги, покосился нерешительно. — Вы говорить-то будете?
— Вести всегда плохие.
— Не всегда.
Крещендо телефонных звонков неизбежно завершится мощной драмой в коде. Она вздохнула и ответила.
— Простите, босс, — сказала Эбби Нэш. — Драм не будет. Мы отследили звонки Джоанны Траппер в среду, входящие и исходящие.
— Начни с тех, кто звонил после четырех, когда она пришла с работы.
— Один от мужа, два от Шейлы Хейз. Последний в девять тридцать — с того же номера звонили в четверг пару раз и один раз вчера утром. Мобильный, зарегистрированный на Джексона Броуди, лондонский адрес.
Ну естественно, как же иначе?
Реджи разбудила Джексона кружкой чая и тарелкой с тостом. На кружке было написано: «Омыты кровью агнца».
— Это не про кружку, — пояснила Реджи. — Кружка омыта «Фэйри».
Он растерялся, обнаружив, что дом, куда она его привезла (на заоблачно дорогом такси), в каких-то ярдах от того места, где он умер и выжил, — где поезд сошел с рельсов.
— Вообще-то, я тут не живу, — сказала Реджи.
— А кто живет?
— Мисс Макдональд, только она не живет, потому что умерла. Все умерли.
— Я не умер, — сказал Джексон. — И ты тоже.
Уговор такой: он едет домой, в Лондон, встречать жену с самолета, а по пути заглянет проверить какую-то тетку, о которой только и болтает Реджи, — тетку, как-то связанную с пропавшим доктором (
Воображение у Реджи прямо кипело. Вероятно, эта доктор Траппер просто ненадолго сбежала от своей жизни. Джексон от пропавших женщин не отмахивается, но, бывает, они не хотят, чтоб их нашли. В свое время он таких разыскивал — и в полиции, и частным детективом. Однажды, еще в армии, расследовал исчезновение жены сержанта, выследил ее до самого Гамбурга и обнаружил в гей-баре, где все женщины были одеты как статистки из «Кабаре». Было очевидно, что в ближайшее время сержантская супруга не планирует возвращаться на квартиры женатых офицеров в Райндалене.
Однако если не удостовериться, это будет на его совести, а на его совести хватает женщин — лишних ему не надо.
Они поехали в жилищно-строительное общество, и Реджи забрала оттуда деньги. У них уговор. Реджи отдает ему все сбережения, а он их тратит. Ощущение, по крайней мере, таково. Еще они купили сэндвичей, сока, телефонную зарядку для Реджи и дорожный атлас. В свой талант ориентироваться в Бермудском треугольнике Уэнслидейла Джексон больше не верил.
— Я правда тебе все верну, — сказал он, когда она опустошила свой счет в банкомате на Джордж-стрит. — Я богатый, — прибавил он, хотя обычно не признавался в этом с такой готовностью.
— Ну знамо дело, — ответила она, — а я Царица Как-Там-Ее.
— Савская?
— В том числе.
Единственная машина, которую эдинбургский прокат смог предоставить Джексону, способному водить только одной рукой, — автоматическая коробка передач плюс тормоз на руле, — исполинский «рено-эспас», в котором можно хоть поселиться, если необходимо. «Эспас» — э-э, хоть кого-то спас? Впрочем, их с Реджи это огромное авто спасало.
— Детские сиденья понадобятся? — спросила женщина средних лет за стойкой. «Вера» — гласил ее бедж, — почти нью-эйджевое послание. — Это семейный автомобиль, — сказала она с упреком, будто они не прошли ее экзамена на семейственность; редко людям дают менее подходящие имена, подумал Джексон.
— Мы
Джексона укололо нечто сильно похожее на потерю. Семейный человек без семьи. Тесса насчет детей высказывалась двусмысленно: «Случится — значит, случится», но ведь она пила таблетки, а значит, беззаботность эта явно напускная. Детей он с ней толком не обсуждал — слишком личное, неловко спрашивать. Может, они и женаты, но едва знают друг друга.
На месте Веры он бы тоже без особой охоты отдавал ключи от машины человеку, который, по роже судя, только что вышел из тюрьмы, из больницы или из тюрьмы через больницу. «Вопреки всем моим рекомендациям», — сказал Гарри Поттер, когда Джексон уходил. «Пусть это будет на вашей совести», — сказала доктор Фостер. «Да ты придурок, братан», — засмеялся австралиец Майк.
С синяками и раной на лбу Джексон больше смахивал на преступника, чем на жертву, а с рукой на перевязи любому хватит ума не пустить Джексона за руль, поэтому Реджи размотала бинты и тональным кремом замазала синяки.
— А то у вас такой вид, будто вы в бегах или вроде того.
Джексон всю жизнь чувствовал себя так, будто он в бегах (или вроде того), но Реджи он об этом не сказал.
Дерзко наплевав на закон, он присвоил водительские права Эндрю Декера, которые эффектно вручила ему Реджи («Они были в ваших вещах»). Увы, отсутствие прочих удостоверений личности смутило Веру — узнав, что других подтверждений существования у Джексона нет, она недовольно нахмурилась.
— Вы же можете оказаться кем угодно, — сказала она.
— Ну, не
Можно было и на поезд сесть — да только сесть на поезд нельзя. Джексон добрался до касс на вокзале Уэверли (Реджи держалась подле, точно преданная собачонка), и тут накрыла волна адреналина. Теория «упал — садись на лошадь снова» прекрасна, когда это просто теория (или даже когда просто лошадь), но если перед тобой маячит отнюдь не теоретическая перспектива беспощадного
Возможно, сказали в больнице, он так и не вспомнит, что происходило перед катастрофой, но нет, он вспоминал все больше, и оно складывалось в лоскутное одеяло несшитых фрагментов — «Высокий чапарель», красные туфли, внезапно мертвое лицо солдата, когда Джексон повернул ему голову в грязи. «МЯСОРУБКА!» — кричал газетный заголовок, который показали в больнице. Чистая удача, что Джексон жив, когда другие погибли, мойры на минуточку отвлеклись, и выживание даровано ему, а не кому другому.
Старуха с Кэтрин Куксон, женщина в красном, поношенный костюм — где они теперь? Никуда не денешься — Джексон вопрошал, имеет ли право быть на ногах (ну, более или менее), когда еще пятнадцать человек лежат в холодном морге. И кто такой этот его альтер эго? Может, настоящий Эндрю Декер еще в больнице, или пережил катастрофу без единой царапины, или его путешествие оборвалось роковым образом? Имя по-прежнему звоночком звенело в измочаленной памяти, но Джексон не знал почему.
Видимо, это и есть угрызения выжившего. Он не раз выживал, не угрызаясь, — во всяком случае, не сознавал, что угрызается. Всю жизнь он провел будто среди последствий катастрофы, в бесконечном временном постскриптуме, которым обернулось его существование после убийства сестры и самоубийства брата. Этот ужас он втянул внутрь, приговорил к одиночному заключению и вскармливал, пока тот не уплотнился в твердый черный уголек в сердцевине души. Однако сейчас катастрофа произошла вовне, разрушения осязаемы, и за дверью комнаты, где Джексон спал, — руины.
— Все мы выжили, мистер Б., — сказала Реджи.
На вокзале Уэверли он потерял управление — впервые в жизни у него случился приступ паники. Джексон доковылял до железной скамейки в вокзальном вестибюле, тяжко сел и свесил голову меж колен. Все его огибали. Наверное, похож на избитого пьянчугу. Такое ощущение, будто у него сердечный приступ. Может, у него
— Не, — сказала Реджи, пощупав пульс у него на запястье. — Просто трясучка напала. Дышите, — посоветовала она. — Всегда помогает.
В конце концов черные мухи перед глазами прекратили танцевать, а сердце перестало пробивать дыру в ребрах. Джексон глотнул воды из бутылки, которую Реджи купила в кофейном киоске, и решил, что, пожалуй, приходит в норму — ну, с поправкой на мир после железнодорожной катастрофы.
— Только давай договоримся, — сказал он Реджи. — Сейчас ты мне жизнь не спасаешь. Ясно?
— Ну знамо дело.
— Посттравматический стресс, что ли, — пробормотал он.
— И нечего стыдиться, — сказала Реджи. — Это как… — и она взмахнула рукой, — знак почета. Вы того солдата из вагона вытащили. Жалко только, что он умер.
— Спасибо.
— Вы герой.
— Никакой я не герой, — сказал Джексон. («Я когда-то был полицейским, — подумал он. — Я был мужчиной. А теперь в поезд сесть не могу».)
— И к тому же, — сказала Реджи, — поезда пустили в объезд, пришлось бы садиться в автобус, потом опять на поезд. Машина — гораздо проще.
— Ничего? — бульдозером напирала Вера. — Паспорт? Выписка из банка? Счет за газ? Ничего?
— Ничего, — подтвердил Джексон. — Я потерял бумажник. Я попал в железнодорожную катастрофу в Масселбурге.
— Мы не делаем исключений.
И ладно бы удостоверение — отсутствие кредитки смутило Веру еще сильнее.
— Наличные? — недоверчиво спросила она, узрев деньги. — Нужна кредитная карта, мистер Декер. И если украли бумажник, деньги-то у вас откуда?
Хороший вопрос, подумал Джексон.
Одинокий волк попытался сымитировать дружелюбие — оскалил зубы и сказал:
— Прошу вас, я просто хочу попасть домой.
— Кредитная карта и удостоверение личности. Таковы правила. — (
— Папина мамуля умерла, — сказала Реджи, внезапно сунув ладошку Джексону в руку. — Нам нужно домой. Пожалуйста.
— Ф-фу, — сказала Реджи, когда они зашагали к «эспасу»; Джексон указал серой вафлей электронного ключа на машину, и та приветливо бибикнула.
Жалобные мольбы не возымели действия на Веру. Но как раз утром ее сократили («Избыточна, — хмыкнула она, — как любая женщина моего возраста»), и это оказалось гораздо полезнее.
— Можете хоть на закат уезжать на этой машине, мне все равно, — сказала она, однако для начала всласть помотала им нервы.
Серой вафлей Джексон завел машину и объяснил Реджи, как переключить «эспас» с «парковки» на «вождение». Реджи ему нужна, неохотно сознался он себе, — неизвестно, как он вынесет эту поездку, и не только потому, что Реджи знает, как прибинтовать ему руку и завести автомобиль.
Джексон опустился на сиденье. Приятно — словно домой вернулся. Рулить придется одной рукой — это бы ничего, но рядом сидит Реджи Дич. То ли ребенок, то ли неостановимая сила природы.
— Ладно, погнали, — сказал он; собака на заднем сиденье уже уснула.
Чистой дуростью одолев все препоны, они добрались аж до Шотландского поворота, всего дважды остановившись на заправках, чтобы Джексон «минутку передохнул». Тело молило о покое, хотело рухнуть в темной комнате и лежать, а не рулить одной рукой по А1. Он летел на волне мощных болеутолителей, выданных австралийцем Майком. Наверняка, если приглядеться к упаковке, вождение после приема настоятельно не рекомендуется, но Джексон откуда-то извлек свою армейскую сущность — ту, что перла вперед вопреки любым резонам. Когда ты крут и мир шизов, ты на крутой шизе.
Реджи со вкусом штурманила. У нее имелась пугающая привычка — как у дочери Джексона, его настоящей дочери, — восторженно озвучивать (а иногда и выпевать) всякий дорожный знак:
— Я редко из дому выбираюсь, — весело пояснила Реджи.
У нее был адрес подозрительной тетки. Адрес нашелся в ежедневнике Джоанны Траппер. Еще у Реджи был набитый рюкзак, большая сумка Джоанны Траппер, которая совершенно изводила девчонку (
— Здесь, здесь, нам тут направо! — заголосила Реджи у большой развязки на Шотландском повороте.
Завтра он увидит жену. Свою жену, новенькую и блестящую. И ему предстоит много новобрачного секса, хотя, честно признаться, секс — последнее, на что он сейчас способен. Теплая постель и большой стакан виски гораздо соблазнительнее. Он поедет домой, и жизнь продолжится. Его путешествие оборвалось (но не роковым образом), он сам оборвался (но не роковым образом), однако его грызло крошечное сомнение в том, что удастся склеить жизнь точно такой, какой она была.
— На Шотландском повороте направо, — сказала Реджи, — и попадем в Уэнслидейл. Где сыр делают.
Он был здесь в среду (в мире до железнодорожной катастрофы; в другой стране). Он купил в Хозе карту, газету и булку с сыром и пряным соусом. Они проедут на волосок от того места, где живет его сын Натан. Можно в гости заглянуть, остановиться у деревенского лужка, припарковаться у дома Джулии. Он вернулся туда, откуда начал. Опять.
На Шотландском повороте он безропотно последовал слегка истеричным директивам Реджи и свернул направо, но что-то сбилось — в «эспасе», в нем самом, не поймешь. Может, заснул с открытыми глазами. Вот что бывает, когда садишься в машину после сотрясения мозга, — не поворачиваешь руль, как надо, потом доворачиваешь, а потом совершенно напрасно лупишь по тормозам, потому что в ухо тебе визжит шотландский голосок, сбивает гироскоп у тебя в мозгу, и ты идешь юзом под визг резины и влетаешь в четырехдверный «смарт», который юлой крутится по всей дороге, а тебя самого бьет армейский джип, едущий из Каттерикского гарнизона. «Эспас» старался как мог, и все равно они развернулись на сто восемьдесят и очутились на обочине, где и остановились, стукнув зубами. Собака грохнулась на пол, когда они (Джексон винил равно себя и машину) потеряли управление, но затем не без апломба восстала.
— Ф-фу, — сказала Реджи, когда они наконец замерли.
— Блядь, — сказал Джексон.
— Глубоко вдохните, сэр, — сказал дорожный полицейский, — а потом выдохните в прибор. — Он протягивал Джексону цифровой алкотестер размером с мобильник.
— Я не пил, — вздохнул Джексон, но, видимо, выглядел он так фигово, что у любого разумного полицейского возникнут подозрения.
К счастью, никто не пострадал. На одну неделю вполне довольно одной мощной катастрофы.
— Это я виновата, — мрачно сказала Реджи. — Я такое притягиваю.
Ошалелым пассажирам «смарта» помогли выбраться — те сидели теперь на обочине. Армейцы выставили аварийную сигнализацию и вызвали полицейских.
— Долдон, — буркнул один армеец Джексону; Джексон был склонен согласиться.
Алкотест получился отрицательный, однако дорожный полицейский счастливее не стал.
— Мистер Декер, сэр? — спросил он, разглядывая права. — Это ваш автомобиль?
— Прокатный.
— А кем вам приходится эта юная леди?
— Я его дочь, — встряла Реджи.
Полицейский оглядел ее с ног до головы, отметил синяки, большую собаку у ног, обильный багаж. Нахмурился:
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
Он воздел бровь.
— Чесслово.
Прибыла «скорая» — избыточная, как Вера. Следом, завывая сиреной, прибыла еще одна, такая же лишняя. Все это уже смахивало на серьезное происшествие — ограничительные конусы, перегороженные полосы, «скорые», гомон раций, бог знает сколько полицейских, большой спасательский фургон. Если учесть, что никто не пострадал, даже легко, напряжение и возбуждение, витавшие в воздухе, как-то не соответствовали обстоятельствам. Может, на А1 сегодня затишье.
— Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон офицеру с алкотестером.
В последнее время это заявление не встречало благожелательных откликов, но все-таки Джексон не ожидал, что два офицера кинутся на него откуда ни возьмись и распластают по асфальту, не успеет он сказать что-нибудь по сути дела, например: «Осторожнее с рукой, вы мне швы рвете». К счастью, Реджи, несмотря на свою субтильность, обладала неплохими легкими и тотчас запрыгала вверх-вниз, вопрошая: они что,
Хрустнула полицейская рация, Джексон услышал: «Да, есть у нас тут такой»; интересно, кого это они заловили. Он сидел на асфальте, а Реджи осматривала его руку. По крайней мере, кровь не хлещет на дорогу, как из пробитого бензобака, только пара швов разошлась, хотя Джексона все равно подташнивало, когда он смотрел на рану. Реджи куда-то увел спасатель, и тут полицейский внезапно нацепил наручник Джексону на здоровую руку, в рацию на плече сказал: «Мы везем его в больницу», и так выяснилось, что заловили-то Джексона. Он понятия не имел почему и все же не удивился.
Сидя в приемной травмопункта в Дарлингтоне, зажатый между двоими полицейскими, безмолвными, точно немые плакальщики, Джексон размышлял, отчего с ним обращаются как с преступником. Сел за руль с чужими правами? Похитил и избил малолетку (
Заявилась еще пара полицейских, и один изложил ему все, что излагают обычно, а потом сообщил занимательную информацию о том, что существует ордер на его, Джексона, арест.
— И вы не скажете мне за что?
— За невыполнение условий, наложенных при выходе из тюремного заключения.
— Видите ли, я, вообще-то, не Эндрю Декер, — сказал Джексон.
— Да, сэр, все так говорят.
Какова бы ни была переделка, в которую они угодили, Реджи, которая скачет и кричит, в одиночку их не выручит. Где он, дружелюбный полицейский, когда его так не хватает? Детектив-инспектор Луиза Монро, к примеру, она бы сейчас очень пригодилась.
Зазвонил телефон, мобильник. Оба полицейских посмотрели на Джексона, и тот пожал плечами.
— У меня телефона нет, — сказал он. — Ничего нет.
Полицейский указал на груду сумок, которые оставила Реджи, и сказал:
— Ну, он в
— Алло, алло?
— Это я.
Я? Кто я?
— Луиза.
— Поразительно… — Дальше он не продвинулся (
— Мобильные телефоны в больницах запрещены, мистер Декер, — удовлетворенно сказал он. — Разумеется, вы могли и не знать — вас так долго не было.
— Не было? А где я был?
Полчаса спустя — он все ждал, когда врач осмотрит его руку, — она появилась и сама, ворвалась сквозь автоматические двери травмопункта, как будто разнесет их к чертовой матери, если они не поторопятся ее впустить. Джинсы, свитер, кожаная куртка. В самый раз. Он и забыл, как она ему нравилась.
— Прибыла кавалерия, — шепнул он своим книжным подпоркам в желтых куртках.
— Ну, ты наконец совсем рехнулся? — рявкнула она.
— Надо бы нам перестать вот так встречаться, — ответил он.
К ней подошел юный прилипала — наверняка с обрыва прыгнет, если она ему велит. И молодец, Луиза любит послушание.
Она показала подпоркам удостоверение и сказала:
— Однорукого бандита я забираю. Снимайте наручники.
Один уперся:
— Мы ждем полицию из Донкастера — они его заберут. При всем уважении, мэм, он вне вашей юрисдикции.
— Поверьте мне, — сказала Луиза. — Этот — мой.
Появилась Реджи:
— Привет, старший инспектор М.
— Ты ее знаешь? — спросил Джексон у Реджи.
— Вы знаете
— Мы
— Совпадение — просто объяснение, которое ждет рождения, — сказал Джексон, и Луиза ответила:
— Закрой рот, солнце, — как будто пришла на пробы «Суини».[413]
Он взмахнул свободной рукой:
— Виноват, дяденька. — (На что она ответила матом до того черным и кровавым, что побелели даже подпорки в желтом.) — Не хочу занудствовать, — сказал ей Джексон, — но хорошо бы подлечиться. Если еще не.
— Кончай ломать комедию, — сказала она.
— А теперь что? — спросил Джексон, когда они наконец оттуда сбежали.
— Рыба и картошка? — с надеждой спросила Реджи. — Я сейчас с голоду помру.
— В моей машине не едят.
— Четыре с рыбой, босс, — сказал Маркус, вновь забираясь в машину. — Я не знал, как быть с собакой, но я могу поделиться с ней рыбой, только ей пока будет малко горячо.
— Собачник, значит? — спросила Луиза, но он не расслышал сарказма и ответил:
— Обожаю их. Хорошо бы люди такими были.
Он сидел спереди, Джексон и Реджи — сзади, а между ними неловко примостилась собака. Луиза предложила погрузить собаку в багажник, чему Реджи и Маркус в ужасе воспротивились хором.
— Шучу, шучу, — сказала она, хотя они явно не поверили.
— Так-так, по-прежнему жестокосердая, — сказал Джексон. — Знаешь, нам, вообще-то, не по дороге.
— Истинная правда. Во многих смыслах.
— Высади меня где-нибудь — на станции, на автобусной остановке, на обочине, где хочешь. Я еду домой в Лондон.
— Плохи твои дела, — ответила Луиза. — Ты совершил преступление — даже несколько. Опять с дуба рухнул. Ездишь с чужими правами, садишься за руль, когда тебе нельзя, — о чем ты думал? Моя догадка — ты вообще не думал. У тебя фарш вместо мозгов.
— Ты меня не арестовала, — заметил он.
— Пока.
Прокатную машину уволок эвакуатор, Луиза конфисковала у Джексона права — права Эндрю Декера. Совершенно ясно, что ни Джексон, ни Реджи понятия не имеют, кто такой Эндрю Декер.
— Значит, — Маркус обернулся к Джексону, — это и есть мужик из больницы, которого с Декером перепутали. И с тех пор так и путают. — Он подул на картошку. — И вы с ним знакомы, босс?
— К несчастью.
— Вы не говорили. Может, надо было оставить его местной полиции — пусть обвинение предъявят?
(— Мэм, — рискнула открыть рот одна подпорка, — вы увозите заключенного в тюрьму?
— Он не заключенный, — сказала Луиза. — Он просто болван.)
— Надо было. Кто-нибудь еще желает изводить меня вопросами или я могу спокойно вести машину?
Когда они садились, Луиза опередила Маркуса и села за руль сама. Сочла, что всем присутствующим не помешает узнать, кто тут главный.
— Ужасно выглядишь, — сказала она, разглядывая Джексона в зеркале заднего вида. — Даже хуже, чем раньше.
— Раньше? Когда это раньше?
— Во сне.
— Поздравляю, — сказал Джексон.
— С чем?
— С повышением. И с браком, само собой.
Она оглянулась, и он кивнул на ее обручальное кольцо. Она посмотрела на свою руку на руле, почувствовала, как туго кольцо сжало палец. Бриллиант вернулся в сейф, а обручальное кольцо Луиза оставила, хотя оно стискивало ей плоть. Епитимья — как власяницу носить. Власяница напоминает тебе о вере, обручальное кольцо, сдавившее палец, — о недостатке таковой. Удавились, отдалились — права была толстая Хейли, очень похожие слова.
— Ты тоже, я так поняла, женился, — сказала она его отражению в зеркале. — Прости, что открытку не прислала, так вышло, потому что — ах да, ты забыл мне сказать.
Она чувствовала, как ерзает рядом Маркус. Да уж, взрослые ссорятся. Не ахти какая красота.
— Быстро ты отошел от Джулии, — продолжала она. — А, нет, погоди, она же
— Светская беседа тебе по-прежнему не дается, — сказал он, а потом вдруг: — Я по тебе скучал.
— Но это не помешало тебе жениться.
— Ты первая замуж вышла.
— У меня никогда не было двоих родителей, — вмешался голосок с заднего сиденья. — Я часто думаю, каково бы это было.
— Наверное, иначе, — сказал Маркус.
— Тетя, тетя, — задудела Реджи, едва увидела Луизу. — Тетя в Хозе, это близко. Надо поехать и проверить, там ли доктор Траппер. Ее похитили.
— Уверяю тебя, тетя ее не похищала, — ответила Луиза.
Личико Реджи засветилось.
— Вы приехали к тете! Вы говорили с доктором Траппер? А детку видели?
— Нет.
Личико погасло.
— Нет?
— Тетя умерла.
— Сильно болела, значит, — серьезно сказала Реджи. — Бедная доктор Траппер.
— Она не вчера умерла, — неохотно призналась Луиза. — Если точнее, две недели назад.
— Две недели? Я не понимаю, — сказала Реджи.
— Вот и я, — ответила Луиза. — Вот и я.
Реджи вновь изложила полную опись содержимого сумки доктора Траппер, громко возвещая о каждом предмете:
— Упаковка «Поло», пакетик клинексов, щетка для волос, ежедневник, ее
Если не убегаешь в спешке, подумала Луиза.
— Если не убегаешь в спешке, — сказал Джексон.
— Даже не думай, — предупредила его Луиза.
— Вы сами посудите, — сказал он, пропустив совет мимо ушей. — Женщина явно ушла в самоволку, вопрос только в том, добровольно или нет.
— Не поспоришь, Шерлок, — пробормотала Луиза.
— С доктором Траппер случилось что-то плохое, — заупрямилась Реджи. — Я точно знаю.
— Это, конечно, с потолка идея, — сказал Джексон, — но вдруг муж ее покрывает?
— Почему? — спросила Луиза.
— Не знаю. Он ее муж, супруги так делают.
— Правда? — сказала Луиза. — Как ее зовут?
— Кого? Кого зовут?
— Твою
— Тесса. Ее зовут Тесса. Тебе бы она понравилась, — прибавил он. — Тебе бы понравилась моя жена.
— Нет, не понравилась бы.
— Точно говорю, — сказал Джексон.
— Господи, да заткнись же ты.
— А ты меня заставь, — сказал Джексон.
— Ну-ка, прекратите, — велел голосок разума с заднего сиденья.
— Она ничего не взяла, — сказала Реджи. — Телефон, кошелек, очки, ингалятор, запасной ингалятор, собака, деткино одеяло. И она не переоделась, она всегда первым делом переодевается, а эти люди угрожали мистеру Трапперу, что он их больше не увидит, что время истекает. И тети нет. КАКИХ ВАМ ЕЩЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ?
— Дай ей в бумажный пакет подышать, что ли, — посоветовала Луиза Джексону.
— Но, — сказал Маркус. — Декер-то тут при чем? Или ни при чем? Он появился, она исчезла — это что, совпадение? И вот как — он взял и ушел с места катастрофы?
— Он ведь, по сути, нигде не появлялся, — заметила Луиза. — Человек-невидимка.
— Декер, — пробубнил Джексон, задумчиво глядя в окно. — Декер? Откуда я знаю это имя?
Декера нет, Джексон есть. Будто они таинственным образом поменялись местами. В катастрофе Джексон потерял свой «Блэкберри» и таинственно обрел права Декера. Нечаянно поменялся? Это Декер вчера утром при Луизе звонил Джоанне Траппер? Он искал Джо — не Джоанну, не доктора Траппер. Придя на свидание, она и ему сказала: «Зовите меня Джо»? А что еще она говорила?
— Что еще ты потерял? — спросила она Джексона.
— Кредитные карты, права, ключи, — ответил тот. — Адресную книгу в «Блэкберри».
— То есть свою личность, по сути дела. А вдруг ею пользуется Декер? Тебе достались права заключенного категории А в комплекте с ордером на его арест, а ему — ты, достойный, так сказать, гражданин, с кредитками, деньгами, ключами и телефоном. Последний звонок Джоанне Траппер в среду был с твоего телефона, с твоего «Блэкберри», — возможно, это был Декер. Он звонит Джоанне Траппер — и она исчезает. Нил Траппер говорит, что она уехала в семь, но, кроме его слова, у нас ничего нет. Может, она уехала позже, после звонка. И если уехала — так или иначе не в своей машине и не в прокатной, — и притом не к тете на юг, тогда куда же? С кем-то встретиться? С Декером? Может, он сел на эдинбургский поезд, потому что они договорились о встрече? Он летит под откос — буквально, потом звонит ей, и она уезжает к нему.
— А потом? — спросил Маркус.
— Вот это меня и беспокоит. А что видеонаблюдение? Наверняка вокруг ее дома камеры, там одни богачи живут и…
— Погоди минутку, — сказал Джексон. — Зачем вам этот Декер? Я ничего не понимаю.
— Да, — сказала Реджи. —
Прости, девочка, подумала Луиза. Она не хотела рассказывать Реджи о прошлом Джоанны Траппер. Как и ожидалось, эта информация придала Реджи говорливости (
— Господи боже, — сказал Джексон. — Ну конечно — Эндрю Декер. Что это со мной? Мы были на маневрах в Дартмуре. Нас позвали искать пропавшую девочку, ту, что спаслась.
— Джоанна Мейсон, — сказала Луиза. — Ныне Джоанна Траппер.
— И теперь вам опять ее искать, — сказала Реджи Джексону.
— Если с ней один раз случилось плохое, это не значит, что оно случится опять, — сказала ей Луиза.
— Нет, — ответила Реджи. — Неправда. Если с ней один раз случилось плохое, это не значит, что оно
— И со мной, — сказал Джексон.
— Ты боишься, что этот Декер разыскивает Джоанну Траппер? — спросил Джексон Луизу. — Это вряд ли, я о таких случаях даже не слыхал.
— Сказать по правде, я уже боюсь, что Джоанна Траппер разыскивает Эндрю Декера.
— С другой стороны… — сказала Луиза.
Они припарковались перед бензоколонкой. Маркус и Реджи пошли в магазин за перекусом, а Джексон пересел вперед. От него пыхало жаром. То ли у него лихорадка, то ли ей чудится, потому что сама перегрелась. Пусть он обнимет ее, пусть ее кости расплавятся, хотя бы на миг. С Патриком у нее такого не бывало — она никогда не хотела перестать быть Луизой. Но сейчас, на этом ярко освещенном подъезде к бензоколонке, она хотела сдаться, бежать с поля боя. Может, есть способ на сей раз его удержать, запереть в тюрьму, в ящик, в сейф, чтоб он снова не улизнул?
— Что — с другой стороны? — спросил он.
— Нил Траппер, муж Джоанны, едва ли вне подозрений. Вполне вероятно, он ее и прикончил. И детку. Скажем, она захотела уйти и он потерял голову.
— Бывает.
— Но с
— Интересные?
— «Преступники», как говорим мы, профессионалы. Какие-то люди из Глазго, о которых давно ходят слухи. Некто Андерсон. Пытается влезть в город, втиснуть какие-то легитимные компании. У них, похоже, очень популярен частный автомобильный прокат.
— И заказ такси?
— Ну да. И залы игровых автоматов. Оздоровительные клубы. Низкопробные салоны красоты. Угадай, кому все это принадлежит?
— Нилу Трапперу?
— Бинго. На той неделе один игровой зал сгорел, и еще кое-какая муть всплыла.
— Муть?
— Это термин. Мы-то за Траппером подозревали умышленное разжигание огня, но теперь я серьезно сомневаюсь. А вдруг Андерсон угрожает его семье? Реджи говорит «похитили», а она пока ни в чем не ошиблась. Как это ни дико.
— Что там Реджи сказала? «Ты и твои. Сам покумекай. Милая женушка, славный малыш. Хочешь снова их увидеть? Потому что все зависит от тебя».
— Для старика у тебя неплохая память.
— Много в школе зубрил. И мне сорок девять. Я, если не ошибаюсь, моложе твоего
— А тетка — просто отвлекающий маневр. Для отвода глаз. Чтобы сбить со следа всех, кого насторожит внезапное исчезновение Джоанны Траппер. Ирония в том, что муж мог бы и не напрягаться. Для Джоанны Траппер выход Декера из тюрьмы — отличный повод исчезнуть. Зря Нил Траппер тетку впутал.
— Теории убедительные, — сказал Джексон. — Как мы будем их доказывать или опровергать?
—
— Спасибо. — Он потянулся к ней, взял ее за руку. — Я правда ужасно скучал.
Во рту у нее пересохло, сердце заскакало как бешеное, будто вирус подхватила, и она подумала было завести мотор, умчать Джексона в ближайшую гостиницу, в сарай или на стоянку, но из магазина уже выходили Реджи с Маркусом, и Луиза едва успела выдернуть руку, а они уже грузились в машину, впуская сквозняк холодной ночи и раздирая пакеты с чипсами.
— Хочешь обратно сесть? — спросил Джексон Маркуса, и тот ответил:
— Не, порядок, я с собакой посижу. — Но Луиза сказала ему:
— Можешь сесть за руль, я устала, сяду сзади, — потому что невыносимо, когда она сидит так близко к Джексону и не может снова его коснуться.
— Без проблем, — сказал Маркус; все пересели. — Мужчины спереди, женщины сзади, как им и полагается. Шучу, ясное дело, — поспешно добавил он, увидев Луизино лицо в зеркале.
Когда они снова пересекли границу, уже давно стемнело. После Берика мили тянулись бесконечно. Джексона и Реджи они высадили в Масселбурге.
— Ты точно хочешь, чтобы он у тебя ночевал? — с сомнением спросила Луиза.
— Ему больше некуда идти, — ответила Реджи.
— Вообще-то, я мог бы пойти домой, — отметил Джексон. — Но весь мир и его женушка не желают, чтобы я туда добрался.
— Вы должны помочь доктору Траппер, — сказала Реджи.
— Искать доктора Траппер — моя работа, а не его, — сказала Луиза. — Любители мне тут не нужны. — Она повернулась к Джексону. — Спасибо, обойдемся без твоей помощи.
— Иди домой к детям, Херб,[414] — в таком духе?
— Именно.
— Хорошая тачка, — сказал он, нежно похлопав «БМВ» по крыше, точно старого друга.
— Вали.
— Завтра увидимся, — сказал он.
— Правда?
— Конечно.
Сердце ее взлетело — завтра они увидятся. Девочки-подростки так себя чувствуют — девочкой-подростком Луиза не чувствовала ничего такого. Патрик прав, у нее не было юности.
— Я же не уеду, не попрощавшись, — сказал он.
Сволочь. Она недостаточно хороша, она его не удержит, не одолеет притяжения его новой жены. Тесса, значит. Сука.
Пойдем домой, хотела сказать она, — ну, не домой, едва ли она сможет привести его домой, представить мужу, Бриджет с Тимом: «Это Джексон Броуди, человек, за которого мне надо было выйти замуж». Не замуж. Брак — для дураков. С этим человеком она должна была бежать. За холмы, далеко-далеко. «Шагни со мной в пропасть» — вот что хотела сказать она. И конечно, не сказала.
— Кто такой Херб? — спросил Маркус.
— Черт. Надо было сумку у Реджи забрать. — Что с ней творится? Обычно она не забывчива. А теперь как будто мозг расползается по швам.
— Пошлю утром полицейского, босс.
— Ты малко съкровище мое.
— Высадите меня здесь где-нибудь, — сказал Маркус, и она ответила:
— Да ерунда, я тебя до дому подброшу. — Он жил в Южном Куинсферри, ей придется дать кругаля на много миль.
— Вам придется дать кругаля на много миль, босс.
— Не проблема. У меня открылось второе дыхание. — Он все еще жил с матерью. Арчи в двадцать шесть не станет жить с Луизой. — У тебя подруга есть? — Раньше как-то в голову не приходило спросить, Маркус не похож на мальчика, у которого есть подруга.
— Элли.
— Но ты с ней не живешь.
— Это следующий шаг, босс. Как раз вчера вечером ездили дом смотреть. На Малбет-Уайнд.
Ну естественно, такой мальчик все делает как положено — шаг за шагом, постепенно. Девочка Элли, дом на Малбет-Уайнд. Ко всему готовится.
Когда он вылез из машины, Луиза пересела за руль и опустила окно.
— Первым делом с утра надо выяснить, использовал ли кто кредитки Джексона Броуди, и если да, то где. И надо попробовать отследить его телефон.
— Понял, босс.
— Спокойной ночи, скаут.
— Спокойной ночи, босс.
Она подождала, пока он отопрет дверь, обернется, помашет, исчезнет в доме. Внизу дрогнула занавеска в окне — увлеченная матушка, надо полагать.
Луиза немножко посидела, размышляя, куда бы еще ей съездить, чтоб не ехать домой. Файф и прочий север — это прямо за заливом. Далеко ли она уедет, прежде чем ее хватятся?
Задним числом Реджи понимала, что, пожалуй, надо было рассказать Джексону Броуди о своих преступных родственниках. Если б она, допустим, предупредила Джексона Броуди о своем братце до того, как пригласила в дом, он, может, не вошел бы в гостиную мисс Макдональд первым (пока она запирала дверь, чтоб они были в безопасности, — какая ирония, ха-ха и все такое) и в кожу ему — прямо над сонной артерией, почти там, где в ночь катастрофы Реджи в отчаянии нащупывала пульс, — не ткнулся бы устрашающий перочинный ножик. На другом конце к ножику прилагался Билли.
— Сюприз! — сухо объявил ее братец. — А это что за шут гороховый? — Он вдавил ножик Джексону в шею. — Что он тут забыл?
— Отпусти его, — сказала Реджи. Без толку взывать к лучшим чувствам Билли — лучших чувств у него не водится, но попробовать-то надо. — Он тебе ничего не сделал.
К ее удивлению — и к удивлению Джексона, — Билли его отпустил, толкнул на пол, куда Джексон приземлился тяжело, поскольку работала у него только одна рука. И Реджи растерялась, когда Билли сцапал ее и обхватил рукой за горло, почти расплющив трахею. В детстве он тоже так делал. Мамуля говорила:
Джексон с трудом встал на четвереньки, затем медленно поднялся. Билли перестал ее душить, ткнул ножиком ей в шею и сказал Джексону:
— Даже не думай шевельнуться. — Реджи чувствовала лезвие, острое и холодное. Такой маленький ножик — и столько вреда может ей причинить.
По всей гостиной валялись книги. Джексон стоял в хаосе библиотеки мисс Макдональд, напряженный, на цыпочках, точно боксер, готовый к бою. Реджи видела, как он оценивает обстановку, взвешивает вероятности, — ой нет, не надо, подумала она.
— Я твоя сестра, Билли, — прошептала она. — Твоя плоть и кровь. — Лучшие чувства, взывать, без толку, все такое, но попробовать-то надо.
— Это твой
— Кто сказал и в чьей библии написано? — спросил Билли, но Реджи почувствовала, как его хватка самую чуточку ослабла.
— Тебя друзья твои ищут, — сказала она ему.
— Какие друзья? Нет у меня никаких друзей. — Грустно то, что он как будто этим гордится.
— Ты им сказал, что тебя зовут Реджи, да? — спросила она. — Сказал, что ты живешь в Горги. Они пришли и угрожали
— Да уж, странный у нас мирок, как сказала бы дорогая старушка-мамуля.
— Не надо так о ней говорить.
Если затянуть разговор, ему станет скучно, на свете нет человека, у которого порог скуки был бы ниже, и тогда Билли уйдет, а Джексон не сделает того, что вот-вот сделает, — кинется на Билли с голыми руками, судя по всему.
И тут она услышала. Первобытное рычание исполинского волка, поднятого из древней берлоги. Тварь стояла в дверях — шерсть дыбом, клыки оскалены, а в одичалой груди оглушительный рык и рев.
Про собаку Реджи забыла. Едва они вошли, Сейди взлетела по лестнице, напав на след призрака Банджо.
Псина встала на дыбы, одним прыжком настигла Билли, запустила зубы ему в руку, а Билли уронил нож и заорал, чтоб Реджи отозвала собаку. Реджи крикнула:
— Сейди, фу! — Но эффекта это не возымело.
И тут Джексон сделал такое, чего и не ожидаешь, — он мощно вмазал собаке в висок, ее челюсти разжались, и она рухнула на пол, точно мешок с песком. Тут у Реджи в голове все чуток смешалось. Секунда — и Джексон прижал Билли к полу, коленями упираясь ему в почки, а здоровой рукой придавив загривок.
Из покусанной руки у Билли текла кровь, но угрозы для жизни не было — не так чтоб Реджи кинулась к нему на помощь. Как любой грамотный спасатель, она первым делом занялась тем, кто пострадал сильнее, — обняла крупную башку Сейди, положила себе на колени, шепотом утешила. Джексон встал и сказал Билли:
— Не двигайся. Даже вздрогнуть не смей. — Затем повернулся к Реджи. — Твой брат — тебе решать. Вызывать полицию?
Билли они отпустили. Дали ему второй шанс. Не второй — скорее сотый.
— Кровь не водица, — сказала Реджи. — Как ни крути.
Джексону, хоть он и бывший полицейский, было все равно. Слепому видно, сказал он, «любому, кроме, вероятно, его сестры», что «малыш Билли» на всех парах несется к дурному концу, а никто не вмешивается. Нет, заверила Реджи, сестре тоже видно.
— Чего он хотел-то? — спросил Джексон, а Реджи пожала плечами:
— Да так, ничего особенного. Всякое разное. Вам надо в постель, — прибавила она. — Трудный выдался денек.
— Это мягко сказано, — засмеялся он.
— Вам надо в постель, — сказала ему Реджи. — Трудный выдался денек.
— Это мягко сказано, — ответил он.
Спать он не мог. Тонкая влажная подушка и простыни (еще тоньше и влажнее) сну не способствовали. (Что это за мисс Макдональд и почему она жила в таком убожестве?) Он долго лежал, слушая, как Реджи ходит в гостиной. На слух не понять, что она там делает; когда он спустился, выяснилось, что она, точно маленькая трудолюбивая ночная библиотекарша, расставляет книжки на полках.
— Прибираюсь вот, — сказала она. — Я вас не разбудила?
Он вернулся в постель, поискал в спальне, чего бы почитать, но нашел только древнюю тетрадку латинских переводов с листа. В его школе латынь не учили. Еще поворочавшись, он вновь спустился в поисках чтива поживее и увидел, что в гостиной горит свет, а Реджи спит на диване как убитая. Собака лежала подле на полу — услышав Джексона, проснулась и пристально уставилась на него. Он поднял руки — мол, ничего дурного не желаю, — но эта пантомима не умиротворила собаку, и глаз она не отвела. Едва ли можно упрекнуть ее за недоверие — он мощно ей вмазал, хотя на псине это, похоже, не отразилось. И все равно Джексону было стыдно, — в конце концов, она сделала лишь то, что он сделал бы и сам.
Во всем доме не нашлось ни одной читабельной книги. А потом Джексон забыл про чтение, потому что заметил сумку Джоанны Траппер на кофейном столике, — видимо, это был столик, хотя под горой мусора вполне мог бы оказаться и танком времен Второй мировой, а ты бы и не распознал.
Удивительно, что Луиза не забрала сумку. Будь это дело Джексона, он бы счел весьма любопытным тот факт, что женщина, по всем признакам желавшая исчезнуть с лица земли, оставила целую сумку информации о себе. Он осторожно ее открыл — собака неотступно наблюдала, — выудил распухший ежедневник, полистал и наконец увидел искомое. Адрес Джоанны Траппер.
Ее нашли однажды — найдут снова. Она больше не Джоанна Траппер. Не терапевт, не жена, не наниматель Реджи («и друг»), не женщина, о которой беспокоится Луиза. Она — маленькая девочка во тьме, грязная и заляпанная материной кровью. Маленькая девочка, что крепко спала в пшеничном поле и не знала, что к ней приближаются люди и собаки, а путь им освещают фонарики и луна.
Уже потом, став полицейским, он никогда не бывал на поисках за городом после темна и со временем понял, что в ту теплую летнюю ночь в Девоне все они — солдаты, полиция, местные — безмолвно уговорились искать Джоанну Мейсон, даже когда это стало невозможно, — таково было их отчаяние.
Он накрыл Реджи драным вязаным одеялом, висевшим на спинке дивана. Сам удивился своей отцовской нежности — а он-то думал, так бывает только со своими. На прощанье эдак вполсилы помахал собаке, выключил свет и на цыпочках пошел по коридору к двери.
Он уже взялся за щеколду, когда голос произнес:
— Надеюсь, вы не задумали уехать без меня. — Тоненький упрямый голосок.
— Ну вот еще, — ответил Джексон.
На дорожке к дому возле «рейнджровера» Нила Траппера стоял «ниссан-пэтфайндер».
— Я его уже видела, — сказала Реджи. — Это тех людей, которые угрожают мистеру Трапперу.
— И они вернулись.
— Надо за ними проследить, — сказала Реджи. — Когда уедут. Если уедут.
— Пешком будем следить? — спросил Джексон. — Вряд ли выйдет.
Из Масселбурга они приехали на такси, которое высадило их на углу. Улица Трапперов будто вымерла — ни огонька, ни единой кошки.
— Ну, — сказала Реджи, — можно взять машину доктора Траппер. Она в гараже.
А «приус» закоротить-то можно? Удобные преступные методы вытесняются современными автомобильными технологиями.
— В гараже есть запасные ключи, — сказала Реджи. — На полке за старой банкой с краской. «Дымчатый жемчуг».
— Что?
— «Дымчатый жемчуг» — так цвет называется. Доктор Траппер говорила, там никто не будет искать. Я принесу.
Он держался поодаль. Давненько он никому не садился на хвост. Сначала преступникам, потом неверным супругам. А теперь большим мужикам в ужасных машинах. Или наоборот. Они прокрались по газону в гараж, и спустя какие-то секунды из дома, стукнув дверью, вышли двое и забрались в «ниссан». Вообще-то, Джексон приехал допросить Траппера, но есть шанс, что «ниссан» приведет их если не к доктору Траппер, то к чему-нибудь любопытному — или в любопытные места. Перед бензоколонкой Луиза выдвинула три теории: месть, убийство и похищение. Джексон склонялся к похищению. Надо было ее поцеловать. Он сдержался, потому что он женат, она замужем, но, может, то был лишь предлог, может, он струсил. И к тому же, если б он попробовал, она бы наверняка ему врезала.
Чтобы нормально вести, он вытащил руку из перевязи. На адреналине боль отступила, — скажем прямо, благодаря новой дозе из фармацевтического рога изобилия, дарованного австралийцем Майком, Джексон был замечательно энергичен.
— Только эту машину не разбейте, — сказала Реджи.
Собака на заднем сиденье тихонько заскулила.
— Она радуется, что опять в машине доктора Траппер, и грустит, что доктора Траппер тут нет.
— Говоришь на собачьем, значит?
— Да.
Реджи настояла на том, чтоб они взяли собаку. Джексон чувствовал, как собачьи глаза сверлят ему затылок, — может, псина планирует отыграться?
Реджи снова читала дорожные знаки.
— Лоунхэд, Розлин, Охендинни, Пеникук, — говорила она.
— Ладно, — сказал Джексон. — Читать я умею.
— Прямо как в старые времена, — сказала она.
— То есть вчера, которое, поскольку мы оба не спали, по-прежнему считается сегодня? — Время ему теперь прекрасно удавалось.
Дорога из Эдинбурга была тиха, но не пустынна, пять часов, зимнее утро, однако люди уже шевелились, нехотя трюхая вперед в утреннем сумраке. Прогромыхали несколько продуктовых фур, промчался мотоциклист, которому не терпелось к Рождеству подарить кому-нибудь свои органы, но ничто не мешало Джексону следить за «ниссаном».
Дело осложнилось, когда «ниссан» съехал с шоссе. Джексон оторвался насколько мог, но местных дорог он не знал и боялся, что «ниссан» внезапно свернет и испарится, а он, Джексон, не заметит. Некоторое время думал, что потерял его, но потом разглядел впереди фары высоко над дорогой и сделал вывод, что это «ниссан» и есть. «Ниссан» свернул на какую-то, кажется, грунтовку, и габаритные огни заскакали вверх-вниз. Джексон миновал поворот, потом сдал назад, выключил фары и поехал следом поодаль. На повороте не было указателей, сообщавших, куда эта дорога ведет, но такие дороги обычно ведут мало куда.
Через пару сотен ярдов он остановил машину на въезде в поле. Не то чтобы спрятал, но и не прямо на виду.
— Так, — сказал он Реджи. — Ты и собака — обе сидите здесь. Я серьезно, ты поняла меня? Я знаю, что ты
— Обещаю, — послушно ответила она.
В бардачке у Джоанны Траппер он нашел тяжеленный «Мэглайт». В крайнем случае фонарь — прекрасное оружие, Джексону он бы тоже не помешал, но он отдал фонарь Реджи и распорядился:
— Если кто подойдет, ударишь его вот этим.
Он вышел из «приуса» и прислушался. Мотор «ниссана» урчал, потом смолк. Джексон зашагал вперед.
«Ниссан» стоял перед домом возле малозаметной «тойоты», и из него выбирались люди — одеревенелые, словно всю ночь не спали. Джексон смотрел, как один постучал в дверь, потом оба зашли, не дожидаясь ответа. Спустя несколько секунд он услышал, как они возбужденно орут друг на друга, будто обнаружили что-то неожиданное — или не нашли то, чего
Он направился к дому — интересно, что их так перепугало. Будем надеяться, не мертвец. На текущую неделю мертвецов вполне достаточно.
В густых кустах у дома что-то шевельнулось, и Джексон подпрыгнул. Лиса? Барсук? Но на тропинку выступил не зверь, а человек. Света из окон хватало разглядеть, что это женщина, а потом ее, точно мотылька, залило светом фонаря, который нетвердо держала (типично непослушная) Реджи, и тогда Джексон увидел, что это не просто женщина — это женщина с ребенком. Она вся была в крови, а в руке сжимала нож. Не мадонна, но исполинский и угрожающий ангел мщения.
Собака в восторге гавкнула и ринулась к ней.
— Доктор Траппер? — спросил Джексон, опасливо приближаясь.
— Помогите мне? — сказала она.
Скорее повеление, чем просьба, словно богиня внезапно очутилась на земле и теперь ей срочно требовался аколит. А Джексон никогда не говорил «нет» — ни богиням, ни тем, кто просит о помощи.
Маргрит, оттого ль грустна ты, что пустеют рощ палаты,[415] вот и приходит лето, зозуля поет «ку-ку»,[416] одна бабуся проглотила муху, лежал Адам, окован, в кандалы закован, и далеко еще до сна,[417] пять синих птичек на моем крыльце. Беги, беги, Джоанна, беги. Да только не убежишь, она на поводке, как животное. Она вспомнила, что животные отгрызают себе лапу, чтоб сбежать из капкана, и попыталась зубами разодрать веревку, но веревка из полипропилена, ей хоть бы хны.
Она понимала: вот оно, то темное место, которое ей суждено было найти вновь. Если с тобой один раз случилось ужасное, это не значит, что оно не случится опять.
Эти люди обращались к ней лишь по необходимости, но их, похоже, не беспокоило, что она видит их лица. Выправка у них военная — может, особое подразделение. Наемники. Лучше с ними говорить, решила она, даже если они не отвечают. Один был пониже, и она называла его Питер (
Она догадывалась, что они убьют ее в итоге, когда она выполнит свою функцию, какова бы эта функция ни была, но планировала усложнить им задачу: они запомнят, что она была с ними дружелюбна, звала их по именам, хоть и ненастоящим, показала им, что она человек. И они тоже люди.
Вместе с водой они приносили еду, полуфабрикаты из микроволновки, к которым в нормальных обстоятельствах она бы и не прикоснулась, но сейчас ждала их с нетерпением — есть хотелось ужасно. Они таскали ей банки детского питания и коровье молоко в чашке, но детку она этим не кормила — съедала сама, а ему давала грудь. Еще они принесли ей упаковку одноразовых подгузников — не того размера — и пластиковый мешок для использованных, но мешок этот ни разу не вынесли.
Детка был притихший — видимо, потому, что ей что-то вкололи, в первый день в голове была вата, раствор бензодиазепина, наверное, или валиум, внутривенно. Она сама подготовила вену, когда они приставили нож к деткиному горлу.
Они принесли игрушек — мячик, пластиковую коробку, у которой в боку дырки разной формы. Если правильную фигуру вставить в правильную дырку, включается лампочка и звенит звонок. И мяч, и коробка подержанные, с маленькими наклейками, на них от руки написана цена — видимо, из благотворительной лавки. Игрушки им обоим вскоре наскучили. В основном она играла с деткой в ладушки и в «ку-ку», пела ему, читала стишки и подбрасывала детку в воздух, чтобы ему было весело, а заодно тепло, потому что отопления в доме не было. Переохлаждение сейчас опаснее скуки. Ей дали пару одеял, совсем старых, но их не хватало. Жалко, что она не захватила ингалятор (она старалась сохранять спокойствие изо всех сил), жалко, что не взяла деткино одеяло, что оба они так легко одеты.
Они вошли в спальню, когда она переодевалась. Она услышала, как бешено залаяла Сейди внизу, а потом раздался грохот — сначала она не поняла, потом сообразила, что собака пытается прорваться к ней сквозь дверь. Она схватила детку, кинулась на лестничную площадку — и увидела их.
Веревка слишком короткая, до окна не дотянешься, но можно встать на кровати — тогда видно. Поля, сплошные зимние поля, бурые и пустые, залитые яркой холодной луной. И ни одного дома в окрестностях.
На второй день Питер принес ей бумагу и ручку и велел написать записку «вашему мужу». Что ей написать? Что оба они умрут, если он не сделает, как ему скажут, ответил Питер. Что натворил Нил, чем навлек на них все это и что он делает сейчас? Как он это прекратит?
Она стала врачом, потому что хотела помогать людям. Чудовищное клише, зато правда (хотя касается не всех врачей). Она хотела помочь всем, кто болен, кому больно от кори и рака, от тоски и депрессии. Если нельзя исцелиться самой, можно хотя бы исцелить кого-нибудь другого. Вот почему ей понравился Нил — его не нужно было исцелять, он цельный, его не мучили боль и грусть этого мира, он просто жил себе и жил. Она была как чаша, хранила все внутри, а он был Марс, что швыряет копье наружу. За ним не надо ухаживать, не надо беспокоиться за него. Отсюда следовало, что в жизни с ним неизбежны свои минусы, но кто совершенен? Только детка.
Тридцать лет, прошедшие с убийств, она творила жизнь. Не настоящую жизнь, иллюзию, но иллюзия была жизнеспособна. Настоящая жизнь осталась в другом, золотом поле. А потом родился детка, любовь к нему вдохнула в иллюзию жизнь — и иллюзия стала подлинной. Ее любовь к детке была всеобъемлюща, больше вселенной. Яростна.
— Человек, на которого мы работаем, — сказал Питер, — хочет, чтобы ваш муж переписал на него свой бизнес. Цена — вы. Все бумаги готовы, все будет чисто и легально.
Это же абсурд, подумала она и сказала:
— Но это принуждение, в суде ни за что не признают. — А он засмеялся:
— Вы, доктор, уже не в своем мире. — Она понадеялась, что разговор продолжится, но Питер потерял интерес, кивнул на бумагу и сказал: — Так что пишите хорошо.
Знал ли Нил, с какими людьми связался? Вероятно, знал, решила она.
— А если он не согласится? Если не перепишет все на вашего начальника, что будет с нами?
Но он смотрел так, будто ее здесь и не было.
Поэтому она написала: «Они нас убьют, если ты не сделаешь, что они говорят».
В субботу спозаранку Джон разбудил ее, снова дал бумагу и ручку и велел написать что-нибудь.
— Что угодно. Ваше время на исходе. — И ушел.
Шариковой ручкой она написала: «Пожалуйста, помоги нам. Мы не хотим умирать». Вопреки тому, что говорят про врачей, почерк у нее всегда был четкий. Она поставила галку над «й», расставила все точки, подчеркнула «Пожалуйста», а когда Джон вернулся за запиской, изо всех сил вогнала ручку ему в глазницу. Надо же, как глубоко вошла.
Пощупала ему пульс. Пульса не было. Детка спал. Она запаниковала — скоро придет Питер. Надо подготовиться. Она обыскала Джона, но оружия не обнаружила. У Питера на лодыжке был нож в ножнах, она видела, когда он наклонялся, ставя еду на пол.
Открылась дверь.
— Что за херня? — сказал Питер, увидев, как она сидит на полу и держит Джона на коленях, точно мадонна скорбящая. Она не успела выдернуть ручку, поэтому повернула Джона лицом к себе, а глаз ему прикрыла руками.
— С ним что-то случилось, — ответила она, подняв глаза на Питера. — Я не поняла, может, просто сознание потерял, но я не уверена… — И все это как можно профессиональнее, она же врач.
Питер присел на корточки, повернул голову Джона к себе, и тут она вскочила, сбросив Джона с колен, и основанием ладони сверху вниз изо всех сил ударила Питера в кадык. Питер упал, хватаясь за горло, выпучив глаза, и она прыгнула к нему, выдернула нож из ножен и перерезала веревку у себя на лодыжке.
Присела рядом, посмотрела. Дышать Питеру было очень нелегко, но он не умер. У нее тоже сбилось дыхание, легкие спирало, в них что-то хрипело. В комнате адский холод, а она вся в поту.
Она не показывала ему нож, и все равно он ерзал и извивался, пытаясь отодвинуться.
— Ш-ш-ш, — сказала она, придержав его за локоть, а потом тихонько, чтобы он не заметил раньше времени, вогнала острие ему в сонную артерию слева. А потом, для полноты картины, и справа, и кровь забила фонтаном, точно открытая нефть.
Детка проснулся, засмеялся, увидев ее, и она сказала:
— Маленький Томми жил в маленьком доме, рыбу ловил в канавах верзил.
«Приуса» в гараже больше не было. Из заднего окна лился свет. Шесть утра, суббота, — может, Нил Траппер рано встал, но, скорее, и не ложился. Сквозь французские окна она видела, как он, закрыв глаза, сгорбился на диване в гостиной. Луиза легонько постучала в стекло — призрак мисс Джессел,[418] — и Нил Траппер в ужасе подпрыгнул; потом узнал ее, и ужас отпустил. Нил Траппер нестойко поднялся, отпер дверь.
— Ничего не говорите — и снова вы, — сказал он. Не человек, а пустыня выжженная.
— Не хотите рассказать, кто эти ваши друзья? — спросила она, войдя, и он мрачно засмеялся:
— Друзья? Какие друзья? У меня, как выяснилось, нет друзей. — Живой мертвец, одно слово.
— А ваша жена? Что с ней, мистер Траппер? Мне кажется, мы уже достаточно морочили друг другу голову, вы как думаете? Она не вызывала машину, чтобы поехать в Йоркшир, ей не звонила тетя, и вообще — это в некотором роде решающий аргумент, — ее тетя умерла две недели назад. Так что же творится?
Нил Траппер рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Луиза присела перед ним и мягко сказала:
— Просто скажите, ее похитили? Да или нет?
Он шумно втянул воздух и промолчал.
Луиза встала и как можно официальнее произнесла:
— Нил Траппер, я сейчас задам вам несколько вопросов. Вы имеете право не отвечать, но все, что вы скажете, будет зафиксировано письменно и может быть использовано в суде.
И тут он разрыдался.
Луиза стояла на парадном крыльце Трапперов, вдыхая морозный утренний воздух. В такие вот минуты она жалела, что не курит, — если б курила, ее не тянуло бы так отчаянно устроить налет на Трапперовы запасы «Лафройга».
Утро разгорелось, на улице полиция кишмя кишит. На ум приходят драка и кулаки, которыми машут.
Нила Траппера увезли на допрос, но он нес околесицу; полиция Стрэтклайда постучалась в роскошный пентхаус Андерсона, но тот весь обложился юристами. Никто понятия не имел, где искать Джоанну Траппер. На М8 нашли «ниссан» с номером, который назвала Реджи, но люди из «ниссана» тоже помалкивали.
Джоанна Траппер мертва, Луиза в этом не сомневалась. И детка мертв. Лежат где-нибудь в канаве или стали кормом для свиней. Траппер сказал, что, когда он пришел вечером в среду, ее уже не было, а спустя час ему позвонили и сказали, что, если обратится в полицию, жену больше не увидит.
— Велели найти деньги, заплатить Андерсону, или переписать на него все, — сказал он Луизе перед тем, как его повезли в участок.
— И это было в среду? — спросила она. — А сегодня суббота, и вы не переписали на него все в ту же секунду?
— Я пытался деньги найти.
— Вы не переписали на него все в ту же секунду?
— Не надо намекать, будто мне плевать на мою семью.
— Вы. Не переписали. На него. Все. В ту же. Секунду.
— Вы не понимаете.
— Я понимаю — вы не переписали на него все в ту же секунду. Над этими документами суд хохотал бы до упаду. Вы бы все сохранили и получили бы шанс спасти жену и ребенка.
— А он бы достал меня еще как-нибудь. Андерсон — маньяк, и подручные у него маньяки. Если запустил зубы, челюсти уже не разожмет. Если б я потащил его в суд, он взял бы нас в оборот, убил бы наверняка.
Из дома вышел полицейский и сказал:
— Босс? — У него на лбу было написано «важные вести», и Луиза подумала: ну вот, Джоанна Траппер мертва, но тут полицейский расплылся в улыбке до ушей. — Вы не поверите, босс. Она вернулась. Она в доме.
— Кто? Доктор
— Доктор Траппер и детка. И девочка.
— Девочка?
Это что еще за фокусы? Джоанна Траппер сидела на диване в некогда прелестной гостиной. Чистые джинсы, мягкий бледно-голубой свитер — вроде бы кашемировый. С жемчужными пуговками на манжетах. Эти детали не лезли ни в какие ворота. Вымыта дочиста. Волосы влажные, — похоже, она только что из душа.
— Детка спит в кроватке, — сказала она, не успела Луиза спросить.
Рядом на диване сидела Реджи — лицо сияющее и пустое, точно она полна решимости ни слова не сказать вообще ни о чем. Джоанна Траппер, напротив, держалась непринужденно.
— Простите, если у вас из-за меня возникли сложности, — сказала она (можно подумать, за опоздание к стоматологу извинялась). — Я уезжала на пару дней. Боюсь, я ничего не помню. Какая-то временная амнезия. Формально это называется, если я правильно помню, «диссоциативная реакция бегства». Травма, причиненная воспоминанием о прошлой травме. Эндрю Декер, очевидно. И так далее.
— И так далее? — повторила Луиза.
Она соображала, как подступиться к допросу двух виртуозных лгунов, — не поймешь, как отыскать правду, не говоря о том, как ее понять, — но от этой проблемы ее спас стук в дверь. В комнату ввалилась Карен Уорнер.
— Прости, что прерываю, босс.
Она дышала тяжело, как будто бежала. Чудесного возвращения Джоанны Траппер она толком и не заметила. Лицо мрачно — ясно, что случилось нечто ужасное.
— О господи, — сказала Луиза, хватаясь за сердце. — Нидлер, да? Он вернулся? — И Карен сказала:
— Да. Вернулся.
— Кто-то погиб, — сказала Луиза. — Я по лицу вижу. Кто? Элисон? Ребенок? Все?
— Не они, босс. Маркус.
— Что произошло? — спросила Луиза.
— Не знаю, все очень запутанно. Он услышал вызов и ответил, — по-моему, он был на кольце, на работу ехал. Местные уже примчались, и это все было как-то между делом, понимаете, она ведь столько раз кричала «волки».
— Между делом. Господи.
Нидлер всю ночь продержал семейство на мушке. Один из детей добрался до тревожной кнопки, местная полиция ответила, «первый офицер, оказавшийся на месте происшествия», позвонил в дверь, Нидлер открыл и выстрелил ему в грудь. Этим первым офицером был Маркус.
— Он пошел без жилета, — сказала Карен. — Надо было спасательского фургона дождаться. Идиот.
— Дурак дороги не разбирает, — сказала Луиза. — Хотел помочь.
Когда прибыли Карен и Луиза, все было кончено.
Нидлер вышел из дома, дав спасателям возможность прицелиться, но они не успели — Нидлер застрелился сам.
— Сволочь, — сказала Луиза. Она хотела видеть, как его убьют, хотела разорвать его на куски голыми руками, словно очумелая менада.
Маркуса доставили в больницу Святого Иоанна в Ливингстоне, потом перевезли в Королевский лазарет Эдинбурга и там прооперировали.
Хирург вышел из операционной, узнал Луизу и слегка поднял брови — чуточный жест, мать Маркуса не заметила, а Луиза уловила.
— О господи, — простонала она.
— Вряд ли Он поможет, — сказала Карен.
Луиза стояла в изножье. Мать Маркуса сидела у постели, сжимая руку сына. Его подключили к системе жизнеобеспечения в отделении реанимации.
— Он мой единственный ребенок, — сказала его мать. Ее звали Джудит, но невозможно называть ее никак иначе — только «мать Маркуса». — Его отец умер, — сказала она. — Я всегда боялась, что со мной что-нибудь случится и он останется один.
Ребенок без матери. А теперь она будет матерью без ребенка. И Луиза тоже его теряла, славного своего мальчика.
Появилась девушка — ее привела медсестра; девушка села напротив его матери.
— Это Элли, — сказала мать Маркуса.
Элли даже не взглянула на них обеих — если б она умела вернуть Маркуса силой мысли, он бы уже встал и пошел. Его мать протянула руку через койку, взяла девушку за руку. Свободной рукой погладила его коротко остриженные кудри.
— Он такой хороший мальчик, — сказала она. — Он как будто спит.
— Да, — сказала Луиза. Нет. Непохоже было, что он спит, никто так не спит, но елки-палки.
Он уже ушел, он просто ждал, когда они попрощаются. К бесконечности и дальше.
Лесси вернулась домой. Ей все-таки не понадобилась помощь. Она вернулась сама.
Еще темно, не разглядишь, кто это. Лишь фигура, фигура приближается. Но собака узнала.
Реджи чуть не лишилась чувств. Затошнило от химического прилива в организме. Великий адреналиновый водопад рушился сквозь нее, и сердце в груди сжималось тугим жестким узлом. Столько чувств обуревали Реджи — не распутать, не разделить. Облегчение и недоверие. Счастье. И ужас. Бесконечный ужас.
Доктор Траппер шла к ним с деткой на руках. Босая, по-прежнему в своем костюме, а детка в матроске. Доктор Траппер была вся в крови. От крови слиплись волосы, в крови все лицо, ноги. И на детке тоже потеки и кляксы.
Но это не их кровь. Детка засмеялся, увидев Сейди, а доктор Траппер шла прямая и сильная, точно героиня, королева-воительница.
Собака ринулась вперед и встретила доктора Траппер первой, шаловливая, как щенок. Приблизившись, детка протянул к Реджи толстые ручки и изобразил морскую звезду. Она поймала его, крепко обняла и сказала:
— Привет, солнце. Мы по тебе скучали.
Джексон зашел в дом, вышел позеленевший, потом слил бензин из «тойоты», окатил стены и поджег.
Казалось бы, в такой ситуации вызываешь полицию — похищение, убийство, самозащита, все такое, — но нет, как выяснилось, не вызываешь.
— Я не хочу, чтобы это осталось в деткиной жизни навсегда, — сказала доктор Траппер Джексону. — Понимаете меня? Так, как это осталось в моей.
И видимо, Джексон понял, потому что взял и уничтожил все место преступления; пуф-ф — и ничего не осталось.
А потом они пошли по грунтовке к машине, и в темном утреннем небе у них за спиной вздымалось пламя. Небось поглядеть на них — как из преисподней выбрались.
Джексон отвез их на маленькую стоянку у края поля, и доктор Траппер сказала:
— Высадите нас здесь, — точно он из супермаркета их подвез. — Я уже дом вижу, — сказала она. — С нами все будет хорошо. Спасибо вам.
Детка протянул ему толстую ладошку, Джексон ее пожал, сказал:
— Здравствуйте. — И детка засмеялся.
— До свиданья, мистер Б., — сказала Реджи и поцеловала его в щеку — клюнула легонько, как воробышек.
В доме полицейских битком, но они зашли с поля, через дыру в изгороди, потом в сад, в кухню, где единственный признак жизни — угольная пыль для отпечатков пальцев, поэтому доктор Траппер и Реджи поднялись по задней лестнице и пошли в ванную, словно невидимки или заколдованные. Доктор Траппер налила воды в ванну, дала детку Реджи и сказала:
— Помоешь его, пока я душ приму? — И когда оба они помылись, согрелись и завернулись в полотенца, доктор Траппер заметила: — Удивительно, как плохо без мыла и горячей воды. — А потом сказала, будто так и надо: — Ты не могла бы взять нашу одежду, сунуть в рюкзак и выбросить где-нибудь? — И Реджи, которая уже наловчилась обходиться с окровавленной одеждой, запихала в рюкзак деткину матроску, и костюм доктора Траппер, и ее футболку, и красивое белье — все в крови, уже не спасти. Кровь еще не совсем высохла — Реджи предпочла об этом не думать.
Потом она принесла чистую одежду из спальни и из детской — там тоже повсюду угольная пыль, — и они оба стали как новенькие. А Реджи нет — Реджи была старая, она за день целую жизнь прожила.
Когда они сошли вниз, вся полиция в доме совсем ошалела. Один криминалист спросил:
— Вы кто? — И доктор Траппер сказала:
— Джоанна Траппер. — А криминалист сказал:
— Что вы делаете, это место преступления, что вы тут под ногами путаетесь? — И доктор Траппер сказала:
— Какого преступления? — А полицейский сказал:
— Похищения. — И тут до него, видимо, дошло, что он сморозил глупость, потому что жертва похищения сидела перед ним и говорила:
— Реджи, поставишь чайник? — А Реджи отвечала:
— Да, нам всем чаю бы не помешало.
И тут все, понятно, захотели задать доктору Траппер миллион вопросов, а она твердила ужас как вежливо:
— Пожалуйста, простите, я ничего не помню.
Потом они выпили чаю, и Реджи сказала:
— Ну, я пойду, доктор Т. Дел по горло, повидаться кое с кем надо. — А полицейским сказала: — Пока, ребята. — И закинула рюкзак на плечо, будто в рюкзаке у нее книжки, или письма, или что угодно, только не окровавленная одежда.
Джексон ждал у больницы, подняв воротник. Она не обратила внимания — прошагала мимо, но он схватил ее за руку. Кожа ее была суха и холодна. Она выдернула руку и пошла дальше. Он ее догнал.
— Очень жалко, что так получилось с мальчиком твоим, Маркусом.
Они сидели в ее машине, она плакала, а он ее обнимал. Успокоившись, она вывернулась, точно он ей мешал, и высморкалась.
— Мы ее нашли, ты уже знаешь? — спросила Луиза. — Знаешь?
— Доктора Траппер? Да, слыхал. Реджи сказала.
— Как?
— Позвонила.
— У тебя телефона нет.
— Это правда.
— Ты не мог бы хоть
Что сказать? Что он выдернул ручку у мужика из глаза, кинул нож в уличный мусорный бак за пару минут до приезда мусорщиков? Поджег дом, уничтожил место преступления и покрывает двойное убийство? Она полицейский, он бывший полицейский. Между ними пропасть, которой не одолеть, потому что он никогда не сможет сказать ей правду. Она всегда будет в его прошлом, а в грядущем — никогда.
— Езжай домой, Луиза.
— И ты тоже.
Он сел в междугородний автобус. Непонятно, отчего раньше не додумался. Автобус оказался на удивление удобный — ночной экспресс, который ловко доставил его в Хитроу еще затемно. Одиссея наконец-то завершилась. Джексон пошел пить кофе и ждать, когда приземлится жена.
Судя по табло в терминале 3, рейс 022 сел в Хитроу двадцать минут назад. Нужно время, чтоб высадить всех из этой гигантской птицы, аэробуса А-340, а потом, само собой, пассажирам предстоит тяжкое испытание — забрать багаж, поэтому Джексон переключился в ждущий режим, бездумное дзэнское состояние, к которому в бытность частным детективом его приучили бесконечные часы в машине — в ожидании, когда на радаре мелькнет пропавший муж или неверная жена.
Выход загородили встречающие. Джексон в жизни не видал такой мешанины национальностей разом — тем более такой благодушной, особенно если учесть ранний час. На внешних подступах расположилась менее жизнерадостная шеренга таксистов и просто водителей с отпечатанными логотипами компаний и рукописными табличками. Говоря технически, Джексон принадлежал к первой группе, но сам себя числил среди братьев по оружию из второй.
На несколько минут наступило затишье — предвкушение в толпе обострилось и внезапно вспыхнуло восторгом, когда автоматические двери зашипели, открылись и вошел пассажирский авангард — люди из первого класса, в костюмах, с ручной кладью, героически равнодушные к толпе встречающих.
— Вы с вашингтонского рейса? — уточнил Джексон у изнуренного человека, который пробормотал «да» так, словно поверить не мог, что в такую рань к нему обращается незнакомец.
Вскоре пассажиры уже текли с самолета и изливались в зал. Затем поток ослаб, почти иссяк — из ворот изредка выходили только замордованные семейства с младенцами и прочими детьми. Инвалиды на колясках замыкали ряды.
Жены — ни следа.
Объяснений, понятно, может быть несколько. Потерялся чемодан, и она заполняет бумаги в зоне получения багажа. Задержали на таможне, на иммиграционном контроле, на паспортном контроле, проверка, ошибка. Джексона однажды промурыжили несколько часов, потому что на его затрепанном паспорте отошла ламинация. Он подождал Тессу еще двадцать минут, но буддистского спокойствия как не бывало — только ажитация пастушьей собаки.
Может, на самолет опоздала, сказал он себе. Она бы позвонила, SMS прислала. Может, Эндрю Декер прочел ее бодрое сообщение на «Блэкберри» Джексона (
Может, он перепутал номер рейса — после катастрофы в голове все перемешалось,
Он попытался позвонить Тессе на мобильный из автомата, но кредитной карты у него не было, а мелочь вскоре закончилась. Почти все деньги Реджи он потратил на автобусный билет.
В конце концов он пошел в представительство авиакомпании, и женщина («Лесли») в форме такого цвета, что можно утонуть в ванне томатного соуса — и никто не заметит, сообщила, что в списке пассажиров Тессы Уэбб не значится.
— Выходит, опоздала на самолет, — сказал Джексон.
— Она и билета не покупала, — сказала Лесли, вглядываясь в экран. — И вообще не покупала билетов ни на какой самолет. В базе данных нет такого имени.
Может, она перепутала авиакомпанию, он же не видел билета, — может, она летела «Бритиш Эйруэйз», а не «Атлантик». Дама в «БЭ» говорила с ним неохотно — видимо, дело в синяках, решил он, или в перевязи, или в том, что он излучал отчаяние, полно ведь причин с ним не связываться, — однако сказала, что следующий рейс из Далласа приземлится через час. Так что Джексон еще подождал. Тессы не было. Он прождал все утро, потом плюнул, сел в экспресс до Паддингтона, а оттуда пешком дошел до Ковент-Гардена. Заняться-то больше нечем.
На остатки денег Реджи он купил пакет круассанов. Вот сейчас придет и выпьет хорошего кофе из промышленной кофемашины. Он не пил хорошего кофе с самого отъезда в среду утром.
Поначалу в голову не пришло, а теперь казалось совершенно логичным: наверняка Тесса прилетела рейсом пораньше, а может, и вчера, — прилетела и не понимает теперь, почему его нет дома. Джексон вполне уверил себя, что так дела и обстоят, и оптимистично насвистывал, взбираясь по лестнице в их орлиное гнездо («любовное гнездышко», сказал он однажды, и она расхохоталась — то ли над его сентиментальностью, то ли над клише).
Он громко постучал. Ключей у него не было, но зачем ключи — ведь дома жена. Спит после перелета. Крепко спит. Или выскочила купить пакет круассанов. Свежего кофе любимому, принести свежий кофе в гнездо их любви. Кровля дома их — кедры, потолок их — кипарисы.[419]
Да где ж ее носит-то?
В свое время, не сообщив соседу внизу, Джексон спрятал лишний ключ за косяком соседской двери. Даже найдя ключ, вор вряд ли сообразит, что это ключ от другой квартиры. Воры, вообще говоря, недалекие оппортунисты. Джексон вспомнил ключи от «приуса» за банкой «Дымчатого жемчуга». Хорошее имя для Джоанны Траппер в другой жизни. В непроницаемой китайской жизни. Она сказала, что убила тех двоих, которые держали ее в доме, потому что они хотели убить ее и детку, но Джексон не был уверен. Она бы выехала на самозащите — это бесспорно, но в доме она учинила кровавую баню, и от этой славы не отмылась бы никогда. На всю жизнь она осталась бы женщиной, убившей своих похитителей, а детка — сыном этой женщины. Джексон ее понимал. Она тридцать лет бежала от одного кошмара — и рыбкой нырнула в другой.
Он сунул ключ в замочную скважину — какое облегчение. Ключ повернулся — и Джексон дома. Ну наконец-то.
Ни следа Тессы. Никакого пакета свежего кофе в кухне. И круассанов тоже нет. Куда пошла возлюбленная твоя?[420]
Учуял он прежде, чем увидел. Уж явно не кофе. Судя по скотобойному амбре, оно тут пролежало минимум день. Не оно — человек. У его ног валялся пистолет, русский какой-то, «Макаров», «Токарев», Джексон не помнил, — в Заливе их было полно, многие привозили домой трофеями. Может, парень — бывший армейский, предпочел уйти чисто, снес себе полбашки. Да нет, не чисто — наоборот. Повсюду кровь, мозги, еще какая-то мерзость, Джексон не вглядывался — не хотел наследить на месте преступления. Одно он за последние сутки уже уничтожил, — пожалуй, второе лучше не трогать.
У парня не хватало почти всей головы — не разберешь, знает ли Джексон мертвеца. Костюм знакомый — похож на поношенный костюм, что сидел рядом в поезде, обычный Джо по фамилии Никто. Чужой не чужой — с какой радости человеку пришло в голову вломиться и покончить с собой здесь? Джексон был приучен к трупам, в свое время навидался, но вот находить их у себя дома не привык. Да нет, не вламывался парень — двери-окна вроде не тронуты.
Осторожненько, стараясь не наступить в кровь, Джексон подобрался ближе и двумя пальцами выудил у мертвеца из внутреннего кармана бумажник. В бумажнике — две знакомые фотографии и водительские права. Джексон всмотрелся в портрет на правах. Ему этот снимок никогда не нравился, он и в лучшие времена на фотографиях выходил плохо, а тут просто вылитый беженец из прифронтовой зоны. Подмывало еще покопаться у парня в карманах, но Джексон сдержал себя. Водительских прав хватило — парня звали Джексон Броуди.
Он подумал было звякнуть Луизе, сказать, что Эндрю Декер больше никуда не бежит, но в итоге просто набрал 999.
В ожидании новых кредитных карт он попросил Джози перевести ему денег через интернет (
— Предположительно место преступления, — сказал один полицейский. — Мы не уверены, что это самоубийство, сэр.
— Ну да, — сказал Джексон, — я когда-то был полицейским.
Сначала он позвонил не Джози, а Джулии, но Джулия его проблемами не заинтересовалась. Ее сестра Амелия умерла в среду на операционном столе («Осложнения, — прорыдала Джулия. — Амелия во всей красе»).
Денег хватит на несколько дней. Пока квартира считается местом преступления, Джексон снял номер в дешевой гостинице в Кингз-Кросс — не то чтобы он планировал возвращаться в Ковент-Гарден. Ну как закидывать ноги на диван и открывать пивные банки в комнате, где кто-то в буквальном смысле вышиб себе мозги?
Гостиница оказалась дыра дырой. Ровно год назад он жил в «Ле Мёрис» с Марли — рождественские закупки в Париже — и по вечерам выходил поглазеть на праздничные витрины «Галери Лафайет». А теперь торчит в блошиной норе в Кингз-Кросс. Как пали сильные.[421]
В понедельник он отправился в Британский музей.
О Тессе Уэбб там слыхом не слыхивали.
— Она здесь куратор, — твердил Джексон. — По Ассирии.
Ни Тессы Уэбб, ни Тессы Броуди. Никто в музее не знал ни о какой конференции в Вашингтоне.
Джексон обратился к мужику по имени Ник, бывшему военному связисту, который трудился теперь в Столичной полиции, а до недавнего времени работал на Берни. Сам Берни куда-то запропастился.
Ник отрапортовал, что никакой Тессы Уэбб не было ни в школе Святого Павла для девочек, ни в оксфордском Кибл-колледже, ее нет в системе госстрахования, ей не выдавали водительских прав. Интересно, что ему скажут, если он заявится в полицейский участок и сообщит, что пропала его блудная жена. И как сообщить о пропаже человека, которого, похоже, никогда и не существовало?
Детектив-инспектор, который вел дело, сказал:
— Провели вскрытие. Декер покончил с собой, патологоанатом уверен на все сто.
— В моей квартире?
— Ну, ему же надо было где-то застрелиться. У него были ваши ключи, ваш адрес. Может, он даже стал с вами идентифицироваться. Где он раздобыл пушку, неизвестно, но последние тридцать лет он путался с уголовниками, вряд ли было сложно.
Во вторник Джексона впустили в квартиру. Он взял паспорт, пошел в банк снять деньги и узнал, что денег у него нет. Инвестированных в том числе.
— Эта твоя так называемая жена — ты подумай, какая умная, — восхитился Ник. — Все перевела с твоих счетов на свои — теперь ищи-свищи. Ловко, очень ловко.
Тесса исчезла, деньги исчезли, Берни исчез. Одна большая подстава, с самой первой «случайной» встречи на Риджент-стрит. Они вдвоем слепили ее такой, чтоб ему понравилась, — как она выглядела, как себя вела, что говорила, — и он потерял голову как последний дурак. Идеальная разводка, а он — идеальный лох.
Он так устал, что даже не злился. И к тому же он ведь не заработал этих денег — а теперь они просто перешли к другому, кто тоже их не заработал.
«Верный друг». Это еще что такое? В корзине, что ли, друг — под крышкой в плетеной корзине, перевязанной красной атласной лентой? Или верный друг — тот, кто оставил корзину под дверью? Послание — на рождественской подарочной бирке, дорогой и блестящей, под вырезку из викторианской газеты. Все это очень старомодно — так и ждешь, что в корзине обнаружатся роскошные яства: сливовый пудинг и огромный глазированный пирог со свининой, бутылки портвейна и мадеры.
Собаку Луиза не ожидала. Щенок, совсем крошечный. Черно-белый.
— Бордер-колли, — со знанием дела сказал Патрик. — У меня в детстве такая была. Пастушья собака.
Патрик и нашел корзину под дверью. На дворе сочельник, они тихонько сидели вдвоем, слушали радио — мирная, извечная домашняя сценка, к их чувствам не имеет ни малейшего отношения. Даже играя ее, Луиза отстранялась. Патрик решал кроссворд в «Скотсмене», Луиза превращала так и не разосланные рождественские открытки в новогодние поздравления:
— Ты видел, кто это был? — спросила она.
— Нет, — сказал Патрик.
— Вообще ничего? Машина? Мотор? Ну хоть что-нибудь? Она же не с луны свалилась — кто-то в дверь позвонил.
— Спокойнее, Луиза. Подозреваемый не я. Может, это для Арчи.
— Собака? Для Арчи? — Так она и поверила.
Это он, она знала, это он. «Верный друг»; сентиментальная жилка в нем — милю шириной. И вообще все это — корзина, послание, лента. Это он.
Она выбежала на улицу, прижимая щенка к груди. Его сердечко билось подле ее сердца. Толстенькое тельце в руках крепкое — и легкое как пушинка. Луиза стояла посреди дороги и молча звала Джексона вернуться. Но он не вернулся.
— Луиза, иди домой, замерзнешь.
На Рождество она поехала в Ливингстон. Элисон Нидлер выставила дом в Тринити на продажу и искала другой.
— Наверняка уйдет за гроши, — сказала она. — Кто захочет жить в доме, где убили троих?
— Ну, не знаю, — ответила Луиза. — В Эдинбурге рынок недвижимости довольно жесткий.
Она приволокла елку неделю назад: было понятно, что Элисон для такого не в настроении. И притащила подарков, игрушек детям, пластиковых, шумных и ярких, — никакого вкуса, никакой образовательной пользы, она сама когда-то была ребенком, она знала, что им нравится.
Сегодня она привезла то, что полагается на Рождество, — орехи, японские мандарины, финики, всякие штуки, которые никто никогда не ест. Бутылку виски, бутылку водки.
— Водка, — сказала Элисон. — О мой возлюбленный напиток. — Временами из нее проглядывала другая Элисон, та, что была до Дэвида Нидлера. Она принесла из кухни два стакана и сказала: — Вы-то, наверное, виски пьете?
Луиза накрыла стакан ладонью:
— Нет-нет, не беспокойтесь, я какой-нибудь апельсиновый сок выпью.
Элисон вопросительно воздела бровь и спросила:
— Потому что вы беременны? — А Луиза расхохоталась и ответила:
— Господи, вы кто — ведьма?
Дверь в сердце приотворилась, и ее не запрешь, как ни толкай. А она толкала как могла, даже в клинику записалась, но порой, когда что-нибудь открывается, больше не закроешь. Не все ящики остаются на замке.
Она уйдет от Патрика в канун Нового года — тогда они оба начнут год с чистого листа. Новая метла, новый рассвет. Давай, Луиза, выкатывай свои клише. Не в Рождество — это будет жестоко, его предыдущая жена ушла в Рождество, хоть и не по своей воле. Каждое его Рождество будет замарано воспоминанием о другой жене, которая его бросила. Он найдет себе новую. Он хорош в браке (она прямо видела, как он будет смеяться, говоря следующей: «Богатый опыт»). Он хороший человек — жаль, что она такая дурная.
— И вы где-то бродили три ночи? Вы утверждаете, что не помните
— Я тоже не понимаю, старший инспектор. Зовите меня Джо.
Наверное, можно было надавить, поискать улики. Например, одежда, в которой доктор Траппер ушла из дому, черный костюм — где он? А «приус», стоявший на улице, свежевымытый, ни малейших следов улик? На любой вопрос Джоанна Траппер пожимала плечами и говорила, что не помнит. Ее не сломаешь. И Нила Траппера тоже. От истории про Андерсона и вымогательства он отрекся.
Наверное, если по-настоящему захотеть, ее можно сломать. Ткнуть носом в два трупа, найденные в сгоревшем доме в Пеникуке, — две недели прошло, а личности до сих пор под вопросом. Одного в конце концов опознали по зубам — морпех, ушел на гражданку десять лет назад, чем занимался — никто не знает. Второй вообще загадка. Ни следа ножа, который прикончил мужика с раздавленным горлом, ни следа того предмета, что вонзился другому мужику в мозг через глазницу. Пожар уничтожил все отпечатки пальцев.
— Похоже, профессионалы работали, — сказал детектив-инспектор, курирующий дело, на совещании Группы управления и координации.
Ни тени подозрения, что это как-то связано с Джоанной Траппер. Исчезла — появилась. Все, точка. Андерсон весь в белом, а мистер Траппер, напротив, обвиняется в умышленном разжигании огня с целью предъявить ложную страховую претензию.
Несколько дней все только и говорили о смерти Маркуса. «Героический полицейский» и так далее. Его мать отключила систему жизнеобеспечения через неделю, и похороны были как раз перед Рождеством.
— Да мне все равно, — сказала она. — Как ни крути, Рождества больше не будет.
Назавтра после похорон в три часа ночи она прыгнула с Северного моста. Дайте и ей медаль.
А вот историю с Декером Луиза никак не могла переварить.
— Вы ездили к Декеру в тюрьму, — сказала она Джоанне Траппер. — Зачем? Что вы ему говорили?
— Да толком ничего, — ответила та. — Всякое разное, сами понимаете.
— Нет, не понимаю, — сказала Луиза.
Джоанна Траппер украшала елку, развешивала дешевые стеклянные игрушки, точно драгоценности.
— Он очень раскаивался. Он в тюрьме обратился к религии, — сказала она, вертя в руке белого ангела, уготованного на верхушку.
— Он перешел в католичество, — сказала Луиза. — И покончил с собой. Он же должен был знать, что для католика это вечное проклятие.
— Может, он решил, что это уместное для него наказание, — сказала Джоанна Траппер, взбираясь на стремянку, чтобы приладить ангела.
— Вы умеете стрелять, — заметила Луиза, придерживая стремянку.
— Умею. Но я не стреляла.
Не стреляла, подумала Луиза, но как-то убедила его выстрелить.
— Я хотела, чтобы он понял, что́ сделал, — потому и поехала к нему, — сказала Джоанна Траппер, сажая ангела на елочную маковку. — Чтобы он знал: он беспричинно украл у людей их жизнь. Может, он увидел меня, взрослую, с ребенком, и до него дошло, и он представил, какими были бы Джессика и Джозеф.
Разумное объяснение, подумала Луиза. Очень рационально. Достойно врача. Но кто знает, что еще нашептала она ему через стол для посетителей?
Она взяла с собой детку. Добро и зло ее жизни — в одной комнате, и зло побеждено. Если Луизе придется туго, если темной ночью ее загонят в темный тупик и некуда будет бежать, пусть на ее стороне сражается Джоанна Траппер. Уж лучше пусть сражается за Луизу, чем против.
Обрадовалась доктор Траппер, когда Декер вышиб себе мозги? Луиза не обрадовалась, когда застрелился Дэвид Нидлер. Слишком простой выход — Шипмен,[422] Уэст, Томас Гамильтон[423] — до последней минуты они контролировали все, даже свою смерть. Лучше бы Нидлер встал перед расстрельным взводом и познал тот миг, когда уже совершенно ясно, что он тоже побежден.
Джоанна Траппер слезла со стремянки и включила гирлянду.
— Ну вот, — сказала она. — Красота, правда, старший инспектор?
— Зовите меня Луиза.
— Будем здоровы, — сказала Луиза, поднимая стакан апельсинового сока, и Элисон ответила:
— Будем здоровы.
— Мне на Рождество подарили щеночка, — сказала она детям Элисон Нидлер. — Когда чуточку подрастет, я его в гости привезу.
— А как вы его назовете? — спросил Камерон.
— Джексон, — сказала Луиза.
— Странное какое-то имя, не собачье, — сказала Симона.
— Да уж, — ответила Луиза. — Я понимаю.
— Веселого Рождества, — сказала доктор Траппер, подняв кружку.
Рождественское утро они встретили кофе, мясными пирогами и коньячным маслом («Да боже мой, почему нет?» — сказала доктор Траппер). Детка ел овсянку и вареное яйцо. Потом они открыли подарки под елкой. Детке досталась собака на колесиках, которая немного походила на лабрадора, — впрочем, оберточная бумага детку заинтересовала больше. Сейди, настоящая собака, получила красивый ошейник и новый мячик, который прыгал до потолка. Реджи расплакалась, потому что доктор Траппер подарила ей «Пауэрбук», совсем новый, который никто не отнимет, а Реджи ей купила только бархатный шарф. Правда, красивый, из «Дженнерса», — Реджи выскребла на него остатки денег.
Джексон Броуди всучил ей чек на сумму гораздо большую, чем одолжил, хоть она и твердила: «Нет-нет, это совершенно лишнее», но когда она пошла в банк перевести эти деньги себе на счет, в банке сказали, что надо «обратиться к чекодателю», а это значит, объяснил мистер Хуссейн, что запрос вернулся и у Джексона Броуди нету никаких денег, хоть он и говорил, что богат. Это доказывает, что даже если тебе кажется, будто знаешь человека, он может оказаться кем-то совсем другим. Джексон Броуди все равно принадлежал Реджи, только Реджи уже не знала, нужен ли он ей.
Она сейчас жила здесь, «пока не найдешь другого жилья, — сказала доктор Траппер, — но ты, конечно, можешь остаться насовсем, если хочешь. Хорошо ведь будет?»
О том, что случилось, они особо не говорили. Есть вещи, о которых лучше не вспоминать. Не говорили, например, о том, в чьей крови были доктор Траппер и детка. Джексон не пустил Реджи в дом (
Потом Реджи, конечно, прочла в «Ивнинг ньюс», что в сгоревшем доме нашли двух неопознанных мужчин и что все это большая загадка, и ей пришло в голову, что человека, который готов на все, только бы защитить своего ребенка, полиция наверняка заподозрит в убийствах, но полиция ничего не заподозрила. И сколько бы раз доктора Траппер ни допрашивали, она неизменно отвечала, что пошла прогуляться и с ней приключилась какая-то амнезия. Чокнутый бред, но им пришлось поверить — деваться-то некуда.
— А ты как думаешь, Реджи, что произошло? — спросила старший инспектор Монро, и Реджи ответила:
— Я, честное слово, не знаю. — Что было правдой, только правдой и ничем, кроме правды.
Доктор Траппер не снимала шарф все Рождество — сказала, что красивее шарфа у нее в жизни не бывало. Они пили шампанское, ели жареного гуся и рождественский пудинг, а детке дали розовое мороженое, и он уснул у Реджи на коленях, когда они смотрели «Рождественский гимн Маппетов», и в целом это было лучшее Рождество в жизни Реджи, а если б с ними была мамуля, оно было бы идеально.
Мисс Макдональд похоронили перед самым праздником. На похороны пришли сержант Уайзмен и полицейский-азиат, хотя, вообще-то, они вовсе не обязаны. Служба была обычная, христианская, потому что ненормальная религия мисс Макдональд не учитывала похороны. Большинство (пять из восьми) прихожан ее церкви говорили про вознесение, скорби и так далее, а Реджи встала и сказала: «Мисс Макдональд всегда была ко мне добра» — и еще что-то такое, лестнее, конечно, чем мисс Макдональд заслуживала, потому что нельзя говорить плохо о мертвых, если это не Гитлер и не тот человек, который убил семью доктора Траппер. Никто не упомянул, что мисс Макдональд стала причиной железнодорожной катастрофы в Масселбурге. Видимо, смерть отпускает многие грехи.
Реджи все устроила через «Похоронный кооператив», потому что они хоронили мамулю. И гимн выбрала тот же — «Пребудь со мной». Пошла посмотреть, как мисс Макдональд лежит в гробу. Гроб был обит белым полиэфирным атласом, так что мисс Макдональд и после смерти не изменила своему пристрастию к синтетике. Гробовщик спросил:
— Оставить вас наедине с покойной?
И Реджи печально кивнула: «Да», а когда он вышел, запихала в гроб пакетики героина, найденные в тайных сердцевинах «Лёбов». Кому-кому, а мисс Макдональд наркотики точно не навредят. Забрав героин из «Лёбов», Реджи спрятала его на полке в гараже у доктора Траппер, за банками с краской, потому что, как говорила доктор Траппер, там никто не будет искать.
Не во всех «Лёбах», но во многих. Реджи взвесила все пакетики на древних весах мисс Макдональд — получился почти килограмм, куча денег. Небось Билли отсыпал по чуть-чуть с того, чем торговал, и прятал, но Реджи его не спрашивала, потому что она с ним не виделась, а теперь мисс Макдональд сожгли вместе с пакетиками, и Рыжий с Блондином уже не получат свою наркоту. Они знали, что Билли хранит ее в «Лёбах», но не подозревали, что в гостиной мисс Макдональд этих «Лёбов» целая библиотека.
Мисс Макдональд оставила завещание, по которому ее дом нужно продать, а деньги поделить между Церковью и Реджи, и у Реджи вот так запросто появились средства на колледж.
— А где будет твой брат на Рождество? — спросила доктор Траппер.
— Не знаю. С друзьями небось. — Одна правда, одна ложь, с какими друзьями, если у тебя нету друзей? Реджи понятия не имела, где он. Но он явится снова — гостем незваным, гнилым яблоком.
Штука-то в чем. Откуда доктор Траппер знает про Билли? Реджи поклясться готова, что никогда не говорила ей о брате. Еще одна загадка в груде загадок, окружавших доктора Траппер, — хватит, чтоб забить мусоросборник до отказа.
Мистера Траппера на праздник дома не было. Доктор Траппер сказала, он может прийти на День подарков и пожелать детке счастливого Рождества. Мистера Траппера обвинили в том, что он поджег свой зал игровых автоматов, и отпустили под залог, он жил в убогом полупансионе в Полуорте, а доктор Траппер «раздумывала», хочет ли она, чтоб он возвратился в ее жизнь, но было видно, что она уже все придумала. Его, скорее всего, объявят банкротом, — хорошо, что дом записан на доктора Траппер.
— По-моему, он старался, — сказала Реджи и сама удивилась, что защищает мистера Траппера, который ничего хорошего ей не сделал, но доктор Траппер ответила:
— Недостаточно. — Она сказала, что, окажись мистер Траппер на ее месте, она бы сделала что угодно, чтобы его вернуть. — Все что угодно, — сказала она так яростно, что Реджи поняла: доктор Траппер землю перевернула бы ради того, кого любит, и ей, маленькой Реджи Дич, приходской сиротке, спасительнице Джексона Броуди, помощнице доктора Траппер, дочери Джеки, тоже даруется это тепло. К лучшему ли, к худшему — ей теперь открыт весь мир.
Билли волочился по улице мимо освещенных окон. На балконе дома по соседству болтался огромный надувной Санта — делал вид, будто лезет в окно. На Рождество в Инче тоска смертная. И в Эдинбурге на Рождество тоска. И в Шотландии, и на Земле, и во Вселенной. На Рождество тоска везде. Он купил курева в пакистанской лавке — хоть они открыты. Он убьет свою сестрицу, он ее чуть не убил.
Можно уехать из города, туда, где его никто не знает. Начать заново. В Данди, например. «Ты такой предприимчивый мальчик», — говорила ему старая святоша, корова эта, когда он приходил чинить ей свет, засорившиеся трубы пробивать или еще что. Взять книжку, сунуть заначку, поставить книжку на полку. Реджи эти книжки брать не дозволялось, а старая святая корова ослепла и читать не могла — Билли думал, он в шоколаде.
Хорошо, что есть хотя бы деньги, которые драгоценная врачиха Реджи дала ему за «Макаров». Хрен знает, нахера ей сдался «Макаров». Странный у нас мирок.
Мимо проковылял старый алкаш, сказал:
— Веселого Рождества, сынок. — А Билли ответил:
— Нахуй пошел, пиздадуй престарелый. — И оба они засмеялись.
Вестминстерский мост на заре. Было какое-то стихотворение, — слава богу, он ни слова не помнит. Холод собачий. Город почти вымер — редкое явление. Не так он рассчитывал встретить Рождество. Один, на ногах, в Лондоне, этом Исполинском Наросте. Они планировали в последний момент купить билеты куда-нибудь, где жарко и не слишком чувствуется Рождество.
— Я Рождество не очень люблю, — сказала ему Тесса. — А ты?
— Да я как-то не задумывался, — ответил Джексон.
— Северная Африка, — предложила она, пальцем ведя по его позвоночнику, отчего он задрожал, точно кот. — Самолетом в Египет. Я, может, тебя образую. Древности и все такое.
— С тебя станется, — ответил он. — Древности и все такое.
Двое молодых парней, еще пьяных после чрезмерных возлияний сочельника, прошли мимо и покосились странно — может, потому, что он созерцал Темзу так пристально, будто подумывал кинуться в ее ледяные объятья. Нет, ничего такого он не подумывал. Так поступил с ним брат — он не поступит так со своей дочерью. Вероятно, парни решили, что он бедный охламон — ни дома, ни родных, некому припасть на грудь в сии праздничные дни. Тут они угадали.
У него в руке.
Смешно: он больше скучал по Реджи, чем по Марли. О Марли есть кому позаботиться, а вот у Реджи таких — раз-два и обчелся.
И любительницу прогулок он вспоминал. Как она там — проснулась в постели, в доме, где рождественские гимны по радио и запах индейки в духовке, или так и шагает по пустынным дорогам, по высоким холмам, среди снега, и ветра, и дождя?
Куда ни глянь — неоконченные дела и вопросы без ответов. Прежде ему казалось, что перед смертью наступит последний миг, когда все прояснится, — все дела закончены, на все вопросы нашелся ответ, найдено все потерянное, — и ты подумаешь: «Ах
Изначально он собирался отнести волос Натана на анализ ДНК. Натана, который проснется нынче утром и проведет Рождество в деревне с Джулией и мистером Футы-Нуты. Джексон пощупал замызганный пакетик. Вероятно, благороднее выкинуть его в реку, отпустить — отпустить Натана. Но в это серое и холодное английское Рождество он ощущал недостачу благородства. Он все потерял. Новую жену, старую жену, деньги, дом. Он сунул пакетик в карман.
Тесса забрала не все. Продажа дома во Франции застопорилась, и деньги пришли на счет перед самым Рождеством. Сумма нехилая, так что «ты снова приземлился на ноги», сказала Джози.
Пора двигаться вперед, начинать сначала. Как-то поздновато для нового рассвета. Быть может, слишком состарился пес — новым трюкам уже не научится.
Ему было на редкость худо, и тут он вспомнил, как нашлась Джоанна, а эта мысль способна теплым солнечным лучом согреть в чернейший из дней.
Не во второй раз, кровавый, а в первый, теплой ночью в Девоне. Он вспомнил, как широкой дугой водил фонариком по пшенице и заметил Джоанну как раз вовремя — чуть не споткнулся о ее неподвижное тельце. Решил, что она мертва. В двенадцать лет он за год увидел, как мать умерла в больнице, как тело сестры бесцеремонно выудили из канала, нашел брата в петле. Ему было всего девятнадцать, и он знал, что, если девочка мертва, он не вынесет, остатки сердца его сорвутся с якоря, и он перестанет быть младшим капралом Броуди Собственного Йоркширского полка Принца Уэльского, сам обернется маленьким мальчиком, что навечно заблудился в темноте.
Но тут она заворочалась во сне, и на миг у него перехватило дыхание — он лишился голоса. А потом голос вернулся, и Джексон поднял руку и закричал, как не кричал никогда в жизни и больше не закричит:
— Сюда, я нашел, она здесь!
И он взял ее на руки и обнял так, будто она вот-вот сломается, будто она драгоценнейшее, чудеснейшее, поразительнейшее дитя, что только ступало по земле, и сказал первому, кто прибежал, — полицейскому констеблю:
— Вы поглядите — ни царапинки.
…звали их собаку.
— Я так долго не могла вспомнить, — сказала она. Прижала ладони к сердцу, словно птичьи крылья, как будто пыталась что-то удержать внутри. — Скаут, — сказала она Реджи. —
— Ну знамо дело, доктор Т., — ответила Реджи. — Знамо дело.
— Гава-гава-бака, чья же ты собака? — сказала она Сейди, а детке сказала: — Ворон однажды сидел на дубу, пой хей-хо, ворон, ля-ля-тра-ля-ля и ля-ля-трам-пам-пам, — а Реджи:
А Реджи ответила:
И они обе захлопали в ладоши, а детка засмеялся и тоже захлопал.
Моему отцу
Все ошибки — мои, некоторые допущены нарочно. Я не всегда придерживалась истины.
Благодарность причитается:
как всегда, Расселлу Экви; Малькольму Грэму, старшему детективу-суперинтенденту полиции Лотиана и Шотландских Границ; Малькольму Р. Диксону, бывшему помощнику инспектора полиции Шотландии; Дэвиду Мэттоку и Морин Ленехан — за то, что вместе со мной вернулись в Лидс семидесятых.
Я тут всего лишь чуть-чуть прибрался.
Лидс — «Шоссейный город семидесятых». Гордый лозунг. Ни капли иронии. Кое-где на улицах до сих пор мигают газовые фонари. Жизнь северного городишки.
«Бэй Сити Роллерз» — номер первый в чартах.[428] По всей стране ИРА взрывает что ни попадя. Партию консерваторов возглавила Маргарет Тэтчер. В первых числах апреля Билл Гейтс в Альбукерке основал будущую корпорацию «Майкрософт».[429] В последних числах Сайгон пал пред вьетконговцами.[430] По телевизору все идет «Черно-белое менестрель-шоу»,[431] Джон Поулсон до сих пор в тюрьме.[432] «Прощай, детка, детка, прощай». И посреди всего этого Трейси Уотерхаус беспокоила только дырка на носке колготок. С каждым шагом дырка росла. А еще утром колготки были новые.
Сказали, что на пятнадцатом многоэтажки в Лавелл-парке, и — ну еще бы — лифты не работали. Два констебля, пыхтя и отдуваясь, карабкались по лестнице. Ближе к цели переводили дух на каждой площадке. Констебль Трейси Уотерхаус, крупная неуклюжая деваха, только-только испытательный срок прошла, и констебль Кен Аркрайт, коренастый и коренной йоркширец, с куском сала вместо сердца. Покоряют Эверест.
Оба застанут начало кровавой кампании Потрошителя, однако Аркрайт уйдет на пенсию задолго до конца. Дональда Нильсона, брэдфордскую Черную Пантеру, еще не поймали,[433] а Гарольд Шипмен,[434] вероятно, уже начал убивать пациентов, которым не повезло оказаться под его опекой в больнице Понтефракта. В 1975 году Западный Йоркшир кишмя кишел серийными убийцами.
У Трейси Уотерхаус еще молоко на губах не обсохло, хотя сама она в этом не призналась бы. Кен Аркрайт видел столько, что другим и во сне не приснится, но сохранял добродушие и оптимизм — хороший полицейский, большая удача, что он взял совсем зеленую девчонку под крыло. Паршивые овцы тоже встречались — смерть Дэвида Олувале[435] по сей день черной тучей осеняла полицию Западного Райдинга, — но Аркрайта тень не коснулась. Дрался, когда нужно, а порой и когда не нужно, но кары и награды раздавал, не глядя на цвет кожи. Нередко звал женщин
Как учителя ни умоляли остаться и «чего-нибудь добиться», Трейси в пятнадцать бросила школу, поступила на курсы, обучилась стенографии и машинописи и тут же пошла секретаршей в контору Монтегю Бёртона — манила взрослая жизнь.
— Вы умненькая девочка, — сказал сотрудник отдела кадров, предлагая ей сигарету. — Далеко пойдете. Сегодня помсек, а завтра, кто знает, может, и д. м. н.
Она не знала, что такое «д. м. н.». Насчет «помсека» тоже сомневалась. Кадровик так и ел ее глазами.
Шестнадцать лет, никогда не целовалась с мальчиком, никогда не пила вино, даже «Синюю монахиню». Никогда не пробовала авокадо, не видала баклажан, не летала на самолете. Тогда все было иначе.
Купила в «Итаме» твидовое пальто до пят и новый зонтик. Готова ко всему. Дальше можно и не готовиться. Спустя два года очутилась в полиции. К такому не подготовишься. «Прощай, детка».
Трейси боялась, что никогда не уйдет из дома. Вечера проводила с матерью перед телевизором, а отец между тем напивался — культурно — в местном клубе консерваторов. Трейси и мать ее Дороти смотрели «Шоу Дика Эмери»,[436] или «Стептоу и сын»,[437] или как Майк Ярвуд[438] пародирует Стептоу и его сына. Или Эдварда Хита[439] — у него плечи ходили вверх-вниз. Загрустил, наверное, Майк Ярвуд, когда премьером стала Маргарет Тэтчер. Все загрустили. И вообще, что хорошего в пародистах?
Живот урчал, как тепловоз. Трейси неделю жила на творожно-грейпфрутовой диете. Любопытно, может ли толстячка подохнуть от голода?
— Господи Исусе, — прохрипел Аркрайт, когда они наконец добежали до пятнадцатого этажа. Стоит, согнулся пополам, руками в колени уперся. — Я раньше крыльевым форвардом был, представляешь?
— Ага, а теперь ты просто пожилой боров, — сказала Трейси. — Какая квартира?
— Двадцать пятая. По коридору до конца.
Соседи позвонили, анонимно пожаловались на дурной запах («кошмарную вонь») из квартиры.
— Небось крысы дохлые, — сказал Аркрайт. — Или кошка. Помнишь собак в Чепелтауне? А, нет, девонька, это еще до тебя.
— Слыхала. Мужик уехал, еды им не оставил. Они потом сожрали друг друга.
— Они не жрали друг друга, — сказал Аркрайт. —
— Ну ты педант.
— Чего? Нахалка ты растакая!.. Опля, пришли. Ебать-колотить, Трейс, вот это вонища. Досюда добивает.
Трейси Уотерхаус пальцем вдавила кнопку звонка и подержала. Скосила глаза на уродливые черные форменные ботинки на шнуровке, пошевелила пальцами в уродливых черных форменных колготках. Большой палец уже вылез в дырку, и дорожка взбиралась к мощному колену. С такими ногами только в футбол играть.
— Наверняка старик какой-нибудь, которую неделю там лежит, — сказала она. — Ненавижу их, сил нет.
— Я ненавижу этих, которые под поезда прыгают.
— Деток мертвых.
— Да уж. Хуже нету, — согласился Аркрайт.
Мертвые дети — неуязвимый козырь, всегда выигрывает.
Трейси сняла палец со звонка и покрутила дверную ручку. Заперто.
— Господи, Аркрайт, там жужжит. Уж явно никто не встанет и не выйдет вон.
Аркрайт заколотил в дверь:
— Эй, полиция, кто-нибудь дома? Бля, Трейси, ты слышишь?
— Мухи?
Кен Аркрайт нагнулся и заглянул в щель почтового ящика:
— Ах ты ж!..
Он так шарахнулся от двери, что Трейси подумала — ему в глаза чем-то прыснули. С сержантом такое приключилось пару недель назад: попался псих с брызгалкой, отбеливателем пшикнул. Всем расхотелось через почтовые ящики заглядывать. Но Аркрайт тотчас опустился на корточки, снова толкнул крышку ящика и заговорил ласково, будто с дерганой собакой:
— Все в порядке, все хорошо, теперь все хорошо. А мама дома? А папа? Мы тебе поможем. Все хорошо. — Он встал и приготовился плечом вышибить дверь. Потоптался, выдохнул через рот и сказал Трейси: — Приготовься, девонька, сейчас будет грязно.
Пригород Мюнхена, холодно, скоро вечер. Крупные снежные хлопья белым конфетти лениво опускаются на землю, оседают на капоте безликой немецкой машины.
— Красивый дом, — сказал Стив. Наглый типчик, слишком много болтает. Вряд ли его по правде зовут Стивом. — Большой, — прибавил он.
— Да, красивый большой дом, — согласился он, — в основном чтобы Стив закрыл рот.
Красивый, большой и, увы, окружен другими красивыми большими домами, стоит на улице, где соседи бдят, а по стенам блестящие карбункулы охранных сигнализаций. У пары-тройки самых красивых, самых больших домов — автоматические ворота, а на оградах видеокамеры.
Первый раз — рекогносцировка, второй раз — обращаешь внимание на детали, третий — делаешь дело. Сейчас третий.
— Конечно, чуток слишком германский на мой вкус, — сказал Стив. Как будто полный каталог европейской недвижимости листает.
— Может, отчасти тут дело в том, что мы в Германии, — сказал он.
— Я ничего против немцев не имею, — сказал Стив. — В
Стив говорил, что служил в британских ВДВ, демобилизовался, понял, что жить на гражданке не в силах, и вступил во Французский иностранный легион.
Ну да. Сколько раз он это слышал? В свое время сталкивался с ребятами из легиона — бывшие военные, сбежали от смертоубийственной гражданской жизни, дезертировали от разводов и исков об отцовстве, слиняли от скуки. Все убегали от чего-нибудь, и все не то чтобы изгои, которыми себя мнили. Уж Стив-то явно. Прежде они вместе не работали. Он, конечно, чуток дурачок наивный, но ничего, внимательный. Не курит в машине, всякую лабуду по радио не слушает.
Тут есть дома — точно пряничные домики, вплоть до снежной глазури по кромкам канав и крыш. Он видел пряничный домик на рынке
— Это ты в Дубае работал? — спросил Стив.
— Ага.
— Я так понял, не выгорело?
— Ага.
Из-за угла вывернула машина, и оба инстинктивно глянули на часы. Машина проскользила мимо. Не та машина.
— Не они, — избыточно отметил Стив.
Есть и плюсы: они в длинном проезде, который сворачивает прочь от ворот, с дороги дом не видно. И вдоль проезда густо растут кусты. Ни лампочек охранной сигнализации, ни датчиков движения. Темнота — друг секретной операции. Не сегодня — сегодня работаем при свете. Не ярком и не белом — ото дня остался один окурок. Сумерки дня.[443]
Из-за угла вывернула машина — на сей раз та.
— А вот и малышка, — пробормотал Стив.
Пять лет, прямые черные волосы, карие глазищи. Понятия не имеет, что с ней сейчас произойдет.
— Египтянка. Наполовину, — уточнял он. — Зовут Дженнифер.
— Я не расист.
Но.
Снег опускался, трепеща, на миг лип к ветровому стеклу и таял. Ни с того ни с сего он вдруг вспомнил, как его сестра входит в дом, смеется, смахивает лепестки с одежды, вытрясает из прически. Ему казалось, в городе, где они выросли, не встретишь ни деревца, и, однако же, в воспоминании сестра была как невеста, ливень лепестков — словно розовые отпечатки пальцев на черной вуали ее волос.
Машина свернула в проезд и исчезла из виду. Он повернулся к Стиву:
— Готов?
— Заряжен и взведен, — ответил тот, заводя мотор.
— Не забудь: няню не трогаем.
— Если не придется.
— Гляди в оба, драконья особа.
— Где?
— Да вон. Мимо «Греггса» идет. — Грант ткнул в лицо Трейси Уотерхаус на мониторе.
На посту охраны вечно духота. Снаружи май, прекрасная погода, а здесь — как на подводной лодке, которая давно не всплывала. Скоро обед, магазинным ворам самое раздолье. Полиция носится туда-сюда весь день, что ни день. Вот сейчас двое пошли, при полной экипировке — громоздкие портупеи, противоножевые жилеты, летние рубашки, — «провожают» из «Пикокса» женщину с сумками, набитыми одеждой, за которую она не заплатила. Лесли таращилась в мониторы, и ее клонило в сон. Иногда она смотрела сквозь пальцы. Не все ведь, говоря строго, преступники.
— Ну и неделька, — сказал Грант и по-дурацки скривился. — В школах каникулы, банковские выходные. Нам достанется по самое не хочу. Грядет кровопролитие.
Грант яростно мял зубами «никоретт», как будто от смерти спасался. На галстуке пятно. Лесли хотела ему сказать. Потом передумала. Похоже на кровь, но, скорее всего, кетчуп. У Гранта не прыщи, а радиоактивная угроза. Лесли хорошенькая, миниатюрная, дипломированный инженер-химик, окончила Университет королевы Виктории в Кингстоне, Онтарио, и работа в охране «Меррион-центра» в Лидсе — краткий, не сказать чтобы неприятный поворот в ее жизни. Она была, как выражались ее родные, в мировом турне. В Афинах побывала, в Риме, во Флоренции, в Ницце, Париже. На весь мир не хватило. Заехала в Лидс к родственникам и решила подзадержаться на лето, сойдясь с аспирантом-философом по имени Доминик, который работал в баре. Познакомилась с его родителями, поужинала у них. Мать Доминика разогрела ей персонально «вегетарианскую лазанью» из «Сейнсбериз», а остальные ели курицу. Мать была настороже, беспокоилась, что Лесли увезет ее сыночка на далекий материк и все внуки заговорят с акцентом и станут вегетарианцами. Лесли хотела ее утешить: мол, это просто курортный роман, но это матери, наверное, тоже не понравилось бы.
«Лесли, через „с“», — то и дело твердила она в Англии, потому что все норовили произносить через «з». «Неужели?» — спросила мать Доминика, будто Лесли и сама — фонетическая ошибка. Лесли вообразила, как приводит Доминика к себе домой, знакомит с родителями, как они смотрят сквозь него. Она скучала по дому, по пианино «Мейсон и Риш» в углу, по брату Ллойду, по старому золотистому ретриверу Холли и кошке Варежке. Не обязательно в таком порядке. На лето родители снимали коттедж на озере Гурон. Эту жизнь Гранту не объяснишь. Не очень-то и хотелось. Грант все время пялился на нее, когда думал, будто она не видит. За секс с нею продаст душу. Даже смешно, ну в самом деле. Она скорее ножики себе в глаза воткнет.
— Проходит «Мир тренировок», — отметил Грант.
— Трейси нормальная, — сказала Лесли.
— Она нацистка.
— Никакая не нацистка.
Лесли поглядывала на группу юнцов в толстовках — те шныряли у оптики «Рейнер». Один нацепил страшную хеллоуинскую маску. Ухмыльнулся в лицо какой-то старухе, та вздрогнула.
— Мы всегда преследуем по закону, — пробормотала Лесли. Как будто пошутила в узком кругу.
— Опля, — сказал Грант. — Трейси заходит в «Торнтонс». Хочет, наверное, рацион разнообразить.
Она нравилась Лесли — с Трейси всегда понятно, что к чему. Лапши на уши не вешает.
— Свинья жирная, одно слово, — сказал Грант.
— Она не жирная, просто крупная.
— Ага, все так говорят.
Лесли была маленькая и тоненькая. Роскошная девка, считал Грант. Особенная. Не то что кой-какие местные оторвы.
— Точно не хочешь выпить после работы? — Он никогда не терял надежды. — По коктейльчику в центре. Изысканный бар для изысканной дамочки.
— Опля, — сказала Лесли. — В «Кибергород» какие-то сомнительные дети зашли.
Трейси Уотерхаус вышла из «Торнтонса», набив фуражом большую уродливую сумку, которую носила, как патронташ, поперек обширной груди. Венские трюфели, угощение по средам. Обрыдаться. Люди вечерами ходят в кино, в рестораны, в пабы или клубы, к друзьям, занимаются сексом, а Трейси предвкушает, как свернется в клубок на диване, будет смотреть «В Британии есть таланты»[444] и закусывать венскими трюфелями из «Торнтонса». И цыпленком бхуна, которого захватит по дороге домой, а потом зальет банкой-другой «Бекса». Или тремя банками, или четырьмя, хоть сегодня и среда. Завтра в школу. Сорок лет с гаком, как Трейси бросила школу. Когда она в последний раз ела с кем-нибудь в ресторане? Тот мужик из службы знакомств, пару лет назад, «У Дино» на Бишопгейт? Она помнила, что ела — чесночный хлеб, спагетти с тефтелями, а потом крем-карамель, — но не помнила, как звали мужика.
— Ты необъятная девочка, — сказал он в начале, когда они встретились в баре «У Уайтлока».
— Ага, — ответила она. — Хочешь объять? — Скажем прямо, дальше было только хуже.
Она нырнула в «Супераптеку» за эдвилом от завтрашней головной боли после «Бекса». Девушка за прилавком на нее и не взглянула. Обслужила с гримасой.[445] Украсть из «Супераптеки» — раз плюнуть, куча полезных мелочей, можно кинуть в сумку или в карман — губная помада, зубная паста, шампунь, «тампакс», — неловко даже упрекать людей в том, что воруют: сами же, по сути, приглашаете. Трейси глянула на видеокамеры. Она знала, что в отделе «Уход за ногтями» — слепое пятно. Можно набрать добра на год маникюров, а никто и не догадается. Она осмотрительно прикрыла сумку рукой. В сумке два конверта с двадцатками — в общей сложности пять тысяч фунтов, — которые она только что сняла со счета в Йоркширском банке. Хотела бы она посмотреть на того, кто попробует их стырить, — она размажет его по стенке голыми руками. Что толку иметь вес, рассуждала Трейси, если им не пользоваться?
Деньги причитаются Янеку — он расширяет кухню в таунхаусе, который Трейси купила, продав родительское бунгало в Брэмли. Какое счастье, что они наконец умерли, с разницей в несколько недель, телом и рассудком давно прозевав срок годности. Оба дотянули до девяноста — Трейси уже заподозрила, что они пытаются ее пережить. Состязательный дух в них вообще был силен.
Янек приступал к работе в восемь утра, заканчивал в шесть, работал по субботам — поляк, что тут скажешь. На двадцать лет моложе Трейси и дюйма на три ниже, но стыдно признаться, до чего ее к нему тянет. Такой аккуратный, такой воспитанный. Каждое утро Трейси оставляла ему чай, кофе и тарелку печенья под пленкой. Когда возвращалась, все печенья были съедены. От этого казалось, что она желанна. С пятницы Трейси в отпуске на неделю, и Янек обещал, что к ее возвращению все будет закончено. Трейси не хотела, чтобы все было закончено, — нет, хотела, конечно, сил уже никаких нет, но не хотела, чтобы
Может, он останется, если попросить отремонтировать ванную? Янек рвался домой. Сейчас все поляки разъезжались по домам. Кому охота жить в обанкротившейся стране? До падения Берлинской стены их было жалко, теперь завидки берут.
Все коллеги Трейси, мужчины и женщины, считали, что она лесба. Сейчас ей за пятьдесят, а в те времена, когда она, салага, поступила в полицию Западного Йоркшира, там выживали только парни. К несчастью, если убедить всех, что ты здравомыслящая сука, трудно потом показать, до чего мягкая и пушистая женщина прячется у тебя внутри. Да и зачем показывать-то?
К пенсии Трейси нарастила такой панцирь, что внутри почти не осталось места. Проституция, преступления на сексуальной почве, торговля людьми — жестокая правда отдела по наркотикам и тяжким преступлениям; она видела все это и многое другое. Если изо дня в день наблюдать человечество с его чернейшей стороны, всему пушистому и мягкому неизбежно настанет капут.
Трейси так давно работала, что во времена, когда Питер Сатклифф еще шастал по улицам Западного Йоркшира, уже была скромным патрульным. Она помнила страх — сама боялась. Компьютеров не было — расследования тонули в бумажных морях.
— Не было компьютеров? — спросил один молодой и нахальный коллега. — Ух ты, юрский период.
И он прав — она из другой эпохи. Надо было уйти раньше, но она держалась, не зная, чем заполнять долгие пустые дни. Поспать, поесть, защитить, повторить — такую жизнь она понимала. Все только и долдонили о тридцати годах — уходи, смени работу, наслаждайся пенсией. Работаешь дольше — слывешь болваном.
Трейси предпочла бы умереть на посту, но понимала, что пора уходить. Была детективом-суперинтендентом, стала «полицейским-пенсионером». Чистый Диккенс — ей бы теперь в работный дом, сидеть в углу, кутаясь в замурзанную шаль. Думала было пойти доброволицей в какую-нибудь организацию, что наводит порядок после катастроф и войн. В конце концов, она ведь только этим всю жизнь и занималась. В итоге пошла в «Меррион-центр».
На отходной попойке ей подарили ноутбук и купонов в салон красоты на две сотни фунтов — в спа «Водопад» в Бруэри-Уорф. Приятный сюрприз — ей даже польстило, что они считают, будто она ходит по салонам красоты. Ноутбук у нее уже был, и она знала, что подарок — один из бесплатных ноутов, которые раздавали в «Карфоун Уэрхаус», но ведь важно внимание.
«Новое начало», — сказала себе Трейси, возглавив охрану «Меррион-центра», пора меняться; она не просто сменила дом, но воском удалила усы, отрастила плавную прическу, накупила блузок с бантиками и перламутровыми пуговицами и туфель на низкой шпильке к неизменному черному костюму. Толку чуть, разумеется. Тут никакие купоны в салон красоты не помогут — люди по-прежнему считали ее старой лесбой и бой-бабой.
Трейси любила быть поближе к покупателям. Она шагала мимо «Моррисонза», мимо пустоты, где раньше был «Вулвортс», мимо «Паундстретчера» — таковы розничные предпочтения люмпен-пролетариата. Есть в этом бездушном месте хоть один счастливый человек? Может, Лесли, хотя она карт не раскрывает. У нее, как и у Янека, жизнь протекает не здесь. Хорошо, наверное, в Канаде. Или в Польше. Может, эмигрировать?
Тепло сегодня. Хорошо бы погода продержалась до конца отпуска. Неделя в коттедже, прелестные пейзажи. Трейси — член Национального треста. Вот что бывает, когда стареешь, а в жизни ничего путного, — вступаешь в Национальный трест или в «Английское наследие», в выходные бродишь по чужим садам и домам, скучаешь, глазея на руины, пытаешься вообразить, каковы они были прежде, — как в этих холодных каменных стенах стряпали, мочились, молились давно умершие монахи. И все время одна — ну еще бы. Пару лет назад Трейси вступила в «социальный клуб одиноких». Люди среднего возраста и класса, у которых нет друзей. Прогулки, уроки живописи, экскурсии в музеи — все очень степенно. Она надеялась, что, может, приятно будет по выходным выезжать куда-нибудь с другими людьми, но не сложилось. Все время только и думала, как бы от них сбежать.
Мир катится в тартарары, подпрыгивая на ухабах. «Часовая клиника», «Коста-кофе», «Хозтовары Уилкинсона», «Уомслиз», «Герберт Браун» («Одолжи и растранжирь», самое то для ростовщика, извечного друга низших слоев). Вот она, человеческая жизнь, — как на ладони. Великобритания — столица европейских магазинных воров, каждый год два миллиарда фунтов с лишним улетает на «естественную убыль» — нелепый термин, обозначающий натуральное воровство. И цифра удваивается, если прибавить стоимость всего, что тибрят сотрудники. Уму непостижимо.
Вы представьте, сколько голодных детей можно накормить и обучить на эти пропавшие деньги. Но это ведь не деньги, да? Не настоящие деньги. Нет больше настоящих денег — это продукт коллективной фантазии. А теперь давайте все похлопаем в ладоши и поверим… Разумеется, с пяти тысяч фунтов, что лежат у нее в сумке, налоговикам тоже ничего не перепадет, но скромное уклонение от налогов — право всякого гражданина, а вовсе не преступление. Преступления бывают разного сорта. Преступлений иного сорта Трейси навидалась, и все на «п» — педофилия, проституция, порнография. Торговля людьми. Купля-продажа — больше люди ничем и не занимаются. Можно купить женщин, детей — что угодно. Западная цивилизация неплохо тикала, а теперь выкупила себя подчистую до полного несуществования. Любая культура устарела от рождения, так? Ничто не вечно. Кроме, наверное, бриллиантов, если песня не врет.[446] И вероятно, тараканов. У Трейси никогда не было бриллиантов и, скорее всего, не будет. На материном обручальном кольце сапфиры, мать с ним не расставалась — кольцо ей надел отец Трейси, когда делал предложение, а снял гробовщик. Трейси отдала кольцо ювелиру на оценку — две тысячи фунтов, меньше, чем она надеялась. Попыталась натянуть кольцо на мизинец — не налезло. Валяется где-то в трюмо. Она купила в «Эйнслиз» пончик, запихала в сумку на потом.
Она засекла женщину в дверях «Рейнера» — вроде знакомое лицо. Похожа на ту мадам, у которой был домашний бордель в Кукридже. Трейси проводила там облаву, когда еще носила форму, задолго до того, как познала все ужасы полиции нравов. Очень по-домашнему — своих «джентльменов» мадам угощала бокалом хереса и орешками на блюдечках, а затем «джентльмены» отправлялись наверх — унижать и оскорблять за кружевными занавесочками. В бывшем угольном подвале у мадам было подземелье. Там такое обнаружилось — Трейси аж замутило. Девочки глядели равнодушно — уже ничему не удивлялись. Лучше в доме, за кружевными занавесочками, чем на улице. Прежде к проституции женщин толкала нищета, теперь наркотики. На улицах не сыщешь девчонку, которая не ширяется. «Купимобильность», «Аксессуары Клэр». В «Греггсе» она добыла себе на обед сосиску в тесте.
Мадам давным-давно померла — с ней приключился инсульт в «Городском варьете Лидса», на съемках «Старых добрых времен».[447] Вся такая разодетая по-эдвардиански, сидит в кресле мертвая. До самого конца никто не заметил. Может, и засняли. Тогда показывать по телевизору трупы не полагалось — сейчас, наверное, показали бы.
Нет, не призрак мертвой мадам — это та актриса из «Балкера». Вот почему лицо знакомое. Играет мать Винса Балкера. Трейси «Балкера» не любила — ерунда на ерунде. Она предпочитала «Закон и порядок: Специальный корпус».[448] Актриса, похожая на кукриджскую мадам, была старше, чем на экране. Не макияж, а месиво, будто красилась без зеркала. На вид — чистая сумасбродка. Явно в парике. Может, у нее рак. Дороти Уотерхаус, мать Трейси, умерла от рака. Отмечаешь девяностолетний юбилей, — казалось бы, можно и от старости помереть. Врачи заговаривали о химиотерапии, но Трейси сочла, что нечего тратить ресурсы на дряхлую старуху. Размышляла, удастся ли незаметно нацепить матери браслет «не реанимировать», но тут мать всех удивила, взаправду скончавшись. Трейси так ждала этой минуты, что даже не обрадовалась.
Дороти Уотерхаус хвасталась, что отец Трейси никогда не видел ее без макияжа, — это с чего бы? Трейси казалось, матери отец никогда не нравился. Та была слишком занята — изображала Дороти Уотерхаус. Гробовщику Трейси велела оставить мать
— Что, даже помады ни капельки? — спросил он.
Повсюду электричество. Все блестит и сверкает. Много лет миновало с тех пор, когда все делалось из дерева, а освещалось камином и звездами. Трейси увидела свое отражение в витрине «Римана» — распахнутые глаза женщины, падающей в пропасть. Женщины, которая тщательно собрала себя с утра, а к вечеру постепенно распадается. Юбка измялась на бедрах, мелированные пряди — будто латунные, пивной живот выпирает пародией на беременность. Выживание жирнейшего.
Руки опускаются. Трейси сняла пушинку с пиджака. Дальше будет только хуже. «Сфоткай меня», «Бесценно», «Сэндвичи Шейлы». Где-то плакал ребенок — типичная композиция в музыкальном сопровождении всех торговых центров мира. Вот детский плач до сих пор умел раскаленной иглой пронзить ее панцирь. Апатичные подростки в толстовках ошивались у входа в «Кибергород», толкали и пихали друг друга — это им заменяло остроумие. Один в хеллоуинской маске — пластмассовый череп вместо лица. На миг Трейси сделалось не по себе.
Она бы зашла в магазин вслед за этой молодежью, но ребенок вопил все ближе и отвлекал. Слышно ребенка, но не видно. Его страдания пугали. От них лопалась голова.
А, ну да — Келли Кросс. Келли Кросс — вот почему кричал ребенок. Неудивительно. Келли Кросс. Проститутка, наркоша, воровка, натуральная цыганка. Тоща, как швабра. Трейси ее знала. Да ее все знали. У Келли несколько детей, в основном розданы под опеку, и этим еще повезло, что кое о чем говорит. Келли сломя голову мчалась по центральному коридору «Меррион-центра» и расплескивала гнев, будто ножами пыряла. Поразительно, какая от нее прет мощь, — маленькая ведь совсем и худая. В майке-алкоголичке, обнажавшей со вкусом расставленные синяки — бедняцкие подарки — и набор тюремных татуировок. На предплечье — грубо нарисованное сердце, пронзенное стрелой, и инициалы «К» и «С». Любопытно, кто этот невезучий «С». Келли говорила по телефону, орала на кого-то. Почти наверняка что-нибудь сперла. У этой женщины практически нулевые шансы выйти из магазина с настоящим кассовым чеком.
Она тащила за собой ребенка, рискуя оторвать ему руку, потому что за яростным шагом Келли детка не поспевала. Ну вы сами представьте: недавно ходить научились, а вас заставляют бегать по-взрослому. Временами Келли вздергивала девочку с пола, и та на миг взлетала. Вопя. Непрерывно. Раскаленные иглы сквозь панцирь. В барабанные перепонки. В самый мозг.
Покупатели расступались перед Келли Кросс, точно Красное море пред нечестивым Моисеем. Многие ужасались, но ни у кого духу не хватало хоть слово сказать этой исступленной женщине. Их можно понять.
Келли вдруг встала столбом, и девочка по инерции пробежала вперед, как на резинке. Келли от души хлопнула ее по попе — девочка взлетела опять, будто на качелях, — и, ни слова не сказав, ринулась дальше. Трейси услышала неожиданно громкий голос — женщина, средний класс:
— Кто-то ведь должен помочь.
Поздно. Келли уже пронеслась мимо «Моррисонза» и наружу, на Вудхаус-лейн. Трейси заспешила следом, галопом, стараясь не отстать, и, когда догнала на автобусной остановке, легкие уже готовы были взорваться. Господи боже, когда ж это она форму потеряла? Вероятно, лет двадцать назад. Надо бы выкопать из коробок в пустой комнате старые пленки Розмари Конли.[451]
— Келли… — прохрипела она.
Келли развернулась, рявкнула:
— А тебе какого хуя?
Уставилась на Трейси, и в зверском лице мелькнул слабый проблеск узнавания. Трейси видела, как крутятся шестеренки; наконец они выщелкнули слово «полиция». Отчего Келли еще больше разъярилась, хотя, казалось бы, куда больше?
Вблизи она выглядела совсем плохо — вислые волосы, серая трупная кожа, налитые кровью вампирские глаза и наркоманская нервозность; хотелось попятиться, но Трейси не отступила. Заплаканная малолетняя замухрышка прекратила рыдать и уставилась на Трейси, отвесив челюсть. Физиономия получилась недоразвитая — наверное, просто аденоиды. Из носа гусеницей выползала зеленая сопля — это девочку тоже не красило. Три года? Четыре? Трейси не умела на взгляд определять детский возраст. Может, надо по зубам, как у лошадей? Зубы маленькие. Одни больше, другие меньше. Трейси бросила гадать.
Девочку одели в розовое всевозможных оттенков, а на спину привесили розовый рюкзачок, который торчал, как морская уточка; в целом ребенок походил на помятую зефирину. Кто-то — уж явно не Келли — попытался заплести ей жидкие косички. Только розовый цвет и косички сообщали, что она девочка, — по бесформенным андрогинным чертам так сразу и не поймешь.
Маленький угловатый ребенок, но в глазах что-то мерцает. Вероятно, жизнь. Треснула, но не разбилась. Пока. Каковы ее шансы с такой матерью? Ну вот по-честному? Келли не отпускала девочкину руку — не держала, а стискивала, словно боялась, что ребенок вот-вот улетит.
Подъезжал автобус, мигал, притормаживал.
Что-то в Трейси подалось. Она увидела пустое, но уже замаранное девочкино будущее, и из какого-то шлюзика внутри извергся поток отчаяния и разочарования. Трейси не поняла, как это случилось. Вот она стоит на автобусной остановке на Вудхаус-лейн, созерцает человеческую руину по имени Келли Кросс, а вот говорит ей:
— Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько за ребенка? — Трейси запустила руку в сумку и извлекла один конверт с деньгами для Янека. Открыла, показала Келли. — Здесь три тысячи. Можешь забрать, а ребенка отдай.
Другой конверт, с двумя штуками, она не показала — мало ли, вдруг придется повысить ставки. Однако не пришлось: Келли вытянулась в стойке, точно сурикат. На миг мозг ее отключился, глазки забегали, а потом ее рука цапнула конверт — надо же, стремительная какая. В ту же секунду она отпустила девочкину руку. Потом засмеялась — искренне и радостно, и тут у нее за спиной подкатил автобус.
— Вот спасибочки, — сказала Келли и запрыгнула на подножку.
Она стояла на площадке, ища мелочь по карманам, и Трейси спросила громче:
— Как ее зовут? Как зовут твою дочь, Келли?
Келли вытянула билетик и ответила:
— Кортни.
— Кортни? — Типичное быдлянское имя — Шантел, Шеннон, Тиффани. Кортни.
Келли развернулась, сжимая билетик в руке.
— Ага, — сказала она. — Кортни. — А потом глянула удивленно, словно у Трейси не все дома. Начала было: — Но она не… — однако двери закрылись, прихлопнув ее слова.
Автобус уехал. Трейси посмотрела вслед. Недоразвитость, а никакие не аденоиды. Накатила паника. Трейси только что купила ребенка. Она стояла не шевелясь, пока теплая и липкая ручонка не заползла в ее ладонь.
— Куда Трейси подевалась? — спросил Грант, разглядывая мониторы. — Как сквозь землю.
Лесли пожала плечами:
— Не знаю. Последи вон за пьяным возле «Бутса», ладно?
— Кто-то ведь должен помочь.
Тилли и сама удивилась, когда заговорила. Да еще
В Сохо Тилли делила квартирку с Фиби Марч — теперь, разумеется, дейм[452] Фиби, а если забудешь титул, расплата жестока. В Стратфорде Тилли играла Елену, а Фиби — Гермию;[453] ох, батюшки, это сколько же десятилетий прошло. Начинали-то, понимаешь, на равных, а теперь Фиби играет сплошь английских королев и носит бальные платья да тиары. «Оскары» (за второстепенные роли) и «БАФТЫ»[454] из ушей лезут, а Тилли нарядили в передник и шлепанцы, и она прикидывается мамашей Винса Балкера. Гей-гоп.
Да не очень-то на равных. Отец Тилли торговал свежей рыбой в лавке на Земле Зеленого Имбиря — улочке, чье романтичное название с обстановкой не вязалось, — а Фиби, хоть и
Мисс Эндерсон, конечно, давным-давно умерла. Она не из тех, кто гниет в могиле, грязь разводит. Вернее всего, стала сушеной мумией, безглазой и сморщенной, а весит не больше ветки сухого папоротника. И по-прежнему отменная дикция.
Тилли понимала, что без толку негодовать, страшную татуированную женщину остановит не она. Слишком стара, слишком толста, слишком медлительна. И напугана. Но кто-то же должен — храбрый кто-нибудь.
И Тилли на столько лет застряла в деревне, что хотелось попасть в город. Хотя, пожалуй, не в этот. В Гилдфорд или Хенли, например, где цивилизация.
На время съемок ее поселили в какой-то глуши. Приглашенная актриса в «Балкере», годичный контракт, в конце ее персонажа убьют, хотя, соглашаясь, она об этом не знала. «Ах, дорогуша, непременно соглашайся, — в один голос твердили ее театральные друзья. — Занятно будет — и подумай, какие деньги!» Деньги — еще бы она не думала про деньги! Нынче она жила только что не впроголодь. В театре уже три года ничего. Сценарии трудные, память не та. Реплики учить — мука мученическая. Раньше-то запросто, когда в восемнадцать начинала в репертуарном. Инженю. (Зубрежка в школе, а то как же, теперь это немодно.) Каждую неделю новая пьеса, помнила все свои реплики и все чужие. Однажды, много лет назад, выучила наизусть «Три сестры», просто доказать, что может, а ведь играла всего-навсего Наташу!
— Слабоумная карга, — услышала она вчера.
Все застилает мглой, это правда.
В последний раз на телевидении она играла в «Несчастном случае»[458] — обаятельную бабушку, которая в войну была зенитчицей, а умерла от переохлаждения в многоэтажке, отчего другие персонажи обильно заламывали руки (
Отец со своим плоскостопием сидел в службе продовольственного снабжения. Все равно в войну рыбой не поторгуешь — траулеры реквизировал ВМФ. Те, что еще рыбачили, подрывались на минах, и тела рыбаков погружались в ледяные воды.
Жалко, что она поздно родилась, не успела повоевать, не была храброй молодой зенитчицей.
Продюсеры «Балкера» заарканили ее в «Клубе при „Плюще“» за коктейлем под названием «Звездочка», что само по себе насторожило Тилли — ее чопорная мать так называла женские гениталии. Тилли больше нравилось слово «вагина» — похоже на девочку-зубрилу или новооткрытую землю.
Когда Тилли увидела ее в первый раз, девочка скакала, распевая «Вспыхни, звездочка, мигни».[460] Всемирный детский гимн. Тилли снова вспомнила мать. Девочка сжимала кулачки (какие крошечные!), а на слове «мигни» разжимала — получались как будто морские звездочки. Пела точно, брала ноты идеально, кто-то ведь должен был сказать ее матери, что у малышки талант. Кто-то ведь должен был сказать что-нибудь.
Спустя десять минут бедняжка уже не пела. Мать — зверская тетка с грубо наколотыми татуировками, — прижав к уху мобильный телефон, орала: «Да заткнись уже нахуй, Кортни, ты меня достала!» Тетка была в ярости — волокла девочку за собой и кричала. Ясно, что случается с такими детьми дома. За закрытыми дверями. Жестокое обращение. Все бутончики задушены, не успеют распуститься.
Ничего «занятного» в «Балкере» не обнаружилось. Очень занятно — торчать на съемочной площадке (по сути дела, большой ангар посреди глухомани) в полседьмого утра и мерзнуть как собака. Декорации построили на землях усадьбы такого-то или сякого-то графа либо герцога. Нелепица, однако аристократы нынче только и ищут, как бы деньгу зашибить.
— Декорации на заказ, — сказали ей продюсеры. — Стоят миллионы, доказывают нашу готовность к долгосрочному проекту.
Раньше «Балкер» шел раз в неделю, теперь трижды, поговаривают о четырех. Актеры — что ослики, жернов крутят.
Тилли взяли на роль матери Винса Балкера, чтобы герой стал «человечнее», ранимее. С актером, который играл Винса, Тилли работала и раньше, он тогда подростком был, и теперь она все время звала его настоящим именем, Саймон. Семь дублей сегодня понадобилось, только чтобы попрощаться с ним на крыльце.
— Вот, блядь, спасибо, — сказал режиссер (чуть громче, нежели следовало).
Имя («Винс,
Он славный мальчик, Саймон. Все повторял с ней реплики, утешал: мол, не волнуйтесь. Голубее голубого кита. Все на телевидении знали — и уж как хранили секрет. Обмолвиться — ни-ни, потому как Винсу Балкеру полагается быть этаким мачо. Друг Саймона Марчелло жил вместе с ним, они снимали коттедж — поприличнее, чем у Тилли. Пригласили Тилли поужинать — море джина, — а Марчелло состряпал курицу по-сицилийски. Потом пили отличный ром, мальчики привезла из отпуска на Маврикии, и играли в криббидж. Все трое под роскошной мухой. (Тилли не пьянчуга, как эта ваша дейм.) Чудесный старомодный вечерок.
Она думала, что ее наняли до упора («Моя пенсия», — блаженно бубнила она над третьей «Звездочкой»), а на той неделе сказали, что контракт не продлят и в конце сезона она умрет. Всего несколько недель осталось. Как умрет — не сообщили. Это беспокоило ее — интересное дело, экзистенциальный такой страх, будто Смерть вот-вот выпрыгнет из-за угла, замахнется косой и крикнет: «У-у-у!» Ну, может, не «у-у-у». Тилли надеялась, что Смерть все же посолиднее.
Тилли подмечала, что и сама не слишком готова к долгосрочным проектам. Временами старые часики в груди сжимались жестким узелком, а порой вяло трепетали, птицей рвались из грудной клетки. Она подозревала, что ее альтер эго, бедная старушка Марджори Балкер, погибнет кроваво и изящной кончины в постели ей не видать. И вдруг! Выходит Тилли из «Рейнера» — и вот она, Смерть, в точности такая, какой боялась. Думала, тут же и рухнет замертво — но нет, это просто глупый мальчишка в маске-черепе. Ухмыляется, подпрыгивает, точно скелет на ниточках. Надо бы запретить такие вещи.
Коттедж «Синий колокольчик». Там Тилли живет. Название явно придумали уже потом. Раньше в коттедже селились батраки. Бедные крестьяне, сплошь грязь и кровь, подыматься ни свет ни заря, скотину в поле выгонять. Тилли играла в Гарди[463] — ой, много лет назад, на Би-би-си, много чего узнала тогда о сельскохозяйственных рабочих.
«Мы вам сняли прелестный коттедж, — сказали ей, — обычно его отпускникам сдают». Съемочную группу рассовали куда попало — в пансионы, дешевые гостиницы в Лидсе, Галифаксе, Брэдфорде, дома снимали, даже трейлеры. Пусть бы «Трэвелодж» выстроил гостиницу на площадке, и дело с концом. Тилли была бы рада жить в уютной гостинице, трех звезд вполне хватило бы. И ей не сказали, что в коттедже придется жить с Саскией. Да и Саскию, судя по ее лицу, не предупредили. Не то чтобы Тилли имела что-то против лично Саскии. Кожа да кости, ужас какая тощая, живет свежим воздухом и покурками — диета дейм Фиби Марч.
— Вы же не против? — спросила она Тилли, первый раз достав пачку «Силк Кат». — Я только у себя в комнате буду курить и на улице.
— Ради бога, милая, — сказала Тилли. — Вокруг меня всю жизнь курят. — (Удивительно, как она до сих пор жива.)
Не хотелось ссориться с Саскией. Тилли вообще ненавидит ссориться. Странное дело — Саския такая чистюля (прямо одержимая, явно нездорова, в одиночку ведет войну со всеми микробами во вселенной), а курение — такая грязная привычка. Хуже всех, конечно, балерины — эти как выскочат из класса, так сразу давай дымить. Легкие совсем прокопченные. Тилли как-то жила с одной балериной. Это когда Фиби выехала из квартирки в Сохо (1960-й — обеим выдалось ничего себе десятилетие), устремилась дальше, переехала к режиссеру из Кенсингтона, к Дагласу. Вообще-то, он принадлежал Тилли, но Фиби не терпела, когда у Тилли что-то было, а у нее, у Фиби, не было. Очень красивый мужчина. По обе стороны фронта воевал, а то как же. Бывают люди малахольные, как говорят на севере. Фиби попользовалась им и где-то через год бросила. Тилли с Дагласом дружили до конца. Ну, до его конца.
Саския играла подругу Винса Балкера, детектива-сержанта Шарлотту (Чарли) Лэмберт. Вы особо не болтайте, но в мире встречаются актрисы и получше. У Саскии в арсенале было всего две гримасы. Одна — «встревожена» (с вариацией «крайне встревожена»), другая — «раздражена». Бедняжка, очень узкий диапазон; впрочем, как и многие, в телевизоре смотрелась хорошо. Тилли видела ее на сцене в Национальном. Кошмар, чистый кошмар, но никто, похоже, не заметил. Новое платье короля. (И снова тень дейм Фиби.)
Теперь она была в очках и взаправду
Надо выбираться из этого богом оставленного места, продвигаться к автостоянке. «Думаете, вам стоит водить?» — спросил ее помощник режиссера, когда ей несколько раз подряд не удалось задом въехать на парковочное место возле съемочной площадки и ему пришлось парковать ее машину самому. Какой нахал! И к тому же одно дело —
Больше такого не повторялось, — видимо, Тилли избегала. Может, если б она вышла замуж, нашла бы хорошего мужчину, поменьше думала о карьере. Сейчас бы за юбки цеплялось семейство, сильный сын или ласковая дочь, внуки. У нее была бы
Тилли понимала, отчего первые люди решили переселяться из Африки, но вот зачем они пошли дальше ближних графств — убей не понять. Какая она дура, надо было поехать в Харрогит, погулять по одежным лавкам, пообедать «У Бетти». Как же она не сообразила. Ни татуированной тетки, ни бедного ребенка не видать. Подумать страшно, каково этой девочке живется. Надо было помочь, ах как надо было. Тилли ослепла от слез.
В газетном киоске она купила «Телеграф», пачку «Холлс-Ментолипт» от горла (чтобы связки работали) и батончик «Кэдбери фрут-энд-нат» себе в утешение. Выходные — это значит не кормят. Тилли любила еду на площадке — обильные жареные завтраки, настоящие пудинги с заварным кремом. Сама она стряпала ужасно, дома жила на тостах с сыром.
Мелочи не нашлось, и она протянула девушке за стойкой двадцатку, однако девушка дала сдачу с десяти.
— Простите, — промямлила Тилли — ругаться невыносимо, — но я вам дала двадцать.
Девушка глянула равнодушно и ответила:
— Вы дали десять.
— Нет-нет, извините, я дала двадцать, — сказала Тилли.
Все нутро от этого спора скрутило в узел. Сколько лет прошло — спасибо отцу. Уж
— Я дала двадцать, — мягко повторила она. Накатывала обида. Успокойся, сказала она себе, успокойся.
Девушка за стойкой извлекла из кассы десятку, предъявила, словно других доказательств не требуется. Но это же может быть любая десятка! Сердце неприятно громыхало у Тилли в груди.
— Я давала вам двадцать, — снова сказала Тилли.
Сама услышала, что уверенности в голосе поубавилось.
Она сняла деньги в банкомате, он ей выдал двадцатки. В кошельке ничего больше не было, она ведь поэтому и дала девушке двадцать фунтов. За спиной уже заворчала очередь, кто-то рявкнул: «Давай шевелись!» Казалось бы, столько лет играет, могла бы научиться входить в роль, — в конце концов, в чужой шкуре ей удобнее всего. Властный, внушительный персонаж, леди Брэкнелл, леди Макбет, сообразила бы, как поступить с девушкой за стойкой, но, поискав, Тилли внутри обнаружила только себя.
Девушка смотрела сквозь нее, будто Тилли никто, пустое место. Невидимка.
— Вы просто воровка, — внезапно произнес голос Тилли. Слишком пронзительно. — Обычная воровка.
— Отвали, корова старая, — ответила девушка, — а то охрану позову.
Чтобы выехать с многоэтажной парковки, понадобятся деньги. Куда же это она подевала кошелек? Тилли порылась в сумке. Нету кошелька. Еще раз проверила. Все равно нету. Полно разной ерунды, которой в сумке совсем не место. В последнее время Тилли замечала, что там стали возникать всякие вещи — брелоки, карандашные точилки, ножи и вилки, подставки под бокалы. Откуда взялись — непонятно. Вчера нашла чашку
У матери над очагом висели каминные приборы и хлебная вилка с длинной ручкой. Она вечно эти приборы натирала. Терла что ни попадя. Отец любил, чтоб было чисто, — они бы с Саскией поладили. На ручке у вилки были три мудрые обезьяны.
Тилли вывалила содержимое сумки на сиденье. Загадочная столовая ложка и чипсы с луком и сыром. Она их не покупала, она не любит чипсы, как они тут оказались? Кошелька нет. Сердце стиснул страх. Куда делся кошелек? В газетном киоске еще был. Может, эта ужасная девица забрала — но как? И что теперь делать? На этой парковке она как в капкане. В капкане! Позвонить кому-нибудь? Кому? Без толку звонить лондонским знакомым, чем они тут помогут? Эта милая девочка, помощница продюсера, она еще записала Тилли к оптику, — как же ее звали? Тилли поразмыслила — ноль. Индийское имя — сложнее вспомнить. Она повторила алфавит — А-Б-Г-В-Д, нередко помогало завести память. Еще раз повторила алфавит — опять ноль.
Может, она чересчур возбудимая. Так о ней в детстве говорили. Семейный врач прописал препарат железа — густую зеленую слизь, от которой Тилли тошнило, хотя, конечно, не сравнится с касторовым маслом или инжирным сиропом, гос-споди, чего только не запихивали в несчастных малолетних страдальцев. Возбудимая — не то слово. Артистический темперамент — так Тилли больше нравилось. Можно подумать, это лечится препаратом железа.
Подумай о другом, тогда вспомнишь. Хочется верить. Она заглянула в зеркало заднего вида, поправила парик. Ты подумай, до чего дошло. Правда, парик отличный, от одного из лучших мастеров, стоил целое состояние. Никто и не догадается. Ее он молодит (ну, надеяться не запретишь), не сравнится с ужасной драной кошкой, которую носит на голове мать Винса Балкера. Все равно что металлическая мочалка для посуды. Тилли не совсем облысела — не как мать в этом возрасте (как бильярдный шар), просто на макушке плешь. Нет ничего смехотворнее лысой женщины.
Падма! Вот как ее зовут! Ну конечно. Тилли нащупала телефон — с мобильными у нее отношения не складывались; кнопочки слишком маленькие. Она нацепила очки и поглядела на аппарат. Не те очки — нужны те, которые для чтения, но, найдя их, она сообразила, что не помнит, как пользоваться телефоном, — ни малейшего представления. Она сняла очки, посмотрела в окно на соседние машины. Все в тумане. Где это она? Да поди пойми.
Она отложила телефон на сиденье.
Если потерялась, нужна карта. У Ариадны была нить, у Тилли — «Лидс от А до Я» из газетного киоска. Ей как-то удалось выбраться с парковки и вернуться в торговый центр. А там ужас как светло — ярче солнца. Электричество гудит прямо в костях, честное слово. Голос матери Тилли объявил по громкой связи: «Если вы потерялись, обратитесь к сотруднику полиции». Тилли занервничала. Видимо, она свихнулась: шестьдесят лет прошло с тех пор, как мать в последний раз так Тилли наставляла, не говоря уж о том, что мать тридцать лет как умерла, и даже будь она жива, крайне маловероятно, чтоб она зачитывала объявления по громкой связи торгового центра в Лидсе.
И к тому же вокруг ни одного полицейского.
Газетный киоск знакомый — точно, она тут уже бывала. Тилли надела очки и раскрыла «От А до Я». Зачем? Что она ищет? Дорогу назад из девятого круга ада. Туда ведь предатели отправляются, так? Там Фиби место, а вовсе не Тилли. Когда она выходила за дверь, погрузившись в «От А до Я», сердитая девчонка за стойкой, жуя резинку, закричала: «Эй!» Тилли решила не обращать внимания — кто его знает, что у таких девчонок на уме.
Она добралась до эскалатора. В руке бессмысленно трепыхался «От А до Я». Как тут душно, — видимо, жара на мозг действует. Тилли обмахнулась путеводителем. Впереди замаячил какой-то молодчик — прыщавый, лицо бугристое, как мякоть граната.
— Вы за это заплатили, мэм? — спросил он, указывая на путеводитель.
Сердце застучало, точно паровой молот, — конец близок. Во рту сухо, в ушах жужжит, будто отряд насекомых организовал побег из черепушки. Глаза застит пелена, дрожит, колеблется, — наверное, похоже на северное сияние, которого Тилли никогда не видала. А жаль, всегда хотела поехать на Северный полюс — это так романтично. Полярное сияние. Жара, трясет как в лихорадке.
— Мэм, у вас есть чек? — Голос прыщавого юнца загрохотал и отхлынул. Пелена северного сияния завибрировала, съежилась, втянулась в черную дырочку.
— Пожалуйста, извините, — пробормотала Тилли.
Падаю, подумала она, но пара сильных рук подхватила ее, и чей-то голос сказал:
— Держитесь, буйволы.[467] Спокойно. Вам плохо, вам помочь?
— Ой, спасибо, все хорошо.
Она сама слышала, как задыхается. Будто олень. Сердце колотится, будто олень скачет.
— Я искала полицейского, — сказала она человеку, который предложил помощь.
— Ну, я когда-то был полицейским, — ответил он.
Приятный человек, который когда-то был полицейским, провел ее в какую-то комнату. Впереди шел прыщавый юнец. Тусклая комнатенка нескольких оттенков конторского бежевого. Напоминает школьный лазарет. Металлический стол, крытый пластиком, два пластмассовых стула. Ее будут допрашивать? Пытать? Вместо прыщавого юнца возникла девушка — она выдвинула стул из-за стола и сказала Тилли:
— Посидите здесь, я сейчас вернусь. — И правда, вернулась с чашкой горячего чая с сахаром и тарелкой сладких крекеров. — Меня зовут Лесли, — сказала она, — через «с». Хотите? — спросила она человека, который когда-то был полицейским.
— Нет, не беспокойтесь, — сказал он.
— Вы из Америки? — спросила ее Тилли, с трудом втискиваясь в вежливую беседу. Чай, крекеры, болтовня. Надо быть на уровне.
— Из Канады.
— Ой, ну конечно, прошу извинить. — Обычно Тилли прекрасно различала акценты. — Понимаете, я потеряла кошелек, — сказала она.
— Так ее не арестуют за кражу? — спросил человек, который когда-то был полицейским.
За кражу! Тилли в ужасе застонала. Она не воровка. В жизни сознательно не украла даже карандаша. (А все эти ножи, и вилки, и брелоки, и пакеты чипсов — они не украдены, потому что она их не
— Вы как? — спросил человек, присев на корточки.
— Все в порядке, спасибо вам огромное, — сказала она. Как приятно встретить нынче настоящего джентльмена.
— Ладно, я тогда пойду, — сказал он девушке.
— Вам получше? — спросила девушка Лесли, когда тот человек ушел.
— Вы меня будете преследовать по закону? — спросила Тилли.
Надо же, как голос дрожит. Девушка, наверное, думает, что она слабоумная. И Тилли нечего возразить. Глупая старуха, дорогу домой забыла.
— Нет, — сказала девушка. — Вы же не преступница.
Чай был замечательный. От первого глотка Тилли чуть не разрыдалась. Чай во всех смыслах вернул ее к жизни.
— Вот я дура, — сказала Тилли. — Я не знаю, почему так, просто отключилась, понимаете? Ну конечно, не понимаете, — улыбнулась она. — Вы же молодая.
— Наверное, вы потеряли кошелек и расстроились, — посочувствовала девушка Лесли.
— Там была эта женщина, — сказала Тилли, — она ужасно обращалась с ребенком. Бедная малышка. Я хотела позвать кого-нибудь. Но не позвала. Вы меня правда не арестуете?
— Правда, — сказала Лесли. — Вы забылись, вот и все.
— Точно! — сказала Тилли, от этой мысли до крайности взбодрившись. — Совершенно точно, я забылась. А теперь вспомнилась. И все будет нормально. Все будет хорошо.
Он-то думал, что в Лидсе целыми днями дожди, но сегодня погода чудесная. В парке Раундхей толпы народу, всем не терпится вырвать из лап английского климата хоть один хороший денек. Повсюду орды — люди, вам что, на работу не надо? Пожалуй, себе он вполне мог задать тот же вопрос.
И здесь он внезапно узрел счастье. Собака, грязная псинка, носилась по парку, словно ее только что выпустили из тюрьмы. Спугнула стаю голубей, которые нацелились на выброшенный сэндвич, и те взлетели, раздраженно хлопая крыльями, а собака в восторге на них загавкала. Потом ринулась прочь и на полном ходу еле затормозила — на секунду припоздав — возле женщины, загорающей на коврике. Женщина завопила и кинула в собаку вьетнамкой. Собака поймала вьетнамку на лету, помотала туда-сюда, будто крысу, уронила и помчалась к маленькой девочке — та взвизгнула, когда собака подпрыгнула, пытаясь лизнуть ее мороженое. Девочкина мать заорала благим матом, и собака отбежала, от души полаяла на некий фантом, нашла ветку, потаскала ее кругами, а потом отвлеклась на любопытный запах. Она рыла землю, пока не обнаружила источник — высохшую какашку соплеменника. Собака обнюхала ее с наслаждением истинного ценителя, но быстро заскучала и потрусила к дереву, где задрала лапу.
— Брысь! — заорал какой-то мужчина.
Вроде бесхозный пес. Но нет: потом приковылял какой-то тип — навис над собакой и рявкнул:
— Ахтыблядскаятварьидисюдакогдазовут!
Крупный, лицо зверское, грудь колесом, как у ротвейлера. Плюс бритый череп, мускулы качка, на левом бицепсе татуировка — флаг Святого Георгия, на правом предплечье полуголая женщина; вуаля, идеальный английский джентльмен.
На собаке был ошейник, но у типа вместо поводка имелась веревка, тонкая, вроде бельевой, с петлей на конце; он цапнул собаку за шкирку и накинул петлю ей на шею. Потом вздернул псину, и та, задыхаясь, беспомощно замолотила лапками. Так же внезапно тип ее уронил и отвесил пинка в тощенькую ляжку. Собака съежилась и задрожала; глянешь — сердце заходится. Тип дернул за веревку и поволок собаку за собой, рыча:
— Усыплю тебя, к чертовой матери, сразу надо было, как эта сука ушла.
Собаки и чокнутые англичане на полуденном солнышке.[469]
Толпа зашумела, люди заволновались, вознегодовали, загудела мешанина гневных слов:
Он пару раз сфотографировал, как тип бьет собаку. Фотоулики — мало ли, вдруг пригодятся.
— Я полицию вызову! — перекрывая гул, пронзительно заверещал женский голос, а тип рявкнул:
— Не суйся, блядь! — и потащил собаку дальше.
Шел он так быстро, что собака пару раз перекувырнулась, проволоклась по земле и ударилась об асфальт.
Жестокая кара и необычная к тому же. Он в жизни навидался насилия, и притом не всегда бывал его объектом, но где-то же надо поставить точку. Беспомощная псинка — вполне подходящая точка.
Вслед за типом он вышел из парка. Машина типа стояла поблизости; тот открыл багажник, подцепил собаку и швырнул внутрь — псина съежилась, дрожа и повизгивая.
— Ну погоди у меня, гаденыш, — сказал тип. Он уже раскрыл мобильный, прижал к уху, а на собаку нацелил палец — мол, не вздумай сбежать. — Эй, малышенька, это Колин, — сказал он. Голос масленый, прямо Ромео на ринге.
Он поморщился, представив, что будет с собакой дома. Колин, значит. Скорее всего, ничего хорошего. Он шагнул ближе, постучал «Колина» по плечу, сказал:
— Простите? — и, когда Человек-Тестостерон обернулся, прибавил: — Защищайтесь.
— Чего? — спросил Колин, а он сказал:
— Это я иронизирую, — и с наслаждением врезал Колину апперкотом в диафрагму.
Ведомственные правила ему больше не указ; теперь он считал, что может бить людей когда вздумается. Да, насилия он навидался, но лишь недавно начал понимать, зачем оно нужно. Раньше он громко гавкал — теперь больно кусался.
В драке философия его проста — никаких выкрутасов. Одного мощного удара в нужную точку, как правило, хватает, чтобы уложить человека. Удар прилетал на крыльях вспышки черного гнева. Бывали дни, когда он ясно понимал, кто он такой. Он сын своего отца.
И точно, ноги у Колина подкосились, он рухнул, и лицо у него стало как у задохшейся рыбы. Он пытался вздохнуть, и в легких у него скрипело и всхлипывало.
Он присел на корточки и сказал:
— Еще раз увижу, что ты так делаешь — с мужчиной, женщиной, ребенком, собакой, даже, блядь, с деревом, — и ты покойник. А ты никогда не угадаешь, вижу я или нет. Понял?
Колин кивнул, хотя вздохнуть ему пока не удалось, — впечатление такое, что больше и не удастся. Громилы в душе всегда трусы. Телефон Колина ускакал прочь по асфальту, и слышно было, как женский голос бубнит:
— Колин? Кол… алло?
Он встал, наступил на телефон, растер его в крошку. Совершенно лишнее, довольно нелепо, однако сколько удовольствия.
Собака так и пряталась в багажнике. Не оставлять же ее тут. Он взял собаку на руки — надо же, трясется, будто замерзает, а какая теплая. Он прижал псину к груди, погладил по голове: мол, я не такой, не очередной большой мужик, который тебя ударит.
Он пошел прочь, унося собаку на руках; один раз оглянулся проверить, жив ли этот Колин. Если помер, невелика беда, но обвинения в убийстве не хотелось бы.
Он грудью чувствовал, как у напуганной псины колотится сердце.
— Все в порядке, — сказал он — так он утешал дочь, когда она была маленькая. — Теперь все хорошо. — Давненько он не беседовал с собаками. Он попытался ослабить веревку у нее на шее, но узел затянулся. Он повернул бирку на ошейнике. — И как же тебя зовут? Эмиссар? — переспросил Джексон, с сомнением уставившись на псину. — Ну и имечко у тебя.
Он плыл по течению, туристом в родном краю — не совсем отпуск, скорее экспедиция. Отпуск — это когда лежишь на теплом пляже в мирной стране, а рядом женщина. Женщин Джексон заводил везде где находил. Сам обычно не искал.
Последние пару лет прожил в Лондоне, снимал квартирку в Ковент-Гардене, где одно время наслаждался поддельным семейным счастьем с липовой женой Тессой. В гостиной покончил с собой (довольно кроваво) человек по имени Эндрю Декер, что Джексона, к его удивлению, почти не волновало. Приехала бригада из компании, занимавшейся уборкой после ЧС (врагу не пожелаешь такую работенку), потом Джексон сменил ковер, выбросил стул, на котором застрелился Эндрю Декер, — и не догадаешься, что в гостиной случилось неприглядное. Смерть была праведная, — пожалуй, это важно.
Все формальные «я» Джексона остались в прошлом — армия, полиция, частный детектив. Он побыл «на пенсии», но так создавалось впечатление, будто мир в нем больше не нуждается. Теперь он называл себя «полупенсионер» — покрывает много понятий, и не все абсолютно законны. Теперь он часто выпадал из официального поля зрения, подрабатывал тут и там. Его разделом по выбору в «Быстром и находчивом» стал бы поиск людей.[470] Не обязательно их обнаружение, но лучше так, чем ничего.
— На самом деле ты ищешь сестру, — говорила Джулия. — Свой драгоценный Грааль. И ты никогда ее не найдешь, Джексон. Она умерла. Она не вернется.
— Сам знаю.
Это не важно, он все равно будет искать потерянных девочек, всех этих Оливий, Джоанн и Лор. И свою сестру Нив, первую потерянную девочку (и последнюю потерянную). Хотя точно знал, где сейчас Нив, — в тридцати милях отсюда, плесневеет в холодной влажной глине.
Касательно автомобилей Джексон стал непривередлив, и «сааб», купленный с третьих рук на подозрительном аукционе в Илфорде, его приятно удивил. Внутри нашлись бесполезные следы прежних владельцев: на приборной панели Дева Мария с лампочкой в животе, помятая открытка из Челтнэма («Тут вроде неплохо, всего хорошего, Н.»), в бардачке — обросшая пухом мятная конфета «Эвертон». Джексон только плеер для компактов встроил. Как выясняется, в дороге жить нетрудно. Телефон есть, машина есть, музыка есть — что еще человеку надо?
До Тессы Джексон покупал дорогие машины. Деньги, которые украла его вторая жена, негаданно достались ему в наследство — рехнутая старуха, бывшая клиентка, оставила ему два миллиона фунтов. Тогда казалось — невероятные деньжищи, сейчас, конечно, выглядят поскромнее в сравнении с триллионами, которых лишились сильные мира сего, и все равно на два лимона, пожалуй, можно купить себе Исландию.
— Ну, — сказала его первая жена Джози, — ты, как всегда, сам подстроил свое падение.
Нельзя сказать, что он остался нищим. Деньги от продажи дома во Франции пришли назавтра после того, как Тесса все выгребла со счета.
— Итак, приключения Джексона продолжаются, — сказала Джулия.
Само собой, он и не думал, что имеет право на эти деньги, — Тессино воровство смахивало скорее на поворот колеса Фортуны, нежели на подлинный грабеж. Не настоящая жена, а трикстер, мошенница. И звали ее, понятное дело, не Тесса. Развела его на всю катушку — соблазнила, обиходила, женила на себе, ободрала как липку. Полицейский женился на преступнице — какая блестящая ирония. Он воображал, как она лежит где-нибудь на берегу Индийского океана, с коктейлем в руке, — классический финал кино про жуликов. («Ну, Джексон, женщины всегда обманывали», — сказала Джулия с гордостью, будто восхваляла свой пол, а не к адским мукам приговаривала.) Его конек — поиск людей; интересно, что его беглая жена по сей день от него ускользает. Он отыскивал улику за уликой, шел по следу из хлебных крошек, и куда только они его не приводили, однако до сих пор никуда не привели. Он многое умел, но Тесса… о, Тесса умела гораздо больше. Он ею почти восхищался. Почти.
Он по-прежнему искал ее по всей стране — шел за ней, как ленивый охотник за добычей. Не то чтобы он хотел вернуть свои деньги — они были по большей части в акциях, а те все равно рухнули ниже подвального уровня, — он просто не любил, когда его держат за дурака. («Это еще почему? Дурак и есть», — сказала Джози.)
В обществе «сааба» он побывал в Бате, Бристоле, Брайтоне, на девонском побережье, на южной кромке Корнуолла, на севере в Скалистом краю, на Озерах. Шотландии он избегал — дикая страна, там он уже дважды рисковал сердцем и жизнью.
Сойдя с дистанции в крысиной гонке, Джексон все чаще выбирал окольные пути. Поваландаться на проселках, покататься по топографическим капиллярам. Турист на живописной тропе, праздно шкандыбает заросшими стежками в поисках утерянной пасторальной Англии, что засела в голове и в сердце. Золотая доиндустриальная эпоха. Увы, прошлое в Аркадии было всего лишь сном.
«Аркадия» — этому слову его научила Джулия однажды в потерянные парижские выходные; как будто целая жизнь с тех пор прошла. Они ходили в Лувр, и Джулия показала ему картину Пуссена
— Открыто для толкований, ясное дело, — сказала она. — Что это значит — что смерть здесь, даже в этом немудреном раю, и, следовательно, чувак, от нее не сбежать —
Пусть Джулию тянет ко всякой ерунде, в душе она классицист. И очень
А теперь он и сам искал свою аркадскую беседку. Начал с довольно расплывчатых поисков Тессы, а затем обратился к иной цели. Он — охотник на недвижимость. Он ищет, где бы осесть, — старый пес вынюхивает новую конуру, не запятнанную прошлым. Новое начало. Есть где-то место для него.[474] Надо просто отыскать.
Лучшее он приберег напоследок. Северный Йоркшир, божественное графство, его центр вращения. В странствиях его не было точки, что сильнее Северного Йоркшира притягивала магнетит его сердца. Сам-то Джексон, само собой, из Западного Райдинга, весь из сажи, регбилига и говяжьего жира, но это ведь не значит, что он возьмет и отправится туда на поселение. Не хватало еще закончить там, где начал, где вся его семья беспокойно ворочается в земле.
Он нацелил компас к сердцу солнца,[475] или, точнее говоря, навигатор на Йорк. Голос навигатора звали Джейн, и их вздорные отношения длились уже давно.
— Может, ее просто отключить? — рассудительно сказала Джулия. — Зачем она вообще тебе сдалась, ты же так гордишься своим талантом ориентироваться.
Он
— Проснись уже, миленький.
— Иди на восток, старик,[476] — пробубнил он себе под нос, вбивая в Джейн координаты, готовясь вновь пересечь хребет Пеннин и вернуться в колыбель цивилизации.
Чуть юго-восточнее, молча поправила его Джейн.
Он старался посетить все чайные «У Бетти» — в Илкли, в Норталлертоне, две в Харрогите, две в Йорке. Изысканная программа, вагон престарелых дам гордился бы Джексоном. Он большой поклонник «Бетти». «У Бетти» всегда приличный кофе; приличный кофе, пристойная еда, все официантки смахивают на милых девочек (и женщин), которых упаковали в 1930-х, а сегодня утром развернули и вынули. Но мало того: тут все как нужно, все уместно. И чисто.
— С возрастом ты все больше смахиваешь на женщину, — сказала Джулия.
— Правда?
— Нет.
Их роман давным-давно завершился, Джулия вышла замуж, родила ребенка, долго отрицала, что это ребенок Джексона, но все болтает и болтает у него в голове.
Если б Великобританией правили Бетти, экономического Армагеддона ни за что бы не случилось. В Йорке, в кафе на площади Сент-Хелен, за кофейником фирменного и тарелкой с омлетом и копченым лососем, Джексон воображал, как страной правит олигархия Бетти: весь кабинет министров в безукоризненно белых фартучках и под рукой всегда коричные тосты. Даже Джексон в минуты обострения мачизма понимал, что мир был бы лучше, если б им правили женщины.
— Бог создал мужчину, — с месяц назад проинформировала его дочь Марли, и на миг Джексон заподозрил, что подростковый пессимизм обратил ее в какое-то фундаменталистское христианство. Она заметила его испуг и рассмеялась. — Бог создал мужчину, — повторила она. — А потом Ему пришла в голову идея получше.
Очень смешно. Или же ха-ха, как сказала бы дочь.
В Йорке он много часов провел в громадном кафедральном депо Национального железнодорожного музея, где отдал дань «Малларду»,[477] самому быстрому в мире йоркширскому паровозу, — рекорд, которого не отнять. Роскошные, блестящие синевой бока машины — сердце гордостью наполнялось. Дня не проходило, чтобы Джексон не оплакивал потерю инженерии и промышленности. Здесь места дряхлым нет.[478]
Помимо чайных, Джексон внезапно открыл радости путевого коллекционирования разрушенных йоркширских аббатств — Джарвис, Риво, Рош, Байленд, Кёркстолл.[479] Новое развлечение. Поезда, монеты, марки, цистерцианские аббатства, «У Бетти» — все объясняется полуаутичным мужским стремлением к собирательству, потребностью в порядке или желанием обладать, или тем и другим.
Осталось еще обработать Фаунтинзское аббатство, мать всех аббатств. Много лет назад (много десятилетий назад) Джексон ездил туда на школьную экскурсию — удивительное дело, Джексон ходил в школу, где детей никуда не вывозили. Помнил только, как играл в футбол среди руин, пока учитель не прекратил это безобразие. Ах да, еще на обратном пути пытался поцеловать девочку по имени Дафна Вуд на заднем сиденье автобуса. Получил за свои старания по зубам. У Дафны Вуд оказался мощнейший правый хук. Дафна Вуд и научила его, что один стремительный и жестокий удар важнее дуэлянтских плясок. Интересно, где она сейчас.
Риво безупречно, но пока Джексон больше всего полюбил Джарвис. Частные владения, у ворот «ящик честных» для денег, никаких вывесок «Английского наследия» — эти развалины пробрались ему в душу, в его хранилище бессловесной меланхолии, и ничего более похожего на святость атеист Джексон не встречал. Ему не хватало Бога. Впрочем, с кем иначе? Бог, полагал Джексон, давным-давно слинял из дому и больше не вернется, но, как всякий хороший архитектор, завещал нам свою работу. Северный Йоркшир спроектировали, когда Бог был в ударе, и всякий раз, возвращаясь сюда, Джексон вновь поражался, как властны над ним эти пейзажи, эти красоты.
— Стареешь, — сказала Джулия.
Само собой, в этих богатых и могущественных аббатствах в Средние века разводили овец, золотые руна, создавалась основа для торговли шерстью, для благосостояния Англии, каковое, в свою очередь, привело к сатанинским фабрикам Западного Райдинга, а затем к бедности, скученности, болезням, уму непостижимой эксплуатации детей, к разрухе и гибели аркадских грез. Не было гвоздя. Фабрики стали музеями и галереями, аббатства в руинах. Земля продолжает крутиться.
Когда Джексон приехал в Джарвис, там не было ни души, только вечные овцы (природные газонокосильщики) и их жирные ягнята; он бродил меж безмятежных камней, в чьих щелях пробивались дикие цветы, и жалел, что конечная остановка его сестры случилась не здесь, а на прозаическом муниципальном кладбище. Там у него остались незавершенные дела, так и не высказанное мертвой сестре обещание отомстить за ее бессмысленную гибель. Наверное, до конца дней Нив будет звать его домой песнями мертвой сирены.
— Все дороги ведут домой, — сказала Джулия.
— Все дороги ведут прочь от дома, — ответил Джексон.
Джози, его первая жена, однажды сказала, что, если убежать очень-очень далеко, в итоге окажешься там, откуда начал, но, пожалуй, города, откуда бежал Джексон, больше не существует. Несколько лет назад он туда вернулся, свозил Марли в гости к мертвой родне — и города не узнал. Отвалы сровняли с землей, вся шахтенная техника давно исчезла, сохранилось лишь колесо, что стояло над устьем шахты: его разрезали пополам и поставили на окраинном дорожном кольце — скорее декор, чем памятник. Почти ничего не осталось от города, где отец всю жизнь вкалывал в бархатной темноте.
И Нив лежит в земле вот уже почти сорок лет — слишком поздно, не отыскать улик, не распознать ДНК, не опросить свидетелей. Гроб закрыт, след остыл, холоден, как глина, в которой ее похоронили. Когда Нив убили, она была всего тремя годами старше, чем сейчас его дочь. Марли четырнадцать. Опасный возраст, хотя, будем честны, для женщины любой возраст опасен.
Семнадцать лет — жизнь Нив едва началась и вдруг прекратилась. Нив к ней не шла, но Смерть ее любезно посетила.[480] Эмили Дикинсон. Стихи? Джексон? А вот поди ж ты.
Поэзия приворожила его пару лет назад, примерно когда он чуть не погиб в железнодорожной катастрофе. (В пересказе жизнь Джексона всегда драматичнее ненавязчивой скуки, в которой он жил день за днем.) Связь неочевидна, но, возродившись, он решил — с немалым опозданием — хотя бы отчасти нагнать упущенное в нищенском образовании. Историю культуры, например. Составил себе программу самосовершенствования и пировал на щедром столичном банкете — художественные галереи, выставки, музеи, порой даже концерты классической музыки. Отчасти проникся Бетховеном — во всяком случае, симфониями. Богатые, мелодичные струны его души так и звенели. Послушал Пятую на «Променаде» Би-би-си.[481] Раньше на променадных концертах не бывал, обламывал ура-патриотизм «Последнего вечера», надутые слушатели — и впрямь толпа самодовольных привилегированных обсосов, но ведь Бетховен не для них музыку писал. Он писал их для Обычного Человека, переодетого солдатом среднего возраста, который, к собственному потрясению, расплакался, когда победным букетом расцвели медь и конский волос.
Театр Джексон не жаловал — тут Джулия и ее приятели-актеры убили ему всякую надежду. По дурости затащил Марли на трехчасового Брехта, от которого онемела задница, и к концу ему хотелось заорать: «Да! Вы правы, Земля вертится вокруг Солнца, вы об этом сообщили, только выйдя на сцену, и твердите с тех пор — так вот, не надо. Я уже понял!»[482] Марли почти весь спектакль проспала. Спасибо ей за это.
Самосовершенствование простиралось и за пределы живописи, фортепианных концертов и музейных экспонатов; кроме того, Джексон мрачно продирался сквозь классику мировой литературы. Беллетристика его никогда особо не трогала. Подлинная жизнь и так сложна — не хватало еще выдумывать. Обнаружилось, что все величайшие романы написаны о трех вещах — о смерти, деньгах и сексе. Иногда попадался кит. Однако поэзия просочилась без приглашения.
Уезжая из Джарвиса, он кинул в «ящик честных» двадцатку — дороже билетов «Английского наследия», но оно того стоило. И к тому же приятно, что в наше время еще остались люди, готовые верить в человеческую честность.
В тринадцать лет Джексон провел едва ли не лучшие летние каникулы на ферме Хаудейл, на окраине Йоркширских долин. Он так и не понял, как случилась эта сельская идиллия, — церковь позаботилась или государство, наверняка кто-нибудь такой вмешался по ходу дела, приходской священник все устроил или соцработник. Соцработник был временным приобретением — однажды возник из ниоткуда посреди худшего года Джексоновой жизни, а спустя несколько месяцев так же загадочно пропал, хотя худший год вовсе не закончился. Соцработник явился (по всей видимости), дабы помочь Джексону пережить страшный год утрат, что начался со смерти матери от рака и завершился гибелью брата, который свел счеты с жизнью, когда убили их сестру. («Попробуй переплюнь», — еще полицейским временами ворчал он про себя, выслушивая менее поразительные жалобы незнакомцев.)
Каникулы в Хаудейле были отпуском от безрадостной жизни после смерти, которую он делил с отцом, сердитым человеком с куском угля вместо сердца. Джексон тогда свое горе не анализировал и не удивился, когда дружелюбный пожилой человек, которого он видел впервые в жизни («Я, что называется, волонтерствую, парнишка»), увез его из прокопченной лачуги на зеленые задворки Долин и высадил на ферме, где стадо черно-белых коров как раз с боем пробивалось в доильню. Джексон впервые увидал корову вблизи.
Фермой владела супружеская пара, Редж и Джоан Этуэлл. У них были взрослые сын и дочь. Сын работал в йоркской страховой компании, дочь была медсестрой в больнице Святого Иакова в Лидсе, и обоим совершенно не улыбалось стать шестым поколением владельцев фермы. Наверное, волчонок Джексон жестоко испытывал терпение Этуэллов, но они были люди на редкость понимающие и добрые, и Джексон надеялся, что их не разочаровал, а если все-таки да, то теперь он ужасно сожалеет.
До сих пор перед глазами деревенская кухня с плитой «Рэйбёрн», всегда горячей, а на ней большой бурый чайник с чаем цвета пожухлых дубовых листьев. До сих пор чуется запах обильных завтраков миссис Этуэлл — овсянка со сливками и коричневым сахаром, яичница, ветчина, хлеб и домашний мармелад. Завтракать приходили двое рабочих — люди, которые к этому часу уже успевали сделать половину дневной работы.
В кухне стоял ветхий диванчик под царапучим вязаным покрывалом — там они все сидели вечерами. Этуэллы обитали в основном на кухне. У плиты на лоскутном коврике лежала пастушья собака, бордер-колли Джесс. Мистер Этуэлл говорил: «Мамочка, подвинься, мальчику тоже нужно сесть», но Джексон чаще устраивался с собакой на коврике. Ни до, ни после Джексон не припоминал близости с собакой. В родительской семье животных не бывало, а когда Джексон завел собственную, его жена Джози ограничила домашний зверинец мелкой продукцией Творения — мышами, хомячками, морскими свинками. В раннем детстве у Марли был кролик Кекс, крупная скотина с вислыми ушами, — перед Джексоном вставал в боевую стойку, будто они вдвоем на ринге и предстоит долгий бой. Вряд ли такая тварь называется «ручной зверек».
Он подарил бордер-колли Луизе. Щенка. Неосознанный выбор. Он бежал из Шотландии и от старшего детектива-инспектора Луизы Монро, а вместо себя — неосознанно — оставил существо, дорогое его сердцу. Луизе собака полезнее, чем он. Он теперь никогда не сможет быть с Луизой. Она живет по закону, он — вне закона.
В конце лета поговаривали о том, чтоб он остался в Хаудейле, но, увы, его вернули — тот же самый загадочный пожилой господин отвез его к мрачным радостям домашней обстановки. Джексон написал Этуэллам (впервые в жизни он написал письмо), поблагодарил за гостеприимство, но ответа не получил, и лишь спустя несколько месяцев их дочь написала ему (впервые в жизни он получил письмо), желая «оповестить», что ее родители скончались с разницей в месяц — первым отец, от нездорового сердца, затем его жена — от разбитого. Джексон, угрызения совести впитавший с молоком матери-католички, уловил невысказанный упрек в том, что неким образом поспособствовал их безвременной кончине.
А если бы у Этуэллов сердца были поздоровее, они бы оставили его у себя? Может, он стал бы деревенским пацаном, вот сейчас на тракторе гонял бы по холмам, а рядом пастушья собака? (Не было гвоздя.)
Некоторое время после своего
В шестнадцать Джексон пошел в армию. Окунулся в аскетизм с рвением монаха-воина, открывшего достоинства дисциплины. Его сломали, а затем построили заново, и предан он был лишь этой новой, жестокой семье. В армии приходилось туго, но с прошлым не сравнить. Джексон с облегчением понял, что у него наконец-то есть будущее. Хоть какое.
Если б мать со своим раком пораньше обратилась к врачу, а не страдала в исконной мученической манере всех ирландских матерей, она бы, может, стукнула Джексонова брата по макушке свернутой газетой (как правило, в их семействе общались так) и велела ему не сидеть сиднем (он страдал от тяжкого похмелья), а выйти под дождь и встретить сестру на автобусной остановке. Тогда бы неизвестный не напал на Нив, не изнасиловал, не задушил, не выбросил бы ее тело в канал. Не было гвоздя.
После Джарвиса он отправился в паломничество — хотел отыскать Хаудейл. На чистом инстинкте, при некоторой поддержке и отчасти вопреки обструкционизму навигатора Джейн он колесил по проселкам, пока не наткнулся на вывеску «Деревенские каникулы в пансионе „Хаудейл“». Свернул на подъездную дорогу, бывшую слякотную канаву, ныне прополотую и покрытую свежим гудроном, и увидел дом, что по-прежнему стоял в конце дороги. Соседняя маслобойня и разбросанные тут и там домишки сельхозрабочих, про которые он забыл, оделись в одинаковые бело-зеленые костюмчики. Ни коров не видать, ни овец, не пахнет навозом и силосом, нигде не ржавеют останки ветхой деревенской техники. Ферму преобразили, дезинфицировали, превратили в иллюстрацию из сборника сказок. Когда-то, давным-давно, Джексон стер свое прошлое — теперь прошлое стерло его.
Джексон выбрался из машины и огляделся. Там, где Джоан Этуэлл развешивала стирку, теперь качели-песочницы, на месте покосившегося сарая — гравийная разворотная площадка. На лужайке, прежде бывшей двором, с бокалами в руках сидела группа людей разных возрастов (это называется «семья», напомнил он себе). Примитивно пахло жареным мясом. Увидев Джексона, взрослые смутились, и один мужчина, вооруженный щипцами для барбекю, повысив голос и явно готовясь к агрессии, спросил:
— Вам помочь?
Военные действия в этой обстановке Джексону не улыбались, поэтому он пожал плечами и ответил:
— Нет, — что еще больше смутило этих людей.
Он сел в «сааб», увидел себя в зеркале заднего вида. Оттуда глядел кто-то диковатый. Несколько дней не брился, сальные патлы нависли на глаза. Голод, худоба — он себя не узнавал. Хорошо, хоть волосы еще остались. Мужики теперь сбривают свое мужское облысение, тщетно надеясь стать крутыми, а не просто безволосыми. Джексону недавно стукнул полтинник — он с этим еще не вполне смирился.
С приближением к горизонту событий грядущей смерти его представление о старости поменялось. В двадцать лет старый — это сороковник. Теперь Джексон перевалил за полвека, и старость растягивалась, становилась податливее, хотя после пятидесяти нельзя отрицать, что у тебя билет в один конец на экспресс до вокзала.
Он уехал, до самого поворота чувствуя, как провожает его взглядом семейство за барбекю. Ну ясное дело — он бы тоже себя опасался.
В Нэрсборо Джексон отыскал Пещеру старой мамаши Шиптон,[486] куда заходил на той школьной экскурсии. Школьником он удивленно пялился на окаменевшие экспонаты над колодцем — зонтик, сапоги, плюшевых медведей. Алхимия Колодца происходила из высокой минерализации воды, но и теперь, уже взрослым, Джексон был тронут — обычные предметы, а Колодец бережно их сохранил. В юности Джексон думал, что «окаменеть» всегда означает «окаменеть от страха»; думал, вдруг его напугает что-нибудь или кто-нибудь и он станет как эти бездвижные повседневные вещи? Теперь-то он знал, что так не бывает. От страха не каменеешь — это окаменение страх наводит.
Выжив на железной дороге, Джексон был признателен, но отчасти опасался, что спасение его обескровит, сделает благодарным проповедником позитивности (
— Джексон стал голоднее и злее, — засмеялась Джулия. — Ой, боюсь-боюсь. — Может, и стоит.
Ему теперь от нее не отделаться — они соединены общим сыном. Двое стали одним. Как спели бы «Спайс Гёрлз».[487]
С Джулией он встретился в Риво. Теперь он встречался с ней на нейтральной территории. Пару лет назад имел место некрасивый инцидент: Джексон, вымотанный и на взводе, заявился на порог коттеджа в Долинах, где Джулия жила со своим претенциозным и сверхбуржуазным муженьком Джонатаном Карром, и откровенно «объяснил», что Натан, вопреки предположениям Джонатана, вовсе не его, Джонатана, сын. И вот доказательства, провозгласил Джексон, торжествующе потрясая у Джонатана перед носом результатами анализа ДНК.
Естественно, последовало некоторое мордобитие, но едва ли это важно. Джексон угрожал иском об отцовстве, но и он сам, и Джулия понимали, что это все пустое. (Кого волнует мнение Джонатана Карра? Уж явно не Джексона.) Джексон не хотел воспитывать еще одного ребенка, с Джулией или без Джулии, он хотел лишь утвердить фундаментальный принцип собственности.
Треугольник их держался на невысказанном честном слове. Мужчина, зачавший мальчика, мужчина, воспитывающий мальчика, а на вершине вероломная женщина.
С Джулией и Натаном он встретился не в самом Риво, а на Террасах над аббатством — вид оттуда такой, что дух захватывает. Красота разбудила в Джексоне романтика, который некогда был похоронен в темной глубокой шахте, а в последнее время бесстыже высовывал голову на свет божий. Пускай снаружи Джексон очерствел — внутри душа по-прежнему парила. Риво, Пятая Бетховена, воссоединение с матерью и ребенком.
Они шагали меж двух греческих храмов — капризов, выстроенных для забавы аристократов восемнадцатого столетия, а теперь отданных Национальному тресту.
— Ну ты глянь. Представляешь, каково сюда гостей звать? — сказала Джулия. — Вообрази только. — Она хрипела больше, чем прежде. — Высокое содержание пыльцы, — пояснила она, предъявив Джексону пачку зиртека.
По счастью, Натан, похоже, не унаследовал от матери ее легкие (а также, что немаловажно, ее аффектацию).
— Нельзя, чтобы такой красотой кто-то владел, — сказал Джексон.
— Ах, отними мальчика у коллективистского прошлого, но не отнимешь коллективистское прошлое у мальчика.
— Ерунда, — сказал Джексон.
— Да ну?
Натан поскакал вперед по траве.
— Мальчик! — окликнула его Джулия, истекая любовью.
Единственный мальчик. В жизни Джулии мужчины были всегда — и всегда на периферии, в том числе, подозревал Джексон, и ее фу-ты ну-ты муженек (снимем шляпу перед человеком, который умудряется оставаться женатым на ветреной Джулии). Но с мальчиком все иначе — мальчик жарко сиял в центре ее вселенной.
— А Джонатан знает, что ты здесь? — спросил Джексон.
— С чего бы? — сказала Джулия.
— С чего бы нет? — сказал он.
Она не ответила. Ну что ты будешь делать — она невыносима. (И хотя бы в этом постоянна.)
— Разрушенные хоры и все такое. — Это Джулия сменила тему. — Шекспир, разгон монастырей, — назидательно прибавила она, за многие годы постигнув, сколь велики черные дыры в эрудиции Джексона.
— Я в курсе, — сказал он. — Это я знаю. Я же не полный невежда.
— Правда? — ответила она, скорее рассеянно, чем с иронией.
Все внимание на мальчика — мужчине ничего не доставалось. В скитаниях по йоркширским аббатствам Джексон многое узнал об ужасах и трепете Реформации, но поучать Джулию проку нет: она всегда и обо всем знает больше его. У Джулии многогранное образование и хорошая память, а Джексон, будем честны, не располагает ни тем ни другим.
Он, в свою очередь, не ответил Джулии, задумчиво (многие, в основном женщины, сказали бы — бездумно) созерцая амфитеатр, небесную природную чашу, в которой покоилось Риво. Даже в руинах аббатство бесподобно, божественно. Потрясающе.
— Не переживай, миленький, — сказала Джулия, — может, этого и не случится.
— Уже случилось, — мрачно ответствовал Джексон.
Временами приходилось напоминать себе, что у этого ленивого причудливого вояжа есть и третья цель. Все приходит (и уходит) по три, ведь так? Три мойры, три фурии, три грации, три волхва, три мудрые обезьяны, единый в трех лицах Бог.
— Трехголовые псы, — прибавила Джулия. — Для пифагорейцев три было первым настоящим числом, потому что в нем есть начало, середина и конец.
Джексон работал на клиента. Он уже не частный детектив, у него больше
Надо было отказаться, и, собственно говоря, он был почти уверен, что отказался, когда в декабре Надин Макмастер ни с того ни с сего прислала ему длинное электронное письмо (длиннющее жизнеописание). «Меня удочерили, и я хотела спросить: вы не могли бы что-нибудь выяснить о моих биологических родителях?» До чего, казалось бы, незатейливо.
Непонятно, как Надин Макмастер раздобыла его адрес, но где-то по ходу дела — как оно нередко случалось — она пересекалась с Джулией («подруга подруги одной подруги»). Нигде не спастись. У Джулии наверняка есть подруги и на Луне (или подруги подруг каких-нибудь подруг, в периоде). И ее шесть рукопожатий отчего-то всегда упираются в Джексона.
В своей томной одиссее по стране ему удалось изящно совместить поиски липовой жены-воровки с делом Надин Макмастер. Корнуолл, Гуинедд, Донкастер, Харрогит — везде он выслеживал таинственную Надин Макмастер, и везде безуспешно.
— То есть, — сказала Джулия, когда они вышли с Террас Риво и зашагали в утешительные объятия «Черного лебедя» в Хелмзли, — по сути дела, ты ищешь двух женщин — свою жену и Надин Макмастер, и не знаешь, кто они обе такие на самом деле.
— Да, — сказал Джексон. — Именно так.
На окраинах Лидса он зацепил аббатство Кёркстолл. Первое, где камни прокоптились до нелепой промышленной черноты в те дни, когда все золотые руна превращались в рулоны ткани. Завтра у него встреча с Линдой Паллистер, консультантом по усыновлению из социальной службы; Надин Макмастер ей уже писала. Адвокат Надин в Крайстчёрче оформила доверенность, и Джексон действовал от ее имени. Лидс внушал надежду. В Лидсе началась история Надин Макмастер, и Джексон очень рассчитывал, что в Лидсе все и закончится.
Линда Паллистер на встречу не явилась.
— Боюсь, Линде пришлось уехать домой, — сказала женщина в приемной соцслужбы. — По семейным обстоятельствам. Но она просила перенести встречу на завтра.
Линда Паллистер его кинула, и остаток дня Джексон светским гулякой бродил по Бриггиту, Коллз, в «Аркадах». Хлебная биржа, Ратуша (этот великий памятник муниципалитету), «Меррион-центр», парк Раундхей — все вместе, складывалось в город одновременно знакомый и решительно чужой. Как будто Джексон что-то ищет, но узнает, что же это, лишь когда найдет. Наверное, утраченную юность. Или утраченного юнца, которым когда-то был. Грязный старый город, где над каналом грезил он,[489] залакировали с блеском. Что, само собой, не означает, будто грязного старого города больше нет.
В Лидсе он не бывал уже лет тридцать с гаком. Приезжал мальчишкой, когда Лидс мнился вершиной утонченности, подлинной метрополией, хотя в те дни слово «метрополия» в его лексиконе, само собой, не встречалось, а «утонченность» сводилась к покупке пачки сигарет «Эмбасси» и походу тишком в кинотеатр на фильм для взрослых. Помнится, воровал здесь в «Вулвортсе». Всякую мелочь — конфеты, брелоки, батарейки. Если б отец узнал, содрал бы шкуру заживо, но эти кражи не казались настоящим воровством — это, скорее, как нахально показать властям язык. А теперь «Вулвортса» и вовсе нет. Кто бы мог подумать? Может, выстоял бы, если б ребятня не тибрила конфеты, брелоки и батарейки с таким упорством. Это многолетнее дурное мародерство наверняка стоило целое состояние.
В «Меррион-центре» он помог растерявшейся старушке, которую порывался уволочь безмозглый охранник. «Вам плохо? — спросил он старушку. — Вам помочь?» Произнес свою личную мантру: «Я когда-то был полицейским», и ее это, похоже, успокоило. Вроде знакомое лицо, но он не припомнил, кто же это. Старушкин парик съехал набок и нахлобучен был весьма лихо. Неловкость-то какая. Джексон надеялся, его усыпят прежде, чем он доберется до этой стадии. Наверное, придется самому. Он планировал выйти на лед («Я, наверное, задержусь»[490]), лечь в обнимку с бутылкой жидкости не моложе его самого и отчалить в большой сон. Будем надеяться, глобальное потепление его планов не расстроит.
Последняя остановка — Раундхей; думал лениво прогуляться под солнышком, подышать свежим воздухом подальше от городских толп. Обзаводиться собакой он вовсе не планировал. Прерванное странствие, нежданный подарок, непредвиденная встреча. Умеет жизнь сюжетцы закручивать.
Уже потом Джексон понял, что все пошло вкривь и вкось, едва его кинула Линда Паллистер. Если б она явилась на рандеву, он бы полезно провел с ней около часа, ушел бы довольный и целеустремленный и, пожалуй, вполне пережил бы очередной вечер в гостинице — заказал бы ужин в номер, поглядел бы дурацкое кино по телику, а не потратил бы время на неугомонные шатанья в состоянии по большей части бессознательном и на бессмысленный распущенный секс. Не было гвоздя. Во всем виновата Линда Паллистер. В итоге-то все так и решат.
Трейси позвонила и сказалась больной — следы запутала:
— Что-то живот побаливает, грипп, вероятно, уйду домой пораньше.
И Лесли сказала:
— Ну конечно, выздоравливайте поскорее.
Затем Трейси прошмыгнула на автостоянку, села в свою «Ауди А-4» и вместе с Кортни поехала в магазин «Мамаши и папаши» в торговом комплексе в Бёрстолле, где купила детское сиденье, которое стоило примерно миллион. Всю поездку она переживала, что за отсутствие оного сиденья ее сейчас арестуют, и в припадке паранойи велела девочке сзади лечь, как настоящей жертве похищения. Как будто на крыше машины мигает неоновая вывеска: «Это не мать ребенка!» Трейси отдала Кортни сосиску в тесте — это ее займет. В багажнике лежал клетчатый плед — перепугается ребенок, если накрыть ее пледом? Не исключено. Ладно, не будем накрывать.
Нервный поход в «Мамаши и папаши» открыл то, что Трейси всегда подозревала: дети — убийственно дорогое удовольствие. Уж она-то в курсе, она только что купила ребенка, хоть и по сходной цене. Дети — сплошная розница. Если не продаешь и не покупаешь самих детей, продаешь и покупаешь для них. Трейси встревожилась. Две тысячи фунтов в сумке тянули к земле. Надо было отдать Келли Кросс все пять. Это была ошибка — покупать ребенка по дешевке.
Детское сиденье Трейси оставила в магазине, а сама направилась в «Гэп». Кортни семенила рядом, как обдолбанная дворняжка. В «Меррион-центре» девчонка рта не закрывала, орала так, что закладывало уши, а теперь брала пример с Хелен Келлер.[491]
Камеры безопасности Трейси ощущала кожей. Воображала их двоих в «Полицейском надзоре»[492] — у Кортни вместо лица пустое пятно, а лицо Трейси крупным планом, чтобы зрители разглядели. «Вы видели эту женщину? Она похитила ребенка возле торгового центра в Лидсе». Один шажок — и она пересекла тонкую синюю линию,[493] из охотника превратилась в дичь.
Что она скажет, если ее остановят, «Не волнуйтесь, я этого ребенка честно купила»? Да уж, в обезьянник ее поволокут с восторгом. Она — Похитительница Детей,[494] страшный бабай, кошмар любой матери. Кроме Келли. Келли, наверное, почитает ее спасительницей. Келли, конечно, не первая мать, продавшая свое дитя. Но что, если… что, если мать — не Келли? Детям, которых наплодила Келли, Трейси уже потеряла счет. Все ли под опекой? Что, если Келли только приглядывала за Кортни? В таком случае — Трейси уже сочиняла аргументы для соцработников, полиции, суда — мать Кортни, кто бы ни была, плохо заботилась о дочери. Могла бы найти няньку понадежнее. Отдать ребенка Келли Кросс — все равно что препоручить заботам питбуля. Короче говоря, девочка была в опасности.
Она припомнила, как Келли Кросс стояла в автобусе, как она удивилась, как сказала: «Но она не…» Что — не? Не моя дочь? Трейси представила, как двери автобуса захлопываются. Опустила толстенные металлические жалюзи. Она ничего такого не слышала. Подумала о том, как теплая ладошка скользнула ей в руку.
Она знала, кто может разузнать побольше. Линда Паллистер. Она ведь так и занимается усыновлением и опекой? Если еще не вышла на пенсию, сможет выяснить, что там с детьми Келли Кросс.
Когда же это Трейси в последний раз видела Линду Паллистер? Кажется, три года назад, на свадьбе дочери Барри Крофорда. Детектива-суперинтендента Барри Крофорда, бывшего коллеги Трейси. Хлоя, дочь Линды, — лучшая подруга Эми, дочери Барри, была главной подружкой невесты — пугало в темно-рыжем атласе. «У меня была мысль одеть их в платья цвета бронзы», — горестно поделилась с Трейси Эми Крофорд. Теперь бедняжка обитает в краю живых мертвецов, и вместо мыслей у нее в голове пюре. Сама она была, как все невесты, в непомерном белом наряде, в букете ошеломительные оранжевые и желтые цветы. У мужчин в петлицах оранжевые герберы — из таких штук клоуны водой прыскают. («Я хотела пооригинальнее», сказала Эми.)
— Очень жизнеутверждающе, — отметила Барбара Крофорд, кривясь от такой безвкусицы.
Мать невесты со вкусом вырядилась в бирюзовый шелк («Поль Вассёр», — шепнула она Трейси, будто секретом поделилась). Для единственной и неповторимой дочки Барбара и Барри устроили отнюдь не чай у приходского священника — денег не пожалели. Из вежливости никто не поминал, что под платьем у невесты уже выпирает живот.
Туфли у подружек невесты тоже были густо-оранжевые, и острые носы торчали из-под желтушных нарядов, которые смахивали на апокалиптический закат. На локтях букеты в сумочках из ленточек — а может, в футлярах для ароматических шариков или в крашеных пушечных ядрах.
— Я предлагала по-другому, честное слово, — сказала Барбара Крофорд; Трейси в жизни не слыхала столь оглушительного
Мужа Эми звали Иван. Естественно, Барри называл его Иван Грозный.
— Иван? Что это вообще за имя? — спросил он Трейси, когда объявили о помолвке Эми. — Чертовы русские.
— По-моему, у него дедушка норвежец, — сказала Трейси.
— Норвежец? — недоверчиво переспросил Барри, как будто она сообщила, что Иванова родня прилетела с Луны.
Иван был финансовый консультант, Трейси советовалась с ним, когда раздумывала, где хранить накопления.
— Забегайте, поболтаем, друзьям Барри бесплатно, — сказал он ей на свадьбе.
Вроде хороший парень, в целом безобидный, а большего, по мнению Трейси, от человека и ждать не стоит. К несчастью, вскоре он разорился и лишился бизнеса. Кому нужны финансовые консультации человека, который и свои-то деньги уберечь не в состоянии. Барри намекал, что не обошлось без мошенничества, но когда Трейси зашла к Ивану за какими-то бумагами, тот объяснил, что потерял флешку с данными всех своих клиентов.
— Видимо, из кармана выпала, — печально сказал он; после этого большинство клиентов ушли. — И я прекрасно их понимаю, — сказал Иван.
— Это ведь даже не традиционный кекс, — распсиховалась Барбара, увидев, как Трейси ковыряет вилкой шоколадный бисквит с кремом.
— Зато не оранжевый, — отметила Трейси.
Конечно, уж кому-кому, а Трейси придираться не пристало. Ей было неуютно в бледно-голубом костюме из полиэстера, который выдавал такую статику, что она опасалась, как бы еще до свадебного торта не пасть жертвой спонтанного самовозгорания. Шляпку она тоже купила, но не надела — в шляпке она смахивала на трансвестита. Можно пересчитать на пальцах одной руки, на сколько свадеб приглашали Трейси, а вот похорон — выше крыши. В основном жертвы убийств. Ни разу не была на крещении. Сразу кое-что понятно о твоей жизни, правда?
Густо-оранжевый был особенно не к лицу Хлое Паллистер, с ее мышастыми волосами и жирной кожей.
— Вечно мать подружки невесты, а мать невесты — никогда, — сказала Линда Паллистер, подсаживаясь к Трейси и с надеждой улыбаясь.
Больше ей не с кем было поговорить. На свадьбу Линда Паллистер надела черную бархатную блузку и юбку из какой-то крашеной паутины — ничего неуместнее и не придумаешь. Да еще нацепила гроздь серебряных колец и браслетов, а также крупное распятие на кожаном шнурке. На вид скорее знак покаяния, чем религиозный символ. Линда обратилась в восьмидесятых — проповедники тогда были не в моде, — и сразу, что нехарактерно, в умеренное англиканство. Ее старшенький, Джейкоб, на свадьбе не появился. Говорят, он менеджер в банке.
— Ваша Хлоя такая красавица, — соврала Трейси.
Если позвонить Линде Паллистер и спросить про детей Келли Кросс, тотчас окажешься под ударом, так?
Она повела девочку обедать в «Белла Италия». Девочка съела пенне общим весом с нее саму, а Трейси погрызла чесночный хлеб. Аппетита не было. Диета похитителя детей. В свое время Трейси перепробовала кучу диет — грейпфрут, F-план, капуста, Аткинс. Самоистязание. Она была крупным младенцем, крупным ребенком, крупным подростком — маловероятно, что в менопаузе она станет миниатюрной женщиной.
В «Гэпе» Трейси купила Кортни одежду — прикладывала к девочке и прикидывала, а на бирки с размерами не смотрела, потому что с габаритами ребенка они, судя по всему, не соотносились.
— Тебе сколько лет, Кортни?
— Четыре, — сказала Кортни — скорее даже спросила. Она с легкостью влезала в одежду для двух-трехлеток.
— Ты для своего возраста маленькая, — сказала Трейси.
— А ты большая, — ответила Кортни.
— Не поспоришь, — сказала Трейси.
Правил взаимодействия с маленькими детьми она не знала и решила, что лучше всего прикинуться, будто они обе взрослые, и беседовать соответственно.
Она накупила Кортни больше одежды, чем планировала, но это была такая славная, такая красивая одежда — в детстве у Трейси ничего подобного не бывало. Полвека назад мать одевала ее в обвисшие сарафаны, нейлоновые джемперы и бурые полуботинки «Кларкс» на шнуровке — даже симпатичный ребенок в таком виде с трудом сошел бы за симпатичного, что уж о Трейси говорить. Когда она появилась, родителям было за сорок, состарились до времени. «Мы уже сдались, — говорила мать, будто это облегчение для них было. — И тут родилась ты».
Родители столько воевали друг с другом, что на ребенка времени не оставалось. Они воевали пассивно, прятались в безмолвной агрессии, а Трейси обитала в одиночном заключении единственного ребенка в семье. Себя считала дочерью войны, хотя к ее рождению война давно закончилась.
Кортни вытерла неизменные сопли рукавом замызганной розовой кофты. Надо купить одноразовых платков — люди с детьми постоянно носят в сумках платки. Наверняка нужен еще вагон детских товаров, но неясно каких. Хорошо бы дети поставлялись с инструкцией и списком необходимого.
Напоследок она купила для Кортни красный дафлкот на распродаже — тряпку, о которой отчаянно мечтала юная Трейси, смертельно унылая в своем буром габардине. У дафлкота была мягкая клетчатая подкладка и длинные пуговицы, по правде деревянные. Смотришь на дафлкот и сразу понимаешь: кто-то о ребенке заботится. Если б не жара в магазине, Трейси посоветовала бы девочке надеть дафлкот сразу, но по спине неприятно струился пот, а ребенок, судя по всему, уже практически вскипел.
Трейси умаялась. Где-то она читала, что люди больше всего устают в магазинах и музеях. Девочка совсем вымоталась.
— Хочешь на ручки? — спросила Трейси.
Под этим весом едва не подогнулись коленки. Совсем крошка, а какая тяжелая. Сила тяготения — как у небольшой плотной планеты. Трейси с Кортни на руках доковыляла обратно до «Мамаш и папаш», забрала сиденье и приладила его в «ауди». Трех часов не прошло с тех пор, как у нее появился ребенок, а она от усталости уже инвалид — неудивительно, что все родители в «Меррион-центре» смахивают на зомби.
Она усадила Кортни в машину и удивилась, когда девочка пристегнулась сама. Они это умеют? Значит, и отстегнуться сможет?
— Не расстегивай, — посоветовала она. — На дороге полно дурных водителей.
Кортни пробормотала что-то в смысле «хорошо». Веки у нее посинели от усталости, и она совсем ошалела — Трейси видела такие лица у малолетних жертв насилия. Поневоле задумаешься. Собственно, удивляться нечему — чему уж тут удивляться? Мозг взрывается, как представишь, что люди делают с детьми. Раскаленная игла, все такое. Или, может, девочку тоже уморили сегодняшние виражи. Четыре часа дня, но время стало эластичным, тянулось в бесконечность.
Трейси глянула в зеркало — Кортни уже спала и сопела, жужжала, точно крупная пчела.
Интересно, размышлял Джексон, что нужно собаке? Наверное, корм и миска. То и другое он нашел в магазине «Дай лапу». Он отправился в поход по неизведанным землям. У него новая роль. Он знает, кто он, — он владелец собаки. Он еле справлялся с тем, что у него есть сын, — собака явно перебор.
— Какой очаровательный у вас бордер-терьер, — сказала женщина за прилавком.
— Да? — Джексон воззрился на собаку.
Он-то думал, это дворняжка беспородная. Вылитая дворняга и к тому же не слишком обаятельная. На морде и на боках кровь, и женщина сказала:
— Ой, он у вас что, подрался?
— Ну как бы, — ответил Джексон.
Женщина недовольно покосилась на веревку на шее у пса и спросила:
— А как сердешного зовут?
Джексон пролистал список имен, которые подошли бы псине больше, чем уже имеющееся, но ничего подходящего не нашел — только Джесс, однако это имя навеки принадлежало пастушьей собаке Этуэллов.
— Эмиссар, — в конце концов признался он. — Его зовут Эмиссар.
Пес навострил уши. Любопытно, кто его так обозвал. Джексон представил, как этот бугай, собачий хозяин — бывший хозяин, — стоит посреди поля и кричит: «Эмиссар!» В Раундхее изо рта Колина извергался лишь поток брани. Наверное, кто-то пошутил — кто-то, должно быть, говорил: «Надо причесать Эмиссара» или «Эмиссар спит у себя в корзинке».
Продавщица зоомагазина скептически воздела брови:
— Эмиссар? По-моему, это имя для большой собаки.
— У него большое сердце, — возразил Джексон.
Женщина обвела магазин рукой:
— Что-нибудь еще? Может, пальтишко? Для собаки, — прибавила она, когда Джексон на нее уставился.
Ему казалось, природа и так одарила собаку замечательным пальтишком, так что он отказался, зато купил кожаный поводок и отчалил, пока его не соблазнила, скажем, форма для четвероногого карликового моряка с лихой бескозырочкой, что висела за прилавком.
Джексон вынул швейцарский армейский нож и показал псу:
— Лучший друг человека. — Джексон пилил туго затянутую веревку, а собака смирно сидела. — Молодец, — похвалил Джексон.
В парке Джексону показалось, что собака взбалмошная, но теперь стало ясно, что пес просто жизнерадостен, — он смирно шел на поводке, не тянул, не дергал и обществом Джексона, похоже, наслаждался. Джексон глупо выглядит, да? Расхаживает по улицам с шавкой, а та целеустремленно семенит рядом. А как женщины относятся к мужчинам с мелкими собачками? Решат, что он гей? Он вызывает больше доверия, чем мужчина без собаки? (Гитлер, впрочем, любил собак.)
На светофоре он остановился. Обычно героически бросался через дорогу (или ошалело бросался, зависит от того, на чьей вы стороне — Джексона или большинства женщин в его жизни), но теперь стоически ждал зеленого человечка: маленькое существо, за которое он в ответе, внезапно снова превратило его в родителя.
Вновь оказавшись вблизи «Меррион-центра» (интересно, как там растерянная старушка? Хочется верить, что канадка не вызвала полицию), он заселился в довольно неприглядный «Бест-Вестерн», попросил номер на двоих, потому что не хотел быть одиноким мужчиной в номере на одного.
(— Ты прямо как коммивояжер, — сказала Джози.
— Только не превратись в гигантское насекомое,[496] — засмеялась Джулия.
— А? — сказал Джексон.)
В гостинице ему выделили номер с двумя кроватями — еще хуже: пустая кровать зияла упреком.
Джексон был от природы бережливый путешественник. «Зимой снегу не допросишься», как выразился бы его брат. Джексона воспитывали в благоразумии и экономности — в нищете, иными словами, — и с возрастом он становился все расчетливее. Что не мешало пугающей порой щедрости — с официантками «У Бетти», например.
В свое время Джексон пожил в лучших отелях мира, но сейчас вполне довольствовался щадящими рамками бюджета и ночевал в «Трэвелоджах» и «Премьер-иннах», что попадались на кочевническом пути. Здесь ты задерживался ненадолго, потом двигался дальше, и ничто к тебе не прилипало. Просыпаешься среди ночи, гостиница вплывает в утро, умиротворяюще гудит ее машинерия. Он понимал, кто он в гостинице, — в гостинице он гость.
В дороге полгода — хочет ли он остановиться? Джексон Броуди, скиталец. Бродяга. Гостиницы поднадоели — может, трейлер? У родителей Джози был небольшой «спрайт», одолжили его Джози с Джексоном на заре их брака, когда те еще считались молодоженами; Джексон только вернулся из Залива, демобилизовался и уже подумывал, что, если отныне жизнь его — сплошной отпуск на колесах в обществе Маленьких Узколобых Англичан, лучше уж во Французский иностранный легион вступить. Теперь-то он видел некое обаяние в этой мании бывших тестя с тещей, первопроходцев открытых дорог, — загрузить караван и ехать вперед.
Он бы обустроил трейлер (скорее «романи», чем «спрайт»), как яхточку; подтянутый Джексон кипятит воду на костре, расставляет ловушки на кроликов, спит, обоняя дым в своих волосах. Не считая милосердно убитых жертв миксоматоза или тварей, случайно задавленных на дороге, Джексон никогда сознательно не убивал кроликов, но, пожалуй, мог бы, если надо. Особенно если кролик большой и зовут его Кексом.
Но если вдуматься, жизнь в трейлере не для него. И, говоря правду, он уже подустал от этих шатаний. Хочется дома. Чтобы в доме была женщина. Не все время — он слишком привык жить сам по себе. Одно время он, мужчина, чувствовал себя полноценным, только если шагал по жизни плечом к плечу с женщиной. Ему нравилось быть женатым — наверное, больше, чем его жене. Настоящей жене, а не лживому надувательству, на котором он женился во второй раз. («Фата-моргана, — сказала Джулия. Мираж».)
Как-то раз Джулия сказала, что идеальный партнер — человек, которого можно спрятать в шкаф и доставать по необходимости. Вряд ли найдутся женщины, которые согласятся лежать в шкафу. Мужским поискам это, правда, не мешает.
Подозревая, что в «Бест-Вестерне» животному не обрадуются, Джексон пронес собаку контрабандой, спрятав в рюкзаке. На стоянке опустошил рюкзак наполовину и пригласил собаку занять предоставленное место, на что пес согласился без восторга. После некоторых уговоров все-таки умостился в рюкзаке. Хочешь не хочешь, а восхитишься таким характером.
— Молодец, — сказал Джексон. Надо ведь похвалить.
В номере он выпустил собаку. Открыл банку собачьего корма, вывалил в миску — собака ела так, будто ее голодом морили. В номере стоял поднос с «дарами гостеприимства» — чай, кофе, чайник и чашки с блюдцами. Джексон взял блюдце, налил воды из-под крана. Собака пила так, будто бродила по пустыне.
По дороге в гостиницу Джексон зашел в аптеку, купил набор для первой помощи и теперь ваткой продезинфицировал собаке царапины. Псина стоически терпела, пока ее тыкали и щупали, только слегка вздрагивала, когда антисептик попадал на порез или Джексон находил синяк.
— Молодец, — снова сказал Джексон.
Он включил чайник, сделал чаю, пачку крекеров разделил с псом. Доев, собака запрыгнула на кровать, покружила, пока не нашла подходящую позу, свернулась калачиком и тотчас заснула. Эту кровать присмотрел себе Джексон — ближе к двери (в любой комнате Джексону важнее всего выход), но собака, несмотря на габариты, выглядела замечательно несдвигаемой.
Здоровенной пойманной осой зажужжал телефон в кармане. Два сообщения. Одно — СМС от Марли: дочь спрашивала, нельзя ли ей пораньше получить деньги на день рождения. До дня рождения еще полгода — слово «пораньше» обретало новые невиданные смыслы. В чистом виде корысть, в конце для порядка — «люблю». Джексон решил пока не отвечать — пускай помучится пару дней. Когда дочь была маленькой и бесконечно, навечно обворожительной, он и подумать не мог, что со временем они перейдут к позиционной войне.
Второе сообщение помягче — письмо от Надин Макмастер. «Как дела? — писала она. — Давненько от вас не было весточки». Это сколько же сейчас времени в Новой Зеландии? Плюс двенадцать часов? Раннее утро, значит. Надин Макмастер живет в завтрашнем дне — от одной мысли у Джексона вскипал мозг. Она, пожалуй, из тех, кто встает пораньше, чтобы написать письма. А может, ворочается бессонно, и чем ближе Джексон к черной дыре начала ее жизни («Там пустота», — сказала она), тем острее тревога.
Джексон вздохнул и набрал ответ: «В Лидсе. Завтра встречаюсь с Линдой Паллистер».
Надин Макмастер ответила мгновенно: «Фантастика! Будем надеяться, она сообщит что-нибудь полезное».
— Ага, как же, — сказал Джексон телефону и сам растерялся, услышав в голосе дочерино упрямство.
«Нет, — сказал он ей в последнюю встречу, — тебе нельзя татуировку, сколь угодно „красивую“, и кольцо в пупке, и синюю прядь в волосах, и парня. Особенно нельзя парня».
«Да, — ответил он Надин Макмастер, — будем надеяться».
Дело Надин Макмастер тлело, но не разгоралось. Джексон отчитывался ей уже который месяц, нерегулярно посылал лаконические письма, тотчас провоцируя ответное чириканье о погоде в Крайстчёрче («Снег!») или о том, как «маленький Аарон» первый раз пошел в садик («Честное слово, вернулась домой и разрыдалась»). Надин Макмастер, как и Джулия, питала (необоснованную) любовь к восклицательным знакам. Бойкость, считал Джексон, вообще трудно передать на письме.
Он всегда считал, что новозеландцы — мрачный народ (заграничные шотландцы), но Надин вся аж звенела от бодрости. Конечно, сведения о Новой Зеландии Джексон почерпнул в основном из фильма «Пианино».[497] В кинотеатре, на заре его (настоящего) брака, еще до ребенка, еще до того, как все пошло наперекосяк. Когда родилась Марли, они брали видеокассеты в прокате и засыпали перед телевизором. Теперь видеокассеты устарели, как и многое другое в мире Джексона.
Однако Новая Зеландия его занимала — не столько, впрочем, из-за Надин Макмастер, сколько из-за дневников капитана Кука, прочитанных в том году; героизм его странствий, его водительства поразил Джексона. Первый человек, совершивший кругосветное путешествие в обе стороны. Рекорд так и не побит, как рекорд «Малларда». «Эндевор» и «Маллард», две совершенные особи.
Само собой, Кук был йоркширец. Поневоле восхитишься его первым вояжем, великолепным вояжем — он хотел пронаблюдать прохождение Венеры по солнечному диску, отыскать мифические южные континенты, — что привел его на Таити, в Австралию, в Новую Зеландию.
— Радуйся, что у тебя жизнь обыкновенная, — сказала Джулия — Джулия, которая всегда желала хоть в чем-то быть необыкновенной.
— Да я радуюсь, — ответил Джексон. — Я правда радуюсь.
И все же.
Только вообрази, как впервые вплываешь в залив Поверти, устремляешь героический трехмачтовый барк на другой конец света. Новооткрытая земля, где раньше встает солнце. «Вообще-то, знаете, Крайстчёрч во многом довольно
Последний раз она видела Англию в два года. Что она помнит? Да ничего. А о жизни до удочерения? Ничегошеньки.
Следующая остановка после Лидса — Уитби, излюбленные края Кука. Джексон не отказался бы жить у моря — так и видел себя в старой рыбацкой хижине из корабельной древесины. Сердца дуба. Он бы каждый день ходил с собакой на бодрящую прогулку по пляжу, вечерами выпивал бы пинту со старыми морскими волками. Джексон, друг рыбака.
В Уитби Кук был учеником, там же появился на свет пузатый барк «Эндевор» — каботажное судно, что возило уголь туда-сюда вдоль восточного побережья. Теперь возят балкеры. Джексон застонал. Он ненавидел «Балкера». Детективный сериал. Винс Балкер — не человек, а конструкт, коктейль из всего дурного, смешанный командой сценаристов и одобренный фокусной группой.
«Мамуля говорила, меня сначала звали Шерон Костелло», — писала Надин. Приемные родители — бездетная пара из Харрогита, доктор Иэн Уинфилд, педиатр больницы Святого Иакова в Лидсе, и его жена Китти, бывшая фотомодель. Уинфилды переименовали Шерон в Надин.
«Мамуля уже умерла — рак легких, не лучший способ уйти, — и, по-моему, мне можно задаться вопросом о моем „происхождении“», — написала Надин Макмастер. («Любит она углубляться, а?» — сказала Джулия.) Джексону казалось, что ответ на вопрос Надин Макмастер разумнее было поискать
Пять лет назад Надин Уинфилд вышла за Дейва Макмастера («у него процветающее агентство недвижимости») и бросила преподавать географию в средней школе, дабы воспитывать маленького Аарона и еще не родившегося второго ребенка («Кальмарчика, как мы ее зовем!»). Поначалу, писала она, ей было просто
Дурные гены Джексона, которые унаследовала Марли, обузданы (надеялся он) умеренной генетикой Джози. Но вот что ждет Натана? У Джулии не только легкие ни к черту. Вся ее семья возмутительно дисфункциональна — готические романы отдыхают. Родители на детей плевать хотели, три сестры умерли — старшая, Сильвия, покончила с собой, Амелия от рака, а малышка Оливия убита — Сильвией. Был еще один младенец, Аннабель, прожила всего несколько часов, и вместе с ней в могилу вскоре легла мать девочек.
Из всех знакомых Джексона только Джулия могла потягаться с ним по части личных трагедий. Поначалу это их и свело — это и развело в итоге.
— Один за другим птенчики выпадали из гнезда, — сказала Джулия.
Утверждала, что «в метафорах обрящешь утешение». Джексон этого не понимал. И не сказал, что Амелия скорее смахивала на неуклюжую дрофу, а убийца и самоубийца Сильвия — хуже гарпии.
—
— Эмили Дикинсон, — просто полюбоваться ее потрясением.
— Ты не болен, а? — спросила она. — Не обезумел?
— Вглядись в Безумца — иногда он чуть ли не пророк,[500] — бодро ответствовал Джексон.
— Убийство и суицид не передаются
Джексона это не убедило, но он промолчал.
По словам Надин, Джон и Энджела Костелло из Донкастера погибли, когда в зад их машины въехал пьяный водитель грузовика. Их двухлетней дочери Шерон с ними не было; напрашивается вопрос: «Где же она была?» Уинфилды удочерили осиротевшую девочку, переименовали в Надин и вскоре увезли в Новую Зеландию.
«Они уже оставили надежду завести ребенка, — писала Надин, — и тут появилась я, точно дар с небес». Кое-кто, умирая, жертвует органы. Джон и Энджела Костелло пожертвовали целую девочку.
— Значит, надежду оставили не Уинфилды, — сказала Джулия. — Надежду оставили Костелло.
Потом-то Джексон сообразил: даже когда эфир принес первое, вступительное послание Надин (встречаются романы короче и лаконичнее писем Надин Макмастер), антенны интуиции уже зашевелились. Никаких родственников? Прошлое стерто начисто? Новое имя? Девочка слишком маленькая, ничего не помнит? Внезапный отъезд в далекие края?
— Похитили, — решительно заявила Джулия, намазывая булку маслом; впрочем, Джулия любит драматизировать.
Прежде чем взяться за расследование прошлого Надин Макмастер, Джексон счел своим долгом напомнить ей, чем расплатилась кошка за любопытство.
— Ящик Пандоры, — сказала Джулия и потянулась за второй булкой, еще не доев первую. — Хотя на самом деле «пифос» означает «большой кувшин». Пандора выпустила в мир зло и…
— Я в курсе, — перебил Джексон. — Я знаю.
— Людям нужна правда, — сказала Джулия. — Человеческая природа не выносит тайн.
По опыту Джексона, обнаружение правды — любой правды — лишь усугубляет тайну. Не исключено, что маленький Аарон и Кальмарчик обнаружат семейную историю, которую лучше бы запереть на семь замков, подальше от несносной Пандоры.
— Да, но дело же не в том, чтобы тебе
Сколько времени ни проводи с Джулией, в итоге все сводится к уютной фамильярности пополам с досадными спорами. Похоже на брак, только без развода. И без свадьбы, если уж на то пошло.
Натан на Террасах добегался до умопомрачения и после сэндвича и вазочки мороженого уснул у Джексона на руках, предоставив Джулии беспрепятственно вкушать чай. Мальчик лежал, точно мягкий мешок с песком, — ощущение тревожило. Джексон сомневался, хочет ли, чтобы сердце взбаламутили несокрушимые священные узы.
Как ни странно, новость о том, что Натан его сын, не осчастливила его — устрашила. Лишнее доказательство тому, что никогда не угадаешь, что почувствуешь, пока не почувствовал.
В последнее время Джулия стала намекать, что Джексону неплохо бы «больше быть отцом» Натану, а им троим — чаще проводить время «по-семейному».
— Но мы не семья, — возражал Джексон. — Ты замужем за совершенно третьим человеком.
Когда Джексону пришлось выбирать, с кем из отпрысков проводить Рождество, он предпочел свою угрюмую дочь (катастрофическое решение). Джулия сочла это откровенным фаворитизмом — может, и не зря.
— Выбор Джексона,[501] — сказала она.
— Я не могу быть в двух местах одновременно, — посетовал Джексон.
— А атом может, если верить квантовой физике, — сказала Джулия.
Я же не атом.
— Ты
— Ну, может быть, но я все равно не могу разорваться. Джексон только один.
— Как это верно. Что ж, веселого тебе Рождества. Бог так возлюбил этот мир, что отдал Сына своего и тэ дэ. А Джексон своему сыну даже рождественского подарка не раздобыл.
— Вздор! — отвечал Джексон. — Чепуха![502]
В «Черном лебеде» Джулия слизывала с пальцев мороженое — когда-то Джексон решил бы, что она дразнится. Раньше Джулия мазалась красной помадой, а теперь губ не красила. Непослушные волосы зачесывала назад и уминала жестким зажимом. Материнство отчасти обесцветило ее. Удивительно, до чего Джексон порой скучал по прежней Джулии. А может, она и есть прежняя, а скучал он по временам, когда они были вместе. Он надеялся, что нет. В сердце больше не осталось места. (Крайне тесное) пространство, отведенное женщине в шкафу Джексонова сердца, почти целиком занимала свечка, что горела чувствами к его шотландской немезиде, старшему детективу-инспектору Луизе Монро. Давнее пламя вяло мигало, никогда не разгоралось в безвоздушности их разлуки. У них не бывало секса, они не виделись два года, она замужем за другим и родила от него ребенка. У людей это не считается отношениями. Кто-то должен свечку погасить.
— Сердце бескрайне, — сказала Джулия. — Места полно.
Может, в сердце Джулии места и полно, а у Джексона не так — у него сердце сжималось и съеживалось с каждым перенесенным ударом.
— Чушь, — сказала Джулия.
Штука-то в чем: Джон и Энджела Костелло, якобы родители маленькой Шерон, что вот-вот превратится в Надин Уинфилд, вовсе не стали прахом. Не погибли в автокатастрофе, не бродили по темным улицам Донни. Не умерли, поскольку не жили.
Ни автокатастрофы, ни свидетельств о смерти, ни сведений о том, что пара с такой фамилией жила в Донкастере. Никаких записей о рождении их дочери «Шерон Костелло». На всякий пожарный Джексон разыскал другую Шерон Костелло, родившуюся в один день с Надин Макмастер, 15 октября 1972 года; та жила в Труро. Оказалась ни при чем и сильно недоумевала.
Само собой, Уинфилды могли вместе с именем поменять и дату рождения. Если б Джексон прятал ребенка, он бы так и поступил.
Уинфилды, как выяснилось, существовали. Явно жили в Харрогите, где зародились все «Бетти», и это стало предлогом — не то чтобы Джексон искал предлог — провести там приятные сутки; пожалуй, одно из самых цивилизованных мест, какие ему доводилось посещать. Впрочем, всякому известно, а Джексону в особенности, что цивилизация — тонкий слой краски, не более того.
Иэн Уинфилд действительно с 1969-го по 1975-й был педиатром в Святом Иакове, а потом уехал работать в Крайстчёрч. В самом деле был женат на Китти, а та и вправду была фотомоделью. Надин Макмастер прислала студийные снимки — Китти Гиллеспи, челочка и подведенные глаза, воплощенные шестидесятые, типаж, к которому Джексона тянуло инстинктивно. Что-то такое всплывало в памяти — «Китти Гиллеспи, Джин Шримптон[504] для бедных». Не таких уж и бедных, если приглядеться. До Джексона так и не дошло, что шестидесятые — уже история; может, никогда и не дойдет.
«Мамуля была та еще штучка, правда? — писала Надин Макмастер. — Не сравнить со мной, маленькой клушей, — явно приемная!» Она прислала кучу фотографий своего семейства — она сама, Дэйв, Аарон, их собака (золотистый ретривер, само собой), Уинфилды и Надин в детстве («Дэйв все отсканировал!»).
Уинфилды будто нарочно подыскивали себе ребенка, который вовсе не будет на них похож. Они высокие, смуглые, элегантные, Надин — белобрысый, коренастый, старомодный на вид ребенок, который, судя по фотографиям, превратился в белобрысую, коренастую, старомодную на вид женщину. «Моя первая фотография!» — надписала она снимок, сделанный по приезде Уинфилдов в Новую Зеландию. Новоиспеченная семья осматривала какую-то достопримечательность, и Надин — веснушчатое пухлое лицо и ершистая стрижка беспризорника — улыбалась в камеру: счастье в миниатюре. Фотографии умеют врать, напомнил себе Джексон. Все эти избиваемые дети, которых замечают, лишь когда они уже умерли. И всегда в газетах фотографии, на которых они радостно улыбаются. Некоторые дети включают улыбку машинально, едва видят фотоаппарат.
Началось с невиннейшей просьбы
Пандора приблизилась к ящику, любопытной кошке грозит смертельная опасность.
— Может, кошка сидит
— Чья? — не удержавшись, спросил Джексон.
— Ну знаешь, кошка Шрёдингера. В ящике. Одновременно живая и мертвая.
— Нелепица какая-то.
— На практике да, но теоретически…
— Это, часом, никак не связано с атомами?
—
К счастью, от загадок ее отвлекло прибытие свежего чайника.
Пройдя в Новой Зеландии обязательную психотерапию для удочеренных, Надин Макмастер обратилась в Королевский суд Лидса за оригинальным свидетельством о рождении. На той неделе получила ответ: нет свидетельства. И нет никаких записей о том, что ее удочерили.
— Вот видишь. Похитили. Матушкой буду я? — Джулия взяла чайник. — Поскольку я уже, а ты никак нет.
Когда они вошли в дом, звонил телефон. Трейси взяла трубку, сказала «алло» — в трубке тишина. Там кто-то был, совершенно точно, и она провела с ним безмолвную беседу — сражение воль. Звонивший сдался первым — она услышала, как трубку положили на рычаг.
— Туда и дорога, — сказала Трейси.
У нее дела поважнее. Похищенный ребенок, например.
За продуктами они не зашли — да у Трейси и не хватило бы сил готовить, — и по пути домой она купила пиццу. Не надо рисковать, все дети любят пиццу, пусть не самая здоровая пища, но сейчас плевать — главное, чтобы Кортни этой пиццей не стошнило. Еще придет время для свежих овощей с фруктами. Будущее внезапно переменилось — теперь она, пожалуй, хотела туда попасть, а не плелась уныло день за днем. Абсолютно, совершенно устрашающе — и, пожалуй, она хотела туда попасть.
В буфете шаром покати — ни косточки для собаки, ни банки фасоли для похищенного ребенка, только почернелые бананы обиженно нахохлились в вазе. Трейси почти не готовила с тех пор, как Янек занялся кухней, — покупала навынос, разогревала готовое в микроволновке (ну еще бы, ничего нового), а сейчас увидела, что кухня-то почти закончена — только косметика и линолеум положить, тут и там кое-что по мелочи. В углу аккуратно притулилась сумка с Янековыми инструментами. Надо опять сходить в банк и снять для него еще денег. Утром ее убивала одна мысль о том, что он скоро исчезнет, а теперь почти все равно. Она ступила на тропу нежданных и опасных приключений, — вполне вероятно, она дойдет до края света и упадет.
— Еще кусочек? — спросила Трейси, и Кортни уставилась на нее, раззявив рот.
Надо будет удалять аденоиды? А их еще удаляют? Девочка отнюдь не красотка, но как раз это Трейси понятно. Через несколько секунд до Кортни дошло (пожалуй, нелишне будет проверить ей слух), она кивнула, вверх-вниз, и кивала, пока Трейси не посоветовала ей прекратить. Она вообще в себе?
Слишком взвинчена, кусок в горло не лезет. В таком состоянии поможет только алкоголь, но Трейси не хотела пить при девочке — та наверняка всю жизнь провела с алкашами, — поэтому сделала себе трезвую чашку чая «Тайфу» и стала глядеть, как Кортни ест, а между тем воображала частные уроки, чтобы девочка нагнала сверстников, регулярные визиты к отоларингологу, проверку зрения (ребенок слегка щурится), красивую стрижку, а затем хорошую школу, где заботятся о детях, — скажем, какую-нибудь хиппейную-идеалистичную, Линда Паллистер наверняка может посоветовать. А потом, кто знает, — может, девочка поступит в университет, политехнический, но с другим названием, и на выпускном будет стоять в шапочке и мантии, а Трейси станет пить дешевое белое вино с другими гордыми родителями.
Мозг Трейси отчасти еще дежурил в «Меррион-центре» и не вполне догонял ненормальные события. А вот теперь тормознутая часть мозга вдруг очнулась и осознала. Это что здесь происходит? — спросила она. Ты строишь долгосрочные планы жить вне закона! Да, сказала Трейси взбунтовавшемуся участку мозговой коры. Ровно этим я и занимаюсь. Она похитила ребенка. Совершила преступление. Переступила черту. Раньше она как-то не задумывалась, откуда взялось это слово.
И
Бежать в горы. Или в Долины, или на Озера. Хорошо она придумала, на пятницу забронировала коттедж Национального треста, — даже знай она заранее, что жизнь полетит вверх тормашками, не выбрала бы момента удачнее. Передышка. Время поразмыслить. Лисы засели в норе, прячутся от гончих. На случай, если кто пожелает их разыскать до того, как они исчезнут окончательно. Например, Келли Кросс передумает насчет сделки.
Свое имя тоже придется поменять, «Трейси» ей никогда не нравилось. Имоджен или Изобел поженственнее, поромантичнее. Пожалуй, на Имоджен она не похожа. Имоджен — средний класс, ближние графства, длинные светлые волосы, мать с налетом богемы. И фамилию поменять — что-нибудь попроще, понезаметнее. «Имоджен Браун и ее дочка Люси», она с ребенком за ручку шагает в чистое, незамутненное, ослепительно-белое будущее. Воздаст за всех потерянных детей. Один упавший птенчик запрыгнул обратно в гнездышко.
Не старовата ли она быть матерью? Экстракорпоральное оплодотворение, внезапное раннее вдовство — вопросы отпадут сами собой. Новые имена, новые личности — как в программе защиты свидетелей. Одно странно: Кортни ни разу не помянула мать. Никаких «А где мамочка?» или «Хочу к маме». И не скажешь, будто ей кого-то не хватает. Может, она беспризорная — или драгоценна и ее украли?
— Кортни, — нерешительно сказала Трейси, — как думаешь, где сейчас мама?
Кортни карикатурно пожала плечами, сжевала еще клинышек пиццы и лишь затем высказалась:
— У меня нет мамы.
(Правда? Отличная новость. Во всяком случае, для Трейси.)
— Ну, теперь есть, — сказала она.
Девочка вскинула голову, уставилась на нее, потом опасливо обвела взглядом кухню:
— Где?
Трейси прижала руку к сердцу и весьма героически провозгласила:
— Вот. Я буду твоей мамой.
— Да? — с сомнением ее оглядев, переспросила Кортни.
Неудивительно, подумала Трейси. Есть вещи, через которые не переступить. (Опять это слово.)
— Последний кусочек? — (Кортни большим пальцем показала вниз — маленький император в Колизее. Зевнула.) — Тогда в постель, — сказала Трейси, изо всех сил делая вид, будто знает, что делает.
Она помыла похищенного ребенка. Грязи море, но ни синяков, ни явных увечий. Худенькие ножки и ручки, тонкие плечи, лопатки — точно ростки крыльев. Заметное родимое пятно, крошечной опечаткой в генетическом коде вытатуированное на предплечье. Родинка в форме Индии — или это Африка? Трейси с детства не ладила с географией.
Кортни смирно сидела, а Трейси намылила ее, ополоснула, распустила тощие косички, аккуратно вымыла волосы, завернула девочку в полотенце и вынула из ванны. Надо же, какая маленькая. Маленькая и ранимая. И тяжелая. Как будто тебе поручили заботиться о вазе эпохи Мин — и пугает, и будоражит. Слава богу, не младенец — такую нервотрепку Трейси вряд ли бы пережила.
Ее недавно купленный дом в последний раз ремонтировали где-то в начале восьмидесятых — едва ли вершина стиля — и ванную выкрасили в цвет грязного авокадо — цвет Шрека. Трейси в одиночестве посмотрела все три DVD про Шрека. Если у тебя есть ребенок, можно смотреть мультики, ходить на представления, ездить в Диснейленд и не чувствовать себя жалким горемыкой. Увидев это голое тельце в своей ванне цвета соплей, Трейси чуть не расплакалась. Сама удивилась, сколь глубоки залежи первобытных, нетронутых эмоций внутри отвердевшего панциря — поди объясни, откуда взялись.
— Подожди секундочку, лап, — сказала она, усадив Кортни, закутанную в полотенце, на табуретку. Порылась в шкафчике, достала маникюрные ножницы. — Приведем тебя в порядок слегка, — пояснила она и отрезала прядь девочкиных волос. Будто границу нарушила, но это же просто волосы, успокоила она себя.
Она помогла Кортни надеть новую пижаму из «Гэпа» и сказала:
— Залезай в постель, лап.
И сердце снова перекувырнулось, когда Кортни послушно забралась в постель, легла на спину и натянула одеяло до подбородка. Господи боже, маленького ребенка можно заставить делать что угодно — ты ему говоришь, а он делает. Ужас какой.
Трейси оглядела пустую комнатушку с нищенской кроватью — словно впервые увидела, до чего здесь пусто и неуютно. Была и третья спальня, но та еще с переезда забита коробками и всяким мусором из родительского дома, на который у Трейси не хватало ни сил, ни любопытства, — груды расшитых салфеток на подносы, щербатых тарелок и старых фотографий неопознанных родственников. Да зачем распаковывать? Собрать и вывалить на тротуар перед лавкой «Оксфама» — и вся недолга.
Надо было отремонтировать спальни, а уж потом заняться первым этажом. Трейси так радовалась, когда закончила гостиную, неделями корпела над «Миром интерьеров» и «Домом и садом», но огляделась и поняла, что стало похоже на гостиничный вестибюль, а не на уютное гнездышко. Ее спальню прежний владелец оклеил обоями с большими пурпурными цветами смутно неприличного вида.
В пустой комнатушке, оклеенной скучными обоями под покраску, раньше, вероятно, был кабинет. На окнах хлипкие пластмассовые жалюзи, на полу — дешевый бежевый ковролин. Жаль, что Трейси не подумала заранее, не купила цветастые занавески и красивый мягкий ковер, не покрасила комнату приятной пастелью. Или белым. Чистый, незапятнанный цвет лебедей и глазури на деньрожденном торте. Предусмотрительная женщина предвидела бы похищение ребенка.
Горячее молоко? Или какао? Трейси изобретала детство, которого у нее не было, поскольку эгоцентричные родители рассчитывали, что Трейси вырастет как-нибудь сама. Никогда ею особо не интересовались — лишь после их смерти она сообразила, что и не заинтересуются. Будь у нее родители получше (любящие родители), она бы, может, выросла другой — уверенной в себе, популярной, способной заманивать противоположный пол в постель и любовь, и сейчас у нее был бы свой ребенок, а не подержанный.
Горячий шоколад, решила Трейси, — так она представляла себе лакомство. Когда вернулась с двумя кружками, Кортни сидела в постели, разложив на тонком одеяле из «Икеи» содержимое розового рюкзачка. Коллекцию тотемов, чье значение известно лишь их маленькой хозяйке:
потемневший серебряный наперсток
китайская монетка с дыркой посредине
кошелек с улыбающейся мартышкой
снежный шар с топорной пластмассовой моделью парламента
ракушка в форме трубочки с кремом
ракушка в форме шляпы кули
целый мускатный орех
— Да у тебя тут сокровищница, — сказала Трейси. Девочка оторвалась от своего вампума, взглянула на нее непроницаемо, а потом, впервые с тех пор, как Трейси ее купила, улыбнулась. Блаженно просияла солнышком. Трейси просияла в ответ, в груди раздулся пузырь какой-то мешанины — агония и экстаз один к одному, в голове мутится. Господи Исусе! Как родители справляются каждый божий день? Трейси заморгала, сдерживая слезы. — Только, боюсь, у меня нет книжки на ночь почитать, — поспешно сказала она.
Сама Трейси любила толстые книжки Джеки Коллинз.[507] Она бы никому не обмолвилась — это ее тайный порок, невыразимое удовольствие, как порнография (или «Дисней»). Ребенку подойдет едва ли, и Трейси на ходу сочинила сказку про бедную маленькую принцессу Кортни — у нее была злая мать, а потом ее спасла очень добрая мачеха. Трейси щедро подсыпала мифологической параферналии — прялок и гномов, — и, когда на ножку принцессы Кортни примеряли стеклянную туфельку, настоящая Кортни уже спала.
Трейси робко поцеловала ее в щеку. Девочка пахла мылом и свежим хлопком. Трейси не припоминала, целовала ли когда-нибудь ребенка, — маленький примитивный обитатель ее души поежился, будто снова переступил границу, нарушил закон природы. Она бы не слишком удивилась, если б случилось нечто грандиозное — небо раскололось, как яйцо, явился ангел, — и, когда ничего не произошло, Трейси вздохнула с облегчением. Словно достигла чего-то, хотя поди пойми чего же.
На первом этаже мигал автоответчик, хотя звонка вроде не было. Она послушала сообщение — а вдруг ей сейчас объявят об изгнании из рая?
Слава богу, звонила всего-навсего Линда Паллистер, хотя неясно, с какой радости ей вдруг приспичило поговорить. Жуть нагоняет: только что Трейси подумывала звякнуть Линде — и Линда звонит сама. Она хоть раз сюда звонила? Что-то Трейси такого не припомнит. Сообщение и вовсе озадачивало.
Кэрол Брейтуэйт? — изумилась Трейси. После стольких лет? Линда звонит ей из-за
Прошлое есть прошлое, сказала себе Трейси, оно мертво, потеряно, а вот настоящее живо, здорово и спит в дальней спальне. А впрочем… можно перезвонить Линде и невзначай ввернуть: «Келли Кросс, Линда, у нее все дети пристроены, не знаешь?» Трейси позвонила — в трубке только длинные гудки. Вот и славно — у Трейси своих проблем выше крыши, не хватало взваливать на себя Линдино бремя. И однако же… Кэрол Брейтуэйт. Давненько Трейси о ней не вспоминала. Кошмарный был день. Бедный ребятенок.
Она достала из холодильника банку пива. Открыла, набрала номер Барри Крофорда. Бывший коллега ответил раздраженно — но иначе он и не разговаривал.
— Хотела спросить, Барри, — ты в последнее время не сталкивался с Келли Кросс?
— Девочка-развлекалочка? Давно в деле? Нет, я слишком высоко в пищевой цепи, мне донные отложения не попадаются. А что? По улицам соскучилась?
— Нет-нет, ничего особенного. А потерявшихся детей никто не заявлял?
— Детей? Я поспрошаю. Я не знаю, может, ты совсем с катушек съехала, но, вообще-то, ты уже не первый месяц на пенсии.
— Да-да.
Барри перезвонил почти сразу. Ничегошеньки, вообще ничего, никакие птенцы ни из каких гнезд не выпадали. Трейси слышала, как в трубке воет сирена, бубнят рации. Вот чертовня же — она и впрямь скучает.
— Ты где?
— В фургоне на вызове. В Мабгите в мусорном контейнере женский труп, — сказал Барри. — Рабочая лошадка.
— Как и все мы. А ты что там делаешь?
— Еду глянуть что и как. Дежурил, перехватил вызов.
— А расследование чье?
— Отдал Энди Миллеру, — ответил Барри. — Ты не знаешь. Выпусник-метеор. Очень блестящий.
А вот Барри не блещет.
— У меня новая девочка, вся из себя независимая. Из отдела по наркотикам и тяжким преступлениям. Джемма, забыл фамилию.
— Джемма Холройд. Пару месяцев назад стала инспектором. А чего ей следствие не отдал? Было бы у нее первое.
— Деве невинной? Нет уж, спасибочки.
— Она хороша, и она не девочка, Барри. Это называется «женщина».
— Она же вроде лесба?
— Они тоже женщины.
Да чего она прицепилась? Барри неисправим, таким выйдет на пенсию, таким же и умрет, вообще не понимая, как нынче обстоят дела. Его бы забросить обратно в семидесятые — отлично приспособится. Джин Хант без харизмы, Джек Риган без нравственного стержня.[509]
— Ну и кто это сделал, по-твоему? — спросила Трейси. — Клиент небось?
— Ну а кто?
Наверняка Барри думает, что проститутки сами нарываются. Собственно, Трейси в курсе — именно так он и думает. «Шлюхи», — твердил он, и этой привычки из него не выбьешь, что ни говори. («Политкорректность? Со шлюхами? Я тебя умоляю».)
Вдруг накатило — вспомнила, как бесконечно возилась с каталожными карточками во времена Потрошителя. Неблагодарная работенка. Полицейских посылали записывать номера машин в квартале красных фонарей, вычисляли те, что приезжали регулярно, появлялись и в Брэдфорде, и в Лидсе, и в Манчестере. В том числе и машину Сатклиффа, ну еще бы — девять раз допрашивали, поводов придраться не нашли. Ошибка на ошибке. Трейси была наивная, не догадывалась, сколько мужчин ходят к проституткам, — тысячи, из всех слоев общества. Глазам своим не верила. Азартные игры, алкоголь, шлюхи — три столпа западной цивилизации.
До сих пор помнит, как впервые увидела проститутку. Двенадцать лет, в субботу пошла гулять по центру Лидса со школьной подругой Полин Барратт. Бургер в «Вимпи» считался вершиной утонченности, а макияж украдкой в туалете «Шофилдза» — подводка для глаз «Майнерз» — дерзким героизмом. Зашли на дневной сеанс, посмотрели «Что случилось с Беби Джейн?»[510] в старом «Одеоне», а потом в переулке где-то у вокзала, в туманной мути зимних сумерек, увидели страшную женщину. Она стояла в дверях — волосы, как у Майры Хиндли,[511] мини-юбка, бедра в ямочках посинели от холода и побоев. Веки поблескивали зелеными тенями — Трейси представила себе змею.
— Шмара, — прошипела Полин, и они бежали в ужасе.
Трейси в жизни не встречала таких некрасивых женщин — вопрос о том, чего мальчики хотят от девочек, стал еще загадочнее. Вот мать Трейси, задавленная и консервативная, вот сама Трейси, двенадцатилетняя и невзрачная, — ясно, что им не тягаться с зеленоглазой женщиной в ночи.
— Уж я-то скучать не буду, — сказал Барри. — Торчишь на холоде, мертвых шлюх разглядываешь.
— На холоде? Ты же в фургоне.
Барри тяжело вздохнул и сказал — непонятно к чему:
— Теперь другая жизнь, Трейс.
— Ага. И она лучше. Что с тобой? Впервые в жизни экзистенциальный ужас?
Вряд ли стоило говорить такое человеку, который потерял внука, у которого дочь — овощ. («В стабильном вегетативном состоянии», — поправляла Барбара.) Может, Трейси и сама стабильна и вегетативна, порой думала она по утрам, особенно после пива накануне. Застой.
— Я скучаю по старым добрым временам.
— Они не были добрые, Барри. Хлам, а не времена.
— Сколько тебе еще до пенсии?
Барри задержался в полиции дольше ее.
— Две недели. Потом в круиз. Карибское море. Барбара придумала. Черт его знает зачем. Ты-то небось радовалась, когда ушла?
— Нацист ли папа римский? — Трейси натужно хихикнула. — Была бы умнее — не тянула бы столько лет. — Врушка, врушка.
— Слыхала про Рекса Маршалла?
— Рухнул замертво на поле для гольфа. Туда и дорога, Бог не подмога.
— Ну не знаю, начальник он был неплохой, — возразил Барри.
— Может, для тебя.
— В субботу на похороны, значит, не пойдешь?
— Только если заплатят… Барри? Еще кое-что.
— Да всегда еще кое-что, Трейс. Потом умираешь, а потом ничего. Хотя, конечно, для этого и умирать не обязательно, — мрачно прибавил он.
— Мне Линда Паллистер оставила сообщение на автоответчике, — сказала Трейси.
— Линда Паллистер? Эта сбрендившая курица? — Барри не сдержал смешка. Смешок преобразился в глубокий недовольный вздох. Трейси понимала: от Линды Паллистер — к Хлое Паллистер, от Хлои — к Эми, а мысль об Эми заводит во тьму. — Чего ей надо? Что сказала?
— Сказала, что у нее проблемы. Упомянула Кэрол Брейтуэйт.
— Кэрол Брейтуэйт? — переспросил Барри, будто впервые слышит имя.
Плохо он врет, никогда врать не умел.
— Вот именно, Кэрол Брейтуэйт. Убийство в Лавелл-парке. Все ты помнишь, не прикидывайся.
— А,
— Не знаю. Линда не сказала. А теперь не подходит к телефону. Она тебе не звонила?
— Кэрол Брейтуэйт?
— Нет, Барри, — терпеливо сказала Трейси, — если, конечно, ее не воскресили. Линда
— Нет.
— Если позвонит, выясни, в чем дело, ладно? Может, она решила признаваться.
— Признаваться?
— Про то, что случилось с ребятенком.
Трейси и сама не понимала, чего дергается. У нее дела поважнее. И она давным-давно ни при чем. Она начинает новую жизнь.
— В общем, спасибо за информацию, — сказала она, вдруг вся из себя такая деловитая. — Увидимся.
— Сначала я тебя увижу, кобыла старая.
— Да я с пятницы в отпуске.
— Ну, ты уж возвращайся к моей отвальной.
— Какой отвальной?
— Ха-ха. Отвали.
Этот день когда-нибудь закончится? Очевидно, нет.
Около полуночи зазвонил телефон. Кто звонит в такой час? Беда звонит, вот кто. Сердце стиснуло ужасом. Ее вычислили, кто-то хочет отнять у нее ребенка. Трейси представила себе, как эта беспомощная крошка спит наверху в пустой комнате, и сердце стиснуло сильнее.
Она глубоко вздохнула и взяла трубку, — пожалуйста, пусть это просто Линда Паллистер без царя в голове. К счастью, опять звонил таинственный некто. С минуту они друг друга послушали. Тишина, можно сказать, умиротворяла.
«Сначала я тебя увижу, кобыла старая». Вот и все его нежности. Что творится-то?
Вновь услышать имя Кэрол Брейтуэйт он никак не ожидал, а тут звонит эта свихнувшаяся корова Линда Паллистер и болбочет: мол, у нее проблемы. Последний раз они разговаривали на похоронах Сэма. Хлоя была главной подружкой невесты у Эми на свадьбе. Нет сил думать про этот день, нет сил помнить, как он вел ее к алтарю. Не надо было ее выдавать, надо было оставить себе. Уберечь.
— Мистер Крофорд, — сказала Линда, — Барри? Помнишь Лавелл-парк?
— Нет, Линда, — сказал Барри. — Я вообще ни черта не помню.
— Мне задают вопросы, — сказала она.
— Вопросы задают всегда, — ответил он. — Это потому, что ответов вечно недостача.
— Частный детектив, зовут Джексон, приходил утром, — сказала Линда Паллистер. — Спрашивал о Кэрол Брейтуэйт. Я не знала, что сказать.
— Я бы на твоем месте молчал и дальше, — сказал Барри. — Тридцать пять лет тебе прекрасно удавалось.
А теперь Трейси спрашивает, не звонила ли Линда насчет Кэрол Брейтуэйт. Он, понятно, соврал. Что за дела — петух прокричал?
Трейси только и долдонила о Линде Паллистер и Кэрол Брейтуэйт, — дескать, Линда как-то так сделала, что ребенок «исчез». Хватит чушь пороть, отвечал тогда Барри. Но она, понятно, была права, все знали о Лавелл-парке больше, чем говорили, — все, кроме Трейси. Натуральная ищейка — взяла след и не отступалась. Давно дело было. Все эти ребята, старший детектив-суперинтендент Уолтер Истмен, Рэй Стрикленд, Рекс Маршалл, Лен Ломакс, — один закон для себя, другой для всех прочих. Истмен давно помер, а теперь и Рекс Маршалл последний раз сыграл в гольф, лежит где-нибудь в похоронном бюро, и артерии у него забиты, как старый свинцовый водопровод. Падают, как кегли. Остались только Стрикленд и Ломакс. И Барри. И кто же простоит дольше всех?
Надо было что-то сказать, что-то сделать, но в то время одна мертвая проститутка общую картину мира не меняла. Это к старости соображаешь, что важна всякая мелочь. Особенно мертвецы.
Он поднял воротник — похолодало. Тепло дня рассеялось. Отчего его сверстники больше не носят шляп? Когда это прекратилось? Отец носил плоскую кепку. Твидовую. Барри и сам бы не отказался, но Барбара не позволит. За его гардеробом следит она. Уж лучше на холоде разглядывать труп мертвой шлюхи в мусорном баке, чем торчать дома с женой. Барбара сидит на диване, такая чопорная, такая благопристойная, каждый волосок на месте, смотрит какое-то говно по телику и тихонько кипит под своим макияжем. Тридцать лет пыталась его изменить и теперь не отступится. Женская работа — усовершенствовать мужчину. Мужская работа — противиться усовершенствованиям. Так уж оно устроено, всегда так было и всегда будет.
Прежде, до того как погиб внук, до того как Эми, его красавица-дочь, превратилась в пустую скорлупу, на отношения с женой ему было плевать. Традиционный старомодный брак со всем положенным убранством — он ходил на работу, Барбара сидела дома и его пилила. Полжизни он провел в опале за тот или иной проступок. Его не колыхало — он просто шел в паб.
После несчастного случая все лишилось смысла. Вся надежда утекла. Но он ковылял дальше — переставлял ноги, одну, потом другую. Констебль Метелка. Делает дело. Потому что стоит перестать — и придется каждый день сидеть дома с Барбарой. Каждый день видеть эту тотальную тщету. Чертов карибский круиз — можно подумать, от него будет прок.
— Шеф?
— Ага?
— Офицер на месте говорит, можно забирать тело.
— Дело веду не я. Детективу-инспектору Миллеру скажи. Я просто невинный очевидец.
Десять вечера. Пред ним простиралась долгая одинокая ночь.
Джексон думал позвонить Джулии — последнее прибежище бессонного, эта женщина не переносит вакуум тишины. Кого угодно заболтает и убаюкает, никакому стаду овец и не снились такие таланты, переговорит любую сороку. Потом он вспомнил, как она разозлилась, когда он позвонил ей среди ночи в прошлый раз («Мне завтра на площадку к шести. Что-то случилось?»), и решил ее негодованием не рисковать.
Со скуки от корки до корки прочел гостиничный проспект, план пожарной эвакуации на двери, номер «Жизни Йоркшира» — все, что не было прибито гвоздями. Хотел было поиграть в бессмысленную игрушку на телефоне, отверг эту идею, поискал гидеонову Библию в тумбочке, нашел, однако понял, что не настолько отчаялся. Из Библии выпорхнула желтая клейкая бумажка. Кто-то карандашом написал: «Ты и есть сокровище». Джексон прилепил бумажку себе на лоб и помер со скуки.
Из царства мертвых он вернулся через десять минут — его, Лазаря, вылизал и тем воскресил спаситель из семейства псовых. Собака глядела тревожно. Глядят ли собаки тревожно? Джексон зевнул. Зевнула собака. Неужто в жизни больше ничего нет? Он сложил липкую записку и сунул в бумажник на случай, если сыграет в ящик и люди, которые его найдут, усомнятся в подлинной его ценности.
— Ну-с, солнце давно зашло за нок-рею, — сказал он. — Пора грабить мини-бар.
А раньше он разговаривал вслух? До собаки? Джексон ничего такого не помнил.
Он выпил кукольную бутылочку виски, залил другой. Лидс славится своей ночной жизнью, — может, выйти, вкусить? Подумаешь, золотые годы — это ж не значит, что нельзя слегка побить копытом, вернуться в юность, что серебром блещет в сердце? Все лучше, чем торчать в гостинице и вести беседы с собакой.
Его сестра субботними вечерами ездила с друзьями на танцы в Лидс. Джексон до сих пор помнит эти вечера — Фрэнсис заглатывает чай, чтоб побыстрее смыться из дому, напиться, подцепить девчонок, а Нив, в облаке духов и лака для волос, психует, что опоздает на автобус. Домой всегда возвращалась последним автобусом. А потом наступил день, когда не вернулась.
Позже, когда Питер Сатклифф еще не был пойман и не признался, когда он оставался безымянным Потрошителем и числил за собою обширный список убийств, Джексон размышлял порой, возможно ли, чтобы Нив была одной из жертв, которым не повезло очутиться в поле его зрения. Первая жертва Сатклиффа погибла только в 1975-м, но он нападал на женщин и прежде, еще в 1969-м его нашли с молотком в руках и обвинили в «подготовке грабежа» — лишь задним числом прояснилось, зачем ему понадобился молоток. Его охотничьими угодьями были Манчестер, Кили, Хаддерсфилд, Галифакс, Лидс, Брэдфорд, от родного городка Джексона рукой подать. Нив задушили, жертв Сатклиффа, как правило, били по голове и резали. Но кто знает, какие промахи совершает человек, еще не освоившись на новой работе?
Отчего мужчины убивают женщин? Столько лет прошло, а Джексон так и не знает ответа. И не уверен, что хочет знать.
Он наскоро принял душ, приоделся и повел пса на вечернюю прогулку, чему опять предшествовала морока с рюкзаком. Может, купить сумку поменьше, рюкзак для терьера, — наверняка в «Дай лапу» продают. Сначала он сунул собаку за пазуху и застегнул куртку — нет, смахивает на беременного. Ну и видок. Мужчинам не идет.
Собака оставила на земле дымящуюся бурую колбаску, и Джексон устыдился — пришлось вынуть из урны старую газету и убрать. Раньше он об этом не задумывался, а теперь сообразил, что придется купить инвентарь, чтоб убирать дерьмо. Первый серьезный минус в обладании собакой.
Он отнес пса в номер — тот сфинксом улегся на кровати и печально воззрился на Джексона. Этот трагический сиротливый взгляд Джексон ощущал всю дорогу до лифта, мимо портье и на улицу. Может, стоило включить псу телевизор?
Снаружи он сообразил, что зверски проголодался. С утра выпил кофе и съел сэндвич в кафе при аббатстве Кёркстолл, а с тех пор ничего. Он отправился на поиски пропитания и очутился в итальянском ресторане, похожем на оранжерею, где выпил полграфина кьянти и съел тарелку посредственной пасты, а затем устремился на зов ярких огней. Все дальнейшее отчасти заволокло туманом. Увы.
Проснулась в темноте, сколько проспала — непонятно. Показалось, что снова дома, в своей постели. Отнюдь не сразу вспомнила, что она в коттедже «Синий колокольчик». Тилли скучала по лондонскому гулу — он ее убаюкивал. А тут темно. Слишком темно. Темно и тихо. Неестественно.
Тилли села и прислушалась, но тишину ничто не нарушало. Временами Тилли различала в ночи тишайшие шорохи, скрипы и всхлипы, словно вокруг коттеджа вовсю кипела таинственная дикая жизнь. Иногда просыпалась от ужасного пронзительного вскрика, — видимо, какую-то зверушку приканчивала лиса. Тилли всегда представляла лис в клетчатых жилетах и бриджах, в шляпе с пером. Видимо, это из детской книжки. В детстве она видала диораму с чучелами зверей, переодетых людьми. Лани в платьях и мантильях, олени — денди или сквайры, музыкальный квартет с миниатюрными инструментами. Кролики были слугами в чепцах и фартуках. Малюсенькие крольчата лежат в постельке, уснули навечно — сердце разрывается. Зрелище отвращало, но и завораживало и в воображении Тилли жило потом многие годы.
Но сегодня ни кроличьих полек, ни мышиных кадрилей, лукавый мистер Лис не покоряет целый курятник — тишина так глубока, так темна, словно звучит иное измерение, а не выключили шумы в этом.
Тилли неуклюже выкарабкалась из постели, подошла к раскрытому окну. Раздвинула занавески — надо же, в окне спальни коттеджа напротив горела свеча.
Потом невидимая рука взяла свечку и унесла от окна. Полыхнули тени, зависли по стенам, и комната вновь погрузилась во тьму.
Снова проснулась. Бежала за маленькой девочкой, все бежала, бежала, по бесконечным коридорам, вверх-вниз по лестницам, никак не могла догнать. А потом
Трейси выудила из сумки венские трюфели. Купила в «Торнтонсе», в прошлой жизни. В жизни иной. До Кортни. До эры Кортни.
Включила телевизор. Трюфели растаяли и слиплись. На вкус, впрочем, такие же — главное не смотреть. «В Британии есть таланты» давно закончились. Она поискала кино по кабельному — из пристойного нашелся только неуместный в текущем сезоне «Эльф».[515] «Эльфа» она записала на «Скай-плюс» для Кортни. Нажать красную кнопку «запись» — все равно что слово дать. Они, конечно, тут не задержатся и посмотреть не успеют, но ведь важно внимание.
Если б жизнь Кэрол Брейтуэйт не оборвалась так внезапно, она бы, может, сидела сейчас на диване, задрав ноги, со стаканом и сигаретой, листала бы шестьсот каналов, не находя ничего достойного просмотра. Вряд ли в прошедшие годы ей выпала бы интересная жизнь — но кому она выпала? Однако Кэрол Брейтуэйт давно умерла. Казалось бы, исчезла навеки — но нет, имя-то осталось. Дверца шкафа распахнута, коробку вытащили, подняли крышку. Зачем Линде Паллистер говорить о Кэрол Брейтуэйт?
Линда всю жизнь проработала в службе опеки, наверняка повидала худшее, на что способны люди. Трейси видела худшее, да еще с горкой. И все, что видела, ее замарало. Грязь, одно слово — грязь. Массажные салоны и стрип-клубы — это еще цветочки, а ягодки — жесткие DVD, на которых люди совершают друг с другом невыразимое. Безнравственность любого сорта — мозг плавится. Молоденькие девчонки, продающие души вместе с телами, дешевые бордели и сауны, невероятные пороки, девчонки на крэке, за десятку готовые на все. На что угодно. Арестовываешь девочек за приставания, видишь, как они возвращаются прямиком на улицы; иностранки, которые думали, что едут работать официантками и няньками, а оказались под замком в убогих номерах, целыми днями обслуживают одного мужчину за другим; студентки, работающие в «клубах для джентльменов» (ха!), чтобы расплатиться за образование. Свобода слова, либеральные доброхоты, права личности —
Зло ведь не знает границ. Что тут поделать? Начать с одного ребенка.
Ужин с танцами в «Метрополе», все в смокингах. В помощь каким-то детям — больным, глухим, слепым. Рэй Стрикленд так и не разобрался — знал только, что дорого.
— Благотворительность начинается дома, — говорила его жена Маргарет. Рэй не совсем понимал. Маргарет была женщина добрая. — Пасторская дочка, — говорила она. — Нас учили, что мы обязаны помогать тем, кому повезло меньше.
— Мне, значит, шутил Рэй.
Маргарет сама из Абердина. Познакомились десять лет назад, как-то вечером, в отделении скорой помощи — Рэй еще носил форму и допрашивал какого-то пьяного, который с кем-то подрался. Маргарет была медсестрой, приехала стажироваться в Святом Иакове, хотела «посмотреть Англию». Рэй сказал, что Лидс — это еще не Англия, хотя сам дальше Манчестера пока не бывал. До знакомства с ним Маргарет планировала уехать миссионеркой во тьму далеких земель. Потом они решили пожениться, и все — он стал ее миссией, ее личной тьмой далеких земель.
Ухаживая, он обычно встречал ее после дежурства, и они заскакивали в старую «Кладбищенскую таверну» через дорогу что-нибудь выпить. Таверну сто лет назад снесли. Рэю половинку легкого «Тетлиз», Маргарет — лимонадный шенди, для нее тогда радикальный, ибо воспитывали ее в воздержании. Рэя, разумеется, тоже — западный йоркширец, методист, в молодости подписал клятву и все такое. Клятва давно нарушена.
В другой жизни Маргарет была бы святой или мученицей. Не в плохом смысле — не так, как знакомые мужчины говорили про жен: «Святую из себя корчит» или «Тоже мне мученица, жертва хозяйства». Рэй ценил ее доброту. Надеялся, что эта доброта передастся и ему. Каждый вечер ему чудилось, будто днем он потерпел неудачу.
— Не говори глупостей, — утешала Маргарет. — Ты делаешь мир лучше, хоть и по чуть-чуть.
Напрасно она в него верила. Его жизнь полнилась угрызениями, изо дня в день он ждал разоблачения. И даже не знал, что же натворил.
Он огляделся — Маргарет нигде не было.
Шишки надутые. Судьи, бизнесмены, адвокаты, члены совета графства, врачи, полицейские — целая толпа полицейских. Все сливки общества выдвинулись на позиции, дабы попрощаться со старым годом. Воздух колыхался, точно суп, — сигары, сигареты, спиртное, духи, и все перемешалось с вонью фуршетных объедков. Морские коктейли, тарелки с ветчиной, курицей и яйцами карри, картофельный салат, вазы с фруктовыми десертами. Рэя замутило. Старший суперинтендент Уолтер Истмен потчевал его всевозможными купажами. Они все пили по-черному — Истмен, Рекс Маршалл, Лен Ломакс.
— Ты один из нас, малец, — сказал Истмен, — давай-ка пей, как мы пьем. — (Кто такие эти «мы»? Масоны, полиция, члены гольф-клуба? Может, просто мужчины.) — В гору пойдешь, — сказал Истмен. — Сейчас констебль, не успеешь оглянуться — а уже инспектор.
Шишек в зале, конечно, пруд пруди. Почему Рэй — застенчивый, в пингвиньем костюме, пришлось взять напрокат в «Братьях Мосс», — здесь и очутился. Истмен уговорил купить билеты.
— Тебе, малец, полезно водиться с теми, кто повыше.
Истмен, он протеже Истмена.
— Это ведь хорошо, — сказала Маргарет. — Разве нет?
Женщины разодеты в пух и прах, сплошь атлас и стразы, заманивают мужей и женихов на танцевальный пятак, где те ворчливо ворочаются, вяло изображая фокстроты и спотыкучие квикстепы, мечтая вернуться к своим покуркам и пинтам. Истмен умеет вальсировать и этим гордится — на редкость легконог для такого крепыша. Настоял на том, чтобы Маргарет «сделала с ним кружок» по пятаку.
— Славная у тебя женушка, — сказал он.
— Да знаю.
Рэй проследил за его взглядом — Маргарет сидела у дальней стены. Полуночно-синие кружева, мягкие волосы свежезавиты и твердокаменны. Тридцать лет, но шестидесятых как будто и не заметила. Такая скромница рядом с другими, оголившими плоть, — овцы прикидываются ягнятами. А Маргарет наоборот — ягненок в овечьей шкуре. Женская скромность восхищала Рэя. Ему бы на своей матери жениться, но та не пошла бы за такого размазню. Опоры под ногами нет, вот в чем его беда-то.
— Перестань себя изводить, — говорила Маргарет, обнимая его замерзшую нервную спину на бесплодных просторах брачной постели.
Она сидела за столом с Китти Уинфилд — склонились друг к другу, как будто секретничают. Странная парочка. Китти Уинфилд в черном бархате, на шее жемчуг, длинные волосы застыли причудливой куафюрой. Единственная женщина здесь, кто понимает, что чем меньше, тем больше. Все помнят, что она была фотомоделью. Ее тогда звали Китти Гиллеспи. Все гадали о ее пикантном прошлом — встречалась со знаменитостями, попадала в газеты, одной из первых надела мини-юбку, — но теперь она — икона стиля. Женщины хотят с ней дружить, мужчины пред нею трепещут — за гранью упреков, почти за гранью похоти. Если Маргарет — святая, Китти Уинфилд — богиня.
—
Рэй знал, что связывало Маргарет и Китти Уинфилд. Плодовитость. Точнее, отсутствие таковой. Китти Уинфилд не могла зачать ребенка, Маргарет не могла выносить. У Маргарет три выкидыша, один мертворожденный. В том году врачи сказали, что больше пробовать нельзя: у нее внутри неполадки. Прорыдала всю дорогу от больницы до дому.
Годами вязала — крошечные вещички, пастельные, кружевные.
— Не могу, — говорила, — когда на спицах ничего нет.
Целые шкафы детской одежды. Грустно. Теперь вяжет для «деток в Африке». Рэй сомневался, что африканские детки обрадуются шерстяным одежкам, но помалкивал.
— Можем усыновить, — сказал он в ту последнюю ужасную поездку домой из больницы.
А она только пуще заплакала.
Он извинился перед Истменом и по кромке танцевального пятака пробрался к Маргарет с Китти. Трагедия-то в чем — Маргарет медсестра в детском отделении, целыми днями возится с чужими детьми. И (тоже ирония) муж Китти Уинфилд — детский врач. Педиатр в Святом Иакове.
Раньше они не сталкивались. Уинфилды — посетители коктейлей, большой дом в Харрогите.
— Космополиты, — говорила Маргарет.
— Длинное слово, — отвечал Рэй.
Теперь все иначе. Маргарет все время «заскакивала» к Китти Уинфилд.
— Она понимает, каково это, когда не можешь родить, — говорила Маргарет.
— Я
— Правда?
— Почему нельзя усыновить? — снова попытался он.
На сей раз Маргарет оказалась благосклоннее. Медсестра и полицейский, ходят в церковь, бодры и веселы, в глазах агентств по усыновлению — идеальная пара, так?
— Может быть, — сказала Маргарет.
— Только, пожалуйста, не африканского, — сказал Рэй. — Это все-таки чересчур.
Перед Рождеством их позвали на вечеринку к Уинфилдам в Харрогит. Маргарет все переживала, что надеть, в итоге выбрала те же темно-синие кружева.
— Господи боже, — сказал Рэй, — купи себе что-нибудь.
— Но оно же хорошее, — ответила Маргарет, и он удивился, когда она сошла вниз в черном платье без рукавов. — Маленькое черное платье, — пояснила она. — Мне Китти дала. У нас один размер. — (А на вид ни за что не догадаешься, ни за какие коврижки.) — Я нормально выгляжу? — озабоченно спросила она.
Тряпки, которая шла бы ей меньше, чем коктейльное платье Китти Уинфилд, он никогда на ней не видел.
— Обворожительно, — сказал он. — Ты выглядишь обворожительно.
Перед Уинфилдами Рэй терялся. Иэн Уинфилд — воплощенная жовиальность и дружелюбие.
— Детектив-констебль, пришли нас арестовать? — осведомился он, распахнув дверь с остролистом и взмахнув полным бокалом.
— За что? Вы что-то замышляете? — спросил Рэй.
Едва ли остроумный ответ, да? Китти Уинфилд поймала его под омелой в коридоре и поцеловала, а он покраснел. Деликатно поцеловала, в щечку, не то что некоторые дамы — как будто с лососем обжимаешься, сплошь губы и языки, только бы полапать мужчину, за которого не выходили. Китти Уинфилд пахла так, как в фантазиях Рэя пахли француженки. И пила шампанское. Рэй в жизни не встречал людей, которые пьют шампанское.
— Не хотите? — предложила она, но он весь вечер просидел с одним стаканчиком виски.
Дом Уинфилдов не из тех, где напиваешься и буянишь. Маргарет нынче склонялась к дюбонне и джину:
— Только немножко.
Оркестр в «Метрополе» доиграл неловко отплясанное ча-ча-ча, и вышел певец — как будто с войны тут забыт. Если не поберечься, затянет «Ах, Дэнни»,[517] — впрочем, певец преподнес Рэю сюрприз, запев «Времена под солнцем»,[518] что привело к некоему мятежу на танцевальном пятаке.
— Давай пободрее чего-нибудь, — пробубнил Лен Ломакс.
Детектив-сержант Лен Ломакс, бабник и пьяница. Регбист. Ублюдок. Друг Рэя. Его жена Альма — циничная сука, работала закупщицей на швейной фабрике. Детей нет — так уж решили, слишком любили свой «стиль жизни». Рэй не помнил других людей, кроме Альмы, которые не нравились Маргарет. Как задумаешься о собственном «стиле жизни» (уж какой есть), словно железный обруч стискивает лоб.
— Рэй! — сказала Китти Уинфилд, когда он приблизился. Улыбнулась ему, будто фотообъективу. — Прости, что монополизировала твою супругу.
— Да нет, я не против, — неловко ответил Рэй.
Дал ей огоньку — стоял близко, снова чуял французские духи. Интересно какие. Маргарет пахла разве что мылом.
Все они сидели за одним столом — Уинфилды, Истмены, Лен и Алма Ломакс и какой-то Харгривз, член транспортного комитета. Лен Ломакс через Маргарет наклонился к Рэю и вполголоса сказал:
— Ты в курсе, что эта женщина с Харгривзом — не его жена?
Маргарет нарочито смотрела сквозь него. Женщина, о которой шла речь, — цвета в ней преобладали скорее серые, нежели алые, — застенчиво уставилась в пустую тарелку.
— Твой друг ужасный грубиян, — попеняла Китти Уинфилд Рэю, глубоко затягиваясь сигаретой. — Бедная женщина. Ну не женаты — и что теперь? На дворе тысяча девятьсот семьдесят пятый год — мы все-таки не в раннем Средневековье живем.
— Говоря строго, пока еще тысяча девятьсот семьдесят четвертый, — отметил Рэй, глянув на часы.
Господи боже, Рэй. Расслабься. При Китти Уинфилд он превращался в олуха царя небесного.
На столе кавардак — скатерть заляпана вином и едой, официанты уносят грязные тарелки. Эмбрионом свернулась одинокая розовая креветка. К горлу опять подкатило.
— Ты здоров? — спросила Маргарет. — Ты какой-то бледный.
— Позови врача, — засмеялась Китти Уинфилд. — Не видел его, кстати? — спросила она Рэя.
— Кого? — О чем она?
— Мужа моего. Давненько не видала. Схожу, пожалуй, поразузнаю. А вы бы потанцевали, — прибавила она, грациозно поднимаясь из-за разрушенного стола.
— Будем? — спросила Маргарет, когда Китти Уинфилд растворилась в толчее. — Танцевать?
— Меня, честно говоря, мутит, — признался он. — Огненной воды перебрал.
Тут опять возник Истмен:
— Рэй, я тебя хочу кое с кем познакомить. — И Маргарет: — Ничего, если я у вас супруга ненадолго одолжу?
А она ответила:
— Только верните в целости и сохранности.
Он сходил в уборную и заблудился в коридоре. Надо же, до чего, оказывается, пьян. Натыкался на стены — штормило будь здоров. Иногда приходилось останавливаться, приваливаться к стене, один раз сполз на пол, послушал, как дышит, — вдох-выдох. Гудит, все гудит, — может, ему кто «малинку» подсунул? Туда-сюда сновала обслуга — на него ноль внимания. Наконец он выбрался в бальную залу, и Маргарет схватила его за локоть:
— Вот ты где! Я думала, тебя похитили. Ты как раз к колоколам.
Давешний певец вел обратный отсчет:
— …пять, четыре, три, два, один — с Новым годом!
Зал грохнул. Маргарет поцеловала Рэя, обняла, сказала:
— С Новым годом, Рэй.
Оркестр заиграл «За счастье прежних дней»,[519] хотя дальше первых двух строк никто не помнил — только Маргарет и двое пьяных говорливых шотландцев. Подошел Истмен с приятелями, чуть руку Рэю не оторвал.
— Ну, за тысяча девятьсот семьдесят пятый, — сказал Рекс Маршалл. — Пусть неприятности у вас будут только маленькие.
И Рэй краем глаза заметил, как поморщилась Маргарет. Вот скот безмозглый.
Мужчины принялись ее целовать, и Рэй видел, как старается она не отшатываться от их вонючего дыхания. Вновь появились Уинфилды, — очевидно, Китти отыскала супруга; снаружи тот выглядел еще прискорбнее, чем у Рэя было внутри. Снова кто-то жал руки, кто-то целовался. Китти подставляла очаровательную бледную щечку, отчего им всем захотелось вести себя пристойно. Впрочем, ненадолго.
— Джентльмены, в бар! — воззвал Лен Ломакс и взмахнул рукой, словно вел в атаку легкую кавалерию.[520]
Рэй и Иэн Уинфилд замялись, однако Китти засмеялась:
— Ну-ка, давайте, давайте, кыш! — и подтолкнула мужа в спину. Сцепила руки с Маргарет. — Пошли, Мэгги, мужчины тут до упора. Я вызову такси, подвезу тебя.
— Хорошая мысль, — любезно ответила Маргарет. — Приятного тебе вечера, — сказала она, нежно погладив Рэя по щеке.
Когда женщины уходили, он услышал шепот Китти Уинфилд:
— Ну что тут скажешь? Мальчики.
Мужчины женщин не заслуживают.
— Мы их не заслуживаем, — сказал он Иэну Уинфилду, когда они двинулись к бару.
— Это уж точно, — ответил тот. — Они гораздо выше нас. Но хорошо, что я не женщина.
Качаясь, Рэй снова проманеврировал в уборную, где изверг из себя подчистую все креветки, курицу и десерт. Ворвался Истмен, будто на поезд опаздывал, встал в позу у писсуара. Широким жестом расстегнулся, — мол, узри, мир, сколь восхитительно это зрелище.
— Ссу, как жеребец, — гордо сказал он. Застегнулся, воду и мыло презрел, похлопал Рэя по спине и сказал: — Ну что, малец, второй заход?
Черт его знает, сколько времени прошло. 1975-й надкушен, время потеряно, уже не вернешь. Опять в уборной, привалился к двери кабинки, как бы в обморок не грохнуться. Не хотелось бы в больницу загреметь с алкогольным отравлением. Вот мама расстроилась бы, если б сейчас его увидала.
А вот он почему-то в кухне. У поваров свой праздник. Одни иностранцы говорят по-испански, в том году Рэй возил Маргарет в Бенидорм. Им не понравилось.
Человек в белой форме шеф-повара поджег чашу с алкоголем — громадный синий костер, неземной, жертвоприношение древним богам. Шеф-повар зачерпнул ковшом из чаши — за ковшом тянулся инверсионный след синего пламени. Снова и снова, ковш все выше и выше. Завораживает. Лестница в небо.
Он пал. Завел интрижку с девчонкой в конторе — Антеей, резковатой и прогрессивной, вечно болтала о правах женщин. Знала, чего хотела, не отнять. От него не требовала ничего, кроме секса, и какое это облегчение — быть с женщиной, которая не оплакивает круглосуточно бесплодность своей утробы.
— Весело, — сказала она. — В жизни надо веселиться, Рэй.
Раньше ему это в голову не приходило.
Они случались везде и повсюду — в машине, в лесу, в переулках, в тонкостенной спальне квартиры, где она жила с подругой. Ничего общего с тем, что он делал в постели с Маргарет, — словно раз за разом навязывал жене непристойности, а та делала вид, будто это не так. Антея творила такое, о чем Рэй прежде и не слыхал. Да уж, получил образование. Лен Ломакс все время его покрывал. Врет как дышит. Сейчас образованию конец, Антея сказала, что в длительные отношения не верит, боялась, что он станет «эмоционально зависим» от нее. Ему несказанно полегчало — он жил в ужасе, как бы не узнала Маргарет, но отчасти тосковал о простоте.
— Ах, ебля без осложнений, — со знанием дела сказал Лен.
— Ну да, — сказал Рэй, хотя его передернуло: грубо, в его жизни таким словам не место.
— Ты прямо как старушка, — засмеялся Лен.
Может, он потерял сознание стоя: в следующую секунду повара уже ругались и орали бог знает что. Один через всю кухню швырнул громадную кастрюлю, и она приземлилась с оглушительным грохотом.
Он выполз прочь, проковылял в бар. Налетел на Рекса Маршалла.
— Блядь, Стрикленд, — сказал Маршалл, — ну ты назюзюкался. Выпей.
Если поднести спичку, Рэй вспыхнет. Сгорит синим пламенем. Он ткнулся лбом в стойку. А Лен Ломакс где?
— Мне надо домой, — прошептал Рэй, когда подошел Уолтер Истмен. — А то помру. Вызови такси, а?
Истмен сказал:
— Вот еще, блядь, глупости — на такси тратиться. Вызови полицию!
Вокруг хрипло заржали. Истмен позвонил с барного телефона, и потом — через десять минут или, возможно, десять лет, нормальный мир уже порвал отношения с Рэем, — в бар вошел молодой констебль и сказал Истмену:
— Сэр?
Славные были времена.
— А
— Шоферю, — ответил Барри Крофорд. — Один детектив-констебль нажрался, Истмен просил забрать и домой отвезти.
— Жополиз.
— Ну, все лучше, чем сидеть с маманей и говно это новогоднее по телику зырить. — Он курил, непринужденно прислонившись к машине.
Трейси от холода околевала. Надо было надеть терможилет. Когда из «Метрополя» кто-нибудь выходил, шум и свет вырывались на улицу клубами.
— Там прямо римская оргия, — сказал Барри.
— М-да?
Что Барри знает о римлянах и оргиях? Крайне мало, подозревала Трейси. Они вместе учились в полицейском колледже — уже там было ясно, что он амбициозен и ленив. Вероятно, далеко пойдет. Ему «нравилась» девушка по имени Барбара, шустрая девчонка из отдела косметики «Шофилдза», у которой на голове башня вместо прически; Барри боялся позвать Барбару на свидание.
— А ты? — спросил он.
— Дежурю. Как видишь, — ответила она, обмахнув рукой форму. — На вызове, там у них беспорядки. Драка в кухне. Наверное, узнали, что им не заплатят сверхурочных за работу после полуночи. — Как Барри умудрился раздобыть патрульную машину? Трейси подала заявку на водительские курсы — до сих пор нет ответа.
— Одна? — спросил он.
— С Кеном Аркрайтом. Он в сортире. Какого констебля везешь?
— Стрикленда.
— А вот и он, Барри, твой сегодняшний пассажир. Господи, ты глянь на него. Все первое января будешь блевотину отмывать.
Рэя Стрикленда выволакивали из «Метрополя» — его подпирали два дородных мужика из Управления уголовных расследований.
— Отъебись, — любезно сказал Барри, уронил сигарету и затоптал уголек.
Подтянулся Кен Аркрайт.
— Опля, — сказал он Трейси. — Там уже развязали Третью мировую войну. Эти итальяшки, они же вообще не умеют воевать. Пошли устроим перемирие, пока они друг друга не поубивали.
— Ну, — сказала она Барри, — приятного тебе извоза, а мы пойдем по-настоящему поработаем.
— Отвали.
— И тебе с кисточкой, — жизнерадостно ответила она. — С Новым годом.
— Ага, мальчонка, с Новым годом, — сказал Аркрайт.
Трейси обернулась, увидела, как старший детектив-суперинтендент Истмен склонился к водительскому окну, услышала, как он произносит адрес Стрикленда. Потом Истмен что-то сунул Барри — деньги или выпивку, Трейси не разглядела.
— Вот гондон, — сказал Аркрайт.
— Барри Крофорд?
— Да нет, Рэй Стрикленд.
— Ну что, шеф, домой? — спросил Барри.
— Нет, — сказал Рэй.
— Не домой?
— Нет. — Стрикленд наклонился и промычал адрес в Лавелл-парке, а Барри переспросил:
— Вы уверены?
— Ну еще бы я, блядь, не уверен. — Стрикленд рухнул на спинку сиденья и закрыл глаза.
В Лавелл-парке он чуть не выпал из машины. Барри смотрел, как Стрикленд шатко плетется к подъезду. Бедный ублюдок, хоть бы лифты работали.
На полпути Стрикленд развернулся и торжественно отсалютовал полупустой бутылкой скотча.
— С Новым годом! — заорал он. Проковылял еще несколько ярдов, опять развернулся и заорал еще громче: — А зовут-то тебя как?
— Крофорд! — гаркнул Барри. — Констебль Барри Крофорд. С Новым годом, сэр.
Трейси разбудил вскрик — зачаточный звук во тьме. В своей коме она решила, что это лисы, — они приходили в сад почти еженощно, и их совокупления аранжировками смахивали на смертоубийства. Снова вскрик — и через несколько секунд она вспомнила, что в доме не одна.
Кортни!
Трейси выкарабкалась из постели и сонно доползла до спальни — девочка лежала на спине, тяжело дыша ртом. Трейси уже собралась уйти, и тут Кортни опять вскрикнула — каркнула, словно испугалась. Взмахнула рукой, будто врага отгоняла, а спустя мгновение застыла трупом. Трейси хотела было ее встряхнуть, но тут, к счастью, девочка вздрогнула и заскулила, точно спящая собака.
Трейси присела на постель, — может, Кортни снова проснется. Неудивительно, что ей плохо спится, — не понимает, где она, не понимает с кем. На миг Трейси устыдилась — зачем выдернула ребенка из естественной среды обитания? — но потом вспомнила зверское лицо Келли Кросс в «Меррион-центре». Трейси видала тьму-тьмущую поколоченных, покалеченных детей, соцработниками оставленных в семьях, которым и пса не доверишь. В семье отнюдь не всегда распрекрасно, особенно детям.
Вероятно, она уснула; очнулась неуклюже распростертой в изножье узкой кровати, и дневной свет омывал уродливые обои. Ни следа Кортни — приступ паники великанской рукой скрутил сердце. А вдруг настоящая мать явилась под покровом ночи и стибрила девочку обратно? Или какой-нибудь чужак влез в окно и унес ее на крыльях духов? Каковы шансы, что ребенка похитят дважды за одни сутки? Пожалуй, не так уж и малы.
Однако, ввалившись в кухню, мутноглазая Трейси обнаружила девочку за столом — та стоически черпала сухие хлопья из плошки.
— Вот ты где, — сказала Трейси.
Кортни мельком на нее глянула.
— Ну да, — сказала она. — Тут. — И давай дальше хлопья уминать.
— Хочешь молока? — Трейси ткнула пальцем в плошку.
Девочка подчеркнуто кивнула и кивала, пока Трейси не посоветовала ей прекратить.
Не поймешь, что больше пугает — потерять ребенка или найти.
Спала Трейси в линялой ночнушке с Винни-Пухом из «Бритиш Хоум Сторз», которая едва доставала до могучих бедер, волосы торчали во все стороны. Она торопливо натянула старые треники — теперь ансамбль завершен. Выглядела она чудовищно, наверняка вылитая Келли Кросс с утра пораньше, только гораздо крупнее. И однако, можно надеть пакет для мусора, а Кортни и не заметит. Детям неинтересно, какой ты снаружи. Очень это бодрит, когда рядом маленький человек, который тебя не судит.
Сама Кортни приложила старания и приоделась — выбрала из вчерашних обновок. Кое-что надела задом наперед, но в целом подход верный. Парикмахерские потуги Трейси не вполне увенчались успехом. В жестоком свете дня ребенок выглядел самоделкой. Кортни доела хлопья и теперь смотрела в пустую плошку а-ля Оливер Твист.
— Тост? — предложила Трейси.
Девочка показала большой палец — «во!».
Трейси порезала тост на треугольники и разложила их на тарелке. Ела бы одна, плюхнула бы ломоть хлеба на одноразовое полотенце — и дело с концом. Когда есть о ком заботиться, все иначе. Действуешь аккуратнее. «Осознаннее», как сказали бы буддисты. Она в курсе, потому что очень давно несколько недель встречалась с буддистом. Хиленький паренек из Рексэма, держал букинистический магазин. Трейси надеялась на просветление, а заработала мононуклеоз. Прощай, духовность.
Трейси припарковала Кортни на диване перед телевизором — та завороженно смотрела шумный и непонятный мультик, странный и к тому же японский. Ясно, что ребенку надлежит заниматься чем-то более полезным для ума — играть в «Лего», учить алфавит, что там еще делают четырех- или, может, трехлетние дети?
Трейси включила ноутбук, подождала, пока он не проснется и не разогреется, и принялась листать каталоги агентств недвижимости. Приятные дома в красивых местах — в Долинах, на Озерах — стоят в два с лишним раза больше, чем она выручит за дом в Лидсе. За границей гораздо лучше — по многим причинам. Затеряться в сельской Франции, в беспокойной городской жизни Барселоны — на них там и не глянет никто.
Испания: испанская недвижимость — не баран начхал, британцы уезжают косяками. Растить ребенка на солнце. На бандитском побережье.[521] Многие профессиональные преступники так и поступают, отчего же нельзя людям, которые не смогли их поймать?
Когда закончился мультик, Трейси включила телеканал «Доброе утро» — надо новости послушать. В новостях страны ничего, в местных ничего, ребенка по-прежнему никто не терял. Едва потеряешь, заметишь сразу. (Да?) Келли Кросс — мать Кортни. Иначе никак. Никаких сомнений. Вообще никаких.
Нужно убить еще целый день, а потом Трейси дадут ключ от коттеджа. И чем заняться? В Хедингли, в кинотеатре «Коттедж-роуд», идет детское кино. Или, к примеру, в Лидсе есть «Сумасшедший склад» — игровой комплекс при пабе, воплощенная мечта выпускника курсов Бесполезных Родителей, а еще она часто проезжала мимо какой-то «Раскопайки» неподалеку от Каслфорда, где детям разрешают водить строительную технику. Когда-нибудь Строитель Боб[523] за все ответит.
Трейси запулила письмо Лесли в «Меррион-центр» (не Гранту, полицейскому кадету-недоделку. В какой-то деревне недосчитались дурачка): мол, увидимся после отпуска, сегодня не приду, «все еще не оклемалась, не хотелось бы вас заразить». Вот они удивятся — на Трейси пахать можно. Бычья конституция. Телец, родилась под знаком Быка. В эту ерунду, конечно, не верит. Ни во что не верит, если нельзя потрогать. «Ах вот оно что, эмпирик», — сказал мужчина из клуба одиноких. Университетский преподаватель, горячо бахвалился и холодно подсчитывал. Повел ее в «Гранд» на «Семь невест для семи братьев»[524] «на основе по большей части мифического „надругательства над сабинянками“, — сказал он, — хотя в мюзикле, как и в историческом контексте, это
Через неделю он повел ее на «В случае убийства набирайте, „М“».[525]
— Это тебе ближе, — сказал он.
Кортни посмотрела на Трейси и посетовала:
— Я есть хочу
— Опять?
— Ага.
М-да, прожорливый ребенок. Вероятно, что-то компенсирует.
— Кортни? — нерешительно сказала Трейси. — Вот смотри, тебя зовут Кортни, да? — (Девочка кивнула. Вероятно, ей скучно, хотя и в минуты ясности по ее лицу толком ничего не прочтешь.) — Я тут подумала, может, раз у тебя теперь новый дом… — (Кортни скользнула глазами по безобидной гостиной), — может, тебе и имя новое завести?
Кортни глядела равнодушно. Может, у нее уже бывали новые личины, — может, она вовсе не Кортни. И поэтому ее никто не ищет — ищут совсем другого ребенка, Грейс, Лили, Поппи? (Или, скажем, Люси.) В горле у Трейси заклокотала кислая желчь. Поднялась, вероятно, из бездны ужаса, распахнувшейся в глубинах нутра. Что она натворила? Она закрыла глаза, пытаясь выключить угрызения, — тщетно, — а когда открыла, девочка стояла перед ней и смотрела с любопытством.
— А какое имя? — спросила она.
Надо бы вкачать в ребенка свежий воздух. Осунувшаяся девочка, будто всю жизнь в подвале росла.
— Пошли, — сказала Трейси, когда Кортни проглотила еще тост, — выяснилось, что она любит мармайт. — Погуляем, воздухом подышим. Я быстро. — Кортни уставилась на нее, и Трейси прибавила: — Переоденусь.
Она влезла в менее удобный наряд и вернулась в гостиную — девочка выбралась из-за стола и уже нацепила розовый рюкзачок. Послушная, как собачонка, только хвостом не виляет воодушевленно.
Но не успели они выйти, в двери закопошился ключ. Почему у кого-то есть ключ? Почему кто-то входит в дом? Трейси будто в стену уперлась — никаких версий. На одну безумную секунду подумала, что это таинственный телефонный незнакомец. Следующая секунда оказалась еще безумнее: Трейси решила, что это Келли Кросс, и поспешно оглядела коридор, раздумывая, чем бы вооружиться. Открылась дверь.
Янек! Про него-то Трейси напрочь забыла.
От ее удивления он растерялся, потом увидел Кортни в дверях кухни и восторженно заулыбался.
— Привет, — сказал он.
Кортни смотрела будто сквозь него.
— Племянница, — сказала Трейси. — Моя сестра гораздо младше меня, — прибавила она, внезапно смутившись: Янеку, наверное, она кажется древней старухой.
Но ведь у него тоже дети, так? Поляки, наверное, очень любят детей. Иностранцы обычно любят детей больше, чем англичане.
— Мы как раз уходим, — выпалила она, пока они не углубились в дебри девочкиного происхождения. И прибавила: — На кухне печенье.
Всего день прошел — а какая разница.
Он проснулся, не понимая, где он и как сюда попал. От алкоголя бывает.
Джексон был не один. Рядом носом в подушку лежала женщина — под спутанным колтуном почти не видать лица. Сколько на свете невоздержанных женщин — не устаешь удивляться. В припадке паранойи он проверил ее дыхание — нормально, кислое и ровное. Кожа синюшная и восковая, трупная, но, вглядевшись, Джексон уверился, что это просто размазался и пошел пятнами вчерашний макияж. Крупным планом, даже в свете с улицы, он разглядел, что она старше, чем он думал. За сорок или чуть моложе. Или постарше. Такого сорта женщина.
Судя по электронным часам, полшестого. Надо полагать, утра. Зимой и летом он просыпался в это время — внутренний будильник, заведенный много лет назад, еще в армии. Жаворонки только проснулись. Кажется, Джексон никогда не видел жаворонка. Да и не слышал, если вдуматься.
Рассвет только-только вспарывал небо. Приятно облапошить день. Время — вор, и Джексон слегка торжествовал: ему удалось выкрасть обратно ранние часы. Такое ощущение, что на дворе четверг, хотя он не готов поручиться.
Безымянная женщина нечленораздельно забормотала во сне. Повернула голову, открыла глаза — пустые, будто мертвые. Когда разглядела Джексона, глаза слегка ожили, и она прошептала:
— Господи, ну и видок у меня, а?
Видок был такой, словно ее погрызла собака, но Джексон сдержал неуместный приступ честности и улыбнулся:
— Да ничего.
Джексон теперь улыбался редко (а прежде что, было иначе?), и женщины обычно удивлялись. Эта женщина в постели (наверняка ведь она говорила, как ее зовут?) блаженно заерзала, хихикнула и сказала:
— А чаю мне сделаешь, миленок?
— Поспи, — сказал он. — Еще рано.
Надо же, послушная какая — закрыла глаза и вскоре уже тихонько похрапывала. Джексон заподозрил, что, пожалуй, противник его недостоин.
В голове копошилось воспоминание — поначалу смутное, но, увы, уже прояснялось — о том, как он зашел в бар в центре, полный решимости сбросить золотые годы. Кажется, рассчитывал на анисовый ликер, теплый постой в холодном городе, однако бар оказался коктейльным заведением, где немалую толпу пообносившихся мужчин подавляли численностью орды наглых женщин. Целая банда накинулась на него — от алкоголя их лихорадило, и они жаждали вырвать Джексона из стада невзрачных костюмов. Похоже, тетки начали пить еще в прошлом столетии.
Праздновали развод одной из них. Джексон-то полагал, что развод — повод для поминок, а не гудежа, но что он понимает, у него весьма прискорбный матримониальный анамнез. Как ни странно, женщины были сплошь учителя или соцработники. Нет ничего страшнее представительницы среднего класса, которая отпустила тормоза. Как их звали, этих гречанок, что разрывали мужчин на куски? Джулия наверняка знает.
Среда, однако тетки вовсю нагружались коктейлями с нелепыми названиями — «Пылающий „ламборгини“», «Лягушка в блендере», «Рыжая потаскуха», — и от тошнотворных жидкостей в стаканах Джексону было не по себе. И думать не хочется, с какими физиономиями эти тетки явятся завтра на работу.
— Я Мэнди, — бодро представилась одна.
— Давай, дорогой, поднажми, — сказала другая, чье горло после многих лет курения заросло всякой дрянью.
— Полагается так, — сказала Мэнди, не слушая подругу. — Я говорю: «Я Мэнди», а ты отвечаешь…
— Джексон, — неохотно сказал Джексон.
— Джексон — это что? — спросил кто-то. — Имя или фамилия?
— Как вам больше понравится, — сказал Джексон.
Он любил простые разговоры. «Да», «нет», «давай», «не надо» описывают почти что угодно, все прочее — рюшечки, по сути дела, хотя, если временами вставлять «пожалуйста», результаты выходят поразительные, а если «спасибо» — тем более. Первая жена попрекала его неспособностью вести светскую беседу («Господи, Джексон, тебе что, трудно осмысленно поговорить?»). Та самая жена, которая в период ухаживаний восхищалась его «силой и немногословностью».
Может, стоило дарить Джози побольше слов. Тогда бы она его не бросила, он не связался бы с Джулией, доводившей его до помрачения рассудка, и уж точно не познакомился бы с фальшивой второй женой Тессой, которая надула его и обобрала. Не было гвоздя.
— Хорошая жена, плохая жена, — сказала Джулия. — В душе ты знаешь, какую любишь больше. — (Да? И какую же? По части заморочить ему голову до Джулии далеко им обеим, даже Тессе.) — Черная вдова, — со смаком произнесла Джулия. — Радуйся, что не съела.
Женщин нередко влекло к Джексону — поначалу, во всяком случае, — но теперь он не особо ценил красоту, и свою, и (похоже) противоположного пола, ибо слишком часто видел, до чего доводит красота без правды. Однако было время, когда ни в какой степени подпития его не привлекла бы женщина, что явилась ему по пробуждении нынче утром. Может, с возрастом понижается планка. Само собой, Джексон с его собачьей преданностью большую часть взрослой жизни провел моногамно, и подобные проблемы оставались сугубо умозрительными.
Он себя похотливым не считал. После Тессы жил аскетом, почти монахом, благодарный за то, что не осаждаем нуждой. Цистерцианец. И вдруг все непроизнесенные клятвы нарушены чудовищным строем женщин.[527]
— И что привело вас в нашу глухомань? — осведомилась одна из самых трезвых участниц шабаша. («Меня зовут Эби, я за взрослого» — сей факт, похоже, ее огорчал.)
Джексон плохо справлялся с вопросами — будь у него выбор, он предпочел бы спрашивать, а не отвечать. Ах да, учителя и соцработники.
— Среди вас Линды Паллистер, наверное, нет? — сказал он.
Две тетки взвыли гиенами:
— Линда, здесь? Да она скорее повесится. Она занята — отправляет кошек на вторичную переработку или деревьям поклоняется.
— Она же не язычница, она христианка, — сказал кто-то.
Отчего градус веселья повысился еще на отметку.
— А вам она зачем? — спросила довольно обиженная Эби.
— У нас днем была назначена встреча, а она не пришла.
— Она консультант по усыновлениям. Вас усыновили? — спросила одна, взяв его за руку. — Бедный малышонок. Вы сиротка? Брошенный? Нежеланный? Иди к мамуле, деточка.
Другая сказала:
— Ей же сто лет в обед. Ты ее не хочешь. Ты хочешь
Одна придвинулась так близко, что он щеками чувствовал жар ее лица. Алкоголя в крови ей хватало, чтобы счесть себя соблазнительной.
— Хочешь «Скользкий сосок»? — хрипло молвила она.
— Или «Минет»? — взвизгнула другая.
— Они над тобой издеваются, — сказала третья, подбираясь ближе, — это коктейли.
— У тебя, может, и коктейли, — засмеялась первая.
— Давай, деточка, трахни ее, — сказал еще кто-то. — Ей аж не терпится, спаси несчастную.
Что случилось с женщинами? — недоумевал Джексон. Рядом с ними он почти ханжа. (Впрочем, ему не хватило ханжества противостоять сомнительным чарам одной из них.) Все чаще он словно турист с другой планеты. Или гость из прошлого. Порой казалось, что прошлое — не просто иная страна, но потерянный континент в глубинах неизвестного океана.
— Ты хмуришься, — отметила Эби.
— У меня просто такое лицо, — ответил Джексон.
— Не бойся, мы не кусаемся.
— Пока, — засмеялась одна.
Джексон улыбнулся, и температура вокруг подскочила на градус. Здесь явно Джексон и есть сокровище. Атмосфера в баре аж потрескивала электричеством — он всерьез опасался, что эти одичавшие тетки от ликования просто лопнут.
Ну, подумал Джексон, что случилось в Лидсе, останется в Лидсе. Так ведь говорят?
— Я, леди, не боюсь, — сказал он. — Но если угощаете, я бы не отказался от перно.
Пора сматываться. Джексон тихонько выполз из постели — одежда валялась там, где он, очевидно, содрал ее и бросил на пол несколько часов назад. Двигался не без изящества. Голова чугунная, для хрупкого стебля шеи слишком тяжела. Он прокрался по узкому коридору — повезло, угадал, которая дверь в ванную. Вести себя в доме как на разведке в тылу врага — подход не хуже прочих. Дом смахивал на тот, где он вырос, только чуть поприличнее, и это расстроило его, как порой расстраивают грезы.
В ванной было тепло, чисто, коврики на полу и на крышке унитаза — одинакового клубничного цвета. Унитаз тоже розовый. Джексон не припоминал, чтобы ему приходилось мочиться в розовый унитаз. Все бывает впервые. Плитка с цветочками, парфюмерия из супермаркета аккуратно выстроилась по краю ванны. Что за женщина тут живет, почему она спит с незнакомцем? Он бы и себе задал тот же вопрос, но как-то без толку. В стакане над раковиной стояли две зубные щетки. Что бы это значило?
Он помыл руки (его выдрессировала череда женщин, что вела происхождение из самого каменного века) и увидел себя в зеркале. Беспутен снаружи, как и внутри. Пал. Как Люцифер.
Отчаянно хотелось в душ, но еще отчаяннее тянуло выбраться из этого клаустрофобского дома. Джексон спустился на первый этаж, держась края крутой лестницы с ковровой дорожкой, — так половицы меньше скрипят. Женщина жила с человеком, который оставил в коридоре велосипед. Вероятно, тот же человек беспечно кинул пару грязных бутсов у двери. К стене прислонен скейтборд. От одного вида этого скейтборда (а где же владелец?) Джексон пал духом.
Почему-то было бы приятнее, если б вторая зубная щетка принадлежала партнеру, любовнику, а не сыну-подростку. Джексона внезапно посетила благодарность за то, что его первая жена вновь вышла замуж, — не потому, что она (очевидно) счастлива, ему с высокой башни плевать на ее счастье, но потому, что она не водит по ночам незнакомых мужчин (таких, как он). Мужчин, что беспрепятственно бродят по дому, где дочь Джексона и Джози бьется в когтях мучительного угрюмого отрочества.
Джексон не дышал, пока не закрыл за собой дверь и не ступил в дымку раннего утра. День может повернуть куда угодно, и не только о погоде речь.
Он нацелил внутренний компас на «Центр города» и потрусил вперед, взяв темп поспокойнее обычного, надеясь обогнать эпическое похмелье. Недавно Джексон вновь начал бегать. Если повезет, если колени выдержат, пробегает все золотые годы и добежит до алмазных.
(— Зачем? — спросила Джулия. — Зачем бегать?
— Перестаешь думать, — бодро ответил он.
— И это хорошо?
— Ну а то.)
Есть и другой плюс: в своем турне по Англии и Уэльсу он обнаружил, что бег — удачный способ осмотреться. Еще до завтрака попадаешь из города в деревню, из городского распада в буржуазный пригород, не сбавляя шага. Отличный метод изучить местный рынок недвижимости. И никто не замечает тебя, рассветного психа, который пытается доказать, что еще молод.
Джексон наконец добрался до «Бест-Вестерна», где и собирался провести ночь, а вовсе не в объятьях незнакомки. Давненько у него не бывало случайного секса. «Полюбишь ли до завтра?»[528] Ой не хотелось бы.
Он вошел в лифт; может, стоит поспать, наверстать упущенное. Встреча с Линдой Паллистер — в десять, от гостиницы рукой подать. Полно времени вздремнуть, принять душ, побриться и позавтракать, размышлял он, входя в номер. Чашка приличного кофе. На текущем этапе даже неприличный сойдет.
Он совсем забыл про собаку.
Пес в тревоге ждал под дверью, будто не знал, кто сейчас войдет. Увидев, что не давешний Колин, бешено завилял хвостом. Джексон опустился на корточки и с минуту потакал собачьему восторгу. Стыдно — бросил пса в одиночном заключении на всю ночь. Если б взял вчера с собой, может, собака бы за ним последила, охранила бы его нравственность — в нужный момент дружески положила бы лапу ему на плечо, посоветовала не пороть горячку:
Он оглядел номер — нет ли маленьких бурых сюрпризов — и ничего не нашел.
— Молодец, — сказал он и, хотя этого ему хотелось, пожалуй, меньше всего на свете, достал поводок, прибавил: — Ну что, пошли, — и расстегнул собаке рюкзак.
Она пальцем не шевельнула, не пособила бедной крохотуле. Пустите детей и не препятствуйте им. Она все думала о девочке, что пела свою песнь неведения «Вспыхни, звездочка, мигни» в «Меррион-центре», и ее ужасной матери-ехидне. Кортни. «Да заткнись уже нахуй, Кортни». Что с людьми, как они так могут? Эхо отца —
Странно: она помнит, как звали незнакомого ребенка, но еле-еле припоминает, как называются обычные предметы. Чайник. Сегодня утром десять минут выжимала из мозга слово «чайник».
— Такая штука, в ней воду кипятят, — беспомощно сказала она Саскии. — Старица. Чай. Чай варится. Понимаешь?
— Старица? — скептически переспросила Саския. Ни слова не поняла.
— «Потанцую с „Матильдой“»,[529] — сказала Тилли. — Это меня так зовут, Матильда.
— А… мм… ну да. Конечно.
Хотя бы слово «чай» по делу. Первым она отловила и выволокла из глубин «курицу»:
— Поставлю-ка я эту, как ее, курицу — чайку выпьем, а?
А Саския смотрит, будто у Тилли вторая голова отросла. Мозги у Тилли были да сплыли. Тилли — старица, ничего в башке не варится. Вчера вместо ламп — лилии.
Напугала Тилли девочку. Безумие Лира. Бедная Офелия плывет по течению, держит сумку, а в сумке той ножи, вилки и — вот только сегодня утром — моток красной ленты и вязальная спица, будто Тилли во сне бродила по галантерейной лавке. В репертуарном она играла Офелию. Актер, игравший Гамлета, был мелковат. Зрители в зале ерзали. Ну понятно — хочется, чтоб Гамлет был повыше.
— А классику ты играла? — на днях спросила она Саскию. — Шекспира?
— Да ни в жизнь, — ответила Саския, словно Тилли предложила ей блюдо с мерзостью.
Саския — это тебе не Падма, Падма добрая, вечно спрашивает, не нужно ли Тилли чего. Так с Тилли обращается, что та порой чувствует себя инвалидом. Инвалид. Не валидна. Всего две буквы, так? Больная или недействительная. Она становится и тем и другим. Лучше смерть, чем безумие. Кто-кто, а Офелия понимала.
Маленькая девочка-вспыхни-звездочка уже перепуталась со всеми прочими бедными крохотулями этого мира. И там же чучела крольчат. И ее собственный потерянный ребенок. Все смешались в одного малюсенького беспомощного младенца, что плачет на ветру. Имя девочки-вспыхни-звездочки ускользнуло, минуту назад Тилли помнила, а теперь… нет, исчезло, куда исчезают все чайники. Ох, батюшки.
Она хотела сказать про девочку-вспыхни-звездочку человеку, который когда-то был полицейским. А той славной девушке она сказала, в этом центре, как его?.. Масса, месса, метрика, «Меррион-центр». У нее тогда своих бед было полно — не сказала, наверное. Зло побеждает, когда добрые женщины опускают руки.[532] Разумеется, кошелек так куда-то и утек. Джулия и Падма одолжили ей денег. Даже Саския дала пять фунтов и сказала: «Чуток продержитесь». У девочки доброе сердце, хотя Тилли слышала, как та жаловалась продюсерам на площадке.
Надо было вмешаться. Вот она подхватывает девочку на руки, выбегает из «Меррион-центра». Сажает ее в машину (если вспомнит, как завести), увозит в коттедж «Синий колокольчик», кормит несчастную малютку болтуньей и этими анжуйскими грушами, которые купила ей Падма, они вкусные. Тилли даже яиц взболтать не умеет. У матери был маленький веничек. Красивый. «Болтунья» — замечательное слово. Болтать по душам. Если б у Тилли была маленькая девочка, Тилли с ней болтала бы. Или с кроликом, бедным бархатным крольчонком, что убегает от лисы или от ружья.
Ее размышления грубо прервал настойчивый стук в дверь.
Кто еще явился в такой час? Тилли опасливо приоткрыла дверь. За дверью стояла молодая женщина — вроде знакомая. Тяжело дышит, грудка ходит ходуном. Тонна макияжа. В конце концов под макияжем Тилли распознала Саскию. Та грубо протиснулась в дверь и спросила:
— А Винс дома? — как будто это вопрос жизни и смерти.
— Винс? — сказала Тилли. — Здесь нет никакого Винса, милая.
Надо думать, в коттедже «Синий колокольчик» перебывало много народу — это же для отпускников коттедж. Хотя неясно, с чего бы Саскии их искать. Тут Тилли заметила, что у девушки в руке пистолет.
— Батюшки-светы, — сказала Тилли, — а пистолет-то тебе зачем?
— Снято! — заорал кто-то.
Что снято? — удивилась Тилли. Откуда снято?
Надо забежать в супермаркет, пополнить запасы. Для начала Трейси загрузила в тележку бананов — удобная пища для маленьких детей. Они бродили по проходам, Трейси нервничала из-за видеокамер, а попутно размышляла, не застрянет ли Кортни в детском сиденье тележки, и если застрянет, что тогда делать; и тут она увидела, как к ним приближается знакомое лицо.
Жена Барри Крофорда. Барбара. Ч-черт. Спросит про Кортни. Из всех супермаркетов во всем мире…
Барбара Крофорд двигалась вдоль рядов овощных консервов, точно ступала по булавкам, а тележку толкала, словно первоклассную детскую коляску. Наштукатуренная зомби на шпильках. Что бы ни творилось внутри, Барбара всегда готова в последнюю минуту получить приглашение на обед у королевы. Безупречный маникюр, безупречный макияж. Шерстяное платье, позолоченная цепочка на поясе, тончайшие чулки, лакированные туфли, черные волосы залакированы сопоставимо. Если б Трейси была убита горем, она бы одевалась в тряпье, размазывала сажу и грязь по лицу, волосы бы свалялись в дреды. Ну, каждому свое. После замужества Барбара много лет работала на «Эйвон». Динь-дон.
На лице у Барбары застыла улыбка — очевидно, приклеена с утра и не снимется ни перед кем ни за какие блага мира. Одно удовольствие оставить такую жену дома. Суровая, вся из правил и обязанностей, рабыня рутины замужем за человеком, в чьей работе рутиной и не пахнет. Это сводило ее с ума. А Барри уводило в пабы и к проституткам. «Долг любого мужика, если он жену любит, — говорил он. — Жена — для миссионерской позы, ты ж ее уважаешь, а шлюхи — забавляться по-всякому». Шлюхи одного хотят — денег, «объяснял» Барри. А жены заставляют платить кровью сердца. Трейси тогда порадовалась, что никому не жена. В основном она благодарила судьбу за то, что одинока: не нужно стареть с человеком, который равнодушно взирает на тебя поверх тоста с мармеладом, а ты гадаешь, о чем он думает на самом деле.
Эти денечки, впрочем, для Барри уже позади. Многое закончилось, когда погиб маленький Сэм.
— Ой блядь, — пробормотала Трейси, глядя, как приближается Барбара. На днях ведь годовщина? Два года. — Блядь, блядь, блядь.
Кортни взглянула на нее в тревоге, личико сморщилось.
— Все в порядке, лап, — сказала Трейси. — Я просто кое-что вспомнила… Барбара! Привет. — Трейси подстроила голос — побольше такта, побольше сочувствия, как полагается с теми, кто пережил утрату. — Как у тебя дела?
Трейси была рядом, когда Барри позвонили, — у него затряслись руки, он уронил телефон. Трейси подняла, сказала «алло», первой выслушала чужие дурные вести.
Барри Крофорд — несчастный старый мерзавец, был и будет, но они с Трейси ладили. Трейси помнит, как родилась Эми, как толпа полицейских пила за младенца в баре. Барри тогда уже детектив-констебль, Трейси еще в форме. (Ну естественно.) Вскоре после того, как поймали Потрошителя. «Женщины снова в безопасности», — сказал ей инспектор за пивом по поводу такого праздника, а Трейси была до того пьяна, что расхохоталась ему в лицо. Можно подумать, убери с улиц одного чокнутого злобного мужика — и все опасности для женщин позади.
— За мою новорожденную дочь! — провозгласил Барри, высоко подняв стакан виски в общем направлении зала. Уже примерно шестой стакан.
— В следующий раз повезет, — сказал какой-то шутник на задах.
Когда у Эми родился Сэм, ее муж Иван был с ней в родильной палате, пропотел все роды с первой до последней минуты.
— Времена не те, — сардонически заметил Барри. — Теперь надо
— Некоторые из нас становятся мужчинами, за которых мы хотели выйти замуж, — ответила Трейси.
— А?
— Глория Стайнем. Одна из первых феминисток.
— Ешкин кот, Трейси.
— Цитата дня в моем календаре с цитатами дня. Я просто так говорю.
Барри вздохнул и поднял стакан:
— За моего внука Сэма.
Они сидели в пабе в Бингли. Где родился Потрошитель. Надо мемориальную табличку повесить. Уже история Древнего мира. На сей раз за младенца пили только они двое — динозавры, уцелевшие с доисторических времен.
— Если не эволюционируешь, останешься в хвосте, — сказал Барри.
— Если не эволюционируешь — умрешь, — сказала Трейси.
Эми в детстве не крестили.
— Да мы не особо верующие, — сказал Барри.
Но крестили ее после катастрофы, когда она лежала на искусственном жизнеобеспечении. «На всякий случай», — сказал Барри. Цеплялись за соломинки. Эми выкарабкалась, а Сэм нет. Иван валялся в другой палате, мухой в паутине висел на растяжках. Барри и Барбара навестили его лишь однажды — поговорить о том, чтоб отключить красивые блестящие железки и предать Сэма вечности.
— Ты не понимаешь, — сказала Барбара Крофорд в крематории, когда Трейси подошла с соболезнованиями. — У тебя нет детей, нет внуков. Лучше бы на их месте была я.
А родители Трейси — они бы пожертвовали собой ради ее спасения? Большой вопрос. После смерти отца мать подзадержалась, и на излете создавалось впечатление, что без Трейси она не уйдет. У матери ДНК скорпиона, способна ядерную зиму пережить. Но рак в конце концов ее доконал. Никто не вечен, даже Дороти Уотерхаус. Она умерла, пускай бриллианты и тараканы наследуют землю себе на здоровье.
Конечно, Барбара Крофорд права. С Трейси ничего подобного не случалось. Никакой всепоглощающей, нутряной любви, за которую жизнь готова отдать. Может, один раз, с ребенком Кэрол Брейтуэйт в адской квартире в Лавелл-парке. И вот теперь, с этим осколочком человека, что сидит в тележке. Неясно, можно ли назвать это любовью, но, так или иначе, хочется рыдать, и не важно, живы твои дети или умерли.
Эми, дочь Барбары и Барри, не жива и не мертва, зависла посередке. В «учреждении». Часто Барбара к ней ездит? Каждый день? Раз в неделю? Со временем все реже?
Трейси однажды заезжала. В голове сплошной Дисней — Белоснежка, Спящая красавица. Идиотизм, а не система образов. Хотелось это все прекратить, сделать Барри с Барбарой подарок, какого они сами не могли себе позволить. Больше Трейси не ездила. До сих пор перед глазами Эми на свадьбе — танцует с отцом, гигантская юбка подвенечного платья плющится об его черные брюки, у него в петлице комический цветок. Эми замерла навсегда — спящей сказочной принцессой, и у сказки не будет конца, счастливого или же иного. Что там Барри говорил?
А вот Сэм умер. Разодран на куски в автокатастрофе, за рулем был его отец Иван. Почти втрое превысил ограничение скорости, «гнал, как маньяк», по словам свидетеля. Оказался-таки Иваном Грозным. Зачем Эми с ним поехала, да еще с ребенком? Теперь и не узнаешь, слишком поздно. Ивана посадили ненадолго — судья учел тот факт, что Иван «уже заплатил слишком высокую цену за день, о котором будет жалеть до конца жизни».
— Херня, — высказался Барри.
Невыносимо было смотреть на Барри Крофорда, когда он шел по проходу в церкви, спотыкаясь под весом белого гробика.
— Тяжелый, — сказал он потом Трейси, — а внутри ведь такой малыш.
Глаза красные, омыты виски. Бедный ты ублюдок. Годом раньше по тому же проходу он вел дочь к жениху. Ивана скоро выпустят. Может, Барри его убьет, едва тот ступит в мир свободных людей. Порой Трейси подумывала убить Ивана самой, ради Барри. Секретная операция. Почти не сомневалась, что провернет идеальное убийство, если подопрет. У всех внутри убийца, ждет, когда выпустят на волю, просто одни терпеливее других.
— Как дела? — переспросила Барбара, словно вопрос требовал серьезных размышлений, а не вежливого ответного приветствия. — Ой, ну так, — неопределенно ответила она, взяла банку горошка и уставилась на нее, будто инопланетянин только что вручил ей сей предмет со словами: «Вот чем мы питаемся на нашей планете».
Накачана транквилизаторами под завязку, ну еще бы. А куда деваться? По поводу Кортни в тележке ни слова не сказала — кажется, и не заметила. Трейси уже приготовила тарахтелку —
Барбара поставила банку на полку и взмахнула рукой, точно хотела что-то сказать, но слова бежали.
Пора сматываться.
— Ну, — сказала Трейси, — приятно было повидаться. Передай привет Барри.
Не сказала: «Вчера вечером я звонила Барри. Он был с мертвой женщиной». Барри как-то сообщил Трейси, что предпочитает мертвых, — они не огрызаются. «Шучу, шучу, — прибавил он. — Господи, женщины, что с вами такое? Чувство юмора не отрастили?» — «Очевидно, нет», — ответила Трейси.
— Ну — сказала она Барбаре, — мне пора.
— Да, — пробормотала та.
Глаза ее запнулись о Кортни — Барбара слегка попятилась.
— Нянчу вот, — пояснила Трейси, развернула тележку в три приема и помчалась по молочному отделу, заполошно хватая пакеты молока и йогурты, будто коровы вот-вот выйдут из моды.
Девочка между тем где-то стянула пачку печенья «Джаффа» и теперь тихонько его уничтожала.
— Магазинная кража — это преступление, — сообщила Трейси.
Кортни протянула ей пачку.
Трейси взяла два печенья и запихала в рот:
— Спасибо.
— Пожалуйста, — ответила Кортни.
У Трейси оборвалось сердце. У кого ребенок учился манерам? Вряд ли у Келли Кросс.
— А теперь чем хочешь заняться? — спросила Трейси.
У Кортни такое лицо, словно ей никогда не приходилось выбирать, — Трейси поступит иначе. Даст ребенку выбор. Даст ребенку шанс. Даст шанс им всем.
Восемь вечера. Китти замерзла и пошла наверх за кардиганом. Сквозняк, ветер ищет любую щель, хочет в дом.
Она была очень молода, в самом начале своей карьеры, а он порой хотел от нее такого, что у нее глаза на лоб лезли. Иэну никогда об этом не рассказывала. Китти содрогнулась. В спальнях холоднее всего. Батареи наверху отключены, Иэн считает, спать в теплой комнате вредно для здоровья. Вечно распахивает окна, Китти вечно затворяет. Не спор — просто у них разные мнения. Компромисса тут не добиться, правильно? Окно либо открыто, либо нет.
Она вынула из комода кашемировый кардиган верблюжьего цвета, грациозно в него завернулась. Это и звучит у нее в голове:
Она приехала в столицу, поступила на дневное в танцевальную школу (за учебу платила мама), а спустя неделю к ней на улице подошел человек и сказал: «Вам когда-нибудь говорили, что из вас получится прекрасная фотомодель?» Она думала, он шутит или задумал грязное, мама всю жизнь предостерегала ее от таких мужчин, но выяснилось, что нет, все кошерно, он и впрямь из агентства. Не успела глазом моргнуть, а она уже не Кэтрин — она Китти. Хотели обойтись без фамилии, одним словом, как Твигги,[535] но не задалось.
Мама умерла в начале года.
Быть моделью гораздо проще, чем танцевать. Нужны красивый скелет и некий стоицизм. Никогда никаких вульгарностей, никакой обнаженки. Прелестные черно-белые портреты, знаменитые фотографы. Крупные модные снимки во всех журналах, один раз — на обложке «Вог». Некоторое время ее звали «лицом шестидесятых». Имя до сих пор помнят.
К 1969-му все закончилось. Познакомилась с Иэном, променяла яркие прожекторы на безопасность. На устойчивость. Положа руку на сердце, никогда об этом решении не жалела.
Конечно, хотела стать кинозвездой, но, правду сказать, играть не умела, хоть ты тресни.
Рок-звезда смеялся и говорил: «Ты работу все же не бросай». Они один раз переспали — почти предсказуемо.
В кино она снялась через год после того, как бросила писателя. Почти два года провела под его чарами — ее как будто в заложниках держали. Возраст-то какой, надо веселиться с друзьями, наслаждаться всем тем, чем наслаждались сверстницы. А она наливала ему выпивку, облизывала его эго и читала его занудные рукописи. Со стороны казалось, что это шикарно и по-взрослому, но это лишь со стороны. Была все равно что нянькой, которой то и дело приходилось заниматься грязным сексом. Он был почти на двадцать лет старше и устало раздражался, если она не понимала, о чем он говорит, а такое случалось регулярно.
Китти села к туалетному столику, вытащила сигарету из серебряного портсигара. На крышке выгравированы ее инициалы, внутри тоже гравировка — послание от Иэна на день рождения: «Китти, моей самой любимой женщине на свете». Знаменитый писатель однажды подарил ей зажигалку, на которой было выгравировано что-то непристойное на латыни. «Катулл», — пояснил он, переведя. Как неловко! Зажигалкой Китти никогда не пользовалась — вдруг какой-нибудь знаток латыни разглядит. Она гораздо стыдливее, чем принято считать. Утром, уйдя из писательского дома, она пришла на набережную Виктории и швырнула зажигалку в Темзу.
Насколько лучше теперь — прелестная докторская жена, прелестный дом в прелестном Харрогите, смотрит в зеркало у себя в спальне, видит прелестную белую шею, и на коже мерцают прелестные, прелестнейшие жемчуга.
Она затушила сигарету, подновила помаду, «Шалимаром» спрыснула тонкую, исчерченную венами кожу на запястьях. Бледные-бледные шрамы, тонкие браслеты, словно белые ниточки, там, где она резала, — уж сколько лет прошло.
Иэн внизу читает медицинский журнал, слушает Чайковского. Скоро зайдет в кухню, сделает им обоим по чашке чего-нибудь молочного. «Мы с тобой как старые Дарби и Джоан»,[537] — смеялся он.
Такая бескрайняя пустота внутри, там, где должен быть ребенок. «Вы не сможете зачать», — сказал ей на консультации гинеколог в Лондоне, незадолго до того, как она вышла за Иэна. Иэн работал в больнице на Грейт-Ормонд, они познакомились в «Фортнуме и Мейсоне». Он покупал шоколад матери на день рождения, она пряталась от дождя, он позвал ее выпить чаю с булочками в ресторан «Фонтан», и она подумала: а что мешает?
— Хотите, я поговорю с вашим женихом? — спросил гинеколог. — Он ведь тоже медик? Или сами поговорите?
Они вежливо шифровали беседу. Хочет ли Китти, чтобы гинеколог объяснил Иэну, как «некая медицинская процедура, которую она прошла в молодости, лишила ее возможности зачать ребенка»? Но ведь Иэн врач, он захочет узнать подробности и уж наверняка сообразит, что это была за «медицинская процедура».
Уйдя от писателя и выбросив неприличную зажигалку в Темзу, она обнаружила, что беременна. Сделала вид, что это неправда, понадеялась, что само рассосется, но не рассосалось. Понимала, что писателю ее положение до лампочки, да оно и к лучшему. Пять месяцев тянула, затем пошла на аборт. Фиби Марч порекомендовала врача. «Он тебя подчистит, — сказала. — К нему все девушки обращаются, ерунда, все равно что к зубному сходить».
И он не вязальной спицей ковырял посреди обшарпанной квартирки в задрипанном проулке. Кабинет на Харли-стрит, дежурная в приемной, цветы на столе. Щуплый человечек, крошечные ступни; ступни всегда замечаешь.
В больнице ее навестила Фиби, принесла жизнерадостных нарциссов.
— Не повезло тебе, — сказала, — но избавилась, и то хорошо. Мы с тобой, дорогая, рабочие лошадки, мы должны принимать тяжкие решения. Все к лучшему.
Фиби теперь играет Клеопатру в Стратфорде. Они с Иэном ездили смотреть, часто бывали на юге, оставались на выходные, жили в приятной гостинице при пабе. Так и не сказала мужу, что давно знакома с Фиби. До сих пор вспоминает человечка с Харли-стрит. Его крошечные ступни. Наверняка презирал женщин. Поломал ей нутро навсегда.
Зашивать ее приехал сердитый шотландец — вызвали из Суррея, прямо с поля для гольфа.
— Дура ты, дура, — сказал он. — Боюсь, до конца дней своих будешь расплачиваться. — Но полиции не стукнул — суров был, но не бессердечен.
Она сказала Иэну, что не может зачать, — это ведь честно. Сказала, что «проблема с трубами», дефект, а он ответил: «Ты у каких врачей была, у кого консультировалась?» — а она сказала: «У лучших. В Швейцарии», и тогда он сказал: «Мы еще проконсультируемся», и она ответила: «Пожалуйста, милый, не дави на меня, это невыносимо». Он был ощутимо старше, говорил, что всегда мечтал о сыне, учить его играть в крикет и все такое. «Надо бы тебе на ком-нибудь другом жениться», — сказала Китти накануне свадьбы, а Иэн ответил: «Нет». Ради нее он готов был пожертвовать всем, даже детьми.
— Эй, там, наверху, ты жива?
— Прости, милый, стала комод разбирать, увлеклась. Уже иду.
— Господи боже, Рэй. Что случилось?
Джексон и не думал, что прогулка с собакой сожрет столько времени. Вернулся в гостиницу, под душем смыл с себя ночные улики — гляди-ка, опаздывает, опять бегом бежать. Собаку придется взять с собой — нельзя ведь, чтоб ее нашли, когда придут убирать номер. Девушка придет убирать. Старомодное словоупотребление. Служанка, девственница. Его сестра была девушкой. Девой младой. Из других времен, когда девушки хранили свое девичество, как сокровище.
Он расстегнул рюкзак.
— Ну что, залезай. — Он и не догадывался, что собаки умеют хмуриться.
Во рту как будто мышь ночевала. Или несколько мышей. В лифте висело зеркало, и по пути в вестибюль Джексон второй раз за день узрел свой довольно беспутный облик. Вряд ли он произведет благоприятное впечатление на Линду Паллистер. («С каких это пор
Сэндвич с беконом из грязной забегаловки на кратком пути к Линде Паллистер слегка поправил ему здоровье. Джексон отодрал кусок и отправил в рюкзак собаке.
Всю его ночь по Гринвичу — весь свой новозеландский день — Надин Макмастер молчала. Если Линда Паллистер не просветит его касательно происхождения Надин Макмастер, непонятно, куда дальше. Генеалогическое древо — фрактал, ветвится до бесконечности. Джулия, наследница среднего класса, прослеживала свою историю аж до Ноева ковчега, а Надин Макмастер не досталось даже голых корней.
Появилась молодая женщина — может, секретарша, функции неочевидны, — и сказала:
— Мистер Броуди? Меня зовут Элинор, я вас провожу к Линде в кабинет.
Уже лучше. Вчера он не продвинулся дальше приемной, где ему сообщили, что Линда Паллистер не сможет с ним увидеться. У Элинор было невзрачное лицо и вислые волосы, явно не признававшие укладку. А еще фантастические ноги — на ней они как-то терялись. Просто говорю, ни капли не сужу, про себя сказал Джексон, обороняясь от чудовищного строя.
В руках он держал папку. Приобрел вчера в лавке, где все по фунту. Давным-давно, еще в военной полиции, Джексон узнал, что папка в руках означает, что человек обладает неким официальным статусом, авторитетом, а может, и представляет угрозу. На допросах папка означала, что у тебя есть сведения о подозреваемом — сведения, которые ты вот-вот используешь против него. Правда, напомнил он себе, Линда Паллистер не подозреваемая. И мы больше не в армии, думал он, шагая по коридору следом за точеными ножками Элинор. Папка была пластиковая, цвета убийственно розового неона, какого не встретишь в природе, — это несколько подрывало авторитет. Внутри — ничего и близко официального, лишь тоненький путеводитель Национального треста по Сиссингхёрсту и данные агентства недвижимости о крытом соломой коттедже в Шропшире, который недолго, кратчайший миг, щекотал фантазию Джексона.
Элинор оказалась болтушкой, что Джексон отметил довольно утомленно, — сказывался недостаток кофеина. Остановилась у двери, постучала. Не ответили, и она громко произнесла:
— Линда? К тебе мистер Броуди.
Линды не было, и Элинор растерялась.
— Не волнуйтесь, я подожду у кабинета, — утешил Джексон.
— Схожу ее поищу, — сказала она и убежала.
Прошло двадцать минут — ни Линды, ни Элинор. Невредно по-быстрому заглянуть в кабинет таинственно исчезнувшей Линды Паллистер. Раз уж Джексон наделен властью розовой папки.
В кабинете бардак. На столе гнездилась всякая всячина: кривые сувениры — похоже, детские поделки, ручки, скрепки, книги, бумаги, сэндвич из «Маркса и Спенсера», так и не распакованный, хотя упаковали, судя по дате, вчера. Тут и там валяются пачки документов и папки. Не самая аккуратная женщина на свете.
Рядом с сэндвичем — раскрытый ежедневник с назначенными встречами. Все сегодняшние, включая Джексона, перечеркнуты — м-да, вряд ли хороший знак. Он лениво полистал ежедневник — просто так, ничего не надеясь найти («Перестань копаться в моих вещах!» — заорала Марли, застав его за чтением своего дневника).
Вчерашняя встреча с Джексоном в два часа дня, которую Линда Паллистер отменила («Дж. Броуди»), старательно вычеркнута, как и все встречи после «Б. Джексона» в десять. Странное совпадение имен. Два Джексона. Перепутала имена или этот другой Джексон до того ее расстроил с утра пораньше, что она отменила всех?
Первую встречу Джексон назначил по телефону. Не сказал, что он частный детектив, поскольку, твердил он себе, никакой он не детектив. Вот этот клиент, и все. («Ага, правдоподобно», — отметила воображаемая Джулия.)
Поначалу Линда Паллистер разговаривала совершенно нормально, была любезна и деловита (вопреки состоянию своего кабинета). Упоминание Надин Макмастер ее не смутило — Надин ей писала, спрашивала о пропавшем свидетельстве о рождении, — имена Джона и Энджелы Костелло тоже действия не возымели, но, едва он помянул доктора Иэна Уинфилда, Линда Паллистер как будто слетела под откос:
— Кто?
— Иэн и Китти Уинфилд, — сказал Джексон. — Он был врачом в Святом Иакове. Она фотомодель, Китти Гиллеспи. Приемные родители Надин Макмастер.
— Они… — И она осеклась.
Джексон удивился, но решил, что все недоразумения рассеются, как только они с Линдой Паллистер поговорят. Надеялся, к примеру, что она объяснит, отчего же не существовало никаких Джона и Энджелы Костелло.
Надин Макмастер потянула за ниточку, и ткань ее жизни, такая, казалось бы, подлинная, стала распускаться.
Мы с тобой два сапога пара, подумал Джексон. Прошлое Надин Макмастер — сплошь тени и эхо, словно в ящик с туманом заглядываешь.
Пес дрых без задних лап в рюкзаке на полу. Или помер. Джексон легонько его пнул, и рюкзак заерзал. Джексон вспомнил утреннюю женщину. Обычно ему не приходится проверять, живы ли наутро его любовницы. Он расстегнул рюкзак, собака устало приоткрыла один глаз и отчаявшимся заложником покорно воззрилась на Джексона.
— Прости, — сказал тот. — Мы потом сходим погулять.
Сэндвич — с яйцом и кресс-салатом. Джексон такие не любит, но до того проголодался, что даже яйцо с салатом аппетитны. Алкоголь и дальнейшее моральное разложение плохо спружинили на вечерней тарелке пасты из ресторана на Хидроу. Сэндвич с беконом исчез в челюстях похмелья. Где-то часы пробили одиннадцать. Похоже на башенные — в Лидсе как-то неуместно. Наверное, про Джексона все забыли.
Он сдался и на обороте визитки черкнул записку в смысле «Я здесь был». Эти визитки — «Джексон Броуди, частный детектив» — он заказал несколько лет назад, отправляясь в одиночное странствие. Тираж — тысяча. Какой оптимизм. Роздал не больше сотни — чаще всего забывал, что они у него есть.
Он положил визитку на сэндвич — будем надеяться, Линда Паллистер заметит. Вчерашние яйцо с салатом лежали на фотографии — под коробкой с сэндвичем почти не видно. Фотография скакала вверх-вниз, кричала на Джексона, рвалась на свет божий. Когда он убрал сэндвич, фотография чуть не прыгнула ему в руки. Без рамки, потрепанная, старый снимок. Джексон его прежде не встречал, но девочку эту видел как пить дать. Вздернутый нос, веснушки, старомодная отливка пухлых черт — один в один Надин Макмастер на первой фотографии в Новой Зеландии. На верхнем краешке остался след — прежде снимок к чему-то цеплялся ржавой скрепкой.
Снимали на пляже. В Великобритании, судя по тому, как закутан ребенок. От холода вот-вот околеет, но улыбается от уха до уха. Два хвостика на висках — такие тугие, что девочка аж косит. Противозаконному ребенку первым делом обрезаешь эти длинные волосы — новая прическа, маскировка. Ершистая мальчишеская стрижка. Новая прическа, новая одежда, новое имя, новая страна.
Он бы поклясться мог, что на фотографии Надин Макмастер. Посмотрел на обороте. Ничего. Ни полезного имени, ни даты, увы, и, однако, внутри что-то закопошилось — он помнил это ощущение по работе в полиции. Реакция собаки на кость, детектива — на крупную жирную улику. Он не знал, что означает эта фотография, но понимал, что она невообразимо важна. Об этичности кражи он раздумывал ровно две секунды, затем сунул снимок в бумажник. Фотоулики — мало ли, вдруг пригодятся.
Воодушевившись открытием и руководствуясь теорией о том, что улика не приходит одна, Джексон зарылся в бумажные завалы на столе Линды Паллистер. Ничего. Никаких признаков Уинфилдов или Костелло. Он залез в ящики стола. Опять бардак и хаос. Но в последнем ящике — вечно так, последний ящик, последняя дверь, последняя коробка — нашелся еще один предмет, рвавшийся на свет из темноты.
— Эврика, — пробормотал Джексон.
Папка, старая, из манильской бумаги, а снаружи — маленькая ржавая скрепка, того же размера, что и след на фотографии девочки с тугими хвостиками. Инстинктивная ловкость рук не подвела — Джексон сунул папку в свою, неоново-розовую. Прямо как шпион, обнаруживший секретное досье. И успел в последний миг — ибо наконец на сцену вновь выступила Элинор, обладательница роскошных ног и неказистого лица. Он заметил ее гримасу — неприязнь и растерянность, которые затем смешались в некий загадочный коктейль. Обычно так гримасничали женщины, знакомые с ним подольше.
— Ой, — сказала она. — Вы еще не ушли. И даже
— Мисс Паллистер так и не появилась, — сказал он, разводя руками, точно фокусник, — мол, нету Линды Паллистер, и в карманах нету, я тут ни при чем; Элинор поморщилась. — Вы видели ее сегодня утром? — кротко осведомился Джексон.
Элинор сморщилась еще сильнее. Таким лицам идет только равнодушие.
— Не помню, — ответила она.
— Может, заболела, — сказал Джексон. — Может, это из-за сэндвича, который она не съела.
В гримасе Элинор проступила угроза. Джексон отбыл, пока его не превратили в камень.
Он ретировался в ближайшее кафе, маленькую итальянскую забегаловку, — решил, что там умеют варить кофе, и не разочаровался. Сел за столик в углу и за двойным эспрессо принялся разглядывать украденные трофеи.
Тонкий картон манильской папки был мягок и от старости пушист. Вот какими папки были раньше — до того, как переродились неоново-розовым пластиком. Он таких в свое время видел во множестве. Само собой, в наше время безбумажных офисов даже розовый неон — анахронизм. Судя по диккенсовским горам бумаг в захламленном кабинете, Линда Паллистер о безбумажных офисах и не слыхала. У нее там маленького ребенка можно спрятать — или собаку, — а потом искать несколько дней.
Он открыл потрепанную бежевую папку, ожидая сюрприза — улики, тайны, хотя бы обрывка скучной бюрократии, — но сюрприз оказался иным: папка была пуста. Джексон перевернул ее и потряс — мало ли.
Впрочем, невзирая на пустоту, папке было что сообщить. В левом верхнем углу приклеен маленький ярлык, отпечатанный на машинке. Пишмашинки больше не в ходу — все равно что найти следы первобытной культуры, обитателей потерянных времен. «Кэрол Брейтуэйт», — прочел Джексон. «Соцработник: Линда Паллистер» — и дата, 2 февраля 1975 года. Наверное, Линда Паллистер была совсем молода. В 1975-м Джексону было пятнадцать — годом старше, чем его дочь сейчас. Шел по кривой дорожке, прогуливал школу, воровал по мелочи, слегка хулиганил, топил добрый корабль «Вулвортс». Давно дело было.
А снаружи на папке, на сей раз поблекшей черной авторучкой, значилось: «Констебль Трейси Уотерхаус» — и другая дата, 10 апреля 1975-го. И номер телефона — тех времен, когда в стране еще не поменяли коды. Тот же год, когда удочерили Надин Макмастер. Свидетельство об удочерении — то самое, которого официально не существует, — датируется апрелем. Надин его отсканировала и прислала Джексону вместе со свидетельством о рождении, которого тоже не существует официально. Похожи на правду, даже если и фальшивые, хотя, пожалуй, по сканированному изображению не скажешь наверняка. У фальшивой жены Джексона было вполне подлинное на вид свидетельство о рождении — не так уж трудно добыть.
В ежедневнике Линда Паллистер записала: «Позвонить Трейси Уотерхаус», а вот и имя Трейси Уотерхаус тридцатипятилетней давности. Джексон вынул фотографию из бумажника, поглядел на толстую здоровую девочку с тугими хвостиками. Скрепка с папки идеально наложилась на ржавый отпечаток на фотографии — Джексон так и знал.
Шрёдингер, кто он ни на есть, его кошка и все прочие, кому тоже неймется, забрались в ящик Пандоры и увлеченно вяжут там гордиев узел. В черепе закопошилась головная боль — новая, приятельница той, что заявилась раньше.
Странно, удивлялась Трейси, что на этих так называемых игровых снарядах дети не гибнут толпами. Люди (родители), очевидно, пребывают в блаженном неведении относительно угрозы для маленьких тел, когда они непристегнутыми взлетают высоко-высоко в небо на качелях, или для тех же тел, ростом муравью по колено, когда они съезжают с горки. Кортни поразительно беспечна — ребенок, который ни о чем не печется, опасен.
Другие дети на площадке вопили, визжали и хохотали, Кортни же, точно маленький и упрямый испытательный манекен, вознамерилась попробовать на прочность все, включая себя. Вероятно, об удовольствии и речи не шло. Дети, пережившие насилие — а насилие бывает разное, — нередко закрыты и отгораживаются от любых радостей.
Опять выдался прекрасный денек, на поле боя Раундхея уже вышли войска отдыхающих — полуголые белые тела валяются трупами на зеленой траве, люди стараются урвать чуток солнца и глоток свежего воздуха. Что такое парки? Пространство для вдоха тем беднякам, что шесть долгих дней торчали на фабриках. Бедные детки, рабы механики, чьи маленькие беспомощные легкие забиты влажной шерстью.
Может, прийти сюда — безумная идея, они на виду у всего света и его супруги, но с другой стороны — как еще спрятать ребенка? Только на виду, на игровой площадке, в толпе родителей и детей. Люди похищают детей
Трейси вздохнула с облегчением, когда Кортни слезла с гигантской курицы на пружинных ногах и объявила:
— Я есть хочу.
Трейси глянула на часы — и пятнадцати минут не прошло. А как будто много часов. Она протянула Кортни банан.
— Нормально? — спросила она, когда банан исчез, и Кортни серьезно показала палец: «во!».
Экономила слова — оно и понятно. Может, в детстве кажется, если использовать все слова сразу, ничего не останется на потом.
Трейси вытерла зеленую личинку сопли, выползшую у Кортни из носу, и похвалила себя за то, что купила в супермаркете одноразовых платков. Из бездонной сумки она выудила трупик пончика, купленного в «Эйнслиз» миллион лет назад, разломила пополам, и они с Кортни съели его, сидя на траве. («Сладкое? До обеда?» — осведомился голос матери у Трейси в голове, и Трейси про себя ответила: «Да-с. И что ты с этим сделаешь, корова старая?»)
Дожевав, Кортни рьяно вылизала пальцы, снова молча показала Трейси «во!», а затем достала из рюкзачка свои сокровища и одно за другим выложила на траву, дабы полюбоваться:
потемневший серебряный наперсток
китайскую монетку с дыркой посредине
кошелек с улыбающейся мартышкой
снежный шар с топорной пластмассовой моделью парламента
ракушку в форме трубочки с кремом
ракушку в форме шляпы кули
целый мускатный орех
сосновую шишку
Сосновой шишки прежде не было, отметила Трейси. Любопытно, откуда взялась. Похоже на эту игру, в детстве на праздниках играли, — надо запомнить, что лежит на подносе. Таких праздников, наверное, теперь не устраивают. «Прицепи ослу хвост», «передай посылку» — чей-нибудь папа дежурит у проигрывателя и ставит иголку на «Сбежавший поезд»[538] или «В Букингемском дворце караул сменили».[539] Теперь все ходят в «закрытые игровые зоны» — «Негодники» и «Шутники» — и там бесятся. Трейси однажды вызвали на такой праздник в Брэдфорде. Думали, ребенок потерялся, а он нашелся на дне ящика с шарами — никто не заметил. Все нормально было с ребенком, живой, здоровый и брыкался буквально. Рай педофила.
Трейси взяла ракушку в форме трубочки с кремом и покатала в ладони. В детстве отец по пятницам, по дороге домой с работы, из ратуши, покупал три трубочки с кремом в кондитерской Томсона в Брэмли. Трейси не помнила, когда в последний раз ела трубочку, когда прижимала раковину к собственной ушной и слушала море. Где-то посреди этих воспоминаний Кортни потихоньку забрала у нее раковину и теперь снова паковала свои сокровища.
— Да, ты права, — вздохнула Трейси. — Может, пикник? Не дай нам боженька десять минут прожить без еды.
Из багажника она приволокла старое клетчатое одеяло. Расправила его, разложила фураж из супермаркета — роллы с тунцом, пакетики яблочного и апельсинового сока, пачки чипсов и батончик «Кэдбери», каковой — сочла Трейси — аннулировался пакетиком морковных палочек. О таком пикнике (пожалуй, без морковных палочек) она мечтала в детстве — а вовсе не о яйцах вкрутую и не о подмокшей белой булке с тонким слоем паштета, которую мать неведомо зачем оборачивала влажным латуком. Этот убогий провиант они брали с собой в воскресные поездки в семейном «форд-консуле» — в Хэрвуд-хаус, в Бримэм-Рокс или в «края Бронте», как фамильярно называла их мать, которая в жизни не прочла ни одной книги ни одной Бронте, да и вообще никаких книг не читала, если их ей сначала услужливо не пересказал «Ридерз дайджест». Ближе всего к пасторскому дому они подобрались однажды, остановившись в деревушке Хоуорт, где отец купил сигарет.
Вспоминаешь эти воскресные поездки, а в голову неизбежно приходит и другое — как кокаешь вареное яйцо, снимаешь мембрану с плотной сероватой массы под скорлупой. Бэ-э, тошнит. И еще вдруг всплыло, как отец иногда забрасывал в рот целое яйцо, точно фокусник, и маленькая Трейси отчасти ждала, что вместо яйца появится голубь или гирлянда флажков. Они однажды видели такое на летней ярмарке в Бридлингтоне. Главным номером программы значился Ронни Хилтон,[540] чей расцвет давно миновал, но все-таки он йоркширец, есть чем гордиться.
Отец Трейси был ветераном войны, служил в «зеленых Говардах»,[541] высадился в Нормандии, на пляже Голд. Наверняка много чего повидал, но, если и так, помалкивал. Иногда война людям не впрок. Родился в Дьюзбери. Мировая столица шодди. Кое-что понятно о текстильном городке, если он даже на второй сорт не замахнулся, предпочел низкокачественные ткани из тряпья и обрывков. Грязное это дело, шодди. Город, где женщины теперь накачивают наркотой и похищают собственных детей, чтоб денег сшибить. Потрошителя поймали в Шеффилде, а допрашивали в Дьюзбери. Обычный патруль, удача Сатклиффа истощилась, а к полиции запоздало возвращалась. Трейси помнила, как стояла в лавке на углу, покупала себе и напарнику чипсы и шоколадки. На дежурстве. У мужика за прилавком работало радио, и, когда сообщили новость, он заорал: «Его поймали, Потрошителя вашего поймали!» Сын выходцев из Бангладеш — Трейси не винила его за то, что не признавал Сатклиффа своим. Где была во время прочих важных мировых событий, уже забыла (наверняка перед ящиком, новости смотрела), хотя падение второй башни Всемирного торгового центра видела в телемастерской, покупала кабель для DVD-плеера. А должен был идти «Обратный отсчет».[542]
В день свадьбы Чарльза и Дианы — Трейси хотела посмотреть репортаж (но ни за что бы не призналась) — она координировала обыск домов после так называемого убийства чести, жертва — женщина из Брэдфорда. Сказочная свадьба.
А девочка бывала на море?
— Ты бывала на море, Кортни?
Кортни, набив рот роллом с тунцом, потрясла головой, затем кивнула.
— И да и нет?
— Да, — пробубнила Кортни.
— Да?
— Нет.
Непостижимо. Они поедут на море. И будут пантомимы, и цирки, и парижский Диснейленд. Они поедут на море, поплещутся в волнах. Осторожно. До появления ребенка Трейси думала бы:
Надо бы купить фотоаппарат, хорошую цифровую камеру, новая детская жизнь отпечатается красками струйного принтера. Полезно завести улики — вот, мол, Кортни есть в жизни Трейси. Где-то завалялся старый фотоаппарат — ничего похожего на нынешние зализанные модели. Снимать толку не было — Трейси не встречалось ничего достойного. В основном она гуляла в одиночестве, а что за радость в пейзажах, если на них нет людей? Проще открытку купить.
Отец Трейси — носил брюки, орудовал камерой — годами документировал их жизнь. Имел привычку ежегодно фотографировать рождественскую елку. Были и другие семейные снимки: открывают подарки, благопристойно пьют херес, хлопушки опять же, и кое-где елка отчасти видна — дуга мишуры, повисшая ветка, — но не «елка, только елка, и ничего, кроме елки». Не шутка, даже не острота.
Фотографии свалены в коробку у Трейси в дальней спальне — уже не поймешь, из какого Рождества взялось какое дерево, каждый год одни и те же тоскливые игрушки, только развешены чуть иначе, волхвов направляет не звезда небесная, а какая-то обшарпанная морская звезда, на кончиках веток пьяно покачиваются изнуренные гномы из мохнатой проволоки, вместо носов и глаз спичечные головки. После семидесяти отец перестал покупать елку. «Да зачем?» — сказала мать, когда Трейси заехала на Рождество. Для радости, для веселья, чтобы было красиво, подумала Трейси, — но поезд ушел.
Если провести археологические раскопки в коробке, найдется ли подсказка — отчего родители барахтались в унынии своей жизни с таким откровенным воодушевлением?
Найдет ли она в коробке юную себя, удивится ли, как далеко ушла, или расстроится оттого, что она, юная, теперь так далеко? Ронни Хилтон в «Спа-театре», у Трейси впереди целая жизнь. «Мельница в старом Амстердаме».[543] «Передай посылку». Забавно, Трейси столько лет вычеркивала свое блеклое детство (туда ему и дорога), но, едва заимела ребенка, что-нибудь то и дело напоминает — осколки, щепки памяти. Треснуло зеркало.
— Нам пора. Давай сходим к озеру, уток покормим?
От пикника остались корки — все остальное Кортни подъела. Может, Трейси похитила кукушонка, великанье дитя. И жестоко расплатится — она представила, как девочка растет и растет, раздувается, заполняет собой машину, пустую комнату, весь дом, съедает все, что попадается на глаза, включая Трейси. Похищаешь ребенка, и он тебя губит — а ты слишком поздно поняла. Греческая трагедия, да и только. Несколько лет назад Трейси видела «Медею» в драмтеатре Западного Йоркшира. Африканская постановка; «Нигерийцы, точнее, йоруба»? — со знанием дела пояснил ее спутник. Опять ученый из «социального клуба одиноких». Напрашиваются вопросы насчет образованных. На пороге ее дома попытался ее полапать. Она оскорбилась — он что, думает, она уже до такой степени отчаялась? Двинула ему коленом по яйцам — вот тебе эмпирик. На этом ее отношения с клубом прекратились.
С Медеей, конечно, все не так, она убила детей, а не наоборот. Сюжет не пугал — такое происходит то и дело.
Утки потеряли аппетит — в парк явилось пол-Лидса, и все кидали равнодушной пернатой дичи огрызки белого хлеба. Под вечер придут крысы, пожрут размокшие объедки. Кортни не из тех, кто выбрасывает еду, — корки она съела сама.
Девочка подустала. Детей надо комплектовать колесами.
— Мороженого, а? — спросила Трейси.
Кортни показала «во!». Хочется подарить этому ребенку весь мир, но никакое мороженое на свете не зачеркнет Келли Кросс и все ужасы, что за ней стоят.
Они пошли обратно по Солдатскому полю, у каждой рожок: у Кортни — клубничный, у Трейси — мятный с шоколадной крошкой. Потрошитель напал на двух жертв в Раундхее — одна выжила, другая умерла. Слепая удача. 1976-й и 1977-й. Через два года после убийства в Лавелл-парке. То убийство Потрошителю так и не пришили, но поневоле задаешься вопросами. Уилму Маккенн, его первую жертву, убили спустя всего полгода после того, как Аркрайт выломал в Лавелл-парке дверь, а Сатклифф охотился и прежде. Кто-то из заключенных сознался в убийстве Кэрол Брейтуэйт, а потом умер, рассказал Аркрайт. Удобный способ подчистить преступление.
— Трейси?
Ее размышления прервал тоненький голосок. Кортни впервые сама к ней обратилась. Трейси чуть не заплакала. Удастся ли научить девочку говорить Трейси «мама»? Каково это? Все равно что взлететь. Венди из «Питера Пэна», а рядом Динь-Динь. Две потерянные девочки.
— Пойдем, — сказала Трейси. — В Бэтли есть «Тойз-Ар-Ас». Прокатимся.
Возвращаться домой в Хедингли страшновато. Остаться дома одной с ребенком. Будто настоящий родитель. И как тут выживать? Непонятно. Трейси вспомнила про Янека. Нет, пока он там, домой, конечно, нельзя. Он будет смотреть на Кортни печальными польскими глазами, спрашивать, кто она такая, откуда взялась.
Следующей в списке задач значилась покупка внушительного запаса пакетов для использованных подгузников — пригодятся, когда хлынет неотвратимая лавина собачьего дерьма. Добропорядочный гражданин должен быть полностью экипирован. Готовясь обременить планету новой порцией мусора, надо было, наверное, проверить, разлагаются ли эти пакеты, но порой человеческим силам наступает предел.
Засим последовал визит к старомодному парикмахеру, которого Джексон заприметил возле «Бест-Вестерна», — ему требовалась трансформация, каковая и была достигнута стрижкой под машинку и горячим бритьем опасной бритвой; спустя полчаса Джексон вышел из парикмахерской безволосый, будто новорожденный ягненочек (или зэк).
В парикмахерской собаке разрешили составить ему компанию, и пес сидел, пристально наблюдая за процедурой, словно запоминал, дабы потом внятно объяснить. Парикмахер оказался собачником, сказал, что «выставлял мопсов», и Джексону не сразу удалось расшифровать это заявление.
Кроме того, парикмахер показал, что собака умеет пожимать руки — «точнее, лапы», засмеялся он.
— Ну да, — сказал Джексон.
— У нас с собаками восемьдесят пять процентов общих генов, — сообщил парикмахер.
— Ну, у нас пятьдесят процентов общих генов с бананами, — ответил Джексон. — Вряд ли это имеет значение.
Тишком проносить собаку в разные заведения оказалось проще, чем Джексон предполагал; впрочем, нельзя сказать, что раньше он об этом задумывался. Поразительно, как часто с собаками куда-нибудь не пускают. Детей — не то чтобы он, само собой, возражал против детей, — так вот, детей пускают куда угодно, а собаки, как правило, ведут себя гораздо благопристойнее.
Следующая остановка — Центральная библиотека, где он прошерстил архивы «Йоркшир пост» за апрель 1975 года. В номере от 10 апреля нашлось искомое — отнюдь не на первой полосе. «Вчера во второй половине дня в квартиру в Лавелл-парке был вызван полицейский наряд, обнаруживший тело женщины, опознанной как Кэрол Брейтуэйт. Мисс Брейтуэйт подверглась жестокому нападению. По словам представителя полиции, тело пролежало в квартире некоторое время». Подпись — Мэрилин Неттлз. И всё — в последующие недели ни словечка о расследовании, никаких сообщений о дознании. Очередная женщина, выброшенная на помойку Женщина убита, убийца не призван к ответу — отчетливое эхо Джексоновой жизни.
Рюкзак на полу заерзал, будто вот-вот произведет на свет инопланетное существо. Изнутри донесся тихонький, приглушенный «гав», и в просвет молнии вылез собачий нос. Наверное, пора идти.
Даже с новым кодом телефон Трейси Уотерхаус оказался пустышкой — номер давно не обслуживается. Кто эта Трейси Уотерхаус — боевой конь, столько лет прошло, а до сих пор в строю? Весьма сомнительно.
Если Трейси Уотерхаус в 1975-м работала в полиции Западного Йоркшира, должны остаться записи, рассудил Джексон. А если не записи, может, ее помнят, хотя шансы, что кто-нибудь запомнил скромного констебля семидесятых, пожалуй, невелики. В те времена еще считалось, что женщины в полиции нужны, дабы чай заваривать и за ручку держать. «Жизнь на Марсе» — только вершина айсберга этого сексизма. Тот мир ушел и больше не вернется.
Псу не сиделось, хотя он получил от Джексона полсэндвича и задрал лапу на несколько стен, а также на кривое и недоразвитое городское деревце. Много часов провел в заточении — наверное, мечтает нормально погулять. Людям с собаками в Лидсе гулять толком негде — в центре почти нет зелени.
Джексон решил, что, пожалуй, не стоит тащить пса в полицейский участок, и привязал его к столбу перед управлением полиции на Миллгарте, так чтобы животина находилась прямо на линии огня видеокамер над входом. Если сопрут пса, хотя бы останется запись.
— Считай, что я параноик, — сказал он собаке, — но в наше время никому доверять нельзя.
Уродливее здания Джексон в жизни не видал — построили в семидесятых, смахивает на крепость крестоносцев, чтоб враг и близко не подошел.
Дежурному сержанту Джексон объяснил, что он частный детектив и работает на адвоката. Тетка завещала Трейси Уотерхаус небольшое наследство, но семьи давно потеряли друг друга («Родня, сами понимаете»), знали только, что Трейси Уотерхаус была констеблем в полиции Западного Йоркшира в 1975 году. Врать нужно попроще («Это не я»), у Джексона вышло сложно, и он отчасти ждал, что его раскроют, однако сержант только и сказал:
— Тысяча девятьсот семьдесят пятый? Да уж, глубоко вы закопались.
Из кабинета в глубине вышел человек, похожий на выдохшегося боксера, уронил папку на стойку и сказал:
— Что такое?
— Человек ищет констебля Трейси… как фамилия? — Дежурный сержант обернулся к Джексону.
— Уотерхаус.
— Уотерхаус, — повторил дежурный сержант выдохшемуся боксеру, словно переводил с иностранного языка. — Была констеблем в?..
— Тысяча девятьсот семьдесят пятом, — подсказал Джексон.
— В тысяча девятьсот семьдесят пятом.
— Трейси Уотерхаус? — переспросил побитый боксер и расхохотался. — Трейс? Большая Трейси — Билл, да ты ее знаешь. Детектив-суперинтендент Уотерхаус, недавно отчалила.
— То есть что — умерла? — спросил Джексон.
— Ну уж нет, Трейси у нас неуничтожимая. Я, кстати, детектив-инспектор Крейг Питерс. — И он протянул руку.
— Джексон Броуди, — ответил Джексон, эту руку пожимая.
Он не припоминал, чтобы во времена его растранжиренной юности защитники правопорядка в Западном Йоркшире были так любезны.
— Трейси в конце прошлого года вышла на пенсию, — сказал инспектор. — Работает в «Меррион-центре», начальник отдела безопасности.
— А! Трейси
Дальше по коридору распахнулась дверь, и оттуда вылетел седой старый полицейский. Теперь таких не делают — оно, пожалуй, и к лучшему. Мрачно обозрел приемную и направился к ним.
— Детектив-суперинтендент Крофорд и Трейси знакомы сто лет, — пояснил Питерс Джексону. И Крофорду, громче: — Барри, тут Трейси спрашивают.
— Трейси? — переспросил Барри, затормозил и подозрительно уставился на Джексона.
Надо полагать, всю жизнь проработав в полиции, смотришь подозрительно на всех подряд. Джексону было о чем жалеть, но он радовался, что вовремя ушел.
— Джексон Броуди, — сказал он, протягивая руку.
Крофорд пожал ее весьма неохотно. Джексон пересказал историю про завещание и давно потерянную двоюродную сестру. Он понимал, что земля под ногами качается, он ведь не знал, есть ли у Трейси двоюродные сестры, но Крофорд сказал:
— А, да, что-то такое было. У ее матери сестра в Солфорде. Они, если память не изменяет, почти не общались.
— Вот-вот, в Солфорде, — сказал Джексон. Славно, — значит, он копнул правильную жилу.
— Я и говорю, — продолжал детектив-инспектор Питерс, — Трейси работает в «Меррион-центре». — (Теперь Крофорд сердито воззрился на него.) — Что? — переспросил Питерс. — Это же не государственная тайна.
— Ну, в общем, да, — сказал Джексону надутый индюк Крофорд, — но на работе ее не дергайте. И домашний адрес я вам не дам, даже не просите. Она уезжает в отпуск, наверняка уже уехала. Я ей звякну, скажу, что вы интересовались.
— Что ж, спасибо, — ответил Джексон. — Передайте ей, что я живу в «Бест-Вестерне». Погодите, я визитку дам. — И он протянул Крофорду визитку «Джексон Броуди, частный детектив», а тот небрежно сунул ее в карман и сказал:
— В отличие от вас, я детектив не понарошку, так что будьте любезны отвалить, приятно было познакомиться и все такое.
Очарован, подумал Джексон. Брюзга престарелый. Как выразилась бы Джулия. Престарелый брюзга, который подзадержался на сцене. Может, удастся ненавязчиво ввернуть имя Кэрол Брейтуэйт? Пожалуй, не удастся, решил Джексон, но все равно попробовал.
— А кстати… — обронил он.
Крофорд уже прошел полкоридора. Остановился, обернулся, аж ощетинился весь.
— Ну? — сказал он. — Что?
— Просто хотел поинтересоваться. Кэрол Брейтуэйт, звоночек не звонит?
Крофорд смотрел на него не мигая:
— Кто?
— Кэрол Брейтуэйт, — повторил Джексон.
— Впервые слышу.
Собака на Миллгарте явно нервничала. Во всемирном порядке вещей пес очень мал и, надо думать, почти всегда остро сознает свою уязвимость.
— Ты уж прости, — сказал Джексон.
Он прямо чувствовал, как они превращаются в Уоллеса и Громита.[545] Скоро он станет звать пса «старина» и делиться с ним сыром и крекерами. Что ж, решил Джексон, могло быть и хуже.
— Я ищу Трейси Уотерхаус, — сказал Джексон мужчине — скорее даже юноше, — который в конце концов появился из-за неприметной серой двери в «Меррион-центре».
Весь изъеден прыщами — если знаешь азбуку Брайля, по этому лицу можно читать, — на груди бирка, на бирке имя «Грант Лейбёрн». Судя по физиономии, этому человеку досталось очень скудное генетическое наследие. Джексон слегка расстроился: приятной канадки, значит, нет.
— Трейси Уотерхаус, — повторил он. — Она здесь?
— Нет, — буркнул Грант Лейбёрн. — Нету ее.
— Вы не знаете, где ее искать? — не отступал Джексон.
— Она с завтрашнего дня в отпуске. Вернется через неделю.
— А сегодня?
— Заболела.
— Вы, наверное, не можете дать мне ее телефон? — спросил Джексон. — Или какие-нибудь контакты? — с надеждой прибавил он.
Грант воздел кустистую бровь:
— Ну а сами-то вы как думаете?
— Очевидно, нет?
— Угадали.
Джексон выудил визитку, вручил Гранту:
— Передайте ей, пожалуйста, когда вернется.
— Частный детектив? — ухмыльнулся Грант. — Опять. Она очень популярна.
— Опять? — удивился Джексон.
— Ага, другой уже приходил. — Он покосился на круглую видеокамеру на потолке. Камера смахивала на миниатюрный космический корабль. Грант поморщился. — Вечно кто-нибудь наблюдает.
— Да не говорите, — сказал Джексон.
Снимок девочки с тугими хвостиками он поставил на стул у окна, где светлее всего. Сфотографировал телефоном. Отсвечивает чем-то призрачным, фотография фотографии, третий шаг по направлению от жизни. Виртуальная реальность.
Он полистал фотографии в телефоне, пока не нашел ту, что сделали по прибытии Надин Макмастер в Новую Зеландию. Если не тот же ребенок, что дрожал на британском пляже, то ее однояйцевая близняшка. На обоих снимках девчонка улыбалась от уха до уха — в голове уже толпились восклицательные знаки. Если на фотографии Надин Макмастер, это доказывает одно: она не возникла из небытия готовой двухлеткой. У нее есть прошлое. Однажды она стояла на пляже, дрожала на ветру и улыбалась, а кто-то ее фотографировал. И кто же?
В мире антиподов, где живет Надин Макмастер, сейчас глубокая ночь. «Как думаете, это вы?» — написал он, затем решил, что звучит предвзято, стер, написал иначе: «Вы узнаете девочку на этой фотографии?» Когда наступит завтра, Надин проснется и ее ожидает сюрприз либо разочарование.
Джексон погуглил «Кэрол Брейтуэйт» в телефоне и ничего не нашел. Любые сочетания «Кэрол Брейтуэйт», «убийства», «Лидса», «1975» и любых других слов, какие пришли в голову, результатов не дали. В 1975-м Кэрол Брейтуэйт была взрослой — она явно не Надин Макмастер, но, может быть, ее мать? В газетах детей не упоминали, но это не значит, что детей не было. Скажем, девочка на фотографии — дочь Кэрол Брейтуэйт. Линда Паллистер занималась детьми, которые никому не нужны, — может, и ребенок Кэрол Брейтуэйт попал к ней? И Линда с блеском устроила закулисное удочерение? Акт доброй воли, например, — у девочки появился дом, ей не придется бултыхаться и гнить в системе.
Единственная девочка, похищенная в 1975-м, — жертва Черной Пантеры Лесли Уиттл; больше в Сети ничего не нашлось. Похищение маленькой девочки — повод для газетных заголовков, а если б ее не нашли, газеты об этом кричали бы годами. В свое время Джексон разыскивал толпы потерянных детей, но никогда не искал ребенка, который
Гораздо вероятнее, что Надин Макмастер оказалась никому не нужна и ее кому-то подарили. Тогда ясно, почему не сохранилось записей. Когда Джексон был маленьким, неофициальные «усыновления» происходили сплошь и рядом, не оставляя никаких бумажных следов. Внебрачных детей забирали дедушки с бабушками, и они росли, считая своих матерей сестрами. Бесплодные сестры забирали лишнюю племянницу или племянника, растили как собственного вожделенного единственного ребенка. И у матери Джексона был старший брат, которого она в глаза не видела. Его взяли бездетные тетя с дядей из Дублина, еще до материного рождения, и «избаловали», завистливо говорила мать. «Избаловали» в ее понимании означало, что он получил образование, учился в Тринити-колледже, выступал адвокатом в судах, удачно женился и спустя много лет умер, окруженный буржуазным комфортом.
Ключ к загадке — Линда Паллистер, нужно только с ней поговорить, а она, похоже, из кожи вон выпрыгивает, лишь бы разговора не случилось.
В телефонной книге не нашлось ни Трейси Уотерхаус, ни Линды Паллистер — оно и неудивительно. Полицейские и соцработники стараются на глаза не лезть, иначе каждый псих и бывший зэк станут барабанить им в дверь среди ночи. Джексон открыл
Там он отыскал «Линду Паллистер» и четыре «Т. Уотерхаус», одна из которых оказалась «Трейси». На его счете в
«Сааб» он загнал на многоэтажную парковку «Меррион-центра» еще вчера, только приехав в Лидс. А с собакой в машине как полагается поступать? То и дело видишь, как собаки выглядывают из заднего окна или сидят рядом с водителем, хлопая ушами на ветру, но пес в машине — гарантия несчастного случая. Когда Джексон служил в полиции, одна женщина погибла в автокатастрофе. Дала по тормозам на светофоре, а ее далматинец, сидевший сзади, полетел дальше. Сломал ей шею. На редкость глупая смерть.
Собака запрыгнула на заднее сиденье, словно там ей самое место, однако альфа-самец Джексон сурово сказал:
— Нет.
Собака растерялась, но хотела угодить и уставилась Джексону в лицо, ища подсказок.
— Сюда, — сказал Джексон, указав на коврик перед пассажирским сиденьем; собака прыгнула, куда велено, и устроилась поудобнее. — Ну ладно, — сказал Джексон, удостоверившись, что пес не станет ракетой летать по салону. — Поехали баб поищем.
В плеере заиграли «Ковбойские сапоги» Кендел Карсон[546] — отнюдь не мужицкая песня, несмотря на название.
Он завел машину и поправил зеркало заднего вида. Снова удивился, увидев свою стрижку военного образца.
Линда Паллистер жила в обыкновенном блокированном доме возле парка Раундхей. Шторы задернуты, хотя еще не вечер. Дом словно в трауре. Джексон позвонил в дверь, громко постучал — нет ответа. Попробовал черный ход — то же самое. Таинственно отсутствующая Линда Паллистер продолжала таинственно отсутствовать.
Джексон постучал к соседям. Удача улыбнулась: ему попалась соседка («миссис Поттер»). Известный типаж — в это время суток они обычно сидят за кружевными занавесочками, смотрят повторные показы «Чисто английских убийств» или «Пуаро»,[547] а рядом чайник и тарелка шоколадного печенья. Бесценные свидетели, потому что всегда держат ухо востро.
— Вчера вечером к ней кто-то приходил, — с готовностью отрапортовала миссис Поттер. — Мужчина, — со смаком прибавила она.
— А сегодня вы ее видели?
— Не помню. Я же не круглые сутки за соседями слежу — не понимаю, с чего бы людям так думать.
— Ну разумеется, миссис Поттер, — якобы сочувственно поддакнул Джексон. Подобная тактика ему не помогала (особенно с женщинами), но это ведь не повод бросить попытки. — Слушайте, — он вынул из бумажника визитку, вручил женщине, — если она вернется, вы не могли бы ей это передать и попросить ее мне позвонить?
— Частный детектив? — прочла она. Сочувствие не пригодилось — одних частных расследований хватило, чтобы она сказала: — Меня Дженис зовут. — Она понизила голос, будто Линда Паллистер их подслушивает. — А зачем вам Линда? Можете сказать?
— Могу, но тогда мне придется вас убить, — ответствовал Джексон,
На миг ему почудилось, что она поверила. Он улыбнулся. Ага, нынче он дарит женщинам дешевые удовольствия только так.
В доме Трейси Уотерхаус в Хедингли копошилась жизнь, но, увы, эту жизнь вела не Трейси. Дверь нараспашку, какой-то мужчина складывал инструменты в фургон. Трейси, сообщил он Джексону с восточноевропейским акцентом (типичный польский строитель, решил Джексон), уехала утром, а когда вернется, он не знает.
— Надеюсь, вернется, — засмеялся он. — Она мне денег должна.
Джексон представился давно потерянным двоюродным братом Трейси, но поделиться с ним номером ее мобильного строитель отказался.
— Она любит уединение, — пояснил он.
Похоже, вместо цистерцианских аббатств Джексон теперь коллекционирует женщин, пропавших на поле боя.
Из машины на стоянке он позвонил Трейси на мобильный. Включилась голосовая почта, и он оставил сообщение. В машине пахло фрезиями — любимые цветы Эми. Почему в свадебном букете были не они, а недоумочные рыжие ромашки? Теперь ей безразличны все цветы на свете. И все из-за Ивана. Ну понятно, все вали на него. Он выходит в субботу, приятель Барри из тюремного персонала сообщил ему дату и время. Уж Барри его встретит.
Он носил фрезии Сэму на могилку. Не говорил Барбаре, как часто приходил. Они ездили поодиночке. Барбара оставляла вещи, от которых его мутило, — плюшевых мишек, игрушечные грузовики. Барри всегда приносил фрезии.
Он поискал в карманах визитку этого Джексона — нету визитки. Позвонил Трейси в «Меррион-центр», ответил этот записной идиот, сказал, что Трейси заболела. Позвонил ей домой, выслушал стандартное обращение автоответчика. Наконец позвонил на мобильный, оставил сообщение. Снова позвонил, опять оставил сообщение. Вспомнил еще кое-что, оставил третье.
Что-то назревает — что бы это могло быть? У Трейси нет двоюродных сестер. Никакой родни, она единственный ребенок единственных детей. В Солфорде — как пить дать никого. Надо ее предупредить: пахнет жареным. Линда Паллистер говорила, частный детектив «Джексон» что-то вынюхивает, и вот этот болван заявляется на Миллгарт и ищет Трейси.
До несчастья с Эми он жалел Трейси — бедная тетка, пожертвовала материнством ради работы. Такие доживают до менопаузы и вдруг понимают, что детей нет, их ДНК умрет вместе с ними и никто никогда не станет любить их, как любил бы ребенок. Грустно-то как. Но после несчастья с Эми он Трейси завидовал. Она не живет с непереносимой болью каждую секунду что ни день.
Он завел мотор, поехал на кладбище и всю дорогу вдыхал запах фрезий.
— А теперь мы домой? — спросила Кортни, когда они вышли из «Тойз-Ар-Ас» и Трейси снова пристегнула ее в машине.
Багажник набит всякой ерундой, главным образом пластмассовой. Всевозможные микроскопические морские обитатели из глубин времен, что оседают на океанском дне и в один прекрасный день всплывают к жизни диснеевским «Чайным сервизом для фей».
Еще Кортни попросила маскарадный костюм, розовое платьице феи, с крылышками, волшебной палочкой и тиарой. Захотела переодеться в машине и теперь окаменело восседала сзади — вылитая королева на коронации.
— Домой ли мы? — задумчиво повторила Трейси, словно это не простой вопрос, а философская головоломка. Что такое для Кортни «домой»? Где у нее дом? В несомненно убогом логове Келли? Или где?
Есть вещи, которые можно делать с детьми, а есть вещи, которых делать с детьми нельзя. Всю свою карьеру Трейси наблюдала то, что с детьми делать не полагается. Строить песочные замки на пляже, кормить уток хлебом, пировать на клетчатом одеяле в парке — это можно. Красть их (а также многое другое) — нельзя. Итак? Она забрала себе чужого ребенка.
— Вообще-то, нет, — сказала Трейси. — Мы пока не домой. У нас еще пара дел.
На то, чтобы выдоить досуха счет в банке, потребовалось полчаса. Девочка успела поглотить банан и яблоко. Трейси, зная процедуры борьбы с мошенничеством, захватила паспорт, что не помешало кассиру вести себя так, будто она грабит банк. Повсюду видеокамеры, а у нее в сумке тридцать штук наличными. Поневоле виновато заерзаешь.
Затем они отправились к адвокату, и Трейси велела ему продать ее дом. Адвокаты — медлительные твари; пока вырвешься из конторы, пройдет почти два банана. Можно ли передознуться бананами? Трейси так и слышала материн голос: «Если будешь питаться чипсами с сыром и луком, сама превратишься в чипсы». (А вот и не превратилась.) Бананы маленькие, «мини», как сообщалось на ценнике в супермаркете. Трейси съела один в машине — как люди справлялись, когда не было бананов? Что значит «мини», если это банан? Она однажды арестовала мужика, торговавшего детским порно, так вот у него одно видео называлось «Мини-радости». Отнюдь не невинно. И так повсюду.
— А
Привыкла, что ее пинают туда-сюда, как бильярдный шар. Дети не решают, куда им ехать и с кем.
— Уже скоро. Сначала повидаемся с одним человеком. — В зеркале Трейси увидела, как скривилась Кортни, и прибавила: — Он хороший.
Ну, во всяком случае, неплохой, если память не изменяет. На первый взгляд. К тому же вор, жулик и ловчила, но ребенку об этом знать не обязательно. Он жил во внушительном доме в Олвудли, купленном, несомненно, на доходы с преступной жизни, и надо отдать ему должное — открыв дверь и узрев Трейси в обществе маленькой розовой феи, он и бровью не повел.
— Суперинтендент, — радушно молвил он, — с подругой. Какой приятный сюрприз.
— Я на пенсии, — ответила Трейси.
— Я тоже, — промурлыкал Гарри Рейнольдс. — Прошу вас, входите же.
Щеголеватый мужичок — галстук, стрелки на бежевых саржевых брюках, изящные шлепанцы вполне сойдут за туфли — и уже давненько получил бесплатный проездной на автобус, хотя вряд ли Гарри Рейнольдс путешествует общественным транспортом — возле дома у него стоит «бентли».
Он провел их в просторную гостиную — шикарные двери в патио, а прямо за ними пруд с карпами, словно Гарри Рейнольдс предпочитал созерцать дорогих рыбин, не покидая родного шлюза.
Внутри по стенам школьные фотографии в рамочках — двое детей, мальчик и девочка. Трейси распознала форму платной начальной школы, чье название так и не научилась произносить.
— Внуки, — гордо пояснил Гарри Рейнольдс. — Бретт и Эшли, десять лет и восемь.
Очевидно, Бретт — мальчик, а Эшли — девочка, хотя в наше время ни в чем нельзя быть уверенной. В остальном интерьер чудовищен: большие стеклянные вазы, вероятно считавшиеся «искусством» в семидесятых, сентиментальные фарфоровые безделушки — клоуны с воздушными шариками, грустные дети с собаками. На одной стене — огромные латунные часы-солнце, на другой телевизор невообразимых размеров транслировал футбольный матч. Преступление окупается. Пахло, как ни странно, выпечкой.
— Не хотела отрывать вас от футбола, — вежливо сказала Трейси, хотя констеблем годами патрулировала грязные домашние матчи «Лидс Юнайтед» и сейчас с восторгом запустила бы в экран молотком покрупнее.
— Нет-нет, — ответил Гарри Рейнольдс. — Дерьмовая игра — прошу извинить мой французский, лапуля, — прибавил он для Кортни. — И это «Скай-плюс», не прямая трансляция, посмотрю потом.
У него был йоркширский акцент, из тех, что Трейси полагала «амбициозными». У Дороти Уотерхаус был такой.
Гарри Рейнольдс выключил телевизор и усадил гостий на пухлые диваны, огромные, как баржи, обитые старомодной розовато-лиловой кожей. Сколь недостойно закончила свои дни какая-то корова. Гарри Рейнольдс извинился и отбыл за «освежительным». Солнце поджаривало сад, но окна и двери затворены — весь дом герметично закрыт, внешний мир не проберется. Блузка липла к спине Трейси. Пояс огромных штанов рассекал напополам. За день она всегда распухала. Как это до такого дошло?
Кортни сидела и молча смотрела в окно. Может, Келли накачивала ее наркотой? Ничего нового, раньше матери галлонами спаивали детям опийную настойку, чтоб те не шумели. Люди и не догадываются, скольких детей сейчас подкармливают транквилизаторами и снотворным. Будь воля Трейси, она бы многих родителей стерилизовала. Вслух не скажешь — ну еще бы, становишься вылитая наци. Но от правды никуда не деться.
У Трейси зазвонил мобильный. «К Элизе». Она вытащила телефон из сумки, — вероятно, опять звонит безмолвный друг. Взглянув на экран, поморщилась. «Барри». Подкатил страх, — может, он что-то выяснил про Кортни? Она дождалась, пока не включится голосовая почта.
Гарри Рейнольдс вернулся с чайным подносом. Опять «К Элизе». Опять Барри. Опять голосовая почта.
— Что-то не так?
— Кто-то донимает, — отмахнулась Трейси.
И опять «К Элизе». Да господи боже, подумала она, Барри, исчезни наконец.
— Могу посодействовать, хотите?
Интересно, что для Гарри Рейнольдса означает «посодействовать»?
— Нет, — сказала Трейси. — Наверное, телефонные роботы звонят. Из Индии или из Аргентины.
— Провались эти черные, — ответил Гарри Рейнольдс. — Куда ни плюнь, везде они. Да, нынче жизнь не та, что прежде. — Он поставил поднос. Чайник, чашки с блюдцами — красивый фарфор, — апельсиновый сок и тарелка с булочками. Масло, чуть-чуть джема. Он подтолкнул тарелку к Трейси. — Свежая партия, прямиком из печи, сам пек, — сказал он. — Надо делом заниматься, а?
— Да уж, — сказала Трейси. — Дела, дела.
Хотела воздержаться от булок, но не нашла в себе сил. Весь день колесит на двух зерновых батончиках и куске полудохлого пончика. Ах да, и на двух печеньях «Джаффа». И на ролле с тунцом на пикнике. И на пакете чипсов с солью и уксусом. И на горстке морковных палочек, хотя их можно и не считать. Надо же, сколько набралось. В прошлом году она вступила в клуб «Мир похудения», пришлось вести «пищевой дневник». Вскоре она стала сочинять.
— И малиновый джем сам варил, — сказал Гарри Рейнольдс. — Возле А — шестьдесят пять, прямо за Гайзли, есть местечко, там можно ягоды собирать. Знаете его?
— Что-то не припомню.
Ага, как же! Трейси в жизни своей ничего не собирала, только мразь с улиц да ромашки, хотя последние — скорее допущение, чем подлинное воспоминание. Она пожевала булочку. Теплая и масляная, а джем сладкий и терпкий. Она доела, стараясь не показать, до чего вдруг разыгралась алчность.
— Озорство, зато приятно, — засмеялся Гарри Рейнольдс, кусая булку.
Эти булки — будто намек на все, что Трейси в этой жизни пропустила. Например, ни разу не свернула с А65, чтобы самой собрать фруктов. Однажды ее вызвали туда на убийство, к югу от Отли. Проститутку взяли прокатиться — последний заезд, потом выбросили в канаву. Ходили слухи, что и Гарри Рейнольдс был не чужд — продавал девушек и порнуху в шестидесятые, — но все-таки, похоже, он не из таких. Озорство, зато приятно. Трейси припомнила, как мадам в Кукридже разносила херес и нечищеные орешки. Это в семидесятых. Отнюдь не невинно. Нора — вот как ее звали. Нора Кендалл.
— А вы знали Нору Кендалл? — спросила она.
— Ой, Нора, — засмеялся он. — Шикарная была женщина. Умела дела вести, — восхищенно прибавил он. — Совсем другие были времена, правда, суперинтендент? Грязные книжки с черного хода, да изредка мужчина перед школьницей макинтош распахнет. Невинность. — И он ностальгически вздохнул.
Трейси прикусила язык — лучше промолчать. Что-то не припоминала она никакой невинности.
— Нынче порядочную девушку от проститутки не отличишь, — сказал Гарри Рейнольдс. — Все одеваются как на панели и ведут себя так же.
— Да уж, — сказала Трейси.
Ты подумай — соглашается с Гарри Рейнольдсом. Но он прав — смотришь на девчонок, наряженных как шлюхи, субботним вечером ковыляют на каблуках по центру Лидса, пьяные вдупель, и думаешь: и вот ради этого мы бросались под колеса, давились зондами, терпели насмешки, унижения и наказания? Чтобы женщины вели себя хуже мужчин?
— Они теперь хуже мужиков, — сказал Гарри Рейнольдс.
— Это биология, — ответила Трейси. — Они ничего не могут поделать — надо привлечь самца, расплодиться, потом умереть. Как мухи-однодневки.
—
— Я и не думала, что вы классицист, Гарри.
— Я как айсберг, суперинтендент. Глубоко залегаю. — Он блестящими вставными зубами куснул булку и продолжил задумчиво: — На планете слишком много народу. Оленей отстреливают, а людей нельзя.
Неприятный отзвук размышлений Трейси. В исполнении Гарри Рейнольдса — чистый фашизм; она ничего такого не задумывала.
Интересно, Гарри Рейнольдс заказывал убийства? Возможно. Трейси это беспокоит? Меньше, чем должно бы.
— Я так понял, наш друг Рекс Маршалл наконец отыскал восемнадцатую лунку, — сказал Гарри Рейнольдс.
— Мне он не друг, — пробубнила Трейси, набив рот углеводами. — Да и вам, я думаю, тоже.
— Члены одного гольф-клуба, — ответил он. — Это как масонская ложа. Ломакс, Стрикленд, Маршалл — все с вашим покорным сыграли раз-другой. Даже Уолтер Истмен в свое время.
— Не понимаю, почему меня это удивляет. — Трейси доела булку. — Гарри…
— Суперинтендент?
— Помните тысяча девятьсот семьдесят пятый?
— В июне в Хедингли — Кубок мира по крикету. Австралийцы против наших. Англия проиграла, девяносто три очка. В финале победили «Вестиндцы». Вот чего у черных не отнимешь — умеют они в крикет играть.
— Замечательно, но помимо крикета… Помните убийство Кэрол Брейтуэйт?
— Нет, — сказал он, глядя на своих карпов. — Боюсь, не помню. А что такое?
— Да ничего. Просто спрашиваю.
Кортни уже уничтожила сок и две булки и вроде бы слегка оживилась. Серебряная тиара набекрень, все губы в малиновом джеме. На диване рядышком лежит волшебная палочка. Кортни сжала кулачки, потом разжала — получились звездочки. Это у нее, вероятно, высшая оценка. Она взяла волшебную палочку — возвращается в строй.
— Ты уж поосторожнее, — покровительственно улыбнулся Гарри Рейнольдс. — Никаких заклинаний нам тут не надо.
Кортни уставилась на него.
— Да уж, болтушка она у вас, — сказал Гарри Рейнольдс. — Она вообще в себе?
— Ну естественно, — огрызнулась Трейси.
Потерла малиновый джем на лице Кортни — безрезультатно. Остались также ископаемые залежи ролла с тунцом, пончика и шоколада. Когда будем в супермаркете, придется перейти на следующий уровень. Влажные салфетки.
— Ну-с, суперинтендент, давненько мы не виделись, — сказал Гарри Рейнольдс. — Оба теперь на гражданке, а? Еще булочку?
— Нет, спасибо. Ну, может быть. Вы продолжайте. Правда завязали, Гарри?
— Мне за семьдесят, — сказал он. — Времени-то сколько прошло. У меня умерла жена. Рак. Ухаживал за ней до последнего, умерла у меня на руках. Но я не жалуюсь. Дочка замечательная, Сьюзен, внуки то и дело здесь, я их балую возмутительно, но почему бы и нет? В мое время все было иначе, получил по уху, а если повезет — к чаю хлеб с жиром дадут…
Трейси задремывала. Может, Гарри Рейнольдс не будет против — а может, и не заметит, — если она приляжет на этой гигантской бывшей корове и слегка соснет?
— …и, конечно, приезжают каждое воскресенье, на жаркое, все дела. Я люблю делать десерты как полагается — фруктовые пироги, бисквиты на пару, рулеты с джемом. Нынче-то все забыли, каково это, а? Кто сейчас готовит йоркширский пудинг, вот скажите мне?
Трейси почти чуяла жирное мясо на огне и переваренные овощи. На миг снова очутилась в бунгало в Брэмли — мертвый воздух воскресного утра, мать «отведывает» херес из рюмки.
— Раньше казалось, воскресный обед — это вечное, — продолжал между тем Гарри. — С незапамятных времен — кто бы мог подумать, что его заменят пицца и китайская лапша навынос. Неудивительно, что страна пошла псу под хвост.
Трейси вгрызлась в булку, чтобы не заснуть. Как будто ненароком забрела в рекламу немецкого шоколада. Это со всеми преступниками так — размякают, если доживают до старости? (А полицейские детективы? Пожалуй, нет.) Может, им с Кортни переехать к Гарри Рейнольдсу, раз он из профессионального жулика превратился в шутливого дедулю, пускай фашиста и расиста? Сколько тут спален? Минимум четыре. Места полно. Они бы уезжали на выходные, или Кортни оставалась бы и играла с Бреттом и Эшли.
— Ваша девочка? — спросил Гарри Рейнольдс. Любезно, как бы невзначай, но шутливости вдруг резко поубавилось.
— Я к вам по делу, — сказала Трейси.
— Вы же на пенсии, суперинтендент?
— По другому делу, — пояснила она.
Утренние покупки так и лежали в багажнике «ауди». Трейси представила, как свежие продукты медленно гниют, раскисают в полиэтиленовых пакетах. В основном припасы для отпуска. Продукты с собой — вечно берешь впятеро больше, чем надо. Никакой сегодня стряпни — не дождетесь.
— Давай съездим поужинаем, — сказала она, когда они с Кортни пристегнулись.
Та кивнула, продолжала кивать. Китайский болванчик.
— Уже можно перестать, — заметила Трейси.
Кивки замедлились. Прекратились.
Но сначала Трейси прослушала голосовую почту. Только бы не дурные вести. Сообщение первое.
Никто на белом свете не умеет вкладывать столько презрения в слова «частный детектив». Джексон? В жизни не слыхала. Ищет ребенка? Послан, чтоб вернуть Кортни? Кто бы он ни был, Трейси намерена держаться от него подальше.
В зеркале заднего вида то и дело мелькал серый «авенсис». Ровно та же машина, что припарковалась рядом с ними у супермаркета. Трейси заметила, потому что на зеркале в «авенсисе» болтался розовый кролик. «Кролик — освежитель воздуха». Черт знает что, а не кролик, ей такого в прошлом году подарил ее «тайный Санта». Тайные Сайты и преступления против нравственности как-то не вяжутся. «Авенсис» исчез из виду. Может, Джексон этот?
— Следи, не появится ли серая машина, — велела она Кортни. В этом возрасте они знают все цвета? Сможет ли девочка пропеть радугу? — Знаешь, что такое серый?
— Это как небо, — предположила Кортни.
Трейси вздохнула. Не ребенок, а праздник психотерапевта.
Они поужинали в местной китайской забегаловке. Девочка внимательно вглядывалась в меню, и Трейси спросила:
— Ты умеешь читать, Кортни?
— Не, — покачала головой та и вновь углубилась в меню.
Затем она провела раскопки в тарелке сингапурской лапши.
— По-моему, у тебя внутри живет толстый ребенок и он хочет выбраться, — сказала Трейси.
Кортни замерла, не донеся очередную порцию до рта, и уставилась на Трейси. Изо рта моржовыми усами свисали беглые лапшинки.
— Не буквально, — сказала Трейси. Вздохнула и подложила им обеим жасминового риса на пару. — Вот мой толстый ребенок давным-давно убежал.
Когда они доели — Кортни умяла тарелку бананов во фритюре и мороженого, которые, очевидно, исчезли в ее худеньких бедрах, — Трейси оплатила счет двумя двадцатками из пачки с тридцатью тысячами, тщетно обыскала кошелек на предмет мелочи и сказала Кортни:
— Мне не хватает на чаевые.
Кортни воззрилась на нее сфинксом, потом запустила руку в глубины розового рюкзачка, достала кошелек с мартышкой, вынула четыре монетки по пенсу и аккуратно разложила на блюдце, бормоча себе под нос:
— Раз, два, три, четыре.
— А считать ты до скольких умеешь?
— До миллиона, — тотчас ответила Кортни.
— Правда?
Кортни выставила левую ладошку и медленно посчитала по пальцам:
— Один — два — три — четыре — миллион.
— И все?
Девочка смотрела на нее неподвижно. Между передними зубами застряла лапшинка. В конце концов Кортни выставила указательный палец на правой руке и сказала:
— Миллион один.
Ее щедрые чаевые четырьмя пенсами не ограничились. Она поглядела в рюкзачок, достала мускатный орех и положила его к монеткам. Официант забрал блюдце с официантски непроницаемым лицом, извлек печенье с предсказанием, точно фокусник, и церемонно вручил Кортни. Та аккуратно убрала печенье в рюкзак, не разломив.
— Поехали домой, — сказала Трейси.
Но не успели они добраться до Хедингли, зазвонил телефон. И едва Трейси услышала скрипучий голос в трубке, сердце у нее оборвалось. Келли Кросс требует фунт мяса, а Трейси и не подозревала, что он у нее имеется. Пусть забирает. Пусть забирает что хочет. Иногда нужно взять на себя ответственность. Поспасть, поесть, защитить. Особенно защитить.
Вонь внутри невообразимая. Разложение. Много дней потом не избавишься. Запах на коже, на форме, в волосах. Годы спустя, едва вспоминала квартиру в Лавелл-парке, запах возвращался. Когда они вломились, ребятенок стоял в коридоре. Грязный, кожа да кости, жертва Освенцима.
Обессиленный восхождением на пятнадцатый этаж и вышибанием непредвиденно упрямой двери, упитанный Кен Аркрайт с поразительной скоростью рванул по коридору, подхватил истощенного ребятенка, вручил Трейси и отправился обыскивать остальные комнаты.
Трейси обнимала невесомое тельце, гладила по грязным волосам и шептала:
— Теперь все хорошо. — Не знала, что еще сказать, что сделать.
Вновь появился Аркрайт:
— Детей больше нет, но… — и подбородком показал на открытую дверь дальше по коридору.
— Что? — спросила Трейси.
— В спальне.
— Что?
Аркрайт перешел на шепот:
— Мамаша.
— Бля. Давно?
— Да похоже, что пару недель, — сказал Аркрайт.
У Трейси сжался желудок. Держись, сказала она себе, подумай об отцовских розах, о материной дезинфекции, о чем угодно, лишь бы не пахло гниющим мясом.
Она понесла ребятенка в гостиную, по пути заглянула в спальню, ладонью прикрыв ему глаза, хотя он и так зажмурился. Заметила что-то на полу, не разглядела толком, но ясно ведь, что дело плохо.
Детектив-констебль Рэй Стрикленд и детектив-сержант Лен Ломакс, первые офицеры из Управления уголовных расследований на месте преступления в Лавелл-парке. Да уж, эти не торопятся. Трейси выглянула из окна гостиной, и в головокружительной яме пятнадцатью этажами ниже они появились наконец, пижонски дали по тормозам, но не побежали в подъезд — вышли из машины и стоят разговаривают, спорят — с такой высоты не разберешь. Как заговорщики, право слово.
— Что у них там за херня? — спросил Аркрайт, и Трейси ответила:
— Не знаю. А где «скорая»? Почему так долго?
А если ребятенок сейчас помрет? Чудо, что он умудрился выжить, столько времени прошло — наверное, по шкафам лазил, еду искал.
— Пожалуйста, не умирай, — прошептала Трейси — скорее молитва, чем просьба.
Трейси с Аркрайтом обошли всю квартиру. Уликам, вероятно, феноменальный трындец. В те времена об этом особо не задумывались. Сейчас слиняли бы, едва увидев тело, и не вернулись, пока спецы не прочешут все до последнего дюйма.
К подъезду подкатил велосипед. С велосипеда слезла девушка, и два детектива отошли друг от друга. На девушке было длинное платье, на вид как ночнушка, длинные волосы вяло обвисли по бледным щекам.
— Опля, — сказал Аркрайт, — хиппи подвалили.
— А «скорая»-то, блядь, где? — спросила Трейси.
До полиции даже не чертыхалась, а теперь материлась не хуже прочих. Снаружи девушка что-то сказала Ломаксу и Стрикленду, потом они втроем развернулись и вошли в подъезд.
— Ты послушай, — склонив голову набок, сказал Аркрайт. — Этот чертов лифт заработал, ну ты подумай, а? У вселенной одни правила для них, а другие — для нас, пейзан.
Ломакс и Стрикленд наконец прибыли в квартиру Кэрол Брейтуэйт; девушка в платье шла за ними по пятам.
— Линда Паллистер, — сказала она, коротко кивнув Кену Аркрайту, — Трейси, вероятно, осталась невидимкой. — Я дежурный соцработник. — Макияжа ноль, мощные икры велосипедистки — пятиклассница, а не взрослая женщина при исполнении.
— Нам, блядь, не нужен соцработник, нам «скорая», блядь, нужна! — прошипела Трейси.
Стрикленд выскочил из комнаты, и они все послушали, как его выворачивает в ванной.
— Чувствительный он паренек, наш Рэй, — отметил Лен Ломакс.
— Судмедэксперта не видать, — сказал Лен Ломакс, — а «скорая» приехала.
— Ну хорошо, — сказала Линда Паллистер, когда вошли врачи со «скорой». Забрала ребенка у Трейси — Трейси обнимала его секундой дольше, чем требовалось. — Все в порядке, я умею, — сказала Линда Паллистер, и Трейси молча кивнула, внезапно испугавшись, что расплачется.
Когда они ушли, она сказала Лену Ломаксу:
— Я спрашивала ребятенка, кто это сделал, кто это сделал с мамочкой.
— И?..
— Сказал: «Папа».
Ломакс рассмеялся — грубо каркнул в мертвой тишине.
— Умное дитятко знает отца. А что касается этой девки, — сказал он, дернув большим пальцем в сторону спальни, где разлагался женский труп, — сто к одному, она и сама не знала, кто отец. — Он извлек блокнот, словно платком на сцене взмахнул, и огляделся, будто желал впитать улики из стен.
— Ты ее знал? — спросила Трейси.
Ломакс глянул так, будто у нее отросла вторая голова.
— Ну разумеется, блядь, нет, — ответил он.
Трейси обернулась к Рэю Стрикленду. Весь зеленый и трясется — вот-вот опять сблюет. Он еще даже не ходил осматривать тело. Трейси слышала, как они, только войдя, разговаривали в коридоре, как Ломакс сказал Линде Паллистер: «Тело в спальне, дверь налево».
— Откуда он знал? — спросила она Аркрайта в пабе после дежурства.
— Ясновидение, — ответил Аркрайт. — Вечерами по четвергам крутит столы и вызывает духов в пабе «Лошадь и труба». — Аркрайт выдавал такие перлы до того невозмутимо, что Трейси на секунду поверила. — Теперь нас поишь ты, девонька, — засмеялся он.
Ни Ломакс, ни Стрикленд рапорта у Трейси не потребовали.
— Что ты скажешь, чего он не сказал? — осведомился Ломакс, пальцем ткнув в Аркрайта.
Вмешался, как ни странно, Барри.
— Сэр? — сказал он Стрикленду.
— Будет додиком при Рэе, а? — шепнул Аркрайт Трейси.
Стрикленд что-то сказал Барри — Трейси не разобрала, — и Барри тоже весь позеленел. Они ушли в маленькую холодную кухню, где на полу валялись пустые пачки из-под хлопьев и все остальное, что ребятенок сумел найти. Чудо, что не умер от переохлаждения, о голоде уж не говоря.
— Отвянь, — сказал Ломакс Аркрайту, — давай по соседям пройдись. И ее с собой забери. — Он кивнул на Трейси.
Аркрайт и глазом не моргнул — прирожденный игрок в покер.
— Пошли, девонька.
Кэрол Брейтуэйт, говорили соседи. Без тени мысли. Ее, похоже, никто не знал.
— Переехала только на Рождество, — сказал один. — Скандальная чуток, слыхал, как у них там ругались.
— А еще что-нибудь слыхал?
— Ребенок плакал.
— Мужиков водила, — сказала другая.
— Держалась особняком, — сказал третий сосед; классика.
Никто ее не знал. Теперь и не узнает.
Разумеется, все субъективно. Нет в мире ничего определенного. Трейси уже догадывалась.
Трейси и Аркрайт ходили по квартирам в Лавелл-парке. Тонкие стены, сказала Трейси, кто-то же должен был что-нибудь услышать.
Кэрол Брейтуэйт. Три сданных экзамена низшей ступени и два приговора за приставания.
— Девочка-развлекалочка, — сказал Аркрайт.
— Да уж, развлеклась, — сказала Трейси.
Один экзамен — по рукоделию, второй — по кулинарии, третий — машинопись. О чем сообщила дитя цветов Линда Паллистер. Из Кэрол вышла бы хорошая жена, но отчего-то она избрала другой путь. В школе Трейси сторонилась отличниц по домоводству — методичные девочки, аккуратный почерк, ни недостатков, ни странностей. Почему-то еще им всегда удавался нетбол, словно гены, позволявшие прыгать и забрасывать мяч в корзину, содержали информацию о приготовлении открытого пирога с сыром и луком и взбивании крема для бисквита «Виктория». Их карьера обычно не подразумевала проституцию. Само собой, в семидесятых, если сказать «ген», люди думали про генералов или гендиректоров. Гены тогда еще не были последним писком. Интересно, играла ли Кэрол Брейтуэйт в нетбол.
Уже в школе Трейси подозревала, что хорошей женой никому не станет. Ей не давался прямой шов, она не умела приготовить даже простые макароны с сыром или по-больничному заправить постель. Зато удар правой в корпус у нее зашибись. Это выяснилось одним лихорадочным субботним вечером, полным девчачьих склок и пьяных потасовок, когда двое подозрительных парней почти заловили ее на Бор-лейн. Ее репутацию в полиции укрепило, ее женской репутации — один вред. («Эта Трейси Уотерхаус — злобный ожиревший страус».)
Когда они вернулись, постучав во все двери, в квартире никого не осталось — только Барри, одинокий полицейский, охранял дверь.
— Велено никого не впускать, — дружелюбно сообщил он. — Простите.
— Отъебись, межеумок, — отвечал Аркрайт, протискиваясь мимо него. — Я там сигареты оставил.
Трейси рассмеялась.
— Вы не могли бы сказать, что тут произошло?
— А? — сказал Аркрайт.
— Мэрилин Неттлз, репортер отдела происшествий «Йоркшир пост». — Она помахала удостоверением.
Они стояли у подъезда дома в Лавелл-парке, холод собачий, уши отмерзают; Аркрайт закуривал.
— Не май месяц, — сказал он.
Трейси заметила велик Линды Паллистер — стоял у забора. Линда Паллистер уехала на «скорой» с ребятенком. Вряд ли велосипед дождется хозяйку. На багажнике у него было детское сиденье.
Трейси припоминала какую-то Мэрилин Неттлз, но не помнила, откуда ее знает, — это потом Аркрайт сказал:
— Она просочилась на отходную Дика Хардвика.
— Просочилась? — переспросила Трейси. — Была тогда в том же пабе?
— Говорю же — просочилась. Корова пронырливая.
— А мы чем лучше?
Худощавая, лет тридцати пяти, крашеные черные волосы из предыдущего десятилетия, челка ровная — того и гляди порежешься, если чересчур близко подойдешь. Не нос, а клюв — лицо голодное. Из тех, что по трупам павших пойдут, лишь бы заполучить сюжетец.
— Боюсь, я не могу прокомментировать случившееся, — сказал ей Аркрайт. — Расследование не завершено. Я думаю, лапуль, потом будет пресс-конференция.
От этого «лапуль» Мэрилин Неттлз аж шарахнулась. Трейси видела, как хочется журналистке ответить: «Не смей произносить при мне эти снисходительные сексистские словечки, безмозглый полицейский боров!» — но та прикусила язык и сказала другое:
— Соседи говорят, это некая Кэрол Брейтуэйт?
— Не могу прокомментировать.
— Насколько я поняла, известно, что она проститутка.
— Боюсь, я ничего такого не знаю.
— Ой, да ладно вам, констебль, ну
Мэрилин Неттлз сделала что-то странное — сначала губами, потом глазами. Через пару секунд Трейси догадалась, что Мэрилин Неттлз кокетничает с Аркрайтом. Да она не в своем уме. Все равно что с комодом кокетничать.
— Вам что-то в глаз попало? — невинно спросила Трейси.
Мэрилин Неттлз не обратила внимания, вот-вот в Аркрайта вцепится.
— Помогите бедной девушке, — сказала она. Показала на пальцах. — Вот совсем капельку? Ну хоть что-нибудь.
Аркрайт весьма неторопливо запустил руку в карман и вынул десятипенсовик. Великобритания перешла на десятичную систему года четыре назад, но Аркрайт по-прежнему называл это «новые деньги».
— На, девонька, держи. — Он протянул Мэрилин Неттлз монетку. — Купи себе пакет чипсов. Тебе подкормиться надо.
Она развернулась на каблуках и в негодовании зашагала к красному «воксхолл-виктору».
— Не хотел бы я с ней миловаться, — сказал Аркрайт. — Все равно что мощи обнимать. — Он поглядел на отвергнутую монетку и подкинул ее в воздух. Поймал, прихлопнул на тыле ладони. — Орел или решка? — спросил он Трейси.
— Ты нормально, девонька? — спросил Аркрайт, допив горькое и озираясь, словно ждал, что из пустоты материализуется следующее.
— Ага, — сказала Трейси.
— Еще будешь?
Она вздохнула:
— Не, я пойду. Мать ягнятину тушит.
Зато он сделал выводы — сегодня он не падет глупой жертвой скуки. Нет: он заказал невинное, судя по меню, пропитание в номер, никакого алкоголя, а когда провиант доставили, с тарелкой растянулся на постели и взял пульт от телевизора.
«Балкер». Ну само собой. Джексон вздохнул. Стоило только поверить, что включать телевизор безопасно.
Балкер — черствый, но временами чувствительный детектив-инспектор, работает в суровом северном городке («Брэдторпе») и зеленой сельской долине («Хардейле»). В поисках правды то и дело плюет на власти предержащие и в финале неизменно выходит весь в белом. Индивидуалист, но (о чем кто-нибудь сообщает минимум раз в каждой серии) «блистательный детектив». С женщинами ненадежен, однако то и дело их очаровывает. Опыт Джексона показывал, что на самом деле происходит ровно обратное: чем он ненадежнее (как правило, хотел бы отметить он, не по своей вине), тем меньше нравился женщинам.
Джулия — ты подумай, Джулия, которая «отказалась от актерства, дабы сосредоточиться на том, чтобы стать хорошей матерью и женой» (заявление, которому не поверил никто, и в особенности Джексон), — недавно получила роль в «Балкере». Джексон решил, что она сыграет труп или в лучшем случае барменшу в эпизоде, но выяснилось, что ее взяли на роль судмедэксперта.
(—
— Да, Джексон, — сказала она крайне терпеливо. — Мне не нужно получать медицинскую степень или проводить вскрытия. Это называется
— И все равно… — пробормотал Джексон.)
Шикарной (крутой, но справедливой, сексуальной, но знающей) подругой Винса Балкера была детектив-сержант Чарли Ламберт, актриса по имени Саския Блай. Спорила, угрожала, улещивала, бегала и изображала каратистку с первой до последней минуты каждого эпизода. Худая блондинка, большие слезливые глаза, а скулы такие, что хоть стирку развешивай (как сказала бы мать Джексона). Не в его вкусе. (У него есть вкус? И каков же он? Вчерашняя женщина? Ну уж нетушки.) Саскию Блай, пожалуй, чуть тронь — синяков понаставишь. Джексон любил, чтоб женщины были крепкие.
Балкер и Ламберт. Всего двое, Морс и Льюис,[549] Холмс и Уотсон, двуликий дуэт, раскрывающий любое убийство в округе, лишь между делом получая пренебрежимо малую помощь от полуанонимных компьютерщиков и патрульных. Хотел бы Джексон посмотреть, как эта парочка раскроет дело в реальном мире. Судмедэксперт требовалась для создания «контраста их отношениям».
— Ты пойми, это все не о преступлениях, — сказала Джулия. — А об этих
— Но они же не настоящие, — возразил Джексон.
— Я в курсе. Искусство
— Искусство?! — изумился Джексон, — Ты считаешь, «Балкер» — искусство? И я думал, что перерабатывают нефть.
— Ты меня понял.
Джулию взяли вместо предыдущего судмедэксперта, мужчины. У актера, который его играл, на компьютере нашли детскую порнографию — теперь он где-то в тюрьме тихонько превращался в педофила. Ирония правосудия — такую юриспруденцию Джексон любил. Мировая справедливость — это, само собой, прекрасно, однако ее шестеренки обычно не торопятся.
Некоторое время назад Винс Балкер негаданно обзавелся матерью (заботливой, но докучливой, благоразумной, но тревожной). Старая актриса, мелькает с незапамятных времен. («Это чтобы его очеловечить», — пояснила Джулия.) Джексон считал, что наличие матери не способно никого очеловечить (что бы это ни значило). Мать есть у всех — у насильников, убийц, Гитлера, Пол Пота, Маргарет Тэтчер. («Ну, вымысел страннее правды», — сказала Джулия.)
Лицо у матери Винса Балкера знакомое. Джексон попытался припомнить, но раздражительные микроскопические лилипуты, которые ныне правили его памятью (хватали и таскали папки, проверяли содержимое по картотеке, запихивали папки в коробки, а коробки отправляли на бесконечные полки серых металлических стеллажей, где их потом ни за что не найти), этот фрагмент данных потеряли, что случалось теперь довольно часто. Сей условный план работы мозга Джексон в детстве почерпнул из «Черепушек» в комиксах «Толковый малый»[550] и с тех пор так и не придумал более продвинутой схемы.
Наверное, мозговые обитатели других людей управляют процессом, как авиадиспетчеры, всегда знают, где лежит все, за что они в ответе, никогда не отлучаются гонять чаи и не болтаются в сумрачных проходах между полками с невостребованными данными, где тайком перекуривают и жалуются на невыносимые условия труда. Само собой, в один прекрасный день они просто бросят инструменты и выйдут вон.
Очевидно, мать Винса Балкера по ошибке засунули в недоступные глубины стальных стеллажей.
Джулия звала ее Тилли Десять Дублей. Джексон заезжал к Джулии на площадку, заскочил без предупреждения, сообразив, что едет мимо тех мест, где снимают «Балкера».
— Бедняжечка, память совсем отказывает, — сказала Джулия. — О чем они думали, когда ее на роль брали? Ее скоро убьют.
— Убьют? — спросил Джексон.
— В сериале.
Они пили кофе в промозглой пристройке к кафе на колесах — коровнике, видимо, где поставили деревенские столы.
— Это не коровник, — сказала Джулия, — это амбар.
— Он настоящий или декорация?
— Все настоящее, — сказала она. — Хотя, с другой стороны, разумеется, можно сказать, что все понарошку.
Джексон постучал лбом о деревянный стол. Понарошку, само собой.
Джулия переоделась к съемкам — голубая форма, волосы узлом.
— Тебя всегда тянуло к женщинам в униформе, — сказала она.
— Возможно, но меня никогда не заводили люди, которые режут трупы.
— Никогда не говори «никогда», — ответила Джулия.
Интересно, где сейчас их сын. Оба о нем не поминали.
— А с Натаном сейчас Джонатан? — в конце концов спросил он, и Джулия этак неопределенно пожала плечами. — Либо да, либо нет. И не говори мне, что и то и другое. Мы не о параллельных вселенных беседуем.
Она тяжело вздохнула:
— Нет. Няня, местная девочка. И тебе уже поздновато беспокоиться о благополучии твоего сына.
— Ну, раньше я не беспокоился, потому что ты утверждала, будто он не мой, — разумно заметил Джексон.
— Мне пора, — сказала она. — У меня в три вскрытие.
И тут его осенило.
— Ну ты только, — сказал Джексон собаке.
Собака поглядела на него в ожидании финала. Мать Винса Балкера — это же растерянная старушка из «Меррион-центра».
— Вот знал ведь, что раньше ее видел. Меня парик запутал.
Он досмотрел «Балкера» до последней секунды. Джулия («доктор Беатрис Батлер», заботливая, но смышленая, сексуальная, но умная — эскизный набросок сложной натуры самой Джулии) появилась дважды. В первой сцене прибыла на место убийства и вычислила время наступления смерти изувеченной проститутки, а вскоре уже была в морге, где прикидывалась, будто вскрывает труп. Лучше бы Джексон смотрел программы о природе — даже на пределе кровожадности они предпочтительнее этой дребедени.
— Очень популярный сериал, — сказала Джулия. — Отличные рейтинги.
Взаправдашнее убийство омерзительно. И вонюче, и грязно, и обычно душераздирающе, неизменно бессмысленно, временами тоскливо — ничего похожего на эту опрятную, облагороженную историю. А жертвы — зачастую проститутки, одноразовые, как салфетки, и в реальной жизни, и в выдуманной.
— Да засуньте вы себе такое искусство, — буркнул Джексон собаке.
Он подождал, пока в титрах не появится имя матери Винса Балкера. Марджори Балкер в исполнении Матильды Скуайрз.
— Видишь, я угадал, — сказал он собаке; Тилли Десять Дублей.
Собака вдруг расчихалась, трижды подряд, тихонькие «фыр-фыр-фыр», которые Джексону показались странно (и необъяснимо) трогательными.
Он выключил телевизор и вернулся к старому приятелю своему «Гуглу», вбил в телефон имя Мэрилин Неттлз. Только и делает, что женщин ищет. Он уже было пал духом, но тут кое-что нашлось на сайте, «посвященном йоркширским журналистам». «Мэрилин Неттлз пишет под псевдонимом Стефани Досон. Неттлз — бывший уголовный репортер „Йоркшир пост“, живет в древнем городе Уитби». Джексон отпраздновал находку чашкой чая из «даров гостеприимства». За день горничная восполнила потери; Джексон открыл новую пачку печенья с кремом и по-братски разделил его с собакой.
— Нам повезло, — сказал он, кинув псу печенье. — Ну держись, Мэрилин Неттлз.
Он как раз подумывал вывести собаку прогуляться перед сном и пораньше залечь в койку, но тут постучали в дверь. Собака навострила уши.
— Обслуживание номеров, — громко сказали из-за двери.
— Я ничего не заказывал, — сказал Джексон собаке.
Мог бы вспомнить несколько сцен из кино, виденного за много лет, где официант вталкивает в номер тележку, покрытую белой скатертью, а под покровом таится что угодно, от пулемета до роскошной блондинки. Однако ничего такого Джексон не вспомнил, поэтому открыл дверь.
— Матерь божья, — сказал он, увидев, что приехало на тележке.
— Мне? Ну что вы, не стоило.
На тележке стояло серебристое ведерко со льдом, а в ведерке завлекательно потела холодная бутылка «Боланже». Очень высокий класс для «Бест-Вестерна». Не успел Джексон сообщить, сколь маловероятно, что бутылка предназначается ему, тележка уже вкатилась в номер. Может, его пытается соблазнить женщина? Явно не из числа тех, кого он встречал в последнее время. Официант — редеющие седые волосы, помятая серая кожа — больше смахивал на скромного серийного убийцу старого образца, чем на гостиничного сотрудника. Заметил собаку на кровати и ужасно засуетился.
— Когда был малой, у меня тоже такой жил, — ухмыльнулся он Джексону. — Бордер-терьер. Отличные псинки. Нахальные ребятки.
Этот тип чесал и щекотал собаку так, что еще чуть-чуть — и собаке конец. Пес взирал на него удивленно. У собаки, похоже, богатый ассортимент гримас. Пожалуй, репертуар побогаче Джексонова. Джексон ждал, когда же официант скажет, что собаки в гостиницу не допускаются, но тот ничего такого не сказал, оторвался наконец от пса и спросил:
— Хотите, я открою, мистер Кинг?
— А, — сказал Джексон. — Я не мистер Кинг, вы, наверное, ошиблись номером. А ведь у меня почти получилось, — прибавил он и засмеялся. Очень смешно.
— Я бы не выдал, — сказал официант. Ухмыльнулся и пальцем постучал по носу, — кажется, вне комедий «Студий Илинга» Джексон этого жеста не видал. — Чего не знаешь, то не повредит.
— Я склонен думать, что наоборот, — ответил Джексон. — Чего не знаешь, повредит
Оба засмеялись. В гостиничный номер не влезает столько душевности. Ха-ха.
— Принести вам еще чего-нибудь, сквайр? — спросил официант, с тележкой пятясь из номера.
— Нет, благодарю, — сказал Джексон.
Когда официант ушел, Джексон посмотрел на собаку. Собака посмотрела на Джексона. Джексон вздохнул и сел на кровать к собаке. Собака завиляла хвостом, но Джексон сказал:
— Сиди смирно, вот молодец, — и водил пальцем под ошейником, пока не нашел маячок. Показал собаке. — Дилетанты, — пояснил он.
И вот чего точно нельзя делать с детьми — в ночи ездить с ними по району красных фонарей и искать проститутку. Среди пустырей у перекрестка Уотер-лейн и Бридж-роуд навстречу им проехала полицейская машина без опознавательных знаков — панельных ищут. Узнали ее? Трейси степенно покатила дальше. А ребенка на заднем сиденье заметили?
Келли Кросс хотела еще денег. Тоже мне сюрприз! Непонятно только, где она раздобыла номер мобильного Трейси. («Слушь, блядь, корова жирная, ты не имела права эту девчонку забирать. Если хошь оставить, этого маловато, выкладывай еще».) Ну вот, подумала Трейси, так и расплачиваешься за то, что купила ребенка со скидкой, — она ведь подозревала, что так и случится. И сколько будет длиться это вымогательство? Пока Кортни не вырастет и сама не родит? А Келли столько протянет? Ее коллеги долгожительством не знамениты. Гораздо лучше, если б Келли Кросс умерла — неудачно разбодяженный героин, психованный клиент, — плакать по ней, прямо скажем, никто не станет. «Эту девчонку», — сказала Келли Кросс. А не «мою девчонку». Но такие матери своими детьми особо не интересуются. Так?
Ах, эти обворожительные пейзажи. Бридж-энд, Западная Свит-стрит, Бат-роуд. Пустошь. Натуральная. Закричишь — никто не услышит. Пара проституток на вечерней смене съежились под стеной. Наглые, просвещенно курят. Одну жизнь потрепала, другая вроде несовершеннолетняя, дрожит, кожа стеклянистая, на отходняке. Да уж, не «Красотка».[551] Может, мать и дочь. Они на работе, а ты уже нет, напомнила себе Трейси.
Едва она затормозила, зазвонил телефон. Барри. Да что ж такое-то. Придется поговорить — иначе это никогда не кончится.
— Ты вообще
— Бат-роуд, — сказала она, наблюдая, как та женщина, что помоложе, заковыляла к машине; сапоги до бедер, убийственные каблуки, короткая джинсовая юбка, майка с лямочками, на куртку глаза бы не глядели.
— Что ты там забыла? — удивился Барри.
— Ищу кое-кого. Чего тебе?
— Ты получила сообщения? Про этого Джексона?
— Да, и я понятия не имею, кто это.
— Тебе как-нибудь посодействовать? — спросил Барри. Эхом Гарри Рейнольдса.
Трейси опустила стекло, и молодая проститутка, не женщина — девочка, озадаченно на нее уставилась.
— Вы по делу? — неуверенно спросила она.
— Ага, — сказала Трейси. Помахала двадцаткой, точно приманкой. — По другому делу.
— Трейси, — сказал Барри, — ты это что удумала?
— Да ничего.
— Я не сказал, но этот Джексон непонятный спрашивал про Кэрол Брейтуэйт.
— Кэрол Брейтуэйт? Слушай, Барри, мне пора. Я тебе потом позвоню. — Она захлопнула телефон и заорала девчонке: — А ну стой! — поскольку та взяла двадцатку и намылилась линять.
Девчонка неохотно возвратилась, за ней подтянулась другая и, увидев Трейси, сказала:
— Трейс, как делишки?
— Да просто восторг, — ответила Трейси. — Тихо у вас сегодня, а?
— Спад. И крэковые на ходу подметки рвут. Полный стриптиз плюс секс за десять фунтов. Теперь не то, что прежде.
И Барри так говорил, и Гарри Рейнольдс. Может, Трейси что-то пропустила — ей-то кажется, что вокруг все то же самое. Богачи богатеют, бедняки беднеют, повсюду дети проваливаются в щели и исчезают без следа. Викторианцы этот мир тотчас бы признали. Ну, люди чаще смотрят телевизор и больше интересуются звездами, вот и вся разница.
— Да, ужасно, — сказала Трейси. — Все дешевеет. Я, вообще-то, Келли Кросс ищу.
— Мамусю? — переспросила молодая.
Боже праведный, подумала Трейси. Этот круг что, вообще не разомкнуть? Всеми нервами она ощущала, что сзади сидит Кортни. А это, значит, ее единоутробная сестра? Такая судьба грозила бы девочке, если б Трейси ее не спасла? Женщина постарше — Лиз, если память не изменяет, — вгляделась в нутро машины.
— Твоя? — спросила она Трейси, задумчиво посасывая сигарету.
— Не совсем, — ответила Трейси.
Что толку с этими двумя придуриваться? Что они сделают — побегут к ближайшему полицейскому на нее стучать?
— Красивое платьице, лапуль, — сказала Лиз, и Кортни в ответ махнула ей серебристой волшебной палочкой, словно папа римский благословением осенил.
— Вы ее раньше видели? — спросила Трейси.
Три женщины внимательно оглядели ребенка на заднем сиденье. Та уже наполовину сгрызла яблоко и теперь замерла посреди укуса. Красное яблоко, съеденное Белоснежкой. Яблоко и палочка, держава и скипетр ее суверенного королевства.
— Нет, прости, — сказала Лиз.
— Не-а, — к облегчению Трейси, поддержала молодая.
— А имя у тебя есть? — спросила ее Трейси.
— Не-а.
Трейси посмотрела на нее снова.
— Нет, ну правда, — сказала Трейси. — Как тебя зовут?
— Шевонн. Ше-во-два-эн, каждый раз приходится по слогам, заебалась уже. Это ирландское.
Девчонка умеет писать, пускай только собственное безграмотное имя. Келли Кросс до того тупа, что не могла написать правильно даже «Шуван». У Келли мать ирландка. Финула. Трейси так давно работает, что на ее глазах сменилось три поколения проституток. «Черномазая как есть», — говаривал Барри. Для Барри один черт — что негры, что цыгане, что ирландцы, все одинаково плохи.
Трейси повернулась к Лиз:
— Дашь мне адрес Келли?
— Она
— В Хэрхиллзе, — встряла Шевонн. — Но за так ничё не будет.
За адрес Келли Кросс Трейси уплатила еще двадцать фунтов.
— А теперь обе отъебитесь, — велела она.
На Бат-роуд свернул серый «авенсис», перед носом «ауди» съехал с дороги и припарковался во дворе какого-то заброшенного склада, порушенного осколка недвижимости. Чуток многовато совпадений. Трейси присмотрелась, ища розового кролика, но машина стояла слишком далеко — не разглядеть.
— Опля, — сказала Лиз, и
—
— Да, лап, я уж вижу.
Трейси остановила машину в переулке на задах. Заглушила мотор, выбралась, отстегнула Кортни. Дом Келли Кросс — последнее место на земле, куда охота вести ребенка, но выбора нет — не оставишь ведь ее одну в машине посреди сомнительного переулка. С той минуты, когда увидела Келли Кросс в «Меррион-центре», Трейси непрерывно делала выбор — шла бесконечной чередой развилок. Рано или поздно упрется в тупик. Если еще не.
Келли — единственное, что связывает Трейси с Кортни. Избавишься от Келли — оборвется цепочка улик, которая выводит к Трейси. И останутся лишь Имоджен и ее дочка Люси. И Трейси не придется до конца дней своих оглядываться через плечо. Кокнуть Келли Кросс. Соблазнительна сама аллитерация. Сердце неприятно заколотилось. Перерезать ниточку, связывающую Келли и ребенка, Келли и Трейси. Выковать новые ужасные узы, но вычеркнуть претензии Келли Кросс. Кто подготовлен к убийству лучше полицейского?
Калитка на задний двор была открыта. Дворик маленький, мусора столько, что рискуешь приступом клаустрофобии, — старая стиральная машина, задрипанное кресло, черные мешки для мусора, внутри бог знает что. Окна замызганные, потрескавшиеся, затянуты рыхлой паутиной, в паутине мухи. На облупленной краске задней двери скотчем наклеена бумажка — полуграмотной рукой выведено «Кросс». Дверь такая, будто ее не раз вышибали ногами. Трейси вздохнула. Многие годы в полиции она стучалась в такие двери.
И не получала ответа.
Она снова постучала, громче, как положено полицейскому. Ни звука. Осторожно толкнула дверь, и та открылась. В триллерах по телевизору это всегда зловещий момент — за открытой дверью не бывает ничего хорошего, — но, по опыту Трейси, открытая дверь, как правило, означает, что кто-то позабыл запереть.
Дверь вела прямо в кухню. Трейси опасливо ступила внутрь и сказала:
— Келли?
Отчасти она ждала, что Келли вылетит из-за угла, вереща, как банши. Один шаг, другой, и тут она сообразила, что Кортни идет за ней по пятам, словно они играют в «тише едешь — дальше будешь».
— Побудь здесь, лап, хорошо? — сказала Трейси.
Еще пара шагов в кухню, девочка по-прежнему идет следом. Трейси выволокла стул из-за стола:
— Посиди. Только ничего не трогай.
Трейси включила свет. В полицейских триллерах свет не включают. Наверное, чтобы не нарушать атмосферу. Ничего, без атмосферы обойдемся. Не кухня, а угроза здоровью. Припадочная флуоресцентная лампа явила взору пищевые контейнеры из фольги, грязные кастрюли и сковородки, сгнившую еду, прокисшее молоко, и все это подернуто вонью алкоголя и табачного дыма.
— Келли? — снова сказала Трейси, выдвигаясь в коридор. По пути она включала свет. Снаружи сумерки, но сумрак в доме гуще.
Комнатушка на задах. Вся забита коробками, содержимое вываливается — главным образом одежда, только на шодди и сгодится. Дальше гостиная, если это слово уместно. Хуже и не вообразишь. Пустые сигаретные пачки, грязные тарелки, опять контейнеры навынос. Пустые бутылки и банки, из-под диванной подушки торчит шприц, все загажено, все запущено. Трейси читала о Лидсе девятнадцатого века — нищета, непередаваемые условия жизни фабричных бедняков. В нечистотах по колено. Так вот здесь примерно то же самое.
Ни малейшего признака, что в доме живет ребенок, отметила Трейси, — ни одежды, ни игрушек, ни DVD. Она неохотно поволоклась наверх по узкой крутой лестнице. Три двери на выбор, все закрыты. Как в сказке. Или в кошмаре. Перед глазами снова мелькнул Лавелл-парк, Кен Аркрайт плечом вышибает дверь. И какая вонь после этого и мухи…
От ванной тошнит. Не может быть, чтоб Келли водила сюда клиентов. Даже самый непривередливый содрогнется в этом царстве непотребства.
За второй дверью — маленькая спальня. Совершенно пустая. Вообще ничего, лишь комья пыли, грязь, обрывки фольги да редкая пенопластовая крошка, точно картофельные хлопья-альбиносы на голых половицах.
Осталась одна дверь. Трейси помялась — корежит, как представишь, что она войдет, а Келли там обслуживает одного из наименее разборчивых своих клиентов. Она громко постучала в дверь:
— Келли? Келли, это Трейси. Трейси Уотерхаус.
Ответа не последовало, и она осторожно толкнула дверь.
Везде канализационная вонь потрохов и смерти. Даже закаленный полицией мотор Трейси екнул. Келли Кросс распростерлась на постели — вместо головы кровавое месиво, живот взрезан. Одета, видимо, на работу — малюсенькая черная юбка и серебристый блескучий топ под горло. Блестки разлетелись по постели и рыбьей чешуей мерцали под яркой потолочной лампочкой.
Трейси приложила два пальца к ее шее. Пульса нет. Непонятно, зачем проверяла, — и так ослепительно ясно, что Келли мертва. Еще теплая. Трейси предпочитала похолодевшие трупы.
Келли Кросс мертва. Желание Трейси исполнилось. Мысль в мгновение ока обрела плоть, явно поработала черная магия — Трейси догадалась бы, если б хватало сил думать так быстро. Она не верила в магию. В чернейшую темноту, впрочем, верила.
На работе она видала и похуже, отчего, однако, омерзительная картина перед глазами в тошнотворности не теряла. Ладно, не время ужасаться. Кого играем полицейского или преступника? Как Трейси и подозревала, это почти одно и то же, только знаки противоположны. Она выкопала из сумки одноразовый платок и протерла все дверные ручки и косяки. Жалко, что влажных салфеток так и не купила. Наверняка оставила улики — волос, чешуйку кожи, рыбную чешую. Трек Трейси.
А Кортни что-нибудь трогала? Девочка послушно ждала в кухне. Заподозрила что-нибудь? Лицо, как обычно, непроницаемо.
— Пошли, лап, — сказала Трейси, и голос ее аж надрывался пустой бодростью. — Пора домой.
Кортни опустила палочку — властитель благословил обиталище мертвых. Она соскользнула со стула, и Трейси выпроводила ее из дома.
— Пойдем в машину, Кортни.
— Люси, — напомнила та.
Когда Трейси подъехала к дому с тыла, Кортни уже спала. Не асфальт, а щебенка, почти как в деревне. Дорожка вела к шеренге сараев под аренду — удобные гаражи, соседи пользуются. Трейси рванула дверь своего сарая, задом въехала в пустоту, как заправский каскадер, заглушила мотор и уткнулась лбом в руль. Кажется, ее сейчас вырвет.
Кортни вздрогнула, проснулась:
— Что случилось?
— Ты уснула, — сказала Трейси. — Пока спала, ничего не случилось. Мы только слегка переместились во времени и пространстве. Мы дома. Возьми еще яблоко. — (Бананы закончились.)
Поеданию яблока девочка уделяла много внимания, словно готовилась стать профессиональным едоком яблок. Трейси мутило от одной мысли о еде. Не терпелось залезть в душ и соскрести запах смерти, который приехал с ней из Хэрхиллза и обволакивал вонючей аурой.
— Ну что, пошли. — Она вздохнула и открыла дверцу.
Кортни отправилась в постель в розовом наряде феи — снимать его отказалась. Трейси было все равно — она слишком недавно изображает мать и еще не завела правил.
Девочкины сокровища лежали на одеяле — теперь Кортни убирала их в рюкзачок. Дойдя до печенья с предсказанием, уставилась на него, словно оно сломается само.
— Его надо сломать, — сказала Трейси; девочка посмотрела на нее. — Поверь мне.
Девчонка расколошматила печенье кулаком.
— Да, так тоже можно, — сказала Трейси.
Кортни вынула из горки крошек бумажку и молча протянула Трейси.
— «Ты и есть сокровище», — вслух прочла та.
Девочка погладила ее по руке.
— И ты тоже, — сказала она. Посочувствовала, что Трейси не досталось удачной судьбы.
— Что-то мне не верится, — ответила Трейси.
— Возьми себе, — сказала Кортни, и Трейси запихала бумажку в бюстгальтер — на счастье.
— Погоди, — сказала она и пошла вниз. Вернулась с обручальным кольцом Дороти Уотерхаус, которое пряталось в трюмо. — Вот, настоящее сокровище, — сказала она, подкладывая кольцо к прочим драгоценностям из рюкзачка.
— Да, — сказала Кортни. — Настоящее сокровище.
Принцесса Кортни бесстрашно отправилась на поиски новых приключений, в которых участвовали волки, топоры и любители овсянки из семейства медвежьих.
— Я не люблю волков, — сказала Кортни.
— Да я тоже, — ответила Трейси. — Но ничего, в Лидсе они запрещены.
Ах, если бы.
Когда Кортни уснула, Трейси выволокла чемоданы из чулана в прихожей, затащила их в спальню и до отказа набила новым гардеробом Кортни из «Гэпа», а также всеми своими тряпками, какие подвернулись под руку. Добавила мешок игрушек. Вынула пакеты с продуктами из багажника «ауди», сложила в багажник чемоданы, пакеты свалила на заднее сиденье. Разберет, когда приедет. Наверняка все уже несъедобно.
— Ну вот, — сказала она себе. — Все готово, с утра пораньше отбываем. — Болтает, как душевнобольная. Как ее мать, когда та собиралась в ежегодный отпуск в Бридлингтон.
Трейси заглянула к Кортни. Девочка крепко спала, тихонько похрапывая. Поросеночек, котеночек.
Пива больше не осталось — как же так? Пришлось обойтись половиной бутылки шардоне, оставшейся в холодильнике бог знает от кого. На вид вино было как моча, на вкус немногим лучше. Кислотой заплескалось в желудке. Трейси отыскала пакет чипсов, затаившийся в недрах буфета, и сжевала их, не чувствуя вкуса.
Когда она включила телевизор, как раз пошли финальные титры «Балкера».
Закемарила перед телевизором. Смотрела «В Британии есть таланты», а потом, видимо, уснула, потому что дальше проснулась от собственного храпа.
Она запуталась. То, что видела по телевизору, казалось настоящим, а никаким не телевидением. Саския целилась в кого-то из пистолета и кричала: «Брось, а то стреляю!» — но Тилли слышала, как Саския бродит наверху в ванной, как льется вода. Вечно долдонит, как грязно в коттедже и знает ли Тилли, что такое уборка. «Везде, — говорит, — грязь». Отчего-то Тилли чудилось, что грязь — это такой человек, мужчина в старомодном буром макинтоше, засаленном и в пятнах, а лица не видно под фетровой шляпой. Таится за углом, поджидает, вот-вот накинется и распахнет перед ней плащ. В прежние дни Тилли несколько раз встречала таких в Сохо — ошивались на задах грязных книжных лавок и стриптизных заведений. Пару раз ей даже делали непристойные предложения. Тилли не соблазнялась, даже когда крошки во рту не бывало. Точно знала, что Фиби, дейм Фиби, однажды уехала на выходные кататься на яхте с каким-то нуворишем. Рожей как лягушка. Вернулась с брильянтами. Выводы сделайте сами.
Вчера Саския молча вручила Тилли ком мыльных волос из стока в ванне. Хватит на парик. Саския держала его куском туалетной бумаги, словно кусачего ядовитого паука.
— Я не знаю, — сказала она, — может, вы могли бы… э-э… за собой убирать?
Да что ж такое, это ведь просто чуток волос. У людей странные заскоки. Фиби не выносила ногти на ногах — ни свои, ни чужие. Каждый месяц, как по часам, эта женщина ходила на педикюр, сама ногти никогда не стригла, ни разу! «Мне няня стригла», — сказала она, когда они еще жили в Сохо.
Тилли неохотно забрала у Саскии волосы.
— Батюшки, я, видимо, линяю, — сказала она, пытаясь сохранить остатки достоинства.
А потом вдруг Тилли увидела себя, как будто телевизор — зеркало. Жестокое, кривое зеркало. Ужасно она выглядит. Растолстевшая, чокнутая. И этот страшный парик как мочалка. Ну ясно, она смотрит «Балкера» — это она понимает. Не совсем еще умом повредилась. Пока.
На экране она вяло возилась на кухне, ставила жареное мясо с картошкой перед Винсом Балкером, говорила ему, что он плохо питается, что ему надо остепениться, жениться на хорошей девочке. Тилли в жизни мяса не жарила. «Не гунди, мам, — отвечал Винс. — Ты моя единственная любовь, сама знаешь».
Честно говоря, выглядит она неважнецки. Прозрения смертности.[554]
— Вот черт, а я думала, вы уже умерли!
Прямо так и сказала. Грубиянка.
— Не переживай, Тилл, — утешила Джулия. — Я на нее порчу наслала. Помрет задолго до тебя.
Джулия хорошая, прямо как нормальный человек. Более или менее. Умеет разговор поддержать, а не просто на тебя
«Твиты», — говорит Саския. Точней и не скажешь. Болтовня и щебет, бу-бу-бу, твит-твит-твит.
Марджори Балкер вязала, ждала, когда позвонит Винс. Оператор к вязанию не приглядывался. Тилли понятия не имела, как вязать, поэтому обильно вздыхала и клала спицы на колени. На вид убедительно — вот и хорошо. Сплошное притворство. Что уж врать-то, актерство на редкость дурацкое занятие. Нынче все дурацкое. Везде притворство. Настоящего больше не бывает.
Опять вздрогнула, проснулась, с трудом села и включила лампу у кровати. Выбралась из постели, влезла в шлепанцы, пошла вниз. Посидела за столом, уверена была, что ищет чего-то, но не помнила, что потеряла. На столе ваза с фруктами, тихо гниют яблоки и бананы. Саския никогда не ест, а Тилли забывает. Предложила вчера Саскии мятную конфетку, а та шарахнулась, будто Тилли героин ей всучивает.
Есть хочется. Чего-нибудь вкусненького. Даглас иногда возил ее пить чай в Дорчестер. Прелестно.
Можно ведь пустить детей и не препятствовать им? Всех-всех детей. Тилли повела бы крестовый поход, крестовый поход детей — нет, это другое, правильно? Война с неверными. До сих пор встречается, малолетние солдаты в Африке, она видела по телевизору. Раньше неверными были арабы, а теперь это мы. Она взяла яблоко, ощупала — кожура морщинистая, мягкая. Разлагается. Вот что происходит с ее мозгом. Он разлагается.
— Боже мой, Тилли, — сказала Саския. — Что вы делаете?
— Пеку, — величественно объявила Тилли. — Собственно говоря, я пеку пирог.
— Вы вся в муке, — сказала Саския. — Вся кухня в муке. Вы повытаскивали все кастрюли и сковородки. Тут что, бомба взорвалась?
— О нет, уверяю тебя, от бомб гораздо больше беспорядка, — сказала Тилли. — Я, знаешь ли, была в Гулле во время войны.
— Тилли, вы в курсе, который час?
Тилли глянула на кухонные часы.
— Три, — любезно сообщила она.
Время пить чай. Чайник свежего чая и кусочек вкуснейшего пирога, вот радость-то. Мать хорошо пекла, выпечка — объедение, замечательные бисквиты, мягкие, как облака. От кулинарных талантов Тилли у матери руки опускались.
— Три часа ночи, Тилли! — рявкнула Саския. — Три часа
— А, — пробормотала Тилли, — то-то я смотрю, темно как. — Оказывается, по слабоумным дряхлым щекам катятся слезы. Вот оно, начало конца.
Он уснул и проснулся от кошмара. В кошмаре за ним гнался торс — безголовое, безрукое и безногое женское тело, то ли Венера Милосская, то ли портновский манекен. Но Джексон знал, что на самом деле это его сестра. Вечно его сестра. Теперь она бестелесна, но в его снах живее некуда.
Перед смертью Нив копила на манекен. Сама себя обшивала. Джексон до сих пор помнит вечернее платье, которое она шила для рождественской вечеринки на работе. Ездила в Лидс за изумрудным атласом. Платье до колен, она встала на кухонный стол в туфлях, которые собиралась надеть к платью, и велела Джексону подколоть подол. Он ходил вокруг, измерял расстояние от стола до ее коленки, гладким треугольным портновским мелком из ее корзинки с рукодельем ставил на платье крестики.
Удивительно, глубоко близкое — изумрудный атлас, ноги сестры, обтянутые тонкими чулками. Их мать, не склонная к комплиментам, поскольку никогда не получала их сама, временами роняла замечания о прекрасной фигуре и красивых ногах Нив. У матери, говорил отец Джексона, ноги были что кроватные столбики. Если б мать не умерла полугодом раньше, подол подкалывала бы она.
— Девушке нужна мать, — сказала Нив.
Она печалилась, и потому он не сказал: «Мальчику тоже». Да она и сама понимала.
— С куклой будет проще, — сказала она, крутясь на месте, пытаясь разглядеть подол.
Джексон думал, кукла — это во что дети играют. Или, может, куклы — это подруги брата.
— Нет, — засмеялась Нив. — Портновская кукла, манекен. Ты его переделываешь так, чтоб у него был твой размер.
Она не успела дошить платье — погибла, а подол так и остался приметан крупными белыми стежками. Платье висело на двери ее спальни, внутри не было тела Нив, и платье стало плоское, вяло обвисло, будто Нив внезапно стала невидимкой. Она, собственно, и стала. Брат Джексона Фрэнсис сказал:
— Жалко, что она не закончила, ей бы понравилось, если б ее похоронили в платье. — А потом сказал: — Блядь, Джексон, что я несу? Жалко? Что за бабье слово. Жалко, что она умерла, вот как. — И бросил платье в огонь.
Джексон и не думал, что оно сгорит так быстро. Выхватить его из огня он, само собой, не успел.
Джексон ходил в похоронную контору смотреть на тело Нив. На ней был саван вроде допотопной ночной сорочки. До подбородка — чтобы не было видно отметин на шее, где Нив душили. И все равно лицо было какое-то не такое, словно труп лишь притворялся его сестрой и не очень при этом старался. Она бы ни за что по доброй воле не надела саван. Нив любила изысканную старомодную одежду, высокие каблуки, мягкие свитеры, узкие юбки до колен.
У него была пара старых фотографий, на которых она тоже на себя не походила, но не была чужая, как этот труп. Неизвестно, что стало с фотографиями. Сгорели, надо полагать. В Кембридже, уже после развода с Джози, его дом взорвали. (И снова краткий пересказ интереснее подробной версии.)
В гробу Нив гораздо больше пошло бы зеленое платье. Никто бы и не увидел, что оно недошито.
Спустя несколько лет после ее смерти Джексон уехал из дому и взял с собой лишь одну ее вещь — маленький керамический колодец желаний с надписью «Целый колодец счастья из Скарборо». Нив ездила туда на день с друзьями и привезла Джексону подарок. Подарки тем драгоценнее, поскольку у них в семье были делом почти неслыханным. В Британском музее стоят целые горшки, что хранились в неприкосновенности тысячи лет, а от колодца желаний не осталось ни осколка — тоже взрыв виноват.
Он лежал, глядел в потолок, зная, что сна теперь ждать и ждать. Интересно, что сейчас делает женщина, с которой он переспал вчера. Может, опять гуляет по городу в стаде подруг или, что вероятнее, она дома, вместе с владельцем скейтборда, крепко спит, разложив обеды по коробкам и развесив школьную форму, подготовившись к новому рабочему дню. Джексона куснули угрызения совести — он с ней так и не попрощался, выскользнул, точно лис из курятника. Хотя, если вдуматься, какая разница? Ну вот правда?
С соседней кровати доносился дружелюбный собачий храп нового напарника. Не буди спящего пса, подумал Джексон.
Телефон загудел, и Джексон нащупал выключатель лампочки у кровати.
Сообщение от Надин Макмастер из завтрашнего мира: «Боже, откуда у вас это фото? Это я, сто процентов. ВЫ ЧТО-ТО ВЫЯСНИЛИ?? КТО Я??!!!!»
«Пока ничего, — немногословно ответил он. — Не волнуйтесь, наберитесь терпения». Не хотелось бы нести ответственность за преждевременные роды Надин Макмастер, спровоцированные восклицательными знаками. Не стоило, довольно запоздало сообразил он, скармливать ей новости по кусочку — с каждой загадкой ее тревога расцветала все пышнее. Лучше бы в конце предъявить ей историю целиком, обвязанную красной атласной лентой: «Поздравляю, вы оказались подлинной наследницей рода Романовых!» (И если что — нет, с клиентами Джексона ничего подобного не приключалось.) Пока дела обстояли так, что он, похоже, не мог сообщить Надин Макмастер, кто она, — только кем она не была.
— …Значит, заканчиваем сегодня поздно, завтра начинаем рано, и почти никто этого не заметит, поскольку в промежутке все будут работать. Я просто хочу ввести вас в курс дела. Для тех, кто меня не знает: я детектив-инспектор Джемма Холройд и веду это дело.
Барри привалился к стене в глубине диспетчерской и закрыл глаза. Два убийства за два дня. Способ убийства один. Ну почти. Еще две недели, и он отсюда выметается. Неохота оставлять за собой бардак. Смотаться первым. Захлопнуть дверь, кто последний — выключает свет. И до свидания, отдел убийств и тяжких преступлений.
— Значит, вкратце: Келли Энн Кросс, сорок один год, сегодня вечером около десяти была обнаружена соседкой. По предварительной оценке медиков, смерть наступила между семью и девятью, точнее выясним после вскрытия. Там, боюсь, очередь — мы еще работаем по убийству Рейчел Хардкасл, чье тело вчера вечером нашли в мусорном контейнере в Мабгите, предположительному поджогу в Ханслете и дорожному происшествию на внутреннем кольце, три машины… Однако Келли Кросс определенно была убита. Жестокое нападение, удар по голове, ножевые ранения груди и живота. Орудие нападения в доме не обнаружено. Способ убийства похож, однако не
Барри отключил звук. Дело она знает, не отнять. Аккуратный костюм, аккуратная прическа, туфли как полагается, обильный макияж, не то что эти нынешние мужеподобные лесбы. Как ни странно, больше всего эта женщина напоминала его жену. Но у него с любой женщиной так. Кроме Трейси, пожалуй. Он все равно планировал дать Джемме Холройд следующее крупное дело, даже и без подсказок Трейси.
Он съездил в убогую нору Келли Кросс, второй раз за сутки посидел в фургоне. Барри помнил мать Келли Кросс — имя забыл, ирландское какое-то. Та еще штучка была, но для быстрого перепихона в темном переулке самое оно. Славные были времена. Другие времена, другой Барри. Если б ему вернули его жизнь, иногда размышлял он, если б он прожил ее в святости — это бы что-нибудь изменило? Минус алкоголь, минус табак, минус матерщина, минус ложь и аморальность, минус шлюхи. Он бы записался в публичную библиотеку, водил Барбару ужинать, покупал ей цветы. Менял бы Эми подгузники, подогревал бутылочки, старался бы каждый день вовремя приходить с работы и читал Эми на ночь. Даже помогал бы Барбаре по дому. И тогда, может быть, — есть ведь шанс? — он набрал бы столько скаутских очков, что вселенная смилостивилась бы и Эми не села в двухдверную жестянку с пьяным мужем за рулем и ребенком на заднем сиденье.
А может, надо было просто-напросто распороть себе грудь в день, когда родилась дочь, возложить свое сердце жертвоприношением на какой-нибудь алтарь. И все было бы хорошо. Ах да, еще Кэрол Брейтуэйт. О ней тоже пришлось бы сказать правду. Чтобы все исправилось. Перед уходом нужно все исправить.
Барри ртом втянул воздух. Захлебывается воздухом. Вот они, его последние дни. Империя рушится, у ворот варвары. Только они вовсе не варвары, а блистательные умники со степенями по криминологии.
— Что-нибудь конкретное эти убийства связывает? — спросил он эту Холройд.
— Обе женщины. Обе мертвы, — ответила она.
Он ей не нравился, но он мало кому нравится.
— А ваша жертва как-нибудь связана с мабгитской шлюхой? Они были знакомы?
— Мабгитская шлюха, — повторила она. — Как персонаж трагедии о мести.[559]
Барри ни шиша не знал про трагедии о мести. И не стремился, большое спасибо. Зато о трагедии знал предостаточно. А месть надвигается, это он чуял. Кэрол Брейтуэйт восстает в туче костей и пепла, жаждет справедливости.
— Мне задают вопросы, — сказала Линда Паллистер по телефону. — Я не знала, что сказать.
— Я бы на твоем месте молчал и дальше, — сказал Барри.
— …а она клиентов к себе водила? — спросил Гэвин Арчер. — Она разве не на улице работала?
Детектив-констебль. Худой, в очках, на работу приезжает на гоночном велосипеде, весь затянут в лайкру так, что яйцам небось тесно, хотя никаких велогонок, лишь катается между работой и тонкостенной коробкой в Муртауне, где живет с беременной женой. Еще один умник, блядь.
— Мы планируем…
Крови море. Даже по видео в полицейском фургоне было понятно. Джемма как-там-ее быстренько всех захомутала. В доме — фотограф, два офицера, два криминалиста, судмедэксперт прибудет через десять минут. Два офицера по работе с семьями ищут родственников. Ну что ж, удачи им. Все в защитных костюмах на молниях и похожи на кроликов. И все ради дохлой проститутки.
В фургоне Барри посмотрел, как биолог на экране обрисовывает пятна крови. Когда Барри только начинал работать, они бродили по месту преступления, словно в парке гуляли.
— Кто-то ее недолюбливал, — заметила Джемма.
— В этом, как правило, корень всех убийств, — ответил Барри.
— …и, короче говоря, всех жду завтра ровно в семь на летучку. Всем спасибо.
Диспетчерская опустела, мимо Барри протекла череда усталых, но окрыленных людей. Похоже, он болен — ходячий инфаркт. Надо бы выпить. С самого утра надо выпить. Всю неделю. Последние два года. Годовщина. Казалось бы, со временем должно полегчать, а становится только хуже. Сэм, когда погиб, еще лежал в коляске, сейчас уже ходил бы, может, спотыкуче пинал бы мячик с Барри. А его дочь в лимбе, потому что никому не хватает духу заикнуться об отключении системы жизнеобеспечения.
Пора дрейфовать к концу, разбирать бумаги, передавать дела, сходить на отходную попойку-другую. Что-нибудь организуется? Никаких признаков. Трейси шутила, что ничего и не будет, но это вряд ли. Сюрприз небось устроят. Хуже не придумаешь. Отходной кутеж Трейси уже вошел в легенды. Трейси всем нравилась, хотя многие предпочитали делать вид, что это не так.
— Детектив-суперинтендент Крофорд, вы что-то хотели?
— Простите, детектив-инспектор Хардкасл, задремал. Сказка на ночь затянулась.
— Холройд, шеф, Джемма Холройд. Рейчел Хардкасл — это женщина, которая погибла в среду вечером. Мабгитская шлюха, — саркастически прибавила она лично для него.
Зазвонил телефон. Стрикленд. Что ж, неудивительно. Кэрол Брейтуэйт, воскресая, всех выманивает из тайных нор.
— Барри? Как дела?
— Дела и есть дела.
— Звоню вот спросить — идешь завтра на ужин с танцами в гольф-клуб?
— Ужин с танцами в гольф-клуб, — повторил Барри, пытаясь расчислить смысл.
Всплыло смутное воспоминание о какой-то благотворительности, пятьдесят фунтов, его всей толпой заставили купить билет. Стрикленд, Ломакс — они как носороги, Лен Ломакс хуже всех. Нет сил уйти на пенсию, лишиться власти, и они торчат в благотворительных советах, комитетах по сбору средств, на заседаниях магистрата, чтоб журналисты и общество не позабыли их имен. Пользы не приносят, но не готовы признать свое бессилие. Барри согласен разве что купить мак на Поминальное воскресенье — вот и вся его благотворительность.
— Да, — терпеливо сказал Стрикленд, — ужин с танцами. Ты идешь?
Никак не уснуть. Барбара храпит, лицо вымазано кремом, в волосах бигуди. Может, позаимствовать у нее снотворного? Скажем, все, какое есть. Выбрать легкий путь, в противоположность трудному. Едва ему удалось погрузиться в неприятную дрему, зазвонил телефон. Барбара во сне застонала — тихий скулеж раненого зверька. На часах у кровати — пять тридцать. Значит, на добрые вести рассчитывать не приходится.
— Еще одно убийство, шеф, — сказала Джемма Холройд.
— Тоже рабочая лошадка? И не говорите, что все вы таковы.
— А мы таковы? Пока не опознали. Нашли в Хедингли, у входа в кинотеатр «Коттедж-роуд». Удары по голове, ножевые ранения.
— Ну знаете ведь, как говорят: один раз — невезение два — совпадение, три — серийный убийца.
— Я бы воздержалась от скоропалительных выводов, шеф.
— Чем скорее выпалим, тем скорее доберемся до конца.
— И к тому же, если убийства как-то связаны, больше похоже на массовые.
— Это все слова, убийство есть убийство.
Он дал отбой, лег и уставился в потолок. Лидс и мертвые проститутки. Не произноси слова на «П». Он повернулся к Барбаре, погладил ее по спине:
— Хочешь чаю, милая?
Без убитого женского трио он бы прекрасно обошелся. Если б женщин не было, мужчины их не убивали бы. Тоже выход.
Кэрол Брейтуэйт. Интересно, где сейчас ребятенок. Несколько недель просидел взаперти с трупом матери. Как звали, Барри забыл. Трейси талдычила про него месяцами. Майкл. Точно. Майкл Брейтуэйт.
Назавтра, в детском отделении. Неуютно тут. Трейси коснулась детской ладошки, во сне вялой.
— Майкл, — тихонько сказала она.
Трейси думала принести ему плюшевого мишку, но, пожалуй, он для мягких игрушек уже слишком взрослый. Когда они вломились в квартиру в Лавелл-парке, мальчик цеплялся за бело-синюю полицейскую машинку, будто за соломинку, и Трейси купила ему пожарную машину. Сунула ему под бок. Глаза запали, щеки провалились, но во сне он такой умиротворенный. Судя по всему, провел в квартире с трупом матери почти три недели. Не мог открыть входную дверь. Никто не видел, как он вставал на стул и махал из окна на пятнадцатом этаже. Жил на продуктах, которые были в доме, — Кэрол Брейтуэйт в тот день сходила в супермаркет, в кухне стояли нераспакованные покупки. Потом вытаскивал пакеты всякой бакалеи из шкафов, пил воду из-под крана. В квартире дубак. Мальчик подкармливал счетчик монетами из материного кошелька, потом монеты закончились.
Он укрыл мать одеялом, чтоб не мерзла. Наверное, думала Трейси, поначалу он спал рядом с ней. К тому времени, когда явилась полиция, он спал в гнезде, которое соорудил себе из подушек и одеял в гостиной. «Живучий головастик», — сказал Ломакс. Может, привык сам о себе заботиться. Все это она узнала от Аркрайта.
По другую сторону кровати возникла Линда Паллистер, словно все это время шныряла поблизости.
— Опять вы, — поприветствовала она Трейси.
— Может, чаю выпьем? — спросила та. — В столовой? По-человечески?
Они пили жидкий перестоявший чай. Трейси купила большую шоколадку «Кит-Кат», а Линда предпочла кислое на вид яблоко. Чай с яблоками не сочетается, это все знают.
— А теперь что с ребятенком будет? — спросила Трейси.
Она разломила «Кит-Кат» на четыре палочки и, еще не приступив, уже оплакивала их кончину.
— В итоге выпишут, отправят в приемную семью, — сказала Линда, вгрызаясь в зеленое яблоко. — Родственников нет. — Крупные лошадиные зубы, из нее вышло бы отличное травоядное.
— А его отец? — спросила Трейси, и Линда Паллистер задрала бровь:
— Отца нет.
— С кем мне поговорить насчет ребенка? — спросила Трейси.
— Вы уже разговариваете, — сказала Линда. — Вы разговариваете со мной.
— Вы же понимаете, что он свидетель убийства матери? — (Чавк-чавк-чавк, механически жует свое яблоко.) — Он сказал мне, что мать убил его отец, — не отступала Трейси. — А управление просто отмахнулось.
— Ему четыре года, — сказала Линда. — Он не отличает сказку от правды. Дети врут — все дети врут, всегда. — Пауза: Линдины довольно поросячьи глазки изучали Трейси. — Человек, которого он
Манильская папка с ярлыком в углу, на ярлыке машинописью: «Кэрол Брейтуэйт».
— Она уже была клиентом? — спросила Трейси, пальцем ткнув в папку.
Линда прихлопнула картон рукой, словно Трейси вот-вот извлечет оттуда бумаги силой взгляда.
— В социальной службе мисс Брейтуэйт знали, — чопорно ответила она.
— Почему?
— Я не могу обсуждать конкретные дела. — Линда вскочила, прижала папку к груди.
— Вы знали, что ребенок в опасности? — Трейси тоже поднялась, увидела, насколько она выше Линды Паллистер. — Может, если б вы к ней забегали, нашли бы Майкла чуток пораньше. До того, как он три недели провел под замком с трупом своей матери.
И снова перед глазами: Линда Паллистер забирает ребенка у Трейси, передает врачам со «скорой», держит его высоко на бедре и он смотрит ей через плечо, его уносят, а его глаза не отрываются от Трейси. Как будто протянул ручонку и вырвал кусок ее души. Трейси содрогнулась.
— На мне большая нагрузка! — огрызнулась Линда Паллистер. — Каждое дело оценивается индивидуально. А теперь, если вы не против, я пойду.
— Слушайте, — сказала Трейси и вынула авторучку, — давайте я оставлю вам свой телефон. — И она выхватила у Линды папку. — Я не буду внутрь заглядывать, честное слово. — Написала на папке «Констебль Трейси Уотерхаус» и телефон. — Это мой домашний номер, — пояснила она. — Если позвоните, скорее всего, подойдет моя мать, но вы не обращайте на нее внимания. Договорились? — Она дописала дату — так будет официальнее. — Просто чтобы быть на связи.
— На связи?
— Насчет ребятенка. Насчет Майкла.
— Мне пора. — Линда забрала папку. Лицо кислое, как огрызок ее яблока.
— Да, понимаю, на вас большая нагрузка, — сказала Трейси.
Когда Линда ушла, Трейси вернулась в детское отделение. Майкл по-прежнему спал, но она сидела у постели и смотрела на него, пока не пришел врач с жеманной молчаливой медсестрой.
— Что-то не так? — спросил врач.
Трейси пришла в форме — ей через полчаса на дежурство.
— Нет-нет, я только проверить, как он.
— Вы из тех людей, которые его нашли?
Трейси и Аркрайт — какие же они люди? Они полиция.
— Да, — сказала она. — Мы с напарником.
Медсестра померила мальчику пульс, на Трейси глянула пренебрежительно. Что-то записала в карту.
— Спасибо, Маргарет, — сказал врач.
Это что-то новенькое, подумала Трейси, — врач благодарит медсестру. И по имени, — может, у них служебный роман. Вечерами, когда не было бридж-клуба, мать Трейси валялась на диване, задрав ноги повыше, и читала романы «Миллз и Бун».[560]
— Иэн Уинфилд, — сказал врач. — Я здесь консультирующий педиатр.
Трейси думала, он пожмет ей руку и заговорит о состоянии Майкла, но Иэн Уинфилд сказал:
— Самочувствие у мальчика хорошее, но ему сейчас нужно отдыхать. Вам, наверное, лучше уйти.
Свободна. Непонятно, что плохого, если она просто посидит рядом. Медсестра глядела на нее, опасаясь скандала.
Выходя из больницы, Трейси вновь увидела Линду Паллистер. Да уж, большая нагрузка. Линда Паллистер отбывала из «Кладбищенской таверны» с Рэем Стриклендом, и они горячо спорили. Странная Парочка. Рэй схватил Линду за локоть, притянул ближе, что-то рявкнул. На лице у нее нарисовался ужас. Потом Рэй отпустил ее, и она нестойко зашагала прочь. Никакого, отметила Трейси, велосипеда.
— Я вчера ходила в больницу, ребятенка навестить, — сказала Трейси Кену Аркрайту за пинтой горького «Тетлиз».
— И как он?
— Спал. Встретила там эту соцработницу. Линду Паллистер.
Кен Аркрайт заворчал.
— Дело-то движется? Кого-то допрашивали?
— Не забывай, пожалуйста, — сказал Аркрайт, — что у полиции нет средств на поддержание правопорядка, на отжившую полицейскую работу. Мы можем только говно за людьми подтирать.
Он вскрыл пакет чипсов с солью и уксусом, будто это суровое силовое упражнение, и протянул Трейси. Она замялась, как полагается девушке на творожно-грейпфрутовой диете. От картофельного запаха аж засвербело в носу.
— Ну, решайся, — сказал Кен Аркрайт.
— Ладно. Говори. — Она сдалась и загребла горсть чипсов.
— Человек — сам себе худший враг, — вздохнул Кен Аркрайт. — Ну что ты будешь делать?
— Да уж, — сказала Трейси.
Они сидели в пабе на Истгите, куда частенько сбегали сотрудники Бразертон-хауса. Это незадолго до того, как управление переехало на Миллгарт. Их омывала табачная духота и зрелый запах свежего и затхлого пива. «Дабл Даймонд» творит чудеса. В 2008-м «Карлсберг» объявит о закрытии пивоварни «Тетлиз», и ее «преобразуют» в рестораны, магазины, многоквартирные дома. «Шикарный район на набережной». К тому времени Кен Аркрайт уж двадцать лет будет лежать в гробу, а в 2010-м Трейси сможет пойти на «грязевой очищающий массаж тела» в салон красоты «Водопад» по купонам, которые ей подарят на отходной.
— Ты не видел Стрикленда? Ломакса? — спросила Трейси, набив рот чипсами. — Они тебе ничего не говорили? О расследовании?
— Мне? Золотые мальчики Истмена? Ну что ты, девонька.
— Штука-то в чем, — сказала Трейси. — Квартира была заперта.
— И что?
— Я ключей не находила, а ты? Мы хорошо все осмотрели, у нас было время, Ломакс и Стрикленд не торопились. Защелка плюс врезной замок. Кто-то ушел и запер за собой дверь.
— Ты к чему ведешь? — спросил Аркрайт.
— Дверь заперли
Аркрайт состроил рожу своему пиву.
— Брось ты это, девонька, ладно? В управлении знают, что делают.
— Думаешь?
Назавтра Трейси вновь пришла в больницу. Постель ребятенка пуста — ой нет, только бы не умер, пожалуйста, Господи, только бы не умер. Она разыскала медсестру, которая накануне приходила с Иэном Уинфилдом.
— Майкл Брейтуэйт, — сказала Трейси, и страх выкручивал ей нутро. — Где он?
— Кто-кто?
Проснулась, как будто за руку дернули. Разбудило что-то неестественное. Не птичья песня, не будильник, не первый автобус прогрохотал за поворотом. Трейси вылетела из постели и ринулась к окну на площадке — оттуда вся улица как на ладони. И на улице полиция кишмя кишит. Двое в форме стучатся в дверь напротив. Подальше две патрульные машины. Полицейского в штатском она узнала — Гэвин Арчер. Просто куча патрульных. Ходят по домам, здесь, где Трейси живет. Означает только одно: они знают, что она вчера была у Келли. Знают про девочку. Наверняка посмотрели записи видеокамер в «Меррион-центре», увидели, как Келли Кросс обменивает девочку на наличку, будто наркотики на углу толкает.
Двое полицейских направились к ее дому.
Мозг раскалился. Трейси рванула в спальню, натянула старый тренировочный костюм и кинулась по коридору к спальне Кортни. Та мигом проснулась, точно привыкла вылетать из дому, едва вскочив. Трейси приложила палец к губам:
— Ш-ш…
Это девочка тоже понимала. Выпрыгнула из постели, схватила драгоценный розовый рюкзачок и серебристую волшебную палочку — она еще драгоценнее.
Они на цыпочках сбежали по лестнице. Добрались до прихожей — и тут звонок в дверь, громкий и настойчивый. Адреналин водопадом. Трейси схватила сумку, запихнула Кортни в красный дафлкот и погнала на улицу черным ходом. Дрожащими руками нащупала замок. Наконец открыв дверь, подхватила Кортни под мышку — все равно что бегать с некрупной овцой — и помчалась к задней калитке. В переулке ни души. Трейси потянула дверь сарая, свалила девочку на заднее сиденье:
— Пристегнись.
Сердце колотилось так, что ныла грудная клетка. Трейси выехала из переулка, свернула налево, степенно покатила вперед. Миновала пустую полицейскую машину и патрульного, который говорил с заспанной женщиной на крыльце. Не обратив на Трейси внимания, навстречу проехал полицейский универсал. Трейси улизнула, прошмыгнула меж них призраком.
Позади серый «авенсис» с розовым кроликом на зеркале крупной рыбиной тихонько скользнул прочь от обочины. Путь ему перерезали полицейские — у них были вопросы.
Безопаснее держаться проселков. Можно покружить вблизи коттеджа. Ключи выдадут в два часа дня. Ну, не ключи — код к двери, который домработница активирует к приезду Трейси. Ни с кем не надо видеться, ни с кем не требуется говорить. Они станут невидимками, исчезнут с радаров, как малозаметные самолеты. Им и нужен-то всего день.
Девочка уснула. На проселках стоял туман. Туман — это хорошо, туман — друг. Что она наделала? Пошла в «Греггс» за сосиской в тесте — и вот уже убегает от убийства и похищения. Она, конечно, не убивала Келли Кросс, но как будто убила. Когда в следующий раз приспичит купить ребенка, надо будет запросить гарантию. Двадцатичетырехчасовые испытания — убедиться, что не выбрала дитя, за которым тянется густой кровавый выхлоп. Ага, как же. Сейчас она все бросит и пойдет другого ребенка покупать. Нет уж, деваться некуда — она прилепилась к этому как приклеенная. В горе и в радости, на пиру и в бою — ох, гром и молния! — впереди на дорогу из тумана грациозно выступил олень и замер в изумлении, словно вдруг очутился в огнях прожекторов перед полным залом.
Трейси услышала крик, возможно собственный, — кажется, она никогда в жизни не кричала. Дала по тормозам, заорала Кортни:
— Держись! — вспомнила все истории о людях, которые сбивали коров, лошадей, оленей, кенгуру, даже овец и не выживали. Взмолилась специальному богу, что хранил похищенных детей, не давал им погибнуть от дикой природы. И зажмурилась.
Раздался «бум», словно на полных парах врезалась в песочную стену. В лицо вмазалась подушка безопасности. Больно адски. Синяки будут о-о-го. Трейси развернулась — как там Кортни? Сзади подушек безопасности нет, это хорошо, детей они калечат. Кортни цела, даже не удивилась.
— Нормально? — спросила Трейси.
Кортни показала ей «во!». Невозможно ее не полюбить.
Лобовое стекло — как будто в него запульнули камнем. Как часы-солнце. Слава богу, олень в машину не влетел. Это было бы чересчур.
— Побудь здесь, — сказала она Кортни и выкарабкалась из машины.
Олень лежал на дороге в свете фар. Самка, лань. Тяжело дышала, в легких ужасное туберкулезное бульканье. Трейси опустилась рядом на колени, и оленьи глаза в ужасе завращались. На шее громадная рана, откуда-то снизу мерно выплескивается кровь. Лань отчаянно рванулась, попыталась встать; этот зверь больше никуда не пойдет, ни сегодня, ни завтра — никогда. Мучительно смотреть на раненое животное. Жальче олениху, чем Келли Кросс. Надо бы прекратить оленьи страдания, но ведь не заедешь ей палкой по голове на глазах у ребенка.
Рядом возникла Кортни.
— Бэмби, — прошептала она.
— М-да, — сказала Трейси. — Бэмби.
Скорее, его матушка. Диснею за многое предстоит ответить. Вот уж этот DVD мы покупать ребенку не станем. Мертвые диснеевские матери (убитые, между прочим, матери), которые оставляют детей один на один с миром, — без таких историй девочка прекрасно обойдется. Да и Трейси тоже.
К ее облегчению, лань затихла и головы больше не поднимала. Глаза у Трейси налились слезами. Бедная тварь. Кортни погладила ее по руке. Ланьи глаза затуманились, она испустила тяжкий глубокий вздох и замерла.
— Он умер? — прошептала Кортни.
— Да, — сказала Трейси, тяжело сглотнув. — Она. Она умерла. Отправилась к подружкам в олений рай.
Жертвоприношения ради спасения ребенка. Спаси ребенка — спаси мир. Трейси погладила ланий бок. Кортни взмахнула над трупом волшебной палочкой.
«Ауди» тоже смертельно ранена — не лучше лани.
— Видимо, придется пешком, — сказала Трейси. — Поищем мастерскую.
В тумане глухо загудел автомобильный мотор — все ближе. Да уж, туман нам больше не друг.
Рисковать не будем. Только бы не полиция. Из серой дымки материализовалась серая машина. «Авенсис».
— Блядь, — пробормотала Трейси.
Водитель вышел и зашагал к ним в сумраке.
Трейси схватила Кортни за руку и прошипела:
— Бежим!
Они ломились через кусты, а человек позади кричал:
— Трейси? Трейси Уотерхаус? Я только на пару слов!
— Ага, — буркнула Трейси девочке. — Все так говорят.
Под громадным деревом она остановилась и в изнеможении села на землю.
— Отдышаться, — пробормотала она.
В сравнении с этим плоха ли была жизнь с Келли Кросс? Осталась бы Келли жива, если б Трейси не купила у нее ребенка? Кортни опустилась на колени, подобрала остов осеннего листика и запихала в рюкзачок. У них с Трейси разные приоритеты.
Лес вокруг словно сгущался. Трейси подумала про Спящую красавицу. Никто их тут не найдет, они умрут и превратятся в перегной. Тишину прорезал треск, обе вздрогнули, Трейси обхватила Кортни руками, вцепилась в нее изо всех сил. Нервы натянуты, как струны в фортепьяно.
— А в лесу есть волки? — прошептала Кортни.
— Как таковых нет, — ответила Трейси.
Она понимала, что балансирует на пределе, на краю, впереди бездна, позади тьма, и единственный путь вперед — отчаяние. Девочка пахла вчерашним шампунем и чем-то зеленым, сочным. Лесная нимфа.
— Давай, надо идти.
Она воздвиглась на ноги, подхватила Кортни. Слишком мала, дальше бежать не сможет. Вероятно, потому Трейси и обратила на нее внимание в «Меррион-центре»? Думала, Келли Кросс бежит с ребенком, потому что опаздывает, или торопится, или просто злится, но, может, Келли бежала не
А водитель «авенсиса» — что, хочет вернуть ребенка? Может, Кортни кому-то принадлежит, педофилам каким-нибудь? У водителя «авенсиса» такое было лицо — не исключено, что под серой кожей прячется извращенец. Может, он и есть так называемый частный детектив, этот Джексон?
— Куда мы идем? — спросила Кортни.
— Уместный вопрос, — пропыхтела Трейси. — Я понятия не имею.
Деревья редели, впереди виднелся просвет. Иди к свету — так ведь говорят?
Они выломились из леса. И чуть не попали под машину.
Сказал, что когда-то был полицейским. Это всякий может сказать.
Как всегда, проснулся ровно в половине шестого. Включив лампу, первым делом увидел, что собака стоит у кровати и пристально смотрит ему в лицо, точно будит силой мысли. Джексон проворчал «доброе утро», и пес в ответ радостно завилял хвостом.
Джексон выпил бедняцкий растворимый кофе и покормил собаку. Та проглотила завтрак в мгновение ока. Джексон уже догадался, что псина всегда так ест — будто помирает с голоду. Вполне понятно — Джексон и сам так ел. Первое правило выживания, выученное в армии и затверженное в полиции: видишь пищу — ешь сию секунду, потому что не угадаешь, когда вы с ней свидитесь в следующий раз. И съедай все, что на тарелке. Касательно мяса у Джексона предрассудков нет — он способен сожрать все, от пятачка до хвостика, и не поперхнуться. Есть подозрение, что собака тоже всеядна.
Спустя полчаса он выписался из гостиницы и собрался в дорогу. Мэрилин Неттлз предстоит визит двух нежданных гостей. Мужчины с собакой. Джексон и без того планировал прокатиться в Уитби — с ним явно говорит судьба. Правда, на непонятном иностранном языке, на финском например, но никто не обещал, что дорога будет усыпана розами.
Он проинформировал навигатор Джейн, что направляется к побережью живописной дорогой, и по примеру Лота оставил город позади, ни разу не оглянувшись.
Маячок, который прицепил к ошейнику официант из «Бест-Вестерна», лежал в бардачке «сааба». Джексон думал было приделать его к какому-нибудь дальнобойщику и не без удовольствия воображал, как усложнит картину фура «Эдди Стобарт», запаркованная в Аллапуле или в Пулхели, но тогда он не узнает, кто за ним приглядывает. Преследование — двусторонний процесс, жертва и охотник в общем поиске, не дуэль, но дуэт.
Маячок — ничего себе железка. Джексон и не подозревал, какие они теперь маленькие. Ему давненько не приходилось ничего заказывать на сайтах шпионского оборудования. Хорошо бы купить что-нибудь похожее для Марли, крошечный гаджет, чтоб она и не заметила, потому что она никогда («Да ни за что!») не согласится на родительский пригляд или контроль, даже намек на таковые. Будь его воля, Джексон чипировал бы дочь, как собаку. И Натана, конечно, тоже. У него двое детей, напомнил он себе, просто один почему-то не так считается, как другой.
А у псины-то чип есть? Колин не похож на человека, который беспокоится о животном и его чипирует, но Колин не похож и на человека, который заведет собаку, недостойную мачо. Татуировка со святым Георгием, голый череп — такие типы заводят питбулей. А на самом-то деле чья была собака — жены, матери, ребенка? Может, кто-то просыпается по утрам, вспоминает потерянного друга и сердце печально екает?
В Лидсе туман висел легкой вуалью, но чем дальше Джексон ехал, тем плотнее она становилась. Обещала — хотя и не клялась, — что день будет роскошный, однако спозаранку вести машину опасно. Джексон жалел, что не купил очки.
— Как-то немножко мутно, — сказал он невозможно молодой девчонке, которая проверяла ему зрение.
Хотел спросить, сдала ли она на врача, но промолчал — страшновато было в этой темноте, где она светила ему в глаз фонариком, наклонившись так близко, что он чуял мятное дыхание.
— Да, — равнодушно сказала она. — У вас твердеют хрусталики. В вашем возрасте бывает.
Кое-что с возрастом твердеет, кое-что другое размягчается.
На неумолимом гудроне
Внезапно Джексон, «сааб» и Пресвятая Матерь Божья нырнули в густое облако тумана. Будто в тучке небесной летишь — Джексон почти не удивился бы, если б «сааб» затрясла турбулентность. В хлопчатой сердцевине низины он разглядел серебряную вспышку, и в мозгу чудесным образом всплыло
На долю секунды Джексон принял ее за оленя — пару миль назад он миновал еле различимый дорожный знак с оленем, который, судя по картинке, сломя голову бежал от неминучей смерти. У женщины был такой же вид. Теперь нет ни медведей, ни волков, единственный хищник, от которого спасаются женщины, — мужчина. Она была не одна, за руку тащила ребенка — маленького, в красном дафлкоте. Дафлкот тускло горел в тумане.
Все это Джексон разглядел в наносекунду — и вмазал по тормозам, чтоб не переехать женщину с ребенком «саабом». Собака, разбуженная внезапной остановкой, никуда не полетела, но на Джексона глянула непонятно.
— Извини, — сказал он.
Когда он вышел, женщина стояла на четвереньках, словно кошка, и хватала ртом воздух. «Сааб» ее не коснулся, Джексон был уверен. Крупная женщина — преграда похлипче оленя, но он заметил бы удар, правда?
— Я вас что, задел? — удивился он.
Она потрясла головой, села и с трудом прохрипела:
— Мне просто дышать нечем. — Она кивнула на ребенка, что бесстрастно стоял рядом. — Я ее несла. Она тяжелее, чем кажется. Отличные тормоза, — прибавила она, глянув на «сааб», замерший в паре дюймов от нее.
— Отличный водитель, — ответил Джексон.
Под расстегнутым дафлкотом у ребенка был прозрачный розовый маскарадный костюм. Фея, ангел, принцесса — все они из одного теста. С этой областью розничной торговли Джексона познакомила Марли — он вяло сопротивлялся, но не помогло. Серебристая палочка с облезлой звездой — значит, фея. Это палочка мигнула ему серебром в тумане? Девочка стискивала ее обеими руками, как боевой топор. Не хотел бы Джексон оказаться человеком, который попытается эту палочку отнять, — девочка вроде маленькая, но наверняка дерется будь здоров.
В остальном ее наряд тоже не ахти. Юбка драная, в дешевой ткани застряли веточки и листики. Джексон припомнил «Сон в летнюю ночь», на который его водила Джулия. Эльфы были грязные, заляпанные, словно только что выползли из трясины. В четырнадцать лет Джулия играла Пэка в школьной постановке. Дочь Джексона в том же возрасте мечтала стать вампиром. «Это пройдет», — сказала Джози. «Да уж надеюсь», — сказал Джексон.
Он помог женщине подняться. На ней был тренировочный костюм, который лишь подчеркивал, сколь объемиста она по экватору; сложена, как балкер. На животе у нее болталась вместительная сумка.
Должна же она хоть чуточку опасаться, садясь в машину к какому-то незнакомцу в глуши лесной; откуда она знает, — может, ей предстоит кошмар похуже того, что она оставила позади. Кто решится утверждать, что водитель «сааба» не кровожадный психопат, рыщущий по лесам в поисках жертв?
— Я когда-то был полицейским, — утешил он ее.
Хотя, само собой, ровно это и говоришь, заманивая человека к себе в машину. (А может, это он себя утешал, может, это она психопатка.)
— М-да, я тоже, — пробормотала она и мрачно хмыкнула.
— Правда? — спросил он, но она не ответила. — За вами кто-то гонится? — спросил он.
Женщина и ребенок машинально обернулись к лесу. Джексон попытался вообразить, что бы могло сейчас вылететь из-за деревьев такого, с чем он не готов сразиться, и не придумал ничего, кроме армированного танка (или маленькой девочки с волшебной палочкой). Вместо ответа, женщина спросила:
— Подбросите нас?
Джексон, тоже не любитель сыпать словами попусту, ответил:
— Ну, залезайте.
Он поправил зеркало — хотел на женщину посмотреть. Лица не увидел — она неловко развернулась, глядела в заднее стекло. Не стоит труда. Даже если на хвосте кто и есть, в таком тумане он их не разглядит. И наоборот. Джексон снова поправил зеркало — поглядеть на девочку. Девочка в ответ воздела брови — поди пойми, что хотела сказать.
В конце концов женщина села прямо и уставилась в лобовое стекло. На лице у нее цвели синяки, на руках засохла кровь.
— Вы поранились? — спросил Джексон.
— Нет.
— На вас кровь.
— Не моя.
— Тогда, само собой, все хорошо, — сухо ответил Джексон.
Обе пассажирки глядели слегка ошалело — он не раз видел такие лица у тех, кто выжил. Беженцы, спасшиеся от катастрофы — пожара, землетрясения, — люди, бежавшие из дому в чем были. Наверное, домашнее насилие. Война на семейном фронте — от чего еще бегают женщины с детьми?
Прошло несколько минут, потом женщина сказала:
— У меня сломалась машина, — как будто это объясняло их состояние. Устало вздохнула и прибавила, в основном сама себе: — Длинный выдался денек.
— Сейчас семь утра, — удивился Джексон.
— Я и говорю.
Он снова глянул в зеркало — женщина уже пристегнула девочку. Ремень велик — как бы не придушить ребенка, если резко затормозить. У Джексона давно не бывало детского сиденья в машине. Если требовалось возить Натана, приходилось одалживать сиденье у Джулии, что раздражало ее сверх меры — во всяком случае, по мнению Джексона.
Он и сам себе не признавался, но, вообще-то, нервничал — туман, леса, девчонка из «Мидвичских кукушат»,[562] не говоря уж о страхе, которым дышала женщина, — не шекспировская комедия, а эпизод «Сумеречной зоны».[563]
Женщине, похоже, было все равно, куда они едут, — куда угодно, лишь бы не туда, откуда они пришли. Вообще большой вопрос, важно ли, куда едешь, — все равно ведь окажешься не там, где ожидал. Что ни день сюрпризы, садишься не в тот поезд, не в тот автобус. Девчонка открывает ящик и получает совсем не то, на что рассчитывала.
— А вы не хотите знать, куда я еду? — спросил он после целой вечности молчания.
— Да не особо, — ответила женщина.
— Волшебное таинственное путешествие,[564] значит, — бодро сказал Джексон.
— Ничего не могу поделать, сынок, — волнуюсь за тебя. Я твоя мать, у меня работа такая — волноваться.
— Я знаю, мам, и пойми меня правильно, я тебя за это люблю, но со мной все хорошо, честное слово.
— Что ж, тогда иди, только помни: все работа да работа — так Джек станет очень скучным. —
— Вообще-то, Тилли, реплика другая: все работа да работа — так
— Да?
— Я подозреваю, это должно быть, как бы это сказать, смешно.
— Смешно? Это смешно? — удивилась Тилли.
— Вопросы к сценаристу, дорогая, не ко мне. Мы играем на наименьший общий знаменатель.
Нельзя недооценивать зрительский интеллект. Так говаривал Даглас, и был прав, разумеется, — он частенько бывал прав.
— Тилли, давай, пожалуйста, еще разок?
Кто-то пробормотал:
— Ох ты боже мой, да плюнь ты, а то она до Винса не дойдет, пока не переберет всех Томов, Диков и Гарри. Да и то гарантий нет.
Актер, играющий Винса, подмигнул Тилли. Она его хорошо знает, знала еще мальчиком, учился в «Конти», сыграл как-то Оливера в Вест-Энде — или Ловкого Плута?[565] — но провались она на месте, если помнит, как его зовут. Какая жалость, что все думают, будто имена — это важно.
— Хотите чаю? Не торопитесь, мисс Скуайрз. — Славная индийская девочка держит вызывной лист — Тилли вечно его теряет.
— Спасибо… — Пима? Пилар? Пилав! — Спасибо, Пилав.
— Что-что?
Ох, батюшки, эта интонация. Что Тилли теперь не так сказала?
— Пилав? Как рис-пилав. Вообще-то, мисс Скуайрз, это очень обидно. Как обозвать человека «поппадум». Меня зовут
— Я?! — ахнула Тилли. — Да ни боже мой, милая, ну что ты!
В свое оправдание (жалкое оправдание, не поспоришь) Тилли хотела сказать: «У меня ребенок был негр» (во всяком случае, наполовину), но ведь нет никакого ребенка, доказательств не предъявишь. Нет ребенка, что вырос в крепкого мужчину. Тилли чудилось, что он должен быть похож на Ленни Генри.[567] Уже потом Фиби навестила ее в больнице и сказала:
— Ну, оно и к лучшему. Даже тебе, Тилли, тут возразить нечего.
— Да?
Медсестры о нее разве что ноги не вытирали, чопорные, суровые, а все потому, что ребенок, которого они выковыряли и ей даже не показали, не был бел, как лилии, как снег.
— Это был бы
Конечно, на дворе был 1963-й, шестидесятые только начались. Пусть ребенок лиловый или желтый, в горошек или в полосочку — Тилли плевать, она бы все равно его любила.
Просто случайность (а что не случайность?). Фиби позвали на дипломатический прием, и она силком потащила с собой Тилли. Для прикрытия, разумеется. Фиби крутила роман с министром — естественно, женатым, большой секрет. С кем еще она спала — поди разберись, ничем не хуже Кристин Килер,[568] но Фиби везло — ни разу не попалась. Ей всегда везло. В жизни, в любви. Короче говоря, они явились на этот прием, и, едва переступили порог, Фиби бросила Тилли одну.
На приеме кого только не было: один знаменитый пожилой актер, мастер по женской части, и красивая молодежь, мальчики, девочки. Знакомая Фиби, фотомодель Китти Гиллеспи, и кинозвезда, человек, который скоро сбежит из этого блистающего мира в Индию на поиски себя. Все они перемешаны с гостями из разных посольств, между ними бродил фотограф из «Вэнити фэйр», и Фиби, в алмазном колье, одолженном у матери и невозвращением, откровенно избегала попадать в один кадр со своим политиком.
— Добрый вечер, — произнес чей-то бас; Тилли обернулась и увидела улыбку красивого молодого человека. Черного, как туз пик. (Эта девушка — Падма, Падма, Падма, если много раз повторить, она ведь должна запомнить, — эта Падма, она бы сочла это расизмом?) — Я тут никого не знаю, — сказал он.
— Ну, теперь вы знаете меня, — ответила Тилли.
Он сказал, что приехал из Нигерии, секретарь атташе, что-то в этом духе, Тилли так и не поняла, но он умел вести беседу — учился в Оксфорде и Сэндхёрсте, его дикция дала бы фору принцу Филипу, и его так занимало все, что говорила Тилли, — в отличие от некоторых подруг Фиби, которые вечно смотрят тебе через плечо, караулят, когда в дверь войдет кто-нибудь поинтереснее.
Короче говоря, одно потянуло за собой другое — в смысле беседы, — и Тилли позвала его в гости к себе в Сохо на следующий вечер, пообещала ему ужин — готовить, разумеется, не умела. Ей казалось, он одинок, тоскует по дому, и это Тилли понимала, она тосковала по дому всю жизнь — не по своему дому, а по дому вообще.
Ее соседка, балерина, уехала в турне, и в квартире они были вдвоем. Тилли приготовила спагетти болоньезе — их трудно сжечь, но Тилли удалось. Зато был вкусный хлеб, приличный кусок стилтона, а потом консервированные персики и мороженое, и он принес бутылку замечательного французского вина, так что вечер вышел не вовсе катастрофическим, а потом одно потянуло за собой другое — на сей раз беседы были скудны, — и наутро она проснулась голой в постели рядом с голым чернокожим мужчиной и, открыв глаза, первым делом подумала: «Что сказала бы мама?» И от этой мысли расхохоталась. Его звали Джон, но фамилию он назвал лишь однажды, когда представился, — африканская и странная, с кучей гласных (а это — расизм?).
Она сварила кофе, настоящий кофе в кофейнике, сбегала вниз в «Мэзон Берто», купила плюшек, и они позавтракали в постели. Как будто великое приключение, как будто любовь.
Ей надо было на репетицию, а ему, понятно, на работу, на его таинственную дипломатическую работу, и они вместе дошли до станции «Лестер-сквер». Прекрасное весеннее утро, все такое чистое и свежее, такое многообещающее. Тилли встала на цыпочки и на прощанье поцеловала его прямо в метро — белая девушка целует негра у всех на виду. Дездемона, а он Отелло, только его не сожрет заживо ревность, он Тилли не убьет. Шанса не представится — она его больше не увидит.
Как же она устала. В этот час она обычно съедала булку с яичницей, но нынче что-то не хочется. Ее оживит чашка чая — то, что доктор прописал. Падмы не видать — может, и хорошо.
Она заковыляла к фургону кафе. С утра покачивает. Бедро болит. Дамы хромают. Врачи уже заговаривают о замене сустава. Не хочет она на операцию. Одиноко уплывать в темноту. Наркоз — как смерть.
Топая по коридору, Барри так глубоко задумался, что чуть не столкнулся с женщиной из лаборатории. Китаянка, нет надежды правильно назвать по имени, всегда звал ее «та китаянка из лаборатории». Хорошо, хоть не «узкоглазка». Она размахивала бумажкой:
— Вы не видели детектива-инспектора Холройд? Мы получили отпечаток из Хэрхиллза.
— Келли Кросс? Быстро вы работаете.
— В архивах нашелся, наших собственных. Суперинтендент в отставке Трейси Уотерхаус. Наверное, отпечаток старый. Вряд ли связан с убийством.
— Да уж, — согласился Барри. — Это вряд ли. Раньше они могли пересекаться.
Скажем, ночью. Келли Кросс, телку с душой волка, ударили по голове, пырнули в грудь и в живот. Тело нашла соседка, такая же беспонтовая шлюха на крэке. Что там говорила Трейси?
После новоселья Барри у Трейси не бывал — не приглашали. У нее там целую вечность трудился польский строитель, да она и не из тех, кто празднует новоселья. Передняя дверь заперта, задняя распахнута; Барри постучал, вошел, громко сказал:
— Трейси? Трейс? Ты дома?
«Мария Целеста». Винный осадок в бокале, пустая пачка из-под чипсов. Он взобрался по лестнице, не полицейский, не друг — незваный гость. В ванной чистота, все по местам. В спальне Трейси порядка меньше, на обои страшно смотреть. Оказаться здесь — это для Барри перебор, слишком интимно. Неохота думать, как Трейси раздевается, ложится в постель, спит. У Барри таких чувств к ней сроду не было. Вторая спальня забита коробками. Третья убога, но в одинокой постели кто-то спал. Кто? Златовласка?
На полу валялись детские игрушки. Барри подобрал с ковролина голубой пластмассовый чайничек. У Эми был кукольный чайный сервиз. С чего бы у Трейси в доме водиться детским вещам? С ней что-то плохое приключилось? Трейси умеет о себе позаботиться. Тридцать лет в полиции, мощная телка; если у тебя мозги есть, дважды подумаешь, стоит ли связываться, — но что-то не так.
Он поехал в «Меррион-центр» — проверить, отбыла ли она в свой отпуск. Показал документы прыщавому юнцу — любил пугать прыщавых юнцов своими документами.
— Ищу Трейси, — сказал он запуганному прыщавому юнцу.
— Она что-то натворила? На днях ее частный детектив искал. — (Этот лядский Джексон, подумал Барри, сует нос куда не надо.) — Я подумал, может, вы за видеозаписями, — сказал прыщавый.
— Видеозаписями, — пробубнил Барри.
Он давным-давно научился избегать слов «да» и «нет». Они загоняют в угол, хрен потом выберешься.
— Ага, камер слежения. Вы хотели кого-нибудь прислать. Эта женщина, которую ночью убили…
— Келли Кросс?
— Ну да, мы ее знаем, и вы тоже. Один полицейский вспомнил, что видел ее здесь в среду. Вы хотели посмотреть записи, — может, она была не одна. Я думал, кого зеленого за ними пришлют, — прибавил он, — а не суперинтендента.
— Я зеленый, — сказал Барри. — Я от злости зеленею.
Записей было три, все черно-белые и зернистые. Он посмотрел их на Миллгарте — несколько часов убил. Трейси мелькала временами — дежурила, дозором обходила новые владения. Барри чуть не заснул, но тут наконец появилась Келли Кросс — тащила за собой ребенка. Еще пара секунд — и опять Трейси, марширует за Келли по пятам. Набычилась, будто крепость штурмует.
Снаружи еще две камеры, смотрят вдоль улицы в обе стороны. Одна камера записала Келли. Стоит на остановке, рядом мелкая девчушка. Опять подваливает Трейси, они с Келли коротко разговаривают. Приезжает автобус, Келли исчезает внутри. Трейси остается на тротуаре, держит девчушку за руку. Еще несколько секунд — и они вдвоем уходят, камера их больше не видит.
Дети, которые исчезают после убийства матерей. Тогда было бы понятно, отчего Трейси вмешалась, — чего уж тут непонятного? Но дети, которые исчезают
Барри вынул пленку, снял куртку со стула, сунул пленку во внутренний карман. Отыскал в коридоре какого-то клерка и сказал:
— Будьте любезны, передайте детективу-инспектору Холройд, что прибыли записи из «Меррион-центра». Две штуки.
Может, этот Джексон все-таки разыскал Трейси. Вряд ли так называемый частный детектив ее нашел, хотя вот Барри не смог. Но мало ли. Вроде он говорил, что остановился в «Бест-Вестерне»? Барри вправился в куртку.
— Барри Крофорд покидает здание, — сообщил он дежурному сержанту.
Перед «Стволом и капустой» на Парк-роу стоял большой контейнер для строительного мусора. Барри кинул туда третью пленку из «Меррион-центра».
Как там говорят? «Благоразумие — лучшая доблесть»?
— А
— Что?
— Что скажешь, Барри?
Они приехали с Элланд-роуд, где благодушный матч к концу поутратил благодушие. Вызвали конных. Трейси считала, нельзя сдерживать толпу лошадьми — все равно что в бой их посылать. С ними сидел Барри — старался уклониться от расплаты за пиво.
Не то чтобы Трейси так уж ценила мнение Барри, просто никто не желал об этом разговаривать. Кэрол Брейтуэйт замели под ковер, как ком пыли.
— Она была чья-то мать, чья-то дочь. Мы даже не понимаем, от чего она умерла.
— Задушена, — сказал Барри.
— А ты откуда знаешь? — спросила Трейси; Барри пожал плечами. — Никто, по-моему, и не работает, дело как будто испаряется.
Три дня прошло с тех пор, как Аркрайт вышиб дверь в Лавелл-парке, а словно и не было ничего. Эта Мэрилин Неттлз черкнула пару абзацев в газету, и все.
— По-моему, никто и не ищет, — сказала Трейси. — А ты… она с упреком уставилась на Барри, — ты-то что там забыл?
— Ты на что намекаешь?
Трейси вспомнила Ломакса и Стрикленда в Лавелл-парке, какие они были уклончивые, вели себя точно Особый отдел, скрывали что-то.
— Они вообще с тобой разговаривали? — спросила она; Барри пожал плечами. — Ты только и делаешь, что плечами жмешь.
— Ах, эти загадки управления, — сказал Аркрайт. — Нам довод не нужен.[569] По-моему, все прозрачно. Бедная девка подобрала клиента, привела домой, а клиент оказался паршивый. Бывает.
— Древнейшая профессия, — произнес Барри этак умудренно. — С тех пор как появились шлюхи, появились те, кто их убивает. И с чего бы им перестать?
— То есть все хорошо, правда, Барри? А дверь, закрытая снаружи, — это как?
— Ты что сказать-то хочешь? — спросил Барри. — Что два мужика из управления кокнули потаскуху, а потом замяли дело? Совсем свихнулась?
А Трейси показалось, что это почти разумно.
— Ты сама не понимаешь, что несешь, — сказал Барри. — Давай ты не будешь слухи распускать? А то шлепнешься на жопу, не успеешь произнести «Истмен».
— У них был свидетель, — сказала Трейси. — Ну да, ему четыре года — и что теперь? Он сказал, что его отец убил мать, он рассказал мне. Почему они не выяснят хотя бы, кто отец?
— Наверняка выясняют, — сказал Барри. — Но тебя это не касается.
— Барри прав, девонька, — сказал Аркрайт. — Расследование не окончено. Они же не станут к тебе с каждой новостью бегать.
— Я, пожалуй, съезжу к Линде Паллистер, соцработнице этой, поговорю, — сказала Трейси, когда Барри ушел.
— Это хиппушка, что ли? — спросил Аркрайт.
— Она в коммуне живет.
— Босяки немытые, — сказал Аркрайт. — Не порти себе жизнь, Трейс. Отзови шавок, а?
В «городском сообществе», как выражалась Линда. Да ладно выпендриваться-то — обыкновенный сквот, старая развалюха под снос в Хедингли. В заднем дворе жители держали кур. Там, где прежде располагался цветничок, теперь росли грязный пастернак и порей, квелые и уродливые.
Трейси поехала после дежурства как была — в форме. В доме, проходя по коридору, услышала, как местный обитатель буркнул: «Легавая». Кто-то еще загавкал. Чесались руки арестовать их всех, вывести из дому в наручниках. И предлог искать не понадобится — из гостиной приторно воняло марихуаной.
Линда — курица-наседка, пчелиная матка — надела удобные спортивные сандалии и длинную лоскутную хлопковую юбку. Чахлые волосы забраны в хвост — прекрасно видно ее отвратительно здоровое лицо. Она состояла в каком-то обществе натуральной еды, питалась бурым рисом и ухаживала за «побегами» — отнюдь не из тюрьмы, — разводила «культуры» для йогуртов и хлеба. Ходила на вечерние курсы пасечников. Все это она добродетельно сообщила за неохотно предложенной чашкой чая. Они сидели в кухне, в коконе тепла большой и древней плиты «Ага».
Чай оказался ужасный — вообще не чай.
— Ройбос, — пояснила Линда. Скорее, рвотное, подумала Трейси. В больших неуклюжих кружках, которые сделал «один знакомый». — Мы обменяли яйца на кружки, — самодовольно сказала Линда. — Однажды, — торжественно прибавила она, — денег вообще не станет. — Что ж, тут она не ошиблась.
Как и Трейси, Линда Паллистер была на испытательном сроке. В отличие от Трейси, у нее имелся ребенок — залетела, приобретая некую ценную специальность — социальное управление, политология, социология. Остаток учебы возила ребенка на багажнике велосипеда по детским садам и няням.
В кухню забрел полуголый мальчик, его маленький резиновый пенис болтался туда-сюда. Трейси это потрясло.
— Джейкоб, — сказала Линда.
Он пописал на пол прямо перед Трейси, но Линду это не смутило.
— Дети должны делать что хотят, — сказала она. — Нельзя навязывать им наши ригидные искусственные структуры. Он очень счастлив, — прибавила она, словно Трейси предположила иное.
Линда подтерла за Джейкобом, потом, не вымыв руки, порезала бурый самодельный кекс.
— Банановый хлеб? — предложила она.
Трейси вежливо отказалась.
— Слежу за фигурой, — сказала она. — Кто-то же должен.
— Вы зачем пришли? — спросила Линда. — Не о птицеводстве и самообеспечении поговорить, правда?
— Правда. Я хотела спросить, как дела у Майкла.
— У Майкла? — механически повторила Линда. Она очень увлеченно вытирала Джейкобу нос.
— Ребятенок Брейтуэйт, — сказала Трейси. — Он уже у опекунов? В больнице его нет.
— Он теперь в другой больнице.
— В какой? Почему?
Линда уставилась в тарелку — кусок бананового хлеба выглядел несъедобным.
— Боюсь, я не могу сказать. Против правил.
— То есть я не могу его навестить?
— С чего бы вам его навещать?
— Поглядеть, как у него дела.
«С того, что я обняла его и у меня разбилось сердце», — подумала Трейси, но выказывать слабость перед Линдой Паллистер совсем ни к чему.
— Говорю же, с ним все нормально. — Линда чуть зубами вдруг не защелкала — чистый крокодил.
Спустя несколько лет, когда она пришла к Богу, характер у нее существенно смягчился. Один из немногих аргументов, какие Трейси могла наскрести в защиту христианства.
— Я не понимаю, как с ним может быть «все нормально»! — возмутилась Трейси. — Он почти три недели провел взаперти с гниющим трупом своей матери.
— Да, «нормально» — не то слово, — согласилась Линда. — Но ему оказывают помощь. Вам не стоит вмешиваться. — Она притянула своего ребятенка поближе и обхватила рукой, будто защищала. — Не вмешивайтесь.
— И я никак не могу с ним повидаться? — не отступала Трейси.
— Никак, — вздохнула Линда. — К нему никого не пускают. Приказ сверху.
На краткий миг безумия Трейси решила — с небес.
Полнейший абсурд, но Трейси сочинила себе, что, если Майкла Брейтуэйта никто не захочет, она возьмет его под опеку или даже усыновит сама. Разумеется, она ничегошеньки не знала про детей и сама еще жила с родителями. Так и видела лицо матери, когда та узрит на пороге брошенного травмированного мальчика.
— Его усыновят люди, которые его полюбят, — сказала Линда Паллистер. — Он забудет, что с ним случилось, он еще слишком мал. Дети — они очень гибкие.
Трейси сама спросила Лена Ломакса — не собиралась, но столкнулась с ним назавтра. Он выходил из Бразертон-хауса, она входила.
— Сэр, простите, вы не скажете, что с делом об убийстве Кэрол Брейтуэйт?
— А что с делом?
— Есть подозреваемые?
— Пока нет.
— Вы нашли ключ?
— Ключ? — Он вздрогнул. Честное слово, вздрогнул. — Какой ключ?
— Ключ от квартиры Кэрол Брейтуэйт. Ее заперли снаружи.
— По-моему, вы что-то путаете, констебль Уотерхаус. Настоящим детективом себя вообразили, а?
Он в негодовании зашагал прочь и сел в красный «воксхолл-виктор» — эту машину Трейси уже видала. Вгляделась в водителя, заметила черную бритвенно-острую челку и клюв вместо носа, который любил соваться куда не просят. С какой стати Лен Ломакс садится в машину к Мэрилин Неттлз? И почему дергается от упоминания ключа?
— Он знал про ключ, — сказала она Барри.
— Да херня, — ответил тот.
Стоит помянуть Кэрол Брейтуэйт, и Барри как на иголках — это почему? («Потому что ты только о ней, блядь, и долдонишь».) Он осушил пивную кружку одним глотком и сказал:
— Пора бежать, у меня свиданка. Эта Барбара согласилась со мной в кино сходить. В «Башне» идет «Монти Пайтон и священный Грааль».
— «Монти Пайтон»? — переспросила Трейси. — Ах, Барри, как это романтично.
Лишь через много лет Трейси избавилась от полицейской формы и перешла в управление. Поди разберись — потому что она женщина или потому что она женщина, которая задавала неуместные вопросы. Или уместные. А вот звезда Барри взошла стремительно. Вскоре он уже пил вместе с Ломаксом, Стриклендом, Маршаллом, даже Истменом — орава мужиков, наливаются пивом, дымят как паровозы. Закадычные друзья, водой не разольешь. Старые добрые времена.
Терьер почуял кролика. Трейси — она такая. Не отступится.
— И как ее зовут? — спросил Рэй Стрикленд, хмурясь в свою пинту.
— Трейси Уотерхаус. Она ничего, Трейси, — поспешно сказал Барри, — но она все талдычит о том, что ребятенок сказал, мол, это его отец сделал. Все не заткнется никак.
Через неделю Лен Ломакс отвел Барри в сторонку и поведал, что в Чепелтауне задержали мужика, который сознался в убийстве Кэрол Брейтуэйт.
— Сказал, что он отец ребенка, — сказал Ломакс.
— Так его арестовали, будет суд? — спросил Барри, а Ломакс ответил:
— К сожалению, не будет — мужика держали в Армли, ввязался в драку, кто-то ножиком ткнул.
— Умер?
— Ага, умер. С учетом всего — ребенок и все такое, — наверное, дело замнут.
Лишь много лет спустя Барри спросил себя, правду ли сказал ему Лен Ломакс. Мог ведь и сочинить. Барри никогда не задавал вопросов; что бы Ломакс со Стриклендом ни сказали — все глас с небес. Бог его знает, почему так.
— В общем, передай своей подружке, — сказал Ломакс.
— Моей подружке? — растерялся Барри.
У него с Барбарой было всего одно свидание, да и то не задалось. Она, оказывается, не любит «Монти Пайтон». («Но они же просто идиоты, что тут смешного?») Барбара предпочитала Моркама и Уайза.[570]
— Констеблю.
— А, Трейси? Ладно.
Когда это Барри начал ишачить при Ломаксе со Стриклендом?
— И не забывай, Крофорд, благоразумие — лучшая доблесть.
Барри не понял, что это Ломакс такое сказал.
В тумане замаячили огни бензоколонки, и женщина сказала:
— Можно мы сделаем привал?
Джексон завел «сааб» во двор, и она за руку повела девочку в туалет на задах.
— Мы быстро, — сказала она.
Девочка глянула на Джексона через плечо. Взгляд такой, будто раздумывает, не даст ли он сейчас по газам и не бросит ли их. До сих пор она не произнесла ни слова. Может, немая или просто травмирована. Он ободряюще ей помахал, а-ля королева-мать, и она неторопливо просигналила в ответ серебристой палочкой.
Пожалуй, разумно запастись провиантом. Бензоколонка невелика, но там умудрялись торговать всем на свете — от цветочных букетов и упаковок бездымного топлива до продуктов и журналов, какие обычно прячут от детей. Восемь утра, в магазине никого, только одна очень юная девица отчаянно скучала за прилавком и приглядывала за хозяйством на мониторах двух видеокамер. Жевала длинную прядь тонких волос, точно лакричную палочку. Маленькая, худенькая — не стоило бы ей торчать тут одной. Запросто можно вынудить ее открыть кассу, а то и что похуже.
В магазине Джексон растерялся. Наверное, нужно что-нибудь для новых знакомых; у девочки рюкзачок, но вряд ли там пайки. Он купил воды в бутылках, молока и сока, пару пирожков, яблоки, гроздь бананов, пакет орехов, шоколад, собачьи галеты и, наконец, стакан черного кофе навынос. Внутри магазин оказался больше, чем снаружи.
Джексон вернулся в «сааб» и стал ждать. Глотнул кофе. Горячий и мокрый, вот и вся радость. Отдает ржавчиной. Он открыл пакет орехов, кинул в рот горсть. Услышал вдали поезд, в тумане приглушенный, — интересно, куда едет? Поблизости замычала корова, тихо и угрюмо, точно туманный горн. В такие вот минуты охота снова начать курить. Он еще подождал. Может, пойти проверить, что там с этими двумя? Может, у них в туалете случился нервный срыв.
Он поглядел, как хранительница бензоколонки вытаскивает за дверь своего святилища ведра с цветами и упаковки бездымного топлива. Ей явно недоплачивают, сколько бы ни платили. Она застыла на пороге в обнимку с пластмассовым ведром — цветы уже вяли в целлофановых саванах, такие же сорнячные на вид букеты прислоняются к деревьям или торчат в заборах там, где стерло с лица земли какого-нибудь злосчастного велосипедиста или пешехода. Там, где сошел с рельсов поезд, осталась гниющая цветочная гора. Джексону потом кто-то показывал фотографию. Весь мост над путями завален букетами. И китчевыми игрушками, и плюшевыми медведями.
Девушка с подозрением покосилась на Джексона, но затем отвлеклась: из тумана возник «лендкрузер», медленно затормозил на другом краю двора. Подождал, не выключая мотора, — невнятно угрожающий, словно бык на привязи в ожидании выхода на арену. Не успел Джексон подумать что-нибудь отчетливое (например: какая дурацкая бандитская машина, кем они себя вообразили — военными диктаторами, гангстерами?), с пассажирской стороны вылез человек — гибрид регбиста-защитника и альфа-самца гориллы — и направился за бензоколонку.
Затем вышел водитель — этот зашагал к «саабу». Братья по оружию. У обоих одутловатые лица людей, взращенных на жирокартофельной диете, оба в кожаных куртках, модных в семидесятые, если, конечно, не живешь в Албании, где они не выходили из моды никогда и, вероятно, никогда не выйдут.
Не успел он дойти до «сааба», из-за бензоколонки, вопя во всю глотку, вылетела женщина. Пронеслась по двору, как атакующий носорог, — девочка под мышкой, свободная рука стаскивает сумку через голову. Альфа-горилла несся следом — впрочем, недолго, потому что она наконец сняла сумку и, держа за ремешок, одним поразительно изящным движением — скорее балет, чем бросок молота, а ребенок под мышкой уравновешивает — развернулась и засандалила преследователю сумкой в лицо. Тот рухнул как подкошенный. Джексон содрогнулся — интересно что такого смертоносного у нее в сумке? Наковальня? Такая сумка Тэтчер бы подошла.
Водитель «лендкрузера» сменил траекторию и ринулся к женщине. Джексон решил его перехватить, уже полез из машины, но женщина завопила и ткнула пальцем в «сааб». Джексон вернулся за руль, сам удивившись, до чего послушен ее генеральскому рявканью.
Девушка с бензоколонки, не подозревая о развязавшейся баталии, неуверенно ступила на двор с букетом тюльпанов. Увы, водитель «лендкрузера», который мчался к «саабу», словно рвался в зачетную зону, не успел ее обогнуть — девушка проехалась по бетону, тюльпаны рассыпались. Водитель сбился с шага — женщина успела закинуть девочку на заднее сиденье «сааба», нырнула следом и заорала Джексону:
— Едем, едем! Блядь, да поехали уже!
И снова он подчинился приказу.
В зеркале он видел, что девушка неподвижно лежит на земле. Повезло ей, если обошлось без переломов. К примеру, черепа. Он разглядел силуэт мужика, который получил сумкой по башке, — тот по-прежнему валялся в отрубе, — но потом все поглотил туман. Джексон глянул через плечо — женщина стянула девочку на пол и предусмотрительно обернулась вокруг нее. Думает, эти типы вооружены? Когда стреляют, Джексон предпочитает сидеть в бронебойной и официальной машине, а не в этом тонкокожем семейном салоне, выпущенном в стране нейтралитета.
Да, гипотеза о домашнем насилии, пожалуй, отпадает.
— Кто эти громилы?
— Не имею ни малейшего понятия, — сказала она.
— Они, кажется, за вами.
— Похоже на то.
Джексона еще сотрясал адреналин, но его пассажиры пребывали в невозмутимости. Собака на полу решительно дрыхла. Джексон почти не сомневался, что она притворяется. Скоро ли она пожалеет о том, какого на сей раз выбрала вожака стаи? Девочке с таким лицом только в покер играть, а бродячая амазонка копалась в сумке, словно ей важнее отыскать губную помаду или платок, чем поразмыслить о мясорубке, которую они оставили за спиной. В туалете бензоколонки обе слегка почистились. Крови у женщины на руках больше не было. Джексон заподозрил, что тут где-то кроется метафора.
Он подумал про мужика, которого она шандарахнула сумкой, — лежит в обмороке на бетоне.
— Что у вас
В зеркало заднего вида она предъявила ему большой черный «Мэглайт». Фонарик старого полицейского образца. Весит тонну — неудивительно, что мужик больше не поднялся. Да уж, эта пленных не берет. Она убрала фонарик, снова зарылась в сумку и наконец достала мобильный телефон. Джексон решил, она хочет сообщить о происшествии на заправке.
— В полицию звоните? — спросил он.
— М-да, — ответила она, опустила стекло и выкинула телефон.
Джексон обернулся и уставился на нее.
— Что? — спросила она.
— Вы это что задумали? — спросила она, когда Джексон достал телефон из кармана.
Еще одна сердитая женщина, со вздохом подумал Джексон. Куда ни плюнь — сердитые женщины. Сердитые матери рожают сердитых дочерей, и сердитый круг не разорвать.
— Звоню девять-девять-девять.
— Зачем?
— Девушка на бензоколонке, — до крайности терпеливо ответил он. — Невинный непричастный очевидец, — прибавил он, вспомнив тюльпаны, красно-зеленые копья, разлетевшиеся по двору.
— Невинный очевидец? — переспросила она. — Какой невинный очевидец? Где вы видели невинных?
— Дети? Собаки? — сказал Джексон. — Я?
Она презрительно фыркнула — так пристало фыркать женщине, лет десять проведшей в браке с Джексоном.
— Полиции вы не хотите, я уже понял, — сказал он. — Не желаете объяснить, что происходит?
— Да не особо, — ответила она. И вслух задумалась: — К тому же разве бывают
— Это не вопрос семантики, — ответил Джексон. — Мы оставили там девушку, и я бы сказал, что да, «невинный» и «непричастный» вполне описывают ее роль в текущих событиях.
— Семантика, — пробормотала она. — Слишком длинное слово в такую рань.
Среднестатистический ответственный гражданин в таких обстоятельствах звонит спасателям. Беглянка, преступница, женщина с убойной сумкой — что за дела?
Джексон вздохнул:
— Поскольку я, очевидно, помогаю вам сбежать от весьма сомнительной истории, если не сказать хуже, я могу хотя бы считать, что вы на стороне добра?
— Добра?
— В противоположность злу.
— Потому что я женщина? Женщина с ребенком? Это не обязательно гарантия.
Упомянутый ребенок спал. Волшебная палочка, лишенная всяких намеков на волшебство, выпала из ослабших пальцев. Джексон понадеялся, что девочка не все свои дни проводит так.
— Нет, — сказал он. — Потому что вы сказали, что работали в полиции.
— Тоже не всегда гарантирует, — пожала плечами она.
— Я все равно позвоню. — Он почти ожидал, что она вырубит его фонариком, но тут девочка проснулась и сказала:
— Я есть хочу.
— Бананов у вас там нет?
— Как ни странно, — сказал он, доставая гроздь из пакета на сиденье.
Прямо волшебник. Или дурак. Самонадеянный такой-растакой. Правда раньше был в полиции? Нытик, вероятно, — такие спасают дам из беды, если для этого не нужно чересчур напрягаться. Довольно привлекательный, спору нет, но это, пожалуй, последнее, о чем Трейси думала. С женщиной такое бывает, если уворачиваться и убегать от таинственных мужиков. С женщиной такое бывает, если она женщина. У него была дурацкая собачонка — поди пойми, зачем мужику шавка таких габаритов.
— Я даже не знаю, как вас зовут, — сказал он.
— Не знаете, — согласилась Трейси.
— Банан? Яблоко? Собачью галету? — предложил он; девочка выбрала яблоко. — А мамочка хочет чего-нибудь? — спросил Джексон, глядя на Трейси в зеркало.
— Она мне не мамочка, — равнодушно ответила девочка. Слегка пнула Трейси в сердце.
— Ох уж эти дети, — сказала она, глядя на него в зеркало. — Смотрите на дорогу. Только врезаться во что-нибудь и не хватало. У вас фея на борту.
Кто были эти люди на бензоколонке? Громилы в кожаных куртках, работают парно, но на кого и почему? Первый заколотил в дверь туалета, когда Кортни мыла руки. Открыл рот, но сказать ничего не успел — Трейси заехала ему коленом туда, где больнее всего. И побежала. Кто-то хочет ребенка назад, так? И не Келли Кросс — та уже ничего не хочет. Келли Кросс больше не захочет ничего и никогда.
Водитель «сааба», не остановившись, набрал 999, анонимно сообщил о «происшествии», дал понять, что дело серьезно. Больше смахивает на профессионала, чем — кажется, это его драгоценный конек — на «невинного непричастного очевидца».
— Пришлите «скорую», — властно велел он.
— Разговор по мобильному за рулем, — сказала Трейси, когда Джексон дал отбой. — Это, между прочим, нарушение.
— Ну арестуйте меня.
Ее телефон — маяк: кто бы ни искал, ее распознает. Если есть мобильный, тебя кто угодно найдет. Женщина в бегах, с похищенным ребенком, не должна светиться. Она выбросила телефон в окно. Они теперь вне закона.
Этих краев она не знала, эти названия ни о чем ей не говорили — Бекхоул, Эгтон-Грандж, Гоутленд, — но затем появились указатели на побережье. Трейси не хотела на побережье — она хотела в коттедж. Есть, конечно, плюсы в том, чтобы остаться с этим человеком. Без него она одинокая женщина в бегах, с чужим ребенком. Вместе они семья. Во всяком случае, на первый взгляд напоминают семью. Трейси поразмыслила, стоит ли еще побыть с ним, и отбросила эту идею. Постучала его по плечу.
— Боюсь, опять привал, — печально сказала она.
Он затормозил. Они в глуши. В глуши Трейси нравилось больше, чем в сердце цивилизации.
— Собаке тоже полезно выйти, — заметила она. — Поразмяться, носик попудрить.
— Да, — сказал он, — наверное, и впрямь.
Они все выбрались из машины. Трейси отошла к известняковому бугорку неподалеку.
— Мне не надо, — прошептала Кортни.
— Вот и хорошо, — ответила Трейси, наблюдая, как собака скачет в вереске, а мужчина идет за ней.
Надо, чтоб он отошел от машины дальше, чем она. И реагировал медленнее. И в целом оказался глупее. Все условия были соблюдены. Она схватила девочку за руку:
— Давай быстрее. Садись в машину.
И снова туман им — друг. Не успел водитель «сааба» сообразить, что происходит, Кортни вскарабкалась на заднее сиденье и пристегнулась. Надо отдать ей должное — умеет убегать. Трейси уселась за руль и включила зажигание. Несколько секунд — и они в полумиле от Джексона Броуди.
Его мобильный остался на сиденье. Трейси замедлила ход и выкинула телефон за обочину.
Они проехали еще сотню ярдов, и Кортни сказала:
— Тут его сумка.
На сей раз Трейси остановилась, затащила рюкзак на переднее сиденье, открыла дверцу и вышвырнула.
— Туда и дорога, — сказала она.
Барри вошел в «Бест-Вестерн», и удостоверение прожигало ему путь. Женщину за конторкой портье это наглое вторжение смутило. Макияж у нее как у стюардессы при параде, костюм маловат, а волосы заколоты в весьма замысловатую прическу — наверняка с утра дело не обошлось без парочки викторианских фрейлин, помогавших с укладкой. На лацкане пиджака у нее болталась бирка с надписью «Консьерж», словно это имя. Барри помнил времена, когда гостиничными консьержами были бессовестные мужики средних лет, которые брали на лапу только так.
— Ну, мне показалось, он странноватый.
— Странноватый? В каком смысле? — спросил Барри.
Вряд ли на свете еще осталось странноватое. Консьержка была австралийка. Не продохнуть от них.
— Ну не знаю — параноик слегка? Не ходил, а как будто рыскал тут. Один раз, по-моему, в куртке что-то прятал и все время сумку с собой таскал, рюкзак. Теперь только и думаешь — террорист, да? Какой-то он сомнительный был. А что он сделал?
— Пока не знаю, — сказал Барри. — Можно его номер глянуть?
В номере — ничегошеньки. Этот Джексон выписался с утра пораньше, а горничная потом хорошо поработала. Никаких полезных подсказок, не поймешь, кто он был, — ни лобковых волос, свернувшихся в углу ванной, ни крупного сального отпечатка пальца под стульчаком. Ничего не оставил, кроме щедрых чаевых горничной. Жаль, что не прикнопил к стене записку с объяснениями, — мол, я такой-то и задумал то-то.
Барри достал из мини-бара миниатюрную же водочную бутылку, сел на постель и выпил одним глотком. Нет сил, и так постоянно. Он обхватил голову руками и уставился на ковер, заметил то, что пропустила горничная, — волос. Не человеческий. Барри взял его двумя пальцами и пригляделся. Собачий, что ли?
Этот Джексон приехал искать правду о Кэрол Брейтуэйт, так? Линда, Трейси, Барри. Эпизодические роли, статисты в драме о смерти Кэрол Брейтуэйт. Может, пора на сцену исполнителям главных ролей? Наступили последние времена. Барри сгорит синим пламенем — можно и еще кое-кого с собой прихватить.
Сейчас хорошо бы прилечь, подремать, но он поднял себя с кровати и выпил еще одну мини-водку. Потом налил в бутылочки воды и сунул их в мини-бар.
Нельзя так дальше. Он больше не может. Настал час расплаты. Для Барри. Для всех.
— Спасибо, лапуля, — сказал он, возвращая пластиковый ключ от номера. — Залови мне кенгуру, договорились? Вот и умница.
Собака сидела рядом, и оба они смотрели на удаляющийся «сааб».
— Слов никаких нет, — сказал Джексон. Как будто потерял старого верного друга. — Мне
«Сааб» замедлился, и Джексон сказал:
— Бежим, она, наверное, передумала, — и помчался вперед.
«Сааб» притормозил, выплюнул на обочину Джексонов телефон и поехал дальше, а Джексон с собакой устремились следом. Машина подразнила его еще раз — снова остановилась и выплюнула рюкзак. Джексон опять побежал, но не успел добраться до «сааба», как тот поехал снова. Джексон подобрал телефон и рюкзак, подождал — может, еще что-нибудь отдадут, — но «сааб» набрал скорость.
— Прекрасный пол, — пояснил Джексон собаке. («В каком смысле прекрасный?» — однажды спросил он Джулию. «Прекраснее иного в любви и на войне», — ответила она.)
В заднем окне туда-сюда метрономом покачивалась серебристая палочка. Девочка прощалась.
Они в глуши. Позвонить другу? А у него есть друзья? Может, Джулия. А чем она поможет? Спросить зал? Он обернулся к собаке. Бестолковое создание. В кармане нашлись собачьи галеты — все, что осталось от покупок на бензоколонке. Маленькие печенья в форме косточек. На удивление аппетитные, — впрочем, Джексон взял себя в руки и кинул галету собаке.
Пожалуй, разумно вызвать такси, но телефон, хоть и пережил полет и падение, сигнала не ловил. Делать нечего — придется пешком. Само собой, псу этот план нравился больше, чем Джексону.
До встречи со следами цивилизации прошло добрых полчаса. Собака услышала мотор прежде Джексона. Тот схватил пса за ошейник, оттащил к обочине, и они стали ждать машину из тумана. Джексон припомнил «лендкрузер», подумал было броситься в ближайшую канаву, однако поблизости не было канав, а он уже видел, что по пустынной дороге к ним приближается не «лендкрузер», а серый «авенсис».
Джексон выставил руку.
— Кошелек или жизнь, — шепнул он собаке.
«Авенсис» затормозил, опустилось стекло.
— Приветик, как это мило вас тут встретить, — сказал водитель.
Джексон уставился ему в лицо, снова жалея, что не купил очки. Знакомый?
Водитель открыл дверцу и сказал:
— Что-то есть общее у привета и преисподней, так ведь говорят? Подвезти вас, сквайр?
Гостиничный официант, который оставил маячок. Джексон покосился на собаку — должна подтвердить, — но собака уже ловко запрыгнула под пассажирское сиденье — привыкла.
Джексон неохотно забрался следом.
На зеркале заднего вида болтался мохнатый и квелый розовый меховой кролик. На конкурсе сорных автомобильных аксессуаров Джексонов талисман, светящаяся Дева Мария на приборной доске, что вибрирует на присоске и таит две пальчиковые батарейки в святом своем нутре, даст еще какую фору мохнатому розовому кролику.
— Итак, шеф, — Уитби? — спросил водитель «авенсиса», приподняв воображаемую шоферскую кепку.
— Будьте любезны.
По сравнению с этим «странность» — вчерашний день.
— Славная у вас псинка, — сказал водитель.
— Да, — сказал Джексон, — вы уже говорили вчера, когда нацепили на него маячок. Почему вы за мной следите?
— Может, я за собакой слежу. — Он завел «авенсис». — Ну, сквайр, поехали. Сперва возьмем Манхэттен,[573] а?
— Вы вообще
— И с порога трудные вопросы. Кто я? — задумчиво повторил его новый приятель. — Кто я? Разумеется, можно перефразировать: кто мы все?
— Это был не философский вопрос, — сказал Джексон.
— Имя, звание и личный номер?
— Имени хватит.
Вблизи Джексон разглядел, что этот человек слегка побит жизнью. Пепельная кожа курильщика — и, словно по команде, он достал из бардачка сигареты:
— Хотите?
— Нет, спасибо. — Смирись — ты попал в альтернативную реальность, сказал себе Джексон. Случилось это, вероятно, где-то по прибытии в Лидс. — Это как-то связано с Линдой Паллистер?
— С кем?
— А с Надин Макмастер?
— Ах,
— Лично не представлен, — ответил Джексон.
— А чего ж вы в этой глухомани забыли?
— Ну… — сказал Джексон. Своей сложностью история одолела его, не успев начаться. Он выбрал простую версию: — У меня угнали машину.
Туман наконец рассеивался, и сквозь тончающие клочья просвечивало бледное золото.
— Кажись, ничего себе выдастся денек, — сказал водитель «авенсиса».
Когда они ездили к морю, игра была такая: «Кто первым увидит море». Джексон, Джози и Марли. Маленькая дружная троица, — кажется, много лет с тех пор прошло. Победитель (всегда Марли, даже если приходилось показывать ей, где же море) получал три круглые шоколадки. Джози распределяла сладкое, как будто война бушевала.
А сегодня моря не видать, берег еще погребен в тумане. «Морская ржа», как говорят в Йоркшире. В Шотландии, далеко-далеко на севере, где остров Туле, Луиза сказала бы «мъгла». Их разделяет язык и пересечение незримой границы. Луиза хоть изредка о нем думает?
Когда они взобрались на последний холм, туман уже ретировался и в своем поразительном готическом великолепии проступил Уитби — аббатство, гавань, Западный мыс, сумбур рыбацких хижин.
— Сразу ясно, почему граф Дракула высадился тут, а? — сказал водитель «авенсиса».
— Дракула ненастоящий, — возразил Джексон. — Он вымышленный персонаж.
Водитель пожал плечами:
— Вымышленное, настоящее — какая разница?
— Ну… — сказал Джексон.
Однако не успел он предъявить убедительный аргумент (например: «Хотите почувствовать разницу между вымышленным ударом по морде и настоящим?»), они покатили под горку к городу и водитель сказал:
— Я вас, наверное, у полицейского участка высажу?
— У полицейского участка?
— Сообщить об угоне вашей тачки.
— А, ну да, хорошая мысль, — сказал Джексон.
Явление «авенсиса» было до того странно, что вытеснило эскападу женщины с ребенком на зады сознания. Джексон как будто очутился в эпизоде «Пленника»[575] — в любую минуту по дороге поскачет гигантский белый шар жевательной резинки и проглотит его заживо, лишний раз доказав, что грань между настоящим и вымышленным бесконечно тонка.
Машина еле ползла, водитель «авенсиса» озирался — чужак в чужом городе.
— Вы знаете, где тут полиция? — спросил Джексон.
Водитель постучал по навигатору на приборной доске:
— Нет, но она в курсе.
Джексона уколола ревность. Ему всегда представлялось, что Джейн однолюбка.
«Авенсис» заехал на стоянку у полицейского участка на Спринг-Хилл. Джексон вышел из машины, водитель тоже.
— Размяться не помешает, — сказал водитель. Прислонился к машине и снова закурил, — очевидно, это и есть разминка. — Хотите верьте, сквайр, хотите нет, но, по-моему, мы с вами на одной стороне и пункт назначения у нас один, просто мы из разных точек туда отправились.
— Пункт назначения?
— Гос-сподя-а, времени-то сколько! — сказал водитель, весьма подчеркнуто глянув на часы. («Гос-сподя-а»? Кто так говорит теперь? Ну, кроме Джулии.) — Пора двигать, надо повидаться с одной собакой насчет кое-кого.
Может, его скрутить, на глаза повязку, поставить ему тяжелый металл на максимум? Других способов выяснить, как его зовут и чем он занимается, Джексону в голову не приходило. Поэтому он удивился, когда водитель протянул руку и сказал:
— Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд. Не, чувак, шучу. Джексон меня зовут.
— Как? — спросил Джексон.
— Брайан Джексон. — Он порылся в карманах и достал тонкую визитку: «Брайан Джексон, частные расследования». — Два стольника в час плюс расходы. — Не успел Джексон слово сказать — а он знал немало слов, которые не отказался бы произнести, — Брайан Джексон снова сел в машину. Опустил окно: — Сайонара. Еще увидимся. — И уехал.
— Два стольника в час, — сказал Джексон собаке. — Я продешевил.
— Плюс расходы, — прибавила собака. В параллельной вселенной, само собой, где собаки общаются, а люди — безмозглые твари. В текущей реальности собака молча ждала дальнейших указаний.
Он привязал пса снаружи и вошел в участок. Дежурный сержант висел на телефоне и, увидев Джексона, выставил палец — мол, подождите секундочку. Затем палец указал на минималистский стул у стены. Джексон восхищался людьми, способными сказать столь многое столь немногими словами. И не словами даже, а пальцем.
Дежурный договорил и замечательно красноречивым пальцем поманил Джексона.
— Чем вам помочь, сэр? — спросил он, когда Джексон приблизился.
Джексон замялся. Это угон в чистом виде. Его машину забрали без разрешения. Женщина не просто сперла его «сааб» — она с ребенком в бегах, и за ними гонятся два весьма неприятных типа. Целый список дел для полиции. «Она мне не мамочка», — вспомнил он. Не хватало еще дополнять этот список похищением. Дети чего только не говорят. Пару месяцев назад Марли кричала ему: «Ты мне не настоящий отец!»
— Сэр?
Если он заявит о краже «сааба», за женщиной кинется полиция, а женщине туго, и она утверждает, что на стороне добра. Инстинкты подталкивали Джексона к бунтарям.
И однако же…
Она украла его
Он вспомнил, как девочка величаво махала палочкой. Как женщина собой прикрывала девочку, ожидая выстрела. Весы склонялись в пользу женщины.
И все равно.
Его машина.
— Сэр?
— Ничего, — сказал Джексон. — Ошибка. Простите, что побеспокоил.
Само собой, есть один человек, способный отыскать Джексону машину. Человек, чей маячок лежит в бардачке. Но это значит, он за
— Сначала дела, потом развлечения, — сказал он собаке.
Карта из туристического бюро возле гавани привела его куда надо: в коттедж (спасибо
Когда Мэрилин Неттлз наконец прошаркала к двери, Джексон, в подтверждение своей профессиональной состоятельности, предъявил ей визитку. Уловил давно позабытый запах — лаванда и джин. Увидел наметившийся горб и рот такой формы, будто всю жизнь обнимал сигарету. Мэрилин Неттлз брезгливо взяла визитку, словно опасалась заразы, прочла и пожала плечами:
— «Частный детектив» может означать что угодно.
— В данном случае, — любезно ответил Джексон, — это означает, что я расследую частное дело. Кэрол Брейтуэйт.
Мэрилин Неттлз хмыкнула — очевидно, узнала имя — и сказала:
— Ну, входите, входите, — нетерпеливо, как будто сама не держала его на пороге.
Чтобы войти, пришлось пригнуться. Домик был крошечный, дверь вела прямиком в «гостиную-кухню», как сказал бы торговец недвижимостью. Открытая лестница на второй этаж. Одна комната, над ней другая — вот и весь дом. Джексон ногами чувствовал, как перекошен пол, точно в комнате смеха. Стены пропитались никотином.
— Садитесь, — сказала Мэрилин Неттлз, махнув на двухместный диван, — половину занимала подушка, затем Джексон пригляделся и решил, что это кошачье чучело, и едва в голове мелькнул вопрос: «Зачем вы набили кошку?» — чучело ожило.
Узрев Джексона, кот восстал и затейливо потянулся, сложив спину, точно гусеница. Выглядело, надо сказать, угрожающе — так борец разминается перед выходом на ринг. Кот выпустил когти, изогнул, вонзил в обивку. Джексон порадовался, что оставил собаку на привязи во дворе.
Словно прочтя его мысли, Мэрилин Неттлз спросила:
— У вас есть собака? — Таким тоном ревнивая жена осведомилась бы, есть ли у него другая. — Он не переносит собак, за сотню шагов их чует.
Джексон опасливо уселся рядом с котом — тот вновь раздраженно прикинулся подушкой. Интересно, страдает ли он от пассивного курения.
Дорожные часы на каминной полке прозвякали время, и Мэрилин Неттлз вздрогнула — видимо, вспомнила, сколько уже часов не прикладывалась к рюмке.
— Кофе, мистер Джексон?
— Вообще-то, Броуди, Джексон Броуди.
— Хм… — сказала она, будто не вполне поверила, и побрела в глубины комнаты, где вдоль стены выстроилась примитивная и довольно пожилая кухня. Щелкнула кнопкой на электрическом чайнике, ложкой зачерпнула растворимый кофе, разложила по кружкам, в одну плеснула джина, что, очевидно, и объясняло ее внезапную гостеприимность.
Дом был запущенный, в солнечных лучах плавали кошачья шерсть и пыль. Здесь давным-давно не клеили обои, не красили — собственно говоря, и не мыли. Ужасно неудобный твердый предмет, упершийся Джексону в спину из-за диванной подушки, оказался пустой бутылкой «Бифитера». На диване валялась одежда; Джексон решил не приглядываться — вдруг там хозяйкино нижнее белье. Похоже, она в этой комнате и спит, и ест, и работает.
На столе у окна в окружении кип бумаги стояла старая «Оливетти-Леттера». Джексон поднялся с дивана и обследовал рукопись. Начал читать недопечатанную страницу в пишмашинке:
Миниатюрная блондинка Дебби Мэзерс и не подозревала, что под маской учтивого красавца, за которого она вышла замуж, таится чудовище, которое планирует воспользоваться якобы идиллическим медовым месяцем, чтобы убить молодую жену и получить страховку, которую он…
— Мистер Джексон?
— Простите. — Джексон вздрогнул. Он не услышал, как Мэрилин Неттлз подкралась к нему по ковру, усеянному крошками. — Не удержался, хотел взглянуть на вашу свежую работу. И моя фамилия, кстати, Броуди.
— Дрянь, — равнодушно сказала она, глянув на «Оливетти». — Но за нее платят.
Она кивнула на книжный шкаф — целая серия, на корешках названия: «Пристреленная почтальонша», «Жених-женоубийца». Издательство «Красная кровь», на логотипе — перьевая ручка, истекающая кровью. Мэрилин Неттлз взяла с полки книжку и протянула Джексону. «Погубленная портниха» — сообщало красное металлическое тиснение на устрашающей обложке; на первом плане полуголая женщина таращит глаза и кричит, убегая от зловещей мужской фигуры с громадным ножом. Сзади фотография «Стефани Досон» в расфокусе — снимали, похоже, не одно десятилетие назад. В дороге, что привела от этого портрета к женщине, стоявшей сейчас перед Джексоном, немало было выкурено и выпито.
— «Насильник и невеста». Пишут, что это «настоящий нуар», — сказала Мэрилин Неттлз. — По сути дела, книжки для тех, кто не умеет читать. — Она вперилась в вопящую бабу на обложке. — Женщины в опасности, — сказала она, протягивая Джексону кружку кофе. — Идут нарасхват. Любопытно, отчего так.
— Да уж, — согласился он.
Кружка, наверное, давненько не встречалась с моющими средствами. Теперь Мэрилин Неттлз, подлеченная алкогольным «Нескафе», похоже, беседовала охотнее, хоть и не слишком охотно. Она закурила, не предложив сигарету Джексону, и сказала:
— Ну так чего вы хотите?
— Что вы мне можете сказать о Кэрол Брейтуэйт?
— Да толком ничего. Немногим больше, чем было в газете. А что? Вам она зачем?
— Я работаю на клиента, — сказал Джексон. — По-моему, он как-то связан с Кэрол Брейтуэйт.
— Как зовут?
— Боюсь, это конфиденциальная информация.
— Не смешите, вы же не священник. Не тайну исповеди разглашаете.
Джексон уперся:
— Был ваш репортаж в газете, а потом дело как будто испарилось. Вы тогда разговаривали с кем-нибудь, выяснили что-нибудь о Кэрол Брейтуэйт?
Она вопросительно глядела на уголек сигареты, словно ждала подсказки.
— Столько вопросов, и так давно дело было, — пробормотала она.
— Но вы ведь должны помнить, — сказал Джексон.
— Прямо-таки должна?
— Вы слышали имена Линды Паллистер или Трейси Уотерхаус? Тысяча девятьсот семьдесят пятый, соцработница и полицейский констебль? Звоночек не звонит? — (Что-то мелькнуло в глазах у Мэрилин Неттлз.) — Надин Макмастер? Доктор Иэн Уинфилд? Китти Уинфилд? — не отступал Джексон.
— Ради бога, слишком много имен! — огрызнулась она. — Я почти ничего не знаю. Меня, если можно так выразиться,
— Велели?
— Вот именно, велели. И мне тогда не показалось, что это пустые угрозы. Никаких статей, никаких репортажей о следствии, забудь, что все это было.
— То есть вам кто-то угрожал? Кто?
— Ой, опять имена, — отмахнулась Мэрилин Неттлз. — Вечно все хотят имен. Теперь уже не важно. Все равно мы почти все перемерли, даже те, что еще живы. — Она, похоже, отбыла в дебри собственного сознания. Потом возвратилась и пальцем постучала по рукописи на столе. — Я уехала в Лондон, хотела прорваться в крупную газету, ничего не вышло. В итоге вернулась сюда, пишу местные новости для «Уитби газетт» и эту ерунду, только чтоб на плаву удержаться.
— Ну, — сказал Джексон, — все мы оказываемся не там, где ожидали.
— Женщина умерла и похоронена — я не понимаю, почему нельзя оставить ее в покое, почему все так мечтают ее выкопать.
— Все?
— Ко мне сегодня приезжал какой-то человек. Тоже сказал, что частный детектив. Если хотите знать мое мнение, вам обоим только швабрами вразнос торговать.
— А визитку он оставил?
Мэрилин Неттлз пошарила в груде страниц «Насильника и невесты» и вытащила дешевую визитку.
— Брайан Джексон, — вздохнул Джексон.
Они всю неделю ходят друг за другом по пятам, это ясно. Уехав из Уитби, Брайан Джексон подвез Джексона. И это его имя было в ежедневнике Линды Паллистер в то утро, когда Джексон назначил с ней первую встречу. Джексон прочел «Б. Джексон» и решил, что Линда Паллистер перепутала. И о чем же таком Брайан Джексон ее расспрашивал, если она потом исчезла?
Мэрилин Неттлз тоже вздохнула, вроде взяла себя в руки и продолжила:
— Тогда многое пришлось скрывать от общественности, вычеркивать, «дабы оградить несовершеннолетнего», что называется. Суд то одно запрещал, то другое. Мне толком ничего не позволили написать о Кэрол Брейтуэйт, а о ребенке вообще ни слова.
— О ребенке? — переспросил Джексон, от волнения чуть не подскочив с пыльного дивана. Ребенок — это ведь Надин Макмастер? Как же иначе. — Вы ничего не сказали о ребенке.
— А вы и не спрашивали. Звали Майкл. Мальчик, четыре года.
Джексон в разочаровании снова рухнул на диван:
— У Кэрол Брейтуэйт был сын?
— Да. Говорили, что защищают его от газетчиков, от любопытной публики. История-то — сенсация.
— Почему?
— Ну, его заперли в квартире с телом матери. Посчитали — вышло, что недели на три. Но понимаете, он ведь был свидетелем убийства… а потом исчез.
— Думаете, тоже убит?
— Практически. Сгинул в системе, опека, изуродованная жизнь, — утомленно сказала она. — Я устала от этого допроса, у меня много работы. Вам пора.
Мэрилин Неттлз внезапно встала, покачнулась и вцепилась в край стола, а Джексон вскочил с дивана — ловить ее, если надо. Задел рукопись, и страницы «Насильника и невесты» бестелесными птицами спорхнули со стола. Шум разбудил кота, кот сузил злые пустые глаза и за две секунды разогнался от нуля до упора — зашипел и зафыркал на Джексона.
Джексон уходит направо за кулисы, преследуемый котом.
Еле улизнул. Кинул собаке галету — высоко подбросил. Собака прыгнула и ловко поймала на лету.
Может, девочка на фотографии — все-таки не Надин Макмастер. Но напрашивается вопрос: если Брайан Джексон копает ту же таинственную жилу, что и Джексон, — Линда Паллистер, Мэрилин Неттлз, Трейси Уотерхаус, — тогда что — или кого —
Едва подъехав к дому Линды Паллистер, Барри уловил, как затрепетали кружевные занавески в окрестных домах. Любознательные соседи, лучшие друзья полицейского. Он вышел, позвонил, но как-то не создавалось впечатления, что дома кто-то есть. Шторы задернуты, и в целом дом покинутый. Барри заколотил в дверь, крикнул в щель почтового ящика: «Линда!»
Из ниоткуда появилась этакая Гиацинт Букет,[576] не женщина, а Соседский Дозор, — очевидно, караулила за бирючиной.
— Дженис Поттер, — сказала она. — Живу по соседству. Я могу быть вам полезной?
— Не знаю, — сказал Барри. — Вы в курсе, на какую лошадку ставить полчетвертого в «Лингфилд-парке»? — Он помахал удостоверением. — Я ищу миссис Паллистер, Линду Паллистер.
— Вчера ее тоже искали. Какой-то человек, сказал, что частный детектив.
— Помните, когда в последний раз видели Линду?
— Вчера вечером, — тотчас ответила она. — Как раз «Балкер» закончился. Она села в машину. Потом не возвращалась.
— В какую машину? — Кому нужны видеокамеры, когда есть следопыты-любители?
— Четырехдверную, — сказала она. — Серую.
— Ночью все машины серые, — сказал Барри.
Этот Джексон — какой-то клятый Алый Первоцвет,[577] везде поспел, вечно на один шаг опережает Барри. И где ни появится, пропадают женщины.
— Так, — сказал Барри, сев в машину. Он теперь частенько беседовал с машиной; а она не возражала и не канючила. — Допустим риторики ради, что этот Джексон ведет расследование по поручению ребенка Кэрол Брейтуэйт, сколько ему уже — под сорок? — (Популярная нынче херь, «побольше узнать о себе» и тому подобное. Барри не из таковских, он бы счастлив был знать о себе поменьше.) — И значит, по поручению Майкла Брейтуэйта он выходит на Линду Паллистер. — (
Майкл Брейтуэйт пробудил свою мать от вечного сна. И теперь она воскресает, налетает пыльной бурей, алчет справедливости, алчет отмщения. Трагедия о мести.
Джексон с собакой — пара фланеров — шагали по пирсу. Солнышко пекло Джексону череп. Он бывал в Уитби мальчишкой. Неизвестно, откуда взялись деньги на отпуск, им не хватало денег на приличную одежду и еду, не говоря уж о мороженом или театре, а про отпуск лучше и вовсе не заикаться. Джексону было лет пять-шесть — вдвое младше сестры и еще достаточно мал, еще ее любимчик. Фрэнсис уже был угрюмым подростком, вечерами ошивался в залах игровых автоматов. От их увольнительной не осталось фотоулик, потому что ни у кого из них отродясь не водилось фотоаппарата. Богачи постоянно заказывали свои портреты, а бедняки скользили сквозь историю незримо.
Невозможно объяснить это примитивное прошлое дочери, не говоря уж о сыне, родившемся в научно-фантастическом будущем, где всякое мгновение жизни записывается на цифру, обычно мистером метросексуалом Джонатаном Карром. (Едва заходила речь о Джонатане, Джулия юлила необычайно — даже для нее перебор. Это что значит, между ними все кончено?)
О давнишнем семейном отпуске в Уитби воспоминаний сохранилось с гулькин нос — все больше импрессионистские всплески звуков и запахов. Они жили в гостевом доме, где гонг сзывал их к ужину и подавалась еда, потрясающе непохожая на домашний картофельно-хлебный рацион; по сей день самое яркое воспоминание — тушеная курица и лимонный пудинг, которые мать понюхала и сказала: «Шикарно, ничего не скажешь», словно эта пища была ей упреком, а не поводом насладиться.
Вечерами детям давали молоко и марантовые печенья — неслыханная роскошь дома, где единственным вестником отбоя была фланелька, которой мать яростно терла Джексону лицо.
Он вдруг вспомнил то, что лилипутские сотрудники его мозга на многие годы запихнули в дальний угол и забыли. Мать купила ему набор бумажных флагов для песочных замков — и сейчас перед глазами возник красный лев на желтом фоне. Отец в дешевом костюме сидит на пляже, брючины подвернуты, под ними бледные, волосатые шотландские икры. Дурное детство, как ни посмотри. И место ему в музее.
Но не в интересном музее, не в таком, как музей Королевского государственного спасательского института на променаде, где от сказаний о героизме и катастрофах у Джексона к горлу подкатил неприятный комок. «Мы должны выйти, но не должны возвращаться» — лозунг американской береговой охраны, клич всех спасателей. Жертвенность, как и стоицизм, — немодное слово. Джексон запихал двадцатку в ящик у двери, миниатюрную спасательскую шлюпку.
Он двигался дальше, мимо лавок, где торговали ракушками, лавок с вампирской параферналией (никуда не деться от вампиров), с гагатом, с ароматическими свечами — он давился от одного запаха, — с бесконечными дешевыми и устрашающими сувенирами. Пересек подвесной мост, вошел в Старый город, посетил Мемориальный музей капитана Кука — отдал дань лично великому мореходу.
Потом купил сливочной помадки в «Сливочной помадке Джастина» и заприметил дом на Генриетта-стрит, продается, однако вся улица просела, а коптильня в конце улицы излучала решительно не ту атмосферу.
Город бурлил туристами. Майские банковские выходные, раньше были после Троицына дня — когда же все изменилось? Он одолел 199 ступенек, поднялся к аббатству и порадовался: он по-прежнему в хорошей форме. Остальные взбирались по лестнице, кряхтя и задыхаясь. Он в жизни не видал столько толстяков разом. Интересно, какие выводы сделал бы пришелец из прошлого. Раньше бедные были худые, а богатые — толстые; теперь, кажется, наоборот.
Он оставил собаку на крыльце и зашел в церковь Богоматери. Сел на закрытую скамью, готическими буквами помеченную «Только для странников». Вроде логично. Джексон теперь странник, повсюду чужак. Он осмотрел интерьер, давным-давно сооруженный корабельными плотниками. Кроме него, в церкви была только молодая — очень молодая — пара г
Он пошел на церковное кладбище, посидел на лавке. Надгробия скособочились, как деревья на ветру, соль в воздухе разъела имена.
—
Пес вопросительно склонил голову, будто старался понять. Над головой безобразно скандалили чайки. Солнце алмазами подмигивало в море. Джексон уже давно жил на свете и сознавал: если цепляешься за клише — все, конец. Он встал и вслух сказал попираемым мертвецам:
— Пора уходить, — но кроткие приверженцы воскресения даже не шевельнулись, и зову его послушна была только собака.
Он вернулся в город мощеной ослиной тропой, а не по 199 ступенькам и на ходу доел помадку.
— Давай, — сказал он собаке, — наперегонки.
И помчался на пляж. Он и не помнил, когда в последний раз бегал по пляжу.
Они добрались до Сэндсенда, где собака обследовала заливчики меж камней, отыскала мертвого кальмара, похожего на сдутый презерватив, и теребила его, пока тот не распался окончательно. Еще несколько минут псину развлекал крупный и тошнотворный ошметок водорослей. Джексон сидел на камне и созерцал горизонт. Что там, за ним? Голландия? Германия? Край света? Почему кто-то хочет с концами похоронить убийство Кэрол Брейтуэйт? И как это связано, если связано, с Надин Макмастер? Были и другие вопросы, на которые он не знал ответа, — более того, чем больше вопросов задаешь, тем упорнее они множатся. Сначала был один —
На пляже он некоторое время дрессировал нового рекрута —
Мимо пробрел пожилой человек с равно пожилым лабрадором. Человек глянул на Джексона, коснулся кепки и сказал:
— Только в цирке выступать, парень.
Джексон не понял, про собаку он или про него самого. Или про обоих. Джексон и его Удивительная Говорящая Собака.
Потом собака и Джексон поиграли в «принеси палку», а потом собака, увы, с наслаждением оставила на песке антиобщественный бурый венок, и Джексон, угрызаясь, закопал его в песок, вместо лопаты использовав пл
Пожалуй, двум озорникам самое время развернуться и драпануть.
Он купил рыбу с картошкой — гастрономическое утешение северной души — и сел на пирсе, глядя на прилив. Рыбным ужином поделился с собакой, каждым куском сначала махал в воздухе, чтобы остудить, — когда-то он так делал для Марли. Прилив, море уже наползало на пляж. Подальше от берега волны набрали силу, и Джексон смотрел, как они бубухают в опоры.
Темнело, темнота принесла холод, дневное тепло обернулось недостоверным воспоминанием. Ветер налетал с Северного моря, ледяными лезвиями резал до кости; Джексон кинул в урну бумагу из-под рыбы и пошел в гостиницу, которую накануне вечером забронировал по телефону. Двадцать пять фунтов за ночь, «туалетные принадлежности в подарок, дары гостеприимства и большой йоркширский завтрак». Интересно, что отличает йоркширский завтрак от всех прочих.
«Белла виста»[579] — ну само собой. Посреди улицы, где стоят такие же дома, пять этажей, считая подвал и чердак. Большинство соседей «Белла виста» — тоже гостиницы, «Дельфин», «Морской вид», «Гавань». Может, в детстве Джексона они уже были, может, это в передней «Морского вида» или «Гавани» медный гонг возвещал, что пора за стол, — может, по сей день возвещает.
Зря гостиницу назвали «Белла виста» — ни намека на море. Вероятно, если залезть на чердак и встать на стул… «Не допускаются собаки, курение, группы» — возвещала табличка на колонне у двери. И ниже, мельче — курсивом: «Миссис Б. Рейд, хозяйка».
— Припозднились, — приветствовала его миссис Рейд.
Джексон глянул на часы — восемь вечера. Это что, поздно?
— Лучше, чем никогда, — добродушно ответствовал он.
Много ли гостей селятся здесь повторно? Миссис Рейд — заскорузлая блондинка, дама зрелых лет — другие Джексону нынче не попадаются. Провела его в большую квадратную переднюю, где на столе воздвиглась груда буклетов о местных достопримечательностях и стоял «ящик честных» для денег за телефон — старая красная телефонная будочка. За передней — гостиная и столовая, чьи функции пояснены фарфоровыми табличками на дверях.
Столы уже накрыты на утро — вазочки с джемом и мармеладом, кружочки масла в фольге. Странно это все-таки, повальная миниатюризация всего — только бы лишнего не потратить. Если б у Джексона была гостиница (тут требуется могучий скачок воображения), он кормил бы щедро — большие вазы джема, тарелка с жирным желтым кирпичом масла, гигантские кофейники.
Тремя лестничными пролетами его провели на чердак на задах, где когда-то сардинами в банке ютились слуги.
На комоде стоял поднос с «дарами гостеприимства» — электрический чайник, заварочный чайничек из нержавейки, пакетики чая, кофе и сахара, малюсенькие коробочки ультрапастеризованного молока, два овсяных печенья в целлофане, — и снова все поделено на минимальные порции. Кроме того, в номере обитали совершенно ненужные предметы немалого разнообразия — вязаные коврики, блюдца с сушеными лепестками и взвод кудрявых фарфоролицых кукол, замерших по стойке смирно на гардеробе. В небольшом чугунном камине стояла ваза сухих цветов — то есть дохлых, только называются по-другому. Интересно, существует ли мистер Рейд. Ощущение от гостиницы — как будто к ней давно не прикасалась трезвая, сдерживающая мужская рука. Разведенка или вдова? Вдова, решил Джексон, у нее лицо человека, успешно пережившего партнера по спаррингу. Есть женщины, которым самой судьбой назначено вдовство; замужество — лишь препятствие у них на пути.
Снаружи на двери висела табличка «Валери». По пути наверх Джексон заметил, что и другие спальни зовутся по именам — «Элинор», «Люси», «Анна», «Шарлотта». Кукольные имена. Как, интересно, выбирают имена комнатам? А куклам? А ребенку, если уж на то пошло? Как нарекают собак вообще не разбери-поймешь.
Миссис Рейд скептически оглядела спальню. Очевидно, что Джексон не из тех, кому в этой спальне место. Может, миссис Рейд подумывает дополнить свое объявление: «Не допускаются собаки, курение, группы, неряшливые мужчины, которым нечего тут делать, к тому же в черной военке и ботинках». В «Валери» пахло приторно и химически, словно ее щедро опрыскали освежителем воздуха.
— По делам или развлекаться, мистер Броуди?
— Простите?
— Вы приехали по делам или развлекаться?
Над ответом Джексон размышлял чуть дольше, чем они оба сочли уместным.
— То и другое по чуть-чуть, — наконец сказал он. Из рюкзака донесся тихий скулеж. — Спасибо, — сказал Джексон хозяйке и затворил дверь.
Он открыл подъемное окно — впустить настоящий воздух — и за окном обнаружил железную пожарную лестницу. Значит, если что, из «Валери» можно быстро сбежать — это хорошо.
Сквозь эфир к нему пробилось нехарактерно краткое письмо от Надин Макмастер. Бибикнуло. «Что-нибудь выяснилось?» — спрашивала она. «Ничего, — ответил он. — Думал, что нашел вас, но вы оказались мальчиком Майклом».
Вечно в поисках — пастушья собака собирает потерянных ягнят. В Лондоне он познакомился с одним мужиком, зовут Митч, южноафриканец, закаленный бур, политически — слегка правее Тэтчер, если такое возможно, но посередке его существа колотилось и гремело сердце. Его историю Джексон знал обрывками: давным-давно у Митча был маленький сын, похитили, с тех пор ни следа. Теперь, не раз и не два разведясь и обзаведшись средствами, Митч рулил детективным агентством, по всему миру разыскивал потерянных детей. Агентство не рекламировалось. Каждый день на свете пропадают сотни детей — вот они здесь, а вот их нет. Иногда те, кто их терял, находили дорогу к Митчу.
У Митча было досье, здоровенная папка, угнетавшая одними размерами, и внутри кишмя кишели всевозможные побеги и похищения. О некоторых детях из папки он знал больше, чем Интерпол. От фотографий у Джексона болело сердце. Каникулы, дни рождения, Рождество — вспышки семейной жизни. Джексон и в лучшие-то времена от таких снимков ежился. В сердцевине фотоаппарата крылась ложь — камера уверяла, будто прошлое осязаемо, хотя правда совсем иная.
Сам Джексон каждый год делал один четкий снимок Марли — голова и плечи, лицом к камере. Про такие фотографии Джози, если он ей показывал, говорила: «Как похожа», и он никогда не рассказывал ей, что это на случай, если дочь пропадет. Дети меняются день ото дня; если долго на них смотреть, видно, как они растут. За годы в полиции он насмотрелся плохих фотографий (каникулы, дни рождения, Рождество). («Она теперь совсем другая».) Вот что бывает, если работать в полиции, — даже в солнечный денек на
Потерянный ребенок — страшнее не бывает. Те, что возвращались с того света, — Наташи, Джейси Ли[581] — составляли десятые доли процента, внушали тщетную надежду.
Досье Митча битком набито таблицами — рост, цвет глаз, цвет волос. Особые приметы — левая рука в пять лет сломана, шрамик на левой коленке, на предплечье родимое пятно в форме Африки, сломан мизинец, не хватает двух зубов, аллергии, заболевания, вырезанные аппендиксы, аденоиды, гланды, рентгеновские снимки, шрам-полумесяц, ДНК. Тихие отчаянные сигналы. Правда в том, что эти пропавшие дети никогда не возвращались. Сейчас все они мертвы или искалечены.
Случались, конечно, пропажи иного сорта. Те, что не светились на радарах. Похищения родителями. Секретные операции. Само собой, лучше, когда ребенка забирает обиженный и не желающий делиться бывший, чем когда этот бывший запихивает детей в машину и сует туда же шланг от выхлопной трубы или бьет детей ножом в сердце, когда они приезжают к нему с ночевкой, но это все-таки не означает, что можно плевать на постановления об опеке и бежать туда, где нет экстрадиции. Или туда, где всем безразлично. Или туда, где отнять ребенка у матери — обычное дело. Кто-то же должен их вернуть — вот, скажем, Джексон. Все лучше, чем быть настоящим наемником в частных охранных фирмах в Ираке, которые к нему подкатывали, или рулить безопасностью алмазных шахт в Сьерра-Леоне, жить как на фронтире, где шаг за дверь — и твоя жизнь только в твоих руках.
Он искал детей в Японии, в Сингапуре, Дубае, Мюнхене. Попадались сюрпризы. У Дженнифер, девочки из Мюнхена, был брат, которого увезли жить куда-то к родственникам. Неизвестно, нашелся ли в итоге. Оба ребенка ни единожды не разлучались с матерью, пока отец-египтянин не увез их по суду на каникулы. Он жил и работал в Германии, просто-напросто поменял девочке имя, записал ее в школу, сказал, что ее мать умерла. К тому времени, когда девочка выучит немецкий и сможет кому-нибудь объяснить, что с ней приключилось, мать она, скорее всего, забудет. Дети легко забывают — это из самосохранения. Джексон нашел их быстро — неторопливым колесам немецкой бюрократии такие темпы не даются. Через шесть часов после того, как они со Стивом забрали Дженнифер из пряничного домика, девочка уже вернулась домой в Тринг. Мать и ребенок встретились вновь.
Что-то мучило его — неясно что. Он достал из бумажника фотографию, спертую из кабинета Линды Паллистер. Девочка на пляже. Один четкий снимок, голова и плечи. В душе Джексон знал, что это Надин Макмастер. Он вздохнул и убрал фотографию.
Когда он лег, еще и половины десятого не было. Кровать узкая, а собака уже застолбила немалую площадь. Джексон забрался под тонкое одеяло, и пес заерзал, поднял голову, уставился тупо, словно лунатик, а потом опять свернулся клубком. Джексон долго лежал под немигающим взглядом мертвых кукольных глаз.
Приглашение в гольф-клуб на ужин с танцами нашлось в глубине рабочего стола. Велено «Разодеться в пух и прах, чтобы ах — смокинг». Барри фыркнул. Обещают живой оркестр до полуночи, дискотеку семидесятых, лотерею с «фантастическими призами» — мини-тур на двоих на остров Уайт «(включая билеты на паром)», коллекционное издание «Гэвина и Стейси»[582] с автографом, не говоря уж о «полноразмерной крикетной бите с автографами Первой йоркширской команды охранной службы». На такие гулянки любила ходить Барбара — удачный предлог нацепить очередной чудовищный наряд и похвастаться перед другими женщинами замечательными оценками Эми, ее дипломом, ее помолвкой, ее ребенком. Теперь-то хвастаться особо нечем.
— Велели разодеться, — засмеялся Лен Ломакс, увидев Барри.
Лен был в смокинге, курил сигару — экспансивный, элегантный. Крупный мужик, с возрастом еще не усох, гораздо лучше выглядит, чем Барри. Сколько ему — семьдесят, семьдесят два? Нынче пенсионеры не ведут себя по-пенсионерски, каждый мнит себя Шоном Коннери.
— Хочешь, я тебе чего-нибудь принесу? — сказала жена Рэя Стрикленда. Маргарет.
Шотландка. Барбара говорила, у нее какой-то женский рак, но на вид все такая же, кожа да кости, мяса нет вообще. Снаружи мягкая, внутри кремень. Барбаре никогда не нравилась Маргарет Стрикленд, но это почти ни о чем не говорит, Барбаре много кто не нравится, в том числе и Барри.
— На кухне наверняка еще осталась еда, — сказала Маргарет. На столе меню, в меню
— А для нас с тобой это жареная ягнятина с пюре, — пояснил Рэй Стрикленд.
Этот до Лена Ломакса недотягивает, но по-прежнему весь искрит этаким нервным зарядом. Барри всегда считал, что Рэй непредсказуем: то он славный малый, то злобный гном. Чуток нестабилен. Жаль, нельзя отмотать время вспять, — жаль, что молодому Барри не хватило духу сказать этим двоим, чтоб отвалили и его не трогали.
— Или десерт? — спросила Маргарет. — Есть тирамису.
Судя по тарелкам, измазанным дрянью, которая сильно смахивала на дерьмо, сливки общества тирамису уже доели.
— Я не голоден, — сказал Барри. — Но спасибо.
— Мы тебя так редко здесь видим, Барри, — сказала Маргарет Стрикленд.
— Это потому, что я не играю в гольф, — ответил Барри.
— Зато ты пьешь, — сказал Ломакс, наливая ему виски.
Оркестр настраивался, и Альма, жена Лена, сказала:
— Хочешь потанцевать, Барри?
Состарилась она некрасиво — слишком много отпусков под дешевым иностранным солнцем. За семьдесят, а все на шпильках и в боевой раскраске. Создав Альму и Барбару, сломали изложницу. Слава тебе господи.
Рэй Стрикленд слегка мотнул головой, — мол, давай выйдем. Барри похлопал Альму по плечу:
— Может, попозже, лапуль. — (Когда в аду наступят заморозки.)
Он пошел за Рэем Стриклендом наружу. Ночная прохлада как лекарство.
— Я подумал, завтра на похоронах небось не удастся поболтать, — сказал Стрикленд.
— Ну, ага? — ответил Барри.
— Не знаю толком, как и сказать-то. — Стрикленд уставился на свои начищенные туфли и поморщился.
— Кто-то разнюхивает насчет Кэрол Брейтуэйт, вопросы задает? — помог ему Барри.
— Да. — На лице у Стрикленда нарисовалось облегчение.
— Хочешь, чтоб я посодействовал? — спросил Барри.
— А ты можешь? — неуверенно спросил Рэй.
— О да, — сказал Барри. — Уж я посодействую.
Барри устало заполз в машину. Любопытно, выпьют ли сливки общества за Рекса Маршалла нынче вечером. Может, перед «дискотекой семидесятых».
Они все были в тот Новый год в «Метрополе», Истмен во всем своем великолепии, Рекс Маршалл, Лен и Алма Ломакс, Рэй Стрикленд и его странная женушка Маргарет, Уинфилды.
Как знать, может, Иэн еще жив. Уинфилды уехали в Новую Зеландию — кто-нибудь весточки от них получал? Давно он не вспоминал об Уинфилдах. Китти Уинфилд. Иэн Уинфилд. Барри рухнул в длинный черный тоннель и выпал в прошлое. «Принести вам что-нибудь, констебль? Барри, да?»
Кэрол Брейтуэйт воскресает. Воскресает, восстает.
Барри закурил. Он сидел в машине перед домом Уинфилдов. Очень славный домик. И не вообразишь, каково жить в таком доме, каково жить в Харрогите, столице северной аристократии. Надо бы привезти сюда Барбару. Если ему хватит смелости позвать ее на свидание. Он сводит ее в кино. Рядом с его знакомыми Барбара такая изысканная, одета всегда безукоризненно. «Эта девочка все твои деньги спустит», — говорила его мать.
Что такое Стрикленд творит? Наболтал, что у него машина на техосмотре, мол, остался без колес, не мог бы Барри его забрать? Непонятно, что мешает вызвать такси. Барри отдежурил, мать ему ужин пожарила, он уже нацелился. Какая незадача, что у Рэя Стрикленда есть его домашний телефон.
— Не на полицейской, — сказал Стрикленд.
Он ждал перед многоэтажкой в Лавелл-парке. Барри подкатил на старом «форде-кортине» — второе поколение, Барри вспоминает эту тачку с нежностью и спустя тридцать лет.
У Стрикленда на руках спал ребенок, завернутый в одеяло. Стрикленда трясло, взаправду трясло. В ступоре, что ли. Небось, перепил. Все знали, что пить Стрикленд не умеет. Барри открыл ему заднюю дверцу «кортины».
— Шеф? — спросил он, надеясь на пояснения.
— Поезжай, Крофорд, — устало сказал тот. — В Харрогит, к Уинфилдам.
Этих Уинфилдов Барри знал. Она роскошная, прежде моделью была. Барри с ней очень и очень не прочь.
На последнем повороте Стрикленд очнулся.
— Спасибо, что ты это делаешь, — сказал он, когда они остановились перед домом. — И я буду очень признателен, если ты никому не скажешь.
— Вашей тайне ничто не угрожает, шеф, — сказал Барри. Понятия при этом не имея, в чем тайна-то.
— Я понимаю, как это выглядит, но на самом деле все иначе, — сказал Стрикленд, выходя из машины.
Ребенок так и не проснулся. И у Барри ни малейшего понятия, как же это выглядит. Он посмотрел, как Стрикленд прошел по дорожке, позвонил в дверь.
Барри подождал десять, пятнадцать минут. Дверь открылась, вышел Иэн Уинфилд. Барри опустил стекло, и Уинфилд сказал:
— Принести вам что-нибудь, констебль? Барри, да? — Безупречные больничные манеры.
Любопытно, что именно он предлагает.
— Нет, спасибо, — сказал Барри.
— Детектив-констебль Стрикленд скоро придет, — сказал Уинфилд, словно беспокойного ребенка утешал.
Еще пять минут, и Стрикленд снова в машине, и трясет его еще больше.
— Отвези меня домой, Крофорд, — сказал он. — Наверное, жена волнуется, куда это я подевался.
Через три недели в Лавелл-парке нашли тело Кэрол Брейтуэйт. Сказали, что пролежало три недели. Даже Барри смог сложить два и два. Стрикленд убил ее и забрал ребятенка.
Марджори Балкер. Кто вы такие? Что вы тут делаете?
Первый Бандит. Мы ищем Винсента. Где он?
Марджори Балкер. Не знаю, я не знаю, где он.
Второй Бандит. Ты что думаешь, лапуся, мы идиоты?
Марджори Балкер. По какому праву вы сюда врываетесь? Убирайтесь вон!
Первый Бандит. Сначала дождемся Винса, дорогуша. Я тебе советую срочно звякнуть своему голубоглазому мальчонке и сказать, что, если он не возьмет ноги в руки и не прискачет сюда, его престарелая мамочка отправится на погост червей кормить.
Марджори Балкер. Еще чего не хватало. Не для того я воевала с Гитлером, чтоб испугаться каких-то школьных драчунов.
Первый Бандит
Второй Бандит
Марджори Балкер
Не взрыв, но всхлип.[583] Режиссер лично принес ей сценарий, сочувственно скривив лицо. Уведомление о казни. Бедная старуха Марджори Балкер кончит плохо. Плохой и приторный конец, как засохший карамельный пудинг.
— Берегись, Тилл, — сказала Джулия, когда режиссер зашагал к ним. — Он, похоже, тащит тебе приглашение на корабль мертвых.
— Ну вот и все, дорогая, — сказал режиссер Тилли. — Конец.
А теперь Саския с ней нянчится, будто Тилли — бедный инвалид. Принесла ей кружку теплого молока с медом и тарелку печенья, а еще свою шаль, обернула Тилли плечи.
— Как-то это неожиданно, да? — сказала Саския. — Помню, когда меня убили в этой ужасной автокатастрофе в «Холлиоуксе»[584] — мой парень был психопат, хотел подложить бомбу в церкви на моих похоронах, помните? Ну еще бы, незабываемо. Я когда прочла сценарий, у меня аж поджилки затряслись, но потом меня номинировали на лучшую актрису в мыльной опере, так что ничего. Вот увидите, все будет хорошо. И вообще, вам бы покой не помешал, правда? Не в мире покоиться, конечно, а передохнуть, днем телик посмотреть, сделать себе подарок — заглянуть в салон красоты.
Слава богу, потом Саския выдохлась и, неопределенно махнув рукой Тилли, утопшей в подушках, сказала:
— Ну что, спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — сказала Тилли.
Наконец-то можно снять парик.
Тилли уезжает, и Саския не скрывала восторга — продюсеры уже пообещали, что ей никогда больше ни с кем не придется делить жилье; впрочем, ходят слухи, что она и сама скоро отбывает. Говорят, «в Л. А.», попытать удачи.
— Мелкая рыбешка, а пруд большой, — сказала Джулия. — Утонет.
— Ну, я надеюсь, не утонет, — сказала Тилли. — Чуток поплещется беспомощно.
Саския радовалась, а то как же — завтра вечером приезжает ее парень. Не регбист, — как выясняется, это уже вчерашняя новость (буквально). Новый был штатский; правда, Тилли запуталась, — вообще-то, он армейский, лейтенант из Колдстримского гвардейского полка.
— Что может быть лучше мужчины в форме, правда? — сказала ей Саския.
Рядом с мужчиной в форме Тилли бывала разве что в «Ее Величества судне „Фартук“»[585] — в юности у нее был неплохой певческий голосок. Забавно, она об этой постановке напрочь забыла. А сейчас-то в ноты попадет? Лейтенанта Саскии звали Руперт — похоже, из очень приличной семьи. Это Саскию немало тревожило.
— Ну а то, — сказала Джулия. — Саския сидит на кокаине. Держать себя в руках выше ее сил. Поедет обедать с его мамочкой и папочкой в загородное поместье, изобразит акцент Тары Палмер-Томкинсон,[586] джемпер с кардиганом, жемчуга, все дела, а потом они ее застукают, когда она пойдет занюхивать с их шикарного стульчака — ну, с одного из, я уверена, что у них несколько.
Порой Тилли с трудом Джулию понимала. То ли бедный мозг усыхает, то ли в Джулии дело.
Тилли вздохнула, снова нацепила очки и углубилась в сценарий. Марджори Балкер, оказывается, «воевала с Гитлером» — это еще что такое? Ей же вроде шестьдесят восемь — не рухлядь древняя, если, конечно, ты не сценарист младшего школьного возраста, которому только бы заарканить зрителей помоложе. Милый боженька, Джоанне Ламли[587] лет шестьдесят пять, и никто не ждет, что она станет ходить в войлочных шлепанцах и вязать перед камином. Тилли познакомилась с ней на каком-то благотворительном вечере. «Пошли со мной, — сказала Фиби. Ты мне там пригодишься». Фиби еле на ногах держалась, ей заменили коленные суставы, бедренные суставы, даже суставы больших пальцев. Уже заводили разговор о плечевых. Тилли и не знала, что можно заменить плечи. Жалко, что сердце ей заменить не могут. В общем, Джоанна Ламли была очень мила, — правда, Тилли так отравилась канапе с креветками, что потом еще долго страдала бледной немочью. Смешное название, «бледная немочь», анемия и потеря сил — а это расизм? Надо бы поосторожнее, не говорить при Падди или как там ее.
Марджори
— Ну что за вздор. Надо будет подольше потянуть сцену смерти. Она так просто не уйдет. Вложить настоящее чувство, чтоб хоть кто-нибудь всплакнул над ее кончиной.
Пора поучить реплики, решила она, но заснула, еле одолев первую. Видимо, позже пришла Саския, сняла с нее очки, выключила свет — среди ночи Тилли проснулась, посмотрев неизменно лихорадочные сны, а вокруг было темно, ничегошеньки не видать. Небольшая репетиция перед настоящей темнотой.
Четыре утра, если старый радиобудильник у кровати не врет. Мертвый час. Что-то его разбудило — он не понял что. Собака тоже не спала.
Джексон вылез из постели и в темноте подошел к чердачному окошку. Посмотрел вниз, на пустынный двор, на узкий проулок за ним. Не сказать, чтобы
Не лезь, посоветовал здравый смысл. Не лезь, ложись в теплую постель, поищи безопасных приключений в Стране снов, не надо натягивать одежду, не надо выбираться из окна на пожарную лестницу, не надо нырять в кошмар страны живых.
—
Пес склонил голову набок и озадаченно уставился на Джексона. Джексон показал наглядно: влез в окно, потом опять вылез. На миг замявшись — поразмыслив, достоин ли этот человек доверия, — собака ловко выпрыгнула на пожарную лестницу и, подгоняемая Джексоном, полезла вниз по железным ступенькам.
Со всей возможной деликатностью Джексон отворил калитку со двора. Не хотелось бы навлечь на себя гнев хозяйки, лишив ее сна, лучшего источника женской красоты. Ее красота и так питается скудно.
Проулок пустовал. Джексон вспомнил свою мятежную автостопщицу и полезный фонарик у нее в сумке, пожалел, что у него при себе ничего такого нет. Из оружия — разве только швейцарский армейский нож, да и тот остался в рюкзаке на чердаке.
Он дошел до конца проулка и очутился на другой улице — вокруг дом
Впереди на дорогу выпрыгнула фигура. К добру ли эта встреча при луне.[589] Мужик из «лендкрузера». По курткам их узнаете их.[590] У Джексона волосы на загривке встали дыбом, он развернулся — а позади что? Ну само собой, работают парно, кожаные куртки, кожаные перчатки, большие кожаные ботинки, Джексон — начинка в этом коровьем сэндвиче. Тот, что стоял сзади, хрустнул костяшками, и Джексон вспомнил кота Мэрилин Неттлз — как тот пытался его напугать.
Пес ощетинился и заворчал — надо же, как грозно, сам-то крошечный. Ага, подумал Джексон, ну давайте, только троньте меня — меня и мою крошечную собачку, мы готовы. Он повернулся так, чтобы видеть обоих. Тилибом и Тарарам.
— Мы как раз хотели с вами повидаться, — сказал один. — Ничего комнатенка, а? Ах, как счастлив я вскоре оказаться на море.[591]
Беспокоило то, что говорил он, как брат Джексона, тот же шероховатый акцент, тот же неявный цинизм. Джексонов акцент с годами стерся — неизвестно еще, узнал бы он себя в молодости, если б услышал.
— Вы вообще
— Или что. Нам надо или что, — сказал другой. — Но отколошматить тоже можем.
Шутники, значит, — худшая разновидность,
— По-моему, джентльмены, тут у нас испорченный телефон, — сказал Джексон. — Вы ищете женщину с бензоколонки. Я не знаю, где она.
— Ты что, думаешь, мы идиоты? — спросил тот, что говорил, как Джексонов брат.
— Ну…
— Мы тебя ищем.
— Меня? А я-то что сделал?
— Суешь нос куда не следует, — сказал Тарарам. — Вопросы людям задаешь.
— Нас просили кой-чего тебе передать, — сказал Тилибом.
— Вы теперь и открытки к праздникам доставляете? — спросил Джексон.
Бытует мнение, что, если все шансы против тебя, разумнее тихо отползти, а не тыкать врага в лицо большой палкой. Джексон извлек большую палку и потыкал.
— Погодите, дайте угадаю — вы подарочные стриптизеры, — сказал он Тилибому, который уже присел, готовясь к драке.
Тарарам снова хрустнул костяшками. На абордаж, подумал Джексон.
Тарарам ринулся на него, врезался на полном ходу, Джексона повело, развернуло, и не успел он отбить внезапную атаку, Тилибом ударил его в висок. Джексон покачнулся, однако умудрился заехать Тилибому по носу.
— Туш
Джексон очутился на земле; слышно было только, как яростно лает собака. Лучше бы помолчала, а то ей тоже достанется, эти ребята не постесняются и ее вырубить.
Потом тот, у кого речь смахивала на речь Джексонова брата, заговорил пугающе близко, в самое ухо:
— Просили передать, мудрила южный, чтоб не трогал Кэрол Брейтуэйт. Еще раз тронешь — мы вернемся.
Джексон хотел возразить — ладно бы просто избили, но ведь земляки не признали его за своего. Увы, не успел он открыть рот, один земляк пнул его в голову, и во второй раз за ночь Джексона объяла тьма.
«Ту-уит-туу». Не совсем. Скорее так: «кьюик… у-уу». Самка зовет, самец отвечает. Они очень тщательно охраняют территорию, совы. Трейси это знала лишь потому, что на полке стояла книга о птицах Великобритании. Не совсем «коттедж» — огромный дом, она как-то не обратила внимания, когда бронировала. Написано было, что «спроектирован Бёрджесом», как и церковь в паре сотен ярдов. Викторианская готика. Дом стоял посреди средневекового оленьего парка. Удивительное дело.
Если б они поселились тут на всю неделю, катались бы по дому, как две горошины в громадном стручке. Но на сегодняшнюю ночь они встали лагерем в гостиной. Трейси не хотела застрять в спальнях, не хотела фонариком сбивать каких-нибудь мужиков с лестницы. Первый этаж, срочный побег черным ходом. «Сааб» надежно припрятан за домом. Здесь его искать не станут.
Прибыв днем, они прогулялись от дома вниз по холму, к искусственному озеру. Над водой кафе — они посидели снаружи, съели мороженое. Кончиками рожков покормили жадного гуся. В детстве у Трейси была книжка издательства «Ледибёрд» — так и называлась, «Жадный гусь». Посмотреть на них со стороны — обычные люди, приехали на выходные. Мать и дочь. Имоджен и Люси.
Они доели мороженое и пошли вдоль зеленых прудов, до самого Фаунтинзского аббатства. Садово-парковое искусство восемнадцатого столетия, каскады, пруды, капризы; что плохого в том, чтоб улучшать природу? По кромкам прудов толклись стаи головастиков, тут и там мелькала рыбешка. Трейси вспомнила карпов Гарри Рейнольдса. Крупные дорогие рыбины. Непостижимо, как это — купить рыбу, если не хочешь ее съесть.
Девочка ходила неплохо — шаг одной ногой, потом другой, такого рода ходок. Прагматик. В аббатстве, как выяснилось, проходил какой-то средневековый базар. Или ярмарка. С актерами в костюмах — стряпают на открытом огне, учат ткать лен, стрелять из лука по мишеням. Целого поросенка жарят.
Они ушли до начала танцев.
— Очень важно понимать, когда пора откланяться, — сказала Трейси.
Они сварганили ужин — тосты с фасолью и сыром — и опять пошли бродить, гуляли на благоуханном вечернем воздухе. В этой обстановке так и хочется употребить слово «благоуханный». Сумерки, час колдовства. Май, волшебный месяц. Все туристы разъехались по домам, в парке никого, только Трейси и Кортни, олени и деревья. Никаких загородных звериных рыков, мычания, блеяния, кукареканья, которые, по сути, означают бойню и кровь. Здесь только птицы поют, растет и поедается трава, деревья потихоньку тянутся к облакам.
И сотни оленей. Толпы оленят.
— Бэмби, — сказала Кортни.
Все, по счастью, живые. Понимают, что Трейси недавно убила их сестру? Она серьезно подумывала стать вегетарианкой.
Олени были почти ручные. Если подойти слишком близко, лишь поднимут морду, слегка дернут хвостом, отойдут на несколько ярдов и давай дальше траву жевать. Девочка была потрясена — наверное, раньше не видала животных вблизи, разве только собаку бешеную. В список образовательных поездок придется включить фермы и зоопарки.
А потом, когда день наконец покатился в темноту, случилось чудо — из сумерек, из средневекового прошлого выступил белый олень, молодой самец. Не понарошку, самый настоящий. Белый олень. Застыл, глядя на Трейси. Никакой красавец-мужчина и близко не стоял. Олень знал свое место, он был выше Трейси по всем параметрам. Принц среди людей.
Черт побери, подумала она, вот это да. Это ведь хороший знак? Правда же?
Здесь росли древние деревья, дубы, что застали еще шекспировские времена. Триста лет растут, триста лет живут, триста лет умирают. Так говорилось в другой книге из коттеджа. Трейси читала ночь напролет. В камине угли, Кортни спит, завернувшись в одеяло на огромном диване. Трейси легла, задрав ноги, на другой. Несла вахту, под рукой фонарик, читала про дубравы, оленьи парки, средневековые аббатства. Тоже способ получить образование — не спать ночами на случай, если забегут поздороваться какие-нибудь чокнутые сволочи.
Сначала водитель «авенсиса», потом кожаные куртки — за Трейси в жизни столько мужчин не гонялось. Жаль, что у всех столь бесчестные намерения. Не говоря уж о «частном детективе», который ищет ее, чтоб расспросить о Кэрол Брейтуэйт. Кто все эти люди? Зачем их послали — отнять девочку, отомстить Трейси за то, что ее забрала? Вероятно, и то и другое. Кто-то из них виновен в смерти Келли Кросс? Вероятно. Неужто Кортни до того драгоценна, что кто-то станет так за ней охотиться?
В доме был телефон, и она решила звякнуть Барри, — может, он знает, кто убил Келли Кросс, может, хоть что-нибудь знает. Голос у него был еще угрюмее обычного. Пьет, вероятно.
— Барри? Этот частный детектив, который вопросы задавал… Он не на сером «авенсисе» ездит?
— Без понятия.
— И он спрашивал о Кэрол Брейтуэйт?
— Да о чем только не спрашивал. Много о ком. О тебе, о Линде, об Уинфилдах. Не человек, а вирус какой-то.
— Погоди, — сказала Трейси. — Об Уинфилдах? Врач, жена — фотомодель?
— Они взяли к себе ребятенка вскоре после убийства Кэрол Брейтуэйт, потом быстренько эмигрировали в Новую Зеландию.
— Ох ты ж, — пробормотала Трейси.
Вот почему исчез Майкл — его забрали Уинфилды. Она помнила Иэна Уинфилда — видела в больнице, как он над Майклом крыльями хлопал.
— Что-то я язык распустил, — сказал Барри.
— Ты толком ничего не сказал.
— В итоге-то все выплывет.
— Что выплывет, Барри? Что происходит?
Барри тяжело вздохнул. И надолго замолчал.
— Барри, ты тут?
— Да куда я денусь. Трейси? Я тебя видел на записях с Келли Кросс в «Меррион-центре».
— Блядь.
— Да уж. Вот именно, блядь. И твой отпечаток нашли в доме Келли. Что такое-то?
— Я ее не убивала.
— Я и не думал, что это ты, — сказал Барри.
— Я купила у нее ребенка, — сказала Трейси.
— Блядь.
Снаружи темень. Трейси никогда не видала такой чернейшей черноты. Если выйти, прошагать по короткой дорожке к калитке — что она и проделывала примерно каждый час, охраняла периметр, — кожей ощутишь бескрайность черного неба, россыпь звезд, что снова исчезают под приливом тумана. Трейси казалось, где-то там, в темноте, слышится оленье дыхание.
Трейси наконец удалось избавиться от тяжкого бремени девственности. Она была сыта по горло ожиданием записи на полицейские курсы вождения и начала брать уроки сама. Инструктор был одиночка, звали Деннис, за сорок, с женой жил раздельно.
После первого занятия он позвал Трейси выпить, отвел в бар где-то возле Харрогит-роуд и заказал ей бренди и «Бейбишам», не спросив, чего она хочет. Оказывается, это «дамское питье». Любопытно, что ответит Аркрайт, если она ему расскажет, когда в следующий раз он грохнет перед ней пинтой «Тикстона». И после второго занятия то же самое («Вы, Трейси, хорошо чувствуете обстановку на дороге»). После третьего («Не забывайте глядеть на спидометр, Трейси») они уехали за Хептонстолл, и все случилось на заднем сиденье его машины где-то на лесной тропе. Не сказать, будто он, что называется, мечта всякой женщины, но ведь Трейси он был нужен ненадолго.
— Ты где была? — спросила мать, когда Трейси вернулась с этого свидания. Антенны подрагивают — на войне Дороти Уотерхаус цены бы не было. Никакого Блетчли-парка[592] не надо. — Ты изменилась, — укорила она.
— Изменилась, — храбро сказала Трейси. — Я стала женщиной.
Она была благодарна Деннису за прозаичность полового акта, но он был больше благодарен ей за то, что ей двадцать и у нее «роскошная обивка»; в общем, внакладе никто не остался. Следующий урок она отменила, сказала, что эмигрирует. Записалась в «Британскую автошколу» и сдала экзамен после восьми занятий. Не очень-то любезно, но, с другой стороны, ничего другого он и не ожидал. Потом он как-то раз позвонил ей домой, и по закону подлости к телефону подошла мать.
— Тебе звонил какой-то Деннис, — отчиталась она, когда Трейси вернулась с работы. — Хотел знать, где у тебя порт выгрузки. Я ему сказала, чтоб прикусил свой грязный язык.
Жизнь налаживалась. Вскоре после экзаменов в автошколе Трейси подписала договор на аренду квартирки.
Новое жилище Трейси — тесная студия с водонагревателем «Аскот» и замызганными коврами. Опасно воняющий электрообогреватель и грелка, с которой приходилось обниматься по ночам, свернувшись в клубочек на раскладном диване. Мебели в студии не было, и Трейси покупала подержанную, вещи хранила в отцовском сарае, пока предметов обстановки не набралось достаточно, чтоб начать одинокую жизнь. Когда она получила ключ, Аркрайт и Барри помогли ей переехать. Закончив, пили чай с печеньем, сидя на раскладном диване.
— Ты тут недолго будешь одна, девонька, — сказал Аркрайт. — Появится мужичонка какой и тебя возьмет с потрохами. — И он похлопал по дивану, словно предложение руки и сердца здесь и произойдет.
Барри фыркнул и подавился шоколадным печеньем.
— Что-то не так, парень? — спросил Аркрайт.
— Все в порядке, — сказал Барри.
С появлением собственного жилья Трейси стали донимать вопросы, которые никогда ей особо не давались. Например, покупать две большие тарелки или четыре? В киоске на рынке торговали подержанным «веджвудом». Дурацкий вопрос, ей-то нужна всего одна, каждый вечер она ужинала в одиночестве. «Замороженные оладьи Финдуса», карри «Веста», растворимое картофельное пюре. Разве что картошки поджарит — вот и вся ее стряпня.
Она воображала свое хозяйственное будущее: как она приглашает коллег «перекусить», выносит им пирог с рыбой или блюдо спагетти, бутылку дешевого пойла и коробку «корнуолльского» мороженого «Уоллз» и все говорят: «Ой, знаешь, Трейси — она, вообще-то, неплохая». Ничего подобного, конечно, не было. Не та жизнь. Не те люди.
Вскоре после переезда, выходя из участка, Трейси чуть инфаркт не хватил, когда из ниоткуда у нее на пути нарисовалась Мэрилин Неттлз. Что-то было в этой женщине от полуночной твари.
— Можно с вами поговорить? — спросила она. Если ищет сюжет, ошиблась собеседником. — Может, кофе где-нибудь выпьем? Я не за информацией, — прибавила она. — Вообще-то, наоборот. Это я хочу кое-что рассказать
Они пили тошнотворный молочный кофе в душном кафе. Снаружи моросило — унылый летний дождик. Не в первый раз и уж точно не в последний Трейси задумалась, каково это — жить не здесь. Мэрилин Неттлз достала из сумки пачку сигарет:
— Хотите раковую палочку?
— Нет, спасибо. Нет, погодите — да, хочу. Ну? — спросила Трейси, затягиваясь. Может, если начать курить, она похудеет. Она размешивала молочную пену в кофе, снова и снова, по кругу. — Что вы мне хотели рассказать?
— Мальчик, — сказала Мэрилин Неттлз.
Трейси перестала мешать пену:
— Какой мальчик?
— Брейтуэйт. Майкл. Вы знаете, где он?
— У опекунов. Если у вас нет других данных.
— У меня есть. Его послали в сиротский приют. К монашкам. — Мэрилин Неттлз содрогнулась. — Ненавижу монашек.
— В приют? — переспросила Трейси.
Она воображала, как Майкл Брейтуэйт попал к опытным людям, солидным опекунам, ходят в церковь, через их руки прошли сотни травмированных детей, эти люди умеют лечить и утешать. Но приют? Само слово тоскливое. Брошенное.
— Ему поменяли имя. Суд запретил с ним общаться, — сказала Мэрилин Неттлз. — Всевозможная бюрократия. Якобы чтобы его оградить. Мне велели не соваться. Сверху.
В голове у Трейси зазвучал голос Линды Паллистер: «К нему никого не пускают. Приказ сверху».
— Он был свидетелем убийства, — зашептала Мэрилин Неттлз. — А потом исчез. Пфф — и нету. Я бы решила, это подозрительно. Я бы решила, кто-то его
Барри сказал Трейси, мол, Лен Ломакс сообщил ему «по секрету», что «кто-то» — кто-то — объявил себя отцом Майкла, признался в убийстве, был задержан и поспешно умер за решеткой. Мэрилин Неттлз такое рассказывать нельзя, она зубами вцепится — не оторвешь, Трейси и оглянуться не успеет, как прочтет об этом в газетах.
— Зачем вы мне все это говорите? — спросила она.
Мэрилин Неттлз потрясла головой, словно вытряхивала муху из прически:
— Я и так язык распустила. — Она нервно заозиралась. — Хотела кому-нибудь рассказать. Я не большая любительница маленьких детей, но этого хочешь не хочешь, а пожалеешь. Что его там ждет?
— В какой приют его послали?
— Не важно, его все время переводят куда-нибудь. — Мэрилин Неттлз резко встала и выложила на стол горсть монет. — За кофе, — пояснила она, словно у Трейси могли быть иные версии.
Трейси расплатилась за кофе, глянула на часы. И застонала — про себя, а может, и вслух. Ей предстояла вечеринка.
Родители Трейси делали шаг в неведомое, собирались учинить такое, чего сроду не бывало в доме Уотерхаусов. Они закатывали вечеринку. Бунгало в Брэмли аж гудело от напряжения.
За несколько лет до пенсии отец получил «значительное повышение по службе», и родители, вопреки всему своему жизненному укладу, решили отпраздновать это событие публично. Список приглашенных — уже проблема, у родителей не было друзей как таковых — только знакомые, соседи и пара-тройка отцовских коллег. Так или иначе, наскрести кворум им удалось.
Следующая закавыка — что написать в приглашении, дабы гости вовремя разошлись. В итоге решили так: «Напитки и закуски с 18.00 до 20.00».
— Можешь пригласить пару своих друзей, если хочешь, — сказала мать.
— Да ладно, — сказала Трейси. — Я одна приду.
Она приехала рано и утыкала бледно-зеленый капустный череп зубочистками с кусочками ананаса и сырными кубиками. Когда явились гости, Трейси бродила по дому, точно официантка, с блюдами тарталеток, которые мать полдня начиняла креветками и резаной курятиной. На всех не хватило, и, когда тарталетки закончились, мать прошипела:
— Принеси из кухни сырные палочки, живо! — словно военное подкрепление запрашивала.
Дороти Уотерхаус рассчитывала, что удастся все провернуть снаружи, на недавно уложенных бетонных плитах патио. Она страшилась, что обычно пристойные знакомцы обернутся неуправляемой толпой под влиянием отцовского ромового пунша, где основным ингредиентом был отнюдь не ром, а апельсиновый сироп.
К материному негодованию, пошел, разумеется, дождь, и все, топыря локти, точно куриные крылья, набились в только что расширенную (впрочем, недостаточно) гостиную. Банальность мероприятия угнетала
Опустила крышку унитаза, посидела, жуя сырные палочки и глядя, как дождь течет по дождливо-матовому окну ванной. Подумала об этом — дождевые капли на дождливом стекле, многовато воды в насквозь промокшем городе. Послушала, как в мозгу глухо отдается слово «приют». Она могла бы дать ребятенку дом. Надо было забрать его прямо с больничной койки, убежать с ним, подарить ему любовь; любовь ему так нужна.
Трейси вздохнула, запихала в рот остаток сырных палочек, смахнула крошки с одежды и вымыла руки. Ей вдруг снова привиделась холодная убогая ванная в квартире в Лавелл-парке. На полке в беспорядке валяется косметика. В неопрятной ванне выброшена на мель пластмассовая подлодка. О чем Кэрол думала напоследок — о сыне? Наверняка боялась, что его тоже убьют.
В кухне мать выковыривала из формы для выпечки русскую шарлотку; та сопротивлялась.
— Мне надо идти, мам! — крикнула Трейси из прихожей.
Сдернула с вешалки летний макинтош, помчалась на улицу, и приглушенные крики материного возмущения проводили ее по садовой дорожке.
Она бродила под дождем, заходила во все приюты и детские дома, что нашлись в телефонной книге. Никто и слыхом не слыхивал о Майкле Брейтуэйте — ну еще бы, Мэрилин Неттлз говорила, что ему поменяли имя. Трейси пыталась его описать —
Теперь у Линды Паллистер был «хиллман-имп». Который, впрочем, никуда не ехал, потому что прямо перед ним на дороге стояла Трейси.
— Скажи мне, где он, Линда. Скажи мне, как его зовут.
Линда опустила стекло и сказала:
— Уходи, отстань от меня, а то полицию позову.
— Я и есть полиция, — сказала Трейси. — На мне, знаешь ли, не маскарадный костюм.
Надо было заехать ей в челюсть. Надо было выдергивать ей ногти один за другим, пока не скажет. Но тогда все было иначе.
То, что было дальше, точнее всего назвать «ничто». Джексон оказался в кромешной темноте, парализованный, воздух ядовит, как в преисподней. Один раз в жизни он уже умирал, но тогда не было ничего подобного. В первый раз, после катастрофы на железной дороге, был классический сценарий с белым коридором, с мертвой сестрой и эйфорией. Он заглянул в рай — рай, порожденный, скорее всего, кислородным голоданием мозга. Видимо, на сей раз он пошел по лестнице в другую сторону.
Он уплыл во тьму, снова очухался и сообразил, что, вообще-то, не парализован, а связан — уподоблен не столько индейке в духовке, сколько египетской мумии. Лодыжки прочно скручены, руки стянуты за спиной, рот заклеен. Сначала больно, потом невыносимо больно, а через некоторое время все онемело, и от этого почему-то стало еще хуже. Башка болела, но не больше, чем должна, если ее били и пинали, — то есть ужасно. Хорошо, если выкрутится без черепно-мозговой.
Пожалуй, хорошо, если вообще выкрутится. На редкость некомпетентным червяком он неловко ерзал, пока голова не уперлась во что-то плоское и твердое. Он медленно маневрировал в пугающе замкнутом пространстве немногим больше гроба. Саркофаг странной формы, набитый чем-то вонючим.
Пока елозил, до него дошло, что он вдыхает пищевые отходы, аромат чоп-суи и неубиваемый запах жареной рыбы с картошкой. Он похоронен в большом контейнере для промышленных отходов вместе с объедками нескольких ресторанов, где подают одни жиры.
От этой мысли ему несколько полегчало. Во всяком случае, он не рехнулся, не попал в ад и не превратился в гигантского червя. Его просто ударили по голове два крупных громилы и бросили в мусорный ящик.
Полегчало ему ненадолго. Позвать на помощь нельзя, пошевелиться невозможно — ерзанье не в счет — и никак не убежать. И к тому же где пес? Здесь его, кажется, нет. Может, ранен, валяется где-нибудь покалеченный? Собака в опасности.
Тут случилось кое-что похуже. Гораздо хуже. Густой рев мотора крупной техники. Рявканье низкой передачи, подъем и спуск гидравлических рычагов, беззаботный грохот и дружеские окрики — все симптомы прибытия утреннего мусоровоза. Джексон яростно задергался, пытаясь раскачать контейнер, — ни малейшего толка. Попытался взбрыкнуть связанными ногами, но почти не достал. Из-под ленты, заклеившей рот, вырывался разве что тихий отчаянный стон.
Рядом стояли другие контейнеры, он слышал, как их подкатывают к мусоровозу, как их поднимают, вытряхивают, ставят на место. Два контейнера. Его контейнер — третий. Он услышал, как один мусорщик сказал другому:
— Смотрел вчера «Высшую передачу»?[594] — а другой ответил:
— Не, жена «Балкера» смотрит. Надо бы подписаться на «Скай-плюс». «Балкер» — редкая хренотень.
Джексон слышал их совершенно отчетливо. Лежал в каких-то дюймах от них и не мог их позвать. Он пережил Залив, пережил Северную Ирландию и смертоносную железнодорожную катастрофу, а теперь умрет, как обычный отброс (собственно, в точности как отброс), — его сплющит в мусоровозе.
Контейнер дернулся и, подпрыгивая и грохоча, покатился к гибели. Джексон в опасности.
Значит, всё.
Конец.
До него донесся собачий лай. Не просто лай — яростное тявканье, способное довести человека до умопомешательства, если не прекратится сию секунду. Тявканье не прекращалось. Собака лаяла не умолкая. Тяв, тяв, тяв. Кажется, этот лай Джексон уже где-то слышал.
— Ну что такое? — спросил один мусорщик. — Что ты мне хочешь сказать, а?
— Что говоришь, Скиппи? — спросил другой, с дурным австралийским акцентом. — Что-что? Кто-то в беде?
«Я!» — беззвучно взревел Джексон.
Один мусорщик засмеялся:
— Скиппи — не собака, Скиппи — кенгуру. А это Лесси.[595]
— Тогда уж Лестер.
Джексон будет умирать, а люди вокруг станут обсуждать, какого пола собака?
И вдруг солнце. Такое яркое, что Джексон ослеп. И свежий морской воздух. Свет и воздух, вот и все, что надо человеку, если вдуматься-то. И верный друг, который закатит грандиознейший скандал и не пустит тебя на великий небесный погост.
— Ну что, своих не бросаем? — сказал Джексон собаке, ковыляя назад в «Белла виста».
Тилли с утра пораньше заварила себе чаю. Славная погодка улетучилась, в кухонное окно хлестал дождь. На часах десять минут шестого, — вообще, Тилли теперь сомневалась, правильно ли понимает, но сейчас была вполне уверена, что на дворе утро, потому что за дверью своей спальни храпела Саския. Саския отрицала, что храпит, вечно ворчала из-за того, как шумит Тилли: «Господи, Тилли, вы ночью ревели, как скорый поезд в тоннеле» или (Тилли подслушала, как Саския разговаривает с Падмой, — вот, Падма, вспомнила же имя, без проблем) «Это невыносимо, я совсем не сплю, все равно что с гигантским кабаном в одном доме жить». И Падма ответила: «А беруши не пробовали, мисс Блай?»
Капитан Блай, есть, сэр. Точнее, видимо, «никак нет, сэр», раз был мятеж.[596] Как обращаются к морским капитанам — «сэр»? Или «капитан»? «Фартук» тут не поможет. Этот лейтенант, гвардеец Саскии, — может, он знает? В конце концов, военный есть военный. Как же это его зовут? Саския — женщина лейтенанта. Тилли сыграла в этом кино[597] в эпизоде — служанку, что ли. Лайм-Реджис, обворожительное место,
Руперт, вот как его зовут! Как Медвежонка Руперта.[599] Она любила эти ежегодники, ей дарили на Рождество. Руперт и его друзья. Барсук Билл, Пекинес Пинг-Понг (тоже, выходит, расизм?). Остальных забыла. Как-то раз на День подарков она что-то такое натворила, разозлила отца — кто его знает чем, его сплошь и рядом злили мелочи, — и он отнял у нее нового «Руперта» и стал выдирать страницу за страницей. Ох, милый боженька, пускай это все прекратится. Воспоминания, слова. Слишком много.
А лейтенант придет сегодня, так? Тогда понятно, отчего посреди кухонного стола таинственно разлегся пастуший пирог.
Дождь так шумит, точно стекло окатывают водой из ведра. Ворчит гром, будто звуковой эффект.
Разумеется, как раз в
Когда Тилли глянула снова, дождя не было, снаружи сухо. Значит, дождь шел у нее
Пастуший пирог размораживался на столе под удушающей целлофановой пленкой. Миниатюрные деревца брокколи порезаны и вымыты в дуршлаге. Сегодняшний ужин на столе в шесть утра. Ну конечно, придет лейтенант гвардии. Саския играет хозяйку. Пастуший пирог она не пекла — ей испек любезный работник столовой. «Пускай он будет аутентичным, — сказала ему Саския, — домашним. Как будто я умею готовить, но не ас». Глупышка.
В кафе с Дагласом. Возле Британского музея. Он купил ей ром-бабу, ее любимую, а потом накрыл ладонью ее руку и сказал: «Прости меня, дражайшая Матильда», — он так разговаривал, вырос на звездах дневных сеансов. До рождения Дагласа его мать была танцоркой, «Синим колокольчиком».[605] (А Тилли сейчас живет в коттедже «Синий колокольчик». Забавно.) Никакого отца на горизонте, мать Дагласа была пикантная девица, еще бы мальчику такое воспитание в голову не ударило. С первой минуты жизни гримом дышал. Ужасно грустно представлять Дагласа крошкой, он под конец был такой истерзанный, один скелет остался. СПИД, конечно. Много этих бедных мальчиков полегло. У Тилли был маленький мальчик. Вычистили. Черненький. Черный как ночь.
На столе лежал пастуший пирог. Странно. Надо бы сунуть его в духовку. Вечером зайдут Винс с другом, «взбодрить» Тилли. Сказали, что принесут еду, — может, уже принесли? Уже пришли? И где они? Мозг опять этак поплыл, как будто сбились настройки в телевизоре. Может, у нее микроинсульты, один за другим, — тогда понятно, как ей в голову забралась погода.
В школе на домоводстве пекли пастуший пирог. На домоводстве учат вести хозяйство, быть хорошей женой…
— Блядь, господи боже, Тилли! Что вы делаете? Вы, блядь, печете пастуший пирог, а сейчас, блядь, шесть утра. Слабоумная вы идиотская, блядь, сука!
Тилли беспомощно замахала руками. Хотела сказать: «Не кричи на меня», — она ненавидит, когда на нее кричат, все нутро скручивает в узел. Гигантский провал отцовского рта, запах мертвой рыбы у него на коже. Ничего не смогла сказать, слова не выходили наружу как полагается.
Они позавтракали тостами с мармайтом за дубовым длинным столом Роберта Томпсона по прозванью Мышь.[607] Трейси читала буклет и показала Кортни фирменный Мышиный знак — маленькую резную мышку, которая лезет по ножке стола. К столу прилагались десять стульев. Кортни ползала на четвереньках и считала мышей.
Ну или вообрази жизнь, в которой каждое утро завтракаешь за дубовым столом в викторианском готическом доме, глядя в окно на оленей. Волшебная палочка лежала рядом с банкой мармайта. Сломалась — Кортни оставила себе верхнюю половину, со звездой, — скорее топорик, чем волшебная палочка. Прожевав тост, Кортни приволокла верный розовый рюкзачок и разложила свою добычу на Мышином столе. Трейси наблюдала ритуал уже три дня и думала, что знает список наизусть, но всякий раз Кортни добавляла что-нибудь новенькое. Текущая инвентаризация показала:
потемневший серебряный наперсток
китайскую монетку с дыркой посредине
кошелек с улыбающейся мартышкой
снежный шар с топорной пластмассовой моделью парламента
ракушку в форме трубочки с кремом
ракушку в форме шляпы кули
сосновую шишку
обручальное кольцо Дороти Уотерхаус
филигранный листик из леса
несколько звеньев дешевой золотой цепочки
Золотой цепочки прежде не было. Не девочка, а сорока. Одержимо ищет, коллекционирует, раскладывает. Очень самодостаточная. Что это — будущий ученый терпеливо собирает данные, художник поглощен творением или симптомы аутизма?
Трейси убрала тарелки, унесла за стенку в кухню. Через пару минут услышала шум в столовой. Так неожиданно, что не сразу сообразила: это Кортни поет «Вспыхни, звездочка, мигни». Первый куплет. Трейси заглянула в дверь. Кортни запела сначала. (Кто знает второй куплет? Да никто.) На слове «звездочка» сжала кулачки, а потом раскрыла — получились морские звездочки. Травмированного ребенка, еще способного петь, можно спасти, так? Можно водить ее на спектакли и в цирк, в зоопарки и на фермы, где разрешают гладить зверей, и в Диснейленд. Она не будет бродить по Западной Свит-стрит в поисках клиентов. Шевонн. Ее тоже когда-то можно было спасти. Всех можно было спасти, всех Шевонн, всех Майклов Брейтуэйтов, всех голодных, побитых, брошенных. Если бы спасателей хватило.
— Прости, — сказала она Кортни, — но нам придется уехать из этого чудесного дома.
Она позвонила Гарри Рейнольдсу. Слышно было, как в стакане звякают кубики льда. Рановато для спиртного, нет? Может, это он апельсиновый сок пьет с утра пораньше. Она представила себе, как он стоит у телефона в своем дорогом доме, на ногах дорогие домашние туфли, он смотрит на свою дорогую рыбу. Звякнул лед — Трейси подумала про бриллианты. Бриллианты и тараканы. Конец света.
— Да? — настороженно ответил Гарри Рейнольдс.
— Я еду, — сказала она. Прямо как шпион времен холодной войны.
По длинной прямой дороге до ворот, потом до Рипона. Вышвырнута из рая, направляется к востоку от Эдема, ведет краденую машину. С краденым ребенком.
Но не успели они добраться до ворот, впереди показался автомобиль. Серый, неприметный, приближался медленно. Излучал что-то гнетущее — у Трейси екнуло сердце. Водитель помигал фарами и поднял руку, точно постовой. «Авенсис».
Вот оно, возмездие, — Трейси нутром чуяла. Ну, рано или поздно она должна была выяснить, чего ему надо.
«Авенсис» подкатил к «саабу», водитель слегка отсалютовал Трейси — старомодно, словно товарищу по автомобильной ассоциации, — и открыл окно. Трейси открыла свое.
— Что? — спросила она, опустив любезности.
— Трейси — ничего, если я буду вас так звать? — спросил он. (Какой бойкий. Да кто же он?) — А я вас ищу.
— В настоящий момент я очень популярна, — сказала Трейси. — В особенности среди мужчин, также известных под именем «болваны». Почему вы меня преследуете?
— Зависит от точки зрения, да? Некоторые сказали бы, что
— Это херня какая-то.
Он засмеялся:
— Да вы, Трейси, забавница.
— Забавница? — изумилась она.
Откуда этот шут взялся — из картотечной коробки с ярлыком «Славный малый из Эссекса, ок. 1943 г.»? Он между тем вылез из машины и обогнул капот «сааба». Не переехать ли его? Как оленя, оставить труп на дороге, туристы найдут. Здесь видеокамер нету. Или есть? Национальный трест вполне мог запрятать камеры в скворечники. Не успела Трейси решить, стоит ли его расплющить, водитель «авенсиса» подошел к пассажирской дверце. Открыл, и Трейси потянулась за фонариком.
— Это лишнее, — любезно сказал он. — Бояться вам надо не меня. — Он опустился на сиденье и вздохнул, словно в теплую ванну погрузился. — Меня, кстати, зовут Брайан Джексон.
Вынул из кармана тонкую визитку, протянул ей. «Частные расследования» — значилось на визитке, и номер мобильного телефона. Такие визитки печатают в автоматах на вокзалах. Тут какой-то мужик приходил в управление, тебя искал, сказал Барри. Говорит, зовут Джексон, фамилию забыл. Утверждает, что частный детектив.
— Прелестно здесь, правда? — сказал он. — Будто время остановилось. В аббатство-то зашли? Оно, между прочим, в списке Всемирного наследия.
Она пялилась на него, пока он не задрал руки — сдаюсь, мол:
— Просто поговорить. Всю неделю вас ищу. Остальных нашел, а вас не поймаешь.
— Остальных?
— Только я вас догоню, вы смываетесь. Меня чуть инфаркт не хватил, когда вы оленя сбили. Могло обернуться плохо. Олень, понятно, в курсе.
— Так это
— Следовал за вами, а не преследовал вас, — обиженно сказал он. — Зачем вы сбежали в лес, я так и не понял. — Он открыл бардачок, пошарил внутри, вынул крошечную электронную фигульку. — Без этого ни за что бы вас не отыскал. Маячок. — Показал ей. — Поставил вашему другу, не хотел от него отставать. Мы оба добиваемся одного, парный такой матч. Приятное совпадение, хотя я всегда говорю, что Совпадение — просто объяснение, которое ждет рождения.
— Что вы несете?
— Весьма удобно, привело меня прямо к вам. Ваш друг, между прочим, очень сердится из-за машины.
— Он мне никакой не друг, — сказала Трейси.
— А мог бы стать другом.
Проиграла. Разгром придавил ее, обволок свинцовой тяжестью. Какой смысл? Не убежишь, не спрячешься, их вечно будут искать. Совать маячки им в машину. Спутники в стратосфере следят за каждым их шагом. Видеокамеры целятся в лицо. Глаза в небесах и летучие объективы играют в «Я одним глазком разглядел тайком» — кое-кого на «Т». Наверняка Пентагон и Кремль тоже за ними надзирают. Пришельцы поймали их невидимым энергетическим лучом. Некуда бежать, выхода нет. Хорошо бы уткнуться лбом в руль и уснуть, а потом проснулась — и все иначе. Может, вокруг разрастется лес — шипастая колючая клетка. Надо было раньше думать, велеть девочке уколоть палец веретеном, и они были бы спасены. Уснули бы, но спаслись, как Эми Крофорд.
Водитель «авенсиса» копался в бардачке. Выудил черно-белую конфету, что ли.
— Мятный «Эвертон», — сказал он. — Сто лет таких не встречал. — Носовым платком слегка почистил конфету, вручил Кортни, и та приняла ее торжественно и вдохновенно, словно облатку на причастии.
Конфета раздула ей щеку мультяшным флюсом. Трейси представила, как Кортни глотает и давится.
— Жуй, — предупредила она, — ее не сосут. — Повернулась к Брайану Джексону — тот все обследовал бардачок. — Что вы ищете?
— Да ничего, просто интересно, что у него тут. Любознателен, ничего не могу поделать. Он, в общем… было какое-то хитрое слово, альтер эго, точно, этот мужик — мое альтер эго.
— Да что вы несете?
— «Тут вроде неплохо, всего хорошего, Н.», — прочел он на старой открытке. — Славный городок, Челтнэм. Бывали? — Он перебрал компакт-диски. — Кантри, — сказал он. — Боженька святый, ну ты подумай.
— Вы приехали из-за ребенка, — сказала Трейси.
— Ага, — сказал он. — В самую точку. Я приехал из-за ребенка. Правда, не из-за этого, хоть она и весьма интересный экземпляр.
Он развернулся и посмотрел на Кортни. Кортни посмотрела на него.
— Не старайтесь, — сказала Трейси. — Она первой не отвернется. То есть что, она вас не интересует? — Душа расправила крылья. Трейси аж распирало. — Вы не собираетесь ее забрать?
— Не. Я тут из-за другого ребенка.
— Другого ребенка? — спросила Трейси.
— Ну, уже не ребенка. Раньше был ребенком.
— Со всеми случается.
— Со мной не случалось.
Перед машиной через дорогу пробрели оленята.
— Смотрите, — сказала Кортни.
— Я вижу, лап, — сказала Трейси, не отводя глаз от Брайана Джексона.
— А давайте-ка, Трейси, мы пересядем ко мне в машину, — сказал Брайан Джексон. — Выйдет гораздо безопаснее. Эта угнана и в розыске. А моя не угнана — честное воровское. Я вас подвезу, куда вы там едете, — в Лидс, да? И мы по дороге поболтаем.
— Сначала скажите, о чем речь. — Накатило невероятное раздражение, свинцовая тяжесть разгрома обернулась всего-навсего неудачной метафорой и спала с плеч. К Трейси вернулась магическая сила. — В настоящий момент я очень занята, у меня нет времени на вашу ерунду, так что излагайте.
— Ладно-ладно, — сказал он. — Из прически не выпрыгивайте.
Кортни удивленно вякнула, и Трейси, не оборачиваясь, сказала ей:
— Не буквально. — А Брайану Джексону: — Ну, я жду.
— Майкл Брейтуэйт, — сказал он. — Знакомо такое имя?
— Майкл Брейтуэйт?
— Да, вот я и думал, что знакомо. У меня пара вопросов. Надо заполнить кой-какие пробелы. Вы, как в таких случаях говорят, ключевой свидетель. Ну что, поехали?
— Вы сказали, бояться мне надо не вас, — сказала Трейси. — Так
Он сидел в столовой гостиницы «Белла виста» и ел «большой йоркширский завтрак» — как будто с той минуты, когда он вечером закрыл глаза, и до минуты, когда они открылись утром, он только и делал, что безмятежно почивал в цветочной клумбе «Валери».
Озадаченные (можно даже сказать, травмированные) мусорщики хотели позвонить спасателям, но Джексону удалось им внушить, что в контейнер он попал в результате опасного розыгрыша, учиненного его друзьями.
— Шуточка не вышла, — пояснил он.
— Ничего себе шуточки, — сказал один из мусорщиков.
Им пришлось наклонить контейнер, чтобы его освободить, и он безногим жуком выкатился наружу вместе с отбросами. Другой мусорщик достал нож «Стэнли», перерезал клейкую ленту на лодыжках и запястьях. Руки-ноги вернулись к жизни не сразу, но он сам содрал клейкую ленту со рта, а затем похромал по дороге, спиной чувствуя подозрительные взгляды. Миновал витрину, набитую часами. Все стрелки вытянулись вертикально. Шесть утра. Вроде бы лежал на помойке целую вечность, а выходит, и двух часов не прошло. Не мусорный контейнер на колесиках, а какой-то ТАРДИС.[608]
Всю дорогу до «Белла виста» собака скакала подле него, практически обезумев. Два года назад, когда поезд сошел с рельсов, Джексона вернула к жизни девчонка, обученная СЛР. Теперь его спасла собачья верность. Он теряет невинность, а его спасители все невиннее. Во вселенной работает система обмена, которую он постичь не в состоянии.
В «Валери» они вернулись тем же путем — через пожарную лестницу. Запах бекона уже просочился под дверь и вступил в схватку с запахом освежителя воздуха, запутавшимся в мебельной обивке.
Джексон втиснулся в крошечную ванную и, невзирая на полотенце размером с почтовую марку и брусок мыла, который вскоре растаял без следа, пережил лучший душ в своей жизни. Близость смерти — самое оно, чтоб нагулять аппетит, и, приведя себя в божеский вид, он оставил собаку — тотчас удручившуюся такой неблагодарностью, — вышел из «Валери» как подобает и отправился на испытания «большого йоркширского завтрака» миссис Рейд.
Ничего ощутимо йоркширского в завтраке не обнаружилось. Непонятно, чего Джексон ждал — йоркширского пудинга, символической белой розы, вырезанной на тостах, — однако получил он обычную тарелку жареного: вялый бекон, бледное остекленевшее яйцо, грибы, смахивающие на слизней, и сосиску, неизбежно напомнившую ему собачью какашку. Хуже всего оказалось (предсказуемое) кофейное разочарование — кофе был жидким и кислым, и Джексона от него замутило.
В столовой был занят еще один стол — там сидела пара средних лет. Не считая редких, еле слышных «передай соль», эти двое завтракали в сумрачном затишье на грани военных действий.
Избавленный от супружеских бесед, Джексон мирно переваривал ночные события. Спозаранку доставили послание: «Не трогай Кэрол Брейтуэйт». Значит, что, он слишком близко подобрался к неудобной правде? Но у него впечатление такое, будто он вообще ничего не выяснил о смерти Кэрол Брейтуэйт. Скорее наоборот. Кто его отваживает и в чем причина? В том, что вчера поведала ему Мэрилин Неттлз, в том, что она сказала? Или в том, чего
Что-то мучило его вчера на грани сна, еще до Тилибома с Тарарамом. Он думал про Дженнифер, которую они со Стивом умыкнули из Мюнхена, вспоминал, как звали ее брата… и Джексона внезапно осенило. Он не задал Мэрилин Неттлз правильный вопрос. Простейший вопрос.
Завтрак подавала молодая девчонка. Лицо знакомое, но, лишь когда она подлила ему кофе — что поделать, кофеин есть кофеин, даже поганый, — он распознал в ней женскую половину вчерашней готской пары в церкви Богоматери. Теперь волосы у нее забраны в хвост, а макияжа нет. И никакого пирсинга — во всяком случае, на виду. Агрессивный подросток, а не вампир-недоделок.
— Прекрасное утро, — любезно поделился с ней Джексон и был вознагражден сердитым взглядом.
— Если работать не заставляют, — ответила она.
— А вас заставляют? — спросил он. Таких заставлять — себе дороже.
— Белое рабство.
— Это вряд ли. В Уитби-то.
Она поплелась из столовой, по пути небрежно капая на пол кофе из кофейника. Джексон услышал, как она яростно пнула дверь кухни, потом что-то упало и разбилось. Сержантский рык миссис Рейд был встречен девичьим нытьем: «Ну ма-ам!» — тем же капризным тоном, какой теперь практиковала Марли.
Девушка вылетела из кухни и затопотала вверх по лестнице.
— Нынче хороших работников не найдешь, правда? — бодро сказал Джексон угрюмым сотрапезникам, однако те не сочли нужным сочинить остроумный или хоть какой-нибудь ответ.
Он вознаградил пса какашечной сосиской, похищенной с йоркширского завтрака; жаль, все, что входит с одного конца, должно выходить с другого.
Джексон снял белье с постели, свернул простыни и оставил на матрасе. Сверху положил двадцать пять фунтов в уплату за ночь. Чаевых не оставил — как-то не заметил сервиса, достойного вознаграждения. Легкие деньги для миссис Рейд. Само собой, можно выписаться как положено, но так проще. Сэкономил массу бессмысленных слов.
— Я ненадолго, — сказал он собаке, привязывая ее к забору во дворе Мэрилин Неттлз.
В коттедже ни малейших признаков жизни. Странное дело, хозяйка не похожа на раннюю пташку. Дом покинутый, как у Линды Паллистер. Да куда же подевались все эти женщины? Может, где-то открылась черная дыра, всасывает женщин средних лет — Трейси Уотерхаус, Линду Паллистер, а теперь вот и Мэрилин Неттлз. И все это как-то связано с Надин Макмастер.
Или это какой-то заговор, к этому причастны все они — Брайан Джексон, Трейси Уотерхаус, Мэрилин Неттлз, Линда Паллистер? Джексон не знал, что такое «это», но в том-то и суть, правильно? Смысл поиска разгадок — выследить «это», заломить ему руки, пускай выкладывает начистоту. Как будто в игру играешь — не зная правил, не зная, кто еще играет, сомневаясь насчет цели игры. Он кто — пешка или игрок? Его одолевает паранойя? («Как, еще не одолела?» — переспросила Джулия в голове.)
Он опустился на четвереньки и заглянул в кошачью дверцу. Мертвый воздух.
— Вы не пролезете, — сказали ему.
Мэрилин Неттлз прошаркала во двор, нагруженная целлофановыми пакетами из «Сомерфилда». В пакетах звякало стекло. Выходит, нет никакой черной дыры, нет женщины в опасности, всего-навсего потасканная престарелая алкоголичка вышла за покупками.
— Ну что еще? — спросила она.
— Сколько детей было у Кэрол Брейтуэйт?
Они уехали из Уитби. На автобусе.
Джексон сидел на втором этаже и любовался пейзажем. Собака лежала у ног. Они возвращались в Лидс. Туда, где все началось. Туда, где все и закончится, — во всяком случае, Джексон постарается. В Скарборо пересели на поезд. Джексон не любил поезда. Перед глазами по сей день иногда вспыхивали картины катастрофы, неприятные сенсорные галлюцинации — запах горящего масла и закоротившей электропроводки, скрежет металла по металлу. Он с тех пор в поездах не бывал.
Женщина за рулем потеряла управление, машина слетела с моста, упала на полотно, поезд сошел с рельсов. Пятнадцать погибших. У женщины была опухоль мозга, из-за опухоли случился приступ. Горстка дефектных клеток, личная собственность владельца — вот и вся причина гибели и увечий,
Джексон очень не любил поезда.
Позавтракал дома. Чего давненько не делал — обычно проглатывал кофе и отбывал на Миллгарт. Раньше Барбара психовала,
— Хорошо бы яичницы с беконом, — сказал он.
Когда она поставила перед ним тарелку, он спросил:
— А ты что, ничего не будешь? — и она ответила:
— Не хочется, — но села напротив и позавтракала, как обычно, валиумом с чаем. В изысканном костюме, волосы зализаны и зачесаны.
— Спасибо, лапуль, — сказал он, дочиста вытерев тарелку хлебом. Встал, залпом выпил кофе и сказал: — Ну, я пошел.
— Его сегодня выпускают, — бесцветно сказала она.
— Знаю. — Он попытался поцеловать ее на прощание — чего тоже давненько не делал, — но она успешно увернулась, и он лишь похлопал ее по плечу. — Ну пока, — сказал он.
Два года с тех пор, как Барбара позвала Эми с Иваном поужинать, весь день готовила что-то сложное по рецептам Делии,[610] а потом Барри весь вечер вещал, какой Иван ноль без палочки. Бизнес Ивана распадался, вот-вот объявят банкротом, а этот человек клялся защищать и содержать дочь Барри.
— Барри? Как делишки? — сказал Иван, когда Барри открыл дверь.
Он ненавидел, когда Иван звал его «Барри», будто они приятели в пабе, будто они равны. «Не станет же он звать тебя „мистер Крофорд“, — говорила Барбара. — Он же все-таки твой зять». Барри предпочел бы, чтоб Иван обращался к нему «суперинтендент».
— Аперитивчик? — предложила Барбара, когда гости разделись и припарковали Сэма в кроватке наверху.
Барбара купила себе дубликаты — кроватку, детское автомобильное сиденье, высокий стульчик, коляску, — предвкушая, как до скончания дней станет тетешкать младенца.
— Замечательно, — сказал ей Иван, потирая руки. — Мне белого вина.
Барри знал, что Иван его побаивается, но плевать хотел. Барбара не успела и шардоне из морозилки достать, а Барри уже вполголоса язвил.
— Пап, не надо, — сказала Эми, коснувшись его локтя.
За шоколадным чизкейком с рикоттой Иван тревожно переглянулся с Эми. С такими физиономиями люди с обрывов сигают. Иван откашлялся и сказал:
— Барри, мы хотели спросить — мы с Эми, — может, дадите нам ссуду? Десять тысяч фунтов, нам только бы снова на ноги встать.
Барри захотелось тут же, не выходя из-за стола, засандалить ему по морде.
— Я всю жизнь вкалывал, — взревел он, ну чистый патриарх, — а ты, бестолковый мудила, хочешь, чтоб я тебе свои деньги отдал?! Может, выкинем посредника и сразу спустим их в унитаз?
Эми выскочила из-за стола:
— Я не желаю слушать, как ты оскорбляешь моего мужа, пап, — и помчалась по лестнице за Сэмом.
Барри и оглянуться не успел, а она уже снаружи, пристегивает его внука на сиденье.
— Ну честное слово, пап, ты иногда такой мудак.
Барбара стояла на крыльце, лицо железобетонное, смотрела вслед машине.
— Он перепил, — сказала она. — Ему нельзя за руль. Это ты во всем виноват, Барри. Как обычно.
Он бы отдал дочери весь мир, а пожадничал одолжить жалкие десять штук. Мог бы сказать «да», они бы открыли бутылку шипучки, отметили бы, съели шоколадный чизкейк с рикоттой. Барбара сказала бы: «Ой, ну куда вам ехать в таком состоянии, у меня постелено, оставайтесь-ка вы у нас», и Барри сходил бы наверх, поцеловал спящего внука на ночь. Но вышло-то иначе, да?
В управлении его чуть не сбила с ног Хлоя Паллистер — вся бурлила, как разрушенный муравейник.
— Мама пропала, — сказала она.
— Пропала? — переспросил Барри.
— С вечера среды. Я к ней съездила, ее нет, на работе не было, никто ее не видел.
Барри вспомнил, как Эми кидала свадебный букет, целила в лучшую подругу, но Хлоя умудрилась споткнуться в этом своем темно-рыжем атласе, и цветы достались более целеустремленной девице.
— Может, ты заметила — что-нибудь пропало? — спросил он.
— Ее паспорт.
— Ее паспорт, — повторил он. — Ну, раз пропал паспорт, значит, она, видимо, сбежала.
— Сбежала? Моя мать?
Да, мало похоже на правду, Линда не из беглянок, однако объяснение простое, и он не отступал:
— Бросила эту дерьмовую жизнь, уехала поваляться на греческом пляже. А сейчас небось сидит в таверне, строит глазки официанту, думает превратиться в Ширли Валентайн.[611]
— Моя мать — ни в жизнь, — решительно сказала Хлоя.
— Иногда, лапуль, мы сами себя удивляем, — сказал он.
В башке вата. Только этого не хватало — и так сил нет. Дел полно. Пленных не брать, трупов не оставлять. Он отвел Хлою Паллистер в комнату для допросов, сказал, что кто-нибудь придет и возьмет у нее показания. Ушел и забыл кому-нибудь сообщить.
Джемма Холройд просунула голову в дверь его кабинета:
— ЗЫ, шеф, есть результаты из лаборатории — ДНК на месте убийства Келли Кросс совпадает с тем, что нашли на мабгитской шлюхе.
ЗЫ, подумал Барри, как я ненавижу такие слова. И не слова даже.
— А третья? — спросил он. — Из кинотеатра «Коттедж-роуд»?
— Результаты еще не пришли.
Он сел за стол, включил компьютер и приступил к своему завещанию.
Как раз ставил точки над «i», и тут постучали. Дверь открылась, не успел он сказать «войдите».
— Вы, — сказал Барри. — Ну-ка, выкладывайте, чего вы-то добиваетесь. Чего вам надо?
— Правды? — сказал Джексон Броуди.
— Суперинтендент, входите.
Гарри Рейнольдс — воплощенное довольство уютного хозяйства, кухонное полотенце в руке — придержал им дверь.
Как ступишь за порог, тепличная жара в доме лупит по физиономии. Аромат кофе мешается с запахом яблок и сахара.
— Яблочный пирог пеку к воскресному обеду, — сказал Гарри Рейнольдс. — Что у вас с лицом?
— Подралась с воздушной подушкой, — ответила Трейси.
Он глянул на Кортни, принцессу в лохмотьях:
— Привет, деточка, ты тоже неважно выглядишь. Что, волшебство не работает? Попроси у «мамочки» новую волшебную палочку. Вы же ей купите, мамочка? — сказал он, саркастически воздев бровь. И другим тоном: — Нельзя ехать в таком виде, на ум приходят «взрыв» и «макаронная фабрика». Вам с гадким утенком не помешало бы одеться поприличнее. Лучше не привлекать внимания.
Легко себе представить, что будет, если разозлить Гарри Рейнольдса. Страх и ужас. Трейси была уже за гранью страха и ужаса.
«Гадкий утенок», да как он посмел. Заехать бы ему прямо здесь, в этой перегретой мягкой гостиной. Кинуть в пруд с карпами, пускай с рыбами плавает. Однако Трейси сказала:
— Да, Гарри, спасибо за совет. К сожалению, все мои сумки «Луи Вюиттон» пришлось оставить, а все мои платья от Гуччи были там.
— У вас неприятности, суперинтендент? Хуже, чем раньше? Если это в человеческих силах. Я бы не хотел ваших неприятностей, вы уж меня избавьте.
— Угрожаете?
— Да нет, дружески советую. — Он глянул на уродливые часы-солнце. — Скоро приедет Сьюзен с детьми. Забегут по дороге в «Олтон-тауэрс». — По форме — факт, по сути — предупреждение. На сей раз никаких булочек. Только дело. — И мне еще на похороны, — прибавил он.
Из серванта — «Джи-план» годов шестидесятых — он достал большой и плотный манильский конверт:
— Здесь все. Новые паспорта, свидетельства о рождении. Адрес в Илкли — без толку прикидываться, будто вы не из Йоркшира, откроете рот — и все ясно. Счета по квартплате. Сможете открыть банковский счет там, куда едете. Во Францию, если я правильно понял? Поезжайте туда, где нет экстрадиции. Новый номер соцстрахования, а также бонус — страница на «Фейсбуке», и, поздравляю, у вас там уже семнадцать друзей. Добро пожаловать в дивный новый мир, Имоджен Браун.
Трейси протянула ему конверт, распухший от купюр.
— Дорогое удовольствие, — сказала она.
Второй конверт за неделю, и денег в нем гораздо больше, чем в первом. Она явно перешла на сторону экономики наличных денег.
— В вашем положении я бы не торговался, суперинтендент.
— Я просто сказала.
— Вы велели своему адвокату продавать дом?
— Да.
Он вздохнул, точно антрепренер, которого все гоняют в хвост и в гриву.
— Продать или купить дом — это многие недели. Расследования, опросы, то-се. Просто невероятная волокита. Вроде бы должно хватать денег и слова. О борьбе с отмыванием средств я вообще молчу. Где те прекрасные времена, когда можно было взять и купить себе приятной недвижимости за наличку.
— Да уж, прекрасные времена, — сказала Трейси. — Все по ним скучают. Особенно преступники.
— Не вам камнями бросаться, суперинтендент. Короче, не волнуйтесь, я их потороплю. Поспособствую — так ведь говорят? Хорошее слово. Будьте на связи с адвокатом. Он продает дом мне, я забираю комиссионные, так сказать, а остаток перевожу на ваш новый счет.
— Я телефон выбросила.
— Мудрое решение. С телефоном тебя из-под земли достанут. Погодите, — сказал он и ушел.
Трейси слышала, как он бродит на втором этаже. Кортни впечаталась лицом в двери патио, наблюдая за карпами. Трейси заметила крупную бело-голубую мраморную рыбину — та скользила в воде, точно крейсерская подлодка.
Гарри Рейнольдс вернулся с пакетом одежды.
— Тут какие-то шмотки Эшли и моей жены. Она была крупная женщина, вам должно подойти. Давно пора было убрать, отдать в благотворительные лавки, что ли. Сьюзен вечно меня пилит. Не любит натыкаться на мамины вещи. — Он поник — внезапно обернулся старым вдовцом. Заметил отпечаток грязного лица Кортни на двери, рассеянно достал носовой платок, стер пятно. — Держите. — Он сунул руку в пакет и достал пару мобильных телефонов. — Один раз позвонили — и выбрасывайте. Они предоплаченные.
— Ну еще бы! — сказала Трейси. Престарелый пенсионер, у которого шкаф набит одноразовыми телефонами — чему уж тут удивляться?
Позвонили в дверь, и Гарри Рейнольдс побежал открывать.
— Бретт и Эшли, значит, — сказала Трейси, глянув на Кортни и подняв бровь.
Кортни тоже подняла бровь — весьма загадочный ответ.
Внуки Гарри Рейнольдса ворвались в дом и затормозили на полном ходу, узрев Кортни — грязного кукушонка, что узурпировал их место в гнезде. Оба в гражданском: Бретт — в футболке «Лидс Юнайтед», Эшли — в джинсах и розовой велюровой фуфайке «Классный мюзикл».[612] Кортни раскрыв рот взирала на это недосягаемое видение малолетнего шика.
Вслед за ними влетела их мать:
— А это еще что?
— Ничего, Сьюзен, — сказал Гарри Рейнольдс — примирительно, слегка испуганно. — Старая подруга проезжала мимо. Заглянула на огонек.
Интересно, знает ли дочь Гарри Рейнольдса, каковы у ее отца «старые друзья»? Или думает, что все это — ростбиф, плата за школу, карпы — награда за честную жизнь и тяжелый труд?
— Не беспокойтесь, мы уже уходим, — сказала Трейси.
— Ну, пройдемте, — сказал Гарри, точно патрульный при исполнении.
Снаружи Брайан Джексон курил, привалившись к капоту «авенсиса». Молча поприветствовал их, взмахнув сигаретой.
— А это кто? — шепнул Гарри Рейнольдс.
— Да никто, — сказала Трейси.
— Ну, хорошей вам жизни, суперинтендент, — сказал Гарри Рейнольдс.
— Я уж постараюсь.
Двухлетка! Обворожительная малютка, в пижамке, крепко спит в старом грязном одеяле. Что случилось — несчастье? Рэй Стрикленд бледен как мел, будто увидел страшное.
— Входите, холодно же, — сказал Иэн.
Он провел Рэя в гостиную, усадил, налил громадный стакан виски. У Рэя так тряслись руки, что не удавалось поднести стакан к губам.
— Что случилось, Стрикленд? — спросил Иэн.
Он стоял на коленях, проверял, цела ли девочка, не поранилась ли. Китти гордилась — ее муж профессионал.
— Кто это, Рэй? — спросил Иэн, но Рэй лишь затряс головой.
— С ней все нормально? — спросил он, и Иэн кивнул:
— Похоже на то.
Китти забрала девочку у Рэя, завернула в чистое одеяло.
— Ну вот, — сказала она, — тепло, светло, и мухи не кусают.
Девочка не шевельнулась. Вес ребенка, его тяжесть — как это прекрасно. Вот бы она принадлежала Китти, вот бы обнимать ее каждый день.
— Возьмете ее? — спросил Рэй.
— Возьмете? — повторила Китти. — На ночь?
— Насовсем.
— Мне? Насовсем? Навсегда? — спросила Китти.
— Нам, — сказал Иэн.
Через пару недель за красивым домашним ужином при свечах Иэн налил ей вина и сказал:
— Мне предложили работу в Новой Зеландии, и я решил, что разумно согласиться.
— Ох господи, ну конечно, милый, — сказала Китги. — Замечательно. Все бросить, начать заново, там нас никто не знает. Какой ты умница.
Она поцеловала своего нигерийского красавца на станции «Лестер-сквер», и он сказал:
— Хочешь, я сегодня зайду, можем в кино сходить, поужинать?
— Это будет замечательно, — сказала Тилли.
— Я зайду, — сказал он. — Часов в семь.
Весь день она думала о нем, размышляла, что надеть, как уложить волосы. На репетиции от нее не было проку, но какая разница — у нее екало сердце. Вернулась домой к шести, впопыхах собралась и встала у окна, глядя на улицу, высматривая, когда мелькнет ее новый красавец-мужчина.
Так и стояла — и в восемь, и в девять. В десять поняла, что он не придет. Поняла, что он не придет никогда.
Лишь потом она узнала, что он заблудился. Не записал адрес, думал, легко найдет дорогу, но, очутившись в Сохо, перепутал улицы. Бродил туда-сюда, обходил дома, искал что-нибудь знакомое, напоминание о том, где он был накануне. Даже в двери звонил, но у него кожа неправильного цвета, и ему давали от ворот поворот — кроме тех дам, у которых карточки с именами над звонком. Около полуночи он сдался и пошел домой.
Назавтра он снова отправился на поиски. Обошел театры, расспрашивал, и в одном театре кто-то отправил его к Фиби — та как раз готовилась к дневному спектаклю «Пигмалион». Фиби он вспомнил — видел на приеме в посольстве. Она сказала, что да, знает Тилли, собственно говоря, Тилли — ее лучшая подруга, рассказала ей об их «приключеньице» и:
— Боюсь, у меня дурные вести, — сказала Фиби, искренне прижимая ладонь к сердцу — там, где было бы сердце, если б оно у Фиби имелось. В отрезвляющем свете дня, сказала Фиби, Тилли поняла, что больше не хочет его видеть. Это была ошибка, ее занесло. — Понимаете меня? — спросила Фиби; он понимал. — Мне так жаль, — сказала Фиби. — Уже звонок, мне пора.
— Я это сделала ради тебя, — сказала Фиби, сидя у ее койки в больнице. — Ты иногда ужасно глупишь. —
Это и закончилось катастрофой.
Окрепнув, Тилли пошла в нигерийское посольство — нужно перед ним извиниться, объяснить, какая у нее коварная подруга. Ну и что сказать дежурному в приемной? «У вас тут работает Джон?» Дежурный поглядел на нее почти презрительно, примерно как медсестры в больнице, и ответил:
— У нас тут работает несколько Джонов. Мне нужно знать фамилию.
И что ей было делать?
Может, она сохранила бы ребенка, не потеряй она его отца. Может, во всем виноваты нервы. Она уже покупала вещи — варежки, пинетки. Одну варежечку годами носила на дне сумки, пока варежечка не рассыпалась. Глупо, что тут скажешь.
От вокзала в Лидсе волосы дыбом, столько народу носится туда-сюда, все мрачные, все опаздывают на поезд, все злятся на себя и на всех остальных. Толкаются, пихаются. Кто их только воспитывал!
Башенки, увенчанные облаками, роскошные дворцы. Это ведь все притворство? Реальность — ничто. Слова, все сделано из слов, потеряла слова — потеряла мир. Повсюду только буря воет. В море, на крепком ветру. Люди в траулерах, тела по спирали погружаются в ледяные воды — их храбрые кораблики сбиты торпедами. Вниз, вниз, вниз, до самого дна.
Опять эта странная темнота, северное сияние перед глазами. Она на корабле, что бороздит темные воды. Повсюду отчаяние. Рангоуты трещат, грот-мачта надломилась, паруса виснут лохмотьями. Ростральная фигура — голый младенец, он воет на ветру. Везде младенцы, из последних сил цепляются за такелаж, за борта, корабль тонет в ледяном маслянистом море. Тилли должна их спасти, должна спасти всех, но не может — тонет вместе с кораблем.
И вдруг — вот она, лучом света, портом в шторм, маленькая девочка-вспыхни-звездочка. На перроне. Крылья помяты, бедная маленькая бабочка, потрепанная феечка, порхает в толпе на переходе над платформами. Тилли дарован второй шанс ее спасти. Кто-то ведь должен помочь. Помочь должна Тилли. Храбрись, Тилли! Будь смелой девочкой!
Кортни. Имя всплыло само собой. («Да заткнись уже нахуй, Кортни, ты меня достала!»)
— Кортни, — прошептала Тилли, внезапно охрипнув. Девочка обернулась к ней. — Кортни, — повторила Тилли уже увереннее. Улыбнулась, протянула руку. Кортни подошла, вложила ручонку в дряхлую ладонь, словно по неслышному приказу. Тилли вспомнила свой сон, бархатную лапку крольчонка в руке и как они удирают. — Пойдем со мной, деточка.
Трейси упаковалась в одежду покойной жены Гарри Рейнольдса. Брюки на резинке из «Маркса и Спенсера» и туника расцветки «джунгли» — в тропическом лесу будешь невидимкой. В Лидсе тропических лесов не водится. Кортни семенила рядом — ей повезло чуточку больше: ношеные джинсовые бриджи Эшли и кофточка со Свинкой Пеппой.[617] Сверху Кортни натянула лохмотья фейского платья. О том, чтобы «одеться поприличнее», как выразился Гарри Рейнольдс, можно забыть — они смахивают на бездомных, но это ничего, бездомных никто не замечает.
Объявили, что «поезд проследует без остановки», велели отойти от края платформы. На платформе уйма народу — вероятно, банковские выходные, — и Трейси стискивала руку Кортни, словно та вот-вот улетит в Канзас. Трейси однажды была на месте происшествия — в толпе кого-то столкнули под поезд. Мужик, который это сделал, — обыкновенный мужик, немножко похож на Денниса, — сказал, что не удержался. Чем больше уговаривал себя, что не надо толкать человека впереди, тем больше подмывало толкнуть. Кажется, полагал, будто этой причины достаточно, даже на состояние аффекта не сослался. Видеокамеры зафиксировали, сел пожизненно, выйдет через пять лет.
— Не подходи к краю, — сказала она Кортни.
Сама не поняла, как это произошло. Накатила толпа, — вероятно, понадеялись, что поезд остановится, — и вот Трейси держит девочку за руку, а вот девочка уже ускользнула. Паника в груди — тугим узлом, Трейси развернулась, ища Кортни, и нос к носу столкнулась с Леном Ломаксом.
Давненько они не видались. Шелковый костюм-тройка, черный траурный галстук, очки, какие пристали человеку помоложе. Под семьдесят уже, а то и старше, но выглядит хорошо, если учесть, что почти всю жизнь смолил по-черному, пил как лошадь и черт знает чем еще занимался.
— Трейси, сколько лет, сколько зим, — сказал он, будто они на садовый прием явились.
— Не сейчас, шеф, — сказала она, глазами ища Кортни. Уж пятнадцать лет, как он ей не шеф, но субординация так естественна.
А вот и Кортни — уходит по перрону с какой-то старушкой. Девчонка пойдет куда угодно с кем угодно. Собаки лучше соображают. Но старушка — это ведь безопасно? Старушки подбирают детей, отводят в бюро находок и суют им в ладошку шестипенсовик. (Так однажды случилось с малолетней Трейси на вокзале в Йорке. Она, честно сказать, надеялась, что старушка заберет ее к себе.) Если они, конечно, не злые ведьмы — тогда они ведут ребенка домой, откармливают и сажают в печь.
В толчее она потеряла старушку из виду. Не вздохнуть. Спокойно. Держи себя в руках. Вот она, старушка, — Трейси начала было пробиваться сквозь толпу, но что-то держало ее за локоть, тащило назад. А, нет — кто-то. Опять Лен Ломакс. Что это он удумал? Цапнул ее за плечо — надо же, силач какой. Этот не отпустит, он как якорь, утаскивает ее прочь от девочки, говорит:
— Тебя, Трейси, поди разыщи. Нам с тобой нужно потрепаться.
— Отъебитесь и уберите руки. — Она попыталась вывернуться, но хватка у Ломакса будь здоров. — Извините, шеф, — сказала она и коленом заехала ему по яйцам.
— Блядь! — услышала она, убегая.
Уже дышит Кортни в затылок — и тут перед ней стеной воздвигся мужик из «лендкрузера». Трейси начала складывать два и два — этой сумме давно пора сложиться. Громилы в кожаных куртках — люди Ломакса. Бывшие зэки, когда-то с ним пересекались. «Ключевой свидетель, — сказал ей Брайан Джексон по дороге в Лидс. — Вы там были, когда выломали дверь». Да какой она свидетель? И ключ из нее никудышный.
Трейси не сбавила шага, по пути изо всех сил ударила кожаного мужика в лицо и побежала дальше. Мельком заметила, как вторая туша в кожаной куртке — ну еще бы — лавирует в толпе, подбирается. Кругом волки, сжимают кольцо. Этот ждал, что она увернется, но Телец Трейси, целясь рогами, ринулась на таран — туша отлетела прочь.
Толпа жалась подальше — буйная бешеная корова замечательно расчищает пространство. Кортни заметила ее, отпустила старушкину руку, побежала назад. Трейси ее подхватила, крепко обняла. Спасти ребенка — спасти мир. Ребенок и есть мир. Мир, целый мир, и ничего кроме.
— Нечем дышать, — пробормотала Кортни.
— Извини, — сказала Трейси, ослабляя хватку, озираясь в поисках эскалатора.
Выхода нет, слишком много народу. И опять Лен Ломакс — да что такое с этим придурочным старым козлом? От ярости аж слюной брызжет, не любит, чтоб ему говорили «нет», особенно женщины, — всегда такой был.
— Блядь, я только поговорить хочу, ясно? — сказал он.
Он кинулся к ним, схватил девочку, рванул на себя. Кортни вцепилась в Трейси, точно детеныш коалы, завизжала во всю глотку и давай колотить Ломакса волшебной палочкой. Все равно что стегать слона травинкой.
И тут старушка в парике набекрень прыгнула на Ломакса — не прыгнула даже, скорее рухнула — и обхватила его за талию. Ломакс развернулся, уставился на нее, и какой-то миг они смахивали на спарринг-партнеров посреди особо удручающей вечеринки для тех, кто на пенсии.
Старушка чуть не сбила Лена Ломакса с ног, оба опасно закачались, Ломакс замахал руками. Снова с нажимом объявили о поезде, который проследует без остановки, — платформу окатило дыханием и грохотом тепловоза. Те, кто увидел, сколь рискован этот вальс бестолковых престарелых танцоров, хором ахнули в ужасе. Заорали, завопили, пара мужиков попытались их оттащить — и не успели.
На единственную секунду, что ничего не стоит в одном измерении и бесконечно тянется в другом, повисла тишина. В равновесии между триумфом и катастрофой Трейси уловила неизбежность исхода.
С новой силой включился звук, рев надвигался все ближе, и Трейси, не веря своим глазам, увидела, как Лен Ломакс и старая склочница, по-прежнему обнимаясь, оступились и кувырнулись с платформы прямо под неумолимый поезд. Трейси ладонью закрыла девочке глаза, но через секунду все было кончено. Яростный скрежет тормозов заглушил визги и вопли толпы. Этот поезд больше никуда не следует, у него теперь остановка.
Кожаные куртки ожили, словно пара мультяшных злодеев, и полезли вверх по эскалатору. Кукловод отбыл — куклам тут больше делать нечего.
— Мне темно, — сказала Кортни.
— Извини, — ответила Трейси и убрала руку.
Двое железнодорожных полицейских промчались по другому эскалатору и нырнули в столпотворение на перроне. Через две платформы от них терпеливо стоял другой поезд.
— Пойдем, — сказала Трейси.
Машинист уже свистел — двери вот-вот закроются. Они еле успели войти, и поезд, зашипев, щелкнул челюстями у них за спиной.
Они прошли в дальний вагон, степенно заняли места — пассажиры как пассажиры. От волшебной палочки осталась только звезда. Кортни убрала звезду в рюкзачок.
Рядом с фонариком на дне сумки Трейси обнаружила немолодой веснушчатый банан. Девочка показала ей «во!». В окно ладошками изобразила морские звезды.
На один галлюцинаторный миг Трейси почудилось, что на перроне стоит Брайан Джексон, а рядом водитель «сааба».
До свидания, Лидс. Туда тебе и дорога. Трейси никогда не вернется. С прошлым покончено. Она — астронавт, слишком далеко залетела. Ей не светит возвратиться на Землю. И вообще, она больше не Трейси. Она Имоджен Браун. У нее семнадцать друзей в «Фейсбуке» и деньги в банке. И ребенок, о котором надо заботиться. Поспать, поесть, защитить. Повторить.
Бедная старая Тилли, коленки дрожат, бедро отказывает, а она танцует свой последний вальс в мужских объятиях. Короткая встреча[618] на перроне.
Злодей хотел сделать больно девочке-вспыхни-звездочке. На миг в его лице Тилли разглядела отца.
И покатилась, полетела по воздуху и подумала, что это ничего, до рельсов недалеко, но тут на пути попался поезд.
Сон — завершенье куцей жизни нашей.[619] Кажется, парик упал. В конце хочется выглядеть достойно.
Джексон очень не любил поезда. Очень.
Надо бы спуститься, взять командование на себя, что-то сделать, кому-то помочь. Он подхватил собаку на руки — прямо видишь, как пса затаптывают в этой давке, — слетел по эскалатору и застрял в сумятице на перроне. Заметил свою автостопщицу, она же угонщица, — за ней волоклась девочка. Они садились в другой поезд, вновь оставляя хаос в кильватере. Он побежал за ними, но поезд уже отходил. Девочка помахала ему на прощанье, показала ладошки-звездочки, потом исчезла.
На плечо властно легла рука — Джексон аж подпрыгнул. Брайан Джексон. Липовый Джексон — теперь Джексон, настоящий Джексон, называл его так. И сейчас ни капли не удивился.
— Скользкая как угорь эта Трейси Уотерхаус.
— Что-что? — переспросил Джексон. В мозгу закрутились шестеренки. — Это Трейси Уотерхаус?
— А говорите, что детектив.
— Я не понимаю, — сказал Джексон. Давно пора вытатуировать эту фразу у себя на лбу.
— Я думаю, пункт назначения у нас один, — сказал Брайан Джексон. — Но мы из разных точек туда отправились. — (На место происшествия уже прибывали полицейские и спасатели.) — Какой бардак, — сказал он. — Пошли отсюда.
Джексон замялся. Надо ведь помочь, хотя бы показания дать?
— Невинные непричастные очевидцы, — сказал Брайан Джексон, подталкивая его к эскалатору, точно пастушья собака — упрямую овцу. — Пойдемте, я хочу вас кое с кем познакомить — вам понравится. И он хочет познакомиться с вами.
— Кто?
— Мой клиент. Некто Майкл Брейтуэйт. И мы оба хотели бы знать, на кого работаете
— Вы мне по телефону звоните, — сказала она.
— Звоню, — согласился Джексон.
— Не письмом и не СМС, — сказала Надин Макмастер. — Вы голосом говорите. У вас новости. Что такое? — Все восклицательные знаки стерты задышливым грузом ожидания. Надин застыла в надежде.
— Ну, — осторожно сказал Джексон, — выходит так: хорошее, плохое, хорошее. Ничего?
— Ничего.
— Хорошая новость: я выяснил, кто ваша настоящая мать. Плохая новость: она была проституткой и ее убил ваш отец.
— Так, — сказала Надин. — Это я переварю потом. А еще одна хорошая?
— У вас есть брат.
Надин Макмастер. Майкл Брейтуэйт. Две половинки головоломки. Совпадают идеально.
Надин Макмастер — это Никола Брейтуэйт, сестра Майкла.
(— Что ж вы сразу-то не сказали? — спросил Джексон утром у Мэрилин Неттлз.
— А вы не спрашивали, — ответила та.)
Никола Брейтуэйт, двух лет от роду. Насчет ее не было приказов о неразглашении, не было судебных постановлений, не было нужды ее «ограждать», потому что ее не существовало. Она не ходила в школу, не бывала у врачей, Кэрол Брейтуэйт избегала врачей из поликлиник и районных медсестер. То и дело переезжала. Даже соседи ее не замечали.
— Исчезла, — сказала Мэрилин Неттлз. — Когда взломали дверь, в квартире ее не было, поэтому о ней не знал никто. Ну, понятно, кое-кто знал… Мне глубоко пришлось копать, но я никому не говорила. Она хорошо потом жила?
— Да, — сказал Джексон. — Пожалуй, неплохо.
— Ой, какая чудесная история, — сказала Джулия со слезами на глазах.
— Ну, чудесен только финал, — сказал Джексон. — Сама история так себе.
— Найденный ребенок, — сказала Джулия. — Это ведь лучше всего на свете?
— То, что осталось в ящике, — сказал Джексон.
Когда он приехал в Лавелл-парк, она опять была не в настроении. Ни за что не угадаешь — то порхает мотыльком, то еле ползает, ноет и жалеет себя. И переключается в мгновение ока, иногда видно, как это происходит, как меняется лицо. Сегодня она пила — это тоже не к добру, выпив, она становилась агрессивной — и в знак приветствия помахала ему в лицо бутылкой дешевого вина.
— Ребятки спят, — сказала она.
В постели был только Майкл — ну, по всей видимости; его нигде не видать. Никола уснула на диване. Руки и личико грязные, пижама нестираная. Что ждет этого ребенка?
— Я деньги принес.
Он протянул ей пять фунтов. Будто клиент. Два года с ней не спал, но за кой-какие ошибки расплачиваешься всю жизнь. Кто отец мальчика, она не знала. Но, говорит, насчет девчонки — никаких сомнений. Девчонку тебе мог сделать кто угодно, сказал он, но в душе понимал, что девочка его. А если он станет отрицать, она пойдет к его жене. Она вечно угрожала.
— Нам надо потолковать, — сказала она, закуривая.
— Может, не надо? — сказал он.
На стекле дешевого кофейного столика веером лежали фотографии.
— Ты только глянь, — сказала она, ткнув в фотографию, где они вчетвером. — Как настоящая семья.
— Да не вполне, — сказал он.
Она привела юнца, который по соседству торговал картошкой с рыбой, попросила сфотографировать «нас всех вместе».
Она с Рождества его пилила: мол, хочет куда-нибудь съездить, и в итоге они оказались в Скарборо. Ветер с ног сбивает, в городе ни души. Зато шансы, что его засекут знакомые, равны нулю.
Она побежала к морю, сбросила туфли, стянула колготки, оставила на песке. Будто змея кожу сбросила. Вбежала в воду и затанцевала в волнах.
— Господи боже, тут, блядь, холодрыга! — заорала она ему. — Давай, отличная водичка!
— Не дури, — сказал он.
— Трус! Твой папочка — зайчишка-трусишка! — сказала она мальчику, вновь выбежав на пляж.
— Не называй меня так! — раздраженно сказал он. — Я ему не отец. — Он отвел мальчика в сторонку. — Не зови меня папой. Или отцом. Не надо. Понял? Я тебе не отец. Я не знаю, кто твой отец. Если твоя мать не в курсе, мне-то откуда знать?
Она была непредсказуема, понимал он, стыдно с ней на люди показаться. «Да уж, мне в жизни тесно», — говорила она, но дело не в этом. Скорее всего, у нее какое-то психическое отклонение.
Она взяла с собой фотоаппарат, дешевую подержанную камеру, и все время норовила снимать. Он увиливал как мог, но на один снимок согласился — только б она заткнулась.
— Пошли поищем, может, где-нибудь мороженое продают. — На дворе начало марта, не сезон, холод собачий, кто ест мороженое на море зимой? — Или картошку! — Это ее взбодрило. — Давайте картошку!
Он держал девочку на руках, прикрывал от ветра.
— Бежим наперегонки! — крикнула она мальчику, но тот упорно строил замок во влажном грязном песке.
Кэрол помчалась к пирсу. Словно под ветром покатилась. Хорошо бы ветер и вовсе ее унес.
— Как настоящая семья, — сказала она, оглаживая фотографии, щурясь на них в сигаретном дыму.
Заговаривала о том, что они «нормальная семья», намекала, что он должен бросить жену. Да она бредит.
Очевидно, тут-то все и началось. Она сказала, что пойдет к его жене, возьмет детей, явится к нему на порог и опозорит. Он сказал:
— Тише, весь дом разбудишь.
А она давай драться, молотить его кулаками. Он ударил ее посильнее, ладонью отвесил ей оплеуху, думал, это ее утихомирит, а она в истерику, заорала как полоумная. Когти выпустила, и вот он бежит за ней в спальню, и вот его руки у нее на горле. И если честно, это было приятно. В кои-то веки ее заткнуть. Чтоб перестала.
Несколько секунд — и все кончено. Она была стихия необузданная — он не ожидал, что она так внезапно обмякнет. Встал на колени, поискал пульс, не нашел и сам себе не поверил. Он же не хотел ее
Он сидел в пабе и пил. Это надолго — напиться ему нелегко. Потерял счет времени.
— На дорожку, детектив? — спросил бармен, и он ответил:
— Нет, — пошел в туалет и проблевался.
За углом стояла телефонная будка, и он укрылся в ее холодном белом свете. Он позвонил единственному человеку, который способен вытащить его из этой передряги, — он позвонил Истмену.
— Сэр? — сказал он. — Это Лен Ломакс. У меня тут маленько неприятности.
О мальчике не сказал ни слова.
Назавтра Рэй отдал ему фотографии:
— Мы квиты, Лен. Больше об одолжениях никогда не проси, понял?
— Она точно мертвая? — спросил Лен.
Остаток ночи он ворочался подле Альмы, воображал, как приходит Кэрол Брейтуэйт, тычет в него обвиняющим перстом.
— Да, — сказал Рэй. — Мертвая. — Он брезгливо скривился. — Девочку отвез к Уинфилдам. Эти вопросов задавать не станут, ты уж мне поверь. — О мальчике Рэй не сказал ни слова, потому что ничего о нем не знал.
Уинфилды — это Истмен придумал.
— Пошлю Стрикленда, он отвезет ребенка, — сказал он. — Ты не в том состоянии. Езжай домой к Альме. Ключи есть? От ее квартиры?
Назавтра Истмен позвал Лена сыграть в гольф:
— Ты неплохой человек, Лен, — сказал он, примериваясь бить. — С тобой случилось дурное, но ведь не пускать жизнь под откос из-за одной мертвой шлюхи. А у твоего ребятенка теперь замечательный дом — ты подумай, сколько всего у нее будет.
О мальчике Лен по-прежнему ни слова не сказал.
Он ждал, что Кэрол найдут. Так оно устроено: люди умирают, другие люди их находят. Время шло — ничего. Все утратило реальность, уже казалось, что ничего и не случилось. У него была двоюродная сестра Дженет — была до сих пор, но теперь родные о ней особо не говорили. В четырнадцать лет она родила ребенка у себя дома в спальне. Никто и не догадывался, что она беременна, — все решили, что слегка разжирела, и все. Когда мать спросила, почему Дженет ничего не сказала, та ответила: мол, надеялась, если сделать вид, что ничего нет, оно исчезнет. Вот и Лен так же. Не задумывался, жив ли мальчик, умер ли, — вообще о мальчике не думал.
— Ты чего куксишься? — спрашивала Альма.
— Да ничего, — отвечал он и гнал пургу про стресс на работе.
Вызов грянул как гром среди ясного неба, как удар в корпус, как будто дюжий регбист на всех парах сбил Лена с ног. «В Лавелл-парке обнаружено тело женщины, послан наряд». О мальчике по-прежнему ни слова. Может, мальчик и впрямь исчез, думал Лен. Растворился в воздухе.
— Господи боже, — сказал Стрикленд. — Это будет круто. Сколько недель-то уже прошло.
По дороге к машине их перехватил Истмен.
— Так, ребята, спокойно, спокойно, — сказал он. — Не теряйте головы.
Лен наконец обмолвился о мальчике.
— Тупая ты гнида, — сказал Истмен. — Что ж ты раньше не сказал? Я бы тебе давно помог грязь прибрать.
Он и не подозревал, что мальчик жив. Думал, найдут два трупа. Глазам не поверил, когда увидел мальчика на руках у этой девки, констебля.
Мальчик, ясное дело, — свидетель. Истмен «переговорил» с соцработницей. Ни Лен, ни Рэй не знали, что Истмен ей сказал. Небось угрожал, что она лишится своего ребенка. Хороший он человек, если за тебя, но если против — пиши пропало. Рэй потом догнал и добавил, перехватил соцработницу у больницы, отвел в «Кладбищенскую таверну».
— Нормалек, — отрапортовал он Лену. — Она в ужасе. Истмен сказал, отдел по наркотикам «найдет» у нее дома тяжелые.
Истмен раздобыл приказ о неразглашении, чтобы «оградить мальчика», имя ему поменяли, отправили в католический приют. Лен о нем больше не слыхал. Уинфилды получили новые бумаги на Николу — этот мерзавец Гарри Рейнольдс устроил — и свалили в Новую Зеландию. Новая Зеландия — все равно что Марс или Юпитер. Это был ночной кошмар, твердил себе Лен Ломакс, страшный ночной кошмар. Под ногами разверзлась бездна — а потом опять схлопнулась.
Истмен позвонил, проинструктировал. Забрать девочку из многоэтажки в Лавелл-парке, запереть за собой дверь. Выдал Рэю ключи.
— Что увидишь внутри — забудь. — Велел отвезти девочку к Уинфилдам. — Мы правильно поступаем, Рэй. Не по букве закона, но по духу. Ребятенок будет жить в хорошем доме, а не черт знает где. Я позвонил Иэну Уинфилду, он знает, чего ждать, но якобы удивится. Ради жены, понимаешь, она бывает чуток нервная.
Три недели спустя, прибыв в Лавелл-парк, Рэй сказал Лену:
— Я не могу опять туда войти. Не могу смотреть на то, что мы там найдем.
Они слегка поспорили и пошли к лифту.
— Братья по оружию, — сказал Лен, хлопая его по плечу, скорее зло, чем с нежностью. — Все за одного, один за всех. — Девиз Истмена.
Лен
— Я думал, его найдут, — объяснил Лен. — А потом — не знаю, все стало нереально.
Натуральное покушение на убийство. Увидев, в каком состоянии мальчик, Рэй мигом изверг свой завтрак. Если б он знал, он бы ни за что на свете не оставил здесь ребятенка.
В Новый год Рэй навестил Кэрол Брейтуэйт. Напился, скучал по сексу с Антеей, не хотел возвращаться к Маргарет, трезвой училке в хлопчатобумажной ночнушке. И отправился к шлюхе Ломакса. В жизни такого не делал, никогда не был с проституткой. Представлял, как Лен хмыкает: «Ебля без осложнений».
Кэрол Брейтуэйт открыла дверь и сухо сказала:
— Я сегодня не работаю, иди кого другого поищи.
Усталая, до времени состарилась. На руках маленькая девочка. Такие становятся матерями, перед кем угодно раздвинув ноги, а жена Рэя не может родить, хоть тресни. Несправедливо. Он тогда не знал, что это дочка Лена. Мальчик не показывался.
— Отъебись, понял? — сказала Кэрол.
Барри Крофорда он, конечно, уже отпустил домой. В рассветные часы 1975 года на такси надежды нет. Он вернулся домой пешком, поджав хвост, скользнул в постель к Маргарет. Сказал, что любит ее.
Но хуже всего не то, что случилось с мальчиком, не то, что Лен убил Кэрол Брейтуэйт, не то, что Истмен его покрывал. Хуже всего то, что, забрав девочку — украв, по сути дела, — сидя на заднем сиденье «кортины» Крофорда, Рэй заметил, что они едут мимо его дома. На первом этаже свет, — наверное, Маргарет ждет его, сидит вяжет, слушает радио. Радио она любила больше, чем телевизор. Можно было бы свернуть к дому, позвонить в собственную дверь и преподнести жене лучший на свете подарок. Но ничего такого он не сделал — нет, он отдал девочку Китти Уинфилд. И мальчик. Он мог бы спасти мальчика, воспитать. Два шанса выпало — и оба упущены.
Барри чуть не вырвало, когда он вошел в квартиру. Он не подозревал, что там будет мертвец, — думал, Стрикленд просто забрал ребенка. Но потом узнал о мальчике, сообразил, что в ту ночь мальчик остался в квартире. Любопытно, что сказала бы на это мать Барри. Деток она обожала, все ждала, когда Барри женится и станет отцом. Ему позвонил Истмен. Велел прибраться. Не сказал, кто развел грязь, но Барри и сам догадался, что грязь развел Рэй Стрикленд.
Она спала так мирно. Он глядел, как поднимается и опускается ее грудь. Она никогда не проснется, не станет прежней Эми. Она бы не хотела вот так здесь лежать, умоляла бы Барри это прекратить. Последнее, чего желаешь собственному ребенку, оказалось тем единственным, что нужно для него сделать. Он вынул у нее из-под головы подушку, накрыл ей лицо.
— Я тебя люблю, лапуль, — сказал он.
Поразмыслил, что бы еще сказать, но ничего больше, ничего важнее в голову не пришло — только сказанное и имеет значение. Он думал, она будет сопротивляться, но нет. Когда он убрал подушку, ее грудь больше не поднималась — вот и вся разница.
Он теперь стал совсем пустой. Это хорошо. Глянул на часы. Двенадцать. Иван выходит из тюрьмы Армли в час. Надо шевелиться. В кармане тяжесть пистолета. Приятно — как будто от Барри что-то зависит. «Байкал». Излюбленное бандитское оружие. Подвинчено в Литве, здесь, оказывается, стоит в двадцать раз дороже. Он таких прежде и не видал. Спасибо Гарри Рейнольдсу. Старики, что никак не отрекутся от трона. Стрикленд, Ломакс, Гарри Рейнольдс.
Он забрал пистолет по пути к Эми. Гарри Рейнольдс возился с галстуком-бабочкой.
— Артрит, большие пальцы не работают, — сказал он. — Как это говорят — старость не приходит одна.
В доме пахло яблочным пирогом. Гарри вручил Барри «байкал», Барри отдал Гарри конверт:
— Передай Трейси, ладно?
— Заехал бы пораньше — мог бы и сам передать. Ее теперь ищи-свищи.
— Вот и хорошо. Сколько я тебе должен за пушку?
— Считайте, что это подарок, суперинтендент Крофорд. В благодарность за ваше многолетнее равнодушие ко мне.
Он ушел из палаты Эми и не оглянулся. Как тут оглянешься? Да никак. Одна в голову, одна в сердце. Пиф-паф.
— Иван, — сказал он.
Тот уставился на него, точно олень в свете фар, — на миг Барри почудилось, что Иван сейчас развернется и даст деру. Или забарабанит в дверь тюрьмы, умоляя надзирателя пустить его обратно.
— Барри, — сказал Иван.
Ну вот опять, подумал Барри, опять он зовет его Барри. В кармане пистолет. Барри вынул руку из кармана, протянул Ивану. Иван протянул свою, медленно, сомневаясь. Пожал.
— Прости, — сказал Барри. — Я был груб. Моя дочь тебя любила, мне надо было чаще об этом вспоминать.
— Вы просите прощения? — неуверенно спросил Иван.
— Та флешка, которую ты потерял… Барбара нашла ее в диване, вы тогда с Эми приезжали обедать в воскресенье. Она, понятно, не сообразила, что это, — в компьютерах ни бум-бум. Я знал, что это твое, положил в вазу на полке. Думал… даже не знаю, что думал, наверное, голову тебе поморочить хотел. Не знал, что там все данные о твоих клиентах и это важно. Барбара потом не сказала мне, что случилось. Я-то думал, бизнес просто развалился. Она не сказала почему, боялась, я тебя стану держать за совсем некомпетентного идиота, хотя куда уж дальше. Хочу отметить, что ты
— Никто из нас не заслужил, — сказал Иван.
Барри сел в машину и уехал. Беседовать ему неинтересно. Он не сказал Ивану, что Эми больше нет. Иван может начать заново. Барри не может. Но перво-наперво ему предстоят похороны.
С Рексом Маршаллом прощались в крематории. В зал под завязку набилось сливок общества. Главный номер программы — гроб, сверху поблескивают полицейские медали. У входа в часовню — строй венков и букетов. Барри почуял фрезии — на секунду его повело. Рэй Стрикленд за кафедрой толкал панегирик:
— …старший офицер полиции, он всегда был хорошим другом, простым человеком из народа…
Толстые мужчины в дорогих костюмах, тощие женщины в платьях, о каких тщетно мечтала Барбара, — все разом поглядели, отчего Рэй на полуслове замолчал. В заднем ряду Барри заметил Гарри Рейнольдса. Явился отдать дань уважения. На Барри старательно не смотрел. Тот ворвался в часовню, промаршировал к гробу, крепко по нему постучал.
— Тук-тук, — сказал он. — Кто-нибудь дома? — (Поблизости тревожно зашептались.) — Я только хотел проверить, — пояснил Барри коренастой женщине, которая прижимала к груди ксерокс программки мероприятий.
Ухмыльнулся ей, она в ужасе отшатнулась. Он вырвал программку у нее из рук. Порядок службы. Дешевая, тоненькая, в любительских театрах такие печатают. На обложке — фотография Рекса Маршалла в расцвете сил. Барри постучал по фотографии пальцем и непринужденно заметил женщине:
— Негодяй был еще тот. Но, с другой стороны, рыбак рыбака, верно?
Сливки общества уже негодовали, однако приглушенно — никто открыто не выступит против откровенного психа. Краем глаза Барри заметил, как Гарри Рейнольдс улепетывает из часовни. Лена Ломакса нигде не видать. Поразительно, что Барри до сих пор не скрутили, — нет, он шагал дальше по проходу, и никто его не задерживал. Когда он приблизился, горюющая вдова вздрогнула, а викарий — юнец безусый — дернулся, явно подумывая загородить Барри дорогу.
— Даже не думай, мальчик, — проворчал Барри.
Он подошел к кафедре, и Рэй — само примиренчество, мол, салют, друг, рад тебя видеть, — сказал:
— Барри, ну хватит, не дури. Садись, прояви уважение.
Барри склонил голову набок, словно взвешивал этот совет, затем развернулся, глянул поверх моря сливок, откашлялся, как тамада, который вот-вот призовет собрание поднять бокалы. И сказал:
— Рэймонд Джеймс Стрикленд, я беру вас под стражу за убийство Кэрол Энн Брейтуэйт, угрозу для жизни Майкла Брейтуэйта и похищение Николы Джейн Брейтуэйт. Вы не обязаны ничего говорить, но если при допросе вы умолчите о деталях, которые впоследствии приведете в суде, это может вам повредить. Все, что вы скажете, может свидетельствовать против вас.
Рэй даже не шевельнулся — стоял столбом. Барри-то ожидал, что Рэй сложится аккордеоном и в ужасе рухнет на пол, но нет, тот стоял, только глаза расширились.
— Это не я, — сказал он.
Барри засмеялся:
— Все так говорят. Уж кому и знать, как не тебе.
Дальнейшее Барри не продумал. Впрочем, наручники у него при себе — иначе никак, — и он пристегнул Рэя к латунным перилам по краю кафедры. Затем вынул телефон из кармана, позвонил в управление и попросил прислать пару полицейских.
Все присутствующие подрастеряли аппетит к смерти. Барри смотрел, как две женщины в дизайнерском трауре выбираются из крематория, будто газели, внезапно догадавшиеся, что забрели в логово льва. А потом толпа начала таять. Все это сливочное общественное месиво.
— Вам чего-нибудь принести? — спросил его викарий, ошивавшийся поблизости, точно нервный официант.
— Нет, мальчик, — ответил Барри, — но спасибо, что спросил. Последние бойцы на поле брани, — сказал он Рэю.
— Тридцать пять лет прошло, — ответил тот. — Древняя история, вода под мостом.
— Я не понимаю, — тихо сказал кто-то.
Маргарет, жена Рэя. Будь Барри в духе, он бы ответил: «Пускай тебе муж объяснит», но он был не в духе, поэтому ответил:
— Твой муж сделал ребенка проститутке Кэрол Брейтуэйт, потом убил Кэрол Брейтуэйт, забрал ребенка — свою дочь — и отдал твоей закадычной подруге Китти Уинфилд.
Правда все равно выплывет — ее вполне может изложить и Барри.
— Рэй? — сказала Маргарет.
— Это не я, — повторил Рэй, на сей раз жене. — Честное слово, не я. — Он обернулся к Барри. — Ты видел только половину истории.
— Остальное на суде расскажешь.
Прибыл одинокий констебль в форме — вылитый Барри тридцать пять лет назад. Что старший офицер ни скажет, все сделает. Закрыть глаза? Да, шеф. Закрыть рот? Да, шеф. Аж три раза, шеф. Ишак.
— Шеф?
— Офицер, этот человек арестован, отвезите его в управление. Он обвиняется в убийстве. Я не поеду. Когда прибудете, зайдите ко мне в кабинет. На столе лежит письмо. Передайте его детективу-инспектору Джемме Холройд — дальше она сама разберется.
— Есть, сэр.
— Молодчина.
Он поехал на торфяники за Илкли, до самого водохранилища Верхний Барден. Вокруг ни души. Небо подернулось облачным мрамором, переливалось опалом. Как на картине — очень красиво. Барри представил, как воскресает Кэрол Брейтуэйт. Успение. Кэрол Брейтуэйт рука об руку с Эми. Кэрол и Эми, одна в голову, одна в сердце.
Два стервятника кружили в вышине, поджидали его.
В канун Хеллоуина, туманным утром, какие в Лидсе нередки, на поле Принца Филипа в Чепелтауне нашли тело Уилмы Маккэнн. Два ранения в голову, пятнадцать ударов ножом. Приговоры за пьянство, хулиганство и воровство. Ее четверо детей остались одни в непотребном доме. Еще одна девочка-развлекалочка.
Уилма Маккэнн — не единственная грязная смерть такого рода, ничего особенного, и, однако, три месяца спустя 137 офицеров полиции уже оттрубили 53 тысячи часов, записали 538 показаний и собрали 3300 карточек в картотеке. И все вели в тупик. В роскошной невинности своей никто еще и понятия не имел, что это первое официальное убийство Сатклиффа. Следующее произойдет только в январе будущего года. А вот Кэрол Брейтуэйт едва ли отняла у полиции хоть пару часов.
Трейси не участвовала в расследовании убийства Уилмы Маккэнн. Еще носила форму, рабочая лошадка, улицы патрулировала.
— Тут все иначе, — сказал Барри. — Твоя женщина…
— Моя женщина?
— Эта Брейтуэйт убита у себя дома. Ее задушили, а не ударили по голове и не зарезали.
— Ты как будто уже в управлении работаешь, Барри. Что, жополизов вознаграждают, а?
— Отвали.
Лидс, Манчестер, Хаддерсфилд, Брэдфорд. Эмили Джексон в январе следующего года. Перекличка не смолкает. Уже не только проститутки — любая женщина сойдет. Последние две — в 1980-м. Оказались не в том месте в нужное время. Фоторобот, составленный ранее по показаниям Мэрилин Мур, — вот и все, что у них было. Усы, как у Джейсона Кинга,[622] злые глазки. Зафиксировано более пяти миллионов автомобилей. Он был дьявол, а дьявол неуловим.
Прошлое — царство тьмы, мужское царство. Одно время мужчины-полицейские провожали женщин-констеблей и конторских барышень до автостоянки. Трейси слышала, как один сказал: «Насчет Трейси Уотерхаус я бы не тревожился. Если Потрошитель на нее напорется, жалеть надо будет его».
Едва расцвел террор Сатклиффа, о Кэрол Брейтуэйт все позабыли. Ну еще бы. Она вполне подходила под профиль жертвы, но в те дни профили жертвы еще толком не составляли. Трейси потом много лет гадала, не была ли Кэрол Брейтуэйт первой жертвой Сатклиффа?
1975-й Трейси завершила с шиком — купила пятилетний «датсун-санни». В конце декабря сгорел рынок Кёркгит, и Трейси, помахав удостоверением, пробралась за оцепление и поглядела на пожар повнимательнее. Неплохой способ попрощаться с годом — все сгорело синим пламенем.
В 1977-м у Потрошителя было дел невпроворот. Барри продвинулся по служебной лестнице, в 1980-м переоделся в штатское. У Трейси завелся новый парень. Двадцать восемь лет, щеголь, со степенью, торговал медицинским оборудованием. Степень так себе, третья по «деловому управлению» в новом бетонном университете, но у Трейси и того не было.
Он возил ее аж в Дарем и на мыс Флэмборо в лаймово-зеленом «форде-капри», который водил, как летчик-испытатель, на адреналине. Всякий раз, неловко втискиваясь на сиденье, Трейси предчувствовала, что до конца поездки не доживет. Наверное, отчасти потому он ее и привлекал.
Они квасили в пивных садах по всему северо-востоку, пили «Лендлорд» «Тимоти Тейлора», а потом он полировал ромом «Вудс Олд Нейви», а она глотала шенди пинтами. Затем они ехали к нему, покупали индийскую еду навынос, он запаливал большой косяк и говорил: «Ну что, офицер, доставайте наручники?» Каждый раз одна и та же шутка. Трейси уклонялась — если изменять сознание, лучше уж алкоголь. Секс был неплох, хотя она могла сравнивать только с инструктором по вождению Деннисом, однако, видимо, секс ее и удерживал, потому что в остальном парень был, сказать по правде, полный отморозок. Когда он бросил ее ради более изысканной модели, она позвонила и анонимно стукнула на него отделу по наркотикам. Так и не выяснила, чем дело кончилось. Он погиб в автокатастрофе в 1985-м, обернув свой двухместный спортивный «ТВР» вокруг неуступчивого дерева.
Лаймово-зеленый «капри» — такую машину Потрошитель водил в 1975-м. Надо было и про это стукнуть. Впрочем, Трейси никогда всерьез не думала, что это он. Слишком эгоцентричен, некогда ему никого убивать. Тем не менее у нее появилась новая зарубка — первое разбитое сердце. Она медленно, но неуклонно продвигалась от одной жизненной вехи к другой.
Линда Паллистер стакнулась с кем-то из партии лейбористов, переехала в дом возле Раундхея, обыкновенный межвоенный одноквартирник в ряду таких же, совсем не в ее стиле. Родила Хлою, и в том же году у Барри родилась Эми. По такому случаю Барри и Барбара вместо крещения устроили посиделки. Сосиски в тесте, пирог со свининой, торт, испеченный матерью Барбары, и ящик «Асти Спуманте». Трейси не пригласили.
Линда Паллистер тоже закатила своему ребенку вечеринку. Трейси не пригласили и туда. У Линды, конечно, никакой свинины не подавали. Ходили слухи, что Линда кормила гостей плацентой. Интересно, размышляла Трейси, жареной или сырой?
Рэй Стрикленд застрял в чине старшего детектива-инспектора. Говорил, что доволен, — мол, неохота всю жизнь рулить за столом. А вот Ломакс добрался до самой верхушки и пожал все лавры.
Жизнь текла своим чередом. Не успела Трейси оглянуться, как уже отпахала тридцать лет и напивается на собственной отходной.
— И ты сам видел? Как бедная Тилли упала под поезд? Ты-то что там забыл?
— Я ни при чем, — сказал Джексон.
— Следствие постановило, что это несчастный случай, — сказала Джулия. — И я рада — Тилли не похожа на самоубийцу. У нее, правда, развивалось слабоумие, она совсем была бедненькая, так что, в общем, не разберешь, что там у нее в голове. Я ходила на похороны, в Святом Павле в Ковент-Гардене. Прекрасная служба, куча народу, говорили про дорогушу Тилл всякие приятные слова. Ее подруга дейм Фиби Марч прочла панегирик, совершенно украла спектакль, конечно, но вышло хорошо, очень душевно — куча анекдотов про то, какой Тилли была в молодости.
Джулию только заведи ключиком — и пусть дальше бегает сама.
Джексон забрал ее со съемочной площадки «Балкера» и подвозил в аэропорт. Ей дали отпуск на пару недель. Ее персонаж, судмедэксперт Беатрис Батлер, отдыхала в коме, поскольку на нее напал обезумевший родственник одного… ой, можно подумать, Джексону интересно.
Джулия играла с собакой — сидела на корточках и гладила пса по хребту, будто массажистка.
— Перевернись и умри за Британию и королеву, — скомандовала она, и собака перевернулась и застыла на спине, задрав лапы в воздух.
Впечатление такое, будто пес втюрился в Джулию. А сама Джулия, само собой, влюблена во всех собак на планете. К сожалению, от всех собак на планете она чихает.
— У этого пса раньше хозяйка была женщина, — сказала Джулия.
— А теперь мужчина, — огрызнулся Джексон.
Он прилаживал детское сиденье, наконец купленное для Натана. («Давно пора», — сказала Джулия.) Спасибо маячку Брайана Джексона: в последнюю минуту удалось вызволить со штрафной стоянки благодарный «сааб» — таинственно лишившийся Девы Марии с лампочкой, — и его не успели отправить на аукцион. «Сааб» нашли на территории Фаунтинзского аббатства, что немало озадачило Джексона. Как будто Джейн знала, куда он хотел поехать, и решила добраться туда первой.
— Да ну, какая ахинея, — сказала Джулия.
Натан ходил за ним хвостом и рассказывал про динозавров, еле выговаривая их имена. «Велоцираптор, авацератопс, диплодок». Джексон не понял, знает ли сын, что они уже вымерли, и не стал спрашивать, опасаясь раскрыть некую тайну вроде Санта-Клауса или Зубной Феи. Джексон не подозревал, что четырехлетка способен произнести слово «авацератопс». Он почти не помнил Марли в этом возрасте — ее текущее угрюмое воплощение уже заслоняло прежние, солнечные. Само собой, он многого не знал о четырехлетних мальчиках. Он-то считал, его сын младенец, — страшновато смотреть, сколь далеко тот ушел по пути к мужчине. Однажды этот мальчик обгонит его, обойдет на повороте в эстафетной гонке бытия. И так оно и будет продолжаться до бесконечности, пока не погаснет солнце, или не упадет метеорит, или этот чертов вулканище под Йеллоустоном не заворчит, просыпаясь.
— Ну, все умирает, — сказала Джулия, увлеченно почесывая собаке пузо и сдерживая чих. — Так уж оно устроено.
— Из тьмы пришел ты и во тьму возвратишься, — сказал Джексон. Мрачно.
— По-моему, в прах, а не во тьму, — сказала Джулия. — И мне больше нравится думать, что мы пришли из света и уйдем туда же.
— Какой наполовину полный у тебя стакан.
— У одного из нас должен ведь быть наполовину полный, — сказала она. — А то он получится совсем пустой.
«У одного из нас», как будто они пара. И однако же, она едет в отпуск в Италию «с другом».
— С кем? — спросил Джексон, и она пожала плечами:
— Просто с другом.
— А еще невнятнее ты не могла бы?
И это невзирая на то, что Джексон предложил, допустим, съездить в отпуск куда-нибудь втроем. Шаг на пути к примирению — может, к воссоединению даже.
— Семейный отпуск? — спросила она, а Джексон поразмыслил и ответил:
— Да, пожалуй, я как раз об этом.
Джулия наморщила нос и сказала:
— Нет, миленький, это вряд ли.
Он ужасно расстроился — сам удивился. Впрочем, женщины полны сюрпризов. Какую ни возьми, как ни поверни, что ни день.
— А Джонатан-то где? — спросил он.
Джулия подняла руку, словно машину тормозит, останавливает гигантскую фуру:
— Про Джонатана я говорить не хочу, ясно?
— Не беспокойся, я счастлив ни единожды не помянуть его имени.
— Бедный мальчик, — сказала она, обхватив руками своего мальчика. Их мальчика.
— Майкл.
— Сколько он пережил.
— Теперь оклемался.
— Как мы с тобой? — спросила Джулия. — После того, что с нами было в детстве?
— Да. Вот именно так.
В эту минуту Майкл Брейтуэйт летит в Новую Зеландию. Встреча брата и сестры. Славный малый, весь в джинсе, грузный, нездоровый, жизнерадостный. Больше всего на свете обожает сидеть у своего бассейна и жарить барбекю с женой и детишками. Сколотил состояние на металлоломе. Некоторые люди живут вопреки всему.
— Как и мы с тобой, миленький, — сказала Джулия, похлопав его по руке.
Линда Паллистер возвратилась в Лидс — она предстанет перед судом и ответит за свои поступки. («Ах, круговорот времен», — сказала Джулия.) Помогла исчезнуть четырехлетнему свидетелю. Отправила его в раундхейский приют к монашкам, поменяла ему имя. И ни словом никому не обмолвилась о Николе. Монашкам сказала, что он врунишка, все время врет — о сестре, о том, что его папа убил маму. Когда Майклу исполнилось восемнадцать, ему вручили свидетельство о рождении и он узнал, как его зовут, но Линда Паллистер не проявилась, не сказала ему правды о матери или о сестре.
— Ее вынудили, — сказал Майкл Брейтуэйт, — угрожали ее ребенку.
— Это не повод, — хором сказали два Джексона.
Брайан Джексон, Майкл Брейтуэйт и Джексон обедали в бистро отеля «Коллз, 42». Джексон, которого после вокзала еще потряхивало, заменил обед стаканом виски.
Воспоминания Майкла Брейтуэйта блекли, в конце концов доска была вытерта начисто, но он понимал, что внутри обитает пустота, которая в итоге его доконает.
— Реабилитационный центр, терапия, — пожал плечами он. — Меня зовут Майкл Брейтуэйт, и я алкоголик, в таком духе. — (Джексон виновато отставил стакан.) — Решил поискать, — сказал Майкл Брейтуэйт.
— И нашел меня, — просиял Брайан Джексон. — Двадцать лет в столичной полиции. Дай мне задачу, и я с ней как собака с костью. — (Джексон уже счел было Брайана Джексона своим доппельгангером — бог его знает почему, — но видел теперь, что в действительности тот его негатив.) — Вычислил Линду Паллистер, назначил встречу, — продолжил Брайан Джексон. — Собака, кость, все такое. Она все выболтала — ну, б
У него зазвонил телефон — первые такты бетховенской Пятой, «да-да-да-да-а-а». В телефоне — полная безвкусица. Брайан Джексон на звонок не ответил.
— Спрос не падает, — сказал он Джексону.
Выходит, Брайан Джексон не припрятал Линду Паллистер. Она, вопреки заверениям ее дочери Хлои, просто-напросто сбежала.
— Дала деру, — сказал Брайан Джексон. — Не захотела кино досматривать. — Села на «ИзиДжет» до Малаги, спряталась, как бандит какой, в дешевой квартирке на Коста-дель-Соль.
— Но какая банальщина, да? — сказала Джулия. — Люди боятся потерять работу, репутацию, семью. Как-то хочется, чтобы трагедии были
Рефлекс побуждал возразить, но Джексон поразмыслил и заподозрил, что Джулия, пожалуй, права. Его сестра, такая красавица, красивее, чем он в силах вспомнить, хотела совершенно обычной жизни, а получила совершенно обычное убийство. Случайный акт насилия. Девочка открыла не тот ящик. С позиций ее убийцы Нив могла быть кем угодно — той, что пришла до нее, той, что пришла после. Уж лучше кончить в огне у столба, прыгнуть с горного уступа, пускай лучше волки разорвут, чем отдать свою жизнь в руки неизвестного отморозка, что караулит на автобусной остановке.
— Эмиссару нравится, когда ему брюхо чешут, — сказала Джулия.
Джексон непременно переименует псину. Интересно, как Луиза назвала щенка, которого он подарил. Наверное, отдала его кому-нибудь.
— А теперь ты куда? — спросила Джулия, когда он распрощался с ней перед досмотром в Манчестерском аэропорту.
— К концу всех путей.
— Которые ведут к свиданью?[624]
— Сомневаюсь.
Он по-прежнему искал новый дом — надо же где-то под вечер главу преклонить. Надо думать, он по-прежнему искал и свою жену-воровку, хотя охотничий задор поугас. Похоже, с путешествиями он пока завязывает. Он взял на руки мальчика Натана, поцеловал на прощанье. И тут его накрыло.
Изумление, испуг — яростно вскипело сердце, вот они, нерушимые, священные узы. Любовь. Он теперь знал, кто он, — он отец этого мальчика.
Так-то, никогда не угадаешь, что почувствуешь, пока не почувствовал. Это было страшно, хотя Джулия, у которой стакан наполовину полон, сказала бы «чудесно».
— Не подсказывай мне реплики, — сказала Джулия.
На посту охраны в «Меррион-центре» Грант задрал ноги на стол и углубился в газету — за мониторами он не следил. Лесли прочла заголовок: «Убийства проституток в Лидсе — задержан подозреваемый», а потом что-то насчет «нового Потрошителя».
— Это никогда не прекращается, — сказала Лесли.
— Ну а ты что хотела? Шалавы, — сказал Грант и потянулся за пакетом кукурузных чипсов.
— Я хотела, чтобы люди вели себя приличнее.
— Долго ждать придется. Что там у тебя?
— Кошелек.
Кто-то принес, нашел на стоянке. Набитый до отказа, внутри всякая всячина, кредитные карточки, дисконтные карточки, талончики к зубному и парикмахеру, некоторые давно просрочены. Записки разновидности «не забыть», — видимо, владелица сама себе писала.
— Матильда Скуайрз, — сказала Лесли. — Так вроде звали актрису, которая под поезд попала?
— Не в курсах, — сказал Грант.
Он перевернул страницу и, распахнув пасть, уставился на практически голую девицу на третьей полосе. Лесли скучала по Трейси. При ней не бывало пошлых газетенок и мусорной еды. Непонятно, почему она так и не вернулась из отпуска.
— Может, умерла, — сказал Грант, весьма этой гипотезой воодушевившись.
Она не умерла. Прислала Лесли открытку с Лондонским глазом,[625] а на обороте написала: «Не вернусь, приятно было познакомиться, хорошей тебе жизни, всего наилучшего, Трейси». Гранту Лесли не сказала. Послание не ему.
Лесли тоже снимается с лагеря. Ее самолет в Канаду улетает через пару дней. Она никому и словом не обмолвилась. Возьмет пример с Трейси — просто-напросто исчезнет. Найдет работу на лето, съездит на озеро с родителями, братом и собакой и потом начнет хорошую жизнь. А этот Лидс забудет как страшный сон.
Лучший номер в гостинице. Называется «Спящая красавица». Задуман, конечно, для семейства побольше, но Трейси желала девочке всего самого большого и лучшего. Повезло, что вообще номер раздобыла, — по счастью, в гостинице в последнюю минуту отменили бронь. Старые друзья Трейси, весь свет и его супруга, или, точнее говоря, Европа и его
Она думала, в парке будут только родители с детьми, но конфигурации оказались весьма разнообразны — группы молодых парней, стайки хихикающих девушек, пожилые пары и молодожены. Поди пойми, с какой радости захочешь провести романтический отпуск в черном сердце капитализма.
Иногда встречались даже одинокие мужчины.
— Берегись, — шепнула Трейси девочке.
Удивительно, до чего легко выскользнуть из одной жизни и вступить в другую. На пару недель они потерялись в Лондоне, где никто их не знал и всем было плевать. Испытали свои новые личности на врачах, стоматологах и оптиках. Девочке промыли уши, проверили глаза, нацепили очки. Добавляло ей шарма. Трейси, или, точнее говоря, Имоджен Браун открыла новый счет в банке, и Гарри Рейнольдс перевел туда деньги — тщательно отмытые, с убедительной историей. Надо же — она и не ожидала, что он взаправду их переведет, думала, он продаст ее дом, а денежки прикарманит.
На паспортном контроле на Сент-Панкрасе Трейси ожидала вопросов, подозрительных взглядов. Ожидала, что безликое официальное лицо отведет их в сторонку и скажет: «Пожалуйста, пройдите со мной, мэм». Но нет, они запросто сели в поезд «Евростар» и вскоре очутились в Волшебном Королевстве.
У девочки свои пристрастия. В гостиничной лавке Трейси купила ей новый фейский наряд — зеленое платьице Динь-Динь. На кончике волшебной палочки порхала бабочка. Половина детей в гостинице ходили в костюмах — десятки фей и Питеров Пэнов, иногда пираты. По коридору пройти нельзя, не столкнувшись со взрослым, который прикидывается Гуфи или Мэри Поппинс. Сюрреализм какой-то, и, в общем, настораживает. Девочка, вероятно, считала, что так и должно быть.
— Свет мой зеркальце, скажи, — молвила Трейси, когда они вернулись в номер, — кто на свете самая красивая фея?
— Я, — сказала Кортни, увидев себя в зеркале.
Ладошки изобразили звездочки — «вспыхни, звездочка, мигни».
— Ты очень красивая, — сказала Трейси.
— Я красивая, — согласилась Кортни.
Они пошли по Главной улице к священным стенам замка Спящей красавицы.
— Это по-французски, — пояснила Трейси.
Тут сплошь французский, потому что французы, в отличие от всех прочих, в этом вопросе на компромисс не пошли. Каковы-то были рабочие совещания? Диснеевские шишки, прислужники Мыша, сидят за столом, пьют кофе с круассанами, а французские власти объявляют, что перевода не будет
Может быть, парижский Диснейленд, говоря строго, — американская территория, может, ей броситься в ноги Микки-Маусу, вымолить убежище? Переехать в Штаты, куда-нибудь в глушь, подальше от толп, в Орегон, в Нью-Мексико, в городишко на Среднем Западе, где никто не станет их искать.
Все так сияет. И не звезды, и не костры. Отнюдь. Они встали в очередь. Потом опять в очередь. А потом, постояв в очереди, еще постояли в очереди. Стояли в очереди, чтобы посмотреть замок Спящей красавицы, в другой очереди — домик Белоснежки, и оба, честно сказать, как-то не вдохновляли. Постояли в очереди, чтобы полетать с Питером Пэном над Нетинебудет, — обеим понравилось. Постояли в очереди, чтобы покататься в чайных чашках Болванщика и на спине Дамбо. Постояли в очереди к «Приключениям Пиноккио» — полная чушь — и к «Пиратам Карибского моря», где было отлично и, решили они обе, совсем крошечную чуточку страшно. Целую вечность простояли в загоне между перилами, где очередь вилась разжиревшим удавом, потом загрузились в лодочки на мелком искусственном ручье, потом их унесло потоком, а потом выбросило, совсем беспомощных, в устрашающее аниматронное видение «Этого маленького мира». Наконец сбежав в большой мир, они еще целую вечность простояли в питоновой хватке очереди, чтобы покататься на Диснеевской железной дороге.
В очередях девочка стояла героически.
На Главной улице они смотрели, как мимо марширует парад, и лизали мороженое. К вечеру у Кортни опять сделалось ошалелое лицо, как у малолетней жертвы насилия. Трейси подозревала, что у нее самой такое же. В мозговых извилинах застряла мелодия из «Этого маленького мира». Трейси опасалась, что никогда от нее не избавится.
— Можем завтра повторить, — сказала она, когда они ввалились в гостиницу через заднюю дверь.
Вот так и живешь, если смертельно болен, да? Сваливаешь дни в кучу, летишь на вертолете над водопадом Виктория, в лодке по Нилу, на поезде в Венецию, на лифте к вершине Эмпайр-стейт-билдинга. Едешь на сафари в Африку, торчишь перед автоматами в Лас-Вегасе, потому что внезапно ты жаден до мира, который вот-вот потеряешь. Или просто катаешься в гигантских чайных чашках и беспрестанно фотографируешь девочку, которая показывает тебе «во!». И спрашиваешь себя, долго ли это продлится.
В номер «Спящая красавица» под дверь подсунули конверт с логотипом Диснейленда и подписью «Мадам Имоджен Браун». Трейси решила, это буклеты парка, но внутри лежал еще один конверт, и на нем от руки одно слово: «Трейси». Ее нашли. Она открыла конверт дрожащими руками. Внутри опять конверт. Что за нелепица. И тоже с ее именем — она узнала почерк Барри. Какой-то испорченный телефон — она будет открывать конверт за конвертом, конверты все меньше и меньше, а в конце что — последнее слово? «Поймал!» или «Ты и есть сокровище»? Она перевернула третий конверт и на клапане обнаружила записку от Гарри Рейнольдса. Пожалуй, не стоит удивляться, что он смог ее отыскать.
Трейси, Барри просил тебе это переслать. Я ему задолжал. Не знаю, слышала ли ты, но Барри погиб. Убил свою дочь и сам застрелился. Оставил по себе полный бардак. Лен Ломакс попал под поезд, а Рэя Стрикленда взяли за убийство потаскухи лет тридцать назад. Я подумал, тебе будет интересно.
Стоит на секунду отвернуться — и планету перекашивает на оси. Гарри дописал постскриптум: «Деньги поляку отвез, как ты просила».
Она включила девочке мультики по телевизору, прочла письмо Барри, наконец узнала правду о Майкле Брейтуэйте. У него была сестра. Сердце у Трейси рухнуло с десятого этажа. Первое, что сказал ей ребятенок.
— А что тебе понравилось больше всего? — спросила Трейси, когда они встали в очередь в ресторан.
— Платье, — без колебаний ответила Кортни.
Официант провел их к столику у окна, прекрасный вид на подсвеченный замок Спящей красавицы. Они чокнулись друг с другом — вино и кока-кола. Трейси выпила скромные полбутылки красного, хотя готова была вылакать винодельню. Вспомнила, как девочка сидела рядышком, когда они летели над Нетинебудет. Каково это — лелеять маленькое беззащитное существо? Подумала про Майкла Брейтуэйта — столько лет никому и дела не было, что с ним произошло. Потерянный Мальчик. Спасибо Барри — он подарил ей счастливый финал. Бедный старый Барри, у него так и не случилось отходной. Она молча подняла за него бокал.
Столы обслуживал Микки. А также Гуфи и Плуто. Девочке больше всех нравился Плуто. Одни сплошные «во!». Трейси щелкала и щелкала фотоаппаратом. Смертельно больна.
После ужина Кортни влезла в новую пижаму с Минни из гостиничной лавки, они заказали в номер горячий шоколад и посмотрели DVD в постели. «Дисней», разумеется.
Девочка разложила на кровати свои трофеи:
потемневший серебряный наперсток
китайскую монетку с дыркой посредине
кошелек с улыбающейся мартышкой
снежный шар с топорной пластмассовой моделью парламента
ракушку в форме трубочки с кремом
ракушку в форме шляпы кули
сосновую шишку
обручальное кольцо Дороти Уотерхаус
филигранный листик из леса
несколько звеньев дешевой золотой цепочки
Деву Марию с лампочкой в животе из «сааба»
серебряную звездочку со старой волшебной палочки
Еще пара лет такой жизни, и им понадобится возить это добро на грузовике.
Отныне Трейси вечно будет озираться через плечо, ждать стука в дверь. Видеокамеры на каждом углу, если кто их ищет — найдет. Гарри Рейнольдс ведь нашел. И если плохие парни не настигнут, то уж хорошие — наверняка.
Купив ребенка, она заключила пакт с дьяволом. У нее будет тот, кого можно любить, но за это она отдаст все, что имеет. Она подумала про Русалочку: каждый шаг — пытка, боль, как от острых кинжалов. Чтобы просто быть человеком, просто любить.
Девочка махнула на Трейси волшебной палочкой. Не поймешь, то ли желание исполнила, то ли заклятье наслала. Кортни проросла Трейси в душу. Что будет, если ее вырвать?
Вот она, любовь. За просто так ее не бывает — расплачиваешься болью. Своей болью. Но кто сказал, что любить легко? Ну, кое-кто говорит, но они же идиоты.
Зазвонил телефон. Новый телефон, новое имя, новый номер. Которого никто не знает. Может, мобильный оператор звонит поприветствовать. Может, очередной таинственный некто или даже тот же самый. Или еще какой кошмар. Она выключила телефон, стала смотреть DVD. Динь-Динь искала потерянное сокровище. Как и все на свете, правда?
Проснувшись, он тотчас полез под подушку за любимой машинкой, бело-синей полицейской патрульной машинкой. Нашел, выбрался из постели, где спал вместе с сестрой. Валетом, еле помещались. «Как сардины в банке», — говорила мама. Сестры в постели не было. Наверное, ночью ушла спать к маме.
Он как обезьянка, говорила мама.
Хотелось есть, и он пошел на кухню — там хлопья. В кухне сидеть негде, и он осторожно отнес тарелку в гостиную. Съел хлопья и пошел искать маму. Она лежала в спальне на полу. Он попытался ее разбудить. Включил чайник, налил ей чаю — он видел, как она это делает. Половину расплескал и забыл молоко и сахар. Она говорила, ей с утра нужны только чай и сигарета. Он пошел искать ее сигареты. Поставил чашку и положил сигареты у ее головы, но она все равно не проснулась. Попытался вставить сигарету ей в рот.
— Мамуля? — сказал он и ее потряс.
Она опять не проснулась, и тогда он лег рядом и попытался ее обнять
Потом, когда она так и не проснулась, он подтащил стул к двери в прихожей и попытался открыть. Раньше открывал, но теперь в замке не было ключа, и ничего не получилось.
В ту ночь он взял свое одеяло и лег спать на полу рядом с мамой. И еще две или три ночи он спал так, а потом понял, что нельзя. Мама странно пахла. Он закрыл дверь в спальню и больше туда не заглядывал.
Он подтащил стул к окну, иногда залезал, махал руками, чтоб заметили внизу, стучал по стеклу, но никто его не увидел. Люди были как муравьи. Потом перестал.
Он искал сестру по всей квартире, боялся, что она стала играть в прятки и застряла в шкафу или под кроватью, но ее нигде не было. Все кричал: «Никки?» А иногда: «Никола! А ну-ка, подойди сюда!» Так мама говорила, когда сердилась. Сестра у него смешная, все время делает разные глупости. Мама говорила: «Ой, Майкл, ты такой серьезный, ты будешь серьезным старичком. А вот твоя сестричка будет как я, Никки у нас умеет веселиться». По сестре он скучал еще больше, чем по маме. Скоро кто-нибудь придет, думал он. Но никто не приходил.
Его разбудил звонок. Кто-то колотил в дверь, говорил, что полиция. Папа тоже полиция. Не любит, когда его зовут «папа». Он проковылял в коридор и увидел, что открылась щель в почтовом ящике. Увидел рот, и этот рот шевелился, что-то говорил.
Его крепко обнимала большая тетенька из полиции. «Где моя сестра?» — прошептал он, а она прошептала: «Что, лап?» — а другая тетенька, которая потом станет называться Линда, сказала: «Нет у него никакой сестры, он бредит». Потом она унесла его в «скорую помощь». Там он опять спросил: «Где моя сестра?» — а она сказала: «Тихо, Майкл, у тебя нет сестры. Перестань о ней говорить». Он и перестал. Спрятал ее туда, где прячешь все самое драгоценное, запер на замок и не вынимал тридцать с лишним лет.
Фаунтинз. Ну наконец-то.
Там были олени, и древние дубы, и долгие тени летнего вечера. Деревья сплошь покрылись новой листвой — алхимическое превращение зелени в золото. Чирикали миленькие птички. Джулии бы здесь понравилось.
Он приехал, когда ворота уже заперли, и пришлось искать другой, менее законный способ проникнуть внутрь.
Олени вели себя смирно, человека с собакой ничуть не пугались. Собака шла на поводке. Они миновали большой дом и церковь, и то и другое спроектировано каким-то Бёрджесом. Да, Джексон — правонарушитель, зато он просвещенный правонарушитель. Без людей тут гораздо лучше. Как почти везде.
— Только мы с тобой, — сказал он собаке.
Само аббатство не разочаровало, хотя Джексон все равно предпочитал невзрачные развалины Джарвиса. Он спустил собаку с поводка и зашагал Высокой тропой по кромке долины, укрывшей Фаунтинз. Остановился у «трона Анны Болейн», полюбовался роскошным видом на лужайки и ручьи, что тянулись вдаль до самых руин аббатства. Никаких признаков безголовых женщин. Сумерки. В Шотландии, где Луиза, была бы тъмнина.
Он пошел назад, побродил среди руин. Собака умчалась куда-то — гепардом рванула за кроликом. Джексон сел на камни низкой древней стены. Думал, здесь раньше была галерея, но пригляделся к табличке и обнаружил, что это сортир. Пожалуй, и впрямь пора купить очки.
—
На миг ему привиделась сестра — вся в белом, бежит, смеется, с волос падают лепестки. Но и это поэзия. Или некий угол падения света.
Ибо все это время, куда бы он ни отправился, где бы ни очутился — на голых разрушенных хорах и в гулких депо, в чайных и пабах «Золотое руно», — сестра была рядом, таилась в тенях, смеялась, смахивала цветки с одежды, вытрясала из прически, как невеста, и ливень лепестков — словно отпечатки пальцев на черной вуали ее волос.
Она надежно заперта в эхокамере его сердца — майской королевой, Девой Пресвятой. («Навсегда, — яростно сказала Джулия, ударив себя в грудь, прижав ладонь к груди, точно воин, что клянется в верности. — Для всего мира умерла, но жива в твоем сердце». Вечный парадокс исчезнувших.) Она ушла вперед, ему не догнать. Ну, решил Джексон, с этим я жить могу. Выбора-то нет.
— И опять нам в путь,[627] — сказал Джексон, забираясь в «сааб». — Далеко еще до сна[628] и все такое.
Его покладистый второй пилот одобрительно тявкнул из-под сиденья. Джейн ждала команды.
И все равно что-то мучило его. Не Майкл с Надин, не мюнхенская Дженнифер — он вспомнил о ее пропавшем брате, потому и задал наконец Мэрилин Неттлз правильный вопрос.
Что-то другое. Шрам, знак, родимое пятно в форме Африки. Совсем недавно что-то мелькнуло. Наверное, человечки в мозгу рано или поздно отыщут.
Он уже собрался завести мотор, и тут зазвонил телефон. «Луиза», — сообщил экран. Джексон застыл, размышляя, что будет, если он не ответит.
И что будет, если ответит.
Как и в «Преступлениях прошлого», Аткинсон с мастерской ненавязчивостью раскрывает внутреннюю жизнь своих героев и ловко сплетает сеть загадок, каждая из которых порождает новые загадки.
The Independent
«Чуть свет, с собакою вдвоем» — одно название, позаимствованное у Эмили Дикинсон, чего стоит! Подобно творчеству этой таинственной поэтессы, надолго опередившей свое время, роман Аткинсон насыщен двойниками и неожиданными параллелями, странным юмором и потусторонними отзвуками. Впрочем, ничего удивительного: Кейт Аткинсон никогда не ограничивала себя детективным жанром, и все у нее выходило с неизменным блеском.
The New York Times
Кейт Аткинсон — из тех редчайших авторов, кто без малейших усилий смыкает разрыв между настоящей литературой и коммерческой прозой.
Фэй Уэлдон (Sunday Express)
Кейт Аткинсон — обязательное чтение. Я обожаю все, что она пишет.
Харлан Кобен
Мастер-класс сюжетной смелости, песнь любви и утраты во всех мыслимых проявлениях.
Gardian
Если кто-нибудь скажет вам, что детективы теперь умеют писать только скандинавы, а прежние «хозяева дискурса», британцы, давно выдохлись и механически воспроизводят жанровые клише пятидесятилетней давности, просто назовите ему эту фамилию — Аткинсон, и на этом разговор закончится. Рассказывая об этой 60-летней женщине, трудно удержаться от восточноевропейской непосредственности да ведь она прямо-таки мегазвезда, Агата Кристи на стероидах, умная, как черт, и остроумная, как тысяча чертей.
Замечательно прописанные герои, на которых навешаны камеры слежения; сцена за сценой — невероятно динамичные; здесь все не то, чем кажется, все ненадежно, никому нельзя верить; единственное, что неизменно, — это война против клише, литературных и житейских, с первой до последней страницы. Словом, это нечто удивительное…
Лев Данилкин (Афиша)
«Чуть свет, с собакою вдвоем» — не просто лучший роман Аткинсон. Это лучший британский роман последних лет, в каком бы то ни было жанре, — гибкий и остроумный, тонкий и стильный, очень смешной и едко язвительный, безумно увлекательный и донельзя человечный. Он наверняка выдержит испытание временем — с неменьшим удовольствием его будут читать наши дети и внуки…
Mirror
Просто невероятно, насколько книги Кейт Аткинсон полны радости жизни, притом что смерть в них отнюдь не редкая гостья. Безудержная энергия пронизывает ее романы от первой до последней страницы, сплавляя воедино прошлое и настоящее…
Guardian
© А. Б. Грызунова, перевод, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020
Издательство АЗБУКА®
Лучший детективный проект десятилетия… Книги из тех, что суешь людям в руки со словами: «Ты просто обязан это прочесть!»
Если кто-нибудь скажет вам, что детективы теперь умеют писать только скандинавы, а прежние «хозяева дискурса», британцы, давно выдохлись и механически воспроизводят жанровые клише пятидесятилетней давности, просто назовите ему эту фамилию – Аткинсон, и на этом разговор закончится. Рассказывая об этой 60-летней женщине, трудно удержаться от восточноевропейской непосредственности – да ведь она прямо-таки мегазвезда, Агата Кристи на стероидах, умная, как черт, и остроумная, как тысяча чертей.
Замечательно прописанные герои, на которых навешаны камеры слежения; сцена за сценой – невероятно динамичные; здесь все не то, чем кажется, все ненадежно, никому нельзя верить; единственное, что неизменно, – это война против клише, литературных и житейских, с первой до последней страницы. Словом, это нечто удивительное…
Кейт Аткинсон – настоящее чудо.
Столь непринужденному сочетанию комичного и трагичного мог бы позавидовать сам Диккенс – разве что сюжет у Аткинсон выстроен даже хитроумнее.
Роман пропитан фирменным юмором Аткинсон, язвительным и лаконичным. Одна из главных прелестей всего цикла – насколько эти книги забавны.
Приключения Джексона Броуди в равной степени привлекают и мужскую, и женскую аудиторию – только лучшие детективы могут этим похвастать.
Идеально, ни одной фальшивой ноты… Долгое ожидание окупилось с лихвой.
Волшебный – и волшебно затягивающий – мир пересекающихся тропок, коварных замыслов и удивительных совпадений. Невероятно увлекательно и трогательно.
Аткинсон снова показывает мастер-класс того, на что способна современная детективная литература. Виртуозно используя жанровые условности, она живописует «очередной бой в войне против женщин» – войне, победителей в которой иногда все же судят.
Талант у Кейт Аткинсон поистине безграничный.
Кейт Аткинсон – поразительный мастер. Она произвела революцию в жанре детектива…
Кейт Аткинсон – обязательное чтение. Я обожаю все, что она пишет.
Каждую новую книгу Аткинсон ждешь, как Рождества: никто другой из наших современных писателей не способен так виртуозно балансировать на грани между серьезным и увлекательным, комичным и трагичным.
Один из самых блестящих, остроумных авторов нашего времени.
По литературному мастерству, по яркости и глубине психологических описаний Кейт Аткинсон сегодня нет равных.
Кейт Аткинсон умеет быть загадочной и смешной, поднимая этот свой дар в каждом новом романе до заоблачных высот.
Как это у нее получается? Аткинсон заставляет читателя то хохотать навзрыд, то рыдать в голос – иногда в пределах одной и той же фразы. Выдающийся триумф, неудержимая радость!
Литературная карьера англичанки Кейт Аткинсон вычертила довольно необычный зигзаг: начав с «просто романов», писательница переместилась в нишу детектива, добилась там колоссального успеха, а затем, не моргнув глазом, вновь вернулась к «просто романам».
Просто невероятно, насколько книги Кейт Аткинсон полны радости жизни, притом что смерть в них отнюдь не редкая гостья. Безудержная энергия пронизывает ее романы от первой до последней страницы, сплавляя воедино прошлое и настоящее…
До Просветления я рубил дрова и таскал воду.
После Просветления я рубил дрова и таскал воду.
Я за правду – и неважно, кто ее говорит.
Я за справедливость – и неважно, для кого она или против кого.
– А теперь что? – спросил он.
– Срочно сматываемся, – ответила она, сбрасывая элегантные туфли под пассажирское сиденье. – Ноги отваливаются, – пояснила она и удрученно улыбнулась, потому что стоили эти туфли бешеных денег; кому и знать, как не ему, – он же за них и заплатил.
Фату она успела снять и кинула на заднее сиденье вместе с букетом, а теперь сражалась с чащей заколок в волосах. Нежный шелк подвенечного платья успел помяться, как мотыльковые крылышки. Она глянула на него и прибавила:
– Как ты выражаешься, пора мотать к чертям из Доджа[629].
– Ладно. Тогда в путь, – сказал он, заводя двигатель.
И отметил, что она ладонью обнимает округлый живот, где вынашивает пока еще невидимого ребенка. Очередную ветвь семейного древа. Прутик. Бутон. Прошлое, понял он в этот миг, не засчитывается. Ценно только настоящее.
– Ну, погнали, – сказал он и дал по газам.
По пути они сделали крюк и заехали на перевал Роуздейл-Чимни размяться и посмотреть на закат, что затопил бескрайнее небо, распахнутое роскошной палитрой – красным, и желтым, и оранжевым, даже фиолетовым. Такое небо требовало поэзии – эту мысль он озвучил, а она ответила:
– Да нет, зачем? Одного неба вполне достаточно.
Так приходит мудрость, подумал он.
На холме стояла еще одна машина – пожилая пара тоже любовалась видом.
– Великолепно, да? – сказал мужчина.
Женщина улыбнулась им, поздравила «счастливую парочку» с бракосочетанием, а Джексон ответил:
– Вы не так поняли.
Катя придирчиво оглядела Надин макияж. Надя ей позировала, как для селфи, – щеки втянула, точно труп, и до последнего предела выпятила губы.
– Ага. Нормально, – наконец объявила Катя.
Она была младшая, зато командирша. «Прямо как близняшки», – говорили про них. Разделяли их два года и полтора дюйма росту. Катя была ниже и красивее, хотя обе сестры вышли миниатюрными и у них был одинаковый (не вполне естественный) оттенок светлых волос и глаза как у матери, с обведенными серым зелеными радужками.
– Замри, – сказала Надя и смахнула ресницу у Кати со щеки.
Надя получила диплом по гостиничному делу и работала в «Рэдиссон блу» – нарядившись в костюм с узкой юбкой, встав на двухдюймовые каблуки и убрав волосы в тугой узел, унимала жалобы постояльцев. Постояльцы только и делали, что жаловались. Дома, в квартирке немногим больше обувной коробки, она распускала волосы, надевала джинсы и широченную фуфайку, ходила босиком, и никто не жаловался, поскольку жила она одна – ей так больше нравилось.
Катя работала в обслуживании номеров той же гостиницы. По-английски она говорила похуже старшей сестры. Окончив школу, больше не училась, да и аттестатом особо не похвастаешься, потому что все детство и почти все подростковые годы Катя занималась фигурным катанием, но в итоге выяснилось, что она все-таки не тянет. Жестокий, беспощадный мир, и Катя скучала по нему изо дня в день. Каток ее закалил, и она сохранила комплекцию фигуристки, гибкую и сильную. Мужчины от нее слегка шалели. Надя занималась танцами, балетом, но пришлось бросить: мать не могла оплачивать занятия обеим. Надя от своего таланта отреклась запросто – ну, Кате так казалось.
В двадцать один год Катя еще жила дома, и ей не терпелось удрать из душного гнезда, хотя ясно было, что в Лондоне ее почти наверняка ждала точно такая же работа: заправлять постели, мыть унитазы и выуживать невесть чьи мыльные волосы из ванных стоков. Но едва Катя приедет в Лондон, жизнь изменится – вот она прямо точно знает.
Этого человека звали мистер Прайс. Марк Прайс. Он был партнером в кадровом агентстве «Андерсон, Прайс и партнеры» и уже провел с Надей собеседование по Скайпу. Надя отчиталась Кате, что он симпатичный – загорелый, ни капельки не лысеет, у него благородная седина («как у Джорджа Клуни»), золотой перстень с печаткой, а на запястье тяжелый «ролекс» («как у Роджера Федерера»)[630].
– Пусть побережется, а то я за него замуж пойду, – сказала Катя сестре, и обе рассмеялись.
Надя отправила Марку Прайсу сканы всех своих дипломов и рекомендаций, и теперь дома, с Катей вдвоем, ждала, когда Марк Прайс снова позвонит по Скайпу, чтобы «еще раз подтвердить все детали» и «быстренько переговорить» с Катей. Надя спросила, не найдется ли работы и для ее сестры, и он сказал: «Почему нет?» В британских гостиницах работы невпроворот.
– Беда в том, что у нас никто не хочет работать добросовестно.
– Я хочу у вас работать добросовестно, – сказала Надя.
Они не дуры, они знали про торговлю людьми, про типов, которые вешают лапшу на уши, обещают хорошую работу, нормальную, а потом вкатывают девушкам дозняк и запирают где-нибудь на грязной хате, и там девушки занимаются конвейерным сексом с мужчинами, а домой вернуться не могут, потому что паспорта конфисковали и их еще надо «заработать» обратно. «Андерсон, Прайс и партнеры» – они не такие. У них профессионально сделанный веб-сайт, все честно. Они по всему миру нанимают сотрудников в гостиницы, дома престарелых, рестораны, клининговые компании, у них даже есть отделение в Брюсселе, и в Люксембурге тоже отделение. У них «филиалы», они признанные специалисты, люди про них отзывы пишут.
В Скайпе видно мало, но, судя по тому, что видно, лондонский офис у них очень модный. Работа кипит – фоном безостановочно бубнят сотрудники, переговариваются, стучат по клавиатурам, отвечают на звонки. И сам Марк Прайс – серьезный и деловитый. Он говорил о «персонале», и «поддержке», и «ответственности нанимателя». Обещал помочь с жильем, визами, обучением английскому, непрерывным повышением квалификации.
Наде он уже кое-что подыскал, «отель высшего класса», но она может решить окончательно, когда приедет. У «такой умной девушки» будет масса возможностей.
– И у моей сестры, – напомнила Надя.
– И у вашей сестры, да, ну конечно, – засмеялся он.
Он даже готов был оплатить билеты на самолет. Обычно кадровые агентства требуют, чтобы ты платила
– Три часа на поезде, – сказал Марк Прайс, «ничего сложного».
И ему так выйдет дешевле – билеты же все-таки оплачивает он. Представитель «Андерсона, Прайса и партнеров» встретит их в аэропорту и отвезет переночевать в квартиру, снятую через
– Система отлажена, все как по маслу, – сказал Марк Прайс.
Надя, пожалуй, могла добиться перевода в другой «Рэдиссон», но она честолюбивая, хотела работать в каком-нибудь отеле люкс, который у всех на слуху, – в «Дорчестере», или «Лейсборо», или «Мандарин ориентал».
– Ну да, – сказал Марк Прайс, – у нас со всеми ними договор.
Кате до лампочки – она просто хотела в Лондон. Надя была серьезная, Катя – беспечная. Девушки, как в той песне, просто хотели веселиться[631].
И теперь сидят перед Надиным ноутбуком и ждут звонка Марка Прайса.
Марк Прайс не опоздал ни на секунду.
– Так, – сказала Надя Кате. – Поехали. Готова?
Видеозвонок самую чуточку лагал – сложнее понимать, что говорит Марк Прайс. В английском Катя была не так сильна, как уверяла сестра. Восполняя этот изъян, она много смеялась, встряхивала волосами и придвигалась к камере, точно надеялась, что выйдет убедительнее, если заполнить своим лицом весь экран. Зато красивая. Обе красивые, но эта красивее.
– Так, Катя, – сказал Марк Прайс. – Время подходит к концу. – И, прочтя в ее улыбке замешательство, для наглядности постучал по часам на запястье. – А ваша сестра рядом?
Надино лицо втиснулось на экран подле Катиного, и обе ему заулыбались. Как из фотобудки.
– Надя, – сказал он, – я распоряжусь, чтобы моя секретарша отправила вам билеты прямо с утра, хорошо? И до скорой встречи с вами обеими. Не терпится познакомиться лично. Доброго вам вечера.
Он закрыл окно звонка, и девушки исчезли. Марк Прайс встал и потянулся. Позади него на стене висел элегантный логотип «Андерсона, Прайса и партнеров». А также эстамп – что-то современное, но стильное. Собеседникам через камеру отчасти видно – Марк Прайс тщательно проверял. По другую его руку собеседникам видно орхидею. На вид настоящая, на деле фикция. Весь кабинет – фикция. И «Андерсон, Прайс и партнеры» – фикция, и Марк Прайс – фикция. Только «ролекс» у него настоящий.
Сидел он не в лондонском офисе, а в бесколесном стационарном трейлере средь чиста поля на восточном побережье. В своем, как он это называл, «другом офисе». До берега каких-то полмили, и чаячьи вопли порой грозили разрушить иллюзию, будто офис находится в Лондоне.
Он выключил запись «Звуки офиса», вырубил свет, запер трейлер и забрался в «лендровер-дискавери». Пора домой. На языке уже почти перекатывался «Талискер», который ему заранее нальет жена.
И несколько тихих взрывов –
Джексон не назвал бы это «мчится» – «Королевский ковчег» форсировал парковый пруд довольно-таки через не могу.
Над прудом на тросах дергано проскакали два крошечных деревянных аэропланчика, и их встретили весьма кислыми аплодисментами.
– Господи Исусе, – буркнул Натан. – Во нудятина.
– Не кощунствуй, – на автомате откликнулся Джексон.
Нудятина – это отчасти правда («самый маленький пилотируемый военно-морской флот в мире!»), но в этом ведь и очарование, нет? Кораблики – копии оригинальных, самый длинный – двадцать футов максимум, остальные ощутимо меньше. В корабликах прятались сотрудники парка – штурманили. Аудитория расселась на деревянных скамьях ступенчатого бетонного амфитеатра. Перед началом старомодного пошиба дядька на эстраде час играл старомодного пошиба органную музычку, а теперь тот же старомодного пошиба дядька сопровождал бой комментарием. Старомодного пошиба.
(– Это когда-нибудь кончится? – осведомился Натан.)
Джексон в детстве и сам однажды сюда приходил – не с семьей (когда она у него была), их семья никогда ничего не делала вместе, никуда не ходила, даже на пикники. Рабочий класс, извольте: слишком заняты – ни минуты лишней на развлечения – и слишком бедны – нечем платить за развлечения, если даже выдалась минута. («Джексон, ты что, все пропустил? – сказала Джулия. – Классовая война закончилась. Проиграли все».) Обстоятельств он не помнил – может, ездил на экскурсию со скаутами, или с «Мальчишеской бригадой»[632], или даже с Армией спасения: в юности он присасывался к любой организации, какая попадалась под руку, в надежде получить что-нибудь забесплатно. Растили Джексона католиком, но его религиозным убеждениям это не мешало. В десять лет он даже подписал Клятву, пообещав местному Обществу умеренности при Армии спасения[633] пожизненную трезвость в обмен на лимонад и тарелку пирожных.
(– И как в итоге сложилось? – поинтересовалась Джулия.)
Джексон вздохнул с облегчением, когда в его жизни появилась наконец настоящая Армия, где все было бесплатно. Хотя и не за так.
– Бой при Ла-Плате, – сообщил Джексон Натану, – это первая морская битва Второй мировой войны.
Такова, помимо прочих, задача отца – просвещать, особенно в областях особых своих компетенций: машины, войны, женщины.
(– Джексон, ты про женщин не знаешь
– Ну так а я о чем? – ответил Джексон.)
В ответ на любую входящую информацию Натан либо закатывал глаза, либо прикидывался глухим. Джексон надеялся, что сын бессознательно впитывает эти сообразные случаю советы и предостережения, которыми его нескончаемо орошали: «Не подходи к краю обрыва. Не ешь руками, возьми нож и вилку. Уступи место в автобусе». Впрочем, когда это Натан ездил в автобусе? Его повсюду развозили, все равно что лорда какого. Сыну Джексона минуло тринадцать, и его разросшееся эго могло бы глотать планеты не жуя.
– В каком смысле «пилотируемый»? – спросил Натан.
– Там внутри люди, управляют кораблями.
– Нет там никого, – фыркнул Натан. – Во дебилизм.
– Есть. Увидишь.
– Ты погоди, – сказал Джексон. – Вот вырастешь, у тебя родятся дети, и будешь ты их таскать по всяким местам, которые сейчас ненавидишь. Музеи, замки, загородные прогулки. И дети, в свою очередь, будут ненавидеть тебя. Такова, сын мой, космическая справедливость в действии.
–
– Слышишь гогот? Это я так посмеюсь.
– Да фиг там. Ты тогда уже умрешь.
– Спасибо. Спасибо тебе, Натан, – вздохнул Джексон.
Он в этом возрасте тоже был такой черствый? И необязательно было напоминать, что Джексон смертен, – свою смертность он видел изо дня в день в растущем пацане.
Но есть и хорошие новости: сегодня Натан изъяснялся плюс-минус целыми предложениями, а не обезьяньим ворчанием, как обычно. Развалился на скамейке, распялил длинные ноги, а руки скрестил саркастически – иначе не опишешь. Ступни (кроссовки, конечно, дизайнерские) громадны – скоро Натан перерастет Джексона. В его годы у Джексона было две смены одежды, и одна из них – школьная форма. Помимо физкультурных теннисок («Чего-чего?» – переспросил Натан), у Джексона имелась всего одна пара обуви, и понятия «дизайнерский» или «логотип» озадачили бы его не на шутку.
Когда Джексону минуло тринадцать, его мать уже умерла от рака, сестру убили, а брат покончил с собой, любезно предоставив Джексону по возвращении из школы обнаружить тело, болтавшееся на крюке для люстры. Джексону так и не выпало шанса думать только о себе, сидеть развалясь, предъявлять требования, саркастически скрещивать руки. Вдобавок отец за такое шкуру бы с него спустил. Не то чтобы Джексон желал сыну страданий, боже упаси, но чуток прикрутить нарциссизм не повредило бы.
Джулия, мать Натана, по части горя шла с Джексоном голова к голове: одна сестра убита, другая покончила с собой, третья умерла от рака.
(– Да, и папочкины домогательства не забудь, – напомнила она Джексону. – Пожалуй, с козырей хожу я.)
И теперь все невзгоды их обоюдного прошлого кристаллизовались в одном-единственном ребенке. А вдруг, вопреки безмятежной наружности, все это застряло у Натана в ДНК и заразило ему кровь и уже сейчас в костях его раковыми клетками растут и множатся трагедии и горе?
(– Ты никогда не пробовал оптимизм? – спросила Джулия.
– Один раз, – ответил Джексон. – Мне не пошло.)
– Ты же вроде обещал мороженое.
– Я думаю, ты хотел сказать: «Папа, можно мне мороженое, которое ты обещал, а сейчас на минутку забыл. Пожалуйста?»
– Да пофиг. – После замечательно долгой паузы Натан неохотно прибавил: – Пожалуйста.
(Когда отпрыск чего-нибудь требовал, невозмутимая Джулия откликалась:
– Я служу прихотям президента.)
– Какое тебе?
– «Магнум». С двойной арахисовой пастой.
– Что-то ты больно высоко замахнулся.
– Да пофиг. «Корнетто».
– Все равно высоковато.
За Натаном тянулся облачный шлейф гастрономических инструкций. Перекусы, удивительное дело, нервировали Джулию донельзя.
– Постарайся следить, что он ест, – сказала она. – Маленькую шоколадку можно, конфеты – нет, особенно никаких «Харибо». Он, когда переедает сахара, после полуночи – натуральный гремлин. И если сможешь запихнуть в него хоть какой-нибудь фрукт, тогда ты как женщина меня обскакал.
Год-другой – и Джулия начнет психовать из-за сигарет, и алкоголя, и наркотиков. Сахарным годам надо радоваться, считал Джексон.
– Я схожу за мороженым, – сказал он сейчас Натану, – а ты последи за нашим другом Гэри – вон он, в первом ряду. Хорошо? – Натан ничем не выказал, что услышал, поэтому Джексон, секунду подождав, спросил: – Что я сейчас сказал?
– Ты
– Точно. Ладно, – ответил Джексон, слегка устыдившись – чего выдавать, впрочем, не планировал. – Держи. – И он протянул Натану свой айфон. – Сними, если он что-нибудь интересное учудит.
Джексон поднялся, и собака направилась за ним к киоску, вскарабкалась следом по ступеням. Собака Джулии – Дидона, палевая ретриверша, жирная и пожилая. Много лет назад, когда Джулия только познакомила Джексона с Дидоной («Джексон, это Дидона; Дидона, это Джексон»), он думал, собаку назвали в честь певицы, но нет – как выяснилось, в честь царицы Карфагена[634]. Джулия во всей красе.
К Дидоне – собаке, а не царице – тоже прилагался длинный список инструкций. Можно подумать, Джексон никогда не присматривал за ребенком или собакой.
(– Но это был не мой ребенок и не моя собака, – отметила Джулия.
–
Джексону удалось предъявить права собственности на Натана, когда тому было уже три. Джулия по причинам, никому, кроме нее, неведомым, отрицала, что Джексон – отец Натана, а когда признала отцовство Джексона, лучшие годы тот уже пропустил.
(– Я хотела его только для себя, – сказала она.)
Теперь, однако, наступили худшие годы, и Джулия больше не жадничала.
Почти все школьные каникулы она будет «бешено» занята, поэтому Джексон привез Натана к себе в коттедж, который теперь снимал на восточном побережье Йоркшира, в паре миль от Уитби. Если вайфай нормальный, бизнесом – «Расследованиями Броуди» – Джексон мог рулить примерно откуда угодно. Интернет – зло, но как его не любить?
Джулия играла какого-то судмедэксперта («
В кои-то веки Джулии дали отдельную сюжетную линию.
– Большая арка, съемки потоком, нормальная прогрессия, – сказала она Джексону.
Ему послышалось «потопом» и «процессия», и про себя он разгадывал эту загадку довольно долго. До сих пор, едва Джулия заговаривала про «свою арку», ему виделось, как она ведет процессию очумелых нелепых зверей, один другого краше, парами по сходням на ковчег. Настань на земле Потоп, Джулия – не худшая компания. Вопреки напускной беспечности и наигранности, она живучая и находчивая, не говоря уж о том, что дружит со зверями.
Джулии пора было продлевать контракт, сценарий ей нацеживали в час по чайной ложке, и, говорила она, ее «арка» наверняка закончится скверно.
(– Все там будем, – сказал на это Джексон.)
Джулия не огорчалась – мол, и так неплохо поработала. Ее агент поглядывал на одну комедию эпохи Реставрации, которую планировали к постановке в Театре Уэст-Йоркшира.
(– Нормальная актерская работа, – сказала Джулия. – А не выгорит – всегда есть «Танцы со звездами»[635]. Дважды предлагали. Видимо, по самому дну уже скребут.)
У нее был чудесный гортанный смех, особенно в минуты самоуничижения. Может, притворного. Было в этом некое очарование.
– Как и предполагалось, «Магнумов» нет, «Корнетто» нет, есть только «Бассани», – объявил Джексон, вернувшись с двумя рожками, которые нес перед собой, как факелы.
Казалось бы, после всего, что было, люди перестанут кормить своих детей мороженым «Бассани». И галереи Кармоди тоже на месте – аляповатые и популярные, прямо на виду. Мороженое и игровые автоматы – идеальная приманка для детей. Вроде лет десять уже прошло с тех пор, как о деле писали газеты? (Чем Джексон старше, тем увертливее время.) Антонио Бассани и Майкл Кармоди, местные шишки, – один в тюрьме, другой наложил на себя руки, только Джексон вечно путал, который из них кто. И не удивился бы, узнав, что тому, который в тюрьме, вскорости пора откинуться, если еще не успел. Бассани и Кармоди любили детей. Слишком любили. Любили раздавать детей другим мужчинам, которые слишком любили детей. Как подарки, как фанты.
Неизбывно голодная Дидона прибрела за Джексоном по пятам, лучась надеждой, и вместо мороженого он выдал псине собачье лакомство в форме косточки. Форма ей, наверное, по барабану.
– Есть ванильное и шоколадное, – сказал Джексон Натану. – Тебе какое?
Вопрос риторический. Пока ты не имеешь права голосовать на выборах, на хрена тебе сдалось ванильное?
– Шоколадное. Спасибо.
(– Да он потом выправится, – сказала Джулия. – Подросткам тяжко – у них же гормональный хаос, и вдобавок они вечно устают. Чтоб расти, надо много сил.)
Ладно, а как же подростки прошлого – бросали школу в четырнадцать (почти сверстниками Натану!), шли на заводы, и в литейные, и в шахты? (Отец Джексона, к примеру, и отец его отца.) Или сам Джексон – в шестнадцать в армию: власть разломала юнца на куски и собрала в мужчину. Этим подросткам, включая Джексона, дозволялась роскошь гормонального хаоса? Да где там. Они шли работать наравне с мужчинами и вели себя пристойно, в конце недели приносили домой матерям (или отцам) конверты с жалованьем и…
(– Ой, ну хватит уже, а? – устало сказала Джулия. – Этой жизни больше нет и не будет.)
– А где Гэри? – спросил Джексон, оглядывая ряды скамей.
– Какой Гэри?
– Такой Гэри, за которым тебе полагалось следить.
Не отрываясь от телефона, Натан кивнул на драконьи лодки – Гэри и Кёрсти стояли в очереди за билетами.
Джексон заорал вместе со всеми. Компанейски ткнул Натана локтем в бок и сказал:
– Ну давай, поприветствуй наше старое доброе знамя.
– Ура, – лаконично ответствовал Натан.
Ирония, ты зовешься: Натан Ленд[636]. Сын носил фамилию матери – источник некоторых раздоров между Джулией и Джексоном. Мягко говоря. «Натан Ленд», на слух Джексона, походил на финансиста восемнадцатого века, основателя европейской банковской династии. А вот «Нат Броуди» – крепкий авантюрист: он отправляется на запад, к фронтиру, в поисках золота или скота, и по следам его идут женщины сомнительной моральной устойчивости.
(– Причудливо, надо же. Это с каких пор у тебя? – спросила Джулия.
Вероятно, с тех пор, как познакомился с тобой, подумал Джексон.)
– Можно мы уже пойдем? – спросил Натан, беззастенчиво зевая во весь рот.
– Минуту, я хочу доесть, – ответил Джексон, помахав мороженым. По его убеждению, взрослый человек, когда лижет мороженое на ходу, выглядит просто рекордным болваном.
Участники Битвы при Ла-Плате отправились на круг почета. Люди в корабликах сняли со своего транспорта верх, типа рубки, и махали толпе.
– Видал? – сказал Джексон. – Я ж говорил.
Натан закатил глаза:
– Говорил, говорил. А
– Ага, только на Гэри глянем.
Натан застонал, будто в ожидании пытки водой.
– Терпи, – бодро посоветовал Джексон.
Самый маленький пилотируемый военно-морской флот в мире отбывал на стоянку, и в пруд вновь высыпали парковые драконьи лодки – водные велосипеды детсадовских расцветок, с длинными шеями и большущими драконьими головами, как мультяшные драккары викингов. Гэри и Кёрсти оседлали своего бешеного скакуна, и Гэри героически крутил педали, устремляясь на середину пруда. Джексон раз-другой сфотографировал. Полистал в телефоне – надо же, приятный сюрприз: пока ходил за мороженым, Натан, оказывается, сделал серию – современный аналог кинеографа из Джексонова детства. Гэри и Кёрсти целовались, пуча губы, точно пара иглобрюхов.
– Молодчина, – сказал Джексон Натану.
– А
– Да, теперь можно.
За Гэри с Кёрсти Джексон ходил хвостом несколько недель. Пенни, жена Гарри, получила столько их фотографий
После смерти сестра порой являлась Джексону отчетливее, чем при жизни. Он хранил память о ней изо всех сил – поддерживать этот огонек больше некому. Скоро Нив погаснет на веки вечные. Как и Джексон, как и его сын, как…
(– Да господи боже, уймись, наконец, – окрысилась Джулия.)
Джексон уже подозревал, что этот (почти) вуайеризм доставляет Пенни Рулькин некое мазохистское удовольствие. Или, может, у нее далеко идущие планы, в которые она Джексона не посвящает? Может, Пенни Рулькин рассчитывает переждать – Пенелопой, что надеется на возвращение Одиссея. Натану на каникулы задали домашнюю работу по «Одиссее». У него в голове, похоже, ничего не осело, а вот у Джексона – горы.
Натан учился в частной школе (спасибо в основном гонорарам Джулии за «Балкера») – из принципиальных соображений Джексон возражал, но втайне вздыхал с облегчением: местная средняя у Натана – дыра дырой.
(– Я вот не понимаю, – сказала Джулия. – Ты лицемер или просто мозгодуй-неудачник?
Она всегда так безапелляционно ставила оценки? Прежде эту функцию выполняла его бывшая жена Джози. С каких пор сей труд взвалила на себя Джулия?)
Гэри и Кёрсти Джексону наскучили. Оба – рабы привычек. Встречались вечерами по понедельникам и средам в Лидсе, где работали в одной страховой компании. Все по распорядку: выпить, поесть, на пару часов уединиться в модной квартирке у Кёрсти, и чем они там занимались, Джексон догадывался – слава богу, можно не смотреть. Потом Гэри садился в машину и ехал домой к Пенни и их общей кирпичной безликой половине дуплекса в Эйкоме, жилом пригороде Йорка. Джексон льстил себе мыслью, что, будь он женат и заведи роман на стороне – чего он в жизни не делал, вот вам крест, – все было бы малость спонтаннее, малость менее предсказуемо. Малость веселее. Хотелось бы верить.
Лидс – не ближний свет и все по пустошам, так что Джексон нанял услужливого юнца по имени Сэм Тиллинг из Харрогита: Сэм валандался в паузе между окончанием университета и поступлением в полицию, и Джексон подряжал его бегать на посылках. Сэм рьяно выполнял нудные задачи – винные бары, коктейльные бары, индийские рестораны, где Гэри и Кёрсти предавались своей обузданной страсти. Время от времени они тащились куда-нибудь на пикник. Сегодня четверг, – видимо, слиняли с работы под предлогом хорошей погоды. Не имея никакой доказательной базы, Джексон воображал, что Гэри и Кёрсти из тех, кто врет работодателям и не краснеет.
Поскольку Пизэм-парк – это у Джексона практически за порогом, сегодня он решил последить за парочкой сам. Вдобавок получил повод провести время с Натаном, хотя у того предпочтительная позиция по умолчанию – сидеть дома и играть в «Grand Theft Auto» на
К удивлению Джексона, мерзость мумифицированной кисти не очаровала Натана. Экспонат назывался «Рука славы» и был снабжен закрученным и путаным народным преданием о виселицах и предприимчивых форточниках. Кроме того, музей под завязку набили морским наследием Уитби, для Натана тоже не представлявшим ни малейшего интереса, а от Музея капитана Кука, понятно, толку ноль. Куком Джексон восхищался.
– Первый человек, обогнувший земной шар, – сообщил он, надеясь заинтриговать Натана.
– И? – сказал тот.
(«И?»! Как Джексон ненавидел это пренебрежительное «И?».)
Может, сын и прав. Может, прошлое больше не выступает контекстом настоящего. Может, все это уже не имеет значения. И что же, так вот и кончится мир, только не взрывом, а «и?»[638]
Пока Гэри куролесил с Кёрсти, Пенни Рулькин рулила бизнесом – сувенирной лавкой в Эйкоме под названием «Кладезь», где весь интерьер немилосердно пропах смесью пачули с ванилином. Ассортимент – главным образом открытки и упаковочная бумага, календари, свечи, мыло, кружки и кучи изящных предметов, чью функцию не вдруг и вычислишь. Бизнес выживал, передвигаясь короткими перебежками от праздника к празднику – Рождество, День святого Валентина, День матери, Хеллоуин и снова Рождество, – а в промежутках пробавлялся днями рождения.
– Ну, у него нет задачи как таковой, – сказала Пенни Рулькин, когда Джексон полюбопытствовал насчет смысла жизни мягкого алого сердца из фетра, на котором блестками было выложено «Любовь». – Его надо просто повесить куда-нибудь.
Пенни Рулькин обладала романтической натурой – что, по ее же словам, ее и погубило. Была она христианкой – «вернулась к Христу и родилась заново». (А казалось бы, родись однажды – и норму выполнил, нет?) Она носила на шее крестик, а на руке ленту с отпечатанной аббревиатурой ЧБСИ, поставившей Джексона в тупик.
– «Что бы сделал Иисус?», – пояснила Пенни Рулькин. – Я на нее смотрю, чтобы вовремя остановиться, подумать и не наломать дров.
Мне бы, прикинул Джексон, такая тоже не помешала. ЧБСД – что бы сделал Джексон?
«Расследования Броуди» – очередное воплощение былого частного детективного агентства Джексона, хотя термина «частный детектив» он старался избегать: коннотации слишком шикарные (или низкопробные, зависит от позиции). Слишком отдает Чандлером. Внушает людям пустые надежды.
Дни свои Джексон тратил на беготню по поручениям юристов – отследить долги, пошпионить за людьми, в таком духе. Плюс служебные хищения, запросы в Службу мониторинга соответствия должностям, пробивка будущих сотрудников, аудит по мелочи, но на самом деле, водружая на стенку воображаемую вывеску «Расследований Броуди», он с тем же успехом мог заменить ее на фетровое сердце Пенни Рулькин, поскольку в основном по работе ему приходилось либо пасти неверных супругов (адюльтер, ты зовешься: Гэри), либо загонять наивных будущих Гэри в липкое нутро медовых приманок (мушиных ловушек, как про себя выражался Джексон), дабы испытать женихов и партнеров соблазном. Джексон, уж на что старик, представления не имел, сколько, оказывается, на свете ревнивых женщин.
Для этих целей он приправлял свои мужеядные ловушки провокаторшей. Провокаторшей выступала особо лакомая, однако смертоносная медовая пчелка – русская по имени Татьяна. Скорее шершень, чем пчелка, будем честны. С Татьяной Джексон познакомился в прошлой жизни, когда она была доминатрикс, а он располагал свободой и – во-первых, недолго, во-вторых, неловко вспоминать – миллионами. Не было ни секса, ни отношений, боже упаси, он скорее лег бы в постель с вышеупомянутым шершнем, чем с Татьяной. Просто ее краем задело расследование, в котором он тогда погряз по самые уши. И вдобавок Джексон в те времена был с Джулией (ну, у него складывалось такое впечатление) и увлеченно создавал эмбриона, который в один прекрасный день распялит ноги и саркастически скрестит руки на груди. Татьяна, по ее заверениям, была дитятей цирка, дочерью знаменитого клоуна. В России, говорила она, клоуны не смешные. Да и здесь не лучше, про себя уточнял Джексон. Сама Татьяна, как ни поразительно, некогда выступала воздушной гимнасткой. До сих пор, интересно, тренируется?
Со времен их знакомства мрак в мире сгустился – впрочем, насколько Джексон умел разглядеть, мрак в мире сгущался что ни день, – но Татьяна изменилась мало, хотя тоже перевоплотилась. Джексон повстречал ее случайно (надо полагать; впрочем, кто его знает?) в Лидсе, где она работала в баре, подавала коктейли (тут где-то кроется песня[639]) – облачившись в тугое черное платье с блестками, светила своими прелестями и строила глазки клиентам.
– Легально, – сказала она потом, хотя в ее устах слово лишилось всякого правдоподобия.
Как-то под вечер Джексон по профессиональной надобности выпивал с адвокатом Стивеном Меллорсом, которому порой оказывал кое-какие услуги. Бар – из тех модных заведений, где стоит кромешная темень и поди разгляди, что у тебя в бокале. Меллорс – тоже модный тип, метросексуал и тем гордится (в чем Джексона никто не упрекнет), заказал «Манхэттен», а Джексон ограничился «Перрье». Он считал, в Лидсе не стоит доверять воде из-под крана. Джексон не то чтобы принципиально возражал против алкоголя – наоборот, – но назначил себе очень строгие правила вождения подшофе. Разок соскребешь с асфальта полную машину малолетних лихачей – и сразу дойдет, что автомобили с алкоголем мешать нельзя.
Одна официантка приняла у них заказ, другая принесла заказанное. Присела с подносом – немалый риск для женщины на четырехдюймовых каблуках, зато, пока она ставила «Манхэттен» на низкий столик, Меллорс успел полюбоваться ее декольте. Таким же манером она оделила Джексона – медленно излила «Перрье» ему в стакан, словно одним этим соблазняла.
– Спасибо, – сказал Джексон, стараясь вести себя по-джентльменски (задачка на всю жизнь) и в декольте не пялиться. Вместо этого посмотрел ей в глаза – а она в ответ улыбнулась ему смертоносно и до буквального ужаса знакомо и сказала:
– Привет, Джексон Броуди, вот мы и встретились снова, – точно пробовалась на роль злодейки в «бондиане».
Когда к Джексону вернулся дар речи, официантка уже удалилась на своих колюще-режущих каблуках (не зря они называются шпильками) и растворилась в тени.
– Офигеть, – одобрительно промолвил Стивен Меллорс. – Везет тебе, Броуди. Такими бедрами орехи бы колоть. Приседает, наверное, по сто тыщ раз.
– Да нет, она на трапеции, – ответил Джексон.
Со стола ему подмигнула упавшая блестка – точно визитку оставили.
По пути из парка Натан бежал вприпрыжку, как щенок, а Дидона отважно ковыляла вперевалку, будто ей не помешал бы протез тазобедренного сустава (вообще-то, и впрямь). У ворот висела доска объявлений, заклеенная афишами всевозможных летних радостей – День шлюпочного флага, Том Джонс в зеленом театре, «Шоуваддивадди» на Курорте[640]. Некая программа «Назад в восьмидесятые», эстрадное шоу в «Чертогах» – гвоздем программы Баркли Джек. Эту перекошенную рожу Джексон узнал. «Наш родной, северный хохмач, крепче держитесь за животы! Необходим родительский контроль».
Джексон про Баркли Джека знал что-то неприглядное, но не удавалось поднять это знание со дна памяти, из гнетущего глубоководного пейзажа, усеянного ржавыми обломками кораблекрушений и продуктами распада мозговых клеток. Какой-то скандал, то ли с детьми, то ли с наркотиками, какой-то несчастный случай в бассейне. Вроде был обыск в доме, где ничего не нашли, а потом обильные извинения и опровержения полиции и СМИ, но, короче, на этом карьере Баркли Джека настал конец. И что-то еще там было – но Джексон уже исчерпал свои археологические таланты.
– Во мудак, – сказал Натан.
– Давай без этого слова, – сказал Джексон.
Каков тут возрастной ценз, задумался он между тем, – когда разрешать своему ребенку безнаказанно сквернословить?
По пути к стоянке они миновали бунгало, гордо представлявшееся вывеской на воротах: «Сойдетитак». Натан расшифровал не сразу, а когда расшифровал – фыркнул:
– Говно какое-то.
– Да уж, – согласился Джексон. («Говно» можно, рассудил он, – слишком полезное слово, нельзя вовсе его запретить.) – Но, пожалуй, довольно-таки, не знаю… дзенский подход. – («Дзенский»? Он правда так сказал?) – Осознать, что ты куда-то пришел – и хватит. Не добиваться, а принимать. – (Джексон каждый божий день тщился приручить эту концепцию.)
– Все равно говно.
– Ну, что поделать.
На стоянке им повстречались, как их про себя всегда называл Джексон, «плохие пацаны» – трое, всего на пару лет старше Натана. Они курили и пили из банок то, что у Джулии, безусловно, значилось бы в списке табу. И околачивались чересчур близко к машине Джексона. В мечтах он ездил на более брутальной тачке, но в текущей реальности сделал выбор в пользу трагически унылой и не самой дорогой «тойоты», которая лишний раз подчеркивала его статус родителя и собачьей няньки.
– Ребята? – сказал он, внезапно снова став полицейским.
От властности его тона они расхихикались. Джексон не глядя почувствовал, как Натан притулился ближе, – при всей браваде он все-таки еще ребенок. От такой сыновней ранимости сердце у Джексона переполнилось. Если кто трогал Натана хоть пальцем или просто огорчал, Джексон с трудом давил в себе порыв оторвать обидчику голову и засунуть куда подальше, где солнышко не светит. Допустим, в Миддлсбро.
Дидона инстинктивно зарычала на пацанов.
– Ты серьезно? – сказал ей Джексон. – И где же твой страшный сообщник-волчара?
А пацанам он сказал:
– Ребята, машина моя, так что валите, все понятно?
Джексона безмозглым наглым подростком не напугать. Один смял под ногой пустую банку и задом пихнул машину, отчего она разразилась воплями сигнализации, а они – хохотом, как гиены. Джексон вздохнул. Вряд ли можно их отметелить – они же, говоря строго, еще дети, а он предпочитал применять силу к тем, кому по возрасту уже разрешено защищать родину.
Пацаны уходили не спеша – пятились, оскорбляя Джексона каждым своим движением. Один предъявлял похабный жест с двух рук – как будто двумя пальцами жонглировал чем-то невидимым. Джексон вырубил сигнализацию и отпер дверцу. Натан залез на пассажирское сиденье, а Джексон подсадил Дидону назад. Весила эта псина тонну.
Выезжая со стоянки, они нагнали пацанов – троица неторопливо фланировала прочь. Один изобразил обезьяну – «Уу! Уу! Ууу!» – и полез на капот ползшей мимо «тойоты», решил в сафари поиграть. Джексон вдарил по тормозам, и пацан грохнулся на асфальт. Джексон поехал дальше, не глянув, нанесен ли урон.
– Во мудаки, – сказал он Натану.
Гольф-клуб «Бельведер». На грине Томас Холройд, Эндрю Брэгг, Винсент Айвс. Пекарь, мясник, свечник[641]. На самом деле владелец компании грузоперевозок, турагент / отельер и региональный менеджер компании-производителя телеком-оборудования.
Начинать черед Винсу. Он встал в позу и постарался сосредоточиться. Услышал, как за спиной нетерпеливо вздыхает Энди Брэгг.
– Ты бы, может, мини-гольфом обошелся, Винс, – сказал Энди.
Друзья бывают разных категорий, считал Винс. Друзья по гольфу, друзья по работе, школьные друзья, судовые (несколько лет назад он был в средиземноморском круизе с Венди, своей вот-вот уже бывшей женой), но друзей по-честному не сыскать днем с огнем. Энди и Томми – из разряда друзей по гольфу. Между собой-то нет – между собой они друзья по-честному. Много лет знакомы, не разлей вода – с ними Винс всякий раз будто в окно снаружи заглядывал. Откуда его исключали, так навскидку и не скажешь. Иногда ему казалось, дело не в том, что у Томми и Энди общий секрет, а в том, что они ему
– Винс, ты мячом играешь телепатически? – спросил Томми Холройд. – А то его надо клюшкой бить.
Томми – спортивный здоровяк за сорок. Со сломанным носом задиры, что, впрочем, ничуть его не портило – более того, с точки зрения женщин, ровно наоборот. Он слегка уже начал оплывать, но по-прежнему был из тех, кого предпочтешь на своей стороне, а не на стороне того, кто на тебя прет. «Растратил юность», – со смехом поведал Томми Винсу: школу бросил, работал вышибалой в северных клубах поплоше, тусовался с «паршивыми людьми». Винс однажды нечаянно подслушал, как Томми говорит про «защиту» – расплывчатый термин, который охватывал множество то ли грехов, то ли добродетелей.
– Да ты не парься, эти деньки позади, – с улыбкой сказал Томми, сообразив, что Винс все слышал.
Винс кротко поднял руки, точно сдаваясь, и ответил:
– А кто парится, Томми?
Томми Холройд гордился тем, что «сам себя создал». Но вроде все создают себя сами, по определению? Винс подозревал, что на этом фронте особо не преуспел.
Томми не только был вышибалой – еще он занимался любительским боксом. Драки у них в роду передавались, видимо, по наследству: отец Томми был профессиональным рестлером, известным «хилом», и один раз на ринге, в «Спа-Ройял-Холле» в Бридлингтоне, побил Джимми Сэвила[642], чем его сын бахвалился.
– Папаша мой размолол педофила в труху, – рассказывал Томми Винсу. – А знал бы, кто он таков есть, вообще небось убил бы.
Винсу, которому мир рестлинга виделся загадочным и экзотичным, как двор китайского императора, слово «хил» пришлось гуглить. Злодей, антагонист, человек, который жульничает или всех презирает.
– Это в рестлинге такая роль, – объяснил Томми, – но папаше моему не приходилось даже особо играть. И так был сволочь первостатейная.
Винс сочувствовал Томми. Винсов отец был мягок, как мягкий эль пивоварни «Тетлиз», его любимого топлива.
История Томми стремительно взбиралась к вершине, от боксера к промоутеру, а сколотив капиталец на ринге, он обзавелся лицензией на грузовые перевозки, купил свой первый грузовик, и с этого начался его автопарк «Грузоперевозки Холройда». Может, и не самый крупный парк седельных тягачей на севере, но, судя по образу жизни Томми, успешный просто на удивление. Томми напоказ сорил деньгами, располагал бассейном и второй женой, Кристал – по слухам, бывшей гламурной моделью.
Томми был не из тех, кто отвернется и пройдет мимо, если ты в беде, хотя какую цену придется потом уплатить – еще вопрос. Винсу Томми, впрочем, нравился – Томми был свойский и обладал
Незадолго до того, как Винса познакомили с Томми, Лесли, первая жена Томми, погибла от ужасного несчастного случая. Упала со скалы, пытаясь спасти домашнего питомца, – Винс помнил, как читал об этом в «Газетт» («Трагически погибла супруга крупного бизнесмена с восточного побережья»), помнил, как еще сказал тогда Венди:
– Ты поосторожнее, когда со Светиком по скалам гуляешь.
Светик – это их собака, в те времена щенок.
– Ты за кого больше волнуешься – за меня или за собаку? – спросила Венди, а Винс сказал:
– Ну-у… – И теперь-то понятно, что это был неверный ответ.
Веселый Вдовец – так Энди называл Томми, и на того трагедия в самом деле произвела замечательно мало впечатления.
– Ну, Лес была, скажем так, слегка обузой, – объяснил Энди, крутя пальцем у виска, словно дырку в мозгу проворачивал. – С прибабахом.
Энди – он не сентиментальный. Напротив. К скамье поблизости от того места, где Лесли Холройд сверзилась с обрыва, тогда еще были прикручены сохлые цветы. Недоразвитый какой-то памятник.
– Винс, как слышишь, прием? – сказал Томми. – На тебе чайка сейчас гнездо совьет, если с этой ти не сдвинешься.
– А в мини-гольфе у тебя какой гандикап, Винс? – засмеялся Энди: менять тему ему, видимо, пока не хотелось. – Там мельница сложная, лопасти эти хрен пройдешь. А чтобы ракету одолеть – это надо быть, конечно, профи. Ракета – вообще убиться можно, на ней вечно ломаешься.
Энди – он был не как Томми, не напоказ.
– М-да, он у нас тихоня, наш Эндрю, – усмехался Томми, обхватывая Энди за плечи и (очень) по-мужски обнимая. – За тихонями, Винс, нужен глаз да глаз.
– Отстань, – добродушно говорил Энди.
Я тихоня, думал Винс, за мной не нужен глаз да глаз. Энди был маленький и жилистый. Будь они зверями, из Томми получился бы медведь – и не безвредный плюшевый медведь, какими заваливала свою постель дочь Винса Эшли. Плюшевые медведи по-прежнему на месте – терпеливо ждут, когда загулявшая дочь вернется в страну после года путешествий. Нет, из Томми получился бы медведь, за которым нужен глаз да глаз, – белый, например, или гризли. Из Энди получился бы лис. Томми порой даже называл Энди «Хитрый». А из Винса кто? Олень, думал Винс. Замерший под фарами машины, которая вот-вот размажет его по дороге. За рулем, надо думать, Венди.
Они оба, интересно, хоть раз вообще
Винс вздохнул. Пускай Томми с Энди смеются – чего ж не посмеяться, раз охота. Мужские подколки, раньше они и его веселили (более или менее) – и бахвальство это, и спесь. Павлины северные, все как на подбор. У мужиков это в ДНК или в тестостероне, что-то такое, но Винс сейчас слишком депрессивен и не в силах подключиться к добродушным (по большей части) насмешкам и этому вечному «кто кого».
Томми на жизненном графике по-прежнему лезет наверх, а вот Винс явно катится под уклон. Дело движется к пятидесяти, а последние три месяца он живет в двухкомнатной квартирке на задах лавки, где торгуют рыбой с картошкой, и происходит это с того самого дня, когда Венди поутру повернулась к нему за столом – он поедал на завтрак мюсли, у него как раз случилось краткосрочное увлечение здоровьем, – и сказала:
– По-моему, хватит, Винс, не находишь? – и в изумлении он так и отвесил челюсть над своими «Ягодно-вишневыми» из «Теско».
Эшли со своим парнем-серфером только-только умотала кататься стопом по Юго-Восточной Азии. Насколько понимал Винс, «перерыв в образовании» – это затишье между выплатами за дорогую учебу в частной школе и выплатами за дорогую учебу в университете, временное финансовое послабление, которое все равно стоило ему дочериных авиабилетов и ежемесячных денег на расходы. Винсу в детстве внушили достойные нонконформистские добродетели – самодисциплину и самосовершенствование, – а вот Эшли (не говоря о ее парне-серфере) верила только в «само». (Да нет, Винс не в обиде. Эшли он любил!)
Едва Эшли встала на крыло (то есть села в самолет «Эмиратов» до Ханоя), Венди доложила Винсу, что их брак скончался. Еще труп остыть не успел, а она уже флиртовала в интернете, как крольчиха на спидах, предоставив Винсу чуть ли не каждый вечер трапезничать рыбой с картошкой и гадать, когда все пошло под откос. (Три года назад на Тенерифе, как выяснилось.)
– Я тебе принесла коробок из «Косткаттера», вещи сложить, – объявила Венди, а он непонимающе на нее таращился. – Не забудь достать свои грязные шмотки из корзины в кладовой. Я тебе стирать больше не буду. Двадцать один год рабства. С меня довольно.
Вот, значит, каковы дивиденды с принесенных жертв. Вкалываешь с утра до ночи как ненормальный, наматываешь сотни миль в неделю на корпоративной машине, на себя времени толком не остается, и все ради того, чтобы твоя дочь делала бесконечные селфи в Ангкор-Вате, или где там ее носит, а твоя жена сообщила, что вот уже год гуляет с владельцем местного кафе, по совместительству членом команды спасения на водах, что, похоже, в ее глазах оправдывало адюльтер. («Крейг рискует жизнью каждый раз, когда откликается на СОС. А ты, Винс?» Да, по-своему и он тоже.) Все это оттяпывало от души по кусочку – тяп-тяп-тяп.
Венди любила строгать и стричь, среза́ть и срубать. Летом она почти каждый вечер выволакивала на лужайку «Флаймо» – за многие годы провела с газонокосилкой больше времени, чем с Винсом. И вполне могла бы отрастить вместо рук секаторы. У нее вообще были диковатые хобби – помимо прочего, она выращивала бонсай (мешала ему расти, про себя уточнял Винс) – жестокое занятие, приводило на ум истории про китаянок, которые себе ноги бинтовали. И вот так же она теперь поступала с Винсом – оттяпывала по кусочку от его души, подстригала, чтобы Винс получился карликовый.
Он еле тащился по жизни ради жены и дочери, они даже не догадывались, какого героизма это ему стоило, – и вот благодарность. Вряд ли случайно, что слово «тащиться» созвучно слову «тощища». Винс думал, тащишься-тащишься – и в конце дотащишься до цели, но обнаружилось, что в конце ничего нет – надо тащиться дальше.
– Опять ты? – всякий раз говорила ему веселая суматошная тетка за прилавком рыбно-картошечной лавки; Винс бы, наверное, мог дотянуться до лавки из дальнего окна своей квартирки и сам достать себе рыбу из фритюрницы.
– Опять я, ага, – неизменно отвечал он – бодро, словно и сам удивлялся.
Как в том фильме, в «Дне сурка», только Винс ничему не учился (поскольку, что уж врать-то, учиться тут нечему) и никогда ничего не менялось.
Жаловался он? Нет, он не жаловался. Более того, таков был рефрен всей его взрослой жизни. «Не жалуюсь». Британский стоик до мозга костей. Грех роптать. Он прямо как из старого ситкома. Теперь восполнял недостачу, пусть и только наедине с собой, – по-прежнему считал, что надо сохранять хорошую мину, иначе невежливо. «Если не можешь сказать ничего хорошего, – наставляла его мать, – лучше вообще ничего не говори».
– Того и другого, пожалуйста, – говорил он тетке в рыбно-картошечной лавке. Что может быть презреннее почти уже разведенного мужчины средних лет, который покупает рыбу к ужину в одно лицо?
– Ошметков надо? – спрашивала тетка.
– Если есть, будьте добры. Спасибо, – отвечал он, про себя морщась. Да, думал он, пока тетка сгребала хрустящие крошки теста в тарелку, ирония вопроса от меня не ускользает. Вот и все, что осталось от моей жизни. Ошметки.
– Еще? – спрашивала тетка, не опуская черпака, изготовившись к щедрости. Доброта незнакомцев.
Надо бы спросить, как ее зовут, думал Винс. Ее он видел чаще, чем всех прочих людей.
– Нет, спасибо. Сойдет.
«Сойдетитак» назывался их дом – шуточка, теперь-то кажется глупостью, но некогда они и семьей были шутейной. Их ячейка общества работала вовсю – барбекю в саду за домом, выпивки с друзьями, аттракционы в парке «Олтон-тауэрс», каникулы за границей на четырехзвездочных курортах, круиз-другой. Сравнить с прочими людьми – не жизнь, а мечта. Мечта середнячка средних лет и среднего класса.
Каждые выходные они ехали в «Теско», нагружали багажник покупками, никогда не скупились на занятия Эшли – танцы, верховую езду, дни рождения, теннис. (Школьные лыжные походы. Да только на них нужно дом перезакладывать!) И Винс кучу времени потратил, возя Эшли на «ночевки к подругам» и «в гости». Эшли обходилась недешево. (Да нет, Винс не в обиде. Эшли он любил!)
А уроки вождения? Часами, даже днями, которые никто ему не вернет, Винс учил жену и дочь водить. Торчал на пассажирском сиденье собственной машины, а за рулем одна либо другая, и обе не различают не то что лево и право, но даже вперед и назад. А потом вдруг Эшли сидит в тук-туке, а у Венди «хонда» с наклейкой Партии независимости Соединенного Королевства на заду, и в этой «хонде» она рассекает в поисках нового Мистера Идеала, потому что Винс вдруг обернулся Мистером Не То. Спасателя Крейга, судя по всему, сбросили за борт, променяв на шведский стол тиндера. По словам жены, Винс мог бы блистать в собственной серии «Мистеров Мужчин»[643] – «Мистер Скука», «Мистер Толстый», «Мистер Устал». И она еще подлила масла в огонь, вновь взяв девичью фамилию, точно Винса надлежит вычеркнуть из бытия начисто.
– Сойдетитак, – фыркнул он себе под нос.
Но так, как теперь, не сойдет, – теперь даже Светик держал Винса за чужака. Светик был ищейкой неопределенной породы и в альфа-самцы назначил себе Венди, хотя Винс обожал его непомерно, обычно сам водил гулять, и убирал за ним говно, и давал ему дорогой собачий корм, который, если вдуматься, будет получше консервированного жаркого под брендом супермаркета, которое Винсу приходилось покупать в те дни, когда он не ужинал рыбой с картошкой. Проще, наверное, перейти на собачий корм – хуже-то не будет. По собаке Винс скучал сильнее, чем по Венди. Вообще-то, к своему удивлению, по Венди он почти и не скучал – только по домашнему уюту, от которого она его отлучила. Мужчина, лишенный домашнего уюта, – прискорбная и одинокая скотина, а больше никто.
Винс познакомился с Венди на свадьбе у одного армейского другана на юге, когда еще служил в Королевском корпусе связи. У Винса был балканский загар и новенькие сержантские лычки, а Венди хихикала: «Ой, обожаю мужчин в мундирах», – и два года спустя они очутились на собственной свадьбе, а Винс вышел на гражданку, занялся телекомом – сначала был инженером, рулил ИТ, а десять лет назад перебрался в костюмно-галстучные пределы бизнеса и стал менеджером. Сейчас он думал про спасателя Крейга и гадал: может, Венди всю дорогу нравился мундир, а не Винс в мундире.
– Мама не советовала за тебя выходить, – рассмеялась Венди, когда они, измученные и пьяные, содрали с себя свадебные наряды в номере отеля, где состоялся свадебный прием, – бесцветного заведения на окраине ее родного Кройдона.
Столь обольстительная прелюдия их первой ночи в браке ничего хорошего не сулила. Мать Венди, стервозная праздная вдова, из-за выбора дочери завывала и скрежетала зубами несоразмерно. Восседала на передней скамье в безобразной шляпке – и такое горе во всем облике, будто на похороны явилась. В последующие годы изо всех сил добивалась титула «Самая придирчивая теща на земле».
– Да, у них там конкуренция будь здоров, – сказал Томми, хотя он-то умудрился прожить в двух браках без малейшей тещи на горизонте.
Винсу невероятно полегчало, когда мать Венди умерла пару лет назад от затяжного рака, в глазах дочери преобразившего ее в мученицу.
– Дура я, дура, что ж я не послушала мою бедную мамочку, – сказала Венди, перечисляя пожитки, которые Винсу дозволялось взять с собой. Венди, которая после развода получит столько, что Винсу едва хватит на взносы в гольф-клуб.
– Больше ничего не выжать, Винс, – грустно покачал головой Стив Меллорс. – Семейное право – это ж минное поле.
Стив заправлял разводом Винса забесплатно, по дружбе, и Винс был ему за это премного благодарен. Стив работал юристом по корпоративному праву в Лидсе и обычно «разводами не промышлял». Да и я, думал Винс, да и я.
Со Стивом Меллорсом у Винса было общее прошлое – оба они учились в одной школе в Дьюсбери, на родине жесткой переработанной шерсти под названием «шодди». Последующая жизнь, считал Винс, повернулась сообразно качеству производимого в родном городе убогого материала. После школы их со Стивом пути разошлись под замечательно резким углом. Путь Стива привел его в Лидс к юриспруденции, а Винс направился прямиком в армию – по завету отца «получить пристойную профессию». Отец его владел сантехнической компанией, сам и
Наследовать сантехническое дело отец сына не поощрял: «Полжизни проведешь по локоть в чужом говне, сынок». И Винс в самом деле обзавелся профессией – Корпус связи для этого самое оно. В пекло его отправляли редко. Ольстер, Залив, Босния – Винс сидел за линией фронта, в тыловом обеспечении, возился с оборудованием или реанимировал заглючивший софт. На передовой и под огнем он очутился только при последнем развертывании войск в Косово. Попробовал боевое столкновение на вкус, и ему не понравилось. И последствия войны не понравились – женщины, дети, даже собаки, составлявшие «сопутствующий урон». После Косово он решил выметаться из армии. И, в отличие от многих других, ни единожды не пожалел.
Стив Меллорс всегда был популярным умником. Винсу хватало тусоваться при нем, чтоб ему тоже перепадало этой ауры самоуверенности. Стив был Холмсом, Винс – Уотсоном, Стив был Хиллари, Винс – Тенцингом[644]. В бестиарии Винса Стив тех времен был бы молодым львом.
После школы они вместе катили на великах вдоль канала, дурачились много, и в один прекрасный день Стив наскочил на кочку, кубарем перелетел через руль, грохнулся головой о грунтовую тропу и кувырнулся в канал. И ушел под воду. «Раз – и нету», – позднее говорил Винс, пересказывая эту историю и старательно изображая Томми Купера[645]. Винс в классе был за шута. Сейчас даже и не верится.
Винс подождал – вот-вот Стив всплывет, выберется на берег, он же хорошо плавает, – но нет, только редкие пузырьки поднимались на поверхность, словно там рыба, а не человек.
Винс прыгнул в канал и выволок Стива. Свалил на берег, и спустя пару секунд у Стива изо рта вылилось полканала, а потом Стив сел и сказал:
– Бля.
На лбу у него красовалась шишка размером с утиное яйцо – это он так долбанулся, что аж сознание потерял, – но в остальном Стив вроде отделался легким испугом.
Винс тогда не считал, будто проявил какой-то особый героизм, – в городском бассейне их учили спасать тонущих, что ему – стоять столбом и смотреть, как друг тонет? Эта история их спаяла (такое бывает, когда спасаешь чью-то жизнь), и все эти годы они поддерживали связь – вскользь, в основном изредка обменивались открытками на Рождество. Оба, каждый по-своему, умели хранить верность – что, насколько понимал Винс, не всегда плюс. Вот он был верен Венди, верен Светику. А они ему в ответ были верны? Нет, не были. И, как ни печально, не приходилось сомневаться, что при разводе Эшли встанет на сторону матери. Обе они – одного поля ягоды.
Со Стивом во плоти Винс повстречался вновь несколько лет назад, на сборе школьных выпускников – кошмарном мероприятии, которое утвердило Венди в мысли, что мужчины не растут, а только увеличиваются. И лысеют. И толстеют. Чего, впрочем, не скажешь о Стиве – тот выглядел безупречно, словно ежеутренне за собой ухаживает: это вам не второсортное переработанное убожество «шодди».
– Что, прячешь свой портрет на чердаке?[646] – спросил его кто-то на сборе выпускников.
Стив посмеялся («Теннис и любовь хорошей женщины»), но Винс заметил, что комплимент Стиву польстил. Девушки и деньги, рассудил Винс, – двойная мишень, в которую Стив целил всю жизнь и, похоже, дважды попал в яблочко.
Стив нынче преобразился в Стивена, хотя Винсу сложно было так его называть. Это Стив познакомил его со «своими добрыми друзьями» Томми и Энди. Странное трио – лев, медведь и лис, как из басен Эзопа. В Винсовой системе дружб Томми, Энди и Стив получались друзьями по-честному. Вскоре он, правда, разглядел, что у них своя иерархия. Стив свысока взирал на Томми, потому что у Стива лучше образование. Томми свысока взирал на Энди, потому что у Томми роскошная жена, а Энди свысока взирал на Винса, потому что… ну, потому что Винс – это Винс. Винсу не на кого было взирать свысока. На себя разве что.
– Энди и Томми живут в твоих краях, – сказал Стив. – Ты с ними подружись. Они тебе могут пригодиться. (Для чего? Винс не понял.)
И это Стив привел его в гольф-клуб «Бельведер».
В Винсовой сложной системе дружб Стив был школьным другом, а не другом по-честному: слишком много времени прошло, слишком много событий не прожито вместе.
– Старый школьный закадыка, – сказал Стив, заехав (довольно сильно) Винсу по спине, когда знакомил с Томми и Энди. Отчего Винс на миг почувствовал себя молодым, а потом старым. – Этот парень спас мне жизнь, – сообщил им Стив. – То есть буквально. Я ему, можно сказать, всем обязан.
– Да сто лет уже прошло, – сказал Винс, скромно пялясь себе под ноги.
В Дьюсбери слова «закадыка» вроде бы не употребляли. Да и в Уэст-Йоркшире вряд ли. Слово уместнее на спортивных площадках Итона, чем в северной столице убогой переработанной шерсти.
Стив теперь жил в старом фермерском доме под Молтоном с обаятельной утонченной женой Софи, крепким сыном-подростком, регбистом Джейми, и весьма угрюмой дочерью Идой, помешанной на пони.
– Принцесса Ида, – смеялась Софи, словно это у них какая-то семейная шутка. – Опера Гилберта и Салливана[647], – пояснила она, поймав пустой взгляд Венди.
(– Высокомерная корова, – высказалась та позднее в ходе вечернего разбора полетов.)
Их пригласили на ужин, Винса и Венди, но вечер на четверых прошел слегка неловко, и Венди смотрела волком, потому что Винс в жизни преуспел меньше, чем его старый «закадыка».
– Выпендриваются, я считаю, – сказала Венди. И провела инвентаризацию: – Серебряные приборы, хрустальные бокалы, дамастовая скатерть. Я-то думала, будет простой кухонный ужин.
О чем она? подумал Винс. В газетном приложении прочла? Он и сам слегка удивился, что Стив так красиво живет, но едва ли станешь упрекать человека за то, что добился успеха.
Они забыли подарок и явились с сиюминутной бутылкой вина и букетом с попавшейся по дороге бензоколонки, а также в спешке выбранной коробкой конфет «Афтер эйт».
(– Какая прелесть, – пробормотала Софи.)
У Винса и Венди была серо-полосатая кошка Софи – завели котенком еще до рождения Эшли. Кошка умерла пару лет назад, и Винс все еще скучал по ее нетребовательному обществу. Всякий раз, когда Стив упоминал жену, Винс вспоминал эту кошку, хотя животное и стройную супругу Стива объединяло только имя – и еще, может, слабость к пестрым расцветкам. До свадьбы Софи была крупным бухгалтером «в „Делойтте“», но ушла с работы, чтобы посвятить себя семье.
– Это же все-таки тоже полный рабочий день, согласитесь? – сказала она.
– И не говорите, – ответила Венди.
Задним числом Винс понимал, что жена унаследовала от своей матери склонность к мученичеству.
Он корил себя за то, что не привез вина получше, но затем его отпустило: переливая вино в графин, Стив расхваливал «Поммар две тысячи одиннадцатого», хотя Винсу-то казалось, что на вкус оно – как любое красное, которое можно цапнуть с полки в «Теско».
– И эта,
Подробностей этой фразы Винс не понял, но общий смысл уловил. Не «только это и может себе позволить Венди», а «только это и сделал для нее Винс».
Они без особой охоты ответили приглашением к себе. Венди состряпала что-то сложносочиненное из ягнятины и десерт еще сложнее. В «Сойдетитак» была тесная столовая, которую использовали по назначению только в праздники, – обычно стол «Эркол» был завален бумагами Винса (с этим покончено!), которые потребовалось убрать. Венди необычайно психовала из-за цветов, и «столовых свечей», и тканых салфеток, и Винсу пришлось искать все это по пути в «нормальный» винный магазин.
В итоге, вынес вердикт Винс, вечер прошел довольно приятно. Софи прибыла с розами «из сада», а Стив сжимал в руке бутылку «Дом Периньона», уже охлажденного, и в беседе они избежали политики и религии (хотя кто в наше время говорит о религии?), а когда на миг поднял свою уродливую голову брекзит, Винсу удалось по-быстрому его прихлопнуть.
Сейчас Винс постарался сосредоточиться.
– Винс, не тормози! – заорал Энди Брэгг, когда они повезли свои тележки по грину. – Восемнадцатая близко, последний платит.
День стоял прекрасный. Винс старался это ценить даже сквозь тучей объявшее его уныние. Отсюда, с вершины скалы, виден был весь город, и замок на утесе, и размах Северного залива. Синее небо раскинулось докуда хватает глаз.
– Аж приятно, что живой, – сказал Томми Холройд, примериваясь к мячу. Гольфист он был хороший, сейчас у него три удара ниже пара[648].
– Отличный удар, – великодушно сказал Винс.
Кристал тихой сапой курила сигарету в оранжерее. У Карри в детском саду была благотворительная распродажа выпечки – там такое каждый месяц. На выручку оплачивали экскурсии и аренду зала при церкви. Все что-то испекли, кроме Кристал, которая усомнилась, что прочие мамочки оценят ее «веганский глазированный торт из цукини» или «безглютеновые кексы из пастернака», – Кристал была рьяной неофиткой «здорового чистого питания». Восполняя свои мнимые недоработки, она скупала тонны чужих тошнотворных подношений, а дома сваливала их в мусорный бак или разрешала Карри скормить это все уткам. Перед утками Кристал было стыдно – уткам положено питаться прудовыми водорослями, или чем там питаются утки.
Сегодня она притащила домой овсяный пирог с кукурузным сиропом, бисквитный торт «Виктория» и нечто с биркой «кекс кроль». Кристал терялась в догадках, что это может быть. «Кроль» – слово-то такое вообще есть, помимо плавания? Надо спросить пасынка, Гарри. Что бы там ни было внутри, снаружи выглядело, тля, чудовищно. После рождения Карри Кристал изо всех сил старалась не материться. Онлайн нашлась куча идиотских эвфемизмов. Елки, твою мышь, эпический, копать, чудак. Вместо слова на «п» – звезда. Да, Кристал заходит на «Мамзнет», бля. На «Мамзнет», тля. Видали? Перевоспитываться – тяжкий труд. Как выясняется, выдернуть девчонку из Халла – это запросто, а вот вытравить Халл из женщины – фиг его еще вытравишь.
Томми считал, что матерщина и курение – это не «по-дамски», хотя все, что Томми знал про дам, можно записать на почтовой марке. Если хотел даму, надо было присмотреть ее себе на чаепитии с танцами, или на собрании Женского института, или где дамы водятся, а не в маникюрном баре на хворых задворках приморского городка.
До того как Кристал стала миссис Томас Холройд, ей пришлось когтями процарапывать себе путь наверх, шажок за шажком, и она достигла головокружительных высот, став маникюрщицей. Управляла маникюрным баром «Ноготок» вместо владельца, который туда носа не казал. Каждую неделю заходил неприветливый громила по имени Джейсон и, в противоположность тому, что обычно происходит в нормальном бизнесе, не собирал дань, а приносил. Не очень, что называется, разговорчивый чувак. Кристал не дура, она понимала, что маникюрный бар – просто фасад. А какой маникюрный бар или солярий – не фасад? Но Кристал языком не болтала, устроила все на загляденье, хотя большой вопрос, конечно, отчего налоговая не интересовалась, как это Кристал ворочает такими деньжищами. И больше в баре никого не было – одна Кристал, в отличие от других заведений – никаких малолетних вьетнамских рабынь, прикованных к пилке и лаку.
– Толку мало, а геморроя много, – сказал Джейсон: видимо, он разбирался в таких вещах.
На работу Кристал надевала белую форму без единого пятнышка – блузка и брюки, а не костюм сексуальной медсестры, как на девичники, – и бар свой держала в чистоте, все равно что операционную. Дело свое делала хорошо – акрил, гели, шеллак, нейл-арт – и гордилась тем, что уделяет работе много внимания, хотя клиенты заглядывали редко. Маникюр – первое занятие в жизни Кристал, которое не требовало так или иначе торговать телом. Замужество – тоже, конечно, финансовая транзакция, но Кристал рассуждала так: можно ритмично ерзать на коленках у жирного потного посетителя так называемого «джентльменского клуба», а можно встречать Томми Холройда клевком в щеку, вешать его куртку на крючок и выставлять ему ужин на стол. Все это – занятия одного спектра, считала Кристал – и знала, какие частоты на этом спектре предпочитает. А если цитировать Тину Тёрнер, при чем тут любовь?[650] Да ни при чем, елки.
Выходить замуж из-за денег не стыдно – деньги означают безопасность. Женщины так поступали с начала времен. Это показывают по телику в любой программе о природе: построй мне гнездо лучше всех, станцуй для меня круче всех, принеси мне ракушек и блестяшек. И Томми их уговором более чем доволен: Кристал ему стряпала, Кристал с ним спала, Кристал занималась хозяйством. А взамен просыпалась каждое утро, чувствуя, что еще на шаг удалилась от прежней себя. Историю, по мнению Кристал, надлежит оставлять в прошлом – там истории самое место.
И ракушек с блестяшками у нее завались – гигантский гардероб одежды, алмазный браслет и к нему кулон, золотые часы «картье» (Томми подарил на первую годовщину свадьбы, с гравировкой «От Томми с любовью»), навороченный белый «ренджровер-эвок», черная карточка «Америкэн экспресс», ребенок Каррина, Карри, которую Кристал обожала. Свои активы она ранжировала в другом порядке. На первом месте ребенок. Навсегда и на веки вечные. Кристал убьет того, кто коснется хоть волоска на голове Карри.
С Томми Кристал познакомилась, когда он однажды под вечер явился к ней в салон. День стоял бурный и влажный, снаружи бушевал восьмибалльный ураган, и обаятельно растрепанный Томми сказал:
– Сделаешь маникюр по-быстрому, кис?
Он собирался на встречу, но нельзя же явиться, когда у тебя руки «все в масле и дряни». Ему, оказывается, пришлось менять «колесо такое, что трындец» на стоянке по пути из Каслфорда.
Томми оказался на удивление болтлив, и Кристал тоже, хотя у нее-то это профессиональное («Какие планы на лето? Поедете куда-нибудь?»), и одно потянуло за собой другое. Как водится. И вот теперь она давит предательский окурок в горшке привлекательной монстеры – ничуть не привлекательного куста, который прет и прет, – и гадает, докрутила ли стиральная машина рубашки Томми.
Лесли, его первая жена, курила, и он говорил, что запах сигарет напоминает о ней. Не уточнял, хорошо это или плохо, но, пожалуй, в любом случае не стоит при нем пачкой «Мальборо лайтс» вызывать призрак первой миссис Томас Холройд.
– Лес – она у нас была слегонца ушибленная, – говорил Томми.
Если вспомнить, что с Лес произошло, было бы смешно, если б не было так ужасно. Несчастный случай (надеялась Кристал), но жизнь есть жизнь: фиг предугадаешь, когда поскользнешься, и оступишься, и сверзишься с обрыва. Кристал нынче ступала крайне осторожно.
Кристал реяла в районе тридцати девяти лет, и наматывать эти круги стоило немалых трудов. Вся она была сооружением из искусственных материалов – акриловые ногти, силиконовые груди, полимерные ресницы. Облик киборга по имени Кристал завершали постоянно обновляемый искусственный загар и накладка в собственных обесцвеченных волосах. Накладка – проще, чем наращивать, а Томми без разницы. Волосы в накладке настоящие – Кристал понятия не имела чьи. Боялась, что вдруг они с трупа, но ее парикмахерша сказала:
– Не, это из храма в Индии. Женщины сбривают, религиозный обряд какой-то, а потом монахи продают.
А прежде чем упаковать и послать на продажу, эти волосы благословили? Освященные волосы. Хорошо бы. Может, и Кристал чуток святости перепадет.
Она так и не поняла, откуда взялась эта тема с «гламурной моделью», – может, в корчах жениховства сама и обронила. «Только топлес», – говорил Томми, рассказывая об этом людям – он любил рассказывать людям, лучше бы рассказывал пореже. Кристал и впрямь снималась, были фотографии и фильмы тоже на первых порах, но гламурного в них было всего ничего, скорее даже наоборот. И разоблачалась она не только сверху.
«Прошмандовка», – сказал кто-то у них на свадьбе, а Кристал услышала. Ее не парило, Томми она такой и нравилась, и вдобавок в свое время ее обзывали и похуже. Скажем прямо, после того, что было, «прошмандовка» – повышение по службе. И однако поневоле спросишь себя, когда же поползут трещины.
Были и плюсы: Томми любил Карри, в качестве бонуса обладал жизнерадостной натурой, не говоря уж о том, что красавец был писаный. Женщинам он нравился, а Кристал, хотя к мужским чарам оставалась равнодушна – такая уж у нее биография, – притворяться умела, так что один черт. И дом у них, «Горняя гавань», был потрясающий. Томми купил его после свадьбы и переделал от и до, все строители работали вчерную, а оформление интерьера Томми предоставил Кристал, и она как будто играла в кукольный дом, которого у нее не было в детстве. Громадная кухня, домашний бассейн, при каждой спальне ванная. Бассейн предназначался только Кристал и детям, Томми плавать не умел, хотя даже Кристал считала, что бассейн немножко чересчур – в римском стиле, с мозаичным золотым дельфином посередине и парой псевдоклассических статуй, которыми Томми разжился в местном центре «Садовод».
Плавать Кристал обожала – обожала, как движешься сквозь воду, а она будто все с тебя смывает. Кристал один раз крестили – с полным погружением – по настоянию одного знакомого священника-баптиста.
– Смой свои грехи, – сказал он, а она подумала: «На себя посмотри». Нет! Это воспоминание воскрешать ни к чему, большое спасибо.
Бассейн заложили в подвале, там свет искусственный, но вообще в «Горней гавани» повсюду были громадные окна и все выкрашено белым – словно живешь в огромной шкатулке света. Чисто и бело. Кристал верила в чистоту – вот ее религия, а не всякая ерунда, что, мол, Бог то и се. И нет, спасибо, психиатр не требуется – Кристал и без психиатра понимает, что каждой каплей «Доместоса» и каждым взмахом пропитанной «Деттолом» тряпки она дезинфицирует прошлое.
Дом стоял в конце долгой подъездной дороги, примостился высоко на утесе – отсюда и название. Зимой его трепала непогода – зато вид на море сногсшибательный. Жизнью в таком доме не рискнешь ни за что.
От утренней встречи с детсадовскими мамочками в «Косте» она уклонилась. Порой такие штуки – тяжкий труд. Понятно, что для остальных мамочек Кристал – эдакая диковина (трофейная жена, гламурная модель и все такое), вроде фламинго в курятнике. Все сидят на «Мамзнет». Что тут еще скажешь? Кристал терпела детский сад только ради Карри – и это не говоря про «Бейби-балет», и гимнастику в «Джимини», и плавание в «Тёртл тотс», и музыку в «Джо-джинглз» – расписание забито под завязку, Кристал еле успевала на свои боевые искусства. Пару лет назад записалась на вин-чун только потому, что секция была в местном досуговом центре и при ней была малышовая комната. По названию – как будто это заказывают в китайском ресторане. Но нет. Оказалось, там про равновесие, и твердость, и поиск силы, внутренней и внешней. Кристал понравилось. Силу в себе она умела находить просто на диво.
Важно, чтобы Карри дружила со сверстниками, и была среди них своей, и не выросла паршивой овцой. Фламинго в курятнике. Кристал старалась подарить дочери детство, которого ее саму лишили. Несколько недель назад Гарри спросил, мол, а ты как жила, когда была маленькая, и Кристал ответила:
– Ой, ну знаешь, аттракционы и мороженое всю дорогу.
Что не совсем, конечно, вранье. Гарри шестнадцать – он сын Томми от злополучного первого брака. Смешной пацан, для своих лет слишком юный, но и слишком взрослый. Немножко чудик, но Кристал к нему привязалась. Совсем не похож на отца, что, пожалуй, и хорошо.
Вместо «Косты» Кристал и Карри пошли на качели. На качелях Карри готова была сидеть часами. Кристал понимала – у нее такая же история с плаванием. Туда и сюда, туда и сюда, сплошное движение, и больше ничего. Успокаивает. И еще водить машину. Если б можно было, Кристал ездила бы с утра до ночи – ее даже пробки и дорожные работы не смущали. Томми, проявив удивительное терпение, научил ее еще до свадьбы. Оказалось, за рулем Кристал как рыба в воде. Каково, думала она, жить где-нибудь в Техасе или Аризоне – и впереди лишь пустой горизонт, и под колесами бездумно прокручиваются миля за милей, и позади тебя все медленно стирается?
Когда они вернулись в машину, Кристал сказала Карри:
– Золотце, ты только не засыпай, ты же днем не уснешь, – хотя помешать маленькому ребенку закемарить в теплой машине более или менее невозможно.
Кристал выдала Карри розовый портативный DVD-плеер, такие же наушники и диск с «Холодным сердцем». Сегодня Карри вполне уместно нарядилась Эльзой[651]. В боковое зеркальце Кристал увидела позади машину. Серебристый «БМВ 3». В тачках Кристал секла.
И почти не сомневалась, что эту же самую тачку видела вчера, когда подвозила Гарри в «Мир Трансильвании». И эта же тачка ползла следом за Кристал на выезде со стоянки «Сейнсбери». А потом
Карри на заднем сиденье «эвока» потерялась в собственном мире – махала головой в такт и во все горло немузыкально распевала, вероятно, «Хочешь, слепим снеговика?», но музыки не слышно, так что возможны варианты.
Кристал вгляделась в зеркало заднего вида – номер-то у этого «БМВ» какой? – и сощурилась, потому что солнечных очков в недрах бардачка не откопала. «Шанель», с диоптриями. Зрение у Кристал было никудышное, но нормальные очки она не надевала почти никогда, они ей не шли (развратная библиотекарша), а оптометрист сказал, что линзы нельзя, у нее «сухие глаза». Выплакала в детстве, наверно. Осушила колодец.
Кристал разобрала «Т», «Х» и еще «6» – все равно что проверять зрение у оптометриста, только задом наперед и на ходу. Окна у «БМВ» зачернены, и в целом от него веет жутью. Ее преследуют? Почему? Томми кого-то нанял ее пасти? Частного детектива? Но с чего бы? Она не давала Томми поводов для подозрений и ни за что не даст. Он никогда не спрашивал, где она была и что делала, но это, пожалуй, не значит, что ему неинтересно. На ум пришли Генрих Восьмой и Анна Болейн. Как-то так вышло, что в голове у Кристал осели только те осколки истории, в которых женщинам рубили головы, – Мария Стюарт, Мария-Антуанетта.
– И леди Джейн Грей не забудь, – сказал Гарри. – Королева девяти дней, так ее называли.
Нам про Тюдоров рассказывали в школе, покаянно прибавил он. Вблизи общего невежества Кристал он старался своей эрудицией не щеголять. Кристал не парило – она от Гарри многому научилась. Его мать Лесли тоже, по словам Томми, «потеряла голову». «После ребенка». Была еще мертворожденная девочка, сестра Гарри. Гарри не помнит. Томми любил Каррину – свою «принцессу». Рождение Карри обеспечило Кристал титул королевы «Горней гавани», сказал Гарри.
– Ты как персонаж в «Игре престолов», – прибавил он.
Этот сериал они вместе не смотрели. На вкус Кристал, он был слишком реалистичный.
Больше она не успела разобрать ничего – «БМВ» вдруг свернул влево и потерялся.
Не Томми, решила она. Нанимать частных детективов – не в его духе. Он бы атаковал в лоб. («Что за хуйня, Кристал?») Что-то пострашнее подозрительного Томми?
– Мамуль? – спросила Карри, тревожно скривив личико.
– Извини, – сказала Кристал; сердце колотилось бешено. – Прости, золотце.
Дома Кристал накормила Карри обедом – цельнозерновой тост с миндальным маслом и бананом – и уложила спать.
Постучалась к Гарри, – может, он тоже чего-нибудь хочет. Гарри вечно сидел, уткнувшись в книгу, или рисовал комиксы.
– У него художественная натура, – сказала Кристал Томми, а тот сказал:
– А что, это до сих пор так называется?
Детей не выбираешь – берешь, что дают, ответила она. У Томми чувства юмора не было, а вот у Гарри было, и он вечно сыпал дурацкими анекдотами.
(– Почему сыр отменил встречу с ножом?
– Не знаю, – подыгрывала Кристал, – почему сыр отменил встречу с ножом?
– Потому что нож не хочет с ним перетереть!)
Отчего-то почти все анекдоты у Гарри были про сыр.
Кристал постучала, но ответа не последовало. Ушел, наверное. Гарри вечно был занят – либо читал и рисовал, либо работал в вампирском заведении. А в этом году еще и в театре. Карманных Томми ему почти не давал, считал, что Гарри должен «научиться стоять на своих двоих», но Кристал порой совала пасынку двадцатку. Ну а что? Он хороший парень, и вдобавок бедняжка потерял мать, как его не пожалеть?
– Я тоже потеряла маму, – сказала ему Кристал, но не уточнила, что ее-то мать, может, еще жива, кто ее знает. Мать воображалась ей не человеком, а грудой пропитанного джином и обмоченного тряпья где-нибудь в углу, куда никто никогда не заглядывает. Что до отца… ну, короче, этой дорожкой тоже лучше не ходить. Туда и дорожки-то не проложено.
– А ты с мамой дружила? – на днях спросил Гарри.
Он вечно задавал вопросы. Кристал вечно выдумывала ответы.
– Конечно, – сказала она. – Кто ж с мамой не дружит?
Плохо, что он работает в театре «Чертоги» на этого старого козла Баркли Джека, но не объяснишь, почему Кристал против, не коснувшись того, чему лучше гнить себе спокойно во мраке прошлого. Баркли – грязная старая скотина, но он хотя бы не по мальчикам. Иначе Кристал не подпустила бы к нему Гарри и на пушечный выстрел. Но все равно нельзя, чтоб такая сволочь коптила небо. Кристал пару раз встречалась с Баркли – Кристал ему «представляли». Ничего не случилось, он не заинтересовался – она для него была, видите ли, «старовата». Ей тогда стукнуло аж целых четырнадцать лет. Бр-р, как вспомнишь – вздрогнешь. В Бридлингтоне дело было, само собой. Хоть на край света сбеги, все равно вернешься в Бридлингтон.
Едва Карри уснула, Кристал заварила мятного чаю и обозрела свой улов с распродажи. После долгих раздумий освободила торт «Виктория» из удушающей пищевой пленки и выложила на барную стойку. А потом долго на него смотрела, барабаня накладными ногтями по отполированному граниту, – мол, давай, бисквит, не тяни, посмотрим, что ты выкинешь. Сердце в груди колотилось молотом, ребра стягивали его, точно корсет, с каждым мигом туже. Словно Кристал вот-вот совершит убийство. Торт делал вид, что он тут ни при чем, и Кристал, еще подискутировав сама с собой, отрезала скромный кусочек. Съела стоя – так она меньше ему обязана. Ну и пакость. Кристал убрала торт в буфет.
– Нарастила себе, киса? – засмеялся Томми на днях.
Кристал вечером чистила зубы в ванной, а Томми обхватил ее руками сзади и цапнул за живот под прелестной ночнушкой «Ла Перла». В детстве у Кристал не было ночнушек и пижам – на узкой койке в трейлере приходилось спать в трусах и майке.
«Нарастила»? Твою же мышь, а? (Может, несколько фунтов, но это мышцы, от вин-чуна.) Наглый мудак. Мутант. Наглый мутант, поправилась она. (Почему-то звучит еще хуже.)
– Да я не против, – сказал Томми, руками переползая ей на бока. – Люблю, когда на женщине мясо. Есть за что подержаться – точно не упадешь. Попины уши – полезная штука.
Кристал достала торт из буфета и поставила на барную стойку. Опять развернула, отрезала еще один скромный кусочек. На сей раз сидя. Отрезала еще кусочек, не такой скромный. Съела. А потом отрезала еще и еще и все запихивала в рот. Удивительно, как быстро можно сожрать целый торт, если всерьез взяться за дело.
Когда торт закончился, Кристал некоторое время посмотрела на пустое блюдо, а потом пошла вниз, в уборную, и там все вытошнила обратно. Чтобы смыть, пришлось сливать воду дважды. Унитаз оттерла с отбеливателем. До того чистый унитаз – хоть ешь из него. Кристал заново сложила полотенца, расправила их на вешалке, выровняла лишние рулоны туалетной бумаги в шкафу под раковиной и опрыскала ванную духами «Ж’адор». Она вся как будто стала легче, очистилась. Вернулась в кухню, загрузила посудомойку. Затем снова пошла в оранжерею и закурила. Опять за старые фокусы, Кристина, подумала она. Что на тебя нашло?
База съемочной группы «Балкера» располагалась через пару кварталов. Оккупировали полпарковки – и не задешево, по прикидкам Джексона. Всю неделю снимают здесь – в «арке» Джулию похищал бесноватый психопат, который сбежал из тюрьмы и теперь прятался от полиции. Джексон не запомнил, почему бесноватый психопат решил привезти Джулию на море, – спустя время Джексон перестал вникать в «арку».
Уже пять – Джулия говорила, что, скорее всего, примерно сейчас должна закончить. Завтра у нее выходной, и сегодня Натан переночует у нее в гостинице «Краун-Спа». Джексон предвкушал тихий вечер: жить с Натаном – все равно что внутри спора. До последнего времени Джексон и не сознавал, как ценит одиночество.
(– Кое-кто назвал бы это затворничеством, – сказала Джулия.
– Длинное громкое слово, – сказал Джексон.)
А до конца каникул еще несколько недель. Сын скучал по друзьям – сын вообще скучал. Он, более того, по его словам,
– А ты видел вскрытие? – оживился Натан.
– Сто раз, – ответил Джексон.
А сколько трупов видел?
– Ну, типа за всю жизнь?
– Слишком много, – ответил Джексон.
И у всех по лицам читалось, что столу в морге они бы с радостью предпочли скуку.
В поисках парковочного места кружа по Эспланаде, Джексон посматривал на окрестные дома. Территория Сэвила – «Джим», который «все устроит», где-то здесь обзавелся квартирой. На перилах Эспланады над пляжем некогда висела табличка «Вид как у Сэвила». Давным-давно сняли, конечно. Захоронили с почестями, достойными католического святого, – теперь она гниет в безымянной могиле, дабы никто не осквернил. Туда и дорога, думал Джексон, – жаль, что дело так затянулось. Жаль, что по миру шастает столько других хищников. Одного, допустим, накроешь, но на пусто место мигом ринется еще десяток, и устроить иначе не удается, похоже, никому.
Поразительно, сколько извращенцев можно упаковать на единицу территории. Джексон до сих пор помнил многолетней давности лекцию сотрудницы службы опеки. «Сходите летом на любой приморский пляж и посмотрите вокруг, – сказала она. – Увидите сотню педофилов в их естественных охотничьих угодьях».
Вид, впрочем, и впрямь великолепный – перед ними расстилалась панорама Южного залива.
– Красиво, – сказал Джексон Натану, хоть и знал, что красивые виды начинаешь ценить самое раннее после тридцати; и Натан все равно увлеченно пялился в свой оракул под названием айфон.
Джексон увидел, где можно припарковаться, и в этот самый миг к ним по Эспланаде поплыл восхитительно величавый фургон «Мороженого Бассани». Фургон был розовый, и в нем играла песенка «Пикник для медвежат»[652]. Колокольчики на последнем издыхании – музыка (если можно так выразиться) получалась скорее скорбная, чем жизнерадостная. Джексон смутно припоминал, как пел это дочери, когда та была еще крохой. Прежде ему не приходило в голову, что песня-то грустная.
Вроде была какая-то история с этими розовыми фургонами? Ими, помимо прочего, и соблазняли детей. Можно ли загипнотизировать ребенка колокольцами фургона с мороженым? Заманить, как гамельнский крысолов, увести навстречу ужасной судьбе? (Или Джексон читал это где-то у Стивена Кинга?) Кто теперь управляет «Бассани»? По-прежнему семейный бизнес или только имя осталось?
Как познакомились Бассани и Кармоди? В муниципальном совете, на благотворительном званом ужине? Обрадовались, должно быть, найдя общий интерес к одинаковому фуражу. Гнетуще знакомый сюжет, повесть о девочках – да и мальчиках, – которых выманивали из детских домов, из-под опеки приемных родителей или из неблагополучных родных семей. Бассани и Кармоди – члены муниципального совета и уважаемые филантропы на высоких должностях, в таких учреждениях их принимали с распростертыми – да господи,
Всегда ходили слухи о том, что был некто третий. Не Сэвил – у того было свое шоу, отдельно от Бассани и Кармоди. Эта парочка куролесила десятилетиями – и никто их не ловил. Была такая телепрограмма, называлась «Старые добрые времена»[653], поклон почившему мюзик-холлу. Старые телепрограммы по сей день – почему-то, кто его знает почему – повторялись по Би-би-си-4.
(– Постирония, – поясняла Джулия – загадочное для Джексона понятие.)
Так вот, у Бассани с Кармоди тоже было собственное шоу. «Старые дурные времена».
Некогда Бассани и Кармоди правили этим побережьем. Занятно, сколько мужчин запомнилось своим падением. Цезарь, Фред Гудвин[654], Троцкий, Харви Вайнштейн, Гитлер, Джимми Сэвил. Женщины – почти никогда. Они не падают. Они восстают.
– Можно мне мороженое? – спросил Натан, по заветам Павлова мигом выдав реакцию на колокольный раздражитель.
–
– Почему нельзя?
– Потому, разумеется, что одно ты только что съел.
– И?
– И, – сказал Джексон, – второго не будет.
Вечно всего мало. И у друзей Натана – та же доминантная черта. Сколько ни получат, сколько ни купят, вечно недовольны. Их создавали ради потребления, и в один прекрасный день после них не останется ничего. Капитализм пожрет сам себя, воплотив свой смысл жизни в самоуничтожении при поддержке закоротившего дофаминового контура обратной связи – как змея, что глотает собственный хвост.
Однако добродетели у Натана тоже имеются, напомнил себе Джексон. Например, сын хорошо обращается с Дидоной. Сочувствует ее недугам, всегда готов расчесать ее или покормить. Натан знает Дидону с щенячьих дней. Натан и сам тогда был щеночек, ласковый и игривый, а теперь Дидона оставила его далеко позади. Вскоре ее дорожка подойдет к концу, и Джексон заранее ужасался, как это переживет Натан. Джулии, конечно, будет хуже.
Тут Джексон отвлекся на девочку, шагавшую по дальнему тротуару. Кроссовки, джинсы и футболка с блесточной головой котенка. Разноцветный рюкзак. Лет двенадцать? Джексону не нравилось, когда девочки гуляли одни. Фургон с мороженым замедлился и затормозил, а девочка поглядела вправо, потом влево (хорошо), перешла дорогу, и Джексон уже решил, что она собралась за мороженым, но она выставила большой палец (плохо) проезжающим машинам.
Господи, да она стопит! Ребенок же совсем – о чем она думает? Девочка побежала к фургону с мороженым – рюкзак заскакал на тощих плечах. Рюкзак синий, а на нем единорог в россыпи крошечных радуг. Котята, единороги, радуги – занятные они все-таки существа, девочки. Вообразить невозможно, чтобы Натан таскал рюкзак с единорогом или носил футболку с котячьей башкой. Разве что это логотип транснационального бренда – но тогда блестки, вероятно, пришиты вручную малолеткой с потогонной фабрики в какой-нибудь стране третьего мира.
(– Обязательно надо во всем видеть темную сторону? – спросила Джулия.
– Кто-то же должен, – ответил Джексон.
– Да, но это обязательно должен быть
Видимо, да. Обязательно.)
У фургона «Бассани» девочка не остановилась – пробежала мимо, и вот тогда Джексон засек неприметный серый хэтчбек, затормозивший перед фургоном, и не успел подумать: «Не надо!» – девочка уже забралась на пассажирское сиденье, а хэтчбек тронулся.
– Быстро! – сказал Джексон Натану. – Сфоткай эту машину.
– Чего?
–
Поздно. Джексон развернул «тойоту», и тут медленно двинулся фургон, а вдобавок – нежданчик – возник мусоровоз, который перегородил дорогу, никому не намереваясь ее уступать и подрезав Джексона на съезде. С одного боку розовый фургон с мороженым, с другого мусоровоз этот – прощайте, все шансы проследить за хэтчбеком.
– Блядь, – сказал Джексон. – Я даже марку не разглядел.
М-да, теряем квалификацию.
– «Пежо триста восемь», – сказал Натан, опять уткнувшись в телефон.
Даже в досаде Джексон ощутил укол гордости. Умница, мальчик, подумал он.
– Чего ты психуешь? – сказал Натан. – Может, ее папа или мама подобрали.
– Она
– Может, она над ними прикалывалась.
– Прикалывалась?
Натан протянул Джексону телефон. Все-таки сфотографировал – очень размыто, номера не разглядеть.
– Можно мы уже
На базе съемочной группы Джулии не оказалось.
– Она еще на площадке, – сказал кто-то.
Съемочная группа к Джексону привыкла. Парень, который играл Балкера, вечно тянул из Джексона все соки, выясняя, как повел бы себя «настоящий» детектив, а потом забивал болт на советы.
– Ну а что? – сказала Джулия. – Ты же сто лет как не служишь в полиции.
Да, но полицейский я навсегда, подумал Джексон. Это его прошивка по умолчанию. Она ему, всего святого ради, в самую
Парень этот – уже второй, кто играет Балкера; у первого актера случился нервный срыв, он уехал и больше не вернулся. Было это пять лет назад, но Джексон до сих пор считал нового парня новым парнем, и у него еще было имя – Сэм, Макс, Мэтт – из тех, что в мозгу у Джексона никогда не застревали.
В фургоне кафетерия выставили сэндвичи, и Натан заглотил целую кучу без малейших признаков пожалуйста или спасиба. Дидоне впору ему позавидовать.
– Славно жить в свинарнике, да? – сказал Джексон, а Натан насупился и сказал:
– Чего? – как будто Джексон – муха надоедливая.
Надоедливая муха и есть – Джексон и сам понимал. Надоедливая муха, за которую неловко.
(– Это один из пунктов твоего отцовского резюме, – сказала Джулия. – И вообще, ты уже старик.
– Благодарю.
– В смысле – в
Джексон считал, что для своих лет сохранился неплохо. Все волосы на месте, и в один прекрасный день он их, спасибо генетике, пожертвует Натану, так что пусть все-таки скажет спасибо (ага, как же). Куртка «Белстафф роудмастер», «рэй-баны» – по мнению Джексона, он по-прежнему оставался фигурой весьма интересной, можно даже сказать – клевой.
– Конечно, никто не спорит, – сказала Джулия, точно капризное дитя утешала.
Джулия в конце концов явилась – видок такой, словно прямиком с поля боя. В медицинской форме, которая, вообще-то, ей шла, вот только вся в крови и с огроменной ножевой раной поперек лица – отлично потрудились гримеры.
– Серийный убийца напал, – бодро пояснила она Джексону.
Натан уже пятился, поскольку Джулия наступала на него, распахнув объятия.
– Придержи его, а? – попросила она Джексона.
Тот прикинул, на чьей он стороне, и воздержался. Натан нырял и увиливал, но в итоге Джулия заловила его и наградила шумным чмоком – в материнских объятиях Натан извивался, как рыба на крючке, и рвался на свободу.
– Мам, ну кончай, ну пожалуйста. – И вырвался.
– На самом деле ему нравится, – сообщила Джулия Джексону.
– Ты на смерть похожа, – проинформировал ее Натан.
– Я в курсе. Красота, скажи?
Она упала на колени и обняла Дидону почти так же страстно. Собака, в отличие от ребенка, ответила симметрично.
Тут все затягивается, сказала Джулия, она застрянет до ночи.
– Езжай лучше домой с папой.
– Запросто, – вставил «папа».
Джулия непомерно надула губы, аки печальный клоун, и сказала Натану:
– А я так хотела побыть со своим малышом. Приходи завтра, повидайся со мной, ладно, миленький? – И затем Джексону, не так надуто и гораздо деловитее: – У меня завтра выходной. Привезешь его в гостиницу?
– Запросто. Пошли, – сказал Джексон Натану. – Купим рыбу, надо поужинать.
Они поели рыбы с картошкой на ходу, из картонок, шагая вдоль берега. Джексон скучал по жирной и уксусной газете рыбы с картошкой своего детства. Он превращался в какой-то ходячий и говорящий урок истории, музей народных промыслов в одно лицо, да только никто ничему не желал у него учиться. Джексон впихнул пустые картонки в переполненную урну. Вот тебе и мусоровоз поперек дороги.
Народ с пляжа еще не разошелся и использовал теплый ранний вечер на всю катушку. В том районе Йоркшира, где родили и взрастили Джексона, лило каждый день, с утра до ночи, с начала времен, и он приятно удивился, обнаружив, до чего безоблачным – буквально – бывает восточное побережье. И лето выдалось прекрасное – хотя бы на несколько часов в день солнце казало лицо, порой даже надев шляпу[655].
Прилив как раз наполовину подступил – или, может, «отлив» и «отступил», Джексон не разбирался. (Это как стакан наполовину полон / наполовину пуст?) Он еще только учился жить на побережье. Если задержится надолго, может, привыкнет ощущать морские колебания в крови и бросит всякий раз сверяться с таблицей приливов, выходя на пробежку по пляжу.
– Пошли, – сказал он Натану. – По песку пройдемся.
– «Пройдемся»?
– Ага, пройдемся – это очень просто, я тебе покажу, если хочешь. Вот смотри: эту ногу вперед, потом другую.
– Ха, ха.
– Давай, пошли. Потом поднимемся к машине на фуникулере. И он вовсе не «фу», и кулером не работает, откуда и слог «ни».
– Фигня какая-то.
– Тоже правда, но тебе понравится.
– Ой, держите меня, – буркнул Натан; Джексон и сам так выражался в минуты обостренного цинизма. Странно и довольно лестно слышать, как мальчик заговорил мужским голосом.
– Пошли, – подбодрил его Джексон, когда они добрались до пляжа.
– Оу-кей.
– А ты знаешь, что «о’кей» – самое узнаваемое слово в мире?
– М-да?
Натан пожатием плеч обозначил, что ему неинтересно, но поплелся рядом. Под палящим солнцем преодолевая пустыни, люди выказывают больше воодушевления.
– Ну давай, спроси меня, – продолжал Джексон. – Я же знаю, тебе до смерти любопытно, какое в мире второе самое узнаваемое слово.
– Пап? – Циничный подросток испарился, и на миг Натан снова стал просто пацаном.
– Что такое?
– Смотри. – Натан показывал на залив – в воде бурлила какая-то сумятица. – Здесь ведь нет акул, да? – неуверенно спросил он.
– Полным-полно, но необязательно в море, – ответил Джексон.
Не акулье нашествие, а трио плохих пацанов со стоянки. Двое в утлой надувной лодочке – скорее детская игрушка, чем годное плавсредство. Переполох, по всей видимости, устроил третий, не к месту взявшись тонуть. Джексон огляделся в поисках спасателя, но спасателя не узрел. Вряд ли же они работают с девяти до пяти, правда? Джексон вздохнул. Его, значит, вахта – повезло, ага. Типично. Он стащил ботинки «Магнум» и сунул куртку Натану – хрена с два он ради этих дурошлепов испортит «Белстафф». Он подбежал к воде и побежал дальше, плещась весьма неэлегантно, а затем прыгнул и поплыл. Человек, вбегающий в море в носках, выглядит недостойно – почти как человек, который лижет мороженое на ходу.
Когда Джексон доплыл, пацан (или прибрежный придурок, как про себя нарек его Джексон) уже ушел под воду. Другие двое орали, как два бессмысленных болвана, – всю рисовку стерла слепая паника. Джексон вдохнул поглубже и запихал себя под воду. С пляжа казалось, что море спокойное, но отсюда до суши меньше сотни футов, а море раскомандовалось, как зверский старшина. Море пленных не берет – либо ты в дамках, либо привет.
Джексон, самый неуклюжий на свете русал, выпрыгнул из воды и погрузился обратно. Удалось подцепить пацана – одной рукой цапнуть за волосы, другой за пояс джинсов на спине, – и наконец, одному Господу ведомо как, Джексон выволок и его, и себя на поверхность. Не самое грациозное спасение на водах, но все бы получилось хорошо, если б он затем не ухватился за лодочку, от которой, кроме вреда, никакой пользы. Лодочка оказалась слишком хлипкая, и в воду с воплями рухнули еще двое. Да начнутся новые утопления. А что, плавать тут вообще никто не учился? Зря небо коптят, вся троица, хотя их матери, надо думать, другого мнения. (Или нет.) Зря или не зря, инстинкт велел их спасать.
Один – еще ладно, трое – неподъемно. Наваливалась усталость, и в какой-то краткий миг Джексон успел подумать: «Что, приплыли?» Тут, к счастью для всех участников событий, подкатила лодка береговой спасательной службы и выволокла из воды всех.
На берегу кто-то провел утопшему пацану сердечно-легочную реанимацию на песке, а люди толпились вокруг, безмолвно подбадривая. Джексон шагнул было к двоим другим пацанам, но те – парочка промокших водяных крыс – от него попятились: им непонятно было благородство, его и вообще ничье.
Утопший пацан закашлялся и очухался – чудо, подумал Джексон, как ты небо ни копти, – родился заново прямо на песке. Джексон вспомнил «рожденную заново» Пенни Рулькин. Он и сам один раз побывал мертвым. Пострадал в железнодорожной катастрофе, остановка сердца. («Ненадолго», – сказала врач в реанимации: как будто отмахнулась, счел Джексон.) Его вернул к жизни один человек, девочка, на железнодорожной насыпи, и после этого Джексон еще долго жил в эйфории спасенного. Сейчас-то, конечно, уже отпустило – банальность повседневной жизни в конечном итоге возобладала над трансценденцией.
Спасатель закутал Джексона в одеяло, хотел отвезти в больницу, но Джексон отказался.
– Пап?
Над ним нависал бледный и испуганный Натан. Дидона придвинулась ближе – спокойно, стоически ободряла, для чего наваливалась на Джексона всей тушей.
– Ты как? – спросил Натан.
– Порядок, – ответил Джексон. – Можно мы уже пойдем?
Запах отцовского завтрака – сосиски, бекон, яичница, кровяная колбаса, тушеные бобы, поджаренный хлеб – по-прежнему довольно зловеще витал по дому (а дом немаленький).
– Тебя это когда-нибудь убьет, – твердила Кристал отцу чуть не каждый день, выставляя все это богатство на стол.
– Пока что не убило, – мажорно отвечал отец, словно это логичный аргумент.
(Гарри воображал, как мать, когда ее предостерегают от опасностей, отвечает: «Ну, я пока что не упала с обрыва».)
Отец с утра пораньше укатил в Порт Тайна встречать паром датской «Компании объединенных пароходств» из Роттердама.
– Бытовой крупняк, – сказал он.
Если фуры прибывали с континента, отец часто встречал их на таможне сам.
– Контроль качества, – говорил он. – Кровь из носу нужен, если хочешь сохранить лояльность потребителя.
Раньше отец вслух желал, чтоб Гарри пошел работать в фирму – будет, мол, «Холройд и сын», – но в последнее время об этом особо не поминал, вообще не поминал об этом с тех пор, как Гарри сказал, что хочет на театроведение. («Почему не на машиностроение, например?»)
На днях Гарри подслушал, как отец спрашивает у Кристал, не гей ли его сын.
– Он у нас слегка голубоват, нет?
– Не знаю, – сказала Кристал. – А это важно?
Видимо, отцу важно. Гарри не считал, что он гей, – ему нравились девушки (хотя, пожалуй, не в
Гарри был один дома. Кристал и Каррина в детском саду, а после они обычно ходят в парк или пить кофе в «Косте» с другими мамашами – тот же детский сад, по сути, только в менее подходящей обстановке. На каникулах Каррину в детский сад иногда водил Гарри. Познавательно – пить кофе с детсадовскими мамашами. И у мамаш, и у кордебалета в театре Гарри почерпнул много нового – оно было в основном анатомического свойства и взрывало мозг.
Сегодня у него вторая смена в «Мире Трансильвании» – или просто «Мире», как его называли низкооплачиваемые сотрудники, то есть Гарри и его друзья. «ВЗБУДОРАЖИМ СТРАШНЫМ АНТУРАЖЕМ», – гласила афиша снаружи. «Мир Трансильвании» – один из аттракционов на пирсе, хотя едва ли кому придет в голову описывать его словом «аттрактивный». Гарри работал там летом второй год – брал деньги, выдавал билеты. Не бином Ньютона, а поскольку посетителей не было, на своем посту Гарри в основном читал. В сентябре начинался выпускной год, и у Гарри был длиннющий список чтения, сквозь который он сейчас продирался. Учился он в шикарной школе – это так выражался его отец. «Тебя в этой твоей шикарной школе хоть чему-нибудь учат?» Или: «Я плачу этой твоей шикарной школе, чтоб тебя там обучали
Школа-то, может, и шикарная, но почти все знакомые Гарри летом вкалывали. Сезонных работ полно, не пойти куда-нибудь – прямо-таки преступление. Крутые ребята – точнее, ребята, полагавшие себя крутыми, – шли на бодибординг или сдавали экзамены на спасателей, а ботаны типа Гарри и его друзей сидели по билетным кабинкам, черпали и раскладывали мороженое по рожкам, выгребали картошку в картонки и обслуживали столики.
«Мир» принадлежал Кармоди, ярмарочным людям, и это был не аттракцион, а днище – несколько поеденных молью истуканов, выкупленных у старого музея восковых фигур, и пара фигово выстроенных неживых картин. «Живые актеры» тоже были обещаны, но живой актер был всего один, и не актер, а такой же ботан по имени Арчи, вместе с Гарри сидел на парах по истории и зарабатывал гроши, шныряя по коридорам и напрыгивая на (весьма немногочисленных) платежеспособных клиентов, напялив резиновую маску Дракулы. Не «Настоящая кровь»[656], короче.
Город славился своими вампирами, здесь высадился собственно Граф, по крайней мере согласно литературе, хотя люди так об этом распространяются – можно подумать, это прям реальное историческое событие. Сувенирные лавки битком набиты черепами, и крестами, и гробами, и нетопырями из резины. Несколько раз в год на город совершали набег готы во власти живых мертвецов, а сейчас была еще Неделя стимпанка и Пиратская неделя, и весь город смахивал на бал-маскарад. Все «пираты» носили потертые шинели и широченные шляпы с перьями, а вооружались кортиками и револьверами. А кортики хоть наточены? На самом деле, саркастически комментировала Эмили, подруга Гарри, «этих мужиков зовут Кевинами, и они всю неделю торчат в аналитических центрах. А в выходные дают выход фантазиям».
И это бы ничего, считал Гарри, хотя с какого перепугу человеку охота быть пиратом или невестой Дракулы – большой вопрос.
(– Ну, куча женщин выходит замуж за вампиров, – сказала Кристал.)
Но вот со стимпанком Гарри пока не примирился. Только на прошлых выходных на него посреди улицы наткнулся мужик. У мужика была железная маска на все лицо, а из маски торчали шланги и трубки.
– Ой, пацан, извини, – весело сказал он. – Ни хрена в этой штуке не вижу.
Никем другим Гарри быть не хотел – Гарри хотел быть собой. Само по себе та еще задачка.
До ухода оставалось время. Можно поплавать в бассейне или посидеть в саду и почитать – но день прекрасный, не хотелось с головой нырнуть в книгу и там застрять. Это Кристал так говорила – «Опять с головой нырнул в книгу и там застрял». Смешно вышло бы, если бы Гарри по правде нырнул в книгу и застрял.
То театр, то «Мир» – почти каждый день приходилось помногу утомительно мотаться. «Горняя гавань» торчала высоко на скалах, на ничейной земле между Скарборо и Уитби, и почти все лето Гарри носился туда либо сюда. Если времени была куча, иногда ехал на велосипеде по гаревой тропинке вдоль старой железной дороги, но обычно на автобусе. Гарри прямо дождаться не мог того дня, когда наконец сдаст экзамен и получит машину. Отец уже начал его учить на грунтовках, пускал за руль своего «мерседеса С-класс». («Что ты с ним сделаешь? Разобьешь?») Томми был удивительно (поразительно) терпелив, и в этой обстановке они поладили, как… ну, как отец и сын. («А у тебя не так херово получается, как я думал», – сказал Томми. Воистину высокая похвала.) Приятно найти занятие, в котором они друг друга не разочаровывали.
Этим летом Гарри на работу несколько раз возила Кристал.
– Потому что я все равно поеду, Гарри, – а порой ей «просто хотелось покататься».
Кристал говорила, если ей когда-нибудь придется составлять анкету, «на работу поступать, я не знаю», она в графу «хобби» впишет вождение. Она собирается на работу? Гарри гадал, что она умеет. Ей нравилось водить, а Гарри нравилось, когда она его возила. В «эвоке» он обычно садился сзади к Каррине, и они втроем горланили «Отпусти»[657]. У Гарри был неплохой скромный голос – он пел в школьном хоре, – Кристал медведь на ухо наступил, а Каррина визжала, как пила. И все равно это их сплачивало. Как будто они семья. В этот миг Гарри на глаза попались часы, и он сообразил, что слишком долго валандался – автобус вот-вот уйдет без него.
Во второй половине дня в «Мир Трансильвании» почти никто не заглядывал. Замогильный покой. Ха-ха. Вдобавок светит солнце, и никто, кроме редких извращенцев, не захочет прятаться под крышей в такую хорошую погоду. Для бизнеса лучше всего дождь – люди забегали спрятаться, вход – всего два фунта, хотя зачастую, отведав скудных ужасов, они считали, что и это грабеж. Выход был на другую улицу, так что обычно Гарри не выпадало разбираться с удрученными клиентами. Сообразив наконец, где они и как вернуться к началу, клиенты уже теряли волю к жизни, и скандалить из-за двух фунтов их ломало.
Арчи, так называемый «живой актер», не явился. Когда такое случалось – а случалось такое часто, что неудивительно, – Гарри подводил посетителей ко входу («Там довольно темно». И это правда!), по заднему коридору бежал до потайной двери, хватал маску Дракулы, выскакивал посетителям навстречу, как раз когда они сворачивали за угол, и клокотал горлом («Йааргхг!»), словно вампир, который не может откашляться. Люди никогда не восторгались, а пугались редко. Страх сам по себе неплох, говорил отец Гарри. «Держит в тонусе».
Мать Гарри, Лесли, погибла шесть лет назад, когда Гарри было десять, и отец женился снова, на Кристал, а через год они родили Каррину. Сейчас Каррине было три, и ее звали Карри все, кроме Гарри, который считал, что имя какое-то слегка расистское. По его мнению, девочкам лучше зваться как-нибудь попроще – Эмили, Оливия, Эйми (так звали его школьных подруг). Мисс Рискинфилд нарекла их «Гермионами» – весьма пренебрежительно, особенно если учесть, что все они были в ее, как она выражалась, «фан-клубе». «По мне, так малка чересчур Джин Броди»[658], – говорила она. (А мисс Рискинфилд – она уже в расцвете лет? Гарри не спросил.)
Мисс Рискинфилд преподавала у них в школе театральное искусство и английскую литературу.
– Зови меня Белла, – сказала она, подвозя Гарри домой после репетиции. («Мне в ту сторону».) В конце летнего триместра они поставили «Смерть коммивояжера». Гарри дали маленькую роль – Стэнли, официанта в ресторане, хотя он пробовался (и пролетел) и на Бифа, и на Хэппи. Играл он так себе.
(– Ты не парься, – сказала Кристал, – с возрастом научишься.)
«Смерть коммивояжера» шла три вечера. Отец Гарри не выбрался, но Кристал приехала на премьеру.
(– Пьеса тоску нагоняет, да? Но ты очень хорошо играл, – прибавила она.
Гарри знал, что это вранье, но было приятно, что она так сказала.)
– Как Гамлет начинал монолог про мохнатый сыр? – спросил Гарри у мисс Рискинфилд, когда та подвозила его домой в последний вечер. – «Брить иль не брить?»
Она рассмеялась, а затем, припарковавшись перед домом, положила руку Гарри на коленку и сказала:
– Ты не представляешь, до чего ты особенный. Помни: все твое будущее впереди – не транжирь его понапрасну, – наклонилась и поцеловала его в губы, и он почувствовал, как ее язык сладким мятным слизняком тычется в язык ему.
– Это кто была? Твоя драгоценная мисс Рискинфилд? – нахмурилась Кристал, когда Гарри, от поцелуя еще шатаясь, вошел в дом. – Мне вас видно на камерах.
Гарри вспыхнул. Кристал сочувственно похлопала его по плечу:
– Ты же в курсе, что она в следующем году переводится в другую школу?
Гарри не знал, расстраиваться ему от такой новости или вздохнуть с облегчением.
Девушки, зовущиеся, к примеру, Соня или Белла, порой взрывают мозг. А имя Карри чревато всевозможными неприятностями. (По сути, тебя съедят.) Можно, конечно, вырасти и стать дрэг-квин. У Сони Кристи, который выступал в «Чертогах», была знакомая по имени Кара Мель, хотя Гарри подозревал, что это не ее (или его) настоящее имя.
В спальне Каррины (да и в ее жизни) все было розовое и на тему фей с принцессами. Каррина спала в резной кровати, изображавшей карету Золушки, и у нее был целый гардероб диснеевских костюмов, которые она носила по очереди, – Бель и Эльза, Ариэль, Белоснежка, Динь-Динь, Моана, Золушка: бесконечный, практически взаимозаменяемый арсенал блесток и искусственного атласа. В том году они ездили в парижский Диснейленд и в магазине смели все подчистую.
– Лучше так, пожалуй, чем под Джонбене[659], – сказал Соня.
Уж кто-кто, а Соня в костюмах разбирался. Он… она (при ней за местоимениями нужен глаз да глаз) была Гарри конфиденткой. Странно, да, но за советом или излить душу Гарри ходил к Соне. У Гарри как будто снова появилась мать – ну, почти. Мать, которая носила парик, шпильки двенадцатого размера и «упихивал подальше свои шасси» (даже в Сонином лексиконе здесь требовался мужской род).
Гарри часто читал Каррине на ночь, для чего отыскал свои детские книжки в одном из старых гаражей, где (весьма небрежно) распихали по коробкам и оставили плесневеть его детство. Отец перестроил два сарая в гаражи и добивался разрешения перестроить третий, но не тут-то было: в сарае гнездились летучие мыши (точнее, «эти блядские летучие мыши», как их неизменно именовали), а летучие мыши – охраняемый вид. («Какого ляда? Какого ляда охранять этих блядских летучих мышей, блядь?») Гарри любил смотреть, как летними вечерами они носятся по сараю, ловят мошек. Летучие мыши были крошечные, на вид хрупкие, и Гарри боялся, что отец втайне желает им зла.
В этой Бэт-пещере Гарри в одной из коробок нашел чудесное иллюстрированное издание братьев Гримм (с подписью «От мамочки с любовью») и посредством его знакомил Каррину с жестокой стороной мира фей – читал ей сказки, в которых людей проклинали, или бросали, или отрубали им пальцы на ногах и выковыривали глаза. Сказки, в которых не было ни намека на конфеты и пирожные. Нет, он не хотел пугать Каррину – и, к чести Каррины, ее еще поди испугай, – но кто-то же должен уравновесить пушистый мирок сплошного розового зефира, который грозил поглотить ее целиком, и раз больше никто не брался, значит, видимо, надо Гарри. Плюс братья Гримм ввели в мир литературы его самого, и хорошо бы Каррина тоже полюбила читать.
Сказки он однажды обсуждал с рисковой мисс Рискинфилд, и она объяснила, что сказки – это «буквари» для девочек, чтоб знали, как выживать в мире «хищных мужчин». («Или, скажем так, волков».) Это руководство, сказала она, что делать, когда девочка очутилась одна в темном лесу. Темный лес – это, наверное, метафора. Сейчас темные леса не то чтобы на каждом углу, но приятно думать, что Каррина вырастет, зная, как спастись от волков.
Его собственная мать, как Гарри ни старался, была лишь размытым пятном в памяти, и с каждым днем вызвать ее к жизни становилось все труднее. Время от времени что-нибудь прорывалось из миазмов внезапным острым осколком – Гарри сидит рядом с матерью в машине или мать протягивает ему мороженое, – но «контекст», как сказала бы мисс Рискинфилд, стерся напрочь. Мать никогда не жила в «Горней гавани» – там она тоже не чувствовалась. Она курила – это Гарри помнил. Еще помнил сиплый смех, темные волосы. И что однажды она танцевала в кухне – не вальсировала, а скорее как про́клятая бедняжка Карен в «Красных башмачках». (Кошмарная сказка, для Каррины не пойдет, решил Гарри.)
У Эмили связь с его матерью была прочнее: она то и дело говорила, к примеру:
– Помнишь, тебе мама на день рождения испекла торт – он был как пожарная машина? – Или: – Твоя мама возила нас кататься на рождественском паровозе – весело было, да? – И так далее.
Было весело? Гарри не знал – почти все воспоминания вычеркнуты из жизни вместе с матерью. Как книжка, где не осталось нарратива, – только редкие слова разбросаны тут и там по страницам.
– Иногда лучше забывать, – сказала Кристал.
Может, порой думал Гарри, в конце концов мать умерла бы от рака – она же курила, – а не упала со скалы, как случилось на самом деле.
Падения никто не видел – мать выгуливала собаку. Кулема – крошечный дружелюбный йоркширский терьер, Гарри ее помнил яснее, чем собственную мать. Пророческая кличка, если учесть, что с этой собакой приключилось. («Пророческий» – это тоже мисс Рискинфилд так говорит.) Кулему нашли на карнизе под скалой – очевидно, собака сверзилась с обрыва, а мать Гарри полезла ее вытаскивать, поскользнулась и упала.
Кулему нашли живой, а тело матери береговым спасателям пришлось вылавливать из моря. Гарри недавно наткнулся на свидетельство о смерти – искал свое свидетельство о рождении, доказать, что ему правда нет восемнадцати и можно ездить на автобусе по льготному билету, – и там говорилось, что причина смерти – «утопление». Неожиданно – Гарри-то считал, что тогда был отлив и мать ударилась головой о камни, что чудовищно, но как бы получше, поскольку явно быстрее. Иногда он размышлял, видела ли собака мать, когда та пролетала мимо, успели ли они изумленно переглянуться.
От Кулемы отец избавился, отдал кому-то из своих шоферов.
– Не могу на нее смотреть, Гарри, – сразу Лес вспоминаю.
Прошло два года – и он женился на Кристал. Гарри жалел, что отец отдал собаку.
Мать заменили, а собаку нет. Сейчас был только ротвейлер Брут – отец купил его для охраны на стоянку «Холройда», и поначалу к этому псу никого не подпускали. Отец боялся за Карри – что псина может задрать и Гарри, и Кристал, отца смущало меньше. Однако Брут не оправдал его надежд и оказался не очень-то свирепым – здоровенный, но в душе тюфяк, и сильнее всех он любил Гарри; Кристал, впрочем, все равно посматривала на Брута косо. У нее в детстве вообще не было домашних животных, сказала она.
– Даже хомяка? – посочувствовал Гарри.
– Даже хомяка, – подтвердила она. – Зато крыс навалом.
Злой мачехой Кристал не была. Не пилила («Живи и дай жить») и доброжелательно интересовалась, что творится у Гарри («Как делишки? Порядок?»). Не расхаживала по дому в одном белье, ничего такого, боже упаси. И не отпускала колкостей насчет отсутствия у Гарри щетины и присутствия прыщей. Наоборот, украдкой оставила у него в ванной дорогой антибактериальный лосьон для лица. Однако свои вещи Гарри теперь стирал сам – он бы стеснялся, если б его трусы и носки стирала Кристал.
– Да я не против, – сказала она. – Видала чего и похуже.
Для нее он был не ребенок – скорее другой взрослый, с которым, так уж вышло, она живет в одном доме. Временами Гарри ужас как хотелось побыть ребенком, но вслух он про это не говорил. (Он был «для своих лет слишком юный», по словам отца.) Гарри с Кристал были «друганы» – это Кристал так выражалась, – и они правда, как друзья, вместе хлопались на диван, когда Каррина засыпала, и смотрели по телику любимое – «Топ-модель по-американски», «Специальную авиадесантную службу: кто рискует, тот побеждает»[660]. Вкусы у нас эклектические, сказал ей Гарри.
(– Электрические? – озадачилась Кристал.
– Ну примерно, – ответил он.)
Новости они почти никогда не смотрели. («Выключи, Гарри, там вечно все плохо».) Зато смотрели про природу, охали и ахали над всякой мохнатой милотой и переключали канал, если милоте грозило что-нибудь грустное или кровавое. Нечего и говорить, что отец Гарри к ним на диван не подсаживался. («Что за говно вы тут смотрите?») Отец в основном работал, а если нет, сидел у себя в «берлоге» перед восьмидесятидюймовым теликом и смотрел «Скай спортс». Еще он там тягал веса, кряхтел и потел, задирая гантели над головой, или молотил подвешенный к потолку большой боксерский мешок «Эверласт». Иногда казалось, будто Гарри с Кристал заговорщики, только Гарри так и не понял, против чего они сговаривались. Против отца, наверное. Отец порой «бывает немного властным», сказала Кристал.
– Как мистер Рочестер[661], – ответил Гарри, а Кристал сказала:
– Я, по-моему, с ним незнакома. Он у вас в школе преподает?
Кристал трудилась над Карриной не покладая рук – любопытно, какое у нее самой было детство. Улик от этого детства не осталось – ни фотографий, ни родственников, ни бабушек-дедушек для Каррины, – словно Кристал явилась в мир готовой и цельной, как Боттичеллиева Венера. Вот это Гарри подумал зря – он изо всех сил старался не воображать Кристал голой. Да и вообще никаких женщин голыми не воображать. У него был громадный альбом по искусству – попросил в подарок на последнее Рождество. Обнаженные из этого альбома – его самое близкое знакомство с порнухой. Он смущался смотреть на обнаженных женщин даже в одиночестве.
(– Пацан ненормальный, – как-то раз сказал отец, а Гарри подслушал.
Может, и впрямь.
– Покажи мне нормального, – отвечала Кристал.)
Гарри спросил ее о детстве, а она засмеялась и сказала, что, мол, аттракционы и мороженое, но таким тоном, будто ничего хорошего в них не было.
Кристал готовила, как любил отец, – «полный английский завтрак» по утрам, запеченное мясо по воскресеньям («и весь набор»), а в промежутках стейки и бургеры, хотя отец помногу пропадал на работе или «там-сям», где питался навынос. Либо возвращался поздно и доставал пиццу или полуфабрикатный ужин из холодильника («Менегини» – стоил столько, что Гарри хватило бы на первую машину, когда настанет тот день).
Кристал и Каррина не ели «эти помои». Рождение Каррины «обратило» Кристал к здоровому питанию.
– Чистое питание, – говорила она. – Хорошо звучит.
Она вечно торчала в интернете – блоги, влоги, рецепты. Салаты, фрукты, овощи. Молоко из кешью, тофу. Киноа, чиа, ягоды годжи – продукты с такими названиями, что ими надо питаться коренному населению Амазонки, а не шестнадцатилетнему парню в Йоркшире. На прошлой неделе Кристал испекла «шоколадный» торт из черной фасоли и авокадо, а вчера протянула Гарри «меренгу» и сказала:
– Спорим, не угадаешь, из чего это.
И он не угадал. Но оно, вероятно, сто лет назад умерло на дне колодца.
– Вода из-под нута! – победоносно объявила Кристал. – Называется аквафаба.
То, что так называется, считал Гарри, должны были построить древние римляне.
Впрочем, обычно он волен был выбирать, чем питаться. Кристал вечно пичкала его брокколи и бататом.
– Ты же растешь, Гарри. Ты – то, что ты ешь.
То есть главным образом Гарри – американская горячая пицца. Чистое питание, между прочим, не мешало Кристал курить («Я только изредка, Гарри. Не говори никому»), но она никогда не курила при Каррине или в доме, только в оранжерее, куда никто особо и не заходил. И Гарри никогда не видел, чтоб Кристал много пила, чего не скажешь об отце.
Если бы случился пожар, Кристал первым делом спасла бы – не считая, само собой, Каррины – блендер «Витамикс» и соковыжималку «Кувингс», ее личных домашних богов «Горней гавани». («Хочешь соку, Гарри? Капуста и сельдерей».) А меня, гадал Гарри, кто спасет? Он надеялся, что отец. Или, может, Брут.
– Не дури, – сказала Кристал. – Я тебя спасу.
Кристал обожала шуршать по хозяйству и, сколько отец ни настаивал, не желала нанимать уборщицу, потому что уборщицы не такие «старательные».
– Я женился на птичке-куколке, – сетовал Томми, – а получил миссис Швабр.
Словам «птичка-куколка» и «миссис Швабр» он выучился, похоже, у своего отца, и они ставили в тупик и Гарри, и Кристал.
«Горняя гавань» – эдвардианский особняк: снаружи да, а внутри не догадаешься, поскольку Кристал выкинула все оригинальные вещи, все светильники, и обстановка больше напоминала белый и блестящий интерьер космического корабля.
(– Да, – сказала Кристал, любовно оглядывая кухонный островок, – тут и хирург мог бы оперировать.)
«Горнюю гавань» строили для летнего отдохновения давно покойного брэдфордского шерстяного магната и его семейства, и Гарри любил воображать, как этот дом выглядел прежде – папоротники в латунных горшках, абажуры желто-зеленого уранового стекла, расписные фризы. И шелест шелковых юбок, и звяканье чайных чашек, а не встроенная кофемашина «Миле», которая, накачивая отца кофеином, ревела, как паровоз. («Может, капельную поставим?» – сказала Кристал мужу.)
На картины прошлого у Гарри было чутье. Он помогал с декорациями для школьной постановки «Как важно быть серьезным». («Весьма авангардный подход», – сказал директор мисс Рискинфилд, а Гарри подслушал.) Я подозреваю, говорила ему мисс Рискинфилд, что в будущем тебя ждет театральный дизайн, а не актерское искусство.
Кристал, по словам отца Гарри, была «рехнутая аккуратистка».
– Да, ОКР, – триумфально провозглашала она, словно обсессивно-компульсивного расстройства добивалась тяжким трудом.
Все сложено, и рассортировано, и выровнено по линеечке. Жестянки, безделушки, одежда – все «так, и никак иначе». Как-то раз Кристал зашла к Гарри, хотела что-то спросить (она всегда стучалась, чего не скажешь об отце), начала переставлять книги на полках по алфавиту (не совсем), и Гарри духу не хватило сказать, что он уже все расставил по темам. («Я читать не люблю. Мы со школой не очень-то поладили. „Мари Клэр“ – мой предел».)
Кирпичи в стене замороженных полуфабрикатов в «Менегини», догадался Гарри, однажды заглянув туда в поисках картошки фри, клались по сложной системе, которая дала бы фору любому библиотекарю. Как-то к Гарри зашли Оливия и Эми, Оливия полезла в холодильник за соком и, увидев холодильное нутро, заорала – взаправду заорала в голос. Нельзя не признать, что Гарри отчасти гордился быть пасынком женщины, чьи шеренги надписанных пластиковых контейнеров и стеклянных банок способны так поразить воображение шестнадцатилетней девчонки. Это ты еще ванную не видела, подумал он тогда.
Его подруга Эми пришла сменить его в «Мире»: Гарри надо было успеть в «Чертоги» к вечернему представлению.
– Там посетители, – сказал Гарри, кивая на вход в темный тоннель. – Мама, папа, один ребенок.
«Ребенок» лет десяти, грузный хмурый мальчик, грыз леденец на палочке – чавкая, как динозавр костью.
(– Он же там не испугается? – спросила его робкая матушка.
– Это вряд ли, – сказал Гарри.)
– Арчи нет, – сообщил он Эми. – Придется тебе маску надевать.
– Еще не хватало, – ответила Эми. – Она омерзительно негигиенична. Обойдутся без вампира.
У Эми было расстройство пищевых привычек, и Гарри кучу всего прочел онлайн, чтобы знать, чего не нужно ей говорить – например, «Доедай, тебе надо нарастить мяса на кости» или «Ну ты хоть доешь то, что на тарелке, господи боже мой» (а именно это с утра до ночи твердила ее мать). Гарри, напротив, говорил Эми: «Я это яблоко ни за что не доем, хочешь половину?» Пол-яблока пугали ее меньше, чем огромное блюдо пасты.
– Они там уже давно – дольше, чем обычно.
– Может, со страху померли. Мечты, мечты. Опоздаешь, Гарри.
– Ой, кстати, – как бы невзначай сказал он, уже перешагивая порог, – там сэндвич с хумусом и салатом, я не смог доесть. Готовила Кристал, так что норм. Выкидывай, если не захочешь.
– Спасибо, Гарри.
Реджи принесла кофе в термосе. Кофе в отделе гаден, скорее бурая водица, чем кофе. Ронни пила черный, а Реджи себе прихватила банку соевого молока. Она уже давно была веганкой, почти десять лет, с тех пор, когда звезды еще не ввели эту моду. Всем вечно чешется расспрашивать Реджи про ее диету, и опытным путем она вывела, что идеальный ответ – «Ой, знаете – аллергия», потому что нынче у всех на что-нибудь да аллергия. Она-то предпочла бы отвечать: «Потому что не хочу запихивать в свой организм мертвых животных», или: «Потому что коровье молоко – это для телят», или: «Не хочу прикладывать руку к гибели планеты», – но когда такое говоришь, людям почему-то не нравится. И тут надо понимать: веганство – тяжкий труд, а Реджи та еще кулинарка. Если б не тосты с фасолью, ее блюдо на любой случай, она бы небось давно с голоду померла. Реджи было двадцать шесть, но всю жизнь любой возраст ей был не впору.
– Спасибочки, – сказала Ронни, когда Реджи налила ей кофе.
Кружки у них были свои. И они обе выпили кофе с утра – «дома», как они уже это называли, хотя пока всего две ночи провели в ветхом коттедже, снятом через
Они ютились бок о бок за одним столом, который им выделили в скудно обставленном кабинете на верхнем этаже отдела полиции. На столе стоял компьютер и, в общем, больше ничего, не считая возникшей вчера из ниоткуда груды коробок со всей бумажной писаниной по первоначальному расследованию дела Бассани и Кармоди. Хаотическая каша из чеков, счетов и загадочных заметок, которую по просьбе их детектива-инспектора Рода Гилмертона наскребла им местная полиция. В один прекрасный день слова «бумажная писанина» устареют. Во всяком случае, Реджи очень на это надеялась. Другая причина не причащаться местного кофе состояла в том, что Гилмертон велел им сидеть тихо и не высовываться.
– Благоразумие – главное достоинство того и сего, – пояснил он.
– Храбрости, – подсказала Реджи. – Хотя на самом деле у Шекспира не так, а «главное достоинство храбрости – благоразумие»[663]. Все вечно путают.
– Спустилась бы ты с облаков, – сказал ей Гилмертон.
– Вопреки популярному заблуждению, я давно и прочно осела на земле, – ответила она.
Встречали их без флагов и транспарантов. Они интервенты из другого подразделения, и в этих краях им не то чтобы рады. Порученное им дело открыли здесь десять с лишним лет назад. И уже не один год, как закрыли: виновные получили наказание, невинные – компенсацию, грязь подтерта, хотя любой офицер на месте преступления знает, что след остается всегда. И тем не менее все вели себя так, будто дело закрыто, и не просто закрыто, а заперто в ящик, убрано на верхнюю полку, и все стараются про него забыть и жить дальше, а тут Ронни и Реджи явились взламывать замки и опять этот ящик открывать.
Было еще рано и довольно тихо, только внизу дежурный оформлял стайку вчерашних ночных алкашей, чтоб они вернулись в ряды общества и стали сегодняшними ночными алкашами. Несколько весьма бесполезных минут Реджи и Ронни перечитывали свои вчерашние записи. Накануне они полдня допрашивали профессионального игрока из гольф-клуба «Бельведер», чью память, вполне вероятно, начисто стерли пришельцы. Вообще, пришельцы здесь со многими неплохо поработали.
Ронни служила в полиции Брэдфорда, а Реджи в Лидсе, и хотя сотрудничали они всего пару недель, обосновавшись в отделе Реджи, обеим уже стало ясно, что между ними царит гармония. Реджи воображала, что они могли бы дружить и вне работы, но эту мысль держала при себе – не хотела навязываться.
Обе они входили в небольшую рабочую группу под названием «Операция „Виллет“»[664]. Собственно, кроме них, в группе никого и не было. Гилмертон периодически бильярдным шаром залетал и в другие следственные группы. Довольно милый человек, и Реджи поначалу нравилось, как легко он ко всему относится, но спустя некоторое время ей уже казалось, что он скорее легковесен, чем легок.
Реджи и Ронни привлекли, чтоб они допрашивали потенциальных свидетелей и контактных лиц. Недавно всплыли новые обвинения, и сама обвинительница жила на их территории. Задача Реджи и Ронни – поговорить с людьми, которых упоминали другие люди, которых, в свою очередь, упомянули третьи люди, и все это смахивало на игру в испорченный телефон. Бесконечно расползающийся пазл с кучей потерянных деталей, поскольку история тянулась аж с семидесятых и многие упомянутые уже умерли. К несчастью. Новые обвинения касались представителей истеблишмента – большие шишки, «важны лица» на родном наречии Реджи, – и, однако, расследование неприметное дальше некуда. Может, и правильно. Или нет.
Гилмертон был на грани пенсии, счастливо предвкушал дембель и по большей части предоставлял им «ворочать дело» самостоятельно. Особых результатов, сказал Гилмертон, он не ждет («Мы просто расставляем кой-какие точки над „i“»), что только наполняло Ронни и Реджи решимостью разгадать загадку.
– Мы отыщем все детали, – сказала Реджи. – Они где-нибудь под ковром или в спинку дивана завалились. Но мы это дело закроем.
– Может, их не просто так под ковер замели, – сказала Ронни.
Ронни любила порядок немногим меньше Реджи, а это кое о чем говорит. Обеих недавно повысили – обе стремительно росли, «до самого верха», как сказала Ронни. Два года в полицейском мундире, а потом обучение в Управлении уголовных расследований. Обе рьяные. Реджи планировала проситься на работу в Национальное агентство по борьбе с преступностью. Ронни хотела в Столичную полицию.
Реджи была шотландка, но изгнаннической ностальгии по родине не испытывала. В ее родном Эдинбурге прошли худшие годы ее жизни. И вообще, вся семья перемерла – не к кому возвращаться. В восемнадцать Реджи улетела на юг и приземлилась в Дерби, где получила диплом по юриспруденции и криминологии. До того как приехала, не нашла бы этот Дерби на карте. Ей, в общем, было все равно, куда податься, – лишь бы не туда, откуда пришла.
Ронни выучилась на криминалиста в магистратуре Кентского универа. Ронни звали Вероника, написание такое: Weronika. Родители ее были поляки, и мать звала ее Верой – Ронни это ненавидела. Эмигрантка во втором поколении. Родители вечно талдычили, что надо возвращаться, но Ронни их порывов не разделяла. Что тоже роднило ее с Реджи.
Обе они были одного роста – маленькие. («Миниатюрные», – поправляла Ронни.) Реджи стригла волосы, чтоб только закрывали уши, а Ронни аккуратно стягивала пучок резинкой. Женщины-детективы постарше – в большинстве своем портновская катастрофа: джинсы или юбки не по размеру, застиранные блузки и немодные жакеты на телах, размягченных чрезмерным изобилием еды навынос и чипсов. Реджи и Ронни – как картинки. Сегодня Ронни надела белую блузку и темно-синие брюки. Реджи, несмотря на жару, пришла в черном костюме «летней шерсти» (и выяснила, что на свете не существует ничего подобного – шерсть есть шерсть).
В юности Реджи мечтала, что однажды у нее начнется жизнь, в которой будет черный костюм. Ее наставница и нанимательница тех лет, Джоанна Траппер, каждый день ходила на работу в больницу в черном костюме. Реджи работала у доктора Траппер «маминой помощницей», и они по-прежнему регулярно общались, хотя доктор Траппер с сыном Габриэлем переехали в Новую Зеландию – «начать жизнь заново». (Язык не повернется упрекнуть, если вспомнить, что с ней приключилось.) «Может, приедешь, Реджи? Приезжай в гости. Может, стоит даже работу здесь подыскать». Новая Зеландия – это ужас как далеко, считала Реджи. «Ну, если ты уже здесь, тогда нет, – написала ей доктор Траппер. – Тогда это совсем недалеко. Тогда это прямо там, где ты. А ты здесь». Не наставница – скорее гуру.
Реджи занималась тхэквондо, Ронни боксировала. Чем-то заниматься надо, если ты маленькая, и женщина, и в полиции. Тройной гандикап. Реджи стремительно росла не только в Управлении уголовных расследований – в тхэквондо тоже, уже третий дан. У Реджи была греза. Темная ночь, зловещий переулок, внезапное нападение – и изумление сбитого наземь противника.
Реджи получила стипендию в Кембридже, но отказалась. Знала, что утонет в этом море привилегий и врожденных прав и, даже если ее примут, все равно каждый божий день будут смотреть на нее и видеть ее прискорбные корни. Отец Реджи погиб до ее появления на свет – несчастный случай, «пальнули по своим» (очень странное представление о своих, считала Реджи) в бессмысленной войне, о которой все уже почти позабыли. А ее мать утонула – несчастный случай в бассейне, – когда Реджи было пятнадцать, после чего Реджи осталось потерять только брата, которого убили наркотики.
Дерби открыл ей глаза: там были сверстники, которым она нравилась (У нее друзья!), и отношения (Секс! Не стыдно!) со смешным вежливым мальчиком, который учился на айтишника и теперь работал антихакером на ту самую злую транснациональную корпорацию, которую хакнул аспирантом, потому что так, знамо дело, происходит со всеми хорошими хакерами – их принуждают работать на дьявола, шантажируя долгим тюремным сроком или экстрадицией. Звали мальчика Сай, он был красивый азиат, с Реджи они больше не встречались, потому что ему предстоял договорной брак, и его переманило ФБР, и он уезжает работать в Куантико, и все это, считала Реджи, слишком показушный способ закончить отношения.
Сердце ее не разбилось вдребезги, только треснуло, хотя и трещина – уже нехорошо. А в утешение ей остались карьера и черный костюм.
– Вот это дело, – сказала Ронни.
Сама Ронни была сейчас «между подругами». Реджи частенько жалела, что не лесбиянка, это бы сильно упростило ей жизнь, но Ронни чуть не померла со смеху и спросила:
– Это каким же образом?
Тхэквондо Реджи занялась в универе. Там было полно секций и клубов – учись на здоровье чему хочешь. Доктор Траппер в университете занималась бегом – а также стрельбой, – и Реджи понимала, до чего это полезные навыки, потому что доктор Траппер ей наглядно показала.
Доктор Траппер – самый милый, добрый, чуткий человек в жизни Реджи, и Реджи знала достоверно, что доктор Траппер убила двоих мужчин голыми руками (буквально), и в курсе были только Реджи и еще один человек. Так что сами видите.
– Есть справедливость, а есть закон. Какая связь? – сказала ей однажды доктор Траппер, и Реджи это поняла, и другой человек, который знал о краткой киллерской карьере доктора Траппер, тоже понял бы.
Ронни и Реджи допили кофе – осушили кружки одновременно. Оставили сообщение для Гилмертона, рассказали ему о своих планах на сегодня и диспетчерской тоже рассказали. В основном вопрос оперативного взаимодействия – у Реджи сложилось впечатление, что все плевать хотели.
– Так, – сказала Ронни. – Пора шевелиться.
Когда Ронни позвонила в дверь «Спрута и сердцевидки», у обеих полицейские удостоверения уже были наготове. Открыла женщина, и Ронни сказала:
– Доброе утро, я детектив-констебль Ронни Дибицки, а это детектив-констебль Реджи Дич.
Реджи улыбнулась женщине и подняла удостоверение повыше, чтобы было видно, но та и не глянула.
– Мы ищем мистера Эндрю Брэгга, – сказала Ронни.
– Энди? Это зачем еще?
– Вы его жена? – спросила Реджи.
– Допустим, – сказала женщина.
Ну ты либо жена, либо нет, подумала Реджи. Ты же не кот Шрёдингера.
– А мистер Брэгг дома? – спросила Ронни. – Нам коротко поговорить, и все, – успокоила она. – Подбираем кое-какие потерянные концы в давнем деле. Писанина в основном, нужно навести порядок.
И Ронни вопросительно задрала бровь. Бровь она задирала шикарно. Реджи тоже пробовала, но у нее получалось, как будто она плохо (очень плохо) изображает Роджера Мура. Или Граучо Маркса[665].
Бровь сломила сопротивление жены Энди Брэгга.
– Пойду посмотрю, – может, он дома. Ну вы заходите, что уж тут, – неохотно прибавила она, припарковала их в общей гостиной и исчезла в недрах дома.
На буфете веером лежали туристические буклеты. Лодочные экскурсии, верховая езда, местные рестораны и телефоны заказа такси. Реджи села на диван и взяла с кофейного столика расписание приливов и отливов. Ткань диванных подушек и штор разрисована ракушками. Как начнешь приглядываться, ракушки на каждом шагу. Несколько напрягает. Реджи прочла таинственные сведения из таблицы.
– Малая вода сегодня в три, – сообщила она.
Ни Ронни, ни Реджи никогда не жили у моря. Море для них – загадка. Плещет туда и сюда, туда и сюда, покоряясь луне.
В гостиную забрела собака ростом с тяжеловоза, молча обозрела их и убрела прочь.
– Большая какая, – отметила Ронни.
– Да уж, – согласилась Реджи. – Почти с тебя.
– И с тебя.
Реджи глянула на часы:
– Как думаешь, миссис Брэгг не забыла, что ищет мистера Брэгга?
В гостиную зашел мужчина, увидел их и вздрогнул.
– Мистер Брэгг? – вскочила Реджи.
– Нет, – сказал он. – Вы его не видели? В душе нет горячей воды.
– По-моему, угощаешь ты, сквайр, – сказал Энди.
– Опять? – спросил Винс.
Это как так? Винс же только что на всех взял? Счет из бара, наверное, уже до облаков дорос – Томми и Энди пили двойные сингл-молты. Винс старался обойтись пинтами, и все равно поплыл.
– В легком весе выступаешь, – сказал ему Томми. – Что с тобой сегодня такое?
– Не обедал, – ответил Винс. – Занят был, не успел.
Едва ли правда. То есть насчет обеда правда, насчет «занят» – ни в коей мере, потому что в довершение ко всему – и об этом Винс ни словом никому не обмолвился – неделю назад его выперли с работы. Достиг низшей точки. Дна. Невзгода за невзгодой. Катастрофа библейских масштабов, словно Винса испытывает ревнивый ветхозаветный Господь. Страдаю, как Иов, подумал он. Его растили баптистом в Уэст-Йоркшире, и воскресная школа пустила корни.
Смешно совпало, что страдание и трудовая страда – похожие слова. Не очень смешно, если одно есть, а другого нет. Сократили за избыточностью.
– Прости, Винс, – сказал его босс Нил Ротчер. – Но сам понимаешь… – И пожал плечами: – Поглощение и все такое.
Несообразно, счел Винс, жать плечами, когда человек теряет средства к существованию.
– Как начинается консолидация активов, сокращения неизбежны, – сказал Ротчер. («Рифма – дрочер», – говорили все за его спиной. И правда. Дрочер и есть.)
А при этом Винса все, наоборот, любили – аж сияли, когда он входил, всегда ему радовались («Принести тебе кофе, Винс?», «Как там твоя дочурка, Винс? Эшли, кажется, да?»). В отличие от Венди, которая весь год и головы не поворачивала, когда Винс перешагивал порог. Была одна особенно приятная женщина, работала в йоркском офисе, Хэзер ее звали. Полненькая такая и всегда одевалась в лиловое – не сказать, что то и другое ее не красило. Всегда обнимала Винса и говорила: «Вы гляньте, кто пришел, – да неужто Винс?!» – словно это большой сюрприз.
– Я проработал в компании двадцать лет, – сказал Винс Ротчеру. – Это что, не считается? Вроде всегда было «первым пришел, последним ушел»? А не «первым пришел, первым ушел»?
А этот дрочер опять жмет плечами:
– Им, понимаешь, нужна свежая кровь. Молодые голодные ребята, чтоб готовы были кровью истекать ради компании.
– А я не истекал? Я весь истек! Я уже как жертва вампира после пира!
– Винс, не усложняй. – (Это почему еще?) – Получишь хорошее выходное пособие.
Хорошее, ага. Хрен там, думал Винс. На эти деньги и год не протянуть. Вселенная над ним насмехается. Безработный разведенный мужик под полтинник – есть ли на планете более низшие формы жизни? Год назад Винс был полноценным человеком – мужем, отцом, работником, – а теперь стал избыточен и сокращен во всех смыслах этого слова. Ошметок на дне фритюрницы.
– Шевелись, Винс! – прервав эти размышления, грохнул в ушах голос Томми Холройда. – Тут люди от жажды помирают.
– Слыхал новости? – невзначай спросил Томми, когда они сели за столик у окна с прекрасным видом на фервей. (Томми всегда доставался лучший столик – сотрудницы клуба его любили.) – Говорят, Кармоди выпускают. Ввиду особых обстоятельств.
– Господи, – сказал Винс. – Как ему это удалось?
– Из гуманизма. У него жена умирает. Якобы.
Томми и Энди переглянулись – Винс не понял, что означали эти переглядки. И Бассани, и Кармоди были членами «Бельведера». В клубе о них не поминали, но их призраки по-прежнему шныряли где-то в тенях. Оба оставили по себе некое пятно, вопросительный знак на всем, к чему прикасались. И конечно, всю дорогу ходили слухи про третьего. «Кто-то из этих?» – гадал Винс, взглядом окидывая клуб, уже бурливший алкоголем и праздной болтовней самодовольных. Винс здесь и прежде чувствовал себя лишним, а теперь, докатившись до жизни такой, – тем более.
Обоим, и Бассани, и Кармоди, предъявляли чудовищные обвинения – в основном дело касалось несовершеннолетних, и от одной мысли о том, что творили эти двое, Винса мутило. Обвинениям несть числа – устраивали «вечеринки», куда-то «поставляли» детей, ездили за границу в свои «особые» заведения. «Черная записная книжечка» – имена судей, и банкиров, и полицейских. Сильных мира сего. Не говоря уж о коррупции – оба годами заседали в местных структурах власти. Почти ничего не доказано – только (только!) непристойные приставания к несовершеннолетним девочкам, детская проституция и владение детской порнографией. Хватило, чтоб их посадить, – во всяком случае, хватило, чтобы посадить Кармоди, поскольку Бассани повесился в тюрьме Армли. Кармоди признали виновным по всем эпизодам и отправили в Уэйкфилдскую тюрьму, а он все уверял, что чист. Ни тот ни другой содержимого черной записной книжечки не выдали, если такая вообще была.
– Я слыхал, – сказал Томми, – Кармоди болен.
– Это кто тебе сказал? – спросил Энди.
– Птичка напела. Важная такая птица – отставной помощник главного констебля, ходит сюда выпить.
– Дылда, бородка гейская?
– Он самый. Сказал, Кармоди недолго осталось. У него УДО подходит через несколько месяцев, а он хочет пораньше. Говорят, заключил сделку со следствием.
– Сделку? – рявкнул Энди. – Какую сделку?
– Не в курсах, – ответил Томми. – Может, выдаст имена.
– Чьи? – спросил Винс, стараясь не выпасть из разговора. – Типа этого третьего человека?
Томми и Энди повернулись к нему разом и уставились, будто увидели впервые за весь вечер. Пауза, а затем Томми рассмеялся:
– Третьего человека? Вроде фильм такой был, нет?[666]
Томми и Энди снова переглянулись, исключив Винса напрочь. Друзья по-честному.
Вернувшись домой, Джексон тут же содрал с себя мокрое и бросил в стиральную машину, а потом залез в душ и открутил горячую воду до упора. Лето-то лето, но купание в Северном море вполне обеспечит гипотермию.
Приятно вернуться на твердую землю. Море – не его стихия, Джексону подавайте землю, а воду унесите. И в тепле коттеджа тоже приятно. В поленнице дрова, дверной косяк увит жимолостью. Коттедж стоял на территории поместья, которому уже сотни лет, – построено во времена, когда на этих землях обосновались норманны. Все ухожено. Джексону по душе. Кто бы мог подумать, что он окончит свои дни здесь. Не что чтобы они непременно окончены.
Коттедж отодвинут от моря на триста ярдов, ютится в глубине долинки, расселины в ландшафте, и от особо жестоких ветров спасен. С фасада вид на лес, зады прикрыты холмом. По долинке тек ручей. Порой на холме возникали коровы. Появление и исчезновение коров – загадка, над которой человек помоложе размышлял бы гораздо меньше Джексона.
Джексон жил здесь с весны, и ему нравилось – он даже подумывал задержаться на подольше. Если снегопад, нас отрезает от мира, поведал сосед, когда Джексон только въехал, – иногда целыми днями ни души. Заманчиво.
(– Затворничество, – сказала Джулия. – Прокурору больше сказать нечего.)
– Нормас? – спросил Натан, мельком глянув на Джексона, когда тот вошел в гостиную, полотенцем вытирая волосы.
Такая заботливость внушает надежды – значит они вырастили все-таки не социопата.
– Да. Спасибо, – ответил Джексон.
Натан сгорбился на диване – похоже, в чате сидел, – а по телевизору между тем шла какая-то телеигра, сложносочиненная и идиотская разом. («То есть как ты», – произнес у Джексона в голове голос Джулии.) Там носились какие-то люди, выряженные животными – курами, кроликами, белками с громадными бошками, – а какие-то другие люди орали, их подбадривая.
– Тем временем в Алеппо, – буркнул Джексон.
– Чего?
– Ничего, – вздохнул он.
– Это было круто, – продолжительно помолчав, сказал Натан.
– Что?
– Что ты сделал.
– Рабочие будни, – сказал Джексон, хотя сердце у него раздулось от гордости. Сын воздал почести отцу.
Составить мнение о чипсах Джулия позабыла, так что Джексон с Натаном весьма по-дружески умяли большой пакет «Кеттл» со сладким чили и сметаной и посмотрели, как гоняются друг за другом огромные белки и кролики. Если ты спас чью-то жизнь, думал Джексон, день хорош. Еще лучше – если остался в живых сам.
Баркли Джек сидел у себя в гримерке, горстями размазывая базу «Риммел» по лицу. Прервавшись, угрюмо уставился в зеркало. Выглядит на свои годы? (Пятьдесят восемь.) Н-да, выглядит, на все пятьдесят восемь до последней минуты и даже старше. Баркли (настоящее имя Брайан Смит) пал духом. Желудок сделал сальто-мортале. Страх сцены? Или несвежий карри?
В гримерку постучали. Дверь осторожно приоткрылась, и внутрь всунулась голова Гарри. На сезон Баркли выделили «ассистента» – волонтера, школьника, который хотел «проникнуть в театр». Этой дорожкой ты в театр не проникнешь, солнце, думал Баркли. Гарри. Гарри Холройд. Имечко – словно у комика из немого кино. Или у эскаполога.
– Осталось десять минут, мистер Джек.
– Отъебись.
– Да, мистер Джек.
Гарри закрыл дверь и завис в коридоре. В следующем году он собирался подавать документы в Университет Сандерленда на киноведение и театроведение, поэтому решил, что работа в «Чертогах» – подходящий опыт, хорошо будет смотреться в анкете. И это, конечно, был
По узкому коридору, балансируя на красных лаковых шпильках великанского размера, подплывал Соня Кристи. Сонни Кристи – хотя все его звали Соней – был здоровяк шести футов с гаком, сложенный как регбист на позиции форварда.
– К Соник[668] отношения не имею, – весьма загадочно говорил он. – Меня зовут Соней с тех пор, как я был еще бебе.
По-настоящему его звали Клайв, но фамилия – взаправду Кристи. В афише Соня значился «женским пародистом», что доводило его до белого каления.
– Я им, блядь, кто? Дэнни Ля Рю?[669] – говорил он Гарри.
Гарри понятия не имел, кто это, но нашел его – или ее – в древней телепрограмме «Старые добрые времена».
– Довольно…
– Ой, мась, – отвечал Соня (он был из Ньюкасла), – это тебе еще Фанни Крэдок[670] не попадалась.
В «Чертогах» программа была по мотивам восьмидесятых – эстрадное шоу, тоже, в общем, странное эхо «Старых добрых времен».
– Я дрэг-квин, ебаный же в рот, – сказал Соня. – Что им стоило так и написать?
Из любопытства Гарри отыскал «Королевские гонки РуПола» и обнаружил, что Соня, вопреки его заверениям, в перевертышном мире дрэга – персонаж весьма старомодный, скорее Лили Сэвидж[671], чем РуПол. Само собой, отец, ни капли не интересовавшийся, что́ Гарри смотрит, ворвался к нему в комнату именно в этот момент.
– Господи боже, – сказал он. – А нельзя порнуху посмотреть, как все нормальные люди?
Сейчас Соня тралил глубины тугого корсета в поисках сигарет. Курить в театре строго-настрого воспрещалось – «спичечный коробок», вспыхнет в любой момент, по словам ассистента режиссера. В тех датчиках дыма, что все-таки были, давным-давно сели батарейки, а спринклеры за сценой навязчиво отсутствовали, и поэтому там противозаконно курили только так. Хуже всех были танцовщицы: дымили как паровозы в гримерке, в пожарном кошмаре лака для волос и полиэстера.
Соня протянул Гарри сигареты:
– Валяй, мась, не помрешь.
– Нет, не хочу, спасибо, – ответил Гарри.
Этот диалог повторялся примерно каждый вечер, и Гарри таскал в кармане спички, чтоб давать Соне прикуривать. Он… она,
– Слишком туго, – ворчал Соня. – Если еще чего туда запихать, трение такое будет, что берегись все живое. Не исключено самопроизвольное возгорание.
Гарри понимал, что Соня похабит каждым словом, но не всегда считывал двусмысленности. Странным образом, Соня отдавал Шекспиром. У Гарри в школе изучали гендерные превращения – «Сравните и сопоставьте мужские и женские роли в „Двенадцатой ночи“ и „Венецианском купце“».
Сонин номер Гарри изучал как Шекспира. Интересная драматургическая траектория (одно из любимых словечек мисс Рискинфилд). Сонин номер закрывал первое отделение и строился на допущении, что он… она – оперная дива, визгливое сопрано, которой так и не выпало шанса спеть великую арию. (На сцене все было занятнее, чем в пересказе.) Первую половину Сониного номера зал ерзал, свистел и бубнил – многие приходили только на Баркли Джека, а не на громилу в туфлях.
– Но ты всегда их завоевываешь, – сказал Гарри Соне.
– Спасибо, мась, что разъяснил мне мой собственный номер, – ответил тот.
– Извини, – сказал Гарри, однако не отступил: – Но мне нравится, как ты это делаешь, – ты по правде смешная и, как бы это… безрассудная. – (Гарри и сам был не прочь научиться безрассудству.) – А к финалу… – («У-у, пупсик», – загадочно вставил Соня), – они тебе рукоплещут, как великому герою. Гениально.
Соня промышлял преображением, и Гарри это нравилось. Может, он тоже станет другим человеком, если поменяет имя? Как бы его звали, если б он прикинулся дрэг-квин? (Маловероятно, ему бы духу не хватило.)
– Гедда Гоблин?[672] – предположил он. – Лин Олеум?
– Чутка невнятно, мась.
У Сони была знакомая дрэг-квин по имени Гиста Мин и другая, которую звали Мисс Сьонер, – явно ненастоящие имена. И еще одна, Анна Рексия – вообще ни в какие ворота. Как там Эми, интересно, – съела сэндвич с хумусом?
До того как отец женился на Кристал, ее звали Кристал Олмаз. Вроде не бывает таких имен. Кристал поведала Гарри по секрету, что это ее «сценический псевдоним».
– Ты выступала на сцене? – оживился Гарри.
– Ну так… – неопределенно ответила она.
Отец говорил, Кристал была гламурной моделью, «только топлесс», будто это достижение, причем скорее его, чем ее.
Не достижение, а унижение, утверждала Эмили. Эмили порой бывала резка в оценках, особенно в оценках Кристал. Называла ее «эрзац-женщина». Гарри и Эмили знакомы с детского сада – сопротивляться поздновато.
– Твоя мачеха – ну, не то чтобы икона феминизма, согласись.
– Да, но она хороший человек, – вяло отбивался Гарри.
И нельзя не восхититься тем, сколько труда она вкладывала в свою внешность – почти как Соня.
(– Выкуси, Донателла[673], – высказался Соня, когда Гарри показал ему фотографию. Вообще-то, Гарри показывал Каррину, но Соню больше заинтересовала Кристал, тоже затесавшаяся в кадр.)
Слово «эрзац» Гарри опознал – так говорила мисс Рискинфилд. Эмили ужасно обломается, когда узнает, что осенью мисс Рискинфилд не вернется в школу. Эмили была устрашающе умная. Читала «Улисса» и «Поминки по Финнегану» на каникулах «для развлечения». От шоу в «Чертогах» у нее бы волосы встали дыбом.
Кристал была умнее, чем полагала Эмили, – умнее, чем полагала сама. Например, круто, хотя и неохотно играла в шахматы, хотя всегда прикидывалась тупой. И надо нехило врубаться, чтобы переварить (скажем так) науку «чистого питания». Порой Кристал такое выдавала – можно подумать, защитила диплом по нутрициологии. «Понимаешь, Гарри, с витамином Б-двенадцать такая штука…» – и понеслась. Гарри считал, она «зажегши свечу, ставит ее под кровать»[674] – так мисс Рискинфилд говорила про него самого на последнем родительском собрании в прошлом триместре.
– Кровать мисс Рискинфилд, – ухмыльнулся отец, вернувшись домой. – Глаз бы порадовался.
Отец порой кошмарно пошлил. Видимо, считал, что от этого Гарри станет мужчиной.
– А ты хочешь, мась? – спросил Соня. – Быть мужчиной? А то это удовольствие сильно преувеличивают, уверяю тебя.
– Может, Полли Эстер? – предложил Соне Гарри (его несло). – Или Мать Има Чех? Филлис Тайн! Хорошее, кстати. Тебе подойдет, ты же сама оттуда.
(– Ты больно увлекся дрэгом, Гарри, – сказала Эмили. – Культурная апроприация, имей в виду. – Вот это она явно почерпнула у мисс Рискинфилд.)
Из гримерки Баркли Джека донесся грохот (что-то упало), а затем рев (рассвирепел хозяин гримерки).
Соня сигаретой указал на дверь и спросил:
– Эта сволочь опять тебя мордует?
Гарри пожал плечами:
– Да ничего.
– Он бесится, потому что его больше не кажут по телику, – сказал Соня. – И вдобавок он жирный пиздюк.
Если бы отец Гарри услышал, какие слова произносит Соня, он бы Соне, наверное, врезал. Отец и сам произносил ужасные слова, ничем не лучше тех, что сыпались из Сониных пухлых губ, но это как будто не считалось. Правила у отца были для других, особенно для Гарри.
– Потому что надо быть лучше, – объяснял отец. – Делай, что я говорю, а не что я делаю.
Гарри надеялся, что с Соней отец не повстречается никогда. Эти двое в одной комнате – не, в голове не укладывается.
Гарри опять постучался в гримерку и заорал:
– Две минуты, мистер Джек!
– Короче, будет тебе пакостить, – сказал Соня, вместе с Гарри выслушав сдобренный матерщиной ответ Баркли Джека, – напомни ему про Бридлингтон.
– Бридлингтон? – переспросил Гарри. – А что в Бридлингтоне?
– Что было, то сплыло, мась. Сам понимаешь – что было в Бриде, останется в Бриде[675]. Если то есть тебе повезет.
Погасли огни после номера пары певцов, мужа с женой, некогда выступавших от Великобритании на «Евровидении» (и проигравших, ясен пень). Господи, подумал Баркли, как будто в прошлое вернулся. Да в общем, и не как будто – в афише они так и значились, «Привет из прошлого», то есть опивки телевидения семидесятых и восьмидесятых. Тогда Баркли нравились эти времена, сейчас уже не особо. Имеются танцовщицы, которые взбрыкивают в такт, и чревовещатель с курицей вместо «куклы» (зовут Коко) – этот некогда рыскал по душепагубным коридорам детского ТВ. Какая-то глэмовая группа, которая выдала один хит – буквально один – и с тех пор так и выезжает на нем, сорок лет гастролируя по ностальгическим концертам. Фокусник – его прежде регулярно приглашали куда-то на телевидение… на ток-шоу? К Силле Блэк? Эстер Рантцен?[676] Баркли забыл. Фокусник тоже. Все думали, он уже умер. («Вот и я так думал», – сказал фокусник.)
И понятно, распроклятый Соня Кристи – вертит жопой, как третьесортная дива на рождественской елке. Любой мужик сблюет. Театр хотел сварганить шоу для всей семьи, но власти предержащие повелели предостерегать перед антрактом, что родителям детей, находящихся в зале, надлежит самим решать, стоит ли отпрыскам оставаться на второе отделение, потому как Баркли Джек «несколько скабрезен». Дирекция попросила его на дневных выступлениях «поумерить пыл». Сучары наглые, блядь. Баркли до лампочки – ясно же, что второй раз не придут. Все это шоу, весь этот сезон списаны в утиль, как реликвия Средних веков. И сам Баркли списан туда же.
Он возвысился. Он пал. Раньше не вылезал из телевизора, как-то раз выиграл приз «зрительских симпатий». Получал от поклонников сотни писем в неделю, вел «Субботний вечер в „Лондонском палладиуме“», встречался с принцем Уэльским. Дважды. Одно время у него была своя телеигра на Ай-ти-ви. И недолговечная викторина на Пятом канале, когда они только открылись. Конкурсанты звезд с неба не хватали – им не давались даже простейшие вопросы на эрудицию. (Вопрос: Как звали Гитлера? Ответ: Хайль?)
И посмотрите на меня теперь, думал Баркли. Гнида придонная.
(– А чего ты хотел, Баркли? – сказал его менеджер Тревор. – Крэк и несовершеннолетние девочки. Дорога к искуплению может затянуться.
– Слухи, Тревор, – отвечал Баркли. – Ничего не доказано.
И это же было в семидесятых, господи боже мой. Тогда все так развлекались.)
Снова зажглись огни. Баркли чуял, как предвкушение вздымается жарким паром и наполняет зал. Толпа сегодня собралась буйная – по звукам судя, парочка девичников забрела. В том-то и дело – он по сей день популярен, дико популярен, если этот зал о чем-то нам говорит. Почему до телевизионщиков-то не доходит?
Баркли вышел на сцену и не спеша обозрел аудиторию. Желудок успокоился. Баркли похотливо поелозил бровью женщине перед сценой, и она, кажется, чуть не описалась.
– Как заманить к себе в постель жирную пташку? – крикнул Баркли зрителям в заднем ряду на балконе. Те уже хохотали – а он еще не добрался до ударного финала. – Да запросто! – заорал он. – Семечки!
Зрители его любят.
– Ну что, – сказал Энди, – пора домой, пожалуй, благоверная моя небось заждалась.
Томми сочувственно хмыкнул. Рода, жена Энди, обладала иной архитектурой, нежели Кристал, сконструированная по дизайн-проекту из бюро, где создавали богинь.
– Казалось бы, – как-то заметил Энди Винсу, когда Томми не было рядом, – если Кристал была гламурной моделью, ее голые фотки должны быть по всему интернету, а я аж обыскался и не нашел. Я думаю, наш Томми гонит.
– Ты искал?! – ужаснулся Винс.
– Ну а то. Скажи еще, что ты нет.
Винс – нет. Как можно? Это неуважительно. Он бы потом не смог смотреть на Кристал – всякий раз воображал бы ее голой.
– В этом как бы смысл, – сказал ему Энди.
Насельники «бельведерского» клубного бара нога за ногу расползались по домам. Блюдя действующее законодательство, Томми Холройд по телефону вызвал такси.
Энди, как водится, готов был рискнуть – тормознут так тормознут. «Бельведер» был вторым домом многим сотрудникам полиции, и они, скорее всего, закроют глаза на прегрешения Энди. Он предложил подбросить Винса до халупы, куда его выпихнула Венди, но Винс отказался.
Если ему суждено помереть – а Винс, честно говоря, не очень бы расстроился, – неохота помирать лицом в воздушную подушку «вольво» Энди Брэгга. Бывает на свете и более подходящая обстановка – зарывшись лицом в обрамленное лиловым декольте Хэзер из Йорка, например. Винс прямо видел, как с головой погружается в ее шарообразные перси.
Проезжая мимо, Энди Брэгг бибикнул. Притормозил, опустил окно над пассажирским сиденьем:
– Уверен, Винс? Может, все-таки подбросить?
– Не, не надо. Спасибо. Подышу чуток. Хороший вечер. Может, домой загляну, с собакой погуляю перед сном. Давно Светика не видел.
– Как хочешь, сквайр.
И Энди с ревом умчался в ночь. До его гостиницы «Спрут и сердцевидка» сорок минут езды, но Винс знал, что Энди постарается уложиться в полчаса.
«Спрут и сердцевидка». Пару лет назад Брэгги купили «Морской вид», сменили ему название и перезапустили как бутик-отель. («Бутик-люкс», – настаивала Рода.) Когда покупали, это была очень старомодная, очень банальная гостиница. Красно-синий узорчатый ковер, прокуренный линкруст, настенные светильники с бахромчатыми абажурами и лампочками-свечками. Все ободрали до каркаса, сделали семь спален с примыкающими ванными, все выкрасили в приглушенный серый, и голубой, и зеленый, отшкурили и побелили половицы. «Под кейп-код», – говорила Рода, хотя оба они на Кейп-Коде не бывали. Ради британского колорита назвали номера в честь морских районов из судоходного прогноза – «Ланди», «Малин», «Кромарти», в таком духе. Обойдя странные типа Утсиры и Гебридов, которые смутно отдавали порнографией.
Собственно говоря, отель был детищем Роды. Энди отвечал за «тяжести», как Рода говорила, – на нем были поездки за продуктами мелким оптом и бесконечный ремонт по мелочи, не говоря об усмирении неудобных гостей. Энди умел умиротворять – мистер Конгениальность, иногда звала его Рода, хотя это, кажется, не всегда было комплиментом. Разрешение конфликтов – не самая сильная сторона Роды. Она лучше умела завязывать ссоры, чем унимать.
Прежнее турагентство, в честь владельца названное «Путешествия Энди», разорилось, и реинкарнацией своего бизнеса Энди управлял из дома – во всех документах имя Роды, а на вывеске анонимное «Экзотическое путешествие».
В туризме он работал очень давно – так давно, что лучше и не вспоминать. Оттрубил на подхвате в «Томасе Куке», потом открыл свой бизнес, работал за столом в чужом агентстве – он тогда в Бридлингтоне жил, – пока не наскреб денег на собственную витрину дальше по побережью. В те времена торговали в основном пакетными турами – две недели на Лансароте, в Алгарве или на Коста-Браве, в одной руке сжимаешь дорожные чеки, в другой бутылку лосьона от загара «Гавайский тропик».
Жизнь была простая. Люди нуждались в турагентах. А теперь турагентам кирдык – всех уморил интернет. Конкуренция зверская уже много лет, не будешь развиваться – не выживешь. И Энди развивался, сосредоточивался на нишевых аспектах бизнеса – «обслуживании индивидуальных вкусов под заказ», как он сам описывал свой подход. Секс-туризм, по сути. Мужики катались в Таиланд, на Бали и Шри-Ланку, где снимали девчонок в барах, парней на пляжах, даже подыскивали себе жен, если приспичило. Теперь и эта ниша разделила участь всей смертной плоти, так сказать. Мужики катались сами, а от «Экзотического путешествия» осталось одно название. Бизнес Энди ушел в подполье. Нынче импорт поважнее экспорта. Рода бизнесом мужа не интересовалась, и, с учетом обстоятельств, оно и к лучшему.
Скользкая дорожка. Поначалу продаешь путевки «все включено» восемнадцатилетним, которым охота лета и света, а в итоге тебя насаживают на вилку и поджаривают, как булку. За грехи твои тяжкие. Энди знал, что его ждет. Его растили в строгости католицизма, его мать была религиозна до свирепости. Чтоб эту доску вытереть начисто, парой-тройкой «Аве Марий» не отделаешься.
Гостиница «Спрут и сердцевидка» стояла в деревне – уж какая ни на есть деревня, в основном-то здесь теперь на лето сдавали дома – нанизанные на обочины дороги или спрятанные повыше в долине (эти подороже). Никакого пошлого карнавала, как в других деревнях дальше по берегу, – ни игровых автоматов, ни рыбы с картошкой в киосках, ни аттракционов. Воздух не провонял фритюром и сахаром. Сюда приезжали люди с собаками – немолодые пенсионеры, экскурсанты-однодневки (увы) и молодые пары с маленькими детьми, алкавшие архаических пляжных отпусков с ведерками и совочками. «Отпуск по-домашнему» (Энди это выражение ненавидел). Кого ни возьми – отнюдь не идеальная клиентура «Спрута и сердцевидки». Гостиница, впрочем, имела лицензию, подавала «легкие обеды», что тоже на пользу, однако Энди предполагал, что в конце концов их сведет в могилу
У Роды была тема с ракушками. Крупные завитые в ванных, плоские раковины гребешков вместо мыльниц, ветроловки из раковин береговых улиток и крепидулид. Энди не отличал литорину от мидии. Подстилки на столах в столовой дорогие, на каждой ракушки, намалеваны в классическом стиле. Вполне уместно смотрелись бы в Помпеях. Посреди каждого стола красовалась крупная раковина. Рода самолично обклеила ракушками основания ламп из «Икеи». Энди считал, что Рода перегибает палку, но она прямо зациклилась на этих раковинах. В «ТК Макс» в «Метроцентре» Гейтсхеда нашла шторки для душа с ракушками (сойдет за скороговорочку) и теперь подумывала заказать полотенца с вышитым логотипом гостиницы – ракушка над переплетенными буквами «СС». Энди переживал из-за нацистских подтекстов. Рода, сама по натуре отчасти штурмовик, считала, что он больно чувствительный – в чем Энди упрекали редко.
Он познакомился с Родой десять лет назад, когда она явилась к нему в агентство бронировать тур для одиноких на Фуэртевентуру. В городе была проездом – каталась по командировкам, работала на одну фармацевтическую компанию – и смотрелась грозно во многих смыслах, не в последнюю очередь габаритами. Носила тугой серый брючный костюм, сидевший на ней плохо (на ум внезапно приходило слово «круп»), и куталась в удушающую дымку «Диор Пуазон» и лака для волос «Элнетт». Забронировав ей тур и забрав депозит, Энди сказал:
– Такая роскошная женщина не должна быть одна.
Рода пренебрежительно рассмеялась, как некогда девчонки у Энди в школе. Подхватила тяжеленный черный саквояж с образцами и забралась в служебную машину. Однако наживка, видимо, сработала, потому что год спустя они уже проводили медовый месяц в гостинице на Крите, на что Энди получил огромную скидку.
Рода жила тогда в Лутоне («дыра дырой»), но родилась в Файли и с облегчением возвратилась на восточное побережье. Магнетическое притяжение севера.
– Как лосось на нересте, – говорила Рода. – Только я нереститься не собираюсь. Боже упаси.
У обоих это был второй брак, и детей Рода не хотела.
– Вообще-то, я думаю, поезд уже ушел, – говорила она без малейшего намека на сожаление.
Энди размышлял порой, каково быть отцом – видеть, как твоя ДНК расцветает в ребенке. Но с другой стороны, может, миру и на благо, что второго Энди Брэгга в нем не завелось.
Вместо ребенка у них была собака, ньюфаундленд Лотти ростом с пони: ее фотография висела на веб-сайте, как будто псина – один из плюсов гостиницы, но к гостям Лотти была стоически равнодушна. Энди и Рода проецировали на нее всевозможные эмоции, хотя выражение собачьей морды – эдакое непоколебимое бесстрастие – никогда не менялось. Энди считал, Лотти самое место за покерным столом. У нее была привычка перегораживать дорогу, точно крупный и безучастный предмет мебели. Лотти и Роду кое-что роднило.
Рода точно знала, чего хочет, – одно из лучших ее качеств. И одно из худших, ясен пень. За успех «Спрута и сердцевидки» она готова была бороться – хоть накачивать проезжающих путников наркотой и заволакивать через порог. Прямо тигрица на охоте, думал Энди.
Когда он добрался до дома, парадная дверь была заперта – постояльцам выдавались ключи. Свой ключ Энди искал несколько минут, а по пьяни угодил им в замочную скважину отнюдь не с первой попытки. Он бы ни за что на свете не стал звонить и выдергивать Роду из постели – с недосыпа она свирепела. Я жаворонок, я не сова, говорила она. Роде до жаворонка – как до Китая раком.
Проникнуть внутрь Энди в конце концов удалось – в процессе он, правда, споткнулся о гигантскую раковину лямбиса, подпиравшую дверь прихожей.
Он миновал открытую дверь столовой, где уже было опрятно накрыто к завтраку. Крошечные баночки джемов и кетчупа – дорого, деньги на ветер, но, видимо, из таких вот штук и складывается «люкс». Высокий сезон, а заняты всего три спальни из семи. Поразительно, на что способен один-единственный негативный отзыв на
Пришлось огибать Лотти, крепко дрыхнувшую на площадке, после чего Энди на цыпочках поднялся на чердак, служивший офисом «Экзотическому путешествию». Постоял на пороге, послушал, не ворочается ли Рода в спальне внизу. Включил компьютер. Залогинился. На всем чердаке светился только экран, и Энди долго-долго смотрел в него, а затем вбил адрес сайта. «Гуглом» такие сайты не ищутся.
Украдкой куря на пороге, Кристал услышала, как на дорожку сворачивает машина. Сощурилась во тьму, сердце испуганно екнуло. Опять серебристый «БМВ»?
Вспыхнули лампочки датчика движения вдоль дорожки – подъезжало всего-навсего местное такси, Томми возвращался домой из «Бельведера».
– Елки, – буркнула Кристал, растирая сигарету подошвой.
Прыснула в рот освежителем, застыла на пороге в позе, больше уместной на подиуме, а когда Томми вылез из машины, сказала:
– Привет, милый. Хороший был день?
– Ага, отличный, – ответил Томми Холройд. – Выбил альбатроса.
Кристал нахмурилась. На ум не приходил сценарий, в котором из этого получился бы отличный день, особенно для альбатроса, но она сказала:
– Ой, какой ты молодчина. А я и не знала, что в Британии они водятся.
«Сойдетитак». «Семейный дом», как он теперь именовался юридическим языком Стива Меллорса. Голубиный отдел мозга привел сюда ноги на автомате. Может, Винсу удастся поговорить с Венди – пусть притормозит с разводом, чтоб он не потерял вообще все, особенно достоинство.
В доме горел свет – да блин, что ж такое-то, а? За электричество по-прежнему платил Винс. Венди могла бы немножко смилостивиться – хотя бы выключателем щелкнуть. У нее-то работа есть – на полставки, но прекрасно могла бы выйти на полную, зарабатывать побольше, а не обирать до нитки его. (И половину его пенсии заграбастает! Это что, справедливо?) Венди работала в администрации местного колледжа, хотя, придя с работы, так театрально валилась на диван, будто голыми руками уголь с утра до ночи разгребала. («Я вымоталась, Винс, принеси мне просекко, а?»)
Винс заглянул в окно с фасада, но в щелочку между шторами, с палец толщиной, ничего не увидел. Вряд ли Венди там с новым мужиком – она бы наверняка миловалась в постели при мягком свете лампы или великодушном огоньке свечи, а не под жарящей на всю катушку пятирожковой люстрой из «Бритиш хоум сторс». Универмаг, может, и разорился, а их осветительные приборы доблестно тянули лямку. Вечер субботы, – не исключено, что Венди умотала в город и ушла в загул.
Винс прижался лбом к холодному стеклу. В доме стояла мертвая тишина. Ни щебета телевизора, ни истерического тявканья Светика.
– Винс!
Винс отпрыгнул от окна – а, нет, это всего лишь сосед Бенни. Бывший сосед.
– Друг, ты нормально?
– Хотел вот старые владения навестить.
– Мы тут по тебе скучаем.
– Да, я тоже по себе скучаю, – сказал Винс.
– Как дела-то? – спросил Бенни, участливо скривившись, точно врач перед смертельно больным пациентом.
– Да так, – ответил Винс, выжимая из себя добродушие, – не жалуюсь. – Столкновение с Венди ему уже не улыбалось, поэтому он прибавил: – Пойду, пожалуй. Увидимся.
– Ага, увидимся.
Винс заполз под затхлые простыни. Да, все-таки есть кое-что презреннее почти уже разведенного мужчины средних лет, который покупает рыбу к ужину в одно лицо, – почти уже разведенный мужчина средних лет, который тащит сумку грязного белья в прачечную самообслуживания. Служебная машина испарилась вместе со службой, собака – вместе с браком, а стиральная машина – вместе с домом. Любопытно, что еще у него отнимут.
Винс лежал без сна, пялясь в потолок. Только что опустели пабы – слишком шумно, не уснуть. Нервы трепал гром игровых автоматов в галерее Кармоди через дорогу. Галереей управляло все то же семейство. Каждый раз, проходя мимо, Винс видел жилистую дочь Кармоди – сидит в будке размена и, похоже, со скуки вот-вот окочурится. Раньше все это называлось «империей» Кармоди – потому только, что у него была не одна галерея и не в одном городе. Из четырех галерей империи не склепать, считал Винс. И где теперь тот Кармоди? Низложенным императором гниет в какой-то тюряге. «Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен, всех стран и всех морей!»[677] Стих Винс выучил в школе. Память у него прекрасная – что проклятье, а не дар. Кармоди правда выдаст имена? Низложит еще каких-нибудь императоров? Или только их лакеев?
Винс устал как собака, но сегодня, как и почти всякую ночь с переезда, сон ему, вероятно, предстоит мучительный и беспокойный. Обычно распорядок был такой: едва Винсу удавалось позабыть свои невзгоды и закемарить, его бесцеремонно будили чайки, исполнявшие ежеутреннюю чечетку на голландской черепице прямо у него над головой.
Винс вздохнул. Он уже скрепя сердце примирялся с мыслью, что, если не проснется, слез никто лить не будет. Да он и сам-то вряд ли огорчится. Упади он со скалы, как Лесли Холройд, на том месте, наверное, не появится даже букета сохлых цветов. По щеке скатилась слеза. Мне очень грустно, подумал Винс. Я очень грустный человек. Может, пора уже сворачивать эту лавочку.
– Как заделать ребенка монахине?
Финала этой шутки Гарри никогда не слушал, потому что ее зачин, раздававшийся из динамика за сценой, был сигналом ему: осталось пять минут, надо подготовиться, сейчас Баркли Джек выйдет со сцены за левые кулисы. Не преследуемый никаким медведем[678]. Баркли Джек и сам медведь. Едва уйдя со сцены, он требовал сигарету и джин – три кубика льда, плеснуть тоника. («И я говорю – плеснуть, пацан. Чтоб тоник только помахал джину издали, усек?») Еще Гарри готовил ему чистое полотенце – утереть пот с лица (и плеши) и салфетки для удаления грима. После этого Баркли неизменно требовался бургер. За бургером Гарри уже сбегал, и бургер разогревался в микроволновке, которую танцовщицы поставили у себя в гримерной, где без малейшего стеснения ходили полуголыми. («Гарри, застегни меня, будь добр?») Он для них был как щенок – занятный и ужасно милый, но совершенно бесполый. Иногда они снились ему ночами, но это были нехорошие сны.
Они уже строились за кулисами, готовясь к финалу. На поклоны сетовали все, особенно танцовщицы, потому что это был не финал, а черт-те что, приходилось околачиваться за кулисами чуть не все второе отделение, только чтобы поклониться после десятисекундного канкана. На этом настоял Баркли Джек – он, мол, не желает под конец торчать на сцене один-одинешенек, будто у него ни единого друга на свете нет.
– Но у тебя и нет ни единого друга на свете, Баркли, – сказал ему Соня.
Гарри за кулисами затесался в стайку девушек (женщин, вообще-то), которые толкались, точно стая гигантских беспокойных птиц, и плющили его мускулистыми ногами в чулках-сеточках – не только плюмажи головных уборов, хвосты и длиннющие ресницы (почти не уступавшие Сониным) наводили на мысль о страусах. Попахивало от них несвежим, потому что костюмы отправляли в химчистку всего раз в неделю. Они пользовались лаком для волос и гримом промышленных мощностей – то и другое отдавало какой-то странной химией, похожей на озон.
– Потому что мужик возьмет и пойдет искать мячик! – заорал Баркли Джек.
Тут наоборот – Гарри никогда не слыхал первой фразы анекдота, да и не больно-то хотелось. Одна танцовщица презрительно фыркнула, хотя слышала номер уже десятки раз – программа у Баркли повторялась из вечера в вечер, без изменений, без вариаций. А реплики из зала он ненавидел, потому что ему нечем было остроумно парировать. Смешно, думал Гарри, что у комика так мало чувства юмора. Вот Гарри анекдоты любил. Знал их целую кучу.
(– Ну, давай рассмеши меня, – сказал Баркли.
– Из какого сыра делают лошадиные шоры?
– Не знаю.
– Маскарпоне. Дошло, да? Маска пони.
– Господи, пацан, менять карьеру тебе пока не стоит.)
Остался только анекдот про салат айсберг, и на этом все. Даже из-за кулис было видно, что лицо у Баркли Джека все в бисеринах пота. На вид совсем больной. Соня в полном блесточном обмундировании подмигнул Гарри из-за противоположных кулис и наставил на Баркли Джека средний палец. Соня на афише значился вторым и закрывал первое отделение. Сегодня получил стоячую овацию: его номер завершился таким крещендо, что зрители повскакали – ничего не могли с собой поделать. Всякий раз, когда Соню встречали хорошо, Баркли Джек кипел.
– Человек заходит к врачу в кабинет, а у него из жопы болтается лист салата айсберг! – завопил Баркли. – Врач ему говорит: «Дайте-ка я погляжу, снимите штаны и наклонитесь. Хм, – говорит он, – вижу. Похоже, у вас проблема». А человек ему отвечает: «Это, доктор, только верхушка айсберга».
Зал одобрительно взревел.
– На этом все, ребятки. Дамы и господа, вы просто охуенная аудитория, надеюсь, скоро увидимся.
Баркли Джек удалился под бурные аплодисменты, а затем изобразил пируэт за кулисами, вернулся на сцену и поклонился. Огни погасили до того, как он удалился второй раз, – насладиться овацией ему не дали. Гарри знал, что позднее ассистент режиссера схлопочет за это по рогам.
Гарри посмотрел, как улыбчивое сценическое дружелюбие Баркли Джека сменилось гримасой.
– Тащи выпить, – проворчал он. – И шевели поршнями.
– Да, мистер Джек.
Джексон тупил в телефон. Мессенджер открыт, но сообщений Джексону никто не прислал. В гостиной коттеджа стояло два дивана – один занял Джексон, на другом храпела Царица Карфагена. По-прежнему работал телевизор, какой-то канал для бессонного старичья, где крутили старые детективные сериалы – вероятно, потому, что они дешевы. Древний эпизод «Чисто английских убийств» уступил раннему эпизоду «Балкера». Джексон бдел на случай появления Джулии. Мелькнула она мимолетно. В морге держала на ладони подобие человеческого сердца. («Здоровый мужчина, – сказала она. – Никаких симптомов сердечных заболеваний».) Где-то здесь крылась метафора, но Джексон не уловил. Его сердце тоже у Джулии в руках? (А сам-то он мужчина здоровый?)
С тех пор как Джексон поселился здесь и стал видеться с ней регулярно – поскольку бесконечно завозил Натана или забирал Натана, – у них на двоих сложилась уютная рутина.
– Как надеть старые тапочки, – сказала Джулия.
– Вот спасибо-то, – сказал Джексон. – Всегда хотел услышать это от женщины.
Поцеловались они один раз – нет, дважды, – но дальше дело не зашло, и один раз был на Рождество, так что не считается.
Джексону наконец-то удалось услать Натана в постель: каждый вечер одна и та же тягомотная свара – «Ну почему-у? Я не хочу спать», повторяемое до бесконечности в надежде вымотать Джексона до состояния безразличия. Джексон сходил пожелать ему доброй ночи и из страха отвержения подавил порыв обнять сына. Надо быть с ним ближе, как Джулия. («Придержи его, а?») Натан, наверное, еще не спит, снэпчатится в серебристом свете луны. Сегодня, правда, луна скорее золотистая, жирная и круглая, царит во тьме ночной над лесом. Шторы Джексон не закрыл, и ему было видно, как луна всползает по небу за окном. Заухала сова. До приезда сюда Джексон думал, что совы ухают музыкально, сказочно –
Зазвонил телефон. Джексон вздохнул. Только один человек звонил ему в такую поздноту.
– Уже лежал? Рассказывать тебе сказку? На ночь? – промурлыкала Татьяна.
Было бы мило, если б она хоть иногда бросала изображать оператора службы секса по телефону. И нет, Джексон ни разу в жизни не звонил в службу секса по телефону, однако ему всегда воображалось, что на линиях сидят (или что они там делают) не Татьяны этого мира, а задерганные, но прагматичные женщины, чьи-то матери, которые, грязным языком треплясь с незримыми клиентами, разбирают футбольную форму сыновей или помешивают соус для спагетти к ужину. Немолодые женщины, которые зарабатывают прибавку к пенсии, вполглаза посматривая «Обратный отсчет»[679] с выключенным звуком и притворяясь, будто бьются в экстазе.
– Нет, я не лег, – сказал Джексон. Даже если б лег, все бы отрицал. Иначе разговаривать с Татьяной невозможно – чувствуешь себя уязвимым и каким-то бесполым. – Рассказывай давай, что было, – прибавил он. – Все нормально?
– Все ажур.
– Ты где?
– Такси. Недавно «Мальмезон». Робби – такой озорник.
Порой – да что уж там, часто – у Джексона складывалось впечатление, что Татьяна прекрасно умеет правильно использовать глаголы, и предлоги, и все прочие детали грамматики, однако нарочно изображает комическую русскую.
– Познакомилась бар гостиницы и говорила: «Покупаешь даме пить?» – а после пить говорила, что меня номер здесь, он хочет подняться? А он говорил
– А он что говорил?
– Нет. Говорил, он одинок и на свободе.
– Свободен, – поправил Джексон. – На диктофон записала?
– Да. Не волноваться.
Может, волноваться стоит? Его работа – защищать женщин (да, именно так), а не платить им за то, что подставляются. Вдруг она из-за Джексона угодит в беду? Таких женщин, правда, днем с огнем не сыскать, она же из Сибири, этими своими щелкунчиковыми бедрами человеку голову расколет как орех.
По бумагам Татьяна нигде не проходила, хотя Джексон готов был платить ей, а потом платить налоги из текущих доходов, и страховку, и что там еще по закону требуется, но Татьяна русская, а «русская» – синоним налички. Нет на свете таких клише, которые Татьяна не умела воплотить в жизнь. Иногда Джексон воображал, как в один прекрасный день выяснится, что она не из Сибири вовсе, а родилась, допустим, в Сканторпе или Скегнессе, торговала хлебом в «Греггсе», а потом решила начать жизнь с нуля.
– Бедняжка подружка… как ее, не помню.
– Дженна, – подсказал Джексон. – Прекрасно ты помнишь, как ее.
– Больше нет свадебных колоколов.
Способности к сопереживанию Татьяна была начисто лишена. Из нее вышел бы идеальный киллер. Собственно говоря, Джексон не удивился бы, если киллером она и подхалтуривала.
– Где он сейчас? – спросил Джексон. – Робби?
– Номер гостиницы, ждать меня. Ха. Долго ждать. Я домой.
Джексон понятия не имел, где она живет. «Домой» – слишком уютное для нее слово. Проще вообразить, как она таится в лесной берлоге или возлежит на суку, даже во сне приоткрыв один глаз, готовая обрушиться на простодушную жертву, – но нет, Татьяна полна сюрпризов.
– Выпить горячий шоколад, посмотреть старую «Марпл», – сказала она.
Дав отбой, Джексон вдруг вспомнил девочку с Эспланады. И рюкзак с радугами и единорогом, и как она шустро нырнула в «пежо» и исчезла. Накатила вина. У Джексона еще остались связи в полиции. Завтра поспрашивает, не пропадали ли какие девочки, – и, может, кто-нибудь вытянет размытый номер на фотографии. Стыдно, что забыл про девочку, но день выдался нелегкий.
И Джексона по-прежнему донимал Баркли Джек – рвался с якоря, что приковал его к заброшенным донным отложениям в глубинах памяти. А, ну да. Как-то раз Баркли Джек выступал в пользу «Британия вперед»[680]. Логично.
По телевизору мисс Марпл обезглавливала увядшие розы у себя в Сент-Мэри-Мид. А вот она бы как поступила насчет девочки? От этой мысли Джексона отвлек телефонный глашатай – тихонький «динь». Пришло сообщение.
ЮЭН: Хай. Как? хор?
ХЛОИ: Хор. Ты?
ЮЭН: Такоэ? Слуш, тебе 14?
ХЛОИ: 13.
ЮЭН: Не верю.
ХЛОИ: Лол мне тож жалко.
ЮЭН: Кста. Шли фотки. Без одежды, плз?!
ХЛОИ: Не зна. А ты
– Пап?
Бл-лядь. Джексон поспешно напечатал:
ХЛОИ: Бб. Род.
ЮЭН: Пок.
Натан ухмыльнулся:
– Порнуху смотрел?
– Ха-ха, ага. Работал, вообще-то, секретные дела.
Что правда – это была работа. Тоже медовая приманка. Джексон прикидывался девочкой Хлои, и было это адски трудно, как он и предполагал, когда взялся за эту работенку.
– Чего не спишь?
– Не могу. Там снаружи шумят.
– Это сова.
– И, по-моему, кто-то кричал.
– Лиса. Снаружи джунгли, сын мой.
Неприметный серый хэтчбек плавно затормозил на темной улице под удачно перегоревшим фонарем. Двигатель заглушили, водитель – немногим приметнее «пежо» – вышел и глухо стукнул дверцей. Открылась пассажирская дверь, и из машины вылезла девочка. Водитель подождал на тротуаре, когда она достанет рюкзак из-под сиденья. Маленькие радуги в темноте посерели, а единорог почти совсем растворился. Девочка закрыла дверцу и услышала тихий «чирик» – хэтчбек заперли. Водитель шагнул вперед нее, обернулся, и улыбнулся, и сказал:
– Нам сюда, пошли.
Приблизился к дому, уже держа наготове ключ. Дарси на миг замялась. Что-то подсказывало: надо бежать, но Дарси было всего тринадцать, она еще не умела прислушиваться к инстинктам, поэтому забросила рюкзак на плечо и следом за водителем хэтчбека вошла в дом.
Джексон повел Дидону свершать традиционный утренний моцион. Когда уходил, Натан спал. Большой пацан, его ведь уже можно оставлять одного? Закону не противоречит, и вообще, Джексон зуб дает, что, когда вернется, Натан будет дрыхнуть без задних ног. Когда Джексону было тринадцать… он почти расслышал, как Джулия вздыхает заранее, что бы он дальше ни подумал, поэтому сдался, отпустил мысль на волю, и она погрузилась на дно памяти к другим обломкам. Через минутку Джексон вернется домой, вышибет Натана из постельки, накормит завтраком, а потом отвезет и его, и собаку к Джулии. Двадцать четыре часа свободы.
Он швырнул Дидоне мячик, легонько и недалеко – так собака не забудет, что она все-таки собака, но и заржавевшие бедренные суставы у нее не заклинит. Дидона неуклюже зарысила прочь, потом вернулась и уронила мячик к его ногам. Весь в слюнях и песке – Джексон мысленно сделал зарубку: надо купить такую штуковину, чтобы мяч запускать.
На пляже в этот час было довольно пустынно – только Джексон и сборище ранних пташек с питомцами. Друг друга они приветствовали бормотанием – «утро» или «хорошее утро» (с чем не поспоришь). Собаки выказывали больше воодушевления – обнюхивали друг другу причиндалы, как настоящие ценители. Слава богу, владельцам так не надо.
Отсюда виднелся Уитби – две мили к югу по берегу, остов аббатства на вершине скалы. Явно отлив. Пляж был чист и поблескивал в утреннем солнце. Каждое утро – обещание, подумал Джексон и укорил себя за то, что словно открытку вслух зачитал. Нет, не открытку – он эту надпись видел в лавке Пенни Рулькин, в «Кладезе», на крашеной деревянной вывеске. У Пенни Рулькин их были горы – «Осторожно: дети на свободном выгуле», «Считай воспоминания, а не калории» (принцип, который она соблюдала и сама, с такой-то талией), не говоря уж о вездесущем «Сохраняй спокойствие и делай дело» – банальный совет, который у Джексона вызывал особо острый разлив желчи.
Чуть подальше море что-то оставило на берегу. Дидона окунала лапы в воду – деликатно, точно вдовствующая аристократка в лодочке гребет, – и принюхивалась. Вроде рюкзак. Джексон подозвал Дидону – он не любил брошенных рюкзаков, даже если они, судя по виду, заночевали в море. Подошел ближе, и сердце екнуло. Рюкзак промок насквозь и потемнел, но по-прежнему видны были маленькие радуги. И единорог.
– Бл-лядь, – сказал Джексон Дидоне.
Та ответила сочувственным, хоть и непонимающим взглядом.
– Я когда-то был полицейским.
– Да, все так говорят, – ответил дежурный.
– Серьезно?
Что, правда? И какие это «все»? Люди, которые заявляются в отдел полиции и уверяют, будто случилось плохое, чем Джексон занимался последние десять минут – и результата пока не добился.
– Я правда был полицейским! – возмутился он. – Служил в полиции Кембриджшира. А теперь я частный детектив. У меня есть лицензия, – прибавил он. И сам счел, что вышло неубедительно.
Радужно-единорожий рюкзак он забрал с собой в коттедж и обследовал, пока Натан забрасывал в рот «Хрустящие ореховые хлопья», словно кочегар – уголь в печи «Титаника». Хлопья фигурировали в запретном списке, но где гранола, когда она так нужна?
– Матери не говори, – сказал ему Джексон.
– Это что такое? Фу, блин.
– Не «фу, блин», а просто мокрое.
Рюкзак уже подсох – последний час он болтался на ручке плиты «Ага». Джексон обзавелся «Агой», ага. И «Ага» Джексону по душе. Более мужественный предмет, нежели ему некогда внушали.
– Не узнаёшь?
– Неа.
– Вчерашняя девочка – которая на Эспланаде голосовала?
Натан пожал плечами:
– Ну типа. Про которую ты
– Она, да. У нее был точно такой же. Слишком мощное совпадение.
В совпадения Джексон не верил. «Совпадение – просто объяснение, которое ждет удобного случая» – одна из его мантр. А также: «Накопишь совпадения – получишь вероятность», – это он позаимствовал из старого эпизода «Закона и порядка».
– Как он в море-то угодил? – озадачился Джексон.
– Без понятия, – ответил Натан.
Даже Дидона включается в разговор охотнее.
– Вот и я, – сказал Джексон. – Но что-то тут нечисто.
Джексон впервые увидел этого единорога в Скарборо, в двадцати милях к югу. Течение в такую даль уволокло? Или рюкзак потеряли – либо выбросили за борт – где-то поблизости? Ветры, и приливы, и течения – двигатели мира, так? А Джексон в них – ни в зуб ногой.
«Девочка с единорожьим рюкзаком». Как эти скандинавские нуары, которых он не читал. Ему не нравилось – слишком мрачно и путано или слишком грустно. Детективы должны быть бодрые и нереалистичные, хотя, если честно, Джексон теперь не читал почти ничего, ни в каком жанре. Жизнь слишком коротка, а «Нетфликс» слишком хорош.
Рюкзак с единорогом никаких подсказок не выдал. Ни кошелька, ни хотя бы расчески или промокшего билета на автобус.
– Отнесу потом в полицию, – сказал Джексон Натану.
В округе полицейского отдела не было. Только долина, лес, магазин и череда коттеджей для работников поместья и отпускников. Иногда коровы. И некое подобие гостиницы – «Спрут и сердцевидка». Джексон однажды так себе пообедал с Джулией и Натаном в саду. Запеченная рыба, финиковые пирожные, в таком духе. Подавали в специальных керамических плошках.
– Из холодильника в микроволновку, – пренебрежительно прокомментировала Джулия, хотя это довольно точно описывало ее собственную кухню.
– О’кей, – пожал плечами Натан, не заинтересовавшись ни бытием, ни исходом единорожьего рюкзака.
У него самого рюкзак был огромный, с громадной галкой «Найки». Даже чехол на телефоне с логотипами. Мальчики-подростки жили, как рекламные щиты-сэндвичи, с ног до головы покрывали себя бесплатной рекламой корпоративных зол. Куда ушла индивидуальность? – вопрошал Джексон.
(– Ой, завязывай уже со своим Отпеванием Обреченной Юности[681], – посоветовала Джулия.)
– Давай доедай, – сказал Джексон. – Пора ехать.
– Минуту.
– Пора.
– Минуту! Надо еще вот чего.
Он инстил свои хлопья. Нет, вообще-то, фотографировал он себя, а хлопья просто попали в кадр. Мальчики-подростки не фотографируют свою еду, это не круто, так делают все решительно некрутые Гэри и Кёрсти этого мира – щелкают каждое проплывающее перед носом блюдо. Ягненок по-кандагарски в «Бенгальском кафе» на Меррион-уэй. Пад-тай с курицей в «Чаопхрайя». Кёрсти и ее любимый коктейль – лаймовый дайкири – в «Харви Николз». Из дайкири фотограф лучше, чем из Кёрсти. Несколько лет назад Джексон ездил отдохнуть в Южную Африку (долгая история), и женщина, которая ездила с ним (история еще дольше), называла свой излюбленный дайкири так, что ни один бармен не понимал, – с ее густым акцентом выходило «дакере». Женщина эта была закоренелой жительницей региона не с той стороны Пеннин, и над поездкой с первого дня тяготело проклятие. Немалую свою жажду эта женщина утолила, в итоге научившись коммуницировать, произнося «дайкири» правильно, – спасибо Джексону, включившему неполиткорректность. («Что такое вечер одинокой лесбиянки? Дайк. Кир». Женский суд ему еще долго это припоминал.)
Сам Джексон в рот бы не взял столь легкомысленное пойло. Односолодовый без льда, пинта «Блэк шип», временами «Рикар» или «Перно».
Кёрсти всю свою еду и все напитки вываливала в закрытый инстаграм-аккаунт в ложной уверенности, что Пенни Рулькин никогда не увидит. «Булочки с корицей, „У Бетти“, сад Харлоу-Карр – мням!» («Булочки-убийцы», называла их Джулия.)
– Не бывает ничего личного, – сказал Джексонов помощник Сэм Тиллинг: юный детектив не только брал на себя занудство наружки, но вдобавок был юным волшебником – не а-ля Гарри Поттер (хотя, сколь это ни прискорбно для его романтической жизни, на Поттера он немного смахивал), а просто в компьютерах шарил так, как Джексону и не снилось.
– Он же себя в могилу сведет, – сказала Пенни Рулькин, листая фотографии, когда Джексон в прошлый раз заехал в «Кладезь».
В кадр попала рука Гэри с обручальным кольцом – она тянулась к кремовому пирожному. У Гэри сахарный диабет. Второго типа, предположил Джексон, – так человечество и окончит свои дни, в сахарном цунами и висцеральном жире, – но нет, сказала верная супруга, первый тип.
– Весь джентльменский набор, каждый день инъекции инсулина. – (О которых приходилось ему напоминать.) – Он из тех, кого нужно усыновить, – пояснила Пенни.
Интересно, а Кёрсти знает? Потчевала бы его булочками с корицей, если б знала? Усыновила бы его? Что-то не верится.
– Пошли, – сказал Джексон Натану.
– Минуту.
– Потому что селфиться – это типа важно, – съязвил Джексон.
– Ага. Важно.
(– Ты не можешь навязать ему свои ценности, – сказала Джулия.
Я могу, елки зеленые, попытаться, подумал Джексон. Это моя работа – из мальчика сделать мужчину.)
Надо, пожалуй, сказать спасибо, что Джексон не должен каждое утро со скандалом выпирать сына в школу. И что Натан не залазит в чужие машины, которые потом увозят его в ночь. Джексон установил сыну на телефон GPS-трекер, но, если б мог, вставил бы ему чип в загривок. Даже изучил вопрос, но выяснилось, что задачка мудреная: нужно приемник вживлять и плюс еще громоздкий батарейный блок. Натан, вероятно, не обрадуется.
Джексон отконвоировал личный состав до машины – Натана на пассажирское сиденье, Дидону на заднее. Хорошо бы собаку можно было пристегнуть. Дидона сидела очень прямо, точно зоркий второй пилот, что выглядывает опасность, но если резко дать по тормозам, ее катапультирует в ветровое стекло, как булыгу. Пустой единорожий рюкзак Джексон кинул в багажник.
Заводя двигатель, спросил Натана:
– Музыку включим? – но тот возопил быстрее, чем успеешь произнести «плейлист»:
– Пап, ну пожалуйста, ты такое унылое говно вечно слушаешь.
Сошлись на «Радио-2» – немалый компромисс со стороны Натана.
В «Краун-Спа», в вестибюле поджидая Джулию, Джексон нагуглил местонахождение ближайшего отдела полиции.
– Двое моих любимых людей! – вскричала Джулия, появившись.
Было очень приятно, пока до Джексона не дошло, что это она про Натана и Дидону.
– Собаки – не люди, – сказал Джексон.
– Еще какие люди, – ответила она. – Хорошие планы на свободный день?
– Охота на единорогов.
– Замечательно, – сказала Джулия, и так он понял, что она не слушает.
В последнее время Джексон отмечал, что его не слушает все больше народу.
– Но вы же можете мне сказать, не пропадали ли девочки за последние сутки? – упрямо допрашивал он дежурного.
– Нет, сэр, я не могу вам сказать, – отвечал тот.
На Джексона он даже не смотрел – сидел за столом и подчеркнуто возился с писаниной.
– «Нет, девочки не пропадали» или «Нет, вы не скажете, даже если пропадали»?
– Именно так.
– Что – девочки не пропадали?
– Девочки не пропадали, – вздохнул дежурный. – А теперь вы пойдете «расследовать» куда-нибудь отсюда подальше?
– И на Эспланаде нет камер, которые могли снять, как девочка садится в машину?
– Нет.
– Нет записей или нет камер?
Камеры – они же повсюду. В Великобритании шагу не ступишь – везде всё снимают. Красота.
– И то и другое.
– И вы не пробьете по базе номер машины?
– Нет, сэр, но уже подумываю задержать вас за то, что впустую тратите мое время.
– Ничего не подумываете, – ответил Джексон. – Слишком много писанины.
Дежурный, как ни отбивался, рюкзак все же забрал – пообещал записать в «потерянное имущество».
– За ним никто не придет, – сказал Джексон.
– Тогда, сэр, оставьте свое имя и адрес, и если никто не обратится, через полгода получите назад.
Джексон сфотографировал рюкзак еще в коттедже – он нынче фотографировал все подряд: вдруг понадобятся улики, никогда ведь не знаешь. И все равно отдавать не хотелось: рюкзак – единственная осязаемая связь с неуловимой девочкой, а теперь и он растворится где-то во тьме хранилища.
Джексон сел в «тойоту» и покатил обратно вдоль побережья. Назад на ранчо, прикидывал он, звякнуть кое-кому, стребовать старые долги, попросить помощи. Освободившись от музыкальных предрассудков Натана, он полистал свой плейлист и поставил Лори Маккенну. Ему всегда казалось, что Лори поняла бы его меланхолическую жилку. «Увечу тебя»[682], – пела она. Люди только тем всю жизнь и заняты, нет? Так или иначе.
Джексон вздохнул. День не успел особо раскочегариться, но обещал уже меньше прежнего. В лавке Пенни Рулькин для таких обстоятельств подходящей таблички не найти.
Диспетчерская удивила – позвонила, спросила, не уехали ли они с А165.
– Еще тут, – сказала Ронни. – Только проехали Бёрнистон-роуд.
– Тогда разворачивайтесь и дуйте на запад. Сообщают, что убийство. А у нас тут в городе затык – заезжие байкеры, молодежные беспорядки, не разбери-поймешь. Вы ближе всех.
Ронни и Реджи переглянулись – брови-губы скачут, глаза выпучились. Иногда у них как будто телепатическая связь. Ронни рьяно вбила адрес в навигатор.
– Из особого тяжа скоро приедут, но подержите оборону, пока они не доберутся?
Им двоим полагалось обеспечить неприкосновенность места преступления, не более того. Это же все-таки не их территория.
– Без проблем, едем.
Они ухмыльнулись друг другу и врубили мигалку с сиреной. Реджи поправила солнечные очки на носу, осмотрелась и поддала скорости. Водила она аккуратно. Мягко говоря.
– Мать честная, – сказала она, старательно изображая Таггарта[683]. – Пр-роизошло убивство.
– Чё? – переспросила Ронни.
Если по-честному – а они почти всегда предпочитали по-честному, – Ронни и Реджи признались бы, что чуток нервничают. Обе видели немало смертей – наркота, бухло, пожары, утопления, суициды, – но прямо-таки убийств им особо не попадалось.
В службу 999 позвонил некто Лео Паркер, арборист, который прибыл на территорию «свалить ствол» (на слух Реджи, больше похоже на мафиозную разборку). А обнаружил тело – на газоне лежала женщина. Свалили, подумала Реджи.
– Больше ничего не знаем, – сказала диспетчерская. – Все «скорые» застряли на этом крупном инциденте, но человек, который позвонил, уверял, что женщина мертва.
На подъезде к бунгало стоял фургон с надписью «Лучезарное лесоводство» на боку, а перед ним припарковалась огроменная машина – видимо, рубильная. По виду – не подавится, если скормить ей дерево. Или, если уж на то пошло, труп.
На пассажирском сиденье фургона сидел и курил мужчина, бледный как полотно (Реджи обожала это выражение).
– Мистер Паркер? – спросила Реджи, но он показал на другого, менее бледного и полотняного, – тот стоял у боковой садовой калитки. В обвязке, с поясом для инструментов, а на голове пучок под викинга.
– Любит себя человек, да? – шепнула Ронни.
Когда они приблизились, выставив удостоверения, он недоверчиво скривился. Представители общественности и даже преступники (разумеется, порой – мало того, зачастую – это одни и те же люди) нередко говорили им обеим, что они «очень маленькие», или «очень молодые», или то и другое разом. И тогда Ронни отвечала: «Ага, повезло нам, скажите?» – а Реджи думала: «Кий-я!»
– Мистер Паркер? Я детектив-констебль Реджи Дич, а это детектив-констебль Ронни Дибицки.
– Я подумал, надо покараулить, – сказал Пучок. – Обеспечить неприкосновенность места преступления.
В спасательную службу звонил он?
Он.
А в доме кто-нибудь есть, он не знает?
Он не знает.
Ронни обогнула дом, позвонила в парадную дверь, громко постучала. Свет везде горит, но внутри никого.
А с кем мистер Паркер должен был тут встретиться?
– С хозяйкой. Я ее раньше не видал, мы только по телефону разговаривали. Мисс Истон.
– Как Шина?[684] – переспросила Реджи, записывая фамилию в блокнот. – А имени вы не знаете?
Имени Пучок не знал. Знал только, что она попросила свалить дерево.
– Платан, – прибавил он, словно это важно для дела. Потом вынул из-за уха помятую самокрутку и закурил. – Вон там, – сказал он и сигаретой указал в сад.
В открытую калитку Реджи увидела неподвижное женское тело на газоне.
– Вы туда заходили, мистер Паркер? – спросила она.
– Конечно заходил – я думал, она пострадала, заболела, я не знаю.
Вернулась Ронни.
– В доме никто не отзывается, – сообщила она.
– Мисс Истон, – сказала ей Реджи. – Это женщину так зовут, которая тут живет. Продолжайте, мистер Паркер.
– А потом быстренько вышел. Не хотел там ничего испортить. Криминалистам работу усложнить.
Нынче все эксперты, кого ни возьми, спасибо телевидению. «Балкеру» сотоварищи есть за что ответить, подумала Реджи. Впрочем, зато Пучок поступил как надо.
– Хорошо, – сказала она. – Вы пока побудьте здесь, мистер Паркер.
Они надели перчатки и синие бахилы, хорошенько осмотрелись и лишь затем вошли в сад. Если кто-то убит, значит должен быть убийца, а если есть убийца, может, он до сих пор шныряет в саду, хотя такие сады к шнырянию не располагают. Деревьев нет, кроме одного, которое торчало из опрятного скучного бордюра тем самым бельмом на глазу. Очевидно, постылый платан. И большое патио, сплошь замощенное, что только усложняло задачу этой планете.
А почему мистер Паркер так уверен, что это убийство, а не несчастный случай?
– Увидите, – пообещал Пучок.
Она была в почти прозрачной ночнушке и пеньюаре – так облачаешься, предвкушая секс, а не крепкий ночной сон. И Ронни, и Реджи, в одиночестве отправляясь спать, одевались практично. Ронни спала в походных носках и пижамах, Реджи ложилась в спортивном костюме. Встала и побежала. Это ее научила доктор Траппер.
К гаражу они подходили опасливо. Места внутри – в самый раз для маленькой «хонды» и газонокосилки «Флаймо». Никакой убийца в гараже не прятался. Поэтому они переключились на убитую.
Та лежала на боку, точно взяла и уснула в траве, не нашла в себе сил доползти до постели. Правда, если подойти ближе, становилось видно, что у нее проломлен затылок. Кровь вытекла в траву лужей неприятного серо-буро-малинового, какого не найдешь в наборе красок.
И собака. Живая, слава небесам, но лежала сфинксом возле тела, будто на страже.
– Фидо, – сказала Реджи.
– Что? – переспросила Ронни.
– Итальянский Серый брат Бобби. Верный до последнего вздоха. Собаки – они же остаются с хозяевами после их смерти.
Фидо, Хатико, Рассап, Старый Шеп, Скуик, Спот[685]. В «Википедии» был список. Реджи порой перечитывала его, когда хотелось от души поплакать, но не хотелось нырять в свой личный колодец скорбей.
Сейди – так звали немецкую овчарку доктора Траппер. Сейди давным-давно умерла, но если бы доктор Траппер умерла раньше, Сейди бы дежурила подле нее, и хоть ты что. Доктор Траппер говорила, что, за редкими исключениями (Реджи, к счастью, в этом списке была), людям предпочитает собак. И что одна из величайших трагедий в том, что собаки живут меньше людей. У доктора Траппер в детстве была собака. Скаут. «Такая хорошая была собака», – говорила доктор Траппер. Скаута убили вместе с матерью доктора Траппер, и сестрой, и маленьким братом однажды в жаркий летний день много-много лет назад. Эта сцена представлялась Реджи так живо, что порой казалось, будто она в тот день все видела своими глазами.
– Реджи?
– Да, прости. Хороший, – сказала она собаке.
Собака в ответ глянула сконфуженно, будто понимала, что не заслуживает такой похвалы. И тут Реджи заметила, что у собаки вся морда в крови. Дама с собачкой – шавка шавала даму. Пожалуй, попасть в список «Википедии» псине все-таки не светит.
Ни Ронни, ни Реджи от такого зрелища не дрогнули. У обеих на редкость крепкие нервы – подобные вещи их не пронимали. Никаких бледных полотен. Женщина была мертва до крайности, но Ронни все равно присела и поискала пульс на шее.
– Чтоб уж наверняка. Вдруг спросят. Орудия не видно? – спросила она.
Реджи оглядела газон и пошла к опрятному скучному бордюру. Ронни догнала ее и сказала:
– Ух ты, – увидев среди унылых грунтовых культур окровавленную клюшку для гольфа.
К клюшке прилип осколок черепа и кусочек серого мозгового фарша.
А потом, не успели они выпалить «неопровержимая улика», вломилась кавалерия. Патрульные, фельдшеры, отдел особо тяжких, судмедэксперт, криминалисты, полный набор. Кое-кого Реджи узнала – пару полицейских и детектива-инспектора Марриот, с которой они уже встречались, – она сказала, что она тут старший следователь.
– Ох батюшки, – сказала детектив-инспектор, надвигаясь на них танком, – да это же близнецы Крей.
– А, вот и Толстый Контролер[686], – шепнула Реджи.
Детектив-инспектор была из тех женщин, что вовсю пользуются своим весом, а недостатка в весе у нее не было. Внутри ее поместились бы одновременно и Ронни, и Реджи и небось еще хватило бы места младшей сестре Ронни Доминике.
– Вы только «Главного подозреваемого»[687] мне тут не разводите, – сказала детектив-инспектор Марриот. – И можете валить, взрослые уже на месте.
Обе слегка пали духом. Так близко подошли к расследованию убийства. И остались так далеко. Детектив-инспектор Марриот потребовала письменный рапорт о том, что они делали до ее приезда, поэтому они отбыли, припарковались на Эспланаде и составили рапорт на айпаде Ронни.
– Между прочим, раньше у Джимми Сэвила была здесь квартира, – сказала Реджи.
– В аду сейчас, наверное, не протолкнуться, – сказала Ронни.
– Еще одному местечко всегда найдется.
Они уехали с места преступления еще до того, как произошло опознание, и это бесило.
– Наверняка же хозяйка, мисс Истон? К которой Пучок приехал? – рассудила Реджи.
– Узнается, я думаю, – сказала Ронни.
Когда они показали Марриот клюшку, детектив-инспектор воззрилась на нее задумчиво, а затем вопросила в пространство:
– Это у нас что? Паттер?
– «Мы прибыли на место в десять часов двадцать две минуты, – зачитала Ронни с айпада, – и увидели мистера Лео Паркера, который дожидался нас на месте». А второго как звали? В фургоне сидел. Я не записала.
Реджи заглянула в блокнот:
– Оуэн. Оуэн Уоттс.
Едва приехав, Ронни в недоумении уставилась на вывеску, прибитую к калитке. Вопросительно задрала бровь.
– Ты вслух произнеси, – посоветовала Реджи.
– «Сой-де-ти-так», – по слогам прочла Ронни. Снизошло озарение. – А. Фигня какая-то, нет?
– Да. Фигня, – согласилась Реджи.
Сейчас в животе у нее урчало, точно поезд приближался.
– Закончим следующий пункт в списке и можем пообедать, – сказала Ронни.
Реджи снова заглянула в блокнот.
– «Да, список небольшой», – сказала она.
– Чё?
– Гилберт и Салливан[688]. Не парься. Следующий пункт – мистер Винсент Айвс, насельник Фрайаргейта.
– В смысле уголовник?
– В смысле он там живет.
– Мистер Айвс? Мистер Винсент Айвс? Я детектив-констебль Ронни Дибицки, а это моя коллега, детектив-констебль Реджи Дич. Можно войти?
Винс их впустил, предложил чаю.
– Или кофе, но у меня, боюсь, только растворимый, – покаянно прибавил он (кофеварка «Крупс» с помолом зерен осталась под опекой Венди).
– Очень любезно, – сказала та, что с шотландским акцентом, – но не надо, спасибо.
Он чем-то заслужил визит полиции? Навскидку Винс ничего такого не припоминал, но не удивился бы. В своем нынешнем невнятном кризисе он неотступно мучился смутными угрызениями совести. Винс огляделся, посмотрел на квартиру глазами детективов. Убогое неряшливое жилище – что ничуть не отражалось на стоимости аренды.
– Простите, – сказал он. – У меня тут немножко неубрано.
– Присядем? – предложила та, что без шотландского акцента.
– Извините. Конечно.
Он сгреб с дивана какие-то бумаги, ладонью смел крошки, указал на диван – какой-то Уолтер Рэли, право слово, будто плащом лужу застелил[689]. Дурак дураком – впрочем, они, кажется, не заметили. Сели, чинно скрестили лодыжки, взяли блокноты наизготовку. Прилежные шестиклассницы готовятся к школьному докладу.
– Я что-то натворил? – спросил Винс.
– Нет-нет. Все в порядке, не волнуйтесь, – сказала та, что не шотландка. Имена обеих Винс уже забыл. – Вас никто ни в чем не подозревает. Мы подняли давнее дело, это просто плановая беседа. Мы проверяем ряд лиц и хотим задать вам несколько вопросов, если вы не против. Мы пытаемся достроить картину, заполнить лакуны. Примерно как пазл собирать. Ваше имя упомянули…
– Кто? Кто упомянул мое имя?
– Простите, сэр. Мы не вправе раскрывать. Ничего? Сможете ответить на вопросы?
– Да, – опасливо сказал Винс.
– Первый вопрос: вы слышали имя Антонио, он же Тони Бассани? – спросила шотландка.
– Да. Кто его не слышал?
Об этом и говорили Томми с Энди? Что Кармоди «выдаст имена»? Но не мое же имя, подумал Винс.
– Вы когда-нибудь встречались с мистером Бассани?
– Он был членом моего гольф-клуба, но задолго до того, как я вступил.
– Это какой гольф-клуб?
– «Бельведер».
Шотландка записывала за ним в блокнот каждое слово. Почему-то от этого Винс стал угрызаться еще сильнее. «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас», – подумал он. Шотландка шла по списку, аккуратно фиксировала его ответы напротив вопросов. Другая, нешотландка, вдобавок стенографировала. У нее, наверное, выходит описательнее. («Он осторожно ответил „да“» или «Он сказал, что не знает, но глаза бегали».) Винс тут прямо как на устном экзамене.
– А имя Майкл, он же Мик Кармоди вы слышали?
– Да. Опять же, все слышали.
– Все?
– Ну-у…
– Вы когда-нибудь встречались с Майклом Кармоди?
– Нет.
– В гольф-клубе «Бельведер» тоже нет?
– Нет. Он в тюрьме.
– Это правда. А Эндрю Брэгг? Слышали такое имя?
– Энди? – (Как можно упоминать Энди в одном ряду с Кармоди и Бассани?) – Я с ним играю в гольф. В «Бельведере».
– В гольф-клубе «Бельведер»?
– Да.
– Вы друзья? – вкрадчиво спросила шотландка.
– Ну, не
– А какие тогда? – озадачилась нешотландка.
– Друзья по гольфу.
– То есть вне «Бельведера» вы с ним не видитесь?
– Ну, вижусь, – признал Винс.
– То есть не
В горле пересыхало, голос срывался на писк. Бассани и Кармоди – дело о половых преступлениях. При чем здесь Томми и Энди? Что за бред, они не
– Я ничего не сделал, – сказал Винс.
– Вы – ничего, мистер Айвс, – успокоила шотландка, потому что Винс в ажитации вскочил. Дальше бы расхаживал, будь ему где расхаживать. – Сядьте, пожалуйста, – посоветовала шотландка. – Итак. Томас Холройд?
– Да. В «Бельведере». Томми – член клуба. Мы вместе играем.
– В гольф-клубе «Бельведер»?
– Да.
– С мистером Брэггом?
– Да.
– Который друг
– Да.
– А дома у мистера Холройда вы бывали? – спросила шотландка, сверившись с записями. – В «Гавани»? – Задавая вопрос, она склоняла голову набок, как птичка. Воробышек.
– В «Горней гавани», – поправил Винс. – Не раз.
– Скажите, а когда вы бывали в доме у мистера Холройда – в «Горней гавани», – там были другие люди?
– Как правило.
– Мистер Брэгг был?
– Как правило.
– Мистер Бассани?
– Нет.
– Мистер Кармоди?
– Нет, я же говорю. Я с ним незнаком. Он был еще до меня.
Винса замутило. Долго еще будет продолжаться этот катехизис? Что они у него выпытывают?
– Почти закончили, мистер Айвс, – сказала шотландка, словно прочтя его мысли. И улыбнулась сочувственно. Как стоматологическая медсестра при удалении нерва.
– Когда вы бывали у мистера Холройда, – продолжала та, что без шотландского акцента, – кто еще там бывал? В любые разы? Можете назвать?
– Ну, жена Томми, Кристал. Его сын Гарри. Энди – Энди Брэгг – и его жена Рода. Туда куча народу в гости ходит – выпить на Рождество, была вечеринка в Ночь Гая Фокса и на день рождения Томми. И вечеринка на воде.
– В смысле – на воде? На берегу?
– Нет, в бассейне. У них дома бассейн с подогревом, в подвале выкопали. Томми построил, когда купил дом. Это на день рождения Кристал было.
Томми тогда жарил барбекю во дворе, в бассейн не заходил.
– Так и не научился плавать, – сказала Кристал. – По-моему, он побаивается воды. Его… как это? Ахиллесова пята. У греков было, – пояснила она. – Такой миф. Мне Гарри рассказывал.
С Винсом она разговаривала в одном бикини, и сосредоточиться на греческих мифах было затруднительно. Кристал и сама была как греческий миф – статная белокурая богиня, ненароком сошедшая с Олимпа. Винса накрывало при одной мысли о Кристал – как она двигалась сквозь воду великолепным баттерфляем.
От воспоминания о Кристал в бикини Винс покраснел, от слова «баттерфляй» покраснел еще гуще и запсиховал, что детективы заметили. Обе синхронно склонили головы по-птичьи и воззрились на него с любопытством.
– Барбекю в саду, – сказал Винс. – Стейки, бургеры. Курица. Отбивные, – упавшим голосом прибавил он.
Чтобы прекратить этот переучет в мясной лавке, потребовалось усилие. Шотландка конспектировала дословно – будто список покупок составляла.
– А еще кто? Кого вы встречали в доме? В «Горней гавани»?
– Кучу народа. Эллерман – он продуктовый оптовик, Пит Робинсон – управляет большим отелем на набережной. Всяких людей. Какой-то член муниципального совета – Брук, кажется. Какой-то соцработник. А, и Стив Меллорс. Стивен Меллорс. Он юрист, занимается моим разводом, иногда играет с нами в «Бельведере».
– В гольф-клубе «Бельведер»?
– Да.
– И он ваш?..
– Юрист. Он мой юрист. И друг.
– Друг? – переспросила нешотландка.
– Мы вместе учились в школе.
– То есть
– Школьный друг, – пробормотал Винс. Чувствуя себя распоследним идиотом.
– То есть вы давно знакомы?
– Да.
– А еще кто? На этих вечеринках? Там еще кто-то был связан с юриспруденцией?
– Ну, полицейский был. Суперинтендант – по-моему, он так сказал.
– Суперинтендант? – в унисон переспросили обе.
– Да, шотландец, если не путаю. Вот как вы, – пояснил он шотландке. Ну мало ли – вдруг она не знает, что значит «шотландец»?
Детективы разом выпрямились и посмотрели друг на друга. Точнее сказать, вытаращились, словно общались телепатически.
– Вы не помните, как его звали? – спросила нешотландка.
– Нет, простите. Я даже не помню, как зовут вас, а вы мне говорили пять минут назад.
Правда, по ощущениям, все это длится многие часы.
– Детектив-констебль Реджи Дич и детектив-констебль Ронни Дибицки, – напомнила ему нешотландка.
– Точно. Извините.
(Что она сказала? «Ронни Дубильник»? Да быть не может. Лондонского гангстера шестидесятых могли так звать.)
Повисла пауза – детективы, похоже, собирались с мыслями. Шотландка – Реджи Дич – хмурилась, сверля взглядом блокнот. Другая, дубильная, сказала:
– Мистер Айвс, вам не приходилось слышать выражение «магический круг»?
– Да, это у иллюзионистов.
– У иллюзионистов?
– Такой иллюзионистский профсоюз. Не профсоюз, а как бы… организация. Чтобы вступить, надо доказать, что умеешь всякие фокусы-покусы.
Обе на него воззрились.
– Фокусы-покусы? – холодно переспросила дубильная, изгибая на удивление грозную бровь.
Не успел Винс ответить, раздался звонок. Все трое посмотрели на дверь, словно за ней таилось нечто зловещее. Винс замялся, будто ему требовалось их разрешение, чтоб открыть. Звонок прозвенел снова, и детективы посмотрели на Винса вопросительно.
– Я открою, ладно? – заторопился он.
Дверь вела прямо в квартиру – не полагалось даже роскоши прихожей. На пороге стояли два констебля в мундирах – женщины. Обе сняли фуражки и со скорбными лицами предъявили Винсу удостоверения.
– Мистер Айвс? Мистер Винсент Айвс? Можно войти?
Ох батюшки, подумал Винс. Ну что еще?
Аэропорт Ньюкасла Энди Брэгг знал как свои пять пальцев. Немало там околачивался – обычно в кофейне. В прежние времена его турагентство отправляло людей за рубеж, а теперь только ввозило людей в страну.
Рейс задерживался, Энди пил третью чашку эспрессо, и его уже потряхивало. Он знал, за какой столик сесть, чтоб было видно табло прибытия. В это время суток косяками летают самолеты из Амстердама, из Шарля де Голля – та же фигня. Хитроу, Берлин, Гданьск, Тенерифе, София. Один из Малаги – этот уже катил по посадочной. Рейс, которого ждал Энди, замигал «Совершил посадку», так что Энди допил кофе и зашагал к залу прилетов.
Спешить некуда – еще паспортный контроль, а это вечность, хотя визы у них туристические и можно назвать адрес в Кисайде. Потом им, ясен пень, еще за багажом, а они все тащат с собой гигантские баулы. Но все равно, не хотелось бы их пропустить, так что Энди встал за барьером, держа айпад с их именами. Симпатично и профессионально – не то что еле разборчивые каракули на бумажке.
Спустя полчаса он уже решил, что они опоздали на самолет или их завернули на паспортном контроле, но тут двери зашуршали, а за ними, неуверенно озираясь, возникли две девушки, похожие, как сестры. Джинсы и кроссовки брендовые, почти наверняка поддельные. Волосы собраны в хвост, макияж густым слоем. Почти близняшки. Чемоданы, естественно, огромные. Девушки заметили айпад, и по их лицам разлилось облегчение.
Они приблизились ретивой рысью, и одна спросила:
– Мистер Марк?
– Нет, лапушка, меня зовут Энди. Мистер Прайс – то есть мистер Марк – меня прислал. – Энди протянул руку, и девушка ее пожала. – Жасмин? – рискнул он, улыбаясь.
Не будем лукавить – они все на одно лицо. Энди угадал. Фамилии пофигу, не учить же ему тагальское произношение. (Тагалог? Что, у них правда такой язык? Больше смахивает на название детской телепередачи.)
– А вы, значит, Мария, – сказал он другой девушке.
Та улыбнулась до ушей. Надо же, маленькая – а рукопожатие крепкое.
– Хорошо долетели?
Обе кивнули. Да, мол. Без уверенности. У обеих в анкетах значился «хороший» уровень английского. Соврали, вероятно. Большинство врали.
– Ну, девчонки, давайте, – сказал Энди, лучась фальшивой бодростью. – Пошли отсюда. Есть хотите?
Он изобразил, как ложкой забрасывает еду в рот. Они над ним посмеялись и кивнули. Энди взялся за ручки чемоданов – по чемодану в руку – и поволок за собой. Господи, что у них там – трупы? Освободившись от багажа, девушки зашагали следом, и волосы у них скакали на ходу.
– Ну вот, девчонки, – сказал Энди, отперев дверь квартиры.
Студия в Кисайде, купили пару лет назад, много пользовались для всяких разных целей. Седьмой этаж, чисто и модерново, шикарный вид, если ценишь виды Ньюкасла. Мария и Жасмин в восторге – для того все и делалось. Про себя Энди называл это «подмаслить» – чтоб не бузили. Он бы отвез их прямиком в «Белые березки», но прихвостней Томми, Джейсона и Василия, сегодня нет на месте, и там, сказал Томми, все «заблокировано».
– Только одна ночь, – предупредил Энди, пока девушки осматривались.
Вроде это песня была? Что-то такое он видел с Родой в Лондоне. Поехали на выходные, выполнили туристическую программу: Лондонский глаз, экскурсионный автобус, спектакль на Вест-Энде – мюзикл. Рода знала Лондон лучше Энди, и он был отчасти как деревенщина из глуши – путался с проездным «Ойстер-кард» и ходил по городу, вперившись в гуглокарты на телефоне. Но в целом неплохо съездили, и эти выходные напомнили Энди, что в основном ему жить в браке с Родой приятно, хотя отвечает ли Рода взаимностью – вопрос.
«Спрута и сердцевидку» они оставили на Венди Айвс. Был не сезон, всего одно бронирование. Работы с гулькин нос – можно было сэкономить то, что они заплатили Венди, и за старшую оставить Лотти. Это было еще до разъезда Венди с Винсом, а она уже крутила роман с этим чуваком из спасения на водах. Рода подозревала, что Венди хочет подежурить в гостинице, чтоб было куда водить нового мужика, пока старый мужик торчит дома, выгуливает собаку и в своем неведении смотрится, в общем, лохом. Теперь-то Винс все знал. Венди обчищала Винса как липку.
Как-то раз Венди подкатила к Энди по пьяни – то есть напились-то оба, но он бы не посмел, даже если б захотел, а он и не хотел. Роды ему более чем хватает. Буквально. Любому мужику хватило бы и четверти Роды. И вдобавок, узнай она, что он ей изменяет, – прибила бы. Сначала бы, вероятно, пытала. И хорошо бы все его беды были таковы. Он скрывал от Роды другую тайну, вообще громадную, и тайна эта с каждым днем становилась все громаднее и обременительнее.
– Мистер Энди?
– Жасмин? Что, лапушка?
Энди их уже различал. Сам не понял как, но умудрился запомнить их имена – обычно у него с этим сложно.
– Мы сегодня здесь?
– Да, лапушка. Но только одна ночь. – («Девушки мечты»[690] – вот как назывался мюзикл, точно.) – А прямо с утра в «Белые березки». Там вам комнату готовят.
Энди совсем умаялся. Водил их за покупками в «Праймарк» – не сказать, что девчонкам нужны новые тряпки, чемоданы эти не закрываются уже, но он ловко нацелил их на одежку, где мало ткани и много блесток, и они набросились на нее, что твои сороки. Беспрерывно селфились. Уламывали Энди попозировать вместе с ними. Ну уж нетушки, засмеялся он, отходя подальше. Ему на чьей-то там фейсбучной странице делать нечего, но хорошо, что они запостили фотки – дома все увидят, что девчонки живы-здоровы, благополучно прибыли в Великобританию и замечательно проводят время. Обе не барные девушки – в Маниле вкалывали на швейной фабрике и приехали сюда работать сиделками. В британских богадельнях полно филиппинок, потому как сами британцы ни за ради бога ни на что дельное не способны, тем более – позаботиться о собственной родне.
Они зашли в «Сейнсбери», и Энди помог им закупиться к ужину. Полуфабрикаты – в кисайдской студии была микроволновка. На родине девчонки питались всякой лабудой – куриными лапами, жареными насекомыми, бог знает чем. Супермаркет их впечатлил. Впечатлительные больно обе.
Зазвонил телефон. Стивен Меллорс. Также известный как Марк Прайс.
– Стив?
– Все нормально с Бумбум и Бэмби?
– Мистер Прайс, – одними губами сообщил Энди девушкам, тыча пальцем в телефон. Обе заулыбались и закивали. – С Жасмин и Марией? – сказал он Стиву. – Да. Все хорошо. Как раз устраиваю их на ночь.
Девчонки включили телик и смотрели «Без указки»[691]. Как загипнотизированные – а ведь наверняка ни слова не понимают, что там творится.
– Мы сегодня хорошо провели день, да, девчонки? – сказал Энди, повысив голос, разулыбавшись и большими пальцами показав «во!».
Обе захихикали и тоже утрированно показали «во!». Безобразие, до чего легко их облапошить. Невинные, как дети или крольчата. Ягнятки. Энди увидел себя в стенном зеркале, и внутри что-то сжалось. Что бы это могло быть – вина? Доселе незнакомая Энди эмоция. Порой он спрашивал себя, куда подевалась его человечность. Ах да, вспомнил – не было у него никогда никакой человечности.
– Созвонимся, – сказал он и дал отбой.
Почти тотчас телефон воссиял снова, и определился номер – на экране возник портрет Лотти. Звонила, ясен пень, не Лотти – фотку Энди поставил на Роду. На звонок он ответил в узком коридорчике.
– Привет, любимая, – сказал он, стараясь голосом не выдать усталости. За сочувствием к Роде обращаться без толку. У нее энергии – что у японского скоростного поезда.
– Ты еще долго, Эндрю? Уж не знаю, чем ты там занят.
Почему Рода стала называть его Эндрю, а не Энди? «Эндрю» приводило на ум мать – прежде только мать его так называла, да и то – если на него сердилась (что, впрочем, бывало частенько), и теперь у него такое чувство, будто Рода вечно за что-то на него злится. (Или правда?)
– Это кто там? Александр Армстронг? Ты «Без указки» смотришь? – подозрительно спросила она. – Эндрю, ты вообще где?
В пустоте бессмысленной, подумал Энди.
– Уже еду домой, – бодро ответил он вслух. – Прихватить что-нибудь по дороге? Индийское? Или китайское?
– Нет, ну каковы шансы? – сказала Реджи, когда они с Ронни вышли из квартиры Винсента во Фрайаргейте. – Что человек, которого мы опрашиваем по операции «Виллет», женат на нашем трупе. Раньше был, когда она еще была не труп.
– Да уж, совпаденьице, – согласилась Ронни. – Странно. Очень странно.
Винсента Айвса ни в чем не подозревали – во всяком случае, Реджи и Ронни. Он был крошечной галочкой в их списке – деталькой пазла, кусочком безликого неба или травы, его упомянул бармен в «Бельведере», – а Винсент Айвс взял и оказался мужем убитой. Знамо дело, теперь его общая невиновность под вопросом.
Двух полицейских, явившихся к Винсенту Айвсу под дверь, присутствие Ронни и Реджи сбило с панталыку. Сначала они решили, что Ронни и Реджи – подруги Айвса, потом – что они какие-то соцработницы, и лишь когда они достали удостоверения и Реджи объявила:
– Детектив-констебль Реджи Дич и детектив-констебль Ронни Дибицки, – до полицейских дошло.
– Вы ему уже сообщили? – спросила одна.
– Что сообщили? – озадачилась Реджи.
– Про его жену, – сказала другая.
– А что про его жену?
– Да, что про мою жену? – вмешался Айвс.
– Мисс Истон, – мягко сказала ему одна полицейская, – Венди Истон, или Айвс, – вашу жену зовут так, мистер Айвс?
– Вот-вот уже бывшую жену, – пробубнил он.
– Вы не хотите присесть, сэр? – предложила ему одна полицейская. – Боюсь, у нас плохие новости про мисс Истон.
Убита! Ронни и Реджи вылупились друг на друга, переговариваясь бессловесно, выставив глаза на стебельках. Ибо кто скорее всего мог убить их даму на газоне, как не ее вот-вот уже бывший муж? Человек, сидевший прямо перед ними на диване! Реджи вспомнила клюшку в бордюре.
– «Бельведер», – шепнула она Ронни.
– Я вот тоже думаю, – шепнула та в ответ.
Затем полицейские увели Винса Айвса – сказали, что сопроводят его, он должен опознать супругу. Раз – и нету: убийство Венди Истон снова просочилось у Реджи и Ронни сквозь пальцы.
И вот что всего чудне́е, позднее решили обе, – когда Винсенту Айвсу сказали, что его жена убита, первым делом он спросил:
– А собака жива?
Они снова поехали в «Спрута и сердцевидку».
– Может, на этот раз застанем мистера Брэгга, – сказала Ронни.
Солнце уже садилось, исполосовав все небо.
– «Вон кровь Христа, смотри, струится в небе!»[692] – сказала Реджи.
– Чё? – переспросила Ронни.
– И снова здравствуйте, миссис Брэгг. А мистер Брэгг уже дома?
– Нет.
– А вы скоро его ждете?
– Нет.
– Я тогда оставлю свою визитку. Попросите его нам позвонить, хорошо?
– «Тебя мы ищем тут и там», – сказала Реджи, когда они вернулись в машину. Они сидели и поедали одну упаковку орехов и изюма на двоих. – Алого Пимпернеля[693], – прибавила она. – Тоже был славен неуловимостью. Как наш мистер Брэгг.
– Может, записаться постояльцами? – предложила Ронни. – Тогда, наверное, застанем.
Они доели орехи и изюм. Ронни сложила упаковку и сунула в пакетик, который они держали в машине под мусор. Даже мусор у них был аккуратный.
– Надо, пожалуй, домой, – вздохнула Ронни. – Заняться коробками.
– М-да.
Реджи уже нравилось, как они, глазом не моргнув, называют это «дом».
Коробки с бумагами они сгрузили на заднее сиденье – честно говоря, коробки занимали всю машину, кроме норок, которые выкопали себе Реджи и Ронни. Коробки, нежеланные пассажиры, давили на психику. Реджи и Ронни подготовились – дело Бассани и Кармоди они вызубрили от начала и до конца, не говоря о том, что от доски до доски, а также вдоль и поперек; едва ли они найдут в коробках то, чего еще не прочесали мелким гребнем, и вообще, важное все равно уже оцифровано.
– Да чтоб тебя, – сказала Ронни. – Явился не запылился.
– Что?
– Вон, на лавке сидит. Не кто иной, как наш старый друг мистер Айвс, нет?
– Далеко от дома забрался. Что это он тут делает? – удивилась Реджи.
– Чудно, да? Может, тоже ищет Энди Брэгга. Хоть они и не
– Может, пришел сообщить Энди Брэггу, что мы про него спрашивали. Или рассказать про убийство жены. Интересно, он подозреваемый?
– Атас, – сказала Ронни. – Пошел.
Обе вытянули шеи, глядя, как Винсент Айвс заходит на стоянку за парапетом. Винсент Айвс поплелся вверх по лесенке к тропе на утес.
– Гуляет на сон грядущий, – сказала Ронни. – Хочет, наверное, в тишине и покое оплакать свою вот-вот уже бывшую миссис Айвс.
– Уже не вот-вот бывшую, – возразила Реджи. – Уже совсем бывшую.
Они решили задержаться, – может, вернется Энди Брэгг или Винсент Айвс спустится с холма и учудит что-нибудь занятное. Вылезли из машины и, облокотившись на парапет, вдыхали свежесть, любовались закатом и огромностью Северного моря. Прилив разошелся вовсю, набухал и накатывал на парапет и променад.
– А зимой тут как, интересно? – сказала Ронни.
– Довольно живописно, надо думать, – ответила Реджи.
Она бы с ума сошла – здесь жить. На глаза ей попался бегун, рысивший через стоянку. Немолодой человек, на голове наушники. Реджи ахнула.
– Что? – спросила Ронни.
– Вон тот дядька.
– В горку бежит?
– Ага. Он. Я его знаю.
– День великих совпадений, спору нет.
– Сама знаешь, что говорят про совпадения.
– Без понятия, а что про них говорят?
– Совпадение – просто объяснение, которое ждет удобного случая.
По крайней мере, подумала Реджи, так всегда говорил этот человек, который сейчас взбегал на утес.
– Видала? – спросила Ронни.
Они искали трюфели в бездонных коробках со шлаком улик, чуточку скрасив себе задачу огромной пиццей и бутылкой риохи, которыми разжились в «Ко-опе» в Уитби. Не очень холодно, огонь разводить незачем, но Реджи все равно развела, и теперь он трещал как ненормальный в маленьком камине. Как-то это правильно, если ты в приморском коттедже. Реджи никогда в жизни не разводила огонь, пришлось гуглить, и она гордилась результатом.
– Что видала? – спросила она.
Ронни показала помятую и потертую бумажку:
– Судебное дело девяносто восьмого года. Тут что-то по гражданке, квартира в Файли какая-то. «Летающий фригольд» – это что?
– Это, по-моему, когда земля под твоей недвижимостью тебе не принадлежит. Когда у тебя комната над переходом или пустотой, например.
– Вот ты откуда это знаешь?
– Я – хранилище бесполезных знаний, – ответила Реджи. – Сто лет назад я выступала в мюзик-холле. Как мистер Память в «Тридцати девяти ступенях».
– Кто-кто и в чем?
– «Тридцать девять ступеней». Был такой фильм у Хичкока[694]. Знаменитый.
Иногда Реджи гадала, открывала ли Ронни хоть раз в жизни книгу, смотрела ли фильм, спектакль. Совершеннейшая филистерка. Реджи за это зла на нее не таила – напротив, даже восхищалась. Реджи, которая читала и видела в этой жизни все, от «Илиады» до «Пропуска в Пимлико»[695], особой пользы от кругозора не видела. Удержать Сая кругозор явно не помог.
– Кароч, – сказала Ронни, – тут написано, что покупателя не уведомили о летающем фригольде, и представитель покупателя подает в суд на представителя продавца. За введение в заблуждение, что ли. Покупателем был Антонио Бассани, но интересно не это. В суде его представлял Стивен Меллорс. Помнишь такое имя?
– Адвокат Винсента Айвса, – сказала Реджи. Взяла блокнот, полистала, зачитала вслух: – «Он юрист, занимается моим разводом, иногда играет с нами в „Бельведере“».
– А также
– Тут еще старья навалом, – сказала Реджи, протягивая ей хлипкую папочку – картон от времени размягчился и вспушился. – В основном остатки портфеля Бассани, с семидесятых. Трейлерные стоянки. Дом престарелых. Квартиры в Редкаре, Солтберне, Скарборо. Представляю, какой он был домовладелец. Небось рядом с ним даже Рахман[696] был бы зайка.
– Кто?
– Не важно. Бухгалтеры-криминалисты все это небось перерыли на суде, нет?
– Не знаю. Открываем еще бутылку?
Две тесные спаленки под крышей, в каждой узкая кровать – на такую сошлют тетушку-синий чулок. Или монашку.
– Бегинаж, – сказала Реджи.
– Чё?
– Такой мирской женский монастырь, религиозное сообщество, в Средние века было. В Брюгге есть. Очень красиво. Сейчас не в моде. А жалко.
В Брюгге Реджи ездила с Саем, на ночном пароме, который колтыхался по Северному морю до самого Зебрюгге. Реджи тошнило всю дорогу, и Сай придерживал ей волосы, когда ее тошнило в унитаз из нержавейки в крохотной душевой их каюты. «Нет больше той любви, как бойфренд»[697], – смеялся Сай. Когда он бросил Реджи, чтобы жениться на девушке по выбору родителей, Реджи пошла к парикмахеру и попросила остричь ее коротко: ритуал, который женщины проводят с незапамятных времен – во всяком случае, с тех пор, как первый мужчина бросил первую женщину. Вероятно, Адам Еву. Кто знает, как оно все повернулось с их союзом, когда Адам стукнул Богу, что Ева кокетничает с древом познания?
– Если женщина что-то
– Без понятия, – ответила Ронни. – Другой женщине?
Убита? Винс думал, его повезут в морг или даже на место преступления (которое он до сих пор называл «мой дом»), покажут труп, однако нет, повезли в отдел полиции и показали поляроидный снимок. Казалось бы, разводишься с женщиной – опознавать ее труп больше не обязан, но где уж там.
По фотографии толком не поймешь, что с Венди такое. Может, и не скажешь, что она спит, но если б выдали опросник с вариантами ответа, ты необязательно выбрал бы «мертва». Сказали, что у нее травма головы, но, видимо, нарочно положили ее так, чтоб ужаса не было видно. Как она обзавелась этой «травмой головы», сообщить не пожелали. Зато сообщили, что нашли ее в саду за домом и считают, что ее убили поздно ночью или рано утром. Им пришлось напомнить Винсу, что он должен ее опознать, – он только сидел и смотрел на фотографию. Это правда Венди? У нее, оказывается, нет уж очень выразительных черт. Он раньше не замечал.
– Мистер Айвс?
– Да, – в конце концов произнес он. – Это она. Это Венди.
Правда? Винс все равно колебался. Вроде Венди, но история совершенно невероятная. Убита. Кем?
– Вы знаете, кто это сделал? – спросил Винс детектива, которая сказала, что руководит расследованием.
«Детектив-инспектор Марриот», – представилась она. Спросила о «вашей дочери», но Эшли бродит где-то в чаще джунглей, телефон у нее не ловит. «Помогаю защищать орангутанов», – сказала Эшли, перед тем как исчезла с радаров. Вроде много чего можно было бы защищать и поближе к дому. Собственную мать, например. (Да нет, Винс не в обиде. Эшли он любил!)
– Мы свяжемся с британским консулом в Сараваке.
– Спасибо. Она будет ужасно горевать, – сказал Винс. – Они были близки.
– А вы нет?
– Венди со мной разводилась. Так что нет, по-моему, это значит, что близки мы не были, согласитесь.
Полицейские констебли-женщины (или как сейчас говорят?) отвезли Винса в отдел, где его завалили вопросами. С утра его один раз уже допрашивали – как-то это несправедливо, два допроса за день. И весь день его окружали женщины со странными именами, и весь день эти женщины задавали ему вопросы, хотя он уже не без нежности вспоминал двух птичьих детективов и их увлеченность «Бельведером». Задним числом их вопросы казались почти невинными – и эти две хотя бы не подозревали Винса в убийстве. Только в том, вероятно, что в гольф играл.
Детектив-инспектор Марриот тоже интересовалась гольфом – ее очень занимали клюшки Винса. Клюшки хранятся в «Бельведере», отвечал он. Там (дорогущая) камера хранения для членов клуба – оно и к лучшему, потому что в квартире для клюшек места нет. Там вообще места нет, там и Винс-то с трудом помещается. И уж явно туда не влезали Винс и четыре женщины из полиции, даже миниатюрные. Винсу казалось, что он вот-вот задохнется.
«Подверглась нападению», сначала сказали они – к совсем нехорошему слову подбирались постепенно. Убита. Вчера, когда Винс приходил, в доме было тихо. Она тогда уже умерла? Обогни он дом, зайди в сад – нашел бы ее? В саду, сказали Винсу, ее и обнаружили утром. Венди только и делала, что знакомилась по интернету. Может, ее убил незнакомец, которого она сняла и привела в брачную постель? И когда Винс заглядывал в гостиную через щелочку между шторами, Венди как раз убивали? И он мог это предотвратить? Но тогда ведь Светик гавкал бы как полоумный? Он хороший сторожевой пес, странно, что не облаял чужака.
– Мистер Айвс? Сэр?
– Да, простите.
Отнюдь не сразу до Винса дошло, что он, кажется, подозреваемый. А едва дошло, мысль так его потрясла, что он запнулся посреди ответа на вопрос («Мистер Айвс, а кто-нибудь может удостоверить, где вы были ночью? Или рано утром?») и понес околесицу:
– Спал я, спал, только-только задремал, игровые автоматы очень шумят. Я сплю один, так что нет, удостоверить мое алиби некому.
Ох батюшки –
– Алиби? – безмятежно переспросила инспектор. – Про алиби никто не говорит, мистер Айвс. Кроме вас.
Винса сотрясло мимолетным страхом, будто он и правда убил Венди и умудрился об этом забыть, – обычно-то у него память хорошая, но мало ли, от травмы затуманилась.
– В «Бельведере», – сказал он. – Я был в клубе, пил с друзьями. Томми Холройд и Энди Брэгг.
О том, что он был в доме, Винс детективу-инспектору Марриот не сказал. Ну и глупо, сообразил он теперь. Его же видели, он разговаривал с соседом Бенни, наверняка там повсюду камеры видеонаблюдения, которых он не заметил. Увы, к тому времени, когда он решил исправить свою ошибку, они уже сменили тему и инспектор Марриот просила у него образцы ДНК, «для исключения». И отпечатки пальцев.
– Раз уж вы здесь, – сказала она, точно все это сугубо для его удобства.
У Винса с Венди была такая шутка. Они сидели на диване, смотрели телевизор, и она говорила: «Раз уж ты встал, милый, не нальешь мне чаю?» – и таким еще тоном, будто это она делает ему одолжение. Он откликался, как собака Павлова, – вскакивал, ставил чайник, и лишь потом его осеняло, что «встал» он ничуть не больше Венди. Слушал, как она смеется (ласково – ну, или ему в то время так казалось), пока он исполнительно выуживал чайные пакетики из сувенирной чайницы «Золотой юбилей королевы», которую Венди заказала по каталогу. Она была истая монархистка. Растила бонсай. Дважды в неделю ходила на калланетику, любила сериалы про женщин-мстительниц. И умерла. Больше никогда не сядет на диван.
Они вдвоем провели на этом диване массу времени – посмотрели на нем кучу телепередач, съели горы еды навынос, выпили море чаю, не говоря уж про вино. Собака плюхалась между ними и лежала подлокотником. Да, скучное, тусклое существование, но и у него есть плюсы. Лучше так, чем схлопотать пулю в лоб или унестись в море, потому что тебя смыло цунами. Лучше так, чем быть подозреваемым в убийстве. И безусловно, лучше так, чем умереть.
Уже потом, когда Винса изгнали с этого самого дивана, Венди сказала, что их брак превратился в «смерть при жизни», – Винс счел, что это немножко перебор. Сейчас Венди, вероятно, с удовольствием согласилась бы на смерть при жизни вместо… ну, короче, смертельной смерти. Винс скучал по дивану. На диване было безопасно и удобно. Диван был его спасательной шлюпкой, а теперь Винс тонул.
– Вы не помните, что были у дома мисс Истон, «Сойдетитак», вчера вечером около одиннадцати? – безжалостно давила испанская инквизиторша. – Вас зафиксировала соседская камера видеонаблюдения.
– Это и мой дом, не только Венди, – по-дурацки поправил он. – Я до сих пор выплачиваю ипотеку. И не то что это мой выбор – там не жить.
Так сказать-то можно?
– И, – продолжала она, пропустив его реплику мимо ушей, – помните ли вы, как разговаривали с человеком, который живет в соседнем доме, мистером… – она заглянула в свои записи, – мистером Бенджамином Линкольном?
– Бенни. Да. Упустил. Извините.
– Упустили?
Винс отчасти ожидал, что инспектор Марриот задержит его тотчас, но ему сказали, что он может идти.
– Загляните, пожалуйста, завтра, если вам нетрудно, мистер Айвс.
– Как ее убили? – спросил он. – То есть я знаю, что травма головы, но как? Чем?
– Клюшкой, мистер Айвс. Клюшкой для гольфа.
А теперь что делать? Стоит, наверное, прогуляться, подумал Винс, проветрить голову. Собаку ему не отдали – ее «проверяют на ДНК». Они что думают, Венди убил
– На случай, если собака напала на убийцу.
Пешком Винс не пошел – сел на автобус. Нечаянно – в нерешительности топтался у остановки, подошел автобус, и в нетипичном припадке спонтанности Винс взял и шагнул на подножку. Двадцать лет на автобусах не ездил. Винс устроился на сиденье. Кто, интересно, водит теперь его служебную машину? Винс и не задумывался о ней, пока сам катался, а теперь вспоминал с нежностью, почти как Светика.
На лбу у автобуса значился Миддлсбро, но с тем же успехом могли написать «Первый круг Ада». Да и какая разница? Просто хотелось уехать, все бросить. Жалко, что нельзя бросить и себя. Если Винс исчезнет, полиция решит, что он виновен, но Винсу уже было плевать. Они, наверное, выпустят такую штуку, как в американских полицейских сериалах? «Ориентировка» вроде называется, да? Будьте бдительны, все такое. Бегу к границе, думал он, как персонаж в книжке или в кино, да только он не в книжке и не в кино, он персонаж собственной жизни, и эта жизнь рассыпается. И некуда бежать, нет никакой границы, не считая разве что незримой административной, между Северным Йоркширом и Тиссайдом. Но и туда Винс не добрался. Вышел из автобуса в Уитби – побоялся уснуть и очнуться в лимбе или в Миддлсбро, что, в общем, одно и то же, – а потом шагал по пляжу до упора, пока на него не стал рявкать прилив, и тогда Винс по ступеням, от водорослей скользким, взобрался на тротуар набережной.
Он миновал маленькую гостиницу над морем и, к своему удивлению, сообразил, что это «Спрут и сердцевидка», заведение Энди Брэгга. Винс приезжал сюда всего пару раз и на машине. Когда идешь пешком, все другое. (Начнем с того, что все гораздо медленнее.) Зайти, утопить свои печали, излить невзгоды сочувственному собеседнику («Энди, никогда не угадаешь, что со мной сегодня случилось»)? Но Винс знал, что сочувственный собеседник из Энди так себе, а из его жены Роды и подавно. В подобные минуты нужен (по-честному) друг, но в голову никто не приходил. Винс звякнул Томми в надежде, что дома будет Кристал, но поговорил с ним только автоответчик, а вернее, сын Томми, Гарри, чей голос объявил: «Вы дозвонились по номеру семейства Холройд». Винс набрал и мобильный Томми, но в трубке лишь гудело и гудело, даже голосовая почта не включилась. Поговорить Винсу не с кем. Даже собаки нет.
Он прошел мимо «Спрута и сердцевидки», нашел скамейку возле стоянки у парапета. Со скамейки открывался вид на море, и Винс смотрел, пока не опустело в голове, под стать этому парапету.
Потом он встряхнулся и огляделся. Со стоянки на утес вела лестница. По верху гуляй себе многие мили, там проходит маршрут «Кливленд». Когда Эшли была маленькая, они сюда приезжали. Устроили пикник на холоднющем ветру, посидели на скамейке посреди Кеттлнесса. В округе не было ничегошеньки, даже кафе, и всем было плохо, но время прошло, и воспоминание преобразилось, стало почти приятным. Приятных воспоминаний больше не появится, да? Как ни посмотри, проще Винсу шагнуть с обрыва следом за Лесли Холройд, нет?
Винс содрогнулся. Солнце уже погружалось в море. Надо двигаться. Он вздохнул и одеревенело поднялся со скамьи, и полез вверх по ступеням на утес. Человек идет в никуда. Все тащишься и тащишься, все тощища и тощища.
Джексон бегал. Он вернулся в коттедж без единорожьего рюкзака и в весьма упадочном настроении. Пора перегруппировать серые клеточки. Про себя он поклонился Пуаро. Джексону бельгиец нравился больше, чем мисс Марпл. Бельгиец прямодушнее, а мисс Марпл неистощимо коварна.
В наушниках играла Миранда Ламберт[698]. Самая его любимая. Блондинистая, фигуристая, поет о бухле, и сексе, и разбитом сердце, и ностальгии, и Джексон подозревал, что в реальной жизни слегка бы ее робел. И все равно она самая его любимая. Бегал он в лесу возле коттеджа. В лесу темно, сыро и пахнет грибами, пахнет осенью. Предвкушением смены сезонов, что грозно маячила прямо за поворотом. Зима близко. Всегда. Сколько ни надейся, что она прекратит и воздержится впредь.
В лес вели две тропы. Одна центральная, целая дорога со стоянкой и кафе, и другая, гораздо у́же, вблизи от коттеджа, – очень удачно спрятанная тропа, почти что секретная, и Джексон уже считал ее своим личным ходом в лес. На обоих маршрутах стояли официальные таблички – мол, уважайте лес, открыто в такие-то дни, не спускайте собак с поводка и прочее. Пускали не каждый день, поместье устраивало в лесу отстрел, а когда не было отстрела – выращивало то, что будут потом отстреливать. У Джексона в саду перед коттеджем чинно гуляли фазаны – ни сном ни духом о том, что их ожидает в конце. Расфуфыренные самцы были роскошны, но Джексону больше нравились скромные крапчатые самки.
Джексон нынче бегал много, хотя его колени и возмущались.
– У вас слишком старые колени, какой бег? – в лоб объявила ему терапевт.
Она была молода. Красивые колени напоказ. Красивые молодые колени. Ее ждет немало сюрпризов.
Джексон бегал в лесу, Джексон бегал на пляже. Джексон бегал на утесах. Если свернуть на север, добежишь до Кеттлнесса, Рансик-Бэй, Хиндеруэлла, Стиаза. Можно, наверное, добежать до самого Солтбёрна, но Джексон пока не пробовал. Можно свернуть с тропы на утесах и побежать в Миддлсбро, но вот куда он точно не побежит, так это в Миддлсбро. Побежишь в Миддлсбро – и возмутятся не только колени.
А если в другую сторону, можно бежать вдоль скал от аббатства Уитби до Робин-Гуд-Бэя. Робин-Гуд-Бэй Джексону нравился. Раньше там кишмя кишели контрабандисты. В далеком прошлом контрабанда казалась романтичной – местные секретными тоннелями переправляли с берега бочки рома, ящики чая, тюки шелка. Бренди – залейся. Вроде бы в молодости Джексон читал про это книжку (или, зная молодого Джексона, проще предположить, что он читал комикс). А сейчас контрабанда подрастеряла очарование. Фальшак, героин, животные под угрозой исчезновения, люди под угрозой того же.
Обычно приезды сына-подростка и пожилой собаки мешали Джексону бегать. Натан не видел смысла в ходьбе, что уж говорить о беге («Смысла и нет», – пояснял Джексон), а Дидона отважно потрусила бы с ним, но, вообще-то, Царица Карфагена теперь умела бегать только во сне.
Смысл, само собой, есть. Порой бегаешь, чтобы обогнать свои мысли, порой – чтобы догнать их и прижать к земле. Порой бегаешь, чтобы вообще не думать. Джексон пробовал медитацию (нет, серьезно, он пробовал), но сидеть и не думать ни о чем у него не получалось. А у кого получается, вот честно? Джексону представлялось, как Будда сидит, скрестив ноги, под деревом, а над головой у него комиксовое речевое облако и в нем, к примеру: «Не забыть купить собачий корм, проверить давление в шинах, позвонить бухгалтеру». А вот бег – это да, бег – это медитация.
Впрочем, сейчас в мыслях не протолкнуться – все заполонила девочка с рюкзаком. То есть уже, конечно, без рюкзака. Джексон перебрал все свои контакты в полиции – осталось меньше, чем он предполагал, многие вышли на пенсию, а кое-кто и умер, – и полезных не всплыло. Он слишком надолго выпал из настоящего детективного бизнеса. Забрасывая наживку и ловя за руку неверных парней и мужей, имеешь дело не с преступниками, а с высокофункциональными болванами.
Что до софта, оптимизирующего изображение, Джексон даже не знал, как к нему подступиться, и отослал фотографию номера вчерашнего «пежо» Сэму Тиллингу, своему рьяному молодому подмастерью. Наверняка тот знает, что делать с фотографией. Если ему удастся расшифровать номер, Джексон запросит сведения о владельце в Инспекции автомобильного транспорта – лицензия частного детектива на что-то годна, хоть и мало на что. Отнюдь не впервые Джексон жалел, что ушел из полиции, – там все эти ресурсы под рукой. Почему ушел? Он не помнил, хоть тресни. Вероятно, по велению левой пятки.
Не поторопился бы на покой – был бы сейчас в шоколаде. Отдыхал бы от трудов праведных – хорошая пенсия, сбережения, досуга вволю. Обзавелся бы новыми умениями – хобби, на что раньше никогда не хватало времени. Научился бы, скажем, деревья определять. Вокруг их целый лес, но Джексон затруднился бы распознать хоть один вид. С дубом, наверное, справился бы, у дубов характерные листья, и в британской истории дубы занимают центральное место – кораблей-то сколько понастроили, великий флот Генриха VIII. «Сердце дубовое»[699].
Что до прочих деревьев в лесу, они оставались просто «деревьями», Джексон не отличит бука от березы. Хорошо бы кто-нибудь написал «Шазам» для деревьев. (Кто-то, вероятно, и написал.) Незаполненная рыночная ниша, считал Джексон. Весьма, правда, узкая, в основном для членов Национального фонда[701]. Средний класс, средний доход – хрупкий и под гнетом согбенный хребет Англии. Люди, которые заводят лабрадоров, слушают «Арчеров»[702] и терпеть не могут реалити-ТВ. То есть я, подытожил Джексон. Хотя лабрадор выдан взаймы и, вообще-то, Джексон не слушал «Арчеров» («Ага, как же», – сказал бы тут Натан), только бесконечные пересказы Джулии. В своем роду Джексон первым втиснулся в ряды среднего класса, а если кто усомнился бы в его праве там находиться, Джексон в доказательство помахал бы тому перед мордой удостоверением члена Национального фонда. Может, Джулия и права – может, классовая война и закончилась, но проиграли не все.
На пробежке ему не повстречалось ни души. На этом краю леса мало кто появлялся. Помрешь тут – наверное, многие недели не найдут. А то и вовсе. Деревьев, если подумать, тоже касается. Когда в лесу падает дерево и некому это услышать, есть ли звук при падении? Вроде дзенский коан (да, Джексон знал слово «коан»), но на самом деле вопрос научный, про вибрации, и давление воздуха, и физиологию уха. Когда в лесу падает человек?..
Джексон полетел головой вперед, споткнувшись о корень, тайком поджидавший его в засаде, дабы отмстить за невежество. Тем хуже коленям. Зато вокруг некому полюбоваться, как идиотски Джексон плюхнулся, хотя, если прислушаться, он, кажется, различил хлопок одной ладони.
Он воздвиг себя на ноги, отряхнул себя от грязи и так далее, а затем побежал дальше – из леса, мимо своего коттеджа, по берегу ручья, мимо «Спрута и сердцевидки» и вверх на утесы.
В наушниках он включил Марен Моррис. Она пела о том, что ее машина – ее храм[703]. От женщин такое редко услышишь. Джексону она в дочери годится (не говоря уж о том, что подняла бы его на смех) – иначе он бы попробовал на ней жениться.
Небо еще марали охвостья красивого заката. Джексон бежал по старой железнодорожной ветке. Построили для обслуживания квасцовых карьеров, которые принесли благоденствие этому району побережья. Ветку никогда не использовали, проинформировал Джексона краткий местный путеводитель, поскольку вовремя догадались, что проложили ее слишком близко к оползающему утесу. Приехав сюда, Джексон представления не имел, что такое квасцовый камень. Оказалось, его добывают из сланца и используют для фиксации красителей, а при обработке нужно много мочи. Мочу сюда поставляли бочками. Занятный, должно быть, бизнес. Выше на утесе до сих пор горами громоздился сланец – остался, когда закончили разработку. Старая железнодорожная ветка включена теперь в Кливлендский маршрут, и днем Джексон встречал здесь бодрых ребят с рюкзаками и треккинговыми палками, но сейчас, поздним вечером, народу не было. Раз-другой Джексону попадался олень, а сегодня на кромке утеса был человек.
Человек стоял на самом кончике выступа и глядел в море так, словно ждал свой корабль, который привезет ему не только счастье, но и ответ на вопрос о смысле жизни. Или, может, раздумывал о полете, точно птица, что поджидает восходящий поток. Стоял он очень близко к краю. Очень, если учесть, что тут все сыплется. Джексон стащил с головы наушники и свернул курсом вдоль выступа – он бежал, и сланец ерзал под ногами. Приблизившись, Джексон сбавил темп.
– Хороший сегодня вечер, – сказал бегущий стоящему.
Стоящий удивленно обернулся.
Прыгун, что ли?
– Вы бы поосторожнее, – посоветовал Джексон эдак непринужденно. – Тут весь утес оползает.
Пропустив совет мимо ушей, человек шагнул еще ближе к краю, и сланец у него под ногой просыпался дождиком. М-да, подумал Джексон, этому явно жизнь не мила.
– Вы бы, может, отошли чуток назад, – взмолился он.
С потенциальными прыгунами надо как с дергаными собаками. Не пугай их, дай им сначала разглядеть тебя хорошенько, а уж потом тяни руки. И самое-пресамое главное – не падай вместе с ними.
– Не хотите поговорить? – спросил Джексон.
– Да не особо, – ответил человек.
И шагнул ближе к полету. И еще раз. Джексон презрел собственные правила, сделал бросок, заключил человека в неловкие медвежьи объятья, и стоящий с бегущим, кувырнувшись с обрыва, стали одним человеком. Падающим.
– А это, доктор, только верхушка айсберга!
– Принеси выпить, Гарри, будь так добр, – с напускной любезностью сказал Баркли Джек, выйдя со сцены.
Настроение у него было хорошее – вскормлен милосердья молоком[704]. Вчера вечером его менеджер Тревор, не предупредив Баркли Джека («Не хотел выбить тебя из колеи»), пришел на выступление и привел телевизионщика – захолустный какой-то канал, зрителей – жалкая горстка, но все же ТВ, и телевизионщику, сказал Тревор, «понравилось то, что он увидел».
Когда Гарри вручил Баркли Джеку стакан с джином, у Баркли в кармане завибрировал телефон.
– У-у-у, Баркли, – сказал Соня Кристи. – Это у тебя телефон или ты просто рад меня видеть?
– Отъебись, Вдова Твенки[705].
От прилетевшей СМС хорошему настроению вмиг пришли кранты – молоко милосердья скисло. Пару секунд Баркли Джек непонятливо таращился в экран, потом до него дошло. Кровь отлила от головы. Ноги затряслись и подломились, точно колонны при землетрясении. Баркли был повержен. Буквально.
– Гарри, бегом, – услышал он Сонин голос. – Тащи сюда мужика из «скорой» Святого Иоанна, пока из театра не ушел. У нашего козла сердце прихватило.
А потом настала тьма.
ЮЭН: Чо вечер?
ХЛОИ: Ничо. ИРЛ?
ЮЭН: Когда ок?
ХЛОИ: 4?
ЮЭН: Да?? Топчик? Где?
ХЛОИ: Спа?
ЮЭН: Гуд. Эстрада?
ХЛОИ: Ок
ЮЭН: Ок! Пока!
Все равно что иностранный язык учить. Да это и есть иностранный язык. Хлои – настоящая Хлои – сидела под замком у себя в спальне, наказанная до конца дней своих, после того как ее мать обнаружила, что дочь окучивают онлайн. «Юэн» утверждал – и это маловероятно до крайности, – будто любит щенят, и «Хелло Китти», и зализанную корейскую мальчиковую группу, которую Джексон в некоем завороженном ужасе посмотрел на «Ютубе».
– К школоте внедряешься? – застукав его за этим занятием, съязвил Натан.
На самом же деле, предполагал Джексон, этот Юэн, вероятно, жалкий мужик за сорок, сидит перед компьютером в одних трусах.
(– Вообще-то, – сказала Джулия, – очень многие педофилы довольно молоды.
А она-то откуда знает, господи боже?
– У нас был про это эпизод в «Балкере». Не смотрел?
– М-м, пропустил, наверное, – сказал Джексон.
Собственно, он это знал и сам – а предпочел бы не знать. Представлять себе, как пацаны немногим старше Натана охотятся на девочек в интернете, – бр-р.)
Мать Хлои, страшная женщина по имени Рики Кемп, традиционными путями через полицию решила не ходить – в основном потому, что партнер ее, отец Хлои, был действительным членом криминального братства восточного побережья.
– У меня есть очень неприятные знакомые, – сказала она.
Джексон не сомневался.
Рики вручила ему ноут и телефон дочери, и теперь Джексон прикидывался Хлои, чтобы заловить Юэна. Окучивание наоборот в странном мире темной справедливости[706].
– Возьмете его – сразу отдайте мне, – проинструктировала Рики.
Джексон ничего не имел против провокаций – они составляли львиную долю его бизнеса, – и против удаления с улиц очередного извращенца он тоже ничего не имел, но вот насчет отдать – большой вопрос. Он же не виджиланте, ну правда, честное слово, хотя его представления о добре и зле и не всегда совпадают с принятой практикой правоприменения. Иными словами, закон Джексон нарушал. И не раз. Во имя добра.
Пусть Юэн – прискорбный обсос, но хочет ли Джексон отвечать за то, что Юэна измочалят в кровищу – а может, и того хуже – отец Хлои и его подпольные дружбаны? Если рандеву с Юэном состоится, Джексон планировал рискнуть, навлечь на себя гнев местной мафии, произвести гражданский арест, а затем позвонить в полицию – и пускай закон примет Юэна в свои хладные мертвые объятья.
Будем надеяться, все разрешится уже сегодня в четыре часа дня, когда у них назначено «свидание».
Джексон сварил себе кофе на «Аге» не без помощи верного старого друга, кофеварки «Бьялетти», и сел под утренним солнышком на скамейке за дверью. Пришкандыбала Дидона и растянулась у его ног на газончике. Джексон почесал ее за левым ухом – ей так больше всего нравится, – и шерсть у нее вдоль хребта встала дыбом.
(– А ты встаешь дыбом, если я чешу за твоим ухом? – спросила Татьяна.
С Дидоной она знакома. Говорила, что любит собак. Когда она была «маленький ребенок», выступала с собачьей труппой.
– Мы вместе показывали шуры-муры, – сказала она Джексону.
– Фокусы-покусы, – поправил он.
– Неважно.)
Джексон праздно гадал, как там Винс. Фамилия всплыла не сразу – пришлось перебирать по алфавиту все на «А», пока не добрался до «Й». Айвс. Сент-Айвс, подумал он, в честь святой Ии. В Корнуолле Джексон никогда не бывал – на карте Великобритании оставались крупные белые пятна, которые он не исследовал. (Лестершир – загадка. Саффолк – то же самое. И, будем честны, масса других районов.) Может, стоит поездить. Большое путешествие по королевству. Может, и Сент-Мэри-Мид найдется, если хорошенько поискать.
Винс Айвс, вероятно, никакой не святой, но и на грешника вроде не похож. Хотя кто знает?
Сверзиться с утеса – не каждый день такая радость. По счастью, выяснилось, что чуть ниже имеется удобная спасительная полка в пологой скале, и пролетели они всего несколько футов – хотя оба орали так, что могли запустить лавину, – а потом сползли и застыли в считаных дюймах от края.
Да ебаный же в рот, думал Джексон, лежа на спине и глядя в темнеющее небо. Сердце колотилось, как после спринта, и «старые» колени в очередной раз не возблагодарили судьбу, нещадно грохнувшись о камень. Джексон не без труда сел и сказал стоявшему, а ныне лежащему человеку:
– Там ниже голая скала, и второй раз я вашей акробатике мешать не стану. Все ясно?
Мужику хватило совести устыдиться.
Раз человеку жизнь не мила, рассудил Джексон, разумно, пожалуй, увести его подальше от обрыва.
– Пошли, – сказал он, осторожно поднявшись и протянув руку Винсу – опасливо, на случай если у того опять случится миг безумия и он решит сдернуть Джексона с утеса.
Винс – так его звали. «Винс Айвс», – сказал он, выставив ладонь для рукопожатия, словно они на вечеринке или конференции, а не балансируют, попирая смерть, на краю обрыва. Ему ужасно неловко, сказал Винс.
– Миг безумия. Я, как бы это, достиг точки опрокидывания.
– Может, выпьем? – предложил Джексон, когда они сошли с утеса и вернулись к тому, что в здешних краях сходило за цивилизацию. – Вон там вроде еще открыто, – прибавил он, ткнув пальцем в «Спрута и сердцевидку».
Винс Айвс не обрадовался – более того, активно воспротивился:
– «Спрут»? Нет уж, спасибо, – и, кажется, слегка содрогнулся, поэтому Джексон привел его к себе, как собаку-потеряшку. Разжег огонь в камине и предложил виски, но Винс отказался. Судя по всему, он весь день не ел, поэтому Джексон приготовил чай и тосты на двоих.
Если ты спас чью-то жизнь, думал Джексон, ставя чайник на плиту, день хорош. Еще лучше – если остался в живых сам. Он от всей души надеялся, что не придется вспоминать эту сентенцию каждый божий день: очевидно, что одну или обе части уравнения он рано или поздно обречен прохлопать.
В конце концов Винс немного оклемался, и выяснилось, что у них с Джексоном есть кое-что общее. Оба из одних краев и оба из горсточки братьев.
– Горсточка счастливцев[707], – сказал Винс, хотя счастьем там и не пахло.
Не очень-то похож на солдата, подумал Джексон.
– Корпус связи, – пояснил Винс. – В прошлой жизни.
– Да что уж тут, – сказал Джексон. – Я когда-то был полицейским.
Знакомая история. Кризис среднего возраста, все бессмысленно, депрессия, трали-вали. Я все проморгал, доложил Винс.
– Все там были, – ответил Джексон, хотя, если по правде, сам он дозволял себе заглянуть в эту бездну разве что мельком. Всегда считал, что от экзистенциальных терзаний пользы ноль. Что-то не нравится – поменяй, не можешь поменять – терпи и валяй дальше, шаг за шагом.
(– Напомни мне не обращаться к тебе за психотерапией, – сказала Джулия.)
– Тащился по жизни, – продолжал Винс. – Ничего интересного не сделал, ничего важного. Вел очень
– По-моему, прелесть жизни альфа-самца сильно переоценивают, – сказал Джексон. – Можно просто быть в строю. «Не меньше служит тот высокой воле»[708] и так далее.
Винс мрачно вздохнул.
– Не только в этом дело. Я все потерял – работу, жену, дом, собаку. И дочь, в общем, тоже, – прибавил он.
Список был длинный и Джексону знакомый.
– Моя первая жена со мной развелась, – сообщил он из солидарности.
– То есть вы женились снова?
– Ну как бы да, – сказал Джексон и мигом пожалел, что вспомнил Тессу, или как ее на самом деле звали. Волчица. Некая мужская гордость не позволяла сознаться чужаку, что вторая жена была коварная продажная мошенница, с хирургической точностью отрезала Джексона от его денег и растворилась в ночи. Вместо этого Джексон сказал: – Ну, нет, там тоже не сложилось.
– Как будто жизнь против меня, – сказал Винс. – Как будто я проклят.
– Порой вы лобовое стекло, Винс, – сказал Джексон, – порой вы жук на стекле. – Так, во всяком случае, пела Мэри Чейпин Карпентер, спасибо «Дайр Стрейтс»[709].
– Наверное, – согласился Винс, медленно кивая и дожевывая тост.
По опыту Джексона – хороший знак. Человек, который ест, чаще всего руки на себя не накладывает.
– И без толку цепляться, если все прошло, – продолжал Джексон. (Джулия права: видимо, психологические консультации – не его конек.) – Сами знаете, как говорят. – (Ну, Кенни Роджерс так сказал бы.) – «Знай, когда надо сыграть, знай, когда надо сбросить»[710].
Так-то лучше, решил он, – просто и дальше цитировать кантри, там советы получше всего, что он в силах сочинить сам. Хэнка, впрочем, стоит избегать – «Мне так одиноко и хочется плакать», «Я из этого мира не выйду живым», «Пусть не настанет завтра, мне плевать»[711]. Бедный старина Хэнк, не лучший психологический фураж для человека, который только что пытался сигануть с утеса. Или, может, Винс знал про эту спасительную полку? Понимал – в отличие от Джексона, – что предприятие не так уж и опасно? Не полновесный суицид, а крик о помощи? Будем надеяться.
– Венди, моя жена, забирала все – а я для нее был как будто ничто. Никто.
– Ее задела рукоять, Винс, а вас задел клинок. – (Благодарю тебя, Эшли Монро[712].)
– И меня сократили. Проработал двадцать с лишним лет. Впахивал как лошадь, не разгибая спины, все клише по списку, никогда не жаловался.
– Найдете другую работу, Винс.
Найдет ли? Мужику под пятьдесят, набрал полвека на питче – и кому ты после этого сдался? (Джексон завел обыкновение смотреть крикет по телевизору. Чего не афишировал – считал за тайный порок.)
– И служебную машину отняли, – сказал Винс.
– А, да, вот это беда, – согласился Джексон.
Нет на свете кантри, что утешит при такой катастрофе. Как поклоняться, если нет храма?
Лишь когда Джексон предложил подвезти Винса Айвса домой (настоял даже, на случай если тот решит опять заглянуть на утесы), Винс, уже пристегиваясь в машине, сказал:
– Моя жена сегодня умерла.
–
– Она, да.
– Господи, Винс, соболезную ужасно.
Кажется, они добрались до истинной причины – вот с чего мужик решил прыгнуть с верхотуры. Рак, предположил Джексон, или несчастный случай – ан нет.
– Убита.
–
– Да. Убита. Просто вслух сказать – уже абсурд.
– И
(Уточнить-то надо.)
– Нет.
– Как ее убили? Вы знаете?
– В полиции сказали, забита клюшкой для гольфа.
– Господи боже. Кровавое дело, – отметил Джексон.
Не говоря уж о том, что личное. Хотя он видал и похуже. («А ты сколько трупов видел? Ну, типа за всю жизнь?»)
– Я играю в гольф, – сказал Винс. – Полиция очень заинтересовалась.
Крикет – ладно, а вот гольф для Джексона – вообще загадка. Он бы судьбу вселенной поставил на то, что никогда в жизни в гольф играть не будет. Он даже не бывал на поле для гольфа – только один раз, детективом в Кембридже, когда нашли труп на неровном участке поля «Гог-Магог». (Есть ли на свете поле для гольфа, названное нелепее?)
– В гольф кто только не играет, – сказал Джексон Винсу. – И от этого не начинают убивать. Ну, как правило.
Винс Айвс играл в гольф, его жена убита клюшкой для гольфа, следовательно, Винс Айвс убил свою жену. Как-то это называется… логическая ошибка? (Или Джексон сочиняет? Серые клеточки крепко задумались, но – какой сюрприз, ага, – ничего не придумали.)
– А ваши клюшки
– Можно мы поедем? Я весь день только и делаю, что отвечаю на вопросы.
– Лады.
– Господи, я вспомнил, – сказал Винс. – У меня был паттер, лишний, лежал в гараже. Я с ним на газоне тренировался. Венди это ненавидела. Удивительно, что не поставила табличку «По газону не ходить». – Он вздохнул. – Наверняка вся клюшка в моих отпечатках.
– Наверняка.
Выехали они уже по темноте. Джексон намотал столько миль туда-сюда по А171, что уже выучил этот асфальт до последнего дюйма. Как-то без толку возвращаться домой – с утра пораньше опять ехать, забирать Натана и взваливать на себя бремя родительства. Заночевать в «Краун-Спа»? Можно лечь у Джулии в номере на полу. Может, она его даже в кровать пустит. Хорошая идея? Плохая? Прилив или отлив? Да черт его знает.
Джексон предложил довезти Винса до квартиры, но где-то в глуши переулков тот сказал:
– Не, давайте здесь. Сойдет и так. – Угрюмо хмыкнул, а Джексон не понял, что смешного.
Джексон позвонил Джулии из-под дверей «Краун», но ее сонный отклик особых надежд не внушил («Джексон, отстань»), и он хотел было устало отправиться в обратный путь, но тут вспыхнул экран телефона. Джексон решил, что она передумала, однако она сообщила только, что Натан отбыл ночевать к однокласснику, чья семья разбила лагерь на природе неподалеку, но не мог бы Джексон все равно забрать Дидону?
– Я поднимусь, – сказал он, но Джулия ответила:
– Нет, я спущусь, – и поди пойми, что это значит. Она там не одна? Или боится, что, узрев Джексона вблизи своей постели, уступит великой страсти и падет ему в объятья? Ага, как же.
Она вышла в тихий вестибюль босиком, всклокоченная и в пижаме до того древней, что Джексон помнил ее по временам, когда еще был с Джулией. Обольщать не расположена.
– На, – сказала она, вручая ему собачий поводок с собакой на конце. И ретировалась, сонно сказала: – Спокночи, – и зашлепала вверх по лестнице.
(– Ты когда последний раз спал женщину? – осведомилась Татьяна пару дней назад. – Настоящую женщину?
Джексон воспользовался правом хранить молчание.)
– Мы с тобой хвосты поджали, да? – сказал он Дидоне в зеркало заднего вида, отъезжая от гостиницы, но Дидона уже спала.
Итак, Джексон получил собаку, а мальчика не получил и сам удивился, до чего расстроен его отсутствием.
Он выпил кофе, проверил телефон и обнаружил, что Сэм Тиллинг прислал номер «пежо». Все отлично читается, и Джексон отправил в Инспекцию автотранспорта запрос сведений о владельце. Скорого ответа он не ожидал. Позвонил Сэму и поблагодарил.
– Как там Гэри и Кёрсти?
– Те же яйца, – ответил Сэм. – Вчера – буррито с курицей в «Олл-бар-уан» на Грик-стрит.
– Фото есть?
– Ага. Послал миссис Рулькин. Передавала тебе привет.
– Так держать. Закончишь – куплю тебе леденец.
– Ха. Точка. Ха.
В доказательство мужниной неверности Пенни Рулькин собрала гигантское досье. Потому что Ее Надоумил Иисус? Вряд ли, но об этом рассуждать не Джексону. Обманутые жены – сами себе закон. Вдобавок они оплачивают счета и не подпускают голодных волков к дверям.
(– Тебе никогда не приходило в голову, что волк здесь ты? – спросила Джулия.
– Ага, одинокий, – сказал Джексон.
– Я знаю, что тебе приятно так думать, но в одиноком волке ничего героического нет. Одинокий волк просто одинок.)
На телефон прилетели новые фотографии. У Джексона с Сэмом Тиллингом был общий альбом, посвященный Гэри с Кёрсти. Эти двое только и делали, что лапали друг друга в общественных местах – «миловались», как выразилась бы Джулия. («Обожаю это слово», – говорила она.) По всему выходит, что Джулия больше не хочет миловаться с Джексоном ни в общественных местах, ни наедине. Может, ей нужны гарантии. Может, надо позвать ее замуж. (Он что, правда так подумал?)
Кофе Джексон допил. До свиданки с Юэном времени вагон, куда бы его деть – побегать? Джексон с сомнением глянул на Дидону – та тихонько похрапывала на солнышке у его ног. Вместе они осилят разве что неспешную прогулку.
Телефон зажужжал. Джулия хочет извиниться за вчерашнюю бесцеремонность? Но нет. Звонил клиент. Новый.
– Слыхал новости? – спросила Рода наутро, когда Энди вошел в кухню «Спрута и сердцевидки».
Рода готовила завтрак, жонглировала сковородками и лопатками – удивительно, до чего грозно у нее получалось. По утрам она была неумолимо расторопна. Да и в любой другой час дня. Досадует, наверное, что Энди вечером не приехал из Ньюкасла прямиком домой. А Энди завернул в «Бельведер», где одиноко пил. Порой лучше пить, чем думать. Очень часто, скажем прямо. Когда он наконец ввалился в дверь, Рода спала и храпела громче Лотти.
– Новости? – переспросил Энди, хватаясь за кофейник, как за спасательный круг.
Аромат бекона на сковородке он вдыхал, как чистый кислород. Со сна, не говоря уж о медленно надвигающемся похмелье, в мозгах еще мутилось.
– Про что новости?
Новости редко бывают хорошими – такое у Энди было мнение. У новостей всегда бывают последствия.
Он попытался было слямзить со сковороды бекона на сэндвич, но получил по рукам. Рода уже засыпала его распоряжениями:
– Последишь за сосисками? А то у меня тут яйца трех видов. И заряди тосты, ладно? Пара из «Фастнета» хочет полный английский – ему глазунью, ей болтунью. Мужчина в «Ланди» тоже хочет полный английский, но его жене подавай непременно пашот. А лесбийские вегетарианки в «Роколле» уверяют теперь, что они веганки. В морозилке веганские сосиски – достань четыре. И открой фасоль.
– Какие новости? – не отступил Энди перед этим штурмом.
– Про Венди, – сказала Рода, разбивая яйца в сковородку под плевки жира.
– Венди. Венди Айвс? – озадачился Энди. – Венди Истон, или как там она теперь зовется? Что она еще натворила?
– Особо ничего – вступила в клуб мертвых жен.
– Куда вступила?
– Убита, – сказала Рода, смакуя слово до неприличия.
– Убита? – Замороченный алкоголем мозг Энди побродил вокруг этого слова, но не понял, что видит. – Убита? – Если повторить, тоже не очень-то помогает.
– Да, убита. Ее убили. – Рода помолчала, заглянула в свой внутренний словарь. – Забили, – вот что она оттуда извлекла, кромсая кровяную колбасу. – Замочили, – прибавила она не без удовлетворения. – Не стой столбом, достань сосиски.
–
Он смутно припоминал, как вчера в машине по пути домой слышал местные новости. «Убита женщина…» Но безымянная, не «Венди»… жена Винса, елки-палки! Энди достал сосиски из морозилки и вчитался в список ингредиентов.
– Тут написано, что в них яичные белки, – сообщил он.
– Очень жаль, больше ничего нет. Коблы все равно не различат.
У Роды водилось немало гомосексуальных друзей обоих полов, но это не мешало ей обзываться дурными словами у них за спиной. Мужчин с такими склонностями она носила на локте, точно дизайнерские сумки, каковых у нее было несколько, возмутительно дорогих: Энди покупал на дни рождения и Рождество. И наручные часы-другие. Таким методом (он, впрочем, мало что менял в общей картине) Энди тратил копящиеся деньги. Кое-какой нал оставить на руках, конечно, можно. Эти деньги хранились под крышей на чердаке. И кое-что можно провести через бухгалтерию в компании или сбросить в маникюрный бар. Сумки и часы Энди почитал не за отмывание бабла, а за хранение – и вдобавок, если припрет, все это можно и перепродать. Роде он говорил, что «ролексы» и сумки «Шанель» фальшивые, хотя все совершенно настоящее. Перевернутый мир какой-то.
В том году на день рождения Энди подарил Роде «патек-филипп», как есть подлинник, из ювелирной лавки в Лидсе. Мужик за прилавком напрягся, увидев нал, но Энди объяснил, что выиграл аккумуляторную ставку.
– «Янки», в Редкаре, – счел необходимым пояснить он.
Часы стоили небольшое состояние. За ту же цену можно было купить целую улицу террасных домов в Миддлсбро. А может, и сам Миддлсбро, если бы приспичило. Энди наврал Роде, что это фальшак, клиент из Гонконга привез. Рода надела часы всего раз, сказала, мол, слишком очевидно, что не подлинные.
(– И бога ради, кончай покупать мне часы. У меня всего одно запястье, и это же ты вечно везде опаздываешь, а не я.
Запястий у нее два, подумал Энди, но вслух не высказал.)
– А, и кстати, – продолжала Рода. – Забыла рассказать, потому что ты пришел так
– Да-да. Ужасно извиняюсь и все такое. Чего? – спросил он. – Что ты забыла рассказать?
– Тебя вчера искала полиция.
– Полиция? – осторожно переспросил он.
– Да, полиция. Два детектива-констебля. Девчонки. Им бы в начальной школе на уроках сидеть. Приходили утром, а потом еще раз вечером.
– Интересно, чего им было надо, – пробормотал Энди и снова потянулся за кофейником.
Наливая, увидел, что рука подрагивает. Интересно, заметила ли Рода.
– Может, думают, что это ты кокнул Венди, – сказала она.
– Чего? Я не кокал Венди! – возмутился он.
– Точно?
– «Точно»? Еще как
– Во дурилка, – зафыркала Рода. – Шучу я. Ты правда думаешь, что заподозрят
– Да, наверное.
– Или, может, про Винса хотели спросить – ну, типа, может, ты его видел. Ты же с ним пил, нет? Позавчера вечером? Можешь предоставить алиби.
– Ты считаешь, они подозревают
– Ну, обычно ведь муж убивает, – сказала Рода.
– Правда?
– У тебя, между прочим, сосиски вот-вот сгорят.
– Но
– Не знаю, – сказала Рода. – Мне вот всегда казалось, что он какая-то темная лошадка.
– Серьезно?
– Там вообще ужас что – ей клюшкой для гольфа проломили башку. Нашли тело в саду за домом, одежды – кот наплакал. И вот сиди гадай, чем это она занималась.
– Ты откуда все это
– От Триш Паркер, – объяснила Рода. – Мать одного из тех, кто нашел тело. Она в моем книжном клубе.
– В твоем
Неясно, чему тут изумляться больше – что Венди Айвс убили или что Рода ходит в книжный клуб.
– Первое правило книжного клуба, – сказала Рода, – нет никакого книжного клуба[713]. Тост ты тоже планируешь сжечь?
– Прошу, сквайр, ваш полный английский, он же полный йоркширский, как мы его называем, – возвестил Энди, доставив чреватую обещанием инфаркта тарелку мужчине из «Ланди». – А для вашей прелестной дамы – два идеальных яйца-пашот. Свободный выгул, органические, с фермы дальше по дороге. – (Или из супермаркета «Моррисонс», как мы его называем, прибавил он про себя.)
Чего хотела полиция? Желудок в страхе исполнял сальто, запах яичницы тоже не способствовал. Утренние любезности давались сложнее обычного.
А на Томми полиция вышла? Улучив момент, Энди метнулся в коридор и звякнул Томми, но у того сразу включилась голосовая почта. Не успел Энди придумать, что сказать, из столовой донесся визг, а затем пронзительное «алло» Роды, устремившейся на охоту за мужем.
– Эндрю! Господи боже, ты лесбиянке принес кровяную колбасу!
До Ньюкасла Энди добирался почти три часа. На А19 грузовик рассыпал груз, и полиция перенаправляла движение вокруг руин бытовой техники. Энди вскользь посочувствовал громадным картонкам, разбросанным по обочине, точно павшие солдаты. Одна лопнула – на боку горестно валялась стиральная машина, помятая и побитая. На ум пришла Венди Айвс, которой
Какой клюшкой? – рассеянно размышлял он, пока полз мимо коробочных развалин. Вот он бы что выбрал для такой задачи? Вуд, пожалуй, – впрочем, нет, мы же не на фервей голову Венди забрасываем. Лучше всего короткий айрон – восьмой или девятый? Остановился на паттере. Ведж на конце тонкий. Расколет череп, как яйцо. Ход мысли внезапно прервался – Энди сообразил, что груз растерял тягач «Грузоперевозок Холройда». Томми устроит шоферу веселую жизнь.
Энди снова звякнул Томми, но тот по-прежнему не отвечал.
Когда настала пора загонять Жасмин и Марию из кисайдской квартиры к себе в машину, Энди уже вымотался, будто отпахал полную смену и еще сверхурочно. Пожитки девушек за ночь размножились, и вещи он запихивал в багажник целую вечность. Позвонили с незнакомого номера, и Энди предоставил звонившему общаться с голосовой почтой.
Толком не успели двинуться в путь, как пришлось тормозить на бензоколонке и покупать девушкам бургеры. Энди тоже съел бургер – желудок, безжалостно лишенный сэндвича с беконом, с голоду выл, – но от бургера лишь сильнее замутило. Энди воспользовался моментом и послушал голосовую почту. Детективу-инспектору Марриот требуется наскоро с ним побеседовать. Он не мог бы перезвонить? Нет, не мог бы. Рода ведь говорила, что приходили констебли? А теперь звонит инспектор? Обложили со всех сторон. Энди снова позвонил Томми, но тот не ответил – по обоим телефонам. Стало нехорошо, и виноват был не только бургер. Почему к Энди тянутся длинные руки закона?
Они проехали Ангела Севера[714] – Энди показал его Жасмин и Марии:
– А это, девчонки, Ангел Севера.
Ну прямо записной экскурсовод. Обе поохали и поахали – можно подумать, поняли.
Ангел-то – он мужчина или женщина? Ангелы вроде бесполые? Приятно думать, что Ангел возвышается над Энди, оберегая его, но на самом деле, наверное, судит. Вот честно, не вел бы машину – ткнулся бы лбом в руль и зарыдал от бессмысленности всего на свете.
– Скоро приедем, – сказал он, ободрительно улыбаясь девушкам в зеркало заднего вида.
Пришлось еще раз тормознуть на бензоколонке «Роудшеф», чтоб девчонки сходили в туалет. Пока ждал, купил шоколадок и фанты в банках – обе хлестали только ее. В уборной они проваландались сто лет, и в миг паранойи Энди почудилось, что они сбежали, но в итоге девчонки вернулись, хихикая как полоумные и треща на своем непостижимом языке.
– Не угодно ли прохладительного, дамы? – иронически изобразил он джентльмена, усадив обеих назад в машину.
Опять хиханьки.
Они напоминали Энди одну знакомую тайку из Бангкока, за пару лет до Роды. Смеялась, что бы он ни говорил, восторгалась, что бы ни делал. Отчего Энди мерещилось, что мужчин забавнее и интереснее его не рождалось на свет. Сплошное притворство, ясен пень, но разве это важно?
Энди хотел привезти ее домой, жениться, народить детей – весь набор. А не сложилось. «Передумал», – сказал он тогда Томми, но, вообще-то, передумала девушка. У нее было странное тайское прозвище… Шомпу? В таком духе. Томми всегда именовал ее «Шампунь». Томми тогда поехал с Энди, они занимались «Пансионатом», как это у них называлось, хотя собственно названия не было никакого, только номер дома на окраине Паттайи. Шомпу теперь, судя по всему, подалась в буддийские монахини.
Томми закорешился с Бассани и Кармоди за несколько месяцев до того, как втянули Энди. Томми для них занимался рэкетом по мелочи – он тогда еще выступал на ринге, и если они вляпывались, пара кулаков всегда пригождалась. Громила, «телок». Сейчас он от грязной работы воздерживался. Обзавелся парочкой, как он выражался, «замов» – здоровенные социопаты Джейсон и Василий. Энди всегда считал, что Василий русский, но уточнить так и не собрался – не очень-то интересно. Оба выполняли все, что ни попросишь. Страшное дело.
В таиландский так называемый «Пансионат» Тони Бассани и Мик Кармоди с друзьями и знакомцами схожих вкусов ездили «отдохнуть». Среди этих друзей и знакомцев было много важных, тузовых даже – минимум один просто судья, главный судья, горстка служащих муниципальных советов, крупные полицейские чины, судебные адвокаты, один-два члена парламента. В «Пансионате» они отрывались по кроткому и покладистому местному населению. «Кроткому» и «покладистому» – это, пожалуй, неточно. Забитому и эксплуатируемому – так, пожалуй, точнее. В основном несовершеннолетние – их там десяток за пенни. И, если уж на то пошло (сам перед собой оправдывался Энди), их же не под дулом пистолета заставляли. Кроме одного раза, который лучше забыть. Для Томми и Энди тот раз и стал началом конца.
– Пора резко уматывать, согласись? – сказал Томми.
Энди с этими людьми никогда не встречался, даже с Бассани и Кармоди. Нет, в «Бельведере» видал, ясен пень, – на грине, в клубе, с женами, вечерами по субботам, – но не был представлен: осторожность прежде всего.
На Энди вышел солиситор Бассани и Кармоди. Честолюбивый салага, только со стажировки. Незадолго до того Бассани и Кармоди расплевались со старой и авторитетной адвокатской конторой и нового юриста выбрали, видимо, за то, что ради бабла носом землю рыл, а угрызения совести, в общем, побоку. Представлял их в гражданском процессе по недвижимости, и, сказал, им понравились его прихваты.
Клиентам его, поведал солиситор, требуется турагент, а сам он будет посредничать.
– Ну чего, нормально, – сказал Энди.
Солиситор, решил он, чутка идиот. (В смысле зрелости и цинизма Энди опережал его на добрых десять лет.) Чувак вел себя так, будто скорешился с мафией, а клиент у него – Аль-Капоне. Дело было в конце девяностых, и больше всего солиситор смахивал на Тони Блэра. Радушный скользкий тип, ничего к нему не липнет. Его клиенты, сказал солиситор, хотят себе отпускную недвижимость – эдакий пансионат, отдыхать от напряженной жизни в Великобритании. Надо будет организовывать поездки для них и для их друзей. Сам солиситор займется бумагами («формальностями»), а сейчас подбирает того, кто готов поехать и поискать.
– Типа агента по недвижимости? – удивился Энди.
– Примерно, – ответил солиситор.
– Так и где, – спросил Энди, – эти ваши клиенты желают обзавестись недвижимостью? Бенидорм? Тенерифе? Можно Айя-Напа – сейчас набирает популярность.
– Мы подумывали, Таиланд.
– А, очень экзотично.
– У этих джентльменов экзотические вкусы. Давайте вы туда съездите и глянете.
– Я? – переспросил Энди.
– Да, вы, – ответил Стив Меллорс.
Недвижимость будет не на их имя, сообщил Стив Меллорс, – у Бассани и Кармоди на подобные случаи была компания «Сан-Кэт», и с таким названием, считал Энди, контора должна заниматься санитарией – бумажные полотенца в мужском сортире менять или опустошать корзины для «предметов женской гигиены». Лишь многие годы спустя выяснилось, что это гибрид имен их старших дочерей, Сантины и Кэтлин. Возникают вопросы.
Конечно, Энди знал, кто такие Бассани и Кармоди. Их знали все. Их влияние распространялось на все восточное побережье – везде поспели. Бассани – император мороженого, Кармоди – владелец галерей игровых автоматов и парков с аттракционами. Работали в муниципалитете, славились филантропией, Кармоди даже один срок отбыл лорд-мэром, бряцал и лязгал регалиями. У таких людей на пальцах золотые перстни с печатками, а в гардеробе – лестно для фигуры скроенный смокинг, и не один. Перед такими людьми все виляют хвостом, потому что они делают одолжения: ордера на строительство, исходно-разрешительная документация, лицензии на торговлю спиртным, контракты на частный извоз – все это было у них в прейскуранте, если ты готов платить. Иногда плата – молчание.
Про другое, давнее, на чем строилось судебное дело, Энди тогда особо не знал. «Вечеринки», дети. Сейчас знал, что многое и не всплыло, массу народа из их круга так и не вычислили. Многие годы грехов, аж с семидесятых, восьмидесятых. Их высокопоставленные друзья и знакомцы годами обменивались детьми друг с другом. Неприкосновенные лица. Это их имена Кармоди собрался выдать? Большинство уже умерли, – может, потому он и готов заговорить.
Бассани и Кармоди арестовали спустя годы после того, как от «Пансионата» избавились, а к тому времени Энди и Томми уже обрубили все связи, и о том, что эти связи были, так никто и не узнал. Стив, ясен пень, тоже давным-давно не консультировал Бассани и Кармоди. Когда начался суд, их защищала пара придурков а-ля «Норт-сквер»[715], а молодого солиситора, некогда рулившего их делами, и след простыл. Язык они не распускали, никаких имен не выдали, и Энди еще гадал тогда, не потому ли, что они боялись возмездия – себе или своим родным. За многие годы они успели состряпать кое-какой грязный бизнес с кое-какими могущественными людьми, и эти люди запросто могли устроить им нечаянную смерть от пера в тюремной душевой.
Пока шел суд, слухи разлетались только так. Например, про «черную записную книжечку», – впрочем, ее так никто и не обнаружил, никто не узнал имен мужчин, которые на протяжении десятилетий обменивались детьми, мужчин, ходивших друг к другу в гости на «особые вечеринки». А вот Энди их имена знал – он устраивал им поездки в Бангкок и из Бангкока. Видел их паспорта. Делал копии. И хранил все бумаги. Мало ли когда понадобится страховка. Черная записная книжечка. И не черная, и не книжечка, и от руки ничего не записано – файл на флешке, спрятанной в горах налички на чердаке «Спрута и сердцевидки».
Расставшись с Бассани и Кармоди, они втроем, Стив, Томми и Энди (три мушкетера, прозвал их Стив, – дурацкая кликуха) занялись девчонками.
«Андерсона, Прайса и партнеров» придумал Стив. Кадровое агентство, на вид легальное, «абсолютно кошерное». Только девчонки, потому что на девчонок всегда спрос – всегда был, всегда будет. Партиями – ни за что. Привозим по одной, максимум попарно, как на Ковчеге. Все по-честному – никаких детей, никаких беженцев. Только девушки.
Томми согласился мигом, но он вообще души не чаял в Стиве, непонятно почему.
Энди не торопился, но Томми сказал:
– Хитрый, да ты не парься, это ж не бизнес, а прям вечный двигатель.
Чистая правда.
«Андерсон, Прайс и партнеры» – официальное лощеное лицо. «Экзотическое путешествие» Энди завозило девчонок в страну. Спрос и предложение – фундамент капитализма, так? Девчонки у них уже из ушей лезли.
– Экспоненциальный рост, – говорил Стив.
Девчонок не вербовали насильно и не похищали с улиц – они приезжали по доброй воле. Думали, едут работать по-настоящему – медсестрами, бухгалтерами, сиделками в домах престарелых, секретаршами, даже переводчицами. Кто-то торгует хлебом, или обувью, или машинами. «Андерсон, Прайс и партнеры» торговали девчонками.
– Бизнес как бизнес, – пожимал плечами Томми. – Сколько таких бизнесов.
Агентство в лице Стива нанимало девчонок по Скайпу из его «второго офиса». Не офис никакой, а бесколесный трейлер, врос в землю на стоянке, раньше принадлежавшей Кармоди, но впечатление производил – вплоть до фоновых шумов людной конторы.
У многих девчонок были навыки и квалификация. Ага, много им от этого пользы, когда их приковывают к старой больничной койке в «Березках» и накачивают наркотой. Стив это называл «объезжать», будто они лошади. Потом их распределяли. Шеффилд, Донкастер, Лидс, Ноттингем, Манчестер, Халл. Самых отборных отправляли контактам в Лондон, кое-кто в итоге даже возвращался в Европу. В новом Иерусалиме цвела и пахла торговля белыми рабынями.
И вообще, кто заподозрит троицу немолодых белых мужиков из курортного городка? Полиция, службы безопасности смотрели не туда – их интересовали азиатские педофильские сети, румынские работорговцы. А эти трое прятались у всех на виду, утоляли неутолимую жажду секса в борделях-однодневках, саунах и еще менее легальных, менее целительных заведениях. (Казалось бы, не бывает таких – ошибочка вышла, бывают.) Бизнес преуспевал.
Все цифры педантично записывались, все расчеты проводились под покровом даркнета. «Андерсон, Прайс и партнеры» – зонтик, накрывший все, но «Андерсон, Прайс и партнеры» – это, по сути, лично Стив. А со Стивом история такая: он кайфовал от игры, от власти, манипуляций и лжи, любил дурачить девчонок. Старый трейлер Кармоди для него скорее хобби, а может, и убежище. У одних мастерские, у других огороды, а вот у Стива трейлер.
На въезде в город Энди снова свернул к «Сейнсбери» шаговой доступности, где купил своим подопечным по корнуоллскому пирогу и еще фанты, а себе прогорклого кофе. Глазам не верится, сколько девчонки способны умять.
– Бездонные вы бочки, а? – сказал он.
Впрочем, дальше-то им мало что светит – можно и угостить. Они в ответ чирикнули что-то неразборчивое – в переводе, надо думать, «спасибо». Нежданная совесть пробивалась из тьмы на свет божий. Энди запихал ее поглубже во тьму и сказал:
– Ну, девчонки, вот мы и приехали, – едва показалось расползшееся и ветхое здание «Белых березок».
Здесь и в самом деле был как бы дом престарелых. В девятнадцатом веке «Березки» зародились частной психиатрической клиникой для состоятельных, но под конец там селили «смятенных и дряхлых». Здание принадлежало Тони Бассани – у него на побережье было несколько таких домов. «Березки» закрылись много лет назад, и их выкупила «подставная фирма». Фирма была зарегистрирована в расселенном жилом доме в Данди, но за ней крылись и другие.
– Танец семи покрывал, ёпта, – говорил Томми.
Томми и Энди понятия не имели, что скрывается за фирмой в Данди, – юридической стороной занимался Стив. Шалопай Томми считал, что их защитит незнание, а вот Энди не верилось, что незнание способно защищать.
Жасмин и Мария смотрели скептически. Окна в здании по большей части заколочены. Лупится краска унылого оттенка конторской магнолии. Вдобавок почти на всех окнах решетки, хотя картина приводила Энди на ум не столько тюрьму, сколько бондовый склад, где прячешь товар, пока не подвернется шанс скинуть его дальше. Чем они тут, собственно, и занимаются.
– Это белые борозки? – нахмурилась Жасмин.
– Внутри получше, – сказал Энди. – Увидите. Все, вылезайте, пошли.
Он тут как пастух с двумя упрямыми овцами. Ягнятками, прямо скажем. По пути на бойню. Совесть опять встрепенулась, и он вбил ее поглубже. Все равно что в «убей крота» играть.
Кто-то постучал в окно, и Энди вздрогнул. Василий. А на короткой цепи у него ротвейлер Томми – и при виде пса девчонки приглушенно зачирикали. Зря дергаются – безмозглая шавка просто для виду.
– Не бойтесь, Брут у нас котик, – сказал Энди, хотя они не понимали ни слова. – Пойдемте, девчонки, шевелитесь. Ноги в руки. Пора начать новую жизнь, да? Будьте как дома.
Утро в тюрьме, которую желтая пресса окрестила Усадьбой Уродов. Убогие коридоры Уэйкфилдской тюрьмы ее величества еще заполняла вонь казенного завтрака, и от овсяно-яичного букета Реджи замутило.
Заключенного номер Джей-Эс-5896 они рассчитывали найти в больничке – он же вроде на пороге смерти, – однако их проводили в обычную комнату для допросов. Надзиратель принес кофе и сказал:
– За ним уже пошли, он чуток тормозной.
В унылой комнате с голыми стенами вонь завтрака перебивал сосновый аромат промышленной дезинфекции, будто здесь недавно кого-то стошнило. Кофе был отвратный, но органы чувств порадовались и такому противоядию.
В конце концов приковылял объект их интереса – о прибытии возвестило металлическое звяканье, и Реджи сначала решила, что он в наручниках: все-таки Уэйкфилд – тюрьма строгого режима. Но Майкл Кармоди оказался без оков, привязан только к большому кислородному баллону на колесиках.
– Эмфизема, – прохрипел он, рухнув за стол на жесткий стул.
В дверях застыл надзиратель, хотя едва ли Майкл Кармоди рванет на свободу. Отсюда он выберется только ногами вперед.
– Мистер Кармоди, – сказала Ронни, – мы приехали в связи с тем, что полиции стала известна новая информация по вашему делу. Назван ряд лиц, не фигурировавших в ходе расследования преступлений, за которые вы сейчас отбываете тюремный срок.
– А я-то и не заметил, – саркастически обронил Кармоди.
Сарказм сарказмом, но от прежнего Кармоди осталась лишь тень. Реджи видела фотографии периода мэрской роскоши, и даже на полицейских снимках после ареста – а на них, сказать правду, люди обычно не в лучшем виде – Кармоди был здоров и бодр, хотя краснолиц и перекормлен. Теперь щеки у него ввалились, а белки глаз нездорово пожелтели. Ему, конечно, уже за восемьдесят. Встретишь на улице – ни дать ни взять безвредный престарелый пенсионер.
– Мы думаем, вы можете предоставить информацию о ряде лиц, в отношении которых мы ведем расследование, и хотели бы задать вам несколько вопросов. Ничего, мистер Кармоди?
– Мать честная, – сказала Реджи.
– Да уж. А вроде хотел поговорить, – озадаченно сказала Ронни, когда всего-то минут двадцать спустя они снова забрались в машину.
(– У тебя антибактериальных салфеток нет? Я как будто вся изгваздалась.)
– Собирался же стучать, как тот дятел, – и нате вам.
– Может, на него надавили? Пригрозили?
– Может быть, – ответила Реджи. – Он же в тюрьме, тут преступников пруд пруди. Ты поведешь или я?
– Давай ты, если хочешь, – сказала Ронни. Весьма великодушно с ее стороны: когда за рулем сидела копуша Реджи, Ронни только и делала, что давила ногой на воображаемую педаль газа.
Сюда ехали два часа, теперь два часа назад.
– Зазря, – сказала Ронни.
– Зато пейзажи, – ответила Реджи.
Пустоши.
– Бывала в Хоэрте?
– Нет, – сказала Ронни. – Это что?
– Хоэртский пасторат. Где жили сестры Бронте.
– Сестры Бронте?
– Ага.
– Нашу Бронте, наверное, в их честь и назвали. Я раньше не задумывалась.
– Наверное, – сказала Реджи. – Хотя на Сицилии есть город Бронте, вроде бы в честь одного из циклопов, который якобы жил под горой Этна. И адмиралу Нельсону король Фердинанд пожаловал титул герцога Бронте за то, что помог вернуть трон в Наполеоновские войны. Наша Бронте не пишет себя с диерезисом.
– Чё?
– С диерезисом – две точки над «е», не называется «умляут». Это их отец так выпендрился.
– Ты мало в люди выбираешься, да?
– Честно? Да. Теперь да.
Они опросили «свою» Бронте, Бронте Финч, в ее доме в Илкли, в прелестной лимонной гостиной, куда Бронте принесла им по красивой кружке чаю и клубничной тарталетке, купленной «У Бетти», и им обеим не хватило силы воли отказаться, невзирая на молчаливый уговор не пить и не есть на работе. Бронте эти тарталетки нарочно купила – невежливо не съесть, решили они уже потом. Бронте – их нулевой пациент, первая деталь головоломки.
В доме у Бронте были мягкие диваны, в которых тонешь, и картины в подлинниках по стенам, и восхитительный старый ковер («исфаханский») поверх дубового паркета. В камине – большая ваза темно-розовых пионов. Во всем вкус, во всем удобство. Реджи вспоминала дом доктора Траппер. В один прекрасный день Реджи и сама хотела обзавестись таким домом.
Бронте без диерезиса была миниатюрной красавицей за сорок, матерью троих детей («Ноа, Тилли и Джейкоб»), в спортивном костюме «Лулулемон». Волосы утянуты в вихрастый узел на макушке, – похоже, Бронте только что из спортзала.
– Теплая йога, – засмеялась она смущенно, словно это какая-то ерунда.
На диване нежился крупный темно-серый кот.
– Иван, – представила его Бронте. – Как Грозный. Осторожнее, он кусается, – умильно прибавила она. Взяла кота и унесла в другую комнату. – Мало ли. Он не любит чужих.
– Да кто ж их любит? – сказала Реджи.
Бронте работала ветеринаром.
– Только мелкие животные. Не хочу всю жизнь просидеть, сунув руку по плечо в коровью жопу, – смеялась она.
Ее муж Бен – консультант по ЧС в Центральной больнице Лидса. Эти двое лечили всех от мала до велика. У Бронте была чудесная улыбка – вот что Реджи мигом запомнилось.
Илкли еле-еле перешел через границу в Уэст-Йоркшир, отчего Реджи с Ронни и досталось это дело. Бронте полюбилась им сразу. Как не проникнуться к женщине, которая с аристократическим акцентом произносит «коровью жопу» и покупает тебе клубничные тарталетки «У Бетти»?
Солнце скромным помолвочным кольцом с алмазом на худом пальце Бронте пускало зайчики через окно. Пулялось маленькими дроблеными радугами в эти лимонные стены, когда Бронте наливала чай. Ронни и Реджи выпили чай, съели клубничные тарталетки, а затем достали блокноты и под диктовку Бронте Финч записали длинный перечень всех мужчин, которые насиловали ее в детстве, начиная с ее отца, мистера Лосона Финча, судьи Суда короны.
– Мрачно там.
– В Уэйкфилде?
– В Хоэрте. Я вот думаю, сестрам Бронте жизнь была – все равно что тюрьма, – задумчиво сказала Реджи. – И она же странным образом дарила им свободу.
– Я их никогда не читала.
– Даже «Грозовой перевал» в школе?
– Неа. Я только песню Кейт Буш знаю.
– Детектив-констебль Ронни Дибицки и детектив-констебль Реджи Дич. Мы ищем мистера Стивена Меллорса.
– Извините, – сказала секретарша юридической конторы Стивена Меллорса в Лидсе, – мистера Меллорса сегодня нет. Он, по-моему, работает из дома.
Здание новое, сплошь сталь, и хром, и чудной арт. Храм во славу денег.
– Спасибо. Передайте, пожалуйста, что мы заходили.
– А что сказать, когда он спросит зачем?
– У нас кое-какие вопросы о его клиентах. Прежних клиентах. Я оставлю визитку.
Они забрали машину с многоэтажной парковки.
– Денег в Лидсе куры не клюют, – отметила Ронни.
– Не то слово.
Реджи думала было позвать Ронни к себе в квартиру «кофе глотнуть», но это же будет ужас как непрофессионально. А вдруг Ронни сочтет это приглашением к некоей близости, и тогда придется выдавать стандартную конфузную телегу, мол, я не лесбиянка, была бы лесбиянкой – тогда бы конечно? Но абсурдно предположить, что Ронни станет к ней подкатывать лишь потому, что лесбиянка, и вообще, с чего бы Реджи нравилась ей, если Реджи никому на свете не нравится? (А вдруг она
– Мы весь день будем сидеть на парковке и любоваться бетоном?
– Извини. Куда теперь? Если хочешь, давай ты за руль.
– Фелисити Ярдли. Известна местной полиции – проституция, наркотики.
Домофон был древний и на вид замызганный.
– Она дома, – сказала Реджи. – Наверху штора качалась, я видела.
Ронни нажала звонок. Ответа не последовало. Работает ли домофон, большой вопрос, но Ронни все равно в него заговорила:
– Мисс Ярдли? Я детектив-констебль Ронни Дибицки, со мной детектив-констебль Реджи Дич. Мы подняли давнее дело. Это просто плановая беседа, вам она ничем не грозит. Мы проверяем ряд лиц, связанных с этим делом, потому что возникли новые обвинения.
Ничего. Ронни снова позвонила. Все равно ничегошеньки.
– Ну, мы же не можем ее
– Ну знамо дело, – сказала Реджи.
– А дальше кто?
Реджи сверилась с блокнотом.
– Кэтлин Кармоди, дочь Кармоди. Ее ни разу не допрашивали, но Бронте сказала, что Кэтлин иногда появлялась на вечеринках. Они примерно сверстницы – понятно, я думаю, что это значит. И мне не нравится называть это вечеринками, – прибавила она.
– Потому что предполагается, что на вечеринках ты веселишься.
– Ну, лично я – нет, – ответила Реджи, – но в целом да.
Кэтлин Кармоди сидела посреди игровой галереи, как паучиха в паутине. Порой кто-нибудь подходил к ее кабинке и разменивал деньги. Это и автоматы умеют – дочери Кармоди досталось какое-то избыточное занятие. Лицо у нее было нездорового оттенка, точно у подземного жителя, что никогда не видит солнца.
Дребезг в галерее драл уши, разноцветье – глаза. Словно проектировали под секретный проект ЦРУ – нарочно сводить людей с ума.
– Мисс Кармоди? Кэтлин Кармоди? – спросила Реджи, перекрикивая грохот. – Я детектив-констебль Реджи Дич, а это детектив-констебль Ронни Дибицки. Мы подняли давнее дело, касавшееся вашего отца, Майкла Кармоди. Это просто плановая беседа, вам она ничем не грозит. Мы проверяем ряд лиц, связанных с этим делом, потому что возникли новые обвинения, и хотим задать вам несколько вопросов, если вы не против. Мы пытаемся достроить картину, заполнить лакуны. Примерно как пазл собирать. А нельзя поговорить где-нибудь приватно?
– Отъебитесь. И если еще увижу тут ваши рожи – останетесь без рож. Все понятно?
– У тебя не создалось впечатления, что она не расположена с нами разговаривать? – спросила Реджи, когда они вернулись в машину.
– Детектив-констебль Реджи Дич и детектив-констебль Ронни Дибицки, миссис Брэгг. Не забыли нас? А мистер Брэгг дома?
– Только что ушел.
– Не знаете, когда вернется?
– Нет.
– Передадите ему, что мы заходили? Опять?
У стойки портье в прихожей «Спрута и сердцевидки» две недовольные жизнью походницы поправляли друг на друге огромные рюкзаки. Реджи вспомнились гигантские улитки – видела как-то раз в зоопарке.
– Да ее под арест надо, – посоветовала Ронни одна походница, кивая на Роду Брэгг. – Цены здесь конские, а тебя еще и травят.
– Валите-валите, – весело напутствовала Рода, когда женщины неуклюже пропихнули обремененные грузом тела в дверь. – Лесбиянки проклятые, – сказала она Ронни и Реджи. – Хотя что я вам-то говорю.
– Да, – назло ей ответила Ронни. – Полиция – крупнейший наниматель представителей ЛГБТ-сообщества в Великобритании.
– Небось и против брекзита голосовали. Все вы одинаковые.
– Все мы лесбиянки и хотим остаться в Евросоюзе?
– Да.
– Тут она, может, и права, – сказала Реджи, когда они вернулись в машину.
– Может быть. – Ронни по-ленински воздела кулак и сардонически провозгласила: – Вернем Британии былое величие. И вот как тут не ржать?
– Это у Баркли Джека такая коронная фраза.
– «И вот как тут не ржать»? И что? Ржут?
– Поехали глянем.
В городе было одно подходящее кафе – Джексон предложил встретиться там. Он знал, что туда пускают с собаками, – здесь это, правда, почти повсеместно, весь бизнес в городе застопорился бы, если бы не обслуживал представителей семейства псовых, но именно в этом кафе вдобавок подавали пристойный кофе. Джексон приехал загодя и одну чашку уже выхлебал, а Дидона у его ног под столом еще усердно жевала заказанную ей вареную сосиску.
(– Зубы выпадают, – грустно сказала Джулия.)
В ближайшем киоске Джексон купил «Йоркшир пост» и теперь лениво ее листал, – интересно, убийство жены Винса Айвса попало в газеты? В конце концов нашел в глубинах – крошечная заметка про «Венди Истон, она же Айвс». Представитель полиции отмечал, что это было «особо жестокое убийство. Мы просим всех, кто располагает какой-то информацией, связаться с нами». О том, что Венди Истон убили клюшкой для гольфа, полиция ни словом не обмолвилась, – видимо, решили эту деталь не светить. Джексонова внутреннего полицейского по-прежнему занимала клюшка. Что за клюшка-то? Запасной паттер Винса, то есть случайное орудие, или убийца принес ее с собой, то есть убийство было умышленное? Если…
– Мистер Броуди?
– Миссис Холройд?
«Вы меня узна́ете, – по телефону сказал Джексон новой клиентке, – потому что я мужчина с палевым лабрадором». Стоило, пожалуй, сунуть красную гвоздику в петлицу или запастись номером «Гардиан» – и то и другое в здешних местах встречается гораздо реже, чем мужчина в обществе палевого лабрадора.
Звали клиентку миссис Холройд, и никакой другой идентификации она не предоставила. Когда назвалась, Джексон подумал, что нынче женщины все реже предваряют себя словом «миссис». «Миссис» – титул, наводивший Джексона на мысли о матери. Головной платок, хозяйственная сумка и руки прачки.
Кристал Холройд не походила на его мать. Вообще. Ни капли.
Кристал Холройд, высокая блондинка, явно всячески усовершенствованная, вместо аксессуара прихватила не собаку, а ребенка, девочку по имени Карри, замаскированную, если Джексон ничего не перепутал, под Белоснежку. Точнее говоря, под диснеевский образ Белоснежки – знакомый синий с красным корсаж, желтая юбка, на голове фирменная красная лента с бантиком. Джексон некогда был отцом маленькой девочки. Он в таких вещах разбирался.
От воспоминания о последней встрече с Марли – уже не маленькой, уже не девочки, а взрослой женщины – сердце сжалось. Они с Марли яростно поругались – на пустом, казалось бы, месте.
(– Пап, ты какой-то
Да, оскорбляли его прихотливо и пространно. Джексон так изумился дочериному историко-политическому анализу – ее слова – отцовской личности, что оборону толком не держал.)
Надо бы ей позвонить. Помириться до того, как они увидятся в выходные. Им предстоит вместе предпринять (или, как вариант, претерпеть) один из важнейших обрядов перехода. После этого спора, случившегося месяц назад, они лишь обменялись несколькими ледяными СМС. Наводить мосты должен Джексон, и он это понимал. Едва ли можно передавать дочь жениху с рук на руки, если с дочерью ты на ножах.
В отличие от Марли, дочь миссис Холройд была ребенком безмятежным и воспитанным. Жевала яблочные ломтики – брала их одной рукой, а другой обнимала мягкую игрушку, которую Джексон поначалу принял за белую лошадь, но, приглядевшись, опознал единорога – вместо рога спиральный радужный рожок. Джексон вспомнил девочку с Эспланады. Само собой. На нем обязанность защищать, а он не защищает.
– Мистер Броуди, с вами все хорошо?
– Да-да, спасибо, миссис Холройд.
– Лучше Кристал.
Он заказал еще кофейник, а она – мятный чай. Люди, которые пьют травяные чаи, слегка подозрительны. (И да, Джексон понимал, что это иррационально.) Он уже хотел сложить «Йоркшир пост» и перейти к делу, но тут Кристал коснулась его локтя и сказала:
– Погодите.
Забрала у него газету и принялась сосредоточенно читать. Читая, она шевелила губами. Очень красивые губы, и вдобавок избежавшие хирургии, в отличие от многих других ее органов, – не то чтобы Джексон прекрасно разбирался в этом вопросе. Помада розовая. Под цвет туфель на (очень) высоких каблуках – классические лодочки, какие пристало носить женщине, а не девочке. По обуви о человеке многое понятно. Короткое – но пристойно короткое – платье открывало великолепные ноги. («Наблюдения и выводы», – в свою защиту пояснил Джексон судье Джулии у себя в голове. В женском суде председательствовала она.)
– Венди Айвс. Убита, – пробормотала Кристал Холройд, качая головой. – Что за хурма? Быть не может.
– Вы знакомы? – спросил Джексон. Логично – городок-то невелик.
– Да, немножко. Встречались. Она замужем за Винсом – он друг моего мужа. Хороший мужик.
Винс вчера никаких друзей не упоминал, – собственно говоря, Джексону показалось, что Винс лишен друзей просто на удивление.
– Они разводились, – продолжала Кристал. – Венди снова взяла себе девичью фамилию. – Кристал похмурилась в газету. – Не очень приятная была женщина – хотя это, само собой, не повод убивать.
– Иногда этого хватает, – заметил Джексон.
– Винса она, конечно, здорово кинула.
– Я с ним вчера случайно познакомился, – сознался Джексон.
– Да? Как? Где?
– На утесах. Он подумывал прыгнуть.
– Ебать-колотить, – сказала Кристал, а потом зажала уши Белоснежке, будто надеялась обогнать звук с его скоростью, и сказала: – Ты этого не слышала, золотце.
Белоснежка невозмутимо поедала свое яблоко – кусочек себе, кусочек единорогу. Отравления не случилось, стеклянный гроб не потребовался.
Кристал Холройд считала, что за ней следят, и хотела, чтоб Джексон выяснил кто.
– Может быть, ваш муж? Думает, что вы ему изменяете?
Джексон тишком вздохнул – опять двадцать пять. Очередной подозрительный супруг. Но, как ни странно, дело было не в этом.
– Может, и Томми, – сказала она. – Но вряд ли.
– А вы да? – спросил Джексон. – Изменяете мужу? Для ясности.
– Нет, – сказала она. – Не изменяю.
– У кого еще есть причины за вами следить?
Она пожала плечами:
– Это теперь вопрос к вам, нет?
Она явно чего-то недоговаривала. Правда, по опыту Джексона, зачастую хоронилась где-то глубоко в тылу. Само собой, иногда лучше пусть и дальше хоронится, чем идет в лобовую атаку, примкнув штык.
Невозможно вообразить, каково быть женатым на женщине, которая выглядит так. «Только Эссекс»[720], программа, на которую Джексон наткнулся случайно (честно), листая каналы, битком набита такими вот Кристал Холройд. Сама-то она не из Эссекса – она, если Джексон верно распознал акцент, откуда-то из Ист-Райдинга. Сразу видно, сколько тебе лет, если ты рассуждаешь о йоркширских райдингах, которые отменили давным-давно, перерисовав административные границы.
Кристал Холройд – не его тип, хотя Джексон уже не знал, есть ли у него тип.
(– Я так понимаю, главное – чтоб дышала, – недавно высказалась Джулия. Вот эти нападки совершенно ни к чему, возмутился он мысленно.)
Прежде его идеалом женщины была Франсуаза Арди[721] – он же все-таки отчасти франкофил. Джексон даже был женат на женщине, отлитой в такой изложнице, хотя и англичанке, – на коварной волчице Тессе, – но ее, надо думать, изготовили на заказ, идеально спроектировали образцовым артефактом, чтоб его соблазнить.
(– Я могу быть твой тип, – сказала Татьяна. – Я могу быть французской, если хочешь.
Это она дразнилась, а не обольщала. Холостячество Джексона веселило ее безмерно. Мало того что в мозгу у него давным-давно окопалась Джулия – теперь там шебуршилась еще и Татьяна, а только этого Джексону и не хватало. Выражение «внутренний голос» обретало новые дивные смыслы. Зато эти две совместными усилиями выперли из башки его первую жену Джози.)
– И что мне сделать, если выясню, кто за вами следит? – спросил он Кристал Холройд, опасаясь снова получить распоряжение «найти и уничтожить», как от Рики Кемп.
– Ничего, – ответила Кристал. – Я просто хочу знать, кто это. А вы бы не хотели?
Да, он бы тоже хотел.
– У вас правда есть опыт в таких делах? – спросила Кристал, и ее гладкие черты на миг исказила скептическая гримаска.
Ботокс? Джексон, правда, в этой теме ни уха ни рыла – знал только, что платишь человеку без медицинского образования, а он тычет иголками тебе в лицо. Как в фильмах ужасов. Джексон предпочитал женщин
(– С бородавками и все такое, – сказал он Джулии, которая, кажется, не приняла это за комплимент.)
– Не переживайте, миссис Холройд… Кристал, не в первый раз на родео.
– Надеюсь, вы не ковбой, – сказала она, глянув на него бесстрастно.
Глаза у нее были ошеломительно зелены – как ледниковая вода в Скалистых горах. (Туда он ездил с любительницей дайкири, уроженкой Ланкашира. Она писала о путешествиях – и до сих пор, наверное, пишет, – поэтому их удивительно неприязненные отношения почти целиком проходили на заграничных территориях.)
– Нет, – засмеялся Джексон. – Я не ковбой. Я шериф.
Она как-то не восхитилась.
Он записал ее данные. Кристал не работала, была «просто» домохозяйкой и матерью, хотя это само по себе полный рабочий день, как будто в свое оправдание прибавила она.
– Абсолютно, – согласился Джексон.
Не ему тут выступать, подвергая сомнению женский выбор. Это он раз-другой в жизни проделывал – всегда заканчивалось плохо. (В мозгу до сих пор эхом отдавался «луддит».)
Кристал с мужем, вышеупомянутым Томми, жила в большом доме под названием «Горняя гавань», в нескольких милях от города. У Томми была компания грузоперевозок и, вдобавок к мини-Белоснежке, еще сын Гарри от первого брака. Хороший мальчик, сказала Кристал. Шестнадцать, но «для своих лет слишком юный. Но и слишком взрослый», прибавила она.
– Ваш муж развелся? – спросил Джексон, думая: клише на клише, первую жену променял на новейшую модель, но Кристал сказала, что нет, первая жена погибла, несчастный случай.
– Какого рода несчастный случай?
– Упала с утеса.
– С утеса?
Серые клеточки взялись за ручки и в восторге запрыгали. Люди с утесов не падают – Джексон намедни обзавелся компетенцией в этом вопросе, – люди с утесов прыгают, или их сталкивают, или они тащат тебя за собой.
– С утеса, да. Несчастный случай. То есть я надеюсь.
Кафе выбрал он, стоянку выбрала она.
– Та, что за «Ко-опом». Встаньте у стены, возле железной дороги. И я тоже постараюсь, – сказала она по телефону.
Инструкции Джексон выполнил, хотя и не понял – и уж точно не предполагал, что через десять минут после того, как допьет второй кофейник и уплатит по счету, медленно потащится со стоянки следом за «ренджровером» Кристал.
Стоянка большая, припарковался бы дальше – едва ли удалось бы проследить за Кристал на выезде. Всегда приятно, если женщина планирует наперед.
– Вы уходите из кафе первым, – велела она. – Я за вами через пять минут.
– Ладно, – сказал Джексон.
Красивых женщин он слушался запросто. Что не раз обрекало его на погибель.
Кристал уже дала ему номер своей машины – большого белого «эвока», сразу бросается в глаза, – и теперь Джексон профланировал мимо, изображая беззаботность, а сам разглядывал автомобиль, и нутро, и экстерьер. По автомобилю о человеке многое понятно. Окна затемнены, но в ветровое стекло видно, что чистота внутри безукоризненная, особенно если учесть, что в этой карете возят Белоснежку. Вот машина Джулии – наглядное пособие на тему хаоса: крошки, собачьи галеты, сброшенная одежда, солнечные очки, заблудшие кроссовки Натана, газеты, сценарии «Балкера» в кофейных пятнах, недочитанные книги. Джулия называла это своим «беспутством» – старое слово, оказывается.
(– Старые слова лучше всех, – сказала Джулия. К примеру, «жена», подумал Джексон.)
Его, впрочем, интересовал не столько интерьер машины Кристал Холройд, сколько наружность: под дворник что-то подсунули. Не парковочный талон, а белый конверт, а на нем надписано имя.
Джексон аккуратно вытащил конверт.
(– Ты же в курсе, что убило кошку? – спросила Джулия.
Ага, подумал Джексон, но у кошки ведь еще восемь жизней осталось, нет? А у него? Он летал с утеса, на него нападала бешеная собака, он чуть не погиб в железнодорожной катастрофе, чуть не утонул, его чуть не сплющили в мусоровозе, его взрывали – ну, его дом взрывали, – и это не считая парочки «еле пронесло» на службе в полиции и в армии. Не жизнь, а череда катастроф. Вдруг это уже девятая жизнь? По последней – и по домам. Может, стоит поосторожнее.)
Конверт не запечатали, и Джексон вытряхнул содержимое. Не записка, не письмо – фотография Белоснежки в костюме другой принцессы, в синем платьице. Снимок не постановочный – Белоснежка где-то качается на качелях. Снимали, похоже, длиннофокусником. Кто снимает длиннофокусниками детей в парках? Извращенцы, сталкеры, частные детективы, вот кто. Джексон перевернул фотографию. На обороте написали: «Держи рот на замке, Кристина». Интересно. Пока не прочел, думал, история невинная – какой-то знакомый Кристал сфотографировал ее дочь и хотел передать снимок. Но в «держи рот на замке» нет ничего невинного. Тот, кто это написал, не озаботился прибавить в конце «не то пожалеешь». Незачем.
Тина и Кристина – они обе и есть Кристал? Три женщины в одной. Святая троица. Или нечестивая?
Вопросов всегда больше, чем ответов. Вот всякий раз. Может, когда умираешь, тебе отвечают на все вопросы, вручают этот шаблонный подарок под названием «завершенность». Может, Джексон наконец узнает, кто убил его сестру, но когда ты сам уже умер, поздно добиваться справедливости, и это будет бесить чуть ли не больше, чем незнание.
(– Джексон, забудь и отпусти, – сказала Джулия. Но как?)
Он вложил фотографию обратно в конверт, конверт подсунул под дворник и заторопился к своей машине, пока Кристал не увидела. Огляделся. Если за ней следят – а послание намекает, что это более чем вероятно, – тогда они видели, как он рассматривал фотографию. Джексон лоханулся, как салага, – или тот, кто донимает Кристал Холройд, теперь призадумается? Отныне Кристал под защитой Джексона, нравится ему такой поворот или нет. И ее мнения по этому вопросу тоже никто уже не спрашивает.
Он смотрел, как Кристал идет к машине, держа Карри за руку, как они болтают не закрывая рта. Как Кристал замерла, увидев конверт, боязливо вынула его из-под дворника, открыла еще боязливее. Посмотрела на фотографию, перевернула, прочла послание на обороте. На таком расстоянии гримасу в подробностях не разглядеть, но язык тела заговорил оглушительно. Кристал закаменела статной статуей – глядела на записку, точно расшифровывая иностранные слова. А затем подхватила Карри на руки, будто на земле дочери грозит опасность. Мадонна с младенцем, хотя, насколько знал Джексон, Богоматерь никогда не носила таких розовых лодочек. Каждое воскресенье мать в тщетной надежде приобщить Джексона к религии таскала его к мессе. Если б Мадонна походила на Кристал Холройд, шансов было бы больше.
Кристал рывком ожила. Усадила Карри в детское кресло на заднем сиденье «эвока» и спустя считаные секунды уже уматывала прочь, – похоже, у этой женщины появилась цель.
Джексон выехал со стоянки за Кристал Холройд. Хотя, говоря строго, ехал он не за ней, а за серебристым «БМВ», который неторопливо пристроился ей в хвост.
Поначалу Джексон заподозрил, что у Кристал Холройд паранойя – ее заявление за мятным чаем («За мной следят») прозвучало несколько театрально, и, однако, узрите: она, оказывается, не ошиблась.
Их небольшой тройной кортеж выпетлял из города и покатил по А174 – Джексон замыкал ряды. Незаметная слежка давалась ему хорошо – ну еще бы, сколько он народу-то пас. Джексон сфотографировал номер «БМВ» – в Инспекцию автомобильного транспорта улетит еще один запрос.
«Эвок» впереди заморгал правым поворотником. Джексон успел ввести координаты «Горней гавани» в навигатор – Кристал у нас, значит, направляется домой. Видимо, серебристый «БМВ» проводил ее, куда хотел или куда ему было нужно, – он миновал съезд, и Джексон покатил следом.
Кто там, за этими затемненными окнами, – тоже частный детектив? И этот частный детектив только что наблюдал, как его объект тайком встретилась в кафе с незнакомым мужчиной, который теперь его, частного детектива, преследует? Может, этот детектив их еще и сфотографировал? Фигово выйдет, если, вопреки словам Кристал, за ней следят по поручению мужа. Вполне возможно, что фотография – весточка от него: скажем, угроза отнять ребенка. Или, допустим, он из тех, кто карает заблудшую жену, убивая отпрысков. Джексон с одним таким сталкивался – мужик загнал в реку двухдверный хэтчбек, пристегнув двух дочек на заднем сиденье. Столько лет прошло, а от одного воспоминания мутит.
И само собой, все было совершенно невинно, но вдруг Джексон нечаянно выставился человеком, с которым у Кристал Холройд роман? Или – и эту сложную мысль серые клеточки еле переварили – вдруг Кристал Холройд выставила Джексона человеком, с которым у нее роман? Это зачем бы ей? Подсунуть ложный след кому-то прямо под нос? Тут Джексон что-то перемудрил, да?
Спустя пару миль на шоссе обнаружились дорожные работы, возле которых повесили временный светофор. «БМВ» с ревом промчался на желтый, Джексон застрял на (необъяснимо долгом) красном. Смирившись с тем, что слежка завершена, он развернулся на зеленый и поехал назад. Глянул на часы – до рандеву с Юэном еще пара часов. Времени вагон.
Добравшись до съезда к «Горней гавани», Джексон опять увидел «эвок» – на сей раз тот выезжал на шоссе. Ехал быстро, прямо-таки мчался, словно за рулем сидел стакнувшийся с грабителями банка гонщик, а не женщина, называвшая себя домохозяйкой и матерью. Сам бы Джексон «эвок» не выбрал. «Эвок» – машина для женщин, хотя и состоятельных. Тем не менее, неохотно признал он, технико-эксплуатационные характеристики у «эвока» ничего так. Некоторые модели – в том числе, видимо, и эта – разгонялись с места до шестидесяти миль меньше чем за семь секунд. Отдадим «эвоку» должное, и вдобавок мнения человека за рулем не самой дорогой «тойоты» никто не спросит.
Куда это Кристал Холройд так срочно намылилась? Это она только притворялась, что едет в «Горнюю гавань», хотела стряхнуть с хвоста серебристый «БМВ»? Или не самую дорогую «тойоту»? Но это же вообще какой-то бред. Не женщина, а загадка. Когда она уже почти скрылась из виду, Джексон дал по газам и рванул за ней. Серые клеточки очень удивились и кинулись бегом, стараясь не отстать.
Дома Кристал усадила Карри смотреть «Свинку Пеппу»[723]. В кухне есть телевизор, можно приглядывать за Карри из оранжереи, пока срочно перекуриваешь. Карри, правда, и так с места не сдвинется, Пеппа для нее – все равно что героин. Она по-прежнему маскировалась под Белоснежку, а Кристал сбросила туфли на каблуках, натянула джинсы и старую футболку. Очень нужно прибраться. За уборкой проще подумать и про фотографию, и про послание. «Держи рот на замке, Кристина». Кто ее теперь зовет Кристиной? Да никто, вот кто. Тина давным-давно умерла, похоронена даже, воскресла в образе Кристал, блестящей и гладкой, как стеклышко. И про что ей держать рот на замке? Ее никто ни о чем не спрашивал. Наверняка тут замешан серебристый «БМВ», так? Следит, чтоб Кристал не открывала рта (и при этом не говорила про что?).
Как она и предсказала скептически настроенному Джексону Броуди, следили за ней от самой парковки. В зеркало заднего вида Кристал различала вдали «тойоту» Джексона Броуди. Чуть-чуть спокойнее – но лишь чуть-чуть, – если знать, что кто-то следит за человеком, который следит за ней. Может, за Джексоном Броуди тоже кто-нибудь следит – такая бесконечная вереница людей, и у всех в поле зрения она, Кристал. Томми ни при чем – в этом она уверилась окончательно. Похоже, все серьезнее и грязнее. Похоже на прошлое. Ну, они же не соврали? Если открыть рот и заговорить о прошлом, на свет вырвутся все демоны ада.
От Джексона Броуди-то будет толк? «Не в первый раз на родео», – сказал он. Мужчина в лучшем виде – в голове одно гумно. Всю жизнь ею вертят как хотят всякие бахвалы – мужчины, для которых она кукла, и не в хорошем смысле слова. («Бравада, – сказал Гарри. – Это из итальянского». Подходящее имечко для скаковой лошади.) Кристал предпочитала молчаливых мужчин с низкой самооценкой – вот Винса Айвса, например. Вроде приличный человек. Венди что, правда убили? Почему? Открыла рот и заговорила? У нее, что ли, тоже было прошлое? Как-то не верится. Она же покупала одежду по каталогам «Боуден» и гордилась тем, что вырастила страшненькое чахлое деревце.
Парадная дверь распахнулась с грохотом. Томми. Так и не научился входить в дом по-тихому. Вчера вернулся поздно, уехал – еще шести утра не было, выскользнул из постели, не разбудив Кристал. Непохоже на Томми – уйти, не позавтракав, и спокойно поспать он ей обычно тоже не дает. Кристал уже привыкла, что ее будят тычками в бок и просьбой заварить чаю. Судя по всему, это входит в круг ее должностных обязанностей. На День матери Гарри и Карри принесли ей завтрак в постель – поднос с цветочком из сада в вазочке, кофейник, круассаны, джем, идеальный персик. (Карри: вот она – идеальный персик. Еще не побитый жизнью.) И открытку, которую помог сделать Гарри. Рисунок карандашом, семейство палка-палка-огуречиков – мама, папа, двое деток. «Лучшей мамочке на свете» – вот что там говорилось. Гарри неловко похлопал Кристал по плечу и сказал: «Извини, я ж не хотел, чтоб ты плакала». «Это от счастья, Гарри», – сказала она. Часто ты в этой жизни плачешь от счастья? Нечасто – вот как часто. Приятно, что слезы не высохли окончательно.
– Кристал? – заорал Томми. – Куда ты там запропастилась, бля?
Кристал вздохнула. Поищи – найдешь, подумала она. Затушила сигарету, забросила мятную пастилку в рот.
– Я тут!
Когда Томми вошел в кухню, Кристал сказала, натянув на лицо счастливейшую из улыбок:
– Ну надо же, милый, – ты дома, да среди дня? Историческое событие.
– Тебя не было?
– Меня не было?
– Я и говорю – тебя не было. Я заезжал, а тебя не было.
– Заскакивала в Уитби, по хозяйству кое-что.
– В таком виде?
– Переоделась. Слышал про Венди?
– Венди? – растерялся Томми.
– Про Венди Айвс, жену Винса. Она умерла. Ее кто-то убил.
– Ебаный в рот. Как?
– Не в курсе.
– Что думаешь? Винс? Я бы понял – она была корова надутая. А пожрать есть? Сэндвич какой?
И это все? Его обед важнее, чем убийство Венди? Настораживает, до чего легко он отмахивается от мыслей о мертвой жене. Может, и о живой тоже.
– Легко, – сказала Кристал. – Свинина и соленые огурцы или жареная курица?
– Без разницы. Курица. Я в кабинете поем.
Томми был какой-то сам не свой – не нормальный беззаботный Томми.
– На работе нехорошо? – посочувствовала Кристал. Сопереживание тоже входило в круг ее должностных обязанностей.
– Можно и так сказать. Я пойду, – ответил он и вдобавок что-то буркнул про писанину. Потом, правда, ему хватило совести проворчать извинения. – Утречко то еще, – сказал он и клюнул ее в щеку. – Извини.
– Ничего страшного, милый.
Сам не свой, точно. А чей тогда?
Томми закрыл дверь в кабинет.
Кристал достала из холодильника упаковку готовых куриных котлет. Содрала с них пластик и сморщила нос от запаха мяса. Мертвое животное. И Венди сейчас пахнет так же?
Кристал выложила сэндвич на тарелку и украсила веточкой петрушки – не то чтобы Томми оценил. Когда Кристал была моложе, за гарнир сходил разве что пакетик кетчупа к картошке. В ее годы уже можно говорить «когда я была молода» – какая тоска. Не такая, впрочем, как воспоминания о молодости. Кристал надеялась, что Карри, когда вырастет и станет оглядываться на детство, ничего, кроме счастья, не вспомнит.
Томми у себя в кабинете пялился в пустой монитор. Кристал порой сомневалась, умеет ли Томми его включать, – он же все делает на айфоне. Точнее, на айфонах, во множественном, потому что их у Томми было два – тот, о котором Кристал полагалось знать, и тот, о котором Кристал знать не полагалось, или, во всяком случае, ей про него не сказали. Второй она нашла несколько недель назад, относя пиджак Томми в химчистку, и при виде этого айфона сердце у нее оборвалось. Первым делом подумала, естественно, что у Томми роман на стороне, – честно говоря (и Джексону Броуди она об этом честно говорила), Кристал удивилась бы, потому что, невзирая на все свое мачистское бахвальство, Томми был не из таких. Томми в браке нравилось, в браке его жизнь проще, а измена усложнила бы ему жизнь. «Папе нужен марьяж», – сказал Гарри. (Угадайте, откуда взялось это слово.) «Из французского», – пояснил он. А Кристал думала, это что-то карточное.
К ее облегчению, телефон оказался сугубо по работе и содержал главным образом сообщения. «Свежий ассортимент в порту в 4:00». Или «Новая партия едет в Хаддерсфилд». В адресной книге ни одного имени, а сообщения отправляли и получали люди, обозначенные инициалами: Э, В, Д, Т, еще кто-то, почти весь алфавит. В основном, видимо, шоферы. «Выгрузку в Шеффилде закончил, босс. Все путем». Сотрудники Томми никогда не приходили в гости. «Полезное с приятным, – говорил он, – сочетать нельзя». Видимо, к его телефонам это тоже относилось.
«Кабинет» Томми – комнатушка окнами на фасад, в стародавние времена служила, наверное, какой-то приемной для гостей. (Дом, по словам Гарри, был эдвардианский. «Тысяча девятьсот пятого года примерно», – объяснил он, зная, что датировка для Кристал – темный лес.) Кабинет совсем не походил на громадную подвальную берлогу Томми. В берлоге полным-полно мужских игрушек – стол для снукера, массивный телевизор, под завязку набитый бар. А в кабинете сплошь темное дерево, зеленая кожа и латунные настольные лампы. Громоздкая железная картотека, мощный компьютер и коробка дорогих сигар на виду. Скорее нафантазированный кабинет, чем взаправдашний. Кабинет, нафантазированный человеком, который начинал на боксерском ринге. И не поймешь, чем Томми там занимается: они оба знают, что настоящий кабинет у него – трейлер во дворе «Грузоперевозок Холройда». Там-то никакого темного дерева и зеленой кожи – там холодильник с пивом, брендовый календарь «Пирелли» и груды распечаток с тахографов, и чеки, и счета-фактуры, покрытые следами кофейных чашек, – бухгалтер Томми приходил каждый месяц и приводил все это в божеский вид. Ну, по возможности.
Кристал как-то раз туда забегала – в самом начале их романа, думала удивить Томми на День святого Валентина. Явилась с тортом в форме сердца, из продуктового «Маркс энд Спаркс» (давно дело было, во времена грязного питания), но Томми ее быстренько выпер. «Даме тут не место, – сказал Томми. – А вот парни не откажутся», – прибавил он, забрав у нее торт, и у нее сердце не лежало (ха!) объяснять, что торт – романтический жест, предназначенный одному Томми, а не паре обрюзгших мужиков, которые, мельком заметила она, смолят в трейлере и играют в карты.
– Спасибо, – сказал Томми, взял сэндвич с тарелки и вгрызся, даже не глянув. Кристал еще минутку раздумий уделила курам. Одному богу ведомо, что выпало на курью долю ради сытости Томми Холройда. Лучше не думать.
– Еще что-нибудь, милый? – спросила она.
– Не. Закроешь за собой дверь, ага?
Она еще шла по коридору, когда зажужжал домофон, и Томми из-за двери заорал:
– Открой, ладно?
Кристал глянула на экранчик у двери – перед видеокамерой стояла девушка. Такая маленькая, что видна только макушка. Кристал нажала кнопку микрофона и сказала:
– Алло?
Девушка что-то показала – бумажник, что ли, или визитку, Кристал не разглядела.
– Я детектив-констебль Реджи Дич, – сказала девушка. – Со мной моя коллега детектив-констебль Ронни Дибицки. – Она показала на кого-то – видеокамере не видно. – Мы бы хотели поговорить с мистером Холройдом. Мистером Томасом Холройдом.
Детективы?
– Нам просто побеседовать, – сказала детектив. – Ничего страшного.
– Миссис Холройд?
Кристал их впустила – деваться-то было некуда, правильно? Постучалась в кабинет и сказала:
– Томми? Тут пришли два детектива. Хотят с тобой поговорить.
– Поболтать, – мило поправила одна. – Просто поболтать.
Кристал провела их в гостиную. Там громадные окна с фантастическим видом на море – вау-фактор, говорил Томми. Детективы, похоже, никакого «вау» не заметили.
Явился Томми – рядом с двумя девчонками смотрелся еще крупнее. Мог бы взять по детективу в руку и поднять обеих разом.
– Заваришь кофе, милая? – сказал он Кристал. – И дамам тоже?
Дамы улыбнулись и сказали, что нет, спасибо.
Кристал вышла из гостиной, но дверь на щелочку не закрыла и осталась прямо за порогом. У Томми неприятности? Наверное, с грузовиками что-нибудь или с шоферами. Авария, скажем, нарушение ПДД. Полиция не впервые навещала этот дом и расспрашивала о грузовиках, но обычно все проблемы потихоньку рассасывались сами. Насколько знала Кристал, Томми был довольно законопослушен. Так он, во всяком случае, утверждал. «Я бизнесмен, идти против закона не в моих интересах, – говорил он. – Можно зашибать кучу бабла, если по закону».
А может, они из-за Венди. Они же должны допросить всех, кто ее знал? Венди несколько раз бывала в «Горней гавани» – вечеринка на воде в день рождения Кристал, коктейли на Рождество, в таком духе. Всегда заносилась, как будто она лучше их. По крайней мере, лучше Кристал.
(– Ой, вот
– Оно и к лучшему, – сказал Томми. – Лошадей распугает.)
Кристал расслышала преамбулу – Томми обронил имена пары высокопоставленных полицейских, с которыми «гонял мячи на поле» в «Бельведере». Детективы и глазом не моргнули.
– Вы по поводу Венди Айвс? – спросил он.
– Венди Айвс? – переспросила Ронни. – Нет, это в отделе тяжких преступлений. Все в порядке, сэр, не волнуйтесь. Мы подняли одно старое дело. Ваше имя упомянули в связи с одним из лиц, которых мы проверяем, и мы хотим задать вам несколько вопросов, если вы не против. Мы пытаемся достроить картину, заполнить лакуны.
– Ну конечно, помогу всем, чем смогу, – любезно ответил Томми. – А каких «лиц», если позволите спросить?
– Извините. Мы не вправе раскрывать. Мистер Холройд, вам не приходилось слышать о так называемом магическом круге?
До них донесся рев машины, улепетывающей, похоже, на форсаже.
– Слыхала? – озадаченно спросила Ронни.
– Что? – спросила Реджи, зеркаля ее гримасу. – Безошибочно узнаваемый шум автомобиля, удаляющегося на высоких скоростях?
– Это миссис Холройд уехала? – мило улыбнувшись, спросила Ронни у Томми Холройда. – Похоже, кофе вам не видать.
Тот в ответ нахмурился, будто пытался перевести ее слова.
Реджи встала и отошла к панорамному окну. Окно выходило на зады. Ни дорожек, ни машин, только море и небо до самого горизонта.
– Вау, – сказала Реджи.
Кристина и Фелисити. В бегах. Бегут.
Кристина – для друзей Тина, хотя друг у нее только один, подруга Фелисити, Фи. Тина и Фи бегут по улице не разбери-поймешь куда, задыхаются от хохота, точно заложницы, что вырвались из плена, хотя нельзя сказать, будто двери детского дома запирались или кого-нибудь волновало, внутри они или нет. «Ильмы» – вот как назывался детский дом, и дети там, конечно, были, а вот дома они там не нашли.
В «Ильмы» отправляли «трудных девочек», и Тина так и не поняла, почему там очутилась, – она-то считала, что совсем не трудная, вот ни на столечко. Тину забрали в детский дом, когда мать бросила ее, а отца сочли непригодным для опекунства, после того как он попытался продать Тину своим собутыльникам в пабе. «Ильмы» смахивали на кару за то, что совершили Тинины родители, а не Тина.
Фи моталась по органам опеки с пяти лет – вот кто трудная. Бунтарка, дерзкая и языкастая, – «испорченная девчонка», отзывалась о ней Вобла. Миссис Обли – прозвали, конечно, Воблой. Низенькая и толстая – почти круглая, как яйцо. Тина все воображала, как облая Вобла скатывается по широкой лестнице «Ильмов» и у подножия разлетается на куски. У Воблы были пушистые волосы, и она вечно орала на девочек, пронзительно и скрипуче, но на нее никто не обращал внимания. Был еще помощник директора – совсем другой коленкор. Дейви – крупный дородный мужик, видок такой, будто ему только бы лупить девчонок до кровавых соплей, хотя он покупал им сигареты, а порой даже баночный лагер. Фи вечно выпрашивала у него что-нибудь. Фифа – вот как он ее звал. А Тину – Тень: сейчас-то не скажешь, а в детстве она была мелочь худосочная. Иногда Тина видела, как Фи выгребается из безвоздушного прокуренного кабинета Дейви, физиономия бледная и нездоровая, но когда Тина спрашивала, все ли хорошо, Фи лишь пожимала плечами и говорила: «Тип-топ-поп» – была у нее такая присказка (а также «Ах, „Бисто“» и «Можно мне ща, Боб?»[725]).
Они, конечно, и раньше «ударялись в бега», уже сто раз. Иногда на автобусе ехали в центр и тырили всякое в «Вулвортсе» – диск «Новых пацанов на районе»[726] (в комнате отдыха был проигрыватель), лак для ногтей, клубничный губной блеск, конфеты горами. И в кино ходили, через пожарный выход лазили смотреть «Кэндимена»[727], а потом не одну неделю мучились кошмарами. Стопом мотались в Гримсби (толстый слой грима этой дыре не помешал бы) и в Беверли (скуко-та-а), но сегодня им предстояло приключение покруче. Они не просто линяли – они линяли с концами. Назад не вернутся. Никогда. Они в бегах.
Фи предложила ехать в Бридлингтон, потому что там жили эти двое извращенцев.
– Доброхоты, – фыркала Вобла; можно подумать, если люди хотят добра, они непременно злые (хотя, конечно, в данном случае так оно и было).
Дейви приятельствовал с этими доброхотными мужиками, Тони и Миком, и Дейви же первым зазвал их в «Ильмы». Тони – мороженщик этот, Бассани, – привозил большие рожки мороженого без названий. По дороге мороженое успевало наполовину растаять, но это ничего, нормально. Он раздавал рожки сам, велел девочкам строиться в очередь, а потом каждой что-нибудь говорил: «Держи, милочка, засунь себе в ротик» или «Полижи-ка, дорогая», – и все хихикали, даже Вобла.
Тони и Мик, по словам Дейви, были местными бизнесменами. И местными знаменитостями – вечно мелькали в газетах. Ни Фи, ни Тина газет не читали, но Дейви им показывал. У Тони была большая машина «бентли», и он катал девочек. Тина в машине не бывала ни разу, но Фи говорила, если ездить, получаешь кучу ништяков – конфеты, сигареты, даже деньги. Что полагалось делать за эти ништяки, Фи не уточняла, но и так понятно. У Мика были галереи игровых автоматов, и Фи обещала, что в Бриде Тони с Миком дадут работу и ей, и Тине, а потом можно подыскать жилье, и они будут свободны – делай что хочешь и когда в голову взбредет.
Фифа и Тень. В бегах. Обеим по двенадцать лет.
Первым их подвозил немногословный шофер грузовика со стоянки автосервиса на окраине города – он купил им чипсов и пепси. Они ему наплели, что им шестнадцать, и он рассмеялся, потому что не поверил, а когда высадил их у развязки, сказал:
– Вы уж повеселитесь на море, девочки, – и выдал пару фунтов. – Купите себе леденцов, – сказал он, – и не давайте мальчикам вас целовать.
Потом их подвозил мужик на бежевом универсале – этот спустя несколько миль сказал:
– Девчонки, я вам не такси, я забесплатно извозом не занимаюсь, – а Фи ответила:
– Такси тоже, – а он сказал:
– Что, поганка, больно наглая?
Остановился у придорожной стоянки, и Фи велела Тине выйти из машины на пять минут, а когда Тина вернулась, водитель больше не жаловался, что он не такси, а довез их до самого Бридлингтона, высадил прямо у Саут-Марин-драйв.
– Скотина грязная, – сказала Фи, когда они вылезли, а он укатил.
В Бриде они первым делом купили чипсов и сиг на деньги, которые дал первый шофер.
– Во житуха, – сказала Фи.
Облокотившись на перила, они курили и смотрели с Променада, как накатывают волны.
Выяснилось, что житуха так себе. Мик поселил их в трейлере на краю одного своего участка, в двух шагах от живодерни. И работу тоже как бы дал. Иногда они трудились на ярмарке аттракционов или на стойке регистрации трейлерной стоянки, но в основном ходили на «вечеринки» Тони и Мика. Тина, пока впервые туда не попала, представляла себе воздушные шары, и мороженое, и игры – вечеринку, каких у нее не бывало никогда, – но попала пальцем в небо. На вечеринках даже не кормили мороженым, хотя, казалось бы, куда без него, Бассани-то чем по жизни занимается? Игры, впрочем, были. Явно не из тех, какими развлекаются на детских праздниках, хотя на вечеринки приходили и другие девочки тех же примерно лет. Детей всегда было полно – дети вечно приходили и уходили. Не только девочки – пацаны тоже.
– Думай о чем-нибудь другом, – посоветовала Тине одна девочка. – О хорошем. О единорогах и радугах, – цинично прибавила она.
Не только вечеринки – друзья Мика и Тони порой заявлялись и в трейлер. Вагон страсти, смеялся Мик. (Чудовищно. Такие воспоминания вытесняешь лет по тридцать.)
– Не нойте, – говорил Мик. – Деваться вам некуда. И вообще, не врите – вам же самим нравится. Вы обе те еще шалавы.
От одного воспоминания у Кристал в трубочку сворачивался мозг. Они были дети. Маленькие девочки, немногим старше Карри. Их никто не искал. Ни Вобла, ни Дейви. Ни полиция, ни соцработники. Они были утиль – не стоили заботы.
Помнится, Фи твердила, мол, им повезло, Мик и Тони о них заботились, дали им дом – и вот опять это слово. Замызганный трейлер – никакой не дом, в нормальном доме за конфеты и сиги не делаешь «приятно» старичью. Ну, казалось, что они старичье. Если вдуматься, они, пожалуй, были не старые. Тогда. Судья как-то раз сказал Тине: я понял, что старею, когда офицеры полиции стали выглядеть совсем мальчишками. Офицеры, слоны, пешки. Все они – фигуры на большой шахматной доске вселенной, верно?
Играть Тину научил один друг судьи. Сэр Какой-То, имя-двустволка. Гав-Планкетт. Что-то в этом духе. «Королевский рыцарь», – говорил Тони Бассани. Он гордился связями. Гав-Планкетт, или как там его, приносил в трейлер шахматы. Говорил, что Тина «умная девочка». Он был первым, кто ей так сказал. Сейчас вспомнишь – странные у него были запросы, но у мужчин случались закидоны и похуже, чем поиграть в шахматы. Потом-то он, понятно, хотел не только шахмат. Давненько она не заставляла себя думать и про судью, и про его друзей. Про магический круг.
Это они так себя называли. Магический круг.
– Любим фокусы-покусы всякие, фигли-мигли, – смеялся один из них.
Нынче утром ввиду желанного отсутствия посетителей в «Мире Трансильвании» Гарри с головой нырнул в «Крэнфорд»[728]. Крэнфорд ему нравился – безопасное пристанище, где наималейшим событиям приписываются глубокие и яркие смыслы. Гарри считал, лучше так, чем выдавать важные вещи за мелочи.
По его мнению, из «Мира Крэнфорда» получился бы аттракцион поинтереснее, чем из «Трансильвании». Платишь за билет – и навещаешь мисс Мэтти, пьешь чай, проводишь вечер за картами или хором с соседями поешь у рояля. («Убежище» – так мисс Рискинфилд называла Крэнфорд.) Гарри с удовольствием послушал бы, как капитан вслух читает «Записки Пиквикского клуба». Гарри бы…
– Гарри?
– Кристал? – Гарри вынырнул из крэнфордских грез. – Ты что тут делаешь?
Со вздохом облегчения Кристал плюхнула Каррину на билетную стойку.
Гарри нахмурился.
– Ты же не поведешь Каррину туда, правда? – спросил он, пальцем ткнув в темное жерло тоннеля, уводящего в Трансильванию.
– Эпическая сила, да ни за что.
Кристал очень старалась не материться. Просто ужас как старалась – Гарри подозревал, что до свадьбы с его отцом Кристал материлась
– Гарри, можешь за ней присмотреть?
– Здесь?
– Да, здесь.
– Я скоро ухожу – у меня дневное представление.
– Я ненадолго.
– Это что за хуйня? – осведомился Баркли Джек, за сценой наткнувшись на Гарри с растрепанной Белоснежкой на руках.
–
– Сестра?
Баркли Джек сморщился, будто сама идея родственных отношений – это что-то немыслимое. Может, у него нет никакой родни. Гарри не помнил, чтоб Баркли Джек хоть раз упоминал жену или ребенка, и вообразить его чьим-то отцом почти невозможно – он даже за человека сходил с трудом.
Кристал, хоть и обещала, не вернулась к тому времени, когда Гарри настала пора передать бразды Эми, а Эми отказалась подежурить с ребенком почти так же категорически, как Эмили, так что Гарри пришлось тащить Каррину с собой на автобусе, по американским горкам среди пустошей. В автобусе Каррина никогда не бывала и не капризничала довольно долго – за что надо сказать спасибо и пакету «Монстер манч», строго-настрого запрещенному ее матерью, разумеется, но Кристал могла бы и не переживать, даже если б узнала, потому что Каррину стошнило всей этой кукурузой считаные минуты спустя, а потом она мигом уснула у Гарри на коленях. Он как мог подтер оранжевую лужу, но дело осложнялось отсутствием бездонной сумки аксессуаров, которые обычно возила с собой Кристал, – целого арсенала влажных салфеток, чашек-непроливаек, сменной одежды, воды и соков, перекусов и полотенец. Кристал могла бы прихватить хотя бы детскую коляску. («Ага, массу пользы это бы тебе принесло», – прокомментировала Эми, глядя, как Гарри выволакивает сестру из «Мира» и бежит на автобус.) И чем развлечь Каррину – игрушку, книжку, а в идеале портативный DVD-плеер и избранные тома «наследия», как выразилась бы мисс Рискинфилд, Свинки Пеппы, хотя вряд ли мисс Рискинфилд сталкивалась со Свинкой Пеппой. Куда это Кристал так срочно намылилась? Вообще-то, она была сама не своя. Начать с того, что не на каблуках. Это же о чем-то говорит?
Из автобуса и Гарри, и Каррина вышли весьма и весьма помятыми.
– Ну, пусть мне тут не мешается, – сварливо распорядился Баркли.
Баркли «воскрес из мертвых», сказал Соня. Накануне Соня (неохотно) прокатился с Баркли на «скорой» в больницу, откуда Баркли отправили восвояси спустя пару часов.
– Панический приступ, – доложил Соня. – Жалко – а я-то надеялась, занавес дали. Он что-то увидел на телефоне, и это его подкосило, да?
– Не знаю, – невинно пожал плечами Гарри.
Падая, Баркли уронил телефон, и только потом, когда «скорая» уже уехала, Гарри заметил, что телефон ускакал под тяжелый красный занавес. Гарри за ним наклонился, и тут телефон засиял сообщением. «Чтоб ты понимал: игнорировать мое сообщение НЕ НАДО». Очень интересно. Гарри открыл сообщения. Телефон не был запаролен – Гарри знал, поскольку сам помог снять пароль, когда Баркли в сотый раз за неделю его забыл. Можно, пожалуй, сказать, что Гарри нарушил тайну переписки, но мало ли – вдруг Баркли уже на пороге смерти, а сообщения как-то относятся к делу?
– Или ты больно любопытный, – сказал Соня.
Тоже правда, согласился Гарри. Сообщение, которое не надо было игнорировать, прислали вчера вечером, в 22:05, примерно когда у Баркли отхлынула кровь от мозга и он рухнул. Отправитель – номер, не имя, и содержание вполне прямолинейное: «Не раскрывай пасть, Баркли, не то будет ОЧЕНЬ плохо».
Гарри сунул телефон в карман, и теперь телефон виновато прожигал в кармане дыру. Гарри так его и не вернул – отчасти потому, что с Баркли от зрелища телефона может приключиться новый панический или даже по-честному сердечный приступ, а отчасти потому, что… короче, Гарри не знал почему. Потому что все это очень любопытно. Даже увлекательно. Как детективный роман. Что такого знает Баркли, отчего ему так угрожают?
– Ну, за Баркли всегда водилось много дурных привычек, – сказал Соня, щурясь на текст СМС сквозь очки для чтения, до того немодные, что, вероятно, модные. – За ними по пятам идут дурные люди.
Соня так сказал – получился весьма и весьма Шекспир.
– Короче, ребенок мелкий, ей тут не место, – прибавил сейчас Баркли, угрюмо глядя на Каррину. – И кстати, ты не видел мой телефон?
– Э-э.
Гарри хотел сознаться, честное слово, но Баркли прибавил:
– Последи, чтоб этот блядский ребенок мне не мешал, усек? – и Гарри решил его наказать: еще немного подержать телефон у себя.
– Да, мистер Джек, – ответил он. – Очень постараюсь.
– Вы меня задерживаете?
– Вы уже который раз спрашиваете, мистер Айвс, а я который раз отвечаю: нет, мы вас не задерживаем, – сказала инспектор Марриот. – Вы по доброй воле пришли на допрос и вольны уйти в любой момент, что вам наверняка подтвердит ваш солиситор.
Она отрывисто кивнула Стиву Меллорсу, а тот похлопал Винса по плечу и сказал:
– Не волнуйся. Это стандартная процедура.
(«Вы считаете, вам на обычном допросе нужен адвокат, мистер Айвс?» Да, еще бы он не считал!)
– Мы вас допрашиваем как свидетеля, мистер Айвс. Вас никто ни в чем не обвиняет.
Пока что, подумал Винс.
– Я здесь как друг, – пояснил Стив детективу-инспектору Марриот, – не как юрист. Однако, – прибавил он, обернувшись к Винсу, – я думаю, на все вопросы полезно отвечать «Без комментариев» – на случай, если тебя задержат в дальнейшем.
Из полиции позвонили с утра пораньше, попросили снова прийти. Винс в панике позвонил Стиву и вывалил всю прискорбную историю убийства Венди, и что полиция зовет его на второй допрос, и он, Винс, думал бежать или прыгнуть с утеса, но потом вспомнил про Эшли, нельзя же лишить ее обоих родителей разом, хотя ей-то, похоже, только мама была дорога, и нет, Винс не в обиде, Эшли он любит, и он не убивал Венди, он Богом клянется, зато вчера вечером чуть не угробил этого мужика на утесах…
– Винс, Винс, Винс, – сказал Стив. – Успокойся. Я уже еду. Все будет хорошо.
Впрочем, приехав к Винсу, он первым делом сказал:
– Я не уголовный адвокат, – а Винс ответил:
– Оно и к лучшему, потому что я не уголовник.
Юрист по корпоративному праву – чем он вообще занимается? В основном известно, чем он не занимается.
– Естественно, они хотят с тобой побеседовать, – сказал Стив. («Господи, Винс, ты правда тут живешь?») – Ты посмотри с их точки зрения…
– Я не хочу смотреть с их точки зрения! Я хочу, чтоб они смотрели с моей!
– Винс, ты давай поспокойнее. Перед ними не стоит так нервничать. Тут главное произвести хорошее впечатление. Вы с Венди сколько были женаты? Двадцать лет?
– Двадцать один.
– Двадцать один. И разводились. Полиция заподозрит, что ты испытывал к ней личную неприязнь, даже злость. Конечно, ты первый в списке тех, с кем они хотят поговорить.
– И вы точно не видели мисс Истон… миссис Айвс… вашу жену, – (можно подумать, он не знает, кто такая Венди), – когда ночью навещали дом?
– Я не заходил внутрь. Я же сказал. Я вам уже все рассказал миллион раз.
Нет, он не будет отвечать на вопросы: «Без комментариев» – комментариев у него завались!
Проснувшись утром в дурацкий час – он, наверное, больше никогда в жизни крепко не уснет, – Винс прогулялся к дому. Не «семейному дому» уже, а месту преступления – его украсили черно-желтыми ленточными гирляндами. «Место преступления, проход запрещен». Связаться с Эшли так и не смогли – Винс воображал, как она внезапно возвращается и видит, что дом ее детства упаковали, точно подарочек на похороны. Из ниоткуда возник офицер полиции и сказал:
– Сэр? Я могу вам чем-то помочь?
– Вряд ли, – ответил Винс.
Вряд ли на свете есть люди, которые способны ему помочь. Тем не менее звякнуть Стиву Меллорсу не помешает. Давным-давно Винс спас ему жизнь – пора стребовать должок, пускай теперь Стив спасет жизнь ему.
Винс позвонил Стиву домой – ответила Софи.
– Ой, Винс, – сказала она, – как дела? Давно не видались. Как Венди?
– Венди?
Винс замялся. Всего-то восемь утра – в трубке было слышно, как сын Джейми спрашивает, где его чистая форма для регби, а чем-то недовольная дочка стонет. Баламутить эту беспорочную семейную атмосферу чернухой своей жизни как-то невежливо.
– Хорошо. Венди хорошо, спасибо. Слегка простудилась, – прибавил он. Не хотел, чтоб вышло, будто у Венди все
– Ну, привет ей от меня. Я позову Стива, он как раз собирался уходить. Как-нибудь вскорости приезжайте с Венди к нам на ужин. По-моему, наша очередь.
Венди сейчас в таком виде, что Софи, пожалуй, не захочет сажать ее за стол.
– Шикарно, – ответил Винс.
У инспектора Марриот ходил в напарниках молодой детектив-сержант. Он все показывал фотографии места убийства, пихал их к Винсу по столу, а Винс отпихивал. И эти двое задавали одни и те же вопросы, снова и снова, будто он вот-вот сломается и сознается от чистой неодолимой скуки.
– Я не убивал Венди, – сказал он. – Сколько раз еще повторять?
Стив опять примирительно возложил ладонь Винсу на локоть, но тот ее стряхнул.
– Мы этого и не говорим, мистер Айвс. Мы просто пытаемся выяснить, что произошло.
– Я знаю, что произошло! – сказал Винс. – Кто-то убил Венди! Не я! Я был в «Бельведере».
– Но еще вы были возле дома.
– Я там пробыл
– За пять минут много чего может случиться, мистер Айвс.
Инспектор Марриот тяжело вздохнула, словно Винс ее огорчил. Собственная природа, к некоторому ужасу обнаружил он, подсказывала ему утешить детектива чем-нибудь таким, что ей желанно. А желанно ей, чтоб он сознался в убийстве Венди. Но он не убивал Венди! Теперь Винс понимал, как люди сознаются в преступлениях, которых не совершали. Это проще, чем беспрестанно твердить, что невиновен.
– Я просидел в «Бельведере» весь вечер. Томми и Энди подтвердят. Томми Холройд и Энди Брэгг – я вам вчера про них уже говорил, вы с ними связались? Они скажут, в котором часу я уехал.
– Боюсь, нам пока не удалось связаться ни с мистером Холройдом, ни с мистером Брэггом, но мы, разумеется, будем пытаться и дальше. – Она замолчала и посерьезнела, будто хочет спросить что-то страшно важное. – Вы же служили в армии, да?
– Да, в Корпусе связи, очень давно.
– То есть постоять за себя вы умеете?
– Постоять за себя?
– Да. Постоять за себя. Например, вы умеете обращаться с оружием.
– С оружием? Вы же сказали, что Венди убили клюшкой для гольфа?
– Ну, ее
– Это не
Он вскочил, заскрежетав стулом. Эффектно хлопать дверью он не планировал и слегка смутился своего порывистого идиотизма.
Инспектор беспомощно развела руками:
– Как вам будет угодно. Мы вскоре с вами свяжемся. Будьте добры, не уезжайте из города.
– Зря сорвался – вряд ли это тебе на пользу, – сказал Стив, указывая ключами на свою машину, припаркованную перед отделом полиции.
«Дискавери» вякнула, кротко с ним согласившись.
– Да я понимаю, понимаю, но это кошмар. Какой-то Кафка. – Кафку Винс не читал, но прекрасно знал, что люди имеют в виду, поминая это имя. – Они правда пытались связаться с Томми и Энди? Как это им не удалось?
– М-да, Томми и Энди, – задумчиво сказал Стив. – Они наверняка скажут все как надо.
– Все как
– Но согласись, картина складывается нехорошая.
– Ты же вроде должен быть за меня.
– Я и за тебя. Не сомневайся.
Винс собирался вернуться к себе в квартиру, но Стив сказал:
– Поехали в «Бельведер», пообедаем. Надо обсудить стратегию.
– Стратегию? – озадачился Винс.
– Ты в зоне военных действий. Надо нейтрализовать врага. Надо выстроить твою историю.
Вот опять это слово – «история». Жизнь Винса превращается в выдумки. Кафка бы им гордился.
Едва тронулись, у Стива зазвонил телефон. Он ответил по гарнитуре, и разговор вышел в основном односторонний – сплошь «ага» и «понял». Договорив, Стив сильно помрачнел.
– В лавке лихо, Стив?
– Чутка не без того, паря.
Комедийные йоркширцы, подумал Винс. Акцент у обоих не то чтобы сильный. Родители Винса росли южнее, познакомились в войну, а после войны отдрейфовали к северу. У обоих был безликий лестерширский акцент, смягчавший открытые каденции Уэст-Йоркшира, звучавшие вокруг Винса с детства. Стив, напротив, выдавил из себя местный акцент уроками красноречия – факт, который он скрывал от других пацанов в школе: боялся, что сочтут слюнтяем. А Винс знал. Некогда он был хранителем тайн Стива. Мать Стива помешалась на «развитии» сыночка. Ну и Стив ведь развился? Не то слово как.
(– А в город ты не ездил? – спросил Стив, когда Винс и Венди приходили на ужин.
– Давно уже нет, – сказал Винс.
Отец умер вскоре после свадьбы Винса и Венди – незачем возвращаться.
– Я там иногда бываю по работе, – сказал Стив. – Все стало иначе. Одни паки. Имамы и мечети.
От слова «паки» Софи передернуло. А Венди нет. Софи укоризненно положила руку мужу на плечо.
– Стив, – как бы эдак рассмеялась она, – это ужасно.
– Мы же тут среди своих? – ответил Стив, на свои предрассудки лишь пожав плечами. – Я говорю вслух, что думают все. Венди, еще вина?
– Завсегда, – сказала Венди.)
– Я слегка дам крюка, ничего, – сказал Стив; прозвучало, отметил Винс, отнюдь не вопросом. – У меня одно дельце. Это быстро.
Хотелось бы надеяться. Предвкушение обеда оживило Винса. Внутри воцарилась пустота, словно оттуда все вычерпали ложкой с острыми краями, – впрочем, может, это от страха. Невзирая на то, что Винса подозревали в убийстве, проголодался он адски. Правда, последний раз он ел вчера вечером – тост в доме у этого мужика. Винса так трясло, что он бы позабыл имя, если б мужик не дал ему визитку.
Ехали довольно долго, и чем дальше, тем больше ветшали задворки за окном – неказистые кафе, тату-салоны, гаражи и автосервисы, абсурдным образом преобразившиеся в похоронные бюро, словно так им и было на роду написано. Винса нежданно-негаданно посетило воспоминание о матери – как она лежала в сумеречном похоронном бюро, где пахло пчелиным воском и чем-то менее приятным: формальдегидом, наверное, хотя, может, это он вспоминает законсервированные образцы организмов на школьных уроках биологии.
Мать умерла от какого-то безымянного рака – вроде бы постыдного, судя по тому, как приглушенно его обсуждали подруги и родственницы. Винсу было всего пятнадцать, мать казалась старухой, а так-то она была значительно моложе его нынешнего. Мать хорошо стряпала – Винс по сей день живо вспоминал вкус ее жаркого и бисквитного пудинга на пару. После ее смерти Винс с отцом жили на готовых мясных пирогах из мясницкой лавки, варили треску в пакетах, и от такого рациона утрата ощущалась острее. «Скучаю я по стряпне твоей матери», – говорил отец – имея в виду, подозревал Винс, что скучает по женщине, а не по ее пастушьему пирогу, хотя пирог и мать стали как бы неразделимы: так «Венди» отчасти подразумевает «бонсай» и «просекко». А из чего состоит Кристал Холройд? Из конфет, и пирожных, и сластей всевозможных, вероятно. Винс вообразил, как кусает ее – в ногу или в руку – и слышит сахарный хруст. Господи, Винс, уймись, подумал он. Совсем сбрендил?
В конце концов они вырулили на окраину, почти уже в загородные поля, и тут Стив свернул влево и покатил по длинной петляющей дороге между разросшимися кустами и деревьями. У Венди руки бы тут зачесались врубить газонокосилку, подумал Винс. Но потом вспомнил, что Венди больше ничего не хочет, в этой жизни у нее не осталось никаких чувств. Где она теперь – в следующей жизни, стрижет и кромсает кустики? Винс надеялся, что Венди не попала в ад, хотя вообразить ее в раю нелегко. Не то чтобы Винс верил в ад и рай, но невозможно представить, что Венди нет вообще нигде. Ради нее он надеялся, что, если она в раю, райский штат укомплектован ангелами низшего чина и они верой и правдой служат ей после тяжкого дня в бонсайных полях. («Я вымоталась, Винс, принеси мне просекко, а?») Мать Винса хотя бы с удобством разместилась в баптистском похоронном бюро – а Венди до сих пор лежит где-то на холодном столе, точно медленно гниющая пикша.
– Винс… ты как?
– Ой, извини… задумался. Про Венди.
– Хорошая была женщина.
– Ты считаешь?
Стив пожал плечами:
– Ну вроде. Я-то с ней встречался всего пару раз. Человека узнать – целая жизнь нужна. Софи меня удивляет до сих пор.
Винс вспомнил свою кошку. Его Софи, в отличие от Софи Стива, в молодые охотничьи годы таскала Винсу в подарок мышей. Бархатистые крошки – Софи без устали с ними играла, а в финале откусывала им головы. И Винс тоже беспомощная мышка, с которой играет инспектор Марриот? И скоро ли ему откусят голову?
Машина свернула, и впереди замаячило большое заброшенное здание. Побитая вывеска гласила: «Белые березки: у нас как дома». Прежде тут, наверное, было какое-то учреждение, психбольница или дом престарелых, но для таких целей здание больше не подходило – явно закрыто уже не один год. Винс терялся в догадках, что за дельце может быть здесь у Стива.
– Посиди в машине, – сказал ему тот, атлетически выпрыгивая из «дискавери». – Я на пять минут.
Пять минут что-то затянулись, отмечал Винс, поджидая Стива в машине. Вдруг подступило другое воспоминание. Что за день такой – прямо у Винса на глазах с прошлого сдирают обертки. Когда Винс был маленьким, у одного друга его отца был участок, и этот друг отдавал им лишние овощи из своего изобильного урожая – свеклу, фасоль, салат. Боб, вот как его звали. Дядя Боб. Летними вечерами отец Винса часто мотался к Бобу на участок. Машины у них не было, был фургон – на боку художник намалевал «Роберт Айвс – сантехник». Времена были прямолинейные, никто не стремился изобретать хлесткие имена или емкие слоганы. («Наше дело – труба», – недавно прочел Винс на боку белого фургона.)
Когда Винсу было лет шесть или семь, отец как-то вечером взял его с собой на участок к Бобу.
– Спроси, нет ли у него картошки! – крикнула мать вслед, когда фургон уже отъезжал от обочины.
– Посиди в фургоне, – велел отец Винсу, припарковавшись у въезда на участок. – Я на пять минут.
И Винс остался один, а отец, насвистывая, ушел искать Боба в сарае у дальней границы участка.
Августовские сумерки сгустились темнотой. Участки вокруг пустовали, и Винсу стало страшно. В те годы его ужасно пугали мысли о призраках и убийцах, а темноты он боялся до смерти. Он сидел целую вечность, воображая все кошмары, которые, вероятно, приключились с отцом, – и хуже того, все кошмары, которые вот-вот приключатся с ним самим. Когда отец вернулся, по-прежнему насвистывая, Винс уже трясся, плакал и на человека не походил.
– Ты чего ревешь, дурень? – спросил отец, обнимая огромный салат, букет гвоздик и мешок запрошенной картошки. – Нечего тут бояться. Мог бы пойти и поискать меня.
А Винс-то и не знал. Не знал, что у него есть свободная воля, самостоятельность. Он был как собака: сказали сидеть – он и сидел.
Боб был старше отца, жил бобылем, и в благодарность за овощи его по воскресеньям часто приглашали на обед. У отца были оговорки: «Не садись к дяде Бобу на колени, если позовет». Боб и впрямь вечно уламывал Винса посидеть у него на коленях («Иди, паря, обними старого дядю Боба»), но послушный Винс к нему не шел. Матери дядя Боб нравился – он смешной, говорила она.
– Торчит у себя в сарае – прямо и не знаешь, чем это он там занят.
Винс годами не вспоминал дядю Боба. И фургон забыл напрочь. «Роберт Айвс – сантехник». Винс скучал по отцу. Но все равно нельзя вот так оставлять ребенка одного.
Часы на приборной доске «дискавери» сообщили, что Стива нет уже почти полчаса. Что за бред, Винс успел бы дойти до «Бельведера» пешком, а он торчит тут, как болван, и в пупке ковыряется.
Нынче он самостоятельный человек. Не всегда сидит, если сказали сидеть. Винс вылез из машины. Запирать не стал, поднялся на крыльцо «Белых березок». Вошел.
Ну наконец-то, подумал Энди. Самолет вылетел с двухчасовым опозданием и потерянного времени почти не наверстал. Энди смотрел, как статус переключается туда-сюда с «по расписанию» на «задерживается», «летит» и «ожидается», словно самолет навсегда застрял в прорехе пространственно-временного континуума, кружит в ожидании посадки где-то в космической пустоте. К восьми вечера Энди и сам провалился в черную дыру, выпив четыре эспрессо и в мельчайших подробностях изучив «Дейли мейл» от корки до корки. До того дошел, что даже взялся за судоку – и без малейшего успеха. С тех пор как он доставил таек в «Березки», миновали как будто не часы, а дни. Одна тайка сопротивлялась, и Василий подхватил ее за талию и поднял, а она возмущенно брыкалась и пиналась. Без толку, для Василия она – все равно что кукла тряпичная. Перед глазами Энди так и стояло ее перекошенное лицо – девушку уносили, а она кричала: «Мистер Энди! Мистер Энди, помогите!» Иисус прослезился[729]. А вот Энди нет, ясно? Сердце у него что камень. А если треснет? Уже трескается? Уже повсюду побежали трещинки.
Ощущение такое, будто он весь день только и делал, что катался туда-сюда по А1 на волнах кофеина. Машина небось покрышками уже прогрызла в асфальте колею. Разъездные коммивояжеры столько за рулем не сидят, сколько Энди. А он сам-то кто, если вдуматься? Торговый представитель, толкает свой товар по всей стране. В клиентах недостатка нет, это уж точно.
Он опять вспомнил стиралки, которые грохнулись с грузовика Холройда. Жертвы автострады. Спрос на стиральные машины не бездонный, а вот девчонок можно загонять до бесконечности.
А жена Стива, эта заносчивая ханжа Софи, знает про трейлер, мужнин «другой офис»?
– Стивен работает с утра до ночи, – сказала она Энди, когда все собрались выпить под Новый год.
– Да уж, настоящий трудоголик, – согласился тот.
Венди и Винс тоже приходили. Венди перепила, и Энди засек, как Софи переглядывается со Стивом и закатывает глаза. Если б знала, откуда текут деньги, носа бы не задирала.
– Конечно, он старается ради меня и детей, – сказала она. – Замечательно самоотверженный человек.
Ага, подумал Энди, щас.
Не в сексе дело, никто из них к товару не притрагивался – разве что, может, изредка Томми; дело в деньгах. Сплошная прибыль, ноль убытков. Для Энди это всегда была просто работа, чтоб хватало на жизнь и на безбедную старость под конец, во Флориде или Португалии, непременно с прекрасным полем для гольфа. Дом с бассейном, где Рода будет прохлаждаться в объемистом утягивающем купальнике, попивая пинья-коладу. С бумажным зонтиком. Бумажные зонтики – известный признак хорошей жизни. Лотти, наверное, не согласится.
Энди на эту хорошую жизнь отложил вдоволь – ну и зачем дальше тянуть? Где предел? Когда это кончится? Он уже преступил столько границ запретного, что ходу назад, пожалуй, что и нет. Он перевалил вершину и застрял на ничейной земле. («Господи, Энди, – сказал Стив. – Ты когда это завел привычку
– Как в той песне, – сказал Томми. – «Выписаться можешь – уехать нельзя»[730].
Стив пытался залучить к ним четвертого мушкетера. Винса Айвса. Не, не д’Артаньян – скорее н’ет, чем д’А. Винс со Стивом знакомы аж со школы, и Стив считал, что Винс может «пригодиться» – в армии служил, в компах разбирается, но что им толку-то? В интернете Стив и Энди и сами неплохо шарили.
Энди так понял, что Стив считал, будто задолжал Винсу, потому как сто лет назад Винс вытащил его из канала. (А если бы Винс бросил Стива тонуть, как ненужную кошку, они бы тут этим ремеслом не промышляли. Если вдуматься, за все, что они творят, в ответе Винс.) Мигом стало очевидно, что Винс не из таких – их бизнес он тупо не потянет, кишка тонка. Четвертый мушкетер оказался пятым колесом, и они решили не посвящать его в дела, хотя он по-прежнему таскался с ними на гольф и вечеринки. В итоге оказалось, что от Винса вреда больше, чем пользы, особенно сейчас, потому как на убийство Венди полиция слетелась, что мухи на конский навоз. И Винс даже прилично клюшкой махнуть не умеет.
Энди вздохнул и допил кофе. Оставил щедрые чаевые, хотя никто его не обслуживал. Перешел в зал прилета. Их имена уже вбиты в айпад – Энди его включил и подправил гримасу. Мистер Конгениальность. Двери распахнулись, и он поднял айпад повыше, чтоб точно заметили.
На сей раз Стив заманил двух красивых блондинок – польки, настоящие сестры. Надя и Катя. Засекли Энди мигом. Громадные чемоданы – все как водится. Уверенно направились к нему. На вид прямо-таки пугающе крепкие и здоровые – на миг Энди почудилось, что сейчас они кинутся на него с кулаками, но затем та, что повыше, сказала:
– Здравствуйте, мистер Прайс?
– Не, я его представитель. – Как папа римский – представитель Бога на земле, прибавил он про себя. – Меня зовут Энди, лапушка. Добро пожаловать в Великобританию.
– И я говорю ей: «Меня только твоя внутренняя женщина интересует, дорогая моя!»
На сцене вовсю голосил Баркли Джек.
– Какой тошнотный, господи, – сказала Ронни. Они с Реджи стояли позади кресел, дожидаясь окончания дневного представления.
– Да уж, – согласилась Реджи. – Неандерталец. Увы, все его любят. Особенно женщины. Вот что прискорбно.
Порой Реджи гадала, настанет ли день, когда люди ее не разочаруют. Это, видимо, утопия, а утопии, как и революции, никогда не ладятся. («Пока что», – сказала доктор Траппер.) Не исключено, что где-то далеко-далеко отсюда все иначе. Не исключено, что в Новой Зеландии. («Может, приедешь, Реджи? Приезжай в гости. Может, стоит даже работу здесь подыскать». Хорошо было бы жить поблизости от доктора Траппер, смотреть, как растет ее сын Габриэль.) Защищать справедливость – дело очень праведное, но ты все равно что Кнуд, который пытается остановить прилив[731]. (Это исторический факт? Как-то сомнительно.)
– Что общего у дороги и женщины? – завопил Баркли. – Вот ты, в первом ряду, – сказал он, указывая на женщину в красной майке. – Да-да, я с тобой говорю, деточка. Ты бы ноги-то сдвинула, а то продует.
– Я тут в зале вижу
– По-моему, не очень, – ответила Ронни. – Минут десять.
Баркли Джека в ходе первого расследования брали на контроль, но потом списали со счетов. Бассани и Кармоди по должности положено было многие годы сталкиваться со многими артистами – с Кеном Доддом, Максом Байгрейвзом, Братьями Хи-Хи[732], – и никто из них под подозрение не попал. Кармоди каждое лето закатывал большую вечеринку и зазывал всех звезд, что заезжали в город. Роскошное было мероприятие – один такой праздник снимали еще на пленку, Ронни и Реджи смотрели. Домашнее кино Бассани, судя по всему: эти двое судят конкурс «Прелестное дитя» и какой-то еще конкурс красоты, где женщины в цельных купальниках. Все хохочут. В кадре возникал и Баркли Джек – в одной руке бокал, в другой сигарета, ухмыляется в камеру. Просто очередной человек («Мужчина, – поправила Ронни, – очередной мужчина»), чье имя всплыло в бесконечно ветвящемся фрактале под названием «Операция „Виллет“». Еще одна деталь пазла, еще один кирпич в стене[733].
– Гендерная текучка, вот как я это называю! – Это Баркли Джек проорал богам свой следующий панчлайн; Реджи отключилась уже некоторое время назад.
– И вот как тут не ржать? – с каменным лицом прокомментировала Ронни.
Разумеется, многие годы о нем ходили кое-какие слухи, а один раз был даже обыск у него дома – невзирая на шумливое поклонение северному колориту, обитал Баркли Джек, вообще-то, в Южной Англии. Успех отвернулся от него давным-давно, и однако же нате – скачет по сцене, больше жизни самой, нарумяненный и разряженный, травит анекдоты, и от их неуместности скривится любая уважающая себя женщина – да, собственно, персона любого из двух основных гендеров и всех промежуточных. В чем, понятно, и состоит привлекательность Баркли Джека – он высказывает вслух то, что люди обычно говорят только про себя, хотя у нас теперь есть интернет, паутина ненависти и злобы, и такого рода комики должны, казалось бы, подрастерять свой шарм.
– Мы, наверное, можем сию минуту задержать его по нескольким эпизодам, – задумчиво отметила Реджи.
– Не стоит потраченных калорий, – ответила Ронни.
– Потому что там бреши и тут брешут! – взвыл Баркли Джек. – У нас в зале, часом, из Херефорда никого нет? – неумолимо продолжал он.
В ответ из аудитории злобно рявкнул мужской голос, и Баркли Джек сказал:
– А, так это ты – тот самый хер из Херефорда?
На миг повисла пауза – аудитория переваривала шутку, – а затем зал восторженно взревел.
– «О нет, здесь ад, и я всегда в аду»[734], – пробормотала Реджи.
– Чё? – переспросила Ронни.
– Все в порядке, мистер Джек, не волнуйтесь, – сказала Реджи.
Они втроем набились в тесную гримерную Баркли Джека. Не гримерная, а помойка. В воздухе витало зловоние. Реджи подозревала пожеванные объедки бургера, умостившиеся в бардаке на туалетном столике, – а может, это сам Баркли Джек гниет изнутри. До иллюстрации здорового образа жизни ему далековато.
Тут Реджи в зеркале, по-голливудски обрамленном лампочками, увидела себя. Маленькая, изнуренная – впрочем, не более, чем обычно.
Реджи внутренне встряхнулась и продолжила:
– Мы подняли давнее дело, это просто плановая беседа. Мы проверяем ряд лиц и хотим задать вам несколько вопросов, если вы не против. Мы пытаемся достроить картину, заполнить лакуны. Примерно как пазл собирать. Я хотела бы для начала спросить, известен ли вам человек по имени… мистер Джек, вы как себя чувствуете? Может, вам присесть? Дать воды? Мистер Джек?
– Как обращаться с опасным сыром?
– Господи, пацан, – сказал фокусник, – у тебя что, все анекдоты про сыр?
– Нет, – сказал Гарри. – Я пошел в магазин и сказал: «Это у вас что?..»
– Это анекдот, – спросил фокусник, – или неописуемо скучный эпизод из твоей жизни?
– Анекдот.
– Я на всякий случай уточнил.
– И женщина за прилавком сказала: «Это булка за четыре фунта». Я спросил: «А почему она серая и на ней кирпич?» А женщина сказала: «Это потому, что она до-ро-га».
– Ну-у-у, – протянул Соня, – это
Гарри не парило, что Соня его рецензирует (© Белла Рискинфилд). То есть нет, вообще-то, парило, но он знал, что Соня говорит плохое не по злобе, а из желания помочь. Если Гарри собирается строить карьеру в театре, за кулисами или перед, надо учиться воспринимать критику, даже враждебную.
– Уй-я, не говори, – сказал Соня. – Все тебя ненавидят до печенок прямо. Говно, а не жизнь, но куда деваться?
Они сидели в гримерке – у Сони с фокусником была одна на двоих. Гарри даже и не сказал бы наверняка, кто из них жаловался на такие обстоятельства больше.
(– Радуйтесь, что не чревовещатель, – тогда бы вас тут было трое, – сказал Гарри. – Это шутка, – прибавил он.
– Н-да? – сказал фокусник.)
Соня был в чулках, без туфель и без парика – на свет явилась жидкая поросль вокруг монашеской тонзуры, уберегавшая его от окончательного облысения. В остальном Соня был при полном параде и в гриме, поскольку между дневными и вечерними представлениями уходить из театра не трудился. Они с фокусником как-то сложно играли в карты – эта игра длилась у них с начала сезона. И никогда ничем не заканчивалась, хотя деньги то и дело переходили из рук в руки. Фокусник, как выяснилось, научился ей «в крытке».
– Это значит «в тюрьме», – пояснил Соня для Гарри.
Фокусник склонил голову набок, согласившись с такой трактовкой.
Они прервались, чтобы фокусник отмерил виски в два захватанных стакана. От состояния этой посуды с Кристал случился бы припадок.
– Плеснуть тебе каплю, Гарри? – спросил фокусник.
– Нет. Но спасибо.
Виски был дешевый, купажированный. Гарри знал, потому что отец покупал дорогой односолодовый. По совету отца Гарри попробовал, но его замутило от одного запаха. «Да, виски надо пить, пока не пристрастишься», – сказал отец. Гарри считал, что, пожалуй, пристращаться к виски как раз-таки не надо.
– А бебе куда дел? – спросил Соня.
– Каррину? Ее танцовщицы развлекают.
В последний раз заглянув к ним в гримерную, Гарри обнаружил, что его сестру накрасили – тени для век, губная помада, вся физиономия в блестках. Танцовщицы размалевали ей ногти зеленым, а шею и вообще почти всю Каррину целиком замотали в боа из перьев. Страшно представить, что сказала бы Эмили, узрев такой наряд.
– Извините, – сказал Гарри всей гримерной: несколько девушек ходили там плюс-минус полуголыми.
– Да нормально, – пропела одна. – Ты тут уже все видел.
Что, про себя отметил Гарри, не совсем правда.
– Девки сожрут ребенка живьем, – угрюмо посулил фокусник.
Соня достал пачку сигарет, угостил фокусника и сказал:
– Дай прикурить, Гарри, будь другом?
Гарри услужливо поднес огонек.
– А научите меня фокусу? – попросил он фокусника.
Тот собрал карты, картинно их перетасовал, раскрыл веером и сказал:
– Выбери карту – любую карту.
Из дверей гримерной Баркли прямо на Гарри выскочила девушка. И удивила его, спросив:
– Ты, часом, не Гарри?
– Я Гарри.
– Ой, отлично. – Шотландка: она сказала «ытлишно». – Мистер Джек тебя спрашивал. Ему нужны таблетки, он не может найти. Я ему дам, если скажешь, где взять.
– Он здоров? – спросил Гарри. – Его что, опять накрыло?
– Он, кажется, немножко расстроился, – сказала девушка.
Гарри не знал, почему у Баркли нет при себе таблеток, и понятия не имел, где они в таком случае обретаются. Он сунул голову в гримерную кордебалета, и Каррина, увидев его, визгливо возликовала. К ее туалету добавили тиару – дешевую, со стразами, девчонки надевали такие для кордебалета под «Бриллианты девушке лучшие друзья»[735].
(– И это правда, – сказала Гарри одна танцовщица. – Ты об этом не забывай.
– Постараюсь, – пообещал он.)
Тиара была Каррине сильно велика – приходилось держать, чтоб не сползала. Гарри спас сестру от танцовщиц (а то сожрут). Надо стрельнуть у Сони средство для удаления макияжа, пока Кристал не пришла. (Да где ж его мачеху носит?)
Нет, таблеток Баркли девчонки не видели, и чревовещатель тоже. И Коко (по словам чревовещателя). Проиграв этот раунд, Гарри вернулся к Баркли. В гримерке возникла еще одна девушка, и вдобавок к ним туда набился Соня, так что теснота была умопомрачительная.
– Они, оказывается, у Джессики Рэббит[736] были, – сообщил Баркли, предъявив Гарри флакон.
– Мне вчера отдали в больнице, – пояснил Соня. – На хранение.
– М-мудак, – лаконично высказался Баркли.
– Вы как себя чувствуете, мистер Джек? – спросил Гарри.
– Замерз как собака. Закрой дверь, а?
В гримерке стояла удушающая жара. Может, Баркли и впрямь болен – на здорового человека он не похож, но он ведь никогда не похож на здорового человека. Гарри поступил, как просили, и вздрогнул: лицо Баркли омыло гримасой полнейшего ужаса. Словно узрел какую-то призрачную жуть. Рот раззявился, открыв крысиные зубы в никотиновых пятнах. Баркли трясущейся рукой указал на Гарри.
– Что? – перепугался тот: на ум пришел полуразложившийся сын, который явился на порог в «Обезьяньей лапке»[737], – этот рассказ в последнее время не давал Гарри спать по ночам.
– У тебя за спиной, – пропел Соня, черпая, видимо, из своего опыта выступлений на рождественских елках.
Гарри развернулся рывком, ожидая очутиться нос к носу по меньшей мере с вампиром, и увидел, что́ потрясло Баркли. На внутренней стороне двери красной краской было тяп-ляп намалевано одно слово сплошь заглавными: «ПИДО».
Ну чесслово, подумала Реджи. Хоть бы грамотно писать научились.
Из коридора нерешительно постучали, но никто ничего не сказал, так что отвечать пришлось ей:
– Войдите.
Все опять принялись толкаться, чтобы в гримерной уместился еще один человек. Из-за двери выглянула бестелесная голова чревовещательской куклы – неопознанной и отталкивающе уродливой пернатой дичи.
– Коко, уебывай! – заорал на нее дрэг-квин.
Из коридора донеслась возня – похоже, Коко там с кем-то поцапалась, – и, завершая состав этой труппы отщепенцев, в гримерную втиснулась жена Томми Холройда. Вот небось каково в Калькуттской «черной дыре»[738], подумала Реджи. Только здесь хуже.
– Мама! – возопило дитя, все в блестках, перьях и до сей минуты невидимое, и потянулось, желая на ручки. В голосе у девочки звучало облегчение – и ее легко было понять.
– Миссис Холройд, – сказала Реджи. – Какая встреча. До чего тесен этот мир.
– Тин, ты как? На, покури. Поставить чаю?
Судя по виду, едва ли она справится с чайником, но Кристал ответила:
– Ага, давай. Спасибо.
Про травяной или без молока смолчала – Фи таких глупостей не поймет.
Фи ее даже не узнала, когда открыла дверь.
– Это я. Тина, – сказала Кристал. – Кристина.
– Ёпта, – сказала Фи. – Ну ты глянь. Мисс Вселенная.
– Пусти меня в дом, – сказала Кристал. – Надо поговорить. Полиция расспрашивает про магический круг.
– Знаю.
Судя по всему, у судьи была дочь. Кристал была не в курсе. Звали эту дочь Бронте, и с ней произошло то же, что с ними. Фи сказала, что помнит ее, но Фи ходила на вечеринки чаще Тины. А теперь, спустя столько лет, Бронте Финч пошла в полицию – вот почему все вдруг посыпалось: прошлое и настоящее сталкиваются лоб в лоб на ста милях в час.
– И Мик тоже, – сказала Фи. – Я так поняла, он поэтому тоже какие-то имена выдал. Тебя-то нашли? Сюда уже заявлялись – я объяснила, куда им надо пойти. Мы много чего можем порассказать, а? Много имен знаем.
– Я не буду говорить ни с кем. Я на своей машине нашла вот это. – Кристал показала фотографию Карри и записку на обороте. – Предупреждение. Они угрожают моему ребенку.
Фи держала фотографию долго-долго, смотрела и смотрела, пока Кристал не забрала.
– Славно, – сказала Фи. – Славный ребенок. Мне тоже кое-что прислали.
Она порылась в сумке и добыла оттуда бумажку. Послание было не столь лаконично, однако мысль излагалась вполне доступно. «Ни о чем не говори с полицией. Если поговоришь – пожалеешь».
Судья-то, конечно, уже умер, как и многие из магического круга. Королевский рыцарь Гав-Планкетт еще дрыгался – недавно вот руиной возник на ТВ. А член палаты общин, ныне пэр, который любил… нет, не вспоминай даже, что он любил, – этот взобрался на самую верхушку и неистовствует насчет брекзита. «Зовите меня Ник, – говорил он. – Ценитель Баб Ник. Ха-ха». Всякий раз, видя его по телику, Кристал содрогалась. («Давай не будем смотреть новости, Гарри, там вечно все плохо».) У этого остались всевозможные связи со всевозможными людьми. Людьми, о чьем существовании и не подозреваешь, пока они не начнут тебе угрожать.
Кристал вырвалась в пятнадцать. Кармоди выдал ей денег горстью – грязные купюры «с лошадок»: он был пассивным компаньоном у букмекеров на ипподроме, с отмытыми деньгами Кристал знакома давным-давно. Было грязное, стало чистое – история ее жизни.
– Катись отсюда, – сказал Мик, когда она запихивала деньги в сумку.
Ты теперь слишком старая, сказал он. Ну, она поехала на вокзал, села в поезд и укатила. Проще простого, оказывается. Разворачиваешься и уходишь. Кристина бежит.
Она умоляла Фи поехать с ней, но Фи предпочла остаться – она к тому времени уже апатично подсела на наркоту. Надо было Кристал выволочь ее из этого трейлера, из этой жизни, хоть бы Фи и отбивалась. Теперь-то уже поздно.
Кристал сняла комнату в одной там квартире, и нельзя сказать, что жизнь ее переменилась в мгновение ока, точно в сказках или в «Красотке»[739], и надо было выживать, и без грязи не обошлось, но она все-таки выжила. Извольте. Новое имя, новая жизнь. И она все это никому не отдаст.
Они пили (слабый) чай и курили без остановки.
– Так ты замужем? – спросила Фи, глубоко затягиваясь. Она оживилась – может, закинулась чем-то, пока заваривала чай. – Старая замужняя дама, – рассмеялась Фи: картинка ее забавляла.
– Да, замужем. «Миссис Холройд», – сказала Кристал, руками изобразила заячьи ушки и засмеялась: ей вдруг представилось, что это абсурд – как она может быть вот этой женщиной, Кристал Холройд, когда подлинный ее удел сидит сейчас напротив и ерзает, хочет пойти на улицу и заработать на следующую дозу?
– М-да? – переспросила Фи. – Томми тебе не родня?
– Томми? – эхом откликнулась Кристал. В голове затрепыхались крохотные флажки аварийной сигнализации.
– Томми Холройд. На Тони и Мика работал, в те еще времена. А, нет, погоди, это, по-моему, когда ты уже уехала. Ты была до Томми. Он потом неплохо поднялся – это у него «Грузоперевозки Холройда».
– «Грузоперевозки», – снова эхом откликнулась Кристал.
– Ага. – Фи презрительно фыркнула. – Можно, конечно, и так назвать. Только не говори, что вышла за
Как-то раз Кристал в живот заехал один мужик – здоровый мужик, искал себе боксерскую грушу, а нашел Кристал (ну, Тину – тогда она была Тина). Больно – словами не передать. Дыхание пресеклось в буквальном смысле, и она валялась на земле, свернувшись фасолькой, и гадала, вдохнут легкие еще хоть раз или ей настал конец. Но никакого сравнения с тем, что с ней произошло вот в эту самую минуту. Куда ни посмотришь, ее мир рушится.
Выяснилось, что Фи знакома с Томми гораздо дольше, чем Кристал. И знает о нем гораздо больше. И о Томми, и о его подельниках.
– Ты правда не в курсах, чем он занимается? Ты же вроде была умная.
– Очевидно, это прошло, – ответила Кристал. – Я поставлю чайник, ладно? И ты мне расскажешь все, чего я не знаю.
С прошлым ведь какая штука – бежишь от него далеко-далеко, быстро-быстро, а оно всегда прямо за спиной и норовит цапнуть за пятки.
– Блядь, блядь, блядь, – сказала Кристал, когда чайник заверещал свистком.
Она отдала Фи пятьдесят фунтов – все, что было в кошельке, – и Фи сказала:
– А часы?
Тогда Кристал отдала ей и «картье» – которые с гравировкой «От Томми с любовью».
В театре «Чертоги» Кристал прежде не бывала. Дешевая копия какого-то более пышного заведения. Величественная лестница, зеркала, но краска лупится, а клетчатый ковер протерся. Из кафе в фойе тянуло затхлостью несвежего кофе. Уже развесили афиши рождественского представления. «Золушка». Из грязи в князи. Наоборот-то никто не хочет, верно? Тони Бассани водил Тину и Фи на рождественскую елку, как детей малых. Каковыми они и были. «Питер Пэн». Капитана Крюка играл какой-то мужик из телика. Алан Забыла Фамилию. А теперь его вообще никто не помнит. Тони купил им одну на двоих коробку шоколадных конфет «Черная магия», и когда показывали текст, они подпевали всем песням. Чудесный был вечер, они обе прекрасно его провели, а потом Тони сопроводил их за кулисы и познакомил с Капитаном Крюком. «Подарочек тебе на Рождество, Эл, – сказал Тони, оставляя их в гримерной. – В знак благодарности – прекрасный выдался сезон».
В театре стояла тишина – должно быть, дневное представление закончилось, – и пришлось спрашивать в кассе, как найти Гарри. Гарри в кассе не знали, поэтому Кристал спросила Баркли Джека – сказала, мол, она его племянница, потому что они посмотрели скептически и спросили:
– Вы уверены? Он не любит гостей.
– Да я тоже, – ответила Кристал.
Ей объяснили, как найти его гримерную за сценой, и она нашла и постучалась.
Людей в гримерной было под завязку. Они тут что, в «сардинки» играют?[740] Магический круг тоже во что-то подобное играл. Игры и потехи, называл это Бассани. В гримерной были сегодняшние детективы, но этот факт Кристал отложила до лучших времен – ей и без того было о чем подумать. То же касалось Баркли Джека (этот, по физиономии судя, вот-вот отбросит копыта) и присутствия дрэг-квин без парика (это, вероятно, Соня, новый друг Гарри). Карри не видать, и на миг Кристал обуяла паника, но тут Гарри протолкался из общей сутолоки к двери, и Карри оказалась у него на руках. Видок такой, будто ее расстреливали блестками. Эту мысль Кристал тоже отложила до лучших времен.
Водила Кристал быстро, подрезала ловко, до самого Уитби Джексону нелегко было за ней угнаться. И парковалась хорошо – на Уэст-Клиффе волшебным образом загнала «эвок» на парковочное место, предназначенное для совсем крошечной машинки. Джексон завел менее послушную «тойоту» на стоянку подальше от Кристал – ну, насколько посмел – и дальше пошел за нею пешком. Она не только водила быстро – ходила тоже. Каблуки и короткое платье она сменила на кроссовки и джинсы, Белоснежку несла на руках; прошла сквозь Китовую арку и по каменной лестнице спустилась к гавани и пирсу. Она задала такой темп, что Джексон поспевал с трудом, не говоря уж о Дидоне, хотя та доблестно старалась.
Кристал шагала, слаломисткой виляя в толпе отпускников, которые забили тротуары и текли неспешным селем. Джексон держался поодаль, терялся в толчее, прикидывался туристом на случай, если Кристал обернется и его засечет.
Прямо ему в ухо из галереи игровых автоматов рявкнула музыка – едва ли она, впрочем, заслуживала такого названия. Погода стояла хорошая, но внутри народу битком. Натан обожал такие заведения, и Джексон провел несколько мозгоубийственных часов, глядя, как сын скармливает деньги бездонной утробе «Хватай-ки» или «Толкни монету». Так и формируются аддикции. Музейная мумифицированная «Рука славы» проигрывала «Хватай-ке» всухую. Ни один из завсегдатаев этой невыносимой для глаза обстановки на здорового гражданина не походил. Половина ожирела и обрюзгла, другая половина, похоже, только что откинулась из мест не столь отдаленных.
Следующий маневр Кристал застал Джексона врасплох: она нырнула в павильон под названием «Мир Трансильвании». Вампиры, надо полагать, – в этом городе от кровососов некуда прятаться. Не самое подходящее развлечение для трехлетки, но что Джексон в этом понимает? («Луддит!»)
Джексон болтался в проеме между хибарой, торговавшей морскими гадами, и будкой предсказательницы, чья вывеска гласила: «Мадам Астарти, ясновидящая и звездная спиритуалистка. Карты Таро, хрустальный шар, хиромантия. Ваше будущее у вас в руках». Бисерная занавеска скрывала мадам Астарти от любопытных глаз внешнего мира, но из будки до Джексона доносилось тихое бормотание, а затем голос – по всей видимости, хозяйки – произнес:
– Выбери карту, милочка, любую карту.
Ерунда на постном масле. Джулия рванула бы туда со всех ног.
Джексон старался глубоко не вдыхать ароматы пирса, жареные и сахарные («оружие массового уничтожения», по словам Джулии), – скверные, конечно, однако слюнки все равно текли. Пора бы пообедать, но, похоже, сегодня Джексону не светит иного топлива, кроме кофеина. С собой у него только пакет собачьих лакомств, но нет, до наступления полной анархии ему все-таки еще питаться и питаться по-человечески. Собачье же лакомство он выдал отважной Дидоне в награду за стоицизм.
У входа в паб через дорогу выставили меню, из которого следовало, что внутри подают «йапас», и Джексон отнюдь не сразу постиг, что подразумеваются йоркширские тапас. Он читал, есть такое движение «йекзит» – за ограниченную автономию графства, иными словами. В Йоркшире, утверждали сторонники, население почти сопоставимо с Данией, экономика крупнее, чем в одиннадцати странах ЕС, а золотых медалей на Олимпиаде в Рио Йоркшир заработал больше, чем Канада. Занятно, что брекзит представлялся Джексону концом цивилизации, а вот йекзит отзывался в сердце песнью сирен.
(– Тем самым разжигаются гражданские войны и племенной геноцид, – сказала Джулия.
Джексон не знал других людей, начинавших фразы с оборота «тем самым», а прогноз ее виделся ему чуток слишком зверским – начинается-то все невинно, с йапас «севиче с креветками» и «трубач под кисло-сладким соусом». Трубач – [так называемая] еда, которую Джексон готов отведать, только если это спасет жизнь одному из его детей. И даже в таком случае, ну-у…)
Отвлекло его отбытие клиентки мадам Астарти, худой молодой женщины, явно недовольной всеми временами своей жизни – и прошедшим, и настоящим, и будущим.
А затем Кристал наконец вышла из «Мира Трансильвании» – очевидно, бросив там Белоснежку, – и не успел Джексон перевести дух, они снова помчались – по машинам и в путь.
– Ты уж извини, – сказал Джексон Дидоне и подсадил ее на заднее сиденье. Дидона заснула мигом.
Похоже, Кристал ехала в Скарборо – это хорошо, Джексону тоже туда. Если Кристал его заметила, можно сослаться на совершенно невинное алиби, хотя Джексон таскался за ней, точно охотник за добычей, и вел себя, собственно говоря, ничем не лучше серебристого «БМВ», который ему полагалось расследовать. Он снова глянул на часы – до встречи его пубертатного альтер эго Хлои с Юэном еще час.
В пункте назначения имела место очередная ловкая парковка. И снова прогулки по улицам – Кристал шла рысью, а скоро перейдет на галоп. С чего такая спешка? Надо вернуться и спасти Белоснежку из лап вампиров?
Они уже шагали трущобами. Кристал резко затормозила перед тату-салоном и проверила имя под звонком на соседней двери. Квартира, надо думать, наверху. Спустя пару минут дверь отворилась и наружу опасливо выглянула женщина. Угадать возраст не позволяла костлявая немощь преданной потребительницы мета. От якобы «домохозяйки и матери» не ожидаешь подобных знакомств. Женщина куталась в мужской кардиган, словно околевала от холода. На ногах у нее были старомодные мохнатые шлепанцы – такие носила бы Джексонова бабка, если б она у него была (в роду Броуди не отмечалось особого долгожительства). Женщины напряженно поговорили на пороге, а потом закутанная в кардиган женщина посторонилась и пропустила Кристал в дом.
Джексон вновь переключился в режим безделья – на сей раз он болтался в кофейне через дорогу. Не кофейня, скорее горе-забегаловка, убогое заведение, где других посетителей не было, так что Джексон запросто занял место у окна и оттуда подкарауливал появление клиентки. Он заказал кофе (гнусный) и делал вид, что увлечен айфоном, пока Кристал не выскочила внезапно из-за двери. Не успел Джексон бросить на стол пятифунтовую купюру (безобразно переплатив) и уломать Дидону встать, Кристал уже одолела пол-улицы.
Продолжать преследование Джексон передумал. Боялся, что это угробит собаку, а в перечнях его недостатков – по обеим версиям, и Джулии, и Натана, – ему только этого и не хватало. Он перешел через дорогу – глянуть, как зовут изможденную подругу Кристал. Над звонком приклеили скотчем бумажку, а на бумажке фломастером написали: «Ф. Ярдли». Интересно, что значит «Ф». Фиона? Фифи? Флора? Как-то непохожа она на Флору. Мать Джексона звали Фидельма, и ей всю жизнь приходилось диктовать англичанам свое имя по буквам. Мать родилась в Мейо – тоже не упрощало картины. Акцент у нее был густой. «Как говорит картошка», – называл это брат Джексона Фрэнсис (тоже на «Ф»), презиравший свое кельтское наследие. Фрэнсис был старше Джексона и с дорогой душой раскрыл объятия свободе шестидесятых. Работал сварщиком в Управлении угольной промышленности, обзавелся щегольским костюмом и мотоциклом, стригся под горшок а-ля «Битлз». И каждую неделю гулял с новой девчонкой. Он был ролевой моделью, с него можно было брать пример. А потом он покончил с собой.
До самоубийства его довели угрызения совести. Фрэнсис считал, что он в ответе за гибель их сестры. Если б можно было сейчас с ним поговорить, Джексон выдал бы традиционную полицейскую телегу про то, что в смерти Нив виноват лишь один человек и это человек, который ее убил, но если по правде, встреть ее брат на автобусной остановке, как ему и полагалось, неведомый чужак не изнасиловал бы Нив, не убил и не выбросил ее тело в канал, и за это Джексон так брата и не простил. Джексона обиды не смущали. От обид есть польза. Обиды не дают сойти с ума.
Джексон позвонил в дверь Ф. Ярдли, и после продолжительного ожидания, а также шарканья и звона ключей и цепочек дверь наконец отворилась.
– Чего? – спросила женщина в кардигане.
Без экивоков, значит. Вблизи Джексон разглядел впалое отчаяние ее исхудалых черт. Сколько ей лет? От тридцати до семидесяти, выбирай на вкус. Бабкины шлепанцы она сменила на дешевые лаковые сапоги до колена, а под широченным кардиганом обнаружились короткая юбка и минималистичный топ в блестках. Делать скоропалительные выводы Джексон не любил, но сейчас поневоле сказал себе: «панельная девица» – и вдобавок дешевая. Работая в полиции, он всегда ладил с представительницами древнейшей профессии, поэтому сейчас достал лицензию и завел свою обычную придверную болтовню:
– Мисс Ярдли? Меня зовут Джексон Броуди. Я частный детектив, представляю интересы клиентки, некой миссис Кристал Холройд. – (Не соврал же.) – Она попросила задать вам ряд вопросов о…
Не успел он что-нибудь сочинить, она сказала:
– Отъебись, – и грохнула дверью у него перед носом.
– Звякните мне, если передумаете! – крикнул он в щель почтового ящика и отправил туда визитку. – Пошли, – сказал он Дидоне и погнал ее назад к машине. – Надо шевелить поршнями, а то на свиданку опоздаем.
Лишь вблизи театра «Чертоги» Джексон заметил, что позади него беззвучной акулой маячит серебристый «БМВ».
Машина свернула направо, а Джексон на миг замялся, неловко развернулся и поехал следом по переулку. Без толку – ни следа «БМВ», – поэтому он вернулся к «Чертогам», припарковался и занял позицию за эстрадой. Ни оркестра сегодня, ни музыки. На шахте, где работали отец и брат, был духовой оркестр – а на какой шахте их не было в те времена? – и брат играл на флюгельгорне. В детстве Джексон считал, что это дурацкое название для инструмента, но играл Фрэнсис здорово. Неплохо бы еще хоть разок услышать, как брат играет соло. Или помочь сестре приметать подол на платье, которое она сшила. Или чтобы мать чмокнула Джексона в щеку перед сном – на бо́льшие нежности ее не хватало. У них в семье не принято было прикасаться друг к другу. Теперь-то уже поздно. Джексон вздохнул. Он уже сам себя утомлял. Чуял, что скоро настанет пора все это отпустить. В конце концов, будущее у него в руках.
Он прождал у эстрады полчаса, но Юэн так и не явился. Подгреб сутулый юнец в худи, и Джексон уже решил, что его добыча все-таки может оказаться молода, но вскоре к юнцу подвалили собратья в таких же нарядах – худи, треники, кроссы, в которых все они смотрелись уголовниками (собственно говоря, как и Натан с друзьями). Джексон мельком увидел лицо одного – недавний утопленник. Пацан посмотрел сквозь Джексона, словно того и не было, а затем все они единодушным рыбьим косяком двинулись прочь. Джексон проводил их глазами, и взгляд наткнулся на припаркованный напротив «эвок» Кристал Холройд.
– Чуток слишком совпадение, нет? – сказал Джексон Дидоне.
– Ну, ты же сам все понимаешь, – сказала в ответ Дидона. – Совпадение – просто объяснение, которое ждет удобного случая.
Нет, ничего такого она не говорила. Еще не хватало. В совпадения она не верила – она верила только в судьбу.
Возможно, сообразил Джексон, не он следил за Кристал, – возможно, Кристал следила за ним. Джексон не меньше любого мужчины ценил загадочных женщин, но у соблазна загадки есть предел, и этот предел уже не за горами. Дальше мысль не пошла: ее сбило с пути появление Кристал в обществе подростка – вероятно, Гарри («хорошего мальчика»), – который нес на руках Белоснежку. Прежний чистенький ребенок несколько видоизменился. В последний раз Джексон встречал Белоснежку в Уитби. А сюда она как попала? Телепортировалась?
Джексон размышлял, стоит ли показаться Кристал на глаза, и тут вдруг случилось светопреставление.
Гарри вынес Карри на улицу, Кристал отперла «эвок». Гарри забрался на заднее сиденье – пристегнуть сестру в детском кресле. Кристал хотела, чтоб Гарри поехал с ними, но он сказал:
– У меня вечернее шоу, я не могу пропустить.
– Слушай, это, вообще-то, не вопрос жизни и смерти, – сказала Кристал.
Лучше бы он поехал с ней. Сейчас важнее всего защищать Карри, но Гарри ведь тоже надо защищать, правильно? Он все-таки еще ребенок. Кристал понятия не имела, что будет делать, но знала, чего делать не будет, – она не пойдет в суд и не станет рассказывать о прошлом. Что, ее детям потом с этим пятном жить?
Впрочем, она больше ни в чьей игре не пешка. Этому ее, понятно, тоже научил друг судьи, шахматист сэр Гав-Планкетт. В эндшпиле пешка может обернуться королевой. Кристал подозревала, что уже разыгрывается эндшпиль, – она только не знала, кто противник.
Кристал открыла дверцу водителя, и тут-то все и случилось. Двое мужиков, здоровых и мускулистых, подбежали, совершенно ее ошарашив, и один заехал ей кулаком в лицо.
Тут включился вин-чун, Кристал вскочила и пару раз заехала мужику в ответ, но тот был все равно что Рэмбо. Секунда – и все позади, а Кристал валяется на земле. Мужик, который ей врезал, уже сел за руль, а другой захлопнул дверцу со стороны Гарри – при этом Гарри внутри, не говоря уж о Карри, – и нырнул на пассажирское сиденье. Они умчались, пижонски скрежеща покрышками, – и в мгновение ока вся жизнь Кристал исчезла дальше по дороге.
Кристал опять поднялась и кинулась следом, но толку-то? Как ни бегай, «эвок» не догонишь. Она разглядела, как Гарри, потрясенно распахнув рот, смотрит в заднее стекло. «Его личико», – подумала она, и сердце скрутило каким-то катаклизмом.
Из ниоткуда возник Джексон Броуди. Таскался за ней целый день. Он что думал – она не заметит?
– Вы нормально? – спросил он.
– Мою машину только что угнали, а в ней мои дети, так что нет, ничего нормального не вижу. Что ж вы, блядь, за шериф такой? Где ваша машина?
– Моя машина?
– Да, блядь, ваша машина. Надо за ними.
– Миссис Меллорс? Я детектив-констебль Ронни Дибицки, а это детектив-констебль Реджи Дич. Можно зайти и поговорить с мистером Меллорсом? Он дома?
– Нет, боюсь, он уехал. Называйте меня Софи, – предложила она, выставляя ладонь для рукопожатия. – Что-то не так? Это из-за его нынешнего дела? – прибавила она – воплощенная супружеская поддержка.
– Ну как бы… – сказала Реджи.
Софи Меллорс оказалась замечательно сложенной и вежливой дамой за сорок. Высокая, в изящном платье, на скромных каблуках и вся, с ног до головы, пятидесяти оттенков нежного, от карих глаз до медового платья и карамельных туфель. Дорогих туфель. Реджи всегда первым делом смотрела на обувь. По обуви о человеке многое понятно. Это ее Джексон Броуди научил. Реджи была бы рада с ним повидаться, невзирая на приступ неприязни, который пережила, увидев его на утесах. Вообще-то, она ужасно хотела поболтать с Джексоном Броуди. Был у нее краткий период, когда она прикидывалась его дочерью, и ей понравилось.
– Заходите, будьте добры, – сказала Софи.
«Обходительная» – вот какой ей подойдет эпитет, решила Реджи. Такие платья вроде бы называются «чайные». Хоть сейчас на садовый пикник. Реджи вспомнила растрепанную Бронте Финч в трениках – как та скармливала им клубничные тарталетки.
Софи Меллорс провела их в громадную кухню – некогда, вероятно, живое сердце фермы. Реджи вообразила, как за этим огромным столом сидят работники – ужинают после сбора урожая или жуют горячий завтрак перед ягнением. Стол ломится от окороков и сыров. Желтые желтки яиц только что из-под кур, клюющих корм во дворе. О фермерстве Реджи не знала решительно ничего – разве что из всех профессий у фермеров один из самых высоких процентов самоубийств, поэтому, видимо, там не сплошь окорока и ягнята, а в основном слизь, и грязь, и тревоги. Короче, фермерство здесь давным-давно выветрилось: кухня дома под Молтоном – праздник дорогой техники и сработанных на заказ шкафчиков. На столешнице лазанья под пищевой пленкой ждала отправки в «Агу». Плита «Ага», знамо дело, тоже была – от подобной женщины меньшего и не ожидаешь.
– Ничего срочного, беспокоиться ему не о чем, – сказала Ронни. – Мы подняли давнее дело – бывшие клиенты мистера Меллорса. Мы подумали, он сможет предоставить нам некоторую информацию. Вы не знаете, где ваш муж?
– Прямо сейчас? Честно говоря, понятия не имею, но обещал вернуться к ужину. – Софи Меллорс покосилась на лазанью, словно у той могли быть соображения касательно пунктуальности мистера Меллорса. – Ида сегодня полдня ломает Баттонса, и Стив обещал поесть с нами, когда она вернется.
«Ида сегодня полдня ломает Баттонса». Реджи не представляла даже, как подступиться к переводу этой фразы. Надо полагать, Баттонс не имеет отношения к Золушке[742], а «ломает» не касается компьютеров. Сай взломал глобальную корпорацию, производителя газировки, чье название – второе самое узнаваемое слово в мире. Ну и понеслась.
– Вы его подождете? – спросила Софи Меллорс. – Хотите кофе или чаю? – (Они хором отказались.) – Или вина? – прибавила она, кивнув на бутылку красного, терпеливо стоявшую на столешнице.
– При исполнении – нет, спасибо, – чопорно ответила Ронни.
Вино уже открыли. Это оно дышит, подумала Реджи. Все на свете дышит так или иначе. Даже неодушевленные камни – просто нам тонкости слуха не хватает расслышать.
Ронни слегка пихнула ее локтем и шепнула:
– Вызывает планета Земля, прием.
– Ага, – вздохнула Реджи. – Слышу вас хорошо.
В кухню ворвался мальчик-подросток – молодая энергия, тестостерон через край. В заляпанной грязью форме для регби, помятый и побитый после игры.
– Мой сын Джейми, – со смешком представила его Софи, – прямо с поля боя.
Реджи почти не сомневалась, что это цитата из «В ожидании героя». В студенческие годы и по пьяни у Реджи не имелось возражений против караоке. Аж больно, до чего давно это было.
– Хорошо поиграли? – спросила Софи.
– Ага, нормас, – сказал он.
– Это полицейские, им надо поговорить с папой.
Пацан вытер ладони о шорты и пожал руки им обеим, а Софи спросила:
– Ты не знаешь, где он? Он сказал, что к ужину вернется.
Пацан пожал плечами:
– Без понятия, но… – Он достал телефон и прибавил: – Он же есть в «Найти друзей». Посмотри – может, уже едет?
– Ой, точно, умница, – сказала Софи. – Я бы и не вспомнила. Мы все там есть, но я только иногда проверяю, где Ида. Искать мужа – это как-то… – Она опять уставилась на лазанью, словно та подскажет уместное слово. – Назойливо, – в конце концов решила она. (Ронни явственно вздохнула. Софи Меллорс – многоречивая женщина. И она еще не закончила.) – Все равно что чужие СМС или письма читать. Как будто не веришь, что с тобой будут честны. Все имеют право на личную жизнь, даже мужья и жены.
– Да, понимаю, – сказала Реджи. Реджи, которая, когда ее бросил Сай, одержимо следила за ним по трекеру, где они оба зарегистрировались, не говоря уж о «Фейсбуке», «Инстаграме» и вообще всех сайтах, где он мог появиться в своем обезредженном будущем. – Без доверия никуда, – кивнула она.
– Вот у нас Ида, – с нежностью сказала Софи, показывая на зеленую точку у Джейми на телефоне; точка двигалась к дому. – Почти приехала. Ее подвозит мама подруги. Мы по очереди.
– А вот папа, – сказал Джейми, тыча в красную точку.
Все четверо вперились в экран.
– По-моему, мистер Меллорс заехал в какую-то глушь, – заметила Ронни. – И там стоит.
– Это просто поле, – бодро пояснил Джейми. – Он часто туда ездит.
– Правда? – переспросила Софи, и по ее лицу летним облачком скользнула легчайшая гримаска.
– Ага, – сказал Джейми.
– И ты никогда не интересовался, что он там делает? – спросила Ронни, запустив бровь в полет.
Пацан снова пожал плечами и с замечательным отсутствием подросткового любопытства ответил:
– Нет.
– Может, медитирует, – весело предположила Софи.
– Медитирует? – переспросила Ронни, чьи брови уже выходили в открытый космос.
– Да, он медитирует. Ну, знаете – осознанность.
Снаружи подъехала, затем укатила прочь машина, а спустя несколько секунд Софи сказала:
– О, вот и Ида, – и просияла маленькой, довольно надутой девочке, мрачно ввалившейся в кухню.
На девочке были бриджи, в руке шлем для верховой езды. Всех присутствующих, включая лазанью, девочка наградила хмурой гримасой. Видимо, догадалась Реджи, дочери семейства не досталось галантного гена прочих Меллорсов.
– Хорошо было? – спросила ее Софи.
– Нет, – проворчала Ида. – Ужасный день.
Понимаю тебя, сестрица, подумала Реджи, прекрасно тебя понимаю.
– Ты же в курсе, что это за поле, да? – сказала Реджи, когда они с Ронни вернулись в машину.
– Старая трейлерная стоянка Кармоди?
– Бинго.
– Поехали глянем, – может, он еще там, – сказала Ронни. – В каком смысле «ломает»?
– Понятия не имею. Вообще-то, я знаю не
– Да всё ты знаешь, вот не надо.
Они ехали на юг, отслеживая маяк надежды – координаты Гарри – на телефоне Кристал. За Вифлеемской звездой никто не следил так истово.
– Это мне Гарри поставил приложение, – пояснила Кристал. – Семейное – я вижу его, он видит меня. Я особо не смотрю, а Гарри о таких вещах переживает – наверное, после мамы. Ее не могли найти дня два. Ему непременно надо знать, где все. Он как пастушья собака.
– Я тоже, – сказал Джексон.
Всю поездку сигнал мигал, исчезая с радаров и возникая вновь, и Кристал следила за ним, сжимая телефон, словно могла спасти сигнал от полного исчезновения чистым усилием воли.
На щеке у нее уже проступал здоровенный синяк. Синел и чернел – через пару часов будет шикарнейший бланш. Пару раз она схлопотала жестко, но без борьбы не сдалась – на адреналине, вероятно. Отплатила почти сполна, парой ударов а-ля ниндзя, на раз-два, и локтями работала грамотно – где-то, видимо, научилась. Кристал – амазонка, но, увы, ее противник был боевая машина. Похоже, бывший военный, думал Джексон, подбегая к месту потасовки. Опоздал, увы. Все заняло считаные секунды, и к тому времени, когда Джексон взял след, мужик сбил Кристал наземь, вырвал у нее ключи от «эвока» и уже уматывал по дороге.
Кристал опустила солнечный козырек и глянула на себя в зеркальце. Сняла накладные ресницы – и поморщилась, отдирая их от потемневшего века. У нее и свои ресницы прекрасные, отметил Джексон, можно было ничего к ним не добавлять, но что смыслит луддит?
– Во уродина, – буркнула Кристал зеркальцу и достала из сумки очки. – Ни хера без них не вижу, – сказала она. Куда подевалась женщина, которая так старалась не ругаться? – А эта скотина разбила мне солнечные с диоптриями.
Судя по всему, похищенные дети побивали тщеславие. Рядом с Джексоном сидела не та женщина, которую он впервые увидел каких-то несколько часов назад. Ее словно постепенно разнимали на части – даже волос у нее вроде бы стало меньше, хотя непонятно, как такое может быть. Джексон не удивился бы, если б дальше она отстегнула деревянную ногу.
– В багажнике есть аптечка, если хотите, – сказал он. – Можем остановиться.
– Нет. Едем дальше. Обойдусь. – От тревоги она практически озверела. – Хотите я поведу?
Джексон откликнулся безмолвным презрением, какого и заслуживал этот вопрос, а взамен сознался:
– Я подглядел в конверт у вас на машине. Видел фотографию вашей дочери и записку. «Держи рот на замке». То есть не говори о чем?
– Всякие люди вопросы задают, – невнятно ответила она.
– Кто? Какие люди?
Она пожала плечами, не отводя глаз от телефона.
– Полиция, – неохотно пояснила она после паузы. – Полиция задает вопросы.
– Про что?
– Про всякое.
Джексон пережил немало натужных бесед с Натаном и знал, что тут можно только упорствовать.
– А вам самой вопросы задавали?
– Нет, – сказала Кристал. – Не задавали.
– А вы бы ответили? Если бы вас спросили?
Загадочная – не то слово. Джексон покосился на нее, и она сказала:
– Следите за дорогой.
– А вы знаете, о чем они спрашивают?
Она опять пожала плечами. Это, видимо, и означает держать рот на замке.
– Они только что проехали поворот на Рейтон-Гэп, – сообщила она, глядя в телефон.
– А человек в серебристом «БМВ», – не отступил Джексон, – и люди, которые увезли ваших детей, – они друг с другом связаны, не знаете?
А как иначе-то? Одни за тобой следят, другие похищают твоих детей? Больно навязчивое совпадение, нет? Перед глазами кратко моргнул портрет Рики Кемп.
И кто его знает, – может, есть еще третий человек, который оставляет записки с угрозами. Кое-какие серые клеточки грохнулись в обморок от усилия понять, и остальные серые клеточки приводили их в чувство, обмахивая платочками.
– Ну-у… – сказала Кристал.
– Что «ну-у»?
– Они как бы связаны, но как бы и нет.
– А, замечательно, картина сильно прояснилась. Кристально просто. Они работают тандемом? Все эти люди? Они хотя бы знают друг о друге? Что вы такого сделали, господи боже мой, – почему все это на вас свалилось?
– Одни вопросы у вас, – сказала Кристал.
– А давайте у вас будут ответы? – сказал Джексон. – Или можем заехать в полицию, как уже давным-давно поступил бы любой разумный законопослушный гражданин, у которого украли детей.
– В полицию я не пойду. Я не поставлю под удар своих детей.
– Мне кажется, дети и так под ударом.
– Лишнего не надо. И вообще, откуда мне знать, – может, тут полиция и замешана.
Джексон вздохнул. Хотел было поспорить – ему сейчас не до теорий заговора, – но в этот момент телефон у Кристал в руке блямкнул сообщением.
– Господи, – сказала она. – Это Гарри. Нет, не Гарри, – поправилась она и в отчаянии тихо застонала. Показала Джексону телефон – на фотографии разгневанный Гарри обнимал Карри. – Текст тот же, – упавшим голосом прибавила Кристал.
– «Держи рот на замке»?
– И продолжение.
– Какое продолжение?
– «Держи рот на замке, а то больше не увидишь своих детей живыми».
На вкус Джексона, перебрали с мелодрамой. Похитители, которые взаправду берут заложников, встречаются редко – разве что террористы или пираты, что в данном случае маловероятно. А похитители, которые убивают заложников, встречаются еще реже. Заурядные, они же стандартные похищения совершаются ради денег или опеки, а не для того, чтобы кто-то молчал (и кому на свете взбредет в голову по доброй воле взять на себя заботы о трехлетке?), однако сейчас выкупа не требовали, вообще ничего не просили. Только запугивали. Коза ностра какая-то. Может, Кристал в программе защиты свидетелей?
– А ваша подруга?
– Какая подруга?
– К которой вы сегодня ездили. Которая живет над букмекерами. Она тоже в эти ваши игры играет, с вопросами без ответов?.. Ответа она снова не дала, – пробормотал Джексон, поскольку Кристал продолжала молча смотреть в телефон. А затем он произнес то, что на текущем этапе произносят все хорошие телеполицейские – Балкер особенно любил эту реплику: – Если хотите, чтоб я вам помог, придется рассказать мне все.
– Некрасивая история.
– Да где ж красивые-то взять?
История и впрямь была некрасивая. Долгая извилистая повесть, и за ней они доехали до самого мыса Флэмборо.
По дороге к мысу оба молчали. Джексон размышлял об утесах – очень высоких утесах – и подозревал, что Кристал думает о том же. Похищенных детей в такие места не возят. Мыс Флэмборо весьма популярен среди самоубийц, а со скал, откуда люди прыгают, сталкивать тоже удобно. В голове у Джексона всплыла картинка – Винс Айвс падает с обрыва.
На мысу были маяк и кафе, а больше особо ничего не было, но почти четверть часа назад маячок Гарри остановился здесь. На стоянке несколько машин. Туристы приезжали сюда бросить вызов ветрам и полюбоваться видом.
– Вроде они в кафе, – сказала Кристал, глядя в телефон.
В кафе их, конечно, ни следа. Вероятность вот так запросто наткнуться на похитителей, которые жуют поджаренные булочки и сдают детей без боя, стремилась к нулю, но Кристал уже мчалась на мужика, спиной к ним сидевшего за столом над кружкой.
Мужик, мягко говоря, удивился, когда Кристал без объявления войны стиснула ему шею захватом. Содержимое кружки – в которой, увы, был томатный суп – залило все вокруг, но в основном ему штаны.
Когда Джексону удалось отодрать Кристал от мужика – хватка у нее, что у боа-констриктора, – она ткнула пальцем в мобильный на столе. С кастомным чехлом, на котором Джексон разглядел фотографию Кристал и Карри – притиснувшись друг к другу щеками, они улыбались фотографу (Гарри, вероятно).
– Это телефон Гарри, – избыточно пояснила Кристал.
Облитый томатным супом мужик оказался заурядным, то есть стандартным, идиотом, владельцем навороченной скоростной тачки, которую Джексон заприметил у входа. Какой-то человек подвалил к нему на заправке, рассказал скоростной мужик (когда вновь обрел дар речи), и предложил сотню фунтов, чтобы он, скоростной, отвез телефон во Флэмборо и швырнул с обрыва.
– Розыгрыш – у них там мальчишник какой-то.
Кристал грохнула его лбом об стол. Джексон огляделся, любопытствуя, как на это откликнутся прочие посетители кафе, но те потихоньку рассосались. Джексон их не винил. Жены и матери, подумал он. Выводить их из себя? Даже не думай. Мадонны на стероидах.
– Погодите, я не понял, – сказал он скоростному мужику. – Неведомо кто подходит к вам, дает сотню фунтов, чтоб вы выкинули телефон в море, а потом исчезает, вы вряд ли опять его увидите – и вы все равно делаете, что попросили?
– Я не сделал. И не собирался, – сказал скоростной, потирая лоб. – Я хотел оставить телефон, поменять симку.
Его башка продолжила знакомство со столешницей.
– Это физическое оскорбление, – пробубнил скоростной, когда Кристал запрокинула ему голову за волосы.
Повезло мужику, что голова еще держится на плечах. Завидуй, Боудикка[743].
– Я на вас в суд могу подать, – сообщил Кристал скоростной.
– Только, блядь, попробуй, – прорычала она.
– Спасибо за помощь, – саркастически сказала Кристал, когда они снова сели в машину.
– По-моему, вы и без меня отлично справлялись, – ответил Джексон.
– Я думала, мы на ночь в Ньюкасле? А мы уехали из Ньюкасла?
– Планы поменялись, лапушка. Я вас на ночь везу в гостиницу – это где ночлег и завтрак.
– Да, я знаю, что такое гостиница, но почему?
Удивительно, до чего хорош у нее английский. Лучше, чем у Энди, скажем прямо. Это та, которая повыше. Надя и Катя. Обе умные – умные и красивые. Недостаточно, впрочем, умные. Рассчитывают устроиться в лондонский отель. Того, что им предстоит, собаке не пожелаешь. Перед глазами вдруг всплыла невозмутимая физиономия Лотти. У собак есть моральный кодекс? Песья честь и все такое?
– Какая-то неприятность получилась, – сказал Энди девушке. – Проблема с
И оборачиваться не нужно – Энди чувствовал, как они глазами сверлят ему затылок, будто Энди какой-то олух. Ему полагается ловко охмурять девушек, но эти две почему-то сбивали его с панталыку. Разводить цирк стоило невероятных усилий. Никто не знает, во что ему обходится эта работенка.
Это правда, «неприятность» в самом деле получилась, но утечки газа и
Сразу после раздался другой звонок. Стив Меллорс – сказал, что в «Березках» неприятность.
– Какая? – эдак небрежно спросил Энди; Надя явно прислушивалась.
– Не по телефону, – сказал Стив.
Это почему еще? Телефоны кто-то
– Давай живо в «Березки», – велел Стив. – Свистать всех наверх.
– Ну, я тут везу двух очаровательных польских барышень, и дел у меня, так сказать, выше крыши, – любезно ответил Энди, улыбаясь девушкам в зеркало заднего вида. Увидел свое отражение. Не улыбка – скорее посмертный оскал.
– Да господи, тащи их с собой, – ответил Стив. – Все равно в итоге окажутся тут.
На случай если девушки что-то заподозрили, Энди растянул оскал пошире. Мне б на сцене выступать, подумал он. Мистер Конгениальность. Мог бы наняться в «Чертоги». Он ходил на летнее шоу – «Назад в восьмидесятые», Баркли Джек и прочие. Узнал много нового о посредственности. Упирался, но Рода его приволокла, поскольку, как выяснилось, когда-то встречалась с фокусником.
– Сто лет назад, – сказала она. – Тебе, Эндрю, волноваться не о чем.
Он и не волновался. Пока она не сказала. Рода с фокусником обменялись воздушными поцелуями и «привет-дорогушами» – Энди Роду такой не знал. Взревновал на миг, хотя прикидывал, что это ревность собственничества, а не страсти.
– Красивая сумка, – сказал Роде фокусник, глянув на «Шанель».
– Подделка, – сказала Рода. – Не видишь, что ли?
– Не знаю даже, – ответил фокусник. – По мне, так все на свете подделка.
– Ангел Севера, – машинально объявил Энди, когда они миновали громадные проржавевшие крылья, маячившие в темной вышине.
С заднего сиденья ответили молчанием – обернувшись, Энди увидел, что девушки уснули. Та, что пониже, положила голову на плечо той, что повыше. Трогательно. По возрасту обе годились бы ему в дочери, будь у него дочери. Посмотришь со стороны – можно подумать, он их папаша, везет дочурок домой. С концерта. Или каникул. На миг его огорошила утрата того, чего он никогда не знал.
Девушки проснулись лишь на повороте к «Березкам».
– Приехали? – сонно спросила Надя.
– Ага, – сказал Энди. – Приехали.
Все здание темно, только фонарь на крыльце тускло освещал дверь. Энди затормозил. Ни малейших признаков жизни, кроме бледных мотыльков, в суицидальном раже атаковавших лампочку. Ни следа обещанной неприятности – разве что неприятность эта без шума и пыли уничтожила всех обитателей «Березок». Акустическая волна или беззвучные инопланетные войска.
–
– Да, лапушка, – сказал Энди. – На вид не ахти, это правда. Но внутри уютно и мило.
Надя снова встряхнула сестру и сказала:
– Катя, просыпайся, мы приехали.
На сей раз тон был резче, настойчивей, и Энди занервничал. Надя подергала ручку, но на дверях стояли детские замки.
– Выпустите нас, пожалуйста, – сердито сказала она.
– Погоди, лапушка, – ответил Энди и набрал Томми. – Я только спрошу, где наши встречающие.
Томми трубку не взял, но парадная дверь внезапно распахнулась, и появились Джейсон с Василием. Тактика отработанная: бегом к машине, открыть дверцы, схватить по девчонке и выволочь наружу.
Польки оказались боевые, Энди мог бы догадаться. Они брыкались, и вырывались, и орали. Особенно младшая Катя – как зверюга дикая, огонь девка. Глядя из машины, Энди с удивлением понял, что отчасти болеет за девчонок. Шансов у них не было – бой закончился, когда Джейсон вырубил Катю ударом по башке. Закинул ее на плечо, как мешок с углем, и понес в дом, а следом Василий потащил за волосы вопящую Надю.
Энди так увлекло это зрелище, что он чуть со страху не помер, когда в окно громко постучали.
– Дела хреновы, Хитрый, – сказал Томми.
Напоследок Гарри успел увидеть, как Кристал стоит на дороге и орет на удаляющийся «эвок». Потом человек на пассажирском сиденье перегнулся через спинку и велел Гарри отдать телефон, и лечь на пол, и глаз не открывать – то есть, сделал вывод Гарри, они не хотят, чтоб он видел, куда они едут, а может, боятся, что он из окна подаст кому-нибудь сигнал, попросит помощи. Хотя бы мешок на голову не натянули и глаз не завязали – а если бы планировали похитить Гарри, подготовились бы, мешок или повязку припасли, нет? Значит, просто угон, но операция не задалась, так? В конце концов, «эвок» – дорогая тачка, неудивительно, что ее захотели спереть. И, дальше рассуждал Гарри (он вообще много рассуждал, это помогало ему не спятить), они проедут пару миль, выпустят его и Каррину, и все спокойно разойдутся по своим делам. Счастливый финал для всех причастных.
Каррина молчала, и когда Гарри вопреки распоряжениям приоткрыл веки на щелочку и посмотрел, выяснилось, что сестра, слава тебе господи, уснула. Перегрелась, кажется, – волосы липли к взмокшему лбу. На щеках мерцали заблудшие блестки. Успокоившись на этот счет, Гарри очень постарался не открывать глаз, что оказалось просто на редкость сложно: все инстинкты подталкивали поступить наоборот. Он пошарил вслепую и нащупал горячую липкую ладошку Каррины.
Гарри, конечно, ничего не видел, но поневоле слышал, как недовольно ворчат люди спереди. Похоже, он ошибся. Не автомобильный угон, а настоящее похищение, и похищали Каррину. У отца Гарри водились деньги, чего он скрывать не любил, и, пожалуй, логичнее похитить его дочь и потребовать выкуп, чем просто угнать его тачку. («
Где-то спустя полчаса машина остановилась, и один похититель сказал:
– Глаза можешь открыть. Вынеси ребенка сам.
Когда Гарри выбирался из машины, коленки слегка дрожали, но стрелять его никто вроде не собирался. Он отстегнул Каррину – та возмутилась во сне, но не проснулась. Как она отнесется к сложившейся ситуации, оставалось только гадать, хотя, вообще-то, натура у нее довольно флегматическая. («По названию похоже на болезнь», – сказала Кристал.)
Лишь теперь Гарри выпал шанс хорошенько разглядеть похитителей. Ожидал увидеть замурзанных, обдолбанных уголовников, но это он, видимо, слишком часто пересматривал с Карриной «101 далматинец», потому что эти дядьки оказались крепкие и деловитые, почти что спецназовцы, как бывшие солдаты из «Кто рискует – побеждает»[744], хотя решительно непонятно, на что десантникам сдалась Каррина.
Машина остановилась посреди поля. Вокруг тоже одни поля. Моря не видно, но горизонт пуст – ощущение такое, будто море где-то рядом. Когда-то на поле была трейлерная стоянка – у пары ветхих трейлеров колеса заросли ржавой травой и чертополохом, один остался вообще без колес. В углу у ворот стоял трейлер поновее и покруче, стационарный.
– Даже не думай драпать! – рявкнул Гарри один дядька, а другой, который забрал телефон, сейчас выудил его из кармана и сфотографировал Гарри и Каррину, хотя, опять же, интересовала его только Каррина.
– Подними ее повыше. Ущипни, что ли, пусть проснется.
Гарри поднял ее повыше и сделал вид, будто щиплет.
– Без толку. Отключилась – не добудишься, – сказал он. – Даже землетрясение не поможет.
Закончив с фотосессией, они кому-то отправили снимок, сначала посовещавшись о том, что сообщить в сопроводительной записке. Кристал найдет Гарри – он поставил ей трекер на телефон. Эта мысль его взбодрила, но тут один дядька буркнул:
– Надо выкинуть этот ебаный телефон, пока не отследили.
Гарри решил дать дядькам имена, чтоб запомнить на потом. Вообразил, как уже после всего добрая женщина из полиции на заднем сиденье патрульной машины расспрашивает обо всем, что выпало на его долю, а он ей говорит: «Ну, у того, которого я называл Пинки, был шрам на подбородке, а у Прикола татуировка на предплечье – лев, кажется», – и добрая женщина из полиции отвечает: «Молодчина, Гарри. Твои сведения наверняка помогут нам очень быстро поймать этих коварных злодеев». Гарри, конечно, понимал, что добрая женщина из полиции не скажет «коварные злодеи» – да он бы и сам не стал так выражаться, – но звучит хорошо, и вдобавок она же воображаемая.
(– Ведь как обстоит дело с воображением? – сказала ему мисс Рискинфилд. – Оно не знает границ.)
Пинки и Прикол – это такие стародавние куклы[745]. Гарри их видел на «Ютубе» – тоска неописуемая. Он не удивился бы, обнаружив их на афише в «Чертогах». Гарри и узнал-то про них только потому, что Баркли называл так (с презрением, иначе он не умел) двоих рабочих сцены.
Гарри думал, если лишить похитителей анонимности, они будут не такие страшные, но с именами они ужасали еще больше. Он старался сосредоточиться на образе доброй женщины из полиции, но ему снова и снова виделось, как она стоит над канавой, куда скатили его бездыханное тело.
Интересно, что там написал Пинки и для кого. (Лучше, наверное, «кому»? У мисс Рискинфилд насчет стилистики было очень строго.) Отцу, вероятно, – грозное требование выкупа. «Плати, или убьем ребенка». Гарри передернуло. В воображаемой канаве теперь валялись два тела.
У Пинки с сообщением не задалось – он бродил по полю кругами, держа телефон над головой, словно бабочку ловил.
– Связи нету ни хера, – в конце концов заключил он.
– Потом отправишь, – сказал Прикол.
Пинки – так же звали персонажа («протагониста», услышал он голос мисс Рискинфилд у себя в голове) «Брайтонского леденца»[746]. Гарри к следующему триместру полагалось прочесть. А он, может быть, уже никогда и не прочтет. Целые эскадры мировой литературы проплывут нечитанными над Гарри, пока он будет истекать кровью в этой канаве, глядя в небеса.
– Ты! – скомандовал Прикол.
– Да? – (Чуть не прибавил «сэр».)
– Тащи девчонку сюда.
– Меня зовут Гарри, – сказал Гарри. Про это он где-то читал: надо показать похитителям, что ты тоже человек.
– Блядь, да знаю я, как тебя зовут. Тащи девчонку. И не чуди мне тут, а то пожалеешь.
Наступил вечер – в окна трейлера сочился размытый сумеречный свет. Гарри и Каррину заточили в одной из развалюх. Каррина проснулась вскоре после этого и успела отыграть больше половины ролей Семи Гномов – поворчала, повеселилась, подурила, подремала. И проголодалась, но, к счастью, похитители оставили Гарри пакет из «Ко-опа» – упаковка сэндвичей с белым хлебом и бутылка «Айрн-брю». Кристал, наверное, сделает поправку на обстоятельства.
Гарри проводил время (а каждую минуту хоть выпроваживай, потому что все они топтались и не желали проходить), играя с Карриной в дурацкие игры, и травил ей бесконечные анекдоты – она их не понимала, но исправно старалась посмеяться. («Какой у пирата любимый сыр? Чедд-
Есть чему радоваться, сказал он себе. Их не связали, не заткнули им рты кляпами, а если б их планировали убить, вряд ли оставили бы еду, правда? Тем не менее они, безусловно, в плену. Гарри очень старался выбраться из трейлера. Пытался разбить толстые оконные стекла – в трейлере валялся старый железный табурет. Тупым ножом, найденным в ящике, выковырять стекла из рам. Вышибить дверь ногой. Вышибить дверь плечом. С нулевым результатом. Трейлер вроде древний, но крепкий.
– Это такая игра, – утешил Гарри сестру, но ее это, судя по всему, не утешило ни капли. Наоборот: агрессия брата была Каррине внове и приводила в ужас.
Гарри про себя поклялся, что, если они отсюда выберутся –
На миг Гарри обуял восторг – он вспомнил, что в кармане так и лежит мобильный Баркли Джека, – но бабочковый сигнал телефону не давался. Гарри попробовал отправить сообщение, но оно не ушло. От досады и разочарования он чуть не расплакался.
По-прежнему хотелось есть, но последний сэндвич Гарри приберегал до того часа, когда Каррина проснется, а потому решил, что сейчас, пожалуй, разумнее всего просто уснуть. Свернулся калачиком подле сестры на единственном тонком и мерзком матрасе. От Каррины пыхало жаром – все равно что под батареей лежать. Гарри постарался отвлечься от текущего положения дел, грезя о приятном – как он покупает чай в гостиной мисс Мэтти в «Мире Крэнфорда» («Гарри, дорогой мой, заходите, будьте любезны») или открывает конверт с результатами выпускных экзаменов («Сплошные „отлично“, Гарри! Поздравляем»). Когда он фантазировал о том, каково быть художником по декорациям Национального театра и отвечать за сценографию постановки «Трех сестер» (на сегодняшний день – одна из любимых его пьес), до него донесся несомненный шум автомобильного мотора. Гарри вскочил и выглянул в нечистое заднее окошко. К воротам подъехала машина, и оттуда кто-то выбрался. Гарри узнал шотландку, детектива-констебля из «Чертогов». Добрая женщина из полиции! За ней вышла вторая детектив-констебль, обе подошли к стационарному трейлеру и постучались.
Гарри заколотил в окно. Запрыгал, заорал, завизжал, снова заколотил. Поле большое, их трейлер от бесколесного далеко, но все равно – не может же быть, что его не слышно? Проснулась Каррина и заплакала, что хорошо, подумал Гарри, – чем громче, тем быстрее детективы обратят внимание. Но трейлер был как будто звуконепроницаемый.
Детективы снова постучались в стационарный трейлер и заглянули в окна, словно кого-то или что-то искали. Гарри увидел, как одна пожала плечами. Нет, умоляю, подумал он, не уходите! Он яростно на них орал, молотил кулаками по стеклу, но обе оставались глухи и слепы. На один прекрасный миг ему почудилось, что его заметили, потому что шотландка обернулась и вроде бы прислушалась, но потом обе, кажется, увидели что-то, для Гарри незримое, – и исчезли.
Вскоре появились вновь – с какой-то девушкой. Поддерживали ее с боков, точно сама она идти не могла. Усадили ее в машину, и одна, шотландка, подсела к ней назад, а другая за руль, и они укатили. Гарри рухнул на пол и разрыдался. Он и не подозревал, что на свете возможно такое отчаяние. Подарить надежду, а затем отнять – что может быть бесчеловечнее?
Каррина обхватила его за шею и сказала:
– Сё хоошо, Гарри. Не плачь, – хотя у нее и самой глазищи были на мокром месте.
Так они некоторое время посидели, обнимая друг друга, а потом Гарри шмыгнул носом, и встал, и рукавом вытер нос, и сказал:
– Ешь сэндвич, Каррина, тебе понадобятся силы. Мы отсюда выберемся, – а когда она послушно все сжевала, он сказал: – Закрой уши, – и подхватил табуретик, и стал швыряться им в окно.
Видимо, пытаясь привлечь внимание полицейских, он это окно хорошо расшатал, потому что толстый плексиглас выпал одним цельным куском, и Каррина заорала:
– Гарри, ура! – и оба по такому случаю слегка поплясали.
– Теперь давай быстрее, – сказал Гарри и переправил Каррину в окно – держал за руки, пока она не достала ногами почти до земли, а потом отпустил.
Она мягко приземлилась в крапиву и даже еще плакать не начала, когда Гарри выбрался сам и ее подхватил.
Он побежал. Что нелегко с трехлеткой на руках, особенно если трехлетка покусана крапивой, но иногда это правда вопрос жизни и смерти.
Уже почти совсем стемнело. Они сидели на обочине узкой дороги, где, похоже, не ездил никто и никогда, но Гарри больше не мог ступить ни шагу. Здесь телефон ловил сигнал, и Гарри снова и снова набирал Кристал, но она не отвечала. Номер он вспоминал лет сто и уже заподозрил, что все-таки не угадал. Отныне, решил он, буду заучивать все важные номера из списка контактов, а не надеяться, что вместо меня все запомнит телефон. Отцовского номера он вспомнить не мог, хоть тресни. Наизусть Гарри знал еще только один номер и позвонил тому, кто в крайнем случае сойдет за родителя, – Соне.
Едва набрал, появилась машина, поэтому Гарри оборвал звонок, запрыгал на обочине и замахал руками. Если иначе домой не попасть, он вполне готов был броситься движущейся машине наперерез, но не пришлось – она неторопливо затормозила сама чуть впереди. Незримая рука распахнула заднюю дверь, Гарри подхватил Каррину на руки и подбежал.
– Спасибо, что остановились, – сказал он, когда они забрались внутрь. – Спасибо вам огромное.
– Не вопрос, – отозвался водитель, и серебристый «БМВ» покатил в загородную темень.
Фи срезала путь. Переулок темный, один фонарь перегорел, но места знакомые, Фи иногда водила сюда клиентов, чтоб по-быстрому под стенкой. Вонь стоит – тут большие мусорные баки, это на задах лавки, где торгуют рыбой с картошкой. Фи не работала – Фи шла к своему барыге, хотела обменять Тинины золотые часы, болтавшиеся на костлявом запястье, – сейчас это самое безопасное для них хранилище. Фи за них получит крошечную долю их стоимости, но все равно на улицах ей за неделю столько не заработать.
Она услышала, как позади кто-то вошел за нею следом в переулок, и ускорила шаг. Предчувствия не обнадеживали – волосы дыбом и все такое. Фи на горьком опыте научилась доверять нутряным инстинктам. В конце переулка горел свет, и она не отрывала от него глаз – дотуда всего шагов двадцать или тридцать. Дыхание перехватило. Шпильки сапог скользили по жирной брусчатке. Фи не оглядывалась, но услышала, что тот, кто позади, нагоняет, и кинулась бежать, но шпилька застряла в булыжниках, и Фи полетела головой вперед. Сдохну в этой грязной дыре, подумала она, останусь тут валяться мусором, утром кто-нибудь подберет.
– Здравствуй, Фелисити, – сказал чей-то голос. – А мы тебя уже обыскались.
Она обмочилась от ужаса.
Ворота тюрьмы Уэйкфилда медленно открылись, и наружу высунулась машина «скорой». Вырулив на дорогу, она начала разгоняться и врубила сирену с мигалкой, хотя пассажир ее, невзирая на усердное применение СЛР, был уже мертв.
Фельдшер прервался и уже приготовился сдаться, но тут подключился тюремный медбрат, сопровождавший пациента, – теперь на тощую грудь заключенного номер Джей-Эс-5896 энергично давил он. Начальник тюрьмы категорически потребовал, чтобы все было по правилам, – никому не надо обвинений в том, что заключенному дали помереть прежде времени. Толпа народу ждет не дождется его кончины.
Медбрат, дородный дядька, обнаружил заключенного во время ночного обхода. Майкл Кармоди валялся на полу у шконки – катетер выдернут, кислородная маска сорвана. Впечатление такое, будто он от чего-то уползал. От смерти, наверное, решил медбрат. Он отлучался в комнату отдыха беззаконно перекурить, но пока его не было, в камеру точно никто не заходил. Медбрат пощупал пульс, но было очевидно, что Кармоди выписывается из Усадьбы Уродов навсегда. Вскрытие, конечно, проведут, но, вообще-то, смерть Майкла Кармоди ни для кого не сюрприз.
Медбрат перевел дух, и фельдшер сказал:
– Все, он отчалил. Закругляемся, ладно? Время смерти – одиннадцать двадцать три. Пойдет?
– Пойдет. Сволочь он был, – сказал медбрат. – Туда ему, гадине, и дорога.
– Да, тут тебя многие поддержат.
Баркли Джек пошарил на туалетном столике в поисках стакана с джином – всего секунду назад стакан был, Баркли зуб дает, но поиски успехом не увенчались. В гримерной темень кромешная. Баркли заорал, призывая Гарри, но никто не откликнулся. Где этот идиот малолетний?
Баркли вывалился из гримерной – что-то ему совсем нехорошо. Опять накрыло. За сценой еще темнее – только откуда-то сверху сочится тусклый свет. Куда все подевались? Разошлись по домам, а его бросили тут одного?
Странное дело – Баркли уже стоит за кулисами. Как он сюда попал? Отключился, что ли, по дороге? «У вас, вероятно, была ТИА», – сказали ему в том году, когда он загремел в Королевскую больницу Борнмута, грохнувшись в обморок на кассе в супермаркете «Асда». ТИА – по названию вроде какие-то авиалинии, но нет: транзиторная ишемическая атака. Напасть напала, атаковала внезапно. В больнице Баркли обследовали вдоль и поперек, но он никому ничего не сказал. А кому говорить-то? Дочь с ним годами не разговаривает – он не в курсе даже, где она теперь живет.
Его, наверное, нечаянно заперли в театре. Опять этот клятый ассистент режиссера – должен же был проверить, что никого нет. Баркли пошарил в кармане и вспомнил, что потерял телефон.
А потом он вдруг очутился на сцене, – похоже, время опять скакнуло. Занавес закрыт. А Баркли, оказывается, все-таки не один – из зала доносились выжидательные шепотки и бормотание. Зрители ждут. Занавес медленно раскрылся рывками, и спустя секунду черноты кто-то врубил прожектор. Баркли всмотрелся в темный зал, козырьком ладони прикрывая глаза, точно землю со стеньги выглядывал. А где все?
Может, если начать, они слегка оживятся.
– Человек приходит к стоматологу, – начал Баркли, но вышло скрипуче.
Стоматолог? Или просто врач? Давай дальше. Ты же боец. Это испытание.
– И говорит: «По-моему, у меня проблема».
Тишина.
– И говорит…
Его перебило цунами оглушительного хохота – бальзам на душу. Зал разразился яростной овацией. Ёпта, подумал Баркли, я же еще и до финала не дошел. Незримая аудитория хлопала, а кое-кто повскакал на ноги, скандируя:
– Барк-ли! Барк-ли! Барк-ли!
На него опять волной накатила тьма, будто занавес закрылся. И на сей раз уже не открылся. Аплодисментов Баркли Джек больше не слышал.
Соня сидел в комнате для родственников и ждал, когда кто-нибудь придет и скажет, что делать с трупом Баркли Джека. С комиком случилась вырубка (крайней степени и во всех смыслах) – какой-то дурной анекдот, Гарри бы оценил, но Соня был не расположен к шуткам. Он весь вечер сопровождал Баркли в последний путь. «Скорая», реанимация, комната для родственников – Соня претерпел все. Похоже, он по умолчанию стал ближайшей родней Баркли Джека. Сам бы он на такую роль и пробоваться не стал.
И что, долг велит ему и похороны замутить? А кто-нибудь придет? Может, третьесортные актеришки древнейших времен и летних шоу в «Чертогах», что то же самое. Кордебалет явится всей ротой: для таких мероприятий кордебалет – самое оно. На все дни рождения девчонки всегда притаскивали торты. Баркли Джеку больше не светит дней рождения.
Соня испустил вздох: ему было скучно. В комнате для родственников больше ни души – один Соня, сидит как приклеенный в обществе электрического чайника, банки растворимого кофе и захватанных журналов на потертом лаке кофейного столика: пара номеров «Хелло!» минимум годичной давности и какое-то старое воскресное приложение. Пока что Соня успел выпить несколько чашек дрянного кофе и почерпнуть массу необязательных сведений о королевской семье Швеции (он и не знал, что там водятся короли) плюс рекомендации о том, как закатить «изысканное летнее барбекю». Барбекю бывает изысканным? Соня уже и забыл, когда его в последний раз приглашали на барбекю, хоть бы и не изысканное.
«Скорая» и вся эта драма реанимации виделись Соне бессмысленными – к тому времени, когда фельдшер из больницы Святого Иоанна приложил дефибриллятор к седоволосой груди Баркли в запруженном коридоре перед его гримерной, Соня уже вполне уверился, что пациент с этой планеты отбыл. Фельдшеру помогал – впрочем, не особо – чревовещатель: вдруг выяснилось, что в театре он отвечает за первую помощь.
– Баркли! – громко твердил он. – Баркли! Баркли! – будто собаку домой зазывал.
Соня праздно пролистал фотографии на телефоне. Его единственный сын недавно сам стал отцом. Новорожденный младенец Тео уже обзавелся инстаграм-аккаунтом, и невестка неохотно открыла Соне доступ. Вот фотки с крещения, прямо перед началом летнего сезона. Ребенку все устроили чин по чину – англиканская служба, полный набор крестных, женщины в дурацких шляпках, к крестильному чаю подали верхний этаж свадебного торта. Сонина невестка была начеку всю дорогу. Боялась, подозревал Соня, что он явится в образе, злой феей нависнет над колыбелькой, своим сомнительным карьерным выбором проклянет ее дитя. Он, конечно, ничего подобного не сделал – надел свой лучший костюм «Хьюго Босс» и броги, блестящие, как его почти облысевший череп, и не оставил на лице ни капельки базы «Илламаска».
– Не в том беда, что он дрэг-квин, – прошептала кому-то невестка за мини-кишами (а Соня подслушал). – Беда в том, что он совсем фиговый дрэг-квин.
– Мистер Шеперд? – В комнату вошла медсестра.
– Да? – подскочил Соня.
– Не хотите побыть с мистером Джеком?
Соня опять тяжело вздохнул. Таков, видимо, мертвецкий этикет. Бессмыслица продолжается.
– Да, конечно, – ответил он.
Он молча разглядывал желтеющие впалые черты Баркли, гадал, сколько надо потянуть времени, прежде чем вежливо будет свалить, и тут зазвонил телефон. Соня глянул на экран. На экране значилось: «Баркли Джек». Соня нахмурился. Опять посмотрел на Баркли. Тот помалкивал, упрятав подбородок в простыню. Может, шутка, подумал Соня, хотя, вообще-то, Баркли не шутник. И едва ли весь больничный штат сговорится под скрытую камеру устроить розыгрыш с участием трупа, ну?
Соня вгляделся в Баркли. Нет, подытожил он, явно мертвый. Затем опасливо поднес телефон к уху и сказал:
– Алло? – но никто не ответил. – «Дальше – тишина»[747], – поделился Соня с трупом Баркли, ибо не чужд был Шекспира.
Пожалуй, да – вот как тут не ржать?
«Аметист» вышел в море с первыми лучами. Рыбацкая лодка, на борту четверо из Ньюкасла. Эти ребята постоянно нанимали «Аметист», и капитану они были все равно что старые друзья. Приезжали раза два или три в год, к ловле относились серьезно – не настолько, впрочем, серьезно, чтоб не нажраться накануне в «Золотом шаре», пьянея заодно и от наступившей свободы, потому как семейная рутина временно приостановлена. Жены никогда с ними не ездили – оставались на севере, дома на привязи, благодарили судьбу за то, что избавлены от смертоносно занудных бесед о рыбе, настоящем эле и сравнительных достоинствах А1 и тоннеля Тайн.
Утро обещало быть чудесным. В небе толкались зефирные облачка – вскоре они растают.
– Славный будет денек, – сказал кто-то, и ему ответили хоровым согласным бормотанием. Достали фляжку кофе, и начался блаженный день.
Удили на кальмара. Рассчитывали на крупную рыбу – треску, морскую щуку, сайду, пикшу, а может, даже палтус попадется, если свезет.
Утренняя прохлада почти развеяла последствия вчерашнего «Сэма Смита», когда у первого рыбака стало клевать. Что-то большое и тяжелое – но, как ни странно, поимке не противилось. Рыбак всмотрелся в воду – мигнула серебристая чешуя. Если рыба, то гигантская, хотя в воде она телепалась так, словно уже сдохла. Нет, разглядел рыбак, не чешуя. Блестки. Не палтус и не пикша – женщина. Или девушка. Рыбак заорал, прибежали друзья, и вчетвером им удалось подцепить и выволочь на палубу мертвую русалку.
Далеко в море, в широком устье Южного залива, Джексон видел рыбацкую лодку, повернувшую назад в гавань. В раннем солнце море блестело как зеркало. Хорошо сейчас, наверное, выйти на лодке. Джексон вывел Дидону на ежедневный моцион, а потом берегом поедет к себе в коттедж. Домой он вечером так и не вернулся – когда Гарри и Карри ушли спать, он выпил с Кристал пару стаканов виски и заночевал в одной из пустых спален «Горней гавани». Для обоих виски послужил скорее лекарством, чем собственно алкоголем, и даже не в алкоголе дело – Джексон бултыхался в отливе изнеможения, а в таком состоянии опять заползти в машину прямо-таки немыслимо. Когда засыпал, Дидона лежала калачиком на ковре в ногах постели, а когда проснулся, она мирно похрапывала, растянувшись на белых просторах императорских размеров постели, головой на соседней подушке. («Ты когда последний раз спал женщину? Настоящую женщину?»)
Джексон пил кофе, а Кристал – что-то подозрительное, с таким названием, что это можно кричать в секции карате. («Комбуча!») Кристал поведала, что занимается боевыми искусствами.
(– Вин-чун. По названию – как будто это в китайском ресторане заказывают, я знаю, да.)
И что, прием «лбом об стол», продемонстрированный в кафе на мысу Флэмборо, тоже входит в программу обучения?
– Не, просто хотелось убить тупицу.
Дидоне она сварила сосисок, а вот Джексону достались только гречневая каша, миндальное молоко и упреки – мол, в его годы пора за собой последить.
– Спасибо, – сказал он.
Кристал, судя по виду, готова была позавтракать ногой, отодранной от коровы заживо, но нет, «сырой какао-шарик» – похоже, предел ее роскошеств. Какао-шарик смахивал на говно, что Джексон про себя отметил, но высказывать вслух не стал – мало ли, вдруг за такое мнение его вмажут лицом в столешницу? – и молча, как послушный мальчик, съел свою гречку.
Неуловимый Томми Холройд так и не появился. Джексон уже заподозрил, что муж – плод воображения Кристал. Интересно, как Томми отнесется к чужаку, что незваной Златовлаской валяется у него на постели и ест его гречневую кашу.
По случаю утреннего тепла Кристал надела шорты, майку и шлепанцы. Из-под майки выглядывала бретелька бюстгальтера, шикарные ноги на виду. Как и шикарный бланш.
– Держите, – сказала она, грохнув перед Джексоном кружкой кофе.
Ни одна женщина в жизни Джексона не интересовалась им меньше.
Царица амазонок села напротив него за стол и сказала:
– Между прочим, я вам платить не буду. Вы не сделали нихуя.
– Логично, – сказал он.
Когда Джексон уезжал из «Горней гавани» после этого богадельного завтрака, и Карри, и Гарри, вымотанные событиями предыдущего дня, еще спали наверху. Вечером, прежде чем усталость доконала Гарри, он успел вкратце изложить их с сестрой приключения. Их отвезли в поле, сказал он, заперли в трейлере, откуда они затем сбежали, но Гарри понятия не имеет, где стоит этот трейлер, знает только, что где-то рядом вроде было море. Они сбежали, а какой-то человек подвез их до «Горней гавани». Человек себя не назвал, но у него была серебристая машина – по крайней мере, Гарри так показалось, в темноте трудно разглядеть, и нет, марку он не знает, он уже так перенервничал, что вообще с ног валился, сказал он, можно оставить его в покое и отпустить спать? И вообще, какая разница, если человек помог, а может, даже их спас.
– Он знал, как меня зовут, – прибавил Гарри.
– То есть? – нахмурилась Кристал.
– Он сказал: «Залезай, Гарри». Сам знаю, что это странно, вы наверняка хотите обсуждать это миллион лет, но мне правда надо лечь. Извините.
– Не извиняйся, – сказала Кристал, целуя его в лоб. – Ты герой. Спок нок.
– Ага. А вы-то, кстати, кто? – спросил он Джексона.
– Неравнодушный очевидец, – ответил тот. – Я помогал твоей мачехе вас искать.
– Но вы его не нашли, – вмешалась Кристал. – Он сам себя нашел. Уверяет, что детектив, – пояснила она для Гарри, – но детектив из него, как из слона балерина.
– Что скажете? – спросил Джексон, когда Гарри уполз вверх по лестнице. – Откуда мужик его знал?
(Хорошо это или плохо? Прилив или отлив?)
– Ничего не скажу, – ответила Кристал. – Не собираюсь ничего говорить ни про что, и нет, посмотреть записи с наших видеокамер нельзя, потому что мы с вами завязываем. Они выразились очень внятно. Я держу рот на замке. – Она изобразила, как застегивает эти свои великолепные губы на молнию, и прибавила: – Я разберусь сама, спасибо, так что проваливайте куда подальше, Джексон Броуди.
Поскольку на мысу Флэмборо Гарри и Карри не оказалось, Джексон отвез павшую духом Кристал назад в «Горнюю гавань».
– Может, позвонят на домашний, – с надеждой сказала Кристал. – Или привезут их назад. Если хотели преподать мне урок, у них получилось, – уверяю вас, мне мои дети дороги.
Доехали уже в сумерках. Когда свернули на подъездную дорогу, над головой воздушным эскортом замелькали летучие мыши. «Тойота» приближалась к дому, и вдоль обочин автоматически врубалась приветственная иллюминация. Ничего себе домина. Надо думать, «Грузоперевозки Холройда» процветают.
Джексон как раз талдычил Кристал, что теперь у нее нет другого пути – только в полицию, а она как раз талдычила ему, что пускай отъебется, и тут вспыхнула сенсорная лампа над парадной дверью.
Кристал ахнула, а Джексон сказал:
– Ох блядь, – поскольку оба увидели, что́ лежит на крыльце.
Похоже на груду одежды, но вблизи она обрела человечьи очертания. Сердце у Джексона ухнуло вниз на несколько этажей, и он подумал: «Господи, умоляю, пожалуйста, только не труп». Но тут фигура заворочалась и распалась на две – одна побольше, другая поменьше. Та, что побольше, встала и заморгала в ярком свете. Гарри.
Кристал выскочила наружу, не успел Джексон дать по тормозам, и помчалась к Гарри, и обняла его, а затем подхватила с крыльца Карри.
Джексон одеревенело вылез из машины. Долгий выдался денек.
На Эспланаду он поднялся на фуникулере – пожалел Дидонины лапы, но его колени тоже сказали спасибо. Вышел из кабины – а наверху все заполонила съемочная группа «Балкера». Джулии, впрочем, не видно, поэтому Джексон пошел на базу. Весьма любопытно было бы знать, когда он снова получит отпрыска. С последней встречи Джексон несколько раз писал Натану, спрашивал, как дела. («Как оно?») После истории с Гарри он думал о Натане – о том, каково будет, если Натана умыкнет злонамеренный незнакомец. На свои вопросы Джексон получил лишь один лаконичный ответ. «Норм». Почему так выходит, что сын может по многу часов трындеть с друзьями ни о чем, а как с отцом поговорить, так у него слова лишнего не найдется? И где вообще Натан? До сих пор у друга, видимо, хотя, черт бы его побрал, выключил GPS на телефоне – не отследишь. Придется прочесть нотацию о том, как это важно.
На базе Джулии тоже не видать. В конце концов Джексон отловил вторую помощницу режиссера – раньше с ней не сталкивался, – и она сказала, что Джулия сегодня на площадке не появлялась. Серьезно? Она же говорила, у нее ни минуты свободной нет.
– Она, наверное, с Натаном, – сказал Джексон, а помощница режиссера ответила:
– С кем? Нет, по-моему, она уехала на весь день. В аббатство Риво, если не ошибаюсь. С Каллумом.
С Каллумом?
В фургоне кафетерия Джексон съел весьма желанный сэндвич с беконом. Никакой тебе тут гречневой каши. Завтрак на площадке – самая популярная трапеза, говорила Джулия. Дидона получила от повара еще одну сосиску.
– В твои годы пора за собой последить, – сказал ей Джексон.
Подошел актер, игравший Балкера, – Мэтт / Сэм / Макс. Жуя яичный рулет, сказал:
– По вашему экспертному мнению, как лучше всего убить собаку? У меня скоро сцена, надо будет застрелить, но я подумал, если немножко побороться врукопашную, выйдет более зверски. Ну, влапорукопашную, наверно.
Джексону однажды пришлось убить собаку – не хотелось бы заострять внимание на этой истории, – но от комментария он воздержался: не при Дидоне же.
– Лучше пушка, – посоветовал он. – Видит бог, пушка зверская и сама по себе, хватит сполна. – И прибавил как бы невзначай: – А кто такой, кстати, Каллум?
– Бойфренд Джулии? Новый оператор-постановщик. По-моему, он ей нравится, потому что хорошо ее освещает.
Джексон проглотил эту весть вместе с сэндвичем.
Бесило не столько появление в жизни Джулии какого-то непонятного и нежданного Каллума, сколько то, что она поехала с ним в Риво. Террасы Риво – одно из самых любимых мест Джексона на всем белом свете, он планировал жить там после смерти, если после смерти будет жизнь. (Маловероятно, но он не прочь подстраховаться.
– А, пари Паскаля[748], – загадочно сказала Джулия.
Прилив / отлив, догадался Джексон.)
Собственно говоря, он же и показал Джулии Риво. А теперь она показывает Риво кому-то другому. Черт его знает, что там с Паскалем, но Джексон готов был держать пари: Джулия не скажет Каллуму, что они милуются в самом любимом месте ее бывшего любезного друга.
Он уже направлялся домой по Пизэм-роуд, как раз миновал парковые ворота, и тут навстречу ему проехал фургон с мороженым. «Бассани», розовый, как тот, что был в прошлый раз, и скрипел той же самой музычкой.
Джексона от нее мороз по коже подрал; на ум пришли все девочки, потерявшиеся за много лет. Девочки, что терялись в лесах, на железных дорогах, в переулках, подвалах, парках, придорожных канавах, у себя дома. Девочки теряются буквально на каждом шагу. Столько девочек, которых он не спас. У Патти Гриффин была такая песня, называлась «Осторожнее»[749], – Джексон ее иногда переслушивал.
О последней потерянной девочке он не вспоминал минимум сутки. О девочке с единорогом на рюкзаке. Где она сейчас? Дома, в безопасности? Выслушивает укоры любящих родителей: мол, что ж ты так – вернулась поздно, рюкзак посеяла? Хотелось бы надеяться, но Джексон всеми печенками чуял, что дело обстоит иначе. По его (обширному) опыту, мозг умеет мутить воду, а вот печенки никогда не обманывают.
Может, насчет девочки с единорогом он и заблуждается, но на свете полно людей, которым он должен служить, которых он должен защищать, нравится им это или нет. Люди, похитившие Гарри и Карри, не отпустили детей по доброй воле – ну и что им помешает снова похитить одного из них или обоих? Кристал, конечно, сказала, что держит на замке рот с этими великолепными губами, но похитителям-то откуда об этом узнать? Что делать Джексону – не будить спящих псов? А псы чем заняты – и вправду спят или рыщут по окрестностям, подкарауливают шанс атаковать вновь? Его собственная спящая псина отрубилась на заднем сиденье, переваривая сосиску, и своих песьих соображений не высказывала.
Джексон вздохнул и свернул к «Горней гавани». Он тут пастух, он тут шериф. Одинокий Рейнджер. Или Тонто.
(– Ты же в курсе, что
Может, пастух из него как из слона балерина, но порой, кроме него, никого больше нет.
– Хей-хо, Серебряный[750], – шепнул он «тойоте».
Ронни и Реджи всю ночь провели в больнице, в маленькой одноместной палате, куда определили девушку. Кто-то должен был ее охранять, и как-то никого больше не нашлось. Пробудить у других полицейских интерес к девушке вообще оказалось сложно, хотя ее избили, а в крови у нее, по словам врача, нашли героин.
Когда они позвонили, дежурный сержант чуть не заржал. Мы, сказал, слишком «бедны ресурсами», допрашивать девушку никто не поедет, придется Ронни и Реджи подождать до утра, как всем.
– Еще кофейной трансфузии? – спросила Ронни, и Реджи вздохом обозначила согласие.
Больничная кофемашина участвовала в конкурсе на звание производителя худшего в мире кофе (а это очень конкурентная сфера), но обе уже заменили этим кофе всю кровь в организме, и еще один стаканчик ничего не изменит.
Когда они нашли девушку вечером на краю поля, она была полуголая и пряталась в кустах. Вся в синяках, с ужасно распухшей губой, но в основном просто перепугана до смерти. Грязная, исцарапанная шипами и колючками – вид ее, не говоря о поведении, прозрачно намекал, что за ней охотились, что она убегала через поля, и канавы, и изгороди. Будто за ней хищники гнались. Жуткая сюжетная линия, прямиком из «Балкера» или «Мыслить как преступник»[751], в жизни такого не бывает. И однако вот она – беглянка, которая спаслась.
С ее появлением у обеих испарилось всякое желание искать Стивена Меллорса – да его на поле и не было. Была пара старых трейлеров, ржавые развалюхи, и один поновее, стационарный, но они стучались, и никто им не открыл. Все жалюзи опущены, что творится внутри – непонятно. Вряд ли Стивен Меллорс практиковал там осознанность.
Обе решили, что, видимо, навигатор на телефоне Джейми Меллорса глюкнул, а Стивен Меллорс уже
Удалось добиться от девушки имени – Мария – и установить, что она с Филиппин. Гораздо дольше до них доходило, что имя «Мария», которое она бесконечно твердила в такой ажитации, – не ее имя. Ронни перешла на пиджин – ткнула пальцем себе в грудь и сказала:
– Ронни, я Ронни, – затем ткнула пальцем в Реджи и сказала: – Реджи, – а затем ткнула пальцем в девушку и вопросительно задрала брови.
– Жасмин.
– Жасмин? – переспросила Ронни, и девушка энергично закивала.
Она снова и снова повторяла еще одно имя. Разобрать толком не удавалось, но походило на «мистер Прайс».
– Это мистер Прайс с вами такое сделал? – спросила Реджи, указав на девушкино лицо.
– Человек, – сказала она и подняла руку выше головы.
– Большой человек? – спросила Ронни.
Опять энергичные кивки, но потом девушка заплакала и снова заговорила про Марию. Изображала чудную пантомиму – будто тянула за что-то невидимое, обернутое вокруг шеи. Если б они играли в шарады, Реджи предположила бы, что это «Висячие сады Семирамиды», но почти не сомневалась, что девушка имела в виду не это. Реджи с Саем часто играли в шарады, вдвоем. У них на двоих было много благотворного невинного веселья – ребячества даже. По этому ребячеству Реджи скучала больше, чем по всякому прочему. Также известному как секс.
Они запросили переводчика, но особых надежд не питали, и до начала рабочего дня переводчика не пришлют точно. Ронни сходила на разведку, вернулась с филиппинкой – больничной уборщицей с беджем, где значилось «Ангел», – и попросила ее побеседовать с Жасмин. Едва уборщица заговорила, из Жасмин излился полноводный поток слов, сопровождаемый полноводными же слезами. Тут и тагалог знать не нужно – ясно, что повесть горестная.
Увы, не успели они добыть хоть какие-то внятные сведения, на пороге палаты зловеще замаячила грозная тень.
– Приветик, а вот и Кэгни с Лейси[752].
– Детектив-инспектор Марриот, – бодро откликнулась Реджи.
– Дружок-то ваш – слыхали?
– Дружок? – переспросила Реджи. Не может быть, что Марриот говорит про Сая, правда?
– Майкл Кармоди? – предположила Ронни.
– И первый приз присуждается девушке в синем.
– А что с ним? – спросила Реджи.
– Помер, – лаконично ответствовала Марриот. – Ночью.
– Убит? – хором спросили Реджи и Ронни, но детектив-инспектор пожала плечами:
– Сердечный приступ, судя по всему. Скучать по нему никто не будет. Это, что ли, ваша девица? – спросила она, кивнув на Жасмин.
Вроде сочувственно говорит – Реджи присудила ей за это несколько очков: гёрлгайды похвалили бы детектива-инспектора. Реджи, правда, никогда не была гёрлгайдом и теперь жалела – из нее бы вышла хорошая гёрлгайд.
(– Ты и есть гёрлгайд, Реджи, – сказала Ронни. – До кончиков ногтей.)
– Откуда она? – спросила Марриот.
– С Филиппин, – ответила Реджи. – По-английски почти не говорит.
– С корабля и в массажный салон?
– Не знаю. Вот эта дама, Ангел, – она нам переводит.
– В общем, так вышло, что мы и сами обзавелись тут мертвой азиатской девкой, – сказала Марриот, не глянув на Ангел. – Обнаружена ночью. Выброшена в море, увы-увы. Кто такая – неизвестно. Была, похоже, задушена – пока ждем результатов вскрытия. Как автобусы прямо – годами ждешь хоть одну иностранную секс-работницу, и вдруг…
Реджи вычеркнула все очки.
– Наша не мертвая, – сказала она, – и вы не знаете наверняка, что она секс-работница.
– Она женщина, – прибавила Ронни. – И ей нужна помощь.
– Да-да, хештег
Они попрощались с Жасмин. Та вцепилась в руку Реджи и что-то сказала – Реджи думала, это «до свидания» на тагалоге, но Ангел поправила:
– Нет, она сказала «спасибо».
– А, кстати, – уже на пороге сказала Ронни детективу-инспектору Марриот, – вероятно, выяснится, что вашу «мертвую азиатскую девку» зовут Мария… – И уже в коридоре буркнула: – Ни хрена себе. Гендерные и расовые стереотипы в одном флаконе.
– Да уж, просто праздник, – сказала Реджи.
Прямо перед тем, как Марриот явилась и их изгнала, Жасмин сделала паузу, чтобы попить. Из-за рассеченной губы воду ей пришлось сосать через трубочку, а Реджи и Ронни, воспользовавшись кратким перерывом, спросили Ангел, не сообщила ли Жасмин, что с ней произошло. Ну и вообще – может, она сказала хоть что-то полезное?
– Она повторяет одно и то же.
– Это да, – согласилась Реджи. – «Мария» и «мистер Прайс».
– Да, и еще кое-что. Не знаю, что это. Похоже на «белые бороздки».
– Ангел, – сказала Ронни.
– Популярное имя на Филиппинах, – пояснила Реджи. – Смешно, если это не имя, а должность, да? К примеру, зарабатываешь первый ангельский бедж и потом растешь, девять ангельских чинов, один за другим, и выходишь на пенсию серафимом, достигнув высот профессии. Я бы не отказалась от беджа «Ангел». Или удостоверения. «Детектив-констебль Ронни Дибицки и ангел Реджи Дич. Мы просто хотим задать вам несколько вопросов, не волнуйтесь». И ты, конечно, тоже можешь быть ангелом. Ангел Ронни Дибицки.
– Ты, солнце, кофе перепила. Тебе надо полежать в темноте. Стоп. – Ронни придержала Реджи за локоть. – Смотри. Это же дрэг-квин из «Чертогов», нет?
У стойки в приемной стоял человек, заполнял бумаги. Джинсы, серая фуфайка, мокасины, видавшие времена и получше, – вчерашняя гротескная пародия на женщину почти неузнаваема. С нынешней наружностью ему бы косить газон и через забор объяснять, как проще всего доехать до Лидса.
– Интересно, что он тут делает?
– «Белые бороздки»? «Березки», как думаешь? – гадала Реджи по пути к машине.
– В смысле деревья?
Ронни потралила менее очевидные окраины интернета на айфоне.
– Я вижу только «Скарборо ньюс», заметке сто лет. «Белые березки» – раньше был дом престарелых, закрыли после какого-то скандала, и потом, кажется, еще был суд. Жестокое обращение с пациентами, условия не отвечают требованиям, ля-ля-тополя. У заведения давняя история – изначально было психбольницей, образчиком викторианских реформ. Есть основания думать, что больница стала прототипом психиатрической клиники, где держали Ренфилда. Ренфилда?
– Персонаж «Дракулы» Брэма Стокера, – сказала Реджи.
– А, точно, тут дальше написано. «Визит Брэма Стокера в Уитби вдохновил его на…» Ля-ля и снова тополя. Это недалеко – давай заедем? Хотя мы тут решительно ни при чем, и Марриот устроит нам выволочку, если решит, что мы тут самовольничаем.
– Да мы глянем по-быстрому – что плохого-то? – сказала Реджи.
– Ничегошеньки. Мы мухой – в пять минут уложимся.
К тому времени, когда сквозь тонюсенькие занавески просочились первые лучи солнца, у Винса от бессонницы уже пересохли глаза. Рассветный хор выкрутил громкость до максимума, даже не дождавшись рассвета. Кто-то должен побеседовать с этими птицами насчет распорядка их выступлений. Удивительно, что здесь вообще водятся птицы. Интересно, им приходится орать громче, чтобы слышать друг друга в грохоте игровых автоматов? Интересно также, заснет ли Винс когда-нибудь нормально? Всякий раз, закрывая глаза, он видел ее. Девушку.
Вчера он провел внутри пять минут – ему хватило. За дверью оказался вестибюль со следами прежней жизни «Белых березок», какого-то заведения для престарелых, – пожарные двери, указатели «Выход», пара древних инструкций по технике безопасности: так и так, закрывайте двери, ведите учет посетителей. На стене – обмякшая бумажка с отпечатанной на машинке просьбой к волонтерам помочь с организацией пикника в Пизэм-парке и потрепанный временем плакатик с объявлением о «летнем празднике», украшенный (дурно) нарисованными от руки воздушными шарами, лотерейными билетами, тортом. При мысли о том, как растерянных сенильных стариков, точно детей малых, развлекают шариками и тортом, Винс впал в тоску еще чернее обычного. Хотя, казалось бы, куда чернее? Но лучше с утеса рыбкой, чем доживать в таком вот заведении до последнего огрызка своей жизни.
Винс толкнул пожарную дверь с армированным стеклом и очутился в коридоре первого этажа. Вдоль коридора двери, и все закрыты, кроме одной – она распахнута, словно приглашает внутрь. В тесной палате – две старые больничные койки с голыми грязными матрасами.
А обитательница всего одна, девушка. Девушка безжизненной кучкой валялась на полу под одним из зарешеченных окон. Вокруг шеи туго затянут тонкий шарф. Концы шарфа обрезаны прямо над узлом, так и болтаются на решетке. Лицо у девушки распухло и полиловело. Смысла сцены трудно не понять.
Совсем крошка – тайка, китаянка, что-то такое. В дешевом серебристом платье с блестками, голые ноги в синяках – совершенно очевидно мертвая, но Винс все равно присел на корточки и пощупал пульс. Когда встал, голова закружилась так, что он думал, сейчас грохнется в обморок, и несколько секунд простоял, цепляясь за косяк.
Он вышел задом и тихонько прикрыл дверь. Хоть как-то выразил почтение к смерти. В ошеломлении он дергал ручки других дверей, но везде было заперто. Он бы не утверждал наверняка – собственному мозгу веры больше не было, – но, кажется, из-за дверей доносились шумы: тихий стон, краткий всхлип, какие-то шорохи и шмыганье, словно там жили мыши. Винс думал, такие вот дома бывают только в других странах – а в этой ни за что. О таких вот домах читаешь в газетах – в таких домах у людей, которых ты знаешь почти всю жизнь, не может быть «дельце».
Откуда-то из глубин донесся мужской голос, и Винс сомнамбулой пошел по ниточке звука. Ниточка привела его к большой задней двери. Двойная дверь обвешана всевозможными засовами и замками, но обе створки распахнуты, а за ними бетонированный задний двор. Центральная фигура светового диптиха – Томми. Сердце у Винса оборвалось. Томми. Тот разговаривал со своей собакой, крупным ротвейлером Брутом – Винса эта псина пугала до полусмерти. Томми грузил Брута в свой «ниссан-навару». На пассажирском сиденье – русский мужик, у Томми работает. Вадим? Василий? Брутальнее Брута. Собака возбужденно вертелась, будто предвкушала охоту.
Винс вышел во двор. После вымораживающей тьмы яркое солнце ослепляло. Винс и забыл, что такое лето. Забыл, что такое дневной свет. Винс забыл все, кроме распухшего и лилового девичьего лица. Томми обернулся и сказал:
– Винс?
Смотрел при этом так, будто впервые видит и прикидывает, друг перед ним или враг.
Во рту пересохло, и Винсу не верилось, что удастся заговорить, но он все-таки проблеял:
– Там девушка. – Собственный голос был странен, точно прилетал издалека, не изнутри. – Мертвая. По-моему, повесилась. То есть удавилась, – рассеянно поправился он, хотя ни за что не смог бы объяснить, с чего в такой момент вдруг залип на словоупотреблении.
Он ждал, что Томми в ответ логично разъяснит обстоятельства, в которых они тут оказались, но Томми ничего не разъяснял – только сверлил Винса глазами. Томми когда-то был боксером. Вероятно, умеет запугать противника еще до начала боя.
В конце концов Томми проворчал:
– Ты что тут забыл?
– Я со Стивом приехал, – выдавил Винс.
Это, по крайней мере, правда. Солнце слепило, точно Винсу в лицо жарили прожектором. Он вышел на сцену и догадался, что ошибся пьесой, не знает реплик.
– Стив! – заорал Томми не оборачиваясь.
Из-за угла старого сарая или, может, гаража появился Стив. Двор обступали какие-то развалюхи. Стив спешил и заметил Винса не сразу.
– Ну что такое? – спросил он. – А то хорошо бы тебе двигаться, Томми, она уже далеко успела убежать. Ты звонил Энди?
Томми в ответ молча указал подбородком на Винса.
– Винс! – сказал Стив, точно забыл о нем напрочь. – Винс, Винс, Винс, – тихонько повторил он, печально улыбаясь. Как ребенку, который его огорчил. – Я же просил подождать в машине. Тебе здесь не место.
А где тогда мне место? – не понял Винс.
– Что за дела? – рявкнул Томми Стиву.
– Не знаю, – ответил тот. – Давай спросим Винса.
Он подошел и одной рукой обхватил Винса за плечи. Винс подавил желание шарахнуться прочь.
– Винс? – спросил Стив.
Время словно застыло. Яркое солнце завязло в небе и не сдвинется больше никогда. Стив, Томми и Энди. Три мушкетера. Картинка сложилась. Вселенная хотела развлечься, и ей мало было того, что Винс потерял работу и дом, что его, господи боже, подозревают в убийстве жены. Нет, теперь еще надо показать ему, что его друзья (друзья
Он и не понял, что высказал эти соображения вслух, пока Стив не ответил:
– Торговля – просто синоним покупки и продажи товаров. В Оксфордском словаре написано.
Винс почти не сомневался, что этому слову там есть и другие определения.
– Прибыль без убытков, – прибавил Стив. – Куча денег в банке, и всегда появятся еще. Знаешь, каково это?
Солнце ослепляло Винсу самый мозг. Он закрыл глаза и вдохнул жар. Мир стал другим.
Все вдруг прояснилось. Ни в чем нет никакого смысла. Нет морали. Нет истины. Без толку спорить, если больше нет договоренностей о том, что хорошо, а что плохо. Решай сам. Выбирай любую сторону – что ни выберешь, божественной кары не последует. Ты один-одинешенек.
– Винс? – напомнил о себе Стив.
– Нет, – в конце концов ответил ему Винс. – Я не знаю, каково это. Вообще-то, наверное, неплохо.
Он внезапно расхохотался, отчего Стив вздрогнул и отдернул руку.
– Вот я подозревал – вы что-то мутите! – торжествующе объявил Винс. – Теперь все понятно. Скрытные вы сволочи, могли бы и меня взять. – Винс ухмыльнулся сначала Томми, потом Стиву. – Четвертому мушкетеру найдется место?
Стив хлопнул его по спине и сказал:
– Молодчага. Добро пожаловать. Я так и знал, что рано или поздно ты к нам придешь.
Электронные часы у кровати показывали пять утра. Можно и встать. Сегодня у Винса полно дел. Приятно для разнообразия обзавестись целью.
– Кипперсов[753].
– Что?
– Можешь сегодня заехать в «Форчунс» и купить кипперсов?
– Кипперсов?
– Да боже мой, Эндрю. Да, кипперсов. Я же не по-иностранному говорю. – (А эффект тот же.) – На завтрак. Пара в «Бискайском заливе» специально попросила на утро.
Энди вернулся домой в самом начале шестого – они с Томми всю ночь искали беглянку Жасмин. И не нашли. Куда она делась? Угодила в полицию, распустила язык, болтает про них? Энди надеялся войти в дом бесшумно, но жаворонок Рода уже встала.
– Ты где был?
– Прогулялся с утреца, – сблефовал он.
– Прогулялся? – усомнилась она.
– Да, прогулялся. Хочу себя в форму привести.
– Ты?
– Да, я, – терпеливо ответил он. – После смерти Венди я осознал, как драгоценна жизнь.
Яснее ясного, что она не верит ни единому слову. Энди ее не винил. И что такого в жизни драгоценного? Оторви да брось, бумажки да тряпье. Энди вспомнил Марию – застывшую, как игрушка, поломанную – не починить. Крохотную, как птичка, что прежде времени выпала из гнезда. Он сперва подумал, что она передознулась. Или ее слишком много лупили по лицу.
– Повесилась, сука тупая, – сказал Томми.
– Ты точно в море не выходил? – спросила Рода. – Ты как-то пахнешь… странно.
Я пахну смертью, подумал Энди. И отчаянием. Ему было страсть как жалко себя.
Они не только искали одну девицу – они еще пытались избавиться от другой.
– Другая слиняла, – сообщил Томми вечером, когда Энди прибыл в «Березки» с польками и узнал, что Мария наложила на себя руки.
– Жасмин?
– По барабану. Который час уже ищем – нифига. Давай-ка помогай. И от дохлой надо избавиться.
– От Марии.
У Энди в марине стояла лодочка – ничего такого особенного, тазик с мотором («Лотти»), на котором Энди иногда выходил порыбачить. Томми иногда составлял компанию – всякий раз надевал спасжилет, потому что не умел плавать. Что не красило его как мужчину, на взгляд Энди.
Под покровом темноты они погрузили Марию в «навару» Томми, а потом перетащили в «Лотти» и попыхтели в Северное море. Прилично удалившись от берега, подхватили Марию – Томми за плечи, Энди за ноги, вес воробьиный, – раскачали и бухнули за борт. Под луной она серебристо блеснула гибкой рыбой и исчезла.
Может, стоило привесить к ней что-нибудь тяжелое?
– Она же обратно всплывет, нет? – сказал Энди.
– Да небось, – ответил Томми, – но кого колышет? Очередная тайская шлюха под наркотой. Кому какое дело?
– Она была с Филиппин, не из Таиланда.
И ее звали Мария. Католичка, между прочим. Энди снял распятие с ее шейки, размотав то, что осталось от шарфа, на котором она повесилась. Спрятал в карман. Шарфик был тоненький, но задачу выполнил. Томми распилил его ножом «стэнли», но было поздно. Энди узнал шарф – Мария купила вчера в «Праймарке», в Ньюкасле. Словно целая жизнь с тех пор прошла – для Марии уж точно. Энди распутал обрывки шарфа на оконной решетке – нежно, как и подобает обращаться с реликвиями, – и воссоединил их с тем лоскутом, что уже лежал в кармане.
Когда Мария бултыхнулась в море, Энди бросил распятие следом и про себя вознес молитву. Краткий миг подумывал столкнуть за борт и Томми, но того спасет жилет. Удача – штука такая, ненадежная: наверняка Томми будет тут плескаться, пока не найдут спасатели или случайные рыбаки. Лотти тоже нашла бы, конечно, – ньюфаундленды под это и заточены: грести сильными лапами по волнам, вытаскивать на берег все подряд – людей, лодки. Лотти, впрочем, здесь нет – только Брут, псина Томми, спит в «наваре».
– Хитрый?
– А?
– Ты что-то замечтался. Разворачивайся давай.
Томми терялся в догадках, как девчонкам удалось выпутаться из пластиковых шнуров, которыми они были привязаны к койкам. И почему одна осталась, а другая бежала? – недоумевал Энди. Жасмин проснулась, увидела, что Мария покончила с собой, и убежала поэтому – или Мария покончила с собой, потому что Жасмин ее бросила? Уже, пожалуй, и не узнать.
Видимо, рассуждал Энди, Жасмин оказалась покрепче, хотя по виду и не скажешь. Что она будет делать? Он вспомнил, с какими счастливыми лицами девчонки смотрели «Без указки», как они восторженно визжали в супермаркете. Внезапно накатила яростная тошнота – цепляясь за борт, Энди выблевал нутро в Северное море.
– А я не знал, что у тебя морская болезнь, – сказал Томми.
– Съел, наверное, что-то не то.
И еще Винс!
– Блядь, Томми, это зачем? – спросил Энди, когда Томми изложил, что стряслось в «Березках», пока Энди не было.
Одна девчонка мертва, другая бежала, и тут Стив принимает в их ряды Винса Айвса. Полиция подозревает Винса в убийстве жены, Стив совсем уже? Винс привлечет к ним нежелательное внимание со всех сторон.
– Да ладно тебе, Винс не убивал Венди. Его на такое не хватит.
– А на
– Ну, я тоже не писаю кипятком, оттого что нас стало четверо, но если Винс теперь будет помалкивать… И Стив за него ручается.
– А, тогда, конечно, все путем, – саркастически заметил Энди. – Раз
Только вылезли из лодки, позвонил Стив.
– Стив. Как дела?
– Энди, как у тебя? – (Ответа Стив никогда не дожидался.) – Я думаю, с учетом обстоятельств, девчонок лучше срочно вывозить – передислоцируемся в Миддлсбро. Сворачиваем операцию в «Березках».
Он так выражается – можно подумать, в армии служил. Можно подумать, он тут капитан, а они пехотинцы сраные.
Энди вообразил, как освобождает девушек – распахивает дверь, размыкает цепи рабства, а потом смотрит, как девушки бегут по цветущему лугу, точно дикие лошади.
– Энди, ты слушаешь?
– Да, Стив, извини. Первым же делом начнем погрузку.
– Ты как? – спросил Соня. – Ты вечером пропустил представление.
– Баркли сердился? – спросил Гарри.
– Нет, мась, не сердился. Он не может сердиться, он вообще ничего не может – он мертвый.
– Мертвый?
– Как птица додо.
– Так, – сказал Гарри, пытаясь переварить эти нежданные известия.
– Извини, что в лоб. Обширный инфаркт. Даже до больницы не доехал.
Новость потрясла Гарри, но не особо удивила. В конце концов, нельзя сказать, что Баркли был как огурчик, хотя все равно…
– Может, мне прибраться слегка в гримерной? – спросил Гарри, решительно не понимая, как действовать. Но когда люди умирают, другие люди поступают так, правильно? Слегка прибираются.
Помнится, когда погибла мать Гарри, ее сестра, с которой они почти никогда и не виделись, приехала разбирать материны вещи. Гарри хотел помочь тетке, но нестерпимо было смотреть, как на кровати растет гора материной одежды, как тетка бездушно роется в шкатулке с драгоценностями. («Ты посмотри на эти браслеты. Вкуса у нее особо не было, согласись?»)
Как-то все решили, что материны вещи Гарри не нужны. Может, у него поэтому так мало воспоминаний. К чужой истории нас привязывают вещи. Заколка, туфля. Такой как бы талисман. (Слово, которое он выучил недавно, пост-Рискинфилд.) Сейчас до Гарри дошло, что тогда он видел сестру матери в последний раз. «Они не дружили», – сказал отец. А вдруг так будут говорить про Гарри и Каррину, когда они вырастут? Лучше бы нет. В мире Гарри было так мало людей, что он намеревался держать их всех как можно ближе. «Мир Гарри». Это что будет за аттракцион? Никаких вампиров, конечно, и пиратов тоже не надо – только куча книг, и пицца, и телик. А что еще? Кристал и Каррина. А мать? Долг велит воскресить ее в своем «Мире». А вдруг она тогда будет зомби? И как она поладит с Кристал? Гарри сообразил, что забыл посчитать отца. Как отец справится с двумя женами? И еще, конечно, есть Кулема – придется, видимо, выбирать между ней и Брутом.
– Ни в чем себе не отказывай, – сказал Соня, прервав эти размышления.
Например, в чем себе не отказывать? – не понял Гарри.
– У него не гримерка, а яма помойная.
К своему немалому стыду, Гарри сообразил, что о смерти Баркли уже успел забыть.
– Это точно, – согласился он. – Кто там будет после мистера Джека, тот не обрадуется. А уже нашли кого-нибудь?
– По слухам, хотят залучить Джима Дэвидсона[755]. Но к дневному представлению не успеют. Твой покорный закроет амбразуру. Гвоздем программы буду, а, мась?
А раньше Соня бывал гвоздем программы?
– Ой, да, но, знаешь, говенные кабаре, говенные гей-клубы, говенные девичники. А теперь – та-даам! – говенные «Чертоги».
– Лучше, пожалуй, так, чем умереть, – сказал Гарри.
– Необязательно, мась. Необязательно.
В гримерной пахло табаком, хотя курить в театре строго запрещалось, а в одном из ящиков туалетного столика Гарри нашел забитую окурками пепельницу – пожароопасность в худшем виде. Полупустая бутылка джина собственной марки супермаркета «Лидл» спрятаться даже не пыталась. Гарри глотнул в надежде, что джин либо взбодрит его, либо успокоит – либо то, либо это, он сам не понимал, как себя чувствует. Он никогда не употреблял наркотики, разве что тяжку-другую чужого косяка на вечеринке (и его мутило), но теперь понимал, отчего столько народу в школе что-нибудь да употребляет – не Гермионы, впрочем, эти к «злоупотреблению веществами» относились пуритански, как и ко всему прочему. Сейчас Гарри отчаянно хотелось чем-нибудь замазать воспоминания о прошедших сутках.
От вчерашних похождений с Пинки и Приколом голова шла кругом. А теперь, после внезапной смерти Баркли сразу после похищения Гарри, все стало неопределенным и скользким, словно мир слегка перекосился. То и дело в голове вспыхивали картины вчерашнего ужаса.
Гарри сел на табурет и уставился в зеркало. Странно, что Баркли был здесь вчера, сидел за этим самым туалетным столиком, смотрел в это самое зеркало, обмазываясь базой, а теперь зеркало опустело, что похоже на название романа Агаты Кристи. На посту в «Мире Трансильвании» прошлым летом Гарри прочел их все.
Он решил, что совсем на себя не похож. Зато отражение у него
У Джексона Броуди была собака – старая лабрадорша с мягкими ушами. Гарри не понял, отчего эта собака вдруг пришла на ум – видимо, по ассоциации с Брутом и Кулемой, – и еще загадочнее, отчего при мысли о старой лабрадорше он ни с того ни с сего разрыдался.
В этот самый миг фокусник просунул голову в дверь.
– Господи, Гарри, – сказал он. – Я и не знал, что ты к этой паскуде так проникся. Ты как? – буркнул он. – Позвать девчонок?
– Нет. Спасибо, – прохныкал Гарри. – Я нормально. Вчера был плохой день.
– Добро пожаловать в
Фокусник, видимо, сходил и позвал Соню: тот мигом явился утешать, встревоженный и вооруженный кружкой чаю и вафлей в шоколаде.
– Пошли ко мне, мась, хочешь? Поможешь мне с костюмами. Кучу блесток надо заменить. Вечно отваливаются. Я иногда как будто потею блеском. Шоу-бизнес, одно слово.
В «Горней гавани» не видать ни Белоснежки, ни ее матушки-ниндзя. Весь дом вымер – или как будто вымер. «Эвока», естественно, тоже нет. Полиции Кристал избегает – интересно, сообщила ли, что машину украли? «Эвок», наверное, валяется где-нибудь в поле, выгорел дотла. Вероятно, у Холройдов найдутся и другие машины. На территории два больших гаража – перестроены, похоже, из конюшен, оба заперты и непроницаемы.
Осталось ветхое строение, не поддавшееся переделкам, – сарай или, может, прачечная: в углу стоял старый медный бойлер, который не разжигали десятилетиями. Все заросло паутиной, а на стене кто-то мелом написал «Бэт-пещера» и нарисовал летучую мышь-вампира, в плаще а-ля Дракула и с плакатом «Отвалите от блядских летучих мышей». Подпись – «ГХ», из чего Джексон сделал вывод, что рисовал Гарри. И неплохо – у мальчика талант.
Занятный пацан – старше Натана, но в некотором смысле скорее ребенок. («Для своих лет слишком юный, – сказала Кристал. – Но и слишком взрослый».) Натан полагал себя крутым – Гарри явно не из таких.
Отнюдь не сразу до Джексона дошло, что рисунок указывает на реальных летучих мышей. Задрав голову к стропилам, он различил тесное гнездовье крохотных серых тел – точно пыльная постирушка на веревке висит. Сосать у Джексона кровь они вроде не планировали, так что он от них отвалил.
Где Гарри? С Кристал? Летучие мыши выудили из памяти дракулье заведение на набережной. Джексон еще удивлялся, почему Кристал оставила Карри с вампирами – вошла с ней, вышла без нее, – но потом Кристал объяснила, что там работает Гарри.
«Мир Трансильвании» – вот как называлось заведение. «ВЗБУДОРАЖИМ СТРАШНЫМ АНТУРАЖЕМ». Не слоган, а фигня какая-то. Джексон вчера проследил за Кристал до дверей.
А Гарри в безопасности? (А хоть кто-нибудь на свете?) За ним приглядывают? Отвалили от него?
На дверях мужественно дежурила девушка – хотя это, наверное, противоречие в терминах. На вид надменная – пожалуй, могла бы и возразить, если бы к ее работе применили такое наречие. Она сидела, уткнувшись носом в «Улисса». («Девушка, которая уткнулась носом в книгу» – еще один скандинавский детектив, который Джексону неохота читать.) Джексон как-то раз открыл «Улисса» и заглянул внутрь – а это совсем не то же самое, что прочесть. Гарри с головой ныряет в книги, сказала вчера Кристал, когда Джексон спросил: «Ладно, а Гарри – он какой?» – рассчитывая прикинуть, как у мальчика обстоят дела с инстинктом выживания. Чтобы Натана, как вот Гарри и его друзей, поглощали книги – нет, без шансов. Натан к книге и близко не подойдет без содрогания. Переведенную и упрощенную версию «Одиссеи», которую ему полагалось прочитать, он особо и не открывал. Одиссей и Улисс – это ведь один человек? Обычный человек, пытается вернуться домой.
А девушка, которая читает «Улисса», знает, где Гарри Холройд?
– Гарри? – переспросила она, извлекая нос (тоже довольно высокомерный) из книги и меряя Джексона подозрительным взглядом.
– Да, Гарри, – не сдал позиций Джексон.
– А вы кто такой?
Вот тебе и воспитание.
– Друг его мачехи. Кристал.
Девушка эдак занятно надула губы – видимо, имея в виду, что эти сведения ее не убеждают, – однако местонахождение Гарри нехотя сообщила:
– У него дневное шоу в «Чертогах».
Гарри выступает на сцене? А, правильно – вчера, перед тем как включился сценарий «светопреставление», Гарри с сестрой и мачехой выходили из театра.
– Спасибо.
– Вы точно не хотите билет в Трансильванию? – спросила девушка. – «Взбудоражим страшным антуражем», – с непроницаемым лицом прибавила она.
– Спасибо, этот мир и без того довольно страшен, – ответил Джексон.
– И не говорите. Прямо Дикий Запад, – буркнула девушка, снова уткнувшись носом в книгу.
Когда они распутали события дня, час уже был до того поздний, что Кристал предложила Джексону Броуди заночевать в «Горней гавани». Дорогой односолодовый виски Томми тоже, конечно, сыграл роль. Оба пили по-любительски, виски быстро сделал свое дело, временно заглушил травму похищения, после чего оба они плюс собака Броуди зашаркали наверх, точно зомби, и расползлись по постелям.
Томми приехал домой спозаранку. Кристал разбудил знакомый гул «навары», свернувшей на подъездную дорогу, и она послушала, как открывается и закрывается дверь гаража, а затем Томми чем-то грохочет внизу – бог его знает, что он там делал. Все затихло, а потом он вдруг возник у постели – Кристал чувствовала, как он тщетно старается ходить потише, – и поцеловал ее в лоб. Он пахнул, как обычно пахнет после выходов в море на лодке Энди Брэгга, – соляркой и соленым, водорослями, что ли. Кристал пробормотала «доброе утро», делая вид, что спит, и он прошептал:
– У меня сегодня кое-какие дела. Увидимся, киса.
А каково ему будет, если он узнает, что в одной из гостевых спален, с глаз подальше, спит чужой мужчина и его собака? Джексон Броуди, разумеется, некомпетентен во всех вопросах, но когда он в доме, Кристал спокойнее, хотя ему она бы ни за что не призналась.
Некогда Томми был для нее решением проблемы. А теперь стал проблемой.
Кристал вспомнила этот его второй телефон.
Грузовики вообще ни при чем, и их груз тоже. Томми торговал не этим.
Что хуже – стародавний режим насилия и манипуляций у Бассани и Кармоди или хладнокровная ложь «Андерсона, Прайса и партнеров»? Те же яйца. Две стороны монеты. Полезное с приятным. Томми, Энди, Стивен Меллорс – все они работали на Бассани и Кармоди уже после того, как поезд увез оттуда Кристал. Томми пришел молодым, сам был почти пацан. И поэтому не так виновен? У Бассани и Кармоди он был бойцом, умел надавить на людей, чтоб не залупались, следил, чтоб у больших шишек наверху дела шли гладко. А теперь он сам большая шишка наверху, и какая уж тут невиновность?
Кристал услышала, как Томми уехал – на сей раз, судя по звуку, на «С-классе». Мужчина сменил лошадей и поскакал дальше. Дом опять погрузился в сон, но Кристал в его стенах не спалось. «Горняя гавань». Тихая гавань, бухта, где всегда штиль. Теперь не так.
Вот ведь придурок, а? Она же его на камерах видит – он что, не понимает? Джексон Броуди что-то вынюхивал в окрестностях дома. Даже заглянул в старую прачечную. Бог его знает, чем он там занимался, но лучше бы не трогал летучих мышей – Гарри очень расстроится. Гарри проснулся поздно и объявил, что днем пойдет в театр, хотя от мысли о том, что он будет где-то шляться, Кристал потряхивало.
– Как войдешь, не выходи, – велела она. – Пусть этот здоровый транс за тобой присмотрит.
– По-моему, он не транс, – сказал Гарри.
– Да неважно. Я потом приеду и тебя заберу.
Она подвезла его до остановки и посадила на автобус, а потом на телефоне следила, как он едет. Гарри удивился, вновь повстречавшись со своим телефоном, и еще больше удивился, узнав, что телефон без него прокатился на мыс Флэмборо.
– Что это были за люди? – нахмурился он, когда они ждали автобуса.
– Не знаю, – ответила Кристал. – Я думаю, может, они обознались.
– А почему ты не вызвала полицию?
– Так не понадобилось же? Смотри, вот и автобус.
Когда Гарри надежно устроился на втором этаже и автобус поплыл прочь, Кристал подняла Карри повыше, чтоб помахала брату. Гарри не дурак, он будет задавать вопросы снова, и снова, и снова. Может, стоит рассказать ему всю правду. До того новый для Кристал подход, что она еще некоторое время простояла, глядя вслед автобусу, который уже исчез.
А вот и Джексон Броуди вернулся – и вновь звонит в дверь. Кристал посмотрела на крупный план его лица на экранчике домофона. Какой-то все же подозрительный у него видок. Джексон Броуди хочет помочь, но только осложняет дело. В основном потому, что он, как и Гарри, снова, и снова, и снова задает вопросы.
Утром Кристал по-быстрому выперла Джексона Броуди за дверь, но ясно было, что он теперь как собака с костью, челюстей не разожмет; и точно, Кристал не ошиблась, он опять явился и что-то вынюхивает – можно подумать, она там за сараями прячется.
В конце концов он сдался, и Кристал послушала, как он уезжает, – вот теперь можно и планы строить. Дел сегодня по горло.
Черно-желтая полицейская лента, обвившая «Сойдетитак», никуда не делась, но местами провисала, болталась и хлопала как живая. От дома веяло опустошением, будто он пустовал не считаные дни, а годами.
С утра Винсу полагалось явиться в полицию на очередной допрос. Может, сегодня его планировали арестовать. Инспектор Марриот огорчится, если Винс не придет, но ему есть чем заняться.
Полицейских в доме не наблюдалось, и Винс отпер дверь своим ключом. Точно грабитель, право слово, хотя дом по-прежнему его, по крайней мере наполовину, а поскольку владелицу другой половины убили, когда она, владелица, еще была, говоря строго, за Винсом замужем, он теперь, видимо, владеет домом единолично. При разделе имущества Винсу предстояло отдать свою половину Венди.
– М-м, – сказал вчера Стив по дороге в отдел полиции (с тех пор как будто
По бракоразводному соглашению, которое составил ты, подумал Винс. Поди пойми, как Стиву удалось добиться таких успехов, – адвокат-то он довольно хреновый. Да только теперь все понятно, верно? Теперь Винс знает, как Стив зарабатывал свое благосостояние. («Куча денег в банке, и всегда появятся еще. Знаешь, каково это?»)
Ключи от «хонды» Венди так и висели в коридоре возле уродского барометра, свадебного подарка от одного из ее родственников, – прогноз неизменно и неумолимо гласил: «Сушь». Что может быть хуже, чем на свадьбу подарить барометр? Разве что подарить барометр, который не работает. «Может, он работает, – несколько недель назад сказала Венди. – Может, это барометр нашего брака». Пока составлялись бракоразводные бумаги, Венди переживала особо желчный период и без устали бомбардировала Винса заявлениями о разделе семейного имущества, где «раздел» означал, что Венди получит все, а Винс ничего. С тех пор как Венди заехали по башке клюшкой Винса, жалоб ни ползвука.
– Признайся, Винс, – сказал Стив, – что она тебя провоцировала. Вполне понятно, что ты готов был ее убить.
Стив тут кто – свидетель обвинения? Венди пререкалась из-за того, кому достанется собака, а барометр ее не прельщал. «Забирай», – сказала она, вся такая щедрая.
Эшли вернется сюда, в дом своего детства, а тут совершили убийство. Надо оставить ей записку – вдруг Винса не будет. Он выдрал листок из блокнота у телефона и нацарапал послание для дочери. Прислонил к бонсаю. Деревце успело подрасти – освободилось от смирительной рубашки своей тюремщицы.
Машина Венди стояла в гараже. Тропинка вела мимо газона, и Винс приклеился к нему взглядом. Здесь она умерла. Убегала, наверное, спасалась от убийцы. Чуть ли не впервые он постиг, что эта смерть реальна. Времени после убийства прошло всего ничего (Винс потерял счет), но трава тоже выросла – Венди бы такого не потерпела.
В гараже Винс отыскал маленькую стремянку, обитавшую на настенном крючке, и подставил ее под балку. Если б кто увидел, решил бы, что Винс намерен повеситься. Перед глазами промелькнуло лицо девушки из «Белых березок», и Винс рискованно зашатался, но не упал, выпрямился, ладонью провел по грязной балке сверху. В ладонь впилась заноза, но Винс шарил, пока не нашел искомое.
Он сел в машину, завел двигатель и задом выехал с дорожки. Теперь за рулем я, подумал он. Засмеялся. Понимал, что смеется как маньяк, но слушать-то некому. И надо же – он помнил, как ехать в «Белые березки».
Приехав, бесстрашно устремился внутрь. У него была цель. Первым он увидел Энди. Тот вытаращился в ужасе.
– Винс? – сказал Энди. – Блядь, Винс, ты чего? Винс?
По пути в «Березки» Энди купил запрошенных кипперсов. Жрать хотелось ужасно, он не помнил, когда в последний раз ел, и все же пока не настолько проголодался, чтоб жевать кипперсы. Их вообще едят просто так? Типа странные такие суси.
Энди уговорился встретиться здесь с Томми – отсюда было видно, как «мерседес» сворачивает на дорожку. При парковке Томми не церемонился. «Березки» объял штиль после шторма. Проблема исчезнувшей Жасмин никуда не делась, но в остальном люки вроде бы надежно задраены и лодка готова к списанию. Раз надо перевозить девушек и закрывать лавочку, нужны Василий и Джейсон, но их машин что-то не видать.
Внутри и снаружи стояла тишина. И удушающая жара, словно хорошая погода последних дней вошла, и застряла, и застоялась, и воздух почти осязаемо сгустился. Тишина гробовая – в такой обстановочке Энди уже становилось не по себе. В палатах на первом этаже ни души. Где Томми? Где Василий с Джейсоном? И где, кстати, девчонки?
А вот и… нет, не Томми, а Винс. Винс целеустремленно надвигался по коридору, целя в Энди из пистолета. Из пистолета! Винс!
– Винс? – сказал Энди. Винс наступал. – Блядь, Винс, ты чего? Винс?
Без малейшего предупреждения Винс нажал спуск. Выстрел отбросил Энди назад – изобразив комическое сальто, взмахнув руками и ногами, Энди отлетел и плюхнулся на пол. Его подстрелили. Его, сука, подстрелили. Энди заверещал, как кролик в агонии.
– Ты в меня попал, блядь! – заорал он на Винса.
Винс придержал шаг, бесстрастно глядя на Энди, и снова двинулся вперед – он по-прежнему наступал, и на лице его застыла эта безумная гримаса. Энди еле встал и заковылял прочь, невзирая на жгучую боль в… в чем? Легком? Желудке?
Девушки по-прежнему были скручены пластиковыми шнурами и пребывали более или менее в летаргии, что хорошо, поскольку теперь-то охота шла на Энди, да? Хитрый лис спрятался в нору. Будь девушки в себе, набросились бы на него сворой гончих и разорвали на куски.
Под окном бок о бок съежились две вчерашние польки. Старые знакомицы, можно сказать, но вряд ли помогут, если попросить. Одна полька, Надя, приподняла отяжелевшие веки и невидяще воззрилась на Энди. Зрачки – гигантские черные дыры. Того и гляди затянут и проглотят Энди целиком – ужас.
– Моя сестра? – прошептала она. – Катя?
На что он сказал:
– Да-да, лапушка, рядом с тобой лежит.
Надя что-то пробормотала по-польски и опять уснула.
Энди достал телефон – очень медленно, стараясь отрешиться от невыносимой боли, – и набрал Томми. Мобильные в «Березках» ловили отвратительно. Может, потому, что стены толстые? Наверняка в таких вещах разбирается Винс. Томми не ответил. Энди позвонил Стиву и попал на голосовую почту. (А что, уже никто никогда не подходит к телефону?)
– Стив, Стив, – нервно зашептал Энди. – Ты где? Приезжай в «Березки». Срочно. Винс спятил. У него
Энди поставил телефон на беззвучный режим – он насмотрелся фильмов ужасов и знал, что телефон всегда оглушительно звонит, выдавая тебя, как раз когда обезумевший убийца уже решает бросить охоту. Винс жаждет крови. Господи, кто бы мог подумать? Венди, наверное, могла. Рода права – небось Винс и жену свою кокнул. А они, выходит, играли в гольф с кровожадным психопатом. У которого вдобавок херовый гандикап.
Где-то взревел двигатель – Энди умудрился добраться до окна и успел увидеть, как «мерседес» Томми хрустит гравием, разгоняется и исчезает за поворотом. Наверняка же услышал выстрел, гад? И бросил Энди помирать. Вот тебе и дружба.
Прямо видно, как кровь утекает из дырки в боку, точно из незакрытого горлышка масляного бака. Заткнуть нечем… но тут Энди вспомнил, что в кармане так и лежат лоскутья шарфа. Он добыл их не без труда – от малейшего движения боль адская – и прижал к ране. Жалко, что распятие себе не оставил. За свою жизнь Энди успел забыть о Боге. А Бог о нем тоже забыл? Без Его воли не упадет на землю ни одна малая птица[757], да? А с крысами у Него как?
Телефон сердито завибрировал, и на экран всплыла невозмутимая морда Лотти. Вот хорошо бы, чтоб звонила и вправду Лотти, – от нее сейчас пользы больше, чем от Роды, и уж точно она бы хоть посочувствовала, объясни ей Энди свои текущие затруднения. («Тебя подстрелили? Винс Айвс? Потому что ты торгуешь женщинами? Потому что умерла девушка? Что ж, удачи тебе, Эндрю».)
Разговор пробудил Катю от апатии. Катя забормотала по-польски, Энди прошептал:
– Спи-спи, лапушка, – и удивился, когда она послушно закрыла глаза.
– С кем ты там разговариваешь? – рявкнула Рода.
Он сдвинул руку с телефоном, и боль ударом молнии прошила все тело. В детстве, когда Энди было больно, мать его не утешала – она его корила. («Нечего было прыгать со стены, Эндрю, – тогда бы и руку не сломал».) Если б мать целовала его и обнимала, жизнь его, может, сложилась бы иначе. Эндрю тихонько захныкал.
– Это ты там ноешь? – спросила Рода. – Ты что вообще делаешь? Не забыл про кипперсы? Ты меня слушаешь? Эндрю?
– Да, слушаю, – вздохнул он. – Кипперсы я купил, не волнуйся. Скоро буду дома. – (В трупном мешке, вероятнее всего, прибавил он про себя.) – Пока, любимая.
Возможно, это его последние слова Роде. Надо было рассказать, где спрятано бабло. Не видать теперь Роде пинья-колады у бассейна. Вот она удивится, узнав, где закончилась его жизнь. Или не удивится. С ней не поймешь – в этом смысле у них с Лотти много общего.
Либо Энди тут помрет, либо постарается найти помощь – его, конечно, может добить Винс, но тогда Энди помрет по-любому. Сидеть и ждать, когда тебя убьют, – так себе вариант, и сквозь боль, дюйм за дюймом, Энди гусеницей пополз к двери. Он думал про Марию и Жасмин. Одна осталась, другая слиняла. Жалко, что не слиняли обе. Жалко, что нельзя отмотать время вспять, к Ангелу Севера, к квартире в Кисайде, к аэропорту, самолету, к той минуте, когда они нагуглили «кадровые агентства Великобритания» или как они отыскали «Андерсона, Прайса и партнеров». Жалко, что они не сидят, не потеют над швейными машинками в Маниле, не сострачивают джинсы «Гэп», грезя о прекрасной британской жизни.
Его мучительно медленному продвижению к двери помешали польки. Пришлось переползать через них, и Энди безостановочно бубнил извинения.
– Прости, лапушка, – сказал он, когда снова проснулась Надя.
Та с трудом села – глаза у нее больше не походили на черные дыры. Зрачки сузились до булавочного острия и вот-вот пронзят Энди самую душу. Надя посмотрела на него и нахмурилась:
– Тебя стреляли?
– Ага, – подтвердил он. – На то похоже.
– Из пистолета?
– Ага.
– Где он? Где пистолет?
Девятимиллиметровый браунинг, личное оружие армейского образца, несколько лет назад заменили на глок.
Винс упоминал Косово. Или Боснию? Джексон забыл. А жаль, потому что в ходе текущей беседы пригодилось бы. Одно дело – уговаривать человека не прыгать с обрыва, совсем другое – убеждать его опустить пистолет, из которого он в тебя целит, особенно если глаза у него бешеные, как у спугнутой лошади.
– Винс, – сказал Джексон, покорно задрав руки, – это я, Джексон. Вы мне звонили.
С полчаса назад был панический звонок – исковерканный голос Винса пробулькал в трубку маршрутные инструкции и сказал, что он в беде – или что случилась беда, Джексон не понял. То и другое, наверное. Ну что опять? У Винса нервный срыв, он стоит над обрывом, хочет прыгнуть? Или его задержали за убийство жены. Джексон никак не ожидал, что у мужика будет пистолет и что пистолетом этим он будет целить прямехонько в незримую мишень Джексонова сердца. «Пушка зверская и сама по себе», – сказал вчера Джексон этому Сэму / Максу / Мэтту, который играет Балкера. Вот не то слово.
Джексона посетило неприятное видение – он лежит на столе в морге, а Джулия взвешивает на ладони его сердце. «Здоровый мужчина. Никаких симптомов сердечных заболеваний». Если верить ясновидящей с набережной, его будущее у него в руках. Да где там: его будущее – в руках Винса Айвса.
– Извините, – сказал тот, опуская руку с пистолетом и краснея: совесть, значит, все-таки есть у человека. – Не хотел пугать.
– Это ничего, Винс, – сказал Джексон.
Не нервируем мужика, пусть сосредоточится. Надо забрать у него пистолет.
– Ужас, – сказал Винс.
– Да, но все будет хорошо, – утешил Джексон. – Все можно исправить, – (клише из «Балкера»), – только бросьте оружие.
Джексон поворошил память в поисках подходящей выдержки из какого-нибудь кантри или даже другой полезной цитаты из «Балкера», но Винс досадливо ответил:
– Да нет, не я, не со мной ужас. А здесь. То, что здесь творится.
– А что здесь творится?
– Сами гляньте.
Винс провел Джексону экскурсию по первому этажу – палаты камерного типа, матрасы в пятнах, смрад отчаяния. Держался Винс отрешенно, как бесстрастный риелтор. Джексон подозревал, что у Винса шок.
От природы безмятежная Дидона, которая зашла в «Белые березки» вместе с Джексоном, – собаки умирают в перегретых «тойотах» и все такое – дергалась, как взвинченный пес-одоролог. Джексон решил привязать ее в вестибюле. Она уже насмотрелась, а все, что тут происходит, – не ее собачье дело.
Когда Джексон вернулся, Винс в глубокой задумчивости стоял посреди одной палаты. Здесь, сказал он, вчера была мертвая девушка. А теперь никакой нет, ни живой, ни мертвой. Вообще нет девушек. Джексон уже подозревал, что все это – плод Винсова перевозбужденного воображения.
– Может, их перевезли, – сказал Винс. – Одна убежала – они, наверное, боятся, что она расскажет, где была. Все равно девушки у них тут надолго не задерживаются.
У них? У «Андерсона, Прайса и партнеров», пояснил Винс. Нет никакого Андерсона и никакого Прайса, это компания его знакомых.
– Друзей, – угрюмо пояснил он. – Томми, Энди и Стив.
Словно ведущих детской телепрограммы перечисляет, подумал Джексон, но тут серые клеточки завибрировали антеннами.
– Часом, не Томми Холройд? Муж Кристал?
– Он, – ответил Винс. – Кристал заслуживает чего получше. Вы ее знаете? Знакомы?
– Ну как бы.
– Томми Холройд, Энди Брэгг, Стив Меллорс, – сказал Винс. – Три мушкетера, – язвительно прибавил он.
– Стив Меллорс? Стивен Меллорс? Юрист из Лидса?
– Вы и его знаете? – насторожился Винс. – Вы с ними, случайно, не в сговоре?
Джексон отметил, что Винс крепче стиснул пистолет. Это он для форсу? Да блин, он же служил в Корпусе связи – он хоть раз стрелял в боевой обстановке? И, что важнее, ему хватит духу хладнокровно выстрелить в человека?
– Господи, да нет, – сказал Джексон. – Успокойтесь, а? Просто совпадение. Он мне иногда подбрасывает работу. Я проверяю ему информацию.
Не сказать, что Джексон удивился. Граница между законом и беззаконием тонка, а Стивен Меллорс из тех, кто успешно ее седлает.
– Ничего себе совпадение, – буркнул Винс.
Так-то да. Нелепейший образчик, даже в череде совпадений длиной в жизнь. Может, Джексона и впрямь затянули в этот адский заговор, а он ни сном ни духом? Впрочем, как нередко напоминала Джулия, ему не нужно искать бед на свою голову – беды прекрасно находят его сами.
– А сейчас они где? – спросил он Винса. – Томми, Энди и Стив?
– Где Стив, не знаю. Томми только что уехал, я видел. Энди где-то здесь. Вряд ли ушел далеко. Я его подстрелил.
– Вы его
– Ну да.
Не для форсу, значит.
– Винс, мне будет гораздо лучше, если вы уберете пистолет.
– Честно говоря, мне будет гораздо лучше, если не уберу.
Шагая по коридору, Джексон местами видел на стенах кровь, а на лестнице заметил кровавый отпечаток – едва ли добрый знак. В детском саду у Марли дети смастерили дерево, повесили на стенку. Вместо листьев на дереве росли отпечатки детских ладоней, зеленой краской разных оттенков, и учительница мисс Картер подписала их именами. Назвала все это «Древо жизни». Интересно, помнит ли Марли. Она была ветвью древа жизни Джексона. А теперь растит собственное древо – пускает корни, отращивает ветки. В этом дремучем лесу метафор Джексон что-то заплутал.
Все деревья и метафоры выветрились из головы без следа, едва Винс открыл дверь в одну из палат. Вот они где. Женщины. Джексон насчитал семь, в аварийном состоянии разной степени – все обдолбаны по самое не могу, у всех руки скручены пластиковыми шнурами. Воздух железисто пахнул свежей кровью. Словно в прихожую скотобойни зашел.
– Винс, я звоню спасателям, ладно? – сказал Джексон.
Пускай человек с пушкой считает, что командует здесь он. Поскольку так, будем честны, дело и обстоит.
– Только в полицию не надо, – сказал Винс.
– Без полиции тут никуда. Я уже насчитал три особо тяжких – и это минус человек, в которого вы стреляли.
Вот уже сутки Джексон только и делает, что (безуспешно) уговаривает разных людей взяться за ладошки длинных рук закона.
– Никакой полиции, – невозмутимо сказал Винс. – Я прослежу.
«Я прослежу»? Это что значит? – недоумевал Джексон, трижды подряд нажимая девятку на телефоне.
– Здесь не ловит, – сообщил он Винсу и предъявил телефон – смотрите, мол. – Я выйду в коридор, хорошо?
Не хватало только, чтобы спасатели угодили тут в засаду. Одного человека Винс уже подстрелил – кто поручится, что он не готов продолжить? А если он выберет классический сценарий «убийство / самоубийство» в ореоле гнева и, как полагается камикадзе, прихватит с собою всех, кто под руку подвернется?
Пряча телефон в ладонях, чтобы приглушить разговор, Джексон продиктовал диспетчеру номер своего прежнего удостоверения и понадеялся, что проверять никто не будет. Прикидываться полицейским – преступление, но вокруг, куда ни плюнь, творились деяния, которые в преступной иерархии располагались гораздо выше. Увы, голос диспетчера в трубке стал прерываться, растворился в эфире, а Джексона раскрыли: подошел Винс.
– Вы же не вызвали полицию? – спросил он и пушкой указал на дверь в палату, словно уличное движение регулировал.
– Нет, – правдиво ответил Джексон. – Не вызвал.
Со своим верным «лэзерменом» он обошел девушек, по очереди перерезая им шнуры. Девушки шарахались и от него, и от ножа, а он твердил:
– Все хорошо, я полицейский, – что вроде как должно обнадеживать больше, чем то же самое, но в прошедшем времени, хотя девушкам без разницы – английский у всех неродной.
В конце концов их успокоил его тон. Джексон проверил, все ли целы. В основном синяки – такие появляются, если человека бить. Джексон подумал про Кристал Холройд, про то, как ее лупили вчера. До сих пор вздрагивал при одном воспоминании. Не может быть, что она знала об этом заведении, знала, чем Томми зарабатывает, чем оплачивает благополучие, какое было ей неведомо до встречи с ним. Хотелось верить, что она из праведных.
Винс между делом сунул пистолет в кобуру, а кобуру запихал под ремень на спине и теперь отпаивал девушек водой, шепча:
– Уже все хорошо, не бойтесь.
Джексон взглядом ощупал пистолет. Как у Винса реакция? Готов он по правде пристрелить Джексона? Вряд ли – вон как он нежен с девушками, – но готов ли Джексон рисковать?
Они работали, как санитары на поле брани, – быстро и четко. Палата и впрямь смахивала на зону военных действий. Здесь разворачивался очередной бой в войне против женщин.
Сказка стара как мир. Какой-то Дисней, подумал Джексон. Когда Марли была маленькая, они вместе смотрели «Красавицу и чудовище» на видеокассете из «Блокбастера». (Видеокассета! Милый боженька, это же какой-то артефакт с Ковчега.) А теперь Марли повстречала своего Прекрасного Принца, готовилась отведать своего «долго и счастливо». Отравленное яблоко. («Пап, почему ты не можешь за меня порадоваться? Что с тобой такое, а?») Марли двадцать три – она запросто могла оказаться одной из тех, кого держали под замком в «Белых березках». Здесь у каждой девушки есть история – жизнь, не история, – но их всех превратили в анонимный товар. От одной мысли ныло сердце. За них. За всех девушек. За всех дочерей.
Джексон прислушивался, надеясь на вопль надвигающихся сирен, но различал только тишину. Снова и снова он опускался на колени в кровь, в свежую липкую жижу, – и кровью истекали не девушки. Очевидно, тот, кого подстрелил Винс. Энди. Томми, Энди и Стив. Веселая троица.
– Так, – сказал Винс, внезапно вскочив. – Пойду поищу эту сволочь Энди, надо его кончить.
Впрочем, идти искать Винсу не пришлось: считаные секунды спустя Энди и сам их нашел – ввалился в палату, рухнул на стену и сполз на пол. Было ясно, что всю эту кровь производит он.
– Помогите, – сказал Энди. – Блядь, умираю.
Джексон сообщил, что «скорая» уже едет, шагнул было к нему, хотел помочь, но Винс опять наставил пистолет и сказал:
– Не надо. Вот не надо. Пускай эта сволочь кровью истечет.
– Энди? Винс? Это что у вас здесь такое?
Стивен Меллорс. Которого Джексон в последний раз видел в Лидсе, в баре, где Стив глазами ощупывал Татьянины прелести. Томми, Энди и Стив. Кто войдет следующим? Может, Татьяна? В сопровождении отца-клоуна? Потому как у нас тут явный цирк. Стивен Меллорс, как и Винс, на праздник явился вооруженным – с бейсбольной битой, точно громила из подворотни. Запоздало заметив Джексона, он нахмурился:
– Броуди?! А что?..
– Мы тут, бля, не чаевничать собрались, – перебил его Винс. – И не знакомиться. Играть в «передай посылку» никто не будет. Мороженого и варенья не планируется. Пошел вон туда, – сказал он, указав пистолетом. – Иди в угол и сядь,
– Винс, успокойся, – посоветовал Стивен Меллорс – а это, как известно, примерно худшее, что можно сказать человеку, который размахивает стволом. – Хорошо, хорошо, – прибавил он, когда Винс прицелился в него тщательнее. И обиженно плюхнулся на пол.
– Биту свою дебильную положи, – сказал Винс. – Хорошо. Пни ее ко мне.
– Подыхаю, – пробубнил Энди. – А то, может, вы не заметили.
– У тебя просто царапина, – сказал ему Винс. – Не гони волну.
– Мне надо елеосвящение.
– Без понятия, что это, но его тебе не надо.
Бывший католик Джексон хотел было пояснить термин, но передумал: Винс теперь ровно целился в голову Стивену Меллорсу, и, вполне вероятно, елеосвящение вот-вот понадобится этому последнему.
– Не стреляйте, – сказал Джексон. – Вы этого не хотите, Винс. – (Тоже популярный в «Балкере» афоризм.)
– Я-то как раз хочу.
– Сюда уже едет полиция.
– Не врите. И вообще, это не важно. Знаете, – непринужденно продолжал он – ни дать ни взять два кореша за пивом в пабе, – я когда служил в армии, у нас кое-кто говорил, что лучше погибнуть в бою, биться до последнего, чем оттрубить свои девять десятков. Чем тащиться по жизни, – слегка усмехнулся он. – И я этого никогда не понимал.
– А теперь понимаете?
– Ага. И вы, я думаю, тоже.
– Нет, – сказал Джексон. – Прежде – возможно, сейчас нет. Лично я готов тащиться до упора. Охота с внуками познакомиться. Опустите пистолет, Винс. – (Разговаривай с ним, пусть он говорит. Люди не стреляют, пока говорят.) – Подумайте о дочери… Эшли, да? Приедет полиция с отрядом спецназа. Вас могут застрелить – если они стреляют, то на поражение.
– Да не приедет никакая полиция, – сказал Винс.
И, похоже, ошибся. Похоже, полиция уже приехала. В палату вошли две девушки – не то чтобы спецназ, однако цирковая труппа собралась в полном составе.
– Детектив-констебль Ронни Дибицки, – объявила одна, предъявляя удостоверение. – Прошу вас, сэр, опустите пистолет, пока кто-нибудь не пострадал.
– Я вот уже пострадал, – отметил Энди Брэгг.
Их дуэтная стойкость под дулом заряженного пистолета восхитила Джексона. Храбрые, подумал он. Мужчины падают. Женщины восстают.
– Этому человеку срочно нужна медицинская помощь, – сказала одна детектив-констебль, опускаясь на колени подле Энди Брэгга. Хотела было заговорить в рацию, но Винс сказал:
– Бросьте. Встаньте, отойдите от него.
– Ничего, «скорая» уже едет, – сказал Джексон.
И не одна, хотелось бы верить.
– Замолчите, – сказал Винс. – Все.
Он нервничал все сильнее, что неудивительно. Под этим своим пистолетом он теперь пас толпу народу, в том числе двух офицеров полиции, и обе, похоже, с Винсом уже знакомы. («Мистер Айвс, вы меня помните? Ронни Дибицки».)
– Кто-нибудь может объяснить, что тут происходит? Мистер Броуди? – обратилась одна к Джексону.
– Помимо самоочевидного? Нет. – Пауза: Джексон засек «мистера Броуди». – Вы откуда знаете, как меня зовут? – растерялся он.
– Мистер Броуди, это же я. Реджи. Реджи Дич.
– Реджи?
Миры сталкивались и слипались. Может, Джексон взаправду взял и спятил. Или у него глюки. Или это альтернативная реальность. Или все три варианта разом. (Реджи! Малютка Реджи Дич!)
– Задержите его, – сказал ей Винс, стволом указывая на Стива Меллорса. – Его зовут Стивен Меллорс, и он мозг всего предприятия.
Энди Брэгг заворчал – кажется, не согласился с характеристикой «мозг».
– Потому что иначе я его пристрелю, – сказал Винс. Шагнул к Меллорсу и повторил: – Задержите его, – и теперь дуло и голову Меллорса разделяли считаные дюймы. – Иначе пристрелю, честное слово. Выбор за вами – так или эдак. Я бы лучше выстрелил, но задержание меня устроит.
– Да ебаный же в рот, – сказал Меллорс, ни к кому конкретно не обращаясь.
Очевидно, один только Джексон заметил, как Ронни Дибицки выскользнула за дверь, – все остальные увлеченно наблюдали за пистолетом и отмечали его близость к голове Стивена Меллорса.
– Стивен Меллорс, вы задержаны по подозрению в… – произнесла Реджи. Покосилась на Джексона, и он сказал:
– Попробуй для начала тяжкие телесные. Потом, наверное, сможешь добавить Закон о современном рабстве. И еще пару-тройку тонких штрихов.
– Стивен Меллорс, – сказала Реджи, наградив Джексона недобрым взглядом, – вы задержаны по подозрению в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Вы не обязаны давать показания, но если при допросе вы не упомянете того, на что впоследствии сошлетесь в суде, это может помешать вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательств.
И тут одна из девушек нестойко вскочила и, точно обвинительница в мелодраме, ткнула в Стивена Меллорса пальцем.
– Марк Прайс, – сказала она. – Ты Марк Прайс.
Снились ей сливы. Всего несколько дней назад они сидели коленка к коленке, Надя, и Катя, и их мать, на балкончике материной квартиры, ели сливы из старой пластмассовой миски. Сливы были цвета синяков. Больших лиловых синяков.
Сливы они собрали, когда навещали дедушку на ферме. То есть у него не совсем ферма, просто участок, но дедушка выращивал там кучу всего. Сливы, яблоки, вишню. Огурцы, помидоры, капусту. В детстве они помогали ему квасить эту капусту, втирали соль, пока не размягчались листья. У дедушки на веранде стояла огромная деревянная бадья этой капусты. Капуста пряталась от зимнего холода под толстым слоем плесени. Катю воротило. У нее всегда был слабый желудок – мать говорила, что Катя привереда, но Катя в основном переживала из-за веса.
Ходить с дедушкой на охоту Катя тоже не любила. Отвращало ее не столько убийство, сколько свежевание. Дедушка умел содрать с кролика шкурку за несколько секунд, а потом рассечь брюхо и вывалить дымящиеся кишки. Они даже на землю упасть не успевали – дедушкины собаки пожирали их на лету. Надя усердно училась у дедушки – таскалась за ним по лесам и полям, выслеживала кроликов.
И лис тоже, хотя Катя говорила, что, если б дедушка не стрелял лис, лисы бы тогда ели кроликов и никому не приходилось бы мотаться по окрестностям и притворяться ковбоями, паля во все подряд.
Надя стреляла метко. Как раз на выходных подстрелила лису – большую бурую тварь с огромным хвостом. Лучшие шкуры дедушка прибивал на дверь дровяного сарая. «Трофеи», – говорил.
Надя была его любимица. «Моя силачка» – вот как он ее называл. Кате было все равно. Ее вообще мало что волновало, кроме фигурного катания. Надя бросила балет, чтобы мама смогла платить за секцию. Надя не обижалась – отчасти оно, пожалуй, и к лучшему, больше не надо изо дня в день кому-то что-то доказывать. Надя любила сестру. Они дружили – лучшие подруги. Надя ходила на все Катины выступления. Расстраивалась ужасно, когда Катя проигрывала или падала, потому что на льду Катя была прекрасна. Когда ей пришлось бросить фигурное катание, Надя переживала едва ли меньше ее.
Они собрали сливы, все до одной, даже побитую мелочь. Дедушка сам варил сливовицу. От нее сносило крышу. Прихватите бутылочку с собой в Лондон, сказал он. Покажите англичанам, что пьют нормальные люди. Дедушка так и не простил Черчилля за то, что предал поляков после войны. Катя плевать хотела на историю.
– У нас теперь современность, – говорила она.
Надю что-то разбудило, а потом она заснула вновь. Видела Энди. Думала, он за ней приглядит, а потом вспомнила, что с ней стряслось. И с ее сестрой.
Она проснулась опять и услышала, как Катя говорит:
– Ты Марк Прайс. – Сестра встряхнула Надю и сказала: – Надя. Это Марк Прайс.
Сливы были лиловые. Как синяки. На языке почти сгустился вкус. Вот теперь Надя проснулась.
– Господи боже, – прошептала Ронни. – Да что тут такое?
– Осторожно, кровь, – предостерегла Реджи; на стене кровавый отпечаток руки, образец пещерной живописи, толстенный старый линолеум на лестнице тоже испятнан и закапан. – Свежая. Не поскользнись, – прибавила она, когда они пошли по кровавому следу.
Ищейки, подумала Реджи, кровяные гончие. Они осмотрели первый этаж – даже и без крови хватало признаков того, что здесь творится какой-то ад.
В вестибюле сидела на привязи собака, и поначалу они косились на нее опасливо, но когда вошли, стойкая старая лабрадорша приветственно завиляла им хвостом.
– Привет, старушка, – шепнула ей Реджи, погладив бархатистое темя.
Наверху дверь в первую же палату была открыта, и внутри они мельком заметили страшную живую картину, составленную из сломленных перепуганных женщин. Некто на полу истекал кровью и стонал – слишком, пожалуй, красноречиво, так что, вопреки его громким заявлениям, едва ли помирал.
– Детектив-констебль Ронни Дибицки, – объявила Ронни, выставив удостоверение, точно щит.
Реджи следом за ней вошла в палату, и лишь тогда они обе увидели пистолет.
– Винсент Айвс, – шепнула Ронни.
Реджи думала было применить к нему тхэквондо, выбить пистолет из руки («Кий-я!»), но больно опасно: народу в палате битком, и высока вероятность пристрелить кого-нибудь в процессе.
Ронни предпочла подход на мягких лапках.
– Мистер Айвс, – нежно сказала она, точно добрая учительница школьнику, – вы меня помните? Ронни Дибицки. Мы на днях беседовали у вас дома. Прошу вас, опустите пистолет, пока кто-нибудь не пострадал. Можете?
– Вообще-то, нет. Извините. Заходите сюда, пожалуйста.
И Винс указал пистолетом – очень вежливо, словно билетер в кинотеатре. Реджи вспомнила, как он смахивал крошки, прежде чем усадить ее и Ронни на диван. Глянула на Ронни. Они что, правда по доброй воле войдут и станут заложницами?
По всей видимости, да.
В палате было не протолкнуться. Как вчера в гримерной Баркли Джека – только новая версия, кошмарная и, кажется, совсем другой актерский состав. На сей раз, по счастью, обошлось без куклы чревовещателя. Посреди сутолоки обнаружился Джексон Броуди, и Реджи сочла, что это, пожалуй, в порядке вещей. Он вообще друг анархии.
В углу скорчился еще какой-то человек, и Винсент Айвс в него целился.
– Задержите его, – сказал Винс Реджи. А затем шагнул к человеку и упер пистолет почти ему в голову, точно казнить собрался. – Его зовут Стивен Меллорс, и он мозг всего предприятия. Потому что иначе я его пристрелю. Выбор за вами – так или эдак.
От задержания, прикинула Реджи, вреда не будет – потом всегда можно отпустить без протокола, если ничего плохого он не совершал, хотя каковы шансы в этой вот обстановочке, где все они очутились? Преступлений в списке скорее прибавится, а не убавится. Кратко поразмыслив, Реджи начала:
– Стивен Меллорс, вы задержаны по подозрению в…
Она осеклась, не зная, что именно ему предъявить. И сама на себя разъярилась, потому что в поисках фигуры власти глянула на Джексона Броуди. Отчего-то старшим по званию полицейским здесь по-прежнему был он. И вообще старшим, если уж на то пошло.
В досаде на себя, на него Реджи вздохнула, но его совета послушалась:
– Стивен Меллорс, вы задержаны по подозрению в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Вы не обязаны давать показания, но если при допросе вы не упомянете того, на что впоследствии сошлетесь в суде, это может помешать вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательств.
Говорят, в переломные мгновенья время замедляется, но у Реджи время помчалось как угорелое. Все случилось так быстро, что потом поди еще восстанови.
Все началось с того, что одна девушка громко ахнула и, качаясь, встала. Смотрела она так, будто очнулась от долгого-долгого сна. Крохотная, еще ниже Реджи, с двумя фингалами и окровавленным носом.
– Марк Прайс. Ты Марк Прайс.
Наклонилась и потрясла девушку, валявшуюся рядом на полу. Такие похожие – наверняка сестры.
– Надя, – сказала первая, пытаясь пробудить вторую.
Дальше Реджи разобрала только «Это Марк Прайс», но в остальном разговор, по всему судя, шел на польском. Реджи оглянулась на Ронни, надеясь, что та переведет, но оказалось, что Ронни исчезла. Наверное, пошла звать подмогу.
Вторая девушка, Надя, тоже встала и, скакнув на удивление резво – а ведь пять секунд назад почти что в коме была, – цапнула пистолет у Винса из руки. Стивен Меллорс, похоже, девушку узнал – он развернулся, пополз было прочь, да только ползти было некуда. Его уже загнали в угол – во всех смыслах, – и ни единой мышиной норки, крысе укрыться негде. Надя подняла браунинг – рука тверда, прицел точен – и выстрелила Стивену Меллорсу в спину. Затем снова подняла руку, сказала:
– За мою сестру, – и выстрелила еще раз.
Грохот вышел оглушительный и рикошетил по палате целую вечность. А затем на миг повисла глубокая тишина. Время, только что мчавшееся во весь опор, вдруг зависло, и в этом застылом миге девушки молча обнимались, глядя на безжизненное тело Стивена Меллорса. Потом Надя, женщина, которая только что хладнокровно выстрелила человеку в спину, повернулась, посмотрела на Реджи в упор и кивнула, точно обе они – члены некоего тайного сестринства. Реджи не удержалась и кивнула в ответ.
– Реджи Дич, – задумчиво протянул Джексон Броуди.
– Да. Вообще-то, детектив-констебль Дич.
– Ты
– Мать честная. Это ж не ваше личное графство. Кончайте уже всему дивиться-то, мистер Броуди?
Они сидели в фургоне отдела тяжких преступлений и ждали, когда у них возьмут показания. Патрульный принес им чаю с печеньем. Ясно, что ситуацию будут распутывать не один час. Когда пыль улеглась, Стивен Меллорс был мертв, а Винсент Айвс исчез. Эндрю Брэгга увезли на «скорой».
(– Это был
Жертв секс-торговли передали в ОСРТЛ, отправили в безопасное место.
– Отдел по современному рабству и торговле людьми, – пояснила Джексону Реджи на случай, если он не в курсе. Но что тут современного? – подумала она. Пирамиды, сахарные плантации, бордели – эта забава творится повсюду и называется эксплуатацией.
– Ты стала детективом? В Йоркшире?
– Ответила уже, но еще раз: да и да. И не льстите себе – вы по обоим пунктам ни при чем.
– А это вообще кто? – осведомилась Ронни, глядя на Джексона довольно воинственно.
– Давний знакомый, – сердито ответила Реджи, не успел Джексон объясниться сам. – Когда-то был полицейским. Когда-то жил в Йоркшире. – Когда-то был моим другом, договорила она про себя. – Я один раз спасла ему жизнь.
– Это правда, – подтвердил он Ронни. – Я по-прежнему в долгу, – сказал он Реджи.
Ронни удалось сбежать и вызвать полицию, так что подробности развязки прошли мимо нее.
– Был кромешный ад, – доложила Реджи, макая печенье в кружку. – Пара секунд – и все. Винсент Айвс уронил пистолет, а Эндрю Брэгг умудрился цапнуть его с пола и застрелить Стивена Меллорса.
– А по виду не скажешь, что мог, – удивилась Ронни. – По виду ему собороваться было пора. И зачем он друга-то застрелил?
– Да кто его знает? – ответил Джексон. – Преступники – они же сами себе закон. То и дело друг другу в глотки вцепляются. По моему опыту.
– Он много чего видел, – поддержала Реджи. – Он очень старый.
– Спасибо. Спасибо тебе, Реджи.
– Да пожалуйста, мистер Б.
– Детектив?
В голове не укладывалась эта взрослая версия Реджи. И очень, надо сказать, недружелюбная. Выяснилось, что Джексон задолжал ей денег, и он действительно выудил с морского дна памяти смутное воспоминание о том, как вроде бы одалживал у Реджи, когда Тесса, его злая фейковая жена, опустошила его счет в банке. Лишь когда Джексон написал в блокноте расписку, Реджи смягчилась. Немножко.
– Рада вас видеть, мистер Б.
– И я тебе рад, Реджи.
Большинство свидетелей в палате были в таком состоянии, что ничего свидетельствовать не могли, только Джексон и Реджи представили хотя бы подобие связной версии событий, и даже в их изложении зияли непонятные дыры.
У Джексона за душой была хорошая свидетельская репутация – когда-то служил в военной полиции, когда-то был полицейским в Кембриджшире, ныне частный детектив. По его словам, он присутствовал на месте, когда в «Белые березки» прибыл Стивен Меллорс с бейсбольной битой. Винсент Айвс принес с собой пистолет, явно намереваясь защитить девушек, которых планировали продать. «Вооруженная осада» – это небольшое преувеличение. Винсент Айвс, уверял Джексон, руководствовался стремлением к высшему благу – разве не таков критерий, по которому надлежит судить всех? Увы, Айвс пистолет уронил, а Эндрю Брэгг подобрал, после чего застрелил Стивена Меллорса – впрочем, в порядке самообороны, когда тот атаковал его с бейсбольной битой. Такая последовательность событий не вполне удовлетворила полицию (Где пистолет? Где бита? Крупные вопросительные знаки), а вот Джексона она полностью устраивала. Плохие люди наказаны, людей с добрыми намерениями никто не распинает. А девушки, самостоятельно свершившие правый суд, не покараны – они и без того настрадались так, что никому не пожелаешь. Убийство при самообороне – одно дело, но выстрелить человеку в спину, и не единожды, а дважды… на это Королевская прокурорская служба вряд ли посмотрит сквозь пальцы.
Эндрю Брэгг был ранен еще до приезда Джексона, но ничего не помнит. С места преступления «скорая» мигом доставила Эндрю Брэгга в больницу, где ему сделали срочную спленэктомию и перелили несколько пинт крови.
– Все не так плохо, как на первый взгляд, – сказал хирург, выйдя из операционной.
О том, что с ним произошло, воспоминаний у пациента не сохранилось – он даже не помнил, кто в него стрелял.
– Вам бы детективные романы писать, – сказала Джексону Реджи. – У вас к сочинительству прямо талант.
К прибытию вооруженного наряда полиции Стивен Меллорс уже отбыл в великий небесный некрополь, а Винсент Айвс исчез вместе с пистолетом.
Пистолет валялся теперь на дне морском – выброшен с оконечности пирса в Уитби на полной воде, и с него навеки смыты отпечатки всех, кто к нему прикасался. И Джексона, и Винса Айвса, и девушки, которая застрелила Стивена Меллорса. Джексон мягко вынул пистолет у нее из руки и тихонько сунул в карман. Надя. Надя Вильк и ее сестра Катя. Приехали из Гданьска, работали там в гостинице. Настоящие люди с настоящими жизнями, не просто нули без палочки для желтой прессы. «Иностранные секс-работницы освобождены из Хоррор-хаты в результате полицейской операции». И «Девушки, проданные для проституции, замешаны в кровавой перестрелке». И так далее. В новостях полыхало еще долго. Триумвират – Томми, Энди и Стив – рулил сетью торговли живым товаром, паутиной, что раскинулась далеко и широко. Так сразу и не распутаешь. Большинство девушек, которых эти трое ввезли в страну, уже не спасти – они давным-давно канули в черные дыры, не отыщешь и с мощнейшим фонарем. Но семеро из палаты в «Белых березках» были спасены и в конечном итоге отправились по домам. У всех взяли душераздирающие показания – это тоже заняло немало времени. Жасмин улетела домой тем же самолетом, что и гроб ее подруги Марии.
Может, они придут в себя, может, и нет, но у них, по крайней мере, есть шанс, и этот шанс им дал Винс Айвс, поэтому Джексон считал, что Винсу Айвсу дозволительно избежать медийного и судебного эшафота.
– Энди, поступи как надо, – сказал Джексон Брэггу, опустившись рядом на колени, прислушиваясь к нарастающему вою сирен. Чтоб наверняка дошло, вжал большой палец в рану Энди Брэгга. А затем, не обращая внимания на визги, прибавил: – Ты ничего не помнишь. Полная амнезия. Все ясно?
– А то что? – простонал Брэгг.
Торговаться, значит, любит. А с Богом поторговаться не хочет? Пари Паскаля – оно про это?
–
Когда Джексон забирал Дидону, та смотрела на него вопросительно. По морде не скажешь, что ее бы уж очень воодушевил обещанный кровавый пир. Взамен Джексон выдал ей собачье лакомство. Похоже, ей и впрямь больше нравились те, что формой как косточки.
Любви не сыщешь днем с огнем, зато вот денег – запросто. Если знаешь, где искать. В сейфе, конечно, где ж еще? Когда «Горнюю гавань» перестраивали, Томми поставил сейф – крепкий, старомодный, мощное хранилище. Стоит в углу его кабинета, вделан в пол, к сейфу прилагается большой ключ и на дверце двуручный рычаг больше ключа, так и просится, чтоб повернули. Этот сейф мог бы сыграть главную роль в кино про грабителей банков. Этот сейф говорил: «Смотри на меня, больше никуда не смотри». В нем, однако, лежало всего с тысячу фунтов наличными, а для Томми это мелочь разменная.
Еще в сейфе лежал какой-то ювелирный хлам, простые безделушки, а также несколько документов, на вид вроде важных, но на самом деле нет.
– И теперь, – объяснял Томми жене, – если кто-нибудь вломится в дом среди ночи и приставит нож к твоему горлу, – (почему нож непременно к моему горлу, недоумевала Кристал, почему не к горлу Томми?), – и велит тебе открыть сейф, можно и открыть – это ерунда. – (Нож к ее горлу – это ерунда?) – Откроешь этот, и они решат, что сорвали куш. – (Куш? Это не сейф, а Томми считал, будто живет в кино про грабителей банков.)
«Важные вещи» – паспорта и свидетельства о рождении, свои «инвестиционные» часы «Ришар Милль» (возмутительно дорогие), алмазный браслет Кристал, и ее алмазный кулон, и где-то двадцать тысяч фунтов двадцатифунтовыми купюрами – Томми держал в другом сейфе, чуть поменьше, вделанном в стену кабинета и спрятанном за никаким эстампом с яхтами в море под названием «Паруса на заре». «Более тайный тайник», называл его Томми, довольный своей хитростью.
– Мужик твой, видать, совсем параноик, – смеялся мастер, который ставил сейф. Мастер был из компании с лобовым названием «Установка сейфов на севере» («Все наши инженеры прошли расширенную проверку биографий в СМСД и одобрены согласно стандартам BS7858») и почти целый день долбил и сверлил в кабинете. – У вас тут прямо Форт-Нокс.
– Да уж, – сказала Кристал, вручая ему кружку от души посахаренного кофе и четверной «Кит-Кат».
Кристал специально для рабочих припасала угощение. Они ее за это уважали и готовы были услужить, делая всякую лишнюю работу по мелочи. («Пока вы здесь, вы не могли бы глянуть?..» – и так далее.) Томми говорил, что услужить они хотят не из-за «Кит-Ката», а из-за ее сисек и жопы. Иногда Кристал думала: а вот если бы ее вдруг подменили копией, очень хорошим роботом («высокофункциональным андроидом», подсказал Гарри), Томми заметил бы?
– Два сейфа, – сказала Кристал. – Да уж. Можно подумать, мы тут королевские регалии прячем.
– Три, – сказал установщик сейфов, сосредоточенно маркируя связки ключей.
– Три? – беспечно переспросила Кристал. – Что-то он слишком увлекся, да? Он у нас уникум, Томми. А третий куда? Места же совсем нет?
Второй телефон. Третий сейф. Четвертый мушкетер. Пять золотых колец. Вообще-то, одно, и вдобавок латунное, не золотое – вытяжное круглое ушко, заподлицо вмонтированное в половицу.
– Один – тайна, два – полтайны, три – нет тайны, – сказала Кристал.
– Забавно, – сказал профессиональный установщик тайников.
Вечером, заглянув в кабинет, она увидела, что Томми как раз завешивает второй сейф «Парусами на заре». И что поверх тайника с третьим сейфом он уже поставил тяжелую железную картотеку. Слишком громоздкую, не станешь вечно тягать ее туда-сюда, – видимо, третий сейф предназначен для долгосрочного хранения, а не на каждый день. Интересно, Томми его уже заполнил? И если заполнил, то чем?
– Красиво, скажи? – И Томми отошел полюбоваться «Парусами на заре», а точнее, тем, что они скрывали, поскольку искусство его не колыхало ни в каком виде. – И не догадаешься, что там, да?
Да, согласилась Кристал, не догадаешься. Томми был весел, почти ликовал. Они недавно въехали в этот дом, Кристал была беременна Карри. Кристал Холройд, только что коронованная Королева Горней Гавани.
Томми вручил ей две связки ключей и сказал:
– Это запасные – вдруг тебе понадобятся твои украшения. И налички бери сколько хочешь и когда хочешь.
Когда Кристал только вышла за него, ей прямо не верилось, до чего он щедр. Повезло мне, думала она.
О третьем сейфе под картотекой – ни слова. От него тоже были запасные ключи – Кристал попросила, и установщик выдал ей на радостях, выпив кофе и съев «Кит-Кат». Он, видимо, был не в курсе, что мужья хранят секреты от жен. И что жены, собственно, тоже хранят секреты от мужей.
– А ты смотрела, как он тут все устанавливал? – невзначай спросил Томми, наконец выровняв «Паруса на заре» к своему удовольствию.
– Не, он полдня провозился. Я детскую готовила. – Ей ужасно нравилось слово «детская». В нем столько всего – любовь, забота, деньги. – Пойду наверх, милый, ладно? Закончу там.
Они уже знали, что Карри – девочка.
– Из конфет, и пирожных, и сластей всевозможных, – бормотала Кристал, устраивая колыбельку.
Колыбелька стоила целое состояние – настоящая, старомодная, как в сказках, убранная кружевом и шелком. Кристал недавно совершила ошибку – посмотрела «Ребенка Розмари» по телевизору, поздно ночью, на канале хорроров, и теперь перед глазами встала страшная сцена, где Миа Фэрроу заглядывает в колыбель – черную копию той, что у будущей дочери Кристал, – и понимает, что родила ребенка Сатаны. Карри будет ангелом, а не демоном, напомнила себе Кристал. И Томми – не Сатана, прибавила она про себя. (На этот счет она уже передумала.)
Запасные ключи от третьего сейфа она спрятала под матрас в колыбели. Маловероятно, что Томми станет менять простынки, заляпанные отрыжкой и дерьмом. Дети сделаны не из конфет и пирожных, это Кристал знала, – они из плоти и крови, и лелеять их надо соответственно. С тех пор третий ключ (похоже на название детектива, «Третий ключ») перемещался по дому – по местам, которые Кристал считала наиболее Томми-непроницаемыми, хотя уже некоторое время назад упокоился в пакете замороженных бобов эдамамэ в «Менегини», потому что, когда Томми заглянет
– Ну как? – Томми зашел в детскую, как раз когда Кристал разгладила простыню на матрасике в колыбели. Подергал мобиль с овечками, головокружительно его раскрутил.
Кристал залетела, работая у Бассани и Кармоди, и они дали ей бабла на аборт в Лидсе. С ней поехала Фи. Не самое драгоценное воспоминание. Когда эту штуку из нее выскребли, Кристал вздохнула с таким облегчением – не передать. «Дьявольское отродье», – сказала Фи, протягивая ей сигу, пока обе ждали обратного поезда. Остатка денег, которые им выдал Мик, хватило на карри и полбутылки водки. Им обеим было по четырнадцать. Потом Кристал удивлялась, почему в клинике никто не спросил, сколько ей лет и что с ней случилось. Никто не заподозрил даже, что она
Овечки наконец перестали кружиться, и Кристал сказала:
– Хорошо. Только сюда нужно побольше розового. Гораздо больше розового.
Сдвинуть эту картотеку – проще удавиться, и Кристал пихала ее и наклоняла, пихала и наклоняла, точно вальсировала с особо неуклюжим партнером или, допустим, с поставленным на попа гробом. Кристал знала, что́ внутри – во всяком случае, что было внутри в последний раз, когда она туда заглядывала, потому что с нескладным железным партнером танцевала не впервые. Томми предпочитал деньги в виде денег, а не пластика. «Ликвидные деньги – они текучие», – говорил он. Проблема с текучими деньгами в том, что их могут подтереть и спустить в унитаз. А в сейфе их полно. Очень большие лужи, есть что подтирать. Миссис Швабр, подумала Кристал.
К тому времени, когда картотека сдвинулась и показалось латунное кольцо, Кристал уже вспотела. Она потянула за кольцо – поднялся аккуратно склеенный кусок половицы.
– Сезам, откройся, – пробормотала Кристал себе под нос.
Разумеется, Томми – Томми, который не заглядывал домой уже не первые сутки, – решил вернуться именно в этот момент, так что ей пришлось торопливо изобразить танцевальную репризу с картотекой, сдвигать ее изо всех сил, и когда Томми вошел («Кристал! Где тебя носит, бля?»), картотека стояла более или менее где положено, а Кристал была в оранжерее.
Томми чмокнул ее в щеку и спросил:
– Опять курила? – но ответом особо не заинтересовался. Похоже, вымотался, и Кристал сказала:
– Может, передохнешь, а я тебе выпить налью?
– Не, – сказал он. – Спасибо, кис, дела.
Он ушел в кабинет и закрыл дверь. Подслушивая под дверью, Кристал различила знакомый скрежет картотечного вальса.
– Блядь, – сказала она, потому что Томми вот-вот обнаружит, что его кладовая пуста.
И заметила, что в дверях стоит Карри в обнимку с единорогом и в костюме Бель. Встревоженная – Карри и правда тревожилась, ходила расстроенная с самого похищения. А кто бы не расстроился?
– Плохое слово, мамуль, – попеняла она.
– Да, это правда, плохое, – согласилась Кристал. – Извини.
– Мамуль? Ты хоошо?
– Тип-топ-поп, золотце. Тип-топ-поп.
– Кристал? У тебя все нормально?
Винс приехал в «Горнюю гавань» и обнаружил, что дверь стоит нараспашку, а обитателей не видать – только Карри сидела в кухне и смотрела «Холодное сердце». Винс знал, что это «Холодное сердце», потому что на прошлое Рождество смотрел его с Эшли. Она говорила, что это феминистское кино, но Винсу показалось, что Дисней как Дисней.
– Привет, миленькая, – сказал он Карри; та сидела в наушниках и сняла их, когда он заговорил. – А мама с папой дома?
– Бассейн, – ответила она и снова надела наушники.
Пистолета у Винса, конечно, уже не было. Винс собирался застрелить Томми из пистолета, а теперь придется сочинять на ходу. У него, правда, была бейсбольная бита Стива, и Винс планировал расколоть Томми череп, как яйцо. Подумал про Венди. Вот ей хватило клюшки для гольфа.
Стив был мертв, в этом Винс был вполне уверен, так что теперь с любыми планами можно попрощаться. Винс жалел, что не сам убил Стива, но, пожалуй, была некая справедливость в такой смерти – в том, что Стива убила одна из девушек. А Энди, если повезет, истечет кровью, не дождавшись приезда «скорой». То есть разобраться осталось с одним Томми. Когда девушка застрелила Стива, в палате началось светопреставление, и Винс выскользнул из «Белых березок», сел в «хонду» и укатил, не успели они там сказать «раз – и нету». По встречной полосе к «Березкам», на полную мощность врубив сирену, как раз мчалась первая полицейская машина.
Кристал в шортах и топе на бретельках стояла на краю бассейна. Мокрая насквозь – видимо, плавала прямо так, а не в купальнике. Подле нее безмятежно сидел Брут. Кристал в задумчивости курила сигарету.
– Ой, Винс, привет, – сказала она. – Как дела?
Он замялся, не в силах придумать ответ, который вместил бы этот день с утра до текущей минуты, затем сказал:
– А ты знаешь, что у вас входная дверь открыта?
– Это Томми – я его вечно прошу проверять, закрыто или нет. Никогда не проверяет. Шалопай, так его и растак.
Отвлекшись на зрелище ее грудей под мокрым топом, Винс не сразу сообразил, что в бассейне кто-то есть. Не просто кто-то – Томми, и он не плавает, он дрейфует лицом вниз.
– Господи, Кристал, – сказал Винс, уронил бейсбольную биту и принялся стягивать ботинки – прыгнуть в воду, спасти Томми. Чтобы потом его убить.
Кристал придержала его за локоть и спокойно сказала:
– Не морочься. Он умер.
Напоследок она глубоко затянулась сигаретой и выкинула окурок в бассейн.
Умер? Что тут случилось?
– Кристал, что происходит?
– Да вот, слегка прибираюсь. А у тебя как?
Вода прельщала, но Кристал сюда не плавать пришла, хотя мысль, конечно, соблазнительная.
Услышав, как сдвигается картотека, Кристал постучалась в кабинет и нервно сказала:
– Томми, зайди посмотри, милый. В бассейне. Что-то не так. Можешь побыстрее?
А потом она припарковала Карри перед телевизором, нацепила ей розовые наушники и побежала в гулкий подвал. Искусственный дневной свет отражался от голубой воды и золотой мозаики. Кристал вдохнула запах хлорки. Ей страшно здесь нравилось.
Когда Томми пришел, Кристал стояла на самом краю.
– Вот здесь, – поманила она. – Встань рядом, тогда видно.
– Что видно? Где? Я не вижу…
Она шагнула ему за спину, и толкнула изо всех сил, и он в панике забарахтался в воде. Схватился за бортик, вылезти – раз плюнуть, но Кристал это предусмотрела, поэтому прыгнула к Томми, заплыла ему за спину и обняла, держа вертикально, как при спасении на водах. Томми что-то сказал, но он давился водой, трудно было разобрать слова. То ли «спасибо», то ли «помоги», то ли «что за хуйня, Кристал?». Буксировать его к бортику она не стала – оттащила дальше, туда, где глубже, а потом быстро уплыла, разрезая воду экономным брассом. Когда вылезла из бассейна, Томми уже погрузился с головой.
– Да вот, слегка прибираюсь, – сказала Кристал Винсу, когда тот пришел. – А у тебя как?
– Н-да, – сказал Винс, вместе с нею наблюдая, как к ним надувным матрасом подплывает тело Томми. – Та же фигня.
– Тебя куда-нибудь подвезти, Винс?
Слова, которых Джо Фрайди в «Сетях зла»[762] никогда не говорил, и любая девчонка, которая знает все, знает и это.
– Ты слишком много знаешь, – сказала Ронни.
– Нет, я знаю недостаточно, – сказала Реджи.
Благодаря операции «Виллет» с так называемого третьего человека – хотя на самом деле «третьих людей» было несколько – в конце концов сорвали маску.
На рождественской открытке Николаса Сойера коллегам и друзьям был изображен семейный портрет – его жена Сьюзен, сыновья Том и Роберт и внуки Джордж, Лили, Нелли Изабелла и Альфи. Его невестки в кадре отсутствовали – как будто Николасу важны были только прямые потомки. Или, может, невестки в тот день были заняты. Или стеснялись перед объективом. Портрет был внесезонный, снимали летом на безымянном поле – Николас утверждал, что оно расположено в сельской местности его избирательного округа, но, вообще-то, оно могло быть где угодно.
Фотография отдавала непринужденным весельем семейного снимка, однако фотографировал профессионал – Николас Сойер желал контролировать свой имидж. Он желал контролировать все. Ему стукнуло семьдесят пять лет, сорок из них он был членом палаты общин от одного и того же избирательного участка в Кенте, на протяжении двадцати регулярно становился членом кабинета министров и закончил на обороне, а десять лет назад возвысился до палаты лордов, где предпочел позицию независимого. Себя и свою жену он до сих пор именовал «Ник и Сьюзи», хотя сама Сьюзи больше склонялась к «леди Сойер». Николас проводил совещания с несколькими компаниями из списка 500 «Файнэншл таймс», специализируясь на подрядчиках Минобороны, а Сьюзи сидела в совете директоров множества благотворительных фондов, и почти все они больше покровительствовали искусствам, нежели добивались социальной справедливости.
У этой четы была квартира в Челси,
В день, когда арестовали Николаса Сойера, полиция задержала еще несколько человек. Одним из них был сэр Квентин Гоф-Планкетт, ветеран и красноречивый участник антиевропейской кампании. Сэр Квентин был также выдающимся шахматистом – он прошел в Западноевропейский зональный турнир чемпионата мира в 1962 году и многие годы покровительствовал благотворительной организации, которая обучала играть в шахматы детей из неблагополучных семей.
Также были допрошены, а в итоге и получили обвинения вышедший на пенсию старший полицейский чин из Чешира, бывший судья выездного суда и престарелый босс семейной строительной компании. Утверждалось, что все они некогда входили в подпольную группу, среди ее участников известную как «магический круг». Срока давности для половых преступлений в Великобритании не существует.
Королевская прокурорская служба воздала хвалу Бронте Финч, дочери судьи Суда короны, за ее показания. Ее «отважное» выступление на открытом процессе помогло привлечь к ответственности «жестокого хищника».
По делам всех обвиняемых дала показания и другая свидетельница, мисс Фелисити Ярдли. Сохранить анонимность она не пожелала и позднее продала свою историю таблоидам за неназванную сумму. Мисс Ярдли, бывшая проститутка и наркоманка, утверждала, что выступить с показаниями ее убедили сотрудники МИ5. Она уверяла, что «человек в серебристом „БМВ“» отвез ее на конспиративную квартиру, где она, мисс Ярдли, дала показания об «иностранцах», с которыми встречалась в обществе Николаса Сойера. Ей сказали, что он годами продавал военные тайны русским, китайцам и вообще всем, кто готов был платить. В МИ5 землю рыли, ища способ его «нейтрализовать» – это они так сказали, пояснила она. Ей предлагали вступить в программу защиты свидетелей, но с этим предложением «сволочуги» ее кинули.
Таинственные люди из Службы безопасности сказали мисс Ярдли, что магический круг был вроде «иллюминатов» (слово, которое ей удалось произнести отнюдь не с первой попытки) и раскинул щупальца очень широко. Члены этой группы вполне готовы были убить любого, кто раскроет их секреты. Ей самой, заявляла мисс Ярдли, угрожали причинением серьезного вреда, в случае если она заговорит с любым участником расследования; то же самое произошло с ее подругой, которая была жертвой тех же самых мужчин: по словам мисс Ярдли, подруге тоже угрожали и даже похитили ее детей. Эту свидетельницу сторона обвинения предъявить не смогла. «Ну а что им еще сказать?» – прокомментировала Фи, бессознательно копируя другую женщину[764], тоже ставшую козлом отпущения для сильных мира сего.
Сторона защиты заявила, что мисс Ярдли – ненадежная свидетельница, судя по ее показаниям – ненасытная до славы фантазерка, которая впаривает свою историю каждому встречному и поперечному. Николас Сойер – патриот, он ни за что не предаст свою родину и уж тем более не станет насиловать несовершеннолетних.
Поразмыслив три дня, присяжные вынесли вердикт «виновен».
– Это пародия на правосудие, – заявила жена Николаса леди Сьюзен Сойер и прибавила, что адвокаты уже подали апелляцию.
Гоф-Планкетт скончался при загадочных обстоятельствах, не успело его дело дойти до суда. Старший чин из Столичной полиции покончил с собой, спрыгнув с крыши многоэтажной автомобильной парковки. Директор строительной компании перенес обширный инфаркт прямо за столом и умер, не успел его помощник добежать к нему с дефибриллятором, который хранили возле женской уборной.
Энди Брэгга арестовали еще в больнице по обвинениям, проистекающим из Закона о современном рабстве: ввоз людей в Великобританию с целью сексуальной эксплуатации, организация переездов и перевозок в целях сексуальной эксплуатации и организация проституции в целях личного обогащения, – а также по подозрению в связях с преступной организацией и в отмывании денег. Если вынесут приговор, свободы Энди больше не видать.
– Вроде все по справедливости, – сказал он Роде.
– Безмозглый олух, – таков был ее собственный вердикт «виновен». Энди она навестила всего однажды.
В больнице Энди Брэгг умудрился сообщить Роде, где спрятаны деньги, и ей удалось переехать на Ангилью, где она купила гражданство и виллу с бассейном. Пинья-коладу пила как воду. Лотти обзавелась паспортом и новой жизнью, которой была остро недовольна, о чем, впрочем, по ее физиономии ни за что не догадаешься.
«Черную записную книжечку» Энди Брэгга, до отказа набитую доказательствами вины магического круга, прислали Бронте Финч анонимно (хотя на конверте с флешкой была марка Ангильи), чтобы та использовала эти данные при рассмотрении дела Николаса Сойера в апелляции. Это нисколько не облегчило положение Энди Брэгга, так как он умер от полиорганной недостаточности, вызванной сепсисом, спустя неделю после поступления в больницу.
– Заражение крови, – пояснила медсестра, сообщив эту весть Роде.
Причиной вполне могла быть грязь с измаранного платка Марии, которым Энди затыкал рану. Во всяком случае, Реджи нравилась такая версия. Правосудие свершилось.
Томас Холройд утонул у себя дома в бассейне. Судмедэксперт признал смерть подозрительной, но тем дело и кончилось. Мистер Холройд не умел плавать, и сочли, что он поскользнулся, упал в бассейн и не смог выбраться, однако вероятность того, что он наложил на себя руки, вычеркнуть не смогли.
Даррена Брайта, сорока одного года, поймали в результате операции самозваной «антипедофильской» группы «Правосудие Севера». Ее представитель Джейсон Кемп заявил, что группу создали после того, как некто онлайн попытался заманить в свои сети его дочь. Мужчины прикинулись несовершеннолетней девочкой Хлои и назначили встречу Брайту, который в сети изображал мальчика-подростка по имени Юэн. Этот Юэн, используя стоковые фотографии из интернета, создал «очень убедительный аватар», объяснили суду. Встречу снимал на видео другой член группы, и позднее ролик появился на «Ютубе».
Когда его запостили, дом мистера Брайта осадила толпа, вопившая «Убей педофила!», и полиции пришлось его спасать.
Представитель полиции сказал:
– Мы не одобряем самосуда, поскольку в таких случаях могут уничтожаться улики или страдать неверно идентифицированные жертвы, но мы счастливы, что мистер Брайт привлечен к суду.
Полиция больше не ищет Винсента Айвса по подозрению в убийстве жены, хотя все равно не отказалась бы допросить в связи с его участием в осаде Хоррор-хаты (за терминологию полиция ответственности не несет). По некоторым данным, он уехал за границу.
Эшли, вернувшись домой и обнаружив, что лишилась и матери, и отца, нашла отцовскую записку, в которой говорилось: «Прости, что все так. Можешь забрать Светика из полиции? Его надо выгуливать дважды в день, и он любит спать на своем синем одеяле. Очень тебя люблю. Папа ххх».
Софи Меллорс угодила в список «Разыскиваются» Национального агентства по борьбе с преступностью, и на нее выписали европейский ордер на арест в связи с причастностью к организации, называвшей себя «Андерсон, Прайс и партнеры». «Андерсон, Прайс и партнеры» служили фасадом группе преступников, куда входил супруг миссис Меллорс, работавший в Лидсе, а ныне покойный юрист Стивен Меллорс; организация занималась ввозом девушек в Великобританию. Обманным путем организация ввозила в страну бесчисленных девушек, которых затем продавала в секс-индустрию. Все три «партнера» – Томас Холройд, Эндрю Брэгг и Стивен Меллорс – были также связаны с делом, известным как «Операция „Виллет“», однако по обоим делам не были привлечены к ответственности, поскольку все трое скончались.
Соседи сообщили, что уже несколько недель не видели ни Софи Меллорс, ни ее детей.
Софи Меллорс («вдова убитого на Хоррор-хате бандитского босса»), разумеется, давно отбыла пароходом из Бретани в Бильбао с двумя огорошенными отпрысками на буксире. Иду весь рейс тошнило. Когда Иду не тошнило, она рыдала, потому что ей пришлось оставить своего пони Баттонса, а обещание нового пони в той стране, где они осядут, не утешало ее ни капельки. Нет больше такой лошади, как Баттонс, завывала она. (И, как впоследствии выяснилось, не ошиблась.) Джейми необратимо погрузился в молчание. В интернете он все прочел про Бассани с Кармоди и про секс-торговлю, которую замутили его родители. Он ненавидел родителей за то, что они сделали, и презирал за то, что попались.
Софи всегда язвила насчет пристрастия Томми и Энди к наличным. Доля Стивена в доходах «Андерсона, Прайса и партнеров» копилась на всевозможных неприкосновенных счетах в швейцарских банках. Софи не зря годами трудилась бухгалтером – трюку-другому она обучилась. Раздумывая, где безопаснее всего укрыться, она отсиживалась в Женеве. Большинство стран, не имевших соглашений об экстрадиции с Великобританией, были на редкость отвратительны – Саудовская Аравия, Таджикистан, Монголия, Афганистан. Она подумывала о Бахрейне, но в итоге предпочла просто-напросто купить всем новые документы, за что выложила сумму, которой хватило бы развязать небольшую войну. Затем она записала детей в очень дорогие швейцарские пансионы и приобрела ферму в Ломбардии, где плюс-минус с удовольствием проводила время за ремонтом. Ида так и не простила ее за утрату Баттонса – да, собственно, и за все остальное.
Так а Венди Истон-то кто убил?
Спасатель Крейг. Крейг Камминг убил Венди «в приступе ревности», по словам обвинителя. Крейг пришел в дом жертвы, «Сойдетитак», в надежде на возобновление их отношений. Выступая на суде, детектив-инспектор Энн Марриот продемонстрировала вещественные доказательства и заявила, что Крейг Камминг убил миссис Айвс (также известную как Истон) клюшкой для гольфа, хранившейся в гараже. Клюшка для гольфа может послужить признаком спонтанного приступа гнева, отмечало обвинение, однако перчатки для гольфа, которые надел Камминг, – вечер был теплый, лето в разгаре – свидетельствуют не о спонтанности, а о наличии умысла. Согласно детализации звонков с телефона Камминга, в течение двух часов, предшествовавших убийству, Камминг позвонил жертве четырнадцать раз.
Венди Айвс, разъехавшаяся с мужем Винсентом, делилась с подругой, что боится бывшего бойфренда с тех пор, как он стал следить за ней, когда она ездит на работу. После заседания дочь миссис Айвс, девятнадцатилетняя Эшли, перед зданием суда зачитала подготовленное заявление, в котором говорилось:
– «Я довольна тем, что справедливость восторжествовала, но никто не заменит мне мать, так жестоко отнятую у нас этим человеком. На свете не было никого вернее, великодушнее и добрее ее».
Крейга Камминга приговорили к пожизненному заключению с рекомендацией об условно-досрочном не ранее чем спустя пятнадцать лет.
По пути они сделали крюк и заехали на перевал Роуздейл-Чимни размяться и посмотреть на закат, что затопил бескрайнее небо, распахнутое роскошной палитрой – красным, и желтым, и оранжевым, даже фиолетовым. Такое небо требовало поэзии – эту мысль он озвучил, а она ответила:
– Да нет, зачем? Одного неба вполне достаточно.
Так приходит мудрость, подумал он.
На холме стояла еще одна машина – пожилая пара тоже любовалась видом.
– Великолепно, да? – сказал мужчина.
Женщина улыбнулась им, поздравила «счастливую парочку» с бракосочетанием, а Джексон ответил:
– Вы не так поняли. Это моя дочь.
Когда они снова сели в машину, Марли хихикнула:
– Наверное, звонят сейчас в полицию, сообщают об инцесте.
Марли перепугала женщину, вручив ей букет невесты. Та колебалась – как будто это принесет несчастье.
– Я понимаю, что вельми жизнерадостна, – сказала Марли Джексону (он мысленно отложил слово «вельми», чтобы потом уточнить значение по словарю), – но я думаю, это просто истерика.
На человека в истерике она не походила. Джексон за свою жизнь навидался истерик.
– Сам понимаешь, – продолжала она. – Восторг демобилизации, настали каникулы, в таком духе.
– Я понимаю, – сказал Джексон, хотя не понимал – лично он никогда никого не бросал у алтаря. Если бы да, возможно, жизнь его сложилась бы получше.
Джози была беременна, когда они поженились, то есть Марли уже существовала (незачатие любимых детей неизменно тормозит фантазию на тему «если б я прожил свою жизнь иначе»). Джексон и Джулия так и не поженились, даже близко не подошли, но Натан все равно бы случился. А если бы Джексон не женился на проклятой воровке Тессе, он бы, вероятно, по-прежнему был богачом и смог оплатить свадьбу, которую хотела дочь, а не предоставил бы «свойственникам», как уже сейчас и лишь с легчайшей иронией называла их Марли, взять расходы на себя.
– А чего нет-то? – сказала она.
У них «денег как грязи», а поскольку в семье ни единой дочери, одни сыновья, из заключения этого «союза», как они выражались, они хотели выжать все до капли.
– И вообще, – прибавила Марли, – они меня любят как родную дочь.
– Ничего подобного, – возразил скаредный Джексон. – Это
Да, Джексон сказал редкостную гадость, но он с ними встречался, и ему не понравилось то, что они олицетворяли, хотя вели они себя очень любезно (крайне любезно, будем честны), а Яго – да, жениха звали Яго – оказался безобидным типом (у него еще были братья Лолло и Уолдо – и вот поди пойми), хотя обаянием и лоском был наделен чуток чрезмерно – Джексон таким не доверял. Яго «работал в Сити» – фраза, которая Джексона всегда ставила в тупик и раздражала равно.
– Мы никак не можем позволить вам заплатить, – сказали свойственники, когда их познакомили с Джексоном. – Ребята хотят закатить пир на весь мир, и мы с удовольствием возьмем расходы на себя.
Джексон возражал, но без толку. Со свойственниками он встречался лишь однажды, и ему не верилось, что его кровь смешается с их кровью – в «союзе» – и они будут течь вперемешку весь остаток вечности, или сколько-то там еще протянет эта планета. Свойственники происходили из древнего аристократического рода, с громадным семейным особняком под Хелмсли и таунхаусом в Белгравии. Старые деньги, серьезные и не напоказ, о каких никогда не слышишь.
По случаю помолвки в саду лондонского дома устроили «небольшую вечеринку» – шампанское и клубника. Джексон попросил Джулию съездить с ним, оказать моральную поддержку, и хотя на съемках ей дали всего одни выходные, согласилась она весьма бодро. Сказала, что хочет «посмотреть, как живут богачи». Родители Яго, похоже, пребывали в заблуждении, что Джексон и Джулия по-прежнему вместе. Мать Яго была поклонницей «Балкера» и немало восторгалась перспективой принять в семью «звезду».
Джексон разглядывал блюдо крошечных канапе, и тут из-за спины подошел Яго, обнял его за плечи и сказал:
– Я же не могу и дальше звать вас «мистер Броуди». Как лучше – «Джексон»? Или, – тут он засмеялся, – вас лучше звать «папа»?
– Можете попробовать, – сказал Джексон. – Но я бы не советовал.
– Я понимаю, что момент неудачный, – сказала Марли. – Я же не собиралась его бросать, пап. Уж точно не у алтаря.
– И однако же.
– Бедный Яго, да. Нельзя так с людьми. Вот я корова. Это у нас сейчас разбор полетов? Ты что планируешь – порицать меня за то, что оставляю позади себя шлейф разрушений, или поздравлять с тем, что я вновь свободна?
– Вообще-то, я планировал посочувствовать из-за того, что ты выходишь за человека по имени Яго.
– За буржуя?
– Да, за буржуя, – сказал Джексон. Спустя пару миль он глянул на нее и сказал: – А тебе не надо расстроиться посильнее?
– Время есть, – сказала Марли. Опять рассмеялась и прибавила: – А Джулия-то старалась, туалетку покупала.
– Туалетка?
– Это я так называю вуалетку. Они идиотские, ненавижу, – сказала Джулия.
– И все равно надеваешь?
– Ну, знаешь, не каждый же день единокровная сестра твоего сына выходит замуж.
Вообще-то, смотрелась она весьма прелестно. Вуалетка была не курьезная, не королевско-свадебная – скромная черная шапочка с соблазнительной сеточкой, и Джулия походила в ней на француженку стародавних времен, особенно в этом костюме, который надела, потому что «он доказывает, что у меня еще есть талия». Ее «арку» в «Балкере» закруглили – история «популярной судмедэксперта» закончилась скверно в ее собственном морге после того, как ее от души потаскали по всему восточному побережью, – эти пейзажи неизменно ласкают зрительский взор. Джулия проговорилась Джексону, что регулярно ходит в спортзал. Настолько для нее нетипично, что Джексон сделал единственный возможный вывод, – очевидно, она согласилась на «Танцы со звездами». Хотелось бы надеяться, что не ради Каллума.
– Да это ерунда, чисто ради секса, – беспечно сказала она, когда он спросил.
Джексон не понял, полагалось ли ему утешиться таким ответом.
Джулия выглядела уж точно стильнее Джози – та пришла в цветастом платье и жакете, во всю глотку кричавших «мать невесты». («„Жак Верт“, – прошептала Джулия. – Очень ее старит».) Джози надела не вуалетку, а широкополую шляпу с цветами. Похоже, чувствовала себя не в своей тарелке. Может, понимала, что ее дочь вот-вот совершит главную ошибку своей жизни. Джексон, правда, собрание гостей видел только мельком сквозь двери церкви. Церковь стояла неподалеку от дома жениха, нормандская и красивая, до отказа набитая такими же розовыми розами, какие составили букет Марли.
Марли заночевала в гостинице, где затем должен был состояться прием, – свойственники и Джози тоже, а Джексон, Джулия и Натан предпочли «Черный лебедь» на центральной площади Хелмсли. Двухкомнатный номер. Джулия и Натан в одной комнате, Джексон в другой. Натан ужинал с ними, горбясь над телефоном и почти не отрываясь от своей игры – во что он там играл, бог весть. Проще было разрешить ему, чем пилить, чтоб сел прямо, ел как полагается, поучаствовал в разговоре, из кирпичиков складывал цивилизованность.
– Варвары не у ворот, – сказала Джулия, – они качают колыбельку.
Ее это не волновало – Джексон считал, что она недооценивает проблему.
– Хорошо пообщался с другом? – спросил Джексон, когда забирал Натана, наконец-то развязавшись со всеми последствиями «Белых березок».
Тот пожал плечами:
– Ну наверно.
Джексон заехал за сыном на площадку «Балкера», где его мать билась в предсмертной агонии. Джексон обменял на него Дидону.
– Честный обмен, – сказала Джулия.
По собаке Джексон тотчас начал скучать, – может, надо завести свою. Некогда и недолго он пас весьма неудовлетворительную собаку с идиотской кличкой. Может, завести более мужественного пса – колли, например, или немецкую овчарку по имени Штырь или Бунтарь.
Натан расслабленно плюхнулся на пассажирское сиденье «тойоты» и сразу достал телефон. После паузы поднял голову, и повернулся к Джексону, и сказал:
– Но хорошо, что я вернулся.
– Вернулся?
– К тебе, пап. Я тут подумал… а можно все время жить с тобой?
– Твоя мать не разрешит, – ответил Джексон. Счастье раздулось внутри громадным пузырем, и Джексон держался за него, пока тот не лопнул – что неизбежно. – Но я ужасно счастлив, что ты этого хочешь.
– Норм, – сопровожденное пожатием плеч.
Сыновнее равнодушие слегка сдуло пузырь, но не совсем, и Джексон протянул руку, ладонью обнял Натану затылок. Натан отбился, сказал:
– Ну па-а-ап, на дорогу смотри.
Джексон засмеялся. Все и повсюду было хорошо. Хотя бы ненадолго.
Винтажный «бентли» с розовыми ленточками на капоте провез Джексона и Марли от гостиницы до церкви, то есть примерно два шага. Марли хотела, чтоб ее свадьба была стильной и исключительно «в хорошем вкусе». Стиль – не суть, подумал Джексон. Даже девичник не скатился в пошлость, о чем доложила Джулия, которую туда пригласили. Никаких попоек в Йорке или на Ибице – вместо этого розовое шампанское под вечер в отдельном зале «Савоя».
– Очень степенно, – отчиталась Джулия. – Не заметила ни единого шарика в виде пениса. Прямо огорчилась даже, честное слово, – я-то рассчитывала на надувные пенисы. И дорого, я подозреваю, запредельно.
Джексон предположил, что заплатили свойственники.
– Это же просто свадьба, – посетовал он. – Слишком много поставлено на один-единственный день.
– Ну да, вселяет чрезмерные надежды на последующий брак, – сказала Джулия.
– Она еще слишком молодая, куда ей замуж?
– Молодая, – согласилась Джулия, – но мы все должны учиться на своих ошибках.
А она на своих научилась?
– Каждый день – новый урок! – засмеялась она.
Тезис прекрасно подошел бы для репертуара Пенни Рулькин. На этом фронте без перемен. В списке приоритетов Джексона вечный треугольник Пенни / Гэри / Кёрсти сейчас располагался отнюдь не на первом месте. Джексона больше занимала перспектива покупать себе новый костюм.
– Ну почему-у? – застонал он. И да, получилось точь-в-точь как у Натана.
– Потому что потому, – ответила Джулия.
«Бентли» высадил его и Марли перед церковными воротами. «Покойницкими воротами», сказала она. Машину забронировали для поездки в один конец, а после церемонии гости пешком пройдут пару сотен ярдов до гостиницы, где будет прием. Для этого надо пересечь поле.
– Я подумала, это красиво, – сказала Марли, – старомодная такая сельская свадьба.
– А если будет дождь? – спросил Джексон. Или с точки зрения практической: а если не все гости могут свободно передвигаться?
– Все могут, и ничего не будет, – ответила Марли.
Он восхитился уверенностью ее оптимизма (унаследованного явно не от него). И тем не менее за церковью припарковал верную «тойоту» – на маловероятный случай дождя, или внезапной инвалидности, или внезапной инвалидности под дождем.
– Или на случай, если ты в последний момент решишь бежать, – пошутил он. Ах, как они с Марли смеялись.
Они медленно зашагали по тропинке к церкви, где их поджидала стайка подружек невесты, разных размеров, но все одинакового (стильного) оттенка розового. Натан сопровождать невесту отказался наотрез. Джексон его понимал.
– Она же твоя сестра, – уламывала его Джулия.
– Единокровная сестра, – поправил Натан. – И я ее почти не знаю.
Что правда – и об этом Джексон жалел.
– У них, конечно, большая разница в возрасте, – сказала Джулия, но между Джексоном и его сестрой разница в возрасте тоже была, а дружить им это не мешало.
Она тоже должна была приехать, подумал он, – сидеть в первом ряду, в шляпке, которая ей не идет, и в наряде, который ее старит, вертеть головой, надеясь первой увидеть племянницу, которая от дверей идет в свое будущее.
Вот только, как выяснилось, прохода от дверей не случится, а будущее вот-вот переменится.
– Я, по-моему, не могу, пап, – прошептала Марли, когда они приблизились к церкви.
– Я понимаю, ты считаешь, я слишком молода, – сказала Марли. – Но иногда сразу ясно: вот это мне надо. Понимаешь?
А чуть позже ясно, что тебе это не надо, подумал Джексон, но плотно сомкнул губы, чтобы мысль не вылетела в очищенный воздух «обувного этажа» лондонского универмага, куда он за месяц до «важного дня» сопровождал свою единственную дочь. («Каждый день – важный день», – гласила открытка в лавке Пенни Рулькин.) Отсюда до «Кларкса» из детства Марли, куда Джексона временами насильно загоняла Джози, – как до Луны.
Обувной этаж был так огромен, что ему наверняка присвоили собственный почтовый индекс. Тут можно блуждать сутками, и тебя никто не найдет. Стук упавшей туфли. Если туфля падает в магазине и некому ее поднять… впрочем, всегда найдется кому, потому что продавцы-консультанты, желавшие обслужить покупателей, здесь кишмя кишели. За обувью присматривали батальоны Прекрасных Принцев того или другого гендера (а также третьего, и четвертого, до бесконечности – нынче, видимо, все устроено так. А Джексон еще помнил времена, когда были только женщины или мужчины. Издалека послышался вопль «Луддит!» – все ближе и ближе.)
Покупка туфель (покупка
– Чем помочь? – спросил он, когда они встретились в Лондоне. («Только мы вдвоем, пообедаем, – сказала она. – Будет хорошо».)
– Ну, я никак не решу насчет туфель, – ответила Марли. – Дотянула до последней минуты.
Для Джексона последняя минута была бы последней буквально – заскочить в обувной по пути в церковь, а не за месяц до бракосочетания.
– Можешь поехать со мной и помочь выбрать, – сказала она.
– Сомневаюсь, что от меня будет польза в смысле выбора, – ответил он, – но я с радостью за них заплачу.
Смелое предложение, как выяснилось. Стоили они немногим меньше штуки фунтов. За туфли! На вид неудобные.
– Ты уверена, что дойдешь в них до алтаря?
– Это как в «Русалочке», – беспечно ответила она, – пострадаю во имя любви всей моей жизни. Я знаю, тебе Яго не нравится – а мне да. И он хороший, по правде. Дай ему шанс, пап, – сказала она, когда они наконец ретировались с поля розничной битвы и пили чай с пирожными в «Ладюре» в Ковент-Гардене.
– Просто ты еще такая молодая, – беспомощно сказал он.
– А потом перестану быть молодой, и из-за этого ты тоже будешь переживать.
– Тогда я уже, наверное, помру, – сказал Джексон. – Вот Натан так считает.
Он смотрел, как она режет напополам нежное
Марли – умная девочка: частная школа, закончила бакалавриат, диплом по юриспруденции в Кембридже, планирует стать судебным адвокатом. Ей всего двадцать три, она слишком молода – рано ей остепеняться. Рано ступать на тропу традиции. Диплом, свадьба, дети.
(– А что плохого-то, господи боже? – спросила Джози; и спор вышел из-под контроля. – Ты что хочешь – чтоб она тусовалась на пляже на Бали или в тайском наркопритоне?
Разумеется, нет, однако он хочет, чтобы его дочь расправила крылья и чуть-чуть пожила. А лучше не чуть-чуть, а на полную катушку. Не опутанная чужими ожиданиями. Ожиданиями Яго. Ожиданиями свойственников.
– Прекрасно, конечно, что ты под старость стал феминистом, – съязвила Джози.
Да он всегда был феминистом! На такую несправедливость Джексон всерьез обиделся.)
Марли протянула ему кусок
– Пруст и его «мадлен», – сказала Марли. – В смысле печенье, а не подружка[766], – прибавила она. Марли всегда исходила из его невежества, еще прежде, чем ему выпадал шанс это невежество проявить. – Я от Яго без ума.
– Безумие – это ненадолго, – сказал Джексон. – Ты уж мне поверь, со мной тоже бывало. И кому нужно безумие? Безумие – то же сумасшествие.
Была без ума от жениха, миновал какой-то месяц – и вот она тащится к алтарю нога за ногу. Что лишь доказывает правоту Джексона. Безумие есть безумие.
А потом все неведомо как покатилось под откос, и нежная встреча папы с дочерью завершилась комплексным анализом политических пристрастий Джексона, его характера, его убеждений, и все это, насколько он понял, застряло где-то в непросвещенном прошлом.
– Да ты и сама непросвещенная, – возмутился Джексон (ну и дурак). – Тебе только кажется.
– Пап, ты какой-то
Но что, если луддиты всю дорогу были правы?
– Это ты просто психуешь напоследок, – утешил он; чем ближе церковь, тем больше они сбавляли шаг. – Со всеми невестами случается, я вот даже и не сомневаюсь.
Он и забыл, как сильно любит Марли. Не забыл – нельзя такое забыть. Она беременна, объявила Марли за
– Тут полагается сказать «поздравляю».
– Ты слишком молодая.
– Пап, ты порой все-таки гад. Ты в курсе, да?
Да, подумал он. Чего, как выяснилось, его дочь не скажет жениху.
Она была такая прелестная. Кремовый шелк платья, нежно-розовые розы в аккуратном букете. Возмутительно дорогих туфель под платьем не видно – кто ее знает, может, у нее там резиновые сапоги? Кружевная фата на тиаре – алмазы и жемчуг, семейная реликвия, то есть, понятно, реликвия семьи Яго.
– Вдохни поглубже, – сказал Джексон. – Готова?
Готова бежать, подумал он, – песня «Дикси Чикс»[767]. Внутри, слегка фальшивя – трубы переводили дух, – уже похрипывал свадебным маршем орган.
Дочь споткнулась и замерла, ни шагу больше не сделала в этой своей дорогущей обуви. На губах играла легкая улыбка Моны Лизы – впрочем, кажется, не столько счастливое забытье, сколько застывшая гримаса паралитика. Спящая красавица. Женщина, что обернулась камнем или соляным столпом.
Джексону видно было, как Джулия, сидевшая на краю первого ряда, наклонилась и вытянула шею, надеясь разглядеть невесту. Вопросительно нахмурилась, и Джексон успокоил ее, обеими руками ненавязчиво показав «во!». Марли одолел легкий страх сцены, рассудил он. Уж кто-кто, а Джулия должна понять. Джексону видно было Натана, которого уломали надеть приличные брюки и полотняную рубашку, – сын сидел, неловко втиснувшись между Джози и Джулией, и, судя по наклону головы, смотрел в телефон. Сердце Джексона внезапно затопила любовь к сыну, к дочери, к анонимному
Орган разразился Мендельсоном во все свои глотки, и Джексон покосился на Марли – готова, нет? Улыбка исчезла, отметил он. Марли повернулась к нему и сказала – совсем буднично, он сначала решил, что ослышался:
– Пап, я серьезно. Я не буду. Не могу. Так не надо.
– Ну тогда пошли отсюда, – сказал он.
В этом сценарии есть лишь одна сторона, и Джексон уже выступал на этой стороне. Он пришел поддержать дочь, и больше никого. Не целую церковь разряженных людей со всеми их ожиданиями. Не жениха, «хорошего» человека, которому светит разбитое сердце, не говоря уж о публичном унижении. Сохраняй спокойствие и не делай дело.
– Поступим так, – сказал Джексон. – Разворачиваемся и преспокойненько уходим по тропинке.
– А потом бежим?
– А потом бежим.
– Уверен?
– Да, честное слово, спасибо.
Кристал предложила подвезти Винса в аэропорт или на паром. Уеду за границу, сказал Винс. Отращу бороду, исчезну.
– Контактные линзы купи, – посоветовала она.
– Может, на Борнео, – сказал он.
– На Борнео? А там что?
– Орангутаны.
– Серьезно?
– Не, не очень. Там, вообще-то, моя дочь, но я думаю, она уже едет домой. И, слушай… ее мать. Венди. Я ее не убивал.
– Я и не думала.
– Спасибо. Я прикинул, может, буду помогать… ну, знаешь, людям. Женщинам, девушкам. Может, школу построю. Буду преподавать информатику. В Индии, в Африке, в Камбодже – что-нибудь такое. Где-нибудь подальше отсюда.
– Вот и молодец.
Винс – рядом с Кристал на пассажирском сиденье. Карри сзади смотрела DVD. Рядом с ней сидел ротвейлер Брут. Оказался на удивление общительной псиной. Посмотришь – ну прямо семья.
Кристал ехала в «Чертоги» за Гарри. Само собой, надо будет сказать, что его отец мертв, но пока не пора. Спешить некуда. Томми будет мертв еще очень долго. Кристал не расскажет Гарри, какой сучьей тварью был его отец. Рано или поздно Гарри узнает сам, но этот день подождет. А Карри вообще незачем знать. Сменить имя, сменить место. Новая правда или новая ложь. Один черт, считала Кристал.
Она понятия не имела, куда они поедут и что будут там делать. Все дороги открыты, растянулись до самого горизонта. Кристина бежит.
Она бы подвезла Винса и дальше, но ему не терпелось «двигаться», и у вокзала она спросила:
– Уверен? – а он ответил:
– Да-да, правда, Кристал, сойдет и так, – и тогда она высадила его перед вокзалом и посмотрела, как он, ни разу не оглянувшись, вбежал внутрь.
– Надо уезжать, – сказала она Гарри.
– Уезжать?
– Да, уезжать. Отсюда. Из города.
– Ты уезжаешь? – пришел в смятение он.
– Нет, Гарри, уезжаем
– А папа?
– Он к нам потом приедет.
– У нас только одно дело перед отъездом, – сказал Гарри.
– Это какое?
Они поехали кружным путем[768], по проселкам ветреных вилявых пустошей. Ронни пересела в свою тачку – пару дней никаких патрульных машин. Операция «Виллет» завершилась. Осталась только писанина. Горы писанины. «Третий человек» арестован. Николас Сойер. Ходили слухи, что приложила руку разведслужба, что он годами продавал военные тайны направо и налево, а поскольку другими путями к нему было не подобраться, зашли вот так. Слухи эти окружала непроницаемая стена. Какой-то «метапазл», сказала Реджи.
– Чё?
Операция «Виллет» и дело Хоррор-хаты переплелись и еще не распутаны до конца, но разгадывать эту загадку уже не их дело.
– Да плюньте, – сказал Гилмертон спустя несколько дней на своей предпенсионной отвальной. (Кошмарная пьянка, откуда они слиняли пораньше.) – Будете пахнуть розами, а не говном. Что важно.
– А дальше куда? – спросила Ронни у Реджи.
– Я думаю, в следующем году подам на программу обмена.
– За рубеж?
– В Новую Зеландию.
– Ничё себе.
Реджи видела, как Джексон забрал пистолет у этой польки, Нади, которая убила Стивена Меллорса. А потом он опустился на колени и что-то сказал Эндрю Брэггу – Реджи не расслышала, все ближе и ближе завывали сирены. Ронни умудрилась выскользнуть и вызвать подкрепление. Сбежать – это было храбро, она же не знала – вдруг бы ей выстрелили в спину? Выстрел в спину выглядит фигово и в полиции, и в суде. Опутывает тебя сетями процедур, закона, СМИ, иммиграционной службы. Отнимает выбор. Марает. Реджи знала, что Джексон потому так и поступил. Девушкам и без того досталось.
И однако, если б Ронни была в палате, а не разговаривала по рации снаружи, Реджи ни за что бы не подыграла его лжи. А теперь между ними была эта ложь, как преграда.
Прямо перед тем, как вооруженный наряд полиции ломанулся вверх по лестнице, не проявив ни капли деликатности, хотя при захвате заложников она, казалось бы, уместна, Джексон шепнул Реджи:
– Короче, Меллорса застрелил Брэгг.
И после паузы она ответила:
– Да, Брэгг.
А поскольку пистолет исчез, наверняка никто не скажет. Будут, конечно, искать пороховой след, а на Эндрю Брэгге никаких следов нет, но это объяснят его кровопотерей. И вообще, никто не усомнится в свидетельских показаниях детектива-констебля и бывшего детектива-инспектора. Потому что с какого перепугу им врать-то?
– Праведный компромисс, – сказал Джексон. – Истина абсолютна, а вот ее последствия – отнюдь.
– Смахивает на псевдоаргумент, мистер Б.
– И тем не менее так обстоят дела. Поступаешь, как считаешь верным.
Она ненавидела его за то, что с ней он поступил так. И любила его за это. Где-то в глубине души она по-прежнему мечтала о том, чтоб он стал ей отцовской фигурой. Отцом, которого она никогда не знала. И за это она его тоже ненавидела.
И покрывать преступления им обоим, знамо дело, не впервой. Когда доктор Траппер убила тех двоих, которые похитили ее и детку, Джексон уничтожил улики, а Реджи соврала, хотя знала правду. Чтобы доктору Траппер, сказал Джексон, не пришлось жить с этим до конца своих дней. Так что Реджи давно уже в курсе, до чего легко перейти границу, отделяющую закон от беззакония.
Перед глазами внезапно встала эта картина – доктор Траппер шагает по дороге, прочь от дома, где лежат двое, которых она убила. Доктор Т. была вся в крови, несла детку на руках, и Реджи подумала тогда, какая доктор Траппер величественная – прямо героиня, королева-воительница. Две польки, сестры, стояли обнявшись, с вызовом глядя на тело Стивена Меллорса. У обеих прямые сильные спины танцовщиц. Героини – не служанки. Они были прекрасны.
Много лет назад, когда Реджи спасла Джексону Броуди жизнь на железнодорожных путях, она думала, что он пребудет в ее власти, ее
– Праведном компромиссе, – напомнил он ей.
И, как сказала однажды доктор Траппер: «Есть справедливость, а есть закон. Какая связь?»
До того порочно, что праведно. Смахивает на название какого-нибудь кошмарного кантри, которое вечно слушает Джексон Броуди. Реджи понимала, что ей придется немало пошевелить мозгами, прежде чем она вновь вырулит на прямую дорогу.
Она полистала музыку на айфоне Ронни и поставила «Флоренс и Машину». Когда заиграл «Голод»[769], Ронни стала тихонько подпевать, а добравшись до второго припева, обе уже во всю глотку орали: «Нас всех терзает голод». А потом схватились за руки, и сжали кулаки, и торжествующе их воздели. Они были как Тельма и Луиза, что вот-вот дадут по газам и полетят с обрыва[770], только с обрыва они не полетят, они поедут домой.
Они – Кэгни и Лейси. Сестры Бронте. Близнецы Крей. Полицейские. Женщины.
– Так чё, до скорого, – сказала Ронни, высаживая Реджи в Лидсе.
– Ну знамо дело, – сказала Реджи.
– Мистер Броуди?
Сэм Тиллинг, рапортует по телефону.
– Здоро́во, Сэм.
– Но не очень здо́рово. Не знаю даже, как сказать. То есть знаю, просто…
– Ты давай не тяни.
– Наш Гэри, мистер Броуди. Он умер.
– Умер? От чего?
– От диабета, я так понял. В гостиничном номере – впал в кому и умер, утром его нашла горничная.
– А Кёрсти в это время где была? – спросил Джексон.
– Не с ним. Он был один. А миссис Рулькин – на Большой йоркширской выставке с сестрой и еще примерно тридцатью тысячами других людей.
– В какой гостинице?
– В «Мальмезоне», в Лидсе. Перед этим пил в баре. По результатам вскрытия, в крови высокая концентрация алкоголя.
– Уже и вскрытие провели?
Надо же, как быстро Гэри упаковали для вечного покоя.
– Ага, уже. Миссис Рулькин сказала. Смерть от гипогликемии. Списали на естественные причины.
– И я говорила: «Покупаешь даме пить?» Если ты дама, он говорил, весь собой доволен. Ой, я говорила, а ты шутник, я понимала. Люблю шутников. Мой отец был великий клоун цирка, хотя, если честно, не смешно. В России же. Мне водку. Пожалуйста. А ты не местная, да? – он спрашивал. Ха-ха. Да ты по-настоящему комик. Я сразу видела, я говорила. Спрашивала его, есть его жена, а он говорил нет. Я его спрашивала, есть его любовница, он говорил нет. Еще один или два стакана, я его вела за галстук в номер – бизнес-апартаменты, красиво, спасибо, – как собаку в поводке. Еще выпивали мини-бар. Смотрели телевизор, я говорила, не могла пропускать «Балкера». Он лежал кровать, стал побелеть, сказал: «Деточка, мне не очень хорошо. Сахар крови упал. Я, понимаешь, диабетик. Зря столько пил. Давай отдохнем минутку». И что, перестать веселить? – говорила я и садилась верхом, как будто я всадник, а он лошадка. (Секса не было, не беспокойтесь!) Нет, прошу тебя, деточка, правда, не надо. Голос слабый уже. Ему правда нехорошо. Тогда я набирала лекарство шприцем и тыкала его – тык! тык! – иголкой, и он говорил: «Нет, не надо, это что? Это же не инсулин? Мне сейчас нельзя инсулин, деточка». А потом он отрубался, а я слезала с постели и все подтирала. А потом сидела с ним. Бдение. Пока совсем не умер… Да, миссис Рулькин, совершенно точно. Мертвый. Последний поклон. Концерт окончен. До свидания! Соболезную и ля-ля-ля. Приятно вами сотрудничала, миссис Рулькин. Рекомендуйте меня своим друзьям.
– Тиару придется вернуть, – сказал Джексон.
– Видимо. И медового месяца жалко. Мальдивы. Мило, – печально сказала она.
– Может, Яго возьмет Уолдо?
– Или Лолло?
– Твое будущее у тебя в руках, – сообщил ей Джексон. – Это мадам Астарти так говорит.
– Кто?
Пару дней они отсиживались в гостинице в Харрогите.
– Чтоб я собралась с мыслями, – сказала она. – Такое ощущение, как будто я преступница.
– У меня тоже, – сказал Джексон.
Хотя он-то, говоря строго, и впрямь был преступником: он покрыл противозаконное убийство. Дважды. Сначала – когда доктор Траппер убила своих похитителей, а потом – когда полька убила Стивена Меллорса. Джексон ни о чем не жалел. Вообще. Он не виджиланте. Ну правда, честное слово.
Он прощался с Марли на перроне Йоркского вокзала. Марли возвращалась в Лондон «расхлебывать кашу». Подмывало посоветовать ей рассказать Яго про ребенка, но Джексон очень старательно учился не давать дочери советов. Он вспоминал, как Джулия скрывала от него Натана. История повторяется. Но ведь история только тем и занята, нет?
Ребенка, сказала Марли, она оставит. А Джексон и не знал, что это под вопросом. Она будет растить ребенка одна и при этом строить невероятно сложную карьеру?
– Ты сам-то себя послушай, дедуля, – рассмеялась она. – Ты какой-то луддит. – Но на сей раз она обзывалась хотя бы с нежностью. – И вдобавок у ребенка будет великолепный уход. Недосвойственники выложат круглые суммы, чтоб держать свою племенную кобылу под боком. – Она ткнула Джексона под ребра (весьма болезненно) и прибавила: – Вон мой поезд.
И исчезла. Отважная, подумал он. Ему тоже надо впредь держать ее под боком.
На ночь он поселился в дешевой гостинице. Ничего такого особенного ему не требуется – только чистые простыни и чтоб в душевом стоке не было волос. Завтра в бой – надо быть свежим.
Джексон двинулся в путь спозаранку. Поставил Миранду Ламберт. «Убегаю на всякий случай»[772].
Своим именем он не назвался. Сказал, что он детектив-констебль Реджи Дич, – подозревал, что Реджи она помнит и ответит на звонок.
Она сняла трубку после пары гудков. Бесстрастная и деловитая.
– Суперинтендант Луиза Монро. Чем могу быть полезна?
Значит, имени Реджи она не засекла.
Он, оказывается, понятия не имел, что́ хотел сказать, хотел ли что-то сказать. Что ни скажешь, подозревал он, получится как-то бесповоротно. Он стоит на перекрестке, надо сделать выбор. Прилив или отлив?
– Алло? – сказала она.
Оба послушали пустую тишину, мгновение странной близости, а потом она перепугала его своими провидческими талантами.
– Джексон? – сказала она почти шепотом. – Джексон, это ты?
В конечном итоге выяснилось, что проще вообще не делать выбора. Джексон ничего не сказал и дал отбой.
На ум пришли слова из другой песни.
Проехав еще пару миль, он сделал другой звонок.
– Мистер Частный Детектив, – промурлыкал голос в трубке. – Ты не на прекрасной свадьбе с красивой дочерью?
– Не хочешь встретиться и выпить?
– С тобой?
– Да, со мной.
– Только выпить?
– Не знаю, – сказал Джексон.
(Он что, правда считал, что здесь все обойдется без сложностей? Кому он морочил голову? Себе, очевидно. Не прилив и не отлив – скорее цунами.)
– Ладушки. Да. Сейчас?
– Завтра. У меня сначала дела.
– Где?
– Не знаю. Не в «Мальмезоне».
– Ладушки. Пока.
Террасные дома в Мёрфилде. Много общего с обстановкой, в которой Джексон вырос. Выстроены из унылого гравелита, гостеприимством тут и не пахнет. В глубине дома семейства Броуди была маленькая буфетная, где проводила время его мать, «шикарная» гостиная с окнами на фасад, с неудобным диваном, на котором почти никто никогда не сидел.
И дверь в коридоре, а узкая крутая лестница за дверью вела в угольный подвал.
На улице стоял серый «пежо». Принадлежал некоему Грэйму Визи. Сорока трех лет. Номер сфотографирован Натаном. Отфотошоплен Сэмом Тиллингом. Данные в итоге предоставлены услужливой женщиной по имени Мириам из Инспекции автотранспорта в Суонси.
Джексон позвонил в дверь. Дом человека – его крепость. Всегда начинай вежливо, а уже потом постепенно переходи к таранам и гигантским катапультам. Или хватит один раз от души заехать в живот.
Он был крупный, и в поту, и с татуировками на бычьей шее, и, если б захотел, прихлопнул бы девочку, как муху.
– Мистер Визи? Мистер Грэйм Визи? Меня зовут Джексон Броуди. Позвольте войти?
Она услышала звонок в дверь и заорала во все горло, чтоб услышали. Когда умолкла, переводя дух, сверху донесся грохот, – кажется, там дрались. Она уже собралась снова заорать, но тут дверь в подвал открылась. В клине света кто-то спускался по лестнице. Сердце Дарси стиснул ужас. Она просидела тут семь дней и ночей – что такое ужас, она знала.
Мужчина, но не мужчина с татуировками на шее. Это, однако, не означало, что он не желает ей зла. Кто его знает – может, он еще хуже.
Спустившись с лестницы, он присел на корточки, и заговорил с ней, точно с перепуганной кошкой, и сказал:
– Уже все хорошо, все закончилось. Меня зовут Джексон Броуди. Я полицейский.
За кулисами было не протолкнуться. Все хотели посмотреть, как Соня станет гвоздем программы. В зале, напротив, отмечались лакуны (словечко мисс Рискинфилд, понятно) – местами кресла пустовали. Куча народу купила билеты, только чтоб увидеть Баркли Джека, и кое-кто даже требовал вернуть деньги, поскольку тот не явился.
– «Не явился»? – переспросил кассир. – Человек помер, господи боже. Вы особо-то его не корите.
Соня, однако, был весьма и весьма живой. И роскошный – в ярко-голубом платье с блестками и в пернатом головном уборе, еще выше, чем у танцовщиц кордебалета. Когда он выходил на сцену, одна танцовщица одобрительно свистнула. Соня отвесил ей книксен.
Номер развивался по накатанной. Соня выдал попурри из нескольких известных оперных арий –
Это были музыкальные интерлюдии, – по сути, Соня выступал со стендапом и повествовал в основном о превратностях женской доли. Поредевшая аудитория откликалась как обычно – враждебность переросла в терпимость, затем в восхищение («Надо же, стальные яйца у чувака», – услышал Гарри), и в конце концов недружелюбие испарилось без следа.
Тут Соня взял паузу. Все держал ее и держал, и в зале повисла гробовая тишина – зрители не знали, чего ждать, напряглись даже. Соня глядел поверх голов, но взор его как будто обращался внутрь. Что с ним – он помер на сцене или грядет изумительная кульминация?
– Смотри-смотри, – шепнул Гарри Кристал.
Мурашки у него забегали еще до того, как зазвучала музыка. Хорошая фонограмма: единственное, чем могли похвастать «Чертоги», – хотя ни одна живая душа не знала, почему так вышло, – отличнейшая звуковая система.
Гарри увидел, как Соня вдохнул поглубже, а потом запел – поначалу тихонько, чего и требовал текст про сон, однако зрители узнали музыку почти мгновенно. Эта протяжная нота ближе к началу их успокоила.
Они очутились на знакомой территории – это же все-таки футбол. И более того, они в надежных руках – у мужика потрясающий голос. Он летел. Зрители закопошились, как птицы, и замерли, зная, что им сейчас явится диво.
Эта ария стала общим местом, коронным номером конкурсантов «Фактора Икс» и «В Британии есть таланты»[777], мелодия звучала из каждого утюга, но прекрасно извлекалась из знакомого контекста чемпионата мира. Просто для этого нужен большой мужик с большим голосом.
Гарри Сонино выступление неизменно трогало. В глазах у него защипало.
– Это от счастья, – заверил он Кристал, когда музыка пошла на крещендо.
На фонограмме женского хора – ангельский контрапункт – все на миг замедлилось. Но лишь на миг – и вновь стало нарастать. Все выше и выше. Задрожали звезды. Первое «Vincerò» прозвучало с замечательным хладнокровием, а затем накатило следующее
а затем оно переросло в финальное, протяжное, парящее крещендо
Соня триумфально воздел руки к богам. Боги глянули на него сверху и засмеялись. Звезды замерцали, точно блестки. Все повскакали с мест и зааплодировали. Ничего не могли с собой поделать.
–
– И это правда, – сказала Кристал. – Победа, Гарри, будет за тобой.
Подполковника М. Кича, кавалера медали Британской империи, Королевский корпус связи (в отставке);
Малькольма Р. Диксона, кавалера Королевской полицейской медали, бывшего помощника инспектора Полиции Шотландии;
детектива-инспектора Энди Гранта, Служба столичной полиции;
Рубена Экви;
Расселла Экви, сохраняющего за собой титул бога всех средств передвижения.
Благодарность также причитается Марианне Велманс, Ларри Финлею, Элисон Барроу, Вики Палмер, Мартину Майерсу и Кейт Самано – все из
Возможно, я слегка исковеркала географию восточного побережья – в основном для того, чтобы персонажам, особенно Гарри, удавалось передвигаться по нему проще и быстрее, чем это обычно происходит в действительности.
За все ошибки, намеренные и прочие, отвечаю я.
Приношу свои извинения жителям Бридлингтона. У меня об этом городе исключительно счастливые воспоминания, и мне хочется верить, что там никогда не случалось ничего плохого.
Оформление обложки Вадима Пожидаева-мл.
Kate Atkinson
SHRINES OF GAIETY
Copyright © 2022 by Kate Costello Limited
All rights reserved
© Т. П. Боровикова, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Кейт Аткинсон – настоящее чудо. Она один из лучших современных авторов, сокровище мирового масштаба. Действие «Храмов веселья» происходит в Лондоне «эпохи джаза», со всем его искристым безумием и жаждой новизны. И как бы зловеще порой ни поворачивалась история, в ее глубине всегда мерцает огонек человечности.
Кейт Аткинсон – из тех редчайших авторов, кто без малейших усилий смыкает разрыв между настоящей литературой и коммерческой прозой.
Кейт Аткинсон – обязательное чтение. Я обожаю все, что она пишет.
Столь непринужденному сочетанию комичного и трагичного мог бы позавидовать сам Диккенс – разве что сюжет у Аткинсон выстроен даже хитроумнее.
Талант у Кейт Аткинсон поистине безграничный.
Кейт Аткинсон – поразительный мастер. Когда вырасту, я хочу научиться писать, как она.
Блестящий роман.
«Храмы веселья» – британский ответ «Великому Гэтсби», прошитый литературными аллюзиями на кучу шедевров, от Шекспира до Т. С. Элиота.
Шедевр сюжетостроения. Ансамбль действующих лиц идеально слажен и по-диккенсовски многообразен. Скрещения судеб и совпадения пронизывают всю ткань «Храмов веселья».
Предательства, соблазнения и неимоверные персонажи крепко подцепят вас на крючок и не дадут скучать до самой последней страницы.
«Храмы веселья» – книга, которую надо смаковать. Энергия, остроумие, искусно созданные образы – вот почему Кейт Аткинсон не теряет популярности.
Кейт Аткинсон глубоко понимает социальную историю XX века. «Храмы веселья» – идеальный роман для наших неспокойных времен, когда востребовано утешение этой особенной, чисто английской и ностальгической разновидности.
Многообразие персонажей, замысловатый сюжет – классическая Аткинсон, что тут скажешь. Бодрящий коктейль из детектива, романтики и сатиры, смешанный в лондонских ночных клубах «эпохи джаза».
«Храмы веселья» не просто читаешь, а отдаешься в их полную власть и разделяешь с автором то наслаждение, с которым прописана вся эта галерея неисправимых и неисправимо обаятельных проходимцев. Прямо Диккенс какой-то – но по стилю ближе к Теккерею…
Роскошная ночная жизнь и ее криминальное подбрюшье выписаны так ярко, что будто бы сам обоняешь стоялый сигаретный дым и пробуешь сомнительный алкоголь.
Кейт Аткинсон снова играет в Диккенса, но на своих собственных условиях.
Ярко и атмосферно, и восторг с первой до последней страницы.
Пикантно, проницательно, победоносно.
Аткинсон владеет удивительным даром воскрешать прошлое, не подавляя читателя эрудицией. Харизматичные персонажи, искрометный диалог, увлекательный сюжет – и бесшабашная атмосфера города, не до конца оправившегося от ужасов Первой мировой.
Ослепительный портрет Лондона «эпохи джаза».
Вечеринки до утра, продажные полицейские, подозрительные коктейли, дорогие автомобили, светские хроникеры, игорные притоны, роскошные наряды… Миссис Аткинсон – удивительная затейница, и к своему непростому финалу роман несется на всех парах.
Купите «Храмы веселья» немедленно – и не пожалеете.
Яркий, масштабный – и, пожалуй, самый диккенсовский из всех романов Аткинсон.
Кейт Аткинсон мастерски воспроизводит и блеск, и нищету Лондона 1920-х – не оторвешься.
Доживи Диккенс до «эпохи джаза» – наверняка у него вышло бы что-нибудь очень похожее на «Храмы веселья»: обширное, разухабистое полотно, идеально передающее бесшабашность «ревущих двадцатых».
Послевоенный Лондон вековой давности вышел у Аткинсон как живой. Не скупясь, она подает нам шипучий коктейль из тепла и меланхолии.
Идеальный баланс нежности и кручины, приправленный фирменным остроумием миссис Аткинсон. Ее словесное волшебство не дает нам упасть и в то же время опутывает паутиной сюжетных хитросплетений.
Удивительно изощренный, идеально отлаженный механизм повествования. Лондон «эпохи джаза» в «Храмах веселья» почти так же безжалостен, как викторианский метрополис у Диккенса, а интригами и преступлениями насыщен даже в большей степени. Словом, полный восторг.
Туго перекрученный пучок интриг… историческая ткань ручной выделки положительно блестит.
Стилизация под декоративный реализм Дикенса и Э. М. Форстера, и на каждой странице – эволюция от жанра к жанру и обратно: комедия, трагедия, реализм, постмодернизм…
Как и все романы Аткинсон, «Храмы веселья» не укладываются в жанровые рамки. Это историческая проза, однако в современной оптике.
Привычно язвительная проза, по-византийски коварные интриги… а в самом сердце роскошного исторического полотна – замысловатая игра в кошки-мышки.
Захватывающая реконструкция Лондона 1920-х годов. Аткинсон искренне любит своих персонажей, и даже самые эпизодические из них описаны с достоверной глубиной, так что сопереживаешь каждому их взлету и падению.
Каждую книгу Аткинсон открываешь с привычной радостью – с чувством, что важна каждая мелочь и что каждый сюрприз в итоге сыграет необходимую роль.
Восхитительно… Аткинсон снова на своем неповторимом коне.
Кейт Аткинсон совершенно уникальна в своем умении воспроизвести живую ткань самой истории, превосходя даже таких мастеров, как дважды лауреат Букеровской премии Хилари Мантел.
Кейт Аткинсон никогда не ограничивала себя детективным жанром, и все у нее выходило с неизменным блеском.
Мастер-класс сюжетной смелости, песнь любви и утраты во всех мыслимых проявлениях.
Остроумие Аткинсон и гениальное проникновение в характеры восхитительно украшают прочный костяк ее идей. Романы ее замечательны сами по себе, и вдобавок каждый из них демонстрирует внушительный рост блистательного и глубоко оригинального писателя.
Каждую новую книгу Аткинсон ждешь, как Рождества: никто другой из наших современных писателей не способен так виртуозно балансировать на грани между серьезным и увлекательным, комичным и трагичным.
Один из самых блестящих, остроумных авторов нашего времени.
По литературному мастерству, по яркости и глубине психологических описаний Кейт Аткинсон сегодня нет равных.
Поистине выдающийся автор, добавивший новых оттенков в британскую литературную палитру. Главная сила Аткинсон – в наблюдательности и юморе.
Кейт Аткинсон переосмысляет историю на самом что ни на есть человеческом уровне.
Кейт Аткинсон смело экспериментирует с такими понятиями, как свобода воли, предопределение и само время. Ее героев не забудешь при всем желании, а в том, что касается развития сюжета, она без преувеличения гений.
Романы Аткинсон замечательны и сами по себе, и как признаки того, что на наших глазах растет блестящий, глубоко оригинальный писатель.
Кейт Аткинсон остроумна, не говорит ни одного лишнего слова, заставляет вас задуматься и не идет ни у кого на поводу.
Кейт Аткинсон умеет быть загадочной и смешной, поднимая этот свой дар в каждом новом романе до заоблачных высот.
Читать Кейт Аткинсон – все равно что катиться с американских горок. Скучно не будет.
Кейт Аткинсон пишет, руководствуясь остро отточенным литературным чутьем… Забавно, умно и странно трогательно.
Ее книги буквально искрят энергией и остроумием… удовольствие автора от самого процесса письма заразительно.
Как это у нее получается? Аткинсон заставляет читателя то хохотать до упаду, то рыдать в голос – иногда в пределах одной и той же фразы. Выдающийся триумф, неудержимая радость!
Блестящая, энергичная, лихая проза Аткинсон потрясает… Остроумно, смело и незабываемо.
Автор явно любит своих героев и выписывает их непростые взаимодействия с азартным упоением. А ее страсть к Англии и всему английскому – немодный и приятный сюрприз.
Секрет ее успеха в том, что не важно, узнаёт ли читатель всякий жест в ее эквилибристике, поскольку множество персонажей описаны с такой яркой точностью, что в центре всего оказываются они сами и события, с ними происходящие.
В каждой семье найдутся свои негодяи, бунтари, лжецы и обманщики – но только Кейт Аткинсон умеет описать их с таким юмором и так полнокровно.
Литературная карьера англичанки Кейт Аткинсон вычертила довольно необычный зигзаг: начав с «просто романов», писательница переместилась в нишу детектива, добилась там колоссального успеха, а затем, не моргнув глазом, вновь вернулась к «просто романам».
Жила-была в ревущие двадцатые ирландская владелица лондонских ночных клубов Кейт Мейрик. За тринадцать лет оглушительной карьеры она заработала и потратила целое состояние, отсидела пять (коротких) тюремных сроков и стала прообразом мамаши Мейфилд из «Возвращения в Брайдсхед» Ивлина Во. Самой известной площадкой Мейрик был «Клуб 43» на Джерард-стрит в Сохо. Судьи называли ее заведения «пляшущими преисподними и сточными канавами аморальности», но для истории они оказались олицетворениями Века джаза.
У Кейт Аткинсон лондонская «королева ночных клубов» предстает под именем Нелли Кокер; ей помогает вести дела сын, только что вернувшийся с полей Первой мировой. Нелли оказывается втянута в полицейское расследование: племянница одной библиотекарши и военной медсестры пропала без вести, и путь ее обрывается как раз в Сохо, в одном из местных ночных клубов; причем это далеко не единственное исчезновение. Расследует их инспектор по фамилии Фробишер, походящий одновременно на Мегрэ и Порфирия Петровича.
Утром ранним, вечерами
Весело нам!
Шиш в кармане, но ведь правда —
Весело нам?
– Там кого-то вешают? – нетерпеливо спросил мальчик-газетчик, не обращаясь ни к кому в особенности.
Тринадцатилетний, он не вышел ростом и сейчас подпрыгивал, пытаясь получше разглядеть, что за театральное действо происходит у ворот. Едва рассвело, небо было еще совсем темное, но это не помешало пестрой толпе из очень разных людей собраться у тюрьмы Холлоуэй. Половина толпы встала рано, другая же половина, похоже, еще и не ложилась.
Многие пришли в вечерних нарядах – мужчины в смокингах или фраках, женщины мерзли в легких шелковых платьях с голой спиной под меховыми манто. Мальчик ощущал застарелые миазмы алкоголя, духов и табака. «Фраера», – подумал он. Его удивило, что они стояли бок о бок с фонарщиками, молочниками и фабричными рабочими ранней смены, не говоря уж о всяком сброде и зеваках, которых всегда привлекает возможность поглазеть, даже неведомо на что. Себя мальчик к последним не причислял. Он лишь с любопытством наблюдал со стороны причуды рода человеческого.
– Ну так что, вешают? – не отставал он, дергая за рукав ближайшего фраера – крупного краснолицего мужчину с едкой сигарой в зубах и открытой бутылкой шампанского в руке.
Должно быть, вечер тот начал в безупречном виде, но сейчас крахмальная манишка была усеяна пятнами еды, а блестящие лакированные штиблеты забрызганы рвотой. Увядшая от ночных излишеств красная гвоздика поникла в петлице.
– Отнюдь нет, – откликнулся фраер, добродушно покачиваясь. – Радостное событие. Мамашу Кокер выпускают.
Мальчик подумал, что «Мамаша Кокер» звучит как персонаж детской считалочки.
С другого бока от него стояла женщина в унылом габардиновом пальто, держа перед собой картонку, как щит. Мальчику пришлось вытянуть шею, чтобы прочесть написанное. В картонку было яростно вцарапано карандашом: «Труды праведного – к жизни, успех нечестивого – ко греху. Притчи 10: 16». Мальчик беззвучно шевелил губами, но даже не пытался осмыслить эти слова. Десять лет подряд его насильно таскали в воскресную школу, но он умудрился пропустить мимо ушей почти все, что касалось грехов.
– За ваше превосходнейшее здоровье, мадам, – бодро провозгласил фраер, отсалютовал бутылкой женщине в унылом пальто и приложился к горлышку; она мрачно зыркнула на него и буркнула что-то про Содом и Гоморру.
Мальчик протиснулся в первые ряды, откуда было хорошо видно внушительные ворота – деревянные с железными заклепками, больше подходящие средневековой крепости, чем женской тюрьме. Будь мальчиков трое, встань они друг другу на плечи, как китайские акробаты (он видел таких в «Ипподроме»), тот, что сверху, может, и дотянулся бы до верхней арки ворот. Тюрьма Холлоуэй будоражила воображение мальчика. Он представлял себе, как за толстыми каменными стенами томятся прелестные беспомощные девушки в ожидании спасителя – в первую очередь его самого.
Стремясь запечатлеть волнующее событие, рядом суетился фотограф из «Эмпайр ньюс» – его выдавала карточка, лихо заткнутая за ленту шляпы. Мальчик ощутил родство душ – как-никак они оба сотрудники индустрии новостей. Фотограф снимал групповой портрет нескольких «светских прелестниц». О таких мальчик был наслышан, поскольку не ленился полистать «Татлер» и «Байстэндер», разнося их по почтовым ящикам.
Прелестницы – редкие птицы в этих краях – позировали перед воротами тюрьмы. Трое старших, на вид лет двадцати, кутались в роскошные меха, спасаясь от утреннего холода. Четвертая, слишком юная для прелестницы, была в шерстяном школьном пальто. Все четверо застыли в изящных позах, будто сошли с гравюры, запечатлевшей последние моды. Видно было, что восхищенный взгляд объектива им не в новинку. Мальчика сразила страсть. Женская красота легко обезоруживала его.
Фотограф выкопал в недрах кармана блокнот и записал имена девушек, чтобы назавтра не ошибиться в подписях. Нелли Кокер чем-то держала редактора, отвечающего за фото. Видно, за ним водятся грешки, предположил фотограф.
– Эй, там! – крикнул он кому-то вне поля зрения. – Рамзи, давай сюда! Вставай рядом с сестрами!
Появился юноша, и его поставили в общую кучку. Он явно не желал фотографироваться, но для вспышки вовремя изобразил на лице оскал.
Затем безо всяких фанфар отворилась небольшая дверца в огромных тюремных воротах и вышла малорослая, похожая на сову женщина, щурясь от надвигающегося света свободы. Толпа, особенно представители «чистой публики», разразилась приветствиями: «Даёшь, мамаша!» и «Нелли, ура!» Впрочем, мальчик расслышал и выкрик «Иезавель!» откуда-то из середины толпы – возможно, со стороны унылого габардина.
Нелли Кокер выглядела вяло и совсем не походила на библейских иезавелей, как их представлял себе мальчик. С огромным букетом белых лилий и розовых роз, который ей тут же всучили, она казалась совсем маленькой. Одна из прелестниц держала наготове большую меховую шубу и набросила ее на плечи освобожденной арестантки, будто сбивая пламя. Мальчику это напомнило, как мать проделала то же самое с младшей сестренкой, когда та еще младенцем свалилась на каминную решетку и подол платьица занялся. Обе уцелели, остались только небольшие шрамы.
Прелестницы столпились вокруг женщины – их матери, как догадался мальчик, – целовали и обнимали ее. Младшая жалась к ней, явно переигрывая, на его взгляд. Мальчик был знатоком театрального искусства: маршруты разноски газет пролегали мимо служебных входов всех театров Вест-Энда. В «Паласе» вахтер служебного входа, бодрый ветеран Соммы, бесплатно пропускал его на галерку во время дневных спектаклей. Мальчик уже пять раз посмотрел «Нет, нет, Нанетт» и был по уши влюблен в Бинни Хейл, очаровательную звезду шоу. Он знал наизусть все слова песен «Чай для двоих» и «Я хочу счастья»[779] и готов был их спеть, если попросят. Особенно ему врезалась в память сцена, где кордебалет и сама Бинни (мальчик решил, что после стольких встреч имеет право называть ее запросто) появлялись на сцене в купальных костюмах. Зрелище было будоражаще скандальным, и у него всякий раз чуть глаза на лоб не лезли.
Правда, за бесплатный проход приходилось расплачиваться, слушая бесконечные военные байки привратника и восхищаясь его коллекцией шрамов. Когда началась война, мальчику был всего год, и она, как и грех, пока была для него пустым звуком.
На Рамзи, младшего из двух сыновей Нелли, перевалили бремя врученного матери букета, и фотограф подловил его с цветами в руках, будто краснеющую невесту. К вящему неудовольствию сестер (да и самого Рамзи), именно этот снимок назавтра украсил газету под заголовком «СЫН СКАНДАЛЬНО ИЗВЕСТНОЙ СОДЕРЖАТЕЛЬНИЦЫ НОЧНЫХ КЛУБОВ СОХО НЕЛЛИ КОКЕР ВСТРЕЧАЕТ МАТЬ ИЗ ТЮРЬМЫ». Рамзи мечтал прославиться собственными силами, а не быть придатком к славе матери. От запаха цветов его пробрало на чих – «чхи-чхи-чхи», раз за разом, – и мальчик-газетчик расслышал реплику Нелли: «Господи боже, Рамзи, да возьми ты себя в руки». Моя бы ровно то же самое сказала, подумал мальчик.
– Мам, поедем домой, – сказала одна из сонма прелестниц.
– Нет, – решительно возразила Нелли Кокер. – Едем в «Аметист». Отпразднуем.
Капитан твердо взялся за штурвал.
Толпа начала рассасываться, и мальчик-газетчик двинулся своим путем, воодушевленный тем, что стал свидетелем исторического события. Тут он вспомнил о припрятанном с утра сморщенном яблоке. Вытащил его из кармана и смачно захрустел, совсем как лошадь. Яблоко было восхитительно сладкое.
Фраер с сигарой заметил мальчика и сказал: «Знатное шоу, а?» – словно и впрямь интересовался его мнением, а потом отвесил дружелюбную заушину и наградил шестипенсовиком. Мальчик весело поскакал прочь.
Удаляясь, он услышал, как кто-то в толпе закричал: «Держи вора!» Впрочем, этот термин годился для любого из присутствующих, кроме разве что одного человека, который наблюдал с безопасного расстояния из окна неприметного автомобиля. То был старший инспектор Джон Фробишер – «Фробишер из Скотленд-Ярда», как называли его в журнале «Джон Буль», хотя и не совсем точно, поскольку сейчас инспектора временно прикомандировали к участку на Боу-стрит в Ковент-Гардене с задачей «перетряхнуть их немножко». Ни для кого не было секретом, что в участке процветает коррупция, и Фробишеру поручили выявить паршивых овец.
Недавно журнал «Джон Буль» попросил инспектора написать серию статей о работе полиции, с прицелом на будущую книгу. Фробишер не самовлюблен, вовсе нет, но вдохновился этой идеей. Он всегда был книгочеем, и творческая задача увлекла его. Правда, теперь он засомневался. Сам он предлагал заголовок «Лондон под покровом тьмы», но журнал продавливал «Ночь на квадратной миле порока». Фробишер не понимал, почему его это удивляет: ведь любой бульварный листок пестрит шокирующими историями об иностранцах, совращающих женщин с пути истинного. Хотя на самом деле женщине скорее грозит, что у нее средь бела дня вырвут сумку.
До сих пор в «Джоне Буле» ничего не напечатали, только всякий раз, когда Фробишер приносил что-нибудь, просили добавить «жареного», «огоньку». То и другое было чуждо характеру Фробишера. Он трезво смотрел на жизнь, хоть и был не так уж прост и не лишен чувства юмора – качества, мало востребованные в Скотленд-Ярде.
Он рассеянно следил за двумя женщинами, которые незаметно передвигались в толпе, виртуозно обчищая карманы. Фробишер узнал в них шестерок из женской банды «Сóрок воровок», но девицы были мелкой сошкой и сейчас его не интересовали.
Подъехали два двухцветных, кремовых с черным, «бентли» – один свой, другой взятый напрокат для пущей важности. Кокеры расселись по ним и укатили, помахивая публике ручкой, будто королевские особы. Преступление обогащает, борьба с ним – нет. Фробишер с трудом подавил укол зависти к «бентли». В душе инспектора вскипала обида законопослушного человека. Сам-то он пока всего лишь копил на скромный «остин-семерку», автомобиль для масс.
Порочную империю Кокеров он собирался разрушить до основания. Грязное подбрюшье Лондона, украшенное блестящими цацками, сосредоточилось в ночных клубах, особенно в «Аметисте» – крикливой драгоценности в самом сердце Сохо. Фробишера тревожил не столько упадок морали – танцы, выпивка, даже наркотики, – сколько судьба девушек. В Лондоне пропадали девушки. Он знал как минимум о пяти исчезнувших за последние несколько недель. Куда они девались? Фробишер подозревал, что они входили в двери клубов Сохо и больше не выходили.
Он обернулся к женщине, сидящей сзади в той же машине без опознавательных знаков:
– Вы хорошо их рассмотрели, мисс Келлинг? Как вы думаете, сможете выполнить мое поручение?
– Безусловно, господин старший инспектор, – кивнула Гвендолен.
В «Аметисте» главный бармен Фредди Бассетт преподнес Нелли очередной огромный букет.
– Добро пожаловать домой, миссис Кокер, – сказал он. Никаких «Нелли», он никогда не опускался до фамильярностей с семьей. У него были свои стандарты. Он проходил стажировку в «Рице» и потом работал там же, пока не лишился места из-за неприятного инцидента с двумя горничными в кладовке для белья.
– Можете представить себе остальное, – сказал он Нелли, когда пришел наниматься в «Аметист».
– Лучше не буду, – ответила она.
Нелли не любила цветы, считая их слишком капризными. По ее мнению, им место было на свадьбах и похоронах, но не на ее собственных, уж извините. Нелли желала покинуть мир неприкрашенной, как и появилась в нем: без единой ромашки.
Вместо цветов она предпочла бы получить коробку пирожных из «Мезон Берто» за углом на Грик-стрит – шоколадные эклеры или ром-бабы, а лучше и то и другое. Нелли обожала сладкое, пристрастившись к нему еще в детстве благодаря шотландским конфетам «Кислая слива» и «Ховикские шарики». Ужаснее всего в тюремной жизни оказалась еда. Дочери по воскресеньям приносили матери в тюрьму карамельки. За время заключения у Нелли появилось много идей о реформе пенитенциарной системы, и первой в списке стояла еженедельная выдача сладостей на два пенса – зефира и кокосовой помадки, если уж выбирать.
Когда полгода назад Нелли водворили в Холлоуэй, персонал «Аметиста» послал ей вслед дары, достойные праздника урожая, – огромный букет цветов и корзину экзотических фруктов, собранную торговцем с рынка Ковент-Гарден, завсегдатаем клуба. Сотрудники украсили подарок надписью «Удачи», вырезанной из затейливой рельефной серебряной карточки, откопанной в дальнем чулане с новогодними украшениями клуба.
Эту роскошь конфисковала надзирательница, едва Нелли оказалась внутри мрачных стен. Экзотические фрукты – ананасы, персики, фиги – поделили между персоналом, пока Нелли довольствовалась скудным тюремным пайком – неизменным гороховым супом, пудингом на нутряном сале и говяжьим рагу, мерзким блюдом, и рядом не лежавшим с коровой, на родство с которой оно претендовало.
В самый первый вечер, перед отбоем, в лючок на двери камеры Нелли просунули розу, красную, выдернутую из букета. Нелли не поняла, в каком духе ее преподнесли – издевательски или желая утешить. Сокамерница, бельгийка, застрелившая любовника, не испытывала подобных сомнений. Она выхватила розу и топтала ее ногами в тяжелых ботинках, пока лепестки не обагрили холодные камни пола в камере.
Клуб закрылся на ночь совсем недавно, и почти все работники остались, чтобы встретить своего капитана звуками фанфар. Только оркестр уже упаковал инструменты и ушел (он упрямо отстаивал свою независимость). Миновал уже час с тех пор, как музыканты сыграли гимн «Боже, храни короля», под который покачивались последние стойкие посетители. Нелли была строга (и правила соблюдались еще строже в ее отсутствие), – никто не смел сидеть, когда звучал гимн, даже самые пьяные. Сейчас из всех посетителей осталась лишь пара завсегдатаев, благодушных поддатых фланёров, присоединившихся к хору мальчиков на побегушках, портье, официантов и повара, ответственного за завтрак. Они дружно подхватили возглас Фредди: «Миссис Кокер, с возвращением!»
Клуб только что пережил необычайно оживленный для будней вечер, когда каждый второй посетитель, казалось, явился прямиком с матча по регби или из университетского братства для буйных студентов. Стайка усталых хостесс, платных партнерш по танцам, хлопотала вокруг Нелли. От них несло несвежей, пошлой смесью пудры, духов и пота, но все же это был приятный, знакомый запах после миазмов тюрьмы Холлоуэй, и Нелли позволила девицам обнять себя, прежде чем отправить их по домам. С рассветом ночной клуб сдувался. «Аметист» оживал только ночью; его разверстая пасть требовала, чтобы ее непрерывно питали людьми.
Повар снова зажег конфорки плиты на кухне, чтобы приготовить завтрак для Нелли. Норфолкские куры неустанно снабжали «Аметист» яйцами, которые дюжинами доставлял ночной молочный поезд. Повар жаждал узнать, что подавали на завтрак в тюрьме.
– Ломоть хлеба с маргарином и кружку какао, – просветила его Нелли.
– Подкину пару сосисок, вам нужно подкрепиться, – предупредительно сказал он.
– Пожалуй, не помешает, – согласилась Нелли.
Семья удалилась в один из отдельных кабинетов, где официант сервировал стол, разложив серебряные приборы на свежей скатерти, а Фредди открывал шампанское. «Дом Периньон» для семьи, а для сотрудников клуба – сорт попроще, оптом по семь шиллингов шесть пенсов за бутылку, а с посетителей по три гинеи. За большую – восемь. Есть ли звук приятнее, говорила Нелли, чем хлопок пробки шампанского?
– Только если не мы за него платим, – заметила Эдит, в чьих жилах кровь Кокеров текла стремительным, полноводным потоком.
Представим читателю потомство Нелли Кокер в том порядке, в котором оно появилось на подмостках мира. Прежде всех Нивен – сегодня на встрече у ворот тюрьмы он отсутствовал, но это никого не удивило, – и вскоре за ним Эдит. Последовала пауза, когда Нелли пыталась предотвратить дальнейшее материнство, но, потерпев неудачу, произвела на свет подряд Бетти, Ширли и Рамзи, а под занавес – последыша, ныне одиннадцатилетнюю Китти, или
В свидетельстве о рождении Китти фигурировал отец, хотя Эдит заявляла, что это – совершенно точно – имя майора, погибшего в битве на Марне за год до рождения девочки. («Чудеса случаются», – невозмутимо говорила Нелли.)
Три старшие дочери были ударными войсками семьи. Бетти и Ширли окончили Кембридж. «Носят свою ученость легко», – гордо говорила Нелли потенциальным женихам. («Практически незаметно», – язвил Нивен.) Порой Нелли была больше похожа на театрального импресарио, чем на мать.
Эдит отвергла и университет, и замужество в пользу курсов бухгалтерского учета. Это она рулила кораблем Кокеров, пока Нелли отсиживала «на скамье штрафников» в Холлоуэй. «Аметист» закрыли, хотя Эдит, конечно, назавтра же после приговора Нелли открыла его под другим названием – «Колода карт». Впрочем, он для всех всегда был и дальше собирался оставаться «Аметистом».
Эдит, выкованная из того же металла, что и мать, была ее правой рукой, доверенным лицом. Эдит понимала в бизнесе и обладала необходимым для этого стальным борджиевским желудком. Деньги решали всё. Все Кокеры знали, каково это – иметь их чуть-чуть, потом не иметь, а теперь иметь много, и никто не хотел снова сорваться в пропасть нищеты. Разве что Рамзи не слишком переживал. Он хотел стать писателем. «Я отчаялась», – говорила Нелли.
Рамзи, едва достигший двадцати одного года, постоянно терзался ощущением, будто что-то упустил.
– Словно я вошел в комнату, а все остальные только что оттуда вышли, – пытался он объяснить Ширли, своей обычной наперснице. Нивен побывал на войне, Бетти и Ширли – в Кембридже, но Рамзи по годам не попал на фронт и не продержался и семестра в Оксфорде, прежде чем был сослан в альпийский санаторий: «Легкие все в дырах, как мехи у гармошки», по словам врача в больнице Святого Варфоломея. Если честно, это стало для Рамзи облегчением. Он робел перед однокурсниками. В Мертоне с ним доучивался кое-кто из ветеранов, не успевших выпуститься до ухода на фронт. Эти люди прошли сквозь огонь. Они были старше, чем значилось у них в метриках, тогда как Рамзи знал, что он по развитию младше своих лет.
Рамзи, казалось, был для семьи как открытая книга, а вот Нивен оставался для всех родных загадкой. Он был совладельцем автомобильного салона на Пикадилли и партнером в фирме по импорту вин, выставлял собаку на бегах на стадионе «Уайт-Сити» и владел половиной лошади, которая порой мельтешила на ипподроме, не привлекая внимания букмекеров, и неожиданно приходила первой. («Удивительно», – говорила Нелли.) Он водил знакомство и с преступниками, и с герцогами. («Никакой разницы», – говорила Нелли.) Он почти не пил, но много тусовался. Он недолюбливал тусовщиков и вообще людей, а дураков не выносил. Он никогда не увлекался наркотиками, насколько было известно семье, но когда-то крутился среди китайцев, которые ими торговали, и наведывался в Лаймхаус, а также его неоднократно видели за чашкой хризантемового чая в печально известном ресторане Алмаза Чанга на Риджент-стрит незадолго до депортации последнего. Из Нивена вышел бы хороший методист-веслианец, но церковь его не интересовала.
Собственные предки Нелли терялись в тумане времен – или, в ее случае, в ирландском болотном тумане, – но она знала (во всяком случае, утверждала), что ее бабка по материнской линии была изгнана из Ирландии за бродяжничество, тем самым избежав смерти во время Великого картофельного голода, и положила начало династии. Она всплыла в Глазго, где ходила от двери к двери, предлагая «галантерейный товар», прежде чем перебраться на восток и попасть (неизвестно, каким образом) в объятия зажиточного лэрда из Файфа, второго сына, ставшего первым после смерти брата при загадочных обстоятельствах. Темные люди распускали слухи, что старшего брата сглазили.
Сыграли поспешную свадьбу. Бабушка Нелли уже носила в себе тайну матери Нелли, после рождения которой новоиспеченный лэрд с энтузиазмом принялся проигрывать семейные деньги и спиваться до смерти.
К моменту появления на свет самой Нелли от семейного состояния мало что осталось. Еще совсем юной ее отправили во Францию для получения образования – в школу при монастыре в Лионе, после чего «окончательно отшлифовали» (в разных смыслах) в Париже. Новоявленная парижанка, возможно уже
Всех, кроме Нивена, старшего, – его уже призвали в Шотландскую гвардию в Эдинбурге и отправили на фронт. Не добровольцем. Нивен не пошел бы в армию добровольцем. И вообще добровольно никуда не пошел бы. Его призвали рядовым после того, как он отказался от офицерского звания, на которое имел право благодаря учебе в школе «Феттес». Частные школы Великобритании услужливо поставляли на фронт пушечное мясо в виде младших офицерских чинов, которые, как было известно всем, почти мгновенно гибли. Нивен не желал подобной привилегии. Он заявил, что будет рисковать наравне со всеми. Так он и поступил и выжил.
Остальных Нелли притащила в Лондон и оставила сидеть на сундуках на перроне, а сама отправилась на поиски жилья. Фунт в неделю за комнаты на втором этаже на Грейт-Перси-стрит, прямо за углом от вокзала. Не имея денег даже на первую неделю аренды, Нелли предложила хозяйке свое обручальное кольцо в залог. Это было не ее собственное кольцо – то давно потерялось (по небрежности, сказали бы некоторые), и она купила дешевое девятикаратного золота[782] в ломбарде. Вдова с войны, сказала Нелли хозяйке дома на Грейт-Перси-стрит, муж погиб под Ипром. Дети с интересом посмотрели на мать. Бетти и Ширли видели отца всего неделю назад: он, пошатываясь, брел по Сент-Эндрю-сквер, когда они шли из школы.
Нелли живописала свои несчастья – шестеро детей, одна еще (почти) младенец, другой на фронте. Сердобольная хозяйка распахнула перед ними двери. Даже кольцо брать не стала. Она была добрейшая душа и до сих пор одевалась по моде прошлого века.
В доме было четыре этажа. Сама домовладелица жила под Кокерами, на первом, над Кокерами обитало шумное семейство бельгийских беженцев, а на чердаке – пара русских «большевистов»: они были очень милые, хоть и не слишком чистоплотные, выполняли разные работы по дому и научили юного Рамзи нескольким словам на своем языке, а также карточной игре под названием «преферанс». Они могли расписывать пулю всю ночь напролет, попивая картофельный самогон, который брали у одного типа в Холборне. Нелли узнала и пришла в ярость. Карты уже погубили нашу семью в прошлом, сказала она, и я не позволю им погубить нас в будущем.
Девочкам очень нравилось новое жилище, потому что у хозяйки был большой пушистый кот темной масти по кличке Моппет, с которым они возились часами – наряжали в платьица и чепчики Китти и расчесывали его роскошную шубу, пока бедный Рамзи не начинал задыхаться. Сама Нелли подрабатывала шитьем; она превосходно шила, научилась этому ремеслу у монахинь в альма-матер в Лионе. У домовладелицы стояла без дела швейная машинка «Зингер» с ножным приводом. «Большевисты» перетащили ее из хозяйкиной квартиры к Кокерам.
Нелли зорко следила за расходами семьи. Подошвы ботинок чинили жидким каучуком, воротнички чистили хлебным мякишем, ужинали печеночным супом и пирогами с угрем. Нелли была превосходным экономистом. Она выкраивала по грошу то там, то здесь и все это время вынашивала план.
Дети были бы рады остаться на Грейт-Перси-стрит, но через несколько месяцев хозяйка дома умерла, а ее сын, живший в Бирмингеме и никогда ее не навещавший, написал, что решил «всё продать» и на вырученные деньги перебраться в Америку. Нелли успела привязаться к хозяйке за время совместного проживания, иногда составляя ей компанию за послеполуденным чаем. Хозяйка увлекалась выпечкой, ее репертуар был основан на поваренной книге «Бе-Ро»: печенье с сухофруктами, сдобные лепешки, маффины – Нелли все это весьма ценила.
Нелли привыкла слышать обыденные звуки из хозяйской квартиры – шум воды, хлопанье дверей и тому подобное. В тот день до нее медленно дошло, что внизу царит тишина, и она спустилась проверить. Накануне вечером она гадала хозяйке на картах и увидела «большие перемены», но ничего про смерть.
Когда на стук никто не ответил, Нелли открыла дверь, зная, что та никогда не запирается. В комнатах царила пустота, тяжело лежала пыль безмолвия. Нелли опечалилась, но не удивилась, обнаружив, что хозяйка так и не проснулась сегодня утром и покоится на своей кровати вечным сном.
Нелли слегка навела порядок. Полки, ящики: что-то убрала, что-то достала. Она знала, что в чайнице, сувенирной, с коронации Эдуарда VII, лежат деньги. Купюры были извлечены и убраны в карман фартука. Под высокой латунной кроватью, на которой безмятежно возлежала покойница, Нелли заметила ржавый железный ящичек вроде большой кассы. Нелли подцепила его тростью старушки и вытащила из-под кровати. Ящик был заперт; пришлось еще изрядно покопаться, чтобы найти ключ, который оказался в вазочке с ароматической смесью.
Нелли рассчитывала обнаружить старые пыльные бумаги. Договор аренды, завещание. Она не ожидала найти клад. Королевскую сокровищницу. Бриллианты, рубины, сапфиры, опалы и гранаты. Кольца и броши, браслеты и обручья. Запонки и ожерелья, изумрудную тиару в русском стиле, жемчужное колье в пять нитей. Камеи, кораллы, пару прекрасных аквамариновых серег-подвесок, многорядный опаловый браслет с рубинами и бриллиантами.
Что за тайную жизнь вела неприметная домовладелица, чтобы собрать такие сокровища? Нелли предпочла не строить догадок. Лишь позже она узнала, что добрейшая старушка-хозяйка на самом деле была скупщицей краденого для лондонских банд и эти драгоценности уже не раз переходили из рук в руки. Нелли не могла не восхититься тихим двуличием старушки. Это был урок мимикрии.
Что же до угрызений совести, то Нелли уговаривала себя, что, возможно, хозяйка, знай она, что скоро умрет, сама подарила бы драгоценности жиличке. Маловероятный, но утешительный сюжет. Нелли, ступая с раскаянием, поднялась по лестнице к себе и послала Эдит за доктором для домовладелицы.
– Она заболела? – спросила Эдит.
– Очень сильно, – ответила Нелли.
Позднее Нелли думала, что, похоже, гадала не хозяйке, а себе, ибо великие перемены и впрямь пришли. Кокеры попрощались с «большевистами» (те двинулись в путь через всю Европу к своей революции) и съехали с Грейт-Перси-стрит, пока их не выставил сын хозяйки и пока ее преступные дружки не явились за пропавшей добычей. Много лет (возможно, и по сей день) Нелли озиралась на улице, гадая, не пронюхали ли воры, что она прикарманила их добычу, и не готовятся ли отомстить.
Семья сняла подвал с плесенью и мышами на Тотнем-Корт-роуд. Моппета взяли с собой, и он оказался превосходным крысоловом, с лихвой отрабатывая свое содержание. В качестве епитимьи Нелли решила продать самую полюбившуюся ей вещь – роскошное аметистовое ожерелье начала XVIII века – знакомому ростовщику, сторговавшись до кругленькой суммы в пятьдесят фунтов. Нелли была мастерицей торговаться. Остальное она припрятала, чтобы продавать поштучно по мере надобности. В делах Нелли была прижимиста. Каждое начинание, считала она, должно финансировать следующее. Бизнес рождает бизнес.
Нелли наткнулась на объявление в «Газетт» от некоего Ягера. Он оказался неотесанным мелким мужчинкой, похожим на хорька, но явно смыслил в своем деле. Во время войны он устраивал «танго-чаепития» в подвале в Фицровии, но мода на танго прошла, и он искал компаньона для организации
В «Савое» – обители шампанского и орхидей – брали по пять шиллингов, и Нелли полагала, что там подавали изысканные закуски. «Танцевальный зал Ягера» предлагал более сытный
Чтобы облегчить переход границы между законным и преступным, Ягер взял в проводники некоего Артура Мэддокса, детектива-сержанта из участка на Боу-стрит. Мэддокс был легавым полезного толка и за определенную еженедельную мзду закрывал глаза на отсутствие лицензии и предупреждал Ягера с Нелли о готовящихся облавах.
«Танцевальный зал Ягера» взлетел, как ракета; там плясали до упаду под джаз и фокстрот рэгтайм-оркестра. Словно, пока ярилась война, люди жаждали только одного – веселиться. Шла весна 1918 года, и все устали от бессмысленной бойни.
Для Нелли это стало откровением. Она не могла не заметить, что многие мужчины под утро уходят домой с танцовщицами, с которыми еще несколько часов назад были совершенно незнакомы.
– Юные леди получают за это отличные чаевые, – флегматично заметил Ягер. – Их можно понять, правда?
В ночь перемирия в темных углах зала попросту совокуплялись – опять-таки партнеры, незнакомые друг другу. На улицах творилась оргия.
– Сношения, – еще флегматичней изрек Ягер. – На них мир держится, а? Лучше, чем убивать друг друга. Трахаться – природное занятие, скажешь – нет?
Нелли передернуло от этого слова, но волей-неволей пришлось согласиться. Столько народу полегло на войне, что она подумала – пытаясь облагородить низменную вульгарность происходящего, – уж не следуют ли веселящиеся инстинктивному позыву пополнить численность своего биологического вида. Как лягушки.
Видимо, ей стоило свыкнуться с понятием «веселье». Сама она его не жаждала, но была вполне готова обеспечивать его другим за определенную плату. Нет ничего дурного в том, чтобы хорошо проводить время, если ей самой не приходится в этом участвовать.
Одна из танцовщиц – ирландка Мод – умерла той ночью от передозировки опиума. Нелли нашла ее, скорченную, за стойкой бара в предрассветный час.
Ягер куда-то подевался, и Нелли мобилизовала парочку грубоватых солдат в увольнении, чтобы вынесли девушку. Расплатилась с ними бутылкой виски за труды.
– Куда ее? – спросил один.
– Не знаю, – ответила Нелли. – Пошевели мозгами. Попробуй реку.
Нелли рассчитала, что, если повезет, река протащит труп через эссексские болота и вынесет в море. Тех солдат Нелли больше не встречала и понятия не имела, последовали ли они ее совету. «С глаз долой – из сердца вон» – одно из полезных присловий, которыми она руководствовалась в жизни.
Ягер был для Нелли всего лишь ступенькой в будущее, возможностью набраться опыта. Она обдумывала план пограндиознее. После перемирия она продала Ягеру свою долю в танцзале за пятьсот фунтов. Потом там несколько раз случались облавы, Ягера признали виновным в «продаже опьяняющих напитков» и в том, что превратил зал в «пристанище для женщин дурной репутации». Каждый раз ему впаивали штраф в триста двадцать пять фунтов. После четвертой облавы кряду Ягер признал поражение и ушел из клубного бизнеса.
На прибыль от «Танцевального зала Ягера» Нелли в приступе ностальгии по парижской юности открыла кабаре-клуб («Кабаре-интим», как она его называла) под названием «Moulin Vert»[784] («Мулинвёрт» для не знающих французского).
Арендовав грязный подвал на Брюэр-стрит, Нелли сделала из него дворец – позолоченная отделка, пружинящий танцпол, столики в стиле монпарнасских кафе вдоль стен зала. У нее сложилось определенное видение – «мизансцена», как выразилась она, обращаясь к ветерану «Полка художников»[785], которого наняла расписывать помещение. Он создал стенные росписи в духе Ренуара.
– Можно подумать, что ты на парижской улочке, – сказала Нелли и в несвойственном ей порыве щедрости отвалила художнику лишних пять фунтов.
На историческую сцену ворвались ревущие двадцатые, и «Moulin Vert» открылся с помпой. Между кабаре-номерами (их исполняли бывшие артисты вест-эндских театров) посетители танцевали, а после полуночи подтягивался почти весь кордебалет театра «Гэйети»[786]. Нелли наняла цыганский оркестр – не французский, конечно, но достаточно иностранный для публики «Мулинвёрта». Рекой лились и спиртное, и деньги. Облавы случались редко: сержант Мэддокс продолжал работать на Нелли.
Через несколько месяцев после открытия Нелли услышала, что художник, расписавший ее стены, застрелился. Многие солдаты не находили себе места в мирной жизни. Нелли с Эдит выпили за упокой его души после закрытия клуба.
Пару лет спустя Нелли получила предложение, от которого не смогла отказаться, и продала клуб. В ознаменование события она купила каждой из девушек по нитке нового жемчуга от Сиро со стразиками на застежках.
На деньги от продажи «Moulin Vert» Нелли приобрела помещение для нового клуба. Подыскивая название, она думала о куче сверкающих драгоценностей, вынесенных с Грейт-Перси-стрит. «Бриллиант»? «Сапфир»? «Рубин»? А потом припомнила ожерелье, которое помогло ей начать первое дело в Лондоне. И это имя точнехонько подошло, как в сказке про трех медведей. «Аметист».
Позже в империю Нелли вошли еще четыре ночных клуба – «Фея», «Лисья нора», «Сфинкс» и «Хрустальная чаша». Но главной драгоценностью в ее короне всегда оставался «Аметист».
До попадания в Холлоуэй Нелли почти каждую ночь восседала в маленькой утепленной кассирской будке у входа в клуб. Оттуда она правила своим королевством – сводила счета в конце вечера, выдавала сдачу официантам, собирала входную плату. Фунт за вход. Только для членов клуба. Членом клуба можно было стать, уплатив один фунт. Клуб получал тысячу фунтов в неделю. Лучше золотой жилы.
Никто не входил бесплатно, даже принц Уэльский. На прошлой неделе в клубе побывал Рудольф Валентино[787], неделей ранее – юный принц Георг. При нем, конечно, не было денег – у таких людей никогда нет с собой наличных, и его спутникам пришлось рыться по карманам, набирая мелочь на взнос. У Нелли был дар: люди чувствовали, будто она делает им одолжение, впуская в «Аметист». И это было лишь началом обирания посетителя. Клиент не мог даже уйти, не отдав шиллинг гардеробщице, если хотел получить обратно свое пальто в конце вечера. Плюс чаевые, разумеется. «Аметист» жил на чаевых. Танцовщицам-хостессам платили три фунта в неделю, но в удачную субботу – во время дерби или регаты – хостессы уносили домой до восьмидесяти фунтов. Здесь никто не просил прибавки жалованья. Ни у кого не хватило бы наглости.
«Аметист» не претендовал на
Лондонские банды, которые время от времени стекались в клуб, считали его полем битвы. Шайка из Элефант-энд-Касл, головорезы Дерби Сабини, Монти Абрахамс со своими людьми, Хокстонская банда, «Хакнейские гунны», Фраццини. Лука Фраццини, главарь одноименного клана, аккуратный, щеголеватый, часто сидел за столиком в углу «Аметиста», не привлекая к себе внимания. Перед ним стоял едва тронутый бокал (бесплатного) шампанского. Луку можно было бы принять за биржевого маклера. Между ним и Нелли существовало подобие джентльменского соглашения. Они знали друг друга давно, еще со времен «Танцевального зала Ягера». Они доверяли друг другу. Почти.
Посетители «из простых» и бандитская шпана терлись плечами со знатью – и сверженной, и правящей, с несметно богатыми американцами, индийскими и африканскими принцами, офицерами гвардии, писателями, художниками, оперными певцами, дирижерами, звездами театров Вест-Энда, а также хористами и хористками. Больше нигде в Англии, а может, и в мире – даже в Эпсоме во время дерби – нельзя было встретить столько разных сословий в одном месте в одно время. В отличие от многих – да что там, большинства, – Нелли не имела предрассудков. Она не делала различий по цвету кожи, чинам и расам. Если у тебя был фунт на билет, тебе дозволялось войти в ее королевство. С точки зрения Нелли, деньги были мерилом человека, будь то мужчина или женщина.
Миновав Нелли-цербера у входа, посетитель проходил сквозь бамбуковую занавеску и спускался по тускло освещенной узкой лестнице, убогой, как ступеньки в угольный подвал. Это добавляло «драматизма», говорила Нелли. Все жаждали драмы. У подножия лестницы посетителя встречал еще один страж ворот, на сей раз швейцар в ливрее с галуном, эполетами и прочим – такое одеяние сгодилось бы и для контр-адмирала из оперетты. Этот индивид, Линвуд, мастер поклонов и расшаркиваний (на чаевых он делал изумительные деньги), был опальным дворецким и когда-то служил у одного из членов королевской семьи. Нелли верила, что оступившемуся человеку нужно предоставить еще один шанс – как несколько раз предоставляли ей самой. Ее забавляли ошарашенные лица некоторых высокопоставленных посетителей клуба, узнавших Линвуда (другого имени у него не было, как заведено у дворецких), ибо он хранил множество
Та-да! Добро пожаловать в «Аметист»!
Подали яичницу с беконом, обещанные сосиски для Нелли и сладкий кофе с молоком. Сторож, громадный пес Нивена, носом приоткрыл дверь в столовую, возвещая появление самого Нивена.
Кажется, эта собака была единственным существом на земле, к которому Нивен питал уважение. Он по-прежнему называл пса «немецкой овчаркой», а не «эльзасской», не боясь имени врага, таящегося в названии породы, или игнорируя его. Как многие побывавшие в окопах, Нивен знавал собак вроде Сторожа, служебных собак, но это была одна из немногих крупиц информации о его службе в Шотландской гвардии, которыми он соизволял делиться. Никогда, за всю войну и потом, даже во время перемирия и после заключения мира, Нивен не считал, что в этой войне есть победители.
У него больше не хватало терпения на людские слабости. На людей вообще. На религию, на угрызения совести, на чувства. Сердце Нивена будто закалилось в горниле войны до алмазной твердости.
Он был снайпером и снимал немцев прямо в окопах из винтовки «энфилд» образца 1914 года. Чтобы уравнять шансы, немцы поступали так же. Однажды утром во время битвы при Пашендале капралу, наводившему для Нивена, снесло голову прямо рядом с ним. Днем то же самое случилось с другим наводчиком. Неудивительно, что в третий раз никто не спешил вызваться добровольцем. Снайперы и наводчики обычно менялись ролями, и в следующий раз, когда пришла очередь Нивена, он решил быть наводчиком, чтобы продемонстрировать хотя бы законы вероятности, если не удастся продемонстрировать ничего другого. Его не убили. Возможно, ему повезло, а возможно, он просто хорошо знал, когда стоит высунуть голову из-за бруствера, а когда лучше не рисковать.
Сейчас Нивен был ближе, чем думали домашние: он сидел в одной из кладовых клуба, слушая жалобы одной из танцовщиц, среди ящиков пива, шампанского и копченой сельди, которую еженедельно присылала на поезде из Уитби компания «Селедки Фортуны» на завтраки «Аметиста». Нивен положил конец жалобам, дав девушке достаточно денег на ликвидацию «проблемы». В Ковент-Гардене была женщина, о которой, похоже, знали все хостессы. Лекарство зачастую оказывалось хуже болезни, но «кто не рискует, тот не пьет шампанского», сказала девица в кладовке. Ее проблему создал не Нивен. Он тщательно следил за тем, чтобы не оставлять следов своего присутствия в этом мире.
А сейчас он вразвалочку вошел в комнату и, легонько чмокнув Нелли в щеку на континентальный манер, сказал:
– Ну что, мамуля, птичку выпустили из клетки?
Он стащил ломтик бекона с тарелки Бетти и бросил удивленному Сторожу.
Поцелуй испугал Нелли. Он напоминал скорей эпизод в Гефсиманском саду, чем выражение сыновней любви.
– Нам всем пора по кроватям, – резко сказала она.
Нивен отсалютовал матери, умудрившись проделать это одновременно безупречно и непочтительно, – талант, отточенный на войне.
–
Нелли нахмурилась. Она, хоть и не знала немецкого, язык врага узнавала на слух.
– У вас сегодня выходной, сэр, – переполошился дежурный сержант утренней смены, когда сердитый Фробишер промаршировал в двери участка на Боу-стрит.
– Я знаю, сержант, я еще не выжил из ума.
– И в мыслях не было, сэр.
Дежурный сержант только-только входил в ритм дня с помощью крепкого сладкого чая в эмалированной кружке и был не готов действовать. Он завел привычку чутко улавливать настроение нового старшего инспектора. Фробишер служил в участке на Боу-стрит чуть больше недели, и сержант еще только изучал его обыкновенное расположение духа. Сегодня утром он осторожно оценил степень оптимизма и спросил:
– Сделать вам чаю, сэр?
– Нет, спасибо, сержант, – бодро ответил Фробишер.
Фробишер не удосужился сообщить мисс Келлинг, что сегодня у него выходной. Как и своей жене, – впрочем, Лотти мало интересовалась его передвижениями. Он пришел сюда работать, чтобы расчистить авгиевы конюшни. Грязь никогда не спит, а значит, и Фробишер не будет спать, пока не выметет ее. Он был склонен к метафорам.
На Боу-стрит оказалось шумно. Фробишер слышал лязг и грохот железных дверей камер и громкие протесты арестованных за ночь. Вопли проклятых, поднимающиеся из Аида, подумал Фробишер, хотя здешние камеры располагались не внизу, а на уровне земли. Из женских камер этажом выше донесся тонкий вой – горе или безумие, трудно сказать. Грань между ними тонка. Фробишер подумал о своей жене.
Он встал ни свет ни заря, чтобы съездить в Холлоуэй, и у него уже подвело живот. Его бы подкрепить хорошим завтраком. Мысли Фробишера обратились к овсянке с сотовым медом и сливками с жирного цельного молока и, возможно, яйцу, свежему, прямо из-под пышноперой курицы. Маловероятно по всем статьям. Фробишер вырос в деревне. Сейчас ему было за сорок, но он так и остался уроженцем Шропшира. Когда он был мальчиком, семья держала кур. Куры свободно гуляли, где им вздумается, и его обязанностью было, вернувшись из школы вечером, искать яйца. Каждая находка становилась маленьким триумфом, удовольствие от которого не приедалось. С тех пор ни одно яйцо не было для инспектора таким же вкусным.
– Каков улов за ночь, сержант? – спросил он.
– Битком, сэр. Мировому судье на целый день разбираться.
– Как обычно?
– Угу. Как каждый день – проституция, воровство, наркотики, разбой. Полна кутузка пьяниц, заливающих горе. Убийство на Грик-стрит…
– О? – В последние несколько месяцев по Лондону прокатилась волна загадочных убийств. Необъяснимые случайные нападения на ни в чем не повинных прохожих. Конечно, нашлись суеверные глупцы, которые, с подачи желтой прессы, винили во всем проклятие Тутанхамона. Фробишер работал с отделом тяжких преступлений в Скотленд-Ярде и не понаслышке знал, насколько эти убийства ставят в тупик отсутствием какой-либо видимой логики. Он мог только предположить, что их совершает безумец.
– Ничего особенного, сэр, – сказал сержант. – Просто два пьяных джентльмена пытались пришибить друг друга. Ими занимается Полицейский-Хохотунчик.
– Сержант Оукс? Мне бы хотелось, чтобы его называли настоящим именем.
Боже, как Фробишер ненавидел эту дурацкую песенку Чарльза Пенроуза[792].
– Да, сэр. Но спору нет, Оукс – весельчак. Во всем видит смешное.
Оукс, полицейский со стажем, не хватал звезд с неба, но был, по мнению Фробишера, хотя бы надежен; впрочем, он уже начинал раздражать инспектора своей постоянной веселостью.
– Инспектор Мэддокс сегодня вышел на службу? – спросил Фробишер.
– Все еще хворает, сэр.
– До сих пор?
Мэддокс отсутствовал по болезни с того самого дня, как Фробишер приступил к работе на Боу-стрит. Фробишер был убежден, что язва в сердце участка, самое гнилое из всех яблок в бочке – Артур Мэддокс.
– Что с ним такое, будь он неладен? Симулирует?
– Вроде бы у него спина болит, сэр.
Больная спина не мешает человеку выполнять свою работу, сердито подумал Фробишер.
– Ну если он вдруг, паче чаяния, появится сегодня утром, передайте, что я его ищу.
Мэддокс, произведенный в инспекторы после войны, находился, как полагали, на содержании у тех самых людей, которых должен был преследовать. Он жил не по средствам – большой полуотдельный дом в Крауч-Энде, жена, пятеро детей. (Пятеро! Для Фробишера было немыслимо завести даже одного.) И автомобиль, «вулзли-оупен-турер», машина состоятельных людей, предмет зависти тех, кому едва хватает на «остин-семерку». Не говоря уже о летнем отдыхе всей семьей в Борнмуте или Бродстерсе, и не в дешевых пансионах, а в хороших отелях. Фробишер не сомневался, что Мэддокс стакнулся с Нелли Кокер, прикрывает ее от закона, но что он получает взамен? Мэддокс хитер как лис, а Нелли, королева птичьего двора, держит целый курятник. Может, она пускает Мэддокса к своим курочкам? (Да, инспектор несколько злоупотреблял развернутыми метафорами.)
При упоминании имени Мэддокса дежурный сержант втянул воздух и выпрямился, что привлекло внимание Фробишера. В последнее время он заинтересовался так называемым языком тела, или невербальной коммуникацией, когда человек выдает себя тончайшими знаками. Конечно, Фробишер готов был допустить, что дежурный сержант всего лишь решил размять затекшую спину. Можно понять, если у тебя кольнуло в спине, но не целую же неделю прогуливать службу, ради всего святого.
Фробишер принюхался. Откуда-то повеяло райским ароматом жареного бекона. У инспектора в желудке жадно заурчало. Фробишер нахмурился. Они едят, когда его нет? Сэндвичи с беконом? Чем еще занимаются в участке у него за спиной? Его охватило странное разочарование, как в юности, когда другие мальчишки не принимали его в свои затеи. Он был неловким, замкнутым ребенком. Теперь он стал неловким, замкнутым мужчиной, но научился лучше маскироваться под жестким панцирем.
Он устремил хмурый взгляд на дежурного сержанта, и тот, чтобы бекон не подложил ему свинью, мгновенно сменил тему:
– Я слыхал, Мамаша Кокер откинулась сегодня утром.
Дежурный сержант – как и весь участок – прекрасно знал об одержимости инспектора Кокерами, особенно Нелли.
– Да, – сказал Фробишер.
– Вы ездили, сэр?
– Ездил.
Фробишер не вдавался в подробности, а дежурный сержант не стал искушать судьбу лишним вопросом. Фробишер не вел светских бесед, вообще никогда. В результате его сильно недопонимали, считая высокомерным, даже заносчивым. Он пытался, помоги ему Бог, болтать о погоде, скачках или даже фильмах, но выходило наигранно, как у бездарного актера. («Ну что, констебль, как там поживает ваш огород?») Его настоящие увлечения были эзотерическими, малоинтересными простому человеку или коллегам с Боу-стрит и уж точно его жене – Берлинский договор между Германией и Советами[793] (это уж точно добром не кончится) или демонстрация прибора под названием «телевизор» Королевскому обществу[794] неким мистером Бэрдом (словно в романе Герберта Уэллса). У инспектора был пытливый ум. Это – проклятие. Порой даже для детектива.
Дома, в Илинге, от тягот светской беседы инспектора спасал языковой барьер. Его жену звали Шарлотта – Лотти, – хотя у нее не было подтверждающего это свидетельства о рождении, и Фробишер сомневался на ее счет. Как детектив он хотел бы расследовать дальше, но как муж считал благоразумным не будить лихо. Она была француженка или бельгийка, она сама, казалось, не знала в точности – воистину пограничное расстройство. Ее спасли из опустошенных руин Ипра в конце войны без какого-либо имущества, кроме головки чеснока в кармане, без документов, и она не могла вспомнить, как ее на самом деле зовут – по причине того, что врачи называли «истерической амнезией».
В юности Фробишер по-разному представлял себе свою будущую жену, но истерическую амнезию не предвидел. История Лотти была трагичной и запутанной, – опять же, он не предвидел такого в своей будущей супруге.
Тут два констебля втащили в участок женщину, вопящую о своей невиновности, и тем избавили Фробишера от необходимости додумывать эту мысль.
– Долли Парджетер, обвиняется в карманной краже на Стрэнде, – сказал дежурному сержанту один из констеблей в форме, пытающихся удержать арестованную.
– Ты сегодня раненько, Долли, – добродушно приветствовал сержант арестованную. – Давай-ка заселим тебя в «Риц»?
Ноздри сержанта трепетали: его отрывали от бекона, но позаботиться о беконе значило бы выдать его существование Фробишеру.
– Ну, тогда я пошел, – неохотно сказал Фробишер. Он предпочитал полицейский участок своему террасному дому в Илинге; это многое говорило о террасном доме в Илинге.
Уже в спину ему дежурный сержант сказал:
– Сэр, я забыл – там девушку выловили из воды, из-под пирса у Тауэрского моста. Она, должно быть, все еще в Дыре Мертвеца. Подумал, вы захотите знать.
По мнению обитателей Боу-стрит, интерес Фробишера к мертвым девушкам достигал почти нездоровой степени.
– Спасибо, сержант. – Фробишер обрадовался избавлению от Илинга. – Я взгляну на нее.
– У вас сегодня выходной, сэр, – напомнил дежурный сержант.
– Преступность никогда не спит, – раздраженно сказал Фробишер. Он знал, что звучит как ханжа. – Кстати, сержант…
– Да, сэр?
– Кажется, у вас бекон подгорает.
Выходя из участка, Фробишер не мог сдержать улыбку. Так им и надо, что не позвали его.
Переходя дорогу, он был вынужден ловко отскочить, чтобы увернуться от приближающегося мотоцикла. «Энфилд», водитель безлик за очками и кожаным шлемом. Как легко погибнуть на улицах Лондона. Случайно или не очень.
Четырнадцатилетняя Фреда проснулась еще до того, как Кокеры погрузились в «бентли» у тюремных ворот. Фреду разбудили крики и фальшивое пение ночных рабочих рынка Ковент-Гарден, разгружающих машины с товарами, которые в полночь начинали прибывать отовсюду: яблоки из Ившема, грибы из Саффолка, экзотика со всего мира.
С тех пор как Фреда – Альфреда Мёргатройд – сбежала из дома, она снимала мансарду в убогом пансионе на Генриетта-стрит, настолько близко к рынку, что, казалось, сюда доносился запах растоптанных гниющих капустных листьев. Фреда приехала в Лондон за удачей, намереваясь стать звездой сцены Вест-Энда. Ее пока не открыли, но она не теряла мужества, и в эту субботу ей предстояло прослушивание. Она была уверена, что ее жизнь вот-вот изменится.
Хоть и миниатюрная, Фреда выглядела старше своих лет. Она была хорошенькая, но на удивление не кичилась своей внешностью, считая ее скорее делом случая. Или божьим даром, если верить, что Бог выдает красоту людям как что-то хорошее (Фреда не верила). Красота больше смахивала на каверзы греческих богов – скорее проклятие, чем дар. Одной из немногих книг, прочитанных Фредой, была иллюстрированная антология греческих мифов («Мифы Древней Греции для детей»), найденная ею в десять лет на скамье в вагоне. Не сказать, чтобы полезный учебник жизни.
Фреду выставляли напоказ, едва она выучилась сидеть без посторонней помощи, и ее мать собрала целую батарею фотографий, запечатлевших успехи дочери: от участия в конкурсах «Милый малыш» до исполнения роли Клары (на которую набирали из местных) в профессиональной постановке «Щелкунчика» приезжей театральной труппой на прошлое Рождество. Глэдис, мать Фреды, когда-то служила усердным хроникером ее красоты, но в последнее время утратила интерес и решила, что праздный образ жизни лучше обеспечить за счет нового мужа, на поиски которого и бросила все силы. Раньше Глэдис использовала как источник дохода внешность Фреды, но вложения перестали окупаться. «Ты уже подвядаешь», – сказала она Фреде. Та нахмурилась. Ей казалось, что впереди еще годы цветения.
Предметом гордости для Фреды был талант, а не внешность. Часы, проведенные в пируэтах, поворотах, чечетке, на пуантах и в
За свою недолгую жизнь Фреда освоила обширный репертуар, играя кошек, собак, медвежат, снежинок, фей и разнообразных (но почему-то всегда одинаковых) «деревенских детей», которые танцевали, пели и резвились вокруг майского древа. Казалось, ни одна рождественская пантомима не обходится без сцены на деревенской площади. Фреда была милым ребенком и умела следовать указаниям, что делало ее любимицей взрослых.
Фреда верила: нет ничего лучше на свете, чем стоять на сцене. Там обретаешь некое величие, возвышающее над унылым миром. При одной мысли о сцене душа Фреды воспаряла.
С семи до тринадцати лет Фреда служила манекенщицей и моделью одежды ручной вязки для производителя пряжи. Причем она не только позировала для фотографий на выкройках – в промозглой студии-мансарде в Манчестере, – но и участвовала в выступлениях труппы, гастролировавшей по северу Англии под эгидой местных лавок для вязальщиц, где продавались выкройки, спицы и клубки шерсти, позволяющие связать демонстрируемую одежду.
Эти маленькие дефиле чаще всего проходили в унылых церковных залах, и публика состояла в основном из женщин, все еще измотанных и надломленных утратами войны. И всегда почему-то зимой. «Видимо, такова природа шерсти», – говорила Ванда.
Они тащили одну упряжку, как выражалась Ванда. Их было трое – Дункан, Ванда и Фреда – плюс Адель, которая «работала на компанию» и отвечала за их переезды и ночлег, сжимая в одной руке путеводитель Брэдшоу, а другой таща чемодан, набитый «Вязкой», как она это называла (определенно с большой буквы), из одного прокуренного вагона третьего класса в другой. Никто из труппы, даже Адель, не умел вязать ничего, кроме лицевых и изнаночных петель, хотя Дункан утверждал, что освоил вязку по-французски. Ванда смеялась и говорила:
– Не будь пошляком.
В войну он служил на флоте. Моряки, видимо, любят повязать.
Когда они демонстрировали товар, им постоянно задавали вопросы: «Что это за кромка?», «А это двойная коса?» Ванда умела превращать эти вопросы в комплименты:
– О, вы заметили, какая вы умница! А вы сами как думаете, какой это узор? Уверена, вы разбираетесь.
И все в таком духе.
«Переоблачения», как Адель называла смену одного вязаного предмета на другой, неизменно происходили в тускло освещенном закутке при зале, среди молитвенников, рассыпающихся рождественских яслей и прочей позабытой церковной утвари.
В зале они не выходили на сцену, даже если таковая имелась, а чаще всего ее не было. Вместо этого они шествовали чередой, один за другим, по проходу между рядами шатких стульев, занятых публикой. Дойдя до конца зала, они чинно совершали поворот кругом и возвращались обратно.
– Чем медленнее, тем лучше, – наставляла Адель. – В дождливый будний вечер люди не на вязание поглазеть приходят, а за впечатлениями.
Фреда демонстрировала разнообразные кардиганы и свитера со сложными узорами, костюмы-тройки с плиссированными юбками и шетландскими беретами. И множество помпонов.
– Очень аппетитный вид, – говорила Ванда.
Фреда быстро привыкла смотреть прямо перед собой и безмятежно улыбаться, пока зрители тянулись потрогать рукав, пощупать подол ластичной вязки[796] или, порой, саму Фреду – ущипнуть за тыльную сторону ладони или похлопать по упругой икре, призывно возвышающейся над белыми носочками и черными лаковыми туфельками. Эти туфельки сразу после показа снимались, чтобы не поцарапать, и сменялись простыми коричневыми оксфордами.
Фреду часто награждали нестройными аплодисментами, никак не относящимися к «Вязке», – скорее всего, за то, что она лучилась обещанием: обещанием будущего, которое непременно окажется лучше прошлого. В глазах публики это ее освящало. Если бы они могли урвать себе частичку ее, наподобие святых мощей, – фалангу пальца, прядь волос, да хоть помпон, – они бы так и сделали.
Ванда была высокая и костлявая, с волосами цвета имбирного печенья. Гламурная, хоть и видавшая виды, она всегда благоухала «Хабанитой» от Молинар, сшибая с ног при близком контакте. Она даже мазала этими духами свои сигареты «Сарони», которые курила не переставая и от которых ее голос с тисдейлским выговором становился «по-вороньи хриплым», как любил повторять Дункан. Ванда вечно предлагала сигарету Фреде («Давай, побалуй себя, детка») и всегда заранее возвещала о своем появлении надрывным влажным кашлем.
Дункан до войны «топтал театральные подмостки» и однажды делил сцену с инженю Эдит Эванс в «Хеймаркете» – «пеплумы и всякое барахло», пренебрежительно говорил он. Вся эта фраза была непостижима для Фреды, но она впитывала знание неким осмосом, и то, что озадачивало сегодня, часто прояснялось на следующий день. Ей казалось, что слово «пеплум» звучит таинственно и благородно.
Дункан демонстрировал пуловеры, кардиганы и жилеты, многие с замысловатыми узорами «фэр-айл», часто с аксессуаром в виде незажженной трубки для придания мужественности. Даже в юном возрасте Фреда понимала, что мужественность не входит в число качеств, к которым Дункан стремился. У него был забавный выговор – «пшютый ливерпульский», по словам Ванды, – который Фреде очень нравился, и она немало времени проводила, пытаясь ему подражать.
Ванда тоже была опытной артисткой, в свое время выступала в мюзик-холлах ассистенткой фокусника и ежевечерне левитировала.
– Это не по правде, миленькая, – сказала она Фреде, когда та восхитилась. – Это трюк.
Но ведь трюк – это даже лучше, чем по правде!
Ванда дефилировала в «женских модных вещах» – термин, по ее присловью, скрывающий «грехов множество», – от болеро до платьев-свитеров и степенных кардиганов. Младенцам и малышам не повезло, хотя Ванда иногда выходила с большой куклой в полном дневном обмундировании. Кукла таинственным образом появлялась ниоткуда – в чемодан Адели она точно никак не влезла бы. Ее звали Дороти. «Самое близкое к материнству, что мне светит», – говорила Ванда (скорее радостно, чем печально), поправляя ленты на чепчике неодушевленной Дороти.
В отличие от матери, с каждым месяцем все более разболтанной, Фреда была на удивление чистоплотным и аккуратным ребенком («Крохоборка», – говорил Дункан). Каждый вечер перед сном Фреда накручивала волосы на тряпочки-папильотки и натирала веснушки содой – кто-то однажды сказал ей, что от этого они побледнеют. Перед тем как лечь в постель (часто – общую с Вандой), Фреда складывала всю одежду пирамидкой на стуле – от юбки внизу до трусиков наверху, венчая эту конструкцию носками, – чтобы утром разобрать пирамидку в обратном порядке.
– Ну какая ты молодец! – восхищалась Ванда.
Они делили комнату в многочисленных пансионах. Ванда, как и мать Фреды, была неряхой: одежда брошена где попало, повсюду рассыпана пудра. Фреда не осуждала. Она перенимала науку быть женщиной. Приходится брать, где дают, как сказал бы Дункан.
Фреда и в упаковке чемоданов была мастерица, могла впихнуть в свой маленький вдвое больше, чем Ванда в свой большой. Иногда она и за Ванду собирала вещи. Все дело в том, как сложить. Как в геометрии, говорил Дункан. Познания Фреды в геометрии, да и в любой другой области математики, были плачевны. Порой она думала, что ей стоило бы чаще ходить в школу.
– Не переживай, миленькая, если ты хочешь быть танцовщицей, тебе достаточно считать до восьми, – говорила Ванда.
У Ванды была шуба, по ее словам – подарок поклонника, сшитый из шкурок тридцати шести горностаев. Шуба напоминала огромное снежное облако, и Фреда частенько засыпала на меховом плече Ванды в очередном вагоне поезда. Дункан утверждал, что шуба из кроликов, а не из горностаев. Фреда понятия не имела, что такое горностай. Какое-то животное, это она знала, но ее знакомство с животным миром было весьма ограниченным. У нее никогда не было даже канарейки, она сроду не бывала ни на ферме, ни в зоопарке. Коровы и овцы играли роль украшений в северном пейзаже, проносящемся за окном поезда. Теперь Фреда стыдилась своего былого невежества, но когда-то ее страшно потрясло объяснение Ванды, что «Вязка» берет начало от овец.
По вечерам в пансионах Дункан доставал из чемодана бутылку. Он всегда возил в чемодане бутылку. И всегда предлагал Фреде «хлебнуть». Она неизменно отказывалась. Попробовала однажды, и ее чуть не вывернуло наизнанку.
– Старый флотский ром, – говорил Дункан. – От него краска с линкора слезет. Там я к нему и пристрастился, в старом добром королевском флоте.
Ванда (предпочитавшая портвейн) при этом иногда странно похабно ухмылялась и говорила:
– А расскажи-ка нам про войну, Дункан.
И тот смеялся в ответ:
– Так и расскажу, выкуси!
Но потом принимался повествовать, как пошел ко дну вместе с кораблем его величества «Неустрашимый» в пятнадцатом году в проливе Ла-Манш, а потом «выскочил обратно как пробка». Что в этом похабного, удивлялась Фреда. Она решила, что история с пробкой – это какая-то шутка или фокус. Дункан редко упоминал о примерно пятистах моряках, которые не выскочили обратно вместе с ним. Война была частью истории, а история Фреду не интересовала, ведь она в ней не участвовала. Она жила в ритме настоящего и жаждала будущего.
Ванда «утратила спутника жизни» в начале войны. Фреда решила, что он погиб на фронте, но Дункан сказал, что он сбежал в Барнсли с барменшей.
– Аллитерационный адюльтер, – прокомментировал он.
– Ученое слово, – отозвалась Ванда.
– Это ты про какое? – спросил Дункан.
В такие душевные вечера в пансионах, иногда перед шипящим газовым камином в «общей гостиной», а чаще в комнатушке Ванды и Фреды Дункан учил Фреду играть в карты, разложив колоду на покрывале. Еще он учил ее плутовать, что было даже лучше, – «холодная раскладка», «третья карта» и многие другие «фокусы», как он их называл. У нее явно был талант.
– Ловкие пальчики, – одобрительно говорил Дункан.
Он называл Фреду «прозорливой». Она думала, это что-то, связанное с озорством. Они играли на спички. К моменту, когда их пути разошлись в последний раз, Дункан был по уши в долгу у Фреды. Он сказал, что ему придется ограбить один из складов Крюгера, чтобы с ней расплатиться. И объяснил, что Крюгер – Спичечный Король. Фреда задумалась: если она выйдет за Спичечного Короля, станет ли Спичечной Королевой?
Ванда тоже мастерски владела картами, научилась всяким трюкам за время работы ассистенткой фокусника. Она охотно объясняла Фреде, как распилить кого-нибудь пополам (обычно женщину) и как устроить исчезновение (тоже обычно женщины). Очень полезные знания, по мнению Фреды.
– Отвод глаз, – говорила Ванда. – Вот в чем секрет.
Ванда охотно выдавала тайны общества волшебников («Наверное, за это полагается смертная казнь», – весело говорила она), но и под страхом смерти не выдала бы свой возраст. («Дама имеет на это право».)
– Двадцать пять, – строила догадки Фреда, но лишь за глаза.
– Умножь на два и отними десять, – говорил Дункан.
А где же была мать Фреды все это время? Чаще всего брела, пошатываясь, в «Ко-оп» с кувшином и возвращалась с ним же, полным хереса, «выдержанного в дереве». Звучит изысканно, а на деле просто бочка с краником в подсобке магазина.
Отец Фреды, он был намного старше, умер («дуба дал») на работе. Благодаря плохому зрению он не попал на фронт, но подвело сердце, и в пять лет Фреда осиротела.
– Старый зануда, – говорила Глэдис, – вечно с трубкой и в шлепанцах, не знаю, о чем я думала.
Хотя на самом деле прекрасно знала о чем: о том, как бы не таскаться каждый день на работу в контору фабрики «Раунтри», где и познакомилась с отцом Фреды, вдовцом «из руководства». «Из руководства» звучало весьма внушительно для Фреды. Воспоминания об отце были связаны с запахом шоколада, твида и табака. Он каждую неделю приносил домой пакет бракованных шоколадок – это снабжение трагически пресеклось, когда он умер.
Теперь, когда отца не стало, мать редко удостаивала его именем. В ее разговорах с дочерью он был просто «твой отец», а зачастую и «этот козел». Поэтому в сознании Фреды отец приобретал мифологические черты, будто спустился с Олимпа специально, чтобы обрюхатить Глэдис и умчаться обратно в божественные чертоги. В книжке греческих мифов девушки, казалось, пребывали в почти постоянной опасности: их то и дело застигал врасплох не в меру ретивый Зевс в образе лебедя, быка или даже муравья. Так почему бы и не козла?
В реальном мире отцу Фреды просто глупо льстило внимание молодой женщины. Поначалу рядом с Глэдис он сам себе казался моложе, но вскоре рядом с ней начал чувствовать себя стариком. История столь же древняя, как и сами греческие боги.
– И зачем Зевсу понадобилось маскироваться? – размышляла Ванда, листая книжку Фреды в вагоне поезда где-то между Ротерхэмом и Шеффилдом. – Ведь лучше, чтобы тебя уестествил главный бог, чем муравей, разве нет? И как это вообще возможно с муравьем? Разница в размерах просто смехотворна.
– «Уестествил»? – фыркнул Дункан. – Ты что, малютка Бо-Пип[797], что ли? Зови греблю греблей, душа моя.
К счастью, весь этот разговор происходил в отсутствие Фреды: она в это время торчала в коридоре, свесившись из окна; в глаза ей летела гарь из топки, и она рисковала остаться без головы. Опасность не отпугивала Фреду, а скорее манила.
Перед лицом полного дезертирства родителей, как добровольного, так и вынужденного, Ванда и Дункан стали для Фреды кем-то вроде опекунов. Адель – нет. Адель занималась исключительно расписаниями.
– Забавная у нас семейка, правда? – сказала Ванда.
– Приходится брать что дают, – ответил Дункан.
Но однажды Адель отвела Фреду в сторонку и сказала, что та стала «слишком женственной» для детской «Вязки» и ее услуги больше не требуются.
– Прошу прощения? – опешила Фреда. Как это – она не нужна? Она считала себя очень даже нужной.
– Ты демобилизована, дорогая, – сказала Адель с непривычным для нее сочувствием. (Она редко утруждала себя эмоциями.)
Но нельзя было отрицать, что, несмотря на эльфийские черты и легкую походку, у Фреды и впрямь весьма заметно округлилась грудь, а «эти дни» начались уже давно – тревожное путешествие, в котором Ванда заменяла Фреде родную мать.
– У нее «болезни роста», – говорила Ванда. Что это вообще такое, недоумевала Фреда. Представлялось, будто ее растягивают на дыбе.
– Ты развита не по годам, милая, – сказала Адель. – Во всех отношениях.
– Мы будем скучать, – сказала Ванда, прижимая Фреду к мохеру, пропитанному табаком и «Хабанитой».
Порывшись в сумочке в поисках какого-нибудь прощального подарка, Ванда извлекла лишь носовой платок с вышитой буквой «В». Мятый, но «непользованный», заверила она Фреду. Дункан отдал ей свою колоду (крапленых) карт. С тех пор прошел почти год, и Фреда горевала, представляя, как соратники колесят без нее под моросящим дождем Дарлингтона или Донкастера. Но пару недель назад она случайно столкнулась на Шемблз[798] с Аделью и узнала, что «Вязка» приказала долго жить, а Ванда неожиданно вышла за некоего Уолтера, владельца строительной фирмы в Грэнтеме. «Подумать только, в такой дали!» – сказала Адель, словно речь шла о Тимбукту. Еще невероятнее было то, что Ванда, по слухам, ждала ребенка. («Радостно или печально?» – гадала Фреда.)
Фреда понятия не имела, где находится Грэнтем, зато прекрасно представляла себе, где на карте Лондон. Ей уже грезилось, как она будет жить среди его чертогов наслаждения. «Вертепов греха», – говорила Адель. Фреда не знала, что это значит, но звучало заманчиво.
Дункан, похоже, тоже забросил шерсть: он устроился помощником управляющего рестораном «Гранд-отель» в Скарборо. Но, видимо, удача отвернулась от него, потому что сейчас он отбывал два года принудительных тяжелых работ в тюрьме Армли за «нарушение общественной пристойности». «Тебе лучше не знать, что это значит», – сказала Адель, а потом все равно объяснила. Фреда обладала замечательным качеством: ее не так-то просто было удивить.
В районную школу Фреда и раньше ходила чрезвычайно редко, а когда ей исполнилось четырнадцать, вовсе забросила учебу. Глэдис объявила, что, раз Фреда больше не учится, ей, очевидно, придется найти работу. Фреда не чувствовала в этом острой необходимости: она готова была ждать, пока не подвернется случай стать звездой. К сожалению, кроме пары посредственных любительских театральных трупп, никто, похоже, не горел желанием, чтобы Фреда для них позировала, танцевала или играла, – оказывается, она пребывала в «неловком возрасте». И уж точно никто не собирался ей за это платить. До сезона рождественских постановок было далеко, и к тому же Фреда сомневалась, что Королевский театр готов к ее переходу от деревенского дитяти к деревенской деве.
Глэдис подтолкнула ее устроиться в мастерскую модистки на Кони-стрит. Фреда думала, что от нее потребуется лишь любезно помогать дамам выбирать очередной головной убор, и пришла в ужас, узнав, что ее запрут в подвале, где придется отпаривать фетровые клоши на безликом лысом деревянном болване. Она продержалась полдня и в обеденный перерыв сбежала. Тогда, может, в железнодорожную контору на Вокзальном спуске, сказала Глэдис. Или за прилавок в новом универмаге «Вулворт». Или на кондитерскую фабрику «Терри». Или «Раунтри» – они-то уж точно возьмут, учитывая ее семейные связи?
Фреда не собиралась работать в «Раунтри»! Она собиралась стать звездой! Прославиться! Уехать в Лондон! Лучше умереть от избытка восклицательных знаков, чем гнуть спину в конторе или на фабрике!
Тебе нужен хороший пинок под зад, сказала Глэдис, и точка.
Ночные грузчики на рынке Ковент-Гарден уступили место мальчишкам с тачками и торговцам за прилавками. Мир просыпался. Ноги Фреды под тонким одеялом уже репетировали танцевальные па. Флоренс, делившая с ней бугристый, набитый конским волосом матрас, недовольно застонала во сне.
Птенцы Нелли еще нежились в постелях, кроме Нивена, чье местонахождение всегда было для семьи загадкой. Кокеры по необходимости вели ночной образ жизни, и утренняя песнь птиц была их колыбельной, хотя трели уже стихали к тому времени, как семья добралась домой после празднования свободы Нелли. Кокеры гнездились на Ганновер-террас, где Риджентс-парк начинался буквально от порога. Величественное жилище, отделанное белой штукатуркой, было бесконечно далеко от злачных уголков Сохо, на доход от которых содержалось.
Сама Нелли, однако, успела привыкнуть к суровому распорядку тюрьмы, где в шесть утра грохотом и лязгом возвещали подъем: надзиратели колотили по дверям камер, словно сам сон был греховен. Сейчас страдающая бессонницей Нелли с воспаленными глазами поднялась с постели, на которой проворочалась почти час, заварила себе чаю и вышла с чашкой в сад – просто ради удовольствия открыть дверь и вдохнуть воздух свободы.
Попивая чай, Нелли наблюдала, как пестрый дрозд выуживает червяка из клумбы с красными тюльпанами. Червям еще представится случай отомстить – когда-нибудь они сожрут дрозда. И Нелли сожрут тоже. Она опасалась, что это случится скоро. Нужно готовиться. Нужен план.
Допив чай, она выплеснула остатки на клумбу, одинаково напугав и тюльпаны, и дрозда, и принялась изучать чаинки на дне чашки. Они подтвердили ее подозрения. Грядут перемены. Пора делать Большой расклад девицы Ленорман.
Нелли вернулась в дом и разложила полную колоду карт на огромном столе в столовой. (Ранний георгианский стиль, кубинское красное дерево, удачно куплен на распродаже имущества древнего рода, пресекшегося из-за войны. Нелли была всегда рада ухватить хорошую вещь по дешевке.)
– Хм, – изрекла она, вглядываясь в карты. Гораздо выразительнее, чем это междометие выглядит на бумаге. В картах не было ничего загадочного. Их послание можно было бы назвать озимандиевским[799]. Змея, коса, гроб и букет. Конец веселью.
Нелли устала. Ее – возможно, впервые в жизни – начала утомлять бесконечная гонка, необходимая, чтобы удерживаться на плаву. Якорь «Аметиста», груз всей империи тянул ее на дно. Она знала, что еще одного тюремного срока ее здоровье не выдержит, и, сидя в Холлоуэй, начала подумывать об отставке, – может, уехать в Довилль или даже Торки (сняв номер долговременного пребывания в отеле «Империал»), передать ключи от королевства детям, а корону – незыблемо надежной Эдит.
Мэддокс оказался так себе защитником. Он не предупредил о внезапном налете, о грубой своре полицейских, которые нагрянули той ночью, вломились в клуб и арестовали Нелли. Ее унизили прилюдно – в ночь парада по случаю инаугурации лорд-мэра Лондона, когда клуб был забит публикой до отказа. Нелли увели в наручниках; ее лишь самую малость приободрили нелестные возгласы завсегдатаев «Аметиста» в адрес полицейских.
Мэддокс навестил ее в тюрьме и горячо оправдывался. Он, мол, не был на дежурстве в ночь облавы, и она должна понимать, что он, как бы ни старался, не может постоянно отвлекать всю лондонскую полицию. «Больно много он протестует, как мне кажется»[800], – сказала Нелли своей новой сокамернице.
Бельгийку, убившую любовника, перевели в крыло для отбывающих длительный срок. Новая соседка Нелли, Агнес, была из кокнейской семьи жуликов и воров; она и ее сестра состояли в печально известной женской банде «Сóрок воровок». («Неплохо придумано», – одобрила Нелли.)
В Холлоуэй активно работал тюремный телеграф, причудливо мешая слухи и факты. Сама Агнес хорошо знала Мэддокса.
– Нелли, он положил на тебя глаз, – предупредила она. – Он все эти годы за тобой следил, видел, как ты поднялась, а теперь хочет захапать все сам.
Похоже, Мэддокс больше не желал быть простым валетом: он хотел свергнуть королеву и стать королем.
– Только через его труп, – сказала Нелли.
Она терялась в догадках, почему он не делает свой ход, пока она за решеткой.
– Должен набрать подкрепление, – объяснила Агнес. – Он не справится в одиночку.
Мэддокс, по ее словам, прочесывал улицы в поисках всякого отребья – бродяг, бездомных, подонков общества и бедствующих ветеранов войны – и тут же на месте вербовал их. Не говоря уже о некоторых его коллегах с Боу-стрит, они тоже не прочь урвать кусок пирога, на который нацелился Мэддокс.
– Собирается отжать у тебя клубы, – сказала Агнес.
И, будто Нелли мало было неприятностей, Агнес сообщила, что на Боу-стрит вот-вот появится новая метла: старший детектив-инспектор Джон Фробишер, намеренный вышвырнуть Кокеров и их подручных за дверь.
Встревоженная собственным гаданием, Нелли собрала карты Ленорман со стола и завернула в шелковый платок, в котором они всегда хранились. Пойти прогуляться, что ли, подумала она. Неспешно побродить, просто в свое удовольствие. Нелли обычно ходила по делам, чтобы попасть из одного места в другое, а не для наслаждения процессом. Наслаждение – это что-то такое, за что другие платят ей. Теперь, конечно, у нее есть «бентли» и шофер Хоукер, так что она почти никуда не ходит пешком. У нее болел тазобедренный сустав, и от тонкого тюремного матраса на железной койке стало еще хуже. В «Аметисте» Эдит подарила матери тросточку с серебряным набалдашником.
– В честь твоего выхода в свет, – сказала она, будто Нелли была дебютанткой из общества.
– Я иду гулять, – сообщила она кухарке.
Когда Нелли скрылась из виду, кухарка удивленно приподняла бровь, обращаясь к Филлис, новой юной посудомойке. Кухарка служила у Кокеров так долго, что переняла их мимику. У всех Кокеров были очень красноречивые брови. Они позволяли вести целые беседы, не произнося ни слова. Филлис, еще не овладевшая этим искусством, спросила: «Чего?», но кухарка уже сосредоточилась на двух яйцах, которые варила для Ширли. Завтрак в доме на Ганновер-террас не имел определенного часа и, как правило, начинался, когда в нормальных домах уже обедали. Кухарка сходила с ума от беспорядочного режима питания Кокеров и уже много лет грозилась уйти, но знала, что Нелли разгадает ее блеф.
– Да, кстати, – произнесла Нелли, появившись снова – так внезапно, что кухарка слегка взвизгнула. Филлис, однако, выросла в проблемной семье, и ее труднее было выбить из колеи, незаметно подкравшись (что Нелли умела отлично).
– Да, миссис Кокер? – отозвалась кухарка.
– Приглядывайте за Эдит, пока меня не будет.
– За Эдит?
– Да, за Эдит. Ей что-то неможется.
Нелли снова исчезла, и кухарка с Филлис не дышали, пока не стало ясно, что на этот раз хозяйка и впрямь ушла.
Теперь уже Филлис вопросительно приподняла бровь. Она училась на лету.
Нелли ушла слишком далеко, почти к самому зоопарку, и вдруг на нее накатила неодолимая слабость. Нелли присела отдохнуть на скамейку. В тюрьме с ней произошло нечто пугающее. Однажды, резко проснувшись посреди ночи, она увидела, как из стены выплыла женщина и приблизилась к ее кровати, где и зависла в нескольких дюймах над полом, молча глядя на нее.
При виде призрака Нелли не закричала от ужаса. Она не стала ни будить сокамерницу, Агнес, ни звать надзирательницу. Незачем, потому что Нелли знала, кто ее посетил. Это была Мод – танцовщица, умершая от передоза в ночь перемирия в «Танцевальном зале Ягера».
Призрачная Мод была вся в речном иле, волосы увиты мокрыми водорослями. С ее одежды на каменные плиты пола камеры струилась вода. Нелли даже узнала платье – атлас и кружево устричного цвета, теперь потемневшие от влаги. Нелли вспомнила карты девушки и как они ее озадачили. Мыши-воровки, гроб, корабль. Пугающее путешествие по воде. Мод утонула? Неужели она еще живая попала в реку? А теперь выволоклась со дна, чтобы преследовать Нелли?
Призрак растворился в каменной тюремной стене и больше не являлся до конца пребывания Нелли в Холлоуэй, но она знала, что это не последний визит. Мод – счет, требующий оплаты. Нелли предстоит расплатиться. Удастся ли увильнуть? Вот в чем вопрос. Она боялась, что от этого не спрятаться даже в Довилле.
Все, что делала Нелли, она делала ради своих детей – ведомая не столько любовью, сколько биологией, материнским императивом пестовать и защищать поколения, чтобы род Кокеров продолжался до скончания времен, до Страшного суда – дня, о котором Нелли предпочитала не думать. Нельзя, чтобы все это пошло прахом – будь то из-за смерти, выхода на покой или никчемности отпрысков. Она обязана оградить наследие рода, даже если потребуется жертва. Она принесет нужную жертву – себя или кого-то другого. Предпочтительно кого-то другого. Нельзя позволить Фробишеру все разрушить, а Мэддоксу – и вообще кому угодно – просто заявиться и проглотить империю целиком. Похоже, с Довиллем придется повременить.
Нелли вздрогнула, словно ледяная рука коснулась ее затылка. Оглядев простирающийся вокруг Риджентс-парк, она заметила лишь припозднившихся клерков, спешащих в конторы, и ранних нянь с колясками. Она заподозрила Мод – у живого человека не бывает такого леденящего касания. Впрочем, кто-то – из плоти и крови, не призрак – в самом деле прятался за могучим буком, скрываясь почти полностью. Поняв, что Нелли его засекла, человек отступил еще глубже в тень, но ботинки комично торчали наружу.
Конечно, по (довольно обширному) опыту Нелли, мужчина, таящийся за деревом, может затевать что угодно, и чаще всего неприятное. Особенно если на нем двухцветные штиблеты. Может, наследнику престола и сойдут с рук «туфли соответчика»[801], но Нелли считала, что они придают мужчине вульгарный вид (хотя мало кто стал бы слушать советы Нелли Кокер в области моды). Однако этот филер был ее человеком.
Он совершенно не таился. Разве шпион не должен лучше сливаться с окружением? И почему он сейчас наблюдает за Нелли? Он должен был следить за домом на Ганновер-террас, чтоб его!
Она поднялась со скамейки и вперевалочку двинулась к буку, занося новенькую трость, будто штык, которым собиралась проткнуть владельца штиблет.
Ландор, невозмутимый перед лицом любого насилия, отшатнулся в испуге.
– Хватит шнырять, – сказала Нелли.
По пути в Дыру Мертвеца Фробишер сделал крюк через Цветочный рынок, расположенный напротив полицейского участка. Инспектор учуял аромат сирени. Этот запах, будто за ниточку, втянул его внутрь, к ряду оцинкованных ведер с охапками пышных соцветий на прилавке, должно быть привезенных откуда-то из сельской местности.
Надо бы купить Лотти цветов. Сирень она не любит. И лилии, конечно, тоже: французы считают, что лилии – это для похорон. Может, фрезии – что-нибудь весеннее. Или тюльпаны. С тюльпанами не ошибешься. Он заглянет к цветочнику по дороге домой.
Он держал Лотти в секрете от коллег с Боу-стрит. Их заинтриговало бы, что у него жена француженка, и еще более – что она часто бывает не в себе. Лучше пускай думают, что его жену зовут Хильда или Мейбл и что она хлопочет вокруг него, когда он приходит домой, – вешает пальто, жарит свиную отбивную, разглаживает его нахмуренный лоб. Эксцентричная Лотти, способная целый вечер петь колыбельные маленькой тряпичной кукле, которую сама смастерила, озадачила бы их.
Он жадно вдыхал аромат сирени. По сторонам проселочной дороги, ведущей к фермерскому домику, где он жил в детстве, буйно росла сирень. И боярышник, чей кислый запах возвещал о наступлении лета. Боже, как он скучает по запаху живых изгородей!
– Ищете чего? – спросил продавец, но Фробишер отпрянул, переполненный воспоминаниями о прошлом, о невинных надеждах юности.
Это было неожиданно – откуда вдруг нахлынуло? Вряд ли Кокеры могли пробудить такие чувства. И уж точно не мисс Келлинг? Он познакомился с ней только вчера – слишком мало времени, чтобы пробить его скорлупу (орудием для этого он представлял себе иглу, а не меч).
Правильно ли он поступил, что привлек к делу мисс Келлинг? Не подвергнет ли он ее опасности? Кажется, она из отважных («Безусловно, господин старший инспектор»). Отрадно встретить такое в женщине. Она не безумна, не француженка и не особенно красива. Она библиотекарша.
Он оставил мысли о Гвендолен Келлинг позади, как и сирень. Его ждет мертвая девушка. Может, это ей он должен принести цветы?
– Вы хорошо их рассмотрели, мисс Келлинг? – спросил старший инспектор Фробишер у Гвендолен, глядя, как Кокеры торжественно удаляются в «бентли». – Как вы думаете, сможете выполнить мое поручение?
– Безусловно, господин старший инспектор.
Гвендолен считала, что всегда лучше говорить уверенно, даже если в душе отнюдь не чувствуешь уверенности. Тогда и окружающие перестают мямлить. Такой подход очень пригодился ей во время войны, да и после, в библиотеке, оказался весьма полезной чертой. Ее коллегам, помощницам библиотекаря – мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу – явно часто нужна была твердая рука на штурвале. Гвендолен неизменно удивлялась панике, которую вызывала затерявшаяся книга или неверно вставленная в картотеку карточка. Мисс Тейт, мисс Роджерсон, мисс Шоу и даже их начальник, директор библиотеки на Клиффорд-стрит, мистер Поллок (да-да, мужчина, – похоже, начальником всегда должен быть мужчина) могли всполошиться из-за малейшего пустяка. Муниципалитет Йорка планировал открыть новую библиотеку Карнеги на Музейной улице, и Гвендолен опасалась, что трепетные души не выдержат волнений переезда, не говоря уже о том, чтобы заново расставить на полках многочисленные книги.
Среди многих раненых, за которыми ухаживала Гвендолен во время войны, был мужчина – мальчик, – который несколько часов давился собственными мозгами после снайперского выстрела в голову, пока не задохнулся насмерть. Его явно не заботило, где по десятичной классификации Дьюи должна стоять новая книга сэра Артура Конан Дойла о применении фотографического дела в спиритизме.
– Вы такая рассудительная, мисс Келлинг, – часто говорил ей мистер Поллок. Гвендолен считала, что «рассудительная» – весьма нелестный эпитет, возможно граничащий с оскорблением.
Ковен, состоящий из благовоспитанных и немолодых мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, раздражал Гвендолен, но они не хотели ей ничего плохого, поэтому она стоически терпела их, каждое утро надевая маску кротости вместе с библиотечной униформой: фильдеперсовые чулки, твидовая юбка, шерстяная кофта и одна из стремительно ветшающих линобатистовых блузок. Гвендолен могла бы с тем же успехом вступить в религиозный орден – настолько замкнутой стала ее жизнь, поделенная между библиотекой и матерью.
Гвендолен остановилась в «Уоррендере» – скромном пансионе возле Музея Виктории и Альберта, рекламирующем себя как заведение «только для дам». Владела и управляла им некая миссис Бодли. Она была сурова, как старшая медсестра в армейском госпитале, отчего в Гвендолен, как и при общении с настоящими армейскими старшими медсестрами, просыпалось желание бунтовать.
Селясь тут, Гвендолен надеялась, что ее соседками окажутся независимые образованные женщины, с которыми можно будет вести вдохновляющие беседы за рюмочкой хереса перед ужином. Или, если брать противоположный конец спектра, может, ее развлечет соседство гламурных особ, за которыми каждый вечер заезжают кавалеры и везут потанцевать или поужинать. Реальность оказалась несколько иной. За вычетом туристок, «Уоррендер», похоже, служил постоянным домом для немолодых женщин, или «Бедствующих Благородных Дам», как называла их миссис Бодли, удостаивая заглавных букв.
В первый же вечер Бедствующие набросились на Гвендолен («Свежее мясо», – подумала она) и уже успели затянуть ее четвертой в бридж и сделать ничего не подозревающей жертвой беспощадной партии в юкр. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу были кроткими агнцами рядом с так называемыми Бедствующими из пансиона Бодли.
В библиотеку Гвендолен пошла не по призванию (в конце концов, кто по своей воле станет библиотекарем?), а по финансовой необходимости после того, как семейные деньги оказались потеряны. Нет, не потеряны – украдены. Многое можно потерять – братьев на войне, ключи, мужество, – но семейные состояния, даже скромные, крадут.
Гвендолен не могла отрицать, что поначалу ее истерзанная войной душа находила утешение в безмолвном дубе книжных полок, но, увы, бальзам испарялся, стоило ей вернуться домой после рабочего дня и окунуться в очередной бесконечный вечер пикировок с матерью и ее списка жалоб. Мать потеряла на войне двух сыновей – двух младших братьев Гвендолен – и носила свое горе торжествующе, а не скорбно. Для женщины, которая твердит, что в любую минуту рискует упасть в обморок, и проводит свои дни, страдальчески возлежа на кушетке с коробкой дорогих шоколадных ассорти марки «Терри», мать оставалась на удивление воинственной даже после окончания войны. (Семья хранила верность «Терри», а не «Раунтри», потому что их дом соседствовал с фабрикой «Терри» на Бишопторп-роуд.) Мать Гвендолен была глупа и склонна верить любой ерунде. Из таких людей и выходят патриоты, думала Гвендолен. Весьма прискорбно.
До войны Келлинги жили богато. Их было пятеро: мать, отец, Гвендолен и двое ее братьев, Гарри и Дикки. Они владели прекрасным домом неподалеку от Нейвсмира и держали кухарку, судомойку, горничную и садовника. В усадьбе были крокетная площадка, пруд, плодовый сад с яблонями, грушами и сливами. Келлинги крепко вросли корнями в землю, – казалось, лишь могучий ураган способен смести такую жизнь. Так оно и вышло. Могучим ураганом оказалась война.
Деньги поступали от семейного дела – проволочного заводика, основанного в предыдущем столетии лично дедом Гвендолен, отцом ее отца. Завод процветал еще до войны.
– Проволока всегда будет нужна людям, – говорил отец. Он и представить себе не мог, сколько проволоки потребуется миру, охваченному войной.
Проволочный заводик ютился на угрюмой улочке, скорее даже в переулке, в центре города. Его окружали средневековые улицы и здания, и он казался необычным производством для города, который, если ветер дул в правильном направлении, наполнялся утешительным ароматом какао с фабрики «Раунтри» или бодрящим благоуханием сахара и клубники, становящихся вареньем.
Гвендолен часто заглядывала на завод по пути из школы. У отца был застекленный кабинет наверху, откуда открывался вид на шумный, занятой цех. И до сих пор случалось, что Гвендолен, оттирая кастрюлю стальной мочалкой (соусы у нее подгорали шедеврально), от металлического запаха мгновенно переносилась на годы назад, на проволочный завод, к отцу.
– Я наживался на смерти, – печально сказал отец, когда она приехала домой в отпуск в 1917 году; они вместе смотрели, как тюк за тюком колючей проволоки выносят из цеха и грузят в вагон, идущий на фронт.
– Терновые венцы, – произнес отец с несвойственной ему поэтичностью. Он исправно ходил в церковь – скорее чтобы умиротворить мать, чем по иным причинам, – но в глубинах души таил неизведанные этой женщиной бездны.
Вскоре отец умер, оставив значительную сумму, но завещание оказалось в руках матери. Гвендолен не демобилизовали до 1919-го. К тому времени в армии, конечно, свирепствовала испанка – последняя из египетских казней, – и Гвендолен, ступив наконец на йоркширскую землю, обнаружила, что все деньги исчезли. Поначалу мать пыталась свалить вину на отца: мол, он спустил все на бирже, но в конце концов призналась, что перевела все состояние человеку, с которым познакомилась – подумать только где! – в церкви. Некоему Томасу Благгарду, который выманил деньги у матери, пообещав «управлять ее инвестициями».
– Откуда я могла знать? – причитала она. Да как можно было не знать!
Мать была не первой глупой женщиной, одураченной мошенником, но от этого легче не становилось. Неблагородный мистер Благгард, конечно же, бесследно исчез – ни слуху ни духу. «Пропал, – бессильно сказала мать. – Все пропало». (Нет! Не пропало! Украдено!)
Им следовало бы продать роскошный дом и переехать в более скромное жилище, это принесло бы столь необходимые средства, но мать отказалась продавать, и время поковыляло дальше. Проволочный завод ушел за бесценок: миру больше не нужны были нескончаемые мотки колючей проволоки, – напротив, он предпочитал забыть, что когда-либо в них нуждался. Гвендолен с матерью закрыли половину комнат в доме и удалились от мира, еле сводя концы с концами на скудное жалованье Гвендолен, устроившейся в библиотеку. Теперь Гвендолен понимала, что должна была найти способ взять дело в свои руки, но одно горе за другим – братья, отец, деньги, не говоря уже о самой войне, – подкосили ее, и она свалилась в жернова матери и позволила себя перемолоть.
Когда разразилась война, Гарри было только восемнадцать и он учился в Оксфорде. В середине Михайлова семестра он приехал домой и заявил, что намерен идти добровольцем. Лишь потом Гвендолен узнала, что мать забрасывала его ура-патриотическими письмами, убеждая пойти на фронт. Назавтра она сама отвела сына в рекрутскую контору в Грин-Говардс, сияя так, будто он уже вернулся победителем.
– Не волнуйся, Гвенни, – сказал Гарри. – Все закончится за пару месяцев, зато мать наконец от меня отстанет.
Гарри был любимчиком матери, Гвендолен – любимицей отца. А Дикки вроде бы оказался никому не нужен, так что Гвендолен взяла его под крыло. Он был ужасный проказник, вечно всех доводил своими выходками, вечно старался привлечь внимание. Гвендолен каждый день горела желанием отвесить ему подзатыльник за ту или иную шутку. На Рождество ему подарили «Набор фокусника», и он не переставал изводить домашних фокусами с веревками, картами, монетами («Видишь монету у меня в руке? Сейчас она исчезнет у тебя на глазах. Приготовься удивиться!»), пока на него не прикрикивали, чтобы убирался прочь.
Так он и поступил. Даже заставлять не понадобилось. В пятнадцать лет он провернул свой лучший фокус с исчезновением: сбежал из дома и прибавил себе лет, чтобы завербоваться юнгой-сигнальщиком на линкор «Непобедимый». «Что, удивились? – написал он характерным ужасным почерком на открытке из Портсмута. – У нас тут сплошное веселье и забавы. Представляю, как вы все по мне скучаете. Вот отдельный поцелуй для Гвенни. х»[804].
Гарри проглотила амнезиогенная грязь Фландрских полей, и даже отметки не осталось там, где он пал. И Дикки последовал примеру брата, не оставив могилы, куда можно было бы прийти поплакать. Вскоре после того, как Гарри утонул в грязи, «Непобедимый» пошел ко дну при Ютланде, и Дикки отправился на дно вместе с тысячей матросов.
Шесть лет назад Гвендолен с матерью приехали в Лондон на душераздирающий спектакль – церемонию похорон Неизвестного солдата. Мать убедила себя, что именно Гарри суждено лежать в той гробнице. А Гвендолен нравилось думать, что там покоится Дикки, хоть она и понимала, что это невозможно. Ему так мало, ужасно мало довелось жить, и «погребение средь королей» могло бы хоть как-то искупить это. Но конечно, будь Дикки там, он бы спихнул крышку гроба и выскочил наружу, как чертик из табакерки. («Что, удивились?»)
Столько пропавших, столько сгинувших. Они вечно терзали Гвендолен, пока она несла ночную вахту, часами лежа без сна.
И вот, когда Гвендолен уже решила, что тусклое прозябание будет тянуться вечно, мать удивила ее – неожиданно занемогла. В библиотеке Гвендолен дали неоплачиваемый отпуск. В бытность санитаркой Гвендолен перевидала множество мужчин, стоящих на пороге смерти, но никто из них, казалось, не цеплялся за жизнь так упорно, как мать. Унылые дни ее угасания тянулись бесконечно, как до этого тянулись унылые дни ее существования. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу прислали миленькую открытку с незабудками, какие посылают возлюбленным, и написали в ней: «Мы думаем о тебе, дорогая. Твои друзья из библиотеки». (Мистер Поллок воздержался, заметила Гвендолен.) Она была так тронута, что расплакалась, но тихо, потому что мать чудовищно возревновала бы. Она давно застолбила скорбь как свое единоличное владение.
Гвендолен не хватало деликатного общества мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, пахнущего духами «Апрельская фиалка». Не хватало тихих разговоров ни о чем, скрашивающих библиотечные будни. «Сплетни», – пренебрежительно называл их мистер Поллок, но Гвендолен считала, что так мужчины именуют женские беседы. Мужчины говорят, чтобы передать информацию или порассуждать о счете игры в крикет и предвыборной статистике. Женщины же беседуют, пытаясь разобраться в причудах человеческой натуры. Если бы мужчины «сплетничали», возможно, мир стал бы лучше. Войн точно поубавилось бы.
– Боже, мисс Келлинг, да вы радикалка, – сказал мистер Поллок, когда Гвендолен высказала эту мысль.
Дело было во время жаркого спора о комплектовании фондов. Среди сотрудников давно уже шла битва вокруг романа Майкла Арлена «Зеленая шляпка», – мистер Поллок опасался, что эта книга «развратит провинцию» своей аморальностью. Там поднимаются такие темы, которые невозможно даже упомянуть в приличном обществе. «Венерические болезни? Гомосексуализм? Промискуитет?» – подсказала Гвендолен, не сдержавшись. Мистер Поллок побагровел. Так легко было поджечь его фитиль и любоваться взрывом.
В битве за «Зеленую шляпку» победила Гвендолен – в основном потому, что единственная среди всех сотрудников библиотеки читала этот роман. Ей не нравился стиль Арлена, не нравился рассказчик, не нравилась Айрис Шторм –
От читательниц постоянно поступали запросы на «пикантных» писателей современности – Элинор Глин, Руби М. Эйрес, Этель М. Делл. «Горяченькое», – хихикала мисс Шоу. В последнее время на библиотеку обрушился прямо-таки шквал: публика требовала новый роман Э. М. Халл «Сыновья шейха», против которого мистер Поллок выступал особенно резко.
Но почему бы не держать в фондах популярные романы наших дней, спорила Гвендолен. Скажите, что плохого в безобидном удовольствии, особенно после стольких пережитых бед? Неужели всем читать Скотта или Смоллетта? Даже Остин для некоторых читателей тяжеловата. Сам мистер Поллок превозносил Аддисона и Карлейля. Ничего хуже этого Гвендолен представить не могла. Продолжение «Шейха» появится в фондах только через мой труп, сказал мистер Поллок, и ковен благодушных седовласых дам обернулся и задумчиво поглядел на него, будто он только что произнес заклинание, аннулирующее остаток его пыльно-серой жизни. Гвендолен не сдержала смешка.
Когда длительное бдение у одра подходило к концу, Гвендолен пообещала себе: если вернется в библиотеку, то станет с ангельским терпением переносить мистера Поллока. Обет совершенства, который, она знала, обречен на провал. Но ей необязательно было возвращаться. Необязательно классифицировать книги и штамповать контрольные листки. Необязательно штопать чулки и драить кастрюли. Гвендолен наконец-то освободилась от дочернего долга, ведь даже симулянты в итоге умирают. Ветер набрал силу, и она вышла из зоны мертвой зыби.
В библиотеке она, естественно, с подобающей траурной торжественностью принимала от мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу бурные соболезнования в связи с кончиной матери. Коллеги прислали на похороны небольшой венок с надписью «От твоих друзей из библиотеки», и Гвендолен поблагодарила их: «Маму это тронуло бы». На самом деле мать, скорее всего, заявила бы, что венок слишком маленький, или что она от него чихает, или что он не того цвета. Она безмерно любила фиолетовую гамму – удушающий цвет, если его слишком много вокруг. Гвендолен была бы рада никогда в жизни больше не видеть ничего лилового и сиреневого.
Она сказала Фробишеру, что взяла отпуск в библиотеке, хотя на самом деле распрощалась с ней насовсем перед поездкой в Лондон. Гвендолен не хотелось, чтобы инспектор счел ее перекати-полем. Она чуяла нутром, что должность библиотекаря вызовет у него больше уважения, чем ее нынешние обстоятельства.
– Мы будем так по вас скучать, мисс Келлинг, – сказала мисс Шоу. Все (кроме мистера Поллока, конечно) нежно чмокнули Гвендолен в щечку на прощание, а он лишь вяло пожал ей руку и пожелал всего хорошего.
Сегодня в немыслимую рань за ней заехал в «Уоррендер» детектив – старший инспектор Фробишер на машине с полицейским констеблем за рулем: факт, не ускользнувший от миссис Бодли.
Детектив – старший инспектор Фробишер, до чего громоздкое обращение. Гвендолен решила в дальнейшем называть его просто Фробишер, хотя, возможно, лишь про себя. У него было очень серьезное лицо. Он из молчунов – она знавала таких – и, казалось, страдает от ее попыток завести беседу.
Еще только-только пробило восемь, когда он высадил ее у «Уоррендера». Она спросила:
– Так вы теперь домой?
– Домой? – переспросил он с озадаченным видом, будто не понимая значения этого слова. (Но ведь есть же у него дом?) После паузы инспектор ответил: – Нет. Боюсь, зовет долг. Поеду на службу, на Боу-стрит.
– И мне туда явиться с
– Старайтесь не привлекать к себе внимания.
– Я библиотекарша, – успокоила она его. – Мы привыкли скользить по миру незамеченными.
Констебль-шофер открыл дверцу, и Гвендолен взбежала по ступеням «Уоррендера», обернувшись на верхней, чтобы отсалютовать Фробишеру. Как ее переполняли силы! Казалось, с нее сняли тяжкую ношу – так оно и есть, конечно, ведь ее мать умерла. Аллилуйя!
Как успела заметить Гвендолен, миссис Бодли дежурила на посту едва ли не круглые сутки. Вот и сейчас она с любопытством оглядела уличный наряд постоялицы.
– Ранняя пташка, мисс Келлинг? – полюбопытствовала она, но Гвендолен подозревала, что имелось в виду: «Припозднились, мисс Келлинг?»
– Я, можно сказать, и не ложилась, миссис Бодли, – беспечно ответила Гвендолен. Наградой был вид чопорного лица с поджатыми губами. – Надеюсь, я не пропустила завтрак.
Завтрак, как и все трапезы в «Уоррендере», был основательным. По столовой беспрестанно курсировал большой серебряный кофейник, под тяжестью которого сгибалась тощая юная служанка Вайолет. Бедняжку одинаково страшили и кофейник, и миссис Бодли.
Овсянка, жирный бекон, яичница и кровяная колбаса, а после – тосты с мармеладом. Что ни говори о миссис Бодли, но Бедствующих она точно не держала впроголодь. Гвендолен ела с аппетитом. Какие жизненные силы в ней кипели! Ей ведь еще и тридцати двух не исполнилось, напомнила она себе. Она слишком долго жила в тени войны. А теперь может освободиться от нее. Освобождение Гвендолен, словно осаду сняли. Она знаком попросила еще кофе и обменялась улыбками с Вайолет. Почти сообщницы, а миссис Бодли – их общий враг.
Сможет ли она сделать то, о чем просил Фробишер? Она понятия не имела, но собиралась проверить. Это будет приключение. Если повезет, отнюдь не благоразумное.
Гвендолен Келлинг застала его вчера на Боу-стрит совершенно случайно: он сидел, погруженный в раздумья, за письменным столом. Фробишер старался проводить в кабинете как можно меньше времени, предпочитая быть на ногах. Человек в конторе слеп, а человек на улице видит многое, особенно если подозрителен. Самыми счастливыми в карьере Фробишера были дни, когда он молодым констеблем в форме патрулировал улицы, снашивая тяжелые ботинки. Он дежурил в оцеплении на похоронах старой королевы, потом на коронации нового короля и на той, что последовала за ней.
Он успел увидеть Лондон во всем блеске, но после войны столица пришла в упадок. «O tempora! O mores!»[807] – думал он. С наступлением мира все будто обезумели; порой инспектор задавался вопросом, не приближается ли гибель западной цивилизации. Впрочем, о кончине цивилизации толковали, наверное, еще во времена вавилонян или того же Тутанхамона. Склонные к суевериям судачили о проклятии гробницы фараона, которое теперь, после того как ее вскрыли, вырвалось наружу. Распространилось мнение, что теперь проклят весь Лондон. Фробишер отмахивался от подобных глупостей, хотя, конечно, как и все, был в восторге от открытия гробницы. («Дивные вещи!») Он даже подписался на «Нэшнл джиографик» только ради…
Тут в дверь решительно постучали, и…
– Старший инспектор?
– Да. Мисс?..
– Гвендолен. Гвендолен Келлинг. Мне дали ваше имя, – сказала она. – Некий мистер Ингрэм. Ему сказали обратиться к вам в Скотленд-Ярд, но он не смог вас там найти.
– Потому что я здесь, а не там. – Неужели Скотленд-Ярд не смог даже перенаправить этого мистера Ингрэма на Боу-стрит? (Видимо, да, дело обстояло именно так.)
– Что ж, теперь я вас нашла. Перейду сразу к делу, хорошо?
– Пожалуйста. Но сначала присядьте, мисс Келлинг, прошу вас.
– В общем, дело вот в чем, – начала она, усевшись напротив. – Я ищу двух девочек, Фреду Мёргатройд и Флоренс Ингрэм. Им по четырнадцать – едва из детства вышли, особенно Флоренс. Она, судя по всему, довольно инфантильна, воспитывалась в монастыре. И боюсь, Фреда уговорила ее сбежать вместе в Лондон.
– А вы их… тетя? – спросил Фробишер и поспешно добавил: – Или сестра? – на случай если слово «тетя» намекало на возраст.
На вид посетительнице чуть за тридцать, прикинул он, вполне подходящие годы для тети. Впрочем, инспектор умел определять возраст лошади вернее, чем возраст женщины. Он до сих пор иногда катался верхом в Эппингском лесу. Он предпочитал лошадь «остину-семерке». Лошадям скоро конец, они уже не вернутся.
– Нет, – ответила она, прервав его блуждающие мысли. – Я подруга Фрединой сестры. У Фреды нет отца, а от матери толку никакого. У Сисси – ее сестры, вернее, сводной сестры – маленькие дети. А у меня нет иждивенцев, я взяла отпуск на работе – в библиотеке – и совершенно свободна. Поэтому вызвалась поехать в Лондон на поиски.
Фробишер с трудом успевал за потоком информации. Эта женщина говорила так стремительно. Она выглядела полной сил и веселья – по работе он редко сталкивался с такими людьми. От этого ему стало слегка не по себе.
– У вас, случайно, нет фотографий этих девочек? – спросил он.
– Ну конечно! – Она хлопнула себя по лбу.
(Для библиотекарши она была на редкость экспансивна. Почти как итальянка. Раньше слово «библиотекарша» вызывало в мозгу инспектора образ кислой старой девы, далекий от оживленного создания, сидящего сейчас перед ним.)
– Вот я глупая, даже не подумала об этом! – воскликнула она. – Попрошу Сисси прислать утренней почтой фото Фреды. Уверена, она сможет раздобыть и снимок Флоренс. Ее родители в отчаянии, а вот мать Фреды, боюсь, даже рада от нее избавиться.
– Эти девочки способны о себе позаботиться?
– Как я уже сказала, Флоренс довольно инфантильна для своих лет.
– А Фреда?
– К сожалению, в точности наоборот. У меня есть записка, которую Фреда оставила матери, но не думаю, что это сильно поможет. – Она достала из сумочки мятый розовый листок и протянула через стол.
– «Дорогая мама! – зачитал вслух Фробишер. – Я сбежала в Лондон искать…» Мисс Келлинг, что это за слово?
– Удачи.
– «…искать удачи. Я буду танцевать на сцене. В следующий раз я тебе напишу, когда достигну…»
– Славы. У нее ужасный почерк. После «славы» стоит восклицательный знак, – добавила она. – У вас «слава» прозвучало слишком обыденно, господин старший инспектор. Это слово требует искорки.
Фробишер пропустил ее замечание мимо ушей. Он решил, что так безопаснее. Он никогда не умел реагировать на насмешки, даже самые безобидные, особенно от женщины. И понятия не имел, как добавить искорку в слово. Да и вообще во что угодно. Вместо этого он упрямо продолжил читать с розового листка. Тот был пропитан чем-то неприятным.
(«Думаю, гераневыми духами», – сказала мисс Келлинг.)
– «…достигну славы. Не волнуйся за меня. Твоя любящая дочь Фреда».
Записка лучше, чем ничего, рассудил Фробишер. Девушки, которые не пишут записок, выходят в дверь и растворяются в воздухе. А те, что пишут, оставляют хоть какой-то след. Записка гласит о намерении.
– Искать удачи, – задумчиво пробормотал он, возвращая розовый листок. Можно попробовать отправить констебля по танцевальным школам – туда наверняка стекаются девушки, желающие «искать удачи» на сцене.
В Лондоне, объяснил он мисс Келлинг, танцовщицы – особого рода товар, их производят массово, «наподобие стали или угля, как это ни прискорбно». В околотке Фробишера полно танцевальных школ. Большинству «выпускниц» не светит пробиться в театр и обрести желанную славу. Вместо этого их отправляют танцевать в ночные клубы или за границу, и дальше, как правило, ни слуху ни духу. Некоторые, конечно, оказываются на панели. Или их выбрасывает волной на берега Темзы, или их вылавливают в Уоппинге и Дептфорде. Или у Тауэрского моста. Про этих он мисс Келлинг не сказал.
– А что девушки делают в ночных клубах? – спросила она. – Я из Йорка, у нас, наверное, и нет таких заведений.
– Девушки танцуют с посетителями и получают за это деньги, – объяснил Фробишер. – Их называют «хостессами».
– Звучит почти как…
– Вот именно. Хуже всего клубы Нелли Кокер. Они будто пожирают девушек. «Веселые девицы» миссис Кокер, так их называют. Понимайте как хотите.
И тут Фробишера осенило.
– Послушайте, мисс Келлинг! У меня к вам предложение.
– Проникнуть в лагерь врага, господин старший инспектор?
– Ну, не знаю, я бы не назвал это именно так. Звучит чересчур драматично. Скорее, «разведать обстановку». Всего на один вечер, мисс Келлинг. В «Аметист», самый большой клуб Нелли Кокер. В ее штаб-квартиру, можно сказать. У меня на Боу-стрит сейчас нет женщин-констеблей. Мне нужен человек, который не покажется в клубе совсем уж белой вороной.
– Совсем уж?
– Побудьте моими глазами и ушами на вечер. Если заметите что-нибудь подозрительное, потом расскажете. И кто знает, вдруг да наткнетесь на кого-нибудь из ваших беглянок.
Она почти не колебалась.
– Что ж, почему бы и нет? С вами?
– Со мной? – Эта мысль его испугала, и он торопливо сказал: – Нет-нет, не со мной. Я устрою вам сопровождающего. Должен предупредить, мисс Келлинг, это притон разврата, там вы можете столкнуться с поведением, которое вас шокирует.
– Инспектор, я всю войну работала санитаркой. Вряд ли на свете осталось что-либо, способное меня шокировать. Мне взять псевдоним, конспиративную кличку?
Он не ожидал от нее такого рвения.
– Не нужно, мисс Келлинг. Но будьте начеку, эти люди мастера соблазнять.
Он помедлил и добавил:
– Если вы не против… Матриарх этой семейки, Нелли Кокер, по прозвищу Пиковая Дама, завтра утром освобождается из тюрьмы Холлоуэй. Не хотите составить мне компанию и поглядеть на зрелище?
– Это будет зрелищно?
– Почти наверняка.
– Отлично. Я люблю зрелища, в последнее время их не хватало. А теперь мне пора. Я и так уже отняла у вас много времени. Хочу пройтись по магазинам и посмотреть достопримечательности.
– Достопримечательности? У вас есть Бартоломью? Он вам понадобится. И еще… – Его вдруг осенило. – Мисс Келлинг, вам нужно вечернее платье для «Аметиста». У вас с собой есть такое?
– Разумеется, господин старший инспектор.
– Можно просто «инспектор», мисс Келлинг.
Он вообразил, как она зовет его Джоном. Эта мысль так его отвлекла, что он резко встал и сказал:
– Тогда я все устрою. Пришлю весточку в?..
– «Уоррендер». В Найтсбридже. Жду с нетерпением, господин инспектор.
– Где мама? – спросила Ширли, подсаживаясь за стол к Бетти и Китти.
– Откуда мне знать, – ответила Бетти. – Разве я сторож матери своей?
Пес Нивена повел ушами, но тревога оказалась ложной. Все его мысли всегда были сосредоточены на Нивене.
На Ганновер-террас не было расписания поездов, чтобы держать семью в колее; бесцельные дни просто текли своим чередом. Одна лишь Эдит двигалась целенаправленно, хотя сегодняшний день был исключением. Дети вставали когда вздумается – ближе к полудню или даже после полудня – и утоляли голод. Каждый из них представлял себе завтрак по-своему. Ширли, к примеру, разглядывала вареные яйца, только что принесенные кухаркой, а Бетти сражалась с каким-то салатом в желе. («Вроде бы с креветками, но не разберешь толком».) Салаты кухарке не давались; этому, судя по виду, место было скорее в аквариуме.
– Мама ушла, я слышала, – сказала перемазанная джемом Китти.
Она устроилась на подоконном сиденье и развлекалась чтением вслух светских сплетен из газет. Недавно ее исключили из пансиона (за поджог, который она рьяно отрицала), и никто не знал, что с ней делать, поэтому Нелли поручила ей выискивать в газетах полезные крохи информации, – например, что леди Мельхиор отбыла из Дурбана на «Виндзорском замке» и держит путь в Саутгемптон. И тогда метрдотель в одном из клубов сможет шепнуть: «С возвращением из Южной Африки, леди Мельхиор, рады снова вас видеть» – и подать бутылку шампанского, вроде бы бесплатную, но на деле незаметно приписанную к счету в конце вечера. В мире Нелли ничто не доставалось даром, даже любовь. Может быть, любовь – особенно.
Непривычно припозднившаяся Эдит, мутная спросонья, присоединилась к сестрам и пожаловалась:
– Что-то мне нехорошо.
– Да, на тебе и правда лица нет, – заметила Бетти с сочувствием (откуда что взялось). Порой она сама себе удивлялась. Бетти была очень жестка, но временами склонна к слезливой сентиментальности – сочетание, которое роднило ее с матерью и многими тиранами, жившими как до нее, так и после.
Зевающий Рамзи добрел до стола и пробурчал не то приветствие, не то ругательство. Дети Кокер редко утруждали себя хорошими манерами в общении друг с другом.
Бледная как полотно Эдит взяла с подставки ломтик тоста, но тут же отложила в сторону, будто он кишел пауками.
– Выпей рому, – предложила Ширли. – Мне всегда помогает.
Эдит содрогнулась от одной мысли.
– Попробуй гоголь-моголь, – не унималась Ширли. Эдит чуть не стошнило.
– С мамой все в порядке? – спросила Бетти, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не заболела, ничего?
– Заболела? – переспросила Эдит. – С чего ты взяла?
– Не знаю. Она просто сама на себя не похожа.
– Думаю, в тюрьме у нее было слишком много времени на раздумья, – заметила Ширли.
Ни у Бетти, ни у Ширли особо не было времени на раздумья. «Жизнь ума» казалась им пустой тратой и жизни, и ума, несмотря на Кембридж. А может, как раз из-за него.
– «В котором часу начинается ночная жизнь? В Букингемском дворце, по слухам, считают, что в девять; в Мейда-Вейл предпочитают „вечерять долго и со вкусом“ и стоят за половину восьмого; в Мэйфере (мистер Майкл Арлен поправит меня, если я не прав) – за половину девятого; Южный Кенсингтон усаживается вокруг добротного стола красного дерева на четверть часа раньше; а Уимблдон желает, чтобы фикус убрали и купленную в рассрочку радиолу начали осваивать ровно в восемь».
– Ой, заткнись уже, – оборвала сестру Бетти.
– Что это за чушь? – спросила Ширли.
– Вивиан Куинн, из колонки светских сплетен, – устало ответил Рамзи.
– А Китти не может почитать «Детей Нового леса» или что-нибудь в этом роде? – раздраженно предложила Эдит.
Китти мечтала, чтоб и о ней когда-нибудь написали в газетах. «Светскую львицу – младшую дочь миссис Кокер, достойной обитательницы Вест-Энда, владелицы клубов, – видели вчера вечером в галерее Графтон…» и все такое. Остальные Кокеры презирали так называемых журналистов, что строчили эти светские колонки. «Писаки с Флит-стрит», – пренебрежительно говорила Эдит. Патрик Бэлфур, Хорас Уиндем, Вивиан Куинн, конечно же, зловредные мужчины определенного типа, язвительные, снобы и, как выражалась Нелли, «втихомолку экстравагантные». «Оксюморон», – заметила Бетти. «И он тоже», – согласилась Нелли.
Несмотря на инстинктивное недоверие к колонкам светских сплетен, Нелли признавала ценность рекламы в таких изданиях, как «Экспресс» и «Скетч», или в разделе «Светские хроники» в «Ивнинг стэндард». Читатели этих газет обожают истории о знаменитостях, и, если те же знаменитости мелькают в «Аметисте» или другом клубе Нелли, тем лучше. Клубы прожорливы и требуют постоянной подпитки. Хлеб с маслом в этом бизнесе приносят не Таллулы Бэнкхед[808] мира сего, а парочки, что приезжают в город из Пиннера по «Столичной» линии метро на вечер в поисках веселья.
После возвращения Рамзи из Швейцарии обязанность окучивать светских хроникеров возложили на него, хоть он и протестовал. Сейчас он очень медленно мазал тост маслом, будто оттягивая момент, когда придется откусить. Сегодня утром Рамзи тоже чувствовал себя не лучшим образом (перебрал дури накануне), но не желал навлекать на себя гнев Эдит, объявив об этом. Эдит любила поругаться. Он вздохнул так, что она угрожающе вскинула бровь.
– Ты тоже болен? – резко спросила она, готовая к баталии.
– Вовсе нет, – ответил он, откусил огромный кусок тоста, чтобы доказать свое здравие, и чуть не подавился. Порой Рамзи казалось, что вся его жизнь – одна долгая борьба за подлинность. (Он был склонен к мелодраме.) Видимо, он невольно произнес это вслух, потому что Ширли ошарашила его репликой:
– О, милый, дорогой Рамзи, конечно же, ты подлинный! (Насколько она добрее всех остальных Кокеров!) Ты страдаешь, потому что ты творческая натура. Художник обязан страдать, только так он доберется до сути вещей.
В Альпах ему нечего было делать, кроме как лежать на веранде. Он пялился на швейцарский снег, девственно-белый и слепяще-яркий, как чистый лист бумаги, и наконец начал думать, что сходит с ума. Никто не навещал его, хотя это на самом деле не удивляло. Мать запросто могла бы приехать на «Восточном экспрессе» до Цюриха, но утверждала, что слишком занята. С каждым новым ребенком интерес Нелли угасал, так что последыши – Рамзи и Китти – были совершенно заброшены.
Рамзи умолял Нелли прислать ему что-нибудь почитать, но откликнулся Нивен: он слал книги ящиками, все подряд, от «Мабиногиона»[809] до Вирджинии Вулф. Когда несколько месяцев назад Рамзи ступил на английский берег, его мозг был так загажен словами, что горел неодолимой потребностью извергнуть их. Роман, решил Рамзи, я напишу роман! (Великий, естественно.) Увы, сам процесс воплощения чего бы то ни было на бумаге (девственно-белой и слепяще-яркой, совсем как швейцарский снег) оказался не таким простым, как виделось со стороны.
Ширли и Бетти подарили брату на недавнее двадцатиоднолетие маленькую портативную пишущую машинку «Ремингтон». («Машинка для путешественника» – неправда, Рамзи вовсе не путешествовал, если не считать Швейцарию, а он ее не считал.) О чем писать?
– Разве не говорят «пиши о том, что знаешь»? – сказала Бетти. – Но ты ведь ничего не знаешь, правда?
– Ну спасибо.
Если он станет писать о том, что знает, выйдет тощий романчик про пациента швейцарского санатория в тисках безнадежности и экзистенциального ужаса. Кому, черт возьми, захочется такое читать? Он сам точно не стал бы.
– Это очень просто, – посоветовала Ширли. – Записывай предложение за предложением, и вуаля – роман готов.
Было бы проще, будь у него заглавие. Удачное заглавие – а дальше само пойдет. Может ли человек быть писателем, если он пока ничего не написал? Художником, если не создал ни одной картины?
– Конечно может, – сказала Ширли. – У тебя
Опять эта чертова книжонка, подумал Рамзи. Ему осточертело о ней слышать. Написать провокационный, но, в сущности, скучноватый современный роман может любой дурак.
– Ты бы точно смог! – без тени иронии сказала Ширли.
Рамзи не знал, что Ширли пишет картины.
– Не пишу, – беспечно ответила она, – но уверена, что смогла бы.
Со своего места у окна Китти хорошо видела мужчину, который стоял в частном садике, отделяющем Ганновер-террас от улицы. Мужчина пристально смотрел на их дом, будто чего-то ждал. Смуглый, выглядит как иностранец. Он курил сигарету с нахальным видом человека, которому плевать, видят его или нет. На нем были двухцветные штиблеты, про которые Китти знала, что их называют «туфлями соответчика», хотя понятия не имела почему, а спрашивать было бесполезно: никто не отвечал.
Присутствие Китти не смущало незнакомца – казалось, напротив, забавляло. Она, как истинная Кокер, вопросительно вскинула бровь, и мужчина коснулся шляпы легким приветственным жестом и неспешно удалился. Китти задумчиво жевала кусок поджаренного хлеба. Она ничего никому не сказала. Незнакомец был слишком интересен, и она не хотела его ни с кем делить.
Вошел Нивен с почтой, которую все поленились забрать с коврика у двери, и раскидал конверты по столу в сторону адресатов. Налил себе чашку кофе и пил стоя, не сняв пальто, – роскошный твидовый ольстер от Хантсмана. С бобровым воротником, в пышный длинный ворс которого Китти вдруг нестерпимо захотелось запустить пальцы; она протянула руку, но Нивен отмахнулся от нее, как от мухи. Воротник напомнил ей Моппета, их кота с Грейт-Перси-стрит. Его в прошлом году задавила телега мусорщика, и Китти думала о том, что из шкуры можно было бы набить чучело или изготовить воротник, и жалела, что этого не сделали. Можно было бы даже мумифицировать его, как египетскую кошку, что украшает бар в клубе «Сфинкс». Ей не разрешали посещать «Сфинкс» – самый разнузданный из кокеровских клубов, – но это ее не останавливало.
– Мама дезертировала, – сообщила Нивену Ширли, безжалостно обезглавливая второе вареное яйцо. – Самовольная отлучка.
– Значит, ее поставят к стенке, – сказал он. – Такая положена кара.
– Бедная мама, – рассмеялась Бетти.
– Что там? – спросила Китти, обвиваясь вокруг шеи Рамзи, как удав, пока тот вскрывал адресованный ему конверт.
– Отстань, ты меня душишь.
Она прочла вслух:
– «Приглашаем на веселье. Достопочтенная Памела Бероун просит Вас пожаловать на „Детский праздник“».
– Это еще что за хрень? – спросила Ширли. – Надо с собой ребенка приводить? Кошмар какой-то.
– Она из этих, золотой молодежи, – мрачно сказал Рамзи, отцепляя от себя Китти. – Положила на меня глаз, – добавил он. – Бог знает почему.
– Я знаю Памелу, – сказала Бетти. – Она ни капельки не золотая.
Все Кокеры презирали так называемую золотую молодежь.
– Она даже не такая уж и молодая, – заметила Ширли.
– Вообще никакая, значит, – сказала Бетти.
Они захихикали, довольные собой. Как обычно.
– Ты пойдешь? – спросила Китти.
– Может быть. Вдруг случится что-нибудь интересное.
– О чем можно будет написать, – подбодрила Ширли.
– Мама захочет, чтобы ты засветился, – сказала Бетти. – Лишний раз помахал флагом «Аметиста».
– У нас есть флаг? – спросила Китти.
– Наверняка там будет твой дружок Вивиан Куинн, – сказала Бетти.
– Он мне не дружок, – возразил Рамзи. – Его колонка – идиотизм. Он сам идиот.
– Вивиан Куинн? – оживилась Китти. – А я и не знала, что он твой друг.
– Он мне не друг, – повторил Рамзи. – Почему все так думают? Мы просто знакомы, вот и все. Он мне даже не нравится.
– Ты же постоянно с ним видишься, – заметила Бетти.
– Я и с тобой постоянно вижусь, но это не значит, что ты мой друг.
– Говорят, он пишет
Она засмеялась и тут же спросила:
– Эдит, тебе нехорошо? У тебя такой вид, будто тебя сейчас вывернет.
Эдит и впрямь позеленела, но мужественно оставалась за столом.
– С какой стати? – ответил Рамзи. – Если Куинн меня туда вставит, я его закажу.
– Кому же ты его закажешь? – спросила Китти.
– Нивену, конечно, – сказала Ширли.
– Я за тебя не буду руки пачкать, – ответил Нивен. – Я уже наубивался.
– Правда? Ты убивал людей? – спросила Китти. Брат представился ей в новом, интригующем свете.
– А ты думала, что делают на войне? Идиотка.
Бетти переключилась с салата на персик, методично очищая его серебряным складным ножичком, на котором были выгравированы ее инициалы, – подарок от поклонника. Нелли неоднозначно отнеслась к такому подарку: конечно, полезнее цветов, но зачем дарить женщине нож? Это почти приглашение к поножовщине, рассудила она. У Чехова было ружье, у Бетти – нож. В ее сюжете осторожность, похоже, необходима.
– Я тебя вчера видела, – обвиняюще сказала Бетти Нивену.
Нивен так и не сел, не снял пальто. Он всегда либо приходил, либо уходил, и домашние терялись, когда он застревал между двумя состояниями, вот как сейчас.
– Возле Сент-Джеймс-стрит, – не унималась Бетти. – Ты остановил машину у этих новых штук, «светофоров», и с тобой в машине была женщина.
– Кто она? – спросила Ширли.
– Никто, – ответил Нивен.
– Ну должна же она быть кем-то. Ты ее катал?
Бетти заржала (совершенно неподобающе для девушки из хорошей семьи):
– Ах, это теперь так называется?
– Правда катал, Нивен? – с похвальной невинностью спросила Китти.
Он проигнорировал вопрос.
– Ты опять уходишь? – поинтересовалась Бетти. Этот вопрос он тоже проигнорировал. – Подбросишь нас? Мы с Ширли едем в «Селфридж».
– Можно мне тоже с вами? – спросила Китти.
– Нет.
У Нивена была, по общему мнению, лучшая машина – «испано-сюиза», такая роскошная, что прохожие останавливались на улице, благоговейно любуясь ее красотой. («Божественно», – тянула Китти, и руки ее порхали в неизъяснимом жесте. Она вечно подражала какой-нибудь кинозвезде или знаменитости. Склонна была творить себе кумиров.)
– Нивен, ну так что, подбросишь нас? – повторила Бетти.
Уже оголенный персик у нее на тарелке представлял собой идеальный спелый шар – он мог бы выступить дублером одного из золотых яблок, что сбили с шага Аталанту.
Вместо ответа Нивен взял персик и смачно откусил. Возмущенная Бетти подскочила ошпаренной кошкой, вопя, что он поганый ублюдок, и желая ему сдохнуть. Эдит сказала:
– Тут ребенок! – («Где?» – спросила Китти.) И добавила: – Бетти, положи нож.
Нивен щелкнул пальцами, подзывая Сторожа, и оба быстро убрались, пока никто не втерся пассажиром в «испано-сюизу».
Остальные рассеялись так же плавно и инстинктивно, как стая ворон, которая вмиг разлетается кто куда. Эдит отправилась «полежать» к себе, но добралась только до уборной на первом этаже, и там ее во всеуслышание стошнило.
– Что бы это ни было, надеюсь, оно не заразно, – сказала Бетти.
– Она вчера хлестала джин, – заметила Ширли.
– Не стоило бы ей пить, она градус не держит.
Бетти с Ширли втиснулись в крохотный «санбим» Бетти, а Рамзи, воодушевленный верой Ширли в него, ушел к себе – обдумывать роман. Писателям надо много думать; в сущности, едва ли не больше думать, чем писать.
Покинутая всеми Китти вернулась на подоконник и прикончила такой же покинутый персик. Китти надеялась, что загадочный мужчина вернется на свой пост, но сад пустовал. Тогда Китти наполнила для себя ванну и вывернула туда целую банку ароматических солей «Русалка», спертую у Бетти. После купания Китти, чувствуя себя изрядно сморщенной, попросила кухарку сделать ей
Вернувшись наконец домой на Ганновер-террас после загадочной сцены в парке, Нелли застала Китти врасплох, внезапно возникнув у стеклянных дверей в гостиную. Двери были заперты, и Китти впустила мать, хоть у нее в голове и мелькнула мысль – не впускать.
– Тебе разве не пора спать? – спросила Нелли.
– Я только встала, – резонно ответила Китти.
Нивен занял привычное место в парикмахерском кресле, и его укутал горячим влажным полотенцем угрюмый мужчина по имени Эмин, который, казалось, держал на своих плечах всю тяжесть Османской империи. Он был свиреп и с размахом орудовал опасной бритвой. Эмин с Нивеном безмолвно соглашались по многим вопросам, особенно по поводу Черчилля и катастрофической глупости Галлиполи, но все равно Нивен не высказывал свои мысли на эту тему: никто не хочет обсуждать политику с человеком, держащим у твоего горла открытое лезвие.
Эмин по-турецки означает «заслуживающий доверия», не раз говорил парикмахер Нивену, будто нуждаясь в подтверждении своей честности. Нивен же, напротив, предпочитал прятать свои добродетели подальше от посторонних глаз. Например, женщина, которую Бетти вчера заметила в его машине возле Сент-Джеймс-стрит, и впрямь существовала, но вовсе не такая, какую вообразила Бетти. Бетти была одновременно и дальнозорка, и близорука – это надо еще умудриться («слепа как летучая мышь», по словам Нелли). Надень она очки, возможно, признала бы в женщине одну из уборщиц «Аметиста». (А может, и нет. Бетти была не из тех, кто обращает внимание на уборщиц.)
Уборщица свалилась с лестницы в клубе и сломала лодыжку, и Нивен вынес ее, весьма дородную, на руках из подвала наверх, а потом отвез в больницу Святого Фомы. Там он отсчитал пять фунтовых банкнот из бумажника и отдал уборщице, зная, что Нелли уволит ее, когда узнает. В «Аметисте» не терпели отсутствия на рабочем месте, независимо от причины. При таком раскладе, говорила Нелли, работники всегда бодры и веселы. «
–
– Ничего, Эмин. Продолжай.
– Я вчера говорил с одним человеком, – как бы между делом сказал Эмин.
– Да?
За день Эмин успевал перевидать много людей. И много всякого услышать. Человек в парикмахерском кресле, закутанный в кокон, часто выбалтывает секреты. Нивен терпеливо ждал продолжения.
– Некий Аццопарди. Сидел вот здесь, на этом самом месте, где вы сейчас.
– Турок?
– Мальтиец. Дурной человек. Вы его знаете?
– Никогда не слышал.
Эмин плеснул ему на лицо одеколону.
– И что же мне следует о нем знать? – подтолкнул Нивен, когда турок замолчал.
– Он приглашает вашу мать завтра на встречу. На послеобеденный чай.
Нивен расхохотался, словно взлаял:
– На послеобеденный чай? Действительно, ужасный злодей.
– Ей стоит держать ухо востро,
– Моя мать и без того – одно большое ухо.
Нивен щелкнул пальцами, и Сторож сделал стойку. С Эмином расплатились и дали на чай. Значит, Аццопарди пустил машину в ход, подумал Нивен. Ему что-то нужно от Нелли, но что именно – неясно.
Неделю назад, когда Нелли еще чалилась в тюрьме Холлоуэй, Аццопарди подкрался к Нивену на собачьих бегах и представился. Сначала в порядке прелюдии долго мурлыкал ему на ухо что-то лестное, чего Нивен не любил, и наконец перешел к делу.
Аццопарди был крупный мужчина, комплекцией напоминающий моржа-самца, с манерными ужимками и елейной речью, похожий скорей на сценического злодея, чем на реальную угрозу. Нивен не удивился бы, узнав, что Аццопарди родом не с Мальты, а из Рамсгита или Саутенда, а весь этот театральный образ – для пущего эффекта. Клоун, заключил Нивен. Аццопарди на удивление бегло говорил по-английски. По его словам, на путь преступности он встал еще в детстве, украв козу. А теперь, как подозревал Нивен, Аццопарди нацелился украсть целую империю. Империю Нелли.
– Не кража, – возразил Аццопарди. – Компенсация.
– Компенсация? За что?
Собак выпустили из клеток.
Аццопарди предложил сигару. Нивен отказался, и они молча смотрели, как собака Нивена пришла первой.
– Ваша? – спросил Аццопарди.
– Нет, – сказал Нивен. Он чувствовал, что этот человек не любит собак, и не хотел признаваться в собаковладении. Сторожа загодя отправили домой: он недолюбливал собачьи бега.
– Не моя, – солгал Нивен. Ложь давалась ему легко – он считал ее способом защитить правду.
Нелли уже стареет, сказал Аццопарди. Сдает. Разве не пора ей уйти на покой и пожинать плоды трудов своих?
– Ей едва за пятьдесят, – ухмыльнулся Нивен самонадеянности собеседника, – и, если вы позаритесь на ее клубы, она вас с лестницы спустит.
– Вы законный наследник матери.
Нивен рассмеялся:
– Вы, видимо, путаете меня с Эдит. И поверьте, нам еще долго ждать наследства.
Нивен – прагматик, сказал Аццопарди, он видит, куда ветер дует. Нелли больше не голодна.
– А сегодня, мистер Кокер, мир принадлежит тем, кто голоден до перемен. До новых идей. Победитель получает всё.
– Вы рассуждаете как анархист, – сказал Нивен. – Или итальянский фашист.
– Нет, мистер Кокер. Я рассуждаю как бизнесмен.
– Мисс Келлинг, вам нужно вечернее платье для «Аметиста». У вас с собой есть такое? – спросил Фробишер, с сомнением оглядев ее старое пальто и поношенные туфли.
– Разумеется, господин старший инспектор.
Лучше держаться уверенно и т. п. Единственным вечерним туалетом, который Гвендолен привезла с собой, был древний бархатный наряд, вероятно более уместный в пасторском доме на чаепитии, чем в лондонском ночном клубе, хотя она не бывала ни там ни там. Явно, требовалось что-то более гламурное, более
– Опять уходите, мисс Келлинг? – спросила миссис Бодли, когда Гвендолен мелькнула перед ее зорким оком.
Гвендолен подумала, не назвать ли какое-нибудь почтенное учреждение – Британский музей или Национальную галерею, – но вместо этого предпочла еще сильнее взъерошить накрахмаленные перышки миссис Бодли и весело сказала:
– В «Либерти» на Риджент-стрит, миссис Бодли. Мне нужно свершить большое дело – обновить свой гардероб.
Миссис Бодли наградила это легкомыслие едва заметной гримаской неодобрения.
«Ну и пусть, – подумала Гвендолен. – Хватит с меня добродетели».
В Йорке, откуда Гвендолен уехала два дня назад, нарциссы еще мешкали на склонах валов, окруживших старый город, но здесь, на улицах и в парках столицы, давно отцвели. Гвендолен не была в Лондоне со дня похорон Неизвестного солдата, когда они с матерью стояли в скорбной толпе, выстроившейся по пути к Вестминстерскому аббатству. Как и многие другие, мать с дочерью были закованы в суровую броню горя. Скорбящие рыдали беззвучно, толпа лишь шелестела, будто огромная стая черных птиц неслышно опустилась на Лондон. Тогда город весь окутался траурным покровом, как саваном, и нынешний новый вид его, нарядного по весне, глубоко потряс Гвендолен.
Но и взбодрил тоже, и она размахивала руками, шагая через Гайд-парк. «Петух Севера», полковой марш Гордонских хайлендеров[815], незваным гостем прокрался ей в голову и отказывался уходить. Она предпочла бы бодрого Моцарта – кларнет или валторну, но воинственная музыка несла ее вперед.
Когда-то у нее случился приятный, недолгий роман с офицером Гордонских хайлендеров. Небольшой чинный флирт, не более. (Возможности для большего не представилось, с сожалением вспомнила она.) Офицер прошел через ее руки, буквально, в полевом госпитале в Вимерё – шрапнель в ногу, не слишком серьезно, – и был эвакуирован обратно в Англию. Когда он вернулся на фронт, она искала его имя в ежедневных сводках, но оно так и не появилось в списках погибших. Он ей не писал, впрочем, как и она ему.
Все, кто работал рядом с ней в госпиталях во Франции, неутомимо писали письма и решительно вели дневники, но Гвендолен не чувствовала тяги к хроникам, не испытывала потребности в
– Какая вы практичная, мисс Келлинг, – говорил мистер Поллок.
– Какая жестокая, – говорила мать.
Гвендолен задалась вопросом, является ли ее жестокость желательным качеством, с точки зрения Фробишера. Или он из тех мужчин, что видят в женщинах хрупкие цветы, требующие заботы и защиты? Он все время вздыхает, часто и скорбно, словно недовольный пес, и все же жаль, что не он составит ей компанию в субботу вечером. «Я буду танцевать на сцене», – смущенно прочел он с надушенного листка, и Гвендолен еле сдержала смех.
Она сделала небольшой крюк, чтобы осмотреть новый мемориал Королевской артиллерии на Гайд-парк-корнер, – больше из любопытства, чем из желания поклониться погибшим. Она не любила мемориалы. В них не было правды поля боя – грязи, комьев окровавленной плоти, разбросанных конечностей без тел и тел без рук и ног. Воплощение страданий в холодном камне не могло передать ужаса. В Йорке мать настояла на том, чтобы присутствовать на открытии герцогом Йоркским городского мемориала павшим на войне – чрезвычайно спорного проекта. Гвендолен, как многие, считала, что лучше было бы сделать что-нибудь для живых йоркширцев – родильный дом или парк, вроде того, что компания «Раунтри» выстроила на свои средства в память о погибших работниках шоколадного цеха. На йоркском мемориале было высечено: «Имя их живет во веки веков». Еще одна ложь. Кто теперь помнит Дикки?
С матерью говорить о таких вещах было бесполезно. Ее интересовала не сама война, а лишь последствия собственного вдовства.
В Йорке на Данком-плейс, возле Королевского театра, стоял красивый неоготический памятник Англо-бурской войне. Гвендолен часто ходила мимо. Каким же далеким прошлым казалась теперь Англо-бурская война – материал скучных учебников истории, засохший жук на булавке по сравнению с кровавым, злобным Левиафаном ее собственной войны. (Гвендолен относилась к войне собственнически, та все изменила.) Невозможно поверить, что когда-нибудь и эта война станет забытым прошлым, увековеченным лишь в равнодушном камне.
По крайней мере, подумала Гвендолен, создателям нового мемориала Королевской артиллерии хватило духу показать мертвого солдата. Хотя бы за это она отдавала памятнику дань уважения. Гвендолен отказывалась поклоняться мертвым в этих святилищах, но сердце дрогнуло при виде увядшего букетика, возложенного к подножию монумента. Поблекшая записка гласила просто: «Папочке». Что за злой, злой мир, допустивший такую войну.
Цель манила Гвендолен, и «Петуха Севера» наконец-то удалось вытеснить из головы. Гвендолен на миг замерла на тротуаре, любуясь великолепным фасадом нового здания «Либерти» в тюдоровском стиле, а потом затрепетала от безмолвного наслаждения, когда спросила у швейцара: «Дамское платье?» – и тот молча указал в сторону лифта. Он что, немой? – удивилась она. Не очень-то удобно для швейцара. Ей доводилось видеть мужчин, которым выжгло горло отравляющими газами.
Она проигнорировала лифт и взлетела по великолепной лестнице. Война повержена. Здесь царит красота.
Гвендолен уже начинала жалеть, что не купила хотя бы один приличный наряд перед отъездом в Лондон. Ведь нельзя сказать, чтобы в Йорке не было магазинов одежды. Гвендолен устыдилась, думая о том, какой жалкой провинциалкой, должно быть, выглядит в глазах продавщицы «Либерти»: та ринулась к ней, словно ястреб, завидевший добычу.
Продавщица слишком хорошо знала воровок и понимала, что те рыщут по торговому залу в приличной одежде, чтобы смешаться с покупательницами почище, основной здешней клиентурой. Гвендолен чуяла, что продавщица прикидывает: дама, одетая столь убого, должно быть, поймала себе нового мужа или внезапно разбогатела, а вовсе не собирается стащить что-нибудь из магазина.
– Конечно, – сказала наконец продавщица, – давайте посмотрим, чем я могу вам помочь. Мадам ищет что-то конкретное?
– Ну, – ответила Гвендолен, – кажется, я ищу всё.
Какой подарок магазину!
Откуда же взялось это внезапное богатство, спросите вы. Через несколько дней после похорон матери Гвендолен навестила семейного поверенного, некоего мистера Дженкинсона, в его конторе на Стоунгейт, напротив прежнего здания проволочного завода, – теперь там торговали шерстью.
– Прямо мечи на орала, – сказала мистеру Дженкинсону Гвендолен.
Тот радушно приветствовал ее, предложив чаю «или рюмочку портвейна?» Она отказалась от того и другого.
Как она и подозревала, дело свелось к нескольким подписям и нескольким бумажкам. Никаких скрытых тайн, никаких волшебных неразменных монет. Гвендолен не удержалась и посетовала на потерю (кражу!) всего, что такими трудами нажил ее отец, и мистер Дженкинсон сказал:
– Что ж, мисс Келлинг, возможно, сейчас самое время получить доступ к трасту.
Трасту?
– Трасту, который учредил ваш отец. Меня всегда интересовало, почему вы так долго не трогали его.
Трасту?
Он объяснил терпеливо, будто ребенку. Ее отец основал дискреционный траст для своих детей. После смерти отца каждый из них должен был получить равную долю по достижении двадцати одного года. Пять тысяч фунтов.
Пять тысяч фунтов?
– Каждому.
Каждому?
Он нахмурился:
– Вы правда не знали? Ваша матушка не сказала? Я писал вам об этом.
Мать знала? Она украла (другого слова не подберешь) письма, адресованные Гвендолен?
– Естественно. Она не могла распоряжаться этими деньгами, но знала об их существовании. И конечно же, – продолжал поверенный, – согласно условиям траста, в случае смерти одного из детей деньги делятся между остальными. Гарри и Дикки умерли задолго до своего двадцатиоднолетия (мои искренние соболезнования, кстати, мисс Келлинг), так что их доли остались нетронутыми. Когда погиб Гарри, его долю унаследовали вы и Дикки, а когда погиб Дикки, вы унаследовали и его долю. Так что всего у вас пятнадцать тысяч фунтов.
Пятнадцать тысяч фунтов?
– Ваш отец зарабатывал большие деньги, пока был жив.
Пятнадцать тысяч фунтов? Мать знала, что где-то в банке лежат пятнадцать тысяч фунтов – нет, не «где-то», а на депозитном счету в Йоркширском Пенни-Банке на Кони-стрит, если точно. Неужели отец был провидцем? Знал, что жене-дуре нельзя доверить и ломаный грош, не то что все состояние?
– Удивительно, почему ваша матушка ничего не сказала, – сказал мистер Дженкинсон.
– Да, удивительно, – согласилась Гвендолен, хотя на самом деле знала почему.
Гвендолен с деньгами стала бы независима. Гвендолен с деньгами могла бы бросить мать – несмотря на обещание отцу – и начать жить по собственному разумению. Гвендолен с деньгами не была бы прикована к матери узами бедности. Гвендолен с деньгами была бы свободна. Мать предпочла прозябать в убогой нищете, лишь бы не потерять рабыню-приживалку.
– А дом, что, если я продам дом?
– Думаю, вы выручите самое меньшее три тысячи фунтов. Это прекрасный дом.
– И в банке пятнадцать тысяч фунтов? – (На соседней улице!) – Вы уверены?
– Плюс набежавшие проценты, разумеется.
– Если вы не возражаете, мистер Дженкинсон, пожалуй, я все-таки выпью тот портвейн.
Гвендолен отпраздновала как следует: прошла пешком до ресторана «У Терри» на площади Святой Елены и пообедала там в гордом одиночестве. Она устроила пиршество: суп из бычьих хвостов, курица в белом соусе и трайфл, пропитанный хересом. Она теперь обеспеченная женщина. От богатства к лохмотьям и снова к богатству. Она так сильно радовалась, что почти стыдилась этого.
Она не хотела быть ни скупой, ни расточительной, но ей хотелось заставить деньги работать. Реинвестировать во что-то надежное или, может, в производство, только чего-нибудь другого, не проволоки. Или открыть магазинчик. В Лондоне она проходила мимо нескольких заведений, принадлежащих женщинам. Шляпный салон «У Одри», ателье мод «У Барбары», цветочный «У Джин». Можно открыть «У Гвендолен», подумала она, в Йорке или Харрогите; впрочем, она, хоть убей, не могла придумать, чем бы хотела торговать. Одно можно сказать точно – ее заведение не будет унылым. Время уныния прошло.
Гвендолен вышла из «Либерти» и влилась в толпу, снующую между магазинами. В отделе дамской моды она обзавелась прекрасным новым гардеробом, но пока еще была одета в прежний костюм библиотекарши: твид и шерсть. В магазине обещали упаковать ее покупки и доставить в «Уоррендер» сегодня же, так что Гвендолен осталась свободной и могла гулять по Риджент-стрит без обременения, не считая сумочки. Сумочка тоже была старая – потертая, изношенная.
Гвендолен пропустила ланч в «Уоррендере» – небольшая потеря, так как в этот прием пищи постоялиц кормили сэндвичами. Бедствующие набрасывались на них, как волки, стараясь ухватить лучшие – с яйцом и кресс-салатом, с вареной ветчиной – и оставить бутерброды с рыбной пастой в качестве утешительного приза для опоздавших.
Двинувшись дальше по Риджент-стрит, Гвендолен миновала мужчину, играющего на корнете, – уличного музыканта – на тротуаре перед магазином «Хэмли». Глаза музыканта закрывали непроницаемые темные очки, а к футляру от инструмента была прислонена картонка с безыскусной надписью: «Ослеп на войне». Не дилетант – на самом деле он играл неожиданно хорошо, на профессиональном уровне. В футляре, перевернутом перед ним в качестве чаши для подаяний, лежала лишь горстка полупенсовиков.
Гвендолен замедлила шаг, а потом окончательно остановилась, чтобы лучше слышать. Корнетист играл «Дуй, ветер южный»[817], очень красиво. Гвендолен, пожалуй, не слыхала мелодии печальней – разве что «Вечерняя зоря», но та по самой своей природе была воплощением скорби и меланхолии[818].
Мелодия мало помогала музыканту, никто не бросал ему монет, и он сменил тактику, перейдя к англиканским гимнам. «Друг мой лучший, Иисусе». Этот гимн тоже звучал невероятно скорбно. Гвендолен раньше не думала, что корнет может быть таким жалобным. Она подумала, не попросить ли музыканта сыграть «Я хочу счастья», – бедняга заработает чуть побольше.
Друг мой лучший, Иисусе. (Правда ли это? – задумалась Гвендолен. Если она когда-то и верила, то сейчас определенно утратила веру.) На мелодию этого гимна солдаты пели свои собственные тексты, и его можно было услышать повсюду. «Вот бы кончилась войнушка». Однажды Гвендолен слышала, как эту песню исполняла воодушевленным хором разношерстная группа раненых – ходячих и на носилках, – эвакуируемых домой на санитарном поезде, который она сопровождала в Булонь.
В этом варианте были слова, которых не услышишь в смешанной компании, – не только «чертов», но и «жопа», и «трахнуть», – и, заметив Гвендолен, все солдаты смущенно заухмылялись и виновато, скомканно отсалютовали, бормоча один за другим, как на перекличке в строю: «Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Как будто после – к тому времени – многих лет на фронте ее все еще могли шокировать слова. (Она не была медсестрой, но для солдат они все были сестрами.) Кое-кого из них, лежачих, ей довелось мыть в постели: можно было бы подумать, что это смутит их сильнее, чем сказанная в присутствии женщины «жопа» или «говно». Или, уж если на то пошло, «гребаный» – слово, с которым она, конечно, не была знакома до Франции, а вот там уже слышала много раз. Пациенты
В приукрашенных рассказах ее коллег-медсестер в тех бесконечных дневниках все мужчины были бодры и веселы, даже самые изувеченные, даже на пороге смерти. Гвендолен считала, что молчаливое страдание – занятие для святых, а не для солдат. В чем добродетель молчаливой смерти – уйти под воду, погрузиться в грязь? Или жить дальше, ампутантом после газовой гангрены, с телом, освежеванным или изрезанным в лапшу артиллерийским огнем?
«Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Она рассмеялась и сказала: «Удачи, ребята». Некоторые – большинство – вернутся в строй через несколько недель. Некоторые – многие – будут мертвы или тяжело ранены к концу года. Она могла бы плакать о них, но какой толк от слез?
Ветеран перешел на «Пребудь со мной» – непростая вещь для корнета. Этот гимн играли на хрипящем церковном органе на похоронах матери. От мрачного репертуара корнетиста Гвендолен приуныла. Душевный подъем, вызванный шопингом, улетучился: ее покупки были оплачены нескончаемыми тюками колючей проволоки, а это, по сути, ничем не отличалось от наживы на поставках оружия и боеприпасов. Отец знал, что у него руки в крови. Было жестоко с его стороны передать дочери отравленную чашу, подорвать новообретенное ощущение свободы. Она ошиблась: та война никогда не будет повержена. А даже если и будет, придет другая и наложится на память об этой.
Надо держаться бодро, решила она. И еще нужно дать бедняге-музыканту немного денег. Она рылась в сумочке в поисках кошелька, и вдруг на нее налетел кто-то – женщина – и сбил с ног. Растянувшись во весь рост на тротуаре, Гвендолен закричала – больше от испуга, чем от боли. Ошеломленная столкновением, она не сразу поняла, что оно было намеренным – ее ограбили! У нее вырвали сумочку. Только сегодня утром, в машине возле тюрьмы Холлоуэй, Фробишер предупреждал, что в последнее время у женщин часто вырывают сумки. Какая же она дура, что не смотрела в оба.
Лежа плашмя, ненадолго оглушенная, она смотрела, как ее потрепанная старая шляпа-клош катится на дорогу и превращается в блин под колесами велосипеда мальчишки из мясной лавки. Несколько пешеходов обогнули Гвендолен и прошли мимо. Так вот какой ты, Лондон, подумала она.
– Боже, мисс Келлинг, – сказала миссис Бодли, когда Гвендолен вернулась в «Уоррендер» после приключения на Риджент-стрит. – Что с вами случилось?
Гвендолен догадывалась, что выглядит ужасно. Она ударилась скулой о тротуар, и та наверняка уже начала синеть; фонарь под глазом неизбежен. На одном чулке зияла уродливая дыра, кожа туфли ободрана, юбка испачкана чем-то неприятным. Хорошо хоть, что все это старое, поношенное.
Какой-то мужчина помог ей подняться на ноги – или, скорее, ловко поднял ее – и отрывисто спросил, все ли с ней в порядке. Не повредили ли ей чего-нибудь?
– Только чувство собственного достоинства, – ответила она.
– Они унесли вашу сумочку – вместе с деньгами, надо думать.
– Они?
– Их было двое, женщины. Позвольте подвезти вас куда-нибудь. Моя машина припаркована за углом на Кондуит-стрит.
Надменно поднятая бровь умудрилась придать этому простому предложению циничный оттенок.
В обычных обстоятельствах Гвендолен воспротивилась бы – принять предложение подвезти от незнакомого мужчины в незнакомом городе можно счесть верхом безрассудства, – но сейчас, когда она встала на ноги, у нее закружилась голова, очевидно от потрясения. И еще, он прав, у нее не осталось денег на такси. Впрочем, в кошельке все равно было так мало, что воров ждет жестокое разочарование.
Мужчина, предлагающий ее подвезти, был элегантно одет, на грани щегольства, хоть и держался с мрачностью, привлекательной для некоторых – нет, многих – женщин (и особенно сестер Бронте). Тем не менее казалось маловероятным, что красивый мужчина в элегантной машине (прилагательные взаимозаменяемы) планирует похитить Гвендолен, поэтому она сказала:
– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.
Его машина действительно стояла за углом. Заднее сиденье занимала собака, большая немецкая овчарка, похожая на волка. Она окинула Гвендолен равнодушным взглядом. Именно такую собаку ожидаешь увидеть у подобного человека.
Сам автомобиль оказался великолепным зверем. Гвендолен ничего не знала о машинах, но была способна оценить красивую вещь. И еще она узнала фигурку летящего аиста на капоте, потому что такая машина была у Айрис Шторм, главной героини «Зеленой шляпки». Только в романе машина желтая, а эта – цвета сливок.
– «Испано-сюиза», – сказала Гвендолен.
– Я впечатлен. Большинство женщин не отличают одну марку машины от другой.
То, как он сказал «большинство женщин», граничило с пренебрежением.
Несколько минут они ехали молча.
– Прошу прощения. Среди всей этой драмы я забыла представиться. Меня зовут Гвендолен. Гвендолен Келлинг.
Он не представился в ответ, и она задумалась, не хочет ли он сохранить анонимность по какой-то причине, – может быть, он знаменитый киноактер и желает остаться инкогнито? Или преступник, избегающий опознания? Или просто проявляет грубую замкнутость, как положено Хитклиффу? Она знавала несколько таких. Гвендолен нравились открытые, оптимистичные мужчины.
В конце концов он ответил:
– Нивен. Меня зовут Нивен.
– Приятно познакомиться, мистер Нивен.
Ее спаситель говорил с легким шотландским акцентом. Кельтский акцент – еще один атрибут, неотразимый для некоторых женщин. Сисси, подруга Гвендолен, часто шутила, что боится не устоять и выйти замуж за любого ирландца, который с ней заговорит. К счастью, ни один не заговорил. Чтобы покорить Гвендолен, акцента было совершенно недостаточно.
Спаситель довез ее прямо до «Уоррендера», не похитив, и помог выйти из машины. Гвендолен поймала его быстрый оценивающий взгляд на себя, на свою поношенную одежду, уродливую прическу. Волосы она обрезала (кое-кто сказал бы «обкорнала») сама хирургическими ножницами на фронте и с тех пор так и не научилась пристойно укладывать. Что ж, не одна она устала от непрактичных ритуальных действий, которые положено выполнять даже во время войны, если ты женщина.
– «Уоррендер», – сказал он, прочитав название над дверью.
Казалось, его рассмешила табличка, гласящая, что это отель «Только для дам».
– Вы живете в монастыре, – сказал он не без сарказма.
– Всё лучше, чем в борделе, – ощетинилась она. Он долго смотрел на нее. Она решительно отказывалась смущаться.
– Вы ведь оправитесь? – спросил он.
– Чашка горячего сладкого чаю, и я буду как новенькая. – Боже, звучит как одна из тех бодрых медсестер-мемуаристок, которых она всю жизнь высмеивала. Гвендолен обрадовалась, что наконец можно уйти. Ей было стыдно – этот человек увидел ее слабой и униженной, а она не любила, чтобы ее видели такой.
– Что ж, большое спасибо за всю вашу помощь, мистер Нивен, – сказала она, развернулась и вошла в «Уоррендер».
– Я споткнулась о бордюр, – сказала Гвендолен, не желая рассказывать миссис Бодли о своих несчастьях. Миссис Бодли была из тех, кто склонен осудить собеседника за прегрешения других.
Гвендолен устроилась в гостиной отеля, поставив перед собой поднос с чаем – ей и впрямь очень нужен был горячий, сладкий чай. Какой необычный день выдался – от тюрьмы Холлоуэй с утра до нападения и ограбления на Риджент-стрит, не говоря уже о том, что накануне Фробишер завербовал ее шпионить за печально известными Кокерами. Библиотека бледнела в сравнении.
Должно быть, Гвендолен заснула над подносом с чаем, так как ее разбудил приход миссис Бодли.
– Некий джентльмен, – сказала та, вложив в это слово всю тяжесть своего неодобрения, – оставил кое-что для вас на стойке портье.
Гвендолен последовала за миссис Бодли к стойке и изумилась, обнаружив, что оставленный там предмет – ее украденная сумочка. Как, скажите на милость, она отыскала дорогу обратно в «Уоррендер»?
– Того, кто ее оставил, случайно, звали не мистер Нивен? – спросила она.
– Не назвался, – ответила миссис Бодли. – Хорош собою. Может быть, с моей стороны такие советы неуместны, мисс Келлинг, но вам не следовало бы бегать по Лондону, якшаясь с подобными типами.
– Я постараюсь больше не встречать красивых мужчин, миссис Бодли, – серьезно сказала Гвендолен.
Тайна усугублялась, так как при дальнейшем исследовании Гвендолен обнаружила, что из сумочки ничего не пропало: все было на месте вплоть до последней монетки, до носового платка. Это мистер Нивен устроил, больше некому, никто другой не знал о краже; но не было никакой записки, никакого объяснения того, каким образом сумочка возвращена в целости. Конечно, записка потребовала бы ответа, выражения благодарности. Переписка могла бы привести к дальнейшему знакомству, которого он явно не желал. Гвендолен не станет обольщаться надеждой, что он заинтересовался ею. Он увидел только утомленные жизнью обноски и ужасные волосы и почувствовал, скорее всего, только жалость. Гвендолен ощутила маленький укол разочарования и разозлилась на себя за это.
За несколько месяцев до того, как Фреда сбежала в Лондон, ее легкомысленная мать Глэдис обзавелась воздыхателем, или «сладеньким», как прозвала его соседка. На самом деле ничего сладкого в мистере Птицесвисте (дурацкая фамилия!) не было, кроме его тортов. Он владел небольшой сетью пекарен и, ухаживая за Глэдис, потчевал ее своими так называемыми специалитетами: липкими ванильными слойками и приторно-сладкими «Французскими фантазиями». Он вечно твердил Фреде:
– Зови меня дядя Ленни.
Фреда на это не велась.
Мистер Птицесвист давал много опрометчивых обещаний – обручальное кольцо, дом на Маунт-стрит и прочее, – но пока ни одно из них не воплотилось в жизнь. Глэдис объясняла это тем, что Фреда очень грубая.
– Будь с ним поласковее, – предостерегала она. – Даст Бог, он станет твоим новым отцом.
Фреда считала, что отец ей совершенно не нужен, новый или какой другой.
Она была не вполне
По выходным он начал «оставаться на ночь», и Глэдис разыгрывала целый спектакль, готовя «гостевую комнату» – душную каморку без окон в задней части дома, – словно Фреда не догадывалась, что происходит у нее под носом. Стоило всем разойтись по своим кроватям, и Фреда слышала, как мистер Птицесвист крадется через холл в комнату матери, а после неприличного промежутка времени оттуда доносится его свинский храп.
Если не считать Ванду и Дункана – теперь потерянных для Фреды, – единственной ее подругой была Флоренс Ингрэм. Она ходила в ту же танцевальную школу, что и Фреда, но, увы, не блистала ни внешностью, ни талантом, и на отчетных концертах ее обычно задвигали в самый задний ряд. Такое пренебрежение не вызывало у нее зависти к звездным номерам Фреды. Напротив, она поддерживала подругу, чтобы та сияла еще ярче, и грелась в лучах ее славы. Однако Флоренс хорошо разбиралась в чувствах. У нее их было много, порой даже слишком.
Флоренс была добрая девушка, высокая, плотная и до изумления неуклюжая. За неповоротливость ее никогда не пускали танцевать в пантомиме на деревенской площади или вокруг майского шеста. Однако в прошлое Рождество обе девочки участвовали в постановке «Дика Уиттингтона и его кошки» в Королевском театре.
Они играли кошек. Не главную Кошку, а простых, рядовых кошек, подружек главной. Но в программке они значились. Фреда была Хорошенькой Кошечкой. Они исполняли номер под названием «Кошачий танец», хотя Фреда сомневалась, что хоть одна кошка на свете умеет бить чечетку. А еще они много умывались по-кошачьи – лизали лапы и приглаживали ими уши. Флоренс выпустили на сцену в роли Комичной Кошки – дородной, увесистой, чья неуклюжесть вызывала взрывы хохота в зале. Фреда услышала, как режиссер сказал костюмерше: «Ей и играть особо не надо». Бедная Флоренс!
Фреда провела с подругой немало часов, муштруя ее, чтобы усовершенствовать: учила держать спину прямо и ходить с книгой на голове (почти недостижимо), снимать при каждой возможности толстые очки с линзами, как донышки бутылок (что, увы, часто приводило к синякам), и держать рот закрытым, когда дышишь или ешь (что порой кончалось удушьем). По мнению Фреды, подруге было давно пора удалить аденоиды. Но одна знакомая матери Флоренс знала девушку, якобы истекшую кровью на операционном столе во время удаления аденоидов, поэтому Флоренс до сих пор не лишилась своих. «Истечь кровью» звучало для Фреды возвышенно-оперно. Она, конечно, была ценительницей оперы, успела много раз выйти (и выбежать, и выскочить) на сцену в массовке в постановках гастролирующих трупп, где по сюжету требовались дети.
Родители Флоренс, мистер и миссис Ингрэм, были состоятельные люди, Флоренс жила в большом особняке на Тадкастер-роуд, и Фреда тратила много времени на езду туда и обратно на велосипеде. У миссис Ингрэм была «приходящая» – то есть женщина, прислуга, – и в доме всегда пахло чистящими средствами: «Брассо», нашатырем и полиролью – ароматами, неведомыми в жилье Фреды в Рощах. Комнаты на первом этаже были отделаны дубовыми панелями до половины, а полы – из чего-то под названием «паркет»: прочные, блестящие, совсем не то что рваный линолеум дома у Фреды.
У Ингрэмов был невероятно плодоносный сад. «Сад неземных наслаждений», – называл его мистер Ингрэм и смеялся. Фреда угадывала, что он на что-то намекает. Он это любил. Особым театральным голосом цитировал Шекспира, Диккенса, Вордсворта: «Зима тревоги нашей позади. К нам с солнцем Йорка лето возвратилось…»[821] или «То, что я делаю сегодня, – это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал»[822]. Он выдерживал паузу в пару секунд, ожидая, поймает ли Фреда отсылку, а когда (неизбежно) становилось ясно, что нет, он объяснял. Должно быть, он целыми днями занимался тем же в частной школе для мальчиков, где преподавал. Это было невероятно скучно, но за допуск в размеренную домашнюю жизнь Ингрэмов приходилось платить.
Флоренс посещала школу для девочек при женском монастыре, потому что Ингрэмы были католики. Они удочерили Флоренс еще младенцем. Фреда много лет старалась облагородиться, чтобы Ингрэмы сочли ее столь же достойной удочерения, но они так и не клюнули.
Ингрэмы нашли ребенка через религиозное агентство по усыновлению, и девочку доставила к ним монахиня под покровом ночной тьмы. Флоренс подкинули на крыльцо католического монастыря, в метель, когда ей было всего несколько часов от роду. «Не напоминает ли это нам слегка „Оливера Твиста“?» – сказал мистер Ингрэм. («М-м-м», – промычала Фреда уклончиво. Она слышала название «Оливер Твист», но думала, что это такое печенье.)
«По крайней мере, не исключено, что мать Флоренс была католичкой», – сказала миссис Ингрэм, будто это смягчало грех отказа от ребенка. (Дункан называл католичество «поповскими бреднями», а про себя говорил, что «отпал», и Ванда фыркала со смеху: «Теперь это так называется?»)
Тайна собственного рождения – рождества – завораживала Флоренс. Откуда она взялась? Ей нравилось воображать, что Ингрэмы оберегают ее, укрывая от всего света, пока она не сможет заявить права на законное наследство. «Может, даже на трон где-нибудь», – размышляла она. Фреда не хотела развеивать надежды Флоренс, указывая, что та, скорее всего, просто была прискорбной ошибкой своей настоящей матери. («Дитя любви», – сказала Ванда, когда Фреда поведала ей о подруге. «Байстрючка», – прямолинейнее сформулировал Дункан.)
Она даже научила Флоренс ездить на велосипеде. На день рождения родители подарили той отличный дамский «Рэлей» с открытой рамой, которому Фреда ужасно завидовала, но так и не смогли заставить дочь сесть в седло. Флоренс училась целую вечность, шатко петляя из стороны в сторону, и Фреде пришлось врать родителям подруги, скрывая, сколько раз та упала. Но в конце концов Флоренс осилила эту науку, и теперь девочки могли вместе совершать долгие велосипедные прогулки – в Элвингтон, Болтон-Перси, а однажды, героически (там были холмы, а с холмами у Флоренс не ладилось), – аж до Брэндсби и обратно.
Как дочь сотрудника «Раунтри» (пусть и покойного) Фреда пользовалась множеством благ, предоставляемых щедрыми работодателями: рождественские елки, бассейн в Йерсли, спортивные дни, летние гулянья, любительские спектакли. Фреда всегда ухитрялась протаскивать с собой Флоренс. Казалось бы, Ингрэмы должны быть благодарны Фреде, но… «Они считают, что ты меня с пути сбиваешь», – сказала Флоренс, со смаком посасывая лакричный шнурок, когда они прогуливались по крепостной стене. Фреде нравился вид на Йорк со стен – город будто превращался в музей и открывал все свои тайны; совсем не то что на уровне земли в тесном сплетении древних улочек.
Несмотря на опасения насчет Фреды, Ингрэмы все же терпели ее дружбу с дочерью, потому что иначе у той вообще не было бы подруг. «К сожалению, Флоренс умом не блещет», – подслушала однажды Фреда слова миссис Ингрэм. Это правда, Флоренс не отличалась быстротой соображения и страшно медленно осваивала новое – например, игру в карты. Фреда пыталась научить ее играть в рамми, но без толку. Флоренс любила «Снап», потому что Фреда нарочно ей проигрывала. Хотя порой ждать, когда Флоренс наконец сообразит, что карты совпали, и радостно выкрикнет «Снап!», было мучительно.
– В карты? – удивился мистер Ингрэм. – Вы что, играете на деньги?
Конечно же нет! Если бы они играли на деньги, Фреда уже давно опустошила бы голубую стеклянную копилку Флоренс.
– Хм, – произнес мистер Ингрэм. Казалось, он никогда не верил ни одному слову Фреды, хотя она изо всех сил старалась быть честной с Ингрэмами.
«Я осуждена судом общественного мнения», – думала Фреда, цитируя одно из любимых выражений Дункана.
Однажды мистер Птицесвист застал Фреду врасплох, подкравшись сзади на кухне, пока Глэдис бегала к мяснику за полукопченой колбасой, которую ее возлюбленный желал вложить в свой обеденный сэндвич. Фреде чудился тут некий двусмысленный подтекст, но подробности от нее ускользали. Какой бы ни была Фреда внешне – развитые формы, «грубость», апломб, – заглянув в самую глубь ее души, можно было найти лишь невинность.
В тот день Фреде велели мыть посуду после завтрака, и она, чтобы скрасить это нудное занятие, пыталась одновременно стоять на пуантах. Она так сосредоточенно удерживалась на носочках, отдирая мочалкой кастрюлю из-под овсянки, что не замечала мистера Птицесвиста, пока его щетинистые усы не кольнули ей шею, а пухлые ручонки не зашарили по всему телу, будто он, подражая Зевсу, превратился в осьминога.
– Ну же, Фреда, будь умницей для дяди Ленни, – горячо пыхтел он ей в ухо.
Он издал хриплый стон экстаза, когда одно из щупалец наткнулось на уже ощутимую грудь, а потом, менее восторженно, охнул, когда острый локоток Фреды врезался ему в ребра. Она сделала отработанный пируэт и ловко двинула коленом ему в «висюльки», как называла их Ванда. Она объяснила Фреде строение мужского организма, когда девочка была еще совсем юной, но используемые Вандой словечки скорее запутывали, чем способствовали пониманию, и так уже затрудненному лебедями и муравьями. Термин, который предпочитал Дункан, – «снасть» – был еще менее полезным.
Мистер Птицесвист, согнувшись от боли, прошипел Фреде: «Ах ты сучка» – ровно в тот миг, когда очень своевременно вошла Глэдис, возвестив о прибытии колбасы, словно в плохо написанном фарсе.
Осьминог изложил свою версию событий: Фреда набросилась на него без причины, будто бешеная кошка, выпустив когти. Фреда не удивилась, когда мать не проявила интереса к ее объяснениям, а только отругала и велела идти к себе в комнату и там хорошенько подумать о «своем будущем в этом доме!».
Лежа на кровати в аккуратной позе, подобно каменной фигуре на крышке гробницы в соборе, разглядывая облупившуюся побелку потолка, Фреда гадала, почему мать, обычно такая ленивая, не отправила за колбасой ее. Зачем оставила наедине с мистером Птицесвистом? Неужели Фреда стала приманкой, чтобы раздразнить его вянущий аппетит? Вроде сластей или пирожных, вроде мятой шоколадной конфеты с апельсиновым кремом с конвейера «Раунтри». По щеке медленно скатилась слеза. Фреда промокнула ее платком Ванды. Тот пах «Хабанитой» и навевал мысли о подруге.
Фреда вздохнула, села и достала из ящика прикроватной тумбочки колоду карт Дункана. Перехлестывая карты (это занятие всегда действовало на нее утешительно), она и впрямь, как было велено, задумалась о своем будущем в этом доме. Сдавала снизу, жульническим приемом, которому научил ее Дункан. Из колоды выпорхнула пиковая дама, и Фреда засунула ее обратно. Она не сочла даму пророческой картой. Карты – это всего лишь бумажки с картинками и цифрами, не более того.
Что же до «будущего в этом доме» – Фреда решила, что, возможно, у нее такового нет.
Побег в Лондон – не первое, что пришло в голову Фреде при раздумьях о будущем. Сперва она собиралась присоединиться к бродячему цирку. Никаких цирковых умений у нее не было, но неужели так уж сложно повисеть на трапеции, пройтись по канату или даже постоять на спине скачущей по кругу лошади? В конце концов, у нее отличное чувство равновесия. Пожалуй, ее больше привлекали сверкающие, переливающиеся костюмы, чем сами номера, но это не имело значения, поскольку, увы, в городе не было никакого цирка и Фреда не представляла, где его искать. За неимением цирка пришлось положиться на весьма ненадежную страховку в лице родни.
У Фреды была сводная сестра от первого брака отца – затаившая обиду дочь по имени Сисси. Она уже вошла в подростковый возраст, когда Глэдис заарканила их отца. Вскоре Сисси уехала во Францию, в сестры милосердия на фронт, и больше в их дом не вернулась.
– Скатертью дорога, – сказала Глэдис.
Теперь Сисси была замужем, с кучей детей и жила на другом конце города. По словам Глэдис, у Сисси были «замашки не по положению». Фреда считала, что это хорошо, – как еще возвыситься над жалким прозябанием?
Фреда однажды подслушала, как Сисси сказала Глэдис, что Фреда – «выпендрежная соплячка». Приговор сестры больно ранил. «Я не соплячка, просто необычайно уверена в себе», – думала она, отрабатывая
– Переехать к нам? – с сомнением повторила Сисси. – Понимаешь, Фреда, у нас не то чтобы много места – всего три спальни, а нас уже шестеро.
Сестра Фреды жила в новом полуотдельном доме в Эйкоме. Фреде казалось, что места в нем более чем достаточно.
Фреда примостилась на краешке стула у кухонного стола, чинно скрестив лодыжки и выпрямив спину. Она следила за своими манерами, старательно удерживая на лице улыбку и пытаясь не выглядеть «выпендрежной соплячкой» (эти слова до сих пор саднили). От безнадеги Фреда решила сыграть роль милой младшей сестренки.
– Я могла бы помогать тебе с детьми. Ну, в качестве платы.
Фреда не могла даже припомнить имен всех детей Сисси. Старшую звали Барбара, в этом она была почти уверена. Сейчас Барбара была в школе. Еще двое – близнецы – играли с деревянными кубиками на линолеумном полу в кухне. Будь они котятами, Фреда бы их обожала, но, увы, на котят они совсем не походили.
– Я ведь все-таки их тетя, – сказала Фреда, одаривая близнецов благожелательной улыбкой в попытке изобразить тетушку, хотя, сказать по правде, она была мало знакома с тетями как таковыми. – И я могу спать где угодно. Хоть на диванчике в гостиной, например.
Она склонила голову набок, стараясь излучать обаяние.
Сисси неловко жонглировала, заливая заварку кипятком из тяжелого чайника и при этом удерживая на бедре брыкающегося младенца. («Бобби», – напомнила она Фреде.) Похоже, и чай, и ребенок были в опасности.
– Подержишь его? – попросила сестра.
Без особой охоты Фреда протянула руки к столь же противящемуся Бобби, который громко запротестовал. Какой капризуля! Фреда крепко ухватила его и после недолгого перетягивания на манер каната сумела оторвать от матери.
– Я буду вроде квартирантки, – сказала Фреда, кое-как кантуя ноющего, ерзающего Бобби. Она вспомнила Дороти, куклу, которую Ванда таскала во время показов «Вязки». С куклой гораздо проще. Интересно, где Дороти сейчас и (более насущный вопрос) как Ванда справляется с материнством? Грэнтем. Знай Фреда, где это, отправилась бы туда прямо сейчас, сдалась бы на милость Ванды, мягкой, как кроличий мех, хоть с ребенком, хоть без.
– Ну, Сисси, я совсем ненадолго, – не унималась Фреда, – только пока огляжусь и решу, что делать дальше. – Она слышала умоляющие нотки в собственном голосе и ненавидела себя за это.
– Мне на самом деле не нужна помощь, – невозмутимо сказала Сисси. Она из тех женщин, в которых материнство заложено природой, как святость, подумала Фреда. Какой контраст с ее собственной матерью.
– К тому же, даже если ты поживешь у нас какое-то время…
Казалось, Сисси прикидывает, нет ли у них шкафа или сундука, куда можно запихнуть сводную сестру. Словно куклу в коробку или чемодан, подумала Фреда. Неожиданно для себя она ощутила родство с Дороти.
Она смотрела, как Сисси водружает чайник обратно на плиту, и думала: «У нас в жилах течет одна кровь, разве это ничего не значит? Неужели поздно вспомнить, что мы семья?» На Фреду вдруг накатила внезапная, непривычная слабость.
– Ладно, теперь давай попьем чаю, – сказала Сисси. – Можешь положить Бобби.
Фреда с облегчением опустила Бобби на коврик, и он лежал на спине, дрыгая руками и ногами, как перевернутый жук, а Сисси разливала чай и раскладывала сконы. Глэдис никогда не пекла. Мистер Птицесвист обеспечивал ее неиссякаемым запасом тортов, которые Фреда из принципа отказывалась есть. При мысли о мистере Птицесвисте и его «специалитетах» она поморщилась. Конечно, Фреда могла бы рассказать Сисси о похотливых поползновениях мистера Птицесвиста, но она привыкла, что в чужих грехах обвиняют ее, и подозревала, что случай с блуждающими щупальцами осьминога не станет исключением.
– И тебе все равно придется найти работу, – сказала Сисси. – Зарабатывать на жизнь, – добавила она, будто Фреда могла не знать, что это такое. – Удивительно, что тебя не привлекла шляпная мастерская. Я думала, это довольно творческое занятие. Может, моя подруга Гвен устроит тебя в библиотеку.
– В библиотеку? – эхом откликнулась Фреда, не в силах скрыть ужас в голосе. Библиотека – самое смертельно-тоскливое место на свете.
– Да, в библиотеку, расставлять книжки на полках или что-нибудь в этом роде.
– Я не очень-то люблю читать, – сказала Фреда.
– Чтобы поставить книгу на полку, необязательно быть книгочеем, – укоризненно сказала Сисси. – Надеюсь, ты
– Да, конечно. – Какая наглость! Фреда, между прочим, осилила всю книгу греческих мифов, от корки до корки.
Близнецы начали швырять друг в друга деревянными кубиками. Один угодил Бобби по голове, и тот разразился воплем, пронзительным потусторонним звуком, который можно было бы использовать как оружие на войне. Враг сдался бы немедленно. Сисси лишь рассмеялась и, подхватив Бобби, сказала: «Нечестивым же нет покоя» – люди вроде нее всегда что-нибудь такое говорят. И поговорка-то была глупая, по мнению Фреды. Покой нечестивых как раз ничто не нарушает, они живут себе – не тужат, праздно попивая херес, выдержанный в дереве, да поедая эклеры и глазированные булочки.
– Пойдем, – сказала сестра, – поможешь мне забрать Барбару из школы.
Племя бедуинов, готовясь пересечь пустыню с караваном верблюдов, наверное, собиралось менее тщательно, чем Сисси со своим выводком.
– Знаешь что, – сказала Фреда посреди этих нескончаемых сборов, – мне пора домой, мама будет волноваться, где я пропадаю.
– Да неужели? – скептически отозвалась Сисси. Помявшись, она добавила (без особой убежденности, как решила Фреда): – Слушай, если ты и правда хочешь у нас пожить, наверное, ты сможешь разместиться в одной комнате с Бобби.
Как ни странно, за все годы службы в полиции Фробишеру ни разу не довелось побывать в Дыре Мертвеца – так называли морг под Тауэрским мостом. Из-за течений на этом отрезке Темзы плывущие по реке трупы цеплялись за опоры моста, и их вылавливали баграми и временно хранили в Дыре Мертвеца. Некоторые выловленные утопленники погибли случайно, обычно по пьяни, иногда это были жертвы убийств, но многие – самоубийцы. Фробишеру доводилось иметь дело с неудачливыми самоубийцами – его жена относилась к их числу.
Сегодня река была вялой и коричневой, с нескончаемой флотилией барж и лодок – торговая артерия города. Никакой сирени. Ни аромата цветущих лип или свежескошенного сена – лишь зловоние смрадного мегаполиса. Фробишер чувствовал, как его душа съеживается.
Морг оказался на редкость безрадостным местом, пропитанным нездоровыми речными испарениями. Каменные ступени вели от Темзы к маленькой бетонной площадке, на которую втаскивали тела. Открытый тоннель за платформой, куда их потом переносили, отзывался влажным унылым эхом, блестящий белый кафель напоминал обстановку мужского туалета и был начисто лишен всякого сочувствия. Дверца в стене вела вниз, внутрь опоры моста, в сырой вонючий закуток, где мертвецов хранили до отправки дальше. Мало того что ты умер, так еще и угодить сюда… Фробишер содрогнулся.
Но девушки, утонувшей или какой другой, тут не оказалось. Служитель, которого пришлось вытаскивать из какой-то норы, где он отсиживался в отсутствие клиентов, сообщил:
– Ее увезли в Саутворк.
Фробишер пересек реку по Тауэрскому мосту в потоке понурой толпы. Он ощущал ауру страдания, которая, словно миазмы, исходила от людей. Война их доконала – а может, то была его собственная внутренняя мрачность. Порой ему казалось, что многовековая история Лондона физически давит на макушку. Его тянуло в открытые поля и светлые леса юности. Он вырос среди лошадей. Его дядя был местным кузнецом, а отец – пахарем. Недавно Фробишер поймал себя на мысли о том, какой была бы его жизнь, пойди он по стопам отца, – брел бы молча по борозде за тяжеловозами, выдыхающими пар в морозный воздух. Вместо этого ему дали образование – стипендию в гимназии в городке по соседству. И каждый день, в любую погоду ему приходилось топать пять миль туда и столько же обратно.
Теперь он с радостью сменил бы книги на звон упряжи могучих саффолков и туман, встающий над землей ранним утром. С этим пора завязывать. Он тонет в ностальгии. Его пугало, что в последнее время он постоянно ударяется в мрачные раздумья. Они были почти как приступы болезни.
– Старший инспектор?
– Да.
В саутворкском морге трупов хватало, но юных утопленниц не нашлось. В отличие от Дыры Мертвеца, здесь Фробишер не раз побывал за годы службы. Морг располагался на месте старой тюрьмы Маршалси, знакомой Диккенсу.
– Крошка Доррит, – сказал Фробишер служителю морга, на что тот ответил без тени юмора:
– Таких тут нет, начальник.
Фробишер вздохнул.
Ни Эми Доррит. Ни какой бы то ни было девушки-утопленницы.
– Загляните на Сноу-Хилл, – без особого энтузиазма посоветовал служитель. И еще неуверенней: – Или в Кью.
Инспектор двинулся дальше. Как ни претило ему сидеть в конторе – прикован к столу, как Прометей к скале, и его печень клюют бюрократы, – это бессмысленное шатание отнимало время. Вот бы кто-нибудь – ну хоть тот же Бэрд – изобрел переносной телефон. Куда полезней телевизора.
На Сноу-Хилл утопленницы тоже не оказалось. Ее нигде не было. Конец пути совпал с началом – она обнаружилась в маленьком морге полицейского участка на Боу-стрит.
Обратный проход вдоль набережной навел на инспектора тоску. Он не мог отделаться от странного предчувствия, что пропавшие девушки Гвендолен Келлинг – предвестницы чего-то. В лондонском воздухе веяло злом.
Фробишер внимательно осмотрел девушку, лежавшую на мраморном столе. Тощая малышка, навеки застрявшая в юности, она уже не станет старше: ее жизнь затушили, подобно огоньку свечи. Нагая и беззащитная, как в день появления на свет. Каштановые волосы, еще влажные. Маленькие грудки, как формочки для кексов, вуаль веснушек на теле, не смытая речной водой. Могли бы и прикрыть ее чем-нибудь, – Фробишер поморщился от такого неуважения к мертвым. Осторожно приподнял веко. Сколь бы безжизненным ни казался труп, Фробишер вечно опасался, что покойник внезапно дернется, если его потрогать. На Фробишера уставился мутный карий глаз. Точно мертва.
Одежду с нее сняли и аккуратно сложили у ног. Платье, белье и одна туфля, серебристая. Из тех, в каких девушки ходят танцевать. Платье легкомысленное, блестящее, будто она возвращалась с вечеринки, но это мало что значило: весь Лондон – одна нескончаемая вечеринка. Следы помады на губах говорили, что в реке девушка пробыла недолго. Учитывая фазу прилива, вряд ли она уплыла далеко от того места, где попала в воду. Документов, конечно, никаких. На щеке здоровенный синяк, как сирень в пору цветения. На тонкой цепочке на шее – маленький серебряный медальон.
Явился полицейский врач Уэбб с трубкой в зубах.
– Гадал, куда вы запропастились, Фробишер, – сказал он. – Девчонка уже несколько часов на столе.
– Вы изъясняетесь, как рыботорговец, – буркнул Фробишер, не утруждаясь любезностями. Уэбб ему не нравился. Бойкий тип, «переполнен собственной важностью», как сказала бы давно покойная матушка Фробишера.
– А вы тогда, выходит, рыбак.
– Она утонула? – сухо осведомился Фробишер.
«Она утонула» – так называлась картина, которую он где-то видел, не мог вспомнить художника – Милле или Уоттс, кто-то в этом роде[824]. Еще одна падшая женщина. Да-да, он ходил в картинные галереи, это была передышка от самых омерзительных аспектов его работы, необходимая, чтобы не сойти с ума. Инспектор и сам баловался акварелью. Любительские опыты, которые он никому не показывал. Его вкус не склонялся ни к классике, ни к авангарду, а тяготел к романтизму, даже сентиментальности. Еще одна вещь, которую не стоило афишировать на Боу-стрит.
– И да и нет, – ответил Уэбб. Он указал на небольшую рану на шее девушки. – Сонная артерия. Нож. Маленький.
– Хоть и маленький, а хватило, – заметил Фробишер.
– Думаю, она потеряла сознание до того, как оказалась в реке, но в легких есть вода. Так что она утонула прежде, чем истекла кровью. Вода слишком холодная, в ней долго не протянешь. Температура тела быстро падает, мы называем это «гипотермия». Одного холода хватило бы, чтобы ее убить. Что так, что эдак, у нее шансов не было.
Фробишера затошнило. Уже и время обеда миновало, а он так и не поел. Дома в Илинге его ничего не ждало. На Лотти накатил очередной приступ меланхолии. Неподходящее слово для почти кататонического состояния, в которое она регулярно впадала.
– Третья женщина за месяц, – сказал Уэбб.
– Четвертая, – поправил Фробишер. – На прошлой неделе в Ричмонде выловили еще одну. Думаю, самоубийство.
Он поднял туфельку и осмотрел ее.
– Только одна?
– Да.
С помощью Уэбба Фробишер снял с шеи девушки медальон. Внутри обнаружилась фотография женщины, не пострадавшая от воды. Должно быть, мать. На другой створке можно было бы ожидать снимок отца, но там красовалась слегка нечеткая собачья мордочка, вроде бы терьер. Почему-то пес опечалил инспектора больше, чем мать. Может, стоит завести собаку для Лотти? Какого-нибудь спаниеля или йоркширского терьера – вдруг это ее развеселит? Любит ли она вообще собак? Фробишер понятия не имел. Он едва знал собственную жену с ее уклончивой душой, нежеланием
Размышления вернули его в Шропшир. Он бы что угодно отдал за возможность пройтись лугом в разгар лета или послушать рассветный хор птиц в лесу! Он вздохнул. Надо с этим завязывать. Опять он утопает в ностальгии.
Он сунул медальон покойницы в карман.
– Попрошу кого-нибудь поспрашивать в лондонских ювелирных, мало ли.
– Иголка в стоге сена, – пренебрежительно отмахнулся Уэбб. – Кстати, она
Фробишер в последний раз посмотрел на девушку. «В глазах мутится. Ей лицо закрой! Да, молодою умерла она…»[826]
– Да прикройте же ее, ради бога! – рявкнул он.
– Вернулись, сэр? – приветливо спросил дежурный сержант.
Ну конечно, подумал Фробишер. Он отомстил мне за подгоревший бекон, отправив искать ветра в поле. Фробишер не доставил сержанту удовольствия лицезреть его разочарование от бессмысленно проведенного утра.
Вместо этого он довольно резко сказал:
– Сержант, пошлите кого-нибудь за констеблем Коббом. У меня для него особое поручение.
– Вам записка, – с этими словами хозяйка пансиона подплыла на всех парусах к Гвендолен, когда та садилась ужинать.
– Записка? Симпатичный мужчина принес? – предположила она.
– Нет. Полицейский в форме, – неодобрительно ответила миссис Бодли, передавая послание.
На конверте было выведено размашистым почерком: «Мисс Г. Келлинг». Гвендолен дождалась, пока снедаемая любопытством миссис Бодли ушла, и только тогда вскрыла конверт.
Значит, его зовут Джон.
Она ничего не знает о его обстоятельствах. Возможно, он женат, хотя и не производит впечатления образцового семьянина – у него какой-то совсем холостой вид. Разумеется, он тоже ничего не знает о ее положении, о ее неожиданном богатстве. Она не стала разубеждать его насчет библиотеки. Похоже, это его как-то успокоило. Вероятно, библиотекарши редко баламутят сердца мужчин.
Гвендолен не сразу осознала просьбу Фробишера – отвлеклась на его новооткрытое имя, Джон. Сердце упало, когда до нее дошел смысл записки. Ясно, что это значит. Он нашел тело. Солдата на поле боя можно опознать по армейскому жетону. Девушку, найденную в Лондоне, – по медальону.
Разумеется, она предполагала, что Фреда и Флоренс живы-здоровы где-то там. Ей и в голову не приходило, что может быть иначе, но вопрос Фробишера о медальоне намекал на ужасную участь. Если и не Фреды с Флоренс, то какой-то другой бедняжки. Гвендолен почувствовала себя страшно виноватой – она воспринимала визит в Лондон как увеселительную прогулку, а трезвомыслящий Фробишер думал о трупах. Как ужасно будет, если Фреду или Флоренс найдут мертвыми! Она не могла представить, как сообщит такое известие сестре Фреды.
Сисси Мёргатройд была самой близкой подругой Гвендолен, они дружили на протяжении всей юности и вместе записались санитарками в 1915 году, едва окончив школу. Прошли курсы Красного Креста и отправились на фронт. Перемирие развело их в разные стороны. Сисси вернулась домой, когда заключили мир, а Гвендолен служила дальше, пока ее не демобилизовали в 1919-м. Вернувшись, она обнаружила, что Сисси вышла замуж за инженера-строителя и уже ждет первенца.
Ее мужа звали Уилфред, и он был славный малый – веселый, обаятельный. Если уж женщине обязательно надо замуж, то лучше Уилфреда не сыскать. («Ох, Гвен, выходи за него сама, если я вдруг преждевременно помру!» – сказала Сисси, нелепо обрадованная этой идеей.) Но Гвендолен не искала ни мужа, ни ребенка, а второе казалось неизбежным следствием первого. (Обязательно ли любовь к мужчине влечет за собой материнство? Нельзя ли иметь одно без другого? «Сложный вопрос», – смеялась Сисси.) Впрочем, это все равно не было проблемой, ведь мужчин днем с огнем не сыщешь, даже если бы Гвендолен и хотела, – война постаралась. Захочет любви – заведет собаку. Возжаждет ребенка – усыновит сироту: видит Бог, их сейчас полно, хоть она и сомневалась, что у нее хватит духу на материнство.
– По-моему, у тебя на все хватит духу, Гвен, – говорила Сисси. – Даже на любовь.
– Пф-ф, – выразительно фыркнула Гвендолен. Она не поддастся на романтические бредни, сколь бы благими ни были намерения. И не даст себя стреножить браком, каким бы веселым и обаятельным ни был мужчина рядом.
Перед мысленным взором Гвендолен возник Фробишер – серьезный, очень прямо сидящий за письменным столом. Каким он был бы мужем? Она не могла представить, чтобы он, засучив рукава, менял пеленки или чистил картошку, как Уилфред. От одной этой мысли ее разобрал смех. У него ведь миссия, а мужчины, у которых есть миссия, не тратят времени на пустяки. Его послали на Боу-стрит «подчистить хлев». Коррупция. Она повсюду, даже мисс Шоу в библиотеке в обмен на взятку – карамельку – могла простить посетителю штраф за просроченную книгу.
По предложению Сисси Гвендолен перед отъездом в Лондон навестила родителей Флоренс. Миссис Ингрэм суетилась, накрывая на стол в гостиной – кофе с печеньем. Она была из породы трепетных, чашки и блюдца дребезжали, кофейник трясся в руке, пока мистер Ингрэм не сказал мягко:
– Рути, сядь, дай я сам.
– Мы пытались, – начал рассказывать он, обращаясь к Гвендолен. – Связывались со Скотленд-Ярдом, нам дали имя детектива – Фробишер, – сказали, это с ним надо говорить, – но он так и не откликнулся. Мы пробовали много раз.
– Ее сбила с пути эта негодница, – встряла миссис Ингрэм.
– Фреда?
– Ее мать – потаскуха. – Неожиданное слово из уст такой деликатной особы. Миссис Ингрэм то и дело прикладывала руку к горлу, будто нащупывая невидимую нитку жемчуга. – И еще она воровка.
– Фреда?
– Мы пригрели змею на груди, а теперь Флоренс, наверное, лежит мертвая в какой-нибудь подворотне, – застонала мать.
– Ну ладно тебе, Рути, мы же знаем, что она жива, – сказал мистер Ингрэм.
«Отчего он так уверен?» – подумала Гвендолен. В ответ мистер Ингрэм выдвинул ящик комода, достал оттуда стопку открыток и передал ей:
– Она пишет так, будто на каникулы уехала.
Миссис Ингрэм застонала, и муж снова принялся увещевать:
– Ну же, Рути, не надо.
Гвендолен изучала открытки. Ни на одной не было обратного адреса. Казалось, их оторвали от длинной полосы, потому что на всех одинаково значилось «Достопримечательности Лондона» – собор Святого Павла, Биг-Бен и так далее.
– «Дорогие мамочка и папочка, – прочла вслух Гвендолен, – я чудесно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!»
У миссис Ингрэм стало такое лицо, будто ее сейчас стошнит.
– Видите, – сказал мистер Ингрэм, – последний штемпель всего двухдневной давности. С ней все хорошо.
– Она отсталая, Алистер! – застонала миссис Ингрэм. – Слабоумная! Она не может о себе позаботиться.
Мистер Ингрэм тяжело вздохнул:
– Она просто медлительная, Рути, вот и все. Наша Флорри немного тугодумка.
Он снова шумно вздохнул.
– Полицейский, с которым я говорил в Скотленд-Ярде, сказал, что в Лондоне девушки пропадают постоянно.
Миссис Ингрэм завыла.
– Я бы и сам поехал искать ее, – сказал мистер Ингрэм, – но не могу оставить бедняжку Рути – она всегда страдала нервами, знаете ли.
Гвендолен знавала на войне мужчин, которые не просто страдали нервами: их нервы были растерзаны в клочья виденными зверствами. Миссис Ингрэм не могла с ними тягаться, но ее рыдания были ужасны, и Гвендолен корила себя за каменное сердце – эта женщина заслуживала сочувствия.
– Мы подумывали нанять частного детектива, – сказал мистер Ингрэм.
– От Глэдис Мёргатройд никакого толку, – горько заметила миссис Ингрэм. – Я уверена, ей плевать, даже если она никогда в жизни больше не увидит дочь.
– Я еду в Лондон, – заверила Гвендолен несчастную мать. – Я буду их искать. Я найду их.
Пастушка, подумала она, в поисках заблудших ягнят. Хотя Фреду вряд ли назовешь ягненком, скорее уж паршивой овцой, если на то пошло.
Пока Гвендолен уходила по дороге от дома Ингрэмов, ей казалось, что воздух все еще сотрясается от воплей миссис Ингрэм.
«Обещаю, что верну вам Флоренс», – сказала она Ингрэмам.
Не слишком ли опрометчивое обещание? Давая его, она сама стала заложницей превратностей судьбы. Остерегайся клятв, подумала она. Что, если дочь, которую она вернет Ингрэмам, будет уже не живая? Об этом страшно было даже думать.
В гостиной пансиона лежали на столике письменные принадлежности для постоялиц. После ужина Гвендолен увильнула от партии в бридж с Бедствующими, взяла перо и написала короткую записку Сисси: «Носила ли Фреда медальон? Не спросишь ли Ингрэмов, был ли медальон у Флоренс?» Пожалуй, в дальнейшие подробности вдаваться не стоит, хотя Сисси наверняка тоже довелось читать те красно-зеленые жетоны с тел убитых солдат.
– Паршивая девчонка, – сказала Сисси, показав Гвендолен прощальную записку сводной сестры («Дорогая мама…»), но Гвендолен стало жаль Фреду. Ей никогда не показывали в жизни иного пути, кроме как выделываться, а теперь, похоже, никого, даже Сисси, не встревожил особо ее побег; впрочем, Сисси считала Фреду кукушонком, вытолкнувшим ее из родительского гнезда.
Гвендолен добавила постскриптум: «Надеюсь, ты выслала фотографии Флоренс и Фреды».
Нивен состоял в клубе на Пикадилли. Клуб был полезен во многих отношениях, особенно когда требовалось уединиться и подумать. Не успел Нивен усесться в одно из солидных кожаных кресел в библиотеке, как к нему приблизился официант и деликатным шепотом, отточенным такими людьми до совершенства, произнес:
– Вас внизу спрашивает дама, сэр.
Слову «дама» был придан едва заметный оттенок.
– Прикажете выставить ее, сэр?
– Не нужно, – сказал Нивен.
Женщинам, разумеется, вход в клуб был заказан; самое присутствие женщины у подножия лестницы члены клуба сочли бы опасным вторжением. Нивен сам назначил встречу с упомянутой «дамой». Сейчас он, к облегчению официанта, живо препроводил ее из здания в свою машину, а оттуда – в укромный уголок «Ягненка и флага», более подходящее место для их дела.
Она – «не его тип», хоть у него и нет определенного «своего типа». В целом Нивен предпочитал женщин, о которых мог забыть, едва они скроются из виду. Потому его так и раздражала Гвендолен Келлинг. Он до сих пор ее помнил. И она была определенно, категорически не в его вкусе.
Женщина, с которой он сидел в «Ягненке и флаге», была из банды «Сóрок воровок». Он положил на стол десятифунтовую банкноту, и женщина ловко спрятала ее в сумочку. За свои деньги Нивен стал обладателем ридикюля, едва годного на тряпки, не то что на выкуп в десять фунтов. Он швырнул омерзительный предмет в машину и покатил вдоль Молла. Он чуял, что ему предстоит не просто пересечь пролив Гайд-Парк-Корнер, чтобы достичь противоположного берега с Найтсбриджем и «Уоррендером». Он переплывает Геллеспонт. А та история кончилась не очень хорошо[827].
Со временем желудок Фробишера приспособился к кухне жены-иностранки. Он подозревал, что даже французы во Франции не употребляют столько чеснока, сколько Лотти. Чеснок словно был для нее талисманом. Фробишер полагал, что это как-то связано с Ипром, где она потеряла дочь. Он постоянно держал в кармане мятные леденцы – перебивать чесночный дух изо рта. Чтобы не шокировать коллег на Боу-стрит.
Лотти бережно сохранила чеснок, который лежал у нее в кармане, когда ее нашли на поле боя в Ипре. Головка чеснока успела состариться и высохнуть к моменту встречи Лотти с Фробишером, накануне перемирия, когда она стояла на парапете моста Ватерлоо, готовясь прыгнуть. Но позже она воскресила этот чеснок, посадила каждый зубок в горшочек с землей, поливала и ухаживала ревностно, как Изабелла за своим горшком базилика. В школе они проходили Китса. Клочки знаний часто всплывали в памяти Фробишера непрошеными гостями.
Потомство той самой головки чеснока и поныне произрастало у них в садике за домом, где Лотти выращивала также ассортимент заморских
Когда жена была в форме, Фробишер пировал, как французский крестьянин. Он работал с людьми, считавшими пирог с угрем и картофельное пюре верхом гастрономического искусства. Они бы непочтительно отозвались о Лоттиных
Лотти едва подняла глаза, когда он вошел.
– Я дома! – неизменно кричал он с порога и тут же бодро добавлял: –
Он мысленно похвалил себя, что не забыл по дороге домой заглянуть на Цветочный рынок. К концу дня цветы отдавали по дешевке, и Фробишер по сходной цене купил отличный букет разноцветных тюльпанов – розовых, красных, желтых. В этот час туда стекались цветочницы, чтобы набрать материал для своих бутоньерок и букетиков. Не Элизы Дулиттл[830], просто старухи, часами стоящие на продуваемых ветрами углах, чтобы заработать на жизнь. Фробишер иногда покупал у них скромный пучок фиалок, скорее из милосердия, но ему было приятно зарыться в цветы носом и упиться ароматом, на миг изгнав чумной дух проклятого города.
Завернутые в бумагу тюльпаны казались яркими и жизнерадостными, пока он добирался домой. Он поехал в Илинг на поезде. На следующей неделе он заберет машину из салона. Его вдруг поразило осознание, как сильно он будет скучать по сутолоке общественного транспорта. В толпе он чувствовал себя частью чего-то целого, а не брошенным в одиночестве. На одном из сидений валялся забытый «Ивнинг стэндард». Заголовок гласил: «МАМАШУ КОКЕР ВЫПУСТИЛИ ИЗ КУТУЗКИ». Фробишеру не нравилось это прозвище. Оно представляло Нелли Кокер этакой добродушной сказочной старушкой, когда на деле она если и была сказочным персонажем, то, несомненно, ведьмой.
Соседка по вагону – довольно замученная жизнью, подумал он, – улыбнулась и сказала:
– Вот бы мне мой старик носил цветы.
Он не нашелся с ответом, но теперь пожалел, что не сказал: «Пожалуйста, возьмите» – и не вручил ей весь букет: его собственная жена, увидев цветы, скривилась, будто они напомнили что-то, о чем лучше забыть.
Сейчас Лотти скрылась в своем обычном убежище – задней гостиной. Когда на нее находил такой стих, она часами сидела в кресле у окна и бездумно пялилась в сад.
Лотти неплохо шила, и Фробишер купил ей в антикварной лавке на Нью-Кондуит-стрит хорошенький палисандровый столик для рукоделия, обитый внутри плиссированным бледно-голубым шелком. Сейчас она вышивала диванную подушку с яркими попугаями, но чаще брала пяльцы и откладывала, не сделав ни стежка.
Фробишер также соорудил в саду кормушку, чтобы жене было на что поглядеть, но она, казалось, не замечала стайку прожорливых зябликов, что налетали на его подачки, как стервятники. Сейчас стемнело, птицы угомонились, но Лотти вглядывалась во тьму, будто с тревогой ждала, что из мрака кто-то появится. Ее дочь, надо полагать. Крошечная жертва войны.
Лотти уныло взглянула на мужа – почти так, будто это он был виноват в ее настроении. Ледяное дыхание запустения лежало и на доме. В очаге остался лишь холодный пепел, и Фробишер предался утешительному занятию – разводить огонь. Теплый весенний день с наступлением сумерек обернулся стужей.
Супружеское ложе сегодня тоже будет холодным, что случалось нередко. Когда у жены хорошее настроение («приподнятое», – думал он), она обвивает тощими руками шею мужа и осыпает его таким градом поцелуев («Mon amour, mon amour, je suis désolée»)[831], что ему почти хочется, чтоб она прекратила. Ее порывы иногда тревожили его. Сегодня тревог не предвиделось. Лотти, облачившись в плотную ночную рубашку, напоминающую Фробишеру саван, повернется к нему спиной, а он будет лежать без сна и думать, насколько иной была бы теперь его жизнь, появись он на пять минут позже, когда Лотти уже нырнула бы в Темзу и отправилась бы в Дыру Мертвеца.
Он поставил тюльпаны в кувшин, поскольку не нашел вазы, и водрузил на буфет, чтобы жене было видно. Затем сел в свое кресло и стал смотреть, как разгорается огонь. Наверное, можно еще раз попытаться написать статью для «Джона Буля». Несколько дней назад он начал вполне трезво:
Район Лондона, именуемый Вест-Эндом и обозначаемый Королевской почтой как «Лондон W1», занимает примерно квадратную милю. В него входят Пикадилли-серкус и Лестер-сквер, а также все ресторанчики и клубы, составляющие Сохо – не столько географический район, сколько атмосферу, пронизывающую эту часть Вест-Энда.
– Добавьте перчику, – сказал ему редактор «Джона Буля». – Это вам не уличный листок. Наши читатели знают, где Вест-Энд. Им подавай то, чего они не знают, иначе какой смысл? Ну, знаете, пикантные моменты.
Инспектор отложил перо и бумагу, не написав ни строки.
Ему хотелось попросить констебля Кобба приглядеть за Мэддоксом в «Аметисте», но что, если Кобб заодно с Мэддоксом? Маловероятно, но не исключено. Что, если они все заодно с Мэддоксом? Что, если сгнило не одно яблоко сверху, а вся бочка? Нельзя поддаваться мании и подозревать всех и вся, как параноик. Оукс, прозванный Хохотунчиком, вроде бы внушает доверие. Может, его привлечь к миссии?
Бесполезно, инспектор был слишком взвинчен, чтобы расслабиться. Швырнув недокуренную сигарету в огонь, он поставил перед камином противопожарную ширму. Накинул пальто, взял шляпу с вешалки.
– Я недолго прогуляюсь, подышу свежим воздухом, – крикнул он, но ответа не дождался.
Он бродил по илингским улицам. Не целеустремленным полицейским шагом, а блуждающей походкой человека, которому нет покоя дома. Было поздно, и на него поглядывали с подозрением. Может, и впрямь завести пса. Человек с собакой никого не пугает.
Вернувшись, Фробишер обнаружил, что разведенный им огонь погас. Он разворошил золу и терпеливо оживлял пламя растопкой и угольной крошкой, пока оно вновь не запылало ярко и весело. Он задремал в кресле и, проснувшись, увидел, что огонь опять потух. Прямо как наша с Лотти история, подумал он, но был слишком измотан, чтобы перерабатывать на метафоры свою супружескую жизнь. Вместо этого он устало поплелся наверх, в постель.
На следующее утро первой почтой принесли кое-что для Нелли, но конверт с ее именем так и остался нераспечатанным на обеденном столе. Нелли редко получала почту на Ганновер-террас, предпочитая, чтобы все шло в «Аметист», подальше от любопытных глаз.
– Мама обожает секреты, – говорила Ширли.
– Даже когда их нет, – говорила Бетти.
– Особенно когда их нет, – говорила Ширли.
Нелли сидела с Бетти за столом, пытаясь втолковать ей основы бухгалтерии. Нелли находила Бетти самой легкомысленной из своих детей, за исключением Китти, но также самой восприимчивой к обучению, за исключением Эдит.
– Деньги пришли, деньги ушли – вот и все, что нужно знать, разве нет? – сказала Бетти.
– Ну, не совсем, – ответила Нелли, черпая из своего и без того скудного запаса терпения. – Сводить баланс – это не просто графы заполнять. Тут все тоньше.
– Тоньше? Какие тонкости могут быть в счетах? А, поняла! Двойная бухгалтерия, да?
«Потому что я не всегда буду рядом», – подумала Нелли. Но не стала говорить об этом дочери: не имело смысла. Нелли знала, что дети считают ее бессмертной. Слишком монументальна. Но если она передаст бразды правления Эдит, той понадобится свой подручный, тоже Кокер, готовый на все ради сохранения бизнеса. Бетти, может, и легкомысленна, но в ней есть безжалостность, какой нет у Ширли с Рамзи.
– Если посмотришь в левую колонку гроссбуха, – продолжала гнуть свое Нелли, – увидишь…
– Ты откроешь наконец этот конверт?
Нелли подозрительно взглянула на письмо.
– Это не бомба, – сказала Бетти.
– Кто знает, – сказала Нелли.
За неимением ножа для бумаг Бетти протянула матери свой перочинный ножичек, и та со вздохом смирения вскрыла конверт и осторожно извлекла содержимое – листок плотной бумаги, исписанный острым иностранным почерком, черными чернилами.
– Что, на свидание зовут? – с усмешкой спросила Бетти.
– Нет, – ответила Нелли.
Но это было именно так.
Приглашение. Нелли разрядилась в пух и прах по такому случаю – облачила свою пудингообразную фигуру в позаимствованный у Ширли дневной жакет, отделанный страусиными перьями («Сперла, а не позаимствовала», – пожаловалась Ширли), и нацепила диковинную шляпку работы знакомой модистки с Инджестр-плейс. Казалось, на голову Нелли приземлился дрозд и испустил дух. Нелли подумала, что эта шляпка отлично подошла бы для похорон. Правда, насколько ей известно, никаких похорон в ближайшее время не предвидится. Но они будут, как пить дать. Так же верно, как то, что за летом приходит осень.
– Мистер Аццопарди уже здесь, – вполголоса произнес управляющий, будто поверяя бесценный секрет. И провел ее к столику.
– Вы очаровательно выглядите, – сказал Аццопарди, вставая ей навстречу.
Пока официантка разливала чай по чашкам, он произнес:
– Я люблю отели. Правду сказать, я их
Нелли еще никогда не бывала на послеполуденном чае в «Горинге». Отличный тонкий фарфор, все элегантно.
– Я люблю сладкое, – сказала она и сразу взяла эклер, игнорируя сэндвичи.
– Я наслышан, – отозвался Аццопарди. – Хотя вы и без того сладостны.
«Подлизывается», – подумала Нелли. Почему-то разочарованно – она ждала от этого ухаживания больше злодейства и меньше банальностей. Впрочем, эклер был превосходен.
Аццопарди начал рассказывать, что раньше жил в Лондоне, но уехал в годы войны, на время перебрался за границу. Нелли решила, что речь о тюрьме. Обычно так и было. Да, он откровенно признался – плавучая тюрьма на якоре близ Гибралтара. Вернувшись в Соединенное Королевство, он поселился в Шотландии.
– Ваша родина, если не ошибаюсь?
– Лишь малая ее часть, – ответила Нелли, не желая заявлять права на всю Шотландию. – Очень воодушевляет. Пейзажи и все такое.
– О да, пейзажи, – согласился он.
Да кто же он такой, гадала Нелли. На удивление хорошо говорит по-английски, определенно лучше Китти.
– Вы остановились здесь? – спросила она.
– В «Горинге»? Нет, я снял дом на Итон-сквер. Решил вернуться, чтобы вспомнить былое. Однажды у меня тут случился неприятный опыт.
– И все же вы захотели вернуться?
– Чтобы упокоить призраков. И, – он хихикнул про себя, – поглядеть, узнает ли меня кто-нибудь. Я сильно изменился с тех пор, как жил в Лондоне.
Он покосился на свою кисть, на тыльной стороне которой Нелли уже заметила уродливый шрам в форме звезды – рану, похоже, заштопали кое-как, если вообще штопали. Она воздержалась от комментариев.
– Такое увлекательное занятие – переизобретать себя заново, вам не кажется? – Он многозначительно взглянул на Нелли.
– Мне неоткуда знать, – ответила она, вопросительно вскидывая бровь над вторым эклером.
Даже Аццопарди счел необходимым ответить на вопрос кокеровской брови:
– Закон существует, чтобы его нарушать, – уж кому и знать, как не вам.
Нелли нахмурилась на последний кусочек эклера в руке и вернула его на тарелку.
– Что-то не так, Нелли?.. Можно, я буду называть вас Нелли?
– Лучше не надо, будьте добры.
Он что,
– Хочу предложить вам пятьдесят тысяч фунтов, – сказал он, почуяв ее нетерпение.
– За что? – невинно спросила она, вооруженная лишь ножом для масла.
– За ваши ночные клубы. Что скажете? – Он моргнул – медленно, как черепаха.
Клубы стоили минимум вдвое больше. Аццопарди снова моргнул по-черепашьи.
– Еще чаю? – спросил он, кивая витающему поблизости официанту.
– Не откажусь, – ответила Нелли.
Аццопарди попросил счет.
– Могу ли я подвезти вас куда-нибудь? – спросил он Нелли.
– Нет, спасибо. Мне надо заглянуть в дамскую комнату перед уходом.
– Но вы обдумаете мое предложение?
– Разумеется.
– И дадите ответ на следующей неделе?
– Разумеется.
Они поднялись из-за чайного стола одновременно. Аццопарди протянул руку, но, когда Нелли ответила тем же, он вдруг напугал ее, перехватив руку и притянув к себе – настолько близко, что она ощутила запах его одеколона. Тот же, что у Нивена, – факт, довольно-таки сбивающий с толку. Тут Аццопарди напугал ее еще сильней, чмокнув в щеку, раз-два. Нелли не была ксенофобкой – иначе не видать бы ей успеха в бизнесе, – но все же не сдержала мысль: «Чертов иностранец».
В дамской комнате (премилой) Нелли мрачно посмотрела на себя в зеркало. Она запыхалась, будто бежала (маловероятное для нее занятие). «Я не продаюсь», – мрачно подумала она. У нее было странное ощущение, что Аццопарди забавляется с ней. Кошка с мышкой. Он не хочет платить за клубы. Хочет ли он их вообще? Она подозревала: он нацелился на что-то совсем иное, но на что – она вообразить не могла. Что бы это ни было, она чуяла – он будет неумолим и то, что не сможет приобрести уговорами, возьмет разбоем. Сперва Мэддокс, теперь Аццопарди. Варвары у ворот. Нелли вздохнула. Ясно, что с Довиллем придется обождать до развязки этого дельца. Она пригладила перышки и вышла из дамской комнаты.
Швейцар «Горинга» усадил Нелли в «бентли». Хоукер, шофер, покосился на нее в зеркале заднего вида, когда она плюхнулась на кожаное сиденье. Он опасался, что после тюрьмы в броне хозяйки появилась трещина. Сильная Нелли предсказуема, но слабая способна на что угодно.
Хоукер жил в квартирке над гаражом, в проулке на задах резиденции на Ганновер-террас. Он жаждал выйти на покой – мечтал о садовом участке, – но другого жилья у него не было. Пока найдет куда переехать, он будет годиться разве что на живодерню, говорил он дочери. На Нелли он работал уже пять лет. Порой он опасался, что знает слишком много ее тайн и она его ни за что не отпустит. После мучительных переговоров с Нелли Хоукер выбил себе один выходной в две недели. «Я как средневековый крепостной крестьянин», – жаловался он дочери.
– Куда едем, миссис Кокер? – спросил он.
– В «Хрустальную чашу», – сказала Нелли.
В доме на Ганновер-террас царил покой. Притихла даже Китти, хотя это обычно не предвещало ничего хорошего. Идеальные условия для создания великого труда, и Рамзи с упоением колотил по клавишам «ремингтона» и гонял каретку, подпитываясь лишь чаем «Липтон» и баночкой кокаиновых пастилок от боли в горле, которую стрельнул у хостессы в «Сфинксе». Он больше не думал – он писал! Его озарило, словно ударом молнии, – он должен создать детективный роман, загадочное убийство, ведь они сейчас так популярны. Он только что дочитал новую книгу Кристи «Убийство Роджера Экройда» и, конечно, оценил по достоинству хитроумно закрученный сюжет, но хотел чего-то более реального, более жесткого.
Чтобы завертелось действие, нужен труп, подумал он. Например, кого-нибудь вытолкнули из окна. Он замечал, что дефенестрация популярна в современных детективных романах. Таинственный труп на тротуаре. Но чей? И почему?
И еще для детективного романа понадобится сыщик, который займет свое место в пантеоне прославленных детективов, – Дюпен у Эдгара По, Шерлок Холмс, даже Пуаро у Кристи. Рамзи не нужен элегантный, умный и благовоспитанный персонаж – нет, нужен детектив Скотленд-Ярда, кто-то, видавший виды и хорошо знакомый с теневой стороной жизни.
«Пиши о том, что знаешь». Бетти сказала, что он ничего не знает, но ошиблась, он знает кое-что – вакханалию, которая творится в Лондоне после наступления темноты, правда ведь? Уличные проститутки, наркотики, банды, безумные вечеринки, маскарады, ночные клубы, азартные игры, даже ужасная золотая молодежь – от грязи до блеска и все, что между. Его детектив в силу своей профессии будет беспрепятственно перемещаться между двумя мирами. И в очередном гениальном озарении Рамзи наконец нашел заглавие – «Эпоха блесток». Весь замысел предприятия раскинулся перед ним, как сверкающий тканый гобелен!
За дело. Прежде всего его детективу нужна какая-то изюминка, он должен быть чем-то не похож на других. Возможно, какая-то броская черта или причуда, которые, кажется, есть у каждого них, – скрипка, усы и тому подобное. Валлиец! Рамзи не мог припомнить ни одного валлийского детектива, да и вообще ни одного валлийца, если уж на то пошло, кроме Ллойд-Джорджа, да и тот ведь не родился в богом забытой глуши Уэльса, верно?
И как Бог создал Адама, так Рамзи создал Джонса.
Старший инспектор Джордж Джонс, или Джонс-легавый, как его называли дома, в долинах, откуда он был родом (из коих происходил?), стоял на перроне вокзала Паддингтон, ожидая поезда 5:05 из Тонтона. Он сверился с карманными часами… Форменными табельными карманными часами. (Входят ли в полицейскую форму карманные часы? Имеет ли значение, если нет? Звучит вроде нормально.) Он сверился со своими форменными табельными карманными часами… своими верными форменными табельными карманными часами**. (Так лучше.) Поезд 5:05, прибывающий по расписанию (NB – выяснить, есть ли поезд 5:05 из Тонтона), медленно приближался к платформе, пуская клубы пара. Джонс улыбнулся про себя.
Почему? Почему он улыбается? И кстати, с чего бы главаря преступного мира занесло в Тонтон? Рамзи выбрал Тонтон наугад. Может, что-нибудь вроде Бристоля или даже Манчестера больше подходит на роль рассадника беззакония? Бирмингем точно, банды из этого города приезжали на дерби и чувствовали себя в «Аметисте» как дома. Рамзи подумал, что сможет решить позже. Интересно, есть ли в доме на Ганновер-террас справочник Брэдшоу? Вряд ли. Никто из Кокеров не ездит по железной дороге.
Джонс улыбнулся про себя, предвкушая встречу с Реджи Данном. Словно по сигналу, двери поезда открылись, и пассажиры начали выходить на платформу. Вагон первого класса, отметил Джонс. Данн, нечестивый главарь преступного мира Сохо, прогуливался по платформе с легкомысленным видом, словно у него не было ни единой заботы в жизни… вальяжно прохаживался по платформе, не подозревая, что заклятый враг поджидает его. «Привет, Реджи, – сказал Джонс. – На скачках был?» (Звучит как-то плоско. Безобразничал? Натворил дел?)
«Что, Реджи, опять за старое взялся?» (Лучше.) «Не желаешь ли прогуляться и обсудить…» Обсудить что? Творить оказалось на удивление утомительно. Рамзи зевнул и раскурил сигарету.
«Привет, Реджи, – сказал Джонс. – Опять за старое взялся? Может, прогуляемся, и ты расскажешь мне, что сделал с бриллиантами леди Лорчен?»
Отлично! Рамзи прикурил новую сигарету от старой. Он слышал, как внизу в прихожей бьют большие напольные часы. Уже поздно, скоро нужно отправляться в «Сфинкс», но, по правде говоря, заведение и без него работает, само по себе.
Напирай, не сдавай. Следующая глава.
Он раскурил очередную сигарету.
Джонс держался в тени, его…
Тишину вдруг разорвал оглушительный визг, раздавшийся из глубин дома. Рамзи понадеялся на что-то леденящее кровь, но обнаружил лишь юную судомойку: она с жаром лупила сковородкой огромную крысу.
– Вот так, – торжествующе сказала она, запыхавшись и раскрасневшись, когда поверженная и окровавленная жертва наконец распласталась на каменном полу закутка, где мыли посуду.
Они были одни – кухарка ушла домой, – и Рамзи налил себе и судомойке по стаканчику бренди, чтобы отпраздновать ее триумф. Бренди был всего лишь кулинарный, но все равно Нелли, вероятно, закатила бы истерику, если бы увидела, как сын с судомойкой запанибрата пьют ее спиртное за выскобленным сосновым кухонным столом.
– Чего она не знает, о том не страдает, – сказала судомойка, потягивая бренди.
Какая благоразумная, подумал Рамзи. И смелая к тому же. Почему он раньше не замечал ее? Он даже не знал, что у них есть судомойка. Она представилась как Филлис, и в ходе их неподобающей беседы выяснилось, что она – белая овца (или, возможно, агнец) в семье воров из Ист-Энда, поэтому Рамзи провел полчаса с пользой, собирая сведения для своего романа. Он расспрашивал девочку о взломах, карманных кражах и налетах.
– Что ж, спасибо, что рассказала мне о своем племени, – сказал он, когда они допили (второй) бренди.
– Своем племени? – Брови судомойки взлетели вверх, и это напомнило ему Эдит. – Будто мы совсем другая порода! – Она вдруг разгневалась. – Мы все люди, мы все равны! – (Коммунистка, что ли?) – И «мое племя», как вы выразились, может, и воры, но хотя бы этого не скрывают. Это ваше – с гнильцой!
Нанеся удар, она гордо удалилась. А Рамзи-то думал, они так хорошо поладили. Ну что ж, возможно, из нее выйдет интересный персонаж для романа.
– Сбежать? В Лондон? Правда, Фреда? – взволнованно гнусавила подруга. Ей по правде надо удалить аденоиды. – Прямо как Дик Уиттингтон![834]
– Ну, не совсем как он, но да, в Лондон, – сказала Фреда. – Сядем на поезд и уедем. Очень просто, если вдуматься.
Они только что вышли из кинематографа на Кони-стрит и теперь ели жареную картошку, горячую и жирную, прямо из бумажного кулька, бродя по площади Святой Елены, и тут Фреда впервые предложила эту дерзкую авантюру.
– Но что мы будем делать в Лондоне? – недоумевала Флоренс.
– Как что, танцевать, конечно же, – сказала Фреда. – И петь, наверное, тоже. На сцене. Станем звездами!
Флоренс неуклюже сплясала джигу на паперти церкви, давшей название площади. Фреда вспомнила Комичную Кошку, которую подруга играла в «Дике Уиттингтоне».
– О Фреда! – сказала Флоренс, мелодраматично прижимая руку к груди. – Как чудесно! Ты правда думаешь, что я могу стать звездой?
Комичная Кошка собиралась отправиться в Лондон с Диком Уиттингтоном.
– Конечно, – бодро ответила Хорошенькая Кошечка. Было ясно, что у Флоренс нет шансов, но Фреда не сомневалась, что у нее хватит оптимизма на двоих.
– Фреда, как ты думаешь, там улицы правда вымощены золотом? – спросила Флоренс, пока они дрожали на продуваемой ветром платформе вокзала в Йорке в ожидании поезда на Лондон.
Проклятая пантомима, подумала Фреда. Это оттуда Флоренс набралась фантазий о славе и богатстве. Успех требует упорного труда и железной дисциплины – не говоря уже о таланте, – а Фреда знала, что, если честно, Флоренс ни на что такое не способна.
– Нет, это просто сказка, – ответила Фреда, но ответ потонул в шуме прибывающего поезда.
Однако у них, в отличие от нищего Дика Уиттингтона, кое-что было за душой. Фреда рассудила, что имеет право наказать мистера Птицесвиста за порочные поползновения, и, когда увидела его куртку, висящую без присмотра на спинке стула в кухне, запустила руку во внутренний карман. Она была настороже, в глубине души ожидая, что какая-нибудь злобная тварь – крыса или хорек – откусит ей руку. Однако она осталась невредимой и сумела выудить улов – кошелек, толстый от субботней выручки в лавке.
Сам мистер Птицесвист был тем временем занят с Глэдис в гостиной (Глэдис настаивала, чтобы это помещение называли «залой»). Недавно он купил матери Фреды граммофон и стопку популярных пластинок, которые сейчас и проигрывал на всю громкость. Из так называемой залы доносились и другие звуки, но Фреда сомневалась, что они свидетельствовали о танцах; уж точно не со стороны мерзкого осьминога. Фреда видела, как они с матерью сцепились, их губы слиплись, будто они пытались высосать воздух из легких друг друга. Какая гадость!
Под прикрытием пения Билли Мюррея «Хлопай в ладоши! Вот идет Чарли!» Фреда выудила несколько банкнот из бумажника мистера Птицесвиста, прежде чем аккуратно вернуть бумажник на место. В общей сложности добыча составила четыре фунта десять шиллингов – небольшое состояние.
Деньги мистера Птицесвиста благополучно перекочевали в кошелечек Фреды, а кошелечек – в сумочку, неновую, доставшуюся от Ванды. Фреда планировала отбыть на поезде в Лондон еще до того, как Глэдис и мистер Птицесвист вылезут из несвежей постели. Фреда предвкушала, как разъярится осьминог, обнаружив, что его обокрали. На каминной полке она оставила прощальную записку, карандашом на своей лучшей розовой бумаге для писем.
Флоренс тоже внесла вклад в общую кассу – почти два фунта мелочью из голубой стеклянной копилки, разбитой по такому случаю.
Когда они расположились на скамейках вагона третьего класса и паровоз уже рвался в путь, Флоренс удивила Фреду: широко раскрыв глаза и онемев от торжества, она лукаво вытащила из кармана пальто нитку жемчуга и продемонстрировала Фреде, сидящей напротив. Фреда узнала ожерелье сразу: она не единожды видела его на пухлой шее миссис Ингрэм. Дункан однажды рассказывал ей о ловцах жемчуга на Цейлоне: о том, как они могут задерживать дыхание дольше, чем кто-либо другой, чтобы нырять в глубины за тайными сокровищами устриц. Фреда задалась вопросом, сколько раз им пришлось нырять, чтобы у миссис Ингрэм было красивое ожерелье.
Вслед за жемчугом, словно кролик из шляпы Вандиного фокусника, явились бирюзовая запонка (бирюза была камнем миссис Ингрэм по гороскопу) и синяя птичка – брошка из эмали и золота, которую, как знала Фреда, мистер Ингрэм подарил миссис Ингрэм на ее пятидесятилетие. По случаю этого юбилея устроили небольшое чаепитие, на котором присутствовала и Фреда, как и на многих других скромных семейных торжествах Ингрэмов. Глаза миссис Ингрэм наполнились слезами, когда она развернула маленькую синюю брошку.
– О, какой ты заботливый, Алистер, – сказала она. – Я так тронута. Спасибо, дорогой. – А мистер Ингрэм ответил:
– Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела.
«Что же вытерпела миссис Ингрэм?» – гадала Фреда. Самого мистера Ингрэма, решила она. Он был ужасно сухой старый чурбан. Они поцеловались – скромно, как и следует целоваться взрослым, по мнению Фреды.
– Убери, – прошипела Фреда, и ее голос потонул в шипении пара, выпускаемого паровозом перед отправлением.
В вагоне они были не одни. Пожилой мужчина у окна устремил все внимание на страницу некрологов «Таймс», но сварливая с виду женщина уже косилась на девочек неодобрительно: они были преступницами уже хотя бы в силу своего возраста и пола.
Довольно неохотно Флоренс снова спрятала сокровища. Будет плохо, когда Ингрэмы обнаружат, что их драгоценная Флоренс сбежала, и еще хуже, когда выяснится, что вместе с ней исчезли и драгоценности миссис Ингрэм. Фреда подозревала, что и в том и в другом обвинят ее. В конце концов, решила она, ее обвинят во всем.
Не успели они вылезти из поезда на вокзале Кингз-Кросс, как Фреда ощутила бремя наивности Флоренс. Пока они еще стояли на перроне, забирая свои чемоданы, к ним подошла женщина и спросила, не ищут ли они жилье, и Флоренс, как ластящийся брошенный пес, готовый подружиться с кем угодно, сказала: «Да, ищем, как мило с вашей стороны», прежде чем Фреда оттащила ее за рукав пальто. «Не разговаривай ни с кем, кто так к тебе подходит. Вообще ни с кем не разговаривай».
– Почему нет? Она просто хотела помочь, – запротестовала Флоренс.
Агнец, напрашивающийся на заклание! Неужели она никогда не слышала о торговле белыми рабынями? О желтой угрозе? Об арабских шейхах, держащих европейских женщин в плену в шатрах среди пустыни?
– Глупая, такое бывает только в кино, – сказала Флоренс. (И это от человека, легковерней которого Фреда не знала!) – И нам ведь правда надо найти где переночевать сегодня.
Время подходило к пяти.
– Уже почти время чая, – добавила Флоренс с тревогой человека, привыкшего к регулярному питанию.
«О господи», – подумала Фреда. Флоренс не привыкла сама о себе заботиться, а Фреде казалось, что она всю свою небольшую жизнь только этим и занимается. – Не будь такой ворчуньей, Фреда. Мы ведь приехали отдыхать, в конце концов.
Какой уж тут отдых! Это была большая ошибка – позвать простодушную Флоренс вместе с собой в Лондон.
Они вышли со станции на многолюдные, ошеломляющие улицы. Фреде скрутило живот от внезапного страха, хоть она и не могла в этом признаться, но Флоренс, несмотря на тяжесть чемодана, ничуть не смутилась и радостно засеменила по тротуару.
Они нашли жилье в пансионе на Генриетта-стрит. Столь же неприветливом, сколь угрюмой оказалась его хозяйка. На двери не было ни названия, ни номера, только железный дверной молоток, украшенный лицом демона; один его вид зародил у Фреды дурное предчувствие, а когда она приподняла молоток, то едва заметно вздрогнула от страха, словно электрический ток пробежал по телу.
Вдруг дверь распахнулась, выпустив запах тушащегося дешевого мяса, а за ним появилась женщина в грязном, засаленном переднике, бросившая вместо приветствия обескураживающее «Чего надо?».
Ее звали, как выяснилось, миссис Дарлинг[835] – бывало ли на свете имя, менее подходящее к характеру его носительницы? – и она быстро оглядела улицу, прежде чем сказать: «Заходите», будто не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как они входят. Фреда замешкалась на пороге, и лишь потому, что она погрузилась в теплые воспоминания о том, как играла Динь-Динь в любительской рождественской постановке «Питера Пэна», миссис Дарлинг успела схватить ее за предплечье и втащить в темный коридор. Флоренс, уже внутри, оглянулась через плечо и сказала: «Давай не тормози» (как ни смешно, обычно именно Фреда использовала эти слова применительно к Флоренс). Фреда вздохнула и последовала за подругой.
Миссис Дарлинг предложила им чай в унылой гостиной. Чашки были грязные, и Фреда лишь притворилась, что отпивает слабый настой из листьев, явно заваренных уже не первый раз.
Затем возникла некоторая путаница относительно цели их визита. Миссис Дарлинг, оглядев Фреду, предложила «решить» ее «проблему», и они не сразу смогли объяснить своей новой квартирной хозяйке, что их «проблема» заключается в отсутствии крова. Она мрачно, скрипуче рассмеялась и сказала: «Что ж, вам повезло. Комната на чердаке только что освободилась».
Фреда всегда вставала намного раньше – ей, как правило, приходилось трясти Флоренс, чтобы разбудить. Подругу удавалось выманить из постели только перспективой завтрака. Они каждый день завтракали вне дома – Ковент-Гарден изобиловал дешевыми кафешками для рабочих с рынка. В пансионе они готовить не могли; миссис Дарлинг подавала ужин каждый вечер, но еда была настолько ужасна, что даже Флоренс с ее героическим аппетитом порой бледнела. Флоренс хотела ежедневно ужинать в ресторане, и Фреда, хранительница их общей казны, устала от постоянных споров.
– Давай вставай, – говорила она подруге, стягивая с нее одеяло. – На том свете отоспимся.
Так обычно говорила Ванда Дункану.
После завтрака они направлялись в Вест-Энд и бродили туда-сюда по Риджент-стрит, Оксфорд-стрит и прилегающим переулкам, чтобы скоротать время. Иногда (довольно часто, по правде говоря) Флоренс цеплялась глазами за что-нибудь в витрине магазина, ныряла внутрь и выходила с очередной ненужной безделушкой – набором карандашей, пупсом, пуховкой для пудры. Видимо, Флоренс никогда ни в чем не нуждалась и потому не имела понятия о бережливости. А еще она была как сорока – ее манило все блестящее, даже самая дешевая побрякушка. Насыпь дорожку из блесток, и Флоренс не раздумывая последует по ней.
Перед витриной магазина игрушек «Хэмли» ее просто приходилось держать силой. Ей все время хотелось зайти посмотреть на кукол, хотя она явно уже переросла подобные забавы.
– В куклы можно играть в любом возрасте, – упрямо заявляла она.
От этих кукол с мертвыми глазами Фреду бросало в дрожь. Флоренс еще ребенок, с горечью думала Фреда, она верит в ангелов, фей и в доброту человечества – во все то, в чем Фреда уже давно разочаровалась.
По настоянию Фреды они сразу по прибытии в Лондон записались в танцевальную школу с высокопарным названием «Академия танца Вэнбру». Важно поддерживать форму, говорила Фреда подруге, к тому же лондонские танцевальные школы могут порекомендовать тебя в театры, если ты чего-то стоишь. Школой заправляла некая мисс Ада Шербурн, худая как доска и прямая как палка; она одевалась только в черное и белое и держала в руках тросточку вроде хлыста, которой неустанно дирижировала, муштруя кордебалет. Иногда она стегала девушек по ногам сзади, если они сбивались с ритма.
– Божечки-кошечки, – говорила Флоренс.
Они с Фредой покупали свежие выпуски «Сцены», внимательно просматривали в поисках открытых прослушиваний и приходили пораньше к служебным входам театров Вест-Энда, чтобы присоединиться к извивающейся очереди соискательниц с танцевальными туфлями в руках. Попав внутрь, они вливались в другую змеящуюся вереницу оптимистичных претенденток и наконец выходили на пустые гулкие подмостки под аккомпанемент одинокого унылого пианиста. В первый раз, в «Паласе», Фреда, до глубины души потрясенная тем, что стоит на настоящей сцене Вест-Энда, едва смогла просипеть свое имя, когда ее спросили.
Бедняжке Флоренс, конечно, ничего не светило. Она не принадлежит к числу любимиц Терпсихоры, говорила мисс Шербурн. И правда, у Флоренс не было ни музыкального слуха, ни чувства ритма, а ноги словно обуты в свинцовые башмаки водолаза. Фреда хотя бы обычно успевала отбить несколько нервных тактов, прежде чем кто-то невидимый из первого ряда кричал: «Спасибо, следующая!»
– К сожалению, в столице совсем иные стандарты, чем в провинции, – говорила мисс Шербурн Фреде. – Может, вы и звезда своей провинциальной школы, но здесь вы, к сожалению, просто одна из многих. Но я уверена, что в конце концов найду вам что-нибудь. А на самый крайний случай, – добавляла она довольно мрачно, – в ночных клубах всегда нужны девушки, умеющие танцевать.
Нелли Кокер и ей подобным такие всегда нужны, сказала мисс Шербурн.
Фреде неприятно было об этом думать, но Флоренс изменилась с тех пор, как они приехали в Лондон. Конечно, она почти сразу перестала рваться на сцену, но это как раз не удивляло. Вместо этого ей хотелось ходить в кафе, кино и слоняться по универмагам Вест-Энда. Она хотела «смотреть достопримечательности» и купила дорогой набор открыток с отрывными листами, который так и назывался «Достопримечательности Лондона». Набор раскладывался гармошкой, показывая фотографии Букингемского дворца, здания парламента, Тауэра и так далее, и после посещения очередного пункта Флоренс неизменно отправляла родителям соответствующую открытку, на которой каждый раз писала одно и то же. «Дорогие мамочка и папочка, я замечательно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!» – чувство, несколько подпорченное небрежно-веселым восклицательным знаком и отсутствием обратного адреса. В доме Ингрэмов был телефон, но Флоренс ни разу не попыталась связаться с родителями. Фреда поняла, что подруга впервые в жизни обрела свободу. Фреда, у которой не было ничего, кроме свободы, считала, что это понятие сильно переоценено.
Шла неделя за неделей, Фреда продолжала изнурительный марафон по открытым прослушиваниям в театрах, предоставив Флоренс бегать по туристическим местам одной. Возможно, это было ошибкой, потому что обычно безоблачный нрав подруги в последнее время часто омрачался новообретенной раздражительностью. Если Флоренс не уходила осматривать достопримечательности Лондона (она должна была их все перевидать уже по нескольку раз), то, как правило, валялась, нехарактерно мрачная, на неудобном матрасе, набитом конским волосом, лениво выковыривала по одному леденцу из пакетика и читала мрачные триллеры в суперобложках, которые покупала с лотка на Бэрик-стрит.
Конечно, ее тоже захватила история о Тутанхамоне и его проклятии.
Фреда не слыхала о Тутанхамоне – она никогда в жизни не читала газет, они годились, чтобы нарезать кусками и подвесить на веревочку в сортире или чтобы заворачивать жареную рыбу с картошкой, но на этом их польза, по мнению Фреды, заканчивалась. Она не понимала, почему такой большой, современный город, как Лондон, – наверняка самый важный город на свете – должен волноваться из-за какого-то типа, умершего в Египте тысячи лет назад.
– Он бродит по улицам, ища жертв, – говорила Флоренс, – потому что мы его раскопали и потревожили его вечный покой.
– Никакие не «мы», – раздраженно говорила Фреда. – Я его не раскапывала. Я даже не знаю, где этот Египет.
В Йорке нельзя было ни газовую трубу проложить, ни новую сточную канаву прокопать, чтобы не наткнуться на римский скелет. Если бы покойникам не нравилось, что их «вечный покой» нарушают, то улицы родного города девушек наверняка кишели бы неупокоенными духами. («Так и есть», – говорила Флоренс.) У соседа Фреды по Рощам в угольном подвале хранился римский скелет, и люди платили по два пенса, чтобы прийти и поглазеть на него. Фреда предпочитала потратиться на пакетик грушевых леденцов.
А еще видения! За день до отъезда в Лондон девочки забрались по винтовой лестнице на крышу собора. Фреда хотела попрощаться с Йорком, собираясь покинуть его навсегда. Флоренс пыхтела, кряхтела и жаловалась на головокружение на каждом витке, в то время как Фреда – мастерица пируэтов, не будем забывать, – скакала по ступенчатой спирали и всячески подбадривала подругу. День был ясный, и, когда они добрались до вершины, перед ними раскинулась долина Йорка.
– Отсюда как будто виден весь мир, – сказала Флоренс.
– Ну, не совсем весь, – сказала Фреда. – На самом деле крошечная часть.
– Как ты думаешь, если отсюда прыгнуть, то полетишь?
– Нет! – Какой же простофилей иногда бывает Флоренс! Фреда строго сказала: – Не полетишь. Упадешь.
– Я думаю, ангелы нас подхватят. Мне кажется, я их вижу, они ждут вон там, – сказала Флоренс, неопределенно показывая вдаль, на холмы. (Иногда Фреда и впрямь беспокоилась за подругу.) – А вон там Харрогит, – уверенно добавила Флоренс.
Видимо, в ее школе на уроках географии много времени проводили, рисуя и раскрашивая карты Йоркшира. Флоренс с матерью часто ездили в Харрогит на поезде, миссис Ингрэм предпочитала тамошние магазины. По словам Флоренс, в Харрогите «полно ангелов». Вот дурочка. Фреда однажды тоже поехала, и, несмотря на послеобеденный чай в кафе «У Бетти», бесконечное шатание по магазинам смертельно ей наскучило, ангелы там или не ангелы.
Однажды девочки пошли с миссис Ингрэм во фруктовую лавку Хэннонов на Стоунгейт – миссис Ингрэм прослышала, что там есть «моченые грецкие орехи», и горела желанием удивить ими мужа. Фреда не могла представить, зачем кому-то захочется есть грецкие орехи, моченые или какие угодно. Они горчат и застревают в зубах. Изо всех орехов Фреде нравился только засахаренный миндаль от «Терри», в нежных пастельных тонах, который миссис Ингрэм держала в серебряной вазочке в буфете. «Филигрань», – загадочно сказала миссис Ингрэм, когда Фреда восхитилась узорчатым ажурным бордюром, окаймляющим вазочку. На слух Фреды это звучало как что-то связанное с игрой или, может быть, как хорошенькое имя для девочки.
В лавке Хэннонов Флоренс вдруг оживилась, заявив, что видит лик Девы Марии на большой дыне. «Канталупа», – сказал продавец в коричневом халате, будто это могло объяснить видение. Фреда никогда раньше не видела дынь, хоть без Мадонны, хоть с Мадонной, выдавленной на лягушачье-желтой поверхности. Теперь, конечно, живя так близко к рынку Ковент-Гарден, она считала себя знатоком фруктов и овощей со всего мира.
Фреда все больше терзалась угрызениями совести из-за беспокойства, которое причиняла Ингрэмам, а вот сама Флоренс казалась на удивление невосприимчивой к чувству вины. «Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела». Сейчас миссис Ингрэм терпит гораздо больше, думала Фреда.
Однако Флоренс регулярно посещала мессу в церкви под названием «Корпус Кристи», католическом храме на Мейден-лейн, и Фреда гадала, исповедалась ли там подруга и получила ли отпущение грехов (Флоренс и научила ее этим терминам). Как, должно быть, удобно регулярно начинать с чистого листа.
«Корпус Кристи» означает «Тело Христово», объяснила Флоренс озадаченной Фреде, когда та спросила. Над алтарем церкви висело большое распятие. По сути, это казнь, разве нет? Фреда решила, что с тем же успехом могли бы там виселицу поставить. Жуть. И все же храм Тела Христова был великолепен, словно особенно роскошный театр. Фреда заглянула внутрь (осторожно, а то вдруг ее охмурят) и поняла, что ей хочется иметь бога, какого угодно, если он дает право на такое великолепие. В детстве Фреду иногда водили в воскресную школу – два слова, которые, по ее мнению, не должны стоять рядом, – но школа разочаровала ее скудостью интерьера.
Совсем маленькой Фреда играла в «Гаммельнском крысолове», постановке труппы Сетлмент-Плейерс, хромого мальчика, отставшего от всех других детей. Это была роль без слов, поэтому Фреде, помимо хромоты, велели быть еще и глухонемой. Она играла на публику и получала много сочувствия, на поклонах ей даже устроили отдельную маленькую овацию. Вместо того чтобы поменять в тексте мальчика на девочку, Фреду спросили, не подстрижет ли она волосы. У нее тогда были чудесные длинные косы, но, конечно, она отрезала их. Ради роли она была готова на всё. А теперь в роли Крысолова выступила она сама: завлекла Флоренс и увела ее неведомо куда.
На душе у Фреды скребли кошки. Если бы не она, подруге ни за что не пришло бы в голову сбежать из дома. У Фреды было предчувствие, что эта история плохо кончится. Так или иначе.
Фробишер прислал в «Уоррендер» еще одну записку. Сдержав слово, он отправил констебля по танцевальным школам и в итоге вытянул счастливый билет, узнав название заведения, которое посещали Фреда и Флоренс. «Мой констебль уже расспросил там, – писал Фробишер, – так что вам нет необходимости туда идти».
– Но, конечно же, я пойду, – сказала Гвендолен, обращаясь к записке.
Пышно названная «Академия танца Вэнбру» располагалась на Фрит-стрит, и Гвендолен решила отправиться туда пешком – как вскоре стало ясно, большая ошибка. Во-первых, идти было далеко, а во-вторых, оказавшись в Сохо, Гвендолен безнадежно заблудилась в лабиринте улиц. Люди, у которых она спрашивала дорогу, похоже, были столь же несведущи в топографии столицы, как и она сама. Должно быть, она добрых полчаса плутала по лабиринту, прежде чем случайно наткнулась на Фрит-стрит. Без карты не обойтись.
– Что ж, для девушки всегда что-нибудь найдется, пока она не увяла, – сказала Ада Шербурн. «Мисс Ада Шербурн – преподавательница танцев» царила в академии Вэнбру. Внешность мисс Шербурн ошарашивала: бледная, как выросший во тьме побег, в идеально сидящем черном платье (элегантном, а не похоронном), с такой безупречной осанкой, что Гвендолен почувствовала себя полной замарашкой. Мисс Шербурн также не стриглась: длинные волосы были уложены в аккуратную, но замысловатую прическу, на которую у Гвендолен ушли бы часы (если бы она вообще смогла такое воспроизвести). Гвендолен сразу воспылала неприязнью к учительнице танцев.
– Да, насколько я помню, они здесь занимались, – сказала мисс Шербурн. Когда прозвучали имена Фреды и Флоренс, у нее дернулся глаз. Возможно, это просто нервный тик.
– Когда вы видели их в последний раз?
– Ах, не припомню, – туманно ответила преподавательница. – Возможно, несколько недель назад. К сожалению, таланты Фреды оказались посредственными, она довольно неуклюжа. То есть у нее сносный чечеточный шаг и слух есть, но я знаю полсотни девушек поспособнее. А уж бедняжка Флоренс… Возможно, они перешли куда-нибудь в менее респектабельное место.
Что это значит?
– Скажите, мисс Келлинг, кем они вам приходятся, эти девушки?
– Это девушки, которые пропали, мисс Шербурн, вот кем они мне приходятся.
– Я бы на вашем месте поискала по ночным клубам. Такие, как Фреда, – лакомый кусочек для Нелли Кокер мира сего. Она пожирает их. Хотя я предполагала, что они вернулись в родную деревню, на север.
В устах Ады Шербурн слово «север» прозвучало как оскорбление.
– Йорк, – защищаясь, подсказала Гвендолен. – На самом деле очень приятный город. С древней историей.
Зазвонил телефон, прервав этот обмен колкостями.
– С вашего позволения, – сказала Ада Шербурн, сняла трубку, не дожидаясь ответа Гвендолен, и, прикрыв рукой микрофон, сказала ей: – Мне ужасно жаль, что я больше ничем не могу вам помочь, – а затем убрала руку с микрофона и завела приторную беседу, явно с кем-то из театрального мира. Гвендолен поняла, что ей указывают на дверь.
На выходе ей навстречу попалась стайка девушек, идущих на занятие в репетиционной одежде, с танцевальными туфлями в руках. Они заулыбались и забормотали вежливые приветствия.
– Прошу прощения, – сказала Гвендолен, – не знает ли кто-нибудь из вас Фреду Мёргатройд или Флоренс Ингрэм, которые здесь занимались?
Девушка в хвосте стайки пропищала:
– Я знаю Фреду. Она хорошая.
Остальные девушки не стали задерживаться и пошли дальше.
– Когда ты видела ее в последний раз?
– Пару дней назад. На репетиции.
Пару
– А Флоренс?
– Давно уже не видела. Она продержалась всего несколько дней. А что, мисс? Что-то случилось?
– Видишь ли, – сказала Гвендолен, – к сожалению, похоже, никто не знает, где они. Я подруга Фрединой сестры, я приехала в Лондон искать их. Может, ты подумаешь и предположишь, где они могут быть?
Та склонила голову набок, раздумывая. Птичка. Она была очаровательна, с четкой ровной стрижкой каре и вздернутым носиком. Гвендолен могла представить ее на сцене – в музыкальной комедии, пожалуй. Она хорошо говорила, уже овладела четкой дикцией.
– Ну, я не знаю, где они живут, – сказала девушка, – но я знаю, что у Фреды прослушивание.
– Прослушивание?
– Да, мисс Шербурн устроила ей прослушивание в «Адельфи», на роль в «Бетти в Мэйфере». Это ревю, – пояснила она в ответ на непонимающий взгляд Гвендолен.
Ада Шербурн не упомянула ни о каком прослушивании. Почему?
Гвендолен слышала, как она сердито кричит: «Черри! Черри Эймс, ты идешь? Черри!»
Девушка скорчила гримаску и сказала:
– Это я, мне нужно репетировать, я готовлю сольный номер, у меня завтра тоже прослушивание, в «Паласе». – Она побежала по коридору, но вдруг вернулась с полпути и сказала: – А знаете, у мисс Шербурн записаны все наши адреса. У нее в кабинете.
Гвендолен как можно тише проскользнула в кабинет Ады Шербурн. Сама преподавательница теперь была полностью поглощена занятием: Гвендолен слышала, как она с удивительной свирепостью отсчитывает такт: «Пять-шесть-семь-восемь». Она истинный дракон, и Гвендолен сейчас вторгалась в логово дракона.
Образцовый порядок в кабинете облегчал поиски. У одной стены стоял дубовый картотечный шкаф с четырьмя выдвижными ящичками, подписанными каллиграфическим почерком, и на третьем ящичке сверху услужливо значилось «Ученицы». Внутри все было аккуратно разложено по алфавиту – из Ады Шербурн вышла бы отличная библиотекарша, не хуже мистера Поллока.
И вот она, в подвесной папке, помеченной «Л – М» – «Фреда Мёргатройд», и адрес – Генриетта-стрит, дом четыре.
Счет прекратился, и Гвендолен поняла, что Ада Шербурн сейчас поймает ее, прежде чем она успеет унести ноги. От этой мысли у Гвендолен побежали мурашки. Любопытно было бы посмотреть, как Ада Шербурн и миссис Бодли сойдутся в запертом помещении в драконьем поединке. Гвендолен поставила бы на миссис Бодли (ее обиды были зрелищней), но борьба вышла бы упорная.
– Раз-два-три-четыре! – Неумолимый счет возобновился.
Гвендолен облегченно выдохнула, добравшись до двери кабинета. Вышла и тихо закрыла ее за собой.
Сисси всегда бранила сестру, обзывая ее расхлябанной, но, по правде говоря, у Фреды, должно быть, стальные нервы, раз она подвергает себя строжайшей дисциплине танца.
– Десять минут отсюда, – сказал мужчина за прилавком в табачной лавке на Грик-стрит, куда Гвендолен заглянула спросить дорогу. Она вышла из Академии танца Вэнбру и уже давно ходила кругами. Лондонские «десять минут», похоже, намного длинней йоркширских.
Опять Лонг-Эйкр! Гвендолен уже один раз прошла по Боу-стрит. Она была готова капитулировать и обратиться к Фробишеру, чтобы он помог отыскать дорогу, когда, к счастью, наткнулась на книжный магазин Стэнфорда, и любезный молодой человек продал ей загадочного Бартоломью. Ну конечно – карта! Гвендолен припомнила, как посетители библиотеки брали карты и атласы на дом.
– Я идиотка, – сказала она любезному молодому человеку, а тот ответил:
– Ну что вы, мэм, конечно нет, – и, более того, развернул девственные складки карты и показал маршрут, по которому ей следует идти. – Пять минут, – пообещал он и, к счастью, не обманул.
В «Адельфи» не обнаружилось никаких признаков «Бетти в Мэйфере». Вместо этого фасад театра был обклеен афишами «Зеленой шляпки» с большими фотографиями Таллулы Бэнкхед, исполнительницы главной роли. (Гвендолен представила себе ярость мистера Поллока.) Она решила, что купит билет. Может, стоит купить два и пригласить Фробишера, хотя трудно представить, что «Зеленая шляпка» придется ему по вкусу. «Что вообще может быть ему по вкусу?» – гадала Гвендолен. Возможно, чинная опера или утомительная хоровая музыка (ей не нравилось ни то ни другое). Но наверняка в этом человеке должна быть хоть какая-то легкость бытия? Гвендолен пообещала себе, что, если так, непременно ее отыщет.
Театр был закрыт, и она в конце концов очутилась у служебного входа на Мейден-лейн. Бартоломью не помог: он, похоже, не ставил перед собой задачу нанести на карту служебные входы лондонских театров.
Служебный вход был открыт, и внутри маячил вахтер.
– Я ищу одну девушку… Фреду Мёргатройд… у нее здесь было прослушивание, – сказала Гвендолен.
Вахтер позвонил и попросил кого-то прислать. Искомая личность оказалась безусым юнцом довольно желтушного вида. Он с жалостью поглядел на Гвендолен:
– Вы хоть представляете, сколько девушек проходит через эту дверь?
«И все ли они выходят обратно?» – задумалась Гвендолен.
– Нет, вообще-то, не представляю, – ответила она.
– Сотни, вот сколько, – возмущенно сказал он. – И я не смогу назвать вам ни единого имени.
Гвендолен пожалела, что у нее нет с собой фотографии Фреды: вдруг она помогла бы освежить память этого странного юноши.
– Я спрошу у руководства, – величественно сказал он и исчез так надолго, что Гвендолен решила, что он, должно быть, забыл, но в конце концов он возник снова и сказал:
– Нет, никто не знает никого по имени Фреда Мёргатройд.
Он явно напоказ закурил сигарету, будто гордясь тем, что курит. Гвендолен решила, что он вряд ли намного старше Фреды.
– Что-нибудь еще? – спросил он, уже поворачиваясь, чтобы уйти.
Гвендолен спросила:
– Она получила роль?
Юнец только рассмеялся (привратник явно разделял его веселье):
– Какую роль?
Перед лицом такой неподатливости отступление казалось единственным выходом, и Гвендолен удалилась в кафе, заказала сардинки на поджаренном хлебе и ела их, изучая своего драгоценного Бартоломью. Скоро я стану совсем
В доме на Генриетта-стрит никто не отозвался на вежливый стук, и Гвендолен забарабанила громче. Дверной молоток был в форме ухмыляющегося демонского лица: не очень-то приветливо, подумала она. Возможно, так и задумано. Снаружи дом производил впечатление заброшенного, но трепет грязного тюля в окне верхнего этажа намекал, что внутри кто-то есть.
Она снова громко постучала, но дверь сохраняла угрюмую неподвижность. Какое-то нехорошее место. Гвендолен не страдала излишне богатой фантазией, но в этом доме было что-то такое, отчего мурашки бежали по спине. Возможно, этой негостеприимной двери, чтобы открыться, нужен более официальный стук полицейского. Гвендолен вздохнула; в порядке дня снова отступление. Как часто детективы сталкиваются с непреодолимыми препятствиями. Неудивительно, что Фробишер так много вздыхает.
Газетный киоск на Стрэнде был увешан открытками, включая сплошную полосу, гордо гласящую: «Достопримечательности Лондона». Гвендолен остановилась. Это ведь те самые открытки, которые Флоренс отправляла родителям? Гвендолен почему-то захотелось купить набор. Открытки, висящие в киоске, были для показа. А Гвендолен выдали набор в уже сложенном виде, в вощеном конвертике. Она заплатила и сунула купленное в сумку. Надо будет выделить день на осмотр достопримечательностей – открытки могут пригодиться. И нужно отправить одну открытку мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу. Страшно представить, как они разволнуются, получив ее.
Простительно было бы предположить, что «Аметист» – безусловно, самый известный и прибыльный из клубов Нелли – наиболее близок ее сердцу, но на самом деле это было не так: именно к «Хрустальной чаше» она питала особую привязанность. Здесь она часто уединялась ближе к вечеру, наслаждаясь тишиной перед началом вечерних увеселений.
Среди клиентов клуба, по большей части высокопоставленных, было много членов палаты лордов, а также несколько королевских адвокатов[837], носителей шелковых мантий, и даже членов Верховного суда. Возможно, именно поэтому в «Хрустальной чаше» никогда не бывало облав. Клуб располагался далеко и от судебных иннов[838], и от Вестминстера, что, по словам Нелли, и объясняло его привлекательность для представителей истеблишмента, поскольку никто не ожидал, что они забредут так далеко от привычных троп.
Это был самый утонченный из всех клубов. Нелли потратила восемь тысяч фунтов на роскошный синий с золотом декор – обитые стеганым атласом стены, плиссированный и присборенный искусственный шелк на потолке, кленовый паркет «в елочку», изящные стеклянные люстры, на столиках электрические лампы под розовыми абажурами – словно позолоченная бонбоньерка. Еду готовили в заведении Гантера на Беркли-сквер. «Хрустальная чаша» была единственным из всех клубов Нелли, где подавали икру. Нелли брала семь шиллингов и шесть пенсов за порцию (то есть, по ее меркам, отдавала практически по себестоимости). Метрдотель был русский и, по слухам, наследник династии Романовых по боковой ветви, но Нелли никогда не спрашивала его прямо, потому что не хотела получить отрицательный ответ и разочароваться.
Лицензия на алкоголь всегда была в порядке, и в заведение ни разу не являлся инспектор проверять, подается ли спиртное в неустановленные часы (хотя это происходило постоянно). Хостессы были высшего класса, благовоспитанные барышни – если не приглядываться, не отличишь от светских дебютанток. Они стоили по две гинеи за танец, вдвое дороже, чем в «Аметисте».
Ресторан «Хрустальной чаши» находился на первом этаже, и Нелли любила сидеть там, втягивая успокаивающий дух выдохшегося спиртного и табака и смотреть, как последние лучи дня просачиваются сквозь арлекиново-пестрые ромбы витражного стекла в окнах. Иногда она выпивала стаканчик «Мариани», винной настойки на листьях коки, считая, что если такой напиток подходит папе римскому, то и ей сгодится; не важно, что она стала чураться религии после неприятного инцидента в юности, задолго до окончания монастырской школы.
Не то чтобы Нелли боялась наркотиков как таковых. На самом деле, когда Нивен отправился на фронт в 1916 году, она подсунула ему в вещмешок купленный в «Хэрродсе» «Приветственный комплект для друзей», содержащий кокаин, морфий, шприцы и иглы. Нивен выбросил его за борт при переправе через Ла-Манш, сомневаясь, что наркотики помогут выжить.
Однако обычно, когда Нелли сидела в «Хрустальной чаше», на столике перед ней стоял чайник. Если она все еще была там, когда начинали подтягиваться хостессы, они умоляли ее погадать им, и она веером раскладывала карты на столе перед собой, предлагая их девушкам, словно обещания. Или угрозы. Смотря как посмотреть. В мире Нелли все зависело от того, как посмотреть.
На верхнем этаже здания была квартира со всеми удобствами, оформленная в розовых тонах. Там никто не жил, и Нелли любила подняться наверх и посидеть в никем не тронутой атмосфере – это действовало необычайно умиротворяюще. Возможно, то был единственный незапятнанный уголок ее жизни.
Главный бармен, вкрадчивый испанец, усердно полируя бокалы, сказал:
– С возвращением, миссис Кокер.
Не желает ли она чего-нибудь? К его удивлению, Нелли ответила:
– Виски. Односолодовый. Смотри, чтобы хороший. Ничего не добавлять.
«Макаллан» был щедро налит и подан с большой учтивостью. Должно быть, она празднует освобождение, подумал бармен.
– Она не заболела? – спросил управляющий, некто Темплтон. Он тихо подошел к бармену, и они вместе исподтишка наблюдали за Нелли.
– Она пьет виски.
– И что это значит?
– Понятия не имею.
Дни Темплтона в «Хрустальной чаше» были сочтены. Эдит сказала Нелли: его подозревают в том, что он запускает руку в кассу.
Нелли осторожно пригубила напиток. Она очень давно не пила виски и теперь не была уверена, какие воспоминания воскресит его вкус. Лишь слабую, пахнущую торфом память о первой брачной ночи, когда ее приобщили к значению слова «совокупление» – раньше она думала, что это что-то относящееся к продаже земельных участков.
«Хрустальная чаша» должна была пустовать в этот час, в чем и заключалось ее очарование для Нелли, но, подняв глаза, она увидела, что за одним из столиков у дальней стены кто-то сидит.
Это Мод, конечно, кто же еще? Она капала водой на чудесный кленовый паркет «в елочку». Нелли пришлось сдержаться, чтобы не крикнуть принести швабру: пол стоил целое состояние.
У Мод был бокал абсента, и она подняла его в тосте. Нелли молча подняла свой в ответ.
– Она точно не в себе, – пробормотал Темплтон бармену, наблюдая, как Нелли салютует пустоте.
Когда музыканты начали подтягиваться на эстраду и распаковывать инструменты, а танцовщицы – наводить красоту в артистической уборной, Нелли тяжело поднялась из-за стола и подала знак принести пальто. Темплтон бросился исполнять.
– С возвращением, миссис Кокер, – сказал он, помогая ей надеть пальтишко. Он заметил, что в тюрьме хозяйка словно чуточку ссохлась.
Он заметил также, что она завела себе тросточку с красивой серебряной рукояткой в виде лисьей головы. Но трость не казалась признаком слабости, поскольку Нелли не опиралась на нее, а размахивала ею, как тамбурмажор жезлом. Темплтон не удивился бы, получив удар по голове.
– Теперь в «Аметист»? – спросил он, скорее ради поддержания разговора, чем из любопытства.
– А куда еще? – ответила Нелли.
Это прозвучало как искренний вопрос. Управляющий не нашелся с ответом.
В «Аметисте» еще все было тихо, когда «бентли» Нелли подъехал ко входу. Хоукер помог ей выйти. Эта новая трость, подумал он, больше похожа на театральный реквизит.
Вместо того чтобы сразу войти в «Аметист», Нелли немного прошлась по улице, словно зверь, заново помечающий свою территорию. Клуб окружали разнообразные заведения – рестораны, кафе и всевозможные лавки: контора агента по снабжению морских судов, оптовый поставщик ножей, цирюльня, сапожная мастерская, импортер чая и так далее. Несколько владельцев вышли поприветствовать Нелли. Она была личностью. Она придавала улице скандальную известность. Они это ценили.
Нелли на миг задержалась перед «Аметистом». Покрытые копотью кирпичные стены и облупившаяся краска служили отличной маскировкой. Окна первого этажа были затемнены, и фасад не давал ни малейшего представления о внутренней необъятности. Когда-то в здании жила семья гугенотов: не ткачей-шелковников, те обосновались в Спиталфилдсе, а ювелиров, нашедших убежище в Сохо. Их мастерская располагалась на верхнем этаже, где было больше всего света, и, когда Нелли-сорока только въехала в здание, она углядела крошечный слиток золота, застрявший между двумя широкими дубовыми половицами. Это показалось ей добрым знаком. Обещанием больших сокровищ. Нелли хранила слиток в шелковом мешочке на завязках, вместе с другими талисманами, приобретенными за годы, – зубом шотландской дикой кошки, куском горного хрусталя, заячьей лапкой и прядью волос, срезанной с трупа повешенного (хотя Нелли первая признала бы: нет никаких доказательств, что волосы срезаны с повешенного и даже вообще с мертвого). Если у Нелли и была душа – определенного ответа на этот вопрос пока никто не дал, – то языческая.
Мешочек хранился под матрасом маленькой латунной кровати в спальне на Ганновер-террас. В Холлоуэе Нелли остро не хватало его. В первую же ночь по возвращении в собственную постель она стала искать мешочек и встревожилась, обнаружив, что он исчез.
Чтобы попасть в «Аметист», нужно было сначала миновать два гранитных обелиска – привратников, бывших кулачных бойцов, гордившихся тем, что они сторожевые псы Нелли.
– Привет, ребята, – сказала она, приветствуя их кивком.
Невозмутимые лица едва дрогнули, хотя привратники были тронуты чувством товарищества. Они оба много раз бывали в тюрьме. Теперь Нелли стала одной из них.
У подножия лестницы хозяйку подобострастно приветствовал Линвуд.
– Миссис Кокер, – сказал он, – рад вас видеть.
Взгляд Нелли смутил его. Линвуда не было среди тех, кто вчера под утро остался в клубе отметить возвращение Нелли. Она и Эдит заметили его отсутствие и обменялись репликами без слов, сигналя приподнятыми бровями. К сожалению, Линвуд знал кое-какие тайны – как самой Нелли, так и гостей клуба. Это обеспечивало ему неприкосновенность. Пока что, во всяком случае. Он заметил трость Нелли. Она будто угрожала.
Он отдернул черный бомбазиновый занавес и поклонился, словно особе королевской крови:
– Добро пожаловать домой, миссис Кокер.
Ведь это и впрямь мой дом, подумала Нелли, прощая Линвуду его подобострастие. Дом на Ганновер-террас – жилье, но «Аметист» – царство, где она правит во всей своей славе.
– Прошу, – великодушно сказала она, пропуская Мод вперед себя. – Постарайся не капать повсюду.
Вечер выдался приятный, хоть и прохладный, и предсмертные минуты весеннего заката целовали белый камень столичных зданий. Или, может быть, «лобзали»? Рамзи отверг это слово как слишком романтичное, наряду с «целовали». «Блестели»? Нет, это кастрюли и сковородки блестят – во всяком случае, в хороших домах. К тому времени, когда он нашел удовлетворившее его слово («ласкали»), солнце давно уже отправилось на покой. Похоже, он вполне способен писать в уме, только не на бумаге. Надо бы носить с собой блокнот, чтобы ловить эти моменты. (Почему он так не делает?) Надо вставить этот образ в роман.
Рамзи любил воображать себя фланером. Вроде Бодлера. Он мог бы, возможно, стать одним из
Мимо прошли две женщины, хихикая и цепляясь друг за друга, будто всё вокруг их страшно веселило. Они были с головы до ног одеты в разные оттенки зеленого, включая обязательные зеленые шляпки. Все зеленое. Почему этот цвет в такой моде? Неужели из-за чертовой «Зеленой шляпки» Майкла Арлена? Может, это из-за абсента, – Рамзи любил абсент.
На Сохо-сквер небольшая группа мужчин – рабочих, подумал Рамзи, взволнованный этой мыслью, – устроила какую-то демонстрацию. В последнее время много болтали о всеобщей забастовке, и Рамзи развлекался фантазиями о том, как будет стоять на баррикадах на Оксфорд-стрит. Он все еще хранил теплые воспоминания о «большевистах» с Грейт-Перси-стрит. Возможно, следующий роман стоит написать о рабочих.
Демонстранты-оборванцы, с виду грубые и говорящие с северным акцентом, временами хором выкрикивали заученный клич: «Работать – ни минутой больше, денег – ни грошом меньше!» Шахтеры, подумал Рамзи. Но что шахтеры делают в Сохо? Какой им смысл отстаивать свои интересы здесь, почему они не протестуют в Вестминстере? Может, им подсказать, куда идти? Может, стоит поговорить с ними, извлечь достоверные детали для романа о рабочем классе. «Люди угля» – ему понравилось это название. Звучит благородно.
Рамзи с открытым лицом и протянутой рукой приблизился к рабочим, но не знал, как к ним обратиться. (Люди? Товарищи?) Не успел он определиться, как один рабочий обратил к нему усталое, грязное лицо и сказал:
– Вали-ка ты нахер, пижон херов.
Рамзи уполз, поджав хвост. Вот тебе и рабочий класс.
Он добрался до «Сфинкса», все еще зализывая раны. Внутри над дверью его встретила большая гипсовая копия маски Тутанхамона. Не накликает ли она проклятие на них всех? Он неловко прошел под слепым взглядом юного фараона и двинулся по длинному узкому коридору, который отлого спускался в подвал. Нелли проконсультировалась с египтологом из Эшмоловского музея (нити ее паутины простирались повсюду), и коридор должен был воспроизводить туннельный вход в гробницу фараона, хотя Рамзи думал, что это больше похоже на вход в шахту. Не то чтобы он бывал в пирамиде или шахте, но читал и о том и о другом. Египетские мертвецы пугали Рамзи; в юности он посетил Британский музей и тамошний зал, полный мумий. И потом неделями видел по ночам кошмары: он заперт в этом зале ночью, а мумии ожили. Ведь мертвых следует хоронить, а не выставлять напоказ?
В этом коридоре «Сфинкса» Рамзи всегда холодел, будто шел в свою собственную бальзамированную загробную жизнь, и с облегчением выдыхал, когда наконец достигал конца и (относительной) безопасности сумеречных интерьеров клуба. Конечно, полной безопасности не найти нигде, и уж точно ее не было в «Сфинксе».
Каждый из Кокеров, кроме Нивена, номинально заведовал одним из ночных клубов Нелли, и Рамзи по возвращении из-за границы достался «Сфинкс», самый сомнительный из всех. Нелли говорила, что это сделает из него человека, но Рамзи думал, что, скорее, это его разделает.
Как явствовало из названия, «Сфинкс» был вдохновлен египтоманией, охватившей Лондон после открытий Картера и Карнарвона на Ниле четыре года назад. Клуб украшали поддельные египетские сокровища – настенные росписи, иероглифы, восточные лампы и тому подобное, – а также несколько подлинных артефактов, которые Нивен раздобыл для Нелли у кого-то из своих знакомых (тот служил в Египетской экспедиционной армии и сумел привезти домой несколько сундуков награбленного).
Нелли мечтала украсить «Сфинкс» саркофагом, желательно с обитателем внутри – у Долтона в клубе «Морг» на Хэм-Ярд столами служили гробы, – но ее отговорили от этой макабрической идеи, в основном из-за редкости подобных диковинок, и даже Нивен не смог раздобыть древнеегипетскую мумию в Вест-Энде. Жаль, сказала Нелли. Она знала, что завсегдатаи «Сфинкса» не смутились бы, а может, даже обрадовались бы возможности пить свои «Ромовые Дейзи» и «Королевы ночи» в компании мертвеца. Такая уж это была публика.
Лучшее, что удалось достать, – мумию кошки: ее купили за шиллинг в пабе «Музей» напротив Британского музея у человека, служившего там дворником. Он сказал, что в подвале музея есть кладовка, «битком набитая этими мерзкими штуками». Еще один кошмарный образ, от которого Рамзи не спал по ночам.
Рамзи пришел рано, на месте был только Геррит, главный бармен. Управляющий «Сфинксом», сварливый уроженец Глазго, должен был появиться через полчаса, а за ним вскоре и остальной персонал.
Геррит был драчливый голландец; Нелли велела ему при работе в баре надевать феску – она выглядела комично при крупном лице с невыразительными чертами, но Рамзи ни за что не стал бы высказывать это наблюдение, поскольку побаивался Геррита. Здоровяк с матросскими татуировками на руках когда-то служил в торговом флоте, но теперь называл себя художником и пресмыкался перед капитализмом (под которым, похоже, подразумевал Нелли) лишь под страхом голодной смерти. Странный выбор со стороны Нелли, хотя «Сфинкс» был самым беспорядочным из ее клубов. Однако Рамзи думал, что следовало бы нанять кого-нибудь с более византийской внешностью, а может, даже и настоящего египтянина. На пестром базаре Лондона можно отыскать представителей любого народа, с любого края света.
Геррит без фески стоял за барной стойкой, полируя столешницу – медную, с маленькими инкрустациями из лазурита, которая удовлетворила бы даже взыскательный вкус Клеопатры. Возможно, Клеопатра осталась бы менее довольна кошачьей мумией, на которой уже начала расти какая-то плесень. У мумии были нарисованные глаза, взгляд которых, казалось, преследовал посетителя.
– Для атмосферы, – сказал Геррит, заметив, как ноздри Рамзи задергались от странного запаха в клубе. – Твоя мать, – добавил он в качестве дальнейшего объяснения.
Рамзи смутно припомнил разговор, в котором Нелли выразила желание, чтобы в клубе витали «ароматы Альгамбры», что бы это ни значило. Альгамбра и Древний Египет – это совершенно разные вещи, указал он, но Нелли сказала, что большинство людей считает заграницей все, что лежит к востоку от Дувра. «Мы должны подлаживаться к их невежеству», – сказала она.
От благовоний в «Сфинксе» пахло как…
– В будуаре шлюхи? – предположил Геррит.
– Я не знаю, как пахнет в будуаре шлюхи, – чопорно сказал Рамзи.
– Конечно, откуда тебе знать, – сказал Геррит.
Рамзи постоянно казалось, что голландец глумится над ним, но, возможно, дело было в акценте или в расположении черт на большом бледном лице.
Геррит был коммунист, но в рабочее время его свободу убеждений связывала Нелли, которая не допускала в клубе никакой политики, особенно русской, не желая, чтобы над гренадином и джином поднимали красный флаг. Впрочем, праздная толпа, обычно заполнявшая «Сфинкс», хоть и курила русские коктейльные сигареты, с презрением закатывала глаза при упоминании политики.
Женщины тянулись к Герриту: похоже, их всегда привлекают грубияны. Геррит, по наблюдениям Рамзи, не отвечал взаимностью. Бабы, презрительно говорил он, что в них пользы? Кроме стирки да койки. Рамзи гадал,
Гортанный акцент Геррита звучал для ушей Рамзи так, словно голландец говорил с набитым губкой ртом. Из-за этого слово «койка» звучало еще омерзительней.
– Рамзи, ты чего-нибудь хочешь? – спросил Геррит, глядя на него из-под тяжелых век. Он всегда называл его Рамзи, а не мистер Кокер. Рамзи подозревал: это означает, что в глазах Геррита он мальчишка, а не мужчина.
Рамзи не ответил, но Геррит вышел из-за стойки, двигаясь неожиданно плавно для его крупных габаритов, и направился вглубь зала, где алый бархатный занавес скрывал дверной проем в нише. Небольшая табличка гласила: «Только для персонала», и Геррит протиснулся сквозь тяжелые складки занавеса. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Рамзи кротким ягненком следует за его большими перекатывающимися ягодицами.
Возможно, кое-кто из клиентов «Сфинкса» мечтал заглянуть за красный бархатный занавес, за которым скрылись Геррит и Рамзи. Любопытные могли воображать, что там откроется нечто чарующее – гарем или даже внутренняя камера пирамиды. И действительно, передние покои в гробнице Тутанхамона с их беспорядочным нагромождением погребальных предметов – Рамзи видел фотографии – не так уж отличались от подсобки «Сфинкса», только в «Сфинксе» кучами валялись не позолоченные ложа, опахала и истлевшие останки царских колесниц, а все больше деревянные ящики из-под пива, упаковочные коробки и уборочный инвентарь – швабры, ведра, мыло и моющие средства, а также запасы чая и сахара для персонала. Еду посетителям не подавали – те поглощали такое огромное количество алкоголя и наркотиков, что теряли интерес к пище.
Рамзи небрежно повесил смокинг на ручку швабры и уселся на перевернутый пустой деревянный ящик с трафаретной надписью «Луи Редерер» на боку. Он закатал рукав крахмальной рубашки, чтобы открыть серебряному шприцу Геррита доступ к вене.
– Расслабься, Рамзи, – сказал Геррит, пронзая кожу. В этот момент Рамзи всегда чувствовал себя уязвимым, но Геррит обращался с ним нежно, словно с пациентом, осторожно вводя иглу. – Всего лишь маленький укольчик.
Геррит остался очень доволен собой. Рамзи все равно дернулся, и Геррит сказал:
– Ты просто девчонка, Рамзи.
Бармен был так близко, что Рамзи обонял запах из слюнявых уст – лук и рыба – и ощущал колебания воздуха, идущего из ноздрей. Такая близость и смущала, и возбуждала Рамзи. Он никогда не был уверен в намерениях Геррита на свой счет.
Рамзи закрыл глаза и представил, что находится в экзотическом опиумном притоне – не в Лаймхаусе, он бывал в Лаймхаусе, и тот приводил его в ужас. Где-нибудь еще. В Сингапуре, возможно. Или в Шанхае. Рамзи жаждал путешествий и приключений. Романтика Востока и Леванта – Багдад, Марракеш, Бейрут, Алеппо. Каир! Не пошлая пародия «Сфинкса», а настоящий город, зловонный, шумный и красочный.
«Где живет Геррит?» – гадал Рамзи. Он представлял себе что-то убогое – мансарду, где кальсоны Геррита сохнут на ко́злах у газового камина, пока на плитке варится едкий кофе. Здесь же стоит мольберт с уродливой, незаконченной кубистской мазней. Рамзи, как ни старался, не видел ничего в абстрактном искусстве, хотя, если его спрашивали, выражал восторги и мог часами бормотать о «необходимой истине своего „я“» и тому подобном. В основном он держал свои филистерские мысли при себе. Он хотел убедить окружающий мир в том, что идет в ногу со временем.
Еще в комнате Геррита была бы неубранная постель с мятыми, засаленными простынями, в сплетении которых, возможно, все еще дремлет очередная любовница. Или, возможно, любовник. У Рамзи учащенно забилось сердце.
– Готово, дорогой, – внезапно сказал Геррит бодрым тоном медсестры, обработавшей пациента и потерявшей к нему интерес.
К тому времени, как Рамзи удалось разлепить веки, Геррит уже исчез, вернувшись в мир по ту сторону красного бархатного занавеса.
Рамзи встал – слишком быстро, – и ему пришлось снова опуститься на ящик, ожидая, пока кладовка перестанет вращаться.
Рамзи знал, что Геррит покупает наркотики в китайском ресторане на Риджент-стрит, но, когда сам пошел туда за тем же, официанты лишь безмятежно улыбались ему, будто глухие, и приносили еду: свинину чоп-суи, утку по-пекински и что-то студенистое (Рамзи даже не был уверен, что это едят). Он счел себя обязанным съесть все и надеялся, что, когда принесут счет, в него вложат хотя бы маленький бумажный пакетик с наркотиком, но нет, просто солидная сумма и тяжесть в желудке. «Рамзи, тебе там нечего делать», – сказал потом Геррит, словно ребенку.
До Геррита, до открытия гробницы Тутанхамона, еще до того, как Рамзи сослали в Швейцарию из-за больных легких, – когда он еще учился в школе – он навещал мадам Николаидис в подвальном кафе на Бейтман-стрит, где предлагались инъекции кокаина по десять шиллингов за раз. За дополнительные два шиллинга мадам учила, как делать инъекции самому, но Рамзи слишком боялся брать в руки шприц. Позже мадам Николаидис переехала в другое место, у противоположного от Ганновер-террас конца парка, и снова открыла тот же бизнес, теперь на дому. Клиентуру в основном составляли девушки из хороших семей, которые проскальзывали в ее гостиную на Риджентс-Парк-роуд и выскальзывали прочь.
Рамзи гораздо больше нравилось в безопасной гостиной мадам Николаидис с ее коврами, лампами и диванами, в которых тонешь, чем здесь, в кладовке «Сфинкса». Он ходил к мадам, как навещают из чувства долга ворчливую старую тетку. Однажды она угостила его чаем и пирожным – чем-то под названием «бугаца», но на самом деле это была просто корзиночка с заварным кремом, только называлась по-иностранному.
Рамзи продолжал сидеть с закрытыми глазами, сжимая голову руками и ожидая, пока перестанет колотиться сердце. Когда он наконец снова открыл глаза, то заметил что-то похожее на каблук туфельки, торчащий между двумя ящиками пива. Он медленно встал и отодвинул ящик. Это и впрямь оказалась туфелька, типа серебряных сандалий, которые носило большинство танцовщиц. Что такое могла делать здесь хостесса, чтобы потерять туфлю? Он не мог не представить себе, как кочегарская туша Геррита придавливает одну из сильфидообразных девиц к стене из пивных ящиков.
Рамзи вышел из кладовки с туфлей в руке в поисках ее владелицы и обнаружил, что музыканты уже рассаживаются по местам и настраивают инструменты и танцовщицы подтягиваются, треща без умолку: их карминовые губы еще свежи, пудра пока не запеклась кусками в складках усталых лиц. Они были как свежие цветы, которые к концу вечера поникнут, поблекнут. (Отличный образ, подумал Рамзи. Впрочем, я наверняка забуду.) «Добрый вечер, мистер Кокер… Добрый вечер, мистер Кокер», – щебетали девицы. Рамзи что-то буркнул в ответ. Он показал туфлю, и одна из девушек сказала:
– Ой, глядите, принц явился искать Золушку.
– Я подумал, может, это кто-то из вас обронил, – сказал он, но хозяйка туфли не объявилась.
Из воздуха сгустился управляющий-шотландец и сказал:
– Что-нибудь еще, мистер Кокер? Мы все уже готовы.
Все они жаждали от него избавиться. «Вали-ка ты нахер, пижон херов», – все еще болезненно отдавалось в мозгу.
Рамзи хлопнули по плечу: это явился Геррит в феске, готовый к вечернему наплыву веселящихся.
– Ну-ка выпей, – сказал он, протягивая Рамзи стакан воды. – И позволь, я приму вот это, – и отобрал у Рамзи туфлю, которую тот все еще сжимал.
У Эдит было назначено свидание с любовником, и она пошла, хоть ей и нездоровилось. Пожалуй, они были самой неромантичной парой из всех посетителей ресторана «Пиноли» на Уордор-стрит.
Несмотря на относительно ранний час, в «Пиноли», как обычно, кипела жизнь. Можно было бы ожидать, что любовник предпочтет держаться в тени, но ему нравились людные, оживленные места. В этом плане он совершенно лишен стыдливости. Эдит думала, что однажды это его погубит. И все же часто именно наглецы выживают, а кроткие идут ко дну, верно ведь? Эдит не была кроткой, но рисковала пойти ко дну.
– Ты что-то сделала с волосами, – сказал он.
Это комплимент? Его хвала всегда была уклончивой. Эдит редко удостаивалась восхвалений от представителей мужского пола. «Бетти и Ширли досталась красота, – говорила Нелли, – а тебе мозги. В этом ты пошла в меня. Тебе бы следовало радоваться». Бетти и Ширли завоевали стипендии в Кембридж, напомнила Эдит матери. «И посмотри, какими дурами они оттуда вышли», – сказала Нелли.
У Эдит аппетит был «на нуле», о чем она и сообщила любовнику, подсев к нему. Он сейчас поглощал
– Что с тобой такое?
– Небольшой кишечный грипп, наверное, – сказала Эдит небрежным тоном, хотя желудок все еще сводило от стойкого селедочного запаха. Она ни за что не скажет правду. Решит свою проблему без его ведома. Иначе никогда от него не освободится.
– Как ты думаешь, я привлекательная? – спросила она после паузы, в течение которой наблюдала, как он поглощает
Ел он на удивление неизящно. В последнее время она замечала в нем одни лишь недостатки. Видимо, так и умирает любовь, хотя подходит ли слово «любовь» к тому, что между ними было? Вопрос был задан не с жеманством, характерным для некоторых женщин. Эдит никогда в жизни не жеманничала. Скорее, это было просто любопытство. Она знает, чем ценна для этого мужчины, и тщеславие тут ни при чем.
– Думаю ли я, что ты привлекательна? – повторил он. Он обдумывал вопрос слишком долго. (Скажи попросту «да», раздраженно подумала она.) – Я бы сказал – ты миленькая.
Не то, с горечью подумала она. «Не по-хорошу мил, а по-милу хорош», – любила повторять ее мать. У Нелли в арсенале была куча бессмысленных фраз.
– Мне пора, – резко сказала Эдит.
– Мне тоже, – сказал он, из чего мы могли бы заключить, что дома его ждет семья, и, хотя так оно и было, по вечерам он обычно искал каких-нибудь грязноватых приключений. Он католик, он в любом случае никогда не бросил бы жену. Эдит черпала в этом некоторое утешение.
– Что ж, полагаю, скоро увидимся, – сказала она после того, как он попросил счет.
– Видимо, да, – сказал он.
В последнее время она старалась держать его на расстоянии. Его это забавляло. Она гадала, не в последний ли раз видит его. Она боялась, что, даже если порвет с ним, он все равно будет ее преследовать. Он не может просто так ее отпустить, она слишком много знает.
Когда-то, не так давно, Эдит была во власти его чар. Он красив, коварен, и у него всё сложно – эти три качества влекли Эдит, казались ей интересными, особенно по сравнению с жадными до удовольствий тупицами, населявшими ее рабочую жизнь. Даже умные люди, казалось, впадали в идиотизм, стоило им оказаться в ночном клубе. Теперь, однако, она поняла: «интересный» – это последнее, что стоит искать в любовнике. Он обладает большой властью, большей, чем она, но и она сильна. «Надо быть начеку», – подумала она. Если им суждено сразиться друг с другом, легкой победы ему не видать.
– Тебе нужно домой, – сказал он. – Ты сама не своя.
– Можно подумать, я не в курсе, – сказала Эдит.
У нее был план. (Недаром она дочь своей матери.) Настала пора приводить его в исполнение.
Эдит быстро покинула «Пиноли» и поймала такси, пока мужчина еще расплачивался по счету. Она не хотела, чтобы он знал, куда она поехала. А ехала она не домой.
– Бедфорд-стрит, – сказала она водителю, не желая называть истинный пункт назначения. На Бедфорд-стрит она вышла, расплатилась и прошла остаток пути пешком.
Насколько удалось разузнать заранее, процедура должна занять совсем немного времени. Если повезет, она обделает дело и вернется на Ганновер-террас к ужину.
Она шла по Генриетта-стрит, ища дом четыре. На этой двери номера не было, но, поскольку домишко был зажат между номерами два и шесть, она решила, что нашла нужный. На двери висел уродливый железный молоток с лицом демона, а может, и самого дьявола. Что ж, подходит к случаю, подумала она, приподняла его и решительно постучала. Дверь распахнулась; казалось, за ней была пустота, и Эдит окликнула:
– Миссис Дарлинг?
В ответ наружу вымахнула костлявая рука, схватила Эдит и втянула ее внутрь.
Китти, как обычно, бросили, предоставив ей свободу бродить по комнатам сестер в доме на Ганновер-террас. Комнату матери Китти тщательно обыскала уже несколько раз, но, к ее разочарованию, единственное, что удалось найти, – потертый мешочек под матрасом. Там были зуб, прядь волос, заплесневелая лапка какого-то животного и прочая мелочь. Китти не могла не понять, что это какие-то колдовские штучки. Она выбросила мешочек в канал – вдруг колдовство направлено на нее – и потом изобразила полное неведение, когда Нелли ее расспрашивала.
Она взяла из гардероба Бетти лисью горжетку, намотала ее на шею и накрасила губы помадой Ширли, кроваво-красной «Молинар». В комнате Эдит она «позаимствовала» два шиллинга из стоящей на туалетном столике шкатулки, инкрустированной иглами дикобраза. Визиты Китти в эту комнату не поощрялись, поэтому было интересно изучать вещи Эдит. На туалетном столике стоял флакон «Шалимара». Заинтригованная, Китти побрызгала им на запястья. Эдит вроде бы не пользуется духами.
К зеркалу был прислонен конверт, адресованный Эдит. Уже вскрытый, так что, с точки зрения Китти, законная добыча, хотя, будь он и запечатан, она, вероятно, все равно отпарила бы его. Письмо сегодняшнее. На листке бумаги размашистым мужским почерком написано: «Дорогая Эдит, просто подтверждаю, что мы сможем увидеться сегодня вечером. У Пиноли в семь. До встречи, А. х». Не просто «А.», а «А.» и дальше крестик – поцелуй! Без поцелуя это могла быть записка от кого угодно, хоть от пивовара, поставляющего пиво для клуба, но поцелуй превращал ее в нечто другое. Как ни слабо верится, у Эдит завелся поклонник.
Китти пришлось самой добираться до «Аметиста», поскольку никто не удосужился организовать кэб. Денег ей тоже никто не оставил, так что она считала себя в полном праве взять два шиллинга у Эдит. Китти вышла из дома и, зажав в руке два шиллинга, встала на тротуаре в тщетной надежде на такси – на Внешнем кольце их никогда не бывает, – и тут рядом притормозила машина.
Водитель потянулся через сиденье и опустил окно. Открыл пассажирскую дверь и улыбнулся Китти. Он выглядел иностранцем, вроде пухлого Рудольфа Валентино.
– Привет, малышка, – сказал он.
– Привет, – вежливо ответила Китти.
– Запрыгивай, я тебя подвезу. Если хочешь, покатаю. Что скажешь?
Ширли и Бетти имели обыкновение ездить в «Лисью нору» и «Фею» вместе. Они почти все делали вместе – они были «ирландские близнецы», родились в один год, только одна в начале года, а другая в конце. Сестры были очень разные, но и очень похожи между собой. Обе считали, что стиль важнее содержания. («Содержание бывает причиной войны, а стиль – очень редко», – говорила Ширли. «Из-за стиля можно получить разве что убийственный взгляд», – отвечала Бетти, довольная собой. Сестры считали себя остроумными.)
Нелли настояла на том, чтобы напичкать их образованием до отказа. После дорогой частной школы они вместе поступили в Кембридж и оставили по себе неувядающую память в женском колледже Гертон. Обе были кумирами однокашников – спортивные автомобильчики, наряды от модных портных, затейливые прически. Ширли единолично ввела в моду стрижку каре цвета воронова крыла, которую потом более или менее неудачно копировали все ее соученицы. Однокурсницы умоляли о разрешении прислуживать сестрам, быть у них на побегушках, сидеть у их ног перед угольным камином, поджаривая им крампеты[846] на медной вилке. И это только девушки. Юноши из мужских колледжей грозились самоубийством, предлагали геркулесовы подвиги, писали стихи. («Чудовищные», – говорила Бетти.)
Хоть сестрам и нравилось в Гертоне, они покинули альма-матер не оглядываясь. Орфей мог бы послать их спасать Эвридику из Аида.
Эдит была слишком полезна матери, чтобы та отпустила ее замуж, а Китти уже бросили на произвол судьбы, так что исполнение пиратских амбиций Нелли по проникновению в верхние эшелоны английского общества возлагалось на Бетти и Ширли. Она не успокоится, пока они не выйдут замуж за кого-нибудь, кто забрался на верхнюю ступеньку лестницы «Дебретта»[847]. Только дочери, не сыновья – насчет тех она будет рада, если они вообще женятся, хоть на ком. Особенно Рамзи.
Ширли в последнее время часто видели в обществе второго сына герцога, юноши по имени Ролло, которого Нелли усердно окучивала для блага дочери. Безрезультатно. Ширли говорила, что Ролло милый, но она видала более мужественных мужчин даже в кордебалете «Паласа». Она противилась матримониальным амбициям матери. Она хотела «стать кем-то». («Но ты же уже кто-то», – говорила Нелли.)
Нынешний поклонник Бетти, тот самый, с серебряным перочинным ножиком, не числился в «Дебретте». Он был канадский железнодорожный магнат-миллионер, что в глазах Нелли придавало ему определенный вес. Но, возможно, недостаточный. Для Нелли деньги без титула почти так же никуда не годились, как титул без денег. Война, к разочарованию Нелли, оборвала древние родословные. Сыновья и наследники, принесенные в жертву высшему благу, больше не могли жениться на Ширли и Бетти, а все деньги знатных родов теперь уходили на содержание имений.
«Лисья нора» на Уордор-стрит была любимым клубом Бетти: джазовое заведение с американским баром, ямайским оркестром и стеклянным полом, под которым переливались разными цветами огни. После полуночи здесь начиналась вакханалия. Она привлекала клиентуру, состоящую из богемных мужчин и женщин полусвета, а также людей всех цветов кожи и вероисповеданий, в дружеском хороводе, как Вавилон до смешения языков. Актеры кордебалета, все еще в полном сценическом гриме, часто являлись сюда прямо со своих выходов на бис и вливали в себя «бренди фэнси», будто умирали от жажды.
Гости любили Бетти. В иные вечера она не сходила с калейдоскопического танцпола ни на минуту от открытия до закрытия клуба. И Бетти, и Ширли превосходно танцевали, почти на профессиональном уровне, в отличие от Эдит, у которой были обе ноги левые. («А может, и все три», – говорила Бетти.) Сестры подумывали открыть танцевальную академию в одном из клубов: члены клуба платили бы дополнительно, чтобы научиться новейшим танцам или отработать уже знакомые. Нелли пока пережевывала эту идею, как корова жвачку. Ширли и Бетти сомневались, что она когда-нибудь ее переварит.
Нелли старалась держаться подальше от «Лисьей норы». Там она чувствовала себя старухой. Ей было комфортнее наносить случайные визиты за угол от «Лисьей норы», в «Фею», маленькое изящное заведение с претензией на изысканность. Здесь танцы были важнее всего, все хостессы набирались из лучших танцевальных школ, некоторые даже из мюзик-холлов, а еще в «Фее» был полностью женский оркестр и управляющая-женщина, которая носила мужской вечерний костюм, скроенный по ее великолепной фигуре. Мужчин отсюда не гнали, но женщины часто танцевали друг с другом – явление, нередкое и за пределами клуба, ведь война забрала с танцпола так много мужчин и не вернула обратно.
Бетти и Ширли знали о существовании клубов (возможно, более укромных), куда женщины ходили специально ради подобных вещей (Бетти и Ширли не возражали – они считали, что женщины должны держаться вместе), но «Фея» привлекала более благопристойную публику – довольно чопорные квикстепы и множество веселых извинений, когда танцоры путались, кто мужчина, а кто женщина.
Тут была стойка с холодными закусками, очень популярная – два шиллинга шесть пенсов за сэндвич, и с маслом, а не с маргарином. Бутерброды готовила всю ночь напролет в задней комнате женщина по имени Берта, глухонемая, у которой среди прочих предметов костюма неизменно фигурировало посудное полотенце – даже когда она шла домой.
Талант Ширли к шарадам пригодился в общении с Бертой. Ширли всегда мечтала о сцене. Нелли недоумевала. «Необязательно выходить на сцену, чтобы играть, – говорила она. – Жизнь – это одна длинная постановка». А комедия или трагедия – как посмотреть, верно ведь? Но Ширли стояла за нюансы. Ничего, потом поймет, мрачно говорила Нелли.
Их работа заключалась в том, чтобы каждый вечер проверять, всё ли в порядке, все ли на месте, достаточно ли денег в кассе, а затем оставалось только завести пружину и отпустить. Как заводную игрушку.
Только не сегодня. Когда Бетти и Ширли прибыли в «Фею», там творилась страшная суматоха. Большинство гостей стояли на тротуаре снаружи, будто зеваки на променаде. Тонкая струйка дыма поднималась откуда-то из недр клуба, и действительно, одновременно с Бетти и Ширли прибыла пожарная машина, шумно звеня всю дорогу от пожарного депо на Шафтсбери-авеню, – словно актер, чей выход назначен почти под занавес.
Занавес над драмой вскоре опустился, и жертвы оказались незначительными: угол кухни выведен из строя, и Берта обожгла руку, когда выворачивала ведро с пищевой содой на огонь.
– Умница, – с восхищением сказал пожарный, обращаясь к Ширли. – От воды все мигом заполыхало бы.
Пожарный, похоже, был старшим, отвечал за операцию, и Ширли ловила каждое его слово, а также цеплялась за его надежный локоть, утверждая, что нетвердо стоит на ногах от шока. Во время войны Ширли была слишком молода, чтобы оценить мужчину в форме с эстетической точки зрения. Теперь она достаточно повзрослела.
Берта сидела на тротуаре, и ей оказывала первую помощь медсестра из больницы Святого Фомы, постоянная посетительница «Феи». Неужели Берта устроила пожар? Может, посудное полотенце случайно взметнулось и задело огонь конфорки на плите? Берта немо, но энергично отрицала такую возможность.
Потребовалась длительная пантомима между Бертой и Ширли, чтобы выяснить подробности случившегося. Заднюю дверь открыла невидимая рука, когда Берта была поглощена приготовлением яичного салата для сэндвичей (она отчитывалась очень подробно). Конечно, она не могла услышать дверь, но ее насторожил мерзкий запах керосина. У нее отличное обоняние.
– Один орган чувств компенсирует потерю другого, – объяснила Ширли пожарному, которого уже утомила истеричная атмосфера «Феи». Какой-то идиот устроил пожар, они убедились, что пожар потушен. Это было все, что интересовало пожарного. Он отцепил Ширли от своего локтя.
Берта, однако, продолжала драматическое повествование через посредничество Ширли. Она дала понять, что обернулась и увидела горящую тряпку, брошенную в сторону газовых горелок, и тут же, больше инстинктивно, чем намеренно, смогла потушить огонь, высыпав на него соду. И нет, она не видела лица того, кто бросил тряпку.
– Поджог? – Пожарный проявил слабый интерес. – Вам лучше связаться с полицией.
Бетти и Ширли в унисон пообещали непременно так и сделать. На самом деле и не собирались. Скорее Тутанхамона воскресят с помощью искусственного дыхания, чем Нелли согласится на вмешательство полиции.
– Она решит, что это мы виноваты, – сказала Бетти сестре, когда началась уборка.
– Я знаю, но мы тут ни при чем.
– Все равно она решит, что это мы виноваты.
Пожарная машина уехала, гости вернулись в клуб, не смущаясь копотью и запахом гари. Берту отправили домой с пятью фунтами из кассы, которые выдала Ширли. Несколько гостей вызвались продолжить изготовление сэндвичей в ее отсутствие. Кокеров всегда удивляла готовность посетителей ночных клубов помогать за кулисами. Скорее ради новизны, чем из альтруизма. Эти люди обожали катастрофы.
– Все в порядке? – спросила Нелли, когда Ширли и Бетти прибыли в «Аметист».
Она имела в виду «Фею» и «Лисью нору», а не душевное, телесное и умственное благополучие дочерей. Такими вещами Нелли редко интересовалась. Перед ней стояла маленькая стеклянная тарелочка с ирисками, и она задумчиво жевала одну, пристально разглядывая дочерей. Нелли умела заставить собеседника почувствовать, что он лжет, даже если он говорил правду.
– Небольшой пожар на кухне в «Фее», – смело сказала Бетти, стойкая перед лицом ежевечернего материнского допроса.
– Сразу же потушили, – поспешно добавила Ширли. – Хотя…
– Хотя?
– Похоже, его начали намеренно.
– Ну и ну, – сказала Нелли и положила в рот еще одну ириску. – Давайте подробности.
Нелли не в первый раз сталкивалась с пожаром. У нее был клуб «Везучая кошка», приобретенный вскоре после «Аметиста» и несколько лет назад сгоревший дотла после закрытия на ночь. «Везучая кошка» оказалась действительно везучей, потому что всего за несколько недель до ее уничтожения Нелли купила страховку – как раз против пожара. Пожар признали несчастным случаем. Весомее всего оказалось свидетельство Мэддокса. («Я заметил неисправную проводку».) Жертв не было, кроме, по иронии судьбы, кошки, которая жила в помещении для контроля популяции грызунов. На пепелище нашли несколько мелких косточек. Нелли соврала расстроенным дочкам, что кошка сбежала, переселилась куда-то еще.
– Чего не знаешь, о том не страдаешь, – сказала она Мэддоксу. Но сама в это не верила. То, чего не знаешь, почти наверняка для тебя опасно. Нелли предпочитала знать всё.
Она продолжала размышлять над новостями из «Феи», сидя у себя в кассовой будке. Операция проведена неуклюже, но все равно, если бы не быстрая реакция Берты, все посетители клуба могли бы сгореть дотла, и Нелли, вероятно, села бы за преступную халатность, если не за непредумышленное убийство, а может, даже и за предумышленное, и ей пришлось бы уйти из дела. Что, предположительно, и было целью. Это Мэддокс, некому другому.
Рамзи уже собирался покинуть «Сфинкс» на ночь, когда начался страшный переполох. О нем возвестил донесшийся с верхней площадки лестницы звук клаксона, похожий на клоунский рожок (позже Рамзи понял, что это был сигнал от швейцаров), после чего задрожал и затрясся пол, будто началось землетрясение. Заскрежетали шестерни, и бар со всеми его бутылками – и с Герритом, все еще стоящим за стойкой, – начал исчезать.
Рамзи с большим опозданием перестроил свой озадаченный мозг и понял, что бар и впрямь вращается, подобно паровозу на поворотном круге или театральной сцене при смене акта. Совсем как в недавно виденной Рамзи постановке, где вся сцена поехала по кругу, открывая совершенно другие декорации. «Землетрясение» было работой скрытого двигателя, приводящего в движение механизм. Там, где раньше был бар, уже осталась только крашеная стена, а бар – и Геррит вместе с ним – исчезли. Рамзи странно расстроило, что бармен не помахал на прощание, исчезая из виду. Куда он делся? Вернется ли он?
Пока Рамзи был заворожен этим хитрым фокусом исчезновения, девушки, привратники и официанты, не говоря уже о посетителях «Сфинкса», отработанными движениями убирали стаканы, бутылки и все прочие признаки нарушения законов о лицензировании алкоголя. К тому времени, как полицейские неуклюже ввалились в клуб, на виду не осталось ничего незаконного, лишь фальшивая атмосфера добродетели.
Красная бархатная занавеска отодвинулась, Геррит вразвалочку вышел из подсобки, как плохой актер на сцену, и сказал:
– Проблема, офицеры?
Рамзи уставился на него, онемев. В клубе есть секретная дверь в подсобку? И никто не счел нужным рассказать ему о трюке с баром? Чего еще он не знает? Он ведь, предположительно, руководит этим клубом!
– Все в порядке, приятель? – сказал Геррит, снова (довольно сильно) хлопнув его между лопаток. – Хитро, а?
Через час недовольная полиция ушла, бар вернулся на место, и веселье возобновилось. Геррит легким кивком указал Рамзи на красную бархатную занавеску. Геррит прав, подумал Рамзи, мне определенно нужно чем-нибудь успокоить нервы.
Поскольку, чтобы попасть в «Сфинкс», нужно было идти вниз, к выходу неизбежно приходилось подниматься. Такой уклон коридора явно противоречит логике, верно ведь? Гораздо лучше было бы приложить некоторые усилия в начале вечера, зато с легкостью ускользнуть в конце.
Рамзи двигался медленно. Проход освещали очередные светильники в восточном стиле – газовые лампы с открытым пламенем, замаскированные под факелы. Для столь любимой матерью «атмосферы», несомненно. Рамзи был уверен, что они опасны. Виноват ли он будет, если в «Сфинксе» начнется пожар, если вся беспутная толпа сгорит заживо или затопчет друг друга насмерть, пока оркестр играет «Весело нам»?
Дрожащий, жуткий отсвет языков пламени падал на иероглифы. От лампового газа Рамзи снова замутило. Ему казалось, будто он превращается в плод собственного воображения. (Возможно ли такое вообще? Может быть, это полная бессмыслица? Может быть, вообще всё на свете – полная бессмыслица?)
Засквозило холодом – это значило, что привратники начали пускать посетителей, и через несколько секунд на Рамзи набежала сверкающая волна людей и тут же схлынула в клуб, а его оставила на мели. Надо выйти на свежий воздух. Он снова прошел под маской Тутанхамона, почти ожидая, что она заговорит.
У него в венах курсировало столько наркотиков, что он уже начинал разделяться на несколько Рамзи, разные ноты в гамме, а он был одним гармоничным аккордом. Хватит уже искать метафоры, его сейчас от них стошнит.
– Мистер Кокер? – сказал один из вышибал. – Мистер Кокер, вам нехорошо?
Вышибалы, крепкие ребята с бычьими плечами, которые могли бы тянуть плуг, все еще были в громоздких зимних шинелях. Двадцать семь шиллингов за зимнюю, двадцать пять – за летнюю, послышался в голове у Рамзи голос матери. Она ходячий гроссбух. У нее все имеет свою цену. Будь у нее возможность заложить своих детей в ломбард, она бы это сделала. (Нет, только Китти, сказала она.)
– Нет, все в порядке, спасибо, – неловко сказал Рамзи, делая огромное усилие, чтобы не распасться окончательно и не исчезнуть навсегда. – Я теперь в «Аметист». Спокойной ночи.
Рамзи шел по тускло освещенным проулкам, и у него появилось неприятное ощущение, что за ним кто-то следит. Или что-то. Что-то злое. Как там у Шекспира? Посещенье душегуба. Да, именно такое предчувствие. «Пальцы чешутся» – неплохое название для романа[848].
Ему стало еще страшнее, когда повсюду забрезжили тени, похожие на дым. Черная кошка перешла дорогу, совершая ночной обход территории. Это к удаче или нет? Рамзи не мог сообразить. Почему-то он припомнил мумифицированную кошку в «Сфинксе», а эта мысль привела к египетским мумиям в целом и оттуда очень быстро вернулась к Тутанхамону и его проклятию.
Что за дрянь вколол ему Геррит сегодня вечером? Рамзи предполагал, что это кокаин, – Геррит называл его «пылью радости» (произнося это как «пыль йадости», что как-то приглушало ликование). Как правило, это был именно кокаин, хотя иногда Геррит давал ему морфин, прекрасный, но непрактичный, а однажды – героин, после которого Рамзи изнемогал от желания получить еще, но Геррит отказал. Кокаин не вызывал у Рамзи такой нервозности, а обычно приводил в радостное, бодрое состояние, превращал в улучшенную версию, готовую быть послушным адъютантом в полку Кокеров.
Нивен предупреждал брата, что сейчас на рынке ходит «плохая дурь» и не следует принимать что попало, полученное от кого попало. Рамзи тогда решительно клялся, что вообще ничего не принимает. Сейчас сердце стучало в груди, как мотор, идущий вразнос. Возможно, Нивен прав насчет плохой дури.
Теперь Рамзи был совершенно уверен, что за ним следят: каждый шаг, казалось, отзывался эхом чьих-то чужих шагов, но всякий раз, когда он оборачивался, никого не было видно. Улицы пустовали, даже обычные патрули из проституток куда-то делись. Все казалось зловещим, словно он попал в рассказ Эдгара По.
И вдруг, господи помилуй – мумия! Настоящая египетская мумия плелась к нему, шатаясь и развевая бальзамировочными пеленами. Его кошмары ожили. Мумия, похоже, разматывалась на ходу, дерганой походкой двигаясь по тротуару. Все ближе и ближе. Рамзи застыл, парализованный зрелищем. Может, он сошел с ума? Большинство людей искусства, вероятно, в той или иной степени безумны. Это почти что знак отличия.
И тут он услышал пьяные возгласы и смех и увидел, что за мумией следует малютка Бо-Пип, затем большой пузатый медведь, а замыкает шествие арлекин с лицом, скрытым маской, с угрожающе поднятой деревянной битой.
Это не юноша-фараон явился с того света по душу Рамзи, а всего лишь безобидная компания пьяных гуляк в маскарадных костюмах.
Относительно безобидная. Внезапно они окружили его, смеясь и толкаясь, уже не такие благодушные, какими казались поначалу. Рамзи вспомнил, как над ним издевались соученики в школе. Вблизи от медведя несло – маскарадный костюм, конечно (по крайней мере, Рамзи на это надеялся), – а Бо-Пип при ближайшем рассмотрении оказалась мужчиной. Под костюмами может скрыться кто угодно, задумавший что угодно. Пугающая мысль.
Рамзи удалось вырваться из сомнительных объятий гуляк и убежать.
– В «Сфинксе» всё в порядке? – встретила его Нелли.
– Да.
– А Летучий Голландец как там?
– Как всегда.
– А ты?
– Я?
– Да, ты. – Пронзительный взгляд Нелли буравил его насквозь. Словно он на скамье подсудимых, а мать – одновременно обвинитель, судья и присяжные. – Рамзи, ты что-то натворил?
– Нет!
– Ничего не случилось?
– Ну да, была полицейская облава, но все обошлось. Хотя, вообще-то, ты могла бы и рассказать мне о трюке с баром.
– Не ворчи, – сказала Нелли. – Тебе это слишком идет.
– Ты знала про облаву? Наводка от Мэддокса? Я думал, он нам больше не друг.
– Так и есть, – сказала Нелли. – У нас теперь другой друг.
Последней явилась Китти: вся растрепанная, глаза дикие, помада от «Молинар» размазана, лисья горжетка взъерошена.
– Что с тобой? – резко спросила Нелли.
– Ничего особенного, – сказала Китти. Она не хотела рассказывать о происшествии, зная, что сама же и выйдет виноватой.
– Попробуй еще раз. – Нелли пристально смотрела на Китти, Китти смотрела в ответ. Война на истощение. Наконец Китти сдалась.
Несмотря на свое природное легкомыслие, Китти вежливо отклонила предложение мужчины, поскольку из болтовни сестер усвоила, что в предложениях «покатать» кроется что-то смутно омерзительное. Поэтому, когда он протянул руку, схватил ее за локоть и попытался затащить в машину, Китти билась, как рыба на крючке, вопя во все горло «Убивают!», пока мужчина не отпустил ее. Он рассмеялся и сказал, что она «не стоит хлопот» – фраза, которая, к сожалению, будет преследовать Китти всю жизнь.
– Что за мужчина? – спросила Нелли.
– Не знаю.
– Мэддокс?
– Нет, того я знаю. Это была не его машина.
– Что за машина?
– «Мерседес-бенц», желтый. Модель «спортс-фаэтон». – Китти разбиралась в машинах, она изучала автомобильные журналы Нивена, собираясь когда-нибудь купить «роллс-ройс».
– Вот как, – задумчиво произнесла Нелли. Это не было похоже на вопрос.
– Он очень хотел меня покатать.
– Вот как.
Теперь Китти думала, что, возможно, он и не сделал бы ей ничего ужасного, а просто запер бы где-нибудь (она представила себе соломенную подстилку и добродушного тюремщика) и регулярно приносил бы полные тарелки намазанных маслом тостов, пока мать не заплатила бы выкуп. Согласилась бы Нелли заплатить? И если да, то сколько? Был, конечно, и другой вариант, где мужчина мог сделать с Китти что-то ужасное, но вознаградил бы бесконечным запасом булочек в сахарной глазури, лимонада и прочих приятностей, и она каталась бы как королева на заднем сиденье его желтой машины. Сейчас ее кольнуло сожаление об упущенном – возможно, интересном обороте событий. В следующий раз, когда этот – или любой другой – мужчина предложит ее покатать, она вполне может согласиться, просто желая посмотреть, что будет.
– Любопытство сгубило кошку, – сказала Нелли, словно читая ее мысли. – И котят тоже.
Итак, началось, подумала Нелли. Первые залпы врага – поджог, похищение и налет полиции. Три попытки, и все провалились. Почерк Мэддокса чувствовался во всем, что касалось облавы и пожара. Но не похищения. Желтый «мерседес-бенц» стоял у «Горинга», когда она приехала туда сегодня днем. Вряд ли в Лондоне их много.
– Это мистера Аццопарди машина? – спросила она у швейцара.
– Не могу знать, мадам. – Швейцар ухмыльнулся, пряча в карман полученную от Нелли фунтовую банкноту.
Аццопарди пытался напугать Нелли, в то время как Мэддокс стремился ее уничтожить – точнее, уничтожить ее бизнес, что для нее было одно и то же. Мэддоксу нужны клубы, а Аццопарди, похоже, затеял какую-то игру. Нелли не любила игры, вдруг да проиграешь.
Нелли погрузилась в себя. Ей надо было подумать.
В отличие от большинства мужчин, Фробишер всегда испытывал облегчение, когда мог отправиться на работу. На работе ему удавалось восстановиться. В Илинге он распадался на части.
Сегодня утром, когда он проснулся, его первая мысль была о мисс Келлинг, несмотря на жену, лежащую рядом в постели. Его болезненно укололо чувство вины. Иногда он жалел, что не католик: получить отпущение грехов, должно быть, очень утешительно.
Лотти еле слышно похрапывала, что не было совсем уж неприятно в красивой женщине. На влажном лбу выступили прозрачные жемчужины пота, и прядь темных волос прилипла к щеке. В некоторые (многие) дни дом в Илинге больше походил на приют для скорбных главою, а отношения Фробишера и Лотти – на отношения врача и пациента, а не мужа и жены. Он постоянно пытался придумать для нее какие-нибудь бодрящие занятия – не хочет ли она прогуляться с ним в парке? Может, вынести ее кресло в сад, чтобы она могла посидеть на солнышке и понаблюдать за птичками? Как насчет покататься на лодке в Ричмонде в его выходной? И так далее и тому подобное.
Фробишер женился сравнительно поздно и не знал, чего ожидать. Тогда ему казалось благородным поступком спасти женщину, как он спас Лотти, но позже пришлось задуматься – не была ли это просто слабость перед лицом красоты? Лотти
Лотти уже однажды спасли до этого. Не Фробишер поднял ее из руин Ипра, он в то время был занят на внутреннем фронте проигрышной битвой с преступностью – война, которая никогда не заканчивается. Мужчина, который привез Лотти обратно в Англию, а затем бросил, был английский майор из Королевского Хэмпширского полка.
Когда Фробишер впервые увидел Лотти, она балансировала на парапете моста Ватерлоо. Ее поза напомнила ему Нику Самофракийскую, только, в отличие от статуи, у Лотти пока была на месте голова, пусть и не в порядке. Фробишер схватил ее за талию и стащил обратно на землю. Он спас Лотти и тем самым потерял себя.
Ему, вероятно, следовало бы понять, что Лотти невозможно спасти. У нее свои подъемы и спады, как у моря, но, похоже, она предпочитает отлив приливу.
Возможно, когда он выйдет на пенсию, им стоит переехать обратно в сельскую местность ради здоровья Лотти (и его здоровья тоже). Она не любит пригороды; может быть, поля и леса оживят ее. Он нежно отвел прядь волос со щеки жены, и она пробормотала что-то по-французски. Он вздохнул.
Он принес ей чашку чая – первое и последнее прибежище английского мужа.
– Мэддокс вернулся? – спросил Фробишер, стряхивая пальто.
– Нет, сэр. Его все ждут то там, то тут. – Дежурный сержант рассмеялся.
– Черт побери, сержант, он вам Алый Первоцвет[849], что ли?
Мэддокс не может прятаться бесконечно. Фробишер подумал, не нанести ли внезапный визит к нему домой, в Крауч-Энд, застав его на месте преступления за копанием в саду, ремонтом крыши, или чем там еще занимаются от нечего делать отцы семейств в Крауч-Энде.
– Если он придет, скажите, что я его ищу.
– Есть, сэр. Чаю, сэр? Заварить?
Фробишер чуть было не сдался, но принять чай означало бы проявить слабость. А не завести ли в участке женщину? Видимо, немолодую, некрасивую, плотно обмотанную фартуком, с чайной тележкой. Возможно, с акцентом кокни и исходящей от нее теплой, влажной аурой сочувствия.
– Нет, спасибо, сержант, – сказал он наконец, когда сержант начал нетерпеливо выбивать дробь карандашом по стойке. Будь осторожен, чтобы не затеряться в собственных мыслях, напомнил себе Фробишер.
– Позвольте представить вам говядину, сэр! – возгласил официант в ресторане Симпсона, тяжеловесно-торжественно поднимая купол большой серебряной сервировочной тележки, словно обедающие в «Великом диване»[850] всю жизнь ждали этого откровения. В центре внимания оказался кусок говядины, сочащийся жидким розовым соком, который собирался лужицами на тяжелом серебряном подносе. Представив друг другу главных участников действа, официант отрезал два сочных ломтика и деликатно уложил на тарелку, как два перекрывающихся древесных листа, прежде чем спросить: – Хрена, сэр?
– Да, будьте добры. И еще запеченный в духовке картофель, крем из порея, отварную капусту, морковь с маслом. И налейте хорошего бордо…
Бокал наполнили; красное вино колыхалось, как жидкие рубины, в свете огромных люстр.
Боже, как Аццопарди любит Англию! Любит ее помпезные здания и ее шелудивые улицы. Любит озлобленного, обанкротившегося герцога, у которого снимает дом на Итон-сквер, и в равной степени любит оборванных детей, которые бегают за ним по улице и громко оскорбляют его на национальной почве. (Почему-то они считают его турком.) Любит еду в таких местах, как это, – кровавую говядину с толстым желтым слоем жира, в который он жаждет вонзить зубы. И тяжелый ком пудинга, который должен последовать за куском говядины. Паровой с вареньем сегодня, сэр. И оставьте кувшин заварного крема на столе. Пожалуйста. Спасибо.
– Вам тоже говядину, сэр? – спросил официант, поворачиваясь к обеденному компаньону Аццопарди и держа наготове разделочный нож, как ятаган.
– Благодарю, я предпочитаю рыбу, – сказал Нивен, к явному неудовольствию официанта.
Тюрбо в зеленом соусе подали с гораздо меньшей помпой, чем говядину, и Нивену в бокал налили вуврэ. Аццопарди поднял свой бокал и заметил, что Нивен разглядывает шрам на тыльной стороне его ладони.
– Старая военная рана, – рассмеялся он.
– Вы не были на войне.
– Войны бывают разные, мистер Кокер. В любом случае ваше здоровье!
Нивен ответным движением поднял бокал:
– Ваше здоровье.
Звякнул тяжелый хрусталь.
– За будущее, – сказал Аццопарди.
Нивен приподнял бровь и пробормотал: «Будущее», хотя мало в него верил. Он был готов подыгрывать убеждению Аццопарди, что они собираются захватить империю Нелли. Мальтиец говорил об этом предприятии в терминах «репараций», словно, подобно Германии, стенал под гнетом несправедливости. Если Нивен сейчас откажет Аццопарди, то больше не будет в курсе его намерений. Нивен может спасти мать или предать ее. Ему нравилось думать, что он еще не решил, но в глубине души он знал, что родство перевесит. У Кокеров всегда так.
Аццопарди жадно осушил бокал и подал знак официанту принести еще вина.
– Я думаю, мы станем большими друзьями, – сказал он Нивену.
– Давайте пока ограничимся деловым партнерством, – сказал Нивен.
– Еще лучше, – сказал Аццопарди.
Нивен отказался от парового пудинга с вареньем.
– Вы прямо аскет, – сказал Аццопарди, уже поглядывая на сырную доску. Стилтон! Поистине великолепный сыр.
– Хочу оставить место в желудке, – сказал Нивен.
Он попросил у официанта кофе – черный.
– Больше ничего.
– Даже сливок? – спросил Аццопарди с убитым видом, болея душой за напрасные труды коровы. – Вы ведь не из этих… вегетарианцев?
Он проткнул вилкой ломтик сыра и пробормотал:
– Божественно!
На миг Нивену вспомнилась Китти. Те же странные ужимки.
– Нет, – сказал Нивен, не вдаваясь в подробности, хотя порой действительно задумывался о том, что не любит пролития крови. На войне он насмотрелся на это вдоволь. Лучше бы человеку охотиться с луком и стрелами на оленя, но сам Нивен уже безнадежно запутался в силках цивилизации.
– Мужчине нужно мясо, – упрямо заявил Аццопарди. – Красное мясо, чтобы кровь была красная.
Воплощение лицедейства – женоподобен, но притворяется, что он не такой. Нивену было все равно. Его собственный брат из таких, однако Нивен от этого любит его не меньше. Но вправду ли он любит Рамзи? Слово «любовь» звучало странно в контексте семьи Кокеров. У них любовь была диким, необузданным чувством. Нивен любил Сторожа, в этом он не сомневался. Доведись ему выбирать между жизнью и смертью брата и собаки, кого бы он выбрал? На весах его сердца чаши склонялись в пользу пса.
– Мои соболезнования, – сказал Аццопарди. – Я слышал, в одном из клубов вашей матери был пожар.
– Небольшой, – сказал Нивен.
– Она слабеет. Вы готовы совершить
Он как ястреб, выжидающий нужного момента, чтобы спикировать на добычу, подумал Нивен. Он, похоже, не понимает, что Нелли – ничья не добыча.
– Если она не вернет мне мое, я заберу у нее бизнес не мытьем, так катаньем.
– Что же она вам задолжала? – удивился Нивен.
– Лучше спросите у нее самой.
Нивен рассмеялся.
– Моей матери давать прямые ответы религия не позволяет. – И ему самому тоже, конечно. – Мне пора.
Аццопарди с удовлетворением похлопал себя по огромному животу и велел принести еще портвейна. Это лишения в тюрьме сделали его жадным. И предательство тоже, пережитое, когда он понял, что лишился состояния. Он снова разбогател, экспортируя виски из Шотландии в Америку эпохи сухого закона – из Лита в Нью-Йорк через Монреаль, в таких объемах, что мог бы собственную пароходную линию завести, – но это принесло лишь деньги, а он хотел отомстить.
Он не очень-то жаждал заполучить клубы Нелли, они были просто возмещением. За то, что ему причиталось, за то, что она у него отняла.
– Еще портвейна! – добродушно сказал он официанту. Боже, как он любит Англию.
Фреда репетировала и репетировала к прослушиванию, пока сосед снизу, муниципальный клерк, не пригрозил «утопить ее, как котенка», если она не прекратит. Она подготовила новый номер – «Чай для двоих», который пела, бодро отбивая чечетку. У нее был милый голосок, тоненький и высокий.
Она тщательно выбрала наряд. После долгих раздумий остановилась на клетчатой юбке и блузке с вышивкой ришелье, а сверху любимый кардиган, вишнево-красный, затейливой ручной вязки, с крошечными перламутровыми пуговками в форме цветочков. Она уже почти выросла из него, но он был дорог по воспоминаниям, и Фреда надеялась, что он принесет удачу. Кардиган был последней вещью, которую Фреда демонстрировала для «Вязки», на выезде в Гримсби, и она видела в нем прощальный подарок от Адели, хотя Адель понятия не имела, что Фреда его присвоила. Для Фреды это ощущалось как подарок, был он таковым или нет.
На этой неделе Фреда в преддверии прослушивания приняла дополнительную ванну. Раз в неделю они с Флоренс ходили в общественные бани на Маршалл-стрит, где тратили шесть пенсов, чтобы вымыться теплой водой в номере первого класса. Девочки чередовались, кто первой садился в ванну. Ради прослушивания Фреда вчера заплатила два пенса за ванну второго класса, позволив себе роскошь помыться единолично. Возможности для мытья на Генриетта-стрит были скудны – раковина с холодной водой и ватерклозет, вечно грязный и пахнущий мочой, на лестничной площадке. Миссис Дарлинг не дружила с чистотой. Она также, казалось, не любила людей вообще, и все-таки даже на далеком чердаке девочки днем и ночью слышали стук-стук-стук демонического дверного молотка.
Мисс Шербурн наконец-то сумела устроить для Фреды настоящее прослушивание в театре «Адельфи» на Стрэнде, в кордебалет постановки под названием «Бетти в Мэйфере».
– Мне стоило больших трудов это устроить, – сказала она, – так что постарайся как следует, чтобы произвести впечатление.
«Я всегда стараюсь», – подумала Фреда.
С тех пор как она сбежала из дома, яркий свет успеха, который Фреда представляла себе в виде следующего за ней повсюду луча прожектора, понемногу угасал. Но теперь все должно было измениться, свет горел ярко – Фреда Мёргатройд идет к славе! Наконец-то!
Кардиган туго натянулся, когда Фреда попыталась застегнуть перламутровые цветочные пуговки.
– Очень красиво, – сказала Флоренс. Она все еще валялась в постели, хотя день в пансионе уже шел полным ходом. – В «Адельфи» впечатлятся.
– Спасибо. – Фреда покружилась и сделала небольшой реверанс.
Флоренс настояла, чтобы Фреда приколола к красному кардигану брошку, синюю птичку миссис Ингрэм.
– На удачу, – сказала она.
Фреда не видела, как ношение краденого может принести удачу, но подчинилась, чтобы порадовать подругу.
– Чем ты займешься, пока я буду в «Адельфи»? – спросила она у Флоренс. (Чем вообще Флоренс занимает свое время?)
– О, тем да сем, – сказала Флоренс. – Я встречу тебя после в «Лайонсе» на Ковентри-стрит, и ты расскажешь мне все-все, что было на прослушивании.
Фреду внезапно охватил озноб. Она представила, что именно так, должно быть, чувствуют себя осужденные в утро перед казнью. Момент расплаты настал. Впереди развилка. Направо лежит мощенная золотом улица, ведущая к славе и успеху. Налево – чумазый от копоти переулок, ведущий к отчаянию. Что, если Фреде придется пойти по нему? Что тогда?
– Не будь такой унылой кукушкой, – сказала Флоренс, выпутываясь из простыней. – Пойдем позавтракаем.
После еды они немного побродили, пока не начался дождь. Они расстались на Стрэнде, неподалеку от «Адельфи».
– Буду держать за тебя пальцы скрещенными на руках и ногах, – сказала Флоренс, обняв подругу. От Флоренс пахло мятными ирисками, которые она ела весь день напролет. Если не перестанет, скоро сама превратится в мятную ириску.
Фреда смотрела, как Флоренс переходит дорогу под дождем. Она ожидала, что подруга вернется на Генриетта-стрит или, скорее всего, укроется от непогоды в каком-нибудь кафе (Флоренс следовало бы иметь акции сети ресторанов «Лайонс корнер хаус»). Но Флоренс не сделала ни того ни другого, а замялась на тротуаре у паба «Угольный подвал». Подъехал автомобиль, она шагнула вперед и, кажется, завела разговор с водителем. Это был мужчина постарше, но не такой старый, как мистер Птицесвист. Фреда не видела, что произошло дальше, потому что перед ней остановился омнибус, загородив обзор. К тому времени, как омнибус набрал пассажиров и тронулся, и машина, и Флоренс исчезли. Неужели Флоренс не знает, что нельзя садиться в машину к незнакомцам? Но потом Фреда представила себе доверчивое коровье лицо подруги и поняла, что ее, пожалуй, и конфеткой можно соблазнить.
Две или три девушки – голова будущей змеящейся очереди претенденток – уже стояли у служебного входа в ожидании открытого прослушивания. Очевидно, у них не было мисс Шербурн, чтобы замолвить словечко, и они бросали завистливые взгляды в сторону Фреды, когда та прошла мимо них прямо в святая святых. Наверно, решили, что я артистка из труппы, подумала Фреда, красуясь. Служебный вход «Адельфи» был почти рядом с храмом Тела Христова; возможно, следовало попросить Флоренс поставить для нее свечу в церкви, на удачу.
– Свечи не ставят на удачу, – сказала Флоренс. – И еще их ставят за кого-то другого, не за себя.
Фреда так сильно волновалась, что не заметила отсутствия афиш «Бетти в Мэйфере» на фасаде театра.
У служебного входа Фреда нашла вахтера, втиснутого в маленькую будку.
– Отменили, – сказал он, когда она вопросом о «Бетти в Мэйфере» оторвала его от внимательного изучения «Дейли мейл» (страницы подсказок для играющих на бегах).
– Отменили?
– Да, отменили. Перенесли на Шафтсбери-авеню. Сейчас у нас идет «Зеленая шляпка», разве вы не видели афиши снаружи?
Ясно же, что нет. Впрочем, решила Фреда, одно шоу ничем не хуже другого.
– У меня письмо с приглашением на прослушивание, – сказала она.
На самом деле письма не было, мисс Шербурн договорилась о прослушивании по телефону, но это ведь, по сути, одно и то же. Привратник, похоже, был ленив; и правда, он снова уткнулся в газету и, не отрывая от нее глаз, снял трубку висящего на стене телефона и спросил, нельзя ли прислать мистера Лайонела.
– Тут девушка пришла, – добавил он.
После долгого ожидания появился мистер Лайонел. Фреде показалось, что он едва старше ее самой. Он выглядел довольно желтушным, будто ему не помешала бы хорошая доза солей для печени (Ванда считала их чудодейственным бальзамом). «Лайонел – это имя или фамилия?» – гадала Фреда. Он нетерпеливо сказал привратнику:
– Ну, Альфред, что на этот раз?
Мистер Лайонел и привратник, похоже, были на ножах из-за чего-то. Последовал обмен колкостями, предметом которых, судя по всему, был пропавший ключ. Чем больше нагнетал драму мистер Лайонел, тем лаконичнее становился привратник. Казалось, они совсем забыли о Фреде, пока она не кашлянула, напомнив о себе.
– У меня прослушивание, – сказала она, и мистер Лайонел мученически вздохнул, словно ничего более утомительного на свете не было.
– К руководству, полагаю? – спросил он ее.
– Да, к руководству, – согласилась Фреда, не совсем уверенная, что это значит в контексте «Адельфи». Ее отец был в руководстве, но ведь «Адельфи» – не кондитерская фабрика.
При слове «руководство» привратник презрительно фыркнул.
– Тогда следуйте за мной, – величественно-безразлично пригласил мистер Лайонел.
– Чрево зверя, – сказал он, ведя ее по загадочному царству – то через тесные закоулки, то через огромные, отдающиеся эхом залы.
Королевский театр в Йорке организован гораздо лучше. «Адельфи» был темным и пыльным, не говоря уже – хаотичным, и мистер Лайонел то и дело предупреждал Фреду о препятствиях, которые им приходилось преодолевать, – бухтах каната, огромных корзинах с костюмами, большом ящике с инструментами и даже маленькой собачке, равнодушно поглядевшей на Фреду.
– Это крысолов, – последовало объяснение.
Наконец они пробились в офис, где юнец передал Фреду женщине в пенсне, сидящей за столом среди вороха бумаг. Фреда подавила в себе инстинктивное желание прибраться. Женщина представилась как мисс Моллод (она не была молодой, ей было как минимум сорок, по прикидкам Фреды). Она также была чрезвычайно сердита. Интересно, думала Фреда, тут что-то произошло, отчего они обозлились, или в театрах Вест-Энда все такие?
– В «Зеленой шляпке» нет кордебалета, – сказала мисс Моллод. – Вообще никаких танцев.
– Но меня пригласили на прослушивание, – настаивала Фреда. – Может, я в списке ожидания? Вы же постоянно прослушиваете девушек.
Мисс Моллод принялась рыться в залежах на столе, наконец нашла листок бумаги и, бросив на него самый беглый взгляд, сказала, что у нее в списках нет никакой Фреды Мёргатройд.
– Такого человека нет.
– Но такой человек есть, – запротестовала Фреда. – Это я.
Волна отчаяния начала захлестывать ее. Она пойдет ко дну. Исчезнет бесследно.
– Из Академии танца Вэнбру, – настаивала она. – Меня прислала мисс Шербурн. На встречу с руководством, – добавила она по внезапному наитию.
Это слово и впрямь подействовало как «Сезам, откройся», и мисс Моллод саркастически произнесла:
– Ну, если с руководством…
Снова усталые вздохи. Будь «Адельфи» парусным судном, он бы уже преодолел полпути к мысу Горн, подгоняемый вздохами, раздающимися в его стенах.
Мисс Моллод провела Фреду по очередной порции запутанных коридоров, а затем сказала:
– Налево, вторая дверь. Мистер Вэрли, – после чего бросила ее и ретировалась.
«Оуэн Вэрли» – гласила табличка на двери. Сердце Фреды учащенно забилось. Она выпрямилась, набралась духу и решительно постучала в дверь.
Изнутри сердитый голос проревел:
– Входите, если без этого никак!
«Да, никак, – торжественно подумала Фреда. – Я открываю дверь в свое будущее». «Мы должны препоясать чресла», – говорил, бывало, Дункан перед выходом на дефиле. Фреда препоясала чресла.
За довольно небольшим столом сидел очень крупный мужчина. Как и все в здании, он выглядел сердитым, и Фреда приготовилась к очередным шумным вздохам, но лицо мужчины переменилось, когда он поднял глаза и увидел ее.
– Ах, дитя мое, – сказал он. – Не хотите ли войти?
– О, привет, вот ты где, – сказала Флоренс, когда Фреда упала на стул напротив нее в «Лайонс корнер хаус» на Ковентри-стрит. – Как все прошло в «Адельфи»? Тебя взяли?
Флоренс методично перерабатывала тарелку сдобных булочек. Она ела медленно, тщательно пережевывая, подобно корове на пастбище.
– Нет, не взяли, – сказала Фреда.
Во рту так пересохло, что она едва могла говорить. На языке до сих пор ощущался железный привкус крови. Сердце колотилось, потому что она почти всю дорогу от Стрэнда бежала, будто за ней гнался сам дьявол. Она сбросила пальто и сумку на соседний стул и стала обмахиваться салфеткой.
Жующая Флоренс не замечала состояния подруги.
– Ну, не повезло, – сказала она. – Наверняка тебе скоро предложат другое прослушивание. Съешь булочку.
У Фреды подкатило к горлу.
– Мне надо в туалет, – пробормотала она и ретировалась в сторону уборных.
Дамская комната в «Лайонс» на Ковентри-стрит была особенно великолепна, с большими мраморными раковинами, кристально прозрачными зеркалами и отделкой красным деревом тонкой работы. Мыло тоже приятно пахло, не то что карболовое в пансионе, и обычно, приходя сюда, Фреда старалась насладиться удобствами на полную катушку.
Только не сегодня. Сегодня она сразу бросилась в туалетную кабинку и исторгла содержимое желудка в унитаз.
Горячие слезы жгли глаза, но она не собиралась удостаивать Оуэна Вэрли таким драгоценным даром. Сейчас, стоя на коленях на холодном жестком кафеле дамской комнаты «Лайонса», Фреда была несчастна как никогда в жизни. Словно душу исторгли из нее вместе с содержимым желудка.
«Да было ли в самом деле это прослушивание?» – гадала она. Если и было, то точно не для пьесы. Какая же она дура! Даже мышь не бросается так беспечно в мышеловку с приманкой.
– Закрой за собой дверь, дорогая, – сказал Оуэн Вэрли.
Он спросил ее имя и возраст, на что она ответила «шестнадцать», как говорила с двенадцати лет. Она решила изобразить лоск искушенной столичной девушки. Слово «столичный» она переняла у мисс Шербурн. Противоположность отвратительному «провинциальному», очевидно. Хозяин кабинета, казалось, не заметил ее попыток изобразить светскость.
– Итак, Флора, – сказал он, – значит, ты хочешь стать актрисой?
– Вообще-то Фреда, мистер Вэрли, хотя мой сценический псевдоним – Фэй ле Монт. – (Мисс Шербурн говорила, что у каждого должен быть сценический псевдоним.) – Вообще-то я танцовщица. Мисс Шербурн устроила мне прослушивание.
– Мисс Шербурн?
– Академия танца Вэнбру.
– Да, конечно, я ее хорошо знаю. Значит… танцовщица, а? – Затем он спросил, приходилось ли ей выступать раньше, и она ответила:
– О, я довольно много выступала, мистер Вэрли. В провинции, конечно, – небрежно добавила она, решив, что лучше сразу озвучить этот конкретный недостаток.
Она достала из сумочки папку – из той самой сумочки, которой вскоре предстояло сыграть роковую роль. Фреда была казначеем в их паре и хранила в старой сумке Ванды и общие денежные запасы, и украшения миссис Ингрэм, поскольку в пансионе на Генриетта-стрит не было надежного тайника. Фреда носила сумку, перебросив длинный ремень через плечо, как партизан – патронташ. Любому желающему вырвать у нее сокровище на улице пришлось бы биться не на жизнь, а на смерть.
Папка, извлеченная из драгоценной сумки, также содержала портфолио последних сценических фотографий Фреды. Она вручила папку Оуэну Вэрли, который положил ее на стол, не взглянув. Фреда принялась перечислять некоторые постановки, в которых участвовала, но не успела дойти даже до «Гензеля и Гретель» трехлетней давности, где играла, как обычно, деревенское дитя, танцующее у майского шеста. Фреда справилась бы с ролью Гретель куда лучше выбранной актрисы. (Той было двадцать пять лет!)
Оуэн Вэрли прервал ее словами:
– Ты бойкая малышка, а?
– Разве?
– Будь добра, Флора, приподними юбку.
– Простите?
– Твои ноги, Флора. Дай мне посмотреть на твои ноги, дорогая.
Что ж, рассудила Фреда, возможно, желание увидеть ноги танцовщицы не так уж странно. У танцовщиц все крутится вокруг ног, без них не станцуешь, верно? И еще в Вест-Энде, вероятно, все не так, как в других местах. Она несколько нерешительно приподняла юбку до колена. Многие женщины в Лондоне носят юбки именно такой длины, подумала она.
– Выше, дорогая. Немного бедра, пожалуйста.
Фреда раньше как-то не задумывалась о том, что у нее есть бедра. Она воспринимала свои ноги как нечто цельное, сверху донизу.
– Отлично, Флора. Еще чуть выше. Не стесняйся, тут все свои, верно?
И, как лягушка пассивно сидит в кастрюле, пока вода нагревается, так и Фреда постепенно подтягивала юбку все выше, словно медленно поднимающийся театральный занавес. Фреде становилось все неприятней, но по ее телу хотя бы не шарили щупальцами.
– Превосходно, – пробормотал Оуэн Варли, багровея. – А теперь блузку, дорогая.
–
– Да, блузку, то, что на тебе надето сверху. Снимай, дорогая. Мне нужно увидеть твои достоинства.
Фреда дрогнула. Столица, подумала она и расстегнула верхнюю пуговицу. Вода начинала закипать. Фреда потрогала вторую пуговицу, а затем сказала:
– Нет, простите, мистер Вэрли, я не могу.
– Не будь глупышкой. Давай же.
– Нет.
Он с усилием поднял громоздкую тушу со стула, и Фреда в ужасе ахнула при виде его расстегнутых брюк. «Висюльки» Ванды внезапно показались легкомысленно неподходящим термином для чего-то похожего на сырые бычьи потроха. Чем он
К удивлению Фреды, ее мысли неожиданно перенеслись к Маргарет Клизероу, католической мученице из Йорка, которую задавили насмерть – приплюснули дверью, а сверху навалили большие камни. Фреда знала эту историю только потому, что Ингрэмы католики. По ее опыту, никто, кроме католиков, не интересовался мучениками. Дверь мучители взяли из собственного дома Маргарет Клизероу – странная деталь, всегда интриговавшая Фреду. Она решила, что лучше бы ее придавили дверью, все равно чьей, чем слоновьей тушей Оуэна Вэрли.
– Ну давай уже, – брызгал он слюной, сражаясь с ее одеждой.
Фреда чувствовала, как толстые холодные пальцы шарят по ее телу в местах, где им совершенно нечего делать. Домогательства мистера Птицесвиста казались ничтожными по сравнению с этим. Меня подвергают поруганию, подумала Фреда. Она и не подозревала, что это слово входит в ее лексикон.
– Будь хорошей девочкой, – хрюкнул Оуэн Вэрли. Голос звучал так, будто он задыхался.
Кто-то из них двоих сейчас умрет. Либо у него случится сердечный приступ, пока он стонет и содрогается, либо Фреда задохнется от нехватки воздуха. Мученица во имя славы и удачи.
Фреда собрала все оставшиеся крохи сил и вцепилась зубами, как собака, в дряблые брыли обидчика. И, как собака, не отпускала, хотя ее чуть не стошнило от отвращения.
Оуэн Вэрли взвизгнул – насколько может взвизгнуть мужчина, когда его щека зажата в зубах девушки, – и попытался оттолкнуть ее, но Фреда все не отпускала. Если бы могла, она бы оторвала ему лицо, но в конце концов ей пришлось разжать челюсти. Оуэн Вэрли тяжело рухнул на пол и затих. Она убила его? Можно ли убить человека укусом?
Беги, подумала Фреда, беги и не оглядывайся. Беги, спасайся. Она не растерялась и схватила сумку Ванды – портфолио с фотографиями оказалось отброшено на пол, и это ее не волновало, но она не собиралась жертвовать ради Оуэна Вэрли их с Флоренс общей казной или драгоценностями миссис Ингрэм.
У Фреды не было ариадниной нити, чтобы найти путь из лабиринта. Она понятия не имела, каким чудом отыскала выход из театра, но все же отыскала. Промчалась мимо вахтера, мимо удивленной змейки свежих претенденток на Мейден-лейн. И оказалась у храма Тела Христова. Фреда знала, что в церкви можно найти убежище, но предпочла безопасную гавань «Лайонса» на Ковентри-стрит, где ее ждала Флоренс.
Фреда смотрела на себя в зеркало в дамской комнате «Лайонса». Она многократно прополоскала рот, но ей все еще чудился вкус крови Оуэна Вэрли. Выглядела она ужасно. Расческа осталась в сумке, и самое большее, что Фреда могла сделать сейчас, – это плеснуть холодной водой в лицо и пригладить волосы руками.
– Миленькая, что-нибудь случилось? – участливо спросила пожилая служительница дамской уборной.
– Нет, все отлично, спасибо, – сказала Фреда.
От слов доброй служительницы она чуть не расплакалась. Она дала бы ей на чай, но деньги, слава богу, были в безопасности в сумке, на стуле рядом с Флоренс. Какое счастье, что Фреда не бросила сумку в «Адельфи» – вернуться за ней было бы невозможно. Флоренс присмотрит за сумкой. Ведь правда? Вдруг на Фреду накатил тяжкий ужас, и в тисках жуткой паники она выбежала обратно в зал кафе, где происходила какая-то суматоха. Одна из подавальщиц кричала: «Воры!», и многие посетители повскакивали с мест, будто на спортивном матче.
Пока Фреда добралась до столика, волнение уже начало утихать. Люди вернулись по местам, к своему чаю. Пострадали не они, а кто-то другой.
– Они взяли твою сумку, – убито сказала Флоренс, увидев подругу.
– Они? Кто они?
– Воровки. Женщины.
– Почему ты их не остановила? – спросила Фреда. Она похолодела, почти заледенела от гнева. Почему Флоренс такая неосторожная и не следила за сумкой? Как можно быть такой дурой?
У Флоренс затряслась нижняя губа:
– Я не виновата. Это ты убежала и бросила сумку. Я так и знала, что ты обвинишь меня.
– Да, ты виновата! Ты тупая безмозглая корова! И совершенно зря я с тобой связалась!
Фробишер слонялся в конце улицы, подняв воротник пальто и надвинув шляпу на глаза. Он понимал, что для любого наблюдателя выглядит довольно подозрительно. Фробишер, однако, гордился тем, что умеет сливаться с фоном, как человек-невидимка Герберта Уэллса. Поэтому его бы удивило, узнай он, что на деле за ним самим следят – кто-то с блокнотиком вроде тех… нет, идентичных тем полицейским блокнотам, что выдавались из шкафа канцелярских принадлежностей, который, в свою очередь, свирепо охранялся седовласой мегерой, старшей письмоводительницей полицейского участка на Боу-стрит. Новый карандаш не выдавали, пока не предъявишь огрызок старого. Фробишер уважал экономию, но не любил скаредность. Он подумал, что стоит поговорить с этой женщиной, но она была в самом низу его списка приоритетов. Если только не окажется, что она тоже на содержании у владельцев ночных клубов Сохо.
За Фробишером действительно ходил хвост – со вчерашнего дня, когда владельца блокнотика отрядили за ним шпионить. В блокноте уже появилось множество заметок настолько банального содержания, что, увидев их, Фробишер был бы подавлен (хотя и не удивлен) заурядностью своей жизни.
Блокнот захлопнули и сунули в карман.
С тех пор как Фробишер начал работать на Боу-стрит, он почти каждый вечер являлся сюда следить за многочисленными делишками, творящимися в «Аметисте». Бесконечная череда людей, жаждущих удовольствий, проходила через двери ночного клуба. Война сделала людей гедонистами, хотя можно было бы подумать, что эффект будет обратным, что они с облегчением примут спокойную трезвенность мирной жизни. Фробишер никогда не понимал погони за удовольствиями как самоцели. Вероятно, такие взгляды делают его занудой в глазах окружающих. Он верил в умеренную жизнь – не был пуританином, но его удручали крайности поведения, которые приходилось наблюдать. Этого ему и в Илинге хватало.
Теперь, конечно, в воздухе витало новое беспокойство. Он предположил, что дело в разговорах о всеобщей забастовке, будто Лондону и без нее мало забот. Не то чтобы он не сочувствовал рабочим. Война во многом их подкосила. Теперь Англия живет в антиутопии.
Он надеялся стать свидетелем того, как Мэддокс заходит в «Аметист». Где-то должен быть второй, секретный вход. Фробишер, конечно, искал его, но пока не нашел. Никто на Боу-стрит не признавался, что знает его расположение, но он подозревал, что знают все.
Девушка – скорее призрак, чем девушка, – вступила в круг тусклого света под фонарным столбом чуть дальше по улице. Тринадцать? Четырнадцать? Пятнадцать? Не понять. Кукольная внешность: белокурые локоны, рахитичные ножки. Блестки на дешевом платье ловят свет уличного фонаря. Она все оглядывалась беспокойно, даже пугливо, словно кого-то ждала. Фробишер уже собирался нарушить свою маскировку, подойти к девушке и сказать, чтобы бежала домой и не задерживалась в таких местах, но тут подъехало такси, извергнув шумную, возбужденную группу вакханок, и к тому времени, как они скрылись внутри клуба, эфемерная фигурка девушки растворилась в ночи.
Он наблюдал и ждал. Наконец прибыли мисс Келлинг и Кобб. Подходит ли Кобб для этого задания? У Фробишера были сомнения, но Кобб служил усердно и казался благоразумным – слово, которое почему-то раздражало мисс Келлинг.
Кобб – тощий как жердь – в штатском оказался еще менее привлекателен. На нем был вечерний костюм на размер больше (стоимость проката оплатили из фондов Боу-стрит). Фробишер подумал, что мисс Келлинг, наверное, заслуживает лучшего.
Фробишер неохотно двинулся к станции метро. Возможно, он все же в какой-то степени понимал людей, гуляющих ночь напролет. Это позволяло им не идти домой.
Лотти уснула в кресле, ее грудь мягко вздымалась и опадала с каждым вздохом. Крышка стоящего рядом швейного столика была поднята. Внутри, среди мотков ярких ниток для попугаев, лежали игла и пустой шприц. Значит, она опять начала. Фробишер словно оцепенел от неизбежности всего этого. Кто снабжает ее морфием? Насколько он знает, она почти не выходит из дома, разве что на соседнюю улицу с небольшим рядом лавок. Но даже при этом продукты закупает в основном Фробишер.
Он убрал иглу и шприц, закрыл швейный столик и принес одеяло, чтобы укрыть жену. Похоже, она твердо решила саморазрушиться. Он заметил, что купленные им тюльпаны уже увяли – мягкие стебли поникли, лепестки жадно раззявились. Поделом ему, видимо; в следующий раз будет знать, как покупать задешево.
– В «Лисьей норе» все в порядке? – спросила Нелли у Бетти, когда сестры прибыли в «Аметист».
– Да, мама. Все хорошо.
– А в «Фее»? – Нелли переключила внимание на Ширли. – Больше никаких пожаров?
– Нет, мама.
– Кто тут сегодня? – спросила Бетти. Это был дежурный вопрос, не означающий интереса к знаменитостям.
– Всякой твари по паре, – ответила Нелли. – Таллула Бэнкхед, Фраццини, король Дании.
Король Дании? Ширли стало любопытно: она никогда особо не задумывалась о Дании как стране или о том, что там есть король.
– Он вроде ничего, – с неохотой произнесла Нелли.
Однажды в юности ей довелось пересечься с Эдуардом, предыдущим королем, когда он еще был принцем Уэльским. Она отказывалась говорить об этом, но однажды, захмелев от новогоднего шампанского, сказала: «Взгляните хорошенько на нос Нивена».
– Дай мистеру Фраццини коробку конфет, будь добра, – сказала Нелли.
Нелли продавала коробки по пятнадцать шиллингов, а покупала оптом где-то на севере по шиллингу за штуку; коробки разукрашивались лентами (по пенни каждая) силами инвалидов войны. Хостессы всячески уговаривали клиентов купить им коробочку конфет, съедали несколько штук, а затем коробки возвращались в кладовку, там их опять наполняли, поправляли ленты и снова пускали в продажу.
– Сегодня вам придется танцевать с клиентами, – сказала Нелли дочерям. – У нас не хватает двух девушек.
– Кого именно? – спросила Ширли. «Девушки» были для Нелли собирательным понятием, она никогда не утруждалась запоминанием их имен. Имена ничего не значат – одну девушку легко заменить другой.
– Идите-ка, – сказала Нелли. – Нечего тут болтаться.
Стая Кокеров слеталась. Сразу вслед за сестрами явилась Эдит, заметно менее оживленная.
– Ты потолстела, – сказала Нелли, не поднимая глаз от гроссбухов.
– И тебе добрый вечер, мама.
Нелли оторвалась от бухгалтерии и долго смотрела на Эдит.
– Займись собой, тебе обязательно надо худеть, – сказала она.
– Чья бы корова мычала, – ответила Эдит.
– Дождь собирается? – спросила Нелли у Рамзи, когда тот поднимал решетку у входа.
– Не похоже. – Рамзи редко обращал внимание на погоду. Она была всего лишь еще одной неподконтрольной ему неприятностью. – А что?
– Швейцары говорят, что нет ни одного зонта для экипажей, их опять все растащили.
– Не думаю, что прямо-таки стащили. Просто люди забывают их вернуть.
– Это и значит – стащили. В понедельник сходишь к Джеймсу Смиту и закажешь новые.
– Это может сделать портье, – сказал Рамзи.
– Ты тоже можешь.
Рамзи со вздохом согласился. Не было смысла спорить дальше. Нелли могла увильнуть от драки, но никогда не уступала в дискуссии.
– Кстати, твой друг пришел.
Друг? Рамзи почувствовал легкий укол тревоги. Кто его друг?
– А теперь сбегай вниз и принеси мне шерри-флип, ладно? Вот умница.
Рамзи смотрел, как Фредди готовит шерри-флип: разбивает яйцо в шейкер, добавляет хересу и сахару. От этого его затошнило еще сильнее. Рядом возникла Эдит, которой явно нездоровилось:
– Шведский спичечный король пришел.
– Крюгер? Мама про него не сказала. Тебе лучше?
– Не особо.
– У тебя и правда ужасный вид, – посочувствовал Рамзи.
– Спасибо, мне сразу полегчало. Твой друг здесь. Спрашивал тебя.
Рамзи посмотрел в указанном Эдит направлении и увидел за столиком Вивиана Куинна с Майклом Арленом и Таллулой Бэнкхед. Куинн красовался в этой компании, запрокидывая голову и смеясь над всем, что говорилось, – играет на публику, конечно. Бэнкхед – явно очень распущенная особа – играла в постановке по проклятой книжонке Арлена в «Адельфи». Ну конечно, эту муть обязательно должны были поставить в театре, иначе никак. Даже поговаривали о фильме – с Гретой Гарбо! Бэнкхед и Арлена окружала модная западнокенсингтонская тусовка, состоящая из прихлебателей Арлена. Как, должно быть, Куинн наслаждается, сидя за этим столом, в этом зачарованном кругу.
– О, когда я был в Париже, конечно, – донесся голос Куинна, типичный для него тон, нахальный и громкий.
Он вечно болтал о Париже, хотя провел там всего две недели в прошлом году во время поездки по Европе. Это не мешало ему трепаться о «Café de Flore», книжном магазине «Шекспир и компания» или как бы между делом ронять имена: Зельда и Скотт, Эрнест, Паунд и Джеймс Джойс. От его претенциозности у Рамзи зубы сводило. В душе боролись неприязнь и зависть. Зеленый цвет зависти победил. Рамзи утешился оливкой из блюда на стойке. Он заметил, что Куинн косится в его сторону, и быстро нырнул за бруствер бара.
– Все в порядке там в окопах, мистер Кокер? – спросил Фредди.
– Да, все отлично, спасибо, Фредди. В зале довольно жарко, а здесь внизу приятно и прохладно.
– На полу?
– Да, на полу, Фредди.
– Сказать вам, когда путь будет свободен, мистер Кокер? Когда ваш друг уйдет?
– Он мне не друг, – отрезал Рамзи.
– Оки-доки, мистер Кокер, как скажете, – любезно ответил Фредди. – Если вы сейчас рванете, то должно получиться.
– Спасибо, Фредди.
– Мистер Кокер!
– Что, Фредди?
– Не забудьте шерри-флип миссис Кокер.
– Пойду подышу свежим воздухом, – сказал Рамзи матери.
– Ты только что дышал.
– Воздух вроде не по карточкам дают.
– А следовало бы, – сказала Нелли.
Рамзи обошел «Аметист» и оказался в проулке на задах. У клуба здесь был секретный выход, «спасательный люк», как называла его Нелли: через него представители истеблишмента, которым она особо благоволила, могли поспешно ретироваться в случае полицейской облавы.
Чтобы воспользоваться спасательным люком, нужно было проделать извилистый путь через внутренний дворик с уличными сортирами позади клуба, затем через незапертую дверь на задний двор соседней скобяной лавки (ее владельцу за это аккуратно платили), войти в лавку черным ходом и оттуда через парадный ход на улицу. Многие кабинет-министры, пэры королевства и даже иногда епископы спасались этим недостойным способом, как беглые преступники. Бывало, что некоторые путались, забредали в подвал соседнего итальянского ресторана и там блуждали среди бутылей оливкового масла и кьянти.
Рамзи достал портсигар. Золотой, чеканный, с рубиновой застежкой, с выгравированным внутри его именем. Из лавки на Бонд-стрит, неожиданно щедрый подарок от матери на двадцать первый день рождения. («Стоил целое состояние», – говорила Нелли каждый раз, когда Рамзи доставал сигарету.) Он выудил одну, зажег и затянулся, чувствуя, как легкие наполняются, словно дырявые мехи. Он курил «Balkan Sobranie», крепкие и смолистые, купленные потому, что его привлекла экзотическая картинка на пачке. Говорили, что курение полезно, но Рамзи не был в этом уверен.
Насладиться сигаретой не пришлось, так как из-за угла возник Вивиан Куинн.
– А, вот ты где. Я голову ломал, куда ты запропастился, старый педик. Ты что, прячешься от меня?
– Нет, Куинн. Конечно, я от тебя не прячусь.
– Тогда дай сигаретку, а? – сказал Куинн.
Рамзи неохотно протянул портсигар.
– Огоньку? – подсказал Куинн.
Рамзи вздохнул и достал спичечный коробок. Куинн накрыл руку Рамзи своей, чтобы оградить пламя – в переулке всегда было ветрено. Рамзи хотел стряхнуть его ладонь, но стоически вытерпел, чтобы избежать очередной язвительной реплики.
– Спичечный король здесь, – сказал Куинн, видимо по ассоциации.
– Крюгер. Я знаю.
– Он мошенник, знаешь ли, – сказал Куинн. – Внебалансовые компании, необеспеченные облигации на золото, деривативы. В конце концов все рухнет, вот увидишь. Карточный домик.
Рамзи понятия не имел, о чем толкует Куинн. Помилуйте, Крюгер делает
Куинн затянулся сигаретой, закашлялся и засипел.
– Господи, Кокер, это адское зелье.
– Турецкий табак. К нему надо привыкнуть, – сказал Рамзи. Он не мог сдержать любопытства: – Куинн, это правда, что ты пишешь роман? О чем?
– О чем? А роман обязательно должен быть о чем-то?
– Как правило.
– До чего банально. Ну, видимо, примерно о том, как тускнеет наша золотая молодежь.
– Он как-нибудь называется?
– Довольно удачно – «Мишура».
Удивительно дурацкое название!
Дело в том, что, как бы Рамзи ни отрицал, они с Куинном и впрямь друзья, хоть и того сорта, что недолюбливают друг друга. Они спелись по необходимости, когда Рамзи вернулся из Швейцарии, а Куинн, только что нанятый вести колонку, искал компанию, чтобы шататься по лондонским ночам. Рамзи был благодарен, что у него есть друг, пускай даже такой, которого, кажется, интересует только собственная карьера.
Но потом Куинн неуклюже полез к нему в гардеробной «Сфинкса», в чаще мехов, мужских вечерних плащей и продукции «Кромби», и Рамзи вынужденно вертелся, как уж на сковородке, пытаясь улизнуть. Положил этому конец лишь внезапно возникший Геррит: он раздернул завесу пальто и спросил:
– Все в порядке, Рамзи?
– Ой, – сказал Куинн, – мы же не хотим, чтобы Летучий Голландец приревновал, правда?
– Я не такой, – покраснев, сказал Рамзи Герриту, когда Куинн ушел, а Геррит рассмеялся и сказал:
– Рамзи, ты сам не знаешь, какой ты.
– Куинн, это
– «Мишура»? Боишься, что я и тебя там выведу? – ухмыльнулся Куинн. – Второстепенным персонажем, хочешь?
Куинн строил из себя аристократа с туманной родословной, но Рамзи знал, что на самом деле он сын провинциального аукциониста и ровно такой же обманщик, каким называл Крюгера. Рамзи надеялся, что Куинн ошибается насчет спичечного короля. Его мать прислушивалась к финансовым советам этого человека, наряду с Альфредом Лёвенштейном.
–
– Ну, вообще-то, бельгиец, – застенчиво поправил Рамзи.
– Он тоже жулик.
«Неужели
– Не хочешь сходить со мной в катран на следующей неделе? – спросил Куинн.
– Катран?
«Катран» на воровском жаргоне означал незаконный карточный притон. Рамзи любил карты – с тех самых пор, как «большевисты» на Грейт-Перси-стрит научили его играть в преферанс. Он уже бывал в нескольких «катранах» с Куинном – маленькие, не слишком серьезные предприятия, кочующие, чтобы укрыться от закона, всплывающие в квартирах в таких районах, как Блумсбери и Марилебон. Жильцам платят, чтобы они освободили помещение на ночь, затем сворачивают ковры, отодвигают мебель и выставляют хлипкие карточные столики для игры в джин-рамми или «двадцать одно». На таких вечерах бывают и женщины, так что все довольно цивилизованно, не какая-нибудь оргия футбольных фанатов. Ставки ограничены, дешевое вино и пиво льются рекой, и участники веселятся все больше и больше, прежде чем, пошатываясь, разбрестись по домам, обогатившись или обеднев на несколько фунтов. Ставки были невысоки, Рамзи никогда не выигрывал и не проигрывал больше пяти фунтов. Далеко не Биарриц и не Монте-Карло. Однако Нелли пришла бы в ярость, если бы узнала.
«Катраны», конечно, незаконны, но всем плевать. И вообще, одним из завсегдатаев за столами был полицейский, эдакий весельчак, не в форме (в ней он выглядел бы как на маскараде), который говорил: «Повеселиться – не грех, правда ведь? Все любят поставить денежку на кон».
– Этот будет в Белгравии, – сказал Куинн.
– В Белгравии?
– Угу. Интересные люди, весьма приличная публика, по правде говоря. Нам повезло, что нас пригласили, если честно.
– Должно быть, там высокие ставки.
– Нет, не думаю. Они играют на просто так. Ну, подумай. Мне пора. Я иду на открытие «Гаргульи», могу и тебя провести, если хочешь.
– Нет, спасибо.
– Как знаешь.
Начался дождь, и Куинн раскрыл зонт, который был у него с собой.
– Что ж, до свидания пока, – сказал он, шагая прочь с претенциозно непринужденным видом. Рамзи заметил, что зонт – один из тех, что стащили из «Аметиста».
Когда Рамзи вернулся в «Аметист», не только привратники таинственным образом отсутствовали на посту, но и мать больше не восседала в своей кассе: ее заменила Китти. Бокал с шерри-флипом Нелли был пуст, а сама Китти выглядела на удивление посвежевшей.
– Где она? – спросил Рамзи.
– Не знаю.
Китти призналась, что по неосторожности впустила нескольких человек из шайки «Хакнейских гуннов» – они нахально проскочили мимо, замаскированные под костюмированную труппу Пьеро. В последнее время кое-кто из «гуннов» завел привычку наряжаться, чтобы проникать на многочисленные костюмированные балы и маскарады, которые в Лондоне, кажется, бывают каждую ночь. Рамзи вспомнил вчерашнюю мумию с дружками. Банда Пьеро могла бы показаться даже более угрожающей.
Хитроумные «гунны» на вечеринках тайком проникали в ряды гостей и незаметно облегчали их карманы. Жертвы так самозабвенно веселились, что редко замечали пропажи, а когда замечали, было уже слишком поздно.
– Тебе влетит, если выйдет заваруха, – сказал Рамзи.
– Я, как известно, ребенок, так что во всем виноват будешь ты.
Словно по сигналу снизу послышался страшный гвалт. Рамзи колебался. Привратников по-прежнему не было на месте. А вот Линвуд, напротив, уже летел вверх по лестнице.
– Мистер Кокер, идите скорей, – задыхаясь, проговорил он, – там сущий ад. Подонки общества вцепились друг другу в глотки. Кого-нибудь убьют.
Китти торжественно, будто вручая рыцарю священный меч, передала Рамзи полицейскую дубинку, спрятанную в кассе. Нелли пользовалась ею не раз.
– В логово льва, мистер Кокер, – сказал Линвуд.
Рамзи двинулся вниз по лестнице, за ним плелся Линвуд и радостно скакала Китти. Линвуд отдернул бумазейную штору, и Рамзи с дубинкой в руке попытался разобраться в творящемся светопреставлении. Казалось, тут мало что можно сделать, разве что с силой столкнуть головами пару дерущихся. Может, лучше просто позволить потасовке выдохнуться, прокатиться по клубу и выгореть, как лесной пожар. Иногда это лучшая тактика.
В драке участвовали несколько фракций, которые в сочетании образовали взрывоопасную смесь, о чем позже рассказала брату Бетти, которой было хорошо видно с эстрады. «Гунны», пьяные от дешевого виски и удачного захода – объемистые карманы оттопыривала добыча с недавней вечеринки на Беркли-сквер, – готовились праздновать.
Они весь вечер дразнили Фраццини, который спокойно сидел за своим столиком и упорно игнорировал их, к их великому раздражению. Он даже предложил им конфеты из коробки, которую Нелли прислала ранее, и это разъярило их еще больше. Фраццини знал то, чего не знали «гунны», – что его люди, пронюхав о назревающих неприятностях, уже пробираются в клуб через секретный вход, готовые к потасовке.
Искрой в пороховой бочке стал один из «гуннов», затеявший ссору с другим посетителем из-за девушки, которую оба пригласили на танец. Эта хостесса, Екатерина, русская белоэмигрантка, пользовалась спросом у завсегдатаев. Ее переманили из Парижа, где Нелли провела несколько месяцев, пытаясь открыть злополучный «Англетер». Ходили слухи, что Екатерина раньше танцевала в «Фоли-Бержер», что, естественно, придало ей популярность в «Аметисте», поскольку все постоянно ждали, что она возьмет да скинет с себя одежду. Впрочем, ждали напрасно.
Первый Пьеро нанес удар кулаком. Это послужило сигналом, и его дружки ринулись в бой, колотя куда придется, направо и налево. Парочки из пригорода попрятались под столами – такое «веселье» для них было уже слишком. Однако закаленные завсегдатаи приготовились к интересному представлению, тем более что хулиганы Фраццини уже прибыли и тоже бросились в битву. Вскоре свалка заняла уже половину танцпола; воздушные шарики и серпантин, свисающие с потолка, придавали действу неуместно карнавальный дух.
И тут другой Пьеро выхватил из удобного объемистого кармана белого костюма револьвер и принялся им размахивать. Те, кто стоял ближе всего, с завидной прытью нырнули под столы. Раздался выстрел, невероятно громкий даже среди шума в клубе.
Рамзи, конечно, не знал про датского короля, которого, как и подобает главе государства, сопровождала вооруженная свита, готовая защищать монарха от любых посягательств; телохранители короля вытащили оружие и теперь целились в гущу толпы пугающе неопределенным образом.
Этот первый выстрел сработал, как залп из стартового пистолета. После короткой ошеломленной тишины послышался грохот: видимо, каждый, у кого была пушка, начал палить по своему разумению. А вооружены были многие, не только бандиты, ведь, в конце концов, с войны прошло не так уж много времени. Остались не только многочисленные «сувениры», но и немало людей, умеющих ими пользоваться.
Оркестр, сохранявший хладнокровие при любых перипетиях в клубе, заиграл «Убегу от тебя» в тревожно-бешеном темпе, который лишь усилил сумятицу. Возможно, это был сознательный выбор. Нелли платила оркестру триста пятьдесят фунтов в неделю, что считала возмутительным, но выхода не было: «Аметист» обладал массой достоинств, но без танцев был как ноль без палочки. Музыканты подобрались стойкие, из тех, что бодро пойдут на дно вместе с кораблем. Позже обнаружилось, что пуля пропахала борозду в пианино, стоящем на эстраде, но пианист не покинул свой пост.
У Рамзи перед глазами уже стоял заголовок: «КРОВАВАЯ БОЙНЯ В НОЧНОМ КЛУБЕ В СОХО». Это определенно будет конец клуба, если не всей семьи. Где полиция, когда она нужна? Зато, когда не нужна, она всегда рядом. Вот вам и инспектор Мэддокс с его «защитой».
И тут вдруг из ниоткуда возникла Нелли, словно
Кто-то из свиты короля Дании держал визжащего Пьеро в удушающем захвате. Это мог быть любой из «Хакнейских гуннов», поскольку все они были в похожих костюмах, но не важно, один «гунн» представлял всех – трофей. Легчайшим кивком головы в сторону участников Нелли дала понять, что Пьеро следует передать головорезам Фраццини в качестве символической жертвы. Банда Фраццини направилась к секретному выходу из клуба вместе с приговоренным пленником, который так вопил о своей невиновности, будто его вели на виселицу.
Каким-то чудом пули миновали абсолютно всех гостей клуба и застряли в полу, стенах и вышеупомянутом пианино, а также пробили почти все воздушные шары, которые теперь уныло свисали тряпочками с потолка. Несмотря на отсутствие раненых, происшествие все равно сулило подмочить репутацию клуба. («Это еще мягко сказано», – заметила Эдит.) Хорошо, что Вивиан Куинн уже отбыл в «Гаргулью» и описание инцидента в его колонке будет в лучшем случае из третьих рук.
Чтобы умиротворить гостей, Нелли хлопнула в ладоши и произнесла слова, которые никогда прежде не звучали ни в одном из ее клубов: «Напитки для всех бесплатно!» – объявление, встреченное радостными криками толпы. Люди выбрались из-под столов, и танцпол вновь заполнился гуляками. Какую историю будет рассказывать парочка из Пиннера, вернувшись в аккуратненькие псевдотюдоровские домики!
Однако ночные приключения на этом не закончились. Из ближайшего к Рамзи угла зала вдруг раздался одинокий гортанный вопль, похожий на крик лисы в период гона. Не такой громкий, чтобы остановить танцоров, но достаточный, чтобы Рамзи двинулся выяснять, проталкиваясь сквозь снова дружелюбную толпу, какой новый ужас его ждет.
На полу распростерся один из людей Фраццини; из раны в груди толчками хлестала кровь.
Вокруг упавшего быстро собралось несколько человек, в том числе Нелли и сам Фраццини. Рамзи заметил, что они переглянулись, явно со значением, но слишком неуловимым, чтобы он мог его истолковать.
К месту, где лежал раненый, быстро подтянулись остальные Кокеры. Их по натуре тянуло к неприятностям.
– Нужен врач, – сказал Рамзи, удивленный, что, кажется, никто больше не высказал эту нужду. Фраццини прошипел себе под нос что-то вроде «никакой полиции», и Рамзи увидел, что Нелли кусает губу и как в трансе смотрит на раненого. Эта бездеятельность удивила Рамзи – неужели мать, не шевельнув пальцем, позволит человеку просто умереть тут, на полу?
В толпу, окружившую раненого, протиснулся кто-то новый – женщина. Похоже, мгновенно оценив ситуацию, она опустилась на колени рядом с недвижным телом жертвы и решительно зажала рукой кровавый фонтан, не заботясь о том, что сама испачкается кровью.
– Ради бога, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не стойте столбом, вы все. Сходите на кухню, – приказала она Ширли, – и попросите чистых тряпок. Да живо!
Ширли послушно убежала.
– Как его зовут? – спросила женщина, и, когда Фраццини не ответил, она нетерпеливо повторила: – Скажите мне его имя! – как строгая учительница, приструнивающая непослушного ученика.
– Альдо, – неохотно признался Фраццини.
– Альдо, – сказала молодая женщина спокойным голосом, обращаясь к раненому. – Альдо, вы меня слышите? В вас стреляли, но не волнуйтесь, с вами все будет в порядке.
С бескровных губ Альдо сорвался слабый стон.
Ширли вернулась из кухни со стопкой полотенец, и женщина прижала одно к груди раненого. Оно почти сразу пропиталось кровью и было заменено другим. Женщина тоже вскоре покрылась кровью. Казалось, это ее не волновало.
– Мне нужны горячая вода и йод или, на худой конец, карболка, – сказала она. – У вас есть аптечка? – Это уже к Рамзи, который понятия не имел, есть ли. Очевидно, должна быть.
– Господи, – сказала женщина, сочтя его совершенно бесполезным. – У кого-нибудь есть ножницы… или нож?
Бетти молча, несколько неохотно достала перочинный ножик из серебряной сетчатой вечерней сумочки.
– Его нужно простерилизовать в кипятке, сможете? – спросила женщина. Она подняла взгляд и заметила Китти, теперь изрядно позеленевшую. Цвет дня, подумал Рамзи, не в силах отключить в себе писателя, как бы ни хотелось. Его собственная тошнота, что неудивительно, вернулась.
– Вас сейчас вырвет? – спросила женщина у Китти. – Если да, будьте добры отодвинуться.
Оторопевшая Китти подчинилась. Она ожидала сочувствия, а не изгнания.
Обращаясь к Нелли, женщина сказала:
– Нужно убрать его подальше от всей этой какофонии. Есть какое-нибудь уединенное место?
Нелли, шокированная тем, что повелительным тоном разговаривают с ней, а не она сама с кем-то другим, почтительно кивнула, указывая на дверь отдельного кабинета.
Появился Нивен. Он нахмурился, глядя на драматичную сцену. Когда он уходил, в клубе царило веселье. Что произошло?
Завидев Нивена, женщина сказала:
– Вы не поможете его перенести? И осторожно: похоже, пуля задела артерию.
Нивен, казалось, на миг онемел, и она сказала настойчивей:
– Мистер Нивен? Вы мне поможете?
– Да, мисс Келлинг, – сказал Нивен. – Конечно.
Возвещая ужин в «Уоррендере», миссис Бодли била в бронзовый гонг на стойке регистрации, что требовало значительного напряжения сил. Это становилось сигналом для начала шествия Бедствующих, разодетых в пух и прах, – пестрое собрание ветхих потертых вечерних нарядов, пропахших нафталином. Гвендолен решила надеть на ужин старое бархатное платье, опасаясь, что, если она явится в новом туалете, это может вызвать невысказанную критику со стороны миссис Бодли и безудержное возбуждение со стороны Бедствующих.
На ужин подавали суп муллигатони, затем пирог с мясом и почками, а на десерт бисквитный пудинг с вареньем и заварным кремом. Гвендолен задумалась, сможет ли после такой плотной трапезы станцевать хоть один танец и, если уж на то пошло, влезет ли вообще хоть в одно из своих новых платьев.
Фробишер выдал инструкции. В восемь часов за ней должен заехать констебль Кобб. Кобб «надежный», сказал Фробишер. «Рассудительный малый».
– У вас есть вечернее платье, мисс Келлинг?
«Теперь есть», – подумала Гвендолен, выбирая одно из них – голубой шелк с серебряной филигранной вышивкой. Оно вполне подойдет для выхода на сцену притворства и маскарада. Она, как змея, сбросила старую библиотечную твидово-шерстяную шкурку и облачилась в новую шелковую.
Она замаскировала синяки на лице пудрой – если про них не знать, то и не заметишь. Макияж, пробормотала она зеркалу,
Она оптимистически надеялась избежать встречи с миссис Бодли, но, когда уходила в «Аметист», та все еще стояла на страже.
– Вас снаружи ждет кэб, – сказала она.
– И мужчина тоже ждет? – спросила Гвендолен, просто чтобы подразнить ее.
– Да, ждет. Похоже, у вас целая когорта поклонников, мисс Келлинг.
– Ну надо же, как мне повезло!
– Гвендолен, – представилась она, протягивая руку констеблю Коббу, который вяло пожал ее и робко повторил: «Гвендолен», словно сами эти звуки подвергали его риску неуместной близости. У него нет сестер, подумала она. Ей припомнился Нивен. Было видно, что он знает женщин. Она подозревала, что у него-то сестры есть.
– А ваше имя? – подбодрила она. – Я же не могу называть вас констеблем. Боюсь, это грозит разоблачением. В конце концов, мы изображаем парочку.
– Уильям, – неохотно признался он. Он был мрачноват, словно участвовал в этой шпионской эскападе по принуждению.
При входе в «Аметист» Гвендолен продела руку в сгиб локтя Кобба.
– Оставь надежду всяк сюда входящий, Уильям, – пробормотала она, когда они проходили между двумя дюжими вышибалами.
– Виноват?
– Данте.
– К сожалению, я с ним незнаком. – Констебль нервно сглотнул, и адамово яблоко дернулось вверх-вниз. Оно было слишком велико для тонкого стебля шеи.
– Он не местный, – успокоила Гвендолен.
Волнуется ли констебль оттого, что рядом с ним женщина, или из-за предстоящего задания? Наверное, и то и другое.
– Идем, Уильям, – твердо сказала она, – вперед.
«Аметист» оказался вовсе не таким, как ожидала Гвендолен. Он совсем не тянул на пошлый «притон разврата», каким заклеймил его Фробишер. Все были разодеты в пух и прах, в драгоценности и шелка, многие мужчины – при полном параде, во фраках. Гардероб ломился от мехов. Повсюду слышались четкие акценты привилегированных классов, разнообразные тягучие американские интонации, виднелись лица разных оттенков. Похоже, в «Аметисте» люди просто наслаждаются жизнью. Впрочем, возможно, в глазах Фробишера именно это и есть разврат.
Вечер начался достаточно чинно. Миновав вышибал, нужно было пройти мимо кассы, где несла вахту Нелли Кокер. Гвендолен припомнила миссис Бодли и ее стойку портье. У миссис Бодли и миссис Кокер был одинаковый стальной командирский взгляд. Гвендолен узнала хозяйку клуба со вчерашнего утра, хотя сейчас та была одета в целую партию галантерейных товаров.
Она едва взглянула на Гвендолен и ее поддельного кавалера, но Гвендолен все равно чувствовала себя под наблюдением. («У нее глаза повсюду», – сказал Фробишер.) Матриарх приняла деньги Кобба и махнула в сторону бамбуковой занавески, за которой уходила в глубину темная лестница. На дне пропасти ухмыляющийся лакей приветствовал гостей, отодвинув еще одну занавеску со словами: «Добро пожаловать в „Аметист“». Казалось, он ждал чаевых, но Кобб (довольно грубо, подумала Гвендолен) протолкнулся мимо. Возможно, бюджет, выделенный Фробишером на вечер, не предусматривал чаевых. Призрак корнетиста поднял скорбную голову, запустив цепочку мыслей и воскресив в памяти Гвендолен сначала падение, затем ограбление и, наконец, спасение. Нивен. Что она почувствовала бы, будь это его рука, а не рука менее утонченного констебля Кобба?
– Мисс Келлинг? – сказал Кобб, пуская под откос этот поезд мыслей.
Их провели к столику, и вскоре подошел официант. Гвендолен опасалась, что Кобб может оказаться трезвенником – у него определенно вид человека воздержанного.
– Нужно заказать напитки, – шепнула она. – Что-нибудь алкогольное. Иначе мы будем бросаться в глаза.
Гвендолен подумала, что, возможно, лучше справляется с этой шпионской мутью, чем Кобб. Но для нее это что-то вроде развлечения, а для него – работа. И еще, возможно, испытание. Которое устроил Фробишер.
– Да, нужно, – сказал он, к ее облегчению. Гвендолен обычно не пила, но подозревала, что вечер с Уильямом Коббом может потребовать определенной смазки.
Им подали коктейльное меню. Оно было объемным, как Библия, и ни Гвендолен, ни ее спутник не имели ни малейшего представления ни об одном из напитков. Мы как дети в лесу, подумала Гвендолен. Она принялась читать меню вслух. По одним только названиям было невозможно понять, из чего состоят коктейли. Должно быть, их придумывает специальный человек на жалованье у клуба, причем целый день только этим и занимается.
– Как вы думаете, что такое «Разбойник с большой дороги»? – спросила она Кобба. – Или вот еще: «Солнечный луч», «Микадо», «Король Британии» – ума не приложу, что там может быть, как вы думаете?
– Апельсин, коньяк, итальянский вермут и хинин, – без колебаний выдал зависший над ними официант.
– Божечки. Что скажете, Уильям, – «Бладхаунд»? «Медовый месяц»? «Великая страсть»?
Он покраснел. Его было легко поддразнивать.
– Прекратите, – пробормотал он, теряя терпение. – Что бы вы посоветовали? – спросил он официанта. – Иначе мы тут всю ночь просидим.
В конце концов официант предложил коктейли «Бастер Браун» и исчез, чтобы принести их. Кобб закурил и не сразу вспомнил о Гвендолен.
– Желаете?
– Нет, спасибо.
Приняв боевое крещение первой порцией «Бастер Браунов», Кобб удивил Гвендолен, быстро заказав вторую. Возможно, для храбрости. Гвендолен понятия не имела, из чего состоят эти коктейли, но на вкус они были безобидны, как настойка бузины.
Размявшись коктейлями, Кобб согласился на тустеп. Серебряные босоножки Гвендолен так и рвались на танцпол. Она не танцевала с войны, и, хотя была не в форме из-за отсутствия практики, а Кобб, похоже, учился танцевать по учебнику, после нескольких кругов по залу они начали входить в ритм. Кобб, преодолев свое нежелание вступать в физический контакт с ней (или с любой женщиной, как она подозревала), вроде бы начал немного наслаждаться процессом.
Клуб был битком набит. С некоторым чувством вины (почти забыла!) она вспомнила, что, собственно, пришла сюда искать заблудших овец. Как она и ожидала, ни Фреды, ни Флоренс тут не было – только хорошенькие улыбчивые девушки, исполняющие свои обязанности, а именно – танцующие со всеми, кто заплатил нужную цену. Определенно: если и не девицы, то уж точно веселые.
Похоже, «Бастер Брауны» были не такими невинными, какими казались на вкус. У Гвендолен зашумело в голове, и она уже собиралась предложить Коббу вернуться за столик, когда послышался страшный шум, за которым тут же последовал звук, который ни с чем не спутать, – звук выстрела. Выстрел оказал удивительный эффект, тут же погрузив шумный зал в полную тишину.
Гвендолен увидела, как еще несколько мужчин достают пистолеты, и, встревоженная этим зрелищем, схватила окаменевшего Кобба за руку, оттащила к стене и заставила пригнуться. Когда стреляют, не стоит специально изображать мишень. И впрямь, тут же началась беспорядочная пальба. Словно мы вдруг очутились в романе Зейна Грея, подумала Гвендолен (дискуссию о нем мистер Поллок тоже проиграл). Или на войне, конечно.
Стычка закончилась так быстро, что Гвендолен чуть не сочла ее галлюцинацией от коктейлей. Оркестр даже не прекратил играть; вроде бы никто не пострадал, и в считаные секунды люди вылезли из окопов и снова принялись танцевать. Гвендолен оглянулась в поисках Кобба. Возможно, сейчас подходящее время, чтобы уйти. Она не нашла своих заблудших овечек, но, по крайней мере, у нее будет что рассказать Фробишеру. Она не хотела разочаровать его, придя с пустыми руками на Боу-стрит в понедельник утром. К ее удивлению, оказалось, что Кобб, по-видимому, пришел к тому же выводу – и бросил ее! Не успела Гвендолен переварить этот поразительный факт, как услышала вой боли. Похоже, кого-то все-таки ранили. Она решила, что надо попытаться помочь. В конце концов, если она в чем-то и разбирается, так это в огнестрельных ранениях.
– Что, в «Аметисте» всегда так оживленно? – спросила Гвендолен Нивена, когда он вез ее обратно в Найтсбридж ранним воскресным утром.
Он рассмеялся:
– Нет, сегодня выдалась аномалия.
Ученое слово, однако, подумала Гвендолен. Не то чтобы она записала Нивена в невежды, но он Кокер, а Кокеров весь свет так клеймил со всех сторон, что она представляла их себе какими-то дикарями. Она упрекнула себя за снобизм.
Клуб был местом благодушия, обычно люди приходили сюда развлечься, потратить деньги.
– Повеселиться. – Он покосился на нее, пытаясь понять, как она воспримет это слово. Он что, принимает ее за стереотипную старую деву?
– В этом нет ничего плохого, – сказала она. В конце концов, и она ненадолго стала счастливей среди толпы, поглощающей море алкоголя и танцами вгоняющей себя в экстаз, подобно дервишам. Гвендолен не могла не признать, что ей понравилось танцевать, пить коктейли, дразнить констебля Кобба. Она даже (и это, пожалуй, лучше всего оставить при себе) получила удовлетворение оттого, что помогла человеку на грани смерти. Она давно не чувствовала себя в такой степени собой, как сегодня.
«Что Нивен считает весельем?» – задумалась она.
– Веселье переоценивают, – пренебрежительно сказал он, словно она спросила вслух. – Хотя те гангстеры, подозреваю, где-то так его себе и представляют. Моя мать не терпит насилия в клубе, – добавил он. – Это плохо для бизнеса, а бизнес для моей матери – всё.
Гвендолен не сразу сообразила, что «моя мать» – это Нелли Кокер. Нелли выглядела так, словно она ничья не мать. А Нивен – так, словно он ничей не сын. Иные люди самодостаточны, будто рождены от земли или океана, как некоторые из богов. Это отнюдь не комплимент. Боги безжалостно равнодушны к человечеству.
Открытие, что Нивен – Кокер, было, мягко говоря, неожиданным. Нивен – его имя, а не фамилия, вот что сбило ее с толку, конечно. Какое странное совпадение, что человек, подобравший ее с тротуара на Риджент-стрит позавчера, – тот же, который бесстрашно пытался спасти чужую жизнь сегодня вечером.
Когда Альдо унесли на крышке старого складного стола, реквизированной откуда-то, Нивен накинул на Гвендолен собственное пальто и сказал: «Я отвезу вас домой».
– Я вся в крови, вы испортите свое пальто, – сказала Гвендолен; оно было явно дорогое.
– Другое куплю, – ответил Нивен.
– А машину тоже поменяете? – спросила она, осторожно усаживаясь на сливочную кожу сидений роскошного автомобиля. Нивен рассмеялся и сказал:
– Лучше бы без этого. Кровищи-то натекло, а? До хрена просто.
Он не извинялся за свой лексикон, и Гвендолен это нравилось. Пока они занимались раненым, между ними установилось товарищество. Они оба видывали вещи и похуже.
Они мчались по Пикадилли в сторону Гайд-парк-корнер. Было почти три часа ночи, улицы пустовали. Гвендолен подозревала, что Кокеры – ночные существа, им не в диковинку встречать рассвет. Лондон казался посвежевшим от ночной прохлады, и она ощущала странный душевный подъем. Она взглянула на Нивена. В профиль он был подозрительно красив.
– Вы на меня глазеете, – сказал он, не оборачиваясь.
– Нет, не глазею. – Она поспешно сменила тему. – Как все началось? Что привело к драке? Я не видела.
– Какой-то пустяк. Эти бандиты заводятся с пол-оборота. Ваш партнер, похоже, бросил вас, как только запахло жареным, не очень-то по-джентльменски с его стороны. С кем вы танцевали?
– С мужчиной, – сказала Гвендолен. – Я танцевала с мужчиной. Не знаю, как его зовут.
Это позабавило Нивена.
– Значит, вы пришли в «Аметист» одна? И танцевали с незнакомцем? Обычно в ночные клубы приходят в одиночестве и танцуют с незнакомцами только женщины определенной репутации. Вы не производите такого впечатления. Мне помнится, вы говорили на днях, что работаете в библиотеке.
– Я приехала в Лондон ради подруги, – сказала она. – Чтобы найти ее сестру и подругу сестры.
– Значит, с миссией? – спросил он.
Он язвит? Трудно сказать наверняка.
– А этот мужчина, незнакомец, с которым вы танцевали, он помогает вам в вашей миссии?
Гвендолен поежилась под этим упорным допросом. Как объяснить Кобба, и его появление, и исчезновение? Хорошо, что они как раз в этот момент подъехали к «Уоррендеру». Нивен остановил машину у пансиона и заглушил мотор.
– Вам влетит от матушки настоятельницы за то, что возвращаетесь после отбоя, – сказал он.
– Вы упорно считаете наш пансион монастырем.
– Я могу завезти вас в «Савой», это недалеко. Меня там знают. Мы, конечно, оплатим счет. Мы причинили вам неудобства.
«Уоррендер» и правда выглядел не очень приветливо. Здание полностью погрузилось во тьму, даже фонарь на крыльце не горел.
– Меня вполне устроит пансион, – твердо сказала она.
Он пожал плечами, будто ему все равно. Как это бесит. Он вышел и открыл для нее дверь машины.
– Это вы вернули мою сумочку? Больше некому, – добавила она, не дожидаясь подтверждения. – Как вы ее нашли?
– Скажем так, я знаю нужных людей.
– Воров?
– Разве не каждый человек – в каком-то смысле вор?
– Нет!
– Какую же добродетельную жизнь вы, должно быть, вели.
– Вы так говорите, будто это что-то плохое. – Она скинула пальто и вернула ему со словами: – Что ж, спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Она уже поднялась по ступенькам «Уоррендера», когда поняла, что у нее нет ключа от входной двери. И ночного портье в пансионе нет, миссис Бодли специально это подчеркнула. (Миссис Бодли вообще многое подчеркивала.) Придется поднять хозяйку с постели. О боже, какая мысль. Что подумает миссис Бодли, увидев постоялицу – растрепанную, забрызганную кровью? Она, должно быть, выглядит так, будто кого-то убила. Ее могут не впустить, оставить на улице, как бродяжку. Она беспомощно пожала плечами, глядя на Нивена, все еще стоящего на тротуаре. Он рассмеялся, видя ее затруднительное положение, и распахнул дверцу машины.
– Значит, в «Савой», мисс Келлинг? – сказал он.
И слава небесам, если честно. В «Уоррендере» ванная комната была в конце коридора, и Гвендолен пришлось бы до зари оттирать ванну от смытой с себя крови. Не говоря уже о том, что сказала бы миссис Бодли, если бы жиличке вздумалось наполнять ванну посреди ночи. Сантехника в «Уоррендере» работала пугающе шумно и, вероятно, разбудила бы Бедствующих, которые, по словам миссис Бодли, спали очень чутко. А единственной альтернативой были малопривлекательные обтирания холодной водой у себя комнате при помощи кувшина и таза.
А вот при номере в «Савое», напротив, была собственная теплая ванная комната с бесконечным запасом горячей воды, и, если бы Гвендолен и оставила там следы крови лондонского бандита, горничная, вероятно, и бровью бы не повела. Без сомнения, большие лондонские отели, в отличие от «Уоррендера», допускают некоторые вольности. В конце концов, разве не за это люди платят?
Гвендолен оглядела себя в напольном зеркале в спальне номера. Ну и зрелище! Троянки после разграбления Трои, должно быть, выглядели опрятнее. Прекрасное новое платье, которое она проносила всего несколько часов (но каких часов!), безнадежно испорчено. Нежный голубой шелк – когда-то цвета летнего неба – стал мокрой алой тряпкой; нижняя юбка тоже, поскольку Гвендолен промокла до нитки в крови того бедняги. Прелестные серебряные босоножки, которые подошли бы аркадской принцессе, теперь годились только для мусорной корзины. Гвендолен сняла испачканную одежду и обувь и положила в плетеную корзину для белья в ванной. Возможно, стоит оставить горничной побольше чаевых.
А и правда, куда делся констебль Кобб?
Мужчина – Альдо – слава богу, не умер, во всяком случае, в ее дежурство: его увезли в машине товарищи. Они подчинялись невысокому хорошо одетому человеку, у которого судьба Альдо, кажется, вызывала двойственные чувства. Гвендолен слышала, как Нелли Кокер назвала его «Лука». Фробишер говорил, что «Аметист» кишит уголовниками, и Фраццини со своими людьми определенно подходил под эту категорию, хоть они и вели себя достойно по отношению к Гвендолен. Она выудила у них обещание отвезти раненого в больницу, в крайнем случае хотя бы просто посадить его у дверей и уехать. Большинство из этих людей, похоже, побывали на фронте, и один-два явно видывали полевой госпиталь изнутри. Они признали в ней медсестру, которой она когда-то была, как и она узнала в них бывших солдат. Оставалось надеяться, что Альдо не бросят в какой-нибудь канаве.
После ванны (восхитительной) Гвендолен утонула в кровати, застеленной чудесным мягким бельем – несравнимо приятнее, чем в «Уоррендере». Она впервые в жизни спала обнаженной. Это ощущалось как бунт против заведенного порядка. Но что же надеть утром? Она предположила, что «Савой» относится к тем заведениям, где для постояльца могут купить нужные вещи. Персоналу отеля наверняка случалось выполнять и много более странные просьбы. Иначе останется только идти голой от Стрэнда до Найтсбриджа, как леди Годива, только без лошади. И без длинных волос, которыми можно было бы прикрыться, тоже. Вот это точно было бы нарушением заведенного порядка. И более того, вероятно, привело бы к аресту. Фробишеру пришлось бы прийти и освободить ее. Гвендолен представила себя обнаженной перед Фробишером и устыдилась. Хорошо, что он не умеет читать мысли.
Гвендолен закрыла глаза, опасаясь, что после треволнений вечера заснет не сразу, но, не успев полностью додумать эту мысль, погрузилась в умиротворяющее забытье.
– Не вижу ничего о драке, – сказала Бетти. Она, зевая, листала воскресные газеты, большую стопу которых еженедельно доставляли на Ганновер-террас. Бетти высматривала в колонках сплетен все, что могло касаться стычки в «Аметисте» в субботу вечером.
Воскресенья в доме Кокеров были неторопливы – день, когда все слезали с бешено кружащейся карусели, ведь даже ночным клубам нужно отдыхать.
– Не понимаю почему, – ворчала Нелли. – Если Британский музей может быть открыт по воскресеньям, почему нам нельзя?
– Мама, это все-таки разные вещи, – сказала Ширли.
– Нет, если уж открыто, так открыто, – сказала Нелли, – а закрыто, так закрыто.
Замечание, которое вообще не имело смысла.
– Не могу поверить, что это не попало в новости, – сказала Бетти.
Она отложила газеты в сторону и начала выскабливать ложечкой одинокое яйцо. Его пришлось варить самой, так как кухарка настаивала на выходных по воскресеньям. Кокеры редко утруждали себя тонкостями воскресного обеда, в отличие от других семей («
– Я думала, Вивиан Куинн был вчера вечером в «Аметисте», – сказала Ширли. – Неужели в его колонке совсем ничего нет?
– Нет, все о новой «Гаргулье», слава богу.
– Кто там был?
– Ноэль Кауард, Вирджиния Вулф, Гиннессы, Ротшильды – в общем, все. Наверняка новизна скоро приестся. Так всегда бывает. Столовая, кажется, по мотивам Альгамбры. Мама рассердится, она давно хотела сделать что-нибудь в арабском духе.
– Ароматы Аравии, – сказала Ширли.
– Не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки?[854]
– Как ты думаешь, у мамы на руках есть кровь? – задумчиво произнесла Ширли. Таким тоном она могла бы сказать: «Как ты думаешь, мама когда-нибудь была в Бродстэрсе?»
– В смысле, убийство?
– Убийство? – эхом отозвалась Китти с насеста у окна, где не спускала глаз с мужчины в саду. Он вернулся. Она прониклась чувством собственницы. Подумывала о том, чтобы спуститься и спросить, чего ему надо. Может, ее? Вероятнее всего, ему нужна Ширли, ее вечно осаждают поклонники.
– Не удивлюсь, если так, – сказала Бетти.
– Убийство? – повторила Китти.
– Когда речь о ней, я ничему не удивлюсь.
– Убийство? – снова сказала Китти и могла бы повторять это слово до бесконечности, но Бетти бросила в нее яичную ложку и попала точно в лоб.
Нелли и Эдит не было видно, но Рамзи наверху колотил по клавишам «ремингтона».
– Осваивает машинопись, – сказала Ширли.
– Хитро, – сказала Бетти. Она переключилась на яблоко, очищая его маленьким серебряным перочинным ножом. Она ела много фруктов, особенно если могла при этом использовать ножичек. Виноград ее не привлекал.
– Мы узнали еще что-нибудь об этой женщине? – спросила Ширли. – Той, что появилась из ниоткуда и спасла человека Фраццини? Она, вероятно, медсестра. Странно, что Нивен ее знает – он сказал «мисс Келлинг» и как-то странно себя повел. Она была вся в крови. Мне вспомнилась Медея.
– Правда?
– Ну или кто угодно из греков. Они всегда под конец по уши в крови.
Бетти не думала о греках, она думала о трагичной кончине прекрасного голубого платья. Из «Либерти». Она его узнала. Чуть не купила такое сама.
– Но спасла ли она его?
– Кажется, он был жив, когда его увозили.
– Ее зовут Гвендолен, – сказала Китти.
– Боже милостивый, – сказала Бетти, – у Китти новый идол.
– Откуда ты знаешь, что ее зовут Гвендолен? – удивилась Ширли.
– Спросила. – Китти пожала плечами.
Она обрела не идола, а героиню. Ведь, в конце концов, ей, возможно, снова понадобится спасение от похитителя. Возможно, от мужчины снаружи в «туфлях соответчика». Теперь он ей наскучил, и она оставила наблюдательный пост, чтобы намазать маслом еще порцию тостов.
– Как ты думаешь, – спросила Ширли у Бетти, – это была та женщина, которую ты видела в машине Нивена на светофоре, та, которую он катал?
– Она не такой типаж. Не из тех, кого катают, скорей из тех, кто возит каталку.
– Хитро.
Бетти беспокоилась не за раненого, а за ножик: она боялась, что его используют, чтобы выковырять пулю, и была рада, когда вместо этого им разрезали скатерть на бинты, а пуля осталась в груди раненого.
Длинная спираль яблочной кожуры змеилась в воздухе, не обрываясь. Бетти бросила ее через плечо, и они с Ширли вгляделись в нее, лежащую на ковре, словно древние гаруспики[855], что пытались извлечь смысл из потрохов.
– Думаю, это «С», – сказала Ширли.
– Может быть, «П», – сказала Бетти. – Знаю ли я кого-нибудь на «П»? Пол – тот американец, нефтяной магнат.
– Или «Л». Леонард, наследник Бригхаусов.
Открылась и закрылась входная дверь. Нивен.
– Что вы за ерундой занимаетесь? – спросил он, опускаясь на колени, чтобы приветственно потрепать уши Сторожу. Пес млел.
– Хотим вычислить суженого Бетти. Узнать, на какую букву начинается его имя, – сказала Ширли.
– Какие рациональные создания, – сказал Нивен. Он скормил яблочную кожуру Сторожу, прежде чем личность потенциального жениха удалось окончательно установить.
– Где ты был? – спросила Ширли.
– И куда ты идешь? – потребовала ответа Бетти, но Нивен щелкнул пальцами, выходя из комнаты и зовя Сторожа за собой. Оба вопроса он проигнорировал.
– Может, сварить яйцо и отнести Эдит? Или тосты поджарить? Это на нее не похоже – так долго киснуть.
В доме был замысловатый электрический тостер. В кухне на Ганновер-террас имелись все новейшие приспособления, большинство из которых, по-видимому, твердо намеревалось убить Нелли. Ее доверие к электричеству не шло дальше лампочек.
Бетти встала из-за стола и героически вызвалась:
– Я сделаю.
– Ты так добра, – сказала Ширли.
– Я такая.
Да, я заботливая сестра, подумала Бетти с тарелкой в руке, стуча в дверь больной. И продолжая стучать. Она осторожно открыла дверь – Эдит могла кусаться, если ее загнать в угол, – но сейчас та превратилась в жалкий ворох постельного белья.
– Уходи, – простонала она, когда Бетти подала приношение. – Засунь себе свои тосты сама знаешь куда.
– Она больна, – отрапортовала Бетти, вернувшись к Ширли. – А я-то столько сил положила на эти тосты.
Нивен прогуливался вдоль набережной. Был мягкий весенний воскресный денек, когда человек просто обязан оставить машину и прогуляться с собакой.
В Нивене остальные члены семьи чувствовали стержень. Это странно привлекало их, возможно – из-за новизны. У Кокеров не было стержня, только упертость. Может, «стержень» – то же самое, что мужество? Во время войны Нивен побежал под шквальным пулеметным огнем, чтобы спасти раненого, перекинул его через плечо и вернулся в окоп. И еще раз повторил то же самое, хотя уже сам был ранен, но повторил, потому что они были мальчишки, едва вышедшие из детства, даже если один из них – командир Нивена, и Нивен считал, что они не заслуживают безвременной смерти из-за мерзких тупых ублюдков наверху, считающих войну хорошим и нужным делом. Более того, Нивен высказал все это подполковнику, который пытался приколоть ему медаль, и таким образом попал под статью за неподчинение. Возможно, это была глупость, а не смелость.
И по глупости или по смелости он шел через город в тот прекрасный день, думая о женщине, размышляя, не лучше ли будет для всех – для нее и для него, – если он никогда больше ее не увидит, и не подозревая, что в этот самый миг она пьет чай с его матерью в пыльной тишине дня субботнего в «Хрустальной чаше».
Нивен гадал, понравилось ли Гвендолен Келлинг краткое пребывание в «Савое» за его счет. Он заплатил за роскошный номер с видом на Темзу и половину Лондона и щедро одарил персонал, чтобы о ней как следует заботились. Он предполагал, что йоркширские библиотекарши – нечастые гости в дорогих номерах «Савоя». Он воображал, что она чувствует себя обязанной ему. Он никогда не оказывал ни одной женщине столько услуг, сколько Гвендолен Келлинг за последние несколько дней.
Поначалу он счел ее робкой, нервной особой – возможно, введенный в заблуждение пансионом «только для дам», инцидентом на Риджент-стрит, убогой одеждой. Но вчера ночью он видел, как она поднялась под огнем, когда потребовал момент. В ней была сталь. Нивен не мог не восхищаться этим.
Ранее он нарвал полевых цветов на берегу канала, думая, что они уместнее тепличных букетов, какие непрерывно слали его сестрам. Нивен не имел такой привычки; на самом деле он не мог бы с ходу вспомнить, чтобы когда-либо дарил цветы женщине. Может быть, единственный раз, давным-давно, матери, когда был еще мальчиком. Ему смутно помнилось, что мать равнодушна к цветам. Нелли вырастила детей, лишенных сентиментальности. Она говорила, что это дар.
– Да? Чем могу помочь? – произнесла миссис Бодли, хотя помогать совершенно не желала. Нивен уже познакомился с ней, когда возвращал сумочку Гвендолен. Тогда мисс Бодли, видимо, приготовилась к военным действиям и теперь, похоже, намеревалась отразить любую интервенцию. Мужчин явно не привечали в «Уоррендере».
Нивен приподнял шляпу:
– Я ищу мисс Келлинг.
– К сожалению, мисс Келлинг ушла около получаса назад.
Конечно ушла, понял Нивен. С чего бы ей сидеть взаперти в этой душной клетке в такую приятную погоду? Наверное, пошла прогуляться в один из парков. Возможно, с человеком, бросившим ее в клубе прошлой ночью.
– Понятия не имею, куда она пошла, это не мое дело. Мисс Келлинг постоянно порхает туда-сюда. Эти цветы для нее? – спросила миссис Бодли, скривившись при виде неказистого пучка в руке Нивена. Когда он срывал цветы, это казалось ему романтичным жестом, но теперь они выглядели как полумертвые сорняки. – Хотите, чтобы я поставила их в вазу?
– Нет. Спасибо.
– Как мне передать, кто ее искал?
– Никто, – сказал Нивен.
– Вижу, вы упорствуете в своей анонимности. Знаете, вы даже не первый джентльмен, который ее сегодня спрашивает.
– Неужели? – сказал Нивен, изображая безразличие. Вероятно, это слинявший кавалер приходил.
– Мисс Келлинг пользуется большой популярностью, – сказала миссис Бодли. Она явно пыталась задеть его, и у нее получилось.
– Забудьте, что я здесь был, – сказал Нивен, развернулся и сбежал по ступенькам. Ханжа и старая стерва, подумал он, швыряя унизительные цветы в сырой мшистый колодец подвального окна соседнего дома. О чем он думал, черт возьми, когда решил приударить за Гвендолен Келлинг? Слава богу, что ее не оказалось дома. Это спасло его от собственного безумия.
По дороге обратно через город он подумал, что можно и заглянуть в «Савой», чтобы проверить, обо всем ли там позаботились. Возможно, подумал он, Гвендолен Келлинг все еще в номере, наслаждается роскошью, за которую заплатил он, Нивен. Он мог бы пригласить ее на поздний обед в ресторан-гриль. (Похоже, безумие вернулось.) Они могли бы поговорить о войне. Все чаще, по мере того как конфликт уходил в учебники истории, Нивен ловил себя на том, что не хочет забывать. Гвендолен Келлинг производила впечатление человека, способного понять, почему следует помнить.
Заметив Нивена, приближающегося по Савой-корт, швейцар у входа в отель выпрямился, отдал честь и почтительно пробормотал: «Мистер Кокер», как заведено у швейцаров.
Со швейцаром болтал какой-то человек, вроде бы просто коротал воскресные часы праздными разговорами, но резко повернул голову, услышав фамилию Кокер. Из наглых – тощий, в дешевом костюме и явный иностранец. Нивен знавал таких забияк в армии. На незнакомце были двухцветные спортивные туфли, словно он прямо сейчас играет в гольф, хотя он больше походил на боя, таскающего клюшки, чем на игрока. Сам Нивен носил туфли ручной работы – броги из телячьей кожи – и терпеть не мог гольф. Сторож, хорошо разбирающийся в людях, тихо зарычал. Незнакомец приподнял шляпу перед Нивеном и не спеша удалился в сторону Стрэнда. Что-то в нем заставило Нивена ощетиниться.
Да, с оплатой счета мисс Келлинг все в полном порядке, сказал дежурный на стойке регистрации, когда Нивен поинтересовался. Точнее, мисс Келлинг настояла на том, чтобы оплатить счет самолично при выезде из отеля.
Значит, она слишком горда, чтобы принять благотворительность? Знай Нивен, что она заартачится, снял бы номер подешевле. Ну и дура. Он почувствовал некий холодок по отношению к ней, хотя только что был готов излить ей душу. Опять счастливое избавление, безумие побеждено.
На выходе швейцар снова отдал ему честь. Как зовут человека, который торчал тут, когда Нивен входил в отель? Нивен любил, чтобы у всех были имена. Достаточно тех безымянных, что лежат в земле Фландрии.
Начались обычные реверансы. Швейцар с нарочито невозмутимым лицом произнес: «О каком человеке идет речь, сэр?» – Нивен достал из кармана привычный шиллинг, и швейцар с большой театральностью внезапно вспомнил.
– О, вы, должно быть, имеете в виду мистера Ландора, сэр, – сказал он. – Джентльмен из Венгрии, насколько мне известно.
Сделка приостановилась, когда в другом конце переулка прошел полицейский сержант в форме – раздражающе медленным шагом, характерным для полицейских на обходе участка. Он уставился на Нивена, затем поднес указательный палец к шлему, приветствуя швейцара. Швейцар почти незаметно отсалютовал в ответ и подождал, пока сержант не удалился по Стрэнду, прежде чем возобновить дела с Нивеном.
– Этого типа прозвали Полицейский-Хохотунчик, – сказал швейцар. – Ну, знаете, песенка такая есть?
Нивен проигнорировал эту непрошеную информацию.
Еще один шиллинг обеспечил ответ на вопрос, что Ландор разнюхивал в отеле.
– Спрашивал кое о ком из постояльцев, – сказал швейцар. – Естественно, я не дал ему никакой информации. Конфиденциальность наших гостей священна.
«Насколько священна?» – задумался Нивен. Он нашарил еще одну монету.
– И о чем именно он спрашивал?
– Он хотел узнать имя.
У Нивена кончилась мелочь. Он неохотно достал банкноту в пять шиллингов.
– И как, узнал?
Швейцар принялся обиженно божиться. Еще одна банкнота смягчила его обиду. Десять шиллингов обеспечили имя гостя. При таких расценках Нивен обанкротится, а швейцар сможет выйти на пенсию.
– Мисс Келлинг, – наконец признался последний, обогатившись. – Он спрашивал о мисс Гвендолен Келлинг.
Очарование дня испарилось, и Нивен поймал такси. Он хмурился всю дорогу до Ганновер-террас. Зачем, черт возьми, этот Ландор шпионит за Гвендолен Келлинг? Может, «мисс Келлинг» на самом деле не провинциальная библиотекарша – что было бы отличным прикрытием, – а нанята кем-то, чтобы внедриться к Кокерам? Аццопарди, возможно? Или Мэддоксом? И в таком случае она, безусловно, преуспела, одурачив даже его проницательную мать. Но это все равно не объясняет, чем она интересна Ландору. Грозит ли Гвендолен Келлинг опасность? Нивен сам удивился тому, как сильно встревожило его это предположение.
Воскресенье в Илинге выдалось особенно трудным, поскольку на него выпал день рождения дочери, которую Лотти потеряла во время войны. Фробишер забыл об этом, пока ему не напомнили. Он полагал, что это объясняло морфий.
–
У Лотти не осталось ничего – ни пряди волос, ни фотографии, ни клочка крестильного платьица или одеяльца. Иногда Фробишер задавался вопросом, существовал ли ребенок на самом деле. Дочь, воображаемую или нет, звали Манон, и, по словам Лотти, она погибла вместе с деревней, где они жили во время войны.
Этим утром его разбудили звуки, издаваемые Лотти: она рассеянно бродила по дому и звала Манон по имени, почему-то убежденная, что ребенок прячется в шкафу или за мебелью.
– Неужели ты не слышишь, как она зовет меня?
Галлюцинации жены – с ней такое уже бывало – пугали его. Что, если однажды они полностью завладеют ею?
В конце концов он уговорил Лотти вернуться в постель, принес люминал и влил ей в рот с ложечки. Было бы легко, пока она в таком состоянии, побудить ее выпить весь флакон. Уж точно лучше, чем медленная смерть, к которой она, похоже, стремится. Души, если не тела. И ее души, и его. Он снова заткнул флакон пробкой и поставил на высокую полку на кухне: будто жена – ребенок или собака и не дотянется туда, тогда как ей довольно всего лишь залезть на стул, чтобы обрести забвение.
Вскоре жену сморил сон, и Фробишер оставил ее спать, решив, что вполне может съездить в Найтсбридж и узнать, как мисс Келлинг провела время в «Аметисте», а не ждать до завтра «рапорта», как она это назвала. Он не ожидал, что мисс Келлинг найдет девушек, которых ищет, но, возможно, ей удалось заметить что-нибудь неладное в клубе, что-то такое, что может пригодиться. Поездка в «Уоррендер» – законное служебное дело, убеждал себя инспектор. Он сам себя обманывал и прекрасно это знал. Он хотел увидеть мисс Келлинг, хотел отдохнуть душой рядом с ней.
Ее не оказалось в «Уоррендере», оттуда его прогнала фурия, а затем он час провел в Гайд-парке, надеясь каким-то образом наткнуться на мисс Келлинг среди толпы выходного дня, но единственным человеком, которого он узнал, был Нивен Кокер: тот прогуливался со своей собакой, будто не имея ни единой заботы на всем белом свете. Фробишер не мог представить себе, каково это – чувствовать себя столь не обремененным жизнью.
Однако мисс Келлинг неуловима, как лесная нимфа. Не нимфа, напомнил себе Фробишер. Нельзя предаваться фантазиям. Он должен оставить солнечный свет и вернуться к Лотти, чтобы страдать вместе с ней.
Гвендолен проснулась от яркого солнца, проникающего через щель в шторах. Она понятия не имела, где находится, но рядом с кроватью удобно стояли часы – почти десять!
Она поняла, что ее разбудил стук в дверь, но, прежде чем успела прохрипеть «войдите», дверь открылась и вошла горничная с большим подносом и жизнерадостным «Доброе утро, мисс. Хорошо почивали?».
Стыдливо прижимая к себе простыню, Гвендолен кое-как села.
– Кажется, я не заказывала завтрак, – сказала она.
Горничная присела в реверансе:
– За счет заведения, мисс, – и выскользнула за дверь, прежде чем Гвендолен успела спросить что-то еще.
Серебряный кофейник, кувшин сливок, теплые булочки с бледным маслом, блюдечко лаймового джема и – под внушительным серебряным куполом – идеальный омлет, воздушный, в крапинках копченой пикши. Всего неделю назад Гвендолен завтракала тостами и вареньем из ежевики, собранной на Йоркском кладбище, выросшей на костях мертвых. Мать, столь недавно легшая в ту же землю, должно быть, уже питала ее своим телом. Без сомнения, мать разозлилась бы, что ее так используют.
Гвендолен задумалась, надолго ли хватит ее денег, если она переедет в отель и будет вести сибаритскую жизнь. Видимо, ненадолго. Разве не так дьявол ловит тебя? Ездишь в кремовой «испано-сюизе» и содрогаешься при мысли о возвращении в омнибус. Пробуешь фазана (или идеальный омлет «Арнольд Беннет»)[858] и падаешь духом при мысли о возвращении к вареной баранине. Гвендолен могла бы до бесконечности продолжать этот список из своего опыта последних нескольких лет. Она сварила немало баранины после войны.
Ей бы и в голову не пришло поехать в отель, если бы не Нивен. Как тогда сказал Фробишер?
Оказалось, что «Савой» действительно из тех заведений, где не только отправят кого-нибудь в магазин от вашего имени, но и магазин убедят нарушить законы о торговле по воскресеньям и открыться специально для вас. Гвендолен дала свои мерки очень приятной горничной в униформе, примерно ее возраста, и та отправилась в «Свон и Эдгар» и купила полный комплект одежды, от шляпы до туфель и все, что между ними. Горничная ничего не спросила, а Гвендолен ничего не стала объяснять. У богатых действительно другие правила, полагала она. Гвендолен начинала понимать, что людей в Лондоне, похоже, не волнует, что ты делаешь, особенно если у тебя есть деньги. «В Лондоне, – сказал Аццопарди, – закон существует для того, чтобы его нарушать».
– Во сколько это обошлось? – спросила она экономку, когда та принесла новую одежду.
– Оплáтите при выезде, мадам.
Было уже далеко за полдень, когда Гвендолен – довольно неохотно – выписалась из отеля, но, когда дело дошло до расчета, портье на стойке регистрации сказал:
– Счет уже оплачен, мадам, джентльмен все записал на себя.
– А за вещи из «Свон и Эдгар»?
– Это тоже, мадам. Все оплачено.
Хочет ли она быть обязанной Нивену? Или кому-либо из Кокеров? С одной стороны, в конечном счете именно Кокеры и их клуб ответственны за порчу ее одежды и за то, что она не попала ночевать в «Уоррендер», – тогда, может, это и справедливо, что они оплатили ее пребывание здесь. И все же у нее было странное чувство, что ее каким-то образом покупают.
– Нет, – любезно сказала она. – Пожалуйста, аннулируйте чек мистера Кокера, я заплачу сама.
Швейцар «Савоя» поймал для Гвендолен кэб, чтобы вернуть ее к унылым пенатам «Уоррендера». С тем же успехом это могла быть тыква, запряженная шестеркой белых крыс.
Заметил ли зоркий глаз миссис Бодли отсутствие жилички? А может, горничная донесла хозяйке, что в постели Гвендолен этой ночью никто не спал? Гвендолен сталкивалась с горничной в коридоре раз или два – у той руки были нагружены стопками сложенных простыней и полотенец. Горничная с Гвендолен обменивались улыбками.
Она обрадовалась, что у нее нет с собой ночной сумки, когда кэб высадил ее у «Уоррендера» в новом наряде из «Свон и Эдгар» – аккуратное платье с матросским воротником и юбкой с запа́хом, а сверху льняной пыльник. И новая шляпа тоже, не зеленая: Гвендолен праздновала приход весны соломенной шляпкой.
При удачном раскладе она сможет сделать вид, будто выскользнула на утреннюю службу в храм Святой Троицы в Бромптоне, а не валялась все это время в двуспальной кровати в отеле, где перед тем спала обнаженной под одеялами.
Обойти миссис Бодли, дежурящую за стойкой вахтера, было никак нельзя. Она поприветствовала Гвендолен словами:
– Мисс Келлинг, пока вас не было, для вас доставили еще одну посылку.
Возможно, посылки будут появляться каждый день, словно по волшебству или в сказке.
– Красавец-мужчина принес?
– Нет. Мальчик-курьер. В воскресенье, – добавила миссис Бодли с дрожью, будто подобный поступок ставил под сомнение всю христианскую религию. – Неслыханное дело.
Похоже, «Савой» был не единственной силой, способной преодолеть закон, поскольку миссис Бодли достала из-под прилавка большую коробку из «Либерти» и сказала:
– Хотите, чтобы ее отнесли в вашу комнату, мисс Келлинг?
– Нет, я сама захвачу.
Коробка была неудобной формы, длинная и плоская, и с ней Гвендолен едва влезла в кабину лифта. Он поднимался медленно, и Гвендолен выдохнула, наконец укрывшись от неодобрительного ока миссис Бодли.
Гвендолен развязала фиолетовую ленту и сняла с коробки крышку. И оно открылось во всем своем незапятнанном великолепии – шелковое платье небесно-голубого цвета с серебряной филигранной вышивкой. На безумный миг Гвендолен подумала, что это оригинал, очищенный от крови, но такое, конечно, невозможно (или было бы чудом). Нивен, подумала она. Это, как и оплата ее счета в отеле, галантный (некоторые могли бы сказать, грандиозный) жест, но ведь можно было просто дать ей денег, чтобы покрыть расходы. К тому же откуда он знает ее размер? Она представила, как Нивен измеряет ее взглядом. Ей стало неприятно.
В коробке лежал конверт, надписанный «Мисс Келлинг». Значит, на этот раз есть записка. В конверте оказалась карточка с тисненой надписью «Миссис Эллен Кокер, владелица клуба „Аметист“» и номером телефона. Гвендолен перевернула карточку. На обороте очень мелким аккуратным почерком было написано: «Дорогая мисс Келлинг! Прошу принять прилагаемое в качестве компенсации за беспокойство. Не могли бы Вы позвонить мне? Я хотела бы кое-что обсудить с Вами». Подпись: «Миссис Нелли Кокер».
Значит, не Нивен, а его мать. Пресловутая Нелли Кокер желает ее видеть. Обсудить что-то. Что за интрига?
Гвендолен потянула время. Не столько от нерешительности, сколько чтобы не создавать впечатления, будто она бежит на первый свист Кокеров. В коридоре «Уоррендера» был телефон в деревянной будке, – впрочем, Гвендолен сомневалась, что деревянные стенки защитят ее от любопытных ушей миссис Бодли. Выждав приличное время и дождавшись момента, когда миссис Бодли наблюдала за приготовлением воскресного обеда, Гвендолен села в будке, набрала оператора и попросила «Джерард 5875». Ее соединили сразу, будто Нелли Кокер ждала звонка.
Нелли Кокер раскладывала гадальные карты на одном из столиков в «Хрустальной чаше». На столе стоял чайник – Нелли заварила чай сама, так как по случаю воскресенья в клубе никого не было и заведение стояло закрытое, защищенное ставнями от царящей снаружи святости.
– А может быть, вы предпочитаете что-нибудь покрепче, мисс Келлинг? У меня есть отличная сливовица, подарок польского посла.
Пускает пыль в глаза, подумала Гвендолен. Но одним лишь дипломатическим алкоголем меня не охмурить.
– К сожалению, я почти не пью, – сказала она.
– Я тоже, – ответила Нелли. – На собственных пороках не наживешься, только на чужих.
Гвендолен подумала, что Нелли Кокер говорит как уличный проповедник.
– Ваша судьба ждет, – произнесла Нелли. Пожалуй, больше похоже на балаганного зазывалу, чем на шарлатанку.
Карты были загадкой для Гвендолен.
– Это Таро? – спросила она с недоумением.
– Нет, Ленорман, я их предпочитаю. Полагаю, вы считаете подобные вещи ерундой, мисс Келлинг. – Казалось, мнение Гвендолен ее не волновало, руки парили над картами, словно впитывая с них странные картинки – лиса на снегу, гора, змея, маленькая девочка в голубом платье, катящая обруч по дороге. Пара мышей. – Не важно, что вы думаете. Карты скажут правду, даже если вы не верите. Вы ходите в церковь, мисс Келлинг?
– В церковь? Нет, больше не хожу.
– Я тоже. Утратив религию, обретаешь великую свободу.
Наряд из перьев и блесток, в котором Нелли вчера была в «Аметисте», сегодня сменило строгое свободное платье, которое оказалось на виду, когда Нелли Кокер сняла накидку – меховую, несмотря на теплую погоду. Вчера Нелли была укротительницей диких зверей, а сегодня выглядела на удивление почтенной матроной.
Гвендолен глотнула чаю, и вдруг ее посетила неприятная мысль. Что, если чай отравлен? Что, если ее сейчас куда-нибудь утащат и она исчезнет бесследно, как те девушки, о которых беспокоится Фробишер? Что, если Нелли Кокер – вот это действительно будет неприятно – что, если Нелли как-то узнала о сговоре Гвендолен с Фробишером?
– Это «Пи-Джи типз»[860], – успокоила Нелли, словно читая мысли Гвендолен. (Неужели она и правда умеет? Не может быть!)
– Вы вызвали меня, – напомнила Гвендолен.
– Попросила о встрече. Вызывают духов.
– Зачем?
– Как я уже сказала, у меня к вам предложение.
– Вот, смотрите, – сказала Нелли, водя руками над картами. – Ваша судьба, ваше предназначение лежит перед вами. – Нелли окинула Гвендолен оценивающим взглядом поверх очков. – Вам предстоит любить и быть любимой.
– Мужчина? – спросила Гвендолен, поскольку от нее явно ждали какой-то реакции, но не смогла побороть цинизм в голосе.
– И не один.
«Господи, сколько ж их будет?» – подумала Гвендолен.
Нелли Кокер хмурилась, глядя в карты, – несомненно, для эффекта, решила Гвендолен. Эта женщина ничем не отличалась от любой шарлатанки с курортной набережной. Или от многочисленных липовых спиритов, расплодившихся после войны: они дурачили скорбящих, уверяя, что мертвым хорошо там, где они сейчас. Мать Гвендолен, конечно, клюнула. «Гарри говорит, ему там хорошо, – сообщила она Гвендолен после одного такого сеанса, – и просит меня не волноваться о нем. Ах да, и следить за паршой на яблонях». Потому что, конечно же, состояние их сада не могло не волновать Гарри в загробной жизни.
Брови Нелли сошлись на переносице; теперь, похоже, она хмурилась искренне.
– Вам предстоит стать орудием чего-то.
– Чего?
Нелли вдруг побледнела. И перевела взгляд с карт на стену за спиной Гвендолен, пристально глядя туда, словно на киноэкран. Будто и впрямь вызвала духа. Гвендолен обернулась посмотреть, но там ничего не было.
– Миссис Кокер?
– Хм? – И вдруг, так внезапно, что Гвендолен удивилась, Нелли смела карты в кучку. Сеанс ясновидения, похоже, закончился. Как раз в этот миг зазвонили у Святого Иакова на Пикадилли, созывая паству к вечерне.
– Мне нужно идти, – сказала Нелли и с трудом поднялась со стула, тяжело опираясь на трость. – Кое-кому из моих детей нездоровится.
– О господи, мне очень жаль это слышать, миссис Кокер. (Которому из детей? Вероятно, не Нивену? Вчера вечером он был в полном порядке.)
– Одной из дочерей. – (Опять чтение мыслей.) – Машина ждет снаружи. Если проводите меня до двери, оплачу вам такси.
– Очень любезно с вашей стороны, миссис Кокер, но я предпочту пройтись пешком до «Уоррендера». Такой приятный солнечный день.
– Приятный? – переспросила Нелли. Казалось, она подвергает сомнению характер солнца, а не его присутствие на лондонском небе. Она жила подземной жизнью, как крот, и Гвендолен подумала, что погода, вероятно, мало значит для Нелли Кокер.
Нелли с трудом забралась в машину с помощью шофера – Хоукера, как она его называла. Казалось, она как-то ослабела – может быть, больна? Хотя она только что отбыла тюремный срок, вряд ли заключение полезно для здоровья. Медсестра, с которой Гвендолен служила на фронте, до войны сидела в тюрьме за участие в движении суфражисток. Несмотря на ужасные рассказы о пережитых мучениях – в тюрьме ее кормили насильно через трубку, и она так и не оправилась полностью, – Гвендолен завидовала людям, которые преданы своему делу настолько сильно, что готовы ради этого на жертвы. А Нелли Кокер попала в тюрьму из-за разрешения на торговлю спиртным. Едва ли такое стоит жертв.
– Мисс Келлинг? – Нелли подалась вперед, обращаясь к ней через открытое окно машины.
– Да, миссис Кокер?
– Подумайте над моим предложением, мисс Келлинг. Надеюсь, ответ будет положительным. И сделайте милость, дайте знать как можно скорее. У вас есть моя визитная карточка.
Шофер уже сидел за рулем, и Нелли постучала тростью по крыше автомобиля, словно это был старомодный наемный кэб с кучером. Гвендолен стояла на тротуаре и смотрела вслед удаляющейся машине, все еще ошеломленная неожиданным предложением Нелли Кокер. Соглашаясь на встречу в «Хрустальной чаше», Гвендолен думала, что в лучшем случае Нелли хочет поблагодарить ее за помощь раненому Альдо, а в худшем – попытаться купить ее молчание, если он умер. Умер ли он? Гвендолен упрекнула себя за то, что даже не спросила о его здоровье, но предложение Нелли совсем выбило ее из колеи.
– Мисс Келлинг, вас спрашивали два джентльмена, пока вас не было, – объявила миссис Бодли, едва Гвендолен переступила порог «Уоррендера».
Два? Ее это позабавило – неужто пророчества Нелли начали сбываться так скоро? И кто бы могли быть эти два джентльмена? Может, один из них Нивен? Неужели она пропустила его визит? Гвендолен пронизало разочарование. Она чувствовала, что фитиль подожжен. Чем это закончится – взрывом или всхлипом? (Элиота библиотека закупила по ее настоянию[861].) Она не хотела доставлять миссис Бодли удовольствие расспросами.
– Один из них был тот джентльмен – впрочем, я использую это слово весьма расширительно, – который оставил вам сверток на днях. (Нивен. Сердце Гвендолен едва заметно подпрыгнуло. Как досадно!) – Хотя ни один из ваших гостей не назвал своего имени. Я считаю очень подозрительным, когда джентльмен скрывает свое имя.
Гвендолен расхохоталась. Эта женщина невозможна, в самом деле. Поджав губы, миссис Бодли сказала:
– Я забочусь о вашей репутации, не о своей, мисс Келлинг.
– Можете больше не беспокоиться ни о вашей, ни о моей. Я покидаю «Уоррендер».
– Уезжаете? Возвращаетесь домой пораньше?
– Я не еду домой. Я остаюсь в Лондоне. Мне предложили занятость.
– В библиотеке?
Гвендолен не собиралась доставлять миссис Бодли удовольствие ответом.
– Ваша последняя трапеза, – сказала миссис Бодли, когда Гвендолен села за стол в столовой в свой финальный вечер в «Уоррендере».
На ужин подали суп с почками, затем телячьи отбивные на подушке из картофельного пюре, а потом пудинг «Сассекский пруд». Гвендолен будет скучать по ужинам «Уоррендера». Она даже по Бедствующим будет скучать. (Она боялась, что, если задержится здесь подольше, сама станет одной из них.) Однако по миссис Бодли она скучать не будет. За последней трапезой приговоренного следует казнь, размышляла Гвендолен, – вот и Нелли Кокер вполне способна казнить ее, если узнает про обман. Во всяком случае, так считал Фробишер, который, казалось, был необычайно предубежден против Нелли Кокер.
– Я бы хотела, – сказала Нелли над гадальными картами в «Хрустальной чаше», – чтобы вы управляли этим клубом для меня.
– Но я совершенно ничего не знаю об управлении ночным клубом, – изумилась Гвендолен.
– Вы упорядоченно мыслите и, похоже, способны действовать в критических ситуациях, – сказала Нелли. – И неплохо умеете заставлять людей выполнять ваши указания. Это все, что мне нужно от управляющей, мисс Келлинг. И вам будет удобно, сможете жить «над лавкой».
Жизнь, ожидающая по возвращении в Йорк, вдруг показалась Гвендолен ужасно пустой. К тому же, подумала она, я смогу тайно работать на Фробишера и продолжать поиски Фреды и Флоренс, – в конце концов, я за этим сюда приехала.
А то, что она снова увидит Нивена Кокера, тут совершенно ни при чем.
А что же Фреда, где была она в этот день отдыха? Как ни странно это казалось самой Фреде, она присутствовала на вечерней мессе в церкви Тела Христова на Мейден-лейн, двигаясь за паствой в балете поклонов и коленопреклонений и шевеля губами в такт хоровым молитвам и возгласам. Она быстро, как всегда, усвоила общий ритм и отставала от остальных прихожан едва ли на вздох.
Она не собиралась разыгрывать эту комедию благочестия, просто зашла в церковь проверить, нет ли там случайно Флоренс, не зная, что идет служба. Какой-то мужчина загнал ее на заднюю скамью, прошипев: «Вы очень опоздали», и Фреда решила, что у нее нет выбора, кроме как подыграть действу.
Она собиралась незаметно ускользнуть, когда все начнут подходить к алтарю для причастия, но ее перехитрил тот же мужчина: он чуть ли не силком потащил ее вперед, будто она очень явно нуждалась в искуплении. И снова ей удалось сымитировать то, что делали остальные. В качестве награды было бы неплохо получить облатку посущественней, поскольку Фреда два дня почти ничего не ела и была полностью готова в любой момент лишиться чувств от голода. Урчание в животе создавало смущающий аккомпанемент литургии. По случаю воскресенья Ковент-Гарден был закрыт, и Фреда не могла даже разжиться остатками фруктов и овощей, которые на рынке выставляли в баках в конце дня. Ни единой паршивой морковки. Ужин состоял исключительно из леденцов Флоренс.
Когда передавали тарелку для пожертвований, пальцы так и чесались стянуть монетку, но, поскольку душа Фреды, вероятно, и так уже балансировала на грани смертельной опасности, Фреда удержалась от того, чтобы окончательно ее погубить. Она ничего не взяла с тарелки, но и не положила ничего, за что удостоилась громкого укоризненного цоканья языком от женщины, сидевшей рядом на скамье.
У нее не было денег на пожертвование. Хуже того – у нее не было и Флоренс.
После встречи с Оуэном Вэрли Фреде казалось невозможным, что жизнь может стать еще хуже, но, очевидно, могла. И стала.
Прямо из «Лайонс» девочки пошли сообщать о происшествии – краже сумки – дежурному сержанту в полицейском участке на Грейт-Мальборо-стрит. Фреда не понимала, зачем они утруждались, поскольку полицию это ни капли не заинтересовало. Воровство в Лондоне было настолько распространено, что можно только удивляться, как у людей вообще еще осталось какое-то имущество.
– Что теперь? – спросила Флоренс у Фреды, когда они вышли из участка.
Фреда вздохнула. Почему именно она вечно должна принимать решения? Флоренс такая овечка, всегда следует за кем-нибудь, никогда не ведет за собой. Возможно, среди овец попадаются и лидеры, Фреда не знала, но наверняка даже самая распоследняя овца на свете не так бесполезна, как Флоренс.
Подходил срок платы за квартиру, и Фреда знала, что их домовладелица, миссис Дарлинг, не найдет в своем черством сердце сочувствия к их стесненным обстоятельствам. «К сожалению, я в стесненных обстоятельствах» – так говаривал Дункан нарочитым голосом, смеша и Фреду, и Ванду. Фреде страшно хотелось, чтобы Ванда вдруг появилась из ниоткуда, как, по ее словам, делала на сцене у фокусника. Ванда знала бы, как поступить Фреде, а если бы и не знала, укутала бы ее в мягкий мех и утешила бы. И еще Ванда поняла бы, что случилось с Фредой в «Адельфи». Ванда нашла бы способ исцелить ее и сделать так, чтобы ей стало лучше. (Позже Фреда поняла, что погрешила против истины, записав Ванду в святые.)
«Что бы сделала Ванда?» – размышляла Фреда, пока девочки устало брели обратно к Ковент-Гардену. Она была бы практична, она не верила в моральные терзания. «Всегда найдется что продать, – говорила она, – хотя бы и себя самоё». («Тебя никто не купит», – смеялся Дункан.) Еще маленькой, наивной Фреде это казалось забавным. Она представляла себе Ванду в витрине магазина с табличкой «Продается» на лбу.
Пока они шли по Уордор-стрит, Флоренс внезапно остановилась посреди тротуара. Она драматично округлила глаза и рот от удивления и широко раскинула руки. Фреда испугалась, что у подруги очередной приступ видений.
– Ты прямо сейчас видишь каких-нибудь ангелов? – спросила она.
– Нет, – ответила Флоренс. – Но я знаю, что они вокруг нас.
Видение или нет, но Флоренс создавала изрядную преграду для других пешеходов. Фреда затащила ее в дверной проем магазина и довольно резко спросила: «Что такое?», все еще злясь из-за сумки.
Флоренс ткнула Фреду в грудь (довольно сильно):
– Брошь! На тебе брошка с синей птицей!
Конечно! Фреда совсем забыла. Все это время маленькая синяя птичка уютно гнездилась на ее вишнево-красном кардигане, в безопасности от воров.
Фреда неохотно согласилась, что заложить брошь придется, но от этой мысли не становилось легче. Она виновато вспоминала нежность на лице миссис Ингрэм, когда та разворачивала подарок от мистера Ингрэма.
Ломбардов в Лондоне много, и вскоре девочки нашли один на Мирд-стрит. Владелец изучил брошь через маленькую лупу, словно пытаясь найти в ней хоть какую-то ценность, и в конце концов выдал лишь жалкую мелочь, малую долю того, что, должно быть, заплатил за брошь мистер Ингрэм. Ростовщик, вручая девочкам квитанцию, сказал, что у них есть месяц, прежде чем он продаст брошь. Фреда не представляла, как они смогут когда-либо выкупить залог, но им нужно было платить за квартиру и чем-то питаться, как уже несколько раз напомнила Флоренс. (С ее фигурой ей совсем не повредило бы немного поголодать.)
Фреда запихнула квитанцию и деньги в карман и всю обратную дорогу держала там руку, боясь воров.
Она пыталась объяснить Флоренс, что случилось с ней в ужасной комнате за кулисами «Адельфи», но встретила лишь тупое непонимание. Флоренс до сих пор верила, что детей находят в капусте, и объяснить ей грубую механику попадания в этот огород оказалось Фреде не по силам.
– Он хотел тебя поцеловать? – предположила Флоренс. – Мне мама всегда строго-настрого запрещает целоваться с мальчиками.
По правде говоря, Фреда сама не до конца понимала, что с ней произошло. Она просто знала, что раздавлена чем-то жестоким и что это ужасно несправедливо.
Когда они вернулись на Генриетта-стрит, Фреда велела подруге сразу же спуститься к миссис Дарлинг и заплатить за квартиру, пока Флоренс не удосужилась как-нибудь растратить деньги.
Фреда легла на кровать. Она могла бы поклясться, что все еще чувствует во рту привкус крови Оуэна Вэрли. День выдался очень долгий.
Она собиралась отдохнуть всего несколько минут, но очнулась лишь от воскресного благовеста из церкви Святого Павла. Флоренс нигде не было видно. Она не лежала рядом в постели, где обычно крепко спала, когда просыпалась Фреда, и вообще ее половина кровати выглядела нетронутой. Встать и уйти рано – не похоже на Флоренс, но, может быть, она выскользнула купить им обеим завтрак? Фреда иногда выходила и приносила сонной Флоренс булочки с яйцом, но Флоренс никогда не отвечала тем же. («Все когда-нибудь бывает в первый раз», – говорила Ванда. «Даже у тебя, душечка, когда-то был первый раз, – ухмылялся в ответ Дункан. – Еще в каменном веке».) Но тут колокола напомнили Фреде, что сегодня воскресенье и кафешки в округе закрыты.
Пальто Флоренс, обычно висевшее на крючке на двери, исчезло, как и вязаный берет. Обе вещи были не по сезону теплыми, но миссис Ингрэм вечно волновалась, что Флоренс простудится насмерть и умрет от пневмонии, если не будет носить как минимум четыре слоя одежды.
Одежда Флоренс оставалась в обветшалом шкафу, ее чтиво все еще захламляло комнату. Роясь в прикроватной тумбочке подруги, Фреда нашла бумажный пакет с леденцами, слипшимися в комок, и несколько пачек открыток «Достопримечательности Лондона». Какая нелепая трата денег. Фреда подумала, не попробовать ли их продать – встать у ворот Британского музея и громко расхваливать свой товар, как уличный торговец.
Одна из пачек была вскрыта, и в ней не хватало нескольких Достопримечательностей. Фреда подумала, не отправить ли открытку матери или, может быть, Сисси. Написать, что прекрасно проводит время, что ее успех растет с каждым днем, или, может быть, более разумный вариант – попросить выслать денег на обратный билет.
Она вытащила Биг-Бен из вощеной бумажной упаковки, и на кровать осыпалась поземка белого порошка, похожего на сахарную пудру или мелкий снег. Белого вещества, обнаружила Фреда, было больше в нераспечатанных пачках – когда она их открывала, оттуда сеялась снежная пыль. Фреда облизнула палец, обмакнула в порошок и осторожно попробовала на вкус, не зная, чего ожидать – покалывания на языке, как от шербетных карамелек, или смертельного удара стрихнина. У порошка был странный вкус, одновременно сладкий и металлический. Может, это тальк? Но зачем класть тальк в «Достопримечательности Лондона»? Это был и не яд – Фреда не рухнула на пол в предсмертных муках, а, наоборот, ощутила легкий прилив бодрости. Она положила открытки обратно в ящик. Отколупнув леденец от неподатливого черно-белого комка, закинула в рот. Флоренс обожала леденцы. Где же она? Возможно, белый порошок оставлен как подсказка, наподобие хлебных крошек. Может, он приведет к Флоренс, сидящей в безопасности в пряничном домике, откуда можно прогрызть путь на свободу, съедая по черепице за раз? Флоренс бы такое понравилось. Правда, пряничных домиков в Лондоне не так уж много. И вообще, напомнила себе Фреда, пряничный домик – не убежище, а капкан. Там ведьма откармливает тебя, чтобы сунуть в печь и съесть, как рождественского гуся.
Фреда вздрогнула от громкого стука в дверь. На пороге стояла миссис Дарлинг с протянутой рукой.
– Деньги за квартиру, пожалуйста, – сказала она.
– Но Флоренс заплатила вчера вечером, – запротестовала Фреда.
Миссис Дарлинг насмешливо фыркнула:
– Разве что в твоих мечтах, дорогуша.
Миссис Дарлинг, узнававшая каждого жильца по походке (из нее вышла бы превосходная шпионка), сказала, что Флоренс вышла вчера вечером «около десяти» и «прошла прямо мимо моей двери». Более того, миссис Дарлинг выглянула в окно и увидела, как Флоренс идет по улице в сторону Стрэнда, «вся разнаряженная».
У Фреды слегка сжалось сердце. Неужели другой Крысолов, более зловещий, чем она сама, пришел и околдовал Флоренс?
– А потом, – сказала миссис Дарлинг, – я видела, как она села в машину и уехала.
В конце концов Фреда после множества поклонов и бормотаний вырвалась из насыщенной святостью атмосферы церкви. («Фокусы-покусы», – вспомнились ей слова Дункана.) Вернувшись на Генриетта-стрит, Фреда обнаружила, что входная дверь заперта, а чемодан с ее вещами одиноко стоит на тротуаре. В ухмылке сатанинского дверного молотка сквозил неприкрытый дьявольский восторг.
Никогда за всю историю существования девушек, подумала Фреда, ни одна из них не чувствовала себя такой несчастной, как я сейчас.
Фраццини прислал записку на Ганновер-террас, «испрашивая присутствия Нелли» в каком-то никому не известном месте в районе доков. Когда она выехала туда, была уже почти полночь. По дороге Нелли задремала на заднем сиденье «бентли», а потом вздрогнула, проснулась и не поняла, где находится.
– Где-то в доках, – сказал Хоукер.
Похоже, рядом с железнодорожными путями – Нелли различала звук товарного поезда, медленно ползущего через Лондон. Пахло патокой, так что они, вероятно, в Сильвертауне, рядом с сахарным заводом «Тейт энд Лайл».
Здесь не было почти никакого света и никакого жилья, только железнодорожный товарный двор, какие-то склады и сараи. Место, где днем кипит жизнь, а ночью становится тихо, как на кладбище.
Хоукер был в таком же замешательстве, как и Нелли. В руке он держал листок бумаги с кое-как набросанной картой и указаниями Луки Фраццини.
– Дай сюда, – нетерпеливо сказала Нелли. Хоукер включил свет, она вгляделась в бумагу и сказала: – Думаю, впереди нужно повернуть налево.
Она держала карту вверх ногами, но Хоукер не стал комментировать, и машина медленно поползла дальше по булыжной мостовой.
– Вот, – сказал он наконец. Они остановились возле большого, похожего на амбар дощатого сарая, на фасаде которого было написано «Б. А. Холт – Разборка и вывоз». Нелли подумала, не эвфемизм ли это.
– Я быстро, – сказала она Хоукеру, когда тот помог ей выйти из машины. Нелли постучала тростью в большую дверь, и невидимая рука впустила ее.
– А, Нелли, добро пожаловать, – сказал Фраццини, словно она прибыла на модную вечеринку на Пэлл-Мэлл, а не во что-то, на первый взгляд напоминающее дадаистскую пыточную. Впрочем, Нелли не слыхала о дадаизме. Для нее искусство закончилось на «Смеющемся кавалере» Франса Хальса.
– Мистер Фраццини, – кивнула она ему.
В огромном помещении посреди утрамбованного земляного пола стоял одинокий стул. К стулу веревками был привязан человек в окровавленном костюме Пьеро, непокрытая теперь голова поникла. Его явно только что пытали. Вокруг стояло несколько молодцев Фраццини с таким видом, словно их оторвали от дела.
– Выжали из него весь сок прямо с косточками, – с удовлетворением сказал Фраццини. Пьеро снова заскулил.
– Он раскололся насчет Мэддокса, – сказал Фраццини. – Наш гость сообщает, что «гуннам» заплатили, чтобы они пришли вчера в «Аметист» и устроили неприятности. По невезению или по неумению, но они в итоге подстрелили одного из моих парней. К сожалению, наш Альдо мертв, но на его месте мог легко оказаться один из ваших гостей.
Палачи благоговейно перекрестились при звуке имени Альдо.
Оказалось, что и «Фею» пытался поджечь тоже Мэддокс. Точнее сказать, признался Пьеро (хотя и не добровольно), это он сам по указанию Мэддокса и за вознаграждение в два фунта купил банку розового керосина «Аладдин», пропитал тряпку и швырнул на кухню «Феи».
– Что вы собираетесь с ним делать? – спросила Нелли, разглядывая жалкую фигуру Пьеро.
– Преподать урок. – Фраццини провел пальцем по горлу.
– Око за око, – невозмутимо сказала Нелли. Труп за труп.
Хоукер задремал, и его чуть не хватила кондрашка, когда Нелли резко постучала тростью по окну машины.
– Пожалуй, поеду впереди, – сказала она и забралась на сиденье рядом с Хоукером, еще больше напугав его. – Посмотрю немного на эту часть Лондона по дороге обратно.
– Особо не на что смотреть, – сказал Хоукер.
– Всегда есть на что посмотреть, – сказала Нелли, – хотя бы и на ничто.
Она усмехнулась чему-то своему. Хоукер понял, что ночью ему будут сниться кошмары.
Послевоенный Лондон был полон людей, готовых продать что угодно – наркотики, оружие, женщин. Продать вам обратно добро, украденное у вас же, и предложить свою душу за полноценный обед. Однако Нивен искал только информацию, и за небольшую сумму ему удалось узнать, где можно найти Ландора по вечерам, – тот пил и резался в карты с сомнительными приятелями в одном пристанище порока в Бейзуотере.
Здание выглядело заброшенным. Лишь полоска света из зашторенного подвального окна под магазином указывала, что там кто-то есть. Похоже, Нивен прибыл раньше, чем тот, кого он искал: он заметил Ландора, тот беззаботно шагал по улице, словно ему нечего было бояться.
Нивен возник перед Ландором, когда тот собирался спуститься по ступенькам в подвал и присоединиться к своим дружкам-подонкам.
– Добрый вечер, мистер Кокер, – сказал Ландор, ничуть не смутившись внезапным появлением Нивена.
Тот не стал утруждать себя любезностями. Схватил Ландора за грудки́, поднял и подвесил, нацепив пиджаком на перила.
– Мой пес, если что, отгрызет тебе лицо, – сказал он.
Словно по команде, Сторож гортанно зарычал.
– Чего вам надо? – спросил Ландор, легкомысленно относясь к угрозе. Он привык к насилию в роли как дающей, так и принимающей стороны.
– Почему ты расспрашивал о Гвендолен Келлинг?
Ландор не ответил, и Нивен схватил его за горло и встряхнул.
– Отвечай. Почему ты следишь за ней? На кого работаешь – на Аццопарди? Что ему нужно от Гвендолен Келлинг?
– Аццопарди? – Ландор, казалось, искренне забавлялся. – Вы думаете, я слежу за ней для
– А для кого?
– Вы правда не знаете? – Ландор снова рассмеялся. Нивен решил, что этот тип чрезмерно смешлив.
– Нет, я правда не знаю, – сказал Нивен, все больше раздражаясь от такого веселья. Он отвел кулак назад, готовясь врезать по ухмыляющемуся лицу. – На кого ты работаешь?
– На вашу мать, мистер Кокер, – рассмеялся Ландор. – Я работаю на вашу мать.
Нивен оставил его болтаться на перилах и пошел к машине, припаркованной за две улицы оттуда. Он мог поклясться, что, когда уезжал, все еще слышал смех Ландора.
– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил он сидящего рядом Сторожа, мчась по Сент-Джонс-Вуд-роуд. Его мать использует этого Ландора, чтобы следить за Гвендолен Келлинг. Из этого следует, что Гвендолен работает на одного из врагов Нелли. Аццопарди или Мэддокса. Ей может грозить опасность от любого из них, но величайшая угроза ее безопасности, несомненно, исходит от матери Нивена.
Нивен вернулся в дом на Ганновер-террас, как раз когда из подъехавшего «бентли» возникла Нелли. Неужели она никогда не спит? Сейчас три часа ночи – где она была? Спрашивать ее не имеет смысла, она ни за что не скажет. Нет смысла спрашивать и о Гвендолен Келлинг. Мать гордится своим коварством.
Он только-только провалился в сон, когда Нелли тихо затрясла его и разбудила.
– Быстро вставай, – прошептала она. – У нас чрезвычайная ситуация.
Фреда проснулась на скамейке в садах Друри-лейн, где провела неудобную ночь, используя свой верный маленький чемоданчик как жесткую подушку. Сады когда-то были кладбищем при церкви, и у стены все еще стояли надгробия. Ночевка в компании мертвых не способствовала крепкому сну. Фреда насмехалась над Флоренс, когда та распространялась о проклятии Тутанхамона, но кое в какие минуты этой ночи была готова поверить в сверхъестественное.
Скоро Фреду прогнал со скамейки и из садов полицейский, словно бродяжку. Он обозвал ее какими-то ужасными словами. Инсинуации на мою добродетель, подумала она, – так говаривал Дункан, шепелявя и делая забавный жест рукой. Фреда не смогла бы правильно написать слово «инсинуация» даже под страхом смерти. («Это из латыни, – говорил Дункан. –
Фреда задумалась, есть ли у полицейского дочь и что бы он сказал, если бы так обращались с ней, но промолчала. При общении с бобби нужно «соглашаться, а не нарываться», предостерегал Дункан.
Она чувствовала себя «сироткой бури»[862]. Так однажды назвала ее Ванда, хотя Фреда, строго говоря, не сирота, да и погода в кои-то веки выдалась отличная.
А сейчас Фреда осталась без крова и без гроша, да еще и без Флоренс. Она никогда не предполагала, что окажется в таком тупике. Она ожидала как минимум аплодисментов. «Я в безвыходном положении!» – воскликнула она про себя, поскольку мелодрама – все, что ей оставалось. К тому же она была так голодна, что казалось – все внутренности ссохлись и кожа обтянула кости.
Сколько времени понадобится, чтобы умереть от голода? Заметит ли кто-нибудь, если это случится? Неужели в конце концов Темза унесет ее мутными водами отлива вместе с утренним мусором?
Все это ужасно подорвало ее веру в себя. Фреда решила, что девушка послабее на ее месте уже сдалась бы. Фреда не была слабой. Девушка послабее могла бы подумать о том, чтобы пойти на панель, раз уж другого выхода не осталось. Фреда не была и такой. Пока нет.
По счастливой случайности, выходя из садов, она заметила шестипенсовик, блестящий в трещине тротуара. Она чуть не расплакалась от счастья. Правда, Ванда всегда говорила: «Найдешь монетку – отдай другому, или придет несчастье», но Фреда не представляла, как ее положение может стать еще хуже, и опустила монету в карман.
В кафе на Нил-стрит, которое рано открывалось для грузчиков с рынка, на шестипенсовик удалось купить утешение в виде сэндвича с колбасой и чашки чая, а поскольку сахар был бесплатный, Фреда плюхнула в чай несколько ложек подряд. Она ела сэндвич как можно медленнее, чтобы растянуть подольше, но в итоге, как и ожидала, из кафе ее выгнали. «Эй, барышня, – сказал хозяин, – тут вам не библиотека. Нельзя сидеть весь день, ничего не заказывая».
Фреда неохотно ушла, волоча чемодан, вдоль Молла к парку Сент-Джеймс и там опустилась на другую скамейку. Опасаясь смотрителей парка, она старалась делать вид, будто просто глазеет на уток. У нее не было хлеба, чтобы их покормить. Будь у нее хлеб, она съела бы его сама.
По дорожке к ней вперевалочку шагал пеликан. Какая странная птица. Фреда была уверена, что в Йорке такие не водятся. Может, и во всей Британии не водятся.
Когда пеликан приблизился, Фреда с ужасом увидела, что у него в клюве голубь. Пеликан остановился перед ней и, словно устраивая представление, шумно заглотил жертву в мешкообразный клюв, где голубь, заметно для Фреды, все еще бился, пытаясь как-то спастись. Пытаясь выжить. Пеликан посмотрел на Фреду холодным глазом, словно говоря: «Попробуй помешай мне». Отвратительное создание! Фреда вскочила со скамейки и поспешила прочь, чувствуя невольное сродство с бедным голубем, ведь ее тоже поймал и проглотил хищный зверь.
– Тебе сделали маленькую операцию, но скоро ты будешь как новенькая, – сказала Нелли фальшиво-бодрым голосом. Эдит была без сознания и ничего не ответила. Возможно, она знала в глубинах анестезии, что операция была совсем не маленькая. («Я все хозяйство убрал», – с неуместным смаком сообщил хирург.)
Эдит положили в небольшую частную больницу в ранние утренние часы, тихо, но срочно – «бентли» прокрался через ворота сильно за полночь. Нелли была скрытна по натуре и не любила, когда кто-нибудь узнавал о слабостях в семье.
Теперь они все пришли подбодрить больную. Все, кроме Нивена, который уже сменился с поста. Эдит не в безопасности, еще все неясно, кризис далеко не миновал, и хирург намекнул Нелли, что сейчас, возможно, семье следует попрощаться с больной, но Нелли решила не передавать эту информацию.
У Эдит, объяснила Нелли, «женские проблемы» – диагноз, покрывающий широкий набор сценариев, многие из которых, как считала Нелли, носят скорее метафорический, чем медицинский характер, хотя в данном случае это было не так.
– Серьезная инфекция, – добавила Нелли, допуская возможность беды, но не накликая ее.
– Она умерла? – прошептала Китти.
– Нет, ей дали наркоз, – сказала Нелли. – Думаю, скоро начнет приходить в себя.
– И ей станет лучше?
– Да, – твердо сказала Нелли.
Бетти и Ширли с сомнением смотрели на бледную Эдит на больничной койке. По виду не похоже было, что сестра намерена поправиться. Они ожидали увидеть трубки, капельницы и другие неприятные вещи, но Эдит не была оборудована ничем медицинским и выглядела так, словно ждала бальзамировщика.
Китти потянулась и осторожно погладила тыльную сторону ладони, безжизненно лежащей на бледно-зелёном жаккардовом покрывале. Китти впервые в жизни осознала, что судьба Эдит ей небезразлична. От этой мысли ее слегка замутило.
Они сидели вокруг кровати уже какое-то время. Привыкнув к виду похожей на труп Эдит, они перешли на нормальный голос вместо похоронного шепота, которым говорили до сих пор. Новизна больничной обстановки медленно сменялась усталостью от больничной обстановки.
Эдит, вероятно, была бы уже мертва, если бы материнское чутье не привело Нелли в ванную комнату по возвращении из доков глубокой ночью. На полу ванной обнаружилась Эдит без признаков жизни, с бескровными губами и блеском холодного пота на коже. Нелли разбудила Нивена, зная его фронтовое умение мгновенно переходить из глубокого сна в полную боевую готовность.
Он героически отнес Эдит вниз – ее тело было странно неухватистым, словно он тащил маленького верблюда или жирафа. По указанию Нелли он пронес сестру через двор в гараж, где жил «бентли» (и Хоукер тоже). Заспанного шофера пробудили, и он помог устроить Эдит на заднем сиденье «бентли» – машину Нивена Нелли сочла неподходящей, чему он был рад, поскольку Эдит начало обильно тошнить. Нелли отпустила сына и сама поехала с Эдит в одну больницу в Кенсингтоне. Она знала, что там за хорошие деньги предлагают не только умение хранить тайну, но и мастерство врачей.
Ширли принесла больной коробку рахат-лукума, но, поскольку Эдит явно не собиралась есть рахат-лукум прямо сейчас (если вообще когда-нибудь собиралась), Ширли положила нарядную коробку на покрывало поверх неподвижных ног Эдит, и угостились все.
Нелли, более практичная, принесла кашемировую шаль и коробку французского лавандового мыла.
– Надо было взять с собой вязание, – сказала Ширли.
– Ты не умеешь вязать.
– Был бы случай научиться.
– Так что, мам, – сказала Бетти, – эта женщина…
– Гвендолен, – сказала Китти.
– Да, – сказала Нелли. – Мисс Гвендолен Келлинг. Она будет помогать мне.
– Помогать тебе? – удивленно спросила Бетти. – Как помогать?
– Она будет управлять для меня «Хрустальной чашей».
– Что?
Бетти и Ширли разразились протестами; даже недвижная Эдит, кажется, тихо простонала, возражая.
– Ну, я думаю, это хорошая идея, – сказала Китти.
– Заткнись, – огрызнулась Бетти. – Ты ничего не понимаешь.
– Нам не нужен никто другой, – сказала Ширли матери. – У тебя есть мы. Мы с Бетти можем управлять «Чашей».
– Она не родня, – добавила Бетти. – На самом деле она для нас совершенно чужой человек. Почем мы знаем, может, она темная лошадка.
– Это что такое? – спросила Китти.
Она собиралась когда-нибудь держать конюшню арабских скакунов. Как Ага-хан[863]. Китти познакомилась с ним, когда он приходил в «Аметист». Он угостил ее лакричной конфетой и тем самым навсегда завоевал ее расположение. Не ожидаешь, что важная персона вроде Ага-хана носит в кармане лакричные конфеты.
– Ты такая невежда, Китти, – сказала Бетти.
– Ничего подобного! – запротестовала Китти, ошибочно полагая, что ее упрекнули в отсутствии хороших манер.
– Это обман, – сказала Ширли. – Она желает проникнуть в стан врага под ложным предлогом, чтобы потом уничтожить все внутри. Почем мы знаем, может, Гвендолен Келлинг работает на полицию. Шпионка.
– Фробишер, – сказала Бетти и слегка вздрогнула. – Он холодный, как дохлая треска. Может, она его приспешница, посланная уничтожить нас всех.
– Падение дома Кокеров, – сказала Ширли.
– Что? Не драматизируйте, вы все, – резко сказала Нелли. – Она библиотекарша.
–
Нелли решительно игнорировала этот хор недоумения.
В коридоре кто-то начал ходить взад и вперед, звоня в колокольчик, – это возвещало конец часов посещения.
– Не спрашивай, по ком звонит колокол, – сказала Ширли. Иногда в ней проблескивало полученное образование.
Эдит дернулась во сне и пробормотала что-то неразборчивое.
– О, смотрите, Эдит воскресла, – сказала Китти.
Фробишер пришел на Боу-стрит рано, чтобы оценить обстановку на предстоящую неделю. Настолько рано, что ночная смена еще дежурила и приветливый сержант за стойкой заканчивал ночные дела.
– Тут кое-что для вас, господин старший инспектор, – сказал он, едва удерживаясь от смеха.
– И что же это, сержант?
– Из того, что сегодня за ночь выловили, – Пьеро!
– Что? – Фробишеру послышалось «перо» (у сержанта был легкий дефект речи). Это слово напомнило ему о незаконченных попугаях на гобелене Лотти.
– Пьеро, – сказал сержант более отчетливо. – Ну, знаете, клоуны, какие на набережной выступают.
– Да, я знаю, кто такие Пьеро, спасибо, сержант. Где он? Здесь?
– Нет, все еще в Дыре Мертвеца.
(«Боже, только не это опять», – подумал Фробишер.)
– Правда, он не утонул, сэр.
– Вы только что сказали, что утонул.
– Не утонул, вытащили из воды под утро. Полоснули – вот здесь. – Сержант на миг замолчал, чтобы чиркнуть себя пальцем по шее. – Большая улыбка поперек горла, сэр.
–
– Ну да, странно, правда? Я думаю, вот что вышло – он пошел на вечеринку в маскарадном костюме, конечно, потом ввязался в драку с кем-то, а они его ножичком – раз! И
Дежурный сержант когда-то воевал под Верденом и теперь с огромным удовольствием пускал в ход немногие известные ему французские слова.
– Спасибо за анализ, сержант. Вам бы в полиции работать.
– Очень смешно, сэр. Там внизу еще кое-кто для вас.
– Для меня? Пьеро? – Фробишер подумал о том, что впервые в жизни использует это слово так часто; точнее, вообще впервые в жизни его использует.
Дежурный сержант рассмеялся:
– Нет, сэр. Девушка. Утопленница.
– Еще одна русалочка в вашу флотилию, – сказал полицейский врач Уэбб. – Или про русалок надо говорить «стая»?
– Не думаю, что существует собирательное существительное для русалок, Уэбб, не говоря уже о том, что их самих не существует.
Какой отвратительный тип. Интересно, есть ли собирательное существительное для Пьеро, подумал инспектор какой-то другой частью мозга. Возможно, труппа.
– Ватага, – сказал Уэбб.
– Скорее, косяк, – поправил Фробишер, хотя был не в настроении спорить с Уэббом о словах. Он боялся, что утопленница окажется той девушкой, которую он видел в субботу вечером возле «Аметиста». Но это оказалась не кудрявая блондинка в серебристом платье. Утопленница была высокого роста и полноватая, ее явно хорошо кормили в не столь давнем детстве. Такая молодая – и уже мертвая. Уэбб проявил деликатность, накрыв ее простыней, и инспектор был этому рад.
– Никакой одежды, только распятие на шее. – Уэбб снял с девушки крест, и теперь тот лежал в чашке Петри. – Она ушла с Богом, – добавил он цинично. Человек науки, неверующий. Как и Фробишер, собственно.
Как было бы полезно, если бы родители девушки выгравировали ее имя на крестике. Надо послать полицейского с этим распятием по католическим церквам, – может быть, кто-нибудь его узнает.
– И еще эта – не девственница, – сказал Уэбб.
– «Эта»? – Фробишер предположил, что бездушие Уэбба – профессиональная черта.
– Даже, я бы сказал, далеко не девственница, – беззаботно продолжал Уэбб. – Следы аборта, к сожалению. Совсем недавнего, очень неумелого. Какой-то мясник работал, массивная кровопотеря. Хотя в легких вода, так что, видимо, кто-то решил от нее избавиться. Она бы все равно умерла.
– Но она была жива, когда попала в воду?
– Возможно.
– Господи, – сказал Фробишер. Он обычно не поминал Господа всуе, но ужас от мысли о пережитых девушкой мучениях оказался сильней.
– О, я почти забыл, – сказал Уэбб. Он достал очки – одно стекло в паутине трещин, другого и вовсе нет. – Они все еще были на ней. Чудом уцелели.
Очки отправились в карман Фробишера, в компанию к распятию и медальону с прошлой недели. Странная коллекция сувениров у него собирается. Его тревожили девушки, исчезающие в никуда. Но еще больше тревожило, когда они появлялись оттуда.
Он вернулся к себе в кабинет и вызвал Кобба. Рассказ констебля о вечере в «Аметисте», по мнению Фробишера, содержал некоторые пробелы. Вышла драка с участием членов банд, повздоривших друг с другом из-за какой-то ерунды. Стреляли, но никто не пострадал, сказал Кобб. Мисс Келлинг исчезла в хаосе, и он предположил, что она убежала из «Аметиста». Он не смог найти ее снаружи, а когда попытался вернуться в клуб, чтобы поискать ее там, вышибалы преградили ему путь.
– Я предположил, что она в безопасности, – добавил он неубедительно.
– У вас было одно задание – защищать ее, – резко сказал Фробишер.
Кобб явно рассердился и угрюмо сказал:
– Ну, если бы она держалась при мне, с ней бы ничего и не случилось.
Он говорил грубо, что Фробишеру не нравилось в полицейском, да и в других людях тоже. Фробишер был разочарован в Коббе, разочарован в себе за то, что неверно оценил этого человека.
– А она дала о себе знать? – спросил Кобб.
– Мисс Келлинг? – неуважительное «она» Кобба не нравилось инспектору так же, как «эта» Уэбба. Принижение девушки, женщины. – Нет, пока нет, но меня достоверно информировали, что мисс Келлинг под утро вернулась к себе в пансион.
Это было не совсем правдой. Мегера, управлявшая «Уоррендером», не знала точно, в какое время Гвендолен Келлинг вернулась после посещения «Аметиста», – знала только, что ее не было, когда пансион запирали в половине одиннадцатого. Куда могла пойти Гвендолен? Он поморщился, вспомнив свой визит в «Уоррендер» днем ранее. Он вел себя как пошлый воскресный ухажер, навещающий свою милую, когда у него дома жена… скорбящая жена.
– Сэр? – сказал Кобб, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. – Что-то еще, сэр?
– Нет, – отрезал Фробишер. Но потом достал из кармана распятие. – Да, погодите, вот… Обойдите все католические церкви и посмотрите, не узнает ли кто-нибудь эту штуку.
– Все? – угрюмо переспросил Кобб.
– Да, Кобб. Все.
– Я бы подумал, что одно распятие мало чем отличается от любого другого, сэр.
– Вам платят не за то, чтобы вы думали, Кобб. Идите и займитесь делом.
Где же мисс Келлинг? Фробишера начинало беспокоить, что она не явилась на Боу-стрит. Ей пора бы уже быть здесь, а она производит впечатление пунктуального человека. Он не мог отрицать, что при мысли о ней его сердце едва заметно подпрыгивает. Можно было бы пригласить ее на ланч куда-нибудь. Например, можно пройтись пешком до ресторана Симпсона, но она может счесть это расточительностью. Нужно что-то поскромнее – может быть, какой-нибудь итальянский ресторан. Например, «Изола Белла» на Фрит-стрит, где подают нечто под названием
Он задумался, совпадет ли ее рассказ о вечере с версией Кобба.
И тут она внезапно появилась – словно сгустившись из воздуха, в идеально подходящей раме – дверном проеме его кабинета.
– Явилась для несения службы, сэр, – сказала она, улыбаясь и четко салютуя.
Фробишер вскочил из-за стола, чтобы поприветствовать ее, и попытался как-нибудь пошутить в ответ, но ничего не пришло в голову, ни шуточного, ни серьезного, поэтому он пожал ей руку, отметив, какая она прохладная на ощупь. Должно быть, охладила немало пылающих лбов во время войны. Несмотря на (многочисленные) свидетельства об обратном, Фробишер сохранял романтическое представление о работе санитарок.
– Инспектор? – сказала она, тревожно глядя на него. – Вы хорошо себя чувствуете? Вы очень бледны.
– Вполне, спасибо, мисс Келлинг. Благодарю за беспокойство.
Вопрос о ланче снова поднял голову. Не подумает ли мисс Келлинг, что Фробишер пытается ухаживать за ней? (А он пытается?) И конечно, он предположил, что, раз у него сердце подпрыгивает при виде ее, у нее сердце, вполне возможно, падает куда-то при виде него. Следовало держать себя в руках, и поэтому, вместо того чтобы предложить равиоли, инспектор сказал:
– Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Келлинг. Я рад, что вы пережили излишества «Аметиста».
Она рассмеялась:
– Пережила весьма успешно, инспектор. Теперь приступим сразу к делу, – во-первых, мой отчет.
– Пожалуйста, начинайте.
– Мой рассказ, по памяти, о ночи в роли внедренного агента в ночном клубе «Аметист». Мы с констеблем Коббом пили коктейли – конкретно «Бастер Браун» – убийственные штуки, потом некоторое время танцевали – он удивительно легок на ногу, для полицейского, во всяком случае. Но, к сожалению, когда начались неприятности, он оказался бесполезен, фактически дезертировал со своего поста. Меня бросили на произвол судьбы!
Она снова рассмеялась, видимо забавляясь этой мыслью.
Фробишер ощутил свежую неприязнь к Коббу.
– Простите, мисс Келлинг, он проявил значительную безответственность, – виновато признал инспектор.
– Видите ли, в клубе оказались соперничающие банды, – беззаботно продолжила она, – и они устроили небольшую перестрелку.
– Перестрелку? – Фробишер, конечно, знал о происшедшем от Кобба, но его удивило, как легко это слово слетело с ее губ. Она закалена боями: возможно, и не только войной.
– Я не совсем уверена, что произошло, но там были замешаны Пьеро.
– Пьеро? – эхом отозвался Фробишер. Боже милостивый, неужели этим проклятым тварям конца не будет?
– Да, там была банда в маскарадных костюмах, – очевидно, пришли прямо с дела. Какие-то «гунны».
– Хакнейские. – Он вынужденно деградировал до однословных ответов, но теперь хотя бы знал, как объяснить Пьеро, выловленного из Темзы этим утром.
– Да, точно, «Хакнейские гунны». Одного из них подстрелили…
– Подстрелили? Пьеро? Вы уверены? – У сегодняшнего утреннего Пьеро было перерезано горло. Сколько же убитых Пьеро может быть, ради всего святого?
– Нет, одного из других. Фраццинелли – так, кажется?
– Фраццини.
– Хотя, кажется, конфликт начал один из Пьеро. Раненый человек Фраццини – его зовут Альдо – был совсем плох. Не знаю, выжил ли он. Я помогла его перевязать. Одного из Пьеро увели, он очень громко протестовал – нечто вроде искупительной жертвы, я думаю. Банды, похоже, обожают месть. Око за око, знаете? Понятия не имею, что с ним случилось, но я бы не делала ставок на его шансы. В общем, если коротко, инспектор, – (ради всего святого, зови меня Джон, подумал Фробишер), – матушка Кокер предложила мне должность управляющего – точнее, управляющей – в одном из ее клубов, «Хрустальной чаше».
Он был поражен.
– Простите, мисс Келлинг, не могли бы вы повторить?
– Всё?
– Нет, только последнюю часть.
– Я буду работать на Нелли Кокер. Разве это не прекрасно? Я смогу докладывать вам изнутри. Тайный агент!
Ее глаза сияли от возбуждения. Он не осознавал, насколько она упряма. Он опасался за нее. Что же он затеял? Он чувствовал, что начатое уже не остановить.
– О господи, я почти забыла, – сказала она, уже собираясь уходить.
«Что еще?» – подумал Фробишер с тревогой.
– Утренней почтой доставили фотографии Фреды и Флоренс, которые вы просили. От моей подруги Сисси.
– Да, это тетя Фреды.
– Вообще-то сестра, но это мало что меняет. – Она передала конверт через стол. – К сожалению, фотография Фреды – из ее «профессиональных», в сценическом костюме и гриме. Кажется, других у нее и нет. На них она выглядит намного старше, чем на самом деле. Честно говоря, инспектор, я не видела ее пару лет. Весьма сомневаюсь, что смогла бы узнать ее сейчас.
Фробишер вытащил фотографии из конверта и изучил их. Гвендолен была права, Фреда, одетая в полупрозрачный сценический костюм, довольно рискованный на взгляд инспектора, выглядела скорее женщиной, чем ребенком.
Гвендолен снова рассмеялась:
– Любительская постановка «Сна в летнюю ночь», кажется. Фреда была в свите фей Титании. Я никогда не любила Титанию – такая властная и к тому же капризная. Вы не находите?
Фробишер, которому никогда не приходилось иметь мнение о характере Титании, довольно глупо уставился на Гвендолен, прежде чем отважиться:
– Ну, полагаю, она все-таки королева.
– А королевы по природе своей властны. Да, конечно, вы правы, инспектор.
(«Я прав?» – подумал он.)
Казалось, Гвендолен полностью игнорировала его беспокойство по поводу невероятного плана – работать на Кокеров. Она страшно бесила инспектора. Она относится к этому как к забаве, упрекнул он, когда это на самом деле очень опасное предприятие.
– Кокеры не то, чем кажутся, мисс Келлинг. Мне кажется, вы не понимаете, во что ввязываетесь.
– Тогда всего несколько дней, инспектор, – уговаривала она. – Конечно, такую возможность нельзя упускать. Я узнаю все, что смогу, о предприятии Кокеров, и не успеете вы оглянуться, как я уже сяду в поезд и поеду домой в Йорк.
– В Йорк? – эхом отозвался Фробишер, пытаясь скрыть разочарование в голосе. – В библиотеку? Ну конечно, вы должны.
У нее своя жизнь в другом месте, напомнил он себе, жизнь, о которой он не знает ничего, кроме наличия библиотеки. Возможно, ее возвращения ждет поклонник (или несколько) или любящая семья. По правде говоря, он вообще ничего не знает о ней – только то, что она обладает спокойным величием, которым он одновременно восхищается и которого боится, и от мысли о том, что она уедет так скоро, у него становится пусто в груди. Неужели цена за то, чтобы она не покидала Лондон, – ее работа на Мамашу Кокер?
– Нелли Кокер проницательна, – сказал он. – Она раскусит обман, и, когда обнаружит, что вы гадюка, заползшая в ее гнездо, я даже думать не хочу о том, что она может сделать.
– Вырвет у меня сердце, полагаю, – весело сказала Гвендолен.
Он со вздохом сдался и вернулся к фотографиям. В отличие от Фреды, Флоренс выглядела все еще ребенком. Ее фотография была школьной – фартучек и косички. И очки. Не разглядеть, есть ли крестик под блузкой и туго завязанным галстуком. Возможно, это та девушка в морге, но в утопленнице, истекшей кровью, трудно разглядеть упитанную школьницу.
– Католичка? – пробормотал он, скорее себе под нос.
– Вы можете определить, просто взглянув? Какой необычайный дар, инспектор! Я полагаю, инквизиция нашла бы вам прекрасное применение.
Почему обязательно все время его дразнить?
– Кажется, вы говорили, что она училась в монастырской школе.
– Правда? Не помню. – Она помолчала и уже серьезно сказала: – Вы в записке спрашивали меня про медальон. Это подразумевает наличие тела, инспектор.
Фробишер внутренне вздрогнул от ее прямоты. Казалось, у нее отсутствуют обычные границы. Это у нее тоже с войны, предположил он. Он теперь жалел, что не пошел на фронт и остался в тылу, – он хотел пойти, но ему приказали остаться. Из-за этого он чувствовал себя отчасти ущербным. Зато он живой. Этим тоже бросаться не приходится.
– Тело? – сказал он. – Нет, вовсе нет. Это просто один из вопросов, которые мы обязаны задать.
– Что ж, хорошая новость состоит в том, что Ингрэмы говорят – нет, Флоренс не носила медальона. Уже есть чему радоваться, верно?
– Да.
– Но, конечно же, носила крестик с распятием.
После того как Гвендолен ушла, он несколько минут сидел за столом и собирался с мыслями. Он пожалел, что не курит. Впрочем, ничто не мешает начать.
Поскольку ланч с мисс Келлинг теперь был снят с повестки дня, инспектор прибег к табльдоту в отеле «Чаринг-Кросс» – тарелка печенки с луком легла на желудок камнем, так что мысли инспектора снова непрошено вернулись в Шропшир и почему-то к рассыпчатому белому сыру, который производила фермерская сыроварня. В пятнадцать лет он был очень увлечен одной из работниц сыроварни. От нее исходил тот же чистый, кислый запах, что и от сыра, который она делала. Гвендолен Келлинг немного напоминала ему ту девушку – не то чтобы от нее пахло сыром: он уловил намек на ландыш, когда она склонилась через стол, чтобы передать фотографии беглянок. Но в девушке с сыроварни была та же сила, та же… он искал слово. «Открытость» – наконец пришло ему в голову. Нет, прозрачность. Она такая, какая есть, без притворства. По опыту Фробишера, это мало о ком можно сказать.
Он не мог припомнить имя девушки с сыроварни. Странно, как что-то, когда-то такое важное, может просто унести река памяти, воды которой замутнены временем. Инспектор мог бы громоздить метафоры и дальше (утонуть в воспоминаниях и так далее), но, к счастью, его мысли прервал официант из «Чаринг-Кросса», догнавший его на середине Стрэнда. Фробишер так закружился в водовороте воспоминаний, что забыл заплатить за печенку с луком.
– Я собирался вызвать полицию, – задыхаясь, сказал официант, когда догнал его.
– Это вряд ли помогло бы, – сказал Фробишер и вручил официанту шиллинг за спортивные успехи. Он наконец достиг остроумия, но не с тем, с кем надо.
По возвращении на Боу-стрит он понес фотографии Фреды и Флоренс в морг для сравнения, но девушку уже увезли.
– В Саутуорк, – сказал Уэбб, раскуривая трубку.
Фробишер вздохнул. Похоже, никуда не укрыться от этой бесконечной погони.
Он снова двинулся в путь с Боу-стрит. Жизнь состоит из приходов и уходов, ведь правда? И в конце концов уходишь уже бесповоротно.
У входа в участок торчал Оукс, курил сигарету, притворяясь, что не курит. В форме курить запрещалось, Фробишер настаивал на соблюдении этого правила, и вот Оукс, человек, которому он доверял, подводит всех.
С Оуксом разговаривала девушка, молодая и тощая, – Оукс объяснил, что она «шлюха», пришла предложить свой товар. Фробишер дал девушке полкроны и велел купить горячей еды. Она немного напомнила ему беглянку, Фреду. Если убрать тяжелую маску сценического грима, который Фреда носила на фотографии, они могли бы выглядеть как сестры.
«Элайза!» – вспомнил он, добравшись до Саутуорка. Девушку с сыроварни звали Элайзой.
Когда Гвендолен прибыла на Боу-стрит, дежурный сержант сообщил ей, что старший инспектор-детектив Фробишер «в данный момент занят» и примет ее вскоре. Назначена ли у нее встреча?
– Вообще-то, нет, но думаю, он меня ждет.
А по какому делу?
– Я бы предпочла не говорить, – сказала она. Такое загадочное заявление, исходящее от женщины, кажется, возбудило любопытство. Видимо, не часто у женщин бывали назначены встречи с Фробишером.
Ей указали на место напротив конторки дежурного – неудобную деревянную скамью вдоль стены. Гвендолен почувствовала себя необъяснимо виноватой.
Интересно, увидит ли она здесь констебля Кобба? Если увидит, можно будет отчитать его за побег из «Аметиста» в субботу вечером. Утро быстро двигалось к обеду – что, если спросить Фробишера, не хочет ли он пообедать с ней? В этой части Лондона ресторанчики на каждом шагу.
На скамью рядом с Гвендолен тяжело опустилась какая-то девица и спросила:
– Сигаретки не найдется?
– Простите, я не курю, – сказала Гвендолен, стараясь не звучать благочестиво. Она сочла участок на Боу-стрит неподходящим местом для благочестия. Девушка закинула ногу на ногу, ступня нервно подрагивала. Одно веко постоянно дергалось.
– Ты откудова будешь? – спросила она. Ее кокни-акцент был настолько сильным, что Гвендолен пришлось мысленно переводить. – Явно не местная, по говору.
– Нет, – согласилась Гвендолен, не местная. – Из Йоркшира.
– Осподи, – сказала девушка с легкой дрожью. Можно подумать, что Гвендолен сказала «из монгольских степей» или «из арктической тундры». – Далеконько ты забралась от дома.
– Да, – согласилась Гвендолен.
– Герти, – сказала собеседница, протягивая руку в неожиданном приступе хороших манер. – Герти Бриджес.
– Гвендолен Келлинг.
Гвендолен пожала протянутую руку. Та была грязная, но теплая, и Гвендолен вдруг прониклась симпатией к девушке. Под несвежим, грубым макияжем та была хорошенькая и моложе, чем Гвендолен сначала подумала. Девушка немного напоминала Фреду (или Фреду, какой та могла бы выглядеть сейчас). Любопытная малютка с искрой интереса в глазах. Грязные светлые кудри – такие локоны получаются, если старательно накручивать волосы на тряпочки на ночь. У Фреды были такие же.
– За что ты здесь? – спросила Герти.
Гвендолен немного подумала, прежде чем сказать:
– За обман.
– Типа аферистка?
– Что-то в этом роде. – Тут Гвендолен осенило, и она сказала: – Вообще-то, я ищу кое-кого – точнее, двоих, двух девушек. Их зовут Фреда Мёргатройд и Флоренс Ингрэм.
– Сбежали из дома, да?
– Да.
– А ты что, ихняя мамка? – Герти вдруг прониклась подозрением. – Не всегда хорошо, когда заставляют вернуться домой, знаешь ли.
Снова нервный стук ногой.
– Меня однажды вернули. Стало хуже, чем раньше.
– Сочувствую. Они хотели стать артистками.
Герти рассмеялась:
– А кто не хочет?
– Но куда бы ты пошла, если бы приехала в Лондон? – не отставала Гвендолен.
– Лондон большой, знаешь ли. Тут всякие места есть, скажешь – нет? За девушками в Лондоне не уследить. Мелькнут на минутку и – пуф! – уже нету.
– Нету? Куда же они деваются?
Герти начала что-то говорить, но ее внезапно выдернул со скамьи полицейский констебль с возгласом «Эй!», достойным Элизы Дулиттл, и подтолкнул к конторке, где сказал дежурному сержанту:
– Проституция, наркотики, воровство.
– Уведите и предъявите обвинение.
Герти повели прочь. Она оглянулась на Гвендолен и сказала:
– Удачи. – И Гвендолен ответила:
– Тебе тоже.
«Неужели это ждет и Фреду»? – подумала Гвендолен.
Гвендолен посмотрела на большие настенные часы. Она подозревала, что ее заставляют ждать намеренно, – может, даже не Фробишер, а дежурный сержант, поскольку, не консультируясь ни с Фробишером, ни с часами, он поднял глаза от того, чем занимался, и сказал:
– Детектив – старший инспектор сейчас вас примет, мисс.
Несмотря на раздражение из-за сержанта, сердце Гвендолен слегка подпрыгнуло при мысли о встрече с Фробишером. Она этого не ожидала.
Надежды на обед с инспектором потерпели крах, и, к сожалению, он расстался с Гвендолен довольно холодно. Он был раздражителен с ней, а она все больше сердилась на него. Она даже не была до конца уверена, в чем предмет спора. Возможно, в ее независимости от него.
Нелли послала своего шофера, Хоукера, забрать Гвендолен и отвезти в «Хрустальную чашу». Он загрузил ее вещи в багажник под неодобрительным взглядом миссис Бодли, для которой автомобили с шоферами, похоже, служили признаком распущенных нравов. Возможно, она была права.
По прибытии в «Хрустальную чашу» Хоукер отнес багаж Гвендолен наверх и вручил ей связку ключей от квартиры и клуба.
– Что-нибудь еще, мисс? – спросил он, сложив сумки в прихожей.
Гвендолен отказалась от дальнейшей помощи и попыталась дать ему три пенса, но он попятился, подняв руки и ухмыляясь:
– Нет-нет, мисс, хозяйка пустит мои кишки на подвязки, если подумает, что я беру у вас чаевые. Вы теперь наша.
(«Что бы Фробишер сказал на
Нелли не встретила ее на новой квартире, но на столе стояла корзина с фруктами и очень красивая ваза с гвоздиками. Розовые, подумала Гвендолен, – очень подходяще, поскольку вся обстановка в квартире была розовая, хотя Гвендолен ожидала увидеть обычные унылые зеленые и коричневые тона. К вазе с цветами была прислонена карточка. Открытка, одна из вездесущих «Достопримечательностей Лондона», что казалось совсем не в стиле Нелли. Гвендолен перевернула изображение Тауэрского моста.
Вид открытки побудил Гвендолен к исполнению собственных обязанностей по переписке. Она быстро отправила «Здания Парламента» Сисси, а «Тауэр» – барышням Тейт, Роджерсон и Шоу. «В Лондоне очень интересно. Думаю, останусь чуть дольше, чтобы увидеть побольше достопримечательностей». Мистер Дженкинсон, ее поверенный в Йорке, получил изображение собора Святого Павла и извещение о смене адреса. «Я еще побуду здесь; пожалуйста, присылайте всю корреспонденцию по этому адресу. Можете ли Вы порекомендовать какой-нибудь лондонский банк?»
«Над лавкой» в «Хрустальной чаше» оказалась на удивление хорошо обставленная квартира. Входили сюда через неприметную дверь с маленькой улочки за ночным клубом. Если не знать, ни за что не догадаешься, что квартира и клуб находятся в одном здании.
За дверью поднималась крутая, освещенная газовыми рожками лестница, ведущая к собственно квартире. Гвендолен не питала особых надежд относительно этого жилья, когда, не глядя, согласилась на него.
– Примите это в качестве любезности и жеста доброй воли, – уговаривала Нелли. – Сбережете немало денег, жилье в Лондоне дорогое.
Гвендолен в полезном камуфляже скромной библиотекарши, очарованной яркими огнями столицы, поблагодарила Нелли за такую возможность сэкономить.
Учитывая неприметный внешний вид здания, интерьер оказался сюрпризом – даже потрясением. Ни один большой грязный сапог, похоже, никогда не осквернял этот розовый ковер. Ни одна неуклюжая мужская рука не касалась толстого розового бархата штор. Здесь были глубокие диваны, приглушенный свет ламп под розовыми абажурами, венецианские зеркала с фацетом. Хромированная фурнитура в новой ванной комнате и в безупречной маленькой кухоньке, где явно никогда ничего не готовили. В спальне плиссированные розовые шифоновые абажуры на прикроватных лампах, кровать уже застелена, простыни и одеяла увенчаны пышным стеганым атласным пуховым одеялом. Розовым, конечно.
Был тут и коктейльный шкаф – штуковина из орехового капа в углу, замаскированная под радиолу: Гвендолен обнаружила это, когда пошла искать вечерний концерт оркестра «Савойских орфейцев» и за створками открылось стеклянное зеркальное нутро, полностью укомплектованное сверкающими графинами и бутылками. «Что сказал бы Фробишер обо всем этом?» – подумала она. (И почему она так много времени тратит на мысли о его мнениях?) Она задумалась, нет ли тут где-нибудь радиолы, притворяющейся коктейльным шкафом. Может, и была, но найти ее не удалось.
У Гвендолен создалось впечатление, что в этой квартире никто никогда не жил. Может, ее занимал недавно уволившийся управляющий?
– Этот предатель? – сказала Нелли, неожиданно появившись вечером проверить, как устроилась Гвендолен. – Нет, мисс Келлинг, здесь никто никогда не жил. Я люблю приходить сюда и просто сидеть.
– Сидеть?
– Да, сидеть. Здесь все нетронуто.
– А я разве не запятнаю, если буду тут жить?
– Не думаю, мисс Келлинг. – Это прозвучало как необычный комплимент.
И вдруг миссис Кокер стала воплощенной деловитостью:
– Мисс Келлинг, мой младший сын, Рамзи, заберет вас завтра вечером и проведет экскурсию по всем клубам – по нашему маленькому королевству. И по «Хрустальной чаше», конечно, Рамзи все объяснит.
Неужели одного вечера обучения будет достаточно?
– О, на самом деле тут ничего особенного знать и не нужно, – сказала Нелли. (Очень небрежно!) – Что ж, мне пора, мисс Келлинг. Приятного вечера.
Она ушла так же стремительно и неожиданно, как появилась.
Итак, подумала Гвендолен, начинается.
Неожиданный визит Нелли нес в себе что-то тревожное, и после ее ухода Гвендолен открыла маскирующийся коктейльный шкаф и налила себе небольшую лечебную порцию бренди для храбрости, а потом устроилась на розовом бархатном диване. В качестве утешительного противоядия от окружающей обстановки она достала старый экземпляр «Крэнфорда», привезенный с собой. Последний раз она перечитывала «Крэнфорд» еще в школе, и миссис Гаскелл[865] показалась ей очень неуместной в модернистской квартире. Айрис Шторм из бестселлера Майкла Арлена пришлась бы здесь более ко двору, чем бедная старая мисс Мэтти.
Она вздрогнула и проснулась. Похоже, задремала над «Крэнфордом». День выдался долгий. Если бы она подошла к окну и выглянула сквозь шторы, то могла бы заметить мужчину, который прятался в тени дверного проема лавки на улице внизу. По тому, как он смотрел на освещенное окно Гвендолен, его можно было бы принять за тоскующего Ромео, которого почему-то сопровождает зоркая немецкая овчарка.
Нивен стоял на страже на случай, если Гвендолен Келлинг сделает что-нибудь интересное. Поначалу она казалась самой прямолинейной женщиной на свете; а теперь стала загадкой.
Он удивился, увидев «бентли», остановившийся на другой стороне улицы, и еще глубже вжался в темноту. Хоукер помог Нелли выйти из машины. После тюрьмы она казалась немощной, но возможно, это был спектакль, уловка, призванная обмануть ее врагов ложным чувством безопасности. (Миссис Кокер могла бы дать фору Макиавелли: у нее все было не тем, чем казалось.) Возможно, именно этой логикой она руководствовалась при найме Гвендолен Келлинг, зная с самого начала, что та работает на Аццопарди. Или Мэддокса. Нивен не мог решить, что вероятнее. В какую опасную игру играет Гвендолен!
Нелли вошла в квартиру, через полчаса вышла, и ее увезли. Нивен наблюдал, как розовые лампы в квартире гаснут одна за другой, пока не осталась только одна, бросающая полоску света сквозь шторы.
Рядом что-то зашуршало – крыса, подумал он, но увидел светящийся кончик сигареты, и Ландор вышел из темноты и ухмыльнулся Нивену, приподняв шляпу, словно они братья по оружию с одной миссией. Сторож зарычал ему вслед.
Последняя полоска света погасла. Гвендолен Келлинг легла спать. Нивен представил себе фланелевую ночную сорочку и шерстяные носки. Он поспешно убрался, пока фантазии не зашли дальше, и Сторож последовал за ним.
Освобожденный от оков Фробишер снова сбежал из участка на обход дешевых ювелирных лавок Сохо. Чем дольше медальон лежал в кармане, тем больше инспектор чувствовал ответственность за погибшую девушку, носившую его при жизни.
Витрины полны дешевых побрякушек, здесь вам явно не Бонд-стрит. Большинство этих лавок – еще и ломбарды. Многие выполняют и третью роль – скупщиков краденого у лондонских воров. Никто не узнал медальон. А если бы и узнали, сказали бы инспектору? Продавцы робели еще до того, как он показывал удостоверение. Они распознавали представителя закона с первого взгляда. Инспектор знал, что в этих лавках ловить нечего, но обход был конкретным действием, позволяющим поставить галочку в списке. Девушки, выловленные из реки, приносили с собой мало вещественных доказательств.
Он вошел в очередную ювелирную лавку, на Мирд-стрит. У входа стоял прилавок с разными безделушками под стеклом. Крестильный браслетик, наводящий на мысли о судьбе носившего его ребенка. Мужской перстень-печатка с выгравированными инициалами. Он мог пригодиться только человеку с такими же инициалами. (То есть не Фробишеру.) И маленькая брошка, птичка из золота и синей эмали.
–
– Она продается?
– Это лавка, – сказал ювелир, бросив на Фробишера жалостливый взгляд, – здесь все продается.
Наверняка ведь Лотти понравится такая миленькая вещица? Лотти француженка, она восприимчива к красоте. Что-то было в этой маленькой брошке – может быть, галльское происхождение или просто шарм, и Фробишер подумал, что жена оценит ее. А может, его просто грызло чувство вины за холостяцкие мысли о Гвендолен Келлинг. Он одолжил у ювелира лупу, чтобы проверить, нет ли гравировки на обратной стороне.
– Прекрасный заделанный реверс, – сказал ювелир. – Признак качественной работы, так-то вот.
На броши была гравировка, не чье-то женское имя, а надпись крошечными буквами: «Моей любимой». Больше ни для чего не хватило места. Безразмерное признание – удобно, подумал Фробишер и спросил:
– Сколько?
– Для вас пять фунтов, сэр.
– Пять?!
– Глаз – настоящий бриллиант.
– Очень маленький.
– Так и птичка маленькая. Три.
– Как насчет двух?
– Вы меня убиваете.
– И коробочку.
Конечно, этот человек еще и ростовщик. Лишь позже, уже вручив подарок жене, Фробишер осознал, что слишком легко принял на веру слова ювелира о законном происхождении броши.
Затем он обошел оптиков, но купить очки не соблазнился. Не тот подарок, который оценила бы Лотти. У нее отличное зрение.
Никто не узнал очки мертвой девушки, но Фробишер и не ожидал этого.
Он успел в автосалон «Остин» на Оксфорд-стрит как раз перед закрытием.
– Карета подана, – сказал продавец.
Фробишер ехал со скоростью улитки: не хотелось сбить пешехода в первую же поездку, да и в любую другую тоже. До этого он водил машину только однажды – полицейский водитель преподал ему основы пару недель назад.
Свобода открытой дороги манила. Можно было бы пригласить Гвендолен Келлинг покататься с ним, совершить небольшую поездку. Они могли бы доехать до «Орла» в Амершеме и пообедать в садике при пивной, если погода будет хорошая. И дальше тоже – вместе исследовать южное побережье. Гастингс, Бродстерс, Рай, или, дальше вглубь страны, Кукэм или Райгит. Понадобится дорожный атлас и, возможно, какой-нибудь справочник шофера.
Фробишер внезапно осознал, что это нелепое мечтание загнало его в ловушку Пикадилли-Серкус. Тут шли строительные работы – расширяли станцию метро, – и он проехал по кругу несколько раз, не в силах найти выход. Эрос уже сбежал от этого хаоса на время работ. Хотя, конечно (Фробишер порадовался, что у него нет детей, которых можно пичкать ненужными фактами), это был вовсе не Эрос, а его брат Антэрос, олицетворяющий совсем другой вид любви, любовь милосердную и бескорыстную, а не страсть и вожделение Эроса. От мысли об эротической любви Фробишеру стало неловко и полегчало лишь тогда, когда он наконец вырвался из объятий площади и смог надавить на педаль газа. (Все предшествующие дни он усердно зубрил названия частей машины.)
На перекрестке Суоллоу-стрит он заметил на тротуаре шарманщика. Похоже, тот заодно торговал животными – вокруг стояли коробки и клетки. Фробишер заметил канареек, волнистых попугайчиков и выводок полосатых котят. Может, Лотти обрадуется котенку? Все женщины любят котят, правда же? Он вспомнил те тюльпаны. Может, лучше не делать выводы про всех женщин. И вообще Лотти не похожа на других.
Он подъехал к бордюру – это оказалось более сложным маневром, чем он предполагал. Шарманка наигрывала довоенную мелодию «Хочу я встретить девушку, похожую на мамочку, на мамочку мою»[868]. Собственная мать Фробишера была доброй душой и бесконечно прощала миру его изъяны. Как бы Фробишеру жилось с такой женой? Но теперь уже поздно.
На шарманке сверху вместо обычной обезьянки сидела собачка, маленькая, вроде терьера, в неуместном костюме Пьеро, включая маленькую коническую шляпу, залихватски заломленную набок, – она удерживалась на голове резинкой. Фробишер вылез из машины. Собака бесстрастно смотрела на него. Невозможно было прочитать, что творится у нее в голове – в основном скука, подозревал Фробишер. Собаки редко обладают свободной волей, они постоянно во власти чужой прихоти. Не так уж отличаются от людей, если подумать.
Он начал день с Пьеро и, похоже закончит тоже с Пьеро. Судьба смеется над ним.
– Сколько за собаку? – спросил он у шарманщика.
– Она не продается.
– Все продается, – сказал Фробишер.
Когда он наконец добрался домой, Лотти удивила его солнечным настроением и
–
Именно запах цветов вытянул Эдит из глубин, ошарашив сильно и неприятно, как нашатырный спирт. Эдит разделяла мнение матери о цветах, но сочла необходимым отблагодарить за приношение, слабо приподняв бровь. Фрезии лежали на подушке рядом с ее головой – неужели нельзя было придумать места получше. Найди вазу, ради всего святого, подумала она.
– Это ты? – прохрипела она.
(Разумеется, это был он.) Он сел на край койки Эдит, придавив ей ногу. Эдит попыталась поднять голову и не смогла. Она была ужасно слаба, словно из нее выкачали все соки. Губы потрескались и пересохли, жирные волосы, она знала, прилипли к черепу. Было унизительно, что ее выставляют напоказ в таком виде. Вот что плохо в больницах – любой может войти в палату и глазеть на тебя, когда ты в унизительном положении, выглядишь хуже некуда. Она неловко повернула голову, пытаясь уйти от тошнотворной приторной сладости фрезий, и тихо вскрикнула от боли – раскаленные иглы запульсировали в животе.
– Милая, тебе уже лучше?
Он очень давно не говорил ей ласковых слов. Должно быть, испугался, когда она постучалась в двери смерти. Что случилось бы, если бы они открылись и она переступила порог? Несомненно, она была бы осуждена за свои грехи. Не нашлась бы что сказать в свое оправдание.
– Я в порядке, спасибо, – пробормотала она. – Тебе необязательно было приходить.
– Конечно, я не мог не прийти. Ты мне очень дорога.
Дорога? Какое неправдоподобное слово для него. Просто нелепое.
Который час? Не слышно обычного фонового гула, сопровождающего часы посещений. Что, если ее родные застанут его здесь? Они сделают выводы. И будут правы. Он держал ее за руку, едва касаясь. Это было неприятно, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не отдернуть руку, но он редко бывал нежен, поэтому она терпела. Она представила, как входит Нелли и видит их. Эта мысль вызвала у нее глубокое беспокойство. Она во многом призналась Нелли, пока они ехали в машине, но есть вещи, о которых ее мать никогда не должна узнать. Именно Эдит, а не Гвендолен Келлинг – причина падения дома Кокеров. Теперь Эдит может искупить свою вину, только предотвратив крах.
Лампы были зажжены, неприятные зеленые шторы на окнах – задернуты. Но занавески, отгородившие остальную часть палаты, раздвинуты. Любой может заглянуть. Эдит боялась, что снова появится Нелли. Да который же час? (И какой сегодня день?)
– Сейчас время посещений? – тревожно спросила она.
Нелли уже заглядывала, не придет ли она снова? Эдит надеялась, что нет.
– Нет, я заскочил по пути со службы домой. – У него есть дом и все, что с тем связано, но он редко упоминает об этом. Эдит знала, что у него недавно появился еще один ребенок. Плодовитая семья. Эдит однажды видела его жену на улице, под руку с ним, у входа в ресторан. Жена оказалась более привлекательной и менее затюканной, чем Эдит хотелось бы думать.
Как он прошел мимо старшей медсестры? Будь ты хоть самим королем, но если сейчас не время посещения больных, с трех до четырех, тебе укажут на дверь. Если только ты не Нелли, конечно.
Он рассмеялся:
– Сказал, что по служебному делу. Все равно меня тут знают. Ты была без сознания какое-то время, врачи сказали, что ты тяжело перенесла наркоз. Заражение крови. Как же это случилось?
Вот, значит, что ему сказали? Нелли, должно быть, щедро одарила персонал.
– Неизвестно, – ответила Эдит. – Может, на ржавый гвоздь наступила.
Она никогда не расскажет ему правды.
Он заметно вздохнул, она видела, как он собирается с мыслями, – это была прелюдия к вранью. Она знала его.
– Ты ведь ничего не сказала? – спросил он как бы между прочим. – Пока приходила в себя? Люди, бывает, болтают при выходе из наркоза.
Она уставилась на него. Так вот почему он здесь? Не из заботы о ней, а чтобы убедиться, что она случайно не проболталась. Ей вдруг стало холодно. От запаха цветов ее затошнило, и она махала рукой, пока мужчина не схватил эмалированный тазик и не помог ей сесть. Ее вывернуло наизнанку.
– Ну ничего, ничего, – приговаривал он, растирая ей спину.
У него уже есть дети, напомнила она себе.
Что, если бы она и впрямь его заложила? Или сказала ему, что собирается? Сказала бы, что с нее хватит его игр и она собирается его сдать? Что бы он тогда сделал? Ее мозг лихорадило. Она знала, что этот человек беспощаден, тем он ей и нравился, но что, если он обратит эту беспощадность против нее? Придется быть начеку. Эта мысль придала ей немного сил, и она сказала:
– Тебе лучше уйти.
– Скоро увидимся, Эдит. – Он клюнул ее в липкий лоб.
После его ухода ей стало легче. Вошла медсестра:
– Какие прекрасные цветы, мисс Кокер, я поставлю их в вазу.
Эдит все еще видела его в коридоре. Видела, как на него выскочила из засады одна из ночных медсестер, видела, как он включил шарм. Он не смог бы достичь своего нынешнего положения без шарма. Послышалась трель глупого смеха медсестры. Та сказала:
– А вы-то что здесь делаете? Неужели пришли нас всех арестовать, а, господин инспектор Мэддокс?
Мэддокс! Нелли так изумилась – а с ней это редко бывало, – что охнула вслух, отчего проходящая мимо медсестра спросила, всё ли в порядке.
– Вполне, спасибо, – сказала Нелли.
– Вы кого-то ищете? – настаивала медсестра.
– Уже нашла, спасибо, – сказала Нелли, глядя в конец коридора, где находилась палата Эдит. Занавески были раздернуты (надо будет поговорить об этом с кем-нибудь), и Нелли все видела совершенно отчетливо. Медсестра задержалась – время посещений давно прошло, и ее смущало присутствие Нелли, но Мэддокс не единственный, кто умеет обойти правила. По опыту Нелли, новенькая фунтовая банкнота служит билетом на вход куда угодно (и на выход тоже). У нее в кармане шубки (соболиной) лежал целый ворох таких. Несмотря на все искусство портнихи с Чандос-плейс, даже она не могла скроить шубу так, чтобы Нелли не выглядела неким гигантским млекопитающим. («Бобр или очень крупная выдра, – сказала Бетти сестре. – Когда она умрет, эти соболя будут мои». – «
Нелли жестом отпустила медсестру. Та обнаружила, что послушно удаляется, очарованная таинственной силой Нелли.
Эдит призналась матери, когда была при смерти, на заднем сиденье «бентли».
– В грязном переулке? – сказала озадаченная Нелли. – Баба со спицей и ложкой?
А ведь на Харли-стрит прекрасные клиники, и можно было бы отвести Эдит туда. Чем она вообще думала?
Однако Эдит не призналась, кто отец.
– Кто он? – настаивала Нелли. – Он женат?
Но Эдит хранила молчание, а затем лишилась чувств, и Нелли осталась в неведении, а это было положение, в котором она не любила находиться. Мужчины никогда не увивались за Эдит. Она казалась маловероятной кандидатурой для страсти.
А вот теперь Нелли крадется на цыпочках, шпионя за собственной дочерью в надежде, что таинственный любовник покажет свое лицо. Это определенно задача не для наемного сыщика. Слишком личное.
Вот он, сидит на краю ее кровати у всех на виду. Мэддокс – Мэддокс, подумать только! – держит Эдит за руку, как обычный ухажер. Он встал, собираясь уходить, и Нелли скользнула из виду за ширму, хоть и успела увидеть, как Мэддокс наклонился и поцеловал Эдит на прощание.
Все время, пока Нелли была в Холлоуэй, Мэддокс соблазнял Эдит. Эдит была ключом к империи Кокеров – поверни ее как надо, и откроется вход. Книги, деньги, связи, все устройство. Беременность была бы для него вишенкой на торте. Он завладел бы не только их тайнами, но и ее кровью, хотя это, по сути, одно и то же.
Мэддокс соблазнил Эдит. Эдит, самую надежную из ее детей. Эдит нужно вернуть в лоно семьи и защитить от Мэддокса, который, несомненно, использует ее в своих целях. Он уже причинил ей вред, сколько еще разрушений он может принести? Эдит, им всем.
Пускай Нелли разуверилась во всем – Бог, терпение, цветы, все это уже давно выброшено на обочину, – она еще верила в верность. Она всегда знала, что Мэддокс однажды предаст ее, в нем не было ни одной надежной косточки, но того, что он сделает именно такой ход, Нелли не ожидала.
Убедившись, что он ушел, Нелли направилась к «бентли», припаркованному в переулке, подальше от любопытных глаз.
– Домой? – с надеждой спросил Хоукер. Он рассчитывал сегодня закончить работу пораньше.
– Нет, высади меня у «Аметиста», – сказала Нелли. Она стала бы бабушкой, если бы не вмешалась спица. От этой мысли ее замутило.
Прежде чем покинуть больницу, Нелли поймала молодую санитарку из ночной смены и велела ей задернуть занавески, отгораживающие Эдит.
– И фрезии эти уберите. Выбросите в мусор.
Санитарка не выполнила указания, а вместо этого в конце смены забрала цветы домой и отдала матери.
– Фрезии, – сказала та. – Какая прелесть.
Утомленная и голодная, Фреда устало брела по негостеприимным улицам и в конце концов нашла убежище в неожиданном месте – в публичной библиотеке в Вестминстере. Должно быть, эту идею ей в голову заронил владелец кафе на Нил-стрит. («Эй, барышня, тут вам не библиотека».)
Сисси, конечно, когда-то предлагала Фреде устроить ее на работу в Йоркскую библиотеку через подругу, Гвендолен. Тогда Фреду передернуло от этой идеи, но теперь дело другое. Она с радостью весь день расставляла бы книги по полкам, если бы это означало, что в конце дня у нее будет еда и постель. Это не может быть хуже того, что случилось с ней в «Адельфи».
Фреда решила, что отдел справочников будет наилучшим убежищем, наугад взяла книгу с полок и села за отдельный стол, подсунув чемодан под ноги, чтобы не бросался в глаза. Пока ей удавалось избегать орлиного взгляда библиотекарей. Она представила, как кто-то из них говорит: «Эй, барышня, тут вам не кафе» – хотя библиотекарь, вероятно, не сказал бы «эй». Гвендолен точно не сказала бы.
Вскоре к ней подошел пожилой джентльмен, и Фреда подумала: «Ох, ну вот» – либо ее сейчас выгонят, либо начнут приставать. Но старик наклонился к ней и тихо сказал, что заметил: у нее нет письменных принадлежностей, и не позволит ли она одолжить ей бумагу и карандаш, чтобы она могла делать выписки из книги?
Таким образом Фреда провела изрядную часть дня, вынужденно царапая по бумаге какую-то бессмыслицу – притворяясь, что делает выписки из книги под названием «Джейн. Справочник боевых кораблей»[872]. «Что еще за Джейн такая?» – думала она. Женщины обычно не интересуются кораблями вообще, а тем паче – боевыми. Что люди находят в книгах? Они такие скучные, хотя для греческих мифов она готова сделать исключение. Будь книги съедобными, насколько полезней они были бы!
Наконец на Фреду надвинулся мрачный библиотекарь, и она поняла, что ее время истекло, вздохнула и собрала пожитки. Добрый джентльмен все еще делал выписки из тяжелого и скучного на вид тома, и Фреда, проходя мимо, отблагодарила его маленьким реверансом. Он, вероятно, дал бы ей шиллинг, если бы она попросила, но тогда она почувствовала бы себя дешевкой. («Мы все дешевки в глазах богов», – сказал Дункан. «Это он про войну», – пояснила Ванда.)
Добрый джентльмен ответил на реверанс улыбкой и легким кивком, а затем протянул к Фреде руку, и она подумала, что, может быть, все-таки получит шиллинг, но нет, он полез ей под юбку костлявой старческой рукой. Не такой уж и добрый, оказывается! Фреда с отвращением стряхнула руку. Жаль, что она уже поставила на место «Боевые корабли», а то получил бы старикан по голове.
Иногда Фреде казалось, будто весь мир алчет откусить от нее кусочек.
Фреда двинулась обратно в знакомые окрестности Ковент-Гардена в надежде выпросить яблоко у какого-нибудь торговца.
Сама того не осознавая, она оказалась на Фрит-стрит, у «Академии танцев Вэнбру». Рядом с танцевальной школой у Фреды задрожали ноги и заколотилось сердце. Мысль о случайной встрече с мисс Шербурн была невыносима. Мисс Шербурн действовала вовсе не в ее интересах. Скольких еще девушек она отправила на «прослушивание» в «Адельфи» или какой-нибудь другой театр? Фреда развернулась и убежала.
На Боу-стрит она прошла мимо огромного полицейского участка, занимавшего половину улицы напротив Королевского оперного театра. Надо бы сообщить об исчезновении Флоренс. У входа болтался полицейский в форме, довольно подозрительно, словно бы тайком, куря сигарету. Это придавало ему преступный вид. Фреда раньше не разговаривала с представителями власти и не была уверена, как к ним обращаться. Наконец она подошла, сильно робея, и сказала:
– Простите, сэр?
– Да? – огрызнулся он.
Она продолжила, несмотря на его грубость:
– Моя подруга пропала, и я подумала, не стоит ли кому-нибудь сказать. На случай, если с ней что-то случилось.
– Случилось?
– Ну, позавчера, кажется, она села в машину.
– Люди все время садятся в машины.
– Но она никого не знает в Лондоне.
– Откуда ты знаешь?.. – Но тут он отвлекся на человека, вышедшего из участка: одной рукой поспешно прикрыл сигарету, а другой слегка отсалютовал и сказал: «Сэр».
– Оукс, – буркнул тот в знак приветствия, спеша мимо. Но вдруг оглянулся и, приостановившись, посмотрел на Фреду. Она почувствовала, что подвергается инспекции.
– Все в порядке, сержант?
– Да, сэр, просто шлюха предлагает свой товар, – ответил тот.
– Полицейскому в форме возле полицейского участка на Боу-стрит?
Оукс рассмеялся:
– Они наглые, господин старший инспектор.
Тот человек, старший инспектор, снова двинулся в путь, снова поколебался, вернулся и, порывшись в кармане, достал полкроны. Протянул Фреде и сказал:
– Купи себе горячей еды.
И ушел так быстро, что она не успела даже поблагодарить.
Настроение Фреды поднялось от щедрого подарка, и она уже мечтала об отбивной или пироге, когда сержант выхватил монету у нее из пальцев.
– Об этом можешь забыть.
Не думая, она бросилась за монетой, но он достал наручники и, снова смеясь, сказал:
– Арестовать тебя?
Фреда покачала головой («Соглашаться, а не нарываться», – напомнила она себе), и полицейский продолжал:
– Но если ты хочешь заработать, то я знаю способ. Ну, хочешь? Заработать?
Фреда всегда знала, что имеет цену, которую рано или поздно назначат, но не ожидала, что эту цену придется заплатить так скоро.
Флоренс! Это точно она! Фреда бродила по Грин-парку безо всякой цели, кроме как найти питьевой фонтанчик, – неизвестно, что убьет ее первым, жажда или голод, – когда заметила Флоренс. Только со спины, но Фреда была уверена, что это она – широкие, заметно сутулые плечи, тяжелая походка, вязаный берет.
– Флоренс! – заорала она. («Направляй голос!» – зазвучали в голове наставления режиссера «Сна в летнюю ночь».)
Снова: «Флоренс!» И снова. Прохожие оборачивались на Фреду, но ей было все равно. Ее было бы слышно в последних рядах партера и в райке тоже, но все напрасно. Плотная фигура продолжала двигаться вперед. Еще раз «Флоренс!» во все горло напоследок. Фреда охрипла, она ничего не пила с сегодняшнего утра, после того чая в кафе на Нил-стрит.
Она побежала, чемодан колотил ее по ногам, но все было тщетно. Казалось, она чуточку нагоняет, но рядом оказалась стайка дурачащихся мальчишек, и они побежали рядом, толкая Фреду, насмехаясь; она старалась не обращать на них внимания, но один из них подставил ей ножку, и она упала. Мальчишки, гогоча, убежали, а Фреда осталась сидеть с сильно ушибленным коленом. Она прикусила губу, чтобы сдержать слезы. Она не расплачется.
Когда она поднималась на ноги, рядом с ней появился еще один пожилой джентльмен – похоже, Лондон полон ими – и предложил помощь, но Фреда сбежала от него. Мало ли чего ему надо?
Флоренс и след простыл. Фреда теперь сомневалась, что это вообще была она. Должно быть, от голода разыгралось воображение. Неужели нет дна у пропасти, в которую падаешь духом?
После ухода из Грин-парка Фреда еще несколько часов бесцельно бродила по Сохо, уклоняясь от нежелательного внимания. Наконец, слава богу, большие часы над ювелирным магазином сказали ей, что время пришло. В общественном туалете на Пикадилли она поставила чемодан на крышку унитаза, сбросила дневную одежду и достала танцевальные туфли и любимое платье. Она уже начала вырастать из него, даже несмотря на то что в последнее время сильно похудела из-за вынужденной нищенской диеты. Это было, строго говоря, не платье, а костюм Душистого Горошка из «Сна в летнюю ночь». Фреде так полюбился блестящий зеленый наряд, что она тихонько сунула его в сумку после последнего представления. Без крыльев. Они не поместились бы в сумку. Она до сих пор жалела о них. Не совсем воровство – несмотря на бумажник мистера Птицесвиста и вишнево-красный кардиган из «Вязки», Фреда не была склонна к воровству. Нет, это тяга к красоте, а потому простительно.
«Привет тебе, смертный!»[873] Фреда сама добавила восклицательный знак и произнесла свою единственную реплику так звучно, что ее было слышно и в самом последнем ряду партера в театре Джозефа Раунтри, – во всяком случае, так утверждала Флоренс. Фреда дала ей две контрамарки, и она привела мать.
– Очень мило, – сказала миссис Ингрэм после. «Так хвалят, что лучше б ругали», по выражению Дункана.
Но в самом деле, где же Флоренс? Она исчезла так же таинственно, как возникла на пороге монастыря младенцем. Каким бы абсурдом это ни казалось, Фреда не могла отделаться от странного чувства, что Флоренс вернулась туда, откуда пришла. Следовало быть смелее, следовало пробиться в полицейский участок на Боу-стрит и рассказать им про Флоренс. Если она увидит того доброго полицейского, который дал ей полкроны (потеря этих денег все еще болезненно отзывалась в сердце), можно будет попросить его о помощи.
Когда девочки только приехали в Лондон, они проводили вечера в компании друг друга, бродя по экзотическим улицам Сохо, изумляясь разнообразию людей, магазинов и ресторанов. Подруги будто очутились не просто в чужой стране, а в сотне чужих стран одновременно. Они с удивлением обнаружили, что в столице люди, кажется, только и делают, что пьют и танцуют, словно одержимые. Словно единый огромный безумный бал начинался, только стемнеет, под мостовыми столицы – лишь для того, чтобы рассеяться с рассветом.
«Как в стране фей», – сказала Флоренс. Флоренс хорошо разбиралась в феях, у нее была прекрасная иллюстрированная книга сказок братьев Гримм, которую Фреда часто листала ради картинок. Флоренс, склонная к полету фантазии, однажды утверждала, что видела фей у себя в саду, они прятались в кустах лавра. Возможно, ей стоит проверить зрение, предположила Фреда.
Флоренс просветила Фреду об этикете страны фей, которая, судя по всему, была очень пугающим местом, совсем непохожим на «Сон в летнюю ночь». Флоренс наставляла: «Когда ты в стране фей, там ни в коем случае нельзя ни есть, ни пить» (как будто Фреда планировала туда ехать). «Всегда будь вежлива и помни: все не то, чем кажется. Тебе подадут вино в хрустальных кубках и персики на золотых тарелках, но на самом деле вино – гнилая вода из болота, а персики – слизняки. И все золото и драгоценности – просто камни и пепел». Когда дело касалось страны фей, Флоренс бывала весьма поэтична.
Девочки много размышляли о том, что происходит внутри ночных клубов Сохо. У Флоренс была своя версия, почерпнутая из познаний о стране фей, но Фреде клубная жизнь представлялась больше похожей на картинки горы Олимп в «Мифах Древней Греции для детей» – люди возлежат на кушетках, едят амброзию и пьют нектар, и кто-то играет на арфе.
Фреде нужно есть. Чтобы есть, нужны деньги. «Но если ты хочешь заработать, я знаю способ. Хочешь? Заработать?» – спросил противный полицейский сержант, отнявший у нее полкроны. Он достал блокнот и что-то написал, а затем оторвал страницу, сложил во много раз, так что она стала совсем маленькой, и сунул Фреде в руку, словно они играли в «Чепуху». «Это адрес, – сказал он. – Там есть люди, которые дадут тебе работу».
Фреда надела танцевальные туфли и накрасила губы, щурясь на свое отражение в маленьком, покрытом пятнами зеркале над раковиной общественного туалета. Она вздохнула. Придется довольствоваться этим.
Стемнело, и после теплого дня быстро похолодало, но Фреда решила не надевать старое пальто, чтобы не портить впечатление. Прежде чем сложить пальто и запихнуть его в свой многострадальный чемодан, она выудила из кармана бумажку, врученную полицейским. Развернула и прочитала адрес. Тисбери-корт. «Номер 26, – написал он корявым почерком, – третий этаж, спросить матушку Уиберн».
Тисбери-корт был мрачный переулок между Уордор-стрит и Берик-стрит. Фреде несколько раз случалось срезать путь через него. «Матушка?» – размышляла Фреда. Этот титул приводил ей на ум Вдовушку Тванки[874] и Матушку Гусыню. Казалось маловероятным, что почтенная женщина станет жить в таком месте. В постановке «Дети в лесу», где Фреде случалось играть, Матушка Тротт была няня детей. «Полностью выдуманная, – сказал режиссер, – ее нет в оригинале, но нужно было впихнуть этого типа куда-нибудь». Ее – или его, Фреда никогда не была уверена, как именовать Матушку Тротт – играл крупный крепкий мужчина, который «подрабатывал» актерством, помимо бокса.
Последняя проверка в зеркале. Фреда скомкала бумажку, которую дал ей полицейский, и смыла в унитаз. Она утратила наивность и уже знала, что случится в доме на Тисбери-корт. Девушки в столице были разменной монетой, и Фреду будут покупать и продавать, обменивать снова и снова, пока она не утратит всякую ценность. Она выпрямила спину и задрала подбородок. Она не станет такой. Она препоясала чресла.
Рамзи, пройдя через еженощный сервис в кладовой у Геррита, двинулся проторенной тропой из «Сфинкса» в «Аметист». Он шел медленно, осторожно, чтобы не рассыпаться на части, пробираясь сквозь обычный строй уличных проституток и пьяниц.
Улицы скользили вокруг него. Нужно взять себя в руки, прежде чем он достигнет «Аметиста» и окажется под привычным материнским допросом. Позже Куинн обещал повести его в «катран» в Белгравии, там понадобится ясная голова.
С реки дул морской ветер, и Рамзи чудился запах соли с эссекских болот (возможно, и канализации тоже). Он заметил, что на него надвигается пара проституток, словно львицы, нацелившиеся на антилопу. Он попытался и не смог мысленно зафиксировать этот образ.
Обе уже далеко не первой свежести. У одной черные волосы, выглядящие так, будто она покрасила их гуталином. Другая – столь же неестественно рыжая.
– Привет, мой сладенький, – проскрипела первая. – Что такой милый мальчик делает на улице в такую поздноту?
На рыжей был потрепанный мех, когда-то белый, а теперь пожелтевший и облезлый. Она рассмеялась и положила руку на локоть Рамзи.
– Не желаешь развлечься, котик?
– Чудесно провести время! – прокаркала другая, хватая его за свободную руку. – Бери нас обеих за пять шиллингов, если хочешь.
Женщина с гуталиновыми волосами стояла очень близко, и даже в тусклом уличном свете он видел серую кожу под глазами. Отвислые красные губы шевелились, как у трески, намереваясь поглотить его. Другая вцепилась в него, как особенно упрямая устрица. Наконец Рамзи вырвался из хватки гарпий и быстро пошел дальше не оглядываясь.
Уличные проститутки пугали его, они такие грубые создания, во всяком случае лондонские. Восток, конечно, другое дело – там одни соблазнительные гурии и одалиски. Однажды – как раз перед их отъездом из Эдинбурга в Лондон – в семью явился «брат» Нелли, Джеймс, морской капитан, очевидно («Так вот, значит, Эллен, я тебя нашел»), и весь вечер развлекал Рамзи похабными байками о своем пребывании в Шанхае, пока Нелли укладывала девочек спать.
Она вернулась со второго этажа, когда капитан, в полнейшем ударе, описывал весьма подробно акробатические способности китайских «ночных бабочек». Нелли выгнала его и велела не возвращаться.
– Но кто-то же должен научить его быть мужчиной, – проворчал он, направляясь к выходу.
– У меня научится, – сказала Нелли.
– Что ж, похоже, ты не очень хорошо справляешься, – пробормотал он.
Больше они его не видели. Эдит сказала, что на самом деле он им никакой не дядя.
– Приветик.
О боже, только не это. Еще одна. Пять минут нельзя постоять без того, чтобы к тебе не подкатили. Эта была молодая, одетая в крайне странный наряд: полупрозрачное зеленое платье, покрытое блестками, оно смотрелось бы уместно в цирке. Зеленая фея, подумал он
– Мужчина, угостите покурить, – попросила зеленая фея, приняв чрезвычайно неестественную позу и указывая на портсигар в его руке.
Она слишком молода, чтобы жизнь ее настолько потрепала, подумал Рамзи. Он подозревал, что девица прикидывается. При ней был чемодан. Она только что сошла с поезда и уже торгует собой?
– Волшебное слово, – сказал он.
– Угостите покурить,
Он неохотно выдал сигарету и поднес огонек. Девица немедленно закашлялась.
– Турецкий табак, – сказал Рамзи. – Совершенно неподходящий для малолеток. До него нужно дойти постепенно, начинать с чего-то более мягкого.
Она сделала еще одну, менее амбициозную, затяжку и, подавляя кашель, сказала:
– Я не малолетка.
Протянула ему руку:
– Позвольте представиться: Фэй ле Монт. Это мое сценическое имя, – добавила она, как бы оправдываясь, при виде недоверчивого лица Рамзи.
Он с опаской пожал протянутую руку и сказал:
– Рамзи Кокер. Не сценическое имя, – добавил он.
– Вы из тех самых Кокеров? – спросила она с энтузиазмом.
– Ну… – замялся он. Неужели ему суждено по гроб жизни быть замазанным дурной славой? Никогда не иметь собственной личности? Но – сценическое имя! Почему он не подумал об этом? Не столько сценическое, сколько псевдоним. Личность, никак не связанная с бизнесом его матери. Имя Кокер – синоним бесчестья, он никогда не сможет стряхнуть его и приобрести уважение в мире литературы. Что бы выбрать? Что-нибудь мужественное, например Джон Бьюкен. Что-нибудь загадочное. Рикар де Сен-Пьер, Жан Де Фламм. Так звали его учителя французского в школе. Они…
– Я все еще здесь, – сказала зеленая фея, затушив недокуренную сигарету каблуком серебряной танцевальной туфли. На вид точно такой же, как та, что он нашел в кладовой «Сфинкса».
Рамзи вздохнул:
– Чего тебе надо?
– Работу.
– Работу?
– Да, работу. Танцевать. Там, – сказала она, указывая на «Аметист». – Ну пожалуйста.
Нелли ни за что не возьмет ее. Она тощая, как беспризорник, полуголодная бродяжка.
– Когда ты в последний раз ела? – спросил он и, не дожидаясь ответа, снова вздохнул и, затушив сигарету, сказал: – Пошли.
В кабинете за будкой Нелли он увидел Китти: она развалилась на стоящем там диване и лениво листала журнал «Пикчер плэй». Рамзи ужасно хотелось присоединиться к сестре, но он уже был под игом Нелли, раз переступил порог клуба.
Мать была одета в странную конструкцию из перьев и бахромы. Ее портниха брала последние моды и приспосабливала их для фигуры Нелли.
– Королева пудингов, – говорила Бетти.
И у Бетти, и у Ширли были вечерние платья от всех лучших кутюрье Парижа. У Эдит тоже, кстати, хотя она никогда не умела их носить. Платья были «деловыми расходами», по словам Нелли, которая говорила, что девочки должны «выглядеть соответствующе», как если бы выступали на сцене.
– Потому что так оно и есть, – говорила Нелли.
Нелли подняла бровь, глядя на Рамзи:
– Кто это?
– Девушка, – сказал Рамзи.
– Я вижу.
– Она хочет работать хостессой.
– Вот как?
Нелли посмотрела на Фреду поверх очков и спросила у Рамзи:
– Сколько ей лет?
– Не знаю. – Он обратился к Фреде: – Сколько тебе лет?
– Шестнадцать.
– Шестнадцать, – доложил он Нелли.
Нелли рассмеялась и продолжила накалывать счета на спицу. Фреда покосилась на Рамзи, глазами прося разъяснений. Он пожал плечами.
Наконец Нелли снова подняла взгляд и сказала Фреде:
– Как тебя зовут?
– Фэй. Фэй ле Монт.
Нелли презрительно расхохоталась:
– Тогда я королева фей. Как тебя на самом деле, дорогуша? Говори правду.
Рамзи знал по опыту всей жизни (буквально), что невозможно солгать Нелли, когда на тебя направлен прожектор ее внимания, и Фреда сломалась, как многие до нее, и призналась:
– Фреда. Фреда Мёргатройд.
– Рамзи, отведи мисс
– Правда? – удивился Рамзи. Он ожидал, что мать отвергнет ее. Девчонка станет игрушкой там внизу, пойдет нарасхват, как те диковинные сувениры, что продаются в клубе.
– Да, правда, – сказала Нелли. – Нам не хватает хостесс.
– Как скажешь, мам.
– Именно. Кстати, твой друг пришел.
– Он мне не друг.
– Добро пожаловать в страну фей, – сказал Рамзи, отодвинув бамбуковый занавес и подталкивая девушку туда.
Она помедлила мгновение, но потом сказала «спасибо» и вошла в дверной проем, и «Аметист» поглотил ее.
– Куда ты собрался? – спросила Нелли, когда Рамзи вернулся, оставив Фреду в клубе.
– Выйти, – сказал он.
– Куда выйти?
– Никуда.
– Никуда? – повторила Нелли. – Должно быть, очень приятное место. Ты все время туда ходишь.
Рамзи вздохнул. «Неужели я обязан отчитываться перед матерью за каждое движение? Я вас умоляю, мне двадцать один год».
– Я встречаюсь с Памелой Бероун, – соврал он. – Веду ее на ужин.
– Куда?
– К Кеттнеру. – Он ел там на прошлой неделе и надеялся, что сможет вспомнить меню, так как мать наверняка допросит его позже. Из нее вышел бы детектив не хуже Мэддокса.
– Тогда шевелись, – сказала Нелли.
В назначенное время Рамзи взял кэб до Итон-сквера. Куинн уже ждал на ступеньках перед домом, яростно куря.
– Думал, ты не придешь, – сказал он.
– Я же не опоздал, – запротестовал Рамзи.
Куинн заметно и странно нервничал, дергая шнур звонка сбоку от парадной двери. Латунная дверная фурнитура была безупречно надраена, черная краска блестела, как зеркало. На звонок открыл обычный невозмутимый мажордом. Неясно было, служит он дворецким в этом доме или его наняли на вечер. Он выслушал их имена, почти не реагируя, и потом не объявил об их приходе, а просто пошире открыл дверь, так что им пришлось самим пробираться вверх по лестнице в гостиную.
Дом был роскошный. Свернутые ковры на этот раз оказались персидскими, светильники на потолке – сияющими люстрами, а «карточный столик» – массивным обеденным столом из палисандра. В стороне стоял буфетный стол, щедро уставленный устрицами, фаршированными яйцами, икрой и муссом из лосося. По концам торчали большие серебряные ведерки с шампанским во льду.
Куинн все так же нервничал, – возможно, потому, что, похоже, не был знаком ни с кем из собравшихся вокруг буфета мужчин в вечерних костюмах. В предыдущих «катранах», где бывал Рамзи, присутствовали и женщины, придавая происходящему приятное оживление, но здесь компания была исключительно мужской. Не то чтобы негостеприимной, наоборот, все были чрезвычайно учтивы и умело вовлекали Рамзи в ни к чему не обязывающую светскую беседу. В бокал ему постоянно подливал шампанского человек, который мог быть или не быть дворецким, так что к тому времени, когда наконец сели играть, Рамзи определенно захмелел.
Поверх полированной поверхности стола набросили сукно, и словно из ниоткуда появился профессионально выглядящий крупье и занял свое место. Рамзи впечатлился. «Интересные люди, довольно изысканная компания» – так Куинн заманил его, и Рамзи надеялся, что гламур игорного дома в Белгравии окажется как раз подходящим материалом для главы романа. Рамзи представлял себе, как Джонс, его детектив, проводит облаву в борьбе за добродетель именно в таком месте, по-валлийски неодобрительно глядя на показную роскошь. Рамзи почти наяву слышал, как на запястьях богатых бездельников со смачным звуком защелкиваются наручники.
Он занял место и огляделся в поисках Куинна, но тот куда-то подевался.
– Играем в
Рамзи впервые играл в «железку», как называли это окружающие, но суть игры оказалось удивительно легко усвоить, и он выигрывал значительно больше, чем проигрывал. Однако вскоре расклад изменился, и Рамзи начал проигрывать больше, чем выигрывал, хотя к тому времени уже настолько опьянел, что не всегда мог заметить разницу. Его, конечно, подставили, заманили, внушив, что он такой же хороший игрок, как остальные, если не лучше. Потом он задумался, не подмешали ли ему в напитки наркотик. Опьянение от шампанского было ему знакомо, но сейчас с ним творилось что-то другое. Словно его лишили свободы воли, словно он был марионеткой и кто-то другой вселился к нему в голову, дергая за ниточки, заставляя продолжать игру.
Вечер перестал быть томным, и Рамзи понял, что оказался среди стаи гиен, которые прикрылись вечерними костюмами и охотятся исключительно на него. (Где же Куинн?) Вскоре гиены сбросили цивилизованные маски, и атмосфера в комнате все сильнее походила на дикие джунгли по мере того, как росли долги Рамзи, – он подписывал векселя и долговые обязательства направо и налево. Он проиграл даже гравированный золотой портсигар, подарок матери на день рождения.
И продолжал проигрывать, а кукловод в мозгу твердил: единственное, что остается делать, – безрассудно упорствовать, пока не придет нужная карта и он не отыграет все за один заход. Проклятие игрока.
В конце концов он задолжал огромную сумму – почти тысячу фунтов в общей сложности, выкуп за короля. Рамзи за всю жизнь неоткуда будет взять такие деньги. Цифр было так много, что они даже не казались всамделишными.
Он подумал, а нельзя ли просто встать из-за палисандрового стола и уйти – набросятся ли на него гиены? Но способен ли он даже ходить? Комната невыносимо вращалась, хотя он сидел. И даже если он уйдет, гиены выследят его, ведь правда?
Время двигалось вперед странными рывками, и вдруг комната опустела, гиены ушли. Почему они не потребовали с него долги перед тем, как разойтись? Причина открылась. Не гиена вовсе, а змея, гладкая жирная королевская кобра поднялась, раскручивая кольца, из кресла в темном углу комнаты. Змей. Неужели он там был с самого начала?
Змей заговорил.
– Ты знаешь, кто я? – Казалось, его забавляло невежество Рамзи. – Меня зовут Аццопарди.
Змей представился театрально, почти как фокусник на сцене. Он походил на разжиревшего Рудольфа Валентино.
– Ты довольно безрассудный игрок, Рамзи. – Незнакомец говорил с сильным акцентом, но очень правильным для иностранца языком. – Ты будешь рад узнать, – продолжал он, – что я взял на себя твои долги.
Взял на себя его долги? Что это значит?
– Это значит, – сказал Аццопарди, – что теперь все, что ты должен, ты должен мне и только мне. И я с сожалением обязан предупредить, что, если выплата не будет своевременной, начнут набегать проценты. Я свяжусь с тобой по этому поводу.
Он достал из кармана золотой портсигар Рамзи и вернул ему.
– Обращайся с этим поосторожнее, – сказал он. – Твоя мать была бы очень разочарована, если бы узнала, что ты проиграл его в карты.
Эдит провела неделю в больнице, прежде чем вернуться в лоно семьи. Со вчерашнего дня она лежала у себя постели, на верхнем этаже дома на Ганновер-террас, и раздражительно выздоравливала. Нелли плотно укутала ее простынями, пытаясь обездвижить, – точно так же, как пеленала во младенчестве, превращая в маленькую забинтованную мумию. В Эдит с рождения была какая-то неуемность, будто ничто не приносило ей полного довольства. Теперь ей дали колокольчик, чтобы звоном вызывать помощь, и дом уже устал от этого шума.
– Не страдалица, а скандалица, – проворчала Бетти.
– Хитро, – сказала Ширли.
Вопреки всему (скарлатина, корь, легкие, как мехи у гармошки, война, рыбьи кости), Нелли еще не потеряла ни одного ребенка и не собиралась начинать сейчас. Эдит следовало починить, снова сделать целой, во всяком случае насколько возможно. Для этого наверх бесконечно таскали говяжий бульон, теплую тюрю из молока с хлебом и холодные молочные кисели. Дешевле вышло бы купить корову, сказала кухарка.
Когда случилась беда с Эдит, Нелли первым делом решила, что это Мод пытается отомстить. Теперь, когда Эдит пошла на поправку, Нелли опасалась, что покойница предпримет дальнейшие попытки, потому что она проявлялась теперь почти каждый день. Иногда казалось, что ее что-то рассмешило, иногда – что рассердило, но обычно у нее на губах играла загадочная улыбка: она трудно поддавалась расшифровке, но словно указывала на секрет, который Мод еще не была готова раскрыть. Нелли подумывала провести сеанс экзорцизма. Она предвидела, что это будет весьма истощительно как в смысле усилий, так и в смысле кошелька.
– Иду гулять в парк, – сказала она кухарке, хотя ту передвижения Нелли совершенно не касались.
– Никогда не видела, чтобы она так много гуляла, – сказала кухарка, обращаясь к Филлис. – Должно быть, что-то неладно с ней, раз ей на месте не сидится.
– Тюрьма такое творит с человеком, – со знанием дела сказала Филлис.
Прекратит ли Эдит когда-нибудь трезвонить? Рамзи поднимался и спускался, принося и унося для нее всякое, уже столько раз, что сбился со счету. Нелли ушла и поручила ему «приглядывать» за больной, но сколько же можно ей прислуживать. Бетти и Ширли тоже ушли – увиливая от своего долга перед сестрой, – а Китти нельзя подпускать к больным. Рамзи подозревал, что Эдит гоняет его просто так. Из всех них обычно именно Эдит начинала скучать первой. Что о многом говорило, учитывая высокую конкуренцию в семье по этому признаку.
Первый раз Эдит позвала его, чтобы попросить «маленькую чашечку чая», которая и была должным образом доставлена. Через полчаса она попросила еще одну «маленькую чашечку чая». Почему нельзя было попросить большую с первого раза?
Он пытался писать, но шансов не было, так как приходилось все время таскать туда-сюда то-сё для капризной Эдит. В порыве щедрости Рамзи предложил почитать ей, но она отмахнулась, словно он предлагал что-то предосудительное. Вместо этого она решила донимать его, заставляя приносить бесконечный поток еды, с которым даже ресторан с трудом бы справился. Две
Конечно, Эдит ничего нельзя было есть, кроме жидкой каши и размоченного хлеба, Нелли запретила, и Рамзи отчасти сочувствовал сестре за то, что ей хотелось вкусненького. Он помнил швейцарский санаторий, где кормили превосходно – бесконечные кружки какао, миски жирного супа, тарелки местного сыра и ветчины. Обильная еда помогла ему, а значит, и Эдит пойдет на пользу. А чем скорее она поправится, тем скорее перестанет нуждаться в обслуживании.
Старший инспектор-детектив Джонс двигался по улицам Сохо. Крадучись? В самом слове «крадучись» звучит что-то преступное, верно? Может быть, он полицейский и одновременно преступник. Это возможно – взять хоть Мэддокса.
Рамзи всего десять дней как начал работать над своим
Клавиши пишущей машинки злобно смотрели на него. Напирай, не сдавайся.
«Эпоха блесток» быстро стала неуправляема. Да, она задумывалась как детективный роман, но одновременно и «острый как бритва взгляд, вскрывающий нравы различных слоев общества, по которому прокатились разрушения войны». (Рамзи был не лишен амбиций.)
– Хм, – сказала Ширли. Как неприятно: Ширли, обычно горячая сторонница брата, нашла что покритиковать. – Неужели это обязательно, пытаться впихнуть туда
– А может, добавить еще и любовную линию? – сказала Китти, хватаясь за сердце и притворяясь, что падает в обморок. – У тебя кто-нибудь должен в кого-нибудь влюбиться.
– Нет, не должен, – сказал Рамзи. – Хуже этого ничего не может быть.
Но потом задумался: возможно, стоит ввести романтический элемент? Он привлечет к роману совершенно новую читательскую аудиторию (женщин). Как бы подойти к этому? У него нет опыта ни в любви, ни в романтике. Женский пол кажется ему непривлекательным, но, если вдуматься, это из-за жизни с прохиндейками-сестрами. Такое отпугнет кого угодно, не говоря уже о человеке с «душой художника», по лестному выражению Ширли.
Великим писателям не приходится работать в таких условиях. У великих писателей есть жены, ограждающие их от мирских забот. Может, то же самое нужно и Рамзи, но на ком он мог бы жениться? Большинство знакомых ему девушек похожи на Памелу Бероун, – ужасные создания, они станут только мешать, а не помогать.
Конечно, у брака с Памелой Бероун есть большой плюс – она неприлично богата, так что это решило бы его финансовые трудности и он мог бы выплатить Аццопарди ни с чем не сообразную сумму долга. Всплыло нежеланное воспоминание о «катране» в Белгравии и было тут же подавлено. Прошла неделя с того кошмарного вечера, а Аццопарди все еще не явился за долгом. Рамзи надеялся, что, если продолжит игнорировать проблему, та просто исчезнет.
Если (когда) он прославится, люди будут толпиться в книжном магазине Хатчарда, чтобы купить его последний бестселлер
К раздражению Рамзи, оказалось, что у него осталась последняя сигарета. Он потребил целую пачку с завтрака – курение, как он обнаружил, действительно помогает творить.
В столовой стояла большая алебастровая шкатулка с сигаретами, и, вернувшись в тысячный раз из кухни, куда передавал последние требования больной («яичницу-глазунью, чтобы желток был все еще жидкий»), Рамзи остановился пополнить запасы.
Он не мог не заметить разнообразные бумаги, разложенные на обеденном столе. Поверенный Нелли приходил сегодня и провел с ней больше часа наедине. Поверенные стояли едва ли не первыми в списке (очень длинном) вещей, наводящих на Рамзи скуку, но, проходя мимо, он рассеянно взглянул на стол.
Они все знали, что мать составляет новое завещание почти каждую неделю, под настроение – добавляет приписки, вычеркивает наследников, придумывает новые дары, сводит старые счеты, – но на деле никто никогда не видел ни одного из этих документов. Правду сказать, дети иногда задавались вопросом, не придумала ли мать завещание, чтобы держать их под каблуком. Китти, например, она регулярно обещала лишить наследства.
И вот теперь тут лежит одно из тех мифических завещаний, напоказ, без охраны. Не ловушка ли это? Рамзи слышал, как Нелли ушла, но вдруг она специально оставила завещание здесь, чтобы искусить сына? И стоит ему туда заглянуть, она тут же выскочит из укрытия и поймает его с поличным.
«Черновик» – гласила титульная страница, так что, предположительно, документ принесли сегодня на Ганновер-террас для окончательного одобрения. Очень осторожно Рамзи поднял и перевернул страницу.
Клубы предстояло разделить между Нивеном и Эдит, в то время как Бетти и Ширли должны были получить по десять тысяч каждая, а Рамзи и Китти – жалкую тысячу. (Его поставили вместе с Китти? Как будто они равны в глазах матери?) Такая несправедливость подкосила его. Неужели мать действительно так сортирует своих детей? Требует от них абсолютной верности, но не дает ничего взамен! Он схватил горсть сигарет из алебастровой шкатулки и сердито вышел из комнаты.
– Яичница холодная, – сказала Эдит.
Все еще кипя, он вернулся к «ремингтону» и сделал большой глоток хлородиновой микстуры доктора Коллиса-Брауна[877] из бутылки, которую держал под рукой.
Была ночь, и газовые фонари мерцали. Угроза зла лежала на улицах, как темная вуаль. (Вообще-то, это действительно довольно-таки неплохо.) Внезапно
О боже милостивый! Он был готов задушить Эдит. Интересно узнать, каково это – убить человека, но Рамзи боялся гнева матери, не говоря уже о том, чтобы «поцеловаться с петлей» – как выразился бы Джонс, – если бы его за это осудили.
Он закрыл дверь в свою комнату. Уши тоже закрыл. А больная пускай провалится к черту.
Джонс понял, что должен вернуться в Тонтон, если хочет узнать больше. Он сверился с настенными часами. Если он поторопится и по пути не будет пробок, он сможет успеть на поезд четыре пятнадцать. Это будет
Боже, какая скука. Имеет ли значение, что он не проверил расписание поездов? Сколько народу знает, есть ли поезд в четыре пятнадцать до Тонтона? Только жители Тонтона, а их наверняка слишком мало, чтобы беспокоиться по этому поводу. Когда «Эпоху блесток» опубликуют, думал Рамзи, автора завалят письмами от «Обеспокоенного из Тонтона», с обличениями неточностей, но их, вероятно, можно будет безопасно игнорировать. Его издатель, кто бы он ни был, вероятно, разберется с любыми жалобами.
Рамзи достал портсигар и наполнил его новыми сигаретами. Вид дорогого золотого портсигара снова напомнил об игорном притоне. Это воспоминание вызывало постоянный фоновый гул тревоги в мозгу.
Джонс охотился за одним из подручных Реджи Данна, беспородной дворнягой по имени Греш. Путь к Данну лежал через Греша, а путь к Грешу, рассудил Джонс, лежал через его возлюбленную, даму несколько облегченного поведения, известную под именем Лили Бенсон и обычно находившуюся дома, в квартире над пабом «Карета и лошади» на Олд-Комптон-стрит.
Он сделал Греша мальтийцем. Раз уж подвернулся Аццопарди, почему бы его не использовать.
Китти ворвалась в комнату и затанцевала кругом, хихикая, как злобный дух.
– Тебе нечем больше заняться?
– Нет. – Она читала через его плечо: – «Старший инспектор Джонс не был устойчив к чарам красивой женщины». В отличие от тебя, Рамзи, ты устойчив…
– Заткнись, Китти. – Рамзи бросил в нее карандаш. Промахнулся, конечно, и она вытанцевала из комнаты.
Джонсу пришлось позвонить в дверь несколько раз, прежде чем Лили наконец открыла. Она притворилась удивленной: «Батюшки-светы, да это мистер Джонс, давненько не виделись, аж с утра». Лили была блондинка с милым детским личиком, которое портил жесткий взгляд. Она вся состояла из изгибов и одевалась так, чтобы подчеркнуть каждый из этих изгибов. Однако голос у нее был хриплый. (Это хорошо!)
– Чем могу служить, инспектор?
– Для вас я старший инспектор-детектив, Лили.
– Тогда для вас я мисс Бенсон. Чего надо?
– Видели своего дружка Греша в последнее время?
– Сто лет не видела, инспектор. Мы не ладим.
– А как насчет того вашего клуба, Лили? Того, где вы хостесса?
– Вы имеете в виду «Изумруд»? Я думала, что…
– Мы…
Дверь в комнату Рамзи распахнулась. Господи боже, ну что еще?
В комнату, задыхаясь, влетела маленькая судомойка Филлис и выкрикнула:
– Скорей вниз… там мисс Эдит!
– Что с ней?
– Она мертвая, мистер Кокер.
Фробишер стоял перед дилеммой с тех пор, как Гвендолен Келлинг переехала в квартиру над «Хрустальной чашей». «Над лавкой», – говорила она; эта фраза, как и многое другое, казалось, забавляла ее. Как теперь встречаться с Гвендолен, когда она уже не в «Уоррендере»? Она, конечно, больше не может навещать Фробишера на Боу-стрит, кто-нибудь обязательно заметит – там все-таки полно преступников (по обе стороны решетки). Вести о ее визитах тут же дошли бы до лагеря Кокеров. Он также не может заглядывать к ней в новое жилище, ведь его, несомненно, увидит кто-нибудь из Кокеров или их подручных.
Они договорились общаться письменно. В квартире над «Хрустальной чашей» был телефон, но Фробишер ему не доверял – что, если это спаренная линия? И кто знает, может, Кокеры прослушивают? Такое случалось. Буфет на вокзале Паддингтон предложила Гвендолен.
– Там мы должны быть в безопасности, – сказала она. – Не думаю, что Кокеры вообще ездят на поезде, и еще они довольно территориальны. За исключением своего дома, они почти не бывают за пределами Сохо. У них дом на Ганновер-террас, у Риджентс-парка, – вы знаете?
Он знал. (Конечно знал! Она что, думает, он совсем растяпа?)
– Я попытаюсь добиться приглашения, – сказала она беспечно.
– Пожалуйста, не надо, – сказал он. Дом на Ганновер-террас был самым сердцем улья. – Это слишком опасно.
– Не думаю, что Нелли убьет меня за послеполуденным чаем.
– Я бы не был так уверен. Вы называете ее Нелли? – спросил он удивленно.
Это обращение казалось очень фамильярным для такого недолгого знакомства. Может, ее уже охмурили? Фробишер боялся за Гвендолен не столько из-за самих Кокеров, сколько из-за того, что она может поддаться их уговорам. Ему вспомнился «Потерянный рай» – в школе их заставляли зубрить большие куски. Сатана в образе змея, ищущий Адама и Еву, или, возможно, только Еву: «Наметив их добычею себе, / Искал во всех полях он и беседках…»[878] Фробишер не любил Мильтона как поэта и подозревал, что тот был бы неприятен ему и как человек, но восхищался упорством, которого требовал такой грандиозный замысел.
Она рассмеялась:
– Боже мой, нет, только про себя. Всегда «миссис Кокер». Она любит формальности. На самом деле очень строго к ним относится.
Он заметил, что она взглянула на «Миррор», лежащую на столе перед ним, – он нелепо рано явился на утреннюю встречу и праздно просматривал газету, чтобы скоротать время. Заодно он хотел посмотреть, нет ли чего-нибудь о пропавших девушках, но они редко попадали даже на внутренние страницы, не говоря уже о первой полосе. Он смутился и сказал:
– Я обычно не читаю этот бульварный листок.
– Конечно нет, инспектор, – поддразнила она. – Я уверена, вы любитель «Таймс».
От прилавка принесли чай с невзрачной булочкой «Челси». Булочку инспектор взял для Гвендолен, но она заставила его разрезать угощение пополам и половину вручила ему. Он не привык делить еду, это занятие казалось ему пугающе интимным. Фробишер был единственным ребенком; он полагал, что это объясняет многое в его характере.
Буфетные комнаты оказались необычайно шумным местом для тайного рандеву. Фробишер представлял, что у них будет тихий
– Это потрясающе увлекательно, – сказала она без видимой иронии.
– Правда? – с сомнением отозвался он. – Что именно?
– Тайная встреча. Как шпионы. Знаете, «Загадка песков» или «Тридцать девять ступеней»[880]. – Она откусила большой кусок от своей половины булочки. Она все делает с таким энтузиазмом, неужели ищет развлечения во всем? Фробишер задумался, каково это – так легко ступать по жизни. Неужели ее, в отличие от столь многих, не охладили утраты и лишения? Но, конечно, он ничего о ней не знает. Она библиотекарша, вот и всё.
– Вы кого-нибудь потеряли на войне? – вдруг неожиданно для себя выпалил инспектор. Вот что бывает, когда ты плохо обучен искусству светской беседы, с сожалением осознал он.
Она одарила его долгим, тревожно прямым взглядом, и на мгновение он подумал, что она не собирается отвечать, но тут она сказала очень буднично:
– Всех, инспектор, – и вернулась к булочке. Закончив, стряхнула крошки с рук. – Вы не спросили о моем новом жилье.
«Более безопасная тема для разговора, чем война (или нет?)», – подумал он и послушно спросил:
– Как ваше новое жилье?
– Оно розовое! – объявила она, смеясь. – Все розовое, даже ковер.
– Розовый ковер?
– Да, представьте себе. И даже не ковер, а ковролин, такая новинка. Нелли сама оформила интерьер и очень им гордится. Сомневаюсь, что такая обстановка пришлась бы вам по вкусу.
– Вы беретесь судить о моем вкусе, – сказал Фробишер.
– Мне кажется, я знаю, что вам по вкусу, – сказала она весело. – И очень сомневаюсь, что вы склоняетесь к розовому.
Гвендолен собиралась работать на Нелли Кокер всего неделю, но неделя уже прошла, и Фробишера беспокоило, что Гвендолен вроде бы не намерена возвращаться домой. Но она запротестовала, что еще не выполнила свою миссию.
– Фреда и Флоренс, – добавила она, словно он нуждался в напоминаниях.
– Я не забыл о них, – сказал он чопорно, обиженный тем, что она могла подумать, будто он забыл.
Она убедила его дальше расследовать дом на Генриетта-стрит, где, по ее словам, Фреда и Флоренс жили до исчезновения. (Она была очень довольна своей детективной работой. Чрезмерно довольна, по мнению Фробишера.) Он добросовестно откомандировал Кобба в пансион расспросить о девушках.
Кобб сообщил, что эта линия ничего не дала. Он «немного осмотрелся», но не нашел ничего подозрительного в помещениях на Генриетта-стрит, а хозяйка – некая миссис Дарлинг – решительно отрицала, что девушки когда-либо жили под ее крышей.
– Вы ведь не возвращались туда? – спросил он.
– Конечно нет.
– Потому что вам не положено ходить и допрашивать невинных людей.
– Я не уверена насчет «невинных», и с этим домом что-то не так. – Гвендолен вернула чашку на блюдце с несколько излишней силой. – Вы должны пойти туда сами, – настаивала она. – У вас наверняка лучше нюх на злодеяния.
– Вы пытаетесь лестью побудить меня к действию, мисс Келлинг?
– Нет! Я никогда не льщу, если могу этого избежать, – сказала она со смехом и после паузы добавила: – Знаете, я бы хотела, чтобы вы называли меня Гвендолен.
– И тогда вы стали бы называть меня Джон?
– Нет, – твердо сказала она, качая головой. – Вам это не подходит. Думаю, я стала бы называть вас Фробишер. Я и без того вас так называю, в мыслях.
– Правда? – Она думает о нем, когда его нет рядом? В мыслях? Это волновало.
– Хотя…
– Хотя?
– Мне в целом нравится «инспектор». Выпьем еще чаю, и я расскажу вам, что выведала о клубах Нелли.
Проводником в подземном мире Кокеров для нее служил Рамзи Кокер, младший сын, пояснила она. Как Вергилий для Данте. «Хрусталька», сказала она (снова раздражающая фамильярность, отметил он), похоже, самый элитарный из всех клубов Нелли, с большим отрывом. Загибая пальцы, Гвендолен сказала, что встретила как минимум двух судей, двух кабинет-министров, трех членов парламента, четырех пэров и англиканского архидиакона – и всё за одну неделю!
– Только мужчины? – спросил Фробишер.
– Нет, конечно, многие были с женами.
– Но многие другие – нет?
– Как в любом лондонском клубе, – сказала она. Она защищается, подумал Фробишер. Или противится, он не был уверен.
– Должно быть, вас не удивит, если я скажу, что не любитель клубов, – сказал он.
– Действительно не удивит, инспектор.
Что касается других клубов – «Сфинкс», сказала она, «странный», в «Фее» «довольно мило – очень хорошие сэндвичи», а в «Лисьей норе» – «энергичная атмосфера». Рамзи, второй сын, – «мечтатель, кажется младше своего возраста». Бетти и Ширли она встречала только мельком (похоже, они всюду ходят парой) и пока не смогла составить о них мнение. Еще одна сестра, Эдит, «побывала при смерти», по словам Нелли, и все еще прикована к постели. Самая младшая из всех, Китти, ужасно страдает от недостатка внимания.
– А старший сын, Нивен? Что он собой представляет?
– О, я с ним едва знакома, – небрежно сказала она и добавила, обмахиваясь рукой: – Ужасно жарко тут, правда?
– Правда? Боюсь, я мерзляк, – сказал он без иронии. – А что же «Аметист», мотор, приводящий в движение машину империи?
«Аметист» не поддается описанию, сказала Гвендолен, или, во всяком случае, его нельзя описать одним словом. «Бурлящий», если уж нужно ровно одно. Фробишер усомнился в пригодности этого слова, оно казалось слишком лестным. «Аметист» – единственный клуб, в котором Гвендолен побывала как гость («по вашей просьбе, напомню»), и это позволило ей увидеть его совершенно под другим углом.
– Там весело, понимаете? – сказала она. (Инспектор, по ее мнению, явно не понимал.)
– Там застрелили человека, – напомнил Фробишер. – Для него не очень-то весело.
– Ну хорошо, весело до этого момента, – уступила она. – Вы спрашивали в больницах? Нашли его? Альдо?
– Нет, но у этих банд часто бывает врач на жалованье. Обычно из лишенных лицензии. А что насчет Нелли Кокер? Есть ли у вас хоть намек на что-нибудь, что позволит водворить ее в Холлоуэй, где ей самое место?
– Простите, ничего. Но я буду настойчива. А вы, в свою очередь, должны дальше искать Фреду и Флоренс. – Таково было соглашение, сказала она. Фробишер возразил, что не помнит никакого такого соглашения, и она ответила: «Похоже, у вас очень плохая память». Значит, не лесть, а принуждение.
– Вы не съели свою половину булочки, – сказала она. – Можно мне ее?
– А что насчет девушек? – спросил он.
– Танцевальных хостесс? Они, кажется, довольны жизнью, во всяком случае, те, кто работает в «Хрустальной чаше», – определенно. Милые девушки, никаких подозрительных дел я не видела. Им хорошо платят, но на самом деле они работают за чаевые, весьма существенные.
– А как насчет вас, мисс Келлинг, вы работаете за чаевые? – спросил Фробишер, наблюдая, как она доедает булочку «Челси».
– Нет, – сказала она. – Я работаю на вас. Помните?
– Опять же меня, кажется, подводит память. Я готов был поклясться, что вы работаете исключительно сами на себя.
Фробишер не мог не сравнить энергию Гвендолен с вялостью Лотти. Как обычно, сегодня утром, пока он вставал и собирался, жена лежала в постели. Что она делает после того, как он уходит на работу? Остается в этой позиции весь день, поднимаясь только вечером, перед тем как муж возвращается домой? Раз или два, когда он приходил, она все еще была в ночной рубашке. Он не комментировал. Он обыскал дом в поисках шприцев и наркотиков, но ничего не нашел. Конечно, это не значит, что их нет. Лотти, как он узнал за годы, более чем способна на хитрость.
Он вздохнул, и Гвендолен спросила:
– Инспектор? Что-то не так?
– Вовсе нет, мисс Келлинг.
– Гвендолен, – напомнила она ему.
– Гвендолен, – эхом отозвался Фробишер с некоторым колебанием.
Имя неловко задержалось на языке, но она, казалось, не заметила. Хватит уже ходить вокруг да около, подумал он. Как там у Шекспира? «Натяни арбалет решимостью, подкрути колки да хорошенько прицелься»[881]. Но это ведь леди Макбет говорит, верно? А она вряд ли тот персонаж, у которого можно искать советов по обращению с женщинами.
Он снова вздохнул, набрался духу и сказал:
– Гвендолен?
– Да, инспектор?
Он выдавил из себя:
– Хочу кое-что спросить у вас.
– Спрашивайте, инспектор. Я вся внимание.
– Я хотел бы сделать вам приглашение.
– Приглашайте, – сказала она.
Он рассказал ей о недавно купленном автомобиле и спросил, не хочет ли она поехать с ним на прогулку.
– Безусловно, – сказала она.
– Правда?
– Конечно. Вы ожидали, что я откажусь?
– Видимо, да. Когда вам будет удобно?
– Ну, сегодня у меня выходной день или, возможно, лучше сказать, выходная ночь. Следующий только через неделю. Но конечно, вы вряд ли сможете прогулять работу без предупреждения.
Он помедлил, прежде чем сказать:
– Мой прогул не будет проблемой. – А затем: –
– Гвендолен.
– Гвендолен!
Наконец-то он заискрился.
Когда они покидали вокзальный буфет, инспектор велел ей идти первой и сказал, что последует отдельно.
– Плащ и кинжал, – сказала она. Слишком радостно.
– Вряд ли, – сказал он. – Просто здравый смысл.
Наверно, я самый скучный человек в мире, подумал он. И решил, что это не исключено.
С безопасного расстояния он наблюдал, как она садится в такси, болтая с водителем, словно они старые друзья, и снова позавидовал ее непринужденности.
Инспектор подождал, пока такси отъехало от тротуара, и лишь тогда вышел из здания вокзала на площадь. Он приехал не на машине, так как слегка робел из-за оживленного движения вокруг Паддингтона. Ему нужна открытая дорога, чтобы полностью освоиться с «остином». И она у него будет. Он был в эйфории – Гвендолен приняла его приглашение. Он заметил трамвай, приближающийся по другой стороне дороги, и пустился в погоню, воодушевленный успехом и слишком счастливый, чтобы заметить, что за ним наблюдают.
Нелли невозмутимо сидела на скамейке у лодочного пруда в Риджентс-парке со свежей неразвернутой газетой «Экспресс» на коленях. Нелли не делала попыток раскрыть ее и прочитать, а просто тихо сидела, словно созерцая пруд. Никакой наблюдатель не смог бы проникнуть во внутреннюю работу ее мозга. Впрочем, никто на нее и не смотрел. Женщина пятидесяти с лишним лет, в повседневной унылой одежде еще более невидима, чем библиотекарша.
Через некоторое время на скамейку рядом с ней сел мужчина, но ее спокойствие не поколебалось. Этот человек тоже, казалось, не находил ничего интереснее, чем следить за движением весельных лодочек по воде. Нелли бросила на него кратчайший взгляд. Без формы он был незначителен: птица, лишенная оперения.
Нелли пробормотала в его сторону, как искусный чревовещатель:
– Ну что, сержант, у вас доклад для меня?
Каким подарком был сержант Оукс. Когда Нелли выпустили из тюрьмы Холлоуэй, он упал к ее ногам, как спелая слива с дерева, предлагая быть ее информатором. За регулярное вознаграждение он будет «присматривать» за новым старшим инспектором. Фробишер – угроза для Боу-стрит, сказал сержант, – намерен нарушить счастливый баланс, существующий между правоохранителями и правонарушителями. Ночные клубы Сохо, сказал он, не одиноки в своей настороженности по поводу Фробишера, его сослуживцы испытывают тот же трепет. Конечно, Нелли точно знала, что задумал Оукс. Его послал Мэддокс – шпионить за ней, а не для нее. Они оба, должно быть, думают, что она выжила из ума. Этот человек – идиот, и Нелли была уверена, что сможет использовать его в своих интересах против Мэддокса. Вдобавок Оукс регулярно докладывал ей о действиях Фробишера. Какие же дураки Мэддокс и его прихвостень.
– Вы должны гарантировать, что никто не узнает о нашей маленькой… – Она подыскивала правильное слово.
– Договоренности? – подсказал Оукс.
– Да, нашей договоренности. – На удивление подходящее слово, подумала Нелли. Именно этим она всю жизнь и занимается. Договаривается.
Няни совершали обход парка. Маленькие мальчики пускали парусные кораблики в воды пруда, гребцы на лодках гребли, а Нелли оставалась столь же безмятежно неподвижной, как великие статуи Будды в восточных храмах. (Она когда-то хотела открыть клуб в этом стиле.)
– У меня для вас наводка, – сказал Оукс. – Сегодня вечером будет облава на «Лисью нору». Вам нужно будет задраить люки пораньше.
– Спасибо, сержант Оукс. Я ценю, что вы мне это сообщили, – сказала Нелли. – Вы определенно стоите своих денег.
Он ведется на лесть. Мэддокс, должно быть, организовал облаву нарочно, поняла Нелли, просто чтобы Оукс мог предупредить ее об этом и доказать свою надежность. Неужели он действительно думает, что может запудрить ей глаза?
Она положила «Экспресс» рядом с собой на скамейку.
Они посидели, глядя на воду. Ни малейший ветерок не волновал гладкую поверхность. Нелли знала, что в прошлом веке здесь случилась катастрофа. Озеро замерзло на зиму, а потом лед треснул и сотни конькобежцев провалились в воду. Многие утонули. Отсюда можно извлечь мораль, не так ли? Насчет скольжения по тонкому льду. Нелли, будь осторожна!
На другой стороне лодочного пруда показался Ландор. Этот человек возникает повсюду. Нелли нахмурилась, глядя на него. Он действительно ни уха ни рыла не смыслит в маскировке. Она взглянула на Оукса, но тот, казалось, ничего не заметил.
Нелли, опираясь на трость, поднялась на ноги. Пора двигаться, у нее много дел. Она ушла, не попрощавшись с Оуксом. Ландор слегка кивнул ей через пруд, приветствуя. Она проигнорировала и его тоже.
Она регулярно встречалась с Ландором, обычно в маленьком садике, отделяющем Ганновер-террас от конюшен на задах, где стоял «бентли». Здесь Нелли была в безопасности от всех любопытных глаз, кроме Хоукера. Хоукеру было приказано игнорировать эти встречи, несмотря на то что он мог наблюдать их совершенно ясно из своего окна, когда мыл немногочисленные кастрюли и сковородки после ужина.
Ландор – еще одна спелая слива. Наемник, готовый следовать за тем, кто больше платит. Наемники в Лондоне попадаются на каждом углу, они – отбросы, оставленные войной, но Ландор – особенный. В нем нету страха.
Нелли сделала его своим сторожевым псом, поручив защищать семью, сторожить, рыскать по крысиным норам Сохо, выискивать любые крупицы разведданных, какие удастся найти. И (может быть, главное) – информировать саму Нелли о действиях мисс Гвендолен Келлинг.
Нелли знала: мисс Келлинг нанял Фробишер, чтобы втереться в их жизнь. Знала с самого начала. Одна из «Сорока́ воровок» заметила Гвендолен на заднем сиденье машины вместе с Фробишером у Холлоуэй утром освобождения Нелли. Воровка рассказала Агнес, а та оповестила Нелли из тюрьмы через свою племянницу, Филлис, маленькую судомойку.
Нелли предполагала, что именно Фробишер велел Гвендолен Келлинг прийти в «Аметист» шпионить за ними. Как повезло Фробишеру, что Гвендолен смогла помочь с раненым человеком Фраццини, Альдо. Это обеспечило ей отличную визитную карточку. Если бы Пьеро не выдал под пытками причастность Мэддокса, почти можно было бы подумать, что всю эту заварушку как-то сорганизовал Фробишер, чтобы ввести Гвендолен в их сферу.
Ландор знает, с какой стороны его хлеб намазан маслом, в отличие от Оукса, который желает, чтобы ему намазали с обеих сторон и еще варенья сверху положили. Не то чтобы Нелли полностью доверяла Ландору, но она вообще никому полностью не доверяет. Зачем?
Ландор и Оукс обходятся ей в целое состояние – при таком темпе, если кому-то и удастся ее свергнуть, в казне империи мало что найдется.
Направляясь обратно к Ганновер-террас, Нелли обнаружила, что весь этот обман ее весьма воодушевляет. Она предвкушала то, что ждет впереди.
Аццопарди ошибался, думая, что Нелли недостаточно голодна.
Она собралась пировать.
Эдит, конечно, не умерла. Было бы обидно, подумала Нелли, так упорно бороться за спасение старшей дочери, только чтобы потерять ее из-за обжорства. Маринованный лук – чего же она ожидала? Нелли кипела. Эдит много недель почти ничего не ела из-за своего состояния и потом из-за операции, а теперь при первой возможности начала жрать все, что не приколочено, при пособничестве этого идиота Рамзи.
По-видимому, Эдит спустилась на кухню, чтобы объесться еще сильней, и в этот момент, сообщил доктор, у нее упало давление («нагрузка на желудок»), и она потеряла сознание у подножия кухонной лестницы, создав полное впечатление, что упала с лестницы и сломала шею. Когда Нелли услышала диагноз «обжорство», у нее отлегло от сердца. Это точно не могла подстроить Мод. За Эдит нужно внимательно следить, и не только за ее диетой. Она не будет в безопасности, пока рядом Мэддокс. Он запустил в нее когти на всю длину и все еще держит. Нелли хотела бы посадить дочь под замок. Вместо этого Эдит отругали и вернули в спальню, выдав коробку жевательных мясных кубиков Бранда, чтобы заткнуть рот.
Слова «однодневная поездка» внезапно всплыли в голове Нелли. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ездила куда-нибудь на день. Ее вдруг потянуло в Брайтон – пирс, павильон, послеполуденный чай в «Гранд-отеле». Можно было бы прогуляться по набережной, выйти на пирс и столкнуть Мод с самого конца, вернуть ее в воду.
– Я бы поехала в Брайтон, – сказала Нелли Хоукеру, неуклюже забираясь в «бентли».
– Правда? – заметно удивился шофер.
– Да, правда.
– Сейчас?
– Нет, не сейчас. Ты садишься в машину или нет?
– Простите, миссис Кокер, – сказал Хоукер, удивленный неоправданной резкостью ее тона. Он счел необходимым указать, что, вообще-то, он уже в машине.
«Она не в своей тарелке с тех пор, как вышла из Холлоуэй», – сообщил он позже своей дочери, а та ответила, что
– Я не к вам обращаюсь, – сказала Нелли Хоукеру. Она смотрела, как Мод подбирает мокрые шелка и залезает в машину рядом с ней.
«Она испортит кожаные сиденья „бентли“», – подумала Нелли.
– Ну что, Нелл, у тебя, значит, есть план? – спросила Агнес.
– Может быть.
– Я удивлена, что ты так скоро сюда вернулась. Очень мило с твоей стороны – зайти меня проведать.
Нелли не побаловала себя однодневной поездкой в Брайтон – совсем наоборот, она отправилась в Холлоуэй. Брайтон может подождать, когда под угрозой все ее существование.
– Ну, мы же кореши, скажешь – нет? Как же тебя не навестить.
Нелли поразила мысль, что старая сокамерница и впрямь самое близкое подобие друга, какое у нее есть. Кое-кто мог бы впасть в уныние от такого факта, но Нелли стало легче. Ей хватало обязательств перед детьми, чтобы еще взваливать на себя дополнительное бремя дружбы.
– Принесла тебе коробку конфет, лакричное ассорти, – сказала она. – Отдала надзирательнице, той, с лицом уродливого мопса.
– Эдна. Мне их теперь не видать.
– Еще как видать, – сказала Нелли с похвальной уверенностью. Фунт на лапу и знание, где живет мать Эдны, – достаточно, чтобы конфеты попали по адресу. Кнут и пряник – краеугольные камни, на которых Нелли построила и бизнес, и семью.
– Подмазать меня хочешь, а? – рассмеялась Агнес. – Все равно спасибо, Нелл. Как там наша Филлис?
– Хорошо, – сказала Нелли. – Маленькое сокровище.
Филлис, племянница Агнес, выразила странное желание жить праведной жизнью, и теперь Агнес была в долгу у Нелли, пристроившей девочку на Ганновер-террас. Конечно, Нелли вряд ли соответствует общепринятому определению праведности, но все относительно. Родная мать Филлис, сестра Агнес, виртуозно ворует в магазинах. Все ее родные – умелые воры.
– Ну, ты же знаешь, мы благодарны тебе за то, что взяла Филлис, – сказала Агнес. – Бог знает, что бы с ней иначе случилось. Могла и ссучиться, с нее сталось бы.
– Итак, – сказала Нелли, когда с любезностями было покончено, – наверняка ты слышала кое-что по тюремному телеграфу.
– Ты ведешь двойную игру с Мэддоксом и его шестеркой.
– С сержантом Оуксом, – подтвердила Нелли.
– Полицейский-Хохотунчик. Мерзкий тип.
– Это точно. Я надеюсь подставить ножку Мэддоксу, когда он сделает свой ход. – Нелли поерзала на стуле. – Агнес, кто такой Аццопарди?
– А, да, старый Джо Спитери. Я слыхала, что он вернулся. Сначала не усекла, что это он, погоняло-то он сменил, – конечно, это было еще до тебя.
– Да, но кто он?
– Если бодягу не разводить, то вор, во всяком случае, был до войны. Он, Спитери, в свое время прославился – лазил по водосточным трубам, по крышам, в таком духе. Форточник.
– Ну, сейчас он уже в форточку не пролезет.
– Любил брать у богатых, но не отдавать бедным. Подламывал шикарные хаты в Мэйфере, в Белгравии. Отели тоже. «Риц». Кажется, еще «Браунс» и другой – «Горинг».
– «Горинг»?
– Там у Спитери – Аццопарди, или как там его теперь – и вышел прокол. Он положил глаз на цацки бабы американского нефтяного миллионера. У одного из шестерок миллионера была пушка, он и засмолил Аццопарди, только в руку, а потом цирики отеля его повинтили. Он собирался на последнее дело сходить, а потом завязать. Никогда не называй дело последним, Нелл. Накличешь беду. В общем, его взяли, судили, дали срок. Я удивилась, когда он снова всплыл. Совсем про него забыла. Ходил звон, что он весь хабар зажучил где-то, но так и не смог забрать. В основном сверкальцы, с большого дела в «Ритце».
– Драгоценности?
– Да, драгоценности. Бриллианты, рубины, изумруды.
– Аметисты, – едва слышно пробормотала Нелли.
– Да, они тоже. А чего тебе до него, а, Нелл?
Время посещения закончилось внезапно, как обычно, и Нелли тяжело поднялась с неудобного стула для посетителей.
– Ну, приятно было повидаться, Агнес. Ты скоро выйдешь. Приходи в «Аметист» отпраздновать. Шампанское за мой счет.
Она помедлила.
– Что-то нужно, Нелл?
– Ищу подкрепление.
– Людей Фраццини тебе мало? – рассмеялась Агнес. – Тебе нужно, чтобы половина Лондона была на твоей стороне?
– Нужна армия, – сказала Нелли.
– Погляжу, чо как, – сказала Агнес.
– В «Аметист»? – спросил Хоукер, когда Нелли устроилась на заднем сиденье «бентли».
– Нет, сначала в «Лисью нору». Надо предупредить их, что сегодня вечером будет облава.
– Хорошо.
По дороге Нелли размышляла. Ей не нравилось, когда ее заставали врасплох. Аццопарди охотится не за ее клубами, теперь она это понимала. Он ищет мести.
Как только Нелли ушла, сержант Оукс подобрал со скамейки оставленную газету, развернул и, похоже, очень заинтересовался сегодняшними новостями. Чуть погодя он ловко извлек из газеты небольшой конвертик и переложил в карман пиджака. Можно не смотреть, он и так знал, что там лежат две пятифунтовые купюры. Десять фунтов. Каждую неделю, обещала Нелли Кокер. Скоро он сможет купить дом. Да что там, целую улицу.
Теперь он служит двум господам. Он был очень доволен собой. Забавно, что на Боу-стрит никто не подозревает. Старый добрый сержант Оукс, Полицейский-Хохотунчик, всегда готовый протянуть руку помощи, взять на себя самую тяжелую работу: «Да, сэр, нет, сэр, слушаюсь, сэр». Хо-хо-хо, хи-хи-хи. Они увидят его в совершенно ином свете, когда он и Мэддокс вышвырнут Нелли Кокер из ее так называемого королевства.
Он смеялся всю дорогу до дома. И там оставался в превосходном настроении, осушив подряд четыре бутылки пива. На закуску он двинул кулаком в лицо жену, когда она спросила, где он был. Разбил ей губу. И обещал добавить, если ужин не будет на столе сию же минуту.
После ужина Оукс снова вышел. У него была назначена еще одна встреча, на этот раз в пабе в Фицровии. Там он подсел к стойке бара рядом с мужчиной, перед которым стояли пирог со свининой и пинта темного пива.
Мэддокс завербовал Оукса в свой план несколько месяцев назад. Чтобы отжать клубы Нелли, нужен будет надежный адъютант. Со всем, что он задумал, в одиночку не управиться.
Оукс звезд с неба не хватал. Он показал себя чрезвычайно полезным – не было пределов глубинам, до которых он был готов пасть, – но Мэддокс уже начал подозревать, что Оукс может стать и колоссальным источником головной боли. Однако покамест Оукс находился в идеальной позиции: он может сообщать о делишках Нелли, а взамен скармливать ей безвредную дезинформацию, чтобы она не путалась у них под ногами, пока они под нее подкапываются. Капитан взял Оуксу виски.
– Очень вам благодарен, сэр.
– И ты зуб даешь – она ни ухом ни рылом, что мы ей горбатого лепим? – спросил Мэддокс.
– Старая курица свихнулась на этом непонятном Аццопарди, больше ничего не рюхает.
– Ты сказал ей про сегодняшнюю облаву в «Лисьей норе»?
– Ага. Она была очень благодарна за предупреждение, сказала, что я «стою своих денег».
– Хорошо. Что-нибудь еще?
– Фробишер послал Кобба на Генриетта-стрит, принюхаться. Он сказал, что ищет двух мочалок. Миссис Д. его отфутболила. «Ничего подозрительного не заметил», – сказал Кобб. Я спросил его – вскользь, так сказать. У парня в голове пердеж вместо мозгов. А потом…
– Что за две мочалки?
Оукс снова заглянул в свой блокнот:
– Флоренс Ингрэм и Фреда Мёргатройд. Ингрэм пропала. Не только Фробишер наводит справки, маленькая Фреда тоже про нее спрашивала.
– Эта Фреда, – задумчиво произнес Мэддокс, – она мешает?
– Если начнет – мы это порешаем, сэр. – Оукс хихикнул. – Эту девку найти проще простого. Она хостесса в «Сфинксе». О, а можно мне снова одолжить вашу машину, сэр?
Оукс мысленно пнул себя за постоянное «сэр». Вне полицейского участка он предпочитал видеть себя и Мэддокса как равных, партнеров по грандиозному плану – обставить Нелли Кокер.
– У меня груз, который нужно доставить на запад. А потом забрать.
– Пора тебе завести собственную машину, Оукс.
– Ну, я скоро смогу себе позволить целый автопарк, ведь правда, сэр?
(Еще один пинок.)
– Возможно, если бы ты не играл так много, Оукс, она у тебя уже была бы.
– Ничего плохого нету в том, чтобы поставить денежку на кон, сэр.
(Пинок, пинок, пинок.)
Мэддокс допил пиво.
– Домой к жене, сэр? – спросил Оукс. – К старой сатане.
По мнению Мэддокса, Оукс становился слишком фамильярен. Мэддокс побаивался, что сержант начинает самовольничать, вместо того чтобы просто выполнять приказы.
Капитан бросил горсть монет на стойку бара и встал, собираясь уйти, но Оукс сказал:
– Погодите, сэр. Кое-что еще. Лакомый кусочек от миссис Дарлинг. Одна из дочерей Нелли, старшая…
– Эдит?
– Да, она самая. Она тоже навестила нашу миссис Дарлинг.
Мэддокс нахмурился:
– Навестила? В каком смысле?
– Ну, вы поняли. Нуждалась в услугах старой вороны. Сучка Кокер избавилась от своего щенка, так сказать. После, видать, чуть не откинула копыта. Даже миссис Д. забеспокоилась. Вам нехорошо, сэр? Вы что-то побледнели.
Когда Мэддокс ушел, Оукс наложил лапу на пирог со свининой.
– Не пропадать же добру, – весело сказал он, подмигнув барменше, и откусил огромный кусок.
Гвендолен на удивление быстро освоилась в новой роли. Нелли оказалась права – чтобы управлять ночным клубом, на самом деле нужно лишь умение упорядоченно мыслить и справляться с кризисными ситуациями. Кризисы были мелкими («Нет пудры в дамской комнате!»), но частыми («Шампанское кончается!» – посетители клуба выпивали невероятное количество шампанского) и не шли ни в какое сравнение с тем, чтобы, например, удержать в живых умирающего. Правда, у Гвендолен возникала куча вопросов к Рамзи: «Неужели у нас действительно такая наценка на пиво?» (да), «Можно заказать мыло получше для дамской комнаты?» (нет, Нелли покупает его оптом) – и так далее. Казалось, Рамзи смешит то, что Гвендолен всерьез вознамерилась установить в клубе порядок, как на флоте.
Единственной неприятностью до сих пор был вывих лодыжки у одной из танцовщиц из-за неуклюжего партнера. Гвендолен наложила ей повязку и прописала стакан виски. В остальном она была довольна своей новой работой. Она могла только гадать, что бы подумали об этом мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу. А что касается мистера Поллока, если бы он увидел Гвендолен в роли хозяйки ночного разгула, у него, вероятно, взорвался бы мозг.
Танцовщицы были приятные девушки, легко и непринужденно управлялись с клиентами и в конце вечера, кажется, стремились в собственные постели, а не в постели мужчин, которые платили им за танцы. Гвендолен подозревала, что в других клубах, особенно в «Сфинксе» с его стигийской аурой, дела могли обстоять иначе. «Не греческий, а египетский», – сказал Рамзи, когда показывал ей клуб. Рамзи много распространялся о проклятии Тутанхамона – неужели он верит в эту чушь?
Вчера Гвендолен получила свое первое жалованье за неделю. Рамзи принес ей толстый конверт с наличными – в десять раз больше, чем ей платили в библиотеке. («Вы удивлены? – спросил Рамзи. – А почему, вы думаете, люди работают на мою мать?»)
Гвендолен почему-то казалось, что нехорошо оставлять себе эти неправедно нажитые богатства, она не нуждалась и потому вчера впервые после «инцидента с сумочкой», как она теперь думала о том происшествии, вернулась на Риджент-стрит и тихо передала деньги слепому корнетисту. Его репертуар за все это время не стал ни капли веселее.
Она помогла ему спрятать деньги во внутренний карман пальто – оставить их в футляре для инструмента значило открыто пригласить воров. Он был ужасно благодарен, почти потрясен. В конце концов она помогла ему упаковать корнет, и они вместе пошли в ближайшее кафе пить чай, и она узнала, что его зовут Герберт, но он любит, чтобы его называли Берт, и что до войны он играл в танцевальных оркестрах на больших океанских лайнерах, закончив на «Мавритании». Гвендолен подумала, не привести ли его на борт своего собственного корабля, «Хрустальной чаши». Она предположила, что такие решения нужно согласовывать с Нелли. И возможно, его меланхоличный настрой будет неуместен в танцевальном оркестре «Хрустальки». Тамошние музыканты были веселой компанией, не склонной к рефлексии (и правильно).
Учитывая новые часы работы Гвендолен (как не похоже на расписание библиотеки!), у нее появилось время на поиски своих потерянных овечек, но пока ей не удалось ничего найти. Она соврала Фробишеру: на самом деле она снова ходила на Генриетта-стрит, но попытки поговорить с жильцом ни к чему не привели. Почти против воли она пошла посмотреть «Зеленую шляпку». Она не спрашивала Фробишера, а пошла одна, надеясь, что, вопреки всему, Фреда каким-то образом появится на сцене. Но ее там не было.
Овечки упорно оставались потерянными, и, исходя из принципа, что отсутствие новостей – хорошая новость, Гвендолен не сообщала о своих безрезультатных поисках в Йорк.
После того первого светского визита (или, точнее, инспекции) хозяйка больше не появлялась на квартире Гвендолен. Задачу обучить Гвендолен клубному протоколу переложили на Рамзи. Однако он относился к поручению с удивительным безразличием. Он с некоторой гордостью признался, что пишет роман. Младший Кокер был зеленый, почти наивный, но Гвендолен невольно прониклась к нему симпатией: в ней пробудилась старшая сестра.
Обо всем этом она должным образом докладывала Фробишеру в чайных комнатах Паддингтонского вокзала.
Она вернулась с Паддингтона еще до полудня и успела обдумать наряд для дневной прогулки. Ее приятно удивило приглашение Фробишера: очень славно будет вырваться из копоти лондонских улиц, а еще лучше – вырваться из нее с Фробишером. Хотя, конечно, приятнее всего – в превосходной степени – было бы поехать с Нивеном. От него не было ни слуху ни духу с тех пор, как она приступила к работе в «Хрустальной чаше». («Шляется, как блудливый кот», – сказала Нелли.) Гвендолен была разочарована, но в то же время испытывала облегчение. У нее стальной хребет, но у Нивена – магнит. С таким мужчиной у нее не могло выйти ничего хорошего. Одни разрушения.
Платье с матросским воротником, решила она, хоть они и не собирались на воду. Французской сини с ослепительно-белой отделкой. И новая соломенная шляпа.
– Надеюсь, вы не в самоволке, инспектор, – сказала Гвендолен, забираясь на пассажирское сиденье.
– Совсем наоборот, – ответил он. – Я сказал в участке, что буду отсутствовать до конца дня по полицейским делам.
– Значит, я – полицейское дело?
– Именно так. Вы информатор, мисс Келлинг.
Гвендолен почувствовала, что ее коробит от этого слова. Оно наводит на мысли о доносах. Даже о наветах. И все же ничего не поделаешь, инспектор прав.
– Во имя высшего блага, – успокоил он ее, хотя и довольно напыщенно, по мнению Гвендолен. Казалось, его постоянно беспокоила мысль, что Кокеры каким-то образом совратят ее на откровенный грех. Возможно, он религиозен? Может, в этом все дело? Или он – Робеспьер, сражающийся за чистоту революции?
Нелли Кокер была для Фробишера
На этот раз они встретились на Кингз-Кросс, – возможно, в конце концов они переберут все основные лондонские вокзалы. Фробишер подъехал на стоянку для такси, не глуша мотор, и Гвендолен запрыгнула на пассажирское сиденье.
– О боже, у вас собака! – Гвендолен не сразу заметила пса – тот притаился на заднем сиденье, ожидая, когда его заметят. Теперь он сел и с надеждой посмотрел на Гвендолен. Та наклонилась и почесала его за ухом. – Какой милый малыш. Что за порода? Фокстерьер?
Фробишер оглянулся через плечо и вопросительно посмотрел на пса. Пес вроде бы ответил таким же взглядом.
– Я не думаю, что он какой-то определенной породы, скорее дворняга, – сказал инспектор.
То, что у Фробишера есть собака, добавило ему глубины в глазах Гвендолен. Он не производил впечатления собаковладельца. Она вспомнила немецкую овчарку, которая была с Нивеном в день их первой встречи. Казалось, та отражала характер своего хозяина, как это часто бывает у собак. Она решила, что Фробишер совсем не похож на маленького милого терьера.
– Как его зовут?
Фробишер ответил не сразу. Неужели он не знает имени собственной собаки?
– Пьеро, – сказал он наконец, словно придумав это на ходу.
– Пьеро? – удивилась Гвендолен. – Он не похож на Пьеро. Мне кажется, он скорее Гвоздик, Клякса или Огурчик.
– Не я его так назвал, – сказал Фробишер и, прежде чем она успела спросить, кто же тогда, продолжил: – Надо ехать. На нас надвигается разгневанный таксист. Кажется, мы заняли его место.
Фробишер составил список мест, куда можно было бы поехать на его новом автомобиле, но, забравшись в машину, Гвендолен сказала:
– Инспектор, я подумала – может, съездим в Оксфорд? Это не слишком далеко для вас?
– Оксфорд? – Он удивился. – Нисколько. Город дремлющих шпилей[884]. Оксфорд так Оксфорд.
Он все еще искрится, отметила она. (Продолжай в том же духе, Фробишер!)
Путь на запад от города в равной степени захватывал и пугал. Фробишер оказался склонен к лихачеству, но при этом, похоже, никогда не обучался водить и имел весьма смутное представление о том, как устроен автомобиль. Почти все время, пока они ехали через Чилтернские холмы, Гвендолен мрачно цеплялась за сиденье автомобильчика. («Максимальная скорость сорок миль в час, мисс Келлинг!») Трудно было не сравнивать водительские навыки Фробишера и Нивена, который управлял прекрасным, экстравагантным автомобилем с такой непринужденной легкостью. Нивен явно вошел в эпоху автомобилей и освоился, а Фробишер – нет.
Гвендолен также не могла не сравнивать свои чувства с тем, что испытывала бы, сидя рядом с Нивеном в «испано-сюизе» и пролетая через милые тихие деревушки. А что ждало бы в конце пути? С Фробишером это будет чай и экскурсия по колледжам; с Нивеном, подозревала она, было бы нечто совершенно иное.
Фробишер довольно робко назначил ее штурманом, вручив карту автомобильных дорог Великобритании, составленную Ассоциацией автомобилистов (и опубликованную, как заметила Гвендолен, ее старым знакомым Бартоломью).
– Когда-то я была гёрл-гайдом, – успокоила она инспектора. – Может, у меня и нет чувства направления, но карту я читать умею.
Они остановились пообедать в Амершеме – приличные мясные пироги и пинтовые кружки сидра в саду, под открытым небом. Собака сидела у их ног и была вознаграждена сосиской с кухни паба.
После обеда они отправились на прогулку по полям, любуясь деревьями в юной листве и упитанными ягнятами. Собаку держали на веревке, чтобы она не пугала ягнят. Когда опасность миновала, пса отвязали, и он ринулся, как выпущенный на свободу узник. Он не просто бегал, но безостановочно катался по траве в приступе возбуждения.
– Он городской пес, – сказал Фробишер. – Как и я теперь.
– Я думаю, из меня вышла бы очень хорошая деревенская жительница, – сказала Гвендолен.
Может быть, подумала она, ее будущая жизнь должна протекать не в Йорке и даже не в Лондоне, а где-нибудь в густой зелени сельской местности. Соломенная крыша набекрень, куры пасутся на обочине проселочной дороги. Шест для фасоли, увитый вьюнком с алыми цветами, и пьянящий аромат желтофиолей на клумбах. Колышущиеся поля, рощи, тенистые леса, и через них бегут журчащие ручьи с чистой сладкой водой. Гвендолен совсем увлеклась этой буколической идиллией. При некотором напряжении ей почти удалось представить Фробишера в хижине с ветхой соломенной крышей, но Нивен решительно не желал туда. Даже в садовую калитку не проходил. Хватит уже сравнивать их, упрекнула она себя. Фробишер никогда не выигрывал в этом сравнении, хотя на самом деле должен был бы.
Он удивил ее, признавшись, что и впрямь когда-то жил в деревне – сын шропширского фермера, – и Гвендолен процитировала: «Блеснули упряжью на повороте», а он сказал: «Эдвард Томас»[885], и она подумала: «О, как хорошо, он знает Эдварда Томаса». Ни он, ни она не стали цитировать следующую строчку, в которой говорилось о влюбленных, исчезающих в лесу, да и стихотворение было не о влюбленных, а о войне и ее потерях, поэтому они поговорили о Томасе, о том, каким прекрасным поэтом он был («Элегическим, – сказал Фробишер, – что неудивительно») и каким еще более прекрасным поэтом мог бы стать, если бы его не убили под Аррасом.
К машине оба возвращались мрачные, но это настроение забылось в усилиях, необходимых, чтобы завести «остин» после того, как он постоял. Казалось, это необычайно сложный процесс.
– Я еще не навострился, – извинился Фробишер, передавая ей руководство по эксплуатации автомобиля («моя Библия на данный момент»).
«В ваших интересах – изучить это пособие очень внимательно», – строго предупреждало руководство. Фробишер уже крутил ручки и рычаги внутри машины, а Гвендолен начала читать инструкции вслух:
– «Если машина простояла некоторое время» – как раз наш случай, – «запуск следует облегчить, используя рычаг ручной подкачки на топливном насосе, чтобы обеспечить карбюратор полным запасом топлива».
– Да, я как раз этим занимаюсь, мисс Келлинг, – крикнул Фробишер откуда-то из-под капота. Собака сидела рядом на обочине, как бы желая помочь.
– А дальше «проверьте, свободен ли коленчатый вал, нажав на рукоятку, чтобы полностью зацепиться со стартовой собачкой…». Это еще что такое? – (Собака с интересом посмотрела на нее.) – «…прежде чем повернуть ее. Ключ зажигания поворачивается вправо…»
– Вы не могли бы сделать это для меня, мисс Келлинг?
– Есть, сэр!
Наконец они снова двинулись в путь – с такой скоростью, что из-за грохота разговаривать было невозможно, – и меланхоличное настроение вскоре рассеялось.
– Почему Оксфорд? – спросил он, когда они приехали. – Почему именно эта цель для нашей небольшой поездки?
– Здесь учился мой брат – старший из двух. Он даже не закончил первый семестр, но мне захотелось посмотреть, где он был. Увидеть то, что видел он.
– Он ушел на фронт? И не вернулся? И у вас был другой брат, еще моложе?
– Да.
– Мне очень жаль.
– Давайте не будем останавливаться на непрожитых жизнях, это ни к чему. Уже половина пятого. Я полагаю, что Оксфорд – место, где можно найти очень хороший пятичасовой чай.
Так оно и оказалось.
Потом они бродили по дворам колледжей и в мягком предвечернем свете случайно наткнулись на группу студентов, устроивших вроде бы импровизированную постановку «Сна в летнюю ночь» на лугу колледжа Церкви Христовой. Костюмы, казалось, выкопали из ящика с маскарадными нарядами, и многие актеры читали по бумажке, но это не уменьшало волшебства, а, наоборот, как-то усиливало его. Скоро ведь, кажется, время экзаменов? Возможно, это была передышка.
– Как мило, – прошептала Гвендолен Фробишеру. – Это моя любимая пьеса.
Фробишер ничего не сказал. Пьеса была не мужская, и было не лето, и Гвендолен ожидала, что он начнет возражать по обоим фронтам, но потом напомнила себе, что этот человек находит Эдварда Томаса «элегическим» и назвал свою собаку Пьеро, так что, возможно, он не такой сухарь, каким она его все это время считала.
Фробишер нашел место на траве, чтобы сесть, и расстелил для Гвендолен свой пиджак. Вокруг лужайки горели фонари, обозначающие сцену. Постановка была очень красивой и без лишней суеты передавала суть пьесы. К сожалению, они пришли под самый конец. Ипполита как раз заявила, что пьеса про Пирама и Фисбу – «нелепейший вздор, какой когда-либо я слышала»[886], и Гвендолен подумала, что сейчас, триста лет спустя, эта формулировка очень много к чему подходит.
Импровизированная аудитория, рассредоточенная на траве, казалось, в основном состояла из однокурсников и друзей актеров. Все они были полны сил и молодости, точно как когда-то их обреченные предшественники. Война – мерзкая штука. Ее следует отправить обратно в ад, откуда она пришла, и никогда больше не выпускать. Гвендолен слегка тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли.
– Мисс Келлинг?
– Оса, кажется. Уже улетела.
Пес улегся спать, положив голову ей на колено.
Девушки, игравшие фей, мило скакали и кружились на траве, и Гвендолен подумала о Фреде. Она ведь играла одну из этих фей, кажется? Гвендолен хотелось бы увидеть ее на сцене. Возможно, она недооценила Фреду, возможно, у нее настоящий талант. Где она? Есть у нее талант или нету, надо продолжать поиски, подумала Гвендолен.
Они добрались до целительного финала. «…лучше все пойдет потом. Давайте руку мне на том! – продекламировал Пэк, сильно загримированный, с маленькими бумажными рожками на голове. – Коль мы расстанемся друзьями, в долгу не буду перед вами»[887]. Тут актеры взялись за руки, и зрители в едином порыве сдвинулись ближе и последовали их примеру.
Девушка, сидевшая ближе всех к Гвендолен, в венке из маргариток, какой сплел бы ребенок, робко протянула ей руку. Гвендолен, непонятно почему, вспомнила квакерское собрание – она несколько раз посещала их в Йорке по возвращении с войны, пытаясь найти утешение или смысл, но не нашла ни того ни другого. Она взглянула на Фробишера, сидящего по другую сторону от нее. Она ожидала, что он смутится, и, возможно, так оно и было, однако он все же протянул руку и крепко, но кратко сжал ладонь Гвендолен.
А потом все закончилось. Пес проснулся. Все разошлись в сумерках, и Фробишер помог Гвендолен подняться.
– Пора домой, – сказал он. Похоже, эта мысль его сильно удручала.
Прошло чуть больше недели с тех пор, как Рамзи Кокер пригласил Фреду перешагнуть порог «Аметиста» и оказаться в «стране фей». Фреда очень быстро избавилась от прежнего заблуждения, что ночной клуб – волшебная страна.
Хотя Фреда, естественно, об этом помалкивала, она еще никогда не танцевала с мужчиной. В танцевальной школе, куда она ходила в Йорке, ученицы осваивали все новейшие танцы в субботу днем после уроков чечетки, но практиковались друг с другом, по очереди ведя и следуя. А теперь партнерами Фреды стали представители противоположного пола, что было непривычно и не особенно приятно.
«Аметист» оказался шумным местом, ужасно жарким, безо всякого притока воздуха. Фреда удивлялась, как гости не умирают от удушья. Мужчины, затянутые в вечерние костюмы, потели, казалось, всеми порами, отчего окружающее их облако перегара и табачной вони становилось еще плотнее. И все они выглядели огромными по сравнению с Фредой – и все время наступали на ее бедные ноги. И все же она, кажется, пользовалась успехом, если успех измерять количеством мужчин, которые искали ее общества.
– Малышка – популярная штучка, – сказала Бетти Кокер матери. – Настоящая конфетка.
– Новинка, – добавила Ширли.
«Я не то, не другое и не третье, – подумала Фреда. – Я девушка».
Теперь у нее накопился кое-какой опыт общения с мужчинами постарше. Оуэн Вэрли не шел из головы, но на этот раз Фреда, по крайней мере, была готова к любому натиску, хотя самое худшее, что ей пришлось пережить, – к концу первого вечера большой палец ноги превратился в сплошной синяк.
– На войне как на войне, – сказала миссис Кокер.
Ерунда какая-то, но Фреда не возражала, потому что, когда клуб закрылся, хозяйка выгребла из жестянки десять шиллингов мелочью и все отдала Фреде. Десять шиллингов! Миссис Кокер сказала, что это от доброты ее сердца, так как обычно она платит девушкам в конце недели, но еще не решила, брать ли Фреду на работу. Она, очевидно, была «на условном сроке». Фреда думала, что такое бывает только с преступниками.
– Что ж, можешь прийти завтра, – сказала Нелли Кокер, – посмотрим, как ты справишься.
Удивительно было то, что на чаевых Фреда заработала еще больше. Она и знать не знала, что девушкам дают чаевые, пока первый неуклюжий партнер по квикстепу не сунул ей в ладонь шиллинг, задержав влажную лапу чуть дольше, чем хотелось бы Фреде. А потом ей дал на чай другой мужчина, и еще, и еще. Не то чтобы несметное богатство, но достаточно, чтобы не умереть с голоду, хотя на самом деле ей больше никогда не придется голодать, если она будет работать в «Аметисте», потому что там есть боковая комнатка, куда танцовщицы ходят, когда в зале затишье (чего никогда не бывает) или когда уже падают с ног от изнеможения. На столе лежат ветчина, сыр, сливочные крекеры, стоят кувшины с водой и большой чайник. «Лошадок надо поить», – говорит Нелли. (Я не лошадь, я девушка!) Еще два вида варенья. И печенье. Флоренс была бы счастлива в клубе – конечно, за исключением танцев. Где же она? Вдруг застряла где-то без еды? Даже без леденцов.
В первую ночь Фреде негде было спать, но благодаря умелой игре в прятки (она вспомнила Ванду, исчезающую в ящике фокусника) ей удалось остаться в клубе, когда его закрыли, и свить себе гнездышко в теплом уголке кухни. Спать среди больших кастрюль и сковородок и запахов прогорклого жира было гораздо менее тревожно, чем коротать ночь среди старых надгробий в садах Друри-Лейн.
Наутро она выскользнула раньше, чем в клуб пришли первые работники, и позавтракала в кафе на Дин-стрит, прямо за углом от «Аметиста». На заработанные деньги она могла позволить себе сколько угодно сосисок и потому в конце трапезы едва встала из-за стола.
Разумнее всего было бы начать поиски жилья, но вместо этого Фреда решила вернуться в ломбард на Мирд-стрит с намерением выкупить брошку в виде синей птички. Фреде казалось, что это необходимо, будто сама Флоренс должна была вернуться, если предъявить бережно хранимый ломбардный билет.
Флоренс в ломбарде, конечно, не оказалось, но и броши-птички тоже. Мало того, человек за прилавком клялся, что никогда никакой брошки на комиссию не брал. «Но у меня квитанция», – сказала Фреда, помахивая мятым клочком бумаги. Несмотря на вещественное доказательство, ростовщик заявил, что она ошиблась. Фреда хотела завизжать от досады, что и сделала, но ростовщик достал из-за прилавка крикетную биту и пригрозил «вышибить из нее дух», если она не покинет заведение. «Недовольна – иди в полицию», – язвительно сказал он. Нет, спасибо, подумала Фреда, вспомнив мерзкого полицейского, который отнял у нее полкроны и отправил на Тисбери-Корт.
Ростовщик, конечно, продал брошь. Он должен был хранить ее месяц, но продал при первой же возможности. Какой подлый поступок! Теперь какая-то другая женщина, не миссис Ингрэм, щеголяет маленькой птичкой. Фреда представила себе, как огорчится миссис Ингрэм из-за потери. Конечно, это не так страшно, как потеря Флоренс, но подруга и брошка неразрывно слились в голове у Фреды, пока она уныло брела по Уордор-стрит.
И все же, почем она знает, вдруг Флоренс уже вернулась домой, взяла и села на поезд и уехала обратно в Йорк, потеряв интерес к Лондону и Фреде. Эта мысль обрадовала Фреду. Ингрэмы простят все, даже потерю жемчуга и маленькой синей птички, а Флоренс продолжит жить с того же места, где остановилась. Может, когда-нибудь станет рассказывать своим детям, как однажды сбежала в Лондон.
Потому что, конечно, Флоренс выйдет замуж и заведет детей (Фреда представляла их себе аденоидными, с большими ступнями), и никогда не будет нуждаться в деньгах, еде и крыше над головой, потому что все нужное ей всегда обеспечит кто-нибудь другой. И к сцене она будет иметь какое-то отношение, лишь когда поведет этих самых детей на рождественскую пантомиму в Йоркский королевский театр. Вспомнит ли она Фреду, глядя, как деревенские дети танцуют и поют вокруг Аладдина с лампой или Джека с волшебными бобами в кармане?
Фреда совсем убедила себя в таком будущем Флоренс и уже начала злиться на нее за то, что та не удосужилась сообщить о своем благополучном возвращении в лоно семьи. Могла бы хоть черкнуть одну из своих треклятых открыток с достопримечательностями Лондона. Но открытку доставили бы на Генриетта-стрит, и миссис Дарлинг, вероятно, бросила бы ее в огонь.
Однако теперь, когда у Фреды есть деньги, она может позвонить Ингрэмам, правда ведь? Позвать к телефону Флоренс и успокоиться. Чем больше она представляла себе эту картину, тем больше проникалась уверенностью, что Флоренс вернулась домой и сидит на плюшевом мокетовом диване Ингрэмов, запуская руку в маленькую серебряную вазочку с засахаренным миндалем. «Филигрань», – подумала Фреда.
Она пошла на Брод-стрит, к новым телефонным будкам, установленным на тротуаре, и опустила два пенни в глотку висящего внутри аппарата. Она вздрогнула, когда мистер Ингрэм ответил сразу, будто стоял рядом с телефоном в прихожей, обитой дубовыми панелями.
– Кто это? – крикнул он, не успела Фреда и слово сказать. – Флорри, это ты? – В голосе слышалось отчаяние. А потом он еще больше напугал ее, выкрикнув: – Это ты, Фреда? (Он ведь не видит ее по телефонным проводам, правда?) – Ты знаешь, где Флорри? Фреда! Фреда?
Она не нажала «кнопку Б», чтобы поговорить с ним, а только бросила трубку. Даже не потрудилась забрать свои два пенса.
Ей было слишком грустно ходить по улицам в поисках жилья на съем, и оставшуюся часть дня она сидела то в одном, то в другом «Лайонсе», поскольку там было вероятнее всего встретить блудную Флоренс, хотя в глубине души Фреда знала, что та, как и брошь-птичка, упорхнула.
На Пикадилли, бредя из одного «Корнер-хауса» в другой, она прошла мимо автосалона рядом с «Рицем». Салон, как и отель, сиял лакированным богатством. Фреда праздно размышляла, как удалось запихать машину за стеклянные витрины, и вдруг ахнула при виде одной из них. В точно такой же автомобиль села Флоренс на Стрэнде в день рокового прослушивания Фреды.
Увидев автомобиль, она не могла не зайти в салон. Она подошла и встала, словно загипнотизированная. Невозможно было не протянуть руку и не погладить сияющий капот, и, лишь когда подошел высокомерный продавец и чрезвычайно саркастически спросил: «Простите, мисс, я могу вам чем-нибудь помочь?» – Фреда очнулась от транса, в который ее ввела машина.
В назначенный час она явилась в «Аметист», и Бетти сказала ей идти в «Сфинкс», потому что там не хватало одной-двух танцовщиц. Фреда узнала, что Нелли Кокер владеет пятью клубами, и спросила себя, будут ли ее бесконечно перебрасывать между ними.
– Ах да, и вот, возьми это, – сказала Нелли, протягивая сверток в коричневой бумаге. – Новое платье, ты же не можешь все время носить этот нелепый наряд.
– Новое? – переспросила взволнованная Фреда.
– Не новое, – уточнила Нелли. – Новое для тебя.
Фреда все еще радовалась, думая, что это может быть что-то с плеча Бетти или Ширли, но платье оказалось старым: его сносила до дыр одна из танцовщиц и бросила в клубе, когда «ушла», хотя, когда и куда именно, не уточнялось.
– Ее сожрут в «Сфинксе», – сказала Бетти.
– Как ягненка в стае волков, – добавила Ширли. (Я не ягненок, а девушка!)
Оказалось, что «Сфинксом» заведует Рамзи Кокер. Фреда считала его отменным болваном. Он вечно витал в облаках. «Я пишу роман», – сказал он ей, словно этим стоило хвастаться. Как будто в мире недостаточно романов. Рамзи даже розыгрыш призов не смог бы организовать, не говоря уже – руководить ночным клубом. В «Сфинксе» прекрасно справлялись и без него. Бармен Геррит и управляющий-шотландец вечно что-то замышляли между собой, каждый со своим никому не понятным акцентом. Они обирали Кокеров, снимали сливки, но Рамзи, казалось, не замечал, что происходит прямо у него под носом.
За первую ночь в «Сфинксе» Фреда получила только чаевые, потому что, очевидно, ее испытательный срок закончился и ей должны были выдать жалованье в конце недели, как и всем остальным танцовщицам. Но это было не страшно – у нее еще оставались деньги, заработанные в «Аметисте». В «Сфинкс» заходили очень странные типы, только успевай поворачиваться (во всех смыслах этого слова). В дамской уборной она то и дело находила брошенные картонные коробочки из-под пилюль. В них были следы белого порошка, точно такого же, как в пачке открыток Флоренс. И на вкус тоже. «Это дурь», – сказала ей одна из танцовщиц, а затем объяснила, что такое дурь. Фреда похолодела. У нее не укладывалось в голове, что Флоренс наркоманка. Но точно так же она когда-то не могла бы себе представить, что Флоренс исчезнет без следа.
Когда наступило время закрытия, Фреда применила ту же тактику маскировки, что и в «Аметисте», и нашла место для сна в одной из кладовых. «Сфинкс» в нерабочее время ощущался совсем иначе, чем «Аметист». Всю ночь слышались странные скрипы, постукивания и щелчки, словно Фреда была замурована в египетской гробнице. На барной стойке сидела мумифицированная кошка – по сути, дохлая, – испуская миазмы злобы. Фреда не могла не думать обо всех древнеегипетских мышах, которых эта кошка, должно быть, убила.
А потом случилось чудо. Настоящее чудо. Не воскрешение Флоренс, но нечто почти столь же удивительное.
На следующий день Фреда шла по Полэнд-стрит, где, по словам одной из танцовщиц «Сфинкса», находился приличный пансион с достойными комнатами. Она считала в уме номера домов, когда услышала за спиной хриплый крик: «Фреда! Фреда!» – обернулась и увидела женщину, которая изумленно глядела на нее. Женщина протянула руку и коснулась щеки Фреды, словно желая убедиться, что она реальна.
– Фреда, это правда ты, детка? Подумать только, изо всех людей на свете надо же было встретить тут тебя. – И Фреда вдруг утонула в волнах облезлого меха, знакомых духов «Хабанита» и сигарет «Сарони». Значит, Ванда больше не в Грэнтеме.
Ванда жила неподалеку, в темном проулке на задах ряда харчевен. Чтобы попасть в квартиру, нужно было пробираться через полосу препятствий из оцинкованных мусорных баков, источавших запахи рыбы, потрохов и чего-то более мрачного и отвратительного. «Крыс травят», – сказала Ванда. Запах преследовал и в здании («Они сдохли в стенах»), но, слава богу, в основном рассеялся к тому времени, когда они добрались до входной двери Ванды на третьем этаже. «Подъем не из легких, – сказала она. – Один джентльмен у меня свалился на лестничной площадке второго этажа. Сердце. Мертвый, как дверной гвоздь. Жаль».
– Дом, милый дом. – И Ванда торжественно распахнула дверь.
Теперь и Фреда жила здесь же. Теперь ей было куда прийти после работы. Она могла отмачивать гудящие ноги в эмалированном тазике с горячей водой благодаря маленькому газовому водонагревателю, приделанному к стене рядом с кухонной раковиной. В квартире было две комнаты – кухня и спальня. Фреда спала на кухне – ее постель была в нише, похожей на чулан, но с занавеской на веревке, которую можно задернуть. Чтобы залечь в нишу, Фреде приходилось пробираться через лес чулок и трусиков («труликов», как таинственно звала их Ванда), развешанных повсюду для просушки.
Ванда и ее подруга Джоан, жившая в соседней квартире, цокали вверх и вниз по лестнице всю ночь, приводя с собой «друзей-джентльменов», о чем Фреда узнала только в свой выходной, потому что в будни, когда она возвращалась из «Сфинкса», друзья-джентльмены уже уходили, а Джоан и Ванда сидели в сырой, теплой маленькой кухне, курили сигареты и уговаривали на двоих бутылку джина. «Мамочкина погибель», – бодро говорила Джоан. Она рассказала, что у нее был сын во флоте. Фреда не решалась спросить, что случилось с грэнтемским ребенком Ванды.
У Джоан было грубое лицо и странные волосы неестественно черного цвета, которые она приклеивала к голове, чтобы скрыть лысину, зато она приносила Фреде глазурованное печенье и варила ей какао. «Друзья-джентльмены» Джоан были не те же самые, что у Ванды, поскольку она, по ее выражению, обслуживала «фантазии».
– Это как французские специалитеты? – спросила Фреда, вспомнив мистера Птицесвиста и его сласти.
– Да, детка, что-то в этом роде, – сказала Ванда, все так же охраняя невинность Фреды – не зная, что та уже уничтожена. Фреда решила придержать историю с Оуэном Вэрли: теперь было уже поздно жаловаться, ища сочувствия и понимания.
Иногда они втроем играли в карты, и Ванда вспоминала о времени, проведенном с «Вязкой» на гастролях, и о том, как плутовал в карты Дункан. Когда Фреда сказала, что слышала, будто Дункан в тюрьме, Ванда спросила: «Ты разве не знаешь?»
Чего она не знает? «Повесился», – сказала Ванда, а Джоан отозвалась: «Боже», хотя никогда не знала Дункана, и они помянули его джином, какао и глазурованным печеньем.
«Сфинкс» сегодня закрылся позже обычного. Рамзи куда-то пропал, и голландский бармен с шотландским управляющим решили подзаработать еще немного для себя.
Фреда не любила возвращаться домой в этот час по тускло освещенным улицам. Вечно приходилось уворачиваться от неожиданностей – людей, возникающих из ниоткуда, как чертики из табакерки. Некоторые хотели денег или что-нибудь продать ей, но многие хотели просто
Где-то выли коты и слышался финал пьяной драки. Много пели и орали – конечно, поддатые, и Фреда пробиралась по переулкам, пытаясь избежать встречи с этими людьми, кто бы они ни были.
За ней и впрямь кто-то следовал – в медленно ползущей машине. Танцовщицы в клубе рассказывали истории о том, как девушек хватают на улице. К счастью, тут Фреда наткнулась на группу пьяных мужчин, и машина уехала. Фреда не очень хорошо разбиралась в автомобилях, но могла поклясться, что это та же машина, которая, как она решила, увезла Флоренс. «Вулзли-оупн-турер», – сказал продавец в автосалоне.
Кажется, Фреде не так уж и повезло – один из пьяниц схватил ее за талию и поднял, словно собираясь унести. Остальные не вмешивались, только стояли вокруг и смеялись.
«Неужели это никогда не кончится?» – подумала Фреда. Куда ни пойди, оказываешься просто какой-то безделушкой, игрушкой для кого ни попадя. Завтра же она раздобудет себе нож.
Ей удалось вывернуться из хватки пьяного и убежать. Мгновение она боялась, что стая погонится за ней и затравит, но, оглянувшись, увидела, что все пьяницы исчезли.
– Детка, все хорошо? – спросила Ванда, когда Фреда вошла. – Я не ложилась, дожидалась тебя. Сегодня на улицах какая-то дичь творится. Всякие странные типы шатаются. Заварю-ка я чаю, а?
Рамзи надеялся, что хотя бы дурацкий «Детский праздник» даст ему свежий материал. Золотая молодежь – тупые лотофаги[888], но их бессмысленные излишества могут послужить источником едко циничной главы в «Эпохе блесток». Не говоря уже о возможности устроить кучу трупов, потому что кто-то же должен убить этих ужасных людей, пускай только на страницах книги.
Мимо Рамзи проехал женственный юноша, неуклюже втиснутый в большую детскую коляску, которую толкала нянька повышенной волосатости, смахивающая на пароходного кочегара. Юноша в ползунках, явно сшитых на заказ, сосал детскую бутылочку. Неподалеку девушка, которую Рамзи знал как дочь видного кабинет-министра, ползала по траве с соской во рту. Время от времени она вынимала ее, чтобы завопить «Уа-уа-уа!», словно зовя на помощь. В конце концов ее «спасла» другая нянька, на самом деле мужчина из Гвардейской бригады – Рамзи встречал его в «Сфинксе», – облаченный в форму няньки, очевидно реквизированную из Норлендского колледжа[889].
Нянька, которой эта форма принадлежала изначально, должна быть просто огромной, подумал Рамзи. Но среди нянек и впрямь попадаются великанши. У самих Кокеров в далеком шотландском детстве, задолго до рождения Китти, одно время была такая. Эту женщину-гиганта позже осудили за попытку убить кого-то из своих подопечных. На месте несчастной крошки легко мог бы оказаться один из детей Кокеров. «Удачно пронесло», – невозмутимо сказала Нелли.
«Детский праздник» проходил в огороженном частном саду перед одним из самых роскошных домов Лондона на Лаундс-сквер. Сад ярко освещали гирлянды лампочек, озаряя причудливый парад гостей, которые всё прибывали – в колясках, на самокатах и трехколесных велосипедах, в ползунках и слюнявчиках, с сосками во рту, размахивая погремушками, сжимая в руках разнообразных кукол, плюшевых мишек, игрушечные лодки и прочее, словно только что после налета на магазин «Хэмли». Очутившись в саду, гости катались на деревянных лошадках-качалках и самокатах, играли в серсо или по очереди ездили на жалких замученных осликах, словно пригнанных откуда-то из курортного города. Гости при этом вопили от восторга.
Рамзи держался в стороне от этого откровенного идиотизма. В широко разрекламированном (самим автором) романе Вивиана Куинна «Мишура» (от повторений название не становилось менее дурацким) речь идет о том, как «золотая молодежь тускнеет», что-то в этом роде, правда ведь? Если у Куинна получилось, то и у Рамзи тоже получится. А если он поторопится, то успеет первым, и все будут думать, что роман Куинна – просто подражание, ну или оммаж, что на самом деле было бы еще лучше.
Громко заревел осел (а может, один из гостей вечеринки – разница была малозаметной). Эти люди – эгоистичные болваны. Эдит однажды наткнулась на группу женщин того же круга – они ползали на коленях по грязному тротуару на перекрестке Севен-Дайалс. Тогда золотая молодежь увлекалась квестами с охотой за сокровищами. «Послушайте, – спросила одна из девушек, – вы, случайно, не видели чучело вомбата?» Хитрая Эдит мигом сориентировалась и сказала, что, по ее мнению, одно такое хранится в кладовой Тауэра. Получив эту наводку, девы с визгом помчались к набережной, как безумные фракийские менады в погоне за Орфеем.
«А в Тауэре правда есть чучело вомбата?» – спросила Китти. Она понятия не имела, что такое вомбат, и представила себе что-то вроде ром-бабы с лапками.
Наутро газеты сообщили, что группа представителей золотой молодежи едва избежала ареста, когда пыталась проникнуть в Тауэр, – очевидно, пранкеры, желающие похитить драгоценности британской короны. Их отругали и отпустили.
«А надо было отрубить им головы», – вынесла приговор Нелли.
Когда квесты приелись, омерзительная золотая молодежь перешла к устройству вечеринок – чем нелепей и вычурней, тем лучше. Вот как этот детский крик на лужайке с дресс-кодом из слюнявчиков, распашонок и чепчиков. Рамзи скорее умер бы, чем предстал бы в таком виде.
Конечно, не только золотая молодежь была одержима легкомысленными развлечениями. Вечеринки были повсюду, все время – «снежок» в Мэйфере, поездки целых толп любителей опиума на пароме из Вест-Энда в Лаймхаус, оргии в Сохо, коктейльные вечера в Найтсбридже и вакханалии всех видов за закрытыми дверями частных домов, как, например, костюмированное сборище на Пикадилли, куда Ролло водил Ширли накануне. Фишка этой конкретной вечеринки, по ее словам, заключалась в том, чтобы тебя как можно дольше не узнали, и для этого гости приносили с собой несколько смен костюмов.
Ширли, которая благодаря знакомству с Ролло вращалась в более изысканных кругах, чем остальные Кокеры, неделю назад посетила другую вечеринку на Пикадилли, где принц Уэльский начал вечер в образе «Красавчика принца Чарли», потом облачился в белый балахон ку-клукс-клановца, а закончил китайским кули. Три слепые мыши, пара белых страусов, лорд Блэндфорд в образе пловчихи, пересекшей Ла-Манш, лорд Берн в роли «обезьяны-невесты» под фатой, Уинстон Черчилль в виде Нерона.
– Декаданс на декаданс лезет и декадансом погоняет, – радостно сказала Ширли. – О, и, конечно же, там был твой друг Вивиан Куинн.
– Он мне не друг, – буркнул Рамзи.
Когда Рамзи прибыл, на «Детском празднике» все уже были сильно пьяны. Спиртное подавали в кружечках с миленькими картинками, а бар был оформлен как манежик. Рецепт коктейля для этого мероприятия был якобы специально разработан барменом «Рица». Коктейль назывался «Материнское молоко» – крем-де-какао, джин, сахар и сливки, – и от одного названия Рамзи затошнило, особенно при мысли о собственной матери; хотя на самом деле только Нивен сосал грудь Нелли, остальные выживали как могли на «Кау энд гейт»[890] и детской смеси «Нестле»: Нелли решила, что и так достаточно обременена в жизни, чтобы на ней еще постоянно висел ребенок, вроде устрицы на скале.
Вопреки названию, напиток легко скользнул в горло Рамзи, коварно маскируя свое алкогольное содержание. В детскую кружечку много не нальешь, и он уже осушил «Маленькую мисс Маффет» и «Матушку Хаббард» и цеплялся за Мэри с ее барашком, как за спасательный плот. Пока ему – слава богу – удавалось избегать встречи с Памелой Бероун, хозяйкой праздника.
Как же отвратительно было бы это безумие его брату, подумал Рамзи, когда вокруг завели энергичную игру в салочки. Рамзи завидовал уверенности Нивена – у того за спиной был Пашендаль, придающий вес его клокочущему гневу, тогда как у Рамзи – только швейцарский санаторий и жгучее желание быть признанным на более широкой сцене. Или хоть на какой-нибудь.
Он укрылся в уединенном уголке живой изгороди, собираясь делать заметки. Теперь он повсюду носил с собой блокнот, хотя в этот момент был слишком пьян, чтобы написать что-нибудь связное, и заметки состояли в основном из многократно повторяющегося слова «ИДИОТЫ!» заглавными буквами. Проходивший мимо официант с подносом обнаружил Рамзи и невозмутимо спросил: «Еще „Материнского молока“, сэр?» Рамзи снял с подноса кружку «Джек и Джилл». «Как бы я организовал здесь убийство?» – подумал он. Вымышленное убийство, но тем не менее нужно как-то разложить его в голове, правда? Удушение в кустах, бомба на расчерченной сетке для игры в классики? Самый простой вариант – яд в «Материнском молоке».
Яд достать легко, нужно только пойти в аптеку или скобяную лавку и сказать, что у тебя крысы. Рядом с «Аметистом» как раз была скобяная лавка, часть тайного запасного пути на волю, и Рамзи решил завтра купить немного яда. Стрихнин, подумал он. Или мышьяк. Возможно, цианистый калий. Все эти слова звучали очень заманчиво. Он хотел знать, каково это – покупать то, что, по сути, является орудием убийства. Почувствует ли он укол вины? Но в покупке яда нет ничего незаконного, – в конце концов, у них действительно водятся крысы, и нельзя ожидать от Филлис, чтобы она и дальше продолжала забивать их до смерти сковородками, хотя, похоже, ей нравится это занятие, что самую малость пугало Рамзи.
До Рамзи очень медленно доходило, насколько он пьян. Он уже успел выпить почти все оглавление «Матушки-Гусыни», а также употребил пакетик дури за пять шиллингов, которым разжился перед приходом сюда. Он больше не был в безопасности в живой изгороди, поскольку на него вдруг напали люди с дурацкими именами вроде Банни, Бинго, Пинго и Понго, приняв за участника игры в прятки. Они вытащили его на открытое место, и потребовался короткий, но яростный раунд кулачного боя. Рамзи дрался не так хорошо, как Нивен, но в «Феттесе» занимался боксом, не всегда проигрывая, и, натренированный братом, не боялся встретить врага лицом к лицу, если не было другого выхода.
Праздник тянулся, и сад все больше напоминал бедлам. Когда Рамзи обнаружил, что помогает младшему дворецкому «большого дома» выдворять упрямого осла из библиотеки (нелегкий подвиг), он решил, что этот фарс ему больше не по силам. Он уже собирался смыться, но тут заметил приближение врага – его брали в клещи, причем Памела Бероун скакала к нему с левого фланга, а Вивиан Куинн приближался медленнее с правого, с обычной самодовольной усмешкой на лице. Куинн, как заметил Рамзи, был в костюме испанского матадора.
Требовались маневры для уклонения. Рамзи помчался через сад, и Памела, заливисто лая, погналась за ним. Ему пришлось преодолевать полосу препятствий из случайных предметов – бессердечно брошенных пупсов, полозьев от лошадки-качалки, коляски, сломанной во время гонок на тачках, – и он только что перепрыгнул через серию живых изгородей, как ловкий стипльчезер, и почти добрался до железной внешней решетки сада, когда запнулся на полном ходу о валяющийся игрушечный самокат и распластался на траве.
– Мой, я думаю, – сказал торжествующий Куинн Памеле Бероун, ставя ногу на растянувшегося Рамзи, как торжествующий охотник на крупную дичь. Или (да, действительно) матадор на побежденного быка.
Памела сдалась и потопала прочь. Рамзи казалось, что она слишком легко признала поражение. Он был рад, что избежал ее ухаживаний, но ему хотелось бы думать, что, будь он неравнодушен к кому-нибудь, он бы не сдался без борьбы.
– Ничего я не твой. И не твой тоже, – раздраженно сказал Рамзи, пока Куинн помогал ему подняться на ноги.
– Нет, ты прав, Кокер, ты не мой и не ее, – сказал Куинн. – Ты собственность Аццопарди.
– Как безумен род людской[891], а, Кокер? – сказал Куинн, когда они закуривали на краю площади.
– Почему ты одет матадором? Дресс-код был «младенец».
– Я потом иду в другое место, где будут взрослые.
– Кстати, о взрослых, Куинн, скажи, пожалуйста, почему ты бросил меня в «катране» на прошлой неделе? Мне любопытно, как это ты работаешь на побегушках у Аццопарди. Как лакей. Или комнатная собачка. Что это было – мальтиец заплатил тебе, чтобы ты притащил меня в Белгравию?
Куинн сохранял невозмутимость. Его было трудно оскорбить: он, казалось, воспринимал все слова Рамзи как комплимент.
– Я думаю, вся эта тема со злодейским преступным миром довольно заманчива, тебе не кажется? Аж до мурашек! – Он притворно задрожал, как бездарный актер. – Особенно если использовать это в романе.
Он сделал паузу, чтобы гарантированно произвести впечатление на Рамзи.
– Как я и сделал, знаешь ли.
«Нет!!!» – беззвучно взвыл Рамзи. У Куинна не было никаких прав на преступный мир, никакого понимания его, тогда как Рамзи жил в этом мире еженощно. Владел им. Но Рамзи ничего не сказал. Он не доставит Куинну удовольствия своим возмущением.
– Или для разоблачительной статьи, – беспечно продолжал Куинн. – «Таймс» заказала мне большую статью – у меня в редакции связи. «Злодеи, правящие лондонским преступным миром» – что-то в этом роде. Серьезная журналистика.
– Ты – серьезный журналист?
– Каждый из нас к чему-нибудь да стремится. Некоторые цели более достижимы, чем другие. Посмотри на себя, ты вот надеешься стать модным писателем. Удачи, что я могу сказать. – Куинн расхохотался и приобнял Рамзи за плечи. Рамзи раздраженно стряхнул его руку.
– Так твой роман приняло издательство? – Рамзи решительно отказывался произносить дурацкое название.
– Нет, его никто не видел, ни единая душа. Я ни за что не сдам недоработанный текст. Он лежит на моем столе, ожидая финальной шлифовки. Это не проблема, он гениален, хоть себя хвалить не принято. Ты не сказал, нравится тебе мой костюм? Он называется
– Иди в задницу!
– Вообще-то, я должен передать тебе сообщение от Аццопарди, – невозмутимо сказал Куинн. – Он тебя ищет.
– Небось денег хочет, – уныло сказал Рамзи.
– Это было бы слишком банально.
– Что тогда?
– Не знаю. Какой-то фант.
– Фант? Что это значит?
– Тебя, я полагаю, Кокер. Он, вероятно, хочет тебя. Ну, знаешь – старая королева желает пощупать молодого принца. Наверное, просто провести с тобой ночь в качестве оплаты.
Циничная маска Куинна соскользнула на миг, и открылось страдальческое лицо. Неужели Аццопарди имеет власть и над ним тоже? У Куинна странные вкусы, – возможно, Аццопарди помогает ему их утолить. Или шантажирует. Такой человек, как Куинн, прямо-таки напрашивается на шантаж.
– В любом случае мне пора, – сказал Куинн, возвращая на лицо маску озорного эльфа. – У меня колонка, ее нужно чем-то заполнить.
– Не смей обо мне писать! – Рамзи наконец взорвался и ударил, но мимо, поскольку накачался «Материнским молоком». Удар пришелся в пустоту, а Куинн, на удивление легкий на ногу, ловко увернулся.
– Тебе лучше уйти, Кокер, пока ты себе чего-нибудь не повредил, – рассмеялся он. – В любом случае я возвращаюсь на праздник. Пинго обещал поиграть со мной в мяч. Или это был Бинго? Все равно, думаю. Я уверен, что матч выйдет просто
Он по-дурацки подпрыгнул и двинулся в направлении садов, которые они только что покинули.
Рамзи подумал, что мог бы убить Куинна. Ударить ножом в сердце и смотреть, как до Куинна доходит весь масштаб собственной глупости, пока жизнь вытекает из него по капле.
Как только Рамзи расстался с Куинном, начался дождь, и, как назло, ни одного такси не оказалось рядом.
Рамзи завернул за угол и заметил машину, припаркованную под фонарем, в свете которого блестел желтый кузов. Рамзи прекрасно знал, чья это машина. Он запаниковал и развернулся, готовый бежать, но, как в кошмаре, сам Аццопарди преградил ему путь.
– Куда-то собрались, мистер Кокер? – Он ухмыльнулся и погрозил Рамзи пальцем.
Этот жест каким-то образом был одновременно ужасно смешным и очень страшным. Расплата настигла меня, подумал Рамзи, его желудок взмыл ввысь, а затем рухнул в бездну. Аццопарди открыл дверь машины и сказал:
– Давайте прокатимся, мистер Кокер? У меня для вас радостная новость: я придумал, как вы сможете со мной расплатиться.
Аццопарди высадил Рамзи на том же месте, где подобрал, и уехал. Рамзи так ослабел, что ему пришлось сесть на бордюр, чтобы прийти в себя. Он пообещал Аццопарди выплатить всю сумму, сказал, что пойдет к Нелли и попросит у нее. (Даст ли она? Вполне возможно, нет.) Или к Нивену, у Нивена есть деньги, брат вытащит его из этой ямы. Ведь правда? Но нет, для всего этого уже слишком поздно, сказал Аццопарди.
Куинн ошибался – Аццопарди не вожделел Рамзи в качестве фанта. (Согласился бы Рамзи, если бы взамен ему простили долги? Этот вопрос остался без ответа.) Но в одном Куинн был прав – Аццопарди не хотел денег. Ему нужно было нечто гораздо более ценное. Ему нужны были бумаги.
Рамзи закурил, и, когда поднял взгляд от пламени спички, его внимание привлекло кое-что на другой стороне улицы. Снова та проклятая египетская мумия, с которой он столкнулся десять дней назад. Только она не ковыляла комично, как в прошлый раз, а шагала вполне целеустремленно в сторону Лаундс-сквер, будто опаздывала куда-то. На «Детский праздник», надо полагать, хоть и с нарушением дресс-кода. Кто бы ни был внутри всех этих бинтов, он, должно быть, очень любит свой ужасный костюм.
Фигура больше не внушала Рамзи сверхъестественной жути – разве можно бояться такого глупого костюма, подумал он. Но тут, словно услышав его мысли, мумия остановилась как вкопанная, повернулась и уставилась на него. Ее глаза были почти полностью скрыты бинтами, но все равно Рамзи чувствовал злобу во взгляде. А затем – о ужас! – мумия сошла с бордюра и двинулась через дорогу, приближаясь к Рамзи. Он не стал дожидаться, чтобы выяснить ее намерения, а кое-как поднялся на ноги и побежал.
Куинн медленно обходил Лаундс-сквер. Он тоже хотел проветрить мозги. Он употребил изрядно дури, и теперь ему становилось совсем нехорошо. Кто-то говорил, что сейчас попадается паленая дурь, и он подумал, не в этом ли дело.
А может, дело в том, что он чувствовал вину, – раскаяние было для него непривычным. Он добыл голову Иоанна Крестителя.
Он привез Рамзи в тот картежный притон в Белгравии по просьбе Аццопарди. Аццопарди, конечно, имел власть над ним. Тайно сделанные фото и всякое такое. Попади они в руки его коллег из прессы, и ему крышка. Он закончит свои дни в грязной мансарде в Сохо, живя на подачки какой-нибудь старой «королевы», или, что еще хуже, в родной глуши, в Кеттеринге, живя на подачки своих стареющих, пришибленных жизнью родителей.
Подошел кто-то в маскарадном костюме. Человек-невидимка. Или, скорее, египетская мумия, ведь сейчас все сходят с ума по Египту. Куинн предположил, что это мужчина – из-за высокого роста.
– Хороший костюм, – вежливо сказал Куинн, когда тот приблизился.
Он чего-то хочет от Куинна? Незажженная сигарета свисала у незнакомца изо рта, вернее, из дыры в бинтах, где, как предполагал Куинн, находился рот.
– Огоньку? – спросил Куинн. Мумия не ответила, но Куинн чувствовал, что нужно продолжить разговор. – Ты на «Детский праздник» идешь? – спросил он, кивнув на сады. – Они все там одеты как малыши. И ведут себя так же. Самая большая куча болванов в Лондоне.
Мумия заговорила, слегка приглушенно из-за бинтов.
– Прошу прощения, я не совсем расслышал. О, ты спрашиваешь, я ли Вивиан Куинн? Да, да, конечно это я, единственный и неповторимый. – Он слегка разволновался – ему льстило, когда его узнавали. – Мы знакомы? Ты…
Вопрос остался незаконченным. Куинн недоверчиво смотрел на большой нож, торчащий у него из живота. Удар милосердия. На сей раз проткнули не быка, а матадора.
Когда они вернулись к машине, почти стемнело. При свете фонарика Гвендолен зачитывала инструкции из руководства, пока Фробишер орудовал заводной рукояткой, а затем, конечно, обнаружилось целое новое дело – включить фары. К тому моменту, когда дорога снова побежала назад под колесами, на землю опустилась глубокая темнота, какая бывает только в сельской местности, и водитель с пассажиркой полностью зависели от слабого света фар. Гвендолен подозревала, что ее кошмарные сны теперь обогатятся новыми терминами, такими как «дроссельная заслонка», «впуск» и «двойной выжим сцепления», но все же ночная езда захватила ее, и они с инспектором некоторое время уютно молчали, когда вдруг те же слабые фары осветили дорогу, где кишели…
– Кролики! О боже, инспектор, кролики повсюду!
Словно на асфальт вывалили целую крольчатню. Фробишер резко затормозил, и обоих бросило вперед. Гвендолен не была уверена, не попал ли кто-нибудь под колеса, ей чудился хруст маленьких косточек, но кроликов, кажется, не волновала надвигающаяся колесница джаггернаута. Пес, который уже было уснул, проснулся и возбужденно вздрогнул при слове «кролики». Возможно, не такая уж и городская эта собака.
Кролики не двигались. Гвендолен предположила, что они еще не приспособили свою жизнь к ужасу современного двигателя внутреннего сгорания. Возможно, никогда и не приспособят. Тут были и крольчата – очаровательные малыши, невинно резвящиеся, – хотя Фробишер, казалось, остался равнодушен к их чарам. Он деревенский житель, напомнила она себе, он вырос, считая кроликов дичью, едой или и тем и другим.
Кролики сохраняли безмятежность и не желали уступать дорогу, и в конце концов Гвендолен пришлось выйти из машины и отогнать их, пока Фробишер держал мотор включенным – не дай бог пришлось бы заводить его снова. В конце концов, поскольку отгонять кроликов оказалось бесполезным делом, она решила, что лучше всего идти впереди машины, как делали в первые дни автомобилестроения, чтобы предупреждать лошадей и пешеходов, а не кроликов, о приближающемся чудовище. Еще есть такая сказка, Гвендолен ее когда-то читала, о пастушке, которая пасла кроликов – или то были зайцы? Скорее, зайцы. Это считалось одной из тех невыполнимых задач, которые герой сказки должен был выполнить, чтобы избавиться от заклятия.
Она со смехом забралась обратно на пассажирское сиденье и сказала:
– Боже, какая нелепость.
Ее вдруг накрыл прилив непонятной нежности к Фробишеру, и, не будь он за рулем, она могла бы потянуться к нему и коснуться его руки или даже щеки. Она позволит ему поцеловать себя, когда они вернутся в Лондон. Возможно, конечно, что он не захочет.
Они ехали осторожно, но кролики больше не попадались.
– Можно ожидать, что я доставлю вас домой к полуночи, – сказал он.
– Прежде чем машина превратится в тыкву?
– Вот именно.
Ее подтолкнуло спросить:
– А где вы живете, инспектор?
– В Илинге, – ответил он после небольшой паузы. Гвендолен впервые видела, чтобы человек так неохотно рассказывал о себе.
– В Илинге? В доме? – Она-то представляла его в холостяцкой квартирке в Марилебоне или Кентиш-Тауне.
– Да, в доме. Вы находите это странным?
Она задумалась на мгновение.
– С кем-то?
– Простите?
– Вы делите дом с кем-то, с другим человеком?
Последовало долгое молчание. Возможно, он надеялся, что появятся еще кролики или вообще что угодно, лишь бы отвлечься и отсрочить ответ, но дикая природа не собиралась его выручать, и в конце концов он сказал:
– Только с женой.
– С женой? – Чары развеялись.
– Мисс Келлинг… Гвендолен…
– Да, инспектор? – холодно сказала она.
Они едва обменялись и словом с момента, когда открылось существование жены. Что тут скажешь? Гвендолен ошибочно полагала, что за ней ухаживают (это она-то, яростно не желающая, чтобы за ней ухаживали!), что он, собственно говоря, имеет возможность ухаживать за ней, но оказалось, что это совсем не так. У него есть жена! Да он ничем не лучше обычного ловеласа.
– Мне жаль, если я каким-то образом ввел вас в заблуждение, – сказал он.
«Смотри на дорогу», – подумала она. Он ее жалеет? Она ему покажет жалость. Он нахмурился, как бы от нестерпимой боли, и сказал:
– Грех бездействия, а не действия.
– Пф. Это все казуистика.
– Моя жена… мой брак… – произнес он, запинаясь, и наконец вовсе умолк.
– Инспектор, я не желаю знать подробности ваших супружеских отношений. Вам нечего объяснять, поскольку между нами ничего не прозвучало. Как вы ранее выразились, я «полицейское дело». Если и были неправильно истолкованные намеки, они уже забыты. Давайте больше не будем об этом говорить.
– Гвендолен…
– Нет.
Она закрыла от него свое сердце. Воистину, свет не видывал такой дуры.
После мучительно долгого молчания он сказал:
– Полагаю, вы скоро вернетесь в Йорк. Библиотека, должно быть, скучает по вам.
– О, ради всего святого, – огрызнулась она, – я не библиотекарша.
– Не библиотекарша? – озадачился он. – Кто же вы тогда?
«Женщина», – сердито подумала она.
– Я была библиотекаршей до самого недавнего времени, – признала она. – Но получила наследство.
Он собрался что-то сказать, но она жестом остановила его:
– На этом тема закрыта. И если вы не возражаете, я предпочла бы, чтобы вы больше не заговаривали со мной до конца поездки.
Фробишер и впрямь доставил ее домой к полуночи и ради конспирации высадил за два квартала: в «Хрустальной чаше» было людно в этот час, и, если бы Гвендолен заметили в обществе инспектора, это стало бы неприятным завершением неприятной поездки.
– Не открывайте мне дверцу, – сказала она, – вас может кто-нибудь увидеть.
Через несколько шагов она оглянулась. Собака тоскливо смотрела на нее из заднего окна машины. Это собака его жены, подумала Гвендолен.
По пути в квартиру она поздоровалась с привратниками «Хрустальной чаши», как будто ничего не случилось.
– Много сегодня народу? – поинтересовалась она.
– Очень, – заверили они.
– Хорошо провели выходной, мисс Келлинг? – спросил один из них.
Он имел брутальный вид и, кажется, был неравнодушен к ней. Она с удовольствием представила себе его на ринге с Фробишером. Фробишер не блеснул бы в этом бою.
– Очень хорошо, спасибо, – сказала она.
Войдя в квартиру, Гвендолен сразу скинула шляпу, туфли и пальто. Она вся пыльная с дороги, надо принять ванну. Она пачкала доселе незапятнанный розовый цвет не только грязью, но и всей унизительной историей с Фробишером. Он в своем праве, конечно, отчего она еще больше злилась на саму себя, – он не сказал ничего, не сделал ничего, что можно было бы истолковать как ухаживание. Они неправильно поняли друг друга.
Она открыла коктейльный шкафчик, теперь довольная, что это не радио, и налила себе бренди, обычное лекарство от горестей жизни.
В дверь квартиры постучали. Гвендолен была уверена, что заперла дверь с улицы. Каким образом кто-то проник на лестницу? И уже за полночь – черт возьми, кто это может быть в такой час? Наверняка Фробишер, кто же еще? Пришел вымаливать прощение, объясняться. Объяснять свою
Не то чтобы у нее не было сочувствия к людям – обоих полов, – застрявшим в браках без любви. Развод практически невозможен, и измены неизбежны иногда, и не всегда их стоит осуждать. Она иногда думала, что сама была бы готова стать любовницей мужчины, но не его женой, только в таких вещах нужно быть открытым и честным, а не заметать бедную жену под ковер, как будто ее не существует. Возможно, она больна? Или безумна. Как жена Рочестера в «Джейн Эйр». Но это все равно не причина, чтобы отказывать ей в существовании. Нет, подумала Гвендолен, я не буду искать решение в романтических романах. Они дают советы, хуже которых не придумаешь (любовь). Она плеснула себе еще бренди (щедро) и сделала большой глоток.
Стук повторился. Почему он не может оставить меня в покое, вскипела она и рывком открыла дверь, готовая к битве.
Там стоял удивленный Нивен. Он приподнял шляпу, рассмеялся и сказал:
– У вас такой вид, словно вы убить готовы.
– Так оно и есть.
– Надеюсь, не меня, – сказал он.
– Нет, не вас. Не желаете ли зайти?
Он снял шляпу и последовал за ней по узкому коридору. Ей казалось, что она впускает к себе в дом тигра.
Когда они дошли до гостиной, он скорчил гримасу и сказал:
– Я вижу, моя мать не преувеличивала, когда говорила, что здесь все розовое.
– Я к этому привыкаю. У меня был довольно долгий и утомительный день. Я выпивала, а потом собиралась принять горячую ванну. Составите мне компанию?
– В чем? В выпивке или горячей ванне?
Гвендолен налила виски и подала ему, а затем налила и себе. Нивен производил впечатление человека, любящего хороший односолодовый виски. Ее отец любил такой.
– В том и другом, если хотите.
– Вы неизменно полны сюрпризов, мисс Келлинг.
– Но я должна предупредить – я не девственница.
– Как я уже сказал, вы полны сюрпризов.
– Я и не библиотекарша тоже.
Гвендолен не сразу осознала, что ее разбудил настойчивый звонок в дверь. Она открыла глаза навстречу дневному свету, раскалывающейся от боли голове и несвежим испарениям из желудка. Похоже, накануне вечером она напилась до беспамятства и, вероятно, рухнула на кровать, забыв о правилах хорошего тона. До приезда в Лондон она так мало пила, что с тем же успехом могла бы подписать обет трезвости. Интересно, что сказали бы мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу о таком алкогольном разгуле. Их представление о головокружительном излишестве ограничивалось «глоточком хереса», который в библиотеке выпивали после закрытия в канун Рождества.
Разгул! Ее память неприятно освежил снова раздавшийся звонок. Нивен, боже милостивый! Где он? Его не было в постели, из которой она только что выпрыгнула. Вообще никаких следов его присутствия. Никто не спал в ее кровати, никто не остался, чтобы заварить ей чай или принести завтрак на подносе. Никто не осквернял розовое царство уже в силу своей половой принадлежности. Самое Гвендолен тоже, кажется, никто не тронул.
Она потянулась за халатом, не свалявшимся шерстяным, прошедшим с ней войну и все, что случилось потом, а прелестным шелковым пеньюаром от «Либерти». Он составлял комплект с ночной рубашкой. Этот шелковый гарнитур подошел бы для приданого и первой брачной ночи. Гвендолен не собиралась проводить медовый месяц, но не видела причин, почему у нее не может быть приданого.
По пути к двери она остановилась и задумалась об этой ночной рубашке. Она не помнила, как надевала ее прошлой ночью. Не помнила и как снимала синее платье-матроску, в которой ездила на прогулку с Фробишером. Она оглядела спальню – платье аккуратно висело на спинке стула. Гвендолен была почти уверена, что в состоянии крайнего опьянения не стала бы утруждать себя развешиванием одежды. Что произошло между ней и Нивеном? Что она рассказала ему, когда виски развязало ей язык,
В дверь снова настойчиво позвонили.
Она ожидала в худшем случае Китти, а в лучшем – Нивена (хотя, возможно, прилагательные следует поменять местами), но это не были ни та ни другой: это оказалась их мать.
– Я разбудила вас? – сказала Нелли. – Простите, я не хотела заставать вас врасплох. Просто нужно обсудить всякие мелкие дела, связанные с клубом. Вам нехорошо, мисс Келлинг? Вы как будто очень разволновались.
Нелли вернулась к «бентли», припаркованному у «Хрустальной чаши», и тихо размышляла на заднем сиденье, пока Хоукер терпеливо ждал указаний. Бывали дни, когда торопить хозяйку без толку.
Гвендолен Келлинг,
Ей было приятно думать, что благодаря Ландору она знает каждое движение, каждый шаг Гвендолен Келлинг. Вчера, по словам Ландора, она встречалась с Фробишером на Паддингтонском вокзале.
– В кафе, – доложил он.
– В буфете? – Нелли сама однажды встречалась там с мужчиной. Думаешь, что на вокзале тебя не узнают, но на кого-нибудь обязательно наскочишь.
Они планировали небольшую поездку в его машине, сказал Ландор.
– У мисс Келлинг был выходной, – невозмутимо сказала Нелли. – Полагаю, ей захотелось подышать свежим воздухом.
– Они держались очень по-дружески, – сказал Ландор. – Словно хорошо знакомы, ну, вы понимаете…
– Понимаю.
– Конечно, я не знаю, куда Келлинг и Фробишер отправились на свою маленькую прогулку. Для этого мне понадобилось бы купить собственную машину. Или одолжить ваш «бентли».
– Мечтать не вредно, – заметила Нелли.
– А потом она возвращается и проводит ночь с вашим мальчиком.
– С каким мальчиком? – озадачилась Нелли.
– У вас их только два, – сказал Ландор, – если, конечно, у вас нет тайного внебрачного ребенка.
– Ну…
– Он меня избил, знаете ли, ваш мальчик.
– Кто-то должен был это сделать, – сказала Нелли.
Хоукер поглядел на Нелли в зеркало заднего вида. Можно почти увидеть, как работает ее мозг, подумал он. Это ужасало.
Он терпеливо ждал, и наконец она сказала: «Домой, – и добавила: – Ганновер-террас», будто он мог не знать, где она живет.
Скамейки вокруг лодочного озера в Риджентс-парке словно спорили за право сыграть роль второго плана в драме семейства Кокер. На одной из них сейчас сидела бледная, все еще слабая Эдит.
– Выйду подышать свежим воздухом и размять ноги, – сказала она кухарке, которая тщетно пыталась удержать ее. Нелли по-прежнему настаивала на постельном режиме для дочери, и в отсутствие Нелли этим утром кухарке была поручена невыполнимая задача удержать Эдит дома.
– От нее только тень осталась, того и гляди ветром сдует, – сказала кухарка, обращаясь к Филлис. – Иди-ка лучше проследи за ней. Если что неладное выйдет, нам всем достанется.
«Тебе достанется», – подумала Филлис, но вслух произнесла:
– Схожу за пальто.
Филлис была неприметна. Такой дар – и напрасно пропадает, говорили ее мать и тетка, думая о своем ремесле. Ей не нужно было прятаться за деревьями или ползать под живыми изгородями – она могла попросту стоять на виду и оставаться незамеченной. «Как будто на воду смотришь», – говорила тетя Агнес.
Невидимая Филлис наблюдала, как ослабевшая Эдит, пошатываясь, брела по дорожке, а потом опустилась на первую же скамейку. «Заражение крови» – вот что ее подкосило, как говорили, и мать Филлис произнесла: «Теперь это так называется?» – так что Филлис прекрасно понимала, что случилось с Эдит.
Хоть Филлис и жила в довольно спартанской мансарде дома на Ганновер-террас, она регулярно ходила в Уайтчепел проведать родных. «Как маленький связной», – с нежностью говорила ее мать. Семья всегда с радостью слушала новости о Нелли. А кто бы не слушал?
Вскоре к Эдит на скамейку подсел мужчина. С ним была собачка на поводке, она уселась посередине и поглядывала то на мужчину, то на Эдит, словно следя за разговором. А говорили они долго, очень серьезно. Он часто хмурился, Эдит сидела поникшая, они не обменялись ни единой улыбкой, а потом он помог ей подняться и проводил до ворот парка. Перевел через дорогу, остановив движение вытянутой вперед рукой, как полицейский, и успел доставить ослабевшую Эдит на другую сторону так, чтобы никто из них не попал под колеса. Попрощались они очень вежливо, и он дождался, пока она вошла в дом, словно беспокоился, чтобы с ней не случилось что-нибудь на последних нескольких ярдах между палисадником и дверью. Настоящий джентльмен, подумала Филлис. Но точно полицейский. С ее-то наследственным нюхом она их распознавала за милю.
Филлис еще помешкала на свежем воздухе. В доме на Ганновер-террас было столько работы, что она уже начинала сомневаться: так ли уж хорош путь праведный, когда можно стянуть кошелек из кармана и жить на добычу целую неделю.
Несмотря на возражения кухарки, Филлис твердо намеревалась рассказать Нелли, когда та вернется, о маленькой эскападе Эдит. Ей нравилось быть у хозяйки на хорошем счету.
– Кстати, – сказала Филлис вместо приветствия, – у вас крысы завелись.
– Можно подумать, я не знаю, – ответила Нелли.
– Так кто это был? С кем она встречалась? – спросила Нелли, когда ей доложили о вылазке Эдит в парк. – Мэддокс?
– Нет, – сказала Филлис. – Не он. У того черное сердце пирата с Варварского побережья.
Девчонка читает книжки. Нелли вздохнула.
– Так кто же это был, если не Мэддокс?
– Ни за что не догадаетесь.
– Очевидно, не догадаюсь. Так скажи мне.
Фробишер шел пешком к Тауэрскому мосту. Вчерашняя поездка в Оксфорд настолько отбила у него желание садиться за руль, словно сам «остин» был каким-то образом виноват в катастрофическом исходе дня с Гвендолен Келлинг. Фробишер содрогался от воспоминаний. «Жена?» Это слово отдавалось эхом в мозгу. Из памяти не шло ошеломленное, недоверчивое лицо Гвендолен. На нем читалось и отвращение тоже, будто он пошлый ловелас. Что ж, возможно, так оно и есть. Его поступки, может, и не соответствовали поведению ухажера, но намерения – вполне.
Гвендолен на миг подарила ему проблеск иной жизни, легкости, невозможной в нынешних обстоятельствах. Он вспомнил Оксфорд, угасающий день, вспомнил, как держал ее за руку в конце пьесы. То была мечта, а теперь она закончилась, и нужно сосредоточиться на настоящей жизни, на работе, а не искать способ как-то искупить свою вину перед Гвендолен.
Пока инспектор шел вдоль реки, собака весело бежала рядом по тротуару. Пьеро – глупая кличка, но собака оставалась безымянной до того момента, когда Гвендолен спросила, как ее зовут, и это было первое, что пришло Фробишеру в голову. До тех пор собака была просто Собака, и он до сих пор мысленно звал пса именно так.
Собаку приняли не так, как надеялся инспектор. У Лотти развилась необъяснимая антипатия к ней прямо со дня ее появления, чуть больше недели назад: видимо, жена решила, что он пытается заместить Манон в ее сердце. Он хотел дать ей кого-нибудь, кого она могла бы любить, так что, наверное, она права. Теперь собаке был запрещен вход в илингский дом в отсутствие Фробишера.
Фробишер не знал, что еще делать с собакой, и, похоже, не существовало правила, запрещающего приводить собаку на работу на Боу-стрит, – вероятно, просто никому и в голову не приходило, что такое правило может понадобиться. «Собака?» – мягко поинтересовался дежурный сержант, когда Фробишер пришел этим утром, держа пса под мышкой, чтобы тот не слишком возбудился в непривычной обстановке.
– Да, сержант, собака, – сказал Фробишер, не вдаваясь в детали.
В доках на севере железнодорожная полиция тренировала овчарок для охраны. Фробишеру нравилась идея патрулировать улицы Лондона с собакой у ноги. Конечно, не с такой. С этой давно сняли костюм Пьеро, но она все равно оставалась маленькой собачкой, склонной без предупреждения показывать фокусы.
Еще одно тело выловили из Темзы, сообщили ему, и оно ожидает в Дыре Мертвеца. Других подробностей не было, и Фробишер, боясь, что это очередная русалка, решил проверить сам.
Когда он добрался до Тауэрского моста, служитель морга стоял на небольшой каменной платформе, куда выкладывали утопленников. Фробишер начал спускаться по мокрым, скользким ступеням: был особенно высокий прилив, и разбухшая река вышла из берегов.
– Еле успели его поймать, – засмеялся служитель морга, затягиваясь сигаретой, которая, казалось, навечно приклеилась к его нижней губе. – Летел мимо, как клипер. Я его еще не перенес в морг.
В руке он все еще держал длинный багор, словно готовый подцепить следующего несчастного, проплывающего мимо.
– Его? Значит, это не девушка?
– Девушка? Нет, какой-то тип в маскарадном костюме.
«О боже, только не еще один чертов Пьеро», – подумал Фробишер.
– Пьеро? – спросил он, все еще спускаясь по ступеням.
Собака навострила уши. Неужели успела выучить свое имя?
– Пьеро? – переспросил служитель, когда Фробишер добрался до него вслед за собакой. – Нет, шеф, сами посмотрите.
Собака принюхалась, возбужденная вонью речной воды и смерти. Фробишер удержал ее, не пустил обнюхивать тело, лежащее на камне безвольно, как дохлая рыба.
Не рыба и не русалка. И не девушка. Не Пьеро. Матадор.
– Вот такого мы еще не видали, – сказал Фробишер.
По возвращении на Боу-стрит ему сообщили, что его ждет женщина.
– Я ее проводил в ваш кабинет, сэр, – сказал дежурный сержант. – На нее вроде родимчик нашел.
– Ее как-нибудь зовут?
– Миссис Тейлор.
Фробишер оставил собаку на попечение дежурного сержанта. Тот сказал, что любит собак. Фробишер подумал, не согласится ли сержант взять собаку насовсем, и удивился легкому уколу в сердце при мысли о расставании с ней.
Открыв дверь кабинета, Фробишер осторожно заглянул внутрь – «родимчик» можно было трактовать по-разному. В данном случае это означало измученную женщину, которая, намертво вцепившись в носовой платок, промокала беззвучные слезы.
Он снова выглянул и сказал дежурному сержанту:
– Сержант, будьте добры, сделайте миссис Тейлор чашку чая.
Сержант, недовольный ролью чайной барышни, вздохнул.
– Да поживей, – добавил Фробишер безо всякого сочувствия. – Мэддокс на месте?
– Нет, сэр.
Чайник чаю был доставлен в свой срок, и Фробишер заметил, что для него чашку не принесли.
Миссис Тейлор рассказала, что она из Колчестера и что ее дочь Минни – Вильгельмина – сбежала из дома три недели назад. Миссис Тейлор недавно снова вышла замуж, и «мой Гарольд» с Минни не ладили. Фробишеру вспомнилась Манон. Интересно, ладили бы они, если бы она выжила? Миссис Тейлор была уверена, что Минни соблазнили яркие огни Лондона. В следующем месяце Минни исполнится пятнадцать, и она хотела стать «актрисой».
Фробишер мысленно вздохнул. Почему всех этих девчонок тянет к славе? Достичь ее практически невозможно. Почему бы не поставить себе цель более достойную (хоть и столь же труднодостижимую) – стать, например, врачом или юристом? Фробишер вовсе не был против того, чтобы женщины занимали мужские должности, и подозревал, что они справлялись бы неплохо. В конце концов, во время войны они прекрасно себя показали. Он подумал о Гвендолен. Он вполне мог представить себе, как она работает в полиции, отдает четкие приказы всем подряд. Она бы навела порядок на Боу-стрит лучше, чем пока что выходит у него. А взять Нелли Кокер – она, пожалуй, могла бы управлять страной, хоть и необязательно во благо.
Он записал «Вильгельмина Тейлор, известная как Минни», но миссис Тейлор, следившая за его записями, поправила его.
– Тейлор – моя новая фамилия, по мужу, – сказала она. – У Минни фамилия отца – Картер, он погиб при Амьене. Хороший был человек. И Гарольд тоже хороший, – поспешно добавила она, словно то, что ее второй муж не погиб на войне, бросало тень на его характер.
– Не сомневаюсь, миссис Тейлор, – сказал Фробишер, зачеркнул «Тейлор» и вписал «Картер».
– Просто Минни слишком привыкла к свободе, а Гарольд считает, что это неправильно.
– Конечно, – успокоил ее Фробишер. – Скажите, миссис Тейлор, Минни носит какие-нибудь украшения? Например, крестик или медальон?
Он с облегчением отметил, что миссис Тейлор не уловила подтекста вопроса.
– У нее есть медальон, серебряный. Подарок крестной, моей сестры.
– А что-нибудь есть в медальоне? – спросил Фробишер. Он на секунду смежил веки. Он не хотел знать ответ. Женщина заплакала громче.
– Моя фотография, – сказала она. – Мы с ней близки. То, что она сбежала, не значит, что она меня не любит.
– Конечно не значит. И… только вы, миссис Тейлор, никаких других фотографий в медальоне?
Смешок, за которым последовали новые слезы.
– Наш старый пес, Сэмми. Умер несколько месяцев назад. Минни так его любила.
– Терьер? – спросил Фробишер едва слышно. Он был рад, что оставил собаку с дежурным сержантом. Он понял, что она удивительно похожа на собаку с фотографии в медальоне.
– Да, Сэмми был терьер, – сказала миссис Тейлор. – А что такое?
Медальон, крестик, очки и одинокая серебряная туфелька теперь лежали в картонных коробках в шкафу комнаты вещественных доказательств. Шкаф быстро превращался в реликварий. Фробишер достал коробку с медальоном. Ожидая взрыва материнского горя, он открыл ее.
– Это медальон Минни? – мягко спросил он, показывая содержимое коробки миссис Тейлор.
Она удивила его, жадно выхватив медальон из коробки и баюкая на ладони.
– О, вы ее нашли! – воскликнула она. – Спасибо, спасибо. Где она? Она здесь? Ох, как она обрадуется, когда меня увидит.
Минни, вероятно, уже похоронили в безымянной могиле для бедных, подумал Фробишер, но не стал говорить об этом матери: ей слишком тяжело было бы узнать все в один день. Он сказал, что наведет справки. Фробишер пожалел, что медальон не похоронили вместе с девочкой. Минни. Теперь у нее было имя. От этого становилось только хуже. Лучше бы она так и осталась пропавшей, застывшей где-то между двумя мирами, а не погрузилась в бесконечную ночь безо всякой надежды на возвращение.
– Что с ней случилось? – спросила миссис Тейлор, которую тошнило слезами.
Фробишер помедлил, прежде чем ответить:
– Река забрала ее.
Это была не совсем ложь. Он налил женщине еще чаю. Заметил, что у него самого рука слегка дрожит.
Он проводил миссис Тейлор на улицу. Не смог найти слов утешения на прощание. Вернулся внутрь с чувством опустошенности. Мир, по которому он проходил каждый день, был бесплодной пустыней.
С дежурным сержантом разговаривала женщина. Респектабельная, хорошо одетая, неуместная в этом логове.
– Кто это был? – спросил он после ее ухода.
– Некая миссис Эймс, сэр. Приходила на прошлой неделе заявить о пропаже дочери, Черри.
– И вы мне не сказали? – Боже праведный, как добиться, чтобы они поняли: пропажа – это что-то плохое, с этим нужно что-то делать?
– Вы хотите, чтобы вам сообщали обо
– Нет, конечно, не обо всех. Только о девушках.
– Ну, тогда не о чем беспокоиться, сэр. Миссис Эймс пришла сказать, что ее дочка нашлась.
– Живая?
Сержант посмотрел на него как на сумасшедшего.
– Да, сэр, живая. Она выступает в представлении в «Паласе». Это такой театр, – добавил он на случай, если Фробишер неправильно поймет и решит, что речь о ковре. Сержанта это не удивило бы.
Он передал Фробишеру конверт со словами:
– Вам принесли, пока вы были в кабинете с той женщиной.
– У «той женщины» есть имя, – раздраженно сказал Фробишер.
Он вернулся в кабинет, чтобы прочитать содержимое конверта. Даже самое незначительное действие в стенах участка требовало секретности с его стороны.
Хорошо, подумал он, что не прочел это при дежурном сержанте, так как вряд ли смог бы скрыть удивление на лице. Впрочем, его совсем не удивило бы, если бы оказалось, что послание уже прочли и его содержание разошлось по всему участку.
– Опять уходите, сэр? – спросил дежурный сержант, когда Фробишер пришел забирать собаку.
– Да, – ответил тот.
– У него спрашивать чего – все равно что зубы дергать, – сказал дежурный сержант Оуксу, только что спустившемуся из женских камер.
– Небось опять пошел к бабе своей, этой самой Келлинг, – сказал Оукс.
И вразвалочку вышел из участка, оставив после себя фыркающий смех, словно эхо. Дежурному сержанту вспомнился Чеширский Кот. Когда-то давно он читал «Алису в Стране чудес» своей дочери. Он не понял, почему эту книгу все так любят. Сплошная чепуха.
– Если честно, я больше люблю кошек, – сказала Эдит Кокер, разглядывая собаку. Та сидела перед ней, умоляюще подняв лапу. Явно переоценивала свою привлекательность. – Вам разрешают?
– Брать ее на работу? Наверное, нет.
– А-а.
Фробишер думал, что сможет спустить собаку с поводка в Риджентс-парке, но она слишком возбудилась при виде уток. Теперь собака сидела совершенно спокойно, созерцая Эдит Кокер на парковой скамейке.
– Очень послушная, – сказал Фробишер. – Возможно, она из цирка.
Собака повернула голову и посмотрела на него. Фробишер не знал, почему это сказал, – у него не было никаких доказательств циркового прошлого собаки. Наверное, пытался придать ей интереса в равнодушных глазах Эдит Кокер.
Эдит недавно болела – по ее словам, «побывала на пороге смерти», и действительно выглядела пугающе хрупкой: лицо без кровинки, голос дрожит. Такая слабость Эдит потрясла инспектора – он слыхал, она сделана из той же литой стали, что и ее мать. Он гадал, чем она болела, но спросить было бы неуместно. Вместо этого он произнес:
– Надеюсь, вам уже лучше?
– Самую малость, – без прикрас ответила она. Сделала долгий, медленный вдох и добавила: – Мне открылось многое. И теперь я хочу открыть это вам.
«О господи, – подумал он. – Мало того что Кокер, так еще с религиозной манией. Сейчас начнет проповедовать».
Она действительно собралась исповедоваться, но не так, как он опасался.
– Я должна рассказать вам об инспекторе Артуре Мэддоксе, – сказала она.
– Продолжайте, мисс Кокер, – тихо произнес он, боясь ее спугнуть. Пес был менее скрытен – он вилял хвостом, жадно ожидая историю, которую собирались поведать бледные губы Эдит.
– Мэддокс был моим любовником, – сказала она.
Фробишер захлопал глазами, пораженный ее откровенностью. Он не ожидал откровений о тайном возлюбленном. Он ожидал гроссбухов, документов, счетов, разнообразных методов, которыми Мэддокс снимал сливки с крышуемых клубов и компаний. Инспектор не сомневался, что Мэддокс также закрывал глаза на торговлю наркотиками и мелкое воровство. Однако оказалось, что его продажность намного хуже, намного ужаснее, чем Фробишер когда-либо подозревал. (Каким же наивным дураком он был.) Когда Эдит только начала рассказ – тихо, едва громче шепота, – Фробишер ощутил холодное недоверие к ее словам. Чего и ждать от брошенной женщины, отвергнутой возлюбленной, жаждущей мести. Но чем больше она говорила – все так же ровно, решительно, – тем сильней он понимал сердцем, что она говорит правду.
Она соткала для него гобелен, где все нити складывались в узор, который, как внезапно понял инспектор, существовал все это время, существовал уже много месяцев назад, когда сам он еще был в Скотленд-Ярде, задолго до его прихода на Боу-стрит. Но он не смог разглядеть этого узора – ему застила глаза одержимость семьей Кокеров. Не клубы пожирали девушек, а Мэддокс и его приспешник, сержант Оукс.
– Оукс? – Вероломство Оукса разочаровало Фробишера больше, чем предательство Мэддокса. Он доверял Оуксу. Считал его «надежным человеком».
Мэддокс оказался лесничим, переметнувшимся на сторону браконьеров. Он забирал девушек, «которых наверняка никто не хватится», сказала Эдит Кокер. «Спрос и предложение, старший инспектор, древнейшая профессия». Девушки, сбежавшие из дома, девушки-сироты из приютов, девушки с улицы, девушки из танцевальных школ, девушки, привлеченные обещаниями чистой постели и сытной еды или перемены в судьбе. Иногда Оукс отвозил девушек в машине Мэддокса в другие части города, побогаче, сказала Эдит.
– И потом привозил домой? – спросил Фробишер. Его медленно охватывал ужас.
– Не всегда.
– И вы знали? – Она знала, что мужчина, с которым она делит постель, торгует живым товаром по всему Лондону? Была причастна к этим гнусным делишкам?
– Я не
То же самое он сказал Гвендолен, когда признался ей в существовании Лотти.
– Меня одурачили. Я думала, что люблю его. Поверьте, господин старший инспектор, я дорого заплатила за свою глупость.
– Этих девушек хватились, – сказал Фробишер. (Миссис Тейлор, мистер и миссис Ингрэм. Они не забыли своих девочек. Они хотели вернуть их.)
И конечно, это было еще не все. Тисбери-корт и Матушка Уиберн – имя будто принадлежит комическому персонажу из пантомимы, но эта женщина – сводня самого омерзительного пошиба. И некая миссис Дарлинг с Генриетта-стрит – он послал туда растяпу Кобба, чтобы отделаться от Гвендолен. Она твердила, что он должен пойти сам, но он со смехом отмахнулся от ее беспокойства.
Миссис Дарлинг, по словам Эдит, была не только сводней, но и, помилуй нас Господь, еще хуже того – подпольной абортмахершей. Он вспомнил изуродованное тело девушки с крестиком, которую
– Только то, что перед вами, инспектор.
А-а, подумал Фробишер,
Он думал, что Эдит предоставит веские доказательства, возможно, даже выступит в суде и разоблачит Мэддокса, и его посадят за злодеяния, но она резко отказалась. Она не будет давать показания в суде.
– Ни за что на свете.
– Тогда зачем вы открылись мне?
– Чтобы вы всё знали, конечно. Вы сыщик, вам и искать доказательства. Мэддокс собирается захватить наши клубы, старший инспектор. Больше власти, больше денег, больше девушек.
«Может,
– Можете трактовать как угодно, старший инспектор. – Она беспомощно пожала плечами. Ее позицию можно было принять за бессердечие, но Фробишер знал это выражение глаз. Ей было уже все равно – он видал такой же взгляд у Лотти.
Он проводил ее из парка, беспокоясь, что она слишком слаба, чтобы идти самой. Пес давно утомился от бесконечной литании мерзостей в описании Эдит, и его пришлось будить.
– Нечестивым же нет покоя, – весело сказал дежурный сержант, когда Фробишер вернулся. – Еще одно тело, сэр. Кто-то позвонил, пока вас не было. Анонимно.
Последнее слово он выговорил с трудом.
– У Тауэрского моста? – рискнул предположить Фробишер. Похоже, такова его судьба. Он ощущал духовное родство с Сизифом.
– Нет. Убийство. Ни за что не угадаете где. Вам понравится, инспектор.
«Очень сомневаюсь», – мрачно подумал Фробишер.
Фреда ложилась очень поздно и все равно вставала задолго до Ванды. Проснувшись, она первым делом наполняла чайник и ставила его на единственную газовую конфорку – опасное приспособление, шатко примостившееся на деревянной сушилке для посуды у раковины. Затем Фреда отрезала толстый ломоть хлеба, намазывала маслом и ела, ожидая, пока закипит чайник. В квартире Ванды всегда были хлеб и масло, но, к сожалению, только они. Ванда не покупала еду и не готовила – что, видимо, поспособствовало ее поспешному отъезду из Грэнтема.
«А куда делся ребенок?» – рискнула спросить Фреда однажды, и Ванда ответила:
«Пришлось оставить. Поверь мне, Фреда, для него так лучше. У Уолтера целая армия сестер и кузин, которые жаждали наложить на него лапы. Я старалась как могла, но… никаких сожалений», – бодро добавила она.
Фреда энергично жевала хлеб; он был черствый. Из соседней комнаты доносился храп Ванды. Та, кажется, была на удивление довольна своей новой жизнью.
Фреда решила, что сегодня отыщет бакалейную лавку и купит варенья, кусок сыра и, может быть, ветчины, чтобы Ванда не тратила деньги, постоянно питаясь в кафе. Рыбные консервы тоже пригодятся, и, возможно, солонина. Еще Ванда приносила тарелки с едой из ресторанов и никогда не возвращала посуду. И столовые приборы тоже – все это захламляло квартиру. Фреда подумала, что могла бы вернуть их, если сегодня будет время.
Когда чай был готов, она отнесла его Ванде, которая по утрам всегда выглядела ужасно. Размазанный макияж, склеенные веки, сбежавшие из прически пряди волос. Повсюду была развешана одежда, и в комнате стоял запах – смесь несвежего тела, соли и парфюма. Время от времени легкий душок погребенной в стене дохлой крысы добавлял неприятную верхнюю нотку.
Ванда проснулась с фырканьем и, все еще в полусне, пробормотала: «Ты ангел, миленькая», когда чашка с блюдцем оказались на ее прикроватном столике. Она выпуталась из простыней и потянулась за сигаретами. Фреде не разрешалось открывать шторы. Ванда вела себя так, будто глоток свежего воздуха и дневного света в этот час могли ее убить. Вместо завтрака и обеда у нее были чай и сигареты.
Джоан в соседней квартире следовала такому же расслабленному распорядку, как Ванда. Если у нее заканчивался чай или сигареты, она заходила (у нее был ключ) в потрепанном халате и стреляла нужное у Ванды. Ванда отвечала тем же. «Хорошо, когда есть подруга», – говорила Ванда. Это правда. Фреда могла подтвердить. Главное – не потерять ее.
Подав Ванде чай и выпив свою чашку, Фреда начинала встречать день: умывалась, одевалась и принималась за приятную работу – мыть, чистить и убирать квартиру. Грязь, казалось, появлялась заново каждый день – тарелки и чашки громоздились в раковине, повсюду валялись окурки, не говоря уже о «труликах» и огромных розовых атласных бюстгальтерах, гирляндами развешанных на кухне. Фреда не помнила, чтобы Ванда была такой неряшливой, когда они работали в «Вязке», но, наверное, тогда их держала в порядке Адель. «Вот стерва», – вздыхала Ванда с тоской о прошлом.
Фреда часто находила в квартире странные предметы – хлыстики, как для верховой езды, резиновые маски и бельевую веревку. «Джоанины особые штучки», – говорила Ванда. В собственной квартире Джоан не хватало места для всех нужных ей «аксессуаров». Раньше Фреда думала, что это слово обозначает такие вещи, как перчатки и чулки. «Мм, и их тоже», – туманно отвечала Ванда.
Ванда и Джоан бесконечно болтали о том, чтобы вместе снять что-нибудь побольше, где можно было бы устроить «комнату ожидания». «Как на вокзале?» – спросила Фреда, и Ванда ответила: «Точно, миленькая».
Дополнительная площадь определенно не помешала бы. На прошлой неделе Фреда вернулась днем и обнаружила на кухне мужчину, привязанного к стулу возле раковины. Рот у него был заткнут большим носовым платком. Фреда подумала, не вытащить ли платок, но, когда приблизилась, пленник в ужасе выпучил глаза и энергично замотал головой. Тут появилась Ванда и попросила: «Миленькая, поставь чайник, а?», словно маневрировать вокруг связанного мужчины с кляпом во рту, чтобы добраться до чайницы, – совершенно обычное дело. Фреда спросила, не налить ли и ему чашку, но строгая Ванда сказала, что категорически нет, он не заслуживает ничего, кроме хорошей оплеухи. Он принадлежит Джоан, сказала она, один из ее особенных клиентов. «А я за ним приглядываю для нее», – пояснила она.
Сегодня утром, слава богу, в квартире не обнаружилось никого лишнего, и, закончив уборку, Фреда крикнула:
– Ну я пошла!
Ванда прохрипела в ответ утренним голосом:
– До встречи, миленькая. Не делай ничего такого, чего бы я не стала делать! – что открывало довольно широкий спектр возможностей.
– Черри! Черри!
Это была несомненно Черри Эймс. Взволнованная Фреда побежала за ней по Сент-Мартинс-лейн, окликая по имени.
Можно подумать, Черри Эймс оглохла с тех пор, как Фреда видела ее в последний раз, но наконец она обернулась и остановилась.
– Фреда! Фреда Мёргатройд, – сказала она (очень хладнокровно, заметила Фреда). – Надо же, какая встреча. Как дела?
А вот Фреда совсем не сохраняла хладнокровия: наоборот, она немножко сошла с ума от радости при виде знакомого лица.
– У меня все хорошо, спасибо, – сказала она. (Во всяком случае, «лучше», подумала она.) – Как ты?
Черри определенно выглядела хорошо. Она всегда одевалась со вкусом, но теперь была очень элегантна, такие наряды можно купить только в магазинах Вест-Энда. Фреда предложила пойти выпить где-нибудь чаю, за углом есть «Лайонс», и Черри вздохнула и протянула:
– За углом всегда есть «Лайонс», – словно все эти рестораны ей безумно надоели. «А, понятно, – подумала Фреда, – играет пресыщенную столичную штучку. Что ж, все мы через это прошли». Она сама играла эту роль для Оуэна Вэрли, и для Рамзи Кокера тоже.
Черри наконец согласилась пойти в «Лайонс», хотя там едва притронулась к чаю, предпочитая курить.
– Помогает сохранять фигуру, знаешь ли. Впрочем, тебе это не нужно.
Фреда рискнула спросить, как дела в «Вэнбру».
– О, эта дыра, – пренебрежительно сказала Черри, – понятия не имею, я ушла оттуда давным-давно.
«Ну, не так уж давно, – подумала Фреда, – я сама только пару недель как ушла оттуда». Черри сказала, что играет на сцене. У нее было прослушивание в «Ко-оптимисты» в «Паласе».
– И я получила роль!
– Молодец, – сказала Фреда. От слова «прослушивание» она дернулась.
– Конечно, роль крошечная, но обо мне уже написали рецензию – «Дебютантка блистает» и так далее. А ты как?
– Я? Танцую. В ночном клубе.
– Ой, бедняжка. Это, наверное, совершенно ужасный кошмар?
«Да кто же эта особа? – подумала Фреда. – Неужели настоящая Черри Эймс – милая, добрая и совершенно нормальная – заперта внутри этой нервной самозванки?» Фреда собиралась спросить, не слышала ли Черри что-нибудь о Флоренс, но Черри резко встала и сказала:
– Ужасно извиняюсь, Фреда, но мне нужно идти. – Она затушила сигарету в пепельнице. – Я безумно занята. Мы репетируем целый день, они постоянно добавляют что-то новое в шоу. Чудовищная скука.
– Наверное.
– А потом у меня ужин в «Кафе Ройял» с одним из инвесторов шоу. Я буду
Если присмотреться внимательно, под толстым слоем макияжа и за напряженным взглядом усталых глаз, должно быть, все еще таилась настоящая Черри, пытаясь защитить себя. Интересно, подумала Фреда, какой ценой Черри получила роль в «Ко-оптимистах». Хотя что тут гадать, она знала доподлинно.
– Что ж, приятно было повидаться, – сказала она с деланой жизнерадостностью.
Они поцеловались на прощание, Черри потянулась ко второй щеке, это поцелуй на континентальный манер, как Фреда узнала в «Сфинксе». Иногда целуются трижды. Ужасно глупо. Чем их не устраивает обычное рукопожатие?
– О, – сказала Черри, роясь в сумочке, – вот… – Она достала два билета и протянула их Фреде. – Возьми, это контрамарки на наш спектакль. Можешь прийти на любое представление. Хорошие места, – добавила она. И вдруг погрустнела и, закусив губу, сказала: – Честно, приятно было с тобой повидаться. – И добавила, уже собираясь уходить: – Я чуть не забыла, кто-то приходил в «Вэнбру», искал тебя и Флоренс.
– Искал нас? Моя мать? – Почему-то Фреде в это не верилось.
– Нет, не мать. Не знаю, что за женщина. Кажется, она не назвалась. Кстати, как там Флоренс? О боже, – сказала она, заметив часы на стене, – мне правда пора бежать. Еще увидимся. Ты знаешь, где меня найти.
И она исчезла.
«Кто же меня ищет?» – размышляла Фреда. Возможно, миссис Ингрэм, хотя миссис Ингрэм, конечно, слишком робка для Лондона. Хочет ли Фреда, чтобы ее нашла миссис Ингрэм? Что она сможет ей сказать? «Мне ужасно жаль, но Флоренс растворилась в воздухе». Фреду нашла Ванда. Найдет ли кто-нибудь Флоренс?
– А, вот ты где, – сказал Рамзи, когда Фреда пришла в «Сфинкс». – Я уже заждался.
– Встретила подругу.
– Ну тогда приступим.
Он попросил Фреду сегодня прийти пораньше, чтобы помочь кое с чем. «С планом». Он проиграл невообразимую сумму (тысячу фунтов!) в какой-то «катран», она так поняла, что это вроде карточной игры, и был в ужасе от последствий. И зачем только он играл по таким высоким ставкам, если ему нечем отдавать? Сумасшедший какой-то.
– Думаю, меня одурманили, – сказал он, явно жалея себя. – Они все время подливали шампанское.
– Ты что-нибудь ел? – спросила Фреда.
– Не знаю – икру, устрицы? Там был фуршет.
– Хм, – сказала Фреда. – А на следующий день все превратилось в камни и пепел?
– Ну, метафорически выражаясь.
Фреда не знала, что такое «метафорически», но суть уловила.
Поначалу Фреда думала, что Рамзи попросил ее прийти пораньше, чтобы научить его получше играть в карты, а если это не выйдет, то научить его плутовать, и тогда у него будет шанс отыграться. (Однажды вечером она нечаянно проболталась о своих талантах.) Но тысяча фунтов! Это был бы тот еще трюк, а Рамзи, если честно, далеко не туз в колоде.
Оказалось, дело не в картах. Пока она вешала пальто, он спросил:
– Ты хорошо подделываешь почерк?
– Не знаю, никогда не пробовала.
– Все когда-нибудь бывает в первый раз, – сказал он. Конечно, именно это всегда говорил и Дункан.
Рамзи объяснил свой план. Фреда сочла, что как-то незаконно подделывать письмо от его матери в банк, чтобы облапошить ее, но Рамзи сказал, что Фреда сама спокойно соврала о своем возрасте и опыте, чтобы получить работу (но ведь это совсем другое!), и вообще он не собирается облапошивать Нелли, не будет забирать ее деньги из банка, ему просто нужно посмотреть кое-какие бумаги, которые она там хранит.
Все равно Фреде это казалось надувательством:
– Что мне мешает пойти прямо к миссис Кокер и выпустить кота из мешка?
– То, что ты мой друг.
– Нет, не друг.
От этой мысли ей стало неприятно. У нее только подруга, и, пока она ее не найдет, другие ей не нужны. Даже притом что она проводит много времени в обществе Рамзи, они вовсе не друзья. Они, в сущности, ровесники, хотя он на несколько лет старше.
– Послушай, Фреда, – неловко сказал он, – я боюсь красивых слов, но это вопрос жизни и смерти.
– Это «метафорически»?
– Нет, по правде. Этот Аццопарди говорит, что убьет меня, если я не сделаю того, что он просит.
– Тогда заплати мне, – сказала Фреда. Она очень осмелела с тех пор, как начала работать в «Сфинксе». Стала понимать себе цену.
– Пять фунтов? – предложил Рамзи.
– Пятнадцать.
– Десять.
– Ладно, – сказала Фреда. – Пойду поставлю чайник.
Фреда пошла на кухоньку «Сфинкса», обнаружила, что чай закончился, и крикнула Рамзи, чтобы принес еще пачку из подсобки. Рамзи, похоже, не услышал, поэтому она отправилась туда сама и увидела его: он застыл как статуя в дверях подсобки. Красный бархатный занавес был отодвинут в сторону, и Рамзи смотрел на что-то словно загипнотизированный.
– Что-то случилось? – спросила она. Он повернулся к ней, но молчал, побелев как мел.
Ей пришлось оттолкнуть его, чтобы заглянуть в дверь и посмотреть, что его так поразило.
На полу среди швабр и ящиков неподвижно лежала девушка.
– Она мертвая? – прошептал Рамзи.
– Думаю, да. – Фреда опустилась на колени рядом с девушкой и взяла ее за руку. Та была миниатюрная, такого же роста и комплекции, как Фреда. Фреда держала руку девушки и нежно гладила ее лоб. Девушка не шевелилась и не дышала.
– Мертвая, – шепнула Фреда, хотя подумала, что это не имеет значения, – мертвые не услышат, хоть кричи во весь голос.
– Я позвоню матери, – сказал Рамзи. Нелли всегда была первым и последним прибежищем в чрезвычайных ситуациях для любого из Кокеров.
Фреда подумала, не нужно ли накрыть лицо девушки, ведь так положено, правда? Когда умер их пожилой сосед в Рощах, все ходили смотреть на него, лежащего в постели, словно это было развлечение. Кто-то положил медные монетки ему на глаза. У Фреды не было монеток, но она сняла кардиган и накрыла им лицо девушки.
Фреда чуть не выпрыгнула из собственной шкуры, когда девушка сбросила кардиган и стала кашлять и задыхаться. Рамзи, разговаривавший по телефону за стойкой, издал немужественный вопль ужаса.
Держась одной рукой за горло, девушка с трудом села.
– Он ушел? – прохрипела она.
– Кто ушел? – Фреда встревоженно огляделась.
– Ублюдок, который пытался меня задушить, – хрипло сказала девушка. – Герти Бриджес, – представилась она, протягивая маленькую, только что безжизненную ручку. – Приятно познакомиться. Чаю хочется до смерти прямо.
Приехала Нелли, и за чаем, в который она плеснула бренди, они выслушали историю девушки. Герти рассказала, что рано утром была неподалеку от клуба, «работала, если вы понимаете, о чем я», и какой-то мужчина затащил ее в «Сфинкс».
– У него был ключ.
Ключ от черного хода хранился в щели над притолокой. Многие знают, где он лежит, признался Рамзи. Нелли убийственно зыркнула на него.
Герти продолжала рассказ: мужчина связал ее, а потом ушел.
– А потом вернулся, недавно, и задушил меня. – Она задрала подбородок, чтобы им было видно. – Наверное, синяки?
– Ужасные. – Фреда содрогнулась.
– И он думал, что ему это сошло с рук, потому что я потеряла сознание, но потом я очнулась и притворилась мертвой – мне и раньше, бывало, приходилось так делать, – а он не понял, потому что тупой как пробка, да еще и мерзавец, а потом…
Она отхлебнула чаю, и все воспользовались случаем и перевели дух, о чем до сих пор как-то забывали, так захватила их история Герти.
– А потом я услышала, как он звонит по телефону, просит соединить с полицией и говорит, что хочет заявить об убийстве, и я подумала – странно как-то, сам на себя докладывает. Он вернулся, и я чувствовала, как он смотрит на меня, а я даже не дышала – мне бы на сцене выступать. Вы с ним едва-едва разминулись.
– А ты знаешь, кто он? – спросила Нелли.
– Не знаю ни имени, ничего, – сказала Герти, – но видела его раньше. Он полицейский,
Фреда не могла представить, что может быть еще хуже только что услышанного, но Герти объяснила:
– Хуже всего было то, что он все время смеялся, будто, когда душишь кого, это смешно, прямо обхохотаться можно.
– Черт возьми, я прям как королева, – сказала Герти, нежась на кожаном сиденье «бентли».
Нелли решила, что лучше убраться из «Сфинкса» до приезда полиции.
– Истинная правда, – сказала Герти.
– Куда едем, дамы? – спросил шофер.
– О, просто покатайте нас, любезный, – напыщенно произнесла Герти, изображая глупый великосветский акцент.
Они с Фредой расхохотались так, что попáдали на сиденья. Словно смешинку проглотили. На волосок разминуться со смертью – это очень бодрит. Хоукер снисходительно улыбался, вспомнив свою дочь в таком возрасте.
– Кингли-корт, пожалуйста, – сказала Фреда, когда они немного успокоились.
Герти уже начала клевать носом. Фреда с удовольствием жила бы в этой машине постоянно. В зеркале заднего вида она заметила, как Хоукер приподнял бровь, услышав адрес.
– Вы уверены? – спросил он.
Ванда не спала, когда они приехали, и сказала:
– Господи, Фреда, я думала, у меня двоится в глазах – вы как две капли воды.
Фреда кратко пересказала утренние события, и Ванда сказала: «Етить-колотить» – это тоже была любимая присказка Дункана, а Ванда в ответ обычно смеялась и отвечала: «Было б чем, милый».
Герти забралась на постельку Фреды в чулане и погрузилась в такой глубокий сон, что Фреде пришлось проверять, не умерла ли она снова.
Прячущийся за углом сержант Оукс выругался, наблюдая, как уезжает «бентли». Фреда Мёргатройд была проблемой. Оукс думал сделать ее проблемой Нелли Кокер. Труп в «Сфинксе» должен был помешать Нелли открыть новое заведение после того, как они с Мэддоксом заберут ее клубы. Оукс был доволен проявленной инициативой. Мэддокс наверняка тоже будет доволен? Но теперь выходило, что вместо решения проблемы с Фредой он только все ухудшил.
Он мог поклясться, что девчонка была мертва, когда он бросил ее в той кладовке, но вот она – ходит, разговаривает и сидит в «бентли» Нелли Кокер. И ладно бы только это – теперь их стало две, словно она размножилась там. Они были так похожи, что он не знал, которая настоящая Фреда Мёргатройд. Теперь у Оукса стало две проблемы.
– Сядь и возьми себя в руки, пока полиция не приехала, – приказала Нелли сыну. – На, хлебни еще чаю.
Она подлила ему в чашку бренди.
– Когда спросят – ничего не было, понял?
– Понял.
– Запомни, никакого убийства не было.
– Так ведь никакого убийства и не было.
– Вот именно, – сказала Нелли.
Фробишер прибыл в «Сфинкс» с констеблем в форме. Не Коббом. Почем Фробишер знает, может, Кобб тоже приспешник Мэддокса. У входа был припаркован «бентли» Мамаши Кокер, но уехал, когда Фробишер подошел поближе. «Преступник покидает место преступления», – подумал он.
«Сфинкс» был не заперт, и они беспрепятственно вошли, пройдя под дешевой копией маски Тутанхамона, а затем вниз по наклонному коридору. Здесь была неизведанная территория, и Фробишера это слегка нервировало.
– Будьте осторожны, – сказал он констеблю. – Если это действительно убийство, убийца может быть все еще тут.
Ночной клуб не был предназначен для света дня. Безжалостное электричество высвечивало каждый убогий угол. Несколько одиноких шаров болтались в воздухе без привязи, а пол был усыпан бумажным серпантином. Уборщица явно еще не приходила. За одним столиком сидели двое – Нелли Кокер и ее сын Рамзи. Нелли, сама безмятежность, пила чай. Рамзи, напротив, был бледен и взволнован.
Фробишер нахмурился, глядя на эту картину, и сказал:
– Мне сообщили об убийстве.
– Убийство? Боже мой! – воскликнула Нелли, грузно поднимаясь со стула и надвигаясь на инспектора с протянутой рукой, словно маленький танк. – Позвольте представиться? – сказала она, как радушная светская хозяйка. – Миссис Нелли Кокер. А вы, должно быть, детектив – старший инспектор Фробишер. Мы так много о вас слышали.
Фробишер не поддался на ее обаяние.
– Звонивший сказал, что здесь убили девушку, – буркнул он.
– Боюсь, вас неверно информировали, старший инспектор. Я полагаю, что, возможно, вы стали жертвой дурной шутки. Как видите, здесь нет никаких девушек, только мой сын и я, и мы вполне живы.
Рамзи кивнул, подтверждая слова матери.
– Но вы можете осмотреть все заведение, – добавила Нелли и обвела рукой клуб, словно предлагая его в подарок.
Фробишер отправил констебля обыскать каждый уголок «Сфинкса». Он был уверен, что найдутся какие-то улики преступления, если не сам труп. Но все было кристально чисто.
– Нашел вот это, сэр, – сказал констебль, – за стойкой.
Он держал серебряную туфельку. Фробишер взял ее.
– Должно быть, кто-то из танцовщиц потерял, – непринужденно сказала Нелли. – Девушки вечно теряют туфли.
От входа послышались шаги, и все повернулись туда, чтобы увидеть, кто пришел.
– О, глядите-ка, – сказала Нелли, – это мисс Келлинг. Вы знакомы с мисс Келлинг, господин старший инспектор?
Герти проснулась уже ближе к вечеру, и, поскольку в буфете было по-прежнему хоть шаром покати, Фреда сделала бутерброды с сахаром, которые «умирающая с голоду» Герти проглотила в один миг. Фреда подумала, что смерть и возвращение к жизни, наверное, пробуждают аппетит. Иисус, вероятно, чувствовал то же самое, когда вышел из гробницы. Она вспомнила большое распятие, висящее над алтарем в церкви Флоренс. Она регулярно заходила туда поставить свечу. Их ставят за других, не за себя, говорила Флоренс. Фреда ставила их за Флоренс.
– Ты в порядке? – спросила Герти.
– Да.
Ванда, уходя, сказала Герти:
– Ну, ты уже не такая бледная, миленькая.
Дала ей старый шелковый шарф, прикрыть синяки на шее, и великодушно добавила:
– Оставь себе, это не настоящий шелк.
Герти вздохнула:
– Ну, наверное, мне пора.
Обе несколько сдулись после стольких треволнений, и Фреда сказала:
– Слушай, а не хочешь сходить на представление? У меня есть контрамарки на «Ко-оптимистов» в «Паласе».
Рамзи рассчитывал на помощь Фреды не только с подделкой письма в банк, но и с репетицией его «выступления» (в конце концов, она постоянно твердит, что ее место на сцене). Он даже надеялся, что она пойдет с ним в банк и поделится своей смелостью, но Фреда ушла с Герти, так что теперь ему предстояло действовать без ее поддержки.
На фирменном бланке «Аметиста» Рамзи написал: «Уважаемые господа! Всем заинтересованным лицам. К сожалению, в настоящее время я нездорова и посылаю вместо себя моего сына Рамзи. Прошу предоставить ему доступ к моей банковской ячейке. С уважением, миссис Эллен Кокер».
Ему пришлось сделать несколько мучительно медленных попыток, прежде чем получилось что-то хотя бы мало-мальски убедительное. Словно вернулся в школу, где в наказание заставляют переписывать строчки. В школе «Феттес» и вне ее Рамзи считали «необучаемым», хоть его и приняли в Оксфорд, и он тешился, воображая лица своих бывших учителей, когда они, проходя мимо книжного магазина Хэтчарда, увидят «Эпоху блесток» на видном месте в витрине.
– Мистер Кокер? Чем могу помочь?
Он направился прямиком к одному из кассиров в надежде миновать управляющего, Снеддона, которого всегда побаивался, даже когда приходил сдавать выручку «Сфинкса». Не прокатило – прочитав письмо, кассир сказал:
– Я только покажу мистеру Снеддону, мистер Кокер.
– Это обязательно?
– Стандартная банковская процедура, к сожалению, – успокоил тот.
После мучительно долгого ожидания наконец появился сам Снеддон и, нахмурившись, сказал:
– Молодой мистер Кокер, доброе утро – я слышал, вы хотите получить доступ к личной ячейке вашей матушки?
Снеддон держал письмо в руке и изучал его, казалось, целую вечность, прежде чем вернуть Рамзи со словами:
– Разумеется, мистер Кокер, прошу сюда. О, и у вас ведь есть ключ, конечно же?
Да, вообще-то, ключ у него есть, большое спасибо. Взят из-под матраса Нелли вчера днем, пока ее не было, скопирован слесарем в Брайдл-мьюс и возвращен под матрас в пределах часа. Узнай Нелли, что сделал Рамзи, она, вероятно, превратила бы его в козла или ящерицу. Узнай она, что он делает сейчас, он исчез бы в клубах дыма, и больше его не видели бы. Он собирался предать мать по указке Аццопарди и все же чувствовал себя почти праведником. Ей плевать на него, она доказала это своим завещанием, так почему он должен за нее переживать?
Вся эта затея страшно пугала Рамзи, но вместе с тем приводила в неизъяснимый восторг. Он не просто писал криминальный роман – он проживал его. Художественная литература и близко не передавала ощущения человека, который после целой жизни в бездействии наконец что-то
В ячейке Нелли оказался только один несгораемый ящик, но большой и тяжелый, и кассир, сопровождавший Рамзи в хранилище, с трудом достал ящик и поставил на стол. Снеддон использовал свой ключ, затем Рамзи – свой, и наконец его оставили одного открывать ящик.
Он вспомнил историю Пандоры.
Он поднял крышку.
– Чем ты, черт возьми, думал? – рычал Нивен. Он держал Рамзи за воротник, словно школьника, и подталкивал к «испано-сюизе», которая с работающим двигателем стояла у банка. – Садись, – рявкнул Нивен, открыл пассажирскую дверь и впихнул Рамзи в машину, после чего рванул по Олдичу с такой скоростью, словно они только что ограбили банк. – И не скули.
– Я не скулю! – запротестовал Рамзи. – Как ты узнал, что я в банке?
– Снеддон позвонил, – сказал Нивен.
Снеддон знал, что Нелли никогда не послала бы Рамзи копаться в ее личной ячейке, и к тому же сразу понял, что письмо – убогая подделка. Однако пожалел Рамзи, сочтя его поступок дурацкой выходкой, «юношеской глупостью», как он выразился, а не преступлением и не желая навлекать на него всю ярость Нелли.
– Он позвонил мне, а не ей, – сказал Нивен. – Ты должен ему спасибо сказать. И зачем тебе так срочно понадобились деньги, что ты устроил этот фарс? Наркотики? Карты?
– Я не брал
– Что это значит? «Бумаги и всякое такое»?
Рамзи с виноватым видом достал из-за пазухи пачку бумаг. Нивен свернул на Тэвисток-стрит и припарковал машину, чтобы изучить их.
– Документы на право собственности, договоры аренды клубов? Документы фригольда? – недоумевал Нивен. – Зачем они тебе?
У Рамзи задрожала губа и на глаза навернулись слезы. Не от страха, стыда или раскаяния, а от облегчения, что наконец можно признаться. Теперь можно не бояться, Нивен все уладит. Рамзи выложил свою печальную историю.
– Аццопарди? Ты связался с Аццопарди? – Нивен был в ярости. – Ты еще больший идиот, чем я думал. Ты понимаешь, что это значит? С этим «всяким таким», как ты выразился, он завладеет всеми клубами. Всем имуществом Нелли.
– Но они записаны на ее имя.
– Он перепишет на свое. В Лондоне полно фальсификаторов получше тебя. Или, может быть, станет шантажировать ее, чтобы она сама переписала. Угрожать чему-то такому, что ей дорого.
– Ну, не волнуйся, это буду не я, – сказал Рамзи. – Наша мать с радостью пожертвует мной, если это поможет сохранить ее драгоценную империю. Я видел ее завещание, знаешь ли. Ты будешь в шоколаде, а меня она практически лишила наследства.
– Ее можно было бы понять после этой твоей выходки.
– Миссис Кокер, – поприветствовал Нелли кассир, когда она решительно прихромала к стойке. – Надеюсь, вам лучше?
Она проигнорировала вопрос.
– Я хотела бы получить доступ к своей банковской ячейке, пожалуйста. – Она приподняла бровь, и кассир побежал искать мистера Снеддона.
Десять минут спустя она уже была в «бентли». На коленях у нее покоился извлеченный из банковского сейфа ржавый железный ящичек. «Сундук с боеприпасами», – подумал Хоукер.
– Думаю, пора нам обоим выложить карты на стол, не находишь? – сказал Нивен.
– Мои уже выложены, – сказала Нелли, с некоторым удовлетворением кивая на лежащую перед ней раскладку карт Ленорман.
Нивен посмотрел на карты с отвращением. Он часто задавался вопросом, действительно ли его мать верит в оккультизм или просто хочет создать видимость тайной силы, которую может использовать как оружие, если ей перейдут дорогу. Она была театральна до мозга костей.
Рядом на стуле стоял ржавый железный ящичек. Нивен не мог представить себе, что там, хотя ящичек был как раз такого размера, чтобы вместить большую отрубленную голову. Он бы не удивился.
– Что в этом ящичке?
Нелли проигнорировала вопрос. После некоторых поисков Нивен нашел ее в «Хрустальной чаше». Следовало догадаться, что она окажется здесь, это ее любимое укрытие. Для Гвендолен было слишком рано, она обычно приходила позже, и Нивен гадал, в квартире ли она еще и помнит ли что-нибудь о прошедшей ночи.
Она крепко спала, когда он ушел под утро, – отключилась из-за бренди и односолодового виски, которые безрассудно пила стакан за стаканом. Нивен не понял в точности, что спровоцировало внезапный вакхический разгул, но в этом каким-то образом был замешан Оксфорд.
В ходе вакханалии Гвендолен совершенно добровольно и по собственной инициативе поведала историю своей жизни, закончив приездом в Лондон.
– И теперь, – весело заключила она, – я шпионка.
– Я так и подозревал, – сказал он. От спиртного у нее развязался язык. – На кого ты работаешь, на Мэддокса?
– Нет!
– На Аццопарди?
– А это кто?
– Тогда на кого?
– На Фробишера, конечно. Он поручил мне искать доказательства, чтобы уничтожить вашу мать. Всех вас уничтожить, наверно.
Фробишер? Конечно, кто же еще. Нивен должен был догадаться, что она служит добродетели, закону и порядку, Мата Хари из нее никакая.
– Разве для шпионажа не нужна секретность?
– Я бросила эту игру, – сказала она. – Покончила с этим, покончила с Фробишером. – Рассмеялась и добавила: – Ну и что ты собираешься со мной делать? Убить?
– В рифму, но первые буквы другие. – Она слишком много выпила и не смогла угадать, что он имеет в виду, а он не стал подсказывать и поцеловал ее.
Всего один довольно неуклюжий поцелуй со вкусом виски, но Нивена он неожиданно взволновал. А Гвендолен – нет. Она осушила свой стакан и нарочито чарующим голосом объявила:
– Я иду спать. Надеюсь, ты присоединишься.
Он едва удержался от смеха, наблюдая, как она петляет через комнату.
Через полчаса он пришел ее проведать и нашел распростертой на кровати, мертвой для всего окружающего мира. Никакой фланелевой ночной рубашки и носков – ее ночное одеяние подошло бы и новобрачной. Но даже не будь она в бессознательном состоянии, Нивен не собирался с ней спать. Он накрыл ее одеялом, подобрал одежду, раскиданную по комнате, и аккуратно повесил на стул. Потом выключил свет и ушел.
– Ну что, – ехидно спросила Нелли, – провел приятную ночку с мисс Келлинг? Она очень хитрая, явно и тебя очаровала. Она работает на Фробишера, знаешь ли.
– Что в ящичке? – Мать снова проигнорировала вопрос, и он вздохнул и сказал: – Рамзи видел твое завещание. И расстроился.
– Нечего совать нос куда не просят, – сказала Нелли. – Ты поэтому здесь? Или хочешь поговорить о своих «тайных» встречах с Аццопарди? Я думала, может, ты планируешь узурпировать мою власть.
– Я? – Нивен рассмеялся. – Я как раз забочусь о твоих интересах, – возможно, только я о них и забочусь. Аццопарди сегодня утром пытался украсть документы на клубы.
– Нет, – поправила Нелли. – Рамзи пытался их украсть. Он предатель.
Последнее слово прозвучало почти нежно, словно Рамзи каким-то образом доказал, что он истинный Кокер.
– Главное, что он не отдал их Аццопарди. – (Что же в железном ящичке?)
– Они у тебя?
– Они в безопасности. Аццопарди хотел заставить тебя переписать все на него? Собирался чем-то угрожать?
– Уже угрожал. Сказал, что возьмет Китти и разрежет на кусочки. Наверное, еще и съест, учитывая его обжорство. Он провел репетицию на прошлой неделе, пытался схватить ее на улице. О, не волнуйся, – добавила она, увидев, какое лицо стало у Нивена. – Она уехала.
– Уехала? – Куда уехала Китти?
– Я ее отправила в монастырь в Сент-Олбанс. Знаю там кое-каких монахинь, которые мне задолжали услугу. – (Монахини задолжали услугу Нелли?) – Они ее хорошенько спрячут.
– Я так понимаю, у тебя есть какое-то имущество Аццопарди, которое он хочет вернуть. Это как-то связано с этим железным ящичком?
Нелли вздохнула:
– Следующими будут Ширли или Бетти. Я не могу вечно всех сторожить и защищать.
– Что в ящичке?
– Я все ждала, когда ты спросишь, – сказала Нелли.
Совсем как пиратский сундук с сокровищами из детских книг. Драгоценности – бриллианты, сапфиры, рубины и бог знает что еще. Даже в полутьме «Хрустальной чаши» они как будто светились.
Нелли призналась, что именно с этих камушков и начинала. Нивен был на фронте и ничего не знал о Грейт-Перси-стрит и доброй старухе-хозяйке. Когда он вернулся, Нелли только и сказала: «Мне повезло». Оказалось, старуха была скупщицей краденого и хранила хабар с нескольких ограблений для того, кто их совершил.
– Последнее дело было крупным, он планировал уйти на покой на Ривьере. Навсегда оставить преступную жизнь.
– Дай угадаю. Аццопарди.
– Тогда его звали по-другому, – сказала Нелли. – Я ничего о нем не знала. Это было еще до нашего приезда в Лондон.
История, «по словам моей подруги Агнес» (у матери есть подруга?!), заключалась в том, что некий человек приехал в Лондон из Швейцарии, чтобы продать «сверкальцы» торговцу с Хаттон-Гарден.
– Он был агентом – работал на русских дворян-эмигрантов, – не знаю кого. В те дни каждый второй утверждал, что он Романов.
Безымянный посредник остановился в «Рице», и именно оттуда Аццопарди – его настоящее имя было Спитери – украл всё.
– Позволь прояснить, – сказал Нивен, одарив мать великолепным скептическим поднятием брови. – Аццопарди, или как его там, украл драгоценности Российской империи, а потом ты украла их у него?
– Не говори глупостей, – сказала Нелли. – Драгоценности Российской империи уже давно продали Советы.
– Значит, в «Рице» его поймали?
– Нет, он решил провернуть еще одно последнее дело – в «Горинге». Ему всадили пулю в руку и арестовали. Учти это как урок.
Нелли сказала, что продала только одну вещь из добычи – ожерелье с аметистами, и оно принесло удачу. Она закрыла ящик и любовно похлопала по крышке.
– Остальное я хранила, чтобы удалиться от дел, – сказала она.
– Верни ему это, и он оставит нас в покое.
Нивен подумал о том, что никогда не видел, как мать признаёт поражение. Возможно, Аццопарди прав, пора ей уйти с поля битвы.
– У нас проблемы посерьезнее мальтийца, – сказала она. – Мэддокс готовится сделать ход.
– И у тебя есть план?
– Как всегда, – сказала Нелли.
Нивен сам доставил железный ящичек на Итон-сквер. Аццопарди не пустил его дальше порога и не проверил содержимое. Сказал, что доверяет честности Нелли. «Должно быть, он один такой во всем Лондоне», – подумал Нивен.
Где же Гвендолен Келлинг? Нивен пошел к квартире и долго жал на звонок у входной двери, но ответа не было. Вероятно, она ушла за покупками или обедает с кем-то. Она слишком сильно ему нравится. Он беспокоился, что от этого становится слабее. Но что, если это делает его сильнее?
– О, смотрите, это мисс Келлинг. Вы знакомы с мисс Келлинг, господин старший инспектор?
Фробишер пожал Гвендолен руку (едва коснувшись), глядя при этом куда угодно, только не на нее. Он не умел притворяться. Честные люди редко это умеют.
Гвендолен была в замешательстве. Нелли позвонила и приказала, чтобы она как можно скорее приехала в «Сфинкс». Насколько Гвендолен могла понять из уклончивых слов Нелли, обнаружилась еще одна «жертва» (как она выразилась), которой требовалась помощь. Может, кто-то пострадал в «Сфинксе»? Вряд ли другая бандитская разборка, клуб еще не открылся. Когда Гвендолен приехала, никого нуждающегося в медицинской помощи не обнаружилось, только почти отчаявшийся Фробишер с серебряной танцевальной туфелькой в руке, словно пришел в такое маловероятное место, как «Сфинкс», искать свою Золушку.
Гвендолен ждала от Нелли сигнала, который та должным образом подала:
– Мы решили нашу маленькую проблему без вас, мисс Келлинг. Прошу прощения, если зря потратила ваше время, вызвав вас сюда.
– Ничего страшного, миссис Кокер, – непринужденно сказала Гвендолен. – Я была неподалеку.
– Поскольку инспектор Фробишер закончил здесь, возможно, он проводит вас, – сказала Нелли.
Судя по виду Фробишера, он не считал, что закончил, но все же сказал:
– Конечно. Позвольте мне, мисс Келлинг.
– Маленькая проблема, что за маленькая проблема? – быстро спросил он, когда они вышли на улицу.
Когда Гвендолен проигнорировала вопрос и зашагала вперед, он схватил ее за руку и потянул назад. Она сверлила взглядом его руку, пока он не отпустил ее.
– Я вам не собачка на поводке, инспектор, – возмутилась она.
Воспоминание об Оксфорде повисло между ними.
– Прошу прощения.
Он забрал свою настоящую собачку от фонарного столба, к которому та была привязана. Собака приветствовала Гвендолен как старую подругу, и Гвендолен, смягчившись, рассказала, как Нелли позвонила и вызвала ее на помощь, а инспектор рассказал об убийстве, которого не было.
– Что-то там произошло, – сказал он, – но хоть убей, не могу понять, что именно.
Он остановил такси и сказал, что ему нужно забрать кое-что с Боу-стрит, а потом ехать в морг Саутуорка.
– Боже правый – неужели Фреда или Флоренс?
– Нет-нет, не хотел вас тревожить.
Похоже, их отношения до сих пор строились в основном на том, что они тревожили друг друга.
Вскоре он вернулся из полицейского участка, сжимая в руке еще одну серебряную туфельку, и поднес ее к первой, до того оставленной Гвендолен на хранение.
– Как думаете? Они пара?
– Ну, выглядят как пара, но трудно сказать наверняка. Но погодите… – сказала она, переворачивая туфельку в руке. – Вы не осмотрели ее тщательно. Я лучший детектив, чем вы, инспектор.
На туфельке было клеймо владельца – инициалы, выжженные на кожаной подошве.
– Наверно, обгорелой палочкой, – сказала она. – Мой брат Дикки так делал, не с обувью, но практически со всем остальным. Полагаю, девушки в танцевальных школах постоянно путаются между собой, они все на одно лицо – туфли, я имею в виду, не сами девушки. М и К – это вам о чем-нибудь говорит, инспектор?
Он посмотрел на подошву туфли, которую принес из участка. Совпадение. Те же инициалы. Да, это говорило ему о многом.
– Девушка по имени Минни Картер, – сказал он.
– И она мертва?
– Да.
– В морге, куда мы едем?
– Куда еду
– А ее пару вы нашли в «Сфинксе». Как вы думаете, что это значит?
– Думаю, это значит, что кто-то убил ее там, – сказал Фробишер. – Разве не очевидно?
– А может быть, это значит – кто-то хочет, чтобы вы думали, будто ее убили там?
Фробишер тяжело вздохнул и сказал:
– Бритва Оккама, мисс Келлинг. У вас склонность все переусложнять.
– А у вас склонность все чрезмерно упрощать. Есть люди, которые пытаются уничтожить Нелли.
– Я один из них, позвольте напомнить.
– А другой – ваш инспектор Мэддокс.
– Как я недавно узнал. – Фробишер снова вздохнул. – Нам нужно поговорить о «моем» инспекторе Мэддоксе.
По дороге в Саутуорк он рассказал ей о признании Эдит. У Гвендолен был крепкий желудок, но ее все равно замутило от его рассказа.
– Вы не можете арестовать Мэддокса? – спросила она. – Сегодня, сейчас, пока он не причинил больше вреда? Пока другие девушки не попали в капкан?
– У меня только слова Эдит, – сказал Фробишер. – И, честно говоря, ее мотивы не совсем прозрачны. Мне нужны неопровержимые улики. Даже если кто-то из девушек даст показания, боюсь, присяжные необязательно поверят. Но я не из таких, – поспешно добавил он. – Я найду способ.
– Я не хочу, чтобы вы заходили со мной внутрь, – сказал он, когда такси остановилось в Саутуорке.
– И все же я зайду.
Собака оказалась послушнее и ждала в такси, охраняя серебряные туфельки.
– Девочка уже собиралась ехать дальше, – сказал служитель морга. – Вы ее вовремя перехватили.
Это было, как и ожидалось, мрачное место. Несколько тел лежало на мраморных плитах вдоль стен. Некоторые – все еще на каталках, на которых их привезли, и все накрыты тонкими простынями. Трупы. Как Гвендолен ненавидела это слово. В холодном воздухе морга стоял знакомый ей по войне запах. Сильный дезинфектант боролся с запахом разложения и проигрывал, и вдобавок воняло формальдегидом от бальзамирующей жидкости. Гвендолен подумала, не придется ли прибегнуть к нюхательной соли, которую она всегда носила в сумочке. Обычно для других, а не для себя. Особенно склонна к обморокам была мисс Роджерсон.
В одном конце комнаты находились металлические камеры.
– Холодильные, – гордо сказал помощник патологоанатома. – Самые современные, мы их только что установили.
Казалось, он был разочарован тем, что гости не впечатлились. Гвендолен содрогнулась при мысли о том, каково оказаться в одной из этих ледяных камер, взаперти в холоде и темноте.
Служитель отпер одну из камер и выдвинул большой поддон. Тело на поддоне было накрыто простыней, и служитель отвернул ее, открыв лицо юной девушки. «О, какая жалость», – подумала Гвендолен. Она могла понять, когда мужчины убивают друг друга в бою, они подчиняются приказам, они могут даже верить в дело, за которое сражаются. Но намеренно оборвать молодую жизнь и погасить ее, как свечу, ради какого-то извращенного удовольствия – это не укладывалось в голове.
– Вам дурно, мисс Келлинг? – спросил Фробишер с выражением глубокой озабоченности на лице.
Он хороший человек, подумала она. Хороший мужчина. Женатый.
– Все в порядке, спасибо. – Она слабо улыбнулась инспектору. Мало кто улыбается в этом месте, подумала она.
– Это та самая, шеф?
– Да, – сказал Фробишер. – Ее зовут Вильгельмина Картер.
Ее опознали, сказал он служителю, – пусть обязательно держит ее здесь, пока мать не организует похороны.
– Не отправляйте ее, – строго сказал он, – вы поняли?
– Да, сэр, сохраним ее на льду для мамы.
Гвендолен попросила кэбмена высадить ее в Вест-Энде. Ей невыносимо хотелось пройтись, побыть среди толпы, ничего не знающей о сырых недрах публичного морга или о зле преступного мира под тонкой поверхностью.
Фробишер помог Гвендолен выйти из такси, и она сказала:
– Давайте будем друзьями, а не врагами, инспектор.
– Конечно, мисс Келлинг. Не менее чем друзьями.
Они пожали друг другу руки, и Гвендолен сказала:
– Держите меня в курсе. Насчет Мэддокса.
Ее вдруг охватила нежность к этому человеку. Она была милосердна. Он вернул имя Минни Картер, поэтому Гвендолен и его одарила именем:
– До свидания, Джон.
Возможно, скорее «au revoir», чем «adieu».
Герти сочла, что лучше «Ко-оптимистов» сроду ничего не видала. Фреда как профессионал сцены нашла представление слабоватым, но не стала охлаждать энтузиазм Герти. Когда на сцене появилась Черри Эймс, Фреда легонько толкнула Герти локтем и сказала: «Это моя подруга», чем безмерно впечатлила ее. Фреда думала, что, доведись ей сыграть роль, которую исполняла Черри, она справилась бы намного лучше, но, когда актеры вышли на поклон, Фреда щедро кричала и свистела, пока Черри кланялась, да так, что та заметно встревожилась и стала вглядываться в зал, пытаясь понять, кто там шумит.
Герти, впечатленная звездами, настояла на том, чтобы пойти к служебному входу посмотреть на выходящих актеров. Они не успели дойти до цели, когда Фреда заметила Черри, которая уже спешила наружу, все еще в сценическом гриме и в дорогой с виду меховой накидке. Черри направилась прямиком к машине, припаркованной снаружи, и к мужчине в вечернем костюме, который держал для нее дверцу. Он по возрасту годился Черри в дедушки, вот только целовал ее определенно не как дедушка, Фреда это точно знала, хотя у нее дедушки никогда не было. Должно быть, это тот самый «инвестор», с которым Черри собиралась ужинать, предположила Фреда. Она гадала, как часто от Черри ожидают ужинов с людьми. С мужчинами. Фреда ощутила неожиданный прилив благодарности к Нелли Кокер. Нелли дала ей работу и не потребовала ничего взамен.
– Похоже, твоя подруга нашла себе папика, – сказала Герти. Фреда никогда раньше не слышала этого выражения, но догадалась, что оно означает. – Ты не поздоровалась с ней, – добавила Герти.
– Похоже, и впрямь не поздоровалась.
– Ну, в любом случае я пошла.
Герти сказала, что у нее есть свое жилье, и пригласила Фреду заходить в гости.
– Обязательно, – ответила Фреда, сомневаясь, зайдет ли.
Она проводила Герти до Севен-Дайалс, там они обнялись на прощание, и Фреда сказала: «Будь осторожна», а Герти ответила: «Ты тоже».
Все случилось так неожиданно, что Фреда не успела осознать происходящее. Только что она шла через Тауэр-корт, думая о том, чем бы поужинать перед «Сфинксом» (яичницей с картошкой, как раз решила она), и вдруг страшный удар сбоку по голове свалил ее на булыжники.
Удар обездвижил ее, но она слишком хорошо осознавала, что ее тащат. Она не могла говорить, не могла звать на помощь и чувствовала себя ужасно тошно. Слышала она тоже плохо, но откуда-то издали доносился женский голос: «Девушке нехорошо?» – и тащивший Фреду мужчина поднял ее на руки и уверенным голосом представителя власти сказал: «Потеряла сознание на улице. Боюсь, наркоманка. Я прослежу, чтобы ее доставили в больницу».
Фреда пыталась закричать, пыталась вывернуться из его рук, но его хватка только усилилась. Он прижимал ее лицо к грубому сукну пиджака, и она жалобно скулила от отчаяния – тихо, беспомощно, пока он не рявкнул прямо ей в ухо: «Заткни хайло, шлюшка гребаная!»
Она слышала его голос раньше, но не могла вспомнить где, и, прежде чем успела покопаться в памяти, ощутила болезненный острый укол, и волна темноты накрыла ее и унесла. Последнее, что она услышала, был его смех.
Когда Фреда очнулась, у нее болела голова – так сильно, как никогда не болела ни у кого за всю мировую историю. Фреда не сразу вспомнила, что произошло. Потребовалось еще мгновение, чтобы понять, что она заперта где-то в темноте. Это ящик?
Поездка была, к счастью, короткой. Когда багажник резко открыли, Фреда хотела выпрыгнуть и убежать, но руки и ноги не слушались. Прежде чем она успела разглядеть лицо похитителя, он снова ударил ее, и она провалилась обратно во тьму.
Очнувшись снова, Фреда обнаружила себя в реке. Крещение в грязной ледяной воде Темзы привело ее в чувство лишь для того, чтобы утопить. Она погрузилась так глубоко, что казалось, коснулась речного дна. Она вспомнила ловцов жемчуга, про которых рассказывал Дункан. Должно быть, на илистом дне Темзы лежат сокровища – римские монеты и средневековые ожерелья, беспечно потерянные за многие годы, – но это не заботило Фреду. Она всплыла, захлебываясь речной водой, и, как ловцы жемчуга, набрала полную грудь воздуха и втягивала в себя еще и еще, пока ей не показалось, что легкие сейчас лопнут, как воздушные шары.
Она пыталась плыть, но ноги все еще не слушались как следует, и течение, безжалостный хищник, крепко держало ее в своих водных объятиях, а потом вдруг потеряло к ней интерес, и она во второй раз пошла ко дну. Я хорошо плаваю, напомнила она себе. Она стала вспоминать обо всяких призах, которые выиграла на соревнованиях в бассейне Йерсли. Она вспоминала мистера Птицесвиста и ужасную мастерскую модистки на Кони-стрит. Вспомнила, как стояла на продуваемой ветром платформе на вокзале Йорка, ожидая прибытия поезда, который увезет их в Лондон. Брошь с синей птицей. Похотливая ухмылка Оуэна Вэрли. Церковь Тела Христова. И Флоренс. Милая, добрая, глупая Флоренс.
Ведь так говорят, правда? Что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Не такая уж большая эта жизнь, когда разворачивается перед тобой вот так. Фреда вдруг рассердилась. Она еще не готова уйти, она хочет большего, намного большего, и лучшего. Она все била и била ногами и снова обрела воздух.
Фробишер шел через мост Саутуорк, погрузившись в размышления о том, как воздать Мэддоксу и Оуксу по закону, чтобы они точно не вывернулись.
Утреннего матадора (каким давним казалось сегодняшнее утро!) опознали. Это был некто Вивиан Куинн, он вел одну из тех светских колонок, которых Фробишер избегал как чумы. К стыду полиции, его опознали не они, а – что раздражало – журнал «Джон Буль». Когда Фробишер вернулся к себе в контору после посещения морга в Саутуорке, ему позвонил редактор «Джона Буля» с просьбой написать для них что-нибудь об убийстве. «Правдивы ли, – спросил редактор, – слухи о том, что одним из последних, кого видели с Куинном, был Рамзи Кокер, сын „печально известной Мамаши Кокер“? Думаю, что-нибудь вроде „Сын Королевы порока замешан в ужасающем…“».
Фробишер повесил трубку. «Довлеет дневи злоба его»[897], – устало подумал он.
На мосту его мысли вернулись к Гвендолен Келлинг. Она обратилась к нему по имени. Стоит ли искать в этом какой-то смысл? Она уже не та веселая энергичная душа, что пару недель назад. Он почувствовал укол раскаяния. В их первую встречу инспектора поразил – даже очаровал – ее солнечный нрав. А инспектор каким-то образом умудрился омрачить его, затмить ее сияние своими тенями. Он развивал метеорологические метафоры – темные тучи, сбивающий с пути туман и так далее, – когда зацепился глазом за какой-то предмет в воде. Предмет несло течением, как обычный мусор и грязные обломки, которыми покрыта Темза.
Не мусор – девушка. Тело крутилось и кувыркалось, словно лодка на перекатах. Вода в Темзе стояла высоко, только-только начался отлив с быстрым течением, но девушка пыталась плыть, пыталась в одиночку бороться с рекой. Но она слишком маленькая, а вода наверняка слишком холодная (
Он догнал девушку у Лондонского моста, и их понесло параллельным курсом. Она что-то крикнула ему, но он не разобрал слов. Он слабел, с трудом удерживая голову над водой, – девушка сильней его, но вода такая холодная, что они оба долго не продержатся. Он тянулся к девушке, но их несло слишком быстро.
Тауэрский мост приближался с огромной скоростью, и, если девушку не схватить в ближайшие секунды, ее уже будет не остановить – унесет к болотам, в море, навсегда. Он вдруг предельно четко увидел ее лицо, а потом вода сомкнулась над ней. Последним сверхчеловеческим усилием он дотянулся и подцепил ее за волосы, потом за руку, потом перевернул тело и обхватил одной рукой сзади за шею, и теперь, когда течение уже помогало, а не мешало, направил себя и ее к опорам моста, к ступеням, к Дыре Мертвеца.
Они ударились о выступающий бетон. К сожалению, никаких признаков служителя с багром. Фробишер схватился за большое железное кольцо, вмурованное в стену, и каким-то образом, собрав последние крупицы воли, сумел вытолкнуть себя и девушку из воды и втащить на площадку. Он проглотил половину Темзы и теперь выкашливал ее обратно. Как и девушка – она задыхалась и хрипела, словно крупозная. Фробишер чувствовал, как бешено колотится сердце, готовое пойти вразнос. Мой мотор, подумал он. Обессиленные, оба обмякли и лежали на спине. Как две камбалы, подумал Фробишер.
Они пришли в себя не сразу – сначала девушка, потом Фробишер. Их заметили, и вот несколько человек уже спускались по ступеням и толпились в тесноте. Вызвали карету «скорой помощи» – Фробишер отказался для себя, но поехал с девушкой, когда ее, закутанную в одеяла, погрузили в машину. Он наклонился к ней, пока они громыхали в сторону больницы Святого Фомы.
– Как вы себя чувствуете, мисс?..
– Мёргатройд, – слабо прошептала она, не открывая глаз. – Фреда Мёргатройд.
Фробишер рассмеялся – редкий звук, достойный записи, как песня соловья, хотя Фробишер и не был певчей птицей.
– Фреда, вас повсюду ищут.
Она не была похожа на фотографию, которую дала ему Гвендолен, но он был уверен, что видел ее раньше. Он видел ее повсюду. Она была каждой пропавшей девушкой Лондона, чей призрак преследовал его в часы бодрствования.
– Мисс Мёргатройд, вы пытались утопиться? – осторожно спросил он, когда они подъезжали к больнице.
Она широко распахнула глаза.
– Утопиться? – Она выдала шквал гневных слов, суть которых сводилась к тому, что некий полицейский пытался ее убить. Мэддокс, подумал Фробишер, но она добавила: – В форме. Он смеялся надо мной.
Значит, Оукс.
– Я поймаю его и накажу, – торжественно пообещал Фробишер, но ярость истощила силы девушки. Ее глаза были закрыты, и он не понял, услышала ли она его слова.
Фреда была «в на удивление хорошей форме», сказал доктор, хоть и истощена. Сон ее вылечит, сказал он.
– Вас тоже, – добавил он, проверяя пульс Фробишера. – Слишком частый, – объявил он, а затем что-то про «мужчину вашего возраста», на чем Фробишер перестал слушать.
Ночная медсестра дала ему сменную одежду.
– У нас есть запас для экстренных случаев, – сказала она. – Подержанная – иногда очень выручает.
Фробишер гадал, откуда взялась одежда и не принадлежали ли грубые бумазейные брюки, рубашка без воротничка и поношенный пиджак, что надеты на нем теперь, мертвецу. Он посмотрелся в зеркало в сортире и поразился тому, как не похоже на себя выглядит. «Мы все мертвецы, – подумал он, – с самого рождения».
Он дежурил у кровати Фреды. Медсестра сказала, что девочке дали снотворное и она не проснется еще несколько часов. С вопросами придется подождать до утра. Где она была? Как попала в реку? И, может быть, важнее всего – где ее подруга Флоренс?
Ему до смешного не терпелось рассказать Гвендолен, он представлял ее изумление и восторг при виде давно пропавшей Фреды, хотя и предполагал, что ее благодарность будет омрачена его неспособностью найти также и Флоренс. Все же синица в руках.
– Со мной была собачка, – сказал он ночной медсестре, когда та проверяла пульс спящей Фреды во время одного из обходов.
– Как мило, – рассеянно сказала она.
Он решил, что выяснять судьбу бедной собаки бесполезно. Должно быть, она или убежала с моста Саутуорк, или в порядке неуместной верности прыгнула за хозяином в Темзу и навсегда скрылась под водой. Может быть, на неких весах высшего правосудия собака стала ценой, которую пришлось уплатить за спасение Фреды. Сердце инспектора сжалось при мысли о такой маленькой собачке в такой большой реке.
– Вы хорошо себя чувствуете, господин старший инспектор? – спросила медсестра.
– Да, да, вполне, – сказал он.
– Тогда идите домой.
Было три часа ночи, когда он добрался до Илинга на такси, уплатив бешеные деньги. Завтра придется взять себя в руки и снова начать борьбу с «остином».
Лотти, конечно, спала, и он не стал ее будить. Она не знала о его приключении, а он вряд ли расскажет ей.
Когда он проснулся, ее не было рядом. Он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь вставала первой, но потом посмотрел на часы и увидел, что уже далеко за полдень. Он никогда в жизни не спал так долго. Это пошло ему на пользу, он чувствовал себя исцеленным, почти целым, хотя его слегка тошнило, а в легких было мокро, словно они впитали Темзу.
Лотти тоже была в хорошем настроении. Она сварила ему кофе в маленькой французской кофеварке, которую он нашел для нее в магазине в Сохо. Нарезала хлеб и намазала маслом, даже предложила яйцо, от которого он отказался. Он снова почувствовал вину. Это Лотти он должен был взять на ту прогулку в «остине». Свою
В последний момент он отпрянул от «остина». Возможно, ему не суждено быть водителем. Он сел в трамвай. Но поехал не на Боу-стрит, а в больницу Святого Фомы, навестить Фреду.
– Боюсь, здесь нет никакой Фреды Мёргатройд, старший инспектор, – сказала старшая медсестра. Ее вызвали, когда никто из дневных медсестер не узнал это имя.
– Она поступила вчера вечером, – настаивал Фробишер. – Я сам вытащил ее из Темзы. Она спала, когда я ушел.
Ну, девушку действительно привозили, сказала старшая медсестра, морща лоб и изучая записи отделения, «но она выписалась сегодня утром».
– Она оставила адрес?
– Нет, но ее звали не Фреда Мёргатройд. Она сказала, что ее зовут мисс Фэй Ле Монт.
Он отправился на Боу-стрит, заново осознавая свое поражение. На миг он задумался, не приснился ли ему весь этот эпизод.
Стопка утренних газет валялась на столе в пустой столовой на Ганновер-террас. Рамзи спустился из своей комнаты в поисках кофейника. Нивен сообщил ему вчера вечером, что долг «улажен», что бы это ни значило (ему незачем это знать, сказал Нивен), и что в качестве вишенки на торте он убедил их любвеобильную общую мать не таскать труп Рамзи по Риджентс-парку за колесницей.
Кофейник остыл, и Рамзи гадал, каковы шансы, что строптивая кухарка сварит ему еще. Его взгляд приковала первая полоса одной из газет:
Смерть журналиста. Тело светского обозревателя Вивиана Куинна обнаружено в Темзе вчера утром. Он был заколот неизвестной рукой или руками возле Беркли-сквер. Любопытная деталь происшествия: мистер Куинн был одет в костюм испанского матадора.
Рамзи бросился к мусорной корзине, и его стошнило.
Куинн? Убит? Третья новость на первой полосе, а не большой заголовок – как бы оскорбился Куинн! Должно быть, его убили через несколько минут после разговора с Рамзи позапрошлой ночью. На миг Рамзи в приступе паранойи испугался, не он ли сам убил Вивиана Куинна. Он определенно хотел это сделать, слушая болтовню Куинна про «Мишуру», а в таком наркотическом и алкогольном тумане мог совершить что угодно и не запомнить. Теперь роман Куинна никогда не будет опубликован.
Забыв о кофе, Рамзи вернулся в свою комнату, где пол – единственное достаточно большое пространство – был устлан мозаикой из (плохо) напечатанных страниц. Когда он открыл дверь, они затрепетали на сквозняке, как птицы, и опали.
Чешуя тщеславия наконец спала с его глаз, пока он в отчаянии смотрел на страницы. Он стал жертвой собственного безудержного честолюбия. «Эпоха блесток» собиралась уничтожить его, съесть заживо изнутри. Он не хороший писатель, на самом деле он пишет просто отвратительно! Чем скорее он это признает, тем лучше. Он бы сжег все страницы, но в это время года огонь в каминах на Ганновер-террас разводили только ближе к вечеру.
Он решил начать заново. Он знал, что на нем лежит долг перед искусством.
Куинн жил в крошечной уютной квартирке на Кондуит-стрит, на верхнем этаже. Рамзи бывал там несколько раз. Домовладелица жила на первом этаже и исполняла обязанности своего рода консьержки. Она узнала Рамзи, когда он постучал в дверь.
– О, мистер Кокер, – сказала она, – какая трагичная новость о мистере Куинне, правда?
Рамзи согласился, что новость трагичная (так оно и было), и сказал, что мать мистера Куинна попросила его забрать кое-что.
– Книгу стихов. Кажется, для чтения на похоронах.
– Так скоро? Его только вчера нашли мертвым.
– Она предусмотрительна.
Его впустили в квартиру. Домовладелица маячила рядом, но он уговорил ее уйти, объяснив, что поиски могут занять некоторое время. На самом деле поиски закончились тут же. Священный Грааль лежал на письменном столе Куинна, прямо на виду. Огромная стопа бумаги – рукопись, края аккуратно выровнены. «Мишура» – гласило название на первой странице.
К тому времени, как Рамзи вернулся в дом на Ганновер-террас, прислуга уже растопила камин в гостиной, и Рамзи скомкал титульный лист романа Куинна и бросил в огонь.
Он взбежал по лестнице в свою комнату, прыгая через ступеньку, – недомогание прошло. Похоже, когда он совершает преступления, это придает ему сил. Он сел перед пишущей машинкой и отхлебнул микстуры Коллиса-Брауна. Размял пальцы, похрустел костяшками, взял новый лист бумаги и вставил в «ремингтон». Несколько мгновений он смотрел на бумагу, белую, как альпийский снег, в своего рода забытьи. Напечатал название – «Эпоха блесток». За ним на втором чистом листе последовало посвящение. «Моему другу, Вивиану Куинну».
Положил два листа поверх рукописи Куинна.
Зазвонили в дверь. Это не к нему. К нему никогда никто не приходит.
Ни один из обитателей дома на Ганновер-террас не считал своей обязанностью открывать дверь визитерам, поэтому звонок звенел уже некоторое время, наполняя прихожую дребезгом и отказываясь признать поражение. Кухарка пекла хлеб – это занятие всегда словно приводило ее в ярость. Даже наверху Филлис слышала, как кухарка на кухне колотит и лупит тесто о большой сосновый стол.
Филлис наконец сдалась и открыла дверь. Упорный пришелец оказался маленьким грязным мальчишкой, чумазым, как трубочист. Она уже собиралась надрать ему уши и прогнать, но тут поняла, что это один из ее многочисленных кузенов.
– Тебе, – сказал он, сунув ей в руку клочок бумаги. – Срочное, – добавил он, явно довольный драматичными событиями, погнавшими его из Уайтчепела сюда на краденом велосипеде.
Он мешкал, ожидая вознаграждения, и Филлис сказала: «Подожди минутку», прокралась в кладовую, пока кухарка все еще сражалась с тестом, и вынесла большой кусок липкой имбирной коврижки.
– Скажи, что послание получено. – И Филлис вручила ему коврижку.
Мальчик не смог ответить, потому что запихнул в рот весь кусок сразу, но показал большой палец и снова запрыгнул на велосипед.
– И поторопись! – крикнула Филлис ему вслед.
– Кто это был? – спросила кухарка. Она уже формовала буханки и потому несколько успокоилась.
– Сообщение для миссис Кокер. Надо передать ей.
Кухарка поставила формы с хлебом в новый холодильник подходить до завтра. Она любила, чтобы хлебы созревали долго. Холодильник чем-то походил на морг. В кухне снова воцарился мир. Хлеб был побежден.
– Ну иди тогда, – сказала кухарка.
– Это будет сегодня ночью, – запыхавшись, сказала Филлис хозяйке, когда добралась до «Аметиста». – Мэддокс придет за вами сегодня ночью.
– Тогда надо шевелиться, верно? – сказала Нелли.
Мэддокс на завтрак выпивал чашку слабого черного чая. Он страдал повышенной кислотностью и никогда не ел до полудня. Вокруг него дети гребли ложками овсянку. Все пятеро, включая младенца, обладали замечательным аппетитом. «Объедают меня начисто», – смеялся Мэддокс, но на самом деле не шутил. Если бы ему не приходилось без конца обеспечивать детей и вечно недовольную жену, не нужно было бы беспокоиться о деньгах. К сожалению, его домашних не прокормить одним воздухом.
Затем появились яйца, вареные, по два на каждого ребенка, кроме младенца, который все еще сосал изношенную грудь жены. Дети Мэддокса были пухлы, как молочные поросята. Он наблюдал, как натягивается кожа на круглых розовых щеках, когда они жуют. Двое были в школьной форме, готовые, пусть неохотно, отправляться в школу. Мэддоксу самому не терпелось уйти. Он любил жену и детей, но не мог сидеть с ними дома, как в ловушке.
– Артур, ты сегодня опять на работу? – с нескрываемым сарказмом спросила жена. – Спина, значит, пока не заболела снова?
Зазвонили в дверь.
– Ради бога, кто это в такую рань? – раздраженно сказала жена. – Почтальон уже приходил.
Она вернулась с конвертом в руке.
– Привез шофер на шикарной машине, – сказала она. – Артур, что ты затеял?
Дети бросились к двери посмотреть – шикарная машина с шофером была редким зрелищем в Крауч-Энде, но она уже исчезла, и они вернулись, разочарованные, к своим яйцам.
Первоначальный план Мэддокса был прост – постепенно разорить Нелли, организовав серию неудач: облава в «Аметисте», облава в «Сфинксе», пожар в «Фее», бесчинства «гуннов» в «Аметисте» – смерть от тысячи мелких порезов, «лин-чи», китайская пытка, суть которой однажды объяснил ему Алмаз Чан. У них иногда бывали общие дела. Наркотики и девочки, два столпа преступности в Лондоне. Чана уже давно нет. К сожалению, все попытки Мэддокса пока оборачивались жалким провалом, и кампания уже грозила превратиться в фарс. Мамаше Кокер сопутствовала ирландская удача.
А теперь Оукс вышел из-под контроля, «проявил инициативу», как он сказал, и убил девку в «Сфинксе». Инициативный идиот – верный рецепт катастрофы. Причем и девка-то оказалась не та! Мэддокс не убивал девушек: на покойницах денег не заработаешь. У него самого дочери, три, он не изувер какой-нибудь. Неужели он связался с безумцем?
Хорошо, что он наносит удар сегодня ночью. Он планировал штурмовать один клуб за другим, начиная с самого уязвимого. В «Фее» одни женщины, они не дадут отпора. И в «Лисьей норе» тоже. А фраера из «Хрустальной чаши» растворятся в ночи, как только запахнет жареным. Со «Сфинксом» может выйти сложнее, там верзила-бармен, голландец. А затем наступит кульминация – он возьмет «Аметист». Твердыню.
Он узнал почерк Эдит на конверте, переданном женой, и сунул его в карман, чтобы прочесть в безопасном убежище «вулзли». Быстро вышел из дома, пока жена не успела спросить о послании, на ходу чмокнул ее в щеку и сказал:
– Сегодня буду очень поздно.
«Вулзли» на месте не оказалось. Черт побери. Он же вчера одолжил его Оуксу. Тот собирался везти девицу куда-то на окраину – угощение для дружеской компашки мужчин, которые собирались что-то праздновать. Не то спортивное достижение, не то удачное вложение капитала, он честно не мог припомнить.
Он остановился на углу улицы, чтобы прочесть письмо Эдит. Тон был драматичный, обычно ей несвойственный. «Дорогой Артур, – прочел он, – нам обязательно нужно встретиться. Боюсь, мы пропали. Приходи в „Сфинкс“ до открытия сегодня вечером. Вечно твоя Эдит».
Она провела его, как дурака, сначала с беременностью, потом с абортом. Какие еще предательства она задумала? С тех пор как ее заперли на Ганновер-террас, он с ней не виделся и понятия не имел, каково ее душевное состояние. Отчего же это они «пропали»? Нелли что-нибудь выкинула? Может ли это сорвать его планы на сегодняшний вечер?
Он вздохнул. Придется пойти.
Он уговаривал себя, что он ведь не какой-нибудь негодяй. Ходит к мессе почти каждое утро, а по воскресеньям дважды. Учит своих детей отличать доброе от дурного, верит в хорошие манеры и в дисциплину. Верит, что человек сам кует свою судьбу. Он намерен выковать свою, и ни Эдит, ни кто-либо другой не собьет его с пути.
Вчера поздно вечером Гвендолен покинула свой пост в «Хрустальной чаше», пошла в «Аметист» и попросила у Нелли минутку для разговора. Они уединились в одной из неиспользуемых комнат на верхнем этаже здания. Нелли прекрасно знала, что Гвендолен предает ее на каждом шагу, и все же испытывала к ней странное теплое чувство – почти доверие. Она увидела что-то в картах в то первое воскресенье, но отвлеклась на Мод, выскользнувшую из стены «Хрустальной чаши», и так и не пришла к определенному выводу.
Сейчас Мод изящно восседала на упаковочном ящике в углу, разглядывая собственные кончики пальцев, словно от скуки. Ногтей у нее больше не было. Похоже, она распадается. Нелли будет скучать, если Мод исчезнет совсем.
– Миссис Кокер?
– Простите, мисс Келлинг, я вас слушаю, – сказала Нелли, слегка встряхнув головой.
– Я должна признаться, – сказала Гвендолен, – меня послали шпионить за вами.
– Какой сюрприз, – сказала Нелли.
Но, конечно, это было лишь прелюдией, и Гвендолен продолжила рассказывать Нелли все, что Фробишер рассказал ей о Мэддоксе. Она не упомянула роль Эдит, но, похоже, Нелли уже знала.
– Фробишер потянет Мэддокса на цугундер, – сказала Гвендолен. – Я уверена в этом.
«Надлежащая правовая процедура», – подумала Нелли. Сухой хлеб аффидевитов и свидетельских показаний. Медленный скрежет шестеренок правосудия. И в конце концов Мэддокса могут осудить, а могут и нет. Правосудие должно быть быстрым, а не медленным. Как нож в сердце. Черные крылья возмездия, сокрушающие Мэддокса в своих праведных объятиях. Для женщины в осаде Нелли чувствовала себя довольно бодро.
– К вам посетитель, сэр, – сказал дежурный сержант. – Я проводил его в ваш кабинет. Он ждал на крыльце с самого утра.
Пес сидел на стуле Фробишера, морда едва виднелась над столом. На миг Фробишеру показалось, что собака собирается отдавать ему приказы, но тут она спрыгнула и побежала к нему, движимая жужжащим хвостом, как пропеллером. Фробишер поднял собаку и зарылся лицом в ее шерсть, вознося короткую молитву благодарности Богу, в которого не верил.
– Уходите, сэр?
– Да. Нужно сообщить кое-кому хорошие вести, – сказал Фробишер.
– Что-то он сегодня в приподнятом настроении, – сказал дежурный сержант Коббу, когда Фробишер ушел и собака радостно потрусила за ним.
–
– Чего-чего ширше? – не понял Кобб.
– Баба, – объяснил сержант. – У бабы завсегда ширше, чем у мужика. Уж поверь мне, сынок, я в этих делах разбираюсь. Дважды цеплял триппер на фронте.
Кобб зарделся. Он ненавидел такие разговоры.
Фробишер сразу пошел к квартире Гвендолен. На звонок никто не ответил, клуб внизу был закрыт, и он размышлял, куда она могла подеваться, но тут увидел, что она идет по улице.
– У меня хорошие новости, – сказал он, а она ответила:
– Пройдемся.
– Нас не должны видеть вместе. Это вызовет подозрения.
– Слишком поздно, подозрения уже возникли. Я рассказала Нелли о нашем обмане. И, как видите, все еще жива. Какие у вас хорошие новости?
Он замял тему спасения из реки: не хотел, чтобы Гвендолен подумала, будто он хвастается перед ней своим героизмом. Очень вскользь упомянул и о том, как близки к смерти были они с Фредой, но Гвендолен все равно остановилась и коснулась его руки:
– Какой вы храбрый.
Гвендолен не удивило, что Фреда назвалась таинственной мисс Фэй Ле Монт, это было как раз в ее духе – такое глупое имя.
– Я рада, что она жива, но где Флоренс? И почему ваш сержант Оукс хотел убить Фреду? Думаете, у нее есть доказательства против Мэддокса? Может ли сама Фреда быть нашим доказательством? Если мы найдем ее?
Столько вопросов, на которые у него не было ответов. (Действительно, из нее вышел бы отличный детектив.) И тут, в этот самый миг, произошло необычайное совпадение – появился тот, о ком они говорили. Мэддокс шел пешком и торопился.
– Это он, это Мэддокс, – шепнул Фробишер.
– О, – прошептала она в ответ. – Я представляла себе дьявола, а он довольно привлекательный.
Фробишер нахмурился. «По сравнению со мной, что ли?» – спросил он себя.
Они следовали за Мэддоксом несколько минут – собственно, до входа в «Сфинкс».
– Пойдем за ним внутрь? – предложила Гвендолен.
– Нет, подождем, пока он выйдет, и посмотрим, куда еще пойдет.
Но через десять минут, когда не было никаких признаков того, что Мэддокс покидает клуб, нетерпеливый Фробишер сказал:
– Я иду внутрь. Меня так и подмывает арестовать его сегодня. Доказательства можно найти позже.
– Вы действуете импульсивно, инспектор.
– Наверное, давно пора.
– Я иду с вами.
– Нет.
Конечно, она пошла.
Нелли смотрела на вопросы стратегии просто. Никакой войны на истощение. Берешь и отрубаешь голову и смотришь, как иссыхает тело. Без Мэддокса во главе его наспех собранная армия будет беспомощна, как стая безмозглых жуков, и быстро расползется обратно по темным углам, откуда и выползла.
Нелли знала, что Мэддокс не ожидает от нее легкой капитуляции, он будет ожидать грандиозной битвы. Он будет ожидать, что Кокеры оградят себя крепостными стенами, что Нелли соберет войска – банду Фраццини и любых других головорезов из Ист-Энда, которых уговорит выйти ей на помощь. Он будет ожидать хитрого Нивена, и Геррита с его кулаками, и арсенал за стойкой «Сфинкса». Он будет ожидать в лучшем случае стычки, в худшем – отступления с боями. Чего он никак не мог ожидать, так это Эдит.
– Эй? Кто-нибудь?
На улице был день, но подземный мир «Сфинкса» освещался только тусклым светом, исходящим откуда-то со стороны эстрады. Атмосфера в «Сфинксе» не нравилась Мэддоксу даже в лучшие времена, а сейчас казалась зловещей. Однако он не был суеверен и повысил голос:
– Эй? Эдит, ты здесь?
– Артур?
– Эдит. Вот ты где.
Даже в сумраке «Сфинкса» было заметно, какой у нее больной вид. Мэддокс двинулся к ней, но она отшатнулась от его прикосновения.
– Эдит, – начал увещевать он, – не надо так.
– Я была на пороге смерти, – сказала она.
«О боже, – мысленно вздохнул Мэддокс, – опять начинается».
– И мне не понравилось то, что я увидела по ту сторону.
– Уверен, никому бы не понравилось, – сказал он, пытаясь взять более веселый тон. – Но тебе уже лучше, я вижу.
– Покаяние, – пробормотала она так тихо, что он не расслышал, и тогда возникли они, словно вышли из стен. Женщины. Бросились к нему, окружили его, целый рой, как осы, теснились совсем близко, словно хотели его задушить. Он узнал кое-кого из банды «Сóрок воровок». Они что, планируют его ограбить?
– Дамы, я вас умоляю, – сказал он, смеясь. – Вы меня раздавите.
От роя отделились Бетти и Ширли. Бетти достала из кармана серебряный ножичек и передала его Эдит.
– Эдит, дорогая, будь добра, – сказала Ширли.
– Давайте, мисс Эдит, – подбодрила Филлис. – Всадите ему.
Но Эдит не нуждалась в особых приглашениях.
– Жуткое место, – сказал Фробишер, проходя под маской Тутанхамона.
Когда они начали спускаться по склону, послышался ужасно странный шум. Громкий скрежещущий, царапающий звук, словно ворочался тяжкий жернов. Или словно кто-то с трудом заводил карусель на ярмарке.
К тому времени, как Фробишер и Гвендолен вошли в клуб, шум прекратился, осталась только странная аура, словно только что произошло нечто значительное. В клубе было много народу, все – женщины, и Фробишер узнал нескольких из банды «Сóрок воровок». Казалось, они играют в «Море волнуется – раз». Тут же оказались и старшие дочери Кокер, и Фробишер поразился, снова увидев Эдит. У нее руки были в крови. И не метафорически, хотя, возможно, и так тоже. Ему пришла на ум леди Макбет.
Гвендолен бросилась помогать.
– Вам нехорошо? – спросила она у Эдит. – Дайте я посмотрю на ваши руки. Вы ранены?
Эдит блаженно улыбнулась:
– О нет, не беспокойтесь, это не моя кровь.
Не сошла ли она с ума, подумал Фробишер. (Может быть, все люди в какой-то степени безумны?)
– Где Мэддокс? – резко спросил он, не столько у Эдит, такой хрупкой, что на нее нельзя было сердиться, сколько у женщин, собравшихся вокруг. «Шабаш» – вот слово, которое лучше всего подходило. – Я видел, как он сюда вошел, так что не лгите мне. Что с ним случилось?
– Господин старший инспектор Фробишер, – сказала Нелли, возникнув из ниоткуда. – Очередная погоня за химерами? К сожалению, инспектор Мэддокс ушел. В задней части клуба есть дверь. Уверяю вас, это не фокус.
Женщины согласно загудели: словно улей зажужжал вокруг пчелиной матки.
Начал прибывать персонал – по лестнице залязгали шаги двух хостесс.
– Прошу меня извинить, нам нужно заняться делом, – сказала Нелли. – Скоро явятся наши вечерние гости.
– Похоже, нас снова одурачили, – сказал Фробишер, когда они вышли из «Сфинкса». Он глубоко вздохнул. Даже самый ядовитый лондонский воздух казался сладким по сравнению с миазмами «Сфинкса». – Что вы думаете?
– Честно говоря, я больше не знаю, что думать. О чем бы то ни было.
Они начали прощаться. Теперь при каждой встрече с Гвендолен он гадал, увидит ли ее снова.
– Не глупите, – сказала она. – Конечно, мы увидимся снова. Мы ведь друзья, правда? И еще у нас есть работа. Нужно найти Флоренс, а Мэддокса и сержанта Оукса привлечь к ответственности.
Она встала на цыпочки и, едва коснувшись, поцеловала его в щеку. Крыло мотылька.
Тело Мэддокса обнаружилось на следующий день, и не где-нибудь, а на пороге полицейского участка на Боу-стрит. Должно быть, его подбросили туда ночью, и никто не заметил.
Уэбб записал в протоколе вскрытия, что инспектор Артур Мэддокс был заколот маленьким острым ножом. Он как наяву услышал голос Фробишера: «Хоть и маленький, а хватило» – хотя, конечно, никакого Фробишера рядом не было. Его вообще больше нигде не было. И не будет. Уэбб недолюбливал Фробишера, но огорчился, когда узнал.
Нивен припарковался в переулке за домом на Ганновер-террас. В гараже было место только для одной машины. Сквозь пыльное, затянутое паутиной окно он видел, что «бентли» дома. Нивен поднял взгляд на окно Хоукера над гаражом, проверяя, нет ли каких признаков его присутствия. Они обычно здоровались при встрече. Изредка Нивен поднимался в квартиру Хоукера и выпивал с ним пива. Их разговоры неизбежно возвращались к войне. Хоукер в войну тоже шоферил, возил генерала. «Так что к линии фронта никогда и близко не бывал», – ехидно говорил он.
Сейчас его не было видно. Не было и кухарки, и маленькой судомойки.
Нивен вошел в дом и услышал приглушенные голоса из столовой наверху. Через открытую дверь он видел Нелли: она сидела за столом и спокойно открывала свои карты. Увидела Нивена и едва заметно качнула головой. Он насторожился и, входя в комнату, уже был начеку.
– Мистер Кокер, – сказал Аццопарди.
Он держал пистолет, слегка опираясь рукояткой о стол и наставив ствол на Нелли. «Люгер». «Парабеллум». В переводе с латыни – «готов к войне». Нивен навидался этих штук на своем веку. Ржавый железный ящичек тоже стоял на столе.
– Мыши и кольцо, – сказала Нелли, обращаясь к Аццопарди. В сложившихся обстоятельствах она держалась невозмутимо. – Нечестные обещания.
– Как это верно, – сказал Аццопарди.
Нивен кивнул на железный ящичек и спросил:
– Что-то не так?
Оказалось, Аццопарди отнес драгоценный ящичек к ювелиру в Хаттон-Гарден, собираясь наконец обналичить свою неправедную добычу. Он знал этого ювелира еще до войны: тот имел дело и с более ценными товарами, никогда не спрашивал об их происхождении и всегда хранил тайну.
Содержимое железного ящичка, печально сообщил ювелир, было не более чем бижутерией – копии из стекла и стразов.
– Подделки.
– Очень хорошие подделки, – пробормотала Нелли.
Нивен уставился на мать с изумлением. Он подозревал, что ее внутренний огонь потухает, но сейчас она знатно отожгла. У нее хватило наглости втюхать поддельный товар, не думая о последствиях.
– Воровка, – сказал Аццопарди.
– Вор у вора украл, – парировала Нелли. – По-моему, справедливо.
Где же оригиналы?
– У меня их нет, – твердо сказала Нелли. – Я продала их и вложила деньги. Акции и облигации. Потребовались бы недели, чтобы вернуть их, даже если бы я хотела, а я не хочу.
Нивен недоумевал: почему она заменила драгоценности подделками?
– Хороший вопрос, – сказал Аццопарди.
– Конечно, в качестве страховки вот на этот самый случай, – сказала она. Нелли всегда хорошо играла вдолгую. – Я увидела в картах, что будет, – добавила она, и эта чепуха стала последней каплей для Аццопарди: он поднял «люгер», взвел курок и прицелился Нелли в голову.
– Всё в порядке, миссис Кокер? – громко спросил Хоукер, смело возникнув в дверях с намерением нарушить эту живую картину.
Прицел Аццопарди дернулся к Хоукеру. Выстрел был оглушителен, звук заметался внутри черепа Нивена, отражаясь от стенок. На краткий миг Нивен вновь оказался на поле боя. Часть орнаментальной лепнины осыпалась с потолка, и гипсовая пыль снегом осела на Хоукера, теперь неподвижно лежащего на ковре.
Нивен стремительно бросился на Аццопарди и сбил его тушу на пол, «люгер» отлетел. На ощупь Аццопарди был как пузырь с жиром. Нивен несколько раз ударил его головой об пол, это казалось простейшим способом вывести противника из строя. Однако стоило Нивену встать на ноги, и Аццопарди тоже вскочил, надвигаясь, как неуклюжий медведь, желающий раздавить противника в объятиях. Нивен принял боксерскую стойку, готовый к бою, но тут прогремел еще один оглушительный выстрел, и медведь рухнул.
Нелли держала «люгер». Он выглядел нелепо огромным у нее в руках. Гипсовая пыль продолжала сыпаться сверху. О боже, когда же это мать научилась обращаться с оружием? (Оказалось, охотилась на оленей в шотландских нагорьях со своим отцом.) Нивен опустился на колени рядом с Аццопарди и проверил пульс, хотя глаза у того остекленели, а по белой манишке расползалось большое красное пятно.
Хоукер, призрачный от гипсовой пыли, с трудом сел, удивленный тем, что жив и только задет выстрелом.
– Господи Исусе, – прочувствованно произнес он.
– В порядке? – спросила Нелли.
Он понял, что иной благодарности от нее не получит.
Вызвали Ландора, и он привел людей, которых легко подкупили, чтобы убрать тушу Аццопарди. Они вывезли его в строительном фургоне на Кэнви-айленд, а там спустили в реку на отливном течении, далеко за пределами досягаемости Дыры Мертвеца.
Фробишер был так одурманен поцелуем, которым Гвендолен одарила его у «Сфинкса», что, пересекая Лонг-экр, не заметил несущийся на него грузовик. Тот ехал из Сполдинга, направляясь в Ковент-Гарден, и, когда затормозил, часть груза вывалилась – кочаны капусты покатились по дороге, как головы из-под гильотины.
Гвендолен не раз приходилось дежурить у смертного одра, но это бдение было, наверное, самым тяжелым из всех.
– Он долго не протянет, – прошептала медсестра, когда Гвендолен подняла мраморную руку и коснулась мраморного лба. Массивная черепно-мозговая травма.
– Почему ты не смотрел, куда идешь? – сердито сказала она сквозь катящиеся слезы.
Но упреками Фробишера было уже не достать.
Он пришел в восторг, обнаружив, что внезапно перенесся с грязной лондонской улицы на сенокосный луг в полном летнем убранстве. Он шептал про себя названия полевых цветов. Петуший гребень и красный клевер, журавельник, манжетка, лисохвост луговой. Какие прекрасные слова. Он хотел бы показать все эти цветы мисс Келлинг.
Чибис, потревоженный, вспорхнул с наземного гнезда. Закричал кроншнеп. И… о, какое наслаждение!.. – аромат сирени в переулке. Его душа воспарила. Он может сложить с себя ношу. Он дома. Наконец-то.
– Итак, сегодня я нашел агента для «Эпохи блесток», – радостно сказал Рамзи. – Он говорит, что без проблем пристроит издателю.
– Ты уже закончил? – спросил Геррит. – Я думал, ты только начал.
Он как животное, подумал Рамзи, конечности расслаблены сном, но в любой момент готовы к движению. Они лежали голые в постели, Геррит закинул одну большую татуированную руку за голову, а другой обнимал Рамзи за плечи. Пошевелился и потянулся за сигаретами, раскурил две и дал одну Рамзи. Рамзи с наслаждением вздохнул. Его жизнь наконец началась.
Фреда так и не вернулась в «Сфинкс». Она узнала того, кто спас ее из Темзы, – тот самый добряк-полицейский, что дал ей полкроны, но какой бы ни был добряк, а все равно полицейский, и, как только он вытащил ее из воды, сразу сказал, что ее ищут, а она не собиралась задерживаться и выяснять, кто именно. Но она до конца жизни жалела, что не поблагодарила его: ведь он рисковал жизнью, чтобы ее спасти. В Йорк она тоже так и не вернулась. Больше никогда не видела свою мать и Сисси, даже не послала им весточки из своей новой жизни.
Мисс Фэй Ле Монт посетила свой первый «катран» неделю спустя, уговорив Рамзи взять ее с собой и представить. Это было скромное сборище, просто люди проигрывают по маленькой и получают от этого удовольствие, и Фреда мошенничала, лишь когда ее загоняли в угол, что бывало нечасто. Они вдвоем старались ходить каждый раз в другое место, на случай если люди станут опасаться маленькой карточной мошенницы, проникающей на их вечера. Фреда была щедра к Рамзи, поначалу делилась с ним прибылью, но в конце концов начала ходить на игры сама.
Рамзи это не беспокоило, его книгу приняло лондонское издательство, и он теперь ни о чем другом не мог говорить. Мой роман то, мой роман сё. Он назывался «Эпоха блесток» и вызвал некоторый интерес среди «литературной публики», как называл Рамзи этих людей в разговоре с Фредой, потому что он написал «романоклей»[901]: это означало, что там выведены живые люди под другими именами – то есть, с точки зрения Фреды, почти как в жизни. Она прочла несколько страниц, но чтение шло тяжело, и она скоро бросила. Другие тоже бросали, интерес к роману длился недолго, и тираж разошелся не весь. Рамзи написал еще два романа, но не нашел для них издателя. «Эпоха блесток» исчезла из продажи через пару лет, возмущенно рассказал Рамзи Фреде. То был последний раз, когда она его видела – во время «Странной войны», она тогда держала маленький бар в Мэйфере, который купила на доходы из «катранов». Довольно шикарное заведение, и оказалось, что принаряженная Ванда неплохо смотрится за стойкой бара и клиенты ее любят. Когда началась настоящая война, Ванда, несмотря на возраст, вернулась к своему прежнему ремеслу, слишком прибыльному, чтобы им пренебрегать. Мальчикам в форме нужна материнская забота, говорила она. «Ну, можно это и так назвать», – сказал бы Дункан.
Фреда прожила долгую жизнь вдали от сцены и закончила свои дни владелицей паба в Саффолке, который купила после войны. К тому времени она была замужем, родила дочь и настояла на том, чтобы назвать ее Флоренс в честь потерянной подруги, – старомодное имя, которое новая Флоренс ненавидела всю жизнь. Когда пришли бурные шестидесятые, Флоренс стала манекенщицей и перекрестила себя в Дженни.
Под конец войны, когда Фреда еще жила в Лондоне, ей бросилось в глаза имя «Рамзи Кокер» на газетной странице. Это был отчет о дознании, за которым следовал краткий некролог. Мистера Рамзи Кокера нашли на тротуаре Ханс-Крезент под окнами его квартиры в третьем этаже, и, хотя возникло подозрение, не покончил ли он с собой, коронер, заслушав свидетельства о его хроническом алкоголизме и наркотической зависимости, вынес вердикт о том, что причина смерти не установлена. «Эпоху блесток» не упомянули, сообщив только, что Рамзи был «сыном Нелли Кокер, скандально известной владелицы ночных клубов».
После смерти Фробишера Лотти определили в большую загородную лечебницу. Дорогое место, приют для состоятельных людей – с обширными угодьями, хорошей едой и множеством занятий, благотворных для скорбных умом. Плату за Лотти на протяжении ее удивительно долгой жизни вносила благотворительница, некая мисс Келлинг, которая никогда ее не навещала.
Нелли потеряла почти все свои деньги в биржевом крахе 1929 года и умерла несколько лет спустя. По словам дочерей, дежуривших у смертного одра, ее последние слова были: «О, глядите, вот и Мод» – никто не понял, о чем это она. Нелли прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как Бетти и Ширли вышли замуж за мелких аристократов. На каждую из свадеб она баловала себя новой шубой. К счастью, до разводов дочерей она не дожила.
Эдит продолжала управлять остатками клубов Нелли, все менее прибыльными с течением времени. «Аметист» вместе с самой Эдит был уничтожен прямым попаданием во время лондонского блица. Китти закончила свои дни завсегдатаем бара в клубе «Колони Рум», где постепенно спилась до смерти.
Уильям Кобб вышел в отставку в 1951 году в звании суперинтенданта лондонской полиции. Это лишний раз доказывает, как высоко может подняться туповатый человек, если просто будет каждый день ходить на службу.
Волна таинственных убийств в Лондоне столь же таинственно пресеклась. Убийство Вивиана Куинна сочли прощальным поклоном «безумного маньяка» (по выражению «Дейли мейл»), который бродил по улицам Лондона, выбирая жертв наугад. Одна из бесчисленных теорий, выдвинутых в последующие годы, заключалась в том, что убийства на самом деле не были случайными, а служили отвлекающим маневром, скрывая, что намеченной целью все время был Куинн. Мотив убийства Куинна не предлагался, хотя несколько слухов возникло и утихло. Один гласил, что Куинн вел журналистское расследование о лондонских преступниках и они решили, что он знает слишком много. Другой намекал, что Куинн состоял в «гомосексуальной связи» с одним из наиболее распущенных членов королевской семьи. В конце концов смерть Куинна поблекла и съежилась до проходной мелкой сноски в исторических книгах, написанных об этом периоде.
– У вас собака? – Нивен покосился на маленького терьера, который стоял в прихожей у ног Гвендолен и выжидающе смотрел на него.
– Да.
– Вы меня впустите?
– Полагаю, придется.
Они чинно сели на противоположных концах розового бархатного дивана. Она не помнила поцелуя, но это не мешало ей воображать его сейчас.
– Ее как-нибудь зовут? – спросил Нивен, суетясь вокруг собаки. Собственный пес Нивена чуждался сантиментов.
– Пьеро, – сказала она.
– Пьеро?
– Это собака Фробишера.
– А.
– Вообще-то, его жены, наверное, но она не захотела ее взять.
– Я не знал, что у него была жена.
– Да… понимаете, он держал ее в большом секрете, – сказала Гвендолен. – Она довольно печальный случай.
– Бедный Фробишер. Кажется, вы были близки с ним.
– Я была на его похоронах сегодня утром. Сопровождала его жену.
– А.
– Пышное мероприятие – парадная форма, салют саблями, все такое. Он бы такого не потерпел. Вы что-то хотели? Боюсь, я сильно утомлена.
– Да. Я пришел спросить, не уедете ли вы со мной.
– Уехать? Куда? – Она полагала, что он имеет в виду поездку в Брайтон или Истборн. Ее последняя однодневная вылазка закончилась не очень хорошо.
– Куда захотите, – сказал он. – Франция, Италия, даже Америка. Мы могли бы купить ранчо. Ездить верхом.
– Верхом? – Она рассмеялась. – Я вас едва знаю! Я думала вернуться в Йорк. Очарование Лондона для меня несколько поблекло.
– Не уезжайте. Я не хочу жить без вас.
– Боже, какая внезапная драма! Мы едва обменялись и словом, а теперь вы хотите ездить со мной верхом на ранчо в Америке. Вы изъясняетесь как персонаж дамского романа.
– Я же не сказал, что не
– Вы так представляете себе предложение руки и сердца? Будете меня осаждать?
– Это не предложение. Во всяком случае, не брачное, – сказал он.
– Ну, слава богу. А любовь в ваше предложение входит?
– Любовь? – При звуках этого слова оба замолчали от неожиданности.
Гвендолен удивила сама себя еще больше, сказав:
– Можно мне это обдумать?
– Нет, – сказал Нивен. – Если ты начнешь раздумывать, то не поедешь со мной.
Он резко встал и протянул ей руку. Здесь мы их и оставим, навечно зависших между приходом и уходом.
– Там кого-то вешают? – спросил мальчик соседа по толпе у тюрьмы Пентонвиль. Да-да, тот самый мальчишка-газетчик, встреченный нами у тюрьмы Холлоуэй много глав назад. Он всегда жаждал казни, и его желание должно было исполниться в это мерзкое мокрое утро в начале декабря.
Толпа гуляющих особенно веселилась, поскольку преступник, которому собирались «удлинить шею», раньше был стражем закона. Жаль, считала толпа, что теперь казнят за стенами тюрьмы, а не на глазах у всех, но люди все равно всячески старались сделать из этого событие. Один продавал жареные каштаны с тележки, другой торговал листовками с описанием преступления – шесть пенсов за штуку. В событии ощущался старомодный дух, оно вполне могло происходить на Тауэрском холме или в Тайберне триста лет назад.
Возражений против казни было очень мало. Осужденный получит по заслугам – таково было общее мнение. На самом деле виселица слишком хороша для него, заявляли несколько человек, самые кровожадные из собравшихся, и им вторило одобрительное жужжание толпы. Они предпочли бы, чтобы преступника подвесили, выпотрошили и четвертовали.
Внутри Пентонвиля осужденный все еще громко протестовал, заявляя о своей невиновности. Он оттолкнул священника, который пришел дать ему утешение в последние минуты, и надзиратель сказал:
– Эй, Оукс, полегче.
Чтобы обеспечить обвинительный приговор, провернули сложную операцию. Мать Филлис и еще одна из «Сорока́ воровок» украдкой влезли в убогий домишко Оукса днем, пока он был на службе, а его жена гостила у сестры. Окровавленный ножичек, которым прикончили Мэддокса, теперь вытертый от отпечатков пальцев, подсунули сержанту в карман пальто, висящего на крючке в узкой прихожей. В Скотленд-Ярд анонимно сообщили о местонахождении ножа, и обнаружилось несколько прилично одетых свидетелей, все – женщины; они единодушно показали, что видели, как Оукс и Мэддокс яростно ссорились на набережной в ночь убийства Мэддокса.
– Ссора перешла в драку, надо сказать, – заявила одна свидетельница респектабельной внешности.
– Похоже было, что они схватились насмерть, – заявила другая.
Когда дело дошло до суда, на скамьях для публики обнаружилось еще большее количество элегантно одетых женщин, приехавших из Ист-Энда. Некоторым служителям правосудия они показались знакомыми, но присяжных впечатлила их манера держаться и абсолютно честные лица.
После суда адвокат Оукса, удручающе слабо выступивший в его защиту, оплатил шикарную свадьбу для дочери, а затем повез жену в путешествие по Европе в открытом автомобиле «вулзли» (в котором однажды неожиданно приехал домой среди бела дня, к удивлению жены). Даже королевский адвокат со стороны обвинения был замечен в магазинах с супругой за покупкой новой норковой шубки. Он был завсегдатаем «Хрустальной чаши» и компенсировал жене многочисленные вечера, которые проводил, развлекаясь без нее, от щедрот Нелли Кокер.
Решающей уликой был складной серебряный ножичек. Инициалы «БК», выгравированные на рукоятке, остались загадкой и были сочтены не относящимися к делу. Оуксу не повезло: его процесс вел Эйвори, судья-вешатель. Торжественный захватывающий момент, когда судья водружает поверх напудренного парика черный платочек и оглашает приговор, не был испорчен ни кашлем, ни шепотом со скамей для публики. Лишь когда Эйвори нараспев произнес традиционное: «И да помилует Господь вашу душу», толпа разразилась приветственными криками, а сам Оукс впал в холерическую ярость, ревя о своей невиновности на весь зал. Все присутствующие согласились, что это лишний раз подтверждает его виновность.
Они также согласились, что театр и мюзик-холл рядом не лежали с хорошим судебным процессом.
В четверть девятого надзиратель вышел из тюрьмы и прибил к деревянной доске у ворот уведомление. Там говорилось без прикрас, что над Леонардом Персивалем Оуксом был приведен в исполнение смертный приговор за убийство Артура Эдвина Мэддокса. Настроение толпы перешло от праздничного к торжественному. Смерть человека, любого человека, требует остановиться и задуматься на несколько мгновений. Затем радостная толпа снова шумно ожила и быстро разошлась заниматься своими делами.
– Знатное шоу, – сказал мальчишка-газетчик соседу по толпе.
К вечеру о кончине Оукса забыли.
Мальчишку-газетчика звали Норман. В следующей войне он сражался в 4-й бронетанковой бригаде и был убит при вторжении на Сицилию в 1944 году.
Флоренс вернулась как-то днем в субботу, тем же летом, просто взяла и вошла в дом Ингрэмов на Тадкастер-роуд – безо всякой суеты, словно из школы или с велосипедной прогулки с Фредой. Мистер Ингрэм косил газон, а миссис Ингрэм была на кухне, мыла посуду после обеда, и оба не сразу осознали, что рядом посторонний человек. Их дочь.
Ошеломленная миссис Ингрэм схватилась за сердце при виде Флоренс, и мистеру Ингрэму, который сам почти ничего не видел из-за льющихся слез счастья, пришлось довести жену до дивана.
– Флорри, – задыхался он, сжимая руку миссис Ингрэм. – Рути, Флорри вернулась к нам!
Где она была все эти недели? – причитала миссис Ингрэм, но Флоренс сказала только:
– Я умираю с голоду. Есть что-нибудь поесть?
Оправившись от изумления, миссис Ингрэм все время трогала Флоренс, словно та могла оказаться не настоящей плотью и кровью, а призраком, который вызвало к жизни горе матери.
– Это чудо, – говорила она. – Господь ответил на наши молитвы и вернул тебя домой.
Но как она добралась домой? Флоренс, казалось, ничего не помнила о прошедших неделях, а если и помнила, не рассказывала.
Та ли это Флоренс, прежняя ли? Она определенно похудела и немного подросла, но была здорова, и никаких видимых повреждений на ней не наблюдалось. Со временем у миссис Ингрэм развилась вера в то, что новая Флоренс – самозванка, подменыш, занявший место ее настоящей дочери, но мистер Ингрэм постепенно заставил ее образумиться. («Бедняжка Рути!»)
Флоренс так никогда и не открыла отцу и матери, где была, но, в полном соответствии с предсказанием Фреды, выросла, вышла замуж и родила двоих детей (да, с аденоидами и плоскостопием), которых действительно каждый год водила на пантомиму в Йоркский королевский театр, и вполне возможно, во время одной из постановок «Детей в лесу» у нее в памяти что-то дрогнуло при виде поселян, поющих и танцующих вокруг майского шеста, но момент быстро прошел. Флоренс понятия не имела, что случилось с подругой, и вообще, кажется, едва ее помнила.
Как поймет любой, кто знаком с соответствующим историческим периодом, вдохновением для моего романа послужили жизнь и времена Кейт Мейрик, королевы клубного мира Сохо в течение многих лет. Ее самым знаменитым клубом был «43» по адресу: Джеррард-стрит, дом 43, что сейчас в самом сердце Чайнатауна. Ее несколько раз сажали в тюрьму за нарушение законов о лицензировании.
Как и у Нелли Кокер, у Кейт Мейрик был большой выводок детей, об образовании и «возвышении» которых она неустанно заботилась. Две ее дочери действительно вышли замуж за аристократов, а один сын, Гордон, стал писателем, автором опубликованных детективных триллеров, в том числе романа «Труп на тротуаре», вышедшего в 1941 году. (Возможно, я позаимствовала у него строку-другую в качестве оммажа.) Поскольку жизнь подражает искусству, он погиб во время войны при несколько таинственных обстоятельствах, упав из окна своей квартиры в верхнем этаже на тротуар.
Автобиография Кейт Мейрик, «Тайны клуба 43» («Secrets of the 43 Club»,
Это лишь малая часть фоновых материалов, которые я прочла, но вы можете видеть, что я в основном избегала традиционных исторических книг в пользу сплетен и болтовни. «Храмы веселья» – художественное произведение, а не исторический труд.
И да, я прочла «Зеленую шляпку» Майкла Арлена (Michael Arlen. «The Green Hat».
Как всегда, в моем романе есть реальные события и реальные люди, но вымышленные сильно перевешивают. Тогдашний принц Уэльский действительно посетил костюмированную вечеринку в одеянии куклуксклановца, но у меня нет доказательств, что Ага-хан ходил с лакричными конфетами в кармане. И так далее. Некоторые мелкие детали я подчинила своей воле, – например, Нивен выставляет собаку на бега на стадионе «Уайт-Сити», хотя собачьи бега там открылись лишь годом позже.
Роман начинается незадолго до всеобщей забастовки мая 1926 года – однако никого, кроме Рамзи, не интересуют беспорядки, происходящие в стране. Так что, хотя это фиксированная точка, некоторые события слегка сдвинулись. «Убийство Роджера Экройда» вышло только в июне 1926 года, поэтому Рамзи не мог прочесть его в мае того же года. Я могла бы продолжать, но не буду, я просто пытаюсь предупредить критику!
Полицейский участок на Боу-стрит был весьма реален. Сейчас в этом здании находится пятизвездочный отель, хотя часть его сохранена как небольшой, но интересный музей.
Еще я хочу порекомендовать книгу В. Слагтера (W. Slagter) 1926 года под названием «Cocktails American-en Fancy Drinks IJsrecepten en-Dranken» (это на голландском языке). Ее можно найти в Сети по адресу:
«Впервые услышав Хаулин Вулфа[903], я сказал: ʺЭто мое. Вот где душа человека живет неугасимоʺ».
© А. Шабрин, перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Машина летела под сотню, когда они его вытолкнули. Одна из веревок – та, что стягивала запястья, – лопнула, и его руки при ударе оземь разлетелись в стороны, превращая его в гибрид распятия и флюгера.
Длинная лента шоссе тянулась от одного горизонта к другому. В выцветшем небе с ленцой снижался коршун, облюбовав себе для посадки поперечину телефонного столба. Асфальт дороги в знойном мареве переливчато дрожал. Коршун сложил крылья, высматривая в сухом кустарнике под проводами какую-нибудь мелочь, которой можно поживиться.
Несколько секунд птица хищно следила за тем, что перекатилось и замерло среди россыпи камней и гравия. Что бы это ни было, оно все еще жило; цепкие глаза следили за кровью, просачивающейся сквозь пыль на лице существа, и за тем, как в такт дыханию вздымается и опадает грудь. Нет, добыча чересчур велика. Может, чуть погодя, когда она издохнет, а кровь внутри будет еще теплой, охотник сможет на нее наброситься со всей остротой своего аппетита. Чарли посмотрел в зеркало заднего вида и как раз углядел того безмолвного наблюдателя.
Мир вокруг был желтовато-коричневым, цвета засухи, а коршун – единственным различимым пятнышком жизни в своем безмолвном терпеливом ожидании. Видно, терпения этой твари не занимать. А куда деваться?
– Ну-ка притормози, – глядя назад, заерзал на пассажирском сиденье Айч. Из того, что они сейчас вытворили, не было видно почти ничего, кроме снопа пыли над землей. В зеркале различались только его рыжеватые космы, расходящиеся, как при медленном взрыве.
– Тормози, ну! – прикрикнул Айч с капризностью дитяти. – Не слышишь, что ли?
Чарли легонько нажал педаль тормоза, давая пылевому шлейфу нагнать машину. Они остановились. В наступившей тишине, нарушаемой лишь урчанием холостых оборотов, стал слышен кассетник.
Звучало просто отвратно – какой-то старый хлам, от которого Айч был почему-то без ума. Там вопил и стенал какой-то старый долболоб – судя по всему, черный, – а музон звучал так, будто записывался с помощью жестянок и веревочных струн.
Вот так, под эту хренотень, они всю дорогу из города и ехали. Майк сидел между ними – разбитая голова бесчувственно моталась взад-вперед, – а Айч удерживал его за плечи, чтобы не свалился.
– Нет, ты послушай! Чумовой материал, – приговаривал Айч, подкручивая ручку громкости. – Тебя должно пронять, иначе я обижусь.
Вот так – подкручивал и скалился Майку в его лицо с закатившимися глазами, так что видны одни белки, и с кровью, размазанной и спекшейся черной коркой на носу, вокруг рта и на горле. Айч так веселился, что его даже не занимала кровь, которая просачивалась сквозь изорванную одежду Майка и пачкала, вместе с грязью и слизью, дорогой итальянский блейзер Айча. Он все продолжал скалиться, шало поблескивая глазами, и хохмил напропалую.
Пыль позади машины осела. Там, дальше, ею у обочины было припорошено что-то похожее на груду тряпья.
– Ну-ка сдай назад, – распорядился Айч. Он уже полностью развернулся на сиденье, приподнялся и с прищуром вглядывался в заднее стекло автомобиля.
– Чего?
Айч ожег его одним из своих поставленных взглядов.
– Просто езжай обратно, хорошо? Включил заднюю, и давай туда.
– Черт, – буркнул себе под нос Чарли, гадая, что еще за хрень мог затеять Айч на этот раз. Но заднюю передачу все-таки включил и, положив одну руку на спинку сиденья, второй стал рулить. Там, где машина невзначай свиливала с дороги, из-под колес сухо постреливал гравий.
Даже непонятно, почему Чарли мирился со всем этим дерьмом. Айча он превосходил на двадцать кило мускулатуры, ростом примерно на голову, а силой удара и того больше. Хотя ответ он прекрасно знал, и мириться с дерьмом Айча был вполне готов. Причиной всему нехилые деньги, которые притекали к нему от Айча. В этом суть. И это хорошо – но только до тех пор, пока на этой почве не впадаешь в дурость и жадность.
А вот Майк о последнем как-то подзабыл. Чарли остановил машину, при торможении слегка ее качнув. Майк лежал все там же, на земле, и по его лицу уже прогуливались мухи.
На вкус коршуна, вокруг этого места было излишне много возни с назойливым снованием туда-сюда этих двуногих. И он взлетел, чуть шевельнув кончиками крыльев в недвижном воздухе. С поворотом головы Чарли заметил, как крылатая тень невесомо скользнула по ломким от сухости травам и голой земле.
Айч взялся шумно рыться в бардачке. В этих безразмерных, громогласно клаксонящих американских корытах, что в фаворе у Айча, пространства внутри тоже немерено. Хотя Чарли все это было по барабану – все равно что управлять катером или чем-то еще в этом роде. Все равно в дороге укачивает. Лучше втиснуться за руль какого-нибудь компактного «порше» или чего-то наподобие. Ему все еще досадливо вспоминался красный «альфа-ромео», который Айч велел его вернуть туда, где взял. Однако кондюки у этих американских корыт что надо. Тут не поспоришь. Иначе бы они с Айчем уже изжарились, пока добирались сюда.
На напольный коврик с беспорядочным стуком выпала горсть кассет Айча. Айч практически по локоть засунул в бардачок руки, пока нашел то, чего хотел.
Небольшой «Полароид SX‐70», похожий на квадратную ракушку. Он открыл его, и на Чарли уставился глазок объектива.
Айч толкнул дверцу со своей стороны.
– Ну что, идем глянем?
«Да ну».
Чарли, не снимая рук с руля, покачал головой.
– Спасибо, воздержусь. А ты давай.
«Валяй, ублажись».
Видеть, как выглядит выброшенное из мчащейся машины тело, он не испытывал ни малейшего желания. Скорее всего, они ехали не быстрее восьмидесяти (Чарли инстинктивно отпустил педаль газа, из остатков сострадания к бедняге засранцу), в то время как Айч, прижав обмякшего Майка к двери, потянулся через него к ручке, а затем обеими руками пихнул его в поясницу. Однако скорость все равно была нешуточная.
Хуже всего то, что при столкновении с землей они даже необязательно умирали. Скорей всего, потому, что были уже без сознания или на грани отключки. Иначе, зная, что произойдет, они бы естественным образом напрягались и тогда при ударе разбивались бы в мясо. А так они просто катились кубарем. Хотя и с таким раскладом им доставалось по полной. Как тому парню Тони, которого они тоже «высадили» где-то здесь, каких-нибудь пару месяцев назад. В тот раз Чарли все-таки вышел из машины с Айчем, о чем потом пожалел. А вот история с камерой – это что-то новое. Из прохладного оазиса машины Чарли наблюдал, как Айч подходит к взлохмаченной груде тряпья. К этому времени вся пыль уже осела, помимо той, которую взбивали лаковые черные туфли Айча. Майка успела присыпать придорожная буроватая пудра, отчего он теперь сливался с пейзажем, вроде торчащего каменного выступа в нескольких метрах отсюда.
Айч поставил Майку ногу на плечо, частично поворачивая тело так, чтобы было видно лицо. Для более качественного снимка Айч слегка наклонился. Когда он убрал ногу, тело откинулось на прежнее место.
Наконец они тронулись обратно в город – путь предстоял неблизкий. У Чарли по коже забегали мурашки (что-то вроде холодного пальца, щекочущего ногтем вдоль хребта), когда в руке у сидящего рядом Айча он увидел полароидный снимок, выплывающий из аппарата. На нем уже проступали очертания изуродованного лица и грязно-зеленое пятно больничной пижамы, в которую Майк был одет, с трафаретной фамилией на нагрудном кармане.
Айч скользнул по Чарли взглядом.
– Я тут решил завести фотоальбом – ты не против?
Он криво улыбнулся, показывая, что шутит, и вместе с тем как бы защищается.
– С тобой все в порядке?
Чарли пожал плечами. Его руки свободно лежали на руле; чем занимается Айч, ему было откровенно наплевать. И лишь тихо вздохнул, когда Айч зарядил очередную из своих кассет, и машину снова заполнил тот стародавний музыкальный отстой.
Коршун вернулся к телефонному столбу и занял свое прежнее место. Те большие, шумные существа исчезли; вновь вернулась тишина пустынного плоскогорья. Коршуну это было куда больше по нраву.
То большое на земле все так и лежало. Лежало и не двигалось. Не двигалось уже долго. Коршун тяжело спорхнул перед ним на землю. Пахло мясом и кровью. От палящего в вышине солнца поврежденная кожа лица спеклась черной коркой. Темные волосы вокруг одного уха и на макушке слиплись в толстые шипы. Одна щека была прижата к гравию и пыли, а рот открыт так, будто пытался сосать сухую землю. Там в уголке образовалось пятнышко слюны с красноватым оттенком; посередке торчал осколок гладкой кости, острый и красный в том месте, где отломился от челюсти, а затем выпростался наружу, словно ущербная жемчужинка.
Коршун накренил голову, глядя в глаз большому существу. Веко дрогнуло и слегка приоткрылось, обнажив тусклый, бессмысленный взор. Коршун в ответ уставился точно так же, как уставился бы в блесткие глазки-бусинки полевой мыши, придавленной им к земле. Ребра существа вытеснили глухой стон, и тусклый беловатый глаз сомкнулся. Звук был настолько тих, что коршун не встревожился; посидев еще, он опять взлетел на столб.
То, что лежало внизу, выглядело многообещающе. Может, с холмов спустится койот и раздерет его на более мелкие, удобоваримые кусочки. Падаль коршуна не прельщала, но напитанная кровью земля могла привлечь существ помельче, на которые как раз можно будет прянуть. Так что стоит еще подождать.
В кабине «дизеля» валялись три журнала с порнушкой (один аж семьдесят девятого года выпуска) – часть общего завала, скопившегося возле сидений и под ними, вперемешку со сплющенными картонками из-под пончиков, треснутыми стаканами из-под кофе – большими, экономкласса, с высохшим бурым осадком на дне; оранжевыми обертками от гамбургеров, полупрозрачными там, где их пропитал жир; романчиком Гарольда Роббинса без обложки; на щитке две облупленных переводки с голышками, купленными за четвертак на блохаре в Ла-Гранде, и прочая лабуда. В спальном отсеке за сиденьями примерно то же самое, плюс черный лифчик с булавкой на бретельке – сувенир то ли от бывшей жены, то ли от той потрепанной цыпки с трак-паркинга на въезде в Рино.
Все здесь было с запашком пота и табака для самокруток. От водителя пахло ровно тем же, как будто он так долго мариновался в наглухо задраенной кабине своего «петербилта», что из его пор начало пованивать дизтопливом. Однажды водитель, не пожалев денег, позвал пинстрайпера[904] со звучным именем Ван Датч, и тот вывел его имя на дверце кабины, но те витиеватые буквы со временем стерло солнце. А нынче водитель, похоже, в грузовике и жил. Был у него и дом, но он остался где-то позади, вместе с сыном от непрочного брака. Дом служил в основном для того, чтобы наспех принять там душ и отлежаться дня за три между дальними рейсами, заодно проверив почту и подкорректировав шпаргалки по межштатным маршрутам.
Прямо сейчас ему не терпелось отлить. Пневматика на водительском сиденье была ни к черту, и почки чересчур возбуждались от вибрации об асфальт и бетон. Дорога по-любому была дерьмом; с таким же успехом можно мчаться прямо по песку и камням.
Под шумный выдох пневмотормозов «петербилт» остановился. Дальнобойщик выбрался из кабины, не глуша мотор, урчание которого было единственным звуком в зыбкой тишине пустыни. От постоянной работы с педалями газа и сцепления каблуки на ботинках были изношены, особенно сзади. На нижней хромированной ступеньке он невзначай оступился. Сверху из открытой дверцы кабины вместе со всяким мусором вывалился пожелтевший романчик Роббинса.
Дальнобойщик угловатой походкой направился к камням в нескольких метрах от края дороги. Позвоночник ощущался как цельнолитая железная жлыга[905]. Для всего этого дерьма он становился слишком стар. Может быть (последнее время он не раз об этом думал), удача улыбнется и он пристроится диспетчером в какую-нибудь транспортную контору. А что? Засесть где-нибудь в офисе с кондиционером, раскормить себе задницу и завести шашни с какой-нибудь разведенкой-бухгалтершей… Было бы неплохо. С вершины скалы за ним подглядывала ящерица, которая тут же шмыгнула прочь, оставив в пыли S‐образный след.
Возле горки камней он расстегнул ширинку. Вот у их основания образовался ручеек, огибая носок его правого ботинка. Моча закруглялась тонкой черной змейкой, проползая пару футов, после чего растворялась в пыли. Мочевой пузырь благодарно расслабился. Дальнобойщик огляделся, почесывая свободной рукой щеку. Времени у него было с лихвой.
Внезапно он прищурился, заметив что-то у обочины дороги, метрах в двадцати-тридцати от того места, где остановил грузовик. Что именно, сказать сложно – то ли просто бугорок, или же распростертая в грязи человеческая фигура. Такое, кстати, тоже не сюрприз. Он уже сталкивался с подобным дерьмом и примерно в этих же местах. Дальнобойщик закончил свои дела, после чего застегнул ширинку и неторопливо направился к тому предмету или что оно там было. Тот не двигался с места.
Как дальнобойщик и предполагал, там лежал какой-то несчастный. Упал или был выброшен: на гравии виднелись следы торможения, ведущие к телу. Руки парня были раскинуты, лицо уткнуто в землю, лодыжки связаны грубой джутовой веревкой, с одного запястья свисала петля из того же материала. Когда дальнобойщик присел на корточки и перевернул тело на спину, с одной из красно-черных ссадин на лице с сердитым жужжанием взвилась муха и унеслась прочь.
Парень выглядел не лучшим образом, но все еще был жив. Хотя и едва. Было видно, что он почти не дышит, а в углу рта вздувается красноватый пузырек. Парень еще молодой, хотя определить это тоже непросто – настолько хорошо его уработали. На нем были джинсы (несколько сантиметров шва снизу разорвались, и там, где просочилась кровь, ткань потемнела), а также что-то вроде зеленоватой рубашки без воротника. Ее тонкая ткань изорвалась, обнажая синяки и содранную на ребрах кожу. Причем вызвано это было не только тем, что его выбросили из машины. Парень был в плохой форме уже до того, как попал сюда. Дальнобойщик снова встал, и его тень упала парню на лицо. Глаза на разбитом лице приоткрылись. Взгляд на секунду сфокусировался, но затем человек снова впал в беспамятство.
– Эй. – Дальнобойщик осторожно ткнул парня в бок носком ботинка. По меньшей мере пара ребер сломана. Может, свежая боль снова приведет парня в чувство.
– Але, приятель? – Еще один аккуратный тычок. – Тук-тук, дома есть кто-нибудь?
Ответа не последовало. Глаза оставались закрытыми, а мелкое и частое дыхание скользило по красной мокроте, наполняющей рот.
– Вот же черт…
Дальнобойщик достал перочинный нож, нагнулся и перерезал веревку у парня на лодыжках. Ноги – одна в грязном белом носке, другая в потертой кроссовке – болтались бессвязно, как будто их к туловищу не крепило ничего, кроме штанин.
– Давай-давай, приятель. Идем погуляем.
Он взнуздал парня под руки и как-то сумел взвалить квелый вес себе на плечи. Запястья торчали перед его грудью, а руки дальнобойщик закинул себе на шею. Лицо с открытым ртом, из которого свисала нить красной слюны, беспомощно моталось возле головы. Эту ношу дальнобойщик поволок к грузовику, оставляя позади отпечатки собственных ботинок и две параллельных линии от волочащихся ног парня. В кабине «петербилта» он наискось привалил тело к правой двери, а сам забрался с другой стороны и скользнул за руль. Теперь разглядеть некоторые травмы парня было сподручней. Кто-то припечатал его по голове чем-то вроде стального прута; отпечаток был отчетливо виден на черепе сбоку. От этого кожа головы вскрылась, а волосы спутались и набухли кровью. При желании тот, кто это сделал, мог запросто снести парню всю макушку. Но его, должно быть, хотели оставить в живых, чтобы дольше мучился, а затем выбросили здесь: ночью в пустыне плоскогорья довольно холодно даже в это время года, и этот холод неминуемо бы его прикончил. Веселый, однако, оборот.
Парень теперь стонал, а его лицо искажалось гримасой быстрых, судорожных вдохов. Недолго думая, дальнобойщик порылся в вещах за сиденьем и достал оттуда термос. Кофе в нем болтался уже больше суток и совершенно остыл, но, по крайней мере, это было что-то влажное. Дальнобойщик плеснул его в пластиковый стаканчик и подлез с ним к парню.
– Ну-ка, летчик-ас. – Он поднес стаканчик парню ко рту, другой рукой придерживая ему затылок. – Постарайся хоть немного этого заглотить.
Часть кофе стекла по подбородку, но мышцы горла все-таки сжались, удерживая остальное. Парень закашлялся, содрогаясь плечами, и последний глоток оросил рваную зеленую рубашку. Голова откинулась, но прерывистое дыхание стало размеренней и глубже.
Дальнобойщик накрутил крышку обратно на термос и поставил его между сиденьями. После чего включил передачу и вывел грузовик обратно на трассу.
Когда была набрана скорость, парень медленно открыл глаза так, словно они освободились от швов. Болезненно морщась, он повернул лицо.
– Где… – с трудом выговорил он голосом немощным, как у старика. – Куда мы едем?
Дальнобойщик звучно хмыкнул.
– Ну а ты как думаешь, черт тебя дери? В больницу, понятное дело.
Тело парня напряглось, спина отлипла от сиденья. От внезапного усилия лицо под запекшейся кровью побелело. Щерясь от боли, он мотнул головой.
– Нет… никакой больницы…
Дальнобойщик не поверил своим ушам.
– Ты что несешь? Ты ж чуть живой, кореш. Тебе уход нужен, помощь.
Парень мучительно медленно подался вперед и повернулся так, чтобы просунуть руку между сиденьями. Было видно, что правая рука у него действует плохо; попытка дотянуться до термоса ему не удалась. С помощью дальнобойщика он снял чашку, а затем вынул пробку. Поднеся термос ко рту, он залпом выпил все, что оставалось внутри; остаток струйками потек по его горлу. Пустая посудина упала на пол, а парень вновь откинулся на спинку сиденья.
Дальнобойщик посмотрел на своего странного попутчика. Дорога впереди тянулась ровной лентой до горизонта, так что взгляд можно было удерживать в течение нескольких секунд.
– Дивлюсь я на тебя, друган. Сидишь выеживаешься. А тебе ведь нужен врач.
Губы парня исказило подобие бледной, кривой улыбки. Он даже, кажется, хохотнул.
– Так я и есть врач.
Дальнобойщик еще секунду на него глядел, а затем качнул головой и снова обернулся к дороге.
Коршун наблюдал, как забирали того, полумертвого. Это было несколько часов назад – ничто в сравнении с медлительным терпением коршуна, – когда солнце стало сдавать высоту по наклонной, превращаясь в огромный багряный шар. Вместе с этим начали редеть холмы, переходя в черноту, и видеть окружающее становилось все трудней.
На земле под проводами не осталось ничего, кроме взрыхленной земли – следов удара существа о землю, а затем как его оттаскивали к полосе дороги. Однако все еще чувствовался запах крови и мяса, впитавшийся в пыль там, где существо лежало.
Что-то – петляющий четвероногий силуэт – выбрело из-за невысокой скальной гряды на краю плоскогорья. Не поднимая головы, оно шаркало по обесцвеченной дневным зноем почве; длинные зубы на его морде обнажились, едва оно учуяло запах того, что находилось там, возле дороги. Где-то в укромных расселинах скал прятались и другие подобные ему, прислушиваясь к любому звуку, помимо поднимающегося ветра.
Животное подняло голову и посмотрело на коршуна. На несколько секунд взгляды двух хищников встретились: пустые золотистые монеты с красными напряженными точками зрачков, огнистыми от отблесков солнца, догорающего за холмами.
Затем коршун, тяжело взмахнув крыльями, оторвался от столба и вскружил над затененной землей. Его охота на сегодня была закончена. Теперь к ней могли приступать другие.
Просыпался он урывками. Да, в общем-то, и не просыпался, потому что не спал, а лишь погружался и всплывал из темноты, где боль не проходила, а становилась чем-то терпимым; красным приливным движением в такт медленному биению его пульса.
Он знал, что находится в грузовике – большом рокочущем «дизеле». Помнил, как кто-то поднял его и поволок на себе. Этот же человек сидел теперь за рулем, а по шуму двигателя и ударам ветра в стекло было понятно, что они движутся. Куда именно, он не знал. Открывая глаза, он мог фокусироваться всего на пару секунд – ровно настолько, чтобы распознать лицо, темное как дубленая кожа, под заношенной бейсболкой с козырьком. Затем в глазах начинало двоиться, лицо расплывалось, разлеталось и тошнотно плясало вместе со всем остальным в тесном пространстве кабины. Он снова закрыл глаза и погрузился в мягкую темноту.
Он снова там… Боль накатывала медленной волной, словно утягивая его под воду. Он податливо поплыл, наблюдая, как растворяется в ней. Затем исчезло и это.
Харли и его приятель сейчас должны были вкалывать у себя на карьере – дальнобойщик знал это наверняка. Они оба любили работать именно так, до пота – чтобы он лоснился на их голых спинах, ручейками стекал по толстому слою пыли на шее и предплечьях. Единственное, чем им нравилось заниматься еще (это он тоже знал досконально), это забуриваться куда-нибудь, где можно до бровей налиться холодным пивом, в порядке восполнения всех жидкостей организма, израсходованных под солнцем. А также чтобы наверстать время, потерянное ими в тюремной отсидке.
Карьер представлял собой ямину в земле, с лачугой из оцинкованных листов и грудами ржавеющей оснастки на верхотуре и внизу, в яме. Тонны добычи – вот почему Харли со своим приятелем торчали здесь, а дальнобойщик приезжал сюда со своей установкой два раза в неделю. Руля на «петербилте» по извилистой грунтовке, что уходила от главной дороги, он еще на подъезде увидел, как подъемная вышка на краю ямы просела, накренилась, а затем опрокинулась, взметнув тучу земли.
Возле лачуги была припаркована «колотушка» Харли – старый пикап с лысыми шинами. Приятель Харли, частично сокрытый его дырявой тенью, горбился со сварочной маской на лице, орудуя газовым резаком над кучей металлического хлама. Резак шипел и сыпал по грязи искрами.
«Петербилт» подъехал к лачуге. Дальнобойщик, толкнув со своей стороны дверцу, увидел Харли – большого, звероватого; вместе с приятелем они напоминали двух плохо выбритых горилл. Харли неторопливо приближался от обломков подъемной вышки, поигрывая на ходу кувалдой в своем мясистом кулаке.
Дальнобойщик спрыгнул с нижней ступеньки на землю.
– На-ка, зацени, – сказал он, ткнув большим пальцем через плечо.
Харли, почесывая небритую челюсть, секунду постоял, испытующе глядя, а затем прошел мимо и, отбросив кувалду, поднялся на пару ступенек к кабине, чтобы глянуть в ее приоткрытую дверцу.
– Ого! – он резко соскочил обратно вниз. Перед этим его лицо было красным и потным; теперь оно побурело от негодования.
– Это что еще за хер? – сердито уставился он.
– Да вот, нашел, – пожал плечами дальнобойщик. – Прямо возле дороги, пока ехал.
Приятель Харли, в сдвинутой на макушку маске сварщика, обошел лачугу с другой стороны и тоже заглянул в грузовик. Щерясь улыбкой, обнажающей прореху в его желтых зубах, он почесал волосатую грудь.
– Похоже, он кому-то не очень глянется.
– Черт. Гребаное дерьмо. – Харли повело рот на сторону. – Какого хера ты сюда его приволок?
– Ну а что делать-то оставалось? – дальнобойщик растерянно указал на сгорбленную фигуру внутри «дизеля». – Бросить его там?
– Вот именно что бросить, – сердито уперев руки в бедра, сказал Харли. – Этот тупой ублюдок, кем бы он ни был, явно влип по уши, а нам-то какое до этого дело?
«Вот же козлища, – с внешней бесстрастностью выслушивал эти слова дальнобойщик. – И как меня угораздило с ними связаться?»
– И зачем, по-твоему, таких вот бросают у черта на рогах? Ума не приложу, – вздохнул он, пожимая плечами.
Харли поглядел через плечо, затем снова на своего гостя.
– Тут и прикладывать нечего. Небось спалил кого-нибудь в сделке по наркоте. Так что получил за свою тупизну по заслугам. Оно ведь так просто не бывает.
Его гориллистый дружок со смехом кивнул:
– Это так. Так что ж теперь?
– Ничего! Не втюхивайте мне эту лапшу! – Физиономия Харли распалилась так, что того гляди взорвется. – Слышать не желаю. Что мы, по-твоему, тут делаем, чувак? У нас теперь тридцать-сорок тонн лома, который надо разобрать и по-тихому отсюда вывезти, пока никто не пронюхал, чем мы тут занимаемся. Это незаконный промысел, чувак! Ты улавливаешь суть?
– Да уж улавливаю.
Все то дерьмо, что ему приходилось терпеть от этого злыдня, просто с души воротило.
– А я вижу, не улавливаешь. Это ж не просто, что если нас раскусят, то ты не получишь свою долю. А то, что если нас подловят – меня и моего дружка, – то мы сядем обратно. А я уже там был, и снова меня туда нисколько не манит, ты меня понял? Если мы попадемся, окружной прокурор знаешь как мне яйца защемит? Влепит по самое не могу! Семерик огребу за милую душу уже за то, что нарушил свою гребаную условно-досрочку. А тут ты сюда притаскиваешь какого-то полудохлого наркоделягу. Ты что, реально спятил?
– Так что же мне, черт возьми, с ним делать? Послушай, он все равно уже не жилец…
– Мне насрать, жилец он или нет! – рявкнул Харли. – Так что пусть подыхает в каком-нибудь другом месте, ладно? Избавься от него, и дело с концом. Тащи его обратно, где нашел…
Его пробудили голоса. Крики где-то на расстоянии.
Он с трудом разлепил веки – щель, через которую брызнул жгучий свет. Его лицо было притиснуто к боковому окну кабины грузовика. Медленный поворот головы отозвался стержнем тусклого огня в шейных позвонках – пока не стало понятно, откуда доносятся голоса.
Через открытую дверь кабины он различил их. Человека, который был за рулем грузовика и который его подобрал. И еще одного, с красным потным лицом. Голос у него был громче, злее. Слова едва долетали:
Голос свербел в ухе, отдаваясь эхом. В то же время лица расплывались и двоились – и водителя, и того красного, злобного. Смотреть было больше невмоготу. Он закрыл глаза, и часть его – та маленькая часть, которая слышала и помнила, – поплыла в ночи над слепым миром. Темнота нахлынула синхронно с тяжелым биением пульса, унося все дальше от мира.
Еще дальше. Туда, где последняя, ровная тьма.
Дальнобойщик неприязненно поглядел на Харли. В нем самом уже занимался гнев, что выразилось в кривой усмешке.
– Ну да, идейка отличная. Прямо так, со следами от шин, как раз возле того места…
– Да необязательно туда. Просто выброси его, где тебе удобно. – Харли махнул вдаль, на змею грунтовой дороги позади грузовика. – Лишь бы место было укромное, от глаз подальше. Подыщи какой-нибудь плоский камень, чтобы его туда приткнуть. – Он вытер руки о свои замызганные штаны. – А потом волоки свою задницу сюда. У нас вон сколько заготовлено для отгрузки.
Ухмыльнувшись, Харли отвернулся и двинулся к листовой лачуге.
Дальнобойщик провожал его взглядом. Приятель Харли устроил себе перерыв в тенечке, потягивая пиво из холодильника, что внутри. Одну банку он кинул Харли, и тот жадно заглотил ее содержимое, подергивая горлом в красных складках.
Ну этих субчиков к едреной матери. В сотый раз дальнобой задавался вопросом, как его вообще угораздило с ними связаться. Гребаные упыри.
Он развернулся на каблуках и пошагал к своему «петербилту».
Теперь было темно и снаружи; это можно было сказать, даже не открывая глаз. Должно быть, солнце уже село. Краем глаза он едва различал зеленое, призрачное свечение лампочек на приборной панели грузовика, отчего руки водителя превращались в скелетоподобные клешни, сжимающие руль. Припав лбом к холодному, вибрирующему стеклу бокового окна, он крепко зажмурился. Темнота снаружи, чернота внутри…
Снова придя в себя, он почувствовал, что грузовик стоит на месте. Может, даже стоит какое-то время; возможности узнать не было. Ясно только, что водитель вышел из-за руля, оставив его одного в тусклом, освещенном призрачно-зеленым светом пространстве кабины.
Между тем боль усиливалась. Каждый вдох вызывал в груди огненную вспышку. Одна рука – правая – была как чужая; он не мог ею пошевелить под весом своего тела, прижавшего ее к двери. Это было место, куда пришелся первый удар, против которого он, защищаясь, поднял предплечье. Металлическая труба длиной с метр, один конец которой был для прихвата обмотан изолентой. Раньше он видел ее в углу прихожей у Айча, но только лишь догадывался, для чего она может служить. А теперь изведал досконально.
Раздвоенность ненадолго исчезла. Через стекло, к которому была притиснута щека, он различил то, что снаружи грузовика. Нижнюю часть ночного неба заслоняло что-то большое – ближе, чем низкие холмы, – и состоящее из прямых линий. Фары грузовика были направлены мимо, но боковых отсветов хватало, чтобы уяснить контуры здания – массивного, с двумя рядами окон. Пара из них на верхнем этаже была выбита, и крупные осколки стекла в холодном синеватом свете луны смотрелись острыми хищными зубьями.
Он разглядел водителя грузовика или кого-то еще, кто двигался вдоль фасада, – человеческую фигуру, сходящую с чего-то похожего на крытое крыльцо или даже портик шириной в фасад. Человек направлялся обратно к грузовику.
Он закрыл глаза и стал ждать. Неимоверная усталость не давала даже беспокоиться о том, где это, черт возьми, происходит.
– Вот так, бро.
Дальнобойщик укутал парня одеялами, сорванными с узкой лежанки в спальном отсеке «петербилта». Своего подопечного он поместил у участка стены, где окна не пропускали холодного ночного ветра – во всяком случае, служили ему препятствием.
Луч лунного света падал на большой лестничный пролет в дальнем конце. Лицо парня, безжизненно белое под синяками и запекшейся кровью, смотрело в потолок старого вестибюля. Дыхание натужно вырывалось из открытого рта.
Вдобавок дальнобойщик снял свою джинсовую куртку, свернул и подоткнул парню под затылок. Нечеткие глаза прищурились от боли, затем веки расслабились, но все так же оставались закрытыми, когда он опустился хрупким черепом на импровизированную подушку.
– Теперь здесь и вода есть.
Дальнобойщик поставил на пол термос, а рядом уже наполненный пластиковый стаканчик. (Воду он зачерпнул из стоялой лужи, в которую случайно наступил у крыльца. Но это все-таки лучше, чем оставить парня вообще ни с чем.)
– Вот так, чтоб ты мог дотянуться. Так норм?
Страдалец кое-как пошевелил головой.
– Ага… спасибо… – голос прозвучал как из несусветной дали.
Если этот доходяга не пожелал ехать в больницу, то пусть на себя и пеняет. Проблем было бы еще меньше, оставь он этого бедолагу у обочины там, где валялся. А при сдаче его в медучреждение дальнобойщику, возможно, пришлось бы наспех выдумывать легенду о том, что он делал на своем габаритном транспорте в эдакой глуши. Особенно с учетом того, что свои отметины этот парень получил явно не при падении с кровати. А уж копам объяснять свои делишки с двумя зэками и их карьером было совсем уж не с руки. Так что, если этот дуролом решил на свой страх и риск обойтись без врачебной помощи, то так тому и быть… У всех от этого проблем сильно поубавится.
– Ничего, даст бог, сдюжишь. – Глядя на бедолагу сверху вниз, дальнобойщик потер подбородок. – Послушай, э‐э… Мне кажется, я понимаю, почему ты не захотел в больницу. Думаешь, ты первый дурила, которого вот так здесь находили? Вовсе нет. Просто ты первый и пока последний, кто оказался жив.
Парень силился приподнять голову – болезненно скривился, стиснул зубы, и снова упал затылком на скомканную куртку, мучительно всосав сквозь зубы воздух.
– Я… э-э-э… – слова едва вытеснялись наружу. – А, ладно.
Дальнобойщик покачал головой.
– Ну ладно, я погнал. – Носком ботинка он пододвинул термос ближе к руке парня. – Утром, как рассветет, попробую тебе кого-нибудь прислать глянуть, как ты тут.
Он повернулся и двинулся прочь; шаги отдавались от голого деревянного пола звучным эхом. Любопытно, что останется от этого страдальца к тому времени, как снова получится сюда подъехать.
Грузовик с рычанием завелся и отъехал; слышно было, как скрежетнула передача, возвещая о выезде на дорогу, что привела их сюда.
Он находился в комнате, где-то в глубине дома: это можно было сказать наверняка. Из-под обернутых вокруг одеял он с трудом выпростал руку – левую, которая все еще действовала. Рядом до пола свисала занавеска. Он ухватился, и в руке у него остался белый истлевший лоскут. Пыль от него кружилась в слабом голубоватом свете.
Ему удалось приподняться на локте. Комната вокруг накренилась, расплываясь и двоясь. Боль сковала грудь, прокатилась вверх по позвоночнику и шибанула в основание черепа.
Окно за занавеской было заколочено досками. Оставался лишь небольшой просвет, через который виднелось то, что снаружи: ночь и черные холмы, заслоняющие звезды; темнота наслаивалась сама на себя.
Что-то будто шевельнулось то ли снаружи, то ли внутри его головы; трудно сказать, где именно. Ему показалось, что он видит два красных пятнышка-огонька, расположенных друг к другу так близко, что напоминали глаза. А затем другие, подобные им – все они медленно блуждали по невидимому подножию холмов и постепенно обращались в его сторону, чувствуя живое присутствие в хрупком укрытии по запаху крови, доносящемуся до них по темному воздуху.
Красные точки расплывались, становясь газообразными и похожими на облачка, накладывались друг на друга. Боль и головокружение высосали из руки все силы, и он рухнул обратно на гнездо из одеял.
Он еще пытался вслушиваться, но мягкая мгла окутывала, заставляя слышать лишь учащенное биение собственного пульса. А дальше только безудержное падение.
После того как скинули Майка, обратно в квартиру они не вернулись (вообще, квартира принадлежала Айчу, но Чарли тоже там жил), что крайне досаждало: Чарли устал и проголодался, к тому же вымотался всей этой ездой на чертовом детройтском дредноуте, который облюбовал себе Айч. По его прихоти через неделю или хоть завтра машина могла поменяться, но на что-нибудь такое же громоздкое. Чарли чувствовал себя поистине утопающим в мягком подушечном логове «кадиллака» или чего-то другого из той же серии, обустроенного Айчем под себя и непременно с тем же долбаным «бу-бу-бу» в стереосистеме.
Сейчас Айч сидел, откинувшись на пассажирском сиденье. Одна рука у него обвила спинку, пальцами едва не касаясь плеча Чарли. Ссутулясь за рулем, Чарли смотрел (а что ему еще, блин, оставалось делать?) на многоэтажку через дорогу и дальше вдоль квартала.
Они припарковались где-то в северо-западной части города. Здесь Чарли ориентировался смутно. Помнится, где-то в паре кварталов отсюда существовала коммуна здорового питания, где тогда, много лет назад, всюду разгуливали хиппи с волосами до задницы, однако теперь район заметно облагородился. У Чарли, когда он еще жил в кампусе ближе к городскому центру, здесь была подружка. Она его то и дело таскала сюда за покупками здоровенных мешков цельного зерна, больше похожего, по его мнению, на корм для лошадей. Не исключено, что она все еще где-то здесь, разгуливает в своих юбках с индийскими узорами. Наверно, уже с проседью в волосах, обитает где-нибудь в квартале лесбийской богемы, в одном из причудливых старых домишек – впрочем, ему до нее и дела нет. Огромный горшок с замоченной чечевицей и дюжина кошек. От Айча (у него уши по всему городу) Чарли знал, что весь этот район с его облезлыми хибарами и черепицей, как из рыбьей чешуи, планируют снести под ноль и застроить кичевым новоделом. А его бывшей-сплывшей придется сместиться со своими кошками и чечевицей куда-нибудь вниз по I‐5[906], возможно, в Юджин.
Такие вот мысли посещали его – мысли о старых подружках – за ночным бдением в краденом «кадике». Одно утешение: Айч, похоже, наконец, перегорел к своим чертовым кассетам. Теперь у них была «кладбищенская смена» на классической станции, благостно сочащейся из динамиков. Хоть какая-то передышка, где главное – не клевать носом под всю эту хренотень типа Моцарта. Вся эта мотовня взад-вперед – если посчитать, то набирается десять-двенадцать часов чистой езды – да еще предварительное окучивание Майка… неудивительно, что разбирает усталость. Плюс – Чарли повернул руки на руле, разглядывая свои ладони, – на наружной стороне левой у него реально коварный порез, глубокий настолько, что уже шла и успела запечься кровь. Наверное, это об один из зубов Майка, когда пришлось треснуть его по рту, чтоб не сопротивлялся и не вопил.
Чего бы сейчас действительно хотелось – помимо того, чтобы вернуться в квартиру Айча, что-нибудь съесть и завалиться спать, – так это промыть порез чем-нибудь спиртосодержащим (у Айча этого добра всегда завались), а то, не ровен час, может пойти заражение. Если
Но вместо этого они торчали здесь, выжидая появления подруги Майка (еще одна шизохреническая идея Айча). Чарли убрал руку с руля и пару раз сжал-разжал кулак, задумчиво разглядывая порез на его наружной стороне.
– А вот и она. – Айч подобрался, пытливо вглядываясь через лобовое стекло. – Глянь-ка, подъезжает.
Чарли проследил за его взглядом и заметил «корвет», направляющийся в их сторону по улице. Красный номер, откидной верх; на взгляд Чарли, просто гламурный кусок дерьма. Представление подростка о шикарной тачке. Хороша для обгона на светофорах старушенций в «плимутах», но на этом и все. У подружки Майка (Чарли раньше ее уже встречал) как раз и должно быть что-нибудь такое. Уперевшись руками в руль, он пошевелил плечами, чтобы избавиться от скованности.
– Ох и будет же ей сюрприз, – сказал он, проникаясь юморком Айча, – когда она узнает, что ее бойфренд сделал ручкой.
Айч кивнул, смешливо фыркнув. Под их наблюдением «корвет» причалил к тротуару перед многоэтажкой. Отсюда хорошо проглядывали светлые волосы и большие солнцезащитные очки. Сама деваха была такая же вычурная, как и ее авто: по тротуару, направляясь к подъезду, звонко зацокали каблукастые туфли фасона «Ну-ка отымей». Наверное, подарить ей такую машину была идея Майка, чтобы на руках у него был полный ансамбль в стиле «испорченной Барби»; вложение определенно его. Вполне себе мило, при его дурацкой вкусовщине: упругая попка в эластичной юбчонке (небось три дня в неделю делает себе прокачку на степпере). То же и с маленькими, бойко торчащими сиськами (это уже «баттерфляй»; от него у девок спина выгибается, как будто им сзади давит коленом в хребет человек-невидимка).
Надменное личико, хотя под этим углом толком не разглядеть; сейчас она уже возилась с ключом от подъезда. Чарли как раз сейчас вспомнил, как она выглядела, когда он мимоходом видел ее у Майка. Одна из тех кукольных мордашек с вампирским красным ртом. Если взять за основу сто баллов айкью[907], то половина из них приходится на шопинг, а остальное на секс с причудами.
Если это то, на что Майк предпочитал тратить свои деньги (теперь о нем все только в прошедшем времени), то и ладно. Хотя невооруженным глазом было видно – как рак на рентгеновском снимке, – к чему все это ведет: что его в конечном итоге изведут жадность и глупость. В потакание этой лахудре. Так бывает, когда спишь с себялюбивой, недалекой шлюшкой; ты к ней, а она от тебя. Лишая остатков рассудительности.
Эти отвязные стервозки со встрепанными начесами, у которых вид специально такой, будто они только что выбрались из постели, где до этого трахались до изнеможения, Чарли не прельщали. Ему больше нравилось посиживать в кофейне «У Пауэлла» – например, ожидая связи с Айчем по какому-нибудь деловому вопросу; сидеть вплотную к большим окнам, выходящим на тротуар Бернсайда, потягивать латте без кофеина и смотреть на окна балетной студии, что через дорогу на третьем этаже. Желательно каким-нибудь дождливым вечером. И мимолетом перехватывать томно-стеснительные или лукаво‐озорные взгляды тех нимфеток-балеток, с их милыми личиками и волосами, собранными сзади в аккуратные шишечки («шиньоны», пояснил ему кто-то). Те юные балетчицы возбуждали в нем страсть и томление, сами того и не сознавая. Вряд ли ему по роду занятий светит когда-нибудь повстречаться хотя бы с одной из них. Однако он читал, что, например, в Нью-Йорке некоторые из них из дерьма выбиваются чуть ли не в знаменитости. Хотя насчет этого чувства у Чарли были смешанные: сходиться с женщинами на этой основе, а уж тем более их содержать – это, знаете, все-таки отстой. В то же время, если он замечал, что у дверей балетной студии слоняются какие-нибудь подонки из ближнего хостела, сея вокруг окурки и бутылки из-под пойла, он выходил наружу и безжалостно их оттуда выпроваживал.
– Боже, – резко прервал молчание Айч, – ты глянь на эту пустоголовую!
Наблюдения за собой подруга Майка не замечала. Она сейчас возилась, силясь попасть в дом. «Наверно, под кайфом», – подумал Чарли. Возвращается домой с какой-нибудь вечеринки с подружками, такими же безмозглыми, как она. А в маленькой блестящей сумочке напитки, чтобы догнаться. Или кое-что еще, добытое через Майка. Наконец она совладала с входной дверью (похоже, действительно «ужаленная»). Чарли оглянулся на «корвет», косовато припаркованный у обочины, и спереди на правом переднем крыле заметил царапину, похожую на свежий шрам. Ключ деваха бросила обратно в сумочку. «Вот же идиотка», – покачал головой Чарли. Наверху ей заново придется проходить всю процедуру выкапывания.
Квартира находилась в передней части здания. Чарли с Айчем сидели в «кадиллаке», выжидая, пока в окне не зажегся свет. Чарли посмотрел краем глаза, не поворачивая головы. Айч сидел, глядя на квадрат света, и гаденько склабился одной из своих улыбок.
Она стояла в дверях, так и не отнимая руку от выключателя. Просто стояла и глазела, приоткрыв пунцовый рот; лямка сумочки соскользнула с плеча белой куртки из искусственного меха. Вот она моргнула, лоб наморщился. Попытка осмыслить увиденное или хотя бы его рассмотреть давалась с трудом. Как если бы идущее по зрительному нерву сообщение, прежде чем попасть в мозг, увязало в химическом барьере.
Квартира была разгромлена. Полностью, напрочь,
Один из торшеров был согнут вдвое, как будто кто-то перегнул его через колено, а затем швырнул на середину пола, с волочащимся сзади шнуром. На дальней стене, у двери в столовую, у «Мао» и «Мэрилин» Уорхола, которые висели у Майка еще до того, как она освоилась в его постели, из хромированных рам были выбиты стекла, а сами гравюры порезаны на сиротливо висящие ленточки.
Она сделала шаг вглубь квартиры, оглядывая разбросанный по полу мусор, блестящие осколки стекла, книги с выдранными корешками, брошенные лицевой стороной вниз.
– Майк?.. – робко позвала она.
Ни из спальни, ни откуда-либо из недр квартиры ответа не последовало.
– Бли-ин, – произнесла она шепотом, расширив глаза. Сквозь затуманенность в мозг начинала просачиваться паника. Сердце в груди неистово колотилось.
А обернувшись, на стене рядом с дверью она увидела в штукатурке углубление размером примерно с мужское лицо. По стене здесь размазался потек засохшей крови, прерванный красным отпечатком ладони.
Представлять, как она там шарится среди учиненного ими раскардаша, было весьма забавно.
Через ветровое стекло Чарли улыбнулся на освещенное окно дома.
– Ты как думаешь? – он азартно пихнул Айча кончиком локтя. – Может, нам на этом не останавливаться? Малышка Бимбо[908] там, наверху – ей ведь, наверное, сейчас ужасно одиноко.
Айч бросил на него взгляд, полный отвращения. Он даже покачал головой, словно не в силах поверить, что слышит это от Чарли.
– Перестань. Катим отсюда.
Во, теперь его проняло – хочет ехать. Как раз тогда, когда все налаживается. Кто знает, может быть, подружка Майка – как там ее звали? Кажется, что-то на «Л» – может, она как раз сейчас выбежит из здания, вся перепуганная. Это тоже было бы забавно.
Чарли повернул ключ зажигания. Надо, однако, этот адресок запомнить. При всей любви к балеринкам, на них ведь свет клином тоже не сошелся.
Что-то произошло, и он мог двигаться. Более того, мог ходить.
«
Он посмотрел на свои руки, перевернув их так, чтобы видеть ладони. Они выглядели почти прозрачными; казалось, что в них можно различить вены и сухожилия, их гармоничное, неповрежденное строение внутри. На правой ладони было заметно пятно крови; он оттер его большим пальцем другой руки, после чего крепко сомкнул обе ладони, сжав пальцы в кулаки.
Правая кисть и предплечье загадочно исцелились. Все это – и ходьба, и призрачный полусвет… Ему было все равно. «
Он опустил взгляд на кучу одеял на полу, почти ожидая увидеть там себя, свернувшегося калачиком; свое настоящее тело, истерзанное, из которого медленно истекали кровь и жизнь. Но его там не было. Он снова сжал кулаки, чувствуя, как кровь изнутри обтекает кости.
Это место тоже переменилось. Тишина окутывала, а голубое свечение ощущалось океанским приливом. Он оторвал взгляд от своих рук и увидел шторы – не рваную тленную дрянь, а белые сверкающие реки, вздувающиеся под ночным ветром, что проникал в незакрытые окна.
Перешагнув через одеяла, он выглянул наружу; кончики пальцев ощутили холод оконного стекла. Черные холмы были залиты все тем же дымчато-голубым свечением, а за ними медленно вращались звезды. Красные огоньки, похожие на пристальные глаза, дрейфовали вместе с другими, более черными силуэтами, выстроенными на фоне холмов. Он отпустил занавесь, и ее шелковистость невесомо поплыла куда-то за пределы видимости.
Он повернулся обратно к комнате. Стены отступили, открывая пространство, которое они окружали, незнакомому простору. Он знал, что может идти, протянув руку, и в движении сна никогда не достичь дальней двери, что открывалась в украшенный колоннами вестибюль. Он пребывал внутри, и путь наружу был ему закрыт. Он это знал. И откроется не раньше, чем ему здесь явится все: круглая стойка портье с панелями красного дерева, отполированными до зеркального блеска, и мраморной столешницей с серебристо-черной гравировкой (он положил на нее ладони: камень был таким же прохладным, как и его плоть); стойка с ключами от номеров, решетка с прорезями для почты; коммутатор – антикварный, с трубкой телефона на крючке и изогнутым, напоминающим черный цветок, переговорным устройством и змейками черных шнуров от одного отверстия к другому. Но дело было не в этом. Было что-то еще. Голубой свет плескался на уровне груди, увлекая, словно энергия отлива.
Столовая. Столы со скатертями до пола, свечи в серебряных канделябрах. Стулья с высокими спинками. В дальнем конце рояль рядом с маленькой сценой. Он стоял в широком дверном проеме, обозревая пустое пространство.
Снова в вестибюле он остановился у подножия потайной лестницы, ведущей на следующий этаж. Оттуда вниз по ступенькам струился свет, собираясь возле его ног.
Рука ухватилась за перила, как раз за резным деревянным столбиком на краю, где когтистая орлиная лапа держала полированный шар. Он сделал первый шаг, чутко высматривая, что последует наверху.
«
Лестничная площадка на полпути вверх, с окном; он припал лицом к стеклу. Вдалеке за пределами здания виднелась еще одна гряда холмов. Красные точки виднелись и там, словно отслеживая его продвижение из нижнего пространства.
Последний шаг. Давая себе передышку, он остановился посреди коридора с пронумерованными дверями в обоих направлениях. В дальнем углу виднелось окно без штор, из-за которого доносились приглушенные отзвуки голосов и смеха. Он тронулся на звук.
Они находились там, внизу. Из окна открывался внезапный вид на сады перед зданием, а также посыпанную белым гравием дорожку, петляющую среди ухоженных газонов. Лунный свет окрашивал все в беловато-голубые тона, скрадывая все остальные цвета. Фигуры внизу передвигались в бледном лунном свете, соприкасаясь друг с другом, и голоса их звучали подобно ломкому хрусталю.
Женский смех звенел россыпью нежных колокольчиков. Тут и там виднелись длинные платья с кружевными воротничками, облегающими шеи словно лепестки цветов. Завышенные талии, обилие кружев на груди и рукавах, сужающихся от плеч к рядам перламутровых пуговиц на запястьях. Волосы дам зачесаны наверх, и несколько прядей свободно свисают с лебединых шей.
Костюмированный бал среди глубокой ночи. Он оперся руками об оконную раму и, напрягшись, подался навстречу темноте и ночной прохладе. Неимоверность сходства поражала. Гибсоновские девушки, рубеж столетия[909]. Вековая давность.
Воздух был напоен благоуханием летних цветов, что распускаются ночью – жасмина и чего-то терпковато-сладкого. А еще к этому примешивался запах денег. Именно так в те времена выглядели женщины с состоянием.
У двух, что помоложе, талии были утянуты так, что мужчина, если постарается, вполне может обвить пальцами. В руках у них были изящные ракетки, а между ними, прямо на ухоженной лужайке, натянута сеточка – бадминтон. Одна из них изящной рукой держала за перышки волан, со смехом рассказывая что-то своей подруге по ту сторону сетки.
Мужчины стояли в старомодных вычурных костюмах с высокими жесткими воротничками; один в чем-то ярко-клетчатом и в бриджах, из-под которых проглядывали клетчатые чулки. Усы и бакенбарды котлеткой. В сравнении с женщинами они разговаривали вполголоса и смеялись реже, коротким отрывистым взлаиванием.
Кое-кто сидел и в инвалидных креслах – старинных, с высокими плетеными спинками и деревянными подлокотниками. Их катали медсестры в накрахмаленных белых чепцах, в отличие от нынешних медицинских шапочек – в этих степенных дамах было что-то от Флоренс Найтингейл[910], особенно из-за коротких синих накидок, едва прикрывающих плечи. Все это походило на какую-нибудь картину маслом, эстамп или старинный дагеротип – сцена из жизни или ее тень. В лунном свете фигуры в старомодных одеждах передвигались нехотя и плавно, будто под волнами затихшего моря. Их голоса и смех доносились до слуха, в то время как они сами фланировали с медленной грацией. Одна из молодых женщин взмахнула снизу вверх ракеткой, и на мгновение – а может, на всю вечность – волан недвижно завис над сеткой.
Но вот он уже на траве (как он упал, Майк не видел). Время снова двинулось, но теперь по-другому. Голоса и переливы смеха прекратились. Фигуры на просторе ухоженной лужайки стояли неподвижно, повернув только головы – и исключительно в его сторону. Их лица поднялись. Молодые женщины и те, что постарше; мужчины с жесткими воротничками и подусниками, а также те, что в инвалидных креслах, и медсестры, стоящие позади них… Все они смотрели вверх, на окно. На него. Бледный свет серебрил их глаза, похожие на монеты или ледяные искры. Они созерцали его – без движений, без улыбок; их лица потемнели, как будто на луну набежало облако. Они наблюдали, не сводя с него пристальных глаз.
Одна из молодых женщин, самая хорошенькая, поднесла свою ракетку к лицу, как будто это был веер, и ручкой коснулась ее изогнутого края. Из-за наклона головы ее взгляд был затенен ресницами. Быть может, она ему улыбалась – сложно сказать…
Он отодвинулся от открытого окна, но прежде, чем отошел хотя бы на шаг, его плеча коснулась чья-то рука. У него перехватило дыхание; глаза испуганно метнулись.
– Ну-ка идем.
Медсестра легко, одним движением повернула его к себе, как хиленького ребенка. На ней была униформа старого образца, как и у тех, что катали по лужайке инвалидные коляски. И такой же крахмальный чепец с крылышками, только без синей накидки (это, видимо, для улицы). Серьезное лицо, твердо очерченный рот: она была заметно старше тех миленьких девиц снаружи.
Осторожно, но твердо она взяла Майка за руку и повела по коридору.
– Нехорошо опаздывать, – слетело с ее тонкогубого рта. – Доктор уже ждет.
Что-либо ответить не было возможности: они уже стояли в конце коридора, перед одной из дверей. Эта пронумерована не была: четкими черными буквами с золотым обрезом на ней значилось: «Смотровой кабинет».
Медсестра толкнула дверь:
– Заходим.
Ее рука легонько подтолкнула его в поясницу, и он оказался внутри комнаты.
Слышно было, как за спиной закрылась дверь, причем непонятно, зашла ли сестра вместе с ним. Вспыхнул слепящий свет; он поднял руку, прикрывая глаза. Между пальцами просачивался все тот же нестерпимый огонек; из-под зажмуренных век потекли слезы.
Свет качнулся в сторону. Его остаточное изображение ярко впечаталось в центр сетчатки. Майк едва мог различить фигуру в белом халате; на ярком фоне лампы силуэт головы казался черным.
– Извольте-ка лечь на стол.
Доктор. В кармане белого халата можно разглядеть скрученные трубочки стетоскопа, торчащие наружу. Вот поднялась рука в белом рукаве, и ладонь прижалась к его груди. Он уперся, руками схватившись за край стола позади.
Затем он оказался на спине и на столе. Глаза вновь ослепил ярчайший свет: на него навели лампу для осмотра. Лица доктора из-за света по-прежнему было не разобрать. Майк повернул голову на тонкой подушке – комната вокруг закачалась. Были видны встроенные в дальнюю стену шкафчики со стеклянными дверцами, а в них темно-синие бутылочки с надписанными от руки этикетками. Шкафы и иные причиндалы в комнате смотрелись как антиквариат, но почему-то были новыми, как будто их только что изготовили и поместили сюда.
Здесь было что-то еще, ближе к столу; можно почти протянуть руку и дотронуться. Машина из черного лакированного металла, с золотыми буквами и завитушками. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что это. Рентгеновский аппарат – старинный, можно сказать, музейный экспонат. Однако тоже новый, блестящий и функциональный. От аппарата исходил слабый запах озона.
Доктор повернулся к нему спиной. Послышалось металлическое звяканье: он перебирал на хромированном подносе какие-то мелкие предметы.
Майк не мог пошевелиться. Он попытался приподнять голову, но силы оставили его. Лишь напряженно скошенные глаза пытались разглядеть, чем там занят этот эскулап.
Фигура в белом халате обернулась, подходя ближе к столу. От скальпеля, зажатого в резиновой перчатке, искорками отстреливал свет. Над краем лезвия впервые вышло из тени лицо, выхваченное боковым отсветом лампы.
Старое, обтянутое пергаментной кожей, настолько прозрачной, что можно пересчитать зубы за неулыбчивыми губами. Глаза – черные дыры, поглощающие свет, но не выпускающие его обратно.
– Просто расслабьтесь. – Непроницаемо черные глаза перешли на скальпель, затем на пациента на столе. – Времени это почти не займет… Какую-то минуту…
Майк наблюдал, как скальпель опускается к его собственному лицу.
«Всего-то рандомные вспышки нейронов» – мелькнуло где-то в мозгу. Легкая дезорганизация коры головного мозга. Все это: фигуры снаружи на лужайке; голубой подводный свет на траве; воланчик, зависший в ночной теплыни; медсестра, доктор.
«
– Процедура совсем не сложная…
Острие скальпеля коснулось щеки, в нескольких сантиметрах под глазом. Он почувствовал острое надавливание; затем кожа разошлась, и тонкий металл вошел внутрь. Ему перехватило дыхание, сердце заколотилось от страха, о котором он позабыл; который, как он думал, ушел навсегда – это снова сделало его ребенком, цепенеющим от вида осколков стекла, искрящихся вокруг руки, и алого взбухания, снова скрывающего то, что открылось там внутри; что-то сопливо‐белое, вроде склизкой как червь веревки. Это пугало еще больше, чем боль; пугало то, что он вообще это видит…
– Очень просто… Вы даже вряд ли что-то почувствуете…
Скальпель двигался, направляясь книзу. Глубже; язык ощутил привкус металла.
На лице было что-то мокрое, но это была не кровь, которая стекала по скальпелю к тонким резиновым пальцам, что его держали. Он еще крепче сжал веки; слезы просочились сквозь них и потекли, скатываясь к уголку челюсти. Сквозь его сдавленное дыхание прорвался детский всхлип.
– Не волнуйтесь… Все в порядке…
Слова в голове звучали громче, чем шепот доктора.
«
Или же он умирал. Он знал, что и это может быть правдой, и это даже не самый худший вариант. Главное, чтобы оно быстрей закончилось.
– Просто великолепно…
Теперь уже все далеко. Свет погас, где-то глубоко внутри. Знакомая темнота вышла из черной глубины старческих глаз и окутала его своим уютом, все прощая. Он был глупцом, что так испугался. Чисто ребенок.
Враз от всего отрешившись, он полетел в глубокую мягкую мглу.
Он проснулся с болью в уголках челюсти. Брезжил вопрос – смутно, на краю сознания, – не вопил ли он с раззявленным ртом. Не на кого-то, а просто дурниной, в никуда.
Вокруг различался свет утра; тонкие бледные лучи пробивались в узкие щели между прибитыми к окнам досками. Неяркие блики четко очерчивались на голом полу.
Паника сна отступала вместе с замедлением пульса. Хотя он помнил и тот, другой мир, с его собственным светом… его призрачное навязчивое движение, как будто он зиждился в каком-то мягком, идеально прозрачном кристалле. Пока Майк сам в конце не оказался обездвижен (это, пожалуй, наихудшая часть припоминания). Он снова прикрыл глаза, делая один дрожащий вдох за другим, с ощущением, как каждый из этих вдохов с болью упирается в ребра. Там было что-то насчет… смотрового кабинета. Он лежал на столе, а на него сверху вниз падал свет. В той комнате все вокруг выглядело старинным: шкафы, черный рентгеновский аппарат с золотыми завитками надписей; даже само освещение – громоздкая лампа на складной лапе кронштейна. И в то же время все это было новым: шкафы как будто изготовлены совсем недавно, рентгеновский аппарат доставлен с завода… Это выглядело на редкость странным.
Все больше деталей воскресало вместе с тем, как он делал вдох за вдохом, скидывая с себя сонливость. Люди, что гуляли по лужайке в своей смешной старой одежде… хотя нет, не старой. Старинной – так будет точнее. Вроде антуража для костюмированного бала. Или как будто шли съемки фильма, только не было заметно камер. Что-то вроде «
Сухо сглатывая с зажмуренными глазами, он вдруг прыснул смехом, поняв, что нагнетает у себя стояк. «
И все же та девушка с бадминтонной ракеткой, самая молоденькая, была очень даже неплоха. Стройняшка. Даже если взирала на него снизу такими же безжизненно-пустыми глазами, что и все остальные с их бакенбардами-котлетками и моржовыми усами. «Они», в смысле вся та костюмированная братия на лужайке. Публика из сна.
Линди хорошо бы смотрелась в одном из тех старинных нарядов. При мысли об этом его невзначай охватила грусть; в уголке глаза навернулась слеза. С волосами, зачесанными назад и приподнятыми над шеей, а не с этой трендовой ботвой до плеч. Гребаный стиль бимбо. Если он сдюжит, если когда-нибудь вернется (что под большим вопросом), то он так и поступит: купит ей такое вот платье или пошьет. А что, она на это пойдет, если решит, что в этом есть достаточный изврат и некая особая фантазия, ради которой он ее в это обряжает и выпускает на люди. Контраст всему тому обтягу и облепону, который едва прикрывает ей задницу, и всему тому дерьму с Мелроуз-авеню.
Было бы неплохо… Надо будет подумать…
Он почувствовал, что снова падает в мягкую темноту, и силой вытянул себя обратно. Если сейчас пойти ко дну, то обратно к свету можно уже и не выбраться. Он был на волоске от этого; это чувствовалось так явственно, как если бы он в реанимации боролся с остановкой сердца и ощущал, как он уходит, оставаясь вне досягаемости его рук и всей их сноровки. Он заставил себя открыть веки. Солнечный клинышек ткнул прямо в глаза, на мгновение ослепив. Он отвернул голову. Прижавшись щекой к голому дощатому полу, через пространство этажа можно было видеть округлую стойку с мраморной столешницей и изгибающуюся за ней парадную лестницу. Такую же, что представала ему во сне, только всю в пыли и клочьях паутины. В одной из полированных панелей спереди прилавка зияла вмятина. Часть мраморной столешницы была сорвана со стойки и брошена на пол; бледные осколки с прожилками валялись по полу, как кусочки сахарной пастилы.
Что-то еще было не так. Совсем не так, как когда его притащил сюда и положил на пол тот водила. Он поднял руку (левую, правая по-прежнему была безвольным, бесполезным придатком) и дотронулся до своего бока. Оголенной кожи и запекшейся на ребрах крови там не ощущалось; вместо этого чувствовалась текстура мягкой, тугой ткани. Приподняв голову от одеяла, он притиснул подбородок к ключице и тогда разглядел белые бинты, обмотанные вокруг груди. Они были запачканы пылью с пола, а разорванный участок кожи под мышкой начинал сочиться красным. Бинты затрудняли дыхание, сломанные ребра резко ныли. Усилие, с которым он пошевелился, отняло силы. Он упал на спину, глухо стукнувшись головой об одеяло. Потолок сверху расплывался, глаза теряли фокусировку. Подняв руку, он дотронулся до своей головы сбоку: там тоже были бинты. Улавливался даже слабый запах какого-то антисептика.
Рука шлепнулась немного в сторону и задела обо что-то мягкое. Непослушными пальцами он подтянул это к себе. Уже по цвету сразу стало ясно, что это его зеленая врачебная роба с выведенным на нагрудном кармане именем, из больничной прачечной. Задыхаясь от приложенного усилия, он прижал ее к своей перебинтованной груди. Перед глазами продолжала расплываться потрескавшаяся штукатурка потолка; пришлось их закрыть.
Ход мыслей не давал ему снова соскользнуть вниз. Кто-то его перевязал, пока он был еще без сознания – возможно, именно в этом и состоит привязка к тому сну; во всяком случае, той его части, где доктор. Хотя доктор здесь, возможно, и ни при чем: любой бойскаут со значком «За оказание первой помощи» мог сделать то же самое. И тем не менее… Виденный образ костлявого лица, обтянутого морщинистой кожей, вернулся незваным гостем. Со скальпелем и всеми прочими жутковатыми причиндалами. Глаза тревожно распахнулись навстречу успокаивающему солнечному свету. Подъем с пола Майка чуть не доконал: при перекатывании на бок боль сполохом пронзила позвоночник, дыхание с шумом отдалось в сломанных ребрах. Затем он оттолкнулся здоровой рукой и, стоя на коленях, подогнул под себя парализованную руку. Из этого положения он бросил взгляд через все пространство на стойку и лестницу, находящиеся будто за много миль отсюда. Проползти такое расстояние было совершенно несбыточно, тем более с одной недействующей рукой. Он сгорбился, перенося вес на другое предплечье. Если бы получилось подняться на ноги, оставаться в вертикальном положении…
Истлевшая ткань занавесей разлетелась в пыльные клочки, стоило за нее схватиться. Он стал заваливаться, но падение приблизило его к стулу возле стены – деревянному, с овальной спинкой; пальцы сомкнулись на изогнутой ножке, и он потянул ее на себя.
Сиденье было продрано, и наружу неприглядно торчали ватные внутренности и клочья обивки. Кое-как выпрямившись, Майк налег животом на закругленный край спинки и, сжав здоровой рукой дерево, наконец смог перевести дух.
Отпускать стул он боялся. Если грохнуться с такой высоты, да еще головой, шансы остаться в сознании будут невелики. Можно и вообще отдать концы. Хрупкие сосуды внутри черепа уже раздулись от притока крови, как воздушный шарик, наполненный джемом; один нормальный толчок, и непомерно натянутая резина лопнет. Тогда уж никаких бойскаутских повязочек не хватит, чтобы это поправить.
Под его весом стул подвинулся вперед на пару дюймов. Теперь стало понятно, как можно это сделать. Майк толкнулся ногами, и стул скрежетнул по доскам пола, оставляя в пыли тонкие следы.
Так он добрался до стойки портье и, приподняв голову, глянул поверх мраморной столешницы. Он уже знал, что увидит. Все как в том сне – старомодный коммутатор со змеящимися шнурами, гнезда и концевики с латунными наконечниками; прорези для почты гостей с эмалированными циферками гостиничных номеров под каждой. А на прилавке колокольчик, как еще один реквизит из фильма. «
Зрение туманилось, и, открыв глаза, он увидел пожелтелый, с загнутыми краями лист бумаги, приколотый булавкой к распределительному щиту. Чернильные письмена на нем выцвели до серых завитушек, но в левом верхнем углу сохранилась виньетка здания в оттенках сепии: три этажа, ряды окон, что-то вроде крытой веранды или портика вдоль фасада, а вверху на металлическом каркасе большие буквы с надписью: «ТЕРМАЛИН». Ниже мелким курсивом фраза: «
Получается, это какой-то отель или курорт. Он оглянулся через вестибюль на заколоченные вдали двери. Интересно, как давно это место закрылось. Видимо, достаточно, чтобы все успело покрыться пылью, занавески и стулья сгнили, воздух сгустился за долгие годы безмолвия. Где-то в затылке ожил жужжащий голос: «
Водитель грузовика справился с этим достаточно хорошо. Судя по всему, здесь внутри никто не бывал по меньшей мере полвека.
От першащей в горле пыли Майк согнулся в приступе кашля и распрямился только тогда, когда выхаркнул на пол красный сгусток. Вестибюль вокруг зыбко качался, пестря роем черных точек. Чтобы они исчезли, потребовалось несколько минут.
Вслед за стулом он зашаркал вдоль стойки портье. У конца стойки, где на полу валялись осколки разбитого мрамора, он прислонился плечом к панели из красного дерева. Отсюда в нескольких метрах находилось подножие парадной лестницы, ведущей на следующий этаж.
Идея реально сумасбродная – он это уже понял, оглядывая лестницу, что всходила подобно застывшему водопаду. Лучше было отползти обратно к гнезду из одеял, свернуться там калачиком и все свои силы, которые остались, направить на простые, бесхитростные действия – дыхание и перекачку крови по разбитому телу. Стараться просто выживать, так долго, насколько это возможно. В голове смутно помнилось, что водитель грузовика вроде как сулился прислать кого-нибудь его проведать. Если получится продержаться до этих пор… Если да, то тогда, может, все срастется. Весь путь к другой стороне. Где можно не быть мертвым, а еще позаботиться о том, что предстоит сделать.
«
Но было ясно, что если снова лечь, то больше встать он уже не сможет. Останется просто валяться там и ждать, пока кто-нибудь за чем-нибудь приедет, и надеяться, что тот парень с грузовиком ему не соврал и еще не забыл о сказанном.
Несколько минут он еще стоял возле стойки, собираясь с силами.
Лестница была всего в паре метров отсюда. Можно к ней подлезть с опорой на стул, а затем ухватиться за изогнутые деревянные перила. Шар в когтистой орлиной лапе – он узнавал его по своему сну. Если удачно схватиться за поручень, то можно будет удержаться на ногах.
Он оттолкнулся от стойки и тронулся, с каждым волочащимся шагом передвигая стул по полу, как какая-нибудь старушенция на ходунках (мысленно он видел картинку самого себя, шаркающего вперед).
Ножки стула со стуком уперлись в нижнюю ступеньку. В попытке дотянуться до перил он перегнулся через спинку. Вероятно, из-за смещения веса стул внезапно из-под него выскользнул, опрокинувшись набок. Здоровая рука вцепилась в поручень, неистово сжимая запыленное дерево. Колени подогнулись, но он сумел удержаться на ногах.
От напряжения, с которым он тянулся, что-то под бинтами порвалось: внизу из-под бинтов проплавилась красная полоска и стала подтекать кровью к поясу джинсов.
Запрокинув голову, он увидел над собой окно на площадке там, где лестница делала поворот. В отличие от вестибюля первого этажа, стекло не было заколочено досками. Яркий солнечный свет вольно лился сквозь него, струясь вниз по лестнице.
Он потянулся к свету. Каждые два-три шага приходилось останавливаться и унимать сердце коротким отдыхом, чтобы не колотилось о грудину.
На лестничной площадке перила заканчивались. Он прислонился к стене и глянул в окно. Сквозь запыленное стекло проглядывали невысокие холмы под солнцем, иссушающим бурый кустарник. Пустынный ландшафт уходил к далекой лиловато-серой гряде гор на горизонте.
Придерживаясь за оконную раму, он перебрался туда, где продолжалась лестница.
К тому времени как он ее одолел, черные пятна снова плясали перед глазами. Тяжело дыша и припав затылком к стене, он узнал еще один фрагмент своего сна: коридор с чередой пронумерованных дверей. Узкое пространство было темным, и освещалось всего одним окном в конце.
Именно через него он смотрел во сне; он помнил это. Стекло в нем было выбито, и сверху акульим зубом нависал треугольный осколок. Идти туда было необязательно (во сне он мог ходить, а не шаркать и ползти), чтобы знать: ничего он оттуда не увидит. Вечеринка на лужайке, женщины в платьях с высокой талией, девушка с бадминтонной ракеткой – все они исчезли. Давным-давно. Теперь там были лишь мертвые холмы, спекшиеся в камень. Прижимаясь плечом к стене, он двинулся в другом направлении, куда его вела медсестра из сна.
Золотые буквы на матовом стекле облупились и частично облетели: теперь на двери в другом конце коридора читалось только «…мотр… ой… аб… нет». Ржавая ручка под нажимом повернулась; протяжно заныли петли, приоткрывая дверное полотно. Опять фрагменты сна. Интерьер потрачен временем, как и все в этом здании. Дверцы покосившегося шкафчика распахнуты, синие склянки с надписанными от руки этикетками по большей части разбиты или опрокинуты, с клейкой черной смолой того, что вытекло из-под пробок, оставив на крашеной белизне дерева темные следы. Старинный рентгеновский аппарат похож на панцирь какого-нибудь гигантского насекомого, забившегося в угол и иссохшего в своей полой оболочке.
Он оперся о смотровой стол, который под его весом натужно заскрипел, словно его заржавленные ножки грозились вот-вот развалиться. Невзначай Майк ударился лбом о лампу, которая качнулась на своей шарнирной паучьей лапе. В ее креплении что-то хрустнуло, и она грохнулась, разбившись об пол. В поднявшейся пыли ярко брызнули осколки.
Стойка под шкафчиками была в относительной досягаемости. Он взял с подноса скальпель и поднес его к лицу. На мгновение концовка сна – все, что он мог о нем вспомнить, – суматошно пронеслась в голове. Тогда лезвие было безупречным и сияющим, как зеркало, в котором можно было видеть свое лицо, пока оно не оказалось слишком близко, вдавившись острием в кожу под глазом. Дыхание остановилось, застыв камнем в груди. Скальпель в его руке был покрыт рыжевато-коричневыми струпьями ржавчины. Он уронил его, и тот звякнул о другие древние инструменты на металлическом подносе.
Прижав предплечье к облезлой обшивке, он перегнулся через смотровой стол. Голова опустилась ниже сгорбленных плеч. Сон был другим миром, отделенным от этой картины распада. Сейчас он не имел с ней ничего общего.
Вот где они его оставили. Айч с Чарли. В этом гиблом месте. С внезапным криком гнева он накренился через стол, здоровой рукой сшибая ряды склянок на полках шкафа. Разлетаясь, они разбивались об пол; воздух наполнился миазмами гниения и старости.
Вслед за взмахом собственной руки он полетел на пол; удар выбил перед глазами оранжевую вспышку. Рука, возясь среди битого стекла, поймала деревянную занозу от одной из полок; ладонь сделалась скользкой от крови. Чтобы подняться, не хватало силы в ногах. Он ползком добрался до верхней площадки лестницы, волоча бесполезную руку, из которой сквозь пыль сочилась кровь.
Лестница, расплываясь, вращалась, проем впереди набирал глубину воронки. Вот она разрослась и всем своим черным зевом бросилась навстречу, поглощая пол, стены и свет. Теряя остаток сил, он подался вперед и полетел в безудержном падении.
Того, как ударился, он не ощутил. Чувствовать больше было нечем.
Красные глаза наблюдали за зданием пристально и чутко. Солнечный зной, даже в столь раннее утро, нисходил на холмы и пригнетал все вокруг; наблюдающие животные оставались в своих затененных расщелинах, прохладных местах под камнями и ждали.
В воздухе витал запах раненого существа – запах крови, запекшейся до черной корки, и свежей, еще влажной. Тонким следом, ниточкой в воздухе он выплывал из здания, и отличался от застарелых наслоений пыли и истресканного от сухости дерева.
Все теперь по-другому, хотя и то же самое, что было здесь раньше. Те, кто обитал среди холмов и долгими, невыносимо светлыми часами ждал наступления ночи, ведали, что это такое. Они помнили. Когда-то здание было наполнено этим запахом – того, что причиняет боль, а затем того, что ее заживляет. И наступает превращение во что-то иное. То было славное время. Если б у них были слова, чтобы говорить, они бы о нем рассказывали, передавая воспоминания друг другу, как золотую монету, что изглаживается прикосновением каждого, снова и снова.
Но словами они не располагали.
Они могли только наблюдать и ждать в своих прохладных тенистых убежищах. Раненое нечто находилось в том месте, где раньше правила боль, которой теперь уже долгое время не было –
Вот один поднял морду и втянул сухой, напитанный зноем воздух. Запах по-прежнему был там, красный и чистый. Раненое нечто еще не умерло.
Ближе к ночи, в темноте, они спускались с холмов и втягивали этот запах, прижимая острые кончики морд к заколоченным окнам и дверям. Они кружили вокруг здания, навострив уши и трепеща всеми своими чувствами. В своем собственном молчании… Сейчас они пережидали время до заката.
По округе, отражаясь от холмов, разлеталось тарахтенье мотоциклетного движка. Даже на расстоянии звук был такой, будто внутри пустой мусорки рвутся пачки петард. «Мотопердеж нон-стоп», – съязвил однажды учитель Дута по инглишу (коротышка в потасканных штанах, которого все считали гномом), когда услышал эти частые хлопки перед зданием школы.
В целом Дут клал три кучи, что тот или иной чудила нелестно отзывается о его моцике; главное, что этот конек исправно доставлял его туда, куда нужно. С машиной, понятно, было бы сподручней (он уже потихоньку на нее подкапливал), но все равно моцик по-любому лучше, чем ходьба пехом. Иначе, пока дойдешь из одного места в другое, все мозги поплавятся. Неохватные просторы, а между ними ничего. Вот что означает находиться в недрах пустыни.
И все же, когда рядом нет никого, кто капает на нервы, было в определенном смысле приятно. Отец Дута, когда рассказал, в чем дело и что ему нужно от сына, указал, что ему надо выехать пораньше, так как моцик на максималках превосходит ослика разве что железным упрямством. Поэтому на момент, когда отъехал грузовик отца, еще до света, Дут уже проснулся и натягивал джинсы и майку. А когда он уже был в дороге с вещами, что ему велел упаковать отец, холмы вокруг были красны от восходящего солнца, воздух еще пах ночью, а в груди было свежо, и ни один звук, кроме тарахтенья движка, не нарушал целомудренного покоя. Мотоцикл он заводил с сожалением; если бы в указанную точку Дут мог добраться пешком с едой, водой и прочей поклажей, он бы сделал именно так. А теперь движок нещадно вспарывал тишину, и так ему предстояло работать на износ вплоть до наступления темноты.
Дорога прорезала ландшафт напрямую, по обе стороны тянулись низкие заросли кустарника. Надеть шлем Дут не потрудился, оставив его пристегнутым к раме. В этих местах мир был настолько плоским, что вокруг себя можно было углядеть за множество миль все, что могло так или иначе сулить неприятности. Как, например, кого-нибудь из безбашенных старшеклассников, что гоняют на папашиных пикапах. Однажды в центре городка Дут уже здорово воткнулся – в единственном месте, где висит настоящий светофор (на который местные реднеки, собственно говоря, просто кладут). Этот подонок Гарза, который должен был окончить школу еще два года назад, но все еще в ней торчал, ища на что напороться и охотно это делая со своим дружком из окружной исправительной колонии, рванули тогда прямиком на Дута. Вылетев из-за угла на пикапе, оба ржали во весь оскал, в азарте колошматя пивными банками по торпеде. Дуту, чтобы не попасть под колеса, пришлось сигануть со своего двухколесного друга – пикап пронесся прямо по моцику, не задев, слава богу, седока, который отделался лишь кровавой ссадиной под рукавом джинсовки. Ну а эти ублюдки, все так же горланя, повыкидывали пустые жестянки из боковых окон и умчали дальше за город.
Это едва ли не главная причина, отчего здесь было так приятно. Отсутствие козлов и придурков. Пока Дут внимательно следил за выбоинами и вымоинами, образовавшимися после зимнего льда и снега, все шло гладко.
До старой клиники, что замаячила впереди, оставалось еще километра три. Она чем-то напоминала осколок сломанного зуба – грязно-белый, за исключением почернелой части с той стороны, где был пожар. Ветер доносил слабый сернистый дух, как от утиных яиц, что были отложены в сарае, а затем забыты, пока вилы не раскрошили их в старой соломе. За клиникой плоскость равнины оторачивала гряда невысоких холмов; точнее, первый ее ряд.
От шоссе ответвлялась дорога пожиже, в сторону клиники. В какой-то момент шины мотоцикла подскочили на ржавых рельсах железной дороги, проходившей здесь в незапамятные времена. Меж шпал торчали бурые сорняки. Справа тянулся застойный пруд с радужными разводами на маслянистой поверхности, возле которого притулилась одна из пристроек клиники – небольшой оштукатуренный флигелек. На полпути по подъездной дорожке Дут остановил мотоцикл. Отсюда виднелись заколоченные по всему первому этажу окна, а также черепица веранды, местами провисшая от подломившихся снизу досок. Поверх здания, над каркасом из теряющего прочность железа, читались большие буквы: «ТЕРМАЛИН». На конце там, по старой моде, была еще одна «Е», но ее сдуло во время урагана, и теперь она сиротливо лежала возле ступеней парадного входа, впечатавшись в сухую траву.
Дут на руках провел мотоцикл через канаву возле дорожки, а затем снова сел и крутанул ручку газа, продернув себя еще на десяток метров. Взревыванье движка отразилось от нависающего фасада, эхом резанув по ушам. Стоп, приехали. Соскочив с седла, Дут опустил подножку и пятерней зачесал себе волосы («зачесал» – понятие условное). Без шлема он всегда выглядел так, словно у него прямо изо лба торчит желтая солома; а в шлеме, если вспотеть, вид такой, будто солома облеплена по всему черепу.
Тишина холмов окутала место сразу, едва мотор оказался заглушен. Отвязывая от багажника рюкзак, Дут оглянулся через плечо. Сверху на него пустоглазо уставились темные проемы окон.
– Блин. – По недогляду Дут чиркнул пальцем о крючок на конце эластичного шнура; выступила капля крови. Пришлось сунуть палец в рот, а затем обсушить на ветерке. Вытекла еще одна капля, помельче. Значит, третью можно уже и не ждать. Он закинул лямку рюкзака на плечо и по прогибающимся ступенькам поднялся к дверям клиники.
– Эй, есть кто-нибудь?
Дут протиснулся грудью сквозь доски и оглядел то, что раньше было вестибюлем клиники. Вообще вопрос с его стороны глупый – можно подумать, тот парень мог куда-то уйти (отец сказал, он в глубокой заднице), но неизвестно, что еще можно спросить. Просто так врываться как-то неудобно. «
Он раздвинул доски еще сильней, чтобы можно было пролезть внутрь со свертком. Его отец в свое время вытащил большую часть ржавых гвоздей из дверной коробки, оставив только пару сверху и снизу, чтобы их можно было вставлять обратно в отверстия с рыжеватой каемкой. И чтобы любой, кто будет проходить мимо, не заподозрил, что люди сюда свободно входят и выходят. То было давно, когда Дуту было лет десять или около того, а отец вскоре после развода попробовал освоить металлоискатель. Это повесил на него приятель как должок за то, что он вызволил отца из переделки с грузом цветной капусты, с которым тот погорел на перевале Голубых гор. Отец тогда работал на рефрижераторе, зарабатывая настолько хорошие деньги, что его больше интересовали уже не наличные, а всякие дурацкие прибамбасы.
Вот снова тот вестибюль с потрепанными шторами и стойкой из красного дерева в дальнем конце. Отколотые куски мрамора и всякое такое. А в голове запускается маленький фильм. Вот они с отцом осторожно ступают за круглым плоским рылом металлоискателя, обнюхивающим пол, и отец неподвижно смотрит на экранчик, прикрепленный наверху штанги. Дут следует за отцом по пятам, соблюдая выверенную дистанцию, которая показывает, что он якобы не боится какой-нибудь жути вроде призраков или бродяг (чего-то одного или того и другого вместе), которые вот-вот ринутся вниз по лестнице с ножами и стояками. Старшие ребята в школе рассказывали, что именно так поступают с тобой бродяги, если ловят, как ты шаришься возле их костров или подглядываешь за их бродячей жизнью. Одной рукой они держат нож у твоего горла, а другой – грязной, с черными ногтями – стягивают с тебя штаны. Насчет призраков Дут, честно сказать, немного сомневался уже тогда. Ну откуда у призраков стояк? Что-то зонтиком дыбится из-под белой простыни – так, что ли? Это лишний раз показывает, как давно он был ребенком. В наши дни малышня о призраках в белых простынях уж и не знает. Нынче они в масках вроде вратарских, а из пальцев торчат бензопилы, бритвы и прочее. Даже самые мелкие хохочут до икоты – «
Затхлость воздуха внутри здания, спертого и пропеченного дневным зноем, – это он тоже помнил. А еще как сквозь щели в заколоченных рамах тянулись яркие узкие лучи солнца, в которых кружились золотые пылинки.
И мертвый покой. Никаких сокровищ с помощью металлоискателя они с отцом не нашли. Думая об этом теперь, Дут понимал, что его старик на самом деле ничего и не ожидал, а просто пребывал в каком-то дурацки лихом кураже. Единственной мало-мальски ценной вещью был серебряный доллар – старинный, с сидящей бабенцией, – который когда-то закатился в щель между половицами, но который отец выковырял ножом и отдал ему. Теперь та монета лежала под чистыми носками Дута, в ящике комода в спальне. И после того единственного раза они про это место забыли навсегда.
– Эй, – не дождавшись отклика, позвал он снова. Может, парень спит или все еще в отключке. А может, дал дуба? Старик говорил, что парень очень близок к этому. Находиться в одном месте с каким-то долбаным трупом было не тем, о чем хотелось даже думать. – Ты здесь? Але, чувак!
Тишина. В тусклом полумраке глаза видели достаточно, чтобы разглядеть пару одеял – плоский измятый призрак, скомканный посреди пола. Дут сразу узнал в них те, что отец обычно держал в спальном отсеке «петербилта». Термос рядом с ними, вероятно, тоже отцов: старик обмолвился, что оставил парню немного воды.
«
Он стоял возле стойки, что раньше служила в той старой клинике приемной. На мраморной столешнице были следы, как будто кто-то провел рукой по пыли, и один четкий отпечаток ладони.
– Ты просто скажи, где ты находишься, ладно?
Дут поднял глаза, вслушиваясь. Голос сухо отразился от резных балок потолка. Дут затаил дыхание; когда эхо стихло, он уловил еще один звук. Кто-то дышал.
Подойдя к концу прилавка, Дут увидел его. Человек распластался на площадке большой лестницы, припав плечом и головой к стене; одна рука бессильно свисала со ступенек. Сквозь бинты вокруг груди парня сочилась кровь.
При попытке его поднять он застонал. Дут присел парой ступенек ниже, пробуя взвалить тяжесть на собственные плечи. Мелькнула мысль, что он, наверно, зря это делает: возможно, у парня одна из тех травм, которые при попытке сдвинуть раненого с места просто убивают его на месте. Но было уже поздно; он взвалил парня на себя и потащил (парняга, казалось, весил тонну, ужасно квелый и неподатливый). Удивительно, но с этой задачей Дут справился и кое-как спустился с ним в вестибюль. У него просто не умещалось в голове, как можно оставить человека скрюченным, как тряпичная кукла, на площадке лестницы.
Он подтащил парня к одеялам, бережно опустил его, и только тогда распрямился. Веки разомкнулись, обнажив плывущие, мутные глаза, но вот они остановились на лице Дута. Приоткрылись сухие потрескавшиеся губы, и по ним скользнул кончик языка. Голос проскрипел:
– Кто… – на секунду чел закрыл глаза, а затем снова открыл, видимо, сплотив в себе остатки сил: – Кто ты такой?
Дут вытер руки о джинсы. По ним размазалась кровь этого парня.
– Э‐э… меня послал отец. Сказал, что ты где-то здесь. И что тебе может что-то понадобиться.
Рюкзак он оставил возле одеял перед тем, как направиться к стойке администратора. Сейчас он присел на корточки, распаковал рюкзак и начал вытаскивать оттуда всякую всячину.
– Тут есть кое-что попить – пепси; нормально же? – Слова вырывались сами собой. Видеть человека в таком скверном состоянии Дуту прежде не доводилось. – Я тут еще наготовил сэндвичей и взял пару тушенок – если надо, можно типа развести костерок и разогреть…
Сидя на корточках, он поднял в руках две банки «Нэлли»[914]. Между тем взгляд лежащего переместился с лица Дута на потолок.
– Там есть… – Шелест превратился в шепот. – Там, кажется, была вода… Он говорил…
Дут наполнил из термоса чашку и поднес к губам страдальца, другой рукой придерживая его забинтованный затылок. Часть воды стекала из уголков рта, розовея по мере того, как пробивалась сквозь красно-черную коросту и стекала в горло.
Чел отвел голову от чашки, и Дут с максимальной осторожностью опустил ее обратно. Одной рукой он провел челу ладонью по губам, отчего кровь и вода размазались у него на щеке рваной полосой.
– Спасибо…
Голос слегка окреп. Пристальный взгляд медленно вернулся к Дуту. Зрачок одного глаза был заметно крупнее другого; он походил на дырку, куда можно скидывать пятицентовики.
– Так это был твой отец? Тот парень с грузовиком?
Дут кивнул.
– Ага. Он мне сказал, у тебя такой вид, будто ты побывал в какой-то переделке.
Чел хмыкнул, даже выдавив подобие улыбки.
«Переделка»… Можно сказать, преуменьшение года. Майк перекатился на бок, отталкиваясь одной рукой, и Дут заметил, что другая, правая, никуда не годится – парализована или что-то в этом роде. Чел схватил один из сэндвичей и прижал к полу, чтобы содрать прозрачную пленку. Зубы впились в белый хлеб с розовой ветчиной.
– Он сказал, что это походило… – голос Дута зазвучал мягче, – на проблемы с законом или что-то типа того… Потому ты и не мог обратиться в больницу.
Глаза с разными зрачками неотрывно глядели на него поверх сэндвича.
Чел, прожевав, сглотнул.
– А у тебя с этим какие-то проблемы?
Дут поспешно тряхнул головой.
– Да ну! Мне вообще все по барабану. – Он давным-давно научился помалкивать насчет определенных вещей. Как, например, чем занимался нынче его отец. – Просто… ну это… интересно бывает спросить. А так, в общем-то, без разницы.
Снова жевание и проглатывание. Теперь чел откусывал куски поэкономнее.
– Просто есть в этом мире люди, – произнес он, глядя куда-то за Дута, – с которыми лучше соблюдать осторожность. Обходить их стороной.
Чел замолчал, дожевывая остаток сэндвича. Его лицо потускнело, сделалось задумчивым. Дут понял, что это и есть все объяснения, на которые можно рассчитывать.
Он снова наполнил пластиковую чашку, которую чел жадно осушил.
– Так где ж твой отец? – переводя дыхание, спросил чел. – Он сюда заедет?
Дут покачал головой.
– Уехал по работе. Какая-то халтура, я не знаю. – Дут пожал плечами. – Он вообще все время в разъездах. Неделями дома не бывает. Большую часть времени я сам по себе. Мать от него давным-давно ушла.
Дут тут же пожалел о сказанном: челу-то зачем знать обо всем этом дерьме?
Чел, похоже, не обратил на это никакого внимания. Перекатившись на поврежденной руке, он приблизил свое лицо. Под синяками и слипшимся от крови колтуном волос черты у него были резкие, с глубоко посаженными глазами; лет, должно быть, под тридцать. Сказать трудно, учитывая, какой он разуделанный.
– Как тебя зовут?
Дут почувствовал, что рдеет от смущения.
– Все Дутом кличут.
Скрывать не было никакого смысла: рано или поздно челу все равно станет известно. Он ткнул большим пальцем на дверь вестибюля.
– Погонялово из-за моего моцика. Типа «дут-дут-дут», как у движка, понимаешь?
Теперь он действительно ощущал себя придурком.
Чел нетерпеливо кивнул, а у самого в глазах проступила внезапная боль.
– Послушай, Дут, – впился он в него расширенными глазами. – Мне нужно от тебя вот такущее одолжение. Я хочу добраться до телефона. Немедленно. И так, чтобы меня никто не заметил. Ты как, сможешь с этим справиться?
Дуту стало откровенно жутковато. Этого парнягу он впервые увидел сколько… пятнадцать минут назад? Может, и того меньше. А ведь одному богу известно, какой глубины дерьмо его окружает. Чтобы тебя так уработали и выкинули на дорогу у черта на куличках, как описал отец, надо постараться сойтись с какой-то совсем уж отвязной компанией. Где если бьют, то до смерти. И этот чел, вероятно, тоже из таких. Плюс эта история с нежеланием ложиться в больницу – не нужно быть семи пядей, чтобы это догнать. Чел пытался избежать встречи с полицией.
Дут решил, что уже сделал свое доброе дело, приехав сюда и проведав доходягу, да еще привез еды и всего прочего. А отец выразил жалость, подобрав парня там, где его бросили. Что ж, прекрасно, больше они ему ничего не должны. Во всяком случае не до такой степени, чтобы по уши вляпываться в дерьмо, из-за которого парняга оказался в таком аховом положении. Разумнее всего было бы оставить парня здесь, со всеми сэндвичами, тушенками и пепси, фонариком и консервным ножом, которые Дут захватил с собой. А теперь надо ехать домой и уже там думать, что делать дальше.
«Не вздумай втыкаться, – сказал он себе, – и ввязываться в темные делишки этого чувака».
– Ну что, поможешь? – резко и призывно спросил его чел.
Дут с минуту колебался, стараясь, чтобы глаза не вспучивались, и вообще не выглядеть дураком. А затем кивнул.
В Лос-Анджелес Айч отправлялся с пустым дипломатом, а вернулся с полным. Чарли ждал его у соседнего выхода, буквально через проход, где никто не сидел. Оттуда было видно, как люди начали покидать самолет. Кто-то в толпе, заполнявшей ряды кресел в том секторе, курил сигару, от которой несло так, будто он ее обосрал, а затем поджег по какой-то своей персональной причине; потому Чарли и переместился.
Что за чушь собачья – устроить секции для курящих и некурящих бок о бок, а разделить их даже не перегородкой, а какой-то идиотской табличкой, свисающей с потолка. Как будто б пердеж когда-нибудь расползался по воздуху от сих до сих, и табличка служила ему неодолимой преградой. Так Чарли всю дорогу и сидел через проход, ютясь на своей сидушке (кожаные пластиковые стропы вроде лямок рогатки, привешенные к длинной хромированной раме), и с ненавистью смотрел в шею деловому костюму с сигарой. Разместить этих ублюдков скопом в отдельной тесной капсуле и задраить в ней дверь – вот это было бы решение. Господи, теперь этот запах доносился и сюда, через проход.
Чарли подобрал сложенную газету, оставленную кем-то на соседнем сиденье. Заголовки все как один были вчерашние; Чарли кинул газету обратно на пустое сиденье и мысленно воззвал, чтобы Айч поторопился. Из узкой кишки трапа показались первые пассажиры. Этот гребаный сигарный дым уже открыто провоцировал на рвотный рефлекс.
Наконец показался Айч, вразвалочку шагая с дипломатом в руке. По всей видимости, дипломат был полон, но не из-за мнимого веса или чего-то подобного (то, ради чего Айч ездил в Лос-Анджелес, физически весило не так уж много), а просто потому, что Айч не улыбался бы так, если бы вернулся с пустыми руками.
Чарли встал и подошел как раз вовремя: Айч скривил губы, сморщил нос и обратился к придурку с сигарой:
– Эй, бро. Здесь вокруг дети. Или ты не замечаешь?
Чарли ухватил Айча повыше локтя и вытянул его на дорожку.
– Давай рулить отсюда.
По дороге они обогнули металлодетекторы.
– Как дела? – чуть спокойнее поинтересовался Чарли.
– Прекрасно. Просто супер. Без проблем. Мы имеем дело с разумными людьми. – Айч на ходу оглянулся. – О боже, ты чуешь это
За пределами терминала было уже темно. Айч отсутствовал весь день. Чарли открыл багажник машины, и Айч бросил дипломат туда.
– Учти, это последний раз, когда я прилетаю в Лос-Анджелес и вылетаю из него же, – томно откинувшись на спинку сиденья, сказал он.
Чарли расплатился с девицей в будке гаража. Шлагбаум поднялся, и они направились к автостраде.
– Гребаный кошмар, – не унимался Айч. – Причем дело не в многолюдстве. Это я бы еще как-нибудь пережил. Но тебе приходится терпеть эти чертовы потуги на взлет. Ты, кстати, в курсе, что Лос-Анджелес – это аэропорт «черной звезды»?
– То есть? – переспросил Чарли, направляя машину вверх по пандусу.
– Я где-то об этом читал. – Айч был взвинчен и разговорчив от переизбытка кофеина (Чарли распознавал симптомы). – Пилоты авиакомпаний собираются вместе и присваивают «черную звезду» аэропортам, которые, по их мнению, опасны. В Лос-Анджелесе действуют ограничения по шуму. Из-за этого самолеты должны выползать из него на малой скорости, пока не окажутся над водой, тогда они уже могут жать на газ. А пока суд да дело, ты висишь там как над пропастью, гадая, вытянет эта махина или навернется. Так что, чувак, в следующий раз, когда мне придется туда отправляться, я полечу через Онтарио. Ты когда-нибудь летал из Онтарио? Не тот, который в Канаде, а тот, что в Южной Калифорнии.
Чарли вывел машину на центральную полосу и прибавил скорость.
– Нет, ни разу.
– Это просто трип. – Откинув голову назад, Айч приподнялся и выгнул на сиденье спину. – Взлет во всю мощь. Тем, кто там живет поблизости и кому не нравится, могут уезжать, никто не держит. Бум-м, и ты взмываешь в воздух как праща. Реально, трип категории А.
Чарли неопределенно хмыкнул. У Айча, куда ни глянь, везде трип.
Сейчас он, подавшись вперед, рылся в бардачке в поисках кассеты, которую хотел поставить. Искал долго, но наконец сдался и откинулся на спинку сиденья, оставив на радио мурчание классической станции.
– Ты ведь знаешь Холлиса? – спросил он внезапно. – Вы с ним, кажется, встречались.
Холлис был источником в Лос-Анджелесе, с которым Айч летал переговорить.
– Да, знаю.
Холлис – он же «мистер Ловкач» – имел обличье доктора, что позволяло ему легко вразумлять тех, кто зарывался сверх меры. Это было все равно что иметь дело со старшим коллегой. Или, например, со священником: ему должны были исповедоваться в грехах и нести епитимью[915]. Вот откуда бралась маржа для Холлиса, а с ним и для Айча в их совместных делах. В частности то, чем был набит дипломат в багажнике. Подобные вещи в свободном обороте, вместо того чтобы лежать взаперти в больничном сейфе, доказывали, что кто-то проявляет преступную халатность.
– Холлис рассказал мне кое-что интересное. – Айч не сводил глаз с машин на соседней полосе. – Насчет скелетов. Ты знаешь, как трудно в наши дни заполучить хороший скелет? О‐о. Холлис об этом слышит, так сказать, по работе, в рамках общения со всеми этими врачами. Некоторые из них преподают, занимаются университетской деятельностью, они ему об этих проблемах и рассказывают. И, похоже, – Айч печально развел руками, – сейчас на рынке настоящая засуха в отношении действительно хороших человеческих скелетов класса «А». Всем приходится довольствоваться этими поделками из пластика или оргстекла. Раньше их, настоящих, доставляли из Индии и других подобных мест, сказал он мне, – настоящий, понимаешь ли, экспортный продукт из Третьего мира, но многие из тех мест сейчас позакрывались. Политика, всякое такое. Плюс сейчас – обрати внимание – многое из тех, что реально поступают в продажу, перехватывается всякими там конторами и конторками по интерьер-дизайну. Какими-нибудь денежными яппи, охочими до мотивов из костей. Сначала им подавай, чтобы на стенке уже висел череп водяного буйвола или чего-нибудь в этом роде, а затем их тянет уже и на человечинку, да еще и качество обеспечь. И качество, как ты понимаешь, хорошее, из-за которого они за ценой не постоят. Ну а это приводит к резкому росту цен.
Он знал, что Айч краем глаза за ним наблюдает, проверяя реакцию на такого рода разговоры. Нет ли в нем какой-нибудь брезгливости. Чарли сохранял неподвижность лица, просто наблюдая за уличным потоком. Тема была, скорее, деловой, чем о чем-то гнилостном.
Айч задумчиво выпятил нижнюю губу.
– Холлис сказал и еще об одном: что скелеты бывают разного качества. Особенно что касается черепов. По сути, градации «А», «В» и «С». В зависимости от того, сколько в наличии осталось зубов. Если зубы все как есть, – ну, с несколькими пломбами, – то это класс «А». Интересно… – Он зажал губу между большим и указательным пальцами, подержал и выпустил. – Ты ведь помнишь нашего приятеля Майка?
Он произнес это так, будто Майка они выбросили не день-другой, а несколько месяцев назад. Айчу словно приходилось недюжинно напрягать память, чтобы воскресить его в ней.
Чарли кивнул.
– Помню, и что?
– У него, кажется, были неплохие зубы, да? В смысле, он же был молод, да еще врач… То есть ухаживал за собой как надо. Может, пары зубов и лишился, когда ты припечатал его той трубой.
Вообще-то трубой Майка припечатал как раз Айч – наотмашь, тот аж полетел. Чарли посмотрел на Айча.
– Ты чего хочешь? Вернуться туда и забрать его, соскрести мясо с костей или что-то в этом роде?
– Да боже упаси! – отмахнулся Айч. – Вовсе нет. Я о том, что он там валяется у черта на куличках, и через какое-то время от него останутся одни кости. Снимать с них мясо будет и необязательно. Солнце само, знаешь, все высушит. И даже выбелит.
– Я так не думаю. В тех краях водятся койоты. Они его изорвут на куски. И кости все размелят, чтобы добраться до… как его… костного мозга. Даже если вернуться, то там не найти ни одного кусочка размером крупнее ногтя.
Чарли не знал, правда это или нет, но звучало правдоподобно.
– Да? Лажа. – Айч с грустью уставился в лобовое стекло. – Койоты, говоришь? – Он что-то прибрасывал. – Действительно скверно. Ведь иначе можно было выручить вполне достойную цену за симпатичный человеческий скелет, с зубами в хорошей сохранности. Речь не идет о миллионах, но все же…
Чарли знал, что Айч сейчас вовсе не о деньгах. Просто у какого-нибудь продвинутого яппи в коллекции костей есть человеческий скелет, а значит, и у Айча должен быть такой же. Этот ублюдок Холлис вложил эту идею ему в башку. К тому же, если это кто-то, кого ты знал… Бывший бизнес-партнер, а не какой-нибудь тупой дехканин из Индии… Это бы Айчу импонировало. Он бы его подвесил где-нибудь в углу своей спальни, возможно с какой-нибудь нарядной подсветкой, и отпускал насчет него лукавые фразки девочкам по вызову.
«
Айч поднес к носу рукав своего пиджака и понюхал. Его лицо перекосилось.
– Нет, подумать только! Я мимо того смердуна всего-навсего прошел, и до сих пор чувствую запах его гребаной сигары!
– Да, он действительно въедается. – Чарли покорно двигался в потоке машин по направлению к городу. – А ты знаешь, я ведь раньше тоже курил?
– Да знаю. Кошмар. – Айч все еще выглядел недовольным.
– И вот бросил в одночасье из-за запаха и всего остального. Однажды утром встал, пошел в ванную и схаркнул в раковину вот такущий желтый сгусток – как какой-нибудь реквизит из фильма ужасов. Увидел и решил: «На этом все». Свое я откурил. А чтобы бросить, спросил у одного старого знакомого, и тот мне рассказал, как это сделать. Это примерно то же, что слезать с таблеток.
– Вот как? Ну-ка расскажи.
Чарли поднял над рулем указательный палец.
– Нужно так: сгрести все то, чего ты больше не желаешь – «колеса» ли, сигареты, – и смыть их в унитазе, при этом глядя, как все это происходит. Затем ты идешь и берешь еще немного этого – именно так, через покупку – относишь домой и снова смываешь. И проделываешь это до тех пор, пока уже не почувствуешь к этому равнодушие. – Он убрал с руля руку и постучал себе пальцем по голове. – В мозгу устанавливается связь между этими субстанциями и говном. Говно попадает в унитаз. Где ему и место. А кто в нем нуждается, в говне? Ты не задумывался?
Айч повернул голову и долго на него смотрел. А затем кивнул.
– Хорошо сказано. Мудро. К счастью, люди, с которыми мы имеем дело, не настолько умны. – Он снова откинулся на сиденье, глядя в боковое окно.
Для Чарли этот диалог с Айчем был самым длинным в его жизни. Обычно он говорил не помногу; по крайней мере, не все сразу. Но ему хотелось сменить тему, сбить Айка со всей этой чуши о скелетах – выбеленных костях Майка и прочем.
Он взглянул на Айча. Тот о чем-то раздумывал – во всяком случае, умудренно молчал, приоткрыв глаза.
– Может, – донеслось от него словно издали, – можно туда поехать и укрыть его чем-то вроде проволочной сетки. Чтобы не добрались койоты.
«Черт бы тебя подрал», – подумал Чарли. Этот бес никак не уймется.
Майк лежал на дощатом полу веранды. Внутри здания было так душно из-за солнечного зноя, превратившего помещение в духовку, что он попросил паренька вытащить его сюда – вместе с водой, которая оставалась в термосе, и большой бутылкой пепси. И ту и другую он уже почти опорожнил (сказывалась потеря жидкости после избиения и в те долгие часы, что он валялся без сознания на обочине дороги).
Покатая крыша над верандой тянулась вдоль всего фасада и сворачивала за угол, даруя благодатную тень. Сквозистый ветерок приносил слабый запах серы – по всей видимости, от водоема, слабо различимого со стороны дороги. Вероятно, там содержались какие-то минералы, поступающие из-под земли. Потому водоем и не испарялся на такой жаре.
В иные жаркие дни той стародавней поры (он думал об этом в странной полудреме) здесь в тени, наверное, располагались люди в инвалидных креслах со своими медсестрами за спиной, наблюдая за игрой молодых женщин в бадминтон.
Хотя еще вопрос, играли ли они в такую жару? Может, просто слонялись с зонтиками, отделанными кружевом в тон их платьям. И в тех соломенных шляпках с голубыми лентами, что так ладно сидели на их головках. Симпатичная картинка. Идиллическая. С закрытыми глазами он это видел почти воочию.
С заходом солнца температура стала падать. Парнишка (Дут, или как там его) через бесполезную руку натянул на Майка его зеленую докторскую рубаху. Он же притащил одно из одеял, хотя на тот момент Майк не видел в этом смысла. Теперь же он был рад, что парень сделал это. Он сам сумел обернуть им плечи, ютясь теперь в коконе тепла своего собственного тела. Парнишка жил здесь и был частью здешнего мира, а потому знал, что почем.
У парнишки были другие дела – всякие мелкие, связанные с беготней поручения, от которых не отвертишься. Тощий и мелкорослый, он напоминал пугало в выцветших джинсах, с торчащими во все стороны соломенными волосами. Достаточно смекалистый, чтобы выполнять порученное, но не более того – это Майка вполне устраивало. Он наказал пареньку вернуться, когда стемнеет. И вместе они приложат старания доставить Майка к телефону тогда, когда их, скорее всего, никто не заметит.
Если у него самого на это хватит сил. Те, что были, вконец истощились уже одним разговором с пареньком и составлением планов. А переход по лестнице здания (он знал, что подниматься туда затея скверная, но изменчивые припоминания о сне тянули его это сделать) усугубил дурноту сильнее прежнего. Зрение стало ни к черту: какая-то размытость, раздвоенность и тошнотная зыбкость. Все как один четкие признаки, что череп изнутри сочится кровью. Лицо того же Дута он успел разглядеть лишь мельком, после чего оно превратилось в подобие розового облачка с прикрепленным к нему голосом.
Боль стала чем-то таким, что ему приходилось превозмогать – или же наоборот; иного выбора у него не было. Как-то невзначай вспомнились слова, которые он однажды услышал от одного копа – о фальшивых кинобоевиках, где из кого-то выколачивают дерьмо, а назавтра он уже скачет как живчик и опять занимается своей херней, типа «Грязный Гарри»[916] или еще что-нибудь из этой серии. «
Плохо, что начинала беспокоить рука, которая до этого не шевелилась. С помощью здоровой он плотнее закутался в одеяло и под ним снова попытался сжать правый кулак. Тот даже не ощущался. Что еще хуже, с этой же стороны начала отекать и нога; когда паренек вытаскивал его на веранду, она волочилась следом как чужая. Видимо, вследствие ударов по позвоночнику поврежден нерв или же другой симптом, вызванный отеком мозговой ткани. В любом случае, становилось все хуже.
Последнее, что Майк попросил мальца сделать, прежде чем тот умчал на своей тарахтелке, это помочь ему встать на краю веранды, в стороне от лестницы. Здоровой рукой он сумел расстегнуть себе ширинку. Струя мочи была красной от крови, а мочевой пузырь и почки саднили. В итоге оправления там образовалась темная лужица, которая затем впиталась в землю.
Где этот чертов малец? Дут с его дуциком. «
– Ну давай же, давай, – вымученно проскрипел он горлом. «Ты, мелкий недоумок. Шевели скорей своей худосочной задницей». Майк сгорбился, чувствуя, как под одеяло проникает ночной холод.
Где-то на расстоянии шевельнулся другой огонек, ближе; бесшумно переместился в темноте ближе к зданию – красный, в отличие от холодного синевато-белого света звезд. Майк прищурился, пытаясь разглядеть, что это было. Получилось сфокусироваться достаточно хорошо, и красный свет сгустился в две точки. Как глаза; глаза смотрящего на него животного, молчаливые и настороженные. Обозначились и другие – пары красноватых искр, стекающие с холмов. Все останавливались на определенном расстоянии, как будто там, в десятке метров, была проведена невидимая линия.
«
Койоты. Он был в этом уверен;
– А ну! – каркнул он пересохлым горлом. – Проваливайте! Вот я вас!
Красные глаза – теперь в темноте их было пар вроде как шесть или семь – не сдвинулись с места. Причем по размеру эти волкудлаки смотрелись куда крупнее койотов. Майк согнулся, шаря рукой по веранде в поисках чего-нибудь, что можно метнуть.
Под руку подвернулся кусок дерева – заостренный обломок доски с полметра длиной. Выпрямившись, Майк ухватил его за узкий конец и пульнул. От усилия его завалило вперед; он едва успел выставить свою здоровую руку, уперев ее в наслоение пыли, и тем себя удержал.
Пролетая, деревяха отразилась в лунном свете; Майк поднял голову как раз в тот момент, когда одна из пар глаз неуловимо-плавным движением увильнула от попадания обломка.
Наблюдающие глаза оставались там, где и были. «
Они смотрели на него, неподвижно и терпеливо. Ну где, где этот тупой ублюдок? Краем глаза Майк взглянул на далекую дорогу, после чего вновь обратился к животным в темноте. Двое из них успели бесшумно переместиться на новые позиции, где присели и опять недвижно уставились. Даже это короткое скольжение взгляда размыло фокусировку; кружки сделались красными расплывчатыми искрами.
– Ублюдки… – ослепленный, он чувствовал, что койоты подобрались ближе. – Сукины дети…
Горло стиснуло судорогой смеха. «
На языке ощущался солоноватый привкус. Майк сплюнул, и… И тут вдалеке, нарастая, послышалось тарахтение мотора. Он повернул голову и увидел еще одну размытую точку, только не красную, а желтовато-белую. Луч мотоциклета сполохом очертил здание в тот момент, как ездок, сбавляя скорость, свернул на подъездную дорогу.
Ночные создания покорно растворились во тьме холмов. Мельком, всего на долю секунды, Майк углядел одного из них – неторопливый приземистый силуэт с острой мордой, который сейчас настигал скользящую впереди собственную тень. Секунда-другая, и они исчезли все.
Мотоцикл остановился перед зданием, и его двигатель, чихнув, умолк. Было лишь видно, как с сиденья слезает малыш Дут.
Впереди по ходу стали видны пикапы, а также несколько видавших виды «шевиков» и «фордов», припаркованных возле входа в закусочную. Вальяжно облокотясь на крылья своих машин, там стояли парни и перешучивались друг с другом. Их подружки – всего две – откровенно скучали. Время от времени в неподвижном ночном воздухе разносились раскаты смеха.
Дут заглушил мотоцикл у обочины, в полусотне метров от шума и огней. Никто не обернулся, не прервал разговор и даже не заметил вновь прибывших.
– Ну как? – Дут оглянулся через плечо. – Ты в порядке?
Чел выглядел просто адово. Его лицо болталось всего в нескольких дюймах, а грудь прижималась к спине Дута. Это был единственный способ вытащить его сюда, на такое отдаление от развалин клиники. У парня уже не оставалось сил хотя бы держаться на сиденье позади Дута. Пришлось прикрепить к багажнику банджи-шнур, обмотать его челу вокруг туловища, а карабины застегнуть у себя перед грудью. Чтобы скрыть шнур, Дут накинул парню на плечи свою джинсовую куртку, застегнув ее на верхнюю пуговицу, чтобы не слетела. Таким образом всякий, кто мог бы видеть их на дороге, решил бы, что за Дута сзади цепко держится пассажир. С собой Дут захватил вязаную шапочку отца и натянул ее поверх бинтов на голове парня, чтобы тот выглядел более-менее нормально и меньше походил на какого-нибудь шизоида, сбежавшего из больничной палаты.
С закрытыми глазами, дыша через рот, парень даже ничего не ответил. Лицо в синяках было почти таким же белым, как край бинтов, торчащий из-под шапочки.
Возможно, вибрация движка взболтала то, что было внутри парня повреждено. Да еще и дорога от здания клиники была, мягко говоря, не в лучшем состоянии. Самые крупные ямы и рытвины Дут старался обныривать, но все равно рама моцика наполучала множество хороших ударов. Последние пару миль голова парня тряслась у него на плече, подпрыгивая при каждом скачке на дороге. В какой-то момент Дуту в голову пришла мысль, что чел окочурился; что поездка его доконала, и часть дороги он мчался с привязанным к своей спине трупом. В самом деле, руки-ноги у чела свободно болтались, а из носа и рта шла кровь. Эта мысль напугала Дута так сильно, что он разогнался до максимальной скорости, стремясь добраться сюда как можно быстрее.
– Эй, мистер, – он изогнулся и осторожно ткнул парня в плечо. – Але, мы здесь. Не спи.
Голова чела накренилась назад, глаза приоткрылись. Мутный взгляд перемещался в какую-то точку, дрейфующую в нескольких метрах от Дута.
– Телефон… – тихим шелестом слетело с потрескавшихся губ. – Где… Где телефон…
Дут снял руку с руля и указал:
– Да вон там, чуток впереди.
Здешняя придорожная закусочная начинала свое существование как пивная франшиза. Давным-давно – наверное, еще в пятидесятых, – заведение обанкротилось и было переименовано в «Погребок Арни», но это его тоже не спасло, и теперь оно звалось «Бургер Большого Лу». Этот Лу, вероятно, катился по такой же наклонной: сюда не заглядывал никто, кроме заезжего молодняка, который для поддержки заведения на плаву тратил вопиюще мало. Нынче Лу и его жена, маленькая толстуха-мексиканка, больше даже не пытались никого завлекать, и не будь поблизости пацанвы, заведение выглядело бы настолько заброшенным, что любой проезжающий мимо даже бы, вероятно, не догадался, что место открыто для посетителей.
Лу с женой изо дня в день продолжали исправно открывать свои двери, потому что иного, кроме как катиться к банкротству, им ничего не оставалось. Поблизости продолжали околачиваться и школяры всех мастей: им тоже нечем было заняться в этой пародии на городок. Словно мухи, вьющиеся над последней оставшейся на бахче дыней, корка которой лопнула под солнцем. Сладости от нее никто не ждет – главное, чтобы она просто там была.
Телефонная будка находилась сбоку, на краю парковки. Пикапы и старые тачки стояли у входа, там, где горел свет. Вокруг фонаря кружили ночные жуки.
Дут дискутировал сам с собой, доставить этого парня сюда или все же к себе домой. Однако дом был на другом конце городка, в трех с лишним километрах отсюда; чел и без того выглядел так, будто уже не жилец. Зачем еще усугублять.
Чел вяло прищурился, глядя в сторону, куда указывал палец.
– Угу, – крякнув от натуги, с глубоким прерывистым вздохом он заставил себя выпрямиться и кивнул угловато, будто его хребет составлял с шеей одно целое. – Отведи меня… туда.
Никто из подростков, что маячили у входа, вновь прибывших у будки не заметили. Лу внутри закусочной металлической лопаткой соскабливал нагар с гриля. Дут отцепил банджи-шнур, придерживая его концы, чтобы чел не сверзился с сиденья. Проворно спрыгнув, он помог бедняге подняться.
В телефонной будке чел привалился спиной к стеклу. Дут держал его за руку выше локтя, удерживая в вертикальном положении.
Чел сунул здоровую руку в карман джинсов, и вытащил ее пустой.
– Черт… – Даже от этого небольшого усилия ему перехватывало дыхание. Лицо с болезненным прищуром посмотрело на Дута. – У тебя есть деньги? В смысле, монеты…
– Кажется, есть. – Дут порылся у себя в передних карманах и вытащил четвертак и два пятицентовика. Это было все, чем он располагал.
Чел поник головой.
– Этого… маловато. Мне надо по межгороду. Нужно больше, хотя бы немного. У тебя есть сколько-нибудь… бумажных?
– Есть пара баксов.
Чел начал сползать, царапая спиной стекло, и Дут напрягся, чтобы этому воспрепятствовать.
– Это, пожалуй, все.
– Сходи разменяй, – мотнул головой чел.
Дут опер его об угол кабинки, а сам побежал к закусочной.
– Э, Дут! Ты че тут вошкаешься? – окликнул паренька на полпути голос Стиви Гарзы. Дут перешел с бега на быструю ходьбу, стараясь не привлекать к себе внимания. Но подпирающий задом крыло отцова «ренджровера» Гарза заметил, как он огибает здание. – Ты где все это время тырсился?
Дут оперся ладонями об облупленные края прилавка, где за окошком Большой Лу хмуро осматривал почерневший от нагара гриль. Дут костяшками пальцев постучал по стеклу.
– Да слышу, – буркнул Лу, не оборачиваясь. – Там кому-то невтерпеж или просто понос?
Повеяло сладковатым перегарцем. Дута за плечи приобнял Гарза, у которого в руке торчала бутылка «бакарди». Физиономия этого утырка цвела гнилостной ухмылкой.
– Глянь, че у меня есть.
Дут знал, что никакой это не «бакарди». Гарза уже так давно таскался с этой несменяемой поллитрахой, что этикетка на ней истерлась по краям. Он что-то такое мутил из изюма, сахара и дрожжей в галлонном кувшине, который прятал на стропилах родительского гаража, а затем через пластиковую воронку переливал этот шмурдяк в бутылку. Вот и весь «бакарди». Блевота и по вкусу, и по запаху.
– А. Ну молодец. – Дут выскользнул из непрочных объятий. Опора исчезла, и Гарза, оступившись, чуть не упал. Приоткрыв рот, он с тупым недоумением поднял голову.
– Ну чего тебе? – подал из окошечка голос Лу.
– Да мне бы вот разменять. – Дут сунул в окошко две долларовых бумажки. – Четвертаками и десятниками.
– Меняют в банке. А здесь не банк.
Один из приятелей Гарзы, не настолько во хмелю, отвел того обратно к «ренджроверу» (Дут послеживал краем глаза).
– Ну тогда мне колу, – пошел в обход Дут. – Маленькую.
Лу презрительно скривился и вразвалку пошел к диспенсеру. Спустя минуту он вернулся и шмякнул на прилавок сдачу.
Дут выхватил свои две бумажки обратно и поднял вверх.
– А теперь можно разменять?
– Да боже ж ты мой! – Лу помрачнел еще сильней и, сердито схватив банкноты, отошел к кассовому аппарату. Монеты он ссыпал в тарелочку, игнорируя протянутую ладонь Дута.
– Дут! Эй, Дут! – снова загорланил прислоненный к «роверу» Гарза. Говно и кураж в нем так и бурлили, сдобренные выпитым. – Мы еще встретимся, чувак! Мы еще
Дут проигнорировал пьяное бухтенье и всех остальных тусовщиков. Едва завернув за угол и очутившись в темноте, он бегом припустил по пустой асфальтированной площадке.
Телефонная будка выглядела пустой. Только в паре метров от нее Дут разглядел скорченного в ней чела, который сидел, подтянув к себе колени. Дут рывком распахнул дверь, и навстречу ему буквально выпала полубесчувственная голова.
– Ну-ка, ну-ка. – Он приподнял чела под мышки. Тот был все еще жив; слышалось его неглубокое, прерывистое дыхание.
– Вот, мне разменяли монетами.
Глаза приоткрылись. Чел поднял здоровую руку и отер лоснящееся от пота лицо. Его плечи снова прижались к стеклу.
– Бл-лин. – Чел, натужно сопя, наклонил голову вперед. – Я даже не вижу эту сучью хрень. – Его рука неопределенно указала на телефон-автомат. – Ты должен будешь сделать это за меня… Я буду называть тебе номер, а ты наберешь…
Чтобы дотянуться до телефона, Дуту пришлось залезть глубже в будку. С хромированного крюка он снял трубку и поднес ее к уху; другой рукой опустил в прорезь четвертак.
– Так… – проговорил чел с закрытыми глазами. – Сначала набираешь единицу…
Обычно наедине с собой Линди так не набиралась. Сейчас она валялась на кровати поверх взъерошенных и скомканных простыней. На полу стояла бутылка односолодового скотча, приванивающего удобрениями (из спиртного единственное, что Майк держал у себя в квартире). Бутылка опрокинулась, оставив большое пятно на ковре. На подушке рядом с головой лежал пластиковый пакетик – пустой, за исключением пары таблеток и сине-желтой крышечки. Светлые волосы Линди неопрятно рассыпались по постели.
Применительно к ней, серьезно набираться можно было только тогда, когда ты в компании. Не только из-за того, что так эффективней уходишь в отрыв (какая же настоящая вечеринка без потери для здоровья), но и потому, что когда позволяешь себе чересчур многое, загружая организм фейерверком из шипучих химикатов, которые тело порой не в силах даже вынести, полезно иметь возле себя кого-нибудь, кто тебя через все это протащит. По крайней мере, перевернет тебя лицом вниз, чтобы ты не захлебнулась собственной рвотой, удушившись своим ужином. Позвонить в полицию по поводу мертвого тела – значило закончить вечеринку самым обломным образом. Не то чтобы она переживала, как бы в процессе не разблеваться. Линди ничего не ела с той поры, как вернулась в квартиру и обнаружила, что все здесь вверх дном, а Майк исчез. Не ушел типа в магазин или на смену в свою больницу, а именно
Вот что означала кровь на стене у входной двери квартиры. Разгром был учинен не так, будто кто-то что-то искал (Линди проверила нычки Майка и нашла их все на своих местах, нетронутыми), но люди здесь дрались и катались по полу. Майк доставил им немало хлопот. По крайней мере поначалу. Вероятно, это сделали те двое – злыдень с острым языком и его верзила-компаньон. А потом они разодрали диванные подушки и вытворили кое-что еще – под одной из стен на кухне красовалась лужа, нассанная, судя по всему, из злого озорства. Чтобы хорошенько припугнуть.
Что ж, это сработало. Линди нырнула прямо за нычкой, которую Майк держал в пакетике, прилепленном скотчем к низу стереоусилителя: «мексиканские ботики» – то, чего он не мог добыть из больничных источников, поскольку фармкомпании их больше не производят. От этого ей сразу же вышибло пробки, как и всегда. Но когда страх ушел, растворенный забвением, новое одиночество осталось незыблемым, как скала. Метаквалон, даже разбодяженный, неизменно пробивал ее на трагизм. Так что к этому времени лицо ее было опухшим и влажным, как раскрасневшаяся губка, от слез по Майку. Она ведь и в самом деле любила его.
На прикроватном столике ожило радио. Канал, на который оно было настроено, сбился (возможно, один из тех ублюдков лягнул колоночку или что-нибудь в этом роде), и теперь там шуршали в основном помехи, а не голоса или музыка. Выключить его Линди не потрудилась. Не до этого.
Сквозь помехи и дальние, затушеванные на заднем фоне голоса вдруг пробился еще один звук. Звонил телефон. Звонок был приглушен второй подушкой с кровати, которая шлепнулась со столика и накрыла собою вещи.
Телефон продолжал звонить. Она это услышала (звон теперь звучал у нее в голове, перемещаясь внутри из уха в ухо), но не пошевелилась. Если не брать трубку, звук в конце концов оборвется. Всему так или иначе приходит конец.
Но здесь конец все не наступал. А длился и длился.
– Идите нах, – гукнула она в подушку у себя под лицом, чувствуя касание своих онемелых губ о ткань. Она нехотя подняла голову. Вся сторона лица онемела, как будто из нее выкачали кровь.
Убрав с глаз спутанные сухие волосы, другую руку Линди на ощупь протянула к источнику шума. Вторая подушка свалилась на пол, и телефонный звонок обрел отчетливость.
Кое-как она поднесла трубку к уху.
– Да? – Язык казался инопланетным существом, поселившимся у нее во рту и занявшим там все пространство. – Ну?
– Линди, это я… Майк…
Эти слова, этот голос толчком привели ее в полное сознание. Как будто химия в ее крови и мозге враз испарились, сменившись адреналином. Она резко села, поджав под себя ноги, и вцепилась обеими руками в телефон, в эту самую ценную вещь в мире.
– Майк… – Мозг мчался, набирая скорость; потребовалась секунда, чтобы ее собственные слова его нагнали. – Ты где? Как ты…
Его голос – нестойкий шепот, но его, безошибочно
– Тихо, послушай… Обо всем потом… когда ты сюда приедешь. Но сначала… ты должна мне помочь. – Несколько неимоверно длительных секунд она не слышала ничего, кроме его сорванного, прерывистого дыхания. Затем он заговорил снова: – Мне кое-что понадобится…
Дуту приходилось торчать в телефонной будке, высунув задницу из приоткрытой двери, чтобы чел удержался в стоячем положении. Кое-что из того, что он говорил кому-то на другом конце провода, имело смысл – типа аптечка, всякие докторские причиндалы, чтобы самостоятельно заботиться о себе. Но было и кое-что, чего вообще не понять. И звучало оно как-то нехорошо.
– Ладно… – голос чела понизился до измотанного шепота. – Только давай быстрее.
Трубка выпала у него из руки и повисла, качаясь, на конце шнура.
Руку чела он перекинул себе через плечо и потащил его из будки к мотоциклу. Чел выглядел еще хуже, чем раньше. Того гляди, в самом деле отдаст концы.
Лицо в месиве синяков повернулось к нему.
– Давай обратно… – Губы едва шевелились. – Теперь надо просто ждать.
Приходилось заново проделывать всю процедуру с банджи-шнуром. Дут продел его под джинсовой курткой, чтобы было обхвачено все туловище чела. Кое-как усадив доходягу на заднем сиденье, Дут вспрыгнул на свое и застегнул карабины на своей груди.
Моцик, цикнув, ожил. При выезде обратно на дорогу Дут черкнул пустынную стоянку лучом фары.
Линди металась по квартире, хватая вещи и убегая с ними в спальню, чтобы запихнуть в чемодан.
Некоторые найти было легко, даже среди этого разгрома. Вещи, которые законны, которые незачем скрывать. Докторский несессер Майка, антибиотики и тому подобные простые финтифлюшки. Их она бросала поверх одежды, как его, так и своей, вынутой из ящиков комода.
А вот
Линди встала и защелкнула замки на чемодане.
С ним в одной руке и с пальто на сгибе другой ей никак не удавалось закрыть за собой дверь квартиры.
– Да и хер бы с ней.
Дверь она оставила незапертой и направилась к лестнице. Внизу через стеклянную дверь виднелся ждущий у обочины «корвет».
Дут оставил чела на полу вестибюля клиники, завернув в одеяла, которые ему пришлось принести с прежнего места.
– Ну все, мне пора. – Он пододвинул к парняге бутылку с водой, пепси и остатки еды, после чего встал. – Утром я вернусь, посмотрю, как ты тут. Хорошо?
Чел слабо кивнул; голова его едва шевелилась. Все то время, что Дут местами тащил, а местами чуть ли не нес его обратно в здание, он почти не открывал глаз.
С минуту он наблюдал за челом; за легким, быстрым движением его вздымающейся и опадающей грудной клетки. Затем он нагнулся и выключил лежавший на полу фонарик. Стены вестибюля мгновенно растворились в темноте. Дут повернулся и тронулся к высвеченному луной контуру двери.
«
Блин. Он ведь даже не знал, что это, черт возьми, за тип. В трубке при разговоре Дут вроде как слышал женский голос, звавший чела Майком, но на этом и все. Как бы этого чела ни звали, он по уши в дерьме. Не найди его отец Дута, те коричневые волны Майка давно бы уже захлестнули. Что тоже напрягало: если кто-то хотел смерти этого персонажа, то они, скорее всего, не очень обрадуются, узнав, что он все еще жив. И уж точно не проявят дружелюбия к тем, кто помог ему уцелеть.
«
Дут даже не знал, зачем ввязался в это дело. Съездить и привезти бедолаге немного воды и харчей, как велел отец, – это одно. А вот усадить его на свой моцик и мотаться с ним всюду, где он укажет, когда на дороге их запросто могла высветить фарами и даже сбить любая машина… Боже правый. Это ж надо быть совсем не в своем уме.
Жизнь здесь, у черта на куличках, сама по себе проблема. Об этом всегда говорила Энн, его школьная подруга, с десяти лет строившая планы, как бы отсюда сделать ноги. В такой дыре, как эта, люди скудеют умом и постепенно доходят до ручки (он представил себе Энн, как она взмахивает руками, неистово вопя в потолок своей комнатушки короткое слово – «тос-ка-а!» – и как они, чтобы как-то скрасить монотонность, кидаются с песчаного обрыва с охапками открытых пивных банок, щекочущих лицо пенными струйками; «жесть» в буквальном смысле). Понятно, она права. А для жизни это место в самый раз для тех, чье единственное желание – надраться в хлам и вмять папашин пикап в телефонный столб под громовой ор «Металлики» на кассете. Однако гляньте, как он сразу же кинулся выполнять все указания этого чувака. Хотя самому было видно, как вал дерьма уже накатывает подобно приливу, и не нужно было быть гребаным гением, чтобы в это врубиться, – но все равно он покорно шел на поводу. Дут прикусил губу, качнув на скорости головой. Где предел твоей глупости, придурок?
Да кто б знал. «
Словно в порыве обогнать пятно света от фары, он резко прибавил газу, торопясь домой.
Майк слушал, как, слабея, отдаляется жужжание мотоцикла – миллион миль, затем еще больше, – по прямой дороге, пролегающей сквозь ночь. Любой другой звук перекрывал бы эту детскую трещотку. Майк работал над своим дыханием; каждый вдох давался мучительным усилием воли. Он попытался открыть глаза (это тоже потребовало усилий), но повторить попытку не рискнул. Ощущение кружащейся темени (ничего даже не видно, но чувствуется, как темнота вокруг скручивается жгутом и расплывается, словно он падает в бесконечный неосвещенный ствол шахты) рождало страх. Тут тихий спокойный голос в голове объявил, словно о каком-нибудь незнакомце, лежащем под наркозом на столе: «
Если бы он просто молчал, просто оставался погруженным в пучину боли и головокружения… если б только можно было так дотянуть до утра, а затем превозмочь светлые часы… ровно столько времени, сколько понадобится Линди, чтобы добраться сюда…
Если бы можно было сделать еще один вдох, а затем еще один…
«
«Надо было спросить…»
Мысли блуждали, дыхание сбивалось; впрочем, хорошо уже то, что оно есть. «
(Укоризненное щебетанье секретарши на ресепшене: «
Из горла вырвался надтреснутый смех – и пресекся. Пришлось перекатиться на плечо, чтобы выхаркнуть кислый комок крови и слизи. В тишине, что снова нахлынула в тот момент, когда плечи коснулись одеяла, он услышал какое-то движение – призрачное, почти бесшумное, как будто кто-то пошевелил снаружи воздух, разъяв его, словно занавеску, и оставил ее слегка незадернутой. Невесомые шаги крадущегося животного, не обнаруживающего себя ничем, кроме следов на чуткой к прикосновениям пыли.
Глаза Майка тревожно распахнулись. Сердце подмывало горячими струями, обостряя чувства. Слышно было, как существо снаружи медленно обводит мордой стены здания. А с ним еще и другие, остальные – все, кто прихлынул с холмов на запах крови.
В мутно-синем свечении, что просачивалось внутрь, различались потолок и стены; прилив адреналина давал всему четкость. Майк повернулся на бок и подобрался к окну. Мучительно приподнявшись, он оперся локтем на подоконник и заглянул в наиболее широкую щель между досками.
Снаружи взад-вперед сновали красные огоньки глаз, меряя пределы территории своей ночной вылазки.
Он поднял взгляд к гребню холмов. Там проглядывало еще одно существо, смотрящее вниз на здание. Вздыбленный на фоне черного неба силуэт; застящая звезды дыра в форме человека. Фигура вдалеке стояла неподвижно, наблюдая, как и все остальные.
Майк отполз от окна и лег, закутавшись в одеяла. Мир снаружи, в ночи, уже ускользал, сменяясь тьмой иной, что взбухала внутри. Он закрыл глаза и отрешился, чувствуя, как пол под ним прогибается, вверяя его разверзшейся снизу бездне.
Окна дома, где жил Дут, вовсю светились. Даже сквозь стрекот мотора доносились раскаты развязного смеха и выкрики. Чей-то бумбокс вносил в звуки гульбища глухое басовое бумканье.
– Черт. – Дут произнес это вслух, в смятении озирая дом;
Входная дверь была не заперта и даже приоткрыта. Толкнув ее, Дут зажмурился от нахлынувшей пестроты шума и света. Сердце упало.
– Дут! Дружбан! – у него на плечах, выронив из рук порожнюю пивную банку, повис Стиви Гарза. Его ненавистная харя, красная и потная, лезла лобызаться.
– Я же тебе говорил… Говорил, что мы еще пересекемся! Ну? – он ткнул пальцем Дуту в грудь. – Вишь, какую мы вечеринку в честь тебя отгрохали! Прям у тебя на дому!
Дут оттолкнул задрота, который грузно шатнулся и упал на кого-то из своих дружков. Протолкнувшись через толпу (в крохотной гостиной топталась по меньшей мере дюжина других юнцов), Дут прошел на кухню. Среди ржущих физиономий он признал кое-кого из школы, а других и вовсе нет. Всюду вонь сигаретного дыма, кисловатый запах пролитого пива, а из бумбокса на телевизоре не унимаясь скоргочет металл. Из-за тесноты набившихся помещение, и так небольшое, казалось еще меньше.
– Вы что,
Узкая дверь в кухонный чуланчик была открыта; они добрались до коробок с пивом, которые отец держал там стопкой. Он их добыл по дешевке у своего приятеля с пивного склада. Теперь шесть коробок, распотрошенные дочиста, валялись на полу и возле раковины, а вокруг не сосчитать пустых мятых жестянок.
Дут схватил за руку одного из парней, прислонившегося к стене. Пол у его ног был усеян затоптанными окурками.
– Вы как, язви вас, сюда попали?
Ответа, впрочем, можно было и не ждать. Окно возле задней двери было высажено, а на линолеуме россыпью блестели осколки.
– Вот черт…
Слышно было, как пара придурков пьяненько захихикала.
Кто-то сунул Дуту в руку початую банку пива.
– Да ладно тебе, остынь.
– Херня это все, не бери в голову. Твоего старика все равно нет в городе, – присоединился еще один голос.
У холодильника трахалась парочка. Она стояла к нему спиной, в спущенных джинсах проглядывала резинка трусиков. Руки парня блуждали под ее топиком.
Дуту оставалось только приложиться к банке и откочевать на другую сторону дома. Там в открытой двери туалета кто-то горбился в обнимку с унитазом, рыча что тот «харлей». Спина парня выгибалась дугой, будто он пытался вытошнить все свое нутро. Судя по надрыву с пристанываньем, он уже выблевал все что мог. Припав к стене коридора, Дут влил в себя остатки пива. Пульсация рока шибала сквозь гипсокартон прямо в затылок. Говнюков поналезло чертовски много, всех не выставишь. А копов звать нельзя ни в коем случае: загребут вместе со всеми, а отец, если ему придется засветиться в участке… Ох, лучше об этом даже не думать. Да и произойдет это только через несколько дней, когда он возвратится из своего рейса. Все эти придурки будут уже свободно разгуливать по улицам, а он, Дут, все еще будет мориться в исправительном центре (цугундер ему еще не положен по возрасту).
Придется как-то перемаяться. Утром можно будет оценить ущерб. А пока… Он смял в руке пустую жестянку, бросил ее и пошел на кухню поглядеть, удастся ли подрезать еще одну.
Солнце заливало зеленые лужайки и людей, стоящих, занятых беседой или просто гуляющих в томительной летней дымке.
Майк ощутил, как молодая женщина мягким прикосновением взяла его за руку.
– Не зайти ли нам внутрь? Здесь так жарко.
Она одарила его улыбкой. А когда укладывала бадминтонную ракетку на шезлонг, пушистые пряди ее волос соблазнительно рассыпались по шее. Глаза чем-то напоминали Линди, только без химического макияжа. А улыбка более милая, робкая и немного скрытная. По-прежнему улыбаясь, она склонила голову набок, и к легкому пожатию своей руки присоединила вторую. Он чувствовал каждый ее пальчик и жесткое кружево на рукавах, скользнувших ему по коже. Прикосновение наэлектризовало проволочку, ведущую ему прямо в пах.
Медсестра в синем чепце прокатила мимо инвалидную коляску, в которой обмахивалась бумажным веером седовласая дама. Легонько потянув Майка за рукав, девушка направила его по извилистой дорожке, ведущей к зданию клиники, в окнах которой ослепительно отражались лучи солнца.
Он остановился на первой ступеньке и через простор лужайки оглядел предзакатное, сияющее небо. За ширмой солнечного света, словно фон, прорисованный на тонком шелке, сквозила ночь с льдистыми точками звезд, сверкающих во мраке.
– Пойдем, – тихо позвала девушка в старинном платье со шнуровкой до шеи. Она уже преодолела первую пару ступенек, ведущих на веранду здания, и с игривой улыбкой потянула его за руку.
– Теперь никаких глупостей.
– Все в порядке, – пробормотал он, встретив ее глаза. – У нас полно времени. Ведь это просто сон.
Позади себя он почувствовал, как фланирующие фигуры на лужайке встрепенулись и сдвинулись с мест, будто легкий ветерок всколыхнул разрисованный занавес.
Он перевел взгляд на холмы. Животных с красными взыскующими глазами там больше не было; они вернулись в другой мир, где все еще царила ночь. Но силуэт, различимый на гребне ближайшего холма… Он по-прежнему был там и стоял на том же самом месте, при дневном освещении. В белом халате врача, со скрещенными на груди руками. С такого расстояния можно было различить его лицо. То самое, что уже снилось Майку раньше, с обтягивающей череп кожей; врач, подносивший скальпель под светильником смотровой.
Яркое солнце отблескивало от очков в тонкой железной оправе. Майк чувствовал на себе его пристальный взгляд; он, казалось, проникал вглубь черепа, взыскательно осматривая все, что там внутри.
Раньше он этого не видел, но теперь узрел: черное существо вроде собаки, с ощеренной зубастой пастью. Но крупнее, худее и крепче любой собаки. Оно сидело рядом с доктором, и взгляд красных кружков‐глаз был направлен по той же линии.
– Однако ты ошибаешься. – Девушка затянула его на ступеньку рядом с собой. – Никогда не теряй времени попусту. Тебе бы это уже следовало усвоить.
Крыша веранды своим углом перекрыла вид и на холмы, и на фигуру.
Майк повернулся к девушке.
– Но ведь я сплю? Я знаю, что это так.
Она с таинственной улыбкой покачала головой. А затем приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.
– Нет, – шепнула она, прижимаясь щекой к его щеке. – Наоборот. Ты наконец-то пробудился.
Следом за ней Майк покорно пошел через вестибюль. В любую секунду он готов был вновь увидеть себя скорченным под одеялами на полу, но под ногами были прочные деревянные доски, вощеные и отполированные до блеска, а также ковры с индейскими орнаментами, молниями и изображениями духов. За отделанной мрамором стойкой стоял клерк, который обернулся было на Майка с девушкой, но деликатно потупился и вернулся к сортировке писем для гостей.
– Сюда, – тихо позвала она, обнажая в улыбке белые, безупречные зубы. – Там нас не найдут.
Наверху был уже знакомый коридор с пронумерованными дверями. Они прошли к двери без номера, с надписью «Смотровой кабинет». Под прикосновением к матовому стеклу в пупырышках дверь распахнулась, словно невесомая.
Запах антисептиков и стерильных бинтов причудливо смешивался с цветочным ароматом девушки. Свет бликовал на хромированных стеклянных поверхностях, выложенных на подносе инструментах и боках склянок в шкафу, выстроенных в созвездия ночного неба в том, ином мире.
Заняв место на просторном смотровом столе, она властным движением уложила Майка подле себя.
– Ни о чем не волнуйся.
Запустив пальцы во влажные волосы у него на затылке, она притянула его ближе.
– Ну вот…
Она приотпустила его, пальцами неторопливо пошевелив возле своего горла. Шнуровка разошлась, и показались ее груди, белые как кружева, приподнявшись холмиками по мере того, как она выгнула спину и сквозь кончики зубов втянула воздух.
Он нежно обхватил те холмики ладонями, впитывая знакомую упоительную тяжесть и птичьи-трепетное теплое подрагивание, согревающее кожу.
– Нас не найдут… – слабо промолвила она с закрытыми глазами.
– Кто? – он приблизил свой рот к ее уху, вдыхая тонкий цветочный аромат. –
Отчего-то знать это казалось крайне важным.
– Моя мать… и отец. – Она повернула голову, и он почувствовал на изгибе подбородка влажное прикосновение ее губ и кончика языка. – Они привезли меня сюда… О, я была так больна, так слаба… Мне сказали, что он меня исцелит…
Он открыл рот, вбирая ее вкус.
– И он тебя исцелил?
Он знал, о ком она. О том докторе на гребне холма. Между тем другая его рука проделывала путь под складками длинной юбки; кончики пальцев задели шелк на стыке с голой кожей.
– Да… да… Он меня исцелил.
Положив руки ему на плечи, она оттеснила его на ширину ладони. Глаза смотрели на него сквозь ресницы с детской серьезностью. С чуткой осторожностью она притронулась к белому промежутку у себя между грудями.
Под белизной кожи просматривалась едва заметная синеватая жилка. Балансируя на локтях и ладонях, он наблюдал за кончиками ее пальцев, за перламутровыми каемками ногтей, надавливающих на чуть заметную впадинку в том месте. Быстро ахнув, девушка на миг поперхнулась дыханием: плоть увлажнилась.
Там прорезалась красная черточка. Крепче зажмурив глаза, она на долю дюйма вдавила кончики пальцев под кожу.
Он наблюдал. Собственное дыхание застыло в горле, вызывая головокружение. А ее пальцы проникали все глубже и наконец разжались, раздвигая стенки красного отверстия.
– Вот, посмотри, – молвила она жарким шепотом. – Видишь…
Отверстие увеличивалось, края красной линии поднимались к ее горлу и спускались к пупку.
– Он исцелил меня…
Ее грудная клетка распахнулась подобно взмаху крыльев. Белое платье упало на ложе из кружев, свисающих с краев смотрового стола. Столь же белой была и ее нагота с оттенком текущей под кожей крови. Взору представало тайное место, трепещущее пунцовое средоточие…
Она лежала, простертая внизу. Ажурные извивы сосудов и тканей, более темные оттенки возле изящной флейты позвоночника – словно плоды, увлажненные летним дождем, берущие от него теплоту и упругую мягкость. Ее дыхание, прорывающееся сквозь прикусившие нижнюю губу зубы, надувало формы, сокрытые под ее грудями.
А посредине – живое движение ее сердца, сжимание и пульсация… Он видел это и прежде, осваивая свое ремесло. Но никогда в такой красоте, как эта.
«
– Коснись меня… Здесь…
Ее рука взяла его за запястье и препроводила.
Тепло внутри облекало; влажность крови, трепещущей и насыщающей плоть, податливо‐мягкую, но настойчивую. Несказанно укромный, тайный мирок.
– Да… – не произнесла, а прошипела она сквозь зубы, отчего на губу выдавилась капелька крови.
Его ладонь сомкнулась, и трепет теперь ощущался в его руке. Он находился в самом ее средоточии, ее пульс бился в его кулаке и поднимался по руке к его собственному сердцу. Теперь этот пульс был един, у него и у этой женщины; красная слепящая волна захлестывала голову; череп был слишком слаб, чтобы сдерживать ее, не расколовшись…
– …
Крик, но не боли. Ее лицо преобразилось.
Капля крови –
И обнаженное тело под ним; он упал, обнимая…
Он очнулся в темноте; вокруг пустое пространство вестибюля, деревянный пол под тонкими одеялами.
Сновидение. Но не такое, каким бывает сон. Он мог вспомнить все: лицо девушки, ее тело, раскрывшее ему свои пунцовые тайны, принимая его в себя; сердце, бьющееся в его кулаке.
А до этого – фигура в белом докторском халате на гребне холма, с улыбчиво ощеренным зверем поблизости.
Он позволил себе погрузиться в воспоминания – девушка, ее улыбка с прикусыванием губы, капля крови на ее щеке…
Помнило это и его собственное тело. Он протянул руку вниз, под одеяло, коснувшись твердой выпуклости своей эрекции. Кровь только сейчас начала оттекать из паха обратно в море плоти.
Безмолвные наблюдатели снаружи по-прежнему рыскали, не сводя с него своих пристальных красных глаз. Он чувствовал, что они там, пока его не накрыл сон, погружая куда-то в пустоту.
В двух десятках миль от места, где от федеральной трассы отходит окружное шоссе, у старика была житница – беспрестанно восполняющийся источник богатств. Дело в том, что бензоколонка «Арко» на стыке была единственным местом, где можно заправиться на длинном отрезке пути в обоих направлениях. Большинство проезжающих, помимо заправки, наведывались и к автоматам с колой, чуть сбоку от будки заправщика. И на летней жаре не требовалось много времени, чтобы те баночки, уже пустые, вылетали на трассе из окон их машин. Так что дармовые деньги валялись вдоль шоссе всюду, на протяжении всего участка; лежали и поблескивали среди сухой травы. Хитрость состояла в том, чтобы собирать те жестянки не наклоняясь – во всяком случае, не так сильно, чтобы повредить больную спину. Можно было даже не слезать с велосипеда – дамского, светло-голубого под коркой ржавчины (как раз это давало старику возможность при посадке не перекидывать негнущуюся ногу через раму). При нем была его хитроумная палка – отпиленная ручка метлы с комком клейкой ленты на конце, которая держалась за счет пары пришпиленных к дереву кнопок. Липкости ленты хватало, чтобы подхватывать с земли банку из-под колы или чего еще. Но для этого требовалась еще и чистая меткая наводка (для этого старику приходилось щурить один глаз, как при стрельбе), чтобы прямо сквозь придорожные сорняки подцеплять жестянку, не испачкав ленту грязью, веточками и всяким дерьмом, – а иначе липкость страдала, и приходилось делать новый моток, присобачивая его к концу палки. Еще один трюк состоял в том, чтобы четко попадать подцепленной банкой в горловину одного из черных мусорных мешков, притороченных к велосипеду сзади, так, чтобы банка сразу отваливалась и пополняла число уже бряцающих внутри. Чтобы велосипед не кренило, старик броски чередовал – раз в левый мешок, раз в правый. Мешки – вещь непрочная, и их приходилось так часто латать изолентой, что они уже больше походили на сетки, где сквозь дыры проглядывают яркие жестяные ценности.
Он любил стартовать пораньше и делать изрядную часть добрых дел до того, как голову начнет напекать зноем. Солнышко только взошло (в воздухе еще чувствовался остаток ночного холода), а он уже наудил четыре-пять баночек из-под классической колы, пару «Доктора Пеппера» (эти попадаются нечасто, в автоматах заправки их нет; значит, от проезжающих туристов), «Рутбир» и «Севен-Ап». Народ совсем одурел – выбрасывает деньги в буквальном смысле на ветер.
Старик ехал по окружной дороге, направляясь к стыку и большому синему знаку «Арко», различимому за множество миль. На другой стороне добыча обещала быть еще лучше: автострада между штатами куда оживленней. К окончанию сбора черные мешки по бокам велосипеда будут выпирать как пыльцевые мешочки у какой-нибудь механической пчелы. Вообще было предчувствие, что сегодня улов предстоит знатный.
Автомобиль он услышал прежде, чем увидел. Кто-то переключил передачу, сбрасывая скорость, чтобы свернуть с федеральной трассы. Но, как видно, разгон был чересчур большой; старик поднял глаза и увидел облако пыли, в котором машина – красная, с низкой посадкой, соскочила с дороги на гравийную обочину.
Машина была всего в сотне метров от старика, прежде чем водителю удалось вернуть ее на дорогу. За собой авто потянуло смерч из пыли и камешков, окутавших старика в тот момент, когда машина проносилась мимо. Кабриолет с откидным верхом; сквозь режущее глаза взвихрение старик мельком углядел светловолосую женщину в черных солнцезащитных очках. На него она даже не взглянула, а вдавила педаль в пол и рванула дальше по шоссе. Пыль позади клубилась, медленно оседая на землю.
– Твою ж мать. – В бороде у старика застряли сухие травинки и прочий сор, взметенный промчавшимся кабриолетом. Он вычесал их своими узловатыми пальцами. – Ай да козочка, драть ее некому.
Что ж. Кое-кто, бывает, и спешит. Машина была уже красноватой точкой на горизонте. Старик вернулся к своему пути следования и неспешно крутил педали, осматривая обочину. Кто-то спешит, а он вот нет. Здесь земли для объезда немерено; вся жизнь может уйти, независимо от того, с какой скоростью ты движешься.
Да и пусть. У него с собою столько времени, сколько будет нужно. И такой день, как сегодня, может при желании длиться вечно.
Вечеринка догорела, остались только зола и шлак. Шлак – это Стиви Гарза и трое из его шоблы. Одного из них Дут даже не знал – не мог припомнить, знал ли его когда-нибудь по школе. Может, это какой-нибудь троюродный или сводный брат Гарзы; такая же клочковатая борода, придающая лицу какую-то немытость, такая же выцветшая джинсовка и майка с тура – униформа юного металлиста-пофигиста. Плюс такая же отвисшая челюсть, приоткрытый рот и запавшие, с розовинкой глаза. Впрочем, такая видуха была у них
Все четверо напоминали выброшенных на берег китов, разбросанных по гостиной; при этом двое развалились на диване с таким видом, будто им хирургическим путем вынули хребты. Гарза упокоился в коричневом глубоком кресле (кстати, любимом месте отца). Четвертый, укуренный, плашмя лежал на полу и то ли играл на воздушной гитаре, то ли пробовал чесать свое белое пузо, торчащее из-под задранной футболки (сложно сказать, первое или второе). По телевизору давали видосы с какого-то местного канала, заполняющего пробелы в вещании попсой. Поскольку все шло в повторе, большинство подростков в городе изучили сетку наизусть и уже заранее знали, что идет за чем. В этой вселенской дыре кабельное ТВ не откроют еще до две тысячи хрен знает какого года (вероятно, проведут сразу вслед за Новой Гвинеей), так что о чем-то круглосуточном и клевом, вроде MTV, нельзя было и мечтать. Даже если чьи-то родственники разорялись здесь на спутниковую антенну, то все, что по ней шло, – это опять же треклятый футбол в количествах, непомерных для любого нормального человека, и пошлые латинос-варьете в духе Лоренса Велка[917], сидящего на кислоте.
Дут прошелся по гостиной, переступая через жерди раскинувшейся на диване парочки, и собрал с пола пустые банки и бычки. Это были даже не остатки вечеринки, а сцена побоища, где согбенные фигуры ходят и подбирают с поля боя остатки снарядов и гильзы после того, как воюющие армии расползлись восвояси. Здесь даже пахло, как на поле сражения (во всяком случае, так представлял себе это Дут: вонючий запах гари от всех этих бычков и сигаретного дыма, въевшегося в занавески). А еще через сетчатую дверь доносился запах блевотины – деяние одного из перебухавших пива, от которого его выполоскало в кустах. Может, позже можно будет взять садовый шланг и попробовать смыть следы аварии: глядишь, из дерьма выйдет неплохое удобрение. Прямо сейчас голова немилосердно ныла, а во рту стояла такая сушь, будто все сигареты ему тушили об язык.
– Вот этим всем хер в зубы, – не отводя мутного взгляда от телика, из-под тяжело опущенных век объявил Гарза. – Вот такущий, мать его, волосатый, – закончил он и рыгнул.
– Не металл, а отстой. – Приподнял голову один из диванной пары, глазами напоминая тыкнутую палкой змею.
Дут вспомнил его разгуливающим по школе в самопальной майке «
– «Ван Хален» ва-аще отстой – для одних телок играет.
Тот, что на полу, пялился в потолок, но голос тем не менее подал:
– Да не, раньше-то он ниче был.
– Раньше, может, и да, а теперь…
Дут приволок на кухню мусорный мешок. Час назад он прикрутил на телике звук, и никто из этих утырков не зароптал. Все они имели вид помятый и уязвимый.
На экране снова появился придурок в свитере – ведущий телеканала, со странной манерой двигать руками так, будто он кончиком указательного пальца пытается раздавить муху, – а с ним девчонка с задорным личиком, вся из себя на позитиве, подскакиваниях и игривых жестах. Гарза и утырки на диване зашевелились: «Ай! Дай за сиськи подержать!»
Ну что ж. По крайней мере, у него достаточно времени, чтобы привести в порядок дом, прежде чем отец закончит свою перевозку и вернется на передых. Мусорный мешок Дут запихал в угол кухни и изучил слой мусора на столешницах. Основную его часть можно выгрести, а помещение проветрить. Даже заменить разбитое окно (слава богу, вечеринка оказалась не настолько бурной, чтобы нанести какой-то реальный ущерб – а с остальным можно справиться достаточно легко). Надо будет на моцике отправиться в город, взять там уже готовую раму и вделать в нее лист стекла. А вот замена ящиков с пивом – это проблема.
«
Через заднюю дверь Дут выволок мешок с мусором вниз по ступенькам, и с лязгом ухнул его в мусорный бак. Какое-то время он сидел на стальной крышке бака, вытянув перед собой ноги и скрестив руки на груди. Утренний воздух вокруг был еще прохладен, без вони пота и застоялого сигаретного дыма с вечеринки.
Туман в голове понемногу рассеивался, однако Дут все еще чувствовал себя до отвращения глупо. Отвращение он испытывал, главным образом, к самому себе. «
Этого он как раз не боялся – схлестнуться с какими-то пьяными ублюдками. Он спасовал перед их множеством и тем, что пострадает дом, а потому допустил, чтобы гульбище продолжалось. Это был их совокупный вес, давивший на него; как будто они всем скопом сели ему на голову, вдавливая то, что ими задумано: гулять до усера. Они так решили, и его мнение их не интересовало.
Блин, это примерно то же, что с тем увечным, которого он оставил в старой клинике. Тот чел говорил ему, что делать, а потом просто вытворял, что ему заблагорассудится, как будто он какой-то засранец-зомби у него на побегушках. «
Это было то, из-за чего его подруга Энн всегда встревала в его дела. Ты не желаешь, чтобы люди считали тебя занудой, лохом, не прикольным, и поэтому позволяешь им собою верховодить. Если не им, то учителям в гребаной школе. Твой папка водитель грузовика? Значит, они вещают тебе, что ты тупой, а ты все это хаваешь. Он видел это в глазах мисс Дик; то, как она над ним вздыхала еще в первом классе – ей даже не нужно было произносить вслух, кто он такой. Все было и так ясно. А там они уже просто продолжали гнуть свою линию; у тебя не было даже возможности проверять это или оспаривать.
Он посмотрел вдоль стены дома, через запущенный газон и коробки домиков в розовой штукатурке или голубом сайдинге, на такие же заросшие газоны по другую сторону улицы. В разгар вечеринки никто сюда не приходил, не велел пацанве вести себя потише, не грозился вызвать полицию. В этой части города –
Ладно. К черту все это. Дут заложил руки за спину и оттолкнулся от мусорного бака. Сейчас надо пойти и сказать Гарзе и всей его гоп-компании гулять лесом. На это его, по крайней мере, хватит.
Девчонка-переросток в берете и дурацких шортах с экрана исчезла. Теперь там пылала какая-то красотка с пышными светлыми волосами и подобием кольчуги на сиськах. Между пением ее красный ротик похотливо приоткрывался, будто в призыве, чтобы ее скорее трахнули.
– Ладно, парни, – перекрывая музон, сказал Дут. – Подъем, вечеринка окончена. Айда на выход. У меня на сегодня куча дел.
– Че? – нехотя выгнул шею Гарза, чтобы видеть стоящего за диваном Дута. – Каких еще дел?
В дом Дут вернулся настолько порывисто, что не придумал больше никаких фраз, кроме первых двух. Он уставился на Гарзу и двоих других давильщиков дивана.
– Да всяких, понимаешь, разных. – Дут развел руками. – Во‐первых, навести тут порядок, и… ну, в общем… – Его голос стих.
Гарза вяло отмахнулся, хлопнув рукой по обивке кресла.
– Ой, чувак, – с напускной сонливостью протянул он. – Не будь таким козлом.
Гарза снова уставился на экранную блондинку.
– Дут, а Дут, – с легким пренебрежением окликнул тот, что на диване. – Ты приторчи хоть немного, ладно? Уборка его, видите ли, волнует… В другой раз свою пыль смахнешь, никуда она не денется.
Рядом подхихикнул его приятель:
– Да, чувак. Можешь хоть одолжить пылесос у моей мамаши, она тоже любительница прибираться.
Оба обидно заржали. Их все-таки было слишком много, чтобы совладать. Тут и одного-то не осилить. Дут поглядел на Гарзу и встретил неподвижный взгляд из-под тяжелых век, похожий на взгляд рептилии, лукаво наблюдающей за тобой краем глаза. Для своей победы Гарзе не нужно было даже шевелиться; просто полеживать, раззявившись как черная дыра, и всасывать в себя вселенную со всем ее содержимым; верх уже одержан.
Вот что означал этот взгляд рептилоида. «
– А глянь, цыпка-то о‐го-го, – кивнул на телик один из диванщиков.
Дут снова перестал для них существовать, это понятно; но в своих гнилых душонках они до сих пор смаковали, что взяли этого лошка за подбородок.
– Вот она сидит у тебя на лице, да так, что ты типа мог бы натянуть ее на свою башку и расхаживать с ней везде, как с гребаной шляпой. А?
«
Гарза прищурился, алчно вперившись в экран:
– Да ты че! Я ей весь свой язык вместо тампона отдам, реально!
Он и диванщики все еще глумливо потешались, когда с пола донесся чуть ли не крик:
– Ох епт!
Их приятель на полу был слово поражен священным ужасом. Приподнявшись на локте, он смотрел не на телик, а на сетчатую дверь, дрожащей рукой указывая на яркий утренний мир снаружи.
– Зацените!
Дут отступил на два шага за диван, почти к кухонному проему. Вместе со всеми его голова повернулась от экрана к сетчатой двери. Оттуда сквозь сетку, заглушая хилые басы от телика, доносилось утробное урчание мощного двигателя.
У тротуара перед домом затормозил красный «корвет». Машина выглядела глянцевой и дорогой даже под слоем дорожной пыли – кабриолет с опущенным верхом. Различался и водитель – женщина, которая потянулась вперед и загасила мотор. Ее светлые волосы, зачесанные назад и спутанные, словно в них до сих пор игрался ветер, казались золотистой вспышкой солнца.
– У‐ух, – утырки спинами вдавились в подушки дивана, надеясь слиться с обивкой.
Женщина вышла из машины (улица от зрелища остановившегося кабриолета, казалось, вымерла) и теперь по потрескавшейся бетонной дорожке шла к входной двери. У Гарзы шары вылупились луковицами; на миг его зрачки прыгнули обратно к телевизору, затем к видению за сетчатой дверью, словно он не мог определиться, что же здесь реальность. Может, и то, и другое?
Женщина была не та, что в телике. Но все равно как модель, сошедшая с того же конвейера. Вместо кольчуги и кожаных лохмашек на ней были раскрашенные джинсы – из сверхмодных, с маленькими молниями для плотного облегания икр, и меховая жакетка, несколько неуместная при здешнем зное – коротюсенькая, чуть ниже лопаток. А под жакеткой была майка настолько откровенного покроя, что подчеркивала изгибы грудей не только спереди, но и с боков. Туфельки без задников цокали по дорожке крошечными пулями, влетающими прямо в дом.
К двери она вышагивала не как та фря с экрана – дескать, «трахни меня»; у этой алые губы были сжаты и решительны.
Подойдя, она постучала по задребезжавшей раме сетчатой двери. Солнцезащитные очки женщина сдвинула на лоб, к зарослям своих золотистых волос. Сделав руку козырьком, она придвинулась к дверной сетке.
– Эй, але…
Гарза с дружками отшатнулись от этого неземного виденья.
Отсюда она могла их видеть.
– Мне здесь кое-кто нужен.
Из маленькой изящной сумочки на лямке она вынула листок бумаги и, поглядев на него, вернулась взглядом в дом.
– Который из вас…
Прошло мгновение, и имя, словно лист, упало в недвижном воздухе дома. Затем четыре физиономии медленно, с открытыми ртами, повернулись и уставились на Дута – с пола, с откидного кресла и через спинку дивана. Картина глубинного, растерянного изумления. Четыре карикатуры на ошеломленность.
Дут не знал, что это значит и кто она такая. Но он уже чувствовал, что это самый, язви его, величайший момент в его жизни.
Она отправилась вслед за мальчуганом (этим самым Дутом, или как его там), который на своем чихающем и фырчащем драндулете ехал сейчас по дороге впереди. После сумасшедшей езды от самого города у Линди было ощущение, что ее «корвет» не едет, а ползет.
Над горами взошло солнце, заливая своим светом бесплодные мили земли. Вдоль шоссе тянулись бурые сорняки и какая-то ржавая узкоколейка. Это действительно были богом забытые места – а приятели Майка, его бывшие компаньоны, и в самом деле приложили недюжинные усилия, чтобы от него избавиться.
Впереди мальчуган поднял над мотоциклетным рулем руку, подавая какой-то сигнал. Чтобы что-то разобрать, Линди прищурилась за своими солнечными очками. Мальчишка указывал в сторону от дороги, куда-то вдаль. Она повернула голову и увидела здание – какое-то большое ветхое строение с вывеской на крыше (с этого ракурса не разобрать, что там написано). Похоже на какой-нибудь отель, перенесенный со своего исконного места той героинькой с собачонкой из старого фильма (имен и названия Линди не помнила) и сброшенный затем на другой, кажется, планете. Сейчас ландшафт вокруг напоминал какой-нибудь чертов Марс. Кому, сдуру, взгрезилось строить здесь отель? На заднем крыле мотоциклета зажегся красный фонарь; мальчуган притормозил перед тем, как свернуть с дороги. Линди переключила «корвет» на вторую передачу, притормаживая вместе с ним. Мотоциклет перескочил через железнодорожные рельсы и спустился в какую-то поросшую сорняками ложбину.
По дороге вслед за мопедом к зданию Линди неприятно поразил запах. Справа за травами тянулся какой-то мертвый пруд. Запах исходил оттуда. Ее губы непроизвольно скривились; он был таким ядреным, что казалось, на языке ощущается вкус. Как от тухлых яиц, или если все в этом убогом городишке регулярно ходят сюда оправляться. Может, именно этим и заполнено углубление в земле.
Перед зданием (отелем, или чем там еще) мальчуган, раскинув в стороны свои длинные худые ноги, развернул и остановил свой драндулет. Линди подогнала сзади «корвет» и заглушила мотор.
Когда осела пыль, она смогла разглядеть здание более внимательно. Ну и видок. Нечто заброшенное, различимое с дороги за узкоколейкой, вблизи было еще хуже. Провисшие доски, прорехи в крыше и стенах, сквозь которые видны балки; заколоченные окна на первом этаже и выбитые стекла наверху. Хуже того: целое крыло, отходящее от основного строения, было порушено огнем, обратившись в обугленные бревна, беспорядочно нагроможденные друг на друга. Судя по виду, пожар здесь был давным-давно: сквозь обугленную древесину успели прорасти целые кущи.
– Нам сюда, – соскакивая с мотоцикла, кивнул на здание Дут. – Он там.
Входная дверь была заколочена, но мальчуган отодвинул доски настолько сноровисто, что оказалось возможным пробраться внутрь. Зайдя следом, он вернул барьер обратно на место.
Внутри пахло пылью – древним, прокаленным солнцем воздухом. Свет пронзал окна пыльными золотыми копьями, в которых, поминутно ныряя во тьму, плавали яркие пылинки.
– Вон там.
Мальчуган протиснулся мимо, проворно направляясь к чему-то темному на полу. Когда глаза привыкли к полумраку, она различила фигуру, лежащую вверх лицом на скомканном одеяле.
Она подбежала и опустилась рядом на колени.
– Майк…
Он повернул к ней голову, и на его лицо упал яркий клин света.
– О, Майк! – она невесомо провела рукой по его лбу, в смятении оглядывая избитую плоть. – Что произошло? Что они с тобой сделали?
Он шумно дышал через сухие потрескавшиеся губы. Мимо ее лица скользнул прозрачно-пустой взгляд. Качнув головой из стороны в сторону, он едва слышно произнес:
– Ты при…
Чтобы слышать его шепот, ей пришлось наклониться ближе.
– Ты принесла… все, что я тебе сказал?
Его веки изнеможенно закрылись. Было видно, что он задыхается.
Она повернулась к мальчугану, стоящему у нее за спиной.
– В машине, – бросила она. – За сиденьями.
Парнишка бросился к двери. Она опять повернулась к Майку, бережно приподняла его голову и положила к себе на колени.
Меньше чем через минуту мальчуган вернулся с чемоданом. Она взяла его у него и открыла на полу рядом с Майком. Неожиданно напрягшись, Майк перекатился на бок и протянул мимо нее руку, роясь в содержимом кейса. Оттуда он вытащил шприц и один из стеклянных флаконов, с которыми обессиленно откинулся, прижимая их одной рукой к груди.
Тяжело дыша, он завозился с иглой. Она заметила, что другой рукой он не владеет; та свободно болталась сбоку. Она вытащила шприц из его квелых пальцев и быстро зарядила, проткнув острием пластиковую пробку флакона. Затем на сгибе его руки она нашла вену (сам он никогда там не колол; всегда в другом месте, которое можно спрятать под одеждой), и ввела туда иглу. Из-под острия проступила капелька крови.
Под своими пальцами она ощутила перемену: кожа на его руке расслабилась, хотя до этого мелкая дрожь в мышцах под ней стягивала ее туго, как барабан. Изменилось и лицо; мертвенно-белая плоть под синяками зарозовела. Восставший из могилы. Вытащив иглу, крошечное отверстие она приткнула кончиком пальца, чтобы из него больше не вытекала жизнь. Его дыхание замедлилось, став более сильным и глубоким. В уголках губ появилось даже что-то, похожее на улыбку.
Растягивая сухожилия на шее, Майк приподнял подбородок и потерся затылком о местечко между ее коленями и животом.
– Линди, – вытеснил он. – Я… так тебя ждал. – Голос был невнятным, слова медленны и тяжелы. – Я знал, что ты сюда придешь.
– Я здесь, детка, – склонилась она над ним, скользнув прядью светлых волос по его щеке. – Ты же знаешь, я всегда рядом.
Мгновение они молчали; его рука нашла ладонь Линди и легонько ее стиснула.
– Майк… – Свободной рукой она отерла глаза. – Ты в плохой форме, Майк.
– Думаешь, я об этом не знаю? – его грудь сотряс болезненный смешок. – Огреб по полной программе. Тут, наверное… какая-нибудь церебральная гематома; хорошо, если эпидуральная. – Он выпустил ладонь Линди и притронулся сбоку к бинтам на голове. Ткань на том месте взбухла и потемнела от крови. – Похоже, перелом все-таки линейный… Кровь в основном оттуда, где ободрался скальп. Ну а если субдуральная, то это уже не так хорошо.
Она не понимала, о чем он. Вся эта медицинская заумь… Однако слышать, как он рассуждает сухим, слабым голосом – о себе, а не о каком-нибудь теле на столе, – пугало ее еще больше, чем вид ссадин и кровоподтеков.
Он продолжал, и слова вязли в наркотической дымке:
– Наверное, какая-нибудь спинальная травма… Не помню, я был уже на полу… Возможно, синдром Броун-Секара… не могу пошевелить рукой… Меня, кажется, пинали… – Голос Майка пошел на спад, но он вытянул себя обратно. – Сюда же и обычное: сотрясения, сломанные ребра, всякая хрень. Они меня хорошо уработали. Может, еще и почечная травма: все мочусь кровью… – Улыбка возвратилась, уже страдальческая. – Эти парни постарались на совесть.
– Айч?
Майк медленно кивнул.
– Он и Чарли. Видимо, им не понравилось, что их отрежут от бизнеса…
Линди видела, как он снова отплывает прочь от нее.
– Майк… Мы отвезем тебя в больницу.
– Нет! – Его глаза резко распахнулись. – Я знаю его методы. Дружки Айча: он рассказал им про меня все. Сомнений нет. И копы… они будут тут как тут, не успею я еще выйти из операционки. Друзья у него повсюду… В отличие от меня. – Он покачал головой: знакомое поматывание из стороны в сторону. – Не волнуйся, я продержусь. Главное, чтобы ты была рядом.
Он потянулся к ее руке и, поднеся к своему лицу, сжал изо всех оставшихся сил.
Огонь потрескивал, взвиваясь струйками рыжеватых искр. Дут присел возле ямки, обложенной землей камнями, и подкинул в огонь древесной мелочи. Большого костра он не разводил: этого было не нужно. Вечерний воздух еще лишь начинал остывать, и прогретая за день земля была по-прежнему теплой.
Он и Линди (теперь со слов чела он знал ее имя) вытащили Майка наружу, забросив его руки себе на плечи. Теперь Дут твердо знал по имени и его. При этом он держался в сторонке, слушал и смотрел, оставаясь незаметным и как бы невидимым, пока им не понадобится.
А нужен он им был чуть ли не постоянно. Линди не знала даже, как обращаться с открывашкой, которую он изначально привез вместе с другим барахлом. Так что он открывал мясные консервы, разводил огонь и даже смастерил приблуду из палок и проволоки, на которую банки можно вешать над огнем для разогрева. Консервы на донышке слегка пригорали, но Майку это было нипочем: он уметал все так, будто вернулся с голодного мыса. В каком-то смысле так оно и было. А его подруга Линди держала открытую банку углом одеяла, чтобы не обжечься, и с ложки кормила Майка.
Его девушка – вот кем она была. Видно невооруженным глазом. Дуту, в целом, было все равно. Он просто хотел знать, и теперь знал. Языки огня лизнули кончики пальцев, и он торопливо выпустил кончик веточки. В нескольких метрах от старого здания нашлось высохшее дерево, к которому Майк мог прислоняться спиной. Второе одеяло было расстелено под ним, как на пикнике. Линди сидела с Майком рядом, скрестив ноги, и, запрокинув голову, пила пепси прямо из бутылки.
– Эй, Дут.
Он отвел взгляд от костра и посмотрел на Майка, сидящего у дерева. Чел теперь выглядел не так уж плохо, хотя и ненамного. Как будто его отметелили вусмерть, но не так, чтобы он собирался дать дуба, по крайней мере в эту минуту. Что бы ни было в той игле (а у Дута имелись весьма веские подозрения о том, что там за вещество), но он за счет него так или иначе держался. По крайней мере, не лежал лежмя.
– Что?
Дут встал, разминая колени.
– А здесь нет никого поблизости? – Майк подбородком указал на здание и затененный ландшафт вокруг него. – В смысле… никто не ошивается?
Некоторая сонливость, сковывавшая его, рассеялась. И слова звучали быстрее, резче.
Дут пожал плечами.
– Есть один старик, только непонятно, здесь он или уже нет. Звать, кажись, Нелдер. Он тут вроде смотрителя или типа того. У него лачуга где-то в холмах. Но насчет него можно не переживать. – Дут поглядел на зазубренную линию, отделяющую от холмов звезды, а затем снова на Майка. – Обыкновенный старпер. Если еще не помер.
Майк повернул голову, оглядывая силуэт здания.
– А вообще, кому принадлежит это заведение?
Еще одно пожатие плеч.
– Не знаю. Мне отец говорил, были какие-то люди с Востока.
Майк, сидя спиной к дереву, флегматично кивнул, а затем повел глазами на Линди.
– Линд, – медленно произнес он. – Я бы, знаешь, не отказался еще от одной…
Она знала, о чем это. У Дута на глазах Линди поднялась и протиснулась мимо досок входной двери в здание. А вернулась уже с иглой и флакончиком.
Боковым зрением Дут видел, как она опускается рядом с Майком на колени, берет его руку и поворачивает бледной тыльной стороной к себе.
Вестибюль был залит светом. И не только от солнца, плещущего жидким горячим золотом сквозь хрусталь окон и занавеси в их мягком колыхании на ласковом ветерке. Здесь все сияло, освещенное изнутри. Майк стоял по центру комнаты, раскинув руки и купаясь в опиатном блаженстве.
Все снова стало новым, прошлое позабыто, словно это был некий сон, а не эта чудная явь. Древесина отполирована до блеска, мраморная столешница администратора цела и невредима; медные ручки, кольца для штор и детали на щитке коммутатора – все горит ярко как огонь.
Индейские ковры податливо утопали под ногами, делая его поступь бесшумной. Стоя на краю парадной лестницы, он посмотрел вверх, на солнечный свет, изливающийся из окна лестничной площадки. Взявшись за перила, он поднялся наверх.
Доктор уже ждал. Знакомая фигура в белом халате стояла к нему спиной возле стойки и перебирала инструменты.
Через плечо к нему обернулось строгое, изможденное лицо аскета. И улыбнулось. Доктор жестом указал Майку подойти ближе.
– Я рад, что вы совладали, – доверительным шепотом сказал он. – У нас бездна дел…
Его рука в резиновой перчатке протянула что-то Майку.
Тот почувствовал, как его собственные пальцы сомкнулись на холодном металле. Он посмотрел на свою руку и увидел скальпель, лезвие которого блестело, словно сделанное из серебряного огня.
– Ну вот.
Доктор стоял у смотрового стола над лежащей там фигурой, скрытой белой простыней.
В тот момент, когда доктор протянул руку и направил лампу, Майк опустил взгляд на стол. Луч направленного света выхватывал прядь светлых волос, выбившуюся из-под края простыни.
Доктор отвел над телом простыню, обнажив вначале ступни и голени, а затем обнаженный пах.
Труп, уже препарированный. Кожа надрезана и вскрыта, обнажая остовы костей и поперечно-полосатую мышечную ткань. Женские органы уютно устроены в чаше тазовой впадины, как нерожденные существа, так и не принявшие человеческое обличье.
– Вы видите? – вновь послышался вкрадчивый полушепот доктора. Он оттянул простыню еще дальше, чтобы показать свернувшиеся кольцами внутренности, проходящий под ними узловатый позвоночник – эдакая змея в мягком, влажном саду. Груди женщины прижимались к тонким бицепсам, словно присасываясь к красной ткани, соски были испещрены запекшейся кровью. Клетка из ребер защищала губчатые легкие и похожую на кулак форму между ними.
Простыня была обернута вокруг шеи фигуры, и лицо было все еще закрыто. Майк склонился над ней со скальпелем. Он не знал, с чего начать, что ему делать. Плоть, обнаженная сверх того, что от глаз скрывает кожа, блестела влажными драгоценными камнями.
На краю поля зрения мелькнула рука в резиновой перчатке. Доктор откинул простыню со стола и головы фигуры. Вслед движению взметнулись золотистые волосы.
Лицо Линди с закрытыми глазами, приоткрытым ртом, как будто замершее на последнем вздохе, – горло под подбородком вскрыто, обнажая трахею и проходящие рядом сухожилия, но лицо осталось не тронуто. Кожа там была по-прежнему идеальной, без единого пятнышка.
Он приблизил свое лицо к ее, восхищаясь ее красотой, и его губы приоткрылись как для поцелуя.
Ее глаза распахнулись. Сердцевинки зрачков, идеально черных в центре, сошлись с его взглядом.
Алый рот ширился в улыбке.
Скальпель со звоном упал на пол вместе с тем, как он повалился навзничь. Рука наткнулась на смотровую лампу, луч которой полоснул по его лицу дикой дугой.
Линди сидела на столе, улыбаясь, а ее груди скользнули по ребрам и повисли на полосках кожи, обтягивающих внутренности. Она улыбалась.
Красная голая рука призывно тянулась к нему, пальцы сжимались в желании притянуть его к себе для поцелуя. И объятий.
Снова качнулась лампа на кронштейне. Сияние вспыхнуло и ослепило его в момент падения.
Он проснулся от бьющего в глаза света фонарика. Луч с другого конца помещения был узок настолько, что его получалось заслонить поднятой рукой.
На мгновение ему показалось, что это снова вернулся паренек. Между тем Дут умотал на своей мотоциклетке домой. Майк сказал ему, что им с Линди хотелось бы немного побыть наедине.
Линди… Она приподнялась рядом с ним, прижимая к груди одно из одеял. Ее глаза растерянно скользнули по его лицу.
– Майк… – Остатки собственного сна и того, чем она разговелась в чемодане, все еще окутывали ее. – Майк, это что?
Луч фонарика скользнул по ней. Она отпрянула, натянув край одеяла до подбородка.
Это был не паренек. Когда фонарик вильнул в другую сторону, Майк сумел разглядеть за ним высокую худощавую фигуру.
Луч упирался в пол, образуя там яркий овал. Рассеянного по сторонам света хватало, чтобы разглядеть очертания вестибюля и рвань занавесок на окнах.
Сквозь тусклоту проглядывало изможденное лицо – едва ли не то самое, которое Майк видел во сне. Череп с иссохшей, обтягивающей костистые выступы кожей. На лице были темные очки – а точнее, круглые черные линзы, словно просверленные в черепе отверстия.
Белый докторский халат тоже отсутствовал. Этот кощей был обряжен в старый парусиновый комбез, мешком облекающий тщедушное на вид тело. Потрепанная рубашка в клетку была застегнута до самого кадыка. Над обтрепанным воротником виднелись обвислые кожистые брыли.
«
Старпер улыбнулся, и поперек узкого лица как будто пролегла извилистая прореха.
– Не волнуйтесь, – сухим как пыль голосом прошелестел он. – Я так, просто заглянул посмотреть, как тут мои постояльцы.
Линди опасливо придвинулась к Майку. Он ощутил прикосновение ее обнаженной руки к своей. И при этом не сводил со старика пытливых глаз.
Смотритель подошел ближе, и лужица света подплыла перед ним.
– Ну как вам тут?
Майк смотрел на старика, остановившегося в паре метров от них.
– Да ничего, – ответил он, помедлив.
Черные линзы непроницаемо смотрели на него.
– Прошлой ночью вы выглядели не так чтобы хорошо. – Голос прозвучал еще суше, как шелест песка. – Когда я вас более-менее подлатал.
Майк взглянул на обмотанные вокруг своих ребер бинты, затем снова на старика.
– Спасибо, – сказал он с кивком.
– Положение у вас, молодой человек, незавидное. – Луч фонарика скользнул по полу, затем частично вверх по стене. Скрытый взгляд смотрителя снова возвратился к Майку. – Вам бы лечь в больницу. Повязками из бинтов ничего особо не сделать.
– Ничего, я справлюсь.
– Ну как знаете.
Смотритель повернулся и побрел к двери вестибюля. Майк за ним наблюдал, пока тот не скрылся из виду. Чтобы выбраться наружу, доски ему раздвигать особо не пришлось.
– Все в порядке, – посмотрел Майк на Линди. – Не думаю, что он будет нам надоедать.
Они снова легли, и она доверчиво приникла щекой к его плечу. Однако он не спал.
– Когда-то это было действительно
Старик, можно сказать, давал им обзорную экскурсию. «
Обратно в вестибюль здания смотритель пронырнул со сковородкой бекона и поджаренного на жиру хлеба. Наверное, его принесло уже с первым светом; небось развел костерок и там, сидя на корточках, жарил, а заодно грелся. По крайней мере, утром, с прибывающим светом, темные очки на костистом лице уже не выглядели такими странными.
– Раньше здесь была самая большая железнодорожная станция до Линкольна, в Небраске. – Нелдер продолжал идти, креня голову к плечу при разговоре. – Чтобы пройти здесь лечение, люди съезжались отовсюду.
Майк ковылял за ним, волоча одну ногу. Старик где-то добыл костыль – настоящий антиквариат с накладкой из потрескавшейся кожи и полочкой для руки, вырезанной не иначе как из пожелтелой слоновой кости. Это, плюс Линди с другой стороны, с которой он не мог пошевелиться, удерживали его в вертикальном положении. Удерживали по большей части, хотя, по крайней мере, один раз он уже навернулся, когда кончик костыля выскользнул из-под его веса, а Линди не смогла его удержать. Он грянулся об пол с такой силой, что перехватило дыхание. Морщась от боли, он поднял глаза и увидел смотрителя, который стоял в сторонке, ожидая и наблюдая с непроницаемым видом из-за черных очков.
Сейчас они находились в коридоре первого этажа, в сгоревшем крыле. Впереди, в том месте, где рухнули стены и потолок, небо криво прорезали обугленные балки.
Майк остановился, всем весом навалившись на костыль, а Линди подпирала его со своего края.
– А чем лечились? – спросил он сзади у Нелдера.
Черные очки обернулись.
– Водами. – Нелдер костлявым пальцем указал в пол. – Вот. Это место возведено прямо над природным минеральным источником. То, что называют геотермальной водой, просто поднимается и течет из-под земли. Еще в первой половине девятнадцатого века сюда приезжал один доктор и все это обнаружил. Понятно, этим уже вовсю пользовались индейцы. Но их отсюда вытеснили. И вот доктор построил здесь клинику. И назвал ее «Термалин». До сих пор видны буквы снаружи, на крыше здания – сохранились почти все. Утверждалось, что вода здесь обладает уникальными целебными свойствами – лечит все что угодно, от импетиго[920] до обморочных припадков.
– Ух ты. – Майк недоверчиво повел головой. – Неужели?
Старик пожал плечами.
– Сомневаетесь? Людей не переспоришь.
Майк наблюдал, как Нелдер прошел еще несколько шагов по коридору и, толкнув какую-то дверь, повернулся к ним.
– Желаете взглянуть?
– Ну-ка давай… – Майк выставил вперед кончик костыля. Линди крепче ухватила его под руку. – Пойдем глянем, что здесь, черт возьми, было.
Линди брезгливо сморщила нос: на них пахнуло клоачным запахом.
Помещение походило на старомодную парную. Годы запустения, приведшие в упадок остальную часть здания, сказывались и здесь. Выложенные плиткой стены покрылись плесенью; бетонные ступени, ведущие вниз из коридора, были склизкими от гнилостной сырости. Дальнюю сторону здесь заполняли каменные тумбы, установленные вплотную друг к другу, с овальными продолговатыми полостями ванн. Над ними тянулись разветвления из труб. Вделанные в торцы ванн краны были обмотаны цепями, на звеньях которых висели большие ржавые замки.
– О господи. – Линди выглядела так, словно ее сейчас стошнит. – Запах такой, будто здесь кто-то издох.
Старик Нелдер снова тонко улыбнулся. Он шаркал впереди, спустился по ступеням и сейчас стоял возле круглого водостока в середине каменного пола.
– Это все вода, – сказал он. – Раньше люди выкладывали уйму денег, только чтобы приехать сюда и понежиться в ней. Да еще и попить.
Линди, высунув язык, скорчила рвотную гримасу.
Майк даже не взглянул. Выпустив костыль, он ухватился за железные перила рядом со ступенями. Металл был влажен, и облупившаяся ржавчина ссыпалась на его ладонь, в то время как он упорно шел, волоча за собой свою мертвую ногу. До дна ему удалось добраться, не упав. Линди поспешила следом и помогла ему встать тверже.
Майк оперся бедром о перила – металл натужно заскрипел, болты в каменной стене натянулись – и оглядел помещение.
– Так что же такое произошло? – Пятна плесени с барочными завитками были размером с чучела орлов. – Впечатление такое, что здесь давненько никого не было.
Нелдер пожал плечами.
– Все это было давным-давно. – Снова эта иезуитская улыбка. – Еще даже до меня. Наверное, из-за скандалов – старый шарлатан, заправлявший этим заведением, вероятно, попал в переделку. Внушал людям, что они вылечатся, а они, попав сюда, вдруг в этих водах окочуривались. Я полагаю, что-нибудь в этом роде. А затем еще и пожар; вы ведь сами видели, большая часть восточного крыла перестала существовать. – Улыбка исчезла с его лица. Черные очки озирали заплесневелые стены. – Ну а потом, спустя время, люди об этом месте просто забыли.
Линди потянула Майка за рукав.
– Эй, я не шучу. Меня от этой вони в самом деле стошнит.
Он дал ей втащить себя обратно по ступеням. Ожидая в коридоре, они наконец услышали, как Нелдер тяжелой поступью поднимается следом. Дверь он закрыл, но удушливая клоачная вонь все еще висела вокруг.
В смотровом кабинете Майк уже бывал: в сновидении, а еще когда ему удалось втащить себя по большой лестнице из вестибюля. Разумеется, здесь все было не таким, как во сне – ярким, блестящим и новым. Налицо был просто еще один очаг запустения и упадка. Ржавчина, битое стекло, а также грязная хлопчатая набивка, неряшливыми клочьями торчащая из обшивки смотрового стола. Темно-синие бутылки с надписанными от руки ярлыками лежали на боку в шкафчиках, опутанные паутиной.
– Интересно, что это за штуковина? – воскликнула Линди, обнаружив в углу затейливое приспособление. Она придвинулась ближе, вглядываясь в золотую вязь на черной эмали, покрытой слоями древней пыли.
Нелдер стоял в дверях, скрестив на груди костлявые руки.
– Это, юная леди, первый рентгеновский аппарат, проникший к западу от Миссисипи.
Майк, опершись о край смотрового стола, язвительно посмотрел на Нелдера.
– Неужели?
Смотритель после паузы ответил плоским голосом:
– Мне говорили, что так.
Стол возле застекленных шкафов был достаточно близко, и Майк сумел до него дотянуться. Здесь он прошелся по содержимому металлического подноса.
– Ого. Да у вас здесь настоящий антиквариат!
Он взял иглу для наложения швов, положил ее, затем что-то вроде кровоостанавливающего зажима. Он его даже не признал.
– В последний раз я подобные вещи видел, когда учился на медицинском факультете. У нас там был один инструктор, который имел коллекцию старинных хирургических инструментов. Всякие странные вещицы. Даже жутковато, когда знакомишься с акушерскими приспособлениями той эпохи – крюками для обезглавливания и всякое такое…
Круглые черные очки старика обратились на него.
– Вы доктор? – спросил он.
Майк бросил инструмент на поднос. Все они были покрыты пятнами ржавчины, лезвия затупились временем.
– Да, – кивнул он, подняв глаза на старика. – Фактически. Как раз заканчивал ординатуру, когда… вышла одна закавыка.
Костистое лицо оставалось бесстрастным. Молчание подстегивало Майка больше, чем любые вопросы.
– Я начал заниматься кое-чем, чем не следовало. Сначала ты оседлываешь эту тему… а затем она подминает тебя. Гребаный фентанил… – Он рассмеялся – мертвая имитация смеха. Этот самый фентанил все еще циркулировал в его крови после укола, который ему пару часов назад сделала Линди. Это было единственное, что позволяло ему передвигаться, не корежась от боли в изорванной плоти.
– Это такая мощная штука.
– Вы говорите о каком-то препарате? – Нелдер говорил так, словно речь шла не более чем о лягушке, препарированной на лабораторном столе. – Я так понимаю, о наркотическом?
Майк кивнул.
– Синтетический опиат. Незаменим при запущенной стадии рака, серьезнейших травмах, глубоких ожогах тканей. В сотню раз сильнее морфина. Спасителен для любого, кто от боли вопит дурниной; один укол, и агония проходит, набегают розовые облачка. – Он с мертвенной ухмылкой повернулся к Нелдеру. – Знаете, чем он еще хорош? Хорош, чтобы ощущать себя пружиной. Натянутой струной. А еще, что от него впадаешь в отупение и вытворяешь всякую несуразицу. Так вот, я выписывал эти препараты с легкостью формуляров в библиотеке. – Слова неудержимо лились из него, кружа голову. – То есть пациентов я обделял, давал им физраствор, а все вкусное откладывал себе. Подкапливал. Но затем, если допускаешь проколы… Ты можешь это скрывать, можешь даже скрывать реально долго, но когда-нибудь это просочится. Кто-нибудь да узнает; словно учует у тебя или что-то в этом роде. И я говорю не о копах. – Он мотнул головой. – А просто другие люди… Вот так р‐раз, и вызнают. И придут к тебе. Это их дело – разузнавать; и вот они приходят и заводят разговор о деньгах. У них-де есть и другие, кто этим занимается, так почему этим не заняться тебе? И уже довольно скоро ты получаешь и фентанил, и все остальное, и деньги. – Он снова рассмеялся, чувствуя, как ребра под бинтами начинают саднить. – И вот тогда с тобой происходит реальная лажа.
– Врач из вас был, пожалуй, не ахти, – едва заметно шевельнул губами старик.
– Напротив. – Майк взял с подноса инструмент и большим пальцем попробовал его острие. – Врач я на самом деле очень хороший. И свое дело знаю до тонкостей. А вот преступник из меня так себе. – Инструмент оставил на коже розовую черточку. – Хорошие преступники не делают глупостей и не палят тех, кого не надо.
– Я об этом не знал, – задумчиво промолвил Нелдер.
Линди отошла от рентгеновского аппарата. Она взяла Майка за руку и положила ему на плечо голову. На миг его пронизало отвращение, словно бы кто-то задел нерв. Он знал, что она все еще потарчивает на своей собственной дозе.
За зданием, в конце выложенной красным кирпичом дорожки, находился бассейн. По виду такой же старый, как и сама клиника, и даже облицованный такой же плиткой, что и стены в помещении с каменными ваннами.
Сейчас он пустовал – содержимое, видимо, было вылито еще в ту пору, когда клиника доживала свои последние дни. Дно бассейна за долгие годы заполнилось мусором: ветками деревьев (в нескольких метрах начиналась чахлая рощица), бурой листвой и обугленными бревнами, притащенными сюда и сваленными из сгоревшего крыла. На солнце прел и другой мусор – старые картонные коробки и бумаги; все это нынче высилось бесформенной, разлагающейся кучей.
Майк оперся на костыль, глядя через выложенное плиткой дно.
– Они, наверное, в этой хрени купались? То есть в воде.
Стоявший рядом Нелдер указал на группу клапанов у края бассейна. Железные вентили на паре идущих из земли U‐образных труб также были обмотаны цепями и заперты на висячие замки.
– Раньше его наполняли каждое утро, а на ночь сливали. По крайней мере, мне так рассказывали. – Его палец сдвинулся, указывая на третий вентиль в металлическом корпусе, заметно крупнее двух остальных. – Это чтобы вода всегда была свежей. – Старик повернулся, указывая в другом направлении, на обложенную камнем водопропускную трубу в нескольких метрах от них, с оголовником на конце. – Вот сюда она вытекала и уходила обратно под землю.
Майк закрыл глаза. Перед внутренним взором на секунду предстала картина: женщины в старомодных купальных костюмах до колен и с теми забавными шляпками, похожими на береты.
– Ах вот как.
Нелдер отдалялся, ступая по пыли и рыхлому гравию. Раздвигая цепкие сохлые сорняки, он направлялся к невысоким холмам. Майк заковылял было следом, но в изнеможении остановился. С одышкой немощи он оперся на костыль. Действие дозы начинало ослабевать. Подняв голову, он увидел, как Нелдер на отдалении остановился и обернулся, глядя на него.
– И это вся история об этом месте? – мотнул Майк головой в сторону здания клиники.
Солнце поднялось достаточно высоко, и теперь в перевернутых тенях на земле можно было прочесть слово «ТЕРМАЛИН»; последняя деревянная «Е» неприкаянно раскинулась в нескольких метрах.
– Всего какой-то шарлатан… втюхивавший чудодейственные снадобья? – Изгнанная боль возвращалась. По лопаткам тек озноб, зрение начинало туманиться.
Нелдер на расстоянии качнул головой:
– Ну да. Собственно, все. Было место, а теперь его нет.
– Это… весьма печально. – Майк выдавил мучительную улыбку. – Мне бы оно сейчас в самом деле не помешало. Я имею в виду, то чудодейственное средство. Вы уверены… что эти волшебные воды на самом деле не действуют?
Смотритель шутить был не в настроении. Скрытый чернотой пристальный взгляд без эмоций ощупывал Майка.
– Так разве ж об этом узнаешь? – старик посмотрел мимо него на здание. – Источник перекрыт вот уж невесть сколько лет. С тех самых пор, как клиника закрылась.
Нелдер повернулся и продолжил свой путь.
– Эй! – крикнул Майк ему вслед.
Черный взгляд смотрителя вновь обратился на него. Пыль вокруг его ног оседала на густые сорняки.
– Я хотел сказать спасибо.
– За что? – непроницаемо смотрел Нелдер.
Опершись всем весом на костыль, Майк дотронулся до бинтов на своих ребрах.
– За то, что меня подштопали. – Ему удалось жалко улыбнуться. – Работа что надо. Говорю как профессионал.
Смотритель ничего не сказал, но продолжал смотреть на Майка.
Майк чувствовал, что силы покидают его.
– Вам не надо было этого делать. – Он едва слышал свой собственный голос. – Можно было просто вышвырнуть меня на дорогу…
Черный взгляд и тишина. А затем:
– Я сделал это, чтобы ты мог уйти. – Голос старика звучал словно ветер, колышущий сухие травяные стебли. – Я не хотел, чтобы ты умер здесь. – Он начал отворачиваться. – Это нехорошее место для смерти.
Майк почувствовал, как кто-то взял его за руку – оказывается, Линди, которая вышла из здания и теперь стояла рядом, удерживая его от падения. Он смотрел, как старик идет, взбираясь на склон ближнего холма. Спустя какое-то время он скрылся за каменными выступами.
Чтобы заняться делом, они дожидались темноты. Чарли не возражал; у них с Айчем был нулевый «мерс» – полуночно-черный 450 SEL, на котором они раскатывали по городу, затем заехали перекусить, и вообще отдыхали. Чарли нравился запах кожаных сидений, да и все остальное было куда лучше, чем в детройтском утюге, в котором Айч обычно заставлял его ездить.
Айч сидел на заднем сиденье с чернокожим пацаном, которого они подобрали («черное на черном», – подумал Чарли, все еще любуясь сиятельными очертаниями «мерседеса»), и занимался тем же дерьмом, что и с Майком: заставлял парня слушать свой отстойный старый музон, от которого уши вянут, но от которого он тащился.
Айч подпевал вместе с кассетой.
– Блин, ну какая же круть!
Он приблизил свою улыбающуюся физиономию к лицу чернокожего пацана.
– Ну перестань ломаться. Ты должен это признать. Будь лапой и скажи, что тебе это нравится.
Сидевший на водительском сиденье Чарли повернул зеркало так, чтобы видеть происходящее. Чернокожий высоко держал голову, из-под полуприкрытых век бросая на Айча взгляд, полный убийственного презрения. Он выглядел так, словно в нем текла кровь африканских принцев; такая надменная властность на семнадцатилетнем лице. Даже при своей дебильной стрижке (непонятно, что больше напоминает: пуделя на выставке или нахлобученную на голову посудную губку) парень смотрелся крепким орешком. Во всяком случае, настолько, насколько это позволял айчевский «кольт», приставленный дулом к челюсти пацана.
– Ну-ка сделай громче, – сказал Айч не оборачиваясь. – Надо привить нашему гостю реальный музыкальный вкус.
Чарли слегка поддал на усилителе громкости. Регулятор при этом он перевел на задние динамики, чтобы не было громко вокруг него самого. Было неясно, как Айч думает обращать подопытного в свою веру. Либо вколачивать в него свое дерьмо чем-нибудь увесистым до тех пор, пока тот не потеряет сознание, как, например, Майк, либо щекотать ему шею доброй старой пушкой – иным образом искренне пересматривать свои музыкальные пристрастия люди не умеют.
Конечно, не это было причиной, по которой они уработали Майка или сейчас разъезжали с этим парнем. Это был бизнес. А еще немножко то, что Айч на досуге просто любил поприкалываться.
– Ладно, пока просто расслабься и слушай. – Айч провел дулом пистолета вверх по подбородку чернокожего парня, а затем к впадинке под ухом. – Тебе же сейчас все равно нечем заняться, верно? Так что выдели немного свободного времени в своем расписании. А чуть погодя еще поговорим.
Черный сидел, аккуратно положив руки с длинными пальцами на бедра. На нем был черный спортивный костюм с красной полосой, идущей по рукавам и штанинам. Вслух парнишка ничего не говорил, но холодный взгляд глаз свидетельствовал о том, что «кольт» сейчас единственное, что не дает ему снести башку этому безбашенному белому ублюдку с его гремящим старым дерьмом в колонках.
Сказать по правде, Чарли уже и самого это изрядно притомило. Иной раз он задавался вопросом, окрысился бы Айч, если бы на некоторые свои вылазки он иногда надевал бы плеер или что-нибудь в этом роде. Ставил свою собственную кассету – что-нибудь из того, что эта гнида насмешливо именует «музыкой для лифта». «
Он украдкой поглядел в зеркало. Парнишка сидел прямо (а кто бы на его месте не сидел, когда к шее приткнута такая гадкая машинка?), а Айч откинулся на спинку сиденья, склабясь с довольством удава.
Чарли чувствовал знакомую легкую истому, что перекатывалась в недрах живота и опускалась-поднималась по конечностям, в то время как он гнал «мерс» темными улицами под автострадой. Прежде чем сцапать паренька, они успели оттянуться в одном заведении восточнее, где под пивко слушали «Mavther Brothers». Они ему нравились – было забавно наблюдать, как какой-то верзила выделывает с микрофоном движения Джеймса Брауна на фанерном пятачке размером с почтовую марку. Заодно они сумели вытащить на танцпол нескольких красавиц из тех, кто, вероятно, были «зажигалками» в шестидесятых – эдакие тинибопперши[921] без лифчиков, которым все еще не зазорно выставлять свои буфера напоказ, только вот задницы у них сильно раздались от выпуливания на свет обильного потомства. Несколько другой ништяк, чем когда смотришь в окна центровой студии на балеринок, но по-своему тоже прикольно.
Несколько раз Айч водил его на «Марго Туфо Ревю», но для Чарли это было поистине испытание. Айч похотливо глазел и кивал в такт какому-то своему внутреннему ритму, а Чарли сидел рядом и напрягался. Публика в баре делилась примерно поровну: обкуренные реднеки и лесбийского вида байкерши – того и гляди огребешь не от тех, так от других. До сих пор судьба была милостива, но постоянно следить за спиной своей и Айча сильно нервировало.
Сегодня вечером, сразу после того, как «Mavthers» исполнили «Я бы лучше ослеп» – убойный медляк в их сете, от которого у Чарли всегда мурашки по коже, – Айч отодвинул свой пустой стакан и встал, двинув с наклоном головы к выходу под ночную уличную прохладу. Иными словами, время провернуть небольшое дельце.
Этот паренек там кого-то ждал, хотя и не их. То, что это подстава, он смекнул, как только они вошли в квартиру на Нордсайде. Он уже изготовился дать стрекача, когда Айч засветил свой «даймондбэк» и сказал с гниловатой улыбкой:
– Давай поговорим. Просто как следует покатаемся и перетрем.
До этого момента, пока они ехали в машине, паренек хранил молчание. А Айч о бизнесе еще и не заикался – просто выносил ему мозг своим музоном.
– Знаешь, это просто позор. – Айч погладил пистолетом пробритую часть черепа парня. – А ведь такой с виду умный пацан; мне просто жаль, как ты себя разбазариваешь. Ведь это ж должно быть твое
Парень молчал. «Мерседес» то и дело подпрыгивал на железнодорожных путях – в этом районе их было до черта, вокруг старых складов, – и от толчков пистолет оказался у пацана сбоку головы. В зеркало было видно, как на лбу у парня проступили блестящие росинки пота. Если бы Чарли не направлял машину как можно мягче и если бы она резко скакнула на рельсах, «пушка» невзначай могла бы сработать. Айч сейчас держал палец на спусковом крючке. Парень сидел истуканом, и только глаза, из которых сочился яд, обещали когда-нибудь отыграться на этом белом ублюдке.
Ликбез продолжался:
– И знаешь, если бы не белые люди, все это вымерло бы. Ну разве это не позор? У вас самих еще осталась пара старых музыкантов, вроде Джона Ли Хукера или типа того, но когда идешь на их концерты, там одни белые студенты колледжа. А когда он уйдет, уйдут и все остальные… Тогда, черт возьми, останутся только белые люди, играющие и слушающие этот черный материал. А тебе-то, наверное, и по барабану? – Айч ткнул в него пистолетом. – Ну-ка назови мне кого-нибудь. Держу пари, не сможешь. Просто назови хоть одного черного блюзмена, которого ты знаешь.
– Роберт Крэй, – подал голос паренек.
– О‐па! – вскинулся Айч. – Молодец. Я впечатлен. Ты, по крайней мере, знаешь своих? Да ты талант. Значит, еще есть надежда на этом свете. Конечно, он раскручен на радио, но все равно… – Он поводил дулом пистолета возле уха парня. – Я знал, что ты не дурак. Парень с умом.
В голосе Айча прорезалась нотка, дающая понять, что он больше не дурачится. Чарли свернул за угол (они как раз добрались до границы складского района) и свернул за него, подальше от глаз. На мгновение мелькнули огни центра города, отразившись от реки.
– Как, например, со ствольной артиллерией – я прав? Я многое о тебе знаю, – наседал Айч. – Знаю, что ты никогда не носишь с собой ничего подобного. А? Это, по-твоему, для пехотинцев, да? Пускай
Паренек покосился на Айча. «Кольт» уткнулся обратно ему под челюсть.
– Так что же толкает тебя на глупости? А? – Обида в голосе Айча стала явственней, ближе к поверхности. – Влезать своими действиями в чью-то работу – это было действительно глупо.
– Не понимаю, о чем вы. – Челюсть парня, когда он заговорил, стукнулась о пистолет.
– Ой, да перестань. – Айч с актерским унынием покачал головой. – Не лей мне по ушам. Можно быть умным, а можно быть
Айч сейчас реально вбивал это в парня. В зеркало было видно, как он тычет стволом ему в шею, подчеркивая весомость своих слов.
– Я думаю, что все же до тебя достучался. – Айч немного остыл. – Я вижу, как там у тебя вращаются маленькие шестеренки. Теперь я и твои
Они хотят процедур, больничных по своей чистоте – стерильных, прямо у себя дома. И они могут за это платить, чувак. Я говорю об элитном, малообъемном бизнесе с высокой маржой. Меня не интересует снижение цены до бросовой, и чтоб мою продукцию в потной ладошке предлагала каждая сидящая на пособии домохозяйка – только затем, чтобы я поставил себе на зубы еще одну золотую коронку. Ты понимаешь, о чем я?
Шестеренки в голове у парня крутились как надо; это все можно было видеть в зеркало. Теперь все его темное лицо ртутно блестело от пота. Голос Айча стал холодным, жестким и пугающим.
– Теперь о моих клиентах… – Айч потер большим пальцем изгиб «даймондбэка». – Они не возражают против легкой зависимости – бог ты мой, да у меня в списке есть несколько старых мудлонов, которые сидят на этой хрени уже полвека и нисколько не думают с нее слезать. У тебя достаточно денег? Твое имя значится на бланке какой-нибудь почтенной юридической фирмы? Если да, то на их маленькие слабости люди склонны не обращать внимания.
Запись кончилась. В «мерсе» воцарилась тишина, нарушаемая только монологом Айча:
– Эти люди – им точно не нужно всякого дерьма, из-за которого они могут лишиться своих денег, своих красивых машин и офисов с угловыми окнами; всего их гребаного шика и лоска. Они также намерены радоваться жизни на широкую ногу и сохранять все, что у них есть. Им, безусловно, нужно все то, на чем эта жизнь держится. Ну а кто-то должен обеспечивать их чем-то вроде анальгетиков больничного класса – эти препараты превосходны. Ты держишь под собой синтетические опиаты – пожалуйста, берите хоть сейчас, в нужных вам количествах. К тому же, если вы имеете дело со мной, вы знаете, что все будет чисто, и ни один жирдяй отсюда до самой Турции не будет совать сюда свои лапы. За такого рода действия люди с деньгами готовы платить. И знаешь, что еще? Они тебе преданы. Они благодарны. Так какого же хрена ты пытался вот так, по-жлобски, вмешиваться в мои дела? У тебя даже нет того, чего хотят эти люди! А ты пытаешься мутить свои делишки, не ставя в известность парней выше тебя. Вот это с твоей стороны было верхом глупости. Ты, наверное, думал, что городишь себе маленькую империйку на стороне? Как бы не так. Засранец, вот ты кто. И тебя мне эти самые люди передали на блюдечке.
Молчание парня стало напряженным. Пальцы впились в выемки коленных чашечек.
– Вот видишь? Ты, возможно, и умный, но многого не знаешь. – Айч покачал головой; его голос был печален, даже добр. – Например, насчет стволов. Вот эта, к примеру, штука, мой верный «даймондбэк». Я тычу им тебе в голову, ты писаешь себе в штаники – а знаешь что? – Айч погладил дулом паренька по голове. – Все это время я держу его на предохранителе.
Глаза парня расширились.
– Да, он на предохранителе, – повторил Айч, – так что я с тобой немного поразвлекся. Хотелось просто немного пожурить, в чем-то предупредить. Я ведь не изувер какой.
Он по-прежнему держал пистолет приставленным к голове парня.
Было заметно, как тот оттаял, плечи его поникли. На лице заиграла робкая улыбка.
– Ч‐черт, чувак…
– А еще знаешь, чего ты не знаешь? Насчет стволов? – голос Айча стал совсем тихим. – У «даймондбэков» предохранителей нет.
И нажал на курок.
– Бли-ин! – В зеркале виднелся невообразимый беспорядок, по всему заднему стеклу и обивке салона. Айч, гребаный придурок. – Я‐то думал, хоть еще какое-то время на этой машине порулю!
Айч вытирал ствол о рукав парня.
– Переверни кассету, ладно? – поднял он невинные глаза.
«Просто расслабьтесь…»
Снова доктор – тот самый, с лицом-черепом Нелдера. В своем белом халате и блестких очках. Изможденное лицо нависало, становясь ближе.
Майк поднял руку, прикрывая глаза от нестерпимого света лампы, падающего у доктора из-за плеча. Свет облекал череп горящим ореолом, превращая лицо в черную маску, на котором блестела проволочная оправа.
Комната со стеклянными шкафами пузырилась как в линзе, в углу циклопическим насекомым громоздился рентгеновский аппарат.
«
Доктор поднял скальпель – такой же безупречный, как когда-то прежде, – осторожно держа его рукой в резиновой перчатке. Майк отпрянул, вжимаясь спиной в обивку смотрового стола.
– Да что вы. Это совсем не больно…
Доктор наклонился, и толком нельзя было сказать, что он делает. А когда выпрямился, острие скальпеля было пунцовым. Алая полоска потекла вниз по металлической ручке и коснулась резинового кончика пальца.
– Видите? Бояться совершенно нечего, – улыбчиво промолвил доктор. – Простая хирургическая процедура… Только и всего.
При закрытых глазах слова в голове резонировали эхом.
Сновидение… Сновидение, только и всего.
– Сами изволите видеть. Вы ведь тоже доктор?
Он открыл глаза. Его подбородок коснулся грудины, и стала видна красная линия, идущая вниз по груди и животу. От паники ему перехватило дыхание, и он приподнялся на локтях. Там, где заканчивалась красная линия, проступила капля крови, которая вороватой змейкой скользнула в пупок, превратившись там в сверкающий рубин.
Руки доктора прижали его обратно к смотровому столу.
– Тревожиться здесь не о чем.
Он попытался приподняться, но не смог, даже после того, как врач отвернулся, а резиновые перчатки бросили скальпель к остальным инструментам.
– С этого мы и начнем…
Доктор возложил руки Майку на грудь, большие пальцы в паре сантиметров по обе стороны от красной линии. Узкое лицо приблизилось, когда доктор надавил, с усилием разводя руки в стороны. Красная линия расширилась.
– На самом деле все весьма просто…
Майк схватил доктора за запястье, пытаясь подняться со стола.
– Нет… – было слышно, как надломился голос, как паника искажала слова. – Вы не понимаете: разрез сделан недостаточно глубоко… Так
– Просто расслабьтесь.
– Нет…
Когда он стиснул зубы, из глаз брызнули слезы.
«
Плоть между руками доктора разошлась.
Он посмотрел и увидел уже не линию, а прямо-таки красную дверь, ширяющуюся по мере того, как доктор сжимал и толкал ее. Грудина треснула, и ребра раскрылись, словно веер голубиных крыльев. Трепеща, наверх поднялись легкие; он выдохнул и увидел, как они вздулись в ответ.
– Вот видите. – Рука доктора полезла внутрь, осторожно раздвигая скопление желтой соединительной ткани. – Все просто…
У него вырвался стон; спина выгнулась дугой, прижались к столу плечи.
Сердце забилось в своем мягком гнездышке. Живое, бьющееся все быстрее по мере того, как в ткани просачивался адреналин страха.
Рука доктора обхватила его, вкрадчиво заходя пальцами снизу.
– Вы видите? – В докторском голосе появился иной оттенок адреналина. – А теперь? Теперь видите?
– Нет… – хнычущим, детским голоском. Он откинул голову назад, подальше от этого зрелища. Крепко зажмурил глаза, отгораживаясь от всего…
Сон оборвался. Глаза распахнулись в безмолвную черноту. В груди не хватало воздуха, и слышно было, как сердце колотится о грудную клетку, словно пытаясь вырваться наружу.
Лицо холодила испарина. В ближнее окно падал ломающийся свет луны. Поведя взглядом, Майк различил левую руку Линди с посеребренной кожей, лежащую у него на груди. В судороге отвращения он ее оттолкнул. Линди сонно пошевелилась, но не проснулась.
Он выполз из сыроватого гнезда из одеял. Чувствовалось, как с лица сеются капли пота; ногти здоровой руки царапнули шершавый пол. Добравшись до двери, он сумел пролезть наружу, между царапнувшими по животу досками. Снаружи он рухнул на грудь, сквозь слой пыли на веранде жадно вдыхая ночную прохладу. Через несколько минут он поднял голову и совлек себя вниз по ступеням.
Позади в пыли оставался след покалеченного животного, как будто он волок по земле свой собственный труп. Рот наполнился чем-то соленым; он сплюнул и увидел, как в гравий ушел неприглядный сгусток. Отметина расплывалась, выходя из фокуса; голову заполняла дурная легкость. Он поднял глаза и увидел гребни холмов, черные на фоне ночного неба. По тем гребням рыскали животные с красными пристальными глазами. Затем красные искры и звезды позади них расплылись и стали крениться.
Он полз, упираясь рукой в землю и протягивая по ней свой вес; кончики пальцев раздирались о камни.
Смутно слышалось, как они сухо шуршат вниз по склону, пока их не поглощают травы. Когда он поднял голову, половина лица ему покрывала корка грязи и пота. Земля впереди расступилась, как будто сам холм исчез.
Он повернулся на своей безжизненной руке, оглядываясь туда, откуда пришел. На несколько секунд прояснившимся зрением он увидел здание – вдалеке под собой, у подножия холмов. Лунный свет пробивался сквозь укрепленные наверху буквы. Следы восхождения пролегали сквозь вырванные травы и взрыхленную грязь.
Он достиг вершины первого невысокого кольца холмов. Сухой ветер, кочующий над простором пустыни, коснулся его лица.
По другую сторону холма, в центре открытого пространства, стояла приземистая лачужка с крышей из толя. В синеватом свете луны и звезд четко просматривались детали. Рядом с дверью лачуги стояла каменная ванна вроде тех, что в той комнате внутри здания. С одного конца ванны из земли торчала металлическая труба с краном: оттуда хлестала вода, уже наполнив ванну едва ли не до кромки.
Задерживая неглубокое дыхание, Майк положил подбородок на гребень холма. Там внизу, в воде, кто-то был.
Тот старик – Нелдер. Его спина была повернута к холму. Но Майк различил, кто это, когда фигура запрокинула голову и резкие контуры лица тронул холодный свет луны. Старик нагишом сидел в воде, доходящей ему темной поверхностью до ребер; наружу торчали белые кости коленей. Сейчас он еще больше напоминал скелет, обтянутый тонким слоем плоти. Проступали сочленения позвоночника и лопаток, вервия сухожилий на руках. Кожа выглядела полупрозрачной и светящейся, словно она никогда не открывалась солнцу, а была сокрыта в глубоких пещерах под землей.
Свои ладони с большими костяшками пальцев Нелдер подставил под кран, приблизив к нему лицо. Вода плескалась на его вытянутых предплечьях, стекая струйками с кончиков локтей. На мертвенно-бледной коже влага казалась черной, отсвечивая маслянистым блеском. Свет играл рябью вокруг живота, словно отражение звезд было погружено несколько ниже поверхности.
Старик откинулся, растянувшись в воде во весь свой рост, и приоткрыл рот. Узкое лицо озарилось блаженством сродни трансу. На глазах у Майка, невидимого за гребнем холма, Нелдер набрал воды в сведенные ладони, поднял их и стал пить. Вода стекала по подбородку и шее, пятная кожу будто чернилами.
До Майка донесся запах воды – более сильный, чем раньше, сернистый и тяжелый. Не от гнилости, а от жизни, спрятанной и свернувшейся в самой себе. Нелдер внизу принял сидячее положение. Темная вода стекала с его поднятых рук. Руки сжались в кулаки, веревки мышц напряглись.
Голова запрокинулась назад в безмолвном экстазе.
В темноте на краю открытого пространства задвигались более темные силуэты животных с красными глазами, прикованными к бледной, поблескивающей фигуре. Одна фигура отделилась от теней и, бочком приблизившись к ванне, стала лакать из нее воду. Вот оно подняло голову, оскалив зубы, и его горло повторило положение горла человека в нескольких дюймах от него.
Майк толкнулся от гребня холма. Посыпались вниз камешки, когда он заскользил вниз по грязи, одной рукой нащупывая опору, чтобы не скатываться бесконтрольно.
Фонарик, который оставил парнишка, освещал каменные раковины и лабиринт труб над ними, отбрасывая во влажные углы комнаты сеть теней. Пятна плесени впитывали свет, словно были дырами в ночи снаружи.
Майк, еще толком не отдышавшийся от спуска по склону, а затем по коридору первого этажа, забрался на край одной из ванн. Запах серы в помещении сдавливал легкие.
Балансируя всем телом, он потянул за цепочку и висячий замок, плотно примотанные к крану. Руку испачкала короста ржавчины, но цепь держалась крепко. Дыхание Майка перешло в натужное всхлипывание – звенья пальцам не поддавались.
Он упал на пол, прижав боком свою парализованную правую руку. Голову от боли и усталости застилала тошноватая муть.
Луч фонарика выхватил что-то, втиснутое в углу между стеной и полом. Он потянулся и сомкнул вокруг той штуковины пальцы, с царапаньем подтягивая ее по плитке к себе. В итоге он перекатился на спину, прижимая к груди метровый кусок ржавой трубы.
От удара трубы по крану от стен отразился металлический лязг; при этом труба вырвалась из руки и, вращаясь, покатилась по полу. Он пополз за ней, подталкивая ее обратно к ванне.
При следующем ударе с замка посыпались буро-красные хлопья. Майк задыхался от напряжения и едва мог сосредоточиться на намеченной цели. Следующий удар пришелся на стену рядом с краном, разбив плитку. Майк снова взмахнул трубой, наклоняясь вперед, чтобы перенести на нее свой вес.
Замок сломался, болтаясь на одном проржавевшем звене. Майк выронил трубу и схватился за цепь. Вместе с ней он упал навзничь; после секундного сопротивления цепь заскрежетала по ручке крана. Когда он отпустился, металл звякнул о каменный борт ванны.
Вентиль не поворачивался.
– Ну давай же… – вырвалось сквозь натужный скулеж из стиснутых зубов. – Ты, гребаная сука, язви тебя…
Он поднял трубу и нанес еще один удар, от которого плашмя растянулся рядом с ванной. Труба стукнулась об одну из спиц вентиля, слегка его повернув. Внутри металла послышалось слабое шипение.
Вконец измотанный, Майк всполз обратно на закраину ванны и схватился за вентиль. Из прикушенной губы сочилась солоноватая на вкус кровь, рука предельно напряглась.
Металл снова слегка подался, и вентиль провернулся еще на сантиметр. Ржавчина царапнула по ржавчине; вниз посыпалась рыжеватая пыль. Затем вентиль освободился, повернувшись сразу на пол-оборота. Майк отчаянно его крутнул. Но из крана ничего не вытекало.
– Господи… давай же… – Он прислонился щекой к краю ванны. Из-под век выступили слезы.
Кран затрясся; ведущая к нему труба задребезжала о стену. Затем оттуда полилась черная ниточка, брызжа о каменное дно.
Он поднял голову, слыша влажный звук. Ниточка двоилась и расплывалась, но стала единой, едва он сосредоточил на ней взгляд. Затем, под стон крана, струйка окрепла. Послышалось громкое, похожее на треск фырканье, из крана вылетели хлопья ржавчины, какой-то сор… и в ванну резко, с плеском хлынула вода.
Вода стекала по руке, которую он держал в этом потоке. Она была теплой, хранящей тепло земли. Запах серы – теперь не тошнотворный, а живой и пьянящий – наполнил голову вместе со вдохом; ее вкус отчетливо ощущался на языке. По его руке стекал темный, но прозрачный ручеек – сквозь него проглядывала бледность его кожи, как будто это были разбавленные чернила или колышущийся серый целлофан. А там, где она скапливалась в ванне, уже образовав небольшую глубину, маслянисто-черная жидкость становилась непрозрачной. Отражаясь от выложенного плиткой потолка, в луче фонарика ее поверхность блестела.
Вода прибывала из крана бурно пенящимся потоком. Ванна была полна уже наполовину. На его глазах темная вода, плеща, поднималась к краю.
Он приподнялся, волочась животом по влажному краю, и плечом вперед погрузился в таз. Вода взбурлила вокруг, переливаясь через край и стекая по стенкам. Обессиленный, Майк привалился к наклонному бортику ванны. Повернул голову к плечу, он видел, как вода, извиваясь словно змея, стекает в сток по центру пола.
Закрыв глаза, он изнеможенно откинул голову, и вода коснулась его подбородка и выступа скул. Рот приоткрылся, вода стекала по уголкам губ. На языке ощущался привкус серы, и он сглотнул, чувствуя, как по пищеводу разливается тепло. Вода кружилась вокруг, лаская ребра и пах, растворяя боль. Его квелые руки всплыли в ней наверх.
На мгновение ему перехватило дыхание. Он соскользнул в ванне до уровня, где вода доходила до уровня скул. Тут он закашлялся, отплевываясь, и заставил себя выпрямиться. Его неживая рука вывалилась из бассейна; прикосновение каменного края к мягкой плоти подмышки удерживало его на месте; голова показалась над блестящей поверхностью. Он снова расслабился. Теплая вода струилась по груди.
Тыльная сторона его мертвой руки лежала на полу; черная змея извивалась рядом, направляясь к водостоку.
Голова откинулась назад, глаза были закрыты. Он не замечал, как пальцы руки, лежащей снаружи таза, дернулись, а затем медленно сжались в кулак.
Ранним утром Дут на своем моцике переехал железнодорожные пути. За ночь температура упала настолько, что пруд за дорогой курился струями пара.
Мотоциклет направлялся к старому зданию клиники. Красный «корвет» все так же стоял перед домом, как драгоценный камень в оправе из грязи. Ни того чела Майка, ни его подружки Линди видно нигде, разумеется, не было. Все еще, наверно, маринуются внутри. Если чел еще не проснулся и не сидит обсаженный. Перед отлучкой Дута все смотрелось именно так – зыбко, как на измене.
Спор о том, надо ли ему вообще сюда возвращаться, по-прежнему крутился у него в голове. Непохоже, чтобы парень теперь торчал здесь безвыходно; при нем была девушка с машиной. Она могла о нем позаботиться – не важно, означало ли это отвезти его, наконец, в неотложку или привезти ему все, что нужно, сюда.
Первый час после подъема Дут провел, расхаживая по отцовой кухне с кружкой растворимого кофе. Пока, наконец, не загрузил на багажник кое-какую провизию – буханку хлеба, пару банок супа «Кэмпбелл» и еще одну бутыль пепси.
Не повредит. Надо все же проверить, как они там. К тому ж заняться больше особо нечем.
Движок мотоцикла чихнул и смолк. Дут слез и отцепил от пакета с провизией страховочный трос. Держа его на сгибе руки, он прошел мимо заостренной морды «корвета».
Темень внутри здания окутала, едва он приткнул доски обратно к дырочкам в двери. Внутри на полу кто-то спал, завернувшись в одеяла. Светлые волосы, перевитые пыльной лентой света, – значит, та девчура, Линди. Подойдя ближе, Дут увидел, что она одна. Поставив сумку с продуктами, он присел и дотронулся до ее обнаженного плеча.
– Эй. Привет.
Мутноватые глаза неуверенно открылись; потребовалось несколько секунд, чтобы они сфокусировались на госте.
– Где Майк? – спросил Дут, распрямляясь и оглядывая вестибюль. – Куда-то вышел?
Линди озадаченно посмотрела снизу вверх; взъерошенные волосы скрывали ей половину лица. Смысл сказанного, похоже, дошел до нее только сейчас. Она резко села, проведя рукой по смятому одеялу возле себя.
– Майк? – Голос эхом отразился от стен.
Линди вскочила, отбросив одеяла в сторону.
– Майк! Ты где? – крикнула она севшим от тревоги голосом.
Оба обернулись, оглядывая пустой вестибюль.
– Снаружи я его не видел.
Они стояли неподвижно, а единственным звуком в затхлом воздухе было их дыхание. И тут где-то вдалеке послышался гулкий звук падающей в воду воды, после чего снова наступила тишина.
Сбегая в коридор нижнего этажа, у себя за спиной Дут слышал, как она снова заполошно выкрикивает имя Майка. Мимо дверей по обе стороны Дут спешил к сгоревшей секции с ее перекрестьями обугленных балок.
У последнего дверного проема он остановился и, повернув голову, крикнул Линди наверх:
– Он здесь!
Возле нижней ступени лестницы плескалась черная, маслянистого вида вода. Дут зашлепал по полу, где вода доходила ему до лодыжек. Так он добрался до каменной ванны, с краев которой завесой стекала вода, и ухватил под мышки бесчувственного Майка с изнеможенно откинутой головой.
Где-то рядом тоже послышались всплески – это оказалась Линди. Вода доходила до колен ее джинсов. Она стала помогать вытаскивать Майка из ванны. Его кожа была скользкой, с чернильным оттенком, отсыревшая повязка вокруг ребер розовела запекшейся снизу кровью. Дуту пришлось перенести вес чела на свои плечи, после чего он сумел его вытащить и поволок с болтающимися по сторонам руками. На пыльном полу вестибюля оставались мокрые следы. Дут опустил Майка на одеяла и отступил назад, тяжело переводя дух. Линди опустилась на колени и склонилась над Майком.
Чел был жив (Дут чувствовал его дыхание, когда тащил по коридору), но выглядел как без пяти минут утопленник. Мокрые волосы прилипли к черепу, с кожи стекали струйки воды.
– С ним все будет в порядке?
– А ну быстро. – Линди обернулась через плечо. – Принеси что-нибудь, чем его вытереть. Хоть что.
Дут растерянно оглядел вестибюль, после чего подбежал к ближайшему окну и сорвал там занавеску, взметнув клуб пыли.
Линди провела скомканной занавеской по груди и рукам Майка. Ткань почернела, вода размазалась по грязи. От запаха серы лицо девушки скривилось.
Дут увидел, как шевельнулась лежавшая на одеяле рука Майка. Линди этого не заметила; она вытирала с его лица воду. Рука приподнялась, сгибаясь в локте.
Дут открыл было рот, но осекся. Какое-то мгновение он не мог уяснить, что здесь не так, что изменилось. И тут понял. Раньше чел не мог этой рукой даже пошевелить. А сейчас скрючивал пальцы. «
Внезапно Майк сел, обеими руками обхватив Линди за талию. От удивления та ахнула и лишь тихо вскрикнула, когда Майк притиснул ее к себе. Его глаза распахнулись, на лице играла улыбка. Чтобы не задохнуться, Линди уперлась ему в плечи.
– Майк… – то же самое осознание поразило и ее. Она посмотрела вниз, на обхватившие ее объятия. – Майк, твоя рука…
На глазах у Дута Майк поднялся на ноги, притянув к себе Линди. Отступив на шаг, он с улыбкой ее отпустил. Вокруг его ног скопилась лужица воды. Когда он согнул руки, та из них, что парализована, все еще была квелой, пальцы на ней сгибались медленней, чем на другой. Майк наблюдал, как его руки сжимаются в кулаки, а затем разжимаются. Правую руку он отвел в сторону неловко, как птица со сломанным крылом; паралич еще полностью не прошел.
Все с той же улыбкой Майк перевел взгляд с Линди на Дута. А затем рассмеялся – раскатисто, запрокинув голову, напрягая под бинтами грудь. Смех эхом отражался от потолка вестибюля.
Чел, руки в боки, стоял снаружи на веранде и, вдыхая воздух, оглядывал травы и пожженный солнцем пейзаж – ни дать ни взять король, озирающий свои владения.
Дут выскользнул из дверного проема и приблизился к нему со спины. Он все еще был поражен этой переменой.
– Как… как ты себя чувствуешь?
Майк оглянулся и с улыбкой кивнул головой.
– Лучше не ощущал себя никогда.
Его пристальный взгляд вернулся к горам.
– Никогда, – повторил он вполголоса, – за всю мою жизнь…
Это почему-то вселяло тревогу – еще сильнее, чем когда чел, казалось, вот-вот готов был откинуться. То, как он пружинисто расхаживал вокруг, болтал и улыбался с этой сумасшедшинкой в глазах, – Дут наблюдал за ним, держа осмотрительную дистанцию. Конец бинтов, обмотанных вокруг его груди, ослаб и болтался, как ленточка, у бедра, но чел, казалось, этого не замечал.
Внезапно он обернулся.
– А чего ты здесь, собственно, ошиваешься? – глядя прямиком на Дута, спросил он. – Зачем?
Дут пожал плечами. Голос чела, отрывистый и властный, вызывал внутри холодок.
– Не знаю. Так, просто… Любопытство, наверное.
– Да? Ну хорошо, вот что я в таком случае скажу. – Майк склонил голову набок. – Ты остаешься здесь, и я, пожалуй, найду тебе кое-какое применение. – Улыбка поползла шире. – А то, знаешь… Думаю, ты можешь мне быть действительно полезен. – Голос смягчился вместе с тем, как он отвел взгляд. – Полезен на самом деле…
Майк расхаживал по пустому вестибюлю. Линди поблизости видно не было; вероятно, куда-нибудь отошла, занимаясь тем, что делают в уединении девочки. Это не имело значения. Значения не имело вообще ничего, кроме ощущения, которое сейчас поднималось в груди и распространялось по мышцам рук и ног. Как будто кровь приливала к каждой клеточке, сильная и напряженная.
В тусклом свете вестибюля нога задела за край чемодана, который привезла с собой Линди. Внутри там что-то брякнуло. Он остановился, опустился на колени и откинул крышку.
Все нужное было здесь, на месте. То, с чем раньше было так хорошо. Он нежно провел рукой по шприцам и стеклянным флаконам, оранжевым колбочкам с белыми крышечками, внутри которых были штучки еще более ярких цветов.
Внезапно он зачерпнул солидную пригоршню и со смехом развернувшись все это швырнул. Вещички с мелким дребезгом разлетелись по полу.
Вода вытекла, оставив на кафельном полу темный скользковатый осадок. В изголовье ванны из крана сочилась капля; какое-то время она росла, а затем упала, смочив каменную поверхность внизу.
Какое-то время он сидел на корточках, наблюдая, как взбухает еще одна. Ее гладкая поверхность была зеркалом; он мог видеть в ней свое искаженное изгибом лицо, глаза, прикованные к темной жидкости.
Эта капля упала, образовалась другая. Он притронулся к ней, и влага смочила ему кончик пальца. Сунув его в рот, он ощутил на языке острый привкус серы.
Он протянул руку и повернул ручку крана. Вода потекла струйкой, затем побежала ровным потоком. Внизу, в сливном отверстии, образовалась темная лужица. Он ухватился за край ванны и наклонился. Зеркало воды там было крупнее, но рябило и колыхалось взад-вперед; отражение лица в нем разбивалось на танцующие фрагменты.
Когда он подставил под кран ладони, в них стало тепло. Влага стекала по запястьям к локтям; в этот момент он поднял руки и плеснул себе в лицо. Вода стекала по шее, ее струйки замедлялись на груди. Он слегка отвел руки от лица, а затем слизал с них воду.
Дут стоял в коридоре, наблюдая через дверной проем. Чел был настолько в ауте, настроен на какую-то свою волну (уж чем было это странное место в его голове), что за ним легко было не то что красться, а просто идти и проверять, что он там проделывает.
А проделывал он что-то реально жуткое. Сплошь выверты с этой вонючей водой… Вначале чел плюхнулся на колени у края каменной чаши, как будто поклонялся ей или что-то в этом роде. Затем долго смотрел на капельки воды, больше похожие на капли чернил. Как будто они его гипнотизировали. Дут, затаив дыхание, ждал, что Майк будет делать дальше. А дальше очередная жуть. Он пил ту воду из сведенных ладоней (от этой мысли Дуту крутило нутро), запрокидывая голову. И дрожал (вы слышите?
Но самое жуткое, это что чел начал при этом выглядеть
После этого пить он перестал. Но по-прежнему стоял, перегнувшись через бортик чаши, и нагибал голову к струе воды. Плечи его поднимались и опускались, замедляясь по мере того, как он переводил дыхание.
Дут отступил к стене коридора. Не хватало, чтобы Майк застукал его за вынюхиванием. Особенно учитывая то, насколько чел был сейчас взвинчен. Майк стоял, выпрямляясь и опираясь рукой о чашу. Пора было выметаться – Дут заспешил по коридору с обугленными досками в конце. Оттуда можно было выскочить через большие щели в стенах и незамеченным вернуться к передней части здания.
«
– Майк, может, тебе стоит успокоиться…
Линди схватила его за руку при пересечении вестибюля. Мягко – но неудержимо – он высвободил себя из ее хватки и отставил в сторону. С саркастичной улыбкой. А затем как ни в чем не бывало снова двинулся к двери.
С собой он нес отрезок трубы, найденный где-то в здании. На краю пустого бассейна он встал перед клапанами и, примеряясь для удара, взмахнул трубой будто бейсбольной битой.
Резкий лязг металла о металл долетел до холмов. Майк поднял трубу для следующего удара.
Еще с полдюжины таких, и оборванные цепи грудами лежали у основания клапанов. Майк отбросил трубу и обеими руками взялся за ближайший вентиль; мышцы рук мучительно напряглись в попытке его повернуть.
Слыша близкое шипение воды, он принюхался. В ней чувствовалась сера и еще какой-то запах – живой, неразрывно с нею смешанный. От края бассейна стала видна темная жидкость, змеящаяся из отверстия примерно в полуметре от последнего ряда плитки. Шипучий напор воды падал на усыпанное деревяхами и мусором дно.
От этого вида сердце внутри ширилось и трепетало. С довольным кивком он повернулся и посмотрел в сторону холмов.
Палочка ткнулась рядом с пауком. Крошечное создание метнулось в другом направлении, старательно избегая направленного в него острия.
Рядом со своей хижиной сидел на камне Нелдер, держа в руке ту самую палочку. Он снова ткнул ею, удерживая паука в ловушке небольшого пыльного пятачка.
На землю упала тень. Нелдер перевел взгляд на фигуру, стоящую в паре метров от него. Паук сновал вокруг палки, волоча за собой свою ниточку, и скрылся в гальке и более крупных камнях.
Майк сверху вниз смотрел на старика и улыбался.
Мелкая искра узнавания, понимания всего, мелькнула между ними. От черных линз Нелдера до прищура его гостя – как зеркала, установленного между ними.
– Теперь ты знаешь, – тихо промолвил старик.
Майк усмехнулся половинкой лица:
– Теперь я знаю.
Двое посмотрели друг на друга, как смотрят двое, приобщенные к секрету. А в темных, затененных от солнца ущелинах земли за ними наблюдали иные глаза. Острые морды оторвались от прохладной почвы логовищ и почувствовали запах пота, а также другой, что безотлучно витал в воздухе.
Этот жутковатый чел Майк ушел широкими шагами в горы, черт знает по какому делу. Дут из-за угла здания смотрел ему вслед. Здесь творилось не разбери что – начать с того, чел теперь смотрелся никак не развалиной и паралитиком. По склону холма – даже по самым крутым его участкам – он поднимался шутя, как по рельсам.
А перед этим чел сбил цепи с регулирующих клапанов, и в бассейн полилась смердящая чернильная вода. Что тоже было странным – чел стоял там, уперев руки в бока, и выглядел очень довольным, как будто обнаружил фонтан нефти, а не хрень, воняющую так, будто в ней кто-то окочурился. За челом Дут мог наблюдать из своего убежища спереди здания. Сейчас он дернул головой и скрылся из виду за миг перед тем, как Майк повернулся и огляделся по сторонам – спрятаться получилось в самый раз.
Куда делся Майк в горах, видно не было. А вода все так и лилась в бассейн; слышались ее бульканье и плеск.
Бассейн для того, чего хотелось Дуту, годился. У него с собой как раз была пластиковая бутылка, которую он привез еще вначале. Сейчас она пустовала. Все, что надо было сделать, это подбежать к краю бассейна, подставить ее под хлещущую струю, наполнить и завинтить крышечку.
Однако вылезать из-за угла здания Дут остерегался. Сложно было сказать, где сейчас находится Майк, после всех его лазаний где ни попадя. Даже если он все еще на холмах, он может следить за тем, что там происходит внизу. Так или иначе Дут не хотел, чтобы его застукали за тем, как он шныряет вокруг. Он не доверял людям с безбашенно блестящими глазами, как у наглотавшихся колес фриков. Они, как правило, теряют башку из-за любого мелкого дерьма.
Он отступил от угла здания и посмотрел на другую сторону. Сгоревшее крыло: можно направиться туда (таким образом, подружка Майка не увидит, что он задумал) и заглянуть в ту комнату с кранами и ваннами. Это выглядело самым безопасным вариантом. Дут скрытно огляделся, после чего направился к почернелому торцу здания.
Они поднимались все выше по склону; сухие стебли цеплялись за ноги. Солнце удлиняло их тени. На гребне следующего холма Нелдер остановился и посмотрел. Далеко внизу здание клиники смотрелось кукольным домиком.
Майк выжидательно стоял рядом. Быть может, старик знал что-то еще; ему нужно было это услышать. Знать все как можно полнее.
Жаркое дыхание ветра вокруг уносило с собою пыль и тихий, бесстрастный голос Нелдера.
– Умнее всего с твоей стороны было бы уйти, – сказал старик, – причем не мешкая. – Черные очки отражали коричневатый пейзаж. – Ты уже попробовал это на вкус.
Майк рассмеялся.
– Ты, наверное, шутишь? – он с ухмылкой качнул головой.
Нелдер взглянул на него и снова отвел взгляд.
– Это недобрый знак. – Его голос зазвучал как-то задумчивей. – Я здесь уже давно. И знаю, на что способна вода. Она воздействует на людей… И воздействует по-разному. Слабо и сильно.
Какое-то время он молчал, а затем шепотом произнес:
– Оно чего-то потребует.
Тишина расползалась, окутывая землю. Майк поднял взгляд, но ничего не услышал, кроме своего собственного приглушенного голоса:
– А что именно?
– Да кто ж знает. – Нелдер покачал головой. – Оно старо. Старше людей. Возможно… – Черные линзы повернулись к Майку. – Возможно, это сделало людей… сделало их не такими, какими они были. Где-то там, в океанских глубинах или непроходимых лесах с густым, извечным сумраком… – с потаенным восторгом излагал Нелдер. – Возможно, оно нашло нас там и дало нам познать…
Старик рассказывал красивее и шире, чем, вероятно, есть на самом деле. «
– По моему мнению, ты уже и так здесь задержался, – немногословно заметил старик.
Майк потер уголок глаза.
– Может, и так, язви его. Местами даже начинает кое-что мерещиться…
Нелдер с внезапным оживлением обернулся.
– Что, например?
Майк пожал плечами.
– Да так… Всякие странности. Ночами. Я как бы сплю, но и не сплю. Как будто все наяву. То, что здесь происходило. И будто было давным-давно. – Он изучающе поглядел на Нелдера. – И ты вроде как тоже там присутствовал. Так что, наверное, это был все-таки сон. – Он покачал головой. – Не знаю…
– Скверно. – Линзы смотрели на него двумя темными зеркальцами. – Ты ей глянешься.
– Это ты о ком?
Зеркальца черных линз оставались неподвижны.
– О воде. Так она делает, когда находит кого-то… себе по нраву. Ради которого она может что-то делать.
Майк бросил короткий, презрительный смешок.
– Ну да. Интересное наблюдение.
«
Его собственный голос тек медленно, задумчиво:
– Главное, здесь есть то, что нужно
Его лицо потемнело, внутри нарастала тяжелая ярость. Внезапно Майк сощурился и заморгал, как будто яркий свет солнца стал для него невыносим. Он протянул руку и протер глаза. А убрав, молчаливо на нее уставился.
Кончики его пальцев были запачканы кровью.
Он снова потер глаза. Теперь он мог это чувствовать – теплую влагу, исходящую наружу как слезы. Кровь на кончиках пальцев ярко блестела на солнце.
Нелдер поглядел на него; на кровавую маску, стекающую из уголков глаз Майка по щекам. На лице старика вновь прорезалась тонкая, усталая полуулыбка.
– Просто небольшой побочный эффект. – Старик слегка накренил голову. – С этого момента тебе нужно будет следить за своим норовом.
Майк оглядел свои руки, на которых уже подсыхала размазанная кровь. На секунду он почувствовал, что его подташнивает, но это прошло.
Подумаешь, кровь. А то он мало ее повидал.
Вверху на холмах что-то пошевелилось – худой силуэт собаки. Тревожным сполохом мелькнуло воспоминание о глазах, горящих красными огоньками в ночи. Майк подхватил случайный камень и швырнул его.
– А ну прочь отсюда, ублюдок! Убирайся…
Нелдер протянул руку и удержал его прежде, чем он успел потянуться еще за одним.
– Не следует этого делать. – Старик пристально посмотрел на холмы. Животное исчезло. – Они тоже живут здесь, причем очень давно. Уже так давно, что… У них можно поучиться.
Распаленный воспоминанием гнев начал в Майке угасать.
– Понял, – кивнул он. – Хорошо. Слежу за норовом…
Все выглядело вроде бы спокойно. Дут припал к стене коридора и огляделся. Никого не было видно и слышно до самых дверей, ведущих в вестибюль. Он толкнулся от кирпичей и штукатурки и проскользнул в комнату по другую сторону.
Пол там был все еще мокрым, с неровными пятнами на плитке, но большая часть стоялой воды ушла в водосток. В помещении по-прежнему пахло серой, если не чем похуже.
Он подобрался к каменной ванне, той самой, где нашелся бесчувственный Майк. Из крана капало – медленно, с промежутками в пару секунд между срывом капли и стуком от ее падения. Дут оглянулся на дверь, а затем потянулся и повернул ручку крана. Та заскрипела своими наростами ржавчины, а затем поддалась. Потекла тоненькая струйка.
Поймав каплю на ладонь, он поднес ее к носу и понюхал. Вблизи она пахла еще гнилостней. Дут насухо вытер руку о рубашку, после чего поднял пластиковую бутылку, приготовленную на полу. Вода в белом пластике явственно темнела. По мере того как посудина наполнялась струей, вода плавно меняла оттенок. Ух ты. Ну и дела – обхохочешься.
Когда вода поднялась примерно к горлышку, Дут бутылку завинтил и перекрыл кран. Посудину он заткнул себе под мышку и поспешил к ступенькам, ведущим к двери.
Свой ценный груз он едва закончил привязывать к багажнику, когда вдруг почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Дут набросил на сиденье свою джинсовку так, чтобы та скрывала бутылку.
– Что, сматываешь удочки? – спросил сзади голос Майка.
Дут обернулся – в самом деле, тот шагал со стороны здания. Лицо Майка было влажным, как и зеленая больничная рубашка, которую он надел; вид такой, будто он скребся, возможно, на краю бассейна, а рубашкой затем вытер чернильную воду.
Дут кивнул.
– Ну да. Надо и по хозяйству что-то сделать.
– Да? А я, между прочим, свои слова помню. – Майк прищурился от солнца; глаза его отчего-то были красны. – Ты для меня кое-что выполнишь, а я сделаю так, что твое время окупится. – Он порылся в кармане и вытащил несколько сложенных купюр. – Нам здесь кое-что понадобится – еда, что-нибудь попить. Ну типа того, что ты уже привозил.
Дут взял деньги из рук Майка. До этого у чела их точно не было; должно быть, что-то привезла с собой Линди. Он сунул купюры к себе в карман.
Майк пристально на него смотрел.
– Там ведь никто не знает, что я здесь? В смысле, ты же никому не рассказывал?
Дут покачал головой.
– Нам здесь не ждать незваных гостей?
Еще одно пожимание плечами:
– А зачем? Здесь рядом никто не ходит.
Майк удовлетворенно кивнул.
– Вот и хорошо, пусть так и будет.
Он повернулся и пошел обратно к зданию клиники.
Дут подождал, пока чел скроется внутри, после чего обмотал куртку шнуром, сел на мотоцикл и дал по педали стартера. Пустынный пейзаж поглотил тарахтенье движка и эхо, отразившееся от фасада здания. Через секунду-другую по грунтовке к дороге уже катилось пыльное облако.
Она ждала его. Привела себя в порядок, надела смену одежды из чемодана. Старалась смотреться желанной, привлекательной. В конце концов, это было одним из элементов ее ремесла.
Майк стоял на краю их ложа, глядя на Линди сверху вниз. Заодно она поживилась тем, что оставалось в недрах чемодана. Сейчас она лежала на спине, откинув одну руку в сторону ладонью вверх – без сознания. Во всяком случае, в максимальной расслабленности. Губы приоткрыты, дыхание замедлено.
При его прикосновении ее веки дрогнули, но не открылись. Он задрал ей топ на животе и выше, обнажая грудь. Рука обхватила одну – небольшую, крепкую; подушечка большого пальца поглаживала сосок. Она с тихим стоном вздохнула, выгнув под одеялом спину. Он наблюдал, отмечая ее реакции с клинической отстраненностью.
Руку с ее груди он убрал, приложив кончик указательного пальца к середине грудины, как раз под приподнятым краем ее топа. И медленно повел линию вниз, чертя ногтем между ее грудями, вплоть до пупка; под его нажимом на коже оставался белый следок, который затем опять медленно розовел.
Еще несколько минут он сидел рядом с ней, наблюдая. Она неловко заерзала, как будто острие его взгляда проникло сквозь ее дурман. Сновидение… Воспоминание об этом всколыхнуло память. О той, другой женщине, которая улыбалась и трогала себя. Проникая вглубь, до сердцевины. Предлагая себя ему там, где красная плоть дрожала и наливалась жаром крови, текущей под ней…
Примерно как тогда, еще в студенчестве. Он улыбнулся, вспомнив об этом. Как на практикуме по анатомии, только вместо холодного трупа какого-нибудь гнусного бомжа с циррозом печени – что-то упруго-теплое, которое движется и дышит. Поддаваясь мягкому прикосновению ножа, приветствуя его, втягивая внутрь себя, касаясь его руки своей красной влагой…
Он дал своей улыбке отцвести. И, сев поодаль, сложил на коленях руки.
«
Он дал себе зарок, положив подбородок на предплечье и неотрывно глядя на спящую женщину… «
С хлопком сетчатой двери Дут наконец вошел в дом с палящего послеполуденного зноя в относительную прохладу. По крайней мере, сейчас здесь было тихо.
Помнится, как Линди своим появлением и интересом к нему, Дуту (поистине золотой момент в его жизни!), вмиг заставила Гарзу и его дружков убраться. Они были так ослеплены этим явлением неземного во плоти (она, словно богиня, сошла в комнату с телеэкрана), что слиняли без всякого шума. Причем не просто ослеплены, а даже немного струхнули (Дут до сих пор подтаскивался от одной лишь мысли об этом. Хотя что она, по их мнению, собиралась сделать: загрызть их своими белыми зубками? Впрочем, в тот момент они, глупея от восторга, готовы были подставить свои шеи добровольно).
Может, сказался страх перед неизвестным. В выпускных классах была пара девчонок, которые тоже вот так пытались себя подавать, но было ясно, что под боевым макияжем и выпендрежем они все равно те самые школьницы, с кем ты учился в продленке, когда они только еще вынашивали планы, как бы им пройтись по улице в маминых туфлях на высоких каблуках.
Однако вокруг все еще виднелись следы той попойки.
С грохотом отлетела в сторону задетая ногой жестянка из-под пива. Надо закончить с уборкой и проветриванием этого вертепа, где все еще воняло застойным табачиной и прокислым пойлом, до того, как вернется отец. Хотя, если он вернется, а в доме будет пахнуть так, словно здесь взорвалась атомная бомба из лизола[923], он поймет, что что-то здесь нечисто. А уж когда узнает о пропаже ящиков с пивом…
«
Письменным столом Дуту служил длиннющий – от стены до стены – верстак на металлических ножках, норовящих сложиться при любой попытке его передвинуть. И вся его длина была завалена книгами, журналами, бумагами и прочим накопленным хламом. Все «доброе и вечное», вроде библиотечной некондиции, которую Энн скупала по пять центов за штуку и переправляла ему (стопка Габриэля Гарсиа Маркеса, потрепанная коллекция Кафки, еще что-то из классики), под весом своей премудрости утопло вниз, оставив на поверхности кучу «Плейбоев», дурацких комиксов и иного чтива, которое, как известно, не тонет. Люди вокруг почему-то думают, что если ты прочел комикс про Темного рыцаря[924], то ты, блин, уже интеллектуал.
Дут локтем расчистил место на столе, спихнув для этого целую груду барахла на пол. Бутылку он водрузил на стол, а сам сел в паре метров на кровать, между подушкой и ворохом грязного белья. Сел и подпер руками подбородок, вперясь в белый пластик, из-за своего содержимого кажущийся еще темнее. Выше над столом висел плакат с изображением «ламборгини каунтач» – профиль в три четверти на черном фоне. На его переднее левое крыло вальяжно опиралась деваха в бикини, прикрывающем только ее киску, и в закрывающем всю голову шлеме. Энн жирным синим фломастером подрисовала к голове девахи речевое облачко: «Я изнывала от тоски, но нашла ведро, в котором таскать мои мозги». На фоне лощеного черного цвета слова едва читались.
Он подался вперед, поднял бутылку и отвинтил крышку. В комнату засочился запах серы. Дут опустил палец в горлышко бутылки и попробовал воду на вкус.
«Фу, гадость». В попытке избавиться от мерзкого вкуса он поскреб языком по передним зубам.
Поставив бутылку обратно, он оглядел спальню, встал и подошел к тумбочке, где стоял аквариум на полсотни литров – хромированные края в пятнышках ржавчины; вода в водорослях на пол-ладони испарилась, оставив на стекле беловатую с прозеленью кромку. Насосик рядом с аквариумом пыхтел, но трудился, посылая в одном из углов вверх ниточку из пузырьков.
Дут ногтем постучал по стеклу.
– Эй… Ребята, есть кто живой?
По утрам он сыпал в аквариум несколько щепоток корма – чисто по привычке, даже не интересуясь делами его обитателей. Фаза увлечения тропическими рыбками пару лет как миновала, когда друг почистил ему аквариум и подарил парочку цихлид, блю демпси и еще какую-то в серую полоску, названия которой Дут не запомнил. И то, и другое привело к уничтожению в аквариуме практически всего – те гребаные цихлиды оказались еще и убийцами.
Где-то в зеленоватом сумраке мелькнула розоватая вспышка. Здесь все еще плавали две оставшихся в живых гурами. При отсутствии конкурентов они вымахали до приличных размеров, с ладошку ребенка, и примерно такого же цвета.
Дут стоял и с минуту разглядывал рыбок. А затем сходил на кухню и вернулся с рулоном бумажных полотенец.
Выстелив двойной слой на столешнице, из коробки под столом он достал поделочный нож и положил рядом с бутылкой.
– Ну-ка, братка… – Шаря рукой в аквариуме, он загнал одну из рыбех в угол, схватил и отнес скользкое изгибистое тельце на стол, где положил на бумажные полотенца. Рыбка судорожно билась, сгибаясь посередке.
Дут с глубоким вздохом поднял нож.
– Дико перед тобой извиняюсь, но что делать.
Он качнул головой, вслед за чем медленно и осторожно стал опускать нож. Острие вонзилось в плоть, и Дут болезненно поморщился. Вид бьющейся рыбехи и сочащаяся на бумажные полотенца кровь вызывали тошноту. Дут сделал один глубокий надрез, длиной меньше полпальца. Через отверстие проглядывали рыбьи внутренности. Полотенца покраснели и набухли от воды и крови.
Наблюдая за мучениями живого существа, Дут прикусил губу. Сейчас все это казалось совсем не такой хорошей затеей.
Наконец рыбешка затихла. Он тронул ее пальцем, и она слабо дернулась. Стало быть, живая, но уже при смерти.
Из кухни он принес стеклянную миксерную чашу, до половины наполненную водой из-под крана. Ее он поставил рядом с безжизненной гурами. Из пластиковой бутылки Дут стал наливать в миску привезенную воду, остановившись, когда та приобрела сероватый оттенок, как будто бы кто-то опрокинул в нее чернильницу. Подняв рыбку за задний плавник, Дут опустил ее в чашу. Кровь, что сочилась из пореза, образовала вокруг рыбки красноватое облачко.
Дут отступил на шаг и стал наблюдать.
Издыхающая гурами висела в мутной воде, снуло шевеля плавниками и жабрами. Круглые глаза бессмысленно таращились на Дута.
«Вот же блин». Дут чувствовал себя идиотом. Прошло пять минут (время он засек по будильнику на комоде), и чем дальше, тем тошней и тошней становилось на душе. Та мелкая сволочужка, вероятно, уже издохла. Умерла если не от пореза, то оттого, что утонула (глупый, конечно же, конец для рыбы).
Чувствуя себя конченым глупцом, Дут тяжело опустился на край кровати. «Ох дебил. Ну и дебил». Вот взял и прикончил ни в чем не повинную рыбеху, у которой не то что умысла, а и мыслишек никаких не было, кроме как всю оставшуюся жизнь плавать взад-вперед в грязном чане с водой. И своей смертью она доказала, какой же он мудлон, что сам себе внушил ту странную чушь о гнилой воде из старой клиники. День тянулся нескончаемо долго. Дут плюхнулся обратно на кровать, вытащил из кипы возле кровати какой-то старый комикс, поднес к глазам и уставился на страницу, не перелистывая ее и даже не пытаясь прочесть слова.
Плеснула вода; Дут это отчетливо слышал. Он опустил комикс и посмотрел в сторону комода. Наверно, забыл закрыть аквариум крышкой. Что ж, если другая гурами выпрыгнула и испустила дух на полу, то это вполне в духе всего, что творится сегодня.
Однако крышка была где ей положено, на аквариуме. И было видно, как за стеклом там сонно плавает туда-сюда вторая гурами.
«Вот те раз. А ну-ка»… Он спустил ноги с кровати и сел, обеими руками вцепившись в матрас. Там на столе, всего в паре метров от него, в миске с мутноватой водой… Рыбеха – гурами, которую он разделал ножом, – металась взад-вперед, молотя хвостом по воде, да так, что через край перелетали капельки.
«Ни хрена себе. – Он встал и с изумлением смотрел на чашу. – Ах ты, хвостатая».
Рыбка шустро металась взад-вперед, бойко взбивая хвостиком воду.
Трейлеры смотрелись убого, как вагоны товарняка на захолустной станции. Вывеска возле парковки гласила «Передвижные дома», но они даже отдаленно не напоминали причудливые двухэтажные строения с навесами для автомобилей, что у более обеспеченных людей. Это были именно
И возле каждого бельевые веревки провисали под женским
Хоть заворачивайся в них, как привидение. Причем все это явно не из голливудских каталогов.
И почему везде возле трейлеров среди нестриженой травы валяются сломанные самокаты? Непонятно. Неужели ни у кого из здешней ребятни нет самоката нового, исправного? А еще везде куклы Берт и Эрни, а с ними Большая Птица[925], и у всех вид такой, словно они побывали на войне и вернулись с отстреленными конечностями. Будто бы дети с ними не играли, а использовали как мишени для стрельбы из отцовских ружей.
Моцик с шумным стрекотом пронесся по центральной улочке трейлерного парка. Какая-то старушенция в выцветшем халате и очках «кошачий глаз» проводила его сердитым взглядом с облезлого шезлонга.
Своего железного коня Дут припарковал в конце улочки и снял с багажника картонную коробку. В ней бултыхалась та самая бутылка, содержимого которой убавилось буквально на мизинчик.
Из-за сетчатой двери трейлера плыл шум. Слышно было, как ссорятся детишки – мелкие, лет пяти-шести, с голосками такими высокими, что режет уши, а также бухтел телевизор, настроенный на канал с сериалами. Дут постучал по тонкой алюминиевой раме, накладывая поверх остального шума еще и свой.
– Але, Энн! – позвал он, постучав еще раз. – Ты дома?
Один из малышни заплакал – всхлипывающий, раздраженный жарой вопль. В окошке напротив гудел вентилятор, но толку от него было немного. Эти жестяные бочки на колесах в жару напоминают духовки. Уж это Дут знал.
– Сейчас! – донеслось из глубины трейлера.
Он стоял и ждал с коробкой в руках. Один из малых, с мордахой, мокрой от недавних слез, подошел к двери и вопросительно на него смотрел.
Чтобы подобраться к двери, Энн пришлось оттеснить ребенка с дороги. При виде гостя ее лицо просветлело.
– Дут? Привет! Как дела? – она отперла дверь и распахнула ее настежь. – Заходи.
В трейлере пахло подкисшим молоком, а еще стоящим где-то мусорным ведром, доверху набитым памперсами – первый и верный признак большого числа спиногрызов. Казалось, с его прошлого заезда малышни здесь еще прибавилось; отчиму Энн давно пора было повязать за это ленточку. Сетчатая дверь за спиной захлопнулась, оставив их в тускло освещенной жаре трейлера.
Дут пожал плечами.
– Да ничего, вроде все в порядке.
Казалось, что с его последнего приезда действительно прошла уйма времени.
На Энн были ее всегдашние линялые джинсы и майка не по размеру, с надписью «Precision Castparts»[926].
– Это что у тебя там? – кивнула Энн на картонный ящик.
– Да вот, хотел тебе кое-что показать. – Дут поднял ящик. – Может, тебе даже покажется интересным.
– О? – Энн лукаво изогнула бровь. – Тогда давай сюда.
В ее комнатке пузом на кровати лежал кто-то из младших, возясь с парой трансформеров. Энн схватила игруна за лодыжки и подтянула через кровать.
– А ну кыш, мышь. Нам с приятелем Дутом надо потолковать. Давай-давай.
Она выпроводила младшего за дверь, легонько толкнув между лопатками, после чего села рядом с Дутом на кровать.
– Молодец, что хоть сподобился заглянуть. – Свою радость она выразила тычком ему в предплечье. – А то не виделись аж с выпускного – понятно, если б ты там был.
Ее нога была совсем рядом; чувствовалось ее тепло, проникающее через два слоя джинсы. Внутри томно замлело, но не так чтобы на реальный стояк – ничего такого, что пришлось бы скрывать. При желании Дут мог бы его у себя вызвать (в прошлом бывало), просто думая о некоторых частичках Энн. Под просторной майкой у нее их торчала целая пара. Да и ноги, и попа тоже вполне ничего себе. Она, между прочим, была первой девчонкой, которую он поцеловал, кажется, в шестом классе. Но это было еще до того, как ему открылось то, что, наверное, уже знали все его приятели. В том числе, что не стоит волочиться за девчонками, которые не красятся и у которых волосы коротко стрижены, а не собраны в большие жесткие пучки. А уж тем более за девчонками, которые играют на бонгах в школьном оркестре и учатся на четверки с пятерками – даже если они дерзят училке английского за то, что она обзывает Эмили Дикинсон[927] старой девой и мужененавистницей. В любом случае, большинство старшеклассниц уже докумекали, что та училка сама без пяти минут лесбиянка. Во время контрольных она всегда стоит сзади и пялится на то, что у них под блузками. Ярлык лесбиянки присобачили и к Энн – видимо, из-за короткой стрижки и из-за того, что ноги она начала брить только к выпускному классу, – но ей на это было наплевать. Дуту она уже давно сказала, что весь этот цирк с конями когда-нибудь взорвет.
Сейчас он положил руки на средних размеров картонный ящик.
– Я даже не знал, здесь ты или нет. Думал, может, уже куда уехала.
Энн покачала головой.
– Да нет. Стипендию мне обещают только частичную. Так что думаю остаться здесь до сентября – может, найду работу и подкоплю деньжат.
– Все еще думаешь поступать?
– Да. Во всяком случае, попытаюсь.
Дут раскрыл клапаны ящика.
– Вот и хорошо. Значит, не зря ехал. Глянь, что привез. Тебе, наверно, это покажется, типа… прикольным.
Энн освободила место на столе в углу комнаты. Книги и бумаги она не спихнула, а переложила на пол аккуратными стопками. А Дут между тем стал вынимать из ящика свои причиндалы и выставлять их на стол.
Она взяла пластиковую бутылку, внутри которой, побулькивая, перекатывалась темная вода. Отвинтив колпачок, Энн нюхнула и брезгливо поморщилась.
– Бе-е! Что это за хрень?
– Погоди. Сейчас увидишь.
На столе он расстелил пару привезенных бумажных полотенец, а из ящика извлек банку с водой из-под крана – в ней плавала та, вторая гурами из аквариума. Дут сунул руку в горлышко банки, достаточно широкое для запястья, и поймал рыбку. Ее розоватое, судорожно бьющееся тельце он положил на полотенца.
Энн недоверчиво наблюдала, как он берется за поделочный нож, предварительно вытерев его о салфетку.
– Вообще-то с препарированием я знакома, – заметила она, скрестив на груди руки. – Помнишь, мы вместе делали лабораторную на биологии? Разделывали на доске лягушонку. – Она усмехнулась. – Точнее, разделывала я, а ты тогда сдрейфил.
Дут не ответил. С ножом в руке он склонился над рыбешкой.
Энн покачала головой.
– Вообще, знаешь, это не вполне этично: резать какую-то бедную тварюшку без веской на то причины…
Дут опустил острие ножа.
– Причина есть. Погоди немного. – Спустя секунду он отступил от стола. Лезвие ножа было окровавлено. Дут нагнулся и достал из картонной коробки стеклянную миксерную чашу. – Сейчас увидишь…
Вода из-под крана переплеснулась в чашу. Затем Дут подлил туда из пластиковой бутылки до тех пор, пока вода не приобрела сероватый оттенок. Помешав воду рукой, он запустил туда гурами. Рыбка зависла чуть ниже поверхности, истекая кровью и подергиваясь.
Энн приблизила лицо к краю чаши. Рыбеха перестала шевелиться, дрейфуя сейчас в облачке собственной крови.
– Ну ты молодец. – Энн с грустной иронией посмотрела на Дута. – Взял и прирезал ни за что ни про что бедную гурами. И что теперь, мне аплодировать?
Дут со скрытной улыбкой постучал ногтем по чаше.
– Ты погоди, погоди.
Вид у гурами теперь определенно неживой, и явственно виднелся на боку сырой разрез. Энн отступила, качнув головой.
– Не знаю, Дут. Ты, часом, на солнце не перегре…
Живой всплеск воды. А затем еще один, как будто кто-то щелкнул по поверхности пальцем.
Энн оглянулась через плечо, распахнув глаза.
– Что за…
Они оба склонились по обе стороны чаши. Искаженное водной линзой лицо Энн увеличилось, отчего изумленные глаза стали еще крупней.
– Ну ты даешь, – произнесла она. – Офигеть можно.
Между их лицами рыбка сновала взад-вперед в темноватой воде, сноровисто и прытко огибая стекло чаши.
– Знаешь, здесь так тихо. – Линди уютно пристроила голову у Майка на плече. Ее последний «приход» угасал, сменяясь ощущением безмятежности. – Просто очень, – бормотала она. – Я еще никогда не была нигде, где такая тишина.
Они сидели на ступенях, ведущих на веранду. Солнце понемногу опускалось за холмы, заливая желтоватым светом сухие долины. В далекой вышине медленно чертил круги коршун.
Линди взглянула на Майка, что сидел рядом с ней, но он ее как будто не слышал. А лицо его было темным и мрачным от каких-то мыслей.
– Я всегда, сколько себя помню, жила в городе. – В химическом дрейфе ее слова лились безудержно и самопроизвольно. – И на меня все всегда орали. Не то что здесь.
Она прикрыла глаза, чтобы просто ощущать его рядом с собой и не видеть, с какой хмуростью он озирает пейзаж.
– Я, наверное, могла бы приучиться любить это место… Здесь так спокойно, безмятежно. Ты знаешь, что я имею в виду.
Ее голова дернулась оттого, что Майк ее бесцеремонно стряхнул. Открыв глаза, Линди увидела, что он смотрит на нее с отвращением.
– Что за ахинею ты несешь? – процедил он, кривя рот. – Или у тебя такие шутки? Эта гребаная дыра – настоящая помойка. Ты хочешь уподобиться тем придуркам, что здесь живут? – На его губах белели крапинки слюны. – Как тот недоумок, что сюда наезжает? Ты этого хочешь? – Он рывком отвернулся, ссутулив плечи. – Да уж, мир и покой… Мир и покой до тех пор, пока твои долбаные мозги не превратятся в желе!
От такой вспышки гнева Линди отшатнулась и с дрожью смотрела, как он сжимает кулаки с такой силой, что костяшки пальцев начинают белеть.
Дут подал Энн бинокль – принадлежность отца, с которой тот в охотничий сезон отправлялся выслеживать косуль.
– Вон там, внизу, – сказал Дут, указывая рукой.
Энн, которая лежала рядом, приподнялась на локтях и оглядела местность внизу. Она говорила, не отрывая бинокля от глаз.
– Это из той вон развалюхи? Или откуда?
Чтобы оставаться незамеченными, они скрывались в сухой траве на вершине холма. Дут прихлопнул букаху, которая неимоверно чесала грудь. Перед этим они дождались, пока придет с работы мать Энн и займется присмотром за младшими, после чего смогли выбраться сюда (Энн ехала сзади Дута на мотоцикле).
– Там внизу, на первом этаже, что-то вроде комнаты с ваннами. Вон там, на стороне, где все к чертям погорело. – Он ткнул ей в плечо. – Вон там. И туда по трубам подведена вода. А вон тот, за зданием, типа бассейн – ага, вон там. Сегодня чел сорвал там замки и начал его заполнять.
Темная вода плескалась о кромку выложенного плиткой бассейна; отсюда, сверху, она посверкивала, словно отполированный кусок антрацита.
Энн, поведя биноклем, повернула голову. Далеко внизу в фокусе бинокля представали крохотные фигурки Майка и Линди. Чтобы лучше их видеть, Дут приподнял голову.
Парочка сидела на ступенях веранды; через некоторое время Майк встал. Кажется, он что-то кричал, но из-за расстояния было не разобрать, что именно. Линди от его гнева как будто ежилась.
Энн смотрела на ту сцену.
– Это и есть тот парень?
Дут кивнул.
– Да. С ним ухо держать надо востро. Он, как бы это сказать… Какой-то опасный.
Опустив бинокль, Энн пристально поглядела на Дута.
– И он назвался тебе врачом?
– Да. По крайней мере, он так сказал.
Энн покачала головой и снова поднесла бинокль к глазам.
– Да уж. Профессию и вправду выбирать надо тщательно.
Бинокль она все не отдавала, но Дут и не требовал. Смотреть туда, вниз, и видеть, как чел топчется и орет, а Линди ежится от его криков, вызывало странное ощущение в животе. И желание быть подальше.
– Я просто думала…
Гнев Майка полыхал безудержно. Линди еще никогда не видела его таким – лицо пылает, руки вскинуты, скрюченные пальцы трясутся.
– Она думала…
Он откинул Линди так, что та распростерлась на ступенях, а сам взбежал по лестнице в здание. Доски на входе хлопнулись на место. Линди рыдала, чувствуя у себя на лице жаркий град слез.
Спустя минуту Майк появился снова. Она повернулась и глянула вверх, где он возвышался, держа в руке ее миниатюрную сумочку. Из нее Майк выудил ключи от машины, а саму сумочку бросил, отчего все ее содержимое рассыпалось по веранде.
– У меня дела, – бросил он, без оглядки ступая вниз по лестнице. – Еще увидимся.
Линди приподнялась на ладонях, глядя ему вслед.
Чтобы видеть все это, Дуту не нужен был бинокль. Майк бросил Линди плашмя, а теперь рванул на ее красном «корвете». За мчащейся по шоссе машиной катилось облако пыли.
Энн отвела от глаз бинокль.
– Насколько, ты говоришь, этот парень был избит?
– Всмятку, – ответил Дут, глядя не на Энн, а в сторону здания, где на ступенях лежала Линди. Наверное, плачет.
– А сейчас он вполне себе ничего, – язвительно заметила Энн. – Сукин сын.
– Я ж тебе рассказывал, – вскинулся Дут. – Про то, как она действует.
Энн перекатилась на спину, положив бинокль себе на живот.
– Дут, ну ты же понимаешь, что это бред сивой кобылы. То есть будто бы есть какая-то живая вода… Звучит как какая-нибудь замануха для туристов.
– Но ты же
Энн пожала плечами.
– Не знаю… Тропическая рыбка, затем этот тип… Все равно как-то ненаучно, понимаешь? Может, этот парень не был настолько уж плох, как тебе показалось. Ну и, если на то пошло, ты ведь не доктор или там ученый.
Дут ощутил, как щеки ему распаляет жар.
– Я это
В ответ упрямый наклон ее головы.
– Ну видел. Может, оно и так – какая-то чудо-вода хлещет здесь из-под земли. И ей можно воскрешать мертвых… Правда не знаю. – Голос Энн стал тише и ниже. – Просто хочется знать, тебе-то что с того?
– То есть? – вопрос застал Дута врасплох. – Ты о чем?
– Да о том, с чего тебе так уж важно во все это верить?
Дут уставился в замешательстве.
– Ну а как же неважно. Это ведь, типа… открытие.
– Да перестань. – Она села так, чтобы видеть его глаза. – Вокруг целый бескрайний мир, который ты еще даже не приоткрыл. – Ее голос снова стал загадочно тих. – Когда мы с тобой еще ходили в школу, ты, кажется, хотел стать доктором.
Дут молча отвернул лицо.
– И еще много кем хотел быть.
Он неловко мотнул головой, глядя на землю перед собой.
– Я, э‐э… не могу. Понимаешь? – Дут виновато повел глазами на Энн. – Надо помогать отцу с его бизнесом. Заполнять все эти бумаженции, пока он в дороге. А если он купит еще одну фуру, то ему понадобится еще один шофер. Мне вот о чем надо думать.
– Все это чушь собачья. – Энн от гнева перехватило голос. – В городишке полно безработных шоферюг. Он может нанять из них любого. И бланки он может заполнять сам, что до этого всегда и делал. Ты ему для этого не нужен. Просто тебе нужен повод, чтобы болтаться здесь вечно, как кусок тупого дерьма перед твоими так называемыми дружками. Вечно ошиваться здесь и никуда не выезжать, никогда не стать кем-то. Потому что ты трусишь.
Дут завозился и, поднявшись, встал над Энн.
– Зачем я вообще тебе все это показал! – прокричал он. – Ты мне не хочешь верить? Ну и ладно! Ты мне вообще ни в чем не верила, никогда!
И пошагал вниз по склону, взбивая пыль.
– Блин. – Энн перевернулась и уставилась в безоблачное небо. – Взял и все обгадил.
Единственный, кто ее услышал, это кузнечик, который размял свои задние лапки и скакнул прочь.
Тонкая лента окружного шоссе четко прорезала плоский, высохший пейзаж. От Майка не требовалось ничего, кроме как править «корвет» к горизонту и жать педаль газа. Ветер, обтекающий заляпанное насекомыми лобовое стекло, обдувал лицо.
Руки сжимали руль словно в попытке его вырвать. Сквозь стиснутые зубы прорывались ругательства – «
Он щурился на солнечный диск.
По щеке скатилась слеза. Ощутив капельку нежданной влаги, он отнял одну руку от руля и смахнул ее.
А когда посмотрел, то увидел у себя на кончиках пальцев красные пятнышки. Он потер себе щеку, а взглянув себе на руку, увидел красные пятна и на ней.
Тошнота внизу желудка на этот раз не накатывала. Он улыбнулся.
Лицо было мокрым и отекшим от слез. Подняв глаза, на углу здания она увидела того паренька. Джинсы и рубаха на нем были серыми от насевшей пыли.
Линди села на верхней ступеньке веранды и ладонью отерла слезы.
Дут стоял все там же, в нескольких метрах от нее.
– Вы в порядке?
Она кивнула:
– Все замечательно. – И издала что-то похожее на неудачный смешок. – А то не видно?
Он приблизился к лестнице.
– Может, что-нибудь принести?
– Не надо, – качнула она головой. Нос у нее был красноватым. Она громко им шмыгнула. – Только… только не уходи.
Он взобрался по ступеням и сел рядом с ней в полосатой тени потолочных стропил. От нее исходил сладковатый запах – наверно, парфюм или что-то вроде того. Что в ходу у девушек. Она это сделала для этого чела, затерянная среди безвестной глуши. На ее лице все еще виднелись полоски слез, а в углу глаза черное пятнышко от размазанной туши.
– Он меня пугает, – сказала она беззащитным голосом. – Он так изменился…
Дут не знал, что ответить. Просто положил руки себе на колени и сжал их.
– Я его таким никогда не видела…
Она положила голову ему на плечо. Он ощущал ее легкий вес, давление и дрожь при прерывистых вздохах, напоминающих спазмы слез. Одной рукой он обвил ей плечи, и внезапно ее лицо оказалось у его груди, ее волосы щекотали ему подбородок, и она плакала. Ее тело сотрясалось от рыданий; он обнял ее крепче, пытаясь их сдержать.
Затем она резко от него оттолкнулась, упершись ладонями в грудь; вытянутые руки разрушили объятие.
– Я больше не могу выносить это дерьмо. – Ее лицо под влагой слез стало как-то резче, отвердело. Она принялась яростно тереть свои ладони – крепко, до побеления. – Мне надо взбодриться.
Линди вскочила на ноги. Спустя секунду она раздвинула доски на двери и скользнула в темноту здания.
Дут вошел следом. В застойном воздухе стояла пыль. А в одной из пыльных лент света на коленях стояла Линди, роясь в чемодане возле горки одеял. Вскоре она нашла, что искала: закинула себе в рот тройку капсул и проглотила насухую.
Приближаясь сзади, он слышал ее тяжелое дыхание. Обернувшись, она открыла глаза, глядя на него через плечо. Капсулы уже начинали оказывать действие, даже еще не рассосавшись в кровеносной системе. Лицо Линди смягчилось и расслабло, как будто мышцы под кожей отделились от костей.
Она улыбнулась повлажневшими губами.
– Хочешь разочек? – медленно, с сипотцой вытеснилось наружу.
Дут покачал головой. У него на глазах она раскинулась на одеяле, разбросав в стороны руки.
– Я знаю, как взбодриться еще лучше, – мурлыкнула она.
И, ухватив Дута за руку, потянула к себе.
Идти домой было неблизко. У Энн по-прежнему оставался прихваченный Дутом бинокль; за кожаную лямку она повесила его через плечо, чтобы он при ходьбе висел на уровне бедра. Надо будет связаться с Дутом, вернуть ему вещь. Или просто дойти до дома его отца и повесить бинокль на ручку задней двери, где он будет на виду. Пропыленная и мучимая жаждой, она наконец поднялась по ступенькам родного трейлера. Ладно, с возвратом можно пока повременить.
Младшенькие братья и сестренки смотрели по телику что-то тупое, с быковатыми парнями в коповских рубашках. Энн мимоходом взяла пульт и воткнула репортаж Дэна Разера[928]; малышня протестующе взвыла, и Энн кинула им пульт обратно.
У себя в комнате на диванчике лежала мама, все так же в своей белой униформе нянечки. На коврике валялись ее неуклюжие туфли-танкетки. Чтобы не разбудить мать, Энн прикрыла дверь ее спальни.
А в чаше на столе у Энн все так же плавала тропическая рыбка Дута. Вода заметно очистилась, но все еще была сероватой. Рыбка, розовая и блесткая, беспечно фланировала туда-сюда. Когда Энн поднесла лицо к чаше, ей показалось, что на боку у рыбешки – там, где был сделан надрез, – виднеется лишь тонкая белая черточка. «
Осторожно, стараясь, чтобы вода не перелилась через край, она взяла чашу и поставила на столик у своей кровати. Затем вернулась и села за письменный стол, придвинув к себе стопку книг – сплошь учебники и пособия по физиологии и анатомии для колледжа, с желтыми библиотечными наклейками на корешках. Верхнюю она раскрыла на закладке и стала читать, подперев ладонями лицо.
Было слышно, как плещется в чаше рыбка. Поглядев на нее через пару минут, Энн возобновила чтение.
А та все плавала, рассекая подкрашенную воду. За ней тянулся красноватый следок, похожий на красную нить, которая ширилась, тускнела и растворялась.
«Корвету» нужна была заправка. Индикатор указывал, что бак почти пуст. Линди – безмозглая курица, – должно быть, рванула к нему прямо из города, даже не остановившись. При ее затуманенной башке просто удивительно, что она не встала с заглохшим двигателем где-нибудь на хайвее.
Выбора у него не было: первая же заправка, которая только попадется. И лучше, черт возьми, если она будет открыта – цифровые часы на приборной панели уже перевалили за семь. Долбаные здешние реднеки ложатся спать ни свет ни заря.
Наконец впереди на фоне краснеющего неба показался знак – подсвеченный квадрат из желтого пластика.
Майк затормозил прямо у бензоколонки. Какая-то «левая» марка с трафаретным профилем индейца, нанесенным старой, шелушащейся краской. Рядом в павильончике виднелась неоновая пивная вывеска.
Сетчатая дверь сзади со стуком захлопнулась. За кассой сидел пацанчик, поглощенный номером «Трэшера»[929].
– Мне заправиться. – Майк ткнул через плечо пальцем в сторону бензоколонки.
Пацанчик кивнул, не отрывая глаз от журнала.
– Сейчас.
–
Пацанчик взбросил на Майка всего один взгляд с открытым ртом, после чего выскользнул из-за кассы. Журнал соскользнул с табурета на пол. Слышно было, как пацанчик возится с топливным пистолетом и крышкой бензобака.
У двери стоял автомат с кока-колой. Майк вставил пару четвертаков, и вниз с грохотом упала банка. Сделав большой глоток, позади себя Майк услышал голоса и смех. Холодную банку он приложил к лицу, а сам обернулся.
В дальнем конце павильончика находился прозрачный холодильный шкаф с упаковками пива. А также прилавок с красным линолеумом, протертым местами до черноты бесчисленными локтями. Сейчас там сидели двое, выставив пыльные рабочие ботинки за щербатые хромированные кольца табуретов. Оба в отвес заливали себе в глотки пойло из потных коричневых бутылок, которые затем грохали в ящик для стекла, и ржали над тем, что им рассказывала деваха по другую сторону прилавка. У нее были светлые крашеные волосы, черные брови и шея как из пергамента. Она тоже смеялась, потряхивая лоснящимися от пота веснушчатыми грудями.
Майк отвел от лица банку с колой, повернулся и поглядел на тех двоих. За своим разухабистым занятием они его не замечали.
Раньше он их где-то уже видел. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где и когда.
В голове ожил голос; слова колебались и затухали, сначала громче, затем тише:
Теперь он вспомнил. Но только одно лицо – того, что с более громким раскатистым смехом; его он запомнил отчетливо. Он наблюдал, как те двое хлещут пиво и выкобениваются перед девкой.
Хлопнула сетчатая дверь сзади. В метре от него стоял пацанчик.
– Ну вот, все. С вас четырнадцать пятьдесят…
Майк, не сводя глаз с тех двоих, достал из кармана пару купюр – десятку с пятеркой – и протянул подростку.
– Сдачи не надо.
Допив остатки колы, он смял в кулаке банку и бросил ее в ящик сбоку от автомата.
Красное небо снаружи начало остывать в темноту. Опершись о все еще теплый капот «корвета», он оглядел пространство вдоль дороги.
Харли пощупал карман своей рубашки.
– Тьфу блин, курево забыл.
Перед ним и его приятелем стояли только что начатые бутылки «Бада». Харли подмигнул девахе по другую сторону прилавка и пододвинул к ней свою бутылку.
– Пригляди за ней, ладно? А то этот старый забулдыга обмусолит всю ее своими губищами. Ишь как он их раскатал.
Его дружок рассмеялся, пригубив из своей бутылки.
– Я сейчас, – подмигнул Харли.
Он соскользнул с табурета и не вполне твердой походкой направился к сетчатой двери. Пикап стоял за магазином. Оставлять его возле дороги Харли не любил: срок действия номерных знаков пару лет назад истек. Не хватало, чтобы какой-нибудь коп стал докапываться. Шаркая ботинками по пыльному гравию, Харли направлялся к пикапу.
Он распахнул водительскую дверцу и влез на подножку, где, перегнувшись через сиденье, стал рыться в бардачке. Там у него должна была остаться по меньшей мере пара пачек. В свое время он запасся, купив несколько блоков – как раз когда они бросили свой карьер и перебрались в город.
– Эй… – послышался за спиной тихий голос.
Харли поднял голову и оглянулся. Там снаружи стоял какой-то мужик.
– Ну? – зыкнул он в пьяной воинственности. – Какого хера надо?
На лице того типа появилась тень улыбки.
– Ты меня узнаешь?
Харли выпрямился на подножке пикапа, озадаченно уставившись на парня. Где-то…
Глаза его расширились.
– Ох ё. Да… – промолвил он в изумлении. – Что-то такое припоминаю…
Улыбка того типа стала шире и неприятней.
– Ну вот и хорошо, – сказал он все с той же вкрадчивостью. – Я на это и надеялся.
Протягивая руку к дверце, он сделал шаг к пикапу.
В павильончик доносился назойливый гудеж клаксона. Успевший заглотить с полбутылки «Бада» приятель рассказывал своей собеседнице через прилавок о том, как повязали его вторую жену, прямо у сцены придорожного кафе близ Спокана: кажется, кидалась в кого-то сырыми яйцами.
– Какого хрена… – приятель оборвал рассказ на полуслове и оглянулся в сторону двери. Клаксон снаружи по-прежнему натужно гудел. И гудел примерно так, как пикап Харли.
Приятель решил, что лучше все же сходить проверить. И с пьяным назиданием поднял палец.
– Я сейчас, – сказал он девахе. – Не уходи.
Снаружи павильончика гудение зазвучало громче. Приятель свернул за угол и на расстоянии увидел пикап с открытой дверцей, где за рулем сидел вроде как Харли (кто ж еще?). А несколько ближе кто-то шел обратно к павильончику, как будто после разговора с Харли возле пикапа.
Парень прошел буквально в шаге, даже не поглядев в его сторону. Повернув голову, приятель наблюдал, как парень усаживается в «корвет», припаркованный возле бензоколонки.
Кажется, он этого типа раньше уже видел, и даже вспомнил, где именно. Тогда этот тип, кажется, лежал, обмякнув, в кабине «дизеля» и выглядел так, словно ему хорошенько навтыкали. Причем настолько от души, что он через пару часов готов был отдать концы.
Мотор «корвета» басовито взревел, заглушая гудеж клаксона. Что примечательно, этот парень теперь выглядел нормально, за исключением одной вещи. Это была еще одна причина, по которой при виде лица того парня отвисала челюсть.
По одной его щеке, все еще влажно блестя, сбегала красная полоска, будто бы он только что пролил единственную кровавую слезу.
«Корвет» рванул из-за угла магазина, разбросав гравий при выезде на дорогу. Немой страх сжал сердце приятеля. Он повернулся и побежал к пикапу.
– Эй! Что, черт возьми, происходит…
Харли навалился на руль, уткнувшись лицом прямо в его центр. Его руки при этом были раскинуты по сторонам; именно из-за этого клаксон не смолкая гудел. Приятель остановился в нескольких метрах, ошеломленно уставившись на своего дружка. Что-то здесь было не так… Лицо Харли было неестественно опущено, словно бы он каким-то образом умудрился засунуть себе в рот рычаг коробки скоростей. А затылок Харли – все его волосы – были темные и жирно блестели; при этом сквозь них что-то проглядывало. Что-то – теперь приятель это видел – красное, густое и кашеобразное, усеянное с краев твердыми зазубренными осколками и изогнутое как разбитая чаша.
В эту секунду произошел последний толчок крови, и осколки, что были внутри черепа, отвалились, оставляя на лице и шее мокрые красные дорожки. А на подножку пикапа шлепнулся грубый треугольник кости с волосами.
Там, где только что был затылок Харли, торчал рычаг переключения, с эмблемой из хрома и пластика в липком подобии паутины.
– Че-орт!
Вместе с выпитым эта тошнотворная картина выбила у приятеля всю почву из-под ног. Он грузно опустился на землю, глядя на то, что сталось с Харли, и слыша – за миллион миль отсюда – все длящийся надсадный вой клаксона.
Ветер холодил на щеке влагу, и Майк потер ее одной рукой. Кончики пальцев, когда он на них посмотрел, были вымазаны красным. Это вызвало у него улыбку; руки лишь крепче сжали руль, направляя машину по шоссе. Гнев, взбухший при виде того засранца и припоминании, кто он, вернулся в свое гнездышко под сердцем. Однако воспоминание о порывистой силе, словно вселившейся в его руки, – это осталось.
Все вышло на удивление легко – не сложнее, чем насадить на штакетник дыню. Не нужно было даже задумываться – просто делай, и все тут. У того ублюдка, тупого сукина сына, времени было только на один булькнувший вскрик, прежде чем его нос и рот оказались вмяты в череп.
Вот так с этим сраньем поступать и надо. Майк выпрямил руки, напрягая мышцы плеч. Именно это он собирался проделать со
От вдавленной в пол педали «корвет» рванул по хайвею, сглатывая расстояние до города.
На улице уже стемнело, и пришлось включить на столе лампу. Энн сидела, подперев подбородок рукой и прижав к губам костяшку мизинца. Позади были двадцать страниц учебника по анатомии; если продолжать в том же духе, то, возможно, к полуночи можно будет добраться до раздела неврологии.
Было слышно, как мать собирает малышню, пытаясь разместить ее за обеденным столом на кухне трейлера.
– Энни, – позвала она в дверь спальни, – ужинать будешь?
– Нет! – отозвалась Энн, не отрывая глаз от учебника. – Потом, сама.
На углу стола лежало яблоко и стоял пакетик йогурта. Это, плюс пара вылазок за растворимым кофе, помогало дюжить. Было тихо, во всяком случае, настолько, насколько может быть внутри трейлера – иногда, когда вся детвора принималась носиться, внутри жилья дрожал пол. Сейчас позади себя Энн услышала всплеск.
Она обернулась. Круг от настольной лампы до прикроватной тумбочки не достигал. Были только видны темные мелкие очертания рыбешки Дута, плавающей взад-вперед в чаше. В неосвещенном углу комнаты вода была почти такой же темной.
Может, рыбка голодна? Энн призадумалась, что с этим делать. Наверно, через какое-то время надо будет сходить на кухню и собрать там хлебных крошек, которые бросить в чашу. Но едят ли их тропические рыбы? Им, наверное, больше по нраву битые мухи и всякое такое?
Склонясь над учебником анатомии, Энн сложила руки на столе. В конце концов, эта тропическая шелупонь принадлежит Дуту; и если она разок пропустит кормежку, перед тем как вернуться к хозяину, то это не Энн вина. За мыслями она даже не расслышала следующего быстрого всплеска из угла комнаты.
Рыбка в темной чаше без устали плавала взад-вперед, задевая стекло ртом при повороте хвостом.
Вода стала темнее, когда из жабр рыбки засочилась кровь, образуя разводы, которые растворялись позади нее черными вензелями.
Темноту пронизывала река огней автострады. Было уже за полночь, когда Майк добрался до окраин города. При выезде на межштатную автомагистраль ему пришлось сбавить скорость, чтобы не подцепить себе на хвост дорожных копов. Непосредственно сейчас связываться с полицией ему не хотелось: слишком много дел, о которых нужно позаботиться в первую очередь. Потребовалось реальное усилие воли, чтобы удержаться от вдавливания педали в пол.
Забирая вправо, он начал лавировать с полосы на полосу. Автострада делала изгиб в сам город. Убрав «корвет» с передачи, он на нейтральной подъехал к светофору, а с зеленым повел машину одной рукой, второй зачесывая назад волосы.
Ладонь он то сгибал в кулак, то разжимал, чувствуя, как славно напрягаются мышцы. Все работало идеально. Он улыбнулся, сжав кулак по максимуму.
Кое-кого его появление сильно удивит. От этой мысли уголки его губ приподнялись в улыбке. Удивит
Стук в квартирную дверь вырвал Чарли из дремоты.
Щурясь, он поднял голову. Телевизор показывал Хамфри Богарта, похожего в подсветке то ли на фею, то ли на вампира, пускающего сигаретные дымы на пару с Лорен Бэколл[930]. Но их двоих рядом с дверью не находилось, так что и стук издавали не они. Должно быть, это происходило здесь, в реальном мире.
Он повернул запястье, глядя на часы. Еще нет даже часа ночи, так что это не Айч. Тот отправился в «Уайт Игл» на «Paul DeLay Band» – верный знак, что раньше чем к утру он не объявится. У него сейчас там любовь-морковь с одной из барменш. И оттуда они наверняка поедут к ней домой. По твердому убеждению Айча, никогда не следует приводить посторонних – особенно женщин – туда, где они могут увидеть что-нибудь, чего им знать необязательно. Кто знает, не водит ли какая-то из них шашни заодно и с копом.
Кроме того, у Айча имелся свой ключ, чтобы войти. Так что это был кто-то нежданный, что никогда не сулит хороших новостей. Чарли пробудился полностью, а от прилива адреналина волосы у него на руках встали дыбом, когда тот, уж кто он там был, постучал снова.
Чарли поднялся с дивана и крадучись приблизился к двери. А посмотрев в глазок, увидел лицо, которое ему оттуда улыбалось. Он чуть не обделался, когда увидел, кто это.
– Эй, да брось ты, – приглушенно донеслось из-за двери. – Я знаю, что дома кто-то есть.
Чарли приоткрыл дверь на пол-ладони, предварительно взяв ее на цепочку.
– Привет, Чарли. – Майк посмотрел на него через щель и подмигнул. – Ничего, если я войду?
«
– Глянь. – Майк демонстративно показал руки. – Я чист. – Он похлопал себя по джинсам. – На мне ничего нет. Ну давай же, – подначивал он. – Просто впусти меня, и мы чуток поговорим, ладно? Ты бы знал, какой долгий путь я проделал только затем, чтобы поздороваться.
Его улыбка сделалась шире.
Как во сне, Чарли снял цепочку и распахнул дверь. Он отступил назад, бдительно соблюдая дистанцию, когда Майк вошел внутрь и закрыл дверь за собой.
– Ну как поживаешь, Чарли?
Чарли тупо пожал плечами. Его мысли все еще отскакивали от стенок черепа, просто от вида стоящего перед ним Майка. Надо же. Охренеть. Стоит и выглядит бодрым, даже
Майк оглядел квартиру.
– А Айча что, нет? Я‐то надеялся, ребята, увидеть вас обоих.
Чарли стоял у него за спиной, чувствуя, как на шее проступает холодный пот.
– Он это… Ушел.
– Правда? – Майк посмотрел на него через плечо. – Видимо, по делишкам?
Чарли покачал головой:
– Нет… просто. Вышел.
Майк кивнул и с усмешкой в прищуренных глазах прошелся по квартире. По пути он взял пульт от телевизора и потыкал каналы – повтор Боба Ньюхарта, «Препарейшн Эйч», рекламный ролик автомобилей, снятый в блестяще мрачных тонах, – а затем выключил. Экран стал безжизненно-серым. Майк плюхнулся в одно из кресел сбоку от дивана.
– Эй. Да успокойся ты, ради бога. – Улыбка изогнулась в сторону Чарли. – Что ты так переживаешь? Ну? Мы ведь все здесь друзья, разве нет?
Чарли ничего не сказал. Он недоумевал, о чем он, черт возьми, думал – если вообще шевелил мозгами, – когда впускал этого парня внутрь. В задней спальне лежал пистолет – гнусный «даймондбэк» Айча, – но до него сейчас далеко. Что-то в том, как Майк на него смотрел, заставляло Чарли нервничать даже насчет попытки сходить за пистолетом.
Майк по-прежнему с показной невозмутимостью сидел, положив локти на подлокотники кресла.
– Там в холодильнике, наверно, есть пивко? – с бесцеремонным любопытством спросил он. – Я помню, оно там обычно водилось. Почему б тебе не сходить, принести парочку, тебе и мне? Может, тогда ты расслабишься.
Чарли утащился на кухню (все что угодно, лишь бы избавиться от этой улыбки), после чего вернулся с двумя охлажденными бутылками, уже открытыми. Одну он протянул Майку.
Запрокинув голову, Майк сделал несколько крупных глотков и опустил бутылку, сжав в кулаке вспотевшую этикетку.
– Уфф. А ты все еще какой-то взбудораженный, – небрежно заметил он. – Я‐то думал, ты будешь рад меня видеть. Старые друзья, всякое такое. Партнеры по бизнесу. – Улыбка стала лукавой. – Может быть… Может, ты просто слегка удивлен?
Чарли предусмотрительно сел в самый дальний угол дивана.
– Что ж, уработали мы тебя как следует, – выдавил он. Какой все-таки вздор – сидеть сейчас и разговаривать об этом. Он пригубил свое пиво и издал фальшивый смешок. – Мне, по крайней мере, так показалось.
– Вот те раз. – Майк обиженно повел плечами. – Почему бы нам не оставить прошлое в прошлом? Я даже могу понять, почему вы, ребята, были из-за меня немного расстроены. – Он подался вперед, большим пальцем поглаживая горлышко бутылки. – Просто иногда в бизнесе так бывает. Дерьмовые мелочи случаются, только и всего. Но ведь нет причин, по которым мы не могли бы оставаться друзьями? Может, даже продолжить так или иначе наш бизнес, а?
Вообще немыслимый вздор. Просто сюр.
– Да, конечно…
– Да уж. Конечно, – хрипловато выговорил Майк, показывая в улыбке зубы. – Ведь я так или иначе знаю, что могу вам доверять, ребята. Разве нет? Если возникает какая-то проблемка, мы всегда можем ее сообща уладить. Не парясь. – Костяшки его пальцев на бутылке побелели. Лицо стало жестче, зубы скрипнули. – Вы ведь давали своему другу шанс все объяснить, не так ли? Вместо того чтобы просто звездануть его по башке и бросить где-нибудь подыхать. Вы ведь с Айчем на такое не способны, правда? – Его голос стал острым, как лезвие ножа. – Я имею в виду, не способны
Бутылка в руке Майка вдруг лопнула осколками, коричневое стекло вонзилось в центр кулака. По запястью стекала пена с красными прожилками.
Чарли почувствовал, как спина у него вжимается в диван, а ноги сами отодвигаются от человека, сидящего напротив. Он таращился на Майка, который сидел с опущенной головой и сгорбленными плечами, смахивая на ковер осколки стекла, пивную пену и обрывки этикетки. С кончиков его пальцев капала кровь.
– Господи Иисусе… – слова застряли у Чарли в горле.
Майк поднял голову. Теперь он не улыбался. Его глаза были мокрыми и красными.
Краснота переливалась через край и стекала по щеке вроде слезы, высеченной бритвой. Позвоночник Чарли чиркнула искра, вызванная видом кровоточащих глаз Майка, и он вскочил с дивана. Бутылка, которую он держал, стукнулась об пол и покатилась, расплескивая пиво.
Ему удалось обогнуть диван и подбежать к входной двери квартиры. Его руки уже тянулись к ручке…
Сзади его за шею ухватила рука Майка с ее красной ладонью. Удар, вызванный толчком Майка со стула – прыжок животного, по-звериному гибкий и длинный, – сбил их обоих с ног. От удара об пол у Чарли отшибло дыхание.
Все, чего он хотел, это убраться подальше от личины, что сейчас напоминала когтистую маску, кровавые дорожки на щеках которой смешивались на горле. Чарли перевернулся на плечо, и рука Майка скользнула по его шее. Он взбросил руки, стараясь оттолкнуть эту красную харю.
Ярость Майка тяжко взбухала; губы раздвинулись, обнажая зубы. Кровь не просто текла из глаз, но и сочилась из пор; Чарли чувствовал, как она распускается под его собственными напряженными руками.
Рука, в израненной ладони которой все еще остро поблескивал осколок стекла, потянулась вверх и вцепилась Чарли в лицо. Большой палец притиснулся к его зубам, перемычка между первыми двумя плотно прилегла к ноздрям. Чарли отчаянно пытался продыхнуть, чувствуя, как осколок стекла рассекает ему нижнюю губу.
Рука напряглась, кончики пальцев сжались. Он держал обе свои руки на запястье Майка, но не мог его согнуть.
Челюсть хрустнула, сустав разошелся под нажимом большого пальца Майка. Острая боль пронзила центр головы, прошив верхнюю часть черепа.
Слепая личина нависала над ним, скользкие красные нити свисали из глаз, изливаясь на его собственные. Шипение вырывалось из-за намертво сжатых зубов.
У Чарли была разодрана щека; кожа порвалась под ногтем большого пальца Майка. Чувствовалось, как сломался коренной зуб и кровь хлынула из лунки в тот момент, как большой палец прижался к его нёбу.
Боль звенела и жгла. Чужого лица над собой Чарли видеть больше не мог; оно скрылось за красной пеленой, застлавшей его собственные глаза.
Еще один ломающийся звук: хрупнула кость. Он не мог больше дышать. Багровый всплеск, агония превратилась в нечто черное, поглощающее.
Последнее, что он почувствовал – помимо адской муки, помимо красного, что затопляло ему мозг, – последнее, что он ощутил, была чужая рука; кончики пальцев, сходящихся вместе; кулак, сжимающий осколки кости и дрожащую мякоть.
Рука все равно что раздавила яйцо. Майк отшатнулся назад и нетвердо встал, приходя в равновесие. В голове все еще плыло, сердце билось с бешеной, неистовой силой.
Он дернул плечом и протер один глаз. Ресницы были липкими от крови, но видеть было можно. Он посмотрел на свою руку – ту, которой схватил Чарли за лицо, – и увидел густое, начинающее спекаться месиво с вкраплениями костей. Вся эта мерзкая жижа, когда он ее отер, размазалась спереди по рубашке. Майк стянул рубашку через голову и вытер ею лицо. От сырого запаха пота и крови перехватило дыхание. За несколько секунд рубашка напиталась красным. А внизу возле его ног лежал труп Чарли.
Руки были раскинуты ладонями вверх, пальцы скрючены. Они тоже были в красных пятнах от борьбы и толчков в лицо Майку.
А
Майк закрыл глаза, расслабленно покачиваясь и чувствуя, как адреналин оттекает от рук. Были там и другие, более сильные потоки, что бурлили внутри. Гнев улегся, но воспоминание осталось.
Он улыбнулся, давая своему дыханию замедлиться, а сердцу собраться с силами.
Рубашку – теперь уже похожую на мокрую тряпку – он небрежно бросил Чарли на живот. Оставшуюся кровь можно будет смыть в ванной. А из шкафа в спальне взять свежую рубашку. Он отвернулся от безликого манекена на полу и направился вглубь квартиры, оставляя красные следы, которые с каждым шагом становились все светлей и прозрачней.
Почему-то ему казалось, что она выглядела по-другому. Подперев щеку рукой, Дут лежал на боку и задумчиво смотрел на нее. А может, он вообще об этом не думал; просто так случилось, и все. Лунный свет, проникающий сквозь оконные щели, окрашивал ее кожу в серебристо-загадочный цвет. Она медленно и неслышно дышала, закрыв глаза. Может, он ожидал, если вообще об этом думал, что ее груди будут больше. Судя по тому, как она одевалась, любой бы так и подумал. Но они были как у ребенка; можно накрыть одну из них ладонью, и мягкая округлость снизу упрется в подушечку его большого пальца. Он протянул руку и натянул на них край одеяла. Ночной воздух становился холодным.
Когда он убирал с ее лба прядку волос, она открыла глаза. Сонно улыбнулась и теснее прижалась к нему.
– Когда я впервые тебя увидал…
Он не был уверен, слышит ли она его. Выглядела она так, словно снова погрузилась в сон, прижав одну руку к его обнаженной груди.
– Когда ты вошла в дом, – прошептал он, – и спросила про меня, я никого подобного тебе просто не встречал. Никогда. Так, чтобы по-настоящему. Ты была такой… как из видео «ZZ Top».
Он сказал это вроде как в шутку, хотя это было правдой. Наверное, она все-таки не спала, потому что на ее лице снова проявилась улыбка.
Линди подняла на него глаза.
– Как приятно. – Она подняла голову и поцеловала его. – Ты тоже милый.
Они лежали рядом, и ночь струилась мимо них. Дут проснулся – даже непонятно, проспал ли он хоть больше минуты, – и увидел, что лунный свет изменил свой угол наклона. Теперь он падал в нескольких дюймах от него и спящей женщины, на открытый чемодан. Яркие предметы внутри – шприцы, ампулы, пластиковые цилиндрики с капсулами – тускловато светились.
Он высвободил руку из-под веса Линди, потянулся и опустил крышку чемоданчика, мягко, не издав ни звука. И оттолкнул его подальше, в темноту, где его не видать.
Старик шагал по холмам, ступая среди ночного простора неторопливо и уверенно. Вокруг бродили и другие существа – одни чуть дальше вытянутой руки, другие ниже и даже совсем низко, в черных ущелинах. Их красные глаза казались огоньками угасающего костра, плывущими параллельно земле.
С вершины хребта Нелдер посмотрел вниз. В свете луны и звезд здание отливало таинственной голубизной. Внутри его он мог ощущать живых существ, погруженных в сон или невнятно бормочущих в плену своих сновидений. Те, кто спал, кого оставили там… Они не знали.
А еще один – тот, что из крови и тьмы… Старик поднял лицо, вдыхая холодноватый разреженный воздух. Он мог сказать, чувствовал на вкус, что тот, другой, исчез.
Но он вернется.
Безмолвные животные крадучись спускались по склону холма. Нелдер смотрел, как они переныривают из тени в тень.
Вся одежда Айча провоняла сигаретным дымом, и это выводило его из себя. Пожалуй, единственное, что раздражало его в светских выходах, – это когда идешь послушать музыку, а возвращаешься, смердя как пепельница. И даже если в заведении предусмотрена пара столиков для некурящих (как будто от них есть прок в синих клубах дыма, висящих под потолком кучевыми облаками), то какой-нибудь засранец непременно начнет закуривать прямо у твоего локтя. А когда ты его просишь – вежливо, с почтением – временно свое занятие отложить, то засранец таращит на тебя глаза и ведет себя так, будто ты только что попросил его оттяпать свою долбаную башку и поднести ее тебе на тарелочке.
Пару раз он выводил таких мудлонов пообсуждать вопрос на свежем воздухе, но бармены в конце концов попросили его уняться; надзорные органы могли лишить заведение лицензии на спиртное за неумение контролировать порядок, к тому же любое заведение не красит, когда у него снаружи крутятся мигалки скорой, а парамедики отскребают кого-то от асфальта стоянки. Поэтому сейчас Айч просто терпел и старался держаться поближе к открытой двери, куда нет-нет да проникали струйки свежего воздуха.
Уже всходило, пригревая спину, солнце, когда Айч достал ключ от квартиры и отпер дверь. Шагнул внутрь, захлопнул ее за собой. А когда нажал на выключатель и расширенными глазами вобрал в себя то, что там на ковре, то невольно попятился.
– Проклятье!
Опасливо вслушиваясь, он оглядел квартиру. Вроде никого.
В тишине Айч осторожно обступил метровую лужу крови и ту колоду с изуродованным лицом. Сбоку от камина стояла кованая кочерга; он схватил ее и ткнул дверь спальни.
Опять никого. Вся квартира казалась пустой – теперь в ней не было даже этого бедного ублюдка Чарли. Однако Айч все равно вытащил из ящика комода «даймондбэк» и держал его начеку, проверяя шкафы и ванную.
В гостиной он включил стерео и вставил в деку кассету. Хриплый, стонущий голос Хаулин Вулфа заполнил пространство, тяжелое человеческое присутствие поползло по стенам. Айч стоял по центру ковра, прислушиваясь. Трека он не узнавал; слова почему-то утратили всякий смысл, словно были уже не на английском, а просто завыванием и стонами; злобным горем животного.
Тут наружу прорвался его собственный гнев. Пяткой ладони он хлопнул по кнопке извлечения и выхватил заряженную туда кассету. Что-то зацепилось за край механизма; вслед за кинутой через всю комнату кассетой полетел серпантин блесткой коричневой ленты. Тишина ощутимо давила на уши.
Айч плюхнулся на диван, руку с пистолетом свесив через подлокотник. Вспышка гнева начала уже остывать. С этого ракурса были видны только ноги неживого Чарли. Уже не так плохо.
Через пару минут Айч снова встал и подошел на это дело посмотреть. От первого взгляда, от потрясения, внутри все перевернулось. Стоя на краю пропитанного кровью участка ковра, он изогнул шею, чтобы лучше видеть.
Смотрелось так, будто кто-то, вооруженный молотком и зубилом, расковырял всю переднюю часть черепа сукиного сына. Из красного месива торчали обломки костей.
А на живот Чарли было накинуто что-то, похожее на тряпку.
Айч наклонился и воспользовался стволом «даймондбэка», чтобы ее поднять.
Кажется, рубаха; ткань порвана; незапятнанным осталось ровно столько, чтобы различить: когда-то она была зеленой. Айч подвесил ее на стволе перед собой, изучая. Без воротника, с короткими рукавами; роба больничного персонала. А к нагрудному карману еще и пришита бирка с именем. Тот, кто угрохал Чарли, с тем же успехом мог бы подписать свою работу жирным фломастером.
Имя на бирке Айчу даже не нужно было читать. Он бросил эту кровавую тряпку и вернулся в спальню. Из того же ящика, где хранился «даймондбэк», он достал конверт с полароидными снимками. Под верхним фото (откинувшийся на спинку сиденья чернокожий паренек без половины башки) он нашел то, что искал.
На снимке виднелась сухая бурая почва и спутанные желтоватые травы в углу. А прямо в центре лицо Майка в синяках и ссадинах. Снимок захватил верхнюю треть рубашки; на ней виднелась бирка с именем и прорехи на зеленой ткани.
Стоя у открытого ящика и разглядывая «полароид», Айч кивнул сам себе. Он не знал, как ублюдок все это провернул – как он все еще жив, – но надо отдать ему должное. Подобная хрень вызывала у Айча восхищение.
Через плечо он оглянулся на дверной проем спальни. Там виднелась одна из вытянутых рук Чарли. Айч поводил снимком по пальцам другой руки.
И покачал головой. Хотя лично Майк мог этого и не делать. К этому просто не было посыла.
К тому времени, как Майк вернулся к старой клинике, уже близилось утро, первые лучи которого показались из-за холмов. Еще с дороги он заметил мотоцикл Дута, припаркованный перед зданием. Мотор Майк заглушил, как только сделал поворот, и дальше подкатывал бесшумно, используя инерцию автомобиля.
Они его не услышали. Оба все еще спали, завернувшись в одеяла и в объятиях друг друга. Он стоял в дверях, молча их созерцая. А затем отступил назад и бесшумно вставил на место доски.
Осторожно спускаясь с веранды, он улыбался.
Приятно быть правым во всем. Предугадывать, что и как должно сложиться. Для начала, быть правым насчет
Они не знали. Еще бы, друг у друга-то в руках. Да еще после соития. Таким, как они, этого было достаточно.
Он повернул кран, из которого потекла темная струйка. Вначале совсем тоненькая, затем потолще, разбрызгиваясь по камню внизу. Он подставил под струю ладони. В скудном свете выложенной кафелем комнаты вода блестела и словно танцевала на его запястьях.
В горло она скользнула бесформенным живым существом, и он, запрокинув голову, стал пить из сведенных ладоней.
Коленопреклоненный, с закрытыми глазами, он начал раскачиваться как в трансе. С дрожащих губ срывался тихий напевный звук.
Это было нечто большее, чем любовь. Это было
Чтобы она не отстранялась, он удерживал ее за руки.
– Ну давай же! – с жаром убеждал Дут.
Они стояли на коленях поверх мятых одеял, лицом друг к другу.
– Можно ведь просто уйти. Необязательно все время околачиваться здесь. – Он приопустил лицо, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Мы ведь не на привязи. Тебе необязательно оставаться…
Она тряхнула головой, отбросив с глаз волосы. В ее пристальном взгляде закипал угрюмый гнев.
– Да? По-твоему, это так просто? – Линди издала колкий, презрительный смешок. – Ты, наверное, думаешь обо мне заботиться, содержать? Доставать то, что мне нужно?
Она упрямо вырвала свои руки из его хватки. Дернулась вбок, затем снова выпрямилась, поддернув по полу чемодан. Из-под откинутой крышки она достала двойную горсть оранжевых цилиндриков и стеклянных флакончиков.
– Ты собираешься добывать мне это? Да? – Линди поднесла их к лицу Дута. – То, как может Майк…
Он выбил эту цветную дребедень из ее рук, и та рассыпалась по полу. Один флакон кокнулся о стену, и в углу образовалось мокрое пятно.
– Это дерьмо тебе не нужно.
Линди молча взирала на него. Теперь ее лицо выглядело старым, кожа потускнела и обтянула кости.
– Да что ты знаешь, – устало улыбнулась она наконец. – Что ты, черт возьми, в этом петришь? Ты, глупый мальчугашка. Ты и понятия не имеешь, каково это.
Отвернувшись, она порылась в одеялах, нашла свою сумочку, достала сколько-то денег и впихнула ему в руку.
– На. Сгоняй за едой и всякой там хренью. Выпить что-нибудь прихвати, что ли.
Она опустилась обратно на одеяла, положив голову на руку.
Дут секунду-другую смотрел, а затем смял деньги в кулаке, поднялся на ноги и потопал прочь, чувствуя, как его собственное лицо сводит от гнева. На выходе из здания злость улетучилась, сменившись удивлением. Чего Дут не ожидал, так это увидеть там «корвет». Машина была пуста. Он дотронулся до капота: холодный. Значит, стоит уже какое-то время.
Так что Майк должен быть где-то неподалеку. Кулаки у Дута нервно сжались, когда он из-за корпуса «корвета» вышел на открытое место. «
Может, Майк со своей шальной улыбкой любителя дури отправился в горы, повидаться со старым смотрителем Нелдером. Или – Дут наклонил голову, вслушиваясь в любой шорох, – может, он сейчас за зданием, занят ни свет ни заря заплывом в забитом мусором бассейне, который он наполнил чернильной водой.
До слуха ничего не доносилось. Все еще оглядываясь по сторонам, Дут забрался на моцик. Застрекотал мотор, и мотоцикл рванул в направлении дороги.
Она подняла лицо от раскрытой книги. Моргнула, проглотив кислый привкус во рту, и оглядела свою спальню. Сквозь занавески косо струился утренний свет. Энн обеими руками потерла глаза, протянула руку и выключила настольную лампу.
Мозг все еще туманила дымка сна. С глубоким вдохом Энн повела головой из стороны в сторону и, вытянув руки над головой, почувствовала, как позвоночник ме-едленно расклинивается. Вот так заснуть, вырубившись за столом – это с ней было не в первый раз, и всегда тело как бы занемевало. Может, принять долгий горячий душ – если ванная не забита малышней или не занята матерью, которая в это время собирается на работу; подлезть под струи на полном напоре и стоять, блаженствуя; не самый худший вариант побудки.
Что-то было не так. Энн медленно повернулась, в груди потянуло тревожным холодком. Душ, ванная… Она прислушалась, пытаясь уловить сквозь стенки трейлера, есть ли там уже кто-нибудь – звук бегущей воды, плесканье. Но ничего этого не было – только тишина. Энн посмотрела на кровать и тумбочку рядом с ней. Дневного света в комнате теперь было достаточно, чтобы разглядеть стоящую там стеклянную чашу. Темная вода в ней была совершенно неподвижна. Внутри ничего не шевелилось.
Она подошла к миске и наклонилась заглянуть в нее. Вода стала более мутной, с красноватым оттенком. В ней мелким овалом висела рыбка, медленно дрейфуя.
Вода липла к пальцам, когда Энн, протянув руку, вытаскивала рыбку. Она лежала у нее на ладони неподвижно. Блестко-розовый цвет стал пепельным, из-под жабр сочилась густая черная субстанция.
Свободной рукой она снова включила настольную лампу и подставила рыбку под нее, чтобы лучше разглядеть. Горло стиснул внезапный рвотный позыв: от тварюшки исходил запах серы, теперь еще более гнусный, будто смешанный с чем-то гнилостным. По руке до локтя стекала темная вода, смешанная с красным. Рыбка зашевелилась, внезапно дернувшись и конвульсивно согнувшись у нее на ладони. От испуга рука вздрогнула, и рыбка упала на стол, прямо на желтый блокнот Энн.
На бумагу расширяющимся кругом просачивалась разбавленная водой кровь. Рыбешка напряженно дрожала. Энн протянула руку и дотронулась до нее указательным пальцем. Серая кожа вздулась, словно надувающийся воздушный шар. Вот она лопнула, и внутри запульсировало красное вещество – волдырь, лопнувший под давлением. Энн отдернула палец, видя на кончике красное мокрое пятнышко. Она не могла дышать: смрад наполнял рот и горло, в то время как существо на ее глазах расползалось на части. Круглый крошечный рот раскрылся, извергая еще больше чего-то красного. Кожа распалась окончательно, и внутри пульсировали крохотные органы; в последнем спазме изгибался позвоночник.
Когда рыбка перестала шевелиться, на столе не оставалось ничего, кроме красного неровного пятна с несколькими яркими чешуйками. К краю стола побежала струйка крови и закапала вниз.
Перед домом стоял пожилой мужик и поливал газоны. Должно быть, старший по дому. Он наблюдал, как Айч стучит в дверь Линди.
Никакого ответа. Айч постучал снова, громче.
– Ее там нет.
Айч обернулся, оглядывая пожилого.
– Ты не знаешь, куда она пошла?
Тот пожал плечами, наблюдая, как струя из шланга плещет на тротуар.
– Спроси чего полегче, – проворчал он мрачным голосом. – На днях шел мимо, гляжу – дверь у нее открыта настежь, внутри кавардак. И машины тоже поблизости нет.
– Ну понял, – кивнул Айч, доставая ключи от машины. – Спасибо.
Примерно этого он и ожидал. Каким-то образом Майк с ней связался. Вероятно, прямо сейчас она где-то с ним.
Когда он уходил, управляющий крикнул ему вслед:
– Если найдешь, передай, что внесенного депозита за уборку ей не видать!
Айч улыбнулся. Это, пожалуй, будет для нее наименьшей из забот.
Почти весь день он провел, валяясь на кровати и глядя в потолок. Деньги, которые Линди сунула ему в руку, так и лежали скомканными на тумбочке.
Пару раз принимался звонить телефон, а затем кто-то стучал в дверь, но Дут не подошел и не открыл. Кто бы там ни ломился, катитесь к черту. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Как будто выеденным изнутри – такое вот чувство.
Только когда свет в спальне начал тускнеть, он сбросил с кровати ноги и сел. Взгляд остановился на скомканных купюрах. Надо, пожалуй, что-нибудь на них купить и отвезти им. Пускай сами разбираются со своими личностными, язви их, проблемами.
Спустя десять минут он разгуливал по «Севен-Элевен», уже навьюченный всякой всячиной. Банки с супом, тушенка, пластиковые бутылки с минералкой – Дут не мог придумать, чего бы взять еще. Разве что еще немного пепси. Он направился к холодильнику в задней части магазина и, взяв пару бутылей, сунул их под мышку.
– Эй, Дут!
Гарза и пара пыхальщиков, что тогда зависали у него после вечеринки. Сейчас они слонялись возле стойки с журналами, высматривая бесплатные сиськи. По харе Гарзы расплывалась косая ухмылка.
– Ну как там твоя телка?
Дут остановился возле прохода и посмотрел на него:
– Ты о чем?
Теперь ухмылялась уже вся троица.
– А то ты сам не знаешь, – замаслился Гарза, опуская экземпляр «Пентхауса», который держал в руках. – Та чумовая чикса, которую ты упрятал подальше. Бьюсь об заклад, она насасывает что тот пылесос…
Двое других прыснули от смеха. Мысль о том, что кто-то вроде Дута может пользоваться успехом у глянцевых шикарных девах вроде той, что как видение возникла в дверях и спросила насчет него, видимо, вызывала у них глумливую зависть. Понятно, что ничего из ими сказанного на деле не происходило (по крайней мере, того, что сказал Гарза). Но видно, они уже все для себя навоображали.
– Эй…
– Чего? – гнило усмехнулся Гарза.
– Погоди, – сказал Дут, – я сейчас.
Он подошел к кассе и выложил на прилавок бутылки и банки. Парень за прилавком ковырял ногтем в зубах. До того, что происходит, ему не было никакого дела: магазин-то не его. Дут вернулся к стойке с журналами.
– Ну что, дружок. Поговорим?
Ухмылка с физиономии Гарзы сошла. Что-то в глазах Дута заставило его сделать боязливый шаг назад. Но Дут уже схватил его сзади за шею.
– Дай-ка я тебя угощу.
И Дут саданул Гарзу кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и удар по дуге пришелся ему прямо в подбородок. Судорожно вздрыгнув руками, он отлетел и грянулся на пол, смахнув по инерции с полки несколько журналов.
– Бли-ин…
Приятели Гарзы выпученно уставились на дружка, распростертого на линолеумном полу с раскрытым на груди разворотом «Pet of the Month» (подбритая киска во всю страницу). Переведя глаза на Дута, они попятились к двери и, выбравшись наружу, дали деру через автостоянку.
Кассир уже все посчитал и разложил по пакетам. Дут пошел обратно к кассе, доставая из кармана джинсов деньги.
Он устанавливал на багажнике сумку, когда снова послышался частый стук бегущих ног, на этот раз близящийся к нему. Подняв глаза, он увидел Энн.
– Дут, ты где был? – схватив его за руку, срывающимся от одышки голосом выдохнула она. – Я с ног сбилась, везде тебя ищу! – Она убрала волосы со своего раскрасневшегося лица. – Нам нужно поговорить.
Закончив затягивать поверх сумки шнур, соединяя крючки вместе, Дут выдернул свою руку из ее хватки.
– Нет у меня времени на разговоры.
Она снова схватила его – обеими руками, разворачивая лицом к себе.
– Я про ту воду, которую ты мне показывал. – Ее лицо все еще рдело от беготни и поисков. Энн посмотрела ему в глаза горячим растерянным взглядом.
– С ней что-то не то… Она как-то воздействует…
Он оттолкнул ее настолько сильно, что она, пошатнувшись, отступила на пару шагов.
– Кто как не ты говорила, что ни во что это не веришь?
Он забрался на мотоцикл и завел мотор.
– Дут, подожди…
Она побежала следом, но его было уже не догнать. Энн стояла и растерянно смотрела, как мотоцикл разбрасывает гравий, пересекая полосу грунтовки перед выездом на шоссе.
Он поднял голову, выходя из плена своего темного сна и видений. Вокруг все тот же пол выложенной плиткой комнаты. Горло и легкие тяготил запах и вкус воды; в висках приглушенно била кровь. Снова та девушка – он видел ее смеющийся рот, влажный и алый как кровь. Кожа ее обнаженной шеи и грудей цвета идеальной, матово просвечивающей слоновой кости была упруго-податливой на ощупь, но без всяких признаков дыхания изнутри. В том сновидении была ночь – огромные холмистые поля за окнами смотровой и очертания гор, поглощающие собою звезды. Животные с красными глазами бродили взад-вперед, с молчаливой пристальностью наблюдая за зданием, вокруг которого рыскали. «
Сновидящий. Он проснулся с памятью о ее улыбке, а также о книге, неожиданно прочно засевшей в памяти. Но не словами, что были в ней написаны. А сведениями иного рода.
Майк ладонью провел себе по груди. Взятая из шкафа Айча рубашка была все еще мокрой в тех местах, куда выливалась вода, когда он пил ее пригоршнями. Белая ткань с размывом кляксы, имеющей вид темного соцветия.
Стоя на коленях, он провел рукой по дну каменной ванны, после чего облизал себе пальцы. Вкус распустился на языке и скользнул вниз по горлу.
Он поднял голову и посмотрел в потолок. А через него – на этаж выше. Он уже мог видеть
Из сна Линди вырвал грохот наверху. Химическая дымка рассеялась от внезапного испуга. Глаза Линди распахнулись; лежа на спине, она испуганно вслушивалась, как что-то наверху со звоном врезалось в пол.
– Майк… что это…
Она стремительно взбежала по лестнице, при этом с каждым ее шагом звуки все нарастали. Сейчас она стояла в дверях смотрового кабинета, оторопело глядя, как Майк все там крушит.
На нее он даже не обернулся. Вместо этого он опрокинул смотровой стол, проведя руками по его хромированному низу в пятнах ржавчины. С маниакальной яростью Майк подлетел к одному из настенных шкафчиков и смахнул с полок стеклянные бутылки, которые полопались на полу; под ногами у Майка заскрежетали осколки.
– Она здесь… – сдавленно бормотал он сквозь стиснутые зубы. – Я знаю, что это…
– Майк…
Он бросил на нее взгляд, полный мутного гнева, в один шаг перемахнул комнату и врезал ладонью так, что Линди отлетела спиной к дверному косяку. Чувствуя, что соскальзывает вниз, она уцепилась руками за стену. В тонком кривом зеркале одной из ножек смотрового стола она увидела свое лицо с красным отпечатком его руки.
Майк уже возобновил свои поиски. Старинный рентгеновский аппарат накренился, а затем с грохотом упал на пол, когда он отпихнул его в сторону. За ним последовал один из аптечных шкафчиков, выдернутый из стены и брошенный вслед.
На секунду Майк приостановился, переводя дыхание. Линди с головой, кружащейся от удара, беспомощно наблюдала, припав спиной к нижней части двери.
В центре пространства, где крепился шкаф, в стену была утоплена ниша. Края грубой штукатурки с обеих сторон были обрамлены деревянными балками здания. Майк шагнул ближе к углублению, прижавшись животом к столешнице внизу. Он сунул туда руку и что-то вытащил. Теперь он держал свою находку обеими руками, глядя на нее сверху вниз.
Он улыбался, когда его поднятый взгляд остановился на Линди так, словно он видел ее впервые. От пота его волосы липли ко лбу и шее.
– Смотри.
Он присел перед ней на корточки, протягивая то, что нашел. Его голос дрожал от волнения.
Во рту Линди ощутила солоноватый вкус соли и поняла, что это кровь. Ее язык порезался о зубы, когда он дал ей пощечину. Она посмотрела вниз и увидела, что в руках у него книга.
Кожаная обложка была потрескавшейся и обожженной, а сверху на ней, выведенное выцветшими позолоченными буквами, виднелось единственное слово: «
Майк открыл фолиант, перелистывая страницы, жесткие и пожелтелые от времени, с обугленными краями. Линди был виден перевернутый старомодный почерк с размашистыми завитками. Имена людей, затем какие-то слова и даты – все относящееся к 1890‐м годам.
Палец Майка повел по одной из строк.
– Вот видишь, – пробормотал он голосом, смягченным умилением. – Они записывали то, с чем сюда обращались. – Он коснулся одного из слов. – Их недуги. То, от чего они надеялись излечиться. Помутнения, припадки… – Он поднял голову с этой своей улыбкой. – Женские тягости…
Она сидела неподвижно, стараясь даже не дышать, в то время он листал книгу дальше. Лицо Линди все еще болело, но головокружение понемногу унялось.
В реестр был засунут сложенный листок бумаги – Майк вынул его и бережно развернул; в его руках сухо шуршали коричневатые поверхности.
Он кивнул, удовлетворенно прикрыв глаза.
– Это оно. Она мне сказала…
Линди не понимала, о чем он. То, как он себя ведет… Возникал даже вопрос, можно ли сейчас незаметно выскользнуть из его сферы внимания, выйти в коридор и уйти, уйти от него подальше. Рука потянулась к дверному косяку, делая освобождение на пол-ладони ближе.
Глаза Майка открылись. Он протянул ей развернутый листок бумаги.
– Вот. Взгляни сама.
Листок имел вид рекламной открытки. Верх заполняло название – слово «ТЕРМАЛИН», написанное крупными витиеватыми буквами. А ниже сероватые эстампы в овальчиках, похожие на фотографии, которые Линди, помнится, видела в фотоальбомах своей бабушки. Большая фотография самого здания клиники и фоточки поменьше – комнаты с каменными ваннами и вестибюль, пальмы в горшках, расставленные вокруг чинных, глубоких диванов и кресел.
– Вот. – Палец Майка коснулся бумаги. – Видишь это?
Внизу еще один овал, с мужским лицом. Облачен в белый врачебный халат. Темные волосы с прямым пробором, так что на вид немного моложе, но в целом точь-в‐точь как тот старик, что назвался здешним смотрителем. То же лицо – обтянутый кожей череп. Без темных очков, но с золотой оправой – прямо-таки фамильный портрет.
Палец Майка прошел по надписи под лицом мужчины.
– «Доктор Вильгельм Нельдер», – прочел он вслух. – Основатель и главный врач.
Линди не поняла. Она лишь чувствовала, как внутри Майка расцветает дикая, пугающая радость.
Он забрал листок, сложил его и сунул себе в карман рубашки. А затем кивнул, погруженный в свои мысли, как будто Линди для него больше не существовала.
– Стало быть, так, – выговорил он. – Теперь мне известно.
Он встал и вышел из смотровой, оставив ее согбенной на полу.
Старик сидел на камне возле своей лачуги – там, где Майк видел его прежде, когда уходил в горы.
Заслышав звук осыпающейся по склону гальки и пыли, он поднял голову. Солнце блеснуло на темных линзах его очков. Когда визитер спустился, он не пошевелился и лишь поднял взгляд на Майка, стоящего перед ним. И на потемневший от времени листок бумаги, который тот ему протянул. Старик на листок взглянул, но не притронулся.
– Оказывается, здесь куда больше, чем ты мне рассказывал. – Майк бросил листок на землю. – О воде. Гораздо больше.
Старик Нелдер пожал плечами, его изможденное лицо сохраняло полную бесстрастность.
– Гораздо больше, чем рассказывают, есть во многом.
Майк ткнул листок носком ботинка. Худощавое лицо в овале как будто подняло на него взгляд.
– Ты прожил до ужаса долго… доктор Нельдер. Если все сложить и посчитать – это сколько ж наберется? Лет под двести? Что-то вроде того. Это много. Непомерно долго, для человеческой жизни. И уж точно долго, чтобы распоряжаться всем этим одному. Себе в усладу.
Старик встал и повернулся к Майку лицом.
– Тебе нужно уходить, причем в самом скором времени. – Изнуренное лицо дрожало едва заметной мелкой дрожью, а кожу подернула еще большая бледность. – Лучше немедленно. Эта вода… – Голос старика взволнованно надломился. – Она действует целительно, но затем все меняется. Я это знаю, ведь я здесь уже очень давно. И знаю, чего ей нужно. – Голос теперь был торопливый, срывающийся. – Она хочет плохого, темного, подобного ей самой. Это заставляло меня совершать ужасные деяния… Толкало на безумства.
Майк пристально, с прищуром смотрел на старика, презрительно кривя уголки губ. Нелдер отвел взгляд. Годы давили ему на старые плечи, сгибая хребет.
– Но это же подвигло меня узнать то, что знает
Нелдер повернулся и схватил Майка за руку, длинные пальцы с крупными суставами впились в плоть. – Вот почему я поджег клинику. Чтобы покончить со всем этим. Ну а потом, когда все закончилось, когда все исчезло… вся эта скверна, крики… Я был вынужден здесь остаться. Чтобы охранять ее. И чтоб больше никто ее не отыскал. – Старческий голос скрежетнул Майку в лицо. – Я вынужден был остаться и продолжать ее пить, купаться в ней, впускать внутрь себя, давая ей продолжать жить и желать…
В стариковских темных очках Майк видел отражение своего собственного насмешливого лица. «Чушь собачья». Тупой старый хрен; тупой
– Ты боишься, старик. Она сберегала тебе жизнь, но ты состарился и теперь боишься. – Он покачал головой. – А вот я нет.
Он попытался высвободиться из хватки, но руки старика еще крепче вцепились в его предплечье.
– Нет, ты должен уйти! Сейчас же!
Вскипев гневом, Майк ударил старика по лицу тыльной стороной ладони. Нелдер повис на нем; костлявые руки сжались сильнее, чем можно было себе представить. В глазах у Майка побагровело – видимо, это кровь хлынула из глаз, красный пот засочился из пор лица. Вместе с гневом взбухла и его собственная сила, мышцы вздулись под влажной кожей. От следующего удара темные очки Нелдера полетели на землю. Линзы треснули, разбившись о камни.
Сквозь красную занавесь мир едва просматривался, но этого все же хватало. У Нелдера не было глаз; там, где им полагалось находиться, были лишь две глубокие впадины – красные с черным, уходящие в глубь черепа. Что-то влажное шевельнулось в основании тех двух дыр, и тут пронизывающий нелюдской взгляд прожег Майку голову, к тому же месту где-то в центре мозга.
Зубы Майка сжались в попытке оторвать от себя клешни мерзкого упыря. И у того вдруг иссякли силы; казалось, он съежился, стоило Майку сжать костлявые бугры его плеч.
А затем старик попросту распался у него в руках.
Рубашка Нелдера разошлась, обнажив белую впалую грудь. Тугая как барабан кожа лопнула, отслаиваясь от костей. Треснули ребра, вываливая наружу сердце и легкие – мягкие дрожащие массы, подвешенные на желтых сухожилиях.
Кожа рваными лоскутьями свисала с внутренностей, поверх дряблых петель кишок.
Майк ощутил, как пальцы погружаются в тонкую рыхлость кожи. Мокнущая плоть отваливалась, вместе с веретенами мышц рук, что отделялись от плечевых и локтевых суставов. Кости черепа Нелдера продрали лицо, пропоров тугие полосы вокруг рта и глазниц.
Майк отпрянул, брезгливо отбросив эту дохлятину подальше от себя. Та несколько секунд корчилась на земле, при этом от туловища отделялось все больше красных сегментов. Ноги переломились в бедрах и коленях, и из пропитанных кровью брюк торчали изодранные лодыжки. Потом все затихло, и вжалось в пыль слепое красное лицо.
Майк стоял, глядя вниз и делая один глубокий вдох за другим; гнев снова отступал по позвоночнику. Рукавом рубашки получилось вытереть кровь с лица.
В каменной ванне у двери лачуги была вода. Майк опустился на колени, зачерпнул ее руками и влил себе в рот, блаженно ощущая, как сернистый привкус проникает в горло. Он зачерпнул еще несколько раз и пил, запрокидывая голову, а солнце било ему в глаза. А внутри, под сердцем, вода растекалась, просачиваясь в руки и ноги, восстанавливая его всего.
Он вернулся к трупу Нелдера и некоторое время рассматривал его. Затем наклонился и схватил его за запястья с обнажившимися костями и сухожилиями. Когда он поволок труп по земле, руки вытянулись, но не отпали; соединительная ткань натянулась паутиной на ключице и верхних ребрах.
Осторожно, не желая потерять ни одного фрагмента, он потащил красную, перепачканную мертвечину вверх по тропинке через холмы тем же путем, которым пришел.
Темная вода была скрыта слоем обугленных бревен и прочего мусора, плавающего по ее поверхности. Майк присел на корточки у края бассейна и, подавшись, расчистил свободное пространство, отпихнув мусор от стороны, что выложена плиткой.
Труп Нелдера он опустил в воду. Сначала на глубину ушел череп со слепыми глазницами, затем туловище с болтающимися внутренностями. Изорванные и удлиненные камнями холмов конечности еще какое-то время плавали поверху, но затем и они погрузились в черноту и исчезли.
Майк встал, наблюдая, как обломки снова закрывают поверхность воды. К краю бассейна вела кровавая дорожка – пожалуй, единственный след того, что он только что сделал. Это действительно имело смысл; тут нечего и рассуждать. Он знал, что это именно то, чего хотела бы вода. Старик так долго ей принадлежал, что должен был, безусловно, к ней и вернуться.
Майк улыбнулся. Он был счастлив… когда была счастлива
Он посмотрел через плечо. На здание клиники. Там оставалось еще кое-что. Обещанное ему – то, что ему нужно выяснить, познать. Чего не знает больше никто.
Наклонившись, с края бассейна он зачерпнул пригоршню воды и выпил. После чего направился к зданию.
В темноте мягко дрейфовало то, разорванное. Вода наполнила ему рот и проникла в легкие. Оно утратило плавучесть и пошло вниз; руки колыхались над головой, словно нити водорослей. Его кровь смешалась с водой, и вокруг сердца образовалось непроницаемое облако. Безглазый череп был повернут кверху, навстречу тонким, бледным лучам солнечного света, проникающим через поверхность. Там, наверху, был теперь другой мир, круговорот которого был смещен, а кровь его обитателей аккуратно вплетена в них самих. Ну а этот мир был теперь его. Оно неспешно дрейфовало, и вода ласкала его пах и позвоночник. Дремотный покой. Оно плыло низом и ждало.
Она на четвереньках ползала по полу вестибюля. Искала раскиданные по всему помещению колбочки и оранжевые цилиндрики и, найдя, совала их обратно в чемодан. С ее стороны это было глупо – Майк стоял, скрестив на груди руки, и за нею наблюдал. Ей бы надо было просто сбежать, если это то, к чему она стремилась. А теперь было уже поздно.
Линди подняла глаза и тут увидела его, стоящего в дверях. Рот у нее приоткрылся, глаза округлились от страха.
– Ты куда-то засобиралась?
Он неторопливо подступал к ней.
Все так же стоя на четвереньках, она всполошенно отодвинулась.
Майк наклонился и что-то поднял с пола; что-то, ею не замеченное. И выставил, чтобы показать.
В одном из лучей света, сеющихся в помещение, блеснул кончик шприца.
– Знаешь, мне кажется, ты слегка переволновалась.
Линди вскочила на ноги и повернулась убежать, но Майк был уже рядом. Схватив за руку, он резко развернул ее лицом к себе.
– Майк… – Она завозилась, силясь вырвать свое запястье из его хватки. – Не на…
Он швырнул ее на пол. Линди растянулась лицом вниз, а он подошел к чемодану и, хозяйски порывшись, что-то там нашел. К Линди он вернулся, протыкая иглой пробку одного из стеклянных флаконов.
– Тебе, я полагаю, нужно что-нибудь для успокоения.
При его приближении она пугливо отпрянула.
– Ну куда ты, – улыбнулся он, притягивая ее за руку к себе. – Ты можешь мне довериться. Я же врач.
И вонзил ей острие в вену на сгибе локтя.
То место он нашел достаточно легко – по характерному каменному выступу в нескольких метрах от дороги.
Свой массивный «кадиллак» Айч причалил к обочине, хрустко проехав шинами по гравию. Вылезая из машины, кассетную деку и кондиционер он оставил включенными. Ощутимо придавливал послеполуденный зной, от которого точка дальнего схода с шоссе мерцала серебристым миражом.
Поигрывая в руке солнцезащитными очками, он оглядел окрестность. Такая же блеклая, как и тогда, во время выезда с Чарли. Только теперь Айч был единственным здесь присутствующим.
Носком туфли он шевельнул ногой пыль на обочине. Вот вроде бы следы от шин, частично стертые, и еще один, более широкий след, возможно, от какого-нибудь грузовика. Часть земли обесцветилась, схватившись тонкой корочкой. По всей видимости, это была кровь Майка после того момента, как его выбросили.
Вот, пожалуй, и все. Никаких торчащих из тряпок костей или кусочков кожи, высушенных до состояния шкурки. Айч снова надел очки и направился к машине.
В приятной прохладе салона, прибавив громкость кассеты, он протянул руку и открыл бардачок. Верный «даймондбэк» дремал там на боку, с полностью снаряженным барабаном. Уже один его вид вселял отрадную уверенность.
Айч захлопнул крышку бардачка, выпрямился за рулем и, включив передачу на вторую, вырулил обратно на трассу.
Стайка юнцов слонялась возле киоска с гамбургерами – заведение еще не выключило своей неоновой вывески, хотя вечер уже поглощал последние лучи дневного света. Через окна на лица лился голубоватый свет от флуоресцентных ламп внутри.
Все отметили взглядами подчаливший «кадиллак» и вышедшего из него Айча. Некоторые с нарочито скучающими лицами сидели на передках своих легковушек и пикапов.
Айч остановился перед ними.
– Я ищу одну молодую особу, – объявил он вслух.
Пара юнцов скабрезно захихикала.
Айчу было все нипочем.
– Ездит на красном «корвете». Может, вы видели ее где-нибудь поблизости?
Один из ребят, у которого на челюсти темнел расползающийся синяк, мрачно кивнул.
– Ну видели.
– Ты знаешь, где она сейчас?
Юный угрюмец ничего не ответил.
Айч достал из кармана бумажник.
– Я, между прочим, готов за это заплатить.
Угрюмец оглянулся на своих друзей, затем снова на Айча.
– Есть там одно заброшенное место. Вон в той стороне. – Он указал на одну из ответвляющихся дорог.
– Что за место? – спросил Айч.
В ответ пожатие плечами.
– Да так… Большое, старое. Раньше там была типа больница или как там ее. Там сейчас все заколочено. – Угрюмец еще немного подумал и добавил: – Там еще сверху надпись, типа название.
Айч вытащил пятерку и протянул парню:
– Держи.
Возвращаясь к машине, он знал, что все ему пялятся вслед.
Едва завидев то место, он выключил фары. Луна поднялась уже настолько, что была видна полоса дороги.
Здание с вывеской на крыше; вырезанные буквы, но под таким углом, что не прочесть. И темно, просто черный силуэт на фоне холмов.
В лунном свете поблескивал пруд, раскинувшийся у обочины дороги, что ответвлялась от шоссе. В ночном воздухе висел тяжелый запах тухлых яиц. Айч заглушил двигатель. Некоторое время он сидел с опущенным окном, прислушиваясь. А затем достал из бардачка «даймондбэк» и сунул в карман пиджака.
Он сидел на корточках возле каменных ванн. Раздетый до джинсов, ноги босые – так было комфортнее. В слабом свете, проникающем сквозь обгорелые стены за дверью комнаты, его влажная кожа блестела, словно умащенная маслом. Волосы плотно прилегали к черепу, темные завитки спускались на шею.
Майк поднял голову; из уголков рта стекала струйка воды. Он прислушался, медленно поворачиваясь ухом в сторону уловленного им слабого шума. Там что-то было, двигалось в эту сторону. Не животные с заостренными челюстями и красными глазами, которые всегда блудили где-нибудь поблизости, наблюдая и рыская по каменистым холмам; что-то другое. Или
И не какого-то, а
«
Пожалуй, надо было взять с собой фонарик. Айч стоял непосредственно в дверном проеме здания (он уже обнаружил, что доски на входе расшатаны) и давал глазам привыкнуть к темноте. Ладонь приятно оттягивал вес «даймондбэка».
Сквозь заколоченные окна проникали косые полосы лунного света. Медленное, неглубокое дыхание Айч заслышал в тот же момент, как увидел лежащую на полу фигуру. По смятому одеялу были рассыпаны светлые волосы.
То, что она в отключке, Айч понял еще до того, как пихнул ее ногой. Линди протяжно застонала – тихий звук, похожий на стон существа, гибнущего в недрах химической пучины. А рядом с безжизненно откинутой рукой лежал шприц, игла которого в сумраке комнаты казалась такой же черной, что и пятнышки на сгибе руки этой девахи.
Айч направил пистолетный ствол на ее лоб. Предугадать результаты можно было уже сейчас: кровь и ошметки по стенам, примерно как у Чарли.
– Майк… – едва шевельнув губами, выдохнула она.
Айч, подняв пистолет, отступил на шаг. На эту шлюшку у него найдется время и попозже. А пока нежелательно, чтобы этот сукин сын получил предупреждение, что по его душу пришли. Айч стал оглядывать темный вестибюль и заметил тусклое свечение, исходящее откуда-то сверху.
На площадке, в полпути вверх по изогнутой лестнице, он выглянул в окно на залитые лунным светом холмы. И отпрянул, вскинув пистолет, когда увидел что-то, ответно смотрящее на него снаружи. Красные глаза, посверкивающие, словно крошечные зеркальца, и черные, похожие на собачьи, силуэты, снующие по камням. Усилием воли Айч расслабил мышцы плеч и рук.
Он добрался до верхней площадки лестницы и окинул взглядом коридор с пронумерованными дверями. Лунный свет лился через окно в конце коридора. Одна из дверей была приоткрыта. Айч стал подбираться туда, прижавшись спиной к стене и подняв на изготовку пистолет.
На той двери, в отличие от других, номера не было, а было лишь окно из матового стекла с частично стертыми позолоченными буквами. Свободной рукой Айч до упора толкнул дверь в комнату, находящуюся за ней.
Какой-то медицинский кабинет. Все здесь выглядело так, как будто в нем имела место драка. На полу блестело битое стекло, а смотровой стол был опрокинут. Айч стоял в дверном проеме, озирая комнату; дуло пистолета следовало за его взглядом.
– Айч… – послышался шепот у него за спиной. Стискивая рукоять «даймондбэка», Айч рывком развернулся. Никого – голос был таким тихим, что ему могло и померещиться. Он отступил обратно к двери, откуда выглянул в коридор.
Что-то шарахнуло его в грудь и плечо, да так быстро, что он не успел отреагировать. Упав и растянувшись на руке, он юзом проехал пару метров по коридору. А перекатившись на спину, увидел, как на него бросается Майк, и синеватый свет из окна блестит на его голом торсе.
Майк спереди схватил Айча за рубашку и вздернул на ноги. Лицо вблизи него исказилось ухмылкой, от которой у Айча струнами натянулись на шее жилы. Майк ударил его о стену раз, затем другой; старинная штукатурка треснула у него за головой и позвоночником. Пистолет вылетел из руки, когда Айч машинально раскинул в стороны руки. Ошеломленный, он услышал, как тот с грохотом улетел в темень дальше по коридору.
– Рад тебя видеть, Айч, – приподнимая, шепнул ему на ухо Майк. – Когда я заходил, тебя не оказалось дома. – Одна из рук Майка отпустила ему плечо и, сжавшись в кулак, саданула в живот. – Умница, что отреагировал на мое сообщение.
Другая рука, прижимавшая Айча к стене, отпустилась, и он грузно рухнул, хватая ртом воздух. Майк схватил его за волосы, поднимая голову кверху, и последовал удар коленом в челюсть.
Айч растянулся на полу. Уголок его окровавленного рта скользнул по мокрому камню. На пределе накренившегося сверху мира он едва различал лицо Майка, его горящие торжеством глаза.
Ублюдок был немертв, Майк это знал. Он слышал его прерывистое дыхание, видел, как подрагивают веки Айча, как закатываются под ними белки его глаз.
Он протащил сукиного сына вниз по лестнице так, что голова Айча сосчитала каждую ступеньку. И далее наружу, к краю бассейна за строением. Здесь он подхватил Айча под мышки и подтянул его ближе к своему лицу.
Из угла рта Айча сочилась струйка крови. Его глаза медленно обретали осмысленность.
Майк поддерживал его одной рукой, а другой нежно погладил по лицу.
– Айч, – протянул он со зловещей мягкостью. – Вот видишь, я не забываю своих друзей.
Майк выпрямил руку, отпуская его. Айч накренился назад и упал на слой мусора на поверхности воды. Его затылок стукнулся об одно из обугленных бревен. Айч со стоном перекатился на бок; обломки под его весом разошлись, и он наполовину погрузился в темноту. Вода взнялась вверх, о плитки бортиков хлюпнула небольшая волна. Рука Айча – последняя видимая часть его тела – скользнула по дереву и исчезла. Майк отвернулся от бассейна. И тут что-то услышал позади себя. Он оглянулся через плечо.
Там на поверхность с плеском вынырнул Айч, запрокинув голову и исступленно ловя ртом воздух. В попытке удержать тело над водой его руки скребли бортик бассейна. Но едва ему это удалось, как из-под воды появились две красных конечности из освежеванных мышц и сухожилий и обвились ему вокруг шеи. Вот они усилили свою нечеловеческую хватку, оттаскивая Айча назад, и его пальцы стали соскальзывать.
Эта возня приподняла ему грудь над водой, и его руки напряглись, цепляясь за движущиеся обломки. Но поднялась и та нежить, что цеплялась за него; из ее пустых глазниц текла темная жидкость, смешанная с кровью. Теперь Айч видел это – слепую личину, прижатую к его лицу, словно тот безгубый рот прижимался к его губам для поцелуя.
Череп Нелдера в облезлых лоскутьях плоти скалился, утаскивая Айча обратно под воду.
Стоя на краю бассейна, Майк зачарованно наблюдал, как в ходе той судорожной схватки Айч исчезает под поверхностью.
Опустившись на колени, он вглядывался в образовавшуюся небольшую полынью. Там внизу удлиненная тень Нелдера вцепилась Айчу в горло; на поверхности воды вспенились красные пузыри. Костяные ладони раздирали мягкую плоть, и руки Айча медленно поплыли в стороны, разжимая ладони.
По мере того как расползалось красное пятно, вода успокаивалась, пока там снова не воцарились тишь да гладь.
Пораженный, Майк присел на корточки. Одной рукой он потянулся и смахнул несколько мешающих обломков. Бледный труп Айча вращался, опускаясь все ниже; из его горла, распускаясь, вырывалось облако крови. Другой обитатель бассейна отодвинулся.
Голова Нелдера приподнялась над поверхностью воды. Глазницы повернулись к Майку. Он чувствовал, что каким-то непостижимым образом эта нежить может его видеть. Она знала, что он здесь.
– Ты жив, – прошептал Майк. Удивление и неистовая радость полыхнули в его сердце. – Ты по-прежнему жив.
Он зачерпнул немного воды и смотрел, как она стекает по запястью.
– Она поддерживает в тебе жизнь…
Майк протянул руку подальше и провел пальцами по воде, смешанной с кровью Айча. Нежить зашипела и отпрянула от руки Майка.
Вода стекала с кончика локтя. Он приложил ладонь ко рту. Благостный вкус воды мешался с солью.
Он встал с края бассейна. Нежить дрейфовала, и вода плескалась у краев ее глазниц. Лицо-череп повернулось, следя за его движениями.
– Что ж, почтенный коллега Нельдер… – Майк улыбнулся своей фразе. – Это… интересная медицинская разработка. Весьма любопытно.
Он задумчиво кивнул. Мысли с необузданной скоростью проносились в голове.
– Что сейчас нужно, так это… – Он повернулся, глядя на темные очертания клиники. – Да. Именно. – Он покатал на языке густой остаток воды и крови. – Еще ряд экспериментов точно не помешает.
Бросив последний взгляд на бассейн и то, что в нем находилось, он двинулся прочь.
Он подхватил ее на руки. Действие дозы начинало ослабевать. Линди очнулась от оцепенения, ее веки затрепетали и открылись. Лицо Майка появилось в фокусе, и она тихонько вскрикнула, слабо упираясь кулачками в его оголенную грудь.
– Тихо, тихо. – Он старался звучать мягко и увещевательно. – Не волнуйся. – Он чмокнул ее в щеку. – Я сделаю так, как лучше.
То, как он говорил и на нее смотрел, пугало ее еще больше. Она тщетно рвалась из его объятий, когда он выносил ее из вестибюля и спускался по каменным ступеням.
– Ну вот.
В скудном лунном свете вокруг кренились кафельные белые стены с инкрустацией черной плесени. Внезапно Майк ее отпустил, и она упала, удивленно ахнув.
Вокруг нее плескалась вода. Ее локоть ударился о край ванны, послав вверх по руке резкий электрический разряд. Темная вода плескалась по бортам, а затем снова в лицо, удушая своим сернистым запахом. Шок от внезапного погружения полностью привел ее в сознание; она затрепыхалась еще отчаянней, скребя руками по камню. Рука Майка у нее на грудине толкнула ее обратно в воду.
Ее волосы плыли вокруг лица, а изо рта с шипением вырывались пузыри. Вода попала ей в нос и горло, от ее испарений голова шла кругом.
Майк вытащил ее из бассейна, поддев ладонями под мышки. Она жадно вдохнула и закашлялась в спертом, влажном воздухе комнаты; вода стекала по ее лицу.
– Дура, ты должна радоваться! – В глубине глаз Майка, когда он на нее кричал, дрожали огоньки ярости. – Ты не представляешь, как тебе повезло! – Он тряс ее, как мокрую тряпичную куклу, и ее голова моталась взад-вперед.
Он заговорил напористо, непререкаемо:
– Это твоя золотая возможность – ты получишь полное излечение! – Перед ее затуманенным взором его лицо дрожало и плыло. – Тебе нужно лекарство? Я его тебе дам! Кое-что получше всех этих таблеток и прочего дерьма! То, что вылечит тебя навсегда, глупая ты сучка!
Она безвольно обвисла в его руках.
– Майк… ну пожалуйста…
Зло усмехнувшись, он швырнул ее в ванну, затем снова наклонился и поднял ее в сидячее положение. Затем черпнул одной рукой темную воду и поднес к ее рту. Линди поперхнулась, когда он запрокинул ей голову и заставил выпить.
Он позволил ей перевалиться через бортик, и вода потекла у нее изо рта. Выпитое шевелилось, как что-то живое, в глубине ее живота. Майк продолжал снова и снова, поднося руку к ее лицу, и каждый раз вливал ей в горло очередную пригоршню. Она пыталась это выблевывать, но тщетно.
– Да перестань, – в голосе Майка над ней прозвучало что-то похожее на брезгливую жалость. – Именно этим ты можешь внести ценный вклад в медицину.
Он схватил ее под мышки и поднял над ванной. Ее ноги взволоклись по каменному бортику.
В смотровом кабинете освещение было лучше: в окно заглядывала луна. Майк мог видеть, что делает. Он опустил ее обмякшее тело на пол, затем поднял смотровой стол. Наклонился, поднял Линди и положил ее на мягкую поверхность.
С нижней стороны стола свисали удерживающие ремни. Они были еще той, старинной поры; кожа на них потрескалась, но они по-прежнему были в рабочем состоянии. Он туго затянул ржавые крепления на запястьях и лодыжках Линди, разведя ей ноги в стороны.
Ее одежда промокла и потемнела от воды. Ножницами для бинтов, найденными на столешнице, Майк разрезал одежду вдоль ребер и бедер Линди, после чего бесцеремонно вытащил из-под нее мокрые тряпки.
Ее глаза неуверенно открылись, взгляд скользнул по потолку кабинета. Майк повернулся к ней спиной и принялся рыться в гремящих на хромированном подносе инструментах.
При виде поднятого в руке Майка заржавленного скальпеля глаза у Линди расширились, и она испуганно закричала.
– Перестань, – сказал он, склонившись над ней. – Просто расслабься. Снова улыбка и успокаивающий голос. – Больно не будет. Ну так, самую малость. И недолго.
Крик перешел в рыдания и хныканье, когда он поднес острие скальпеля к обнаженной, нежной плоти ее живота.
– Мне просто нужно знать… все. – Он прочертил поперек живота красную линию. – Все о том, как оно устроено… что оно
Зачарованный, он наблюдал, как красная полоска расширяется, и похожая на драгоценный камень капля стекает к влажному треугольничку волос между ее ног. Он никогда не видел ничего более прекрасного; никогда прежде не видел ее такой красивой.
Он мог бы влюбиться снова. В нее – ту, какой она будет, после того как он закончит. К чему здесь бояться?
Ее кожа светилась, излучая сияние. Он поднял голову: в помещении вокруг стало светлее, лампа над столом излучала яростный блеск. На мгновение это ослепило его; он поднял руку, чтобы прикрыть глаза.
И тогда увидел их вместе с собой в комнате. Фигуру в белом халате. Изможденное, похожее на череп лицо наблюдало за ним. Нелдер, но с водянисто-голубыми глазами за очками в золотой оправе и черным прямым пробором волос. Таким, каким он выглядел на старинной фотографии в овальной рамке. Будучи еще Нельдером.
А рядом с ним стояла медсестра – молодая, в старомодной униформе с белым, словно крылатым, чепцом. Она улыбалась, а ее глаза были целомудренно, загадочно потуплены. Он почувствовал, как у него замлело в паху, когда он на нее посмотрел. Смотровой кабинет вокруг снова был новым, следы времени стерлись. Стены горели от потока света.
Молодая медсестра протянула сверкающий хромированный поднос. Нельдер кивнул головой в его сторону.
– Продолжайте. – Его шепот прорезал глухую тишину в комнате. – Вы же доктор.
Майк закрыл глаза. Этот момент разрастался внутри его, открывая сердце.
Время становилось все объемней – мир, в центре которого был он сам. Слышались звуки беготни за пределами комнаты, по полу вестибюля, вверх по лестнице и в коридоре. Но поступь была не людской, а быстрым, почти бесшумным движением животных; их красные глаза и мех, принявший от воды темный окрас. Они кидались на стены, совокуплялись со всем своим пылом; самцы кусали за шеи самок, покуда по их зубам не начинала течь кровь.
Мир снова измельчал до размеров смотрового кабинета. Он посмотрел на поднос с блесткими инструментами, на их изящные очертания. Ему не был нужен ни один из них. Он повернулся обратно к простертой на столе фигуре и поднял скальпель с обагренным кончиком острия.
Ночная тень здания пала на него, едва Дут остановил у входа мотоцикл. Когда умолк стрекот движка, тишина холмов вновь воцарилась во всей своей неохватной нерушимости.
Все привезенное так и было прикреплено к багажнику банджи-шнуром. Покупки Дут оставил на месте, а сам осторожно прошел спереди «корвета» и поднялся по лестнице на веранду.
Закрывающие дверь доски он отодвинул в сторону, толком не зная, чего ожидать внутри.
– Линди? – осторожно спросил он у темной пустоты. Одеяла и открытый чемодан по-прежнему стояли на местах. Но на оклик никто не ответил.
Дут двинулся дальше в тусклом сумраке, раскинув руки и нервно поглядывая из угла в угол. Нога задела за край одеял; он подцепил их носком ботинка, и что-то небольшое, выкатившись из-под одеяла, легковесно упало на пол.
Наклонившись, он поднял этот предмет – шприц со вдавленным до конца поршеньком. Дут оглядел помещение, и его сердце учащенно забилось.
Он что-то услышал – слабый шум, доносящийся откуда-то из-за потолка вестибюля. Его взгляд поднялся к резным балкам. Вроде как шорох, но какой-то влажный. Дут бросил шприц и побежал к парадной лестнице.
Шум доносился из коридора. Дут остановился на верхней площадке лестницы, судорожно глотая воздух. В проникающем через окно лунном свете он увидел, что дверь смотровой комнаты открыта.
Он толкнул дверь и остановился, чтобы заглянуть внутрь. Он никого не увидел, но звук стал громче. Там что-то дышало – он сделал шаг в комнату. Позади него раздался невнятный, почти неразборчивый голос. Его имя…
– Ду-ут…
Он резко обернулся и увидел
Красное существо на столе все еще имело форму человеческого тела с раздвинутыми ногами и заведенными за голову руками. Кожаные ремни, скользкие от крови, удерживали на месте запястья и лодыжки. Кожа была содрана и свисала аккуратными лоскутами вдоль края стола. Длинные пучки мышц лежали обнаженными, опутанные сетью сухожилий. В центре существа замысловатым кольцом свивались внутренности; за хрупкой клеткой ребер пульсировал покрытый венами кулак сердца.
Глаза без век, полные боли и надрывной жалости, таращились с мокрых остатков лица. Рот двигался по измазанным красным зубам, силясь снова произнести его имя.
Крик застыл у Дута в горле, когда он увидел водопад золотистых волос, теперь уже с пятнами крови, струящийся с изголовья смотрового стола.
Одна из ее рук в попытке к нему дотянуться слабо шевелила кожаную лямку. Между пальцами свисали кусочки содранной ткани.
Голова его, казалось, вот-вот взорвется, как будто комната и это красное существо внутри ее раздули ему череп так, что он вот-вот лопнет. Чувствуя головокружение и привкус рвоты во рту, Дут нащупал позади себя дверь. Ему удалось, царапая о ее притолоку спину, кое-как упятиться в коридор.
То, что раньше было Линди, издало тихий мяукающий крик. Звук последовал за ним, и когда он рухнул на пол. Вслепую Дут пополз к лестнице.
Реакции той нежити в бассейне стоило изучить. Майк присел там на корточках с руками, полными красных мягких предметов. Их жидкости медленно стекали по его запястьям. Над открытым пространством в воде он подвесил ноздреватую часть почки. Из-под поверхности за его движениями следили пустые глазницы. Он намеренно выронил препарированный фрагмент; как только тот отдалился, нежить утянула его под воду своими костлявыми руками, отплыв на пару метров, чтобы можно было спокойно потеребить свою добычу.
Достающиеся ей кусочки она, похоже, не ела. Пищеварительные органы нежити теперь по большей части не функционировали; желудок его плавал, как воздушный шар, за пределами брюшной полости; кишечник тянулся позади будто праздничные ленты. Но (Майк внимательно за этим наблюдал, подавшись поближе к воде, чтобы лучше видеть) у этого существа, по-видимому, все еще сохранялась некоторая способность
Крайне любопытно – пожалуй, на эту тему можно было бы написать целое исследование и отправить в какой-нибудь медицинский журнал. Хотя Майк не предполагал, что когда-нибудь это сделает. Это слегка печалило. Но все это было тайной; вода обещала ему, а затем показывала, и этого должно быть достаточно.
Он бросил в воду последние кусочки, которые извлек из другого существа – того, что находилось наверху в здании. Воспоминание о лице того существа перед тем, как он им занялся, тоже немного расстраивало. Оно продолжало выкрикивать его имя, хотя и непонятно почему. Еще одна загадка. А та нежить, похожая на Нелдера, сгребала кусочки, а затем скрывалась под слоем обломков.
За ним наблюдали другие существа – те, волкообразные, что появлялись на холмах. Спиной он чувствовал давление их красных глаз. Это заставило его улыбнуться. Теперь он знал то же, что и они.
Он поднял голову. Слуха достиг какой-то слабый, отдаленный звук. Он повернулся, глядя на здание позади себя. Там что-то двигалось. Он бесшумно поднялся с края бассейна и пошлепал по земле и камням вдоль стены здания.
Мотоцикл – он заметил его припаркованным у входа. Тот дурачок вернулся. Майк кивнул сам себе, и уголки его рта приподнялись в улыбке. Это было нормально. Паренек тоже мог оказаться
Майк сунул руку в задний карман джинсов и вытащил покрытый кровавой коркой скальпель. С неспешной деловитостью он взбежал по ступеням веранды.
Его охватила паника, лишив всякого самообладания. Дут упал с лестницы, зацепившись за перила прежде, чем достиг середины лестничной площадки. С их помощью он подтянулся и присел на корточки, прислушиваясь.
– Дут… – позвал его по имени другой голос. Голос Майка. – Эй, Дут, ты где?
Дут отпрянул в тень под окном лестничной площадки. Он увидел, как Майк, с мокрой и поблескивающей грудью, вышел в центр вестибюля. А в руке у него торчало что-то в темных пятнах, сияющее из-под них еще ярче.
– Дут, ну вылезай уже! – нетерпеливо понукал Майк, скользя взглядом по пространству. – Поговорить надо.
Дут застыл, прислонившись к стене. Если метнуться обратно по лестнице, Майк его услышит. И придет за ним, загнав в угол комнаты с распотрошенным телом Линди.
Майк отвернулся от лестницы и направился в другой конец вестибюля. Дут заставил себя выпрямиться, а затем врезал предплечьем о лестничное окно. Стекло брызнуло во тьму. Дут перебрался через зазубренные края подоконника. Осколки нестерпимо резали пальцы, когда он висел рядом со зданием. Наконец он разжал пальцы и упал. От удара о землю занемели ноги и позвоночник; Дут перекатился на бок, уткнувшись лицом в грязь. Пошатываясь, он поднялся на ноги.
Темнота его укрыла. На бегу он оглянулся через плечо и уже увидел в окне силуэт Майка. Тот перекинул ноги через подоконник и оттолкнулся от рамы.
Слышно было, как он с мягким стуком упал на землю под окном. Теперь его нельзя было видеть. С колотящимся в горле сердцем Дут оглядел открытое пространство вокруг себя в поисках пути к бегству.
Ему удалось отбежать на дюжину, может, и на двадцать метров от здания. Можно продолжать бежать, скажем, в горы. Но их склоны оголены лунным светом – Майк легко заметит его там и бросится вдогонку, своей прытью явно превосходя его вымученное бегство. Достаточно будет споткнуться о камень, и лезвие скальпеля окажется прямо у горла.
Место, где можно спрятаться – и быстро. Одна секунда уже упущена; больше их терять нельзя.
Бассейн – Дут заметил его сбоку от здания. Он побежал к нему.
Секунду он разглядывал темную, покрытую мусором поверхность. А затем, бросив последний взгляд через плечо, нагнулся и погрузился в воду, держась за приподнятый край бассейна. Теплые сернистые пары тяжелым слоем обволокли рот и нос. Когда вода дойдет до подбородка, можно будет просто наблюдать поверх облицованного плиткой бортика.
Майк был там, медленно прохаживаясь по владениям клиники. На острие скальпеля искрился синеватый огонек.
– Послушай, Дут. – Майк остановился и огляделся. – Ты меня действительно выводишь из себя.
Дут опустил голову. Он уже видел, как Майк сжимает ручку скальпеля – до побеления костяшек.
– Дут… Ну ты же не хочешь меня окончательно разозлить? – Лезвие торчало из сжатого кулака. Майк выпятил вперед челюсть, плечи под натянутой тканью рубашки напряженно ссутулились. – Говорю тебе…
Дут отпрянул от края бассейна, туда, где глубина уже выше рта.
Вода тяжело взбурлила. Он почувствовал и услышал, как перекрывающий друг друга слой обгоревших досок и другого мусора неожиданно сдвинулся.
Дут резко повернул голову, внезапно осознав, что вместе с ним в бассейне есть кто-то еще. На поверхности появился череп в маске из разорванной плоти. Похожие на вырезанные из кости крючья руки схватили его за шею, оттаскивая от бортика бассейна.
Рука с какой-то болтающейся мокрой требухой обхватила ему горло, оборвав крик, и властно потянула под воду. Руки Дута непроизвольно вцепились в эти крючья, и он ощутил, как его пальцы проваливаются сквозь нити плоти.
Легкие обжигало. В рот ему хлынула темная вода.
Он услышал вопль, оборвавшийся на первой же секунде, и звуки борьбы где-то в воде. Вдалеке послышался слабый плеск. В поисках пацана Майк дошел уже почти до края холмов. Он повернул голову, вслушиваясь; улыбка сменилась у него язвительным смехом.
На обратном пути к бассейну он небрежно поигрывал скальпелем в руке. Все становилось до упоения интересно.
Она продолжала бежать даже после того, как в боку внезапно ожило место, где был когда-то шов, и ожгло что твой нож; Энн чуть не согнулась пополам. В темноте, где длинную полосу дороги освещал лишь лунный свет, на черном фоне холмов она наконец заметила синеватые очертания старой клиники. Запыхавшись, она ненадолго остановилась, подавшись вперед и упершись руками в колени. Но затем выпрямилась и припустила по ответвлению грунтовки.
Всплески воды и резко оборвавшийся крик донеслись до нее, когда она была уже в каком-то десятке метров от фасада здания. Вопль донесся откуда-то сзади, эхом отразившись от голого склона холма. Она побежала на звук.
Поверхность бассейна бурлила черной пеной, у бортиков вздымались бревна и мусор. А в воде что-то исступленно билось. Энн углядела лицо Дута – высунувшись на воздух, дикоглазый, он судорожно дышал открытым ртом; горло ему обвивало что-то похожее на веревки, узлом завязанные на костях. Его руки отчаянно пытались разорвать ту удушающую хватку.
– Дут, сюда!
Энн прыжком опустилась на колени возле бортика и протянула руку. Он ее увидел и рванулся, несмотря на хватку у себя на шее. Его руки схватили ее и отчаянно сжали; ей пришлось изо всех сил упереться, чтобы не слететь туда же к нему.
Но та тварь от него не отцеплялась. Когда Дут подобрался ближе к краю бассейна, она его обхватила, и из воды показались его череп и грудь. От увиденного у Энн все сжалось внутри; в голове закружилось, к горлу подползла тошнота. Освежеванный труп, но каким-то образом все еще живой. Из его пустых глазниц лилась вода и заливала безгубый оскаленный рот.
И тут тварь увидела ее. Что-то красное на дне глазниц уставилось на ее лицо с алчным голодом, заставившим ее съежиться. Мелькнуло инстинктивное желание отцепиться от рук Дута и просто свернуться калачиком, зажмурив глаза, лишь бы не видеть этой мерзкой личины.
Хватка на шее Дута на секунду ослабла; он отнял одну руку от руки Энн и сорвал с себя ту осклизлую плоть. Тварь в ярости зашипела, царапая его когтями. Дут подтянул к животу ноги и с силой лягнул. Удар пришелся в центр грудины, прямо по костям и поганым внутренностям. Тварь отлетела, взмахивая костлявыми руками.
Дут обессиленно перевалился через край бассейна. Энн, схватив за локти, оттащила его чуть дальше. Он рухнул на бок, давясь и извергая воду, которую проглотил. Перед лицом у него, вместе с нитями слюны, растекалась темная лужица.
Тварь в бассейне отступила, вода плескалась у нижнего края ее глазниц. Слепой взгляд был прикован к человеческим фигурам, которые теперь были вне ее досягаемости.
Выяснять, в чем дело и что здесь произошло, не было времени. Сейчас не до этого.
Дут теперь стоял на четвереньках, темная вода стекала с его лица.
– Идем! – Энн настойчиво схватила его за руку и попыталась поднять на ноги. – Скорей уходим отсюда!
– Нет.
На секунду ей показалось, что это сказал Дут. Но это был не его голос – слово прозвучало холодно и жестко. Она обернулась и у себя за спиной увидела мужчину.
Она уже видела его раньше, в бинокль. Теперь он стоял с обнаженным торсом, а его кожа поблескивала, словно измазанная пятнами темного масла. Мужчина щерился в улыбке, из-под которой виднелись зубы.
– Никто никуда не пойдет, – сказал он тихо, пристальным взглядом пронизывая ее насквозь.
Дут поднял голову и слабо воздел руку, как бы отгораживаясь от мужчины, который шагнул вперед. Он бережно отодвинул ногой Дута и схватил Энн, притиснув ее руки к телу. Он поднял ее – легко, будто она весила не больше кошки.
Мгновение она смотрела вниз на волосы, облепившие ему череп, а затем почувствовала, что летит по воздуху – он ее бросил.
Энн спиной плюхнулась в воду, одной рукой больно стукнувшись о кусок древесины. Вода отхлынула, но тут же сомкнулась у нее над головой. В кромешной тьме она отчаянно задергалась, пытаясь всплыть, и наконец очутилась лицом над поверхностью.
А на краю бассейна мужчина поднимал Дута на ноги, осторожно подтягивая за предплечья.
– Идем, идем, – вкрадчивым голосом увещевал он. – Немного потолкуем.
Это все, что она успела увидеть. Обостренным чутьем Энн почувствовала, как что-то призрачно скользит к ней по воде, и ощутила толчок воды о ребра. А затем последовал выпад: цепкие неживые клешни обхватили ей грудь и потащили под воду. Вода окатила лицо сернистой вонью. Энн впилась в эти клешни пальцами и ощутила, как под ними разлезается рыхлая плоть. Но клешни-руки держали крепко, лишая дыхания, и нагнетали свой вес, увлекая вниз, на глубину.
– Дут… – Чья-то рука погладила его по лицу. – Я не хотел причинить тебе боль. – Увещевающий голос где-то на краю сознания. – Ты мне нужен, Дут.
Он разлепил глаза. Стены смотровой комнаты медленно обретали четкость. Чувствовалось, что в спину ему упирается дверной косяк, а руки безвольно лежат на полу. Вокруг натекла лужа темной воды.
Мягкий голос Майка продолжал вещать; чувствовалось, что он на коленях совсем рядом, нежно поводит рукой по его лбу.
– Мне нужна твоя помощь, Дут. Я не могу сделать все это сам. Мне нужна чья-то помощь. – Майк опустил голову, заглядывая Дуту прямо в глаза. – Того, кто знает, понимает. Ты ведь теперь понимаешь, правда?
Майк поднялся на ноги и отступил назад. Дут смотрел на себя вниз с растущим удивлением. Он широко развел руки, перевернул влажные ладони. Прежде он никогда не ощущал ничего подобного.
Упершись руками в торчащую грудину, ей удалось вывернуться из хватки. Толчок, и ее голова оказалась на поверхности воды; Энн взахлеб втянула воздух в свои горящие легкие.
Рот черепа широко раскрылся; тварь крепче обхватила ее изогнутый позвоночник. Рука соскользнула с грудины и зацепилась за изгиб челюсти; слой кожи под ее ладонью порвался, как промокшая бумага. Хрупнув, лопнул сустав, и челюсть надломилась, а нижний ряд зубов съехал набок. Натянулось, а затем лопнуло сухожилие, и в руке у Энн оказалась подковообразная кость с клочками плоти, плавающими между пальцами.
Открытая дыра в горле твари звучно булькнула, словно издавая крик боли. Дернулись руки-клешни, упуская свою добычу; плечи Энн упали обратно на слой плавучих обломков. Челюстная кость шлепнулась в воду, колышась там, как морская чудинка с извилистыми усиками.
Энн пробилась сквозь мешанину обломков, и рука ее наконец коснулась выложенного плиткой бортика. Она приподнялась на локтях, чувствуя животом край бассейна. Но, не успев взбрыкнуть ногами, чтобы выбраться окончательно, она почувствовала, как клешни твари сомкнулись у нее на голенях. Груди шаркнули по краю бассейна: мерзкая скелетная нежить утягивала ее обратно в воду. Пальцы цеплялись за бортик, но не находили опоры.
Какой-то металлический круг со спицами вблизи – Энн ухватилась за него, обжав пальцами нижний изгиб. Держась более-менее прочно, она стискивала железо кулаками. Лягнув что-то позади себя, другой рукой она вцепилась в колесо.
Та тварь не унималась. Глянув через плечо, Энн увидела оскал черепа с оторванной нижней половиной; тварь упорно тянулась к ней. Задыхаясь от страха и изнеможения, Энн одной рукой держала колесо, а другой ухватилась за спицу, вытаскивая себя еще на дюйм из воды.
Колесо натужно заскрипело, металл подавался сквозь ржавчину. Вес Энн и сила того, что ее удерживало, повернули колесо на несколько градусов; та спица ощутимо продвинулась вниз. Энн ахнула, чувствуя, как металл выскальзывает, а ржавый налет отслаивается в ладони. Ее талия снова соскользнула с бортика бассейна. Она перехватилась за следующую спицу, теперь обеими руками; края изъеденного металла больно впивались в ладони.
С еще более пронзительным скрежетом колесо провернулось на четверть. Энн ухватилась за его низ, подтянувшись так, что смогла просунуть руку и прижаться лицом к ступице колеса. Но ноги по-прежнему оставались в воде. Волна страха и отвращения сотрясла ее, и поток слез вымыл из глаз темную воду. Нежить в бассейне подтянулась к ее ногам, костяные кончики пальцев царапнули по пояснице.
Где-то – слышно, но непонятно, что это означает, – раздавался звук хлещущей воды, сердито бьющейся о сухую землю и камни. Энн вцепилась в железное колесо; последние силы покидали ее.
Улыбка Майка придвинулась к нему.
– Теперь ты попробовал это на вкус – ну ведь так, Дут? – Тлеющий неподвижный взгляд был уставлен в него. – Там, в бассейне. Ты выпил это. И знаешь, о чем я говорю. Ты можешь это чувствовать.
Он действительно чувствовал это. Теперь он знал. Он закрыл глаза, прислонясь затылком к стене. Мышцы рук и груди горели, жар опьянял. Во рту был привкус чего-то живительного. Сладостного, придающего силы.
Его руки сжались в кулаки. Он смотрел на них так, словно прежде никогда не видел. И не только это – замысловатая сеть вен внутри раскрывалась, натягивая струны связок. На сгибах локтей расплывались пятна от темной воды.
Майк склонился над ним, наслаждаясь маслянистостью его кожи.
– Это хорошо – разве не правда, Дут?
Он сжал челюсти; дрожь змеисто пробежала от паха к мышцам шеи.
– Да… – шепотом сорвалось с его губ.
От вида этого преображения улыбка Майка сделалась шире.
– Мы можем сделать это… Все, что захотим… – Его голос обвивался вокруг уха, проникал в мозг. – Только мы вдвоем, Дут… Мы и вода…
Он отступил на пару шагов, указывая на что-то в глубине комнаты.
– А все это, остальное… – Палец Майка дрожал. – Это для нас больше ничего не значит. Все они… Они ничто… Они не имеют значения, Дут… И только мы – да.
Дут заставил себя подняться с пола. Он шагнул к смотровому столу.
На нем возлежало что-то прекрасное.
Существо из крови и ткани, которое истекало кровью. Покрытие из кожи было снято – оно лежало на ней так, словно это была алая простыня, ниспадающая к полу, – и обнажались мягкие, радующие узоры. Мощные мышцы бедер, гнезда внутренностей, кулак сердца, что сладко сжимался и разжимался…
И лицо, во всей своей истинности – красная тайна, наконец-то раскрытая…
Золотистые волосы, испачканные и застывшие от крови, ниспадали с верхнего края стола.
Дут не мигая созерцал это творение, переполняясь восторгом и безудержной уверенностью. Она уже хлынула через край, словно пределов его черепа больше не существовало, а в его руках зиждился новый мир.
Тут одна из влажных рук творения вцепилась в кожаный ремешок, потянувшись к нему. Схватила его за предплечье, красные пальцы слабо напряглись.
Он опустил взгляд на эту руку, и мир ужался до нее, исключив все прочие пределы.
Где-то там, за пределами, шевельнулись обглоданные губы.
Творение выдохнуло его имя.
Мир взорвался, внутренности сжались от внезапного приступа тошноты и гнева. Он выдернул свою руку из чужой хватки.
– Не-ет!
Рука рубящей дугой ударила Майка наотмашь в грудь, отбросив его назад.
Тварь наконец отцепилась. Энн внезапно почувствовала, как ее ноги освободились от тяжести, и услышала всплеск, с которым нежить ухнула обратно в воду.
По-прежнему держась за железное колесо, Энн оглянулась на бассейн. Уровень воды у бортика понизился почти на треть метра; сместился и слой горелой древесины с прочим мусором, в более стесненном пространстве он стал кучней.
Существо из костей и разорванной плоти отплыло назад, в центр открытого пространства бассейна. Его лишенный челюсти череп ворочался из стороны в сторону, пустые глазницы смотрели на происходящее. Из открытого отверстия горла вырывалось шипение, а костлявые руки в ярости ударяли по черной поверхности. Теперь из бассейна можно было вылезти полностью. Энн с трудом поднялась на ноги. Чтобы не упасть, она придерживалась за колесо и металлический кожух позади него. Рубашка прилипла к телу, ночной воздух холодил кожу. Вода стекала с ее одежды, лужей растекаясь возле ног.
Бульканье и плеск становились все настойчивей и громче. «
Майк грянулся спиной о столешницу для инструментов. Рука махнула по древним хирургическим причиндалам, и они со звоном попадали на пол. Он обеими руками ухватился за край, а когда поднял голову и посмотрел на Дута, лицо его было искажено лютой яростью.
Он наклонился к полу и поднялся, сжимая в руке скальпель с заржавленным лезвием. Когда Майк бросился через комнату, острие было направлено прямо на горло Дута.
Он схватил Майка за руку обеими руками. На мгновение они оказались прижаты друг к другу, и их лица сблизились. Глаза Майка увлажнились и покраснели, из уголков сочились кровавые слезы.
Они упали на смотровой стол, и тот опрокинулся. Распяленное на нем существо истошно вопило от боли, вонзаясь пальцами в собственную истерзанную плоть. Скальпель вылетел из рук Майка и унесся по полу. Майк обхватил Дута обеими руками за шею, прижимая к полу.
Дут боролся за дыхание, упираясь недругу в грудь. Внезапно лицо, стиснувшее над ним в безумии зубы, зажглось алыми стигматами. Дут ощутил, как по щекам текут и его собственные слезы, густые и теплые. Он моргнул, на секунду проясняя зрение, и в темных зеркальцах зрачков Майка увидел свое собственное лицо, из глаз которого сочилась кровь.
Волна гнева взмыла в сердце, и его руки выпрямились, отбрасывая Майка назад. Хватка на горле ослабла. Руки Дута обхватили Майку лицо, большие пальцы прижались к выступам скул.
Кожа надорвалась.
Он почувствовал, как его руки скользнули по влажной дрожащей плоти, когда кожа Майка слезла со рта и красных глаз, складками собираясь у ушей. Майк запрокинул голову; было явственно видно, как сквозь разодранный покров натянулись сухожилия шеи.
Дут схватил недруга за руки и толкнул. Плечи Майка выгнулись назад, обнажив грудную клетку. Влажная кожа разорвалась посередине, и мышцы под ней лопнули, обнажая ребра, легкие, а под ними и само сердце.
Майк завопил, ярость смешалась с агонией.
Плоть на руках под хваткой Дута разлезлась, кожа над мышцами и сухожилиями изорвалась в клочья.
Майк свернулся калачиком, красными руками хватаясь за собственную плоть, словно пытаясь удержать ее внутри, остановить процесс распада.
Дут вытер лицо рукой и нетвердо поднялся на ноги. Сверху вниз он взглянул на существо, что корчилось перед ним.
Стоять Майк не мог: рваная рана, распоровшая его грудную клетку, теперь тянулась по всему животу, вываливая петли кишечника. Внутри пропитанных кровью джинсов затрещали тазовые кости, раскорячивая в стороны ноги (ну просто марионетка с перерезанными ниточками). Кровь стекала по лодыжкам и скапливалась на полу.
Нагие легкие надсадно трудились, в то время как руки сдавливали грудную клетку, тщетно уберегая свисающие с ребер органы от проседания в лужу, что снизу. Красные глаза, безумные в своей израненной маске, не мигая пялились на Дута. Сырые как мясо мышцы лица напряглись – это существо протягивало к нему руку. Непристойное мяуканье вырвалось из красного рта, и этот звук смешался с исполненным боли подвыванием существа, прихваченного ремнями к опрокинутому смотровому столу.
Дут попятился к двери. Руки нащупали ее, и он, повернувшись, шаткой поступью вышел в коридор. Майк – вернее, то, во что превратилась его разлезшаяся плоть, – пополз следом, скребя выступающими костями одной руки по ноге Дута.
Дут отпихнул вяло цепляющиеся пальцы и побежал к лестнице.
На площадке он остановился, чтобы перевести дыхание, и тут заслышал вой – еще один животный звук, смешавшийся с теми, что сейчас доносились сверху. Сквозь разбитое окно он увидел красные, наблюдающие глаза, похожие на огненные точки. Темные сгорбленные силуэты бежали по гребням холмов или стояли неподвижно, подняв головы к ночному небу; дикие нотки их голосов сливались в единый крик ликования.
Спотыкаясь, с последней ступени парадной лестницы он спустился в вестибюль и оттуда поднял взгляд на резные потолочные балки. Сверху доносилось жалобное подвывание Линди – звук сочился из нее подобно крови, которой истекала ее плоть. А ближе слышалось мяуканье – невыразимая ненависть и желание – другого существа, ползущего к вершине лестницы.
Дут отступил назад, раскинув руки; звуки боли и безумия кружились вокруг него. Он повернулся и побежал к двери.
Его моцик стоял всего в нескольких метрах от ступеней веранды. Он поднял своего небольшого двухколесного друга на руки и, пошатываясь, направился с ним к зданию.
Внутри он открутил крышку бензобака, а сам моцик перевернул вверх колесами, чтобы удерживать в нужном положении. Бензин забулькал, выливаясь из бака, и стал растекаться ширящейся лужей вокруг. Наружу вылились последние капли, пары достигали ноздрей. Дут позволил мотоциклу завалиться на бок.
–
Голос, который уже нельзя назвать человеческим, выкликал его имя. Дут поднял глаза и увидел Майка – существо из разорванной плоти и красных костей, – на лестничной площадке. Мокрые кровавые глаза сверкали алчным безумием. Он шлепал на своих бедрах со сломанными суставами по ступеням вниз, искалеченными ногами толкая себя вперед. Дрожащая рука медленно поднялась, кожа на ладони обвисала лоскутками. В ладони что-то было, кусок яркого металла. Скальпель.
В коричневом бумажном пакете лежали спички, которые Дут привез со всем остальным барахлом. Он разорвал пакет и нашел коробок, высыпав добрую половину спичек на пол, пока срывал обертку.
Оставляя за собой цепочку бензиновых следов, он тронулся к двери. Здесь, стоя спиной к дверным доскам, он зажег спичку, поднес ее к случайной книге и держал, пока огнем не занялись все ее страницы. Тогда он бросил ее на пятно, мокро блестевшее в лучах струящегося из окон лунного света.
Волна жара обдала лицо вместе с тем, как бензин обратился в пламя. По бокам вестибюля мгновенно вспыхнули сухие истлелые занавески, и огонь по ним взлетел вверх до потолка. Панели обшивки между балками тлели всего секунду, прежде чем вспыхнуть.
Дут вскинул руку, защищаясь от жара, становящегося все нестерпимей. Завеса пламени и черного клубящегося дыма заполнила пространство. У себя за спиной он нашарил доски входа и протиснулся между ними наружу. Ночная прохлада благостно объяла, когда он, пошатываясь, подошел к веранде.
Здесь, рядом со ступенями, он упал на колени и пополз на четвереньках; его тень удлинялась в растущем рыжеватом свете от полыхающего здания. Затем он рухнул плечом в пыль.
Перекатившись на спину, Дут приподнялся на локтях. Весь фасад здания был охвачен пламенем. Окна второго этажа трескались от жары, стреляя радужным фейерверком стекол.
Он поднялся было на ноги, но вал зноя отбросил его назад. Доски на входе с грохотом отвалились, и наружу вырвался столб пламени. В лицо и грудь ударил жар, на время ослепив.
А затем через прищуренные веки Дуту стало видно, как из гущи этого пожара выбирается нечто. Все еще живое, оно теперь превратилось в груду обугленной, окутанной дымом плоти. В горящем дверном проеме оно подняло свою тлеющую личину. Провалы глазниц на том месте, где раньше были глаза, все еще могли каким-то образом видеть; его пустой взгляд был уставлен на Дута. А сквозь треснутые осколки зубов просачивался гнусавый, полный голодной ярости рев.
Оно воздело обрубок руки – три спекшихся пальца, которые каким-то образом до сих пор удерживали скальпель. Гнусавый рев перешел в высокий, пронзительный вой звериной ненависти, с которым это страшное нечто скреблось по тлеющим доскам веранды.
Через недолгий промежуток оно околело.
Скукоженная оболочка свернулась и упала вперед на ступени. Ноги подогнулись к груди, кости коленей с треском прорвались сквозь ребра, разрывая на части сморщенные легкие. Черный кулак сердца сжался в последний раз и обвис в паутине соединительной ткани.
Слепая маска лица незряче уставилась наверх, где плясали длинные огневеющие змеи. Черная культя брякнулась о нижнюю ступеньку, обронив скальпель в пыль.
Ее он нашел на краю бассейна. Горящее здание озаряло территорию и склон холма неистовым, изменчивым оранжевым сиянием.
Дут поднял Энн, и ее руки безвольно выпустили железное колесо, управляющее клапанами бассейна. Измученная и промокшая насквозь, она прильнула к нему, вся в темных стекающих струях.
Еще подбегая к ней, он услышал звук воды, падающей в выложенный камнем сток. Тугой и хлесткий шум уже превращался в медленное журчание.
Обвивая руками Энн, он услышал еще один звук. Шипение вперемешку с чем-то похожим на рыдание – последние звуки той издыхающей твари. Все это доносилось из недр бассейна.
Удерживая Энн от этого зрелища, Дут глянул за выложенный плиткой бортик. Темная вода в бассейне сошла уже почти до дна. Та нежить лежала на самом углублении, застряв своим разваленным остовом во влажных, обугленных бревнах и обломках. Но скелетные руки на сухожилиях все еще шевелились, как клешни краба. Вот оно приподняло свой череп, без нижней челюсти напоминающий маску трагичного, бескрайнего уныния. Молчали черные дыры глазниц.
Энн он оттащил от бассейна на грязь.
Оранжевые отсветы пламени плясали по темной луже, из которой они выбрались.
Взгляд Дута остановился на мерцающей влаге. Энн отстранилась от его груди, изучающе оглядывая его лицо.
– Дут! – в ее голосе нарастала тревога. – Дут, что это?
Он отпустил ее и опустился на колени, проведя рукой по тонкому слою воды. Мокрую ладонь он поднес к своему лицу. В ноздри повеял запах серы.
Мир погрузился в тишину. За ревом взмывающего в небо огня зиждилась другая тишина – тишина тех, что наблюдают и ждут.
Существа в холмах – они перестали выть. Но они были по-прежнему там. Он чувствовал давление их выжидательных взглядов, неустанно следящих за каждым его движением.
Он слизнул со своей ладони воду. Ее сладостность взорвалась в голове мерцающим всполохом. Кровь воспела на пронзительно высокой ноте, приливая к мышцам груди и рук.
Энн схватила его за плечи, приблизив свое лицо к его.
– Дут, ты в порядке?
Он закрыл глаза, затем снова открыл, проведя языком по влажным губам. Мимо нее он посмотрел в загадочную темноту холмов.
– Я никогда не… – произнес он с медленным кивком, – не ощущал себя лучше.
Оттолкнув Энн в сторону, Дут направился к кожуху и сливной трубе бассейна. Здесь он опустился на колени и подставил ладони под темные струи. Он смотрел вниз, на черную воду, наполняющую его ладони, на тонкие струйки, стекающие по запястьям.
Он поднес пригоршню ко рту, чтобы выпить.
Тут по его рукам что-то резко ударило, выплескивая воду в грязь.
Голова Дута резко повернулась, напряглись мышцы плеч и рук.
Со стиснутыми от ярости зубами он вызверился взглядом на Энн.
А та, склонившись, решительно схватила его за запястья.
– Дут. – Она умоляюще посмотрела ему в глаза. – Не надо.
Ее хватка усилилась, напрягаясь против набухающих мышц его руки, которую он сейчас отводил для удара.
– Ты хочешь закончить так же, как они?
Занесенный над ее головой кулак застыл на месте.
Вода сочилась у него меж пальцев, стекая по локтю. Дут отвел взгляд, глядя на черную блестящую нить, сияющую в горячем свете.
А затем вскрикнул, запрокинув голову и выбросив руку перед собой. Черные капли рассеялись по пыли.
Тонкий дымок плавал в лучах раннего утра. Дальнобойщик остановил свой «петербилт» и распахнул дверцу кабины. В начале подъездной дорожки он остановился, оглядывая тлеющие руины.
Отсюда он заметил две фигуры, лежащие навзничь перед тем, что когда-то было зданием старой клиники. Он побежал к ним, уже узнав в одной из них своего сына.
– Ох драть же ж твою медь!
Вблизи все выглядело еще хуже. Рядом со сгоревшим зданием был припаркован «корвет», у которого красная краска на крыльях и капоте покрылась волдырями от жара. А на обугленных обломках распростерся почернелый труп, в котором едва можно было признать человека; из пепла торчали какие-то паучьи обрубки рук и ног.
Дальнобойщик опустился на колени и приподнял голову Дута. Глаза сына с трудом открылись; в них мелькнул проблеск узнавания, но затем снова поблек. Дальнобойщик встал, взнуздывая Дута на ноги. Тот, весь обмякший, безвольно привалился к отцу.
Он провел рукой по чумазому лбу сына.
– Что здесь, черт возьми, стряслось?
Дут открыл было рот, но вместо слов покачал головой. С этим придется подождать.
Вторая фигура – девчонка, которую он теперь узнал, из школы сына – зашевелилась и подняла лицо от земли. Одежда на ней была вся мокрая, в темных пятнах. Дальнобойщик на минуту оставил своего сына стоять-пошатываться и помог девушке подняться на ноги.
Он наклонился, заглядывая ей в глаза.
– С тобой все в порядке?
В ответ кивок.
– Со мной… – она сделала глубокий вдох. – С нами все норм.
Ступая между ними, он повел их к грузовику; их руки были закинуты ему на плечи.
На полпути по дорожке Дут вдруг остановился и повернул голову, озирая остатки здания. Дальнобойщик вблизи изучал лицо своего сына.
Таким он его прежде никогда не видел. Больше не долговязый пацан, а… кто-то другой. Старше и тверже, словно бы огонь что-то из него выплавил.
– В чем все-таки дело, сынок? – он пытался прочесть глаза Дута. – Что произошло?
Взгляд Дута откочевал к пустынным холмам. А затем он медленно покачал головой.
– Да так, ничего, – тихо промолвил он. – Хочется побыстрей отсюда выбраться.
Вслед за этим он снова повернулся к отцу, к своей девушке и улыбнулся своей настоящей улыбкой. Все трое дружней пошли к грузовику.
В сияющем небе кружил коршун. Его привлек запах дыма и пожарища; иногда, когда выгорал бескрайний травяной простор, пламя выгоняло на открытое место маленьких, нежных созданий. Или когда огонь угасал, не оставляя ничего, кроме почернелых полей, мертвые твари выманивали других, чтобы полакомиться их обгоревшими тушками. Тогда он мог бы кружить, нырять и наесться досыта.
Но только не в этот раз. Там в золе были мертвые существа – одно сгоревшее и само обратившееся в пепел; другое все еще мокрое и красное, с мягким обвисающим на руках мясом; оно вылезало со дна пустого бассейна. Куски еще одного увязали в густой мелкой воде. Но никто и ничто не приближалось к этой добыче, с тем чтобы разъять кости и найти то, что еще можно съесть. Те мертвые существа пахли смертью, и даже хуже: их разложение, проникая в землю, отравляло ее.
Крылья рассекали воздух, поднимая коршуна над сухими холмами. Его острый как бритва глаз ухватывал внизу лачугу на небольшом открытом пространстве. И каменную чашу, почти до краев полную темной, маслянистой на вид воды. По воде шла круговая рябь от медленного капанья из крана в оголовье чаши.
Коршун по спирали взмыл вверх, но по-прежнему мог видеть. Видеть все – такова его природа. И он увидел поджарый волчий силуэт, вышедший из затененных углублений холмов. Животное положило лапы на край чаши и наклонило свою заостренную морду. Оно пило, жадно лакая языком воду.
Сидя на задних лапах, волкудлак наблюдал за далеким коршуном; красные глаза цепко следили за черным пятнышком, чертящим круг в выцветшей небесной сини. Затем он отступил, чтобы присоединиться к остальным, подальше от нарастающего зноя.
Коршун улетел, оглядывая землю в поисках более мелкой жизни, которая питала его собственную. Он поднимался в небо, и покатый простор земли уходил вниз, сменяясь пустым пространством в ярком, немигающем поле зрения птицы.
Медленно тянулись часы – или же не тянулись вовсе, ведь их ничто не замечало и не отмечало.
Темная вода достигла края чаши, задрожала, а затем со следующей упавшей каплей полилась через край, тонкими струйками сбегая вниз по камню. В землю она не просочилась. Там образовалась извилистая, похожая на змейку форма, черное существо без глаз. На мгновение оно затихло.
А затем двинулось, медленно и вкрадчиво продвигаясь по сухой земле.
Месть недолго остается неотмщенной.
Серия «Зарубежный детектив»
ANDREAS
GRUBER
TODESRACHE
roman
Флешка мигала красным. Из динамиков гремела польская рок-музыка. Виктор включил звук на полную громкость и боролся со сном. Рядом с ним, уперев одну ногу в приборную панель, сидел Томаш, курил косяк и щелкал пальцами в такт музыке. Слава богу, он помалкивал, пение не было его сильной стороной.
Виктор слегка притормозил. Фары их нового внедорожника «Вольво» выхватили из темноты обрывистые скалы прибрежной трассы. Дорога вилась вдоль скалистого берега, и Виктору приходилось быть предельно осторожным, чтобы машину не занесло и чтобы не спровоцировать аварию. Потому что здесь, в Калининградской области — российском эксклаве, помимо Балтийского моря, граничащем с Польшей и Литвой, — встреча с полицейскими была им действительно ни к чему. Стражам порядка лучше не знать, что они перевозили. К счастью, оставалось всего 50 километров, около часа ночи они должны были добраться до польской границы, и тогда русские могли катиться к черту.
Внезапно Томаш замер, выдохнул дым и наклонился вперед к лобовому стеклу.
Виктор покосился на него:
— Что такое?
Томаш подождал, пока дым рассеялся, затем указал пальцем на стекло.
— Что? — раздраженно спросил Виктор. — У тебя опять какое-то видение?
— Впереди что-то есть.
— Да, порт Калининграда.
— Нет, идиот, вон там, в море!
Перед ними лежал порт. Краны и верфи освещались темно-красными фонарями. Все остальное поглотил туман, наползавший с моря на берег. Но в центре огромного залива действительно что-то было.
Виктор снизил скорость, взглянул в зеркало заднего вида, убедился, что на прибрежной дороге никого, и съехал на обочину. Остановился на гравии и опустил боковое стекло. В салон машины ворвался прохладный ветер.
Примерно в пятистах — шестистах метрах от берега на воде был виден сильно накренившийся контейнеровоз с объятыми огнем палубами.
— Ни хрена себе! — воскликнул Виктор.
Судя по всему, спасательные катера еще не вышли из порта, хотя береговая охрана наверняка уже заметила горящие обломки судна. Однако в России торопиться не принято.
— В чем дело? — донеслось с заднего сиденья.
— Спи дальше! — сказал Виктор.
Томаш уже вышел. Он оббежал машину и перебрался на берег, где волны разбивались о камни. Виктор тоже вышел и встал рядом с Томашем. Они одновременно достали мобильные телефоны, увеличили изображение грузового судна и начали снимать пожар на видео. Корабль не мог долго оставаться на плаву.
— Такое не каждый день увидишь, — пробормотал Томаш.
Да, это будет впечатляющее видео. Они подъехали как раз вовремя.
Через некоторое время Томаш повернул телефон и принялся снимать сверкающую морскую поверхность.
— Что ты делаешь? — спросил Виктор.
— Смотри, там кто-то плывет.
Мартен С. Снейдер стоял в ванной комнате своего дома, сжимая в опущенной руке мобильный телефон. Это был самый волнующий телефонный звонок в его жизни. Кровь пульсировала в сонной артерии, стучало в висках. Его рука дрожала.
«Это же была Сабина!»
Он сел на край ванны, ослабил узел галстука и уставился на пистолет, лежавший на маленьком столике рядом. «Verdomme!»[931] Он уже держал ствол во рту. И чуть не нажал на спусковой крючок. Теперь он посмотрел на дверь. За ней все еще жалобно скулил Винсент и отчаянно царапал дерево лапами. Похоже, пес догадывался, что он задумал.
Снейдер на дрожащих ногах дошел до двери ванной и открыл ее. Сидевший перед входом бассет уткнулся носом ему в ногу.
— Да, старина, все в порядке, я не ухожу. — Он потрепал пса по голове и почувствовал, какие ледяные у него пальцы.
Затем он похромал в гостиную. Его чувства были до такой степени обострены, что он воспринимал происходящее как будто в замедленной съемке, ощущая все более остро. Еще никогда он не испытывал подобного, даже в тех ситуациях, когда ему едва удавалось избежать смерти. Может быть, потому, что на этот раз он сам чуть не нажал на спусковой крючок. Это было его решение — покончить жизнь самоубийством, но один телефонный звонок все изменил.
Винсент последовал за ним в гостиную. Почувствовав неладное, пес не притронулся ни к сухому, ни к влажному корму, который насыпал ему Снейдер. Теперь он сидел у ног Снейдера, как верный сторожевой пес, навострив уши. Снейдер тоже услышал шум автомобиля и шаги по гравию. В следующий момент раздался звонок в дверь.
Он выглянул из-за занавески и увидел светлые волосы доктора Карин Росс. Еще и это! Только психолога БКА ему сейчас не хватало. Отличный тайминг!
— Момент! — крикнул он, зная, что от нее так просто не отделаться.
Пока она ждала на пороге, Снейдер, прихрамывая, вернулся в ванную и сорвал листок бумаги, приклеенный снаружи к двери.
«Открывать осторожно».
Он скомкал листок и сунул его в карман брюк. Затем похромал обратно в гостиную. Вообще-то ему следовало бы пользоваться тростью. Прошло всего шесть дней после операции на бедре, сделанной в Калининградской районной больнице, но чем скорее он сможет нормально ходить, тем лучше. С парой таблеток обезболивающего как-нибудь получится.
Тем временем доктор Карин Росс открыла дверь и стояла в прихожей, одетая в элегантный темно-синий брючный костюм и с папкой под мышкой.
— Не стреляйте! Это я! — крикнула она. — У вас было открыто. Я могу войти?
— Вы уже внутри, — прорычал Снейдер.
— Ваш дом всегда не заперт по вечерам?
Он наклонил голову.
— И что?
— Просто такое уединенное, отдаленное место, прямо на краю леса… И кто-то вроде вас, постоянно имеющий дело с убийцами, оставляет свой дом незапертым?
«Только если я хочу, чтобы сюда могли войти, не выламывая дверь», — подумал Снейдер.
Карин прошла дальше и остановилась возле массивного дубового обеденного стола.
— У вас здесь хорошо. — Она оглядела деревенскую обстановку. — Старый фермерский дом?
— Это бывшая мельница, ручей протекает через дом, внизу до сих пор сохранился оригинальный жернов. Но вы опоздали, последняя экскурсия была в прошлые выходные.
Карин улыбнулась.
— Я не знала, что вы тоже умеете шутить.
— Теперь знаете. С пустой болтовней покончено. Почему вы здесь?
Она взглянула на бассета, который сидел между ней и Снейдером, словно для защиты, и с любопытством ее рассматривал.
— Пес кусается?
— Только когда о нем говорят в третьем лице.
Доктор Росс попыталась улыбнуться, затем вытащила лист бумаги из своей папки.
— Ваше заявление об увольнении, — пояснила она.
Он удивленно приподнял бровь.
— Я передал его в Б КА всего час назад.
— Знаю, — сказала доктор Росс. — В связи с какими-то срочными работами в системе электронного документооборота в отделе кадров случайно оказались сотрудники, и они тут же сообщили мне.
— В воскресенье вечером?
— Они были обеспокоены и хотели узнать, в курсе ли я. Конечно, я ничего не знала. Поэтому приехала сюда. На всякий случай меня сопровождает сотрудник Б КА. Вдруг вы попали в беду…
Снейдер выглянул в окно и увидел машину, припаркованную в нескольких метрах от дома. За рулем действительно сидел мужчина в форме. Мрачное выражение его лица говорило о том, что он определенно из службы безопасности.
— Уходите — у меня дела.
— Да? И какие же? — Карин перевела взгляд на листок, затем прочитала вслух: — «Прошу принять к сведению мою отставку, которая вступает в силу немедленно. Текущие обстоятельства не позволяют мне продолжать работу. Мою невыплаченную зарплату переведите семье Немез в Мюнхене». — Она подняла глаза на Снейдера. — Три лаконичных и четких предложения.
— Вы ожидали от меня чего-то другого?
— Нет, но меня обеспокоила формулировка. — Карин убрала письмо в папку. — Вы считаете, что ваша многолетняя служба в БКА не заслуживает большего, только этих трех предложений?
— Зачем впустую тратить слова?
— Похоже, после недавних событий вы на всем поставили крест. У вас пропал драйв?
— Как проницательно. — Снейдер упер руки в бока и уставился на нее. «Она упряма и так просто не уйдет». — Трое моих ближайших коллег мертвы, — напомнил он, — и многолетняя дружба с моим боссом разрушена самым жестоким образом.
Доктор Росс понимающе кивнула:
— Когда одновременно рушатся несколько столпов, на которых держится жизнь, этого не выдержит даже самая крепкая психика.
— Перестаньте цитировать второсортную специальную литературу.
— Я знаю, простите, вы сами изучали психологию и, безусловно, имеете больше опыта, чем я, но даже такие люди, как вы… или особенно такие люди, как вы, должны иногда принимать помощь от других.
— Вы поэтому здесь?
Кивнув, Карин посмотрела на три конверта на столе, воткнутые между подсвечником и пепельницей. Прежде чем она успела увидеть, кому были адресованы письма, Снейдер схватил их и спрятал в карман.
— Это прощальные письма? — прямо спросила она.
— Почему вы так решили?
Карин нахмурилась и перевела взгляд на ванную комнату. Дурацкая дверь стояла открытой, и был прекрасно виден столик с пистолетом прямо рядом с ванной. Она снова повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.
— Вы собирались покончить с собой, да?
— Чушь! — Он поморщился.
— Меня вам не обмануть.
«Я уже заметил».
— Кроме того, все, что мы здесь обсуждаем, конфиденциально.
— Как трогательно. — Снейдер глубоко вздохнул. — Но обсуждать нечего.
— Я считаю иначе. Можно сесть?
— Нет.
— Хорошо, тогда скажу стоя. — Ее голос дрожал. — Мы оба знаем, что вы собирались покончить с собой. Видимо, я пришла как раз вовремя.
— Только не думайте, что у вас какая-то невероятная наблюдательность.
— Нет, не беспокойтесь, я не думаю. Однако мне интересно, почему вы ответили на мой звонок в дверь, а не проигнорировали меня и не осуществили свой план.
Снейдер пожевал нижнюю губу.
— Ладно, тогда садитесь, — вздохнул он и опустился в кресло у стола.
Карин села напротив него.
— Я только что говорил с Сабиной Немез по телефону.
Она в шоке уставилась на него.
— Вы имеете в виду, мысленно… в своем воображении? — Доктор Росс слегка приподняла голову, словно пытаясь учуять запах марихуаны. Но ничего не было.
— Нет, на самом деле, то есть я думаю, что это была она…
«Нет, я даже вполне в этом уверен».
— Я считала, что она…
— Я тоже так полагал, но, судя по всему, она не утонула вместе с судном в Калининградском заливе. Должно быть, ей каким-то образом удалось выбраться из горящих обломков.
— А почему она позвонила вам только сейчас, неделю спустя?
— Если бы я знал. — Снейдер сжал кулак. — Она сказала немного — что не знает, где находится, и что у нее была возможность сделать только один звонок. После этого связь оборвалась.
— И вы уверены, что?..
— Да, черт побери, я уверен, что мне не почудился этот телефонный звонок.
— Да, хорошо, успокойтесь, — мягко сказала Карин. — Вы уже перезвонили?
— Скрытый номер.
— Может, кто-то решил над вами подшутить?
— Это была бы чертовски безвкусная шутка.
— Некоторые люди склонны к такому, а у вас много врагов — даже в БКА, — отметила она.
Снейдер покачал головой:
— Нет, это была она! Она назвала меня по моему второму имени.
— Вы имеете в виду то, которое обозначает буква С?
Он кивнул:
— Его знают немногие. Видимо, она не хотела тратить драгоценные секунды, доказывая, кто она такая.
— Уф… — Доктор Росс выдохнула задержанный в легких воздух. — Понимаю. И что мы теперь будем делать?
— Мы? — Снейдер встал. — Вы сейчас уйдете!
— Неужели я больше ничего не могу сделать?
Снейдер снова пожевал нижнюю губу.
— Можете! — Он кивнул на ее папку. — Разорвите мое заявление об увольнении. И подвезите меня в Висбаден. Я должен попасть в БКА. Мне необходима новая следственная команда, и как можно скорее.
Во время поездки на машине в БКА Снейдер сделал несколько телефонных звонков и отправил короткое сообщение студентам курса Сабины Немез в академии БКА:
Через полчаса он уже ехал на том же электромобиле в Хоэнштайн, что в семнадцати километрах к северу от Висбадена. Там находился гольф-клуб «Георгенталь». В воскресенье после семи часов вечера клуб давно был закрыт, но Снейдер выяснил, что на территории как раз подходила к концу частная партия в гольф. Любой член клуба, заплативший достаточную сумму, мог на пять часов арендовать поле для гольфа исключительно для себя. И у прокурора Франке были эти деньги.
Снейдер вошел в клубный дом, направился прямиком к ресепшен и бросил на стойку свое служебное удостоверение.
— Где я могу найти прокурора Франке?
Молодой человек долго смотрел на логотип БКА, словно сомневался, настоящий ли он, затем, наконец, поднял голову.
— На поле для гольфа.
— Боже, я это знаю, иначе меня бы здесь не было, — резко бросил Снейдер, — но где именно?
Парень взглянул на экран компьютера.
— Первый удар был три часа назад. Они, наверное, уже на тринадцатой лунке.
На стойке лежали ключи от нескольких гольф-каров. Снейдер взял первый попавшийся ключ с жетоном.
— Кар номер пять заряжен?
— Эм… да, они все заряжены, но…
— Спасибо. — Снейдер взял с вращающейся стойки счетную карточку, на которой записывались игровые очки. На обороте был план поля для гольфа со всеми лунками. Он уже развернулся и собирался выйти из клубного дома, когда парень окликнул его:
— Я не могу пропустить вас на поле для гольфа одного из соображений безопасности!
— Поверьте, вам лучше остаться здесь.
— Тогда я должен хотя бы вызвать менеджера клуба.
— Вызывайте.
Снейдер вышел наружу, нашел кар с номером пять, сел в него и завел двигатель. Несмотря на то что он выжал педаль до упора, автомобиль разогнался только до жалких пятнадцати километров в час. Раскрыв на ходу карту, он быстро сориентировался и бесцеремонно поехал через лужайку к тринадцатой лунке.
Игра в гольф, похоже, должна была продлиться недолго, поскольку над полем сгустились темные тучи, поднялся ветер, а вдалеке слышались глухие раскаты грома. Возле тринадцатой лунки никого не было, поэтому Снейдер срезал путь через зеленый холм и, оказавшись по другую сторону, покатил мимо пруда к двенадцатой лунке. Несмотря на то что дорога шла под уклон, а он по-прежнему выжимал педаль до упора, скорость электромобиля оставалась прежней. Издалека он увидел три пары, стоявшие у двенадцатой лунки, — мужчины, заметив его, в гневе подняли руки и замахали клюшками в его сторону.
Но Снейдер продолжал двигаться прямо к ним. Чем ближе он подъезжал, тем громче становились крики. «Да заткнитесь уже!» Теперь он разглядел, что на двух столах у двенадцатой лунки был установлен небольшой шведский стол с закусками. По-видимому, Франке организовал для своих гостей вечерний пикник с частным кейтерингом из клубного ресторана. Там даже был официант, который как раз наполнял бокалы шампанским.
Снейдер затормозил перед группой и вышел из кара.
— Вы с ума сошли? — закричал один из мужчин.
— Немедленно покиньте площадку! — крикнул второй.
Женщины держались на заднем плане. В руках у них тоже были клюшки — похоже, они играли двумя командами, вероятно, мужчины против женщин.
— Вы вообще знаете, кто мы? — снова закричал первый.
— Мне абсолютно все равно, — прорычал Снейдер и направился к прокурору Франке.
Это был высокий мужчина с седыми волосами, в брюках в красно-желтую клетку, в зеленом жилете и кепке. Узнав Снейдера, он поднял руки, чтобы успокоить товарищей по команде.
— Все в порядке, угомонитесь уже. Снейдер, чего вы хотите? Только коротко, черт возьми! — Он посмотрел на небо. — Мы хотим закончить игру, прежде чем нас смоет дождем.
— Не волнуйтесь, это не займет много времени. Мне нужен ордер на трассировку телефонных данных.
Франке страдальчески рассмеялся:
— Вы серьезно?
— Разве похоже, что я шучу?
Нахмурив брови, Снейдер смотрел на две другие пары, которые с любопытством его разглядывали. За исключением жены Франке, он никого не знал. Все они были примерно одного возраста с Франке, около пятидесяти пяти, возможно, друзья, которых он пригласил на игру, чтобы произвести на них впечатление. Снейдер достал из кармана мобильный телефон.
— Этот смартфон зарегистрирован в «Дойче Телеком». Сегодня ровно в пять часов мне позвонили, разговор продлился всего пятнадцать секунд.
— Полагаю, номер был скрыт, и вы хотите узнать, кто ваш тайный поклонник.
Снейдер кивнул.
— Мне необходимо получить этот номер.
Франке поморщился.
— Все данные о соединении хранятся в течение шести месяцев — независимо от того, был скрыт номер или нет. Неужели это не может подождать до завтрашнего утра? Вы видите, что я…
— Разве я был бы здесь в противном случае? Мне нужна информация немедленно!
— И почему это не может подождать до завтра?
Снейдер бросил короткий взгляд на пары, которые все еще смотрели на него, как на экзотическое существо, и понизил голос:
— Много лет назад я привел Сабину Немез в академию и обучил ее там на профайлера. Она один из лучших следователей БКА. Но неделю назад она утонула во время выполнения задания в Калининграде. Сегодня в полдень в Мюнхене состоялась траурная церемония.
— Снейдер, я слышал об этом, и мне жаль, что вы потеряли коллегу, но…
— Звонок был от нее.
Франке удивленно посмотрел на него.
— Она жива?
— Еще… — сказал Снейдер, затем передал содержание телефонного разговора Франке.
Тот кивнул и пожевал нижнюю губу.
— Я понимаю… но разве вы не могли объяснить мне это по телефону?
— Во-первых, вы бы не ответили на звонок, а во-вторых, сказали бы мне прийти к вам в офис завтра.
Франке покосился на жену.
— Почему вы считаете, что сейчас я не скажу вам то же самое?
— Потому что я не сдвинусь с места с моим гольф-каром и буду надоедать вам до тех пор, пока вы не начнете совершать одну ошибку за другой и не проиграете. Или же я получу одобренный судьей ордер. На доступ ко всем телекоммуникационным данным по этому разговору.
— Снейдер, вы снова оправдываете свою репутацию паршивца, — прошипел Франке, понизив голос.
— Знаете, я всегда воспринимаю это как комплимент, хотя, уверяю вас, вы даже близко не знакомы с настоящим паршивцем Снейдером. — Он посмотрел Франке прямо в глаза.
— Ладно, — вздохнул Франке, — я об этом позабочусь.
Снейдер не сдвинулся с места.
— Что еще? — спросил прокурор.
— Сейчас! — настаивал Снейдер.
Франке пожал плечами.
— У меня нет с собой мобильного телефона.
Снейдер вложил свой телефон ему в руку и дал номер судьи, который был на дежурстве в выходные. Франке глубоко вздохнул и набрал номер.
Разговор длился всего две минуты, за которые Франке коротко и ясно объяснил ситуацию и в конце указал на опасность в промедлении. Затем он немного подождал, поблагодарил и передал Снейдеру мобильный телефон.
— Результаты должны быть у вас завтра утром.
Снейдер убрал телефон в карман.
— Спасибо.
— И в следующий раз…
— К сожалению, я больше не могу с вами разговаривать, — прервал его Снейдер, взглянув на часы. — Мне пора!
Он сел в свой гольф-кар и уехал. По пути к клубному дому, возле которого его все еще ждало такси, над ним прогремел гром, сверкнула молния и упали первые капли дождя.
Озеро Кульквиц на западной окраине Лейпцига было совершенно спокойным в вечерних сумерках. Яркий блеск его гладкой поверхности, в которой отражалось заходящее солнце, буквально притягивал взгляд.
Хэтти поправила солнцезащитные очки на носу. За исключением современного роскошного автодома с большим тентовым навесом, который принадлежал родителям Хэтти, и ее собственной двухместной палатки, лужайка была практически пустая. Из-за вчерашней плохой погоды наплыва людей не наблюдалось. Ближайшие трейлеры и палатки стояли на приличном расстоянии от них, под деревьями. Хэтти уже проверила ситуацию — ни одного молодого парня, только старики лет сорока.
Наверняка это было отличное место для шестилетнего мальчика, как Бен, которому очень нравилось гоняться за жабами в камышах, ловить рыбу сетью и плавать на надувном матрасе к закрепленному плоту-острову. И не такое интересное для девятнадцатилетней девушки, как Хэтти, которая только что сдала выпускные экзамены в средней школе и проводила свои последние летние каникулы перед началом изучения иностранных языков в Берлине осенью.
Но Хэтти пообещала брату, что тоже поедет. Хотя бы потому, что Бен сильно изменился за прошедшие два года, он все меньше говорил, а последние несколько месяцев вообще практически молчал. Что-то произошло, и за время совместного отдыха Хэтти решила выяснить, что с ним не так.
Бен, — которого с первого года жизни она ласково называла Пожарная кнопка из-за его рыжих волос, — сейчас плавал на своем надувном матрасе в форме дельфина по озеру. В начале июня вода была еще слишком холодной для Хэтти, особенно по вечерам, но Бену это, похоже, не мешало. Она еще раз посмотрела на него, затем выплюнула жвачку в мусорное ведро рядом с тщедушной сосной.
Школьная подруга Хэтти, Ясмин, выползла на четвереньках из двухместной палатки.
— Все, готово! — крикнула она. На ней были короткие выцветшие джинсовые шорты и клетчатая рубашка поверх бикини, которую она завязала узлом под грудью. — Поищем дрова для костра?
Хэтти поморщилась.
— А его вообще можно здесь разводить?
— Твой отец сказал, что ему все равно. Он вырыл яму рядом с палаткой и сделал круг из камней.
— Он не мой отец.
— Да, извини, — простонала Ясмин. — Тот приятный пожилой джентльмен, за которого твоя мама вышла замуж и за чей счет мы проводим здесь двухнедельный отпуск.
— Отлично.
— Эй, напомню, что это ты умоляла меня поехать с тобой.
— Да, и ты согласилась, потому что все твои настоящие подруги проводят отпуск за границей. — Хэтти с вызовом уставилась на Ясмин.
Три дня назад она неожиданно согласилась поехать с ними. К счастью! Видимо, ей надоело сидеть в каникулы дома с отцом. Хотя Ясмин не была ее лучшей подругой — собственно говоря, у Хэтти не было настоящих подруг, — она оказалась единственной, кого Хэтти осмелилась спросить. Потому что Ясмин была очень милой и одной из немногих одноклассниц, которые не раздражали Хэтти уже через несколько минут общения.
В конце концов Хэтти улыбнулась.
— Извини, это было грубо с моей стороны. Спасибо, что поехала со мной. Две недели приключений и движухи посреди орды зомби и готов — будет точно здорово.
Ясмин улыбнулась в ответ.
— Давай извлечем лучшее из ситуации.
— Ты права. — Теперь Хэтти тоже надела сандалии. — Пойдем поищем чертовы ветки и спалим ими пляж.
Территория вокруг озера была огромной, и Хайнц Герлах, ее отчим, вовсю расхваливал им это место, пока они ехали в машине.
Они подошли к участку с густо растущими деревьями и собрали ветки, которые сломались во время бури прошлой ночью. Завтра вечером снова обещали сильный дождь, но потом как минимум на неделю должна установиться хорошая погода. Тогда места для парковки автокемперов будут забиты.
— Что ты имеешь против своего отчима? — спросила Ясмин. — Мне он кажется очень милым.
— Моя мать знает его всего два года и уже через полтора вышла за него замуж.
— И что?
— И что? — повторила Хэтти. — За такого старого типа! Ты думаешь, это нормально?
Ясмин пожала плечами.
— Если они любят друг друга.
— Я тебя умоляю… Герлаху шестьдесят девять лет; в следующем году ему исполнится семьдесят. Семьдесят! Не хочу дожить до такой старости!
— Если и дальше будешь такой злюкой, кто-нибудь все равно прибьет тебя раньше.
— Ха-ха, очень смешно, мать Тереза!
— Он был судьей, не так ли?
— И что? — спросила Хэтти.
— Теперь он на пенсии. Что может быть лучше для твоей матери, чем мужчина, который хорошо зарабатывал и теперь уделяет время только ей? Насколько я могу судить, он боготворит твою мать. К тому же заботится о Бене и хорошо относится к тебе, даже если ты этого не замечаешь.
— Как бы это не оказалось заблуждением, — пробормотала Хэтти.
Ясмин нахмурилась.
— Ты всегда все видишь в негативном свете. Вот почему у тебя нет друзей.
Хэтти бросила на нее мрачный взгляд.
— Прости, — примирительно сказала Ясмин. — Я была бы счастлива, если бы мой отец наконец нашел новую подругу. По-моему, он уже слишком долго один.
Ничего не ответив, Хэтти продолжила собирать ветки, которые засовывала под мышку.
— Твоя мать умерла, да? — наконец спросила она. Ей было мало известно о Ясмин, кроме того, что та была одной из самых популярных девочек в школе.
— Да, но это случилось давно. Тогда я была еще маленькой. А почему твои родители расстались?
— Когда Бену было три года, они сказали нам, что отдалились друг от друга. Классика! И мою мать определенно не волновало то, что мой отец, Бен и я вовсе не отдалились друг от друга.
— Ты видишься с отцом?
— Когда он бывает в Лейпциге, да, но большую часть времени он в Англии, в своей фирме, или с клиентами в Кюрасао или Барбадосе.
— Он британец, верно?
Хэтти кивнула.
— Продает парусные яхты. Вот почему нас зовут Хэтти и Бен, как первые две лодки, которые он спроектировал… — Она намеренно произнесла имена на английский манер. — Однако с тех пор, как родители расстались, мать настаивает, чтобы мы использовали наши официальные имена, которые нам дали при крещении, Беньямин и Хенриетта — уф, как это звучит.
— Кто знает, какие у нас будут проблемы, когда мы состаримся. Хотя… ты все равно не состаришься! — Ясмин ткнула ее острым локтем в бок, и от неожиданности Хэтти выронила все ветки.
«Вот мерзавка!»
Но вскоре она с облегчением рассмеялась — впервые за долгое время. По правде говоря, ей нужна была такая подруга, как Ясмин, особенно сейчас.
После их возвращения Герлах развел костер, и пока Бен с матерью мариновали куриные крылышки, Хэтти и Ясмин держали над огнем ветки с нанизанными на них розовыми кусочками маршмеллоу, пока сахарная масса не почернела и не начала капать на землю. Не важно, если они испортят себе этим желудок, как утверждал Герлах.
— Сыграем вечером в палатке партию в «Риск» с твоим братом? — спросила Ясмин.
— Этого точно не избежать, — проворчала Хэтти.
Перед началом каникул Герлах подарил Бену версию «Игры престолов». Хэтти получила надувной остров с пальмой, на котором она могла плавать по озеру и даже брать с собой мобильный телефон благодаря водонепроницаемым боковым карманам.
Возможно, Ясмин была права, и Герлах действительно пытался заменить отца в их распавшейся семье. Даже купил роскошный автодом со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами. Он явно не бедствовал. Однако были ли его мотивы действительно бескорыстными, какими казались со стороны, — это еще предстояло выяснить.
— Что такое? — Ясмин с любопытством посмотрела на нее.
Хэтти глубоко вздохнула и огляделась. Сейчас они были одни. Бен находился на кухне с матерью, а Герлах устанавливал за автодомом в землю солнечные фонари, чтобы огородить их место стоянки. Пришло время поделиться с Ясмин ее планом. Хэтти понизила голос:
— Я должна тебе кое-что сказать…
Ясмин нахмурилась.
— Ты поэтому такая странная со вчерашнего дня?
— Возможно… — Хэтти прикусила нижнюю губу, — но это должно остаться между нами.
— Ты беременна? — прошептала Ясмин.
Хэтти отпрянула в шоке.
— Что за чушь! А если бы и была, то тебе уж точно не сказала.
— Извини, я просто спросила.
— Все в порядке. — Хэтти придвинулась ближе. — Это насчет моего отчима и Бена… С тех пор, как мать сошлась с Герлахом, Бен ведет себя странно.
Ясмин вытащила ветку с зефиром из костра и воткнула ее между камнями.
— Мальчики вообще странные.
— Не Бен, он всегда сиял от радости и болтал без умолку.
— Твой брат?
— Да! Со временем он становился более молчаливым и замкнутым. А теперь вообще не разговаривает.
— Я заметила. И подумала, что это из-за меня, потому что мы с ним еще не очень хорошо знакомы.
Хэтти покачала головой.
— Он в таком состоянии уже несколько месяцев. Я… — Она замолчала, внезапно почувствовав, как в груди у нее сжалось, а на глаза навернулись слезы, которые она тут же подавила. — Я хочу видеть младшего брата таким, каким он был раньше…
— Ты пыталась поговорить с ним?
— А ты когда-нибудь пробовала поговорить с тем, кто не разговаривает?
Ясмин вздохнула.
— Твоя мама уже водила его к врачу?
— К педиатру и психологу, но это не помогло.
— Тогда попробуйте логопеда.
Хэтти простонала.
— Я ей тоже это предлагала, но вот точные слова матери: «Я не собираюсь мучить мальчика, таскать его от одного психолога к другому!» Она считает, что это просто фаза, через которую проходят некоторые дети, и что все само собой наладится, когда он пойдет в первый класс в сентябре. — Она схватила Ясмин за руку. — А что, если это не пройдет само по себе? С октября я буду учиться в университете в Берлине и приезжать домой только на некоторые выходные и в каникулы. — Теперь она уже не смогла сдержать слез. — Если он не разговаривает, я даже не могу пообщаться с ним по телефону.
— Успокойся. — Ясмин положила руку ей на плечо. — И твоя мать действительно не хочет этим заниматься?
— Нет. Видимо, она забыла, каким Бен был раньше.
— Под раньше ты имеешь в виду… до того, как она сошлась с Герлахом?
Хэтти кивнула и вытерла слезы со щеки.
— Может, он скучает по вашему отцу?
Хэтти покачала головой.
— Я тоже сначала так думала, но мне кажется, что дело не в этом. Я наблюдала, в каких ситуациях Бен ведет себя странно.
— И что?
— Каждый раз, когда он с Герлахом. Либо в ванной, либо в комнате Бена…
Ясмин громко сглотнула. Ее глаза потемнели.
— На что ты намекаешь?
В этот момент из-за автодома вышел Герлах, в шортах и с голым торсом. Только полотенце висело на его плече и седой груди.
— Бен уже закончил мариновать куриные крылышки? — крикнул он. — Тогда он может помочь мне с электрогрилем.
— Не знаю, — громко сказала Хэтти, даже не взглянув на него. — Ты понимаешь, что я имею в виду, — прошептала она.
Такси отвезло Снейдера обратно в институт судебной медицины. Теперь он расплатился с водителем, который повернулся к нему лицом.
— Уверены, что я вам сегодня больше не понадоблюсь?
— Абсолютно. — Снейдер уже взялся за ручку двери. Над Висбаденом бушевала непогода, и дождь хлестал по стеклам. — Сюда я надолго. — Снейдер выскочил из такси, прикрыл голову рукой от дождя и побежал вверх по лестнице в здание.
Войдя в холл, он вытер воду с лысины. На ходу прижал по привычке свое служебное удостоверение к окошку консьержа, спросил:
— Были какие-то проблемы?
— Нет.
— Хорошо.
Снейдер уже направился дальше к лифтам, когда консьерж высунулся из окошка и крикнул ему вслед:
— Как долго вам еще будет нужна эта комната?
— Я закончу максимум через час.
Снейдер добрался до лифта, но увидел, что кабины находятся на верхних этажах. Без лишних слов он рывком распахнул дверь на лестничную клетку, стиснул зубы и поспешил на минус второй этаж. В конце концов, хирург велел ему двигаться.
Его путь пролегал мимо помещений, где проводились вскрытия. Рядом находился морг. Он толкнул дверь и включил люминесцентные лампы на потолке. Мерцающий белый свет залил комнату.
Сколько раз он бывал здесь внизу и осматривал трупы или их жалкие останки. Убийства происходили повсюду, в том числе и в Висбадене. Однако по сравнению с Франкфуртом или Берлином морг в Висбадене был меньше. Внутри стоял знакомый запах формалина, чистящих средств и холодной плитки. Невольно ожили воспоминания о жестоких убийствах последних лет, но Снейдер подавил эти образы. Сейчас это ему ни к чему.
Он посмотрел на свои часы с красно-бело-синим циферблатом в цветах нидерландского флага. Когда он остановил секундомер, тот показал восемьдесят одну минуту и двадцать секунд. Дольше, чем планировалось изначально.
Затем Снейдер подошел к задней стене и по одному выдвинул поддоны из ячеек с первой по девятую. На них лежали не голые трупы, как обычно, а одетые молодые люди. Снейдер наблюдал, как они медленно выходили из оцепенения, шевелили руками и ногами, щурясь и заслоняясь ладонями от яркого потолочного света. Сцена напоминала один из многочисленных кошмаров, которые регулярно его посещали. Только на этот раз все было по-настоящему.
Некоторые застонали и, неловко соскользнув с поддонов, начали крутить шеей. Всем было от двадцати трех до двадцати шести лет — пятеро мужчин и четыре женщины. Это были студенты модуля по профайлингу преступников с психическими аномалиями, который Сабина преподавала в Академии БКА для высокоодаренных кадров до своего последнего задания. Большинство из них уже заканчивали учебу.
В свое время Сабина и Снейдер лично просмотрели все резюме, отсеяли претендентов и собрали эту группу. Среди них были лучшие молодые дарования, на которых БКА могло рассчитывать в ближайшие годы. Именно поэтому он заранее отправил им сообщение и пригласил на эту нетрадиционную встречу. Трое не ответили, у двоих не было времени, но все остальные пришли, хотя он так неожиданно созвал их в воскресенье вечером.
Теперь, проведя более часа в замкнутом пространстве в абсолютной темноте, они сидели на поддонах и выжидающе смотрели на Снейдера. Он прочитал на их лицах весь спектр эмоций: от любопытства, замешательства, страха, ненависти и тревоги до постепенно утихающей паники. Лишь один человек еще не пошевелился. Будущая следователь-криминалист Мийю — молодая полуазиатка, у которой отец был немцем, а мать японкой. Она неподвижно лежала на спине, черты ее лица были совершенно расслаблены. Только глаза блуждали под веками.
Снейдер подошел к ней и нежно потряс за плечо, после чего она открыла глаза. Удивительно, но она тут же проснулась.
— Я надеялась, что вас не будет дольше. — Резкий берлинский акцент Мийю не сочетался с ее темными миндалевидными глазами.
— Мне вернуть вас в ячейку?
Не ответив, она свесила ноги через край и села.
— Ты спала? — насмешливо спросил один из студентов.
— Я перечисляла в уме простые числа, — холодно ответила Мийю.
— И как далеко ты продвинулась?
— До двухсот одиннадцати.
Некоторые студенты засмеялись.
— Что-то не много, — сказал один из них.
— Я начала с десяти тысяч и отсчитывала в обратном порядке.
По комнате пронесся ропот.
— Ладно, хватит болтать. — Снейдер хлопнул в ладоши. — Не в моих правилах благодарить, и вы больше никогда от меня такого не услышите, — но спасибо, что нашли время выполнить это добровольное упражнение. — Он посмотрел на студентов. Теперь станет ясно, кто прошел отбор. — Что нового вы для себя узнали? Кто хочет начать?
Снейдер оглядел студентов. Некоторые нерешительно подняли руки, после чего он кивнул Кимберли, молодой женщине с темными дредами.
— Вы первая! Как вы себя чувствовали?
— Вопрос в том, что вы сейчас хотите от нас услышать. Вы имеете в виду из-за темноты или ограниченного пространства? — Она нервно провела рукой по волосам. — Я…
«Не годится!» Снейдер поднял руку и указал на молодого человека рядом с ней, имени которого он не знал и на лбу которого все еще блестел пот после только что перенесенных испытаний.
— Вы гребаный придурок, Снейдер! — выдавил он. — Вы сказали час. ОДИН ЧАС! А вас не было почти полтора часа!
— Прошло чуть меньше восьмидесяти двух минут, — абсолютно бесстрастно заявил Снейдер, затем указал на следующего студента.
— Мне не давал покоя запах. Я все время думал о том, что лежало там до меня и действительно ли уборщица…
Снейдер повернулся к Ахмету, высокому молодому человеку с широкими плечами, смуглой кожей и густой черной бородой:
— В трех коротких и четких предложениях!
Ахмет неуверенно посмотрел на него — видимо, никто из них не знал, что именно хотел услышать Снейдер.
— Я все время размышлял о смысле этого упражнения. Это был тест, чтобы проверить, кто из нас лучше всего справится со стрессом?
Снейдер покачал головой.
— Вы хотели показать нам, каково это — внезапно оказаться в роли жертвы? — предположил Дирк, парень ростом почти два метра, игравший в баскетбольной команде БКА и носивший очки без оправы. — Или мы должны были примерить на себя роль преступника?
Теперь студенты принялись гадать о его возможных мотивах, и все одновременно заговорили вслух — все, кроме Мийю. Снейдер позволил им порассуждать какое-то время, а затем вмешался.
— Стоп! — крикнул он, потому что больше не хотел слушать эту чушь.
Стало тихо, и он огляделся.
— Кто из вас не подчинился моему указанию все время молчать и не пытаться разговаривать с остальными?
Нерешительно, один за другим, все подняли руки. И снова Мийю была единственным исключением. Снейдер знал, что ее психологический профиль имеет признаки расстройства аутистического спектра и что она не придает большого значения общению. Он действительно мог поверить, что она единственная пролежала в ячейке совершенно неподвижно более восьмидесяти минут и мысленно перечисляла простые числа. Теперь он обратился к ней напрямую:
— Каково вам было?
— Я не понимаю вопроса.
— Как вы себя чувствовали? — уточнил он.
Видимо, она все еще не понимала вопроса.
— Как всегда.
Снейдер приподнял бровь.
— Вы хотите еще что-нибудь мне сказать?
Мийю покачала головой. Ее длинные прямые черные волосы с совершенно ровным срезом почти не шевелились.
— У вас есть что добавить к комментариям остальных?
Она сжала губы, покачала головой, но затем все-таки произнесла:
— Вы знаете, что у меня нет таланта ставить себя на место жертв или преступников.
— Давайте называть вещи своими именами, — перебил он. — У вас не только нет к этому таланта, но из-за вашего неврологического нарушения у вас нет ни малейшей способности сопереживать эмоциональному миру других людей. Напротив, вам приходится подавлять свои собственные эмоциональные состояния, чтобы ваш разум мог работать в рутинном режиме, в противном случае стимулы и влияние окружающей среды перегрузят ваш мозг.
На самом деле у Мийю не было никаких шансов попасть в академию после теста на профпригодность, но он и Сабина вмешались, потому что были уверены, что у этой молодой женщины большой потенциал и ее непременно нужно развивать. Она мыслила четко, ясно и беспристрастно, не поддавалась панике так легко, как другие, и при правильной подготовке могла стать чертовски хорошим следователем. Однако ее расстройство влекло за собой и многочисленные риски.
— Я прав? — спросил он теперь.
— Когда вы не были правы? — Она кивнула. — Я не знала, к чему все это. Поэтому взломала архив данных патологии и изучила имена и информацию о трупах, которые хранились здесь за последний месяц.
— У вас не было на это времени.
— Было, сразу после того, как я получила ваше сообщение.
— Хорошо, и зачем? — ответил Снейдер. — Вы даже не знали, в какую ячейку я вас помещу.
Она посмотрела на него в замешательстве.
— Я их все запомнила. Совсем недавно в седьмой ячейке находилась женщина двадцати одного года, которая с восьмилетнего возраста подвергалась насилию со стороны своего отца, сделала два аборта и в конце концов покончила жизнь самоубийством, приняв кислоту.
Снейдер помнил этот случай.
— И как это повлияло на вас?
Мийю пожала плечами.
— Я бы не стала использовать кислоту.
Некоторые сглотнули, другие промолчали.
— Разве вам не интересно, в чем смысл этого упражнения? — спросил ее Снейдер.
Мийю покачала головой.
— А речь вообще шла о чем-то конкретном?
Теперь Снейдер впервые кивнул. Он повернулся к остальным:
— На самом деле, речь шла лишь о том, чтобы узнать вас получше. Мне хотелось увидеть ваши различные реакции на одну и ту же экстремальную ситуацию. Как вы себя ведете, как вы думаете, аргументируете, какие вопросы себе задаете — как функционирует ваш разум.
Нервно поигрывая бицепсами под своей обтягивающей футболкой в рубчик, Ахмет огляделся.
— И кто же прошел тест?
— Это был не тест, — поправила Мийю. — Он просто хотел узнать нас получше.
Снейдер скривил губы в холодной улыбке.
— Ладно, шоу окончено. Теперь можете идти домой. Наслаждайтесь остатком выходных.
— Ха, смешно, — прорычал Дирк.
Хотя Снейдер призывно посмотрел на них, никто не двинулся с места, как будто они хотели остаться и продолжить с ним дискуссию. Когда еще появится возможность застать его частным образом в более или менее хорошем настроении и завязать с ним разговор?
— Что-нибудь еще? — резко спросил он.
Кимберли прочистила горло.
— Это правда, что Сабина Немез не погибла во время вашего последнего совместного задания?
«Только посмотрите на этих бестий!»
Вот тут Снейдер действительно удивился. Они уже были в курсе, хотя сам он узнал об этом всего несколько часов назад. Сарафанное радио в Б КА всегда работало безупречно. Видимо, доктор Росс, пребывая в эйфории, рассказала обо всем сотрудникам отдела кадров, и на этот раз они не стали соблюдать принцип конфиденциальности. Нет, это вряд ли. Тогда проболтался человек из службы безопасности, который привез к нему доктора Росс. Но в конце концов это было не важно.
— Верно, — кивнул Снейдер. — Вы бы узнали об этом в академии завтра или, самое позднее, послезавтра. Сегодня в пять часов вечера, то есть почти через неделю после ее предполагаемой смерти, мне позвонила Немез, но связь тут же прервалась.
— Я знала, что это правда. — Кимберли ударила кулаком по ладони. Внезапно все придвинулись к нему ближе. — Вы знаете, где она?
— Пока нет.
— Но вы попытаетесь выяснить?
— Именно для этого я соберу новую следственную команду.
По залу пронесся ропот.
— И когда это произойдет? — спросил Дирк.
— Я… — Снейдер посмотрел на часы, — только что начал.
Съев у костра куриные крылышки и кукурузу в початках, которые Герлах приготовил на электрическом гриле, Хэтти и Ясмин принялись за уборку.
Хэтти мыла посуду, а Ясмин ее вытирала. Хэтти видела через маленькое овальное окно кухни кемпера, как в свете фонарей Бен играл в бадминтон с матерью и Герлахом. Волан был какой-то странной штукой, он пищал и светился разными цветами каждый раз, когда по нему ударяли. Бен и мать играли против Герлаха, который оказался в довольно хорошей форме для своего возраста. И, судя по смеху матери, им всем было весело.
— Может быть миллион причин, почему Бен ведет себя странно, — сказала Ясмин. — Это не обязательно указывает на сексуальное насилие.
«Сексуальное насилие». Хэтти вздрогнула от этих слов.
— Ты еще не все знаешь. — На этот раз ей не пришлось шептать. Дверь автодома была закрыта, и Хэтти держала всех троих на лужайке в поле зрения.
— Не знаю, хочу ли я это услышать, — призналась Ясмин.
Хэтти умоляюще посмотрела на нее.
— Мне просто нужно кому-то рассказать.
— Ладно, — вздохнула Ясмин.
Хэтти снова посмотрела в окно, оттирая сковороду, на которой ее мать жарила картошку.
— Уже полгода мы живем на вилле Герлаха.
— Знаю, я как-то забирала тебя из дома.
— Да, верно. — Она провела мокрой рукой по лбу. — Тогда ты знаешь этот дом. На верхнем этаже у Герлаха кабинет, где он проводит очень много времени. Почти все вечера и каждое воскресное утро. Понятия не имею, чем он там занимается. Месяц назад я случайно обыскала кабинет и…
— Как можно случайно обыскать кабинет? — перебила ее Ясмин.
— Ну… — уклонилась от ответа Хэтти. — Я хотела узнать, что он там делает часами.
— Разве кабинет не был заперт?
— Был, но я однажды видела, как уборщица положила ключ в вазу после уборки комнаты.
— О'кей, и что дальше?
— Возможно, у него был роман с другой женщиной, и он тайно общался с ней. Поэтому я заглянула в его письменный стол и поискала фотографии. Но, видимо, не так уж ему нравятся женщины, как я думала.
— Потому что?.. — Ясмин затаила дыхание.
— Я нашла в его ящике папку с черно-белыми фотографиями… голых мальчиков.
— Маленьких… мальчиков?
— Да, очень маленьких. — «Наконец-то я рассказала!» Она с облегчением опустила плечи, но не осмелилась взглянуть на Ясмин.
— Это плохо… — Голос Ясмин звучал взволнованно. — Но кто в наши дни печатает фотографии? — размышляла она. — Теперь все цифровое, на компьютере. Или у него вообще нет компьютера?
— Есть, маленький синий ноутбук, но подожди, дальше еще хлеще… — Она подняла глаза и глубоко вздохнула. — Вскоре после этого, когда Герлах, как обычно, проводил воскресное утро в своем кабинете, маме пришлось везти Бена к врачу из-за какой-то сыпи, и я осталась с Герлахом наедине. Затем ему позвонили, и он быстро собрался и уехал. Я не знаю, по-моему, речь шла о его старшей сестре, которая в то время находилась в больнице. В любом случае уходил он в спешке.
— Я подозреваю, что ты сделала, — пробормотала Ясмин.
— А ты бы не сделала? Я должна была воспользоваться этим шансом, так что снова зашла в его кабинет. В спешке Герлах просто закрыл ноутбук. Тот все еще работал. Никакой заставки, никакого пароля. Я посмотрела историю браузера в Интернете.
— О боже! — простонала Ясмин.
— Именно! Там были однозначные страницы. С тех пор я знаю, что такое даркнет. Ты не можешь себе представить, что он смотрел. Маленькие мальчики и…
— Прекрати! — Ясмин тоже уставилась в окно и наблюдала, как Герлах, смеясь, отбивал волан через лужайку.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Хэтти. — Как такой славный парень может смотреть такие отвратительные вещи. По сути, мне все равно, чем он увлекается и чем занимается в свободное время. На самом деле, это проблема моей матери, а не моя. Но… — Она посмотрела Ясмин прямо в глаза. — Если он хоть раз тронул Бена своими грязными пальцами, я его прикончу. Клянусь тебе!
Ясмин задумчиво отвела взгляд от окна и опустила глаза.
— Можешь перестать тереть сковороду.
В другой раз обе рассмеялись бы во весь голос, но сейчас им было не до смеха.
— Думаешь, он уже домогался Бена? — спросила Ясмин.
Хэтти поставила сковороду на стол.
— Почему еще мой брат не разговаривает месяцами? Я уже сломала голову, но не могу придумать никакой другой правдоподобной причины.
— Хочешь, мы поговорим об этом с твоей матерью?
— О боже, нет! — воскликнула Хэтти громче, чем ей бы хотелось. — Я лучше откушу себе язык.
— Хочешь пойти в полицию?
— С какими доказательствами? Что он смотрит видео в даркнете? Я навела справки. До того как стать судьей, Герлах был очень уважаемым прокурором. Наверняка у него все еще хорошие связи, так что против него не будут выдвинуты никакие обвинения. Они всегда заметают пыль под стол.
— Ты имеешь в виду, под ковер.
— Да, не важно. И тогда я буду выглядеть глупо.
— Значит, у тебя есть другой план? — догадалась Ясмин.
Хэтти кивнула.
— Позже расскажу тебе.
Закончив мыть посуду, они снова сыграли в «Риск» с Беном в своей двухместной палатке при свете двух фонарей. И сделали все возможное, чтобы Бен выиграл. Подобно стае саранчи, он маршировал со своей армией по игровому полю и радовался каждой завоеванной стране. Сначала он объяснялся жестами, но потом даже произнес несколько слов, словно забыв, что вообще-то хотел молчать. Позже мать уложила его спать в автодоме, а Хэтти и Ясмин предложили выбросить мусор.
Они намеренно пошли более длинным путем вдоль берега к небольшому маяку с красно-белыми полосами и расположенным рядом рестораном-кораблем. Некоторое время они молчали, слушая кряканье диких уток в зарослях, пока наконец Хэтти снова не заговорила на волнующую тему:
— Я хочу поймать Герлаха с поличным.
— И как ты хочешь это сделать? — спросила Ясмин.
Они прошли мимо комплекса бунгало. В одной из хижин лаяла собака, в другой на всю громкость работал телевизор.
— В магазине товаров для активного отдыха я купила мини-камеру для наблюдения за дикой природой со встроенным детектором движения.
— В магазине товаров для активного отдыха? — вырвалось у Ясмин. — Почему не через Интернет?
— Ты с ума сошла? Если Герлах вдруг увидит мой аккаунт, он сразу поймет, что я задумала.
— Как в плохом шпионском фильме, — простонала Ясмин. — И что дальше?
— Что дальше? Мне нужны абсолютно неопровержимые доказательства против Герлаха, поэтому я тайно установлю камеру в автодоме.
— А потом? Она будет все время снимать?
— У нее есть инфракрасная подсветка для ночной съемки, и камера снимает только тогда, когда что-то движется. Батарейки новые, а карта памяти рассчитана на три часа записи.
— Эта штука большая?
Хэтти показала руками прибор размером с радиоприемник.
— Совсем незаметная, — съязвила Ясмин.
— У меня уже есть идея, где и как я могу ее спрятать.
— Я не знаю… — колебалась Ясмин, скривив рот.
— Что?
— Я наблюдала за твоим братом. Да, это правда, он кажется подавленным, но не только когда наедине с твоим отчимом, но и… вообще.
— Что ты хочешь сказать?
— Что это может быть не связано с Герлахом.
— И дальше?
— Это может быть и вина твоей матери. В конце концов, она иногда обращается с ним грубо и…
— Чепуха! — отрезала Хэтти. — Вспомни, что я нашла в столе Герлаха и в его ноутбуке. Это его боится Бен.
— Если все действительно так, то это невероятно драматично и печально… но я не шпионю за людьми, которые, возможно, даже невиновны. Тем более за бывшим судьей.
— Ты ведь не боишься его?
— Нет! — резко ответила Ясмин. — Но весь подход слишком дилетантский. Если Герлах нас поймает, у нас обеих будут проблемы. Не важно, замешан он в чем-то или нет.
— А если он виновен?
Ясмин не ответила. Только поморщила нос. Запахло гнилью и отходами. Они добрались до мусорной площадки и выбросили мешки в контейнер. Затем отправились обратно.
Они долго молчали, пока Хэтти снова не открыла рот.
— Но мы могли бы…
— Нет, — перебила ее Ясмин. — Я знаю от своего отца, что такие операции обычно заканчиваются неудачей.
— Верно, ведь твой отец — полицейский… — заявила Хэтти. — Он мог бы…
Ясмин резко остановилась, и в свете фонарей Хэтти увидела, как ее глаза округлились.
— Теперь мне понятно, почему ты хотела, чтобы я обязательно поехала с тобой в отпуск.
— Это неправда, — слишком поспешно возразила Хэтти.
— Чушь собачья! — прошипела Ясмин. — Все эти твои аргументы, что я торчу дома и мы могли бы провести две недели на озере. Играя в мини-гольф и катаясь на водных лыжах. Супер! На самом деле тебя интересовал только мой отец, потому что он из полиции.
— Извини, но я была в отчаянии.
— Отлично!
— Мы могли бы попросить у него совета.
— Даже не думай, Мата Хари! — прошипела Ясмин. — Я не позволю тебе втянуть в это моего отца. У тебя ничего нет, кроме туманных необоснованных предположений.
«Все накрылось медным тазом».
— Как ты думаешь, почему мы именно здесь? — снова попыталась вернуться к прежней теме Хэтти. — Посреди кемпинга? Почему не в отеле? Не на корабле? Не в экскурсионной поездке по городам? Не в спа?
— Что ты имеешь в виду?
— Кемпинг! — воскликнула Хэтти. — Вспомни о педофильском порнокартеле в кемпинге в Люгде в Северном Рейне-Вестфалии. Там тоже один собирал фотографии и видеоматериалы, а потом стало известно о более сотне случаев насилия.
У Ясмин отвисла челюсть.
— Ты чокнутая!
Хэтти почувствовала, как набухли ее сонные артерии.
— Неужели?
Взрыв внутри корпуса судна сбил Сабину Немез с ног. Ее отбросило в сторону, и она ударилась головой о борт. От детонации у нее заложило уши, и в течение нескольких секунд она слышала только пронзительно звенящее эхо.
«Тебе нужно выбраться с этого судна!»
К счастью, от взрывной волны Сабина не выронила свой набор отмычек. Все еще крепко держа футляр в окоченевших пальцах, она открыла его. Осторожно достала отмычку, которая лучше всего подходила для открытия наручников, а остальные бросила в воду, которая уже стояла в коридоре. Поток тут же подхватил их и погнал в нишу.
С каждой секундой вода поднималась все быстрее, поэтому Сабина повернула наручники так, чтобы видеть их прямо перед собой. По-другому не получалось, поскольку стеллаж, к которому она была прикована, так неуклюже зажало в проходе, что ей пришлось согнуть руку.
«Сейчас только без паники!»
Ледяная соленая вода доходила ей уже до бедер. От холода у Сабины стучали зубы. Негнущимися пальцами она вставила отмычку в замочную скважину наручников и поворачивала ее до тех пор, пока запирающие зубчики не открылись. Затем она сняла наручники с запястий и стала пробираться по коридору к лестнице.
Судно получило такой сильный крен, что ей пришлось опираться о стену. Свет в коридоре замигал, а затем электричество полностью отключилось. Сабина продолжала шлепать по воде, уже не чувствуя пальцев ног.
Она достигла узкого трапа, ведущего на верхнюю палубу, когда контейнеровоз сотрясли новые взрывы. Сабину отбросило вперед на лестницу, и она поранила лоб об острую ступеньку. По лицу тут же потекла теплая кровь.
Предположительно, одна за другой взрывались бочки с нефтью и химикатами. И было лишь вопросом времени, когда огонь перекинется на другие химические отходы и, прежде всего, на газовые баллоны, хранившиеся на палубе грузового судна. Если газ взорвется, все верхние палубы взлетят на воздух с гигантским фейерверком.
Она быстро вскарабкалась на четвереньках по лестнице. Снизу продолжала подниматься вода, а сверху ее окутал дым. Одной рукой она прижала мокрую футболку ко рту и носу.
Преодолев еще две палубы, она выбралась наружу через боковой люк. Наконец-то свежий воздух! Задыхаясь, она ухватилась за перила, чтобы не свалиться головой вниз за борт. Грузовое судно лежало в воде, сильно накренившись. Ясную звездную ночь то и дело омрачали черные клубы дыма, которые ветер разносил во все стороны. В воздухе висела едкая гарь.
Перед ней сверкала черная поверхность моря, в которой отражалось пылающее пламя на верхних палубах. Примерно в пятистах метрах она увидела огни Калининградского порта. Краны и цеха верфи были залиты красноватым светом прожекторов.
Сабина стояла на борту судна, которое все больше накренялось. Снейдер и моряки, спасшиеся с контейнеровоза, находились на каменистом выступе на другой стороне, ожидая поисково-спасательного катера. Было бы разумно пробраться к ним, но, учитывая сильный крен судна, из-за которого она не могла пересечь палубу, Сабина быстро отказалась от этой идеи. Похоже, оставался только один вариант. «Тебе придется прыгнуть!» Сабина со страхом посмотрела вниз. Хотя вода тушила большую часть пламени, пузырьки воздуха бурлили вокруг него, словно в разбушевавшемся гейзере.
Если она вовремя не покинет судно, ее утянет на глубину вместе с обломками. Сабина снова ухватилась за перила и громко закричала, зовя на помощь, но тут же отказалась от этой идеи. Над ней со скрипом вырвались из креплений контейнеры и с грохотом рухнули в воду. На другой стороне ее никто не услышит.
— Проклятье!
Она скинула куртку и, дрожа, уставилась в черную воду. На самом деле, мокрее или холоднее быть уже не могло. Затем она сняла обувь и перелезла через перила. Поверхность воды находилась по меньшей мере в пяти метрах под ней, а судно все сильнее кренилось. Ей нужно было как можно быстрее выбраться отсюда.
Сабина как раз собиралась снять наплечную кобуру, когда над ней опасно заскрипело крепление контейнера. Поэтому она сделала глубокий вдох и прыгнула как можно дальше от судна. Оказавшись в воде, она поняла, что ошибалась — могло быть холоднее, еще как. Намного холоднее!
Она с трудом выплыла на поверхность, хватая ртом воздух и дрожа всем телом, зубы стучали, а холод сжимал грудь железными клещами.
«Продолжай двигаться! Это твой единственный шанс!»
Судорожно дыша, она поплыла прочь от грузового судна так быстро, как только могла, чтобы ее не затянуло в водоворот. Отплыв примерно на сто метров, огляделась посреди плавающих обломков. Из воды выступала уже лишь небольшая часть судна. Всего несколько языков пламени еще вздымались вверх и отражались в черной морской воде.
Какая здесь глубина залива? Первый штурман сказал, что более тридцати метров. Судно полностью затонет и утащит за собой на глубину все, что окажется в непосредственной близости. Если она хотела добраться до скалистой бухты, где ее ждали Снейдер и матросы, то придется плыть по большому радиусу вокруг корабля. А потом? Потом она будет сидеть на голых камнях на холоде и ждать спасателей. Она посмотрела в сторону порта. «Ты осилишь эти четыреста метров!»
Она стиснула зубы, отдалилась еще больше от судна и поплыла к бухте. Но уже через несколько метров поняла, что течение подхватило ее и тащит в открытое море.
Сабина запаниковала.
— Помогите! — закричала она, но тут же наглоталась горько-соленой воды, поэтому решила больше не звать на помощь.
Вскоре она отказалась и от попыток бороться с течением. Она инстинктивно понимала, что это будет стоить ей слишком много сил. «Сохраняй спокойствие! Иначе паника погубит тебя быстрее, чем ты успеешь произнести Мартен С. Снейдер».
Сабина ухватилась за обломки судна и дрейфовала по течению, пытаясь держать голову над водой. Она заметила, что хотя ее и уносит в открытое море, но также тянет по диагонали мимо порта. А сбоку, довольно далеко, как ей показалось, располагался бетонный пирс с каким-то навигационным огнем. Фонарем или небольшим маяком. Хотя ей было трудно оценить расстояние до него, она подозревала, что течение пронесет ее мимо. Если начать плыть в нужный момент, то она смогла бы туда добраться. Возможно, это был ее последний шанс достичь суши, прежде чем подводное течение безвозвратно унесет ее в море.
Она перебирала ногами в воде, держалась за кусок дерева, шевелила заледеневшими пальцами, пытаясь сдержать дрожь, и ждала.
«Сейчас!»
Она оттолкнулась от обломков, попыталась вырваться из течения и изо всех сил поплыла на свет. Ее сердце бешено колотилось, и ей казалось, что оно может отказать в любой момент. Волны разбивались о ее голову, но она жадно хватала ртом воздух после каждых двух гребков, но не прекращала плыть.
Примерно через десять минут она сделала небольшой перерыв, чтобы отдышаться, и поняла, что свет был даже ближе, чем она изначально предполагала. Но это оказался не маяк, а фары автомобиля. Он был припаркован на одинокой проселочной дороге, которая, видимо, шла вдоль скалистого берега. Сабина даже различала блестящий в свете фар асфальт.
С новыми силами она поплыла в ту сторону. Вскоре ей на голову обрушились волны приближающегося прибоя. Хороший знак. «Еще несколько метров, и ты на месте». Она уже почувствовала первые острые камни, о которые разбила колени и которые врезались ей в ступни.
Неуклюже двигая окоченевшими конечностями, она наконец выбралась по камням на дорогу. Ветер, рвавший ее мокрую одежду, был даже хуже ледяной воды. Но облегчение от того, что она наконец почувствовала твердую почву под ногами, заставило ее на мгновение забыть о холоде. Скоро она будет сидеть в портовом офисе, закутавшись в теплое одеяло, и пить горячий чай с ромом. Первому человеку, которого она встретит, нужно будет рассказать, где находится Снейдер и что из-за полученных травм ему необходимо вызвать скорую помощь.
Пока с нее стекала вода, Сабина, сгорбившись и на негнущихся ногах, побрела к машине, держа руки под мышками. Она заметила, что потеряла носок.
Судно быстро затонуло, и теперь на воде можно было увидеть лишь слабое мерцание. Если не знать, что здесь только что затонул контейнеровоз, в это было практически невозможно поверить. И она была удивлена, что ей вообще удалось вовремя выбраться из горящих обломков.
В тусклом лунном свете она разглядела темный внедорожник, возможно, «Вольво». Рядом с машиной стояли двое мужчин и разговаривали то ли по-русски, то ли по-польски. Голоса молодые. Теперь она увидела свет от дисплеев двух мобильных телефонов. Судя по всему, один из них снимал затопление судна, а другой снимал… ее. Великолепно! Ну, такое не каждый день увидишь, проезжая по пустынной прибрежной дороге. Видео определенно принесет им тысячи просмотров и лайков в соцсетях.
— Помогите! — крикнула Сабина по-русски и, пошатываясь, направилась к машине. Затем она попробовала по-польски, потом по-чешски. На этом ее знания восточноевропейских языков в отношении данного слова были исчерпаны.
На нее были направлены два фонарика мобильных телефонов. За ними она видела силуэты молодых людей.
— Вы понимаете мой язык? — спросила она, дрожа всем телом и заслоняясь от света рукой.
Ответа не последовало. Эти придурки даже не опустили свои телефоны, они просто продолжали снимать.
— Кто вы? — наконец, спросил один из них по-немецки с польским акцентом.
— Сабина Немез, — сказала она, стуча зубами. Инстинктивно понимала: говорить, что она из Федерального ведомства уголовной полиции Германии, не лучшая идея. — Мне нужна ваша помощь.
Наконец, они оба опустили свои мобильные телефоны и подошли к ней.
Хагедорн приземлилась в аэропорту Дрездена ранним вечером. Последние пять дней она находилась в Страсбурге в качестве юриста по конституционному праву. Предстояло заседание Европейского совета, и ей пришлось выслушивать бесконечные дискуссии о новых этапах экономического и валютного союза.
В результате предстоящего объединения Германии ГДР — бывшая коммунистическая страна — в одночасье должна была стать членом Европейского сообщества. Новые федеральные земли находились еще на заре развития, и потребуется много лет, прежде чем их системы будут приведены в соответствие с системами ФРГ. Но теперь она не хотела больше ничего об этом слышать. Наконец-то она снова была дома и могла провести остаток субботы в ванне с бокалом красного вина под музыку Баха, а на следующий день поспать подольше. В эти ужасные ноябрьские выходные ничем другим и нельзя было заняться.
Она сняла свой чемодан с конвейерной ленты и вышла из зала прибытия в сторону парковки. Перед отъездом она написала шариковой ручкой ряд и номер парковочного места на парковочном талоне. Иначе ей пришлось бы слишком долго искать свою машину в такую непогоду, хотя бежевых «опелей-кадетов» здесь было не так уж много.
Ветер трепал ее пальто, и она поспешила по потрескавшемуся асфальту, из которого росли сорняки. В Германии было намного холоднее, чем во Франции. Там светило солнце, здесь небо было свинцово-серым, а в воздухе витал запах дождя.
Хагедорн на секунду поставила чемодан, подняла воротник пальто и зашагала мимо рядов машин. Скоро должен начаться ряд F. Наконец он появился, она свернула и принялась искать свой номер. И тут заметила пожилого, хорошо одетого, седого джентльмена в берете, стоявшего посреди дороги и растерянно переводившего взгляд с одной машины на другую.
Хагедорн проигнорировала его и побежала к своему автомобилю, который уже увидела издалека. Но никак не могла выбросить этого мужчину из головы. Краем глаза заметила, как он то и дело наклонялся, чтобы рассмотреть номерные знаки. Что он делает? Старик был одет в толстое темное стеганое пальто, черные брюки и начищенные ботинки на шнуровке.
Она на мгновение остановилась, чтобы понаблюдать за ним, но он этого даже не заметил. А продолжал последовательно переходить от одной машины к другой.
— Я могу вам помочь? — крикнула она.
Он раздраженно поднял взгляд, но не отреагировал и пошел дальше вдоль ряда машин.
— Я могу вам помочь? — крикнула она громче.
— Нет, спасибо, все в порядке, — пробормотал он, — я просто ищу свою машину.
«Да, я могу это понять. Именно поэтому заранее записываю номер парковочного места». Однако все это казалось ей странным, потому что он постоянно наклонялся к номерным знакам. Разве он не знает, как выглядит его машина?
— Вам нужна помощь? — снова спросила Хагедорн.
Мужчина не отреагировал, и она направилась к нему. Возможно, он был пьян и вообще не должен был садиться за руль. Тогда она заберет у него ключ и проводит до стоянки такси. Но, подойдя совсем близко, поняла, что от него совсем не пахнет алкоголем. Однако у него был темно-бурый синяк на переносице и кровь на верхней губе. Она испуганно остановилась и воскликнула:
— Вы ранены!
Он поднял голову в замешательстве.
— Что? — пробормотал он, потирая лицо. На кончиках его пальцев тоже была кровь. Вероятно, собственная, которую он случайно стер. — Я в порядке… Просто потерял очки. Вы нигде не видели пенсне? — Он снова наклонился, чтобы посмотреть на номерные знаки.
— Нет… Какого цвета ваша машина?
— Не могу сказать точно, я дальтоник. Для меня она серая.
— На вас напали? — спросила она.
— Я… я… не знаю, — пробормотал мужчина, теперь ему пришлось опереться на капот автомобиля. Видимо, у него закружилась голова.
Теперь Хагедорн увидела, что на лбу под беретом у него тоже запеклась кровь.
— О боже! — воскликнула она. — Вам нужно сесть.
— Нет… Я… Я в порядке, мне просто нужна моя машина.
— У вас есть с собой удостоверение личности?
— Конечно, я… — Он сунул руки в карманы пальто, но тут же вытащил их пустыми. Пошатнувшись, снова оперся об автомобиль. — Мои ключи от машины… мой кошелек… — В его глазах читалась паника. Видимо, ему действительно было нехорошо. Хоть бы не сотрясение мозга. Или хуже?
«Ты должна о нем позаботиться».
— Успокойтесь, — сказала Хагедорн. — Моя машина стоит вон там. Пойдемте со мной. Я отвезу вас в больницу. А затем мы вызовем полицию.
— Нет… никакой полиции, — прошептал он.
— Хорошо, тогда без полиции, — успокоила его Хагедорн. — В любом случае вам нужно в больницу.
На всякий случай она огляделась, чтобы проверить, нет ли поблизости того, кто напал на мужчину. Но никого не заметила. Кто знает, как долго старик уже бродит здесь. И никто ему не помог!
— Пойдемте! — Одной рукой она поддерживала мужчину, а в другой несла свой чемодан.
— Вы медсестра? — пробормотал он.
— Нет.
— А кто тогда?
— Юрист… по конституционному праву. — Хагедорн почувствовала, как он напрягся от страха. — Не волнуйтесь, я просто хочу вам помочь.
— Никакой полиции, — повторил он.
— Да, вы уже сказали. Вот моя машина.
Она вытащила ключ от машины, забросила свой чемодан в багажник. Затем открыла пассажирскую дверь и наклонилась в машину, чтобы убрать журналы с сиденья.
— Как вас зовут? — спросила она, но ответа не получила, и наконец обернулась. — Хорошо, теперь я вас осторожно…
И тут Хагедорн заметила, что с лица мужчины исчезло растерянное выражение. Его глаза были кристально ясными, а взгляд цепким.
— Все в порядке? — растерянно спросила она.
Тут он молниеносно вытащил шприц для инъекций с молочно-белой жидкостью, воткнул ей иглу через пальто в предплечье и нажал на поршень.
— Что… вы делаете?! — воскликнула она и хотела оттолкнуть его руку, но почувствовала, как мышцы начинают обмякать. Ее колени ослабли, и когда она попыталась отстраниться, то рухнула назад, прямо ему в объятия.
Он схватил ее под мышки и повернул к машине, припаркованной рядом с ее «опель-кадетом». Старый черный «Мерседес-Бенц Понтон», недавно отполированный и хорошо сохранившийся. Внезапно ей в голову пришла нелепая мысль: «У моего отца был такой же». Мужчина одной рукой открыл багажник и затолкнул ее внутрь. Ее голова ударилась о кузов автомобиля. Раздалось шуршание: багажник был выстлан плотной пленкой. Вслед за ней мужчина бросил туда и шприц.
— Помогите… — закричала Хагедорн, но поняла, что ее язык стал тяжелым, как свинец, она больше не могла шевелить губами и кричала только в своем воображении. Ее тело полностью онемело. Она хотела сопротивляться, расцарапать мужчине лицо, но не могла даже пошевелить пальцами. — Что?.. — Ее шея и горло онемели, как после укола анестезии у стоматолога. Она едва могла дышать.
Мужчина закинул ее ноги в багажник, затем полез в карман пальто и надел пенсне себе на нос.
— Кто?.. — прохрипела она.
— Я полковник. — И он захлопнул крышку.
«Мерзавец! Я просто хотела тебе помочь…»
Хагедорн окружила абсолютная тьма. Через несколько секунд она услышала, как открылась и захлопнулась дверь, завелся двигатель.
«Черт возьми, кто такой полковник?»
Черный «Мерседес-Бенц» тронулся с места.
На следующее утро, еще до восхода солнца, Снейдер сидел в своем кабинете в здании БКА, в других окнах свет не горел. В пепельнице дымилась самокрутка, а рядом с ноутбуком стоял чайник свежезаваренного ванильного чая. Уполномоченный судья той же ночью одобрил запрос о доступе к телекоммуникационным данным, который прокурор Франке подал вчера.
Снейдер массировал лоб, надавливая на определенную точку, чтобы подавить начинающийся приступ кластерной головной боли. Кроме того, в акупунктурные точки на тыльной стороне его ладоней были воткнуты по три иглы, которые должны были принести ему облегчение. Одновременно с этим он читал отчет по предоставленным телекоммуникационным данным, который лежал у него на столе в виде распечатанного электронного письма.
Звонок поступил из польской сети, и номер мобильного телефона также имел польский код. Больше он ничего не знал — за исключением того, что теперь у него настоящая проблема.
По крайней мере, это была Польша, а не Калининград в России. Но он понятия не имел, кому принадлежал телефон. Кроме того, у «Дойче Телеком» не было возможности выяснить, к каким польским вышкам сотовой связи и в каком городе тот подключился. Снейдер мысленно перебрал уже все возможности получения дополнительной информации, но без какого-либо удовлетворительного результата. Наконец, на рассвете он поднял трубку и позвонил Франке.
— Снейдер, вы с ума сошли? Сейчас половина шестого! — прошипел Франке в трубку. — У меня начинает складываться впечатление, что вы меня преследуете.
— Не обольщайтесь, — холодно ответил Снейдер. — Как закончилась ваша вчерашняя игра?
— Вы поэтому звоните? Нам пришлось отменить ее из-за дождя… Да, дорогая, это Снейдер.
— Какая жалость, — цинично сказал Снейдер. Он услышал, как Франке открыл и закрыл дверь, после чего доложил ему о результатах трассировки.
— Не повезло, — сказал Франке, который немного успокоился.
— Мы могли бы…
— Мы? — переспросил Франке.
Снейдер не отреагировал на это.
— …привлечь Федеральную прокуратуру Германии, чтобы она запросила правовую помощь у польской полиции.
— Снейдер, я понимаю, что вы в отчаянии, потому что у вас остается все меньше времени, чтобы найти свою коллегу живой. Но вы не хуже меня знаете, что рассмотрение запросов на международную правовую помощь занимает несколько недель. Не дней, Снейдер, недель!
— Есть какая-то возможность это ускорить?
Франке немного подумал, затем прочистил горло.
— Простите, но без шансов. Единственное, что вы можете сделать, — это ждать, пока все не уладится само собой.
Ждать!
Именно этого Снейдер и опасался. Он покрутил иглу для акупунктуры и скривился от боли, когда нерв запротестовал.
— Schijtkerel[932], — выругался он и закончил разговор.
Значит, ему нужно было взять ситуацию в свои руки. Он собирался поговорить с президентом БКА, но Фридрих Дромайер, сменивший на этом посту Дирка ван Нистельроя, был человек-кремень, которого можно было убедить только с помощью неопровержимых фактов. Поэтому Снейдеру была необходима еще кое-какая информация.
Он открыл файл с именами всех координаторов БКА в странах, поддерживающих партнерские отношения с Германией. Большинство из них были сотрудниками немецкой полиции, которые работали в посольствах Германии. Не заботясь о том, что для связи с таким лицом ему, как правило, требовалось получить одобрение сверху, Снейдер набрал номер мобильного телефона некоего Крамера, работавшего в Варшаве.
После седьмого гудка на другом конце провода кто-то наконец взял трубку:
— Да, алло?
— Я говорю с Крамером?
— Слушаю.
— Снейдер, Федеральное ведомство уголовной полиции, Висбаден, — прорычал он. Связь была крайне плохой, с потрескиваниями и щелчками, Снейдер также слышал выстрелы на заднем плане. — Вы участвуете в перестрелке?
— Можно и так сказать, — выдохнул Крамер. — Передо мной пять картонных фигур, в головы и сердца которых я выпустил целый магазин своего «глока»… одну минуту, пожалуйста!
Снейдер услышал еще выстрелы и их раскатистое эхо, после чего раздался звуковой сигнал и приглушенный голос из громкоговорителя.
— Вы на стрельбище?
— Да, на тренировке… в это время здесь больше никого нет… — Звук ненадолго пропал, затем Крамер снова заговорил: — Обычно я в офисе только с восьми. Говорят, работа еще никого не убила, но я все равно не хочу рисковать. — Он пронзительно рассмеялся.
«Какой шутник!»
— Послушайте, я…
— Хотя мы еще не имели удовольствия общаться, Снейдер, но я много о вас слышал. Это срочно? Глупый вопрос, иначе вы бы не звонили в такое время. О чем речь?
Снейдер глубоко вздохнул, затем рассказал ему об исчезновении Сабины Немез, ее звонке и польском мобильном телефоне.
— Понимаю, — пробормотал Крамер, который к этому времени, видимо, уже покинул тир. По крайней мере, стало намного тише, и прием был лучше. Теперь Крамер говорил совершенно серьезно. — Я полагаю, вы не хотите идти официальным путем?
— Верно.
— Что мы хотим предпринять вместо этого?
— Мой звонок записывается? — спросил Снейдер.
— Все звонки на мой рабочий мобильный телефон записываются.
— Тогда вам следует немедленно приступить к работе, чтобы устранить любую потенциальную угрозу жизни, — церемонно заявил Снейдер, поскольку не хотел, чтобы Крамера потом в чем-то обвинили.
— Я обращусь в полицию с просьбой об оказании экстренной правовой помощи, это сэкономит время, — столь же церемонно ответил Крамер. Он явно не был новичком и знал, когда результатов расследования невозможно добиться предусмотренным официальным путем. Это означало, что прокуратура оставалась в стороне и расследование стало внутренним делом полиции, — так дело пойдет быстрее.
Снейдер продиктовал ему польский номер мобильного телефона, и Крамер записал его.
— Я воспользуюсь своими связями в польской полиции.
— Когда будут результаты?
— Днем. Как только узнаю больше, я свяжусь с вами. — На этом Крамер завершил разговор.
Снейдер вытащил акупунктурные иглы из тыльной стороны ладоней и почувствовал, как головная боль постепенно утихает. В этот момент раздался стук в дверь, но никто не вошел.
— Да! — прорычал он, пребывая в плохом настроении.
Уже все в БКА давно должны были знать, что за неимением времени он отказался от таких пустых фраз вроде «Войдите» или «Дверь не заперта».
Дверь осторожно открылась, и один за другим в кабинет вошли четыре студента из модуля Сабины Немез.
После вчерашнего вечернего разговора в институте судебной медицины Висбадена Снейдер вызвал этих четырех студентов к себе в кабинет сегодня утром. Теперь перед ним сидели Кимберли, Ахмет, Дирк и Мийю. Остальных, чьих имен даже не хотел запоминать, он уже мысленно вычеркнул из списка.
Сначала Снейдер задал свои обычные психологические вопросы, которые помогали ему лучше оценить кандидатов. Вообще, он предпочел бы увидеть всех четверых в действии, как много лет назад Сабину Немез. Во время расследования в Мюнхене у него была возможность наблюдать за ней в течение нескольких дней. Но теперь он торопился и срочно нуждался в свежих молодых дарованиях, поэтому ему придется довольствоваться таким кастингом. После он мог лишь предполагать, как они поведут себя в чрезвычайной ситуации, но в крайнем случае всегда мог уволить «победителя», если тот окажется ни на что не годен.
Наконец, он повертел ручку между пальцами, переходя к решающему последнему вопросу.
— Как вы отреагируете, если при выполнении секретного задания на складе опасного международного торговца оружием выяснится, что вашего напарника раскрыли и телохранители торговца выстрелили в него? Вы отмените операцию? — Снейдер поднял три пальца. — Максимум в трех коротких четких предложениях!
Кимберли откинула дреды со лба:
— Да, я немедленно отменю операцию, вызову скорую и займусь своим напарником.
— К тому времени, как приедет скорая, вы оба будете мертвы, — прокомментировала Мийю. Ее лицо было наполовину скрыто за длинными черными волосами. До этого она почти не шевелилась, казалась безучастной и тем не менее запоминала все сказанное.
Снейдер проигнорировал комментарий Мийю, а также презрительный взгляд, брошенный на нее Кимберли, и ободряюще кивнул Ахмету. Тот играл с браслетами дружбы на запястье и вращал своей массивной бычьей шеей.
— Для меня операция имеет наивысший приоритет. Мой напарник знал о рисках и должен был учитывать, что в него могут стрелять. Я попытаюсь сбежать с данными, которые мне удалось собрать.
— И получишь пулю в спину, — добавила Мийю.
Ахмет раздраженно заворчал и тоже бросил на Мийю мрачный взгляд. Снейдер повернулся к Дирку, баскетболисту:
— А вы?
— Я бы выстрелил в своего напарника.
Снейдер удивленно приподнял бровь.
— Даже несмотря на то, что в него уже стреляли телохранители торговца оружием?
Дирк поправил очки на переносице.
— Да, но я бы ранил его не опасно, к тому же он все равно в бронежилете. Это отведет от меня подозрения и поможет хотя бы сохранить мою легенду. Так я не поставлю под угрозу операцию, продолжу игру, укреплю доверие торговца оружием ко мне, а позже арестую его и тем самым спасу сотни жизней. При хорошем раскладе мой напарник выживет.
— А в следующий раз никто не захочет идти с тобой на задание, — прокомментировала Мийю.
— Ты не можешь просто заткнуться? — прошипел Дирк.
— Мне не нравятся глупые люди, — тут же ответила она, вызвав ядовитые взгляды всех троих однокурсников.
Снейдер снова проигнорировал ее комментарий.
— Хорошо, теперь слушаю вас. — Он сдвинулся вперед, чтобы лучше наблюдать за Мийю.
Мийю без каких-либо эмоций уставилась в пол.
— На месте Кимберли я бы обезвредила торговца оружием, прежде чем заняться своим напарником. На месте Ахмета, убегая, я, по крайней мере, попыталась бы забрать с собой напарника, — сил у него достаточно. А на месте Дирка я бы ответила на этот вопрос тремя короткими предложениями.
Снейдер сохранил невозмутимый вид. Хотя остальные были на один семестр впереди Мийю в своей подготовке, недавно в практической части модуля она раскрыла дело об убийстве. Преступник обманул полицейских собак, оставив фальшивый след крови, но Мийю на это не попалась. По мнению Снейдера, она просто идеально подходила для такой работы. Хоровиц, который раньше был в команде Снейдера, тоже это понимал, как и Сабина, — единственный вопрос: насколько она надежна?
Он с интересом смотрел на нее.
— А как бы вы себя повели, всезнайка?
Остальные улыбнулись, но выражение лица Мийю не изменилось.
— Как и вы, я бы никогда не стала проводить секретную операцию против опасного торговца оружием вместе с напарником. Риск слишком высок. Поэтому я бы никогда не попала в такую ситуацию. — Она взглянула на Дирка: — Это были три предложения.
Остальные с удивлением посмотрели на Снейдера. Видимо, они ждали от него реакции — и напрасно.
— Спасибо за ваши старания.
Он уже собирался выпроводить всех из офиса, когда увидел их разочарованные лица.
— Я знаю, что все из модуля Сабины Немез хотят участвовать в этом расследовании, — добавил он на этот раз. — Но мне нужен только один человек. Чем меньше и маневреннее следственная группа, тем она эффективнее. — На этом с любезностями покончено; других своих причин он им, конечно же, называть не станет.
— Почему именно мы? — спросила Кимберли. — Некоторые студенты из других модулей закончат этот семестр гораздо лучше нас.
Снейдер кивнул. Он знал тех, о ком шла речь.
— Верно, и это наводит меня на мысль, что этот выпуск не особо умный. — Он оглядел всех четверых. — Но вас обучали Немез и Хоровиц — что автоматически делает вас лучшими. Однако не зазнавайтесь.
Трое ухмыльнулись, только Мийю, как всегда, оставалась совершенно безучастной и избегала его взгляда.
— Никто из них не смог бы продержаться и получаса в ячейке института судебной медицины, — добавил он. — Отнимите у них зарядное устройство для телефона, и вы увидите панику в их глазах, когда батарея начнет разряжаться. — Он поджал губы. — Ладно, на этом мы закончили. Я сообщу вам свое решение сегодня днем.
Все четверо встали и покинули кабинет. Первой вышла Мийю. Не попрощавшись с остальными, она направилась к лестнице. Ахмет, Кимберли и Дирк еще бурно дискутировали в коридоре.
После того, как дверь закрылась, Снейдер проверил свой мобильный телефон, а затем включил ноутбук. От Крамера никаких новостей! Ладно, значит, позже. Теперь он займется последним испытанием, которое еще предстояло этим четверым…
Ночью моросил небольшой дождь, а на следующее утро над кемпингом нависли темные тучи. Такие низкие, что, казалось, в любой момент они могли коснуться верхушек деревьев. Луг был мокрым от росы, а над озером Кульквиц стелился мутный туман.
Хэтти устало выползла из палатки и пошла к общественному туалету. Там отвратительно пахло освежителем для унитазов, а в диспенсере для полотенец закончилась бумага. Отлично! На обратном пути она увидела Герлаха, плавающего далеко в озере. «Да, отморозь себе все. Я не войду в воду, пока солнце не начнет припекать твою лысую голову».
Когда она вернулась, Ясмин уже выбралась из палатки. Ее волосы торчали во все стороны, и она вытирала полотенцем утреннюю росу со стульев и походного стола. Мать Хэтти только что вышла из автодома, зевая и с чашкой кофе в руке. За ней следовал Бен — босиком, в розовой пижаме с Тигрой, Пятачком и Винни-Пухом на груди, в руках он держал две чашки какао, а под мышкой зажал свою любимую подушку. Поэтому он осторожно балансировал к столу, чтобы ничего не расплескать.
Пока они выставляли к завтраку джем, выпечку, ветчину, сыр, яйца, кукурузные хлопья, молоко и большую банку арахисового масла, к ним через луг подошел Герлах в плавках и с полотенцем на плече.
— Это было чудесно! — крикнул он. — Температура воды наверняка уже девятнадцать градусов.
«Звучит очень заманчиво! Так и хочется прыгнуть в озеро».
— Доброе, — буркнула Хэтти.
— Доброе утро, — пробормотала Ясмин.
— Дорогой, не намочи меня, — крикнула мать Хэтти.
Бен ничего не сказал, просто отпил какао.
После завтрака они впятером сыграли партию в «Уно» — и «Уно» было единственным словом, которое услышали из уст Бена. После этого он немного поплавал на своем дельфине в озере. Только бы не простудился. Затем Герлах, мать Хэтти и Бен отправились за покупками на велосипедах. Герлах специально купил две широкие подседельные сумки для своего треккингового велосипеда. Поскольку Хэтти не захотела крутить педали, было решено, что вместо этого она помоет посуду вместе с Ясмин. И вот они снова стояли на кухне и мыли посуду после завтрака.
— Как тебе спалось? — пробормотала Хэтти.
— Не очень, я все время думала о твоих страшилках про кемпинг в Люгде.
— Это не страшилки.
— В любом случае я ужасно спала.
— Вот почему ты выглядишь такой измученной и морщинистой, — пошутила Хэтти, смахивая пену из раковины ей в лицо.
— Мерзавка! — вскрикнула Ясмин и шлепнула ее полотенцем по бедру.
— Ай! Ах ты стервоза! — Хэтти плеснула ей в лицо пригоршню воды.
— Неееет!.. — Ясмин слишком поздно вскинула руку, вся порция воды пришлась ей в лицо, она ахнула, хватая ртом воздух, отшатнулась и ударилась спиной о перегородку, отделявшую кухню от гостиной. — Ой-ой, черт! — Что-то треснуло, как будто в стене сломалось крепление.
— Извини. — Хэтти протянула ей чистое полотенце для посуды, чтобы она могла вытереться. — Ты ушиблась?
— Нет, — Ясмин вытерлась насухо, — но, по-моему, стена сломалась.
— Черт, да, смотри… — Хэтти просунула палец в щель, которой раньше не было. — Тут вмятина, и стену совсем скривило.
Ясмин обернулась и оглядела стену сверху донизу.
— Возможно, мы сможем как-то выправить вмятину, чтобы Герлах не заметил.
— И чем?
Ясмин открыла ящик для столовых приборов, достала вилку и воткнула ее в щель на уровне головы.
— Может, как-то так…
Раздался хруст.
— Стой! Прекрати! — закричала Хэтти. Теперь панель выпала и из крепления внизу. — Ты делаешь только хуже.
— Перегородка очень тонкая, — простонала Ясмин. — Лучше ничего больше не трогать и…
В этот момент Хэтти в каком-то беспомощном порыве снова толкнула деревянную облицовку, которая вдруг полностью отлетела. Совершенно ошеломленная, она уставилась на панель в своей руке.
— Теперь это дерьмо совсем отвалилось! Герлах надерет мне задницу. Автодом совершенно новый и…
— Заткнись! — воскликнула Ясмин. — И посмотри на это…
Вздохнув, Хэтти положила панель на пол рядом с собой и заглянула в дыру в стене.
— С ума сойти! — воскликнула она. Между вертикальными металлическими профилями отсутствовал изоляционный материал. Секретный тайник! Ниша была полна всякой всячины, на полу лежали папки и стопки фотографий, а около дюжины фотографий даже были приколоты кнопками к внутренней стороне стены.
Ясмин взяла одну из фотографий, посмотрела на нее и сглотнула.
— Это фотографии из ящика стола Герлаха? — прошептала она хриплым голосом.
Дрожа, Хэтти тоже потянулась за черно-белой фотографией.
— По крайней мере, они выглядят похоже.
Под фотографией, на которой был изображен голый мальчик с явным акцентом на его гениталиях, находился длинный интернет-адрес. Остальные фотографии выглядели примерно так же.
— Это не фотографии, — заметила Ясмин, — а распечатки.
— Что бы это ни было, это так отвратительно, — выдавила Хэтти. Она переводила взгляд с одного снимка на другой, ожидая увидеть на одном из них Бена. Но, к счастью, нигде его не нашла.
На полу вертикально стоял толстый серый конверт формата А4. Хэтти подняла его и заглянула внутрь.
— Здесь полно скриншотов веб-сайтов с соответствующими ссылками. Похоже на имена доменов и серверов. А тут… длинный список имен пользователей. Это IP-адреса?
Ясмин заглянула ей через плечо.
— В обычном Интернете такого точно не найти.
— Э-э… — Хэтти пробежала глазами названия порносайтов. Чем дольше она смотрела на это, тем сильнее сжимался ее желудок. — Зачем кому-то такое коллекционировать?
— Понятия не имею. Мне также интересно, почему Герлах спрятал его здесь, а не дома.
— Может, чтобы моя мать не нашла это или уборщица, когда будет убирать его кабинет, — предположила Хэтти. У нее настолько пересохло горло, что она даже не могла глотать.
Ясмин перевернула одну из фотографий. На обороте стояли написанные от руки ники и пароли.
— Может быть, он курирует все эти сайты? — размышляла вслух Ясмин.
— О боже! — Хэтти засунула бумаги обратно в конверт и поставила его на пол.
— И здесь еще… — прошептала Ясмин.
Кроме того, в полости стены были надежно спрятаны несколько кредитных карт различных банков на имя Герлаха, а также USB-флешки и даже два внешних жестких диска, при виде которых у Хэтти к горлу подступила тошнота. Она легко могла представить, что на них хранилось. И, судя по потрясенному взгляду Ясмин, она думала о том же. Возможно, ее отчим управлял педофильским порнокартелем. Возможно, даже в этом кемпинге, где он продавал материалы.
— Ты думаешь… — прохрипела Ясмин, — на дисках фотографии и видео?
Хэтти не ответила. Ее руки дрожали, она все еще не могла поверить в то, что они здесь обнаружили.
— Мы можем подключить одну из USB-флешек к чему-нибудь? — спросила Ясмин. — У тебя есть с собой планшет или ноутбук?
Хэтти покачала головой.
— Честно говоря, я даже не хочу знать, что там. Мне достаточно распечаток.
— Думаешь, там могут быть видеозаписи Бена?
Хэтти сглотнула. У нее пересохло во рту и разболелась голова.
— Нам нужно спрятать все это в стене, пока не вернулся Герлах, — простонала она. Ее сердце колотилось так сильно, что в груди закололо.
— Да, но сначала я сделаю несколько фотографий.
Ясмин достала из кармана телефон и сфотографировала все снимки, скриншоты, интернет-адреса, USB-флешки и жесткие диски.
Хэтти все еще паниковала.
— Зачем ты это делаешь? — прохрипела она. — Я думала, ты не хочешь ни за кем шпионить.
— За тем, кто может быть невиновен, — напомнила ей Ясмин. — Но ты только взгляни на это! Герлах так же невиновен, как глава мафии.
— Теперь ты мне веришь?
— Конечно, — твердо ответила Ясмин и сделала несколько крупных планов листов из конверта.
Внезапно напряжение спало с Хэтти, словно бремя, которое лежало у нее на груди несколько дней и грозило раздавить ее. Она снова могла свободно дышать, и теперь на глаза ей навернулись слезы.
— Я… я… так рада, что ты…
— Все в порядке. — Убрав телефон, Ясмин обняла ее, прижала к себе и погладила по голове. — Покажи мне свою видеокамеру, — прошептала она. — А потом мы поищем место, где можно ее установить.
Ближе к вечеру Снейдер вышел из своего кабинета и направился к Фридриху Дромайеру. Добравшись до лифтов, он увидел Мийю: она стояла рядом с мусорной корзиной и быстро подняла глаза, словно ждала его.
Взгляд ее темных миндалевидных глаз казался равнодушным, но он все равно подозревал, что ее что-то тяготит.
— Что случилось, Мийю? Только быстро, я спешу.
— Откуда вы знаете, что мне от вас что-то нужно?
— Во-первых, вы не случайно стоите на этом этаже, а во-вторых, я заметил, что вы просматривали онлайн мои встречи после обеда.
Другой студент покраснел бы, но Мийю восприняла эту информацию нейтрально.
— В следующий раз я использую фейковый аккаунт, — просто сказала она.
— Не попадитесь. Так где горит?
— Несколько часов назад я получила электронное письмо. Видимо, от осведомителя из БКА.
Снейдер прищурился.
— Вы шутите?
Она раздраженно посмотрела на него.
— Нет. — Затем она повторила содержание письма: — «У меня есть слитые из архива БКА данные о Снейдере. Эта информация может быть тебе полезна. Предлагаю встретиться».
— Вы действительно это получили?
Мийю кивнула.
— С кем вы говорили об этом?
— Ни с кем.
— И почему первым делом пришли ко мне?
— Большинство из пяти тысяч наших коллег в БКА называют вас тошнотиком и с удовольствием навредили бы вам. — Она пожала плечами. — В принципе, мне наплевать на кампанию, которая ведется против вас, но я все равно думаю, что вы должны об этом знать.
Снейдер кивнул.
— И что вы надеетесь получить взамен?
— Взамен? Ничего — я вас проинформировала, и на этом все.
— Такой человек, как вы, ничего не делает без причины, так что выкладывайте!
— Я… — она замялась, — не хочу, чтобы вы уходили из БКА. Вы должны обучать меня дальше.
— Почему?
— Потому что… — Она замолчала.
— Не заикайтесь, черт вас побери!
— Потому что вы единственный, кто понимает, какая я, — выпалила она. — И мне необходимо закончить это обучение!
— Наша секретная служба нанимает математически одаренных людей и людей с идеальной памятью на числа для анализа баз данных, а военные используют способности аутистов для анализа аэрофотоснимков. Почему БКА?
Мийю уставилась в пол.
— Почему такая настойчивость?
— Это мое дело.
Он думал, что знает причину или, по крайней мере, ее часть.
— Хорошо, когда будете готовы, мы поговорим об этом.
— Хорошо, спасибо…
Девушка развернулась и хотела уйти, но Снейдер удержал ее:
— Я разве закончил с вами разговор?
Мийю остановилась и в замешательстве посмотрела на него.
— Вы закончили?
— Нет.
Теперь она показала ему свой телефон.
— Хотите взглянуть на письмо?
Снейдер покачал головой.
— Сообщение пришло от меня — с одного из моих фейковых аккаунтов. Я хотел посмотреть, как вы четверо на это отреагируете.
Ее глаза расширились на долю секунды.
— Тест на лояльность?
Он погладил свои бакенбарды.
— Можно и так сказать. В конце концов, никогда не знаешь наверняка, с кем имеешь дело и на кого можно положиться
— Кто прошел этот тест? — спросила она.
— До настоящего времени? Только вы. — На самом деле он ожидал, что Дирк тоже свяжется с ним, но, видимо, ошибся.
Мийю впервые посмотрела ему в глаза, и Снейдер увидел в ее взгляде неукротимое стремление, которого сам давно не испытывал. Желание быстрых результатов — и жажду успеха.
В этот момент завибрировал его мобильный телефон. Эсэмэс от Крамера. Наконец-то! Он быстро пробежал его глазами и снова поднял взгляд.
— Через час приходите в конференц-зал номер семнадцать, у нас много работы.
Секретарша Дромайера сразу же пригласила Снейдера в кабинет босса.
— Он уже ждет вас.
Снейдер прижал руку к бедру, которое разболелось еще сильнее, и направился к двери.
— В каком он настроении?
— Вы действительно хотите знать? — спросила она.
Он покачал головой:
— Вообще-то нет — я просто пытался быть вежливым.
— Снейдер… — вздохнула она, — светские беседы не ваша сильная сторона.
Он открыл дверь и вошел в кабинет Дромайера. Неделю назад здесь еще сидел Дирк ван Нистельрой, но теперь это уже в прошлом. Будучи его заместителем, Фридрих Дромайер временно взял на себя обязанности президента БКА и фактически одержал победу над своим гораздо более популярным коллегой Ионом Эйсой, третьим президентом. Видимо, у него пока не было ни одной свободной минуты, чтобы переделать офис. Даже старые фотографии все еще висели на стене и болезненно напоминали Снейдеру о его бывшем начальнике и близком друге.
Дромайер стоял у окна, он только что закончил телефонный разговор и положил телефон в боковой карман своего серого костюма.
— Не думали, что я возьму это на себя, верно? Хотя бы временно? — Он все еще смотрел в окно.
— Я…
— Помолчите, Снейдер. Это был риторический вопрос.
Снейдер поджал губы.
— Я тоже не думал. — Дромайер обернулся. У него были тяжелые мешки под глазами и хриплый голос заядлого курильщика. — В чем-то мы похожи. Я всегда говорю то, что думаю, я сторонник жесткой линии и не иду на компромиссы.
«Верно», — подумал Снейдер. Дромайер был честным парнем, а не карьеристом, как Йон Эйса, молодой, лощеный, рок-звезда БКА, который с удовольствием ловил на себе взгляды коллег-женщин в коридоре.
Дромайеру никто не смотрел вслед. Скорее, многие даже отворачивались, увидев его. Он был высоким и для своих шестидесяти пяти лет находился в хорошей форме, но редкие седые волосы и уродливый глубокий шрам на голове от огнестрельного ранения придавали ему зловещий вид. Из-за своего непреклонного характера он получил прозвище Железный Кулак, что также было намеком на его протез кисти, — результат серьезного ДТП. Трамвай проехал на красный свет и врезался в его машину. За рулем была его жена, а сам он сидел на пассажирском сиденье. Все, кто знал Дромайера, протягивали ему левую руку и были готовы к тому, что его хватка будет крепкой, как у борца.
С таким физическим недостатком он вообще-то не мог стать даже вице-президентом, не говоря уже о временном президенте БКА, поскольку эта должность не только подразумевала множество представительских обязанностей, но и имела некоторое отношение к престижу. Даже если его замена каким-нибудь ловким политиканом была лишь вопросом времени, — Снейдер считал его назначение единственно правильным решением в хаосе, оставшемся после ван Нистельроя. Дромайер был выдающимся человеком, который все держал под контролем и мог укротить даже такого, как Йон Эйса.
— Я хотел бы… — начал Снейдер, но Дромайер прервал его решительным жестом.
— Снейдер, я узнал кое-что неприятное о вас от студентов академии.
Снейдер надул щеки.
— Боже мой, вы имеете в виду утечку данных обо мне из архива?
— Вы уже в курсе?
Снейдер холодно улыбнулся.
— Это я отправил письмо.
— Можете не утруждаться со своей гримасой, Снейдер! Выглядеть жутче меня у вас не получится. — Наконец Дромайер кивнул. — Я так и подумал, что это ваш очередной странный тест.
— Сколько студентов к вам пришло?
— Трое.
— Жаль, эти трое могли бы стать хорошими следователями. На самом деле я здесь, чтобы поговорить с вами о Сабине Немез.
Дромайер поднял руку в протестующем жесте, затем посмотрел на часы и нажал кнопку внутренней связи на своем телефоне.
— Он уже здесь?
— Да, мне его пригласить? — раздался голос его секретарши.
— Впустите его.
Они подождали несколько секунд, затем дверь открылась.
«Что за черт!»
В дверях стоял Марк Крюгер, специалист по информационным технологиям и прослушке из бывшей команды Снейдера.
— Я думал, ты в Мюнхене с сестрой Сабины и ее племянницами.
Марк посмотрел на него холодными, прищуренными глазами.
— Привет, Мартен.
— Сегодня утром я вызвал его на службу, — объяснил Дромайер.
— Я думал, Сабина мертва! — выпалил Марк. — А потом мимоходом узнаю, что вчера она тебе звонила. Вчера! Когда ты собирался мне об этом рассказать? На следующей неделе?
Снейдер заскрипел зубами.
— Пока что я вообще не планировал это делать.
— Дьявол! И почему?
— Именно по этой причине, — резко ответил Снейдер. — Посмотри, как ты взволнован. Тебе наверняка захотелось немедленно связаться с отцом и сестрой Сабины и сообщить ее трем надоедливым племянницам, что их тетя жива.
— Да, конечно! Я думаю, они имеют право…
— Ты уже это сделал?
— Нет, еще нет, но…
— И в настоящий момент нам не стоит этого делать! — Снейдер посмотрел на Дромайера, который до сих пор не вмешивался в их разговор. — Пока мы не знаем, с чем имеем дело и где находится Немез, лучше, чтобы ни пресса, ни ее семья, ни большинство наших коллег не знали, что она жива. Слухи и так уже распространяются со скоростью лесного пожара.
— Возможно, информация устарела, — заметил Дромайер с непроницаемым выражением лица. — Ее звонок был вчера вечером. С тех пор она выходила на связь?
Снейдер покачал головой.
— Насколько я понял, ее держат в плену, и ей каким-то образом удалось заполучить мобильный телефон. Сомневаюсь, что у нее получится сделать это во второй раз.
Дромайер кивнул.
— Значит, из зацепок у нас только один этот звонок. Насколько далеко вы продвинулись в своих расследованиях?
Снейдер сообщил Дромайеру и Марку имеющуюся на данный момент информацию и что он ожидает звонка от Крамера.
— Давайте сядем, — наконец сказал Дромайер, и они расположились за столом для посетителей. — Снейдер, если вы предложите мне конкретный план, я дам вам двадцать четыре часа, чтобы вы нашли первую конкретную зацепку по Сабине Немез, используя только ваши методы. Не беспокойтесь ни о каких постановлениях суда и действуйте по своему усмотрению, как будто у вас есть все полномочия. С последствиями ваших действий мы разберемся позже. Сейчас не время для всей этой бюрократической международной чепухи. — Он поднял руку. — Но мы говорим только о следующих двадцати четырех часах! Если за это время вы не добьетесь никаких результатов, другой отдел официально займется этим делом, и вы будете исключены из расследования, понятно?
Снейдер кивнул. Это превзошло его ожидания.
— Ладно, что вам необходимо? — Дромайер сразу перешел к делу.
— Поскольку моей старой команды больше нет, мне нужны новые люди.
Марк поднял руку.
— Я согласен.
Снейдер сделал недовольное лицо.
— Возможно, ты лучший хакер, которого я знаю, но в данном случае, — вздохнул он, — слишком эмоционально вовлечен и пристрастен, чтобы мыслить ясно.
— А ты нет? — возразил Марк.
— Я могу абстрагироваться.
— Да, я заметил, как хорошо ты можешь абстрагироваться! — прошипел Марк. — Я настаиваю на своем участии. — Затем он обратился к Дромайеру: — Вам лучше этого сейчас не слышать… — сказал он и, повернувшись к Снейдеру, понизил голос: — Ты же знаешь, что я могу добыть для тебя всю информацию и замести следы так, что почти никто не узнает. Кого ты собираешься взять в команду вместо меня? Какого-нибудь идиота из 1Т-отдела?
— Значит ли это, что кроме вас у нас в IT нет толковых специалистов? — недовольно спросил Дромайер.
Марк поморщился.
— Честно говоря… некоторым из них стоит серьезно задуматься о переподготовке. Может, на какие-то профессии, связанные с природой?
— Идиот! — обругал его Снейдер, хотя прекрасно понимал, что Марк прав.
Но прежде чем тот успел возразить, Дромайер снова предостерегающе поднял руку:
— Помолчите, Снейдер! Крюгер в команде, и точка! Именно такие люди вам сейчас нужны — по крайней мере, в течение следующих двадцати четырех часов. Кто еще?
— Мийю. — Снейдер глубоко вздохнул.
— Мийю Накахара? — Дромайер нахмурил густые брови. — Она еще студентка.
— И что?
— Насколько мне известно, она как-то связана с вашей тайской массажисткой, не так ли?
— Акико из Японии и занимается шиацу[933], — поправил Снейдер. — Мийю ее племянница, дочь сестры. Отец Мийю — немец, работает в уголовной полиции Берлина.
Дромайер кивнул.
— Ладно, хорошо, она хочет пойти по стопам отца, и что с того?
«Скорее, по моим стопам», — подумал Снейдер, но сдержался и не стал произносить это вслух.
— На мой взгляд, она лучшая из всего потока. И у нее нет шор на глазах, как у других коллег, которые десятилетиями выполняют свою работу изо дня в день. И это у Мийю общее с Сабиной Немез.
— Лучшая? Насколько мне известно, в последнем тесте она набрала всего 473 балла из 500, — возразил Дромайер.
Снейдер был удивлен не только памятью Дромайера на числа, но и тем фактом, что он вообще удосужился взглянуть на результаты.
— Это правда, — признал он, — но у остальных было девяносто минут, а Мийю сдала тест всего через сорок минут, — под предлогом того, что у нее важное дело. Я думаю, она просто хотела выйти из зала.
— И вы думаете, это разумно?
— Мийю — аутистка с синдромом Аспергера, и она чрезвычайно одаренная. Ее действия свидетельствуют не о меньшем уровне интеллекта, а об ином типе интеллекта, и это именно то, что мне нужно.
— Снейдер, еще следующий момент, — вздохнул Дромайер. — Мы оба знаем, что расследование будет проходить не по стандартному протоколу и поэтому может быть весьма опасным, особенно для такого человека, как Мийю. Кроме того, ей всего двадцать четыре года, у нее практически нет опыта работы и уж точно нет опыта работы за рубежом.
— Эйнштейну было двадцать шесть, когда он вывел формулу фотоэлектрического эффекта и теорию молекулярного движения…
— Да, понятно, — прервал его Дромайер.
— А Ньютону было…
— Я сказал, достаточно! — Дромайер глубоко вздохнул.
— Доверьтесь моему инстинкту, — снова попытался настоять на своем Снейдер. — Мийю обладает исключительным логическим мышлением и чрезвычайно развитой зрительной и слуховой памятью. Ее эйдетическая способность, то есть фотографическая памя…
— Я в курсе, что это такое! — перебил его Дромайер. — Но именно это меня и беспокоит. Из отчета доктора Росс я знаю, что…
— Ну конечно, доктор Росс, — презрительно фыркнул Снейдер.
— …в расстройстве развития Мийю проявляются социопатические черты! — Дромайер не позволил себя перебить.
«И именно поэтому я хочу, чтобы она была в моей команде!»
Снейдер глубоко вздохнул.
— Мийю находит логические связи, не поддаваясь никаким эмоциям. Она — не ограненный алмаз, который может стать одним из наших лучших помощников в борьбе с преступностью, если попадет в нужные руки.
— И эти руки — ваши? — догадался Дромайер.
Снейдер снова вздохнул.
— Она и ее блестящий ум нужны мне сейчас для этого дела. О ее обучении и будущей карьере я смогу позаботиться и позже.
— Вы всегда думаете только о своем текущем расследовании.
— За это мне БКА и платит.
— Ладно, давайте попробуем. — Дромайер кивнул. — Вы получите Мийю. Кого-то еще?
— Нет, этого достаточно. — После катастрофического финала последнего дела ему было особенно трудно снова привлекать коллег к сотрудничеству. Если бы он работал один и рисковал только своей жизнью, как делал раньше… Ему больше не хотелось брать на себя ответственность за слишком многих людей — только чтобы снова потерпеть неудачу. — Хотя… — Снейдер полез в карман пиджака и положил на стол перед Дромайером самодельную визитную карточку, — для небольших заданий я хотел бы пригласить Тину Мартинелли в качестве внешнего консультанта.
— Тина К. Мартинелли — детектив? — побормотал Дромайер, поднимая глаза.
— Она открыла собственный бизнес после ухода из БКА, — объяснил Снейдер и краем глаза заметил, как Марк улыбнулся. Видимо, он был рад, что Тина тоже в команде.
— Я не против, — сказал Дромайер. — А теперь уходите.
Снейдер встал и наклонился к Марку:
— Через полчаса в конференц-зале номер семнадцать.
Хэтти и Ясмин вернули в нишу все, как было. Затем прикрепили отвалившуюся панель к стене. Им пришлось немного поэкспериментировать, но затем они нашли способ, как легко вставить панель в раму.
Когда они закончили, на лбах у обеих выступил пот. С колотящимся сердцем и дрожащими пальцами они молча домыли посуду к тому моменту, когда из магазина вернулись мать Хэтти, Герлах и Бен.
Герлах сразу заподозрил неладное. Он пристально посмотрел на девушек.
— Все в порядке?
— Мы поссорились, — быстро сказала Хэтти. — Эта глупая овца хотела, чтобы я мыла посуду одна, пока она будет отдыхать на лежаке.
Ясмин бросила на нее сердитый взгляд, но подыграла.
— Послушай, девочка. — Герлах примирительно рассмеялся и положил руку на плечо Ясмин. — Немного помочь не так уж страшно, это еще никому не навредило.
— Да, конечно, — проворчала Ясмин, поморщившись. Прикосновение Герлаха было ей неприятно, но, к счастью, она ничего не сказала.
Потом они все вместе отправились плавать. Прохладная вода пошла Хэтти на пользу — окунув голову в озеро и глядя на зеленое дно, она попыталась отогнать воспоминания о том, что видела в автодоме. На мгновение все это показалось ей дурным сном, который скоро забудется. Но как только она снова оказалась на берегу и посмотрела в глаза Ясмин, страшное воспоминание вернулось с еще большей силой.
— Прежде чем готовить обед, мы покатаемся на лодке! — крикнул Герлах. — Кто с нами?
Хэтти и Ясмин отказались. При мысли, что она будет сидеть рядом с Герлахом в лодке и случайно коснется его бедра или руки, Хэтти чуть было истерично не вскрикнула. Так что Герлах поплыл с Беном и его матерью. Когда они достаточно удалились от берега, Ясмин взглянула на Хэтти.
— Сейчас? — спросила она.
Хэтти кивнула.
Они побежали к месту стоянки, Хэтти схватила свой рюкзак, а затем они прошли под большим тентовым навесом в автодом. На всякий случай оставили дверь открытой и приоткрыли окно, чтобы вовремя услышать возвращение Герлаха.
— Ну же, покажи мне! — потребовала Ясмин.
С колотящимся сердцем Хэтти достала камеру из рюкзака.
— Эта штука огромная! — воскликнула Ясмин.
— Я же сказала — размером с радиоприемник.
— Но чертовски большой радиоприемник! Неужели в магазине не было ничего поменьше?
— Я купила подержанную камеру с батарейками и картой памяти за пятьдесят евро. Извини, у меня больше не было денег.
— Все в порядке.
— К тому же изначально камера была еще больше. — Хэтти показала ей заднюю часть. — Здесь был кронштейн, чтобы крепить ее к дереву, но я его сняла.
— Я же сказала: все в порядке!
— Вот объектив, — объяснила Хэтти, — это инфракрасная область, а это датчики движения. — Затем она открыла камеру, как книгу. В центре располагался небольшой дисплей с кнопками, как на старом видеомагнитофоне. — Мужчина в магазине настроил камеру так, чтобы съемка запускалась при любом движении и длилась четыре минуты вместо тридцати секунд. Он также установил максимальное оптическое разрешение.
— А он не спрашивал, зачем тебе это нужно?
— Я объяснила ему, что кто-то в нашем городе тайно травит рыбу в прудах.
— Отлично. — Ясмин взяла камеру. — Чертовски тяжелая. И где ты хочешь ее спрятать?
Хэтти достала из рюкзака толстую книгу в твердом переплете. «Блэкаут» Марка Эльсберга.
— Я вырезала страницы внутри. — Она открыла книгу, показала Ясмин пустое пространство и просунула пальцы через отверстия в обложке. — Целый день сидела над ней. — Затем вложила камеру в книгу. Отверстия в переплете книги, когда Хэтти закрыла ее, точно совпадали с инфракрасным сенсором, объективом и датчиками движения камеры.
— Неплохо, агент Хэтти, — смеясь, сказала Ясмин, но затем снова стала серьезной. — Как в шпионском фильме. — Она изучала книгу. — Если не рассматривать внимательно книгу, особенно в темноте, ничего не заметно. Можно подумать, что это такая обложка.
— Вот видишь! Все получится. К тому же Герлах читает только научно-популярные книги и журналы, он наверняка не знает этого романа.
— О боже, будем надеяться! — Ясмин прикусила нижнюю губу. — Когда ты хочешь сфокусировать камеру?
— Лучше всего сделать это прямо сейчас. — Она активировала функцию записи и закрыла книгу. Затем поставила ее на полку над кроватью и зажала между другими книгами, чтобы та не могла упасть.
— Будем надеяться, что все получится, — пробормотала Ясмин.
Хэтти бросила последний взгляд на книгу, и они вышли из автодома.
Конференц-зал № 17 на третьем этаже главного здания БКА был компактным, но имел большой проекционный экран. Жалюзи были наполовину опущены, работал кондиционер. Пахло ванильным чаем.
Снейдер уже подключил свой ноутбук к док-станции, когда одновременно появились Марк и Мийю, оглядели друг друга и сели за стол.
— Мийю, это Марк. Марк… Мийю, — коротко представил их друг другу Снейдер.
Марк постарался любезно улыбнуться и протянул руку Мийю.
— Я…
— Я знаю. — Мийю проигнорировала руку.
Марк лишь приподнял бровь, но ничего не сказал и подключил свой ноутбук к док-станции.
— Мартен, Марк и Мийю… три «М», — попытался пошутить он, но Мийю, казалось, этого не заметила, а Снейдер лишь поморщился, слегка раздраженный глупой шуткой.
Наконец, Мийю достала из своего небольшого рюкзака тонкий планшет. Снейдер наблюдал за ней. В отличие от других молодых женщин она не была особенно модной. Никакого макияжа, черные джинсы, черный свитер, черные волосы — рюкзак и планшет тоже были черными. Не очень-то изобретательно. Но именно это делало ее уникальной. Она немного напоминала ему его самого, когда он был в том же возрасте и вел максимально простую и продуктивную жизнь, далекую от любых модных тенденций.
Мийю включила планшет.
— Через пятнадцать минут у меня следующий модуль в академии.
«Академия?» — Снейдер недовольно скривился.
— Больше не беспокойтесь об этом.
— О модуле или академии?
Видимо, она спрашивала совершенно серьезно.
— О том и другом!
— Только сегодня? Или до конца недели, или?..
— Пока мы не найдем Сабину Немез, — раздраженно пробормотал он.
Мийю, как всегда, избегала его взгляда, затем она принялась что-то печатать в планшете, шевеля губами:
— …пока мы не найдем Сабину Немез.
Снейдер покосился на экран ее планшета. Мийю действительно это записала. Возможно, все-таки было ошибкой включить ее в группу. Он не стал дожидаться, пока она закончит печатать.
— Сабина Немез вступилась за вас и взяла вас в академию. Теперь вы можете оказать ответную услугу и помочь мне найти ее. Я ожидаю, что вы приложите сто процентов усилий, вы поняли?
— Я поняла, — повторила Мийю. — И я всегда выкладываюсь на сто процентов, — добавила она, как будто это было самой естественной вещью в мире.
— Хорошо. — Снейдер открыл файл на своем мобильнике и положил телефон на середину стола. На всех его смартфонах всегда была активирована функция записи, поэтому каждый телефонный звонок записывался и сохранялся на карте памяти. Теперь он проиграл им пятнадцатисекундный разговор.
«— Да, кто это?
— Алло, Сомерсет… — Сиплое кряхтенье. — Я не знаю, где я… У меня есть возможность сделать только этот звонок.
— Белочка?..»
На этом разговор закончился.
Марк раздраженно поднял глаза.
— Я не знал, что ты…
— Согласно Регламенту о защите персональных данных, это незаконно, но мне все равно. В конце концов, я не публикую содержание разговора, а просто записываю его для себя.
— Ладно, — кивнул Марк, — я могу прослушать разговор еще раз?
Прежде чем Снейдер успел потянуться за своим мобильным телефоном, Мийю в точности воспроизвела разговор, со всеми паузами и интонациями.
— Не так уж много, — удрученно признал Марк.
— На заднем плане слышны приглушенные мужские голоса, вероятно, говорящие по-польски, — отметила Мийю. — Звуки заглушал лай собаки, царапающейся в дверь.
— Это был Винсент, мой пес, — объяснил Снейдер.
— Тот, за которым присматривают ученики академии, когда вы уезжаете?
— Да.
— Ваш голос отдавался эхом, — заметила Мийю. — Где вы находились во время разговора?
— В ванной комнате.
Она принялась печатать в планшете.
— Кто такой Сомерсет? — спросила она. — И кто такая Белочка? Это коды?
— Прозвища.
— А что означают?..
— Это не важно! — перебил ее Снейдер. — Таким образом Немез хотела сообщить мне, что это несомненно она. — Он взглянул на часы. — Через минуту у нас видеозвонок с Польшей. — Он объяснил им, кто такой Крамер, затем дал Марку интернет-ссылку, после чего тот установил соединение и спроецировал свой экран на видеостену.
Точно в указанное в эсэмэске время Крамер появился на экране. На этот раз он сидел в офисе, за его спиной стоял картотечный шкаф, а рядом висел большой плакат с надписью: «Ненавижу, когда начальник нагружает работой за восемь часов до конца рабочего дня».
«Да, Крамер действительно невыносимый шутник», — подумал Снейдер. Мужчина, на вид лет сорока, выглядел столь же необычно, как звучал его голос по телефону: рыжевато-русые взъерошенные волосы, множество веснушек, одно ухо у него было сильно искривлено и оттопырено, а также у него были довольно выраженные толстые губы. В целом он выглядел так, будто поучаствовал не в одном бою, и Снейдер засомневался, станет ли Крамер частью решения или частью проблемы.
— У вас есть хорошие новости? — сразу спросил он, не представляя коллег.
— В принципе, да.
— Что означает «в принципе»? — вздохнул Снейдер. Этот человек проработал координатором БКА в Польше пятнадцать лет, поэтому он должен в совершенстве владеть своим ремеслом. Только бы он не оказался бездарем.
— Итак… — Крамер погладил свою рыжеватую щетину, — мобильный телефон зарегистрирован у польского оператора, а именно у «Польска-Мобиль-Ком».
Снейдер облегченно опустил плечи. Первая конкретная зацепка.
— Мы несколько раз успешно сотрудничали с ними, — пояснил Крамер.
— В принципе, этот оператор всегда быстро и добросовестно пересылает все номера и данные о соединении, даже если номер звонящего был скрыт.
Опять это уточнение. В принципе! Интуиция подсказывала Снейдеру, что расследование будет не таким легким и быстрым, как он надеялся.
— И что дальше? — поторопил он.
— Однако на этот номер мобильного телефона нет договора, а значит, нет и данных о счете. Это просто зарегистрированный предоплаченный мобильный телефон, который раз в месяц пополняется на девяносто злотых — в пересчете это примерно двадцать евро.
— Но он все-таки зарегистрирован? — спросил Снейдер.
— Да. — Крамер небрежно поковырял пальцем в ухе, словно забыв, что они его видят. — Польская полиция уже установила владельца номера с помощью своей программы. Обычно это занимает некоторое время, но я сумел надавить, поэтому мы уже получили информацию.
— Не создавайте интригу, мне нужно имя! — одернул собеседника Снейдер.
Крамер полистал папку и назвал им польскую фамилию, дату рождения и адрес в Варшаве.
— Семьдесят восемь лет, — пробормотала Мийю, не поднимая глаз и печатая что-то в планшете. — Как Сабина Немез заполучила телефон этого человека?
— Понятия не имею. — Крамер поднес документ к камере, и на нем можно было разглядеть седовласого мужчину с залысинами, мешками под глазами и пигментными пятнами на лбу. — Мужчина вдовец, работал в типографии, а затем тринадцать лет наслаждался жизнью на пенсии.
— Наслаждался? — переспросил Снейдер, и его желудок сжался. Он инстинктивно понимал, что ответ ему не понравится.
— Он мертв уже шесть месяцев, — объяснил Крамер. — По всей видимости, украденное удостоверение личности мужчины использовали для регистрации мобильного телефона.
Снейдер мысленно выругался. Он ожидал чего-то подобного.
— Когда был зарегистрирован телефон?
Крамер пролистал документы.
— Первого декабря прошлого года.
— Значит, полгода назад, вероятно, вскоре после того, как мужчина умер, — сказал Снейдер. — Кто-то перепродал его личные данные после его смерти.
Марк скрестил руки за головой и откинулся назад.
— Это значит, что у нас ничего нет.
— К сожалению, — согласился Крамер.
— Есть еще одна возможность, — возразил Снейдер. Крамер подвинулся ближе к камере и оперся локтями на стол, из-за чего изображение задрожало. — Нам необходимо выяснить приблизительное местонахождение мобильного телефона в момент звонка.
— Мне нужна ваша помощь, — повторила Сабина, дрожа и направляясь к двум парням.
Они немного опустили фонарики, так что лучи больше не слепили, но теперь они блуждали по ней — от верхней части тела по ногам и вниз к ступням, — как будто она была музейным экспонатом.
«Наплечная кобура! — пронеслось у нее в голове. — Тебе следовало ее снять!» И тут же луч света упал на ее пустую кобуру.
— Кто вы? — спросил один на ломаном немецком.
— Сабина Немез, — повторила она, стуча зубами. — Мне холодно. У вас в машине есть одеяло?
— Подождите, не так быстро, — сказал тот, что повыше. — Вы были на этом корабле?
— Да.
— Почему он затонул?
— Разве это сейчас так важно?
— Думаю, да, может быть, вы преступница… или сотрудница полиции? — настороженно спросил мужчина.
Сабина молчала.
— Кто еще знает, что вы здесь?
Сабина не собиралась отвечать на этот вопрос.
— Я могу воспользоваться вашим мобильным телефоном? — спросила она вместо этого.
— Зачем?
— Чтобы вызвать скорую помощь мне и моему коллеге.
— Коллеге какого профиля?
— Мне нужен ваш мобильный! — настаивала Сабина.
— Можете взять, — сказал другой. — Но сначала вам придется ответить на несколько вопросов.
Сабина потерла плечи, чтобы хоть немного согреться.
— Я больше не буду отвечать ни на какие вопросы…
— Почему вы были на корабле и кто ваш коллега? — спросил парень, который все еще держал луч фонарика направленным на ее кобуру.
Сабина посмотрела на гавань. Колонна автомобилей с синими мигалками только что тронулась с места, но она была еще слишком далеко, чтобы понять, скорая это помощь или полиция. Она также увидела огни патрульных катеров, отплывающих от берега. В следующий момент послышался гул вертолета. Он обязательно полетит к месту крушения и будет прочесывать местность прожекторами.
— Знаете что, — сказала Сабина. — Если не хотите мне помочь, просто забудьте об этом. — Она прошла мимо парней. До гавани было не больше семисот или восьмисот метров. Она справится и без них.
— Не так быстро, юная леди! — крикнул ей вслед один из парней.
«Да, конечно, отвали!» — подумала она, но ничего не сказала. Сжала кулаки и собиралась идти дальше, когда услышала рядом с собой какой-то шум. «Дьявол, тут еще и третий!» Выброс адреналина заставил ее вскинуть руки в защитном жесте, но парень оказался быстрее. Он схватил ее сзади и поднял с земли, так что ее ноги двигались в воздухе. Второй подошел к ней спереди. Сабина попыталась пнуть его ногой в пах, но попала только в пряжку ремня. Затем она хотела ударить парня, который держал ее, затылком по носу, но они уже повалили ее на землю. Тем временем их друг обыскал ее карманы и нашел кошелек.
Краем глаза она увидела, как он изучает ее служебное удостоверение в свете своего мобильного телефона.
— Эта девка из Федерального ведомства уголовной полиции Германии, — сказал он на северонемецком диалекте. — Эй, БКА у нас еще никогда не было!
«Какого черта?»
Один из державших ее что-то крикнул, после чего парень с ее кошельком подбежал и открыл багажник. Сабина уже не могла высвободиться из хватки двух мужчин. Она слишком замерзла, безмерно устала, ее конечности одеревенели, а реакция была слишком замедленной. Она лишь поняла, что третий мужчина угрожал ударить ее поднятым домкратом, после чего полностью обмякла. Ее подняли и грубо запихнули в багажник.
Ее пульс бешено колотился. «Тебе нужно немедленно выбраться отсюда!» Собрав последние силы, она снова поднялась, но они вдвоем почти без усилий затолкали ее обратно. Наконец, они засунули ей в рот тряпку, пахнущую маслом, обмотали голову клейкой лентой и связали руки за спиной буксировочным тросом. Затем набросили на нее одеяло.
Крышка багажника захлопнулась, и мгновенно стало темно. Затем она услышала, как завелся двигатель. После этого глухо зазвучала польская рок-музыка.
Лысый тюремный надзиратель в синей форме, сидевший за стойкой, посмотрел сквозь решетку:
— Не думал, что ты когда-нибудь нас покинешь.
Варрава ничего не сказал, просто просунул документы об освобождении в щель.
Лысый мужчина проверил подписи, затем достал серую коробку с надписью W3211 и положил руку на крышку.
— Двадцать семь лет — это чертовски долгий срок, Варрава. Ты уже не узнаешь мир вокруг. Не думаю, что ты справишься.
Варрава молчал, уставившись прищуренными глазами на коробку со своим номером.
— Не провоцируй это животное! — предупредил второй офицер, молодой парень в очках, который привел Варраву к стойке. — Иначе у него сейчас случится один из его приступов агрессии, и тогда последние десять лет примерного поведения пойдут насмарку.
— Ты ведь больше не будешь агрессивным, правда, Варрава?
Варрава молчал.
— Твое выступление перед комиссией было первоклассным, но нас тебе не обмануть, — прорычал лысый старик. — Ты животное и всегда им будешь. У тебя не все в порядке с головой, поэтому ты точно облажаешься.
— Но одно не изменилось. — Очкарик засунул большие пальцы за ремень, на котором висели перцовый баллончик и дубинка. — Маленькие мальчики все так же кричат, когда их насилуют, а тела кровоточат, когда их вскрывают.
Варрава хмыкнул, его веко дернулось.
Лысый ухмыльнулся.
— Это навевает приятные воспоминания, верно? Я уверен, мы скоро увидимся снова. Тюрьма Вальдхайм ждет тебя с распростертыми объятиями.
— И тогда уже навсегда, мой друг, — добавил очкарик. — Могу поспорить, что ты не доедешь и тридцати километров до Хемница, прежде чем сорвешься. Твой мозг перегорит, как трубка сломанного телевизора, когда ты увидишь там всех этих парнишек.
— К тому же сейчас лето, — сказал лысый. — Мальчики в шортах.
Варрава сглотнул.
— Бы божете… прекратить?
— Понятия не имею, что ты говоришь. Тебе следовало исправить свою заячью губу, пока у тебя была такая возможность, уродец. — Лысый просунул в щель бланк. — Подпиши это!
Дрожащими пальцами Варрава потянулся к ручке, висевшей на цепочке. И нацарапал ею свое имя на документе: Хельге Варрава. Но из-за того, что он нажал слишком сильно, ручка переломилась посередине, а пружина выскочила.
— Варрава! Ты только что испортил государственную собственность, — сказал очкарик. — Это может стоить тебе еще пяти лет, если мы тебя выдадим…
— Но мы не такие. — Лысый убрал руку с коробки, которая хранилась в подвальном помещении почти три десятилетия, поднял крышку и вытащил опись. — Что у нас тут? Пара старых кожаных ботинок с ломкими шнурками, ремень с пряжкой в виде черепа, рубашка, старое удостоверение личности, пачка презервативов и двести пятьдесят только что отпечатанных марок Германской Демократической Республики. Однако администрация тюрьмы была настолько любезна, что обменяла твои старые купюры на новые немецкие марки. За эти годы ты скопил еще три тысячи марок. — Из пачки банкнот лысый вынул несколько купюр — около тысячи марок — и сунул их в карман брюк.
— Это за то, что мы не расскажем, что ты сломал ручку, — прошептал очкарик.
— И наконец, твой старый складной нож, — сказал лысый. — Довольно длинный клинок. Ты понимаешь, что мы не можем тебе его выдать.
— У него настоясяя золтая ручка.
— Да, знаю, позолоченная деревянная ручка красивая, но это ради твоей же безопасности, Варрава. Смотри… — Лысый просунул оставшиеся немецкие марки в щель. — На это ты сможешь купить новый нож с еще более длинным, широким и острым клинком. А он тебе понадобится, не так ли? На случай, если кто-то из малышей будет сопротивляться.
Сонные артерии Варравы вздулись, вены на висках бешено пульсировали. Он почувствовал, как его лицо покраснело, когда он посмотрел на нож. Это была единственная ценная вещь, которой он когда-либо владел. Бесконечные годы в тюрьме он почти каждый день думал о своем ноже, и эти мысли поддерживали его. Ручку изготовил его отец — настоящий ювелир старой школы.
Лысый спрятал нож под столом и просунул в щель остальные вещи Варравы. Варрава взял только удостоверение личности, деньги и ремень. И ушел, не сказав ни слова.
За воротами тюрьмы в тени дерева стоял большой черный фургон. Фары мигнули один раз, когда Варрава переходил пыльную дорогу. Длинными медленными шагами он направился к фургону. Мимо проехало всего несколько машин. Местность была пустынной, но здесь все равно чувствовался привкус и запах свободы.
У Варравы в тюрьме было всего несколько друзей. Почти никто не хотел иметь с ним дело. Большинство знали, что одного неверного слова было достаточно, чтобы привести его в ярость. В этом фургоне его ждали парни, которые уже освободились из Вальдхайма до него. Он не был уверен, приедут ли они, но они его не подвели. По его щеке даже скатилась слеза. Теперь они его отвезут в город, и он имел достаточно денег, чтобы снять себе небольшое жилье и купить хорошей еды.
Когда он подошел к фургону, боковая дверь открылась и к нему протянулись две руки.
— Привет, Варрава, старина!
Он ухватился за них и забрался внутрь.
— Спаибо, что… всретили мея. Я… — Варрава умолк.
В задней части салона сидели двое мужчин. Пожилой в берете и странных маленьких очках, держащихся на носу без дужек. Второй — немного моложе, загорелый, с белокурыми волосами и в широких черных подтяжках. Третий мужчина сидел за рулем. Варрава был ошеломлен: он не знал никого из троих.
— Кто вы?.. — пробормотал он, вспомнив слова лысого и очкарика. — Я не хочу сноа в тюрьму.
Двое мужчин на заднем сиденье переглянулись.
— Не волнуйся, ты туда не вернешься, — сказал старик в берете.
— Нет? — Варрава снова улыбнулся.
— Нет! Ты вообще никуда больше не пойдешь.
Блондин сделал Варраве укол в плечо. В это же время старик вонзил ему в бедро вторую острую иглу.
Варрава даже не почувствовал уколов.
— Что… это? — Он посмотрел вперед на водителя и увидел в зеркале заднего вида его прищуренные хитрые глаза.
— Полковник? Что, не действует? — спросил водитель. Его голос звучал странно. Варрава знал акцент по тюрьме — это польский.
Варрава тем временем упал и сильно ударился головой о металлический пол. Позади него закрылась раздвижная дверь, а затем фургон тронулся с места.
Последнее, что он увидел, был старик в берете, наклонившийся вперед.
— Погнали, Кшиштоф!
Снейдер, Марк и Мийю до вечера просидели в конференц-зале, и большую часть времени Крамер тоже был подключен по видеосвязи.
Поскольку ответа от польской полиции еще не пришло, Крамер попытался связаться с «Польска-Мобил-Ком» в частном порядке, чтобы в обход получить данные о местоположении мобильного телефона в момент звонка.
— Мне пришлось заплатить за это триста евро…
— Для таких случаев у БКА есть счет, — прервал его Снейдер. — И что узнали?
Ответ Крамера был отрезвляющим:
— Где-то в районе Большого Гданьска.
— И это все, что известно вашему контактному лицу?
— Оно не дает больше никакой информации.
— Хочет еще денег?
— Я уже пытался предложить, безрезультатно.
— Вот черт!
Теперь оставалось только ждать. Пока они не получат точное местонахождение от польской полиции, все остальное будет поисками иголки в стоге сена. И как назло в таком городе, как Гданьск! С населением почти в полмиллиона человек портовый город был шестым по величине в Польше. Здесь имелось много глубоких подвалов, извилистых переулков, задних дворов, старых церквей, а также, учитывая Гданьский залив, практически необозримая портовая зона. Мотлава и Мертвая Висла[934], которые протекали через Гданьск, разветвлялись бесчисленное количество раз и даже создавали остров в центре города, еще больше усложняли поиски. Сабину могли держать практически где угодно.
Снейдер уставился на карту, разложенную перед ним на столе. Гданьск находился в ста семидесяти километрах от Калининграда. Путь из российского эксклава пролегал вдоль Гданьского залива, а затем через польскую границу. Сабину либо переправили на лодке, либо везли два с половиной часа на машине, чтобы тайными тропами пересечь границу.
Чем дольше длилось ожидание, тем больше косяков выкуривал Снейдер. Его внутреннее отчаяние нарастало, и он чувствовал, что начинает терять самообладание.
Хотя Марк неоднократно убеждал его не принимать расследование слишком близко к сердцу, ему это не удавалось. Он втянул Сабину в это дело и не смог отговорить ее от возвращения на судно незадолго до того, как оно затонуло. Теперь у него был шанс все исправить, и если он потерпит неудачу и снова ее потеряет — уже безвозвратно, — то никогда не сможет себе этого простить.
Снейдер взял себя в руки и задумался. В настоящий момент им было известно следующее: сразу после того, как судно затонуло в порту Калининграда, Сабина, видимо, попала в руки группы мужчин, чьи голоса они слышали на заднем плане во время телефонного разговора.
Номер телефона им сейчас ничего не давал, а времени оставалось все меньше. Поэтому Крамер связался с коллегой из Европола, которая была координатором в России. Она нелегально организовала доступ к записям с камер видеонаблюдения на территории порта Калининграда и немногочисленных дорожных камер в окрестностях в момент аварии судна. БКА никогда бы не смогло достичь ничего подобного официальным путем, потому что отношения между Германией и Россией уже несколько лет были заморожены. Официально Снейдер никогда бы не смог использовать этот незаконно полученный материал — но он и не собирался. Вместо этого он поручил десяти коллегам из отдела криминалистической техники Висбадена проанализировать видеоматериалы. Они отфильтровали номерные знаки в общей сложности одиннадцати проезжающих автомобилей и грузовиков.
Затем начался трудоемкий процесс установления личности водителей этих автомобилей, чем Марк занимался под руководством координатора в России, используя свои хакерские навыки. Как только он выяснял очередную фамилию, снова подключался криминалистический технический отдел и проверял транспортное средство, чтобы определить, направлялось ли оно в указанное время из Калининграда в Гданьск. Им помогали все переводчики русского языка, которых Снейдер сумел найти.
Эта утомительная работа походила на сборку крошечных мозаичных камней. По крайней мере, в течение следующих нескольких часов им удалось исключить одного водителя за другим. Ни одна из машин не была угнана. У водителей либо была безупречная репутация и ни одной судимости, либо они не имели никакого отношения к Гданьску, либо железное алиби доказывало, что они даже не приближались к порту во время своего ночного путешествия через Калининград. В конце концов не осталось ни одного подозреваемого.
«Бессмысленная трата времени!» Снейдер раздраженно грыз шариковую ручку, пока не откусил зажим, и со злостью швырнул ее на стол. К счастью, в этот момент снова подключился по видеосвязи Крамер.
— Надеюсь, у вас хорошие новости, — прорычал Снейдер, — потому что эти видео абсолютно ничего не дали.
Лицо Крамера вытянулось.
— Мне очень жаль. — На этот раз ему было не до шуток. — Что касается звонка… обычно мы довольно быстро получаем данные по местоположению телефона, когда польская полиция обращается с запросом к оператору сети.
Снейдер ненавидел заявления, которые начинались со слова «обычно».
— И что дальше? — вздохнул он.
— «Польска-Мобил-Ком» почему-то противится. Управляющий директор считает, что не обязан предоставлять точную информацию по соображениям защиты данных. Мы знаем только, что звонок поступил откуда-то из Гданьска или окрестностей.
— Этот директор болван! — взорвался Снейдер. — Какие у нас есть варианты?
— Парень хочет сначала дождаться решения польского судьи. На это могут уйти дни.
Снейдер потянулся за ручкой и щелкнул стержнем.
— У нас нет столько времени! Он вообще знает, о чем речь?
— Да, но говорит, что это не его проблема. Он не может передавать личные данные без постановления суда каждый раз, когда исчезает сотрудница полиции.
Снейдер сломал ручку пополам. На мгновение его зрение затуманилось от напряжения, затем взгляд снова сосредоточился на видеостене перед ним.
— Оставайтесь на связи по мобильному телефону! — рявкнул он Крамеру, потянулся за ноутбуком и отключил соединение. Затем повернулся к Мийю и Марку, которые растерянно смотрели на него. — Мы сделаем по-другому, — сказал он. — Марк, нам нужны твои аудиопрограммы.
— Аудиопрограммы? — переспросил Марк, словно желая убедиться, что правильно расслышал.
Вместо ответа, Снейдер разобрал свой старый смартфон, снял заднюю крышку, вынул аккумулятор и извлек карту памяти. Как только тридцать гигабайт на ней заполнялись аудиофайлами входящих и исходящих звонков, старые данные автоматически удалялись. Если только он специально не помечал отдельные разговоры, чтобы сохранить их. Потому что ему было глубоко плевать на Общий регламент по защите данных. В конце концов, он выписывал не штрафы за парковку, а работал в БКА.
Снейдер передал карточку Марку, лицо которого просветлело.
— Понял — и почему мы не сделали так раньше?
— Потому что я не ожидаю от этого многого, — но, возможно, ты все-таки найдешь зацепку.
Марк вставил карточку в свой ноутбук, отсортировал файлы по дате и времени и спроецировал результаты на стену с помощью проектора.
— О, у тебя почти не осталось памяти, — пробормотал Марк.
Он нашел разговор от воскресенья, 3 июня, и открыл его с помощью программы, которая выглядела как интерфейс секвенсора, используемого звукорежиссерами для редактирования саундтреков.
Разговор длился ровно 15,6 секунды. Марк растянул аудиофайл на всю ширину экрана.
Сначала он запустил алгоритм для файла, но несмотря на то, что аудиофайл был очень коротким, процесс занял несколько минут.
— Три самых громких и доминирующих звука — это твой голос и голос Сабины, а также лай и царапанье твоего бассета в дверь ванной, — объяснил он. — Программа сначала извлекает голоса.
— А лай собаки? — спросил Снейдер.
— Одну минутку, я не волшебник… — Марк кликнул мышкой и запустил другую программу. — Для этого у меня есть плагин для звуков животных… теперь лай будет зациклен для обучения алгоритма…
Несколько секунд был слышен один и тот же лай.
— …С помощью частотного фильтра я ограничиваю рабочий диапазон… и вуаля!.. Теперь извлеченные аудиодорожки изолированы… а затем… удалены. — Он снова нажал несколько клавиш. — Готово!
Как по волшебству, и разговор, и раздражающий лай исчезли.
— А царапанье? — спросил Снейдер.
— Я могу извлечь его, но полностью избавиться от этого звука не удастся. Что-то все равно будет слышно.
Еще через минуту остались фоновый шум и помехи в соединении. После того как Марк с помощью плагина отфильтровал шипение, треск и щелчки и уменьшил их контроллером так, что они стали едва слышны, сохранились только чистые фоновые шумы. Но отзвук голоса Снейдера, эхом отражавшийся от плитки в ванной комнате, все еще мешал.
Мийю посмотрела на часы и закатила глаза.
— Одну минуточку… — пробормотал Марк, — от этого мы… тоже… избавимся… — Он запустил другой алгоритм, пока эхо совсем не исчезло.
— Откуда у тебя все это? — спросила Мийю.
Марк поднял на нее глаза, затем бросил быстрый взгляд на Снейдера.
— Э-э… это программы.
— Программы БКА? — не отставала Мийю
Марк снова посмотрел на Снейдера.
— Нет… их используют Федеральная разведывательная служба и Федеральное ведомство по охране конституции. Будет лучше, если ты забудешь то, что сейчас видела.
— Как я могу забыть то, что видела? — абсолютно серьезно спросила Мийю, быстро щелкая шариковой ручкой. — Я…
— Мийю! — оборвал ее Снейдер. — Сосредоточьтесь на шумовой кулисе!
— Именно это я и делаю.
Марк разделил то, что осталось от аудиофайла, на две части. В одной были слышны только фоновые шумы, во второй — только польские голоса.
Среди шумов был гул автомобилей, звучавший так, как будто они ехали по федеральной дороге или автобану, а также торопливые, быстро приближающиеся шаги и эхо голосов.
— Это все еще эхо из моей ванной? — уточнил Снейдер.
Марк покачал головой:
— Нет, его уже почти не слышно. Это эхо у Сабины на заднем плане. Судя по всему, мужчины разговаривают друг с другом в большом помещении, выложенном плиткой, — подвале, зале или складе.
— Это также может быть старая фабрика или пустой бассейн, — добавил Снейдер. Не особо продуктивно. В Гданьске тысячи возможностей. — А голоса?
Марк открыл второй файл и минуту слушал его на повторе на полной громкости. Наконец он нажал «стоп».
— Это действительно польский.
Снейдер кивнул. Хотя он не очень хорошо понимал этот язык, не говоря уже о том, чтобы говорить на нем, но узнавал его, когда слышал. Кшиштоф, входивший в его старую команду, был поляком и время от времени раздражал Снейдера польскими мудростями.
— Давайте еще раз позвоним Крамеру. Пусть он переведет для нас.
Марк покачал головой.
— Это займет слишком много времени. У меня есть подходящая программа-переводчик. — Он нажал несколько клавиш, а затем раздался женский компьютерный голос, напоминавший плохую озвучку навигатора.
«— …Обязательно будем там, если Нико Демус это планирует.
— Ладно… Я позвоню нескольким людям… мой телефон исчез… черт, он у этой сучки!»
Затем голоса стихли, и послышался звук торопливо приближающихся шагов. Через несколько секунд запись закончилась.
— Нико Демус, — повторил Снейдер. По опыту он знал, что чем чаще он будет слышать это имя, тем быстрее его мозг зациклится на одной версии. Вскоре он уже не сможет разобрать никаких нюансов и станет невосприимчивым к другим вариантам.
Поэтому он сразу же ввел несколько из них в свой ноутбук:
— Мийю, проверьте эти имена в наших базах данных. Может быть, мы найдем совпадение и тогда доберемся до этих типов.
Мийю тут же принялась за работу и прогнала все комбинации имен и фамилий через компьютер, но через некоторое время замерла и покосилась на Марка.
— Что с тобой? — резко спросила она. — Это раздражает!
Только сейчас Снейдер заметил, что Марк стал странно молчаливым и нервно покусывал нижнюю губу, а его нога возбужденно покачивалась вверх-вниз под столом. Он покраснел и наконец пробормотал:
— Ничего, а что такое?
— В чем дело? — спросил Снейдер.
— Вы можете избавить себя от поисков. — Лицо Марка все еще было красным. — Это Никодемус, — наконец объяснил он и произнес имя по буквам.
— Как… иудейский фарисей, помазавший тело Иисуса? — спросила Мийю, после чего Марк вопросительно уставился на нее.
— Никодемус переводится с греческого примерно как «побеждающий народ», — пробормотал Снейдер.
— Без понятия, — Марк пожал плечами, — в любом случае это имя хакера из восточноевропейской криминальной среды.
Мийю снова начала печатать, затем подняла глаза.
— Ты уверен? В базах данных Никодемус не числится.
Снейдер нахмурился.
— Откуда это знает специалист БКА по прослушке, если даже в нашей базе данных нет этого имени?
Марк все еще кусал нижнюю губу. Наконец он придвинулся ближе и понизил голос:
— Я сдал вступительный экзамен в БКА только потому, что хорошо разбираюсь в различных программах.
Снейдер все еще хмурился. Что сейчас последует? Что-то вроде признания?
— И дальше?
— До того, как начал работать в БКА, я был хакером.
Мийю презрительно посмотрела на него:
— В криминальной среде?
Снейдер с нетерпением ждал.
— У левых, — наконец пояснил Марк. — Но всего несколько лет… и у меня нет судимостей, — быстро добавил он.
— Это лишь означает, что тебя не поймали. — Снейдер удовлетворенно кивнул. — Я все задавался вопросом, когда ты наконец расскажешь.
Глаза Марка расширились.
— Ты знал об этом?
— В противном случае я был бы плохим следователем.
— Но ты ничего не говорил.
Снейдер пожал плечами.
— Я хотел предоставить это тебе. У тебя остались связи в этой среде?
— Нет, — вздохнул Марк. — Когда мои коллеги узнали, что я хочу пойти в БКА, они сразу же прервали со мной связь. Но даже тогда — пять лет назад — имя Никодемус то и дело всплывало.
— Это хакер? — спросил Снейдер.
— Хакерша, — объяснил Марк. — Предположительно, за этим именем стоит женщина. Но она никогда не светилась. С самого начала работала подпольно, имея разветвленную сеть с множеством ячеек. Это единственное, что о ней известно. Никто ее не видел. Никто не знает, кто именно за этим стоит. Она легенда. Призрак.
— Но, судя по всему, эти типы ее знают… если это та самая Никодемус, — размышлял Снейдер вслух. Он вытряхнул косяк из коробки, покатал его между пальцами и понюхал траву. — Чем занималась Никодемус в то время?
Марк пожал плечами.
— Взломами в крупном масштабе. Киберпреступностью. Это все, что я знаю.
Если Марк прав, Сабина попала в руки умных и изощренных людей, которым удавалось оставаться в тени в течение пяти лет. «Но каковы их мотивы? И почему они держат Белочку?»
Прогноз погоды оказался верным. Над озером Кульквиц собрались дождевые тучи, и уже заморосил мелкий дождик. Хэтти и Бен, их мать, Герлах и Ясмин как раз успели в ресторан-корабль на ужин, прежде чем поднялся ветер.
С завтрашнего дня должна наступить летняя солнечная погода, и тогда на озеро потянутся толпы людей. Но пока Хэтти ничего такого не замечала. В ресторане ужинало всего несколько гостей, некоторые сидели за стойкой бывшего теплохода «Фрида», а им самим дали столик прямо у большого окна с видом на озеро. Завороженная Хэтти смотрела наружу. Ветер усиливался и поднимал большие волны на озере. С маяком это немного напоминало море. Теперь на горизонте даже сверкнула молния, а через несколько секунд послышался далекий, глухой раскат грома.
— Надеюсь, наша палатка это выдержит, — заметила Ясмин.
— Если нет, приходите к нам в кемпер. Места хватит, если мы немного потеснимся. — Герлах наклонился к Бену, изменил голос и загадочно прошептал: — Чтобы не оставлять твою сестру снаружи, совсем одну в палатке, на растерзание страшному-престрашному медведю… — Он скорчил смешную рожу.
Бен послушно ухмыльнулся, но мать ударила Герлаха салфеткой по предплечью.
— Перестань, ты пугаешь мальчика.
— Да он уже большой.
В этот момент огромная вспышка молнии осветила всю округу и вырвала из сумерек гнувшиеся на ветру деревья. Мимо окна пролетел полиэтиленовый пакет. Бен испуганно посмотрел на мать.
— Хайнц просто пошутил, — заверила она его.
Официант, молодой человек лет двадцати, с татуировками, уже в это время года с бронзовым загаром и с выгоревшими на солнце соломенными волосами, принес им напитки и поставил на стол. Улыбаясь Ясмин, он игнорировал Хэтти, что, вероятно, было связано с ее неприветливостью. Не важно. Она не слушала, о чем они говорили, вместо этого смотрела в окно и разглядывала собственное отражение. Да, на первый взгляд она могла показаться кому-то хмурой. Но разве это было удивительно, учитывая то, что она узнала о Герлахе в последние несколько недель?
Ясмин толкнула ее коленом под столом, заставив развернуться.
«Что?» — собиралась недовольно прошипеть она, когда перехватила загадочный взгляд Ясмин. Та незаметно указала на официанта. «Да, он милый, и что?» Но затем Хэтти сообразила, что Ясмин имела в виду не внешность молодого человека, а то, что он говорил. Он беседовал с Герлахом о кемпинге и прошлогоднем сезоне. Теперь Хэтти поняла, что хотела сказать ей Ясмин. Герлах знает этого официанта по предыдущим годам!
Ясмин наклонилась вперед.
— Вы раньше часто бывали здесь, на озере?
Герлах улыбнулся.
— До того, как я встретил Кристину, да. — Он указал на официанта. — Даниэль может это подтвердить. Я знаю тебя уже… сколько лет… шесть?
Молодой человек кивнул:
— Когда мне было пятнадцать, я провел здесь свои первые летние каникулы. С тех пор обслуживаю гостей во время сезона. — Он протянул им руку, задержав ладонь Ясмин в своей чуть дольше. — Я Даниэль. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне, хорошо? — Он подмигнул девушкам.
«Хорошо, идиот!»
— Было бы неплохо получить еду, для меня классический бургер, — сухо сказала Хэтти.
— Сейчас принесу. — Даниэль принял заказ и исчез на кухне.
— Так вы впервые приехали сюда шесть лет назад? — спросила Ясмин.
Герлах покачал головой:
— Я отдыхаю здесь уже больше тридцати лет, правда раньше в своем старом трейлере. — Он погладил мать Хэтти по щеке. — Когда я встретил Кристину, она отказалась ехать сюда со мной. Но теперь, спустя два года, мне наконец удалось ее убедить.
Она рассмеялась:
— Только условием был новый роскошный автодом, а не твое старое ржавое корыто. К счастью, ты от него избавился.
— Для моей жены только самое лучшее! — пошутил он.
«Здорово, вы прямо нашли друг друга! А ты знаешь, что твой новый муж скрывает за съемной стеной?»
— Почему ты такая серьезная? — спросила мать Хэтти.
— Все в порядке. — Она стряхнула руку матери со своего плеча. — Погода меня раздражает.
— Приложение говорит, что завтра будет лучше, — тут же встряла Ясмин и обратилась к Герлаху: — Тогда вы, наверное, знаете других людей здесь на озере? Наверняка это какая-то сплоченная группа автотуристов?
— Автотурист — это навсегда, — ухмыльнулся он. — Посмотрим, кто подтянется завтра. Некоторые семьи, с которыми я давно знаком, наверняка приедут со своими сыновьями, которым уже… семнадцать или восемнадцать лет.
Хэтти посмотрела на Ясмин, и та ответила ей заговорщическим взглядом, как бы говоря: «Ты была права, это не совпадение, что мы здесь!»
После того как они съели принесенные с камбуза чевапчичи, бургеры, рыбу и пиццу, Герлах заказал для всех еще порцию мороженого, а когда стаканчики опустели, гроза уже двигалась через озеро в их сторону. Дождь барабанил по крыше и навесу за окном, а всю округу то и дело освещали вспышки молний, за которыми следовал оглушительный гром.
Мать Хэтти вскочила.
— Давай, Бен, уже пойдем, чтобы не промокнуть до нитки.
Бен послушно встал.
— Сыграем еще во что-нибудь у нас в палатке? — спросила Ясмин мальчика.
— Да, и игра называется: Борьба с водными потоками, — саркастически заметила Хэтти.
— Я так не думаю, — ответила за Бена мать. — Это был долгий и волнительный день. Лучше я уложу его сейчас спать.
— Пока не пришел страшный-престрашный медведь. — Герлах рассмеялся. — Я выпью еще кофе.
— Я тоже, — тут же воскликнула Ясмин и снова пихнула Хэтти под столом.
— Тогда я возьму еще кофе глясе, — добавила Хэтти.
Мать схватила свою куртку.
— Девочка, ты испортишь себе желудок.
— Мне девятнадцать! — раздраженно ответила Хэтти.
— Ах, делай, что хочешь.
Хэтти притянула Бена к себе и поцеловала в щеку.
— Спокойной ночи, Пожарная кнопка. — Она погладила его взъерошенные рыжие волосы, затем мать повела мальчика к выходу.
Герлах махнул официанту рукой, чтобы заказать напитки.
— Как вам здесь нравится? — наконец спросил Герлах, отпив капучино. — Только честно.
— Что-то новенькое, — дипломатично ответила Ясмин. — И я думаю, если погода не подведет, мы прекрасно проведем здесь отпуск, не правда ли?
Хэтти кивнула:
— Да, конечно.
Герлах улыбнулся. Видимо, ему нравилось сидеть вечером в ресторане с двумя молодыми девушками.
— Если хотите, можем завтра прогуляться вокруг озера, и я покажу вам окрестности.
— С нетерпением жду, — проворчала Хэтти.
Ясмин проигнорировала комментарий.
— А как вы вообще попали на это озеро? Я имею в виду тогда, тридцать лет назад?
— Я всегда жил в Лейпциге. В то время я еще был прокурором… — Он сделал глоток из своей чашки, — и коллеги, которые приезжали сюда с семьями, как-то раз взяли меня с собой.
— Вы тогда были… один?
Он кивнул:
— Я никогда не был женат. Когда я встретил мать Хэтти, меня словно громом поразило.
— Эту историю я уже знаю, — перебила Хэтти. — Субботнее утро, парковка «Альди», открытая дверца машины, вмятина от тележки для покупок, вы обменялись данными страховых компаний, выпили кофе — и бац!
Герлах просиял.
— Да, так оно и было. Бен кричал как сумасшедший, и я успокаивал его, пока твоя мать записывала для меня свои данные. Но я не стал обращаться в ее страховую. Вместо этого она возместила ущерб ужином.
— Как щедро с вашей стороны, — заметила Ясмин. — И вы были совсем не против встречаться с женщиной, у которой есть четырехлетний сын?
— Ну, во-первых, Кристина — обворожительная женщина, — быстро ответил он, — а во-вторых, поскольку у меня самого нет детей, для меня это был новый опыт… но он мне очень нравится.
«А мать в то время была очень расчетливой», — подумала Хэтти. Она увидела свой шанс и поймала Герлаха на крючок. Единственный вопрос в том, в кого Герлах влюбился на парковке: в ее мать или в ее брата.
— Я уже слышала эту историю с парковкой от Хэтти — мы близкие подруги в школе, — солгала Ясмин. — Но поначалу все равно была настроена скептически, когда она спросила меня, не хочу ли я провести с ней каникулы в кемпинге.
Герлах нахмурился.
— Скептически? Почему? Из-за шума и грязи?
— Ну, постоянно слышишь такие истории…
— На территории кемпинга ничего не крадут. Напротив, все…
— Я не это имела в виду. Я больше думала о том, что произошло в Люгде.
— Наверное, не только в Люгде, — добавила Хэтти.
Теперь Герлах стал серьезным.
— К сожалению, такие вещи случаются везде, — вздохнул он. — В детских домах, в приходах или гимнастических клубах.
— Как судья и бывший прокурор, вы, безусловно, имеете больше представления о том, что происходит в педофильских кругах и о чем СМИ не сообщают нам, простым смертным, — прошептала Ясмин.
— Вы действительно хотите говорить на эту тему сейчас, в отпуске? — спросил Герлах.
— Конечно, почему бы и нет? — ответила Хэтти. — К нам вряд ли кто-то будет приставать, и мы можем постоять за себя, но Бену всего шесть лет, и я думаю, что нас это очень даже должно заботить.
Герлах поморщился.
— Это неприятная тема.
— Но вы много об этом знаете? — спросила Ясмин.
— Как прокурор, за все эти годы я сталкивался с несколькими случаями.
— Почему именно кемпинги? — продолжала допытываться Ясмин. — Потому что там есть хорошие возможности? В палатках? Общественных душевых? В песочницах? В зоне, где нельзя купаться, или вечером у костра?
Герлах покраснел, но ничего не ответил.
— К какому сроку приговорили владельцев того педофильского порнокартеля? — снова спросила Ясмин.
— Я думаю, нам следует закрыть эту тему. — Выражение лица Герлаха стало непроницаемым.
— Почему? То, что СМИ замалчивают это, не означает, что мы должны делать то же самое, — снова вмешалась Хэтти.
— Потому что я считаю это неуместным. — Он махнул официанту и попросил счет.
Хэтти бросила на Ясмин серьезный взгляд. «Мы все испортили». Герлах больше ничего им не расскажет. Теперь он предупрежден и будет очень осторожен, чтобы не попасться.
Расплатившись, Герлах направился с Ясмин к выходу и открыл дверь — в ресторан тут же ворвался ветер и хлынул дождь.
— Идите вперед, мне нужно в туалет, — сказала Хэтти.
— Это можно сделать и в кемпере, — предложил Герлах.
— Там так тесно.
Ясмин хотела присоединиться к ней, но Хэтти бросила на нее предостерегающий взгляд.
— Иди уже, ты можешь выдвинуться мне навстречу с зонтом. Но не торопись. — Она подняла брови.
— Ясно, решила закадрить симпатичного официанта, — подыграла Ясмин.
— Угадала, — улыбнулась Хэтти.
— Как хочешь. Непогода усиливается. — Герлах натянул куртку на голову. — Если мы поторопимся, то, возможно, успеем добраться до автодома, прежде чем промокнем до нитки. Развлекайся с официантом. — Он побежал вниз по лестнице, Ясмин последовала за ним, предварительно бросив Хэтти предостерегающий взгляд.
«Да, я буду осторожна». Хэтти закрыла дверь и смотрела, как они помчались по гравию к деревьям.
Внезапно Даниэль встал рядом с ней:
— Ты не пошла с ними?
— Я подожду, пока дождь утихнет.
— Ты что, из сахара?
— Как ты это узнал?
— Гроза так быстро не прекратится. — Даниэль тоже выглянул наружу. — Я заканчиваю работу через час и смогу проводить тебя с зонтом до вашего места стоянки.
Хэтти спросила в ответ:
— Ты хорошо знаешь Герлаха?
— Что ты подразумеваешь под словом «хорошо»?
— Он уже полгода наш отчим. Вообще-то он мог бы быть нашим дедушкой, — объяснила она. Хотя не могла толком вспомнить своего дедушку, которого видела лишь один раз, еще совсем маленькой.
Через окно она наблюдала, как Герлах и Ясмин, — сгорбившись под дождем и сопровождаемые вспышками молний, — исчезли в направлении трейлерного парка.
— Он всегда был милым с детьми? — спросила она.
Снейдер, Марк и Мийю все еще сидели в конференц-зале № 17. Секретарша Дромайера организовала для них апельсиновый сок, свежий кофе, сэндвичи и большой чайник ванильного чая. Чтобы выкурить косяк, Снейдер хотел деактивировать датчик дыма, из-за чего у Мийю чуть не случилась истерика. Ведь он собирался нарушить разумное правило и снять с потолка то, что было прочно закреплено. Несмотря на всю ее гениальность, эта женщина сведет его с ума!
Поэтому он курил самокрутку, стоя возле открытого окна. Травка сняла напряжение в его голове, устранила барьеры и расширила сознание. Ему просто нужно было сделать вдох и дать ей подействовать.
Тем временем Марк восстановил видеосвязь с Крамером и рассказал ему о Никодемус. Предположение Снейдера оказалось верным; Крамер тоже никогда раньше не слышал этого имени.
— Вы можете выяснить, имела ли польская полиция когда-нибудь дело с Никодемус? — крикнул Снейдер от окна.
— Наш разговор также слушала коллега из посольства Германии, — сказал Крамер. — Она уже занимается этим вопросом. А пока у меня есть новая информация о нашем польском операторе связи.
— И что там? — прорычал Снейдер.
— Теперь мы знаем причину, по которой управляющий директор не хочет передавать данные о соединении. У него их больше нет.
Марк поднял глаза.
— Этот разговор был вчера! Оператор обязан хранить данные в течение шести месяцев.
— Да, я знаю, — вздохнул Крамер. — Но у них была техническая проблема, и они хотели ее скрыть.
— Странное совпадение, — едко заметил Снейдер. — Какая техническая проблема?
— Вскоре после того, как вам позвонила коллега, у «Польска-Мобил-Ком» произошло отключение электроэнергии. Вероятно, из-за хакерской атаки. Аварийный генератор питания был также выведен из строя.
— К аварийному генератору можно было получить доступ через Интернет? — удивился Марк.
— Видимо, да. При этом были потеряны точные данные о подключениях за последние двадцать четыре часа, прежде чем их успели скопировать на резервные серверы.
— Проклятье! — прорычал Снейдер. Он посмотрел на Марка, и его лицо говорило многое. Очевидно, они были на правильном пути. — За этой атакой стоит Никодемус, — сказал он Крамеру. — Она хочет помешать нам выйти на ее след и след ее людей.
Крамер задумался на мгновение, затем кивнул:
— Очень похоже на то.
— Польская полиция может выяснить, откуда была хакерская атака и кто за ней стоит?
— Не раньше, чем через семьдесят два часа.
— Вот дерьмо! — Снейдер потушил косяк о подоконник и снова сел за стол. — Эта банда — наша единственная зацепка! Мы должны их заполучить.
В этот момент на экране появилась коллега Крамера из посольства Германии:
— Думаю, мы кое-что нашли.
Крамер взял у нее из рук листок бумаги и пробежал глазами. Внезапно его лицо озарилось.
— Три года назад уголовная полиция Польши сотрудничала с ЛКА[935] в Дрездене. Тогда речь шла о хакерской группировке, которая занималась фишингом с целью получения банковских данных частных пользователей ПК. Интернет-мошенничество с кредитными картами на миллионные суммы. В то время в Дрездене проходил судебный процесс над двумя подозреваемыми немецко-польского происхождения. В польских актах имя Никодемус всплывает в протоколе одного допроса. — Крамер просиял от уха до уха.
— В каком контексте?
— Момент… — Крамер пробежал глазами отчет. — Как возможный заказчик и организатор.
— Было расследование?
— Нет, как я уже сказал, судебный процесс проходил в Германии, и, очевидно, немецкие власти не были особенно заинтересованы в том, что выяснили поляки.
— Больше у вас ничего нет?
— Эээ… нет.
Плохо, но это, по крайней мере, объясняло, почему в немецких базах данных ничего не было о Никодемус.
— Я могу для вас еще что-нибудь сделать? — спросил Крамер.
— Нет, — ответила Мийю за Снейдера. Она щелкнула пальцами, чтобы привлечь внимание. — Я нашла те процессуальные акты. Это действительно случилось три года назад. Против двоих молодых людей было выдвинуто обвинение, но из-за юридической ошибки и недостаточности доказательств суд закончился оправданием.
— Позже им снова предъявили обвинения?
Мийю покачала головой:
— Нет, вскоре после суда они оба погибли в автокатастрофе.
Снейдер задумался. Либо это было действительно дурацким совпадением, либо кто-то этому поспособствовал.
— Но… — Мийю повысила голос, — я нашла газетную статью. Похоже, это было последнее крупное дело уполномоченного судьи. После чего он ушел на пенсию.
— Очень полезная информация, — прорычал Снейдер.
Однако Мийю это не смутило.
— В Дрездене он был знаменитостью. И даже на пенсии работал над тем, чтобы раскрыть сеть этих кибертеррористов и привлечь их к ответственности.
— Успешно?
— Я ничего об этом не нашла.
— Значит, он не добился успеха. Как зовут судью?
— Хайнц Герлах.
«Герлах», — мысленно повторил Снейдер. Он никогда раньше не слышал такую фамилию. Но это не имело значения. Ему нужно было как можно скорее связаться с этим человеком.
Разговор с Даниэлем оказался не слишком продуктивным. Он мало что знал о Герлахе, за исключением того, что тот всегда давал щедрые чаевые, питался здоровой пищей, много занимался спортом и пользовался большой популярностью у других гостей. Пожилые дамы в кемпинге всегда интенсивно заботились о нем, некоторые из них даже ухаживали за ним, но его это никогда особенно не интересовало.
— Мне пора возвращаться к работе, — наконец закончил Даниэль разговор и начал убирать с их стола.
Хэтти сходила в туалет, а затем попрощалась с Даниэлем. Тем временем непогода усилилась. Хэтти стояла под маркизой, которая опасно прогибалась под массой воды. Дождь лил перед ней водопадом, и она, поеживаясь, смотрела на апокалипсический вечерний пейзаж. Ветер ломал ветки деревьев и хлестал дождем в окна ресторана.
«Черт! Следовало сразу отправиться в кемпинг вместе с Герлахом и Ясмин».
Но и оставаться здесь не было смысла, поэтому она накрыла голову руками и побежала под дождем к деревьям. За считаные секунды ее футболка насквозь промокла, и теперь Хэтти еще сильнее зябла на ветру. Эту ночь они проведут все вместе в автодоме. Так что пока можно забыть о видеосъемке. Ничего подозрительного там все равно не произойдет. Лучше незаметно выключить эту штуку, чтобы сэкономить заряд батареек.
Проклятье! Она ступила в лужу, увязла по щиколотки в жиже и чуть не поскользнулась. Грязь брызнула до самых бедер.
Над ней сверкнула молния, и раскат грома пробрал до костей. Кожа покрылась мурашками, а волосы встали дыбом. Хэтти вытерла воду с лица и побежала дальше. Наконец она добралась до лужайки. Буря опрокинула стол, а в траве валялся складной стул. Фонари, воткнутые в землю, покривились, но все равно не потухли. В свете молнии она увидела, как дождь барабанит по крыше автодома и брызжет по сторонам. Вода уже полностью залила лужайку. Прямо над Хэтти снова прогремел гром, заставив ее сердце замереть.
Она бросила взгляд на их маленькую палатку. Та чудом выдержала бурю, и ее лишь трепало из стороны в сторону.
Однако ветер сорвал половину тентового навеса, который Герлах прикрепил к входу в автодом. Разорванные брезентовые части бились на ветру. На лужайке лежало несколько шестов-опор. Завтра утром все это будет испорчено. А игрушки Бена под навесом полностью намокли.
Затем она увидела, что входная дверь фургона распахнута настежь, — ветер постоянно толкал ее, и она ударялась о стену. Хэтти провела рукой по лицу и огляделась.
— Эй, где вы? — позвала она, но никто не ответил. — Где вы? — снова крикнула она, на этот раз громче. Ни в задней части автодома, ни в кабине водителя свет не горел.
Хэтти прошла мимо разорванного тента, закрывая лицо рукой от трепавшегося на ветру брезента, и поднялась по ступенькам. Дрожа всем телом, она заглянула в автодом. Вспышка молнии осветила территорию и салон автомобиля. Причудливые тени побежали по дивану, столу и шкафам.
Внутри никого не было.
Под дождем Хэтти обежала вокруг автодома.
— Мама? Бен? Ясмин? — В отчаянии она снова заглянула в кабину водителя. И там никаких следов ее матери. На панели приборов не лежало даже никакой записки.
Затем Хэтти проверила под тентом и на всякий случай заглянула в свою маленькую двухместную палатку.
— Вы надо мной издеваетесь?! — крикнула она в ночь. — Куда вы все подевались? — По дороге из ресторана она никого не встретила. У общественных туалетов тоже никого не заметила. «Они должны быть здесь!»
Прикрыв ладонью глаза от дождя, она посмотрела в сторону берега. Там никого не было видно. Съежившись, она спряталась от дождя под остатками тента у входа в автодом, достала мобильный телефон и набрала номер матери. Через несколько секунд где-то позади нее в темноте раздался звонок. Телефон ее матери лежал на полу возле коробки с хлопьями. Затем она попробовала позвонить Ясмин. Она услышала очень тихий рингтон, заглушаемый шумом дождя. Посреди затопленной лужайки загорелся дисплей, но вскоре испустил дух. Должно быть, мобильный телефон Ясмин. «Проклятье, этого не может быть! — Хэтти разорвала соединение. — Что, черт возьми, здесь произошло?»
Вся мокрая, она вошла в кемпер и достала из шкафа свой дождевик с капюшоном. Быстро надела его, застегнула молнию и побежала по лужам к ближайшему трейлеру. Там горел свет. Она громко забарабанила в дверь кулаками.
Занавеска за окном отодвинулась, и кто-то прижался лицом к стеклу, прикрываясь с боков ладонями.
— Помогите! — закричала Хэтти.
Дверь открылась, и из трейлера выглянула женщина на несколько лет моложе ее матери.
— Что случилось?
— Мы живем вон там! — Хэтти указала в сторону автодома. — Моя мать или отчим у вас?
Женщина посмотрела на нее в замешательстве. На заднем плане плакали двое детей.
— Нет, у нас никого нет.
Из-за двери с любопытством высунулась голова мужчины. На руках он держал маленького ребенка.
— Что случилось?
— Моя семья исчезла.
— Что значит исчезла?
— Мы все были в ресторане, — начала Хэтти и быстро рассказала всю историю.
— Может, они вернулись в ресторан, чтобы забрать тебя, — предположила женщина.
— Или твой отчим пошел за помощью… — Мужчина посмотрел на их кемпер. — Ваш навес сорвало.
— Да, может быть. — Внезапно Хэтти почувствовала себя довольно глупо из-за поспешной паники. Возможно, и правда ничего плохого не произошло и все они сидят где-то в сухом месте.
«Но почему тогда мобильный телефон Ясмин лежит посреди затопленной лужайки?»
— Хочешь зайти к нам? — спросила женщина. Из-за ее ног выглядывала светловолосая девочка с длинными косами.
— Нет, спасибо, я лучше вернусь в ресторан.
— Подожди, я туда позвоню, — предложил мужчина, передавая ребенка жене, и набрал номер на своем мобильном телефоне. — Алло? — рявкнул он через некоторое время, перекрикивая раскаты грома. — Семья… — Он вопросительно посмотрел на Хэтти.
— Герлах.
— Герлах, случайно, не у вас? Нет? Точно нет? Семейная пара, девушка и мальчик? Хорошо, спасибо. — Он беспомощно посмотрел на Хэтти. — Может, все-таки хочешь зайти?
— Нет, спасибо. — Она развернулась и побежала к следующему трейлеру, в котором тоже горел свет. Там жили пожилые супруги с дрезденским акцентом. Но и они никого не видели и были так же растеряны, как и семья с маленькими детьми. Не имело смысла ходить и стучаться в другие кемперы. В такую погоду никто не выходил на улицу.
Совершенно расстроенная, Хэтти побежала обратно к их месту стоянки. Теперь она запаниковала. «Герлах и Ясмин вышли всего на несколько минут раньше меня. Что могло случиться? Где-то ведь они должны быть!»
Она добралась до автодома и своей палатки, которые все еще были погружены во тьму, если не считать тусклых фонарей. Надежда на то, что кто-то вернулся, испарилась. Машина была пуста, как и палатка.
Хэтти присела под навесом, съежилась, уставилась в темноту перед собой и задумалась. Единственным вариантом было вернуться в ресторан пешком. Возможно, все четверо спрятались там от сильной грозы. Слабый проблеск надежды. А если нет, то она могла хотя бы попросить кого-то о помощи. Она уже собиралась встать и отправиться туда, когда поняла, насколько эта идея наивная. «Герлах похитил всех троих и куда-то увез, — подумала она. Это было единственное правдоподобное объяснение всему. — Но почему? Не будь такой глупой! Потому что он уже заподозрил, что ты и Ясмин вышли на его след!»
Если бы только они не расспрашивали Герлаха так неуклюже и напрямую! И если бы она не болтала так долго с официантом и не пошла в туалет, то, возможно, ничего этого бы и не произошло.
Она достала телефон из кармана и насухо вытерла экран. Затем набрала 112.
— На сегодня хватит. — В этот момент мысли Снейдера крутились только вокруг Хайнца Герлаха. Ему необходимо было поговорить с этим бывшим судьей, который на данный момент оказался их единственной ниточкой к Никодемус и ее кибербанде. — Увидимся завтра. — Он прервал видеосвязь с Крамером и убрал свой ноутбук в чехол.
Марк посмотрел на часы.
— Мы уже заканчиваем? Сейчас только девять часов.
В отличие от него Мийю не стала подвергать сомнению указания Снейдера. Она просто убрала планшет.
— Завтра мы начнем ровно в семь утра, — объяснил Снейдер. — Выспитесь и будьте в хорошей форме, потому что, если все сложится так, как я предполагаю, вы понадобитесь мне с ясной головой.
— А ты? — Марк вытащил карту памяти Снейдера из ноутбука, отключил его и положил в сумку. — Ты тоже на сегодня закончил?
Снейдер бросил на него долгий взгляд.
— Я произвожу на тебя такое впечатление?
— Нет, я просто подумал…
— Оставь свои мысли на завтра.
— Может, нам стоит?..
— Нет, не стоит! Вы нужны мне завтра в отличной форме. А теперь убирайтесь!
Снейдер подождал, пока двое исчезли, затем вставил карту памяти в свой телефон. Ему предстояла долгая ночь. Он позвонил в Управление уголовной полиции Дрездена. Коллеги дали ему номер личного мобильного телефона судьи Хайнца Герлаха и его домашний адрес в Лейпциге. Недолго думая, Снейдер набрал номер. После седьмого гудка включилась голосовая почта. «— Мы — это Хайнц… — Снейдер услышал низкий скрипучий голос, по всей видимости, Герлаха, — и Кристина Герлах, — добавила женщина, в то время как на заднем плане смеялись двое детей, — в настоящее время недоступны. Не оставляйте голосовых сообщений. Мы их не прослушиваем. Мы перезвоним вам при первой возможности». Затем последовал звуковой сигнал.
Тем не менее Снейдер оставил короткое сообщение на голосовой почте, назвав свою фамилию и должность и попросив срочно перезвонить. Затем он посмотрел на часы. Десять минут десятого. Он сунул руку в карман пиджака, вытащил визитную карточку и задумчиво повертел ее в пальцах.
Ниже был указан номер ее мобильного телефона и адрес бюро в Висбадене.
Снейдер отправил ей короткое эсэмэс: «Через полчаса в вашем бюро!» Затем он заказал такси, которое забрало его перед зданием БКА.
Детективное бюро Мартинелли находилось в Майнц-Костхайме, самом южном районе Висбадена, расположенном на берегу Майна. Снейдер вышел из такси и, слегка прихрамывая, пересек улицу. В это время местность казалась безлюдной. Здесь имелись солярий, боксерский клуб, аптека и агентство недвижимости, но все они уже давно закрылись.
Уличные фонари окрашивали здания в болезненножелтый цвет. Бюро Мартинелли располагалось прямо у федеральной дороги, на углу Флоссхафенштрассе. Вообще-то, недалеко от контейнерного дома Кшиштофа, подумал Снейдер, потому что берег реки должен быть совсем близко. Как будто в подтверждение своих слов Снейдер услышал гудок корабля. Кшиштоф жил там последние несколько лет. Подступили сентиментальные воспоминания о сварливом поляке, но Снейдер тут же их подавил. «Сосредоточься на этом деле!»
Он нашел нужный номер дома. Желтое здание. Вывеска «Сдается» была перечеркнута фломастером. Окна и дверь бюро на первом этаже пока что не очень походили на детективное агентство. На двери висела временная табличка с названием, но звонка не было. А на стене до сих пор виднелись отверстия от дюбелей, где раньше крепился почтовый ящик. Но это не удивляло. Насколько он знал, Мартинелли сняла помещение всего несколько дней назад. А из-за травм, полученных ею во время их последнего совместного дела в Осло, она, безусловно, была не так мобильна, как ей хотелось бы.
В одном из окон зажегся свет. Занавесок еще не было, и Снейдер смог заглянуть в пустую комнату. Дверная коробка и плинтусы были оклеены малярной лентой; вероятно, здесь готовились к покраске.
Снейдер постучал в дверь и вошел. С потолка прихожей свисала голая лампочка, пахло лаком и чистящим средством. Он прошел дальше и оказался в комнате, которая, видимо, должна была стать кабинетом. Несколько пустых картотечных шкафов уже стояли у стены, рядом с ними лежал свернутый ковер. Выглядел подержанным, но не уродливым.
Мартинелли — в темных шортах, доходивших до гипса, и спортивном жилете — прихрамывая, направилась ему навстречу. Как он теперь увидел, множество коллег из БКА расписались фломастерами на ее гипсе. Его она об этом не просила, но это было понятно. Кто захочет видеть подпись «Мартен С. Снейдер» на своем гипсе? Вероятно, она пыталась стереть из памяти воспоминания о нем.
— Снейдер, я могу предложить вам только воду. В пластиковом стаканчике. Безо льда. Холодильник и посуда еще в пути. Закуски, к сожалению, закончились.
— Я думал, вы хотели открыть детективное агентство, а не ресторан. — Снейдер огляделся. — Очень функционально, без излишеств, с упором на самое необходимое.
— Вы смеетесь надо мной?
Снейдер возразил:
— Напротив, вы хорошо постарались… и за такое короткое время.
— Офис был свободен и готов к немедленному заезду.
— Все равно.
Она пожала плечами.
— Арендодатель и друзья моего отца, у которых неподалеку пиццерия, посодействовали.
Наверняка ей на помощь пришел весь сицилийский клан Мартинелли, живший в Висбадене и его окрестностях. Снейдер был впечатлен.
— Однако вам стоит сменить слоган на вашей визитной карточке.
Тина вопросительно посмотрела на него.
Он указал на гипс на ее ноге:
— С этим вы даже сбежавшую черепаху не поймаете.
— Очень смешно, Снейдер! — фыркнула она. — Почему вы здесь?
— Что вы скажете, если БКА наймет вас для одного задания?
— Мое первое дело? — Она приподняла бровь — хотя там, где у других были брови, у Мартинелли находились только две татуированные изогнутые дуги. К тому же она носила пирсинг в губе, а половина головы была выбрита. С другой стороны ее черные волосы спадали до плеч. Если бы она так сильно себя не изуродовала, то была бы настоящей сицилийской красавицей, но это уже дело вкуса. — О чем речь?
— Вам лучше присесть.
— Ха, хорошая шутка. Мебель доставят через три дня.
— Вчера вечером мне позвонила Сабина Немез.
Она посмотрела на него с жалостью, словно сомневалась в его рассудке.
— В вашем… воображении?
— Мартинелли! Я не в настроении шутить. — Затем он воспроизвел ей запись на своем мобильном телефоне.
У нее отвисла челюсть.
— Это Сабина! — воскликнула она. — Она жива?
— По крайней мере, вчера в 17:01 была жива. — Затем он кратко рассказал, что произошло с тех пор.
Мартинелли потребовалось некоторое время, чтобы все это переварить, но затем ее лицо просияло.
— Вау! — Она вытерла слезу радости. — Мийю и Марк в вашей команде. Хороший выбор. — Она кивнула. — У Мийю действительно исключительный талант. Я видела ее только один раз в столовой, но Сабина всегда очень хорошо о ней отзывалась — а она, в конце концов, безошибочно разбиралась… разбирается в людях.
— Чудесно, что вы согласны с моим выбором, — саркастически заметил он.
— Если вам нужен совет, я всегда рада помочь, — серьезно сказала она. — Мийю — это преемница Сабины в вашей новой команде?
— Нет никакой новой команды, просто небольшая следственная группа… — поправил он и заметил, что Мартинелли вопросительно смотрит на него. — То, что произошло во время нашего последнего дела, и как закончилось, все это меня… — Он умолк.
— Глубоко потрясло? — помогла ему Тина, но продолжила, когда он не ответил: — Неудивительно, учитывая все удары судьбы.
— Моя концепция не сработала… слишком много хороших людей…
— Снейдер! — перебила она. — С любым другим следователем все бы погибли, но дело до сих пор не было бы раскрыто — а вы его раскрыли!
Он сжал губы.
— Не будьте к себе слишком строгим, ладно? — Мартинелли помолчала и подождала, пока он не кивнул. — Хорошо… кстати, вы не ответили на мой вопрос. Мийю преемница Сабины?
Он покачал головой.
— У Немез никогда не будет преемницы. Если мы вытащим ее живой оттуда, где она находится, следственная группа продолжит свое существование.
— А если нет?
— Тогда нет.
Выражение лица Мартинелли стало задумчивым.
— Понимаю. — Вероятно, она только сейчас поняла, что все это значило. Похороны и прощание с Сабиной в Мюнхене были фарсом. И теперь появился шанс, что хотя бы что-то станет как прежде. — Как я могу вам помочь?
Снейдер оглядел ее с ног до головы. Хотя он тоже еще хромал, но — стиснув зубы, и с обезболивающими — все-таки мог держаться прямо без костылей.
— Из-за полученных травм вы пока не можете работать на выезде, но мне нужна ваша помощь для расследования. Найдите мне вышедшего на пенсию судью из Лейпцига. Это Хайнц Герлах. Он наш единственный шанс добраться до людей, которые удерживают Сабину… или которые, по крайней мере, знают, у кого она может быть.
— Кажется, вы в отчаянии.
— Не только кажется, — признался Снейдер с неожиданной для себя откровенностью. Что в тот момент даже не составило ему труда, потому что это была правда, и он не мог придумать ни одной убедительной причины скрывать свое отчаяние, особенно от Мартинелли. — Мне необходима любая помощь. Разыщите судью Герлаха. Как можно скорее. И пусть он сразу же позвонит мне, в любое время. На этом ваша миссия будет выполнена, и вы сможете отправить счет в БКА. — Он развернулся и ушел.
Поручив поиски Мартинелли, он сделал оптимальный выбор. Она была не только близкой коллегой Сабины, но и ее лучшей подругой, — и он знал, что она не успокоится, пока не дозвонится этому мужчине.
Голубой свет мигалок нескольких машин экстренных служб отражался от деревьев. Полиции потребовалось меньше десяти минут, чтобы добраться до озера. Территория вокруг автодома была оцеплена красно-бело-красной лентой, которая со щелканьем билась на ветру. Однако следователи уже заявили, что из-за дождя им не удастся найти много улик.
Первоначально Хэтти опасалась, что ее заявление о пропаже людей сможет быть зарегистрировано только через двадцать четыре часа, но, к счастью, она ошиблась. Полицейские и женщина из группы реагирования на кризисные ситуации заботились о ней, пока она сидела в полицейском фургоне и уже во второй раз повторяла свои показания.
Тем временем полиция прочесывала территорию кемпинга, допрашивала соседей, выставляла контрольно-пропускные пункты на дорогах и даже запросила лодку с прожекторами.
Хэтти только сейчас заметила, что плачет, и вытерла слезы. Она была действительно тронута всеобщими усилиями, но в то же время подозревала, что полиция так старается лишь потому, что ее отчимом был бывший судья Хайнц Герлах.
Пока психолог подавала ей чашку горячего чая, Хэтти услышала разговор полицейского по рации:
— …Похоже на следы взлома и похищения. Пришлите нам как можно скорее команду криминалистов.
«Похищение!» Хэтти сглотнула и в следующий момент застыла на месте. Команда криминалистов перевернет весь автодом вверх дном. По ее спине пробежала дрожь.
«Камера!»
Она вскочила.
— Мне нужно на минутку в кемпер.
Психолог попыталась ее остановить.
— Во-первых, снаружи льет как из ведра, а во-вторых, полиция должна обыскать машину. Лучше всего, если ты останешься здесь, со мной. Здесь ты в безопасности и…
— Мне нужно… — «В туалет», — хотела сказать она, но тогда полиция, вероятно, отвезла бы ее в ресторан, — на свежий воздух, — быстро произнесла она вместо этого. — Кажется, меня сейчас вырвет.
— Не проблема, я выйду с тобой, — предложила психолог, хватая зонтик.
«Черт, ты не можешь хоть на минуту оставить меня в покое?»
Они выбрались из машины и встали возле деревьев под зонтиком.
— Сделай глубокий вдох, — посоветовала ей женщина. — Уже лучше?
— У вас не будет для меня сигареты? — спросила Хэтти.
Психолог покосилась на нее.
— Да, конечно. Минутку… — Она вложила зонтик в руку Хэтти и скрылась в машине, где принялась рыться в своей сумочке.
Хэтти бросила зонтик на землю и побежала к автодому. Уворачиваясь от лучей фар, ярко освещавших окрестности, она проскользнула под ограждение и подкралась к кемперу сзади.
«Тебе просто нужно зайти и взять камеру. Если полицейские найдут книгу — а они найдут, — тебе придется объяснять, почему ты ведешь тайную съемку». Вместе с тем полиция обнаружит и секретную нишу в стене, и тогда возникнут вопросы, почему Хэтти сразу не сообщила в полицию, а вместо этого попыталась самостоятельно уличить Герлаха. Как она ни крутила, история была с душком и просто так ей из нее не выпутаться.
— Хэ-э-этти-и! — раздался в ночи крик психолога.
Хэтти не отреагировала — она выглянула из-за угла автодома, но тут же отдернула голову назад. Проклятье! Рядом с входной дверью стоял полицейский в форме, дождевике и берете. Хэтти прижалась к стене и подождала.
— Хэ-э-этти-и!
Она снова выглянула из-за угла. Полицейский повернулся к ней спиной, посмотрел на полицейский фургон и сделал шаг в его сторону, чтобы узнать, кто это так громко кричит. В это же время прямо над ними вспыхнула молния, освещая местность. Когда вспышка погасла и раздался раскат грома, Хэтти выскочила из-за угла и проскользнула по лестнице внутрь автодома. Мужчина ее не заметил. В мокрых сандалиях она на цыпочках ходила по вещам, разбросанным по полу, — там словно торнадо пронесся. Большим пальцем ноги она больно ударилась обо что-то твердое и подавила крик. Черт возьми! Что там валялось?
При следующей вспышке света она это увидела. На полу лежал небольшой красный огнетушитель, рядом — плоский ящик для инструментов, из-под которого торчал рюкзак Бена с изображением Винни-Пуха.
«Какого черта все это здесь валяется?»
Она перешагнула через ящик с инструментами. «Ты уничтожишь сотни улик», — подумала она, но в настоящий момент ей было все равно. Необходимо спрятать эту чертову камеру. Но куда? Не было места, которое не обыскала бы полиция. Ее единственный шанс — это всегда носить книгу с собой и держать ее таким образом, чтобы была видна только задняя сторонка переплета, которую она не вырезала. И вдруг ей в голову пришла блестящая идея, до которой она не додумалась раньше из-за всех своих страхов и переживаний.
«Камера ведь снимала!»
Возможно, на видео было то, что объяснило бы произошедшее. Нервничая, она подошла к дивану, который ее мать уже превратила в кровать с подушками и одеялами, и в свете следующей вспышки молнии выудила с книжной полки толстую книгу в твердом переплете. Камера все еще находилась внутри. Она быстро раскрыла устройство и остановила запись, на которой в данный момент могла видеть себя.
— Хэээтти? — крикнула психолог, на этот раз совсем рядом. — Вы видели девушку?
— Нет, — ответил полицейский, стоявший перед автодомом.
«Просто продолжайте меня искать!»
Она опустилась на пол рядом с диваном и скрестила ноги по-турецки. Если ее здесь обнаружат, она изобразит смятение — в данный момент это было для нее несложно — и скажет, что искала книгу, чтобы отвлечься. В такой ситуации никто не станет ее винить.
Хэтти дождалась следующей вспышки молнии, которая ярко, как днем, осветила кемпер изнутри, и нажала кнопку воспроизведения под видеодисплеем. Монитор тускло светился. В углу экрана было видно, что с тех пор, как они ушли на ужин, камера записала в общей сложности пять видео по четыре минуты каждое.
В начале изображение было темно-серым. Звука не было. Дверь открылась, и мать включила свет. После этого изображение стало четким и цветным. Мать вытерла волосы Бена полотенцем, затем она увидела в зеркале, что Бен стоит на перевернутой корзине для белья в ванной и чистит зубы. Хэтти перемотала запись вперед. Мать раздвинула диван, накрыла его простыней и разложила подушки и одеяла. Затем из ванной вышел Бен. Изображения были прерывистыми, между ними отсутствовало несколько секунд. В следующий момент свет снова погас, и включилась инфракрасная камера.
На сером экране Хэтти увидела, как загорелись глаза Бена, а ее мать на мгновение подняла голову в сторону книжной полки. Ее глаза тоже светились, как в фильме ужасов. Хэтти вернулась к нормальной скорости. Мать помогла Бену раздеться, и теперь он стоял голый перед диваном и хотел надеть пижаму, но мать отодвинула его одежду в сторону. Хэтти собиралась снова перемотать вперед, но остановилась. «Какого черта?»
— Хээ-этти! — раздался снаружи голос, но она тут же абстрагировалась от него.
Снова приблизила лицо к дисплею. Ее мать опустилась на колени позади Бена, и то, что произошло дальше, — как ее мать прикасалась к Бену и, особенно, где, — глубоко потрясло Хэтти. «Нет, это какая-то идиотская ошибка. Наверняка все дело в ракурсе камеры!» Но это не было ошибкой. Ее мать явно ласкала и целовала Бена.
По подергиванию плеч Бена Хэтти поняла, что ее младший брат плакал и молча все терпел. «О боже, нет!» Хэтти прижала кулак ко рту, чтобы не закричать во весь голос. И чем дольше она наблюдала, как ее мир рушится, тем хуже ей становилось.
— Мерзкая сволочь!.. — воскликнула Хэтти сдавленным голосом.
Ее отчим не имел никакого отношения к странному поведению Бена — больной была ее мать. Так что Ясмин была права. Бен вел себя странно и в присутствии матери. Возможно, только в присутствии матери. А Хэтти напридумывала всякого, потому что хотела видеть это именно так. Потому что все остальное не имело бы смысла.
Но теперь она должна была это принять. Ее мать была определенно больна и домогалась собственного маленького сына! Вероятно, уже несколько лет. Эта мысль была невыносима для Хэтти. «Почему ты это делаешь?»
Она быстро прокрутила запись до следующего эпизода, в котором мать внезапно отпустила Бена, быстро надела на него пижаму, толкнула его в кровать и накрыла одеялом. Хэтти заподозрила причину, потому что в следующий момент в автодом вошли два человека. Хэтти увидела очертания обоих на сером фоне. Это были Герлах и Ясмин. Герлах уже потянулся к выключателю, но остановился. Либо он решил, что Бен уже спит, либо мать попросила его не включать свет. Звука ведь не было.
На дисплее она увидела, как Ясмин вытирает волосы полотенцем и смотрит в камеру светящимися белыми глазами. Этот эпизод длился недолго. Внезапно кемпер затрясся. Изображение стало размытым. Видимо, кто-то резко распахнул дверь. Или Герлах споткнулся и налетел на нее. Возможно, в автодоме был кто-то еще. Этого нельзя было разглядеть в последовавшей суматохе, поскольку тела лихорадочно двигались туда-сюда. Она увидела широко раскрытые белые глаза Ясмин, затем камера опять дрогнула, и потребовалось несколько секунд, чтобы изображение снова сфокусировалось. Она практически прижалась лицом к экрану и прищурилась, чтобы лучше видеть. Судя по всему, Герлаха вытащили из кемпера, а Ясмин с матерью последовали за ним на улицу.
Внизу экрана можно было видеть, как Бен вылез из-под одеяла, спрыгнул с кровати и пополз на четвереньках по полу. «Что, черт возьми, там происходит?» Бен откинул крышку люка, где обычно находился бак с водой, — теперь он, кстати, стоял снаружи. Ее брат вытащил также огнетушитель и ящик с инструментами и протиснулся в углубление в полу. Затем он захлопнул крышку над собой.
«Черт меня побери!»
Хэтти остановила запись, закрыла камеру и отложила ее в сторону. Затем, с колотящимся сердцем, она проползла в темноте к люку в полу, нащупала ручку и потянула за нее. «Пожалуйста, пусть он все еще остается там!»
Было так темно, что Хэтти ничего не могла разглядеть. Она вслепую опустила руки в углубление и пошарила там. Коснулась чего-то мягкого. В далекой вспышке молнии она увидела копну рыжих волос.
— Пожарная кнопка! — воскликнула она.
Тело Бена было теплым. Он лежал, скорчившись в отсеке для хранения и засунув большой палец в рот. Тихо дыша, он крепко спал.
— Хэ-ээтти! — снаружи раздавались уже несколько голосов. Лучи фонариков блуждали по окнам.
— Мы здесь внутри! — громко крикнула Хэтти.
Несколько лучей осветили автодом. Возбужденный гул.
— Быстрее! — услышала она женский голос. Судя по всему, сотрудники полиции теперь бежали к ним.
Бен пошевелился и тихо застонал.
«Камера!» — опомнилась Хэтти.
Она быстро схватила рюкзак Бена, расстегнула его и сунула внутрь камеру и книгу. Не успела она закрыть замок, как кто-то вошел в автодом и посветил внутрь фонариком. Из-за ослепляющего света она могла только предположить, что это была психолог.
— Что ты здесь делаешь? — спросила женщина.
Хэтти просунула руку в углубление и, приложив немало усилий, вытащила Бена.
— Я нашла своего брата.
И когда она прижала Бена к себе, по ее лицу потекли слезы.
Снейдер спустился на берег Майна. Он еще два раза попытался дозвониться до Герлаха, но потом сдался. Отныне пусть этим занимается исключительно Мартинелли. Он закурил сигарету, глубоко затянулся и долго не выдыхал дым. Может, поехать на такси домой? Или обратно в БКА? В настоящий момент там было особо нечего делать. Теперь нужно терпеливо ждать. А терпением он никогда не отличался.
Он уставился на звездное небо. На самом деле ему тоже следовало бы хорошенько выспаться, как он рекомендовал Мийю и Марку, но он был слишком напряжен внутри и знал, что не сможет сомкнуть глаз. Конечно, он мог бы принять таблетки, но хотел приберечь их на случай крайней необходимости. Когда будет в полном отчаянии, потому что не сможет добиться никакого прогресса в этом деле. А этот момент скоро настанет.
По крайней мере, свежий воздух пойдет ему сейчас на пользу. На другом берегу реки находился тускло освещенный грузовой терминал с контейнерами, а ниже по течению виднелось несколько домов, свет которых отражался на черной поверхности Майна. Мимо проходило грузовое судно, на котором горели только навигационные огни, — медленно и лениво, словно тяжело нагруженный темный корабль-призрак. Снейдер наблюдал, как оно исчезло в темноте. Неосознанно он направился вдоль берега. И теперь добрался до места, которое выглядело совершенно безлюдным. В конце берегового вала в сторону реки торчали ветви буйно разросшихся кустарников, за которыми течению противостояли несколько деревянных причалов с прогнившими сваями, а вода пенилась в маленьких бухточках. Пахло затхлостью.
Он хорошо знал эти края. Видимо, не случайно подсознание привело его сюда во время ночной прогулки. Он пошел по потрескавшемуся асфальту к заброшенному паромному терминалу. У берега все еще стоял старый пассажирский паром — его стальные тросы, покачивающиеся на ветру, мерцали в лунном свете.
Вскоре он увидел хижину из металлических гофрированных панелей. Здесь, в бывшем служебном жилье паромщика, в последнее время обитал Кшиштоф. У него не было ни детей, ни дальних родственников. Кроме Снейдера, не осталось никого, кто мог бы разобрать имущество Кшиштофа после его смерти, хотя это вряд ли потребует больших усилий. Никаких особых ценностей там, конечно, не было, за исключением одного или двух нелегальных пистолетов, пары ножей, стопки порножурналов, ящика спиртного, ну, пожалуй, пакетика кокаина и, возможно, нескольких сотен евро наличными. В принципе, весь хлам можно было выбросить.
Кое-что он подарит Мартинелли, а часть оставит себе на память. Некоторые вещи, о которых никто не должен был узнать, придется уничтожить, а остальное можно вывозить скопом. Ему просто нужно собраться и все просмотреть. Почему бы не сейчас? Он взглянул на часы. Все равно его мыслям требовался перерыв, и он хотел сосредоточиться на чем-то, кроме текущего дела.
Снейдер подошел к входной двери контейнера из гофрированного металла площадью около пятидесяти квадратных метров. Видимо, сильный ветер сорвал спутниковую антенну с плоской крыши, потому что теперь она болталась сбоку на погнувшемся кронштейне. Не важно. Там, где сейчас находился Кшиштоф, ему больше не нужен был спутниковый прием, — хотелось надеяться, что развлечения были и без того лучше, чем здесь.
Дверь оказалась заперта. Снейдер даже не стал пытаться вскрывать замок отмычкой, а просто ботинком отодвинул грязный коврик в сторону. Под ним, в пыли, лежал ключ.
Снейдер отпер дверь, вошел в помещение и огляделся в тусклом свете. Жалюзи были опущены. Одно из окон было откинуто, и ламели клацали на ветру. Снейдер быстро закрыл за собой дверь, после чего жалюзи снова успокоились. Вопреки ожиданиям, запаха затхлости не было. Судя по всему, Кшиштоф тщательно все прибрал, прежде чем вылететь в Осло с остальной командой Снейдера для расследования своего последнего дела.
Ранее Кшиштоф служил солдатом в польской армии, а затем работал наемным убийцей для неких «бизнесменов», которых уже самих не было в живых. Снейдер вывел Кшиштофа из игры и отправил его в тюрьму на пятнадцать лет. После того как Кшиштоф отбыл тюремное заключение, Снейдер нашел для него это жилье и работу: сначала доставщиком медикаментов для врачей и больниц, а затем в качестве консультанта БКА. Вместе они раскрыли множество сложных дел.
В свете своего фонарика Снейдер рассматривал фотографию на буфете рядом с пачками сигарет. Запоминающееся лицо Кшиштофа, его седые волосы, трехдневная щетина и маленькие, острые, блестящие глаза, напоминавшие глаза ласки. Он передаст эту фотографию Мартинелли.
В этот момент по реке прошло еще одно грузовое судно и осветило контейнерный дом своими огнями. Снейдер подождал, пока оно удалится, а затем включил свет. Жилье состояло из крошечной, скупо обставленной кухни, кладовки для продуктов, туалета с душем и просторной спальни-гостиной.
У стены расположилась сложенная кровать-раскладушка, остальная обстановка состояла из кривого шаткого стола со стульями и изношенного дивана. Снейдер вытащил мужской журнал из-под короткой ножки стола и бросил его в кучу других журналов, которые отправятся в макулатуру. Сам стол и вся остальная мебель тоже пойдут на выброс. Тот, кто переедет в этот контейнер, должен будет постелить новый деревянный пол, потому что кривые половицы жутко скрипели. Особенно были настолько деформированы те, что под столом, — в щель между ними можно было просунуть палец. Самой ценной вещью в доме был телевизор с плоским экраном, хотя эта модель появилась на рынке сразу после последних ламповых телевизоров.
После того как Снейдер закончил с макулатурой, он нашел под раковиной рулон больших желтых мусорных пакетов. В один из таких мешков он выбросил все тюбики, бутылочки и другие туалетные принадлежности из ванной. Он заметил, что арматура в душевой кабине расшатана, а некоторые настенные плитки плохо держатся. Нет, сюда больше никто не захочет переезжать.
Затем он занялся кухней и холодильником и выбросил всю еду в другой большой пакет для мусора. Диета Кшиштофа оказалась не такой уж нездоровой, как он думал, — имелись цельнозерновые макароны, семена чиа, миндальное молоко и хлебопечка со смесями из цельной пшеницы. «В отличие от меня ты наверняка дожил бы до девяноста!»
Консервные банки из кладовки он также не глядя побросал в мусорный мешок. Среди всех упаковок с кешью, банок с яблочным соусом, кукурузой и грибами Снейдер заметил на полке перевернутую жестяную банку с дольками груши. Он хотел выбросить и ее, но, когда взял в руки, понял, что она пустая. Вот почему она была перевернута. Снейдер снял крышку консервным ножом и обнаружил в ней маленький серебряный ключ.
«Что за чертовщина?»
Снейдер рассматривал ключ. Он был не от банковской или почтовой ячейки. И точно не подходил ни к одному шкафчику на вокзале или в раздевалке спортивного зала. Скорее, он был похож на ключ от мини-сейфа. Но Снейдер уже осмотрел все в доме. Сейфа здесь не было. В задумчивости он вышел из кладовки и огляделся. «Пол!»
Он выхватил большой кухонный нож из подставки для ножей и опустился на корточки посреди жилой комнаты, где отодвинул в сторону диван и стол. Затем вонзил лезвие в самую большую трещину и с треском приподнял половицы, под которыми открылось полое пространство. Там не было ничего, кроме нескольких сантиметров пыли.
«Для чего же этот ключ? Что, черт возьми, можно им открыть? И где Кшиштоф это спрятал? Может быть, в…» Он вскочил и побежал в ванную. Рукояткой ножа постучал по кривым плиткам рядом с расшатанной арматурой и, действительно, на уровне головы обнаружил четыре штуки, которые издавали глухой звук. Клей и затирка были здесь уже настолько пористыми, что Снейдер смог легко снять плитки со стены.
Между двумя деревянными брусьями была вырезана колючая желтая минеральная вата. Там находилась шкатулка из дерева, завернутая в фольгу. Снейдер размотал коробку. Она имела замок, к которому идеально подходил ключ из кладовки.
«Кшиштоф, что все это значит? Ты спрятал здесь свое оружие?»
Снейдер сел на диван и открыл шкатулку. Она пахла плесенью. Действительно, внутри лежал «зиг-зауэр», владеть которым по правилам досрочного освобождения Кшиштофу не разрешалось, два полных магазина, поддельный паспорт на чужое имя с фотографией Кшиштофа, записная книжка и пачка злотых на сумму, эквивалентную примерно тысяче евро. Все это Снейдеру придется спрятать, прежде чем он откроет дверь компании по освобождению помещений.
«Ты планировал когда-нибудь сбежать в Польшу?»
На этом отвлекающий маневр Снейдера провалился, потому что банкноты злотых снова напомнили ему о Сабине Немез, которая находилась в плену где-то в Польше.
«Кшиштоф, как бы ты мне сейчас пригодился». Снейдер вытащил свой мобильный телефон из кармана пиджака и уставился на дисплей. Мартинелли не звонила. Он нажал кнопку повторного набора номера и через несколько секунд опять услышал сообщение автоответчика Герлаха.
Затем он убрал мобильный телефон и распихал паспорт Кшиштофа и пистолет с двумя магазинами по карманам пиджака и брюк. Наконец он открыл записную книжку — старый пожелтевший ежедневник, рекламный подарок от страховой компании, который Кшиштоф использовал для ведения записей. Снейдер надел очки для чтения. Это был явно почерк Кшиштофа — то шариковой ручкой, то тупым карандашом, но на польском языке. Снейдер смог разобрать и перевести лишь несколько слов. Убийство, заказ… и оплата. Кроме того, упоминались имена нескольких людей и названия городов.
Что бы Кшиштоф тогда ни совершил, его поймали, предъявили обвинение и сурово наказали. Пятнадцать лет за решеткой изменили его — в лучшую сторону. По-видимому, он записывал свои воспоминания. Или эта записная книжка появилась позже, на свободе? Но зачем? Он хотел этим кого-то шантажировать — или просто подстраховаться?
Книжка была исписана лишь наполовину, а в середине, где находилась последняя запись, большое пятно от воды размывало текст. В этом месте также была закладка — старая визитная карточка, немецкий готический шрифт на которой из-за воды стал почти нечитаемым.
K U L D U R
…е
…слуги
Детективные услуги? Охранные услуги? Коллекторские услуги? Это может означать что угодно. KULDUR. В любом случае он никогда раньше не слышал этого имени.
«Если бы эта книжечка попала в руки прокурора до ареста Кшиштофа или в мои, — с тоской подумал Снейдер, — ты бы не вышел даже через пятнадцать лет, несмотря на хорошее поведение». Но теперь это уже ничего не изменит. Он задумчиво перелистал страницы блокнота и наконец закрыл его.
«Что бы ты ни собирался с этим делать — оставим все в прошлом». Затем Снейдер сунул шкатулку в один из мусорных мешков и бросил ежедневник в макулатуру.
Злотые он положил в карман.
Хэтти и Бен находились в комнате ожидания полицейского участка. Психолог привезла Хэтти из кемпинга комплект ее собственной одежды, и теперь она сидела у окна, одетая в сухой спортивный костюм и закутанная в одеяло, и смотрела в ночь. Гроза закончилась, но дождь все еще шел. Время от времени в одной из соседних комнат потрескивала рация, в остальное время только дождь барабанил по крыше.
Рядом с ней на подносе стоял термос с чаем. Тут же лежала таблетка успокоительного, которую Хэтти отказывалась принимать. Она была полна решимости не спать — в отличие от своего брата. Голова Бена покоилась у нее на коленях, ноги — на рюкзаке. Он спокойно спал. Сон — лучшее лекарство для психики, объяснила ей психолог, поэтому Хэтти старалась не шевелиться, чтобы не разбудить Бена.
Потребовалось немало времени, прежде чем она наконец смогла объяснить полицейским, что Бен не разговаривал уже несколько месяцев и что его нынешнее состояние никак не связано с непосредственными событиями ночи.
К ее удивлению, полицейские не отругали ее за то, что она самостоятельно проникла в кемпер. Судя по всему, уголовная полиция была просто рада, что Бен нашелся и что теперь они имели дело всего с тремя, а не с четырьмя похищенными людьми.
Хэтти покосилась на рюкзак с Винни-Пухом. Внутри была книга со спрятанной камерой. Она прикусила нижнюю губу. Стоит ли показать видео психологу? Та, разумеется, немедленно передаст его уголовной полиции. С таким же успехом она сразу может показать видео сотрудникам полиции. Конечно, они спросят ее, зачем она вообще установила камеру. И тогда все всплывет наружу — ее ложные подозрения и эта отвратительная история с матерью, — и они примутся за Бена.
Тут она запаниковала, потому что хотела оградить брата от надвигающегося неловкого допроса. Бесконечные сеансы терапии, которые должны будут пролить свет на все, что могло произойти в последние годы. Но поскольку Бен не говорил, они будут использовать свои методы, чтобы все глубже и глубже проникнуть в его душу, пока он, наконец, не откроет рот. Может быть, даже покажут ему видео. Бен сгорит со стыда перед полицией. А если потом узнает, что видео записала Хэтти — последний человек, которому он доверял, — то от этого ему станет еще невыносимее.
«Ты действительно хочешь подвергнуть его такому унижению?»
Нет. Она решила сохранить существование видео в тайне, пока не придумает другое решение.
Дверь открылась, и в комнату вошел полицейский. Увидев, что Бен спит, он тихо подошел к ней.
— У тебя есть еще близкие родственники? — прошептал он.
— Мой папа, — так же тихо ответила она. — Но он живет в Англии и в настоящее время находится в Карибском регионе по делам. Вернется в Германию только в конце месяца.
— Бабушка или дедушка?
Она покачала головой.
— Кому нам позвонить?
На мгновение она подумала о старшей сестре Герлаха, но та была в больнице и вряд ли могла помочь.
— Отцу Ясмин, — наконец сказала она. — Вальтеру Пуласки.
— Он ведь полицейский, верно?
Хэтти кивнула:
— В оперативно-дежурной службе Лейпцига.
Полицейский с сожалением поморщился.
— Коллеги уже пытались с ним связаться. Пока безуспешно.
Снейдер снял пиджак и галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закатал рукава. Пот тек по его спине. Он закончил с квартирой Кшиштофа. Перед ним стояли семь больших, доверху набитых мусорных мешков. На память о Кшиштофе он взял только две вещи. Серебряную зажигалку «Зиппо» с изображением черепа и широкий кожаный браслет, который нашел в ванной. Оба предмета отражали характер и особенности Кшиштофа, и именно таким он хотел его запомнить.
Затем он вызвал такси и вышел за дверь. Ожидая снаружи, он смотрел на реку Майн, лениво текущую и сверкающую в лунном свете, наслаждался прохладным, пряным ночным воздухом и курил косяк. Несмотря на то, что зажигалка «Зиппо» была почти пуста, нескольких последних искр, которые она выплюнула, хватило, чтобы зажечь сигарету. Пока Снейдер вдыхал травку и его взгляд терялся в темноте, зазвонил его мобильный телефон. Он устало ответил:
— Да?
— Детективное агентство Тины К. Марти…
— Ну что там? — перебил он.
— Я нашла судью Хайнца Герлаха.
Снейдер посмотрел на часы. «В три часа ночи?»
— И где он находится?
— Не знаю.
— Мартинелли! — прорычал он. — Вам еще нужно поработать над чувством юмора.
— Два дня назад он отправился с женой и двумя детьми в автодоме на двухнедельный отдых в кемпинг на озере Кульквиц.
— Где это, черт возьми?
— В Саксонии, недалеко от Лейпцига, — ответила она. — В любом случае его видели в ресторане вчера вечером, но потом он бесследно исчез.
— Прощальное письмо?
— Нет.
— У вас есть номер мобильного телефона его жены?
— Да, но это нам ничего не даст. Женщина пропала вместе с ним. Их уже разыскивает уголовная полиция Лейпцига. Насколько я выяснила, предполагают похищение.
Было ясно, что все пойдет не так гладко!
— Что еще вы узнали? Уже есть какие-то конкретные зацепки?
— Нет, никаких показаний свидетелей, только открытый и пустой кемпер и двое детей, которых они оставили, — немного похоже на сказку о Бензеле и Гретель.
«Пожалуйста, больше никаких сказок!» — подумал Снейдер. Он перебирал в голове все возможные варианты. Конечно, он мог просто сесть в машину и поехать туда сейчас; следы были еще свежими. Расстояние от Висбадена до Лейпцига чуть более четырехсот километров, так что ему потребовалось бы около четырех с половиной часов, чтобы добраться до этого озера на машине, — а ночью, возможно, и меньше. Однако, если похитили бывшего судью, полиция и без того работала на полную катушку и делала все возможное. Так что появляться там среди ночи не имело особого смысла.
— Вы поедете туда? — спросила Мартинелли. Она очень хорошо его знала.
Снейдер уставился на тлеющую сигарету.
— Нет, я лучше отправлюсь туда завтра утром и познакомлюсь с результатами расследования. — «И на всякий случай дам следователям хорошего пинка под зад, чтобы их мотивация не упала».
— Хорошо, тогда у меня есть для вас еще один бонус, который может вам помочь, — сказала Мартинелли. — Вместе с парой была также похищена девушка, которая сопровождала семью в отпуске. Школьная подруга дочери.
«Ага, странно! И полезно. Чем сложнее дело, тем больше в нем улик».
— А где бонус?
— Эта девушка — дочь коллеги из лейпцигской оперативно-дежурной службы.
Снейдер приподнял бровь. Интересно. Возможно, целью похищения была именно девушка, а супруги Герлах стали лишь сопутствующим ущербом.
В этот момент темноту прорезал яркий свет фар такси. Электромобиль бесшумно проехал по потрескавшемуся асфальту и, скрипя шинами, остановился перед контейнерным домом.
Мартинелли назвала ему имя следователя. «Вальтер Пуласки. Никогда о таком не слышал». Впрочем, он не мог знать всех сотрудников, которые работали в дежурных частях.
— Хорошая работа, Мартинелли… Мне пора. — Он закончил разговор, выбросил сигарету в реку и сел на заднее сиденье такси.
Когда в салоне загорелся свет, водитель посмотрел в зеркало заднего вида.
— Так и подумал, что это снова вы. Домой?
— Нет, в БКА, Таэрштрассе, 11, и поторопитесь.
Двадцать пять минут спустя Снейдер сидел в своем кабинете. Рядом с его ноутбуком дымилась чашка ванильного чая, а в пепельнице тлела недокуренная самокрутка. «Тебе нужно прекратить употреблять так много этой дряни!»
Поскольку полиция в Германии находилась в ведении земель, не существовало официального инструмента, с помощью которого Снейдер мог бы взглянуть на организационную структуру саксонской полиции. Поэтому он скачал себе через сложную сетевую систему баз данных БКА список сотрудников-коллег из Лейпцига в виде PDF-файла. Мужчине, которого он искал, было 58 лет, у него были седые волосы, угловатое лицо, и он выглядел помятым и недовольным, как будто фотосессия его очень раздражала. Хотя фотография на паспорт не обязательно о чем-то говорила. Фото Снейдера в базе Федеральной полиции тоже выглядело ужасно, потому что, пытаясь улыбнуться хоть раз в жизни, он показал столько зубов, словно пытался соревноваться с хищной акулой.
— Вальтер Пуласки, — пробормотал Снейдер. Интересно — ранее этот мужчина занимал должность высокопоставленного следователя в Управлении уголовной полиции Дрездена и по собственному желанию был переведен на оперативно-дежурную службу в Лейпциг. Просто рутинные преступления? Что побудило человека пойти на такой шаг? Или, возможно, он что-то натворил и был неофициально отстранен.
Не раздумывая, Снейдер набрал номер мобильного телефона, указанный в контактных данных. После седьмого гудка связь прервалась. Голосовой почты не было. Снейдер попробовал еще раз, но снова никто не ответил. Пуласки, возможно, уже был проинформирован об исчезновении дочери и направлялся к кемпингу. По крайней мере, Снейдер на это надеялся.
Затем он позвонил в лейпцигское подразделение и попросил соединить его с начальником децерната, у которого как раз было ночное дежурство в полицейском участке на Димитроффштрассе.
— Хорст Фукс, — раздался в трубке усталый голос.
— Это Мартен С. Снейдер из БКА, Висбаден. Мне необходима информация об одном из ваших сотрудников…
— Полчетвертого утра?
— Нет! — воскликнул Снейдер. — Мы также можем созвониться в десять часов утра, когда вы удобно устроитесь с чашкой кофе, вкусным круассаном с нугой и газетой и будете неспешно приступать к делам…
— Ха, забавно, я умираю со смеху!
— Для всех уточнений вы можете позвонить Фридриху Дромайеру, президенту Федерального ведомства уголовной полиции. Номер моего служебного удостоверения…
— Не нужно! Я знаю, кто вы.
Снейдер удивленно приподнял бровь.
— Кто угодно может представиться мной.
— Не с таким акцентом! Кроме того, вашу обаятельную манеру трудно сымитировать. Итак, Снейдер, о ком идет речь?
— О Вальтере Пуласки.
— О, черт! Он снова что-то натворил?
— Почему снова? — спросил Снейдер.
— Забудьте.
— Нет уж, расскажите, у меня есть время… — Снейдер зажал мобильный телефон между щекой и плечом и вонзил акупунктурную иглу в тыльную сторону ладони между большим и указательным пальцами, туда, где была татуированная черная точка.
— Сначала скажите мне, в чем дело, — потребовал Фукс.
— Я бы с удовольствием, но начинаю новое расследование, в котором Пуласки мог бы мне помочь.
— И это не имеет никакого отношения к внутреннему аудиту?
— Нет… — Снейдер повернул иглу и коротко застонал, когда боль пронзила его от руки до головы, принеся на короткое время облегчение.
— Вы в порядке? — спросил Фукс.
— Да. Я тронут вашей заботой, но мне станет намного лучше, если вы наконец расскажете мне что-нибудь о Пуласки. Что он за тип? Надежный? Хороший следователь? Пьет? Считает дни до выхода на пенсию? Какая семейная ситуация? Есть ли у него проблемы?
— В свое время Пуласки был главным комиссаром уголовной полиции…
— Вы шутите.
— Нет, раньше он был большой фигурой в ЛКА, где раскрыл несколько сложных дел. У него есть шестое чувство и нюх на преступления.
— Зачем такому человеку переходить на оперативно-дежурную службу? Он предпочитает простые рутинные дела?
— Время от времени у него случаются приступы астмы.
— Как трогательно! Это не может быть единственной причиной.
— Его жена умерла мучительной смертью от рака. Это его сломало. Внезапно он оказался отцом-одиночкой несовершеннолетней дочери. Хотел больше заботиться о ней и перешел на работу в Лейпциг, чтобы чаще быть с ней.
— Сколько девочке сейчас лет?
— Ясмин… — Фукс задумался, — уже девятнадцать.
— Тогда он мог бы снова перевестись в ЛКА.
Фукс цинично рассмеялся.
— Пуласки невысокого мнения о белых воротничках в ЛКА. Он тот, кто предпочитает живую работу на улице. Но, к сожалению, не всегда следует правилам. Я думал, вы поэтому звоните.
— В каком смысле он не придерживается правил?
— Он забывает, что больше не работает в ЛКА, и время от времени раскрывает дела самостоятельно, — вздохнул Фукс.
«Это мой человек!»
— Какие дела, например?
— Уф! — Фукс медленно выдохнул. — Много лет назад были странные самоубийства среди молодых людей в психиатрических клиниках Гёттингена и Гамбурга, затем история с серийным убийцей Скорпионом в Вене и гендерные убийства в Берлине, Галле и Штеттине.
Снейдер насторожился.
— В польском Штеттине?
— Да, когда он берется за дело, расстояния не имеют для него значения.
«Гёттинген, Гамбург, Вена, Берлин, Галле и Штеттин».
— Ваш сотрудник очень занятой, — заметил Снейдер. — Когда он снова будет на службе?
— Вы сможете застать его в отделении в семь утра.
«Я так не думаю».
— Спасибо за информацию, — сказал Снейдер, а затем добавил: — Не рассчитывайте, что он появится.
Сабине удалось ослабить буксировочный трос, которым были связаны ее руки за спиной. С трудом она повернулась в узком багажнике так, что теперь лежала на спине и могла снять клейкую ленту со рта. Она быстро вытащила изо рта воняющий маслом и отвратительный на вкус кусок ткани и несколько раз сплюнула в сторону. Освободившись от кляпа, она жадно хватала ртом воздух.
«Сейчас полное спокойствие!»
Громко кричать и звать на помощь не имело смысла. Во-первых, создавалось ощущение, что машина мчалась на бешеной скорости по пустынной проселочной дороге, а во-вторых, польская рок-музыка все еще играла без остановки на такой огромной громкости, что басы отдавались у нее в желудке. Она не слышала голосов, лишь глухой звук двигателя. Остается только ждать. Именно это она и собиралась делать.
Поскольку в какой-то момент Сабина потеряла счет времени, то не могла сказать, сколько часов они были в пути, когда машина внезапно остановилась.
К этому времени ее одежда почти высохла, но, несмотря на одеяло, она ужасно мерзла. Рок-музыка стала тише, она услышала скрип ворот, затем машина проехала через лежачего полицейского и остановилась. Музыка прекратилась, и она услышала несколько голосов. Немецкий с восточногерманским и польским акцентом. Все мужчины.
— Это все? А где спутниковая тарелка?
— Мы ее не получили, только компьютеры и серверы, — ответил тот, кто связал Сабину.
— Я так и знал, вот паршивая крыса! Я вам говорил, что русские в даркнете ненадежные!
— У нас есть другие возможности заполучить тарелку.
— Вы привезли оставшиеся деньги?
— Да, конечно, что бы мы еще с ними сделали?
— А флешку с программным обеспечением?
— Да, привезли.
— Тогда, по крайней мере, поездка была не совсем напрасной.
— Разумеется. — Раздался нервный смешок. — Мы видели горящее судно в порту Калининграда. Смотри…
— И что мне делать с этим дерьмом?
Видимо, они показывали парню видеозаписи на своих телефонах. Теперь голоса стали ближе, и Сабина напрягла тело.
— Ее мы тоже привезли! — Замок щелкнул, и крышка багажника открылась.
Сабину ослепил яркий свет. Она хотела выпрыгнуть из багажника, но из-за того, что она долго лежала в неудобной позе, ее мышцы работали не так, как хотелось бы. Тем не менее ей удалось подняться, и элемент неожиданности был на ее стороне. Однако двое парней подскочили к ней, прежде чем она успела встать на ноги. Всего там было четверо молодых людей. Одного из них ей удалось повалить на землю ударом в гортань, но другие уже схватили ее сзади и швырнули о машину. Кто-то профессионально заломил ей руку. Сабина вскрикнула.
— Она даже не связана! — закричал четвертый.
На голову Сабине натянули грубый джутовый мешок, и после двух сильных ударов по голове ее сопротивление прекратилось. Затем ее пнули под колено, и она упала на землю. На нее тут же сели двое парней и связали ей руки за спиной. На этот раз широким упаковочным скотчем.
— Черт, она мне гортань раздробила… — прохрипел один из них.
— Заткнись. Тогда бы ты не смог дышать.
— И что нам делать с этой тварью?
— Взгляни-ка на это… Сабина Немез.
Судя по всему, они разглядывали удостоверение личности в ее бумажнике.
— Ни хрена себе… Федеральное ведомство уголовной полиции Германии, Висбаден. — Чья-то нога слегка пнула ее в ребра. — Что делала такая симпатичная молодая девушка в Калининграде? Секретная миссия?
Сабина не ответила.
— Уберите ее отсюда.
Ее схватили и потащили по пыльному бетонному полу. Только сейчас у нее появилась возможность осознать, что еще она увидела за эти несколько секунд, помимо четырех парней. Видимо, она находилась в каком-то гараже. С потолка свисали несколько электрических патронов с голыми лампочками, пахло бензином и машинным маслом. По всей видимости, немецко-польская группировка хотела заключить нелегальную сделку по поставке компьютерного оборудования и программного обеспечения, которая частично сорвалась. Что бы они ни планировали, теперь она послужит им компенсацией, так как оказалась не в том месте и не в то время.
Когда ее прижали к металлическому дверному косяку и вытащили на затхлую лестничную клетку, она услышала еще две последние фразы.
— Это наша следующая цель?
— Если эта сучка будет говорить.
Через пять минут ее грубо втолкнули в комнату, облицованную белой плиткой. Сквозь сетку джутового мешка она больше ничего не могла разглядеть. Судя по эху, это было пустое помещение, и, когда с ее головы сняли мешок, она увидела, что находится в убогой туалетной комнате — холодной и без окон, выложенной плиткой до самого потолка, с двумя унитазами и двумя душевыми кабинами, раковинами и голой лампочкой на потолке.
— Из крана течет питьевая вода, а в кабинках есть туалетная бумага, — сказал один из молодых людей, который привел ее туда.
Он был рыжеволосым, примерно двадцати пяти лет, носил очки и страдал от сильного акне. Один из передних зубов у него был отколот, что придавало ему зловещий и опасный вид.
Сабина попыталась смахнуть плечом с шеи ворсинки от джутового мешка, но безуспешно. Ее свобода движений была ограничена.
— Что вы собираетесь со мной сделать?
Рыжий не ответил. Они с приятелем сняли зеркало, толстую стеклянную полку над раковиной, тяжелые керамические крышки с бачков унитазов и вынесли все это. Затем обыскали туалеты, чтобы проверить, нет ли там других предметов, из которых Сабина могла бы сделать оружие, но посчитали все безопасным. Они вышли из комнаты, заперли дверь снаружи и выключили свет.
«Зашибись!»
В темноте Сабина легла на спину, приподняла таз, и с третьей попытки ей удалось продеть ягодицы и ноги через кольцо рук. Теперь она держала руки перед собой и могла зубами перекусить упаковочный скотч. Еще через пять минут у нее кровили губы, но она была свободна.
Тяжело дыша, она на ощупь добралась до раковины, сделала несколько глотков, затем направилась к одной из кабинок и опустилась на сиденье унитаза. Хотя ей не хотелось по-маленькому, она заставила себя это сделать. Неизвестно, когда представится следующая возможность.
Тем временем ее глаза уже привыкли к темноте, и так как из-под двери пробивался слабый луч света, она даже могла различить очертания помещения. В ее распоряжении было около пятнадцати квадратных метров. «Тебе нужна только проволока, и тогда ты можешь попытаться открыть дверной замок». Но ребята были скрупулезны, и в комнате не осталось абсолютно ничего, чем она могла бы воспользоваться.
Примерно через полчаса загорелся свет, затем в замке повернулся ключ, и вошел рыжий парень. Он опустился на стул перед Сабиной, которая теперь сидела на полу в другом конце комнаты перед холодным радиатором.
Она заслонилась от света рукой и, моргая, смотрела на уродливого парня. У него был с собой ноутбук, и он внимательно ее изучал. Видимо, его нисколько не удивило, что она уже освободилась от скотча. Вероятно, он даже ожидал этого.
— Не пытайся напасть на меня, — предупредил он ее. — Виктор, Томаш и еще несколько человек стоят снаружи и только и ждут, когда ты дашь им повод тебя избить.
По голосу Сабина узнала, что это был тот, кто напустился на остальных из-за спутниковой тарелки. Она попыталась улыбнуться.
— Так ты теперь играешь хорошего полицейского?
— Здесь нет хорошего полицейского. Я плохой полицейский, а снаружи — очень плохие полицейские. Поэтому тебе лучше сотрудничать со мной. Можешь называть меня Пётр. Я тот, кто включает свет и приносит тебе еду. Так что не порть со мной отношения. Тебе нужны какие-то лекарства? Повышенное артериальное давление? Инсулин?
Сабина покачала головой. Похоже, они собирались держать ее здесь долго.
— Чего вы от меня хотите?
— Хороший вопрос! Как раз к этому я хотел перейти. — Он развернул к ней ноутбук.
Первой мыслью Сабины было, что в этом ангаре, гараже или где она там находилась, работал Интернет. Только затем она сосредоточилась на содержании страницы — и ее сердце сразу сжалось.
— Это старый профиль… — прохрипела она и тут же снова замолчала.
— Твоей старшей племянницы, верно, принцесса? — сказал Пётр.
— Но эти фотографии были удалены год назад. — Правила БКА не разрешали сотрудникам публиковать в Интернете личные данные о себе или своей семье. То же самое касалось и ближайших родственников.
— Милый ребенок эта Фиона, — отметил Пётр.
— Весь профиль был удален! — повторила Сабина. Когда она узнала, что Фиона тайно выложила ее фотографии в Интернет, они были немедленно удалены в целях безопасности.
— Я знаю, знаю… — успокоил ее Пётр. — Но он все еще находится на резервном сервере. Материалы никогда не исчезают после публикации, сколько их ни удаляй.
Сабина сглотнула. Она знала, что это были за фотографии. Морская прогулка с Марком и тремя белокурыми дочками ее сестры. Конни, Керстин и Фиона — десять, одиннадцать и тринадцать лет. Она прикусила губу. По ее щеке скатилась слеза. Девочки, возможно, даже не знали, что она бесследно исчезла во время своей последней миссии. Снейдер наверняка еще не вышел на ее след. Возможно, он предполагал, что она утонула вместе с судном. В лучшем случае они будут искать ее тело — и на этом все.
— Эй! — Пётр щелкнул пальцами. — Кто такой Марк Крюгер? Здесь стоит, что он тоже работает в БКА.
Сабина молчала.
— Симпатичный. В каком он отделе?
Сабина закусила губу.
— В каком отделе работаешь ты?
Она сжала руку в кулак.
— Где живет этот Марк? Какие пароли вы используете для входа в базы данных БКА? Какие у вас системы безопасности?
Сабина ничего не сказала. «Так вот в чем дело!» Эти ребята были компьютерными фриками. Очень скоро они выяснят, в чем именно заключалась работа Сабины и что Марк один из IT-специалистов БКА. Где он живет и как к нему можно подобраться.
— О'кей. Как хочешь. — Пётр встал и закрыл ноутбук.
В этот момент в комнату вошли остальные трое. Уверенно глядя им в глаза, Сабина изучала их лица. Эти парни были преступниками и, безусловно, грубыми типами, но они определенно не мучители и уж точно не убийцы.
— Нам ей заняться? — спросил один.
Пётр покачал головой:
— Пустая трата времени. Она не будет говорить. Скорее откусит себе язык.
— Тогда мы приведем Бартоша.
Пётр кивнул:
— Я тоже об этом подумал. Он все из нее вытащит. — Он полез в карман, достал телефон и набрал номер.
Утреннее солнце светило в окно гостиничного номера, а свежий морской бриз колыхал занавески. Мимо балкона только что пролетела чайка.
— Садись, — сказал загорелый мужчина с белокурыми волосами, снял пиджак, повесил его на спинку стула, затем ослабил узел галстука. Он зацепил большие пальцы за широкие черные подтяжки, обтягивавшие его натренированный торс, и наблюдал, как горничная опускается на второй стул рядом с балконной дверью. — Вид чудесный, Камила, не правда ли? — спросил он.
Молодая женщина, не старше двадцати пяти, неуверенно кивнула. Она бросила быстрый взгляд в окно. Да, вид был великолепный — отель находился в Ростоке, прямо на берегу Балтийского моря, — но потом она застенчиво опустила глаза в пол.
— Ты знаешь, почему я тебя пригласил?
— Что-то не так с комнатой? — тихо спросила она на ломаном немецком с восточноевропейским акцентом.
— Нет, с комнатой все в порядке. Но у меня есть небольшая и очень ценная золотая коробка для сигар, привезенная с Кубы. Это подарок от Кастро. На дне выгравированы мои инициалы. Э. М. Л. — Эккехард Маркус Леман.
Ее глаза округлились.
— Я ничего не крала, — заявила она, накручивая на палец длинную прядь черных волос и неуверенно ее пожевывая.
— Я знаю, знаю, — успокоил ее Леман. — Где ты живешь?
— В Варнемюнде…
— Где именно?
— На… Бах-аллее.
— Камила, не лги мне, — сказал он, улыбаясь. — Я знаю, что ты живешь на Хоспитальштрассе, рядом с железнодорожными путями, в доме номер четыре, на самом верхнем этаже, прямо под крышей.
Она снова пожевала прядь.
— Я ничего не крала!
— Я знаю.
Он выудил из нагрудного кармана рубашки пачку цветных фотографий. Это были полароидные снимки, которые он сделал всего несколько часов назад с помощью своего фотоаппарата моментальной печати. Он передал их ей.
Она уставилась на фотографии, широко открыв рот от ужаса.
— Это моя квартира!
— Да, верно! Снимки были сделаны сегодня утром, вскоре после того, как ты села на автобус и поехала в отель, — пояснил он, указывая на конкретный снимок. — Это шкаф на кухне, на котором стоит радио. — Дверца шкафа была открыта. Между кухонными полотенцами виднелась золотая коробка из-под сигар.
— Я этого не крала! — закричала она.
— Я знаю, Камила. Но вопрос в том, как отреагирует руководство отеля, если я позвоню в полицию, и во время обыска на твоей кухне они найдут мою шкатулку? Тебе предъявят обвинения, а мы оба знаем, что у тебя уже есть судимость за кражу. — Он цокнул языком и изобразил сожаление на лице.
Камила побледнела. Теперь она, казалось, поняла, к чему все шло.
— Чего вы хотите? — Инстинктивно она потянулась к своей блузке горничной и расстегнула верхнюю пуговицу.
— Нет, Камила, этого я от тебя не хочу, — заверил он ее. — Мне нужна информация. И все.
— Но я ничего не знаю.
Он придвинул свой стул, развернул его и сел, положив руки на спинку.
— Какой номер комнаты у миссис Радтке? Во сколько ты должна принести ей ужин? Сколько мужчин в ее комнате? У скольких из них оружие? У скольких есть рация?
Камила сглотнула, посмотрела на фотографии, затем прочистила горло.
— Я не могу вам этого сказать. Эти мужчины — сотрудники полиции, а женщина участвует в программе свидетелей…
— Программе защиты свидетелей, — поправил ее Леман. — Откуда ты знаешь?
Она опустила взгляд.
— Я случайно это услышала. Один из мужчин разговаривал по телефону, когда я принесла даме ужин.
— Ты можешь мне все рассказать, потому что никто из этих мужчин никогда не узнает, что я получил эту информацию от тебя.
Камила снова взяла прядь волос в рот и на мгновение задумалась.
— Сосредоточься, Камила, у нас есть время.
Она закрыла глаза и рассказала все, что знала, и это было даже больше, чем надеялся Леман.
Наконец он улыбнулся.
— Спасибо. Это оригиналы фотографий, других копий нет. Можешь оставить их себе.
Не колеблясь, она взяла пачку снимков и спрятала ее под фартуком.
— Правда, я должен попросить тебя еще кое о чем. — Он поднялся со стула, сунул руку в карман брюк и вытащил белый бумажный пакетик. — Внутри порошок, который…
— Я не хочу иметь ничего общего с наркотиками!
— Камила, это не наркотик, это просто быстродействующее снотворное. Я хочу, чтобы ты подмешала этот порошок в три бутылки с водой, которые принесешь в комнату фрау Радтке сегодня вечером.
— Но фрау Радтке не пьет воду, только свежевыжатый апельсиновый сок.
— Я знаю — она и не должна пить эту воду, только ее охранники.
Камила кивнула.
— Ты сможешь это сделать?
Она сунула руку под фартук, вероятно, чтобы убедиться, что фотографии все еще на месте.
— Но почему? Я уже сказала все, что знаю…
— Если ты окажешь мне эту маленькую услугу, то можешь оставить себе золотую коробку для сигар. На самом деле она не от Кастро. И сделана не из настоящего золота. Но внутри лежат пять тысяч немецких марок. И они принадлежат тебе. Подумай об этом!
Она сглотнула. И затем, недолго думая, схватила бумажный пакетик.
Через полчаса после ужина Радтке заметила, что что-то не так. Один из полицейских отлучился в туалет и не вернулся; второй уснул прямо за столом, опустив подбородок на грудь; а третий сидел на диване, стонал, обильно потел, тер подбородок, ругался и пытался дотянуться до рации, но она выпала у него из рук. Когда он наклонился за ней, то заснул, согнувшись.
Она посмотрела на бутылки с водой, взяла одну и понюхала. Ничего! Затем поспешила в соседнюю комнату, где находился туалет ее роскошного гостиничного номера, и постучала в дверь. Никакой реакции!
— У вас все в порядке? — крикнула она, нажимая на Ручку.
Полицейский со спущенными штанами сидел на унитазе, руки свисали по бокам, а голова была прислонена к стене. Он тоже спал. Было отчетливо видно, как поднималась и опускалась его грудная клетка.
«О боже!» Радтке бросилась обратно в гостиную и сняла трубку. Но гудка не было, только свистящий шум. Она судорожно соображала. «И что теперь?» Подбежала к мужчине на диване и дважды сильно ударила его по щекам ладонью, но тот лишь пробормотал что-то невнятное. Затем она дрожащими руками выплеснула ему в лицо полстакана воды, но он только хмыкнул.
«Плохо дело». Как ее бывший начальник узнал, где она прячется? Будучи секретарем крупнейшего застройщика Бранденбурга, она полгода назад решила собрать все компрометирующие материалы о коррупции, взятках, картельных сговорах в сфере строительства, спекуляциях с недвижимостью, фальшивых счетах-фактурах, фальсифицированных оценках и искусственно завышенной арендной плате и тайно вынести их из офиса. Когда она посчитала, что имеет на руках достаточно данных, она пошла в полицию. Прокурор допрашивал ее в течение пяти дней, а затем, за две недели до суда, включил в программу защиты свидетелей из-за серьезности обвинений и заверил, что в Ростоке она будет в полной безопасности.
«Ни в какой я здесь не в безопасности!»
Она подняла рацию с пола и стала наугад нажимать кнопки, но, кроме шипения и потрескивания, ничего не услышала. Все-таки она двадцать лет была секретарем, а не радиолюбителем.
«Что делать? Сбежать или торчать здесь?» Она посмотрела на дверь. Затем решила остаться и переждать. По крайней мере, именно так ей советовали поступить в чрезвычайной ситуации. Она побежала к двери, чтобы запереть ее и придвинуть к ней комод. Но не успела — дверь распахнулась прямо у нее перед носом, и она упала на пол. Все произошло так быстро, что она даже не успела закричать. Находясь в полубессознательном состоянии, увидела, как вошли двое мужчин и огляделись. Они были одеты в одинаковые черные костюмы, без масок, один был белобрысый, другой — коренастый и седой. Оба в возрасте, однако двигались энергично и ловко.
Блондин схватил ее за руку и без труда поднял с пола. Он приложил палец к ее губам.
— Ни слова! — Затем он приставил дуло пистолета к ее боку. По длинному стволу она поняла, что оружие с глушителем.
— Отпустите меня! Я ничего не скажу! — закричала она.
— Слишком поздно!
— Я…
— Заткнитесь и идите со мной!
Он подтолкнул ее к двери, где их ждал второй мужчина. Они оба потащили Радтке по коридору к лестничной клетке. Блондин снял пиджак и накинул его на руку так, чтобы не было заметно пистолета. Теперь она увидела, что на нем широкие черные подтяжки.
— Я ничего не скажу… — зарыдала она.
— Заткнитесь, я сказал! — прошипел мужчина. — Если услышу от вас даже писк, то нажму на спусковой крючок.
Радтке сглотнула. Мужчины открыли тяжелую противопожарную дверь и потащили ее вниз по лестнице, этаж за этажом, в подвал. Там путь пролегал по узкому коридору, где пахло известью и бетоном, а по потолку тянулись красные трубы отопления. Надежды Радтке на то, что они пройдут мимо ресепшен, рухнули. Вместо этого мужчины направились к входу для доставщиков и вытолкнули ее через дверь на заднюю парковку. Затем ее повели через улицу к побережью.
Вечернее солнце отражалось в волнах. Мягкий ветерок разносил запах водорослей и соленой воды. «Они ведут меня в гавань для яхт!» — осенило ее К этому времени дня туристические катера уже давно вернулись на пирсы, и много людей им не встретить.
— Вы собираетесь убить меня в гавани? — в панике спросила она, задыхаясь. — Застрелить и бросить в воду?
— Замолчите наконец и не сопротивляйтесь так! — Мужчина еще крепче, до боли, вдавил ствол ей между ребер.
— Ай! — вскрикнула она, пытаясь не отставать от мужчин. Теперь ей на глаза навернулись слезы. — Пожалуйста, не надо… — воскликнула она, — я правда не буду давать показания…
— Вперед!
Быстрым шагом они прошли по бетонному пирсу мимо нескольких киосков, магазина рыболовных снастей и хижины, где можно было забронировать однодневные поездки. Ставни были уже везде опущены.
Наконец мужчины вытолкнули ее на деревянный причал, уходивший далеко в море. Доски скрипели под ногами. Слева и справа стояли яхты и прогулочные катера, а вода билась об их корпуса и деревянные опоры. «Это твой последний шанс!» Она лихорадочно искала глазами кого-нибудь, кому могла бы подать знак. Ее взгляд упал на молодую женщину с маленьким ребенком. Ища помощи, она посмотрела на женщину и уже собиралась открыть рот, когда увидела большие голубые глаза ребенка с длинными светлыми ресницами, с любопытством уставившиеся на нее. Дуло пистолета еще сильнее уперлось ей между ребер.
— Никаких глупостей, а то что-нибудь случится! — прошипел рядом с ней мужчина.
«Ты не можешь так поступить с этим малышом». Она закрыла рот, и по ее щеке скатилась слеза. У нее самой никогда не было детей, но именно страдания молодых семей в конечном счете заставили ее действовать. Из-за махинаций ее начальников, которые обогащались годами, многие из таких семей были обобраны до нитки. И в какой-то момент она не смогла больше на это смотреть. «Ты хотела раз в жизни сделать что-то хорошее — вот и получай за это!»
В конце причала стояла тяжелая моторная лодка с надстройкой обтекаемой формы. Теперь она увидела третьего мужчину на палубе. Он тоже был в возрасте, немного ниже ростом и носил пенсне и берет.
— Поторопитесь! — крикнул старик, отдавая швартовы. — Кто-то идет.
Первый из двоих прыгнул на борт.
— Стоять! Руки вверх! Не двигаться! — внезапно разнеслось по всему причалу.
Радтке замерла. В тот же момент старик в берете поспешно втащил ее по деревянным планкам на палубу.
— Не двигаться!
Раздался выстрел. Краем глаза Радтке заметила в начале причала двоих мужчин в штатском и полицейского в форме. Полицейский выстрелил в воздух.
Ее похитители одновременно вытащили из-под пиджаков оружие, прицелились и тоже выстрелили. На протяжении нескольких секунд стоял оглушительный грохот. Вот так, должно быть, на войне. Дульные вспышки, летающие щепки, орущие мужчины. На заднем плане она услышала крики женщины с ребенком.
Лодочный мотор завелся и взревел. Вода на корме вспенилась, затем старик схватил ее за волосы и столкнул вниз по трапу. Лодка встала на дыбы. Больше она ничего не видела, так как уже скатилась по ступенькам под палубу.
Выстрелы продолжали греметь, а затем в старика попали несколько раз, он потерял берет и, пошатнувшись, прислонился к деревянной обшивке.
— Полковника ранило — давай, погнали!
Когда старик рухнул с трапа и приземлился на нее, Радтке начала истерически кричать.
Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание, — это много крови и пенсне в красных крапинках, а за ним — безжизненные глаза.
Хэтти и Бен провели ночь в полицейском участке недалеко от кемпинга. Вообще-то Хэтти хотела сразу отправиться домой, но у полицейских оставалось еще много вопросов к ней, и, кроме того, должны были приехать специальные следователи из дрезденского ЛКА, чтобы допросить ее на месте. Однако самым убедительным аргументом для Хэтти стало то, что в комиссариате они с Беном защищены лучше всего — а сейчас брат был ее главной заботой.
Пока дама из социально-психологической службы снабжала Бена после завтрака чистой одеждой, принадлежностями для чистки зубов и игрушками, Хэтти ждала его в комнате. Пахло кофе. Книгу с фотоаппаратом она держала перевернутой на коленях, а сама смотрела в окно на туманное утро. Перед полицейским участком на траве лежала роса, над машинами на парковке как раз поднималось солнце. Значит, прогноз погоды оказался верным, день будет жарким и чудесным. Но не для нее и Бена.
«Почему их всех похитили?»
Шум голосов отвлек ее от размышлений. Послышались приближающиеся шаги, а затем в комнату вошел полицейский в форме и с пистолетом в кобуре.
— К тебе пришли, — всего лишь сказал он.
«Типы из ЛКА?» Хэтти подняла голову. За полицейским стоял один-единственный мужчина в свитере. В годах, короткие волосы, трехдневная щетина, помятое лицо.
— Спасибо, — сказал он грубым голосом и прошел мимо полицейского. Однако тот последовал за ним и закрыл за собой дверь, так что они остались в комнате втроем.
— Привет, Хэтти. — Пожилой мужчина пожал ей руку, и она почувствовала мозоли на его ладони.
— Вы?..
— Вальтер Пуласки, отец Ясмин. — Он сел рядом с ней на скамейку. — Сегодня утром мне звонила полиция.
Она хотела что-то сказать, но он успокаивающе поднял руку.
— Я здесь не как полицейский, а как родственник. Что бы ни случилось, я тебя не виню, ты должна это знать.
— Хорошо… спасибо.
— Ты можешь рассказать мне абсолютно все. Люди из ЛКА будут тебя сегодня еще допрашивать, но я не из ЛКА.
Хэтти покосилась на полицейского, затем взглянула на отца Ясмин.
— Но вы… работали в ЛКА, — прохрипела она.
Он кивнул.
— Теперь уже нет. Я здесь прежде всего для того, чтобы помочь тебе — и заверить тебя, что наши коллеги сделают все возможное, чтобы найти Ясмин, твою мать и отчима. — Он положил руку ей на плечо, и Хэтти внезапно разрыдалась.
Он несколько неловко обнял ее, и она проплакала у него на плече по меньшей мере минуту. Было так приятно иметь рядом знакомого человека — пусть даже и дальнего круга, — который не просто хотел задавать ей вопросы. А который мог ее утешить.
— Я… я… — всхлипывала она.
— Не торопись, — сказал Пуласки спокойным голосом.
— Мне так неловко… — наконец выдавила Хэтти, успокоившись. Затем выпрямилась и вытерла слезы.
— Я тебе кое-что скажу, — прошептал Пуласки. — Было бы неловко, если бы ты не ревела в такой ситуации. Так что можешь поплакать. — Он помолчал. — Я уже проинформирован об этом деле. К сожалению, у полиции нет ни малейшей зацепки и…
Полицейский позади Пуласки кашлянул, и Пуласки на мгновение обернулся.
— Она уже достаточно взрослая, ей следует знать.
— Как хотите, — проворчал полицейский.
— Нет никаких ценных показаний свидетелей, — продолжил Пуласки. — Никаких пригодных записей с камер дорожного наблюдения, потому что они все слишком далеко, а дождь уничтожил все улики на территории кемпинга, даже если они и были. Возможно, эксперты-криминалисты что-то найдут в автофургоне, но, честно говоря, я не верю. Хотя это были профессионалы, которые делали такое не в первый раз.
Хэтти сглотнула.
Полицейский кашлянул снова, и Пуласки повернулся к нему:
— Я могу поговорить с девушкой наедине?
— Но я…
— Тяжело разговаривать, когда мне кашляют в спину после каждой фразы, — добавил Пуласки.
— Как пожелаете…
Полицейский вышел и закрыл дверь. Пуласки бросил на Хэтти серьезный взгляд.
— Я понимаю, трудно смотреть правде в глаза, но не считаю, что нужно использовать выжидательную тактику и медленно готовить тебя к возможным перспективам. В лучшем случае — это история с шантажом, и в течение следующих двенадцати часов нам позвонят похитители. Если этого не произойдет, нам, возможно, придется приготовиться к тому, что мы вообще ничего не узнаем и будем годами жить в неведении, что же случилось со всеми тремя.
Хэтти хватала ртом воздух. Ее сердце бешено колотилось.
— Вы ведь говорите о… вашей дочери.
Пуласки кивнул.
— Я знаю, что это может показаться тебе немного холодным, и поверь, мне больно даже думать о том, что может случиться с Ясмин. Но сейчас лучше сохранять холодную и ясную голову. Что касается твоего брата, нам следует подумать о том, как аккуратно и мягко объяснить ему исчезновение его матери.
Хэтти кивнула. Она поняла. Она достаточно взрослая, и Пуласки хотел, чтобы она была на его стороне.
— Ладно, — шмыгнула носом она.
— Я сделаю все возможное, чтобы найти их, — заверил ее Пуласки.
Она снова вытерла слезы с горящих щек. Книга чуть не соскользнула у нее с коленей, и она крепко ее сжала.
— Я хочу вам кое-что сказать…
В этот момент зазвонил мобильный телефон Пуласки.
— Черт! — выругался он, взглянув на дисплей. — Мой босс. Я должен ответить. — Он принял звонок: — Да?
— Вальтер? — услышала Хэтти мужской голос через динамик. — Где ты сейчас?
— В кемпинге, на озере Кульквиц.
Пауза.
— Вчера вечером тебе звонил человек из БКА в Висбадене и уже предупредил меня, что сегодня ты не выйдешь на работу.
— Чего он хотел?
— Он не сказал.
— Как его зовут?
— Некий Мартен С. Снейдер.
— Никогда о нем не слышал.
— Я так и думал. Он профайлер. Что случилось на озере Кульквиц?
Пуласки вздохнул и бросил быстрый взгляд на Хэтти.
— У меня сейчас нет времени на длинные объяснения. Я беру два выходных.
— У тебя проблемы?
— Нет.
— О'кей, ты знаешь, если тебе понадобится помощь…
— Хорошо, спасибо. — Пуласки повесил трубку, полез в карман, вытащил ингалятор от астмы, встряхнул его и с силой вдохнул. — Что ты хотела мне сказать? — выдохнул он.
— Мы с Ясмин установили камеру в автодоме.
Незадолго до семи часов утра Снейдер стоял в кабинете Фридриха Дромайера. Босс выглядел так, будто спал всего несколько часов. Снейдер тоже чувствовал себя неважно, но несколько взбодрился, выпив две чашки крепкого кофе. Было важно, чтобы его мозг функционировал четко и без помех, как прочищенный и смазанный часовой механизм.
— Ваш двадцатичетырехчасовой срок почти истек, — сказал Дромайер. — Как обстоят дела в настоящий момент?
Снейдер прижал большой палец к ладони, чтобы облегчить головную боль. Позади него стояли Мийю и Марк. Оба слушали, как Снейдер объяснял, что Сабина, вероятно, находится в руках польской хакерской группировки во главе с некой Никодемус.
Дромайер внимательно слушал и задал только два коротких вопроса.
— В конечном счете мы зависим от Лейпцигской уголовной полиции и этого Вальтера Пуласки, — резюмировал Дромайер, — чтобы выйти на след Хайнца Герлаха, единственного человека, кто может рассказать нам больше о польской кибербанде, которая, возможно, что-то знает о местонахождении Сабины Немез. Но этого человека вчера похитили из его автодома, верно?
— То, как вы это преподносите, звучит немного жалко, — заметил Снейдер.
— Это и есть жалко! — отрезал Дромайер. — Одна тонкая зацепка ведет к другой тонкой зацепке.
— Однако у нас есть тонкая зацепка, — возразил Снейдер.
Дромайер кивнул.
— В обычных обстоятельствах я бы поручил это дело специальной оперативной группе БКА. К счастью для вас, я знаю, что вам достаточно даже тонкой зацепки.
Марк хмыкнул.
— А другие даже и этой зацепки не нашли бы… позволю себе… э-э, заметить.
Снейдер резко посмотрел на него и жестом велел замолчать. Дромайер был не из тех, кого впечатляли подобные вещи.
— Прошу прощения. — Марк отступил на шаг и опустил голову.
Дромайер задумчиво посмотрел на него, затем перевел взгляд на Снейдера.
— Я полагаю, что у вас уже есть план, иначе бы вы не пришли сюда.
Снейдер кивнул.
— Хорошо, — вздохнул Дромайер. — Того, что вы уже установили, мне достаточно. Настоящим официально поручаю вам найти Сабину Немез и выяснить, связано ли исчезновение судьи Герлаха с ее похищением. Однако вы не вмешиваетесь в следственную работу Саксонской уголовной полиции. БКА пока не расследует исчезновение Герлаха, и вы только наблюдатель и консультант. Вы это поняли?
— Только наблюдатель и консультант. — Снейдер кивнул. Где-то на заднем плане он услышал стон Марка. Тот слишком хорошо знал, чем все заканчивается, когда Снейдер появляется на месте преступления только в качестве «наблюдателя».
— Хитрый тайник. — Пуласки уставился на раскрытую книгу на коленях Хэтти.
Она достала камеру и кратко рассказала ему о своих подозрениях относительно Герлаха и обнаженных фотографиях мальчиков в ящике его стола. Однако умолчала о том, что скрывалось в межкомнатной перегородке кемпера, поскольку сначала хотела понять, как Пуласки отреагирует на ее слова.
— Притянуто за уши, но порнографические материалы, конечно, могут быть связаны с похищением, — проворчал он, открывая камеру и глядя на дисплей. К счастью, никаких обвинений в шпионаже за ее семьей не последовало. — Почему ты не показала это полиции?
Хэтти молча взглянула на дверь, чтобы убедиться, что в комнату не войдут.
— Так быстро никто не придет, — заверил ее Пуласки. Затем он нажал на кнопку и начал просматривать четырехминутные видеоролики.
Хэтти не отрывала глаз от двери и лишь изредка поглядывала на дисплей. Когда настал момент, где ее мать начала ласкать ее брата, у Пуласки вырвалось гортанное:
— О нет! — Он остановил запись. — Мне очень жаль. Ты поэтому не показала видео полиции?
Хэтти кивнула, а затем разрыдалась.
— Как она может так поступать? — всхлипнула она. — Его родная мама! Он доверяет ей!
— К сожалению, это не такая уж редкость, как ты думаешь, — прошептал он. — Самая вероятная причина такого поведения, которая приходит мне в голову, заключается в том, что она сама в детстве подверглась сексуальному насилию. Это так?
Хэтти вытерла слезы со щек и задумалась. Она знала, что отношения ее матери с отцом всегда были крайне плохими. Бабушка Хэтти хотя бы время от времени приезжала в гости, дедушку же она практически не видела, и ей никогда не разрешали его навещать. До сих пор она не задумывалась о причинах, но в сочетании с тем, что сейчас сказал Пуласки, все это приобретало новый смысл.
— Я точно не знаю… но возможно. Все равно это не оправдание. Почему она так делает? Это просто ужасно!
Пуласки на мгновение задумался, прежде чем ответить.
— Я не психолог, но, возможно, она повторяет какую-то модель поведения из своего детства… возможно, ей нужна близость и ласка. В любом случае ей необходима помощь.
— Да, вероятно. — Хэтти шмыгнула носом, затем кивнула. — Продолжим просмотр?
Пуласки снова включил видео. Через несколько минут началась сцена, где Бен спрятался в люке автодома.
— Значит, вот как ты нашла своего брата, — заключил он.
Запись продолжилась до того момента, на котором остановилась Хэтти, чтобы поискать брата. Она даже не досмотрела остальную часть видео. И теперь с напряженным вниманием следила через плечо Пуласки.
В серых тонах они увидели, как Ясмин снова вбежала в автодом и попыталась запереть дверь. Но кто-то последовал за ней. Затем она попыталась вытащить нож из кухонного ящика. Началась суматоха, и на большинстве кадров мелькали лишь серые силуэты.
Лишь в одном месте в углу экрана на несколько секунд появилось изображение противника Ясмин. Довольно четкое, но только со спины. У него были короткие, предположительно седые волосы и лысина на макушке. Мужчина схватил Ясмин за плечо и ввел ей какую-то инъекцию, вероятно, снотворное. Затем вытащил ее из автодома. Хэтти заметила, как мышцы Пуласки слегка напряглись под свитером.
После этого они увидели размытую тень, быстро обыскивающую кемпер, но вскоре это конкретное видео закончилось. Дальше последовала новая запись: когда Хэтти вошла в автодом и огляделась. Пуласки остановил видео, хотел перемотать запись и нажать на паузу на кадре, где со спины был виден седой мужчина с лысиной. Однако кнопки оказались слишком маленькими для рук Пуласки, и у него не получилось.
— Перемотай ты! — Он протянул ей камеру.
Хотя руки Хэтти дрожали, через несколько секунд на дисплее появилось неподвижное изображение одного из похитителей. Пуласки долго смотрел на стоп-кадр.
— Я должен показать это уголовной полиции.
Грудь Хэтти сжалась.
— Пожалуйста, не надо! — выдохнула она, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу.
Пуласки пристально посмотрел на нее.
— Хэтти, это, возможно, самое важное доказательство, которым мы располагаем и с помощью которого мы могли бы…
— Пожалуйста, не надо! — Она потянулась за камерой, и Пуласки позволил ей взять ее и закрыть. — Я думала, что могу доверять вам и что вы сохраните конфиденциальность. — Она почти не могла дышать. — Мне не следовало вам это показывать!
— Я знаю, что тебе все это неприятно, но ты должна подумать, что для тебя важнее.
— Мой брат для меня важнее… даже если это означает, что полиция не найдет мою мать… — Слезы снова потекли по ее щекам, когда она указала на камеру. — Все равно наша семья влипла. Я позабочусь о том, чтобы моя мать больше никогда не прикоснулась к Бену.
Пуласки долго смотрел на нее. Видимо, он размышлял обо всем этом.
— Пожалуйста, не надо… — прошептала Хэтти.
— Хорошо, — кивнул он. — Я знаю людей, которые будут обращаться с видео конфиденциально и используют только эпизод с мужчиной. Я тебе обещаю. Но для этого мне нужна карта памяти. А ты тем временем избавишься от камеры и книги. Согласна?
Дрожащими руками Хэтти открыла камеру и достала карту памяти.
— Обещаете?
— Даю слово! — Он протянул руку. — Но позже, когда все это закончится, нам нужно будет позаботиться о том, чтобы Бен и твоя мать получили психологическую помощь. Ты согласна?
Она кивнула и после недолгого колебания пожала его руку. Затем она дала ему карту памяти, и он положил ее в портмоне.
— С помощью этого короткого видео наши коллеги, возможно, смогут опознать мужчину, выяснить причину похищения и поймать других преступников.
— Я знаю причину… по крайней мере, так думаю.
Пуласки насторожился.
— И что это?
Хэтти вытерла слезы со щеки и глубоко вздохнула. Больше не было причин скрывать это от Пуласки.
— Мотив находится в автодоме… за съемной перегородкой, которую мы с Ясмин обнаружили.
Пуласки поморщился, задумался на мгновение, затем достал из кармана ключи от машины.
— Я еду в кемпинг. Ты отправишься со мной!
После разговора с Дромайером Снейдер сразу же отвел Марка и Мийю в свой кабинет. Марк лишь слегка поморщился, когда вошел и почувствовал холодный запах марихуаны, которую Снейдер курил вчера вечером. Мийю же направилась прямиком к окну и открыла его. Женщина была поистине беспощадна.
Но в настоящий момент имелись дела поважнее. Не говоря ни слова, Снейдер плюхнулся в кресло за столом и набрал номер на своем мобильном телефоне.
Засунув руки в карманы, Марк беспокойно ходил взад-вперед по комнате.
— Ты звонишь в дрезденское ЛКА?
Снейдер покачал головой:
— Официальный путь займет слишком много времени, особенно если это не расследование БКА. Прямой путь кажется мне более эффективным… Да, алло? — Он включил громкую связь и положил телефон на стол. — Я говорю с Вальтером Пуласки?
— У аппарата.
Снейдер услышал на заднем плане уличный шум. Судя по всему, Пуласки был в пути.
— Снейдер из БКА, Висбаден. Я пытался дозвониться до вас вчера несколько раз.
— Сейчас я занят. Мы можем отложить разговор?
Снейдер помассировал ладонь.
— Вы единственный, кто может мне помочь, и…
— Мне очень жаль, но сейчас неподходящий момент.
— Я ищу судью Герлаха, и…
— Мы все его тут ищем.
— Я знаю! А теперь послушайте меня минутку! — крикнул Снейдер. — Мне нужно как можно скорее поговорить с Герлахом и…
— Что вы знаете о его похищении? — перебил его Пуласки.
Снейдер услышал, как на заднем плане засигналила машина.
— Ничего, — признался он.
— У БКА есть зацепка по его похитителям, или БКА знает причину его исчезновения?
— Нет, но…
— Вы из отдела по борьбе с сексуальными преступлениями и детской порнографией?
— Что? Нет! Я…
— Тогда вы не можете мне помочь и просто тратите мое время, — прервал его Пуласки.
Снейдер фыркнул.
— Но вы можете помочь мне!
— Я не могу вам помочь, — возразил Пуласки. — Я простой штатный следователь, который скоро уйдет на пенсию.
— Мы оба знаем, что это неправда! — заявил Снейдер. — А теперь прекратите нести чушь и скажите мне, где вы сейчас находитесь и что…
— Вы, просиживатели штанов из БКА, действительно думаете, что ваши дела самые важные и что вы можете командовать всеми остальными.
Снейдер глубоко вздохнул.
— Мне нужна ваша помощь! — сказал он опасно тихим голосом.
— Нет! — отрезал Пуласки. — Я в отпуске, и у меня достаточно собственных проблем, которые нужно решить, и, судя по всему, вы помочь мне не можете. — На этом он завершил разговор.
«Какой придурок!» Снейдер взглянул на остальных. Марк лишь удивленно приподнял бровь.
— Все прошло хорошо? — спросила Мийю, которая, видимо, ничего не поняла ни по разговору, ни по выражению лица Снейдера.
Снейдер в замешательстве посмотрел на Мийю, но ничего не ответил.
— Собирайте вещи, мы едем на озеро Кульквиц.
Пуласки прервал разговор со Снейдером и сунул телефон в держатель на приборной панели. Затем он повернул в сторону озера Кульквиц.
— Вы были не очень дружелюбны, — заметила Хэтти с пассажирского сиденья.
Пуласки бросил на нее быстрый взгляд. «Видимо, потому, что я не особо дружелюбный человек», — подумал он. Так было всегда. Он был ожесточенным циником, который сам себе усложнял жизнь. По крайней мере, так утверждала его дочь. Это недовольство особенно проявлялось, когда ему приходилось иметь дело с лощеными типами в строгих костюмах и галстуках из ЛКА и особенно из БКА. Они вообще могли идти куда подальше!
— Если этот Снейдер знает больше о расследовании и может предложить нам информацию, он обязательно свяжется с нами снова, — сказал Пуласки уже более спокойным тоном. — Но сейчас он нас только задерживает. — Он вел свою «шкоду» цвета черный металлик по дороге вдоль озера и как раз свернул к кемпингу.
— Туда! — объяснила Хэтти. — Наш кемпер стоит вон там.
Пуласки уже увидел полицейские машины перед заграждением и подъехал как можно ближе.
— Осторожно, тут…
«Слишком поздно!» Пуласки уже въехал на машине в выбоину, и грязь брызнула на боковые окна. Должно быть, вчера вечером здесь царила настоящая атмосфера апокалипсиса. На поляне все еще стояли лужи и повсюду валялись сломанные ветки. Насколько Пуласки мог судить, обычно чистое озеро было неспокойным и мутным.
— Это тот большой автодом с сорванным навесом?
Хэтти кивнула. Пуласки припарковался прямо у полицейского заграждения, так что развевающаяся на ветру лента касалась капота его автомобиля. Тут же подошел сотрудник полиции в форме.
— Здесь нельзя парковаться. Это…
Без комментариев Пуласки положил красно-белый полицейский сигнальный диск на приборную панель и вышел из машины. Хэтти осталась сидеть.
— Чего ты ждешь?
— Я думала…
— Ты думаешь, я привез тебя сюда, чтобы оставить торчать в машине?
Хэтти вышла из автомобиля, и Пуласки показал полицейскому свое удостоверение.
— Поздновато для следователя, — заметил тот.
Пуласки не отреагировал на его слова, а приподнял полицейскую ленту и скользнул под нее. Его ботинки тут же увязли в грязи.
— Похищенная девочка — моя дочь, — все же сказал он теперь, вытирая грязь с ботинка.
— Хорошо, извините, господин старший комиссар, но этой девушке здесь не место!
— Юной леди девятнадцать лет, и она свидетель. Она мне нужна здесь. — Пуласки снова приподнял ленту, и теперь под ней проскользнула Хэтти.
Они вместе направились к автодому, и Хэтти объяснила и показала ему все, что произошло прошлой ночью.
— Они не случайно выбрали прошлую ночь, — пробормотал Пуласки после того, как Хэтти закончила свое повествование. — Гроза, сильный дождь… Все будут прятаться в своих трейлерах и палатках, никто ничего не увидит, а непогода уничтожит все следы. Идеальная ночь для похищения. — Он посмотрел на мужчин и женщин из следственной группы, которые только что вышли из автодома. — Когда вы приехали на озеро, ты не заметила, что за вами наблюдали какие-нибудь мужчины?
Хэтти покачала головой.
— Вы думаете, за нами шпионили?
— Вся операция наверняка была спланирована… — Пуласки кивнул, но затем заколебался. — Хотя… Ясмин ведь решила присоединиться в последний момент, верно? — Он казался уставшим.
— Точнее, пару дней назад.
Пуласки прищурился и, покусывая нижнюю губу, уставился отсутствующим взглядом на сверкающее озеро между деревьями.
— Должно быть, похитители приняли Ясмин за тебя… а Бена нигде не смогли найти. В противном случае они забрали бы всю семью. Вероятно, таков был план.
— К чему вы клоните?
— Видимо, они были не так умны и хорошо подготовлены, как мы думаем, потому что иначе они наблюдали бы за вами дольше и внимательнее и не совершили бы этой ошибки.
— Или они просто были крайне осторожны и не хотели привлекать к себе внимание, наблюдая за нами несколько дней, — предположила Хэтти.
— Или же они намеренно увезли с собой Ясмин, чтобы создать впечатление, что действуют без плана и системы, — вздохнул он. — Как бы то ни было, я пока осмотрю кемпер. Подожди здесь.
Пуласки подошел к автодому, показал свое удостоверение и попросил у женщины латексные перчатки и бахилы. Затем забрался внутрь. Следователи уже обнаружили съемную межкомнатную перегородку, о которой упоминала Хэтти, и тщательно рассортировали спрятанный внутри материал и упаковали его в прозрачные пластиковые файлы.
И здесь Пуласки показал свое удостоверение и взглянул на жесткие диски, USB-накопители, фотографии и различные скриншоты. Это не походило на частную коллекцию педофила и уж точно не было тайным складом торговца, который продавал свои материалы в даркнете.
— Что вам уже известно?
— Похоже на материалы расследования, если хотите знать мое мнение, — ответила молодая женщина.
Краем глаза Пуласки заметил голубое свечение ноутбука.
— Это компьютер Герлаха?
Она покачала головой:
— Нет, ЛКА.
— Вы уже смотрели жесткие диски?
— Только USB-накопители. Судя по всему, это резервная копия доказательственных материалов, полученных в ходе многолетних расследований. Судя по всему, речь идет о компьютерных хакерах, которые пытаются получить доступ к банковским данным через порносайты.
— Фишинг? — спросил Пуласки.
Женщина кивнула.
Пуласки указал на фотокопии.
— Поэтому все эти пароли и никнеймы?
— По всей видимости, это масштабная, разветвленная сеть, простирающаяся до самой Польши. Нашим коллегам из отдела по киберпреступности еще предстоит все внимательно изучить.
Его взгляд упал на несколько распечаток с исходными текстами на языке программирования, которые изъяли следователи. «Кибервзломы! Черт!» Он был следователем старой закалки и изобличал преступников с помощью карандаша, блокнота, психологии, методов допроса и здравого смысла. По крайней мере, до сих пор! Он мало что знал обо всех этих современных штуках, а соответствующие курсы повышения квалификации великодушно игнорировал. Ведь в полиции имелись специалисты, которые занимались именно такими делами. Он задавался вопросом, был ли этот Снейдер из БКА, который доставал его ранее, одним из таких айтишников.
— Вы считаете, этих материалов достаточно для ареста и вынесения обоснованного обвинения? — спросил Пуласки.
Женщина пожала плечами.
— Вам нужно спросить прокурора, а не меня. Я просто собираю улики.
Пуласки нахмурился. Если за похищением стояли операторы этих порносайтов, то возникало два вопроса: почему они просто не пустили Хайнцу Герлаху пулю в голову? И почему не обыскали автодом на предмет обличающих доказательств или просто не подожгли его на всякий случай? Но, возможно, этот материал вообще не имеет никакого отношения к похищению.
«Проклятье!»
Кемпер слегка покачнулся, когда в него забрался новый следователь. Пуласки знал этого человека. Винтерэггер из ЛКА. Высокий парень в очках в стальной оправе, часах «Ролекс», темном костюме, накрахмаленной рубашке и галстуке с серебряной булавкой. Восемь лет назад он был самым молодым комиссаром в ЛКА и даже сейчас выглядел так, будто только что окончил школу. Видимо, это никогда не изменится.
— Специально приехали из Дрездена? — спросил Пуласки.
Казалось, Винтерэггер даже не удивился, встретив здесь Пуласки.
— Я так и думал, что вы уже здесь. Очень сожалею относительно вашей дочери.
— Похитители уже звонили? — спросил Пуласки.
— Нет, на данный момент мы даже не знаем, было ли вообще несколько преступников.
Пуласки подумал о записи с камеры.
— Вероятно, если пропало три человека.
— Может быть, Герлах сам их похитил.
«Он этого не делал! Проклятье!» Ему нужно как можно скорее передать карту памяти камеры. Но не этим Excel-полицейским, которые работали только со своей статистикой и базами данных.
— Спасибо, дайте знать, как только появится зацепка.
Пуласки выбрался из кемпера, снял перчатки и бахилы и поискал Хэтти. Она вернулась и уже сидела в его машине. Возможно, ее прогнал сотрудник полиции.
Пуласки на цыпочках пробрался по слякоти, пролез под ленту и сел в свою машину.
— Ну что? — спросила Хэтти.
— Герлах не педофил.
— Знаю, проблемы у моей матери.
— Нет, я имею в виду, что он в принципе не педофил.
— А как же вещи в его столе дома и здесь за стеной?
— Это доказательства, которые он собрал. Он вышел на чей-то след.
— Но Герлах уже давно на пенсии.
— Возможно, это его тайное хобби. В любом случае он напал на след человека, который занимался фишингом данных.
Хэтти нахмурилась.
— Фишинг данных… — повторила она. — Честно говоря, я никогда до конца не понимала, что это такое.
— На самом деле все довольно просто, — пробормотал Пуласки. — На твой компьютер через веб-сайты или мейлы устанавливается программа, которая запрашивает твои пароли, данные для доступа к учетной записи или PIN— и TAN-коды. И ворует твою личную информацию. — «Только, пожалуйста, больше ничего не спрашивай!» Хотелось надеяться, что Винтерэггер разбирается во всей этой ерунде.
— Значит, сайтов, скриншоты которых я видела, на самом деле не существует?
— Они существуют. Это настоящие порносайты, но зараженные фишинговыми программами.
— А почему именно сайты с детской порнографией?
— Там не промахнешься. — Пуласки пожал плечами. — К тому же очень немногие из пострадавших обращаются в полицию.
— На это можно жить?
«Если бы ты только знала, как богато жить!» Пуласки барабанил пальцами по рулю.
— У тебя есть идеи, почему Герлах спрятал все это в своем кемпере, а не в сейфе дома? Или в банковской ячейке?
Хэтти серьезно задумалась.
— У меня есть догадка.
— Правда? — Пуласки выпрямился от удивления. — Тебе следует пойти работать в уголовный розыск, а не изучать иностранные языки в Берлине. — Он серьезно посмотрел на нее. — Так какая догадка?
— Полгода назад, как раз перед тем, как мы с мамой и Беном переехали на виллу Герлаха, в его дом проникли воры.
— Что было украдено?
— Насколько мне известно, немного. Герлах тогда сказал, что грабителей, видимо, кто-то спугнул, но теперь я вспоминаю, что он вел себя как-то странно.
Пуласки развернулся на своем сиденье и придвинулся ближе.
— И ты думаешь, это как-то связано с тайником в его автодоме? Грабители искали на его вилле что-то определенное — возможно, даже нашли, — и с тех пор Герлах прячет свои компрометирующие материалы в кемпере?
— Может быть. В любом случае он купил этот новый кемпер вскоре после взлома.
«Возможно, он шантажировал киберпреступников, чтобы немного заработать. Потом, вероятно, начал жадничать, и они от него избавились».
— В последние годы Герлах зарабатывал или тратил особо крупные суммы? — спросил он.
— Вы имеете в виду, помимо этого роскошного автодома? — Хэтти на мгновение задумалась, затем пожала плечами. — Моя мать знакома с ним всего два года — я точно не знаю, но не думаю. По крайней мере, не похоже, чтобы он жил не по средствам. А что?
— Просто так. — «Лучше продолжай верить, что это было простое похищение, а не жестокий акт мести». — Ладно… — наконец пробормотал Пуласки. — Поехали к твоему брату.
Он завел машину и собирался дать задний ход, когда подбежал отчаянно махавший им полицейский с открытым ноутбуком в руках. Пуласки опустил боковое стекло.
— Что такое?
— Видеозвонок для вас.
Пуласки посмотрел на экран своего телефона. Никаких пропущенных звонков.
— Мой начальник из децерната?
Полицейский покачал головой:
— Некий Мартен С. Снейдер…
Снейдер сидел у окна в купе первого класса и наблюдал за проносящимся мимо пейзажем. Он ненавидел железнодорожные поездки. И всегда ассоциировал их с особенно длительным бездействием, но поезд все равно оставался самым быстрым способом добраться до Лейпцига — менее чем за четыре часа. Поскольку в этот раз напротив него сидели Мийю и Марк, которые настроили стабильную точку доступа с помощью своих телефонов и подключили планшет и ноутбук к Интернету, они, по крайней мере, могли использовать это время для работы.
Мийю опустила жалюзи на окне, потому что поток огней и движений заставлял ее нервничать. По крайней мере, их купе находилось в конце вагона, так что мимо проходило не так много людей, что Снейдеру тоже очень нравилось.
Еще несколько лет назад он был убежденным одиночкой. Мысль о работе с другими людьми полностью подавляла его эмоционально. Однако со временем он узнал — не в последнюю очередь благодаря сотрудничеству с Сабиной Немез — преимущества наличия партнера, а затем и команды. С тех пор он работал по принципу: никогда не делать то, что за него может сделать кто-то другой. Он по-прежнему не был командным игроком и никогда им не станет, но последние несколько лет показали, что стоит идти на компромиссы. Никогда еще его следственная работа не была настолько успешной. В конце концов, он сам мог выбрать, с кем работать: с лучшими в своей области. Специалистами, которым, несмотря на профподготовку, хватало упрямства, чтобы отстаивать свои взгляды перед начальством, если убеждены, что действуют правильно. И при этом они были готовы учиться и совершенствоваться в соответствии с его представлениями. Гениальность, инициативность и готовность учиться — качества, которые в таком сочетании встречались крайне редко. С Марком он был уверен, что нашел их, — как в случае с Сабиной Немез, — а с Мийю надеялся на это. Следующие несколько дней покажут.
— Я выяснил, кто из ЛКА руководит расследованием на озере Кульквиц. Парень по фамилии Винтерэггер, — прервал его размышления Марк и подвинул к нему ноутбук через маленький столик. — Почему ты не хочешь поговорить с ним и ЛКА, а обязательно с этим Вальтером Пуласки?
— Для ЛКА и Винтерэггера это просто обычная работа, о которой забывают после окончания смены, но для Пуласки это личное дело. Он не успокоится, пока не найдет свою дочь. Такие люди нам нужны. А если у нас будет его дочь, у нас будет и Герлах!
— А если Пуласки не так хорош, как ты думаешь?
— Его начальник утверждает обратное.
— Посмотрим. — Вздохнув, Марк кивнул в сторону ноутбука: — Связь через «Тимс» установлена.
Снейдер включил звук и посмотрел на ведущего следователя, молодого человека в безупречном костюме, стоящего перед полицейской машиной на фоне деревьев.
— Мартен С. Снейдер, Федеральное ведомство уголовной полиции, Висбаден. Я направляюсь к вам. Меня интересует дело Герлаха.
Связь была плохой, и, судя по всему, на озере дул сильный ветер, потому что деревья шумели.
— Да, хорошо, — ответил Винтерэггер. — Я слышал о вас. Давайте поговорим, когда вы приедете и…
— Но прежде всего, — прервал его Снейдер, — я хочу, чтобы вы дали мне знать, когда у вас появится Вальтер Пуласки. Мне нужно срочно с ним поговорить.
Винтерэггер поднял глаза, повернул голову и крикнул:
— Пуласки все еще здесь?
На заднем плане Снейдер услышал приглушенное
— Отлично! — пробормотал Снейдер. — Вы можете подвести его к экрану?
— Это срочно?
— Нет, совершенно не важно!
— Хорошо, хорошо. Одну минуту…
— И я хочу, чтобы он задержался и поговорил со мной, ясно? — добавил Снейдер.
— Мы попробуем.
По ракурсу камеры Снейдер понял, что ноутбук передавали из рук в руки, а затем кто-то побежал с ним через луг. Видеоконференции — все-таки замечательная штука. И на этот раз Пуласки не сможет так просто отвертеться.
Через минуту Снейдер увидел седого мужчину с трехдневной щетиной, фотографию которого уже нашел в служебной базе данных. Пуласки сидел в машине и, видимо, поставил ноутбук перед лобовым стеклом.
— Пуласки? — спросил Снейдер.
— От вас сложнее избавиться, чем от зубного налета, — фыркнул мужчина.
Снейдер почувствовал, как у него поднялось давление, но ничего не сказал. Теперь он увидел, что на пассажирском сиденье рядом с Пуласки сидит девушка.
— Это дочь Герлаха?
— Падчерица! Чего вы хотите?
— Я знаю, что вы в стрессе, потому что ваша дочь пропала. И я также понимаю, что вы будете искать ее любыми средствами.
— Я…
— Помолчите и просто послушайте меня минутку! Именно поэтому я и звоню. Исчезли не только Герлах, его жена и ваша дочь, но и моя коллега. И я уверен, что между этими случаями есть связь.
Лицо Пуласки не выражало эмоций.
— И какая?
Еще не время посвящать его во все.
— Похитители обыскали кемпер? — вместо этого спросил Снейдер.
— Да, поверхностно, — подтвердил Пуласки. — Возможно, что те же люди проникли на виллу Герлаха и обыскали его дом полгода назад. Почему это так важно?
Снейдер достал из своего набора акупунктурную иглу, осторожно воткнул ее в тыльную сторону ладони и повернул.
— Герлах напал на след хакерской группировки.
Изображение на мгновение дрогнуло, соединение прервалось, но Снейдер заметил, как Пуласки приподнял бровь. Затем картинка вновь появилась.
— Герлах прятал в своем кемпере массу компрометирующих материалов против киберпреступников, — пояснил Пуласки.
Снейдер улыбнулся про себя. «Мы на правильном пути!»
— Я подозреваю, что моя коллега находится в руках тех же людей, которые похитили судью Герлаха и вашу дочь.
— Что вы знаете об этой группировке?
— К сожалению, ничего, — признался Снейдер. — Эта группировка совершенно неизвестна БКА, и Герлах, вероятно, единственный, кто знает о них больше.
— IT-специалисты дрезденского ЛКА в настоящее время анализируют материалы. — Пуласки объяснил ему, что находилось в межкомнатной перегородке.
— Забудьте про ЛКА, — прорычал Снейдер. — Им потребуются дни, если не недели, чтобы изучить все улики. Но у нас нет этого времени. Как по мне, то результаты нужны в течение следующих нескольких часов.
— На этот раз, в порядке исключения, мы с вами одного мнения, — пробормотал Пуласки.
— У меня есть для вас предложение: я помогу вам, а вы поможете мне. Это беспроигрышная ситуация.
— Если не повезет, мы будем стоять друг у друга на пути, и это заведомо проигрышная ситуация, — отметил Пуласки.
— Да, к концу дня и моя коллега, и ваша дочь могут быть мертвы. Но этого не произойдет, если я… мы!.. сможем это предотвратить. — Снейдер посмотрел на непроницаемое лицо Пуласки. — Я хочу, чтобы вы четко уяснили одну вещь: ЛКА работает слишком медленно. Пока они поймут, в чем суть дела, пройдет слишком много драгоценного времени. Времени, которого у нас нет. А у вас в одиночку нет ни малейшего шанса.
— Кто сказал?
Снейдер проигнорировал его слова.
— Но вместе со мной и БКА у вас есть шанс найти свою дочь.
— Очень хорошо. Тогда приезжайте сюда.
— Я уже в пути.
— Хорошо, а пока позвольте мне заняться своей работой. Я попытаюсь получить доступ к проанализированным данным из автодома, мистер Белый Воротничок из БКА.
Снейдер увидел, как Пуласки потянулся к ноутбуку, затем соединение прервалось.
«Какой же все-таки придурок!» — подумал Снейдер.
Сабина полностью потеряла чувство времени. В ее импровизированной тюрьме не было ни окна, ни прямого притока свежего воздуха. Она читала, что у людей, находящихся в полной изоляции, со временем вырабатывается бессознательный 25-часовой суточный ритм, и они часто воспринимают периоды времени короче, чем есть на самом деле. Но без мобильного телефона, часов или дневного света, основываясь на одном ритме сна, невозможно было сделать ровным счетом никаких выводов. Она лишь подозревала, что находится здесь уже несколько дней. И что где-то в здании есть второй туалет, потому что этот был предоставлен исключительно ей.
«Отлично!» Сначала холодная морская вода в Калининграде, затем многочасовая поездка в багажнике автомобиля, а теперь еще и изоляция в этой холодной тюрьме. У нее уже появились боли при мочеиспускании — признак начинающегося цистита. Правда, ей давали есть два раза в день, но с такими нерегулярными интервалами, что выработать из этого режим не представлялось возможным. Кроме того, выдали полотенце, одеяло, туалетную бумагу, зубную щетку, тюбик зубной пасты и небольшой кусок мыла.
— Тебе еще что-нибудь нужно? — недавно спросил ее Пётр.
— Да, больше света — не только для еды и мытья.
— К сожалению, это невозможно.
— Аспирин, антибиотик и гигиенические прокладки.
Пётр кивнул, и на следующий день она получила хотя бы обезболивающее и прокладки. В упаковке с этикеткой на польском языке, как у мыла и зубной пасты.
После еще одного тщательного осмотра туалета она убедилась, что внутри не установлено ни камер, ни скрытых микрофонов. По всей видимости, преступники еще никогда никого не держали в этом здании и просто приспособили данное помещение за неимением альтернативы. Преимущество заключалось в том, что ее практически не беспокоили, и она могла использовать это время для отжиманий, приседаний, упражнений на растяжку и подтягиваний на дверном косяке. К счастью, у нее пока не было ни температуры, ни даже признаков простуды. Но ей приходилось не только поддерживать в форме свое тело, но и постараться не сойти с ума в постоянной темноте. Поэтому она решала арифметические задачи.
К счастью, Пётр с самого начала отказался от допроса, и теперь все ждали прибытия некоего Бартоша, который якобы заставит ее говорить. А до тех пор они, видимо, хотели сломать ее полной изоляцией в темноте.
Когда ключ снова звякнул в замке, Сабина как раз тянула ногу, закинув ее на раковину. Она тут же села на пол. Петру не нужно было знать, чем она занимается. В следующий момент вспыхнул свет. Сабина зажмурилась. Когда внезапно становилось светло, она почти всегда слепла на несколько секунд.
Она подождала немного, затем моргнула и увидела, как вошел Пётр. В руках он держал поднос, на котором была тарелка с яичницей с ветчиной, ломтиком хлеба, помидором, пластиковая ложка и пластиковый стаканчик с апельсиновым соком. Она даже не знала, был это ее завтрак, обед или ужин.
— Какой сегодня день? — спросила Сабина, стараясь, чтобы ее голос звучал слабо и вяло.
— Пятница.
Она быстро подсчитала.
— Первое июня?
Пётр кивнул.
Значит, она здесь уже четвертый день.
— Утро или вечер?
Пётр поставил поднос на пол.
— Это важно?
«Вероятно, нет!» В любом случае это не изменит ее ситуацию. Она хотела подползти к подносу, но Пётр остановил ее взмахом руки.
— Не так быстро! Сначала я хочу познакомить тебя кое с кем.
— Полагаю, с Бартошем, — прошептала Сабина.
— Ты сорвала джекпот, — без тени юмора сказал Пётр. — Бартош был на войне. Бывший солдат. Не самый умный, — объяснил он, помахав ладонью перед лбом. — Но он знает несколько эффективных методов, как заставить противника заговорить. — Тут он поморщился, словно от боли.
— А сам он мне это не может объяснить? — спросила Сабина.
Пётр покачал головой.
— Он мало говорит. Война сильно его изменила. Он видел вещи, которые не смог забыть, и однажды сам начал делать то же самое. В какой-то момент он, вероятно, поверил, что он Бог. Так себя и ведет. Бартош такой. Ему не нужно много говорить.
— Ты его психотерапевт?
— Похоже, тебя это забавляет. — Пётр оставался серьезным. — Но Бартош не объект для насмешек. Он в международном розыске. Во время войны он насиловал не только женщин и маленьких девочек, но и молодых мужчин и мальчиков… всех, кто попадался ему на пути. А если они не хотели, он заставлял их хотеть.
На этот раз Сабина больше ничего не сказала.
Пётр подошел к двери.
— Мы не увидимся несколько дней — по крайней мере, пока не узнаем от тебя все, что нам нужно. — Он открыл дверь и снова обернулся. — Отныне ты наедине с Бартошем. Я бы не хотел оказаться на твоем месте… и, если позволишь, я дам тебе совет: умоляй о том, чтобы он разрешил тебе сказать все, что ты знаешь.
Пётр исчез, и в следующий момент в дверях появился высокий парень лет тридцати пяти, с телосложением борца и лысой головой, покрытой татуировками. Мужчина ухмыльнулся. У него отсутствовал один нижний клык, а наверху было два золотых резца, которые блестели в свете лампочки. Он напоминал ужасную карикатуру, при виде которой, однако, у Сабины смех застрял в горле.
Он медленно вошел, волоча за собой тяжелый деревянный стул, который поставил посередине комнаты. Затем вернулся и запер дверь. Ключ исчез в кармане его брюк.
Сабина сглотнула. Бартош подошел ближе и встал перед ней во весь рост — наверняка не меньше метра девяноста. На парне были темно-серые камуфляжные военные брюки с боковыми карманами и широким поясом, черная обтягивающая футболка в рубчик и военные ботинки на шнуровке. Внутреннюю часть его мускулистых предплечий также покрывали татуировки в виде кириллических букв и символов, которых Сабина не знала. «В какой войне ты участвовал?» Афганистан, Ирак, Сирия, Украина? Вероятно, везде, где ситуация принимала чудовищный оборот.
Не говоря ни слова, Бартош сел на стул перед ней и оглядел ее испачканную и пропотевшую одежду, единственный грязный носок и сальные волосы. Затем он открыл рот.
— Я не сумасшедший, — объяснил он на довольно хорошем немецком языке с предположительно болгарским акцентом. — Здесь все в порядке. — Он ткнул себя в лоб указательным пальцем.
— Понятно, — прохрипела Сабина.
Бартош наклонился к подносу и поставил его себе на колени. Яичницу он проглотил буквально в два счета.
— Но перейдем к нашим делам, — сказал он с набитым ртом. — Я заставил тебя долго ждать, был в разъездах и решал кое-какие дела. — Он провел языком по щели между зубами, а потом залпом выпил стакан апельсинового сока.
Сабина старалась не смотреть на помидор и хлеб, хотя в животе у нее урчало все сильнее.
— Парни снаружи хотят кое-что от тебя узнать, и я должен это из тебя вытянуть. Мне все равно, знаешь ты это или нет. Чем больше времени это займет, тем лучше. Я не могу оценить, устроят их твои ответы или нет. Это должны сказать они. — Он сунул помидор в рот. — Сейчас я объясню тебе, как все будет проходить.
Он поставил поднос на пол. Сабина хотела схватить кусок хлеба, прежде чем Бартош его съест, но тот оказался быстрее, наклонился вперед над подносом, откашлялся и плюнул на хлеб.
«Мерзкая тварь!»
Бартош вытер рот предплечьем.
— С этого момента ты не получишь никакой еды и сможешь пить только водопроводную воду. Так ты продержишься максимум две недели.
«К тому времени я уже убью тебя, жалкая свинья!»
— Сначала я сделаю тебе больно в самых чувствительных местах. В локтях, коленях, лодыжках и ребрах — там, где ты будешь долго чувствовать боль. Потом сломаю тебе пальцы один за другим. Сначала ты сможешь вправить их самостоятельно, но со временем у тебя закончатся работающие пальцы. Тогда каждое движение будет причинять боль.
У Сабины участился пульс.
— Ты когда-нибудь пыталась спустить штаны, чтобы помочиться, когда все пальцы сломаны и торчат, как антенны?
Она посмотрела Бартошу прямо в глаза. «Он и правда не шутит!» Ее ждали многоэтапные и постепенно усиливающиеся пытки. По-видимому, эти парни не спешили и не рассчитывали, что их поймают.
— Затем последует электрический ток, — пояснил Бартош.
Сабина знала последствия. Сначала она намочит штаны, затем у нее разовьется невропатия и начнутся мышечные спазмы, которые уже не прекратятся. Ее сердце будет трепетать все сильнее и сокращаться нерегулярно.
— Ты будешь мечтать о том, чтобы заснуть, но безуспешно. И наконец…
— Что ты хочешь знать? — быстро спросила она, не желая дослушивать до конца.
Ухмыльнувшись, он сунул руку в боковой карман брюк, вытащил листок бумаги и развернул его.
— Ребята уже знают, в каком отделе работаешь ты и Марк Крюгер. Какие у вас имена пользователей и пароли? Используете ли вы дополнительное подтверждение входа через мобильное приложение? С какими программами вы работаете? Данные для доступа к VPN-серверам? Административный доступ и IP-адреса сервера базы данных? Код доступа к служебной базе «Дадал»?
«О боже, они и про это знают».
— «Дедал», — поправила его Сабина.
Бартош посмотрел на листок.
— Я о том и говорю! Какова структура компьютерной сети? Какие модели и версии брандмауэров вы используете? Как зовут других IT-специалистов в БКА? И где они живут?
— Откуда мне все это знать?
Бартош ухмыльнулся.
— Мне только лучше, если ты не знаешь! Потому что так тебя ждет заключительный этап наших отношений. — Он сунул листок обратно в карман. — Тогда ты сможешь выбрать: снять одежду и раздвинуть ноги или чтобы я отрезал тебе пару частей тела. Мне одинаково нравится и то, и другое.
Она сверкнула на него глазами.
— Если бы ты себя видела, — сказал он с улыбкой.
«Я уж как-нибудь раздобуду пистолет и отстрелю твои жалкие яйца прежде, чем ты меня тронешь».
Поздно вечером Пуласки въехал на своей машине на автомойку возле заправочной станции, которая находилась всего в нескольких метрах от его квартиры. После поездки на озеро Кульквиц кузов автомобиля был в грязи по самые окна.
Он встал колесами в направляющие, отключил на всякий случай дворники и заглушил двигатель, после чего автомобиль начал двигаться по конвейеру в туннель. Выбранная им длительная программа мойки должна была смыть грязь, а затем отполировать лак. Но это была не единственная причина, по которой он сюда приехал.
Когда автомобиль въехал в туннель, — вокруг потемнело, установка запустилась, на лобовое стекло полилась белая пена, а вода с шумом застучала по крыше машины, — Пуласки открыл ледяную банку кока-колы, которую купил на заправке. Никакой колы лайт или зеро. Эта ерунда ему была не нужна. Сейчас для работы мозга ему отчаянно требовался сахар. И в огромных количествах, пусть даже эта липкая штука проест огромную дыру в его кишечнике.
Пуласки сделал глоток, и углекислый газ тут же поднялся по гортани и через нос в мозг. Он жадно осушил банку, а затем смял ее. Валики с синими щетками начали вращаться и скользить по автомобилю, который слегка дергался вперед и назад. Он закрыл глаза и сосредоточился на воде, барабанящей по крыше, звук струи под высоким давлением напоминал сильный ливень. Длительная программа с мойкой днища длилась десять минут. Вот столько времени у него было. Он представил себе, как молния освещает небо, как грохочет гром, как ветер раскачивает кемпер взад и вперед, а палатки снаружи развеваются на ветру. Должно быть, именно так было в ту ночь.
Поскольку Бен предположительно спал, свет был выключен. Ясмин, промокшая по дороге из ресторана, едва спаслась от сильного ливня. Забежала в автодом и вытерла волосы полотенцем. Внутри только Герлах, его жена и Бен.
«Хэтти появится с минуты на минуту. — Взгляд украдкой на книгу на полке. Камера сейчас снимает. Все записывает». Быстрый взгляд на Бена в постели. Его мать что-то говорит, и вдруг дверь распахивается. Крики, хаос, начинается дикая и отчаянная борьба. Ясмин грубо вытаскивают на улицу. Под дождь. Кто-то затыкает ей рот. Должно быть, ее связывают, возможно, даже толкают на землю в грязь, а затем тащат прочь. Вероятно, натянув ей на голову капюшон. Слышит ли она голоса? Иностранные? Немецкие? Голоса мужчин, молодых парней или женщин? Наверное, она даже кричит и зовет отца. «Как все, что со мной происходит, вообще возможно? Посреди общественного кемпинга в Германии? Чего они от меня хотят?»
Она пытается освободиться, получает удар, затем ее усыпляют, затаскивают в машину и увозят. Дождь смывает все следы.
Веко Пуласки дернулось. Мысли о том, что и как именно могло произойти, сводили его с ума — но он старался сосредоточиться.
Похитители рассчитывали похитить четырех человек. Значит, они должны были быть как минимум вчетвером, возможно, впятером, если один следил за окрестностями. Или их было даже шестеро, если кто-то ждал в машине для побега. Машина должна быть достаточно большой. Вероятно, даже караван, который ничем не выделяется на территории кемпинга. Конечно, с автомобилем поддержки, возможно, даже вторым автофургоном. Они выехали колонной, сразу же разделились за пределами комплекса и разными маршрутами…
Дверь внезапно распахнулась, вырвав Пуласки из раздумий. Моргнув, он посмотрел на пассажирское сиденье. «Этого не может быть!» Лысый парень из БКА, с которым у него был утром видеозвонок, залез в машину и плюхнулся на сиденье рядом с ним. Мужчина быстро захлопнул дверь и смахнул несколько капель воды со своего костюма. Программа мойки уже закончилась, но теперь форсунки снова заработали.
— Я еще раз включил мойку днища, — объяснил мужчина с легким голландским акцентом.
Пуласки с изумлением уставился на него. Снаружи в машину проник запах мыла и пены, но в салоне внезапно запахло чем-то еще — табаком и… марихуаной!
— Какого черта?.. — выругался он.
— Найти вас было нелегко, — прорычал Снейдер.
— И как же вы меня нашли?
— Коллеги на озере сказали мне, что вы решили вернуться домой. — Снейдер поерзал на сиденье. — Я приехал на такси к вашей квартире и случайно увидел, как вы промчались мимо меня на «шкоде» и свернули на заправку. Видимо, задумались. Потому что проехали на знак «Стоп».
— БКА выпишет мне штраф?
— Мне нравится, когда кто-то торопится.
— Вы тоже очень торопитесь, — возразил Пуласки. — Вы не могли хотя бы подождать, пока я выеду с мойки?
Снейдер насмешливо посмотрел на него.
— Размечтались. Отсюда вы не сбежите, и вам придется меня выслушать. — Снейдер вытащил пачку сигарет из кармана пиджака. — Вы не против, если я покурю? Заставляет клетки мозга работать.
— Что? Черт! Да!
— Да, я могу закурить?
— Да, я против!
— Успокойтесь. — Снейдер вытряхнул косяк из коробки и понюхал его.
— Ненавижу курильщиков, это несовместимо с моей астмой.
— Но нюхать-то я могу, не опасаясь, что вы протянете ноги?
— Можете даже втягивать свою траву ноздрями, как кокаин!
— Щедрое предложение! Время от времени это необходимо, и вам придется к этому привыкнуть в ближайшие несколько дней.
— В ближайшие несколько дней? Я…
Снейдер поднял руку.
— Вероятно, то, что вы мне скажете, ужасно интересно, но давайте оставим пустые разговоры! Что вам удалось узнать о жестких дисках из кемпера?
Пуласки недовольно поморщился.
— Я не смог до них добраться. Винтерэггер держит все в тайне. Судя по всему, там щекотливая информация. Вот почему этим делом теперь занимается ЛКА.
— Вы не справились? С вашим блестящим умом? — Снейдер насмешливо улыбнулся.
— Это не мое расследование, кроме того, я всего лишь обычный полицейский, и, вдобавок ко всему, в данной ситуации у меня пристрастное отношение. — Пуласки невольно повысил голос.
— Ладно, ладно, успокойтесь. — Снейдер похлопал его по ноге. — Я уже запросил доступ к результатам расследования. Но это потребует времени, — вздохнул он. — На мой вкус, слишком долго.
Пуласки сделал глубокий вдох и выдох.
— Что мы будем тем временем делать?
Снейдер поерзал на сиденье и уставился вперед.
— Я представлю вам мою следственную группу.
Программа завершилась, штанга с воздушными форсунками поднялась, и они снова увидели ворота, которые теперь медленно открывались.
Стало светло, на светофоре со стороны водителя загорелся зеленый свет.
— Вашу группу? — Пуласки завел машину и выехал с мойки. Хотя вечернее солнце уже скрылось за крышами, свет поначалу был довольно ярким.
Машина с грохотом сошла с направляющих. Через несколько метров Пуласки остановил автомобиль. На парковке перед ним стояли двое молодых людей. Парень с непослушными светлыми волосами, похожий на компьютерного нерда, в застиранной футболке с надписью «Секретные материалы» и с рваной кожаной сумкой через плечо, и анорексичное молодое создание с длинными черными волосами и азиатскими чертами лица, которое смотрело куда-то перед собой, словно отчаянно ища что-нибудь съедобное. За ними стояли три чемодана, один из которых представлял собой большой кофр на колесиках, обвязанный старым кожаным ремнем.
Пуласки огляделся, но кроме них двоих никого не увидел.
— Пожалуйста, не говорите мне, что это ваша команда!
— Это моя команда.
— Эти два сопляка?
— А чего вы ожидали?
Пуласки барабанил пальцами по рулю.
— Эффективная внушительная группа, которая надерет задницу любому, кто встанет у нас на пути.
— Это эффективная группа, а задницу любому надеру я.
Пуласки покосился на него.
— Над чувством юмора вам нужно еще поработать.
— Хотите верьте, хотите нет, — но они оба уникальны.
— Я тоже, и что с того? — неуверенно прокомментировал Пуласки.
Снейдер кивнул, после чего двое направились с багажом к машине. Пуласки одним движением отпер багажник. После того, как все было уложено, они сели в машину.
— Марк Крюгер, Мийю Накахара, — буркнул Снейдер.
Видимо, представление на этом закончилось. Пуласки посмотрел в зеркало заднего вида и коротко кивнул обоим.
— В машине запрещено курить, засовывать обертки от шоколада в боковые отсеки, вытирать грязную обувь о коврики и критиковать мой стиль вождения, понятно?
Все молча кивнули в ответ и пристегнули ремни безопасности.
— Ладно, что теперь?
— Заберем девушку, — предложил Снейдер.
— Хэтти? Полиция уже отвезла ее с братом домой.
— На виллу Герлаха? Отлично! Я все равно хотел бы осмотреть дом, а потом поговорить с ней. Едем туда!
— Но полиция не позволит нам поговорить с ней.
— Вам, может, и нет, а мне позволит!
Пуласки фыркнул и включил первую передачу.
Пуласки припарковал свою «шкоду» на подъездной дорожке виллы Герлаха. «Неплохо быть бывшим судьей», — подумал Снейдер, выходя из машины и прикрывая глаза рукой. Свет заходящего солнца отражался в дюжине окон трехэтажного дома. Первоначальное здание с его высокими этажами, фасадом с эркерами и двускатной крышей, безусловно, относилось к девятнадцатому веку, но было видно, что несколько лет назад его полностью отреставрировали. Герлах, должно быть, вложил в этот дом много денег. В гараже также стоял раритетный «Мерседес», который выглядел таким же ухоженным, как гравийные дорожки, клумбы и ряды живых изгородей.
— Вот это домик, — пробормотал Марк.
Снейдер зябнул. Он застегнул пиджак и направился к главному входу. Под балкой крыши заметил хорошо спрятанную систему сигнализации с антенной. Скрытые видеокамеры снимали подъездную дорогу и, предположительно, заднюю часть дома. «Только самое дорогое оборудование!» По дороге сюда Снейдер наконец посвятил Пуласки во все подробности их совместного дела, а также выяснил у него все, что тот знал. На данный момент самым важным обстоятельством Снейдеру казался тот факт, что шесть месяцев назад на вилле Герлаха произошла кража со взломом.
Как только они поднялись по лестнице к входу, из дома вышла молодая женщина-полицейский с забранными наверх черными волосами и встретила их под навесом. В одной руке она держала рацию, другая лежала на оружии.
— Кто вы? И что вам здесь нужно?
— Меня зовут Вальтер Пу… — начал Пуласки, но Снейдер протиснулся вперед и без комментариев показал свое удостоверение БКА.
— Расследованием занимается БКА? — удивленно спросила она.
— Пока нет, но, возможно, будет, — ответил Снейдер. — Зависит от того, что мы найдем на вилле.
Он протиснулся мимо женщины в дом.
— Но до тех пор… вы позволите мне немного осмотреться здесь. — Снейдер вложил ей в руку визитную карточку Фридриха Дромайера. — Для экономии времени, пожалуйста, направляйте все ваши вопросы и жалобы сразу в офис президента БКА. Его личный номер вы найдете в самом низу.
Он огляделся в холле. Его слова все еще отдавались эхом. Пол был выложен шахматной черно-белой плиткой, а с потолка свисала гигантская хрустальная люстра. Слева и справа от нее наверх вели изогнутые лестницы, которые встречались на верхнем этаже под огромной картиной в технике импасто. Напоминало что-то итальянское.
— Где мальчик? — спросил Снейдер.
Женщина не ответила. Она действительно набрала на своем мобильном номер, указанный на визитной карточке, и ждала соединения, прикрепив рацию к поясу и другой рукой все еще сжимая рукоятку пистолета. Она сделала шаг назад, чтобы держать в поле зрения Пуласки, Марка и Мийю, которые теперь тоже вошли в холл. «Она неплохо справляется со своей работой». Маленький проблеск надежды, что дети здесь и правда в безопасности.
Тем временем Снейдер осмотрел замок на входной двери. Он был новым. Почти никаких царапин на металле, никаких сколов на деревянном полотне от связки ключей. Двери было не больше шести месяцев.
Сотрудница полиции назвала свое имя и местонахождение, а затем продолжила:
— Здесь находится некий Мартен С. Шнейдер, который…
— Снейдер! — раздраженно прорычал он.
— …хотел бы осмотреть дом судьи Хайнца Герлаха. Я не думаю, что у него есть ордер на обыск и… Что?.. Он ему не нужен? Но… В порядке, хорошо, будет представлен позже… Стоит ли мне?.. Ладно, хорошо… Поняла, я буду поддерживать его во всех вопросах. Да, я ему передам. Спасибо. — Она опустила трубку и убрала руку с пистолета. — Ваш босс просил передать вам, чтобы вы обращались со мной дружелюбно, — сказала она, немного сбитая с толку.
Снейдер кивнул.
— Это зависит от вас и вашего поведения. — Он протянул руку и щелкнул пальцами.
Она посмотрела на него в замешательстве.
— Что?
— Визитную карточку! — потребовал он. — У меня только одна. — Она вернула ему карточку. — И удалите номер из истории звонков.
— Полагаю, что этого телефонного звонка никогда не было, а если я о нем упомяну, вам придется меня убить, — пошутила она.
Снейдер оставался серьезным.
— Где мальчик?
Сотрудница полиции смущенно кашлянула.
— Наверху, в своей комнате. Соседка Герлахов здесь и заботится о Мартине.
Снейдер медленно повернул голову в ее сторону и прищурился.
— Я полагаю, это был небольшой хитроумный тест, чтобы выяснить, действительно ли мы из БКА и в курсе ли семейной ситуации Герлахов. Этому учат в полицейской академии Лейпцига? — Он поднял руку в оборонительном жесте. — Это был просто риторический вопрос! С Беном все в порядке?
Женщина покраснела и кивнула.
— А Хэтти?
— Она тоже наверху, в своей комнате. Врач хотел дать ей успокоительное, но она отказалась. Я могу это понять. Своей соседке они доверяют больше, чем нам. Кстати, она останется здесь, пока их отец не приедет с Карибских островов послезавтра утром.
Наверху хлопнула дверь, послышались шаги. Хэтти спустилась по лестнице. Видимо, она услышала громкие голоса. Снейдер заметил по опухшим глазам, что девушка недавно плакала. На ней была синяя пижама, которая выглядела уютной и теплой, и толстые шерстяные носки. Хэтти с любопытством огляделась, заметила Пуласки и тут же подошла к нему. Они поприветствовали друг друга, затем Пуласки повернулся к ним и представил их девушке:
— Это Мартен Снейдер, Марк Крюгер и Мийю Нака-хара из БКА.
— Мартен С. Снейдер, — поправил его Снейдер. — Мы уже знакомы по видеозвонку. — Он пожал ей руку. Ее пальцы были ледяными, рукопожатие крепким.
— Вы уже что-нибудь узнали о Ясмин и моей матери? — спросила она.
— Вероятно, за похищением стоит восточноевропейская хакерская группировка, им… вовсе не нужен выкуп, но они могут… — запинался Пуласки, — позаботиться о том, чтобы Герлах и твоя мать… а также Ясмин… возможно, навсегда…
— Что? — спросила сбитая с толку Хэтти.
— Вероятность того, что они умрут, высока, — перевел Снейдер эту тарабарщину. Затем посмотрел девушке прямо в глаза. — Но я здесь, чтобы это предотвратить. — Краем глаза он заметил, что Пуласки свирепо смотрит на него. — Вы о чем-то думаете, Пуласки? — спросил он, не отрывая взгляда от девушки.
— Да, как я разрежу вас на куски, сложу в полиэтиленовые пакеты и сброшу в Эльстербекен[936], — прошипел Пуласки.
— Вы можете это сделать, но только если мы потерпим неудачу. — «После этого моя жизнь все равно будет лишена смысла», — с горечью подумал он. Много лет назад он уже оплошал со своим сыном и не мог позволить себе снова потерять близкого человека — тем более, что судьба давала ему второй шанс. Он отвел взгляд от Хэтти, затем его голос смягчился. — Я хотел бы осмотреть кабинет твоего отчима.
Хэтти взглянула на женщину-полицейского:
— Можно?
Та кивнула.
— Ладно, пойдемте наверх.
Она зашагала вперед, проходя мимо уродливой картины в красных, желтых и оранжевых тонах.
— Итальянец Де Веккьо, — объяснила она. — Настоящая кровавая сцена из Тосканы.
Марк поморщился.
— Ужасная вещь. — Затем он взглянул на Мийю: — Тебе нравится?
Она пожала плечами:
— Я не понимаю ее смысла.
По пути в кабинет Герлаха они прошли мимо закрытой двери, из-за которой доносились музыка и тонкие детские голоса, словно в радиоспектакле для детей.
— Маленький дракончик Кокос, — объяснила Хэтти. Она открыла дверь напротив комнаты Бена. — Обычно кабинет заперт, но я знаю, где спрятан ключ.
Никто ничего не сказал, пока Мийю не прочистила горло.
— А почему он сейчас открыт?
— Потому что я уже была там сегодня.
— Почему?
— Потому что… потому что хотела его осмотреть.
— И, судя по всему, не нашла ничего интересного, — заключила Мийю. — Иначе ты бы снова заперла дверь. Но ты планировала продолжить поиски позже, верно?
Щеки Хэтти покраснели.
— Да, верно.
— Но мы что-нибудь найдем, — заверила ее Мийю.
Снейдер кивнул Пуласки.
— Видите, она не так уж плоха, — прошептал он.
Затем они вошли в комнату.
Кабинет Герлаха выглядел очень достойно. Мебель из красного дерева, дорогие лампы и витрины, шкаф с полной энциклопедией Брокгауза в кожаном переплете и настоящий персидский ковер на паркетном полу. В помещении чувствовался тонкий запах трубочного табака.
На стенах не висело никаких показных сертификатов или наград в рамках, что создавало приятное впечатление об этом мужчине. Зато там было несколько фотографий Хэтти, Бена и их матери. Видимо, на закате жизни Герлах действительно обнаружил в себе желание создать собственную семью.
Снейдер стоял посреди комнаты и впитывал атмосферу кабинета, залитого красным закатом.
— Давайте исходить из того, что грабители, проникшие в этот дом полгода назад, — это те же самые люди, которые его сейчас похитили. — Он поднял руку, чтобы предупредить любые комментарии. — И давайте предположим, что это та кибербанда, за которой охотился Герлах, — как и мы. Тогда они украли все доказательства, которые у него были против них, поэтому ему пришлось начать расследование заново и на этот раз спрятать материалы в новеньком кемпере. А так как он хотел защитить свою семью, то ничего не рассказал им о своем расследовании.
— И это поведение заставило тебя и Ясмин сделать неправильной вывод… — сказал Пуласки Хэтти, — к счастью, — добавил он, полез в бумажник и вытащил карту памяти камеры. Он бросил на Хэтти быстрый вопросительный взгляд, и она коротко кивнула, словно в молчаливом согласии. — Это видеозапись похищения, — сказал он.
Марк взял у него карту памяти, сел за стол и достал из сумки свое оборудование. Через несколько минут они смотрели видео на ноутбуке. Когда они дошли до сцены, где мать Хэтти домогалась своего сына, Снейдер на мгновение поднял голову. Хэтти смущенно отвела взгляд, сгорая от стыда. Снейдер хотел что-то сказать, но Пуласки лишь слегка покачал головой. Видимо, лучше не затрагивать эту деликатную тему. Тоже хорошо. Пуласки, похоже, был в курсе, и Снейдер доверял ему в этом отношении.
Во время второго просмотра Марк остановил видео ровно на том кадре, где со спины был виден седой мужчина с лысиной.
— Я надеялся, что разрешение на компьютере будет лучше, чем на дисплее камеры, — вздохнул Пуласки.
Действительно, там мало что можно было рассмотреть, в основном из-за серого режима ночной съемки.
— Сделай скриншот этого типа и отправь в криминалистический отдел БКА, — сказал Снейдер.
— Готово!
Снейдер посмотрел на Хэтти с некоторым удовлетворением.
— Я могу здесь курить?
Она пожала плечами:
— Мой отчим тоже здесь курил.
— Трубку, — крикнул Пуласки, — но не косяки!
— Спасибо за информацию.
Снейдер вытряхнул из коробки самокрутку и закурил. Он долго держал дым от первой затяжки в легких, а затем медленно выпустил его через нос. Испепеляющие взгляды Пуласки он игнорировал.
— Нам нужны все документы по той краже со взломом.
— Их будет трудно… достать, — покряхтел Пуласки, вытаскивая из кармана ингалятор от астмы и делая вдох.
— Мы получим их через несколько секунд. — Снейдер щелкнул пальцами, после чего Марк запустил программу. Он спросил у Хэтти точный адрес дома и примерную дату взлома, и вскоре после этого на экране появились результаты.
— Это произошло в первый Адвент в прошлом году, — пробормотал Марк.
— Верно! — вспомнила Хэтти. — После обеда мы с Герлахом ходили на рождественское представление в детском саду Бена.
— Вероятно, они хотели замаскировать взлом под одну из обычных предрождественских краж. — Марк пролистал документы. — В то время на вилле, по-видимому, не было ни сигнализации, ни видеонаблюдения. Нет никаких следов или видео с камер дорожного движения, только свидетельские показания одной соседки. — Он поднял глаза. — Возможно, это даже та самая соседка, которая сейчас присматривает за Беном.
Снейдер кивнул, но затем покачал головой.
— Взлом произошел полгода назад, оставим женщину в покое — ее память все равно уже затуманилась. Лучше покажи мне, что у тебя еще есть.
— Единственное, что может пригодиться, — это фоторобот одного из грабителей. — Они собрались вокруг ноутбука Марка и увидели черно-белый набросок широкоплечего лысого мужчины лет тридцати пяти, у которого могла быть татуировка на голове.
— Парня так и не нашли, — добавил Марк.
— И, кроме того, этот уродливый лысый парень, — заметил Пуласки, косясь на Снейдера, — совсем не похож на похитителя на камере. Кажется, это два совершенно разных типа.
Снейдер погасил косяк в пепельнице рядом с лазерным принтером Герлаха.
— Преимущество лысины в том, что с ней ты всегда выглядишь одинаково хорошо — вам стоит это запомнить. — Он указал на один пункт в документе. — Давайте взглянем на это!
Марк прокрутил страницу вниз.
— За несколько месяцев до взлома Герлах получил письма с угрозами и требованием прекратить свое расследование. Мы не знаем точного содержания; вероятно, он их не сохранил. Но, очевидно, это его не остановило, и он тем более продолжил. — Марк посмотрел на Хэтти.
— Ты знаешь, ему угрожали физическим насилием?
— Без понятия, — ответила Хэтти. — Но мы живем в этом доме только с прошлого Рождества.
Снейдер надел очки для чтения и подошел ближе к экрану.
— Было украдено лишь несколько упакованных рождественских подарков, но при этом все компьютеры, планшеты, мобильные телефоны, ноутбуки, жесткие диски и USB-накопители… только электроника. Не взяли ни наличных, ни драгоценностей. Не особо убедительная инсценировка предрождественской кражи. — Он потер ладонь. — Я уверен, что это были те же самые парни, которые удерживают Немез, а теперь и Герлаха!
— Кроме того, они повредили много имущества в доме, — продолжил Марк. — Видимо, хотели запугать Герлаха. И благодаря этому у нас даже есть фоторобот. — Марк отправил и это изображение в отдел криминалистики.
«Да, пока что все выглядит неплохо». — Снейдер помассировал виски.
— Но пазл все равно не складывается, — пробормотал он, закрыв глаза. — Воры были уверены, что полгода назад забрали все обличающие материалы. Вероятно, именно поэтому его тогда оставили в живых. Но как они узнали, что Герлах организовал новый тайник для данных?
— Может быть, они и не знали, — предположила Мийю.
Снейдер открыл глаза и поморщился. «Что ж, возможно».
— А почему они просто не убили его прямо там, на территории кемпинга? Одна пуля в голову, и все. И зачем похитили Немез несколькими днями ранее? Как это согласуется?
У Мийю тоже не было ответа на этот вопрос. Снейдер уставился на лазерный принтер.
— Я не вижу здесь ни стационарного компьютера, ни лэптопа, — заметил он и взглянул на Пуласки. — В автодоме нашли лэптоп?
Пуласки на мгновение задумался.
— Нет, по крайней мере я видел только ноутбук ЛКА.
— Насколько я знаю, у Герлаха его с собой не было, — вспомнила Хэтти.
Снейдер огляделся. Из лазерного принтера свисал свободный кабель.
— Но он должен где-то быть.
— Да, у него есть маленький синий ноутбук, — подтвердила Хэтти. — На нем я месяц назад смотрела его историю браузера.
— Нам нужна эта вещь.
Пуласки уже набрал номер на своем мобильном телефоне. Из разговора Снейдер понял, что Пуласки беседовал с Винтерэггером из дрезденского ЛКА. Телефонный звонок длился недолго.
— Нет, в кемпере не было ноутбука, — подтвердил Пуласки, и Снейдер показал ему жестом не класть трубку.
Он взял телефон у Пуласки.
— Это Снейдер, БКА, Висбаден. Вы нашли на жестких дисках или USB-накопителях в кемпере какие-нибудь файлы с именем Никодемус или упоминание этого термина?
— Никодемус? — в замешательстве повторил Винтерэггер.
— Да! — Снейдер произнес имя по буквам и услышал, как Винтерэггер разговаривает с коллегами.
— Да, на одном из жестких дисков действительно есть документ с таким именем, но внутри ничего нет.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Документ пустой.
— Жесткий диск был поврежден магнитом?
— Нет, остальные данные на нем в целости.
— Дьявольщина! — Снейдер повесил трубку, вернул телефон Пуласки и рассказал остальным, что он узнал.
Мийю, которая отходила во время телефонного разговора, теперь вернулась к столу с синей папкой, которую достала с полки. Снейдер поправил очки для чтения на носу и вопросительно посмотрел на нее.
— И что это такое?
— Это единственная папка в этом кабинете, в которой нет никаких бумаг, — пояснила она.
Снейдер уставился на круглое отверстие в корешке папки. Она действительно была пуста. Прежде чем он успел задать еще вопросы, Мийю раскрыла папку на столе, наклонила ее, и из прозрачного пластикового файла выскользнул синий ноутбук. Снейдер приподнял бровь.
— Неплохо, — пробормотал Марк, открыл устройство и включил его. — Вопрос о том, почему Герлах так хорошо спрятал эту вещь, напрашивается сам собой.
Снейдер кивнул.
— Нужно проверить жесткий диск.
На экране появилось небольшое белое окно.
— Защищен паролем — возможно, компьютер еще и зашифрован, — объяснил Марк.
— Насколько это плохо? — спросил Пуласки.
Марк не ответил. Он снова выключил ноутбук и вставил в него USB-флешку. Затем перезапустил его в безопасном режиме и открыл какую-то программу.
— Вы хотите взломать пароль? — спросил Пуласки.
— Это займет слишком много времени, — сказал Марк. — Программа на USB-накопителе запишет новую подпрограмму в операционную систему, и компьютер загрузится без пароля или шифрования.
Пуласки взглянул на Снейдера, который коротко и понимающе кивнул. Через несколько минут они уже зашли в компьютер. Но результат оказался отрезвляющим.
— Жесткий диск абсолютно пуст, за исключением операционной системы и офисного программного обеспечения. Как и история браузера, — пробормотал Марк, просматривая другие разделы ноутбука. — Жесткий диск был несколько раз разделен… и на одном из этих локальных дисков… действительно… — ага! — сохранен документ. — Он просиял, но в следующий момент нахмурился. — Борцовский файл с именем Никодемус.
— Вероятно, тот же документ, который ЛКА обнаружило в кемпере, — размышлял Пуласки вслух. — Возможно, резервная копия.
— И, если нам не повезет, он тоже будет пустым. — Марк открыл файл размером 99 килобайт. Много информации в нем содержаться не могло, и вскоре их опасения подтвердились. Перед ними был пустой документ. Марк прокрутил десять страниц до конца, но на них ничего не было. Затем Марк переключился в режим просмотра страниц, но и там они увидели только десять пустых листов.
— Идиотизм! — прорычал Пуласки. — Прямо как в кемпере. Но зачем Герлах делает резервную копию, если документ пустой?
— Распечатай его, — предложила Мийю.
— Зачем, он же пустой! — рявкнул на нее Марк.
— Распечатай! — настаивала она.
Вздохнув, Марк подключил ноутбук к кабелю лазерного принтера и запустил его. После того как устройство загрузилось, он распечатал документ. Принтер выплюнул десять пустых страниц.
— Ну как, довольна? — проворчал Марк.
Мийю проигнорировала его и хмуро уставилась на белоснежные листы.
— Пустой вордовский файл весит 20 000 байт, а этот — 99 456 байт. Я не понимаю.
Они в недоумении посмотрели на ноутбук.
— Возможно, документ поврежден. Я мог бы попытаться его восстановить, — предложил Марк.
Снейдер покачал головой.
— Позволь-ка мне.
Марк поднялся, и Снейдер сел в кресло за столом. Он задумался на мгновение, затем выделил курсором все десять страниц и переместил мышь на панель инструментов.
— В этом гребаном файле что-то есть, — пробормотал он, переходя к иконке «Цвет шрифта». — Герлах скрыл информацию — возможно, текст просто белый. — Затем он изменил цвет шрифта на черный, и внезапно они увидели плотный текст.
— Неплохо. Настолько же просто, насколько и гениально, — пробормотал Марк.
Снейдер встал.
— Оставь хвалебные речи и распечатай это для нас снова.
Марк увеличил размер шрифта и распечатал страницы несколько раз. Каждый взял по экземпляру, и они одновременно начали читать. К тому времени, как Снейдер дошел до середины, Мийю уже прочитала весь текст и, вероятно, запомнила его со всеми абзацами и опечатками.
— Марк, ты был прав, — признала она. — Никодемус действительно женщина. Судя по всему, она была программистом брандмауэра и руководителем отдела 1Т-безопасности в крупной компании-разработчике программного обеспечения, где доросла до позиции компаньона. Вскоре после этого компанию поглотила корпорация, ее партнеры поднялись по карьерной лестнице, а ее уволили без предупреждения, обвинив в промышленном шпионаже и краже данных своих клиентов — что не соответствовало действительности. После этого ее репутация была испорчена, и она исчезла с радаров.
— Ей уже за сорок, — пробормотал Снейдер. — Я думал, она намного моложе. — После резюме Мийю он пропустил большую часть страниц и перешел к последнему абзацу. — Согласно информации Герлаха, ее настоящее имя — Адриана Зайонц. — Интересно, как отставной судья это выяснил, — тем не менее вот оно написано черным по белому. — Если Герлах прав, она гений информационных технологий и глава банды.
— Но она работает нелегально — и гарантированно не оставляет никаких цифровых следов, — добавила Мийю. — Мы ее не найдем, все-таки она скрывается уже пять лет.
— Тихо! — проворчал Снейдер и дочитал оставшиеся страницы.
Из информации следовало, что обвинение против двух компьютерных хакеров, которые впоследствии погибли в автокатастрофе, было последним крупным делом судьи Герлаха три года назад. Однако, по мнению Герлаха, эти двое были лишь одной из многих взаимосвязанных ячеек, так сказать, вершина айсберга. Герлах уже тогда подозревал, что за этим стоит нечто масштабное, и постепенно выяснял о Никодемус все больше и больше.
Текст представлял собой хронологическое изложение эволюции Адрианы Зайонц. Первоначально ее группировка занималась лишь простым фишингом банковских реквизитов через порносайты, которые они заражали своими программами. Позже они взламывали корпоративные и клиентские данные корпораций, зашифровывали их с помощью своего вредоносного программного обеспечения и вымогали у владельцев крупные суммы выкупа в виде биткоинов. В первую очередь они были нацелены на фармацевтическую промышленность, медиаимперии и мощные химические и энергетические компании, которые переводили свою прибыль на офшорные счета и практически не платили налогов. Это напоминало современную версию преступных группировок 1970-х годов — только вместо автоматов, самодельных взрывных устройств и угнанных фургонов «Фольксваген» Адриана и ее коллеги использовали клавиатуры, мыши, высокопроизводительные компьютеры и умные программы. По-видимому, они хотели поставить на колени определенные транснациональные корпорации. Некоторые компании взяли крупные кредиты и действительно заплатили выкуп, но так и не получили доступ к своим данным — в результате чего полностью обанкротились.
После того как Хэтти прочитала текст, ее лицо побелело, и она опустила страницы дрожащими руками.
— Я была так несправедлива к Герлаху, — выдохнула она.
В необычном порыве спонтанного сочувствия Снейдер положил руку ей на плечо.
— Судя по всему, твой отчим не хотел сидеть сложа руки и смотреть, как месть одной женщины наносит все больший ущерб. Видимо, это было его страстью на пенсии. Другие рисуют или играют в гольф; он хотел поймать эту женщину.
Хэтти глубоко вздохнула и запрокинула голову, чтобы сдержать подступающие слезы.
— То, что мы сейчас узнали, это ведь хорошо? — нерешительно спросила она.
Снейдер кивнул:
— Это продвигает нас на один шаг вперед. — Вместе с тем он также понял, что группировка Адрианы должна устранить судью как можно быстрее, прежде чем он сможет сбежать и дать против них показания. Поэтому шансы найти их троих живыми уменьшались. Он убрал руку с плеча Хэтти. С комком в животе подумал о своей Белочке, которой все-таки удалось продержаться неделю.
— А что теперь? — спросил Марк.
— По-моему, в этих материалах есть только одна полезная зацепка, которая может привести нас к Адриане. — Пуласки перелистнул на третью страницу и ткнул пальцем в строчку. — Этот поляк… Вуйцик… бывший компьютерный хакер, осужденный за мелкие правонарушения и незаконное хранение оружия. Он был другом юности Адрианы, когда она еще жила во Вроцлаве.
— Но Адриана переехала в Гданьск — по крайней мере, согласно этим документам, — возразил Марк.
— Верно, но, может быть, этот Вуйцик знает, где именно она сейчас… если мы ему немного поможем. — Пуласки бросил на Снейдера требовательный взгляд.
Снейдер поморщился, затем медленно кивнул:
— Небольшая помощь никогда не была для нас проблемой. Даже если этот парень живет за пределами Германии.
У Пуласки на скулах заходили желваки. Видимо, он смотрел на это так же.
— На мой взгляд, есть еще вторая зацепка. — Снейдер перевернул последнюю страницу. — По информации Герлаха, группировка, похоже, использует несколько помещений, но ее штаб-квартирой, скорее всего, является пустой заводской склад в Гданьске, что хорошо вписывается в наши предположения. К сожалению, Герлах не выяснил, где именно находится этот склад.
— Складские помещения — идеальное место для хакеров, — объяснил Марк. — Все оборудование не разбросано по разным адресам, а сконцентрировано в одном месте. Их никто не видит, они могут оставаться там долгое время, подключаться к электросети и незаметно воровать электроэнергию, но также могут мгновенно все свернуть, если их обнаружат, быстро уйти, не оставив почти никаких следов и, — если все правильно организуют, — имеют быстрый Интернет.
— А в крайнем случае могут поджечь всю территорию, не подвергая опасности человеческие жизни, поскольку непосредственных соседей там, скорее всего, нет, — добавила Мийю.
Снейдер удивленно посмотрел на нее.
— Вы только что поставили себя на место сочувствующего человека?
Мийю покачала головой.
— Просто логический вывод — в случае ареста срок будет меньше.
Снейдер нахмурился. Сабина действительно могла звонить из такого складского помещения.
Но никаких конкретных зацепок, на какой именно пустой фабрике могла укрыться банда, не было. Поскольку официального расследования в отношении этих парней не проводилось, до судебного ордера на обыск дело так и не дошло. До сих пор! Однако с похищением Сабины перед ними были открыты все возможности.
«Нам просто нужно найти тот самый склад».
Снейдер взял свой мобильный телефон и набрал номер Крамера.
Уже два дня Сабина лихорадочно размышляла над вопросами, которые задал ей Бартош. А они могли означать только одно: эти придурки планировали хакерскую атаку на немецкое БКА.
Но почему именно БКА? Только потому, что она там работала и в Калининграде случайно попала в руки этих парней? Если бы они столкнулись с высокопоставленной чиновницей Министерства финансов, целью их атаки стало бы финансовое ведомство? Одно было ясно — они не жалкие любители; для этого они слишком много знали. И Бартош был абсолютным профессионалом в своем деле.
Он выполнил свою угрозу, но все обернулось даже хуже. Сабина уже два дня ничего не ела и получала только по стакану воды — примерно каждые десять — двенадцать часов. Кран в раковине был перекрыт, как и бачки унитазов после того, как воду из них полностью слили. Она привыкла к запаху фекалий и мочи, но в таких обстоятельствах, и особенно без воды, она долго не протянет.
А потом еще Бартош — резко и без лишних слов — ткнул ее в ребра оттопыренными пальцами, после чего намеренно повредил ей колено и локоть. Сабина вытерпела ужасную боль, но каждый раз у нее перехватывало дыхание, а на глаза наворачивались слезы.
«Почему вдруг такая спешка?» — хотела спросить она Бартоша, лежа на полу и тяжело дыша, но не могла произнести ни звука. Видимо, парни изменили изначальные планы и заторопились. Или просто потеряли терпение.
Тем не менее Сабина поначалу хранила молчание. Но после второго удара по ребрам и угрозы, что теперь он сломает ей палец, она впервые раскрыла рот. Хотя и не выдала много информации. Бартош и этот Пётр ей все равно не поверили. «Ты должна знать больше обо всей IT-системе», — рявкнул на нее Пётр. Затем Бартош сломал ей безымянный палец левой руки и вывернул его в суставе так сильно, что у нее снова брызнули слезы, и она громко закричала.
И тут она действительно заговорила. Об именах пользователей, паролях, кодах административного доступа, программах, брандмауэрах и серверах баз данных. Она рассказала все, что смогла вспомнить. «Но ты должна знать больше!» — снова заявили они.
«Нет, иначе я бы работала в IT, а не в отделе по расследованию убийств!» — закричала она от боли.
Наконец они ушли, выключили свет и оставили ее рыдающей лежать на полу. И тогда она впервые почувствовала, как это чудесно, когда боль начинает утихать.
Завтра Бартош сломает ей еще несколько пальцев, а затем применит электрический ток — и в зависимости от того, насколько он будет терпелив, она сможет выбрать, отрежет ли он ей первые части тела или ей придется раздеться для него. Теперь она знала, что Пётр не солгал о Бартоше. Этот мерзкий ублюдок на самом деле получал большое удовольствие от всего, что делал.
«Тебе придется либо освободиться — либо говорить».
Однако проблема заключалась в том, что она больше ничего не знала об IT-структурах БКА. Она уже раскрыла данные Марка и всех других известных ей IT-специалистов — что и так плохо! И все равно Петру этого было недостаточно.
Когда свет снова зажегся и дверь открылась, Сабина вздрогнула от страха, что Бартош со своей презрительной ухмылкой войдет в комнату и опять подвергнет ее издевательствам. Да, он тоже был там, но держался позади вместе с Петром и парнем по имени Виктор. Вместо троих мужчин в комнату вошла женщина с седеющими волосами до плеч. Сабина никогда раньше ее не видела.
Она была лет сорока пяти, с жестким лицом и холодным пронзительным взглядом, в облегающей мотоциклетной одежде.
— Привет, Сабина, — сказала она спокойным глухим голосом с легким польским акцентом. По ее манере держать себя и тому, как она ходила по комнате, женщина казалась очень властной и доминирующей. Она некоторое время изучала Сабину, затем на мгновение подняла руку. — Встань, пожалуйста, когда я с тобой разговариваю!
Сабина встала. Когда ее глаза привыкли к яркому свету, она присмотрелась к женщине более внимательно. Похоже, у той не было при себе никакого оружия.
Женщина подошла ближе.
— Я Адриана. Ты должна знать обо мне одну вещь: я ненавижу, когда молодых красивых женщин, таких как ты, медленно уничтожают. Умственно и физически. Давай закончим этот допрос быстро и безболезненно, пока с тобой не случилось что-то необратимое. Поверь, это и в твоих интересах! Я хочу тебе помочь. Но для этого ты должна говорить. Иначе, клянусь, Бартош будет заниматься тобой до тех пор, пока ты не превратишься в жалкое, скулящее и пускающее слюни подобие человека. После уже ничего нельзя будет исправить. Ты все еще можешь это предотвратить. Но ты должна заговорить. — Она пристально посмотрела на Сабину.
— Я сказала все, что знаю, — прошептала она. — Я работаю в отделе по расследованию убийств, а не в IT. Я просто не знаю той информации, которую вы хотите от меня получить!
— Но ты же училась в академии.
— Два года.
— И что ты там узнала?
— Об IT мало что. Могу только рассказать, какие программы я использую как следователь. Но я это и так уже сделала.
— Проблема в том, что мы тебе не верим.
— Я знаю, что вы задумали. — Сабина попыталась перевести разговор в другое русло. — Вы хотите взломать систему и с помощью программы-шантажиста зашифровать все базы данных, содержащие сведения о персонале и результаты расследований. Вы хотите шантажировать правительство Германии, угрожая уничтожить все эти данные?
Адриана кивнула.
— Какая светлая голова.
— Сколько вы за это хотите?
— Имеешь в виду выкуп? — Адриана медленно направилась к ней через комнату. — А ты как думаешь? Какая сумма будет подходящей? Восемьдесят тысяч биткоинов?
Голод и нехватка воды мешали ей сосредоточиться, но в конце концов она подсчитала в уме сумму.
— Три миллиарда евро? — выпалила она.
— Слишком мало?
Сабина горько рассмеялась.
— В БКА чрезвычайно строгие меры безопасности; вы никогда не сможете их обойти.
— Предоставь это нам. У нас есть вредоносное программное обеспечение, которое мы разработали сами и которое использует все уязвимости нулевого дня.
— Все программы БКА регулярно обновляются; слабых мест нет.
Адриана, улыбаясь, свела брови.
— Ты в этом так уверена?
— В любом случае у самого БКА есть специалисты, которые могут восстановить данные.
— Нет, если мы зашифруем все резервные копии. Даже десяткам пакистанских IT-гениев понадобится несколько лет, чтобы их расшифровать. Поверь мне — я знаю, как они работают.
Сабина стиснула зубы.
— Что бы вы ни пытались сделать, правительство не позволит себя шантажировать.
Адриана пожала плечами.
— Тогда данные исчезнут навсегда.
Она подошла ближе и понизила голос:
— С тех пор, как несколько лет назад была проведена реорганизация архива БКА, вы больше не используете бумажные документы, а только электронные. Даже суды и прокуроры теперь почти не работают с распечатками. Ты понимаешь, что это значит? Ваша система будет выведена из строя. Немецкий федеральный полицейский аппарат не будет функционировать. Мы говорим не просто о затрудненной работе, а о полном параличе системы. Старые протоколы расследований будут недоступны, новые вообще нельзя будет зарегистрировать, а координация между ЛКА станет невозможна. Преступность будет процветать.
— Вы представляете это себе более драматичным, чем оно есть на самом деле, — сказала Сабина.
Адриана пожевала нижнюю губу.
— Мы также могли бы предложить данные БКА для продажи в даркнете. Вероятно, там много информации, которая может представлять интерес для легендарных преступников. — Она на мгновение задумалась. — Не только процессуальные и личные данные, но и информацию о коллегах, сотрудниках и следователях под прикрытием, возможном розыске, процессуальных стратегиях и федеральном троянском программном обеспечении, с помощью которого БКА шпионит за преступниками.
Сабина сглотнула, чувствуя, как у нее пересохло во рту, и постаралась не выдать нарастающую панику.
— Когда я об этом думаю… — Адриана сделала паузу. — Возможно, девяносто тысяч биткоинов более уместны. И даже их ваше правительство передаст нам с радостью.
— А если нет? — прохрипела Сабина.
Адриана улыбнулась.
— Тоже хорошо. Я борюсь с коррумпированной системой государственных чиновников, лоббистов и корпораций. Заплатит государство или нет, как только взломаем систему и нанесем ей удар в уязвимое место, мы достигнем своей цели — в любом случае.
— Я понятия не имею, чем вы занимались раньше, но вы переоцениваете себя — это вам не по плечу.
— Мило, что ты беспокоишься о нас. Но знаешь ли, делать с единомышленниками то, что у тебя получается лучше всего, — это самое чудесное, что может с тобой случиться, — объяснила Адриана. — А это именно то, чем мы занимаемся уже несколько лет.
Невозможно было не заметить, как она гордилась своей командой. Тем не менее Сабина попыталась спровоцировать ее еще больше.
— Вы даже не смогли достать в России спутниковую тарелку. Как вы планируете взломать БКА?
Адриана с улыбкой взглянула на Петра и Виктора.
— Ты, наверное, думаешь, что у нас нет других контактов, но мы давно нашли замену. Наверху работают новейшие серверы с невероятной вычислительной мощностью, позволяя нам создавать по-настоящему крупные ботнеты. Таким образом мы можем легко объединять тысячи зараженных систем через удаленное управление.
— И вы думаете, что это не оставляет следов?
Адриана посмотрела на нее с жалостью.
— С помощью необходимого оборудования и нашей собственной новой антенны мы получили контроль над российским спутником, который позволяет нам анонимно выходить в Интернет.
— Звучит здорово, но чем больше вы делаете, тем больше улик оставляете.
— Я знаю… — Адриана кивнула и улыбнулась, — ты надеешься, что немецкие и польские следователи уже идут за нами по пятам. Но и здесь я вынуждена тебя разочаровать. Твои коллеги даже не подозревают о нашем существовании. — Она развела руками. — Да, они ликвидировали несколько ячеек — но это все. По правде говоря, они понятия не имеют, что их ждет в ближайшие несколько дней, когда произойдет крупное отключение электроэнергии и все эти ценные данные исчезнут.
Сабина знала, что после этой хакерской атаки у Адрианы не будет иного выбора, кроме как убить ее. Поэтому в данный момент ее единственным союзником была игра на время.
— Наверное, вы надеетесь, что вам на крючок попалась крупная рыба, но я всего лишь обычный следователь-криминалист, — сказала Сабина, качая головой. — Я не смогу вам помочь, даже если Бартош будет часами обращаться со мной, как с куском сырого мяса.
Адриана обернулась и крикнула через плечо:
— Ты ей веришь?
Бартош вошел в комнату и встал рядом с Адрианой.
— Я скажу тебе послезавтра.
Тут в комнату вошел и Пётр. На нем были джинсы и серый кардиган, в заметно оттянутом кармане лежал какой-то предмет. За последние несколько дней его акне ухудшилось до ужасного состояния; лицо Петра было красным, опухшим и покрытым шрамами, как будто череп был готов лопнуть в любой момент. Он подошел ближе и криво усмехнулся.
— Тебе лучше начать говорить, иначе Бартош мало что от тебя оставит… если ты понимаешь, о чем я.
Сабина чувствовала неприятный запах у него изо рта.
— Пошел ты! — прошипела она ему на ухо.
— Не подходи так близко! — предупредила его Адриана, но было уже слишком поздно.
Сабина расцарапала ему щеку ногтями, после чего он взревел — и в тот же момент, не раздумывая, ударил ее кулаком в живот.
— Черт… — вырвалось у нее. Задыхаясь, она рухнула на колени и начала судорожно хватать ртом воздух. К счастью, в последние дни она ничего не ела, поэтому сейчас у нее к горлу подступила только горькая желчь. Она не ожидала, что Пётр ударит ее так сильно.
— Сделаешь так еще раз, и я от тебя мокрого места не оставлю! — крикнул Пётр, отступая на шаг. — Какая стерва, — пробормотал он. — Вероятно, владеет десятками различных захватов и приемов, но вместо этого царапает мне лицо.
Сабина сглотнула. «Да, ему наверняка было больно». Но получился идеальный отвлекающий маневр. Она спрятала под футболкой мобильный телефон, украденный из кармана кардигана Петра. Это определенно стоило удара в живот.
Только теперь ей нужно было позвонить как можно быстрее, пока он не заметил пропажу. Если в этой дыре вообще есть прием.
— Мне нужно в туалет, — прохрипела она, намеренно выпуская слюну из уголка рта. Она встала и, согнувшись, похромала к туалетной кабинке.
— Оставь дверь открытой, — приказала Адриана. — Я еще не закончила с тобой.
Сабина оставила дверь приоткрытой и опустилась на сиденье унитаза. Здесь и правда был сигнал, две дрожащие полоски из пяти, но все-таки. Однако эта чертова штука была заблокирована. «Но ты должна позвонить сейчас — это твой единственный шанс, потому что как только Пётр успокоится, он заметит пропажу».
Она посмотрела на дисплей на свет и разглядела на нем жирный след в форме треугольника. «Проклятье!» Существовало несколько возможных последовательностей цифр, которые Пётр использовал для блокировки своего телефона. Сначала она пошла сверху вниз. «Неверно!» Потом снизу вверх. «Опять не так!» Затем она попробовала начать с середины, двигаясь вниз, а затем вверх.
— Поторопись! — прорычал Бартош. — Настолько все плохо не может быть.
Телефон разблокировался, и дисплей засветился. Тем временем она уже лихорадочно думала, кому позвонить. Если она наберет 112, Снейдер еще долго не узнает, что она жива. К тому же у нее не было времени отвечать на вопросы в течение нескольких минут. Наконец она набрала код Германии и домашний номер Снейдера, который знала наизусть, и прижала трубку к уху. Ей пришлось стиснуть зубы, потому что сломанный палец болел. У нее закружилась голова. «Только бы не упасть в обморок». На заднем плане она слышала, как все четверо разговаривают друг с другом по-польски.
В трубке шли длинные гудки.
«Ну же, подойди!»
Сабина ничего не понимала из польской речи, но ей показалось, что она услышала имя
«Господи, да ответь же!»
— Поторопись! — крикнул Бартош по-немецки.
— Да, — буркнула она.
Затем гудки прекратились. Она услышала дыхание, но не дала сказать человеку на другом конце провода ни слова.
— Алло, Сомерсет? — прошептала она, прикрывая рот свободной рукой. — Я не знаю, где я… У меня есть возможность сделать только этот звонок.
Сабина услышала, как снаружи Пётр крикнул «Вот сволочь!» и что-то еще на польском языке. Она хотела назвать имена Адрианы, Петра, Виктора и Бартоша, но дверь распахнулась, Пётр ворвался в кабинку и вырвал у нее из рук телефон.
Она успела услышать голос Снейдера:
— Белочка?..
Затем Пётр разорвал соединение.
— Черт! Черт! Черт! — кричал он, разбирая телефон, затем резко выдернул сим-карту и тут же разломил ее.
Затем выволок Сабину за воротник футболки из кабинки и ударил ее мобильным телефоном по лицу с такой силой, что она отлетела и упала навзничь.
— Гребаная стерва!
На мгновение у нее перед глазами потемнело. Она осталась лежать на полу, чувствуя затылком кафельную плитку. У нее была разбита губа. Сабина почувствовала вкус крови и провела языком по зубам. «Плевать на боль, — думала она. — К счастью, он не выбил тебе ни одного зуба».
Лежа на полу, она видела расплывчатые очертания Адрианы, которая с ужасом уставилась на Петра и ругала его по-польски. Но Пётр не реагировал. Все еще в ярости, он схватил то, что осталось от телефона, и швырнул его об стену с такой силой, что корпус разбился вдребезги.
«Вам конец! — подумала Сабина. — Снейдер меня найдет!»
Она услышала шаги, и в следующий момент в туалете появились еще трое молодых людей.
— Что случилось? — крикнул один из них по-немецки.
Адриана глубоко вздохнула. У нее было очень сосредоточенное выражение лица.
— Мы должны немедленно сменить локацию, — сказала она также по-немецки.
Виктор подошел к Сабине и наклонился.
— Кому ты звонила?
— Кому она могла звонить? Копам, конечно! — крикнула Адриана. — Мы перевезем ее в нашу старую штаб-квартиру. — Она повернулась к Петру: — И взломаем «Польска-Мобил-Ком».
Кровь сочилась из уголка рта Сабины. Но она мысленно улыбнулась. «Можете не стараться. Снейдер опередит вас — а если нет, то найдет другой способ».
— Немедленно уведите ее отсюда! — закричала Адриана.
Сабина встала и подняла руку.
— Одну минуточку… — Тяжело дыша, она пошла к раковине. Хотя водопровод был перекрыт, она все равно наклонилась над раковиной и плюнула в нее. Кровь с лица она вытирать не стала — так все выглядело более драматично. Затем Сабина сделала вид, что осматривает зубы и вытаскивает отломившийся осколок.
— Быстрее! — настаивала Адриана.
— Да, конечно, — пробормотала Сабина. — Этот придурок выбил мне зуб… — солгала она. Заполучить телефон во второй раз у нее точно не получится. Потому что отныне эти парни будут чертовски осторожны. Но если Снейдер потерпит неудачу, ей нужна альтернатива.
«Куда бы меня ни повезли, смена локации — это хорошая возможность самостоятельно разработать план побега. А для этого плана тебе понадобится оружие».
Она быстро спрятала металлическую заглушку для раковины в руке.
Силке Ауэр спускалась на лифте. Магнитная карта все еще лежала наверху в гостиничном номере. Грегор вернет ее на ресепшен чуть позже, когда будет выписываться из отеля. Тем временем сама она направлялась в подземный паркинг на минус втором этаже.
Глядя на себя в зеркало в золотой раме, Силке уложила волосы и сбрызнула их лаком. Затем убрала баллончик в сумочку и застегнула кашемировое пальто. Она улыбнулась. Когда через десять минут Грегор поедет на лифте в паркинг, он все еще будет чувствовать ее запах. И вдруг по ее спине пробежала холодная дрожь. «Боже мой! — Она быстро полезла в карман пальто. — Да, оно здесь». Силке надела обручальное кольцо с бриллиантом. Страшно представить, что будет, если ее муж спросит, где кольцо.
Лифт остановился со звуковым сигналом, и дверь открылась. Перед ней лежала тускло освещенная подземная парковка. Как всегда, почти пустая — преимущество этого отеля. Как и расположение в центре Магдебурга. Идеальное место для тайных встреч с любовником на двадцать лет ее моложе. Как радиоведущая со своим ток-шоу, она была чрезвычайно популярна, к счастью, мало кто знал, как она выглядит. Это обеспечивало ей необходимую анонимность.
Силке вышла из кабины и направилась к своему парковочному месту. Краем глаза она заметила двух хорошо одетых пожилых мужчин в расстегнутых пальто и черных костюмах, которые ждали возле лифта, а теперь замолчали и с любопытством на нее посмотрели. Тот, что стоял прямо под потолочным светильником, сразу привлек ее внимание. Коренастый, крепкого телосложения, с плохо зажившим длинным шрамом на месте одной из бровей. Он разглядывал ее с особым интересом. «Извините, ребята, вы опоздали! Сегодня у меня уже был хороший секс!»
Сейчас, в начале декабря, в подземном паркинге было очень холодно. Она обернула шарф вокруг шеи и подняла воротник пальто. Затем зашагала по бетону на высоких каблуках. Эхо щелчками отражалось от стен.
Силке была высокой женщиной — телосложение унаследовала от матери. Она уже много лет следила за фигурой и при росте почти метр восемьдесят весила всего шестьдесят три килограмма. И все эти усилия прикладывала не ради своего почти семидесятилетнего мужа, бывшего политика и депутата ландестага в отставке, которого теперь больше интересовала модель железной дороги в подвале, чем мокрая киска жены. К его порокам, несомненно, относились алчность и жажда власти — соответственно, он был крайне коррумпирован и беспринципен в своей работе. Вероятно, он даже приблизительно не представлял, что было у жены на уме, какие извращенные мысли посещали. Хорошо, что у нее есть Грегор, который заставил ее вновь почувствовать себя молодой и живой. Что в этом плохого?
Она подошла к своему автомобилю, черному «Порше», и открыла его с помощью дистанционного ключа. Мигнули фары и повторители поворота в боковых зеркалах. Она заметила, что двое мужчин в костюмах не вошли в лифт, а последовали за ней по паркингу. Она огляделась, стараясь не привлекать к себе внимания. Крепкий тип шел вперед. В этом углу стояла только ее машина. «Куда они направляются?»
Сев в машину, Силке закрыла дверь и попыталась завести двигатель, но он не завелся. Дисплей загорелся и стал выдавать одно сообщение об ошибке за другим. «Проклятье! Всего семь тысяч километров, и эта чертова машина не заводится!» Она подняла глаза и посмотрела на мужчин. Они целенаправленно приближались, незаметно переговариваясь и засунув руки в карманы пальто.
«Проклятье! Что, если это не совпадение? Что, если они произвели какие-то манипуляции с двигателем твоей машины? — пронеслось у нее в голове. — Ты могла бы посигналить! А потом? Никто тебя не услышит».
Теперь мужчины были всего в нескольких метрах. Запереться в машине? Глупая идея! Если они смогли открыть капот, то смогут открыть и дверь. Она быстро выскочила из машины, оставив дверь открытой, и бросилась к зеленому указателю выхода. Краем глаза увидела, что мужчины побежали за ней. Эти мерзавцы преследовали ее.
Силке поспешно распахнула противопожарную дверь и бросилась вверх по лестнице. Годы тренировок мышц живота, ног и ягодиц наконец-то принесли свои плоды. «Вам, мудакам, меня не догнать!» Несмотря на высокие каблуки, она взбежала по ступенькам — услышав, как внизу открылась дверь, преодолела еще один этаж и выскочила через дверь на улицу.
В лицо ударил холодный ветер. Сначала ей нужно было сориентироваться. Уже стемнело, и перед ней блестел и сверкал центр Магдебурга. Миллионы лампочек освещали рождественский рынок — дом ремесел, красочные карусели и прилавки с пряниками. «Слиться с толпой? Нет, лучше такси!»
Одно как раз медленно катилось по улице. Знак на крыше автомобиля светился желтым. Силке поспешила к машине мимо стендов с едким запахом глинтвейна. Тяжело дыша — на морозе дыхание тут же превращалось в пар, — она огляделась. Проклятье, эти типы наступали ей на пятки. «Какого черта им нужно? Они даже не знают, кто я».
Она споткнулась и чуть не упала с бордюра на булыжную мостовую. «Вот дерьмо, теперь еще и каблук сломался». Ее сердце бешено колотилось. Помахав рукой, она заковыляла к машине. Через лобовое стекло увидела, что водитель такси заметил ее. Успокоившись, она замедлила шаг и пошла к машине. Осторожно взглянув через плечо, увидела, что преследовавшие ее мужчины теперь тоже замедлили шаг. В этот момент другая женщина, перебежав улицу, подскочила к машине и открыла заднюю дверь.
Силке бросилась к женщине:
— Это мое такси!
— Ваше такси? Послушайте, я была здесь раньше вас.
«Черт!»
— Куда вы едете? — пропыхтела Силке, пытаясь говорить примирительным голосом.
Женщина была примерно ее возраста, но уже седая и не так элегантно, как Силке, одетая. Она держала в руках старомодную сумочку.
— Какое вам дело?
— Пожалуйста! — взмолилась Силке. — Куда вы едете?
— В Кольбиц.
«Так далеко за город?» Это добрых двадцать пять километров.
— Какое совпадение. Мне тоже туда, — солгала Силке. — Это недешево. Мы могли бы разделить расходы на поездку, — предложила она. — Хотя, что уж там, я беру все на себя.
Женщина удивленно подняла брови:
— Правда? Вы платите?
— Да! — Силке подтолкнула ее, обежала машину и села с другой стороны. Она увидела, что мужчины остановились недалеко от такси и теперь вглядывались через стекло внутрь.
— Быстрее, садитесь. — Силке наклонилась к водителю. — В Кольбиц… как можно быстрее.
Женщина нерешительно села, прижала сумочку к плоской груди и захлопнула дверцу. Силке пристегнула ремень безопасности на случай, если типы попытаются вытащить ее из машины. Теперь, в свете рождественских огней, она увидела лицо второго мужчины. Она прищурила глаза. «Я запомню ваши рожи».
— У вас сломан каблук, — заметила женщина.
— Знаю. Я торопилась, — пробормотала Силке. Ничего лучшего она придумать не могла.
Теперь женщина тоже посмотрела в окно на мужчин. Тем временем водитель включил таксометр и нажал на газ.
Силке обернулась и продолжала наблюдать за мужчинами, которые просто стояли и смотрели вслед машине.
— Я думаю, они что-то от меня хотели, — объяснила она женщине. Затем протянула руку: — Спасибо, что взяли меня с собой. Силке.
Женщина смущенно кивнула, но затем улыбнулась.
— Герда… Герда Бём. — Она ослабила шарф и расстегнула пальто. Под ним была столь же старомодная блузка. Единственное, что выглядело действительно шикарно, — это зеленая переливающаяся брошь в форме ящерицы, которую она носила на блузке. — Вы знали тех двоих? — спросила Герда.
Силке покачала головой:
— Нет, но они преследовали меня в подземном паркинге. — Она порылась в сумочке в поисках сотового телефона и набрала номер дрожащими пальцами.
— Кому вы звоните? — спросила Герда.
— В полицию… моя машина все еще в подземном гараже… она не заперта… кто-то должен туда… Да, алло?
Водитель обернулся:
— Забери у нее телефон!
Внезапно женщина выхватила телефон у Силке из рук и отключила.
— В чем дело? — ахнула Силке.
— Ты одна справишься? — обернулся снова водитель.
У мужчины были белокурые волосы, он был одет в белую рубашку с широкими темными подтяжками. Больше Силке ничего не разглядела.
— Конечно.
Герда полезла в свою старомодную сумочку и достала что-то похожее на шприц, который собиралась воткнуть Силке в плечо. Но Силке быстро отбросила руку в сторону и атаковала женщину. В драке шприц упал на пол.
Тогда Герда сорвала брошь с блузки и булавкой поцарапала Силке шею.
— Какого… черта? — выпалила Силке. Она схватилась за шею и почувствовала липкую кровь. В следующий момент у нее закружилась голова. Она попыталась открыть дверь, но ветер снова захлопнул ее.
— Сделай ей еще укол! — крикнул водитель, но Герда уже подняла шприц с пола.
— Черт… что… — Силке почувствовала укол длинной холодной иглы, проникающей глубоко через пальто в плечо. Она хотела снова ударить Герду по руке, но в тот же момент силы покинули ее. Все вокруг замедлилось.
Силке услышала треск рации с водительского места.
— Все получилось? — раздался из динамика протяжный искаженный голос.
Водитель взял рацию, как в замедленной съемке.
— Да, она у нас.
Силке повернулась в сторону.
— Вас зовут… вовсе не… Герда, да? — Она снова потянулась к дверной ручке.
— Нет, меня зовут Герда. Это вы вполне можете знать.
Улыбнувшись, женщина вытащила иглу у нее из плеча, пододвинулась ближе и приподняла ей одно веко. Фары встречных машин ослепили Силке.
— Хорошо, — пробормотала женщина. Затем она перегнулась через Силке и рывком захлопнула дверь.
Все кружилось у Силке перед глазами.
— Я… вас не знаю…
— Нет, — ответила Герда. — Но мы вас знаем. Привет от вашего мужа.
Снейдер, Мийю и Марк провели ночь — по рекомендации Пуласки — в гранд-отеле «Вайцзеккер» в районе Лейпциг-Митте. Снейдер знал, что Мийю не волновало, какой номер ей достанется, главное, чтобы в нем не было шкафа, а только открытые полки, односпальная кровать стояла в нише далеко от окна и она могла закрыть звуконепроницаемые окна, чтобы находиться в абсолютной тишине. Комната Марка, напротив, выходила окнами на главную площадь. Его нисколько не беспокоил ни звук телевизоров из соседних номеров, ни шум с главной дороги, поскольку он обычно подключал свой ноутбук к Wi-Fi отеля, надевал наушники, слушал музыку и с удовольствием работал до раннего утра.
Снейдер взял номер на последнем этаже — с покатыми потолками, балконом и видом на ночной освещенный Лейпциг. Он провел полночи у балконных перил, вычистил пиджак отпаривателем, выкурил слишком много косяков, попеременно разговаривал по телефону с Пуласки, немецким прокурором, польскими властями и Крамером в Варшаве, а также опустошил мини-бар. Он смешал себе много коктейлей с водкой, табаско и томатным соком — даже слишком много, — вскипятил в чайнике литр ванильного чая и съел все пакетики орехов, пока у него, наконец, не перестало урчать в желудке. Около четырех утра, измотавшись, он уснул с открытой балконной дверью, лежа в постели на животе и полностью одетым. Вскоре его разбудил доносившийся с улицы утренний шум развозочных грузовиков с их пронзительным писком задней передачи. После влажного бритья и холодного душа он надел свежий костюм-двойку и спустился по лестнице в зал для завтраков…
Хотя Пуласки ночевал дома, в семь утра он уже сидел в отеле рядом с буфетом с чашкой черного кофе, рассеянно глядя в пространство. Рядом с ним лежала газета, раскрытая на странице с судоку, некоторые цифры были в ярости перечеркнуты и поверх жирно исправлены на новые. По его лицу Снейдер увидел, что Пуласки — в отличие от него — вероятно, не спал ни минуты. Под его покрасневшими глазами залегли глубокие тени, а щетина стала еще более колючей, чем накануне.
— Доброе утро, — пробормотал Пуласки. — Что нового?
— Я расскажу вам, как только придут мои люди. — Снейдер посмотрел на свой телефон и открыл эсэмэс, полученные от Марка и Мийю. — Через несколько минут.
— Эта Мийю, — начал Пуласки, — она никогда не смотрит в глаза. Вероятно, очень застенчивая.
— Застенчивые люди понимают социальные правила, но не осмеливаются их применить, — ответил Снейдер, проверяя другие сообщения на своем телефоне. — А Мийю аутистка. Она бы осмелилась, но не понимает этих правил.
— Я думал, аутисты похожи на Человека дождя, — сказал Пуласки.
— Это всего лишь одна из многих разновидностей аутизма, но мир, как всегда, гораздо сложнее. — Снейдер убрал телефон и кивнул в сторону буфета: — Вы уже завтракали?
Пуласки покачал головой, затем потер напряженную шею.
— Мне достаточно крепкого кофе. А этот действительно хорош. — Он приподнял бровь. — Не то что порошковое дерьмо из автомата.
— Вам стоит что-нибудь съесть, — посоветовал Снейдер, — иначе скоро вы будете выглядеть так же паршиво, как я. — Он указал на буфет: — Давайте, все за счет БКА.
Пуласки сердито встал. Чуть позже они снова сидели вместе за столиком, на этот раз в нише с видом на парк и пруд с лебедями, видневшийся за деревьями. На тарелке Снейдера были яйца, бекон и сосиски. Запихивая еду в рот скорее механически, чем с удовольствием, он с тревогой смотрел на тарелку Пуласки, на которой лежали огурцы, помидоры, оливки, перец, сыр фета и сухой ломтик цельнозернового хлеба.
— Вегетарианец?
Пуласки жевал ломтик болгарского перца.
— Я никогда не смогу есть то, что было убито специально для меня. Очевидно, в отличие от вас.
Снейдер поморщился.
— Я просто подумал, что этот ансамбль на вашей тарелке, возможно, своего рода тест? Тот, кто сумеет проглотить эту дрянь, получит настоящую еду?
— И это вы называете настоящей едой? — Пуласки с отвращением указал на тарелку Снейдера. — Как это можно есть на голодный желудок и трезвую голову?
— А я не на трезвую, — поправил Снейдер.
— Тогда у вас, по-видимому, не желудок, а мусорное ведро.
Снейдер на мгновение поднял взгляд.
— Оливки в масле вкусные?
Пуласки все еще недоверчиво смотрел на тарелку Снейдера.
— Скажу вам, как только у меня пройдет рвотный рефлекс.
— Я не могу функционировать без этой штуки.
— Вам следует больше заниматься спортом, — предложил Пуласки. — Бегом или футболом.
— Отличный совет. — Снейдер ухмыльнулся. — Даже мой бассет не будет гоняться за мячом по команде.
Пуласки снял с зубочистки острый перчик с сырной начинкой.
— Может, более здоровая диета?
— Я уже пробовал, — признался Снейдер. — Когда две недели ел каждое утро овсянку вместо яичницы с ветчиной, курил обычные сигареты вместо марихуаны и пил морковный сок вместо водки, стал совершенно другим человеком. — Он поднял глаза. — Неуравновешенным, раздражительным и агрессивным.
Пуласки закатил глаза.
— Общаться с вами — настоящее удовольствие. В БКА все такие, как вы?
«К сожалению, нет», — подумал Снейдер, но не ответил. Они молчали, пока не появились Мийю и Марк, которые, взяв кофе, подсели к ним за столик. К этому времени зал для завтраков уже заполнился, и уровень шума был соответствующим. Прежде чем они успели что-либо сказать, заговорил Снейдер:
— Крамер и польская полиция теперь выяснили, откуда могла звонить Немез.
Остальные придвинулись ближе.
— Есть два кандидата. Закрытый десять лет назад военный завод на территории порта на севере Гданьска, и мясокомбинат, тоже недействующий, в тридцати километрах к югу от Гданьска. Оба варианта прекрасно подходят в качестве убежищ и хорошо вписываются в расследование Герлаха. Польский суд выдал два ордера на обыск, и польская полиция в настоящее время собирает две группы специального назначения для штурма соответствующих помещений.
Пуласки нахмурился.
— Так быстро?
— Быстро? — язвительно повторил Снейдер. — Я бы предпочел нагрянуть уже на рассвете.
— И все равно, я только…
— Во-первых, только сейчас, благодаря расследованию Герлаха, мы поняли, насколько велика эта хакерская группировка, — объяснил Снейдер. — Во-вторых, благодаря звонку Немез у нас есть первый конкретный след, ведущий к Никодемус. В-третьих, речь идет о похищенной коллеге БКА. И это дает нам шанс получить зацепку, которая может привести нас к судье Герлаху.
— Понимаю… — Пуласки кивнул с мрачным лицом, — по сравнению с этим моя дочь не так уж важна.
— К сожалению, так и есть — но в данном случае нам повезло, — признал Снейдер. — Именно поэтому немецкое БКА оказало давление на польские власти.
Марк громко выдохнул.
— Значит, эти свиньи у нас в руках.
— Возможно… — Снейдер охладил энтузиазм Марка. — Вопрос в том, жива ли еще Немез.
— И удерживают ли они в том же помещении Герлаха и мою дочь? — добавил Пуласки.
Снейдер задумчиво кивнул. Внутреннее чутье подсказывало ему, что пока не все сходится. Но если спецназ поймает хотя бы одного или двух членов банды, они смогут допросить их и тогда, возможно, узнать больше. До тех пор придется ждать и крутить акупунктурные иглы.
Марк прочистил горло и потянулся за мобильным телефоном. Его рука слегка дрожала.
— Я хочу позвонить отцу и сестре Сабины и сказать им, что Сабина…
— Что? Вовсе не умерла? — Снейдер перебил Марка, бросив на него холодный взгляд. — И, если нам повезет, мы освободим ее из недельного плена?
Марк кивнул:
— Да, конечно, я…
— А если спасательная операция пойдет не так? — прошипел он. — Если мы найдем ее тело? Или вообще ее не найдем? Что тогда? Ты породишь ложные надежды, которые разрушишь всего через несколько часов. — Он покачал головой. — Подожди еще пару часов, и тогда мы узнаем больше.
— Но я…
— Что? — перебил Снейдер. — Может быть, они прослушивают телефон отца Немез. Мы не знаем. В конце концов, они хакеры.
— Но я…
— Марк! — резко осадил его Снейдер, теряя терпение. — Мы так близки к первому настоящему прорыву в этом дерьмовом деле. Не испорти ничего!
Марк опустил телефон, откинулся назад и сделал глубокий вдох.
— Я не понимаю смысла всей этой дискуссии, — сказала Мийю. — Разве не эффективнее подумать о том, что нам сейчас делать? Мы едем в Гданьск?
Пуласки уставился на Снейдера:
— Верно. Что мы будем делать?
Снейдер помассировал виски. Надвигалась сильная головная боль — что было плохо, потому что обычно он чувствовал себя лучше, когда дело набирало обороты и появлялись первые конкретные зацепки. Но реакция его тела противоречила текущему развитию дела.
— Гданьск слишком далеко, — размышлял он вслух. — К тому же, как немецкие следователи, мы не сможем там ничего предпринять и только помешаем польской полиции.
— Откуда вдруг такая деликатность? — саркастически заметил Марк. — Это никогда не мешало тебе проводить собственное расследование.
«Верно!» Но он начнет расследование под прицелом польских властей только в том случае, если уголовная полиция в Гданьске потерпит неудачу. Так что, возможно, через несколько часов, но не сейчас.
— Мийю и ты останетесь здесь, в Лейпциге, и пристроитесь к Винтерэггеру. Предложите ему свою помощь в анализе информации из автодома. А если он откажется, я позабочусь о том, чтобы это официально стало расследованием БКА, и ему придется работать с вами.
Марк кивнул, но Пуласки прочистил горло.
— Может, мне следует этим заняться? В конце концов, я знаю Винтерэггера лучше, чем…
— В роли кого? Сотрудника оперативно-дежурной службы, который его вежливо попросит? — Снейдер покачал головой. — Боюсь, Винтерэггер вас не очень любит.
— Вас тоже.
— Но я из БКА.
— Ему все равно. Винтерэггер — придурок!
— Это очевидно! Но оппортунистический придурок, который дважды подумает, прежде чем связываться с кем-то, — сказал Снейдер. — Марк — то, что надо для этой работы. А вы поедете со мной. Точнее, я поеду с вами! Мы отправимся во Вроцлав.
Пуласки посмотрел на него в замешательстве.
— Ваша машина ведь сможет проехать триста восемьдесят километров до Польши?
— Конечно… — Пуласки задумался. — Нам потребуется четыре с половиной часа.
— Доедайте свою морковку, мы сядем в вашу машину, вы нажмете на газ, и мы будем на месте через четыре часа.
— Что мы будем делать во Вроцлаве?
— Мы поставим телегу впереди лошади и окажем немного нежелательной помощи, — мрачно сказал Снейдер, нажимая на акупунктурную точку на тыльной стороне ладони.
— Вуйцик, бывший компьютерный хакер, живет во Вроцлаве, — вспомнил Пуласки.
— Совершенно верно. Он был одним из друзей юности Адрианы, когда она еще работала во Вроцлаве. Мы нанесем ему неожиданный визит.
Пуласки отодвинул тарелку и одним глотком допил кофе.
— Поехали.
Снейдер тоже встал и кивнул Марку и Мийю. Проходя через зал для завтраков, он схватил два шоколадных батончика мюсли со шведского стола и сунул их в карман пиджака в качестве провизии на дорогу. Возможно, это поможет ему лучше перенести ворчливое настроение Пуласки.
С тех пор как Сабина украла мобильный телефон и позвонила Снейдеру, прошло не менее двух, а может, и трех дней.
Вскоре после телефонного звонка повсюду началась суматоха. Сабине на голову надели колючий джутовый мешок, немедленно связали руки и вывели из здания.
Судя по раздававшимся звукам, — пока она, спотыкаясь, шла по коридору, — все оборудование срочно упаковывали и вывозили в больших контейнерах на колесиках. Многие люди разговаривали по телефону, кто-то по-немецки, кто-то по-польски, но Сабина мало что поняла из услышанных обрывков фраз.
Выйдя на улицу после нескольких дней изоляции, она наконец-то снова вдохнула свежий воздух, ненадолго насладившись ароматом лета, цветов и свежего дождя. Сначала она шла без обуви по грязной, мокрой лужайке, а затем по гравийной тропинке. Свет, проникавший через нижнее отверстие джутового мешка, напоминал сумерки. Щебетали птицы, неподалеку по шоссе с ревом проносились машины. После того как автомобильная дверь открылась, ее грубо затолкнули в кузов. Вероятно, в заднюю часть фургона среднего размера. Двигатель завелся, и тут силы окончательно покинули Сабину из-за перенапряжения последних дней, и она потеряла сознание.
Струя холодной воды вернула ее в чувство. Она лежала на холодном кафельном полу, ее руки были развязаны. Инстинктивно она попыталась проглотить как можно больше жидкости и жадно облизала ладони. Затем огляделась.
Новое помещение, выложенное белым кафелем, было меньше предыдущей тюрьмы и напоминало холодильную камеру или убойный цех. Пахло затхлостью и прелью, а из-за конденсата в межплиточных швах образовалась плесень. Окон не было, только толстая зеленая металлическая дверь.
«Значит, это относится к старой штаб-квартире группировки». По крайней мере, так утверждала Адриана.
С момента переезда прошло не менее двух дней. Иногда Сабина сердито бегала по комнате и пинала дверь, а иногда сидела в углу, плача от отчаяния.
«Снейдер, где ты!»
После прибытия сюда Бартош не показывался целый день. Вероятно, как и вся группировка, он был занят другими, более важными делами. Но затем он снова появился. И не терял времени даром. Не говоря ни слова, он жестоко сломал ей еще два пальца, заставив кричать во весь голос. Единственным положительным моментом было то, что на этот раз он ограничился левой рукой. Затем он втолкнул в комнату допотопное устройство, которое выглядело так, будто украдено из гаража торговца подержанными автомобилями.
Сунув ей в рот деревянную палку, Бартош ударил ее током, отчего Сабина на некоторое время потеряла сознание. Но сделал это только один раз. Видимо, учел ее слабое физическое состояние. В любом случае он отказался от дальнейшего воздействия. Вероятно, все же не хотел рисковать и убивать ее.
Любой другой человек должен был уже понять, что Сабина не могла больше ничего рассказать, потому что действительно ничего больше не знала. Но Бартоша это, похоже, не волновало. Для него было важно как можно быстрее перейти к следующей фазе их отношений.
— Я вернусь через несколько часов, — были последние слова, которые она услышала. — До тех пор у тебя есть время выбрать: или я отрежу тебе ухо — или ты раздвинешь ноги.
Сабина подняла глаза. Хотя она уже несколько дней ничего не ела, почти не чувствовала голода; ее беспокоили только нехватка воды и постоянные головные боли. Она уже давно не отжималась и не приседала, приберегая силы и запасы энергии.
— Хорошо… — устало сказала она. — Я подумаю об этом. — Она села на корточки и подтянула колени к груди. Наконец она снова осталась одна. «Снейдер, ну сколько еще?»
Она засунула руку в карман штанов и вытащила металлическую заглушку, которую украла из раковины в предыдущем месте заключения.
Два дня назад она уже сняла гайку, так что теперь осталась только пробка с металлическим штифтом. Если держать эту штуковину в кулаке, она могла использовать металлический штифт, торчащий между пальцами, как колющее оружие. Правда, кончик был туповат. Именно поэтому она часами точила его здоровой рукой о кафельный пол с тех пор, как приехала.
За это время штифт действительно стал немного острее. И теперь она снова принялась водить им туда-сюда по уже глубокому желобку в плитке… монотонно… взад и вперед… пока Бартош не прикоснется к ней.
Пуласки и Снейдер без проблем пересекли границу Польши на «шкоде». Пуласки и правда крепко держал ногу на педали газа и всегда ехал на 20 километров в час быстрее разрешенной скорости. Снейдер чувствовал, что находится в надежных руках, и даже уснул на пассажирском сиденье, компенсировав тем самым то, в чем ему было отказано накануне ночью.
Тряска на плохо асфальтированной дороге со множеством выбоин наконец разбудила Снейдера.
— Хорошо спали? — прорычал Пуласки.
— Вам обязательно так бешено водить? — Снейдер вытянул руки и потер глаза. — Я видел такой чудесный сон.
Пуласки покосился на него, затем указал на навигатор.
— Через пять минут мы будем во Вроцлаве.
Город располагался на юго-западе Польши, в 160 километрах от границы с Германией. Снейдер посмотрел на навигатор, затем на приборную панель. Было почти двенадцать.
— Ваш контакт в Польше уже связался с вами? — торопил его Пуласки.
Снейдер проверил свои сообщения — за последний час пришло много всякого ненужного хлама, но от Крамера ничего не было. Не тратя времени на дальнейшие размышления, Снейдер набрал номер координатора БКА, который ответил после второго гудка. Снейдер не дал ему и слова произнести.
— Вы уже выяснили адрес Вуйцика?
— Да, да, — проворчал Крамер — Выяснил…
— И вы сразу же не связались со мной? — рявкнул Снейдер, включив громкоговоритель.
— Я не сидел сложа руки… — раздался из телефона голос Крамера.
Пуласки наклонился к Снейдеру:
— Судя по всему, работает в энергосберегающем режиме — знак зодиака Ленивец с асцендентом в Диване.
— Кто с вами? — спросил Крамер.
— Мой шофер — такой же шутник, как и вы, — сказал Снейдер. — Мы недалеко от Вроцлава, итак?
— Если ехать на юг, ферма Вуйциков находится в Радомежице, примерно в пяти километрах к югу от Вроцлава, — объяснил Крамер.
— Можете сказать по буквам? — спросил Снейдер.
— Вроцлав? — уточнил Крамер.
Снейдер закатил глаза.
— Забудьте, — успокоил его Пуласки, — я знаю, как это пишется.
— А там где? — спросил Снейдер.
— Радомежице — глухомань с сотней жителей, — пояснил Крамер. — У фермы нет адреса, только номер дома. Тридцать один.
Пуласки свернул на узкую второстепенную дорогу, ведущую на юг, и ввел название города в навигатор. Затем хотел ввести номер, но навигационная система не смогла найти адрес.
— Мы не можем найти, — пробормотал Снейдер.
— Я совсем не удивлен, большинство маленьких деревень…
— Да-да, ладно. Здесь не так много деревень. Мы как-нибудь разберемся. Вы сказали, что это ферма Вуйциков, — повторил Снейдер. — Зачем такому молодому бывшему хакеру ферма?
— На самом деле это ферма родителей Вуйцика, но они умерли один за другим полгода назад. Он унаследовал ферму.
— А теперь он живет как фермер?
— Понятия не имею, я знаю только, что за три последних года у него не появилось никаких новых судимостей. Ведет неприметный образ жизни. У него нет работы, по крайней мере официальной, и, судя по всему, он живет на деньги родителей.
— Что-нибудь еще?
— Нет… ах да, польский спецназ сейчас штурмует мясной цех к югу от Гданьска.
— Хорошо, свяжитесь со мной, как только узнаете больше. — Снейдер прервал связь, поднял глаза и указал вперед. — Вот знак Радо-захолустья, а за ним — заправка.
Они проехали по грунтовой дороге мимо длинного кукурузного поля, затем по шаткому деревянному мосту, перекинутому через ручей, и, наконец, подъехали к сараю из гофролиста, в котором стояли два трактора. Пуласки сбавил скорость. По соседству с сараем находилась заправка. Телеграфные линии довольно низко нависали над зданием. Рядом на покосившемся столбе красовалась вывеска с пожелтевшим красно-белым логотипом компании. К столбу стоял прислоненный велосипед. Здесь было две бензоколонки и маленький домик с грязными окнами из оргстекла. Ни магазина, ни туалета. Господи, какая унылая местность.
— Надеюсь, там кто-нибудь есть, — сказал Пуласки.
— Наверняка. Не похоже, что в ближайшие десять лет здесь будут принимать оплату картами.
Пуласки остановил машину, и Снейдер тут же выбрался наружу. Пахло навозом, где-то мычали коровы. На самом деле в домике сидел молодой паренек с пушком над верхней губой.
Снейдер застегнул пиджак, чтобы скрыть наплечную кобуру. В обычных обстоятельствах перед такой поездкой он официально сообщил бы, что въедет в Польшу со своим табельным оружием. Но в этот раз из-за нехватки времени воздержался от формальностей. Если все пройдет гладко, они все равно покинут страну через несколько часов.
Пуласки тоже вышел из машины. Вместе они направились к домику, обходя пыльные выбоины. Когда Снейдер толкнул дверь из оргстекла, раздался звонок.
— Вы говорите по-немецки?
Юноша, сидевший на стуле за стойкой, отложил свой пищащий мобильный телефон, на котором, по-видимому, играл в какую-то стрелялку, и поднял глаза.
— Немного.
— Пустовато сегодня, да? — вежливо заметил Пуласки. Видимо, он был настроен на светскую беседу.
Паренек улыбнулся.
— Это…
— Мы ищем ферму семьи Вуйцик! — прервал его Снейдер.
Юноша прищурил глаза.
— Здесь?
Снейдер кивнул.
— В Радошмирце.
— Радомирице, — поправил его юноша.
— Да ради бога. Так как нам туда добраться?
Парень ухмыльнулся, затем посмотрел на Пуласки и пожал плечами.
— Возможно, немного внимания поможет мой память, — ответил он на ломаном немецком.
— Конечно, — проворчал Пуласки и уже открыл свой кошелек, чтобы поискать купюру, как Снейдер вытащил из кобуры «глок» и тяжело положил его на прилавок.
— Могу немного помочь… может, патроном калибра 9 миллиметров? В автомат с напитками или, может, в коленную чашечку?
Парень сглотнул.
— Вы мне угрожаете? Я вызову полицию.
Пуласки открыл боковой карман своего бумажника.
— Она уже здесь.
Юноша уставился на удостоверение в кожаном футляре.
— Это не польский удостоверение.
— Ты его увидишь, как только мы расскажем нашим коллегам, что ты пытался получить взятку от двух немецких следователей, — рявкнул Снейдер.
Паренек глубоко вздохнул.
— Ладно, я снова вспомнил.
— Как мило, — пропел Снейдер. — Так где же ферма?
Юноша описал им дорогу. Это был непростой извивающийся путь по проселочным дорогам, но добраться до места можно было за пять минут.
— Спасибо. — Улыбнувшись, Снейдер быстро выхватил телефон у парня из рук и спрятал его в карман пиджака.
— Что такое? — возмутился тот.
— Успокойся, малыш, я не хочу, чтобы ты позвонил на ферму и предупредил Вуйцика.
— Я этого не сделаю!
— Неправильный ответ, — возразил Снейдер. — Тебе нужно было сказать, что ты не знаешь номера.
— Я… — У парня отвисла челюсть, и он замолчал.
Снейдер отвернулся.
— На велосипеде ты за десять минут доедешь до фермы, где сможешь забрать свой мобильный телефон. Я оставлю его перед входной дверью.
Он вышел наружу. Пуласки последовал за ним.
— Думаю, что мы неплохая команда, — заявил Снейдер по дороге к машине.
— Да, просто замечательная, — с сарказмом поддержал Пуласки. — Это было обязательно?
— Что? Я сэкономил вам сто евро.
— Я дал бы парню только двадцать.
— Тогда бы он послал нас не в том направлении.
— У вас всегда и на все есть ответ.
«К сожалению, нет!» Снейдер вытащил мобильный телефон парня и пролистал список контактов, но не нашел ни Адрианы, ни Никодемус. «Это была бы слишком большая удача!»
Пуласки ждал его у машины.
— Едем?
— Конечно.
Снейдер положил телефон во внутренний карман пиджака и сел в машину. Пуласки завел двигатель, затем они поехали путем, который им описал парень.
Бойцы польского спецназа собрались за большим контейнером на окраине заброшенной деревни в 30 километрах к югу от Гданьска. Между ними и пустующим мясокомбинатом лежало всего 150 метров ржавых рельсов, врезанных в асфальт, между которыми росли сорняки высотой по колено. За зданием было поле, а за ним — лес.
Старая промышленная зона больше не использовалась и представляла собой отличное укрытие для всех видов незаконной деятельности. Неподалеку проходила дорога, по которой в сторону Гданьска обычно ехали грузовики. Две минуты назад движение прекратилось.
Командир подразделения Максим пристегнул рацию к поясу, а его заместитель Ивона натянула на лицо черную балаклаву. Так ее никто не узнает во время операции. Затем она надела шлем и активировала экшен-камеру, закрепленную сбоку. И жестом дала понять Максиму, что они могут начинать прямо сейчас.
— Сбор! — крикнул он.
Вокруг него собрались мужчины в черной форме. К ним подошел один из оперативников в штатском.
— Это не учения! — тут же пояснил он. — Коллеги из мобильной оперативной группы следят за фабрикой с самого рассвета. Никаких подозрительных движений не замечено. Прилегающие улицы уже оцеплены, а район зачищен. — Он кивнул Максиму.
— Операция имеет кодовое название «Скальпель I», — сказал Максим. — Мы ожидаем не менее пяти-шести подозреваемых в террористической деятельности. Возможно, вооруженных. В идеале мы освобождаем всех заложников. — Он снова дал своим людям описания Сабины Немез, Ясмин Пуласки, а также Кристины и Хайнца Герлах.
Ивона и мужчины кивнули.
Максим посмотрел на машины скорой помощи, припаркованные на безопасном расстоянии от территории.
— Оружие применяем только в самом крайнем случае.
Затем они в последний раз проговорили ход операции. Три группы по восемнадцать человек одновременно проникают в здание. Спереди, сбоку и со стороны поля. Им нужно действовать абсолютно синхронно, чтобы ни один подозреваемый не смог скрыться. По сути, это была стандартная ситуация, которую они отрабатывали сотни раз в такой же или подобной форме.
Теперь его люди тоже натянули на лица балаклавы и надели шлемы. Максим поднял руку, а Ивона повернула голову слева направо, чтобы зафиксировать исходную позицию на камеру. Окончательная проверка оружия и контроль снаряжения.
Через несколько мгновений Максим опустил руку.
— Захват!
Пригнувшись, они гуськом быстро побежали к мясоперерабатывающему цеху. Перед зданием группа разделилась на три условленных отряда. Ивона осталась с ним, коллеги взяли на себя командование двумя другими отрядами. Пока царило радиомолчание, но это сейчас изменится.
Они добрались до входа. Спецназовец выбил дверь тараном — одного сильного удара оказалось достаточно, чтобы металлическая створка слетела с петель. Двое коллег тут же ворвались внутрь и взяли под контроль зону входа. Остальная часть группы последовала за ними. Все они держали в голове план этажа и планомерно переходили из одного помещения в другое.
Теперь рации ожили.
— Задняя зона — чисто!
— Боковой вход — чисто!
— Главный вход — чисто, — объявила Ивона.
Внутри было темно, но дневного света, проникавшего через засаленные окна, было достаточно, чтобы сориентироваться.
Максим и его люди двинулись дальше группами по двое. Первый заслонялся тактическим щитом, второй позади него держал наготове МР5[937]. Дополнительная группа из двух человек прикрывала сзади. Максим быстро перемещал красную лазерную точку, которую видел в прицеле, по территории, захватывая каждый угол. Так они синхронно передвигались по зданию. Но ничего не обнаружили.
Сделав поворот, они вошли в следующую зону цеха. Здесь пахло маслом.
— Направо… вперед… налево… вперед… стоп! — приказал Максим идущему перед ним человеку, и тот сразу остановился.
— Обесточено! — услышал через гарнитуру Максим сообщение от техников снаружи. В здании только что отключили электричество. Но свет и так нигде не горел, и не было слышно ничего, кроме их собственных шагов. Никакого яростного сопения! Никаких разгневанных террористов! Но возможностей спрятаться здесь все равно было еще предостаточно.
Максим указал на дверь перед ними. Массивная противопожарная дверь с дополнительной предохранительной цепью. Коллега подошел и перекусил цепь болторезом. Затем они ударили тараном по замку, и дверь распахнулась.
Мужчины снова двинулись группами по двое и добрались до помещения, где стояли большие баки. На полу лежал слой пыли толщиной с палец. Никаких следов обуви. Из глубины цеха Максим услышал пронзительный визг аккумуляторной болгарки. По-видимому, другая команда вскрывала там очередные двери.
После того, как они в быстром темпе прошли еще три помещения и не встретили ни одной живой или мертвой души, Максим вышел на радиосвязь с двумя другими группами. У тех был аналогичный результат. Никакого контакта! Они собрались в главном цехе.
— Уровень зачищен! — уведомил Максим команду снаружи. — Цели не обнаружены!
Сквозь защитные очки он увидел вопросительный взгляд Ивоны. Она повернула голову, устремляя экшен-камеру вниз. Затем направила красную точку своего оружия на железный люк в полу.
Максим кивнул.
— Мы идем в подвал!
У Сабины снова потемнело в глазах. Она чувствовала, что силы покидают ее, но продолжала механически повторять монотонные движения. Взад-вперед. Металл царапал плитку, и она чувствовала тепло от трения.
Бартошу пора подойти к ней вплотную, чтобы она наконец смогла воспользоваться оружием, потому что, если он подождет еще один день, у нее не хватит сил нанести удар. Не говоря уже о том, чтобы вскочить и убежать. Этот ублюдок почти сломал ее, измотал морально и физически, позволив времени работать против нее.
Но теперь, похоже, действительно вот-вот начнется грандиозный финал, потому что дверь открылась. Вошел Бартош, и Сабина быстро спрятала заглушку. Он встал в дверном проеме, а она, сидя на корточках в другом конце комнаты, уставилась на него. Его рука покоилась на рукоятке ножа в кожаных ножнах на поясе. Лезвие было примерно такой же длины, как у хлебного ножа, но, вероятно, вдвое шире и, безусловно, намного острее.
— Теперь ты скажешь мне, что еще знаешь?
Она покачала головой:
— Больше нечего.
— Как хочешь. — Он ухмыльнулся. — Так что ты решила? Ухо, нос или?..
— Возьми меня, — холодно сказала она.
Он поднял бровь. Видимо, не ожидал такого ответа.
— Покажи, на что ты способен… — прошептала она.
Он скривил рот и улыбнулся.
— Хорошо, принцесса.
Эта идея явно возбудила его, потому что Сабина увидела, как его член затвердел в штанах. Он вошел, закрыл дверь, запер ее и оставил ключ в замке. Затем снял ремень и повесил его на ручку двери вместе с ножом в ножнах.
Медленно Бартош приблизился к ней. Судя по всему, он не собирался ее связывать. Она была истощена и слаба и даже в лучшей физической форме имела бы мало шансов против него. Конечно, она владела приемами ближнего боя, которым их обучали в БКА, но Бартош был бывшим солдатом и, безусловно, гораздо более опытным и лучше подготовленным, чем она. Но в тот момент он был возбужден и думал только своим членом. Вот почему его, похоже, вообще не волновало, что она не мылась много дней, и от нее пахло потом, фекалиями и мочой.
— Сними штаны, — приказал он ей.
— Здесь, на полу? Я думала, мы…
— Заткнись! — Он опустился перед ней на колени и расстегнул свои штаны.
Сабина расстегнула брюки и только стянула их с бедер, как он уже схватил ее и потянул к себе. «Какая отвратительная свинья!» Застонав, он наклонился к ней, и она едва успела вытащить свое оружие, которое до этого спрятала в трусиках.
Через четыре минуты езды Пуласки и Снейдер действительно добрались до фермы. Неудивительно, что навигатор не нашел номер дома, ведь к ферме не вела ни одна нормальная дорога. Фермерское хозяйство состояло из нескольких конюшен, большого полуразрушенного двухэтажного дома, силосной башни, колодца и длинного сарая, в котором хранилось устаревшее сельскохозяйственное оборудование. Перед домом был припаркован старый ржавокоричневый «фольксваген-жук» с заляпанным лобовым стеклом и приспущенными шинами. Вся территория была огорожена проволочной сеткой.
— Хороший район, сразу чувствуешь себя как дома. — Пуласки остановился перед ограждением и заглушил двигатель. — Загляните в бардачок.
Снейдер открыл отсек.
— «Вальтер ППК»? — Удивленный, он передал Пуласки пистолет и кобуру. — Вы не пользуетесь «глоком»?
Пуласки достал пистолет, вынул обойму, проверил патроны, вставил ее обратно в рукоятку и оттянул затвор назад.
— Я привык к нему со времен работы в дрезденском ЛКА… «Вальтер» — хорошее и надежное оружие.
— Полагаю, в Бога и зубную фею вы тоже все еще верите?
Пуласки бросил на него раздраженный взгляд, затем сунул пистолет в кобуру и пристегнул ее сбоку к поясу под свитером.
— Совсем незаметно, — сказал Снейдер.
— Ваши идиотские комментарии начинают меня бесить!
— Это не делает их менее правдивыми.
Пуласки подошел ближе.
— Правда и то, что на службе я обычно ношу пиджак с наплечной кобурой, — прошипел он на ухо Снейдеру. — Но я не на службе. А без разрешения за рубежом. К тому же я в отпуске! А наплечная кобура и пиджак висят в моем шкафчике в полицейском участке, потому что я не знал, что из-за вашей коллеги мы поедем в чертову польскую деревню.
— У вас только один?
— Что?
— Пиджак!
— А у вас, наверное, целый шкаф.
Снейдер кивнул:
— «Стейнвех эн Зонен» из Роттердама.
— Похоже на голландскую фолк-группу.
— Страна называется Нидерланды, и нет, это мой портной.
— У вас даже есть свой портной? Чудесно. — Пуласки вышел и хлопнул дверью. — С зарплатой БКА у меня тоже был бы полный шкаф костюмов, — пробормотал он. — Во что я ввязался?
Снейдер тоже выбрался из машины. «Какой же сварливый старый хрыч этот Пуласки».
— Я пришлю вам костюм из Роттердама.
— Вы даже не знаете моего размера.
Снейдер небрежно взглянул на него.
— Знаю.
— Хорошо, тогда я искренне надеюсь, что переживу это дело, или вы сможете похоронить меня в этом костюме.
— Именно это я и сделаю.
— Похороните меня?
— Позабочусь о том, чтобы мы остались живы. — Снейдер приподнял пиджак и показал Пуласки свою кобуру с «глоком». — Кстати, у меня нет официального разрешения ни для вас, ни для себя…
— На это я и не рассчитывал, — прервал его Пуласки. — Мне это тоже не особенно важно. Я просто хочу найти свою дочь — как можно быстрее. Ясно?
Снейдер кивнул. Он инстинктивно понимал, что сотрудничество с этим человеком — даже если тот слишком сварлив и, на его взгляд, слишком много говорит, — было правильным решением.
Снейдер захлопнул дверь, а Пуласки запер машину. Вместе они нашли в заборе дверь, которую открыли. Дом находился примерно в двухстах метрах. Пуласки задал довольно быстрый темп, и Снейдер пытался не отставать, хромая и стиснув зубы.
— Я думал, у вас астма? — крикнул он вслед Пуласки.
— Так и есть. — Пуласки посмотрел на него с жалостью. — Вам нужен перерыв?
— Все в порядке, — пропыхтел Снейдер. — Я просто бегу медленно, чтобы вам казалось, что вы быстрее. — Он схватился за бедро. Сегодня утром в отеле он забыл принять обезболивающее — и вот расплата. К сожалению, пачка осталась лежать в ванной.
— Боли? — спросил Пуласки.
Снейдер кивнул:
— Недавно мне сделали операцию.
— Грыжа межпозвоночного диска?
— Гарпун в бедре.
— Вы шутите!
— Нет.
— О, как я рад, что работаю не в БКА.
— Поэтому вы и получаете такую мизерную зарплату.
Пуласки подстроился под темп Снейдера, и они добрались до входа в главное здание. Хотя повсюду пахло смесью свиного и коровьего навоза и куриного помета, Снейдер не слышал никаких звуков животных. Ни петушиных криков, ни даже собачьего лая. Конюшни тоже казались пустыми. Похоже, Вуйцик продал их всех после смерти родителей.
Поскольку дверного звонка не было, Пуласки громко постучал во входную дверь.
— Держу пари, что здесь никто не живет. Можно было и не приезжать сюда.
— Если мы все же кого-нибудь найдем, — пробормотал Снейдер, оглядываясь по сторонам, — лучше не мешайте мне. Если я решу, что Вуйцик что-то знает об Адриане и ее текущих планах, я не буду с ним сюсюкаться, понятно?
— Если хотите, можете быть плохим полицейским. — Пуласки снова постучал в дверь. — Для разнообразия я впервые сыграю хорошего копа.
— Я… — Тут зазвонил мобильный телефон Снейдера. — Крамер, — объяснил он и ответил: — Да, что случилось? Только быстро!
— Я только что получил сообщение от польского спецназа, «Скальпель I», — сердито крикнул Крамер. — Пять минут назад они штурмовали бывший мясокомбинат к югу от Гданьска.
— И что они нашли?
Пуласки подошел ближе, чтобы послушать.
— Ничего, — сказал Крамер.
— Что значит ничего?
— Ни людей, ни компьютерного оборудования, ни следов пленных, вообще ничего… Операция провалилась. Цех был пуст; там уже много лет никто не появлялся.
— В здании есть подвал?
— Да, но там валялся только крысиный помет; единственное доказательство жизни.
Verdikkeme![938] Снейдер опустил руку с телефоном. Теперь все зависело от успеха второй операции польского спецназа.
Сабина чувствовала эрегированный пенис Бартоша на внутренней стороне бедра. Она слышала, как он застонал, положила свою травмированную руку на его бычью шею, не обращая внимания на боль, и притянула его голову к своей. В другой ладони она держала заостренную металлическую заглушку.
— Если бы я знал, какая ты похотливая, грязная шлюха… — простонал он.
Больше Сабина ничего не слышала. Собрав все оставшиеся силы, она вонзила металлический штифт ему в сонную артерию. Один раз, второй, третий, снова и снова.
Бартош взревел. Он слишком поздно понял, что случилось. И только успел открыть глаза, как кровь фонтаном брызнула по комнате. С каждым ударом его возбужденного пульса из раны вытекало все больше крови. И, словно потеряв рассудок, Сабина продолжала отчаянно наносить удары.
Наконец осознав, что произошло, он схватил ее за руку и попытался вырвать заглушку. Одновременно ощупывая другой рукой рану, чтобы определить, насколько серьезными и глубокими были повреждения.
— Вот стерва!
В этот момент Сабина схватила его за яйца своей раненой рукой. Она стиснула зубы и подавила боль в пальцах, сама не зная, откуда у нее взялись силы. Бартош снова взревел и отпустил ее руку. Она тут же крепче сжала металлический штифт и вонзила его Бартошу в глаз — после чего раздался хлопок, словно гнилой мандарин шлепнулся на землю.
Бартош взревел в третий раз и начал яростно махать кулаками. Сабина воспользовалась моментом и выползла из-под него. За считаные секунды ей нужно было решить, ползти ли к двери или продолжать наносить удары Бартошу. Она выбрала дверь. Потому что на ручке висел ремень с ножом.
Пока Бартош все еще кричал, она на четвереньках со спущенными штанами поползла к двери, опираясь только на основание кисти травмированной руки. На другой стороне комнаты она подтянулась, взявшись за дверную ручку, и собиралась вытащить нож из ножен. В этот момент ключ выпал у нее на глазах из замка и, описав большую дугу, со звоном отскочил от плитки.
Дьявол! Что это было?
Из-за двери раздались гневные польские крики. Сабина услышала, как снаружи в замок вставили еще один ключ и отперли замок. Собравшись с духом, она едва успела выхватить нож из ножен, как дверь распахнулась. Она сделала шаг в сторону, спряталась за дверью и вонзила нож в шею первому вошедшему. Это был Виктор. В руке он держал «люгер». Он взмахнул пистолетом, но тут же упал на пол, задыхаясь.
Прежде чем Сабина осознала, что делает, она опустилась на колени и выхватила пистолет из рук Виктора. Она осторожно держала рукоятку в травмированной левой руке, стиснула зубы и, вопреки привычке, дозарядила оружие правой рукой. Боль ненадолго пронзила ее, затем она переложила пистолет в правую руку. Калибр 7,65 миллиметра. Старая, но надежная модель. Если магазин полон, у нее было восемь патронов, но времени проверить это не оставалось.
На нее упала тень, и она инстинктивно развернулась на коленях. Бартош стоял, склонившись над ней, его брюки были спущены до щиколоток. Хотя он пытался зажимать рану рукой, из его шеи текла кровь. Металлическая заглушка все еще торчала у него в глазу, из-за чего казалось, будто у него круглый, блестящий металлический глаз. Взгляд другого глаза был вдвойне убийственным и ненавидящим.
Не колеблясь, она нажала на спусковой крючок и трижды выстрелила ему в грудь, после чего он отшатнулся и, как доска, рухнул на пол.
«Одним придурком в мире стало меньше!»
Тем временем Виктор лежал на полу с ножом в шее, задыхаясь и харкая кровью. Сабина несколько раз жадно схватила ртом воздух. Дыхание подняло ее пульс. Не выпуская пистолета, она встала, натянула брюки и попыталась застегнуть пуговицу.
Снаружи послышались взволнованные голоса. Никто из них пока не знал, что здесь произошло. И если ей повезло, у нее еще оставалось пять патронов.
Пока Пуласки пытался заглянуть в окно рядом с входной дверью, Снейдер отошел в сторону.
Он направился к углу дома, бросив недоуменный взгляд на старый «фольксваген-жук». Как он вообще попал на участок? Там, где они вошли, в проволочном заборе была только маленькая дверь. Где-то должна быть настоящая подъездная дорога, в том числе для тракторов и сельскохозяйственной техники. Вероятно, за домом.
Снейдер заглянул за угол.
— Вы что-нибудь нашли?! — крикнул Пуласки.
— Возможно… — пробормотал Снейдер.
На гравийной дорожке и на примятой лужайке были видны свежие следы от автомобилей. Снейдер рискнул сделать еще пару шагов вперед — но так, чтобы не выпускать Пуласки из поля зрения, — и заметил несколько автомобилей, припаркованных за домом: «ауди» и большой «вольво», обе новые модели, отполированные и блестящие. Рядом стояли тяжелый мотоцикл и темно-синий фургон. Возможно, там были и другие машины, но отсюда он их не видел.
Снейдер инстинктивно сунул руку под пиджак и вытащил «глок». Чуть дыша, он прислушался, но ничего не услышал, кроме нетерпеливого стука Пуласки в дверь. И кукареканья петуха где-то вдалеке.
«Что-то здесь не так!»
Жестом он дал понять Пуласки, чтобы тот замолчал. Пуласки сразу понял. И когда увидел, что Снейдер держит пистолет, тоже потянулся за оружием. Затем медленно отошел от двери.
— Что такое? — прошипел он.
Снейдер подошел ближе.
— За домом стоят… — Снова зазвонил его телефон. Свободной рукой он схватил его и поднес к уху: — Да?
— Это снова я, — раздался голос Крамера.
— Не сейчас. — Снейдер собирался прервать связь, но Крамер возбужденно продолжил:
— Вторая группа польского спецназа, «Скальпель II», штурмовала заброшенный военный завод.
— И что? Короче! — Снейдер поспешил к Пуласки, не спуская глаз с окон второго этажа. Шторы были задернуты, движения за ними не наблюдалось.
— Там тоже никого! Абсолютно пусто. Однако недавно там кто-то был. Похоже, они уходили в спешке. Но не оставили никаких следов.
— Отпечатки пальцев?
— Все было стерто или уничтожено кислотой.
— Слюна? Волосы? Кровь? Какие-нибудь улики, указывающие на похищение? — продолжал Снейдер.
— Наши коллеги еще не так далеко продвинулись, но те, кто находился в заброшенном помещении, проделали основательную работу. Они знали, что мы придем.
— Там есть следы от шин?
— Следы от шин?
— Да, черт! Перед зданием, на участке, на гравии, на траве, на грунтовых дорожках или на парковке?
— Подождите… я спрошу.
Снейдер слышал на заднем плане польское бормотание, продолжая наблюдать за окнами первого и второго этажей. Затем Крамер снова взял трубку:
— Да, здесь недавно прошел дождь. На земле остались следы.
— От автомобилей, грузовика и мотоцикла? — спросил Снейдер.
— Да, откуда вы это знаете?
У Снейдера участился пульс.
— Немедленно отправьте отряд спецназа в Радомежице, на ферму Вуйцика, — пусть поторопятся! — Он прервал связь и убрал телефон.
Пуласки, который все слышал, вопросительно посмотрел на него.
— Второй объект тоже пустой?
Снейдер кивнул. Затем они услышали лязг дверного замка. И одновременно вскинули оружие. Входная дверь открылась. Перед ними лежал длинный темный коридор. В тусклом освещении они увидели очертания человека.
Пуласки сделал шаг назад и взял пистолет обеими руками. Снейдер прикрыл глаза от солнца рукой, одновременно целясь в человека. Из тени на порог вышел молодой парень.
— Чего вы хотите? — спросил он. На немецком языке!
Видимо, парень уже некоторое время подслушивал за дверью или увидел сверху лейпцигский номерной знак машины Пуласки.
— Выходи с поднятыми руками! — приказал Снейдер.
— Кто вы?
— Ты Вуйцик?
Парень кивнул. Подняв руки над головой, он неуверенно шагнул наружу, но все еще стоял наполовину в дверном проеме. У него были спутанные, огненно-рыжие волосы и прыщавое лицо.
— Но мой отец уже умер, если вы его ищете. — Он ухмыльнулся, обнажив сколотый передний зуб. — Я Пётр Вуйцик.
— Не двигайся, — сказал Снейдер, — мы просто хотим с тобой поговорить. Кто еще в доме?
— О чем поговорить?
— Я спросил, кто еще в доме?
— Никого.
— Ты… — Снейдер вздрогнул.
Из подвала дома один за другим раздались три выстрела.
Сабина вышла из комнаты с «люгером» в руке. Перед ней лежал обшарпанный коридор с голой кирпичной кладкой. Было душно и прохладно, пахло как в подвале. Никого не было видно.
У Сабины закружилась голова. Недостаток воды, отсутствие еды, боль и к тому же психологический стресс. «Теперь только не упади! — Она сжала травмированную руку в кулак, насколько смогла, и уперлась в стену запястьем. — Просто небольшая передышка! Не упади!» Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться и нормализовать пульс.
«Кто бы сейчас ни пришел, в случае сомнения стреляй, — сказала она себе. — Как только Адриана и Пётр узнают, что ты сделала с Бартошем и Виктором, тебе в любом случае придет конец».
Она делала шаг за шагом, придерживаясь за стену. «Ты должна выбраться отсюда! Давай!» Пройдя несколько метров, которые показались ей забегом на длинную дистанцию, она достигла бетонной лестницы, ведущей наверх. Здесь свет голой лампочки отражался от белых стен. Сабина остановилась и прислушалась. Сверху послышались торопливые шаги по хрустящей гравийной пыли. Кто-то спускался по лестнице.
Их было двое. Первым был Томаш, второго она никогда раньше не видела. Не колеблясь, Сабина подняла пистолет, направила ствол на двух молодых людей и собиралась нажать на спусковой крючок, когда Томаш вскинул руки.
— Твою мать! — выругался он, отшатнулся назад, упал, вскочил, и затем оба побежали обратно наверх.
Вид Сабины наверняка был ужасен. Включая ее остервенелое, решительное выражение лица.
Однако самым ужасным было то, что парни были безоружны — а Сабина их чуть не пристрелила.
«Уже не важно, просто продолжай идти. Наверх!»
Она преодолевала ступеньку за ступенькой. Ее колени ослабли, а руки дрожали. Чем выше она поднималась, тем сильнее в воздухе ощущался характерный запах фермы и свинарников.
Внезапно она услышала три выстрела. Инстинктивно пригнулась, но ничего не произошло, от стены не отлетело никаких кусков. Судя по звуку, стреляли на улице.
Наконец она оказалась наверху. Держа оружие наготове, достигла другого коридора, ведущего в ангар. Запах усилился. Выросшая на ферме недалеко от Мюнхена, она была знакома с конюшнями, зернохранилищами, амбарами и гумном типичной квадратной фермы, а также с помещениями, где хранилось сельскохозяйственное оборудование. Ангар перед ней когда-то был таким складом, но теперь его переоборудовали во временный офис открытой планировки, охлаждаемый большим кондиционером. Сабина почувствовала поток холодного воздуха.
На полу лежали сотни метров разноцветных кабелей, которые были закреплены клейкой лентой и вели к многочисленным компьютерам. На простых офисных столах мерцали несколько больших мониторов, рядом находилась целая батарея ноутбуков, которые поспешно захлопывались. Перед открытым окном висели большая и маленькая спутниковые антенны, а у дальней стены стояла большая вычислительная машина, словно из центра обработки данных, которая как раз завершала работу. Невероятно странное зрелище на этой большой ферме. Что обеспечивало еще лучшую маскировку.
Сабина насчитала пять человек — парней с лестницы в подвале среди них не было, — которые поспешно отключали устройства и складывали их в сумки. Они целенаправленно ходили от одного компьютера к другому, и хотя вокруг царила определенная суматоха, а по комнате разносились крики и вопли, все, казалось, следовали знакомому алгоритму действий. Сабина осторожно прошла чуть дальше, вглубь ангара, но никто ее, казалось, не замечал. К счастью — потому что ее силы были на исходе.
Весь этот гомон голосов на польском и немецком языках мешал ей сосредоточиться. Она прищурилась, пытаясь разглядеть Петра или Адриану. Безрезультатно. В любом случае что-то должно было произойти, иначе она просто бы рухнула. Без лишних слов она выстрелила в потолок. Паническая деятельность перед ней мгновенно прекратилась. Десять глаз в шоке уставились на нее.
«Да, стерве из подвала удалось освободиться! И она вооружена! К тому же в довольно скверном настроении».
Сабина переводила ствол пистолета с одного парня на другого.
— Никому не двигаться!
Все замерли. На данный момент она держала ситуацию под контролем. «Черт, у меня снова кружится голова. Нужно немедленно выбраться отсюда!»
— Где выход? — выдавила она.
Никто не двинулся с места.
— Exit? — закричала она.
Один из парней поднял руку и указал на ржавую металлическую дверь.
— Спасибо! — поблагодарила Сабина и попятилась к двери, держа всех присутствующих в поле зрения.
— Кто только что стрелял? — спросил Снейдер. Казалось, три выстрела раздались в подвале прямо под ними.
— Я не знаю. — Пётр хотел опустить руки.
— Руки вверх! — приказал Пуласки, продолжая целиться в Петра, который теперь поднял руки еще выше.
— Давай выходи! — велел Снейдер, но Пётр остался стоять в дверях.
— Что вам нужно? — спросил он.
— Сколько человек в доме? — спросил Пуласки.
— Только мой друг и я, — пробормотал Пётр. — У нас в подвале тир, и мы тренируемся…
— А как «вольво», «ауди», мотоцикл и фургон оказались за домом, если вас всего двое? — спросил Снейдер.
Пётр не ответил, только стиснул челюсти.
— Я хочу увидеть ваше удостоверение.
— Вот мое удостоверение! — крикнул Пуласки, приближаясь с пистолетом. — В доме находится девушка по имени Ясмин Пуласки?
— Нет.
— Женщина по имени Адриана Зайонц? — спросил Снейдер.
— Кто? — Лицо Петра покраснело, и он нервно перевел взгляд с Пуласки на Снейдера.
«Адриана в доме!» В то же время Снейдер заметил, что Пётр что-то делает руками. Но он не видел, что именно, потому что его пальцы были скрыты за верхней дверной рамой.
Пуласки, должно быть, тоже это заметил. Он крикнул парню:
— Выйди наружу! С руками над головой. И встань здесь на колени!
Снейдер не услышал, что еще сказал Пуласки, потому что в этот момент его мозг заблокировал все неважное и переключился на замедленную съемку. Он увидел, как Пётр вышел из-под дверного проема и опустил руку — в которой держал крупнокалиберное длинноствольное оружие. Должно быть, чертов пистолет был спрятан внутри над дверным проемом на случай чрезвычайной ситуации.
Видимо, уже снятый с предохранителя и дозаряженный. Потому что одним плавным движением Пётр прицелился в Пуласки.
Пуласки наверняка заметил опасность, но не отреагировал. Видимо, он колебался, стоит ли стрелять в парня. Или думал, что у Петра не хватит смелости выстрелить.
Снейдер, напротив, не стал ждать и выстрелил три раза подряд. Первая пуля попала Петру в грудь, вторая — в шею, третья — в висок. У парня не было ни малейшего шанса нажать на спусковой крючок. Его отбросило назад, и он упал спиной в коридор дома. Кровь забрызгала обои.
В целях безопасности Снейдер продолжал целиться в Петра, но тот не двигался. Только его нога дергалась. В темноте дома Снейдер увидел лужу крови, быстро растекающуюся вокруг головы Петра. В следующий момент он почувствовал характерный металлический запах крови, который смешался с запахом пороха от стреляных патронов.
Какое-то время звук выстрелов все еще звенел у него в ушах. Он посмотрел на Пуласки. Его лицо было ужасно бледным — казалось, его вот-вот вырвет.
— Чертово дерьмо, — приглушенно прозвучало в ухе Снейдера ругательство Пуласки.
Мужчина отреагировал бы слишком поздно. Сейчас он, скорее всего, был бы уже мертв, потому что Пётр наверняка попал бы в него с такого расстояния.
Пуласки опустил пистолет. Его руки дрожали.
— Спасибо… я, — пробормотал он, — я был… он же еще мальчишка!
— Мальчишка со смертоносным стволом, — поправил Снейдер. Затем он кивнул Пуласки: — Отойдите от двери.
— Разве мы не хотим войти?
— Сначала дождемся подкрепления. Внутри стреляли, — напомнил ему Снейдер. — Кто знает…
— Но, может быть, там моя дочь.
— Отойдите от двери! — повторил Снейдер.
Тут раздался еще один выстрел. Снова из дома, правда, на этот раз не такой приглушенный, как раньше, а гораздо громче. Видимо, уже не из подвала, а ближе.
Пуласки и Снейдер прижались к стене слева и справа от двери. Они переглянулись. Наконец, Снейдер отошел на несколько шагов от дома, прицелился в верхний этаж и посмотрел на окна. Наверху ничего не происходило.
— Я сейчас пойду туда! — прошипел Пуласки. — И буду стрелять во всех, кто встанет у меня на пути, вооруженных или безоружных.
— Мы даже не знаем, были ли эти выстрелы направлены на нас или нет.
— Вы можете ждать здесь, я иду внутрь.
— Черт! — Снейдер вскинул пистолет и собирался последовать за Пуласки, когда тот внезапно замер и уставился через плечо Снейдера на угол дома. — Что там?
Снейдер обернулся и тоже посмотрел в ту сторону. Между домом и сараем появилась стройная женщина в темной кожаной мотоциклетной одежде и с седеющими волосами. С пистолетом в руке она быстро направилась к ним.
На этот раз Снейдер оказался недостаточно проворен. Женщина хладнокровно выстрелила в их сторону. И одна из первых пуль попала ему в грудь. С такого расстояния — чертовски удачный выстрел. Он почувствовал удар, его отбросило назад, он споткнулся и упал, ударившись головой о землю. Перед глазами все закружилось. Рядом с ним взлетели комья земли.
К счастью, Пуласки усвоил урок и на этот раз не колебался. Снейдер видел, как он укрылся за дверным проемом, прицелился и выстрелил. Пуля задела женщину, она пошатнулась и упала назад. Следующий выстрел пришелся по земле перед ней. «Какая крепкая тварь!» Она снова попыталась поднять руку с пистолетом, но Пуласки попал в нее во второй раз, после чего она откинулась на спину и осталась лежать, подергиваясь.
Снейдер сделал глубокий вдох и выдох. Когда напряжение спало, он разжал ладонь с оружием. Он даже не смог поднять руку, чтобы защитить себя. «Вот дерьмо!» Теперь он ощупал свою грудь.
Пуласки тут же опустился на колени рядом с ним.
— Как вы? Куда попала пуля?
— Все в порядке, не так страшно, — пропыхтел Снейдер, затем указал на черноволосую женщину. — Лучше смотрите, чтобы она больше не встала. Иначе нам обоим конец.
— Хорошо.
Пуласки встал и побежал к женщине. Снейдер видел, как он вырвал пистолет у нее из руки, сунул его за пояс и пощупал пульс на ее шее. Затем вернулся, достал из кармана брюк свой ингалятор, встряхнул его и сделал глубокий вдох.
— Она готова, — выдохнул он. — А вы?
— Спасибо, — выдавил Снейдер. — Я в порядке.
Тем не менее Пуласки снова опустился на колени рядом с ним, расстегнул пиджак и осмотрел пулевое отверстие.
— Черт, вам крупно повезло, — прохрипел он. — Это был всего лишь чешский Р–07 Kadet 22-го калибра.
«Действительно повезло», — цинично подумал Снейдер. Если бы он верил во всю эту чушь, то поставил бы сейчас свечку одному из своих многочисленных ангелов-хранителей. Медная пуля из малокалиберного оружия разлетелась на осколки вместе с мобильным телефоном мальчика, который лежал у него в нагрудном кармане.
Наверняка он еще долго будет чувствовать болезненный синяк на груди от удара. Ему уже сейчас было трудно дышать. Однако в данный момент гораздо хуже были осколки, которые прошли через рубашку и вонзились глубоко в грудь.
Снейдер оставался лежать на земле еще несколько секунд. Перед тем как встать, он снова повернул голову и посмотрел на дом. В коридоре что-то двигалось. Кто-то подошел и медленно переступил через тело Петра, чтобы выйти из дома. Женщина. С пистолетом в руке.
— Осторожно! — Он схватил Пуласки за предплечье, но тут же опустил руку.
Он не мог поверить своим глазам. «Этого не может быть». Его сердце забилось быстрее.
Он хотел подняться. И в этот момент увидел, как Пуласки поднял пистолет, чтобы нажать на спусковой крючок.
«Белочка!»
— Нет! — крикнул Снейдер.
— Это Немез! — добавил Снейдер.
Но Пуласки все еще сомневался. Держа палец на спусковом крючке, он пристально посмотрел на Сабину.
— Вы абсолютно уверены?
— Абсолютно, — заверил Снейдер, и Пуласки наконец опустил пистолет.
Спотыкаясь, Сабина вышла из дома и прищурилась от яркого света. Дезориентированная, она посмотрела в обе стороны, увидела Пуласки, заметила его оружие и подняла руку с пистолетом.
— Нет, Немез! — крикнул Снейдер. — Он коллега.
— Снейдер… — выдохнула она, совершенно ошеломленная его появлением здесь. У нее подогнулись колени, и она бессильно рухнула рядом с входом. Там она и осталась сидеть, прислонившись к стене возле ног Петра, наполовину торчавшими из дома. Затем ее взгляд скользнул по двору к тому месту, где лежала черноволосая женщина в кожаном костюме.
Позади дома хлопнули несколько автомобильных дверей, а также задняя дверь фургона и, вероятно, крышка багажника. Вскоре после этого завелись двигатели.
— Они уходят! — закричал Пуласки и хотел бежать за дом.
— Стойте! — Превозмогая боль, Снейдер принял вертикальное положение сидя и теперь с трудом дышал. — Позаботьтесь о Немез! — прохрипел он.
Сабина и он коротко переглянулись. Это был всего лишь мимолетный взгляд, но он выразил так много. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но он покачал головой и жестом велел ей поберечь силы.
— Вы хотите позволить им уйти? — настаивал Пуласки.
— Они не уйдут далеко. Кроме того, в одиночку вам с ними все равно не справиться.
— Черт! — прошипел Пуласки, но затем, видимо, понял, что Снейдер прав. Внимательно осматривая местность во всех направлениях — потому что кто знает, действительно ли они одни, — он занялся Сабиной, осторожно ощупал ее на предмет травм и проверил пульс.
Тем временем Снейдер вытащил из кармана свой мобильный телефон и набрал 112. На английском он сообщил о стрельбе и вызвал полицию и несколько машин скорой помощи. Он также дал описание транспортных средств, на которых скрылась группа преступников, возможно вооруженных. Хотя у него не было официальных полномочий, он все же распорядился перекрыть дороги вокруг Радомежице и надеялся, что это действительно будет сделано.
— Сколько всего людей было в доме? — услышал он голос Пуласки на заднем плане, пока разговаривал по телефону с женщиной из скорой помощи.
— Около семи человек, — слабым голосом ответила Сабина.
— И девятнадцатилетняя девушка? — спросил Пуласки. — Ее зовут Ясмин!
Снейдер краем глаза заметил, как Сабина покачала головой.
— Судья по фамилии Герлах? Его жена?
Сабина снова покачала головой.
— Почему вы спрашиваете?
— Это долгая история, — ответил Пуласки. — Откиньтесь назад, дышите медленно и спокойно.
Снейдер как раз закончил телефонный разговор, когда услышал позади себя шум. Паренек с заправки прислонил свой велосипед к забору и нерешительно направился к дому через участок. Наконец он остановился рядом со Снейдером и обвел изумленным взглядом поле битвы.
— Что здесь произошло?
«Тебе повезло, что ты не появился раньше».
— А на что это похоже? — парировал Снейдер.
Парень не ответил.
— Мой телефон! — холодно потребовал он и протянул руку.
Снейдер полез в нагрудный карман пиджака и передал ему дырявый кусок пластика, в котором застряли осколки разлетевшейся пули.
— Он же разбит! — возмутился парень.
«Прямо как я», — подумал Снейдер. Он полез в карман брюк и вытащил всю пачку злотых, которую захватил из дома Кшиштофа.
— Купи себе новый.
Мальчик схватил и пересчитал банкноты.
— Так много?
— Мне они больше не нужны, и, кроме того, они не мои. Потрать их на что-нибудь приличное. А теперь помоги мне подняться и убирайся отсюда, пока не приехала полиция. — Он подал юноше руку, чтобы тот подтянул его вверх.
Снейдер стоял, тяжело дыша и согнувшись, и старался дышать как можно поверхностнее. Он уже во второй раз чудом избежал смерти. Только сейчас не от собственной, а от чужой пули. Wat een verdomd geluk![939]
Снейдер похромал к Сабине, которая, все еще изможденно прислонившись к стене дома, смотрела на него одновременно с облегчением и страхом. На ее лице было написано множество вопросов.
— Вас ранило? — спросила она слабым голосом.
— Я в порядке, — возразил он.
— Вы должны распорядиться, чтобы в БКА немедленно сменили брандмауэр и пароли… — выдавила она.
Он махнул рукой.
— Я скажу Дромайеру, он обо всем позаботится.
— Это важно!
— Да. — Снейдер кивнул. — Эти типы далеко не уйдут. Сабина с облегчением выпустила «люгер» из руки.
— Где мы находимся?
Его сердце упало. «Господи, она не имеет даже малейшего представления, куда они ее увезли».
— В Польше, недалеко от Вроцлава.
Она взглянула на Пуласки, который снова держал оружие наготове и сосредоточенно осматривался по сторонам.
— Вы здесь только вдвоем?
Снейдер кивнул. У нее наверняка было еще много вопросов, но сначала он представил ей Пуласки.
— Коллега из оперативно-дежурной службы в Лейпциге. Его дочь похитили. — Затем он максимально лаконично объяснил Сабине суть дела и рассказал, как они ее нашли, но заметил, с каким трудом она воспринимала информацию. У него самого были десятки вопросов. Но сейчас не время ее этим мучить.
Снейдер обеспокоенно посмотрел на нее.
— Как вы себя чувствуете? — Глупый вопрос, он это знал. Как она могла себя чувствовать? За последние несколько дней она заметно похудела, побледнела, под глазами появились темные круги, губы потрескались, а три пальца на левой руке были темно-синими и торчали под таким углом, что от одного вида ему становилось больно.
— Не думала, что когда-нибудь буду искренне рада вас видеть, — выдавила она.
По крайней мере, она не потеряла чувство юмора.
— Вы голодная? — спросил он.
Она слабо кивнула, после чего он вытащил из бокового кармана пиджака сплющенный шоколадный батончик мюсли.
— Могу предложить вам только это — с наилучшими пожеланиями от гранд-отеля «Вайцзеккер». — Он разорвал упаковку и вложил батончик в ее здоровую руку.
Она жадно проглотила его.
— Медленно! — предупредил он.
— О, как же хорошо, — простонала она, закрыв глаза. — У вас есть еще? — спросила она с набитым ртом. — Не важно, что! — просила она. — Сейчас я съем что угодно.
Он дал ей второй батончик, который она так же быстро проглотила.
— У вас не найдется глотка воды?
— Скоро все получите. — Снейдер указал на женщину в кожаном костюме, лежащую на земле между домом и сараем. — Это Адриана Зайонц?
Сабина кивнула.
— По крайней мере, она представилась Адрианой.
— У нас гости! — крикнул Пуласки.
Вдалеке Снейдер заметил две приближающиеся машины скорой помощи с мигалками. «Давно пора!» Они будут здесь через несколько минут. Позже к ним присоединятся полиция и спецназ. Территория будет кишеть людьми, и начнется заваруха.
Пуласки хотел что-то сказать.
— Не сейчас! — Снейдер полез в карман пиджака за коробкой с самокрутками. — Прежде чем они приедут, мне нужно кое-что сделать. А пока принесите Немез воды. — Он быстро направился к Адриане.
Ох, как же он был измотан. Сначала операция на бедре, теперь удар в грудь. С каждым шагом он чувствовал боль в ноге и одышку в груди. По пути к Адриане он сунул в рот косяк, глубоко затянулся, а затем зажал сигарету в уголке рта.
Его глаза слезились. Тяжело дыша и прижимая руку к груди, он добрался до женщины.
— Ну, все в порядке? — цинично спросил он.
Адриана неподвижно лежала на земле и в ужасе смотрела на него. В ее глазах была паника. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но он услышал только хрипящий звук и тут же ее перебил:
— Добро пожаловать в мой мир — сейчас у нас будет небольшое рандеву. — Он схватил ее за запястье и безжалостно потащил за собой к дому. Затем хотел приподнять ее и прислонить спиной к стене дома.
Внезапно рядом с ним появился Пуласки.
— Что происходит?
— Убирайтесь отсюда! — прорычал Снейдер.
Пуласки раздраженно посмотрел на него.
— Снейдер, черт возьми, что вы делаете? Прекратите! — Он попытался схватить Снейдера за плечо, но тот оттолкнул его руку.
— Руки прочь! — крикнул он. — И убирайтесь отсюда!
Он прислонил Адриану спиной к стене и надавил ладонью ей на лоб, чтобы она не могла отвернуться и смотрела на него.
Со стоном опустился на колени прямо перед ней и попытался подавить собственную боль. Затем вплотную придвинулся к ней.
— Адриана… — тихо сказал он, ожидая ее реакции.
—
Однако Адриана истекала кровью. Пуласки попал ей в грудь и живот. Каждое ранение, скорее всего, окажется для нее смертельным, если срочно не оказать помощь. Однако Снейдер оставался спокойным. Он мог бы ткнуть пальцем в рану, но не хотел применять силу. Не в этот раз — она и так была практически мертва.
Снейдер услышал, как Пуласки, тяжело дыша, снова попытался заговорить.
— Не сейчас! — рявкнул он.
После этого Пуласки наконец исчез, оставив его наедине с Адрианой.
— Вы и ваши люди стоите за исчезновением судьи Герлаха, верно? — начал Снейдер.
Она не ответила, просто посмотрела на него, ловя ртом воздух, но этого взгляда было достаточно.
Снейдер затянулся сигаретой. Медленно выпустил дым, который окутал Адриану.
— Кража со взломом на вилле Герлаха полгода назад, видимо, не напугала его. Как вы узнали, что он по-прежнему у вас на хвосте?
Она сжала губы и ничего не сказала. Видимо, поняла, что он здесь не только из-за Сабины Немез и что речь шла о чем-то гораздо большем.
— Три года назад, когда одна из ячеек была раскрыта и ваша сеть оказалась в опасности, он был судьей, рассматривавшим это дело, — сказал Снейдер. — Вы знали, что он представляет угрозу.
—
Он холодно улыбнулся ей. «Еще посмотрим».
— Вы знали, что Герлах снова может быть опасен для вас, — заявил Снейдер. — Но почему? — Он приподнял бровь, заметив едва уловимую реакцию в ее взгляде. — Вы следили за ним! — осенило его.
Веко Адрианы снова дернулось. Снейдер затянулся. Рядом заскрипели автомобильные покрышки, и теперь он увидел голубой свет мигалок, отражающийся от стен. Две машины скорой помощи въехали на территорию фермы и медленно приближались к дому.
—
— Не сейчас, дорогуша! — Он положил руку ей на плечо. — Сначала немного поговорим. Вы следили за судьей, да?
—
— Правильно, вы компьютерный хакер, — заметил он. — Слежка и прослушка уже устарели. У вас совершенно другие методы. Должно быть, вы установили троянскую программу на новый ноутбук Герлаха. Вероятно, через спам-письмо. Определили его IP-адрес и отслеживали все цифровые отпечатки его браузера в течение нескольких месяцев.
—
— Позже, мы так хорошо общаемся. — Снейдер снова затянулся сигаретой и выдохнул дым ей в лицо. — Теперь мы знаем, что Герлах не сидел без дела последние шесть месяцев. Он восстановил украденную информацию о вашей сети, ваших методах и ваших контактах… и каким-то образом выяснил, какие сайты с детской порнографией вы использовали для внедрения своих вредоносных программ, чтобы добраться до банковских данных и кредитных карт.
Адриана молчала, и Снейдер продолжил:
— У вас наверняка отличные связи. И в ваших кругах появлялось все больше доказательств того, что Герлах не успокоился. Он уже наступал вам на пятки, да?
Снейдер кивнул:
— И вам удалось. Но почему не его одного? Почему сразу всю его семью?
Адриана посмотрела на него в замешательстве, но ничего не ответила.
— Где он?
Она оскалила окровавленные зубы.
— Мы это выясним.
— Вы совершили серьезную ошибку. — Он бросил быстрый взгляд на Пуласки, который стоял в нескольких метрах, слушая и попеременно поглядывая то на них, то на машины скорой помощи. — Ваши люди сработали небрежно. Вместо падчерицы Герлаха они похитили не того человека.
Адриана недоуменно посмотрела на него.
— Вы не в курсе? — удивился Снейдер. — Вы знаете почти все, что происходит в цифровом мире, — а это упустили?
Адриана не ответила. Она с тоской перевела взгляд на машины скорой помощи.
— У вас нет контакта с похитителями! — внезапно понял Снейдер. — Вы делегировали это… — Приступ головной боли заставил его вздрогнуть. Верхняя часть тела напряглась. Он закрыл глаза и прижал одновременно оба больших пальца к вискам. Острая боль немного утихла. «Черт!» Приступы становились все более сильными.
Когда он снова открыл глаза, то увидел, что пепел от его косяка упал Адриане на грудь. Он смахнул его и почувствовал какой-то предмет под ее кожаной одеждой. Снейдер с любопытством расстегнул молнию и сунул руку внутрь — там оказался кошелек.
—
— Тихо! — Он открыл кошелек и вытащил три удостоверения личности с фотографией Адрианы, но на разные фамилии — польское, немецкое и украинское, — а также три кредитные карты, пачку еврокупюр и польские наличные. «Готова к любым неожиданностям».
Между банкнотами лежала вырванная и сложенная газетная страница. Снейдер развернул листок. Это был раздел объявлений в газете «Зэксише Цайтунг», как он понял по эмблеме и шрифту. Дату он не нашел, но одно из объявлений в разделе знакомств было обведено карандашом.
VERDANDISKULD URD
Посреднические услуги
Мужчина 70 лет с высшим образованием из Лейпцига ищет милую спутницу для похода на концерт Вивальди «Опус № 6 для скрипки».
Для получения более подробной информации свяжитесь с нами по коду: 22–9–22–1 — 12–4–9.
— Что это? — Снейдер поднес газету к ее носу.
Она не ответила.
— Что эта за объявление? Это?.. — Он умолк, испытав болезненное дежавю. «Verdandi Skuld Urd. Где, черт возьми, ты уже слышал это?»
Снейдер понятия не имел, но инстинктивно чувствовал, что это не обычное объявление о поиске партнера. Такое не в стиле Адрианы, эта фирма занималась совершенно другим, например… Мысль вертелась у него на языке.
Внезапно Пуласки снова появился рядом с ним. На этот раз в сопровождении Сабины.
— Снейдер! — проворчал он. — Эта женщина мертва уже пятнадцать минут.
Снейдер посмотрел в глаза Адрианы — в его воображении они все еще блестели, но этот блеск вот-вот погаснет.
«Нет!»
— Оставьте его, он всегда так делает, — тихо объяснила Сабина.
— Я… — Снейдер вздрогнул. У него снова начались ужасные головные боли. Всякий раз, когда он навещал мертвых — или они приходили к нему, — приступы усиливались и принимали пугающие масштабы. Его виски пульсировали, а череп словно зажало в тисках. «Проклятье!» Цена, которую он платил за эти разговоры, становилась все выше.
Тяжело дыша, он вытер слюну с губ и почувствовал, как обжегся тлеющей сигаретой.
Выругавшись, он бросил окурок на землю.
Мигающие синие огни машины скорой помощи осветили застывшие глаза Адрианы. Теперь они помутнели — наверняка потеряли свой блеск уже много минут назад. Ее голова была неподвижно прислонена к стене дома. Лицо совершенно бледное.
— Спасибо за разговор. — Он нежно погладил ее по щеке и поднялся.
Сабине обрабатывали раны в одной из двух машин скорой помощи. До сих пор не было видно ни вызванной полиции, ни польского спецназа, организованного Крамером. «Надеюсь, хотя бы дороги перекрыли», — с горечью подумал Снейдер. Однако от Сабины он узнал, что в лице Адрианы, Петра, Виктора и Бартоша они уже поймали организаторов и ускользнула только мелкая рыбешка.
К нему подошел Пуласки. На лбу у него выступил пот.
— Я был в доме. В подвале лежит огромный парень, — объяснил он, тяжело дыша. — Это может быть тот тип, который проник на виллу Герлаха. Подходит под описание соседки из протокола.
— Вы его допросили? — спросил Снейдер.
Пуласки удивленно посмотрел на него.
— У него в глазу металлическая штуковина, а в груди три пули.
Снейдер скривил рот.
«Немез, — подумал он. — Метр шестьдесят три ростом, весит меньше мокрого мешка. Но когда у нее плохое настроение, она не знает пощады».
— Я обыскал все здание, — продолжил Пуласки, — никаких следов Ясмин или Герлаха. Только компьютерные кабели и IT-оборудование, которое эти типы побросали в панике.
Снейдер кивнул. Все это подтвердило его подозрения. Хотя Адриана и ее люди стояли за похищением Герлаха, сами они в операции не участвовали, а наняли для этого кого-то другого.
— Как там этот парень, Виктор? — спросил Пуласки.
Снейдер взглянул на вторую машину скорой помощи, где лежал молодой человек, которого парамедики нашли в подвале.
— У него глубокое ножевое ранение шеи. Он потерял много крови. Доктор сейчас борется за его жизнь.
— Он единственный, кто может рассказать нам больше о похищении Герлаха.
Снейдер сжал губы.
— Если выкарабкается…
В этот момент задняя дверь захлопнулась, и машина скорой помощи уехала. Оставалось надеяться, что они стабилизируют Виктора, он вскоре придет в себя и сможет говорить.
Теперь на территории фермы осталась только машина скорой помощи с Сабиной.
— Ваша коллега крепкая, — заметил Пуласки.
— Да, она такая. Пойдемте к ней. — Снейдер направился к машине, Пуласки последовал за ним.
Медики уже сняли с Сабины засаленную одежду и завернули ее в одеяло. Кроме того, ей поставили капельницу и как раз делали ЭКГ. Перед этим врач скорой помощи ввел ей инъекцию местного анестетика и временно зафиксировал сломанные пальцы оранжевой шиной. По взгляду Сабины Снейдер понял, что она накачана обезболивающими.
Вообще-то и ей уже давно следовало ехать в больницу, однако Снейдер задержал ее. Он очень хотел поговорить с Сабиной, но вынужден был оставаться здесь до появления полиции. Поэтому после короткой, но бурной дискуссии с врачом настоял на том, чтобы машина скорой помощи подождала еще пять минут.
Он заглянул через открытые задние двери внутрь фургона.
— Лекарства уже действуют?
Сабина на мгновение подняла глаза. Ее веки трепетали.
— Я абсолютно под кайфом… теперь я наконец-то вас понимаю.
— С вами все будет хорошо. — Снейдер пробрался мимо врача в машину и просунул свой телефон Сабине между щекой и плечом.
— Кто это? — спросила она. — Ван Нистельрой?
— Ван Нистельрой? — переспросил Снейдер. «О боже», подумал он, качая головой. Сабина отсутствовала больше недели. Она даже не знала, чем закончилось их последнее дело в Норвегии, и была еще не в курсе последствий для БКА. — Он больше не занимает свой пост, — лаконично объяснил он. — Фридрих Дромайер теперь новый президент БКА. Но я расскажу вам об этом позже. Сначала выздоравливайте.
— Тогда кто это? — прошептала она.
— Сейчас узнаете.
Он набрал номер ее младшей племянницы и вскоре услышал через динамик голос десятилетней девочки:
— Алло?
— О боже, Конни… — воскликнула Сабина и вдруг начала учащенно дышать. Ее грудь поднималась и опускалась, глаза стали влажными.
Врач обеспокоенно поднял голову и собирался отобрать у нее телефон, но Снейдер схватил его за руку и силой вытащил из машины.
— Просто дайте ей несколько минут, — сказал он по-английски. — Это действительно важно.
— Но…
— Не спорьте со мной!
Снейдер услышал, как сквозь учащенное дыхание Сабина произнесла:
— Да, Снейдер нашел меня… — а затем разрыдалась.
Он встал рядом с машиной и прислонился спиной к корпусу. Задумчиво закурил еще один косяк. «Verdandi Skuld Urd… Vervloekt, где я это уже слышал?»
Пуласки подошел к нему, пытаясь не обращать внимания на облако дыма.
— Снейдер, я… — мялся он, — просто хотел сказать вам…
Снейдер медленно выдохнул и посмотрел вдаль.
— Вы хотите навязать мне разговор?
— Я… мне жаль, как все вначале вышло. Судя по всему, вы не из тех белых воротничков из БКА, да и следователь неплохой. И спасибо. Вы мне… ну, сами знаете.
— Да. — Снейдер просто кивнул. — Взаимно.
Больше слов не требовалось. Они оба были еще живы — это все, что имело значение.
Несколько минут они молча стояли рядом друг с другом, ожидая, пока Сабина закончит разговор.
— Снейдер! — наконец раздался ее слабый голос.
Снейдер раздавил косяк на земле и снова забрался в машину. Она вернула ему мобильный телефон.
— Я хотела поблагодарить вас.
— Нет необходимости, как настроение дома?
Она улыбнулась.
— Моя сестра и отец просили меня передать вам сердечную благодарность. Они до сих пор не могут в это поверить.
Он чувствовал то же самое.
— Честно говоря, — пробормотал он, — я уже не рассчитывал найти вас живой.
— Я могу вас прервать? — вмешался доктор.
— Нет. — Снейдер сжал плечо Сабины, затем повернулся к врачу: — Женщине обязательно нужно в больницу. Но не в польскую, — настаивал он. — Я организую для нее перелет на вертолете в университетскую клинику имени Карла Густава Каруса в Дрездене. Это ближайшая отсюда больница в Германии. — Он назвал врачу адрес.
— Но…
— Никаких но! — оборвал его Снейдер. — Вы разве не слышали? Эта женщина не поедет в польскую больницу. Расходы на транспорт берет на себя немецкое БКА. А теперь отправляйтесь на ближайший аэродром!
Он поднял глаза. Наконец показались несколько полицейских машин. Среди них два черных фургона, предположительно с польским спецназом.
— Поторопитесь! — Затем он повернулся к Сабине: — Увидимся в Дрездене. — После этого захлопнул задние двери.
Когда машина скорой помощи уехала, Снейдер набрал сообщение Марку Крюгеру. «Сабину везут в университетскую клинику Дрездена. Увидимся там. Забери мой багаж из отеля. Нам с Пуласки нужно новое табельное оружие!»
Он отправил эсэмэс и посмотрел вслед машине скорой помощи. Через несколько мгновений на территорию уже въехали полицейские машины.
— Теперь будет весело, — проворчал Пуласки.
— Да, я знаю, — вздохнул Снейдер. Он хотел еще что-то сказать, но тут зазвонил его мобильный телефон. Это был Крамер. Он немедленно ответил: — Да?
— Привет, Снейдер! — взволнованно крикнул Крамер. — Запрошенный мною спецназ уже направляется к вам. Ваш экстренный вызов внес небольшой хаос. Все в порядке?
— Да, и что дальше?
— Полиция установила блокпосты вокруг Радомежице.
Теперь Снейдеру кое-что стало ясно. Вот почему им потребовалось так много времени, чтобы добраться сюда.
— Хотя бы успешно?
— Они поймали всего семь человек. Одни IT-нерды. Их машины были забиты компьютерными штуками. Если это группа Никодемус, то у нас отличный улов. Теперь мы сможем ликвидировать остальные ячейки одну за другой.
— Это всего лишь мелкие рыбешки, — сказал Снейдер, сдерживая эйфорию Крамера.
— Мелкие рыбешки? — недоверчиво повторил Крамер.
Полицейские машины и фургоны остановились перед фермерским домом. Двери открылись, и из них выскочила толпа вооруженных людей в форме.
— Да… боюсь, что за всем этим стоит нечто большее, — предположил Снейдер.
— И что же?
«Если бы я только знал! — Он вспомнил объявление в газете и свой разговор с Адрианой. — На самом деле речь идет совсем о другом!»
— Вы можете организовать медицинскую транспортировку Сабины Немез на вертолете из ближайшего аэропорта в Дрезден? — сменил он тему.
— Да, правда? Как?..
— Я объясню позже, мне пора. — Снейдер убрал телефон и посмотрел на Пуласки. — Делайте то же, что и я. — Он медленно поднял руки и вручил полицейскому свое удостоверение и табельное оружие.
В конце концов, он не в первый раз нарушал все предписания за границей.
Фридриху Дромайеру пришлось вмешаться и провисеть целый час на телефоне с польским прокурором, в итоге к делу даже подключились Крамер и посольство Германии в Варшаве. От президентов БКА, предшественников Дромайера, Снейдер никогда не получал такого покровительства.
Хотя против него и Пуласки было формально возбуждено дело, ареста или предъявления обвинения не последовало. И после быстрой дачи показаний — которые были запротоколированы и в которых они утверждали, что действовали в целях самообороны и ради освобождения заложника, — им разрешили покинуть страну. Около восьми вечера они были в Дрездене. Однако их оружие осталось в Польше.
Транспортировка Сабины в Германию прошла успешно благодаря помощи Крамера. Поскольку ее физическое состояние стабилизировалось, после нескольких обследований и еще одной капельницы ее перевели в одноместную палату на пятом этаже терапевтического отделения университетской клиники. Снейдер навестил ее там. После многочасовой поездки из Вроцлава, во время которой Снейдер не переставая говорил по телефону, Пуласки настоял сначала на крепком кофе и теперь сидел внизу в кафетерии с багажом, который Марк и Мийю привезли из Лейпцига. Они вдвоем уже поднялись в палату Сабины, и теперь к ним присоединился Снейдер.
Сабина была одета в белую ночную рубашку в синий горошек. На подносе рядом с ее кроватью стояли чайник с мятным чаем и корзинка с печеньем, фруктами и батончиками мюсли. Марк также купил ей МРЗ-плеер с аудиокнигами и журналы, которые лежали на ее прикроватной тумбочке.
Марк сидел рядом с Сабиной на кровати и держал ее за руку, пока она скептически смотрела на Снейдера.
— Как вы себя чувствуете?
— Я? — переспросил Снейдер. Видимо, она все еще была под кайфом и перевозбуждена из-за обезболивающих. — Бедро скоро заживет. — Прежде чем подняться на лифте на этаж Сабины, он купил в больничной аптеке упаковку обезболивающих и проглотил две таблетки. Постепенно средство начинало действовать.
— А грудь?
Он разгладил пиджак и рваную рубашку.
— Поляки в полицейском участке извлекли осколки — не очень-то нежно — и продезинфицировали и перевязали мне раны. Пока я не дышу, все в порядке.
Сабина улыбнулась, Марк тоже. Только Мийю посмотрела на него с недоумением.
— Это была просто шутка, — объяснил он ей. — Мне больно, даже когда я не дышу. — Затем он повернулся к Сабине: — А вы как? — В конце концов, это было важнее всего.
— Мой отец, сестра и племянницы сообщили о своем завтрашнем визите. Они все еще не могут поверить. — Сабине снова пришлось сдерживать слезы. — И Тина тоже придет… уже сегодня.
Снейдер кивнул.
— Мартинелли ушла из БКА. Сейчас готовится к карьере детектива.
— Я знаю, она рассказала мне по телефону, — ответила Сабина. — С ее подготовкой и профессиональным опытом она определенно станет одной из лучших.
Снейдер посмотрел на нее и попытался угадать ее мысли. Возможно, она думала о том же, что и Мартинелли. В любом случае он не стал бы ее винить, если бы она решила отказаться от своей карьеры в БКА после такого опыта.
— Они вас снова починят. — Он кивнул на ее забинтованную руку с наложенной синей шиной. — И при правильной реабилитации с этим тоже все будет в порядке.
— Я сейчас беспокоюсь не столько о своем здоровье, — призналась Сабина.
Снейдер приподнял бровь.
— А о чем?
— О предстоящей психотерапии и кризисном вмешательстве.
— Но они тебе сейчас необходимы! — встрял Марк.
Снейдер ничего не сказал — он понимал и Марка, и Сабину. Он разработал собственные методы, чтобы справляться с ужасами, с которыми столкнулся или которые сам пережил за эти годы. Вынужденные разговоры с доктором Карин Росс просто раздражали, по-настоящему помогли косяк, чайник ванильного чая, водка с табаско, час сна в шезлонге на веранде дома с видом на лес и беседа с его бассетом. Внимание, которое он оказывал Винсенту, было явно более полезным, чем то, которое получал от доктора Росс.
Сабина, похоже, думала так же. В любом случае она не стала развивать эту тему дальше, а села в постели.
— Теперь я хочу узнать все об этом деле.
— Ты не устала? — спросил Марк.
— Когда вы уйдете, у меня будет достаточно времени, чтобы выспаться.
Снейдер покосился на Мийю, чье лицо на долю секунды прояснилось после слов Сабины. Возможно, она сама этого не осознавала, но, вероятно, испытывала определенную симпатию к своему наставнику и преподавателю в академии.
Он подошел к окну, достал из коробки косяк и задумчиво покрутил его между пальцами. Он вдохнул запах табака и посмотрел в вечерние сумерки. Над Дрезденом сгущались тучи. Поднялся ветер, моросящий дождь стучал в окно. Снейдер наблюдал, как капли стекают по стеклу.
— Тогда расскажите…
Пока Марк подробно рассказывал, а Мийю лишь время от времени вставляла уточняющие замечания, Снейдер внимательно слушал. Тем временем облака на горизонте приобрели темно-серый оттенок.
— …И пока спецназ штурмовал два объекта, Снейдер и Пуласки поехали к этому Петру Вуйцику, — закончил Марк.
Снейдер все это время надеялся, что появится какая-то ассоциация или маленькая деталь, которую он до сих пор не замечал. Но ничего не всплыло! Его мозг был совершенно пуст и истощен.
В конце Марк рассказал, что удалось выяснить в Лейпциге за время отсутствия Снейдера. К сожалению, тоже немного. Марк и Мийю получили доступ к уликам из автодома, но ни они, ни Винтерэггер с коллегами из ЛКА не нашли ни одной новой интересной зацепки.
Хотя Сабина находилась в безопасности, а сеть Никодемус была по большей части уничтожена, Снейдер все равно не мог по-настоящему расслабиться. Помимо того, что Герлах, его жена и дочь Пуласки по-прежнему числились пропавшими без вести, было нечто, что медленно росло под поверхностью, становясь все больше и больше. «Есть вещи, которые мы знаем, и вещи, которых мы не знаем. Но есть вещи, о незнании которых мы даже не догадываемся».
И это объявление в газете — и все, что с ним могло быть связано, — как раз попадало в данную категорию. Он сам не знал, почему был в этом так убежден. Но он чувствовал это каждой клеточкой своего организма. Здесь кроется что-то еще! Просто многолетний опыт заставлял его мозг подавать сигнал тревоги всякий раз, когда появлялось что-то, что он не мог точно идентифицировать.
— Снейдер!
— Хм? — Он обернулся и уставился на Сабину.
— Для вас дело в принципе закрыто, — заявила она.
«Да, в принципе!» Он не заметил, как практически полностью растеребил косяк, раскрошив табак на подоконник.
— Мы должны еще найти дочь Пуласки.
— Это ваша задача?
Снейдер посмотрел на нее.
— Нет, но я когда-нибудь останавливался на полпути?
— Не помню такого, — призналась она.
— Именно. — Он кивнул. — Кроме того, я обещал Пуласки.
Сабина нахмурилась.
— С каких это пор вы даете обещания?
— Вы правы… — согласился он, — но Пуласки помог мне найти вас, и теперь моя очередь помочь ему. — Снейдер никогда не любил быть чьим-то должником. И ответственность за дочь Пуласки давила на него тяжелым грузом.
— Как вы думаете, девушка еще жива? — спросила Сабина
«Это основной вопрос!» Он отошел от окна и шагнул к ее кровати.
— Если похитители обнаружили, что по ошибке забрали не Хэтти, а другую девушку, есть небольшой шанс, что она все еще жива.
— Они оставили меня в живых, но только потому, что хотели получить от меня информацию, — заметила Сабина. — Но для чего им дочь Пуласки — использовать ее в качестве рычага давления на Герлаха?
«А хотят ли они вообще что-то выудить из Герлаха?» Снейдер взялся за спинку кровати и задумался.
— Немез, все эти парни, которых вы видели во время своего плена, — кто-нибудь из них был похож на человека, способного похитить троих людей из кемпера?
Она покачала головой:
— Только Бартош. Остальные были хакерами — киберпреступниками, но не профессиональными убийцами. И насколько мне известно, Адриана и ее группировка контактировали только с Бартошем. Не думаю, что они знали других таких парней, как он.
— И этот Бартош не мог похитить трех человек в одиночку, — размышлял вслух Снейдер. — Тут нужны как минимум трое. — «К тому же этот Бартош совсем не похож на человека на видео». Снейдер прижал большой палец к виску. — Герлах наступал на пятки группировке Адрианы, и она хотела от него избавиться, — резюмировал он. — Но сделала это не сама, а нашла исполнителей. — Он достал из своего кошелька газетную вырезку и протянул ее Сабине. — Я думаю, что Адриана наняла настоящих профессионалов, а именно — эту фирму.
Сабина убрала свою здоровую руку из ладони Марка и взяла листок.
— Делами о похищениях людей занимается дрезденское ЛКА.
Снейдер кивнул:
— Если только за этим не стоит нечто большее.
Сабина передала газетное объявление Марку.
— Что вы имеете в виду?
— За эти годы Никодемус нанесла огромный ущерб, но в конечном счете исключительно финансовый, — размышлял вслух Снейдер. — Я не думаю, что она также убирала людей. Это означает, что мы, возможно, столкнулись здесь с гораздо более опасными преступниками, которые не останавливаются даже перед убийством, — и они все еще на свободе.
Марк передал листок Мийю, которая задержала на нем взгляд лишь на секунду.
— Я дал Пуласки слово, что мы найдем его дочь, — сказал Снейдер. — И, если за всем этим действительно кроется нечто большее — в чем я на данный момент уверен, — расследованием в любом случае займется БКА.
— Тогда я в деле, — быстро решила Сабина.
— Что? — воскликнул Марк. — Ты с ума сошла? Ты не можешь!
Раздался стук в дверь, и в палату вошла пожилая высокая врач с седыми волосами. Ее сопровождала молодая женщина, на бейдже которой значилось, что она психолог.
Сабина посмотрела на врача с легким беспокойством.
— После того, как меня завтра навестит семья и я улажу некоторые личные дела, я определенно хочу работать над этим делом!
«Это наверняка действие медикаментов», — подумал Снейдер.
Психолог снисходительно улыбнулась:
— Ваше рвение достойно восхищения, но после всего, что с вами произошло, вам понадобится как минимум две-три недели психологической и медицинской помощи…
— Нет, ни в коем случае. — Сабина села в постели. — Я хочу послезавтра вернуться на службу! — В поисках поддержки она взглянула на Снейдера. Однако тот промолчал.
— Вы останетесь в больнице, и вам потребуется лечение. — Теперь уже психолог обратилась к врачу за поддержкой, но также не получила ответа.
— Сейчас мне нужна активная работа, а не терапевтические разговоры, — упрямо настаивала Сабина. — Это мой способ справляться с подобными проблемами.
— Ты ведь не серьезно? — вне себя воскликнул Марк. — Ты очень ослаблена.
— Я работаю не в патрульной полиции, — вспылила Сабина. — Кроме того, у меня уже было достаточно подобного опыта, чтобы знать, как мне лучше с этим справиться.
— Нет! — ошеломленно воскликнула психолог. — Вы травмированы и в настоящий момент даже не можете это оценить. Сначала вам нужно восстановиться!
— Я провела в одиночном заключении больше недели, и у меня не было абсолютно ничего, чем бы я могла занять свой мозг, — возразила Сабина. — Я не хочу снова оказаться запертой в палате на несколько дней.
«Продолжай нервировать психолога, и врач увидит, насколько терапия успокаивает». Снейдер бросил на доктора настойчивый взгляд.
Та наконец открыла рот:
— Давайте все сначала успокоимся… — Она подождала, пока все затихли. — Я не против, — мягко сказала она, глядя на Сабину. — После завершения всех медицинских осмотров решение о том, что вы будете делать и как к этому подойдете, конечно, полностью зависит от вас… — она перевела взгляд на Снейдера, — и вашего начальника.
Снейдер все еще никак это не комментировал.
— А теперь я должна попросить вас всех покинуть палату! — заявила врач. — Пациентке необходим покой.
— Спасибо, — вздохнула Сабина. — Но я бы хотела еще поговорить с начальником наедине.
Женщина кивнула:
— Только недолго.
Снейдер подождал, пока все из палаты выйдут, включая Марка, который поцеловал Сабину в лоб, — затем снова прислонился к окну.
— Что там еще?
Сабина потеребила иглу-бабочку, которая была воткнута в сгиб руки.
— Мийю теперь в вашей новой команде?
— Это то, что вы хотите обсудить со мной? — удивленно спросил он.
— Мийю в вашей команде? — повторила она вопрос.
— Это не команда, — поправил ее Снейдер. — Я потерял слишком много хороших людей во время нашего расследования в Норвегии. И теперь решил работать только с небольшой следственной группой — и да, Мийю входит в ее состав.
— Она гениальна. — Сабина улыбнулась, но тут же снова стала серьезной. — Однако у нее есть социопатические черты.
— Я знаю. — Он кивнул. — Кстати, вы знали о криминальном хакерском прошлом Марка?
— Ага… — Сабина слегка покраснела, — вы узнали об этом, и он все равно по-прежнему в вашей группе?
«Так, значит, она была в курсе».
— Кшиштоф был бывшим наемным убийцей, и в итоге я устроил его консультантом в БКА. Профессиональный убийца, криминальный хакер, социопат, — пожал он плечами, — именно такие люди мне нужны.
Сабина улыбнулась.
— Снейдер, вы никогда не были нормальным.
Он кивнул:
— Чтобы поймать психопатов, нужно думать как психопат, а чтобы поймать преступников…
— Нужно окружить себя преступниками, — закончила она. — А что насчет меня?
— Немез, вы были… и остаетесь… одной из лучших, но…
— Мне нужна эта работа! — взмолилась она.
— Ваша семья думала, что вы умерли. В Мюнхене даже была прощальная служба.
— Вы присутствовали?
— Конечно… но не отклоняйтесь от темы! Вы не думаете, что вам сейчас нужно многое организовать?
— Если я просто буду лежать здесь и слишком много думать обо всем этом, то сойду с ума.
На его скулах заходили желваки.
— Хорошо, если это ваше окончательное решение, то я не против. Но вы будете работать отсюда, ясно? Эта больничная палата станет вашим новым офисом на ближайшие несколько дней!
Он буквально увидел, как у нее камень с души свалился.
— Спасибо, я вас не разочарую.
— Я на это рассчитываю. Коллега из БКА, которая работает здесь в Дрездене, в течение получаса принесет вам ноутбук со всеми материалами, касающимися этого дела. У вас теперь достаточно времени, чтобы ознакомиться с ними.
Сабина нахмурилась.
— Вы знали, что я снова вернусь в строй, и уже… подготовили все? — укоризненно спросила она.
— Немез! — Снейдер нацепил свою кладбищенскую улыбку. — Я не был бы профессионалом, если бы не знал таких вещей.
Спускаясь на лифте на первый этаж, Снейдер набрал текстовое сообщение своей коллеге: «Ноутбук для Немез, согласно договоренности, со всеми правами доступа — немедленно!» Затем он вошел в больничный кафетерий. Тот уже закрылся, но у окна, выходящего во двор, где лил дождь, сидели Мийю, Марк и Пуласки. Рядом стояли чемоданы.
Марк открыл лежавший перед ним ноутбук и подключил его к розетке. На плече у него висела сумка, а на полу между ног стоял небольшой узкий черный чемодан. На их столе скопилось множество стаканчиков из-под кофе — видимо, Пуласки разошелся.
Проходя мимо пустой стойки, Снейдер услышал звон столовых приборов и жужжание посудомоечной машины в глубине кафетерия, в этот момент Марк поспешно подозвал его:
— Крамер на видеозвонке!
Снейдер увернулся от уборщицы, которая мыла пол мокрой шваброй, и быстро придвинул стул из-за соседнего стола, после чего Марк расположил свой ноутбук так, чтобы Снейдер тоже мог видеть рыжеволосого координатора.
— А, Снейдер! — сказал он. — Хорошо, что вы тоже здесь. Я уже надеялся, что…
— Я не в настроении слушать лесть, — прервал его Снейдер, подняв три пальца. — Что нового? В трех коротких и четких предложениях!
— Итак, — фыркнул Крамер. — Вы были правы, это оказались всего лишь мелкие рыбешки. Но когда польская полиция предъявила хакерам документы дрезденского ЛКА, составленные судьей Герлахом, они перепугались до чертиков. — Он ухмыльнулся. — Некоторые уже заговорили. К сожалению, в результате допроса выяснилось немного, но одно подтвердилось: они действительно хотели заставить судью Герлаха замолчать, но сами его не похищали. Некоторые из парней слышали, как однажды Адриана говорила об этом по рации.
— Рации? — переспросил Пуласки.
— Аналоговые технологии — невозможно отследить, — пояснил Марк.
— Да, вероятно, именно по этой причине, — подтвердил Крамер. — По всей видимости, Адриана поручила эту работу какой-то другой, независимой организации. Но никто из хакеров не знает ничего конкретного.
— Кто-то должен хоть что-нибудь знать! — настаивал Снейдер.
— Поверьте мне, польская полиция давно бы выбила это из них за последние несколько часов; они не очень-то церемонятся.
— Прокурор мог бы предложить им…
— Сделку? Он уже пытался, — опередил его Крамер. — Если бы кто-то из этих IT-нердов хоть что-нибудь знал, то
Снейдер посмотрел на Марка. Тот кивнул. Видимо, это соответствовало его опыту.
— И следующая плохая новость, — добавил Крамер, — заключается в том, что на ферме Вуйцика нет ни единой зацепки, которая могла бы привести нас к местонахождению Герлаха, его жены и дочери нашего коллеги из Лейпцига. Полиция перевернула там все вверх дном.
Снейдер заметил, как Пуласки напрягся и хрустнул костяшками пальцев. Его взгляд затерялся вдали.
— А что насчет этого Виктора? — спросил Снейдер.
— Находится в больнице во Вроцлаве. Его экстренно прооперировали и погрузили в искусственную кому.
Снейдер стиснул зубы.
— VERDANDI SKULD URD — Посреднические услуги — это вам что-нибудь говорит?
Нахмурившись, Крамер покачал головой:
— Никогда не слышал. Что это?
— Всего лишь слабая зацепка. Распорядитесь, чтобы польская полиция допросила хакеров на этот счет.
— И как мне это сделать?
— Используйте свое обаяние.
— Хорошо… — Крамер записал этот термин. — Я свяжусь с вами, как только узнаю больше.
Марк захлопнул ноутбук. Пуласки сильно побледнел; он провел рукой по щетине и потер глаза.
— Все в порядке? — спросил Снейдер.
— Черт, ничего не в порядке, — выругался Пуласки, а затем поднял руку, извиняясь. — Я ненавижу гнетущий запах больниц. Моя жена… — Он не закончил фразу, потер глаза ладонями, делая вид, что поправляет волосы по бокам. — Поэтому тем более важно найти мою дочь.
— Да, конечно, — пробормотал Снейдер. Что бы ни случилось с его женой, до недавнего времени он все еще носил обручальное кольцо. Вмятина на безымянном пальце была отчетливо заметна, как и белая полоса.
Они молчали некоторое время, и, по-видимому, управляющая кафетерием только и ждала этого момента. Она вышла из-за стойки и собиралась выпроводить их, когда Пуласки опередил ее и поднял руку в успокаивающем жесте.
— Мы уже уходим. — Затем повернулся к Снейдеру: — И что теперь?
Снейдер нажал на акупунктурные точки на тыльной стороне ладони. Единственными людьми, которые могли знать о похищении, были Адриана и, вероятно, Пётр и Бартош — все мертвы — и Виктор, который лежал в коме. Теперь у них оставалось только видео Хэтти. Поведение похитителей, зафиксированное камерой, было высокопрофессиональным — быстрым, точным и эффективным. Бену удалось спрятаться от похитителей, но тем не менее они были опытными специалистами!
— Снейдер? — позвал Пуласки.
Он поднял глаза.
— Мы пока остаемся в Дрездене. Нам нужно выяснить больше об этой фирме.
Никакой реакции. На него смотрели три растерянных, озадаченных лица.
— Что? — прорычал он.
Мийю постучала по своему планшету:
— Я уже пыталась.
— Я тоже, — сказал Марк.
— И что?
Марк пожал плечами:
— Этой фирмы не существует. Ни одного упоминания.
— Но объявление! — настаивал Снейдер.
— Кто знает… газета может быть древней.
— Похоже, у нас нет ни одной жизнеспособной зацепки. — Казалось, Пуласки не хватало воздуха. Он достал ингалятор и сделал глубокий вдох. Затем взглянул на управляющую кафетерием, которая уже начала проявлять заметное нетерпение. — Снейдер, нам пора отсюда убираться.
— Мы — БКА! Нам не нужно ниоткуда убираться! — Снейдеру захотелось выместить на ком-то свое плохое настроение. Но уборщица и управляющая кафетерием были неподходящими для этого людьми.
— Может быть, это тебя немного подбодрит… — Марк засунул руку под стол, поставил черный чемодан себе на колени и открыл крышку. — Новый «глок» с наилучшими пожеланиями от Фридриха Дромайера. Смотри, чтобы его у тебя снова не забрали, иначе у нас скоро не останется оружия.
Снейдер быстро схватил его и, не говоря ни слова, сунул в наплечную кобуру.
— И «вальтер» для вас. — Марк протянул Пуласки пистолет под столом.
— Для меня?
— БКА одолжило, — объяснил Марк. — Кстати, вас касается то же самое, что и Снейдера.
Пуласки поднял свитер и сунул пистолет в набедренную кобуру.
— Вот так просто?
Марк кивнул.
— Я уже сообщил вашему начальнику, Хорсту Фуксу, что вы будете работать консультантом БКА в течение следующих нескольких дней.
Пуласки посмотрел на Снейдера:
— Это вы организовали?
Снейдер приподнял уголки рта, но ничего не сказал.
— Фукс уже начал заниматься бумажной волокитой из-за истории с вашим старым оружием, — добавил Марк. — Однако он так же недоволен потерей, как и Дромайер.
— Могу себе представить, — прорычал Пуласки.
— И я должен передать вам еще кое-что от Фукса. — Марк снова захлопнул чемодан. — Вы должны найти тех ублюдков, которые похитили Герлаха и вашу дочь.
Снейдер взглянул на Пуласки. «Мы это обязательно сделаем».
Они стояли со своим багажом под навесом у главного входа в больницу и смотрели на дождь. Вспышка молнии осветила крыши. Где-то вдалеке прогремел гром, и на площади мелькнули синие огни машины скорой помощи.
Женщина в черном плаще с капюшоном как раз поднималась по лестнице к входу. Под мышкой она держала тонкую жесткую сумку. Оказавшись под навесом, она стряхнула воду с плеч, сняла капюшон и поправила волосы. Она быстро подняла глаза, узнала Снейдера и кивнула ему. Должно быть, это была коллега из БКА с ноутбуком для Сабины. Снейдер также кивнул ей, после чего она скрылась за стеклянной дверью.
Марк заметил их зрительный контакт и, видимо, правильно его истолковал.
— Это документы для Сабины? — мрачно спросил он.
— Она так хочет! — коротко ответил Снейдер. — И она нам нужна.
— Я не хочу, чтобы с ней снова что-то случилось… после всего, что она пережила.
— Она пока останется здесь, — успокоил его Снейдер. В конце концов, он пустил в ход все средства и нашел ее не для того, чтобы тут же отправить на фронт. — А теперь я не хочу больше ничего об этом слышать.
Марк все еще мрачно смотрел на него.
Перед входом остановилось такси. Внутри загорелся свет, и Снейдер увидел молодую темноволосую женщину, которая наклонилась вперед, чтобы заплатить водителю. Затем дверь открылась, и женщина с загипсованной ногой выбралась наружу. Мартинелли!
— Тина! — воскликнул Марк.
Она захромала вверх по лестнице и с удивлением посмотрела на собравшихся.
— Почти как в старые времена. — Судя по всему, она села в поезд сразу же, как узнала об освобождении Сабины. — Я знала, что если кто и найдет Сабину, то это будете вы. — Мартинелли сияла улыбкой от уха до уха. — Отличная работа, Снейдер!
Он кивнул, поджав губы. Конечно, она понятия не имела, что расследование еще далеко от завершения и что они, возможно, лишь неглубоко копнули.
— Если БКА снова понадобятся мои услуги, позвоните мне.
— В случае необходимости мы к вам обратимся, — пробормотал Снейдер.
— Я на это надеюсь…
— Я знаю, что вам бы очень хотелось поговорить со мной подольше, — прервал ее Снейдер, — но в этом здании вас ждет пациент. Терапевтическое отделение, пятый этаж. — Он назвал крыло и номер палаты.
— Вы правы. — Тина улыбнулась им и похромала к входу.
— Кто это? — спросил Пуласки, когда дверь снова закрылась.
— Бывшая коллега, — лаконично ответил Снейдер.
— Из вашей команды?
Снейдер кивнул.
Пуласки наблюдал через стеклянную дверь, как Тина ковыляла с загипсованной ногой к лифтам.
— Работать с вами, похоже, опасно.
Снейдер с горечью подумал о Сабине, Хоровице и Кшиштофе.
«Кшиштоф!»
— Ну, в любом случае… — Пуласки достал из кармана ключи от машины и собирался что-то еще сказать, но Снейдер поднял руку:
— Не сейчас!
— У вас снова один из ваших приступов?..
— Я сказал: НЕ СЕЙЧАС! — Снейдер надавил большими пальцами на виски. «Кшиштоф! Ну конечно! Боже мой, это же все время было у меня перед носом. — Он вытащил газетный листок с объявлениями из своего бумажника и уставился на название компании. Теперь он понял, откуда его знал. — Как тебя могло так заклинить?»
— Все в порядке? — спросил Марк.
— Мы здесь все-таки не останемся, — решил Снейдер. Он повернулся к Марку и Мийю: — Вы двое сегодня вечером поедете на поезде обратно в Висбаден. Отдохните, поспите, увидимся завтра утром в офисе.
Пуласки посмотрел на него в замешательстве:
— А вы чем займетесь?
— Мне еще нужно кое-что сделать. — Снейдер снова убрал листок. Внезапно ему пришла в голову идея. — Вы говорите по-польски?
— Немного, — ответил Пуласки. — А что?
— Хорошо. Тогда мы оба поедем на том же поезде, что и остальные. — Он открыл приложение на своем телефоне, которое показало ему расписание междугородних экспрессов. — А затем вы пойдете со мной к старому дому паромщика на берегу Майна.
Очнувшись с сильной головной болью, Ясмин обнаружила, что сидит в кузове фургона. Во рту у нее был кляп, а шея болела — видимо, ее голова какое-то время болталась из стороны в сторону. Она также чувствовала болезненное место в плече, куда ей сделали укол.
Ее руки были прикованы наручниками за спиной к опоре сиденья. Она могла поворачиваться только налево или направо, но дотянуться до ручки раздвижной двери не получалось. Однако, приложив некоторые усилия, ей удалось стянуть повязку с головы и выплюнуть кляп. По крайней мере, она могла перевести дух и свободно дышать ртом.
Постепенно нарастали страх и паника. Минивэн выглядел как изготовленное на заказ транспортное средство с несколькими рядами сидений. Окон не было, только закрытая дверь и металлическая перегородка, отделявшая задний отсек, где она сидела, от кабины водителя. Соответственно, было темно. Машина ехала все время, останавливаясь лишь ненадолго, вероятно, на светофорах и перекрестках. Затем поездка продолжалась, и минивэн снова трясло — видимо, по проселочным и небольшим второстепенным дорогам, чтобы избежать основных транспортных магистралей.
Должно быть, она сидела здесь не меньше часа. Ее промокшая от дождя одежда уже высохла, но была совершенно грязной, потной и засаленной.
Позади нее сидели уже пришедшие в себя Герлах и мать Хэтти, каждый в своем ряду. Судя по приглушенным стонам и металлическому звону, они тоже были с кляпом во рту и в наручниках.
Видимо, Герлаху теперь все же удалось освободиться от кляпа. Он выплюнул кусок ткани. Ясмин уже боялась, что он задохнется. Она попыталась повернуться назад как можно дальше, но наручники врезались ей в запястья.
— Что с нами произошло? Что они задумали?
— Не знаю, — простонал Герлах.
— Они нас слышат? — прошептала Ясмин. — Нас здесь прослушивают?
Герлах наклонился к ней.
— Я так не думаю, — прошептал он. — Фургон похож на обычный переделанный минивэн.
«В котором они установили прочные опоры для наручников», — испуганно подумала Ясмин.
У Кристины, сидевшей в самом дальнем углу, по-видимому, все еще был кляп во рту, и она стонала от боли.
— Они хотят выкуп? — прошептала Ясмин.
Герлах понизил голос:
— Кто должен заплатить выкуп, если мы все здесь? Моя сестра? Она в больнице. К тому же у меня недостаточно денег, чтобы это похищение оправдало себя.
— Тогда месть? — продолжила Ясмин.
— За что? Я уже три года на пенсии.
— Вот именно поэтому! Может, кто-то, кого вы посадили, как раз освободился из тюрьмы?
— Это маловероятно, за всю свою карьеру я редко занимался делами об убийствах. Большинство обвиняемых были мелкими преступниками, которые не стали бы такое организовывать. В суде есть другие коллеги, которым можно отомстить.
На ее взгляд, у Герлаха на любой вопрос слишком быстро был готов правдоподобный ответ. Видимо, он уже понял, в чем тут дело, но пока не хотел раскрывать правду. К тому же с тех пор, как очнулась, Ясмин постоянно думала о педофильских материалах в тайнике его кемпера. Больше не было смысла притворяться, что она ничего об этом не знает. Пришло время говорить без обиняков.
— За этим стоят ваши клиенты, которые хотят за что-то отомстить? — прямо спросила она.
— Что? Какие клиенты?
— Не прикидывайтесь наивным!
— О чем ты говоришь?
— Или это родители пострадавших детей? — продолжала Ясмин.
— Месть? Родители? Дети? — Герлах был без наигранности растерян.
— Не нужно лицемерия! — рявкнула она на него. — Из-за вас я сижу здесь в наручниках, меня везут бог знает куда, а вы ведете себя так, будто ничего не знаете!
— О чем, черт возьми, ты говоришь? — прикрикнул он на нее.
— Я говорю о фотографиях и жестких дисках в тайнике вашего кемпера! — Теперь это уже не было секретом, и Ясмин вздохнула с облегчением.
— О господи! — простонал Герлах. — Ты это нашла?
— Мы с Хэтти нашли, — поправила она. — Она тоже об этом знает.
— Проклятье!
Кристина громко и сердито застонала сзади, и, наконец, ей тоже удалось вытащить кляп.
— Какой тайник? — ахнула она. — Мне тоже хотелось бы знать!
Машина замедлила ход и поехала по грунтовой дороге с выбоинами.
— Это не то, что ты думаешь, — успокаивающе сказал Герлах.
— Я видела фотографии! — заплакала Ясмин.
— На самом деле речь идет о совершенно другом. — Герлах глубоко вздохнул, затем рассказал о своем последнем деле, судебном процессе над двумя молодыми хакерами, оправдании, выходе на пенсию, своем частном расследовании деятельности кибербанды и, наконец, о краже со взломом на его вилле полгода назад.
— Ты мне об этом никогда не рассказывал! — накинулась на него Кристина, когда он закончил. — Я думала, это обычное ограбление.
— Я не хотел тебя волновать.
— Не хотел волновать? Ты думаешь, это меня успокаивает — когда я сижу здесь прикованная и не знаю, что они собираются со мной сделать? — закричала она на него. — А я думала, ты консультируешь молодых коллег, когда запираешься в своем офисе по воскресеньям, — но нет, вместо этого ты гоняешься за бандой хакеров, к которой не имеешь абсолютно никакого отношения.
— Мне нужны были веские доказательства для ордера на обыск и обвинения, — прошептал он.
— Но это не твоя задача на пенсии! — огрызнулась Кристина.
— Чья же еще? — тихо пробормотал Герлах, но больше ничего не сказал. Видимо, он смотрел на это совсем иначе, чем его жена.
— Что они собираются с нами сделать? — спросила наконец Ясмин.
— Я не знаю, — признался он. — Я даже не знаю, они ли за этим стоят.
— Кто еще это может быть? — спросила Ясмин, но не получила ответа. Все, что рассказал Герлах, звучало правдоподобно и сходилось — но не объясняло странного поведения Бена. И внезапно Ясмин почувствовала себя виноватой, потому что они шпионили за Герлахом. — Мы с Хэтти установили камеру в автодоме, — внезапно призналась она.
— Что вы сделали?! — воскликнула Кристина.
— Мы думали, что вы торгуете детской порнографией, — смиренно призналась Ясмин, — и еще фотографируете Бена.
— О боже! — воскликнул Герлах.
— Мы хотели поймать вас на месте преступления. Мне очень жаль… но в этом есть и плюс, — быстро добавила Ясмин, — потому что камера записала, наверное, и наше похищение — и Хэтти обязательно позаботится о том, чтобы полиция увидела запись. Мой отец мог бы…
— Вы снимали на камеру то, что происходило внутри автодома? — спросила Кристина. — Сегодня вечером? — Ее голос внезапно зазвучал истерично.
— Да.
— Все?
— Да, с инфракрасной камерой и датчиком движения.
— Я не могу в это поверить, вы с ума сошли? — Кристина была вне себя.
— Успокойся, дорогая! — вмешался Герлах. — Девочки хотели только добра.
— Мне плевать! Они вторглись в мою частную жизнь!
— Но это может дать полиции зацепку о похитителях, — попытался успокоить ее Герлах.
— Хэтти передаст видео следователям, — согласилась Ясмин, после чего Кристина тяжело вздохнула, но промолчала.
— Нам не стоит больше об этом говорить, — прошептал Герлах, — на всякий случай, если они нас все-таки прослушивают… и спасибо, что так открыто все рассказала. Я тебя не виню — на твоем месте я бы, наверное, действовал так же.
Они замолчали. Ясмин думала о Хэтти. Конечно, она уже позвонила в полицию. Внезапно Ясмин бросило в жар, затем в холод. Хэтти! Похитители наверняка решили, что она Хэтти, и забрали ее по ошибке. Они не знали, что она приехала в кемпинг с семьей Герлаха.
Ей нужно немедленно объяснить это первому же похитителю, которого она увидит, и сказать, что они ошиблись.
«Минутку! — Она задумалась. — А потом? Они тебя ни за что не отпустят. Возможно, станет только хуже! Ты дочь полицейского!»
Вероятно, она еще могла представлять для похитителей какую-то ценность как Хэтти — но вряд ли как Ясмин Пуласки. Наоборот. Так как она была дочерью следователя, похитители могли испугаться, немедленно ее убить и закопать тело где-нибудь в лесу.
Ясмин начало подташнивать. Она почувствовала, как ужин поднимается к горлу.
«Твой единственный шанс выжить в ближайшие несколько часов — сыграть роль Хэтти и сделать это убедительно».
Внешне они действительно выглядели немного похоже. И в ту ночь, под дождем и при вспышках молний, когда они с Герлахом шли к кемперу, похитители вполне могли ошибиться.
«Ты Хэтти!» — сказала она себе.
Она согнула руки за спиной так, что металл врезался в запястья, и дотянулась до кошелька в заднем кармане джинсов. Медленно достала его, сосредоточилась, ощупала содержимое и, наконец, вытащила свое удостоверение личности. Затем нащупала свою кредитную карту и новенькое удостоверение донора крови Красного Креста. «Где-нибудь еще есть твое имя?» У нее не было водительских прав, а мобильный телефон у нее отобрали сразу после похищения и выбросили на грязную лужайку. Больше ничего не указывало на ее настоящую личность.
Она собрала три пластиковые карточки и с трудом запихнула кошелек обратно в джинсы.
Герлах подвинулся вперед настолько, насколько мог, и прошептал ей на ухо:
— Что ты делаешь, Ясмин?
— Кто такая Ясмин? — спросила она, засовывая карточки в щель между подушками сиденья.
Дорога до Висбадена была долгой. Пуласки припарковал свою «шкоду» на железнодорожном вокзале Дрездена, и они с Марком пытались спать в поезде. Мийю же, наоборот, все это время смотрела в окно, играла с шариковой ручкой и, вероятно, считала проносящиеся мимо электрические опоры, решала математические задачи или составляла анаграммы из названий станций, через которые они проезжали. Снейдер выпил в вагоне-ресторане две чашки крепкого кофе, работал на ноутбуке и остальное время разговаривал по телефону. О сне он даже не думал.
На вокзале Франкфурта их дороги наконец разошлись, он и Пуласки продолжили путь на такси. В половине третьего ночи такси высадило их перед контейнерным домом Кшиштофа на берегу реки. Небо над Висбаденом было безоблачным и звездным, а воздух прохладным. Снейдер вытащил свой чемодан-кофр из машины, расплатился с таксистом и пошел вперед. В лунном свете он нашел входную дверь и поставил возле нее чемодан. Ключ, как всегда, лежал под ковриком.
Пуласки вслед за Снейдером вошел в бывший дом паромщика.
— Значит, этот Кшиштоф жил здесь? — спросил он. — Не «Хилтон».
Снейдер включил свет в гостиной. Мусорные мешки все еще стояли прислоненными к стене, как он их и оставил.
Пуласки последовал за ним.
— Снейдер, зачем мы здесь? Я устал как собака. И скажите наконец, почему вы считаете, что за похищением стоит группа особых специалистов? — Он зевнул, не прикрывая рот рукой. — Не только ведь из-за этого дурацкого объявления? Оно может означать что угодно!
— Верно, но есть еще кое-что, чего вы не знаете. — Снейдер разорвал мусорный мешок, который он использовал для сбора макулатуры, и разбросал его содержимое по полу.
Пуласки уставился на гору.
— Я знаю вас не так давно, но иногда у меня возникают серьезные сомнения относительно вашего психического состояния. Что мы здесь делаем?
Снейдер не ответил. Он опустился на колени и принялся разгребать кучу руками.
— Мою дочь похитили в Лейпциге, а мы роемся в кипе газет в Висбадене?
— Вы могли бы мне помочь.
— С оригами?
— Я ищу календарь-ежедневник.
— Календарь-ежедневник? — Пуласки засунул руки в карманы, затем достал свой ингалятор от астмы и вдохнул. — Я сыт по горло, — прохрипел он. — Возможно, не стоило вам доверять.
— Ради бога, вы можете заткнуться на секунду? — Снейдер наконец нашел блокнот. Он соскользнул в журнал о татуировках. Теперь он поднял его. — Это наследство Кшиштофа. Что-то вроде дневника с записями о его криминальном прошлом до того, как он попал в тюрьму. — Он сел на диван и достал из футляра очки для чтения.
— И мы сейчас будем это читать?
— Верно. Идите сюда и переводите.
Пуласки неохотно присел на диван рядом со Снейдером.
— И почему он это написал?
— Понятия не имею.
Ежедневник лежал перед ними на журнальном столике. Пуласки открыл блокнот на первой странице, и они оба замерли, увидев первую запись. Почерком Кшиштофа там было написано: «Для Мартена!»
По телу Снейдера пробежала дрожь. «Идиот! О чем ты только думал?»
Пуласки покосился на Снейдера.
— Вы этого не знали?
— Нет. — Снейдер вытащил из блокнота визитную карточку с пятнами от воды и показал ее Пуласки.
K U L D U R
…е
…слуги
— С ума сойти, — вырвалось у Пуласки. — VERDANDI SKULD URD — Посреднические услуги.
— Видите! Кшиштоф знал фирму, которая разместила объявление, — отметил Снейдер.
— Но ваши коллеги сказали, что ее никогда не существовало.
— То, что вы не можете чего-то найти, еще не значит, что этого не существует.
Пуласки простонал.
— Мне нравится, когда вы философствуете.
В течение следующих часов Снейдер пытался расшифровать почерк, а Пуласки — перевести польские записи. То, чего не знал Пуласки, Снейдер находил с помощью немецко-польского приложения-переводчика на своем телефоне.
Как они теперь выяснили, Кшиштоф не только работал наемным убийцей для наркоторговцев, но и выполнял мелкие поручения для некой группировки, которая действовала самостоятельно. Кшиштоф не упоминал ни одного имени, а всегда называл их VSU.
Встреча с VSU
15 марта, Берлин-Лихтенберг, Магдалененштрассе
Встреча с VSU
12 июня, Берлин-Лихтенберг, Норманненштрассе
Встреча с VSU
18 октября, Берлин-Лихтенберг, Рушештрассе
Встреча с VSU
11 декабря, Берлин-Лихтенберг, Готлиндештрассе
Пуласки затаил дыхание и, казалось, внезапно понял взаимосвязь.
— Вы знаете, что это значит? — прошептал он, указывая пальцем на адреса.
Снейдер кивнул:
— На этих улицах раньше располагались офисы Министерства государственной безопасности ГДР.
— Именно. Там была штаб-квартира Штази. — Пуласки потер глаза, борясь со сном. — Но их не существует с 1989 года.
— Просто потому, что чего-то официально больше не существует…
— Да, знаю, — вовсе не значит, что этого действительно больше нет, — проворчал Пуласки.
— Но речь здесь идет не об аппарате разведки ГДР, а о людях, которые, вероятно, там работали, — размышлял вслух Снейдер. — Людей всегда тянет туда, где есть связь с их прошлым. Они цепляются за старые воспоминания и чувствуют себя в безопасности в знакомых местах. Которые дают им чувство стабильности и структуры.
— И вы думаете, Кшиштоф поддерживал эту группу?
— По крайней мере, он отметил здесь, что помогал, когда им кто-то был нужен. Иногда в качестве водителя или приманки, для отвлекающего маневра или наблюдения.
— Но какая нам от этого польза? Единственная конкретная дата, которую он упомянул в этой связи, — 28 августа 1995 года, когда он устроился на работу водителем по адресу Дрезденерштрассе, дом 1, Вальдхайм. Что там находилось? Банк? Ювелир? Кто был за рулем автомобиля, на котором скрылись преступники?
Снейдер покачал головой.
— Это адрес тюрьмы Вальдхайм.
— Тюрьмы? — выпалил Пуласки. — Он помог кому-нибудь сбежать оттуда?
Снейдер пожал плечами.
— Узнаем завтра утром.
Пуласки потер руки.
— Хорошо, мы считаем, что существует… или существовала группа бывших агентов спецслужб ГДР, которая нанимала преступников, таких как этот Кшиштоф, для мелких подработок. И много лет спустя молодые польские компьютерные хакеры имеют какое-то отношение к этой группе… По крайней мере, мы так предполагаем, потому что у Адрианы в кошельке было это объявление. Но как именно они связаны?
— Это вы застрелили Адриану, — холодно заявил Снейдер. Затем положил объявление из своего бумажника рядом с блокнотом. — Судя по всему, эта группа действует по сей день.
— Они уже довольно старые.
— Однако это возможно.
— И вы и БКА ничего об этом не знаете? — язвительно спросил Пуласки.
— Нет, если они были достаточно умны, чтобы не привлекать к себе внимание.
— На данный момент мы можем только предполагать, что VSU, как Кшиштоф называл этих людей, означает Verdandi Skuld Urd, — заявил Пуласки.
— По крайней мере, визитная карточка этой фирмы лежала в его ежедневнике.
— Не самое заурядное название для группы, которая хочет оставаться незамеченной.
— Было бы лучше назвать компанию «Мюллер, Майер и Шмидт», потому что это не так бросается в глаза? — спросил Снейдер.
— Да, конечно.
— Но тогда их легко перепутать с реальной компанией, имеющей такое же или похожее название, — отметил он. — Я думаю, что это название имеет как символическое значение, так и намеренную узнаваемость.
— А почему именно такие термины? — размышлял вслух Пуласки. — Это латынь?
— Это не термины, а имена, — поправил Снейдер.
— Имена? — зевнул Пуласки. — Уже поздно, и я слишком устал для ускоренного курса истории. Это были философы?
— Это норны, богини судьбы из скандинавской мифологии, — ответил Снейдер. — Больше я ничего не знаю.
— И ради этого мы пять часов ехали сюда на поезде и тащили ваш огромный чемодан через пол-Германии? — проворчал Пуласки. — Возможно, объявление в кошельке Адрианы не имеет никакого отношения к похищению Герлаха, и она сохранила газетную вырезку по совершенно другой причине.
— И что бы это могло быть? — Снейдер рассеянно вытащил косяк. — Мне нужно подумать… — Он сунул самокрутку в рот.
Задыхаясь, Пуласки отмахнулся от облака дыма.
— Это обязательно?
— Разве стал бы я иначе это делать?
Пуласки указал на окно:
— Пройдите пятьсот метров в этом направлении, наше такси проезжало мимо строительной площадки. Там сейчас как раз асфальтируют дорогу. Может быть, вам разрешат постоять рядом несколько минут.
Снейдер посмотрел прямо перед собой и просто поднял руку.
— Больше никогда не пытайся шутить в моем присутствии!
— Однажды эта штука вас убьет!
— Возможно… я уже много лет пытаюсь переформатировать свой мозг с помощью наркотиков.
Пуласки снова отмахнулся от облака дыма.
— Я тоже раньше курил. Сигареты марки «Эрнте 23». Но они плохо вязались с моей астмой. Это как огонь и бензин.
Снейдер прищурился и пристально посмотрел сквозь табачный дым в пустоту.
— Вы ведь не хотите навязать мне личный разговор?
— Нет, не собирался.
— Ну, тогда оставьте меня одного на минутку.
Пуласки со стоном поднялся.
— Мне в любом случае нужен свежий воздух, иначе я задохнусь здесь.
— Выключите свет, когда будете уходить.
— Да, сэр!
Пуласки выключил лампу и вышел наружу.
Снейдер дождался, когда Пуласки захлопнет входную дверь и его шаги по гравию затихнут. Затем огляделся, пока его глаза не привыкли к сумеречному свету и он не начал различать очертания мебели.
— Ты здесь? — прошептал он.
Никакого ответа.
Он сделал глубокую затяжку, жадно вдохнул и подождал.
— Я знаю, что ты здесь.
Дверь ванной комнаты качнулась. Сначала нерешительно, а затем со скрипом распахнулась. В тот же момент у него началась головная боль. В дверном проеме показались темные очертания жилистого мужчины. Он стоял в темноте и заглядывал в гостиную.
—
Снейдер прижал большой палец к виску, затем взглянул на блокнот, который темной тенью лежал на столе.
— Он был не так уж надежно спрятан.
— Почему ты никогда не рассказывал мне обо всех этих вещах?
— Но почему?
Игнорируя пульсирующую головную боль, Снейдер задумался.
— Этот блокнот для меня. Ты посвятил его мне. Но почему?
— Ты мне ничего не должен!
— Так я же и упрятал тебя за решетку!
— Не поздно ли теперь раскаиваться, на старости лет?
— Хотя наше последнее задание свело тебя в могилу.
—
— Этим? — Снейдер посмотрел на блокнот.
Снейдер затянулся, почувствовал табак на губах и уставился на оранжевый тлеющий огонек. Его чувства обострились, разум был возбужден.
— Кто или что такое VSU? Что это означает?
Да, он знал это. Verdandi Skuld Urd. Внезапно на ум пришли слова Пуласки, сказанные ранее. Не самое заурядное название для группы, которая хочет оставаться незамеченной. Снейдер вскочил. В тот же момент тень в дверном проеме растаяла.
Вот оно! Они слишком увлеклись деталями, хотя решение было таким простым и ясным с самого начала. «И только Кшиштоф заставил тебя это увидеть».
Внезапный выброс адреналина встряхнул его, будто он выпил несколько банок энергетических напитков. Теперь ему стало ясно, почему Мийю и Марк ничего не нашли об этой фирме. Компании Verdandi Skuld Urd вообще не существовало — только на визитках и в объявлениях. Вместо этого им нужно было искать VSU, как Кшиштоф называл группу. Такая фирма существует. Какое простое и незамысловатое решение!
Он посмотрел на дверь ванной. Она была снова закрыта. Тень исчезла. И вероятно, больше никогда не появится. «Береги себя, старина!» Снейдер убрал блокнот и раздавил косяк на полу. Затем подбежал к входной двери и распахнул ее. Свежий, прохладный ночной воздух коснулся его лысой головы и заставил поежиться.
— Все в порядке? — спросил Пуласки, стоявший неподалеку от него на берегу реки.
— Просто отлично.
— С кем вы там разговаривали?
— С Кшиштофом.
Пуласки поднял брови.
— Ла-а-адно… и что он сказал?
— Он указал мне новый путь. — Снейдер посмотрел на часы. — Хотите номер в отеле в Висбадене или провести ночь на моем диване?
— Я предпочитаю номер в отеле.
— Но в это время ночи вы его не получите.
— Тогда почему вы меня спрашиваете?
— Мне был интересен ваш ответ. — Снейдер достал мобильный телефон, чтобы вызвать такси. — Свежую зубную щетку вы у меня тоже получите.
— Как любезно.
— Мы привлечем эту организацию к ответу, — пробормотал Снейдер, печатая. — Но сначала нам нужно выяснить, кто они. — Он убрал телефон, поднял глаза и улыбнулся. — Пуласки, мы поймаем этих типов!
Эккехард Маркус Леман вошел в терминал аэропорта Берлин-Тегель. На костылях он прохромал через автоматическую стеклянную дверь, а затем преодолел всего несколько метров до перил и, тяжело дыша, прислонил к ним свои костыли. Путь сюда оказался утомительным. Пора сделать перерыв. Его рубашка под пиджаком была уже мокрой.
Он вытер лоб и поискал глазами Герду. Она как раз показалась в сопровождении молодого сотрудника аэропорта. Парень катил перед собой инвалидную коляску. Леман помахал им рукой.
— Спасибо, — выдохнул Леман, когда паренек подошел к нему. — Грыжа межпозвоночного диска, — объяснил он, опускаясь в кресло.
— Нет проблем, сударь, мы мигом будем у гейта. Куда летите?
— В Париж — к сожалению, рейс не удалось перенести.
— Вы уже сдали свой багаж?
Герда кивнула:
— Да, чемоданы сданы, и мы уже зарегистрировались.
— Отлично, тогда поехали. — Парень толкнул инвалидную коляску.
— А костыли? — спросил Леман.
— Они принадлежат вам?
— Нет, аэропорту, — ответил он.
— Они вам еще нужны?
Леман покачал головой:
— Пару шагов через зону досмотра и несколько метров до места в самолете я смогу пройти сам.
— Тогда не беспокойтесь о костылях, я заберу их позже. — Он повез Лемана через коридор к зоне досмотра.
— Вы выполняете свою работу с любовью, не так ли? — Герда шла рядом с инвалидной коляской, улыбаясь. — Это видно. К сожалению, такие приятные молодые люди, как вы, в наши дни редкость.
— Спасибо, я уже несколько месяцев забочусь о пассажирах здесь. Работа мне нравится, каждый день новые задачи.
— Я рада за вас. — Герда поиграла с воротником блузки.
— Какая у вас интересная брошь, — заметил парень.
— Iguana iguana, — объяснила она. — Зеленая игуана, водится в основном в Карибском бассейне и на Кубе. Очаровательное животное. Мне ее подарил муж на годовщину свадьбы.
Парень разговорился с Гердой и отвлекся. Леман воспользовался случаем, сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил плоский полиэтиленовый пакет и быстро запихнул его под подушку сиденья инвалидной коляски.
В этот момент Герда вздохнула.
— Очередь длинная.
— Не проблема. — Парень улыбнулся. — С инвалидной коляской нас пропустят без очереди. — Он покатил Лемана мимо очереди прямо к сотрудникам службы безопасности.
Пока Леман с трудом поднялся, снял пиджак и положил его в пластиковом контейнере на конвейерную ленту, парень провез инвалидную коляску мимо металлоискателя.
— Собственность аэропорта, — объяснил он сотрудникам службы безопасности и показал свое удостоверение.
Леман проковылял через сканер, Герда последовала за ним. Она тоже сняла все свои металлические предметы. Ничего не запищало. Через несколько секунд контроль был завершен, и Леман снова сидел в своей инвалидной коляске. По его просьбе парень проводил их с Гердой прямо к выходу на посадку, откуда через час должен был вылететь самолет в Париж.
— Я оставлю вас здесь. Когда начнется посадка, о вас позаботится один из бортпроводников. Всего наилучшего.
— Вы очень милы, — сказала Герда, вложив в руку парня купюру в пять евро.
— О, спасибо, но это было не обязательно.
Герда улыбнулась:
— Купите себе что-нибудь приятное на эти деньги.
— Большое спасибо.
Парень быстро пошел прочь.
Герда проводила его взглядом. Через несколько секунд выражение ее лица и голос изменились.
— Прыщавый юнец исчез! Мы опаздываем. — Она взялась за ручки инвалидной коляски и быстро покатила ее в сторону туалета.
Леман огляделся:
— Пока все идет гладко.
— Посмотрим.
«Да, в конце концов, никогда не знаешь, как все обернется». Они никогда не работали непосредственно в здании аэропорта. Но все когда-то бывает впервые — и в этот раз по-другому не получалось. Аэропорт был единственным местом, где их объект находился один и где они могли нанести удар.
Но им нужно было быть осторожными. Десять лет назад в порту Ростока они потеряли человека — своего наставника, — и эта неудача до сих пор тяготила их. В свое время полковник основал их группу, сформулировал новые задачи после их позорного увольнения и помог им получить первые заказы, чтобы они могли с пользой применять свои навыки. Ведь единственное, что они умели делать хорошо, — это устранять людей.
До Ростока сложностей никогда не возникало. Любая, даже самая маловероятная случайность была продумана и спланирована до мельчайших деталей, и поэтому все всегда шло как по маслу. Но затем они стали беспечными. Излишне самоуверенными. Даже немного самонадеянными. Они думали, что у них всегда достаточно специалистов и опыта, что в конечном счете сделало их неосторожными. И именно полковник был убит в тот день в порту.
С тех пор они планировали все еще более тщательно. И это было хорошо, потому что с каждым годом камер наблюдения появлялось все больше, а меры безопасности становились все строже. Виноваты были сами преступники, особенно эти неуклюжие террористы разных мастей. Большинство из них добились лишь того, что в результате их атак меры безопасности стали еще строже. Самоиспол-няющееся пророчество, как однажды сказал полковник.
Сорок лет назад, когда в самолетах еще разрешалось курить, пронести на борт оружие было несложно. Теперь в салон самолета нельзя было взять даже тюбик зубной пасты побольше, пилочку для ногтей или банку пепси. И все же они нашли способ пронести оружие через зону досмотра.
Герда Бём вкатила Лемана в туалет для инвалидов. Неделями ранее они уже все разведали с помощью нескольких внутренних рейсов. Камер наблюдения в этой нише не было. Как только дверь закрылась, Леман поднялся из инвалидной коляски, вытянул ноги и выгнул спину. Затем они надели прозрачные латексные перчатки.
Пока Герда вытирала салфеткой отпечатки пальцев на ручках и подлокотниках инвалидной коляски, а также на двери, Леман вытащил полиэтиленовый пакет из-под подушки сиденья. Внутри находился плоский пластиковый нож и два шприца с иглами.
Затем они сняли свою одежду, под которой уже была надета форма уборщиков аэропорта. Леман как раз завязывал шнурки, когда снаружи раздался стук в дверь. Он посмотрел на часы. Ровно десять. Он кивнул Герде, чтобы она открыла.
Снаружи стоял Отто Йегер, лысый и с бычьей шеей. При его крепком телосложении униформа уборщика сидела на нем как влитая.
— Вы закончили?
Герда кивнула.
— Хорошо, снаружи все заблокировано. — Широкий, плохо заживший шрам на месте брови нервно дернулся.
Леман бросил взгляд в холл. На мокром полу стояла предупреждающая табличка о том, что туалет моют. Тележка персонала, занимающегося уборкой, блокировала доступ. Отто бросил им черный мусорный мешок, в котором уже была его уличная одежда. Они засунули туда свои вещи, а затем все трое покинули с тележкой туалет.
Они прошли по коридору шестиугольного здания к следующему терминалу, а оттуда к гейтам, откуда вылетали самолеты в Москву, Тбилиси, Киев и Минск. У них оставалось еще около получаса.
На поясе Отто затрещала рация. Он огляделся и поднес ее к уху. Леман подошел ближе и прислушался. «Он все еще в кафе, — раздался женский голос. — Как раз допивает свой «Биттер Лемон»… и кладет газету в портфель. Посадка начнется через двадцать минут».
Они немного опаздывали, но все еще должно было получиться. Когда они дошли до кафе, Тимофеев сидел у окна и смотрел на свой самолет, который уже пришвартовался к телескопическому трапу. Он закинул ногу на ногу и потягивал кофе из чашки. Рядом с ним стояла пустая бутылка из-под «Биттер Лемон».
Глядя на этого почти тридцатилетнего сноба, учившегося в Гарварде, сложно было представить, что — как лидер оппозиции и критик режима — среди своих политических оппонентов он являлся одним из самых ненавистных людей в Восточной Европе. И сегодня должен был навсегда исчезнуть. Однако только в том случае, если ему придется воспользоваться туалетом перед посадкой в самолет. От этого зависел весь план.
Отто встал с тележкой перед ближайшим туалетом, пока Леман и Герда мыли пол. Минуты шли, но Тимофеев спокойно сидел на своем месте. «Ну же, давай!»
Через четверть часа объявили рейс в Москву. Посадка началась. Перед стойкой уже собралась толпа; как обычно, все хотели первыми подняться на борт. Леман взглянул на Отто, который уже перегородил вход в туалет предупреждающим конусом. Судя по всему, в кабинках больше никого не осталось. Теперь у них было окно всего в несколько минут.
Тимофеев медленно поднялся, поправил запонки, взял портфель и вышел из кафе. В своих эффектных, подбитых гвоздями ботинках он направился прямо к стойке. Не к туалетам. Проклятье! Он встал в очередь перед стойкой, но не последним, а протиснулся вперед мимо большинства пассажиров.
Леман покосился на Отто. Тот уже заметил, что происходит, и говорил по рации. Через несколько секунд из кафе вышла блондинка в деловом костюме и на высоких каблуках и, держа в руке стаканчик кофе, протиснулась сквозь очередь прямо к Тимофееву.
Раздался приглушенный крик, и женщина в ужасе отскочила:
— Мне очень жаль, извините!
— Тупая су… Вы не видите, что здесь не пройти? — сердито крикнул Тимофеев. — Посмотрите на мою рубашку. И пиджак! К тому же этот чертов кофе горячий!
Женщина попыталась очистить рубашку салфеткой.
— Прекратите! Проклятье! Это Версаче. — Последовало несколько грубых русских ругательств, не очень подходящих выпускнику Гарварда. Затем Тимофеев сунул портфель под мышку, выскочил из очереди и побежал в туалет.
— Здесь закрыто! — сварливо сказал Отто.
— Мне плевать! — Тимофеев протиснулся мимо. — Посмотрите на меня. Мне что, сидеть так в самолете три часа?
«Нет, ты вообще не должен сидеть в самолете», — подумал Леман. Он схватил швабру и продолжил мыть полы, двигаясь к туалетам. Герда подошла с другой стороны.
Прежде чем Леман скрылся в туалете, он увидел, как блондинка с кофе направляется к выходу. Затем он перешагнул через конус и протиснулся мимо тележки Отто, которая блокировала вход. Герда вошла в туалет следом за ним.
Тимофеев включил горячую воду и стоял перед раковиной с пачкой бумажных полотенец. Перед зеркалом поднялось облако пара. Леман со своей шваброй подходил все ближе и ближе. Герда и Отто тоже вошли в помещение.
— Вам обязательно делать это сейчас? — рявкнул на них Тимофеев.
Леман бросил швабру. Еще до того, как рукоятка коснулась плиточного пола, он вытащил пластиковый нож, пригнул Тимофеева к раковине и приставил лезвие ему к горлу.
— Не двигаться!
— Что такое? — захрипел он.
— Ни звука, — прошипел Леман, заведя ему руку за спину.
Тимофеев застонал и попытался вырваться, несмотря на приставленный к его горлу нож, но Герда и Отто уже были рядом и ввели ему в плечо слева и справа по молочно-белой инъекции пропофола. Вскоре после того, как препарат подействовал, Тимофеев обмяк на руках у Лемана. Тот позволил ему соскользнуть на пол рядом с портфелем.
Пока они с Гердой крепко связывали руки и согнутые ноги Тимофеева большими кабельными стяжками, Отто закатил в туалет тележку для уборки, в которой не было ни ведер, ни моющих средств, а только пустое место для хранения. Отто снял боковую панель, и они втроем втиснули Тимофеева с портфелем внутрь. Мужчина был немного выше и крупнее Герды, с которой они репетировали всю процедуру несколько дней назад, но после пары безуспешных попыток им, наконец, удалось впихнуть его обмякшее тело в полость тележки и вернуть боковую стенку на место.
— Уходим!
Леман схватил два пустых шприца и вышел со шваброй первым. Герда и Отто последовали за ним с уборочной тележкой. Конус они забрали с собой. Туалет снова был свободен, и к тому времени, как полиция аэропорта поймет, что Тимофеев исчез, в туалете побывает уже столько пассажиров, что любые следы будут стерты.
Очень медленно они направились через еще один терминал к выходу, болтая о всяких пустяках. Когда они проходили мимо гейта, откуда вскоре должен был взлететь самолет в Нью-Йорк, и перед стойкой уже образовалась очередь, Леман опустился на колено рядом со скамейкой, чтобы завязать шнурки. Отто загородил его тележкой, после чего Леман спрятал пластиковый нож и пустые шприцы под двумя блоками сигарет в сумке из магазина дьюти-фри, стоявшей рядом с небольшим чемоданом. Багаж принадлежал бизнесмену, который оживленно беседовал с коллегой, не обращая внимания на уборщика.
Затем Леман поднялся, и они продолжили путь. «Ну вот, от этого мы тоже избавились!» Риск быть пойманным с уликами прямо на выходе с территории был слишком велик. Их план был следующим: если из-за исчезновения Тимофеева полиция начнет обыскивать все здание, нож и шприцы будут уже в пути над Атлантикой. При въезде в США, много часов спустя, ручную кладь просканируют, а ничего не подозревающего бизнесмена задержат и подвергнут бесконечным допросам в полиции, пока адвокат, наконец, не вытащит его. К этому времени они с Тимофеевым будут уже далеко.
Они прошли мимо багажных лент к выходу. Еще две стеклянных двери, и они окажутся снаружи. В то время как все пассажиры устремились к двери с надписью «Товары, не подлежащие декларированию», они воспользовались служебным выходом рядом, перед которым стояли двое охранников. Те не стали их проверять. Леман расслабил напряженные плечи и посмотрел на Отто и Герду. На их лицах тоже отражалось беспокойство. В тележке для уборки пока было тихо, но действие препарата продлится недолго, даже несмотря на то, что Тимофееву на всякий случай вкололи щедрую дозу.
Через минуту они наконец вышли из здания и оказались на улице. Их встретил прохладный воздух, ветер гонял листья по обочине. Их первая работа в аэропорту — и обошлось без смертей и травм. Рядом с вереницей такси стоял фургон клининговой компании, который сразу же тронулся с места, как только они шагнули на тротуар.
Осталось всего одно, последнее препятствие! После этого они в ближайшее время будут держаться подальше от аэропортов. На самом деле они не сдавали никакой багаж и вообще не регистрировались на рейс в Париж. Они просто забронировали билеты на самолет до Мюнхена под вымышленными именами, чтобы пройти контроль безопасности по посадочным талонам.
Фургон остановился рядом с ними. Герда открыла раздвижную дверь, а Леман и Отто подняли уборочную тележку внутрь. За рулем сидела Инга, которая спасла их в последнюю секунду, сыграв неуклюжую блондинку.
— Костыли все еще были там? — спросил Леман.
— Да, я стерла отпечатки пальцев. — Инга допила последний глоток из своего стаканчика. Теперь кофе был наверняка уже не таким горячим.
Утром, ни свет ни заря, Марк Крюгер уже сделал множество телефонных звонков и уладил «бюрократическую муть» для Снейдера, как тот это называл. Снейдеру срочно нужна была секретарша, желательно такая, которая обходилась бы без сна — единственная проблема заключалась в том, что даже невероятно выносливая смогла бы продержаться максимум неделю.
И вот, около семи, Марк появился в кабинете Снейдера в сопровождении Мийю. Он не постучал, а просто вошел, как и учил их Снейдер с самого начала.
Разумеется, Мийю не в первый раз была в священной обители Снейдера, но все равно с любопытством оглядывалась по сторонам большими миндалевидными глазами, как будто хотела запомнить каждую деталь. Она искала каких-то изменений? Напрасно. Кабинет выглядел одинаково на протяжении многих лет. Вообще-то он был словно создан для нее, так как казался необычайно стерильным и был функционально обставлен. Ее взгляд на некоторое время задержался на подписанной для Снейдера фотографии королевской семьи Нидерландов, затем она посмотрела через открытую дверь в темную соседнюю комнату. Там стоял массажный стол Снейдера, на котором тетя Мийю массировала его, когда он был слишком напряжен. А в таком состоянии он пребывал постоянно. Марк наблюдал за Мийю. Она не проявила никакой реакции.
Снейдер сидел за своим столом — свежий, выбритый, пахнущий лосьоном после бритья, с отполированной лысиной, в новом костюме и с несколькими акупунктурными иглами в тыльной стороне ладоней, которые из-за этого напоминали двух спящих сплющенных ежей. Рядом с ним лежало газетное объявление.
Марк огляделся:
— Где?..
— Мы ждем Пуласки… — ответил Снейдер с закрытыми глазами. Рядом с ним дымился открытый термос с ванильным чаем. Пепельница была пуста, но это не надолго.
Марк сел рядом с Мийю за столик для посетителей. Она взяла свой планшет, он также вытащил из сумки ноутбук и загрузил.
Раздался стук в дверь. Снейдер приподнял бровь, все еще не открывая глаз.
— Должно быть, Пуласки.
Действительно, дверь открылась, и Пуласки просунул голову в кабинет:
— Это?..
— Да. Табличка с моим именем ведь по-прежнему на двери? — прорычал Снейдер.
Пуласки вошел и огляделся.
— Вашему кабинету не помешали бы растения.
Снейдер открыл глаза.
— Они забирают кислород, который необходим мне, чтобы думать.
— Они же вырабатывают…
— Садитесь уже, — перебил Снейдер.
Марк заметил, что Пуласки был в новой белоснежной рубашке с накрахмаленным воротником, но узковатой и с чересчур длинными рукавами. Видимо, Снейдер одолжил ему один из своих сшитых на заказ экземпляров.
Пуласки со стоном опустился. От него пахло кофе — вероятно, из автомата в вестибюле. Снейдер наверняка предложил ему дома только ванильный чай. Но в целом ни свежая рубашка, ни кофе не изменили внешний вид Пуласки. Он все еще казался подавленным.
— Как прошла ночь? — спросил Марк.
— На диване? — ответил Пуласки. — У Снейдера? С храпящим бассетом в ногах, который во сне лизал мне пальцы ног? Вы всерьез спрашиваете? — Он поморщился. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Марк сжал губы.
— Хорошо, ваш работодатель в Лейпциге теперь официально предоставил вас в распоряжение БКА. — Он полез в сумку и вытащил пластиковую карточку. — Вот ваше временное удостоверение консультанта БКА. Действительно в течение пяти дней, затем автоматически истекает.
Пуласки неохотно взял удостоверение.
— Надеюсь, это не займет много времени.
— Вы скоро закончите бюрократическую болтовню? — Снейдер поднялся и присел к ним за стол. — У нас есть две зацепки, которыми мы можем заняться. — Он по очереди убрал свои акупунктурные иглы в футляр, сунул его в карман и взамен достал ежедневник толщиной в палец, который положил на стол перед Марком.
— Выглядит старым и пожелтевшим, — заметил Марк. — И пахнет затхлостью.
— Да, настоящий антиквариат. — Снейдер раскрыл его посередине. — И наша самая важная зацепка. Похоже, Кшиштоф время от времени работал на группу бывших агентов Штази, за которыми мы охотимся.
— Наш Кшиштоф? — спросил Марк.
Снейдер кивнул.
Мийю удивленно подняла глаза, и это была одна из немногих спонтанных реакций, которые Марк наблюдал у нее до сих пор. Видимо, она уже слышала о Кшиштофе раньше — неудивительно, ведь в академии ходили слухи о бывшем польском заключенном, который работал консультантом у Снейдера. Глаза Мийю засияли. Очевидно, зло ее действительно завораживало!
Снейдер постучал пальцем по ежедневнику.
— В своих заметках он пишет об инциденте, случившемся 28 августа 1995 года в…
— Это был понедельник, — перебила его Мийю.
Снейдер проигнорировал ее.
— …тюрьме Вальдхайм или рядом с ней. Что произошло в тот день?
— У Гёте 28 августа день рождения, — ответила Мийю.
Снейдер глубоко вздохнул.
— Что произошло в тот день в Вальдхайме? — пояснил он.
Марк нажал на синий пирамидальный логотип «Дедала» в своем ноутбуке и поспешно ввел запрос. Снейдер заглянул ему через плечо.
— Можешь не утруждаться, я уже все обыскал и ничего не нашел.
Пуласки удивленно посмотрел на него:
— Вы что, совсем не спали прошлой ночью?
— Нет.
Внешне Снейдер не выглядел уставшим. Но как обстояли дела в глубине его души? Хотя Марк не хотел этого знать.
— Где мне тогда искать? — спросил он. — Непосредственно в системе Вальдхайма?
Снейдер кивнул:
— Стоит попробовать.
Марк дважды менял имя пользователя, прибегнул к нескольким не совсем законным методам и наконец вошел в тюремный архив.
— 28 августа 1995 года… — пробормотал он, просматривая таблицы, — да, это был понедельник… в журнале есть несколько записей… неважные вещи… заявления на отпуск, больничные и… ах, в тот день выпустили некоего Хельге Варраву. — Он поднял глаза. — Вы его знаете?
— Сколько он провел за решеткой? — спросил Снейдер.
Марк открыл учетную карточку.
— Двадцать семь лет — уф, довольно долго.
Снейдер подсчитал.
— Значит, его посадили в тюрьму в 1968 году, еще в ГДР, — и нет, я его не знаю. — Снейдер хрустнул костяшками пальцев. — Что нам известно о Варраве?
Марк посмотрел на список преступлений, за которые был осужден Варрава. Милый малый!
— Он был педофилом и убийцей детей. Работал с золотым ножом.
Пуласки подошел ближе:
— Почему был? Его больше нет в живых?
— Без понятия. — Марк пожал плечами. Только сейчас он понял, что говорил о Варраве в прошедшем времени.
На самом деле никаких актуальных записей о нем не было. — После освобождения Варрава не явился в установленный срок в уголовно-исполнительную инспекцию и был объявлен пропавшим без вести 30 сентября 1995 года.
— Он когда-нибудь объявился снова? — спросил Снейдер.
Марк прокрутил страницу вниз.
— Не похоже.
— Возможно, эта группа помогла ему обрести новую идентичность, — предположил Пуласки.
Марк поднял глаза.
— Веркульд, Урди и…
— Верданди, Скульд и Урд, — поправила его Мийю. — Или они позаботились о том, чтобы ему вообще больше не понадобилась идентичность, — размышляла она.
— Тоже возможно, — пробормотал Снейдер.
— Его когда-нибудь искали? — спросил Пуласки.
— Видимо, не очень активно. — Марк немного пощелкал мышкой, а затем открыл старые результаты расследований. — Следователя из Саксонии, который расследовал изнасилования и убийства детей, звали Хандке. Именно он в итоге поймал Варраву… — Марк замолчал.
— Это все? — спросил Снейдер.
— Да, я тоже не понимаю, почему досье такое скудное, — удивился Марк.
— Вы больше ничего о нем не найдете, — объяснил Пуласки. — Дело было заведено в конце 1968 года в бывшей ГДР — это было время Пражской весны, и страна находилась в состоянии порядочного хаоса.
— Дьявольщина, да! — Снейдер кивнул. — Многие старые полицейские файлы просто исчезли, и только то, что осталось, после воссоединения было перенесено из ГДР в новые системы данных.
— Но на Хандке есть досье, — сказал Марк. — Он вышел на пенсию всего через год после освобождения Варравы, и да — здесь написано! — в последний год работы в уголовной полиции Дрездена активно искал Варраву. Но не нашел. — Он поднял глаза. — Как можно искать кого-то в 1996 году без Интернета, дорожных камер, беспилотников, отслеживания мобильных телефонов и всего такого?
— Поиском новых, похожих убийств, которые указывают на почерк Варравы, — размышлял Снейдер.
Пуласки кивнул в знак согласия.
— По-видимому, с тех пор их не было — и это говорит о том, что Варрава не просто скрылся, а бесследно исчез.
Снейдер задумчиво сжал губы и посмотрел на объявление на своем столе.
— Именно так…
Видимо, ни тот, ни другой не верил в успешную реабилитацию.
— Хорошо, но что это нам дает? — подытожил Пуласки. — Мы абсолютно ничего не знаем о Варраве и тех, кто захотел его убрать.
— Хандке, вероятно, знает о нем все, — пробормотал Снейдер.
— Да что он может знать? — спросил Пуласки. — Он вышел на пенсию в девяносто шестом!
— Если Варрава стал его самой крупной добычей, — тогда, в шестьдесят восьмом, когда он был еще сравнительно молодым следователем, — он наверняка сохранил все материалы.
Мийю, которая молчала и тихо работала со своим планшетом, внезапно подняла глаза.
— Хандке, старший комиссар уголовной полиции Дрездена, сейчас живет в доме престарелых недалеко от Франкфурта.
Марк уставился на нее с удивлением.
— И как ты это выяснила, вундеркинд?
— Год назад саксонский профсоюз полиции поздравил его с 85-летием. — Она подвинула планшет через стол и показала газетную статью с фотографией пожилого мужчины в инвалидной коляске с цветами, бутылкой шампанского и тортом в окружении коллег и членов семьи. — Похоже, его семья сейчас живет во Франкфурте.
— Тем лучше для нас, — размышлял Снейдер, вставая. — Это недалеко. — Он взглянул на Пуласки. — Вы ведь всегда хотели поехать во Франкфурт, да?
— Моя машина на вокзале в Дрездене. Почему бы для разнообразия вам не сесть за руль?
— У меня нет водительских прав.
Марк знал, что это наглая ложь. Хотя у Снейдера не было собственной машины, водительские права он имел, но любил ездить пассажиром.
— Вы поведете! — Снейдер полез в карман брюк и бросил Пуласки дистанционный ключ от служебной машины БКА. — Это БМВ, у него под капотом в два раза больше лошадиных сил, чем у вашей машины.
— Вау, — равнодушно буркнул Пуласки, — и БКА оплатит штрафы за превышение скорости?
— БКА не платит никаких штрафов.
Марк закрыл ноутбук.
— Мы едем с вами?
— Нет. — Снейдер покачал головой. Он надел кобуру для табельного оружия и схватил пиджак со спинки стула. Поспешно рассовал по боковым карманам косяки, зажигалку и, на всякий случай, пачку табака и травку.
— Вы говорили что-то о двух следах, — заметила Мийю. — Какой второй?
Снейдер указал на нее.
— Именно это ваша задача. — Он взглянул на Марка: — Поищите в Саксонии фирму под названием VSU, которая соответствует нашему профилю. Держу пари, вы что-то найдете.
Дверь захлопнулась, и Марк остался наедине с Мийю в кабинете Снейдера.
— Мы останемся здесь? — спросила она.
— Я — да, а ты могла бы спуститься в кафе нам за завтраком, — предложил он с усмешкой.
— Это очень шовинистично.
— Может быть, суши и маки?
— Почему именно суши? Потому что моя мать японка? — спросила девушка, монотонно постукивая ручкой по столу.
— Да, я думал… — неуверенно пробормотал он.
— Я не люблю азиатскую еду. А также боевые искусства, медитацию, каллиграфию, манги и чайные церемонии.
— Да, ясно, и о японской вежливости ты тоже понятия не имеешь.
— Что?
— Забудь! А как насчет капучино, рогаликов и пончиков?
Мийю все еще постукивала ручкой по столу.
— Что ты предпочтешь? Чашку кофе или мою помощь?
— Честно? Кофе.
— Будь ты умным, знал бы, что пропадешь без меня.
«Продолжай мечтать», — подумал Марк.
— Почему ты вообще здесь? Тебе нравится Снейдер?
Другие бы пожали плечами или поморщились, услышав этот вопрос, но Мийю просто отложила ручку и замерла.
— Я хочу сделать карьеру в БКА — а о Снейдере говорят, что он уже в детском саду был легендой.
Марк ухмыльнулся.
— Наверняка.
— Он якобы умеет так концентрироваться, погружаться в расследование и проникать в сознание другого человека, что полностью игнорирует остальной мир.
— Да, он это умеет. И ты хочешь этому научиться?
Она кивнула.
«Тогда тебе следует начать выращивать коноплю на балконе». Он взял со стола газету с рекламой и положил перед собой.
— Итак, VSU…
— Верданди, Скульд и Урд — три Норны из скандинавских саг о богах и героях, — объяснила она ему. — Они также появляются в «Кольце нибелунга» Вагнера, в заключительной части «Гибель богов».
— Ты такая умная, — равнодушно пробормотал Марк. — И как это нам поможет?
— Вагнер родился в Лейпциге. Возможно, члены этой бывшей группы Штази — скрытые поклонники Вагнера. Вот почему они взяли себе такое имя. Три мудрые женщины, которые определяют судьбы и влияют на мироздание.
«Да, в этом что-то есть», — признался он себе, открывая поисковый сайт.
— Ты думаешь, это женщины? Странные имена.
— Становление, Должное и Судьба, — сказала Мийю, тоже глядя в свой планшет.
— Ясно, спасибо, репетитор, — съязвил Марк. — Между тем я и правда нашел фирму с ограниченной ответственностью VSU, которая соответствует нашим основным данным.
— Я тоже. — И она назвала ему пятизначный номер регистрации в торговом реестре, начинающийся с букв
— Конечно… — Он открыл базу данных торгового реестра и ввел номер. Через несколько секунд открылась выписка из торгового реестра.
Мийю подошла ближе и уставилась на его экран. Ее глаза засияли.
— Компания основана 1 ноября 1989 года, — прочитала она. — Это была среда.
Марк раздраженно взглянул на нее, затем указал на один из пунктов.
— К службе знакомств они не имеют никакого отношения, но нам это и так было ясно. — В пункте «вид деятельности» было указано: «подбор персонала, консалтинг и оказание услуг». Типично для фиктивной компании, потому что в случае консультирования клиента невозможно предоставить подробный отчет о выполненных работах на основании табеля учета рабочего времени. Таким образом можно было избежать точной отчетности перед налоговой.
Теперь они прошлись по всем пунктам. Из тогдашнего уставного капитала в размере пятидесяти тысяч немецких марок была внесена половина, но в торговом реестре до сих пор не было конвертации этой суммы в евро.
— Фирма не ликвидирована, — отметила Мийю, щелкая ручкой. — Это означает, что она все еще существует. Вот самый интересный пункт. Адрес штаб-квартиры компании. — Она подвинула к себе планшет и ввела адрес: Рододендрон-парк-аллее 1, Дрезден. Этот адрес действительно существует, никогда бы не подумала, — пробормотала она. — Расположен между рекой Эльбой и туристической зоной.
Марк также ввел адрес, но использовал спутниковую карту Гугл. Через несколько секунд он в отчаянии опустил плечи.
— Ты знаешь, что это? — спросил он Мийю. — Адрес парка развлечений, который закрыт с 1989 года.
— Это нам не поможет. — Даже Мийю, похоже, была несколько разочарована.
— Нет, конечно. Парк развлечений «АРЛЕКИН» был парком культуры и отдыха с каруселями, аттракционами, американскими горками и колесом обозрения, и его ежегодно посещало почти миллион человек, — прочитал он на сайте об истории Дрездена. — Сегодня это одно из многих заброшенных мест.
Мийю подошла ближе.
— А кто нынешний владелец?
Марк прокрутил страницу до конца.
— Город Дрезден.
Они смотрели на черно-белые изображения полуразрушенных зданий, заросших сорняками дорожек, ржавых кованых заборов и стоящих под открытым небом аттракционов.
— Как там можно иметь фирму? — спросила Мийю.
Марк удивленно посмотрел на нее. Несмотря на всю гениальность, которой эта женщина, возможно, обладала, она иногда задавала совершенно наивные вопросы, которые заставляли его лишь качать головой.
— Адрес действительно существует, — сказал он. — А где-то на территории парка, вероятно, у входа или у бывшей кассы, висит почтовый ящик, куда попадает почта для компании. И его кто-то опорожняет еженедельно или раз в месяц.
— Ага, — пробормотала Мийю. — И, вероятно, поблизости нет ни одной дорожной камеры.
Он увеличил спутниковое изображение.
— Да, место выбрано удачно. Там только парковка и старая подъездная дорога с развороченным асфальтом.
— Вернись в торговый реестр. У фирмы есть филиалы?
Марк сменил экран.
— Нет, но учредитель, которая также является управляющим директором. — Он щелкнул пальцами. — Некая Инка Лер. — Хотел было начать поиски, но Мийю остановила его:
— Можешь не искать. Этой женщины не существует.
— И почему же, гениальная ты наша?
Уголки губ Мийю на мгновение приподнялись, словно она собиралась улыбнуться, но в следующий момент ее лицо стало серьезным.
— Мне нравится, когда ты меня так называешь. — Она помолчала. — Инка Лер — анаграмма названия «Арлекин».
Марк на мгновение задумался. В самом деле! На всякий случай он все равно ввел имя сначала на сайте «Дедала», а затем просто в Гугле. Женщины с таким именем действительно не существовало.
— Ты права.
— Я знаю, — сухо сказала Мийю. — Тогда эта женщина оформила учредительный договор у нотариуса, используя поддельное удостоверение личности. — Она посмотрела на него. — Неужели это так просто?
— Нотариус должен заверить подпись, — размышлял Марк. — Либо он не проверил удостоверение личности, либо получил взятку.
— Мы можем узнать, у какого нотариуса была зарегистрирована компания?
— Вряд ли… даже если и узнаем… какая от этого польза? Это было более тридцати лет назад. — Марк погрыз ноготь. — Но я мог бы запросить последнюю годовую финансовую отчетность компании.
— Где? В торговом реестре?
— Получить доступ к базе налоговой инспекции будет быстрее.
Мийю застонала и снова щелкнула ручкой.
— Хорошо, и сколько времени это займет?
— Не так долго, как ты думаешь.
Она понизила голос:
— Ты взломаешь их базу данных?
— В этом нет необходимости. Все федеральные и государственные органы оказывают друг другу юридическую и административную помощь. Для такого запроса даже не требуется постановления суда. А если дамы и господа из налоговой инспекции будут противиться, потому что у них перерыв на завтрак, мы подключим Снейдера. Он разберется в кратчайшие сроки.
Но вмешательство Снейдера не понадобилось. Спустя одно официальное электронное письмо и два телефонных звонка на экране у них появилась последняя годовая финансовая отчетность VSU в виде отсканированного PDF-файла.
— Дерьмо! — выругался Марк, когда они пролистали страницы и добрались до конца. Этот отчет также был составлен и подписан некой Инкой Лер. — А я думал, что общества должны проводить аудиторскую проверку своих годовых финансовых отчетов, прежде чем публиковать их в торговом реестре.
— Да, средние и крупные, — кивнула Мийю, — но не мелкие. Оборот VSU составляет менее восьми миллионов, сумма баланса — менее четырех, и не похоже, что у них больше пятидесяти сотрудников.
Марк покосился на Мийю.
— Откуда ты все это знаешь? Высшее торговое училище?
Она не ответила. Видимо, вопрос показался ей слишком глупым. Затем он еще раз взглянул на баланс. Мийю действительно была права: годовой оборот фирмы составлял всего два миллиона евро.
Он снова принялся грызть ноготь. Его коньком были хакерство и компьютерные программы, а не анализ финансовых данных.
— Я одного не понимаю… — сказал он, словно разговаривая сам с собой, — эта компания существует уже тридцать лет по вымышленному адресу с вымышленным лицом в качестве учредителя. Неужели за все это время налоговая инспекция ни разу не проводила проверку? Наши органы власти не могут ведь быть такими идиотами?
— Просто подумай, когда проводится такая проверка.
— Я уже подумал, — сказал Марк, отчаявшись, и посмотрел на нее. — И что?
— Ого, быстро ты, — ответила Мийю серьезно. — Итак… — Она снова щелкнула ручкой. — Компания каждый год получает огромную прибыль и никогда не терпит убытков. Она никогда не опаздывает с платежами, не привлекает к себе внимания, а Инка Лер — поскольку ее официально не существует — никогда не имела контактов с другими фиктивными компаниями. Она никогда не была замешана в какой-либо незаконной деятельности, на нее или эту фирму не поступало анонимных жалоб — да и как, если она физически не существует, — и в ее налоговой декларации никогда не было подозрительных пунктов.
Марк уставился на нее, открыв рот.
— Вау.
— Кроме того, сфера консалтинга и услуг не является отраслью с повышенным риском, как, например, общепит или строительство, где больше нелегальных работников и огромные обороты.
— Откуда, черт возьми, ты все это знаешь? — не отступал он.
— Моя тетя — терапевт шиацу, и я заполняю ее налоговую декларацию. — Она скрестила руки на груди.
— Ладно, хорошо. — Марк еще раз прокрутил в голове все пункты, которые перечислила Мийю. — Подожди-ка! — Он снова погрыз ноготь. — Ты сказала, что они, вероятно, всегда вовремя платили все налоги. Но как? Вряд ли наличными в неприметном коричневом конверте.
Мийю одобрительно кивнула.
— Хорошее замечание!
Марк взял свой мобильный телефон и снова позвонил в налоговую инспекцию. Его переводили три раза, и после пятнадцати минут ожидания он наконец дозвонился до женщины из бухгалтерии, которая в ответ на специальный запрос по электронной почте отправила ему номер счета, с которого фирма VSU выплачивала налоги.
Это был счет в Восточно-Саксонской сберегательной кассе Дрездена, и после двух долгих телефонных звонков их наконец соединили с управляющим филиала, которому Марк обрисовал необходимые детали их расследования.
— Счет был открыт в 1989 году, — объяснил мужчина, — еще в городской сберегательной кассе Дрездена. Я вижу это по старому номеру счета. Нас объединили лишь позже, когда…
— Кому принадлежит счет? — прервал его Марк, включив громкую связь на телефоне.
Мийю сидела рядом, хмуро уставившись в столешницу.
— Секунду… — сказал мужчина.
Мийю повернулась к нему и беззвучно сложила губами два слова: Инка Лер.
Мужчина прочистил горло.
— Владелица счета — Инка Лер, больше я ничего не могу вам сказать.
— Возможно, что-нибудь о транзакциях по счету…
— Нет, вы меня неправильно поняли. Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА говорить вам что-либо еще!
Марк расслабил напряженные плечи.
— Спасибо. — Он завершил разговор.
— Вероятно, она открыла счет, используя то же поддельное удостоверение личности, с которым ходила к нотариусу, — предположила Мийю.
Марк кивнул.
— Черт, да. Сегодня это было бы невозможно, но в восемьдесят девятом… — Он оттолкнул ноутбук и скрестил руки за головой. — У нас нет ничего, кроме почтового ящика в заброшенном месте и несуществующего человека, с которым мы не можем связаться. — «Мы огребем по полной от Снейдера!» — Если Снейдер прав, — продолжил он, — то группа бывших агентов Штази выполняет сомнительные задания, размещая объявления в газетах. Зачем они вообще основали это общество с ограниченной ответственностью? В чем смысл?
— Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, — это то, что они используют поддельные чеки за фиктивные консультационные услуги для отмывания своих гонораров, чтобы затем официально и законно распоряжаться деньгами. Другая причина маловероятна. Если бы частное лицо внезапно стало тратить огромные суммы наличными, это вызвало бы вопросы.
— Нам необходимо постановление суда, чтобы получить полный доступ ко всем операциям по счету. — «А это может занять несколько дней, даже если Снейдер лично окажет давление на прокуратуру». Он встал со вздохом: — Сначала мне нужен кофе с пончиками. Ты со мной? Я угощаю.
Мийю тоже встала.
— Хорошо, я пойду с тобой, но каждый платит за себя.
— Как хочешь. — Марк направился было к двери, но остановился. «Каждый платит за себя». Он подумал о, несомненно, завышенных гонорарах, которые эта компания получала за различные консультационные услуги, которых никогда не оказывала.
«Услуги!»
Все они должны быть как-то упомянуты — пусть даже завуалированно — в годовых отчетах.
Мийю стояла в дверях.
— В чем дело? Я думала, мы идем за кофе?
— Да, сейчас… — пробормотал Марк, снова сел и взял свой ноутбук. — Плевать! Я запрошу все годовые финансовые отчеты за последние тридцать лет из торгового реестра.
Около половины девятого утра Снейдер и Пуласки вошли в оранжерею с орхидеями дома престарелых. Там было влажно и пахло одновременно весной и летом. Вдобавок перед глазами Снейдера полыхало буйство красок.
Медсестра пошла вперед.
— Хандке обычно сидит там, в эркере. Его любимое место. Оттуда он смотрит на парк и гостевую парковку. — Она понизила голос: — Уже пять лет ждет, что его навестит бывшая жена. — Она закатила глаза, как будто место Хандке было в психушке.
Пуласки и Снейдер последовали за ней в другой конец оранжереи. Пуласки бросил на Снейдера многозначительный взгляд. Снейдер только скривил рот. По дороге в дом престарелых он позвонил директрисе заведения, чтобы убедиться, что Хандке все еще живет там. Иначе они бы зря приехали во Франкфурт. Хотя Снейдер и так задавался вопросом, не была ли поездка напрасной, поскольку по телефону директриса тоже сделала странное замечание о психическом состоянии Хандке.
Они дошли до эркера. Хандке сидел там в своей инвалидной коляске. Восьмидесятипятилетний старик, одетый в серый кардиган и накрытый пледом, с пигментными пятнами на скрюченных руках и тяжелыми мешками под глазами. Его ярко-белые зубные протезы сверкали всякий раз, когда он открывал рот, чтобы схватить воздух, а седые волосы, все еще довольно густые и пышные для его возраста, отливали серебром. Он с тоской смотрел вниз по склону холма, на парковку.
— Доброе утро, герр Хандке… — Медсестра коснулась его плеча. — Как вы себя сегодня чувствуете?
Он поднял глаза, и его взгляд прояснился.
— Почему вы спрашиваете, фрау доктор? — с саксонским акцентом проворчал старик. — Вы оставили внутри меня скальпель? — Он оскалил зубы.
— Всегда в настроении пошутить, герр Хандке. — Она улыбнулась. — К вам посетители.
Его глаза на мгновение вспыхнули, лицо засияло, пока он не увидел Пуласки и Снейдера.
— Чего хотят эти два придурка? Они из похоронного агентства? Как видите, я все еще жив.
— К счастью, — сказал Снейдер. — Федеральное ведомство уголовной полиции, Висбаден. — Он показал Хандке свое удостоверение личности. — Я…
— Это удостоверение агента из журнала комиксов? — прорычал Хандке. — У моих внуков на Западе тоже такое было. — Он уставился на подпись и фотографию, затем посмотрел на Снейдера: — Что это за фамилия? Вы голландец?
Снейдер кивнул:
— Нидерландец.
— Вы умеете летать? Покажите мне! Я бы с удовольствием посмотрел.
— Я профайлер… — Снейдер сунул свое удостоверение в карман и глубоко вздохнул, — и это касается одного из ваших старых дел.
— Нет времени. Я жду визита жены в любую минуту. — Хандке отвернулся и уставился на парковку. — Последние несколько лет были немного напряженными, но она хочет помириться со мной.
Медсестра успокаивающе положила руку на предплечье Снейдера.
— Я оставлю вас. Удачи, — прошептала она и исчезла.
Снейдер хотел что-то сказать, но Хандке продолжил говорить, устремив взгляд вдаль.
— На днях я вернулся с работы. «Дорогая, где мой обед?» — спросил я ее. Знаете, что она ответила? «В кулинарной книге на странице 61». Да, она была такой. Всегда дерзкой. Так и не простила мне, что однажды я изменил ей с ее сестрой. Я не был хорошим мужем. — Слеза скатилась из уголка его глаза.
Снейдер попытался прервать его, но Пуласки остановил его и просто покачал головой.
— Но она отомстила мне, — продолжал Хандке. — Как-то раз я плохо себя чувствовал, пришел с работы пораньше и застукал ее в спальне. Знаете, что она сказала? «Да, это именно то, на что похоже». Затем она съехала. Просто оставила меня одного.
— Да, мне это знакомо, — вмешался Пуласки, старательно демонстрируя свой лейпцигский акцент. — Со мной такое постоянно происходит. — Снейдер знал, что это ложь, но Пуласки звучал очень убедительно.
— Да, женщины, — проворчал Хандке.
Пуласки встал рядом с Хандке и тоже посмотрел в окно.
— Нашим женщинам каждый день подавай дождь из роз — но с вазами, верно?
— Но с вазами! — повторил Хандке, пронзительно смеясь. — Это было смешно. — Он поднял глаза. — Кто вы?
— Вальтер Пуласки, я недавно в команде. Меня прислал ваш босс. В деле Варравы появились новые зацепки. Вы должны помочь мне в качестве консультанта.
— Какие новые зацепки? Он снова начал убивать?
— Да, — ответил Пуласки.
Хандке прищурился.
— Откуда вы это знаете?
Пуласки посмотрел на Снейдера, ища помощи.
— Жертвы были изнасилованы, а затем убиты, — без колебаний сказал Снейдер. — Мальчики от восьми до двенадцати лет. Схемы те же, что и тогда. Варрава снова использовал свой золотой выкидной нож.
— Кто этот парень? — спросил Хандке, широко открыв глаза. — Ваш помощник?
— Да, — сказал Пуласки, насмешливо посмотрев на Снейдера.
— Черт возьми, — выругался Хандке. — Значит, подонок снова взялся за старое…
— Как вы тогда поймали Варраву? — Пуласки попытался отвлечь его. Взгляд Хандке снова затерялся вдали.
— Это был 1968 год. Мы нашли в лесу изуродованное голое тело изнасилованного маленького мальчика. Лисы уже обгрызли его. Убийца помочился на труп. И испражнился мальчику на лицо. Вероятно, хотел сделать все возможное, чтобы унизить его и после смерти. Затем он вытер себе задницу газетой. Это была его ошибка.
— Отпечатки пальцев? — предположил Пуласки.
— Нет, тогда у нас еще не было его отпечатков. — Хандке покачал головой. — Но Варрава выписывал это издание. Какую-то грязную эротическую газетенку. Его адрес был на последней странице. Должно быть, он просто забыл. Это была наша удача. — Он поднял глаза. — И теперь он вернулся?
Пуласки кивнул:
— Вы должны нам помочь! Расскажите все, что вы о нем знаете.
— О его преступлениях, его жертвах и его тогдашних контактах, — добавил Снейдер. — Возможно, он нашел убежище у кого-то из своих друзей и…
— Хватит спекуляций, молодежь! — воскликнул Хандке, резким движением разворачивая инвалидную коляску. — Пойдемте в мой кабинет, где я храню все материалы.
Он проехал мимо них к выходу из оранжереи. Снейдер и Пуласки в недоумении последовали за ним.
Через пять минут они были в комнате Хандке. Здесь пахло лавандой и мазями. Кровать была не заправлена, но Хандке это, видимо, не смущало. Он подъехал к шкафу и достал толстую папку на кольцах. С ней он направился к столу.
— Я бы с удовольствием вам что-нибудь предложил, но у меня дома ничего нет. — Хандке раскрыл папку. В ней находились газетные статьи о тогдашних убийствах. Аккуратно вырезанные, наклеенные на бумагу и подшитые, как в альбоме. Все это были экземпляры «Зэксише Цайтунг».
Пуласки изучал статьи, Снейдер фотографировал их на свой мобильный телефон. Были указаны полные имена всех жертв, и полиция обращалась за помощью к общественности. У некоторых жертв даже имелись черно-белые фотографии, сделанные при жизни.
— Это был мой рабочий номер телефона. — Хандке с гордостью указал на статью, в которой полиция просила сообщить ей любую полезную информацию. — Мы получили тысячи звонков, но ни один из них ни к чему не привел. Пока мы просто не нашли тело мальчика в лесу.
Снейдер перевернул страницу. Последовал перерыв в двадцать семь лет, после которого появилось всего несколько статей о предстоящем рассмотрении дела комиссией, спорах вокруг судебного решения и досрочном освобождении Варравы. Снейдер сфотографировал и эти статьи.
— После этого он исчез — больше мы его никогда не видели. — Взгляд Хандке затуманился.
Статьи превзошли ожидания Снейдера, но он все равно сел рядом с Хандке и спросил:
— У вас сохранились копии результатов вашего расследования?
— Хм, было бы неплохо, но, к сожалению… — Хандке покачал головой. — Когда стало ясно, что Варрава после освобождения скрылся, я захотел сам просмотреть старые материалы, но их уже не было. Не осталось даже старого полицейского комиссариата. Документы исчезли в ходе воссоединения — как и многое другое.
Снейдер посмотрел на шкаф, из которого Хандке достал папку. Дверца была приоткрыта, и в нижнем отделении лежало несколько старых газет.
— Это те самые издания?
Хандке кивнул, после чего Снейдер вытащил стопку. Сверху лежали самые последние экземпляры 1995 года. Некоторые были затрепанными, потому что Хандке вырезал статьи. Листая их, Снейдер словно путешествовал во времени.
Пуласки кивнул на экземпляры:
— Загляните в раздел объявлений.
Снейдер уже просмотрел раздел с объявлениями о знакомствах. Ничего! Он проделал то же самое с другими изданиями. Наконец, в номере за тот день, когда сообщалось о предстоящем освобождении Варравы, он наткнулся на объявление, от которого у него участился пульс.
Снейдер толкнул газету через стол к Пуласки.
VERDANDISKULD URD
Посреднические услуги
Пожилой благовоспитанный джентльмен из Вальдхайма, с серьезными намерениями, ищет милую спутницу для похода на концерт Вивальди «Фарначе».
Для получения более подробной информации свяжитесь с нами по коду: 22–9–22–1 — 12–4–9
Пуласки уставился на текст.
— Цифровой код такой же, как в нашем объявлении.
В начале одиннадцатого Снейдер в сопровождении Пуласки ворвался в свой кабинет. Там пахло кофе. На тарелке лежало несколько пустых оберток от печенья и остатки пончиков. Мийю и Марк сидели за столом и дискутировали.
Снейдер подошел к своему столу и накинул пиджак на спинку стула.
— Вы нашли эту фирму?
— VSU действительно существует. — Марк рассказал им, что они с Мийю выяснили о компании, ее местонахождении, Инке Лер и ее банковском счете. — И самое позднее к завтрашнему утру у нас будут все финансовые отчеты с момента основания компании.
— Я знаю этот парк «АРЛЕКИН», — размышлял вслух Пуласки. — Я часто бывал там подростком. У большинства людей моего поколения остались неизгладимые воспоминания об этом месте… первое свидание, первый поцелуй, первая любовь, первая сигарета, первое пиво.
Снейдер сердито посмотрел на него:
— Если вы собираетесь сентиментальничать, уходите!
— Не волнуйтесь. — Пуласки сунул руки в карманы. — Сегодня это место заброшено и, по большей части, разрушено. Можем не тратить время на поиски. Там нет ничего, кроме ветхих ларьков, прогнивших павильонов и башни со старой горкой.
— Как все прошло во Франкфурте? — спросил Марк.
Снейдер вытащил из бумажника объявление из газеты и шлепнул его на стол.
— Мы его уже видели, — равнодушно сказал Марк.
— Это не то же самое, — заметила Мийю и прочитала объявление. — Сначала ухоженный мужчина семидесяти лет с высшим образованием из Лейпцига, а теперь пожилой благовоспитанный джентльмен из Вальдхайма с серьезными намерениями. — Она подняла глаза. — Это же намеки на судью Герлаха и Хельге Варраву, которые исчезли незадолго до или вскоре после этого объявления. Но при чем тут концерт Вивальди?
— Понятия не имею, — сказал Снейдер. — Но, по-видимому, с этой компанией можно связаться через объявление в газете и цифровой код. Тот же код использовался в 1995 году, и я думаю, что сегодня эти ребята все еще активны. — Он закурил косяк и медленно выдохнул дым. — Мы должны понять их концепцию — тогда они у нас в руках.
Пуласки подошел к окну, открыл его и встал перед ним.
— Нам следует внимательнее изучить «ЗЦ».
— «Зюддойче Цайтунг»? — спросил Марк.
— «Зэксише Цайтунг», — объяснил Снейдер.
— Ага… — Марк уже ввел поисковый запрос в своем ноутбуке и вскоре зачитал им цитату с сайта газеты: — «Готовы к небольшому путешествию во времени?» — Он сцепил руки за головой. — Похоже, они предлагают идеи подарков на дни рождения, годовщины или встречи выпускников. В качестве сувенира можно получить перепечатанное историческое издание «Зэксише Цайтунг». — Затем он наклонился вперед и снова прочитал текст на сайте: — «В полном репертуаре 75-летней истории газеты вы наверняка найдете частичку собственного прошлого». Обложка стоит тринадцать евро, выпуск целиком — тридцать шесть евро.
— И что? — Пуласки достал свой мобильный телефон. — Мы хотим купить все прошлые выпуски? У БКА есть столько денег?
— Нет, не хотим, — пробормотал Снейдер, — но это говорит нам о том, что у «Зэксише Цайтунг» есть цифровой архив, охватывающий последние семьдесят пять лет, и в него входит раздел объявлений. — Он задумался на мгновение. Вернуться в Висбаден было приятно, но они определенно не в том месте. Им снова нужно как можно скорее отправляться в путь. Он посмотрел на Пуласки, который все еще стоял у окна, печатая на своем мобильном телефоне: — Что вы там делаете?
— Хэтти написала мне, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Бен снова частично разговаривает и постоянно спрашивает о своей матери. Хэтти и психотерапевт объяснили ему, что произошло. Кстати, их отец сегодня утром приехал с Карибских островов и теперь тоже заботится о детях.
— И вы пишете ей в ответ целый роман? — съязвил Снейдер.
— Нет, — спокойно возразил Пуласки. — Теперь я ищу отель, пока снова не стало слишком поздно. Еще одна такая ночь на вашем диване, и меня можно везти в ортопедическое отделение…
— Мы возвращаемся в Дрезден, — решил Снейдер. — Все вместе. — Он указал на Мийю и Марка. — Возьмите с собой табельное оружие!
Марк поднял глаза:
— Еще раз в Дрезден? Ты уверен?
— Да! — Снейдер встал. — Все следы ведут на восток.
Пуласки убрал телефон.
— Полагаю, теперь мы займемся архивом газеты.
В половине четвертого дня служебная машина Снейдера остановилась у издательства «Зэксише Цайтунг» в центре Дрездена. Сменив Пуласки, Марк проехал последний отрезок пути и припарковал БМВ цвета «черный металлик» на гостевой парковке прямо перед двенадцатиэтажным зданием из светло-голубого стекла. Управляющий директор газеты знал об их визите, потому что Снейдер уже разговаривал с ним по телефону во время поездки, но портье, видимо, еще понятия не имел, кто они такие.
— И по какому вопросу вы хотите поговорить с боссом? — спросил он скучающим тоном.
— По служебному! — ответил Снейдер, приняв самый свирепый вид и приложив свое удостоверение к стеклу.
После этого мужчина без комментариев выдал им четыре пропуска для посетителей и отправил их в сопровождении практикантки на лифте на этаж руководства.
Из огромных, тонированных в синий цвет окон открывался захватывающий вид на Эльбу. Кабинет управляющего директора был просторным, но стол для совещаний оказался настолько завален папками, книгами и стопками газет, что места практически не оставалось. Вокруг него собралась горстка мужчин и женщин, в воздухе витал сильный запах кофе, а на столе стояло несколько подносов с сэндвичами с ветчиной. Видимо, у них только что закончилась встреча.
Невысокий седой джентльмен в коричневых брюках с защипами и тонком клетчатом свитере с засученными рукавами встал и оперся о стол, когда Снейдер без стука вошел в помещение.
— Итак, люди из БКА уже здесь. Продолжим позже.
Посетители встали и прошли мимо Мийю, Марка и Пуласки к двери. Только пожилая дама со светлыми волосами до плеч и узкими очками для чтения осталась сидеть.
— Вы, должно быть, Ульбрих, управляющий директор, — сказал Снейдер, узнав его голос по телефонному звонку.
— Да, это я. — Он подошел к Снейдеру и протянул руку. — Так о чем речь?
Снейдер подумал, что ослышался. Он проигнорировал руку.
— О чем речь? — повторил он, нацепив на себя кладбищенскую улыбку. — Вы серьезно? Разве вы не получили обещанное мной электронное письмо?
— Конечно, — сказал Ульбрих с улыбкой, — но до сих пор у нас шло редакционное совещание. Нам также нужно было подготовить полугодовой журфикс с членами правления. Сегодня я еще не имел возможности прочитать свои пятьсот писем.
— Мы ехали сюда пять часов! — воскликнул Снейдер. — За это время вы могли бы… — Он замолчал, прикусил язык и прижал большой палец к виску. С удовольствием высказал бы этому придурку все, что о нем думает, но, к сожалению, слишком хорошо знал, что находится во власти Ульбриха. Он не хотел несколько дней ждать судебных постановлений и надеялся на быстрое и беспроблемное сотрудничество с газетой.
— И вы наконец здесь, — примирительно проговорил Ульбрих. — Так о чем пойдет речь?
Снейдер помассировал переносицу, затем вытащил из кармана оба объявления и протянул их Ульбриху.
— Прежде всего, об этом коде. Нам нужно знать, кто за ним стоит. Имя, адрес, номер телефона, номер счета — все, что вы можете выяснить.
— «VERDANDI SKULD URD, посреднические услуги», — прочитал Ульбрих. — Хорошо, без проблем, сейчас все будет.
Он снял трубку, позвонил в отдел рекламы и назвал код. Пока он ждал ответа, светловолосая дама не сказала ни слова. Она просто сидела в своем дорогом деловом костюме, крутила ручку в руке и улыбалась Снейдеру.
— Да… одну минуту, повтори, пожалуйста, я включу громкую связь. — Ульбрих нажал на кнопку.
— Под этим кодом указано, что все накопившиеся ответы будут раз в неделю забирать у портье, — произнес молодой женский голос.
Снейдер наклонился к телефону.
— Кто будет забирать?
— Я случайно знаю это, потому что способ довольно необычный, и я как-то говорила об этом с портье…
— Кто забирает ответы?
— Иногда это студенты; совсем недавно был школьник лет семнадцати на велосипеде… Всегда кто-то другой.
— Что значит всегда? — спросил Снейдер. — Как часто появляются эти объявления?
— Нерегулярно — но, согласно нашей базе данных, уже много лет.
— Кто размещал объявления? — спросил Снейдер и вскоре услышал стук по клавиатуре.
— Некая Инка Лер.
Снейдер простонал.
— Сколько стоит одно объявление у вас?
— Стоимость разового объявления составляет сто шесть евро, плата за код — дополнительно шестнадцать евро за каждое объявление. Но комплексный пакет с двумя колонками и кодом стоит…
— Как Инка Лер платила за это? — прервал ее Снейдер.
— Мне придется соединить вас с бухгалтерией.
— Соедините! — Снейдер барабанил пальцами по столу и ждал. В трубке раздался треск, и ответил мужчина из бухгалтерии. — Это Снейдер, Федеральное ведомство уголовной полиции, Висбаден. Как оплачивается код 22–9–22–1–12–4–9?
Мужчина на другом конце провода кашлянул, но ничего не сказал.
— В чем дело? — рявкнул Снейдер в трубку. — У вашего суфлера обеденный перерыв?
Ульбрих сглотнул.
— Вы не можете так обращаться с моими сотрудниками.
— Я еще и не так могу, — пригрозил Снейдер, который начинал терять терпение. Он даже не хотел думать о пяти часах езды, которые оказались бесполезной тратой времени.
— Тим, это я. — Директор наклонился над телефоном. — Пожалуйста, найдите данные для БКА.
Мужчина снова прочистил горло, затем Снейдер повторил код и услышал, как мужчина печатает на клавиатуре.
— Это счет в Восточно-Саксонской сберегательной кассе Дрездена, — наконец сказал Тим. — Он принадлежит некоей Инке Лер. — Затем он назвал номер счета.
Снейдер посмотрел на Марка:
— Это тот же счет, который у нас уже есть?
Марк собирался проверить в своих материалах, но Мийю кивнула.
— Тот же самый счет, — подтвердила она.
— Спасибо, Тим, вы можете вернуться к бухгалтерским проводкам. — Снейдер прервал связь. Все это было бесполезно. Он мрачно посмотрел на Ульбриха: — Мне нужно знать, какие еще объявления и с какими текстами размещала эта Инка Лер.
Ульбрих поморщился.
— Мы храним тексты в рекламном отделе максимум три месяца на случай возможных запросов или жалоб, после чего они автоматически удаляются из соображений защиты данных.
Снейдер прищурился и снова потер переносицу.
— Тогда нам придется взглянуть на ваш цифровой архив.
Ульбрих засопел.
— Хорошо, о каком периоде мы говорим?
— Последние тридцать лет
Ульбрих громко рассмеялся.
Снейдер, которому это вовсе не показалось смешным, взглянул на блондинку, — та сидела молча и все еще вертела ручку в пальцах. Затем он посмотрел на Ульбриха:
— Что вас так забавляет?
Ульбрих развел руками.
— С чего мне начать? — ошеломленно воскликнул он.
— Главное, хоть с чего-нибудь начните!
— Как я уже сказал, мы сейчас готовимся к полугодовому журфиксу, поэтому у меня нет свободных рук. Кроме того, крайний срок сдачи утреннего выпуска — 8 вечера. А чтобы выгрузить все эти страницы из архива, — сказал он, махнув рукой, — понадобятся как минимум три человека плюс три ноутбука, и даже в этом случае они будут заняты часов шесть.
— Вы уже потеряли впустую пять из этих часов, не прочитав мое письмо, — возразил Снейдер. — Поэтому не тратьте время на ненужные обсуждения и поручите эту работу нескольким людям. Кстати, файлы нужны мне в формате PDF, чтобы мы могли настроить поиск слов.
Ульбрих простонал.
— Тогда это займет еще больше времени.
— Нам достаточно страниц с объявлениями о поиске партнера.
— Как мило, но это нам не особо поможет.
— Если я вам помогу и напишу программу, мы сможем сделать все за три часа, — предложил Марк.
— А если я тоже помогу, мы закончим за два часа, — сказала Мийю.
Снейдер поднял брови в знак согласия.
— Мне также нужно просторное помещение в здании, которое можно затемнить, с проектором и большой белой стеной.
— Что-нибудь еще? — простонал Ульбрих.
— Да, абсолютная тишина, никаких визитеров, чайник ванильного чая и пепельница.
Лицо Ульбриха снова исказилось. Он сунул руки в карманы и сделал шаг к Снейдеру, всем своим видом показывая, что с него довольно.
— И почему я должен все это для вас делать?
Снейдер тоже подошел к нему и понизил голос:
— Потому что мы хотим предотвратить тройное убийство.
Ульбрих стиснул челюсти, словно подыскивая подходящий ответ.
Тем временем блондинка отложила ручку, встала и поправила деловой костюм. Затем она подошла к Снейдеру и посмотрела на него поверх очков для чтения.
— Я главный редактор. Мы сделаем все так, как вы предложили. Но мы получим детали этой истории — эксклюзивно! Договорились? — Она протянула руку Снейдеру.
Прежде чем Снейдер успел отказаться, Пуласки, который все это время молчал, шагнул вперед и пожал ее руку.
— Договорились.
Помещение оказалось не таким большим, как надеялся Снейдер, но для того, что они задумали, его вполне хватало. По крайней мере, там имелись шторы и большая белая стена, на которую Снейдер теперь проецировал изображение со своего ноутбука.
Практикантка действительно организовала ванильный чай и принесла апельсиновый сок и бутерброды для остальных, которые не ели с завтрака. У Снейдера тоже было пусто в желудке, но он пока не слышал урчания, — да и на данном этапе расследования ему нравилось чувствовать себя голодным волком на охоте.
Пока он проверял все кабельные соединения и подключал компьютер к Wi-Fi издательства, в дверь вошел Марк. Он выглядел измученным.
— Мы можем начинать, первые два года уже скачаны. Более семисот файлов.
IT-отдел «Зэксише Цайтунг» действительно работал на полную катушку. Пока они здесь анализировали полученные данные, год за годом углубляясь в прошлое, приходили все новые партии файлов.
Мийю вошла в офис вслед за Марком. На ее лице также были видны следы сосредоточенной работы последних полутора часов.
Марк жадно схватил один из сэндвичей и, не спросив разрешения, сел перед ноутбуком Снейдера.
— Люди из архива загрузили все в облако, — пробормотал он с набитым ртом. — Объявления о поиске партнера — это почти всегда разворот. — Он ловко извлек первые файлы из облака и выстроил их на экране.
Снейдер хотел охватить как можно больше, поэтому расположил проектор так, чтобы картинка была во всю стену и они могли видеть сразу десять файлов соответствующего размера.
— Привлеки Немез, — распорядился он, прежде чем Марк успел начать.
Тот угрюмо посмотрел на него.
— Разве мы не должны дать ей передышку?
— Никто не получит передышку, — ответил Снейдер. — Я хочу, чтобы она тоже участвовала.
Марк поворчал, но затем коротко переговорил с Сабиной по телефону, а чуть позже вывел ее изображение в правом нижнем углу. Она сидела на своей больничной кровати, рядом с которой стоял большой букет цветов, и махала здоровой рукой в камеру.
— Привет, — сказала она с улыбкой, на ее лице читалось облегчение. Насколько Снейдер знал Немез, она была рада наконец-то снова напрячь серое вещество.
Пока он кратко объяснял Сабине, где они находятся в данный момент — всего в пяти километрах от ее больницы — и каковы результаты их расследований, Марк и Мийю уже просматривали первые файлы. Марк каждую секунду листал дальше в надежде, что они наткнутся на что-то необычное.
Поскольку они не знали, использовала ли фирма другие коды, с помощью функции поиска они искали название компании и сначала нашли объявление VERDANDI SKULD URD от мая этого года, которое Адриана обвела карандашом и носила в своем кошельке. Предположительно, это было подтверждение от фирмы, принявшей заказ Адрианы. Затем они обнаружили похожее объявление от февраля и еще два от ноября и августа предыдущего года. Все они начинались с мнимого поиска партнера для определенного концерта Вивальди и имели в конце один и тот же код.
— Стоп! — крикнула Мийю примерно через полчаса. Она нервно почесала предплечье. — Я знаю, что означает этот код. Цифры символизируют буквы алфавита.
Снейдер на мгновение задумался и в уме определил первые две буквы.
— V… I… — пробормотал он.
— VIVALDI, — сказала Мийю.
— Неплохо, — раздался из громкоговорителя металлический голос Сабины. — Но в чем смысл этих разных концертов Вивальди? Это какой-то шифр? Мийю, что вы думаете?
Марк перестал прокручивать экран. Все автоматически посмотрели на Мийю, включая Снейдера.
Мийю просто пожала плечами:
— Без понятия.
— Давайте двигаться дальше. — Снейдер потер глаза, которые уже щипало от сосредоточенной работы перед экраном.
— Следующие несколько лет уже загружены в облако, — вздохнул Марк. Информация поступала быстрее, чем они успевали ее обрабатывать.
— Подождите минутку, — сказала Сабина еще через четверть часа. Она села в постели, и экран слегка задрожал, поскольку ноутбук лежал у нее на коленях. — То, что мы здесь находим, — видимо, всего лишь подтверждения заказов на работу… по таким людям, как Варрава и Герлах, которые затем исчезли. Но где начало этого общения?
— Что ты имеешь в виду? — спросил Марк.
— Как происходит первый контакт с компанией?
— Верно. — Снейдер задумчиво погладил свои бакенбарды. Инстинктивно он взглянул на Мийю. «Давай, девочка, не подведи меня! Ты мне нужна!»
Мийю закрыла глаза, и Снейдер увидел, как ее глазные яблоки заходили взад и вперед под веками.
— Тот же код появляется и в другом месте, — пробормотала она.
— Где? — торопил Снейдер.
Мийю открыла глаза и назвала им четыре разные даты, после чего Марк вывел отдельные файлы на экран, нашел код и пометил соответствующие объявления красным.
— Ни хрена себе! — вырвалось у Пуласки, который до сих пор молчал. Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, а на лбу выступила испарина. Глаза у него тоже покраснели от напряжения.
Снейдер потерял дар речи. Им с самого начала следовало искать код, а не название компании. Он подошел ближе и уставился на первое объявление.
«Судьбоносная встреча! Три энергичные дамы в расцвете сил ищут весеннюю любовь. Если ты щедрый джентльмен, который знает, чего хочет, и ценит конфиденциальность, тогда, в случае интереса, свяжись с нами, используя пароль, по коду: 22–9–22–1 — 12–4–9».
Остальные объявления были идентичны и отличались только двумя словами.
«Три энергичные дамы в расцвете сил ищут летней романтики…
…ищут осеннюю компанию…
…зимних объятий…»
— Три энергичные дамы в этой судьбоносной встрече, вероятно, наши богини судьбы Верданди, Скульд и Урд, — предположил Марк. — А эти объявления, которые мы только что нашли, вероятно, являются приглашением потенциальным клиентам разместить заказ на работу — используя специальный пароль. Вот как устанавливается контакт.
— А пароль — видимо, всегда какой-нибудь концерт Вивальди, — который появляется в последующем объявлении от имени трех Норн, является своего рода подтверждением заказа, — развил мысль Пуласки. — Он сообщает, какой из предлагаемых заказов был выбран VSU, например, «Фарначе» или «Опус № 6 для скрипки».
— Гораздо интереснее, что временной шаблон у них всегда один и тот же, — отметила Мийю. — Группа берет заказ раз в квартал — весной, летом, осенью и зимой.
— Отсюда и намек на Вивальди и его «Времена года», — предположил Пуласки. — Единственный вопрос в том, откуда клиенты знают, что паролем должен быть концерт Вивальди… но мы наверняка выясним это позже.
Теперь у них было определенное временное окно, в рамках которого им нужно было искать, и с этого момента все пошло быстрее. В течение следующего получаса они обнаружили четкую закономерность: в середине квартала три энергичные дамы предлагали своим клиентам отправить заказ на работу, используя определенный пароль, и вскоре после этого один из заказов подтверждался VSU. Вскоре они нашли несколько десятков соответствующих объявлений.
— При текущем годовом обороте в два миллиона, — отметила Мийю, — они получают в среднем 500 000 евро за заказ.
«Верно!» Снейдер приподнял бровь. Адриана, безусловно, могла позволить себе такой гонорар. А в случае с Варравой, который исчез в середине 1990-х годов за, предположительно, сопоставимую сумму, это могли быть состоятельные родители одного из убитых им детей.
Помимо чудовищно высокой стоимости, подготовка к такому заданию, безусловно, была одной из причин, по которой фирма бралась только за четыре заказа в год. К тому же, не знай они меры, им бы не удалось так долго оставаться незамеченными.
Марк шумно втянул ртом воздух.
— Вы знаете, что это означает? Если они убирают одного человека в квартал и действуют с начала 1990-х годов, то у нас…
Он потерял дар речи.
— Сто двадцать жертв, — закончила Мийю.
Час спустя они все еще сидели в офисе. Практикантка принесла им кофе и свежие булочки из службы кейтеринга. Шторы были уже подняты, а окна распахнуты. Все они потягивались и моргали в лучах солнца, которое низко висело над крышами города, словно оранжевый огненный шар.
Снейдер ограничил зону поиска, и IT-специалисты целенаправленно загружали страницы с архивными объявлениями, опубликованными в середине каждого квартала. Теперь им была ясна концепция фирмы. Помимо одинаковых временных рамок, существовала еще одна закономерность, объединяющая все случаи: заказы выполнялись на территории бывшей ГДР. По крайней мере, это касалось тех объявлений, которые им уже удалось связать с конкретными делами.
Помимо исчезновения Хельге Варравы, они наткнулись и на другие случаи. В октябре 2010 года российский политик и критик режима Тимофеев исчез в аэропорту Берлина, а в декабре 2005 года радиоведущая Силке Ауэр пропала из отеля в Магдебурге, на подземной парковке которого остался только ее открытый «порше». Летом 1999 года это была фрау Радтке из программы защиты свидетелей в отеле Ростока на Балтийском море, где даже произошла перестрелка с полицией, а в ноябре 1989 — прокурор Хагедорн на парковке аэропорта Дрездена.
Помимо этих пяти случаев, они обнаружили еще несколько и изучили соответствующие материалы расследования. Результаты оказались более чем скудными. Ни в одном случае не последовало требований о выкупе. Никто из людей больше не объявился. Тела так и не были найдены.
— Если взглянуть на прошлое пропавших людей, — сказала Мийю, словно разговаривая сама с собой, — то всегда найдется веская причина их исчезновения.
— Что ты подразумеваешь под словом «веская»? — спросил Марк.
— Освобожденный убийца, политический оппонент, опасный свидетель, неудобный юрист по конституционному праву или радиоведущая, вышедшая замуж за коррумпированного политика.
«Веская причина или нет — это вопрос вкуса», — подумал Снейдер. В любом случае всегда находился тот, кто хотел избавиться от одного из этих людей — по какой бы то ни было причине. И последнее дело — это исчезновение судьи Герлаха.
— Но сто двадцать человек!.. — недоверчиво повторила Сабина. — Как им удавалось действовать и оставаться совершенно незамеченными на протяжении как минимум трех десятилетий? Почему никто этого раньше не видел?
Пуласки посмотрел на Снейдера:
— Хорошее замечание.
Снейдер задумчиво покрутил косяк и понюхал его.
— Конечно, БКА знает, что люди регулярно исчезают, но давайте посмотрим на портфолио этой группы. За исключением детей, которых они не трогали — по крайней мере, согласно имеющемуся профилю жертв, — они, похоже, ни перед чем не останавливаются.
— Значит, это не случайность, что они оставили Бена в кемпере? — спросила Сабина.
— Наверняка этого сказать нельзя, но такое поведение может подпадать под шаблон — щадить маленьких детей. У них могут быть моральные границы. Как бы то ни было — в остальном они, похоже, берутся за все, что приносит деньги. С таким диапазоном заказов было просто невозможно установить связь между жертвами.
— Наверняка группа всегда осознанно выбирает, кого похитить, — согласилась Мийю, — чтобы нельзя было выявить идентичный шаблон.
Снейдер кивнул:
— Случаи слишком разные, и, видимо, они нашли способ бесследно избавляться от своих жертв. — Он отложил косяк и посмотрел на Пуласки, которому от этого разговора явно стало нехорошо. Его лицо было серым, как пепел.
— Это были бы идеальные преступления, — продолжала Мийю. — Никаких следов, никаких очевидных мотивов, никаких тел. Интересно, как и где они избавляются от трупов.
— Хватит! — остановил ее Снейдер.
Пуласки с трудом сдерживал слезы и, казалось, мог потерять сознание в любой момент. До сих пор он держался мужественно. Но теперь рассеянно смотрел в пространство перед собой и пытался крутить обручальное кольцо, прежде чем понял, что больше его не носит.
Снейдер сжал губы. Затем положил руку на плечо Пуласки.
— Я знаю, что вы чувствуете.
— Ни черта вы не знаете! — прошептал Пуласки, борясь со слезами. — Я здесь, потому что поверил вам, но я лишь трачу время, гоняясь с вами за призраками.
— А какая альтернатива? — спросил Снейдер. — Без нас вы бы до сих пор торчали на озере Кульквиц и анализировали данные из кемпера Герлаха вместе с Винтерэггером и ЛКА. — Он помолчал. — Они понятия не имеют, что здесь на самом деле происходит!
Пуласки била дрожь. Он посмотрел на потолок и зажмурился, по его щекам покатились слезы.
— Допустим, мы это теперь знаем. И что? — Он снова открыл глаза, они были слегка остекленевшими. — Все равно у нас нет никаких реальных зацепок, которые привели бы нас к моей дочери.
Снейдер глубоко вздохнул.
— Я не хочу ничего приукрашивать. Вы достаточно долго проработали в полиции, чтобы реалистично оценить ситуацию. Мы сделаем все возможное, чтобы поймать этих ублюдков… но следует исходить из того, что Герлах, его жена и ваша дочь мертвы.
— Нет, черт возьми… — Пуласки вытащил из кармана ингалятор от астмы, сжал кулак, затем вдохнул. Его сжатая рука была такой же белой, как и его лицо. — Ей… всего… девятнадцать!
— Если повезет, она еще жива, — быстро вмешалась Сабина. — Пуласки, поверьте мне — здесь, рядом со Снейдером, для вас самое лучшее место. Если кто и сможет найти вашу дочь, так это он.
Рука Снейдера все еще лежала на плече Пуласки. «В худшем случае — только ее труп», — подумал он, надеясь, что Сабина не пообещала слишком много.
Наступила неловкая тишина. Наконец Пуласки вытер слезы.
— Хорошо, надеюсь, вы правы. — Он убрал ингалятор. — Давайте работать дальше.
Снейдер отпустил Пуласки.
— Вы мне доверяете?
Пуласки посмотрел на него покрасневшими глазами.
— Да, черт возьми. Продолжим?
Снейдер открыл свой набор для акупунктуры и вонзил несколько игл в тыльную сторону ладони.
— Теперь мы знаем, как работают эти люди. Это фрилансеры, которых можно нанять. Но не через даркнет, а классическим способом — через старомодные коды в газетных объявлениях — как в старые времена, когда не было мобильных телефонов. Это подводит нас к следующему пункту. — Он покрутил иглы. — Кто за этим стоит? Действительно ли это группа бывших офицеров Штази, которые питают слабость к заброшенному парку развлечений и назначают встречи в старых зданиях Министерства госбезопасности?
— Или бывшие военные? — предложил Пуласки.
— И самое главное — сколько их? — добавила Сабина. — Что вы думаете?
— Полиция Ростока сообщала о трех людях, которые, согласно показаниям свидетелей, предположительно были причастны к похищению фрау Радтке. — Снейдер на мгновение задумался. — Для выполнения подобных заданий с соответствующими планированием и инфраструктурой необходимы как минимум трое. Но кто они? — Он огляделся. — Есть идеи?
Марк потянулся и подавил зевок.
— Я предлагаю провести массовый анализ данных. Мы изучим досье на всех бывших сотрудников Штази, включая мелких чиновников, которые служили вплоть до 1989 года и еще живы сегодня.
— О боже, — простонал Пуласки.
— Что? — спросил Марк.
— Сколько тебе лет, мальчик?
Марк мрачно посмотрел на него.
— В туалет уже сам хожу.
Пуласки поднял руки, извиняясь.
— Мы говорим об аппарате, в котором работали многие тысячи людей.
Снейдер кивнул:
— И не только это — документы того времени засекречены. Будет чертовски сложно заполучить их.
— Но мы же БКА, — напомнил Марк.
— Это будет сложно даже для БКА. Речь идет о строго конфиденциальной информации, связанной с политикой, — сказал Снейдер.
— И следующая проблема заключается в том, что этих материалов нет в цифровом виде, и мы не можем просто… — Пуласки щелкнул пальцами, — быстро пропустить их через компьютер. Мы говорим о старых пыльных бумажных документах в картонных папках, гниющих в коробках в каком-нибудь подвале.
— Если они вообще еще существуют, — добавил Снейдер.
— Черт, — наконец пробормотал Марк, осознав весь масштаб проблемы.
— Так кто же стоит за этой фирмой? У кого какие идеи? — снова спросил Снейдер.
— Мы можем надавить на людей, которые, как мы считаем, наняли эту фирму, — предложила Сабина.
— И на кого конкретно? — прорычал Пуласки, неуверенно покачав головой. — У них наверняка эксклюзивные клиенты.
— Например, на строительного магната или родителей детей, убитых Варравой, — предложила Сабина.
— Мне интересно, откуда эти люди вообще узнали о существовании такой фирмы и как с ней связаться? — вмешался Марк.
— Сарафанное радио, — предположил Снейдер. — Наверняка только несколько человек знают о существовании фирмы. Вероятно, изначально это были террористические группы, мафиозные организации или иностранные политики, которые хотели убрать кого-то в Германии и таким образом замести следы. Видимо, теперь слухи распространились в определенных кругах, и информация передается по секрету. Вот с чего мы могли бы начать.
— Предположим… — взгляд Мийю стал сосредоточенным, — мы действительно найдем одного из клиентов. Предположим, что он все еще жив и помнит подробности заказа. Предположим, что он готов говорить и подтвердит то, что нам известно на данный момент… что существует анонимная группа, с которой он связался через код в газете и заплатил чемоданом наличных. Даже если это вообще можно как-то доказать, то в общей сложности нам придется потратить много усилий и времени. Результаты будут известны не раньше, чем через две-три недели. — Она махнула рукой. — Мы можем даже не утруждаться. Клиенты все равно знают не больше нас.
— Мийю права, — согласился Снейдер. — Иначе о существовании этой группы уже давно было бы известно.
— Но мы могли бы связаться с фирмой самостоятельно, используя этот код, — предложил Пуласки.
Мийю поморщилась.
— Следующий заказ будет принят через три месяца. Вы хотите ждать так долго?
Пуласки стиснул зубы.
— Конечно нет.
Снейдер посмотрел на часы. Было уже 20:15.
— У меня есть еще одна идея. — Он вытащил акупунктурные иглы и встал. — Марк, возьми с собой свой ноутбук. Мы отправляемся к Ульбриху.
Пуласки последовал за ними. Втроем они стояли на этаже руководства напротив Ульбриха, который сидел за своим столом, только что закончив телефонный разговор.
— Вы добились успеха?
— По крайней мере, теперь мы знаем больше, чем раньше, — лаконично ответил Снейдер. Он никогда не говорил о текущих расследованиях, тем более с прессой.
— Вам снова нужна моя помощь, не так ли? — спросил Ульбрих с некоторым удовлетворением.
Снейдер проигнорировал вопрос.
— Марк, покажи ему фотографию.
Марк положил свой ноутбук на стол.
— Этот седой джентльмен с лысиной — один из похитителей судьи Герлаха.
Ульбрих подпрыгнул на стуле.
— Судью Герлаха похитили?
Снейдер коротко кивнул. Судя по всему, отставного судью знали и в Дрездене.
— Когда это произошло?
— Три дня назад, — объяснил Снейдер. — Саксонская уголовная полиция ввела запрет на публикование информации, поскольку на месте преступления были обнаружены важные улики.
— И вы собираетесь передать мне эти улики?
— Вам бы этого хотелось, — поддел Снейдер. — Конечно нет. Но я передам вам информацию о похищении.
Ульбрих недовольно поморщился.
— Значит, мне следует опубликовать эту фотографию? Вопреки указаниям саксонской полиции?
— Я из БКА.
— Это все равно щекотливый вопрос.
— А как насчет анонимного источника?
— Тем не менее подобные вопросы следует заранее обсудить с местной полицией.
— Следует или необходимо?
Ульбрих застонал.
— Нас могут привлечь к ответственности, а наша пресс-служба слишком мала для судебной тяжбы с прокуратурой.
— Тираж вашей газеты составляет более 180 000 экземпляров, что делает ее самой читаемой в Дрездене и его окрестностях, — заявил Снейдер.
— Вы просто хотите использовать мою газету.
— Я хочу, чтобы вы помогли мне спасти три жизни.
— Судьи Герлаха и кого еще?
— Его семьи, — быстро солгал Пуласки, прежде чем Снейдер успел что-либо сказать.
— Хорошо, — неохотно согласился Ульбрих. — Какой должен быть заголовок?
— Похищена дочь бывшего следователя ЛКА! — Снейдер снова перехватил инициативу.
Пуласки ахнул.
— Но это…
— Пуласки, нам нужна актуальная фотография вашей дочери, чтобы опубликовать ее вместе с фотографией похитителя, — потребовал Снейдер.
— Что вы хотите сделать? — воскликнул Пуласки. Под кожей у него вздулись темно-синие артерии.
— Вы слышали.
— Я поверить не могу. — Пуласки развел руками. — Похитители, вероятно, думают, что схватили падчерицу Герлаха, а вы хотите раскрыть личность моей дочери? Если они это прочитают…
— Вот в этом-то все и дело! Они должны прочитать статью, — повысил голос Снейдер.
— Вы с ума сошли? Вы же подставите Ясмин. Как только они поймут, что взяли не того человека, они от нее избавятся!
— Пуласки! — Снейдер встал прямо перед ним. — У нас нет никаких зацепок относительно похитителей. Наш единственный шанс — оказать на них давление и заставить их нервничать, чтобы они подумали, что совершили ошибку.
— И вы думаете, что нервозный киллер нам поможет?
— Нервозный преступник совершит больше ошибок. И иногда самые серьезные ошибки совершаются с намерением исправить предыдущие.
— А если нет?
— Мы должны пошатнуть концепцию этой группы, сломать ее структуру и напугать преступников.
— Тем самым вы подвергаете Ясмин опасности!
— Пуласки, я профайлер. Я знаю, как думают похитители и убийцы. Это то, чем я занимаюсь много лет, и это единственное, в чем я действительно разбираюсь.
— Но, если вы ошибаетесь, Ясмин умрет.
— А если я не ошибаюсь, и мы этого не сделаем, возможно, она умрет именно поэтому. Сколько из предыдущих жертв похищения нашлись?
Пуласки сжал руки в кулаки, снова еле сдерживая слезы.
— Господи, помоги мне.
— Бог еще никогда никому не помог, — сухо заметил Снейдер. Затем он понизил голос: — Пуласки, я знаю, что мы сильно рискуем, но это все равно наш единственный шанс.
— У нас действительно нет альтернативы?
Взгляд Снейдера стал холодным.
— Мне неприятно это признавать, но у нас нет ни одной жизнеспособной зацепки, которую можно было бы проверить в ближайшие двадцать четыре часа, а время работает против нас. Каждая минута.
Пуласки провел рукой по лицу.
— До сих пор мы достигали согласия почти по всем вопросам, но на этот раз мой ответ: Нет!
Снейдер прижал большой палец к тыльной стороне ладони и замедлил дыхание.
— Ладно, у нас разные точки зрения, и мы сейчас не сможем понять, кто из нас…
— Ваша точка зрения неверна!
— Пуласки, — вздохнул Снейдер. — В этом вопросе нет правильного или неправильного мнения. Трагедия не в том, что один из нас прав, а другой нет, а в том, что мы оба правы. Но главное — мы должны что-то предпринять!
Пуласки посмотрел на него слезящимися глазами.
— Вы не представляете, каково это — потерять собственного ребенка.
— Представляю, — ответил Снейдер, — даже очень хорошо представляю.
Пуласки долго смотрел ему в глаза, и Снейдер выдержал его взгляд.
— Что бы сейчас сказала ваша коллега Немез? — пробормотал Пуласки, словно разговаривая сам с собой. — Лучшее место для меня — рядом с вами, потому что если кто и сможет найти Ясмин, так это вы? — Пуласки посмотрел на него. — Это правда?
Снейдер кивнул.
— Ладно. — Пуласки глубоко вздохнул и обмяк. — Я верю вам, что мы поступаем правильно. Но если мы ошибаемся, — прошептал он, ткнув пальцем в грудь Снейдера, — то клянусь вам, что это было ваше последнее дело.
— Если я ошибаюсь, — признался Снейдер, — то это определенно будет мое последнее дело. Я тоже вам клянусь. — Он повернулся к Ульбриху, который все это время стоял рядом с ними с открытым ртом: — Нам нужно поторопиться.
— Что? Сегодня? — подал голос Ульбрих.
— Да, конечно, или это прозвучало так, будто у нас есть время до выпуска выходного дня?
Ульбрих посмотрел на часы.
— Уже больше 20:30, срок сдачи редакционных материалов истек более получаса назад, номер уже подписан в печать.
— И что? — спросил Снейдер.
— Это невозможно. Придется подождать завтрашнего вечернего выпуска.
— Вам уже следовало бы понять одну вещь. — Голос Снейдера стал ледяным. — Тот, кто со мной разговаривает, не может слышать только свое собственное мнение.
— Что это значит?
— Мы печатаем эту статью сейчас, чтобы она вышла завтра утром!
— Как? — воскликнул Ульбрих. — Необходимо изготовить новые печатные формы, и мне нужно позвонить в типографию, чтобы остановить печать.
Снейдер полез в карман и молча протянул ему телефон.
Пока типографский станок, с задержкой в один час, печатал только что набранную статью, Снейдер стоял в изножье больничной кровати Сабины в университетской клинике.
Они были одни, через полуоткрытые жалюзи на горизонте мерцали огни города. Часы посещений давно закончились, но Снейдера это никогда не волновало.
— Значит, вы добились успеха, — заметила Сабина.
— Будет видно, — признал он. Затем кивнул в сторону ее прикроватного столика: — С каких это пор в больничных палатах разрешены такие большие букеты цветов?
— Они и не разрешены. — Сабина улыбнулась. — Я рассказала медсестрам, что помогла обезвредить банду киберпреступников, которая использовала программы-вымогатели. Эта больница тоже пострадала от хакеров. С тех пор я наслаждаюсь здесь полной свободой. — Сабина показала пультом на телевизор: — У меня даже подключен Wi-Fi.
Сабина казалась счастливой, ее лицо снова порозовело, и она больше не выглядела такой изможденной, как на ферме во Вроцлаве. Удивительно, учитывая больничную еду. Эту женщину было действительно не сломить! Любая другая коллега, которую он знал, не восстановилась бы так быстро, скорее, изолировалась, замкнулась в себе и уволилась бы через несколько недель. Но она всегда хотела попасть в БКА. Это была работа ее мечты с тех пор, как он познакомился с ней в Мюнхене много лет назад.
Он указал на открытую коробку шоколадных конфет:
— Вкусные конфеты?
— Снейдер, — перебила Сабина, улыбаясь, — забудьте про пустой треп. Эта роль вам не подходит.
— Вы правы, лучше поговорим о нашем деле. Какие у вас на этот счет мысли?
— Если у нас не будет шансов заполучить личные дела Штази, а ваш план с газетной статьей не сработает, то наша единственная надежда — Виктор.
— Тот, которого вы ударили ножом в шею, — напомнил он ей.
— Да, вы правы, мне следовало позволить ему убить меня. — Сабина поджала губы.
Снейдер не отреагировал на это.
— Я не стал бы делать ставку на то, что он что-то знает.
— А может, и знает. — Сабина пожала плечами. — Он пережил экстренную операцию, но, к сожалению, все еще находится в состоянии искусственной комы. Когда он проснется, то сможет только хрипеть. Нож перерезал его голосовые связки, но…
Снейдер подошел ближе.
— И откуда вы это знаете?
Она кивнула на свой мобильный телефон на тумбочке.
— Я на связи с польскими властями.
— Почему?
— Главврач тоже мой поклонник, — сказала она, улыбаясь. — Он дал мне контакт больницы во Вроцлаве.
— Ваш фан-клуб растет с каждым днем. Я… — Снейдер замолчал, так как зазвонил его мобильный телефон. — Дромайер, — сказал он, взглянув на дисплей, и ответил на звонок: — Да, в чем дело?
— Где вы? И где ваши люди? — Из динамика послышался трескучий голос Дромайера.
Снейдер отвернулся и посмотрел в окно.
— В Дрездене.
— Что вы там все еще делаете?
— Не все еще — а снова, — поправил его Снейдер.
— Ладно, и что, черт возьми, вы там снова делаете? Дело раскрыто! Вы нашли Немез. Кстати, поздравляю. Кроме того, вы помогли польским властям ликвидировать сеть киберпреступников.
— А, я всего лишь помог? — повторил Снейдер.
— Полиция нашла еще ячейки. Поляки отзывались о вас с похвалой.
— Как мило! — Снейдер глубоко вздохнул. Ему не нужен был букет цветов в качестве благодарности. — Я хотел бы найти еще судью Герлаха и…
— Снейдер, — мягко прервал его Дромайер, — этим занимается дрезденское ЛКА. Вы сделали достаточно. Я отстраняю вас от дела.
— Я…
— Снейдер, больше не перебивайте меня, — спокойно сказал Дромайер. В отличие от предыдущих президентов БКА Дромайер не был холериком. И, возможно, именно поэтому был еще опаснее. — Я нажимаю стоп-кран. Отныне этим делом будет заниматься ЛКА. Теперь, когда Немез нашли, БКА умывает руки. У меня есть для вас другое задание.
— Какое? — буркнул он из вежливости, хотя на самом деле ничего не хотел об этом слышать.
— Я скажу вам, когда вы будете в Висбадене.
— Я не поеду в Висбаден.
— Вы не подчиняетесь моему приказу?
— Я не подчиняюсь бессмысленным приказам, — пояснил Снейдер. — Для меня дело закрыто только тогда, когда я выяснил всю подоплеку и поймал организаторов. Я делаю это не для ЛКА, не для БКА, не для Хэтти и не для моей любимой тети. Я делаю это для себя и собственного чувства справедливости, потому что мой инстинкт подсказывает мне, что за этим стоит нечто большее.
— Снейдер, — вздохнул Дромайер. — При всем уважении к вашему инстинкту, приезжайте сюда, и мы поговорим об этом с глазу на глаз. И сегодня же!
Снейдер посмотрел на часы. Было чуть больше половины десятого.
— При всем уважении, я не собираюсь мчаться пять часов из Дрездена в Висбаден, чтобы поболтать с вами, а потом на рассвете ехать обратно в Дрезден. Мое место здесь, и я…
— Где вы сейчас находитесь?
— В данный момент?
— Да!
— В университетской клинике имени Карла Густава Каруса в Дрездене.
— У них там наверняка есть вертолетная площадка, — заявил Дромайер. — Я немедленно пришлю за вами вертолет из ЛКА, чтобы доставить вас в Висбаден.
— Нет.
Он собирался завершить разговор, когда услышал, как Сабина щелкнула пальцами. Он увидел ее широко раскрытые глаза. Она хотела ему что-то сказать. Он с любопытством смотрел на нее, пока Дромайер что-то говорил на другом конце провода.
«Документы Штази!» — беззвучно произнесла она, шевеля одними губами.
И тут у Снейдера возникла идея. «Черт возьми, да!» Он показал ей большой палец, а затем снова поднес трубку к уху.
— Вы правы, — прервал он Дромайера. — Я лечу в Висбаден. Пришлите за мной вертолет. — Затем он повесил трубку.
Сабина улыбнулась ему:
— Хорошего полета и удачи.
Так как Ясмин очнулась уже в фургоне, она не могла сказать, сколько времени в общей сложности длилась их поездка от озера Кульквиц. Их разговоры шепотом давно стихли, каждый был поглощен своими мрачными мыслями.
Когда фургон наконец замедлил ход и почти остановился, Герлах внезапно активизировался.
— Возможно, мы на перекрестке, — прошептал он.
В следующий момент машина действительно встала.
— Да, наверное, на светофоре, — прошептала Ясмин.
— Мы могли бы позвать на помощь, — предложил Герлах. — Если повезет, кто-нибудь нас услышит. На раз, два, три…
— Помогите! — одновременно крикнули Ясмин и Герлах.
После третьего раза мать Хэтти тоже присоединилась, и они вместе закричали во весь голос. Ясмин услышала, как открылась дверца машины. Фургон слегка качнулся.
В любой момент она ожидала, что боковая дверь распахнется, ее ударят и насильно засунут кляп обратно в рот. Но ничего подобного не произошло. Водителя, казалось, вообще не волновало, что они так кричали. Фургон снова качнулся, дверь водителя захлопнулась, и они медленно поехали. Водитель был глухой?
Они наконец замолчали и прислушались. Фургон продолжил катиться со скоростью пешехода и снова остановился через несколько сотен метров. Рядом встала другая машина. Шины захрустели по гравию. Хлопнули двери, и послышались голоса.
Затем дверь фургона распахнулась, и Ясмин зажмурилась, ослепленная ярким светом нескольких фонариков. На голову ей надели мешок из колючей ткани и крепко завязали вокруг шеи.
— Помогите! — закричала она, но никто не отозвался.
Вместо этого ее наручники отстегнули от металлической опоры и снова защелкнули на запястьях за спиной, затем ее грубо вытащили из машины и куда-то повели. Спотыкаясь, она следовала за мужчиной, который тянул ее за руку, — сначала небольшое расстояние по гравию, а затем несколько метров по асфальтовой дорожке. За спиной раздавались протесты Герлаха и Кристины. Ей даже показалось, что она услышала удар. После этого Герлах застонал и умолк.
Было темно, только луч фонарика изредка пробивался сквозь ткань джутового мешка. Ясмин чуть не споткнулась и не упала, но сильная рука схватила ее и потянула вперед. Инстинктивно она попыталась уловить какие-нибудь звуки или запахи. Они были у воды? Шли вдоль обрыва?
Внезапно ее охватила паника, она испугалась, что в любой момент оступится, шагнет в пустоту и полетит вниз.
— Стой! — вдруг скомандовал приглушенный мужской голос.
Она остановилась с дрожащими коленями. Затем услышала щелчок замка, открывающуюся дверь и скрип ржавых петель. Ее втолкнули в какое-то помещение. Внутри пахло затхлостью и кошачьей мочой. Может быть, старый гараж? Она упала на пол и разбила колени о бетон. Когда попыталась встать, то пошатнулась и ударилась плечом о стену.
Сразу за ней внутрь втолкнули Герлаха и Кристину. Свет фонариков погас, дверь захлопнули и заперли.
— С вами все в порядке? — прохрипел Герлах. Его голос эхом отразился от стен, это означало, что помещение было большим и пустым.
— Да, — солгала Ясмин.
— Да, — проскрежетала Кристина.
— Я думаю, мы одни, — прошептал Герлах.
Снаружи они сначала услышали быстро удаляющиеся шаги, затем двигатели двух отъезжающих машин. Стало тихо.
— Где мы? — спросила Кристина, но не получила ответа. Вопрос был явно бессмысленным.
— У нас нет кляпа. Мы могли бы позвать на помощь, — предложила Ясмин.
— Не думаю, что это поможет, — ответил Герлах. — Иначе они бы заткнули нам рот.
Ясмин услышала, как Герлах подвинулся к ней. В следующий миг он коснулся ее ноги.
— Я сейчас упаду рядом с тобой, — пропыхтел он. — Ты можешь стянуть эту штуку у меня с головы?
Герлах опустился на пол рядом с ней. Ясмин повернула к нему руки, которые были связаны за спиной, и нащупала джутовый мешок.
— Одну минутку… — Она нашла веревку, которая была затянута на шее, и после нескольких неудачных попыток сумела развязать ее. Затем стянула мешок вниз.
— Спасибо, — прохрипел Герлах. Он жадно хватал ртом воздух.
Глаза Ясмин быстро привыкли к темноте, она увидела Кристину, стоявшую на коленях у противоположной стены и отчаянно пытавшуюся освободиться от мешка без посторонней помощи. Ясмин с удивлением обнаружила, что помещение было не только круглым, но и очень высоким. Как башня. Но оно оказалось намного меньше, чем ей изначально показалось.
— Подожди минутку, дорогая! — Герлах хотел помочь жене.
— Не называй меня так! — прошипела она. — Это из-за тебя мы торчим в этой дыре!
Он не ответил, а просто стянул мешок с ее головы. Она откинула волосы с лица и тоже принялась хватать ртом воздух.
Насколько могла судить Ясмин, круглый бетонный бункер был небольшого размера, так что они едва могли удобно расположиться рядом друг с другом.
Дверь была сделана из металла, а в потолке, на высоте около шести метров, имелись какие-то отверстия, через которые падал свинцовый лунный свет.
— Мы умрем здесь от голода или жажды? — спросила она.
— Не знаю, — признался Герлах, задумавшись. — Нет, вероятно, нет. Если бы они хотели нашей смерти, то уже давно бы нас убили.
— Значит, они вернутся? — пробормотала Ясмин.
— Думаю, да.
Они молчали некоторое время.
— Почему в машине ты не хотела, чтобы Хайнц называл тебя Ясмин? — спросила Кристина.
— Если они узнают, что я не Хэтти, они могут меня убить, — тихо сказала Ясмин.
— Это полная чушь! — воскликнула Кристина.
— Нет, мысль хорошая, — возразил Герлах. — Похитители не знают, что Хэтти на самом деле все еще в кемпинге. Там она и Бен сейчас в безопасности, пусть все так и останется.
— Как только мой отец узнает, что я пропала, — сказала Ясмин, — он перевернет небо и землю, пока не найдет меня.
Герлах кивнул.
— А до тех пор мы должны сохранить твою личность в секрете.
Полет полицейского вертолета до Висбадена занял всего девяносто пять минут.
Снейдер оставил свои вещи в Дрездене на попечение Марка, который тем временем забронировал для всех номера в гостинице. В том числе и для Снейдера. Сразу после разговора с Дромайером он собирался сесть в вертолет и посреди ночи полететь обратно. По крайней мере, он предупредил пилота, чтобы тот был готов. Расследования в Дрездене только набирали обороты, и он был там незаменим.
Вертолет высадил Снейдера у здания БКА, откуда он на такси отправился прямо к Дромайеру. Обычно президент БКА занимал специально охраняемую служебную квартиру на территории Федерального ведомства уголовной полиции. Однако после ухода Дирка ван Нистельроя Дромайер так поспешно принял на себя временное руководство БКА, что у него не нашлось времени на переезд. Поэтому до получения дальнейших указаний он продолжал жить в своем доме на северной окраине Висбадена, адрес которого — недалеко от Гайсберга и Таерштрассе, — он отправил Снейдеру в эсэмэс.
Такси высадило Снейдера перед небольшой, довольно скромной виллой, окруженной высокой живой изгородью и стеной с коваными воротами. Снейдер сразу же заметил камеры наблюдения, датчики движения и подключенные к ним фонари, которые залили улицу тусклым желтым светом как только он подошел ближе.
Снейдер нажал кнопку звонка на автоматических воротах. В ушах у него все еще звенело после полета на вертолете. Было уже около половины двенадцатого, и Снейдер задавался вопросом, почему Дромайер вообще принимает посетителей так поздно. Впрочем, в последние дни тот работал круглосуточно. Насколько Снейдеру было известно, Дромайер был вдовцом. Несколько лет назад в автокатастрофе новый президент БКА потерял не только правую руку.
Несмотря на то что ночь была теплой, Снейдер застегнул пиджак. Шагая по мощеной дорожке мимо кустов к дому, он услышал голоса. Видимо, его уже ждали. На террасе горел свет. Бассейн перед ней также был освещен, и его мерцающая голубая поверхность бросала блики на стену дома.
Дромайер, в сером костюме, но без галстука и с расстегнутым воротником рубашки, шел вдоль края бассейна и вылавливал сачком листья, что выглядело немного расслабленным и медитативным. Ион Эйса, второй президент БКА, стоял неподалеку с напитком в руке. Конечно же, в облегающей рубашке, элегантном пиджаке и лакированных туфлях. Даже пряжка его ремня блестела. Оба мужчины были увлечены беседой, и, несмотря на внешнюю непринужденность, их разговор казался важным.
— А, Снейдер! — Дромайер бросил сачок на лужайку и протянул левую руку.
Снейдер ответил на крепкое рукопожатие. Эйса лишь энергично кивнул, держа руку в кармане брюк.
— Давайте сядем на террасе, — предложил Дромайер. — Хотите чего-нибудь выпить?
Снейдер махнул рукой.
— Чем скорее мы закончим этот полуночный разговор, тем лучше.
— Уже торопитесь в постель? — с улыбкой спросил Эйса.
Снейдер оставался серьезным.
— Нет, обратно в Дрезден.
— Тогда перейдем сразу к делу.
Дромайер опустился в плетеное кресло, которое опасно заскрипело под его весом. Снейдер и Эйса тоже сели, и Снейдер невольно поежился от холода. Терраса была защищена от ветра, и даже выдвинута маркиза, но ни то, ни другое не спасало от ночной сырости, распространявшейся по лужайке.
— Снейдер, — начал Дромайер, — у меня есть для вас другое срочное дело.
«Насколько оно может быть срочным?»
— Драка в баре, кража кошелька, угон велосипеда? — Снейдер подвинулся на край кресла. — Послушайте, расследование, которым я сейчас занимаюсь, еще не закончено.
Эйса хотел что-то сказать, но Снейдер просто поднял руку. Затем вкратце рассказал им, что удалось выяснить на данный момент.
Некоторое время царила тишина, и было слышно только стрекотание сверчков, пока Эйса наконец не прочистил горло.
— Группа бывших офицеров Штази, которые раз в квартал размещают в газете объявления о приеме заказов на убийства, вот уже тридцать лет «убирают» людей и параллельно управляют фиктивной компанией в заброшенном парке развлечений в Дрездене? Снейдер, я вас умоляю. Это похоже на плохую сказку.
— Если для вас это сказка на ночь, то вы не на своем месте и должны поискать другую работу — возможно, инспектором парковки, — прямо сказал Снейдер.
Эйса проигнорировал критику.
— Снейдер, послушайте себя! Все это лишь предположения и домыслы, основанные на слабых доказательствах. И не начинайте про ваше внутреннее чутье.
Дромайер поморщился и посмотрел на него с несчастным видом.
— Даже если все это правда, — начал он низким скрипучим голосом, — расследованием будет заниматься Интерпол из-за возможных международных клиентов. И если речь действительно идет о бывших агентах Штази, которые десятилетиями преследовали собственные цели, то это подпадает под компетенцию Федеральной разведывательной службы.
— Или Федерального ведомства по охране конституции, — добавил Эйса.
«Конечно, у вас сейчас столько дел, что этот геморрой вам абсолютно ни к чему и вы бы с удовольствием переложили ответственность на других».
Дромайер посмотрел на Снейдера.
— Вы не согласны?
— Конечно нет! — Снейдер потер переносицу. Затем подвигал челюстью вперед и назад и наконец-то избавился от заложенности в ушах, которая раздражала его с момента приземления. — Исчезновение прокурора Хагедорн расследовалось БКА — в итоге дело осталось нераскрытым и было сдано в архив. — Он вытянул сначала большой, а затем и указательный палец. — Радтке была ключевым свидетелем в строительном скандале и участвовала в программе защиты свидетелей. Дело о ее исчезновении в то время велось БКА и тоже оказалось в архиве.
— Вы изучали архивные документы? — спросил Дромайер.
— Да, во время полета, — прорычал Снейдер. — Ни одного достоверного свидетельского показания, противоречивые фотороботы, практически никаких пригодных улик, никаких результатов.
Дромайер застонал, Эйса вздохнул.
«Да, вот тут у вас очко заиграло», — подумал Снейдер и поднял средний палец.
— А исчезновение Тимофеева — это дело БКА уже потому, что в нем почти наверняка есть политическая подоплека. — Он сдвинулся еще немного вперед и повысил голос. — И поскольку все эти архивные дела о похищениях уже расследовались БКА, похищение судьи Герлаха теперь тоже является делом БКА, за расследование которого отвечаем исключительно мы. Потому что тут есть общая причина, которая связывает все эти случаи!
Эйса снова вздохнул:
— Как я уже сказал, это все домыслы и…
— Возможно, речь идет о 120 пропавших без вести! — прервал его Снейдер. — В настоящее время мои люди анализируют объявления за последние тридцать лет и сопоставляют их с нераскрытыми делами.
— Снейдер, послушайте меня, — взмолился Эйса.
— Нет, это вы меня послушайте! — снова перебил он. — Пока вы потягиваете коктейли у бассейна, мои люди прямо сейчас находят одно конкретное дело за другим… — Он посмотрел на последнее эсэмэс в своем телефоне. — Сейчас их тридцать пять, и число растет с каждой минутой.
Эйса опять хотел что-то сказать, но Снейдер снова поднял руку.
— И если хотя бы один из этих пропавших людей работал на правительство — а такая вероятность довольно высока, учитывая спектр заказов, которые выполняет эта группа, — то это в любом случае входит в зону ответственности БКА. — Он откинулся назад и посмотрел на Эйсу: — Теперь ваша очередь!
Эйса перевел взгляд на Дромайера:
— Вы ведь не верите во всю эту чушь, правда?
— Хм… — Дромайер медленно и задумчиво кивнул: — Да, я ему верю. Я знаю Снейдера гораздо дольше, чем вы. И до сих пор интуиция ни разу его не подводила.
— Как будто у нас мало других забот, — фыркнул Эйса.
— Если мы не отреагируем сейчас, ваши нынешние заботы покажутся вам детскими сказками, — возразил Снейдер.
— Ладно, сделаем так: я передам новое дело, которое планировал поручить вам, другим коллегам, — решил Дромайер. — И с этого момента ваши расследования — официально в зоне ответственности БКА. Завтра утром я организую все необходимое.
Эйса нахмурился.
— Я по-прежнему убежден, что…
— Принял к сведению, а теперь закройте уши, — прервал его Дромайер, сдвинулся на край кресла и посмотрел на Снейдера: — Я отпускаю вас с поводка. Это оправдало себя при поиске вашей коллеги. Продолжайте в том же духе и добейтесь результатов как можно скорее. А пока я буду держать подальше от вас всех, кто может иметь что-то против этих расследований. Никого не убивайте, разве что… — он поднял палец, — у вас будет веская причина, которую я смогу обосновать.
— О боже, — простонал Эйса.
Снейдер проигнорировал эту реплику. Кожу его головы покалывало. От осознания, что он может действовать немедленно и по собственному усмотрению, у него тут же прошла головная боль. Он инстинктивно знал, что в состоянии раскрыть дело в течение следующих двадцати четырех часов. При поддержке Фридриха Дромайера. Который не был таким трусливым бюрократом, как два его предшественника, Хесс и ван Нистельрой. Новая эра БКА с Дромайером могла стать весьма интересной.
— И если я могу вам как-то помочь, — добавил Дромайер в заключение, — то скажите мне.
— Вы можете мне помочь, — тут же отреагировал Снейдер. — Мне нужен доступ ко всем личным делам Штази.
Эккехард Леман сел в поезд на станции Гослар и поискал свободное место в вагоне-ресторане. Они отправятся через десять минут. Раз в год, в конце сентября, этот ностальгический паровоз ездил из Гослара в Галле-ан-дер-Заале. Билеты на эту особенную поездку были распроданы за несколько месяцев вперед, и что бы он ни предпринял, ему бы не удалось раздобыть билет. Однако первая проверка билетов проводится не раньше Ильзенбурга, возможно, даже в Вернигероде, а к тому времени его уже не будет в поезде. Если все получится.
Заказав эспрессо и травяной ликер, Леман посмотрел на платформу, где стояла толпа молодых людей, которые проводили своих родителей, бабушек и дедушек до поезда и теперь махали им на прощание. Ветер гнал листья по платформе. Солнцезащитные очки Лемана, которые он не будет снимать на протяжении всей поездки, окрашивали все в светло-голубой оттенок. Кроме того, в течение двух недель он отращивал густую бороду, которую утром покрасил в черный цвет и собирался сбрить сегодня вечером.
В общей сложности ностальгический поезд будет находиться в пути более трех часов и остановится на тринадцати станциях. На этом маршруте — ни на вокзалах, и уж тем более в поезде — камер не было, но некоторые пассажиры наверняка его запомнят. Однако без забронированного билета, имея только описание внешности, опознать его будет практически невозможно. Поэтому он потягивал кофе и ждал, пока кондуктор закроет двери и подаст сигнал свистком.
Вскоре вагоны дернулись и пришли в движение, а вся деревянная внутренняя часть застонала и заскрипела. Официант подал ему «Ширкер Фойерштайн». Леман выпил эспрессо, залпом опрокинул в себя стопку настойки и расплатился. Затем он зацепил большими пальцами свои широкие подтяжки и подождал, пока не убедился, что официант убрал стопку и кофейную чашку в посудомоечную машину. К тому времени, как полиция начнет обыскивать поезд, машина будет отрабатывать уже второй или третий цикл.
Вскоре после того, как покинул Гослар, поезд пересек границу Нижней Саксонии и въехал в землю Саксония-Анхальт, где и будет оставаться вплоть до пункта своего назначения в Галле. Первый участок маршрута до Вернигероде проходил вдоль северной окраины Гарца, крупнейшего лесного национального парка Германии. Уже ребенком Леман любил Гарц. Каждое лето он получал походные значки на горе Брокен, поэтому хорошо знал эту местность.
Вскоре они доберутся до участка между Штапельбургом и Ильзенбургом, где поезд в течение двух минут будет ехать через лесной массив в Гарце. Посередине был поворот, на котором он сбросит скорость, и именно там они хотели нанести удар.
Леман встал и вышел из вагона-ресторана через заднюю дверь. Снаружи можно было перейти от одного вагона к другому по шаткому и дребезжащему металлическому мостику с перилами над сцепными устройствами. Вообще, оставаться здесь во время поездки не разрешалось, но всегда находились люди, которые не хотели упускать этот шанс. Так и сейчас. Леман стоял на платформе рядом с молодой целующейся парой, которая, несмотря на осенний холод, пыталась протиснуться под навес у входной двери. Встречный ветер развевал светлые волосы женщины.
Мимо Лемана пролетали поля и небольшие деревни. Он закурил сигару и с наслаждением несколько раз затянулся, выпустив облако дыма в сторону молодой пары. Вскоре им стало слишком неуютно, и они, хихикая, ушли. Леман тут же сунул руку в карман брюк и вытащил подходящий шестигранный ключ. Он заблокировал заднюю дверь, так что локомотив, первый вагон и вагон-ресторан оказались отрезаны от остальной части поезда. Когда кондуктор, пока все еще находившийся в хвосте поезда, доберется сюда, он решит, что какой-то глупый механик что-то напутал в депо, и отопрет дверь. Но к тому времени их уже и след простынет.
В кармане Лемана раздался треск. Удивленный, он вытащил рацию.
— Да?
— Я в первом вагоне, — сообщила Герда на частоте, которую в тот день использовали только они. — Я только что подслушала телефонный звонок нашего объекта.
— И что?
Герда, обычно такая спокойная, была невероятно расстроена. Кроме того, они договорились использовать рации только в экстренных случаях.
— Объект вел деловой разговор, предположительно с клиентом.
— Здесь, в поезде?
— Да! Конечно, без конкретики, но если знаешь, в какой сфере он задействован, то поймешь связь.
— И что тебя так расстроило?
— На самом деле наша цель — женщина!
Леман ахнул.
— Что?
— В действительности наша цель — она, а не он!
Леман на мгновение задумался. Их задачей было убрать Брани Соучека, чешского наркоторговца, который много лет производил экстази и кристаллический метамфетамин в своем подвале в Вернигероде и снабжал ими все школы в округе. Уже пять человек умерли от передозировки. Одному из них было всего двенадцать.
Из надежного источника они знали, что сегодня Соучек отправляется в это ностальгическое путешествие со своей дочерью.
— Подожди минутку… — прервал ее Леман. — На самом деле это дочь — дилер?
— Да.
— И ты абсолютно уверена?
— Я подслушала ее пятиминутный телефонный разговор, и это было однозначно. Кстати, они только что зашли в вагон-ресторан.
«Черт!» Леман сжал кулак.
— Нам все отменить? — спросила Герда.
— Нет, слишком поздно. — Он пожевал нижнюю губу. — Завтра они едут в Прагу на две недели. Там мы до него… до нее уже не доберемся. Нам нужно проверить факты прямо сейчас — у нас осталось всего несколько минут.
— Инга…
Поезд с грохотом покатился по высокому мосту, железные перила громыхали так громко, что Леман больше ничего не услышал.
— Что? — Он зажал одно ухо.
Герда подождала, пока поезд съедет с моста.
— Я сказала, Инга уже в игре.
— Хорошо, я сейчас пойду в вагон-ресторан — конец связи.
Он сунул рацию в карман пиджака. Затем открыл дверь, рукавом стер отпечатки пальцев с ручки и снова вошел в вагон-ресторан.
Он сразу увидел их объект со спутницей, сидящих в начале вагона. И медленно направился в их сторону. Им только что подали кофе и какой-то штрудель с ванильным соусом. Старик смотрел в окно; его дочь снова разговаривала по телефону.
Леман сделал вид, что смотрит в окно. Вдалеке уже виднелся холм с руинами замка Штапельбург. Остатки каменной постройки быстро приближались. У них оставалось всего несколько минут, чтобы принять решение. Затем поезд пересечет лесной массив Гарца, и их временное окно закроется.
Он незаметно взглянул сквозь солнцезащитные очки на женщину, которая сидела и тихо разговаривала по телефону. Ей было около сорока, и она казалась энергичной и высокомерной. Ее отец, напротив, выглядел истощенным и усталым.
«Ты унаследовала бизнес отца? Теперь ты дергаешь за ниточки?»
Старик отвернулся от окна и дрожащей рукой ткнул вилкой в яблочный штрудель.
— Брани… перестань говорить по телефону, — попросил он дрожащим голосом. — Что там такого важного? Просто наслаждайся видом.
При этих словах у Лемана по спине пробежала дрожь. Он назвал ее Брани. Конечно! Его звали Бранислав Соучек, а ее — Бранислава Соучек. Брани — ее прозвище! Они упустили это из виду.
«Твой отец больше не в деле! Ты теперь варишь наркотики и через собственные контакты продаешь товар на школьном дворе!»
Леман провел рукой по бороде. Его пальцы были ледяными. Они чуть не убрали не того человека.
Дверь из первого вагона, который был прямо за локомотивом, открылась, и вошла кондуктор. Она встала перед Леманом и ласково посмотрела на него.
— Ваш билет? — спросила она.
— Да, минуточку… — Леман порылся в кармане брюк и показал ей листок бумаги, копию старого билета на маршрут Мюнхен — Берлин.
Кондуктор взглянула на билет.
— Большое спасибо. — Затем она с улыбкой прокомпостировала его. — Наслаждайтесь поездкой.
— Да, благодарю, — пробормотал он и тоже ей улыбнулся. Несмотря на свой возраст, Герда выглядела соблазнительно в обтягивающей темно-синей форме. Образ с кепкой, собранными наверх волосами и очками для чтения идеально ей подходил — как и зеленая брошь на лацкане.
Поезд качнулся на небольшом повороте, и Герда как будто случайно наклонилась в его сторону.
— Инга все проверила, — прошептала она. — Это она!
«Я знаю», — ответил он одними губами.
Она кивнула, затем повысила голос.
— Попрошу минутку вашего внимания! — громко крикнула она в вагон-ресторан. — В первом вагоне мальчик споткнулся около места номер одиннадцать и пролил горячий шоколад на одежду. Эти господа, случайно, не здесь?
Леман встал так, чтобы преградить старику путь. Но тот все равно не слышал слов кондуктора и продолжал смотреть в окно. Бранислава Соучек, напротив, оторвалась от телефона и нервно подняла глаза.
— Что вы говорите?
— Это ваше место? — спросила Герда.
— Да, что случилось?
— Норковая шуба с воротником-стойкой принадлежит вам?
— Да, черт возьми. — Соучек закончила разговор и вскочила. Она поспешила мимо Герды к двери. Герда последовала за ней, как и Леман.
В этот момент поезд проезжал мимо замка. Еще минута, и начнется участок с лесом. Вскоре после этого локомотив притормозит на повороте.
Соучек вышла на платформу между вагонами. Холодный ветер растрепал ей волосы. Она собиралась открыть дверь в первый вагон, но тут какая-то женщина преградила ей путь. Инга появилась как раз вовремя.
— Какой кошмар! — воскликнула Инга. — В вагоне мальчик упал с горячим шоколадом. Там такой свинарник! Невероятно!
— Это моя норковая шуба — пропустите меня! — Соучек попыталась протиснуться мимо Инги, но та не отошла в сторону.
Поезд въехал в лес. Внезапно солнце скрылось, и на платформе подул прохладный ветер.
— Вы не можете отойти? — настаивала Соучек.
— Да, но лучше сначала вы пропустите меня, — сказала Инга. — Мне нужно в вагон-ресторан.
Леман снял солнцезащитные очки и положил их в карман брюк. Когда он снова вытащил руку, то держал в пальцах шприц. Герда тоже достала из кармана шприц.
«Здесь что-то не так». Соучек оглянулась и округлившимися глазами уставилась на Герду, которая стояла прямо за ней.
Герда вонзила иглу ей в плечо. Поезд дернулся, затормозив, Леман пошатнулся и чуть не потерял равновесие. Он услышал крик Соучек и слишком поздно воткнул ей иглу в бедро через брюки. Инга пыталась держать Соучек, которая яростно отбивалась.
— Сейчас! — крикнул Леман.
Герда потянулась к стоп-крану и дернула его. Все четверо полетели вперед и ударились о дверь переднего вагона. Оттуда доносились крики пассажиров.
Платформа была определенно слишком узкой для четырех человек. Внезапно Соучек вытащила что-то из рукава блузки. Стилет! Она несколько раз ударила им Ингу сбоку в легкое. Леману удалось схватить женщину и опустить ее руку с ножом, но было уже слишком поздно. Инга отшатнулась, прижимая руку к ране. Кровь была повсюду, она даже кашляла ею на свою блузку.
«Проклятье, нет!»
Поезд с громким визгом остановился. Именно в той части леса, где деревья стояли так близко к путям, что из купе были видны только ветки.
— Нам нужно вниз, — сказал Леман. — Возьми Ингу.
Соучек была уже без сознания и безвольно висела у него на руках. Он вынул окровавленный стилет из ее ладони, положил его в задний карман, затем взвалил женщину на плечо и, тяжело дыша, спустился по металлической лестнице на гравийную насыпь.
Герда и Инга должны были ему помогать, но были заняты друг другом. Они быстро покинули платформу и побежали по гравию в лес. За густыми деревьями их не могли видеть из вагонов, — а если кто-то и видел, то лишь короткое время и со спины, пока они поспешно не скрылись в лесу.
Трасса L85 шла параллельно железнодорожным путям сразу за лесным массивом. Там их ждал Отто с фургоном. Им нужно было пройти всего пятьдесят метров по лесу.
— Ты справляешься? — тяжело дыша, спросил Леман и снова перекинул женщину через плечо, чтобы было удобнее ее нести.
— Да, — простонала Герда. Она поддерживала Ингу под мышки — лицо у той было белым, и она все сильнее плевалась кровью. Дело было плохо. Ей срочно требовалась помощь врача и срочная операция — но как им это сейчас организовать?
В тот момент даже не было уверенности, сумеет ли Инга преодолеть пятьдесят метров по лесу. А оставить ее здесь они не могли. Уже много лет они были сплоченной боевой группой, которая никогда никого не бросала.
Леман посмотрел в широко раскрытые от страха глаза Герды. «Что нам с ней делать?» — как будто говорил ее взгляд. Видимо, она тоже знала, что Инга не переживет следующие полчаса.
Он ничего не ответил, но от одной мысли у него разрывалось сердце.
«То же, что мы делаем со всеми».
Гранд-отель «Вайцзеккер» в Дрездене выглядел точно как и в Лейпциге, за исключением того, что дрезденский филиал был немного крупнее и имел больше этажей.
После ночного обратного перелета на вертолете Снейдер уже в девять утра стоял за высоким столиком в зале для завтраков, потягивая кофе и глядя в окно на Эльбу. Туристический катер как раз плыл вверх по течению.
Это было просто невыносимо! К рассвету польская полиция оказала колоссальное давление и постепенно ликвидировала почти всю сеть киберпреступной группировки — но никто из них никогда не слышал о Verdandi Skuld Urd. А Виктор все еще лежал в коме.
Снейдер отставил чашку и просмотрел статью в утреннем выпуске «Зэксише Цайтунг», который держал в другой руке.
«Похищена дочь бывшего следователя ЛКА!»
Ниже были напечатаны две фотографии: актуальное фото Ясмин и стоп-кадр с камеры Хэтти, на котором похититель в темно-сером одеянии запечатлен со спины. Марк немного увеличил разрешение пикселей, но больше ничего сделать было нельзя. «Кто знает этого человека?» Ниже был указан номер телефона БКА. Винтерэггер и люди из ЛКА придут в ярость, когда увидят эту статью, но Снейдеру в тот момент было все равно.
Честно говоря, шансы на то, что Ясмин выживет или умрет именно из-за статьи, были пятьдесят на пятьдесят. Но если они ничего не предпримут, она все равно умрет, поэтому у них не было выбора, кроме как рискнуть и пойти по этому пути.
В общей сложности в Германии на данный момент официально считались пропавшими без вести более одиннадцати тысяч человек — число незарегистрированных случаев значительно выше, — но большинство из них были моложе шестнадцати лет и, следовательно, не подпадали под шаблон фирмы. Однако оставшееся число все равно было огромным. За какие четыре исчезновения в год несла ответственность фирма — как раз над этим Мийю, Марк и Пуласки работали вчера до двух часов ночи в отеле. За последние тридцать лет они обнаружили пятьдесят семь случаев пропажи людей, которые соответствовали объявлениям, размещенным незадолго до этого в газете. Если им удастся поймать группу, все эти дела можно было бы раскрыть одним махом. И тогда, возможно, они узнают, что случилось со всеми телами. Вот этот вопрос его действительно беспокоил.
Снейдер отложил газету и прочитал эсэмэс от Дромайера. Этим утром Ион Эйса снова пытался вставлять палки в колеса и передать расследование другому ведомству, но Дромайер уже предпринял все официальные шаги. Поистине золотой человек, и Снейдер надеялся, что вскоре он возглавит БКА официально. А вот поведение Эйсы раздражало его еще сильнее. Того заботил только собственный положительный имидж — но в такой должности часто приходилось принимать непопулярные решения и уметь их отстаивать. Эйса не был на это способен. Или не хотел. Пришло время его проучить!
Через мобильный телефон Снейдер оформил годовую подписку на довольно непристойный секс-журнал. Доставка два раза в месяц. Адрес доставки: этаж руководства БКА. Адресат: 2-й президент Ион Эйса. Заказ поступил с одного из фейковых аккаунтов Снейдера, а подписка оплачивалась автоматическим списанием с расходного счета руководства БКА. Он категорически отказался от специальной услуги по доставке журнала в запечатанном сером конверте. Все должны знать, что выписал себе Эйса. «Пусть пока займется этим — может быть, тогда мне удастся на время от него избавиться».
Снейдер убрал телефон и взял толстую папку с распечатками, которую Марк передал ему десять минут назад.
К пяти часам утра они получили все личные дела Штази, которые были доступны в цифровом виде на сервере БКА. Никаких бумажных материалов — во всем отеле не хватило бы места для такого количества коробок. Им пришлось довольствоваться тем, что сумел раздобыть для них в цифровом формате Дромайер.
Теперь Снейдер держал в руках перечень всех тех, у кого имелось такое цифровое личное дело. Он просмотрел длинный список фамилий. Их было более трех тысяч. Некоторых людей он даже знал лично, потому что после 1989 года они устроились на работу в БКА, в земельные управления уголовной полиции, работали в БНД[940] или Федеральном ведомстве по охране конституции. Другие фамилии казались ему знакомыми, но подавляющее большинство были совершенно неизвестны. Это походило на поиск иголки в стоге сена. Кроме того, никто не знал, есть ли на тех, кого они ищут, вообще цифровое досье. Но это была единственная надежда, которая у них оставалась. Вот почему Марк написал программу, которая сопоставляла эти личные дела с актуальными данными в «Дедале», чтобы создать какую-то связь с настоящим. Мийю и Марк сидели над этим с дымящимися головами с пяти утра.
Краем глаза Снейдер увидел, как Пуласки идет к нему через зал с большой сумкой с ланч-пакетами и подносом, уставленным чашками кофе.
— Я взял все, кроме шоколадных круассанов для Марка.
— Он здесь не для того, чтобы есть шоколадные круассаны, — проворчал Снейдер, допивая свою чашку кофе. — Вот его единственный завтрак этим утром.
Пуласки бросил недовольный взгляд на заголовок в газете, лежащей на столике. Видимо, его это все еще очень беспокоило. Затем он посмотрел на Снейдера.
— И как? Вы уже нашли какую-нибудь зацепку?
Пока они шли к лифтам, Снейдер продолжал листать папку.
— Внутреннее чутье подсказывает мне, что среди них есть и те, кто основал эту фирму. Но здесь тысячи фамилий.
— Снейдер! У нас нет времени проверять всех. Мы просто выставили мою дочь напоказ. Нам нужна…
— Хорошая идея, я знаю, — пробормотал Снейдер, просматривая последние несколько страниц. И снова среди них было несколько известных имен. На самом деле удивительно, сколько людей работало в секретной службе бывшей ГДР.
Они поднялись на лифте на верхний этаж, где им предоставили конференц-зал с принтером, проектором, экраном и отличным соединением Wi-Fi. Когда они вошли в комнату и Пуласки поставил ланч-пакеты на стол, открыл их и раздал содержимое, Марк вздохнул с облегчением. Недостаток сна уже отразился на его лице. Даже у Мийю были красные глаза и изможденный вид, но Снейдер не мог считаться с цветом лица своих сотрудников.
Сабина тоже уже подключилась по видеосвязи.
— Доброе утро, — раздался из динамика ее металлический голос. — У меня есть три четверти часа, потом начнется врачебный обход.
Снейдер просто кивнул, сел за ноутбук и посмотрел на экран. Хотя бы Сабина выглядела намного лучше, чем вчера.
— Вы получили данные от Марка?
— Да, невероятное количество, — простонала Сабина. — Хотя это лишь малая часть всех личных дел Штази, которые наверняка где-то еще существуют, нам потребуются недели, чтобы их просмотреть.
— В этом нет необходимости. — Снейдер посмотрел на Марка: — Связь с «Дедалом» уже установлена?
Марк откусил от булочки.
— Да, — пробормотал он с набитым ртом.
— Прежде всего меня интересуют только те люди, которые в 1989 году все еще работали в комплексе зданий Министерства государственной безопасности в Берлине-Лихтенберге, — сказал Снейдер.
— Магдалененштрассе, Норманненштрассе, Рушештрас-се или Готлиндештрассе, — добавил Пуласки.
— Да, да, я уже проверил, — сказал Марк, жуя. — Пятьсот восемьдесят семь человек.
«По крайней мере, круг уже сузился!»
— Сколько из них живы сегодня?
— Минуточку… — Марк отпил кофе из бумажного стаканчика. — Ух ты, как вкусно… четыреста тридцать девять.
— А сколько из них, — спросила Мийю, — в последние тридцать лет жили в Дрездене и его окрестностях?
— Понимаю, — пробормотал Марк. — Штаб-квартира компании находится в Дрездене, так что они, вероятно, живут где-то поблизости.
— И они размещают рекламу в дрезденской газете, — добавила Сабина.
— Это займет некоторое время. — Марк принялся яростно печатать в своем ноутбуке. — Но… через «Дедал»… у нас тоже есть… доступ к регистрационному реестру… Насколько расширить зону поиска?
— По всем почтовым индексам в радиусе пятнадцати километров, — сказал Снейдер, после чего Марк застонал. — Если ты сможешь это сделать, — добавил Снейдер, — я лично испеку тебе шоколадный круассан и повяжу сверху красивый бант.
Марк устало усмехнулся.
— Ловлю тебя на слове.
Спустя десять минут они получили результаты поиска.
— Семьдесят два имени, — простонал Марк. — Я надеялся на меньшее.
— По крайней мере, лучше, чем три тысячи. — Пуласки потянулся и расправил напряженные плечи. — А теперь? Вы натравите своих коллег из БКА на этих людей? Допрос, обыск домов и проверка алиби на ночь похищения? — Его лицо вытянулось, видимо, он сам понял, что это невозможно.
Снейдер покачал головой:
— Вы знаете не хуже меня, что это невыполнимо. По крайней мере, в течение следующих двадцати четырех часов.
— Бина, отправить тебе эти данные? — спросил Марк.
Сабина помотала головой:
— Я уверена, что не знаю ни одного человека из списка. А вот Мийю стоит на него взглянуть.
— Ну, если ты так считаешь… — Марк без комментариев подвинул свой ноутбук к Мийю.
Она наклонилась вперед, и Снейдер увидел, как ее зрачки быстро забегали туда-сюда. Это выглядело так, словно у нее начался эпилептический припадок. Пуласки громко вдохнул и собирался сделать замечание, но Снейдер заставил его замолчать резким жестом.
Они ждали две минуты, ничего не говоря. Наконец, Мийю дошла до конца.
— Одна вещь привлекла мое внимание.
Марк подкатился к ней на вращающемся кресле и щелчком мыши вывел список на экран на стене, чтобы все могли его увидеть. Список состоял из имени и фамилии, даты рождения, профессии и последнего известного места жительства.
Мийю выделила имя курсором.
— Этот человек легко бы затерялся в общей массе…
— Но… — Снейдер махнул рукой, подгоняя Мийю. — Сейчас не время для робкой неуверенности.
— Этот мужчина пропал без вести в августе 1999 года.
— Я думала, ты отфильтровал только тех, кто еще жив? — спросила Сабина.
— Я так и сделал, — оправдывался Марк. — Но этого мужчину так и не объявили мертвым. Он по сей день считается пропавшим без вести. Вот почему он все еще в списке.
— И почему это интересно? — В тот же момент до Снейдера дошло. — Важно, где его видели в последний раз, верно?
Мийю кивнула. Она отметила место, где, по достоверным сведениям, мужчину видели в последний раз. На юге Мекленбургской бухты Балтийского моря, в доме отдыха на острове Пёль, всего в шестидесяти километрах от Ростока.
Пуласки с интересом подошел ближе:
— Фрау Радтке в то же время участвовала в программе защиты свидетелей и исчезла из отеля в Ростоке.
— А в последовавшей перестрелке с полицией, — вспомнил Снейдер из материалов расследования, — один из похитителей был ранен. Сообщники затащили его на лодку и скрылись с ним и Радтке.
Мийю кивнула:
— Возможно, это был он. — Она постучала по своему планшету. — На основании показаний очевидцев был составлен фоторобот. Полиция разыскивала мужчину, но так и не нашла его.
— Из близлежащих больниц в то время поступала информация о мужчине с огнестрельным ранением? — спросил Снейдер.
Мийю покачала головой.
Тем временем Марк открыл досье этого мужчины.
— Полковник доктор Гётц Хильдебрандт. В середине 1989 года был уволен из тайной полиции ГДР. Арендодатель сообщил о его исчезновении в августе 1999 года. Полиция вскрыла его квартиру в Дрездене и обнаружила ее совершенно пустой. Родственников не имел. После этого следы теряются. Больше о нем ничего не известно. Только кое-что о его работе в то время.
— У тебя есть его фотография? — спросил Снейдер.
— Минутку… в цифровом личном деле есть только одно архивное изображение. — Марк спроецировал на экран черно-белую фотографию.
Снейдер уставился в пару дымчато-серых глаз. Острый, внимательный взгляд. Мужчина носил пенсне и униформу с тремя звездочками.
Мийю спроецировала рядом с ним фоторобот из Ростока. Между фотографией Хильдебрандта и этим изображением было не так уж много сходства. Но при наличии воображения, теоретически это мог бы быть один и тот же человек. Неудивительно, что поиски не увенчались успехом. «Ты стоишь за этим, полковник доктор Гётц Хильдебрандт?»
— Будь он жив, ему было бы…
— Девяносто три, — тут же ответила Мийю.
«Вероятно, он уже давно умер, но это не важно».
— Я хочу знать все об этом парне! — сказал Снейдер.
Марк застучал по клавиатуре.
— Служил в Национальной народной армии ГДР с 1956 по 1980 год, затем был завербован Штази и получил прозвище Полковник. — Марк вывел на экран краткое описание должности.
— Похоже, он был настоящим сторонником жесткой линии, шпионившим за многочисленными врагами госу-царства, — заключил Пуласки. — Будучи коммунистом до мозга костей, он определенно не поддерживал капитализм.
— Хотя гонорар в размере 500 000 евро в квартал за работу звучит как-то не очень антикапиталистически, — заметил Снейдер.
— Его отдел назывался «Секция III», — продолжил читать Марк. — Также известен как отряд «Игуана». — Он откинулся назад. — Это все, что у нас есть.
— Игуана? — спросила Сабина. — Разве такие подразделения тогда не назывались скорее отряд «Полевка» или группа «Барсук»?
— Игуана действительно звучит немного странно, — подтвердил Пуласки.
— Почему? — спросила Мийю. — Это название идеально соответствует его работе. Игуана маскируется, сливается с окружающей средой и долгое время выжидает в засаде — бесшумная, почти незаметная, — а затем молниеносно наносит удар, когда наступает подходящий момент.
— Звучит как девиз «Секции III», — согласился Пуласки.
— Или как девиз фирмы, которая убирает людей, не оставляя следов, — добавила Сабина.
— Среди прочего, игуана живет на Кубе, — начала Мийю, — что вполне вписывалось бы в политическую идеологию ГДР…
— Избавьте нас от дальнейших политразъяснений, — остановил ее Снейдер. — Официальным путем мы мало что выясним о Хильдебрандте и «Секции III», — размышлял он. — Кто может знать об этом больше?
— Федеральное ведомство по охране конституции? — предположил Пуласки.
Снейдер медленно кивнул, затем повернулся к Марку:
— Ты можешь взломать их архив?
Марк сглотнул.
— Федерального ведомства по охране конституции? — спросил он хриплым голосом. — Если они меня поймают, я не только лишусь работы, но и получу кучу судебных исков.
— Я думал, ты лучший компьютерный специалист и IT-хакер в БКА. Так ты можешь это сделать или нет? — спросил Снейдер.
У Марка тут же покраснели уши. Казалось, его голова раскалилась.
— Лааадно… — медленно сказал он, вставил USB-флеш-ку из своей сумки в ноутбук, сменил программу и ввел какой-то компьютерный код.
— Я отключусь, врач уже пришел, — сказала Сабина.
«Хорошо, потому что зрители нам сейчас действительно ни к чему». Снейдер увидел, как Сабина потянулась к своему ноутбуку. В следующий момент ее изображение исчезло. Он взглянул на Марка, который все еще яростно стучал по клавиатуре, — и с беспокойством отметил, что делал он это очень уверенно, словно не в первый раз выполнял подобные задания.
Пуласки затаил дыхание. Наверняка он знал, что таким поступком ставит на кон и свою карьеру — хотя, как полагал Снейдер, ему это было безразлично, как и Снейдеру. В настоящий момент даже Мийю все средства казались хороши, чтобы продвинуться в расследовании.
Минуту спустя Марк действительно зашел в архив Федерального ведомства по охране конституции.
— У нас есть максимум три минуты, чтобы оставаться незамеченными, я бы не советовал дольше, потому что…
— Тогда не трать время на разговоры, просто ищи полковника доктора Гётца Хильдебрандта и «Секцию III», — поторопил его Снейдер.
Им даже не понадобилось полных трех минут, поскольку информация, имевшаяся в распоряжении Федерального ведомства по охране конституции, была более чем скудной. Точная сфера деятельности отдела Хильдебрандта была засекречена, поэтому Снейдер подозревал, что он и его люди занимались не только выслеживанием и наблюдением за врагами государства, но и избавлялись от некоторых из них. Похоже, Хильдебрандт имел большой опыт в этой области. В его отделе было пять коллег, две женщины и трое мужчин, но их имена существовали — если вообще существовали — только в каких-то совершенно секретных бумажных документах, которые хранились под замком и, вероятно, были давно утеряны.
— Единственное, что я смог найти здесь о Хильдебрандте, — это почти минутный аудиофайл из его судебного дела от 1989 года. Вероятно, отрывок из его защитной речи. — Марк скопировал файл на свой жесткий диск, вышел из программы и уничтожил все цифровые следы, которые оставил в Интернете. Затем он откинулся назад и вытер пот со лба. — Какое фиаско.
— Воспроизведи аудиофайл, — сказала Мийю.
Марк нажал на него. Сначала послышался шум и треск, а затем прокуренный, хриплый голос, говоривший прямо в микрофон:
«…Истинный социалист отважен, умен и до самой смерти искренне готов защищать правду, которую он познал… Наше служение государству — это ежедневное противостояние врагу, классовая борьба всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами… Мы должны искоренить низменные мотивы наших антисоциалистических и контрреволюционных врагов, жадность, тщеславие, аморальность, презрение к народу и интеллектуальное высокомерие… вместо этого мы говорим здесь о моем бесчестном увольнении и увольнении моих людей, которые пожертвовали всем и отдали свое сердце и душу, чтобы эта страна функционировала и не пошла ко дну, но именно это и происходит сейчас…»
Раздался свист, треск, затем можно было услышать, как выключили микрофон. Запись была окончена.
— Отлично — теперь мы знаем его голос. Эта речь звучит как отрывок из партийного руководства, — прокомментировал Пуласки.
Все долго смотрели друг на друга в недоумении. Снейдер почувствовал зарождающуюся в висках головную боль. Во рту пересохло. Ему отчаянно нужна была сигарета, чтобы снять давление в черепе и перезагрузить мозг. В настоящий момент не было никаких шансов узнать имена пяти коллег Хильдебрандта, если только они не найдут инсайдера и свидетеля той эпохи. Но кто добровольно захочет вспоминать ужасы прошлого?
Снейдер увидел в глазах Пуласки, что тот думает точно так же. Наконец, Пуласки заговорил.
— Снейдер, давайте будем честны. У нас абсолютно ничего нет! — Его голос дрожал. — Мы никогда не найдем этих ублюдков — по крайней мере, вовремя, если и так уже не слишком поздно.
«Да, это чертовы фантомы». Снейдер стиснул зубы. Пуласки был прав. Он тоже зашел в тупик.
Внезапно внизу экрана снова появилось изображение Сабины. Снейдер не хотел вдаваться в долгие объяснения, поэтому просто сказал:
— Личные дела Штази были тупиком.
— Чего я и боялась. — Казалось, дальнейшие подробности ее не интересовали. — Но мне кое-что пришло в голову, — взволнованно сказала она. — У нас есть еще один вариант.
— Удивите меня. — Снейдер открыл свой набор акупунктурных игл и вонзил одну в тыльную сторону ладони. Теперь должно было произойти чудо — но он не верил в чудеса.
— Чему вы учили нас в академии? — спросила Сабина. — Идти по следу денег.
— Такая умная! Мы давно уже по нему идем, — напомнил ей Марк. — Только прокуратура предоставит нам полный доступ к аккаунту Инки Лер самое ранее через двадцать четыре часа, а до тех пор у нас нет другой зацепки.
— Я не это имею в виду, — возразила Сабина, игнорируя его раздраженный тон. — Инка Лер ведь сама заполняла все налоговые декларации своей компании. Но как?
— Что значит как?
— Как она их передавала?
— О, — пробормотал Марк. — Мы с Мийю уже проверили это сегодня утром. Она отправляла все данные онлайн напрямую в налоговую инспекцию.
— Это же здорово! — воскликнул Пуласки.
Марк не разделял его восторга.
— Используя неотслеживаемый поддельный адрес электронной почты и несуществующий IP-адрес. Так что снова никакой зацепки.
— Даже для тебя? — спросил Снейдер.
— Нет.
— И как она это делала, когда не было электронной почты и онлайн-налоговой службы? — продолжала Сабина.
Марк и Мийю одновременно подняли брови.
— Верно.
Теперь Снейдер понял, что имела в виду Сабина.
— Мы уже получили финансовую отчетность за последние тридцать лет? — спросил он Марка.
— Да, торговый реестр предоставил все данные. — Марк открыл папку с десятками файлов на своем компьютере.
— Мы ведь не собираемся сейчас изучать балансовые ведомости, налоговые декларации и отчеты о прибылях и убытках за последние тридцать лет, — простонал Пуласки.
— Не волнуйтесь, мне этого тоже не хочется, — прорычал Снейдер. — Но давайте взглянем на самый первый годовой отчет за 1989 год.
Марк открыл файл, состоявший из семи отсканированных печатных страниц.
— Похоже, тогда его отправили по почте и… Ха! — воскликнул он. Фамилия и подпись в конце отчета действительно принадлежали не Инке Лер, а налоговому консультанту. По имени Зузана Ульман.
— Это очередная глупая анаграмма или человек действительно существует? — спросил Марк.
Мийю уже склонилась над своим планшетом.
— Юридическая фирма доктора Зузаны Ульман, зарегистрированная в Дрездене, действительно существовала.
— Существовала? — спросил Снейдер.
— Ульман родилась в 1947 году, — прочитала Мийю. — Вероятно, вышла на пенсию между 2005 и 2010 годами.
Тем временем Марк уже открыл годовые финансовые отчеты один за другим. Мийю была права. В последний раз Зузана Ульман готовила годовые финансовые отчеты для VSU тринадцать лет назад, и лишь затем в отчетах появилась Инка Лер.
— Ты все еще в реестре? — спросил Снейдер, вставая.
— Да… — Марк уже яростно печатал на клавиатуре. — Зузана Ульман все еще жива и зарегистрирована по адресу своего дома в Радебойле… Где, черт возьми?..
— В двадцати пяти минутах езды отсюда. — Пуласки встал и, сделав три шага, был у двери, где его уже ждал Снейдер с пиджаком в руке.
Пуласки преодолел расстояние за двадцать минут. Они пересекли Эльбу, а затем поехали на север. Зузана Ульман жила довольно шикарно — в отдельном доме с садом и видом на замок Вакербарт.
— Неплохо быть налоговым консультантом на пенсии, — проворчал Пуласки, увидев двухэтажный дом с пристроенной теплицей.
— С фирмой, выполняющей заказные убийства, в качестве клиента, — добавил Снейдер.
Они открыли небольшую деревянную калитку на границе участка, пересекли сад и теперь стояли перед входной дверью. Во время поездки Снейдер позвонил со скрытого номера, но повесил трубку после того, как Ульман ответила. Он не хотел никого предупреждать об их визите.
Теперь он позвонил в дверь. Одновременно со звонком в доме залаяла собака. Судя по лаю, она была не больше правого ботинка Снейдера. Надоедливая тявкалка.
Дверь распахнулась, и перед ними предстала спортивного вида женщина с седыми волосами, в синем домашнем костюме из удобного плюша и в резиновых перчатках. Она нервно откинула длинные пряди волос с лица.
— Да?
— Я… — начал Снейдер, когда тявкающий и дрожащий карликовый пинчер метнулся у нее между ног и приготовился прыгнуть на него. Снейдер инстинктивно замахнулся ногой, после чего собака в последнюю секунду передумала и попятилась назад.
— Чарли просто хочет поиграть, — успокоила его женщина.
— Скажу сразу: я не умею проигрывать. — Снейдер показал ей свое удостоверение. — Мартен С. Снейдер, Федеральное ведомство уголовной полиции, Висбаден.
— О, уважаемые гости. И чего вы от меня хотите?
— Вы Зузана Ульман? — Снейдер подождал, пока женщина кивнула, затем взглянул на ее перчатки, от которых пахло химикатами. — Как раз растворяете труп в баке с кислотой?
Ульман нахмурилась.
— Соседи пожаловались на запах? Ах нет, это невозможно, я растворила его в кислоте на прошлой неделе.
— Очень смешно, — проворчал Снейдер. — Мы можем продолжить разговор в Висбадене или в вашем доме, но не здесь снаружи.
— Заходите, только вытрите ноги. И вам придется пройти за мной в темную комнату, я проявляю фотографии.
Ульман и ее сторожевая собака двинулись вперед, Снейдер и Пуласки последовали за ней по дому. Все комнаты были очень светлыми и с любовью украшены картинами, свечами, салфетками, витринами и другими безделушками.
— Раньше я хотела стать фотографом-криминалистом. Это мое хобби.
— Криминалистика? — спросил Снейдер.
— Фотография! — Она спустилась по лестнице в подвал, прошла в затемненный угол и открыла дверь в темную комнату. Внутри горел красный потолочный светильник. Пахло химикатами. — Но меня хватило лишь на фотографа-любителя.
— И вместо этого вы стали налоговым консультантом? — спросил Снейдер.
— Так вы поэтому здесь?
— Нас интересует фирма VSU.
— Ради всего святого, эта фирма вообще еще существует?
— В противном случае нас бы здесь не было.
Они вошли в темную комнату, и Пуласки закрыл за собой дверь. Он чуть не прищемил лапу карликовому пинчеру. Чарли, недовольно ворча, свернулся калачиком в углу на одеяле. В стеллаже над ним стояло несколько зеркальных фотоаппаратов.
Ульман вынула пленку с негативами из корпуса, намотала ее на катушку и поместила в проявочный бачок. Пахло как в химической лаборатории.
— Что натворила эта фирма?
— Из вас не получился бы хороший фотограф-криминалист, — заявил Снейдер.
— Почему вы так решили?
— Фотографы делают фотографии и не задают вопросов.
— Понимаю, здесь вопросы задаете вы. — Она экспонировала изображения с помощью увеличителя, наполнила кюветы химическими растворами и положила фотобумагу в проявитель. — Что же вы хотите знать?
— Все, что вы можете мне рассказать об этой фирме.
Ее лицо исказилось в красном свете потолочного светильника. На мгновение она выглядела жутковато.
— Тогда это будет короткий разговор. — Она наклонила ванночки. — Дайте подумать… Компания выставляла счета за различные услуги. Я отвечала за бухгалтерские проводки. Крупных расходов никогда не было. Насколько я помню, они всегда получали огромную прибыль.
Снейдер уставился в ванночку. Черно-белые изображения оживали на бумаге. Замок крупным планом, живая изгородь из роз на вычурной железной решетке, пожилые люди, чьи морщинистые лица рассказывали интересные истории. Было увлекательно наблюдать, как из ничего возникает нечто и приобретает все более четкие контуры.
— Аналоговая фотография гораздо сложнее, чем всякие штучки и фильтры на компьютере, — сказала Ульман.
— Ваше хобби и моя профессия похожи, — заметил он. — Мне нравится момент, когда пазл начинает складываться, кусочки мозаики образуют мотив, и постепенно вырисовывается общая картина.
— Вы говорите об этих фотографиях?
— Я говорю о моем деле. — Снейдер оторвался от фотографий и посмотрел на нее. — Как вы поддерживали связь с фирмой? С кем вы общались? Как звали этих люди? Как они выглядели? Где они живут?
— О боже! — Она вымученно рассмеялась. — Я никогда не встречалась лично ни с одним из них.
— А документы? — впервые вмешался Пуласки.
— Я получала их по почте. Все остальное обсуждалось по телефону.
— Вы говорили с Инкой Лер? — спросил Пуласки.
Ульман задумчиво нахмурилась.
— Да, так звали управляющего директора, однако нет… — она подняла глаза, — я говорила только с бухгалтером компании.
— А как его звали?
Ульман пожала плечами.
— Понятия не имею. Я даже не уверена, называл ли он мне когда-нибудь свое имя. Он был просто бухгалтер. — Она вынула фотографии из ванночек, дала жидкости стечь и повесила их на шнурок, закрепив прищепками.
— А номер телефона?
— Уф, у меня его больше нет — это уже мой пятый сотовый.
— Как звучал его голос? — спросил Снейдер.
— Мне нужно подумать… — Внезапно она подняла брови. — Да, я его помню. Пожилой джентльмен, изысканный, терпеливый, с саксонским акцентом… но звучал не особенно приятно.
— Вы узнаете этот голос? — спросил Пуласки, после чего она удивленно посмотрела на него.
— Спустя столько лет? — Она пожала плечами. — Возможно.
Пуласки ободряюще посмотрел на Снейдера. Тот уже достал свой мобильный телефон. Прием здесь внизу был плохой, но этого будет достаточно. Он позвонил Марку и сразу же перебил его, как только тот ответил.
— Проиграй мне аудиофайл Хильдебрандта — сейчас! — Затем передал трубку Ульман.
Она с удивлением прижала его к уху. Через несколько секунд Снейдер услышал через динамик голос бывшего полковника Штази.
«…Истинный социалист отважен, умен и до самой смерти искренне готов защищать правду, которую он познал…»
Она даже не дослушала запись до конца и вернула трубку Снейдеру.
— Звучит немного моложе, но да — это он. Несомненно. — Она кивнула. — Даже тогда этот слегка самодовольный тон вызывал у меня мурашки по коже.
— И до недавнего времени, то есть еще тринадцать лет назад, вы общались с этим бухгалтером? — скептически спросил Снейдер.
Ульман кивнула, после чего Пуласки прошептал ему:
— Значит, он не умер в Ростоке в 1999 году.
Снейдер кивнул. «Что-то здесь не так».
— Вы сказали, что получали документы по почте, — уточнил он. — Они все еще у вас?
Она покачала головой.
— После каждого годового отчета я возвращала их в коробке на абонентский ящик — и нет, номера я не помню.
Пуласки простонал.
— Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Но… — глаза Ульман засияли, — я скопировала регистрационные документы компании и последнюю налоговую декларацию со своими комментариями. На случай проверки или если будут какие-либо запросы из налоговой инспекции — но этого не произошло.
Грудь Снейдера сжалась.
— Мне нужно немедленно уйти отсюда. — Он прижал большие пальцы к вискам. — От этого запаха у меня болит голова. Кроме того, я хотел бы взглянуть на эти документы.
— Все равно я уже закончила здесь — пойдемте со мной.
Вскоре они сидели в гостиной, пинчер устроился в корзине рядом с камином, а Ульман достала из шкафа старые папки-регистраторы и теперь разложила их на журнальном столике.
Некоторые документы в прозрачных файлах уже настолько слиплись, что сошла краска для принтера.
— Это устав VSU. — Она вытащила из файла листок бумаги.
— Нотариально заверенный, — заметил Снейдер. — Нотариус еще жив?
Ульман громко рассмеялась.
— Ради бога, нет, он уже тогда был стариком. Умер… — она на мгновение задумалась, — более двадцати лет назад.
Снейдер пролистал всю стопку и нашел черно-белую копию удостоверения личности Инки Лер. Эта темноволосая женщина была довольно обычной и ничем не примечательной, но стрижка «бубикопф» выделяла ее, делала даже интересной и привлекательной в каком-то смысле.
Пуласки подошел ближе:
— Вот, значит, как она выглядит.
Снейдер достал телефон, сфотографировал копию ее паспорта с подписью и отправил Марку и Мийю.
— Вы можете взять документы. — Ульман подвинула к ним бумаги. — Обязательный срок хранения давно закончился, и я бы в любом случае вскоре все это выбросила.
Снейдер и Пуласки просматривали бумаги.
— В последней поданной вами налоговой декларации упоминаются услуги третьих лиц на сумму 800 000 евро, — заявил Снейдер.
— Да, насколько я помню, они были ежегодно.
— И что? — Он поднял брови. — Где детали на этот счет?
Ульман помогла ему с поиском и предоставила четыре счета, которые были выставлены фирме.
— VSU привлекала в общей сложности трех субподрядчиков, — пояснила Ульман. — Вот счета-фактуры от этих компаний.
Один раз счет за услуги выставила биогазовая станция в Рохлице, один раз — мусоросжигательный завод в Майсене, и дважды — автосвалка с прессом для металлолома во Фрайберге. Каждый счет на сумму более 200 000 евро.
— Вы знаете эти компании? — спросил Пуласки.
Она пожала плечами.
— Изначально это были ветхие сараи, находившиеся на грани банкротства, но благодаря сотрудничеству с VSU они несколько восстановились.
Снейдер собрал все документы.
— Больше у вас ничего нет?
Ульман покачала головой:
— Это все.
— Вы никогда не задумывались, почему фирма с ограниченной ответственностью, работающая в сфере подбора персонала, консалтинга и услуг, ведет дела с мусоросжигательным заводом, биогазовой станцией и автосвалкой с прессом для металлолома? — Снейдер пристально посмотрел на нее.
Она поморщилась.
— Конечно, задумывалась. Я понимаю, очень похоже, что фирма была создана для отмывания денег через сделки с другими компаниями. Но… — она пожала плечами, — формально все документы и счета были в порядке, никаких признаков нарушения закона.
Отмывание денег! Снейдер взглянул на Пуласки. Вот почему они основали общество с ограниченной ответственностью! Его веко дернулось. Но еще и по другой причине! Внезапно он понял, как и куда исчезали тела.
Три дня и четыре ночи их держали в плену, как животных, в круглом бетонном бункере. Им давали только пить воду, а справлять нужду приходилось в жестяные ведра. Кроме того, они все еще были в наручниках. Но хуже голода и ужасного унижения для Ясмин была неизвестность относительно того, что с ней произойдет в ближайшие дни.
Все вместе они регулярно пытались звать на помощь, но их никто не слышал. Через вентиляционные отверстия в потолке они замечали, как менялась погода на улице. То светило солнце, то было облачно и моросил дождь, а затем наступала прохладная ночь. Все попытки открыть тяжелую металлическую дверь, как и добраться до одной из щелей, оказались безуспешными.
На рассвете четвертого дня Ясмин едва могла стоять на ногах. Живот у нее больше не урчал, но ее мучили жуткие головные боли и боли в суставах, а также сильное головокружение — как только она двигалась чуть быстрее, все вокруг нее начинало вращаться. Вот почему она сначала не заметила, что дверь снова открылась и кто-то вошел в бункер.
С Герлаха, матери Хэтти и с нее ненадолго сняли наручники, и на этот раз сцепили руки впереди. Их приковали — бок о бок, лицом к стене — к горизонтальной водопроводной трубе, проходящей вдоль стены на уровне живота. Где-то снаружи Ясмин слышала мерный гул машины, болезненно сверливший ее мозг.
Она стояла на дрожащих ногах, держась за трубу. Прямо перед ее лицом кто-то нацарапал на стене имя. Ее зрение затуманилось, затем снова сфокусировалось.
«Силке Ауэр — 2 декабря 2005 г.»
Ниже она прочла еще одно имя. Тимофеев. День и месяц были неразборчивы, но год она все же смогла разглядеть — 2010-й. Где-то на противоположной стене Герлах тоже старательно выцарапал наручниками их имена и дату похищения. Может быть, однажды кто-нибудь это обнаружит.
— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросил Герлах.
Ответа не последовало.
Ясмин повернула голову как можно дальше. Кто-то раскатал за ними толстую пластиковую пленку и прикрепил ее к стенам с помощью клейкой ленты. Она шуршала и трещала, когда на нее наступали. Она увидела мужчину в желтом комбинезоне и высоких резиновых сапогах.
Ее сердце похолодело, горло перехватило спазмом, а грудь сжалась, когда она заметила внушительных размеров электропилу и множество больших зеленых полиэтиленовых пакетов на полу.
Ясмин охватила паника. Она закрыла глаза и попыталась думать о чем-то другом. «Надеюсь, это будет быстро».
— Что вы задумали? — хрипло крикнул Герлах. Казалось, за эти дни он тоже утратил волю к жизни.
Ясмин просто хотела, чтобы это закончилось. Желательно без боли.
— Вам наденут пакет на голову, — сказал мужчина — Это безболезненно и быстро.
— Вы хотите нас задушить? — прохрипел Герлах.
Сердце Ясмин замерло, когда она увидела рядом с собой Герлаха с надетым на голову прозрачным пакетом и туго затянутой на шее веревкой. Он тут же начал громко кричать. Пакет запотел, сжимался и снова надувался, пока Герлах отчаянно хватал ртом воздух.
— Выстрелите мне в голову, — глухо крикнул Герлах. — Так быстрее.
— Но это оставляет следы, — спокойно ответил мужчина, — и мне не хочется вырезать вам пулю из головы.
Герлах трепыхался, дергал наручники, пытался освободиться и сорвать пакет с головы о бетонную стену, но через минуту рухнул без сил. Ясмин зажмурилась, но продолжала слышать его отчаянные попытки жадно схватить ртом воздух. Однако кислорода больше не осталось, только углекислый газ. Через несколько минут он уже лежал на полу без сознания, прислонившись головой к стене, а его руки все еще были прикованы к трубе.
Ясмин снова закрыла глаза. «Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо!»
— Ты следующая, — сказал мужчина.
Сердце Ясмин сжалось. Внезапно мать Хэтти начала кричать.
— Нет, нет, я не хочу! Я не имею никакого отношения к делам моего мужа. Я его даже не люблю — я его ненавижу! Он богат, и я хотела…
Громкая пощечина заставила ее замолчать.
— Пожалуйста, не надо… — закричала женщина. — Я не хочу. — В следующий момент ей на голову надели мусорный пакет и туго затянули вокруг шеи.
Ясмин зажмурилась и пыталась думать о чем-то другом. О своем отце, Хэтти, ее младшем брате Бене и школьных друзьях. О предстоящей учебе в университете в Берлине, своей детской спальне в Лейпциге. О плакатах над кроватью, любимых музыкальных группах и книгах, о маме. «Мама, я сейчас приду к тебе. Пожалуйста, забери меня…»
Кто-то положил руку ей на плечо:
— Ты такая тихая.
Она открыла глаза. Рядом с ней, прислонившись к стене и уронив голову на грудь, лежала мать Хэтти. Ясмин взглянула на Герлаха. Он, наверное, уже был мертв. Никто из них больше не двигался.
Неосознанно она начала часто дышать — и вдруг ей в голову пришла идея.
— Я вовсе не Хэтти Герлах.
— Мне все равно.
Мужчина надел ей на голову пакет и затянул веревку вокруг шеи так туго, что она глубоко врезалась в горло.
— Меня зовут Ясмин Пуласки, — прохрипела она. Паника сжала ее грудь. — Я подруга Хэтти. Она все еще на озере.
— Все пройдет проще, если ты не будешь кричать, — сказал мужчина прямо ей в ухо.
— Пожалуйста, не надо! — взмолилась она. — Мое удостоверение личности и водительские права между подушками сиденья в машине… на которой меня сюда привезли.
— Да, конечно.
— Меня зовут Ясмин Пуласки! — закричала она.
— Ты не поверишь, сколько историй я слышал за эти годы — но ни одна из них не заставила меня передумать.
— Это все недоразумение, — выдохнула она. — Мое удостоверение личности…
Воздух внутри пакета заканчивался. Ее легкие сжались.
«Воздух! Воздух!»
Ясмин без сил опустилась на колени, голова стала тяжелой, пульсирующая боль распространялась внутри черепа. Она дышала все быстрее, все лихорадочнее, открывала рот, но внезапно это стало невозможно. Воздуха больше не осталось.
Только влажная пленка, которая прилипла к ее лицу, как вторая кожа.
Снейдер стоял рядом с Пуласки перед домом Ульман. Издалека до них доносился полуденный звон колоколов. Дверь служебного автомобиля Снейдера была открыта. Он достал из бардачка дорожную карту и расстелил ее на капоте. Пуласки прижал карту рукой, уголки развевались на ветру.
— Рохлиц, Майсен и Фрайберг. — Снейдер искал нужные места на карте и обводил их шариковой ручкой. Все находилось в непосредственной близости к Дрездену. — Там они избавляются от тел…
Пуласки сжал губы. Его сонные артерии вздулись. Чем ближе они подбирались к истине, тем более мучительной становилась для него ситуация.
— Вы уверены?
— Услуги этой фирмы надежны на сто процентов, — резюмировал Снейдер, — иначе они не смогли бы успешно работать и оставаться незамеченными столько лет. До сих пор все их жертвы исчезали бесследно и навсегда. Сложите два и два.
При мысли о том, что его дочь уже несколько дней назад могла быть раздавлена прессом для металлолома, сожжена в мусоросжигательной печи или переработана в биогазовой установке, Пуласки побледнел.
— Как быстро мы сможем получить ордер на обыск? — хрипло спросил он.
— В этом и заключается преимущество работы со мной. — Снейдер сложил карту. — Я плюю на судебные ордера. И мой начальник тоже. Но для этого нам нужны быстрые и убедительные результаты — такова сделка. — Снейдер позвонил Марку, переключился на громкую связь и положил телефон на капот. — Сабина и Мийю слушают?
— Да, — раздался голос Марка из мобильного телефона. — Что вы узнали?
Снейдер кратко рассказал им, но прежде, чем он успел озвучить свои умозаключения, Мийю перебила его.
— Вот где они избавляются от тел!
— Мы тоже пришли к такому выводу, — подтвердил Снейдер.
— Какая идея! — воскликнула Мийю. — Трупы ферментируются в биомассу. Гениальная и экологически чистая утилизация, которая…
— Мийю, хватит!
— Что? — непонимающе воскликнула она. — До такого нужно еще додуматься! Это одновременно генерирует электричество и тепло. Хорошее доказательство закона сохранения энергии в физике, потому что…
— Я сказал, хватит!
Снейдер посмотрел на Пуласки и щелкнул пальцами.
— Счета! — прошептал он, затем снова наклонился к телефону. — Мы разделимся. Мийю и Марк, вы едете на мусоросжигательный завод в Майсене, Пуласки проверит пресс для металлолома во Фрайберге, а я займусь биогазовой станцией.
Мийю звучала разочарованно:
— А не могу ли я?..
— Нет! — Снейдер посмотрел на счет мусоросжигательного завода, который протянул ему Пуласки, и продиктовал название и адрес компании. — Немедленно выезжайте. — Он завершил разговор и убрал телефон.
Пуласки передал Снейдеру соответствующий счет на бланке «Биогазэнерджи» в Рохлице.
— Удачи.
Снейдер кивнул:
— Вам тоже. И, Пуласки… сегодня вы работаете не в оперативно-дежурной службе, а на БКА. Так что не церемоньтесь с типами, отвечающими за пресс для металлолома.
Пуласки кивнул. Он сел в служебную машину БКА и уехал. Снейдер проводил его взглядом, затем достал мобильный телефон и вызвал такси.
Эккехард Леман уставился на молодую женщину у своих ног и подтолкнул ее резиновым сапогом. Она не двигалась, сидела между матерью и отцом, ее руки были прикованы над головой к водопроводной трубе, голова повернута набок, рот широко открыт для последнего вздоха. Только веко все еще подергивалось. Теперь осталось недолго.
Затем он разденет тела, заморозит их, а после — он посмотрел на электропилу — начнется обычная мерзость.
Дверь позади него распахнулась. На мгновение шум двигателя стал громче. Леман обернулся и посмотрел в сердитое лицо Отто. За ним стояла Герда. Оба вошли внутрь и закрыли за собой дверь.
— Вы слишком рано, — сказал Леман.
— Или слишком поздно — это как посмотреть. — Отто взглянул на трупы, затем вложил ему в руку утренний выпуск «Зэксише Цайтунг».
Леман посмотрел на заголовок: «Похищена дочь бывшего следователя ЛКА!»
— Что это? — Затем он вспомнил слова девушки. «Что, если она сказала правду?» Он поднял голову и посмотрел на Герду: — Вы верите в то, что здесь написано?
— Не важно, что они пишут! — рявкнул Отто. — Это может быть просто уловка, чтобы смутить нас и спровоцировать на какие-то действия. Что гораздо важнее: у них есть моя фотография! — Он постучал пальцем по снимку рядом с фото девушки. — Это я!
Фотография крупным планом была, видимо, сделана в автодоме и демонстрировала лысый затылок Отто. Затем Леман взглянул на фото девушки. Несомненно, это была та же самая девушка, что лежала у его ног. Ясмин Пуласки. Как она и утверждала. Повинуясь внезапному инстинкту, он опустился на колени рядом с девушкой и проткнул пальцем пленку у рта. Затем слегка разорвал пакет. Голова девушки дернулась, она, хрипя, схватила ртом воздух, закашляла и жадно вдохнула.
— Какого черта ты делаешь? — крикнула Герда.
— Если они правы, то это действительно дочь следователя.
— Ты что, совсем с ума сошел? — закричал Отто. — Не важно, кто это! У них есть МОЯ ФОТОГРАФИЯ!
Леман встал.
— На этой фотографии тебя никто не узнает, — заверил он его.
— А если у них есть еще снимки? — спросила Герда.
— Тогда они бы уже давно их опубликовали.
Леман посмотрел на девушку. Она тяжело дышала, по ее щекам текли слезы. Леман схватил один из больших зеленых мусорных пакетов и натянул его себе на голову.
— Что происходит? — спросил Отто.
— Чтобы она не видела наших лиц.
— Ты с ума сошел? Мы в любом случае должны ее сейчас убить.
— А должны ли?
Некоторое время они смотрели друг на друга, пока Леман снова не подтолкнул девушку ботинком.
— Так ты не Хэтти?
— Я же все время это повторяю! — прохрипела она. — Я подруга Хэтти и случайно оказалась…
Леман снова толкнул ее ботинком.
— Достаточно. Закрой рот.
— Мы не можем ее отпустить, — сказала Герда. — Она знает наши голоса и, возможно, видела одного из нас.
— Я и не хочу ее отпускать, — размышлял Леман, — но вопрос в том, убьем мы ее сейчас или позже?
— А чего еще ждать? — Отто упер руки в бока. — Сделаем это прямо сейчас!
— Только никаких опрометчивых действий. Давайте подумаем. — Леман поднял руку. — У полиции есть фотографил одного из нас, хотя и довольно плохого качества. Похоже на инфракрасную камеру наблюдения. Возможно, они гонятся за нами по пятам — мы не знаем.
— Если не учитывать эту фотографию, — подала голос Герда, — как они могли бы выйти на наш след?
Леман глубоко вздохнул.
— От одного из моих контактов я знаю, что наших польских клиентов поймали во Вроцлаве два дня назад.
— И ты говоришь нам об этом только сейчас?
— Все не так плохо, — попытался успокоить их обоих Леман. — Главарей застрелили при задержании.
— Черт возьми, — выругался Отто, — я же говорил тебе с самого начала: не стоит работать на этих портачей!
— Эта дискуссия бессмысленна — мы приняли единогласное решение, и теперь его нельзя изменить, — заявил Леман. — Возможно, это был наш последний заказ, и нам придется покинуть страну.
— Все настолько плохо? — спросила Герда.
Леман поднял руки.
— Как я уже сказал — мы не знаем. Если кого-то из нас поймают, было бы неплохо иметь девчонку в качестве козыря в рукаве.
— Зачем?
— В конце концов, она дочь следователя, — ответил Леман. — Мы могли бы выторговать смягчение приговора или…
— Какая чушь — я против! — перебил Отто. — К черту ее — давайте немедленно уничтожим все улики.
— Она полезнее для нас живой, чем мертвой — она была бы идеальным рычагом для переговоров о сделке с обвинением, — стоял на своем Леман.
— Я смотрю на это, как Отто, и тоже против, — возразила Герда. — Никакой сделки! Я лучше умру. Мы всегда так действовали. — Она бросила на него испытующий взгляд. — Из всех нас ты всегда был наименее идеологически преданным, — обвинила она его. — Собственная выгода была для тебя важнее выгоды наших товарищей.
Старая дискуссия! Леман смотрел на это иначе, но Герда холодно ему улыбнулась.
— Ты в меньшинстве, — сказала она.
— Разве мы не договаривались, что принимаем все решения единогласно? — спросил Леман.
— Тогда тебе придется просто изменить свое решение, — настаивал Отто. — Она свидетель обвинения, а значит, представляет слишком большой риск.
Ясмин прочистила горло.
— Я ничего не…
— Замолчи! — прервал ее Отто. — Нам нужно немедленно избавиться от тел.
— Мы же собирались сделать это сегодня вечером, — напомнил ему Леман.
— Я тоже за то, чтобы сделать это прямо сейчас, — согласилась с Отто Герда.
— Посреди бела дня?
— Я займусь этим, — решила Герда. — Попрошу передвинуть наше время. — Она потянулась за телефоном.
Сначала Снейдер хотел поговорить с управляющим директором «Биогазэнерджи». Такси отвезло его в головной офис компании, который, в отличие от завода, находился в центре Рохлица. Мужчину звали Лутц Фогель, и он понятия не имел, что его ожидало.
Снейдер толкнул дверь в его кабинет и ворвался внутрь. Проигнорировав протест ассистентки у себя за спиной.
— Дамы и господа, посиделки с кофе окончены, — объявил он группе, которая, попивая кофе, сидела за столом с разложенными на нем статистическими данными. — Федеральное ведомство уголовной полиции, Мартен С. Снейдер. — Он показал свое удостоверение. — Кто из вас Лутц Фогель?
Бородатый мужчина с носом картошкой и широкими плечами, одетый в темно-синюю дизайнерскую рубашку, обтягивающую бицепсы, встал и собирался что-то сказать, но Снейдер прервал его резким жестом.
— Вы останетесь здесь, остальные на выход. И немедленно! Если у вас имеется хоть немного интеллекта, вы, вероятно, уже заметили, что я тороплюсь и немного раздражен, так что избавьте меня от ненужных дискуссий и глупых вопросов.
Один мужчина встал:
— Но в чем?..
— Что я сейчас сказал? — Снейдер указал на дверь. — Если вы сами не догадаетесь, дверь — там, откуда я только что появился.
Остальные присутствующие мельком взглянули на босса, подождали, пока он кивнет, затем встали и, ворча, вышли из кабинета. Некоторые забрали с собой свои чашки и документы. После того как дверь закрылась и Снейдер остался наедине с Лутцем Фогелем, он обошел один раз вокруг стола. Комната выглядела как объединенный офис и центр управления. На одной стене висели огромные экраны, которые с разных ракурсов показывали все имеющиеся резервуары биогазовой станции с их типичными зелеными куполами.
— Хорошая штука, — заметил Снейдер. На столе стояло несколько мониторов персональных компьютеров, через которые, предположительно, контролировалась загрузка субстрата и работа всей установки. С помощью этих показателей — кривых, таблиц и круговых диаграмм — Фогель, очевидно, мог управлять отсюда всем.
— Кофе с пирогами? — цинично спросил Фогель.
Снейдер отмахнулся:
— Я так долго не задержусь.
Он хотел покончить с этим как можно быстрее. Не говоря ни слова, он встал перед фотографией свиньи в рамке. Рядом находилось изображение электрической розетки, напоминающей свиной пятачок. Ниже был лозунг «От навоза к электричеству». Снейдер посмотрел на потолок. «Детектора дыма нет!»
— Я уверен, вы не против. Мне нужно сосредоточиться. — Он вытащил косяк из кармана пиджака, закурил и кивнул в сторону окна: — Если хотите, можете открыть.
Фогель поморщился.
— Прежде чем вы продолжите, я хотел бы еще раз взглянуть на ваше удостоверение.
С косяком в уголке рта Снейдер подошел к копировальному аппарату в углу, положил свое удостоверение на стекло и нажал кнопку копирования. Сбоку выскочил лист.
— Насколько велика ваша установка? И как она работает?
Фогель раздраженно покачал головой, взглянул на копию удостоверения, а затем сел на свое место. Там он выудил из ящика флаер и бросил через стол Снейдеру, который его проигнорировал.
— Наше предприятие — одно из более чем девяти тысяч в Германии. Ежегодно мы ферментируем шестьдесят тысяч тонн пшеницы, подсолнечника, кукурузного силоса, коровьего, свиного и овечьего навоза.
— И что с ними происходит?
— Они попадают в емкость…
— В приемный бункер, — пояснил Снейдер.
Глаза Фогеля слегка расширились.
— Да вы знаток в этом вопросе… правильно, в приемный бункер, а оттуда жижа перетекает в бродильный бак.
— Ферментер, — сказал Снейдер. Во время поездки в такси он прочитал на мобильном телефоне экспресс-курс по биогазовым установкам.
— Именно! — Фогель указал на него пальцем. — Бак герметичен, его содержимое нагревается до сорока градусов и непрерывно перемешивается. Бактерии внутри поедают биомассу, пукают и производят газ метан.
— И что с ним происходит?
— Биогаз течет по трубам, сжимается, затем поджигается, и тепло приводит в действие генератор, который вырабатывает электричество.
— На блочной теплоэлектростанции, — добавил Снейдер.
— Правильно, и оно подается в общественную энергосистему. — Фогель провел рукой по своей густой бороде. Его бицепсы напряглись. — Зачем вы здесь, если и так все это знаете?
Снейдер указал на мониторы.
— А кто несет ответственность за то, что попадает в установку?
— Это лежит исключительно на мне.
— То есть кроме вас в этой компании нет никого, кто мог бы на это повлиять?
— Абсолютно. Субстраты должны быть тщательно подобраны и подготовлены; это высший приоритет. — Фогель нахмурился. — Почему вы спрашиваете?
— Что происходит, когда поступают вещества, которые не могут быть разложены? — спросил Снейдер.
— О чем вы?
— О костях.
— Понятно… — Фогель поднял бровь. — Посторонние твердые элементы, такие как осколки, батарейки, пластиковая фольга, мелкие кости или металлические детали, фильтруются и попадают в ситовый барабан, сжимаются поршнем, собираются в контейнер и затем утилизируются.
— Могут ли в ферментер попасть более крупные посторонние элементы?
— Крупные как?..
— Части человека, — холодно сказал Снейдер.
Фогель рассмеялся.
— Хотел бы я иметь вашу фантазию…
— Нет, не хотели бы, — резко оборвал Снейдер. — Так могут или нет?
Фогель покачал головой.
— Это исключено. Требования безопасности слишком строгие. Кроме того, человек никак не может упасть в ферментер.
— Не упасть, а намеренно быть туда сброшен, — поправил Снейдер.
Фогель закатал рукава рубашки.
— И как это должно произойти?
— Я вас спрашиваю.
Снейдер подошел к плоским экранам на стене, которые — если данные внизу экрана были верными — показывали резервуары установки в реальном времени.
— Как происходит обслуживание системы отопления?
— Внешне — внутри ферментера находятся только трубы из нержавеющей стали.
— А как обслуживается мешалка, которая поддерживает движение биомассы?
— У нас есть двенадцать регулируемых по высоте мешалок, которые работают как гигантский кухонный миксер.
— Я спросил, как происходит их очистка и техобслуживание! — надавил Снейдер.
— Во время эксплуатации.
Фогель уже снова избегал темы. «Становится теплее».
— И как именно?
— Однако, вы в плохом настроении.
— Девяносто девять процентов моего плохого настроения исходит от контакта с людьми.
Снейдер развернулся, подошел ближе, оперся руками о стол и пристально посмотрел на Фогеля.
— Как происходит техобслуживание мешалок?
— Через ревизионную шахту.
Снейдер вернулся к одному из мониторов, на котором был виден зеленый купол круглого ферментера. Металлическая наружная лестница вела примерно на семь метров к куполу и заканчивалась обходной площадкой с перилами вокруг контейнера. Там что-то было. Снейдер ткнул пальцем в нечто, похожее на дверь.
— Это ревизионная шахта?
— Да, — прохрипел Фогель.
— Здесь вполне можно сбросить труп в бродильный бак, — отметил Снейдер.
— Этого еще никогда не было и никогда не будет.
— Почему вы так уверены?
— Очень просто, я верю в хорошее в людях, — сказал Фогель с пересохшим горлом.
— Видите! — Снейдер изобразил на лице кладбищенскую улыбку. — А я рассчитываю на плохое.
Он вернулся к столу.
— Как, скажем, один или два трупа в год изменят соотношение компонентов смеси в резервуаре?
Фогель сглотнул.
— Мне не нравится направление, в котором развивается этот разговор.
— О, вам еще больше не понравится, когда я закончу с вами и этим предприятием.
Выражение лица Фогеля потемнело.
— Без моего адвоката я больше ничего не скажу.
— У вас есть адвокат? — удивился Снейдер. — Он вам понадобится, и я надеюсь, что адвокат у вас чертовски хороший.
— На что вы намекаете?
Телефон на столе Фогеля пронзительно зазвонил, но мужчина сидел словно окаменевший и не собирался поднимать трубку.
— Это уже он? — язвительно спросил Снейдер.
Фогель не ответил. Он не реагировал на телефон и казался крайне напряженным, как будто пытался выпутаться из чрезвычайно сложной ситуации.
— Почему вы выбрали именно наш объект?
Снейдер кивнул на телефон.
— Вы не хотите ответить?
— Почему вы выбрали нас? — почти истерично повторил Фогель.
Теперь Снейдер добился того, чего хотел.
— Мы арестовали Инку Лер. Она заговорила.
Фогель покраснел, как будто его голова оказалась под сильным давлением. Снейдер буквально видел, как крошечные шестеренки защелкали в его мозгу, словно в филигранном часовом механизме, который вот-вот развалится. Очевидно, в его голове крутились десятки вопросов. Но он не задал один — самый важный: кто такая, черт возьми, Инка Лер?
Включился автоответчик, раздался голос Фогеля, за которым последовал звуковой сигнал. Затем послышался голос пожилой женщины:
«Эй, Лутц, я знаю, что ты там. Это я. Свяжись со мной!»
Теперь лицо Фогеля покраснело еще сильнее. Снейдер буквально чувствовал, как у мужчины участился пульс и как он пытается контролировать свое тяжелое дыхание. Затем Фогель вышел из оцепенения и рванулся к телефону, но Снейдер оказался быстрее. Он прижал руку Фогеля к столу, прежде чем тот дотянулся до трубки, и лишь покачал головой.
— Не отвечайте.
Фогель в ярости поднял глаза
— Я думал, вы… — Он умолк.
— Что? — спросил Снейдер, глядя на телефон. «Поймал Инку Лер?»
В динамике послышался треск.
«Ну же, подойди к телефону… — продолжила женщина, — просто хочу убедиться, что все так, как мы договорились… с моей стороны никаких изменений в планах… Я буду у третьего бака через час. Навоз пошел!» — Связь прервалась.
Снейдер отпустил руку Фогеля и встал перед ним.
— Кто это был?
— Вы должны покинуть мой кабинет — мне нужно срочно позвонить, — потребовал Фогель.
Снейдер спокойно покачал головой.
— Сейчас я объясню вам, как все будет происходить. — Он посмотрел на мониторы. Третий бродильный бак был самым большим из трех с зелеными куполами. — Я позвоню своим коллегам, а вы сопроводите меня к третьему ферментеру.
— Я не обязан никуда вас сопровождать. Я свободный человек и…
— Ваша свобода заключается в том, что отныне вы будете делать то, что
— Я не арестован и не…
— Мы можем это быстро изменить! — Снейдер вытащил табельное оружие из кобуры. — Я арестовываю вас по подозрению в соучастии в многочисленных убийствах и утилизации множества тел.
— Вы с ума сошли! — закричал Фогель. — В конце концов, у меня есть права и…
— Вы имеете право сопровождать меня в наручниках. Все, что вы скажете с этого момента, я, черт возьми, использую против вас. Вы имеете право на адвоката — но лишь после того, как я закончу с вами, а это может занять несколько часов. Если вы не можете себе его позволить, вы никакого не получите. Вы поняли свои гребаные права?
Держа Лутца Фогеля на мушке, чтобы тот не натворил глупостей, Снейдер другой рукой потянулся за телефоном и позвонил Марку Крюгеру. Он сразу ответил.
— Мы с Мийю уже на…
— Забудь про мусоросжигательный завод, — прервал его Снейдер. — Приезжайте немедленно на биогазовую станцию в Рохлице. У вас пятьдесят минут, возьмите такси. И позвони Пуласки. Встретьтесь у ферментера номер три. Там появится женщина. Схватите ее. Я приду, как только смогу. — Он прервал связь.
— Мне срочно нужно позвонить! — настаивал Фогель. — Я…
— Не нужно! — резко ответил Снейдер.
Затем он связался с прокурором, которому подробно описал свои подозрения и запросил ордер на арест и ордер на обыск. После этого он позвонил в полицию, назвал свое имя и местонахождение и запросил две гражданские полицейские машины для ареста и группу криминалистов из дрезденской уголовной полиции для обыска.
— Приезжайте в гражданской одежде — тихо, незаметно и без мигалок, — объяснил Снейдер. — Я не хочу вызывать большой переполох на территории предприятия.
Фогель все это время слушал, его лицо с каждой минутой становилось все краснее.
Кто-то постучал в дверь, но прежде, чем Фогель успел что-либо сказать, Снейдер крикнул:
— Не сейчас!
Они дождались, когда перед офисным зданием остановились несколько машин и из них вышли мужчины и женщины в деловых костюмах. Фогель хотел что-то сказать, но Снейдер резко его перебил:
— Не раздражайте меня! Дело раскрыто, и меня больше не интересует, что вы хотите сказать.
Оперативники в штатском вошли в офис, арестовали Лутца Фогеля и вывели его на улицу к одной из полицейских машин. Тем временем Снейдер разъяснил дальнейшие действия остальным полицейским. Половина из них осталась на месте и следила за тем, чтобы никто из сотрудников не сбежал, никуда не позвонил и не уничтожил улики в офисе. Позже прибудет группа криминалистов и конфискует все компьютеры. Тем временем патруль в штатском вместе со Снейдером и Фогелем выехал на биогазовую станцию. Фогель сидел в наручниках рядом с женщиной-полицейским на заднем сиденье, Снейдер — спереди вместе с водителем. Поездка должна была занять около двадцати минут.
— Что он сделал? — с любопытством спросил водитель.
Снейдер набирал сообщение на своем телефоне.
— Он ферментировал множество тел на своей биогазовой установке, — заявил он.
— Чушь собачья! — возмутился сзади Фогель.
— Успокойтесь! — резко осадила его сотрудница полиции.
— Мы откачаем жидкость из всех резервуаров, — спокойно сказал Снейдер, продолжая печатать на своем мобильном телефоне. — Криминалисты обследуют каждый миллиметр. Проверят все поршни, емкости и трубопроводы. В качестве доказательства достаточно одного человеческого волоса или зуба. А я уверен, что мы много их найдем.
Фогель умолк так же быстро, как и выразил свое недовольство.
— Сколько он за это получит? — спросил водитель.
— За пособничество в убийстве, учитывая тяжесть преступления? — Снейдер поморщился. — Я думаю, как минимум десять лет без права на условно-досрочное освобождение.
— А предприятие?
— Будет навсегда закрыто.
Водитель мельком взглянул в зеркало заднего вида.
— Это станет его финансовым крахом.
— Если он наймет хорошего адвоката, его разорят одни только судебные издержки, — поправил Снейдер. И тайком, под бардачком, показал водителю поднятый большой палец. Затем сделал ему знак больше ничего не говорить. Короткого диалога было достаточно, чтобы заставить Фогеля крепко задуматься.
— Я хотел бы извиниться за свое поведение ранее, — наконец выдавил Фогель.
Снейдер молчал.
— С этого момента я буду сотрудничать.
— Заткнитесь, — прорычал Снейдер, — я пишу прокурору/
— Вы не хотите меня допросить?
— Нет.
— Я расскажу вам все немногое, что знаю, и эти полицейские — мои свидетели.
— Вы не можете рассказать мне ничего, чего мы уже не знаем!
— Я предлагаю вам сделку. Я расскажу вам, что я…
— Не заинтересован, а теперь, наконец-то, заткнитесь! Сегодня днем я представлю вас перед судьей и лично буду просить прокурора вынести максимальное наказание.
— Разве вы не хотите узнать то, что мне известно?
— Вы не знаете ничего, что могло бы меня заинтересовать!
— Я встречался с Инкой Лер всего пару раз. Я не знаю, как ее зовут в действительности, я просто знаю, что это не настоящее имя, — выпалил Фогель.
Снейдер прислушался. Он знал, что, предложи он управляющему директору сделку по собственной инициативе, тот бы на нее не пошел. Такие люди всегда хотели чувствовать, что это была их идея и что они хозяева своей судьбы.
— Инка Лер не выглядит опасной, но, насколько мне известно, она обычно вооружена, — продолжал Фогель. — Ваши люди должны быть осторожны. Я не знаю точно, что она делает у резервуара, я знаю только, что должен отключить все камеры и отослать людей с территории на час из-за срочных работ по техобслуживанию. Взамен раз в год мы можем выставить ее компании счет на 200 000 евро. — Фогель сглотнул. — Больше я ничего не знаю, клянусь.
Снейдер никак не отреагировал на признание. Он незаметно отправил Марку эсэмэс. «Эта женщина — Инка Лер, скорее всего, она вооружена». Затем повернулся к Фогелю и протянул ему свой мобильный телефон.
— Отошлите своих людей с территории, но камеры оставьте включенными!
Территория биогазовой станции, обнесенная проволочным забором, обезлюдела, как и распорядился Фогель.
После того как полицейская машина остановилась перед запертыми въездными воротами, Фогель наклонился вперед и указал на самый большой резервуар, который находился в дальнем конце, у опушки леса.
— Вероятно, она уже там. Это не наш фургон.
Рядом с ферментером, прямо у металлической лестницы, стоял белый фургон. Но Инки Лер нигде не было видно.
— Где она? — спросил Снейдер.
— Наверное, уже наверху, у ревизионной шахты, с другой стороны резервуара, — простонал Фогель с пересохшим горлом.
Снейдер вылез. В нос ему ударил запах коровьего навоза. Марк и Мийю уже стояли перед входом, пытаясь открыть ворота.
— Вы оставайтесь здесь и следите, чтобы этот ублюдок не сбежал, — сказал Снейдер двум полицейским. — И вызовите подкрепление. Ваши коллеги должны окружить территорию и перекрыть подъездные пути. — Инка Лер оказалась в ловушке. — И припаркуйте машину так, чтобы ее не было видно с ферментера… — Он на мгновение задумался. — У вас есть бронежилеты?
— Два.
Женщина вышла из машины, достала из багажника два тяжелых кевларовых жилета и передала Снейдеру. Он взял их, затем наклонился к Фогелю и протянул руку:
— Ключи от комплекса.
Фогель в наручниках с трудом выудил из кармана брюк связку ключей с пейджером, которую Снейдер бросил Марку. Тот отпер ворота. К тому времени Снейдер уже подошел к ним и вручил жилеты.
— Наденьте.
Мийю тут же возразила:
— Но у вас…
— Надевайте!
Снейдер вытащил пистолет из кобуры, проверил магазин и указал на белый фургон рядом с самым дальним ферментером.
— Она там.
Мийю и Марк застегнули липучки. Один за другим они проскользнули через ворота и, пригнувшись, побежали по территории в тени резервуаров. Они быстро добрались до дальнего ферментера, который был наверняка больше тридцати метров в диаметре.
Вокруг не было ни души. Задняя часть резервуара с ревизионной шахтой располагалась со стороны леса — в данном случае, лесного массива без каких-либо пешеходных троп. Это место идеально подходило для того, чтобы избавиться от трупа, даже днем.
Мийю и Марк также достали и зарядили свое табельное оружие. Запыхавшись, они добрались до ферментера. Снейдер был последним, у него снова разболелось бедро, и он тяжело дышал.
— Она нужна нам живой, — прошептал он.
Мийю кивнула.
Задняя дверь фургона стояла открытой, но на полу лежала только черная пластиковая пленка. Снейдер подошел к водительской двери. Она была не заперта, ключ торчал в замке зажигания. Снейдер залез в машину, вынул ключ и положил его в карман пиджака. «Это была твоя последняя поездка, девочка!» Затем он кивнул в сторону металлической лестницы.
Друг за другом они как можно тише начали красться вверх. Достигнув середины пути, Снейдер посмотрел в сторону входа на территорию. Полицейские уже припарковали свою машину так, что ее больше не было видно.
Снейдер медленно продолжал подниматься. Либо у Инки Лер был сообщник, либо она была достаточно сильна, чтобы самостоятельно втащить тела наверх. Либо она здесь совсем по другой причине.
Когда они добрались до обходной площадки с перилами всего лишь по пояс, Снейдер почувствовал, как ветер свистит у него в ушах. Он приложил указательный палец к губам. Затем кивнул налево. Мийю и Марк должны были обойти купол с этой стороны — сам он пойдет с другой. Чтобы встретиться сзади. По его сигналу они двинулись в путь.
Теперь Снейдер тоже зарядил свой «глок» и медленно пошел по металлической решетке, стараясь не шуметь. Краем глаза он заметил, как к территории подъехал черный БМВ. Служебный автомобиль БКА! Из него вышел Пуласки. Полицейские, скорее всего, проинформируют его о ситуации, отгонят его машину, и затем он обязательно поднимется к ним.
Снейдер сосредоточенно шагал дальше. Затем он услышал голос Марка:
— Федеральное ведомство уголовной полиции! Не двигаться! Вы арестованы!
Снейдер поспешил. Через несколько шагов он увидел седую женщину в черных брюках и сером кардигане, стоявшую к нему спиной и державшую в поднятой руке телефон. Рядом с ней была открыта дверь в ревизионную шахту, защитная решетка откинута. Из резервуара поднимался отвратительный запах гниения, который доносился и до Снейдера.
У ее ног лежала куча зеленых мешков для органических отходов, которые она, очевидно, собиралась сбросить в резервуар. Было несложно понять, что находилось внутри. Судя по очертаниям, отрубленные конечности, головы и туловище человека.
Женщина столкнула ногой один из мешков через край шахты, после чего он с глухим стуком упал в бродильный чан и, пузырясь, затонул.
— Не двигаться! — повторил Марк.
Мийю стояла по диагонали позади Марка, также держа оружие наготове и широко расставив ноги, как ее учили в академии. Мийю целилась женщине в голову, Марк — в грудь. Оба были сосредоточены и ни на секунду не сводили глаз с женщины.
Снейдер подкрался ближе. Оставалось всего четыре метра. Он также держал женщину на прицеле. Она его пока не заметила. Одной рукой она все еще прижимала телефон к уху.
— Инка Лер! — крикнул Марк. — Бросьте трубку и поднимите обе руки вверх!
— Я не Инка Лер, — спокойно сказала женщина. — Кто это вообще?
— Вы та женщина, которая подписала учредительный договор с поддельным удостоверением личности, — пояснила Мийю.
Голос женщины звучал так, будто она улыбалась.
— Значит, это вы уже знаете. Дети, а вы не слишком малы, чтобы ловить преступников?
— Бросьте трубку! — снова крикнул Марк.
Женщина повернула голову в сторону телефона.
— Они нас вычислили, план Б, — прошептала она и в тот же момент молниеносным движением, которого Снейдер никак не ожидал, выхватила из-под кардигана пистолет.
Она вскинула руку, но Мийю и Марк заколебались. «Вот чертовка!» Сам он стоял позади женщины на линии огня.
— Уберите оружие! — приказала женщина. — Иначе…
Снейдер выстрелил. Пуля попала женщине сзади в правое плечо. Из ее пистолета тоже раздался выстрел, но пуля отскочила от перил. Женщина шатнулась, сделала шаг вперед и упала на колени. Со стоном попыталась опереться на железные перила, не выпуская из рук пистолета и телефона.
— Все кончено, бросьте пистолет! — сказал Снейдер, подходя ближе.
Она даже не попыталась повернуться. А просто выпустила пистолет из руки. Оружие с грохотом упало на решетку, отскочило и полетело вниз. Дрожа, женщина подняла руку. Из раны на плече по спине текла кровь. Пуля, должно быть, вышла спереди.
— Не двигаться! — приказал Снейдер.
Женщина теребила воротник кардигана. Снейдер подошел ближе и увидел, что она снимает зеленую брошь. Острая игла выскочила из держателя.
— Руки прочь! — закричал он.
Но женщина так глубоко вонзила себе иглу в шею, что из раны хлынула кровь. Вскоре ее тело безвольно завалилось на бок.
Снейдер бросился вперед и попытался поймать ее, Марк тоже хотел схватить ее. Но она упала боком в проем шахты.
— Сотовый телефон! — крикнул Снейдер.
Марк не успел его поймать. В последнюю секунду Снейдер попытался схватить женщину за ногу, но она уже слишком глубоко провалилась в резервуар. В следующий момент она исчезла в ревизионной шахте, а у него в руке осталась только ее туфля. С хлюпаньем и глухим стуком ее тело упало в жижу. А вместе с ним и телефон. Через дверь шахты наружу вырвался отвратительный запах.
Снейдер выронил туфлю и сердито сунул пистолет в кобуру. «Кому ты звонила?»
Он услышал позади себя шаги. Это был Пуласки. Он приближался, пошатываясь и с выражением ужаса на лице.
— Не надо! — Снейдер направился к нему и схватил за плечи, чтобы не пустить дальше, но Пуласки вырвался, на нетвердых ногах дошел до отверстия шахты и упал на колени перед мусорными мешками.
— Нет! — закричал Пуласки. Слезы текли по его щекам. Он голыми руками разрывал мешки и вытаскивал части тел. Плоть была свежей, кожа белой — кровь, видимо, свернулась совсем недавно.
Пока Марк с ужасом наблюдал, как Пуласки отчаянно разрывает один мешок за другим, Мийю протиснулась мимо него к Снейдеру.
— Он уничтожает улики, — прошептала она.
— Я знаю, — холодно сказал Снейдер. — Оставьте его в покое! — Он не знал, хватило бы у него на месте Пуласки самообладания дождаться криминалистов, чтобы заглянуть в мешки. Вероятно, нет.
Снейдер наблюдал за ним, и ледяной холод сжимал его сердце. Разрезы выглядели так, будто конечности были аккуратно отпилены электропилой. Марк отвернулся, борясь с рвотными позывами, перегнулся через перила и хватал ртом воздух.
После того как Пуласки разорвал все мешки и перерыл их содержимое, он прислонился к прутьям, подтянул колени и закрыл лицо руками.
Снейдер уставился на гору серо-белых частей тела, влажно блестевших на солнце.
— Она там?
— Нет! — взвыл Пуласки.
Мийю указала на ревизионную шахту:
— Может быть, она уже?..
— Закройте рот! — резко оборвал Снейдер.
Мийю поморщилась:
— Нужно откачать содержимое из резервуара.
Снейдер кивнул:
— Да, придется. — Только тогда они узнают, находится ли там тело Ясмин. И только тогда найдут Инку Лер, смогут установить ее личность и изъять ее мобильный телефон для анализа.
— Мы должны выяснить, кому она звонила… — настаивала Мийю.
— Я знаю! — Снейдер почувствовал острую головную боль. На зачистку ферментера уйдет как минимум полдня. Между тем у них оставалось все меньше времени. Сообщники Инки Лер покинут страну и скроются неизвестно где.
Марк опустился на колени рядом с Пуласки и положил руку ему на плечо.
— Мне очень жаль, — прошептал он.
Снейдер поднял глаза. Вдалеке в разных местах вспыхнули синие мигалки. Подъехало несколько полицейских машин. Дороги были перекрыты, но все заграждения оказались совершенно напрасными. Снейдер уставился на разорванные мешки и их содержимое. Здесь, на территории биогазовой станции, женщине наверняка никто не помогал.
«Что такое план Б?»
Внезапно Снейдер поднял глаза. Он знал, как они могли выяснить, кому она звонила.
Пока полиция оцепляла территорию биогазовой станции, они спустились с третьего резервуара. Тут же приехали коллеги из уголовной полиции, и с этого момента все происходило довольно быстро.
Спустя десять минут Пуласки уже сидел в машине скорой помощи, принимал успокоительное и разговаривал с врачом. Тем временем группа криминалистов с помощью своего оборудования обследовала фургон Инки Лер и оставшиеся части тела на обходной площадке.
— Нам нужно осушить резервуар, — настаивал Марк.
— Не сейчас!
Снейдер отошел от машины скорой помощи и прижал мобильный телефон к уху. Он кратко изложил факты прокурору Франке, прежде чем перейти к самому важному моменту.
— …И вот почему нам необходимо знать, кому звонила Инка Лер. И НЕМЕДЛЕННО! В противном случае остальная часть группы сбежит за границу, и мы никогда их не поймаем.
— Снейдер, я…
— Просто для ясности: это может раскрыть более сотни дел о пропавших без вести людях за последние три десятилетия!
— Я вас понимаю, но как нам это сделать? Опустить в бассейн водолаза, чтобы достать ее мобильный телефон?
— В этом нет необходимости. Инка Лер недавно звонила управляющему директору биогазовой установки на стационарный телефон в офисе и оставила сообщение на автоответчике. — Снейдер дал ему номер Лутца Фогеля и точное время звонка.
— Я понял, трассировка данных с устройства Лутца Фогеля.
— Правильно, и как только у нас будет номер мобильного телефона Инки Лер, мы запросим номер ее последнего исходящего звонка. Тогда мы найдем человека, которого она предупредила, а через него и всю остальную группу.
— Хорошо, — вздохнул Франке. — Я все записал. — На всякий случай он повторил данные.
— Вы должны немедленно задействовать все ресурсы, — призвал Снейдер. — И все должно происходить быстрее, чем несколько дней назад, когда я был у вас на поле для гольфа.
— Да, я уже понял. Есть ли шанс, что Ясмин Пуласки еще жива?
Снейдер обернулся. Кроме Марка, рядом с ним никого не было. Тем не менее он понизил голос:
— Нет, я так не думаю, хотя… нет ничего невозможного. — В конце концов, они нашли Сабину Немез живой — может, у них и во второй раз получится.
Снейдер завершил разговор, затем они направились к машине скорой помощи и издалека услышали, что Пуласки упорно отказывался ехать в больницу.
— Я останусь здесь, пока резервуар не будет зачищен! — крикнул он.
Снейдер забрался в кузов машины.
— Пока в этом нет необходимости.
— Неужели! — Пуласки сел на кушетке. — Мы ведь ищем не вашу дочь!
— Успокойтесь.
— Я не хочу успо…
— Помолчите, или я удалю вас за помеху следствию!
— Вы не посмеете.
— Не рискуйте.
— Если моя дочь мертва из-за вашей газетной статьи, я убью вас, клянусь!
Снейдер проигнорировал угрозу и сел на раскладной табурет рядом с Пуласки.
— Скоро мы узнаем, кому звонила Инка Лер. — Затем он объяснил Пуласки дальнейшие шаги.
Мужчина действительно успокоился, и через десять минут лекарство, которое дала ему врач, начало действовать. Глаза Пуласки остекленели, он снова смог нормально дышать и расслабился. Но все равно хотел дождаться на месте результатов отслеживания телефонных данных, поэтому машина скорой помощи пока оставалась на территории.
— Мне нужна одна из ваших сигарет… — пробормотал Пуласки.
— Вы, должно быть, шутите! — выпалил Снейдер.
Врач тоже бросила на него раздраженный взгляд.
Пуласки протянул руку.
— Не болтайте впустую и дайте мне сигаретку…
— Здесь не курят! — заявила врач.
Снейдер проигнорировал ее слова и закурил самокрутку, которую передал Пуласки.
— Уму непостижимо! — воскликнула врач.
Снейдер повернулся и достал из стоявшей позади него миски деревянный шпатель для языка.
— Этим вы можете очистить язык от холодного дыма.
— Вы омерзительны!
— Я знаю, и поэтому… — Зазвонил мобильный телефон Снейдера. — Это Франке! — Он поднял глаза. — Выйдите из машины, — сказал он врачу. — Она конфискована.
— По какому праву?
Снейдер на мгновение приподнял пиджак и указал на табельное оружие в кобуре.
— Она мне понадобится в течение следующих нескольких минут в качестве следственного бюро.
Врач встала и в ярости протиснулась мимо него наружу.
— Молитесь, чтобы не оказаться в больнице, когда у меня в руке будет скальпель.
Снейдер оскалил зубы.
— Я и молиться?
Он щелкнул пальцами, после чего Марк забрался в машину и достал из сумки свой ноутбук. Затем он ответил на звонок:
— Теперь я хочу услышать только хорошие новости.
— Они у меня есть, — заверил его Франке. — Женщину, на которую зарегистрирован сотовый телефон, зовут Герда Бём. У нее есть судимость за незаконное хранение оружия. Я посмотрел ее досье.
— Маленькая, миниатюрная, лет шестидесяти пяти?
— Да, это она! Номер ее мобильного телефона…
— Неинтересно, — перебил Снейдер. — Кому был последний звонок?
— Некоему Отто Йегеру.
Снейдер посмотрел на Марка и повторил имя. Это означало, что теперь у них был третий член бывшей группы Штази, после Гётца Хильдебрандта и Герды Бём.
— И где он живет?
Снейдер переключил телефон на громкую связь. Тем временем Мийю тоже подошла к машине, встала у двери и заглянула внутрь.
— В Цвиккау, — раздался голос Франке из телефона. — Чтобы узнать больше, мне придется…
— Нет необходимости, — перебил Марк. — Я уже нашел. Живет в садовом товариществе Зонненланд-ам-Брюкенберг в Цвиккау.
Снейдер вопросительно посмотрел на Пуласки.
— Чуть больше пятидесяти километров к югу отсюда.
— Франке, вы слышали? — спросил Снейдер. — Нам немедленно нужен ордер на арест этого человека, необходимо объявить его в розыск. Полицейские патрули на вокзале Цвиккау, проверки на выездах и информация во всех аэропортах. Он нам нужен живым!
— Я об этом позабочусь.
Снейдер завершил разговор и потер виски.
— А имя Отто Йегера фигурирует в имеющихся у нас личных делах Штази?
Марк поднял глаза от своего ноутбука.
— Сначала мне нужно просмотреть документы…
— Да, в деле номер 741, — не задумываясь, ответила Мийю, — но ничего, связанного с полковником.
Снейдер кивнул.
— Эти ребята, вероятно, позаботились о том, чтобы между ними не было никаких связей, — размышлял он вслух, — но как только мы поймаем Отто Йегера, мы поймаем и остальных.
Пуласки с трудом спустил ноги с кушетки.
— Хорошая работа, Снейдер, — прохрипел он, от сигаретного дыма у него на глазах выступили слезы.
— Мы его еще не поймали, — сказал Снейдер, сдерживая растущую эйфорию. — Вот почему мы сейчас едем в Цвиккау, а вы остаетесь здесь, — решил он.
Пуласки запротестовал, но Снейдер перебил его:
— В вашем нынешнем состоянии от вас мало толку. Дайте себе передышку, постарайтесь расслабиться… и не выкуривайте все сразу.
Снейдер выбрался из машины скорой помощи и подозвал врача.
— Позаботьтесь о вашем пациенте. Нам нужно идти.
— Так быстро? — язвительно спросила она. — Я надеялась, что вы еще останетесь, чтобы продолжить меня оскорблять.
— Извините, но я достаю только тех, кого могу хотя бы немного терпеть, — возразил Снейдер и ушел.
— Нужно отдать вам должное, — крикнула она ему вслед. — Вы последовательны в своей недружелюбности.
«Точно подмечено!» Снейдер расположился на переднем сиденье служебной машины БКА, Мийю — на заднем, а Марк сел за руль. Когда они покидали территорию «Био-газэнерджи», Снейдер уже вводил адрес Отто Йегера в навигатор. Пуласки оказался прав; до Цвиккау было около пятидесяти километров, и, по расчетам их навигационной системы, дорога должна была занять пятьдесят пять минут.
Марк выжал педаль газа, проехал за Рохлицем несколько перекрестков на желтый свет и совершал смелые обгоны. Снейдер обернулся назад. Мийю не смотрела в окно. Она сидела неподвижно, сгорбившись, сосредоточенно глядя в свой планшет и бормоча себе под нос какие-то цифры.
Минуты тянулись медленно. На полпути Снейдер снова позвонил Франке. По его тону было ясно, что прокурор не в духе.
— Вы его уже поймали? — спросил Снейдер.
— Полиция действительно застала его врасплох в садовом домике, — пробормотал Франке. — Он как раз доставал свой паспорт, документы и деньги из ниши в половицах.
— Где он сейчас?
— Ну, он…
— Что? Он мертв? — крикнул Снейдер.
— Нет, он ушел от нас.
— Идиоты! Чертовы идиоты! — выругался Снейдер, стуча по приборной панели. — Как можно сбежать с садового участка? Пешком? На велосипеде?
— Да, пешком, — признался Франке.
Снейдер переключился на громкую связь.
— И полицейские не погнались за ним?
— Погнались, он ударил одного из них кухонным ножом у задней стены своего дома, а остальные трое последовали за ним. Он сбежал из поселения вдоль берега Цвиккауэр-Мульде через мост Парадисбрюкке в жилой район с панельными домами.
— Ему больше шестидесяти лет, — вмешалась Мийю сзади. — Как он мог уйти от троих полицейских?
— В настоящее время я на связи с руководителем розыска, — пояснил Франке. — Насколько мне известно, во время побега Йегер нанес ножевые ранения нескольким прохожим.
— Что? — крикнул Снейдер.
— Женщина и двое мужчин тяжело ранены, — пояснил Франке.
— Умный ублюдок! — выругался Снейдер. — Он хотел избавиться от преследователей.
— Ему это удалось, — признал Франке. — Сотрудникам полиции пришлось вызвать скорую и оказать первую помощь. За ним последовал только один полицейский.
— Где сейчас Йегер? — простонал Снейдер.
— Спрятался в самом большом панельном доме рядом с рекой. Здание в настоящее время оцеплено, но там несколько сотен квартир.
Снейдер сжал телефон так крепко, что затрещал футляр.
— У меня есть адрес, — сказала Мийю сзади.
— Он нам обязательно нужен живым! — шипя сквозь зубы, напомнил Снейдер прокурору и прервал связь.
Полчаса спустя Снейдер стоял рядом со скамейкой на детской игровой площадке, глядя на панельное здание. Одиннадцать этажей. Белые, серые и оранжевые фасады чередовались полосами. В большинстве квартир имелись балконы, с любовью украшенные навесами, зонтиками, цветочными ящиками и деревянными решетками для растений. Но идиллический вид оказался обманчивым; в тот момент это была зона высокого риска. Полиция уже перекрыла выходы из многоквартирного дома, разместила сотрудников в зеленых зонах и заблокировала въезды полицейскими машинами. Марк находился с полицейскими, а Мийю сидела на скамейке рядом со Снейдером. Они сосредоточенно смотрели на длинный жилой комплекс.
Мийю, казалось, даже не заметила, что к ним подошел полицейский. Он остановился перед скамейкой и хотел что-то сказать, но Мийю опередила его:
— Вы загораживаете мне обзор, отойдите.
Мужчина уставился на Снейдера.
— Сделайте то, что она сказала, — потребовал Снейдер.
Полицейский отошел в сторону.
— Я предполагаю, что вы Снейдер. Я руковожу операцией. Меня зовут…
— Мне все равно, как вас зовут. Проинформируйте меня о ситуации. — Снейдер поднял руку и вытянул три пальца. — В трех коротких и четких предложениях!
Мужчина сглотнул, пробормотал что-то уничижительное о БКА, затем сказал:
— Предполагаемый подозреваемый мог…
— Это не предполагаемый подозреваемый! — прервал его Снейдер. — Отто Йегер — бывший офицер Штази, и он причастен к исчезновению не менее ста человек за последние тридцать лет. Он также нанес ножевые ранения нескольким людям во время своего побега. — Снейдер с вызовом посмотрел на полицейского.
— Да, так вот этот Отто Йегер проник в здание. — Полицейский указал на одну из входных дверей. — Оттуда он не может попасть во двор или в другие подъезды дома.
— Поэтому он в ловушке, — заявил Снейдер.
Полицейский кивнул.
— Однако он мог спрятаться в одной из пятидесяти пяти квартир.
— Или в подвале, — сказал Снейдер.
— Или на чердаке, — добавила Мийю.
— Верно. Мои люди обыскали подвалы, гаражи, кладовые и чердаки. Его там нет. К тому же мы уже проверили все квартиры.
— Все пятьдесят пять? — спросил Снейдер.
— У меня на дежурстве всего тридцать человек и…
— Я об этом не спрашивал. Все пятьдесят пять квартир?
Мужчина терпеливо вздохнул.
— Семь семей находятся в отпуске, и мы не обнаружили следов взлома на дверях их квартир. Мы обыскали оставшиеся квартиры. Но Отто Йегера нет ни в одной из них.
Снейдер крепко прижал большой палец к тыльной стороне ладони и поморщился.
— Тогда есть только две возможности: либо вы его проглядели, потому что он взял в заложники семью и угрожал им, чтобы его спрятали…
— Или он проник в одну из семи пустующих квартир, не оставив следов, — добавила Мийю.
Снейдер кивнул:
— Проверьте эти семь квартир.
— А потом? Еще раз обыскать остальные?
Снейдер махнул рукой.
— Не нужно. Если вы не нашли его в первый раз, то не сможете и во второй.
Мийю посмотрела на дом.
— Здание не очень широкое. Во всех интересующих нас квартирах окна выходят на улицу?
— Да.
Она слегка повернулась к Снейдеру, но не взглянула на него.
— У меня есть идея, как мы можем узнать, где он прячется.
— Выкладывайте!
— Нам нужно больше машин скорой помощи и машин экстренных служб с мигалками на территории. — Ее взгляд был снова направлен на фасад здания. Некоторые любопытные жители стояли на балконах, смотрели вниз или выглядывали из-за занавесок.
Внезапно Снейдер понял, к чему клонит Мийю.
— Кроме того, организуйте как можно больше пожарных машин, — распорядился он.
— Пожарных? — повторил полицейский. — Ну, если вы меня спросите…
— Но я вас не спрашиваю! Припаркуйте все машины прямо перед домом, здесь, на лужайке, и устройте настоящий переполох.
— Ладно, как хотите. Что-нибудь еще?
— Да, план всего жилого комплекса со всеми квартирами, — потребовал Снейдер.
— Лучше в цифровом формате. — Мийю дала ему свой адрес электронной почты.
— Такое будет трудно найти.
— Мой коллега Марк Крюгер поможет вам с этим, поторопитесь!
Полицейский посмотрел на них обоих, как на сумасшедших, затем молча развернулся, достал свой мобильный телефон и, звоня кому-то, удалился.
Сейчас им оставалось только ждать. Снейдер отправил Марку эсэмэс, затем сел на скамейку рядом с Мийю и закурил косяк. Мийю молчала. В отличие от Сабины Немез ей было совершенно безразлично, как Снейдер вел себя по отношению к третьим лицам. «Работа с аутистом имеет свои преимущества. Но сможет ли она выстоять?» Будучи криминальным психологом, он много знал об аутизме, однако проявления симптомов были настолько принципиально разными, что каждый аутист был уникален. Именно в этом и заключалась проблема. Ему нужно было знать, может ли он на нее положиться и сможет ли она работать следователем в БКА в долгосрочной перспективе. Если нет, то сейчас самое время принять решительные меры.
Он повернулся к Мийю.
— Вы выдержите, когда здесь начнется настоящий ад?
Она нахмурилась.
— По моему мнению, ада не существует.
— Я не имел это в виду буквально, ну, вся эта суета. Не слишком ли много для вас раздражителей?
Мийю все еще изучала окна квартир.
— Если я хочу работать следователем, мне нужно научиться с этим справляться.
— А как вы справляетесь с тем, что ваш мозг постоянно работает на полную мощность?
— Я к этому привыкла — мой мозг как мобильный телефон с бесчисленным количеством приложений, запущенных одновременно.
— А что, если батарея сядет?
— Этого нельзя допустить, поэтому я живу с фиксированными ритуалами. Одинаковые процессы требуют меньше энергии. Но когда происходит что-то непредсказуемое или нелогичное, это становится для меня серьезным испытанием.
— Люди почти всегда ведут себя нелогично. Это все усложняет, особенно в нашей профессии. — Снейдер наклонился вперед, затянулся, посмотрел на часы и снова на здание. — Почему вы хотите стать профайлером?
— Мой отец — полицейский. Когда мне было девять, я тайком взяла его кобуру, пистолет и значок из сейфа нашей квартиры, нацепила их и надела его фуражку.
— И неожиданно у вас появилась идентичность, — предположил он.
— И место в обществе, и вот тогда я решила работать в полиции.
— Хотя вы знали о своем отклонении?
Мийю продолжала наблюдать за фасадом здания.
— Я знаю, что аутизм относится к психическим расстройствам, но я не желаю излечения. Я считаю это не болезнью, а нормальной частью моей личности. Я научилась с этим справляться.
Эта женщина его восхищала. Он посмотрел на нее сбоку.
— Как аутизм проявлялся у вас в детстве?
Ей не пришлось долго думать.
— Я никогда не тянула руки к матери, чтобы она подняла меня. Я никогда не улыбалась в ответ, никогда не смотрела ей в глаза.
— Вы отвечали на вопросы?
Мийю покачала головой.
— Я не знала, что спрашивают меня. Сначала мама думала, что я плохо слышу. Поэтому я пошла в детский сад только в пять лет, а в школу — в семь.
Снейдер снова посмотрел на часы. «Боже, до сих пор ни одной машины спецслужб!»
— Позже ваши родители хотя бы развивали ваши навыки и помогали с адаптацией?
Мийю долго смотрела на здание, ее глаза блуждали туда-сюда.
— Когда мой отец узнал о моем желании пойти в полицию, я почти каждый день слышала от него, что никуда не гожусь. «Тебе не справиться с этой работой! Ты не выдержишь давления!» В конце концов моя тетя Акико рассказала мне о БКА… и о вас. — Улыбка скользнула по ее тонким губам.
— Поэтому вы не захотели стать обычным патрульным полицейским, а пошли прямиком в БКА, чтобы доказать что-то отцу?
— Не ему, а себе. Мне это нужно для уверенности в себе.
— Вы выбрали нелегкий путь.
— Для меня не существует легких путей. — Мийю бросила на него короткий взгляд. — Альтернативы нет. Я должна принять этот вызов и справиться с ним — или потерпеть неудачу.
Снейдер хотел что-то сказать, но тут наконец подъехала колонна карет скорой помощи и пожарных расчетов, за которыми следовало множество полицейских машин с мигалками. Весь транспорт припарковался прямо перед жилым комплексом.
— Начинается, — пробормотал Снейдер, потушил косяк, наклонился вперед и уперся руками в колени. — Тогда покажите, на что вы способны. — Он кивнул в сторону дома. — Где Отто Йегер?
— Я занимаюсь данным вопросом все это время.
Ее взгляд был направлен прямо перед собой, словно она изо всех сил старалась отгородиться от окружающего хаоса. Не отрывая глаз от дома, она достала из рюкзака планшет и положила его на колени. Когда включила его, раздался звуковой сигнал. Пришел мейл с планом здания. Мийю открыла план и быстро его просмотрела. Затем снова взглянула на фасад дома. Тем временем машины скорой помощи создали настоящее море огней. Люди бегали вокруг, выкрикивали команды. На балконах и за окнами началось движение. Да, такое не часто увидишь в собственном дворе.
Мийю прокручивала план вверх и вниз на планшете и показывала Снейдеру определенные квартиры.
— Здесь, здесь и здесь кто-то выглянул из окна… а на этих балконах кто-то стоял.
Понемногу они исключили все квартиры, где любопытные жители интересовались ходом операции. Если их теория была верна, то ни Отто Йегер, ни члены семьи, которых он взял в заложники, не стали бы с любопытством стоять у окна. Вместо этого они притворились бы глухими и немыми и старались вести себя как можно незаметнее.
К ним подошел начальник операции, рядом с ним был Марк с сумкой через плечо и ноутбуком под мышкой.
— Ну, теперь вы довольны? — спросил полицейский в плохом настроении.
Снейдер проигнорировал вопрос.
— Вы обыскали семь квартир?
— Да, ничего.
— Какие именно?
Марк, который принимал участие во всей операции в качестве наблюдателя, назвал им этажи и номера квартир, которые Мийю тоже мысленно исключила.
— Тогда останется только одна квартира, — наконец сказала она, выключая планшет, — в которой за все время, что мы здесь сидим, не сдвинулась ни одна занавеска и не загорелся свет.
Полицейский уставился на нее, открыв рот.
— Пятый этаж, последняя квартира справа, — сказала Мийю.
— Там наверху? — Полицейский уже наполовину поднял руку.
— Руку вниз! — приказал Снейдер. — Кто там живет?
Полицейский опустил руку и коротко переговорил с коллегой по рации.
— Пожилая чета Аренс, — сказал он. — Нам допросить их повторно?
— Нет. — Снейдер встал. — Они уже один раз обманули ваших людей. Сейчас мы сами ими займемся.
Снейдер долго звонил в дверь семьи Аренс и наконец увидел тень за глазком, затем послышался звон дверной цепочки. Дверь открылась, и пожилой сгорбленный мужчина с тростью вопросительно посмотрел на него. За его спиной стояла женщина примерно того же возраста и с любопытством заглядывала в коридор.
— Семья Аренс? — Снейдер показал свое удостоверение. — Мартен С. Снейдер, Федеральное ведомство уголовной полиции. Мы с коллегами должны обыскать эту квартиру ради вашей же безопасности. — Он протиснулся мимо пары в прихожую, за ним последовали Мийю и Марк.
На оклеенной обоями стене рядом с вешалкой для одежды висело множество черно-белых фотографий в рамках и выцветших цветных снимков 70-х и 80-х годов. Из прилегающей кухни доносился пряный запах свежеприготовленного ужина.
— Полиция уже была здесь, — любезно сказал мужчина. — У нас все в порядке.
— Правда? — спросил Снейдер.
— Да, мы в полной безопасности.
Снейдер понизил голос:
— Если я соглашусь с вами, мы будем оба неправы — и вы это знаете!
— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — вмешалась женщина. — Но сначала пройдемте. Хотите чего-нибудь выпить?
Снейдера раздражало это дружелюбие, поэтому он осматривался вокруг еще внимательнее. Это была одна из небольших квартир площадью шестьдесят квадратных метров с кухней, гостиной и спальней, без балкона.
— Вы заметили большое количество машин скорой помощи перед вашим домом? — спросил он.
— Да, но нас это не интересует.
Снейдер был на сто процентов уверен, что Отто Йегер прячется здесь. Но где? И как ему удалось так запугать пару, что они не воспользовались первой же возможностью сбежать из квартиры? Либо они с Мийю ошиблись, либо здесь что-то не так.
— Что вы ищете? — с любопытством спросила женщина.
Снейдер приложил палец к губам, затем осторожно вытащил пистолет из кобуры.
— Вы в опасности! — прошептал он.
— Что? — прохрипел старик.
— Где он? — прошептал Снейдер.
— Кто?
Он кивнул Мийю и Марку, чтобы они обыскали квартиру. С оружием наготове они вошли в гостиную, открыли шкафы, заглянули на кухню, в ванную и туалет, вошли в спальню, там тоже открыли шкафы и заглянули за шторы и под кровать. Никого!
— Вы действительно не хотите ничего выпить? — спросила женщина.
Они действительно ошиблись. Кроме пары, здесь никого не было. Снейдер убрал пистолет в кобуру.
— Он был здесь?
— Да кто же? — спросил старик. Его рука дрожала.
Эти двое совсем не были напуганы, просто немного нервничали и были слишком дружелюбны. «Нервничают, — мысленно повторил Снейдер. — Да, конечно! Но почему они нервничают? У них нет причин терять самообладание. Если только…»
Мийю нахмурилась, оглядывая спальню.
— Квартира слишком маленькая, — отметила она.
— Мы живем здесь сорок лет, уже привыкли, — объяснила женщина. — Давайте сядем на кухне и…
Мийю невозмутимо осталась стоять на месте.
— По плану площадь квартиры шестьдесят квадратных метров, и эта комната должна быть намного шире. — Она посмотрела на шкаф.
Правильно! Снейдер этого не заметил, но у него все время было смутное чувство, что здесь что-то не так. Теперь он вытащил пистолет, подошел к шкафу и снова открыл дверцы. Пахло лавандой, нафталином и старой тканью. Резким движением он сдвинул вешалки на штанге в сторону. За ними была темная дощатая перегородка.
— Что за этой перегородкой?
— Ничего, просто бетонная стена.
Мужчина взял жену под руку, словно хотел ее защитить. Снейдер постучал по перегородке. Судя по глухому звуку, за ней было пусто.
— Я хочу немедленно знать, что вы здесь ищете! — потребовала женщина, внезапно утратив все свое дружелюбие.
— У меня нет ни времени, чтобы объяснять вам это, ни цветных карандашей, чтобы нарисовать, — возразил Снейдер.
— Убирайтесь из нашей квартиры! — почти истерично закричала женщина. — И заберите с собой ваш детский сад.
«Как быстро все может измениться». Снейдер посмотрел на Мийю и Марка. Оба направили свое оружие на шкаф. Затем он размахнулся и пнул дощатую перегородку.
— Нет! — закричала женщина.
Стенка с грохотом вылетела из рамы и разлетелась на щепки. За ней находилось узкое укрытие площадью около пяти квадратных метров. Под абажуром на потолке горела маленькая лампочка. Стены были увешаны старыми флагами, плакатами и картинами. На полках лежали каски, книги, пожелтевшие журналы, форменные фуражки, пряжки для ремней, начищенные до блеска медали и старинное оружие. На полу стояли картины маслом в рамах, рядом с ними — сапоги, а на манекене висела униформа со значками.
Кладовка была забита памятными вещами времен ГДР. И тогда Снейдер понял, что Отто Йегер не брал никого в заложники, а пара спрятала его добровольно. Не случайно Отто Йегер, спасаясь от полиции, забежал именно в этот подъезд панельного дома. Видимо, Аренсы были сочувствующими с давних времен.
Снейдер направил пистолет на пожилого мужчину с коренастой фигурой бывшего боксера, который стоял рядом с манекеном. Его нос выглядел так, будто его не раз ломали, а хмурый вид еще больше подчеркивался длинным и глубоким шрамом, заменявшим одну из бровей.
— Отто Йегер? — официально спросил Снейдер
— Я слышал о вас, Снейдер, — сухо сказал мужчина. — Когда я уловил ваш акцент через стену, то понял, что вы найдете тайник. — Он держал в руках пистолет Макарова калибра 4,5 миллиметра, предположительно с одной из полок, и теперь целился коротким стволом в Снейдера. Однако его палец не лежал на спусковом крючке.
— Пистолет заряжен? — спросил Снейдер.
Йегер скривил рот. На его скулах заходили желваки.
— Нет, — наконец признался он.
— А у меня заряжен, — сказал Снейдер.
После того как полицейские увели чету Аренс и двое сотрудников заняли пост в коридоре перед входной дверью, Снейдер, Мийю, Марк и Отто Йегер остались сидеть за столом в гостиной.
Снейдер мог воспользоваться детектором лжи или сложными методами психологического допроса, но Отто Йегер раньше работал в Штази и, вероятно, знал достаточно трюков, чтобы перехитрить подобные тесты. У Снейдера было мало шансов выяснить что-либо таким способом, и Отто Йегер это знал. К тому же время работало против Снейдера, поэтому ему оставалось только применить грубый прямой метод.
— Давайте немного побеседуем, прежде чем вас уведет полиция, — начал Снейдер.
Йегер был весьма напряжен. Его руки, сжатые в кулаки размером с кувалду, лежали перед ним на столе, широкие запястья были крепко скованы наручниками.
— Я ничего не скажу без моего адвоката, — прорычал он.
— Да, да, ясно. — Снейдер закурил. — Все кончено. Ваша компания разоблачена. Герда Бём мертва. Мы раскрыли вас благодаря объявлениям в газете «Зэксише Цайтунг». И постепенно поднимем все старые дела. — Он глубоко затянулся. — От юриста Хагедорн, которая исчезла на парковке аэропорта Дрездена в 1989 году, до похищения судьи Хайнца Герлаха.
Йегер молчал.
— И поэтому… — продолжил Снейдер, но его прервала вошедшая сотрудница полиции, которая наклонилась к нему и прошептала на ухо:
— Начальник операции просил меня передать вам, что фрау Аренс — старшая сестра Отто Йегера.
Снейдер кивнул, но виду не подал и подождал, пока женщина уйдет.
— Вы кажетесь стойким человеком, — сказал он Йегеру, наклонившись вперед. — А как насчет четы Аренс? Я могу хорошенько прижать обоих. Вы наверняка знаете, что предварительное заключение часто длится много месяцев, иногда даже лет, и условия там хуже, чем в тюрьме.
Йегер молчал.
— Эти двое будут разлучены и, вероятно, увидят друг друга еще один, последний, раз в жизни, когда через год или больше им огласят вердикт суда — если они к тому времени будут еще живы и здоровы.
Йегер стиснул зубы.
— Вы хотите меня шантажировать?
— Нет, — холодно улыбнулся Снейдер, — я лишь предоставляю вам право решить, как сложится будущее четы Аренс. Еще несколько лет в этой квартире с их шкафом, полным прекрасных воспоминаний о ГДР, или в холодной, пустой камере, из которой они точно никогда не выйдут живыми.
— Мне совершенно безразлична чета Аренс.
— Ваша родная сестра? — Снейдер на мгновение поднял брови, затем понизил голос: — Я очень сурово обойдусь с этой женщиной, обещаю вам.
Йегер напряг мышцы.
— Моя сестра и ее муж не имеют к этому никакого отношения. — Он сделал паузу. — Что вы хотите знать?
Снейдер коротко улыбнулся.
— Вы берете один заказ в квартал, верно?
Йегер неохотно кивнул.
— 500 000 евро за работу?
Йегер пожал широкими плечами.
— Зависит от обстоятельств. Иногда предлагают больше, иногда меньше.
— Что вы и ваши коллеги делали с деньгами? В конце концов, вы живете в садовом домике, — отметил Снейдер.
Отто сохранял спокойствие.
— Я могу говорить только за себя. Своей долей я поддерживал борьбу моих товарищей-социалистов за рубежом.
— И Герда тоже? Не похоже, чтобы она тратила огромные суммы на свой образ жизни.
Отто стиснул зубы.
— Мы были довольно схожи.
— Вы считаете себя идеалистом?
— Разве не все в каком-то смысле идеалисты?
Снейдер не стал вступать в дискуссию.
— Очередь из новых клиентов большая?
— Не особенно.
— Значит, в среднем вы получаете не много предложений на объявления в газете?
Йегер поморщился.
— Четыре-пять в квартал.
— Как ваши клиенты узнают о вашем существовании? Сарафанное радио?
— Мы никогда не делали себе рекламу. Наоборот. Всегда были осторожны, чтобы никто о нас не узнал, но, когда клиенты довольны, молва разносится. Нас рекомендуют другим.
— Старое правило — с довольными клиентами еще ни один бизнес не рухнул. — Снейдер улыбнулся. — Но как ваши эксклюзивные клиенты узнавали, что им нужно отвечать на ваши объявления, используя соответствующий пароль — название концерта Вивальди? Тоже сарафанное радио?
Йегер кивнул.
— Почему вы создали такую сложную систему с объявлениями и кодами?
Йегер наклонился вперед.
— А вы как думаете? Просто мера предосторожности, чтобы к нам не повалили толпами глупые мелкие жулики. Именно поэтому нас так долго никто не замечал.
Снейдер кивнул.
— У кого достаточно денег, чтобы навсегда избавиться от человека, нанимает вашу фирму, верно? Хорошая бизнес-идея с биогазовой установкой, автомобильным прессом и мусоросжигательным заводом.
Йегер снова промолчал, и Снейдер воспринял это как подтверждение своих слов. Он посерьезнел.
— Где вы берете информацию, необходимую для планирования?
— Мы поддерживаем контакты с бывшими коллегами-полицейскими, вышедшими на пенсию, которые до сих пор регулярно встречаются на рождественских вечеринках и полицейских балах.
— Какие критерии вы используете при выборе заказа?
— Безопасность превыше всего. Если работа слишком опасна и вероятность того, что кто-то из нас может пострадать, слишком высока, мы отказываемся. Пусть даже клиент предлагает двойной гонорар.
— Вы никогда не рисковали?
— Если этого можно было избежать, то нет. Я не променял бы ни одной спокойной ночи на шанс получить дополнительную прибыль.
— Когда еще вы от чего-то отказывались?
— Когда заказ был срочным и мы не имели достаточно времени на подготовку или когда нужно было слишком далеко ехать… — Йегер сжимал и разжимал кулаки и напрягал бицепсы. — Если бы нам пришлось нанимать дополнительных людей или если бы речь шла о детях.
— Значит, Хайнц Герлах был идеальным заказом.
Йегер молчал.
— И у вас не было никаких сомнений по поводу падчерицы Герлаха?
— Ей было уже девятнадцать.
«Было». В голове у Снейдера зазвенели тревожные колокольчики, но он не выдал своего беспокойства. К счастью, Марк тоже сделал бесстрастное лицо, а Мийю и так стояла неподвижно рядом с ним.
— Почему вы похитили не только судью, но и его жену и падчерицу? В соответствии с заказом?
— Я не буду на это отвечать.
— Вы наверняка уже знаете, что похитили не того человека, а именно — Ясмин Пуласки, — заявил Снейдер. — Она еще жива?
Йегер глубоко вздохнул.
— Я не знаю.
— Вы не знаете?
Йегер покачал головой.
— Это не входило в мою зону ответственности.
— Тогда в чью?
Йегер молчал.
— Это решала Герда Бём? — Снейдер ждал, но ответа не получил. — Сколько еще активных участников в вашей группе? — Снейдер затянулся сигаретой, надолго задержал дым в легких, а затем медленно выдохнул. — Три… два… один? — Веко Йегера предательски дернулось. — Значит, еще один, — заметил Снейдер. — Как его зовут и где я могу его найти?
— Думаю, я уже достаточно вам рассказал, — проворчал Йегер.
— Как зовут этого коллегу?
— Я сказал, достаточно! — Йегер напряг мышцы и дернул наручники. — Вы получили ответы. Теперь освободите мою сестру и ее мужа. Я также хочу немедленно позвонить своему адвокату.
Йегер был умным малым. Он подыгрывал и слушал вопросы Снейдера, пока не узнал все, что им было известно. «Ты просто хотел выяснить, насколько близко мы подобрались к твоему коллеге! И теперь, когда мы хотим узнать больше о твоем товарище, ты замкнулся».
Снейдер откинулся назад.
— Вы получите свой звонок — но я позвоню за вас.
— Согласен. — Йегер дал ему имя и номер телефона своего адвоката.
«Доктор Лоренцен». Снейдер знал этого человека, коррумпированного адвоката по уголовным делам, который использовал все имеющиеся в его распоряжении средства и специализировался на сложных уголовных делах.
— Хорошо, я дам ему знать, что вы здесь, — улыбнулся Снейдер.
Марк посмотрел на него с удивлением:
— И это все?
Снейдер кивнул:
— Это все. — Он взял свой мобильный телефон, но, прежде чем набрать номер адвоката, снова взглянул на Йегера: — Однако мое условие заключается в том, чтобы вы говорили с ним здесь, в этой комнате. Максимум десять минут. Мы будем ждать перед квартирой. Затем вас доставят прямо к судье и немедленно поместят в камеру предварительного заключения. Согласны?
— У меня есть выбор?
— Или это, или ничего, — ответил Снейдер.
Йегер кивнул, и Снейдер набрал номер Лоренцена.
Три четверти часа спустя Снейдер и Отто Йегер все еще сидели в квартире, ожидая адвоката Йегера. Было уже начало седьмого.
— Мы закончили, — наконец сказал один из криминалистов.
Он и его коллеги перевернули все в квартире вверх дном, конфисковали оружие из секретной комнаты и опечатали двери в ванную, гостиную и спальню. Снейдеру и Йегеру осталась только полупустая кухня, где они могли сидеть друг напротив друга. В целях безопасности полиция демонтировала старый стационарный телефон и убрала все столовые приборы из кухонных ящиков.
Тем временем Снейдер выяснил, что супруги Аренс на самом деле не имели никакого отношения к полковнику Хильдебрандту, Герде Бём и фирме. Они были просто родственниками Отто Йегера и, как и он, членами коммунистической партии. Они наверняка знали, что он преступник, и предложили ему укрытие на случай чрезвычайной ситуации, но в остальном не имели ни малейшего представления о его махинациях.
У Снейдера зазвонил мобильный телефон. На экране высветился номер Пуласки, и Снейдер сбросил звонок. В настоящий момент у него не было желания дискутировать с Пуласки. Буквально через минуту от него пришло эсэмэс: «Не могу больше торчать в больнице! Где вы?»
Снейдер раздраженно напечатал короткий ответ: «Цвиккау — делаем успехи — свяжусь с вами позже!» На этом вопрос был для него закрыт. Вскоре Снейдер получил долгожданный звонок от Марка. Он и Мийю сидели в полицейском автобусе перед домом, где все еще допрашивали чету Аренс.
— Лоренцен здесь, — сообщил Марк.
— Пусть поднимется. До скорого. — Снейдер положил мобильный телефон в карман пиджака. — Ваш адвокат сейчас подойдет.
Йегер лишь кивнул. Он не произнес ни слова с момента окончания допроса, а просто размышлял и смотрел в окно.
Снейдер встал.
— Кофе?
Йегер покачал головой, после чего Снейдер заварил себе чашку крепкого кофе. Он повесил пиджак на спинку стула, ослабил галстук, закатал рукава и прислонился к раковине, прихлебывая горячий кофе. Вскоре на лестничной клетке послышался звук подбитых гвоздями ботинок. Пришел доктор Лоренцен. Перед дверью квартиры полицейские забрали у него мобильный телефон, авторучку и связку ключей со швейцарским ножом. Убедившись, что у него нет с собой другого оружия, которое он мог бы тайно передать своему клиенту, они пригласили его пройти на кухню.
Лоренцен был высоким статным мужчиной с густыми бакенбардами и широкими тюленьими усами. Его костюм был таким же потрепанным, как и характер, а галстук висел так же криво, как его представление о морали и справедливости.
— Снейдер, — лишь сказал он и кивнул ему. В его глазах читалось глубокое презрение. Но это было взаимно.
Лоренцен не протянул руку Снейдеру, но он все равно бы ее не пожал.
— У вас есть десять минут, после чего вашего клиента доставят к судье.
— В чем вы его обвиняете?
— Пусть он вам сам объяснит.
Снейдер взял чашку и вышел из квартиры. Дверь за ним закрылась. Коридор и лестничная клетка были оцеплены полицией, а перед дверью стояли еще два сотрудника дрезденского спецназа, вооруженные до зубов и в полной экипировке.
Снейдер небрежно поставил чашку с кофе на ступеньку и поспешил по лестнице на нижний этаж. Там его уже ждал Марк. К его телефону были подключены наушники; один он вставил себе в ухо, а второй протянул Снейдеру.
— Ты записываешь разговор? — прошептал Снейдер.
Марк кивнул.
— Качество плохое, но тебе не обязательно говорить шепотом, я отключил микрофон.
Снейдер вставил наушник в ухо. Качество связи было не самым лучшим, но все равно можно было разобрать, о чем говорили на кухне. Когда Снейдер положил свой мобильный телефон в карман пиджака на кухне, он не прервал разговор с Марком, а только сделал вид. Марк тоже не повесил трубку, так что телефонное соединение было активным уже более десяти минут.
«— В этой квартире есть жучки? — спросил Лоренцен. На его голос накладывался треск.
— Нет, — ответил Йегер. — Это совершенно обычная квартира. Моя сестра живет здесь со своим мужем.
— Но, может, копы где-нибудь спрятали?
— Я внимательно следил за криминалистами. Они ничего не установили. — Кто-то включил радио.
— Направленные микрофоны? — Голос Лоренцена заглушался шумом радио, а через карман пиджака Снейдера звучал еще глуше, и его было трудно разобрать.
Подвинули стул.
— На всякий случай опустим жалюзи. — Раздался дребезжащий звук. После этого радио включили еще громче. — Итак, что случилось?
— Обо мне больше не переживай… Моя жизнь кончена… Меня посадят за похищение людей и многочисленные убийства.
— Но, может, мы могли бы…
— Нет, забудь! У меня нет времени на долгие дискуссии. Таблетки у тебя с собой?
— Неужели все зашло так далеко?
— Да.
— Прими три таблетки, и ты будешь спать как младенец, — сказал Лоренцен. — Прими шесть, и ты впадешь в кому. Прими девять, и ты больше никогда не проснешься.
Раздался шорох. Открылась дверца шкафа, послышался звон стаканов, а затем шум крана.
— Отто, ты все хорошо обдумал?
— Ты же знаешь Снейдера. Он не успокоится, пока я не сгнию в тюрьме, но я не собираюсь возвращаться за решетку.
— Жаль, что все так закончилось.
— Да, мы хорошо провели время… Но ты должен оказать мне еще одну услугу.
— Что угодно — выкладывай.
— У тебя есть с собой мобильный телефон?
— Полицейские забрали его у меня.
— Разумеется. Как только сядешь в машину, позвони Эккехарду Леману.
— Леману из Дрездена?
— Да, скажи ему, что Герда вышла из игры и фирма сегодня же ликвидируется.
— Что-нибудь еще?
— Это все. Ты запомнил?
— Конечно. У тебя осталась одна минута, пока таблетки не подействуют. Прощай, старина.
— Увидимся по ту сторону».
Снейдер вынул наушник из уха.
— Достаточно. — Он подал Марку сигнал отключиться. — Нужно выяснить все об этом Эккехарде Лемане. А затем начать его розыск. — Снейдер взбежал по лестнице на верхний этаж и распахнул дверь квартиры.
Лоренцен уже стоял в коридоре. С мрачным взглядом и таким выражением лица, будто у него открылась язва желудка.
— Арестуйте этого человека за содействие самоубийству, — сказал Снейдер спецназовцам. — И не возвращайте ему телефон! Ему ни при каких обстоятельствах нельзя делать телефонные звонки. Это ясно?
Лоренцен хотел запротестовать, но Снейдер тут же прервал его:
— Нет, это не демократия, и мне плевать на ваши права, господин адвокат, потому что мы находимся в стадии активного расследования, и я охочусь за убийцей. Существует непосредственная угроза, и я пытаюсь спасти жизнь молодой женщины. — «На самом деле, две человеческие жизни». Снейдер заглянул через прихожую на кухню и увидел вытянутые и неподвижно лежащие на полу ноги Отто Йегера.
Спецназовцы надели на Лоренцена наручники, пока он бушевал и без конца цитировал абзацы из законов.
— Вызовите скорую помощь, — сказал Снейдер другим полицейским. — Врач должен немедленно приехать и промыть Отто Йегеру желудок.
Снейдер вошел в квартиру и опустился на колени рядом с Йегером, который лежал, задыхаясь, с посиневшим лицом и пеной у рта. Прежде чем начались судороги, Снейдер уложил его на бок, в безопасное положение. «Ты выживешь, я об этом позабочусь. Чтобы затем сгнить в камере».
Пока врач скорой помощи оказывал помощь Йегеру, Снейдер сидел в задней части полицейского автобуса на лужайке перед панельным домом и ждал результатов поиска от Марка.
Тем временем Мийю прослушала запись телефонного разговора, а затем сняла наушники.
— Мы уже обращали внимание на Лемана, — заметила она. — Документ номер 311.
Снейдер кивнул и отвернулся.
— Отто Йегер выживет, — объяснил он прокурору Франке, который был с ними на связи через видеоконференцию. — Но он будет так зол на меня за то, что я спас ему жизнь, что мы не добьемся от него больше ни слова.
— В этом нет необходимости — я нашел Лемана, — вмешался Марк. — Он живет в Лошвице, престижном районе Дрездена, прямо на берегу Эльбы.
Мийю присела к Марку и заглянула ему через плечо в ноутбук.
— Дорогой район вилл.
Снейдер подошел поближе, чтобы тоже взглянуть на экран ноутбука. Марк максимально увеличил 3D-спутни-ковое изображение. Трехэтажное здание производило впечатление. Внизу был зимний сад, прямо над ним — эркер, а на самом верху — балкон. Верхний этаж располагался под остроконечной крышей, и на вилле даже имелась башенная комната.
— Видна разница, — пробормотал Снейдер. — Они зарабатывают полмиллиона за заказ, Леман живет в этом великолепном особняке, а Отто Йегер — в садовом домишке.
— У нас достаточно доказательств против этого Лемана? — спросил Франке.
— С моей точки зрения, да. Все указывает на то, что либо он, либо Герда Бём, либо оба являются главарями банды.
— Снейдер, это лишь косвенные улики или неопровержимые доказательства?
— Сейчас у нас нет времени выяснять больше. Мы должны действовать немедленно! На данный момент мы изолировали Отто Йегера, доктора Лоренцена и чету Аренс, но все равно должны исходить из того, что Леман может быть каким-то образом проинформирован о том, что мы вот-вот его поймаем.
— Хорошо, я немедленно выпишу ордер на его арест, — вздохнул Франке.
— Но полиция Дрездена не должна так сильно облажаться, как их коллеги здесь с Отто Йегером, — добавил Снейдер. — Леман, вероятно, наш последний шанс найти Ясмин Пуласки живой. — «Либо он держит ее где-то в плену, либо она лежит на дне ферментера». — Мы прямо сейчас отправляемся в Дрезден. — Снейдер уже собирался закончить видеоконференцию, как вмешалась Мийю.
— Я бы не стала его арестовывать.
Снейдер раздраженно поднял бровь.
— И почему же?
— Если Ясмин Пуласки все еще жива, он вряд ли скажет нам, где ее прячет.
— Почему бы и нет?
— Потому что, как Герда Бём и Отто Йегер, он скорее умрет, чем станет сотрудничать с нами.
— Вы ошибаетесь, — возразил Снейдер. — Отто Йегер — коммунист до мозга костей, который жил в садовом домике. Леман любит роскошь и материалистичен — он гарантированно предложит нам сделку, чтобы улучшить условия содержания в тюрьме.
— Он не будет говорить, — настаивала Мийю.
— Ладно. — Снейдер глубоко вздохнул и посмотрел на часы. — Допустим, вы правы, как бы вы поступили? — Он поднял три пальца.
— Я бы как-то сообщила Леману, что Герда Бём и Отто Йегер мертвы, а фирма ликвидирована — а затем следила бы за ним, чтобы выяснить, куда он направится.
— И зачем?
— Чтобы узнать, где он прячет Ясмин Пуласки.
— Вариантов не так уж много. Если она еще жива, он удерживает ее либо в арендованном доме, контейнере, гараже или, может быть, даже в подвале своей виллы, — слегка раздраженно сказал Снейдер. — Мы выясним это во время допроса.
— Ее там точно нет, — настаивала Мийю.
— Почему?
Мийю на мгновение закрыла глаза, словно пытаясь сосредоточиться.
— Хайнц Герлах, его жена и Ясмин были похищены девяносто один час назад на озере Кульквиц. Но люди, части тел которых Герда Бём сбросила в ферментер, были убиты совсем недавно, вероятно, только сегодня утром. Почему так поздно? Почему не четыре дня назад, прямо в автодоме?
— Не знаю, — прорычал Снейдер. — Разве это так важно? Может, на биогазовой установке не было другого свободного окна.
— Потому что эти бывшие офицеры Штази одинаково умны и осторожны, — ответила сама себе Мийю. — Вероятно, они никогда никого не убивали на месте, а всегда просто похищали, чтобы это выглядело не как убийство, а как бесследное исчезновение человека. Если бы их случайно остановила полиция, то арестовала бы только за похищение, а не за убийство!
— К чему вы клоните? — торопил он.
— Из соображений безопасности они всегда убивают своих жертв незадолго до того, как избавляются от тел. По крайней мере, я бы так делала. И наверняка этот Леман столь же осторожен. Если Ясмин еще жива, он определенно держит ее не в помещении, которое указывает на него и где ее немедленно найдут во время обыска, а в другом, гораздо более надежном месте.
Снейдер с раздражением посмотрел на часы.
— И где это может быть?
— Я пока не знаю! Именно поэтому мы должны следить за Леманом.
— Мийю, — вздохнул Снейдер, — у нас не так много времени.
— Но…
— До сих пор вы были очень хороши — комплимент, который я редко кому делаю, — но теперь вы мыслите слишком сложно. И даже если вы правы… — Снейдер поднял руку, чтобы снова заставить ее замолчать, — вы предлагаете опасную авантюру.
— Как с газетной статьей? — парировала она.
Снейдер фыркнул.
— Ваша теория надумана, сложна и слишком опасна. Вот почему я за арест, обыск дома и допрос.
Франке кивнул:
— Я тоже.
— Тогда не будем больше терять времени. — Снейдер прервал связь и выбрался из полицейского автобуса.
— Но… — снова начала Мийю.
— Я больше ничего не хочу слышать. Вы оказались в меньшинстве, я победил, примите это с достоинством. Мы едем на виллу Лемана в Дрездене.
Ее взгляд стал еще холоднее обычного.
— Хорошо, я поеду, но там наши пути разойдутся, — решила она.
Сабина сидела в спортивном костюме на больничной кровати — со взбитой подушкой за спиной, положив ноги на одеяло. На тумбочке рядом с ней стоял поднос с остатками ужина: говядина, картофельное пюре и шоколадный пудинг. На коленях у нее лежал раскрытый журнал. Телевизор работал, но она выключила звук, потому что уже несколько минут задумчиво смотрела в пространство перед собой.
Она давно не получала известий от Снейдера и Марка — последний раз в обед, когда группа разделилась, чтобы отправиться на мусоросжигательный завод, автосвалку с прессом для металлолома и биогазовую станцию. «Дайте же наконец о себе знать!» Но она не хотела звонить Марку или Снейдеру, чтобы не мешать им во время расследования. Ей также не хотелось снова спрашивать о состоянии Виктора в польской больнице, просто чтобы убить время.
Пока она размышляла, зазвонил ее мобильный телефон. Звонок с неизвестного номера. Когда она ответила, то услышала сердитый голос Мийю.
— Привет, Мийю, все в порядке? Где вы сейчас?
— Я… я… — запиналась молодая женщина, а затем рассказала ей о самоубийстве Инки Лер на биогазовой станции, о ее последнем звонке Отто Йегеру, о его аресте и допросе в панельном доме и о следе, который привел к Эккехарду Леману.
Сабина все время слышала, как напряжена Мийю.
— Что не так?
Мийю рассказала ей о плане действий Снейдера, а затем и о своей собственной теории. Наконец Сабина поняла, что произошло. Мийю хотела пойти по другому следу, но ей никто не доверял.
— Так и есть — когда двое спорят, прав всегда Снейдер, — наконец вздохнула Сабина.
Она сама сталкивалась с этим раньше, когда они со Снейдером не всегда соглашались друг с другом. Но в конечном счете Снейдер обладал большим опытом и умением разбираться в людях. Более того, он никогда не любил раскрывать свои карты, принимая решения.
— Но вообще, — добавила Сабина, — то, что говорит Снейдер, действительно звучит вполне логично. Однако я удивлена, что он так легко отверг вашу идею. Обычно он открыт для нестандартных подходов и, по крайней мере, обдумывает их.
— Он обдумал. Но ему нужно было принять решение, и я убеждена, что он принял неправильное.
Сабина кивнула. Наверняка он находился в цейтноте и к тому же почти не спал последние пять дней.
— Что думает Пуласки?
— Он больше не с нами, — ответила Мийю. — У него чуть не случился нервный срыв на биогазовой станции.
— Значит, вы остались одни со своей теорией.
— Вдвоем — с вами, — сказала Мийю.
Сабина почувствовала, как по коже побежали мурашки. Теперь все зависело от нее. Она посмотрела в окно. Скоро будет смеркаться.
— Как вы думаете, где Леман может прятать девушку?
— Это должно быть место, которое никто с ним не ассоциирует.
Сабина кивнула.
— Да, хорошо… и что дальше?
— Место, куда обычно никто не забредает, — чтобы исключить риск, что кто-то случайно наткнется на заключенных.
Сабина снова кивнула.
— Итак, укромное место, которое не связано с Леманом и недоступно для других… Что еще?
— Символическое место, которое обязательно что-то означает.
Сабина нахмурилась.
— Почему вы так думаете?
— Потому что фирма с самого начала работала с символами, загадками и кодами, — ответила Мийю. — Три богини судьбы, Верданди, Скульд и Урд, код в газете, который что-то означает, и анаграмма Инка Лер.
— Верно, — размышляла Сабина, — Инка Лер и «АРЛЕКИН»… парк развлечений, который служит почтовым ящиком компании. — Внезапно она выпрямилась. — Это же заброшенное десятилетиями место!
— Точно, парк никому не принадлежит, и его никто не посещает! — воскликнула Мийю. — Девушка может находиться там. Но территория чертовски большая.
— Где вы сейчас?
— В Дрездене, в старом городе, в кафе «Меттерних».
— Приезжайте немедленно ко мне.
— К вам? Зачем?
— Чтобы забрать меня. Мы вместе едем в парк. Поторопитесь.
Сабина повесила трубку. Она свесила ноги с кровати и уставилась на белую стену напротив. Их умозаключение было лишь последовательностью предположений, не более. Но если Снейдер ошибался, было бы неплохо иметь альтернативу. В любом случае стоило попытаться поискать пропавшую Ясмин в парке «АРЛЕКИН».
Пока не приехала Мийю, был даже шанс немного подтвердить ее предположение. Сабина взяла мобильный телефон и позвонила в больницу во Вроцлаве. Прошло некоторое время, прежде чем нашелся сотрудник, который говорил по-английски и мог соединить ее со старшим врачом, дежурившим в отделении интенсивной терапии. Через несколько минут трубку наконец взял врач. За последние два дня она уже несколько раз говорила с ним по телефону; у него был молодой и приятный голос.
— Виктор все еще в коме? — спросила она по-английски.
— Я как раз направляюсь к нему. Он уже несколько часов в сознании.
— Действительно? Мне нужно срочно с ним поговорить!
— Это невозможно.
— Это действительно важно!
— Я знаю, что вы особый пациент для моих коллег в Дрездене, и я также знаю, через что вы прошли в Польше и что вы для нас сделали. Я очень хотел бы вам помочь, но боюсь, что Виктор не сможет говорить после операции, так как вы повредили ему гортань.
— Мы должны попытаться — всего несколько минут. Это действительно важно, — повторила она.
— Один момент…
Сабина услышала, как открылась дверь и заговорили по-польски. Что-то зашуршало — видимо, сдвинули пластиковую занавеску на карнизе. Наконец, после еще одного короткого обмена репликами на польском языке, она услышала хриплое дыхание.
— Shicham?[941]
От звука голоса Виктора волоски у нее на руках встали дыбом. Вернулись ужасные воспоминания о поездке в багажнике, о двух тюремных камерах в Польше, о допросе, ужасающей жажде и пытках.
— Это Сабина Немез… — сказала она по-немецки и подождала его реакции — которая пришла незамедлительно.
— Стерва… ты повредила мне… гортань, — с ненавистью прохрипел Виктор.
— Поверь мне, это наименьшая из твоих проблем, — перебила она. — Пока ты был в коме, БКА узнало, почему вы наняли VSU.
— Что… такое… VSU?
— Verdandi Skuld Urd. Летняя романтика! Пароль: Опус № 6 для скрипки, — помогла ему Сабина. — Ну что, припоминаешь? По вашему заданию эти люди похитили Хайнца Герлаха. Теперь мы поймали двух членов VSU, и арест третьего неизбежен.
Виктор молчал. Однако тот факт, что он все еще слушал и не бросил трубку, говорил Сабине, что ему, по крайней мере, стало любопытно — и, возможно, даже страшно.
— Теперь тебя и твоих дружков обвиняют не только в вымогательстве биткоинов, но и в убийстве.
— Для этого вам нужно… найти… тело… — высокомерно сказал Виктор.
Сабина хотела что-то сказать, но насторожилась. Тело? Почему он говорил только об одном трупе, а не о нескольких?
— Вы устранили Герлаха и его семью! — поправила она.
— Я ничего об этом не знаю.
— Виктор, мы говорим о нескольких убийствах — за это ты получишь как минимум двадцать лет.
— Ты блефуешь… на самом деле, у тебя… вообще ничего нет!
— Почему ты так думаешь? Потому что VSU гарантировало бесследное исчезновение тел? — спросила Сабина.
Виктор не ответил, поэтому она продолжила:
— Они утилизировали тела Герлаха и его жены на биогазовой станции в Рохлице.
Виктор молчал.
— В настоящее время идет откачка содержимого из третьего ферментера, — добавила Сабина.
— Дерьмо! — Виктор выругался. Внезапно его высокомерие исчезло. — Адриана предупреждала Герлаха, что с ним что-то случится, если он не остановится… Насколько мне известно, речь шла только о судье, но не о его семье!
Она задумалась. Утверждение Виктора звучало правдоподобно. Но если это было действительно так, то Ясмин, возможно, похитили не по ошибке вместо Хэтти, а эксофицеры Штази просто забрали с собой всех нежелательных свидетелей и думали, что поймали Хэтти, — таким образом оказали несогласованную дополнительную услугу. Это делало всю ситуацию еще более трагичной.
— Зачем… ты… звонишь? — наконец прохрипел Виктор.
Она буквально слышала, как каждое слово причиняло ему боль.
— Сколько вы заплатили за эту работу? Стандартные 500 000 евро?
Виктор молчал, но продолжал слушать.
— Как и где производилась оплата VSU?
— Я больше ничего не скажу.
Сабина внутренне улыбнулась. Судя по всему, оплата уже была произведена.
— Вам разрешили увидеть жертву похищения до того, как вы заплатили?
Виктор молчал.
Сабина понизила голос:
— Герлах и его жена были убиты сегодня утром, девушка, возможно, еще жива. Если ты поможешь мне ее найти, я замолвлю за тебя словечко в немецкой прокуратуре.
Он глухо рассмеялся.
— Как ты хочешь… мне помочь? — прохрипел он.
— В конце концов, я несколько дней была вашей заложницей и многое видела. Например, что Адриана и Пётр заставили тебя участвовать — и что ты не имел никакого отношения к моему похищению и похищению Герлаха, — предложила она, и буквально услышала, как Виктор зашевелил извилинами.
— Это звучит очень заманчиво… но Адриана, Пётр и Бартош… будут утверждать… обратное.
— Все трое мертвы, они не пережили моего освобождения с фермы. Из главарей группы остался ты один. Но это знаем только мы с тобой. И я могу молчать.
— Откуда мне знать… что ты действительно… сдержишь слово?
— Я всадила нож Бартоша тебе в горло. Я уже лично отомстила тебе, грязный ублюдок. Ты мне больше не интересен — я просто хочу спасти жизнь девушки. Так ты ее видел?
— Нет… — простонал Виктор. — У нас есть только фотографии Герлаха… Но я знаю… где Адриана… передала деньги.
— Откуда ты это знаешь? — надавила она.
— Я сам ее туда отвез.
— Она не могла поехать самостоятельно?
— Да… но с такими деньгами… не захочется путешествовать в одиночку.
— И куда ты ее отвез?
— В заброшенный парк развлечений в Дрездене.
— В парк «АРЛЕКИН» на Рододендрон-парк-аллее? — подсказала Сабина.
— Да.
«Наконец-то», — подумала Сабина, но тут же подавила свой энтузиазм.
— А именно? — Она подтянула к себе ноутбук и здоровой рукой набрала поисковый запрос, зажав телефон между щекой и плечом.
Виктор глубоко вздохнул. Похоже, он боролся сам с собой.
«Ну давай же! Не усложняй мне задачу».
— Рано или поздно другие программисты, арестованные польской полицией, тоже заговорят, — заявила Сабина. — Только умные действуют сразу, а дураки спохватываются в конце. — Она помолчала. — Виктор, не будь дураком. Я предлагаю тебе сейчас эту возможность.
— К башне с горкой… — наконец сказал он.
— К башне с горкой? — недоверчиво повторила Сабина, увеличивая 3D-изображение парка развлечений в Гугле. Действительно, в центре комплекса стояла башня в форме Арлекина со спиральной открытой горкой.
— Да… — простонал Виктор, — именно туда Адриану вызвали с деньгами… Я больше ничего не знаю… даже… фактическую сумму гонорара…
— Хорошо, — быстро сказала Сабина, услышав, как на заднем плане доктор заговорил по-польски немного громче. Видимо, разговор длился уже слишком долго. — Мы закончили. Теперь тебе остается лишь надеяться, что мы найдем девушку живой.
— Подожди… — прохрипел Виктор.
— Что?
— Насчет моего процесса и твоих показа…
«Да пошел ты!» Она повесила трубку, закрыла ноутбук и вылезла из кровати. Мийю скоро появится здесь.
Сабина надела кроссовки и завязала шнурки, что было нелегко с перевязанной рукой. Затем подошла к шкафу. Внутри висела черная ветровка, которую сестра привезла ей из Мюнхена. Когда она боролась с рукавом, в дверь постучали.
— Войдите, — вздохнула Сабина.
Мийю вошла в палату и огляделась.
— Вы еще не готовы?
Сабина с трудом надела куртку и неловко застегнула ее. Мийю и не подумала помочь ей.
— У вас есть табельное оружие? — спросила Сабина.
Мийю коснулась бедра под курткой и кивнула.
— Хорошо, когда мы сейчас выйдем из палаты, не поедем на лифте, а спустимся по лестнице, — объяснила Сабина. — И ни слова ни одному врачу или медсестре, которых мы встретим.
— Почему?
— Я не хочу без необходимости усложнять свою досрочную выписку. — Сабина заметила по выражению лица Мийю, что та не поняла, что имелось в виду. — Не важно! Марку тоже ни слова, если он позвонит, — предупредила ее Сабина. — Он не хотел бы, чтобы я пошла с вами.
— Почему нет?
— Потому что он беспокоится.
— О чем?
«О боже, Мийю!» Сабина достала из шкафа кепку, заправила под нее волосы и надвинула кепку ниже на лицо.
— Ладно, забудьте о причинах, просто сделайте так.
— Но я…
Сабина подняла руку. Мийю была утомительной, но ее бесчувственная натура имела и свои преимущества. В конце концов, она преследовала только одну цель: раскрыть это дело.
— Просто сделайте так, — повторила Сабина, закрывая шкаф. — Вы умеете водить?
Мийю покачала головой:
— У меня нет ни машины, ни водительских прав.
Отлично!
— Но я уже нашла решение этой проблемы, — добавила Мийю.
Сабина выключила телевизор и посмотрела на дверь. В комнату вошел мужчина.
— Я отвезу нас в парк, — сказал Пуласки.
Снейдер и Марк достигли Лошвица, когда уже стемнело. Незадолго до этого Мийю, не сказав ни слова, просто выскочила из машины, когда они остановились на красный свет на окраине старого города. Видимо, ей нужен был перерыв, чтобы снизить сенсорную перегрузку последних нескольких дней. Тоже хорошо. В настоящий момент у Снейдера не было времени этим заниматься.
Вскоре они остановились перед виллой Эккехарда Лемана, которая в реальной жизни выглядела еще более впечатляюще, чем на снимке со спутника. Здание с его идеальной изгородью из роз, круглой башней и остроконечной крышей напоминало небольшую, но прочную крепость.
Вызванная полиция уже прибыла на место. Всего было задействовано три автомобиля и черный микроавтобус, за которым отряд спецназа из семи человек ждал команды начать атаку. Снейдер выскочил из машины и побежал к руководителю операции. Бедро снова заболело, но он старался не обращать на это внимания, поскольку цель была уже так близко.
— Снейдер, — запыхавшись, сказал он. — Задняя часть дома тоже заблокирована?
— Да, мои люди сзади и по бокам, — ответил мужчина. — Дома никого нет.
Ну это мы сейчас увидим.
— Откройте входную дверь.
— У нас есть ордер на…
— Пока нет, но есть серьезные подозрения, что владелец удерживает в плену девушку. — «Если нам повезет, — мысленно добавил Снейдер. — А если нет, то мы найдем только ее тело».
— Вы слышали? — крикнул мужчина своим коллегам и поднял руку.
— Откройте дверь. Если можно, без тарана.
Отряд прошел через сад, и пока мужчины с тяжелым орудием ждали позади, техник опустился на колени и вскрыл замок. Не прошло и минуты, как массивная дверь была открыта. В тот же момент раздался пронзительный вой сирены.
— Проклятье! — выругался руководитель операции.
— Насколько я могу оценить владельца, сигнализация точно не подключена к ближайшему полицейскому участку, — пытался перекричать сирену Снейдер. — Зачистите прихожую, затем отправьте техника, чтобы он отключил электричество!
Вскоре шум стих. Тем временем полицейский спецназ ворвался в дом и начал обыскивать все комнаты от подвала до чердака. Снейдер и Марк, оба в бронежилетах, присоединились к бойцам. Не прошло и пяти минут, как командир спецназа вставил пистолет в кобуру, снял шлем и направился к Снейдеру с опущенными плечами.
— Мы не нашли девушку.
— А в башне?
— Это просто фикция. Снаружи выглядит красиво, но внутри ничего нет, только строительные леса.
— Дерьмово! — выругался Снейдер, массируя виски. Ему хотелось пнуть стену или — что, вероятно, помогло бы еще больше, — стрелять по стеклянным витринам, книжным полкам, картинам, дизайнерской мебели и скульптурам, пока магазин не опустеет. — У вас, случайно, нет с собой лакричных леденцов? — спросил он вместо этого.
— Что? Нет… — Мужчина раздраженно посмотрел на него. — Однако мы обнаружили в подвале человека.
— Лемана?
— Нет.
— Труп?
— Тоже нет.
— Кого же тогда, черт вас побери?
— Посмотрите сами — боюсь, вам не понравится.
Снейдер жестом пригласил Марка следовать за ним. В сопровождении двух сотрудников полиции они спустились по лестнице в подвал. Уже на пути вниз Снейдер почувствовал запах расплавленного металла. В конце ступенек была приварена толстая белая защитная дверь. За ней располагалась полностью меблированная, элегантная квартира с мраморными полами, занимающая весь подвал, — со спальней, гостиной и читальным залом, современной миникухней и безбарьерной душевой кабиной. Узкие световые люки даже пропускали в комнаты немного света из сада.
Очень тихо играла музыка — по стилю произведение напоминало концерт Вивальди. И хотя работал кондиционер, в воздухе стоял сильный запах туалетной воды, который ассоциировался у Снейдера с пожилыми мужчинами лет восьмидесяти, — аромат, который не соответствовал изысканному стилю этой квартиры и безуспешно пытался замаскировать запах старости, плохих зубов и… да, мочи тоже. Снейдер вскоре понял причину. В темной нише, между книжным стеллажом и торшером, на низком стуле кто-то сидел. Седой, почти лысый мужчина, который теперь поднял руку и потянул за шнурок выключателя торшера.
Энергосберегающая лампочка постепенно становилась ярче, и ей потребовалось некоторое время, чтобы разгореться в полную силу. Теперь выяснилось еще больше подробностей. Старик сидел не на стуле, как первоначально предполагал Снейдер, а в инвалидной коляске. Он вытолкнул себя дрожащими руками из ниши и медленно покатился к Снейдеру.
— Боже мой! — воскликнул Марк, увидев его.
Мужчине было далеко за девяносто. Он был бледен как смерть, словно провел последние несколько десятилетий исключительно в этой подвальной квартире. «Заключенный? Нет!» — подумал Снейдер и внезапно осознал правду, увидев морщинистые, тонкие руки мужчины. На одном пальце был массивный перстень с зеленым малахитом в форме головы игуаны.
— Полковник доктор Гётц Хильдебрандт? — спросил Снейдер.
— С кем имею удовольствие? — прохрипел старик искаженным электронным голосом. Видимо, у него больше не было гортани и голосовых связок. Вместо этого — искусственное отверстие в горле с трубкой, через которую он хрипло дышал, а также голосовой протез. На носу сидело пенсне. Линзы были испачканы, а носовые упоры оправы уже глубоко врезались в воспаленную кожу. Сидевший перед ним старик был скорее мертв, чем жив.
— Я знал, что день будет ужасным, — пробормотал Снейдер, — но на вас не рассчитывал.
— Я заботился о безопасности этой страны и поддерживал ее функционирование, когда вы и ваши коллеги еще гадили в подгузники. — Полковник Хильдебрандт прижал палец к фильтру в гортани, чтобы его было слышно, когда он говорил. Другой рукой он принялся теребить пуговицы на кардигане, но не смог их расстегнуть.
— Что, давит? — спросил Снейдер.
— Скоро вам будет не до смеха…
— Я полагаю, вы живете здесь в своем личном изгнании уже больше двадцати лет, — предположил Снейдер. — С тех пор, как в вас стреляли в Ростоке и вы были объявлены в розыск, верно?
— Вы говорите так, будто я заключенный, — сказал старик дребезжащим голосом.
Снейдер бросил короткий взгляд на Марка, который поморщил нос, затем снова посмотрел на полковника.
— Разве нет?
— Я… — прохрипел Хильдебрандт, — сколько мог боролся с классовым врагом.
— В этом подземелье? Запертым от остального мира?
— После падения Стены мы держались вместе, заботились друг о друге и продолжали борьбу. Моя группа никогда бы меня не бросила. — Глаза Хильдебрандта наполнились слезами. — Мы семья, мы живем и умрем вместе.
В каком-то смысле он все равно был пленником — а что еще могли с ним сделать Леман и его сообщники? Даже с фальшивой личностью такой человек, как Хильдебрандт, не смог бы продолжать жить — не привлекая внимания и, прежде всего, не будучи узнанным — в каком-либо доме престарелых.
— Мы всегда…
— Вы называете эту великолепную виллу борьбой с классовым врагом? — перебил его Снейдер.
— Не перебивайте меня! — закричал Хильдебрандт, затем продолжил с трудом продвигаться вперед. Либо пули, полученные им в Ростоке, парализовали его, либо он был уже настолько слаб, что не мог стоять на ногах. — Этот дом был всего лишь фасадом, нашим прикрытием.
Снейдер нахмурился.
— Вам я даже верю, но Леман — лицемер. — Он указал вверх. — Он жил над вами в настоящей роскоши.
— Вам не удастся вбить клин между нами. — Хильдебрандт подъехал в своей инвалидной коляске на метр ближе. — Знаете ли вы, что социализм — это противоположность тому, что мы сейчас переживаем в Германии? Тогда у нас было бесплатное образование и детские сады, гарантированные рабочие места, достаточный доход, низкая арендная плата и никакой конкуренции, которая все разрушает. — Он ненадолго убрал палец с фильтра, чтобы перевести дыхание. — Я знаю, что вы сейчас возразите. Но у нас практически не было преступности, и мы также считались литературным центром. Наши…
— Где Леман? — спросил Снейдер.
— Наши теплые воспоминания о ГДР многое говорят о том проекте нового, справедливого общества. И мы навсегда останемся верны этому делу, потому что…
— Где похищенная девушка? — прервал его Снейдер.
Хильдебрандт криво усмехнулся.
— Вам бы хотелось это узнать. Но сначала вы должны выслушать, что я скажу.
— Я ничего не должен выслушивать! — Снейдер наклонился к нему, оперся на подлокотники и понизил голос: — Я самый неподходящий собеседник для обсуждения преимуществ и недостатков ГДР. То, что вы хотите мне рассказать, — это внутреннее дело немцев, о котором я не берусь судить, потому что вырос в Нидерландах. — Восточные или западные немцы — Снейдеру было все равно. Единственное, что имело для него значение, — это тот факт, что Хильдебрандт был убийцей, которого он поймал. — Где Леман и девушка?
Хильдебрандт широко ухмыльнулся; его глаза слезились.
— Мы подозревали, что приедет полиция… поэтому Леман уехал.
— Куда? Чтобы сделать что? Уничтожить следы? Выполнить заказ до конца? — допытывался Снейдер.
— Заказ? — повторил Хильдебрандт, улыбаясь. — Все давно сделано.
Сердце Снейдера похолодело.
— Девушка еще жива?
Хильдебрандт пожал плечами.
— Всего лишь ненужная свидетельница… досадный сопутствующий ущерб.
— Что?
— Мы работаем исключительно успешно уже тридцать лет. Ни тел, ни свидетелей. Будет чертовски сложно доказать что-либо относительно нас.
— Я даже не уверен, что вы вообще понимаете, какая вы ничтожная мразь. — Снейдер замолчал. — Куда направился Леман?
— К девчонке. Я скажу вам куда. Может, она еще жива. Вам нужно поторопиться. Но сначала я хочу поговорить с главным прокурором. Я требую особых условий содержания. Я подготовил список, который… — Он снова принялся теребить пуговицы на своем кардигане.
— Никакого прокурора! Единственный человек, которого вы сегодня увидите, — это судья, который бросит вас в камеру.
— Я для тюрьмы уже не гожусь.
Снейдер проигнорировал это заявление.
— Где девушка?
— Сначала главный прокурор.
— Нет.
— Тогда идите вы на…
Снейдер оторвал руку Хильдебрандта от трубки и прижал свой указательный палец к фильтру в горле, чтобы перекрыть подачу воздуха в трахею.
— Где девушка? — прошипел он.
Лицо Хильдебрандта мгновенно стало темно-красным. По его щеке скатилась слеза.
— Вам придется… пытать меня, чтобы… это узнать, — беззвучно выдохнул он. — Снейдер видел только, как шевелились его губы. — Пытать до смерти… сердце слабое… Сделайте мне одолжение… пожалуйста! — Хильдебрандт поднял руки, схватил ладонь Снейдера и сильнее прижал ее к своему горлу. Затем закрыл глаза.
Снейдер отстранился и убрал палец, после чего Хильдебрандт рефлекторно втянул ртом воздух.
— Арестуйте этого человека и уберите его с моих глаз, — с отвращением потребовал он.
Полицейские были шокированы, но, не комментируя произошедшее, подошли к инвалидной коляске с хрипло кашляющим Хильдебрандтом и покатили ее к лестнице.
— Удачи в ваших поисках… — ухмыльнулся он, прежде чем исчезнуть.
С напряженным выражением лица Снейдер уставился в пространство, затем мрачно посмотрел на Марка. Он не собирался объяснять ему, что не ведет переговоров с такими типами, как Хильдебрандт. Тут зазвонил его мобильный. Это была Сабина Немез. Еще и это! Что она от него хотела?
Последние лучи вечернего солнца освещали бывший парк развлечений тусклым рубиново-красным светом. Из трещин в асфальте проросли сочные сорняки, которые вились по кривым деревянным стенам кабинок. Ветер гонял по тропинке облезлый плакат.
На входных воротах висела цепь с замком, по которому Пуласки несколько раз ударил домкратом из багажника, пока наконец не сбил его. Затем они толкнули ворота и вошли на территорию. Рядом с кострищем валялись пустые бутылки.
— Не думал, что когда-нибудь вернусь сюда, — проворчал Пуласки. — Печальное зрелище — однако цепь и замок совершенно новые, — отметил он.
Сабина тоже это заметила, а это означало, что сюда кто-то регулярно приходил или, по крайней мере, был здесь недавно.
Мийю быстро последовала за ней и Пуласки в центр парка, где находилась башня с горкой. Остроконечная деревянная конструкция в форме танцующего Арлекина уходила в облачное небо. От некогда черно-белого клетчатого рисунка сохранились лишь жалкие остатки, большая часть краски облупилась. Спиральная горка в некоторых местах обрушилась и тоже выглядела очень ветхой.
— Когда я был мальчиком, можно было подняться по лестнице и скатиться с горки на специальном коврике, — сказал Пуласки. — Но нужно было быть очень осторожным, чтобы не получить занозу в задницу.
— Какой в этом смысл? — спросила Мийю.
— Было весело.
— Иметь занозу в заднице?
Пуласки не ответил. Они молча подошли к башне. Рядом с сооружением стояла бывшая билетная касса, на крыше которой все еще сохранились кривые буквы ветхой неоновой вывески, которая десятилетиями противостояла погоде:
«АРЛЕКИН»
За буквами виднелись отдельные зеркала. Когда все они были целы, это наверняка выглядело великолепно, особенно ночью. Но сейчас некоторые зеркала отвалились, другие были разбиты или просто прислонены друг к другу под углом.
Сабина резко остановилась, затаила дыхание и завороженно уставилась на крышу. Если смотреть только на зеркальные отражения, можно было прочитать новое слово. «ИН… А… ЛЕ… Р». Видимо, это стало искрой, породившей альтер эго Герды Бём.
Рядом стоял ветхий аттракцион «Дом призраков» с выцветшей коричневой надписью «ДЖЕК-ПОТРОШИТЕЛЬ» и круглая бетонная водонапорная башня, которая, вероятно, когда-то использовалась пожарной службой парка для тушения пожаров.
— Сабина… — прошептала Мийю, указывая на вход в Дом призраков, где за двумя окнами мерцал свет, словно от множества свечей.
Мийю и Пуласки уже достали оружие.
— Только спокойствие и никаких поспешных действий, — прошипела Сабина, доставая из кармана мобильный телефон и набирая номер Снейдера.
На небе собиралось все больше облаков, быстро темнело, подул легкий прохладный ветерок. Тусклый свет из здания отбрасывал на асфальт дрожащие тени оконных переплетов.
Снейдер ответил сварливым и раздраженным:
— Да?
— Пуласки, Мийю и я в парке «Арлекин», — прошептала Сабина.
— Что за?..
— В старом «Доме Потрошителя», у башни с горкой, кто-то есть.
— Леман? — спросил Снейдер.
— Мы пока не знаем. — До нее донеслось слабое тарахтение, напоминающее звук работающего старого трактора. А еще пахло бензином. — Приезжайте сюда как можно скорее.
— Парк совсем близко — мы доберемся туда за несколько минут.
— Захватите полицию.
Она посмотрела в сторону. «Вот черт!» Пуласки не выполнил ее указания. Пригнувшись, он побежал к зданию. Мийю последовала за ним, но крикнула вслед:
— Вернитесь. Мы должны ждать!
«Бесполезно! Он хочет найти свою дочь».
— Что у вам там? — спросил Снейдер.
— Не могу сейчас говорить — поторопитесь! — Сабина убрала телефон. Затем последовала за остальными к «Дому Потрошителя».
Пуласки уже нашел боковой вход. Деревянная лестница вела на своего рода веранду с балюстрадой. На перекладине на ветру болтался ржавый фонарь, в углах внизу прошлогодние листья превратились в коричневую жижу. Пуласки направился к двери по скрипучим половицам.
Наконец Сабина тоже добралась до здания.
— Подождите! — прошептала она.
— Чего? — прокряхтел Пуласки. — Ясмин может быть там внутри — возможно, она еще жива.
— А вы можете погибнуть, если пойдете туда один! — выдавила Сабина.
— Я не новичок, — прорычал он.
— Вы ведете себя нелогично, — подтвердила Мийю.
— Возможно. — Пуласки нажал на ручку и открыл дверь. Петли и гнилое дерево заскрипели. Сквозь щель на половицы падал мерцающий свет.
«Проклятье!» Сабина последовала за Мийю вверх на веранду. Без табельного пистолета или другого предмета, который она могла бы использовать в качестве оружия, ей было не по себе. В экстренной ситуации она сможет действовать только здоровой правой рукой. «Возможно, мы угодим здесь в ловушку».
Пуласки скрылся в здании, Мийю последовала за ним. Сабина еще раз посмотрела по сторонам, затем тоже проскользнула внутрь.
Она удивленно огляделась. Первая комната представляла собой своего рода фойе — и насколько ветхим здание выглядело снаружи, настолько же гостеприимным оно оказалось изнутри. Пахло деревом и свечным воском, деревянный пол был ухоженным, ковер чистым, на стенах висели полки с книгами, рядом — зеркало, картины, витрины, стоял огромный шкаф, и даже имелся кирпичный камин с широкой каминной полкой. В центре висела люстра. Хотя она была выключена, несколько догорающих свечей на длинном овальном столе прямо под люстрой давали мерцающий свет. Вокруг стола стояли шесть старинных черных деревянных стульев с высокими спинками.
Все это казалось совершенно сюрреалистичным и напоминало Круглый стол короля Артура в замке с привидениями. Либо раньше в этой комнате продавали входные билеты в «Дом призраков», либо родители ждали здесь возвращения своих детей.
Сабина быстро все осмотрела. Книги были пластиковыми муляжами, как и камин.
Затем она поняла, что эта комната была последним пунктом маршрута по «Дому призраков», прежде чем выйти наружу через веранду. Они вошли в здание через выход. Теперь она подняла голову. Над дверью висела табличка EXIT, а кто-то с помощью баллончика с краской дописал слово EXITUS[942].
Поскольку комната казалась такой жилой, вероятно, последние несколько лет она служила местом встреч, конференц-залом или убежищем для VSU. Возможно, раньше здесь даже кого-то держали.
— Не ходите дальше! — прошипела Сабина в сторону Пуласки. — Подкрепление прибудет с минуты на минуту.
— Я не могу так долго ждать. — Пуласки проигнорировал ее и шагнул к ближайшей двери.
«Вот идиот!» Сабина подбежала к столу, послюнявила пальцы и потушила пламя единственной свечи в маленьком чугунном подсвечнике. Большая часть воска еще не расплавилась. Свеча горела не более десяти минут. Она вытащила свечу из подсвечника и посмотрела на чугунную форму. Как она и ожидала, в центре чаши торчал острый железный шип. Это было не очень удобно, но, по крайней мере, теперь у нее появилось оружие, которым она могла хотя бы ударить кого-нибудь в руку или шею.
— Я собираюсь обойти весь дом, — прошептал Пуласки, поднимая пистолет и выходя в соседнюю комнату.
— Подождите! — Сабина резко обернулась на скрип. «Шкаф!» Дверь была открыта — должно быть, внутри кто-то прятался. В следующий момент она почувствовала сильный удар в висок. На мгновение у нее потемнело в глазах, потом подкосились ноги.
— Не двигаться! — услышала она рядом с собой глубокий мужской голос.
Сабина обернулась с гудящей головой. Рядом с ней стоял пожилой блондин с пистолетом в руке. Краем глаза она заметила, как Мийю подняла оружие, несмотря на его предупреждение.
Мужчина дважды нажал на спусковой крючок, и рядом с Сабиной сверкнули дульные вспышки. Почти оглохнув от звука выстрелов, она почувствовала запах дыма и увидела, как Мийю, пошатнувшись, прислонилась к стене, получив ранения в живот и бедро.
«Нет!»
— Черт возьми, я же сказал… — Мужчина повернулся и прицелился в Сабину. — Не двигаться! — повторил он.
В дверях появился Пуласки с пистолетом наготове и без колебаний выстрелил несколько раз. Мужчину рядом с Сабиной отбросило назад, и он упал на спину.
— Нет! — закричала Сабина. — Он нам нужен живым!
Пуласки застыл на месте. Его лицо пылало яростью, гневом и ненавистью. Рука, держащая пистолет, дрожала.
— Где моя дочь?
Сабина пыталась игнорировать боль в виске и подступающую тошноту. Видимо, мужчина ударил ее рукояткой своего пистолета. Она, шатаясь, направилась на другую сторону комнаты, к Мийю, которая прислонилась к стене и, тяжело дыша, прижимала руку к ране в животе. Ранение в бедро было не таким серьезным, но в области живота Мийю теряла много крови.
— Зажимайте сильнее! — Сабина уже держала телефон в руке и набрала номер экстренной службы. Наконец на другом конце ответили. — Ранена полицейская. Выстрел в живот. Она теряет много крови! — Сабина назвала свое имя и локацию в парке «АРЛЕКИН».
— В парке «АРЛЕКИН»? — повторила женщина, словно ослышалась.
— Да! Рододендрон-парк-аллее, 1, въездные ворота на территорию открыты. Посередине, рядом с водонапорной башней, стоит «Дом Потрошителя». Меня зовут Сабина Немез, Федеральное ведомство уголовной полиции, — повторила она, назвав номер своего служебного удостоверения.
— Вам нужна телефонная поддержка для оказания первой медицинской помощи?
— Нет, я знаю, что делать. Поторопитесь! — Сабина убрала телефон и присела рядом с Мийю. Она помогла Мийю лечь и приподняла ее ноги себе на бедра. Затем убрала руку Мийю и прижала свою ладонь к ране. — Дышите спокойно, не паникуйте, все будет хорошо.
— Я вовсе не паникую… — тяжело дыша, ответила Мийю. — У аутичных людей высокий уровень резильентности… они лучше справляются с травмами, чем другие… обладают большой психологической устойчивостью… потому что они… — Она поморщилась от боли, — умеют отключаться в эмоциональных ситуациях. — Это звучало так, будто она читала мантру. Возможно, это помогало ей в стрессовых ситуациях.
— Хорошо, — прошептала Сабина.
— 9973… 9967… 9949, — бормотала Мийю.
С другой стороны комнаты до них донесся хриплый звук. Сабина повернулась к мужчине, который стрелял в Мийю. Он отполз в сторону и теперь притаился в противоположном углу. Пуласки несколько раз попал ему в живот и грудь. Его рубашка была мокрой от крови. Видимо, одна из пуль пробила ему легкие, потому что, когда он открыл рот, на его губах начали лопаться розовые пузырьки. Его зубы тоже были в крови.
Пуласки застыл в трех метрах от него — с пистолетом наготове, целясь ему в голову. Ситуация казалась абсолютно нереальной. «Почему Пуласки не подойдет и не разоружит его?» Тут Сабина увидела, что мужчина прижимает ствол пистолета к подбородку, держа палец на спусковом крючке.
— …9941… 9931… 9929… — простонала Мийю.
Руки Пуласки дрожали. Вероятно, он бы с удовольствием выстрелил. Он хотел сделать шаг вперед к мужчине, но тот тут же закричал:
— Не двигаться, или я выстрелю!
Зрачки Мийю расширились, глаза закатились вверх.
— …9923… 9907… 9901… — Ее лицо было белым, голос звучал все слабее.
— Что с ней? — захрипел мужчина и откашлял еще больше крови. — Она что, сумасшедшая?
— Сумасшедшая? Это она нашла вас, — сказал Пуласки. — Где моя дочь, ублюдок? Она еще жива?
— Вам следует быть ко мне чуть дружелюбнее. — Мужчина улыбнулся, обнажив красные зубы. — Потому что это я хотел сохранить девушке жизнь еще на какое-то время… — Он тяжело вздохнул, закашлялся и сглотнул. — Подозревал… что сегодня игра для всех нас закончится.
— Мне все равно! Где моя дочь? — закричал Пуласки со слезами на глазах. Хватая ртом воздух, он полез рукой в карман брюк, достал свой ингалятор от астмы и жадно вдохнул. — Где она? — Его голос сорвался, грудь тяжело вздымалась, слезы бежали по лицу.
Мужчина наблюдал за Пуласки с явным удовлетворением.
— Если вы не будете осторожны, вы тоже окочуритесь… как ваша дочь, — сказал он. — Если… я не получу… сделку.
— Сделку? — недоверчиво воскликнула Сабина.
Мужчина закашлялся.
— Вы можете дать показания… Я не хотел стрелять в вашу коллегу… это была самооборона… давайте договоримся.
— …9887… 9883… 9871… — Мийю вдруг приподнялась, словно черпая откуда-то последние запасы энергии. — Вы хотите договориться? — прошептала она. — К счастью, ваш вид находится под угрозой исчезновения.
— Замолчите! — рявкнул Пуласки, не оборачиваясь и все еще целясь в мужчину. — Какого рода сделка?
Но Мийю проигнорировала его.
— Герда Бём мертва… как и Отто Йегер, — солгала она. — И вы, Леман, тоже не переживете этот день.
— Закройте рот! — крикнул Пуласки. — Это не очень-то помогает.
Но Мийю это не остановило.
— Вы и ваша так называемая фирма — неуклюжая кучка дилетантов… которые в конце концов потерпели неудачу.
Леман закашлялся кровью.
— И я слышу это от сопливой девчонки, у которой практически нет полицейского опыта и которая только что получила пулю.
Холодный пот выступил на лбу Мийю.
— Много слов, а толку — ноль, — простонала она. — По крайней мере, мы вас остановили.
— Не воображай… Мы уже выполняли заказы, когда ты еще сосала титьку своей узкоглазой матери.
Мийю стиснула зубы.
— Вся эта реакционная чушь… занимает не слишком много места в голове?
К этому моменту Пуласки замолчал, видимо поняв — как и Сабина, — что задумала Мийю.
— Хорошая попытка, малявка, задеть мою гордость… но тебе не удастся меня спровоцировать, — выдавил Леман, — потому что я знаю, что без моей помощи… вам не найти девчонку живой вовремя.
— Значит, она все еще жива… и где-то рядом, — заключила Мийю, прежде чем без сил откинуться назад.
Леман промолчал, стиснул зубы и глубоко вздохнул.
— Мы знаем, что девушка здесь, — продолжила разговор Сабина, чтобы поберечь Мийю. — Скоро приедут медики и полиция, мы все здесь перевернем и найдем ее.
— Удачи… — выдохнул Леман и посмотрел в окно. Снаружи замелькали яркие, быстро приближающиеся синие огни. Вскоре после этого вспыхнули фары автомобилей, перед зданием остановились несколько машин, двери открылись и захлопнулись.
— Мы здесь внутри! — рявкнул Пуласки.
Снаружи заскрипели деревянные доски. Снейдер ворвался в комнату с пистолетом, осмотрелся — его взгляд задержался на Мийю — и оценил обстановку. Он медленно приблизился к раненому в углу, держа оружие наготове, но опустил его, увидев, что мужчина прижимает ствол своего оружия к подбородку.
— Леман? — спросил он.
— В эту комнату больше никто не войдет! — прохрипел Леман. — Иначе я разнесу себе голову… а я единственный… кто знает… где девчонка.
— Оставайтесь снаружи! — громко крикнул Снейдер. Затем понизил голос: — Какие ваши требования?
— Я хочу поговорить с главным прокурором… он должен приехать сюда немедленно… должен гарантировать мне смягчение наказания… и мне нужна… срочно… скорая помощь.
Лицо Снейдера посуровело.
— Вы стреляете в мою коллегу и требуете, чтобы я пошел вам навстречу? Вы не получите от меня даже аспирина.
— Вы с ума сошли? — закричал Пуласки.
— Тихо! — Теперь Снейдер направил пистолет на Пуласки, одновременно поглядывая на Лемана. — Я позволю вам сдохнуть, если вы прямо сейчас не скажете, где спрятали девушку.
— Я хочу сделку!
— Она за домом… — внезапно прошептала Мийю.
Леман улыбнулся Мийю.
— Холодно…
— В водонапорной башне или рядом с ней… там, где тарахтит генератор… — превозмогая боль, сказала Мийю.
— Совсем холодно…
— Где она? — в отчаянии закричал Пуласки. — Я дам вам все, что угодно, если вы скажете мне, где моя до…
— Вы не имеете права здесь что-либо обещать! — резко перебил его Снейдер. Затем он повернулся к Леману: — Вы не получите никакой сделки, как и Гётц Хильдебрандт. Его только что арестовали.
Пуласки начал что-то говорить, но Снейдер заставил его замолчать резким взмахом руки.
— Вы не можете никого шантажировать. Ваш единственный шанс вовремя оказаться в машине скорой помощи — это если вы сейчас откроете рот.
Леман широко ухмыльнулся и обнажил красные зубы.
— Тогда все кончено… — выдохнул он, — для девчонки и для меня.
У Сабины похолодели руки. Леман должен был инстинктивно понимать, что ситуация безнадежна и что с такими ранами ему долго не протянуть. Он пошел ва-банк, но Снейдер на это не повелся.
Послышалась сирена скорой помощи, мчавшейся с мигалкой к месту происшествия. Приближающийся мерцающий свет проникал через окна. Машина, визжа шинами, остановилась прямо перед зданием.
В комнате стало тихо. Они услышали, как хлопнули дверцы машины и как полицейские разговаривали с врачом скорой помощи и санитарами. Затрещала рация. Сабина даже услышала голос Марка.
— Никто из спасателей не войдет сюда, пока я не поговорю… — выдохнул Леман, — с главным прокурором. — Его руки дрожали. Долго держать пистолет он не сможет.
— Сейчас придут парамедики, — мягко возразил Снейдер, — чтобы забрать мою коллегу.
— Нет…
— Да! — Снейдер по-прежнему держал пистолет направленным на Пуласки, не сводя глаз с Лемана. — Вы можете войти! — крикнул он наружу. — Нам нужна медицинская бригада и носилки!
— Снейдер… — умоляюще выдохнул Пуласки.
— Помолчите!
— Без меня вам не найти девчонку вовремя, — с улыбкой прошептал Леман, прижал ствол к подбородку и закрыл глаза.
— Нет! — крикнул Пуласки.
Мужчина нажал на спусковой крючок. Сабина услышала хлопок, повернула голову и краем глаза увидела, как Мийю пристально и бесстрастно смотрит в сторону Лемана. Лишь ее глаза на мгновение округлились.
— …9859… 9857…
Пуласки был вне себя.
— Вы чертов придурок! Он бы нам сказал, — закричал он, почти плача.
— После того как мы час прождали бы главного прокурора, а он полчаса вел с ним переговоры? — рявкнул Снейдер. — За это время Мийю и он умерли бы, мы бы ничего не узнали и только потеряли драгоценное время.
— Но… — Пуласки замолчал, его плечи поникли.
Дверь распахнулась, и в комнату ворвались несколько полицейских, за ними — Марк. Сначала он посмотрел на мертвого Лемана, затем бросился к Сабине и уставился на ее окровавленные руки.
— Почему ты сбежала из больницы? С тобой что-то случилось?
— Со мной все в порядке, но в Мийю стреляли.
Врач скорой помощи и два санитара вошли внутрь и немедленно занялись Мийю. Санитары подняли ее на носилки и в первую очередь установили ей катетер в локтевую вену, пока кровеносные сосуды не успели сжаться. Затем стянули с Мийю джинсы, разрезали ее футболку и очистили раны, чтобы оценить ситуацию.
— У меня вторая группа крови, резус-фактор положительный, — выдохнула она. — Такая у тридцати семи процентов немцев… я потеряла много крови… от столбняка привита…
— Спасибо за информацию, — ответила врач скорой помощи. — Успокойтесь, все будет хорошо. — Санитары наложили Мийю давящую повязку.
Мийю часто дышала, повторяла свои подсказки и перечисляла простые числа. Врач бросила на Сабину обеспокоенный взгляд.
— Для нее это совершенно нормально, — сказала Сабина.
Снейдер осторожно приблизился к Мийю.
— Почему вы думаете, что Ясмин находится за домом?
Веки Мийю затрепетали.
— Леман сказал холодно… совсем холодно. Она за домом… возможно, в морозильнике.
— Это была просто фигура речи, — возразила Сабина.
— Нет.
Сабина бросила на Снейдера отчаянный взгляд. «Найдите девушку, — одними губами сказала она. — Немедленно!»
Снейдер посмотрел на Пуласки:
— Пойдемте со мной! Она должна быть где-то в этом здании.
Пуласки коротко кивнул, затем они исчезли через следующую дверь внутри «Дома Потрошителя».
— Это… неправильный путь, — ахнула Мийю.
— Мийю, пожалуйста, не беспокойтесь об этом больше — Снейдер знает, что делать. — Сабина положила руку ей на плечо. — Вам нужно в машину скорой помощи!
Санитары подняли носилки и попытались подкатить их к двери, но Мийю приподнялась.
— Подождите! Девушка в морозильнике.
— Мийю, это была просто фигура речи, — повторила Сабина. — Поверьте мне! Вам нужно немедленно в машину скорой помощи.
Мийю вцепилась в куртку Сабины.
— Части тел на биогазовой установке… в мусорных мешках… были белоснежными… блестели… были холодными.
Сабина вопросительно посмотрела на Марка. Тот нерешительно кивнул:
— Да, это правда.
— Допустим, и что? — торопила Сабина. — Мийю, вы должны…
— Послушайте меня! Снаружи работает генератор… Они убивали людей… замораживали тела… и разрезали их незадолго до утилизации.
— Зачем им это было делать?
— Чтобы кровь не так сильно хлестала… разрезы были чистыми и ровными… Это единственное объяснение…
— Да, хорошо, я все поняла. — Сабина убрала руку с ее плеча и повернулась к врачу скорой помощи: — Поезжайте!
Санитары покатили носилки к двери и подняли их через порог.
— Ищите электрический кабель… — успела крикнуть Мийю, прежде чем оказалась снаружи.
Марк посмотрел на труп в углу. Тем временем полицейские забрали оружие из руки мертвеца.
— Это Леман?
Сабина кивнула. «О боже! — Она схватилась за висок и вздрогнула от боли. — Какой паршивый день!»
— А что, если она права? — прошептал Марк.
— Мийю? — Сабина на мгновение задумалась. — Она ошибалась в последние несколько дней?
Марк покачал головой:
— Ни разу.
— Ладно! — Сабина подняла табельное оружие Мийю, заткнула его за пояс и кивнула полицейским: — Пожалуйста, сопроводите меня. Мы пойдем за дом и поищем генератор и электрический кабель.
Сабина вышла на веранду. К этому времени уже стемнело. Задние двери машины скорой помощи только что захлопнулись. Стоп-сигналы вспыхнули красным, затем скорая с включенной мигалкой тронулась с места.
Сабина и Марк обошли здание в сопровождении двух полицейских. За одним из окон «Дома Потрошителя» мелькнул свет фонарика мобильного телефона. Снейдер и Пуласки обыскивали все комнаты, но если Мийю права, то их поиски были тщетны.
За домом стоял свежеотполированный черный «Мерседес-Бенц Понтон», блестевший в свете их фонариков. Предположительно, машина Лемана. И здесь тарахтение генератора усилилось. Ветер доносил типичный запах бензина, словно с заправочной станции.
— Там! — крикнул один из полицейских. Свет его фонарика падал на брезент между деревьями, под которым, судя по форме, находился крупный агрегат. Из трубы сбоку поднималось облако выхлопных газов. Рядом со скамейкой стояла большая красная канистра бензина с воронкой в горлышке. Полицейский откинул брезент, и из-под него показался четырехтактный бензиновый генератор, от которого, как и предсказывала Мийю, действительно тянулся кабель.
Полицейский посветил фонариком, отслеживая направление кабеля по растрескавшемуся асфальту. В одном Мийю ошиблась. Кабель вел к водонапорной башне, но затем тянулся дальше. Проходя мимо, Сабина увидела, что массивная железная дверь башни открыта, а помещение за ней пусто. Пахло холодной кровью — как на бойне, а также фекалиями и мочой. Она ненадолго остановилась и посветила внутрь фонариком мобильного телефона. Пол был чистым, только на стенах висели остатки клейкой ленты. А в некоторых местах в бетоне были неуклюже и угловато выцарапаны различные имена и даты. Сабина подошла ближе. Много имен. Даты вплоть до 1990 года.
«Боже мой!»
— Сабина! — окликнул ее Марк.
Она вышла из водонапорной башни. Электрический кабель вел к соседнему домику — билетной кассе «АРЛЕКИНА». Марк стоял там рядом с полицейскими и разговаривал по телефону. Скорее всего, он сообщал Снейдеру о какой-то находке.
Кабель исчезал под дверью внутри домика. Один из полицейских просто выбил ногой деревянную дверь, и она с треском рухнула внутрь. На землю посыпались щепки. Затем они осветили комнату фонариками.
Под деревянной стойкой, где раньше продавались билеты, стоял огромный продолговатый морозильный ларь, на ручке которого висел навесной замок. Сабина вошла в маленький домик. В комнате было невыносимо жарко, значит, тихо гудевший морозильник уже работал какое-то время. И все же… тот, кто лежал внутри, возможно, еще не замерз насмерть, но наверняка давно задохнулся.
Сабина опустилась на колени и отсоединила кабель от морозильного ларя. Жужжание и бульканье тут же стихли.
— Отойдите и посветите мне, — попросила она стоявших рядом с ней полицейских с фонариками.
Она вытащила из-за пояса пистолет Мийю и прицелилась в замок. Все отступили. После первого же выстрела металлические части разлетелись, а пуля вошла в землю рядом с морозильным ларем.
Марк подошел ближе, откинул деревянную стойку и открыл крышку морозильника. Изнутри поднялось облако ледяного пара. На дне, согнув колени, лежала полуобнаженная, скорчившаяся фигура. Руки и ноги были связаны. На волосах уже образовался белый иней.
Когда Сабина увидела, что девушка дрожит, поверхностно дышит и пытается хватать ртом воздух, у нее отлегло от сердца.
— Вытащите девушку, — приказала она полицейским. — И принесите пледы из ваших машин. — Она выскользнула из куртки, и после того, как полицейские достали пленницу из морозильного ларя и сняли с нее наручники, Сабина накинула куртку ей на плечи и обняла ее. — Меня зовут Сабина Немез, Федеральное ведомство уголовной полиции. У вас сильное переохлаждение, но вы поправитесь. — Сабина погладила ее по спине и помассировала плечи. — У вас есть еще какие-нибудь травмы?
Девушку трясло.
— Н-нет…
— Ясмин Пуласки?
— Д-да…
— Ваш отец скоро придет.
Ясмин судорожно вздохнула, ее грудь сотрясла дрожь. Марк уже разговаривал по телефону, вызывая другую машину скорой помощи. Вскоре после этого в домик вбежали Снейдер и Пуласки.
— Ясмин! — Пуласки протиснулся мимо полицейских, которые только что вернулись с пледами.
Сабина отступила назад, пропуская отца к дочери. Он погладил ее по волосам и крепко обнял. Слезы текли по его лицу.
— Боже мой, я уже не думал, что увижу тебя снова.
— Папа… — всхлипнула Ясмин и тоже расплакалась. — Герлах и мать Хэтти мертвы, — разрыдалась она. — Мне пришлось наблюдать… как они…
— Тихо, тихо, — попытался успокоить он дочь.
— Где… Хэтти?
Пуласки обнял ее крепче и погладил по спине.
— Хэтти и Бен в порядке.
Сабина протиснулась мимо Пуласки и вышла наружу. Снейдер стоял там и наблюдал за происходящим. Она видела, что у него на языке вертелась циничная реплика — что-то вроде «О, как сентиментально». Поэтому она быстро подняла руку.
— Никаких глупых комментариев! — предупредила она. Полностью осознавая, что это его только раззадорит.
Но он просто улыбнулся и сказал:
— Хорошая работа, Белочка.
Вечер выдался теплым. Солнце как раз садилось над Дрезденом, когда Снейдер вошел в одноместную палату на шестом этаже университетской клиники. Его визиты туда уже превратились в неприятную рутину. На этот раз он стоял перед кроватью Мийю и обеспокоенно смотрел на нее.
Хотя, как он видел, Мийю хорошо перенесла анестезию и двухчасовую операцию. Если бы кто-то сказал ему, что она попала в больницу из-за расстройства желудка и поэтому нуждается в капельнице, он бы тоже поверил. Она была гораздо более стойкой, чем большинство людей, которых он встречал до сих пор, — за исключением, возможно, Сабины Немез.
Снейдер отложил принесенный с собой бумажный пакет и ухватился за поручень в изножье кровати.
— Как вы?
— Здесь скучно.
— Могу себе представить.
Он полез в пакет и протянул ей большую подарочную книгу в твердом переплете. Некоторые страницы были помяты, а на обратной стороне обложки имелись засохшие пятна кофе.
— Книга о Маурице Эшере. — Мийю открыла ее и посмотрела на экслибрис номер 897 на первой странице. — «Для Мийю, истина, как всегда, скрывается за завесой иллюзий», — прочитала она посвящение и подняла глаза. — Из вашей библиотеки?
Снейдер не ответил.
— Книга выглядит немного потрепанной, но на самом деле она совершенно новая, — заверил он ее. — Нидерландский художник. Я подумал, что вам понравится.
Мийю пролистала иллюстрации, ее взгляд зацепился за некоторые невероятные фигуры и оптические иллюзии.
— Мне нравится Эшер. А кто ваш любимый художник? — спросила она, не поднимая глаз.
— У меня нет любимого художника.
Она погрузилась в картину.
— Думаю, Ван Гог.
— Почему вы так решили?
Теперь Мийю подняла голову и внимательно посмотрела на него.
— Потому что он тоже нидерландец… и потому что вашу собаку зовут Винсент… — Она указала на книгу: — Вы только поэтому пришли?
— Нет, мне нужно кое-что с вами обсудить. — Он сделал паузу. — Дело закрыто, но вы не подчинились моим указаниям и действовали по своему усмотрению, — заявил он, медленно оглядывая ее повязки, словно подчеркивая, чем все это закончилось.
Мийю спросила равнодушно:
— Меня теперь исключат из академии?
Снейдер подавил свои эмоции, затем холодно посмотрел на нее.
— Я признаю, что ошибался — а вы были правы насчет парка «Арлекин».
— Я никому не скажу.
«Это я знаю». Помимо своих выдающихся способностей, Мийю была к тому же бескорыстной и отнюдь не заносчивой.
— Кстати, несколько часов назад наконец идентифицировали части тел из ферментера на биогазовой станции, — сообщил он ей. — Хайнц Герлах и его жена. Ясмин единственная, кто выжил. Она также находится в этой больнице. С ней все в порядке.
Казалось, Мийю совсем не обрадовалась — а если и обрадовалась, то не знала, как это показать.
— Вы не ответили на мой предыдущий вопрос, — вместо этого сказала она. — Я потеряю место в академии?
«Ах, Мийю!» Снейдер нахмурился.
— Последние несколько дней были тяжелыми для всех нас — и вы прошли свое боевое крещение.
— Боевое крещение? — переспросила она.
— Практический тест, — объяснил Снейдер. — Добро пожаловать в мою следственную группу.
— Я в вашей команде?
Он кивнул.
— Но сначала вам нужно закончить академию.
Трудно было понять по лицу Мийю, обрадовалась она или нет. Наконец она кивнула.
— В следующем году психопатов тоже будет достаточно.
— Они всегда будут. И всегда будут пытаться причинить зло.
— Нет, если мы их остановим, — сказала Мийю.
Снейдер улыбнулся. «Это правда!» Он вынул руку из кармана и посмотрел на часы.
— Мне нужно сделать еще два визита, а потом я вернусь в Висбаден.
— Тогда что вы здесь все еще делаете?
Снейдер подошел к Мийю и коснулся рукой ее плеча.
— Поправляйтесь скорее. — Затем вышел из палаты.
Марк ждал снаружи в коридоре с двумя стаканчиками кофе в руках, один он протянул Снейдеру. Они вместе поехали вниз на лифте.
— Я слышал, что Министерство внутренних дел на следующей неделе объявит, что Дромайер больше не является исполняющим обязанности президента, и назовут имя его преемника, — небрежно заметил Марк.
— Вот как? — пробормотал Снейдер. — На этот пост претендует множество кандидатов.
— Да, но Дромайер всех обошел и теперь вступит в должность на постоянной основе.
— А откуда ты это знаешь? — подозрительно спросил Снейдер.
Марк отпил кофе.
— Да так, слышал.
— Такое просто так не услышишь. — Снейдер нахмурился. — Ты тайно читаешь строго конфиденциальные внутренние мейлы БКА?
Марк на мгновение сжал губы.
— В конце концов, когда работаешь в такой службе, нужно быть информированным. Кстати, я также слышал, что Йон Эйса подписался на секс-журнал и заказал доставку себе в офисе. Насколько глупым нужно быть? — недоумевал он.
Снейдер ничего не ответил.
Внезапно у Марка возникли подозрения.
— Неужели ты за этим стоишь?
— Я?
Кабина лифта остановилась, и они вышли. Снейдер допил кофе, смял стаканчик и выбросил его в мусорное ведро. Вместе они отправились в терапевтическое отделение и вошли в палату Сабины. На этот раз практически все свободные поверхности были заполнены цветами и коробками конфет, одни с пожеланиями выздоровления, другие с поздравлениями с днем рождения.
Сабина уже была в уличной одежде и упаковывала оставшиеся вещи в чемоданчик на колесах.
— Я буду готова через минуту.
Марк поцеловал ее и помог сложить вещи, так как на руке у нее все еще была наложена шина.
— Мне звонил Крамер. — Снейдер прислонился к подоконнику, скрестив руки. — Как только Виктор поправится, польская прокуратура предъявит ему обвинения в вымогательстве биткоинов, похищении людей и пособничестве двойному убийству. — Он посмотрел на Сабину. — Похоже, со вчерашнего дня Виктор отчаянно пытается до вас дозвониться, но вы не перезваниваете.
Она собрала поздравительные открытки и положила их в чемодан вместе с коробками шоколадных конфет. Цветы оставила стоять.
— Должно быть, это недоразумение.
— Вероятно. — Снейдер кивнул. Что бы ни произошло между ними — для Сабины эта тема, видимо, была закрыта. Как и ее пребывание в этой больнице. — Сегодня ваш день рождения, не так ли?
Она подняла глаза.
— Вы это знаете?
— Вам исполнилось тридцать три, — отметил он. — Вы поэтому хотите сегодня вернуться с нами в Висбаден, чтобы отпраздновать это событие?
Сабина покачала головой.
— Мне не хочется праздновать. Впервые в жизни в свой день рождения я просто хочу остаться дома и заползти в постель. — Она взяла Марка за руки, и он притянул ее к себе и обнял.
— Я позабочусь о ней, — объяснил он через ее плечо, — к тому же завтра нас хотят навестить сестра Сабины, ее племянницы и Тина.
Снейдер хорошо понимал их обоих. Сабина была более чем измотана, и независимо от того, где она проведет следующие несколько дней, от последних двух расследований останутся не только физические, но и эмоциональные шрамы.
— Дромайер уже связался с вами? — сменил он тему.
Сабина выскользнула из объятий Марка и застегнула молнию на чемодане.
— Да. Это был долгий разговор. Он хвалил нас. Сейчас я официально на больничном, затем в трехнедельном отпуске и вернусь на службу в августе после реабилитации.
— Вы сможете продержаться так долго без расследований?
Она улыбнулась.
— По вашим акупунктурным иглам, косякам, ванильному чаю и комментариям я скучать не буду, Снейдер.
Снейдер понимающе поморщился. Когда Марк вышел с ее багажом из комнаты, он посерьезнел.
— Мне жаль, что я перевернул вам всю жизнь.
Она остановилась и посмотрела на него. Затем села на неубранную кровать.
— Скажите еще, что вас мучает совесть. Именно вас?
— Посмотрите, что я из вас сделал. — Снейдер думал обо всем, что они уже пережили вместе. — Мне не следовало приводить вас в академию и предлагать работать со мной.
— Вы серьезно предпочли бы, чтобы я тухла на оперативно-дежурной службе в Мюнхене? Ерунда! — Сабина подняла голову. — Вы бы никогда так не поступили и прекрасно это знаете — для этого вы слишком упрямый и бесцеремонный.
Снейдер улыбнулся.
— Это правда, — признал он. — На самом деле я рад, что… — Он замолчал.
— Я у вас есть? — Сабина наклонила голову и с любопытством посмотрела на него. — А почему именно?
Он не ответил, лишь взглянул в окно. «Наверное, каждому нужно немного семьи, — подумал он. — Даже такому человеку, как я».
Сабина ухмыльнулась, словно угадав его мысли.
— Знаете, Снейдер, по правде говоря, вы не такой уж мерзкий тип, каким вам хотелось бы казаться.
Теперь он снова уставился на нее.
— Если вы кому-нибудь расскажете…
— Я знаю, тогда вам придется меня убить. — Она встала с кровати и похлопала его по плечу. — Давайте быстренько навестим Ясмин. Она тоже в этом отделении.
Им нужно было лишь пройти по коридору, один раз повернуть — и вот они уже добрались до палаты Ясмин, где их ждал Марк. Вместе они вошли внутрь. Там пахло едой, остатки ужина лежали на тарелке на столике. Хэтти и Бен стояли у кровати. Пуласки сидел рядом со своей дочерью, которая что-то сказала, и они с Хэтти громко рассмеялись.
— Не будь такой нахалкой, — крикнул Пуласки, — лучше радуйся, что у тебя нет повреждения мозга.
— Это еще предстоит выяснить, — пошутила Хэтти, вытирая слезы.
Снейдер заметил, что даже Бен осторожно улыбается. Пуласки встал.
— Проходите, — пригласил он. — Это мои коллеги, о которых я тебе рассказывал. — Он представил своей дочери Сабину, Марка и Снейдера.
Ясмин посмотрела на каждого по очереди.
— Спасибо… всем вам, — сказала она с пересохшим горлом.
Снейдер кивнул. Девушка переохладилась, выглядела истощенной, была травмирована и теперь получала психологическую поддержку. Следующие несколько дней Пуласки, вероятно, не отойдет от нее ни на шаг. К счастью, она казалась довольно крепкой, поэтому наверняка скоро пойдет на поправку.
— Нам пора идти. — Хэтти наклонилась над кроватью и обняла Ясмин.
— Пока, малыш, — сказала Ясмин, протягивая Бену руку, сжатую в кулачок. Бен снова улыбнулся.
— Пока, — вдруг сказал он, подавая руку Ясмин. — Папа ждет внизу.
Ясмин удивленно посмотрела на него.
— Ты снова говоришь?
Хэтти положила руку на плечо брата.
— Постепенно ему становится лучше. Его терапия начнется на следующей неделе, и тогда он станет отличным оратором, верно, Пожарная кнопка? — Она ткнула его пальцем в ребра.
— Да… ой! — взвизгнул Бен.
Попрощавшись, Хэтти и Бен вышли из палаты.
Пуласки с улыбкой подошел к Снейдеру.
— Из-за сопутствующего ущерба от ваших расследований вы серьезно нагружаете больницу.
— Так было всегда.
— Да, БКА, — пошутил Пуласки.
— Кажется, мальчик справляется, — заметил Снейдер.
— Врачи в детском психиатрическом отделении занимаются им. — Пуласки стал серьезным. — К сожалению, еще есть над чем работать.
— Тем не менее важно, чтобы он присутствовал на похоронах матери на следующей неделе, — добавила Ясмин. — Я знаю, как это трагично и тяжело, когда у тебя внезапно больше нет матери, — объяснила она. — Даже если это была мать, которая все это с ним делала.
Снейдер кивнул. «Как ты права!»
— А отец?
— Он пока останется в Германии и попытается какое-то время управлять своей компанией отсюда. — Пуласки пожал плечами. — Все как-нибудь устроится. — Он помолчал. — Если бы вы не искали вашу коллегу и мы бы не встретились, моей дочери сейчас не было бы в живых.
Снейдер посмотрел на Ясмин.
— Мы этого не знаем, — попытался он смягчить слова ее отца.
— Так и есть, — возразил Пуласки. — Ясмин уже сказала мне, что статья в газете спасла ей жизнь.
Снейдер сжал губы, затем потянулся за пачкой сигарет.
— Руки прочь! — прошипела Сабина. — Это больница.
Снейдер бросил на нее быстрый взгляд, затем посмотрел на Пуласки.
— Вы не хотите присоединиться к БКА? У нас нашлось бы еще одно свободное место.
— Нет, спасибо. — Пуласки поднял руки в защитном жесте. — Когда осенью Ясмин будет учиться в университете, я вернусь на свою старую работу в дрезденском ЛКА.
— Больше никакой оперативно-дежурной службы? — удивленно спросил Снейдер. — Тогда вы сами будете белым воротничком?
Пуласки громко рассмеялся.
— Точно нет.
— А у вас есть какие-то дальнейшие планы? — спросила Сабина.
— Да, взять длительный отпуск, — ответил Пуласки. — Есть одна поездка, которую я слишком долго откладывал.
— Ага… — Сабина вопросительно посмотрела на Ясмин.
— Он хочет навестить одну знакомую, она адвокат в Вене, — пояснила Ясмин. — И расслабиться на две недели.
— И когда? — спросила Сабина.
— Следующей весной.
Снейдер стоял перед могилой Кшиштофа на южном кладбище Висбадена — простой мраморной плитой без цветов.
Он рассматривал имя, дату рождения и смерти, а также черно-белую фотографию в рамке на надгробии.
— Твой дневник спас жизнь дочери Пуласки, — пробормотал он. На мгновение ему показалось, что Кшиштоф на фото нахмурился. — Кто такой Пуласки? — спросил Снейдер. — Правильно, ты его даже не знал — один коллега, вы бы с ним хорошо поладили. — Снейдер задумался. — В конце концов твоя книжечка спасла и меня… нет, правда.
Еще очень свежи были воспоминания, как несколько дней назад он держал в руке заряженный пистолет — ствол во рту, палец на спусковом крючке, — в то время как Винсент отчаянно скребся в дверь.
Снейдер полез в карман брюк и достал три прощальных письма, которые он написал в тот день. Они все еще были запечатаны, такими и останутся. В другой руке он держал зажигалку.
— Спасибо, старина, — пробормотал он, поджигая письма. Пламя жадно пожирало бумагу, и вскоре Снейдеру пришлось бросить их на землю, где они быстро почернели.
Прежде чем последнее письмо сгорело дотла, на мгновение можно было разглядеть имя получателя:
«Арне Рот, Женева».
Carol Goodman
Writers and Liars
Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers.
© 2025 by Carol Goodman All rights reserved.
© Яковлев А., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Увесистый конверт, выпав из прочей почты, с глухим стуком приземляется на мой стол.
– БО. ЖЕ. МОЙ! – торжественно произносит моя помощница Дженнер. – Это же приглашение от самого Аргоса Александра?
Я смотрю на этот тугой конверт кремового цвета. На лицевой стороне от руки каллиграфическим почерком выведено мое имя; в правом углу – греческая почтовая марка с изображением мраморной богини. Обратного адреса нет. Я переворачиваю конверт. Пальцы невольно задерживаются на плотной дорогой бумаге, на ощупь похожей на кожу холеного животного. С обратной стороны на меня смотрит глаз, голубой, как Эгейское море. Это
– Он точно такой же, как в «Тик-Токе» у Аники Грир! – взвизгивает Дженнер.
Подняв взгляд на Дженнер, я вижу, что она уже достала свой телефон. Прокрутив ленту постов, она тычет мне в лицо экран раньше, чем я успеваю сказать: «Нет, я не хочу видеть, что там Аника Грир делает в “Тик-Токе”. И вообще нигде. И никогда». Но поздно. Вот она, Аника, как всегда красивая, все те же длинные рыжие волосы и челка до бровей, все те же большие голубые глаза. Она держит в руках такой же, как у меня, конверт и машет им перед камерой. Потом исполняет небольшой танец с декоративным ножом для вскрытия конвертов и, наконец, использует его по назначению таким решительным движением, как будто совершает ритуальное жертвоприношение. На миг я представляю себе, как Аника при этом порезалась и из руки ее хлещет кровь.
«А зависть-то, похоже, еще жива», – произносит тихий голосок у меня в голове.
Ролик заканчивается, но содержимое конверта не показано. Появляется лазурного цвета надпись:
– Это, должно быть, приглашение на его остров, на Эрос! – Дженнер хлопает в ладоши. – Вы ведь там уже бывали когда-то? Когда были писательницей?
– Остров называется не Эрос, а Эрис, – поправляю я. – В честь богини Эриды. Эрос – бог любви. Эрида – богиня раздора. Это она подбросила золотое яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды… – заметив, что взгляд Дженнер поскучнел, я прибегаю к наглядному пособию и указываю на большой постер на стене за ее спиной. Там изображен главный экспонат нашего музея – чернофигурная Свадебная ваза седьмого века до нашей эры. – Видишь вон ту страшную крылатую женщину с яблоком в руках? Это Эрида. Она обиделась на то, что ее не пригласили на свадьбу, и подбросила на пиршество золотое яблоко с надписью: «Прекраснейшей». За яблоко вступили в спор Гера, Афина и Афродита и попросили Париса решить, кто из них прекраснее, а Афродита подкупила его, предложив в награду Елену, из-за чего началась Троянская война… – Заметив, что снова теряю ее, я добавляю со вздохом: – Да, я ездила на Эрис на писательский семинар, но это было очень давно, пятнадцать лет назад. Там я написала свою первую книгу.
– Значит, он точно опять приглашает вас на Эрос! – с энтузиазмом подхватывает Дженнер, явно пропустив мимо ушей мою лекцию по греческой мифологии. – Я читала, что он приглашает художников и писателей, которых считает способными создать шедевр. Ведь Аника Грир была там одновременно с вами? А еще этот автор исторических детективов, который вам так нравится? А вы что, не собираетесь открывать конверт?
Я смотрю вниз, на голубой глаз, и вспоминаю голубые глаза Аники – как они распахиваются, когда она удивляется, восхищается или растрогана. Удивится ли она, узнав, что я тоже получила приглашение? Не испытает ли толику… ревности?
– Не сейчас. И – нет! – Взмахом руки я останавливаю Дженнер, прежде чем та успевает высказать просьбу, которая вертится у нее на языке. – Я не хочу, чтобы ты снимала видео, как я открываю конверт. Похоже, ваше поколение действительно не понимает, что это такое – получить письмо! Кроме того, даже если это приглашение, у меня нет никаких оснований его принимать. Потому что я больше не писатель.
Дженнер взирает на меня в полном изумлении.
– Но если Аргос Александр приглашает вас на свой остров, значит, он так не считает! И вообще, у него же просто роскошная вилла!
Перед моим мысленным взором, как видео из какого-нибудь тревел-блога, встают белоснежные стены на фоне голубого неба, террасы, увитые жасмином и бугенвиллеями, серебристые оливковые рощи, колышущиеся на морском ветру, и аквамариновые гроты. Что-нибудь подобное могла бы запостить у себя в «Тик-Токе» Аника.
– Да, – отвечаю я. – Это самое красивое место на Земле. А теперь принеси мне, пожалуйста, годовой финансовый отчет. Сегодня до четырех я должна представить его ректору Хьюберту.
Остаток дня я провожу, разбираясь с расходами и пытаясь придумать, как продлить дни Музея античности при ограниченном бюджете. Я отсылаю отчет, и через полчаса ректор появляется в моем кабинете. В этом нет ничего хорошего, но и ничего удивительного. Пожертвования в фонд музея сокращаются, а расходы растут. Интерес к античности снижается. Пять лет назад отделение античной литературы вошло в состав отделения сравнительной литературы. На помещение музея на верхнем этаже старого корпуса положил глаз факультет цифровых медиа, и администрация предложила нам перенести экспозицию в подвал библиотеки.
– Если вы по поводу бюджета, то у меня есть несколько идей, как можно сократить расходы.
– Майя, я пришел поговорить не о бюджете, – произносит Филип Хьюберт, усаживаясь в старое кожаное кресло по ту сторону стола.
– А о чем ты хочешь поговорить? – осведомляюсь я, неловко пошевелившись на стуле, который тут же издает сердитый скрип. Стул такой же древний, как некоторые из наших экспонатов, но я не осмеливаюсь попросить новый.
– Говорят, Аргос Александр сзывает своих агнцев в родные пенаты…
– На заклание, – не удержавшись, добавляю я.
– В прошлый раз все закончилось не так уж плохо. Разве не он положил начало твоей карьере?
– Как лицо Елены, Аргос Александр положил начало тысяче карьер. – Мне хочется прибавить, что Аргос даже меньше, чем Елена Прекрасная, заботится о траектории этих карьер, пуская своих питомцев в свободное плавание, но тогда вышло бы, что я виню его в том, что разбилась о скалы, отплыв с Эриса. Однако я знаю: мне некого винить, кроме себя самой.
– В твоем обществе, Майя, я всякий раз убеждаюсь в достоинствах классического образования. Твой отец гордился бы тобой.
Мой отец, бывший директор этого музея и преподаватель античной истории, сказал бы, что сравнение с Еленой было банальным и что я могла бы придумать что-нибудь более оригинальное.
– Итак, надо полагать, ты тоже получила приглашение. – Покончив с комплиментами, он переходит к делу, при этом наклоняется и небрежно попирает локтями страницы лежащего на столе годового отчета. – Я видел, что приглашена твоя давняя подруга Аника Грир…
– И ты, Филип? Никогда бы не подумала, что ты такой фанат «Тик-Тока».
– У меня в «Гугл-Новостях» включено оповещение обо всем, что касается Аргоса Александра и остальных наших самых щедрых жертвователей, а кроме того, мне понравилась та книжка, которую написала Аника…
– Да, я получила приглашение, – бросаю я, стараясь не поддаваться на провокацию, хоть меня и дразнят Аникой в моем собственном кабинете. Причем дразнят ее первой книгой, где выведена неприятная героиня по имени Фрейя, во всем послушная своему отцу – профессору медиевистики, – более чем прозрачный намек на меня.
– А! – Филип откидывается назад и сцепляет пальцы, словно мы играем в шахматы и я только что сделала ход ферзем. «Никогда не поддавайся на провокации, – говорил мой отец. – Самая опасная из ловушек – тщеславие». – Когда едешь? Если нужно, могу организовать грант на поездку, а в музее, я уверен, сейчас не так уж много…
– С чего ты взял, что я согласилась? Почему я должна все бросить и мчаться на его зов?
– И что конкретно тебе пришлось бы бросить?
У меня кровь приливает к щекам.
– Я работаю над книгой… – говорю я, с чувством неловкости вспоминая пылящуюся дома на столе рукопись. «Работаю» – это, наверное, было громко сказано.
– Вот там и допишешь, – парирует Филип. – Ведь этот остров, если не ошибаюсь, считается обителью муз?
– Ошибаешься, – огрызаюсь я, устав от всеобщего непонимания. – Музы обитают на горе Парнас. Остров назван в честь Эриды – богини раздора, злобной стервы, которая любит пробуждать в людях самые дурные качества. Ее остров не самое счастливое место. – На мгновение мне вспоминается моя комната на Эрисе: белые стены, вид на море и стол из оливкового дерева, усыпанный ракушками. – Так с какой стати мне снова туда ехать?
– А с такой, – произносит Филип, ничуть не смутившись моим уроком мифологии, и достает из кармана хрустящий конверт с глазом
Так он с самого начала знал, что я приглашена.
– У нас есть и другие спонсоры… – бормочу я. – Можно еще урезать расходы…
Филип пожимает плечами и поднимается из кресла.
– Ну как хочешь. Но если к концу лета вы не наберете средств на музей, я буду вынужден поставить вопрос о закрытии вашей лавочки.
Задержавшись в дверях, он оглядывается и добавляет:
– Говоря откровенно, Майя, разве это не самый лучший выход для тебя лично? Когда твой отец заболел и ты решила нам помочь, мы все были благодарны, но это же было временное решение. Мне все время кажется, что музей помешал тебе писать. Может быть, поездка на Эрис – это именно то, что тебе нужно.
Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить, и это к лучшему. Хотелось бы поверить в сочиненную им историю – примерная дочь откладывает карьеру, чтобы ухаживать за больным отцом и продолжить его дело, – но я-то знаю, что это все ложь.
После ухода Филипа я провожу полчаса, приводя в порядок стол и занимаясь рутинными делами конца учебного года. Дженнер просила написать ей рекомендацию на осеннюю стажировку, что я и делаю с искренним энтузиазмом. Не сомневаюсь, что ей больше подойдет работа в нью-йоркской рекламной фирме, чем среди пыльных экспонатов музея. Отправляя документ по почте, я с удивлением ощущаю в душе боль разлуки, но списываю это на грядущую необходимость обучать нового студента из «поколения Z» грамоте и объяснять, какой кофе я люблю.
Дженнер уже ушла сдавать экзамен, так что я в музее одна. Обычно мне нравится побыть в конце рабочего дня в наших выставочных залах, но сегодня рамы высоких окон отбрасывают мрачные длинные тени на старые деревянные полы, а в обрамленных тенями лучах предвечернего солнца висят пылинки, похожие на застывших в янтаре мух. Шагая сквозь них к выходу, я сама ощущаю себя музейной реликвией, залитой в янтарь для сохранности. Маленькие глиняные танагрские статуэтки приветственно приподнимают свои четырехугольные шляпки, а древняя статуя Персефоны лукаво улыбается мне, словно хочет сказать: «Ты одна из нас. Берегись – или сама окажешься в подвале».
У аттической чернофигурной амфоры, известной под названием Свадебная ваза – потому что на ней изображена свадьба Пелея, смертного человека, и морской нимфы Фетиды, – я задерживаюсь и внимательно смотрю на крылатую фигуру Эриды, готовой бросить в толпу яблоко с надписью: «Прекраснейшей». Гера, Афродита и Афина уже насторожились, они полны решимости сразиться за эту честь – как домохозяйки, повздорившие из-за платья в модном магазине, пошучивал мой отец, читая лекцию об этой вазе. Затем, посерьезнев, добавлял: «Но бывает такая борьба, которая, по словам Гесиода, побуждает к труду даже бездельников и полезна для мужей». После чего рассказывал историю, как во время медового месяца в Швейцарии он нашел первый осколок вазы и как потом, решив в память о любимой и рано ушедшей жене собрать Свадебную вазу раньше, чем это удастся кому-либо еще, исколесил весь мир в поисках остальных фрагментов. Лекцию он заканчивал словами: «Порой небольшая конкуренция подталкивает нас к значительным поступкам».
Косой луч света падает на вазу, выхватывая из тени стрелу в руке Эриды, и мне видится Аника, танцующая с канцелярским ножом.
А порой, думаю я, отворачиваясь от богини, небольшая конкуренция толкает нас на поступки ужасные.
Дома я швыряю приглашение на письменный стол, прямо на незаконченную рукопись романа, которая покоится посреди россыпи разных предметов: пресс-папье из муранского стекла, набор разнокалиберных морских раковин, бесформенный кусок мрамора – музейные экспонаты, следы некой исчезнувшей цивилизации. В конце концов, думаю я, это приглашение утратит свою силу, как все коснувшееся моего стола.
Выходные я провожу на занавешенном балконе, читая очередную книгу Клайва Дэвиса – «Пифагор проходит Лабиринт». Тот самый «автор исторических детективов, который вам так нравится». Только Дженнер немного напутала. На острове со мной был не автор детективов Клайв Дэвис, а его сын – Йен Дэвис. Но она права в том, что мне нравятся его книги. Здесь местом действия служит дворец микенской эпохи, построенный на острове над сложным лабиринтом. В конце первой главы молодую женщину, лежащую на алтаре, на глазах у всех прямо в сердце пронзает стрела. Перед Пифагором стоит задача вычислить точку, из которой была выпущена стрела, и таким образом найти убийцу. Довольно увлекательная головоломка, с диаграммами, картами местности, набором подозрительных типов и живописных пейзажей.
Зачем ехать куда-то на греческий остров, если у меня здесь есть свой?
Но тут мне звонит Диана, мой литературный агент.
Я называю ее своим литературным агентом, хотя она уже много лет не выполняет эту роль. Теперь у нее роль подруги и придиры.
– Ты почту разбирала? Получила письмо? – произносит она скрипучим, как у кинозвезд сороковых годов, голосом.
– Нельзя ли поточнее? У меня тут уйма всякой почты: каталог магазина походной одежды, свежий номер «Нью-Йоркера», вызов в суд как члена жюри присяжных…
– Приглашение на Эрис, – прерывает она мой скорбный перечень. – Аника Грир похвасталась в «Тик-Токе», что ее туда пригласили.
Она подписана на Анику, вот предательница!
– Ты же знаешь, я ушла из соцсетей много лет назад и с тех пор чувствую себя гораздо лучше.
– Да, это адский котел, – соглашается Диана, – но это наш котел, Майя. Я знаю, что в прошлый раз вышло не очень хорошо, но вот он, шанс вернуться в дело. Может быть, твоя подруга замолвит за тебя словечко…
Еще чего не хватало!
– Мне Аргос тоже прислал какое-то письмо… – наконец признаюсь я. – Вон оно, на столе валяется.
Я беру со стола конверт, чтобы убедиться, что я ничего не выдумала, и едва удерживаюсь от соблазна сообщить Диане, что за те два дня, которые это солидное изделие пролежало на столе, оно обзавелось коричневым кружочком от кофейной чашки и пятном от пролитого красного вина.
– Ага, ты тоже получила! Так я и знала! Ну и что там? Аника постеснялась показать, но я полагаю, что это приглашение от Аргоса Александра провести творческий отпуск на его острове с другими избранными авторами.
– Я его не открывала.
Воцаряется зловещая тишина. А ведь Диане не так-то просто заткнуть рот. Когда я сообщила ей, что действие моего второго романа должно будет разворачиваться за 11 тысяч лет до нашей эры, она и то смогла выдавить: «Что-нибудь в духе Мэри Рено?»[943] А когда редактор отверг эту идею, Диана сразу же позвонила мне и сказала: «Плохие новости, детка».
На сей раз она только через полминуты обрела дар речи:
– Может, все-таки откроешь письмо? Хотя бы ради меня?
Я вздыхаю:
– Я не могу туда вернуться.
– Ты даже не знаешь…
– Я не сомневаюсь, что это приглашение. Он любит собирать вокруг себя учеников. Как Иисус Христос.
– У него огромное влияние в издательских кругах, Майя. Достаточно лишь одного его слова, чтобы…
– Чтобы что? Чтобы кто-нибудь захотел переиздать мою старую книгу? Или ты надеешься, что, если я поеду на Эрис, тамошняя муза вдохновит меня и я напишу что-нибудь продаваемое?
Все это я выдала таким тоном, что самой тут же стало стыдно. Ведь Диана не бросила меня на произвол судьбы, когда большинство агентов перестали отвечать на звонки. К счастью, она толстокожая.
– Майя, если ты напишешь что-нибудь продаваемое, это будет здорово. Но я, честное слово, просто хочу, чтобы ты занималась таким делом, которое приносит радость.
– Не думаю, что этот богом забытый остров дарил кому-нибудь радость и счастье. Не забудь, что он назван в честь богини раздора. То есть буквально богини несчастья.
– Значит, ты не была счастлива, когда писала там свою первую книгу?
Зря она это спросила. На мгновение я снова вижу себя за столом из оливкового дерева в белой комнате, прохладной, как пещера, перед окном, за которым раскинулись голубое небо и еще более голубое море. Разрозненными листами бумаги играет ветерок, пропахший тимьяном и морской солью; слова бьют на бумагу струей, как вода из фонтана.
– Счастлива? – эхом повторяю я. – Я даже не уверена, была ли я собой, когда писала.
Закончив разговор с Дианой, я долго смотрю на конверт. Он смотрит на меня в ответ безотрывным леденящим взглядом горгоны Медузы. Только Аргос мог прислать приглашение с
В двадцать два года я не устояла перед искушением, но тогда я не знала, чего стоит такое вдохновение. Во что обходится выход за пределы собственной личности. Что можно увидеть, взглянув в глаза своей истинной сущности. Теперь, конечно, содержимое конверта не будет иметь надо мной никакой власти.
Я раздираю его пальцами, как когтями, проигнорировав декоративный нож для вскрытия конвертов – Золотой Кинжал, награда за мою первую книгу. Из конверта, как моллюск из раковины, выскальзывает одна-единственная открытка. На ней в стиле античной резной надписи на мраморе оттиснуто черно-белое изображение лабиринта. Невольно начав отслеживать взглядом его запутанные повороты, я вскоре замечаю, что у меня кружится голова. Я поспешно переворачиваю открытку – края у нее такие острые, что я обрезаюсь. Вот, остров уже истребовал себе первую дань. Я сосу палец, чтобы унять кровь, и читаю:
В конце концов, к этому я и стремилась, когда подавала заявку на участие в писательском семинаре на Эрисе. Думала, это мой последний шанс стать писательницей, прежде чем я во исполнение желания отца получу степень бакалавра античности и стану по его примеру преподавать в университете. Как я могла признаться ему, что хочу стать писательницей, если творческая профессия моей матери фактически свела ее в могилу? Моим единственным желанием с девятилетнего возраста, то есть со дня смерти матери, было угодить ему, стать предметом его гордости и тем самым облегчить ему боль утраты. Я написала короткий набросок «Дочь профессора» и отослала на Эрис. Разве папа станет сердиться, думала я, когда узнает, что семинар проходит в горячо любимой им Греции, а с его директором он даже знаком лично со времен работы в Американской школе исследований античности в Афинах? Получив приглашение на семинар, я восприняла его как знак свыше, проявление воли богов, о которой древнеримские авгуры узнавали по внутренностям птиц.
Вопреки моим опасениям, отец не разгневался. Получилось даже хуже: он явно испугался. Испугался, конечно, того, что я, как мама, сгорю, служа искусству.
«Всего одно лето, – уверяла я. – Если не получится стать писательницей, осенью подам заявку на бакалавриат».
Но это было не просто лето, а другая вселенная. Едва ступив на Эрис, я почувствовала себя на родине мифов. Возникло ощущение, что со мной самой творится некая метаморфоза, как с Дафной, превратившейся в дерево, или Аретусой, ставшей родником. Я обрела там лучшую подругу, красивую и талантливую Анику Грир. Она не была похожа ни на кого, с кем я была знакома (и кто находил время для общения со мной); рядом с ней я чувствовала себя остроумной и оригинальной, как никогда. Я влюбилась в Йена Дэвиса, который понимал, что это такое – жить в тени властного отца. Благодаря им обоим я почувствовала, что могу стать тем, кем мне хочется, – писательницей, лучшей подругой, возлюбленной. Они придали мне отваги сесть за стол и написать роман, который давно рвался из меня на волю.
Когда я зачитала его вечером на террасе, окруженной статуями греческих богов – казалось, благосклонно внимавших, – Аргос объявил, что я удостоилась чести напиться из священного источника муз. Йен просто сказал: «Ты писатель!» Даже ветеран детективного жанра Оливия Нокс не устояла и, пусть с видимой неохотой, признала высокий уровень моего творения. А одна из участниц семинара – робкая девушка, имя которой я позабыла, – смотрела на меня с такой завистью, что мне чуть не стало плохо. Однако, заметив искорку ревности в глазах Аники, я внутренне возликовала. Красивая, талантливая Аника Грир завидует моему успеху!
Тот взгляд должен был меня насторожить.
В последнюю ночь на острове, когда я, чуть опьянев от прощального обеда и от слов Аргоса, что во мне есть потенциал для создания великого произведения, сидела за своим письменным столом, добавляя завершающие штрихи к роману, с балкона под окном послышались голоса.
«Надо сказать ей», – это был голос Аники.
«Может, отложим на потом, когда уедем с острова? Это ее убьет», – ответил голос Йена.
Не обо мне ли речь? И что, по их мнению, может меня убить? Я поднялась из-за стола и осторожно прокралась на балкон. Моя комната находилась на нижнем этаже обращенного к морю фасада виллы. От причала по склону шла каменная лестница, разветвляясь к маленьким побеленным балконам, выбитым в утесах под виллой. На одном из таких балконов, расположенном прямо под моим, любила загорать Аника, потому что он переходил в маленький искусственный грот, устланный турецкими коврами и вышитыми подушечками. Аника, увидев этот грот впервые, сравнила его с сералем паши. А Йен окрестил его Гротом Муз за мраморную статую женщины с лирой в руках.
Я терялась в догадках, чем же там занимаются сейчас Аника и Йен. Когда я, сияя и испытывая легкую эйфорию от похвал, которыми меня осыпал Аргос, рассталась с ними на террасе, они ждали своей очереди на собеседование. Аника обещала, что после этого они зайдут ко мне. Почему же они вместо этого направились в грот? И каким известием они боятся меня убить?
Перегнувшись через парапет, чтобы окликнуть их, я вдруг увидела в лунном свете, как они придвинулись друг к другу и губы их встретились. Оцепенев, я пронаблюдала, как они исчезли из виду, удалившись в грот, полный ковров и подушечек.
Словно в трансе, я вернулась в комнату, села за стол и окаменела. Все лето я провела за этим столом, внимая музам и не замечая, как Аника берет реванш за мой литературный успех – крадет у меня Йена. Просто потому, что она может это сделать. И не может примириться с тем, что мне удалось написать хорошую книгу и обрести настоящую любовь.
Которая оказалась вовсе не настоящей.
Потом я перевела взгляд на черновик своего романа и поняла, что делать.
И вот теперь я смотрю на новое приглашение, лежащее на неоконченной рукописи. Убрать со стола рукопись мне мешал суеверный страх, хотя я годами к ней не притрагивалась. Убрать ее с глаз значило бы, что я отказалась от мысли закончить ее и пора заняться чем-то новым. Но чем? После той книги, которую я написала на Эрисе, мне не пришло в голову ни одной стоящей идеи…
«А вот если ты вернешься туда, то, быть может…» – шепчет в голове неведомый искуситель.
– Это не остров муз! – произношу я вслух. – Это остров той гадкой стервы, которая поселяет в душах зависть и подбивает твою мнимую лучшую подругу увести у тебя парня.
Я бросаю приглашение и конверт в корзинку для бумаг и ложусь спать. Однако, закрыв глаза, я вижу: голубоглазая красавица Аника в шикарном красном бикини ныряет в сверкающее голубое Эгейское море. Когда она выныривает, нельзя не заметить, что глаза у нее цвета моря. Мне показывают целый видеоотчет пребывания Аники на острове: как она идет по горной тропе к развалинам какого-то храма, причем следом бредет Йен; как она по дороге срывает маки и вкладывает один из них Йену за ухо; как она зовет его поплавать вместе в подводном гроте в бухте на восточном побережье острова; как она втискивается между мною и Йеном за ужином, а потом на крыше виллы, когда мы поздней ночью любуемся созвездиями, которые я указываю и называю…
«Теперь, глядя на звезды, я буду всякий раз вспоминать эти места и вас обоих», – говорила тогда Аника.
Открыв глаза, я вижу медленно движущиеся по ночному небу звезды. «Может быть, я все-таки вернулась туда и могу что-то исправить?» – думаю я.
Потом звезды тускнеют. Проморгавшись, я обнаруживаю, что лежу в своей спальне и смотрю на звезды, которые мама нарисовала светящимися красками на потолке, когда я была еще маленькой. Краска неуклонно блекнет. Однажды эти звезды погаснут совсем, но сейчас, подобно звездам, умершим миллион лет назад, они продолжают нести свет, напоминая мне слова покойной мамы. «Если тебе случится заблудиться, ищи путь по звездам», – говорила она и показывала кольцо, которое всегда носила на пальце. В кольцо была вделана древнегреческая инталия с рисунком, изображающим какое-то созвездие. По словам мамы, раньше эта инталия была частью серьги, но по заказу отца ее вставили в мамино обручальное кольцо –
Наконец, отчаявшись уснуть, я поддаюсь соблазнительному, как голос сирены, зову соцсетей (я покривила душой, когда говорила Диане, что ушла из них) и захожу на страницу Аники – посмотреть, что она постит о своей будущей поездке на остров и кто ей ставит лайки. И вижу там все образы, которые преследовали меня во сне, как будто она скачала их в свой аккаунт из моего мозга. Она запостила дюжину фотографий того лета, на которых не только она, но и я с Йеном. Мой взгляд задерживается на одном из фото Йена: улыбка, бронзовая от загара кожа, растрепанные каштановые волосы с золотым от средиземноморского солнца отливом. По бокам стоим мы с Аникой, и он обнимает нас обеих.
«Тогда на острове я обрела лучших друзей! – подписала снимок Аника. – Не терпится узнать, кого встречу на этот раз! Кто получил приглашение – сообщите мне!» Аника отметила на снимке меня и Йена. Значит, она все еще в контакте с ним. Я годами прочесывала соцсети Аники в поисках его следов, но то ли Йен стесняется фотографироваться, то ли они больше не вместе. Может быть, она пытается выяснить, приедет ли он. Может быть, она хочет знать, приеду ли я.
В груди вспыхивает искорка, похожая на тот всплеск дофамина, который я ощутила, узнав, что причислена к
«Что за гадкая мысль!» – укоряю я себя. Это все остров. Не успела я ступить на него, а он из-за океана уже пустил в ход свою темную силу. «Зависть мне теперь чужда, – внушаю я себе. – Я вышла из этой гонки».
«Я перестану следить за Аникой и завтра же выброшу рукопись», – отвечаю я себе. Пятнадцать лет я изо всех сил старалась как-то наладить свою жизнь: сменила отца на посту директора музея при университете, поднялась до IV категории в штатном расписании кадров, со всеми полагающимися льготами и пенсионным обеспечением. Мне незачем ехать на край света за призрачным вдохновением, якобы обеспечивающим успех творчеству. Мне нет нужды становиться писательницей.
Уже откладывая в сторону телефон, я замечаю значок, что мне пришло личное сообщение. Оно оказывается от Аники.
Я смотрю на это сообщение, пока буквы не начинают расплываться перед глазами, как пена на гребне волны. «Хочу лишь сообщить, что не таю на тебя никаких обид». Ничего себе! Как будто это я предала нашу дружбу!
Вместо ответа в личке я оставляю комментарий к ее посту: «
Через десять дней я уже сижу в портовой таверне города Волос и жду яхту Аргоса. Перед этим, подтвердив свое согласие по электронной почте, я получила автоматический ответ от секретарши Аргоса Деспины Утис с предложением обратиться в туристическое агентство в Афинах, которому поручено организовать поездку. Меня отвезли на лимузине в аэропорт от самого дома, и я, как пассажир первого класса, в ускоренном порядке прошла все таможенные и пограничные формальности.
В последний раз я летала на самолете на семинар по античной истории в Миннеаполисе. В салоне эконом-класса меня втиснули между бизнесменом, который то и дело задевал меня локтем, и угрюмым мальчишкой, игравшим в видеоигру без наушников. На сей раз меня приветствовали на входе, назвав по имени, проводили до места, больше похожего на личный кабинет, угостили бокалом шампанского и снабдили шелковистой пижамой на случай, если я захочу вздремнуть во время одиннадцатичасового перелета. Все были удивительно любезны! Мой вам совет: если хотите удобств и хорошего обращения, обзаведитесь кучей денег. К моменту прибытия в Афины я успела почувствовать себя причисленной к сонму олимпийцев, коим по рангу положены доброе отношение и нагретые полотенца. Аргос и остров уже простерли надо мной свою чудодейственную длань.
Итак, я сажусь за столик, заказываю греческое пиво «Мифос», которое мне нравится больше названием, чем на вкус, и тут же чувствую, что по спине бегут мурашки, как от чьего-то пристального взгляда. Я оборачиваюсь и вижу сидящего за соседним столиком мужчину лет сорока в брюках цвета хаки и белой свободной рубашке. На столе перед ним блокнот «Молескин», в руке чернильная авторучка, у локтя бутылка «Мифоса»; он что-то пишет, прикрывшись видавшей виды фетровой шляпой. Он поднимает на меня глубокие карие глаза, и они мгновенно переносят меня на пятнадцать лет назад…
Всю неделю я следила за аккаунтом Аники – не прокомментировал ли он тот пост, в котором мы оба отмечены, – но тщетно. Видимо, он не поедет, решила я, припомнив, как Йен в конце нашего пребывания на острове сказал: «Надеюсь никогда больше не увидеть этот забытый богом, проклятый кусок скалы».
И тем не менее он здесь.
Может быть, еще не поздно притвориться, что я его не заметила? Может быть, еще не поздно вернуться поездом в Афины и потратить все деньги с кредитных карт на перелет домой? Но нет, Йен уже поднимается с места и приближается, прихватив рюкзачок, как будто решил пересесть ко мне. Не спросив разрешения – а когда он его спрашивал? – он усаживается за мой столик и делает самое скверное, что только может. Он произносит мое имя с той же интонацией, как когда-то…
–
– А я была уверена, что тебя здесь не будет, – парирую я, сделав паузу на хороший глоток пива. – Насколько я помню, ты под конец здорово разозлился на Аргоса, обозвав его монстром, а нас – дураками у него на побегушках.
– Фу, – морщится Йен. – Неужели я и правда был таким говнюком? Это риторический вопрос! Каюсь, у меня тогда был период юношеского бунтарства.
– А, так это был только период? – осведомляюсь я, впадая в едкий сарказм так стремительно, словно падаю в теплую ванну – вроде той, в которой Сенека вскрыл себе вены. – А сейчас ты в каком периоде?
Несколько секунд Йен внимательно смотрит мне в лицо, словно пытаясь отыскать ту девушку, которая когда-то была к нему благосклонна, и, так и не найдя, отвечает:
– В периоде кающегося старца. Узнав, что ты приедешь, я понадеялся на возможность поговорить с тобой и прояснить кое-какие недоразумения.
На миг я оттаиваю под взглядом его карих глаз, но потом до меня доходит смысл сказанного.
– Когда ты узнал, что я приеду? Где ты об этом узнал?
Он вздрагивает, но пытается скрыть смущение, пожимая плечами:
– Где-то в соцсетях.
– Я не пишу постов в соцсетях… – начинаю я и тут же осекаюсь, вспомнив про свой комментарий в аккаунте Аники. Значит, рьяный противник прогресса Йен Дэвис со своим аналоговым ноутбуком и экстравагантной авторучкой следит за событиями в жизни Аники – как и все мои знакомые. Мы еще не успели добраться до острова, а Аника уже вклинилась между нами.
Йен, должно быть, тоже думает о ней. Он окидывает взглядом таверну и спрашивает с деланым безразличием:
– Она здесь? Вы вместе приехали?
– Ха! Вот еще! – фыркаю я, но ловлю себя на том, что тоже осматриваюсь, ожидая увидеть где-нибудь поблизости пламя ее рыжих волос и голубых глаз. Вместо этого мой взгляд задерживается на пожилой даме в белых брюках капри, матросской блузе и шарфе «Эрмéс» на голове. Глаза ее скрыты огромными солнцезащитными очками, где я вижу свое отражение в изящной оправе. У меня возникает ощущение, что я посмотрела в лицо горгоне Медузе и обратилась в камень.
– Это же?.. – начинаю я. Дама поднимается с места и движется к нам, катя рядом огромный серебристый чемодан на колесиках, изготовленный из какого-то суперсовременного материала. В другой руке у нее еще одна туго набитая сумка от «Луи Виттон». Вид у дамы такой, словно она только что прибыла сюда с другой планеты или из фильма Феллини пятидесятых годов прошлого века.
– Мия Гулд? – спрашивает она, глядя на меня поверх очков, а затем поворачивается к Йену: – И Йен Дэвис?
Его-то имя она хорошо запомнила.
– Майя Голд, – поправляет ее Йен, вставая и придвигая ей стул со словами: – Рад вас видеть, Оливия.
Оливия подставляет Йену щеку для поцелуя, а затем наклоняется, чтобы поцеловать в щеку меня. Только вместо лобзания я получаю удар по уху дизайнерской сумкой – судя по ощущениям, у нее там плотная пачка бумаги. Видимо, Оливия носит с собой рукопись следующей книги.
– Ну да, Майя – теперь я вспомнила. Ваш литературный дебют после поездки на остров произвел прямо-таки фурор, не утихавший целый год. Как называлась ваша книга? «Жена декана»?
– «Дочь профессора», – поправляет Йен.
– Ах да. В том году вышло много книг со словами «жена, дочь, сестра» в названиях. Ваше произведение попало в список примечательных книг в «Таймс», не так ли? Помню, как я удивилась, что такое милое юное создание умудрилось сочинить нечто настолько… цепляющее. Жаль, что я не в курсе, что вы еще написали.
– Больше ничего, – отвечаю я, ища глазами официанта, чтобы заказать еще пива. – Это была моя первая и единственная книга.
– О! – произносит она в ответ, как будто не в силах представить себе столь низкую производительность труда. Сама Оливия Нокс – настоящая легенда в мире детективной литературы. Цикл ее произведений о сыщике Моро длится уже двадцать пять лет, и каждая новая книга вызывает бурю восторга у фанатов, хотя отзывы критиков в последнее время были довольно прохладными. Лично я перестала читать ее творения несколько лет назад, потому что сюжеты и ситуации стали повторяться. Однако выносливость, потребная для того, чтобы в течение двадцати пяти лет сочинять по книге в год, заслуживает восхищения.
Склонившись над столом, Оливия легонько вонзает мне в тыльную сторону ладони кончики ногтей.
– Все дело, наверное, в той шумихе, которая поднялась вокруг вашего дебютного произведения? Помню, как я беспокоилась за вас. Я ведь сразу поняла: добром это не кончится. Не сомневаюсь, Аргос хотел как лучше, когда задействовал свои связи в «Таймс». Но иногда чрезмерный успех вредит начинающим. Их может парализовать страх, что вторая книга не будет пользоваться таким успехом.
Серьезно? Она полагает, что хвалебную статью в «Таймс» продавил Аргос?
– Да, бедная Майя! – Йен жестом подзывает официанта и заказывает нам всем по новой: себе и мне по «Мифосу», «Апероль спритц» для Оливии. – Мне стало просто страшно за тебя, когда я увидел ту блестящую рецензию в «Таймс». Думаю, вы никогда не сталкивались с такой проблемой, Оливия.
– Что?! – Глаза Оливии не видны за зеркальными стеклами, но лицо ее подергивается от предполагаемого оскорбления. – Рецензии в «Таймс» на мои книги всегда были самыми восторженными…
– Что вы, я просто хотел сказать, что у вас никогда не было проблем с сочинением очередной книги. Которую по счету вы написали? Двадцать пятую? Тридцатую?
– Я только что закончила двадцать пятую книгу о сыщике Моро, – переведя дух, отвечает Оливия. – Чудесная команда издательства «Полсон Пратчетт» уже готовит юбилейное издание, где страницы будут с серебряным обрезом – в честь серебряного юбилея, понимаете? Вот как чутко они ко мне относятся. А вы, Йен, все еще продолжаете тот причудливый исторический цикл, кажется? Сыщик Аристотель…
– Пифагор, – поправляет он. – Сыщик Пифагор. Только не я, а мой отец. Боюсь, что я, как и Майя, оказался способным произвести на свет лишь одно детище. Однако я не могу отнести отсутствие второго на счет оглушительного успеха первого. Издатель выпустил мой первый опус ограниченным тиражом, как секретный документ для служебного пользования.
На миг утратив бдительность, я смеюсь –
Откуда-то издалека до меня доносится голос Оливии:
– Ой, смотрите!
Краем глаза я вижу, что она указывает на море, как будто предупреждая о надвигающемся цунами. И лишь когда она произносит: «Вон она, ваша подруга Аника!» – мы с Йеном отрываем взгляды друг от друга. Не могу точно сказать, кто первым.
«Да и какая разница?» – спрашиваю я себя. Мы всего лишь исполняем
По дороге к причалу к нам присоединяется низенький мужчина средних лет с завитой челкой, но уже редеющими волосами. На нем желтая ветровка, за спиной вещмешок, в руке холщовая сумка с логотипом Общества изучения античности.
– Сидней? – восклицает Йен и с такой силой хлопает его по спине, что тому едва удается устоять на ногах. У меня возникает подозрение, что Йен нарочно переусердствовал: между ними в прошлый раз были какие-то нелады. Но даже если так, Йен смягчает свою выходку восторженным возгласом:
– Рад тебя видеть, парень! Прошлой зимой читал твою статью в «Нью-Йоркском книжном обозрении». Так держать!
Сидней Нортон багровеет так, будто Йен не похвалил его публикацию в престижном издании, а уличил в чем-то постыдном, но расплывается в жеманной улыбке:
– Спасибо. Жаль только, что редакторы ее обкорнали.
– Какая наглость! Никакого уважения к авторам. Но погоди… не писал ли ты сам в той статье, что автор как таковой умер?
– Я писал, что умер роман как жанр, особенно роман детективный, – поправляет Сидней, а Йен при этом ловит мой взгляд, и я невольно улыбаюсь. И как раз в тот момент, когда мы с Йеном безмолвно иронизируем над кем-то третьим – как встарь, словно минувшие пятнадцать лет испарились под безжалостным средиземноморским солнцем, – к нам неспешно приближается Аника в бело-голубой кисейной тунике, царственная, как греческая богиня. Останавливается и устремляет на меня поверх темных очков взгляд такой же первозданной силы, как у
– Майя, – произносит она дрогнувшим голосом, и в глазах ее блестят… неужели слезы? Неужели она сейчас принародно расплачется? И кстати, почему она оказалась на яхте раньше всех и встречает нас, как будто мы приехали к ней, а не к Аргосу?
Однако все мои подозрения на время утихают, когда Аника раскрывает объятия и прижимает меня к своей пышной груди. «Импланты, что ли, вставила?» – мелькает у меня в голове недобрая мысль.
– Я страшно рада, что ты приехала, – шепчет она мне на ухо, как будто это она меня пригласила. Можно подумать, я ради нее здесь очутилась. – Без тебя я бы не выдержала.
Она отступает на шаг и приподнимает правую руку: на запястье у нее постукивает браслет из макраме и ракушек.
– Видишь, я до сих пор его ношу. Помнишь, как мы плели эти браслеты на пляже и обещали друг другу, что непременно вернемся на остров вместе?
Пока я думаю, стоит ли сказать Анике, что свой браслет, служивший напоминанием о ней, я порвала в клочья и выбросила в море пятнадцать лет назад, возвращаясь на яхте в Волос, она принимается приветствовать, как своих собственных, остальных гостей Аргоса, для начала поцеловавшись с Оливией.
– Оливия! Как приятно снова с вами встретиться! Когда мы виделись в последний раз? На съезде авторов и поклонников фантастики памяти Энтони Буша? На торжественном собрании Гильдии писателей? Я в восторге от вашей последней книги про детектива Моро! Я купила два экземпляра: для себя и для моей мамы – она ваша большая поклонница.
Оливию коробит причисление к когорте «писателей для пожилых» (пятнадцать лет назад она называла это «поцелуем смерти»), но она возвращает Анике поцелуй и благодарит за рекламу. Столь дружеские отношения между Аникой и Оливией могли бы меня удивить – пятнадцать лет назад Аника ее терпеть не могла, – но я видела, как они лайкают посты друг друга и занимаются взаиморекламой в Сети.
С Сиднеем Аника здоровается гораздо прохладнее, загадочно комментируя некую его «последнюю иеремиаду», затем поворачивается к Йену. Посмотрим, как они поприветствуют друг друга. Тоже обнимутся и вспомнят, как весело они проводили время, встречаясь на собраниях Американской федерации писателей детективов и на мероприятиях ПЕН-клуба? А может, они виделись и в других местах? Однако с ним она сдержанна:
– Йен, я очень рада, что ты надумал приехать…
Тут она несколько раз быстро переводит взгляд с Йена на меня и обратно, словно следит за нашей партией в теннис, а потом шепчет театральным голосом:
– Я же тебе говорила, что ты не пожалеешь.
Намекает, что он приехал ради встречи со мной? Но это же абсурд: за пятнадцать лет мы с Йеном Дэвисом ни словечком не перемолвились.
От такого намека Йен даже смущается:
– А что, больше никого не будет? Мне казалось, что нас будет десять, как в романе Агаты Кристи.
– Да вроде никого… – отвечает Аника и, возглавляя наше шествие на яхту, негромко добавляет: – Капитан нашего судна плохо говорит по-английски.
– Ты хочешь сказать, что сама еще не была на острове? – спрашиваю я.
Она встряхивает головой – рыжие волосы на солнце полыхают языками костра.
– А-а, нет! Я была на Скиатосе, встречалась с одним продюсером, который готов экранизировать мою новую книгу. Аргос был так любезен, что прислал за мной яхту, но я настояла, чтобы судно сперва зашло за вами. – Аника оборачивается и одаривает меня улыбкой: – Мне хотелось вернуться на Эрис вместе со всеми!
Она так же стремительно отворачивается и возгласом «Калиспера!» окликает капитана яхты, который, лениво развалившись в шезлонге, курит сигарету. После чего Аника предлагает всем подняться на борт. Мне ее объяснение кажется несколько странным. Скиатос – это ближайший к Эрису остров в архипелаге Спорады. Зачем Анике понадобилось плыть в Волос – не ближний свет, – а потом обратно? Почему она не захотела подождать нас на острове и вместе с Аргосом приветствовать в момент прибытия? И почему она всеми командует?
Не обращая внимания на жест Аники, которым она предлагает мне разместиться в носовой части судна рядом с Оливией Нокс, я устраиваюсь на корме, рассчитывая побыть в одиночестве. Сидней Нортон спускается на нижнюю палубу; судя по тому, как он позеленел, ступив на борт, он страдает морской болезнью. А рядом со мной устраивается Йен. Когда яхта выходит из гавани, сидящая на носу Аника окидывает нас пристальным взглядом. Интересно, не сожалеет ли она о выборе места. А то я бы с ней поменялась.
– Оливия не очень-то изменилась, – произносит Йен, когда судно выходит в открытое море. – Думает, если о тебе написали хорошую статью в «Таймс», то это Аргос за ниточки подергал. Прямо лиса и виноград.
– А с чего бы ей завидовать? – спрашиваю я, невольно втягиваясь в разговор. – Она же пишет бестселлеры.
– Может быть, она устала от этого напыщенного осла Моро и хочет сочинить что-нибудь новенькое?
– Тогда почему не сочинит?
– Возможно, издатель хочет, чтобы она продолжала серию, пока та приносит прибыль, – отвечает Йен. – Мой отец пару лет назад хотел написать что-нибудь другое, но издателю эта идея не понравилась. Отец ворчал: «Мне придется сочинять детективы про Пифагора, пока я не сойду в могилу».
– А я рада, что он их до сих пор пишет. Мне они нравятся.
– Серьезно? – спрашивает Йен недоверчиво, как будто подозревает, что я его разыгрываю. – Помню, ты говорила, что они нравились твоему отцу. Кстати, прими мои соболезнования. Когда он умер, я написал тебе…
– После инсульта он не мог читать сам, – поспешно говорю я, чтобы не обсуждать письмо, которое я выбросила, не распечатав, – и мне приходилось читать ему вслух. А он хотел слушать только книги твоего отца. Они ему так нравились, что я прочла ему всю серию, а потом и сама втянулась. Думаю, последняя книга твоего папы лучше всех других! – добавляю я, получая извращенное удовольствие от расхваливания книг Клайва Дэвиса. Пятнадцать лет назад Йен признавался, что терпеть их не может: «Больше всего на свете боюсь такой участи – всю жизнь стряпать низкосортное чтиво. Уж лучше совсем ничего не писать».
– Ты знаешь… – Он замолкает, потом откашливается. – Я твою книгу тоже читал, – Йен понижает тон на октаву, и у меня по всему телу пробегает дрожь. Наверное, отдается вибрация двигателя. – Это было… – Он снова делает паузу, и я ловлю себя на том, что чуть склонилась к нему, чтобы не упустить ни слова похвалы. Надо же, как быстро я вновь поддалась его обаянию. – Сокрушительно, – заканчивает он.
Я так хохочу, что Аника с Оливией оборачиваются в нашу сторону:
– Напомни при случае, чтобы я никогда не обращалась к тебе за рекламой.
– Это я в самом хорошем смысле! Твоя книга просто убила меня. Особенно то, что произошло с влюбленными в самом конце.
– Это когда мужчина изменил женщине, переспав с ее лучшей подругой? – спрашиваю я.
– Майя, – произносит он, покраснев, – позволь объяснить…
Не успевает он пуститься в объяснения – да и как он может объяснить случившееся пятнадцать лет назад? – справа по борту голубую воду рассекает нечто вроде серебристого ятагана, да так, что у нас обоих перехватывает дыхание. В точности как в прошлый раз, когда по дороге на остров мы обогнули полуостров Пелион, выходя из Пагаситского залива в Эгейское море, возле яхты начинает резвиться пара дельфинов с блестящими, как ртуть, гладкими спинами.
– Помнишь, что ты сказала, когда мы в тот раз их увидели?
Я помню, но не хочу в угоду ему повторять сказанное.
– «Мы вступаем в страну мифов, – цитирует он мои слова, будто услышал их только вчера, а не пятнадцать лет назад, – повторяя путь греческих кораблей, плывших на завоевание Трои и возвращавшихся оттуда с добычей».
– И в этот момент та девушка… кстати, как ее звали? – вдруг вспоминаю я еще одну участницу семинара.
Она была примерно одного возраста со мной и Аникой, но казалась гораздо моложе, потому что еще училась в колледже. Она была такой робкой и необщительной, что, когда я пытаюсь представить себе ее лицо, оно расплывается, как облако морских брызг.
– Джина, – подсказывает Йен.
– Точно, Джина. Она тогда показала на часовню на вершине вон того утеса и сказала: «Смотрите! Вон там снимали “Мамма миа”. Это любимое кино моей мамы!»
– А Оливия так презрительно фыркнула, что бедная девушка все то время, что мы жили на острове, боялась рот открыть.
– Интересно, что с ней сталось и почему ее сейчас нет с нами.
Йен пожимает плечами:
– По-моему, у нее с тех пор не вышло ни одной книги. А знаешь, ты была права.
– В чем? – спрашиваю я.
– В том, что мы вступаем в страну мифов, повторяя путь богов и героев.
– Допустим, я была права. А помнишь, что случилось с Агамемноном, когда он вернулся из Трои?
– Он был зарезан в ванне своей женой Клитемнестрой, – отвечает Йен.
– Потому что Агамемнон предал ее, принеся в жертву их дочь Ифигению, да еще привез с собой Кассандру в качестве наложницы. А затем, как водится, их сын Орест должен был отомстить за отца и убить Клитемнестру. Такова уж природа предательства… – Повернувшись к Йену, я смотрю прямо в его карие глаза, которые отливают золотом в свете заходящего над Эгейским морем солнца. – Оно никогда не кончается. Оно запускает цепную реакцию, которая длится веками, разрушая все на своем пути.
После чего я отворачиваюсь и смотрю на море. Остаток пути мы проводим в молчании; яхта движется на восток, солнце садится за кормой, окрашивая море сначала в золотистый, потом в малиновый и, наконец, в фиолетовый – «виноцветное море» Гомера, – и вот на горизонте появляется темное пятно. Это остров в форме полумесяца, такой тонкий, что его можно принять за мираж, парящий между фиолетовым морем и лавандовым небом, – остров Цирцеи, скрытый за волшебной пеленой. Но потом известняковые утесы вспыхивают в свете заходящего солнца и кажется, что весь остров охватывает пламя – так сигнальные костры сторожевых башен несли Клитемнестре весть о победе над Троей.
– Эрис, – я произношу это название, как имя давно утраченного возлюбленного. Дотрагиваюсь до маминого кольца с инталией, вспоминая, что она когда-то тоже побывала здесь. Здесь познакомились мои родители, и, как я догадалась впоследствии, на этом острове была зачата я. Может быть, поэтому я, впервые ступив на Эрис, испытала такое чувство, словно вернулась домой.
Я украдкой бросаю взгляд на Йена, и он тут же отворачивается, словно разделяет эмоции, прозвучавшие в моем голосе. Я снова оборачиваюсь к острову, где уже можно разглядеть развалины древнего храма, а когда мы огибаем мыс и приближаемся к западной бухте, показывается длинный белый фасад виллы Аргоса. У меня сжимается сердце – и впрямь как при встрече с давно утраченным возлюбленным.
Длинная колоннада виллы построена по образцу колоннады здешнего храма. За ней по скалистой гряде тянется сосновая роща. Каменная лестница круто поднимается от бухты к террасе, разветвляется и ведет к маленьким выбеленным балконам – вид издалека вызывает в памяти цветущее дерево. Мой взгляд сразу же устремляется к балкону той комнаты, где я когда-то жила, а потом к балкону под ним, где под ветром колеблются жасмины и бугенвиллеи, – Гроту Муз, где я видела Йена и Анику в последнюю ночь на острове. Помимо запаха жасмина я ощущаю слабый аромат, которым нас приветствуют сосны. Остров словно встрепенулся при нашем приближении, и я чувствую, как в глубине души проснулось, ожило нечто давно забытое. Возможно, остров вновь окажет на меня свое волшебное действие, и я снова смогу писать…
Мы заходим в бухту, и вокруг смыкаются утесы – закрывается занавес, отгораживая нас от остального мира. К соленому воздуху примешивается запах серы и чего-то железистого – может быть, крови? – и зародившуюся было надежду заглушает страх. В нашу прошлую встречу этот остров изменил меня. Он дал мне писательское вдохновение, но – как за все дары античных богов: вечную жизнь без вечной молодости или дар предсказателя, которому никто не верит, – мне пришлось за него дорого заплатить. «Боги дали, боги взяли, – говаривал мой отец. – Боги подарили мне твою мать, но они же и забрали ее».
Такой взгляд на мир казался мне слишком мрачным, но после того, как Аника отбила Йена и разрушила нашу дружбу, после предательства Йена, после того, как я получила в дар от острова книгу, которую превратила в орудие мести, я поняла, что́ отец имел в виду. После всего этого я не просто утратила способность доверять подруге или любимому; я перестала верить себе самой. В конце концов, как я могла так заблуждаться на их счет? «Твою подругу Анику ждет большой успех, но в ее книгах всегда будет не хватать чего-то важного, потому что этого нет в ней самой, – сказал Аргос во время собеседования в последний вечер. – На твоем месте я бы ее остерегался».
Мне не хотелось этому верить. Я принялась искать ей оправдания –
Ждать пришлось недолго.
Тогда я не знала, что дары Эриса сопряжены с потерями. А теперь меня интересует, что Эрис еще может мне предложить. Способность прощать? Нет. И не важно, как Йен и Аника будут пытаться объяснить свой поцелуй – да и как еще его можно объяснить? – это уже ничего не изменит. И не важно, что Аника из кожи вон лезет, притворяясь, что очень рада меня видеть. Я знаю, что это притворство. Спектакль, рассчитанный на других гостей, а в конечном счете – на Аргоса. Возможно, потому она и не хотела приезжать сюда раньше остальных. Она хотела прибыть вместе со мной, чтобы показать Аргосу, что она тут главная и что она наладила со мной отношения. Ну нет. Не для того я сюда ехала, чтобы простить Анику или Йена.
Яхта подходит к пристани, Аника спрыгивает первой и закрепляет швартов на кнехте. Следом сходит Йен и закрепляет кормовой швартов. Капитан так бесцеремонно скидывает наш багаж на пристань, словно торопится от нас избавиться. На палубе появляется бледный и потный Сидней Нортон. Оливия, поставив одну ногу на колеблемую волнами пристань, пронзительно вскрикивает и зависает в таком положении, не в силах пошевелиться. Йен хватает ее за локоть, поддерживает и помогает выбраться на причал. Когда я ступаю на пристань, Аника протягивает мне руку помощи, но я ее игнорирую. Хоть Аника и делает вид, что мы одна команда, но я приехала сюда не друзей заводить.
– Странно, что нас никто не встречает, – удивляется Оливия, хмуро взирая на длинный лестничный марш. Она еще пятнадцать лет назад сокрушалась, какие здесь крутые лестницы. А теперь ей, должно быть, под шестьдесят. Она что, думала, что за эти годы Аргос установит канатную дорогу? Оливия с мрачной решимостью начинает карабкаться вверх.
– Аргос будет ждать нас на террасе, – сообщает Аника, пускаясь за ней следом, потом оборачивается ко мне. – Помнишь, Майя?
В ее глазах я замечаю смесь надежды с затаенным страхом. Чего она боится? Да, она явно не хотела явиться сюда в одиночку. Я вспоминаю, как мы прибыли на остров пятнадцать лет назад. Лестницы и террасы, как и сейчас, были уставлены свечами; колеблющиеся тени играли на наших лицах и на ступенях, украшенных резным изображением лабиринта; мы поднимались по этим ступеням и шепотом обменивались впечатлениями от увиденного – как дети рождественским утром обсуждают свои подарки. Аника тогда шла впереди всех, за ней Йен – он все время за ней таскался, как я раньше не замечала? – потом я и Оливия. Кто же еще? Должно быть, с нами были Сидней, та девушка Джина… а ведь был, кажется, еще какой-то детективщик в жанре «кози»[944]? Но всех остальных я помню очень смутно: они для меня как те бледные тени, с которыми Одиссей встречался в царстве мертвых, они не могут заговорить, пока не напьются жертвенной крови. Да и все мы тогда, наверное, вполне материализовались, лишь добравшись до террасы, где Аргос, стоя между двумя монументальными статуями греческих богинь (меня потрясло, что это античные подлинники, достойные музея Метрополитен), приветствовал нас, как вернувшихся с добычей из Трои древнегреческих воинов, вручив бронзовые кубки с красным вином.
«
Статуи и сейчас на месте, наверху лестницы, но Аргоса там нет. Аника в нерешительности останавливается перед ними. Внезапный порыв морского ветра обтягивает ее платьем, отчего она на миг становится похожа на третью богиню, еще одну дочь Ночи. Оглянувшись, она замирает на месте, при свете свечей ее лицо бледно, как мрамор, что придает ей дополнительное сходство со статуей. Она явно не хочет преодолеть последние ступени в одиночку. Ей нужна моя помощь, значит, у меня есть над ней какая-то власть. Нужно лишь догадаться, что ей от меня нужно, и тогда я смогу лишить ее этого – точно так же, как она отбила у меня Йена. Потому что я здесь именно для этого, мысленно признаюсь я себе, делая шаг в пространство между статуями. Справа от меня Эрида с золотым яблоком в руке; слева – вторая богиня, у нее в руках весы и золотой кинжал. Это Немезида, богиня мщения, самая страшная дочь Ночи. Вот для чего я сюда явилась – чтобы отомстить.
Едва я успеваю поравняться с Аникой, она берет меня под руку и проводит между статуями Эриды и Немезиды. Хотя на лице ее маска спокойной уверенности, как у древней коры[945], выходя на террасу, она вся дрожит (от страха? или от волнения?), и ее трепет передается мне. Ощущение такое, что мы выходим на сцену, обставленную для греческой трагедии. Пол террасы выложен геометрическим черно-белым узором, привлекающим взор к длинному столу, который уставлен столовыми приборами из нержавеющей стали, бронзовыми бокалами с кроваво-красным вином и белоснежной фарфоровой посудой. По столу мечутся тени от предметов: мерцают свечи в канделябрах из коралловых ветвей, колеблются огни факелов, которые горят, потрескивая, в промежутках между колоннами. Оформление террасы кажется настолько завершенным, что я не сразу замечаю отсутствие главного элемента. Здесь нет Аргоса. Рука Аники стискивает мне локоть. Она играла свою роль для пустого зала.
Впрочем, не совсем пустого. Из тени выходит строгая женщина, в черной униформе, с зачесанными назад волосами, откашливается и произносит:
– Господин Александр приветствует вас на вилле Лавиринтос и просит простить его отсутствие. Он вынужден был задержаться, но надеется присоединиться к вам завтра. А пока он оставил инструкции в целях вашего удобства и развлечения.
Она чопорно поворачивается, делая жест в сторону стола, где появляется мужчина в белой поварской одежде. Он держит в руках поднос с маленькими бокалами, отделанными золотом. Речь была произнесена на безупречном английском, с легчайшим греческим акцентом, но несколько напыщенно, как заученное наизусть стихотворение. Лицо женщины кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, откуда я ее знаю. Оливия Нокс вмешивается, не успев отдышаться.
– Вы ведь Дес… – Она быстро отказывается от попытки вспомнить непривычное греческое имя. – Секретарь? Это вы разослали приглашения?
– Мисс Утис тоже задержалась с господином Александром. Я Элени, экономка господина Александра.
– Элени, – говорю я смущенно, узнав ее наконец. – Вы же были здесь со всеми нами пятнадцать лет назад.
На ее лице появляется слабое подобие улыбки и тут же исчезает – хотя возможно, это была всего лишь игра света от факела, а лицо Элени оставалось неподвижным. Теперь я понимаю, почему не узнала ее. Раньше волосы у Элени были черными, теперь же они пепельно-серые, а лицо изборождено глубокими морщинами. Нелегко ей жилось последние пятнадцать лет. Гораздо легче узнать шеф-повара, который раздает нам бокалы. Вручая мне бокальчик с прозрачной жидкостью, он подмигивает.
– Ты ведь тоже тогда был с нами, – вспоминаю я автора кози-детективов. – Фил, кажется?
– Билл, – поправляет он. – Билл Коллинз. В тот раз я был гостем, но мистеру Александру так понравилось, как я готовлю, что в этом году он пригласил меня в качестве шеф-повара.
– От писателя до шеф-повара, – говорит Йен, поднимая бокал. – Вполне себе карьера.
Билл становится чуть румянее в свете факелов.
– Я был шеф-поваром до того, как стать писателем. Господину Александру понравились мои кулинарные детективы, и он предложил мне составить меню по мотивам одной из моих книг – «Мертвым питу не подают».
Сидней Нортон бормочет себе под нос: «Каламбуры – низшая форма юмора», а Оливия громко произносит:
– Надеюсь, никто этим не отравится.
– Что ж, давайте выясним, – говорит Йен, поднимая свой бокал.
– Стоп! – Элени выставляет руку, как будто напиток в самом деле отравлен. – По традиции в вино добавляют каплю воды. Шеф…
Билл берет со стола маленький серебряный кувшин и наливает по капле в каждый из бокалов. Прозрачная жидкость становится молочно-белой и переливается, как пойманный в сосуд лунный свет; в воздухе разносится аромат лакрицы. Вероятно, это
– Господин Александр шлет вам привет, – произносит она так, словно читает по бумажке. –
По гостям пробегает едва заметный шорох беспокойства. Я оглядываю собравшихся: в мерцающем свете факелов их лица обнажены, как у греческого хора в конце трагедии, когда вершится суровое правосудие. Аника смотрит на меня с опаской, как будто догадывается о моем желании отомстить.
– Так добьемся же всего, что в наших силах, – заключает Элени, – не навлекая на себя ревность богов. – Она поднимает бокал к губам и одним большим глотком выпивает содержимое. Выждав секунду и убедившись, что боги ее не покарали, пьем и мы.
Нельзя сказать, что порция узо снимает напряжение, но, во всяком случае, развязывает нам языки по дороге к столу.
– Как-то страшновато пить за богиню мести, – говорит Оливия, садясь за стол.
– Кстати, я довольно много писал о роли мести как одной из главных побудительных сил искусства, – сообщает Сидней Нортон, непринужденно располагаясь во главе стола, где, помнится, всегда сидел Аргос.
– Я думаю, в тосте имелось в виду, что писатели пишут с целью исправить какие-нибудь недостатки, – говорит Йен. – Вспомним, как много Диккенс писал о сиротских приютах и богадельнях…
– Диккенс сам старался избежать богадельни, потому что в ней кончил дни его отец, – вставляет Оливия Нокс. – Я бы сказала, что движущая сила литературных амбиций – заработать на хлеб насущный.
– Есть и получше способы заработать, – возражает Йен. – Да практически любая другая профессия более надежна.
– Так почему ты пишешь, Йен? – спрашиваю я.
Я впервые обращаюсь к нему после того, как он пытался извиниться на яхте, и он смотрит на меня настороженно, как будто ощущает с моей стороны некий подвох.
– Да я, в общем-то, и не пишу больше. – Йен подчеркивает свою решимость, рывком разворачивая салфетку. – А писал скорее для того, чтобы не поддаваться мрачным мыслям. А ты, Майя?
– Я бросила это занятие.
– И очень жаль! – вмешивается Аника. – У тебя получился очень сильный роман. Мне особенно понравилась та часть в конце, где коварная лучшая подруга срывается со скалы и разбивается насмерть.
– А вам не кажется, что это было несколько мелодраматично и надрывно? – осведомляется Сидней, как будто автор обсуждаемой книги не сидит здесь же за столом. Мало того, сама формулировка кажется мне знакомой…
– Аника, а почему ты пишешь? – спрашивает Йен, возможно, чтобы не дать Сиднею дальше препарировать мой первый и единственный роман.
– Бессмертие, – произносит она, делая жест в сторону одной из мраморных статуй, охраняющих террасу. – Разве не для этого мы все пишем? Чтобы избежать смерти и обрести бессмертие? Как сказал Шекспир, «покуда дышит род людской и видят очи»…
– «…да будет жить оно и жизнь дает тебе», – заканчиваю я. – Но Шекспир имел в виду бессмертие возлюбленной, а не свое собственное.
– Так ты хочешь сказать, Майя, что писателями движет любовь? – спрашивает Йен.
Я совсем не это имела в виду, но прежде, чем я успеваю возразить, появляются Билл и Элени с подносами, на которых стоят
– Опа! – восклицает он, и мы все послушно повторяем за ним.
Подавая нам горячий расплавленный сыр, Билл говорит:
– Я нечаянно подслушал вашу дискуссию. Лично я думаю, что все вы упустили из виду самый лучший стимул для написания книг – пищу.
– Я полагаю, это относится к категории заработка на жизнь, приятель, – говорит Йен, подкладывая себе на тарелку фаршированный виноградный лист.
– Я имею в виду не грубую пищу, приятель, – лукаво парирует Билл, указывая на Йена зажигалкой. В воздухе распространяется легкий аромат соперничества и жидкости для зажигалок. – Я имею в виду жажду жизни…
– Тогда это подходит под
– Или
– Конечно! – Билл отступает назад и обводит нас всех взглядом. – Секс, любовь, еда и прочие потребности – все, что можно вкусить, раскрыв книгу. Вы когда-нибудь читали что-нибудь такое, что пробуждало в вас аппетит? И вожделение? Или просто вызывало смех или слезы? Вот зачем я пишу – чтобы пробудить в моем читателе настоящие ощущения. Это все равно что прожить жизнь дважды.
– А это уже относится к категории
«А вдруг мы уже написали лучшее из того, что могли?» – думаю я, поднимая свой бокал. Кубок оказывается тяжелее, чем казалось. Не исключено, что Аргос пользуется настоящими древними артефактами. Нанесенный на них узор в виде лабиринта усиливает головокружение от алкоголя. Блики от полированных бронзовых кубков высвечивают на лицах собравшихся надежду на то, что мы каким-то непостижимым образом, вопреки всему, обманем смерть и действительно будем жить вечно – а если не мы, то хотя бы наши слова. На миг мне мерещится Аргос – он сидит в сторонке в тени, его бритая голова и белые зубы поблескивают в свете факелов, он наблюдает за нами из-под полуприкрытых, как у рептилии, век. Мастер-кукловод смотрит пьесу, которую сам же и поставил.
Потом я моргаю, и видение исчезает.
Тогда я вновь вспоминаю, что на нашем собрании не хватает еще одного человека.
– Когда мы были здесь в прошлый раз, с нами была еще одна писательница, – говорю я. – Джина, не помню ее фамилию…
– Джина Уилсон, – подсказывает Йен. – Она была очень застенчивой.
– Не настолько застенчивой, чтобы не поинтересоваться именем моего агента, – откликается Оливия.
– Она писала какой-то пересказ Троянской войны, – говорит Аника. – Помнишь, Майя, она хотела, чтобы ты его прочитала, но ты была слишком занята работой над своим романом.
– Текст был довольно вторичный, – высказывается Сидней.
– В принципе да, если уж это пересказ «Илиады», – фыркаю я. – Но это все равно что назвать вторичной «Энеиду». Или «Улисса» Джеймса Джойса.
Сидней поднимает взгляд от своей тарелки, усеянной головами и костями мелких рыбешек, и, прежде чем ответить, вытирает рот салфеткой.
– Не думаю, что эту девушку можно сравнивать с Вергилием или Джойсом, но в твоих словах есть смысл. – Когда я бормочу, что не сравнивала Джину с этими писателями, он останавливает меня жестом и продолжает. – Все уже давно сказано. Так зачем продолжать писать романы? Как я доказал в своем эссе, жанр романа – и особенно романа детективного – умер. Я и правда не понимаю, зачем вы все продолжаете этим…
– Если бы мы этим не занимались, ты остался бы без работы, – парирует Билл. – По крайней мере, уже не печатался бы в «Серкус Викли».
Сидней краснеет, как будто стесняется того, что пишет для ведомственного журнала, а я вдруг вспоминаю, где встречала слова «надрывно» и «мелодраматично» применительно к моей книге – в том самом еженедельнике. Все ясно, рецензию писал Сидней. Вот козел. У меня горят уши, я тянусь за стаканом с водой и встречаюсь взглядом с Элени. Она стоит в двух шагах от стола, сцепив руки за спиной и застыв, как статуя, – прислуживает нам, как примерный слуга в английском поместье. Но что-то в позе, роднящей ее с мраморными статуями за ее спиной, напоминает манеру судьи, который выносит приговор. Мне вдруг становится неловко, что мы так беспощадно обсуждаем девушку, которая когда-то была одной из нас. Интересно, почему ее не пригласили? Только потому, что ее книга не была опубликована? Я вспоминаю, как в последний день она в толстовке с капюшоном и темных очках села на утренний пароход, на котором я возвращалась в Волос, и тут же спряталась на нижней палубе, потому что ее тошнило. Тогда я решила, что у нее похмелье после всего, что мы выпили во время прощального ужина, но теперь я начинаю думать, не расстроило ли ее что-нибудь в тот последний вечер.
Постепенно я теряю нить разговора: тостов становится все больше, их произносит Аника, и кажется, что чем сильнее сгущаются сумерки, тем ярче она становится на их фоне, словно серебристое узо подсвечивает ее изнутри. Как и в прошлый раз, Аника в центре общего внимания; даже обступившие террасу статуи, кажется, взирают на нее с завистью. Все блюда Билл первым делом приносит на одобрение ей. Только когда он подносит ей тарелку с жареными осьминогами, Аника вздрагивает и заявляет, что не может их есть, потому что они слишком умные. Завязывается дискуссия о том, что́ более аморально – поедание разумного животного или неразумного, – постепенно переходящая в обсуждение, кто в детективном романе больше всего подходит на роль жертвы.
– Нужно убивать только плохих людей, – предлагает Аника, глядя прямо на меня, как будто планирует убить меня в следующей книге.
– Это слишком очевидно, – говорит Оливия.
– И совершенно не соответствует действительности, – добавляет Йен, – ведь не только плохие люди становятся жертвами зла.
– Интересно ли будет читателю, – подхватываю я, – если будут погибать только отрицательные персонажи?
– Я писал статью на эту тему, – произносит Сидней, наверное, в двенадцатый раз за вечер. Всякий раз, когда он собирается сделать особенно напыщенное заявление, он теребит свои золотые запонки с монограммой, словно с целью убедиться, что принадлежит к числу тех важных персон, которые носят запонки. Но пятнадцать лет назад запонки были серебряными. Сидней поднялся за эти годы. – «Об убийстве красивых женщин в современной криминальной литературе».
При слове «красивая» он смотрит прямо на Анику.
– Этот прием давно описан и называется «женщина в холодильнике», – парирует Аника. – Убить красивую молодую женщину, чтобы расстроенный детектив-мужчина впал в депрессию и пошел за нее мстить. Вот почему красивые женщины всегда становятся жертвами.
Она бросает на меня короткий взгляд, и я чувствую укол совести, вспомнив, что Аника по секрету рассказывала, что на первом курсе колледжа стала жертвой насилия. Но потом я напоминаю себе, что она увела у меня парня и у нее нет оправданий.
– Интересно, что мы все пишем об убийствах. Даже ты, Билл, – с улыбкой говорю я нашему повару, который ставит на стол поднос с выпечкой и фруктами, – пишешь кулинарные детективы, Оливия пишет большие детективные романы…
– Ты сама в своей книге убила двуличную подругу, – вставляет Аника.
– А ты пишешь психологические детективы о социопатах, – отбиваюсь я.
– А вот я в своем романе никого не убивал, – замечает Йен.
– Но у тебя отец пишет детективные романы, – возражает Сидней, поглаживая золотую запонку. – Майя высказала интересную мысль. Можно даже сказать, что убийство – наша муза. Конечно, я никого не убиваю в своих рецензиях…
– Только предварительные заказы книг, – бормочет себе под нос Оливия, так тихо, что Сидней не слышит. По крайней мере, делает вид, что не слышит.
– Но я изучил эту форму и, полагаю, кое в чем разобрался. Вот, например, наша ситуация… – для пущего эффекта он делает паузу и оглядывает сидящих за столом, – целиком взята из традиций золотого века детективного жанра.
– Ты имеешь в виду, что группа гостей приглашена на остров? – уточняет Оливия.
– В отсутствие хозяина, – продолжает Йен.
– И у каждого из них есть причина желать чьей-нибудь смерти, – добавляет Аника.
– Я тоже об этом подумала, – говорю я. – Ты думаешь, нас здесь собрали, чтобы разыграть «Десять негритят» Агаты Кристи?
– Аргос любит всякие игры, – соглашается Сидней. – Я сам подумал, не для этого ли он нас пригласил и не инсценировал ли свое отсутствие как часть игры?
От этой мысли мне сразу становится не по себе. «Аргос любит играть людьми, как шахматными фигурами», – был один из аргументов, которыми отец пятнадцать лет назад пытался отговорить меня от поездки на Эрис. Я не хочу участвовать ни в каких играх Аргоса.
– Вы что-нибудь знаете, Элени? – спрашиваю я, когда та приносит кофейник. – Аргос не говорил вам, например, что семинар этого лета будет посвящен детективной тематике?
– Бо-o-оже, – тянет Оливия Нокс, – ты говоришь так, будто у нас здесь какое-нибудь шоу в ресторане! Нет ничего ужасней.
– Господин Александр ничего мне об этом не говорил, – осторожно отвечает Элени. – Но он оставил для каждого из вас письменные инструкции. – С этими словами она начинает раздавать нам запечатанные конверты. Получив свой, я вижу на нем мое имя, выведенное тем же каллиграфическим почерком, что и на приглашении. Интересно, это почерк Аргоса или Деспины Утис? Или он специально нанимает каллиграфа для таких писем?
– Мы должны открыть их прямо сейчас? – спрашивает Сидней.
– Аргос, видимо, знал, что его здесь не будет, раз приготовил все заранее, – фыркает Оливия Нокс, доставая очки для чтения.
Аника смотрит на меня, словно ожидая, что я буду делать. Я беру острый нож для разделки рыбы, подцепляю его лезвием складку плотной бумаги – сколько же денег Аргос, должно быть, тратит на канцелярские принадлежности! – и делаю рывок вверх. Я слышу, как остальные гости вскрывают свои конверты, и сама достаю открытку.
– У меня такое ощущение, что мы участвуем в сериале «Выживший», – произносит Аника, – и одного из нас вот-вот отправят с острова.
– Ищите черное пятно, – говорит Йен. – Так древние греки изгоняли из города неугодных, правда, Майя? С помощью помеченных глиняных черепков.
– Которые назывались «острака», – отвечаю я, разглядывая черный узор в виде лабиринта на открытке, – от этого произошло слово «остракизм».
Когда я переворачиваю карточку, Сидней Нортон берет на себя смелость зачитать текст вслух своим жеманным голосом.
– Итак, я угадал! – ликующе прерывает сам себя Сидней и, поправив запонки и откашлявшись, продолжает. –
–
– Это что, какая-то шутка? – вопрошает Оливия Нокс. – Я не соглашалась участвовать в каком-то там
– Боитесь, что ваш детектив Моро не справится с поставленной задачей? – усмехается Йен, взглянув на меня, словно я должна оценить юмор. Я быстро отвожу взгляд, хотя не успеваю сдержать улыбку.
– Все как я и предполагал, – заявляет Сидней. – Хотя я не уверен, что смогу написать даже главу. В конце концов, я не романист, – добавляет он таким тоном, каким говорят о сомнительной профессии.
– А, так ты берешься критиковать детективные романы, не умея их писать? Похоже, ты выбываешь из соревнования, – поддразнивает его Йен.
– Уверен, что смогу написать что-нибудь на уровне. – Сидней оборачивается к Элени. – И вообще, хотелось бы знать, каков призовой фонд?
Элени, которая все это время стояла неподвижно, с застывшим, как у статуи, лицом, отрицательно качает головой.
– Я не посвящена в детали. Господин Александр поручил мне только раздать конверты. Я знаю не больше вас.
Сидней поворачивается к Биллу, который уже начал убирать тарелки.
– А ты? Ты прибыл сюда раньше нас. Ты знаешь что-нибудь еще?
– Только то, что написано на открытке, – отвечает тот, доставая из кармана конверт.
– Вас тоже пригласили поучаствовать? – осведомляется Оливия. – Автора… вкусняшек?
– Бьюсь об заклад, Билл знает, как убить большинство из нас, – шутит Йен, протягивая шеф-повару свою кофейную чашку. – А я, например, после этого превосходного ужина не стану его убивать.
– По-моему, это интересно, – с улыбкой обращается ко мне Аника. – Меня всегда вдохновляет вызов. Ну а как ты, Майя? Кого собираешься убить? Негодную лучшую подругу ты убила в предыдущей книге, так что вряд ли будешь повторяться.
– Пусть это будет сюрприз, – говорю я, поднимаясь со стула, – но, если мы должны к утру написать главу, я бы хотела пойти к себе в комнату прямо сейчас. – Я смотрю на Элени. – Не могли бы вы подсказать, где мои вещи и комната…
– Капитан судна доставил ваш багаж и оставил его в ваших комнатах. Если все готовы идти, я вас провожу.
– Иными словами, – говорит Йен, вставая, – мы теперь должны держаться вместе? А сейчас вы посоветуете нам запереться на ночь?
– Как хотите, – отвечает Элени, отказываясь ему подыгрывать.
– У нас есть ограничение по количеству слов? – Сидней явно проникся духом соревнования, хоть и утверждал, что детективный роман мертв. – Мы должны принести распечатанную копию главы к завтраку? Или отправить ее куда-нибудь по электронной почте?
– Электронная почта не работает, – сообщает Оливия Нокс, отрываясь от телефона. – Сотовой связи тоже нет. Если только… – Она смотрит на Элени. – Какой-то доступ к внешнему миру, я полагаю, все же есть. Как-то же Аргос Александр ведет дела со своего острова.
– В библиотеке имеется телефон, факс и коротковолновое радио, все они в вашем распоряжении, – говорит ей Элени. – Я отведу вас туда, как только покажу комнаты всем остальным.
Оливия открывает рот – несомненно, с целью потребовать, чтобы ее немедленно отвели в библиотеку, – но оглядывается на нас. Мы все поднялись на ноги. В воздухе витает некое нервное напряжение. Возможно, все дело в неровном свете гаснущих факелов. Но, по-моему, всем не терпится поскорее сесть за стол и начать писать. Аника права: вызов действительно вдохновляет.
Очевидно, Оливия тоже это чувствует и не собирается давать нам фору.
– Я сделаю это утром, – говорит она, бросая салфетку на стол, как средневековый рыцарь перчатку, – после того, как выиграю этот дурацкий конкурс.
В мягком свете настенных ламп в форме ракушек мы следуем за Элени по длинному коридору в недра виллы. Температура опускается градусов на пять. Стены сделаны из толстого беленого известняка, который защищает виллу от дневной жары, и здесь прохладно, как в пещере.
– Моя комната на этом этаже, – объясняет Элени, шагая впереди, – недалеко от кабинетов. Повар живет здесь же, поближе к кухне. Господин Александр решил отвести каждому из вас ту же комнату, в которой вы жили в прошлый раз. Думаю, за прошедшие годы вы могли забыть планировку виллы, поэтому, пожалуйста, старайтесь не отставать, здесь легко заблудиться.
– Помнишь, как мы шутили, что Аргос построил свою виллу на развалинах лабиринта царя Миноса, – говорит идущая рядом со мной Аника, – и что, если зазеваемся, нас съест Минотавр?
– Дворец царя Миноса находится на Крите, – машинально поправляю я.
Все же она права: планировка виллы напоминает лабиринт, и к тому же здание встроено в скалу на два этажа ниже уровня земли. Помнится, Аргос как-то сказал, что проектировал виллу так, чтобы она вписывалась в ландшафт. Но подозреваю, что ему нравилось наблюдать, как гости теряются в запутанных подземных коридорах, и шокировать их жуткими на вид статуями – на одну из них я натыкаюсь и в этот раз, свернув за угол: свирепый взгляд позеленевшей от старости бронзовой маски горгоны заставляет меня окаменеть.
– Мисс Голд? Не отставайте от группы, пожалуйста. Не хочу, чтобы вы заблудились.
Голос Элени освобождает меня от чар горгоны.
– Ох, простите, не хотела никого задерживать. Меня просто поразила эта маска. Она такая…
Элени переводит взгляд с меня на древнюю маску, и ее собственный взгляд ожесточается.
– Страшненькая? Да, господин Александр любит поиграться.
Она быстро шагает дальше, доходит до комнаты в конце коридора и открывает дверь. За ней видна элегантная комната – побеленные стены, пол из голубой плитки, кровать из оливкового дерева с балдахином, белоснежное постельное белье, на письменном столе у окна – ваза с полевыми цветами.
– Мисс Нокс, насколько я помню, в прошлый раз вы останавливались здесь.
– Да, – говорит Оливия, стоя на пороге. – Но в письме Аргосу я просила номер с ванной комнатой, чтобы мне не пришлось таскаться по коридору в халате, как студентке в общежитии.
– Меня не проинформировали об этом запросе, – фыркает Элени. – Номера с ванными комнатами есть только на самом нижнем этаже. Возможно, господин Александр подумал, что наши лестницы для вас слишком круты.
Оливия, кажется, оскорблена предположением, что она слишком стара для здешней архитектуры, но, оглянувшись на крутую винтовую лестницу, ведущую на нижние этажи, она, по-видимому, смиряется.
– Ладно, сойдет и этот. Ванной, надеюсь, никто, кроме меня, не будет пользоваться?
Элени заверяет, что ванная комната через коридор напротив – в ее безраздельном распоряжении, и Оливия обводит нас всех тяжелым взглядом горгоны Медузы, ясно говорящим: «Только попробуйте сунуться в мою личную ванную!» После чего, не пожелав никому спокойной ночи, скрывается за дверью.
Элени возглавляет шествие и ведет нас вниз по лестнице, а я оказываюсь рядом с Сиднеем: Аника и Йен почему-то отстают. Надо же, как быстро, думаю я. Даже если они все эти годы не общались, они явно готовы продолжить с того места, на котором остановились.
– Парочка не разлей вода, правда? – Сидней словно читает мои злобные мысли. – А все же, насколько я помню, в прошлый раз Йен Дэвис не отходил от тебя.
Его маленькие, близко посаженные глазки жадно смотрят на меня. Думаю, ситуация ему нравится. Бросив взгляд на его сумку с логотипом Общества изучения античности, я вдруг вспоминаю, как однажды, через пару лет после пребывания на Эрисе, я случайно встретила его на ежегодной конференции этого общества. Меня попросили выступить с докладом о связи античности с современной художественной литературой в секции, которую вел Сидней. На заседании он меня демонстративно игнорировал, адресуя все вопросы к самым именитым коллегам, и даже процитировал свою чертову рецензию в мой адрес с таким невыносимо самодовольным видом, как будто…
– Это ты написал рецензию на мою книгу в «Серкус Викли»? Мне запомнился этот оборот – «мелодраматично и надрывно».
Я-то думала, что он хотя бы немного смутится, но вместо этого Сидней вытягивает свою тощую шею, как охорашивающийся павлин.
– Считается, что из соображений профессиональной этики отзывы должны быть анонимными… но да, это я написал.
– Профессиональной этики? – повторяю я. – Разве ты не должен был взять самоотвод, потому что знаком с автором?
– Ну мы не так уж хорошо и знакомы, – возражает Сидней, задрав одну бровь. – Насколько я помню, мы с тобой тут особо не общались. Ты проводила все время со своими друзьями Аникой и Йеном… – Он оборачивается в сторону лестницы, где до сих пор не появилась упомянутая парочка. – И конечно, вертела хвостом перед хозяином.
– В смысле?
– Ой, да ведь все понятно. Аргос охотно уделял внимание хорошеньким молодым девушкам, а вы с Аникой в корыстных целях были готовы это внимание привлечь.
– Что за уродская и сексистская идея! – Сверля Сиднея взглядом, я замечаю, что лицо его покрылось пятнами, но от смущения или от того, что он слишком много времени провел на солнце, трудно сказать. – Ты, наверное, ревновал, потому что сам хотел привлечь внимание Аргоса.
– Я довольно быстро привлек его внимание, – ухмыляется он. – Только умом, а не телом.
– Чем же? Своими гадкими рецензиями? Ты же написал эту рецензию, чтобы мне подгадить!
– Это была беспристрастная рецензия. Я даже вставил несколько оборотов, которые твой издатель потом процитировал в рекламных целях.
К ужасу своему, я вдруг понимаю, что это правда.
– «Амбициозный дебют… многообещающее начало…» – цитирует себя Сидней. – Действительно, начало было многообещающим – дочь властного профессора античной литературы отправляется в Грецию, чтобы найти свою музу, – хотя, на мой вкус, слишком смахивает на автофикшн[947]. Но потом ты все испортила своим нелепым мелодраматическим финалом, в котором лучшая подруга героини оказалась двуличной злодейкой. – Он издает короткий ехидный смешок. – А когда ты ее прикончила – это было не только перебором, но и слишком явно выраженной мечтой. Интересно, что такого сделала твоя дорогая подруга Аника, чтобы заслужить такой гнев? – Полюбовавшись выражением моего лица, он усмехается: – Боже милосердный, ты даже назвала ее Моникой! Ты принесла свое искусство на алтарь мести.
– Ты, кажется, говорил, что месть – одна из главных побудительных сил искусства.
– Да, – ухмыляется Сидней, – но я не говорил, что это всегда срабатывает. Если уж собираешься писать ради мести, нужно проникнуться духом Немезиды полностью. Твоя попытка была в лучшем случае половинчатой, так что не вини меня в своей неудавшейся карьере. Я не удивлен, что ты больше ничего не написала. У тебя явно не хватает духа. А теперь, если позволишь, мне нужно кое-что написать. Задание нелепое, но я в достаточной мере изучил приемы классических детективов и как-нибудь справлюсь… а может быть, придумаю что-нибудь интересное в метафизическом плане. Ага, вот и моя комната. Спокойной ночи, мисс Голд.
Он уходит, и я остаюсь в коридоре одна, если не считать еще одной маски горгоны, которая смотрит на меня искоса, словно соглашаясь с Сиднеем. А ведь он прав, думаю я, и мысль, что такой червяк, как Сидней Нортон, так точно все оценил, ошеломляет меня. Я действительно испортила свою книгу в приступе пошлой ревности.
Нельзя сказать, что это повредило продажам. Возможно, именно из-за этого она и разошлась: то, что Оливия назвала «цепляющим», в общем-то, было простой злобой.
Я оглядываюсь на лестницу, но Йена и Аники все еще нет. У меня мурашки бегут по спине при мысли о том, что́ сейчас говорит обо мне Аника. Может быть, как раз жалуется Йену, как ее обидело описание ее внешности в моей книге? Моника! Я даже имя подобрала слишком очевидное. Мои подозрения оправдываются: когда они наконец спускаются по лестнице, я слышу смех и замечаю на их лицах виноватое выражение, когда они видят, что я их жду.
– Лучше не отставайте, – бросаю я, отворачиваясь, – а то вас съест Минотавр.
Затем я догоняю Элени, которая ждет нас в конце коридора.
– Вот комната мистера Дэвиса, – говорит Элени, открывая дверь.
– О, я помню эту комнату! – говорит Аника. – В ней один из самых красивых балконов.
– Я бы не советовала им пользоваться, – предостерегает Элени. – Камень крошится.
– Ух ты! Тогда первой жертвой, наверное, стану я. – Стоя на пороге, Йен прощается с нами приветственным жестом. – Моритури те салютант!
– Если ты и дальше будешь цитировать латынь, я, конечно, сделаю тебя первой жертвой, – хихикает Аника. – Но Майя, наверное, знает, что это значит.
– Конечно, знаю, – отвечаю я, отворачиваясь. – Так перед боем говорили гладиаторы в Колизее. Это значит: «Идущие на смерть приветствуют тебя».
– Подожди! – Аника торопливо догоняет меня. Мы успели миновать еще одну лестницу и два длинных коридора. Элени скрылась из виду где-то впереди. Но она мне не нужна. Я знаю, куда идти. Если разобраться, устройство виллы не такое уж запутанное; каждый уровень, в сущности, представляет собой замкнутую петлю с несколькими ложными ответвлениями. С прошлого раза я помню, что если идти по ромбовидному узору на мозаичном полу, то не заблудишься. Я так и делаю – и нахожу в конце коридора Элени; она стоит между двумя открытыми дверями соседствующих комнат.
– Аргос хотел бы, чтобы вы поселились в своих прежних комнатах.
Аника быстро проходит в свою комнату, а я медлю, стоя на пороге своей.
– Спасибо, Элени, – говорю я. – Я помню вас по тем временам. Только… вы были не экономкой.
– Я была личным секретарем господина Александра, – отвечает она и, прежде чем я успеваю спросить, как она прошла путь от секретаря до экономки, добавляет: – Удивительно, что вы вообще меня помните. Вы были так заняты своей работой… – Она делает паузу, и мне остается только догадываться, похвала это или упрек. – Надеюсь, и в этот раз вы так же плодотворно поработаете. – С этими словами она поворачивается и уходит. Какое-то время я смотрю ей вслед, а когда собираюсь зайти в свою комнату, Аника выскакивает из своей.
– Правда, здорово, что мы живем в тех же комнатах? Помнишь, как мы открывали окна и разговаривали через балкон?
– Аника, после того, что я увидела в прошлый раз со своего балкона, я буду держать окно закрытым, – отвечаю я и пытаюсь скрыться в своей комнате.
– О чем ты говоришь? – Аника задерживает меня, ухватив за запястье.
– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – огрызаюсь я, вырываюсь и показываю на окно, выходящее на балкон. Аника смотрит туда, и вид у нее озадаченный.
– И что же ты там видела? – спрашивает она с искренним недоумением в голосе. Только я уже знаю, как она умеет притворяться. Она прирожденная актриса.
– Вас с Йеном, как вы обнимались и страдали, как тяжело будет сообщить мне, что вы теперь вместе. «Надо сказать ей, – передразниваю я. – Может, отложим на потом, когда уедем с острова? Это ее убьет!»
Аника смотрит на меня непонимающе, затем ее белая кожа розовеет – ну прямо как рассвет озаряет утреннее небо. В жизни не видела более буквальной демонстрации слова «озарение».
– Так вот из-за чего весь сыр-бор? Господи, Майя, я же могу объяснить…
– А ты не боишься, что это меня убьет? Или ты на это надеешься? Что ж, это меня не убило. Просто я стала немного реалистичней оценивать человеческую натуру. А теперь, если ты не против, желаю тебе спокойной ночи. Мне тут нужно кое-что написать.
Переступив через порог, я захлопываю дверь у нее перед носом, закрываю глаза и прислоняюсь к двери спиной, словно жду, что Аника попытается ее выломать. Объяснить? Как она вообще может объяснить то, что я видела? Меня переполняет гнев, но я чувствую и еще кое-что –
Я открываю глаза.
В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь полуоткрытые шторы, которые беспокойно колышутся на ветру, словно за них дергают невидимые пальцы, пытаясь проникнуть внутрь. Я подхожу к окну, раздвигаю шторы, и густой, как сливки, лунный свет заливает комнату. Выйдя на балкон, я вижу ступени, ведущие к гавани. Прямо подо мной тот самый балкон, на котором я видела Йена и Анику в последнюю ночь нашего пребывания на острове. Тогда тоже было полнолуние, и на белом камне, как и сейчас, лежали резкие черные тени. На миг они принимают облик двух стоящих рядом людей, как будто тени, которые отбрасывали той ночью Йен и Аника, остались выжженными на камне и древняя скала сохранила отпечаток их предательства. Потом луна скрывается за облаком, и тени исчезают. Постепенно я понимаю, что на сей раз видела тени стоящих на террасе статуй. Подняв голову, я вижу статуи Немезиды и Эриды. Мой балкон расположен прямо под ними. При мысли, что Эрида и Немезида, эти две разрушительные дочери Ночи, наблюдают за мной, я содрогаюсь, но потом я слышу сквозь годы голос отца.
Мне сразу же вспоминается, что сказал Аргос в последний вечер пятнадцать лет назад: «Именно жажда мести подтолкнет тебя к великому произведению, которое, я знаю, в тебе живет. Твоей музой станет месть».
Облака расходятся, снова показывается луна и вычерчивает дорожку по морю. У меня такое ощущение, будто я стою на носу поднимающего паруса корабля. Ясон отправляется на поиски золотого руна. Одиссей плывет меж заколдованных островов. Агамемнон отправляется к Трое, чтобы отомстить за похищение Елены. Белые листы бумаги на стоящем у окна письменном столе из оливкового дерева шуршат, как паруса, поймавшие ветер. Все, что остается сделать, чтобы его удержать, – потуже натянуть шкот. Я опускаюсь на поджидающий меня стул, беру ручку и начинаю писать.
На следующее утро меня будит солнце, окрашивая комнату в розовый цвет, как гомеровская розовоперстая Эос. По столу и кровати разбросаны листы бумаги; когда я их переворачиваю, они хрустят, как щепки. Я вспоминаю, как прошлой ночью меня посетила луна, но последствия ее визита похожи на следы насилия – окровавленные перья лебедя, который обесчестил Леду. Именно так я себя и чувствую, как будто меня взяла и использовала какая-то внешняя сила. А может быть, я просто выпила слишком много узо вчера вечером.
Я собираю страницы, молясь про себя, чтобы там не оказался полнейший бред, и сажусь читать за стол из оливкового дерева. Закончив чтение, я смотрю в окно. Вот он, тот вид на море и небо, безупречная голубизна, которая мерещилась мне все эти годы, как обещание:
Эта часть была легкой. Было очевидно, кто должен умереть первым.
Я смотрю вниз, на гавань, и вижу Элени; она стоит на причале рядом с капитаном яхты, оживленно жестикулируя, а тот стоит неподвижно, ссутулившись и покуривая. Наконец он бросает сигарету в воду и говорит экономке что-то такое, от чего она делает шаг назад. Затем он отвязывает швартов, запрыгивает на судно и заводит мотор. Элени стоит, уперев руки в бока, и смотрит, как яхта на большой скорости покидает гавань. Интересно, из-за чего они поссорились, скоро ли он вернется и привезет ли Аргоса?
Я беру из стопки последнюю страницу – нет смысла зачитывать всю главу, – а остальные кладу на стол и придавливаю сверху ракушками и округлыми камнями, красиво разложив их по бумаге, как подношение богам.
На террасе накрыт «шведский стол» с горячим кофе, свежими булочками, густым греческим йогуртом, фруктами и медом. Йен и Аника сидят в конце длинного стола, склонив головы друг к другу так близко, что рыжие волосы Аники заслоняют лица обоих этакой кровавой вуалью.
– Доброе утро, – бодро произношу я и с удовольствием вижу, как они отпрыгивают друг от друга. Они действительно полагают, что им есть что скрывать? – Рада видеть, что вы оба пережили эту ночь. Должно быть, вы прислушались к предупреждению Элени избегать ночных свиданий на осыпающихся балконах.
– Аника рассказала мне, что ты видела нас той ночью, – говорит Йен. – Я могу объяснить…
– Вообще-то, мне не нужно ничего объяснять, – отвечаю я, делая глоток обжигающего черного кофе. – Как я сказала Анике вчера вечером, ничто из того, что я увидела и услышала, вопреки вашим опасениям, меня не убило. Так что, если вы хотите от меня избавиться, вам придется постараться – кстати, можете попрактиковаться в этом в своем конкурсном творении. Мне-то прошлой ночью уж точно было очень приятно планировать убийство. Кого ты убила, Аника? Или ты пока не хочешь раскрывать карты?
Аника переглядывается с Йеном и пожимает плечами, как бы говоря, что меня бессмысленно вразумлять, пока я в таком настроении.
– Я решила начать с того, кто со всеми перессорился, – чтобы подозрение падало сразу на нескольких человек.
– Отличная идея! – откликаюсь я. – И первой будет… Оливия?
Аника отрицательно качает головой и одними губами произносит:
– Так даже лучше! Опиши меня в роли подозреваемого номер один. Вчера вечером я поняла, что именно он написал ту сволочную рецензию на мою книгу.
– Он разнес в пух и прах последний детектив про Пифагора, так что тебе не будет одиноко в числе подозреваемых, – вставляет Йен.
– Ах, он и мою последнюю книгу облил помоями, – добавляет Аника. – Может, есть смысл устроить по полной программе «Восточный экспресс» и убить его всем вместе? Можно будет назвать этот роман «Смерть обозревателя»… А вот и он, легок на помине! – Из дверей кухни появляется Билл с подносом свежей
– Я же написал секретарю, что у меня аллергия на молочные продукты и глютен…
– Хорошо, я приготовлю тебе яйца, – отвечает Билл.
– Я веган, – не соглашается Сидней. – Обычно я ем пшено, размоченное в миндальном молоке, с сухофруктами.
– Будет сделано! – рявкает Билл, опуская на стол поднос с ароматной выпечкой. Он встречается со мной взглядом и подмигивает. – Сейчас побегу доить миндаль. А вы пока поешьте домашней гранолы.
Билл пытается улизнуть, но натыкается на Оливию, которая просит чайник горячей воды –
– Доброе утро, – говорит она всем. – Мне одной всю ночь не давали спать эти ужасные вопли?
– Лично я спал как убитый, – отвечает Йен.
– Моя комната на той стороне, что смотрит на море, – говорю я Оливии. – Если ваша со стороны леса, то вы, наверное, слышите крики сов.
– Афина ноктуа[948], – уточняет появившаяся на террасе Элени. – Маленькая сова Афины. На острове их очень много. Меня убаюкивают их крики.
– Они орут как спаривающиеся кошки, – с отвращением произносит Оливия. – Как только приедет Аргос, я попрошу у него комнату получше. Насколько я помню, в прошлый раз у Джины была неплохая комната на первом этаже, и поскольку в этот раз ее нет…
– Эта комната теперь нежилая, – резко отвечает Элени. – Господин Александр использует ее как кладовку.
Оливия заметно бледнеет от безапелляционного тона экономки, но чувство оскорбленного достоинства в ней очень скоро берет верх.
– Когда приедет Аргос, я с ним поговорю. Он, конечно, прибудет сюда, чтобы судить этот конкурс. Мой вариант у меня с собой. – Она достает из сумки кожаную папку с позолоченным обрезом и извлекает оттуда пачку исписанных от руки страниц, которыми размахивает перед нами, словно стыдя за то, что нам за один присест столько не выдать. Я достаю из кармана сложенный лист бумаги. Сидней вынимает из бумажника листик-стикер и хлопает им по столу, как будто идет ва-банк при игре в карты. Судя по всему, свое решение он изложил в виде хайку. Йен достает свой «Молескин», а Аника выкладывает на стол телефон.
– Так когда же приедет Аргос? – обращается Оливия к Элени. – Утром я видела, как вы разговаривали с капитаном, а потом он куда-то отплыл. Он отправился за Аргосом?
Элени краснеет, вероятно от смущения, что кто-то видел, как с ней распрощался капитан. Немного помолчав, она приходит в себя и отвечает:
– Капитан получил указание вернуться в порт Волос и ждать звонка от господина Александра. Полагаю, к вечеру он присоединится к нам, но его присутствие не обязательно для вынесения решения по первому этапу конкурса. Я получила инструкцию проводить вас всех к месту, где вас ждет ответ.
– Поход на природу? – восклицает Аника. – Я умираю от желания снова пройтись по острову!
В своих коротеньких шортиках, топе-бикини и сланцах она скорее выглядит готовой провести весь день на пляже.
– Отправимся сразу после завтрака, – говорит Элени, а потом, взглянув на ноги Аники, добавляет: – Возможно, вам стоит надеть более прочную обувь.
– Куда мы пойдем? – осведомляется Оливия, глядя на свои тонкие «эспадрильи».
– До Храма Эриды около мили пешком вдоль горного хребта.
– Храм Эриды? – удивленно и немного недовольно переспрашивает Аника.
– А что, в этом есть смысл, – говорю я.
– Какой? – интересуется Оливия.
– Эрида начала этот конкурс, она же должна и закончить его.
Полчаса спустя мы собираемся на террасе в более прочной обуви и походной одежде. Билл, также в шортах-бермудах, высоких кроссовках и парусиновой шляпе-панаме, раздает всем бутылочки с водой.
– Ты тоже идешь? – спрашивает у него Сидней. В своих шортах-карго цвета хаки, желтой ветровке и грубых походных ботинках он похож на бойскаута-переростка.
– Еще бы, – отвечает Билл, вынимая сложенный лист бумаги. – В этой игре у меня есть свой интерес.
– Я соберу ваши ответы, – говорит Элени, забирая листок. – Если вы все готовы предложить свое решение первой задачи, не обязательно сдавать все написанное, только страницу с именем того, кто умрет первым. – Она собирает по листку со всех, кроме Аники, которая поднимает свой телефон.
– Мой ответ в приложении «Мои заметки». Можно я перешлю вам его сообщением?
– На острове нет сотовой связи, – напоминает Элени, протягивая ей лист бумаги. – Пожалуйста, запишите свое решение здесь.
Пока Аника осваивает ручку и бумагу, Оливия со вздохом обращается ко мне:
– Удивительно, что это поколение вообще знакомо с грамотой. Так у нас скоро вообще не останется читателей!
Можно подумать, что я не из того же поколения, что и Аника! Интересно, почему Оливия выбрала меня в качестве доверенного лица? Я не гожусь ей в ровесницы, но, как однажды предположила Аника, из-за воспитания, полученного в семье профессора античной литературы, кажусь старше своих лет. А может быть, Оливия думает, что у меня есть опыт общения с поколением Z, поскольку я работаю в колледже?
– Это если не считать «Тик-Ток» чтением… – отвечаю я, вспоминая свою помощницу Дженнер. Я намеренно произношу это достаточно громко, чтобы Аника услышала мой пренебрежительный отзыв о ее постах в этой сети. Она отвечает мне укоризненным взглядом через плечо и ступает вслед за Элени на тропу, уходящую с террасы в гору.
Тропинка между низенькими соснами взбирается круто вверх к гребню горы; ее ширины хватает лишь на то, чтобы идти по двое. Сидней, пристроившись к экономке, зачитывает ей список своих жалоб на питание. Билл отстает, конечно, чтобы не слышать критики в свой адрес, и пытается заигрывать с Аникой, но та игнорирует его, дожидается Йена и заговаривает с ним. В итоге я достаюсь Оливии, которая решила, что нашла во мне союзницу в противостоянии поколению Z – хотя по возрасту я ближе к ним, чем к ней, – и обрушивает на меня поток жалоб на омоложение персонала в ее издательстве.
– Поверите ли, – вопрошает она, прижимая к боку тяжелую сумку (не представляю, зачем она таскает ее с собой) и с трудом передвигаясь по каменистой тропинке в своих хрупких «эспадрильях», – у моей новой редакторши хватило наглости предположить, что детектив Моро несколько устарел и мне якобы следует дать ему более молодого помощника, чтобы охватить более современную аудиторию!
Мне это кажется не самой плохой идеей, но мою попытку это сказать Оливия прерывает очередной филиппикой против всех новых технологий, которые ей пришлось изучить лишь для того, чтобы прочитать пометки своего редактора.
– Раньше все это писали синим карандашом, – сетует она, – а теперь в таких текстовых пузырях, как на юмористических картинках! А когда я ошибаюсь в какой-нибудь мелочи, она так закатывает глаза, что я просто теряю дар речи.
– Может, вам стоит нанять помощницу, – предлагаю я, но Оливия качает головой.
– Аргос мог бы все уладить одним-единственным словом.
– При чем тут Аргос? Как он может повлиять на ваши издательские дела?
– Разве вы не знаете? – Оливия смотрит на меня как на слабоумную. – Полгода назад он купил наше издательство, «Полсон Пратчетт». А зачем бы еще я сюда поехала, как по-вашему? Конечно, не за вдохновением. Одно слово Аргоса, и издатель перестанет меня терроризировать. Не сомневаюсь, что как только я все ему объясню… если он только появится здесь…
«У него огромное влияние в издательских кругах», – вспоминаю я слова Дианы. Теперь я понимаю: она наверняка знала, что Аргос купил «Полсон Пратчетт». Неудивительно, что она так хотела, чтобы я сюда приехала. Она бы и мне все объяснила, если бы у меня хватило терпения ее выслушать.
Я останавливаюсь, чтобы Оливия могла перевести дух. Все остальные, выбравшись на гребень горы, стоят вверху. Отсюда их темные силуэты на фоне яркого неба, совершающие руками непонятные жесты, выглядят как фигуры на вазе, исполняющие какой-нибудь древний таинственный ритуал. Мне вспоминается процессия богов и богинь на Свадебной вазе – над их головами парит злобная Эрида, – и я невольно задумываюсь, кто же в нашей компании является незваным гостем. Может быть, это Аргос со своим вызовом? Но он не подходит на роль незваного гостя, ведь остров принадлежит ему. Может быть, это Джина, отсутствующая гостья? Но я не могу представить себе, чтобы эта застенчивая, необщительная девушка вдруг явилась без приглашения и начала создавать проблемы.
Подойдя ближе, мы видим, что Элени и Аника стоят чуть поодаль и тычут руками в разные стороны, явно не соглашаясь, в каком направлении идти. Остальные в это время прикрывают лица от яркого солнца, пьют воду из бутылочек и фотографируют на телефоны окружающий пейзаж.
– Что на этот раз? – бормочет запыхавшаяся Оливия. – Я знаю, что она твоя подруга, но эта Аника – настоящая королева драмы.
– Она мне не подруга, – огрызаюсь я, устав от постоянных претензий Оливии, но, обернувшись, вижу, что она вспотела, покраснела и морщится при каждом шаге. Я понимаю, что она старше, чем выглядит, – ей, наверное, под шестьдесят, и этот подъем дался ей нелегко. Я подаю руку, помогаю ей взобраться на последний выступ скалы, потом даю попить воды из своей бутылки и подхожу послушать, о чем спорят Элени с Аникой. Они стоят на тянущемся с севера на юг гребне древнего вулкана, из которого возник остров, и указывают вниз на кальдеру – кратер вулкана, разрушившийся во время последнего извержения и заполненный водой. Я гляжу туда же, и мне кажется, что я смотрю в глаз какому-то огромному левиафану, поднявшемуся из морских глубин. Эта бухта, хоть и кажется тихой, насколько я помню, из-за подводных скал опасна для катания на лодках и плавания. Именно это Элени и втолковывает Анике.
– Местность на восточной стороне острова довольно опасна. Я не советую вам туда ходить.
– Но в прошлый раз мы там купались… – возражает Аника. – Помнишь, Майя? Мы спускались на пляж и плавали к голубому гроту…
– В гроте очень опасно, – повторяет Элени. – Течения в бухте непредсказуемы, и если вас там застанет прилив, вы можете запросто утонуть. А еще об этом гроте рассказывают всякое…
– Что рассказывают? – интересуется Йен.
Элени оборачивается к нему. Солнце светит мне в глаза, мешая разглядеть выражение ее лица, но напряженная поза говорит о том, что вопрос Йена ей не понравился. Я вспоминаю, что Аргос рассказывал: местные жители относятся к острову с суеверным страхом, из-за чего персонал здесь не держится. Впрочем, экономка отвечает на вопрос ровным и спокойным голосом экскурсовода.
– Среди рыбаков на этих островах существует старое поверье, что голубой грот – это вход в подземный мир. – Элени поворачивается и смотрит вниз, на безжалостный голубой глаз бухты. – И что в ночь полнолуния из глубин всплывают неупокоившиеся мертвецы и утаскивают моряков и неосторожных пловчих в подземный мир. – Когда Элени вновь поворачивается к нам, ее лицо неподвижно, как у статуи. – Итак, как я уже говорила, лучше избегать восточной части острова. Мы пойдем по гребню к Храму Эриды… – она указывает на северо-восток, где над изгибающимся рукавом бухты на фоне голубого неба виднеется несколько колонн, – где и будет найдено решение сегодняшнего задания.
Элени пускается дальше в путь по ведущей на север тропинке, которая теперь сужается настолько, что идти приходится по одному. Когда группа снова выстраивается в шеренгу, я бросаю прощальный взгляд на Оливию и с легким чувством вины покидаю ее. Новость, которую она мне поведала, породила во мне множество вопросов, и я знаю, кто может на них ответить.
Я протискиваюсь мимо Билла поближе к Анике. Он смотрит на меня с удивлением, но затем, переведя взгляд с меня на нее, понимающе кивает. Можно не сомневаться, Аника рассказала ему о нашей размолвке, и он думает, что нам нужно наладить отношения. Ну и прекрасно. Пока Билл помогает Оливии перебраться через поваленное дерево, я придерживаю Анику, мы пропускаем их вперед и оказываемся в самом хвосте колонны. Так мы продолжаем движение, и Аника, оглядываясь на меня, заговаривает первой.
– Слава богу, ты наконец готова прислушаться к голосу разума? Я могу объяснить, что произошло…
– Ты знала, что Аргос купил «Полсон Пратчетт»? Ты ведь тоже у них печатаешься.
– Вообще-то, это ни для кого не секрет, Майя, если только ты не живешь во втором веке до нашей эры – ах да, ты ведь там и живешь. Эту покупку обсуждали несколько месяцев во всех социальных сетях. Все вангуют, что́ Аргос будет делать, когда сделка вступит в силу – кого уволит, в каком направлении поведет компанию, чьи тиражи вырастут, а чьи упадут. Честно сказать, я думала, что ты за этим и приехала – заключить контракт на свою следующую книгу.
– А что, он действительно смог бы? – спрашиваю я. – Издательство при продаже наверняка оговорило гарантии редакторской независимости.
– Надо же! – хохочет Аника. – А ты, оказывается, живешь в Средневековье! Ну для тебя это уже практически современность. Конечно, он дал гарантии – никаких массовых увольнений в первый год, редакционная независимость и все такое, но все знают, что это продлится недолго.
– Ты из-за этого сюда приехала? Волнуешься за свой следующий контракт?
– На самом деле я у них больше не издаюсь. Они распрощались со мной сразу после того, как Аргос их купил.
– Ого, – удивляюсь я. – В самом деле? Но твои книги…
– В последнее время спрос на них падал, – признается Аника. – Если честно, я думала, что, может, ты к этому руку приложила.
– Я?! Мне-то это зачем?
– Ты изобразила меня такой гадиной в своей книге!
– Я всего лишь показала, на что ты способна.
– Все потому, что ты решила, что я увела у тебя Йена?
– Я точно знаю, что ты предала нашу дружбу! Я видела, как вы с Йеном обнимались.
– Я очень переживала, и Йен меня успокаивал… Ну и это немножко вышло из-под контроля. Но, клянусь тебе, мы всего один раз поцеловались – и все.
– Всего лишь? – сердито передразниваю я. – И из-за чего же ты так расстроилась?
– Из-за разговора с Аргосом, если хочешь знать. Не все из нас тогда вернулись с обсуждения с сияющими от похвалы учителя глазами. А потом я кое-что узнала… о твоем отце.
– При чем тут мой отец? – Я хватаю ее за руку и разворачиваю лицом к себе. Мы стоим на тропинке, ведущей к Храму Эриды. Остальная группа скрылась в лесу. Мы одни на вершине высокого мыса, в одном шаге от обрыва над скалами. – О чем ты говоришь? Ты ни черта не знаешь о моем отце!
– Вот видишь, вот поэтому я и боялась тебе рассказывать. Ты всю жизнь боготворила своего отца…
– Это чушь. Да, я любила отца, но не боготворила его. Я ведь приехала сюда пятнадцать лет назад, не послушавшись его.
– А почему он был против, Майя, как ты думаешь? – спрашивает Аника, подходя ко мне и пытаясь коснуться моего плеча.
– Ты знаешь почему, – огрызаюсь я, отталкивая ее руку. – Я рассказывала тебе о своей матери, какие у нее были приступы, особенно когда она рисовала… – Образ матери, стоящей перед мольбертом, с лицом и руками, так забрызганными красной краской, что кажется, будто она вся в крови, всплывает в моей памяти, и я тут же прогоняю его. – Отец боялся, что со мной может стать то же, что и с ней.
Аника была первой из моих подруг, которой я рассказала о заболевании моей матери: приступах параноидального бреда, крайней степени клаустрофобии и патологическом страхе заблудиться. «Похоже на посттравматическое расстройство, – сказала Аника, когда мы лежали на крыше и смотрели на звезды. – У меня такое было после того, что случилось на первом курсе». Тогда-то она и рассказала мне, что на вечеринке в колледже один мужчина ее изнасиловал. После чего у нее появились симптомы посттравматического синдрома, схожие, по ее мнению, с теми, что были у моей матери. «Возможно, твоя мама тоже подверглась нападению, – предположила Аника. – Может быть, занимаясь живописью, она пыталась преодолеть то, что с ней случилось».
Для меня было облегчением поговорить, как казалось, с понимающим человеком, который не считал мою мать от рождения ненормальной и не думал, что мне суждено пойти по ее стопам. Но впоследствии подружка все это использовала против меня. Когда вышла ее книга, в числе прочих там действовала героиня по имени Фрейя, у которой был властный отец (изучавший Средние века вместо Античности) и занимавшаяся искусством мать (оперная певица вместо художницы), которая сошла с ума и покончила с собой.
– Ты использовала в своей книжке наши семейные тайны! – упрекаю я ее теперь.
– Только после того, как ты в своей книжке вывела меня этаким чудовищем! – огрызается Аника. – И не я одна выдала чужие тайны. Я поделилась с тобой тем, что случилось со мной в колледже, а ты рассказала это Аргосу!
– Я ничего не… – начинаю я, но потом вспоминаю: я действительно говорила ему, что Аника подверглась нападению в колледже, в ответ на его фразу, что с ней что-то не так. – Ну, может быть, я что-то и сказала, но я просто пыталась защитить тебя и объяснить, почему ты так себя ведешь…
– Ага! – восклицает она, как будто поймала меня с поличным, и так быстро делает шаг в мою сторону, что я, спотыкаясь, отступаю к краю обрыва. – Значит, все-таки это ты ему сказала…
Я чувствую, что почва осыпается у меня под ногами, теряю равновесие, и Аника протягивает мне руку, но чтобы поддержать меня или подтолкнуть – непонятно. В этот момент мы слышим чей-то вопль, и обе замираем, вцепившись друг в друга на краю пропасти и глядя вниз. Под нами, в расщелине скалы, возвышающейся над восточной бухтой, находятся руины древнего святилища – пара колонн, разбитая статуя крылатой богини без головы и длинный мраморный алтарь, на котором возлежит скульптура – жертвоприношение Эриде, богине раздора и ненависти. Над алтарем стоит Элени, прикрыв рот рукой. Она выглядит так, словно является частью композиции, такая же неподвижная, как скульптура на алтаре…
Но потом я вспоминаю: на алтаре Эриды не было никакой скульптуры.
Я отпускаю Анику и бегу по крутой тропинке вниз, не обращая внимания на то, что земля и галька осыпаются у меня под ногами. Йен утешает рыдающую Оливию, Сидней блюет на краю обрыва, Элени склоняется над распростертой фигурой. Билл снимает свою широкополую шляпу и стоит, как скорбящий у усыпальницы.
В которую и превратился алтарь.
Фигура, лежащая на древнем алтаре, бледна и безжизненна, как статуя. Но это не статуя, это Аргос Александр. Наш достославный хозяин мертв.
Первой к телу Аргоса подходит Элени. Она прижимает два пальца к его шее, хотя и без того очевидно, что он мертв. Обернувшись к остальным, она качает головой.
– Когда это случилось? – кричит Аника, глядя на экономку с подозрением. – Когда вы видели его в последний раз?
Элени непонимающе смотрит на Анику, затем переводит взгляд на тело, как будто оно может ответить за нее.
– Пятнадцать лет назад, – наконец произносит она. – Я не видела Аргоса Александра с тех пор, как покинула этот остров пятнадцать лет назад.
Аника трясет головой, словно хочет вытряхнуть воду из ушей. Ее можно понять. У меня самой такое чувство, будто меня окунули в ледяное море.
– Что вы имеете в виду? Разве вы у него не работаете?
– Две недели назад я получила электронное письмо от Аргоса с предложением поработать экономкой на время этого семинара. После этого я контактировала только с его адвокатом и турагентством в Афинах. Приехав сюда, я обнаружила в своей комнате все инструкции, а также письма для вас.
– Тогда у нас нет возможности узнать, давно ли он умер, – говорит Аника.
– Есть способы это узнать, – произносит Оливия, приближаясь к телу покойного. – Труп окоченел?
– Если вы пишете детективы, это еще не значит, что вы можете работать судмедэкспертом, – фыркает Аника так резко, что я с удивлением поднимаю на нее взгляд. Что ей сделала Оливия? Может быть, Аника все еще злится на меня и просто вымещает это чувство на ком попало?
Не обращая на нее внимания, Оливия указывает на нижнюю часть ног Аргоса:
– Посмотрите, какого цвета кожа там, где тело соприкасается с камнем.
Я подхожу ближе, пытаясь понять, что имеет в виду Оливия, и готовлюсь уловить какой-нибудь запах, но чувствую только запах тимьяна и лаванды у себя под ногами. Легкий ветерок шевелит одежду Аргоса – шорты цвета хаки и свободную белую рубашку. Там, где его плоть соприкасается с камнем, видны зеленоватые пятна, а присмотревшись, я замечаю, что там что-то шевелится. Я отшатываюсь, к горлу подступает желчь.
– Личинки, – говорит Оливия, подтверждая мои опасения. – Предполагаю, что тело пролежало здесь по меньшей мере пару дней. А может, и дольше.
– В принципе, понятно, от чего он умер, – говорит Йен, указывая на затылок Аргоса. – Похоже, он ударился головой об угол алтаря и истек кровью прямо здесь. Под головой видны следы крови, но в остальных местах они смыты. Видимо, с тех пор, как он погиб, прошел дождь, а ведь дождя на островах не было уже больше десяти дней. Не так ли, Элени?
Она кивает, но тут вмешивается вернувшийся из кустов Сидней:
– Ты-то откуда знаешь? Давно ли ты сюда прибыл?
– Я был здесь на островах, собирал материал для отцовской книги, – отвечает Йен, не обращая внимания на обвиняющие нотки в голосе Сиднея. – Местные жители жаловались, что лето выдалось засушливым и что последний дождь прошел больше десяти дней назад. Это правда, Элени?
– Да. На материке из-за засухи было много лесных пожаров. Десять дней назад над островами прошла небольшая гроза, но с тех пор дождей не было.
– Нужно сообщить в полицию. – Йен поднимается на ноги и обращается к Элени. – На каком из ближайших островов есть полицейский участок?
– На Скиатосе есть полицейский участок, позвонить можно из дома, – отвечает та. – Но что нам делать с господином Александром? Мы же не можем оставить его здесь.
– Он пролежал здесь как минимум десять дней. Лишние два часа ничего не изменят, – говорит Оливия. – Не нужно трогать тело.
– Давайте я с ним побуду, – предлагает Билл. – Этот человек меня нанял…
– А как он это сделал? – спрашиваю я. – Лично? По телефону? Или по электронной почте, как Элени?
– Я получил его предложение вместе с приглашением десять дней назад. Ответив на это письмо, я получил автоматический ответ с просьбой связаться с турагентом в Афинах для оформления поездки.
– Когда я ответила на приглашение, мне тоже ответил робот, – говорю я.
– И мне тоже, – кивает Йен, – так что мы на самом деле не знаем, кто нанял Билла и вас, Элени. – Потом, оглядев всех нас, он добавляет: – И если Аргос умер больше десяти дней назад, то не факт, что это он нас позвал сюда. Возможно, всех нас пригласил его убийца.
Билл подтверждает желание остаться с покойным, и к нему вдруг вызывается присоединиться Сидней. После приступа слабости он бледен и покрыт потом, так что, возможно, он просто не готов снова лазить по горам. Элени тоже выглядит неважно. Йен следует за ней по пятам, поддерживая на крутых участках тропинки.
– Ты ей веришь? – спрашивает меня Оливия, когда они отходят достаточно далеко. – Как думаешь, Элени действительно пятнадцать лет не видела Аргоса?
– Мне это кажется подозрительным, – вмешивается Аника. – Кто же нанимается на работу, не договорившись хотя бы через видеозвонок?
– Да мы все приехали сюда по приглашению на открытке и нескольким имейлам из турагентства, – возражаю я, потом меня осеняет. – Вот только… ты же говорила, что Аргос посылал за тобой лодку на Скиатос. Ты с ним разговаривала?
– Я пыталась, – признается Аника, явно смутившись. – Я написала ему, что собираюсь приехать на острова пораньше и хочу поговорить с ним.
– Насчет публикации твоих книг в издательстве?
– Какие-то проблемы с издательством? – с жадным любопытством спрашивает Оливия, обрадовавшись, что не одна она приехала с жалобами.
Аника пронзает меня взглядом, явно недовольная тем, что я выдала Оливии эту информацию.
– Теперь это не имеет значения. Он написал в ответ, что слишком занят и не может со мной встретиться.
– А вы, Оливия? Вы же общались с Аргосом? Вы сказали, что после покупки «Полсон Пратчетт» хотели попросить его разобраться с издательством.
Теперь Оливия бросает на меня убийственный взгляд, явно недовольная тем, что я рассказываю о ее профессиональных проблемах.
– Полгода назад я написала ему, чтобы поздравить с покупкой «Полсон Пратчетт» и поделиться некоторыми сведениями об издательстве, которые, как я полагала, будут для него полезны, однако получила такой же ответ: в настоящее время дела не позволяют ему заниматься этим вопросом, но в дальнейшем он непременно найдет время и с удовольствием выслушает мои соображения об издательстве и о нашем будущем сотрудничестве. Получив приглашение, я решила, что он готов к разговору. В общем-то, я приехала исключительно поэтому. Но когда я ответила на приглашение, то получила такой же автоматический ответ.
– Кто-то заманил нас сюда фальшивыми обещаниями только для того, чтобы убить Аргоса и разрушить наши надежды! – восклицает Аника.
– Вряд ли кто-то настолько стремится тебя расстроить, чтобы пойти ради этого на убийство Аргоса, – говорю я.
– Даже ты, Майя? – лукаво спрашивает Аника. – Ты явно злишься на меня, потому что думаешь, что я пятнадцать лет назад увела твоего парня.
Услышав эту информацию, Оливия поднимает брови и переводит взгляд на меня, ожидая моей реакции.
– Я только вчера приехала в Грецию! – кричу я. – Как бы я смогла за это время пробраться на остров, убить Аргоса и заставить его тело ускоренно разложиться? Волшебством?
– Ты могла найти кого-нибудь, кто бы это сделал, – замечает Аника. – У твоего отца было много знакомых в Греции, и у тебя тоже они есть, ты же руководишь Музеем античной культуры…
– Большинство моих знакомых в Греции – восьмидесятилетние археологи и профессора античной литературы, – смеюсь я. – Какие из них убийцы… Да уж, таким только «мокрое дело» поручать. Да и вообще, зачем мне убивать Аргоса? Он был одним из самых близких друзей моего отца и крупным спонсором музея. Совсем недавно он написал президенту нашего колледжа, предложил пожертвование…
– Значит, тебя тоже сюда заманили, – говорит Аника. – Ты могла разозлиться, если бы он вдруг передумал, когда ты приехала сюда, а может быть, ты уже держала на него зуб за то, что он втянул твоего отца в этот скандал.
– Какой скандал? – живо интересуется Оливия. – Мне об этом не рассказывали.
– Это было много лет назад, – отвечаю я. – Аргос организовал распродажу нескольких глиняных черепков, которые, как он узнал, были недостающими фрагментами чернофигурной амфоры седьмого века до нашей эры, известной как Свадебная ваза. Несколько ее фрагментов были у моего отца. Поиск остальных был делом всей его жизни. Обвинение в том, что эти фрагменты краденые, было абсолютно необоснованным.
– Припоминаю, об этом деле писали в «Таймс», – говорит Оливия. – Ваш отец – Джулиус Голд? Его обвиняли в скупке украденных предметов старины…
– Это отвратительная клевета, – огрызаюсь я, взбешенная тем, что Аника разбередила эту старую рану в присутствии Оливии. – Отец знать ничего не знал!
– А еще, кажется, у вашего отца случился сердечный приступ после того, как кто-то расстроил его на научной конференции? – спрашивает Оливия.
Так оно и было. Это случилось сразу после моего выступления на конференции Общества изучения античности. После этого я искала своего отца в толпе, надеясь, что он порадовался тому, как я смогла объединить писательство и культурологию, но вместо этого увидела, как он стоит, потный и красный, и спорит с каким-то репортером. Когда я пробралась к нему, он уже потерял сознание.
– Да, я помню, ты говорила, что этот скандал убил его, – вставляет Аника.
– Ты, должно быть, ненавидела Аргоса! – восклицает Оливия. – Удивительно, что ты все-таки приехала сюда – если только не в надежде отомстить. – Она приподнимает бровь, явно довольная тем, что нашла мою ахиллесову пяту, – месть за то, что я обнажила ее уязвимое место в присутствии Аники.
Мы добрались до горной тропы, и теперь нам приходится идти гуськом.
– После вас. – Я отступаю в сторону, пропуская Анику и Оливию вперед. Не хочу больше поворачиваться спиной ни к одной из них.
Я шагаю медленно: держу дистанцию между собой и этими двумя. Заметив, что мне их уже не слышно, они наверняка начнут сплетничать обо мне. Но мне уже все равно.
Я действительно говорила это Анике, но не предполагала, что она это запомнит. Это было больше тринадцати лет назад, сразу после смерти отца. Она позвонила выразить соболезнования и была вся такая заботливая и понимающая, как будто я могла ее простить из-за проявленного сострадания. Она прочла статью в «Таймс» с нелепой версией, что Свадебная ваза имеет сомнительное происхождение, а затем статью о том, как отец умер: «У профессора античной культуры случился сердечный приступ со смертельным исходом после спора на научной конференции». Отец собирал осколки этой вазы с тех пор, как случайно нашел один из них у торговца антиквариатом в Швейцарии во время свадебного путешествия с моей матерью. Много лет он провел в поисках осколков в частных коллекциях, региональных музеях и университетских фондах. Каким боком тут скупка краденого?
Если только мой отец не лгал, где нашел этот самый первый фрагмент. Как-то раз я случайно услышала, как он спорит с Аргосом по телефону, и поняла, что отношения между ними стали напряженными. Потом у отца случился инсульт; я всегда считала, что он был вызван унижением из-за этой статьи. Инсульт обернулся афазией – при том, что отец всегда умел подобрать правильное слово и точно знал его происхождение! – на всю оставшуюся недолгую жизнь, и я так и не узнала причину их ссоры с Аргосом. В какой-то момент казалось, что отец пошел на поправку, и он отправился со мной на ту конференцию – и умер от сердечного приступа.
Когда он умер, Аргос прислал цветы и соболезнования. К тому времени споры вокруг Свадебной вазы утихли. Внимание прессы переключилось на более громкие дела: «Кратер Ефрония» в музее Метрополитен, «Мраморы Элгина» и другие. Да, конечно, приглашение Аргоса разбередило старые раны, но мысль, что я приехала сюда, чтобы отомстить Аргосу за своего отца, еще более нелепа, чем предположение, что я могла убить его, чтобы разрушить надежды Аники.
Но
Я останавливаюсь на тропинке над виллой Аргоса.
Когда я выхожу на террасу, Оливия и Аника прерывают беседу, подтверждая мое подозрение, что остаток пути они говорили обо мне. Вскоре к нам присоединяются Йен и Элени.
– Вы все можете подождать здесь, а я схожу в библиотеку и вызову полицию, – предлагает экономка.
– Ни черта подобного! Мне самой нужно сделать несколько звонков. – Оливия шагает за Элени на виллу, и мы все следуем ее примеру.
– Держу пари, она хочет позвонить своему агенту, – шепчет мне Аника, – и пожаловаться на то, как ее здесь приняли.
У меня невольно вырывается смешок, и я запоздало прикрываю рот рукой, ужаснувшись и тому, что могу смеяться, только что увидев труп Аргоса, и тому, что Аника еще может меня чем-то насмешить. По глазам Аники я вижу, что она вспоминает, как мы, стоя под дверью в библиотеку Аргоса – святая святых, как мы ее называли, – трусили перед еженедельными собеседованиями и уговаривали одна другую пойти первой.
Аргос вообще внушал нам страх. Даже сейчас, только что своими глазами увидев его безжизненное тело, я не могу поверить, что он не ждет нас за дверью. Когда Элени открывает ее и мы оказываемся в библиотеке, мне кажется, что Аргос здесь повсюду. Его книжные шкафы от пола до потолка заставлены книгами на всех языках, которыми он владел: древнегреческом и новогреческом, русском, английском, итальянском, немецком, французском – и первыми изданиями с автографами мастеров двадцатого века, которых он знал лично. Он мерещится мне среди бюстов греческих философов – Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора, – стоящих за широкими южными окнами. Пожалуй, больше всего он сохранился в большом архитектурном проекте виллы, висящем в рамке на стене напротив рабочего стола. Как-то раз я спросила отца, пробовал ли Аргос когда-нибудь сам писать, и тот ответил, что Лавиринтос и есть его творение. Когда я сидела перед Аргосом за столом, его взгляд иногда скользил поверх моего плеча, и я понимала, что он смотрит на этот чертеж. Теперь мне страшно взглянуть на ту сторону длинного стола: я боюсь, что Аргос все еще сидит там, за своим алтарем, как некий священнослужитель…
Но на этом иллюзия его присутствия заканчивается. Письменный стол помнился мне как огромное первозданное пространство из полированного тикового дерева, украшенное изысканными произведениями искусства: мраморный фавн, бронзовый нож для вскрытия писем с надписью «НЕМЕЗИДА» на лезвии, чаша пятого века, наполненная ракушками и морским стеклом… Теперь на столе царит хаос: фавн опрокинут на бок, чаша разбита на кусочки, пузырек с черными чернилами разлит по шелковистому дереву, повсюду разбросаны бумаги. Библиотека гораздо больше напоминает место убийства, чем живописная сцена в храме.
– Вчера вечером все было так же? – спрашивает Йен, глядя на разгромленный стол.
– Я… я не проверяла, – запинаясь, произносит Элени. – Я приехала только вчера утром и была занята подготовкой… Господин Александр не любил, чтобы в его личных бумагах кто-то рылся.
– Теперь-то в них действительно основательно порылись. – Оливия, обойдя Йена, осматривает стол. – Это телефон? – Она указывает на груду пластика и проводов, лежащую на полу за столом. Когда-то здесь стоял старинный стационарный телефон. Похоже, кто-то разбил его молотком.
– Где радио? – спрашивает Йен.
Элени указывает на шкафчик за столом. Я вспоминаю приемопередатчик, который, потрескивая, передавал шифрованные сообщения на греческом, турецком, русском, итальянском и французском языках. Аргос говорил, что может следить за продвижением своих судов по Средиземному и Адриатическому морям и даже через Атлантику. Если судно отставало от графика, он лично связывался по рации с капитаном, требовал объяснить причины задержки и ускорить ход.
Йен приседает перед пультом приемника, щелкает переключателем и крутит регулятор, но радио молчит. Йен снимает переднюю панель, и становится ясно, в чем дело: провода внутри перерезаны. Я чувствую, что у меня подкашиваются ноги, как будто их тоже подрезали. Аника, видимо, ощущает то же самое: она опускается на офисный стул, и лицо ее становится белым, как у мраморного фавна.
– Это единственное радио? – напряженно спрашивает Йен. У меня мелькает мысль, что он выглядел спокойнее, когда осматривал тело Аргоса.
– Да, – говорит Элени. – Раньше на кухне было еще одно, но вчера я заметила, что его нет.
– И ты не подумала сообщить об этом или проверить, работает ли эта штука, прежде чем отпустить лодку? – Оливия почти визжит.
– Не надо кричать на Элени, – вступается Аника. – Разве вы не видите, что она потрясена и расстроена всем этим не меньше, чем все мы?
– Может быть, она притворяется, – отвечает Оливия. – Мы только с ее слов знаем, что она приехала вчера. Она могла пробыть здесь много дней, убить Аргоса, разослать нам эти приглашения…
– Зачем мне все это делать? – кричит Элени. – Я вообще не хотела опять приезжать сюда! Поехала только потому, что нужны были деньги.
– А, так тебе нужны были деньги! А чтобы их заполучить, можно, например, убить миллиардера.
– В таком случае почему она просто не взяла деньги и не уехала? – спрашиваю я.
– Точно. – Аника выдвигает нижний ящик и достает оттуда металлическую коробку. Она ставит ее на стол и открывает: коробка полна денег.
– Откуда ты знала, что там деньги? – осведомляется Оливия. Ее подозрения с быстротой маятника перемещаются на Анику.
– Да все знали, что Аргос хранит здесь свою «мелкую наличность». Если бы Элени убрала Аргоса из-за денег, она могла взять их, прихватить полдюжины ценных вещей, – Аника обводит рукой хаос на столе, – и исчезнуть задолго до нашего приезда. Зачем ей было приглашать на остров свидетелей преступления?
– Зачем кому-то понадобилось все это сделать, – властный тон в голосе Оливии сменяется ужасом, – если не для того лишь, чтобы всех нас убить? Я уже писала подобные книги. Это классика детектива: убит богатый и влиятельный человек с множеством врагов, число подозреваемых ограничено, и они не могут никуда сбежать, что должно облегчить раскрытие преступления. Задачка для пытливого ума, – она вдруг начинает смеяться, приходя в состояние, граничащее с истерикой. – Найти убийцу до того, как станешь его очередной жертвой!
– Оливия, – произносит Йен, кладя ладонь ей на плечо. – Еще не известно, находится ли человек, убивший Аргоса, до сих пор на острове.
– Может быть, это ты и есть! – кричит она, отталкивая руку Йена. – Как раз такие книги пишет твой отец.
По лицу Йена видно, что он изо всех сил старается не рассмеяться. Однажды он обмолвился, что ему неприятно быть сыном автора популярных детективов, но обвинений в убийстве на этом основании он, наверное, еще никогда не получал.
– Вместо того, чтобы обвинять друг друга в убийстве, – говорю я, – давайте посмотрим, что искал убийца. Вот какие-то бумаги… – Я обвожу рукой беспорядок на столе. – Похоже, здесь что-то искали. – Я поднимаю один из скомканных листов. – А, я знаю, что это! Это письмо, которое я написала Аргосу, когда просилась сюда пятнадцать лет назад.
Йен, согласившись с моей идеей, перебирает бумаги и тоже откладывает один лист.
– А вот моя заявка о том же. – Он морщится. – Боже, каким я был претенциозным придурком!
Сообразив, что разбросанные по комнате бумаги могут содержать что-то интересное – а может быть, и постыдное, – Оливия приходит в себя и поднимает одну из страниц.
– Здесь, похоже, рекомендательное письмо для тебя, Аника, от некоей Хилари Понд.
Аника заливается румянцем и хватает листок.
– Дайте-ка посмотреть!
Оливия уступает добычу Анике, придвигает стул к столу и водружает свою переполненную сумку-тоут поверх разбросанных на столе вещей. Одной рукой она начинает перебирать бумаги на столе, а другой роется в сумке. Достав оттуда бутылочку с водой, делает глоток, но перед этим украдкой кладет что-то в рот. Скорее всего, таблетку.
– Откуда эти бумаги? – обращается Йен к Элени. – Аргос что, вел досье на всех своих гостей?
– Да, вел, по крайней мере в то время, когда я была его секретаршей. Кроме заявлений и рекомендаций, он собирал подробную информацию обо всех, кто приезжал на остров, – не только о писателях, но и о сотрудниках. – Краска отливает от ее лица – как будто на него спускается вуаль, – и Элени бросается просматривать страницы на столе. Должно быть, беспокоится, что там и на нее что-нибудь есть. Интересно, чего она так боится?
– Где могут храниться эти досье? – спрашивает Йен.
Элени оборачивается к ряду картотечных шкафов позади стола.
– Когда я работала у Аргоса, они хранились здесь, но я не знаю, сохранилась ли эта система при новой секретарше. Кроме того, шкафы всегда были заперты.
Аника разворачивается в кресле и с легкостью открывает ближайший ящик.
– Похоже, замок сломан. Здесь бумаги за девяностые годы… – Она закрывает ящик и, проведя пальцами по этикеткам с датами на внешней стороне, находит нужный и открывает его так же легко; очевидно, все замки сломаны. – Вот документы о посетителях за 2008 и 2009 годы… Но за 2010 год, похоже, бумаги отсутствуют.
– Я думаю, они-то и разбросаны по всему офису, – говорит Йен. – Надо проверить, какие есть, а каких не хватает. Уж слишком большое совпадение, что мы все были здесь вместе – даже вы, Элени, и….
– Билл, – договариваю я. – Мы совсем забыли про Билла и Сиднея. Они все еще в храме с телом Аргоса. – У меня в памяти всплывает образ тела Аргоса, лежащего на алтаре. Что-то в этой сцене не дает мне покоя, но я не могу вспомнить, что именно. – Нужно сказать им, чтобы они возвращались.
– Ты права, – кивает Йен. – Нет смысла дежурить на месте убийства, полиция приедет не скоро. Пойду схожу за ними.
– Не стоит идти одному, – вмешивается Оливия, оторвавшись от лежащей у нее на коленях стопки бумаг. Теперь у нее совершенно спокойный вид; истерика, в которой она билась несколько минут назад, прошла. Вероятно, подействовало принятое средство. А может быть, занятие делом помогло восстановить душевное равновесие. Интересно, часто ли она прибегала к сбору информации и писательству, чтобы справиться со своими страхами. – Первое правило «тайны запертой комнаты»[949]: никто не должен оставаться один.
– Давай я пойду с тобой, – предлагаю я. Мне совершенно не хочется вновь увидеть тело Аргоса и остаться наедине с Йеном, но что-то в сцене на месте убийства кажется мне знакомым. Может быть, оказавшись там снова, я пойму, что именно.
Мы оставляем Анику, Оливию и Элени разбирать документы и уходим. По пути Йен заворачивает на кухню, чтобы пополнить запасы воды перед походом, и мы выходим через заднюю дверь. Как только мы удаляемся достаточно далеко от виллы, Йен останавливается и поворачивается ко мне.
– Аника рассказала, что́, по-твоему, ты слышала и видела той ночью.
– Ого, надо же. – Обогнув его, я иду дальше по тропинке. – Ты собираешься объяснить мне то, что я видела своими глазами и слышала собственными ушами? Тебе не кажется, что у нас сейчас есть заботы поважнее?
– Может быть, происходящее сейчас как-то связано с тем, что было тогда, – отвечает он, догоняя меня. – Постарайся точно вспомнить, что ты тогда услышала и увидела. Что я такого сделал? Расскажи хотя бы теперь, почему ты отвернулась от меня пятнадцать лет назад без всяких объяснений.
– Я слышала, как Аника говорила: «Надо сказать ей», – а ты ответил, что это убьет меня, а потом я увидела, как вы с Аникой… – я останавливаюсь, хватая ртом горячий пыльный воздух, а передо мной разворачивается залитая лунным светом сцена, как галлюцинация от солнечного удара, – поцеловались. Только не говори мне, что я что-то неправильно поняла. Вы так увлеклись, что почувствовали необходимость уединиться в гроте.
– Где мы оба сразу же поняли, что совершаем ошибку…
– Как это удобно – осознать свою ошибку, едва спрятавшись ото всех. И я должна в это поверить? Ясно же, что вы оба все лето пылали страстью друг к другу.
– Все было не так, – возражает Йен. – Аника была расстроена. Не у всех собеседование с Аргосом прошло так гладко, как у тебя.
– А как было? – смеюсь я. – Вы завидовали, что мое собеседование прошло лучше, чем ваши? Откуда ты вообще знаешь, что мое прошло хорошо?
– Перестань, пожалуйста, – вздыхает он. – Мы все слышали, что сказал Аргос, когда ты выходила из библиотеки. А твое лицо! Ты же была похожа на кошку, которая слопала канарейку.
Я смеюсь над его сравнением, но та минута оживает в моей памяти. Когда я уже выходила из библиотеки, задумавшись над словами Аргоса (а приятными были не все), он что-то добавил, но я это не расслышала. На пороге я обернулась и попросила его повторить сказанное, и он прокричал своим трубным голосом: «Я сказал, что твоя мать гордилась бы тобой!»
Это прозвучало как благословение.
На террасу я, должно быть, вернулась с сияющим лицом. Там были все: Аника и Йен сидели вместе; Билл и Сидней кучковались где-то с краю; Джина, как обычно, в одиночестве; на заднем плане маячила Элени. Оливия, сидевшая рядом с Йеном и Аникой, фыркнула: «Ну можно не спрашивать, как все прошло. Должно быть, приятно быть фавориткой». Меня ошеломила эта враждебность. Я обратилась было к Анике за поддержкой, но вместо этого увидела то, что предсказывал Аргос: «Что-то в ней не так. На твоем месте я бы держался с ней начеку». И в глазах Йена я увидела ту же искру зависти.
– Ты завидовал мне, – говорю я теперь. – Поэтому ты решил наказать меня, переспав с Аникой?
– Я не…
– Если ты с ней не спал, почему ты мне об этом не сказал?
– А как бы я это сделал? – спрашивает он, воздев руки, словно взывая к небесам. Мы уже поднялись на вершину гребня, и силуэт Йена вырисовывается на фоне беспощадно яркого голубого сияния моря и неба. – Ты не отвечала на мои звонки и письма. Ты бросила меня! А потом еще посмеялась надо мной в этой своей книге…
– Ты ее читал?
– Уж конечно, я ее прочитал! Думал, может быть, найду подсказку, что у нас пошло не так. А там, конечно, я – Шон, сопливый начинающий писатель, запуганный славой знаменитого отца и такой слабый, что не погнушался украсть рукопись у подруги – чего я бы никогда в жизни не сделал!
– Это была символическая замена, – чопорно отвечаю я. – Ты украл мое сердце и изменил мне, а это, по-моему, еще хуже.
– Но я и этого не делал! Все, что я смог понять из текста, – ты изучала меня, чтобы сделать из меня персонажа своей драгоценной книги! – Йен делает шаг в мою сторону, и лицо его настолько искажено болью и яростью, что я отступаю назад – и обнаруживаю, что балансирую на краю обрыва. У меня мелькает мысль, что первое правило «тайны запертой комнаты» – никогда не оставаться наедине с человеком, который может оказаться убийцей. Мне и в голову не приходило, что Йена мог так расстроить наш разрыв. С чего бы? Ведь пострадавшей стороной была я: это меня предали. Но если он сейчас говорит правду, если он не спал с Аникой, то я могу понять, почему он разозлился. Он так зол, что вполне мог бы жаждать отомстить даже пятнадцать лет спустя. Что нетрудно было бы сделать здесь, на этом отдаленном утесе на греческом острове.
– Это был ты? – внезапно охрипнув, каркаю я. – Ты пригласил нас всех сюда, чтобы отомстить?
Несколько секунд Йен смотрит на меня, словно не понимает, о чем речь, а затем вся краска сходит с его лица, как будто он обратился в камень, а я – горгона Медуза, убивающая героев взглядом.
– Если ты правда обо мне так думаешь, может, тебе лучше вернуться на виллу? Я не буду тебя удерживать. А впрочем… – Он подходит к краю обрыва и поворачивается ко мне спиной, высоко подняв руки над головой. – Если ты думаешь, что я убийца, то можешь покончить со всем этим прямо сейчас, одним сильным толчком.
Интересно, знает ли он, что я только что представляла, как он это делает со мной.
– Неубедительно, – говорю я. – Мне пришлось бы объяснять всем, что произошло, и они решили бы, что убийца – я.
– Точно. – Йен поворачивается ко мне и улыбается. – Мы, так сказать, в одной лодке. Взаимно гарантированное уничтожение. Так что, пойдем?
Он делает приглашающий жест в сторону идущей по гребню тропы. Я отвечаю зеркальным жестом.
– Только после вас!
Мы молча идем по горной тропинке, и напряженная спина Йена выражает красноречивый укор в ответ на все мои обвинения. Неужели я действительно решила, что все это организовал Йен в отместку за то, что я пятнадцать лет назад его отвергла? Нет. Не стану обольщаться, что я так много для него значу. В конце концов, это был всего лишь флирт, летняя интрижка, подкрашенная романтической обстановкой. По крайней мере, в этом я уверяла себя все эти годы. Ну да, между нами почти сразу же возникла некая связь. В конце концов, у нас много общего. Наши отцы были знакомы, хотя вроде бы со времен учебы в Афинах больше не виделись. Тем не менее Клайв Дэвис каждый год присылал моему отцу подписанный экземпляр последней книги о сыщике Пифагоре, и отец с удовольствием его прочитывал. Хотя Йен, как я вскоре поняла, не любил много говорить об отце, он любил мифологию и литературу, на которых отец его воспитывал. Мы нашли общий язык, потому что оба выросли на одних и тех же сказках о героях и чудовищах.
– Можно подумать, что вы в старших классах принадлежали к одному и тому же клубу придурков, – съязвила однажды Аника.
– Латинский клуб! – хором воскликнули мы с Йеном и пустились в ностальгические воспоминания о турнирах и конкурсе «Сертамен», который, как пришлось объяснить Анике, был неким аналогом «Своей игры» на материале античности.
– Вот ботаники! Вы, наверное, носили тоги?
– Разве ты не знаешь, – насмешливо отвечала я, – что женщины не носили тоги…
– Они носили накидки
Но даже больше, чем любовь к древнему миру, нас сближало бремя ожиданий наших отцов. Мне казалось, что хотя бы отец Йена должен радоваться желанию сына стать писателем, но в действительности он был настроен против этого еще более решительно, чем мой. «Куда там! – вздохнул Йен однажды вечером, когда мы втроем попивали узо в Гроте Муз. – Отец говорит, что это самый плохой на свете способ зарабатывать на жизнь. Если я не смогу стать преподавателем в колледже, то должен стать бухгалтером или государственным служащим. Хоть что-нибудь, чтобы пенсию платили».
– Вам двоим нужно написать сериал о греческих богах, – посоветовала нам Аника.
– Это уже сделал Рик Риордан, – ответили мы одновременно.
Но в те долгие солнечные дни и лунные ночи мы сочиняли истории о богах и богинях, нимфах и фавнах, которые, казалось, бродили по лесам и рощам и плавали рядом с нами в уединенных бухтах. Было ощущение, что боги где-то близко и что наша любовная история вписана в древний пейзаж…
Я резко останавливаюсь, словно очнувшись ото сна, и оглядываюсь по сторонам. Мы свернули с тропинки, идущей по горному хребту, и очутились на круглой поляне, окруженной оливковыми деревьями с гладкими коричневыми ветвями. Земля покрыта белыми цветами в форме звезд. Наполовину скрытая ими мраморная девушка, склонившись над источником, набирает ладонью воду. Когда-то мы называли ее Персефоной, потому что цветы на поляне – это асфодели, которые, как и Персефона, ассоциируются с подземным миром. Это было наше любимое место свиданий.
– Порой мне казалось, что это место мне приснилось, – произносит Йен так тихо, как будто мы стоим в церкви.
Я оборачиваюсь к нему и какое-то мгновение в трепещущей серебристо-зеленой тени оливковых деревьев вижу того мальчика, с которым встречалась здесь пятнадцать лет тому назад.
– Может быть, это приснилось нам обоим, – начинаю я, – и может быть, мы сможем вернуться в тот…
Но я не успеваю договорить: снизу доносится чей-то вопль. Йен быстро оборачивается туда и всматривается сквозь листву.
– По-моему, это Билл, – говорит он.
Он начинает спускаться по крутому лесистому склону. Я следую за ним; ноги скользят по сухим сосновым иглам и рыхлой земле. Дождя не было десять дней, по словам Йена. Откуда он это знал? Действительно потому, что был на соседнем острове? И почему он так хорошо помнит эту тропинку – через пятнадцать-то лет? Или он был здесь совсем недавно? Заметив внизу отблески моря, я ловлю себя на мысли, что, если бы я споткнулась и полетела с этой кручи в море, Йен мог бы легко объяснить, что я погибла, спеша на помощь Биллу и Сиднею.
Я не падаю. Но когда мы выбираемся на площадку над святилищем, я вижу, что в Храме Эриды совершено еще одно жертвоприношение. Билл лежит ничком на земле. Йен добегает до него первым и переворачивает. Я с облегчением слышу, как Билл издает стон, и вижу, что он открывает глаза.
– Что случилось, приятель? – спрашивает Йен, помогая Биллу сесть и осторожно осматривая его затылок.
– И где Сидней? – Я опускаюсь на колени и протягиваю ему свою бутылку с водой.
– Похоже, он меня ударил… – хрипит Билл между глотками воды. – Мы поспорили. Он сказал, что это была классическая история об убийстве в стиле золотого века детектива и он все вычислил… в том числе кто такая на самом деле секретарша Деспина Утис… и что мы все умрем, если не уберемся с острова. Он хотел спуститься к бухте и поискать лодку, потому что якобы, когда мы были здесь в прошлый раз, там в пещерах была спрятана лодка. Я говорю: надо дождаться полиции, – а он говорит: не будь идиотом, полиция не приедет. – Он переводит взгляд с меня на Йена. – Они приедут?
Йен отрицательно качает головой.
– Телефон и радио сломаны. Помощи ждать не приходится.
– Откуда Сидней это знал? – спрашиваю я.
– Из телесериала «Тайна запертой комнаты 101». – Билл трогает затылок и морщится. – А потом показал на море и говорит: «Смотри!» – и когда я, как идиот, посмотрел туда, он ударил меня по голове.
Я поднимаюсь на ноги и подхожу к краю скалы. Оказавшись на краю, я чувствую, как здесь опасно, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Оглянувшись, я вижу, что Йен сосредоточенно вытирает кровь с головы Билла и они не обращают на меня никакого внимания. Я поворачиваюсь обратно к морю, смотрю на раскинувшуюся внизу восточную бухту и вижу метрах в пятнадцати от берега маленькую лодку, а в ней на веслах человека в желтой ветровке.
– Куда это он направляется? – говорю я. – Ближайший остров в двадцати милях отсюда. Он никогда не доберется туда на весельной лодке.
– Тем более на этой, – соглашается Йен. – Смотри, как низко она сидит в воде. Она набирает воду.
Не успеваю я ответить, что он прав, как Йен бросается вниз по склону к бухте. Вероятно, он собирается дождаться Сиднея и схватить его, когда тот выберется на берег. Ведь Сидней наверняка поплывет к берегу, когда поймет, что его лодка тонет. Но спустившись к бухте и посмотрев на море, я вижу, что его лодка теперь еще дальше от берега и ниже сидит в воде.
– Неужели он не понимает, что она тонет? – спрашиваю я у Йена, стоящего у кромки прибоя.
– Но он же не понял, что не стоило брать лодку, которую, скорее всего, оставил убийца. А ведь в какой-нибудь своей рецензии он наверняка посмеялся бы над таким глупым поведением. Лодка, видимо, испорчена. Смотри, он перестал грести. Наверное, увидел, что набирает воду.
Я складываю ладони рупором и кричу:
– Сидней! Вернись! Ты тонешь!
Тот резко поднимает голову и смотрит в мою сторону.
– Ты! Это ты! – кричит он и, вместо того чтобы грести к берегу, продолжает грести в открытое море, к выходу из бухты, где высокие волны разбиваются об острые скалы. Я вспоминаю, что говорила Элени о подводных камнях и коварных течениях в восточной бухте.
– Что он делает, черт побери? – ругается Йен. – И что он имел в виду, когда говорил: «это ты»?
– Понятия не имею, – отвечаю я, но что-то в этой сцене – человек с берега кричит тому, который в море, – кажется мне знакомым. Однако, не успев вспомнить, я с ужасом вижу, как волна захлестывает и переворачивает тонущую лодку. Голова Сиднея показывается из воды, он размахивает руками.
– Вот дерьмо, – говорит Йен, снимая кроссовки. – Держу пари, он не умеет плавать. Придется его спасать.
Он оказывается в воде прежде, чем я успеваю возразить – да и что тут возразишь? Йен прав. Сидней беспомощно барахтается и, очевидно, совсем не умеет плавать. Если Йен не успеет, то Сидней утонет. А если успеет, тот все равно может утонуть и утащить с собой Йена…
– Вот черт! – Я разуваюсь и захожу в воду. Она сегодня холоднее, чем я ожидала… Ах да, лето еще только начинается. Шагая дальше, я вспоминаю предостережения Элени о коварных течениях в бухте и легенды о том, что под водой прячутся существа из подземного мира, готовые утащить неосторожных пловцов к себе в ад. Я плыву к Йену и стараюсь не думать об этих историях. Он уже добрался до Сиднея и пытается ему помочь, но тот безумно размахивает руками и только мешает Йену.
Он ведет себя так, словно какое-то ужасное существо схватило его и старается утопить.
– Сидней! – кричу я, подплывая ближе. – Мы хотим тебя спасти! Не сопротивляйся!
– Ты-ы-ы! – протяжно кричит он в ответ, захлебывается и после этого издает только «У-у-у!» и что-то вроде «фис»: «У-у-у… фис… У-у-у!»
Внезапно он бросается ко мне и повисает у меня на шее. От этой тяжести я ухожу под воду, не успев закрыть рот, и делаю большой глоток обжигающей горло соленой воды. Я открываю глаза и вижу совсем близко лицо Сиднея, его рот широко открыт, он продолжает кричать: «У-у-у… фис… У-у-у… фис… У-у-у!»
Какое-то ужасное проклятие.
Только… нет, он говорит совсем другое. В глазах у меня темнеет, все расплывается, а в ушах звучит голос отца: «У-у-тис, у-тис», – я пытаюсь перевести это слово, как будто в нем содержится ключ к освобождению от хватки чудовища. Волосы Сиднея извиваются вокруг его головы, как морские змеи из прически горгоны Медузы…
Чья-то рука хватает этих змей и отрывает от меня его лицо. Сидней выпускает мою шею, и я пытаюсь выплыть на поверхность – она похожа на сияющий диск, парящий где-то вверху – слишком далеко, мне не дотянуться… Яркое пятно солнца над головой тускнеет, сжимается, как закрывающийся глаз некоего одноглазого чудовища. Конечно, это циклоп, думаю я, погружаясь во мрак…
Кто-то хватает меня за волосы. Я отбиваюсь в полной уверенности, что это морское чудовище, но тут моя голова оказывается над водой, и я слышу голос Йена:
– Не дергайся, Майя Голд, а то я и тебя вырублю!
Я перестаю сопротивляться, он обхватывает меня рукой за шею и плывет к берегу, где вытаскивает на гальку и переворачивает на бок, чтобы я могла откашлять морскую воду. Затем появляется Билл, протягивает мне бутылку с водой и хлопает меня по спине.
– Как ты, в порядке? – спрашивает он. И тут меня осеняет.
– Я знаю, что он кричал, – хриплю я, оглядываясь в поисках Сиднея. Но его нет.
Йен сидит на корточках рядом со мной, лицо у него мокрое от морской воды или от слез.
– Мне пришлось бросить его, – говорит он. – Он хотел тебя убить.
В ответ я только киваю.
– Он кричал «Утис»… вот что он имел в виду.
– Секретарша? – уточняет Билл, глядя на меня, как на сумасшедшую. – С чего бы ему называть тебя именем секретарши?
– Никакой секретарши не существует, – отвечаю я. – Одиссей сказал Циклопу, что его зовут «Утис», поэтому, когда Циклоп сообщает своим братьям, кто его ослепил…
– Они решают, что это был никто, – заканчивает за меня Йен. Теперь Билл смотрит на нас обоих как на сумасшедших.
– «Утис» по-древнегречески значит «никто», – объясняет Йен. – Имя человека, пригласившего нас на этот проклятый остров, – Никто.
Оставив Сиднея кормить рыб, а Аргоса – разлагаться дальше на солнце, мы возвращаемся на виллу. Бросать павших товарищей – это как-то неправильно. В греческой мифологии мертвые не могут упокоиться без надлежащего погребения. Они преследуют живых, требуя отмщения. Но мы не можем тащить разлагающееся тело Аргоса больше мили под палящим солнцем, одновременно помогая раненому Биллу; а Сиднея, наверное, уже унесло в море. А может быть, его утащили в преисподнюю голодные призраки. Сначала нужно как-то разобраться с неведомым живым мстителем.
Мы заводим Билла через заднюю дверь и движемся к кухне. По пути мы встречаем Элени: она выглядывает из кладовой и вскрикивает, увидев забрызганную кровью рубашку Билла и импровизированную повязку у него на голове.
– Отведите его на террасу, а я принесу воду и бинты, – предлагает она; судя по тому, что творится на кухонных столах, она в отсутствие Билла взялась готовить на всех обед.
Мы выводим Билла на террасу и усаживаем его в самое удобное кресло во главе стола, в котором обычно сидел Аргос и где вчера вечером сидел Сидней. От мысли, что два человека, сидевших на этом месте раньше, уже мертвы, я содрогаюсь, несмотря на жару.
– Что произошло? – спрашивает Элени, возвращаясь с тазиком воды и аптечкой первой помощи. – Это сделал тот отвратительный человек, Сидней Нортон? Мне он никогда не нравился.
Я соглашаюсь с ней вслух и только потом понимаю, что мы плохо отзываемся о покойнике.
– Где Аника и Оливия? – спрашиваю я в ответ, чтобы не пересказывать историю дважды. – Давайте соберемся все вместе.
– Они еще в библиотеке. Я пошла приготовить кофе и что-нибудь на обед, поскольку наш шеф-повар отлучился. А заодно решила проверить наши запасы на случай, если придется задержаться здесь на некоторое время.
– Хорошая мысль, – отвечаю я; действительно интересно, долго ли мы сможем здесь продержаться, если корабль за нами не вернется. – Капитан сказал, когда он вернется, если Аргос не свяжется с ним?
Элени отрицательно качает головой.
– Он сказал, что его нанял господин Александр и он выполняет только его приказы. Даже не согласился выполнить для меня простое поручение в Волосе.
Судя по ее тону, именно об этом они и спорили сегодня утром.
– А есть вероятность, что сюда приплывет какое-нибудь другое судно? Может быть, местные рыбаки?
– Господин Александр строго-настрого запретил рыбачить поблизости от острова, – вновь качает головой Элени. – Хотя большой необходимости запрещать не было. Рыбаки не любят эти места. Как я уже говорила, местные жители верят, что Эрис проклят. Вряд ли сюда случайно приплывет какая-нибудь лодка.
Оставив Йена и Элени на террасе присматривать за Биллом, я иду в библиотеку за Аникой и Оливией. Несмотря на произведенный нами шум – даже испуганный вскрик Элени, – они не отвлеклись от своего занятия. Открывая дверь в библиотеку, я боюсь увидеть очередную страшную сцену – Оливию и Анику, убитых здесь, как в игре «клюдо»[950]. Однако вместо прежнего хаоса меня встречают тишина и порядок. Аника и Оливия сидят по разные стороны длинного тикового стола Аргоса и перебирают аккуратно сложенные стопки бумаг и папки с файлами. Обе вопросительно смотрят на меня – Оливия сидит в очках для чтения, непослушные рыжие кудри Аники аккуратно уложены на макушке – ни дать ни взять две ученых дамы, которых отвлекли от архивных исследований. От истерики Оливии и следов не осталось.
– У нас тут кое-какие… новости, – произношу я с приличествующим почтением, чувствуя себя почти как в детстве, когда заглядывала к отцу в кабинет сообщить, что ужин готов. – Выйдите на террасу, пожалуйста. – Они переглядываются с таким выражением, что я чувствую укол ревности –
– Никто, – отвечает Аника. – Мы с Оливией тоже догадались. И, кажется, мы знаем, зачем нас позвали на этот остров.
Глядя на листок в ее руке, я узнаю стилизованную греческую амфору из коллекции Музея античности. Почерк я тоже узнаю. Это почерк моего отца. Разобрать, что там написано, я не успеваю: Аника убирает листок в папку и встает.
– Но наши новости могут подождать, пока мы не услышим ваши, – говорит Аника. – Пойдем?
Йен накладывает Биллу на голову новую повязку, а Элени расставляет на столе кофейные чашки и еду. Немного странно смотреть, как наш шеф-повар в белом головном уборе восседает во главе стола, а кушанье к обеду подают другие. Это простое блюдо, состоящее из хлеба, сыра фета, помидоров, огурцов, оливок и слив, что делает процедуру больше похожей на ритуальное подношение богу – или жертвоприношение. Может быть, нам действительно стоит совершить возлияние и возжечь жертвенный огонь? Все что угодно, лишь бы остановить этот поток смертей.
Итак, все в сборе, и Билл повествует о своей ссоре с Сиднеем, закончившейся ударом по голове, а затем Йен рассказывает, как мы нашли Билла без сознания и видели, как Сидней попытался бежать на лодке, но та опрокинулась.
– Мы пытались его спасти, но он сопротивлялся и пытался утопить Майю, – говорит Йен. – Мне ничего не оставалось, кроме как стукнуть его, чтобы спасти ее.
Он бросает на меня короткий взгляд, и я понимаю, что он спас мне жизнь – даже после того, как я практически обвинила его в убийстве, – и осознаю, насколько близка я была к смерти. Память вновь возвращает меня в морскую воду: я борюсь с Сиднеем, на лице которого застыла гримаса ужаса.
– Он боялся меня… Он вел себя так, будто думал, что я собираюсь его убить, и все время это повторял.
– По-моему, он действительно выкрикивал это имя в твой адрес, – говорит Билл. – Наверное, он решил, что это ты убила Аргоса и созвала нас, чтобы всем отомстить.
– Но почему Сидней решил, что убийца – я? – Мне обидно слышать из уст Билла это предположение, после того как мы с Йеном всю дорогу практически несли его на руках. – Зачем мне было убивать Аргоса?
– Может быть, потому, что Аргос погубил твоего отца, – произносит Аника.
Я смотрю на нее с яростью.
– Я уже говорила, что обвинения в незаконной торговле были ложными, так с какой стати мой отец должен был винить в этом Аргоса?
Глядя на меня практически с жалостью, Аника достает из папки листок и кладет его на стол. Это тот самый листок с логотипом музея, который я мельком видела в библиотеке. Я беру его в руки и сразу узнаю крупный почерк, которым мой отец писал после инсульта.
Я переворачиваю лист, чтобы посмотреть, есть ли продолжение, но обратная сторона пуста. У отца было обыкновение писать только на одной стороне.
– Есть продолжение?
– Мы больше ничего не нашли, – отвечает Аника. – Мы вообще не нашли никаких документов по вазе или другим предметам старины, что неудивительно. Если Аргос был замешан в незаконной продаже греческого антиквариата, вряд ли он оставил бы улики в легкодоступном месте. Но из этого письма очевидно, что Аргос был причастен к продаже Свадебной вазы и твой отец знал, что она приобретена незаконно…
– По-моему, это совсем не очевидно, – проговариваю я, едва сдерживая слезы.
Йен и Аника обмениваются таким взглядом, от которого у меня мурашки бегут по коже.
– В тот последний вечер я случайно услышала, что Аргос говорил о твоем отце, – говорит Аника. – Речь шла о том, что они с Аргосом были связаны с незаконной торговлей произведениями античного искусства. Это то, о чем я боялась тебе сказать…
– Я тебе не верю, – перебиваю я, не желая слушать ее оправдания по поводу того злополучного вечера, – и даже если бы это было так, неужели ты думаешь, что я проделала бы весь этот путь сюда и убила Аргоса через тринадцать лет после смерти отца?
– Ты была необычайно привязана к своему отцу, – вмешивается Оливия. – Аргос как-то упоминал об этом…
– Конечно. А вы с Аргосом были хорошими друзьями, и ты думала, что он сможет решить твои проблемы с издательством! – Перед моим мысленным взором возникает образ Оливии, сидящей рядом с Аргосом за обеденным столом и жадно подающейся вперед, чтобы уловить каждое его слово, а на блестках ее вышитой блузки с глубоким вырезом играют отблески свечей. – Более чем просто друзьями, насколько мне помнится, – добавляю я нарочито грубо. – Но что, если ты уже приезжала сюда и попросила его помочь, а он, уже остыв от былой страсти, отказался? Вполне могу представить, как ты его от души толкнула…
Оливия, прищурившись, смотрит на меня, молча лезет в свою неизменную сумку и достает паспорт.
– Вот мой штамп о въезде в Грецию три дня назад. У всех с собой паспорта? Давайте посмотрим, кто когда приехал?
– У вас мог быть сообщник, – тихо произносит Билл.
Оливия бросает на него сердитый взгляд.
– Это говорит человек, которого понизили в должности с писателя до шеф-повара. Только не говори, что ты не завидуешь моей карьере, Билл Коллинз…
– Так мы ни к чему не придем! – Йен встает так резко, что опрокидывает стул. – У каждого из нас есть причины злиться на Аргоса…
– Тебе-то на что обижаться… – начинаю я и вдруг понимаю, что именно в сцене в храме меня зацепило. – Тело, лежащее на алтаре… Это прямо сцена из одной книги про детектива Пифагора. Что Аргос сделал
Йен бросает на меня обиженный взгляд, и мне уже хочется взять свои слова обратно, но тут вступает Оливия:
– А то, что Сидней написал ужасную рецензию на последнюю книгу его отца. А подбил его на это дело Аргос!
– Что? – Йен переводит взгляд на нее, и обида в его взгляде сменяется замешательством. – О чем вообще речь?
– Мы нашли подборку рецензий Сиднея в «Серкус Викли». – Оливия извлекает на всеобщее обозрение пачку бумаг. – Они были в досье Сиднея. Очевидно, он отправлял их Аргосу на одобрение! Вот что он писал про последнюю книгу твоего отца: «Детектив Пифагор стал таким унылым и скучным, что я посоветовал бы ему последовать примеру своего тезки и выпить цикуты».
– Он даже имена философов перепутал! – жалуется Йен, глядя на меня в поисках поддержки, но мне надоело играть с ним в викторину по античной истории.
– Справедливости ради, он нас всех обругал, – вмешивается Аника. – Он написал, что мой первый роман «Изгнание с Киферы[951]» должен быть изгнан из всех уважающих себя книжных магазинов!
– Он называл моего детектива Моро «эрзацем Пуаро», – кивает Оливия.
– Меня он тоже ославил, – говорю я, – но я бы не стала убивать Сиднея из-за этого.
– Потому что его отзыв почти не повредил твоей книге, – замечает Аника. – Ты получила отличную рецензию в «Паблишерс Викли», а затем и в «Таймс». – Она отводит взгляд, как будто стесняется признаться, что читала эти рецензии. – И вам двоим он тоже не причинил особого вреда, – обращается она к Оливии и Йену. – Но помните, что Сидней сказал вчера вечером про книгу Джины? Что она вторична?
– По-моему, Сидней всю современную прозу считал вторичной, но что с того? У него не было возможности обругать книгу Джины в «Серкус Викли», потому что ее не напечатали.
– Да, но он, очевидно, читал рукопись и сказал ей, что она никуда не годится. Мы нашли вот это. – Аника показывает папку с документами. – Сидней написал для Аргоса отзыв о рукописи Джины. Ее книга была современным пересказом истории Агамемнона с участием греческого миллиардера-тирана по имени Атрей…
– Отец Агамемнона, – хором произносим мы с Йеном.
– …который в погоне за богатством жертвует своей дочерью по имени Джинни, – невозмутимо продолжает Аника.
– Ого, – говорю я. – Похоже, у нее были разногласия с Аргосом. Ты говоришь, Сидней передал этот отзыв Аргосу?
– Да. Это было в его бумагах вместе с копией письма, которое Аргос написал Джине. В нем говорилось, что она злоупотребила его доверием и гостеприимством и что он лично позаботится о том, чтобы ее книга никогда не была опубликована.
– Значит, у Джины были веские причины желать мести Сиднею и Аргосу, но при чем тут все остальные? – удивляюсь я. – Я не помню, чтобы делала ей что-нибудь настолько плохое.
– Ты вообще что-нибудь о ней помнишь? – спрашивает Аника.
– Не так чтобы много. Она была такая тихая, застенчивая и вроде бы моложе нас – по-моему, она еще училась в колледже. Помнится, я пыталась понять, как она попала на этот семинар.
– Я ее прямо об этом спросила, – говорит Аника, – и вид у нее при этом был такой, как будто я спросила, как она утратила девственность.
Я вдруг вспоминаю этот момент. После ужина мы сидели на террасе и, как обычно, пили узо. Мы с Йеном затеяли игру с выпивкой в вопросы и ответы по античной истории, а неугомонная Аника, заскучав, накинулась на Джину.
«Как ты сюда попала, Джина? Не знала, что на этот семинар могут попасть студенты колледжа. По знакомству, наверное?»
Джина пробормотала, что ее порекомендовал научный руководитель. Тогда Йен, пытаясь, очевидно, помочь ей сохранить лицо, сказал: «Не расстраивайся. Я уверен, что одна из причин, по которой я сюда прошел, заключается в том, что Аргос – давний друг моего отца и ему нравятся отцовские истории о Пифагоре». «И отец Майи тоже старый друг Аргоса, – сообщила Аника. – Они вместе учились в Американской археологической школе в Афинах».
Я была не в восторге от намека на то, что меня пригласили по знакомству. Про себя Аника ничего такого не сказала – получается, ее позвали исключительно за писательский талант? «Может быть, – подумалось мне, – она специально спросила Джину, как та попала сюда, чтобы при всех сообщить, как попала я».
Помню, я тогда почувствовала некий легкий толчок, как если бы кто-то подкрался ко мне и дернул за рукав, хотя рядом никого не было, только вечерний ветерок, как капризный скучающий ребенок, беспокойно носился по террасе, теребя скатерти и разбрасывая салфетки. «А Аника, должно быть, прислала свою фотографию…» – эта фраза вылетела из моих уст, явившись ниоткуда, как платок изо рта фокусника.
Оливия, помнится, рассмеялась, усилив эффект сказанного. Аника густо порозовела, а Оливия сказала: «Да, Аргос действительно любит красивых женщин. Возможно, твой секрет, Джина, в том, что ты – дитя любви Аргоса».
– Вы тогда предположили, что Джина – незаконнорожденный ребенок Аргоса, – говорю я теперь Оливии.
– Это было некрасиво с моей стороны, – морщится Оливия. – И совершенно необоснованно; она была совсем не похожа на Аргоса! Но мне было немного досадно. Вы, молодежь, все время сбивались в кучку, как стая стервятников. Почему-то никто не предположил, что
– У Джины был такой вид, словно вы ее ударили, – говорит Аника. – Она встала, ушла с террасы и больше никогда с нами не общалась.
– Ее можно понять, – вмешивается Йен. – Мы все были слишком зациклены на себе. Но что это нам дает? Джины здесь нет. Кто-нибудь знает, что с ней случилось?
– Насколько я помню, в последний день она была на первом рейсе на материк, – говорю я. – Но мы с ней не разговаривали. Всю дорогу она провела на нижней палубе, ее тошнило, и как только мы прибыли в Волос, она отправилась на вокзал. Но на афинском поезде я ее не видела. – Если честно, я и не смотрела; я тогда была слишком расстроена. – В ее досье что-нибудь есть?
Аника отрицательно качает головой.
– В том-то и дело, что на нее нет досье. Ни заявления, ни пробной работы, ни копии паспорта – при том, что на нас все эти бумаги есть. Никаких сведений о том, что с ней стало дальше, за исключением того письма Сиднея к Аргосу и от Аргоса – ей. Кто-то избавился ото всех ее документов.
– Что вполне возможно, если она была здесь и не хотела, чтобы мы слишком много о ней знали, – говорит Оливия.
– Элени, вы помните о ней что-нибудь? – спрашиваю я.
Элени вздрагивает. Все это время она молчала, ничего не добавляя к нашим воспоминаниям. Возможно, ей неловко за нас, думаю я, или она устала от выходок гостей.
– Я? – переспрашивает она. – Все, что я помню, – это была тихая девушка, которая не доставляла никаких проблем.
– А как же ее личное дело? – спрашивает Оливия. – Ты тогда была секретарем. Ты, должно быть, видела ее личное дело.
Элени пожимает плечами.
– Все ваши досье казались мне практически одинаковыми. В каждом – длинные списки достижений и витиеватые письма о том, как здорово было бы испытать вдохновение на родине муз.
Я краснею, вспоминая, что когда-то написала нечто очень похожее.
– А вот эта идея Оливии, что она могла быть внебрачным ребенком Аргоса? – Это первый вопрос, который задает Билл. Из-за травмы головы у него такой затуманенный взор, что я удивляюсь, как он вообще следит за разговором. – Как вы думаете, это возможно?
Элени бледнеет и выпрямляется на стуле.
– Я не интересовалась личной жизнью моего работодателя, – произносит она с холодным достоинством, но внезапно эта маска разлетается на кусочки. – Бедная девушка! Я видела, что она страдает, но ничем не могла ей помочь.
– Мы все ужасно вели себя по отношению к ней, – говорю я, стиснув ее руку.
– Мы все ставили свои амбиции выше благополучия этой девочки, – подытоживает Йен, обводя взглядом присутствующих. – Все мы – потенциальные мишени для этой «Немезиды». Вопрос только в том, кто из нас – «Немезида»?
– С чего ты взял, что убийца все еще здесь, с нами на острове? – возражает Аника. – Убийца Аргоса – кто бы это ни был – мог уже уехать, а Сидней погиб.
– Разославший приглашения определенно хотел насладиться нашими страданиями, – говорит Оливия.
– Но почему это непременно кто-то из нас? – не унимается Аника. – На острове может скрываться кто-нибудь еще. Например, в тех морских пещерах в восточной бухте, где Сидней нашел лодку. – Она поворачивается к Элени. – Вы бывали на восточной стороне острова после того, как приехали сюда?
– Нет, я была слишком занята приготовлениями к вашему приезду, – отвечает та.
– Разве любому приплывшему на остров на лодке не пришлось бы оставить ее у причала перед виллой? – спрашивает Оливия.
– Хоть Аргос и предупреждал, как опасна восточная бухта, там вполне могла пришвартоваться лодка, – отвечает Аника и оборачивается ко мне. – Помнишь, Майя, как мы загорали, а к нам подошли на яхте французские туристы, угостили нас шампанским и фуа-гра и расспрашивали об Аргосе?
– Они хотели поплавать в знаменитом голубом гроте, – говорю я, вспоминая, как Аника предложила показать им, где находится подводная пещера, хотя мы сами еще ни разу не пробовали туда нырять. – Похоже, они не слышали никаких местных страшилок. Ты действительно думаешь, что там может кто-нибудь прятаться?
– Есть только один способ это выяснить. – Йен поднимается на ноги. – Пойду и проверю, пока не стемнело. Не хочу провести еще одну ночь на этом острове, не убедившись, что за нами не охотится какой-нибудь хищник.
– Грот очень опасен, – настаивает Элени, бросая на меня укоризненный взгляд. – Местные страшилки, как вы их называете, это не просто суеверия. За несколько лет в гроте погибло много людей… – Ее голос дрожит, и я невольно задаюсь вопросом, не было ли среди погибших кого-то из ее близких. Не поэтому ли она так сильно постарела за прошедшие пятнадцать лет? Горе может состарить человека раньше времени – я видела, что стало с моим отцом после маминой смерти.
– Кто жил здесь, знают, – продолжает Элени, – что от грота нужно держаться подальше.
– А потому это идеальное место, где может укрываться наш неведомый мститель, – парирует Йен.
– Мы с Майей однажды заплыли туда, – произносит Аника, неуверенно поглядывая на меня, словно ожидая, что я стану это отрицать. А может, она просто помнит, каким и правда жутким нам показалось то место. Я тоже помню и не испытываю никакого желания идти туда еще раз. Особенно с Аникой, которая, вполне возможно, собирается покончить со мной, столкнув в одну из бездонных подводных пещер. Но я, как обычно, не могу устоять перед вызовом Аники.
– Я пойду, – говорю я. – Нам нужно держаться группами по трое – на тот случай, если кто-то из нас окажется той самой «Немезидой».
– Думаю, я предпочла бы посидеть в библиотеке, а не заниматься спелеологией в этих ваших подземельях, – ворчит Оливия. – А Билл, конечно, не в состоянии куда-либо идти.
– У меня тоже нет ни малейшего желания идти в это проклятое место, – говорит Элени.
– Итак, решено! – В глазах Аники при взгляде на меня вспыхивает огонек. – Я, Йен и Майя – как Аргос называл нас тем летом? Три грации?
– Насколько помню, «три фурии», – поправляю я.
– Именно! – жизнерадостно соглашается она. – Все будет как в старые добрые времена!
Перед нашим уходом Оливия все-таки предлагает всем сдать паспорта.
– Вы что, думаете, мы собираемся удрать на припрятанном в гроте катере? – ехидничает Аника.
– Я думаю, любому, кто когда-либо читал детективы, очевидно, – подчеркнуто терпеливо отвечает Оливия, – что мы должны установить местонахождение каждого из нас за последние десять дней, чтобы выяснить, кто имел возможность убить Аргоса.
– Прекрасно, – фыркает Аника, – но я уже говорила, что последние две недели была на Скиатосе, так что мой паспорт вам ничего не даст.
Она стремительно спускается по лестнице в свою комнату, я иду следом. На середине второго лестничного пролета Аника оборачивается ко мне.
– Ты за мной следишь?
– Я иду в свою комнату за паспортом, – отвечаю я с максимальной иронией.
– Который, конечно, докажет, что ты смирно пролежала на полке в папином музее весь последний год – даже последние пятнадцать лет!
– Почему тебя это так сильно беспокоит? – спрашиваю я с искренним интересом. – То есть я понимаю, ты можешь обижаться на то, что я порвала с тобой после отъезда отсюда, и если Йен говорит правду, что между вами на самом деле ничего не было, то я могу понять твою обиду на то, как я изобразила тебя в своей книге. Я признаю, что с моей стороны это было несколько мелочно, и сожалею об этом, честно. Не только потому, что я задела ваши с Йеном чувства, но и потому, что я, похоже, испортила книгу и лишила себя возможности написать следующую. Так что я все это понимаю! – торопливо договариваю я, не давая Анике возможности высказать свое мнение о моем творческом пути. – Но почему моя работа в музее тебя так раздражает?
– Потому что ты тратишь свою жизнь впустую! – кричит она. – У тебя был такой талант – у меня такого никогда не будет! – но ты поддалась влиянию отца и замуровала себя в старом пыльном музее, как одну из его драгоценных реликвий, которые были для начала украдены! Он и Аргос украли твою жизнь точно так же, как разграбили и похитили все, что они здесь откопали!
Я смотрю на нее и молчу. Аника произнесла эту речь с той же страстной энергией, с какой всегда идет по жизни – по своей и по чужим. Про каждого встречного она знает, как ему надо жить. Только она понятия не имеет, каково это – видеть, как мать сходит с ума и что из-за этого делается с отцом. Она не представляет себе, как тяжело после этого жить. У меня нет ни времени, ни терпения объяснять, поэтому я только качаю головой.
– Даже если все это правда, – говорю я, обходя ее, – тебе-то какое дело? Не понимаю, почему тебя это волнует.
Надев под шорты и футболку купальник, я возвращаюсь в библиотеку. У самой двери я слышу голос Билла: очевидно, он показывает свой паспорт Оливии.
– Вот, пожалуйста. Как видите, я прибыл в Грецию четыре дня назад.
– Из Швейцарии, – говорит Оливия. – Как я люблю Швейцарию! Где ты был?
– В Женеве.
– О, шикарно!
– Да, я пару недель работал поваром у одного миллиардера, занимающегося технологическими стартапами, – вот, это его поместье на берегу озера, довольно симпатичное, правда?
– Великолепно. Недавно я читала что-то про Женеву… Вот только где? А, ладно, потом вспомню. Наверное, собирала материал для книги. Я уже так много написала, что все в голове не удерживается.
Проходя мимо меня по коридору, Билл закатывает глаза и шепчет высоким фальцетом:
– «Ах, я написала так много книг, что все в голове не удерживается!» По-моему, проблемы с головой у нее не из-за этого. Взгляни, что за бутылочка у нее в сумке! – Он подмигивает мне и уходит на кухню.
Когда я захожу в библиотеку, Оливия выглядит несколько растерянной. Я протягиваю ей свой паспорт, раскрытый на странице со штампом, который поставили в афинском аэропорту два дня назад.
– Спасибо, – говорит она, едва взглянув на него. У нее такое же отсутствующее выражение лица, как у моего отца, когда он пытался вспомнить какое-нибудь греческое слово или название книги. А может, она погрузилась в приятные воспоминания о Женеве. Я бросаю взгляд на стоящую рядом на столе открытую сумку и вижу тот же пузырек с таблетками, который я заметила раньше. Это его Билл имел в виду, когда говорил про «бутылочку»? Таблеток в нем поубавилось – или мне кажется? Я пытаюсь разглядеть этикетку, но ее не видно.
Я встречаюсь с Йеном и Аникой на кухне, они наполняют бутылки водой, потом мы выходим через заднюю дверь и направляемся к горной тропе. Я оглядываюсь на виллу: Билл развалился в шезлонге, а Элени убирает посуду. Оливия, видимо, еще сидит в библиотеке. Что, если она – наша «Немезида»? Я не могу не думать об этом. Оливия, конечно, обижена на всех, но больше всего – на Аргоса. Во время нашего отсутствия она вполне может покончить с Биллом и Элени. А что, если это Элени? Когда погиб Аргос, она, очевидно, была в Греции. Но зачем ей убивать Аргоса? И что она может иметь против всех остальных? В конце концов, из всех нас только она не является писателем. Чем мы могли ее обидеть?
– Ты сейчас думаешь, кто из нас «Немезида»? – интересуется Аника.
Йен идет по тропинке далеко впереди. Наверное, он сегодня устал от нас с Аникой.
– Конечно. Ничего не могу с собой поделать. Но это ужасно – когда больше никому не веришь.
Аника хватается за сердце, словно я нанесла ей смертельный удар.
– Туше, Майя. Ты жила с этим все эти годы из-за меня?
– Не надо так много о себе воображать, – отвечаю я. Хотя это правда: за все годы после того, как я увидела подругу с моим парнем на том балконе и решила, что они спят вместе, у меня больше не было близких подруг и я ни с кем не встречалась дольше нескольких месяцев. Отсутствие близких отношений я объясняла себе занятостью заботами об отце, а после его смерти – о его музее, но возможно, предательство Аники и Йена имело к этому большее отношение, чем я была готова признать. – Но вернемся к твоему первому вопросу. Первым делом я подумала на Сиднея. Возможно, это он и был. Может быть, он убил Аргоса, а затем попытался сбежать, пока никто из нас его не раскусил.
– В дырявой лодке?
Я пожимаю плечами.
– Вторым кандидатом я бы назвала Оливию.
– Почему именно ее?
– Она какая-то злая. Все время жалуется на своего издателя, которого купил Аргос: что там работает молодежь и что ее заставляют использовать режим рецензирования в текстовых редакторах.
– Пусть скажет спасибо, что у нее есть редактор, который так тщательно проверяет ее тексты. У меня такое чувство, что без этого ее книги были бы полной белибердой.
– В смысле?
– Она дважды рассказывала мне одну и ту же историю, потом искала свои очки, когда они были у нее сдвинуты на макушку, один раз назвала меня Жаклин и, похоже, приняла за свою рецензентку.
– Возможно, это стресс, – предполагаю я. – У нас у всех нервы напряжены.
– Думаю, проблемы с памятью у нее уже давно. Я нашла письмо, в котором она жалуется Аргосу, что в издательстве ее третируют, и просит вмешаться. Очевидно, он попытался, потому что к этому письму прилагался ответ редактора, где подробно описаны все трудности работы с Оливией, вплоть до того, что ее последние три книги им пришлось полностью переписывать, наняв для этого специального сотрудника.
– Это…
– Печально? – подсказывает Аника. – Да. А еще печальнее, что она приехала сюда, чтобы убедить Аргоса надавить на издателя, а он уже ничем не может ей помочь.
– Тогда так: она приехала пораньше, просила Аргоса о помощи, а он пересказал ей то, что написал ему редактор. Может быть, она так обиделась на отказ, что толкнула его, а потом решила созвать нас, потому что она всех нас ненавидит за то, что мы моложе.
– Но в ее паспорте – штамп трехдневной давности, – напоминает Аника.
– Удобно, – говорю я, – ведь это она попросила нас всех оставить наши. А что, если она подделала штамп? Оливия всю жизнь писала детективные романы; как раз так поступил бы один из ее персонажей…
На лице Аники появляется легкая улыбка.
– Ты говоришь так, словно читала их.
– Читала, – признаюсь я. – В общем-то, первые книжки были неплохими – похуже, чем серия про сыщика Пифагора, но с фантазией и продуманным сюжетом, – а потом она начала повторяться. По-моему, в одной из книг обозленный убийца собирает своих врагов на острове, чтобы от них избавиться. Из всех нас у нее больше всего навыков, чтобы спланировать нечто подобное, даже несмотря на слабую память. А если она правда сходит с ума, то вполне способна на такой безумный поступок.
– Неплохая версия, мистер Холмс, но тогда ей пришлось бы подделать на своем телефоне все фотографии с датами.
– Откуда ты знаешь, что у нее в телефоне?
– Подсмотрела, когда она выходила в туалет.
– Ловко, – говорю я с невольным уважением. – И что там?
– Куча тегов в соцсетях – а у нее действительно масса преданных читателей, – а также десятки фотографий с мероприятий в библиотеках, книжных магазинах и клубах за последние полгода. Память она, может быть, и теряет, но по-прежнему пашет как троянский конь. На прошлой неделе она была на встрече с читателями в библиотеке на Уэст-Палм-Бич. Миллион селфи с фанатами. Она никак не могла слетать в Грецию и вернуться.
– Но это и не Билл. Я только что подслушала их с Оливией разговор, когда он отдавал ей свой паспорт. Последние две недели он был в Женеве. Он показывал ей фотографию поместья миллиардера, у которого работал. А ты, между прочим, не отрицаешь, что с прошлой недели была в Греции. Как и Йен.
– Значит, ты думаешь, что мы с ним приехали, чтобы убить Аргоса? Зачем нам это? Я вообще пятнадцать лет не виделась с Йеном.
– Он читает твои посты в соцсетях, – замечаю я.
– Как и ты, судя по всему, – улыбается Аника. – Если честно, я думаю, что он отслеживает мои посты в надежде встретить где-нибудь в комментах тебя.
Она бросает взгляд на гребень, где стоит, дожидаясь нас, Йен. Он машет нам рукой; рукав его поношенной белой рубашки задирается до локтя, обнажая загорелое мускулистое предплечье, волосы на солнце отсвечивают золотом. Лицо его скрыто в тени надвинутой на лоб шляпы, и что оно выражает, непонятно.
– По-моему, на самом деле он здесь только из-за тебя. Зачем ему убивать Аргоса и наказывать всех нас? – продолжает Аника.
– Разве ты забыла, как он возненавидел Аргоса в конце? – спрашиваю я, вспомнив, как за несколько дней до окончания семинара Йен вернулся с еженедельного собеседования с Аргосом злой и расстроенный. – Он назвал Аргоса чудовищем, а всех нас – дураками за то, что мы потакаем Аргосу и слушаемся его.
– Он был прав. Ты этого не замечала, потому что была любимицей Аргоса, но Йену на последнем собеседовании он наговорил гадостей. Он сказал, что тот всегда будет в тени отца. А мне сказал, что я добьюсь успеха…
– Бедненькая! – успеваю я вставить.
– …но обречена писать одну и ту же проклятую книгу, вновь и вновь, как тот дурак со своим камнем – и он оказался прав!
Я с удивлением вижу на глазах Аники слезы, но потом вспоминаю, что она как-то раз призналась, что способна плакать на заказ.
– Возможно, это было самоисполняющееся пророчество. Он тебя закодировал. Тебе было проще не пытаться написать что-то новое, потому что Аргос запретил.
Она сердито смотрит на меня, но не пытается опровергнуть мои слова, а кивает:
– Ты права. Точно так же тебе было проще играть роль преданной.
– Что? Ты думаешь, мне так хотелось увидеть, как моя лучшая подруга целуется с моим парнем?
– У тебя после этого появился повод спрятаться под отцовское крылышко и не пытаться стать писательницей. Жить так, как советовал отец.
– У моего отца случился инсульт, – холодно отвечаю я. – Я должна была за ним ухаживать.
– Да, это достойно уважения, но ты могла бы продолжать писать. Тебе не нужно было прятаться в музее и сидеть там сиднем. Тебе не надо было отгораживаться от нас с Йеном.
– Так почему я все это делала, как вы думаете, доктор Фрейд?
– Потому что ты боялась пойти по маминым стопам. Пребывание здесь, на острове, и то, что ты написала о своей матери, что-то вскрыло в твоей душе. И ты испугалась этого. Написанная тобой книга превратилась в нечто иное – в драму мести о женщине, которая наказана за то, что осмелилась захотеть жить по-настоящему. А писать дальше ты не смогла, потому что не хотела взглянуть правде в глаза.
– Так в чем же эта правда, Аника? Что ты вообще знаешь о том, почему моя мать покончила с собой и каково мне было после этого, и о том, какую жизнь я после этого должна вести? Может быть, вести тихую размеренную жизнь директора музея – это для меня самое лучшее и безопасное!
Не слушая больше Анику, я отворачиваюсь и бросаюсь вверх по тропинке.
– Тропинка здесь довольно крутая… – начинает он.
– Но мы же в прошлый раз здесь ходили, – отвечаю я и так неосторожно прохожу мимо него, что меня заносит на крутом спуске. Йен хватает меня за руку, чтобы я не упала.
– Осторожно, – произносит он, и я чувствую на шее тепло его дыхания. – До земли тут далеко лететь.
Глядя на крутую тропу, вьющуюся по восточному склону гребня, я чувствую холодок в животе, но стряхиваю руку Йена и иду дальше, лишь немного замедлив шаг. Йен с Аникой следуют за мной. Любой из них может легко столкнуть меня со скалы, но эта мысль меня не тревожит. Во мне все кипит из-за вердикта Аники о моей жизни. «Чушь какая, – уверяю я себя. – Отец назвал бы это псевдопсихологией». Аника не знает самого элементарного – ни обо мне, ни о моей матери, ни о том, каково это – наблюдать, как мать сходит с ума. Каково это – прийти домой и обнаружить, что она умерла от передозировки…
Море и небо вдруг расплываются перед моими глазами, словно их заволокло туманом, а затем меняются местами, как будто мир перевернулся с ног на голову. Я делаю еще один шаг…
В пустоту.
Лазурно-голубой залив смотрит на меня снизу вверх, как безмятежное око бога. Оно бы даже не моргнуло, глядя, как я лечу вниз. Потом я чувствую на своей руке чью-то теплую ладонь и через секунду понимаю, что лежу на земле рядом с Аникой, а в ушах у меня звенит.
– Что тут, черт возьми, случилось? – слышу я сквозь звон в ушах, и над нами появляется лицо Йена.
– Майя сошла с тропинки, – отвечает Аника. – Я затащила ее обратно.
– Да, так все и было, – соглашаюсь я, поднимаясь с помощью Йена на ноги.
Но в тот миг, когда я ощутила руку Аники на своем плече, я бы не смогла с уверенностью сказать, тянет она меня обратно на тропу или сталкивает с нее.
Остаток пути до бухты мы преодолеваем без дальнейших происшествий.
Аника останавливается в одной из неглубоких пещер, окружающих скалистый берег.
– Посмотрите! – Она указывает на следы на песке. – Похоже, здесь лежала лодка, которую кто-то утащил в море.
– Видимо, это та лодка, которой воспользовался Сидней, – говорит Йен. – Ее нетрудно было повредить, просверлив несколько отверстий в корпусе.
– Или сам Сидней мог ее повредить, когда волок по камням, – Аника показывает несколько острых камней у самой воды.
– Возможно, – уступает Йен, – но зачем нашей «Немезиде» оставлять кому-то из нас возможность сбежать?
Аника пожимает плечами.
– В этих пещерах ничего нет. Остается грот. – Мы все смотрим на скалистый мыс, нависающий над бухтой. Посередине него зияет черная дыра, окруженная сверху острыми зазубренными камнями. Увидев в первый раз, Аника сравнила ее с пастью голодного зверя. – Такое ощущение, что вход стал меньше.
– Это потому, что отлив только начинается, – отвечает Йен, глядя на часы. – Я бы сказал, что у нас есть примерно час на то, чтобы сплавать туда и вернуться.
– Тогда надо поторапливаться, – резюмирует Аника, снимая шорты.
Она заходит в воду, даже не поежившись от холода, и ныряет прямо в набегающую волну.
– Бесстрашная, как всегда, – произношу я вслух, хотя говорю это скорее себе, чем Йену.
– Нет, – отвечает Йен. – На самом деле она, по-моему, все время боится и именно поэтому бросается вперед не задумываясь.
– Думаешь, это хорошо?
– Не всегда. – Йен пожимает плечами. – Думаю, это создает ей массу неприятностей. Но, может быть, таким, как мы, нужны такие, как она, чтобы как-то расшевелить.
– Побуждать к труду даже бездельников…
– Кого ты называешь бездельником? – спрашивает он с улыбкой.
– Это не я, это сказал Гесиод о богине раздора. – Я раздеваюсь до купальника и тороплюсь последовать за Аникой, пока у меня не сдали нервы. Погружаясь в холодную воду, я улыбаюсь при мысли, что Анике было бы приятно услышать, как Йен в кои-то веки не узнал одну из цитат известного античного автора.
С тех пор как мы пытались спасти Сиднея, вода нисколько не прогрелась. Стараясь не думать об утонувшем критике, я плыву брассом за Аникой, вспоминаю ее слова и чувствую, как во мне закипает гнев, лишь немного остужаемый холодной водой. Неужели я действительно использовала тот эпизод с ней и Йеном как предлог, чтобы спрятаться в свою раковину и вести безопасную, скучную жизнь, не показывая людям трещин в моем сознании? Ведь именно в этом и состоял мой самый главный страх. Впервые я поняла, что моя мама нездорова, когда мне было девять лет. Может быть, признаки были и раньше, как невидимые трещины в котле, которые видишь, только когда наливаешь в него горячую воду, но я была просто очарована своей матерью и ничего не замечала. Для меня она была волшебницей, превратившей потолок моей комнаты в ночное небо и создававшей сказки из ничего. Но потом она перестала спать и рисовала ночи напролет. Позже отец сказал, что ей от этого становилось только хуже: «Живопись пробуждала какой-то мрак на дне ее души, и он выплескивался наружу».
Я поняла, что он имел в виду, лишь приехав на Эрис, сев за стол из оливкового дерева и отдавшись зазвучавшим во мне голосам.
Что породило боязнь уподобиться своей матери.
От одной этой мысли меня всю пробирает холодом. Нет, уверяю я себя, это не старый страх сойти с ума, это просто морская вода.
Хотя…
Когда мы приближаемся к зубастому входу в грот, меня охватывает ужас. Холодное течение несет нас в гигантскую пасть, как будто грот живой и засасывает нас в свою глотку. Вода бурлит у входа, поднимаясь все ближе к острым зубцам. Насколько я помню, внизу тоже есть острые камни. Аргос утверждал, что вход в грот был высечен в древности служителями мистического культа, намеренно придавшими ему вид гигантской голодной пасти. По его словам, попавший в грот человек испытывал такое ощущение, словно его проглотило гигантское чудовище.
Добравшись до входа, Аника ныряет под воду, чтобы не наткнуться на острые зубцы. Я пытаюсь обернуться и сказать Йену, что нам тоже нужно нырнуть, но не успеваю: коварное течение вцепляется в меня своими щупальцами и тянет в отверстую пасть. Нужно срочно нырнуть, чтобы оно не разбило меня о каменные зубы. Я быстро набираю в легкие воздуха и погружаюсь в соленую воду, держа глаза открытыми, чтобы разглядеть нижний ряд зубцов…
Но тут меня ослепляет столб света, струящегося из грота. Он, как фантастический притягивающий луч с космического корабля, парализует мои конечности. Мне остается только обмякнуть и поддаться ему. Попутно я вспоминаю, как объяснял этот свет Аргос. Под входом в грот есть еще одна подводная пещера. Проходящий через нее свет фильтруется, остается только голубая часть спектра, отчего вода в гроте окрашивается в неземной аквамариновый цвет.
«Кажется, что на тебя смотрит бог», – говорил Аргос.
«Кажется, что с тебя заживо содрали кожу и выложили твои потроха на тарелочке, – так описывала свои ощущения нырявшая сюда Аника. – Как будто нечто заглядывает тебе в самую душу и ему не нравится то, что оно там видит».
Что же она такое увидела в себе, подумалось мне тогда, в этом безжалостном свете. Что-нибудь настолько же плохое, как то, что я видела в себе? Неудержимый страх, что я сойду с ума, как мать? Впоследствии Аника рассказала, что подверглась насилию и в итоге пережила посттравматический стресс, и тогда я подумала, не это ли нападение всплыло в ее памяти, когда она нырнула в грот.
Теперь я выныриваю рядом с ней и вижу перед собой ее распахнутые и чуть покрасневшие глаза.
– Майя! – с первым же выдохом произносит Аника. Она говорит это с тем же напором, с каким когда-то будила меня среди ночи, торопясь поделиться какой-нибудь блестящей идеей. Потом за нашими спинами выныривает Йен.
– Черт возьми! – бормочет он, отплевываясь. – Все равно что морское чудовище проглотило тебя и выплюнуло целиком.
– Как ты, в порядке? – спрашиваю я.
Йен смаргивает с глаз морскую воду, ошеломленный, как новорожденный теленок.
– Свет… – только и выговаривает он.
Преломившиеся в воде лучи окутывают весь грот жемчужным мерцанием, и мы сами похожи на мраморные статуи.
– Как во сне… – говорит он, плывя за мной к выступу, на который уже выбралась Аника. – Теперь я понимаю, почему местные рыбаки считают, что здесь водятся привидения… Вы сейчас похожи на привидения, – добавляет он, когда мы все оказываемся на выступе.
– Помните, Аргос говорил, что здесь, возможно, проводились мистические обряды.
– Мой отец описывал нечто подобное в одной из книг – «Пифагор и мистерии»…
– Хватит вам, – перебивает Аника, – мы не на уроке истории. Мы здесь, чтобы найти нашу «Немезиду».
Она достает из-за пояса фонарик и направляет луч на стены пещеры. Однако пользы от этого практически никакой: ослепительные расщепленные лучи, отражаясь от воды, рисуют на стенах грота волнистые узоры, и кажется, что те движутся, став невесомыми, как прозрачные занавески на ветру…
Но ветер здесь действительно есть! Легкий поток воздуха с едва заметным запахом серы ласкает мне лицо, затем усиливается, и пещера наполняется тихим стоном, похожим на горестное рыдание.
– Что это, черт возьми, такое? Что это?! – спрашиваю я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.
– Я помню этот звук, – говорит Аника. – Вот почему мы в прошлый раз не стали тут задерживаться и больше не возвращались. Майя тогда испугалась…
– Мне самому страшновато! – отвечает Йен. – Звук такой, как будто кто-то умирает.
– Скорее словно кто-нибудь скорбит. – Я чувствую в глазах жжение не только от соленой воды, но и от слез. – Словно мать оплакивает свою погибшую дочь, как Деметра Персефону. Неудивительно, что местные жители считали это входом в царство Аида.
– Это просто ветер. – У Аники хватает отваги рассуждать здраво, хотя все в этом месте – свет, звуки, запах серы – кажется нереальным и иррациональным. – Ветер производит этот звук, двигаясь по туннелям.
– По каким туннелям? – спрашиваю я, обводя взглядом пещеру. – Я не вижу здесь никаких ходов и не вижу места, где можно было бы спрятаться. Нашей «Немезиды» здесь нет. Давайте уйдем отсюда…
– Погоди, – Аника принимается ощупывать руками стены пещеры. – Здесь есть проход. Ты просто не видишь его из-за бликов.
Йен присоединяется к ней, а я остаюсь на месте и начинаю растирать руки, чтобы вернуть им чувствительность. За много лет я успела забыть, как здесь холодно… и как страшно. Все, чего я хочу сейчас, – это поскорее уйти.
– Слушайте, ребята, – говорю я, глядя на проход, через который мы приплыли, – он, кажется, уменьшился за это время. – По-моему, начинается прилив. Выход скоро закроется…
Я оборачиваюсь, чтобы привлечь их внимание, – но не обнаруживаю их рядом. Аника и Йен исчезли, растворились в скале, оставив меня одну в этом проклятом месте.
– Э-эй! – кричу я. Мой голос гулко отдается в сводчатом пространстве, возвращаясь искаженным насмешливым эхом. Спотыкаясь, я иду к тому месту, где видела их в последний раз. – Йен! Аника! Прекратите! Это не игра!
Я вытягиваю руки перед собой, чтобы нащупать стену пещеры, но они проходят прямо сквозь нее, как будто я сама превратилась в призрака и могу проходить сквозь камень. Паника тисками сжимает мне мозг, разделяя его между возможным и невозможным. Во мне вдруг возникает уверенность, что если я пройду сквозь эту каменную стену, то останусь запертой в ней навечно. Вот что это за звук – крики всех несчастных душ, погребенных в каменном саркофаге…
Затем пара теплых рук берет меня и тянет вперед, в пространство, освещенное так ярко, что мне приходится закрыть глаза. Я умерла, говорю я себе, и это жизнь после смерти.
– Майя, – слышу я возглас Аники, – смотри! Это невероятно!
Открыв глаза, я вижу перед собой незрячие глаза бога. Вернее, богини. Придя в себя, я узнаю древнюю
– Что это? – спрашиваю я, озираясь. Мы стоим в пещере, освещенной широким отверстием в высоком куполообразном потолке: поток золотистого солнечного света льется на стоящую передо мной скульптуру и сгрудившихся вокруг нее сестер. Я насчитываю дюжину античных статуй, все в прекрасном состоянии; их гладкие мраморные лица мерцают, словно подсвеченные изнутри. Кроме них, здесь есть бронзовые Посейдоны и Тритоны с рыбьими хвостами, грациозные мраморные нимфы и огромные змееподобные морские чудовища. Все эти существа рядами стоят в просторной пещере с куполообразным верхом, как на вокзале в ожидании поезда.
– Они все… настоящие? – спрашивает Аника.
Поначалу мне кажется, что она просто не верит своим глазам и думает, что мы спим. Но Йен отвечает:
– По-моему, все это подлинники. Но эксперт здесь Майя. Что скажешь, Майя?
Я по-прежнему стою перед статуей. Глубокие впадины ее глаз завораживают меня. Губы изогнуты в древней, все понимающей и, кажется, насмешливой улыбке. «Конечно, я настоящая, – словно бы говорит она, – такая же настоящая, как и ты».
– Это подлинники, – подтверждаю я, и во мне просыпается музейный работник. – Я отнесла бы их к шестому веку до нашей эры. Судя по символике – гранат, мак, – можно предположить, что они служили атрибутами какого-то мистического обряда.
– Эй, посмотрите сюда! – зовет Аника из темного угла пещеры. Я подхожу и вижу, что она стоит на коленях у открытого ящика. – Эти вещи упакованы и приготовлены к отправке. – Она достает из ящика большую амфору. – Очень похожа на ту вазу, которую склеил твой отец, правда?
Я осторожно беру у нее амфору и подхожу к свету. Обожженная глина холодит пальцы, округлые контуры приятны на ощупь. Черные фигурки на красном фоне. Аника права. По стилю очень похоже на Свадебную вазу, хотя это может быть просто совпадением. Но когда я поворачиваю сосуд в руках, вглядываясь в узор и пытаясь понять его смысл, то вижу, что и тема изображения также перекликается с темой Свадебной вазы.
Свадебная процессия движется к алтарю, у которого стоят два солдата в доспехах и священнослужитель в мантии. Женщина в мантии и короне указывает на молодую женщину в вуали – очевидно, невесту. В составе процессии, как и на Свадебной вазе, боги, морские обитатели и простые смертные. Полоса стилизованных океанских волн и кораблей с высокими мачтами указывает на близость к морю. Затаив дыхание, я осторожно поворачиваю вазу и вижу следующую сцену. Обстановка та же, но молодая невеста лежит ничком на алтаре, а священник перерезает ей горло кинжалом. Солдаты в доспехах отворачиваются, а женщина в короне запрокидывает голову и в ужасе кричит. Наверное, эхо этого крика разносит ветер по здешним туннелям. От потрясения, вызванного этой сценой, мои руки покрываются по́том и начинают дрожать, как будто действие происходит у меня на глазах. Ваза едва не выскальзывает из моих рук.
– Это жертвоприношение Ифигении в Авлиде, – говорю я. – Когда Агамемнон принес в жертву собственную дочь, чтобы обеспечить попутный ветер для греческого флота, направляющегося в Трою.
– А на этой вазе – рабыня Брисеида, которую Агамемнон отобрал у Ахилла, – добавляет Йен, рассматривая другую амфору.
– А здесь кого-то режут ножом в ванне, – сообщает Аника, взяв третью.
– Клитемнестра убивает Агамемнона, – объясняю я.
– Похоже, это часть серии, иллюстрирующей эпизоды Троянской войны и ее последствия, – говорит Йен. – Вазы, очевидно, изготовлены одним и тем же художником.
– Так и есть, – соглашаюсь я, разглядывая дно амфоры. – На них знаки того же мастера, что и на Свадебной вазе. Вы были правы. – Я отрываю взгляд от амфоры и смотрю на Анику, ожидая встретить довольный взгляд победительницы, но вижу в ее глазах только жалость. – Свадебная ваза – из их числа.
Выплыть из грота труднее, чем пробраться в него. Течение теперь встречное, и выход превратился в узенькую щель – усмешку над нашими отчаянными попытками вырваться наружу.
– Надо нырнуть и плыть прямо вперед, – наставляет нас Аника, сопровождая объяснения жестами. – Не раздумывая, не оглядываясь, просто двигаться вперед на полной скорости, без всяких колебаний, иначе напорешься на камни.
– Прекрасно, – говорит Йен. – Боевой девиз, в котором вся жизненная философия Аники.
Я хихикаю, несмотря на то – а может, именно потому, – что мне очень страшно. Потом делаю глубокий вдох и ныряю под воду. Прямо передо мной – Аника, как стрела, нацеленная прямо в светящуюся пасть. Затем она исчезает, проскользнув на другую сторону. Я плыву следом, изо всех сил продвигаясь к отверстию, которое кажется невероятно узким. «Не думай, не думай!» – повторяю я, отгоняя навалившиеся страхи и сомнения, которые внушают: «Оглянись! Посмотри назад!» И совсем кошмарная мысль: «А вдруг Аника и Йен хотят моей смерти? Это идеальное место, чтобы со мной покончить». Но я продолжаю плыть по туннелю, а затем беспомощно барахтаюсь в холодном темном море, не понимая, где верх, где низ. Потом что-то хватает меня, и я с ужасом представляю себе, что это мертвое, раздутое тело Сиднея тянет меня на дно океана. Легкие готовы разорваться; но в итоге я оказываюсь на поверхности, рядом со мной не кто иной, как Аника, а следом выныривает Йен.
– Отлив очень сильный, – пыхтит Йен, – уносит в море. Давайте держаться вместе.
Он плывет к берегу, и я следую за ним – вернее, пытаюсь это сделать. Течение, как мускулистая рука или гигантская морская змея, обвивается вокруг моего тела и тянет в открытый океан. Мне представляется, как бронзовые монстры из пещеры крадутся за нами, чтобы мы никому не рассказали об их логове…
«Не думай! – приказываю я себе. – Плыви!»
Сосредоточив внимание на покачивающейся линии берега, я гребу из последних сил, а когда ослабеваю, Аника обхватывает меня рукой под голову и поддерживает на плаву, пока мы не добираемся до берега. Там Йен помогает мне перелезть через прибрежные камни и выбраться на песок. Несколько минут мы все лежим, тяжело дыша.
– Похоже, я что-то спутал в расписании приливов и отливов, – признается Йен.
– Детективу Пифагору было бы стыдно за тебя, – хрипит Аника.
Я сажусь и смотрю на дешевые пластмассовые часы, купленные в прошлом году в музее Метрополитен. Они рекламировались как водонепроницаемые, но больше не идут. Тогда я смотрю на небо.
– Темнеет. Сколько мы там пробыли?
– Мне показалось, что несколько тысяч лет, – отвечает Аника, – особенно когда вы завели ученую беседу о мистических культах.
– Надо идти. – Йен поднимается на ноги и протягивает мне руку.
– Да, а то остальные будут думать, что с нами что-то случилось. – Одной рукой я принимаю помощь Йена, а вторую протягиваю Анике. – Надо рассказать им об этих древних изделиях.
– Давайте не будем делать это сразу, – предлагает Аника. – Я хочу посмотреть, не будет ли кто-нибудь из них обеспокоенно интересоваться, что мы тут нашли, а затем оценить их реакцию, когда мы им расскажем.
– Ты думаешь, это и есть главный мотив неизвестного мстителя? – говорю я.
– А какие еще могут быть мотивы? – Она смотрит мне прямо в глаза, бросая вызов моим подозрениям насчет нее и Йена. «Уж конечно, это не мы», – говорит ее взгляд. Они легко могли убить меня в гроте, так что, должно быть, не хотят моей смерти. По крайней мере, пока.
Подъем на гребень в этот раз кажется невероятно тяжелым.
–
– «Дорога в ад легка», – перевожу я для Аники и добавляю следующую строчку из «Энеиды»: – «Обратный путь нелегок».
Аника показывает нам средний палец.
Во время подъема я думаю о том, что мы нашли и что это значит. Да, вполне вероятно, что Свадебная ваза была из той же серии, что и вазы в гроте, и да, мой отец писал Аргосу об этой вазе, признавая, что он отчасти виноват. Но значит ли это, что он знал во время поисков, что осколки вазы – отсюда? Может быть, узнал впоследствии. Или…
Мой разум отчаянно ищет приемлемые объяснения; я никак не могу поверить, что мой отец сознательно приобрел украденное произведение искусства. Когда мы добираемся до вершины гребня, я задыхаюсь и обливаюсь по́том. Мы с Йеном делимся остатками воды с Аникой, которая выпила всю свою. Я смотрю на запад: солнце опускается за горизонт, погружаясь в фиолетовое море, – и меня вдруг начинает бить озноб. Я не хочу провести еще одну ночь на этом острове.
– Света нет, – произносит Йен, и мне поначалу кажется, что эти слова как-то относятся к надвигающейся ночи. Но потом я смотрю на виллу и понимаю, что́ он имеет в виду. Белая вилла, которую вечернее солнце окрасило в малиновый цвет, не освещена.
– Они просто еще не включили его, – предполагает Аника.
– Вчера вечером я заметил, что свет на террасе включается автоматически, – отвечает Йен. – Я спросил у Элени, и она подтвердила, что освещение работает по таймеру.
– Может быть, кто-нибудь его отключил? – размышляю я. – Для экономии электроэнергии. Откуда Аргос вообще берет электричество? – Раньше я никогда не задавалась этим вопросом. Казалось, вилла Лавиринтос функционирует на энергии самого Аргоса.
– Пропановый генератор, – отвечает Йен, направляясь вниз по тропинке. – Может быть, просто газ кончился, но мне это не нравится. Нужно поторопиться.
Когда мы подходим к вилле, она по-прежнему зловеще темна и безмолвна. В нескольких шагах от двери черного хода Аника достает из кармана ярко-розовый перцовый баллончик – Дженнер носит такой как брелок на связке ключей. Йен осторожно открывает дверь и делает нам знак подождать, но Аника, держа перед собой баллончик, бросается первой. Пройдя половину коридора, она останавливается и поднимает палец. Из кухни доносится ритмичное постукивание ножом. Я тут же представляю, как Билл стоит там в своем поварском колпаке и нарезает аккуратными кубиками Элени и Оливию.
Аника выскакивает в дверной проем в стиле спецназа, поводя своим оружием из стороны в сторону. Поскольку она не вскрикивает от ужаса, я выглядываю из-за ее спины и вижу за кухонной стойкой Билла, мирно нарезающего огурцы.
– А, вот и вы, – говорит он, поднимая голову. – Хорошо, что вы вернулись. С тех пор как вы ушли, Оливия и Элени ссорятся как две дворовые кошки. А Оливия, по-моему, вообще умишком тронулась.
– А что с электричеством? – спрашивает Йен.
– Кончился пропан, генератор заглох, – объясняет Билл. – Кто бы ни планировал все это дело, он явно далеко не загадывал. Боюсь, ужин сегодня сыроедческий.
– Почему ты думаешь, что Оливия сошла с ума? – спрашиваю я.
– Она рыскала по всей библиотеке и искала что-то, что она там раньше видела – ну, по ее словам, – и обвиняет Элени в краже. Зрелище не из приятных.
– Они все еще в библиотеке? – уточняет Йен.
– Да, с тех самых пор, как вы ушли, – кивает Билл, продолжая быстро орудовать ножом и не отрывая взгляд от поблескивающего в полутьме лезвия.
– Они одни? – осведомляется Аника.
Билл поднимает взгляд от разделочной доски.
– Кто же там еще может быть?
Йен и Аника переглядываются и торопливо уходят в сторону библиотеки.
– Ну как, нашли что-нибудь? – интересуется Билл, не отрываясь от своего занятия.
– Потом расскажем, когда соберемся все вместе, – отвечаю я, вспомнив слова Аники, и иду за Йеном и Аникой в библиотеку. С каждым шагом постукивание ножа затихает, а впереди все слышнее становятся злобные крики.
– Я уверена, что она была здесь! И я видела, как ты просматривала эти бумаги, так что не говори мне, что не понимаешь, о чем речь!
Я узнаю голос Оливии, но едва узнаю ее, когда, догнав остановившихся в дверях Анику и Йена, заглядываю в библиотеку. Ее белые брюки капри перепачканы, обычно аккуратно уложенные волосы стоят дыбом, лицо осунулось. Зажав в кулаке ворох мятых бумаг, она тычет им в сторону Элени, которая стоит неподвижно, как статуя, среди разбросанных документов. В библиотеке, которая перед нашим уходом была аккуратно прибрана, царит еще больший хаос, чем утром.
– Что здесь происходит? – спрашивает Йен.
Оливия поворачивается к нам и машет руками вверх-вниз, потрясая перед нами пачками бумаги, как чирлидерша помпонами. «Бьюсь об заклад, в юности она была чирлидершей», – ни с того ни с сего приходит мне в голову.
– А-а, наконец-то вы надумали вернуться! Пока вы там нежились на пляже, я выяснила, кто виноват во всем этом разгроме! – Оливия обводит руками разбросанные по всей библиотеке бумаги. Я пытаюсь представить себе, как Элени разбрасывает их по комнате, – и не могу.
– Я пришла и застала ее в таком виде, – обращается к нам Элени. – Кажется, мисс Нокс что-то потеряла…
– Я ничего не теряла! – орет Оливия. – Я прекрасно помню: вот здесь была папка, потом она пропала – и пропала сразу после того, как она, – Оливия тычет пальцем в сторону Элени, – принесла кофе.
– Что было в этой папке? – спрашивает Аника, осторожно приближаясь к Оливии. – Может быть, это я ее переложила?
– Там были фотографии статуй и ваз – все это выглядело как аукционный лот. Я собирала материал об аукционных домах для книги о кражах произведений искусства, которую написала несколько лет назад, так что я знаю, как они выглядят! Там было что-то, по-моему, очень важное. Если бы я смогла еще разок взглянуть на эту папку, я бы вспомнила, что именно! Но не могу, потому что ОНА, – Оливия поворачивается к Элени и снова тычет в нее пальцем, так близко, что экономка вздрагивает, – взяла ее!
На лице Элени застыло смиренное выражение человека, привычного к обвинениям, выдвигаемым в адрес экономок. Могу себе представить каким. Однажды родители взяли меня с собой на каникулы в гостиницу в Нью-Йорке, и я потеряла свой любимый браслет-оберег. Тогда мама рассказала, что когда-то она была горничной в отеле и что постояльцы постоянно обвиняли горничных в воровстве: «Они все время забывали, куда положили ту или иную вещь, и начинали обвинять в краже ближайшего человека, к тому же безответного. Никогда не обвиняй человека в краже, если не уверена на все сто процентов». Конечно, потом я нашла свой браслет под мыльницей в ванной.
– Зачем Элени что-то брать? – говорю я. – Может быть, вы действительно куда-то положили этот документ и забыли…
– Память у меня в полном порядке, спасибо за заботу, и, по-моему, совершенно очевидно, почему она украла папку: там были доказательства ее вины в убийстве Аргоса и рассылке этих приглашений!
– Зачем мне было звать вас всех сюда? Чтобы прислуживать вам, стелить постели и выслушивать ваши детские капризы? – отвечает Элени. – Вы мне и в прошлый раз надоели.
– Вот видите? – кивает Оливия. – Она всех нас ненавидит. Я еще тогда заметила, что она все время наблюдает, шпионит за нами. Когда мы были здесь пятнадцать лет назад, я слышала, как ты допрашивала ту девушку, Джину, пока не довела ее до слез.
– Она плакала, потому что вы были с ней жестоки! – не выдерживает Элени. – Вы все…
– Ага! Я же говорила, она нас всех ненавидит. А кто еще знает, как тут все устроено? Кто, кроме нее, мог вернуться сюда и без особого труда убить Аргоса, а затем написать эти приглашения? Кто еще мог испортить лодку, которую взял Сидней? Кто еще…
– Оливия. – Аника берет со стола открытую сумку Оливии и извлекает из нее пузырек с лекарством. – Сколько таблеток вы сегодня приняли?
Оливия оборачивается и, увидев Анику, держащую в руках сумку и пузырек с таблетками, бросается на нее:
– Как ты смеешь!
Йен аккуратно встает между ними и удерживает Оливию, обняв ее за плечи. Я жду, что она будет биться и сопротивляться, но вместо этого она обмякает, веки ее часто трепещут. Йен обнимает ее покрепче и усаживает на стул.
– Что это? – спрашиваю я шепотом, глядя на пузырек с таблетками.
– Успокоительное, – отвечает Аника. – Я видела, как она выпила одну таблетку. Я ее не виню – сама чуть не попросила ее поделиться, – но по опыту знаю: если их перебрать, крыша может поехать.
– По опыту? – повторяю я за ней.
– Не спрашивай, – морщится она и поворачивается к Элени. – Вы как, в порядке?
Элени неловко кивает. Минуту назад она держалась едва ли не царственно, но теперь как-то сникла.
– Если не возражаете, я бы хотела пойти к себе. Не сомневаюсь, наш повар сможет сам приготовить вам ужин.
– Конечно, Элени, – хором произносим мы с Аникой.
Но Йен вдруг вмешивается:
– Вы не могли бы остаться еще ненадолго? Нам нужно обсудить кое-что всем вместе.
– Конечно, – говорит она, снова расправляя плечи. – Только схожу узнаю, не нужна ли помощь повару. Увидимся на террасе.
– Аника, помоги, пожалуйста, отвести Оливию в ее комнату, – просит Йен. – А ты, Майя, не могла бы принести бутылку воды с кухни?
– Конечно, – говорю я и уже поворачиваюсь, чтобы идти, и тут Йен бросает на меня взгляд и добавляет:
– Но только нераспечатанную.
Затем я иду на кухню, где вижу Элени и Билла: они о чем-то шепчутся, склонившись над кухонной стойкой, а между ними стоит открытая бутылка рецины[952]. Я их понимаю, мне и самой хочется попросить чего-нибудь выпить, но сейчас гостям на кухне, кажется, не очень рады.
– Это было какое-то безумие, Элени, – говорю я, открывая холодильник и ища нераспечатанную бутылку воды. – Надеюсь, вы понимаете, что никто больше так не думает. Оливия просто… Ну, похоже, она приняла слишком много лекарств.
– Что ты ищешь? – спрашивает Билл. – Тебе помочь?
– Воды для Оливии, да и у меня, если честно, тоже в горле пересохло.
– Вот здесь. – Билл показывает на холодильную камеру. – Но если мы будем постоянно открывать дверцу, то скоро выпустим весь холод.
– Что? – До меня постепенно доходит смысл сказанного, и я быстро закрываю холодильник. – Прошу прощения, ты не мог бы принести пару бутылок? Если не затруднит?
– Без проблем, – улыбается он, скрывается в холодильной камере и закрывает за собой дверь.
– Элени, – говорю я, делая еще одну попытку. – Мне очень жаль…
– Вы здесь ни при чем, – сухо отвечает она. – Это же не вы меня обвиняете… Хотя, я полагаю, скоро мы все вцепимся друг другу в глотки. Вы не нашли этого… эту… как вы его называли? «Немезиду»?
– Нет, – отвечаю я. – Но мы нашли… – С некоторым опозданием я вспоминаю наш уговор молчать, но если я сейчас не отвечу на вопрос Элени, то это только усилит у нее ощущение, что ей не доверяют. – Мы нашли полную пещеру древних статуй и керамики. Похоже, Аргос занимался незаконной торговлей антиквариатом.
Элени кивает и делает глоток вина.
– Вы, кажется, не удивлены.
– Аргос считал себя выше всех законов. Он получил то, что хотел, – произносит она с такой злостью, что я невольно задаюсь вопросом, чем он ее обидел.
– Мне не хотелось в это верить… Не знаю, помните ли вы, но он был другом моего отца…
– Помню, – говорит Элени. – Я была здесь в то лето, когда Аргос привез твоего отца. Твоя мать тоже здесь была.
– Да? – потрясенно переспрашиваю я. В прошлый раз она, кажется, не говорила, что была знакома с моими родителями. – Видимо, это было после того, как они познакомились в археологической школе в Афинах. Аргос пригласил их сюда, на остров, который незадолго до того унаследовал. Отец всегда говорил, что влюбился в Грецию и в мою мать одновременно… – Я замолкаю, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Мне неловко: зачем Элени нужна еще одна неуравновешенная американка, обременяющая ее своими переживаниями? – Эти амфоры, очевидно, составляют серию, включая ту, которую мой отец собрал из осколков и которая хранится сейчас в нашем музее. Кроме того, у нас есть статуя Персефоны, судя по стилю, тоже отсюда. Наверное, отец в конце концов узнал, что она родом отсюда… хотя сначала мог и не знать… – бормочу я потерянно под отрешенным взглядом Элени. Ну почему Билл так долго там копается?
– Персефона? Надо же, какое совпадение, – наконец произносит Элени.
– Совпадение? – не понимая, откликаюсь я.
– Девушка, которую украли у родной матери, – говорит она, сделав большой глоток вина. – Ее украли во второй раз – у родной страны.
– А! – Я так ошеломлена, что не нахожу слов для ответа. К счастью, Билл наконец возвращается с водой и упаковкой гребешков.
– Севиче! – говорит он, потрясая упаковкой морепродуктов.
– Отлично. Спасибо. Воду я сейчас отнесу Оливии, а потом Йен вроде бы предлагает нам всем встретиться на террасе. Вы не против? – неловко бормочу я, выхожу из кухни, неуклюже размахивая бутылками с водой и морщась от того, как нелепо себя веду. Но ничего не могу с собой поделать. Слова Элени потрясли меня.
Комната Оливии, к счастью, находится на том же этаже. Как она обиделась, когда ей намекнули, что она старовата, чтобы подниматься по лестнице! Такой же обидой были слова издателя, что ее книги вышли из моды и сама она исписалась. Как страшно, должно быть, писателю чувствовать, что его мысли никому не нужны, да и подходящих слов для них не находится! Помню, как расстраивался мой отец после инсульта, когда не мог внятно объясниться, и как он волновался – совсем как Оливия сегодня. Неудивительно, что она стала прибегать к успокоительным и относиться с подозрением ко всем окружающим.
Но когда я захожу в ее комнату, Оливия выглядит уже спокойнее. Она мирно лежит в постели, а Аника накрывает ее одеялом и взбивает подушки. Йен стоит у окна и смотрит на лес.
– Вот вода, – говорю я, протягивая бутылку Анике.
– Бутылка запечатана? – мгновенно настораживается Оливия. – Ее точно не открывали?
Аника показывает ей запечатанную бутылку, затем открывает ее и наливает воду в стакан на виду – как фокусник демонстрирует, что у него нет никаких секретов от публики.
– Оливия говорит, что у нее пропало несколько таблеток, и она уверена, что не выпила их, – сообщает Аника, поглядывая поочередно на меня и Йена.
– Очевидно, эта женщина подсыпала их мне в кофе, – говорит Оливия. – Я бы никогда не выпила столько. Я знаю, как они на меня действуют. Я точно помню, что перед обедом эта папка лежала у меня на столе, а материалы в ней напоминали лот с аукциона. Готова спорить: эта женщина много лет помогала Аргосу продавать ворованные произведения искусства, а потом решила убить Аргоса, забрать все деньги себе и подставить кого-то из нас. Вы ведь именно это нашли в пещерах, не так ли? Контрабандные произведения искусства?
– Отличная дедукция, детектив Моро, – отвечает Йен. – Держу пари, у вас получится отличная книга!
Оливия лукаво смотрит на Йена.
– Тебе меня не одурачить, Йен Дэвис. Ты здесь тоже собираешь материал для своего отца? Но ты не украдешь у меня эту идею – дайте мне мой блокнот! – Ее руки начинают беспокойно метаться по одеялу. Йен берет со стола блокнот в кожаном переплете и передает его через меня Оливии. Та берет его обеими руками и проводит кончиками пальцев по выгравированной монограмме. – Я собрала кое-какой материал для книги о похищении нацистами произведений искусства, – утомленно произносит она, потом глаза ее начинают моргать и закрываются.
Аника прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и встает. Но Йен принимается рыться в ящиках стола.
– Что ты делаешь?
– Просто хочу убедиться, что у нее больше нет таблеток, – шепчет Йен. – И нет той папки, о которой она все время говорит.
– Я почти уверена, что она выдумала эту папку, – откликается Аника, стоя в дверях. – Давайте уйдем, пока она не проснулась.
Йен заодно обыскивает и чемодан Оливии, а затем присоединяется к нам. Когда он наконец закрывает дверь, мы все облегченно вздыхаем.
– Слава богу, – говорит Аника. – Это было труднее, чем укладывать спать мою пятилетнюю племянницу. Бедная Оливия. Мне кажется, у нее начинается болезнь Альцгеймера.
– Вполне возможно, – соглашается Йен. – Она вела себя в точности как мой отец в самом начале. Он сердился, когда чего-то не мог вспомнить, и боялся полной утраты умственных способностей. Но это не значит, что она совсем ничего не соображает.
– Неужели ты думаешь, что она права и Элени действительно взяла эту папку? – спрашивает Аника.
– Почему она решила, что потерянная папка имеет какое-то отношение к украденным произведениям искусства – еще до того, как мы нашли статуи в гроте? – спрашивает в ответ Йен. – Как знать, может быть, Элени причастна к этому? Она была секретаршей Аргоса не одно десятилетие, и вряд ли Аргос пригласил бы ее вернуться спустя столько лет, если бы она не участвовала все еще в его делишках. А раз она согласилась, значит, у нее был какой-то мотив.
– Мне не верится, что Элени могла предать свою страну, продавая похищенные древние ценности за границу, – говорю я. – И зачем бы ей собирать нас всех здесь?
– Чтобы наказать, – отвечает Йен. – Мы вели себя просто невыносимо – по крайней мере, про себя могу это сказать. Я совершенно не обращал внимания на ту девушку, Джину. Однажды я увидел, как она плачет, и подумал, что она просто истеричка. Мы все были слишком заняты друг другом и совершенно не интересовались ей.
– Но зачем Элени так переживать из-за Джины? – удивляется Аника. – Разве Джина не была для нее просто очередной избалованной американкой?
– Вот тут не знаю, – признается Йен. – Может быть, мы выясним это, когда расскажем о статуях и керамике в пещере…
– Кстати, м-м, насчет этого, – смущенно говорю я. – Я вроде как уже сказала ей. Нечаянно проболталась, да и не хотелось мне от нее что-то скрывать.
Йен вздыхает и спрашивает:
– Ну и как она, удивилась?
– Нет, – констатирую я. – Она сказала, что Аргос считал себя выше закона. А узнав, что Персефона в моем музее – местного происхождения, сказала: значит, ее похитили во второй раз.
Аника шумно вдыхает.
– Похоже, она в этом не участвовала.
– Она могла сказать это просто для того, чтобы сбить нас с толку, – говорит Йен. – В конце концов, на прошлой неделе она была в Греции…
– Как и ты, – замечает Аника.
– И ты, – парирует Йен.
– Ладно, – говорю я, чувствуя, как между ними нарастает напряжение. – Сейчас нужно пойти и поговорить с Элени и Биллом. Они, наверное, ждут нас на террасе.
– Правильно. – Йен первым направляется в ту сторону. – Не следует оставлять их наедине слишком надолго.
Элени и Билл накрыли для нас шведский стол с закусками, а сами принялись за вторую бутылку рецины. С нашим появлением на террасе возникает отчетливое ощущение противостояния двух групп. Даже мраморные богини, кажется, смотрят на нас так, словно мы здесь незваные гости. Мы быстро наполняем тарелки и садимся, Йен занимает место в дальнем конце длинного стола прямо напротив Билла. Не дожидаясь окончания трапезы, он сообщает о нашей находке.
– Как вы, наверное, слышали, мы нашли в пещере тайник с артефактами. Судя по всему, Аргос незаконно вывозил предметы старины…
– Как вы это определили? – спрашивает Билл. – Может быть, это просто собрание статуй и ваз?
– Ящики с керамикой уже готовы к отправке… – Произнеся это, я замолкаю, чувствуя себя предательницей, но беру себя в руки и продолжаю: – Похоже, это серия ваз, одна из которых хранится в нашем музее. По словам моего отца, он собрал ее из осколков, купленных у официальных дилеров. Ваза, очевидно, была привезена отсюда, независимо от того, знал об этом отец или нет.
– Представляется очевидным, что твой отец был в сговоре с Аргосом, – говорит Билл. – Почему бы не предположить, что и ты в этом участвуешь? В конце концов, ты из нас больше всех знаешь о греческом искусстве и можешь извлечь наибольшую выгоду из доступа к нему.
– Майя никогда бы… – вступается Аника, но я останавливаю ее жестом.
– Это справедливый вопрос. Вы меня плохо знаете, так что у вас нет причин с ходу отвергать мысль о моей причастности к незаконной торговле предметами старины. Но меня на прошлой неделе не было в Греции, так что Аргоса я не убивала.
– Это мог сделать кто-то из твоих друзей, – говорит Билл, глядя на Анику, затем переводит взгляд на Йена. – Вообще-то, они оба были здесь, в Греции, на прошлой неделе, и, насколько я помню, пятнадцать лет назад вы трое были не разлей вода. Я всегда подозревал, что у вас может быть что-то вроде секса втроем.
Я чувствую, что краснею, и вижу, как напрягся Йен. Аника только смеется.
– Если бы мы так хорошо ладили, зачем нам было звать сюда вас? Не обижайся, Билл, но ты не в моем вкусе.
– Без проблем, – отвечает Билл с угрюмой улыбкой.
– Обвиняя друг друга, мы ни к чему не придем, – говорит Йен. – Предлагаю не ссориться, пока за нами не придет яхта.
– Как знать, придет ли? – сомневается Билл.
– Капитан захочет получить свои деньги, не так ли, Элени? – спрашиваю я. – Если он не сможет связаться с Аргосом – или с тем, кто его нанял, – по телефону или электронной почте, ему придется вернуться сюда за деньгами.
Элени пожимает плечами.
– Да, наверное, если только ему не заплатили вперед.
– Будем надеяться, что нет. В конце концов, нашей «Немезиде» тоже нужно будет как-то выбраться с этого острова. – Йен опускает взгляд на свою тарелку. – А пока, надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму на кухне немного консервов. Без обид, Билл.
– Да пожалуйста, – усмехается Билл, откусывает большой кусок холодной мусаки и приподнимает бутылку. – Полагаю, вином тебя тоже нет смысла угощать?
– Спасибо, – отвечает Йен, показывая только что откупоренную бутылку «Мифоса». – Но я, пожалуй, ограничусь вот этим.
– Что ж, все прошло хорошо, – подытоживает Аника, когда мы устраиваемся на балконе моей комнаты, прихватив несколько банок тунца, сардин, крекеров и пива.
Мы так и разделились на два недружественных лагеря: этаж с главной террасой и кухней (и запасами провизии) достался Элени, Биллу и спящей Оливии, а мы заняли тот, что ниже. Йен принес свой рюкзак и спальный мешок и готов был спать в коридоре, чтобы охранять нас, но Аника предложила поискать пустую спальню на этом этаже. Подергав все двери, мы обнаружили незапертую полупустую кладовку прямо напротив лестницы, и Йен сказал, что это идеальный сторожевой пост.
– Мне кажется, все это доставляет тебе удовольствие, – обвиняющим тоном произносит Аника, глядя, как он распаковывает парафиновую плитку, чтобы приготовить чай. – Есть повод вспомнить бойскаутские годы.
– А вот не надо! – гордо отвечает Йен. – Я был морским скаутом!
– О, морской скаут! – одобрительно киваю я. – А ты можешь сделать нам лодку из пустых бутылок и бечевки?
– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – отвечает он серьезно. – А пока давайте постараемся остаться в живых. – Он высовывается с балкона и смотрит вверх, затем вниз. – Не думаю, что кто-нибудь может попасть на этот балкон снаружи, но окно тебе надо будет закрыть, просто на всякий случай. Аника, может, тебе лучше ночевать здесь?
– Похоже, фантазии Билла тебе понравились! – поддразнивает она, затем уже более серьезно добавляет: – Мое окно прекрасно запирается, а потом, мне кажется, мы немного перегибаем палку. В том смысле, что Аргос мог и случайно погибнуть.
– После того, как пригласил нас всех сюда и призвал найти убийцу? – уточняю я.
– Может быть, тот, кто приглашал, просто хотел нас попугать, – говорит она. – После Сиднея больше никто не погиб. Все это могло быть неудачной шуткой. Готова спорить, когда мы проснемся завтра, сюда придет корабль, и мы сообщим греческой полиции, что нашли Аргоса и статуи и что Сидней утопился, а потом… – Она переводит взгляд с одного из нас на другого. – Тогда все может вернуться на круги своя… Может быть, мы снова сможем стать друзьями?
– Я сожалею о том, что произошло пятнадцать лет назад, – продолжает она, обращаясь ко мне. – После разговора с Аргосом я завидовала и злилась; он сказал мне, что я никогда не смогу так писать, как ты.
– Мне он сказал, что я никогда не выйду из тени своего отца, – подхватывает Йен. – И что если я останусь с тобой, то буду и в твоей тени. Это не оправдание, но думаю, что он хотел свести нас с Аникой, заставив нас обоих возненавидеть тебя, Майя. Мы сразу же остановились.
Я смотрю на них, представляя себе сцену, которая за прошедшие годы тысячу раз прокручивалась у меня в голове, но на сей раз вместо боли я чувствую гнев. Во всем происшедшем той ночью я вижу руку Аргоса.
– Я понимаю. Аргос умел воздействовать на человека. То, что он сказал тебе, Йен, про тень отца… – Тут до меня доходит смысл сказанного им ранее. – Погоди, ты говорил, что у твоего отца болезнь Альцгеймера. Если это правда, то как же он писал книги о детективе Пифагоре? Я бы не сказала, что книги стали хуже. Наоборот, как раз последняя мне больше всего понравилась.
– Правда? – Йен краснеет и смущенно улыбается. – Ты серьезно?
– Боже мой! – восклицает Аника. – Так это ты их писал!
Йен заливается румянцем, подтверждая ее догадку.
– Вообще-то, я не собирался за него писать. Сначала я просто готовил для отца материалы – сверял факты, делал пометки, – но, когда его разум начал угасать, на это действительно было больно смотреть. Порой мне казалось, что он видит себя в образе Пифагора. Если бы он больше не смог писать, это бы его добило, поэтому я стал подправлять за ним тексты перед отправкой издателю. Потом, когда ему стало хуже, я начал писать за него, порой используя его наметки, а иногда просто сам что-нибудь придумывал. Когда я вручил отцу новую книгу, он улыбнулся с такой гордостью, как будто сам ее написал.
– Мне помнится, пятнадцать лет назад ты говорил, что меньше всего на свете хотел бы писать детективы, как твой отец! – смеется Аника.
– Я уже говорил, что был напыщенным идиотом? – спрашивает Йен.
– Да! – отвечаем мы с Аникой хором.
– По-моему, это о каждом из нас можно сказать, – добавляю я.
– Так что на самом деле хорошо, что нас всех сюда пригласили, – заключает Аника. – В смысле, гибель Сиднея – это, конечно, нехорошо, но, по крайней мере, Майя теперь знает, что мы ее не предавали, и мы все снова можем быть друзьями!
Она смотрит на нас с такой надеждой, что я не могу ее разочаровать. К тому же после всех событий, происшедших за последние двадцать четыре часа, не стоит таить старую обиду, которая оказалась недоразумением.
– Конечно… Если только вы меня… – Я поворачиваюсь к Йену, вспоминая, как обижала его, игнорируя столько лет. Станут ли когда-нибудь наши отношения такими, как прежде?
Он долго смотрит мне в глаза, и лицо его становится очень серьезным.
– Морские скауты не сдают назад. Дружба на всю жизнь.
Аника улыбается так, что я впервые по-настоящему верю в то, что они говорили. Пятнадцать лет назад они совершили ошибку, но и я тоже.
– Аргос на собеседовании сказал мне, что вы оба из зависти предадите меня. Судя по всему, он и подстроил все, что произошло той ночью.
– И продолжает заниматься этим даже после собственной смерти, – говорит Йен.
– Я устала быть его марионеткой, – отвечаю я, поднимая бутылку «Мифоса». – Давайте выпьем за то, чтобы быть выше этого. За удачу!
–
Мы допиваем пиво, а затем пьем чай и едим крекеры, как британские школьники в летнем походе. Потом мы желаем друг другу спокойной ночи, и Аника первой уходит в свою комнату. Мы слышим, как она запирает за собой дверь. Йен поворачивается ко мне. В глазах его светится надежда. Какое-то мгновение мне кажется, что он хочет попросить разрешения остаться, но потом он, постучав костяшками пальцев по дверному косяку, напоминает мне запереть дверь. Я запираю и долго стою, прислонившись к ней и представляя, как он стоит по ту сторону. «Могло ли это случиться? После стольких лет?» Потом я слышу, как он поворачивается и идет по коридору в свою кладовку: кроссовки поскрипывают по мраморному полу. Я не закрываю окно, потому что хочу чувствовать на лице дуновение морского бриза и помню слова Йена, что на этот высокий балкон никто не сможет забраться. Я засыпаю под шум волн, плещущих о причал; лунный свет струится в окно, словно светлый бог входит в комнату.
И только когда я начинаю засыпать, мне приходит в голову, что Йен не попросился остаться со мной, потому что не вполне уверен, что «Немезида» – это не я.
Не знаю, что меня разбудило – скрип половицы или тень, заслонившая лунный свет. Открыв глаза, я вижу над собой темную фигуру, окруженную серебристой аурой, как бог Луны, которого я представляла себе, засыпая. Может быть, я еще сплю? Но тут тень наклоняется и закрывает мне рот, лишая сразу и света, и воздуха. Я вырываюсь, стараясь как можно больше шуметь, чтобы разбудить Йена или Анику.
– Тс-с, Майя, это я, не кричи.
Я перестаю сопротивляться, и она убирает руку.
– Я должна тебе кое-что сказать, – шепчет она.
– Как ты сюда попала?
– У меня есть ключ… Не обращай внимания, я все объясню, только сначала обещай, что не будешь кричать…
– Зачем мне кричать? – Мне становится по-настоящему страшно. Откуда у Аники ключ? Что она здесь делает посреди ночи? Что она хочет мне сказать такого, чего не могла сказать в присутствии Йена? Я сажусь, пытаясь собраться с мыслями, и протягиваю руку, чтобы включить лампу, но вспоминаю, что на вилле нет электричества. Аника сидит на краю кровати спиной к залитому лунным светом окну, и мне не видно ее лица. Мне кажется, что она не случайно села именно так.
– Я хотела признаться тебе раньше, но не была уверена, что тебе можно доверять.
– Не была уверена, что мне можно доверять? – обиженно повторяю я.
– Ну твой отец ведь дружил с Аргосом.
Я уже готова высказать ей все, что думаю о ее наглости, но в это время слышу звук, который поначалу принимаю за стук своего сердца, но потом понимаю, что это шаги за дверью.
– Но теперь я хочу сказать тебе…
– Тс-с. – Я хватаю ее за руку, и она замолкает. – Ты слышала?
Мы обе поворачиваемся к двери и ждем, вслушиваясь в тишину. Стихли даже привычные шумы: плеск волн о причал и сухой шелест ветра в кронах оливковых деревьев. Сама ночь, кажется, затаила дыхание…
А потом вновь слышится звук шагов. Прямо за моей дверью.
– Это может быть Йен, – шепчет Аника. – Патрулирует.
Я вспоминаю, как поскрипывали кроссовки Йена на мраморном полу коридора.
– Это не похоже на его обувь.
Я вылезаю из постели и прижимаюсь ухом к двери. С той стороны не доносится ни звука. Значит, кто бы это ни был, он остановился за моей дверью. Может быть, это Йен? Он мог и переобуться. Возможно, он вернулся…
Дверная ручка начинает поворачиваться.
Аника оказывается возле меня так внезапно, что я чуть не вскрикиваю. Заперла ли она за собой дверь?
Ручка заканчивает поворот по часовой стрелке. Дерево двери прижимается к моей щеке, словно дышит, а затем отступает. Дверная ручка поворачивается против часовой стрелки. На миг воцаряется тишина, и я жду, что она вот-вот взорвется шумом вторжения. Но после короткой паузы оттуда вновь доносятся тихие звуки шагов: кто-то быстро удаляется по коридору, и все стихает.
– Ушли, – шепчу я Анике.
– На время, – отвечает она, берясь за дверную ручку.
– Что ты делаешь?
– Хочу выяснить, кто пытался проникнуть в твою комнату, – говорит она, как будто сама только что не сделала то же самое. Аника медленно открывает дверь и выглядывает наружу. Лунный свет из моей открытой двери освещает часть темного коридора, а дальше ничего не видно. Злоумышленник может прятаться во мраке с любой стороны.
– Пойдем, – говорит она. – Давай проверим, на месте ли Йен.
Мы идем к комнате Йена. Подойдя к двери, Аника вынимает ключ и начинает открывать дверь.
– Ты с ума сошла? Он может наброситься на тебя, если услышит!
– Да, ты права. На, подержи. – Она отдает мне фонарик и достает аэрозольный баллончик.
– Не смей травить Йена! – Я отпихиваю ее от двери и стучу в дверь.
– Йен? – тихо говорю я. – Ты здесь? Мы сейчас зайдем, будь осторожен, у Аники баллончик!
Аника открывает дверь, и луч фонарика выхватывает из темноты пустой спальный мешок на полу. Я быстро вожу им по сторонам и осматриваю комнату. В ней никого нет.
– Значит, наверное, это был Йен, – бормочу я.
– Зачем ему было ломиться в твою дверь? Если только… – Аника смотрит на меня с улыбкой, – у вас не было назначено свидание.
– Нет, – быстро отвечаю я, радуясь, что фонарик у меня в руках и она не видит, как я краснею. – Может быть, он просто хотел проверить, заперта ли моя дверь. Может быть, он слышал, как ты ее отпирала… Аника, откуда у тебя ключи?
– Сейчас это не имеет значения. Пойдем искать Йена.
Она выходит в коридор и поднимается по лестнице. Я иду следом, светя по сторонам фонариком в поисках незваных гостей. Когда луч выхватывает из темноты ухмыляющееся лицо, я чуть не вскрикиваю, но потом понимаю, что это всего лишь одна из масок горгоны. На втором этаже Аника останавливается у каждой комнаты, проверяя, не прячется ли там кто-нибудь. Комната Сиднея, конечно, пуста, но по всему полу и кровати разбросаны книги и одежда.
– Никогда бы не подумала, что Сидней такой неряха, – замечает Аника.
– Это верно, но и я бы не подумала, что он настолько глуп, чтобы пуститься в море на дырявой лодке. Интересно, чего он так испугался?
– Нечистая совесть, – предполагает Аника.
– Из-за чего?
– Из-за всех этих злобных рецензий, которые он много лет писал. Он, наверное, решил, что обиженные писатели жаждут его крови. – Она берет книгу из стопки на столе, подносит ее к лучу фонарика и читает название. – «Талантливый мистер Рипли». Думаю, эта книга Патриции Хайсмит ему понравилась.
Мы закрываем дверь и направляемся на верхний этаж. Поднимаясь по лестнице, мы слышим какой-то шум в комнате Элени. Аника жестом просит меня выключить фонарик. На этом этаже и без него хватает света: луна заглядывает в коридор через арку, ведущую на террасу. Мы медленно подходим к двери. За ней определенно кто-то возится.
– Наверное, это сама Элени, – шепчу я.
– Переставляет мебель в три часа ночи? – скептически спрашивает Аника, достает ключ и начинает отпирать дверь. Но перед этим я успеваю постучать: после всех обвинений, которые экономка выслушала сегодня вечером, не хватало еще, чтобы кто-нибудь из нас тайком залез в ее комнату.
– Элени? – тихо спрашиваю я. – У вас все в порядке?
Шум за дверью прекращается, но мне никто не отвечает. Аника нетерпеливо отпирает дверь и распахивает ее настежь, держа наготове газовый баллончик…
Посреди комнаты стоит Йен с какой-то папкой в руках.
– Какого черта, Йен? – возмущается Аника. – Что ты делаешь в комнате Элени? И где она сама? Что ты с ней сделал?
– А вы что тут делаете? – парирует он. – И откуда у тебя…
Договорить ему не дает донесшийся из коридора вопль.
– Это, кажется, Элени! – Аника выбегает из комнаты, я поворачиваюсь, чтобы последовать за ней, но Йен хватает меня за руку.
– Откуда у Аники ключ? – осведомляется он.
Отвечать мне некогда, да и нечего. Я вырываюсь и бегу за Аникой. Когда я пробегаю мимо комнаты Билла, дверь открывается и на пороге появляется сам шеф-повар: он в трусах и футболке, из-под повязки торчат в разные стороны волосы, а в руке тяжелый молоток для отбивания мяса.
– Что за… – бормочет он.
– Это в комнате Оливии, – бросаю я и бегу дальше.
Дверь в комнату Оливии открыта. У кровати стоит Элени; зажимая рот рукой, она издает уже не крик, а стон. Над кроватью, загораживая мне обзор, склонилась Аника. Я подхожу и встаю рядом. Комната залита лунным светом; откуда-то доносится протяжный скорбный звук. Поначалу мне кажется, что стонет Оливия, но, наклонившись ближе, я понимаю, что это исключено. Лицо Оливии, освещенное лунным светом, застыло, широко раскрытые глаза устремлены на меня; они блестят как стекло и уже ничего не видят.
Комнату вновь наполняет скорбный звук. Он доносится из леса за окном: маленькая сова Афины поет панихиду по бедной Оливии.
Мы снова собираемся на террасе, поближе к мерцающему очагу: Билл развел в нем огонь, чтобы согреться и дать немного света. Вдобавок он приносит бутылку узо и демонстративно у всех на глазах откупоривает ее. По-моему, и так никто не отказался бы.
– Это могла быть передозировка, – предполагает Билл, наполняя бокалы.
– Я обыскал всю ее комнату на предмет лекарств, – отвечает Йен. – И зачем было Оливии намеренно так накачиваться?
– Она могла где-нибудь спрятать пузырек, а ты просто не нашел, – говорю я. – А потом приняла лишнюю дозу, по забывчивости. Мой отец все время сбивался со счета; мне приходилось очень внимательно следить, сколько он принял лекарств.
– Элени, что вы делали в комнате Оливии? – спрашивает Йен.
– Пришла проверить, как она себя чувствует, – неохотно отвечает она. – Меня разбудили крики сов. Я вспомнила, что прошлой ночью Оливию беспокоили эти звуки, и решила пойти проверить, все ли с ней в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. Когда я открыла дверь… – Она содрогается. – Я увидела ее лицо и поняла, что ее уже нет.
Мне это объяснение кажется вполне убедительным, но Йен прищуривается, словно детектив Пифагор.
– Когда я дошел до вашей комнаты, вас там уже не было, а я пробыл там не менее пятнадцати минут. Чтобы дойти до комнаты Оливии и обнаружить, что она умерла, не нужно так много времени. Почему вы закричали только через пятнадцать минут?
– Я не причиняла ей вреда, – сердито говорит Элени, не объясняя разницу во времени. – Зачем мне это?
– Она обвиняла вас в краже той папки.
– Бедняжка была не в себе…
– Хотя, вообще-то, я нашел в вашей комнате вот что. – Йен показывает темно-зеленую папку, ту самую, которую я видела у него в руках в комнате Элени.
– Как ты смеешь заходить в мою комнату и рыться в моих вещах! – вскрикивает экономка и бросается к папке. Такой молниеносный переход от обычного спокойствия и исполненных достоинства манер к ярости застигает нас всех врасплох. Всех, кроме Йена – тот быстро убирает папку, чтобы Элени до нее не дотянулась.
– Да, приятель, – произносит Билл. – У тебя крепкие нервы.
– Это та папка, которую искала Оливия? – тихо спрашивает Аника.
– Вообще-то, нет. – Йен открывает папку. – Но тут еще одно недостающее досье – Джины.
– Досье Джины? – Я бросаю взгляд на Элени: она стоит как вкопанная, с лицом, застывшим, как у мраморных статуй, окружающих террасу. Пожалуй, больше всего она сейчас похожа на самую страшную из богинь, Немезиду.
– Элени, почему вы держали досье Джины у себя в комнате?
Она медленно поворачивает ко мне голову – как сова, мелькает у меня мысль, и на какое-то мгновение даже представляется, что Элени сейчас превратится в одну из маленьких сов Афины и улетит.
– Почему тебя это волнует? Раньше тебя не беспокоило ее благополучие.
– Я… я не думала, что могу ей чем-то помочь… Пару раз я пробовала с ней заговорить, но она была такой необщительной…
– А когда она приходила к тебе поговорить об Аргосе? Она и тогда показалась тебе необщительной?
– Она не… – начинаю я, но потом вспоминаю. Это было в самом конце того лета. Я была совершенно поглощена работой над книгой – только по вечерам общалась с Йеном и Аникой. Услышав стук в дверь, я даже вздрогнула: в нашем распорядке дня время с девяти утра до пяти вечера отводилось на работу, и в эти часы никто тебя в твоей комнате не беспокоил. Это правило соблюдала даже Аника. Так что первой моей мыслью было: должно быть, что-то срочное – звонок от отца, например.
Сердце у меня колотилось от волнения, когда я открывала дверь. Увидев Джину, я удивилась и решила, что Аргос, видимо, прислал ее с каким-нибудь сообщением.
«В чем дело?» – спросила я, возможно резковато.
Джина, очевидно, сразу же пожалела, что постучала.
«Ой! Я… не хотела отрывать вас от работы. Я хотела спросить, не найдется ли у вас минутки поговорить».
После чего я, должно быть, с таким сожалением оглянулась на свой стол, заваленный бумагами, что, когда перевела взгляд на Джину, та вся зарделась и сбивчиво пробормотала:
«Не обращайте внимания… Извините за беспокойство…»
– Она убежала, так и не сказав, о чем хотела поговорить, – констатирую я.
– И ты после этого не поинтересовалась, о чем именно?
– Нет. – Вообще-то, едва успев дойти до письменного стола, я благополучно забыла про Джину. – Наверное, я решила, что она снова заговорит на тему, если это что-то важное.
– Вы не имеете права обвинять Майю за то… – начинает Аника, но Элени ее перебивает.
– А ты своими расспросами, как она попала на семинар, выставляла ее самозванкой!
– И в мыслях ничего такого не было! – отвечает Аника, но Элени уже поворачивается к Йену.
– Да, я тоже не оправдал ее надежд, – опережая ее, говорит Йен. – Однажды она спросила меня, каково это – быть сыном знаменитого писателя. Трудно ли самому при этом стать писателем? Беспокоит ли меня мысль о необходимости быть достойным преемником? Помогает ли мне в этом отец? Честно говоря, я принял все эти вопросы слишком близко к сердцу. В общем-то, я отделался несколькими банальными советами об изгнании отцовских демонов. Сказал, что поехал на Эрис против воли отца и так рассердил его этим, что ощутил некую свободу от его влияния. – Йен иронически посмеивается над собой. – Конечно, полный идиотизм. Ни от чего я не освободился. Во всяком случае, пойдя против воли отца, я вступил в борьбу с ним, что сделало меня более зависимым от него, чем прежде. То же случилось и с Джиной?
Элени кивает.
– Она последовала твоему совету и написала книгу об Аргосе – и он так разозлился, что отрекся от нее.
– Отрекся от нее? – переспрашиваю я. – Погодите… Вы хотите сказать…
– Так вот как она сюда попала, – говорит Аника. – Джина была дочерью Аргоса!
Тут у Элени вырывается крик, от которого у меня волосы встают дыбом. Этот звук словно вырывается из недр земли. Это крик боли в конце греческой трагедии. Причитания Деметры, оплакивающей Персефону.
– И твоей, – произношу я, как хор, вторящий плачу Элени. – Джина была твоей дочерью.
– Ой, Элени, простите, пожалуйста, – спохватываюсь я. – Почему вы нам не сказали? Почему сама Джина ничего не сказала нам пятнадцать лет назад?
– Она не хотела, чтобы кто-нибудь из вас знал об этом. Не хотела, чтобы вы думали, что к ней какое-то особое отношение, потому что она дочь Аргоса и моя. Мне казалось, что она стыдится меня – секретарши, которая совершила глупую ошибку, забеременев от своего работодателя, и осталась работать на него даже после того, как он отказался признать нашего ребенка законным.
– Аргос не хотел на вас жениться? – спрашивает Аника.
– Чтобы Аргос женился на дочери бедного рыбака? – горько смеется Элени. – Нет, с такой достаточно и интрижки. Это случилось летом, когда здесь были твои родители. – Она смотрит на меня, затем переводит взгляд на Йена: – И твой отец тоже. Мне было всего восемнадцать, и Аргос взял меня на должность секретаря сразу после окончания монастырской школы, где я изучала английский, машинопись и стенографию. Как же мне повезло, думала я! Провести лето на прекрасном острове в окружении таких культурных и образованных людей! – Она оглядывает террасу так, словно здесь собралась толпа ученых. – Там была дюжина студентов из Американской археологической школы в Афинах, в том числе и твоя мать, Майя. Главным образом девушки, и я удивлялась, что американским девушкам разрешают отправляться в другую страну изучать искусство и осваивать такие непрактичные дисциплины, как латынь и древнегреческий. Мне и в голову не приходило, что Аргосу нравится окружать себя хорошенькими молодыми женщинами, которые восторгаются его ученостью и богатством. Я тоже восхищалась им, но еще больше – этими американскими девушками – белозубыми, громкоголосыми, уверенными в себе. Твоя мать, Майя, была очень красивой. И доброй. Она разговаривала со мной так, словно я была одной из них, говорила, что мне нужно поступать в университет. И чтобы я опасалась Аргоса.
– Почему? – спрашивает Аника.
– Она видела, что я перед ним преклоняюсь и что он может этим воспользоваться. Но я не послушала ее. Я думала, что она сама хочет с ним быть.
– Но она же была с моим отцом, – машинально говорю я. – Он всегда говорил, что тем летом они полюбили друг друга.
Элени снисходительно улыбается.
– Не сомневаюсь, что он ее полюбил сразу, – возможно, и она его впоследствии. Но в присутствии Аргоса трудно было обращать внимание на кого-то другого. Он обладал неотразимой харизмой. Я вот не смогла устоять. Но в том, что случилось, мне некого винить, кроме себя самой.
– Вы были очень молодой, – говорю я, думая о своей матери, которая сама была всего на несколько лет старше. – И неопытной.
– И глупой, – добавляет Элени. – Когда я сообщила Аргосу о своей беременности, я и правда думала, что он на мне женится. А когда я об этом заговорила, он только рассмеялся: «Ты думаешь, Зевс женился на Леде? Или на Данае?»
– Вот поганец! – восклицает Йен.
– У него определенно был комплекс бога, – добавляет Билл.
– Все же он взял на себя содержание «ребенка», как он ее называл, и охотно оставил меня на должности секретарши. «У меня нет претензий к тебе как сотруднице». А какой у меня был выбор? Иначе я бы оказалась на улице. Втайне я надеялась, что, когда родится наш ребенок, Аргос изменит свое отношение. Возможно, если бы родился мальчик – сын, которому он мог бы передать свой бизнес, – все было бы по-другому. Аргос, казалось, был доволен Джиной, но не скрывал своего разочарования из-за того, что она не была мальчиком. Однако он сдержал слово и оплачивал расходы на нее, включая самые дорогие частные школы, и разрешал ей жить здесь со мной летом. Я надеялась, что она ему понравится, что он, возможно, полюбит ее, но не уверена, что он был способен на настоящую любовь. Да, он ласкал и баловал ее, смеялся над ее шалостями, но она ему быстро наскучивала, начинала раздражать, и тогда он сердился. А она отчаянно хотела ему угодить. Но как бы она ни старалась подладиться под его настроение, оно менялось слишком быстро. Аргос был непостоянным богом, которого она не могла умиротворить, потому что, как я поняла, ему нравилось только то, что он видел в ней от себя. А саму ее никогда не любил. Бедная моя девочка! Надо было увезти ее подальше от него, от его влияния. Но к тому времени, когда он отправил ее за границу учиться в колледже, было уже слишком поздно; она полностью зависела от его одобрения. Мне не нравилось, что она уезжает так далеко, но Аргос сказал, что я не должна ограничивать ее возможности. – Элени горько улыбается. – Видимо, именно так сказал Агамемнон, когда велел Клитемнестре привезти их дочь Ифигению в Авлиду, чтобы выдать ее замуж.
– Джина – это… – начинаю я.
– Да, – кивает Элени, – Ифигения. Это имя выбрал для нее Аргос. Я думала, что это дурное предзнаменование – быть названной в честь дочери, которую отец принес в жертву, но я уступила желанию Аргоса, потому что нуждалась в его помощи. Родители отреклись от меня, когда я забеременела от своего работодателя. Я думала: пусть хотя бы она осуществит мою мечту поступить в американский университет. И там она, казалось, расцвела. Сначала она изучала античную литературу и археологию, чтобы угодить отцу, конечно. Но когда увидела, что Аргос стал больше интересоваться художниками и писателями – примерно в то же время он превратил Эрис в колонию художников, – она сменила специальность на литературное творчество. Джина думала, что отец будет ею гордиться, но, когда она приехала домой на каникулы и показала ему несколько своих стихотворений и рассказов, он заявил, что у нее нет ни литературного таланта, ни каких бы то ни было творческих данных. Ее сердце было разбито… – От воспоминаний о горестях дочери голос Элени пресекается. Йен подходит, чтобы наполнить ее бокал, но она отмахивается, как бы показывая, что не заслуживает облегчения страданий, раз не смогла сделать этого для собственной дочери. – Сказать по правде, я думала, что так, может быть, даже лучше – поскорей избавиться от несбыточных надежд. К тому времени я уже довольно много повидала таких, как вы… – холодный взгляд Элени скользнул по нам троим, – и поняла, что жизнь у вас не слишком завидная. И, конечно, к тому времени я узнала, что стало с твоей матерью, Майя.
При этих словах я вздрагиваю и вдруг отчетливо представляю, как мама стоит за мольбертом: одежда и лицо забрызганы краской, волосы растрепаны. А потом вижу ее уже мертвой – застывшей, холодной, как мрамор. То был единственный раз, когда я видела ее умиротворенной.
– Не знаю, насколько это связано с тем, что она была художницей, – говорю я. – Мою мать мучили какие-то другие демоны…
– Несомненно, – кивает Элени. – Думаю, с некоторыми из этих демонов она познакомилась здесь. В любом случае она не смогла бы перестать рисовать, даже если бы попыталась – так же, как Джина не смогла бы перестать писать. Она говорила, что только так может почувствовать себя
– Речь о нас? – недоверчиво переспрашивает Йен. – Как будто мы какие-то образцы, которым нужно соответствовать!
– Она решила, что так и есть, – отвечает Элени. – Особенно ты, Майя. Ты в ее глазах была именно такой американской девушкой, какой она сама хотела стать. Она очень хотела с тобой подружиться.
– А я была все время с Аникой и Йеном и не замечала ее. Мне очень жаль, Элени.
– Ты была молода, а молодость жестока. – Элени пожимает плечами. – Больше всех виноват Аргос. Потому что он настраивал вас друг против друга своими играми и конкурсами; потому что поначалу он обнадеживал Джину, а потом в конце концов…
Элени прерывисто вздыхает и придвигается ближе к огню. В свете пламени ее лицо выглядит таким изможденным, как будто за время рассказа она постарела на десятки лет. Она чем-то похожа на древнего барда, повествующего о подвигах мифических существ, или на хориста, который в самом начале трагедии рассказывает о герое – Агамемноне, Эдипе, Тесее – и его падении.
– А может быть, как вы предложили ей, мистер Дэвис, она надеялась изгнать своих демонов и освободиться от отца. Она очень гордилась тем, что написала здесь. Она думала, что это понравится Аргосу. Она взяла из его любимой античной мифологии историю о дочери Агамемнона и Клитемнестры Ифигении, которую отец принес в жертву, чтобы вызвать попутный ветер, и пересказала ее, перенеся действие на этот остров. И получилось действительно здорово! Но она совершила ошибку, изобразив своего Агамемнона слишком похожим на Аргоса – со всем его величием и обаянием, но и с его недостатками. Когда она дала мне прочитать рукопись, я попросила ее подождать, дать себе время перечитать и поразмыслить, прежде чем показывать отцу. Она согласилась. А в последний вечер, когда Аргос позвал ее на собеседование, рукопись лежала у него на столе. Тогда я решила, что это, видимо, дело рук Оливии. В то лето она проводила много времени с Аргосом и заигрывала с ним. Возможно, у них был роман.
– Что вам, видимо, очень не нравилось, – вставляет Йен.
Элени бросает на Йена презрительный взгляд.
– Думаете, я убила Оливию, потому что она спала с Аргосом? Всего лишь одна из длинной череды любовниц, которых Аргос много лет мне демонстрировал. Мне давно уже было все равно.
– Но если она украла рукопись Джины, – говорит Аника, – и отдала ее Аргосу…
– Да, – признает Элени, – вот это меня разозлило бы. Но тогда я не знала наверняка, кто это сделал, а теперь знаю, что это был все тот же Сидней Нортон. Мы же нашли его рецензию на эту рукопись. Так что сейчас у меня нет причин винить Оливию. Но в тот вечер я ничего этого не знала. Аргос вызвал нас с Джиной в библиотеку и сказал, что своим сентиментальным сочинением она предала его доверие. Он отрекся от нее, лишил наследства и сказал, что утром она должна уехать и больше никогда не появляться на острове.
– Вот ублюдок! – вскрикивает Аника.
– Да… А потом он сделал кое-что похуже, – Элени замолкает, и ее тело так содрогается, словно вилла пошатнулась от землетрясения. – Он сказал мне, что я могу остаться.
– А… но… – произносит Аника в полном замешательстве.
Пожалуй, мы все ошеломлены. Я тоже ожидала совсем другого.
– Не понимаете? – Губы Элени кривятся в мучительном оскале. – Он хотел разлучить нас, чтобы Джина осталась совсем ни с чем, и я… поддалась. Она смотрела на меня и, конечно, ждала, что я откажусь, что я заступлюсь за свою дочь перед отцом-монстром… Но тогда у нее ничего не будет, думала я! А если я останусь, то, может быть, смогу помочь ей и, если получится, уговорю Аргоса передумать. Так что… – Она делает глубокий, хриплый вдох, как утопающий. – Я сказала: «Да, я останусь». Джина смотрела на меня, как на чудовище. А потом сказала Аргосу, что он пожалеет. Что она знает, как его уничтожить.
– Что она имела в виду?
– Контрабанду античных произведений искусства. Аргос вывозил с острова амфоры и статуи и продавал их за границу. Джина пригрозила разоблачить его. Аргос только рассмеялся и сказал, что ей никто не поверит, у нее нет доказательств. «Я найду доказательства», – сказала она и ушла, даже не взглянув на меня. Я хотела пойти за ней, но Аргос задержал меня каким-то пустяковым делом. Когда я освободилась, то не смогла найти дочь. Я обыскала всю виллу. Меня охватил ужас… я поднялась на гребень и спустилась в восточную бухту…
Я вспоминаю, как Элени рассказывала нам об опасностях плавания в восточной бухте и какое у нее было затравленное выражение лица.
– Вы подумали, что она утопилась в гроте, – говорит Аника. – Но это было не так.
Элени, покачав головой, делает еще один судорожный вдох.
– Когда я вернулась на виллу, уже светало, и я увидела, как яхта Аргоса выходит из гавани. Когда я вышла на террасу, то встретила вас. – Она поворачивается к Йену и Анике. – Я спросила вас, кто уехал, и вы сказали, что Майя с Джиной отправились первым рейсом, чтобы успеть на поезд.
– Все верно, – подтверждаю я. – Джина была со мной на яхте, но мы ни словом не перемолвились. Она плохо себя чувствовала и провела всю дорогу на нижней палубе. Я подумала… Ну мы все накануне вечером много выпили. Но она была жива. Что случилось потом?
– Больше я ничего о ней не слышала. Несколько недель спустя приехали полицейские и сказали, что нашли в дешевом отеле в Афинах ее чемодан со следами употребления наркотиков. Но ее так и не нашли. – По лицу Элени открыто и тихо текут слезы. – Я умоляла Аргоса потратиться, чтобы найти ее, но он ответил, что без нее нам будет лучше. Что от нее одни неприятности. Тогда я заподозрила неладное.
– Вы же не думаете… – начинаю я.
– Что Аргос убил свою собственную дочь, свою плоть и кровь? – произносит она с яростью. – Не исключаю такой возможности!
После этого мы все долго молчим. Наконец Йен говорит:
– Думаю, что могу от лица всех нас сказать, что никто не винит вас в желании отомстить Аргосу и всем остальным. Жаль только, что мы не можем убить этого ублюдка еще раз.
Элени издает смешок – и он звучит так же странно и неожиданно, как если бы рассмеялась одна из статуй.
– Думаете, меня беспокоит чье-то мнение? Что касается Аргоса – да, когда я получила предложение приехать сюда, я решила, что поеду и убью его. Так же, как Клитемнестра отомстила за свою дочь, убив Агамемнона в ванне. Но кто-то из вас отнял у меня и эту возможность. Когда я прибыла на остров, Аргос был мертв. Так что «Немезида», которую вы ищете, – не я.
– Элени, – произносит Йен после минутного молчания, – думаю, здесь все согласны, что после того, что Аргос сделал с вами и вашей дочерью, вы были бы полностью оправданы во всем, что бы вы ни сделали.
Он оглядывает наш маленький кружок, и все кивают.
– Я бы его вздернул, – высказывается Билл. – Ублюдок получил по заслугам.
– А Сидней – это просто несчастный случай, ведь так? – говорит Аника. – Вас в этом никто не обвиняет. Мы все скажем, что, когда мы приехали, Аргос был мертв, а Сидней впал в истерику и утонул, пытаясь уплыть с острова на лодке.
– К тому времени, как полиция прибудет сюда, вряд ли можно будет определить, когда умер Аргос – до того, как были разосланы приглашения, или после, – рассуждает Йен.
– А Оливия Нокс? Как вы объясните ее смерть? – спрашивает Элени.
– Случайная передозировка, – отвечает Йен. – Слишком близко к сердцу приняла ситуацию и выпила слишком много успокоительного.
– Или самоубийство, – предлагает Билл. – Она могла поддаться панике при мысли, что выживает из ума.
Элени оглядывает собравшихся.
– Вы думаете, что у вас это все хорошо получается: придумать убийство, найти оправдания, вычислить убийцу. Но вы очень сильно ошибаетесь. Я не посылала никаких приглашений, не толкала Аргоса, не пробивала дно лодки, которую взял Сидней Нортон, и не давала Оливии Нокс смертельную дозу снотворного. А если я этого не делала, то значит, сделал кто-то из вас, и я эту вину на себя не возьму. – Она поочередно пристально смотрит на каждого из нас, как бы вызывая на спор.
Или предлагая сделать признание.
Но все молчат, и Элени кивает, как будто мы оправдали ее худшие подозрения.
– Сейчас я очень устала. Я бы хотела пойти в свою комнату и прилечь. Можете меня запереть. Хочу только, чтобы меня оставили в покое.
Йен снова оглядывает собравшихся – никто не возражает.
– Что ж, если все согласны, давайте так и сделаем, – говорит он.
– Я принесу тебе воды в бутылках и хлеба, – предлагает Билл.
– Паек заключенного, – хмуро шутит Элени. – Только воду, Билл.
–
Мы с Йеном провожаем Элени в комнату, а Аника остается на террасе. Все происходящее кажется мне неправильным: мы словно конвоируем заключенного в газовую камеру. Кто мы такие, чтобы судить ее? Мы подходим к комнате, Элени оборачивается к нам, и по лицу видно, что она винит себя в гораздо худших деяниях, чем совершенные за последние два дня преступления.
– Мне кажется, вам не стоит оставаться одной. – Меня охватывает дурное предчувствие. – Давайте я побуду с вами. Пусть Йен запрет нас обеих. Если хотите, могу просто молча посидеть, а если захотите, может быть, вы расскажете мне о моей матери: что еще вы помните о том времени, когда она здесь была.
– Ты очень похожа на нее, – произносит Элени, коснувшись моего лица, – но ты, надеюсь, сильнее.
Затем она поворачивается, уходит в свою комнату и садится на край своей узкой, аккуратно застеленной кровати. На стене над простым латунным изголовьем кровати висит старинная византийская икона, а на ночном столике стоит фотография в рамке. Наверное, Джина. Комната напоминает келью монахини. Или тюремную камеру.
Появляется Билл с двумя бутылками минеральной воды, чистым стаканом и упаковкой печенья и ставит все это на комод, где на аккуратно расправленной вышитой салфетке одиноко лежит расческа.
– А, вот… возьми, тебе пригодится. – Элени достает из кармана ключ и протягивает Биллу. – Это универсальный ключ. Он открывает все двери в доме.
Билл секунду смотрит на ключ, а затем бросает его Йену.
– Держи, приятель, роль стражника не по мне.
– Это единственный универсальный ключ? – спрашивает Йен, разглядывая изделие у себя на ладони.
– У Аргоса их было два, но, когда я приехала, на кухне на крючке висел только один. Второй должен был лежать в ящике рабочего стола, но я его там не нашла. – Элени сурово смотрит на Йена: – Хотите меня обыскать?
– В этом нет необходимости, – отвечает Йен, побледнев. – Не думаю, что вы хотите причинить нам зло, Элени, даже если мы это заслужили. Хочу, чтобы вы знали: мне очень жаль, что я не сумел помочь Джине. Это не оправдание, но в ту последнюю ночь… – Он смотрит на меня, и я знаю, о чем он думает. Увидев его с Аникой на балконе, я оставила в его комнате записку, что больше не хочу его видеть. Остаток ночи он провел у моей двери, умоляя сказать, в чем он виноват. Нам обоим было не до Джины.
Теперь он смотрит в окно: уже светает. Из леса доносится долгий жалобный крик – это кричит маленькая сова Афины, – и Йен оставляет последнее слово за ней. Он молча поворачивается и выходит из комнаты. Следом выходит Билл, и я тоже поворачиваюсь к двери, но слышу, как Элени что-то тихо говорит мне в спину. Я оборачиваюсь проверить, не ко мне ли она обращается: Элени лежит с закрытыми глазами, невнятно бормоча что-то по-гречески. Я не очень хорошо владею новогреческим, но различаю слова «мать» и «защитить». «Она молится, просит защиты у Богоматери», – думаю я и иду к выходу. И лишь у самой двери слова в моем сознании складываются во фразу: «Твоя мать хоть тебя защитила».
Билл говорит, что намерен немного поспать. Я тоже вымоталась, но знаю, что если закрою глаза, то увижу мертвенно-бледное лицо и застывшие глаза Оливии.
Или своей матери.
Поэтому я иду на террасу в поисках Аники, но замечаю ее, проходя мимо дверей библиотеки: она сидит там на полу, склонившись над стопкой бумаг, наводит порядок, нарушенный вчера Оливией.
– Аника, мне нужно с тобой поговорить. Что ты хотела мне сказать, когда приходила в мою комнату, и откуда у тебя этот ключ?
Аника поднимает на меня заплаканные глаза. Никогда не думала, что она так ранима. Как же нас всех потрясла история Элени.
– Какой ключ? – интересуется появившийся в библиотеке Йен.
Аника переводит взгляд с меня на Йена, и вся ее уязвимость куда-то исчезает. Она достает из кармана джинсов ключ и бросает Йену.
– Вот этот. Вчера я нашла его в столе Аргоса и подумала, что он может пригодиться. Пусть будет у тебя, раз ты взялся быть тюремщиком. Кстати, зачем ты посреди ночи бродил по вилле и обыскивал комнату Элени?
– Я услышал, что наверху кто-то ходит, и пошел посмотреть… А там увидел, что дверь в комнату Элени открыта… – смущенно говорит Йен. – Просто хотел проверить, не у нее ли та папка, из-за которой Оливия так расстраивалась.
– Что ж, поздравляю с поимкой «Немезиды», господин морской скаут.
Я с удивлением перевожу взгляд с одного на другую. Дух товарищества прошлой ночи, когда мы все были морскими скаутами, испарился. Аника явно злится на Йена. Конечно, то, как он «разоблачил» Элени, теперь в ретроспективе выглядит жестоко, но в свете ее истории мы все выглядим не очень хорошо. Совершенно очевидно, что в присутствии Йена Аника не станет рассказывать, в чем она собиралась признаться, когда приходила ко мне в комнату. Нужно найти какой-то предлог, чтобы остаться с ней наедине.
– Так, а что мы ищем? – спрашивает Йен, окидывая взором разбросанные папки и бумаги.
– Мы с Майей хотели посмотреть, нет ли здесь каких-нибудь материалов о ее матери, – отвечает Аника, протягивая мне стопку бумаг, и при этом так выразительно смотрит мне в глаза, что у меня не остается сомнений: она тоже хочет избавиться от Йена.
Но у Йена другие планы. Он садится, скрестив ноги, на пол посреди разбросанных бумаг и начинает их перебирать.
– Хорошая идея. А заодно давайте поищем доказательства незаконной деятельности Аргоса. Самое малое, что мы можем сделать для Джины, – это закончить начатое ею дело.
Мы проводим весь день в библиотеке, роясь в бумагах, по очереди дремлем на диване, пьем чай, который Йен готовит на керосиновой плите, и перекусываем нутеллой и крекерами, которые Аника добывает на кухне. Мы перебираем все картотечные шкафы, возвращая на место разбросанные документы и просматривая те, что оставались в ящиках. Мы обыскиваем стол Аргоса и простукиваем деревянные стенки на предмет тайников. Мы достаем и пролистываем каждую книгу в книжном шкафу, ища вложения или пустоты. Мы снимаем со стен гравюры в поисках сейфов.
– Похоже, здесь нет ничего, кроме досье на писателей и художников, которые когда-либо приезжали на этот забытый богом остров, – подводит Йен итоги наших многочасовых трудов, – и мне до смерти надоело читать об их достижениях и стремлениях.
– По логике, Аргос не стал бы держать доказательства незаконной деятельности просто так в картотеке, – говорю я. – Но я надеялась найти хоть что-нибудь о том лете, когда здесь были мои родители. Отец говорил, что идея основать художественную резиденцию Аргосу пришла в голову, когда он выяснил, что на острове нельзя сделать значительных археологических находок…
– Что оказалось ложью, – напоминает Йен. – Должно быть, он нашел эти статуи и глиняную посуду где-нибудь в пещере, и должны были сохраниться свидетельства этих раскопок. – Он встает, оглядывает комнату и раздраженно произносит: – Где-то должен быть сейф! Человек такого положения обязан иметь сейф.
– Но сейф должен находиться в каком-нибудь по-настоящему укромном месте, – говорит Аника. – Аргос возвел эту виллу с нуля, ведь так? Он наверняка устроил в ней тайники.
– Дельная мысль, – соглашается Йен. – Никому не попадался где-нибудь план виллы?
– Мне – нет… – начинаю я, но вдруг понимаю, что да. На стене напротив кресла хозяина висит архитектурный проект виллы Лавиринтос – творения Аргоса, как выражался мой отец. Я снимаю его со стены и кладу на журнальный столик, чтобы было удобнее рассмотреть. Внизу классическими печатными буквами начертано: λαβύρινθος. На плане имеется акварельный набросок экстерьера виллы со стороны моря и поперечный разрез нижних этажей, выбитых в скальном грунте.
– По чертежу видно, что вилла и задумывалась как лабиринт, – говорит Йен.
– Что за самомнение! – восклицает Аника. – Он воображал себя царем Миносом.
– Скорее Минотавром, – говорю я. – Пожирающим молодых людей, которых присылают в качестве дани. Вот кем мы были – художники и писатели, которых Аргос много лет привозил на свой остров и вовлекал в соперничество. Ему нравилось наблюдать, как мы боремся за его благосклонность, точно так же как нравилось наблюдать, как собственная дочь пытается ему угодить. Он действительно был монстром!
Аника изучает схему коридоров на нижних уровнях.
– Знаете, на самом деле это не лабиринт. Добраться до центра можно только одним способом.
– Именно так описывают древние лабиринты, – отвечает Йен. – Смотрите, вот здесь, в углу чертежа, шаблонный фрагмент. Это классический уникурсальный семиповоротный лабиринт.
– О, детектив Пифагор, перед нами классический лабиринт из семи блюд[955], – фыркнув, передразнивает его Аника. – Довольно причудливый способ описать то, что можно увидеть на салфетках для закусок. Кроме того, здесь нет семи блюд. – Она постукивает пальцем по стеклу, покрывающему чертеж. – У нас всего три блюда: легкая закуска, основное блюдо и десерт.
– Видимо, даже Аргос осознавал ограниченность своих возможностей. Раскопки в этих скалах на глубину трех этажей, видимо, стоили уйму денег, а ведь он еще должен был провести археологическое обследование и получить документы, подтверждающие, что на этом месте нет представляющих интерес древних артефактов.
– После всего, что мы узнали об Аргосе, не могу представить, чтобы его это особо беспокоило, – возражает Аника. – Он легко мог подкупить археолога, чтобы получить такое разрешение.
– Можно поискать эту архитектурную фирму. – Я показываю на угол чертежа, где из-под рамки виднеется название фирмы. – В смысле, когда выберемся отсюда.
Йен вглядывается в буквы, от которых видна лишь малая часть.
– Не могу прочитать. Давайте снимем рамку.
Я переворачиваю чертеж, и мы начинаем разгибать металлические зубцы, удерживающие картонную заднюю стенку. Затем Йен приподнимает ее, и в этот момент на пол что-то падает. Я наклоняюсь и поднимаю фотографию размером примерно двадцать на двадцать пять сантиметров – групповой снимок над археологическим раскопом. Я вглядываюсь в лица людей, и у меня сжимается сердце. На снимке моя мать: футболка и джинсы, на загорелом носу россыпь веснушек, длинные волосы заплетены в косички, улыбка на молодом лице. Она стоит между моим отцом – тоже невероятно молодым, в брюках цвета хаки и рабочей рубашке, совсем не похожим на того чопорного профессора, каким я его помню, – и Аргосом. Бритая голова последнего блестит на солнце, он улыбается и смотрит на мою мать таким хищным взглядом, от которого у меня мурашки бегут по коже – возможно, оттого, что она, судя по всему, даже не подозревает об этом.
Элени говорила, что в присутствии Аргоса трудно было обращать внимание на кого-либо другого; но мои будущие мать и отец смотрят только друг на друга.
– Это мой отец, – произносит Йен, указывая на молодого худощавого мужчину, стоящего на коленях в первом ряду группы. Тот указывает на некий предмет в земле.
– А это, наверное, другие студенты Американской археологической школы, – говорит Аника. – Элени права, Аргосу нравились молодые и хорошенькие. О, а вот и сама Элени. Посмотрите, какой она была красивой! Как молодая Мелина Меркури!
Юная Элени на этой фотографии действительно потрясающе красива – до того, как Аргос разрушил ее жизнь и собственная дочь у нее на глазах впала в деструктивную одержимость. Но мое внимание привлекает то, что находится под ногами у Клайва Дэвиса. Это археологический раскоп с пересекающими его нитками разметки. А из земли выглядывает частично выкопанная амфора…
Наклонившись, я всматриваюсь в снимок.
– Подайте мне вон ту лупу со стола, пожалуйста.
Йен протягивает ее мне, я навожу стекло на амфору и вижу крылатую фигурку. Я узнала бы ее где угодно, потому что в течение последних пятнадцати лет видела каждый день в нашем Музее античности. Это богиня раздора Эрида, которая подбрасывает яблоко на свадебное торжество Пелея и Фетиды. Это она, Свадебная ваза, которая якобы была собрана из осколков, купленных у официальных дилеров. Здесь она наполовину засыпана землей, но целехонькая лежит у ног моего отца. Это неопровержимо доказывает, что мой отец знал не только то, что Свадебная ваза была найдена здесь, но и то, что она была при этом целой.
– Это доказывает, что Аргос занимался незаконным присвоением исторических ценностей, так? – спрашивает Аника.
– Не совсем, – отвечает Йен. – Фотографию можно было сделать где угодно.
– А статуи и вазы в гроте?
– Мы не знаем точно, откуда они, – говорю я и показываю на фотографии размытую линию горизонта на заднем плане: – Это похоже на гребень за виллой, но сложно сказать наверняка. Но если все так и есть, то статуи и Свадебная ваза были найдены, когда Аргос проводил раскопки для расширения виллы. Хотела бы я знать, какой археолог после этого дал разрешение на ее строительство!
– Тот, кого легко было подкупить, – говорит Йен. – Смотрите, на обратной стороне чертежа что-то нарисовано.
Мы с Аникой наклоняемся, чтобы рассмотреть рисунок, но бледные карандашные линии уже почти неразличимы. К тому же мы просидели в библиотеке весь день, близятся сумерки, а электричества нет. Мы выносим чертеж на террасу, освещенную последними лучами закатного солнца.
– А вот и вы, – говорит Билл, появляясь с подносом сыра и оливок. – Я уже думал, что вы трое пополнили список жертв. Что это у вас – карта острова сокровищ?
– План виллы, – отвечает Йен, разглаживая чертеж обратной стороной вверх на длинном столе. Аника подбирает несколько кусочков мрамора и ракушек в саду камней и прижимает ими бумагу. – А на обратной стороне оказался карандашный рисунок, который мы хотим рассмотреть повнимательнее.
– Похоже на одну из игр, которые бывают на салфетках в закусочных, – говорит Билл, взглянув на чертеж через плечо Йена. – Надеюсь, ты не хочешь сказать, что я готовлю как в закусочной – хотя в хорошей закусочной нет ничего плохого.
– Билл, – с укором произносит Аника, – хочу, чтобы ты знал: это классический древний лабиринт, будь он в семь этажей проклят.
– Пусть будет проклят, правильно, – соглашается Билл. – Я бы не хотел в таком заблудиться. Где он расположен?
– Думаю, где-то здесь, – говорит Йен.
План больше похож на карандашный набросок виллы: те же три этажа в виде лабиринта. Но, в отличие от чертежа на другой стороне, здесь под самым нижним этажом имеются дополнительные уровни, уходящие вглубь скалистого утеса. В центре чертежа изображена голова быка – Минотавра.
– Ничего похожего я здесь не встречал, приятель, – говорит Билл.
– Это может быть просто фантазия, – предполагаю я. – Аргос просто был одержим идеей лабиринтов. Что он там говорил про них?
– Мы все должны пройти лабиринт… – вспоминает Йен, – чтобы «познать свою истинную сущность».
– А «минотавр более чем оправдывает существование лабиринта», – добавляю я.
– По-моему, это уже Борхес, – откликается Йен.
– А по-моему, это чушь собачья, – говорит Билл. – Держу пари, Аргосу просто нравилось думать, что его вилла стоит поверх древнего лабиринта, а он – восседающий на вершине призовой бык.
– А вдруг это правда? – произношу я и чувствую, как от пальцев ног к макушке пробегает дрожь, как будто далеко внизу подо мной что-то завибрировало. Я смотрю себе под ноги, внутренне готовясь к тому, что подо мной сейчас разверзнется земля и всех нас поглотит некая голодная пасть на дне зияющей пропасти, – и вскоре ловлю себя на том, что мой взгляд блуждает по линиям мраморного покрытия.
– Это и есть лабиринт, – говорю я, указывая на узор из черного и белого мрамора.
– В здании такой же узор, – откликается Аника. – Помню, когда я выпивала лишнего, у меня всегда кружилась голова при взгляде на пол.
– Да, ну и что? – отвечает Билл. – Мы знаем, что Аргосу нравился этот узор. Он здесь на всем: на тарелках, столовом серебре, дверных табличках. Элени говорит, он верил в то, что узор приносит удачу.
– Элени! – Ко мне вдруг возвращается то тревожное чувство, которое посетило утром, и я спрашиваю у Билла: – Ты не проверял, как там она?
– Я подумал, что мы ей и так надоели и ей нужно немного поспать. Да я и сам дрых весь день.
– Дай мне ключ, пожалуйста, – прошу я Йена. Шагнув с террасы в здание виллы, я чувствую, как по спине у меня ползут мурашки дурного предчувствия, а также осознания, что я сейчас иду по лабиринту. Все мы ходили по нему с того самого момента, как ступили на этот остров, – нет, даже раньше: с той минуты, когда получили приглашение со знаком лабиринта. Вот он опять, на бронзовой табличке на двери. Я одновременно стучу в дверь, вставляю ключ в замок и зову Элени – и голос у меня при этом такой же жалобный, как у маленькой совы, что кричит здесь по утрам. Как мы могли оставить ее на весь день одну? Прямо как в немудрящем ужастике…
Открыв дверь, я вижу, как Элени поднимается с постели.
– Ох, слава богу, а то я что-то испугалась…
– Что я покончила с собой? – спрашивает она, крестясь. – Не сомневаюсь, что именно этого хотела ваша «Немезида». Вот что я нашла под подушкой. – Она показывает янтарный флакончик с таблетками, на этикетке – имя Оливии Нокс.
– Как?..
– Кто-то решил, что меня нужно немного подтолкнуть. И да простит меня Бог, эта мысль не покидала меня с тех пор, как дочь пропала без вести. Но я лежала тут и думала о ней… – Взгляд Элени падает на фотографию на ночном столике. Снимок сделан, кажется, тем самым летом, когда мы были здесь. Джина сидит на террасе в окружении мраморных колонн на фоне моря, ее лицо залито золотистым светом, она улыбается в камеру – улыбается своей матери, которая, очевидно, ее фотографировала. В выражении ее лица есть некое упрямство:
– Я тоже так думаю. – Я осторожно кладу руку на плечо Элени. – И, кажется, я знаю где.
Мне не приходится уговаривать Элени выйти на террасу. Мы решили никому не говорить о пузырьке с таблетками, который она нашла у себя под подушкой. Если «Немезида» все еще среди нас, пусть остается в неведении о том, что этот трюк раскрыт. Элени сменила свою униформу на белые брюки и красную блузку из газового полотна, в которых она выглядит моложе и как-то более дерзко. На террасе на нас поднимаются три пары глаз, и я встречаю эти взгляды, ища в них удивление. Но они, кажется, все удивлены – тому, что Элени присоединяется к нам, или тому, что она еще жива, – трудно распознать.
Неужели я действительно готова допустить, что «Немезида» – это Йен или Аника? Я бы скорее поверила, что это Билл… но Билл приехал в Грецию всего несколько дней назад, а Йен и Аника в это время уже были где-то поблизости. К тому же у Аники оказался универсальный ключ. Но какой у нее мог быть мотив убить Аргоса? Йен – тот в самом деле терпеть Аргоса не мог. Хорошо ли я знаю Йена, в конце концов? К тому же прошло столько лет…
Ощущение такое, что мозг мечется по лабиринту подозрений и сомнений. «
В ответ я пытаюсь сосредоточить внимание на рисунке лабиринта, который лежит на столе. А Элени берет в руки фотографию, которую мы оставили рядом.
– Я помню, когда был сделан этот снимок, – говорит она. – Какие мы все были молодые!
– Вы помните, когда нашли эту амфору?
– Да, конечно, – отвечает она. – Все были так взволнованы, особенно твой отец. Он сказал, что это находка мирового значения.
Я слышу в ее голосе профессорские нотки моего отца. Только не могу себе представить, чтобы мой отец не предал огласке эту находку и позволил обнаруженным здесь произведениям искусства уйти в частные руки, не став достоянием общественности.
– Где ее нашли? – спрашиваю я.
Элени оглядывает террасу и показывает вниз.
– Вот здесь. Прямо перед старой фермой, которую Аргос снес, чтобы освободить место для постройки виллы.
– Но как же Аргос смог продолжить строительство на этом месте? – спрашивает Йен. – Разве не проводились государственные археологические изыскания?
Элени кивает и показывает на какого-то молодого человека на фотографии.
– Вот государственный археолог. Впечатлительный молодой человек, новичок в этой работе. Уверена, ему хорошо заплатили, чтобы он засвидетельствовал все, что велел Аргос.
– Вы не помните, что еще нашли во время строительства и как глубоко копали? – Я провожу пальцем по линиям, уходящим вглубь скалы. – Они нашли лабиринт?
Элени долго смотрит на узор, и мне начинает казаться, что она тоже заблудилась в лабиринте. Она встряхивает головой, словно избавляясь от попавшей в уши воды.
– Тем летом Аргос отослал меня в Афины пораньше, чтобы я подготовила ему зимние апартаменты и проводила студентов обратно в археологическую школу. Он сказал, что они больше не нужны. Находка амфоры, по его словам, была счастливой случайностью; ее якобы привезли и закопали пираты в восемнадцатом веке. Он нанял бригаду для завершения строительства виллы и отослал всех лишних людей. Из этой группы остались только твои родители, Майя, и твой отец, Йен. На следующее лето, когда я вернулась, строительство виллы было уже завершено. Архитектура здания меня как-то сразу удивила: вместо того, чтобы строить вверх, Аргос строил вниз – два этажа были утоплены ниже уровня террасы. Но он сказал, что не хочет портить ландшафт.
– Прямо как какой-нибудь скромный защитник окружающей среды, – фыркает Билл.
Терраса, отделанная мрамором с черно-белым узором, тянется до самого края утеса, совпадающего с линией горизонта, где несколько элегантных колонн обрамляют вид на море и небо. Невысокое белое здание виллы уютно устроилось на лесистом склоне горного хребта. Со стороны вилла выглядит если не скромно, то просто и изящно.
– Неприметность может быть способом избежать внимания властей, – замечаю я. – Спрятав часть здания под террасу, он сделал его визуально меньше.
– А заодно спрятал все, что они здесь раскопали, – говорит Йен, изучая рисунок. – Где-то я видел нечто похожее…
– Конечно, – говорю я. – Похоже на тайный лабиринт в последней книге твоего отца про детектива Пифагора…
– В последнем детективе Йена про Пифагора, – поправляет Аника и, заметив удивленный взгляд Билла, добавляет: – Ой, прости, Йен, я нечаянно выдала твой секрет.
– Так ты сам писал эти книги? – уточняет Билл. – Респект, приятель, у тебя здорово получается. Я читал эту книжку. Ты сам придумал этот тайный лабиринт?
– Нет, – признается Йен. – Идею я нашел в старых записных книжках отца. Я думал, что это наброски книги, которую он так и не собрался написать. Я показал ему план лабиринта, когда у него был период просветления сознания, но он так разволновался, что я сразу пожалел об этом. «Держись подальше от этого лабиринта, – сказал он. – Однажды пройдя по нему, ты уже не сможешь из него выбраться. Лабиринт останется в тебе». – От нахлынувших эмоций Йен замолкает, стиснув зубы, затем добавляет: – Отец продолжал водить пальцем по ходам лабиринта даже после того, как я убрал рисунок. У меня было ужасное чувство, что он сам продолжает бродить в нем, запертый в лабиринте собственного сознания.
Я вздрагиваю и протягиваю руку, чтобы как-то поддержать Йена, но Элени опережает меня.
– Я помню, он был добрым человеком, твой отец. Может быть, слишком добрым, чтобы противостоять влиянию Аргоса.
– Как ты думаешь, – обращается к Йену Аника, – может быть, он нарисовал этот план скрытого лабиринта, потому что видел его здесь? Потому что Аргос построил его тем летом?
– Это было бы выдающимся инженерным достижением даже для такого богача, как Аргос, – скептически произносит Билл.
– Возможно, ему не пришлось строить лабиринт, – говорю я, глядя на план. – Может быть, он его нашел…
– Ты хочешь сказать, что они наткнулись на древний лабиринт, встроенный в скалу? – спрашивает Йен. – Это была бы потрясающая находка.
– Да, на таком открытии можно было сделать карьеру. – Я вспоминаю, что отец всегда говорил о великих археологах – Генрихе Шлимане, Артуре Эвансе, Карле Блегене – с какой-то тоской в голосе, и вновь удивляюсь, как он мог оставить в безвестности такую находку.
Она здесь, прямо у меня под ногами.
Я снова опускаю взгляд на запутанный черно-белый узор мраморного пола. Центр этого лабиринта находится под стулом во главе стола, где всегда сидел Аргос.
– Что ты делаешь? – спрашивает Аника.
– Иду по лабиринту.
Пройдя по семи петлям, выложенным плиткой на полу террасы, я оказываюсь у сводчатого входа в здание виллы. Пол в коридоре сделан из черно-белой плитки, выложенной геометрическим узором; по краям – уменьшенные копии лабиринта, а посередине – дорожка из ромбиков. Этот узор всегда казался мне каким-то закрученным, а теперь, после хождения кругами по террасе, у меня ощутимо кружится голова. Я закрываю глаза, но узор никуда не исчезает.
Содрогнувшись от этой мысли и открыв глаза, я вижу ромбовидную дорожку уже в новом свете.
– Это стрелки, – говорю я, делая шаг вперед и увлекая за собой остальных. Пройдя по первому этажу, я спускаюсь на второй, затем – на третий и отмечаю про себя, что каждый из них – это очередной уровень, очередной круг лабиринта. Дорожка из ромбов проходит мимо моей комнаты и заканчивается в тупиковом конце коридора, у последней, запертой двери. На ней серебряная табличка с уже знакомым узором в виде лабиринта. Я пытаюсь вспомнить, видела ли я когда-нибудь эту дверь открытой, но не могу.
– Что здесь находится? – спрашиваю я у Элени.
– Не знаю, – отвечает та. – Эта дверь всегда была заперта.
Универсальный ключ все еще лежит у меня в кармане. Я достаю его и вставляю в замочную скважину. Он поворачивается, но замок не открывается.
– Это единственная дверь на вилле, к которой не подходит универсальный ключ? Видимо, за ней что-то такое, что Аргос не хотел никому показывать. Где может храниться ключ от нее? – Я обращаюсь к Элени, но отвечает Аника.
– Попробуй вот этим. – Она протягивает мне ключ и в ответ на мой вопросительный взгляд пожимает плечами. – Нашла у Аргоса в столе.
На рукоятке ключа тоже выгравирован узор в виде лабиринта. Я вставляю ключ в замочную скважину и поворачиваю его; замок щелкает, я толкаю дверь, и она открывается. На нас налетает волна теплого влажного воздуха, который словно томился в ловушке и ждал, когда его выпустят. Пахнет солью и серой, как…
– Пахнет, как в гроте, – подтверждает Аника. – И – слушайте!
Из темноты, откуда-то из недр земли доносится низкий заунывный стон и вторит сам себе эхом. Он похож на вой чудовища, запертого в скале, как Минотавр.
– Похоже на шум ветра в гроте. – Йен направляет луч фонарика в темноту и освещает вырубленный в скале длинный туннель. – Подземный ход, видимо, тянется до самого моря. Ты нашла лабиринт.
– Выходит, все это время – все то лето и последние два дня – мы спали по соседству с
При одной мысли об этом я содрогаюсь. Ощущение такое, как будто открыл шкаф у себя в спальне – и видишь портал в ад. Потому что туннель за дверью производит именно такое впечатление: перед тобой не археологическая достопримечательность вроде парижских катакомб или погребенных городов Помпеи и Геркуланум, а проход в преисподнюю.
– Очевидно, они нашли вход в этот туннель, когда рыли котлован под виллу. – По напряжению в голосе Йена чувствуется, что интонации бесстрастного ученого ему даются с трудом. – Полагаю, Майя, ты была права, когда сказала, что статуя Персефоны в гроте наводит на мысль, что это могло быть местом какого-то древнего мистического обряда.
– О каком мистическом обряде речь? – осведомляется Билл. – Что-нибудь вроде древнегреческой версии «таинственного ужина в театре»[956]? Потому что я участвовал в парочке таких представлений, и, должен сказать, они могут быть довольно страшными. Одному пенсионеру из Флориды так не зашла «Смерть от шоколадного мусса», что организаторы попали на большие бабки!
– Древние мистические обряды – это не совсем театрализованное представление, – отвечаю я, пользуясь возможностью переключиться в «режим ученого». – Хотя это была своего рода постановка. Например, инсценировка, как Аид похитил Персефону в свое царство мертвых, а убитая горем Деметра искала дочь и вернула в мир живых.
– Эту историю даже я знаю, – вставляет Аника. – Деметра решила: пусть весь мир горит огнем, пока мне не вернут дочь. Но все-таки вернула ее?
– Зевс послал за ней Гермеса, но, поскольку Персефона съела шесть гранатовых зерен, ей приходится возвращаться в подземный мир на шесть месяцев в году. Мистические обряды воспроизводили схождение в загробный мир за Персефоной. Считалось, что посвященные должны испытать страх смерти и получить знание, которое он приносит.
– В общем, как путешествие буквально в ад, – подытоживает Аника.
– И обратно, – добавляет Йен. – Возвращение – это немаловажная часть. Идея заключалась в том, что, встретившись лицом к лицу со своей смертью, становишься просветленным.
– «Она была бы хорошей женщиной, если бы кто-нибудь рядом стрелял в нее каждую минуту ее жизни», – произносит Аника.
– Это кто тут балуется цитатами? – с удивлением произношу я.
– Цитировать Фланнери О’Коннор – это совсем не то, что целыми днями болтать на латыни и греческом, – отвечает она, не отрывая глаз от входа в подземелье. – Это место не похоже на костюмированную инсценировку смерти.
– Оно похоже на самую настоящую смерть, – соглашается Элени.
– Так что, закроем дверь, запрем на замок и выбросим ключ? – предлагает Билл.
Это было бы, наверное, самым разумным решением. Из туннеля струится поток воздуха, он теплый и зловонный, как дыхание монстра – пожирателя трупов, поджидающего новые жертвы. За те несколько минут, что мы простояли у двери в подземелье, тьма словно сгустилась и подступила ближе, она потихоньку выползала из коридора и обволакивала нас, ища путь в сердце каждого.
Не это ли случилось с моей матерью? Неужели с ней здесь произошло то страшное, что сломало ее рассудок? Что-то настолько ужасное, что отец молчал об этом лабиринте всю жизнь?
– Мне кажется, она там, – вдруг произносит Элени.
Я оборачиваюсь к ней в полной уверенности, что она каким-то образом прочла мои мысли и говорит о моей матери. Но, увидев выражение ее лица, я понимаю, что она имела в виду другое.
– Джина, – продолжает она. – Когда она в тот последний вечер уходила из библиотеки, то обещала найти доказательства, что Аргос занимается расхищением древностей. Я думаю, она пошла сюда.
– Но как она могла узнать об этом месте? – спрашивает Аника.
– Она проводила здесь каждое лето и постоянно слонялась без дела, пока я работала. Должно быть, в какой-то момент она увидела, как Аргос заходит в эту дверь. Ее последние слова ему – что она собирается показать всему миру, кто он такой. Мне кажется, она вошла сюда… – Голос Элени срывается, она всхлипывает. – И больше уже не вышла. Наверное, она здесь погибла.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, что, даже если Джина действительно спускалась в лабиринт, она не могла там остаться: я же видела, как она покидала остров. Но, встретившись взглядом с Элени, я вижу в ее глазах страстное желание узнать, что случилось с ее дочерью. Похожим желанием охвачен и Йен.
– Я должен пойти туда, – говорит он. – Я должен узнать, что увидел там мой отец.
– А мне нужно узнать, что случилось там с моей матерью, – киваю я и, обернувшись к Элени, продолжаю: – И с вашей дочерью.
Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы надеть что-нибудь потеплее и попрочнее (а под низ – купальник на случай, если мы доберемся до грота), а Йен отправляется искать веревку и фонари. Аника идет за мной и пытается отговорить.
– Мне кажется, тебе не стоит туда идти. Ты даже не представляешь, на что ты там можешь наткнуться. Там могут быть обвалы, бездонные пропасти и… летучие мыши!
Последнее из ее предположений меня смешит.
– Я не боюсь летучих мышей.
– А надо бы! Я слышала, одна женщина в Греции оказалась запертой в пещере с этими тварями и сошла с ума. Остаток жизни она провела в монастыре.
– Аника, – твердо говорю я, – это сюжет романа Сидни Шелдона, который мы нашли на вилле пятнадцать лет назад и читали по очереди. – Я беру ее за руки, заглядываю в глаза и вижу, что она по-настоящему испугана. – Чего ты так боишься? Что «Немезида» – это Йен и он меня убьет? Или что это Билл и он в наше отсутствие убьет тебя и Элени?
– Нет, – отвечает она. – Я знаю, что это не Билл и не Йен, потому что… это я.
– Что?
Аника опускается на мою кровать, роняет голову на руки и рыдает. Я сажусь рядом с ней и, дождавшись, когда рыдания стихнут, протягиваю ей салфетки из коробки на ночном столике. Взяв себя в руки, она начинает говорить, глядя не на меня, а куда-то вдаль.
– Я приехала сюда две недели назад, чтобы поговорить с Аргосом.
– Ты… что? Зачем?
– Сразу после того, как он купил «Полсон Пратчетт», мой контракт с издательством был расторгнут, – смущенно говорит Аника. – Я подумала, что он, должно быть, имеет к этому какое-то отношение и при желании мог бы заставить их восстановить контракт.
– Почему ты решила, что у него может возникнуть такое желание?
– Не знаю! – всхлипывает она. – Я была в отчаянии! И Аргос, казалось, откликнулся. Сказал, что да, он будет рад, если я навещу его на острове, что он с большим интересом следит за моей карьерой… Но когда я приехала, он с большим интересом расспрашивал про вас с Йеном.
– О чем это он тебя расспрашивал?
– Ну поддерживаю ли я связь с вами, мы ведь так дружили когда-то… Продолжаете ли вы с Йеном переписываться – не в курсе ли я об этом… Читала ли я последнюю книгу про детектива Пифагора… Что ты рассказывала мне о своей матери… Он даже спрашивал, не ты ли меня подослала…
– С какой стати? С чего он это взял?
– Не знаю. Сказать по правде, мне показалось, что он… спятил. Плел что-то про фурий, которые ночью возвращаются на родной насест, про Немезиду, которая наконец-то его нашла… Даже спрашивал, не я ли та самая Немезида, что пришла отомстить, потому что… – Аника замолкает и, опустив голову, смотрит себе на руки.
– Почему?
– Потому что меня тоже изнасиловали, – говорит она, поднимая на меня глаза. – И когда я спросила его, откуда он это узнал, он ответил, что это ты ему рассказала.
– Я никогда… – начинаю я, но потом вспоминаю то финальное собеседование. Когда Аргос сказал, что в Анике что-то не так, я ответила, что ей трудно справиться с тем, что случилось с ней в колледже. – Я не говорила, что тебя изнасиловали. Я сказала только, что в колледже с тобой случилось что-то плохое, и он догадался.
– Прости меня, Аника. Я не хотела выдавать твою тайну.
Она криво улыбается.
– Это все Аргос. Он пробуждал в нас все самое худшее. Услышав, что это ты ему про меня рассказала, я пришла в ярость – на тебя, на него, на саму себя за то, что не смогла противостоять ему. И толкнула его. Он ударился головой об угол алтаря, но умер не сразу. Напоследок еще посмеялся надо мной и проговорил…
– Что?
– Что последнее слово все равно останется за ним.
– Что он хотел этим сказать?
– Я тогда не поняла! Вернулась на виллу… я собиралась позвонить в полицию, клянусь! Но когда дошла до библиотеки, чтобы вызвать по радио яхту, меня охватил страх: как я буду объяснять греческой полиции, что я здесь делаю и что случилось с Аргосом, и как это будет выглядеть. Я подумала, не это ли он имел в виду, когда говорил, что последнее слово останется за ним. Он знал, что меня обвинят в убийстве. Поэтому я сбежала. Яхта ждала меня у причала, и я вернулась на Скиатос.
– А приглашения?
– Приглашение мне пришло через несколько дней – и не на нью-йоркский адрес, а в отель на Скиатосе, – хоть я и не говорила Аргосу, где остановилась! Возможно, он разослал их еще до того, как я приехала на остров, но мне какое-то время даже казалось… – В глазах Аники появляется ужас. – Казалось, что он, может быть, вообще не умер. Может быть, он не может умереть. Бессмертен, как греческий бог.
– Ой, Аника, – восклицаю я, вполне представляя ее состояние.
– Вернуться сюда одна я не могла. Я должна была знать, что вы с Йеном тоже приедете. Прости. Мне не следовало тащить тебя сюда.
– Да ладно… ты же не знала, что тут случится.
– Поверь, к смерти Сиднея и Оливии я не имею никакого отношения. Телефон и рацию я не разбивала и не портила лодку – наверное, Сидней сам повредил ее, когда тащил по камням.
У Аники такой несчастный вид, что я не могу не посочувствовать. Я беру ее за руку и начинаю успокаивать.
– Я тебе верю. Это могли быть несчастные случаи. И не твоя вина, что Аргос разослал приглашения и издевался над тобой. Вот сволочь! Он просто не знал, на кого напал, вот и получил по заслугам.
– Или знал, – отвечает она. Ее рука холодна как лед.
– Что ты имеешь в виду?
– С тех самых пор, как мы сюда приехали, меня не покидало жуткое ощущение, что он все это спланировал заранее – вплоть до собственной смерти – и что мы все это время играли в его игру.
Мы встречаемся с Йеном у входа в лабиринт. Он снарядился, как настоящий спелеолог: захватил два налобных фонаря, запасные батарейки, рюкзак с запасом воды и большой моток веревки. Я взяла с собой чертеж лабиринта.
– Если вы через час не вернетесь, мы пойдем за вами, – говорит Билл.
– Как мы узнаем, где их искать? – спрашивает Элени. – Там могут быть ответвления. – Она скорбно смотрит в зияющую дыру, наверное, представляя, как ее дочь уходит в этот мрак. – Человек может блуждать там вечно.
Ужасная мысль. Вой, доносящийся из туннеля, похож на крики заблудших душ. А вдруг так оно и есть?
– Вот, – говорит Аника, сжимая мою руку. Она обвязывает мне запястье шнурком, похожим на браслеты дружбы, которые мы делали во время отдыха пятнадцать лет назад: голубой глаз
– Нить Ариадны! – гордо произносит она понятие из античной мифологии, но тут же смущенно добавляет: – Только я не помню, почему она так называется…
– В честь того клубка ниток, который Ариадна дала Тесею, чтобы он мог найти выход из лабиринта после того, как убьет Минотавра, – объясняю я. – Впоследствии это выражение приобрело значение «путеводная нить», «средство, помогающее найти выход».
– Спасибо, профессор этимологии, – усмехается Аника, потом обнимает меня и шепчет на ухо: – Будь осторожна и помни, что я говорила.
«Мы все это время играли в его игру», – вспоминаю я ее слова. Очень страшно уходить во тьму с мыслью, что следуешь по маршруту, проложенному мертвецом. Но в этом и заключались мистические обряды – следовать за мертвецом в подземный мир. Должно быть, Элени пришла в голову та же мысль, потому что она протягивает руку и кладет мне в ладонь что-то холодное и металлическое. Это золотой браслет с подвеской
– У нас были одинаковые браслеты, – говорит она. – Возьми мой, и если найдешь такой же, то поймешь, что это она. – Я сжимаю ее руку и кладу браслет в карман. Потом поворачиваюсь и иду вслед за Йеном в темноту.
Туннель уходит вниз на несколько метров, затем делает поворот. Здесь Йен останавливается и направляет луч фонарика на стену.
– Посмотри-ка.
Я вздрагиваю от неожиданности: луч выхватывает из мрака чье-то лицо, обращенное прямо к нам: глаза расширены от страха, рот открыт в беззвучном крике. Краска выцвела и потрескалась, изображение едва различимо, но выражение ужаса до сих пор чувствуется, причем буквально.
– Посвященная, – произносит Йен, обводя фонариком фигуру в белой накидке. – Очевидно, мы должны представить себя в числе сонма мертвых, спускающихся в подземный мир, и ощутить их страх. – Он произносит эту речь со спокойной уверенностью ученого, но по лучу фонарика, которым он обводит изображение множества охваченных ужасом лиц, я вижу, что рука у него дрожит.
– Что ж, это им удалось, – отвечаю я и оглядываюсь на выход: тусклый отсвет его брезжит, кажется, уже где-то далеко. Я слегка дергаю за шнурок, и Аника подергивает его в ответ. Йен тоже смотрит в сторону двери и хмурится.
– Мне не нравится, что Аника и Элени остались с Биллом, – произносит он тихо, словно опасается, что Билл может услышать. Не исключено, что и может; кто знает, как распространяется звук в этих туннелях?
– Если тебя беспокоит мысль, что Билл – «Немезида», кажется, я могу тебя успокоить.
– Я знаю: его не было в Греции.
– Не только. – Вряд ли Анике понравится, что я не сохранила в тайне ее историю, но Йен заслуживает того, чтобы его успокоить, поэтому я рассказываю ему все. Он смотрит на меня смущенно.
– Меня бы рассердило, что она не поступила разумно и не обратилась сразу к властям, но… если бы она это сделала, мы с тобой не приехали бы сюда и мне не представилась бы возможность объяснить тебе, что произошло пятнадцать лет назад.
– Я тоже этому рада, – улыбаюсь я в ответ. – Но не понимаю, зачем Аргос перед смертью разослал все эти приглашения. Зачем ему это понадобилось?
– Я думал об этом. Боюсь, что это из-за меня.
– Из-за тебя?
– Ты говоришь, он спрашивал, читала ли Аника последнюю книгу про Пифагора?
– Да, но…
– Дело в том, что три недели назад я отослал экземпляр последнего детектива Аргосу. Отец всегда так делал, и я не хотел, чтобы Аргос узнал про его болезнь. Аргос каждый раз присылал в ответ электронное письмо, где сообщал, что получил книгу, и поздравлял с публикацией, но на этот раз он написал: «Я думал, мы договорились забыть про лабиринт».
– Что он имел в виду?
– Тогда я не понял, но теперь думаю, что Аргоса разозлило упоминание лабиринта в книге. Я использовал отцовские записи, которые считал просто идеями для книги, но теперь вижу, что это было описание реально существующего места. Должно быть, Аргос подумал, что эта публикация – своего рода завуалированная угроза.
– Ты ответил на его письмо?
– Я не знал, что написать. Пытался поговорить на эту тему с отцом, но тот страшно разволновался. Он сказал… – Йен на некоторое время замолкает, и мне начинает казаться, что он не хочет выдавать мне какую-то тайну лабиринта, которой поделился с ним отец. Но причина его колебаний оказывается для меня совершенно неожиданной. – Он сказал: «Элизабет заблудилась в лабиринте и уже не вернулась».
– Но она же вернулась, – возражаю я дрогнувшим голосом, как будто сама не вполне в этом уверена. – Конечно, мама вернулась. Иначе меня бы на свете не было.
– Так я ему и сказал. Я решил, что он что-то путает, но отец твердил свое: «В середине лабиринта Элизабет повстречала монстра. А если повстречаешь монстра, он останется в тебе навсегда».
– Это… – начинаю я.
– Ужасно, знаю. Прости, я не хотел тебе говорить. Если хочешь вернуться… – предлагает Йен, глядя на доносящийся от входа тусклый свет.
– Нет, – отвечаю я. – Тогда мы вернемся к исходной ситуации. Мы должны убедиться, что здесь никто не прячется. Если мама нашла здесь что-то, что свело ее с ума, я хочу знать, что это такое. Если Аргос не хотел, чтобы твой отец и мой рассказывали о лабиринте, значит, он прятал здесь что-то очень важное. Мне надоело играть в его игры. У меня такое чувство, что вся моя жизнь была основана на лжи и кто-то дергал за ниточки… – Тут я вспоминаю про бечевку на запястье и со смехом показываю ее Йену. – Я хочу знать правду, и я чувствую, что она где-то здесь.
– Ладно, – говорит он и направляет луч фонарика в глубину длинного наклонного коридора. – Если уж спускаться в ад, то вместе. И чтобы ты знала – вот что я захватил с собой. – Он достает из заднего кармана джинсов бронзовый кинжал. В свете фонариков я различаю выгравированное на лезвии слово «НЕМЕЗИДА».
– А, это ножик Аргоса для вскрытия писем. Подходящий. Помнишь, как он все время вертел его в руках во время собеседований?
– Я при этом боялся, что Аргос метнет его в меня за мою писанину. «Пиши как мужчина, – сказал он однажды, нацелив острие мне прямо в яремную вену, – или закончишь тем, что будешь стряпать пошлую беллетристику, как твой отец». По-моему, он был прав.
– А мне нравится, – отвечаю я. – Особенно последние две книги. В изгнании Пифагор стал как-то скромнее и перестал быть таким непогрешимым. Я должна была догадаться, что это ты написал. Во время чтения я прямо слышала твой голос… Кстати, в последней книге детектив узнает, что король убил свою королеву, потому что она влюбилась в его доверенного советника. Это было в набросках твоего отца?
– Кое-что было. Помимо плана лабиринта отец нарисовал треугольник. Конечно, из-за теоремы Пифагора в его книгах часто встречались треугольники, но на этом он написал три имени – короля, королевы и консула, – и я так понял, что он собирался написать о любовном треугольнике между этими персонажами. А кроме того… – продолжает Йен, искоса взглянув на меня, – я думал о нас троих – ты, я и Аника – и пытался понять, с чего ты взяла, что я изменил тебе с ней.
– Я же сказала, я подслушала ваш разговор на балконе – и видела, как вы целовались!
– Да, вот только… что еще ты помнишь о нашей последней ночи на острове?
– Ты имеешь в виду – до того, как я увидела вас с Аникой? Да как-то смутно… Мы много выпили за ужином. Аргос тогда выставил свой неприкосновенный запас.
– Вот-вот! Он называл этот напиток
– Я бы не удивилась, если так. Судя по ощущениям, что-то очень сильное.
Я вспоминаю, как мы в последний вечер все собрались на террасе. Аргос надел белую льняную тунику, в которой был похож на священнослужителя, мы с Аникой – бело-голубые газовые платья, купленные на Скиатосе. «Богини готовы», – произнес Аргос, когда мы вместе вышли на террасу. А потом бросил взгляд на Джину, которая была в своих обычных джинсах и худи, и что-то добавил.
– Ты помнишь, что он сказал Джине, когда мы вышли на террасу? – спрашиваю я.
– Я не обращал внимания на Джину. Я смотрел на тебя. В тот вечер ты действительно была похожа на богиню.
– Ты, наверное, перебрал «зеленой нимфы», – краснея, отвечаю я и закрываю глаза, пытаясь вызвать в памяти ту сцену. Вот Аргос поворачивается к Джине, его губы кривятся в жестокой усмешке… – «И их служанки тоже». Вот что он сказал собственной дочери. Бедная Джина. Она сдулась, как проколотый воздушный шарик. Затем Аргос пересказал историю о Сцилле, дочери царя Ниса, которая предала отца, когда в его владения вторгся царь Минос.
– Отрезала фиолетовую прядь волос, которая придавала ему силы, – добавляет Йен. – А помнишь, что Аргос говорил о женском коварстве?
– И вспомнил, что Миноса, в свою очередь, предала его дочь Ариадна: помогла Тесею убить Минотавра? Помнится, я удивилась, с какой стати он заговорил о дочерях, предающих своих отцов.
– Мне тогда показалось, что он имеет в виду тебя, – вдруг говорит Йен.
– Меня? Но я же не его…
– В переносном смысле. Ты дочь его друга, и он выделял тебя из всех нас. Я подумал, не опасается ли он предательства с твоей стороны.
– Но почему…
– Тогда я не знал, но, когда Аника рассказала о расхищении исторических ценностей, я подумал: может быть, Аргос побаивался, что ты узнаешь об этом от отца. Что он говорил тебе на собеседовании?
Первое, что мне вспоминается, – мучительное сознание, что я перепила, и боязнь ляпнуть какую-нибудь глупость. Но потом Аргос принялся меня нахваливать, и я расслабилась. «Под средиземноморским солнцем ты расцвела, как асфодель».
– Он сравнил меня с асфоделью, и, боюсь, в этом месте я хихикнула. Меня позабавило, что он выбрал именно этот цветок.
– Из-за того, что он ассоциируется с подземным миром?
– Из-за луга с асфоделями, где мы с тобой… помнишь…
– А-а, – Йен улыбается. – Думаешь, он следил за нами?
– Мне в то время он казался всевидящим богом, потому что потом он сказал… – Стараясь вспомнить в точности слова Аргоса, я вызываю в памяти его образ: белая туника, отблеск света на лысом черепе, сверкающий бронзовый нож в руке – в точности как жрец, готовящийся принести в жертву откормленного тельца. То есть меня. – Он положил руку на мою рукопись и сказал: «По тексту видно, что ты пережила потерю, связанную с болезнью матери, а этим летом, как я понял, ты испытала любовь». А потом он сказал что-то очень странное…
Я вновь мысленно возвращаюсь в тот вечер. Тысячу раз я прокручивала в памяти тот момент, когда подслушала с балкона разговор Аники и Йена, но все остальные события помнились как-то смутно – конечно, результат воздействия «неприкосновенного запаса» Аргоса. Однако я помню, что услышанное с балкона меня не слишком удивило. Я даже подумала: «Аргос был прав».
– Еще он сказал: «Ты не станешь настоящим писателем, пока не испытаешь горечь предательства, и, боюсь, этот момент может наступить раньше, чем ты думаешь. Когда это произойдет, моя дорогая, не впадай в отчаяние. Своих самых больших успехов я достиг, пережив величайшее предательство. Именно жажда мести подтолкнет тебя к созданию того великого произведения, которое, я знаю, ты вынашиваешь».
– Что за вздор!
– Ты так думаешь? А я, увидев тебя с Аникой, подумала, что он был прав. Что он это предвидел.
– Скорее подстроил, чем предвидел, – возражает Йен. За разговором, под пронзительный вой ветра, мы медленно, но верно спускаемся в каменистое подземелье; сонм нарисованных на стенах мертвецов провожает нас взглядами. Сейчас на меня смотрит жрица в вуали, ее рот округлен от удивления.
– Что ты имеешь в виду?
– Когда ты вышла, ты вся так и светилась. Ты сказала нам, что хочешь пойти к себе немного поработать и что мы увидимся позже. Помнишь?
– Помню, что Оливия тогда обронила что-то вроде «Спешим на зов музы…». Немножко язвительно, как мне показалось.
– Даже очень язвительно. Когда ты ушла, Аргос позвал Анику в библиотеку на собеседование, а Оливия повернулась ко мне и сказала: «Берегитесь, молодой человек, а то станете при Майе как Зельда при Скотте»[957].
– Фу… Она, наверное, совсем напилась.
– Она прикладывалась к запасам Аргоса, как настоящий моряк. Я сидел рядом с ней, когда позвали сначала тебя, потом Анику, потом Джину. «Все молодые и прелестные созданья», – пробормотала она. А когда вызвали Джину, Оливия сказала Анике: «Я бы хотела стать мухой на стене, чтобы подслушать и понять, почему он с ней так суров». Потом она, подмигнув, отлучилась «припудрить носик». Аника посмотрела ей вслед и, убедившись, что Билл и Сидней не обращают на нас внимания – те двое весь вечер просидели поодаль, устроив этакую дружескую попойку, – приложила палец к губам, сделав мне знак молчать, и взбежала по лестнице на крышу библиотеки.
– Мы ходили туда смотреть на звезды.
– Да, и оттуда можно было подслушать, о чем говорят в библиотеке. Оливия подала ей идею послушать, что именно Аргос говорит Джине. Должно быть, что-то очень плохое, потому что Джина вышла вся заплаканная и сразу убежала на кухню.
– К Элени, – вставляю я.
– Наверное. Помню, от всех этих приходов и уходов у меня возникло ощущение, что я смотрю какой-то дешевый фарс, – возможно, к тому времени у меня самого, так сказать, начался приход. Следующим Аргос вызвал меня. Я знал, что Аника все еще подслушивает на крыше, и сначала мне было немного неловко, но потом я обрадовался, что у меня есть свидетель всего того, что Аргос мне наговорил. Между делом он и об Анике сказал такое, что ее наверняка разозлило.
– Что именно? – Мне не удается сдержать любопытство, что Аргос на самом деле думал об Анике.
– Он предсказал, что она добьется большого успеха, но этот успех станет ловушкой и причиной того, что она будет писать одну и ту же книгу снова и снова, как Сизиф был обречен вечно катить в гору один и тот же камень.
– Аника считает, что Аргос был прав. Ее зацепили его слова.
– Уж это он умел, – поморщившись, говорит Йен. – Каждый раз, садясь за письменный стол, я слышу его слова, что я в конце концов стану писать штампованное чтиво, как мой отец. От Аргоса я вышел совершенно убитым. Хотелось напиться и найти тебя, но, когда я вышел на террасу, там были Элени и Джина. Видимо, Аргос повторно вызвал Джину и еще раз довел ее до слез. Я спросил, кто ее обидел, а она посмотрела на меня так, словно это сделал я. Они с Элени удалились в библиотеку – Билл и Сидней куда-то пропали, – и тут с крыши спустилась Аника. Она потащила меня вниз по лестнице на балкон Грота Муз и рассказала, что Джина обвинила Аргоса в незаконной торговле антиквариатом и что в этом замешан твой отец. Аника предложила рассказать все тебе…
– А ты ответил, что это меня убьет.
– Я понимаю, почему ты решила, что между нами отношения.
– Я начала так думать с того момента, как вы поцеловались.
Йен морщится.
– Сам не понимаю, как это случилось – честное слово, это был единственный раз! Едва зайдя в грот, мы отпрянули друг от друга. Аника даже рассмеялась и сказала: «Именно этого добивается Аргос: он хочет всех нас перессорить». Мы вернулись на террасу. Там сидел Билл и ждал, когда Сидней вернется с собеседования. Аника хотела поговорить с Джиной, но ее нигде не было. Билл сказал, что Джина куда-то убежала, возможно, поднялась на гребень. Мы пошли туда, но и там не смогли ее найти. Потом я вернулся в свою комнату и нашел твою записку, в которой ты сообщала, что больше не хочешь меня видеть. Я пошел к тебе, но ты не захотела со мной разговаривать, а утром уехала первым рейсом, не попрощавшись. Но ведь Джина была с тобой на корабле? Значит, она все-таки покинула остров.
– Да, – отвечаю я, вспоминая, как ужасно она выглядела. – Ей всю дорогу было плохо – мне показалось, из-за того, что она накануне слишком много выпила, но, видимо, она была подавлена тем, что от нее отрекся отец. Может быть, она вернулась на остров, чтобы разобраться с Аргосом, когда судно отправилось обратно, за вами. Вы видели, как оно причалило?
– Нет. Сначала мы с Аникой искали тебя, потом Аника пошла в библиотеку и закатила сцену Аргосу: потребовала объяснить, что он тебе такого наговорил, отчего ты сбежала. Потом она велела мне собираться, чтобы догнать тебя на вокзале, но Аргос приказал капитану задержаться и принять
– Может быть, она действительно села на поезд до Афин и затерялась там. Если бы мой отец вот так от меня отрекся, я была бы просто уничтожена. – Когда я, убитая горем и злая, вернулась домой из Греции, я ждала, что отец позлорадствует и скажет, что он был прав. А он вместо этого готовил мне чай и укрывал пледом, когда я засыпала на диване, и вообще обращался со мной, как с больной, пока у него не случился инсульт и не настала моя очередь за ним ухаживать.
– Аргос был совсем не похож на твоего отца, – говорит Йен, словно читая мои мысли. – Он был подонком-манипулятором. Мне кажется, он знал, что Аника подслушивает на крыше, и говорил все это, чтобы вывести ее из себя, спровоцировать. Он знал, что ей придется кому-то рассказать о том, что она услышала, и это будешь не ты, потому что ты ушла к себе.
– Аргос не мог знать, что она расскажет тебе об этом на балконе под моим окном. Но он внушил мне мысль, что меня предадут. А еще сказал, что Аника тоже добьется успеха, только без оговорки, что она будет обречена повторяться. Он добавил, что я не должна сильно расстраиваться, если она затмит меня: мол, звезды, которые ярче всех сияют, быстрее всего гаснут – по отношению к ней это был не самый лестный отзыв, но мне тогда запало в душу только то, что она – яркая звезда, а я – тусклая…
У меня перед глазами вдруг все расплывается, так что приходится остановиться и прислониться к стене.
– Что с тобой?
– Какая я была идиотка! – всхлипываю я, вторя печальному вою, раздающемуся в лабиринте. – Я позволила Аргосу настроить себя против вас. Он манипулировал мной – и всеми нами. Именно так говорил отец: Аргосу нравится играть людьми, как шахматными фигурами. И он продолжает этим заниматься! Он поймал нас, как крыс в ловушку, и водит по лабиринту…
Я оглядываюсь на лица, нарисованные на стенах: выкаченные глаза и открытые в ужасе рты.
– В этом мистическом обряде есть что-то… неправильное. Предполагается, что посвященных ведут к знанию. А эти бедные женщины похожи на скот, который ведут на бойню. Ты обратил внимание, что здесь одни женщины? Ты когда-нибудь слышал о мистическом обряде, в котором участвуют только женщины? И где здесь посвященные, которые возвращаются обратно после великого откровения? – Я провожу фонариком по стенам с обеих сторон, но все фигуры движутся только в одну сторону, вглубь скалы, и тревога в моей душе растет. – Как они возвращаются? – шепчу я, словно в страхе, что нас подслушивают. – Если это дорога в ад, то она должна быть легкой – так оно и есть. Нам не приходилось выбирать между разветвлениями, туннель шел только вперед и вниз. Но тогда что может нам помешать просто развернуться и пойти обратно?
Йен медленно поворачивается по кругу, освещая фонариком лица «посвященных»… Но посвященные ли это? Я уже не уверена. Они больше походят на…
– Это не посвященные, – вторит моим мыслям Йен. – Это жертвы. Вот почему они не возвращаются.
Он делает несколько шагов в сторону одного из изображений – женщины с удивленным выражением на лице. В этот момент воздух прорезает долгий отчаянный вопль, словно предупреждая о чем-то. Это всего лишь ветер, говорю я себе, но потом замечаю, что звук доносится откуда-то снизу, как будто там, куда движется Йен, глубокий провал.
– Йен! – кричу я. – Осторожней!
Но мой возглас тонет в громком вопле, с которым Йен исчезает из виду.
– Йен! – вскрикиваю я и бросаюсь в ту сторону, лабиринт многократно повторяет за мной его имя, пока сквозь эти крики наконец не пробивается голос самого Йена.
– Стой! Не подходи ближе: здесь яма!
Песок и гравий скользят у меня под ногами, но мне удается затормозить. Я опускаюсь на колени и освещаю край провала налобным фонариком.
– Ты цел? – кричу я, осторожно подвигаясь на четвереньках ближе к краю. Луч фонарика падает вниз, и я вижу окровавленное лицо Йена, страшное, какими изображают лица проклятых.
– Немножко поцарапался и ушибся, – отвечает он небрежно, но при попытке встать морщится от боли. – И лодыжку, похоже, растянул. Посвети сюда, я поищу свой фонарик и веревку.
– Хорошо, что ты ее захватил, – говорю я, стараясь не выдать голосом охвативший меня страх. Поток воздуха, который я ощутила перед тем, как Йен упал, все еще овевает меня. Такое ощущение, что десятки ледяных пальцев цепляются за мою одежду, задевая кожу. Я чувствую на себе испуганные взоры нарисованных фигур – жертвенных ягнят, которых ведут на заклание. Йен находит свой фонарик, осматривает дно ямы и отыскивает моток веревки.
– Да, это хорошо, – кряхтит он, поднимая моток и морщась от боли. Правая рука у него висит неподвижно и под необычным углом. – Кажется, я еще и плечо вывихнул.
Он направляет на меня свой фонарик, и я на несколько секунд слепну.
– Извини, – бормочет Йен, водя лучом по краю ямы. Теперь я вижу, что провал тянется почти во всю ширину туннеля, лишь вдоль левой стены идет узенькая тропинка. До противоположного края, который ниже этого, не меньше трех метров – слишком далеко, не перепрыгнуть.
Я снова смотрю вниз: Йен пытается взмахнуть поврежденной рукой.
– Боюсь, что призов в крикете я уже не возьму, – шутит он, перекладывая веревку в левую руку. Он делает пробный бросок, но веревка падает, не долетев метра до верха.
– По-моему, тот край пониже, – говорю я, – и с той стороны на дне ямы какой-то бугорок, ты можешь на него встать. Мне кажется, я смогу перебраться на другую сторону вдоль стеночки.
– Ни в коем случае! Это опасно. Если ты упадешь сюда, то можешь сильно пораниться – хуже, чем я, – и кто тогда будет нас спасать?
– Аника, – отвечаю я, показывая браслет с бечевкой на запястье. Мысль об Анике на том конце бечевки придает мне уверенности. – Кроме того, если ты выберешься на эту сторону, нам все равно придется переправляться на ту.
– Я уже не уверен, что нам стоит идти дальше. Здесь могут быть еще провалы типа этого или даже хуже. Похоже, что эту яму вырыли нарочно. Мне повезло, что здесь не было заостренных кольев… о черт!
– Что с тобой? – Я свечу фонариком в яму, пытаясь понять, какая еще напасть грозит Йену. Он сидит на корточках у земляного холмика на дальней стороне ямы, счищая рыхлую землю с чего-то, что отсвечивает белым в луче фонарика. Возможно, это лежащая статуя или…
Под слоем земли обнаруживается человеческий череп.
– Это одна из жертв… – Я бросаю взгляд на нарисованные на стене лица. Плач ветра в туннеле усиливается, как будто эти женщины оплакивают какую-то из своих подруг.
– Я придерживаюсь той же версии, – доносится из ямы.
Это так похоже на того знатока античной истории, которого я повстречала – и в которого влюбилась – пятнадцать лет назад, что меня разбирает смех. Он сидит под землей в ловушке в одной яме со скелетом и занимается раскопками, ведя при этом ученую беседу. Йен стоит на коленях перед земляным холмиком, осторожно счищая землю с костей.
– Полагаю, наша первая версия – что здесь проводился мистический ритуал – не находит подтверждения. Вспомним, собственно, критский лабиринт. Что мы о нем знаем?
– Давайте подумаем, детектив Пифагор, – передразниваю я Йена, догадываясь, что он пытается удержать меня от паники – так часто делал мой отец, когда я просыпалась ночью от кошмарного сна, – и от попыток перебраться на другую сторону провала. – Царь Минос приказал гениальному мастеру Дедалу построить этот лабиринт для Минотавра.
– Для кого? Кто такой этот Минотавр? – подбрасывает он вопрос.
Очевидно, мне не дадут отделаться короткой исторической справкой.
– Сын его жены Пасифаи, воспылавшей противоестественной страстью к быку. Это было наказание за то, что царь Минос не совершил жертвоприношения Посейдону. Обратите внимание, коллега, что за грехи мужчин всегда расплачивались их женщины.
Затем я рассказываю, как Минос, чтобы накормить Минотавра, потребовал от Афин дань в виде десяти молодых женщин и десяти юношей, которых должны были отправить в лабиринт навстречу гибели. Потом замолкаю. Не очень-то приятно рассказывать эту историю здесь, в темноте. Глядя на нарисованные на стене фигуры, я чувствую их ужас, а в вое ветра слышу рев Минотавра и предсмертные крики его жертв. Я приглядываюсь к жмущимся друг к другу женщинам и девушкам и впервые замечаю у них на ногах кандалы.
– Это были рабыни! – восклицаю я.
– Думаю, да, – соглашается Йен. – Помнишь, что ты сказала, когда мы впервые плыли на остров?
– Что мы вступаем в страну мифов?
– Да, и что мы повторяем маршрут, по которому греки добирались до Трои…
– И этим же путем они возвращались с добычей – золотом Трои и захваченными в рабство женщинами. Но эти изображения не могут быть такими древними! – неуверенно возражаю я, хотя пробежавший по телу озноб говорит об обратном. Как сказал однажды отец: «Когда перед тобой великое античное произведение, ты это просто чувствуешь».
– Может, и не древние, – говорит Йен. – Надо бы провести анализ краски. Но они сохранились, потому что находились под землей – вспомним фрески в Кноссе. Они датируются тринадцатым веком до нашей эры, примерно временем Троянской войны. Но даже если здешние не такие древние, обряд мог быть таким же. Память о рабынях, которых привозили сюда и приносили в жертву, могла сохраняться веками.
– Это просто ужасно!
– Да, – соглашается Йен, – и вот это тоже.
Я смотрю вниз: он держит в руке какой-то предмет, отблескивающий золотом в луче фонарика.
– Что это?
– Золотой браслет с голубым
– Ифигения! – выдыхаю я и несколько секунд не могу вдохнуть от ужаса. Одно дело – размышлять о жертвах трехтысячелетней давности; совсем другое – представить робкую, застенчивую Джину лежащей здесь, в этой забытой богом яме.
– Бедная Элени!
– Она так и думала, что ее дочь здесь.
– Но я же видела Джину на корабле, а ее чемодан нашли в Афинах…
– Видимо, кто-то хотел представить дело так, что она уехала с острова и добралась до Афин. По крайней мере, теперь Элени узнает, что случилось с Джиной, и сможет ее похоронить.
– Какой кошмар! Представить только: все эти годы она лежала здесь… а мы в это время продолжали жить, не подозревая, что с ней случилось. Как ты думаешь, что она здесь делала?
– Предполагаю, что она искала доказательства, что Аргос незаконно торговал предметами старины. Здесь, кстати, лежит фотоаппарат. Если пленка не испортилась, мы сможем ее проявить.
– Как думаешь, она просто упала и не смогла отсюда выбраться? – Меня гнетет мысль, что Джина погибала здесь, в темноте и в одиночестве, а мы наверху, прямо у нее над головой, разыгрывали свои мелочные драмы.
– Нет… она не просто упала. – Йен поднимает на ладони еще что-то металлическое, тускло поблескивающее. Через миг я понимаю, что это пуля.
– В нее стреляли? – Час от часу не легче; пусть Джина не умирала в яме медленной смертью, само наличие пули вызывает у меня новый приступ страха. Кто-то последовал за Джиной сюда, хладнокровно застрелил ее, оставил тело здесь, а потом отвез ее чемодан в Афины, чтобы все выглядело так, будто она покинула остров и умерла где-нибудь в безвестности. От встречи с этим беспримесным злом мурашки бегут по коже.
– Она спустилась сюда в поисках доказательств преступной деятельности Аргоса, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Мы должны найти то, что она искала.
– Что ты делаешь?
– Перебираюсь на ту сторону. Тот край ниже, и ты сможешь добросить веревку, а мне будет легче тебя вытащить. Здесь вполне достаточно места, я смогу пройти.
Опершись одной рукой о стену, я ставлю ногу на узкий выступ, проверяя его на прочность. Он держится, и я выдвигаю вперед другую ногу.
– Я бы не хотел, чтобы ты это делала, Майя.
– Если бы желания были лошадьми… – отвечаю я, перенося вес тела с пятки на носок, как на спортивном бревне.
– Я тут еще кое-что нашел, – сообщает Йен.
– Не отвлекай меня…
Достигнув середины пути, я нечаянно обрушиваю в яму небольшую лавину земли и на несколько секунд останавливаюсь, чтобы восстановить равновесие.
– Черт, – доносится снизу.
– Все в порядке, просто небольшой обвал. Дальше тропинка вроде бы прочная.
– Кажется, я знаю, кто стрелял в Джину, – говорит Йен.
Следующим шагом я вызываю еще один обвал, перепрыгиваю оставшийся отрезок и, пригнувшись, приземляюсь на другой стороне. Сердце отчаянно колотится в груди.
– Что? – задыхаясь, спрашиваю я. – Как ты это узнал?
– Здесь еще кое-что есть – серебряная запонка. Точно такая, какие носил этот напыщенный осел Сидней, и на ней даже имеются его инициалы…
– Вот спасибо! – раздается голос у меня за спиной. – А то я все думал, куда она подевалась…
Обернувшись, я вижу перед собой Сиднея Нортона. Он живехонек и целится из пистолета мне в голову.
Такое потрясение, наверное, испытывал Одиссей, встретившись в загробном мире со своим кормчим Палинуром, с той разницей, что Палинур был мертв. Какое-то мгновение мне чудится, что мы и впрямь в подземном царстве Аида и Сидней мертв – призрак с сумкой Общества изучения античности на плече. Но потом он делает шаг вперед и приставляет стальное дуло пистолета к моему лбу, и обжигающий холод ствола убеждает меня, что передо мной не призрак. Но как?
– Я же видела, как ты утонул, – произношу я укоризненно.
– Вот как? – ухмыляется Сидней. – Я думаю, ты увидела то, что хотела увидеть, – беднягу Сиднея, который барахтается так, будто не умеет плавать. Тебе понравилось, как я кричал по-гречески? Я-то, конечно, сразу просек, в чем дело, и решил сделать свою предполагаемую панику несколько более пикантной. Но я не думал, что Йен попытается отправить меня в нокаут. – Он потирает синяк на лбу и кричит в яму: – У тебя отличный хук справа, чувак. Я после него чуть не утонул!
– Ты хотел утащить за собой Майю! – кричит Йен. – Если хочешь поквитаться, помоги мне выбраться отсюда. Буду рад сразиться с тобой честно на суше.
– Я всегда предпочитал мозги кулакам, – отвечает Сидней. – К тому же при наличии пистолета кулачный бой становится излишеством. – Он делает шаг к краю ямы, но я преграждаю ему путь, опасаясь, что он собирается застрелить Йена.
– Как же ты выжил в воде? – спрашиваю я в надежде отвлечь Сиднея на хвастовство и не прогадываю.
– Конечно, я поплыл к гроту. Думаешь, только вы с Аникой там бывали? Я знаю его довольно хорошо – даже лучше, чем вы. Было нетрудно притвориться, что я утонул, и проплыть туда под водой.
– И с тех пор ты прятался на острове?
– Не говори глупостей, – смеется Сидней. – У меня есть лодка. Я сгонял на материк за припасами, а потом вернулся посмотреть, как у вас тут дела.
– Откуда у тебя тут лодка?
– Он помогал Аргосу в его делишках, – говорит Йен.
– Бинго! – подтверждает Сидней.
– И давно ты этим занимаешься?
– Пятнадцать лет – с тех самых пор, как мы все съехались сюда в прошлый раз. На последнем собеседовании Аргос предложил «субсидировать» мою карьеру.
– Но почему ты согласился? Ты же уважаемый литератор!
– А ты знаешь, сколько даже лучшие журналы платят мне за работу? Практически ничего. Объектов для серьезной критики практически не осталось. А строчить дешевую беллетристику, как вы, у меня нет желания.
– Продавать краденые произведения искусства лучше?
– Почему бы не помочь искушенным людям приобретать красивые вещи? – Сидней пожимает плечами. – Разве тебе не нравились отборные экспонаты, которые Аргос подарил твоему папе для вашего маленького музея? О да, я все знаю о сделке, которую твой отец заключил с Аргосом, так что не надо строить из себя святую невинность. Аргос предложил мне способ хорошо зарабатывать на жизнь, не поступаясь эстетическими идеалами. Мы уже пришли к взаимовыгодному соглашению, а потом эта истеричная девчонка попыталась все разрушить!
– Ты пошел за Джиной сюда и убил ее! – кричит Йен. – Аргос знал, что ты убил его дочь?
– Я только потом узнал, что она его дочь. Он попросил меня выпроводить ее с острова, но она подняла шум и ушла в лабиринт, так что… – Он машет пистолетом в сторону ямы, как будто убийство Джины – незначительное отступление от плана, на которое ему пришлось пойти. – А потом я, образно выражаясь, вывез ее с острова.
– Так это ты был на яхте! – догадываюсь я, вспоминая хрупкую фигурку в толстовке с капюшоном, солнечных очках и бандане, прикрывающей волосы, – и укачивало ее так же, как Сиднея недавно на яхте. – Ты притворился Джиной, чтобы все подумали, что она уехала. Но чемодан…
– Я оставил его на вокзале, а потом пробрался на яхту и вернулся на остров. И в тот же день покинул остров уже под своим именем.
– Все так же страдая от морской болезни, насколько я помню… – бормочет внизу Йен.
– Забрав чемодан Джины, я отвез его в Афины и оставил в паршивом отеле у вокзала, положив туда кое-какие наркоманские принадлежности. Это было даже интересно! Я чувствовал себя этаким персонажем романа Патриции Хайсмит. Тогда-то я и понял, что предпочитаю жить в детективе, а не писать его.
– Неубедительная отмазка, – снова ворчит Йен. – Ты просто не способен написать ничего стоящего.
Лицо Сиднея нервно дергается: колкости Йена явно задели его за живое. Ну зачем злить человека с пистолетом? Когда Сидней приближается к краю ямы и наклоняется, чтобы погрозить Йену пистолетом, я догадываюсь зачем: чтобы я столкнула его туда. Но стоит мне шагнуть к нему, Сидней отскакивает назад и направляет пистолет на меня.
– Не так быстро, куколка!
Лексикон крутого парня ему так не идет, что меня разбирает смех, но от резкого удара пистолетом в лоб я вскрикиваю и падаю на колени.
– Майя, что с тобой? – кричит Йен. – Он тебя ударил?
– Ничего страшного, – отвечаю я, вытирая с глаз липкую струйку крови. – Наш критик почему-то не любит критику.
– Не я же все это затеял! – огрызается Сидней. – Я не убивал Аргоса. Я получил приглашение, как все. А когда попытался связаться с Аргосом, он не ответил.
– Ты, наверное, испугался, что останешься без своей доли добычи, – говорит Йен.
– Я беспокоился, что он может привлечь кого-нибудь еще – например тебя, Майя. Когда я увидел, что твоя подруга Аника публикует посты в социальных сетях, отмечая вас обоих, я подумал, что Аргос, возможно, сошел с ума и решил нанять вас. Я должен был проверить. Когда я увидел, что Аргос мертв, то понял, что надо валить с этого острова. Я не собирался участвовать ни в какой детективной мистерии.
– Но не хотел упустить шанс урвать кусочек, да? – спрашивает Йен. – Что-нибудь ценное для себя лично.
– Почему бы и нет? – пожимает плечами Сидней. – Я вложил в эту операцию много сил, а получил ничтожно мало. Я как раз собирался вернуться с лодкой побольше и как следует порыться в вещах, но вам троим приспичило залезть в грот, так что нам пришлось придумать приемлемый сценарий, как вас всех устранить.
Я чувствую озноб не только от небрежного упоминания нашей неминуемой смерти, но и от местоимения во множественном числе.
– Нам? – переспрашиваю я.
– Я, конечно, могу спланировать операцию самостоятельно, но неужели ты думаешь, что я могу управиться с логистикой без посторонней помощи? Это лестно, но не очень практично. Билл умом не блещет и книги пишет отвратительные, но он, во всяком случае, знает свое место и умеет выполнять приказы.
– Он уничтожил телефон и радио в первую же ночь, – доносится из ямы. – И это он убил Оливию, не так ли?
– Причем по своей инициативе, – добавляет Сидней. – Я велел Биллу убедиться, что в библиотеке не осталось никаких документов, которые могли бы нас выдать, но Оливия нашла папку с подробностями нашей операции в Женеве…
– И заподозрила Билла, когда он сказал, что был в Женеве, – говорю я.
– Вот именно. Было нетрудно угостить ее лошадиной дозой ее собственного лекарства. Думаю, к настоящему моменту он уже обезвредил Анику и Элени.
Сидней опускает взгляд на бечевку, обмотанную вокруг моего запястья, и сильно дергает за нее. Бечевка свободно падает на землю.
– Ты бы как-нибудь смотала ее, а то еще споткнешься.
Так я и делаю, почему-то надеясь, что на конце путеводной нити появится Аника, но вижу там только капельку крови. Смотанную бечевку я засовываю в карман.
– Что он с ними сделал?
– Думаю, пока ничего особенного. – Сидней достает из своей холщовой сумки какой-то громоздкий телефон. – Последних новостей я не получал, так как здесь рация не ловит, но, когда мы разговаривали в последний раз, он придерживался плана.
– И каков план? – сердито осведомляюсь я: оказывается, у двуличного Билла все это время был телефон.
– Я введу тебя в курс дела по дороге. – Сидней делает знак пистолетом, чтобы я шла впереди него по уходящему вглубь земли туннелю. Я не двигаюсь с места. Как только я двинусь, Йен станет легкой мишенью. Сидней, очевидно, догадывается о причине моей медлительности.
– Не волнуйся, я не собираюсь стрелять в твоего парня прямо сейчас. Слишком рискованно приближаться к краю этой жуткой ямы, когда ты готова столкнуть меня. Ты слышишь это, Йен? – кричит он в яму. – Твоя девушка спасла тебя от быстрой смерти. Ты можешь проклясть ее за это позже, если я решу оставить тебя здесь медленно умирать в темноте.
– Не смей ее трогать! – рычит Йен.
– А то что? Ты придумаешь для меня какую-нибудь дьявольскую геометрическую смерть? Да, Билл открыл мне великую тайну – ты пишешь книги за своего отца. Значит, мне не показалось: я заметил, что стиль изменился. Честно говоря, романы твоего отца мне больше нравились. У тебя Пифагор стал слишком разговорчивым… кстати, пора кончать эту маленькую разъяснительную беседу. Нам с Майей нужно кое-куда сходить. – Сидней подталкивает меня стволом пистолета.
– Я вернусь за тобой, – говорю я Йену, а сама думаю о пятнадцати потраченных впустую годах. Что сказать? Как наверстать упущенное?
Йен, похоже, думает о том же.
– Я буду ждать тебя здесь, – отвечает он.
Какое-то время мы идем молча, и я получаю возможность осмыслить открытия нескольких предшествовавших минут. Я вспоминаю маскарад Сиднея: толстовка с капюшоном, бандана, солнечные очки – и ругаю себя за то, что не узнала его тогда. Но я тем летом не обращала почти никакого внимания ни на Джину, ни на Сиднея: настолько была увлечена общением с Йеном и Аникой и написанием книги. Джина и Сидней, а с ними и Билл, Оливия и Элени, были где-то на вторых ролях в моей личной драме. В то последнее утро, подслушав разговор Аники и Йена на балконе, я с головой погрузилась в свои страдания. На рассвете я уже сидела на причале, дожидаясь яхту. Сидней, переодетый Джиной, поднялся на борт в последнюю минуту перед отплытием и сразу же спустился вниз, как будто эта псевдо-Джина знала, что ей будет плохо. Но настоящая Джина по пути на остров чувствовала себя нормально. Если бы я подумала об этом раньше, то, может быть, спустилась бы в трюм узнать, в чем дело. По крайней мере, не поддалась бы на уловку Сиднея. Вместо этого я сама спрятала заплаканные глаза за темными очками и провела все путешествие, горестно глядя на море и окружающие красоты, как одна из тех троянских женщин, которых увозили в рабство.
Бросив взгляд на нарисованные на стене фигуры, я замечаю, что их поведение изменилось. Эти женщины уже не закатывают глаза, не размахивают руками и не пытаются выразить свое горе в крике. Теперь они склонили головы и опустили глаза, смирившись со своей судьбой. Но я отказываюсь так же покорно следовать своей.
Однако что я могу сделать или сказать? Сидней не выказал ни малейших признаков раскаяния в убийстве Джины; его единственное уязвимое место обнаружилось, когда Йен усомнился в его литературных способностях. Попробую воздействовать на тщеславие.
– Ты никогда не задумывался о том, что скрываешь здесь от мира сокровища культуры? Не думал о заслуженном престиже ученого, открывшего и описавшего их?
– Аргос не хотел, чтобы его личный остров превратили в парк развлечений. Ты давно была в Помпеях или Акрополе? Туристы с палками для селфи толпами бредут прямиком в сувенирные лавки. Представляешь себе вот эти лики на магнитиках для холодильника?
Мы приближаемся к арочному проходу, по обе стороны от которого стоят некие фигуры, задрапированные плащами и вуалями. Приглядевшись, я вижу, что лица за вуалями похожи на оскаленные черепа. Что это за место? У меня в голове вертятся всевозможные варианты: мистический обряд, культ смерти, оргиастическое братство – целый лабиринт вариантов. Хотя в реальности до сих пор выбирать дорогу не приходилось: мы шли по одной-единственной нисходящей спирали. Но за арочным входом все меняется.
Мы оказываемся в огромном круглом помещении с высоким сводчатым потолком – таким высоким, что, когда я направляю луч фонарика вверх, он теряется, словно растворяясь в темноте. Я провожу лучом по окружности и вижу еще больше статуй в вуалях, охраняющих сводчатые проходы, каждый из которых – вместилище непроглядной тьмы. Всего проходов двенадцать, точнее, тринадцать, считая тот, через который мы вошли.
– Что это за место? – спрашиваю я.
– Аргос называл его «омфалос», что значит…
– «Пуп земли», – перебиваю я его. Не хватало еще, чтобы Сидней Нортон объяснял мне греческую космологию. – Но греки считали, что «омфалос» находится в Дельфах.
– Очевидно, это были другие греки, – ехидно отвечает Сидней. – Но нам некогда. Я привел тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мифологию. Меня интересует твое мнение по другому вопросу.
– По какому? – любопытствую я. Если Сиднею что-то от меня нужно, может быть, и мне удастся что-нибудь выторговать.
Сидней обводит помещение фонариком, задерживая луч ненадолго под каждой аркой. Однако мрак за ними при этом нисколько не рассеивается.
– Каждый проход ведет в лабиринт. Настоящий лабиринт начинается здесь. Я пытался пройти по нему, но там невозможно ориентироваться: слишком много ответвлений; туннели тянутся на много километров, и некоторые из них перекрыты обвалами. Там можно заблудиться навсегда.
Я украдкой бросаю взгляд на Сиднея и вижу на его лице такое же выражение, как в тот раз, когда Йен его поддразнивал, – досаду и унижение из-за неспособности решить интеллектуальную задачу. Мой отец, перефразируя Сократа, говорил: «Мудрец знает, что он ничего не знает». Сидней же перед лицом своей ограниченности исходит бессильной злобой.
– Что ты хочешь найти? Разве у вас недостаточно наворовано произведений искусства?
– Аргос говорил, что у него здесь что-то спрятано. Какая-то самая ценная находка. Но он сказал, что я никогда не смогу это найти. Думаю, он нарочно мне все это рассказал: знал, что я попытаюсь. Только один человек на свете знал дорогу… но и та сошла с ума.
У меня по спине бегут мурашки. Пока я собираюсь спросить, кого он имеет в виду, Сидней достает из нагрудного кармана рубашки конверт, а из него – фотографию. Такой снимок, как мне кажется, я уже где-то видела. Это портрет темноволосой и темноглазой женщины, облаченной в эффектные золотые украшения. Головной убор ее украшен плетеными шнурками, которые обрамляют лоб и ниспадают золотым водопадом по обе стороны лица. Картину дополняют длинные серьги с кисточками. Руки в золотых кольцах и браслетах скрещены на тяжелом нагруднике с замысловатым узором. Она практически закована в золотые доспехи. Я вспоминаю, где уже видела нечто подобное: женщина выглядит точь-в-точь как на знаменитой фотографии Софии Шлиман, жены археолога, открывшего Трою (она и сама была археологом). Муж дерзко сфотографировал ее в найденных при раскопках золотых украшениях – так называемом Сокровище Приама, – тайком вывезенных из Турции. Но это не София Шлиман. Вглядевшись, я узнаю лицо своей матери.
– Где ты это взял? – При мысли, что Сидней имеет какое-то отношение к моей матери, меня охватывает ярость.
– Однажды я увидел этот снимок на столе Аргоса, начал расспрашивать, и он сказал, что это твоя мать и что это она нашла сокровище – он назвал его «потерянным золотом Трои» – и охотно позировала в нем. Но потом тронулась умом и заявила, что сокровище проклято и его нужно вернуть в лабиринт. На вопрос, почему он не стал его искать, Аргос ответил, что оно, по его мнению, действительно проклято. «Посмотри, что случилось с бедной Элизабет, – сказал он. – Она спятила и покончила с собой. Да и вообще, вряд ли человек в здравом рассудке сможет найти это сокровище. Иногда, чтобы разобраться в иррациональном, нужен расстроенный ум художника». Тут есть еще письмецо от твоего папы, с интересными подробностями. Буду рад показать его тебе, как только ты найдешь золото. – Сидней показывает конверт, затем кладет обратно в нагрудный карман и похлопывает по нему.
– Что ты имеешь в виду? С чего ты взял, что я смогу найти сокровище?
– Аргос считал, что твоя мать передала тебе свое безумие и показала путь через лабиринт. Значит, где-то здесь… – он касается моего лба дулом пистолета, – находится карта с указанием, где спрятано золото. Даю тебе десять минут на размышление. Подумай как следует, а не то пристрелю.
– Вздор какой-то. Моя мать никогда не рассказывала об этом месте. А даже если бы и рассказывала – когда она умерла, мне было всего девять лет. Ты думаешь, она нарисовала мне карту и я ее запомнила?
– А по-моему, ты помнишь все о своей матери. Не забывай, я читал твою книгу «Дочь профессора». Ее следовало бы назвать «Дочь сумасшедшей».
Я делаю шаг вперед с намерением врезать Сиднею по самодовольной роже, но он направляет на меня пистолет.
– Полегче, Майя, не будь такой обидчивой. Это же мое любимое место в книге. «Я вникала в мамины бредовые высказывания, как в дорожную карту ее измученного сознания, способную вывести нас обеих к свету». Вот! Это все, что мне от тебя сейчас нужно.
Мало приятного – слышать, как тебя цитирует размахивающий пистолетом критик. Но все же эта фраза зажигает в моей памяти какой-то огонек, возвращая в те ночи, когда мама приходила в мою комнату и, лежа рядом в постели, рассказывала о созвездиях…
– Выключи фонарик, – говорю я.
– Хочешь наброситься на меня в темноте? – настораживается Сидней.
– Выключи, если хочешь, чтобы я нашла сокровище.
Несколько секунд он недоверчиво смотрит на меня, но я стою на своем, и он с наигранным вздохом выключает фонарик. Мы погружаемся в темноту. А не наброситься ли на него в самом деле, думаю я, но, почувствовав холодное дуло пистолета у своего виска, отказываюсь от этой идеи. Вместо этого я поднимаю глаза вверх и жду…
Так я делала, когда мама выключала лампу возле моей кровати. Я всегда боялась этого момента, потому что он означал, что мама скоро уйдет и я останусь одна в темноте. «Если боишься темноты, – говорила она, – просто подожди. Даже в самые мрачные времена всегда где-нибудь есть проблеск света».
А потом, словно по волшебству, повинуясь ее заклинанию, на потолке спальни загорались нарисованные звезды.
Вот и теперь. Высоко над нашими головами на сводчатом потолке появляются светлые точки. Сидней рядом со мной ахает.
– Откуда ты это знала?
– Заткнись, – бросаю я коротко. Мне мешает его голос. Сейчас я слушаю мамин.
Три звезды пояса Ориона проступают из темноты, словно вызванные маминым голосом. Звезды нарисованы на сводчатом потолке люминесцентной краской.
Мамин голос проводит меня по всему куполообразному потолку, который расписан звездами, как потолок в моей детской спальне. Видимо, она позаимствовала эту идею здесь, но зачем ей понадобилось воссоздавать то место, где, по мнению Аргоса, она сошла с ума? Вкладывала ли она в это какой-то смысл? Я пытаюсь это понять, глядя на три яркие звезды пояса Ориона –
При воспоминании об этих словах меня пробирает холод: они такие странные, что моя память все эти годы отгораживалась от них. Но сейчас мне кажется, что мама стоит рядом в темноте и нашептывает мне свои старые истории, а ее дыхание отдает едким дымом сгоревшей спички.
Все это – женщины, которых преследовали и похищали боги.
Боги насиловали их.
Вот Зевс в облике лебедя, пришедший, чтобы растлить Леду. Вот Каллисто, которая превратилась в медведицу после того, как ее изнасиловал Зевс. Небо переполнено хищниками, их жертвами и существами, которые похищали их по воле богов. Вот что видела моя мать, когда поднимала глаза к небу. Она нарисовала это на потолке моей спальни, как будто хотела предостеречь меня. А я все равно оказалась здесь.
В поисках сюжета, который не повествовал бы о домогательствах и обмане, я обвожу взглядом звезды на потолке, пока мне не начинает казаться, что зал кружится у меня перед глазами. Наконец взгляд останавливается на четырех звездах Жертвенника. Они нарисованы над аркой прямо напротив той, через которую мы пришли. «
Став постарше и десятки раз прослушав лекцию отца о Свадебной вазе, я решила, что мама имела в виду причину Троянской войны: здесь Эрида подбросила яблоко на пиршество, что привело к ссоре между богинями, потом Афродита отдала Елену Парису, так что грекам пришлось плыть в Трою, чтобы вернуть ее, а Агамемнону пришлось пожертвовать собственной дочерью, чтобы вымолить попутного ветра кораблям, за что по возвращении домой его убила Клитемнестра, а ее сыну Оресту пришлось, в свою очередь, убить ее – и так далее, и тому подобное, нескончаемая цепь трагедий, как в какой-нибудь ужасной космической машине Руба Голдберга[958]. Пыталась ли моя мать осмыслить, что произошло с ней в лабиринте и свело ее с ума? Мне нужно дойти до причины ее безумия. Я приближаюсь к арке под созвездием Жертвенника. Запах серы определенно доносится оттуда. Может быть, там есть какие-то щели, как отверстия под алтарем в Дельфах, где, по преданию, оракул сидел над расселиной, из которой сочились дурманящие испарения?
Не это ли свело мою мать с ума: она надышалась древних психоделиков?
Если я пойду на ее зов, не лишусь ли и я рассудка?
– Разве это здесь? – шипит рядом Сидней. Я успела забыть о его существовании. – Сомневаюсь. Я как-то раз пошел этой дорогой, ну так и ходил кругами.
В его голосе слышится раздражение, которого я раньше не слышала. Что-то в этом туннеле его страшит. Хорошо. Посмотрим же, кто первым сдастся.
– Нам сюда, – говорю я с полной уверенностью. – Пошли.
Сидней хочет включить фонарик, но я его останавливаю; мне нужно видеть люминесцентные знаки на стенах и потолке. В темноте светящаяся краска придает туннелю сходство с местом преступления, посыпанным люминолом. По-моему, это и есть место преступления. Женщин забирали из дома, насиловали и превращали в рабынь – древняя форма торговли людьми.
«Вас не заводят все эти истории? – спросила меня однажды Дженнер, когда я рассказала ей историю о Дафне и Аполлоне. – Про богов, которые постоянно преследуют и насилуют женщин?»
Этот вопрос не должен был меня удивить. В последние годы все больше внимания уделяется тому, как преподается тема сексуального насилия, отраженная в античном искусстве. На конференциях по античной культуре я посетила несколько посвященных этому семинаров, где говорилось, что игнорирование контекста этих произведений нормализует насилие в отношении женщин. Но я почти машинально ответила Дженнер теми словами, которые слышала от отца: что истории о богах, принуждающих женщин к сексуальным отношениям, были для греков выражением связи между бренным и божественным. Эту мою фразу можно было принять за оправдание сексуальной агрессии. Теперь же, когда я прохожу по местам, куда пленных женщин приводили для принесения в жертву, ужас тех историй становится реальностью. Женщины выстроились здесь в призрачную процессию, нарисованную люминесцентной краской. На руках у них вытатуированы имена: Брисеида, Кассандра, Андромаха – это троянки, взятые завоевателями в рабство. Есть здесь и женщины, ставшие добычей богов: Персефона с гранатом в руке, символизирующим ее полугодовое пребывание в загробном мире; Европа верхом на быке; Амфитрита на дельфине; Леда со своим лебедем. Созвездия, в которые они превратились, мерцают над нами на сводчатом потолке. Мы подходим к первой развилке туннеля; я останавливаюсь и всматриваюсь в эти звезды. Как узнать, какое созвездие указывает верную дорогу? Я так долго выбираю между двумя арками, что Сидней начинает волноваться.
– Ну, куда дальше? – спрашивает он, тыча пистолетом мне под ребра, как будто это поможет мне сосредоточиться.
Над одной из арок я вижу знакомые очертания Ориона – самого узнаваемого созвездия, по словам моей матери. Может быть, нужно свернуть сюда? Но тут я слышу ее голос: «
Нет, думаю я, это неверный путь.
Над другой аркой – семь звезд в знакомом порядке. Еще бы не знакомом – это узор на мамином кольце, которое подарил мне отец, – семь сестер, которых Орион преследовал так безжалостно, что Зевс сжалился над ними и превратил в созвездие Плеяд. «
– Сюда, – говорю я, выбирая путь Плеяд.
Сидней следует за мной, неотступный, как Орион.
– С чего ты взяла? – скептически осведомляется он.
– Определила по женщинам на стенах, – отвечаю я, чтобы не выдавать ему звездный код. – Видишь, это Кассандра. – Я наугад выбираю рабыню у арки, отмеченной Плеядами. – Пророчица, которая предвидит Троянскую войну и свою собственную смерть, а также указывает нам правильный путь. – Я иду дальше, на каждом повороте выдавая экспромтом мифологическую чушь. – Вот Ариадна с клубком ниток, указывающим путь. – На самом деле это Персефона с гранатом в руке, но я не даю Сиднею времени рассмотреть ее повнимательнее. К тому же все изображения начинают расплываться перед глазами – боюсь, причина в испарениях, сочащихся сквозь трещины в каменном полу. Голова у меня начинает кружиться, а фигуры, мимо которых мы проходим, шевелятся, как живые, и их одежды издают тихий шелест, похожий на женский шепот.
Возможно, они шепчутся, передавая друг другу весть о нашем прибытии. «
Мне хочется спросить у них: «Неужели наш единственный способ спастись – превратиться во что-нибудь другое?» Мне вспоминается мать – та улыбчивая девушка на групповой фотографии, что стала женщиной, вырастившей меня. Что с ней случилось, что вызвало такие перемены? И зачем она рисовала эти звезды на потолке моей спальни и учила ориентироваться по ним? Чтобы я могла найти дорогу в этом лабиринте?
Если только я действительно нашла ее.
Чем глубже мы уходим по извилистым туннелям в подземелье, тем больше меня беспокоит вопрос, что будет, если я не найду золотое сокровище. У Сиднея кончится терпение, и он убьет меня? Но даже если я найду сокровище, он ведь все равно это сделает?
Их шепот становится все громче и настойчивее.
– Что это за звук? – вдруг спрашивает Сидней.
Я оборачиваюсь, чтобы спросить, не голоса ли призрачных женщин он имеет в виду, но слова застревают у меня в горле: Сидней превратился в такое же привидение, мерцающее теми же жутковатыми цветами, как фигуры на стенах лабиринта. Глаза на ядовито-зеленом лице кажутся огромными темными ямами, а выражение лица исполнено того же ужаса, что и окислившаяся бронзовая маска горгоны на стене виллы.
– Ты… Ты вся горишь! – хрипит он.
Приподняв руку, я вижу, что моя кожа действительно светится желтовато-зеленым блеском. Неужели мы оба такими стали? Затем я смотрю на потолок и чувствую, что моего лица касается что-то мягкое, как пуховка.
– Это светящаяся краска, – догадываюсь я. – Она оседает с потолка и прилипает к коже.
– А что это за звук?
Я прислушиваюсь и понимаю: то, что казалось мне женским шепотом, на самом деле журчание воды.
– Должно быть, подземный источник. Наверное, мы идем к нему. Пошли, – говорю я, словно Сидней из похитителя превратился в моего спутника. Может быть, думаю я, сворачивая на очередной развилке и уже не утруждая себя объяснениями своего выбора, я смогу превратить во что-нибудь другое его, чтобы не превращаться самой.
Пройдя еще три развилки, за каждой из которых шум воды становится все громче, мы подходим к широкой арке. Здесь только один проход, без выбора, это единственный путь. То, к чему вела меня мать, находится за этой аркой. То самое, от чего она сошла с ума? Может быть, я уже прошла за ней и по этому пути. Я дышала подземными испарениями, а фосфоресцирующая краска через кожу впитывалась мне в кровь.
Но если это и безумие, думаю я, проходя через арку, в нем есть определенный метод.
Или, как сказал Аргос, иногда требуется расстроенный ум художника, чтобы разобраться в иррациональном.
Каким-то образом я все же добралась сюда.
Пройдя под аркой, я оказываюсь в круглом зале, наполненном водянистым мерцанием, так что он кажется залитым водой. В центре его – бассейн с зеленой водой, окруженный женщинами такого же цвета, они держатся за руки, а руки их покрыты гладкой чешуей; кожа переливается цветами медной яри, покрытые мхом острые зубы оскалены, как будто они собираются полакомиться своей добычей. Возможно, как раз нами с Сиднеем. Я подхожу к ближайшей зеленой фигуре и касаюсь ее перепончатых пальцев. Это мрамор, говорю я себе, покрытый какими-то биолюминесцентными водорослями. Однако когда я поднимаю взгляд на лицо скульптуры, мне чудится, что я смотрю в глаза окаменевшего древнего существа. Может быть, клетки его тела постепенно покрылись микроскопической эктоплазмой, словно раковиной, а само существо внутри еще живо и спустя тысячи лет смотрит на меня?
В какой-то момент в этих спокойных неподвижных глазах мне видится взгляд моей матери.
Но проходит мгновение – и передо мной вновь мрамор и камень. Глаза статуи сделаны из агатов, а на голове – золотая корона с выгравированным на ней именем. Фетида, морская нимфа, доставшаяся смертному Пелею. Я оглядываю кольцо статуй, окружающих бассейн. На одной из них накидка из лебединых перьев, у другой бычьи рога – Леда и Европа. Еще у одной медвежья шкура, у пятой в руках гранат – Каллисто и Персефона. Еще семь со звездой на лбу – Плеяды. Все они – женщины, которых домогались или забрали себе боги, а Фетида была отдана богами смертному мужчине. На каждой из статуй – золотые украшения.
– Вот оно! Вот оно, сокровище! – кудахчет Сидней у меня за спиной. – На них золото!
Он перебегает от статуи к статуе, снимая серьги и кольца, диадемы и нагрудники, и складывает их в свою сумку. Здесь все украшения, которые были на моей матери на той фотографии. Она вернула все сюда. Почему? Неужели она действительно думала, что это золото проклято?
Я иду по кругу, внимательно разглядывая каждую из странных статуй. Ничего похожего я раньше не видела. В каждой из них можно узнать мифологического персонажа, но они запечатлены в каком-то промежуточном состоянии метаморфозы, как будто приобрели качества своего похитителя. У самого источника стоит царственная женщина, ростом выше прочих изваяний, в левой руке у нее – занесенный кинжал. Я стираю с него зеленые водоросли, попутно замечая, что кинжал свободно лежит в руке скульптуры, и читаю слово, начертанное на лезвии.
НЕМЕЗИДА
– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я у нее.
– Она не стоит внимания, – бросает Сидней, деловито собирая золото со статуй; он настолько увлекся, что засунул пистолет в карман брюк. – На ней нет ничего ценного.
Действительно, на ней не видно украшений, и она кажется лишней в ряду остальных статуй. Она ведь не рабыня и не жертва…
Но тут я вспоминаю менее распространенную легенду о Немезиде, согласно которой Зевс в образе лебедя изнасиловал ее, а не Леду, после чего она родила Елену. Я присматриваюсь к каменной богине повнимательнее и замечаю, что одно украшение на ней все-таки есть – маленькая золотая сережка в правом ухе. Я снимаю ее и, очистив от водорослей, вижу выгравированный узор. Семь звезд. Точно такой же, как на моем кольце. Отец говорил, что кольцо сделано из серьги. Ощущение такое, будто мать оставила эту сережку здесь для меня.
– Что это? – Насторожившись, как сорока при виде блестящей безделушки, Сидней внезапно появляется у меня за спиной.
Я смотрю в глаза Немезиды и с мыслью о Джине, застреленной и брошенной умирать в яме, где сейчас меня ждет Йен, тянусь к кинжалу.
– По-моему, это золото, – с этими словами я вынимаю кинжал из мраморной руки Немезиды.
– Сомневаюсь, – чопорно произносит Сидней. – Кинжал, скорее всего, сделан из бронзы, и его не было на фотографии…
Не дав ему договорить, я разворачиваюсь и наотмашь бью кинжалом по надменной физиономии.
– Ах ты сука! – кричит он, хватаясь одной рукой за кровоточащую щеку, а второй за пистолет. Я бью еще раз, но Сидней успевает отступить – и при этом оказывается у края бассейна. Он взмахивает руками, чтобы сохранить равновесие. Я шагаю ближе, чтобы толкнуть его, но замечаю торчащий из его нагрудного кармана конверт с фотографией моей матери. Я хватаю конверт, а Сидней хватает меня за запястье, чтобы не упасть. Вместо того чтобы отклониться назад, я делаю шаг вперед и полосую его кинжалом по запястью. Он отпускает мою руку и падает навзничь в бассейн – брызги зеленой вязкой воды разлетаются в разные стороны. Не дожидаясь, что будет дальше, я бегу прочь – вокруг бассейна и через арку обратно в лабиринт.
Я бегу сквозь тьму, ориентируясь по мерцающим на потолке звездам. «Торопись! Беги быстрей!» – подгоняют меня призрачные женщины. Я ударила своего преследователя, но не убила. Он еще может выбраться из бассейна и побежать за мной. Он уже воскресал, притворившись мертвым, и вернулся на остров, чтобы убить всех нас и украсть незаконно обретенные сокровища Аргоса. Билл уже мог убить Элени и Анику. Может быть, я уже не успею их спасти, но должна попытаться. Только сначала нужно найти Йена, помочь ему выбраться из ямы и постараться перебраться на ту сторону, пока Сидней нас не догнал. Моя единственная надежда – что он заблудится в лабиринте, потому что я скрыла от него, как ориентироваться по звездам.
Звезды выводят меня обратно в большой зал. Я иду прямо через центр зала, помня, что арка, через которую мы пришли сюда, находится напротив той, что отмечена созвездием Жертвенника. Вот только прямо напротив нет прохода. Я оказываюсь между двумя арками. Я что-то напутала?
Может быть, арки сдвинулись?
Ледяной холод разливается по моим венам, волна неудержимого страха приковывает меня к месту. Может быть, это вообще другой зал? А вдруг звездный путь, по которому я шла, не помогает вернуться назад? В конце концов, на обратном пути я смотрела на арки с другой стороны. Что, если это очередной трюк лабиринта – еще одно жертвоприношение тем адским богам, которым здесь поклонялись? Я стою, окаменев, и, наверное, простою здесь вечность, постепенно превращаясь в статую под названием «Девушка в нерешительности». Я перевожу взгляд с одной арки на другую, вглядываясь в созвездия над ними, но звезды плывут у меня перед глазами, превращаясь в сверхновые и взрываясь с такой силой, что мне приходится зажмуриться и закрыть глаза ладонями, но это не помогает: звезды взрываются у меня в голове.
Приоткрыв глаза, я смотрю на эти две арки сквозь калейдоскоп внутренних фейерверков, потом зрение проясняется, и я вижу на полу в одном из арочных проемов какой-то предмет. Я осторожно подхожу к нему, опасаясь, что это очередная галлюцинация, опускаюсь на колени и дотрагиваюсь до чего-то шершавого и колючего. Это моток бечевки Аники. Наверное, он случайно выпал у меня из кармана. Но он все же выполнил свое предназначение: указывает мне путь, по которому я пришла. Я начинаю засовывать его обратно в карман, но тут мне приходит в голову другая идея. Я кладу его в проход под второй аркой – в надежде, что это введет Сиднея в заблуждение.
Обратный путь наверх крут и темен, его освещают лишь нарисованные на потолке звезды и отблески свечения моей собственной кожи и одежды. Вот еще один урок мистерий, думается мне: мы сами создаем свой свет. Те рабыни, которые сопровождали меня на пути вниз, теряются в темноте, но теперь я различаю люминесцентную краску над ними и вижу парящих под потолком женщин с крыльями и змеями в волосах.
Фурии.
Они также дочери Ночи, творящие месть за злодеяния. Они сотнями поднимаются из загробного мира, чтобы покарать за зло, причиненное всем женщинам, которых принесли здесь в жертву. Теперь в завываниях ветра мне слышатся их кровожадные крики, взывающие к расплате. Я чувствую, как они вдохновляют меня, побуждая быстрее бежать вперед и крепче сжимать в руке кинжал Немезиды.
Наконец я вижу впереди отсветы фонарика Йена. Я осторожно подбираюсь к яме на четвереньках и опасливо заглядываю через край, молясь про себя, чтобы Йен был еще жив. Он жив: сидит, скрестив ноги, на дне провала и сосредоточенно рисует на земле в круге слабого света какие-то треугольники.
– Проверяешь теорему Пифагора? – интересуюсь я.
Он поднимает голову, и прямо у меня на глазах становится мертвенно бледным, как статуи в зеленом бассейне. Какое-то мгновение мне даже кажется, что я опоздала и Йен превратился в камень, покрытый водорослями. Но затем он всматривается и произносит мое имя.
– Майя?
– А кого еще ты тут ждешь? – спрашиваю я как можно непринужденнее, но дрожь в голосе выдает мою собственную неуверенность в том, что я не превратилась во что-то еще. Смех Йена возвращает меня к действительности.
– Честно говоря, я подумал, что ты призрак. Ты словно покрыта эктоплазмой.
Взглянув на свою руку, все еще сжимающую кинжал Немезиды, я вижу, что она продолжает светиться. Чтобы помочь Йену выбраться из ямы, мне придется выпустить кинжал из рук. Сунув его в карман, я чувствую, как ослабевают чары подземного зеленого пруда. Я смеюсь в ответ; Йен бросает мне моток веревки, и я спускаю один конец в яму. Я снова ощущаю себя человеком.
Когда Йен с моей помощью выбирается из ямы, я рассказываю ему о зеленом бассейне и о том, что я там сделала с Сиднеем.
– Я его ранила, но он был еще жив. Если он нашел выход из лабиринта, то может быть уже на подходе сюда.
– Тогда надо спешить. Перебравшись на ту сторону, мы можем разрушить выступ, чтобы он не мог здесь пройти.
Я с ужасом смотрю на узкий выступ. Когда я проходила по нему раньше, он уже осыпался, а сейчас кажется еще уже.
– Я пойду первым, – говорит Йен. – И повяжу веревку на пояс. Если упаду, тебе придется поднимать меня из ямы с той стороны.
Пытаясь завязать узел, он морщится, и я помогаю ему, жалея, что нет времени подвязать ему поудобнее поврежденную руку. Йен осторожно заходит на выступ, слегка подволакивая вывихнутую лодыжку. Мне больно на это смотреть, но я не спускаю с него глаз, как будто моя воля может удержать его на узкой тропинке. Добравшись до противоположной стороны, он велит мне обвязать мой конец веревки вокруг талии, а сам покрепче ухватывает веревку здоровой рукой.
– Если ты упадешь, я тебя удержу, – очень серьезно произносит он.
Я смотрю на его сосредоточенное лицо и чувствую прилив нежности.
– Я знаю, – отвечаю я, а потом уверенно и решительно прохожу по тропе, чувствуя холодное и надежное лезвие Немезиды у бедра.
На обратном пути я рассказываю Йену про мамину фотографию и папино письмо Аргосу.
– Письмо у тебя? – спрашивает он.
Похлопав по карману, я нащупываю конверт.
– Да, но сейчас некогда читать.
– Некогда, – соглашается Йен, и дальше мы идем молча, задаваясь, наверное, одним и тем же вопросом: будет ли у нас еще время осмыслить, что случилось в этих местах когда-то с моей матерью? Когда мы подходим к выходу из туннеля, я успеваю подумать, что если за дверью нас ждет с пистолетом Билл, то я, возможно, так и не узнаю, что там в письме.
Но ни за дверью, ни вообще на нижнем этаже никого нет. Мы обходим все комнаты на следующем этаже, но и там нет ни Билла, ни Аники, ни Элени. Мы поднимаемся по лестнице наверх. На вилле царит зловещая тишина; единственное лицо, которое мы встречаем по дороге, – это лик горгоны. Но маска мифологического существа меня уже не пугает: я чувствую себя одной из них.
Мы осматриваем библиотеку и кухню, но безрезультатно. Вилла опустела и затихла, как будто из нее выкачали что-то жизненно важное. Как будто все женщины, изображенные на стенах лабиринта внизу, – Персефона, Европа, Леда, Фетида, Плеяды, все женщины, которых преследуют и похищают мужчины, – выбрались из лабиринта и вознеслись к сияющим в небе звездам. Неужели Элени и Аника тоже ушли туда?
– Майя! Иди сюда! – зовет Йен с террасы.
Я выхожу на террасу, вдыхаю ночной воздух, напоенный ароматом жасмина, и вопреки всему надеюсь увидеть там Элени и Анику – может быть, связанных, но живых. Но из женщин на террасе лишь статуи – дочери Ночи, стоящие на страже над обломками. Длинный стол и несколько стульев перевернуты, на полу – осколки посуды. Аника и Элени не сдались без борьбы.
– Куда Билл их дел? У них не было лодки.
– У Сиднея была, – напоминает Йен. – Он же сказал, что вернулся на остров на лодке. Возможно, он привел ее к причалу, когда мы спустились в лабиринт.
– Нет, он ждал нас на другой стороне ямы. Он должен был быть там до того, как мы начали спускаться.
Оглядывая террасу в поисках какого-нибудь знака в сумерках, я дважды поворачиваюсь по кругу. Мой взгляд падает на сиденье стула во главе стола – того, на котором сидел Аргос. Подушка на нем лежит неровно, как будто под ней что-то есть. Я бросаюсь туда, поднимаю подушку и нахожу браслет Аники, который я сама подарила ей пятнадцать лет назад. Наверное, она сняла браслет и спрятала здесь, чтобы я его нашла. Но для чего? На прощание? Я беру браслет и провожу пальцами по замысловатым узлам, которым Аника научила меня тем летом – она научилась этому в летних лагерях, в то время года, которое я проводила на раскопках с отцом. Мы собирали ракушки на пляже восточной бухты и делали из них браслеты дружбы…
– Кажется, я знаю, куда их повели, – говорю я, надеваю браслет на запястье и туго затягиваю узел. – Пошли.
Мы поднимаемся по крутой горной тропинке, сердце гулко колотится в такт шагам:
«Потому что тебя так настроил Аргос, – шепчет внутренний голос. – Потому что этот остров заставляет поверить в самое плохое, что приходит в голову».
«Это не оправдание», – отвечаю я себе.
Добравшись до вершины гряды, я тяжело дышу, перед глазами все плывет, звезды кружатся над восточной бухтой, как будто время многократно ускорилось, а сердце выстукивает:
– Смотри, вот там движутся огоньки – это лодка!
Мне не сразу удается найти огни, о которых он говорит. Бухта блестит отражениями звезд и кажется еще одним звездным небом. Но вскоре я различаю между небом и морем новое созвездие – треугольник из красного, белого и зеленого огней, внутри которого мечется туда-сюда, как светлячок, еще одна звездочка. Йен протягивает мне свой бинокль – движущийся огонек оказывается лучом фонарика. В его свете я различаю лицо Билла, а неподалеку сидящую фигуру Элени. Кажется, она связана. Аники нигде не видно.
– Посмотри туда! – Йен указывает на еще один огонек, движущийся в нескольких метрах от лодки. Я навожу бинокль: это фонарь на носу маленькой надувной лодки, плывущей к черному утесу. Фонарь держит женщина, она наклонилась навстречу ветру, у нее за спиной развеваются рыжие волосы. Аника. На корме лодки сидит, сгорбившись, какой-то человек. Неужели это… Аника чуть оборачивается, чтобы что-то сказать человеку, управляющему лодкой, и свет фонаря падает на его лицо: оно зеленое от водорослей и наполовину скрыто импровизированной повязкой. Сомневаться не приходится.
– Как же он прошел мимо нас? – восклицаю я.
– Видимо, лабиринт выходит в туннель за гротом, – говорит Йен.
То есть Сидней и не думал меня преследовать. Он выбрался к гроту и бухте, где, очевидно, оставил свою лодку и где его ждал Билл.
– Они направляются в грот, – констатирует Йен.
– Должно быть, им нужны остальные предметы старины… Но как он собирается их вывезти?
– Попытается завести надувную лодку в грот. Хотя это просто безумие. Сейчас отлив. Он проткнет днище лодки о нижние камни.
– Или Аника разобьется о верхние. Побежали! – Я протягиваю бинокль Йену. – Нужно спуститься туда!
Я торопливо сбегаю по крутой каменистой тропинке, а последний участок пути, не удержавшись на ногах, просто проезжаю на пятой точке. Йен уже стоит рядом со мной, глядя в бинокль на вход в грот.
– Он пытается проскочить.
Я выхватываю у него бинокль и направляю его на качающийся у скалы огонек. Впечатление такое, что подводная пещера заглатывает резиновую лодку. Я успеваю увидеть испуганные глаза Аники и мрачное, решительное лицо Сиднея, такое же каменное, как зубастые челюсти, в которые они движутся. Я открываю рот, чтобы закричать, хотя знаю, что они все равно не услышат из-за шума мотора, но Йен хватает меня за руку и показывает на вторую лодку. Билл стоит там на носу и смотрит в бинокль на надувную лодку.
– Наш единственный шанс спасти Элени – не выдать себя раньше времени, – говорит Йен. – Я хочу доплыть до лодки и вынырнуть у него за спиной.
– А как же Аника?
– Смотри, они справились.
Так и есть. Я перевожу бинокль в их сторону и успеваю увидеть, как шлюпка исчезает в пещере. Мерцающий изнутри свет говорит о том, что они не разбились.
– Статуи на этой скорлупке все равно не вывезти. Должно быть, их цель – керамика, а на ее погрузку потребуется какое-то время, – продолжает Йен. – Я доплыву до лодки и разберусь с Биллом. Потом подождем, когда Сидней и Аника вернутся…
– Если только они смогут вернуться… Начинается прилив. Выбираться будет еще опаснее, особенно если лодка будет нагружена керамикой. Из-за Сиднея они оба погибнут. Я должна нырнуть в грот и остановить его.
– Ты с ума сошла? Как ты будешь ориентироваться под водой в пещере? Сейчас нет солнца, тебе придется плыть вслепую.
– По свету фонаря, – отвечаю я, а сама уже сбрасываю обувь и свитер. – К тому же посмотри на воду.
Йен оглядывается на бухту – поверхность воды в ней переливается призрачным сиянием. То, что я приняла за отражение света звезд, на самом деле биолюминесценция. Вода буквально насыщена живым светом микроорганизмов.
– В воде достаточно светло, я найду дорогу. – Я с вызовом встречаю хмурый взгляд Йена. Честно говоря, я понятия не имею, может ли светящийся планктон заменить необычное преломление солнечного света в гроте, но не собираюсь поддаваться на уговоры и отказываться от вылазки. Йен должен увидеть решимость в моих глазах и все понять.
Сняв рубашку и джинсы, я остаюсь в одном купальнике. Потом складываю одежду, проверяю в кармане конверт с маминой фотографией и письмом отца, вытягиваю брючный ремень и прижимаю стопку одежды большим камнем. Кинжал Немезиды я привязываю ремнем на талии.
Стараясь не шуметь, мы одновременно заходим в воду, а потом Йен направляется к лодке, неловко загребая здоровой рукой и намереваясь залезть на борт с кормы, а я плыву ко входу в пещеру. Однако, чтобы не попасться Биллу на глаза, я плыву не прямо к гроту, а в сторону утеса, рассчитывая укрыться в его тени, пока Йен не управится с Биллом.
Поначалу вода кажется мне очень холодной, но я быстро привыкаю к ее температуре. Должно быть, в бухту проникло теплое течение и принесло светящийся планктон. Каждое мое движение пробуждает сотни этих существ. С каждым взмахом руки с пальцев стекают сине-зеленые ленты и кружатся за моей спиной, образуя новые созвездия. Мне видится среди них Аргос, восседающий за длинным столом, как король на троне, – только он, подобно Кассиопее, висит вниз головой, сея на своем пути по небесам раздор и разрушение; его можно было бы назвать созвездием Разрушителя. Я вижу свою мать, украшенную и придавленную расплавленным золотом, Джину, обращающуюся вокруг своего отца, и отчаянно пытающуюся спасти ее Элени. Вот и Сидней – охотник, бегущий за Джиной по лабиринту; а вон то созвездие Треугольника – это Аника, Йен и я. Вокруг меня кружатся все наши истории, вливаясь в водоворот историй, которые разыгрывались на этих островах на протяжении тысячелетий. Обман. Похищение. Предательство.
Сколько себя помню, мама рассказывала мне истории – сказки и мифы о звездах. Теперь я понимаю, что все это была ее собственная история. Думаю, она излагала ее в виде мифов потому, что я тогда была маленькой, а может быть, потому, что и сама она была слишком молода, чтобы разобраться в том, что с ней случилось, и пересказывала мне эти истории, чтобы самой все осмыслить.
К тому моменту, когда я добираюсь до тени утеса, я страшно устаю вращать мириады звезд собственными руками. Кончики пальцев покалывает, руки и ноги наливаются тяжестью. В темноте под утесом мое тело излучает какой-то неземной свет. Я представляю себе, как крошечные существа размножаются на моей коже, образуя перламутровый панцирь. Если я здесь утону, моя раковина превратится в известняк, а затем в мрамор, и спустя столетия водолазы найдут мое тело и примут его за статую – скажем, утонувшей Нереиды. Хотя, если при мне будет кинжал Немезиды, они могут решить, что я одна из забытых дочерей Ночи.
Я чувствую, что тону, и ощущаю на губах соленый привкус, и тут до меня доносится чей-то негромкий стон. Я смотрю на лодку: Йен борется с Биллом, а стонет сквозь кляп Элени. Теперь пора и мне действовать, но в темноте я не могу разглядеть вход в пещеру. Я пробираюсь на ощупь вдоль скалы, царапая руки об острые камни, хотя я этого почти не чувствую: кожа онемела от крохотных биолюминесцентных друзей. Пальцы нащупывают острые зубцы входа в грот, и течение почти сразу же утягивает меня под воду…
Отверстая пасть пещеры заглатывает меня целиком.
«Надеюсь, ты мной подавишься», – думаю я, успевая сделать глубокий вдох перед погружением.
Течение несет меня, швыряя в разные стороны, как щепку, и выплевывает в грот, так что я не понимаю, где верх, где низ. Вода вокруг меня мерцает светом нарождающихся звезд. Мне кажется, что я сама вот-вот взорвусь как сверхновая: воздух в легких горит огнем и давит на грудную клетку. Я перестаю барахтаться и осматриваюсь, представляя себе звезды, которые сформируются после моего взрыва: какие созвездия из них образуются, какие истории расскажут… Потом я чувствую, что поднимаюсь вверх; мне помогают крошечные существа, кишащие на моей коже. Я всплываю очень плавно, почти не потревожив поверхности воды, и это очень кстати, поскольку оказываюсь я прямо за кормой лодки, в которой сидит Сидней. Хотя он и так вряд ли услышал бы, потому что в это время кричит на Анику, стоящую на каменном выступе с нейлоновым мешком в руках.
– Не умничай, иди и собери горшки! И запомни: если попытаешься сбежать, я убью Элени и оставлю твоих друзей умирать в лабиринте.
– Где гарантия, что они еще живы? – спрашивает Аника.
– Ты хочешь, чтобы я гарантированно их прикончил? – Сидней грозит ей пистолетом. – А может, тебе на самом деле все равно? Ты всегда заботилась в первую очередь о себе, Аника. У тебя замечательный инстинкт самосохранения; включи его сейчас же и принеси мне эти горшки, пока я тебя не пристрелил.
Аника собирается что-то возразить, но потом переводит взгляд чуть вправо, и глаза у нее расширяются: она увидела меня. Я отрицательно качаю головой, надеясь, что она меня не выдаст. Она тут же приходит в себя и отвечает с улыбкой:
– Тут ты прав, Сидней. Я забочусь о себе, как и ты, и могу сказать, что ты спятил, если надеешься выбраться отсюда на этой лодке. Начинается прилив. Ты же нашел выход из лабиринта? Не разумнее ли было бы отнести глиняную посуду через лабиринт на виллу, а затем спуститься к причалу? Если я свалю всю керамику в этот мешок, горшки побьются.
– Не важно, пусть побьются! – нетерпеливо отвечает Сидней. – Осколки продать так же легко, как и целые горшки, даже проще. Черепки вызывают меньше подозрений. Получив кусок горшка, покупатель заплатит еще больше за остальные черепки. Все, кончай тянуть время и иди за керамикой, пока не поздно! Вода действительно прибывает…
Он начинает поворачиваться к выходу из грота – в моем направлении, – но Аника останавливает его вопросом:
– Ты боишься, что, если пойдешь через лабиринт, Билл уедет без тебя? Я заметила, что ты везде таскаешь с собой эту сумку. Интересно, что в ней?
Она имеет в виду ту самую холщовую сумку с эмблемой Общества изучения античности, куда он складывал золотые украшения. Вместо ответа Сидней прижимает сумку покрепче к себе.
– Не твое дело. Иди, пока я не снес тебе башку.
– Хорошо, но дай мне хотя бы фонарь.
– А сам что, в темноте буду сидеть?
– Здесь и так светло. Ты что, боишься, что из грота вылезет морское чудовище и утащит тебя в свое логово? – Аника бросает взгляд на меня, и я понимаю, что она придумала эту уловку, чтобы я могла вылезти из воды в темноте и броситься на Сиднея. Но тот срывает этот план, бросив ей маленький карманный фонарик.
– Вот. Этого тебе хватит. А теперь начинай.
Аника включает фонарик и направляет его в глаза Сиднею. Тот отворачивается, и я пользуюсь моментом, чтобы вонзить кинжал в дно лодки. Аника улыбается и уходит в пещеру, помахав на прощание пальчиками.
– Я скоро вернусь. Берегись морских чудовищ.
Она уходит, а я высвобождаю лезвие. Лодка слегка кренится в мою сторону, но не очень сильно, и Сидней этого не замечает. Если я смогу потихоньку повредить лодку, а потом внезапно опрокинуть, у меня будет больше шансов одолеть Сиднея и завладеть пистолетом. Лучше всего, как мне кажется, равномерно выпустить воздух со всех сторон, но так, чтобы он не услышал. Я делаю глубокий вдох и погружаюсь примерно на метр, чтобы проплыть под лодкой и вынырнуть с другой стороны. Однако, видимо, я двигаюсь слишком быстро, потому что Сидней перемещается в лодке и светит в воду фонарем – к счастью, в стороне от меня. Я быстро протыкаю лодку, снова погружаюсь под воду, плыву к носу лодки и на этот раз вонзаю кинжал в резину, не всплывая на поверхность. Сидней, видимо, слышит шипение выходящего воздуха, потому что я чувствую, как его вес смещается к носу. Я проплываю под лодкой, выныриваю позади нее и вижу, что Аника возвращается в грот с полным мешком.
– Держи, – говорит она, опуская мешок в лодку.
– Осторожней! – Сидней перекладывает мешок в лодке, чтобы уравновесить ее.
– Я думала, тебе все равно, если они разобьются… Так вот как Аргос продавал Свадебную вазу отцу Майи, по частям? – Аника бросает на меня взгляд, и я понимаю, что она заговаривает Сиднею зубы, чтобы я могла выпустить из лодки побольше воздуха. Пока Сидней отвечает, я протыкаю кинжалом корму.
– Аргос говорил, что держать под контролем профессора Голда нетрудно и он нам не доставит хлопот. Осколки Свадебной вазы были для него лишь напоминанием, чтобы он держал язык за зубами.
Он смеется, а я, вонзая кинжал в резину, пытаюсь понять, как Аргос мог заставить моего отца участвовать в разграблении исторических ценностей.
– Что у Аргоса было на Голда? – спрашивает Аника, словно читает мои мысли.
– Хочешь помучить свою так называемую подругу, Аника? – фыркает Сидней. – Тащи сюда остальные горшки, тогда расскажу. Это связано с сумасшедшей женой профессора – матерью Майи.
– Но тогда как Аргос продолжал контролировать профессора после ее смерти? Почему Голд тогда не разоблачил Аргоса?
Моя рука, занесенная для удара, застывает на полпути: мне хочется услышать ответ. К чему Аника клонит? Лодка явно тонет. Один рывок – и Сидней потеряет равновесие, тогда я смогу затащить его в воду.
– Я задавался этим вопросом, – говорит Сидней. – Аргос сказал, что если меня так беспокоит профессор Голд, то устроить сердечный приступ у старика нетрудно. И это действительно оказалось легко. Все, что потребовалось, – добавить ему в кофе хорошую дозу яда.
– Погоди, – говорит Аника, невольно переводя взгляд на меня. – Так это ты убил профессора Голда?
– Скажем, я ему немного помог. Я был на конференции по античной литературе, выступал с докладом «Античность и современная художественная литература».
– Майя там тоже была.
– Да, была. Позже я представился профессору Голду как друг его дочери – он растаял, как ребенок, когда я расхваливал ее книгу, такой гордый отец! Он с удовольствием выпил кофе, которым я его угостил. Когда он потерял сознание, я был уже далеко…
В памяти всплывает момент, когда отец у меня на глазах рухнул на пол, – и я понимаю, что с меня хватит. Я притапливаю борт лодки и хватаю Сиднея за руку. Он, взвизгнув, пытается наставить на меня пистолет, но Аника прыгает в лодку и набрасывается на него. Грохот выстрела отражается от стен грота и эхом разносится по туннелям лабиринта, как давно забытое эхо извержения вулкана, образовавшего остров. Аника вырывает у Сиднея пистолет, но в пылу борьбы они оба падают в воду. Какое-то время в бурлящей воде трудно разобрать, кто есть кто. Потом я вижу тонущие золотистые искры и понимаю, что это опускаются на дно грота золотые украшения. Одна из фигур в воде оборачивается и бросается за ними. Я хватаю Анику, оттаскиваю ее в сторону и плыву к пятну света – как мне кажется, к поверхности, – но затем чувствую, что нас затягивает течением к выходу из грота. Только теперь он больше похож не на рот, а на полузакрытый голубой глаз. Прилив затопил пещеру. Единственный выход – проплыть в бухту под водой. Оглянувшись, я вижу, что веревка от мешка с керамикой обмоталась вокруг запястья Сиднея и тянет его на дно грота. Кажется, что некое существо обвило его щупальцами, чтобы затащить в свое логово и полакомиться его останками.
Потом я чувствую, как рука Аники вытаскивает меня из пещеры на поверхность воды. Я пытаюсь плыть самостоятельно, но конечности словно налились свинцом. Я вижу лодку, но она так далеко… Течение тянет нас в противоположном направлении…
Рука Аники обхватывает меня за шею и удерживает на поверхности. Я медленно скольжу по воде, глядя на небо, полное тускнеющих звезд.
Наверное, я умираю. А может быть, я уже утонула, и это не звезды, а их отражение в море. Или, может быть, я лежу в своей детской спальне, и краска, которой мама рисовала звезды, в конце концов выцвела.
Я бросаю последний взгляд на созвездие Ориона, который целится стрелой в быка, уносящего Европу из отчего дома и помогающего семерым сестрам бежать от охотника. Они почти скрылись с глаз, но теперь им один путь – в море. Они ныряют в воду, скрываясь за горизонтом, до следующего поворота небесного колеса. Я закрываю глаза и вижу над собой лицо матери. «Проводи их до дома», – говорит она.
Когда я открываю глаза, ее глаза растворяются в голубом небе, подернутом розовой каймой, надо мной мерцают последние звезды, а подо мной шуршит песок. Рядом сидит Аника и держит меня за руку.
Обратный путь проходит как в тумане. Каким-то образом Анике удается затащить меня на гребень и спуститься со мной обратно к вилле. Руки и ноги мои еле двигаются, как будто почудившаяся метаморфоза – превращение моей скорлупы в известняк и мрамор – уже идет полным ходом. Когда мы приближаемся к вилле, с террасы доносятся голоса, и мне чудится, что мы вновь только что приехали и это Сидней и Оливия ехидничают друг над другом за бокалом коктейля… или еще раньше, когда Аргос стравливал нас с Аникой… или еще раньше, когда мои будущие родители радовались приезду в эти живописные места и своей зарождавшейся любви… Мне хочется выбежать на террасу, схватить маму за руку и увезти с этого проклятого острова, пока не поздно.
Аника на несколько минут оставляет меня у двери, а сама идет на разведку. Потом возвращается и отводит меня в мою комнату, попутно рассказывая, что Йен и Элени связали Билла, нашли в лодке рацию и вызвали полицию, которая скоро прибудет. Она ведет меня в душ и снимает промокшую одежду с моего замерзшего тела. При этом мне кажется, что я сбрасываю кожу: снимаю в горячей воде саму себя слой за слоем, пока не остается ничего, кроме пустой скорлупки, которую Аника укутывает одеялом. Может быть, когда я избавлюсь от наросших наслоений, от меня действительно ничего не останется.
Просыпаюсь я от чьих-то рыданий. Я снова в лабиринте, среди женщин, ведомых на бойню? Открыв глаза, я вижу комнату, стены которой светятся оранжевым, как адское пламя. Может быть, в таких кошмарах жила моя мать и в конце концов решила спастись от них бегством? Потом я постепенно узнаю свою комнату на вилле Лавиринтос. В окно светит закатное солнце; значит, я проспала весь день. Я не в лабиринте и не в аду.
Но за дверью кто-то продолжает рыдать.
Быстро одевшись и выглянув в коридор, я вижу там некое подобие эпизода из греческой трагедии. Мимо меня медленно проходят люди в белых одеждах, неся в руках укрытые носилки. Так могла бы выглядеть похоронная процессия на греческой вазе: за носилками идут скорбящие женщины, одна из них воздевает руки и горестно причитает. Это Элени, а рядом с ней, приобняв за согбенные плечи, движется Аника. Следом идет Йен. Поравнявшись со мной, он берет меня под руку, и мы идем дальше вместе.
– Следственная бригада провела весь день возле Джины, – сообщает он полушепотом. – Элени отказывалась отходить от ямы, пока дочь не поднимут оттуда.
Я окидываю взглядом его пепельно-серое лицо и грязную одежду – ту же, в которой он был прошлой ночью. Он старается не шевелить правой рукой и прихрамывает; судя по всему, за все это время никто о нем не позаботился.
– И ты с ней там сидел, – догадываюсь я.
– Ведь это я нашел Джину, – отвечает он просто и поворачивает ко мне перепачканное лицо. – Я проводил к ней Элени. Не мог же я оставить ее там одну.
– Нет, конечно, ты не мог. Куда они ее сейчас несут?
– Отвезут в лабораторию судебной экспертизы в Волосе. Тела Аргоса и Оливии уже отправили другим рейсом.
– Это хорошо. Не стоит Джине плыть в одной лодке с Аргосом.
На террасе криминалисты останавливаются и торопливо переговариваются шепотом по-гречески с лощеным седовласым мужчиной в темно-синем костюме. Услышав это, Элени поднимает голову и распрямляется, мгновенно превращаясь из сломленной, скорбящей старухи в подобие богини. Она обрывает их беседу несколькими простыми словами, которые понимаю даже я, со своими скудными познаниями в новогреческом.
Полицейский в штатском кивает ей, потом следственной бригаде, и те пускаются в долгий путь вниз по лестнице к причалу. Перед тем как последовать за ними, Элени замечает меня и протягивает руку. Я бросаюсь к ней, перебирая в голове слова скорби и сострадания, но она одним взглядом останавливает эти поиски.
– Спасибо, что нашли мою дочь, – говорит она, пожимая мою руку. – Никто из людей не должен оставаться в этом ужасном месте вечно. Теперь она свободна от Эриса… и от Аргоса… и ты, надеюсь, тоже освободишься.
Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, Элени поворачивается и уходит вслед за дочерью к причалу. Аника и Йен встают по бокам от меня, и мы вместе наблюдаем, как вся процессия погружается на яхту, которая затем выходит из гавани на запад, навстречу закатному солнцу, и словно вспыхивает в его лучах погребальным костром Ифигении.
А меня уже ждет местный полицейский офицер.
– Ваши друзья уговорили меня дать вам выспаться, но ваши показания нам нужны как можно скорее, – говорит он по-английски, тщательно подбирая слова. Затем щелкает пальцами, рядом появляется полицейский помоложе и ведет меня в библиотеку.
– Дайте ей что-нибудь поесть! – кричит Аника нам вслед.
– Пусть кто-нибудь из врачей осмотрит у Йена плечо и лодыжку! – кричу я на ходу в ответ.
Мне дают горячего кофе с печеньем и предлагают рассказать обо всем, что произошло на острове за последние трое суток. Неужели так мало? У меня такое чувство, что со времени приезда сюда я прожила несколько жизней. Конечно, история, которую я рассказываю, могла бы составить трехактную греческую трагедию, и так она и выглядит, когда младший полицейский без эмоций и комментариев записывает ее и невозмутимо, как древний писец, делает достойный анагноризиса[959] вывод: главный злодей пьесы – Сидней. Я жду, что писец-стоик хотя бы спросит: как же вы сразу не догадались? – но единственный вопрос, который он в конце задает, касается моего отца.
– Знал ли профессор Голд о незаконной торговле предметами античного искусства?
Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Мне вспоминаются слова, которые сказал Анике Сидней. Аника хотела, чтобы я знала: мой отец не по своей вине был вынужден вступить в сговор с Аргосом. И все же ответ – да, он знал, что Аргос незаконно присвоил Свадебную вазу и переслал ему, осколок за осколком. Наследство моего отца…
Но потом я понимаю, что наследство моего отца – это не Свадебная ваза, а его любовь к моей матери. Все, что он делал, он делал, чтобы защитить ее, пусть даже в итоге это ему не удалось. Остальное не имеет значения.
– Да, – говорю я полицейскому, – теперь я думаю, что он действительно знал и пошел на это, чтобы защитить мою мать, – хотя пока точно не знаю, как Аргос смог воздействовать на него, – но в любом случае это не оправдание. У вашей страны были украдены исторические ценности, и я готова сотрудничать с вашим правительством, чтобы вернуть их, начиная со Свадебной вазы.
Полицейский, кажется, удивлен таким легким признанием – наконец-то я добилась от него хоть какой-то эмоции, – и я, пользуясь моментом, встаю со стула.
– Если вы не против, давайте продолжим завтра. Я устала и хотела бы поговорить со своими друзьями.
Он кивает, снова становясь деловитым.
– На сегодня достаточно. Мы продолжим утром, а заодно подготовим ваш переезд на материк… – Он что-то еще говорит официальным тоном, но я, уже не обращая на это внимания, притворно зеваю и сбегаю на террасу. Там сидит Йен с перевязанными рукой и ногой, а Аника расставляет тарелки с сыром, хлебом и салатом.
– Еды почти не осталось, – сообщает Аника.
– Как там Билл? – спрашиваю я, накладывая себе салат.
– Его арестовали и отвезли в Волос, – отвечает Аника. – Ты бы слышала, как он тут заливался: валил все на Сиднея, благо, того уже нет.
Я поднимаю на нее глаза, и при воспоминании, как Сидней погружался в илисто-зеленую воду грота, еда застревает у меня в горле.
– Его не нашли?
– Нет, – отвечает Йен. – Завтра приедут водолазы, будут обыскивать грот. Элени считает, что его никогда не найдут. Она говорит, что утонувших в гроте никогда не находят; они погружаются в подземный мир.
– Вот и хорошо, – говорит Аника, укутывая мне плечи своей шалью: меня бьет дрожь. – Надеюсь, он сгниет в аду. Он это заслужил. Он убил Джину…
– И моего отца, – добавляю я, с содроганием вспоминая тот момент на конференции, когда Сидней с ним разговаривал. – Вот только хотелось бы знать, что Аргос имел на моего отца? Что заставило папу согласиться на участие во всем этом?
– Может быть, здесь что-нибудь есть, – говорит Йен, протягивая мне конверт с фотографией моей матери. – Я принес это с пляжа.
Я с благодарностью смотрю на него, а затем на Анику.
– Я виновата перед вами обоими.
– Мы были неправы, – произносят они одновременно, и я невольно смеюсь.
– Мне нужно было поговорить с вами и дать вам шанс объясниться…
– Если бы я сразу рассказала тебе о том, что узнала той ночью, ничего бы этого не случилось. Мне нужно было поверить, что у тебя хватит сил поговорить с отцом, и это могло спасти его… – голос Аники дрожит, она готова расплакаться. Я пожимаю ее ладонь – на ней нет браслета, который я сделала ей пятнадцать лет назад, он до сих пор на моем запястье.
– Надо будет перед отъездом сделать новые браслеты, – говорю я.
– Я схожу за шпагатом. Но сначала… – Аника указывает на письмо, – думаю, тебе пора прочитать это.
Я смотрю на письмо с ужасом. Так уж ли я хочу узнать тайну, настолько страшную, что Аргос использовал ее в качестве шантажа? Выдержу ли я? Аника и Йен наблюдают за мной с бесконечным терпением статуй в подземной пещере.
Я открываю конверт и сначала смотрю на фотографию матери – молодой и красивой, одетой в старинное золото, как королева, с ясным и безмятежным взглядом; такого выражения на ее лице я никогда не видела.
Я передаю последнюю страницу Анике и Йену и смотрю на них. У них такие же заплаканные лица, как и у меня.
– Мне с самого начала казалось, что причина проблем твоей мамы – в изнасиловании, – сокрушенно произносит Аника. – Когда ты рассказывала о ее клаустрофобии, паранойе и тревожности, мне все это было ужасно знакомо.
– Конечно, все дело в этом, – соглашается Йен.
– И в необходимости скрывать это, – отвечаю я, ощутив всю тяжесть тайны, угнетавшей моих родителей. – Занимаясь живописью, она, очевидно, пыталась справиться с болезнью. Чего я не понимаю, так это почему они так боялись. Конечно, ни один суд в мире не дал бы насильнику права на ребенка.
– При влиянии и деньгах Аргоса? – говорит Йен. – Я не виню твоих родителей за то, что они испугались. Должно быть, они не хотели рисковать потерять тебя.
– Ты же понимаешь, – вмешивается Аника, – это значит, что ты…
– Не смей этого говорить! – останавливаю я ее. – Я не имею к нему
– Ты совсем не похожа на Аргоса, – соглашается Йен. – Он ублюдок. Неудивительно, что мой отец молчал; он бы никогда не позволил Аргосу забрать тебя у своего друга.
– Значит, твой отец все знал. – Затем я вспоминаю слова Элени, сказанные перед отъездом. – И Элени знала.
Йен кивает.
– Пока мы ждали, когда следственная бригада поднимет Джину, Элени рассказала, что догадалась о покушении Аргоса на твою мать, потому что твои родители больше не возвращались на остров. Когда она увидела тебя пятнадцать лет назад, то догадалась, что ты дочь Аргоса, но ничего не сказала из опасения, что ты будешь претендовать на наследство.
– Наследство! – усмехаюсь я. – От Аргоса мне ничего не нужно!
– Ты уверена? – спрашивает Йен. – Подумай, что ты могла бы сделать с этим островом – он мог бы стать центром изучения античной культуры…
– И колонией художников, – добавляет Аника. – Конечно, такой, которая не натравливает обитателей друг на друга.
Я отрицательно качаю головой. Я ничего этого не хочу. Но все же… в шуме поднявшегося ветра я слышу голоса женщин из лабиринта.
«Расскажи о нас», – шепчут они.
Аника и Йен, видимо, тоже услышали их зов, потому что потом за бокалом вина и плетением браслетов из бечевки и ракушек разговор заходит об этих женщинах.
– Мне кажется, – говорю я, вспоминая статуи у зеленого бассейна и мерцающих фурий в лабиринте, – что сначала это были обряды жертвоприношения, как в лабиринте Миноса на Крите, но в какой-то момент женщины, которых привозили сюда, смогли добиться влияния и изменить ритуалы.
– Как богиня раздора, подбросившая яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды, – предполагает Йен. – Вызвав хаос и нарушив статус-кво.
– И, как Немезида, они отомстили за принесенных в жертву подруг, – добавляю я.
– Иными словами, – подытоживает Аника, – это что-то вроде памятника отчаянным амазонкам.
– Именно, – произносим мы с Йеном одновременно.
Внимая нам, звезды занимают свои места в небесном театроне[960], соленый воздух стелется по террасе и разносит наши слова, а плеск волн и крик маленькой совы становятся нашим хором, повторяя припев, тысячелетиями звучавший на этом острове. Мы не спим всю ночь и расходимся только перед рассветом. Первой удаляется Аника, оставляя нас с Йеном наедине.
– Как ты, настроен продолжать серию про детектива Пифагора? – спрашиваю я, чтобы заполнить неловкую паузу, возникшую после ее ухода.
– Может быть, напишу за отца заключительную книгу. «Последнее дело Пифагора». А потом, наверное, пора будет двигаться дальше. А ты?
– Даже не знаю… У меня такое чувство, что последние пятнадцать лет я не могла сдвинуться с места, словно окаменела, но теперь…
Порыв ветра толкает меня в спину, отбросив волосы на лицо, и мы оба одновременно поднимаем руки, чтобы убрать их. Йен касается моей щеки, я касаюсь его руки, и мы вдруг оказываемся совсем близко друг от друга. Его губы касаются моих, я чувствую, что он улыбается, и вспоминаю того мальчика, в которого влюбилась пятнадцать лет назад, но потом поцелуй становится глубже, и я понимаю, как он с тех пор возмужал.
Не сговариваясь, мы сходим с террасы и, держась за руки, поднимаемся по тропинке на гребень. Там мы стоим, глядя вниз на бухту. Небо на горизонте окрашивается в фиолетовый цвет, намекая на приближающийся рассвет, но оно еще достаточно темное, чтобы можно было разглядеть утренние звезды. Я думаю о тех женщинах, которых привозили сюда, похитив из родного дома, и жестоко приносили в жертву. Но каким-то образом за годы – а может быть, и века – женщины взяли верх и изменили обряды. Они поведали нам историю о том, как Деметра искала свою дочь, как Клитемнестра оплакивала свою, а фурии мстили за их смерть. Я думаю об Элени, пытавшейся оградить дочь от влияния Аргоса, и о своем отце, пытавшемся защитить меня и мою мать. Я думаю о своей матери, боровшейся с безумием, чтобы показать мне выход из лабиринта, и вновь об отце, собиравшем по черепку Свадебную вазу, хоть он и знал, что эти черепки украдены. Я вспоминаю его последние слова, обращенные к Аргосу.
Потом я вспоминаю, как мы с Аникой плели браслеты дружбы на пляже, и трогаю ракушки, нанизанные на нитку моего нового браслета. Я пересчитываю их – семь звезд, как те, что горят у самого горизонта. В воде мерцают их отражения, словно вырвавшиеся из тесного грота семь сестер во главе со старшей, Майей, наконец покидают подземный мир и, переплыв море, поднимаются в небо. Наконец-то они свободны.
Большие события чаще всего являются лишь звеном в цепи. Поэтому самой важной новостью не всегда оказывается та, что попадает на первую полосу. Иногда куда важнее заметка, затерявшаяся где-нибудь на задворках газеты. Новость, которую, отнесись к ней всерьёз в нужный момент, возможно, удалось бы предотвратить будущие катастрофы — вроде той, что привела к падению нью-йоркских башен-близнецов.
Террористическая атака на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года перерезала нерв мировой истории. Теперь говорят о времени «до» и «после». Но пока внимание всего мира приковано к такому страшному событию, цепь других, менее заметных событий уже какое-то время развивается в тени. И рано или поздно эти события окажутся на первых полосах — скорее всего, именно тогда, когда этого будут ждать меньше всего.
Новые, иные формы террора непременно увидят свет.
Мы говорим о свиной чуме, коровьем бешенстве, ящуре как о болезнях естественного происхождения. Но можно ли быть в этом настолько уверенными? В конце концов, подобные эпидемии кому-то всё же выгодны. Ещё в 1986 году, когда крупный выброс цианида с фармацевтического предприятия «Сандоз» загрязнил Рейн, у меня возникло ощущение, что такая экологическая катастрофа вполне могла быть чьим-то заказом. Уже тогда я подумал, что виновных, возможно, стоит искать среди конкурентов этой в остальном весьма уважаемой фирмы. Пока я писал эту книгу, завершённую за несколько месяцев до атаки на Всемирный торговый центр, выяснилось: за тем происшествием стояла «Штази», восточногерманская разведка, а заказчиком выступил КГБ, советская спецслужба. Зачем? Чтобы отвлечь внимание мира от чернобыльской катастрофы, случившейся за полгода до этого. Иными словами, речь шла о террористическом акте столь подлого свойства, что даже моё буйное писательское воображение не смогло бы до такого додуматься.
Множество подобных действий — больших и малых — совершается постоянно. Известно, что международные корпорации сами по себе образуют систему баланса сил, и даже небольшие террористические средства способны качнуть биржевые курсы так же, как это может сделать смерть руководителя компании. О таких вещах говорят нечасто. Но что, если беспринципные и могущественные люди или группы начнут использовать уничтожение компаний как политический инструмент власти? В том числе об этом и рассказывает эта книга. Об этом — и о ряде реальных событий, оказавших огромное влияние на мировую историю; а также о ряде реальных событий, причины которых нам неизвестны, но для которых здесь выдвигаются новые возможные объяснения.
Действие романа
Юсси Адлер-Ольсен
Они выключили телевизор, когда началась спортивная передача. Он работал фоном почти весь день, но спортом никто из четверых мужчин не интересовался.
Самый младший из компании смахнул сигаретный пепел с клеёнки и раздал карты. Этот ритуал повторялся уже много-много раз, и удача переходила из рук в руки.
Джамшид Солиман пересчитал тузы. Двое братьев напротив него были предельно сосредоточены. Сосредоточены на том, чтобы выглядеть невозмутимо, разложить карты как надо и щуриться от дыма сигарет, которые вечно болтались у них в уголках рта. Тогда Джамшид подал знак тестю. «Ходи с пик, Шиван!» — сказал его взгляд.
Старик кивнул. Шивану никогда не приходилось ничего разжёвывать. Он ловил один-единственный взгляд и вытягивал из него весь смысл до последней капли. Способность опытного военного — действовать по малейшему сигналу. Бить первым и побеждать. В этом они с Джамшидом были одного поля ягоды — он и его тесть.
В тот миг, когда Шиван положил на стол пикового валета, свет померк, словно небо внезапно заволокло тьмой. Потом грянул грохот. Именно он заставил всех четверых одновременно поднять головы. Они посмотрели в окно — поверх перил балкона, вверх, к небу. В тот момент до катастрофы оставались какие-то миллисекунды. Они увидели всё. Джамшид и трое остальных. Увидели, как огромный «Боинг» накренился прямо над их жилым блоком и врезался в многоэтажку напротив. Как вспышка света превратила осенние сумерки в режущий глаза день. Как взрыв и адское пламя заставили здание рухнуть у них на глазах. Как ударная волна разбила стёкла, и осколки полетели им прямо в лица. Как за то короткое время, что нужно человеку, чтобы сделать один-единственный вдох, сотни людей потеряли всё: свои дома, свои надежды, тех, кого любили, и собственные жизни.
Они видели всё это и не обращали внимания на стеклянные осколки, рассекавшие кожу и заливавшие её кровью. Они видели груду развалин, чёрный дым и обломки, устилавшие газоны посреди жилого комплекса Бейлмермер.
— Аллах всемогущий! — воскликнул Джамшид и указал вниз, на борт самолёта, прежде чем тот растворился в жаре и языках пламени. Все они узнали эту бирюзовую полосу. Человеку с Ближнего Востока она была знакома сразу: это были цвета израильской авиакомпании «Эль-Аль»[962].
Именно эта полоса заставила их спуститься на площадь и не обращать внимания на панику и крики, наполнявшие воздух. Именно эта бирюзовая полоса заставила их собирать ящики. Та самая полоса, что привела мужчин вниз.
А два месяца спустя все четверо были мертвы.
Никки Ландсаат прожила в этом доме все свои двадцать семь лет. Совсем рядом с каналами Амстердама, буквально в пяти шагах от Квартала красных фонарей, посреди вереницы убогих, облупившихся фасадов, которые устало подпирали друг друга.
В этом доме жил лишь один-единственный белый: причудливо, но вульгарно татуированный опустившийся тип, который за долгие годы сделал все возможное, чтобы отравить жизнь своей жене и сгубить потомство.
Он был пустым местом. Ничтожеством, о котором и говорить-то не стоило. Просто карикатурное отребье, обладавшее в этой жизни лишь одним-единственным искупающим качеством.
Он был отцом Никки.
В тени такого родителя Никки и ее смуглые братья и сестры начинали свой путь на предпоследней ступени жизни, всего в паре сотен метров от оживленных пешеходных улиц Амстердама.
На их улице не было ни турок, ни африканцев, ни немцев, и только суринамцы[963] стояли на социальной лестнице еще ниже них. Суринамцы да еще преступники — те, хоть и находились на самом дне иерархии независимо от расы, зато отличались крепкой сплоченностью и отчаянным отношением к жизни и ко всему, что она могла им преподнести.
Никки Ландсаат была типичной полукровкой, с избытком унаследовавшей как великолепные зубы и широкие ноздри матери-молукканки, так и надменные черты лица и высокий рост отца. Ни белая, ни цветная, она пребывала в этническом вакууме. При иных обстоятельствах это могло бы стать преимуществом на подиумах модных домов Парижа или Нью-Йорка, но здесь, в лабиринте узких улочек Амстердама, куда ее забросили судьба и давние случайности, приносило одни лишь неприятности.
Никки была далеко не дурнушкой, скорее даже наоборот. В подростковом возрасте вокруг нее постоянно крутились стайки парней, бросавших на нее любопытные взгляды, пусть даже она и отличалась от других девчонок своими взбалмошными тирадами, пружинящей, прыгающей походкой и неуловимой мимикой, в которой сквозили беззаботность и дуновение далеких южных краев.
Но по-настоящему Никки выделялась другим, и именно это сбивало парней с толку и в конце концов заставляло их нехотя, но окончательно отступить, — ее полнейшее равнодушие к чужим мечтам и всесильным страстям.
Она была словно отдельный мир в общем пейзаже.
Но Никки было все равно. Она шла своей дорогой. Не обращая внимания на безразличие братьев и сестер и вечно шаткое перемирие родителей, она нашла себе убежище в детской комнате, среди книг и вырезок, подальше от царившего в доме бесцеремонного хаоса. Там она и проводила все время. Сначала читала и грезила, потом тихонько блуждала в мерцающем свете компьютерного монитора, погруженная в бескрайний океан интернета, откуда с виртуозной легкостью черпала информацию. Ее завораживали открывающиеся возможности — сама вероятность этих возможностей.
Никки была удивительным исключением в этом убогом доме, чьи стены насквозь пропитались духом кастовой обособленности и запахами вечно бурлящего на плите варева. Она была одиночкой в этом крикливом, пестром этническом хаосе.
Такой уж была Никки. Единственная в семье, она еще со школьных времен использовала девичью фамилию своей бабушки в качестве второго имени. Ей не хотелось зваться де Йонг, как ее отец.
И это тоже создавало дистанцию.
— Я буду жить здесь, пока не закончу учебу и не найду работу, — твердо заявила она в день поступления. И все соседи по подъезду стали смотреть на нее косо.
До тех пор самым образованным человеком здесь считался старый индонезиец с четвертого этажа, который в 1941 году поступил в ученики к портному-еврею. Когда его мастер сгинул в концлагерях, обучение закончилось, толком и не начавшись. Ученику портного, умевшему лишь пришивать пуговицы, даже в те времена не светило большого будущего в этом ремесле.
Возражения отца Никки не стали неожиданностью — он никогда не питал амбиций насчет будущего своих детей, но Никки пошла наперекор. — Если я начну сама себя содержать до того, как доучусь, то кончу так же, как мои братья и сестры, — отрезала она.
В ответ разразился настоящий адский скандал. Ей заявили: либо она платит за жилье, либо выметается. В конце концов спор, как и следовало ожидать, разрешился тем, что она согласилась отдавать часть денег на квартплату — этой суммы, за вычетом нескольких центов, как раз хватало ее отцу на лишнюю бутылку женевера[964] в неделю.
Все это казалось вполне логичным, но в то же время таило в себе парадокс. Он заключался в том, что, оставаясь в этом гетто до победного конца, Никки нашла самый верный способ выбраться оттуда навсегда. А уйти ей было просто необходимо.
Лет десять назад счастье казалось вполне осязаемым. И пусть семья всегда ютилась в этом ветхом доме, дети ходили чистыми и опрятными, а будущего ждали с радостью. Так продолжалось до тех пор, пока отца не поймали на краже в лавке, где он работал. Счастье было так близко — пока его не уволили, после чего он покатился по наклонной.
А затем потянулись годы безрадостных ночей в объятиях матери, в то время как за стеной это чудовище покушалось на малышей. Судорожные пинки в ответ на грубые волосатые руки, пытавшиеся притащить ее к себе. Одинокий, изнурительный труд, прерываемый ночной работой, и постоянное бегство в собственные мысли. Бесконечная подготовка к экзаменам на фоне взаимной, привычной ненависти родителей, бескультурья младших братьев и сестер, их постепенного отупения и жалкой готовности смириться со своим положением на самом дне. В тени бессмысленного шума и примитивного вещизма.
Все эти годы она в одиночку строила свое будущее.
И вот свершилось! Она наконец-то окончила учебу. Ее переполняла гордость за экзаменационные оценки, заставившие ее более благополучных сокурсников по бизнес-школе зеленеть от зависти. Раз и навсегда она вышла из тени их пренебрежения. Она, Никки. Полукровка, которую еще никто никогда не целовал.
Теперь она хотела убраться отсюда.
Брат Никки, Хенк, был вором, причем весьма неутомимым.
Его угодья простирались до самых вилл в Веспе, и ни один турист с раскрытой сумкой или оттопыренным задним карманом не мог надеяться пройти мимо него безнаказанно.
Он был любимчиком отца. Волевой подбородок, высокий рост, светлые волосы. Говорить он умел прямо как диктор на телеканале АВРО. И природа наделила его удивительно ловкими руками, которые успели облапать немало женских грудей по всему городу.
Хенк не питал никаких иллюзий и слыхом не слыхивал о таких нежных вещах, как любовь, чувства или романтика. Когда в десятилетнем возрасте он нашел альбом со стихами Никки, то просто выдрал из него страницы и раздал ребятам со всей округи. Никки тогда его побила, но толку-то. Они с Хенком всегда жили в совершенно разных мирах.
— Проваливай, жираф! — орал он ей, вываливая краденое на стол перед сияющим от радости отцом. — Свали отсюда, грязная сука! Вали, фригидная стерва! Пошла вон, книжная гнида! — рычал он, если ему казалось, что в глазах Никки промелькнуло осуждение.
Хенк так ничего и не понял: на самом деле Никки только радовалась, когда он возвращался домой с набитой спортивной сумкой. Ведь это было единственное время, когда место перед телевизором пустовало.
И вот в один из таких дней кое-что произошло.
Экзамены только-только закончились, учебники по маркетингу отправились на полку, конспекты — в ящик стола, а голова у нее все еще шла кругом. Хенк как раз завалился домой с очередной добычей, так что в эту минуту пульт от телевизора был ее самым лучшим другом.
Она впитывала звуки и картинки. Незнакомые люди, которые не испытывали к ней ни малейшего презрения, улыбались ей с экрана.
Главная сила телевидения.
Вот так, не отрываясь от экрана, она впервые и увидела человека, которому суждено было изменить всю ее жизнь.
Дикторша привычным жестом перебрала листки на столе. — Бизнесмен Петер де Бур, разоривший на прошлой неделе компанию «Ван Ниувкоп Холдингс» в Эйндховене, незадолго до полуночи подвергся нападению перед собственным домом! — лаконично сообщила она. Картинка за ее спиной сменилась с портрета главного героя дня на снимок роскошной массивной входной двери, у которой все и произошло. — Злоумышленник, который в течение дня неоднократно бросал камни в окна дома Петера де Бура в центре Харлема, был обезврежен случайными прохожими в тот самый момент, когда собирался нанести финансисту удар похожим на мачете ножом прямо у порога его дома.
Затем на заднем плане запустили кадры из старого интервью с Петером де Буром.
Никки завороженно уставилась на его прищуренные глаза и больше не слышала комментариев диктора. Она только смотрела, как шевелятся губы Петера де Бура, и вглядывалась в его взгляд.
Потом она принялась щелкать пультом и обнаружила, что об этом происшествии трубят по всем каналам, но больше нигде не показывают интервью. Везде висел лишь один и тот же портрет, вызывавший у нее изумление и смутную тревогу — то самое чувство, которое в итоге подтолкнуло ее к неожиданному решению.
Никки умела собирать сведения. Она прекрасно понимала, что ищет, и ее усилия не пропали даром.
Объявление напечатали в самом низу одного из многочисленных вкладышей к деловому разделу газеты «Де Телеграф», и это было как раз то, на что она надеялась.
Фирме Петера де Бура требовались сотрудники, и её отклик вышел кратким и по существу.
Затем было тестирование, которое пронеслось перед ней как в тумане.
В общей сложности десять групп соискателей ответили более чем на двести письменных вопросов. Все вокруг были красивыми, безупречными молодыми людьми с аккуратными кожаными папками в руках. Совсем не чета Никки с ее кошмарной, заношенной парусиновой сумкой.
После этого она почти четыре недели сидела дома в ожидании ответа.
Когда Никки заметила на кухонной батарее стопку рекламных проспектов, у нее сразу зародилось подозрение. Неужели от ее острого взора все-таки что-то ускользнуло?
Сердце у нее бешено забилось. Из стопки виднелся уголок белого конверта. Пятна и разводы красноречиво свидетельствовали о его тернистом пути от почтовой щели до кухни и далее — от одной жирной кучи бумаг к другой.
— О нет! Сколько же оно здесь пролежало? — прошептала она, пытаясь разобрать почтовый штемпель.
Тот почти совсем стерся, но письму явно было уже несколько дней. С замиранием сердца она вскрыла конверт.
Пятница, 9 августа 1996 года
Никки прикусила губу. Это были действительно огромные деньги.
Ей до безумия захотелось закричать от счастья, но она сдержалась. Иного ей просто не оставалось, когда она пробежала глазами следующие строки.
Она машинально взглянула на часы и судорожно выдохнула. Было уже тринадцать часов дня. Срок истек.
Два дня и три часа назад.
Поделиться впечатлениями о переводе, сообщить об ошибке или просто узнать, каково это — работать переводчиком, можно здесь: . Буду рад вашим отзывам!
— Да, прошу прощения, что заставил вас ждать, господин де Бур. — Инспектор тяжело опустился за письменный стол. — Вы ведь, вероятно, знаете, почему я вызвал вас в участок?
— Полагаю, дело в нападении, но разве мы уже не обсудили это вдоль и поперек? — Петер попытался поймать взгляд инспектора. — Я имею в виду, что человека задержали, и он во всем признался! Его взяли с поличным прямо перед моим домом. Были судебные заседания. Приговор вынесен.
— Его зовут Берт Верггер. У него вообще-то есть имя. И вы его уже слышали.
Петер пожал плечами. Да, слышал.
— Сегодня утром, в 03:45, Берт Верггер пытался покончить с собой. — Инспектор заглянул в свои бумаги. — Его нашли в камере с лоскутами, настриженными из майки, которые он затолкал себе глубоко в горло.
«Разве так можно?» — подумал Петер. — Вот как! Мне очень жаль, — сказал он.
Инспектор поднял глаза: — Правда жаль?
— Да.
— Вы уничтожили компанию, в которой работал Берт Верггер, де Бур! Почти двести человек остались без работы, когда «Ван Ниувкоп Холдингс» пришлось закрыть. Об этом вам тоже жаль?
— Там было двести девять человек, и мужчин, и женщин.
— Вот как. Такие вещи вы держите на строгом контроле, верно?
— Это то, о чем вы хотели со мной поговорить?
— У Верггера жена и двое детей.
«Как и по меньшей мере у шестой части всех мужчин на этой планете», — подумал Петер и посмотрел на часы. — Скажите, к чему вы клоните? Если вы хотите, чтобы я раскаялся, то я вас услышал. Но это не отменяет того факта, что именно Берт Верггер пытался прикончить меня мачете, а не наоборот.
— И у него ничего не вышло, в то время как вам прекрасно удалось уничтожить место работы Верггера, одну из лучших ИТ-компаний в стране.
— Одну из лучших? Вы, должно быть, хорошо ее знали? Или, может, там работал кто-то из ваших знакомых?
Инспектор промолчал. Значит, его это задевало лично. Петер пожал плечами. Мир действительно тесен. — На мой взгляд, есть множество ИТ-компаний, которые гораздо лучше. Те, что воздерживаются от продажи программного обеспечения странам под эмбарго, таким как Ирак.
— Я не знаю, кто и что кому продает, это не по моей части. Я просто хочу, чтобы вы знали: Берт Верггер больше не доставит вам хлопот. Не знаю, сколько времени он пролежал в камере, прежде чем мы его нашли, но нормальным человеком он уже точно никогда не станет. Дело закрыто, де Бур! Можете возвращаться к своим делам.
Петер немного помедлил. Он думал о том, чтобы выразить сожаление о судьбе Берта Верггера, или даже предложить своего рода компенсацию. Небольшое утешение. Возможно, перевести несколько тысяч гульденов его семье. Анонимно.
Он скептически скривил губы и покачал головой. Затем поднялся и кивнул, собираясь уходить.
— Минутку, де Бур.
Он повернулся к инспектору.
— Просто знайте, что нам не нравятся ваши методы. У многих в полиции есть родственники, пострадавшие от вашей абсолютно безжалостной манеры громить компании. За вами начинают присматривать в ожидании малейшей ошибки. И поверьте, многие из нас с радостью вцепятся в вас при первом же удобном случае, так и знайте! — Он коротко кивнул и снова уткнулся в бумаги. Аудиенция была окончена.
Петеру безумно хотелось съездить ему по физиономии.
У входа в массивное здание из красного кирпича — полицейский участок на Коуденхорн в Харлеме — в машине ждала Хелен. Случайное, мимолетное объятие, которым она наградила его перед тем, как он вошел внутрь, все еще отзывалось теплом во всем теле.
У него не было сил разговаривать с ней. Ни о чем.
Он снова посмотрел на часы.
09:15.
Это было бы всего третьим его опозданием на встречу за последние шестнадцать лет.
Вся группа уже собралась вокруг конференц-стола в самом просторном кабинете компании «Кристи Н.В.» — фирмы, которую Петер де Бур основал пятнадцать лет назад и развивал бок о бок с большинством из присутствующих.
Его секретарь, Линда Якобс, поднялась при его появлении, и в комнате воцарилась тишина. Лишь начальник юридического отдела, Томас Клейн, осмелился прямо посмотреть ему в глаза. Они прождали ровно час.
Петер не стал ни здороваться, ни извиняться. Опустившись на свое место, он произнес: — Начнем с дела компании «Каказ», давайте кратко введем в курс дела Роба. — Он перевел взгляд на руководителя отдела маркетинга, который только что вернулся из отпуска — расслабленный и чертовски загорелый.
— Нашего клиента зовут Бенджамин Холден, он американец, проживающий здесь, в Голландии, и владелец обувной фабрики «СофтГоу». Он поручил нам убрать с рынка конкурирующую обувную фирму «Каказ». Задача не из легких, поскольку «Каказ» — успешное предприятие с отлично диверсифицированным бизнесом! — Петер жестом попросил продолжить своего технического директора, и Карин Дам поднялась с места с усталым взглядом. Этому совещанию предшествовали долгие часы напряженной работы.
— Материнская компания «Каказ» находится здесь, в Амстердаме, — начала она. — Сорок сотрудников работают в администрации, отделе разработок и отделе продаж. Само производство обуви сосредоточено у двух субподрядчиков — в Португалии и на Яве, на каждом из предприятий трудятся примерно по триста рабочих.
Петер перебил ее: — Производственные издержки у «Каказ» чрезвычайно низкие, индонезийский филиал работает как часы, но нам повезло: пару дней назад мы выяснили, что португальское подразделение получает государственные субсидии, выплату которых прекратят в следующем году! — Он кивнул Карин Дам, давая знак продолжать.
— В прошлом году производство принесло «Каказ» рекордную совокупную выручку в сто десять миллионов гульденов. — Она записала цифру на маркерной доске позади себя. — Маржинальная прибыль при этом составила примерно десять миллионов.
Петер обвел взглядом присутствующих. Когда-то подобные суммы привели бы его сотрудников в дикий восторг, но за годы работы через них прошли сотни аналогичных дел.
Карин Дам продолжила: — Наш гонорар за вытеснение «Каказ» с рынка уже согласован, и он значительно выше обычного.
Петер отложил папку с документами: — Одиннадцать с половиной миллионов гульденов, если быть точным. Все согласны?
Присутствующие вяло закивали.
— Вопрос в том, сможет ли «СофтГоу» нам заплатить. — Он повернулся к бледному, аккуратно причесанному помощнику Томаса Клейна. — Твоя очередь, Маттейс! Что говорит ваш финансовый анализ «СофтГоу»?
Молодой человек прокашлялся. Нервный тик на подбородке уже выдавал ответ: — Насколько я могу судить, «СофтГоу» неплатежеспособна.
— Вот как. Но разве они не предоставили банковскую гарантию на пять миллионов гульденов, как мы требовали?
— Нет, не в виде банковской гарантии. Эти пять миллионов внесены наличными.
— Наличными? И ты полагаешь, что на эти деньги могут претендовать третьи лица?
— Безусловно.
— И у тебя нет решения этой проблемы?
— Нет. — Маттейс Бергфельд попытался встретиться с ним взглядом.
— Одиннадцать с половиной миллионов гульденов — слишком большая сумма, чтобы просто так ее упускать, Маттейс.
— Да, это так.
— И это всё по данному делу?
— Боюсь, что да.
Петер огляделся. Добавить было нечего. Даже Томас Клейн лишь пожал своими широкими плечами, улыбаясь с обычным невозмутимым видом.
— Зайди ко мне в кабинет, Томас! — Петер поднялся и открыл дверь, не дожидаясь ответа. — Прошу нас извинить, мы прервемся на пару минут.
Хотя Петер был почти на голову выше большинства, ему приходилось поднимать взгляд, чтобы встретиться с высокомерными глазами этого человека-горы — самоуверенного юриста. — Садись, Томас! — сказал он именно поэтому.
Они долго смотрели друг на друга.
— Тебе придется уволить Маттейса Бергфельда, Томас. В свободное время можешь хоть трахать его круглые сутки , мне все равно, но здесь тебе придется обходиться без него.
— Ты с ума сошел! Он лучший специалист во всей фирме. — Клейн небрежно пощупал свой двойной подбородок.
— Одиннадцать с половиной миллионов гульденов, Томас! Слишком приличные деньги, чтобы помахать им ручкой. Дороговато тебе обходится этот твой дружок.
— Но он чертовски прав! «СофтГоу» не сможет нам заплатить, поэтому мы не можем взяться за эту работу. — Он убрал руку от подбородка. — Послушай, Петер. На проект заложено более восьмисот человеко-часов. У нас есть другие дела, с которыми гораздо меньше возни. Пусть «СофтГоу» уничтожает «Каказ» или саму себя без нашего участия. Маттейс прав. — Клейн доверительно подался вперед всем своим массивным телом, но его попытка пустить в ход обаяние провалилась в зародыше: де Бур нажал кнопку селектора.
— Соедини меня с «СофтГоу», Линда. Скажи, что Томас Клейн хочет поговорить с их директором, Бенджамином Холденом. Прямо сейчас! Мы ждем.
Клейн покачал головой: — Это бесполезно, Петер. Разве ты сам не учил нас вовремя выходить из игры?
— Учил. Но чему еще я вас учил? Импровизировать! Вот почему меня бесит, что этот чертов юридический отдел прибрал к рукам столько власти в компании! Вы, черт бы вас побрал, совершенно разучились импровизировать — юристы на это, видимо, вообще не способны. — Петер откинулся на спинку кресла. — Вы ведь знаете, чего я хочу, верно?
Клейн снова хотел было возразить, но передумал.
— Значит, твоя святая обязанность — дать мне это, Томас, мы этим на хлеб зарабатываем. Либо «СофтГоу» предоставит приемлемые гарантии, либо мы потребуем обеспечения в виде опционов на акции или уже заключенных контрактов. Дружба дружбой, но с этого момента мы возвращаемся к прежней процедуре, к моей процедуре, Томас. И что касается Маттейса Бергфельда: видеть его на совещаниях руководства я больше не хочу. Вопросы есть?
Клейн потер один глаз. Он, в сущности, остался доволен — это было очевидно. Нашему человеку-горе позволили оставить при себе бойкого узкобедрого помощника.
Когда зазвонил телефон, Клейн снял трубку и выслушал собеседника, удивленно вскинув седые брови. Наконец он протянул трубку Петеру: — Это не Бенджамин Холден, а американская юридическая контора. Кажется, он сказал «Лоусон и Миннивер». Знаешь таких?
Петер покачал головой.
— Звонят насчет Келли.
— Насчет Келли? — В тот же миг он почувствовал, как по телу разливается неприятный жар. С чего вдруг кто-то звонит насчет Келли? Столько лет спустя? Он взял трубку и приготовился слушать.
Голос на том конце провода звучал самоуверенно и монотонно.
Когда разговор закончился, Петер какое-то время сидел, уставившись в пустоту. О, если бы можно было впасть в спячку! Забыть обо всем на свете и просто раствориться в грезах. Забыть о работе, об инспекторе в участке, о картине человека с обрывками ткани глубоко в горле... А теперь еще и это.
Клейн попытался расшифровать его застывшее выражение лица. — Ну и? — сказал он.
Петер помедлил. — Судя по всему, новое дело, — ответил он.
— Значит, с «СофтГоу» мы завязываем?
Петер посмотрел на свою руку, машинально поглаживающую край стола. Ладони все еще были влажными. — Это никак не повлияет на наши договоренности с «СофтГоу» или другие дела. Это личный вопрос.
Клейн выпятил нижнюю губу: — Мне заняться этим?
— Возможно! — Петер попытался прогнать нахлынувшие воспоминания. Образ женщины, которая когда-то заполнила собой все его мечты. Лицо Келли.
— Что стряслось с Келли? В чем суть дела, Петер?
— Я расскажу, когда решу, стоит ли тебе в это ввязываться.
— Что-то неприятное?
— Позже, Томас. — Он указал на замигавший телефон на махагоновом столе.
Клейн кивнул, взял трубку и кивнул снова. Владелец «СофтГоу» не заставил себя долго ждать.
Лицо Клейна раскраснелось, но он оставался сосредоточенным и спокойным. Он коротко изложил суть дела, терпеливо выслушал возражения собеседника, мягко, но уверенно взял его за горло, сгладил встречные опасения и постепенно свел на нет разделявшую их дистанцию. Все без лишнего шума вернулось в нужное русло, как уже бывало сотни раз. Фирменный почерк «Кристи»!
Петер перевел взгляд на матово-зеленый барельеф с изображением главной святыни Явы — храма Боробудур[966], висевший на стене за спиной Клейна.
Он закрыл глаза. Впервые за долгое время перед ним предстала Келли с ее чудесной, непринужденной улыбкой. Такая живая, будто и не прошло всех этих лет.
Окна конференц-зала «Кристи» выходили во внутренний двор фешенебельного здания, подальше от каналов и бесконечной вереницы прогулочных теплоходов. Линда Якобс закрыла дверь, отсекая доносившийся от них гул, когда Петер и Клейн вернулись.
— С этого момента подготовка по делу «Каказ» переходит к твоему отделу, Ханс! — Петер нашел глазами худощавого мужчину в глубине зала.
Финансовый директор Ханс Блок — с виду типичный астматик, но кремень и выносливый как подошвенная кожа и телом, и духом — закинул в рот леденец и что-то быстро записал в блокноте.
— Три минуты назад Томасу удалось добиться от Бенджамина Холдена предоставления банковской гарантии под залог его личного портфеля облигаций. Речь идет о восьми миллионах гульденов, так что мы можем довести дело до конца. Впрочем, оставшиеся три с половиной миллиона расцениваются как крайне рискованные.
Кое-кто ухмыльнулся.
— Этой банковской гарантией займешься ты, Ханс.
Худощавый сделал еще пару пометок, пока Маттейс Бергфельд бесшумно пробирался к выходу.
— Спасибо, Маттейс! Томас Клейн проинструктирует тебя относительно дальнейших задач! — Петер проводил его взглядом. Перед тем как закрыть за собой дверь, они обменялись едва заметными кивками.
После смерти Келли Петер целиком и полностью полагался на свою команду. За последние несколько лет в руководстве появился лишь один новый человек — как раз Маттейс Бергфельд. Все остальные лица в комнате были давно знакомы: именно они со временем превратили его фирму в уникальное и чрезвычайно прибыльное предприятие.
Все они были людьми из благополучного мира, чье присутствие вселело в него уверенность. Настоящие профессионалы своего дела, которых трудно заменить. А вот чем жили эти люди за пределами работы, он практически не знал. Как личности они для него ничего не значили, равно как и их возможное мнение о таком мелком эпизоде, как понижение Бергфельда.
Так продолжалось уже несколько лет. Вопрос заключался лишь в том, как долго это сможет продолжаться.
Пришвартованные у причудливого фасада офиса «Кристи» катера и деревянные лодки еще не подготовили к осени. Они сиротливо покачивались на воде, припорошенные перьями и птичьим пометом чаек, которых не пугал даже шум проезжающих машин.
Клаас, старый чудак, который уже много лет жил на барже по соседству с офисом «Кристи», приветственно поднес малярную кисть к козырьку кепки, и Петер ответил кивком. Внимательный взгляд старика, который наверняка повидал на своем веку вещи и поинтереснее, проводил его, пока вокруг сгущался запах масляной краски и застоявшейся воды.
Петер скользнул взглядом вдоль бревенчатого причала и остановился у памятника Гомомонумент[967], выступавшего прямо в канал парой сотен метров ниже.
Странная тоска нахлынула на него, превратив последние сто метров до площади Вестермаркт в бесконечный путь. Ровно на полдороге, напротив сауны «Де Кейзер», он остановился и уставился на мерцающую гладь канала Кейзерсграхт.
Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как их экономка в Харлеме, госпожа Йонк, позвонила ему в офис и засыпала потоком бессвязных слов. Бедная женщина была в состоянии глубокого шока.
Она нашла бездыханное тело своей красавицы-хозяйки в гостиной. Пытаясь нащупать пульс, она испуганно оглядывала пустые пузырьки из-под лекарств, раскиданные по полу. К тому моменту тело Келли де Бур уже успело изрядно остыть.
Дело не получило огласки, и пресса без лишнего шума констатировала, что очередная богатая бездельница покончила с собой. Знакомые вежливо выразили соболезнования и оставили Петера в покое. До сегодняшнего дня.
Томас Клейн был самым первым сотрудником Петера, и по этой причине единственным в компании «Кристи Н.В.», кто пользовался особыми привилегиями и доверием хозяина.
Хотя было очевидно, что этот великан удивлен звонком американских юристов и в нем мгновенно проснулось профессиональное и врожденное любопытство, после разговора он не обмолвился о нем ни единым словом.
Наступило время обеда. Петер присел на скамью у стены кафе «Димитри», залитой рассеянным светом. Жестом отказавшись от услуг подошедшего официанта, он уставился в окно, размышляя о разговоре с представителем конторы «Лоусон и Миннивер». Американские адвокаты могут быть абсолютно безжалостными — это он знал не понаслышке.
Цель их обращения была предельно ясна и, если вкратце, сводилась к следующему: родственники его покойной жены Келли де Бур (в девичестве Келли Райт) обратились в контору, чтобы через суд доказать, что Петер де Бур изводил и тиранил супругу до такой степени, что у нее не осталось иного выхода, кроме самоубийства!
Далее юрист сообщил, что мать Келли по настоянию семьи откопала в своих архивах личную переписку с дочерью — пачку писем, которые самым недвусмысленным образом подтверждали это обвинение. «Возмутительное чтение», — вставил от себя поверенный. И в связи с этим главным желанием матери Келли и других родственников было торжество справедливости, дабы восстановить доброе имя покойной и честь семьи до того, как истечет срок давности по делу.
Слово «компенсация» прозвучало лишь ближе к концу беседы. Сумма была заявлена просто неприличная, хотя Петер вполне мог бы ее выплатить без особого труда.
Но с какой стати ему платить? Что они могут доказать?
Нет! Лучше уж привлечь к этому Томаса Клейна, хотя и тут не все было гладко. Тот и так знал слишком много.
Лето 1985 года выдалось богатым на работу, а Петер тогда был молод, напорист и независим.
Поездка в США была уже третьей заграничной командировкой за восемь недель. Когда он приступил к расследованию в кругах аристократии калифорнийского Пало-Альто, местное высшее общество уже не первую неделю предавалось любимой летней забаве — поиску подходящих женихов для дочерей на выданье. Ценилось одно и то же: волевой подбородок и солидный банковский счет. Если кандидат не подходил под эти требования, его сразу списывали со счетов.
Красавица Келли Райт давно сама вышла на охоту, успев разбить немало сердцец и надежд. Ее губы улыбались каждому встречному, в глазах читалось призывное «да», а тело источало страсть, но близко к себе она подпускала крайне редко.
Ее происхождение и социальный статус стояли неприступной стеной гордости и высокомерия.
К моменту появления долговязого голландца она как раз взялась за новую стайку ухажеров, готовых на всё ради ее внимания.
Возможно, потому что он не обращал на нее внимания, а может, его европейское происхождение казалось ей привлекательной экзотикой, или же он просто подкупал своей самобытностью — но, несмотря на разницу в возрасте, она влюбилась в него без памяти. О чем сам Петер долгое время даже не подозревал, будучи единственным в округе, кто оставался в неведении, тогда как горечь поражения отчетливо читалась на лицах отвергнутых соперников. Пожалуй, ни один голландец в тех краях еще не пользовался такой нелюбовью.
Говорили, что Келли пришлось виться вокруг него несколько недель, прежде чем он вообще ее заметил. Ее досада порой была очевидна для всех, кроме самого Петера — он попросту не понимал, в чем дело.
Она пускала в ход ямочки на щеках, кокетливые взгляды, неторопливую, покачивающуюся походку, но тщетно. Такого человека, как Петер де Бур, было не так-то просто обвести вокруг пальца.
Это был самый первый раз в ее жизни, когда ею пренебрегли, как он узнал позже. Шли недели, и она стала носить все более вызывающие, облегающие наряды. Смена гардероба превратилась в лихорадочную гонку. В конце концов очертания ее сосков стали очевидны для любого мужчины, кроме Петера — этого легендарно невозмутимого европейца, нанятого спасать фирму ее родителей, который, казалось, вообще никогда не улыбался.
Келли Райт пребывала в отчаянии и растерянности. Как она призналась ему позже, между робкими, заикающимися прыщавыми сопляками из Стэнфорда, не говоря уже о занудных профессорах из Принстона и Беркли, и этим непреклонным голландцем лежала целая пропасть.
Однажды в разгаре спора она как бы невзначай, но вполне обдуманно заметила, что хоть она и американка, но совершенно не относится к тем, кто льет слезы в десятую годовщину окончания Вьетнамской войны или падает в обморок от восторга, глядя, как Нэнси Рейган танцует фламенко. Национальный патриотизм, по ее заверениям, не значил для нее ровным счетом ничего. Вообще ничего! Как, впрочем, принципы, деньги, религия или статус. Ничего!
Она ловила каждое его слово, часто смеялась, искренне радовалась его редким, мимолетным проявлениям внимания и умело переводила разговор на темы философии, жизненных ценностей, живописи, поэзии и классической музыки. Она окутала его паутиной изящества и эрудиции. Щебетала о своем восторге от терцетов Моцарта и великих оперных интермеццо. С придыханием рассказывала о безупречных взмахах смычка и чистейших, нежных флажолетах Иегуди Менухина.
Она казалась влюбленной по уши.
Однако по уши влюбился именно Петер. Она сумела нащупать его слабое место в тот конкретный период его жизни. Саму суть классической музыки. Изящество. Хрупкость. Скрипки.
Что и говорить, она отлично подготовилась.
И когда он улетел обратно в Голландию, она последовала за ним.
Она окружила его неусыпным вниманием. Принимала его подарки с таким восторгом, словно никогда в жизни не видела ничего прекраснее.
В тот самый день, когда на стадионе «Эйзель» во время футбольного матча насмерть затоптали тридцать восемь человек, всего в пяти километрах оттуда Келли приняла от него кольцо и услышала заветное согласие. Улыбка, которую она подарила ему сквозь импровизированную фату, была точь-в-точь такой же, какую он только что разглядел в радужной масляной пленке на воде.
Это было одиннадцать с половиной лет назад.
Позже реальность показала, что она не отличает искренние чувства от показного патриотизма, ценит свое происхождение и статус превыше всего на свете и без зазрения совести сравнивает Ричарда Клайдермана с Даниэлем Баренбоймом.
А о флажолетах Менухина она больше ни разу не вспомнила.
Вместе они прожили семь несчастных лет.
Меню в кафе «Димитри» было предельно скромным.
Заведение не баловало уютом, да и мест там было немного. Избежать любопытных взглядов прохожих с улицы не удавалось, но для Петера это было излюбленное убежище в Амстердаме. Здесь его часто посещали лучшие идеи, и именно тут он несколько раз в неделю просматривал финансовые новости и тенденции в экономическом разделе «Де Телеграф».
Томасу Клейну, напротив, куда больше нравилось в кафе «Позолоченный зевака»[968], что в пятидесяти метрах отсюда, на углу с Принсенграхт, поэтому великан не скрывал своего недовольства, протискиваясь сквозь узкую дверь.
— Черт дернул тебя назначить встречу в этой дыре, Петер. Чем тебе твой офис не угодил? — проворчал он, пытаясь пристроить свои габариты на узком краю скамьи.
— На, держи! — Петер протянул ему бумаги.
Томас Клейн взглянул на факсы и покачал головой: — В обеденный перерыв! Куда катятся мои права?
— Я могу урезать тебе зарплату на пятнадцать тысяч гульденов в месяц. И тогда сиди себе на третьем этаже хоть до пяти вечера каждый божий день и наслаждайся своими правами сколько душе угодно.
Клейн посерьезнел: — Это насчет Келли?
— Читай.
Петер смотрел на улицу. За долгие годы по Принсенстраат прошли сотни тысяч людей, направлявшихся к дому Анны Франк[969]. Вот и сейчас мимо потянулась очередная группа туристов, послушно семенивших за своим гидом, точно утята за уткой.
— И что? — Томас Клейн положил бумаги на соседний стул и критически осмотрел тарелки перед собой, словно порции показались ему крошечными.
— Что они могут мне сделать?
— Послушай, Петер! — Клейн жадно проглотил первую порцию пасты «Йода» с песто и лососем. — Черт их знает, на что способны эти американские стервятники от юриспруденции. Но пока ты не суешься в Калифорнию, они тебе ничего сделать не могут. Если, конечно, не всплывет твое собственное, заверенное нотариусом признание в том, что ты намеренно изводил Келли до могилы. А такой бумажки ведь не существует, верно?
— Нет, разумеется.
— Ну вот! Значит, мы просто опровергнем их претензии. Семейка просто решила срубить бабла по-легкому, в этом их трудно винить.
— Какую сумму они могут затребовать?
Клейн отложил ложку: — Огромную, мой друг. Просто астрономическую!
— Десять миллионов? — Петер назвал сумму, на которую намекал представитель «Лоусон и Миннивер».
Клейн ничего не ответил, лишь с утомленным видом перевел взгляд на факс с письмом.
Он начал читать вслух:
Клейн отправил в рот еще одну порцию: — Если честно, Петер, у них нет ни хрена. Каким числом датировано письмо? Что там написано? Двадцать пятое ноября 1991 года? Ровно за три месяца до ее смерти, так? — Он скривился, пригубив белое вино, и вместо этого прополоскал рот глотком «Аква делла Мадонна». — В этом письме ведь ничего нет! О чем там вообще говорится, если разобраться? Обычные излияния разочарованной жены, которая постепенно приходит к мысли, что скоро придется подавать на развод.
— Это всего лишь отрывок из одного письма, а переписка была долгой, Томас. Откуда нам знать, что еще она там понаписала?
— Да что она могла такого написать? Что вообще пишут матерям? — Клейн пытливо посмотрел на него, но Петер лишь покачал головой. Он действительно понятия не имел.
— Петер, ты теряешь контроль над ситуацией. Как ты сам любишь повторять: «Кто вообще сказал, что под верхушкой айсберга скрывается что-то еще, кроме готового пойти ко дну плота?» — Ложка выскользнула из его руки и со звоном упала в тарелку. Впрочем, та была вылизана до такого блеска, словно ее только что достали из сушилки. Он вытер губы в ожидании следующего блюда. — Ведь под верхушкой нет никакого айсберга, правда?
— Не знаю, — ответил он, хотя прекрасно понимал, что лукавит. Айсберг под водой скрывался внушительный. — Не представляю, что там может быть, — продолжил он. — Мы не ладили, ты же знаешь, все это знали. Но смерть Келли стала для меня полной неожиданностью, уж в этом сомневаться не приходится.
— Тогда давай подождем и посмотрим, какие еще сюрпризы припрятаны в их мешке с подарками. В любом случае, ни одна инстанция в нашей стране не станет давать ход этому делу на таком шатком основании.
Петер попытался представить себе бывших родственников. Тяжелые веки, сыплющиеся градом колкие реплики. Разговоры о деньгах, вечно одни и те же разговоры о деньгах. — Мы могли бы предложить им своего рода отступные при разделе наследства, — произнес он.
Томас Клейн не отрывал взгляда от десерта, который, судя по его виду, казался порцией еще более незаметной, чем предыдущее блюдо.
— Келли ничего не оставила семье, — продолжил Петер. — А ведь в конечном счете именно она распоряжалась наследством своего отца, каким бы скромным оно ни оказалось после всех расчетов. Что, если мы предложим им компенсацию за неполученное наследство? Должен же быть способ обставить все так, чтобы не навлечь на меня подозрения. Скажем, два миллиона.
Клейн медленно поднял глаза. — Ты с ума сошел, Петер! Что с тобой творится в последнее время, совсем хватку теряешь? Два миллиона! С какой стати? Лучше отдай их мне, и мы с Маттейсом этой зимой отправимся в кругосветку. Это наверняка утешит беднягу. Ты даже не представляешь, каким несчастным он сейчас выглядит.
— Подумай над этим. Состряпай что-нибудь. Я сейчас просто не в состоянии разгребать еще одну проблему.
Томас Клейн отодвинул тарелку. — Еще одну проблему? Ты имеешь в виду «СофтГоу»?
— «СофтГоу»? — Петер посмотрел своему самому доверенному сотруднику прямо в глаза. — Нет. Господь с тобой, нет.
Из всех сотрудников Магда Баккер умела кричать громче всех. С тех пор как несколько лет назад ее назначили пиар-директором, она вообще ни в чем себя не сдерживала. Все в медиасреде знали ее как облупленную. Одного раската ее смеха было достаточно, чтобы самый самоуверенный деловой журналист рассыпался как карточный домик. И без какого-либо другого оружия, кроме подобных маневров своими голосовыми связками, Магда Баккер могла заставить даже бывалых главных редакторов засомневаться в верности сегодняшней передовицы и полностью ее переписать.
Она была скромна, словно спящее стихийное бедствие.
Услышав третий взрыв ее хохота, Петер покачал головой и нажал кнопку селектора.
— Линда, посмотри, пожалуйста, что там происходит. Я не могу сосредоточиться, когда на заднем плане постоянно гремит этот трубный глас.
— Магда Баккер? Она сейчас принимает новую группу стажеров.
— Вот как. И им обязательно так сильно шуметь?
— Одна из новеньких слишком поздно подтвердила свое участие. Поэтому ее место на курсе отдали другой.
— Понятно. И Магде это кажется забавным?
— Вовсе нет. Просто эта девушка все равно заявилась на вводное занятие, и теперь Магда Баккер пытается выпроводить нахалку из приемной.
— То есть на курс стажировки пришло четверо?
— Да, — она, вопреки обычному, прозвучала почти смущенно.
— А Магда Баккер тут при чем?
— Она просто проходила мимо.
— Скажи Магде, что с нее хватит.
— Это будет непросто. — И пусть та девушка, которая опоздала с ответом, зайдет ко мне.
Никки никогда не находила удовольствия в том, чтобы ругаться матом.
— Нет, — бубнила она, глядя на канал. — Ни при каких обстоятельствах я на это не соглашусь, Петер де Бур. Это решать только нам двоим. — Прохожие оглядывались на нее в недоумении. На тротуаре высилась целая гора скорлупок от фисташек: после встречи с де Буром она опустошила почти весь пакет. Ее язык работал без умолку — она тараторила прямо в пустоту. Так Никки давала выход чувствам: без остановки, ожесточенно, но вполголоса. Никакого мата — это была территория ее отца.
Она расщелкнула еще один орех и разгрызла его передними зубами, поглядывая на здание: — Ну же, выходите! Не можете же вы торчать там весь день. — Между тем уже смеркалось.
Первой из дверей наконец показалась та самая матрона, которая пыталась выставить ее из приемной. Она протиснула свои необъятные телеса на улицу и уселась в машину.
— Аккуратнее за рулем, — пробормотала Никки.
Когда на крыльце показалась следующая компания, она оттолкнулась от фонарного столба. Это были те трое, которых приняли на стажировку. «Кто-то из вас занял мое место!» — прошептала она. Этому счастливчику повезло, что она не знала, кто именно. Пришлось выбирать наугад. Она разгрызла очередную фисташку, присмотрелась к их жестам и решила пойти за самым крупным из мужчин.
За тем, который, судя по всему, проводил больше всего времени перед зеркалом.
Парень был широкоплечим и шествовал по городу так, словно вышагивал по декорациям к вестерну.
Спустя какое-то время он остановился перед витриной на площади Мунтплейн, поправил свои лоснящиеся черные волосы и принялся увлеченно разглядывать приталенный костюм, в котором выглядел бы просто отвратительно. Никки проскользнула у него за спиной, ногтем мизинца выковыряла из передних зубов застрявший кусочек фисташки и встала у соседней витрины, напустив на себя совершенно новое выражение лица. Затем она начала медленно приближаться, делая вид, будто с интересом рассматривает выставленные товары.
— Боже мой! — воскликнула она так громко, что парень от неожиданности стукнулся лбом о стекло.
Он ошарашенно уставился на нее и натянуто улыбнулся только тогда, когда она в третий раз спросила: «Ну как все прошло сегодня?»
— Это ведь ты опоздала с заявкой, да? — Он попытался изобразить сочувствие, хотя ему, скорее всего, было абсолютно плевать.
— Да уж, столько шума из ничего. — Она улыбнулась его каменной физиономии. Парень выпрямился, выпятив грудь, в вырезе рубашки которой красовались густые заросли волос.
Никки слегка дернула головой в сторону: — Ну да ладно, в итоге-то меня все равно приняли.
И вот тут парень проявил неподдельный интерес.
Она не стала отказываться от его приглашения и пожала ему руку, когда он представился Руудом Дейксмой из Роттердама.
Как будто ей было очень нужно знать его имя.
Первые три раза официанты просто игнорировали его попытки сделать заказ. Остальные посетители уже смирились и со скверным обслуживанием, и со своей участью; они сидели и безучастно изучали меню, словно заглядывая в землю обетованную. «Пол из красного дерева здесь точно зря не протирают», — подумала Никки.
Парень снова безуспешно попытался сделать заказ, и улыбка на его лице угасла.
Никки окинула взглядом пунцовые губы официантки, которые лениво смыкались и размыкались, неторопливо пережевывая жвачку, а затем уткнулась в меню — безнадежную мешанину из голландского фритюра и кондитерских изделий, щедро залитых взбитыми сливками и раздутых от подсластителей.
— Мясо кенгуру — единственное мясо, в котором вообще нет холестерина, ты знал? — вызывающе громко произнесла она, но пунцовые губы официантки даже не дрогнули.
Парень растерянно посмотрел на нее. — Ты, наверное, тоже юрист? — наконец выдавил он.
Она резко крутанула головой, издав звук, очень похожий на хруст шейных позвонков, — трюк, которому она научилась еще в школе. Парень аж вздрогнул.
— Нет, у меня диплом маркетолога, — сказала она.
— Серьезно? — Рууд Дейксма как-то глуповато улыбнулся. Затем он предпринял еще одну попытку подозвать официанта.
— Придется тебе попотеть, Рууд. Я имею в виду новую работу, — сказала она и снова хрустнула шеей.
Он опустил руку и дал официантке пронестись мимо с такой скоростью, что оконные стекла зазвенели в своих алюминиевых рамах. Вид у него был восторженный: — «Кристи»! Ну разве это не невероятно? Мы с тобой — и в «Кристи».
— Да уж. — Она криво усмехнулась, напустив на себя серьезность. — Там можно далеко пойти, если ты... в теме.
— В теме? — Парень удивленно приподнял брови. — Ну, я полагаю, тест в «Кристи» это уже доказал!
— Тест? О нем с этого момента можешь вообще забыть.
— Просто вкалывать надо, да?
— Ну да! Но я имела в виду совсем не это. — Никки вытянула губы трубочкой, отчего ее скулы обозначились резче. — То, что пришло мне в голову, скорее... альтернативного толка. — Она снова опустила взгляд на меню.
Теперь любопытство парня разгорелось не на шутку. — А что тогда? Что ты имеешь в виду? — Он попытался разгадать ее игру. — Альтернативного? Методы ведения дел Петера де Бура? Ты о них?
— О его методах, боже упаси! Я не могу представить себе ничего более этичного!
Парень снова недоуменно насупился. Было ясно, что Никки выбрала правильную жертву.
— А вот на личном фронте все иначе, — продолжила она. — Тебе стоит приготовиться к тому, что де Бур будет преследовать тебя, пока ты добровольно не ляжешь к нему в постель. Впрочем, ты и сам скоро это поймешь.
Эффект превзошел все ожидания. У Рууда Дейксмы из Роттердама глаза округлились в два раза. Весь его мир зашатался от одной-единственной фразы.
— Ты же не хочешь сказать... — выдавил он. Он выглядел так, словно отказывался верить услышанному. Словно все, чему его учили до сих пор, внезапно оказалось фальшивкой.
Она усмехнулась про себя. Для столь щекотливой ситуации, в которую она его загнала, готовых ответов не существовало, и единственное, на что его хватило во имя священного инстинкта самосохранения, — это выдавить в ответ натянутую, вымученную улыбку.
— Крупные парни с темными глазами, — очень медленно, под стать его шоковому состоянию, произнесла Никки. — Темные глаза и волосатая грудь. Петер де Бур такое сразу примечает. Если ты в теме, то пойдешь далеко.
Он посмотрел на нее с кривой, натянутой улыбкой: — В теме?
— Да.
— В какой теме? — Его лицо слегка напряглось.
— Да ладно тебе, Рууд. Ты разве не из Роттердама? Разве в Роттердаме не полно парней в кожаных кепках и обтягивающих штанах на каждом углу?
Он заколебался: — Не замечал, по крайней мере.
Она покачала головой: — Выбор за тобой. Либо ты в теме, либо нет.
Его резко очерченные брови взлетели вверх. Затем он бессильно откинулся на спинку стула. — А что, если я... не из таких? — слабо пролепетал он. В его душе бушевал ураган. Жизненные перспективы рушились на глазах. Было видно, что он лихорадочно перебирает варианты: новая прическа, голубые линзы — да что угодно!
Она безжалостно подалась вперед над столом. — Да ладно тебе, парень, — прошептала она. — Подумай сам! Посмотри, скольким женщинам во все времена приходилось прыгать в постель ради священной карьеры. А ты ведь уже практически на полпути к вершине в этой фирме. Представляешь, сколько гребут те, кто забирается на самый верх?
— Не особо. — Он выглядел совершенно растерянным, и деньги его сейчас явно не волновали.
Тем временем официантка у одного из столиков у окна впала в какой-то транс. Она монотонно жевала жвачку и раз за разом разглаживала фартук на бедрах; больше ничего не происходило.
Никки еще раз взглянула на меню, а затем на приунывшего юношу напротив. После этого она выпрямилась и уставилась прямо на официантку. Глубоко вдохнув, она выдала: — Ленивец — самое медлительное животное в мире, барышня, вы знали об этом? Лишь в редких случаях он может развить скорость до ста пятидесяти метров в час! — Последнее предложение она выкрикнула с такой силой, что все присутствующие, включая официантку, определенно обогатились этим знанием.
Она повернулась к Рууду Дейксме: — Он на самом деле настолько ленив, что терпит и не испражняется, пока не пойдет дождь, чтобы все смыло само собой. Невероятно, правда? — Она кивнула — сначала ему, а затем официантке.
У него был несчастный вид. Тем временем официантка наконец пошла на сближение.
— Ну и что заказываем? — Она перестала жевать жвачку и перенесла весь вес на одно бедро, но блокнот для заказов вынимать из кармана фартука не спешила. Она нетерпеливо уставилась на спортивного парня с нахмуренными бровями.
— Пожалуй, ничего, — выдавил он.
Зейдейк — это место, где можно разжиться коксом, шмалью или получить по шее, причем последнее предпочтительно при свете дня, пока толпы туристов еще не заполонили эту узкую улочку. Неизбежный короткий путь от Центрального вокзала Амстердама вел в квартал, где Никки провела всю свою жизнь, — в бурлящий лабиринт порока, шальных денег, затасканных шлюх и дурацких лохотронов, созданных с одной-единственной целью: обобрать до нитки доверчивых зевак и прочих наивных простаков.
Франк, здоровенный, черный как смоль суринамец, стоял на своем обычном месте посреди улицы и не двигался ни на дюйм, кто бы мимо него ни шел. Никки сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы она хотела разминуться с ним, она выбрала бы другую дорогу.
— Эй, жираф! — крикнул он ей. — Передай своей долбаной сестрице: если через десять минут она не будет здесь, ей больше не придется мечтать о пластической операции, о которой она вечно треплется! — Он презрительно скривил и без того приплюснутый нос. — Про нос её, ну ты в курсе. — Он расслабил лицо, на котором не было и тени улыбки. —Если она не примчится сюда во весь опор, ей и правда придется вправлять нос. — Его глаза были такими же темными, как его дреды.
Лет через десять он, скорее всего, уже года пять как будет гнить в могиле. Никки уповала на статистику. Она его ненавидела.
Она встала прямо перед ним, не выказывая ни малейшего страха, а это было единственное, что он понимал. — Знаешь, что есть у самцов обезьян и крыс, чего нет у тебя, Франк? — Чернокожий амбал угрожающе придвинулся к ней, но она не отступила ни на шаг. — Кость в члене. И знаешь, с кем тебя объединяет это вопиющее отсутствие? Не догадываешься? С самцами гиен, например. У тебя вообще много общего с этими трусливыми, воющими уродами, мразь ты паршивая! — Казалось, на улице воцарилась гробовая тишина. Шестерки Франка отделились от стены, но Никки не отвела взгляд. Они должны видеть, что она не боится, пусть даже это было не совсем так. Они должны усвоить, что им же будет лучше, если они навсегда забудут дорогу к ней и ее семье. Они должны знать: она никогда, ни за что не бросит своих близких. Пусть знают это. А причин им знать не обязательно!
— Так что можешь не утруждаться, Франк. Милле еще и семнадцати нет, она не придёт. Мать глаз с нее не спускает, так что катись-ка ты к черту — просила передать привет. — Вот она и высказала все.
Он железной хваткой вцепился ей в руку, и она поняла, к чему идет дело. Только местным спускали с рук подобные тирады. Поножовщина не была излюбленным приемом Франка, но за дерзость он всегда спрашивал жестко. — Десять минут, Никки-девка. Усекла? — Он вернул ей подачу, и нож мог пока оставаться в кармане.
С колотящимся сердцем Никки вырвала руку. Одного из суринамцев, шагнувших в ее сторону, звали Диди, он жил в ее подъезде. Парень вопросительно посмотрел на Франка и вернулся на свое место у стены дома только тогда, когда вожак отрицательно покачал головой.
Она фыркнула: — Через десять минут, говоришь? Тогда тебе сначала придется перевести свои часы назад, во времена Тридцатилетней войны[970].
Его темные глаза оставались неподвижны. Он, скорее всего, даже не понял, о чем речь, но местная криминальная элита Зейдейка не привыкла комплексовать из-за собственной ограниченности — особенно той, что гулким эхом отдается в их пустых черепных коробках. — Десять минут, — повторил он. — Иначе Милле лучше вообще больше не показываться на улице. Я тебе это обещаю.
«Пожалуй, про Тридцатилетнюю войну можно было и не поминать», — подумала она.
Вонь из квартиры доносилась до самой лестничной площадки. Пятница после полудня была одновременно и финишем, и стартом в еженедельном календаре отца Никки: в это время он откупоривал первую бутылку «Болса», которая, по укоренившейся привычке, служила фундаментом для беспробудного пьянства на выходных и в течение всей следующей недели.
— Не видать тебе работы! — Он злобно уставился на нее и издевательски покачал головой, прекратив это занятие, только когда горлышко бутылки коснулось его губ. Его майка уже была покрыта грязными пятнами слюны.
— Да получила я! — Ни одна из ее сестер даже не соизволила оторвать взгляд от журналов, только Милле, как всегда, робко помахала ей рукой. — Еще как получила, и уж точно не благодаря вам! — крикнула она и ушла в свою комнату. Никто и бровью не повел.
За кухней у матери Никки была крошечная комнатушка, которую она называла своей обителью. В незапамятные времена там была кладовая, но с тех пор как в обиход вошли холодильники, она перетащила туда швейный столик, кружева, гравюры по дереву и прочую милую сердцу дребедень, раз и навсегда приказав всем уважать ее личное пространство.
Это был практически весь ее мир.
Она медленно оторвала взгляд от шитья и посмотрела на Никки сквозь очки, стекла которых за долгие годы помутнели. — Ты не получила работу, Никки, — безучастно произнесла она.
— Неужели это так заметно?
Мать снова опустила голову, принимаясь латать небольшую прореху на ткани.
— Но у меня все еще есть шанс.
Мать даже не улыбнулась: — Ну-ну, Никки.
Они сидели молча, пока брюки не стали выглядеть как новенькие. — Ближайшие пару дней к отцу лучше не подходи, — сказала мать и перекусила нитку зубами.
Никки положила руку ей на плечо — такое хрупкое, но вынесшее столько невзгод и не согнувшееся под их тяжестью. Плечо, которое за долгие годы слишком огрубело, чтобы чувствовать ласку.
— Разве я не сдала экзамены? — Никки убрала руку.
Мать кивнула.
— Разве я не получила высший балл?
Она снова кивнула.
— Значит, и работу эту я получу, ясно?
— Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное — не забывай, откуда ты родом. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. — Маркетинг! — Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. — Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей — невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!
— У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.
— Да, да, рассказывай! — Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них — угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.
— Запирай Милле дома, — попросила Никки.
— Что сделать? — Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.
— Франк снова закинул удочки, — сказала Никки.
Выражение лица матери мгновенно изменилось. — Милле сама о себе позаботится!
— Как Беа?
Мать так и не подняла глаз.
Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома — а уж притча о блудной дочери и подавно.
Но Беа все-таки вернулась — только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.
С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.
О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал — пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.
— Позаботится о себе? Как Беа? — повторила Никки.
Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.
— Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.
Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. — Вот сама с ней и разговаривай! — прошипела она и поднялась с места.
Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.
Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.
Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. — Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! — Она закрыла глаза. — Клянусь духами предков!
Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. — Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! — Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.
Она всегда ее берегла.
Она была привезена издалека.
В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.
Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?
Вскоре в живых остались только старшие дети.
Конечным пунктом стала Батавия[971]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.
Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей — мать часто повторяла эти слова.
Сейчас, тридцать пять лет спустя, ее мать, несмотря на природный ум, в глубине души оставалась все той же наивной девчонкой из диких лесов Серама. Ей было куда привычнее рассуждать о гвоздике и саговых пальмах, чем о надеждах, собственном достоинстве или планах на будущее. Она жила в своем обособленном мире, бесконечно далеком от реальности, которая неумолимо тянула ее детей на дно порока. По крайней мере, так это видела Никки.
Что же касается отца Никки, то «бог», которого он когда-то олицетворял, уже давно повернулся к семье своим копытным задом, а с того дня, как его поймали на воровстве у хозяина и выставили вон, его падение в бездну казалось бесконечным.
Они нажили четверых детей. Карманник, шлюха и шестнадцатилетняя девчонка Милле, которая со дня на день примкнет к Франку и его банде с Зейдейка и станет толкать кокс респектабельным господам в кварталах за Дамраком. Как и Беа, Милле скоро начнет наряжаться потасканной голливудской дивой, крутиться среди мужчин с зализанными назад волосами, которые привычным жестом тянутся во внутренний карман пиджака — Никки это прекрасно знала. Милле предстоит познать все злачные места и теневые стороны города задолго до того, как она повзрослеет настолько, что Франк найдет ей куда более выгодное применение в горизонтальном положении. И это случится очень скоро.
Но прежде всего у них родилась она, Никки, старшая дочь. Нескладная, странная девчонка, которая до сих пор умудрялась лишь попусту тратить время, а теперь еще, как судачили домашние, упустила свою первую настоящую работу, даже не успев к ней приступить.
Именно эти мысли о своем происхождении не давали ей покоя, пока часы отсчитывали время до рассвета. О происхождении, от которого она твердо решила сбежать любой ценой.
Поэтому эта работа должна была достаться ей.
— Только не вздумай сказать, что тебе не хочется. — Хелен посмотрела на себя в зеркало заднего вида и стерла помаду в уголках губ. Петер пристально смотрел на дорогу поверх руля; плотный понедельничный поток машин постепенно редел. Он ничего не ответил.
— Американские бизнесмены — мои лучшие связи, Петер, — продолжала она. — Ты прекрасно знаешь, что в моей сфере большинство поддерживает демократов. Поэтому мы должны там быть.
Впереди, в респектабельном квартале, показалось массивное здание. Это был один из тех особняков, что свидетельствовали о былом величии голландцев в Индонезии. Сейчас он сиял, словно украшенная новогодняя елка: мигающие гирлянды и рыскающие лучи прожекторов выхватывали из темноты каждую нишу и выступ. Вульгарно и помпезно. Именно так чаще всего начинали выглядеть дома, когда их прибирали к рукам американские бизнесмены той социальной категории, к которой, судя по всему, принадлежали хозяева приема.
Петеру больше всего хотелось высадить Хелен и развернуть колымагу, и она мгновенно это почувствовала. Она положила руку ему на бедро и провела выше: — Мы отпразднуем этот чертов день рождения вместе, Петер, и все пройдет по высшему разряду! Даже для тебя!
Хозяева дома с широкими улыбками вышли им навстречу еще у подножия изогнутой мраморной лестницы. Это были моложавые американцы средних лет с яркими значками с изображением широко улыбающегося президента Клинтона на груди, терявшимися среди каскада международных орденов и тщательно начищенных драгоценностей. Они встретили гостей с шумным радушием и тут же увлеклись следующими прибывшими, ни на йоту не изменив выражения лиц.
После коктейлей все нарядные гости обзавелись точно такими же портретами Билла Клинтона. По всему холлу и в прилегающих залах висели американские флаги и огромные баннеры, поздравляющие президента с пятидесятилетием. Атмосфера была непринужденной, музыка грохотала, как оркестр на школьном стадионе, и ужин мало чем отличался от этой прелюдии.
Позже, когда шампанское уже некоторое время лилось рекой, Петер оставил Хелен под предлогом того, что так она сможет спокойно заняться налаживанием связей. На самом деле он предпочел бы любую боковую комнату, где оглушительное бесчинство оркестра было бы не столь навязчивым.
Больше тридцати мужчин в воротничках-стойках, со слегка ослабленными бабочками и бокалами, которые они то и дело наполняли заново, додумались до того же самого и негромко спорили, активно жестикулируя, на липком полу перед барной стойкой. Петер взял свой коктейль «Соль и сомбра»[972] и встал так, чтобы слышать разговор.
Тон задавал седовласый мужчина, который, если не считать его невысокого роста, был до крайности похож на виновника торжества. Его зубы были постоянно оскалены в голливудской улыбке во весь рот. — Клинтон точно победит, — вещал он. — Республиканцы — мастера совершать глупости, а Доул — их главная ошибка! — Раздались аплодисменты и одобрительный гул.
Мужчина с багровым родимым пятном на пол-лица облокотился на стойку: — Я слышу это сегодня уже раз семнадцать, но что вообще такого особенного в этом Клинтоне?
Петер улыбнулся. Этот человек явно не был ни американцем, ни демократом.
Седовласый панибратски развел руками: — Да у него шевелюра гуще, чем у кого бы то ни было! Ямочки на щеках, отличные зубы. Бабы мечтают о его тяжелых яйцах, а мужики фантазируют о крепких бедрах его заброшенной женушки. От одного ее томного взгляда почти физически веет сексом, разве не так, парни? — Несколько человек кивнули.
Петер пригубил напиток и огляделся. Все это он уже видел раньше. Вся американская действительность как на ладони. Студенческие фантазии о большой груди, волевых подбородках, умении расталкивать всех локтями, сексе, деньгах и четверых детях — все всегда сводилось именно к этому, будь то вечеринка по случаю дня рождения, работа или даже президентские выборы.
«Доул боится проиграть, потому и проиграет», — подумал он.
Шум из большого зала напомнил о поводе для праздника. Приветственные крики быстро разнеслись по дому, и люди вокруг него захлопали в ладоши. Петер посмотрел на часы. У Хелен в этой компании было полно знакомых, и она, как уже не раз бывало, устанет еще до того, как они доберутся до ухоженной окраины Харлема, где находился ее изящный таунхаус. «Спокойной ночи», — скажет она еще до того, как он припаркует машину у тротуара.
Он подумывал уйти. Ощущение дискомфорта нарастало. Возможно, сказывалось то утреннее неожиданное известие от «Лоусон и Миннивер» касательно Келли, которое все еще не выходило из головы.
Мужчина с багровым пятном отступил на шаг от барной стойки и задумчиво кивнул, разглядывая Петера. — А ведь я вас знаю, верно? — спросил он.
Петер оглядел его. Неужели они встречались? Черты лица, скрытые сигаретным дымом, не казались знакомыми.
Внезапно незнакомец просветлел. — О да! — воскликнул он. — Кажется, я понял, кто вы. — Он понимающе закивал. — Пути одного из моих деловых партнеров однажды пересеклись с вашими! Да, именно так. — Он выпятил нижнюю губу и снова кивнул. — Печальная история, в которой я никого не виню. — Теперь он улыбался слишком уж приторно. — Могильщик компаний, верно? Разве не так вас называют?
Двое стоявших рядом мужчин слегка опустили свои бокалы. Петер почувствовал, как к нему приковалось внимание, поставил стакан на край стойки и немного отступил. — И кто же был вашим другом, если позволите спросить?
— Неважно. — Мужчина протянул ему руку. — Меня зовут Франкен де Вирес. Марк Франкен де Вирес. — Улыбка казалась вполне искренней, но Петер оставался начеку.
— Петер де Бур, — представился он. Теперь его наверняка узнали почти все присутствующие. Несколько человек посмотрели на него с любопытством.
Разговор продолжил тот самый седовласый мужчина: — Так это вас на днях чуть не прикончили в Харлеме, верно?
— На меня напали перед моим домом, да.
— В вашей сфере наживаешь много врагов, не так ли?
— Их наживаешь в большинстве сфер.
Седовласый ухмыльнулся: — У нас дома он бы с этим мачете далеко не ушел.
— Вот как?
— Его бы сразу пристрелили.
Петер покачал головой. «Идиот!» — подумал он. — Если бы мы все расхаживали с огнестрельным оружием, как у вас в Штатах, он, надо полагать, выбрал бы что-то более эффективное, чем старый нож для рубки сахарного тростника, не так ли? И чем бы мне помог даже «узи» во внутреннем кармане?
— Понятно. Вы, должно быть, из тех, кто выступает против права на ношение оружия?
— Да, я против.
Седовласый рассмеялся: — Ха! В моем городе никто не ложится спать, не сняв с предохранителя пистолет в ящике туалетного столика! — Он сделал внушительный глоток из своего бокала и посмотрел на Петера мутным взором. — И что с этим поделаешь? Я вам скажу. Ни хрена.
— Так что пистолет в туалетном столике останется на своем месте? — Петер не улыбался. Вопрос был риторическим.
— Можете не сомневаться, мистер.
Петер выпрямился во весь рост и мельком заметил развевающиеся кудри Хелен в проеме, ведущем в бальный зал. Сейчас она была в своей стихии, без сомнения. Словно дафния в прогретом летним солнцем пожарном пруду[973].
За гигантскими двустворчатыми дверями откуда-то сверху начали сыпаться серпантин и конфетти, оседая на широких плечах фраков и открытых декольте. Он вежливо кивнул стоявшим рядом людям.
Несмотря на то что все окна были распахнуты настежь, в бальном зале стояла невыносимая духота. Капли пота поблескивали на лбах танцующих, и лишь самые стойкие оставались в самом центре толпы. Хелен, разумеется, была среди них.
Волосы вились вокруг нее настоящим вихрем. Она бойко отпускала колкости окружившему ее плотному кольцу мужчин. Заметив приближающегося Петера, она улыбнулась ему.
— Вижу, у нас есть общие знакомые, — раздался голос сзади. Это снова был тот изуродованный мужчина.
Едва заметная искорка в уголках глаз заставила Хелен буквально просиять. Она коротко кивнула своему собеседнику. — Марк, — воодушевленно произнесла она, проскальзывая мимо Петера. Она с улыбкой подставила щеку для поцелуя. — Я искала тебя, Марк. Только что узнала, что ты здесь. — Она провела рукой в бархатной перчатке по щеке Петера. — И вы двое уже познакомились, как забавно.
— Петер де Бур. — Улыбка Марка де Виреса мгновенно изменилась. — Да, с ним мы уже пересеклись.
Петер слегка поклонился и попытался взглядом потребовать от Хелен объяснений.
— Да, мы с Марком старые друзья, — сказала она. — Уже пару лет не виделись, но раньше мы были неразлучны, правда, Марк?
Петеру очень не понравилась улыбка, которую она адресовала де Виресу.
— О да, и как только мы ухитрились так долго обходиться друг без друга? — отозвался изуродованный мужчина.
Ее смех эхом отозвался на лицах стоявших рядом людей. Смех, переливавшийся, словно гаммы во всех тональностях.
Де Вирес лукаво посмотрел на Петера: — Вы счастливец, де Бур.
Петер ответил на его кивок слишком сухо, и заметил, как Хелен обратила на это внимание.
Он огляделся по сторонам. Из-за спины официанта, который нес высоко поднятый поднос, на него пристально смотрели несколько человек. От этих враждебных взглядов стало не по себе — словно его бесцеремонно ощупывали чужие руки. Петер посмотрел на стоявшую в стороне группу людей с серьезными лицами. Похоже, они обсуждали именно его.
Он заметил, как де Вирес кивнул им.
— Я вижу, у нас есть общие знакомые, — сказал Петер.
Де Вирес кивнул.
— Это о них вы говорили раньше? О тех ваших друзьях, которым я якобы перешел дорогу?
— И о них тоже, да.
Этой короткой фразы было достаточно, чтобы включилась внутренняя тревога. Он приготовился держать удар в словесной дуэли.
— Ну полно, Петер. — Хелен взяла его под руку и слегка сжала ее. — Давай обойдемся сегодня без неприятностей, ладно?
Он пристально посмотрел на нее. Что она имела в виду? Он никогда не доставлял ей неприятностей.
Сзади него враждебные взгляды стали еще более ощутимыми, и Петер понял почему. Он узнал некоторые лица. Несколько лет назад из-за вмешательства компании «Кристи Н.В.» провинция Южная Голландия лишилась своего сталелитейного завода. Владелец воспринял это как личную трагедию. Пять поколений этой семьи владели предприятием, дававшим средства к существованию многим простым рабочим. Банкротство стало сокрушительным ударом, а анонимные угрозы, которые посыпались тогда в адрес Петера, прекратились только после вмешательства полиции. И вот теперь этот человек — тот самый, что тщетно готовился унаследовать право вершить судьбы целого сообщества по своему усмотрению, — стоял посреди праздника в честь американского младенца-переростка на президентском посту и указывал на него пальцем, с лицом, искаженным ненавистью и отвращением.
Петер отвернулся, улыбнулся Хелен, вежливо ответил на брошенную мимоходом реплику де Виреса и окончательно решил, что пора уходить.
Короткая оркестровая фанфара заставила танцующих замереть, и в то же мгновение сотни воздушных шаров с нарисованными на них разноцветными цифрами «50» посыпались из-под потолочных сводов, расплываясь под восторженные возгласы и смех гостей мириадами красок поверх дорогих причесок и платьев, созданных куда более тяжелым трудом, чем тот, к которому привыкли их обладательницы.
Опьяненная всеобщим весельем и брызгами шампанского, Хелен сияла белозубой улыбкой во весь рот, эффектно подчеркнутой яркой помадой. Петер проследил за ее взглядом и сразу понял, в чем дело.
Один из шаров упорно уворачивался от вздымающегося леса рук и в итоге зацепился за веревку баннера. Несколько молодых людей принялись подпрыгивать, пытаясь достать упрямое цветное пятно. Наконец шар сорвался вниз прямо в их толпу, и парень, которому удалось его поймать, тут же перекинул его туда, где стоял Петер.
Торжествующее лицо парня лоснилось и раскраснелось. Оно было до боли знакомым. В одну секунду Петер похолодел. Хелен повернулась к нему, заметила его оцепенение и попыталась угадать, в чем причина: — Опять заметил кого-то, с кем вел «дела»? — Она изобразила пальцами в воздухе кавычки.
— Нет.
Затем она заметила того парня с шаром, вовсю празднующего победу. — Вот тот? — спросила она. — Кто это?
— Это Рин.
— Рин! Надо же, так вот он какой. По-моему, он не выглядит опасным.
— О чем речь? — Марк де Вирес приподнялся на цыпочках, высматривая, куда они глядят.
— Петер увидел своего кузена Рина, — ответила она. — Он его на дух не переносит.
Петер пристально посмотрел на нее. — Ты ведь случайно не изучала список гостей заранее, Хелен? — спросил он. В этот момент ее безразличие показалось ему глубоко отвратительным. Безразличие, которое стирало все: ее элегантность, подавляющую красоту, чувственность и женское притяжение.
— Нет, Петер. — Она пожала плечами и взяла темнокожего мужчину под руку. — Очевидно, нет.
Еще до того, как смолкли последние аккорды «Боже, храни Америку», Петер уже сидел в машине, слушая один из струнных квартетов Гайдна. Тьма льнула к конусам света от фар, летящих ему навстречу. Он начал машинально отсчитывать такты и части, позволяя мыслям унестись прочь, чтобы унять подступившее чувство ненависти к себе.
Тоска по лучшей жизни занимала все больше места в его душе. Все чаще он чувствовал себя опустошенным и равнодушным ко всему. В последнее время его радовало лишь возвращение к давно ушедшим воспоминаниям. Угольно-черное небо, усыпанное звездами. Звучные чужеродные имена: Самаринда, Мамехак, Кихам Оданг. Царство его детства[974].
И теперь, вновь думая об этом, он почувствовал, как напряжение уходит.
В конце концов, от Амстердама до Джакарты было всего три четверти дня пути. Бурлящий котел: Джакарта, Батавия. Совсем другая жизнь! Когда он думал о Джакарте, перед глазами всегда вставали таксисты. Худощавые мужчины в рубашках из батика, терпеливо поджидающие простака, которого можно обсчитать. Но стоило вежливо отказаться, проявив к ним хоть каплю уважения, как они обычно улыбались и предлагали тебе сигарету. Самые простодушные люди в мире, эти бедняки, если только обращаться с ними по-человечески.
Петер зажмурился от света галогеновых фар проносящихся мимо машин.
Больно было заглядывать так далеко назад. Слишком много световых лет отделяло его от того панциря, в который он замуровал себя за эти годы.
С самого детства Петер возвращался в Индонезию лишь однажды. Два лихорадочных дня в Джакарте и пара дней деловой поездки на Бали. Широкие проспекты Денпасара. Шум прибоя на пляже Кута и цепочка пляжных зонтиков вдоль берега Санура, уходящая в сторону дымки, окутывавшей спящий кратер вулкана Гунунг-Агунг. Целая пропасть отделяла этот фасад от его детских воспоминаний о деревнях вдоль реки Махакам — воспоминаний, которые он так и не смог отпустить.
Люди говорили, что на индонезийских островах многое изменилось с тех пор, как оттуда выставили голландцев. Да даже за последние годы: теперь первое, что бросалось в глаза по приезде — целые поля спутниковых тарелок, устремленных вертикально вверх и напоминающих грибы. Эти глубокие «тарелки» были забиты сухими листьями и пылью, потому что на этих широтах спутники висят прямо в зените, а солнце гасит день за считаные секунды.
Когда Петер был там в последний раз, никаких тарелок не было. Ничего подобного.
И с того раза прошло уже десять лет.
Как обычно, дом Петера в самом центре Харлема был залит отблесками витрин и светом прожекторов, направленных на кафедральный собор, фасады домов и статую посреди площади.
Если бы Хелен поехала с ним, он зажег бы свет в гостиной за прихожей и сразу принялся бы смешивать вальдорфский фраппе — довольно причудливый напиток, к которому она пристрастилась за годы работы в «М-Консалт» в фешенебельных районах Багдада вдоль реки Тигр.
Сделав пару глотков, она уже оказалась бы в его объятиях.
Он поднялся по лестнице и замер на площадке второго этажа. На мгновение он подумывал свернуть в свою спальню, но затем ухватился за перила и посмотрел наверх.
Третий этаж давно требовал ремонта. Когда придет время, он раскроет все заложенные кирпичом окна, снесет перегородки и выставит на свет старые деревянные балки верхнего перекрытия. Это время скоро придет.
Он в несколько прыжков преодолел ступени, ведущие в мансарду этого старинного особняка, и прислушался у приоткрытой двери. В комнате было тихо и темно хоть глаз выколи. Характерный сладковатый, резкий запах, который не могла заглушить даже лавина парфюмерной пудры, подсказал ему, что сейчас придется приниматься за дело.
— Петер, это ты? — донесся голос из темноты. Голос звучал бодро, но слабо.
— Да. — Он зажег свет. Одеяло снова валялось на полу. Она полулежала в постели, откинув жесткие волосы на гору взбитых подушек. Инвалидное кресло стояло поодаль. Он заметил, что простыня под ней промокла насквозь, и мокрое пятно расползлось до самого края матраса.
Она заслонила глаза от яркого света. — Хелен с тобой?
Она подняла на него глаза только тогда, когда он покачал головой.
— Я пыталась терпеть, Петер. — Она безуспешно попыталась прикрыть мокрую простыню одеялом, но тут ее тело забилось в сильной дрожи.
— Это неважно, Мари! Госпожа Йонк все уберет завтра.
Вспышка произошла мгновенно, выражение ее лица менялось ежесекундно: бессилие сменялось гневом, а затем снова бессилием. Из нее вырвался нечленораздельный вопль, по лицу потекли слезы и сопли. — Я не могу так лежать всю ночь, Петер! — разрыдалась она.
Какое-то время он просто стоял и смотрел на нее. Затем наклонился и поднял ее с постели.
Какая же она была крошечная в этой влажной ночной рубашке.
С каждым месяцем она становилась все легче и легче.
Она заметила, что он вошел в аудиторию, только когда услышала его голос.
— Что заставляет человека идти в политику? — спросил он. Первый день занятий начался.
Никки глубоко вздохнула. Петер де Бур казался выше, чем вчера. Намного выше, но вовсе не долговязым, скорее наоборот. Определенно, мужчина заметный, очень заметный.
Де Бур оглядел всех троих так, словно они без спросу вторглись в его владения. Его взгляд тут же намертво пригвоздил крайнего в ряду парня. — Э-э... — Тот лихорадочно подыскивал ответ. — Что заставляет человека идти в политику? Возможно, вера в то, что можно изменить общество к лучшему, — робко предположил он.
Взгляд де Бура переместился на соседа Никки.
— Жажда власти, — на этот раз ответ последовал незамедлительно.
— Что заставляет людей идти в политику? — повторил де Бур, поймав взглядом Никки.
Секунда ее промедления показалась вечностью. Она перехватила дыхание и замерла. В этот миг рассудочного спокойствия она пыталась определить цвет его глаз.
— Непомерное чувство собственной правоты, — услышала она собственный голос.
Де Бур кивнул, даже не улыбнувшись. — Спасибо. Прекрасно. Все три мотива просты и вполне вероятны, но в действительности причины зачастую оказываются еще более приземленными.
Он начисто стер записи с маркерной доски. — Когда в декабре этот курс завершится, вы станете специалистами по срыванию масок с людей. Вы научитесь понимать, как человек, избивающий жену, может всерьез считать себя достойным поста премьер-министра; вы начнете видеть насквозь сложные сплетения лжи и оппортунизма и, надеюсь, сможете выдавать бесконечный поток оригинальных идей, оправдывающих ваше жалованье.
Никки засмотрелась на округлости, которые так рельефно обтягивали задние карманы его брюк.
— Вас отобрали из сотен претендентов. — Де Бур взял стопку документов и заглянул в верхний лист. — Требования будут высокими.
Она понимающе кивнула, как и два других слушателя.
— Один кандидат уже отказался, и это обернулось в твою пользу, Марлен Ландсаат!
И снова эти глаза.
— Никки. Зовите меня Никки, — чересчур громко выпалила она. — Меня все так зовут. Разве в документах этого нет?
Де Бур проигнорировал ее вопрос. — Этот курс обходится фирме более чем в сто семьдесят пять тысяч гульденов в пересчете на человеко-часы. Поэтому мы рассчитываем, что вы оправдаете наши ожидания. Наша общая цель — ваше зачисление в штат «Кристи Н.В.», мы согласны? — Наконец он представился: — Меня зовут Петер де Бур, я ваш генеральный директор. — Он обвел их взглядом поверх голов. — В нашей маленькой эксклюзивной группе собрались юрист, экономист и рыночный аналитик. До окончания стажировки вы успеете поработать в своих будущих отделах и познакомитесь с людьми, которые заслуженно занимают свои посты, — с теми, с кем вам предстоит сотрудничать и кому придется подчиняться. Они тоже будут вас оценивать. Если проявите себя с лучшей стороны, со временем получите больше влияния.
Он начал писать на доске, а взгляд Никки снова скользнул по застегнутым задним карманам. На этот раз медленнее. Ягодицы де Бура были именно такими, какими и должны быть.
— Людям свойственно все упрощать, — заговорил он. — Мы называем бельгийцев сумасшедшими, считаем сальные волосы признаком низшего класса, верим, что «Мерседес» — безопасный автомобиль, а южане более сексуально озабочены, чем мы. Так мы упрощаем свое отношение ко всему на свете: к людям, товарам, предметам потребления, компаниям и услугам.
И это касается абсолютно каждого из нас! Мы постоянно все упрощаем, и это огромная ошибка, хотя человеку и свойственно ошибаться. К тому же люди упрямы и несправедливы. Читая газету, мы обращаем внимание лишь на то, во что уже верим сами, и игнорируем то, с чем не согласны. Будьте уверены, это ахиллесова пята любого политика. Но, как и политики, мы предпочитаем общество тех, кто разделяет наши взгляды; по правде говоря, с другими нам общаться попросту лень. Мы искажаем факты, подгоняя их под удобный нам контекст. Нам невыносимо слышать с экранов телевизоров чуждые суждения, и в итоге мы ищем лишь то, что нам приятно, и избегаем того, что раздражает. И совершенно естественно, что с годами наш кругозор становится все уже и уже.
Это полезно знать любому бизнесмену, а значит, и нашим клиентам. Им нужно выходить на рынок с чем-то якобы «новым», о чем у людей уже есть сформировавшееся мнение, желательно положительное. Отличное правило, но следовать ему не всегда легко, поскольку у нас, людей, на редкость паршивая память, из-за чего закрепить в сознании потребителя идею продукта практически невозможно.
Он резко развернулся. — Знаете пример с зубной пастой? — Он не стал ждать ответа. — Сейчас в Европе на рынке представлено более пятидесяти брендов зубной пасты. Поразительная цифра, верно? Но сколько из них вы сможете назвать навскидку? Три, от силы четыре?
Его взгляд сфокусировался на парне, сидевшем у окна. — «Колгейт», «Зендиум», «Макс»! А дальше?
Никки почувствовала, как парень занервничал, запутавшись в сетях де Бура. Она уже хотела ответить за соседа, но де Бур предостерегающе поднял руку, останавливая ее.
— Из каждых десяти выходящих на рынок новинок девять бесследно исчезают из магазинов и из памяти потребителей в течение года! Такова суровая реальность рынка! — Он приподнял брови и посмотрел прямо на нее. — И такова же реальность у нас в «Кристи», только с обратным знаком.
Двое мужчин рядом с Никки вовсю строчили в блокнотах, но ее ручка так и лежала нетронутой на столе.
Она уже во второй раз посмотрела Петеру де Буру прямо в глаза, и под мышками у нее разлился жар. Она сделала вдох через нос, чувствуя, как легкие словно забиваются песком.
— Компании, с которыми мы имеем дело, прекрасно знают эти правила игры, ведь им удалось выжить, как и их конкурентам. И вот тут на сцене появляемся мы, «Кристи Н.В.».
Мы должны помочь нашим клиентам стереть этих конкурентов с лица земли. Сильных конкурентов, зачастую куда более успешных, чем наши клиенты, с отличным бизнесом и качественными продуктами, которые люди, к несчастью, уже успели заметить и запомнить слишком хорошо! Продуктами, без которых мы должны заставить потребителей обходиться, — вот на чем мы зарабатываем! Мы уничтожаем одну компанию по заказу другой! — Он пристально вгляделся в лицо каждого из стажеров. — И в этой игре правила устанавливаю я.
В столовой сильно пахло фритюром и больше ничем. Не бог весть какое роскошное помещение, особенно если вспомнить престижный адрес и респектабельный фасад здания «Кристи».
Никки примостилась с краю четвертого стола, покрытого пластиком, а ее коллеги по курсу выбрали столик в углу и тут же заговорщически склонились друг к другу. Впрочем, ничего другого она и не ждала.
Столовая представляла собой узкую голую комнату. Если кто-то не приносил обед с собой, перекусить можно было у пары автоматов, где продавались пиво «Гролш», «Пепси Лайт», остывшие рисовые и лапшичные крокеты и слегка заветренные сэндвичи — точно такие же, как в пекарне на углу Принсенстраат.
В спертом воздухе витало нечто почти домашнее. Мимо на высоких каблуках процокала блондинка, покачивая бедрами в узкой юбке. Оглянувшись, она поймала взгляд Никки, резко развернулась и подсела к ней, положив перед собой крошечный сверток из фольги. — Аннеке, — представилась она в ответ на приветствие Никки. — Аннеке Янссен, работаю внизу на ресепшене. Что-то вроде переросшей девочки на побегушках в этой конторе. — Ее смех оказался неожиданно низким, а на зубах поблескивал синеватый налет — верный признак пристрастия к красному вину. — Думаю, мы еще часто будем видеться. — Она кивнула в сторону углового столика, разворачивая свой бутерброд. — А ты что, не с остальными?
За угловым столом вовсю кипело обсуждение, будущие стажеры усердно строчили в блокнотах. Никки лишь пожала плечами. Ей не нужны были ни споры, ни записи.
— Не обращай внимания, это обычное дело. На стажировках парни всегда держатся кучкой первые пару месяцев, но погоди! Ближе к финалу вы все трое будете сидеть поодиночке.
Дверь в коридор распахнулась, и Аннеке, прыснув, поприветствовала вошедших четверых мужчин. Они воодушевленно закивали при виде нового женского лица и гурьбой бросились к автоматам, чтобы добыть свой обязательный суточный рацион бамихапьес[975] и фриканделей.
Никки с удовольствием отметила недовольные мины своих сокурсников, когда шумная компания уселась за ее стол.
Аннеке указала пальцем по очереди: — Маттейс. Ян Мун. Пит и Дан. Знакомьтесь, это Никки.
Самый ухоженный из них протянул ей руку. — Маттейс Бергфельд. Помощник Томаса Клейна, начальника юридического отдела. — Он отправил в рот крокет. — Ты тоже юрист?
Никки кивнула в сторону парней в углу. — Нет, но вот один из тех двоих точно юрист!
Он уставился на них, застыв с занесенной рукой. Этот надменный жест был ей хорошо знаком.
— Ну что, погоняли вас сегодня по кругу? — Ян запустил пальцы в свои неряшливо подстриженные волосы. — Представляю, как вам с порога выкатили знаменитые десять заповедей «Кристи». Лояльность, конфиденциальность и все в таком духе.
Он поднялся со стула и заговорил деланно басом: — «Эти правила вы обязаны помнить даже сквозь сон, и соблюдать их надлежит неукоснительно в любой ситуации!» — Пародия получилась на редкость точной, вот только магнетического взгляда Петера де Бура Яну явно недоставало.
Аннеке Янссен снова низко прыснула, но Маттейсу Бергфельду было не до смеха. — Я бы на твоем месте замолчал, Ян, — слегка манерно произнес он и повернулся к Никки. — Хоть Ян и паясничает, кодекс де Бура здесь воспринимается со всей серьезностью. Нарушишь хоть одно правило — и вылетишь отсюда пулей! — Он ткнул пальцем в сторону Яна. — Это касается каждого из нас, Ян, ты прекрасно это знаешь. С самого верха и до низу.
Ян холодно посмотрел на него. — Пуганая ворона куста боится, — буркнул он и сделал глоток «Пепси». — Но вообще Бергфельд, конечно, прав.
Вдруг он выпрямился и снова заговорил с пафосом: — Десять заповедей — это ваш фундамент и ваша конституция. Нарушите хотя бы одно — не просто наживете неприятностей и вылетите с работы, вы поставите под удар весь проект, в котором задействованы. Одна оплошность, банальный штраф за парковку — и будущему вашему, клиента и самой фирмы придет конец!
Кто-то весело толкнул его локтем в бок, но он даже бровью не повел.
— Нарушение карается немедленным увольнением без учета стажа работы, — продолжал он чеканить слова. — Все пенсионные накопления аннулируются, что черным по белому прописано в контракте, который вы подписали, и точка! — Ян Мун с глухим стуком опустил банку «Пепси» на стол и вызывающе уставился на Маттейса Бергфельда. Тот ничего не ответил, лишь встал и демонстративно пересел к двум стажерам за угловой столик.
— Да ладно вам, это просто шутка! Вечное противостояние двух конфессий, — с улыбкой примирительно заметил один из сидевших за столом. — На самом деле мы все работаем строго по правилам, и Ян в том числе!
Никки нисколько в этом не сомневалась. Пусть эта столовая предназначалась лишь для рядовых сотрудников, все присутствующие здесь, за исключением разве что Аннеке Янссен, прошли тот же жесточайший отбор и изнурительные тесты, что и она сама.
Эта группка представляла собой лишь крошечную долю тех, кто готов был душу дьяволу продать ради теплого местечка в «Кристи Н.В.». И вот они здесь, те, кто ухитрился пройти сквозь игольное ушко. Причем никто из них не зарабатывал меньше государственного главврача с кучей подработок на стороне. Уж они-то точно костьми лягут, но будут держаться за свое место зубами и когтями и чтить любые правила.
— Вообще-то Маттейс в нашу столовку не заглядывает. — Ян Мун насмешливо поднял жест-салют вслед уходящему Маттейсу Бергфельду. — Быстро забываешь, как общаться по-простому, когда привыкаешь обедать с начальством в ресторане «Позолоченный зевака».
Тот даже бровью не повел на этот выпад и продолжал что-то оживленно доказывать стажерам, которые жадно внимали каждому его слову. Если бы парень, которого Никки вчера так ловко выставила из игры, столкнулся с подобным недвусмысленным интересом со стороны Бергфельда, его бы точно уложил на лопатки приступ острой гомофобии.
Она повернулась к Яну Муну: — Слушай, а это правда? Ты серьезно говорил про увольнение из-за копеечного штрафа за парковку?
Ян долго и пристально смотрел на нее.
— Да, абсолютно серьезно, — ответил он и широко улыбнулся.
— Томас! — Великан услышал Петера только со второго раза. Он развернул свое грузное тело, отчего коридор показался еще уже, чем был на самом деле.
— Ты разузнал что-нибудь о «Лоусон и Миннивер»? — спросил Петер.
— К сожалению, да.
— К сожалению? Почему?
— Похоже, «Лоусон и Миннивер» специально наняли для этого представления.
— И?
— Это обойдется чертовски дорого в любом случае! Пойдем на мировую — выйдет дорого. Будем бороться до победного — процесс растянется на годы, что тоже влетит в копеечку. А если мы решим играть на их поле и судиться в Калифорнии, это будет стоить просто безумных денег, уж поверь мне. Тут масштаб уровня дела О. Джея Симпсона[976], упаси его господи. Семейка Келли знала, что делает: «Лоусон и Миннивер» — признанные мастера по копанию в чужом грязном белье. Понимаешь? Раздел имущества, алименты, установление отцовства, домашнее насилие, брачные контракты, лишение дееспособности, оспаривание завещаний — все что угодно.
— Они берутся за любые дела, крупные и мелкие?
— Только крупные. Исключительно крупные дела. С иском никак не меньше пяти миллионов долларов. — Он покачал головой и небрежно пощупал свои двойные подбородки.
— Вот как. — Петер на мгновение задумался, глядя на него. Он прекрасно понимал, что его юрисконсульт собирается предложить мировую. Конечно, Петер также знал, что Томас Клейн скорее согласился бы перезимовать в каком-нибудь арбитражном или морском суде самой захудалой банановой республики, нежели провести полчаса в суде по гражданским делам. Однако у перемены в настроении Томаса со вчерашнего дня могла быть и другая причина. Обычно он не испытывал такого священного трепета перед американскими юридическими конторами, о которых раньше и слыхом не слыхивал.
Нет, у Петера закралось подозрение. За последнее время слишком многое встало с ног на голову.
Он на секунду задумался, а затем похлопал Томаса Клейна по плечу: — И все же мы ввяжемся в это, Томас. Отправь им факс: мы принимаем вызов и не успокоимся, пока они не возместят нам все до последнего цента судебных издержек. Передай им, что разбирательство будет проходить на голландской земле, а мы подаем встречный иск о клевете. Больше ничего не пиши.
Томас Клейн попытался придать лицу кроткое выражение: — Думаешь, это хорошая мысль? — Было очевидно, что столь резкий поворот событий заставил его изрядно понервничать.
Петер дал ему немного побарахтаться в сетях: — Смотря что?
— Блефовать.
— Блефовать? Я не блефую, Томас. Тебе ли этого не знать, — ответил он и задумчиво посмотрел вслед уходящему широкоплечему юристу.
После перерыва косые лучи солнца залили аудиторию, отчего самый бледный из двух парней в группе стажеров казался почти призрачно, неестественно белым.
«Серьезный молодой человек», — подумал Петер. Наверное, он провел большую часть лета взаперти, выискивая любые сведения о «Кристи Н.В.».
— Успешный бизнес — это забота о своей компании, подобно тому как садовник ухаживает за деревом. Избитое сравнение, согласен! — начал Петер. — Большинство руководителей прекрасно понимают, что развивать молодое предприятие нужно, умело сочетая агрессивность и бережность. Но когда фирма вырастает и пускает глубокие корни, помнят ли они о том, что ее по-прежнему нужно подпитывать, подрезать сухие ветви и поливать, как сделал бы любой толковый садовник? Знают ли они истинные условия роста своей компании или просто плывут по течению «погодных явлений» — того, что мы привыкли называть трендами? Хватает ли у тех, кто принимает решения, ума признать свое невежество при возникновении новых обстоятельств? Не забывают ли они следить за слабостями и болезнями, которые неизбежно сопровождают бурный рост? И считают ли они тревожным симптомом ситуацию, когда компания начинает вытягивать слишком много ресурсов из окружения? Считают ли? — Бледный юноша покачал головой.
Петер попытался изобразить свою дежурную улыбку, припасенную как раз для этой части лекции. Он уже в десятый раз вел курс для стажеров. Эта рутина давно навязла в зубах, да и импровизировать было совершенно невозможно, пока раскосые глаза молодой женщины так пристально изучали его.
Красивые, невероятно красивые глаза.
Он смотрел на нее, пытаясь разгадать ее происхождение — от миндалевидного разреза глаз до пульсирующей жилки на шее. Она оставалась загадкой. Не даячка и не яванка, не молукканка и не балийка, но в то же время воплощала в себе их всех. Да, индонезийская кровь определенно оставила свой нежный след на ее лице.
— Возможно, подобная аналогия банальна, но, как говорится, упрощение облегчает понимание, — продолжил он, заставив себя отвести взгляд, хотя в ноздрях у него отчетливо запечатлелся тонкий аромат сандалового дерева. — «Кристи» убирает здоровые, жизнеспособные деревья, чтобы освободить место для других, и способов для этого немало.
А девушка тем временем смотрела на него не отрываясь, словно он зажег в ней какой-то свет; это завораживало. Ее глаза отливали всеми оттенками выгоревшей на солнце охры, напоминая просвет в густых джунглях вокруг деревни его детства — они были полны тайн и неразрешенных вопросов. Теплые, как ствол пальмы в послеполуденный зной.
Во всем теле у него разлилось странное ощущение, похожее на пробуждение после тревожного сна.
Петер тряхнул головой и посмотрел на пол, где солнечные лучи мягко ложились на темные доски. На улице поднимался ветер. Верхушки деревьев вдоль канала качались. Скоро очередная зима растревожит его затаенные желания. И эта девушка уже пробудила их в нем.
Эта зима обещала быть куда тяжелее прежних.
Он присел на край стола. Девушка весь день без устали разглядывала его и лишь изредка делала пометки на лежавшем перед ней чистом листе бумаги.
Он прогнал наваждение: — Вы, должно быть, слышали о крахе компании «Ван Ниувкоп Холдингс» пару недель назад, — продолжил он. — Что вам известно об этом деле?
Парень, сидевший посередине, ответил первым: — Это была ИТ-компания, специализировавшаяся на программном обеспечении для промышленных роботов. Они лишились всех своих контрактов!
— Верно. И что же пошло не так?
— Кажется, их программное обеспечение адаптировали под военные системы вооружения? — предположил тот.
— Да. Но предыстория такова: один из конкурентов «Ван Ниувкоп Холдингс», который никак не мог удержаться на рынке, обратился к нам за помощью. Нам выплатили солидный аванс, после чего мы внедрили своего программиста в «Ван Ниувкоп Холдингс». Он проанализировал их код и пришел к выводу, что он во многих отношениях революционен. Именно этот программист подал нам мысль пустить слух, будто «Ван Ниувкоп Холдингс» планирует разрабатывать программное обеспечение для управления системами вооружения.
Мы так и поступили. Слили информацию как минимум в двадцать посольств в Лондоне. Разумеется, не в самые крупные, как вы понимаете! Только в те, что поскромнее.
Парень посередине понимающе кивнул. Никто не стал интересоваться, насколько законными были эти методы, — они и так все понимали.
— На самом деле в «Ван Ниувкоп Холдингс» и в кошмарном сне не помышляли о подобных разработках. Представьте их изумление, когда к ним нагрянула целая делегация иракских бизнесменов с предложением поставлять софт для их ракетных комплексов. Речь шла о ракетах типа французских «Экзосет», которые использовались во время Фолклендской войны.
Девушка улыбнулась: — Наверное, тем временем «Кристи» связалась со всеми клиентами «Ван Ниувкоп» и сообщила им, что оплаченные ими исследования используются в военных целях? Или вывели на сцену спецслужбы, чтобы те взяли всю компанию с поличным?
Он кивнул. Она подобралась поразительно близко к истине. — Что-то в этом роде, но не сразу. Иракцы неоднократно посещали офис «Ван Ниувкоп Холдингс». Тем временем мы через подставных лиц скупали акции компании, чтобы при необходимости перепродать их нашему клиенту. Чем чаще появлялись иракцы, тем активнее шли закупки — казалось, само их присутствие напрямую влияло на котировки. Совет директоров «Ван Ниувкоп Холдингс» потирал руки, глядя на растущие графики, и в конце концов засомневался: а не уступить ли иракцам? Перед ними внезапно открылись новые горизонты. Деньги умеют убеждать.
— И тогда подставные лица сбросили все акции, а к делу подключили спецслужбы? — предположила она.
Он пристально посмотрел на нее. В ней сочеталось столько противоречивых качеств, что наблюдать за ней было истинным удовольствием. — Да, но не одновременно. Сначала мы спровоцировали других игроков рынка на покупку дополнительных пакетов акций, а затем заставили их сбросить все активы разом, отчего котировки обрушились. Вот тогда-то и появились агенты спецслужб, а клиентам «Ван Ниувкоп Холдингс» ушли анонимные письма. Акции обесценились. Последовали аресты, заказы аннулировали один за другим. Разразился грандиозный скандал, и банкротство «Ван Ниувкоп» стало неизбежным. — Петер указал на бледного парня у окна. — Кажется, ты хотел что-то добавить?
— Но ведь вскрылось, что за этим рейдом стояла «Кристи». Почему на вас не заявили в полицию?
— На каком основании? Единственное, что удалось доказать, — это то, что компания, чьи интересы мы представляли, получила все контракты, предназначавшиеся для «Ван Ниувкоп Холдингс». И больше ничего. Что еще они могли накопать?
Бледный юноша смущенно переступил с ноги на ногу: — Но из-за этого краха больше двухсот человек лишились работы. Разве это не является для нас проблемой морального толка? — Возможно, этот вопрос был продиктован высокими этическими стандартами его прежнего места работы. А может, чем-то еще.
— Даже не знаю, а разве это проблема? — Петер медленно обвел взглядом стажеров.
Девушка заговорила первой: — Я знаю одну историю про веломастера. У него появился грозный конкурент — крупная торговая сеть открыла магазин по соседству и принялась распродавать дешевые велосипеды отвратного качества. Что оставалось делать мастеру? Тоже начать торговать дрянными китайскими поделками или просто закрыть мастерскую?
Петер уставился на верхушки деревьев за окном. Одно лишь ее присутствие заставляло его мысли путаться. Снова повеяло призрачным ароматом сандала, а ее голос звучал вызывающе, напоминая диковинную музыку. Это почти парализовало его волю.
— Вовсе нет, — без колебаний продолжила она. — Он всего лишь повесил на дверь своей мастерской вывеску: «На ремонт велосипедов, купленных у соседей, наценка 50%». Ни единого слова о плохом качестве их товара, но намек все поняли. Торговая сеть, конечно, возмутилась и наняла адвокатов, но мастер все равно остался в выигрыше: в итоге он продал свое дело конкурентам за баснословные деньги и просто уехал.
— Тебя ведь зовут Марлен? — Он проигнорировал ее аргумент. — Ты ведь только что выдумала эту историю, верно?
Она даже глазом не моргнула.
— Но ты права! Это примерно та же схема, которую мы провернули с «Ван Ниувкоп Холдингс», разве что на более высоком уровне. И веломастер вышел сухим из воды, и наш клиент в деле «Ван Ниувкоп Холдингс». В обоих случаях есть победитель и побежденный, но нет невинных жертв.
И это подводит нас к следующему выводу. Если вы хотите добиться успеха в нашей фирме, вы должны уметь, как этот мастер, находить уязвимые места противника. Как правило, они кроются в банальных ошибках, недальновидности, некомпетентности и хаосе. — Он замолчал на секунду. Это была не наигранная пауза — он действительно отвлекся. — И вы устраняете проблему, не задумываясь о последствиях. — На долю секунды до него долетели нотки ее истинного аромата. Нет, это все-таки был не сандал.
Он мотнул головой, снова встретился с ней взглядом, тут же отвернулся к доске и закрыл глаза. Перед ним отчетливо возникли вкусы и запахи сочной папайи, салака, рамбутана, джерука и джекфрута[977]. Возникли картины мангровых лесов, проплывающих мимо, словно исчезающий мир динозавров. Блики солнца на дельфиньих спинах у самого борта лодки. Искавшие его глаза, ослепительно белые зубы, крошечные ладони и семенящие шажки.
Вот о чем она заставила его вспомнить. Опять детство. Надо же, насколько он ослабел духом. Никакие барьеры больше не спасали.
Он схватил маркер и уставился на точку на доске: — Слабые места есть у каждого, — произнес он. — Вот что мы обязаны искать со всей тщательностью. Искать уязвимости. Мы не признаем поспешных решений — наши гонорары слишком высоки, а клиентов слишком мало для этого. Легкомыслие раз за разом ведет к провалу.
За его спиной парни лихорадочно строчили в блокнотах. Он готов был поставить все что угодно на то, что девушка и на этот раз не участвовала в этой гонке.
Закончив тему взаимоотношений «Кристи» со средствами массовой информации, Петер перешел к моменту, когда нужно было вернуть слушателей с небес на землю.
— В нашей игре полно тупиков, и я не выпущу вас на волю, пока вы не научитесь обходить их стороной. — Парни покачали головами — так поступали почти все новички. — Вы лучшие на своих курсах, но это вовсе не гарантирует вам надежного будущего в нашей компании. Именно это нам и предстоит выяснить в ближайшие недели.
Парень посередине самоуверенно улыбнулся, но Петер предпочел посмотреть на бледного юношу: — Статистика неумолима: нам нужен только один из вас. Двое других получат оговоренную сумму за период стажировки, независимо от того, пройдут они ее до конца или нет.
Оба парня на секунду смерили друг друга враждебными взглядами, насупив брови. Соперничество уже началось. Было очевидно, что бледный осознает свои невысокие шансы. На девушку они даже не взглянули, впрочем, она тоже не удостоила их вниманием.
— Ну что ж, пора выяснить, кто есть кто. — Петер кивнул в сторону самого бледного и старшего из них. — Ты, надо полагать, Ринус Груневельд.
— Да, все верно. — Бледный постарался придать лицу бравый вид.
— Я вижу, до этого ты работал в Министерстве юстиции. Тебе двадцать восемь лет, так что ты у нас самый старший и, судя по всему, самый опытный кандидат.
— Надеюсь, что так.
Петер пропустил сидевшего посередине юношу, и лицо его стало бесстрастным: — Марлен Ландсаат, известная как Никки. Двадцать семь лет, только что получила диплом в области международного маркетинга. Опыта работы по специальности нет. Поздновато начинать карьеру, не находишь?
— Не при тех обстоятельствах, в которых мне пришлось учиться, — в ее голосе прозвучала гордость, а губы тронула легкая улыбка, открыв ямочку на щеке.
— Вот как. Позволь узнать, что ты имеешь в виду?
— Мне никто не помогал — ни деньгами, ни советом. Так было в школе, так было в лицее, так было всегда.
Значит, она пробивалась с самых низов. Это тоже почему-то притягивало его к ней. — Жизнь постоянно вставляла тебе палки в колеса, так?
— Только это и делала.
Петер заставил себя отвести глаза и заглянул в лист: — Понятно. И наконец, у нас есть Ринус ван Лон — выходит, в нашей группе сразу два Ринуса! Здесь написано, что тебе двадцать три года, ты дипломированный экономист, и тоже круглый отличник.
— Могу сказать, что мне тоже в жизни ничего на блюдечке не подносили, — подал голос парень посередине. Он победоносно взглянул на Никки Ландсаат, ожидая одобрения, но она даже не повернула головы в его сторону.
Петер мысленно покачал головой. Мальчишка совсем зеленый.
— Пока из вас двоих не останется только один Ринус, я буду называть вас по фамилиям, договорились? — Он перевел взгляд на девушку, которая никак не отреагировала на его колкость. — Если вы, конечно, вообще продержитесь так долго, — добавил он.
Глаза Никки Ландсаат потемнели.
Они казались глубокими и жгучими. Темными и жгучими, как само прошлое.
Петер был дитя радости. Он был зачат в лагере для интернированных в Бирме в тот самый момент, когда японские оккупанты ослабили свою хватку на Востоке. Он стал самым непосредственным последствием взрыва ядерного гриба над Нагасаки, какое только можно себе представить. Событие крайне иррациональное — не в последнюю очередь потому, что это зачатие стало первым эротическим опытом для матери Петера.
Позже выяснилось, что Петер так и остался единственным ребенком, которого его родители решились завести.
Муссонный ветер наносил горы ила в устье дельты, когда они огибали индонезийскую часть Борнео, где родился Петер. В ту пору громогласные речи Сукарно, партизаны ТНИ[978] и боевые кличи «Мердека!» за свободную Индонезию еще не успели достичь деревень в верховьях реки Махакам. Именно там, на ее берегах, и затерялись деревушки, ставшие декорациями для детства Петера.
Яап де Бур, отец Петера, обожал сладковатый запах денег, когда джунгли вырубали под ценные породы древесины, а подлесок предавали огню. Если не считать военных лет, он всегда был «тимберменом» — как любили называть себя расхитители дождевых лесов, — с тех самых пор, как сбежал из дома в поисках счастья. Потом пришла война, а после ее окончания он снова сделался тимберменом.
Голландские хозяева предпочитали доверять ему, да у них и выбора не было. Дело в том, что после капитуляции японцев квалифицированная белая рабочая сила в этих краях оказалась в дефиците. Это наглядно подтверждала газета «Явабоде» — одно из голландскоязычных изданий Явы, пестрившее объявлениями о поиске белых специалистов, готовых пойти на риск.
В итоге Яап де Бур рубил лес сколько мог и сдавал отчетность, которая с грехом пополам соответствовала действительности.
Деревьев вокруг хватало, а рубить их так или иначе было нужно.
Никто не расспрашивал Яапа де Бура о том, чем он занимался на оккупированной Яве до того дня, как японцы начали покушаться на его жизнь, и никто не интересовался, почему он в конце концов добровольно и под чужим именем решил сдаться в лагерь для интернированных вместе с теми голландцами, кто не успел вовремя покинуть Индонезию.
Словом, лесозаготовительная компания приняла его с распростертыми объятиями, без лишних условий и расспросов, и вверила ему полное руководство районом к северу от Лонг-Блуэ, где в одной из соседних деревень семью уже ждал благоустроенный дом.
Из этого дома и брал свое начало мир Петера.
Низкие, легкие, как перышки, облака на аквамариновом небе. Тусклые отблески костров сквозь щели внешних стен длинных домов. Невысокие безбородые мужчины с цепким взглядом. В сумерках, пока характерный гул генератора не возвестил о наступлении вечера и не зажегся искусственный свет, их жилеты из древесной коры[979] мерцали в темноте почти так же ярко, как белая рубашка отца.
Когда Петер подрос, он с удивлением заметил, что ползучие гады водятся только в соседних деревнях, а в его родной их нет и в помине. Но лишь тогда, когда он по-настоящему осознал, что причиной тому — обереги и заклинания их деревни, бригадир его отца взял его с собой на праздник мертвых.
Все даяки[980] нарядились в пестрые зубчатые одежды, а посреди толпы уже лежало, дожидаясь своего часа, забальзамированное тело. Весело переговариваясь, они затащили Петера во временную душевую плотницкой артели — прямо к баку-манди[981] — и окатили ледяной водой из кастрюли.Затем его облачили в праздничные одежды, под оглушительный шум обезглавили быка и разделили мясо между собой.
— Теперь бык может следовать за покойным, — затянул речитатив почти нагой старик.
— В прежние времена мы бы вместо быка зарезали вождя соседнего племени, — ухмыльнулся бригадир, пока кровь брызгала им на лица. — Да только миссионеры давно положили этому конец. — Он оскалил свои подпиленные зубы и весело расхохотался: — Этим пройдохам удалось вбить нам в голову, что наши враги — куда более опасные попутчики для мертвеца, чем бык. Вот и приходится теперь резать быков.
Спустя пару дней, на очередном празднике мертвых, проходившем так же непринужденно, он впервые увидел дочь бригадира. Она была года на два моложе него и сидела в траве, держа на коленях усохший череп деда. Это была поразительная, незабываемая картина: темная, словно нереальная мертвая голова, частично обернутая грубой красноватой тканью, и девочка, нежно тетешкавшая двух маленьких растрепанных кукол, которых смастерила сама. На ее лице не было видно слез по усопшему, но по припорошенной цветочной пыльцой коже пролегли темные дорожки. Этого Петер никогда не сможет забыть.
И вдруг девочка улыбнулась, подняла кукол и по очереди поцеловала их.
Ее глаза засияли, когда ее взгляд встретился с его взглядом.
Ах, да... В тот самый миг он познал еще одну грань жизни! Первая любовь. Такое не забывается никогда.
Это была Лея, дочь бригадира. Лея, в которой уже угадывалась будущая женщина! Чувства медленно пробуждались в нем, чтобы уже никогда не угаснуть. Именно в тот день все и случилось. В тот день тоска навсегда поселилась в его душе, в тот день он осознал, что жизнь в этой дикарской деревушке на Калимантане — как теперь называют эти места — затянула его навсегда.
Эти ослепительно белые зубы, крошечные ладони и семенящие шажки. Лея, дочь бригадира.
Счастливое время.
Он попросил их подытожить вопросы, разобранные за последний час. Бледный парень у окна объяснил порядок расчетов и ведения бухгалтерии в «Кристи», а сидевший посередине монотонно изложил принципы взаимодействия фирмы с руководством клиентов, членами совета директоров и мажоритарными акционерами.
Точь-в-точь как было на лекции.
Затем пришла очередь девушки. Он указал на нее.
— Должно быть, чертовски трудно найти тех, кто окажется достаточно хорош для роли нашего клиента! — сухо заметила она, и складка на лбу отнюдь ее не украсила. — Ну а затем мы оцениваем налогооблагаемую базу обеих компаний и проверяем, не задействованы ли там средства ЕЭС? — Она покачала головой: — На это, должно быть, уходит уйма времени!
Это было все, что она сочла нужным сказать по делу. Петер попытался выдавить ответную улыбку, но безуспешно: — И что дальше, Груневельд?
— Затем наш аналитический отдел изучает профили компании-клиента и конкурента, а также сегмент рынка, на котором они работают.
— Ван Лон.
Мужчина, сидевший посередине, откинулся на спинку кресла. — После этого технические специалисты из отдела Карин ван Дам анализируют, способен ли клиент на самом деле занять долю рынка конкурента и действительно ли их продукция одинаково хороша. Одновременно с этим наши юристы оценивают, соблюдают ли обе стороны правила охраны труда и экологические нормы?
— Ландсаат.
— Следом мы анализируем контракты компаний с торговыми сетями, если таковые имеются. То есть не «мы», а вы сами это делаете, господин де Бур!
Она произносила его имя не так, как остальные. С особым ударением, словно ее голос пытался расписать каждую букву звуковыми плоскостями, что действовало на него крайне отвлекающе.
Он сильно сомневался, что она задержится в этой группе.
Она продолжала, ускоряя темп: — Пиарщики Магды Баккер проверяют, нет ли у клиента ненадежных покупателей, а также изучают возможных недобросовестных субподрядчиков, в то время как отдел Ханса Блока берется за связи с дистрибьюторами и оптовиками. Если в компании есть крупные акционеры, на них составляется досье, а на миноритариев с пакетом акций менее двадцати процентов можно просто наплевать.
Петер не помнил, чтобы сам когда-либо употреблял это выражение.
Он указал на Груневельда.
— Затем мы оцениваем продукт, из-за которого разгорелась конкурентная борьба.
— Что скажешь по этому поводу, Никки Ландсаат?
— Хороши ли продукты нашего клиента и его соперника? Если это полная дрянь, могут ли они причинить вред? Работают ли они как надо? Есть ли у нас предложения по модернизации и улучшению продукта нашего клиента?
— Какой это отдел, ван Лон?
— Технический, отдел Карин ван Дам.
— Верно. — Он взглянул на часы. — На следующем занятии мы среди прочего разберем выявление возможных нарушений в руководстве, откаты, инсайдерские сделки и махинации с бюджетом! Но сейчас у нас, кажется, осталось еще пять минут. Разберем структуру управления конкурента? — Он начал собирать свои бумаги.
— Все это напоминает мне о том, что на Земле прямо сейчас бушует около тысячи восьмисот гроз в самых разных местах. Разве это не удивительно?
Петер посмотрел на девушку. В отличие от остальных в аудитории, она казалась абсолютно невозмутимой.
— Да. И каждую секунду в землю ударяет около ста молний.
— И к чему это клонится? — Единственная причина, по которой Петер лично проводил вводные лекции для стажеров, заключается в том, что в дальнейшем он вряд ли пересечется с ними по работе, а потому впоследствии ему было бы трудно отличить собственных сотрудников от людей клиента.
Но в случае с Никки Ландсаат подобные трудности ему явно не грозили.
— Да ни к чему. Просто Земля — довольно опасное место для жизни, вам не кажется? С одной стороны — молнии, а с другой — «Кристи». — Она негромко рассмеялась. — Жаль несчастную планету, и жаль тех, кто попал в поле зрения «Кристи».
Бледный поспешил взять слово, явно смущенный дерзостью девушки: — Мы оцениваем руководство конкурирующей фирмы, а следовательно, и личные расходы каждого топ-менеджера, выявляя любые признаки того, что кто-то из них может быть склонен к получению взяток.
— Ван Лон.
— Мы ищем доказательства компрометирующего поведения ключевых сотрудников и выясняем степень уязвимости каждого руководителя.
— Ландсаат.
— Ничего особенного. Если у противника есть яйца, мы берем его за них. А если они слишком сильно отвисли, выставляем их на всеобщее обозрение.
— Не думаю, что методическое руководство предписывает нечто подобное.
— Нет, но именно это там и подразумевается.
Он посмотрел на нее: — Нет, Никки Ландсаат, не совсем так. — Он снова бросил взгляд на часы и подвел итог: — Что ж! На основе подобных изысканий составляется подробный отчет, что и станет вашей основной задачей, после чего он передается Томасу Клейну и мне лично.
Петер ненадолго замолчал. За последние годы он нанял более тридцати сотрудников — молодых и перспективных талантов, отобранных из сотен кандидатов. И за исключением одного-единственного бедолаги, который поддался искушению обзавестись семьей и так и не вернул былую хватку, все они до сих пор трудились под его началом.
Абсолютное большинство знало внутренние регламенты фирмы назубок. Каждый из них умел разработать такую рыночную стратегию, которая могла в корне переломить показатели доходов и производства любой компании, а на работу они являлись с такой точностью, что часы в офисе становились излишней роскошью.
Единственный подвох заключался в том, что подобные профессионалы всегда могли сговориться и в один миг разрушить дело всей его жизни. Для этого требовалось лишь желание. Он посмотрел на троих новичков. Каждый раз, когда приходила новая группа стажеров, в ней непременно находился хотя бы один человек, в ком угадывался потенциал для цареубийства.
На этот раз это была женщина.
— Вы усердно вели записи, господа, — произнес он, глядя на внушительные стопки исписанных черновиков на столах перед обоими юношами. — А вот ты, Никки Ландсаат, не очень.
— У меня хорошая память. Мне это ни к чему.
— И все же полстранички ты исписала, насколько я вижу.
— Это я набросала во время одного из перерывов.
— Вот как? Главные тезисы?
— Тезисы? — Она улыбнулась с легким превосходством. — Да нет. Это просто список из пятидесяти семи брендов зубной пасты, которые я смогла вспомнить и которые сейчас продаются на рынке!
Прошло почти две недели, в течение которых она не видела Петера де Бура, и это были бесконечно долгие две недели. Точно так же, как в предвкушении рождественского подарка, припрятанного на дне шкафа в спальне, или выдачи табелей успеваемости, или первого толчка при езде на велосипеде, она чувствовала трепет во всем теле — навязчивый, непреодолимый и упоительный, словно весенние ароматы и победный танец новой жизни, тянущейся к небу.
То, чего Никки так ждала, наконец случилось в тот понедельник.
Он пришел. Без всякого предупреждения он покинул загадочную обитель второго этажа и вошел в учебный класс. Он коротко кивнул немногочисленной группе, а затем передал поручение Магде Баккер, восседавшей у маркерной доски.
Толстуха покраснела. Пустяк, казалось бы, но, несмотря на далеко не привлекательную внешность Магды Баккер, Никки почему-то встревожилась. В голове промелькнуло слово «товарищ по несчастью».
На какую-то долю секунды де Бур посмотрел прямо на Никки. Он выглядел обеспокоенным.
— Ох... — едва слышно выдохнула она. Именно это она чувствовала, удерживая перед глазами образ его сурового лица. Больше в тот день в «Кристи» ничего не произошло. Он пришел, и она снова его увидела. Дальше уроки слились в одно целое, как и пустая болтовня в столовой о работе и погоде. Даже споры об иракских бомбардировках курдских территорий ее не особенно волновали, а чуждые, звучащие на арабский манер названия городов пролетали мимо, не задерживаясь в мыслях.
Домой она вернулась позже обычного. Беа еще не покинула свою дневную обитель. Сонная, в помятой ночной рубашке, она пыталась настроиться на ночные случайные ласки за деньги. При виде Никки она скорчила недовольную гримасу.
— Можешь даже не начинать, Беа. У меня есть дела поважнее, чем ругаться с тобой.
Из угла угрюмо косился отец. Его майка-алкоголичка была щедро украшена пятнами от очередной пролитой бутылки спиртного. У его ног стояла почти опустевшая бутылка дешевого пойла. На экране телевизора беззвучно сменяли друг друга кадры со спутникового канала: курды, грозящие кулаками в сторону Багдада. Человеческое горе и массовые казни на улицах Арбиля.
«Человеческое горе», — подумала она и направилась прямиком в кухню. Как будто человеческое горе могло волновать ее отца.
Дверь в чулан была приоткрыта, и там, в душном тесном помещении, сидела ее мать, ссутулившись над рукоделием.
Она не подняла глаз. — Ты поздно, Никки, — сказала она. — Пришлось отправить Милле за продуктами.
Никки пожала плечами. Отец прекрасно мог напиться до беспамятства и без ее участия. Она наклонилась к хрупкой фигуре матери и прижалась щекой к ее тонким темным волосам. Лоскут ткани выскользнул из рук матери и упал на стол, а ее ладонь нежно сжала плечо Никки. — Ты вздыхаешь.
Никки улыбнулась: — Сегодня он посмотрел мне прямо в глаза, мама.
— Кто?
— Мой шеф, Петер де Бур! Он посмотрел мне в глаза, и я никак не могу выкинуть это из головы.
Хрупкое тело под ней вздрогнуло. Мать отпустила её плечо. Платок-батик, к которому она льнула, как дитя в поисках утешения, её талисман и защита от всех невзгод — снова оказался у нее в руках. Слово «влюбленность», да и любые намеки на нее, никогда прежде не звучали в этом чулане.
— Он твой ровесник? — судя по тону, она и сама знала ответ.
— Нет, старше, но пятидесяти еще нет.
Только тогда мать подняла на нее глаза. Никки никогда не любила этот взгляд. Именно он обычно выводил отца из себя, заставляя бить ее — бить и бить, пока осуждающее лицо матери не заплывало сплошными синяками. Никки встретила этот взгляд без вызова.
— Еще нет пятидесяти? — Полные губы матери приоткрылись, она глубоко вздохнула. — Там, откуда я родом, до пятидесяти доживали только вожди и их отпрыски. — Она поднялась и сняла со стены облупившуюся деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом. — Видишь ее? Когда моя бабушка вырезала ее, она была уже глубокой старухой. Это стал ее последний подарок мне, а ведь ей тогда было всего пятьдесят. Понимаешь? — Она фыркнула. — Так что нечего тут строить из себя девку и лезть туда же, куда твои сестры, ты ведь до сих пор вела себя прилично. Нет, девочка моя, нечего тебе быть содержанкой у белого мужчины под пятьдесят.
— Да он едва знает о моем существовании, мама, — сдавленно произнесла Никки, пытаясь говорить как можно спокойнее. Мать с тем же выражением неодобрения на лице повесила деревянную фигурку обратно на гвоздь: — Но я знаю, что он узнает.
— Может, ты и добьешься своего. Но в конце концов он тоже получит то, что хочет, уж это я тебе обещаю!
— Ты ведь сама вышла замуж за белого, который был старше тебя, мама.
Мать снова посмотрела на нее, но теперь в ее голосе звучали совсем другие ноты. — Достался мне белый, да. Сама видишь, какой. — Она покачала головой. — Таких кровопийц в Индонезии тогда хватало.
Никки нахмурилась: — То, что происходило тогда в Индонезии, не имеет никакого отношения к Петеру де Буру, верно? — В ее голосе сквозила горечь: это неожиданное сравнение заставило ее почувствовать себя не по себе. Ведь всего пару часов назад кто-то совершенно неожиданно рассказал ей, что Петер де Бур провел все детство в Индонезии. Это известие вскружило ей голову. Получалось, у них были общие корни, и это не могло не радовать. Так должно было быть, и никак иначе.
— Петер де Бур не такой, как отец! — выпалила она. — Он просто там родился.
Эти слова произвели почти чудодейственный эффект. Словно стрела, выпущенная из натянутого лука, из ее матери вырвалась буря эмоций и крайнего изумления. Каждая черточка ее лица исказилась. Дрожь пробежала от шеи к подбородку и обратно. Она крепко зажмурилась, стиснула кулаки, а затем снова широко распахнула глаза, в которых уже блестели слезы.
— Дукун, дукун! — вдруг дико закричала она снова и снова. Она схватила
Никки за руки. — Сбывается то, о чем он говорил! Проклятый дукун! Значит, это все-таки случится. — Она повторяла это без остановки, вытаращив глаза, будто перед ее мысленным взором предстало ужасающее видение.
Шум из кухни не оставлял сомнений в том, что сейчас произойдет. Отец с грохотом распахнул дверь чулана. Сначала до них донеслось тяжелое, пахнущее перегаром дыхание, а следом посыпались удары.
— Дукун! Дукун! Опять мне слушать эту твою вуду-херню? — прошипел отец. Он вцепился матери в волосы и рванул на себя. — Думаешь, я не слышал, ведьма ты паршивая!
Протесты и мольбы Никки сопровождали дерущихся, выкатившихся на кухонный пол, но поскольку они никак не утихомиривали разъяренного отца, она бросилась между ними, тщетно пытаясь заслонить мать от ударов. В мгновение ока она сама оказалась на полу, а отец, словно безумный, продолжал остервенело пинать грязными босыми ногами хрупкое, беззащитное тело матери. — Дукун! Я тебе устрою шамана, старая ты свинья! — орал он.
— Прекрати! — закричала Никки так, что зазвенели стекла в оконной раме. — Прекрати, или я вызову полицию!
На этом он остановился.
Тяжело дыша и обливаясь потом, он исподлобья уставился на нее. — Прямо сейчас, Никки. Прямо сейчас найди свою сестру и принеси продукты, поняла меня?
Никки прикрывала ладонью заплывший глаз, когда наконец нашла того, кого искала, у канала Аудесханс.
Франк и трое других суринамцев — среди которых был и сосед Никки снизу, Диди, с неизменной кожаной ермолкой на иссиня-черных курчавых волосах — стояли на самом краю набережной у кромки тротуара и делили содержимое аптечного пузырька с таблетками.
— Проваливай! — прошипел Франк, очерчивая свои границы выставленным кулаком.
— Где Милле? — Она не сдвинулась с места. Ударит он ее или нет, сейчас не имело значения. Главное — чтобы он сказал то, что ей нужно, и она могла вернуться домой, пока ее проклятый папаша снова не взорвался.
— Нянька, небось, в розыск бросилась? — Он силой отвел ее руку от лица, и суринамцы за его спиной заржали. Франк изобразил наигранное удивление. — Ого! Кто-то уже поработал до меня, — с ухмылкой произнес он и без предупреждения ударил ее точно туда, где уже пульсировал синяк, оставленный отцовским кулаком.
Этот удар ощущался совсем иначе, чем отцовский, и отозвался бешеной болью где-то глубоко под надбровной дугой. Никки медленно опустилась на колени, а кровь закапала на нагретую солнцем брусчатку и растущий в расщелинах мох. Старинные фасады домов над ее головой слились в одно размытое пятно, но плакать она не собиралась.
Она ухватилась за штанину Франка и подтянулась, чтобы подняться. На его белую футболку брызнули капли крови.
Он посмотрел на себя: — Ты мне за это заплатишь! — прорычал он.
Никки пожала плечами, хотя внутри ее всю трясло. — Где Милле? — дрожащим голосом спросила она.
Она искала ее еще какое-то время, но заметила Милле лишь в тот момент, когда за ней захлопнулась входная дверь подъезда. Ее младшая сестра казалась еще более хрупкой, чем обычно, и, покачиваясь, поднималась по лестнице на второй этаж. Фигурные резные балясины скрипели, когда она хваталась за перила. Одним прыжком Никки очутилась рядом и затрясла ее, но Милле никак не реагировала.
Никки за свою жизнь навидалась разного рода наркотического опьянения, но это состояние было ей незнакомо.
— Чем они тебя накачали? — допытывалась она, но веки Милле были слишком тяжелыми. В пакете, который она бессознательно прижимала к себе, лежали две бутылки женевера. Даже находясь в беспамятстве, девочка понимала, как важны эти бутылки.
В квартире царила тишина. Отец вырвал бутылки из пакета и без единого слова завалился в свой угол, где все так же без звука работал телевизор.
Беа дома не было. Должно быть, она давно нарядилась в свое рабочее шмотье и уже лежала, раздвинув ноги, под каким-нибудь клиентом в паре сотен метров отсюда.
Никки молча уложила Милле в постель. Младшая сестра тут же свернулась калачиком, натянув одеяло до пояса; она лежала в полузабытьи, а в уголках ее губ подергивалась гримаса — не то отвращения, не то болезненного любопытства. Это зрелище резко контрастировало с девичьим убранством крошечной комнаты: плакатами рок-идолов на стенах и грудой плюшевых зверей в углу кровати.
Никки вышла на кухню. В чулане было пусто, а последние лучи уходящего солнца преломлялись в затянутом паутиной стеклоблоке под самым потолком. За исключением деревянной фигурки с нефритовым глазом, которая снова исчезла со своего гвоздя на стене, все было на своих привычных местах.
Лишь остановившись на пороге прихожей, Никки заметила тонкий бурый след. Охваченная дурным предчувствием, она нагнулась и всмотрелась повнимательнее. Буро-красные брызги начинались от плиточного пола чулана и тянулись в самый конец прихожей.
Это была кровь.
Все пережитое за день взорвалось в ее голове и слилось воедино. Она пошатываясь направилась к спальне, чувствуя, что сейчас всему придет конец.
Мать тихо лежала на спине на кровати справа. Вокруг одного глаза расплывался кровоподтек, но, несмотря на это, она все еще находила в себе силы улыбаться, когда Никки опустилась на колени у края постели.
Ее ладонь была влажной и холодной, а от уха к ключице тянулась прерывистая струйка запекшейся крови. Никки почувствовала, как в ней закипает ярость. Она сделает все, чтобы отец больше никогда в жизни не поднял руку на мать. — Все, я звоню в полицию! — прошипела она, собираясь подняться, но костлявые пальцы крепко обхватили ее запястье.
Голос матери был тише обычного, намного тише. — Останься, деточка, — проговорила она. — Побудь со мной, мне нужно тебе кое-что рассказать. — Ее рука потянулась к волосам Никки — этот нежный жест за долгие годы успел почти забыться.
Никки наклонилась пониже. В избитых глазах матери светилась глубокая, любящая жизнь. И тогда она прошептала свое старое стихотворение:
— Ты помнишь это стихотворение, Никки? — Она улыбнулась с неожиданной нежностью.
Никки изо всех сил старалась сдержать слезы. Она улавливала всё: материнское благословение, ритуал, скрытый за этими строками. Слова, передававшиеся из уст в уста на протяжении многих поколений.
Мать повторила стихотворение. Никки закрыла глаза, и весь ее мир сузился до одного лишь слуха.
— Запомни его, потому что ты должна будешь передать эти слова своей дочери, а она — своей. Запомни, ты слышишь?
Струйка сукровичной слюны показалась в уголке ее рта; она мучительно закашлялась, крепко сжав руку Никки. Затем взяла себя в руки, вытерла губы и глубоко вздохнула. Взгляд ее стал ясным, она уставилась в пустоту, словно читая в воздухе то, что должна была произнести.
— Ты должна узнать о проклятии, Никки! Ты слушаешь меня?
Никки вцепилась в ее рукав.
— Твоя и моя судьба, девочка моя, — прошептала она, — началась с бабочки, прекрасной, как само звездное небо. Более трехсот лет назад она вылетела из джунглей к побережью. Була и Ниф — так называют те места сегодня. Это было на Молуккских островах, у северо-восточного побережья Серама, где португальцы уже вовсю искали наживу. — Мать говорила не совсем так, но именно так Никки воспринимала ее слова. Мать Никки никогда не изъяснялась столь гладко, как слышалось дочери, — никогда в ее речи не было столько изящества, точности и оттенков. Это работало внутреннее восприятие самой Никки — своеобразный фильтр, порожденный глубоким уважением к матери, особенно в том состоянии, в котором та находилась сейчас, когда фразы срывались с ее губ прерывисто и хаотично.
— И вот в тот день судьбе было угодно, чтобы один из матросов заметил это прекрасное существо. Хотя товарищи и предостерегали его, он все равно пошел в глубь леса за манящей бабочкой с длинными, похожими на лианы хвостами на крыльях. В конце концов она опустилась на буро-зеленую лесную подстилку, расправила свои зубчатые крылья и навсегда околдовала его, влюбив в это место, его запахи и краски.
С тех пор моряк больше никогда не видел берега. Лес сомкнулся за его спиной, а темнота поглотила крики его товарищей.
Несколько дней он плутал в подлеске, пока туземцы не нашли его, вконец обессилевшего, в тени трухлявого диптерокарпуса. С большим шумом они привели его в свое селение, где он «отплатил» за гостеприимство, при первой же возможности обрюхатив одну из местных девушек на выданье.
За это злодеяние хозяева убили его, и на этом его роль в нашей истории закончилась. Свое семя он оставил.
Молодой женщине, которая была сильной и здоровой и могла трудиться день напролет, позволили родить ребенка и оставить его себе. Но когда дитя отлучили от груди, община изгнала молодую мать вместе с ее отпрыском. Неделями она боролась с опасностями дикого леса, изо всех сил оберегая младенца. Наконец она добралась до подножия вулкана Гунунг-Муркеле-Бесар, где среди людей царила вера в ниту-ниту.
Никки сидела не шевелясь. — Ниту-ниту? — вслух переспросила она.
— Да, ниту-ниту. Вера в то, что души умерших живут во всем сущем: в камнях и деревьях, в горах и лесах. — Рука матери бессильно упала на покрывало, глаза потускнели. Голос ее становился все тише и тише.
— Мама, нужно вызвать врача.
— Нет! — В этом слове прозвучала неожиданная твердость. — Нет, никакого врача. Скоро ты поймешь почему. Слушай дальше! Там, где правят духи ниту-ниту, живут альфуры[982] — язычники, дикари. Они приняли молодую женщину, и среди них она вырастила свою дочь. И там ее дочь тоже родила дочь, а та — свою, и так продолжалось из поколения в поколение, пока не родилась я. — Она кивнула.
— Ты, Никки, — старшая дочь старшей дочери старшей дочери, и так далее, до самой той девушки, которую обрюхатил человек-бабочка. И история о девушке со светлокожим ребенком, пришедшей к альфурам триста лет назад, по сей день жива у подножия вулкана.
Хотя этих рождавшихся друг за другом дочерей терпели, они все равно отличались от альфуров. Не ростом, и не намного светлее, но они были сильнее, желаннее, им завидовали, а потому их еще сильнее ненавидели. Многие из этих девочек, в чьих жилах текла кровь португальского моряка, влачили жалкое существование, но эта кровь все равно передавалась дальше на этих дождливых склонах, из поколения в поколение. Ты видишь эту красную нить истории, Никки? — Хрупкая ладонь матери слабо сжала ее руку. — Милостью богов и по предзнаменованию угольно-черной бабочки ты стала первой дочерью первой дочери первой дочери за триста лет. За ТРИСТА лет, запомни это хорошенько.
Никки на мгновение выпустила ее руку, чувствуя, как уходит липкий холод. Горячечный пыл и прикосновение пальцев матери принесли ей покой и утешение, но глубоко внутри Никки уже проливался парализующий кислотный дождь неумолимой жажды мести. Отец за все заплатит. Это был последний раз, когда он поднял руку на кого-то из них. Последний!
Миндалевидные глаза матери теперь были полуприкрыты. Никогда еще Никки не видела человека столь хрупкого и слабого, и все же она лежала здесь, как живой манифест, как уходящий глубоко в историю корень, и цеплялась за жизнь. У нее была история, которая должна была жить дальше, и Никки со страхом ждала момента, когда этот рассказ завершится.
Мать тщетно пыталась облизать пересохшие губы, но все равно продолжала говорить: — К тому времени, когда твой дедушка встретил бабушку, ход истории привел к тому, что белый человек уже слишком много десятилетий хозяйничал на земле Молуккских островов. Леса вырубались, белые люди воровали их. Жилища твоих предков осквернялись, и белых люто ненавидели.
Вот почему шаман нашей деревни, дукун, питал такое отвращение к тому, что твой дедушка — к тому же его ученик — взял в жены дочь белого человека, твою бабушку. Но дукун терпел это, даже после моего рождения. И лишь с того дня, когда он почувствовал мой младенческий, но упрямый нрав, его проклятия стали набирать силу.
А потом пришла война и японцы. Вскоре с побережья поползли слухи, что сбылось пророчество Джаябаи. Ты ведь помнишь историю о Джаябае, Никки?
Она не заметила, как Никки кивнула. — Он был правителем великого царства на Яве за века до появления белых, и он предсказал, что однажды придет белый человек и будет править с великой жестокостью, пока желтые, как солнце, люди с севера не изгонят его. Затем эти люди останутся в стране лишь на то время, пока созревает кукуруза, и только после этого Молуккские острова и вся остальная Индонезия обретут свободу! Вот почему в деревнях встречали проклятых японцев как спасителей, о которых пророчествовал Джаябая. Но вскоре людям пришлось горько пожалеть об этом, ведь японцы принесли с собой голод. — Она тихонько рассмеялась. — Да, я смеюсь, девочка моя. Ведь без этого пророчества и без сине-черной бабочки с крыльями-лианами ты никогда не появилась бы на свет! Кровь белого человека попала на остров из-за приманки бабочки, и теперь эта кровь должна была как можно скорее исчезнуть. Так хотела судьба, так гласило пророчество Джаябаи.
Она вздохнула, и взгляд ее на мгновение затуманился, словно воспоминания причиняли ей больше боли, чем ноющие раны на теле. Затем она собралась с силами и снова вздохнула, на этот раз с облегчением. — Даже деревенские дети, мои ровесники, плевали в меня, когда я играла у костра. Они звали меня сванги — ведьмой. Но мой отец был сильным человеком. Он пошел против дукуна, чтобы защитить меня и маму. Это было опасно, но не самое страшное. Хуже всего было то, что отец выкрал талисман дукуна — фигурку с нефритовым глазом. И однажды в полуденный зной, когда пыль осела на лавовый туф, дукун отомстил: он обнял моего отца и прошептал свое проклятие. Именно тогда он запечатал наши судьбы поцелуем в щеку отца. Да, поцелуем. Я вижу это так отчетливо, будто это было вчера: искаженное лицо дукуна и этот мягкий поцелуй.
Она откинула голову назад и тупо уставилась в потолок. — Слава богу, это было давно. И большая часть предсказания дукуна уже сбылась — все позади. — Слезинка набежала на край ее глаза и тут же высохла. — Теперь дело за малым, Никки, все зависит от тебя.
Внезапно все ее тело резко выгнулось назад, так что голова ударилась об изголовье кровати. Сухожилия на шее натянулись до предела, грудная клетка судорожно вздымалась, а затем голова бессильно упала набок. Никки приподнялась, пытаясь совладать со страхом и растерянностью, но мать с огромным трудом повернулась к ней. В ее глазах не было и капли страха. Она лишь улыбнулась, подняла вторую руку, все еще сжимавшую деревянную фигурку, и посмотрела прямо в ее немигающий нефритовый глаз.
— Досточтимые сестры, матушка, — прошептала она. — Скоро я буду с вами.
Никки вся дрожала, но не шевелилась.
— Береги ее! — Тощая рука опустила талисман на колени Никки. — В ней твои предки, а скоро буду и я. Мы будем с тобой, пока она у тебя, помни об этом.
Никогда прежде Никки не чувствовала такой близости с матерью. — Мама, отдохни. Тебе тяжело говорить...
— Ш-ш-ш! Моя история скоро закончится, девочка моя, тогда и отдохну. Слушай! Когда японцы ушли с острова, твои дедушка с бабушкой, я и еще одна семья бежали с Серама, унося с собой проклятие дукуна. — Она прищурилась. — А дукун предсказал, что никто из нас больше никогда не увидит Молуккские острова и нашу родину, и что мои родители потеряют меня из-за белого человека, который увезет меня далеко-далеко. Белого человека, который заберет назад то, что когда-то дал белый португалец. Свое дьявольское отродье. И от последнего потомка этого дьявольского отродья, то есть от меня, должно было родиться шестеро детей.
Никки с тревогой посмотрела на нее: — Но у тебя ведь только четверо детей, мама, так что предсказание не сбылось. — Она попыталась улыбнуться.
Мать сжала тонкие поблекшие губы и слабо покачала головой: — Шесть! Я родила шестерых, Никки, в точности как говорилось в пророчестве. Два сына родились до тебя, радость моя, и судьбе было угодно, чтобы я их потеряла, это дукун тоже предсказал. — Она сделала короткую паузу, а затем добавила: — Но он не говорил, что они погибнут от рук моего собственного мужа, если можно так выразиться.
Ощущение глубокой близости вдруг омрачилось подкравшимся осознанием многолетней лжи и обмана. Никки попыталась отогнать это чувство. — Как это? — услышала она собственный голос.
— Твоему отцу разрешили остаться на Яве после того, как голландцев вышвырнули оттуда в 1949 году. Мы заключили союз, он и я. Он получил возможность остаться, а я — вырваться из переулков и тесных душных борделей! — Она похлопала Никки по руке. — Да, ты не ослышалась. Из борделей! И мы поженились. Немного джина помогло твоему отцу проявить благородство. И у нас родились два сына, и мы их потеряли, все точно по слову.
— Но как? — повторила она.
— Вопреки тому, что думают сегодня, лишь немногим белым не поздоровилось, когда в 1965 году на Суматре и других островах полетели головы[983]. Но твой отец, трус несчастный, воспринял это слишком серьезно, как и некоторые другие в Джакарте. Он втерся в долю к одному голландцу с Борнео, владевшему судном. О да, твой отец сразу почуял наживу. Он драл огромные деньги с тех, кто бежал вместе с нами, обещая вывезти их, их товары и пожитки из Индонезии. — Она рассмеялась. — А потом судно затонуло, и нам всем пришлось прыгать в море. — Это был сухой, безжалостный смех, какого Никки никогда раньше у нее не слышала. На самом деле, он звучал жутко.
— Судно называлось «Баньяк Багус», что значит «Очень хорошее». — Она снова усмехнулась. — Идеальное имя для корыта, которое утащило на дно владельца, команду и кучу пассажиров, не считая твоих братьев. И виноват в этом был твой отец — вернее, джин, который он пил. — Она опять сухо рассмеялась. Тихо. Безжизненно. Пульсация на ее шее прекратилась.
— Маленькая куколка, которую я подарила тебе в детстве, доченька, выплыла из обломков корабля, пока все это происходило. Не знаю, откуда она взялась, просто покачалась мгновение на волнах и прибилась к моей одежде. Больше я ничего не смогла спасти.
Никки кивнула. Ее маленькая кокосовая кукла, что лежала в ящике. Уродливая крошечная куколка с большим синим пятном на платьице. Она так часто утешала ее.
— Позже судьбе было угодно, чтобы я родила еще четверых детей, так что проклятие дукуна все равно сбылось. Ты — моя старшая дочь, и еще трое, которые не стоили моей крови. Все в точности, как было предсказано.
Она уставилась перед собой грустным взглядом. Вдруг глаза ее похолодели, и она скривилась: — Эта скотина ведь никогда тебя не трогала, верно?
— Нет, никогда.
— Не так, как твоих сестер?
— Нет.
Мать едва заметно покачала головой: — До сих пор не понимаю, как тебе удалось этого избежать!
— Просто удалось.
— А Милле и Беа не смогли.
Никки крепко сжала руку матери: — Я не могла быть с ними постоянно, мама. И ты тоже не могла. — Она прикусила губу. Чувство вины тяжелым грузом лежало на ее плечах, терзая душу.
— А твой брат?
Никки отвела взгляд: — А что он? Он, наверное, просто смотрел.
Ослабевшая ладонь разжалась. — Беа, Хенк и Милле — просто дьявольское отродье, ничего больше. Из троих детей ничего путного не вышло, это число дукун тоже предсказал. Цифры имеют значение, понимаешь, так уж все устроено.
«Ничего путного?» Никки отказывалась в это верить. «Дьявольское отродье!» Звучало жестоко, но ей было знакомо это чувство. Сколько раз она сама испытывала нечто подобное к соседским детям, когда играла в куклы у причальных столбов на канале. «Шпала!» — кричали они ей тогда. «Кляча! Погремушка! Мешок с костями!» Нет, эта нелюбовь не была для нее чем-то новым. Новой была лишь глубина ее падения.
«Дьявольское отродье» — так ее мать называла собственных детей, и в этом проклятие обретало осязаемую форму.
Никки взяла себя в руки: — Милле? Что такого сделала Милле? Она же еще ребенок. — Милле находится там, где ей определено быть в этой жизни. Это было предрешено давным-давно.
— Я не могу с этим согласиться, мама.
— Наверное, не можешь, но тебе придется, Никки. Уж мне ли этого не знать — мне, рожденной альфуркой, выросшей мусульманкой на Яве, соблазнившей твоего отца с индуистским тилаком на лбу и вышедшей замуж католичкой.
— А как же я? Что во мне особенного, почему я не принадлежу к тем, кого ты называешь дьявольским отродьем?
— Ты? — Она улыбнулась и нежно коснулась ее заплывшего глаза, пострадавшего от ударов Франка и отца. — Бунга Сая, мой цветок. Тебе достанется белый мужчина, который вернет тебя назад, и круг замкнется. — Она кивнула, отвечая на немой вопрос на лице Никки. — Сейчас ты пойдешь и возьмешь тканое полотно, которое висит в чулане. Сними его со стены, поняла? — Никки медленно кивнула. — А отца отпусти, — прошептала мать. — От его первых мерзких ласк до последнего удара — он был всего лишь послушным орудием в руках дукуна, понимаешь?
Мать посмотрела Никки глубоко в глаза с выражением абсолютного умиротворения. Наконец ее зрачки закатились, она сделала глубокий вздох и улыбнулась навстречу вечности. — Ох... слушай, ангел мой! Это четвертая душа. Слышишь? — прошептала она и возблагодарила богов голосом, легким, как дуновение ветра.
В то самое мгновение, когда дух покинул ее тело, деревянная фигурка в руке Никки стала теплой.
Еще до рассвета Никки выплакала все слезы и давно перестала умолять богов своих предков вернуть все назад. Она разжала пальцы, все еще судорожно цеплявшиеся за руку матери, которая уже успела полностью остыть. Теперь она осталась одна. Тяжело дышащая туша отца пребывала в ином мире в углу гостиной. Бутылки были пусты. В своей каморке Милле погрузилась в еще более глубокий и темный дурман. Беа и Хенк ошивались на улицах. Каждый из них проживал свое проклятие.
И Никки в самый последний раз отпустила руку покойной, которая окоченела и лишь нехотя опустилась на простыню. Жизнь, лишенная любви, подошла к концу, а сама Никки осталась один на один с пугающим, хаотичным одиночеством.
Она прошла по коридору и кухне, ничего не замечая вокруг. Чулан принял ее так, будто всегда принадлежал ей одной. Фигурки духов словно кланялись ей, швейный столик был прибран, кружева полностью закончены. Старшая дочь в шестнадцатом поколении, правнучка праправнучки прапрапраправнучки португальца подняла голову и увидела, как на стенах над ней светятся тканые полотна. О каком именно полотне говорила мать, она даже не задумалась. Она просто протянула руку к стене и сняла самое маленькое. Впервые за долгие годы оно соскользнуло с гвоздя, и запах ветхости показался ей нежным прикосновением.
К обратной стороне ткани был приклеен неровный клочок бумаги, скреплявший все полотно. Аккуратным почерком матери на нем были выведены цифры: 3-6-2-4-3-1. Она закрыла глаза, и в ее ушах снова зазвучали слова матери, сказанные перед смертью: «Цифры имеют значение, так уж все устроено».
Никки снова взглянула на цифры. В углу бумажки были нарисованы два почти овальных пятнышка, изящно склонившихся друг к другу. Никки знала этот знак — она видела его так часто, что никогда не задумывалась о его значении. Она посмотрела в угол. Ей было от силы лет пять, когда она впервые заметила, что точно таким же образом помечена напольная плитка в углу, на которой была изображена кучка домов где-то далеко на польдере. Она опустилась на колени и приблизила лицо к самым пятнам. Тончайшие, почти невидимые линии узоров оплетали эти два маленьких черных мазка, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались и синие зубчики, и странные отростки внизу. Она впервые разглядела эти мелкие детали. Она выпрямилась и скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается лед, а в душе разгораются тлеющие угли.
Это была нижняя пара крыльев сине-черной бабочки португальца — точь-в-точь как описывала мать.
Знак старших дочерей.
С дотошной тщательностью она принялась разглядывать расписные плитки, прилегающие к крыльям бабочки. Баржи семнадцатого века чередовались с крыльями мельниц и крестьянками в национальных костюмах и огромных деревянных башмаках. И вот среди этого традиционного пестрого орнамента проступил еще один крошечный рисунок — неприметное вытянутое тельце бабочки, занимавшее три плитки по диагонали в сторону центра пола. Она взяла полотно и снова посмотрела на цифры на обороте. 3-6-2-4-3-1. Сначала три плитки, затем шесть плиток.
Она исследовала пространство вокруг тельца бабочки, и действительно: в шести плитках под тельцем насекомого она обнаружила один усик, в двух плитках наискосок влево и вниз — второй, в четырех плитках через центр пола — верхнюю пару крыльев, в трех плитках наискосок вверх — три пары лапок. И наконец, на одной-единственной плитке слева — крошечный крестик, окруженный зубчатым орнаментом. Бабочка-головоломка закончилась в самом переднем углу пола чулана, прямо у плинтуса в узком дверном проеме, ведущем на кухню.
Стыки вокруг этой плитки были глубже, чем в остальных местах. Она поковыряла их ногтем и тут же почувствовала, что плитка свободно сидит в пористом основании. Тогда она подцепила ее ногтем и осторожно приподняла. Под ней оказалась пустота, в которой лежал сложенный конверт.
Какое-то время она просто стояла на коленях, глядя в это углубление. Наконец она опустила руку и достала конверт. Она открывала его с неприятным чувством, будто вторгалась на чужую территорию.
В конверте не было личных вещей, только разного рода официальные бумаги. Договор аренды квартиры. Нотариальная опись всего домашнего имущества. Закладная на шестнадцать тысяч гульденов. Договоры рассрочки, давно уже полностью выплаченные.
И все было оформлено на имя Никки.
Она просмотрела всё еще раз. Сложила бумаги на коленях и со слезами на глазах посмотрела на висящие на стене маленькие фигурки, которые словно насмехались над ней. Извилистые узоры и арабески на тканях расплылись, слились воедино и пустились в пляс. Высокие светлокожие горцы вдевали черные кольца в свои пояса-тидако. Стук ударяющихся друг о друга посохов эхом разносился между двумя горными хребтами. Какаду и лори соревновались в крике, создавая иллюзию вечности, которая, однако, должна была закончиться здесь, в этой комнате, где бабочка сделала свой последний круг. Триста лет истории ожили перед ней. И вдруг она поняла, в чем дело, и духи отпустили ее. Лицо матери растворилось в воздухе. 3-6-2-4-3-1! Триста лет существовали старшие дочери. Потом родилось шестеро детей. Двое из них умерли. Четверо остались. Трое оказались никуда не годными. И теперь она сидела здесь, а перед ней лежало все земное имущество ее матери. Она — единственная, кто остался. Да, цифры имеют значение. Так уж все устроено. 3 и 6, и 2, и 4, и 3, и 1.
— Дукун, дукун! — Никки сжала кулак, замахнувшись на стены; в нем все еще чувствовался холод материнской руки. Оставшаяся без матери из-за злодеяния отца, она была беззащитной, хрупкой и словно заново родившейся. — Будь ты проклят, дукун!
Лежавшие на коленях бумаги впустили проклятие в ее жизнь. Теперь все должно было принадлежать ей. Все до последнего.
Спокойными, размеренными движениями делового человека Марк де Вирес собрал все необходимое в портфель, захлопнул его и обвел взглядом беспорядочные стопки бумаг на столе и газетные вырезки о гражданской войне в Курдистане.
Он мысленно подвел итоги лихорадочных событий последних часов и на мгновение перевел дух. Затем выключил компьютер, выбрал наиболее подходящий по сезону плащ, захлопнул за собой тяжелую входную дверь, издавшую плотный, уверенный щелчок — звук, подчеркивавший статус хозяина и качество самой двери, — и сделал четыре шага по направлению к гаражу, но внезапно замер.
Мало кто заметил бы его внезапную тревогу и то, что ее вызвало.
Он поставил портфель на мощенную плиткой дорожку, делая вид, будто ищет что-то, затерявшееся в глубине карманов. Затем похлопал себя по внутренним карманам, подхватил портфель, повернулся обратно к дому и вошел внутрь.
Лишь некоторое время спустя он решился подойти к окнам, выходящим на усаженную виллами улицу. Наклонившись над подоконником, он тут же заметил фургон, припаркованный прямо под переплетенными кронами каштанов, с заехавшими на тротуар передними колесами. Машина выглядела совершенно неприметно.
Слишком неприметно.
На ней были желтые голландские номера — как и у большинства машин в этом фешенебельном пригороде Харлема, — и никаких примечательных деталей, за исключением пары пятен ржавчины, тянущихся от боковой панели к ручке сдвижной двери, да еще ящика, прикрученного к задней двери фургона. Небольшой металлический ящик для обычного прохожего мог показаться ящиком для инструментов или просто способом увеличить багажное отделение.
Но это было не так: он уже видел подобные фургоны раньше. Вот только не в этих краях. Он стоял за занавеской, наблюдая за редким движением на улице и неподвижностью фургона, пока тени не легли по-другому.
Он отодвинул картину, открыв обнаружившийся за ней сейф, и достал пистолет. Приятная тяжесть оружия согревала руку, когда он снова вышел за порог.
Еще не дойдя до фургона, он уловил тихое гудение, доносившееся из ящика на задней двери. Все верно, как он и ожидал. Это была холодильная установка.
Сквозь матовый, небрежно нанесенный слой краски из баллончика проступали едва различимые очертания названия компании. «Антон Борст — куриный кейтеринг»[984], гласила надпись.
Хотя он понимал, что вероятность нападения ничтожна, он все же напряг запястье и мышцы предплечья.
Когда сдвижная дверь фургона поползла в сторону, ледяной воздух обдал его холодом, на мгновение затуманив зрение.
Затем показались босые ноги. Бледные, обнаженные ступни, привязанные тканевыми лентами к стальным трубкам. Это был труп белого мужчины лет тридцати с небольшим, покрытый инеем, синюшный и невыразимо одинокий. Он никогда раньше не видел этого человека, но сразу понял, кто это. Качнув головой, Марк потянулся внутрь холодильного отсека, взял записку, лежавшую на окоченевшем теле, и с силой захлопнул сдвижную дверь.
Пять минут спустя он уже сидел за своим столом, разглядывая два телефонных номера на разлинованном клочке бумаги. Затем снял трубку и набрал первый номер.
Прежде чем пошли гудки, он услышал, как на улице завелся двигатель фургона. Он подался вперед как раз в тот момент, когда рефрижератор тронулся с места и поехал по улице, но ничего не увидел.
— Слушаю! — раздался в трубке голос. Это был тот, кто нужно, и он сразу перешел к делу. — Видите ли, Марк де Вирес, когда кто-то отказывается играть по правилам, происходит именно такое. Мы ведь предложили вам Рахмана для грязной работы, верно? Так что нечего было нанимать для этого дела другого человека.
— Агентство на Кингс-роуд будет не в восторге, узнав, что одного из их людей заморозили. — Марк де Вирес позволил себе короткий смешок.
Голос на том конце провода оставался бесстрастным. — Послушайте меня. Вы можете нанимать сколько угодно этих чертовых наемников. Берите их в агентстве на Кингс-роуд или где вам еще вздумается, для каких угодно других дел.
Но когда вы имеете дело с нами, для подобных поручений вы используете наших людей, вам
ясно?
— Иначе рефрижератор «Антон Борст» снова отправится в путь?
— Вы берете Рахмана, понятно? И вы будете работать с ним, пока задача не будет выполнена. Для этого дела наняли именно его группу, и точка! Иначе полетят головы. В этом замешаны не вы один, и на кону стоит слишком много для каждого из нас. — С этими словами он бросил трубку.
Де Вирес снова посмотрел на клочок бумаги, лежавший на окоченевшем трупе. Затем он провел рукой по обезображенной, лишенной чувствительности половине своего лица, включил запись на автоответчике и набрал второй номер.
После долгого гудка раздался щелчок.
Голос был слабым. Их разделяли волоконно-оптические кабели и релейные станции, сигнал улетал со спутника в космос и возвращался обратно, пробиваясь по изношенным медным проводам сквозь раскаленный воздух пустыни. Огромное расстояние глушило звук, создавая сильные помехи.
— Марк! — простонал голос и коротко закашлялся. Сухой кашель донесся откуда-то из невероятной дали.
Он на мгновение замер, но голос пропал. Больше ничего слышно не было. Он положил трубку и некоторое время безучастно смотрел перед собой. Никаких сомнений. Этот голос он знал как собственную жизнь.
Он заметил мальчишку в тот самый момент, когда тот попытался спрятаться за дверью прихожей, и тут же услышал тяжелые шаги няни, спускавшейся по лестнице.
— Это папа с мамой? — спросил мальчик, высунув голову из-за двери. Марк покачал головой, и лицо ребенка мгновенно изменилось. Он стал похож на зверька, чутко улавливающего опасность.
Вот что горе и тоска могут сотворить с ребенком.
Он кивнул няне, и та подхватила мальчика сзади, прежде чем разочарование окончательно увлекло его в глубь дома.
Марк посмотрел на светловолосую девушку, которая, как обычно, с трудом отводила взгляд от шрамов на его лице. — Не спускай с Денниса глаз в ближайшие несколько дней, Ингрид. Я только что узнал о дерзком ограблении по соседству, там напали на женщину. Никаких игр на улице в эти дни, мы должны быть осторожны. Тебе понятно?
Она пожала плечами и потащила мальчика за собой. В этом и была прелесть бельгийских девушек au pair[985]: пока им платили хорошее жалованье, они умели беспрекословно подчиняться. Он неохотно перевел взгляд на верхнюю газетную вырезку в стопке, скопившейся на его столе за последние месяцы.
«Жестокие демонстрации в Иордании в знак протеста против роста цен на хлеб», гласил заголовок. Это была самая мелкая заметка на странице, но это было его рук дело — как и другие подобные сообщения, периодически мелькавшие в «Фигаро», «Франкфуртер альгемайне цайтунг» и других газетах и журналах, подписанных на межконтинентальное всевидящее око агентства «Рейтер Лтд.»[986].
И вот следующее задание уже началось. Нужно было как можно скорее втянуть Петера де Бура в это дело.
Петер отдалялся от Хелен. Несмотря на всевозможные признаки этого в последнее время, по-настоящему он осознал это лишь накануне вечером.
И тогда — с поразительной ясностью.
Они занимались любовью механически и молниеносно, приняли душ по отдельности и двадцать минут спустя уже стояли при полном параде на очередном пышном приеме, на которые Хелен с завидным постоянством его затаскивала.
Она бросила его одного посреди этого столпотворения — со временем это стало вполне предсказуемой частью тех рамок, в которые вписались их отношения, — и на него обрушились смеющиеся голоса, поток новых лиц и протянутых рук, словно он был незаменимой частью их жизни. Такому высокому и статному мужчине, как он, не позволяли подолгу оставаться в одиночестве, и оба они это прекрасно знали. Так всегда бывало, когда человек так и лучился уверенностью в себе и высоким социальным статусом. Сдержанный и хорошо одетый, без броских лейблов.
В тот вечер среди этого сборища раздутых эго он и сам был не прочь подыграть. Спустя несколько часов он уже приобнимал женщин за талию в надежде, что Хелен все-таки удосужится заметить, как переходится граница.
Когда его наконец прервали прямо посреди объятий, в то время как его тело наполнялось медленно нарастающим эротическим возбуждением, вызванным прикосновением атласа и обнаженной кожи, он твердо понял: жизнь без Хелен — это, возможно, то, что ждет его в самом ближайшем будущем. И остановила его вовсе не Хелен — она вообще не обращала на него внимания, — а тот изуродованный человек. Тот самый, которого Петер встретил пару недель назад.
Он раскинул руки: — Петер де Бур! Ба, да вы тоже сегодня здесь!
«Боже всемогущий, взаимно!» — подумал Петер.
— Марк Франкен де Вирес! — опередил его собеседник. — День рождения Билла Клинтона, помните?
Женщина в атласном платье ускользнула на поиски других жертв, а Петер почувствовал, как в нем закипает раздражение, пока этот темноволосый мужчина удерживал его.
— В прошлый раз было просто потрясающе. Вы были почти как ясновидящий. — Его улыбка дергалась, становясь все шире. — Вы ведь наверняка слышали, что съезд Демократической партии предложил законопроект об оружии, запрещающий домашним насильникам владеть огнестрелом. — Он рассмеялся всем телом, но не глазами. — Не закоренелые преступники-рецидивисты и не известные полиции мафиози, а домашние тираны — каково, а?
Петер равнодушно пожал плечами. Трезво говоря, присутствие этого надоедливого субъекта вполне могло быть истинной причиной того, почему Хелен настояла на его присутствии на этом приеме.
— Что вы думаете о ситуации в Ираке? — неожиданно спросил он.
— В Ираке? — Петер огляделся. Атласное платье уже скрылось из виду. — Там полный бардак, — ответил он.
— Бардак? — Марк де Вирес потер свой гладко выбритый, синеватый подбородок. — Ну, пожалуй. — Его темные брови взлетели вверх. — Курды против курдов. Языковые различия. Размытые границы. Нефть, контрабанда через границы с Турцией и Арменией. Сбившиеся с курса американские крылатые ракеты. — Он усмехнулся. — И все это в разгар предвыборной кампании в США. Да, это действительно сплошной хаос. Вы правы.
Петер вгляделся в толпу. Женщина в атласе уже стояла у самого выхода под руку с другим мужчиной. Она разглаживала платье на животе и вдоль округлых бедер, а ее мимолетные взгляды в его сторону выражали скорее неприязнь, чем досаду.
— Хорошо просчитанный бардак, — сказал Петер, отводя глаза. Столь нетерпеливая женщина все равно никогда не смогла бы его завоевать. — Нет, Саддама так просто не запугаешь. Он знает, что может потерять, ввязавшись в дела в Северном Ираке, и знает, чего хочет взамен потерянного! И хотя Клинтон наверняка без колебаний развернет массированное контрнаступление прямо во время избирательной кампании, это не меняет того, что Саддам Хусейн медленно приближается к своей цели. — Интересно. — Улыбнулся де Вирес. — И в чем же его цель?
— Завоевать лидерство на Ближнем Востоке, разве не так?
— Ну что ж. Почему бы и нет?
Тут они были согласны. Когда придет время, Саддам изнасилует и задушит Кувейт с благословения большинства братских арабских народов, нужно лишь подождать, и рано или поздно это случится. Вопрос заключался в том, зачем де Вирес вообще поднял эту тему.
— Странный народ эти арабы, — сказал он, протягивая Петеру плоский портсигар с сигаретой. После отказа он сам закурил одну. — Я работаю с арабами с 1976 года, так что поверьте мне. Я знаю, о чем говорю. Странные, сильные, непостижимые люди. — Клубы сине-черного дыма окутали его, заставив нескольких стоявших рядом людей отойти подальше. Петеру больше всего хотелось последовать их примеру.
— Оман, Йемен, Иордания. Да, повидал я всякого. — Он оборвал себя на полуслове. — И у вас, господин де Бур, полагаю, тоже есть определенный опыт общения с арабами.
— Среди прочего, у меня были клиенты в Саудовской Аравии, да.
— О, Саудовская Аравия! — Внимание темноволосого мужчины оживилось, словно от нажатия кнопки. — Как же, Саудовская Аравия, нельзя о ней забывать. Там я, конечно, тоже побывал. Пыльно, не правда ли? — Де Вирес очертил круг в воздухе раскрытыми ладонями. — Пыль тончайшая, как сам воздух. Проникает повсюду. Чертова напасть. Ума не приложу, как люди живут в этой пыли, а? Для нас она в любом случае была злейшим врагом. Эта мелкая пыль, да еще и раны. В последний раз, когда я был там, нам приходилось постоянно вдалбливать нашим бельгийским рабочим, чтобы они не принимали душ, если у них на теле есть раны. В тех краях даже самые мелкие царапины имеют свойство превращаться в настоящие рассадники бактерий от обычного душа, но эти идиоты все равно мылись. Ха! Могли пройти недели, прежде чем подобные раны заживали. Под конец наши расходы на медикаменты сравнялись с бюджетом средней больницы, представляете? — Он рассмеялся. — Но разве бельгийцы слушали? Черта с два. Никогда в жизни. И разве они обходили стороной площадь в Эр-Рияде по пятницам? Тоже нет.
— Площадь в Эр-Рияде?
— Обезглавливания! Да, и отрубание рук и ног. Большое развлечение в тех краях, что и говорить. Но наши люди после этого работали хуже — когда они стояли в толпе зевак на таких мероприятиях, а это стоило рабочего времени. У них взгляд становился пустым.
Петер взял его за руку и властным взглядом заглянул под его насупленные брови и маску невозмутимости. — Господин де Вирес, не сочтите за грубость, но я не думаю, что это русло беседы сблизит нас. — Он указал в самый дальний угол зала: — Я вижу нескольких знакомых, с которыми мне бы очень хотелось перекинуться парой слов, прошу меня извинить. — Затем он отвернулся и ушел, оставив собеседника с поднятой рукой. Выход манил его.
Он даже не попрощался с Хелен.
Он добрался до своего дома в Харлеме в то время, когда даже туристы игнорировали подсветку прожекторов, устремленную к шпилю базилики Святого Бавона. В один из тех вечеров, когда можно было с тем же успехом все закрыть и потушить свет, поскольку церковная площадь была абсолютно пустынной.
Он тихо прокрался наверх, проигнорировав зов тёти.
Петер плохо спал ночью и лишь с огромным трудом заставил себя притащиться в офис. Былая, казавшаяся неиссякаемой энергия испарилась. Он чувствовал себя так, словно в его душе едва теплился огонек.
Он отвел взгляд от окна, давая мыслям об отношениях с Хелен улечься и успокоиться, когда в его кабинет вошла Магда Баккер с грацией авианосца. Она улыбалась свеженакрашенными красными губами, отчего ее рот казался непомерно большим.
Еще до того, как она села, раздался оглушительный взрыв легендарного голоса этой корпулентной дамы, от которого завибрировала святая святых компании. Кабинет, казалось, содрогнулся от шока вместе с Петером.
— О! С чего бы мне начать? — Она поправила оборку на вырезе своего жакета, позволив ей декоративно спадать на монументальную ложбинку ее пышной груди. — Петер, ты только посмотри! У нас не будет никаких проблем с тем, чтобы подвинуть «Вурман Электрикс». У нас есть отличная идея, которую мы можем продать нашему клиенту — злейшему конкуренту «Вурман Электрикс». — Она вытащила стопку чертежей.
Петер кивнул. «Вурман Электрикс» давно захватила лакомый кусок в Южной Голландии и Амстердаме, за последние два года прочно утвердившись в роли самого предпочитаемого электромонтажного подрядчика в сфере многоэтажного жилищного строительства. Поэтому не оставалось сомнений: клиент «Кристи», бывший лишь третьим по величине производителем кабелей на рынке, потерпел бы крах, если бы экспансию «Вурман Электрикс» не удалось остановить. Все предыдущие попытки провалились. Многие консалтинговые фирмы, специализирующиеся на маркетинге и рационализации, потерпели фиаско в этой борьбе, и миллионы были потрачены впустую. Так обычно и бывало, когда клиенты обращались в «Кристи Н.В.».
Петер сосредоточенно разглядывал бумаги, которые разложила перед ним Магда Баккер. Он уже видел нечто подобное раньше.
— У кого мы украли эту идею? — спросил он.
— Прошу прощения? — Ей потребовалось секунда, чтобы переварить этот выпад.
— «Мультикабель»! Кабель, в котором есть всё. Пять жил для силового тока, двенадцать слаботочных проводов для телефонии, сети и внутренней связи, экранированный провод для ТВ-кабелей и видеосвязи. Я уже видел это. Как и идею с модулями в плинтусе.
— Черт побери! — Магда Баккер проворчала пару ругательств и тут же решительно прикусила язык.
— Что-то еще, Магда?
На долю секунды в уголках ее рта промелькнуло какое-то выражение. Это могли быть гнев, разочарование или раздражение — он видел это уже столько раз в глазах ее и других сотрудников. Он приготовился услышать новые проклятия, но вместо этого морщинки вокруг ее глаз собрались гармошкой, а сдавленный смех заставил задрожать ее двойные подбородки.
Разочарование быстро улетучилось, а значит, идея изначально была не ее. — У меня есть еще одна отличная идея, Петер, — сказала она. — Конкретного клиента под нее нет, но желающих найдется предостаточно. В конце концов, нам не привыкать к такому. — Она достала из стопки одну из старых папок с делами «Кристи» и помятый листок бумаги и швырнула их перед ним.
— Вот как.
— Это один из новых стажеров предложил.
— Понятно.
— Мы как раз перешли ко второй части курса, «ведению проектов», и взяли старое дело для разбора в группе. — Она хлопнула папкой перед ним. — Ты наверняка помнишь это дело.
Да, Петер узнал буклет.
— Мы так и не довели его до конца. Ты не захотел пускать японцев на растерзание концерну «Браун», помнишь, Петер? Насколько я помню, у тебя самого были акции этого предприятия.
Петер кивнул.
— Но теперь-то их у тебя нет, верно? — Она улыбнулась. — Что ж, тогда прощай, «Браун». — Она кокетливо взмахнула рукой в сторону двери, иллюстрируя свое решение. — И прощайте «Кенвуд», «Филипс» и все прочие динозавры. Потому что к нам пришел молодой Ринус ван Лон с гениальной идеей. Он хочет привлечь кого-то из японцев, корейцев или китайцев, черт их разберет, каких-нибудь «Мицубиси» или им подобных, чтобы запустить кухонную технику в Европу совершенно по-новому. — Она наклонилась над письменным столом так сильно, что канцелярские принадлежности задрожали, словно предвещая тектонический сдвиг. — Небось в твоем шикарном, классическом городском доме за пять миллионов гульденов в самом центре Харлема на кухне ведь установлены модульные шкафы, а? — Петер подтвердил это, что вызвало непредсказуемый парад мимических трюков на дряблом лице Магды. — Ну конечно! Наверное, не такие модули, как в моем таунхаусе, граничащем с убожеством, но все же. И раз уж сегодня все кухни собираются из модулей, почему бы не выделить один-единственный модуль под весь арсенал кухонной техники в доме? Ты можешь себе это представить, Петер? Одна вилка и один сетевой шнур! Представляешь?
Она провела пару линий и расплылась в широкой ярко-красной улыбке. — Миксер, тостер, блендер, венчик, сэндвичница. — Она ткнула пальцем в примитивный набросок. — Смотри сюда, наверх! Видишь? Фритюрница, яйцеварка, плитка, вафельница, сковорода для пончиков. Смотри, ты можешь заменять их элемент за элементом. А вот здесь внизу — микроволновка! И все в одном модуле. Что скажешь?
Петер взял грубый набросок. На первый взгляд было трудно понять, где тут верх, а где низ, но при более внимательном рассмотрении вырисовалась картина настоящего новшества. Каждый уровень большого модуля открывал свои возможности. Это выглядело весьма многообещающе.
— И знаешь, как мы это назовем? — Ее лицо так и светилось от восторга. — «КитченРэк»! Гениально, правда? «КитченРэк»! Все же знают, что такое рэк в аудио- и видеосистемах. Видеомагнитофон, телевизор, проигрыватель компакт-дисков, кассетная дека и тюнер в одной стойке. Но «кухонная стойка» — кому вообще такое раньше приходило в голову? Мне уж точно нет. — Она проорала это название так, что оно, казалось, эхом повисло среди книжных полок. — «КитченРэк». Это будет самый простой маркетинг в мире. Люди с ходу поймут эту концепцию.
— Да, — только и сказал Петер.
— Да! Ты говоришь «да»? — Она так и просияла. Он знал: еще до окончания рабочего дня она заставит молодого Ринуса ван Лона подписать бумагу о том, что идея является собственностью «Кристи Н.В.». Она стоила своего огромного веса в золоте.
— Как там, кстати, группа стажеров? — спросил он, припоминая голос Никки Ландсаат. — У нас есть подходящий кандидат?
Перемена в настроении Магды Баккер была великолепной. Она развела руками: — Петер! — Тон был снисходительным. — Парень выдал такую идею! Зачем ты вообще спрашиваешь?
— Я заметил, что Ринус ван Лон смышленый, да. Но должен ли это быть именно он?
— А кто же еще? Ринус Груневельд наверняка отлично прижился бы в какой-нибудь тесной конторке Министерства юстиции. Милые, кроткие глаза на бледном, чахлом лице. Но у нас? Он ведь и звука не проронит, пока не сверится с собой как минимум в семнадцати инстанциях. Нет, Петер, молодой Ринус пойдет до конца, если на то будет моя воля.
— Ты не упоминаешь Никки Ландсаат?
— Марлен Ландсаат, ха-ха-ха! — Ее хохот грянул так внезапно, что Линда Якобс вздрогнула на своем стуле в приемной. — Надо же такое сказать, о господи. — Она вытерла слезы и успокоилась. — Петер! Эта девица — просто катастрофа. Ты знаешь, что она пропустила занятия в течение двух дней, даже не предупредив нас?
— Насколько я понял от Линды, пару дней назад у нее умерла мать.
— Она не предупредила нас и появилась только сегодня утром.
— Разумеется, ей следовало сообщить. А в остальном?
— А в остальном? В остальном она еще хуже. Она ходит с синяком под глазом. Здесь, в «Кристи»! Как будто это мясная лавка какая-то. Ну каково?
— С каждым из нас может произойти несчастный случай.
На это Магда не купилась. — Несчастный случай, ха! Да не проходит и часа, чтобы она не ляпнула какую-нибудь неуместную глупость. Это ужасно отвлекает, Петер. Из-за нее мы теряем время.
— Неуместную глупость? Что ты имеешь в виду?
— Ну вот знал ли ты, например, что средний возраст актрис, играющих главные роли в Голливуде, вырос на девять лет с 1920 года по сегодняшний день?
— Не могу сказать, что я знал об этом, нет.
— Вот как! А то, что Моцарт три года держал скворца, потому что тот научился насвистывать одну из его мелодий, ты знал?
— Да, это я знал.
Она покачала головой, отчего ее подбородки снова затряслись: — Петер! Одно дело, что наш босс увлекается музыкой, и совсем другое — о чем думает какая-то заштатная стажерка посреди моих инструктажей. — Ее лицо сделалось на удивление суровым. — Например, эта девица Ландсаат сегодня заметила, что США и Россия набирают кандидатов на важные посты в крупных международных организациях исключительно тогда, когда у них есть на этих кандидатов какой-нибудь компромат.
— Интересная точка зрения. Наверняка верная. Так ими, пожалуй, легче управлять.
— Возможно. Но знаешь что? Когда мы при этом обсуждаем такое дело, как «Вурман Электрикс», трудно понять, какое отношение к этому имеет прошлое Курта Вальдхайма.
— Несомненно. Что же навело ее на эту мысль?
— Ой, какая-то ерунда о том, что раз уж всем известно, что «Вурман Электрикс» нанимает кучу суринамцев без вида на жительство, зачем тогда возиться со всеми этими кабелями, патентами и прочим. И затем эта девица, господи прости, предложила: раз американцы и русские находят способ держать своих дипломатов на крючке, мы тоже могли бы немного прижать конкурентов нашего клиента.
— Суринамцы без вида на жительство в «Вурман Электрикс»! Мы об этом знали?
— Мы не можем этого доказать, так что какой от этого толк?
— А Никки Ландсаат может это доказать?
— Понятия не имею. Но честно говоря, Петер, она выдает столько бредовых идей, что у меня голова идет кругом. — Ее подбородки снова затряслись. — Если нам придется совмещать деловые стандарты, к которым мы пытаемся приучить наших сотрудников, с тем, что творится в странно устроенной черепной коробке Никки Ландсаат, то я, честно говоря, предпочту попытаться решить задачу о квадратуре круга. Только за эту неделю она не менее пяти раз пыталась решить стандартные задачи с помощью шантажа. — Она глубоко вздохнула. — Дай ей волю, она за неделю втянет нас в такие неприятности, что не расхлебаешь. Она нам просто не подходит.
— Разве не ты сама когда-то предложила шантажировать одного из наших собственных клиентов?
— Они хотели лишить нас гонорара!
— Но ты ведь предложила это, верно, Магда? Нашего собственного клиента! Как-никак, это слегка выходит за рамки нашей обычной практики, не так ли? — Она сморщила нос: — Это было десять лет назад, Петер.
— Понятно, что Никки Ландсаат должна соблюдать наши правила, но постарайся все же дать ей шанс.
— Слочно с этой мартышкой.
— Мартышкой? Что ты имеешь в виду? — Он представил себе молодую женщину, почувствовав, как лицо обдало жаром.
— Ой, Петер. Только не говори мне, что ты хочешь взять эту косоглазую корову в штат. Она сюда совершенно не вписывается.
— Ты намекаешь на ее этническое происхождение? — В нем поднялась волна возмущения. С ним такое случалось редко. Крайне редко.
Магда заметила это и пожалела о своих словах на секунду позже, чем следовало. Она холодно откинулась на спинку стула.
— Вовсе нет. — Ее пальцы затеребили оборки. — Но она здесь не пользуется популярностью. Оба Ринуса терпеть ее не могут.
— Еще бы, черт возьми.
Телефонный звонок спас ее, и она встала в то же мгновение, когда он взял трубку. Лишь единицы могли заставить Линду Якобс переключить звонок в его кабинет во время совещания.
На другом конце провода стояла абсолютная тишина.
— Мари! — машинально произнес он, подождав, пока Магда не выйдет в приемную. — Мари, пожалуйста, скажи что-нибудь.
Ее тихие всхлипывания донеслись из трубки. Он дал ей столько времени, сколько было нужно.
— Почему ты не разбудил меня сегодня утром? — пролепетала она.
— Я уехал уже в пять часов, Мари. У меня сейчас очень много дел.
— А вчера вечером?
— У тебя было темно. И было уже поздно.
В трубке снова воцарилась тишина. Молчание — защита от внезапной истерики.
— Разве госпожи Йонк нет с тобой, Мари?
— Да нет, здесь она, — ответила Мари севшим голосом.
— Попроси ее остаться, пока я не вернусь.
— Но она не останется.
— А ты просто попроси.
Ее дыхание стало более ровным. — Я так больше не могу.
— Перестань нести чепуху! Я постараюсь вернуться домой до наступления вечера, Мари.
— И никакой психотерапии… — Слова резали слух. — Оставьте меня наконец в покое, черт побери!
Послышалось несколько прерывистых вздохов. Но вскоре ее душевное состояние изменится — Петер это знал. На смену придет легкая, порхающая эйфория. Нужно лишь подождать, не произнося ни слова, и она снова соберется с силами.
Таков уж этот склероз.
Она спокойно дышала на другом конце провода — этой спасительной нити, которая вот уже почти десять лет служила ее единственной прочной связью с теми, кого она с легкой горечью называла «ближними».
Ее смех, когда он наконец раздался, был легким и хрустальным.
— Ну да. — Она попыталась сдержать веселье. — Я ведь прекрасно знаю, что психолог — это лучше, чем ничего. — Смех стал громче. — Я звоню, и он приходит! Маленький бонус от склероза. Никаких хлопот для того, кто умеет достаточно долго сидеть смирно.
— Успокойся, Мари, госпожа Йонк может почитать тебе вслух, тебе не нужно быть одной.
Она снова рассмеялась — фыркающий, насмешливый выпад в адрес драматического таланта ни в чем не повинной домработницы. Мари тен Хаген в этой жизни привыкла к более изысканным вещам.
Теперь, когда время шло своим безжалостным ходом, Петеру становилось все яснее: решение тяжелых проблем Мари, возможно, в конечном итоге придется искать в той серой зоне, которую практиковали некоторые милосердные врачи, но которая все еще не была общепринятой.
Петер отогнал эту мысль. Он и раньше так поступал.
— У нас уговор, Петер, помни об этом, — раздалось в трубке, словно она прочитала его мысли. Голос ее звучал настолько твердо, что Петер похолодел. — Когда придет время, ты обязан его выполнить.
По дороге домой с работы Петер не заметил грузовик, перестраивавшийся из ряда в ряд сразу за развязкой Роттеполдерплейн.
За мгновение до этого он находился далеко от реальности. Его мысли улетели далеко, и сразу нескольким машинам пришлось резко ударить по тормозам, пока его автомобиль несло поперек полосы прямо в дорожное ограждение. Он не слышал визга шин, как не услышал и того, как под оглушительный затяжной металлический скрежет деформировалась правая сторона его машины. Боковое зеркало улетело назад, а пассажирское сиденье вдавило внутрь, засыпав его битым стеклом. Когда увертюра к «Сельской чести» стихла в салоне, он выключил кассетный плеер и уставился в боковое окно. Люди, собравшиеся на проезжей части вокруг дымящегося автомобиля, казались потрясенными.
Петер приложил пальцы к запястью и проверил пульс. Тот почти не участился.
Пожалуй, именно это поразило его в аварии больше всего.
Когда полицейские формальности, включая довольно нелепый тест на алкоголь, были улажены, один дружелюбный и нервно тараторящий водитель подбросил его до Харлема и высадил на площади Хоймаркт.
Там он стоял, глядя на канал, по которому медленно тащилась тяжело нагруженная речная баржа. На корме на слишком длинных веревках качались двое ребятишек; напевая и что-то бормоча под нос, они ничего не замечали вокруг, погруженные в свой сказочный мир и не задумываясь о том, где находятся. Вскоре их пахнущий дегтем покачивающийся дом выйдет в Нордзе-канал.
Счастливые дети! Не ведающие забот о времени, которое приходит и уходит. В отличие от некоторых других.
Официантка в «Стадс Кафе» заметила его, как только он толкнул облупившиеся двери-вертушки. Она посмотрела на часы, словно проверяя, не остановились ли они.
И то верно: Петер пришел раньше обычного.
С его постоянного столика у самого окна на галерее второго этажа открывался вид на всю причудливую планировку старого ресторана, разраставшегося хаотично, как почки на дереве. Пристройка здесь, дополнительная комнатка там, старинная перегородка времен царя Гороха. Медные чайники, подвешенные крышки от супниц, старая детская коляска, картины в рамах, абажуры с бахромой, зеркала, колонны и судовые бра.
Продуманное эльдорадо стилевого хаоса.
В оживленные вечера это место служило завидным наблюдательным пунктом, но сейчас в зале не было никого, кроме него и гладко причесанной официантки.
Ему принесли кофе без единого слова, ибо время научило их обоих различать необходимость и вежливость.
В этом уютном уголке прямо перед старинными настольными часами на подоконнике он достал из внутреннего кармана самый маленький на рынке мобильный телефон, включил его, после секундного раздумья ввел пин-код, проверил батарею и стал ждать — как всегда, терпеливо, окутанный тяжелым запахом газа, висевшим в зале.
Его рука немного ныла. Возможно, он ударился ею о водительскую дверь, когда машина закрутилась и врезалась в ограждение. Он зажмурился, тщетно пытаясь восстановить в памяти детали произошедшего. Но мысли его снова унеслись прочь.
Накатило нехорошее ощущение близящегося краха.
Он моргнул и перевел взгляд с зала для фондю на гравюру на дальней стене. Плачущая женщина бодрствовала у постели больного ребенка. Под ней красовалась надпись: «Надежды и страхи». Иногда эта картина навевала на него грусть.
Сегодня был как раз такой день. «Надежды и страхи» — сама суть жизни. На что он надеялся и чего боялся? Именно в этом ему предстояло разобраться.
Перед глазами возникла Мари. Теперь она занимала лишь малую часть своего инвалидного кресла. Она больше не бралась за шитье и никогда не открывала шкатулку с украшениями. Ее некогда прекрасные ноги превратились в жалкие тени, а озорной взгляд угас навсегда. Надежда и страх. Она была живым воплощением этих слов.
Петер задумчиво смотрел сквозь розовые витражные стекла на пешеходную улицу Саутестрат — одну из артерий Харлема, где в неровном стекле ручной работы прохожие плыли искаженными, хромающими шагами. Когда мобильный телефон завибрировал, белая кошка с полосатым хвостом метнулась по полу в сторону пивной. — Да? — негромко ответил он, забившись поглубже в угол.
— Думаю, ты прав, — послышалось в ответ.
Петер вздохнул. Ему было больно это слышать.
— Томас Клейн работал в конторе Джереми Лоусона, когда жил в Нью-Йорке.
— А Джереми Лоусон совладелец «Лоусон и Миннивер»?
— Да.
— Знаешь, встречались ли они после этого?
— Нет.
— Приезжали ли представители «Лоусон и Миннивер» в нашу страну в последнее время?
— У меня нет возможности это выяснить.
Вопреки своему обыкновению, Петер лишь в самый последний момент успел на дневной концерт по четвергам в соборе. Простуженная группка туристов уже заняла его привычное место посреди нефа. Мимо боковых приделов прокралась коротко стриженная женщина, ласково воркуя с маленьким белокурым мальчиком, которого она держала за руку. Она была очень красива, с высокими скулами. Петер улыбнулся ей, а затем заметил ее мужа, следовавшего за ней с видеокамерой в руках в попытке запечатлеть витражи и величие минувших веков.
С первыми звуками орган загремел под сводами колонн. Дьявольская композиция, способная изгнать адских духов.
Петер слушал и мысленно уносился вдаль. Перед ним возник образ молодой индонезийки. Он почувствовал, как его дыхание становится глубже. Он без труда уловил ритм барабана кенданг, звучный удар гонга и вечную монотонность павлинообразного ксилофона гамбанг. Он парил где-то далеко. Оркестр гамелан[987] из тридцати человек сливался с картиной падающего в собственной крови быка и красивыми девичьими глазами.
К концу части высокие органные трубы протянули звуковые шлейфы над алтарями боковых приделов, и Петер резко вернулся к действительности, сморгнув несколько раз. Опустошенный. Оставшийся лишь со смутным воспоминанием о том, что только что пережил.
Наступил тот самый момент недели, когда Петер мог по-настоящему собраться с мыслями. Его взгляд расфокусировался, пока он пытался разобраться в сложившейся ситуации.
Дело Келли разрасталось. Несколько голландских адвокатов уже заявили о своем участии. У «Лоусон и Миннивер» в конечном итоге нашлось немало союзников, и теперь выяснилось, что его самый доверенный сотрудник, Томас Клейн, скрыл свое знакомство с одним из основателей этой юридической фирмы. Это ранило его, хотя и не слишком удивило, но по крайней мере объясняло, почему Томас так настойчиво и непривычно отговаривал его от мирового соглашения.
Орган грянул вновь, заставив женщин, продававших кофе в боковом нефе, поднять глаза. Петер де Бур вздохнул. Как хорошо, что он поручил это дело сыщику. Он пригрел Иуду на своей груди. Человека, которому всегда доверял, друга, на которого опирался после смерти Келли, но также и юриста, способного доставить ему огромные неприятности из-за своего положения в фирме. Поэтому он должен был немедленно нейтрализовать его, принять серьезные меры предосторожности и обратить свои знания в собственную пользу, пока игра шла своим чередом. Он был уверен: наружу может выплыть еще немало интересного.
В деле против «Лоусон и Миннивер» иск был наконец предъявлен, и сумма была огромной. Даже двадцать процентов от нее стоили того, чтобы побороться, а Томас Клейн отлично умел считать проценты. Он всегда умел тратить больше денег, чем зарабатывал.
В целом это был дьявольский оборот событий, и если Петер не проявит осторожность, это дело вполне может поглотить все его время.
Никто прежде не подбирался так близко к его личной жизни, как в этом деле. От исхода зависело все его будущее, поэтому всё остальное нужно было отодвинуть на второй план. Даже дело «СофтГоу/Каказ». Но кто тогда займется им, если не Томас Клейн?
Очевиднее всего кандидатура Роба Слоотса из маркетингового отдела, который был хорошо знаком с делом, да и сама проблема была довольно простой. Если хочешь производить обувь и при этом иметь хорошую прибыль, нужно доверять своим поставщикам на все сто процентов. Их клиент, «СофтГоу», уже давно шил обувь на мрачных, переоборудованных складах в Лодзи и Познани. Паршивая обувь, которая и в подметки не годилась качественной продукции «Каказ», но зато позволяла «СофтГоу» наводнять рынок непрерывным потоком.
И все же именно в этой цепочке поставок таилась ахиллесова пята «Каказ». Их португальский субподрядчик больше не мог обеспечивать неиссякаемый поток дешевой, субсидируемой ЕС рабочей силы, из-за чего для «Каказ» стало жизненно важно, чтобы их индонезийский производитель продолжал поставки без каких-либо перебоев.
Да и с чего бы производству прерываться? Их сотрудничество основывалось на соглашениях, передававшихся из поколения в поколение, а качество было завидным. «Каказ» продавал хорошую обувь. Они были на пути к созданию настоящего бренда.
Поэтому казалось невероятным открытие Роба Слоотса: контракт между индонезийцами и «Каказ» держался исключительно на честном слове. Вдобавок ко всему, владелец индонезийской фабрики во время веселой посиделки на турнире по гольфу в Джакарте обмолвился, что не прочь избавиться от всей этой возни с фабрикой. Он безумно влюбился в местную длинноногую королеву красоты, и теперь она интересовала его гораздо больше обувных фабрик и былых соглашений.
Следовательно, «Кристи Н.В.» должна была связаться с влюбленным индонезийским фабрикантом и обработать его, что являлось совершенно стандартной процедурой. Проблема заключалась лишь в том, что владелец «СофтГоу» Бенджамин Холден свалял дурака, принявшись поливать грязью индонезийские товары самым беспардонным образом на каждом углу. «Каказ», разумеется, донес это до индонезийского фабриканта, и тот не скрывал, насколько сильно он задет. Тактический промах со стороны Бенджамина Холдена, совершенный без должной деликатности, шарма и гибкости, которые так необходимы при ведении дел с восточными людьми.
Поэтому «Кристи» пришлось взять дело под свой контроль на самом начальном этапе.
Сперва он предложил лететь Робу Слоотсу, но тот наотрез отказался. Для человека с врожденной аэрофобией пятнадцать часов перелета через континенты — это просто на пятнадцать часов больше, чем он мог выдержать. Когда Петер уходил из офиса, ужас от этого предложения все еще читался на его лице.
Мало кто справился бы с этой задачей так же хорошо, как Слоотс, но все остальные сотрудники были заняты. Петер тоже не мог полететь, хотя мысль о поездке на Яву интриговала его. Для него на первом месте стояло дело Келли, а проблему с обувными фабриками нужно было решать прямо сейчас. Через две недели должно было состояться общее собрание акционеров «Каказ», и к этому моменту «Кристи» обязана сделать так, чтобы правление смогло преподнести акционерам ужасную новость: их индонезийский поставщик отказывается от всех обязательств. Будь на то воля Петера, правление заодно проинформировало бы собрание о том, что проблему можно решить, если акционеры продадут свои акции компании «СофтГоу».
Предложенная цена акций должна была соблазнить большинство из них.
До этого момента «Кристи» должна была сделать индонезийскому директору предложение, которое позволит ему до конца дней наслаждаться жизнью в объятиях длинноногой охотницы за богатством с иссиня-черными прямыми волосами. В этом и заключалась суть дела.
Петер откинулся назад и уставился на трубящих ангелов органа под долгий глубокий диссонанс. Звуки с грохотом вырывались из труб. И когда аккорды слились воедино под ускоряющийся ритм басовых педалей, ему в голову пришла безумная, но интригующая мысль.
Если руководители отделов не могут предложить сотрудника на эту роль, значит, пришло время для экспериментов.
Представив ошеломленное лицо Магды Баккер, Петер тихо рассмеялся. Он вообразил, как оба Ринуса встают за ее спиной с кислыми минами, пока Томас Клейн выражает свой скептицизм.
Прошли годы с тех пор, как Петеру в голову приходили столь иррациональные мысли, и решение созрело после недолгих раздумий.
Он отправит самую острую на язык девицу в фирме, свое новейшее приобретение, туда, откуда она приехала. Он назначит Никки Ландсаат той, кто первым классом отправится в трущобы Джакарты и обратно за счет компании. Если она справится с задачей, Баккер и компании придется смириться с тем, что в фирме появился новый колоритный сотрудник на постоянной основе. Если же провалится — он избавит себя от лишних домыслов. Тогда Робу Слоотсу придется самому таскать каштаны из огня, полет не полет. Ему останется только подчиниться.
Петер выпрямился на скамье, не желая стирать улыбку с лица. Он кивнул супружеской паре с маленьким мальчиком, которые сели рядом с ним. Органист нагнетал тревогу, подгоняя звуки все выше и выше к полной разрядке, и вдруг в одно мгновение все затихло где-то под сводами собора.
Так вовремя и так драматично.
Петер отправит индонезийку обратно в Индонезию, чтобы договариваться с индонезийцем. Схожую сметливую молодую особу, которая не видела особой разницы между возможным и невозможным. Газель с острым языком.
Петер почувствовал тепло на щеках и рассмеялся. Будет забавно посмотреть, оценит ли индонезийский субподрядчик «Каказ» новость о том, что средний возраст голливудских актрис вырос аж на девять лет с 1920 года по сегодняшний день.
В то же самое утро в одном из маленьких домиков, чей похожий на корму корабля фронтон выходил на спокойные воды канала Лаурирграхт, царил полный переполох. За зелеными окнами владелец и один из основателей почтенной брокерской фирмы «Хёйзер и Потс» Лауренс Потс принял звонок от одного из своих ключевых клиентов, от которого у него едва не остановилось сердце. Клиент не сердился, но говорил предельно серьезно.
Потс, к сожалению, понял всё слишком хорошо.
Впервые кто-то посмел произнести слово «растрата» в связи с «Хёйзер и Потс».
Потс пообещал разобраться в деле и тут же позвонил своему врачу, чтобы тот выписал и прислал необходимые лекарства, после чего сел перед панелью компьютерных мониторов.
После нескольких быстрых поисков в файлах улики выстроились в обвинительную картину.
Потс осторожно откинулся на спинку кресла и стал ждать, пока в кабинет принесут лекарство.
За пару минут до того, как собрались остальные старшие и младшие партнеры и маклеры, он сообщил Рину тен Хагену о случившемся.
Атмосфера в продолговатом кабинете была взбудораженной, все смотрели на Потса, который опирался на стул с высокой спинкой.
— Да, к сожалению, так оно и есть. — Он обвел взглядом коллег; Рин тен Хаген сидел съежившись. — И вот так разрушаются почти сорок лет престижа и привычного уклада жизни. И что мы теперь можем сделать? Будет ли толк, если Рина тен Хагена отправят за решетку гнить в тюрьме?
Рин осторожно огляделся. Все смотрели на Потса.
Потс вздохнул. — Поможет ли делу попытка оправдаться тем, что один из наших доверенных сотрудников был не в своем уме — попросту сошел с ума? Спасло бы нашу репутацию то, если бы молодой Рин тен Хаген покончил с собой?
Сидящие вокруг повернулись и посмотрели на Рина. На их осуждающих лицах читался явный призыв к действию. Это была не шутка. Рин невольно схватился за горло.
Потс покачал головой. — Если бы все было так просто. — Он отвернулся и теперь стоял спиной к собравшимся. — Как вы могли пойти на это, Рин тен Хаген?
Рин попытался выдавить улыбку, чувствуя, как кровь отливает от лица. Это происходило с ним уже второй раз за утро. — Мне нужны были деньги, — после некоторого раздумья ответил он.
— Я спрашиваю не «почему». Я спросил «как», — прошипел старик.
— Как? — Рин напряг мозги до предела. — Как? Ну, ничего особенного, все вышло само собой. Я не знаю, что на меня нашло. Словно бес попутал, когда я заметил, что определенные акции могут резко вырасти в цене за короткий промежуток времени.
— Клиенты нередко доверяют нам тайны, влияющие на курс акций, Рин тен Хаген, но это ведь не дает нам права использовать такую инсайдерскую информацию, не так ли? Что произошло дальше?
— Ну, потом я вспомнил, что другой наш клиент оставил у нас на хранении крупный пакет именно этих акций.
— Да, компания «М’Консалт». И?..
— Ну, я их и продал. Мне ведь подсказали, что через несколько дней я смогу выкупить их обратно по гораздо более низкому курсу.
— И тогда акции вернулись бы на счет депо, верно?
— Ну да.
— А разницу вы собирались оставить себе.
— Ну, в общем…
— Но курс не упал, ведь так?
— Нет.
— И вы забрали все деньги, верно?
— Да, но я не планировал так делать. Я просто хотел одолжить их на несколько дней.
— На несколько дней?
— Э-э, да. Ну или на пару недель, может быть.
— Или на пару недель? — Потс повернулся к собранию. Его пепельное лицо изменилось в цвете и словно расплылось сине-черным пятном. — Речь идет о трехстах тысячах гульденов! Об акциях, которые после продажи выросли еще на 350 пунктов. О конфиденциальной информации, о доверенных средствах и, самое главное... — Он замолчал и проглотил маленькую зеленую таблетку, которая лежала на краю стола. Спустя мгновение к его лицу вернулся привычный болезненный оттенок. Когда он снова поднял глаза, его голос звучал тише. — И, наконец, речь идет о краже у одного из наших лучших клиентов.
Коллеги вокруг согласно закивали.
Рин с той самой секунды, как его вызвали, понял, что его дни в «Хёйзер и Потс» сочтены, — да и вообще в любой конторе, зарабатывающей на жизнь честным брокерским делом. Отныне лучшим сценарием его будущего было вечное изгнание с вершин финансового мира и, возможно, место мошенника у какого-нибудь подпольного менялы. Однако куда более вероятным казалось то, что тюремное ведомство на какое-то время возьмет его на содержание.
Рин был потрясен. Он потеряет всё. Пастельные тона ниш в роскошных гостиных, залитые солнцем окна, ковры, на которые его гостьи рано или поздно так уютно ложились. Все это сменялось сыростью тюремной камеры. Жалкий обмен. Только теперь до него дошла вся серьезность его положения.
Лица Потса и коллег окаменели, в кабинете повисла оглушительная тишина. Он опустил глаза. Может, ему и впрямь стоило подумать о предложенном самоубийстве?
Потс говорил очень медленно, глядя на каждого по очереди: — Теперь я хочу дать тем из вас, кто еще способен на это, возможность попрощаться с Рином тен Хагеном перед тем, как вы покинете этот кабинет. — Лауренс Потс скрестил руки на своем колышущемся животе и смотрел, как маклеры встают со своих мест.
Рин не смел поднять глаз. Лишь когда за последним сотрудником закрылась дверь, он перевел дух. Ни один человек не воспользовался предложением. В комнате остались только Хёйзер и сам Потс, и они не произносили ни слова.
Рин насупился и попытался представить, как будут развиваться события дальше. Через пару секунд он сдался. Выбор был крайне скуден.
— И что теперь? — спросил он наконец, просто чтобы покончить с этим.
— Что теперь? — Хёйзер впервые взял слово. Рин почти не мог смотреть ему в глаза. Этот человек обучил его ремеслу, всему, что он умел — и хорошему, и плохому.
— Трудно что-то добавить, Рин. Ты предал меня, предал свою фирму и совершил преступление, которое обычно карается очень строго — несколькими годами за решеткой. У нас есть все улики, так что, по сути, говорить больше не о чем.
«По сути», — сказал он. Рин поймал его взгляд.
— Но ни Лауренс Потс, ни я уже не молоды. Этот скандал ударит глубже, чем мы в силах вынести, Рин. У нас нет на это сил.
Рин глубоко вздохнул: — Я еще не потратил все деньги. Возможно, я мог бы занять недостающее. Разумеется, под разумный процент. И, конечно же, компенсировать упущенную выгоду из-за разницы курсов.
— И кто одолжит тебе эти деньги, Рин? Мы? И как ты собираешься их отдавать? — Он опустил глаза. — Ведь оставить тебя здесь мы не можем.
— Наверное, найдутся места, куда я мог бы устроиться. Я заработаю эти деньги в другом месте. — Он запнулся на мгновение. — Вы могли бы дать мне рекомендацию, — робко предложил он.
— Исключено! — Потс ударил кулаком по столу так, что вода в оставленных стаканах брызнула фонтаном.
Хёйзер успокаивающе кивнул своему компаньону, и Потс принял еще одну зеленую пилюлю. Хёйзер продолжил: — Мы не можем согласиться на такое предложение, Рин. Не то чтобы мы об этом не думали, но это означало бы подрыв моральных устоев твоих коллег. И когда подобное повторится в следующий раз? Ты действительно думаешь, что мы станем рекомендовать вора коллегам, которых безгранично уважаем?
— Но ведь есть и те, кого вы уважаете не так сильно, господин Хёйзер?
— Довольно, Рин тен Хаген! — Потс приподнялся с кресла. — Вы конченый человек здесь и конченый человек в этой сфере. Баста![988] И к тому же возникли особые обстоятельства, благодаря которым вам не придется так жалко и утопично вымаливать для себя хоть какое-то будущее. Ваше будущее может быть устроено, но это зависит только от вас.
— Каким образом? — Рин сжал губы.
Мягкие глаза Хёйзера казались усталыми под густыми бровями. — По непонятной причине клиент, которого вы так грубо обобрали, предложил другое решение. Он сам изложит его суть. Если вы примете их условия, то избежите уголовного преследования, а сумма, которую вы так нагло присвоили, будет прощена. — Хёйзер покачал головой с таким видом, будто вот-вот расплачется. Он посидел молча, а затем повернулся к Рину. Его взгляд был жестким, в нем не было и намека на слезы.
— Вы, разумеется, согласитесь. Вы этим обязаны нам.
— Да! Да, конечно! А условия, какие они?
Хёйзер пожал плечами: — Какое нам до этого дело? Мы сохраняем клиента, а вы исчезаете. Для нас этого достаточно.
Потс подошел к двери и открыл ее: — Вы должны явиться к Марку Франкену де Виресу в «М’Консалт» в два часа дня, там он вас просветит! — Потс отвернулся, когда Рин проходил мимо. — Больше с нами не связывайтесь. Де Вирес сам сообщит, принимаете вы условия или нет. Там видно будет, к чему это приведет. Свое уведомление об увольнении заберете на стойке регистрации у выхода.
Марк де Вирес ждал в приемной на третьем этаже офисного здания в самом центре Амстердама. — Добро пожаловать, господин тен Хаген, — произнес он, по-дружески взяв Рина под локоть и увлекая его в самый просторный кабинет компании «М’Консалт».
Рин уже бывал здесь раньше. Вид на площадь Дам был впечатляющим, и отголоски хипповой вольницы да отребье внизу у Национального монумента казались незначительными с этой высоты, где покоем управляли лишь стаи голубей.
Де Вирес отдал секретарше короткое распоряжение, посмотрев на нее так, будто их связывали далеко не только рабочие отношения. Уходя, она оставила дверь приоткрытой. Де Вирес зашагал к экзотическому столу для заседаний с массивными ножками, предоставив Рину стоять там, где тот находился.
Рин мысленно повторял свою защитную речь и не услышал, как за ним закрылась дверь. Лишь когда его руку с силой заломили за спину — так резко, что от боли его прошиб холодный пот, — он понял, что в комнате появился кто-то еще. Резкий запах чеснока в сочетании с дорогим лосьоном после бритья выдал напавшего, и у Рина перехватило дыхание.
Ни пассивное, ни активное сопротивление не улучшило бы его положения.
У монументального стола де Вирес негромко напевал под нос, собирая бумаги в пластиковую папку. Когда он приблизился, держа папку в руке, хватка нападавшего слегка ослабла, и запах чеснока стал не таким резким.
Де Вирес мгновение смотрел Рину прямо в глаза, а затем нанес короткий, точный удар ребром ладони наотмашь прямо по его заискивающей улыбке. Боль была невыносимой. Лицевые нервы онемели, нижняя челюсть забилась в судороге. Брызнула кровь, мгновенно впитавшись в миллионы узелков ковра.
Де Вирес отступил назад, позволив Рину сползти по стене, а стоявший за спиной мужчина покинул кабинет так же тихо, как и вошел.
Рин заставил себя дышать через нос.
— Вы ведь знаете, зачем пришли, если можно так выразиться. И в целом ситуация довольно запутанная и прискорбная.
Рин кивнул, но де Вирес этого не заметил.
— Когда я был в вашем возрасте, со мной произошло нечто совершенно невероятное. — Де Вирес сел на фоне величественной панорамы черепичных крыш, возвышающихся стен и монументального величия города, пока Рин пытался избегать его взгляда и сосредоточился на стеклянном лифте, скользившем вверх и вниз по фасаду штаб-квартиры компании «Вервелиус Боувен» прямо напротив.
— Один мудрый бедуин как-то научил меня тому, что у каждого человека есть план, который не сработает. Этот старый хрыч совершенно спокойно объяснил мне, почему мой план обмануть его ничем не отличался от планов любых других мошенников, и по старинному арабскому обычаю предложил мне выбрать: понести наказание по закону людей или по закону Бога.
Рин почувствовал, как де Вирес усмехается под своей серьезной маской.
— И я выбрал Божью кару вместо того, чтобы лишиться головы от одного быстрого и милосердного удара, за что заслужил похвалу за смелость. Они даже принесли мне персик. Но когда я собрался его съесть, они покачали головами. Лишь гораздо позже я понял почему. — Теперь он рассмеялся. — И все-таки человек умудрился вмешаться в Божий промысел.
Внезапным взрывом боль вернулась в лицо Рина, и последствия удара ребром ладони эхом отозвались в его голове. Он опустился на колени, вонзив ногти в ковер и прижавшись спиной к стене, но де Вирес никак на это не отреагировал.
— Когда до меня дошло, что бедуины собираются оставить меня со связанными за спиной руками в одном дне пути на верблюде вглубь пустыни Руб-эль-Хали, швырнув персик на песок передо мной, я по своей глупости подумал, что Бог просто дразнит своих судей и что я смогу выбраться сам.
Позже я узнал, что Руб-эль-Хали означает «пустая четверть», но сами бедуины называют эту часть Великой Арабской пустыни просто «песками». Де Вирес вычеркнул пару строк в верхнем документе папки.
— В этом пекле на земле я научился смирению и тому, как разгребать коленями песок в поисках прохладного нижнего слоя, пока плоть на моих коленных чашечках не стерлась до костей. Там я научился обсасывать покрытый песком персик с величайшей осторожностью и тщательностью, чтобы не пропало ни единой капли влаги. — Он бросил папку на стол и вызвал секретаршу, чтобы она ее забрала. Она вошла в кабинет еще до того, как он отпустил кнопку селектора.
Ее полное безразличие к нелепой позе Рина и к брызгам крови у каблуков ее туфель-лодочек внушало тревогу. Рин даже не пытался поймать ее взгляд.
— Что ж. — Де Вирес поднялся с такой резкостью, что Рин снова вспомнил про удар. — Арабы стали моими лучшими друзьями. Они проявили милосердие и простили меня, когда на удивление обнаружили живым неделю спустя, всего за несколько часов до того, как Рамасинен — песчаная буря, чье название означает «может длиться пятьдесят дней», — накрыл дюны. Да уж, бедуины от души смеялись над провидением и Божьей волей. Они гладили меня по лицу, когда наконец откопали, но гладили осторожно, потому что кожа с меня слезла полностью. — Он прикоснулся к своему изуродованному лицу и развел руками. — Солнце или хлесткий песок бури уничтожили мою кожу? Не знаю. — Де Вирес выдвинул стул и сел напротив Рина. — Мне повезло получить этот выбор, позволивший увидеть, как бедуины смеются и радуются шутке, которую сыграл с ними Бог. — Его пауза была зловещей, как и последовавшая за ней фраза.
— С вами, Рин тен Хаген, я так милосерден не буду. — Он откинулся на спинку стула. — Вот чему меня научила эта история, — сказал он. — То, что произойдет дальше, будет исключительно моим выбором, а не Божьим.
— Я все верну, — задрожал голос Рина. Никогда еще он не чувствовал себя таким жалким.
— Конечно, конечно! Вы обязательно вернете долг, Рин тен Хаген! Еще как вернете! — Он поднялся, рывком поставил Рина на ноги и заставил его поморщиться от боли, в то время как дверь из соседнего помещения открылась. Вошедший нес поднос; у него была южная, возможно арабская внешность, а густая щетина очерчивала лицо до самых глаз. В нос снова ударил сильный запах чеснока и лосьона после бритья.
Марк де Вирес сам не торопясь разлил мятный чай. — Триста тысяч гульденов — сумма, кражу которой невозможно простить, господин тен Хаген! Деньги невеликие, но это глубокое оскорбление. Только между братьями подобные обиды могут быть прощены, а мы с вами не братья, верно, господин тен Хаген? — Он жестом указал на засахаренное лакомство из муки и орехов посреди подноса; Рину пришлось взять его и осторожно положить в рот, не разжевывая. Рот тут же наполнился слюной.
— И теперь вопрос в следующем, господин тен Хаген: как же нам стать братьями?
Подручный де Виреса сел в глубине комнаты. Рин покосился на выход, пытаясь вспомнить, была ли пожарная лестница рядом с лифтом в приемной всего в нескольких шагах от него.
К сожалению, в памяти всплыл лишь мимолетный вид на краешек бюстгальтера секретарши, обтягивавшего ее пышную грудь, прямо перед тем, как он пожал дружески протянутую руку Марка де Виреса.
— Вы должны оказать мне услугу, Рин тен Хаген. Братскую услугу. — Он взмахнул рукой. — Это все исправит, так тому и быть. И я требую, чтобы с этого момента мы перешли на «ты».
Рин попытался последовать его примеру и изобразить улыбку. Липкая слюна со вкусом какого-то странного восточного подсластителя потекла по его онемевшей нижней губе.
— Братская услуга, которая спишет всё, что накопилось между нами и обеспечит тебе доход на будущее. — Он снова взмахнул рукой. — Доход, который, учитывая обстоятельства, будет скорее щедрым, нежели заслуженным.
— Что я должен сделать? — Рину наконец удалось совладать с улыбкой, но это усилие причинило чертовскую боль.
— Сперва еще одна короткая история. Время от времени я буду задавать тебе вопросы. Просто отвечай в меру своих возможностей.
Де Вирес выдвинул ящик стола, достал оттуда предмет и поднял его: — Знаешь, что это такое?
— Маленький стеклянный флакон.
— Именно так. И если бы ты умел читать по-арабски — а по моим сведениям, ты этого не умеешь, — то смог бы разобрать слово, которое в наших широтах пишется как т-а-л-л-и-й. Знаешь, что это такое?
— Кажется, нет.
— Это моя страховка жизни и твой худший кошмар, если ты не будешь слушать меня предельно внимательно в ближайшее время. Все, что ты сейчас узнаешь, надолго свяжет тебя со мной. Но ты ни под каким видом не должен рассказывать об этом кому-либо еще, если хочешь избежать чудес, скрытых в этом маленьком флаконе. — Он задвинул ящик стола назад. — Какое сегодня число? — последовал неожиданный вопрос.
Ответ сам вырвался у Рина: — Пятое сентября. — Он попытался проглотить липкую сладость, застрявшую в горле. — Четверг, пятое сентября 1996 года.
— До двенадцатого сентября, то есть ровно через неделю, ты окажешь мне и Рахману одну большую услугу. — Он указал на человека в углу. — С ним ты уже знаком. Рахман — очень признательный человек. И умеет это показывать. Рахман родом из города под названием Чамчамал. Тебе это о чем-то говорит?
— Кажется, нет.
Мужчина в углу никак не отреагировал, когда Рин виновато посмотрел на него. С самого детства географический кругозор Рина ограничивался тем, что он видел из-под материнского подола, и тем, что в широком смысле считалось ориентирами для приличного общества — столицами и модными курортами, куда принято ездить в отпуск. Все остальные промежуточные точки на карте мира прошли мимо него, не оставив чувства потери. — Это во Франции? — попытался угадать он.
— Если бы ты следил за новостями вместо того, чтобы посягать на чужую собственность, ты бы знал, что названия таких городов, как Чамчамал, Тактак и Арбиль, сейчас у всех на слуху. Чамчамал находится на севере Ирака, в Курдистане. Ну что, проясняется?
— Ну да.
— И что там происходит?
— Там сейчас война.
Де Вирес одобрительно кивнул. — Война? — Он выпятил нижнюю губу. — Ты называешь это войной! Ну что ж, почему бы и нет?
— Ирак и одни курды сражаются с другими курдами. — Рин долго смотрел в пространство. — Ведь так? — робко добавил он.
— Курды из ДПК совместно с иракской армией остановили проиранское курдское движение ПСК[989]. Да, верно. — Де Вирес доверительно наклонился к нему. — И как думаешь, почему?
Ситуация казалась абсурдной. Рин пытался осмыслить события сегодняшнего дня. Было трудно представить, что принесут ему ближайшие часы. Впрочем, и желания пытаться у него не было.
— Я все выплачу, — прохныкал он.
Темноволосый мужчина вскочил и в один шаг очутился перед Рином, нанеся ему резкий удар кулаком прямо в гортань. Ком, вставший после удара в горле, казался размером с разбитый хрустальный шар, а вкус крови смешался с приторно-сладким вкусом застрявшего миндального лакомства.
— Мы теперь братья, помни об этом! — Гнев де Виреса утих так же быстро, как и вспыхнул. — Никаких больше разговоров о деньгах. Просто отвечай на мои вопросы! Как ты думаешь, зачем Саддам Хусейн остановил одно курдское движение с помощью другого? Какую выгоду он может из этого извлечь? Ну же, Рин тен Хаген, прояви ту самую изобретательность, которую ты столь щедро демонстрировал при совершении растрат и мошенничества.
Ответ Рина вырвался откуда-то из глубины груди. Голосовые связки были повреждены. — Я не знаю.
Де Вирес подошел к панели в дальней стене, нажал на едва заметный стык и открыл гардероб, в котором аккуратным рядом висели пиджаки. Он надел самый темный из них, поправил плечо и затянул узел галстука. — Рахман, присмотри за Рином тен Хагеном, пока он думает над моим вопросом.
Мужчина, пахнущий чесноком, подошел ближе и сел на стул напротив Рина. Из-под густых темных ресниц на него уставились внимательные глаза, и в такой неподвижной позе Рахман стерег его все те четыре часа, что отсутствовал де Вирес.
— А ты неплохо устроился, Рин. Симпатичная квартирка, — было первым, что сказал вернувшийся де Вирес. Он бросил на пол перед ним листок бумаги. Тот самый листок, который еще утром лежал спрятанным в неприметной книге среди сотен книг в квартире Рина.
— У тебя много пороков, Рин тен Хаген, и они недешево обходятся, как я погляжу. Но свои карточные долги ты, судя по всему, выплатил — это отчетливо видно из этой бумаги. — Он носком туфли ткнул листок на полу. — Все это прекрасно, пусть даже и было оплачено из моего кармана. — Он сделал резкое движение, от которого Рин инстинктивно вскинул руки, закрывая голову.
— Ты подумал над моим вопросом?
— Да.
— Так отвечь мне. Зачем Саддам Хусейн помог курдскому движению, которое традиционно является его врагом, против другого?
— Похоже, он хочет столкнуть их лбами, чтобы прибрать к рукам власть в регионе.
— Что скажешь, Рахман? — Де Вирес кивнул. — Ограничимся этим? — Рахман впервые отвел взгляд от Рина, поднялся и вышел.
— Тебе, должно быть, интересно, к чему все это, верно, Рин?
— Да. — Рин набрался смелости и посмотрел темноволосому мужчине прямо в глаза. — Как вы попали в мою квартиру?
— В твою квартиру? Ну, дорогой мой Рин, мы бывали там уже много раз, неужели ты не знал?
Рин медленно покачал головой. От одной только мысли об этом по коже пробежал мороз.
— Наверное, теперь ты чувствуешь себя кем-то особенным. Но на самом деле ты просто жалкое, ничтожное существо с ничтожной силой воли. Тот, кто не умеет говорить «нет», когда манят запретные пути. Ты уже давно для нас как открытая книга, равно как и твоя квартира. Будто пластилин в наших руках.
— Когда вы были в квартире?
— Ну что вы, дорогой друг. Зачем об этом беспокоиться? Мы выбрали вас, чтобы вы нам помогли, а за это погасили ваш игровой долг и даже заплатили кое-что сверху.
Ужасная догадка осенила Рина: — Это вы подкинули мне ту инсайдерскую информацию! — выпалил он.
Де Вирес даже не улыбнулся. — Косвенно — да, это сделали мы. И ты клюнул, среагировав в точности так, как планировалось, и начал распоряжаться нашими акциями, сданными на хранение.
Рин смотрел на него с недоверием. Его намеренно заманили в ловушку, чтобы он сам погубил себя.
— Но мы не собираемся доставлять неприятности тебе, Рин. Нам нужен твой двоюродный брат Петер.
— Петер?
Свет упал сзади, и Рахман снова оказался рядом с ними.
— Петер де Бур, да. Он мне нужен. — Де Вирес швырнул свой пиджак прямо в лицо Рахману. На мгновение показалось, что его безмолвный слуга готов взбунтоваться. Но тот молча подошел к шкафу и повесил пиджак.
— В течение недели. — Де Вирес взглянул на часы. — Через неделю без четырех часов ты заставишь Петера де Бура подписать согласие работать на меня.
Рин ничего не понимал. — За неделю? Но я не смогу! Мы с Петером не разговариваем друг с другом, вы должны это знать, если вам так много известно обо мне! Петер скорее потеряет десять миллионов, чем согласится мне помочь.
— Рин, мы выбрали тебя, потому что ты — тот человек, которого де Бур всячески избегает. Судя по всему, ты единственный, кто способен расшевелить его обычно столь бесстрастную эмоциональную сферу. Между вами есть нечто такое, что так или иначе им управляет.
Откуда этот человек мог знать такие подробности о личных чувствах Петера, Рин не представлял, да ему было и наплевать. Чихать он хотел на чувства Петера де Бура. Должно быть, они совсем свихнулись, раз изводят его из-за какого-то Петера де Бура. — И чем это мне поможет? — спросил он. — Я никогда не понимал этого человека. А за какие такие грехи он меня ненавидит, я тем более, черт меня дери, понятия не имею.
— Но ты ведь это выяснишь, правда, Рин? За неделю ты разгадаешь тайну вашего взаимного конфликта и заставишь его подписать вот этот контракт. — Де Вирес приподнял пластиковую папку.
— Я должен знать больше. Откуда вам это известно? Что мы с Петером двоюродные братья и что мы не общаемся?
— Ты узнаешь ровно то, что я тебе скажу. Большего тебе знать не требуется. — Он снова выдвинул ящик и во второй раз вынул маленький флакон. — В этой бутылочке вещество, с которым близко знакомы очень многие противники режима в Багдаде, да и его сторонники тоже. Прелесть этого препарата в том, что можно принять определенное его количество и не заболеть слишком сильно. Но если получить несколько доз определенного объема — а это, поверь мне, совсем ничтожное количество, — то умираешь в довольно мучительных кошмарах.
Он махнул рукой Рахману, и мужчина, пахнущий чесноком, шагнул вперед. Секунду спустя резкий натиск сзади на челюсть Рина заставил его разомкнуть губы.
Де Вирес убрал флакон, и Рахман отпустил Рина. — Вот так просто можно было запустить этот процесс, Рин. Для начала всего пара капель на твои губы. Но зачем нам это делать? Мы же братья, я считаю!
У Рина бешено колотилось сердце. — Я свяжусь с Петером, — прошептал он.
— Прекрасно! В бутылочке находится соль таллия, растворенная в спирте, внешне напоминающая свинец. Чрезвычайно токсичная вещь. Достаточно всего нескольких тысячных долей грамма. Сам понимаешь, организовать все так, чтобы ты проглотил это более-менее добровольно, не составит никакого труда. — Де Вирес подошел к Рахману и достал атлас из хромированного стеллажа. — Ты ведь любишь вкусно поесть, верно? Тебе нравится простая еда: бургер, шашлык с арахисовым соусом, холодное пиво! Но тебе также по вкусу изысканные блюда, благородные вина, всевозможные фрукты. Ты настоящий сибарит, не так ли, Рин тен Хаген? Истинный жизнелюб с аппетитом ко всему, что может предложить кулинария. А таллию все равно: изысканный деликатес перед ним или фастфуд, он прекрасно маскируется везде. Даже в обычной водопроводной воде его вкус не покажется тебе странным, поскольку у него нет ни вкуса, ни запаха. — Он бережно открыл большой атлас, словно это была редкая антикварная книга.
Рин был в ужасе. Теперь он всем сердцем жалел, что Потс и Хёйзер так сильно дорожили репутацией своей конторы.
— Посмотри-ка сюда! — Де Вирес указал на подробную карту, охватывающую пояс от Алеппо в Сирии до Тегерана в Иране. На севере виднелся Баку, на юге — бескрайняя пустыня Саудовской Аравии, которая иссушила лицо этого человека и сделала его таким темным.
— Саддам Хусейн — самый дальновидный лидер из всех, что когда-либо были у арабов, — продолжал де Вирес. — Он понял, что у всех арабов есть общие интересы, несмотря на внутренние распри. И он знает, что арабы скорее будут стоять вместе до последней капли крови, нежели позволят глумиться над собой кому-то чужому. Саддам Хусейн знает арабскую душу как никто другой. Потому что Саддам сам араб. — Нажим в голосе де Виреса возымел действие, и Рин вздрогнул.
— Саддам Хусейн мыслит быстро и масштабно. Не успеем мы оглянуться, как весь мир будет недоумевать, каким образом мелкая локальная стычка племен в Курдистане смогла объединить арабов. Война в Заливе или нет, но Саддам силен как никогда, и он уже внес раскол в западные государства. — Он снисходительно развел руками. — Американские ракеты? — Де Вирес расхохотался. — Как будто они могут угрожать Саддаму. Он прекрасно знал, что они полетят, и что этот великовозрастный школьник Билл Клинтон, конечно, не сможет удержать свои ручонки в разгар предвыборной гонки. Он ведь уже видел это раньше. Джордж Буш делал это, так почему бы и Клинтону не сделать? Все было предсказуемо. Разумеется, он не устоял перед искушением нажать на ракетную кнопку. И что теперь? Теперь США оказались в ситуации, когда Франция и ряд других стран просто плевать на них хотели. А все почему? Потому что в иракской земле есть нефть на продажу, и им разрешили выкачать ее на пару миллиардов долларов. — Он засмеялся. — Ты думаешь, Германия и Франция согласятся на ужесточение санкций против Ирака, когда Саддам уже поманил их этими миллиардами прямо под носом?
Рин отчаяно пытался уловить нить разговора. Либо этот тип был абсолютно сумасшедшим, либо просто обожал слушать собственный голос. Это напоминало тех навязчивых клиентов, которые требовали к себе безраздельного внимания и без конца заваливали собеседника бесполезными сведениями о нахлыстовой рыбалке или винодельческих регионах.
Он пристально посмотрел на Марка де Виреса и тихо покачал головой. Этот человек был другим. За приподнятыми бровями скрывался психопат. С подобными типами ему уже доводилось сталкиваться. Он схватился за горло, которое пульсировало болью так же, как и разбитое лицо, и почувствовал, как все его тело покрывается липким потом. — Какое отношение это имеет ко мне и Петеру? — хрипло выдавил он.
— Сейчас объясню тебе, Рин. Шесть лет назад Кувейт не желал допускать роста цен на нефть, и Ирак оказался на грани банкротства. Нефть стоила слишком дешево, а Саддам понес колоссальные расходы, ведь война с Ираном обошлась недешево. К тому же, по плану Саддама, Ираку требовалось провести еще одно необходимое и крайне дорогостоящее перевооружение. Последнее перевооружение, которое должно было привести его к главной цели: созданию великой союзной арабской державы под его единоличным руководством.
То ли иронично, то ли с искренним благоговением де Вирес склонил голову перед этими фактами. Рин окончательно запутался.
— Вавилонская и Месопотамская империя. Никак не меньше. Исходя из этой концепции, Саддам предложил Кувейту избежать конфликта перед началом войны в Заливе. От них требовалось всего лишь выплатить Ираку семь миллиардов долларов компенсации за те ничтожные цены на нефть, которые они сами же и продиктовали. Но Кувейт повел себя не по-братски и отказался. И тогда Саддам вошел в Кувейт и взял то, что считал принадлежащим ему по праву.
С тех пор прошло шесть лет, и мы не сдвинулись ни на йоту. Сегодня цель Саддама ровно та же, что и при вторжении в Кувейт, но в этот раз он ничего не оставит на волю случая, уж это я тебе гарантирую.
Война у нас будет. Большая война! Сейчас, в следующем году или когда-либо еще. Все арабы видят в Саддаме орла, орла с широким размахом крыльев. Достаточно широким, чтобы так или иначе поднять идентичность арабов всего мира над любыми границами.
И пока мы ждем войны, Саддам подрезает крылья своим противникам одному за другим с помощью небольшой поддержки тут и там.
Де Вирес посмотрел на Рина с каким-то новым доверием, что сделало того еще более встревоженным. — И знаешь что, брат Рин? Для этой цели мы выбрали твоего двоюродного брата в довольно специфическом контексте. Ничего масштабного и эпохального, но это наверняка положит начало новой практике, которая вскоре распространится по всему миру.
Никки резко проснулась. Был вторник, утро.
Утро после смерти ее матери.
Она прикоснулась к лицу, которое горело и саднило от побоев, столь щедро отвешенных ей отцом и Франком.
Во всей квартире было на удивление прибрано. Она осторожно приоткрыла все двери; из каждого угла сквозили чувство вины и тревога.
Никки отчетливо чувствовала присутствие дукуна, следящего за ними. В закоулках таилась мрачная, нерушимая клятва.
В девичьей спаленке Милле крепко спала, свернувшись калачиком, но Хенк и Беа так и не объявились.
В спальне лежала мать — маленькая, накрашенная, почти чужая женщина с уложенными волосами, закрытыми глазами и сложенными руками, словно она просто спала. Никки осторожно присела на край постели и уставилась на горло, откуда когда-то исходил голос, способный вознести ее надо всем на свете.
Теперь ее больше некому было поддержать. Никки прерывисто вдохнула воздух и медленными, упорными движениями стерла красную тилаку, которую отец оставил на лбу покойницы. Кожа была ледяной.
Она перевела дух в коридоре, прислонившись спиной к стене. Повсюду пахло слишком чисто.
Вдруг он оказался рядом — убийца. Он следил за ней взглядом, трезвый и настороженный, испытывая смесь неловкости и подозрительности. Когда пришел врач, отец принялся бесконечно сетовать на свою судьбу и извиняться за то, что побеспокоил доктора в его напряженный рабочий день. Он забегал вперед, открывая двери, и казался ничтожным как никогда. Он даже смог выдавить слезу.
Врач работал быстро и механически, едва прикасаясь к матери. Это была откровенная халатность и равнодушие от начала и до конца, явно обусловленные этническим происхождением и социальным статусом покойной. Как только Никки вошла в комнату, он натянул простыню на лицо умершей и без лишних обследований заполнил свидетельство.
Крик протеста Никки замер, наткнувшись на очертания под простыней.
Уходя, врач с отвращением взглянул на ее побитое лицо, положил свидетельство о смерти на комод в прихожей и протянул отцу на прощание свою вялую, холеную руку. Никки выхватила свидетельство, ушла к себе и заперлась на ключ. Там она тихо плакала, пока все тело не начало изнывать от боли.
Потом она пыталась понять, к чему привело предсказание дукуна и что еще может быть впереди.
Это было слишком сложно, и день угас.
В среду утром она проснулась с тяжелой головой, проспав лишнее и чувствуя себя скверно; ее поразило то, какая вокруг стояла тишина.
Солнце еще не показывалось. Прошли почти сутки с тех пор, как она видела его в последний раз. Из дома на другой стороне двора доносились приглушенные звуки «Радио Вероника», возвещавшие о начале нового шумного дня. На цыпочках она нерешительно пошла по коридору. На пороге гостиной валялась пара обуви; она подняла ее, заглянула в комнату и натолкнулась на холодный, ничего не выражающий взгляд Беа. За ее спиной на самом краю дивана неловко скрючилась маленькая Милле. Тени вокруг ее глаз были размазаны по лицу.
— Ну надо же! — Лицо Никки не выражало ничего, кроме закипающего гнева. — Наконец-то вы соизволили явиться! — Она с обвинением посмотрела на Беа, которая сидела, раздувая ноздри, и на мгновение показалось, что она сейчас разразится истерикой. Но Беа лишь опустила уголки губ. Минутная эмоция уже остыла и затвердела.
— Значит, вы уже знаете, что мама умерла. — Едва Никки произнесла это, как спазм перехватил ей горло. Она схватилась за шею.
Голос Хенка хлестнул ее, будто пощечина: — Отец и позаботился о том, чтобы мы узнали, кто же еще?
Никки терпеть не могла этот высокомерный и холодный тон, бывший коронным приемом Хенка. Она отняла руку от горла, перевела дыхание и посмотрела в угол, где ее брат развалился в отцовском кресле, держа в руке наполовину полный стакан с водкой. На его лице было несколько царапин, а кожаный жилет покрывали полосы грязи. Трудно сказать, в чьей супружеской постели он провел эту ночь, и тем более — что сделал с ним обманутый муж.
Он насмешливо уставился на нее, осушил стакан и громко рыгнул, словно ставя жирную довольную точку во всем происходящем.
Другие бы растерялись и отступили, но Никки хорошо знала эту игру. — Где он сейчас? — спросила она, опускаясь на колени перед диваном, на котором лежала Милле.
Хенк пожал плечами, снова наполнил стакан, запрокинул голову и выпил его до дна. Тем временем Беа демонстративно встала перед
Никки и, видя, что та не собирается двигаться, грубо толкнула ее, отчего Никки врезалась в потертый подлокотник дивана. От толчка Милле тихонько завалилась на бок, приоткрыв глаза, все еще находясь где-то далеко в наркотическом дурмане. Под ее ртом на плюшевой обивке дивана расплывалось темное пятно.
— Что ты приняла, Милле? — тихо спросила Никки, вытирая слюну с ее губ тыльной стороной ладони. — Ты ведь совсем невменяемая с позавчерашнего дня, ты знаешь об этом? — Она погладила ее по волосам. — Скажи, что ты приняла. Кто тебе это дал?
Рука Милле была хрупкой и слабой. На миг она сжала ладонь Никки, но ничего не ответила.
— Он не вернется, понятно вам! — Никки больше не могла называть чудовище, убившее их мать, иначе как в третьем лице. Она хмуро уставилась на Хенка.
На его лбу прорезалась глубокая морщина. — Это с каких пор ты тут командуешь? Может, это ты приносишь в дом деньги? Кто, черт возьми, платил за квартиру и за этот паршивый компьютер, за которым ты вечно прячешься? Беа или ты? — Из его рта с гнилостным запахом вылетали шипящие звуки. — Может, это тебе пора валить отсюда!
Если у Никки и оставалась надежда на воссоединение семьи, то она рухнула под угрозой сжатого кулака Хенка. Вот какими становятся братья и сестры, когда их больше не защищают материнские объятия. В вечной опасности полного распада.
Ей пришлось позвонить раз десять в квартиру этажом ниже, прежде чем изнуренная и сонная баба открыла дверь. Хотя Никки не поняла ни слова из того, что та проворчала, в ее машинальной ругани и проклятиях сомневаться не приходилось. — Я хочу поговорить с Диди, — все же решилась сказать она.
— Идиотка! — бесстрастно и полусонно бросила хозяйка по-голландски, почесывая кожу на своей впалой груди. Она оставила дверь открытой и повалилась обратно в кровать.
За парой поношенных занавесок, деливших гостиную на три части, Никки нашла глубоко спящего Диди. На заляпанном матрасе не было простыни; он лежал прямо в одежде, начиная от стоптанных ботинок и заканчивая бритвой, торчавшей из складки его кожаной тюбетейки.
— Какого черта тебе надо? — утомленно и неохотно пробормотал он, когда она пихнула его в третий раз и кожаная тюбетейка съехала с его жестких волос. Его дыхание было тяжелым и кислым.
Из-за занавески послышалось ворчание его братьев и сестер. Они требовали дать им поспать.
— Что вы дали Милле? — На этот раз она толкнула его так сильно, что он врезался в велюровые обои, отходившие от стены пузырями.
Никки вовремя отступила назад. Словно по волшебству, Диди выплеснул накопившееся раздражение и спесь, которые сдерживал сон: оскалился по-звериному, надулся и осыпал ее оскорблениями, которые едва мог выговорить. Он снова разбудил всех своих братьев, сестер и несчастную мать, крича и ругаясь, пока все они благоразумно не попятились обратно в свои углы. Затем он сел на край постели и стал нащупывать окурок, лежавший в пепле на куске фольги. На его смуглой груди выделялись аккуратные ряды шрамов. Настолько белые и ровные, словно они были вырезаны на слоновой кости.
Он дернул ее за руку и вывернул запястье, чтобы посмотреть на часы. — Еще, мать твою, даже девяти нет, ты хоть понимаешь?
Ее иронично-сочувствующий взгляд никак на него не подействовал.
— Я этой малолетней дряни Милле ничего не давал, ясно тебе?
— Ну а кто тогда? Может, Франк?
— Франк? Он ей тоже ничего не давал, усекла? А теперь вали к себе наверх!
Никки опустилась на корточки, откинувшись на голени, и дала Диди сделать первую спокойную затяжку глубоко в легкие. — Ваяна! — произнесла она, когда он открыл глаза; его взгляд прояснился.
Он пожал плечами.
— Ведь верно? Ты не марун и не креол, как остальные суринамцы здесь. Ты индеец ваяна[990].
— Кто это говорит?
Никки пожала плечами. За остальными занавесками послышалось обреченное ворчание. Кто-то из младших детей, сообразив, что поспать больше не удастся, грязный и голышом поплелся на кухню; хлопок дверцы холодильника возвестил о том, что день в семействе Исса начался окончательно.
Она пристально посмотрела на Диди. — Ты знаешь, что Франк считает тебя хуже дерьма, которым брезгуют даже крысы?
Он вскинулся и замахнулся на нее, но сдержал удар в долю секунды, прежде чем кулак коснулся ее лица.
— Кто это говорит? — повторил он.
— Я знаю, что в твоей матери течет креольская кровь, но разве все остальное — не правда? Ты ведь из знатного вождеского рода, Диди, разве нет? В твоих венах течет кровь правителя.
Он сделал еще одну глубокую затяжку самокруткой и устало прислонился спиной к обоям. — Кто это говорит? Я спрашиваю в последний раз, Никки.
В его настороженном взгляде она уловила нечто большее, чем обычную хитрость и недоверие, благодаря которым выживают торговцы наркотиками и сутенеры в Валлетйес и Зейдейке.
— Я не знаю, кто и что говорит; но разве это не правда?
— Правда.
— Так почему ты позволяешь помыкать собой этому мерзавцу Франку? Он же пес по сравнению с тобой! У тебя совсем нет гордости, Диди?
— От этого нет никакого толку, — буркнул он.
— Ты этому научился в Парамарибо или откуда ты там родом? Может, уже там ты стал мальчиком на побегушках у кокаиновых торговцев, кретин?
Он мгновенно схватил ее за щеки, с силой сжав пальцы. — Сейчас я скажу тебе одну вещь про Парамарибо. Может, мы и живем здесь ввосьмером, как сельди в бочке за этими драными занавесками, и тебе кажется, что мы прозябаем, вкалывая на Франка. Но в Парамарибо у нас не было даже штор, не говоря уже о кроватях, и в комнате нас было не восемь человек, а одиннадцать. И то, что только трое из нас умерли до того, как мы перебрались сюда, — это чертово везение и больше ничего. — Он снова сильно сжал ее лицо и оттолкнул от себя. — Так что не смей говорить мне, что там болтает обо мне Франк, поняла?
Никки потерла лицо. — Двести гульденов, — сказала она. — Ты смышленый парень, Диди, ты можешь заработать двести гульденов. Это займет всего десять минут.
Он опустил плечи, на его лице появилось обиженное выражение. Никки хорошо знала этот взгляд. Все опустившиеся люди — бездомные, алкоголики, наркоманы, проститутки и мелкие воришки — выражали этим взглядом одно и то же: «Не думай, что ты лучше меня». О да, Никки знала его наизусть, встречая изо дня в день в узких улочках между каналами. Сейчас она отмахнулась от него, прищурив глаза. — В Суринаме ведь много индонезийцев, правда? — спросила она. Диди пожал плечами. — Ну и компания мы — чернокожие, индонезийцы, индейцы. Вечно скитаться с места на место — вот в этом мы действительно мастера. Серам, Калимантан, Ява, Центральная Африка, Южная Америка, Пакистан — без разницы, откуда мы. Приходит белый человек — и нас вышвыривают, или мы бежим сами, итог один. Мы переезжаем, смешиваемся друг с другом, становимся черными, коричневыми, серыми, бледными, желтыми — сплошная мешанина. Но белыми мы, черт побери, не станем никогда, как бы мы сами или кто-то другой ни пытались в этом себя убедить. Мы бежим и бежим снова, но ничего не делаем с тем, что заставляет нас бежать. И вот ты сидишь по уши в собственном дерьме со своей вождеской кровью в жилах, защищаешь такого подонка, как Франк, который и мизинца твоего не стоит, и отказываешься говорить о Франке и Милле, когда я прошу тебя. Ты можешь бежать всю жизнь, но ради меня ты ведь сделаешь шаг, верно, Диди?
Его глаза отыскали очередной окурок. Даже если ее слова затронули в его душе какие-то струны, он не подал виду.
Она наклонилась вперед: — Ты можешь заработать двести гульденов, Диди.
— Я ничего не скажу, неужели до тебя до сих пор не дошло? — Он поднес окурок к губам, не обращая внимания на то, насколько тошнотворным и приторным был запах марихуаны в это время суток.
— Ты слышал, что моя мама умерла?
Он посмотрел на нее недоверчиво.
— Она умерла позавчера. — Никки кивнула, пытаясь унять дрожь в нижней челюсти. — И ты должен сделать мне одолжение, Диди. Ты единственный, кто может помочь. Хорошо?
Позже пришел гробовщик.
Сначала он спросил об отце, а не найдя его, спросил, есть ли в доме другой мужчина. В конце концов он бросил попытки найти хоть одного вменяемого человека для разговора и оставил Никки наедине с матерью на пару минут, после чего они забрали тело.
Он пообещал, что на днях они доставят урну; более точных сроков назвать было нельзя.
Хенк обыскал все ящики в квартире и не нашел ничего, кроме всякого хлама, но он и не подозревал о тайнике под плиткой в кладовой. Беа забрала свои вещи и ушла, а Милле по-прежнему молчала, но послушно ела все, что перед ней ставили.
«Я покажу этому чертовому дукуну», — проговорила Никки про себя. Она достала старую деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом и принялась гладить ее волосы, жесткие, как конский хвост. Затем она выдвинула верхний ящик комода и вытащила вторую куклу — ту самую, которую мать выловила из воды, когда утонули двое ее старших братьев. Теперь эти две куклы будут оберегать друг друга, они славно смотрелись вместе. Все на своих местах, надежно и спокойно.
Но телефонный звонок вырвал ее из этого краткого упоительного бегства от реальности.
Парню пришлось повторить свое имя несколько раз, прежде чем Никки пришла в себя. — Ян Мун! Из «Кристи»! Это со мной ты флиртуешь в столовой, Никки. Ну, я еще здорово умею пародировать голоса.
— Да, конечно, я знаю, кто ты, Ян.
— Мне не хватает твоего прекрасного лица, куда ты пропала? Становится совсем тоскливо, когда твоя прелесть и веселые шутки не скрашивают обеды в столовой.
— У меня только что умерла мама.
На другом конце провода сразу же воцарилась тишина, продлившаяся довольно долго. Она слышала его дыхание. — Я могу передать это? — спросил он наконец.
— Передать? Кому?
— Нам нужно знать, почему ты не выходишь на работу, Никки. Кадровым учетом занимаюсь я.
— А-а! Да, ты можешь так и сказать.
Ему снова пришлось собраться с мыслями, прежде чем продолжить. — Мне очень жаль, Никки. Могу я чем-нибудь помочь?
— Нет, спасибо.
— Если что, только скажи! Я с радостью помогу тебе, правда. Очень охотно.
Около девяти часов того же вечера она услышала, как ее отец, пошатываясь, вошел в подъезд — знакомая поступь, которая годами предвещала лишь беду и скандалы. Его шаги были тяжелыми, скованными огромным количеством выпитых рюмок в компании дружков. Войдя в квартиру, он покачнулся, огляделся и не заметил никого, кроме Никки. Его глаза были мутными и прищуренными, он был бледен, с редкой рыжеватой бородой и засохшей слюной в уголках рта. Никки с ненавистью смотрела на его руки, тяжело свисавшие вдоль туловища — те самые руки, которые лишили жизни ее мать.
Она внезапно выпрямилась и что было силы топнула ногой по полу. Он опешил, сделал пару шагов к ней, слегка качаясь, и сосредоточился на своей затаенной злобе. Он точно знал, в какой момент и куда ударит.
— Не смей меня трогать! — услышала она собственный крик. — Только тронь меня! — Она снова изо всей силы топнула по половицам. — Если ты прикоснешься ко мне, я сделаю так, что ты больше никогда в жизни не переступишь порог этой квартиры. Слышишь?
Его фигура качнулась вперед к столику, на котором Никки положила рядом две куклы. Он грубо смахнул деревянную фигурку с треугольной головой с плотной скатерти и принялся, словно при замедленной съемке, высматривать ее на ковре, чтобы растоптать и тем самым выказать свое презрение. Поняв, что темнота и случай уберегли талисман, он уставился на шею Никки так, словно собирался немедленно ее задушить.
Диди возник сзади так стремительно, что грузный, бледный и жирный мужчина не успел даже обернуться. Короткий взмах, и раздался рев. Отец в недоумении схватился за предплечье, где глубокий и ровный разрез выпустил струи крови на волосатую плоть.
Одним прыжком Диди оказался перед ним, направив на него опасную бритву. — Убирайся отсюда! — крикнул он. — Пошел вон и больше не возвращайся! Если не свалишь сейчас же, я выпущу тебе кишки, свинья. Распластаю тебя так, что жир ручьями потечет.
Опустившийся моряк растерянно смотрел на него.
— Я больше не хочу видеть тебя в этой квартире, понял? — Крик Никки заставил отца перевести взгляд на нее. — Ты убил маму, я знаю это! — Она закричала так громко, что бумажные лампы задрожали со свистом.
Мутные зрачки непримиримо смотрели на нее, пока отец так сильно зажимал раненую руку, что его предплечье постепенно багровело.
Мрачная аура вокруг него внушала ужас. — Мама позаботилась о том, чтобы все имущество в квартире было переписано на мое имя, ты в курсе? Ты вообще не имеешь права находиться здесь ни сейчас, ни когда-либо еще. Если сунешься сюда снова, я устрою так, что это будет твой последний раз. — Она смотрела на отца с омерзением, заставлявшим ее дрожать. Медленно-медленно из-под жирного отвратительного панциря, который давил ее детство и юность ее братьев и сестер, проступало жалкое, пресмыкающееся существо.
Больше она никогда его не испугается.
Лишь когда его шаркающие шаги наконец затихли за мостом через канал в конце улицы, Никки спокойно повернулась к Диди. Две купюры лежали в ее раскрытой ладони.
Диди скривился: — Зачем они мне?
— Таков был уговор. Двести гульденов.
Он не улыбнулся; вместо этого он огляделся, пока его взгляд не натолкнулся на тень за занавеской. Он отодвинул ее, обнаружив недопитый стакан Хенка. Секунду посмотрев на грязный ободок, он осушил его. — Я ненавижу твоего отца, эту свинью. Мы все его тут в подъезде ненавидим. Думаешь, я забыл, что он говорил обо мне и моей семье, когда мы только заселились? Думаешь, не помню, как он вжимал меня в стену, если я случайно оказывался у него на пути на лестнице? Годами, каждый чертов день я ждал, когда вырасту достаточно большим, чтобы заставить его прекратить это.
— Возьми же, Диди! — Она протянула купюры. — Я должна тебе их.
Он сложил бритву и убрал ее обратно под кожаную тюбетейку. — Услуга за услугу, Никки.
Он уставился на ее рот, опустил взгляд на грудь и задержал его между ее ног. Еще раз мысленно раздел ее глазами. — Сними штаны, — сказал он.
В его глазах не было угрозы, но она могла появиться в любой момент. Она покачала головой. — Только не это, Диди, — сказала она. — Лучше катись к Беа. Ее ты сможешь получить дважды за двести гульденов. Бери же деньги!
— Беа! — он фыркнул, словно выплюнул это имя. — Я хочу увидеть тебя без штанов. Понимаешь? Вот чего я хочу.
Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза — взглядом, который она уже чувствовала когда-то, но до конца не осознавала и тем более не пыталась анализировать. В этот долгий миг, когда все события и вещи обретали истинный смысл, а новые пути казались возможностями, а не преградами, она вгляделась в его глаза и обрела в них лишь чувство безопасности. Тогда она нерешительно расстегнула ремень, расстегнула пуговицу и потянула вниз молнию. Никки затаила дыхание, когда брюки скользнули по ее икрам, а
взгляд Диди заскользил по округлым очертаниям ее трусиков. Он даже не моргал. Она завела кончики пальцев под резинку белья, провела по горячей коже живота, скользнула через жесткие черные волосы на лобке и дальше по бедрам, давая ему увидеть все, что он хотел.
Они стояли так долго, глубоко дыша, застывшие и нагие друг перед другом — каждый в своем смысле, пока Диди без единого слова вдруг не обошел ее и не загромыхал шагами вниз по лестнице.
Она поправила одежду, подняла с пола деревянную фигурку с нефритовым глазом и поставила ее обратно рядом с маленькой куколкой с волосами из кокосового волокна.
Глубоко внизу, в бурлящем человеческом море Амстердама, тревога наконец улеглась. Все затихло. Одобряющие и веселые крики уличных полицейских, брань Диди и того грубияна, которого она когда-то звала отцом, а также отголоски голосов Франка и троих братьев и сестер, потерянных теперь в водовороте проклятий дукуна.
Все исчезло.
Следующая ночь была другой. Более ясной и полной откровений. Предсказание о белом человеке, который вернет ее в Индонезию, переплеталось с сумбурными ощущениями чужих взглядов на ее лоно. Все вокруг гудело от незнакомых, таинственных звуков. Слышались слова человека, чей образ стоял у нее перед глазами. Слова Петера.
Это был настоящий танец сновидений. Она предчувствовала сияющее будущее. Чувствовала сжимавшие ее руки. Запахи, которые трудно было отличить от ее собственных, но гораздо более сильные.
И дельфины выныривали из волн, словно приветствуя ее блестящими спинами и наклоненными головами.
И чьи-то руки обнимали ее, крепко удерживая, пока дукун не начал смеяться, а лицо матери не скользнуло за горизонт.
Выплатив слесарю двойной тариф за ранний утренний вызов для смены замков в квартире, она наконец отправилась на работу.
Наступил четверг, и в «Кристи» никто не выразил ей соболезнований. Никки! Никто!
Магда Баккер выслеживала свою группу из трех человек, словно ястреб в лугу. Возвращение к будням было циничным, но Никки старалась изо всех сил: она слушала, обдумывала и реагировала на бизнес-сценарии, целью которых было завоевание рынков для новых финансовых магнатов и превращение ценных бумаг «Кристи Н.В.» в еще более лакомый кусок.
Почти все, что она предлагала, вызывало недовольство Магды Баккер — будто в этом было что-то удивительное, — и в конце концов Никки просто пыталась покорно соглашаться. Она кивала, говорила банальности, снова кивала и уходила в себя. События ночи и предыдущих дней брали верх. Мысли улетали прочь. Выражение ее лица гасло.
В итоге она отпросилась, сославшись на плохое самочувствие, и ушла на три часа раньше обычного. Настоящий бальзам на душу для плохо скрываемой неприязни Магды Баккер.
Она постояла мгновение на ступенях главного входа в офис «Кристи», глубоко вздохнув. Очередной конный экипаж с дневной порцией туристов с грохотом катился по городу и въезжал на мост на пересечении каналов Кайзерсграхт. В пятидесяти метрах впереди высокий мужчина сделал шаг в сторону, едва не поскользнувшись на мокром от дождя бордюре. Это был Петер де Бур, направлявшийся к Броуверсграхт. Она крепче прижала сумочку к подмышке и пошла за ним.
Он шел быстро, размашистыми шагами, и стук его каблуков по мостовой отдавался глухими, короткими, одинокими ударами, словно топор рубил дерево. Лишь у вокзала она почувствовала, что ею двигало нечто большее, чем просто любопытство — нечто чуждое и притягательное. Это было абсолютно ясное чувство. Ощущение того, что она способна сама вершить свое будущее.
Даже не зная своей цели. Даже не видя ее впереди.
На платформах Центрального вокзала царило столпотворение. Она устроилась в самом конце вагона, проследив за тем, чтобы он ее не заметил. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз выезжала из города на поезде. Это было еще в те времена, когда она с криками носилась с одноклассниками во время школьных экскурсий по узким старинным улочкам Маркена или по манящему пляжу Схевенингена к пирсу, где все дети, кроме нее самой, опустошали свои кошельки и пачкали веселые лица, уплетая недопеченные вафли с громкими криками.
Петер де Бур сидел на несколько рядов впереди; от него так и веяло беспокойством. Его чуткие, сильные руки теребили складку на брюках, и именно к этой складке был прикован ее взгляд.
Всего через две остановки он вышел. Никки сошла следом и осталась стоять на платформе, провожая его взглядом вниз по лестнице, под виадук и дальше по шоссе, шедшему параллельно железнодорожным путям.
Внизу на гигантской парковке он открыл арендованный автомобиль
компании «Герц», и в это же мгновение темноволосый мужчина в развевающемся плаще-тренче цвета хаки бросился бежать между припаркованными машинами к блестящему светлому автомобилю с открытой дверцей. Машина сразу же тронулась с места. Откуда взялся этот человек, она понятия не имела, но после этого случая у нее в груди поселилось какое-то дурное предчувствие.
Путь обратно домой занял у нее более двух часов.
Вставив ключ в замочную скважину входной двери, она обомлела. Кто-то пытался взломать замок, оставив беспорядочные лихорадочные следы вокруг скважины и белесые царапины на потемневшем дереве косяка, напоминавшие ритуальные шрамы Диди на смуглой коже.
Едва она повернула ключ, как сверху по лестнице метнулась тень. Это был подстерегавший ее Хенк; лестничную площадку тут же заполнил тяжелый запах можжевеловой водки.
— Что ты о себе возомнила? — закричал он, тряся ее, как непослушного ребенка. — Вышвырнуть отца из квартиры! — Он залепил ей пощечину и снова встряхнул. — Ты сменила замки, кем ты себя возомнила, черт тебя дери?
Совершенно спокойно она высвободила руки из его хватки и оттолкнула его. — Ты на чьей стороне, Хенк? — Она вытерла след от удара тыльной стороной ладони.
— На чьей стороне?.. — Ярость понемногу выходила из него. — Если я поймаю этого чернокожего выродка Диди, клянусь, он у меня умоется кровью, так ему и передай. — Бритва, почти такая же, как у Диди, уже тяжело лежала в его ладони. Никки посмотрела ему в глаза и нежно прикоснулась к его шее.
Результат был предсказуем. Он так и замер от ее прикосновения.
Когда она вошла в квартиру и заперлась, он все еще стоял как вкопанный с бритвой в руке, уставившись в доски пола.
Она не слышала, ушел ли он.
Внутри квартира была безжизненной.
Милле ушла из своей комнаты, поддавшись зову улицы; должно быть, это случилось уже много часов назад потому что постель была холодной. Такой холодной, маленькой и пустой. Никки положила голову на подушку. Прежде на ней проливалось немало слез. Так всегда и бывало, когда судьба брала верх а дукун призывал своих.
Она взывала к богам и к своей матери, тщетно пытаясь заглушить его зов. В конце концов она вышла на улицу и принялась искать сестру, пока тени незаметно ползли по стенам, поглощая остатки дня.
Девять часов она бродила вдоль каналов, озаренных отблесками красных фонарей и зеленым мерцанием неона. Лишь через девять часов она смогла лечь в постель, переполненная то бессилием, то упрямым сопротивлением.
Ее поиски оказались тщетными.
В пятницу утром, когда Линда Якобс попросила ее подняться в кабинет Петера де Бура, она была измотана и телом, и душой. Чертовски устала.
Он посмотрел прямо на нее. Пугающе прямо, восхитительно прямо. — Вы должны понимать, Никки Ландсаат, — сказал он, — что это очень большая ответственность, которую я сейчас думаю на вас возложить, возможно, даже слишком большая. Во всяком случае, так считают некоторые умные люди в нашей фирме, и, вероятно, не без оснований.
Никки кивнула. Это был первый раз, когда они остались наедине, и первый раз, когда он обратился к ней на «вы». Вообще-то к ней никто раньше так не обращался, по крайней мере лично. В тот момент это было приятно.
С большим трудом она сдерживала улыбку, стараясь прикрыть наиболее пострадавшие от побоев части лица и сосредоточиться на его словах. Сделать это было непросто, ведь он держался так непринужденно — гораздо более непринужденно, чем когда-либо раньше.
Его глаза смотрели изучающе, почти насмешливо.
Когда он смотрел на нее, ей приходилось опускать глаза, но лишь на мгновение.
После того как он в нескольких словах огорошил ее предложением отправить ее в Индонезию в понедельник — всего через пару дней — и объяснил, почему выбор пал именно на нее и что она должна делать по прибытии, он пристально на нее посмотрел.
Никки вздрогнула. Ее охватило предчувствие.
— Но ты должна быть осторожна. — Его глаза подчеркнули предостережение.
Никки улыбнулась. Теперь он снова обратился к ней на «ты».
— Твои сценарии действительно хороши, Никки Ландсаат, но ты должна помнить об одном: существуют четкие правила касательно того, что ты можешь себе позволить, пока представляешь нас. Если ты превысишь свои полномочия или ввяжешься во что-то, что может навредить делу или репутации фирмы, многие здесь злорадно потрут руки, а остаток своего будущего тебе придется провести где-нибудь в другом месте, такова реальность. Ты понимаешь это?
Она кивнула, следя за тенями, игравшими на стеклах особняка.
— И помни, что далеко не все способны уследить за ходом твоих хаотичных мыслей.
Никки не вполне понимала, что он имеет в виду, но промолчала. Тени на оконных переплетах теперь собрались вместе, напоминая четыре трепещущих крыла.
— У тебя есть два дня на выработку стратегии. Маде Кабибарта, директор фабрики в Джакарте, знает о твоем приезде. Я разговаривал с ним, и он проявил интерес к моим словам, но он не знает истинной цели твоего визита и того, какое заманчивое предложение ты ему везешь.
Петер де Бур протянул ей папку с делом, в которой на фотографии Маде Кабибарта предстал невысоким, желтовато-коричневым, одутловатым мужчиной в праздничном одеянии с шафрановым кушаком и пестрым головным убором. Он стоял с настороженным взглядом, неся за плечами груз десятилетий власти и богатства, в окружении темнокожих яванцев в мусульманских шапочках. «Хочется верить, что это фото не передает его сути полностью», — подумала она и принялась читать его досье: образование, увлечения и планы сменить жену на местную королеву красоты.
— Сегодня во второй половине дня секретарь Роба Слоотса предоставит тебе всю необходимую информацию о структуре обувной фабрики Кабибарты, их сотрудничестве с «Каказ» и общих инструкциях консульства относительно тонкостей ведения торговли с индонезийцами. Кроме того, секретарь Роба Слоотса будет в твоем распоряжении до конца дня и на протяжении всех выходных, если возникнет необходимость.
Ты можешь позвонить в «СофтГоу», если что-то понадобится. Они подготовили техника и его ассистента, которые помогут тебе со всеми практическими вопросами и возможной подгонкой образцов обуви, которые ты возьмешь с собой.
В понедельник утром ты должна явиться сюда в кабинет с готовым планом действий и убедить меня в том, что я поступаю правильно, договорились? — Он внезапно замолчал. Мелкие морщинки в уголках его глаз располагали к откровенности и внушали доверие. — Ну и что ты думаешь обо всем этом? — спросил он.
Никки на секунду посмотрела в окно. Тени двигались и сливались воедино. Мягкие порывы ветра ласкали ее лицо. Легкий ветерок шевелил занавеску, принося прохладу. Ослепительно красивое насекомое скользнуло над подлеском острова Серам, знаменуя новую жизнь. Вот что предстало ее взору.
Она повернулась к темно-синим глазам, которые соединяли воедино прошлое и настоящее и рушили ее защитную броню. — Все будет хорошо, — твердо сказала она и кивнула. Ветки деревьев за окном замерли, как и блики света на стекле.
— Заодно и прах моей мамы вернется домой, — добавила она.
Петер изрядно походил из угла в угол по кабинету. В приемной Линда Якобс стучала по клавишам компьютера. Кофе еще дымился. Он схватил газету и стал торопливо просматривать ее, чтобы отвлечься от мыслей.
Шел понедельник, 9 сентября 1996 года, и ООН была парализована. Иракцы ни на йоту не сдвинулись с курдских территорий, и никто не принимал всерьез угрозы Совета Безопасности, даже послы при ООН; никто не горел желанием давать комментарии, и менее всего — Саддам Хусейн. Две сотни иракских курдов, связанных с ЦРУ, несколькими днями ранее были окружены в Салахуддине на севере Ирака, а сотня из них была арестована и расрасстреляна при взятии Арбиля, где находилась база ЦРУ. «Мы поможем тем, кто с нами сотрудничал», — приводились слова Клинтона внизу страницы, без указания конкретных адресатов.
Сейчас в Персидском заливе на кону стояло гораздо больше, чем просто стабильность. Значительно больше. Европейское сотрудничество давало трещины, а среди стран, предоставивших контингенты для миротворческих сил в Югославии, не было согласия. Германия настаивала на санкциях, но Франция выступала против. Италия по привычке заняла удобную и безопасную позицию посередине. «США не принимают чью-либо сторону в этом конфликте!» — заявил под сильным давлением председатель Объединенного комитета начальников штабов США генерал Джон Шаликашвили, пока Клинтон тем временем набирал очки в опросах общественного мнения. Даже верные сторонники республиканцев больше не верили, что Боб Доул сумеет провести снижение налогов.
Это была цирковая арена невиданных масштабов.
Петер отшвырнул газету.
Все выходные Хелен была на удивление рядом, изливая на него поток щедрости и ласки.
Они словно в порядке эксперимента гуляли, держась за руки, и кормили друг друга сладкими пончиками поффертьез, совсем как подростки. Она рассуждала об их совместном будущем, будто оно уже было предрешено, а затем в череде почти ритуальных жестов гладила его лицо, мурлыкала как кошка, смеялась, пела, то манила его к себе, то ускользала прочь в этой бесконечной, дразнящей игре.
И вот снова наступил понедельник. Хелен уехала домой ночью, и пустота, оставшаяся после нее, не тяготила его.
Петер де Бур посмотрел на часы. Не прошло и часа с тех пор, как Никки Ландсаат посадили в такси до Схипхола. Она выглядела заспанной и взволнованной, когда вошла в его кабинет в пять минут седьмого утра, но ее предложения оказались вполне дельными.
Линда Якобс проверяла погоду в Джакарте через интернет, а Аннеке Янссен пудрила побитое лицо Никки Ландсаат, уверенной рукой профессионала восстанавливая тот золотистый оттенок кожи, которым природа одарила эту девушку. Ни одна из них не нашла повода расспросить о причинах расплывающихся кровоподтеков.
Когда позже Петер изложил руководству свое решение о том, что фирму в многомиллионной сделке на другом конце света будет представлять практически неопытная стажерка, никто не выказал восторга.
Магда Баккер сомневалась, что «девчонка» сумеет придерживаться намеченного плана, а Томас Клейн позволил себе назвать Петера сумасшедшим и в том же духе, вполне предсказуемо, выдвинул кандидатуру Маттейса Бергфельда как более подходящую для этой задачи.
После собрания Томас Клейн отступил к дальней стене кабинета с угрюмым взглядом. — Не думаю, что Бенджамин Холден обрадуется, если ему расскажут, как ты доверяешь будущее «СофтГоу» неопытной девчонке. Как ты вообще представляешь себе, что двадцатисемилетняя соплячка будет вести переговоры о поглощении компании стоимостью в десятки миллионов с капризным владельцем фабрики, который старше ее в два раза? С чего ты взял, что мусульманин с Явы вообще станет разговаривать с женщиной? Если хочешь знать мое мнение, с Никки Ландсаат во главе у нас нет ни единого шанса, ничего не выйдет. Он выставит ее за дверь задолго до того, как она успеет выдать все свои глупости!
Последнее слово эхом отозвалось в кабинете, прозвучав как личное оскорбление, но Петер спокойно выдержал его неодобрительный взгляд. — Маде Кабибарта — индуист, Томас. Балийский индуист, а это меняет дело. У балийских мужчин нет трудностей с ведением деловых переговоров с женщинами.
— Ой, да ладно тебе, Петер, что за ерунда? Ты понизил Маттейса за то, что он был дотошен и осторожен, какими нам и надлежит быть, и я считаю это решение сомнительным. А теперь ты закрываешь глаза на все то, чему нас учил, и надеешься, что время чудес еще не прошло. По-моему, такое отношение губительно для компании.
— Чушь! — Он твердо посмотрел на Томаса Клейна. — Не забывай, что твой обожаемый ассистент едва не выбросил в помойку одиннадцать с половиной миллионов гульденов.
Крупный мужчина в ответ лишь покачал головой. Разумеется, его было не пронять.
— То дело мы спасли, а теперь играю я, а не Маттейс. Так честнее, не согласен?
Томас Клейн прищурился: — Я узнаю этот блеск в твоих глазах, Петер, и знай, что мне он совсем не нравится.
— Что ты имеешь в виду?
— Точно так же ты выглядел, когда вернулся из Штатов с Келли на буксире.
— Вот как? — Петер почувствовал, что этот удар попал точно в цель. — На что ты намекаешь?
Клейн редко раскрывал карты. Сейчас его лицо покраснело. Не от скрытого раздражения и не от вспыхнувшей настороженности — оно просто стало красным.
Петер постоял мгновение, обдумывая вопрос. — Ты намекаешь, Томас, что у меня здесь двойной интерес и я положил глаз на Никки Ландсаат? — спросил он.
— Среди руководства ходят слухи. Роб Слоотс напомнил всем нам, что в прошлом году обанкротился гигантский «Бэрингс Банк» только потому, что наивные боссы отправили зеленого юнца в Индонезию и Сингапур вести их дела.
— Роб Слоотс утверждает, что я наивен?
Он пожал плечами: — Ван дер Хаут посмеялся над некоторым сходством имен.
— Что ты имеешь в виду?
— Придурка, который пустил «Бэрингс Банк» ко дну, звали Ник Лисон. Ник Л. и Никки Л. — немного пугающе, не так ли?
— Гораздо более пугающе то, что мои сотрудники пускаются в мистические сравнения вместо того, чтобы поддержать молодого коллегу.
— Ой, забудь. — Клейн повернулся к стене. — Послушай, Петер, может, все-таки вернешь Маттейса в руководство? Он отлично помогает разгрузить дела.
— Нет, Томас, не верну.
Он задумчиво кивнул: — А Хелен знает, что ваши отношения подходят к концу?
Петер сделал пару шагов к Клейну: — Закрой тему!
— Ладно. — Его тон стал тише, но губы все еще выражали крайнюю провокацию. — Но разве это не правда, что Хелен тоже скоро окажется выброшенной за борт?
— Тоже?.. Послушай, что за каша у тебя в голове?
— Послушай, Петер, у нас проблемы. У нас серьезное дело, так? Кое-какие американцы рассчитывают озолотиться на том, что ты в свое время не уберег собственную жену — именно так они на это смотрят. И сейчас ты снова что-то затеваешь, я это отчетливо чувствую. — Он позволил себе усмехнуться. — Но момент, поверь мне, не самый подходящий. Не лучше ли тебе остыть?
Клейн медленно вздохнул, его глаза стали бульдожьими. Коротко подстриженная, аккуратная седеющая щетина придавала лицу выражение несокрушимой решимости и авторитетности.
На мгновение Петер опешил. Если Томас Клейн и вправду был на содержании у «Лоусон и Миннивер», то свою игру он вел чертовски искусно. — Сделай одолжение, не вали все в одну кучу, Томас, ладно? Мне не в чем винить себя касательно гибели Келли, заруби себе это на носу. И в любом случае, ты не получишь Маттейса обратно в руководство, как бы тебе этого ни хотелось. Что же касается Никки Ландсаат, то она выполняет поручение всей компании, а потому имеет право на полную поддержку и доверие каждого сотрудника. — Он положил руку на плечо Клейна, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки, какая прохладная у того кожа. — А мои отношения с Хелен тебя не касаются.
В доме в Харлеме по-прежнему пахло Хелен. Диванные подушки все еще сохраняли ее форму.
Он открыл пару окон, чтобы хорошенько проветрить комнаты, ослабил галстук и вышел из гостиной.
Яркий свет заливал квартиру Мари тен Хаген, мягко ложась на стены. Она сидела наготове в своем углу — вероятно, уже не первый час — и явно постаралась привести себя в порядок. Ее глаза были подведены карандашом, отчего они казались яркими на бледном лице, шкатулка с украшениями стояла открытой. Пузырьки с таблетками на время убрали с глаз долой.
— Иди сюда, Петер! — Ее протянутая рука на секунду зависла в воздухе, а затем задрожала и опустилась, лишенная последних сил. Петер взял ее за руку, пытаясь избежать ответной нежности.
— Сегодня я отправил сотрудника в Джакарту, Мари.
Она вздрогнула с легким опозданием, едва заметно. — О, Сукарно-Хатта! — воскликнула она.
— Да.
Она тихо рассмеялась. — Аэропорт в Джакарте! Сукарно-Хатта. Ты можешь уловить его запах?
Петер кивнул. Она ни разу в жизни не видела этот аэропорт, но Индонезию знала лучше многих.
Какое-то время он позволял ей говорить. О себе. О прежних временах. О временах Мари тен Хаген. О поре, когда у нее были упругие руки, а мужчины вставали при ее появлении и не смели встретиться с ней взглядом. О одиноких ночах на верандах в компании ящериц и гекконов, пока по великой реке Махакам плыли бревна. О стремлении чего-то достичь и добиться успеха. О той долгой, неизведанной, призрачной жизни, которая ждала впереди, но так никогда и не наступила.
Петер слышал все это уже много раз.
Он безучастно смотрел перед собой, видя вместо нее долговязую молодую женщину с высокими скулами. И пока он боролся с образом Никки Ландсаат, затерянной в суматохе аэропорта Сукарно-Хатта, голос Мари отступил на задний план.
Последнее, что сказала Никки перед тем, как секретарь отдела маркетинга вручила ей талоны на такси и выпроводила за дверь, было то, что она рада отсутствию у себя суеверий, ведь Ява по случайности оказалась тринадцатым по величине островом в мире.
Над этой репликой никто не посмел посмеяться, но сейчас Петер де Бур позволил себе слегка улыбнуться. Откуда, черт возьми, она это знала? Что в ней было такого особенного? И почему он то и дело ловил себя на мыслях о ней?
Он покачал головой.
Наверное, ему все же следовало полететь вместе с ней на другой конец света, чтобы заняться обувными фабриками. На этот остров с несчастливым порядковым номером.
В ту самую секунду, когда внимание Петера окончательно притупилось, Мари замолчала на полуслове. Он знал, что сейчас начнется. Истерика, злобные обвинения, невыполнимые требования. Она замахнулась на него, плюнула и принялась осыпать проклятиями. Обычно все это приводило к одному и тому же результату: она оставалась в комнате в полном одиночестве, мучимая запоздалым раскаянием, с тающим на глазах будущим, на которое уже не оставалось надежд. Петер давно это понял. Положение дел никогда не изменится.
Тем временем стемнело, шторы, выходящие на Соборную площадь, задернули. Он откинулся на спинку кресла и оглядел комнату.
Постепенно пребывание в ней теряло всякий смысл.
Он огляделся вокруг.
Сначала он стер все следы своего отца, и это заняло много времени. Тяжелые воспоминания. Доказательства мужественности патриарха. Ружья, ножи и хлысты, способные остановить водяного буйвола. Символы власти и всезнайства.
Постепенная переоценка ценностей. Избавление от старого хлама. Дорогие ковры, мебель из темного дерева, курительные трубки — все пошло на выброс.
После этого наступили годы после смерти Келли, когда ему пришлось очистить стены от алюминиевых рамок и псевдоинвестиционных картин, а полки — от пустой литературы, которую он даже не решился отдать на благотворительные базары местного молодежного центра.
Несколько часов назад ему пришлось открыть окна, чтобы проветрить помещение и выветрить запах Хелен. Теперь оставалось лишь, чтобы стены поглотили его собственное сознание. Он вздрогнул от звонка в дверь, и снова вздрогнул, увидев силуэт в проеме. Перед ним стоял его двоюродный брат Рин тен Хаген — человек, с которым он не виделся уже много лет.
Он приоткрыл дверь лишь на узкую щель.
Рин промолчал и как-то странно, неловко развел руки, будто уловив во взгляде Петера намек на примирение.
Но тон Петера вовсе не был дружелюбным. — Ты пришел навестить мать?
Его кузен снова развел руками, но на этот раз умоляюще.
— Ты можешь приходить сюда днем, Рин, меня в это время дома нет. — Петер отвел глаза и отпустил входную дверь, чтобы она захлопнулась, но Рин ухватился за ее край.
— Я пришел поговорить с тобой, Петер.
— Тогда ты пришел зря. Нам не о чем разговаривать.
— Тебе придется со мной поговорить. — Прихожая поглотила его шепот. Он выглядел жалко со своим лоснящимся лбом и покрасневшими глазами, казавшись еще более ничтожным, чем прежде.
— Говори, что тебе нужно, и уходи.
Напряжение в ссутулившейся фигуре заметно спало, но Петер не сдвинулся с места.
— У меня есть для тебя клиент, Петер.
— Скажи это моему секретарю! Офис открывается завтра в 8:15.
— Не для «Кристи»... Для тебя лично, Петер.
— Черт бы все это побрал! — Рин тен Хаген так пнул дверцу кухонного шкафа, что ручка с треском провернулась.
Вокруг него на полу и мебели в беспорядке валялись вещи и одежда. Все это лежало так последние пять дней, прошедших с тех пор, как последствия его мошенничества явили свое уродливое лицо.
В первые дни после встречи с Марком де Виресом он просто сидел, тупо уставившись в пустоту, и пытался взять себя в руки. Именно тогда, раздираемый сомнениями, стыдом и муками, он наконец решил бежать из страны — и тут, к своему глубочайшему разочарованию и ужасу, обнаружил, что все его банковские счета заблокированы, а припрятанные по углам квартиры пачки купюр бесследно исчезли.
Марк де Вирес и его люди сработали пугающе тщательно.
И тогда Рин сделал то, что они требовали. Он пошел к двоюродному брату и, как и следовало ожидать, был выставлен за дверь, а после этого блеклая, бесцветная особа, секретарша Петера, трижды отказала ему в приеме.
Отчаяние подтачивало его силы. До истечения срока оставалось всего два жалких дня, а гроши, которые подкинул ему де Вирес, подошли к концу. Фактически у него не осталось ничего, кроме еды в холодильнике — объедков, которые давно пора было выбросить.
Он вздохнул. Зачем сокрушаться о таких пустяках, как еда? Аппетита у него все равно не было. Его мучил понос, его рвало, а ночи тянулись бесконечно долго и мучительно. Постельное белье казалось тяжелым, как свинец.
Теперь следующая встреча с де Виресом зависела от промежуточных результатов, из-за чего он даже боялся думать о том, что будет дальше.
Рин огляделся по сторонам. Хотя де Вирес и осквернил его владения, ворвавшись сюда, это место все же оставалось его убежищем. Падающий под углом свет с улицы у канала проникал на все три этажа. Вытянутые комнаты со сверкающим до зеркального блеска полом, достаточно скользким, чтобы кататься в носках, чем он частенько не брезговал. Панели из вишневого дерева и мягкие ковры, на высоком ворсе которых еще ни одна женщина не протестовала против его ласк. Кухня, столь богато обставленная, что любая голландская хозяйка сгорала бы от нетерпения заглянуть в шкафы. В общем, идеальное жилье для молодого брокера, стремящегося вверх по карьерной лестнице.
Теперь все это осталось в прошлом, и Рин был раздавлен. Мысли о бегстве вспыхивали снова и снова, но каждый раз разбивались о суровую реальность. — Черт подери! — простонал он, приседая на корточки. — На что, черт возьми, мне жить?
Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.
Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.
Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.
Они забрали и его паспорт.
Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку — облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. — Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?
На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, — сказал тогда Петер. — Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».
Улыбка Рина застыла. — Смехотворно! — буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.
— Вот что ты мне дал, Петер, — прошептал он. — Это и ничего больше.
Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса[991], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.
Всю свою жизнь.
Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.
— Мари тен Хаген — моя мать, я пришел навестить ее! — огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.
— Не думаю, что господин де Бур захочет... — донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.
Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.
Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица — такой же тонкой и острой, как раньше, брови — восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.
Он прикусил верхнюю губу и зажмурился. Если и стоило избавить себя от этой обузы раз и навсегда, то именно сейчас. Нужно было просто собраться с духом и сделать все как надо.
Она проснулась прежде, чем он успел к ней прикоснуться, растерянно посмотрела на него, снова задремала на пару секунд и опять открыла глаза, уже с ясным пониманием того, что это он и что все происходит наяву. — Рин? — прошептала она, исказив лицо гримасой, которой он не узнал.
Она попыталась протянуть к нему руку. — Рин! — повторила она. Ее глаза были неописуемо прекрасны, так же прекрасен был и ее голос.
Он нерешительно взял ее руку. Прохладная и нежная, точно выпавшая роса, она коснулась кончиков его пальцев. Он позволил ей погладить свои щеки, слегка поцеловал ее ладонь, опустил ее на колени и отвел пряди волос от ее глаз. Кристально-голубых, как и всегда. Она нежно улыбнулась ему, и это мгновение казалось бесконечно влекущим, но затем она вновь оцепенела под безжалостным гнетом реальности.
Это был стеклянный купол крошечных размеров, на миг пленивший его своим радужным сиянием.
— О нет, Петер! — ахнула она. — Петер! О, Рин, тебе нельзя здесь находиться, уходи!
— Послушай, мама! Петера здесь нет. Он не знает, что я пришел. Ничего не случится.
Она снова тяжело вздохнула. — Йонк, экономка... это она тебя впустила? — Она нажала на маленькую кнопку на нижней стороне дубового стола, и где-то внизу дома раздался приглушенный звонок. Меньше чем через минуту за дверью отчетливо послышалось прерывистое дыхание человека, поднимающегося по лестнице.
— Все в порядке, госпожа Йонк. Этому молодому человеку можно здесь находиться, все хорошо. Это мой сын. — Она явно пыталась говорить властно, но Рин заметил, насколько она слаба и напугана.
Женщина осталась стоять в дверях, понимающе кивая и опираясь тяжелыми руками о косяк. — Я все равно не смогла дозвониться до господина де Бура.
Сквозь маску отсутствия на лице матери проступил глубокий ужас. — Вы звонили Петеру? — Это был не вопрос, а потрясенная констатация факта.
— Я дозвонилась только до его высокомерной секретарши. — Женщина отпустила дверную раму.
Затем, когда шаги экономки снова затихли в прихожей, мать указала на покрытый известковым налетом стакан с водой. Он подал его ей, и она принялась пить так жадно, что половина воды пролилась мимо рта.
— Я в беде, — начал он, не вдаваясь в подробности, и она долго слушала его мольбы, не отрывая от него взгляда. Когда он умолк, она отвернулась. — Я не могу помочь тебе, Рин. У меня нет такого влияния на Петера.
Этот отказ ранил его. Уже не первый раз в решающий момент голос матери становился бесцветным. Бесчисленное количество раз она оставляла его одного.
Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение от этого удара. Стал ходить по ее комнате. Толкнул туалетный столик так, что зазвенели флаконы с духами, наступил на ее туфли, смахнул рамку с фотографией с бюро. Пнул разлетевшиеся во все стороны осколки стекла. — Я твой сын! — закричал он. — Ты забыла об этом?
Она покачала головой.
— Почему же тогда здесь стоит фото Петера, а не мое? Снимок человека, который вышвырнул твоего собственного сына из твоего дома.
Тень набежала на ее лицо, и он присел перед ней на корточки. — Расскажи мне хотя бы, почему он так ненавидит меня, ты можешь?
Она закрыла глаза, и Рин отступил назад. Он считал секунды, пытаясь рассуждать здраво. Спазм сжал его внутренности так, что заболел живот, но терять ему было уже нечего.
Тогда он рванул на себя дверь и бросился вниз по лестнице.
Уборщица в долю секунды оценила его ярость и ожесточение и метнулась к телефону. Схватив трубку, она набрала номер, но затем, вероятно, вспомнив слова Мари тен Хаген, помедлила, положила трубку обратно и ограничилась тем, что с глубокой тревогой наблюдала, как он ворвался в библиотеку и принялся сбрасывать книги с полок.
Рин знал, где искать, но не знал, что именно.
С незапамятных времен семейные дневники, записи и альбомы с вырезками хранились на средней полке, но теперь там ничего не было. Он вытащил еще несколько книг и растерянно огляделся. Начиная от дальней стены и на две секции вперед, от пола до потолка, все было заставлено книгами о классической музыке и инструментах. Все было не так, как в былые времена.
Рин пронесся мимо уборщицы, которая ковыляла к шкафу, чтобы забрать свое пальто. Он ткнул в нее обвиняющим пальцем, но толку не было — она все равно поступала по-своему.
— Ноги моей здесь больше не будет, а как выйду — вызову полицию, — пронзительно крикнула женщина на ходу, похлопывая потертой сумкой по бедру.
Он продолжил поиски в библиотеке, а затем обыскал все комнаты на втором этаже. Перерыл коробки в подсобном помещении.
Дом был огромным и запутанным. Лишь немногие предметы мебели напоминали ему о жилище, которое он когда-то был вынужден покинуть, но сами комнаты он помнил превосходно. Каждую комнату и каждый угол.
Спустившись по служебной лестнице в подвал, он на минуту остановился, чтобы сориентироваться.
Помещения, прилегающие к спуску в подвал, больше не веяли сыростью, таинственностью и жутью; они были отремонтированы и практично обустроены стеллажами. Среди стопок коробок, снабженных ярлыками с описанием хранящейся в них женской одежды различных фасонов, виднелось несколько знакомых шкафов и стульев.
И наконец, там стоял темный застекленный шкаф, уныло прислонившийся к стене; на него опирались картонные тубусы, старые рулонные шторы и искривленные бильярдные кии, давно потерявшие форму.
Рин сжал губы. Вот же они! Стояли прямо там, в стеклянном шкафу. Все дневники и альбомы.
Он придвинул к шкафу стул и сел. Осторожно открыв дверцы, он провел пальцами по коленкоровым корешкам книг и вытащил первый том.
Мать Петера очень аккуратно вела свои альбомы. Каждая мелкая поездка была зафиксирована: наклеены трамвайные билеты, отмечено, кто в ней участвовал и какая стояла погода. Каждый ресторанный счет был бережно вклеен и сохранен рядом с картонными подставками под пиво, салфетками с фирменными знаками и открытками с видами европейских курортов. Аккуратный, живой почерк хранил историю ее жизни теперь, когда сама она уже ничего не помнила.
На снимках был запечатлен Яап де Бур с патронташем через плечо, смеющиеся дети, играющие в реке, и Петер в разном возрасте.
Это была хроника семьи эмигрантов, в конце концов вернувшейся на родину. Ничего необычного.
В самом низу шкафа он наконец нашел полуистлевший фотоальбом, который на протяжении всего детства перелистывал без конца в надежде отыскать хоть что-то, что помогло бы ему составить представление об отце. Он взял его под мышку и решил уйти, понимая, что битва проиграна. Ничего нового под солнцем. Ничего, что пролило бы свет на тайну.
И тут это случилось. Закрывая одну из дверец шкафа, он опустил взгляд и заметил довольно большой пожелтевший конверт, лежавший под альбомом.
Марка отклеилась, а от почтового штемпеля остался только год — 1959. С большим трудом он попытался разобрать почерк, но он не был ему знаком, а адрес отправителя исчез вместе оторванной заклеивающейся частью конверта .
Он вскрыл конверт, достал листок бумаги в линейку, развернул его и вынул лежавшую внутри фотографию.
Затаив дыхание, он уставился на мужчину на снимке — высокого парня в шортах-хаки чуть выше колен. Тот стоял, стройный и улыбающийся, скрестив руки на груди, на фоне небольших грузовых судов в мелководной гавани.
Рин смотрел на него с тяжелым предчувствием, не в силах сфокусировать взгляд. В висках бешено стучало. Тогда он принялся читать письмо.
«Любимая моя, — начиналось оно. Этот год принес много перемен и разочарований. Мое время здесь на исходе, и скоро мы снова будем вместе. Я возлагаю большие надежды на наше совместное будущее в Голландии, но сперва мне нужно спасить наши здешние активы. Избавиться от барж будет легко, а вот древесина сейчас не ценится.
Сукарно не желает, чтобы мы оставались в стране дольше, и сейчас я, кажется, единственный голландец в округе. Большинство моих деловых партнеров на Борнео — китайцы, но Сукарно теперь грозит высылкой и им; он творит все, что ему заблагорассудится. Ты, наверное, знаешь, что он распустил парламент, но ты вряд ли знаешь, что люди впервые начали открыто бунтовать против него[992].
В любой момент может вспыхнуть восстание. Молюсь, чтобы не оказаться в самом эпицентре, когда это случится.
Лесозаготовки сейчас идут плохо. Нас косят болезни, за последние два-три месяца многие умерли. Я не могу объяснить почему. Но здесь всегда так, ты же знаешь!
Милая Мари! Пожалуйста, попроси Яапа замолвить за меня словечко в тех кругах, в которых он теперь вращается на родине. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что меня ждет какая-то работа по возвращении.
Этой ночью гекконы кричат особенно громко.
Я смотрю на луну и забавляюсь мыслью, что у нее больше нет от нас секретов. Хоть за это стоит поблагодарить коммунистов — если не за другое, то за то, что сфотографировали ее обратную сторону.
Я еще подержу в руках свой маленький сувенир, прежде чем вложить его в этот конверт. Ты все поймешь, когда мы увидимся. Храни его у сердца, пока мы снова не соединимся. Я не знаю когда. Это может занять года два или три, а то и больше, но держись. Я держусь!
И Джалан, и Муксим передают привет. Они скучают по тебе каждый день и до сих пор не могут понять, почему ты решила нас покинуть.
Что ж, любимая, ты поступила правильно. И хотя эти два года тянулись мучительно медленно, меня греет мысль о том, что ты жива и ждешь меня.
Твой Виллем. Бату-Келау, Борнео»
Рин сложил письмо и принялся листать альбом — сначала задумчиво и грустно, потом все быстрее и быстрее. Он искал один конкретный снимок. Все фотографии были сделаны той же зимой. Нидерланды в снегу, пролетающие перед глазами черно-белые кадры полузамерзших каналов. Рин прекрасно понимал, к какому моменту семейной хроники относится эта страница.
И вот он — посреди страницы, вставленный в три пожелтевших уголка. О да, он знал этот снимок до малейших деталей. Сразу же узнал эти связанные вместе длинные, громоздкие коньки, перекинутые через плечи Яапа де Бура.
Он впился глазами в фотографию, напрягая все свои чувства.
Рядом с Яапом де Буром стояли две женщины, а чуть позади — белозубый подросток лет тринадцати-четырнадцати в шерстяной куртке. На руках у Яапа де Бура восседал маленький мальчик с большими улыбающимися глазами. У него были веселые черты лица и озорные, изогнутые брови.
Рин покачал головой и перевернул карточку. «Мари, я, Яап, Петер и Рин. Коньки нам не пригодились». Так написала мать Петера на обороте, указав дату и место.
Эймейден, 24 января 1960 года.
Как обычно, почерк его тетки был безупречным и аккуратным.
Инвалидное кресло Мари было повернуто наполовину, так что она сидела почти спиной к нему, когда Рин опустился рядом. Свет падал прямо ей в лицо, высвечивая профиль.
— Если эта карга Йонк не бросала слов на ветер, у нас мало времени до приезда полиции, — прошептала она.
Он закурил сигарету и щелчком отправил спичку за окно. — Петер вышвырнул меня, когда мне исполнилось восемнадцать, хотя я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Почему ты позволила ему так поступить?
Худые руки безжизненно лежали на подлокотниках. Она промолчала.
— Ведь это он всем заправлял, верно, мама?
Свет мягко играл на ее лице, когда он положил альбом ей на колени. Она коснулась его и прижала кончик пальца к фотографии своего веселого сына на руках у Яапа де Бура. Затем долго смотрела в пол.
— Настал момент рассказать мне все, понимаешь, мам? Прямо сейчас, пока я сам не выложил все карты. Это твой последний шанс. Говори!
Потертый желтоватый конверт перешел в ее руки. Некоторое время она держала письмо на коленях, словно не собираясь читать его, но вдруг сдалась — будто песчаная насыпь под напором прилива. Дрожь пробежала от ее запястий по всему телу. — О Господи... Где ты нашел это письмо, Рин? — прошептала она.
Он посмотрел на нее непримиримо: — Скажи правду, мама! Тебе ее больше не скрыть. Я ведь и так все знаю. Может, ты объяснишь мне, как отец в 1959 году мог писать, что вы не виделись два года, если я родился в Харлеме в 1958-м и сижу на руках на этом чертовом фото из Эймейдена от 24 января 1960 года?! Посмотри сама! Разве снимок врет? Или дата неверная? Или мое свидетельство о рождении поддельное?
Она не ответила, и это было красноречивее любых слов.
— Как тогда моим отцом может быть Виллем тен Хаген? Объясни мне! — Рин поднялся на ноги. — Почему Петер выгнал меня? Из-за этого? — Он ткнул пальцем в снимок, чувствуя, как внутри застыл крик, рвавшийся наружу тысячи дней и ночей. — Скажи мне наконец, мама, пожалуйста!
Мари тен Хаген долго смотрела на него.
Спокойствие пришло к ней не сразу. В первые минуты разговора ее голос так дрожал, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово, но по мере того, как она сбрасывала с себя бремя лжи и многолетнего молчания, речь ее становилась тверже и отчетливее.
Правда оказалась сокрушительной.
Рин давно чувствовал себя одиноким, но теперь это перестало быть просто ощущением. Он действительно остался один.
Был он — и были все остальные.
Сестры были единственными в семье, кто выжил под японскими бомбежками. С этого все и началось.
Мари была на восемь лет младше старшей сестры Кристины, но, несмотря на свои девять лет, отличалась куда большей зрелостью. Именно она расщепляла бамбуковые стебли во время интернирования в концентрационном лагере на Суматре, чтобы они могли есть скудную, кишащую насекомыми пищу с какого-то подобия тарелок и хоть как-то соблюдать приличие. Именно она умела обвести вокруг пальца японских охранников, облегчая повседневные тяготы, и именно она первой заметила Яапа де Бура в толпе измученных, грязных новоприбывших.
До конца войны оставалось всего пара месяцев, Яапу де Буру тогда было около сорока трех лет, но, несмотря на колоссальную разницу в возрасте, с самой первой минуты между ним и Мари возникла необъяснимая, редкая духовная связь.
Поэтому Мари пришла в ярость, когда несколько лет спустя Яап решил жениться на Кристине, которая больше подходила для брака по возрастающей. В самом буквальном смысле слова она раз за разом билась лбом о стену, окружавшую их бунгало, пока не упала без чувств.
Уже в следующем году Яап и Кристина обосновались в индонезийской части Борнео, ставшей позже Калимантаном, и, разумеется, им пришлось взять с собой Мари в качестве обременительного, шумного и навязчивого компаньона. Никто не умел устраивать такие многодневные сцены дикой ревности, как она, и лишь с рождением Петера ее пыл немного угас.
Когда она подросла, то завела мужа исключительно ради того, чтобы досадить Яапу де Буру, и хорошенький, простодушный Виллем тен Хаген стал легкой добычей. Здоровый голландский детина, еще почти мальчишка, хотя ростом под два метра.
Вскоре она провела этого добродушного, переросшего ребенка через всю деревню, чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, а затем, крепко ухватив за светлые волосы, уложила в постель. Она ласкала его так напористо, что он потерял голову и оказался полностью во власти ее чар как раз в тот момент, когда в дверь ворвался Яап де Бур.
Эти двое мужчин не имели ничего общего. Подобно схватке зверей разных видов, их противостояние оказалось недолгим. Окровавленный и влюбленный Виллем тен Хаген, сидя на краю постели, уверял, что его намерения чисты, а Яап де Бур исходил скрытой ревностью, которая впоследствии вылилась в жестокое обращение с работавшими на него лесорубами. Со временем он отдалился от жены и ни в чем не повинного маленького сына.
Виллем тен Хаген сдержал слово и женился на Мари, и в день ее восемнадцатилетия Яапу пришлось отпустить ее к этому длинноногому светловолосому парню.
К тому времени ненависть стала неотъемлемой частью повседневной жизни Яапа.
Позже, сырым ноябрьским днем 1956 года, примерно за два года до рождения Рина, ниже по течению реки нашли тела трех обезглавленных лесорубов, и хотя было очевидно, что Яап де Бур не имеет к этому никакого отношения, власти задержали его для многодневных допросов.
Многие бесследно исчезали в подобных ситуациях, но Яап де Бур прекрасно знал, кому давать взятки, а кому нет.
Когда он наконец вышел на свободу, то твердо решил не давать им второго шанса.
Семья узнала о его решении в ту ночь, когда по лесу разнеслись человеческие крики. Времени оставалось мало, и каждому предложили сделать выбор — бежать ли вместе с ним. Он все устроил, финансовые вопросы уже были решены. Он заверил их, что новая жизнь в Нидерландах обещает быть сытой и благополучной.
Виллем тен Хаген был единственным, кто возражал, но на его мнение никто не обратил внимания. Если он хотел жить надеждами на то, что власти вернут ему конфискованные земли, это были исключительно его проблемы.
Мари же ни секунды не сомневалась. Она собрала вещи за пару часов, и человек, чью фамилию впоследствии суждено было носить Рину, больше никогда не видел свою жену. Она повернулась к нему спиной и ушла, оставив даже скромные подарки, которые он дарил ей за эти годы.
Позже до них изредка доходили известия о бесполезной борьбе Виллема тен Хагена за свои права. Он боролся девять лет, прежде чем сдался. Но только это письмо, найденное Рином, было написано его собственной рукой.
Рин дрожал от отвращения, когда мать закончила свой рассказ.
— Яап де Бур, это чудовище!.. Значит, в конце концов ты заполучила его?
Она кивнула.
— И ты никогда не говорила мне, что он мой отец! — Он высунулся из мансардного окна, жадно глотая воздух, пока осенние испарения тяжело поднимались вверх, а пестрые крыши Харлема пеклись на палящем солнцепеке. Он пытался совладать с собой. — Получается, Петер — мой сводный брат! Мой брат, который лишил меня всего, что принадлежало мне по праву, да еще и вышвырнул меня из дома моего же отца!
Он постоял немного, пока пульс не пришел в норму. История продолжалась. Старуха позади него была просто старухой. Ему было плевать на них всех. Теперь главным было заставить мать говорить, пока не откроется абсолютно все.
Внезапно стало намного проще — бесконечно проще подчиниться требованиям Марка де Виреса.
Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.
С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она — потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.
Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.
Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.
Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке — там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.
Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.
Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.
Черная мусульманская шапочка-пеци[993] — первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний[994], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.
— Селамат датанг! (Добро пожаловать!) — Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.
Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.
Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.
Уже через пять минут пути все формальности приветствия закончились. Мужчина представился Хасаном Анасом, управляющим фабрики Маде Кабибарты. Он не стал расспрашивать ни о долгой дороге, ни об усталости со сменой часовых поясов, а лишь сообщил, что его босс выделил на эту встречу весь день, и это сейчас важнее всего.
По мере движения по шумным проспектам толпа становилась все гуще, а затем улицы сузились, переходя в джакартские кампонги — раскинувшиеся бесконечным лабиринтом городские кварталы-деревни под красными черепичными крышами, у которых не было ни начала, ни конца. Города внутри городов.
Чем глубже они проникали в эти районы, тем отчаяннее вели себя мотоциклисты на ревущих байках. Наездники в красных бейсболках и сидящие позади них женщины с развевающимися подолами юбок. Повсюду хрупкие узкобедрые женщины с огромными плетеными корзинами на головах. Бамбуковые заросли на окраинах. Обилие зрительных образов будило воспоминания о чужой памяти. Силуэт матери Никки накладывался на контуры прохожих, сливаясь с ними. Образ маленькой женщины из лесов Серама, которая рисовала тилаку у себя на лбу и босиком пробивала себе путь с места на место. Здесь она когда-то была.
Никки вздохнула так глубоко, что глаза водителя забегали в зеркале заднего вида. Именно в этом городе ее мать когда-то встретила человека, который отнимет у нее жизнь. Целую вечность назад.
— В этом городе есть кварталы красных фонарей? — вдруг спросила она.
Хасан Анас покорно отвел взгляд от мелькающей панорамы за боковым стеклом, будто ожидал подобного вопроса. Водитель поправил зеркало заднего вида, и всю оставшуюся дорогу его взгляд — весьма опрометчиво — чаще задерживался на ней, нежели на угрожающем потоке грузовиков и перегруженных мопедов.
— Их здесь много, а что? — спросил Хасан Анас, изучая ее взглядом.
— Я просто хотела бы как-нибудь взглянуть на один из них.
— Большинство знает Крамат-Тунггак. Это чуть дальше на север, — безучастно проговорил он и отвернулся.
«Чуть дальше на север, мамочка, — подумала Никки. — Там ты могла бы закончить свои дни».
Владелец обувной фабрики Маде Кабибарта оказался довольно тучным мужчиной, едва достававшим ей до плеча. Он был по меньшей мере столь же уродлив, как и на фотографии, которую Никки видела накануне, однако, вопреки своей непривлекательной внешности, держался приветливо, улыбался и ничем не выказал удивления по поводу возраста и происхождения Никки. Без лишних церемоний он повел ее в сияющий белизной производственный цех, где тянулись десять ровных рядов швей, склонившихся над стрекочущими машинками, с которыми они управлялись с невероятной виртуозностью и молниеносной быстротой. Картину дополнял не то чтобы неприятный, но довольно тяжелый запах озона и свежевыделанной кожи.
Никто не поднимал глаз, пока маленькая делегация осматривала производство. Было очевидно, что Маде Кабибарта прекрасно сознает ценность своей фабрики, а стоявший рядом Хасан Анас столь же хорошо знает, как ею управлять. Никки мысленно пробежалась по тому, о чем договаривалась с Петером де Буром, и приветливо кивала рабочим, которые почти не замечали ее присутствия.
Из бокового здания с большими матовыми стеклами прямо к ним направилась небольшая группа людей. Это были мусульмане в черных пеци, точь-в-точь как у Хасана Анаса. Самый крупный из них со всей серьезностью и почтением протянул Анасу деталь обуви, похожую на заготовку верха.
Рабочие столпились кругом, следя за испытующим взглядом худощавого управляющего. Тот принялся тянуть и рвать кожаную деталь во все стороны, а затем положил ее на раскрытую ладонь. Форма осталась совершенно невредимой. Рабочие были близки к тому, чтобы улыбнуться, но сдержались. Хасан повернулся к Никки, и его темно-карие, полные торжества глаза уставились на нее сквозь узкие щелки век.
О да! Он прекрасно знал себе цену.
В целом обувная фабрика и ее работа на окраине Джакарты разительно отличались от того, как Никки все это себе представляла.
Переговоры не начинались до тех пор, пока Хасан Анас не совершил свою вторую послеполуденную молитву за невзрачными стеклами своего так называемого кабинета, расположенного на платформе над цехом.
Все это время Маде Кабибарта оставил ее одну наедине с усталостью после перелета под люминесцентными лампами в спартанском конференц-зале. Будучи индуистом, он, по-видимому, нашел себе другие занятия, помимо молитвы и гостеприимства. Во всяком случае, он ничуть не извинился за то, что заставил ее ждать, когда они с Анасом наконец вошли; однако и он, и его помощник слушали ее изложение внимательно, хоть и пассивно.
Чай в стаканах остывал. Смутное, но почти нереальное чувство собственной значимости шевельнулось в груди Никки, заставив сжаться сердце, но это волнение было мимолетным и быстро прошло.
Когда наконец дело дошло до сути переговоров, Кабибарта лишь насмешливо фыркнул: — С какой стати мне продавать свое предприятие на таких условиях и по такой цене? — Его английский был безупречен, выдавая выпускника одной из престижных школ под Лондоном. Он поправил рубашку из батика, которая так и норовила задраться на его круглом животе. — Что бы там ни пытались внушить нам в «СофтГоу», я могу добиться от партнеров в «Каказ» предложения вдвое большего! — Он поднял вверх указательный палец. — Это если я вообще захочу продавать.
— Вдвое большего? — Она покачала головой. — Все знают, что вы этого не сделаете.
Маде Кабибарта посмотрел на нее неодобрительно, но со скрытым вниманием: — Вот как? Вы так думаете? И почему же? — Он сцепил пальцы на своем упрямом животе. — «Каказ» ведь не сможет обойтись без нашей продукции, когда прекратится их сотрудничество с португальцами. Это тоже всем прекрасно известно.
Никки заглянула в свою папку и на секунду задержала взгляд на коричневом свертке, занимавшем почти все среднее отделение. Затем она запустила руку в передний карман и достала свой главный козырь: — Узнаете это?
Хасан Анас потянулся и взял ботинок. Он покрутил его в руках, взвесил на ладони, надавил на каблук, понюхал, согнул подошву и потер носок пальцем.
— Да, это наш ботинок из весенней коллекции, — с безучастным видом сказал он, возвращая его Никки.
— Неверно! — Она выдержала паузу. — Этот ботинок сшит на одной из фабрик «СофтГоу» в Польше. — Сердце ее бешено колотилось, когда она протягивала его. Это был ключевой момент. Было жизненно важно, чтобы они ей поверили. Поверили, что это не их обувь.
Хотя это была именно она.
Маде Кабибарта подался вперед, отчего его бамбуковый стул угрожающе затрещал. Он взглянул на ботинок, без спросу забрал его у Никки и передал своему управляющему, который снова повторил все те же действия.
— Да, вы взвешиваете его на руке. — Никки забрала ботинок обратно. Люди из «Кристи» проделали свою работу безупречно: Хасан Анас не заметил, что каблук был вскрыт, полым внутри и заполнен сжатым газом. — Дело в весе, верно? В остальном разницы нет вообще. Каких-то пара сотен граммов, вот и все. Но разница есть, согласитесь. Этот ботинок легче вашего.
Маде Кабибарта с беспокойством взглянул на Хасана Анаса, который пытался скрыть растерянность за суровым выражением лица. Никки почти сочувствовала ему.
— И эту разницу чувствуют усталые ноги, не говоря уже о голове на другом конце тела, которая управляет кошельком. Голова запомнит это ощущение, когда в следующий раз придет время покупать обувь.
— Я могу упечь Бенджамина Холдена за решетку за плагиат моей продукции! — прошипел Кабибарта, но его прервала женщина, которая бесшумно, точно тень, вошла в комнату с уставленным подносом в руках. От него исходил тонкий аромат благовоний. Женщина спокойно наклонилась, выбрала из груды плетеных лоточков небольшую корзиночку из банановых листьев и поставила это подношение духам предков прямо на пол посреди комнаты. Цветы в ней были свежими, а венцом этого подношения служила маленькая горка риса.
Женщину не представили, но это, без сомнения, была жена Кабибарты. Она была одета со вкусом и выглядела ровесницей своего мужа. Никки наблюдала за ее плавными движениями и на мгновение почувствовала к ней жалость. Та наверняка не подозревала, как эта встреча может перевернуть ее жизнь. Что в этот самый момент ее готовятся заменить длинноногой королевой красоты.
Никки посмотрела на Хасана Анаса: — Ботинок, который вы держите, — это всего лишь прототип, созданный исключительно для демонстрации на этой встрече. Мистеру Холдену и в голову не пришло бы копировать ваши идеи и модели. — Она заметила, как на лбу Хасана Анаса прорезались и обозначились глубокие морщины.
— Но разве другие изделия «СофтГоу» не столь же легкие? — безжалостно продолжала она. — Отлично скроенная обувь из лучших материалов, сверхлегкая и прочная, создающая ощущение, будто на вас беговые кроссовки, хотя это добротные кожаные туфли высшего качества. — Она достала из переднего отделения папки один-единственный лист бумаги и протянула его Маде Кабибарте. — Взгляните! — Она указала на цифры. — Вы утверждаете, будто «Каказ» предлагает вдвое больше нас, но посмотрите сюда. Вот как выглядит финансовое положение «Каказ» сегодня, и это совсем другая реальность. — Она выждала паузу, пока женщина не вышла из комнаты. — Вот цена, которую вы реально можете получить от «Каказ», причем заметьте: только в рассрочку и при условии, что «Каказ» сумеет убедить банк в надежности своего прогноза на полугодие. Вы ведь понимаете, Маде Кабибарта, что последнее будет практически невозможно, когда наш клиент, «СофтГоу», через несколько недель представит свою новую сверхлегкую обувь? Ни один из конкурентов «СофтГоу» не сможет удержать свои позиции на рынке после того, как этот новый концепт и дизайн поступят в продажу.
Она взяла другой лист: — А вот наше предложение. Наличными и без лишних условий. Конечно, не такое заоблачное, как то, чего вы ждете от «Каказ», но все же.
Он взял бумагу и быстро пробежал глазами. Никак не прокомментировал, просто швырнул обратно на стол. Это был плохой знак. Видимо, угроза с легкой обувью не произвела на него должного впечатления.
Некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга. «Он хочет больше», — подумала она. Так они и сидели, пока наконец она не достала из сумки листок бумаги, быстро набросала на нем несколько строк и не протянула ему.
— Мы можем внести этот пункт, если вы подпишете с нами соглашение, мистер Кабибарта, — сказала она с бьющимся сердцем. — Это обеспечит вам весьма заметные личные выгоды. — Она прикусила щеку изнутри.
Тучный мужчина дважды перечитал написанные от руки строки, отхлебнул остывшего чая и облизнул губы кончиком языка.
Никки заметила блеск в глазах Кабибарты, почувствовав, что он готов счесть это за оскорбление. Она ощутила, как наружу прорывается беспокойство Хасана Анаса.
— Могу я подробнее объяснить этот пункт, мистер Кабибарта?
Он лишь слегка приподнял брови. Его веки по-прежнему прикрывали зрачки, не выказывая ни малейшего одобрения. Она промолчала, и еще минут пять тишину нарушал лишь мерный гул кондиционера под потолком. Никки почувствовала, как в ней разливается горькое осознание проигрыша.
Закончив размышлять, он без единого слова поднялся, пожал ей руку, прищурил один глаз в едва заметной улыбке и вышел из комнаты.
Это был последний раз, когда Никки видела Маде Кабибарту.
Хасан Анас никак не комментировал дневные события по дороге к ее отелю.
— Что мне отправить по факсу на родину? — осторожно спросила она.
— Подожди и увидишь, — ответил он. — Джам Гаррат!
Никки почувствовала легкое трепетание крыльев бабочки в груди и крепко прижала к себе папку. «Джам Гаррат!» — щекотали слух эти слова. «Джам Гаррат!» Они словно витали повсюду вокруг нее. Это читалось в лицах женщин, сидевших на асфальте у корзин со спелыми диковинными плодами, которые сливались с хаосом громоздящихся позади зданий. «Джам Гаррат» — вот те самые слова. Никки все еще помнила прикосновение рук матери. Как нежно они гладили ее в тот единственный раз в жизни, когда ее утешали. В тот единственный раз много лет назад, когда Никки позволила себе расплакаться от несправедливости мира и отцовских побоев. «Джам Гаррат, детка! — утешала ее мать. — Джам Гаррат! Время — как резинка. Иногда оно тянется бесконечно, а иногда сжимается до мига. Оглянись вокруг, и, быть может, эта резинка сожмется. А потом обязательно растянется снова».
«Джам Гаррат!» Воистину, время изменчиво. Короткое или длинное, какое угодно судьбе. Ей следовало подождать с отправкой факсов.
Рукопожатие Хасана Анаса было легким как перышко. Он поспешно оставил ее у отеля под тысячеголосое эхо резких, дребезжащих призывов, несущихся из динамиков на минаретах.
В номере она выглянула из окна, поддавшись на миг очарованию звуков тропического вечера. Внизу нескончаемым потоком с ревом неслись мотоциклы, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов; деловые люди выходили из залитых неоном зданий с развевающимися занавесками и молча ели из глиняных мисок в неверном свете керосиновых ламп у лотков уличных торговцев едой.
Небо южного полушария над ней казалось темным и чужим. Тусклые звезды складывались в созвездия с неразличимыми очертаниями. Это было небо ее прошлого. Высокое, гордое и вечное, как само время. И вот одна из дочерей бабочки, на данный момент последняя, вернулась домой.
Позади нее мигнула лампа. Геккон пробежал по стене и юркнул за крепление светильника. Следом скользнула еще одна тень. Никки вдруг показалось, что папка у ее ног завибрировала. Она подняла ее и прижала к себе. Ее содержимое излучало тепло. На облупившихся стенах напротив нее проступил силуэт печального лица. Высокие скулы растаяли, уступая место новым очертаниям.
Она глубоко вдохнула теплый воздух, закрыла глаза и мысленно дорисовала лицо. Предалась воспоминаниям о человеке, который отправил ее сюда. Приняла томление плоти и проклятие влюбленности. Затем склонила голову набок у окна и предоставила миру шуметь дальше.
На следующий день она проснулась в той же позе. Затекшая шея ныла, а улицы внизу уже вовсю бурлили и грохотали жизнью.
Было почти двенадцать часов.
Хасан Анас терпеливо ждал ее у входа добрых двадцать минут, пока она наспех поглощала рис с яичницей, а затем расплачивалась на стойке регистрации.
— Хорошо спали? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Во сколько ваш рейс? «КЛМ»?
— Нет, «Бритиш Эйрвейз». В 19:15. Рейс BA 034. А затем «КЛМ» из Куала-Лумпура. Рейс KL 880, в 06:00 по амстердамскому времени. — Никки оборвала себя. Сегодня машина была другой — явно не той, на которой возят будущих деловых партнеров. Наверное, личный автомобиль Хасана Анаса. Он убрал сумку с переднего сиденья и швырнул ее назад, где обивка давно знавала лучшие времена.
— Через Куала-Лумпур, значит, — проворчал Анас, перестав барабанить пальцами по рулю прямо перед тем, как молчание стало тягостным. — Бывали там раньше?
— Я вообще нигде не бывала до этой поездки. — Никки заставила себя улыбнуться. — Скажите, как продвигаются наши дела?
Он посмотрел на нее усталыми глазами, которые казались темными провалами на желто-коричневом лице. — Вон как, нигде не бывали. Что ж, теперь у нас есть остаток дня. Могу сказать вам, что Маде Кабибарта не отверг ваше предложение окончательно. Во всяком случае, он уполномочил меня задать вам ряд вопросов.
— Я сделаю все возможное, чтобы на них ответить.
— А пока мистер Кабибарта просил меня позаботиться о том, чтобы вы оценили его гостеприимство. — Он вдруг взглянул на нее. — Полагаю, вам было бы интересно, если бы я показал вам город. Заодно и поговорим по дороге.
Никки не сразу до конца осознала происходящее. Словно кадры киноленты, мимо неслись грязные витрины лавок, переулки и толпы людей, а деловые вопросы Хасана Анаса сыпались на нее, словно бесшумный дождь из пепла.
В этой суматохе голова Никки шла кругом. Слишком много важных вопросов, слишком запутанные варианты ответов, слишком ошеломляющие виды вокруг.
Анас припарковал машину у обочины, и к ним тут же подскочил человек из вереницы припаркованного транспорта, получив в руку купюру в тысячу рупий. Он не произнес ни слова. Теперь его задачей было охранять машину, пока они пешком ходили по узким улочкам.
— Вы хотели увидеть Крамат-Тунггак? — Уголки губ Хасана Анаса опустились. — Вот мы и на месте.
Никки подняла свою папку с пыльного коврика за водительским сиденьем и вгляделась в лабиринт улочек.
— Все выглядит очень новым, — заметила она.
— И?
— А нет чего-то подобного, но сохранившегося еще со времен войны?
Хасан Анас не подал виду, но его это явно задело.
Он молча сделал жест следовать за ним и долго не оборачивался.
Этот район словно вырастал из самой земли, будучи ее неотъемлемой частью. Дома перетекали один в другой, а навесы крыш нависали над узкими проходами, сходясь почти посередине. Здесь не было ни указателей, ни номеров домов. Сплошной дымный хаос.
— Джанган лари! (Не бегайте здесь!) — бросил он, шагая чуть впереди. — Идите спокойно, так будет лучше всего.
Повсюду копошилась детвора. Стайка ребят бежала за ними следом, потом скрылась за жестяными лачугами, внезапно выросла прямо перед ними и снова растаяла. Никки пыталась следить за ними глазами. Она оглянулась назад, но уже не могла узнать места, которые только что прошла.
— Как тут вообще ориентируются? — спросила она, разглядывая серые покосившиеся халупы.
Хасан Анас пожал плечами: — Кому надо, те находят дорогу.
— Я читала, что во время войны у японцев были огромные трудности с ориентированием в городах на Яве, это правда?
— Раз читали, значит правда.
Хасан Анас указал на нишу в стене, где на битой плитке шатался одиозный столик. Судя по всему, он собирался угостить ее здесь.
Никки выбрала напиток по выгоревшей картонной вывеске, которая держалась на одном-единственном гвозде. «Гейторейд, лимон-лайм», гласила надпись. Напиток оказался холодным — и это было главным его достоинством.
— В контракт, который вы вчера представили Маде Кабибарте, вы включили пункт о том, что он может стать консультантом совета директоров «СофтГоу» с правом беспрепятственно путешествовать по всему миру за счет компании в течение следующих десяти лет. — Желтоватые глаза Хасана Анаса изучали ее лицо. — Я правильно все понял?
— Да. Маде Кабибарта становится консультантом. Без обязанностей, но и без права голоса.
— И без каких-либо налоговых обязательств?
— Именно так, если ему это удобно, — ответила она и сделала глубокий вдох, потянув напиток через соломинку. Горячий, влажный воздух сгустился, покрывая кожу липкой пленкой. Она оттянула ворот блузки. — Нас это не касается.
— А как же я?
— А что вы? — Она посмотрела на него, а затем за его плечо, где показалась вихрастая голова улыбающегося мальчишки. «Плохой парень», — гласила надпись на его футболке.
Хасан Анас подался ближе к ней. — Мне не понравились те... — он помедлил с выбором слова, — ...скажем так, угрозы, которые вы озвучили вчера. Вы утверждаете, будто «Каказ» подыскивает себе эксклюзивного европейского поставщика, поскольку их сотрудничество с португальцами близится к концу. Но откуда вам это знать? И даже если так, почему вы думаете, что мы не сможем убедить «Каказ» доверить производство нам одним? Что вам об этом известно? — Он выдержал паузу. — Что вы вообще знаете о наших связях здесь, на Яве, Суматре или в том же Сингапуре? У нас полно друзей, готовых помочь в трудную минуту. Мы вполне способны развернуть производство, вдвое превышающее наши нынешние объемы.
Во всем всегда наступает переломный момент. В переговорах, в тихом течении жизни и в удаче, которая порой сопутствует на пути. Никки сразу это почувствовала. Рубикон пройден. Теперь она либо проиграет, либо вцепится мертвой хваткой и уже не отпустит.
Она увидела свой шанс, быстро прокрутила слова Хасана Анаса в голове и нанесла ответный удар: — Ваши связи? О них нам ничего не известно. Но я абсолютно уверена, что «Каказ» сочтет приемлемым вариантом, если вы привлечете к производству другие местные фабрики.
— Разумеется.
— «Каказ» наверняка уже создал новое акционерное общество с единственной целью — выкупить фабрику Маде Кабибарты. И они, скорее всего, зачислили на счет этой компании сумму сделки, верно? Сумму для выплаты в рассрочку, в точности покрывающую запросы Маде Кабибарты. Разве нет?
Анас пожал плечами. Это было вне его компетенции.
— Но через несколько месяцев или лет, скорее мир рухнет, чем «Каказ» не подыщет себе нового европейского партнера где-нибудь за бывшим железным занавесом. Фабрику, способную шить отличную обувь по тем же ценам, но где стоимость доставки и расстояние не будут иметь никакого значения.
Хасан Анас резко отмахнулся назад, и мальчишка, который с любопытством навис над ним, не успел уклониться. Потирая горящую щеку, обиженный паренек юркнул в узкий проулок.
Темные глаза управляющего впились в нее: — И?
— А затем то подразделение «Каказ», которое вами владело, внезапно столкнется с нехваткой ликвидности. Банкротство — пожалуй, слишком громкое слово, но не согласится ли мистер Кабибарта на принудительное мировое соглашение, как и все остальные кредиторы? И не окажется ли итоговая выплата в разы меньше той, о которой вы договаривались изначально?
— Это всего лишь домыслы. Не верю, что за всем этим хоть что-то стоит. Но нам, пожалуй, действительно стоит обсудить это с «Каказ», вам не кажется? — Он взял свой чай, вылил его в сточную канаву и поднялся.
Никки продолжала сидеть, разглядывая бутылку. «Мгновенно утоляет жажду», — гласила надпись на обороте этикетки. Она подцепила край наклейки пальцем и заговорила, глядя в спину возвышавшегося перед ней Хасана Анаса:
— И вот в один прекрасный день вся ответственность ляжет исключительно на вас, Хасан Анас. Маде Кабибарты больше нет, а вы вроде как и довольны положением дел. Ведь, в конце концов, все, чего вы хотите, — это просто делать хорошую обувь, верно? А тем временем «Каказ» скопирует ваши лекала и досконально изучит технологию производства дешевой обуви. Будет знать поставщиков, условия и материалы как свои пять пальцев. И в мгновение ока ваш старый друг «Каказ» просто растает в воздухе. — Она заметила, как капля дождя упала ему на щеку, но он этого даже не почувствовал.
Она подняла глаза. Волнистые листы жестяных крыш нависали над проулком. Дождевые капли скапливались на стыках и срывались вниз. Тропический ливень! Об этом она всегда мечтала — чтобы теплый тропический дождь вымочил ее одежду.
— Фабрика не сможет работать без меня, — прошипел Хасан Анас, оборачиваясь.
Она перехватила его взгляд. Самоуверенность еще не до конца оставила его. — Вероятно. Но какая разница, если она вообще перестанет работать? Не так ли, Хасан Анас?
Худощавый мужчина насупился. Затем медленно сел обратно на свое место. — Есть один паразит, который живет в ухе ночной бабочки, — заговорил он после недолгого молчания. — Заметьте, только в одном ухе. — Он сжал тонкие губы. — И когда паразит насыщается, бабочка глохнет на это ухо. После этого личинки паразита прорывают барабанную перепонку и перебираются в ухо нового хозяина.
Никки пыталась сосредоточиться.
Анас нахмурился: — И зачем все эти сложности? Почему бы личинке просто не перебраться во второе ухо той же бабочки, раз уж она там? Ведь до него гораздо проще добраться.
Он покачал головой, и Никки поняла его мысль. Причуды природы столь же совершенны, как и управляющие ею механизмы. Крошечный паразит, лишенный души и разума, знает: если он лишит бабочку слуха на оба уха, она больше не услышит писка летучей мыши и не сможет спастись. Паразит погибнет вместе со своим носителем. — И кто же здесь паразит, а кто бабочка? — все же спросила она, хотя ответ волновал ее меньше, чем долгий взгляд, который он на нее устремил.
— Прямо сейчас мне кажется, будто я глохну, — сказал он. Из уст человека с глубокими старческими морщинами на лице это прозвучало очень тихо. — Все звуки моей жизни постепенно затихают. Высокие тона пропадают. Цвета сливаются воедино.
Хасан Анас расплатился, поднялся и пошел прочь, не дожидаясь ее. Лишь пройдя несколько переулков в лабиринте из мусорных баков, обшарпанных стен и кричащих детей, она нагнала его.
Она осторожно потянула его за влажный рукав: — Я понимаю ваше беспокойство, Хасан Анас. — Улыбка получилась слишком широкой, она сама это почувствовала, поэтому вместо этого просто приподняла брови. — Подумайте лучше о паразите Анадонта.
Она прониклась к нему симпатией за тот уважительный, настороженный взгляд, который он не успел скрыть. И снова улыбнулась: — Анадонта — это крупная пресноводная беззубка. На стадии личинки она паразитирует на рыбьих плавниках, но затем опускается на дно, превращаясь в красивый свободный организм, служащий пищей другим рыбам и самому океану. Разве это не более поэтичный образ? Все мы — часть единой пищевой цепочки!
Он не смотрел на нее.
— Все мы паразиты, — продолжила она. — И вы, и я, и все остальные. Я прекрасно понимаю, что «СофтГоу» использует вас, так что их вполне можно назвать теми самыми ушными клещами.
Он плюнул на облупившуюся стену позади нее, но она проигнорировала этот жест. — Бывают сожители и похуже. Я слышала о паразитах улиток, которые в буквальном смысле маскируются под антитела хозяина. Они пожирают его изнутри, оставаясь незамеченными для его иммунной системы. Может быть, этот образ больше подходит «Каказ», нежели «СофтГоу», кто знает? — Она выпрямилась во весь рост. — Послушайте, Хасан Анас. Наше предложение состоит в том, что фабрика продолжит работу. И если вы хотите, вы можете оставаться на своем месте столько, сколько пожелаете. Мы готовы подтвердить это письменно.
Он долго смотрел на нее. Возможно, ожидал продолжения, но на сей раз она предпочла промолчать.
Она посмотрела вверх на полоску неба, зажатую между стенами проулка. Битва облаков превратилась в серую палитру. В глубине тупика стояли две старые бамбуковые хижины, где вокруг водяной помпы теснились доверху наполненные чаны и пластиковые ведра. Какой-то юноша повернулся к ним спиной и скрылся в темноте, а две женщины стояли, прислонившись к стене дома, и пристально разглядывали Хасана Анаса, словно призывая его пойти с ними.
Он свернул к середине прохода. Чуть дальше строения заканчивались. Впереди манила узкая полоска синевы — там жилые дома расступались.
Никки нерешительно двинулась вперед, чувствуя, что Хасан Анас идет следом, и шла так до тех пор, пока не оказалась у края мутно-зеленого канала. Она вглядывалась в заросли банановых пальм на другом берегу мутной воды и в высотки, высившиеся в туманной дымке на горизонте. На противоположном берегу цепочка полуразрушенных жестяных хижин нависала над речным потоком, в котором плыли тина, водоросли и бытовой мусор.
— Мы успеем съездить в ботанический сад? — спросила она.
Хасан Анас взглянул на небо и пожал плечами. Капли дождя уже не были редкими. Жестяные листы настила на низких мостках начали мелко дрожать под ударами воды. Никки ступила на один из мостков, выглядевший надежнее других, и за ней гуськом потянулись дети. Она замерла на мгновение, уносясь мыслями к своей матери — женщине с острова Серам, которая встретила своего суженого на этих задворках земного рая.
Внезапный раскат грома сопровождался резким порывом ветра, и под усиливающийся гул детских голосов она развязала ленту на свертке, который носила в своей папке. Мелкие рыбешки копошились у кривых свай, державших шаткие доски, на которых она балансировала. Никки посмотрела на ковер из водорослей и кишащих под ним мелких тварей. На секунду она подняла пакет с прахом матери над головой. Затем закрыла глаза и высыпала содержимое в воду.
— Мамочка, — только и прошептала она.
Прах взмыл облаком над водой и осел плотной серой завесой.
А дети смеялись, пока все вокруг снова не стало прежним.
Мужчина напротив Петера говорил с самого начала встречи, и Петер так и не запомнил его имени. Не то чтобы это имело значение — в любом случае он был всего лишь причесанным кули[995].
Вес имел сидевший рядом с ним остроносый мужчина. Полосатый галстук. Закрытая школа-пансион. Старая нью-йоркская адвокатская контора вроде «Лоусон и Миннивер» подбирала своих юристов с величайшим тщанием, и, по словам Томаса Клейна, этот неуступчивый господин не привык проигрывать дела, если с ним вообще когда-либо такое случалось.
Петер взглянул на Клейна, который сидел, точно огромный, объевшийся медведь в углу своей берлоги, и с отсутствующим видом пережевывал жизнь и ее обстоятельства. Было ясно, что он не собирается вмешиваться, да и с какой стати? Ничего нового так и не выяснилось.
Петер поднялся и потянулся, повернувшись спиной к остальным. — Мы можем наконец перейти к делу? — спросил он.
Возникла короткая пауза, после чего юный кули позади него снова затарахтел по-прежнему. Петер повернулся и исподлобья уставился на него, что заставило того немедленно замолчать.
Остроносый взял слово: — В нашем распоряжении находится переписка Келли де Бур с ее матерью, — заявил старший адвокат. — Речь идет о двадцати одном письме, написанном за период более двух лет. И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами.
— Я так и думал, — сказал Петер.
— Вероятно, будет найдено еще больше документов, если ваша теща, миссис Райт, приложит достаточно усилий.
— Несомненно. Келли обожала писать письма.
— Вы относитесь к этому легкомысленно. Однако это серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность за все более нестабильное душевное состояние вашей покойной супруги.
Петер спокойно сел по ту же сторону стола, что и звездный адвокат из «Лоусон и Миннивер», подался к нему и заглянул глубоко в глаза, выслушивая обвинение. Затем он переждал неизбежную паузу, когда противник обычно думает, что вам больше нечего добавить.
Вдруг он с силой ударил по столу, так что у кули очки сползли по лоснящемуся носу, а Томас Клейн заворчал, как медведь, почуявший течную самку.
Звездный адвокат невольно моргнул.
Петер был доволен. Слова, которых он ждал, были произнесены. Гораздо, гораздо раньше, чем он предполагал. Он потянулся через стол и нажал кнопку селектора.
— Запускай, Линда!
В динамике зашуршало, и звездный юрист заерзал на стуле. Он сразу узнал собственный голос, хотя в плохом качестве записи тот звучал гнусавее.
«...серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность...» — повторил голос.
— Стоп, Линда. Отмотай запись немного назад.
Снова зашуршало. На этот раз голос прозвучал с металлическим оттенком. Петер улыбнулся. Она сработала идеально.
«...двадцать одно письмо за период более двух лет.
И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами».
Брови звездного адвоката недовольно сдвинулись.
Петеру было знакомо это чувство. Всегда неприятно сталкиваться с собственными словами лицом к лицу. Особенно записанными дословно.
Вопрос Линды Якобс заставил лицо адвоката вернуть привычную стоическую мину. — На сколько отмотать назад? — спросила она.
— Спасибо, достаточно, Линда. Полагаю, ты записала все.
— Да, все записано.
— Тогда можешь снова включить запись. — Петер опять склонился к остроносому лицу, но на сей раз звездный адвокат слегка отстранился.
— Именно поэтому я намерен подать иск против вашей клиентки, — спокойно произнес Петер, пока их зрачки сфокусировались друг на друге, точно перекрестия прицелов. — Мы обвиним мать Келли де Бур в том, что она, несмотря на обоснованные подозрения о суицидальных мыслях дочери и вопреки многочисленным крикам о помощи, которые та посылала, не предприняла абсолютно ничего, чтобы ей помочь.
Готовый сорваться протест адвоката замер, когда тяжелая рука Петера опустилась ему на плечо.
— Почему же мать Келли ничего не сделала? Почему, черт возьми, она не обратилась к психологу или не позаботилась о том, чтобы дочь вернулась домой? Почему сама не прилетела сюда, чтобы лично во всем разобраться? Почему не надрала мне уши, пока было время, и не встряхнула меня как следует, раз уж я, очевидно, этого заслуживал? Почему? — Сделав два шага, Петер оказался за спиной своего оппонента, который наблюдал за ним с кислым лицом. Не желая наговаривать лишнего на пленку, тот держал рот на замке, как это лучше всего умеют делать адвокаты.
— Почему она не помогла мне распознать сигналы бедствия, чтобы я мог спасти Келли? Почему? — выкрикнул он так громко, что стены кабинета задрожали. — Как эта старуха живет с мыслью, что ничего мне не сказала? Кто-нибудь может мне ответить?
Кули переглянулся со своим боссом, и на этом встреча закончилась. Не прошло и пяти минут, как под окнами заурчал мотор арендованного американцами автомобиля. Петер провожал его взглядом, пока машина не скрылась из виду.
— Пленка все еще крутится? — проворчал Клейн, сцепив руки на животе. Он так и остался сидеть на своем месте после ухода адвокатов.
Петер кивнул.
— С каких это пор ты стал записывать встречи на диктофон, Петер? — в голосе крупного мужчины сквозила уязвленная гордость.
«Недоверие — фирменный знак твоего шефа, мой друг, разве ты не знал?» — подумал Петер. — Ты больше не будешь заниматься этим делом, Томас, — сказал он вслух.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что я сказал: ты больше не работаешь над этим делом, — ответил он, заметив, как разомкнулись сцепленные пальцы Клейна.
За долгие годы Петер не раз вступал в словесные баталии со своим главным юристом. Мелкие стычки из-за полномочий и профессиональных суждений. То были безобидные споры, не оставлявшие трещин в отношениях. Но все это осталось в прошлом. Прежняя легкость таяла на глазах.
— Ты с ума сошел, Петер? — Клейн серьезно посмотрел на него.
— Оставь папку на столе, Томас. Она тебе больше не понадобится. Я уже нанял стороннюю команду адвокатов. Мы заставим «Лоусон и Миннивер» приползти на коленях.
Слухов в конторе избежать не удалось.
Сразу после встречи Томас Клейн уехал домой. Поговаривали, что ему нездоровится.
Магда Баккер едва слышно постучала в дверь кабинета Петера.
— У тебя есть минутка, Петер? — спросила она. Румяна на ее щеках смотрелись так, словно она собралась выступать на цирковой арене.
— Нет, Магда, не сейчас. И я без понятия, что стряслось с Томасом.
— С Томасом? — Ее губы недоуменно вытянулись трубочкой. — Нет, я не об этом... Зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет, Петер. Я просто не знаю, как быть... — В изгибе ее рта сквозила искренняя растерянность. — Никки Ландсаат вернулась из аэропорта больше часа назад. Ее самолет приземлился в половине седьмого, и прямо сейчас она спит в моем лучшем кресле.
Полупустая папка с документами едва не выскальзывала из колен спавшей Никки Ландсаат.
Она спала прямо в пальто, съехав в глубь огромного кресла-монстра и напоминая груду тряпья. За креслом виднелся маленький, потрепанный брезентовый чемодан, туго перетянутый голубым нейлоновым шнуром, один из замков которого торчал прямо вверх.
Магда Баккер покачала головой и вышла.
— Кхм, — осторожно покашлял он. Девушка глубоко вздохнула, ее голова окончательно склонилась к плечу. Больше никакого движения. Он посмотрел на свою руку, зависшую над ее рукой. Она была неподвижна, но внутри все дрожало. Он нежно прикоснулся кончиком пальца к ее золотистой коже и, едва сделав это, уловил ее аромат и замер. Теплая волна прокатилась по его телу, пульс на тыльной стороне ее ладони передался ему, заставив дышать глубже и спокойнее, повергнув в состояние трепетного изумления. Он разглядывал ее веки, которые слегка подергивались, словно долгожданные сновидения наполняли ее спящий разум.
Она была пленительна.
Словно под гипнозом, он потянулся пальцами к ее лицу, отражавшему картины ее снов. — Лейя, — услышал он собственный шепот и мгновенно отдернул руку, точно к ней бросилась ядовитая змея-тайпан.
Прошли десятилетия с тех пор, как он произносил это имя вслух. Лейя, дочь бригадира. Девочка с ослепительно белыми зубами, крошечными ладонями и семенящими шагами. «Лейя, мы еще увидимся», — думал он долгие годы, пока взрослая реальность не взяла свое. И вот прошло уже сорок лет с тех пор, как маленькая девочка-даячка сидела под навесом из пальмовых листьев со своими куклами и обглоданным черепом дедушки на коленях.
Глаза Петера приоткрылись. Лейя, жемчужина деревни, — да уж, время пролетело. Теперь она, верно, давно уже стала грузной, измученной заботами женщиной, дети которой выросли и разъехались кто куда.
Ресницы девушки дрогнули.
— Никки, — прошептал он, накрывая ее ладонь своей. — Никки, — повторил он.
Лишь когда Линда Якобс показалась в дверях, он понял, что она, должно быть, стучалась уже не раз. Секретарша в замешательстве посмотрела на его склоненную фигуру и на девушку перед ним. — Простите. — Она скользнула взглядом по Никки Ландсаат, которая со сна терла лицо рукой. — Но только что пришел вот этот факс. Я подумала, он может вам понадобиться. Ну, раз уж вы все равно собираетесь говорить с мисс Ландсаат по делу.
Она протянула ему короткое факсимильное сообщение, которое Петер прочитал без всякой радости. Проводив взглядом красное платье секретарши, скрывшееся за дверью, он перевел взгляд на Никки Ландсаат, которая дезориентированно пыталась открыть глаза и осмотреться.
Он заметил ровное биение пульса на ее тонкой шее. Заметил ее неторопливый взгляд, робкую, пробную улыбку и волосы, напоминавшие танец. — Доброе утро. С возвращением домой, пожалуй, — произнес он как можно нейтральнее.
Она очнулась в одно мгновение. Распахнула глаза, сразу поняла, где находится и что должна делать, сгорая от нетерпения поделиться новостями. С горящими глазами и восторгом она принялась описывать первое в своей жизни приключение, заставив его на миг забыть о том, к чему его обязывало содержание факса.
Он снова посмотрел на нее. Она была восхитительно открытой, сидя здесь, посреди высокотехнологичных владений Магды Баккер. Контраст с обстановкой был разительным.
Он позволил ей высказаться. Дал во всех подробностях расписать странный союз мусульманина Хасана Анаса и индуиста Маде Кабибарты, а также их изумление перед сверхлегкой обувью, которую она им всучила.
— О, это было так здорово! — рассмеялась она. — Они никак не могли понять, что не так с этим ботинком. А ведь там просто полый каблук, укрепленный сжатым воздухом.
Ее улыбка кружила голову, но листок факса обжигал Петеру руку. — Да, простое решение редко лежит на поверхности, — пробормотал он и кивнул. Идея о том, что любая обувь может стать легкой, как кроссовки, если закачать в подошву нужные газы, была хороша. И все же иного пути не было.
Ему придется ее уволить.
— Она отказывается уходить. — Линда Якобс стояла в дверях конференц-зала, ведя за собой раскрасневшуюся девочку-курьера.
Все присутствующие уставились на Петера, который отрицательно покачал головой. Женщины удалились. Это могло подождать.
Как водится, первыми подали голос сотрудники отдела маркетинга. — Насколько я понимаю, Никки Ландсаат пыталась умаслить Маде Кабибарту бесплатными поездками, хотя мы прямо запретили ей подобные фокусы, — произнес Ханс Блок, руководитель отдела.
— Да. — Петер заметил, что Роб Слоотс, сидевший на другом конце стола, зашевелился. Он выглядел смущенным — возможно, чувствовал вину за то, что сам не полетел в Джакарту. — И что же сделал Маде Кабибарта? — спросил Слоотс.
— Разумеется, он настучал в «Каказ» через пять минут после того, как Никки Ландсаат вышла из его кабинета. Могу сообщить, что «СофтГоу» уже получила протест от руководства «Каказ».
— Значит, можно считать, что Бенджамин Холден вышел из игры и отозвал банковскую гарантию? — подытожил кто-то другой.
— Нет, пока еще нет, об этом я позаботился.
— Интересно, сколько сейчас времени в Джакарте? — Роб Слоотс выпрямился в кресле. — Около десяти вечера?
Петер кивнул: — Я уже переговорил с Хасаном Анасом. — Роб Слоотс одобрительно выпятил нижнюю губу. — На сегодня с этим делом все.
Никки Ландсаат ждала его в коридоре, и она вовсе не выглядела сломленной. — Я не уйду, пока мне не дадут возможность объясниться еще раз.
Петер посмотрел на девушку. За маской уверенности скрывалось глубокое отчаяние.
— Я делала все так, как мы договаривались, но Маде Кабибарту интересовала исключительно его личная выгода от этой сделки, вот и все. В остальное время казалось, будто он витает где-то в облаках. Поэтому я и вписала в контракт эти бесплатные поездки, другого выхода просто не было.
Петер смотрел на ее дрожащие губы, чувствуя их нежность. — Никки. Маде Кабибарта счел твое предложение оскорбительным, он сам мне об этом сказал. И оскорблен он весьма серьезно.
Она тихо вздохнула.
— Он гордый человек, понимаешь? Его отец выбился из нищеты собственным трудом, и Кабибарта достойно продолжил его дело. Он перенес производство на Яву, и хотя сам индуист, предпочел жить среди мусульман, поскольку это шло на пользу делу его отца. Никки, никто не может упрекнуть его в том, что он обязан своим успехом чьей-то милости. Пока он у руля, его компания без труда обеспечит ему любые путешествия, какие он только пожелает. В наши задачи никогда не входило предлагать ему подачки, понимаешь? За это оскорбление ты теперь и расплачиваешься. Разговор окончен.
— Хасана Анаса точно можно подкупить! — выпалила она. — Он имеет огромное влияние на Маде Кабибарту.
— И кто же станет платить эти тридцать сребреников?
Она пожала плечами. Не оставалось сомнений, что она была готова предложить себя. Ее брови дрогнули, но плечи вдруг показались такими хрупкими.
«Прижмись ко мне!» — взмолился внутренний голос, но он промолчал. Он произнес лишь то, что должен был: — Мне жаль, но я не могу держать в компании сотрудников, которые не выполняют указаний руководства.
— А если бы мое предложение решило исход сделки в нашу пользу?
— Тогда мы, возможно, никогда бы не узнали о твоей самодеятельности, верно?
Уходя, она оставила папку. Он подошел к окну и проводил ее взглядом до моста через канал; тяжесть дрянного чемодана, казалось, вот-вот вывернет ей запястье.
И внутри него что-то надломилось.
Остаток утра прошел в череде решений.
Петер во второй раз позвонил Хасану Анасу. Хотя в Джакарте была глубокая ночь, Анас еще не спал и звучал на удивление бодро. Они без труда обсудили вопрос подкупа. Сумма была согласована.
— Завтра я поговорю с Маде Кабибартой, — пообещал Анас. — Кажется, я знаю, как на него повлиять.
В обеденный перерыв секретарь юридического отдела сообщила Петеру, что Томаса Клейна не будет в офисе ближайшие пару дней. Затем она добавила, что товарный знак «КитченРэк» теперь зарегистрирован.
— Отлично, отлично! — сообщил несколько минут спустя руководитель исследовательского отдела Ван дер Хаут. — Названия продуктов сегодня — один из важнейших и прибыльнейших объектов продаж. Сайты, номерные знаки, товарные знаки, названия книг, кинофильмов, телеканалов, рок-групп — всему нужно имя. Регистрируй все, что можешь, греби под себя любые благозвучные названия. «КитченРэк»! Замечательно. Это имя наше, оно хорошее. Но как быть с похожими названиями, мы их защитили? «КомпактКитчен»! «КитченБуст»! «Китпрок»! «Компактвэр»! «Фудфэктори»! «Фуд-Машин»! Если права на них у нас, японцы могут злиться и суетиться сколько угодно. Им просто придется плясать под нашу дудку.
Петер кивнул: — Подготовь мне пятьдесят вариантов названий в течение недели, Херман. Я выберу десять для регистрации — таких, чтобы японцы локти кусали, что не додумались до них раньше нас.
Позже в тот же день Петер то и дело погружался в то состояние, где глубокие мысли переплетаются с грезами. Он постоянно ощущал прикосновение золотистой кожи, нежность губ и трепет нежного пульса, который невозможно было забыть. Реальность ускользала, унося его далеко-далеко. В эти чувственные минуты образ потрепанного чемодана и руки, державшей его, высвобождал все его скрытые мечты.
Мечты о том, чтобы вырваться из привычного круга жизни.
Нежный голос пробудил его; он улыбнулся и открыл глаза с пьянящим чувством, будто девушка вернулась.
Ему ответили улыбкой, но перед ним стояла не Никки Ландсаат. Это была Хелен — она стояла, раскинув руки, готовая прильнуть к нему.
— Я уже говорила тебе, Петер. Моя девичья фамилия не должна быть написана на моем надгробии, понимаешь? Мне тридцать восемь, и я все еще не замужем, так что тебе пора бы уже решить этот вопрос.
Немногочисленные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, четкими полосами ложились на обнаженную кожу Хелен. Она сидела на кровати на коленях, ее живот мягко округлялся вокруг пупка. Соски оставались твердыми и темно-красными, а светлые волосы прилипли ко лбу.
Дыхание Петера все еще было прерывистым. Их одежда валялась повсюду — от кровати до самой двери. Как обычно, близость была механической и закончилась ровно в тот момент, когда она достигла оргазма. Его сердце бешено колотилось, словно он только что пробежал стометровку с олимпийским результатом.
Он взглянул на часы и понял, что это был первый четверг за долгие годы, когда он пропустил церковный концерт.
Странно, но это его ничуть не расстроило. Слишком многое изменилось. Рано или поздно все начинает рушиться.
Она подтолкнула его: — Ты меня вообще слушаешь?
Он шумно вздохнул. — Ты делаешь мне предложение? — спросил он.
Она склонила голову набок, так что тени от жалюзи приподняли ее брови. Сквозь пучки света пробился редкий для нее прямой взгляд. Она положила руку ему на грудь, запустила пальцы в волосы и дернула.
Его спина оторвалась от простыни, и когда он открыл рот, ее язык уже проник внутрь. Ее теплое дыхание коснулось его щеки, ноги обвили его бедра. Гладкая прохладная кожа прижалась к напряженным мышцам. Она отпрянула назад, завела руки за голову, потянулась, встряхивая волосами, и снова навалилась на него, ища его губы влажным, приоткрытым ртом.
— Петер, — прошептала она ему в подбородок, направляя его руку себе между ног и нащупывая его член. — Я люблю тебя, ты же знаешь?
Он потянулся к прикроватной тумбочке за пультом от стереосистемы, направил его в угол комнаты и нажал кнопку.
Звук грянул с оглушительной силой.
Роберту Шуману было всего девять лет, когда он впервые услышал Игнаца Мошелеса и решил сам стать виртуозом. Именно плод его гения теперь гремел из динамиков. Стены спальни словно молили о пощаде. Хелен отпрянула назад, зажав уши руками, и не успели затихнуть последние отголоски музыки, как она уже стояла на полу, яростно и нечленораздельно крича, согнувшись и представляя собой нелепое зрелище в своей мягкой наготе.
Он выключил музыку, хотя у него тут же возникло желание включить ее снова, несмотря на то что он понимал ее раздражение.
В конце концов она взяла себя в руки. Поняв, что попалась на уловку, она совладала с эмоциями и в досаде сделала пару пируэтов на цыпочках, после чего снова легла рядом, хотя под кожей у нее еще клокотала злость.
Тогда Петер произнес то, в правильности чего теперь был уверен как никогда: — Мы не можем пожениться, Хелен. — Он сказал это просто так, бесстрастно заметив, как она затаила дыхание. Новая вспышка гнева была не за горами.
В ту же секунду зазвонил телефон; она резко повернулась и метнула в него колючий взгляд. За этой угрозой крылась более глубокая правда. Если он снимет трубку, она, пожалуй, станет явью.
Он поднял трубку: — Алло, — просто сказал он.
Связь была скверной, сквозь сильное шипение прерывистое дыхание было едва различимо. — Это Рин, — раздалось на том конце. Петер зажмурился и уже собирался повесить трубку.
— Я кое-что оставил для тебя в библиотеке, — прервал его голос.
Петер замер.
— Ты тут? — снова раздалось в трубке.
— Да.
— На твоем письменном столе в библиотеке лежит книга. «Музыкальные инструменты мира». Тебе стоит заглянуть в нее.
Петер промолчал.
— Я подожду. Не вешай трубку.
Петер сходил за книгой, принес ее в спальню и открыл первую страницу, чувствуя спиной обжигающий взгляд Хелен.
Почерк Рина оставался по-детски неровным. «Я теперь все знаю, братишка», — гласила надпись. И больше ничего.
Вспышки здравого смысла пытались пробиться сквозь шоковое состояние Петера. Он чертыхнулся и схватил трубку, все еще лежавшую на одеяле.
— Прочитал, Петер? — Послышалось короткое хмыканье, заменявшее ему смех. — Может, тогда встретимся, ты и я? Что скажешь, например, о «Стадс Кафе»?
Интерьер «Стадс Кафе» обрушился на него с порога. Кофемашина для капучино, темная плитка в туалете, темные половицы второго этажа со встроенной подсветкой для обозначения перепадов уровня пола, эбеновый слон в пробковом шлеме рядом с часами для табельных карт.
Рин еще не пришел, и Петер чувствовал себя скверно. Официантка косилась на него, не переставая протирать столы тряпкой.
В пешеходной зоне какая-то тень метнулась к вращающимся дверям ресторана, и от выброса адреналина у Петера расширились капилляры.
Они не поздоровались, когда Рин сел. Петер сделал предупреждающий жест официантке, и та отступила.
— Значит, мне вина не будет? — констатировал Рин.
Петер попытался испепелить его взглядом, полным презрения, но тщетно. Рин не отвел глаз.
— Ты это знаешь? — спросил он, протягивая Петеру письмо.
Тот пробежал его глазами и заметил, что почерк Виллема тен Хагена дрожал. «Не утони этот бедолага, малярия, верно, все равно прикончила бы его», — подумал он.
Но руки самого Петера тоже задрожали.
Рин пристально посмотрел на него: — Штемпель на конверте датирован 1959 годом, как по-твоему, сходится?
— Возможно, конверт перепутали, — Петер крепко сжал челюсти. Это письмо следовало уничтожить давным-давно. Где только этот кукушонок его раздобыл?
Лицо Рина стало суровым, точь-в-точь как у их отца, когда тот замахивался для удара на ленивых плотников. — Держи! — Он толкнул к Петеру помятую фотографию.
Сцена на снимке выглядела идиллической, но Петер знал изнанку. Он отлично помнил тот мягкий зимний день, когда лебеди покачивались под теплым ветром, а певчие птицы легко находили корм в незамерзшей земле. Он помнил этот день и многие другие, похожие на него. «Коньки нам так и не понадобились», — прочитал он на обороте снимка, и его едва не вывернуло наизнанку. Не от людей или запечатленной сцены. Не от того, что его загнали в угол, как крысу. И не от человека, который сидел сейчас напротив и умолял сказать правду, требуя вернуть право первородства.
Петера тошнило от самого себя.
Потому что сдаваться он не собирался.
— Ты убил его, Петер! — Рин ткнул пальцем в снимок. — Ты убил нашего отца, да и свою мать тоже, я все знаю. Тебе не отпереться. — Он повернулся и перехватил взгляд официантки, расставлявшей столы на первом этаже. — Бутылку «Пюлиньи-Монраше» за счет этого господина, будьте любезны! 1985 года, пожалуйста!
Петер почувствовал себя абсолютно брошенным и одиноким. «Господи Иисусе, что происходит?» — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Он взял себя в руки: — 1985 год? Не самый лучший винтаж, верно?
Теперь Рин казался совершенно спокойным: — Тебе рассказать, что мне известно, или ты предпочтешь этого не знать?
— Разве у меня есть выбор? — Петер прищурился. — Тебе нужны деньги? Сколько ты намерен из меня выжать? Сто тысяч? Двести? Может, полмиллиона? — Если Рин как следует расспросил мать, он мог требовать что угодно. Петер посмотрел прямо в глаза Рину. Расстановка сил между ними в корне изменилась.
Рин не отреагировал ни на его взгляд, ни на вопросы. Вместо этого он вдохнул букет принесенного вина, не спеша налил золотистый напиток в бокал, принюхался и пригубил. Затем облизнул губы и на секунду взвесил свои слова.
После этого его речь полилась почти без остановки. Поток слов поднимал со дна весь ил прошлого и буквально вытягивал из Петера душу.
Рин просто изложил факты. Он — единоутробный брат Петера; отец Петера де Бура обрюхатил Мари тен Хаген в том самом доме, где она жила из милости и любви к своей сестре, и этот позор заставил мать Петера угасать с каждым годом.
Со спокойным видом он демонстрировал поразительную осведомленность обо всем. Рассказал, как еще подросток чувствовал, как растет ненависть Петера. О боли, отчаянии и отравленной атмосфере в доме.
Петер помнил это слишком хорошо, и помнил даже то, что было еще раньше. Безжизненные темные коридоры, одиночество матери и ее отчаянный плач из комнаты, выходящей на улицу. Ее темные, грустные глаза. И как резкий, зловещий контраст он так же отчетливо помнил восторженные вскрики, доносившиеся с верхнего этажа дома. Бешеные забавы отца и его тети. Ласки, которых никто не должен был видеть, но которые вопияли к небесам о крайнем эгоизме и вожделении.
И хуже всего он помнил день, когда появление Рина в доме стало реальностью. Плод греховной любви, ублюдок, незаконнорожденный выродок, который самим фактом своего существования никогда — нет, никогда — не позволил бы позору в этом доме утихнуть. Этот ребенок своими полными жизни и невинного восторга криками так терзал его мать, что она с плачем зажимала уши руками.
Все это было чистой правдой.
В 1956 году, когда семья де Бур обосновалась в доме в Харлеме, во всем этом фешенебельном квартале лишь у одной семьи был автомобиль — у мельника, который также был владельцем фабрики. Должно быть, из-за зеленой желчи зависти никто, кроме вдовы мельника, особо не горевал, когда чуть позже в том же году мельник скончался от сердечного приступа. Напротив, язвительные и злорадные языки намекали, что фабрикант из-за этого дурацкого статусного символа, скорее всего, совсем перестал двигаться и потому безвременно ушел из жизни.
Заслуга ли в том покойного мельника или нет, но в течение пяти лет после того, как он сошел в могилу, абсолютно все семьи на Соборной площади обзавелись автомобилями. По иронии судьбы его вдова осталась единственной среди них, у кого не было моторного экипажа.
Дед из соседнего дома получил водительские права в шестьдесят пять лет, и его сын в тот же день выбросил велосипед, на который сбрасывалась вся площадь, когда он вернулся героем войны из Индонезии. «Добро пожаловать домой!» — гласила надпись на триумфальной арке, и солдат был счастлив, Петер до сих пор это помнил. Но велосипед все равно отправился на свалку.
У всех были машины, и все ездили на них так, словно те предназначались служить вечно, но автомобиль отца Петера был самым красивым.
Вскоре Петер изучил устройство под капотом отцовского грязно-белого «Уолсли» так же хорошо, как свои собственные карманы, и почти так же хорошо, как запах раздвинутых ног любовницы своего отца.
Еще тогда, когда Петер только почувствовал, что пушок на его члене превращается в жесткие волосы, Мари тен Хаген забавлялась тем, что флиртовала с ним и лапала его за спиной его отца.
Поначалу Петер ненавидел ее за это. За вязкую слюну в уголках губ и слишком призывный взгляд. За ее двойное предательство.
Но он обожал видеть муку в глазах отца, и ничто не возбуждало его сильнее, чем зрелище того, как отец интуитивно предчувствует нечто назревающее, чего не может понять и, следовательно, проконтролировать. И Петер позволял Мари тен
Хаген трогать себя, и сам научился ласкать ее в ответ, так что она умоляла его не останавливаться.
Когда ему исполнилось двадцать, истерзанный и взбешенный Яап де Бур выставил его из дома. К тому времени Петер уже больше пяти лет состоял со своей тетей в регулярной любовной связи.
Событие, повлекшее за собой столь резкое изгнание Петера из дома, произошло случайно — в порыве ностальгической радости от того, что вестник Рождества, добрый старый Синтерклаас в епископском облачении и с белой бородой, снова шествовал со своими чернокожими помощниками за окнами на Соборной площади[996]. Мари гладила спину Петера все настойчивее, пока они наблюдали за праздничным ходом, и в конце концов они со смехом повалились прямо на отцовский письменный стол посреди кабинета.
Там Петер овладел ею без промедления, грубо и шумно.
— Смотри, как бы Чёрный Пит не сбросил свои подарки в дымоход прямо сейчас! — вскрикнула Мари, когда он толкал ее назад. — Ты же знаешь, что тогда будет! Они забирают непослушных детей с собой в Испанию! — застонала она, скрестив ноги у него на спине в ту самую секунду, когда отец ворвался в кабинет.
Удар отцовской плетки из кожи водяного буйвола пришелся Петеру прямо по уху — так неожиданно и больно, что он едва не потерял сознание. Второй удар пришелся по голым ягодицам. Он рухнул на тело тети и не почувствовал ни третьего, ни четвертого, ни пятого ударов.
Пришел в себя он в переулке неподалеку от площади, все его тело ломило от невыносимой боли.
Сразу после этого он пробрался в отцовский гараж и покопался в тормозной системе «Уолсли» так, чтобы тормозная жидкость вытекла.
Через несколько минут он покинул гараж, унося слитую тормозную жидкость в колпаке колеса. Он вылил зеленую жижу в канал Бакенессерграхт, так что радужная масляная пленка отразила небо у причала, и она поплыла в Биннен Спаарне вплоть до качающейся тени моста Гравенстененбрюг. Колпак колеса исчез в куче строительного мусора, сваленного на Корте Веерстраат. Все было до чрезвычайности просто.
Но он никак не думал, что все обернется такой трагедией.
— Я не думал, что все закончится так плохо, — сказал он.
Взгляд Рина был абсолютно пустым. — Ну еще бы. — Он снова поднес бокал к губам.
«Уолсли» занесло на повороте на одном из въездов в Алкмар, и машина на полной скорости врезалась в припаркованный автомобиль; осколки стекол градом посыпались на окрестные невысокие дома. Жар от вспыхнувшего пламени выдавил витрины магазинов. Тела его родителей буквально сплавились воедино.
Причины подобных смертей можно искать в любых плоскостях: убийство, самоубийство, несчастный случай или просто то, что называют «естественными причинами» вроде внезапного недомогания или инфаркта. Полиция, как полагается по инструкции, прорабатывала все версии, но криминалисты зашли в тупик. Они лишь констатировали, что следы торможения были крайне нечеткими.
Узнав о случившемся, Петер сломался. Это был настоящий нервный срыв, вызванный шоком. Он плакал навзрыд, сбросив защитный панцирь души, и выкрикивал имя матери до самого рассвета, беззащитный и восприимчивый к любым ласкам и шепоту Мари. Горе сделало его слишком открытым. Непростительно открытым.
В последующие дни он сидел в комнате матери и истязал себя вопросами. Зачем он потом рассказал обо всем Мари? Почему мать вообще поехала с отцом в Алкмар? Обычно она никогда этого не делала. Как они смогли уехать так далеко, прежде чем все случилось? Сможет ли он выжить в тюрьме, если прямо сейчас пойдет и сдастся?
Он был в полном смятении, пока в комнату не вошел Рин и не вернул его к реальности. Мальчишке тогда едва исполнилось тринадцать, и он был уродлив, как первородный грех. Круглоголовый, с воспаленными волосяными луковицами по всему телу — живое воплощение несчастья Петера. «А как же мы? — спросил он. — Неужели нам с мамой теперь нельзя остаться в этом доме, Петер?»
Так оно и было. Мальчишка ничего не знал, да и откуда ему было знать? Ни о своем праве остаться здесь, ни о своем истинном происхождении.
Нигде не было сделано никаких записей, а потому решать все вместо отца теперь должен был он — Петер де Бур.
— Я вообще ничего не знал, ты понимаешь это? — прорычал Рин, сдвинув брови. — Как ты трахал мою мать при любой удобной возможности! — Его глаза потемнели. — Что человек, которого ты убил, тоже был моим отцом. — Лицо его исказилось от горечи. — Я имел такое же право жить в этом доме, как и ты, скотина.
Петер обвел взглядом зал таверны. Что он мог рассказать Рину тогда? Кое-что, возможно. По крайней мере, он позволил Мари и Рину остаться в доме, да и что еще ему оставалось делать?
Требования Мари были чудовищными. Она любила его и решила сделать своим мужем. Не в буквальном смысле — с регистрацией брака и венчанием в церкви, конечно, — но очень близко к тому. Он должен был стать ее любовником и кормильцем, полностью подчинившись ее эротическому безумию и пожизненному обладанию.
И только ради того, чтобы он принадлежал ей безраздельно, она в конце концов уступила требованию Петера отослать Рина из дома, как только тому исполнится восемнадцать.
А потом в один прекрасный день судьба настигла и ее. Женщину, которая изо дня в день крала куски его жизни ради собственного удовольствия.
Она упала с авоськой в руках прямо посреди супермаркета, увлекая за собой стеллаж с акционными товарами. Ноги просто подкосились под ней, и вид у нее был гораздо более изумленный, чем у покупателей, шарахавшихся от жестяных банок, с грохотом раскатившихся между рядами.
Спустя несколько месяцев у нее проявились все симптомы, которые обычно развиваются десятилетиями. Дрожь в руках. Блуждающий взгляд. Неспособность ориентироваться на улицах с наступлением темноты. И странное возбуждение вопреки страшному диагнозу.
Однако рассеянный склероз сделал ее беззащитной, незаметно поменяв их ролями и открыв перед ним новые горизонты. На пороге стояла двойная жизнь с карьерой и любовницами.
В те годы Мари всегда верила ему, когда он говорил, что любит ее. Именно поэтому она сломалась, когда его связь с Келли стала реальностью.
— Если в этот дом войдет другая женщина, можешь сразу меня прикончить, Петер! — кричала она, выкатив глаза. — Убей меня до того, как эта тварь меня куда-нибудь упечет, иначе ты горько пожалеешь!
Они заключили вынужденный союз. Он — скованный страхом разоблачения в убийстве, она — ведомая верой в то, что ей еще есть ради чего жить. Сговорились на том, что она останется в доме до конца своих дней и сама решит, когда ей уйти, если только Бог не призовет ее раньше. Когда придет срок, Петер должен будет стать ее ангелом смерти. Это было главным условием договора. До тех пор ему приходилось сносить ее настырные притязания за спиной Келли, даже после того как та переехала к нему. Мари тен Хаген никогда не умела считаться с другими, и уж тем более с соперницей.
Ей было плевать на эту калифорнийскую искательницу богатства.
В начале их брака Келли очень старалась. К каждому обеду расстилала кружевные скатерти, ставила сервиз «Флора Даника» и старинное столовое серебро из Нового Орлеана. Осторожно придерживая под руку, водила по дому больную тетю Петера, хотя Мари ни разу не снизошла до благодарности. Развлекала ее историями, тайком оставляла шоколадки на ее ночном столике. Поначалу Петер мог сделать Келли счастливой. Но и этому пришел конец.
Его никогда не было дома.
В конце концов Келли потребовала, чтобы Мари безвылазно сидела у себя на половине. Она высказала это прямо: зачем стараться, если атмосфера в доме все равно отравлена?
В один из последних месяцев восьмидесятых Петеру пришла мысль нанять госпожу Йонк. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы пути Келли и Мари никак не пересекались. Госпожа Йонк именовала себя «клининг-леди» — это было единственное английское слово, которое она знала и которое, очевидно, заставляло ее чувствовать себя на одной волне с леди Дианой, леди Ферги и всеми прочими леди, информацию о которых она с упоением поглощала из еженедельных бульварных журналов.
Изначально предполагалось, что эта Йонк будет просто помогать Мари по хозяйству, но забот становилось все больше. Уход за больной, чтение вслух, настройка радио и телевизора, написание писем под диктовку, готовка, покупки и уборка. Она стала главным связующим звеном Мари с внешним миром и в конце концов сделалась совершенно незаменимой.
Теперь у Петера были развязаны руки, Мари довольствовалась своей Йонк, а Келли большую часть времени оставалась в одиночестве.
В те годы у Келли появилось новое увлечение — она устраивала обыски в доме, распродавала картины и антиквариат, а на вырученные деньги покупала одежду. Это были мелкие акты мести в ее все более несчастной жизни, на которые Петер не обращал внимания.
Так продолжалось месяц за месяцем, пока в один ужасный день Келли не наткнулась на дневники Мари тен Хаген, после чего покончила с собой.
Никакой предсмертной записки. Ни одного отчаянного звонка. Никакой грязи с веревками или лезвиями. Только бутылка белого вина и горы таблеток. Это был ее смертельный коктейль.
Позор от того, что муж изменял ей со своей смертельно больной немолодой теткой, оказался невыносим для бывшей чирлидерши из респектабельных кругов Пало-Альто. Импульсивная и привыкшая к всеобщему обожанию, она не вынесла удара по самолюбию.
Самолюбие и победило.
Петер нашел дневники раньше полиции, и на этом все закончилось.
С тех пор он никого не любил.
— И что ты теперь намерен делать, Рин? — Он много лет не называл брата по имени.
Рин промолчал. Какое-то время казалось, что он не знает, что ответить, словно разрываясь между противоречивыми чувствами. На его лице отражалось нечто большее, чем просто жадность.
Но это точно не было скорбью.
— Ты сделаешь мне одну услугу, — произнес он наконец. — А там видно будет.
Петер напрягся: — А точнее?
Хотя Рин произнес это самым будничным тоном, ответ застал Петера врасплох. — Ты должен уничтожить в Европе кувейтскую нефтяную компанию «Кью-Петрол», — прозвучал приказ. Словно Петер обладал силой сдвинуть горы, стоит ему только захотеть.
Когда Рин ушел, Петер отхлебнул из недопитого бокала, оставленного братом. Он все еще пребывал в оцепенении и пытался сосредоточить взгляд на новоприбывших гостях «Стадс Кафе», изучавших меню. Нащупав в кармане мобильный телефон, он включил его и принялся крутить бокал неспокойными пальцами.
«Уничтожить Кью-Петрол!» Задача была очевидно безумной, невыполнимой, но Рин настаивал, и его требование имело огромный вес, ведь ему было известно абсолютно все. Он окончательно закрепил за собой статус злейшего врага своего брата. Но даже это было не самым страшным. Хуже всего было то, что Рин, зная все, сам смертельно боялся. Боялся достаточно сильно, чтобы осознавать свою силу, и именно это взрывоопасное сочетание вынуждало Петера отнестись к нему со всей серьезностью. Ему оставалось либо идти в контратаку, либо выполнять требования Рина.
Официантка медленно подошла к столу и принялась убирать посуду. — Вы сегодня не пришли днем, как обычно, — сказала она.
— Да, не пришел. Думаю, теперь я появлюсь здесь нескоро. Мои четверги стали слишком загруженными, — ответил он, и в этот момент зазвонил телефон. Официантка тактично удалилась.
Голос в трубке звучал крайне раздраженно: — Ты где пропал?
Петер промолчал.
— Представители «Лоусон и Миннивер» уже в городе. Томас Клейн сейчас с ними.
Петер поблагодарил за информацию. Он предчувствовал нечто подобное. — Кто-нибудь еще в этом замешан? — спросил он.
— Да, у меня есть сильное подозрение, что кое-кто из «Кристи» тоже в деле.
Петер снова поблагодарил.
За последние двадцать пять дней Никки пережила больше, чем за всю свою прежнюю жизнь.
Ее мать убил собственный отец. Брат грозился с ней расправиться. Милле исчезла.
Она почувствовала свою женственность, когда взгляд Диди скользнул по ее низу живота. Раньше она никогда не путешествовала, а теперь побывала на другом конце света, на родине своих предков. Она унаследовала все окружавшие ее земные блага и впервые в жизни ощутила, как любовь способна пробудить страсть и дремлющую в ней женщину. Она нашла работу и тут же снова ее потеряла.
Началась новая, неизведанная жизнь под сенью бабочки — знака старших дочерей. Наступило время знамений, и проклятие дукуна вопило к небесам во всю силу. Иудин поцелуй дукуна горел на ее щеке.
И она осталась совершенно одна.
Никки ушла с приема в «Кристи» не оглядываясь, даже когда Аннеке Янссен кричала ей вслед.
Прохожие еще издалека замечали ее заплаканное лицо и в замешательстве отводили глаза. На привокзальной площади какой-то грязный, облепленный дерьмом чудила с дредами стаскивал с себя одежду, балансируя на одной узловатой, покрытой варикозом ноге. «Женщина!» — закричал он несколько раз, когда
Никки проходила мимо. — Женщина! Ну и паршиво же ты выглядишь!
В общем, день выдался скверный.
Она ввалилась в квартиру. «Дерьмо собачье!» — закричала она, пиная все подряд.
Она замолчала на мгновение, прислушалась и с грохотом распахнула дверь в комнату Милле так, что та ударилась о стену. Но кровать Милле была аккуратно заправлена. Самое печальное зрелище во всей комнате.
«Дерьмо!» — крикнула она еще раз, сжимая кулаки, пока слезы лились ручьем, а сердце бешено колотилось.
Немного успокоившись, она села перед монитором компьютера и уставилась на него так, словно это был ее единственный союзник, оставшийся в живых.
Она включила его и благодаря долгой практике уже через минуту блуждания по Сети наткнулась на фотографию Петера де Бура. Его глаза спокойно смотрели в объектив. При таком разрешении они казались невероятно пронзительными, мерцая сине-зеленым и грустным светом двадцать пять раз в секунду.
«Глупый идиот!» — вскричала она и нежно поцеловала мерцающее изображение. «Ты просто прелесть!» — прошептала она, гладя потрескивающий экран. «Клянусь бабочкой, проклятым дукуном и всеми чертовыми старшими дочерьми, я до тебя доберусь, Петер де Бур, уж это я тебе обещаю».
Она снова едва не расплакалась, закрыла картинку и уставилась в пустоту. Как ей теперь его заполучить? Она даже не осмелилась сделать первый шаг, когда у нее была возможность, а теперь ее уволили. Она покачала головой. К чему обманывать себя? С чего бы ей осмелиться, если она понятия не имела, как вообще флиртовать? Когда у нее не было ни малейшего практического опыта?
Погрустив над этим печальным фактом несколько минут, она снова поддалась притяжению мерцающего экрана. Какое-то время она наугад искала все подряд и ничего конкретного, как уже делала много раз. «Задротка!» — выругала она себя, раздраженная этой бессознательной и бесцельной погоней за тем, что она называла «хвостом паутины». Это было похоже на то, как собака гоняется за собственным хвостом. Она цеплялась за пустяки и ненужную информацию. За мелкие открытия во вселенском масштабе, за великие открытия, которые уже давно утратили всякое значение, за человеческие дела, заботы и полное бездействие.
Большую часть этих сведений она отправляла в архив своей памяти — в бездонные глубины любознательного ума. Всему находились мера и число. Какао-бобы обретали вес, Шелли — лицо[997], а прямо сейчас она читала о том, что в 1912 году в президента Теодора Рузвельта выстрелили во время выступления, но он согласился на помощь врачей лишь после того, как закончил свою речь.
Впрочем, это она и так знала.
Но это пришлось как нельзя кстати. Она наметила себе цель и, подобно Рузвельту, не собиралась отступать на полпути.
«Задротка!» — снова обозвала она себя и выключила компьютер.
Это должен быть последний раз, когда она глушит свою жизнь мерцанием всякой ерунды; это решение она только что приняла.
Двадцать минут спустя Никки нашла свою сестру Беа с полуобнаженным и слишком уж выпирающим животом на углу Блудстрат и Ньюмаркт, где та громко ругалась с чернокожей проституткой, которая была гораздо старше большинства здешних девиц.
— Вали отсюда! — прошипела Беа, когда Никки направилась к ней.
— Уйду, когда скажешь, где Милле.
Беа отвернулась и перенесла вес на другое бедро. — Я не видела ее уже почти неделю. Ты видела ее, Виллемейн?
Чернокожая проститутка безразлично выпятила толстую нижнюю губу, измазанную красной помадой, и лениво побрела прочь, так ничего и не ответив.
Никки вспомнила, как пару месяцев назад стало очевидно, что Беа, вопреки всем добрым советам и предостережениям, залетела. Все тогда качали головами, даже хозяин комнат, которые снимала Беа, — он вежливо, но твердо попросил ее найти другое место для работы. Хотя в его публичном доме творилось немало извращений и Беа была готова на все, совокупление с беременными в местный репертуар, как ни странно, не входило.
Вот почему теперь Никки приходилось искать ее здесь, на задворках популярных улиц красных фонарей, где Беа промышляла последние два месяца вместе со своей темнокожей подругой. У той был характер как у скороварки и настолько шаткие финансы, что никто больше не рисковал сдавать ей кабины.
Никки понимала, что эта незаконная уличная проституция — лишь вопрос времени. Здесь, в Валлетйес, полицейских было предостаточно, и передвигались они по узким улочкам самыми разными способами. В удачный день можно было встретить патрульных на лошадях, мотоциклах, мопедах, пеших или на велосипедах, в их характерной форме, из-за которой многие ошибочно принимали их за парковщиков. Так что скрыться было трудно.
Никки нравились эти уличные полицейские. Как правило, они были людьми без предрассудков, пользовались популярностью и мирно сосуществовали с девицами, сутенерами и владельцами крошечных кабин, в которых за обычный день раздвигалось больше ног, чем за целую неделю в каком-нибудь тихом пригороде. В общем, жить в Валлетйес было легко, если только придерживаться устоявшихся традиций квартала. Но если пойти против правил, тут же возникали проблемы, а уличные проститутки, сколько Никки себя помнила, всегда были самой легкой добычей.
Полицейский, который вышел из переулка Барндестег и направился прямиком к ним, поначалу делал вид, что не замечает их. Он был в штатском и выглядел безобидно, но чернокожая проститутка тут же поспешила убраться подальше от узких улочек. Почти бегом, покачивая сумкой и колыша грудью, она бросилась к лабиринтам переулков у канала Кловенирсбургвал. Если намечалась облава, то явно без ее участия. Это движение привлекло внимание полицейского, и он припустил за ней. Зрелище было жалкое, и Беа от него посмотрела на сестру с еще большей усталостью.
— Милле всего шестнадцать, Беа. Ты хоть понимаешь это? Помоги мне вернуть ее домой, — взмолилась Никки.
Беа приподняла одну бровь.
Прежде Беа не раз вскидывала брови, а вслед за этим замахивалась для удара, и Никки частенько не успевала среагировать. На этот раз она ударила первой, съездив Беа по лицу с такой силой, что та отшатнулась назад.
— Черт бы тебя побрал, дрянь! — заорала Беа, одергивая блузку, которая перекосилась и наполовину обнажила ее поношенный бюстгальтер. — Ты вообще кто такая, а?! Сначала запираешь нас всех снаружи, а теперь заявляешься сюда, корчишь из себя гребаную праведницу и толкуешь о Милле! А как же мы? Где, по-твоему, я спала все эти дни? А отец? Где, черт возьми, спал он? — Она фыркнула и прижала руку к пылающей красной щеке.
Никки покачала головой. — Скажи, где она, и получишь двести гульденов. Будет чем заплатить за ночлег.
На долю секунды Беа занесла кулак, но, вспомнив о решимости Никки, опустила руку и сплюнула. — Надеюсь, Хенк до тебя доберусь, задавака гребаная! Видеть тебя не могу. Вали отсюда! Вали, кому говорю!
Никки рванулась вперед прежде, чем в нее полетел очередной плевок, и принялась трясти младшую сестру с такой яростью, что у той растрепались волосы, а тушь потекла, смешиваясь со слезами злости.
— Отпусти меня, Никки! — прошипела Беа, косясь на уличного копа в штатском, который как раз шел через площадь со своей черной как смоль, жующей жвачку добычей. Ему ничего не стоило прихватить в участок на Вармусстрат еще одну шлюху, если вздумается, а у Беа в сумке наверняка лежала наркота, происхождение которой ей совсем не хотелось объяснять, — так бывало уже не раз.
— Черт с тобой, Никки! Не знаю я, где она, но ты можешь спросить у этого недоноска Диди, когда в следующий раз будешь совать ему под нос свою небритую мохнатку.
Тогда Никки ее отпустила.
Никки не пришлось искать Диди — он сам нашел ее и поднял с постели, когда она только-только заснула. Он орал на лестничной клетке, переругиваясь с недовольными жильцами, так что Никки оказалась далеко не единственной, кого он разбудил.
— Да заткнитесь вы, придурки! — кричал он на верхние этажи. — Вы что, думаете, вам завтра на работу вставать, козлы? — Он покатывался со смеху, когда сосед сверху подал голос, бормоча свой обычный пьяный бред.
Никки плотнее запахнула халат. Если не открыть ему дверь, это представление затянется до приезда полиции, а в этих краях патруля можно ждать полчища времени. — Ты обдолбанный! — буркнула она и впустила его.
Глаза у него были вполне обычные. Выдавали его заторможенные, чересчур выверенные движения, в которых невозможно было ошибиться.
— Говори, где Милле, и проваливай к себе, Диди!
Он наполовину ввалился в прихожую и уставился на нее.
— Нет, в квартире никого нет, Диди. Понятно? Ты знаешь, где Милле?
Он сделал несколько размашистых шагов по прихожей и рухнул в кресло в гостиной. — Скинь халат, Никки! Ну же, дай посмотреть! Тогда скажу, что знаю.
Она долго смотрела на него. — Не дождешься, — сказала она.
Взгляд, который он на нее устремил, был поразительно пристальным. Сын вождя многому научился с тех пор, как выбрался из джунглей. Сонная артерия на его шее тяжело пульсировала; он откинул голову на спинку кресла, прямо на сальное пятно, оставленное когда-то ее отцом, и повторил свою просьбу так непринужденно, словно это было частью давно заведенного ритуала между ними.
Никки впилась глазами в его сонную артерию. — Беа проболталась, что ты не умеешь держать язык за зубами, Диди. В нашем квартале с этим надо поосторожнее.
Он изобразил притворное испуганное лицо, затем рассмеялся и зевнул одновременно. — Дай еще разок взглянуть на твою мохнатку, Никки, и я скажу, где Милле.
Она подошла к окну, раздвинула шторы, открыла окно и закричала во весь голос над крышами. Торчавшая у стены чуть дальше по улице наркоманка-проститутка вяло подняла голову, а клиент, которого она обхаживала, выругался на поднявшийся шум и скрылся за углом. В доме напротив пожилой мужчина в окне стал озираться в поисках источника шума, пока не заметил ее.
Только тогда она повернулась к Диди. — Отлично, теперь у нас есть зритель, Диди! Так что держи руки при себе, понял?
Он пожал плечами.
Никки сбросила халат и предстала перед ним совершенно обнаженной. Его дыхание участилось, сонная артерия на шее забилась сильнее. В его глазах вспыхнул огонек.
— Закурить есть? — спросил он.
Никки не шевелилась. — Говори же!
Его рука метнулась вперед так быстро, что защитные рефлексы ее тела не успели сработать, и ребро ладони беспрепятственно скользнуло между ее ног — целенаправленно, но не грубо.
В окне напротив послышался шорох — старик там словно собрался вылезти наружу.
— Похоже, у старого хрыча запотело стекло, — прошептал Диди и медленно повел рукой назад и вверх, пока его ладонь не легла на ее лобок.
— Убери руку, Диди. — Она произнесла это как можно спокойнее, стараясь не смотреть вниз. Она слишком отчетливо чувствовала, как напряглись ее соски.
Его глаза оставались спокойными, пульс на шее — тоже. — Ты как будто более голая, чем другие женщины без одежды, — тихо сказал он, пропуская пальцы сквозь волоски вверх к ее пупку. Он мягко вставил палец в ее пупок и держал его там, пока Никки не почувствовала, как между ног у нее становится влажно, и не отстранилась.
Его лицо слегка порозовело. — Понятия не имею, где Милле, к сожалению. — Его бесстыжий взгляд по-прежнему был прикован к ее промежности.
Только тогда она запахнула халат.
Больше Диди к ней не прикасался. Вместо этого он сделал пару неуклюжих попыток подлизаться: хвалил ее зубы и улыбку. Хмурил лоб, словно моля о прощении, и хвалил ее за то, что она не бреет лобок, в отличие от всех остальных девок в квартале. Они все шлюхи, уверял он ее. Все до единой, даже его собственные сестры бреют лобок, шлюхи как есть.
Он божился, что поможет ей в любое время, когда понадобится, и обязательно найдет Милле, и Никки поверила ему.
Когда он ушел, сосед напротив закрыл окно, но продолжал сидеть там, пока она не погасила свет.
Некоторое время она мысленно возвращалась к ощущению пальца Диди в своем пупке. Распознавала удары его пульса на собственной шее. Чувствовала, как тепло разливается под кожей, словно пожар.
Она скрестила руки на животе, закрыла глаза и видела только Петера де Бура.
Затем снова подступила злость, но лишь на мгновение, прежде чем другие чувства взяли верх и ее тело обмякло. Растворилось в полете мыслей. Пробивало себе путь к новым ощущениям.
И вдруг все замерло. Она широко открыла глаза в темноте, затаила дыхание, так что сердце почти остановилось, и почувствовала легкий укол под грудиной, который разлился по всему телу глубокой усталостью. Это чувство нахлынуло так неожиданно, глубоко и всепоглощающе. Первая и самая базовая составляющая души. Она овладела ею и открыла ей глаза на то, что движет человеком.
Это была первая душа старших дочерей. Чувство томления.
Теперь Петер знал, что Мари говорила с Рином, и результатом стал леденящий холод.
Она молила его о понимании и настойчиво пыталась объяснить, как важно было для нее наконец-то свободно поговорить с сыном. Почувствовав его гнев, она заерзала всем своим измученным телом и зашептала о страхе и одиночестве, заламывая скрюченные пальцы и прося прощения.
Когда он повернулся к ней спиной, она разрыдалась от бессилия.
Он выдернул телефонный провод из розетки и спровадил госпожу Йонк под предлогом того, что Мари стало хуже и она просила не беспокоить ее пару дней, а он сам пока о ней позаботится.
Госпожа Йонк для приличия повозмущалась. После этого он оставил Мари одну, терзаемую запоздалым раскаянием.
Его переполняла ненависть, но не только она. Внутри у него бушевал ураган эмоций, он просто потерял над ними контроль, и при любых других обстоятельствах он бы возненавидел такое состояние. Но сейчас, как ни странно, этого не произошло.
На самом деле это был первый раз за очень долгое время, когда он почувствовал в душе что-то кроме пустоты.
Когда Петер пришел в офис, там царило оживление.
Аннеке Янссен во всеоружии стояла за своей стойкой, а на улице у канала грузовик никак не мог разгрузиться, пока несколько водителей отчаянно сигналили, пытаясь заставить его убраться с дороги.
Город трудился ради куска хлеба.
Петер сел за свой рабочий стол и подумал о том, чтобы позвонить Рину, и на то было несколько причин. Одно дело — сидеть перед невыполнимой задачей, и совсем другое — не знать мотивов этой задачи и уж тем более того, кто за ней стоит. Короче говоря, назрела необходимость узнать больше.
Рядом мигал факс, который, вероятно, работал уже пару часов. Он взял лист бумаги и прочитал:
Джакарта, 13.09.1996 Маде Кабибарта. Факс.
Петеру де Буру, «Кристи Н.В.», Амстердам Все условия одобрены М. Кабибартой. О переходе компании Кабибарты в собственность «СофтГоу» сообщено компании «Каказ», соглашение о сотрудничестве с которой теперь расторгнуто.
Окончательный договор готовится и будет отправлен факсом в «СофтГоу» позже сегодня на утверждение Бенджамину Холдену. Копия будет выслана.
Хасан Анас
P.S. Сообщил М. Кабибарте, что Никки Ландсаат последовала индуистскому ритуалу и развеяла прах матери над рекой.
Ее уважение к предкам искренне тронуло его и решило исход дела.
Поздравляю!
Петер нахмурился и перечитал факс несколько раз, и всякий раз воспоминание о печальных глазах Никки Ландсаат обжигало его изнутри. Унылый чемоданчик, качающийся на ее тонком запястье.
Петер сжал губы. Его первоначальная интуиция не подвела: она, конечно же, поступила правильно, оставаясь самой собой, а в награду за это он ее уволил. «Идиот!» — мысленно обругал он себя. Совпадение и удача, сказали бы некоторые, но кое-кто умеет использовать подобные обстоятельства лучше других, и Никки Ландсаат была из их числа, ему следовало доверять ей. И вот теперь именно это одно ее качество сделало его богаче по меньшей мере на восемь миллионов гульденов.
Он словно под гипнозом уставился на телефон, раздумывая, не позвонить ли и Рину, и Никки Ландсаат, но мысли побежали дальше, заводя его на перепутья, развилки и в тупики. В конце концов он придвинул клавиатуру, размял пальцы и включил серо-зеленый монитор.
На экране высветилось: «Пятница, 13.09.1996». «Боже мой! — подумал он. — Какое зловещее совпадение!» Даже не будучи суеверным, он не мог избавиться от этого чувства. Пятница, тринадцатое — плохой знак! Восемь миллионов гульденов или нет, а предчувствие было недобрым.
He вошел в систему и по привычке машинально пробежался глазами по иконкам на рабочем столе.
— На проводе Марьян ван Эк, — раздался из селектора голос Линды Якобс.
Петер едва расслышал ее. Зловещий день уже нанес свой визит, теперь он это видел.
Он заметил одну деталь на экране. Вроде бы ничего особенного, но все-таки что-то было не так.
— Марьян ван Эк из «Каказа»! — неутомимо повторила Линда Якобс в селектор. — Она очень хочет поговорить с вами.
— Соединяй! — Петер отвел взгляд от иконок, чувствуя, как воротник рубашки взмок от пота.
Председатель совета директоров «Каказа» была вне себя от ярости. Она тоже получила уведомление от Кабибарты о том, что соглашение о сотрудничестве расторгнуто (поскольку фабрику выкупает их конкурент «СофтГоу»).
Петер посмотрел на часы. Хасан Анас сработал на редкость оперативно.
Гнев Марьян ван Эк смешивался со скверно скрываемой болью, и Петер прекрасно ее понимал. Сейчас ее мир рушился. Меньше чем через две недели ей как председателю правления предстояло сообщить акционерам «Каказа», что они потеряли своего главного поставщика. Ей придется объяснять, как вышло, что многолетнее соглашение о сотрудничестве с индонезийским обувным производителем так и не было подтверждено письменно, и теперь их злейший конкурент, «СофтГоу», перехватывает инициативу. Ей нужно было мягко и профессионально отчитаться о том, почему двум сотням акционеров компании теперь придется вернуться домой к семьям и объявить, что стабильность их жизни, скорее всего, потеряна. — Мы хотим вести переговоры, — сказала она. — Слияние, покупка «СофтГоу» — всё что угодно, лишь бы спасти положение. Свяжитесь с Бенджамином Холденом и передайте ему это! — Петер снова опустил взгляд на предательские иконки на экране компьютера. — Слияние, полагаю, исключено, не так ли? — спросил он. — Тогда позвоните Бенджамину Холдену, и пусть он назовет свою цену за продажу «СофтГоу»! Просто сделайте это!
— Комиссия «Кристи» за эту сделку составит восемь миллионов гульденов.
— Да делайте вы уже! — бросила Марьян ван Эк и швырнула трубку.
Петер снова уставился на иконки.
— Соедини меня с Хасаном Анасом, — приказал он секретарю.
— Но в Джакарте сейчас два часа ночи.
— Ничего, переживет.
Хасана Анаса не оказалось дома, но Линда Якобс разыскала его на фабрике. Петер коротко сообщил ему, что Марьян ван Эк в панике предлагает выкупить активы Кабибарты напрямую в обход их сделки. Голос Анаса звучал устало, даже измученно, когда до него дошли возможные последствия. Он только-только закончил оформлять договор о продаже фабрики Холдену и собирался отправить его по факсу. Теперь он, должно быть, думал, что все усилия пошли прахом из-за вмешательства «Каказа».
— Послушайте, господин Анас! Передайте Маде Кабибарте, что, что бы там ни предлагала Марьян ван Эк напрямую, он все равно должен продавать фабрику Бенджамину Холдену («СофтГоу»). Но скажите ему, что теперь он может поднять цену для Холдена на два миллиона гульденов. Убедите его, что это компенсирует и консалтинговый контракт, и расходы на поездки, которые обещала ему Никки Ландсаат. Обо всем остальном с Бенджамином Холденом я договорюсь сам.
Какое-то время на том конце провода царило молчание. Наконец послышался вздох: — Меня первым сделают козлом отпущения в «Каказе», когда всё вскроется, вы это понимаете? — сказал он.
— Господин Анас! Через десять минут я пришлю вам по факсу предложение, согласно которому «Кристи Н.В.» выплатит вам личное вознаграждение в размере одного миллиона гульденов, если сделка состоится.
На этот раз вздох облегчения был совсем другим. — Договорились, — ответил он.
После этого Петер позвонил Бенджамину Холдену (владельцу «СофтГоу»), и американец засыпал его возражениями. Если ему теперь придется перепродать саму компанию «СофтГоу» их конкурентам из «Каказ», то вся первоначальная схема переворачивается с ног на голову. Что тогда будет с одиннадцатью с половиной миллионами гульденов комиссии, которые причитаются «Кристи»? И зачем вообще «СофтГоу» доводить до конца покупку индонезийской фабрики Кабибарты, если «Каказ» может просто выкупить их по отдельности?
Петер пропустил эти протесты мимо ушей. — Разумеется, «Кристи» не получит одиннадцать с половиной миллионов, — успокоил он его. — В сложившейся ситуации мы согласны на половину — пять целых семьдесят пять сотых миллиона. Кроме того, прямо сейчас мы договариваемся, что «Кристи Н.В.» сама берет на себя все дополнительные расходы на выплаты Хасану Анасу и Маде Кабибарте.
Это подействовало. Поразмыслив, Бенджамин Холден назвал свою цену продажи «СофтГоу» компании «Каказ». Эта сумма с лихвой покрывала и его затраты на покупку индонезийской фабрики, и урезанную комиссию «Кристи», оставляя ему гигантскую прибыль для безбедной и роскошной жизни на пенсии. — Да какого черта! — сказал он. — Кому вообще охота работать с этими чернокожими дикарями? — Он рассмеялся. — И кому вообще охота закачивать газы в каблуки обуви? — Он хохотал так, что на заднем плане загрохотал его письменный стол. — Кому охота возиться с итальянской прошивкой краев? Да кто вообще в здравом уме захочет шить обувь?
Марьян ван Эк притихла, когда Петер назвал ей цену, которую затребовал Бенджамин Холден за продажу «СофтГоу». Лишь после того как она осознала, что фабрика Маде Кабибарты переходит к ним в рамках этой же сделки (поскольку «СофтГоу» уже выкупила ее), она наконец смогла облегченно вздохнуть.
— Сначала нам нужно созвать внеочередное общее собрание акционеров, чтобы утвердить покупку конкурента, — сказала она.
— Нет, об этом не может быть и речи, слишком долго. Ограничьтесь созывом совета директоров — в конце концов, именно этим людям принадлежит большинство акций. Просто позаботьтесь о том, чтобы предоставить нам необходимые подписи до трех часов дня. Предложение Бенджамина Холдена будет доставлено вам курьером через час. Я отправлю договор с Маде Кабибартой по факсу через двадцать минут в качестве приложения. Привлеките пару других крупных акционеров для подтверждения сделки. Уверен, на общем собрании акционеры расценят эту ситуацию как форс-мажор.
Час спустя Петер позволил себе подвести итог расчетов.
8 миллионов от «Каказа».
5,75 миллиона от «СофтГоу».
Минус 2 миллиона для компенсации Маде Кабибарте.
Минус 1 миллион для Хасана Анаса.
Итого: 10,75 миллиона гульденов чистой прибыли. Примерно то, во что изначально оценивалась сделка, и на 2,75 миллиона больше личной гарантии Бенджамина Холдена.
Теперь оставалось лишь вычесть свои последние расходы, размер которых он, разумеется, определял сам.
Он написал несколько слов на фирменном бланке, вложил чек и запечатал конверт.
В общем, очень недурно для пятницы, тринадцатого.
Затем он откинулся на спинку кресла и еще раз посмотрел на иконки на экране. Пора переходить к следующей проблеме. Безупречно ровный ряд, в котором выстроились значки, мог быть безжалостным.
— Линда Якобс! — позвал он. — Зайдите ко мне, пожалуйста!
Ее прическа была растрепана, как всегда, когда она только что стояла, склонившись над факсом в приемной.
— Все готово? Все документы отправлены? — спросил он.
— Да! — ответила она сдавленным голосом, хотя почти не двигалась и больше часа не произносила ни звука. Прежде она сияла бы как солнце, радуясь невероятному повороту дел и отличной прибыли, но сегодня она не сияла.
Он кивнул. — Госпожа Якобс! Вам известно, кто заходил в мой кабинет вчера после моего ухода?
Именно прямая форма обвинения заставила ее выдать себя. Слово «кто», а не какая-то обтекаемая формулировка. То, что он знал наверняка, а не просто предполагал.
Она выдала себя тем, как испуганно и болезненно распахнулись ее глаза, словно ей в лицо что-то бросили. И хотя она мгновенно взяла себя в руки, было уже поздно — впрочем, она об этом наверняка не догадывалась. — Нет! — ответила она. — Не считая того, что я заносила почту, здесь никого не было. Кабинет был заперт, когда я пришла утром.
— Спасибо. — Петер проводил ее взглядом, пока она закрывала дверь. Назад она не оглянулась.
Он еще раз взглянул на иконки. Теперь сомнений не оставалось. Один из значков сместился чуть вниз и больше не стоял в один ряд с остальными. Сущая мелочь. Он кликнул на строку меню, навел курсор на «Упорядочить значки» и щелкнул мышью. Иконка встала на место. Всего на полмиллиметра, но это были лишние полмиллиметра на его идеальном рабочем столе.
Он вздохнул. Значит, и Линда Якобс тоже! Ему было искренне жаль — и себя, и ее семью.
Он дважды кликнул на злосчастную папку под названием «Новые проекты». Открыл ее, но ничего необычного не заметил.
Он резко поднялся и до смерти напугал Линду Якобс, вихрем вылетев из кабинета. Она лихорадочно бросила телефонную трубку. Еще одна оплошность.
Томас Клейн все еще держал руку на телефонной трубке, когда Петер вошел в его берлогу. Все в точности так, как он и предполагал.
— Черт возьми! — воскликнул Клейн, отпуская трубку.
— Да, извини, что врываюсь. Я думал, ты болен, Томас! Звони, звони, мне нужно только одолжить вот это.
Петер вытянулся во весь рост и достал с самой верхней полки гигантского шкафа, возвышавшегося за спиной Томаса Клейна, самый толстый том юридических документов.
— Все в порядке! — сказал тот и положил трубку. — Я уже закончил. — Клейн был мастером читать людей. Он безошибочно истолковывал любое нервное движение — сущий кошмар для тех его оппонентов, кто имел склонность лгать. Он пристально смотрел на Петера. Было очевидно, что он задействует эту свою способность на полную мощность.
— Утром, когда я проснулся, мне стало гораздо лучше, — сказал Клейн с таким видом, будто его мозг лихорадочно просчитывал варианты. Он наполовину приподнялся со стула. — Обязательно скажи, если я могу чем-то помочь. — Он осекся, заметив предупреждающий жест Петера. — Линда Якобс только что сообщила мне, что контракт с «СофтГоу» закрыт, — продолжил он.
Петер посмотрел на него с одобрением и подумал: «Что ж, почему бы и нет? Отличное объяснение и руке на трубке, и застигнутому врасплох виду. Очень просто и логично». Он позволил своему одобрению отразиться на лице.
— Значит, «Каказ» выкупает «СофтГоу», — сказал Томас. Его беспокойство было едва заметно, но оно присутствовало.
Петер сохранял бесстрастное выражение лица. — Позже сегодня нам нужно провести совещание руководства, чтобы перераспределить задачи. — Он похлопал Томаса по плечу, что, по-видимому, того успокоило. На это и был расчет. — Теперь у нас освободятся рабочие часы для новых проектов. Очень хорошо! Особенно сейчас, когда мне самому хватает хлопот с делом «Лоусон и Миннивер».
— Ты же закрыл его вчера, разве нет? — спросил Клейн, отвернувшись.
— Разве? — Петер положил тяжелый сборник законов на край стола, оказавшись ближе к экрану компьютера Клейна. — Что ты имеешь в виду, Томас? Считаешь, мне не стоит подавать на них в суд? Думаешь, с моим иском что-то не так?
Клейн сел, сцепив пальцы на своем с трудом нажитом брюхе. — Честно говоря, Петер, что ты выиграешь? Кучу хлопот! — Он сделал несколько глубоких вдохов. — Кучу канители и кучу хлопот, в которой никто ничего не выиграет. Я уверен, что смогу убедить «Лоусон и Миннивер» отозвать свои обвинения. — Он развел руками. — Что скажешь?
Петер кивнул. — Из твоих слов я понимаю, что ты с ними на связи.
— Что ты имеешь в виду?
— Раз уж ты можешь заставить их отозвать обвинения. — Петер наклонился к монитору. — Мне сказали, что вчера после нашего совещания ты встречался с ними, это правда?
Тут зверь ушел в оборону. Он откинулся на спинку офисного кресла с таким усилием, что затрещали подлокотники. Выпятил нижнюю губу и чуть не зевнул от крайнего самообладания. — Кто это говорит? Где?
— Тебя видели с ними в аэропорту. Может, ты их провожал?
Томас Клейн моргнул невероятно медленно, словно засыпал и ничто в мире не могло его потревожить. Это не был небрежный жест — это было моргание от чистейшего облегчения.
Петеру этот прием был знаком.
Клейн моргнул еще пару раз и потер глаза. — Должно быть, это был кто-то другой. — Он усмехнулся. — Хотя не представляю, как меня можно с кем-то перепутать.
Петер тоже улыбнулся. Естественно, тот утверждал, что не был в аэропорту.
Эта улыбка заставила Клейна убрать кулак от глаза.
Петер указал на экран Клейна. — Ну и беспорядок у тебя там. Томас, неужели ты не можешь держать мышь ровно, когда кликаешь по значкам? Иначе они ведь прыгают туда-сюда.
В коридоре промелькнула Линда Якобс, едва не задев головой дверной косяк в неловкой попытке пройти незамеченной. Она успела лишь поспешно опустить глаза.
— Знаешь, Томас, я тут подумал: пожалуй, с совещанием руководства мы повременим, давай перенесем его на вторник. Мне нужно изучить кое-какие более срочные вопросы.
Клейн вопросительно указал на огромный том законов на краю стола.
— Нет, бог с ним. Этот фолиант подождет! — Петер прикрыл дверь в коридор и сел напротив Клейна. — Должен тебе сказать, у меня есть подозрения в неких махинациях здесь, в офисе.
В этой доверительной обстановке брови Клейна сошлись на переносице.
— Ничего конкретного и, скорее всего, ничего серьезного, но мне придется потратить время, чтобы разобраться в деталях.
— Подозрения в чем именно?
— Об этом я скажу тебе позже.
Лицо Клейна потемнело. — Петер, тебе все же придется посвящать меня в свои размышления, иначе мы оба докатимся до паранойи. Это что-то в финансовом отделе? Связано с Хансом Блоком?
Петер посмотрел на него не без восхищения. Если бы он не знал правды, то ни за что не поверил бы, что можно найти сотрудника лучше Томаса Клейна. С другой стороны, именно его хладнокровие и актерский талант выделяли его на общем фоне — и это было одной из главных причин, почему его когда-то наняли. Петер кивнул про себя. Да, Томас был превосходным оружием под рукой, но столь же верно было и то, что лучшие клинки чаще всего обоюдоострые.
— Слушай, Петер, — продолжил Клейн, — съездил бы ты в отпуск! Пусть Маттейс вернется в руководство. Он разгрузит тебя, пока ты будешь восстанавливать силы.
Петер встал. Постоял мгновение, глядя на человека, которому больше никогда не сможет доверять. Искренне ему улыбнулся. Последнее «спасибо» за те годы, что они сражались бок о бок.
— Я подумаю об этом, Томас, — сказал он. И ушел.
Спустя несколько минут само провидение подтвердило его опасения. Линды Якобс все еще не было на месте, поэтому Петер заглянул в ее кабинет и осмотрелся. В пишущей машинке торчал наполовину заполненный конверт. На полке лежала раскрытая сумочка, из которой наполовину торчал вышитый носовой платок. Она уходила второпях. Должно быть, прямо сейчас она стояла в кабинете Томаса Клейна, заламывая руки и жалея, что этого платка нет при ней.
Зазвонил телефон на ее столе, и Петер снял трубку.
Это был Герт Схелхаас, один из крупных промышленных садоводов к западу от Роттердама, отличный мужик, с которым Петер не общался уже много лет.
— Какая встреча! Неужели сам Петер де Бур? С каких это пор вы подменяете своих сотрудников? — рассмеялся он по-простецки. — Ладно, я просто хотел попросить вашего секретаря выслать мне контракт. Мы, черт возьми, принимаем ваше предложение!
Петер опешил, но поблагодарил его, поздравил с выбором, положил трубку и уставился прямо на потрясенную Линду Якобс, которая выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок.
Если она и ждала звонка от Герта Схелхааса, Петер прекрасно понимал ее замешательство. Дело в том, что «Кристи Н.В.» никогда не делала Схелхаасу никаких предложений — по крайней мере, с ведома самого Петера.
— Звонила Хелен, — бросил он и, не обращая внимания на ее облегчение, скрылся в своем кабинете.
Петер смотрел в окно гулкого, пустого зала заседаний — живого олицетворения его символического, величественного одиночества.
За перегородками «Кристи» и впрямь творились дела, о которых ему знать не полагалось. Он давно подозревал неладное, но не знал ни сути, ни причин, ни масштабов происходящего. Теперь же у него было несколько подтверждений тому, что в это замешан Томас Клейн, а это означало дворцовый переворот — крайне опасную ситуацию. Произойди подобное в правительственном кабинете, меры были бы приняты самые решительные. В более экзотических широтах такое предательство повлекло бы за собой жестокость, пытки и казни без суда и следствия.
Он тихонько подышал на стекло и вывел пальцем на запотевшем месте:
Томас Клейн
Линда Якобс
Роб Слоотс?
Ханс Блок?
Магда Баккер?
Другие?
Сквозь расплывающиеся буквы он разглядывал улицу, уток, пачкающих лодки, безжизненные автомобили, припаркованные под углом к тротуару, и голые кроны деревьев, тянущие к нему свои тонкие ветви. По улице торопливо шагал мужчина в светлом плаще. «Какое большое пальто», — подумал Петер и отступил на шаг назад, чтобы охватить взглядом все написанные им имена.
Он протянул указательный палец и на миг замешкался. «Имею ли я право?» — подумал он, прижимая палец к стеклу.
И все же провел влажную черту поперек имени Магды Баккер. Поддался инстинкту.
Он снова посмотрел на имена, закрыл глаза и погрузился в себя, пока не почувствовал, как воля и сила пульсируют под кожей, согревая его.
Он дунул на стекло, чтобы стереть все имена, и сразу почувствовал себя лучше. Затем сел во главе стола заседаний, взял трубку и набрал внешний номер. «Они еще увидят, — подумал он. — Никто, даже здесь, не является незаменимым». На мгновение им овладело пьянящее чувство силы и власти, но лишь на мгновение — на том конце никто не взял трубку.
Он сжал трубку, попытался еще раз и сдался, услышав возмущенные возглавы Линды Якобс из приемной.
Она была пунцовой от злости, когда постучала в дверь. — Там какой-то… господин, хочет поговорить с вами. Он просто ворвался без спросу! Да, извините, я пыталась его задержать...
Петер проводил взглядом секретаршу, которая молча поспешила удалиться. Найти ей достойную замену будет непросто. Незнакомцем оказался тот самый мужчина, которого Петер только что видел на улице в огромном плаще. Вблизи этот плащ вовсе не выглядел нелепо — скорее, угрожающе.
Мужчина не протянул руки, не кивнул и даже не представился. — Вы пойдете со мной! Сейчас же! — произнес он тоном, не терпящим возражений, с акцентом, происхождение которого Петер не смог определить, хотя тот вполне соответствовал смуглой коже незнакомца, его усам и жестким черным волосам.
Петер выпрямился, став как минимум на полголовы выше пришельца, с вызовом посмотрел ему в глаза, перехватил его руку и крепко пожал в знак приветствия. — Петер де Бур! — представился он. — А вы, собственно, кто?
Незнакомец отдернул руку, точно прикоснулся к чему-то нечистому. — Это к делу не относится. Идите за мной! Надевайте пальто!
Петер окинул его оценивающим взглядом. Он не знал этого человека и не имел ни малейшего желания знакомиться. Одежда сидела на нем так, словно ее выудили из корзины с уцененными вещами в секонд-хенде, а исходивший от нее дешевый лосьон после бритья тщетно пытался перебить застарелый запах чеснока. Взгляд незнакомца был свирепым и злым. В этот момент мужчина сделал шаг вперед.
— Не подходи ко мне! — прошипел Петер в тот критический миг, когда ситуация грозила перерасти в драку.
Мужчина остановился. В приемной Линды Якобс стояла мертвая тишина.
— Ты друг или враг? — очень медленно произнес Петер. — Пришел за кого-то отомстить? Кто тебя нанял? Если я перешел кому-то дорогу, так и скажи кому.
— Пошли со мной, там и узнаешь!
На самой верхней полке шкафа за спиной Петера стояла деревянная статуэтка, которую ему когда-то подарил благодарный импортер программного обеспечения из Маастрихта. Она была скорее причудливой, нежели красивой — вырезанное из эбенового дерева чудище, гладкое, как камни в реке Махакам, с раскосыми глазами и хохолком, острым как шило. Петер схватил ее, смахнул пыль и демонстративно взвесил в руке.
— Ты знаешь, что всего три месяца назад на меня напали прямо возле моего дома?
Мужчина никак не отреагировал.
— Да, я к тому, что тот парень пытался зарубить меня мачете. Вот почему я теперь немного подозрительно отношусь к незнакомцам, понимаешь? — Петер сделал паузу. — Ты турок? — спросил он в лоб. — Грек? — Через пару секунд Петер собирался пройти мимо него, выйти в приемную и спуститься по коридору. Пусть идет следом, если хочет.
— Я с тобой никуда не пойду, ты ведь это понимаешь, верно? — Петер с силой хлопнул эбеновой статуэткой по ладони. — И я не люблю, когда на меня давят или угрожают. Скажи, кто ты и чего хочешь, и, возможно, мы придем к какому-то разумному соглашению.
— Вам предложили, потом не жалуйтесь, — сказал мужчина и попятился к выходу, оставив после себя лишь зловещий душок чеснока и дешевого лосьона.
Линда Якобс без конца извинялась. По ее словам, она сразу же вызвала полицию.
Спустя час после этого происшествия Петер забрал свою машину из мастерской. Вопреки всей серьезности аварии, автомобиль выглядел почти как новый и сиял так же, как лицо мастера, вручавшего Петеру счет.
Он медленно ехал из города, совершенно не сосредоточившись на дороге; даже музыка не помогала ему успокоиться.
Проезжая мимо места, где разбился на прошлой неделе, он почувствовал кислый привкус во рту. Дорожное ограждение было вдавлено на полметра в обочину, а осколки стекла все еще поблескивали сорокаметровой полосой вдоль асфальта. В тот день удача была на его стороне, а сейчас он чувствовал, что снова теряет концентрацию.
— Да что с тобой такое, Петер! — пробормотал он, приотпустив педаль газа и стараясь сфокусировать взгляд на точке в нескольких сотнях метров впереди. Пожалуй, лучше на время оставить машину в гараже.
Едва оказавшись в прихожей своего дома, он скинул туфли и бросил пальто на подставку для зонтов.
Мари придется немного подождать. Сначала он хотел посидеть в тишине и прийти в себя.
Тяжелый, спертый воздух заставил его замереть на пороге кабинета. Инстинктивно он отпрянул назад, сорвав с вешалки несколько курток. Взмахнув правой рукой, он нащупал подставку для зонтов под только что брошенным пальто и крепко ухватился за трость, которую его отец поставил туда много лет назад. Трость была из прочного дерева — вещь, способная на многое.
Все это произошло за пару секунд. Запах чеснока, смешанный с лосьоном после бритья, заставил его действовать мгновенно.
— Петер! — позвал слабый голос из гостиной. Это была Мари, и холодный пот выступил на его лбу, точно натянутая полиэтиленовая пленка.
Сжимая трость, он приблизился к дверному проему. — Да! — ответил он. — Ты в порядке, Мари?
Ее смех, как ни странно, вовсе его не успокоил.
Тогда он вошел.
Она сидела в неестественной позе в самом большом вольтеровском кресле, с клетчатым пледом на ногах и шалью на плечах, и бросила на него такой кокетливый взгляд, словно собиралась покорить сердце вновь прибывшего гостя на балу. В своей тарелке. В пределах досягаемости стояли бутылка портвейна и наполовину полный бокал. Нежные лепестки роз в огромном букете касались друг друга, а на коленях у нее красовалась внушительных размеров золоченая коробка шоколадных конфет. Она уже была открыта, а целлофановая обертка валялась прямо на дорогом ковре.
— У нас гости, — прощебетала она.
Петер ослабил хватку на трости. Не из-за восторга Мари, а от изумления. Из эркерного окна кабинета позади нее вышли двое мужчин. Одного из них он уже вычислил по запаху — это был тот тип, который досаждал ему в офисе. Но вот второго он никак не ожидал здесь увидеть.
— Вот мы и снова встретились, Петер де Бур. Очень мило с твоей стороны пригласить нас. — Это был тот самый смуглый мужчина, с которым он недавно сталкивался дважды. Имя всплыло в его памяти в то же мгновение, когда тот сжал руку Петера с дружелюбием, уместным разве что между близкими родственниками. Это был Марк де Вирес.
— Хорошо, что ты дал нам ключ, старина.
Петер нахмурился и недоуменно уставился на ключ, который держал в руке смуглый мужчина. В голове крутилось слишком много версий и нестыковок, мысли путались. В этот миг он почувствовал себя совершенно беспомощным.
— Даже очень хорошо, дружище, ведь твоя милая тетушка не могла открыть нам дверь — она ведь была наверху, на третьем этаже. Ты уж извини, что мы накрыли стол прямо здесь, в кабинете, но нам показалось забавным устроить тебе сюрприз в твоей любимой комнате.
— А этого другого приятного господина зовут Рахман, ведь так?.. — Мари послала заискивающую улыбку громиле Марка де Виреса. Внезапно скрюченная шестидесятилетняя женщина преобразилась, словно помолодев на сорок лет. — У Рахмана самые невероятно сильные руки, какие только можно представить, Петер. Он снес меня сюда как пушинку. — Она откинула голову назад и с пьяным смехом обнажила ряд потемневших желтых зубов. — Правда ведь, господин Рахман?
Петер поморщился. И от вида этой женщины, в чьем запустении он сам принимал участие, и от неприятного сознания того, что стоит лицом к лицу с двумя мужчинами, чьих намерений он не понимал и не мог предугадать, и от разочарования во всей своей жизни.
Де Вирес улыбнулся: — Может, ты будешь так добр и снова покажешь госпоже тен Хаген свои великолепные сильные руки, Рахман? Полагаю, нам с Петером нужно поговорить.
— Ну что вы, еще слишком рано! — заартачилась Мари, но тут же почувствовала, как ее подхватывают мощные руки. Она откинула голову так, что ее длинные седые волосы коснулись коленей Рахмана, и позволила унести себя в коридор.
— Ну так что? — спросил Петер. — Мне вызывать полицию или вы уйдете сами? И говорите, откуда у вас ключ.
— Потише! — Де Вирес опустился в кресло и взял конфету. — Тебя стоит похвалить, Петер! Извини, что мы так бесцеремонно перешли на «ты», но у нас ведь есть общие знакомые.
— Хелен имеет к этому отношение?
— Давай по порядку. — Он протянул коробку и, ничуть не смутившись резким отказом Петера, убрал ее. — Хелен? Ну, и да, и нет. Я действительно позаботился о том, чтобы вас когда-то познакомили, но сама она об этом толком не знает. — Он улыбнулся. Его ресницы изогнулись вверх, едва не касаясь бровей. «Такие невинные черты лица часто обманчивы», — подумал Петер.
— Ну конечно! А дальше ты и сам прекрасно справился, верно, Петер? Хелен — красивая женщина, а ты ведь мужчина, который привык брать лучшее, не так ли?
Петер подумывал о том, чтобы прекратить этот фарс. Не было причин оставаться в доме — он мог просто спуститься в «Стадс Кафе» и вызвать полицию оттуда. Памятуя об инциденте с мачете, копы наверняка примчатся быстро, несмотря на его не лучшую репутацию в участке. Конечно, Марк де Вирес со своим дружком успеют скрыться до приезда патруля, но по крайней мере правила игры изменятся.
— Стоит отдать должное твоей решительности в стычке с Рахманом. Знай ты его прошлое и совершенно бешеный нрав, ты бы вел себя поосторожнее, когда он пришел к тебе в офис. — Он взял еще одну конфету и жестом одобрил кремовую начинку.
— Но таков уж ты, Петер, решительности тебе не занимать. Только подумай, сколько всего ты устранил на своем пути. Практически все, что могло тебя затормозить. Своего отца. Да и мать, разумеется. Ты избавился от сводного брата, от красавицы-жены и, наконец — пусть и не столь радикально, — от своей комнатной тетушки. Поговаривали, она когда-то была твоей любовницей? Странно думать об этом, глядя на нее сейчас, согласись.
Петер не успел совладать с собой и просто бросился на него.
Они замахнулись почти одновременно, но кулак Марка де Виреса достиг цели точнее, выбив брызги крови из верхней губы Петера. Его голова мотнулась в сторону, и, падая, он увлек за собой тяжелую ковровую дорожку с дубового буфета.
Петер пощупал губу, глядя, как его мобильный телефон проскользил по ковру и застрял в складке. Де Вирес откинулся на спинку кресла — удар в шею, видимо, лишил его голоса, но когда Петер двинулся к нему, он выставил руку вперед и указал на дверной проем. Там неподвижно, как соляной столп, стоял Рахман с выкидным ножом в руке. Рукоять ножа была настолько засаленной и стертой, что первоначальный цвет определить было невозможно.
Оценив обстановку, Петер сел на край журнального столика и снова вытер губу, пока Де Вирес с трудом пытался сглотнуть слюну.
Наконец Де Вирес слегка стукнул кулаком по столу. — Пойми же ты, Петер! Твой кузен Рин снабдил нас всей необходимой информацией. Это крайне компрометирующие сведения, поэтому тебе придется работать на нас. Рин уже ввел тебя в курс дела, так что теперь все серьезно.
— Вы безумны! — Петер понимал, что подобрал не то слово. Беспринципные, преступные, отбитые — так их следовало назвать; но сочетание этих качеств само по себе было безумием.
Затем он замолчал и стал слушать.
Марк де Вирес не без гордости рассказал, что владеет компанией «М-Консалт» — той самой, на которую Хелен работала в Багдаде. Выходит, он был ее боссом, и ее нынешнюю работу тоже устроил он. Вероятно, сущий пустяк, если вспомнить, какие отношения могли связывать их в прошлом. Петер отогнал эту мысль и уставился на Марка де Виреса, который теперь вошел во вкус и казался пьяным от собственного голоса.
He рассказал, что уже несколько лет как перенес свою штаб-квартиру в Голландию, и вскоре после этого судьба распорядилась так, что Петер де Бур перешел ему дорогу в одной сделке, в результате чего один из партнеров Де Виреса по миру пошел. Для самого Де Виреса это не стало катастрофой, конечно, но ситуация оказалась до крайности досадной и при этом чертовски искусно разыгранной. Ничего подобного он еще не видел. То, как Петер де Бур проанализировал проблему и провел операцию. Да, Де Вирес был искренне впечатлен Петером де Буром и его конторой.
— Рано или поздно, — протянул он, кривя губы, — рано или поздно, подумал я, мне пригодится специалист твоего уровня. Вот почему я подтолкнул Хелен Беек в твои объятия. Она могла снабжать меня информацией, которая пригодилась бы, когда придет время.
Петер кивнул. Это многое объясняло: и те две встречи с Де Виресом, и то, как они проникли в его дом. Ключ им наверняка дала Хелен.
— Конечно, она могла разузнать далеко не все. Поэтому в конце концов мне пришлось прибегнуть к более радикальным мерам, такое случается. Но хвала богам, улов оказался жирным благодаря Рину и твоим грешкам из прошлого, де Бур.
Де Вирес выглядел чертовски довольным собой, и для этого у него имелись все основания. За долгие годы в бизнесе Петер усвоил твердое правило: никто, кроме него самого, не вправе решать, берется он за дело или нет. И вот теперь ему впервые приходилось задумываться об исключении, а это уже было чересчур.
— Ты мог бы избавить себя от этих хлопот. Если бы ты пришел по-человечески и изложил задачу, я бы сразу сказал, что нам не под силу уничтожить такую транснациональную нефтегазовую корпорацию, как «Кью-Petrol». Ни ради вас, ни ради кого-то другого. К такой компании приковано слишком много внимания. Она слишком велика, и это потребует слишком много времени.
— Чепуха! — Резкий тон Марка де Виреса заставил Рахмана сделать шаг вперед. Петер с удивлением отметил про себя раздраженный взгляд, который Де Вирес бросил на своего подручного. Не кроется ли здесь какая-то слабость?
— В каком-то смысле мы коллеги по ремеслу, ты и я, Петер. — Де Вирес справился с мимикой и улыбнулся, заметив скептическую мину Петера. — Да-да, как ни крути, это так. — Он рассмеялся. — Нас ведь теперь немало, скажем так, «ликвидаторов компаний». На самом деле разница между нашими фирмами минимальна.
Он поднял с ковра мобильный телефон Петера и с уважением осмотрел его. — «Эрикссон»! — хмыкнул он. — Подороже остальных. Настоящее качество. — Он положил его перед собой на журнальный столик, и Петер заметил, как багровый кровоподтек на его шее в том месте, куда пришелся удар, становится все больше и отчетливее.
— «Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое». Так, во всяком случае, утверждал Джордж Оруэлл, — произнес Де Вирес, покачав головой. — Но мы-то с тобой знаем истину лучше, верно, Петер де Бур? Разве нет? «Кто контролирует настоящее, контролирует все!» Разве это не ближе к правде?
«Да какая, к черту, разница!» — подумал Петер, не видя особых отличий. — Почему бы тебе самому не сделать эту грязную работу?
— Мой хозяин не прощает ошибок. Провал карается смертью. Вот почему. — Он прищурился и скользнул взглядом по Рахману. — Если случится фиаско — не дай бог, конечно, — пусть лучше тебе достанется эта награда.
Петер опустил глаза. Помятый ковер под его ногами соткали дочери местного жителя по имени Урип Хатта, с которым Яап де Бур несколько дней торговался о цене прямо перед тем, как они покинули деревню и отплыли домой в Голландию.
Урип Хатта мечтал превратить Калимантан в новую Мекку ковроткачества, и именно этот ковер, по его замыслу, должен был положить начало его империи. Все пять его дочерей сидели под навесом из пальмовых листьев и изо дня в день ткали этот ковер в течение трех лет. Теперь он лежал здесь, рассыхаясь и словно насмехаясь над мечтой того человека. Он стал уродливым и выцветшим. Урип Хатта, по всей видимости, так никогда и не разбогател.
«Я мог бы встать прямо сейчас, — подумал Петер. — Выйти из комнаты, доехать до аэропорта и сесть на первый же рейс до Джакарты. Оттуда улететь в Банджармасин, сесть на лодку и посмотреть, как поживают дочери Урипа Хатты». Он усмехнулся про себя. «Я мог бы остаться там. Джунгли огромны, даже сегодня». Он поднял глаза. Губы Де Виреса были тонкими и сухими.
Петер ответил ему столь же холодным взглядом. Дочери Урипа Хатты подождут. — Кто твой наниматель? — спросил он.
— Хочешь знать, да? — Де Вирес усмехнулся. — Иракские спецслужбы, — произнес он эту неожиданную новость. — «Мухабарат». Ну или военная разведка «Истихбарат». В подобных делах это одно и то же[998]. — Последнюю фразу он произнес с такой серьезностью, словно зачитывал смертный приговор. — Один из их внештатников стоит прямо за твоей спиной.
Петер попытался отмахнуться от этих слов. — Вы хотите, чтобы я уничтожил «Кью-Петрол»! Почему бы с тем же успехом не отправить меня в Судан повернуть Нил вспять ядерным взрывом, чтобы сгубить Египет?
— Ага. Одиннадцатая казнь. — Де Вирес задумчиво опустил уголки губ. — Неплохо. Может, как-нибудь в другой раз. Никогда ведь не знаешь, с кем завтра повздорит Саддам Хусейн. — Он хлопнул себя по бедру. — Что ж. Ты должен найти уязвимые места «Кью-Петрол», чтобы на время пошатнуть концерн. Мы не требуем его полного разрушения, достаточно серьезного временного ослабления, которое озадачит одних и напугает других.
— Это не поднимет цены на нефть.
— Наверное, нет. Но это ослабит Кувейт на какое-то время.
— И Саддаму Хусейну нужен слабый Кувейт, я полагаю? — спросил Петер, но ни Рахман, ни Де Вирес не ответили. — Перед тем как он нанесет решающий удар и приберет к рукам Ближний Восток, — закончил он, вспомнив, с каким жаром Де Вирес рассуждал об этом во время их прошлой встречи.
— Это твои слова, не мои.
— Значит, вся эта заваруха с курдами — просто очередной отвлекающий маневр Саддама?
Де Вирес примирительно развел руками.
— Есть еще подобные задания, вроде того, что вы дали мне? Кто-то еще получил схожие поручения, кроме меня?
Де Вирес поднялся с таким видом, будто разговор зашел не туда. Он поправил пиджак. — Все! Приступай. Уверен, ты подготовишь план за пару дней, больше времени мы тебе дать не можем в любом случае.
— Это решать мне! Если я возьмусь за дело, то буду работать по-своему, и это займет гораздо больше двух дней.
Де Вирес рванулся вперед и вцепился ему в лицо. Словно раздвигая створки неодушевленного предмета, он сдавил челюсти Петера, заставив его приоткрыть рот, в то время как Рахман уперся кончиком ножа в складку кожи прямо над ремнем Петера. Клинок был острым как шило, и Петер замер. У него просто не было выбора.
Дыхание Де Виреса было сладковатым и теплым. Они находились так близко, что их ресницы почти перекрещивались. — Будет так, как я сказал, и на моих условиях, ясно? Ты ведь не хуже меня знаешь, что неуязвимых нет. Рано или поздно любой открывает свою ахиллесову пяту, и ему ее подрезают. И тогда уже плевать, насколько ты велик и как называешься — «Майкрософт», «Сони» или «Макдоналдс».
Петер пытался сосредоточиться на том, о чем толковал Де Вирес, но это было чертовски трудно, когда Рахман мог в любой момент всадить в него нож по рукоять, возникни у него такое желание.
— Так что берись за «Кью-Петрол», Петер, и не тяни время. Знай: мне жизненно необходимо, чтобы у тебя все вышло. И дело тут вовсе не в деньгах, сечешь?
Он отступил на шаг назад, из-за чего Рахман еще сильнее надавил на рукоять ножа.
Де Вирес перекинул плащ через руку. — Уверяю тебя, Петер, тебе не захочется на своей шкуре проверять, как быстро можно лишиться всего. Так что не медли! Кое-кто может расстаться с жизнью раньше тебя. Нам ничего не стоит вплести парочку смертей в ту паутину, что началась с гибели твоих родителей и самоубийства жены. Та старушка наверху тоже может легко отойти в мир иной. Она ведь хрупкая, как думаешь, Рахман?
Тот подтвердил его слова, надавив на нож так, что Петеру пришлось втянуть живот. Острие еще не пробило кожу.
— Ну и, конечно, твоя милая подружка Хелен. Да, про нее тоже забывать не стоит!
Петер усмехнулся. Пусть делает с Хелен все, что душе угодно. Заодно избавит его от необходимости решать, как с ней поступить, когда представится случай.
— Ты улыбаешься, да. Но будешь ли ты улыбаться, когда полиция обнаружит окровавленный труп Хелен в твоей постели, а тебя рядом — накачанного спиртным и снотворным?
Петер знал подобные угрозы. Именно так психопаты подчеркивают свою решимость и беспринципность. И эти угрозы вряд ли были пустыми.
— Твой кузен Рин у нас уже на крючке, но это, надо полагать, тебя тоже мало волнует.
Странное, иррациональное чувство шевельнулось в душе Петера. Не волнует? Он вспомнил спокойные глаза Рина, когда тот сидел за их постоянным столиком в «Стадс Кафе» и изливал душу, рассказывая о трагедии своей жизни. Неужели смерть Рина не тронет его? Теперь он не был в этом так уверен.
— В конце концов, можно воплотить твой гениальный план с атомной бомбой на Ниле, пусть и в меньшем масштабе, в местных условиях. Как насчет мощной обычной бомбы на плотине проекта «Дельта» или на дамбе Афслёйтдейк? Весь Эйсселмер обрушится на головы разом — вот сколько воды! Пожалуй, голландцы промочат свои деревянные башмаки, а? — Он изобразил испуг перед собственной картиной и в следующее мгновение холодным взглядом велел Рахману отойти.
Петер посмотрел на место, куда упирался нож. Рубашка осталась цела, но крошечное красное пятнышко свидетельствовало о том, что Рахман знает свое дело и отлично владеет оружием.
— Мы свяжемся с тобой, ладно? — Де Вирес задержался в дверях. — Ах да! Еще кое-что. Работать ты будешь один, разумеется. Нам ни к чему рисковать, если кто-то из твоих подчиненных почует неладное. В конце концов, на крючке у нас именно ты. Другие могут оказаться менее сдержанными.
Петер покачал головой: — Так не пойдет. Мне нужны люди из аналитического отдела для сбора информации. Этот проект требует слишком больших усилий для одного человека.
Де Вирес обвиняюще указал на него пальцем: — Только попробуй! — Он постоял мгновение, раздумывая. Затем продолжил — очень тихо и сдержанно: — В «М-Консалт» знают обо всем, что творится в «Кристи». Спроси меня о чем угодно. О «Каказе», о литейных заводах в Южной Голландии. О проекте «КитченРэк» — отличная мысль, кстати. — Он провел рукой по багровой половине лица. — Ты работаешь один, этого требуют мои хозяева, усек?
С этими словами они ушли.
Петер глубоко вздохнул. Было совершенно ясно, что Де Вирес внедрил шпиона в «Кристи», и теперь, по-видимому, полагал, будто может контролировать весь процесс и решать, кого в него вовлекать. Но тут он просчитался.
Петер мысленно сосредоточился, перебирая имена, которые проплывали перед ним в замедленной съемке, почти буква за буквой. Он не собирался работать в одиночку, но кому он мог доверять? Это было похоже на начало с чистого листа.
Он вздрогнул. Раздался сухой, хрустящий звук, за которым последовал тихий визг тормозов, словно чуть дальше на площади резко затормозила машина.
Еще один звук. На этот раз отчетливее. Сверху.
Затаив дыхание, он взлетел по лестнице и с бешено колотящимся сердцем добрался до мансарды, где находилась комната Мари.
Когда он нащупал выключатель, свет не загорелся, поэтому он попытался на слух определить, откуда доносится хныканье. Звук шел вовсе не от кровати, как он подумал сначала.
Тогда он распахнул дверь в боковую каморку и был почти ослеплен светом прожекторов с Соборной площади, который вливался в распахнутые окна и проникал глубоко в комнату.
Всякий хлам, скопившийся за жизнь, прожитую урывками, проступал сквозь археологические слои этой кладовки, и из-за пыли все предметы сливались в единую массу. Выцветшие занавески колыхались от сквозняка, а за ними, прямо на подоконнике, короткими толчками двигался темный силуэт. Петер шагнул вперед и случайно повалил манекен.
Силуэт дернулся.
Теперь он отчетливо разглядел Мари. Она дрожала, всхлипывала и дышала с огромным трудом. Сначала его пронзила мысль, что она, несмотря на слабость, сама взобралась на подоконник, чтобы покончить со своей жалкой жизнью здесь, среди старых пожитков и случайного хлама. Но тут он заметил ее пальцы. Белые, тонкие, они судорожно пытались уцепиться за батарею отопления под окном. И это было легко понять: Рахман усадил ее на открытое окно, так что ноги свисали в пустоту, а назад она податься не могла — мешал старый золоченый ремешок для штор, туго натянутый за ее спиной поперек оконного проема. Она оказалась заложницей собственных отчаянных попыток удержаться и не рухнуть вниз.
— Сиди тихо, Мари! — прошептал он. — Не отпускай руки!
Она с ужасом посмотрела на него, пока ее иссохшие пальцы дюйм за дюймом соскальзывали с батареи.
Он шагнул вперед. — Я сейчас схвачу тебя, Мари!
В тот самый момент, когда половина ее тела уже вывалилась наружу, а ночная рубашка с треском разорвалась, он рванулся к ней и схватил за тонкую руку. Она не весила почти ничего — просто кожа да кости.
Когда он опустил ее на пол среди старых альбомов с вырезками и тряпья, она была без сознания. Он стиснул зубы.
Итак, битва началась, и правила игры отныне диктовал Марк де Вирес. Он погладил Мари по щеке. Когда она придет в себя, ей наверняка придется пересмотреть свое мнение о Рахмане и обо всех других мужчинах с такими сильными руками, способными поднять ее как пушинку.
После ночного разгула все обитатели подъезда лежали пластом, словно выжженные пепелища. Улица была усыпана следами ночных подвигов: бумажки, презервативы, осколки стекла.
Стояла суббота.
Если пройтись дальше по городу, в магазинах «Эда» женщины покупали сухое желе для десертов и панированных цыплят, пока их мужья растекались в дубовых креслах перед телевизорами в ожидании футбола.
Пиво «Гролш» уже остывало в холодильнике.
Каждый основательно готовился к субботним ритуалам — кто как умел.
Никки сидела перед работающим на полную мощность телевизором и невидящим взором смотрела на экран. Секс-скандалы в штабе Доула, бывшие вчера главной новостью, уступили место сообщениям о многочисленных американских консульствах, которые брали штурмом искавшие убежища курды. Новости шли непрерывным потоком, сменяя одна другую, и диктору приходилось то и дело перескакивать с темы на тему. Считалось, что в зоне боевых действий вокруг Сулеймании и Арбиля сейчас оказались в ловушке более двухсот иракских агентов ЦРУ. Недавно скончавшийся актер прощался с миром. Никки воспринимала лишь половину из этого.
Прошло уже два дня с тех пор, как Диди пообещал отыскать Милле, и за это время не осталось ни одного закоулка в районе, куда бы она ни заглянула.
Но новостей по-прежнему не было.
Она осталась без работы. Из головы не шел Петер де Бур. Тело ныло от желания.
Она выключила телевизор и приготовилась уже третий день подряд прочесывать квартал. Оставаться в квартире не имело смысла, от нее веяло лишь унынием.
У подъезда она столкнулась со своим братом. Он был бледен как смерть. Потертая до блеска кожаная куртка, висевшая на его плечах, больше не вызывала зависти.
Она попятилась назад, в дверной проем. Закричи она во весь голос — ее услышал бы весь подъезд, включая Диди, сколько бы чиллумов тот ни выкурил.
— Спокойно! — Хенк примиряюще поднял руки.
Никки знала этот взгляд. Мерзкий и просящий одновременно, он всегда означал одно — деньги. И это ей сейчас было на руку. — Услуга за услугу, — сказала она, не дожидаясь его просьбы.
— Я знаю, где Милле! — Он небрежно провел рукой по лбу, сутулясь.
В голову ударил адреналин. — Сколько? — спросила она, взглянув на него так, чтобы умерить его аппетиты.
— Четыреста!
Она полезла в карман и сунула ему одну бумажку прямо в ладонь. — Получишь сто, не больше. А теперь говори!
Хенк презрительно оскалился, но купюру все же зажал в кулаке. — Грязная свинья! Мерзкая тварь! Проваливай уже отсюда быстрее, чтобы нам не пришлось спать на улице! Думаешь, можешь купить меня за жалкую сотню? А ну дай еще!
— Где она? Говори живее!
— Спроси у Диди, где околачивается Франк, тогда и узнаешь. — Он плюнул на порог прямо между ее туфель и побрел наискосок через улицу. На ходу он пнул пристегнутый на замок велосипед так, что тот повалился на тротуар. — И никто не скажет, что ты узнала это от меня! — крикнул он и скрылся за углом, торопясь поскорее спустить раздобытые деньги.
Постель Диди была пуста. Рядом стояла его мать — от нее разило перегаром, обвисшая грудь колыхалась под одеждой. Она бушевала, выкрикивая одно ругательство за другим. Никки улавливала общий смысл, но мало что понимала из ее слов.
Похоже, Диди этой ночью дома не появлялся.
— Ты знаешь, где Франк? — спросила она мальчугана, чья голова высунулась из-за простыни, разделявшей комнату. Мальчик был на редкость грязным: в одной и той же майке и днем и ночью, с колтунами в волосах. Никки достала из кармана пять гульденов. — Знаешь?
Женщина влепила сыну подзатыльник, когда тот потянулся к наживке, и сама выхватила монету. — Пять гульденов! — издевательски фыркнула она. Тем не менее Никки получила адрес. Настоящая конура.
Так Никки и застала свою младшую сестру на месте преступления.
Милле валялась на кровати, повидавшей за эту ночь немало тел. Вокруг были раскиданы попперсы, какая-то безрецептурная дурь и куча аптечных пузырьков, содержимого которых хватило бы, чтобы свалить быка. Без сознания, скрюченная, словно брошенная кукла, она лежала при полном боевом раскрасе, с полуобнаженной грудью под прозрачной ночной сорочкой и раскинутыми бедрами — готовая принять любого, кто согласен заплатить.
Никки принялась трясти ее.
— Потише! — прошептала потрёпанная жизнью женщина, которая впустила ее. На ее лице читались тревога и страх. — Ты разбудишь Франка!
Она указала за спину, на соседнюю комнату, откуда доносился раскатистый храп здоровенного мужчины.
— Я убью его! — закричала Никки. Услышав это, бабенка сорвала легкое летнее пальто Милле со спинки стула и выскочила на лестничную площадку, накинув пальто на плечи.
Ее и след простыл, когда в дверях появился Франк и злобно уставился на Никки. Его дреды примялись и съехали набок после прерванного сна, в уголках рта засохла слюна, и вообще он выглядел на несколько лет старше, чем пару недель назад.
— Какого дьявола ты тут забыла? — прохрипел он спросонья.
Никки указала на младшую сестру. — Ты лучше скажи, что она здесь делает? Она несовершеннолетняя, кусок дерьма, но ты ведь об этом знаешь! — Никки сгребла вещи Милле и запихнула их в свою сумку, прекрасно понимая, как рискует.
Дверь в подъезд все еще была приоткрыта. Ей хватило бы пары шагов, чтобы выбежать.
Франк злобно зарычал, когда она снова попыталась растолкать обмякшее тело Милле.
— Ты что там делаешь, Франк? Вернись в постель, — раздался тонкий, тягучий голос из спальни.
Никки так и подпрыгнула. Она проскочила мимо Франка, чьи глаза — сонно, но с едва заметным привкусом сладкого триумфа — следили за ней не поворачивая головы.
В темной комнате воняло спиртным и потом. Жалюзи висели криво и пожелтели. Полосы света падали на кровать, расчерчивая женское лицо серыми и желтыми штрихами. Глаза смотрели растерянно, рот был полуоткрыт.
— Никки? — нерешительно произнесла она. Это была Беа.
— Может, сбросишь шмотки и залезешь к нам под одеяло? Вот и вся семейка будет в сборе. Как тебе идейка? — смех Франка за ее спиной звучал так же приятно, как кислая отрыжка.
Никки прищурилась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Ей было не по себе.
Тем временем Беа пришла в себя и попятилась к изголовью кровати, натянув одеяло до подбородка. — Выставь ее, Франк! — прошипела она.
Чернокожий рванулся вперед и зажал Никки в тиски одной рукой так крепко, что она едва могла вздохнуть. Швырнув ее на кровать, он ударил ее головой о стену, так что в глазах у нее потемнело.
— Ты что творишь, придурок? Выкинь ее! — Беа принялась осыпать их обоих ударами, но Франк этого почти не замечал. Он с силой стягивал с Никки брюки, пока она отбивалась изо всех сил и пыталась защититься от ударов сестры.
Его руки были везде. В ее паху. Грубые ладони шарили по ногам. Он яростно рвал на ней блузку. Она сопротивлялась и била в ответ. Вцепилась сестре в волосы. На самые грязные ругательства отвечала еще более грязными.
Внезапная мертвая хватка на горле заставила ее замереть. Огромные, грубые ладони Франка сдавили шею с безжалостной силой. От удушья ее тут же вывернуло наизнанку, но выплюнуть было нечего. Через несколько секунд показалось, что сердце сейчас разорвется. Беа кричала, чтобы он прекратил, и осыпала его плечи и голову бесполезными ударами.
Но Франк не собирался останавливаться.
Никки почувствовала, как задрожали ее ноги, а затем судорожно задергались. Она начала брыкаться — судорожные, рефлекторные пинки по воздуху, попытки ухватиться за его большие пальцы. В голове взрывалась темнота. Легкие метались в грудной клетке, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. Над ней горели яростные, похотливые глаза. Она вдруг поняла, что это последнее, что она увидит в жизни.
И тут произошло нечто странное. Посреди конвульсий ею овладела необъяснимая и, по сути, совсем не трагическая тоска оттого, что все вот-вот закончится, и она затихла. Перед глазами возникла порхающая бабочка и улыбающийся Петер де Бур, манящий ее к себе. Свет становился ярче, приближался, и комната вокруг начала растворяться.
В ту самую секунду, когда последние искорки жизни готовы были угаснуть, пришло спасение. Раздался глухой удар, заставивший ее широко распахнуть глаза. Франк разжал смертельную хватку и беззвучно повалился ничком. Кислород ворвался в легкие, обжигая их, словно кислота кожу. В висках стучало так, будто голова сейчас взорвется. Беа продолжала истошно кричать, а Никки кашляла до рвоты.
— Ты в порядке? Никки, ты в порядке? — откуда-то издалека донесся ангельский голос, а чьи-то руки погладили ее по лицу и приподняли голову.
Ослепленная шоком и ужасом, она попыталась сфокусировать взгляд, но видела лишь крупные белые зубы, пляшущие канкан. Глаза, существовавшие отдельно от лица, руки, висевшие в воздухе без опоры.
Затем ладони похлопали ее по щекам, и она снова брыкнула ногами.
— Черт побери! — крикнул голос. — Да в тебе еще теплится жизнь!
Перед ней прояснилось лицо Диди, светившееся облегчением. — Все кончено, Никки! — прошептал он успокаивающе и нагнулся, чтобы столкнуть безжизненную тушу Франка на пол. — Эта бутылка… — он указал на груду осколков, усеявших одеяло. — Эта бутылка оказалась для этого мудака лишней. Надеюсь, я не проломил ему затылок.
Беа сидела голая и дрожала, ее молодое, беременное тело белело в полумраке комнаты. Никки, жадно хватая ртом воздух, посмотрела ей прямо в глаза. Сестра попыталась отвести взгляд, но сдалась. — Как ты могла, Беа? Почему ты такая? — Никки толкнула ее, но та почти не среагировала. — Ты должна заботиться о Милле, должна! Ты обязана этим маме!
Беа натянула одеяло повыше, прикрывая грудь.
Никки посмотрела на Диди. В голове проносился вихрь мыслей. — Зачем ты пришел? — спросила она.
— Младший брат сказал, что ты заходила. Я вернулся домой через пять минут после твоего ухода. — Он стиснул зубы. — Поверь мне, я не знал, что Милле здесь! Я заглядывал сюда пару раз, но заставал только эту корову.
Он грубо схватил Беа за подбородок. — Ты не видела ничего из того, что сейчас произошло, поняла? Ты упала в обморок и ничего не видела, ясно?
Беа замотала головой, насколько позволяла его хватка. Это, видимо, должно было сойти за обещание, хотя вряд ли надежное.
Когда они собрались уходить, Диди отказался тащить Милле. Слишком многие могут их заметить, объяснил он, к тому же у Франка повсюду сообщники. Не друзья — именно сообщники.
Никки кивнула. Жизнь Диди в одночасье стала куда опаснее. Возможно, его дни на Зейдейке уже были сочтены.
— Я никуда не уйду без Милле, понял? — упрямо заявила она. — Можешь не идти со мной, но какая разница? Беа все равно долго не промолчит, когда Франк прижмет ее.
Диди усмехнулся: — Тут ты ошибаешься. — Он произнес это с невиданной прежде уверенностью. Неужели в нем зрел бунт? Неужели вождь племени наконец заявлял о своих правах? Никки отогнала эту мысль. Меньше всего ей хотелось ввязываться в новые неприятности.
Поди пойми почему, но Диди передумал. Он пошел с ней и нес Милле на руках по улицам с силой, какой она в нем и не подозревала. Они шли по Герард Доустрат, где тяжелым одеялом висел запах хмеля от пивоварни «Хейнекен», и дальше, вглубь лабиринта улиц.
Прощаясь, она пообещала отплатить ему добром за то, что он сделал.
Сделав несколько звонков, Никки наконец дозвонилась до местного священника. Тот сразу извинился, что не может помочь лично — жена сейчас приболела, — но посоветовал одну семью в Мейдрехте. — Это люди, которые немного занимаются нетрадиционным лечением, чтобы свести концы с концами на своем погрязшем в долгах экологическом подсобном хозяйстве. Что-то вроде хиппи, — сказал он. — Они странные, но не настолько странно-странные, чтобы это было чересчур странно. Да и чего еще можно желать в субботу?
Он сам посмеялся над своим словесным вывертом.
Она очень долго не вешала трубку, слушая гудки, пока хозяйка дома наконец не ответила.
Да, все верно, именно у них принимали таких людей. Позаботиться о шестнадцатилетней наркоманке? Да, пожалуй, они могли бы. Но как же документы? Официальные инстанции? Разрешения? Сплошная головная боль. Все это должно было подождать до середины следующей недели.
В конце концов женщина все-таки уступила. Под будущее одобрение властей они пообещали присмотреть за Милле, пока та не придет в себя, если, конечно, у девочки есть хоть какая-то мотивация.
«Если там окажется плохо, я всегда смогу найти другое место», — подумала потом Никки.
И как легко такие мысли опровергаются действительностью, заключила она позже, когда за ветрозащитными лесополосами показалась ферма. Такси свернуло с моста, и перед ними за прямыми, как стрела, полями и дренажными каналами предстала усадьба — изящный, светлый островок покоя, тепла и надежды.
Семья — пожилые супруги и их взрослая дочь, все в весьма причудливых нарядах — приняли бесчувственную девочку с заботливой тревогой и уложили ее на диван посреди красивой, залитой светом гостиной. Они прощупали пульс, приподняли веки и с живым интересом и вниманием осмотрели зрачки. Затем улыбнулись Никки и пообещали позвонить, как только появятся новости.
— Передайте ей, что она всегда может вернуться домой, когда захочет. — Она отдала им ключи от квартиры и попросила передать их Милле, когда та придет в себя. В конце концов она покидала этот дом без страха, твердо веря, что здесь ее младшая сестра сможет начать жизнь заново.
Квартира была пуста и казалась тоскливой, как тюрьма, — да и как иначе!
Никки достала из ящика батик и принялась разглядывать угловатые фигуры, раздумывая, что делать дальше. — Мама! — произнесла она в пустоту комнаты. — Я не знаю, куда мне себя деть.
На какое-то время она забылась, глядя в серое сияние дня.
Мимо окна пролетела птица, тень от ее крыльев на мгновение скользнула по стеклу. Никки уловила это мимолетное ощущение, впитала его и сохранила в себе. — Почему ты говорила, что Милле может сама о себе позаботиться, когда это было не так, мама? — спросила она воздух.
Ответ она знала. Он был пугающе и оскорбительно прост и не приносил облегчения.
«У Милле свое место в жизни. Все предрешено уже давно». Так тоже говорила мать, и это было жестоко. Никогда, ни за что на свете она не опустила бы руки так, как это сделала мать. Неужели отец мог прикоснуться и к ней?
Она усмехнулась. — Черта с два! — закричала она так, что комната зазвенела. Разве она, как ее мать, просто стояла бы и смотрела, как отец измывается над младшими? Разве смотрела бы?
И она почувствовала, как этот вопрос повис в воздухе. Именно там, прямо над ней, тяготело проклятие дукуна. Это из-за него и этого омерзительного вопроса — сделала ли она все, что могла — застыли тени.
Чертов дукун.
Она дышала тихо и размеренно, держа на коленях кукол и обрезки ткани. В голове пробуждались новые мысли, складываясь в расчеты. Она позволяла им течь сквозь себя, пытаясь заглянуть в лицо собственному будущему.
Затем она импульсивно поднялась, промчалась по лестничной площадке и побежала к центральному вокзалу. Плевать на время, не глядя на расписание и номера платформ, она просто доверилась инстинкту и запрыгнула в первый же вагон с открытыми дверями. Она даже не запыхалась. Просто осознала, что уже едет и куда именно едет. Выйдя из поезда, даже не проверив, та ли это станция, она пересекла автобусную стоянку, пошла по главной улице против людского потока и остановилась лишь тогда, когда позади осталась Гроте Керк, а перед глазами выросла дверь Петера де Бура — точь-в-точь как она видела по телевизору.
Дальше инстинкт ее не вел. Какие-то дети показывали на нее пальцем, пока она стояла с опущенными руками, а мужчина, пекший крошечные оладьи-эблескивер в огромных количествах прямо посреди Гроте Маркт, буравил ее спину недоверчивым взглядом.
Она разглядывала очертания входной двери. Ласкала взглядом латунную ручку. Протянула руку и взялась за нее.
Кто-то дернул ее за плечо, отчего она вздрогнула от испуга.
— Ты что делаешь? — Хотя продавец оладий, похоже, сам смутился своей бесцеремонности, он все равно оглядел ее с ног до головы, словно она могла наброситься на него. — Извини уж, — добавил он. — Надо быть настороже. Не так давно я спас Петера де Бура от одного безумца, который пытался его зарезать.
Никки отпустила дверную ручку и бежала без оглядки, пока не очутилась в конце Зейлстрат, прямо у Стадс Кафе.
Редкое чувство растерянности и смятения овладело ею. Она прислонилась к водосточной трубе — и чтобы удержаться на ногах, и в надежде, что холодный металл остудит ее мысли. А потом заплакала — впервые после смерти матери. Это были судорожные всхлипывания, слезы давались с трудом. Прохожие сочувственно поглядывали на нее, но никто не останавливался, да это и вряд ли бы помогло. Кто мог утешить ее в этой мешанине чувств — в тоске по любимому человеку, в горечи от осознания того, кем она сама стала, и, главное, в скорби по той жизни, которой человеку никогда не суждено достичь, несмотря на все великие мечты?
Она посмотрела в сторону Гроте Маркт и взяла себя в руки. Теперь она позвонит в дверь Петера де Бура, несмотря ни на какого продавца оладий.
Она сделала пару шагов к площади, но растеряла всю решимость уже у первой же тихой боковой улочки, Ньюве Грунмаркт. Она лихорадочно вглядывалась в пространство узкой площади в поисках хоть какой-то опоры. Вокруг не было ни души, но окна светились теплом домашнего уюта, приковывая ее взгляд к надежным фасадам домов. Она скользила глазами вверх, вниз, вдоль стен, пока в самом верхнем окне не заметила объявление. Оно было скромным, почти неприметным — разглядеть его удавалось лишь потому, что фасад здания был безупречно опрятен, а буквы были высотой не меньше тридцати сантиметров.
«Сдается квартира», — гласило оно.
На этот раз Никки у звонка не колебалась. Она нажала на кнопку и поправила волосы.
Дверь открыла довольно молодая женщина. Она долго стояла на пороге, даже не думая приглашать Никки войти. Маленькая девочка в дорогой пестрой одежде так и вилась у ее ног, сворачивая шею, чтобы разглядеть гостью.
Женщина высказала все напрямую. Она окинула ее оценивающим взглядом, взвешивая и находя слишком легкой. И хотя Никки не ожидала услышать именно эти слова, она все же оценила ее прямоту. — К сожалению, мы не можем сдать квартиру цветной.
Вот так.
— Но вы можете ее купить, если средства позволяют, — добавила она скорее с чувством превосходства, чем с издевкой.
Ребенок отпустил колени матери и отступил назад. Когда девочка подрастет и сама сможет определять свое место в жизни и отношение к другим, она станет точной копией матери. Не пройдет и десяти лет, как ее макияж и небрежная прическа будут излучать уверенность, благополучие и превосходство над окружающими.
Никки сделала над собой усилие и сглотнула слюну. — Если честно, вы сами-то не очень похожи на белокожую. — Она так пристально уставилась на темной верхней губе женщины с такой пристальностью, что та невольно поднесла к ней руку. — Разве вероятность того, что среди ваших предков были чистокровные голландцы, не ничтожно мала, если уж на то пошло? Скажем, две промилле, или, может, всего одна? Знаете что, милочка? Радуйтесь, что живете здесь, в переулке, потому что на площади у собора вам бы тоже вряд ли разрешили обосноваться. — Никки побарабанила пальцами по кованым перилам и начала спускаться по лестнице спиной вперед. — Хотите, угадаю: ваши предки — это бургундские живодеры или бродячие цыгане из румынских трущоб? Или мне мерещится что-то славянское в разрезе ваших глаз? Вы, часом, не учите дочь предсказывать погоду по звериным внутренностям?
Входная дверь захлопнулась за Никки только тогда, когда она уже свернула за угол и вышла на пешеходную улицу.
К сожалению, удовлетворения это не принесло.
Младший брат Диди выглядел заброшенным и жалким, когда она плелась мимо криво висевшей входной двери семейства Исса. Никки сунула ему купюру, даже не взглянув на номинал. Мальчик радостно убежал в квартиру, но тут же сообразил, что деньги у него отберут, и с тем же ликованием выскочил обратно на улицу.
В прихожей на кокосовом коврике лежало письмо. Никки так и застыла. На конверте красовался логотип «Кристи».
Она вскрыла его, и стоило ей узнать почерк Петера де Бура, как у нее задрожали руки.
Мир словно замер, когда она вытащила чек.
Она перечитывала сумму снова и снова. Пыталась осознать количество нулей, вертела листок и так и сяк, ища подвох, прежде чем поверить своим глазам.
Она подошла к окну, чтобы при последних лучах солнца прочесть написанное Петером де Буром.
Сначала шли ее адрес и дата. Затем — короткое вступление, а следом слова:
Она снова подняла чек и пересчитала нули. Семьсот пятьдесят тысяч гульденов! Не семь с половиной тысяч и не семьдесят пять!
Когда солнце опустилось за вереницу похожих на корабельные кормы фронтонов и затопило улицу тьмой, словно глубоководными водами, Никки позволила себе погрузиться в черную расселину, где счастье смешивается с печалью.
Печалью о том, что эта огромная сумма могла бы значить для ее семьи.
Она растерянно огляделась по сторонам, глядя на ковры, на которые мать копила деньги, разбавляя молоко водой, на занавески, наскоро сметенные нитками с десятка разных катушек, на потрепанную кухонную утварь и колченогие стулья. Всюду она видела свидетельства многолетних лишений женщины, жившей в неведении, лишенной возможностей и несбывшихся надежд. Мечтавшей о детях, полных жизни и сил, способных идти к своим целям с высоко поднятой головой, получи они хоть один шанс в этой нелепой истории. Глупой истории об отце, который при других обстоятельствах мог бы с достоинством стоять за прилавком собственной лавки, куда люди приходили бы к нему за снадобьями, а не наоборот.
И в этот миг ее переполняли вовсе не светлые чувства, а горечь оттого, что ей больше не к чему стремиться и не с кем разделить этот триумф. Тоска о надежде, которая ускользала из рук, растворяясь в тени бабочки. И чувство, будто ее просто откупили, чтобы она больше никогда не попадалась на глаза Петеру де Буру.
Лишь некоторое время спустя до нее докатилась волна радости — в той крошечной, скупой дозе, какую позволяло ее извечное уныние. Простая радость оттого, что задуманное удалось, и особенно оттого, что ей вдруг адресовали такую, казалось бы, будничную строчку:
«С наилучшими пожеланиями!»
Семьсот пятьдесят тысяч гульденов! Это был увесистый хлопок богов по плечу. Насмешливый кивок дукуна издалека. «Но вы можете ее купить, если средства позволяют!» — издевательски бросила ей женщина на Ньюве Грунмаркт всего час назад.
Никки стиснула зубы. Она заставит ее поклониться. Заставит проглотить гордость и привыкнуть к тому, что в этих стенах будет жить темнокожая.
Но тут улыбка Никки погасла.
Зачем ей вообще покупать квартиру в Харлеме? С какой целью, если ей никогда не принесет счастья возможность просто находиться поблизости от Петера де Бура? Она ведь прекрасно это знала.
Она уставилась на чек, словно на прощальное письмо, и забылась. Видимо, поэтому телефон звонил уже бесконечно долго, прежде чем она сняла трубку.
На заднем плане гремела музыка и раздавались голоса. Ритмичный стук барабанов, хохот и выкрики.
— Да, извини за шум! — Мужской голос звучал неразборчиво и с хрипом. — Надо было подождать со звонком, пока я не выйду на улицу. — Раздался щелчок, и шум стих.
— Ну вот! — сказал он. — Теперь я на улице. Так меня, должно быть, лучше слышно, верно?
Позже она гадала, услышал ли он, как она затаила дыхание.
Это был Петер. Петер де Бур.
Он говорил долго и убедительно, пока она сидела, опустив руки на колени, пытаясь вслушиваться в слова сквозь бушевавшую в ней бурю эмоций. Он предлагал ей вернуться в компанию, но не на обычных условиях. Она должна была помочь ему с особым делом, причем могла действовать любыми удобными ей методами, ведь это задание не имело отношения к «Кристи Н.В.».
— Я очень рассчитываю на твою помощь, — сказал он. — Не могу представить, кто справился бы с этим лучше тебя.
Она не смогла выдавить ничего толкового, даже про чек ничего не сказала. Тем временем в комнате окончательно стемнело, и лишь уличные фонари на перекрестке окрашивали фасады домов в желтые тона. Крики недовольных клиентов, торгующихся с полупрофессиональными путанами, то и дело доносились из сумерек. Все как обычно.
Петер де Бур назвал имена. Имена и сведения, от которых ей предстояло отталкиваться. Ближайшие несколько дней, пока Петер де Бур будет в Копенгагене, ей придется работать совершенно самостоятельно. Он вкратце обрисовал задачу, и она казалась нелепой. Нужно было прижать к ногтю международную нефтяную компанию. Никки на мгновение рассмеялась и тут же умолкла, услышав ответный смех Петера де Бура. Она замолчала, жадно ловя этот звук. Раньше он никогда не смеялся. Это было похоже на теплый летний ветерок, на ласку солнца. Она судорожно вздохнула.
— Звони мне на мобильный номер, который я тебе сейчас дам, и только на него. Никак иначе со мной не связывайся и не пытайся напрямую выйти на Марка Франкена де Виреса. Если тебе действительно понадобится приблизиться к нему или к офису «М-Консалт», будь предельно осторожна, обещай мне. Эти люди беспринципны! И если увидишь худощавого парня с усами, кучерявыми волосами, в поношенной одежде, мятом пиджаке и коричневом джемпере с V-образным вырезом — держись от него как можно дальше. Это Рахман, громила Марка де Виреса, с ним тебе лучше не пересекаться.
Она пообещала. Она сделает все в точности так, как он сказал. Она станет самым надежным шпионом, какого только можно себе представить. Именно это слово она и использовала. Шпион!
— Я так понимаю, ты ничего из этого не записывала? — удовлетворенно продолжил он, услышав ее подтверждение. — Уверена, что все запомнила? Номера телефонов, адреса — всё?
— Да!
— Отлично, кто бы сомневался. Я пришлю к тебе такси с компьютерным оборудованием и доверенностью на распоряжение представительскими расходами. Скоро созвонимся.
При слове «представительские расходы» она попыталась возразить. У нее и так было более чем достаточно средств для любых трат — он ведь сам об этом позаботился.
Тогда он еще раз повторил свои предостережения.
Когда она снова осталась одна, обдумывая случившееся, дом уже вовсю готовился к вечерней борьбе за выживание. Ночные гуляки вышли под неоновые огни раскидывать свои человеческие сети. Сверху, этажом выше и еще выше, грохотала музыка. Пенсионеры ворчали, и все шло своим чередом.
В понедельник утром, еще до восхода солнца, Петер собрал свой портфель и сунул паспорт во внутренний карман.
Все выходные в новостях без умолку твердили об Ираке, и никто — за исключением разве что кучки наивных фантазеров — похоже, не верил обещаниям Саддама не стрелять по самолетам союзников.
Уже много дней тысячи бедных крестьян спасались бегством из того котла, в котором вели борьбу соперничающие курдские группировки.
На фоне подобных новостей сообщение о том, что один из советников Боба Доула дал объявление о поиске партнеров для группового секса, превратилось в скромную двухколоночную заметку. Петер улавливал всё это, но его голову занимали другие мысли. Ему угрожал убийством человек с обезображенным лицом, а двоюродный брат Рин и еще несколько человек проявляли неприятный интерес к его самым опасным тайнам и явно знали о них слишком много.
В довершение всего, несколько самых надежных сотрудников прямо сейчас занимались тем, что подрывали его компанию изнутри.
Петер затянул галстук. Диктор как раз вещал о стомиллионной операции ЦРУ, направленной на свержение Саддама Хусейна, которая по старой доброй традиции — и к вящему огорчению американских налогоплательщиков — оказалась совершенно бесполезной. Следом заместитель посла России в Багдаде заявил, что любая страна имеет полное право сбивать вражеские самолеты в своем собственном воздушном пространстве.
В глубине души Петер был с ним согласен.
По крайней мере, именно это он и собирался сделать.
Уничтожить всех врагов на собственной территории.
В поезде, шедшем к центру Амстердама, двое представительных пожилых мужчин в один голос костили всё и вся. Они ругались на сбои в расписании поездов, загаженные купе, социальную политику и все более пеструю палитру лиц жителей Амстердама. Досталось социал-демократам, досталось НАТО, даже курдам на севере Ирака перепало. Никому бы не удалось убедить этих двух зажиточных господ в том, что конфликт разгорелся из-за племенных разногласий, когда газета «Де Телеграф» приводила слова одного курда о том, что примкнуть к повстанцам его заставила банальная жажда наживы.
— Сброд, — процедил один из них.
Петер старался не уходить в свои мысли. Ирак больше не был занесенной песком цивилизацией, затерянным в пустыне сказочным царством, которым двое упрямых коммерсантов — да и сам Петер — могли позволить себе пренебречь.
Когда в кабинет вошли первые члены руководства «Кристи», Петер уже сидел во главе стола заседаний. Некоторые из них выглядели заметно смущенными.
«Это последнее совещание руководства в таком составе», — пообещал он себе.
Финансовый директор Ханс Блок тяжело опустился на стул у окна и сложил стопкой перед собой финансовые отчеты. В глубине кабинета Карин ван Дам изо всех сил старалась сосредоточиться на техническом докладе, который собиралась зачитать. Один лишь Томас Клейн выглядел более-менее нормально, пусть и слегка заспанным, будто Маттейс Бергфельд в очередной раз лишил его большей части сна. Он сел с легкой улыбкой на губах, расслабленный и довольный жизнью, сложил руки на животе и кивнул Петеру — точно так же, как делал всегда.
Минуту спустя в комнату вошел Херман ван дер Хаут, а за ним во всем своем величии шествовала Магда Баккер, после чего Линда Якобс смогла приступить к разливанию кофе. Органический кофе — последний писк моды.
— Записывать сегодня ничего не нужно, Линда. И кофе мы нальем сами, спасибо, — распорядился он.
Пока секретарь Петера тихо выскальзывала из кабинета, Роб Слоотс по привычке уставился в точку на стене на уровне бедер зрелой женщины. Руководитель отдела маркетинга ничего не упускал из виду, и задница Линды Якобс явно заслуживала этого внимания.
— Среди нас завелся Иуда! — отрезал Петер, не заботясь о том, как отреагируют присутствующие. В кабинете сидели профессионалы, слишком искушенные, чтобы выказать волнение из-за одной реплики. — Я только что говорил с Гертом Схелхаасом, вы его наверняка знаете. Он согласился на предложение, которое ему якобы сделали люди из нашей фирмы. Кто-нибудь из вас в курсе этого?
Собравшиеся не шелохнулись, да и кто бы сомневался. — Нет? Вот и я не в курсе. Значит, кто-то в компании ведет собственную игру. И у меня есть веские основания так полагать.
Никто не пошевелился. Ни один рассохшийся стык стула не скрипнул, ни один лист бумаги не зашуршал. Со всех сторон на него смотрели решительные, твердые взгляды.
— Послезавтра я жду у себя на столе заявление об увольнении от виновного или виновных.
Томас Клейн вел себя подчеркнуто сдержанно, лишь его большие пальцы описывали неторопливые круги. — Звучит, конечно, тревожно, Петер, и я не собираюсь с тобой спорить, но с чего ты взял, что это кто-то из нас? У каждого из присутствующих в подчинении как минимум пять-шесть человек. Любой ведь мог…
Петер проигнорировал его приподнятые брови. — Сегодня и завтра вы досконально проверите себя и свои отделы. А сколько будет заявлений — это дело вашей совести и того, как вы руководите. Одно увольнение, два, три — неважно. Но в среду к трем часам дня заявления должны лежать здесь. — Он постучал пальцами по столу, посмотрел на часы и поднялся.
— Через час, в 08:50, я вылетаю в Копенгаген, так что времени в обрез. Надеюсь, ни у кого нет желания расспрашивать меня, зачем я туда направляюсь? — Надевая пальто, он поочередно обвел всех взглядом. Снова никакой реакции, если не считать едва заметно перекосившейся ямочки на щеке застывшей в улыбке Магды Баккер.
— Это новое дело. Я лечу в Копенгаген, чтобы изучить работу местного филиала одной транснациональной нефтяной компании.
На сей раз стулья заскрипели. Линда Якобс тихо вошла и положила авиабилет на стол на всеобщее обозрение. Она извиняюще улыбнулась, явно сбитая с толку царившей в кабинете ледяной атмосферой.
Петер поблагодарил ее. — Дамы и господа! Нас наняли для того, чтобы уничтожить «Кью-Петрол»! — Теперь стулья заходили ходуном. — Да, вы не ослышались. Именно «Кью-Петрол», ни больше ни меньше. — Он обошел стол, раздавая каждому личные меморандумы. — Ознакомьтесь с этим и подготовьте планы действий. Мы обсудим детали в среду в 15:05, так что работы до этого времени у вас будет предостаточно.
И с этими словами он вышел. Такси у входа уже несколько раз нетерпеливо просигналило.
Попутчица у окна — самая настоящая пациентка с желчнокаменной болезнью — делала все возможное, чтобы сбить Петера с мыслей, с тех самых пор, как, обливаясь потом, пришла в себя после взлета. Два дня назад у нее случился ужасный приступ, жаловалась она, и ее даже госпитализировали на ночь — именно поэтому она то и дело с тревогой поглядывала на снующих туда-сюда стюардесс КЛМ. — Интересно, они хоть знают, что делать, если у меня начнется приступ? — изводила она себя вслух, держась под ложечкой.
Петер сочувственно кивал и продолжал перелистывать бумаги, старательно делая вид, что полностью поглощен чтением. Это представление устраивалось для мужчины в зеленом плаще, сидевшего тремя рядами ниже по другую сторону прохода. Тот делил свое внимание между затылком Петера и бледно-зелеными болотистыми равнинами Северной Германии, раскинувшимися в тридцати тысячах футов под крылом самолета.
Петер заметил интерес этого господина еще в зале ожидания аэропорта Схипхол. Из-за этого он даже пошел в туалет и простоял у писсуара так долго, что преследователь в конце концов вошел следом и встал позади — судя по всему, просто чтобы сделать глоток воды из-под крана и поправить усы. Это окончательно убедило Петера в его подозрениях. Опасения подтвердились и тогда, когда тот же человек поджидал его у выхода на посадку, а затем оказался буквально в паре шагов позади, когда они поднимались на борт.
Когда Петер укладывал портфель на багажную полку, а его «хвост» проходил мимо, запах чеснока от него был не таким резким, как от Рахмана, но лосьон после бритья оказался абсолютно тем же.
Затем Петер разложил на коленях свое «алиби» — пачку разношерстных бумаг, призванных доказать, что он готовится к этой поездке. Пусть шпион доложит об этом Марку де Виресу и на время успокоит его.
Тем временем соседка с больным желчным пузырем, отчаявшись дождаться от него жалости, переключилась на ассортимент своих лекарств. Вскоре от выпитых таблеток ее глаза остекленели, что выглядело довольно пугающе.
Петер не обращал на нее внимания и анализировал сухие факты из документов. Кое-что из этих данных определяло его дальнейшие шаги на сегодня.
«Кью-Петрол» входила в десятку крупнейших нефтяных компаний мира и принадлежала государственной корпорации «Кувейт Ойл Корпорейшн». Главное руководство находилось в Лондоне, тогда как маркетинг и оперативное управление осуществлялись на местах. Несмотря на войну в Персидском заливе и жесткую конкуренцию, дела у «Кью-Петрол» шли отлично повсюду, а в Дании она и вовсе занимала лидирующие позиции, в отличие от Голландии.
Петер покачал головой. В Дании «Кью-Петрол» была образцово-показательным игроком и активно продвигала экологические инициативы. В печное топливо добавляли присадки, снижающие сажеобразование, содержание серы в дизеле не превышало 0,05%. Они первыми в стране ввели неэтилированный бензин; даже их 98-й бензин не содержал свинца — его заменяли калием. Уровень бензола составлял всего треть от допустимой законом нормы. Они выпускали «экобензин», продавали стеклоомывающую жидкость только на розлив из автоматов и принимали обратно пустую тару. Пары топлива на колонках улавливались специальной системой, и даже вода на автомойках шла по замкнутому циклу.
В чем вообще можно было их упрекнуть?
Петер вздохнул так тяжело, что соседка на мгновение засомневалась, не поделиться ли с ним кетоганом[999], который она периодически глотала с упорством слона. Вместо этого она, желая проявить хоть каплю участия, которого так не хватало ей самой, ткнула пальцем в логотип «Кью-Петрол», красовавшийся почти на каждом листе.
— Я тоже теперь у них заправляюсь, — сказала она. — По крайней мере, на «Шелл» я больше ни ногой после той омерзительной казни чернокожего писателя[1000].
Петер кивнул. Смерть лидера народности огони Кена Саро-Вивы легла тяжелой черной тенью на Нигерию и репутацию «Шелл».
— А затопление этой огромной буровой платформы прямо посреди Атлантического океана? Как вам такое? Ну не свинство ли?
Он снова кивнул. Скандал вокруг платформы «Брент-Спар»[1001] тоже явно не пошел «Шелл» на пользу. Загрязняла ли списанная вышка океан больше в одном месте или в другом — дело десятое: «Шелл» в глазах общественности осталась крайней. И вполне заслуженно.
— Стыд и позор нашей королеве, да и Юлиане тоже. Подумать только, поддерживать такую контору![1002] — Она постучала пальцем по бумагам Петера. — Нет уж, я лучше выберу этот «Кью-Петрол», пускай им и владеют арабы. — Вдруг лицо ее исказилось от боли, и она снова схватилась за живот.
Петер покачал головой. Да уж, задачка ему досталась не из легких.
У выхода из аэропорта Каструп Петер встретился с журналистом, которому звонил накануне. Тот был одним из постоянных скандинавских информаторов аналитического отдела «Кристи» — настоящая находка Хермана ван дер Хаута. Звали его Ларс Хансен, просто и коротко. Пожав друг другу руки, они сели в первое же такси на стоянке.
Когда они выехали на автостраду, летевший с ним шпион уже следовал позади в точно таком же такси — черном «Мерседесе», мчавшемся на высокой скорости. Если Петер не ошибался, вскоре отчет о его передвижениях ляжет на стол кому-то в «М-Консалт». На миг он усмехнулся, но тут же похолодел от недоброго предчувствия. Появилась новая мысль: а что, если «хвост» приставил к нему Рахман, а вовсе не Марк де Вирес? Вдруг этот человек — мелкий, всегда готовый к услугам клерк на побегушках в какой-нибудь иракской фирме или в одном из ближневосточных посольств? Техник, водитель, а может, и повар? Слуги смерти могут обладать самыми разными талантами.
Петер потер лицо руками. Нельзя сказать, что Марк де Вирес его не предупреждал. Щупальца «Мухабарат» простирались далеко за пределы Ирака, это было общеизвестно.
Он повернулся к журналисту. — У вас есть что-нибудь для меня, господин Хансен? — спросил он, и тот протянул ему тонкую пластиковую папку. — Введите меня в курс дела сейчас, а бумаги я изучу позже.
Датчанин широко улыбнулся, отчего его выгоревшие за лето волосы упали на лоб. — Хорошо, начнем с «Кью-Петрол», это самая сложная часть задачи. О второй части — о том, как день за днем развивается ситуация в Ираке, — вы можете просто почитать в отчете. Вот мои материалы. — Он протянул ему стопку распечаток, испещренных красным маркером.
Они обменялись деловыми взглядами, как того требовала обстановка, и Ларс Хансен откашлялся. — «Кью-Петрол Дания» входит в список пятидесяти крупнейших предприятий страны и считается круглым отличником. Никаких сомнительных слияний или поглощений, никакой халатности или скандалов за всю историю. Ни по части кадров, ни в работе нефтеперерабатывающих заводов, ни в сопутствующих сферах придраться не к чему. Планы датского филиала «Кью-Петрол» полностью соответствуют экологической политике правительства, а это о многом говорит. — Он поднял указательный палец. — Тем не менее я нашел одну уязвимость. Некую парадоксальную деталь, которая, если посмотреть под другим углом, вообще-то говорит скорее в пользу компании.
— И что же это?
— Речь идет о самом прибыльном побочном бизнесе любой сети заправок — продаже продуктов питания и напитков. Без этого прибыли им не видать.
— Просроченные продукты? — догадался Петер, понимая, что иначе и быть не могло.
Журналист щелкнул пальцами. — Уж точно не более просроченные, чем у остальных. Разница лишь в том, что «Кью-Петрол» сами обратили внимание на эту проблему. Могу сказать, что сейчас они готовят пресс-релиз. Его опубликуют только через пару дней, но мне известно содержание.
— Надо полагать, руководство «Кью-Петрол» собирается принять меры.
Журналист едва снова не щелкнул пальцами. — У всех заправок есть проблемы со свежестью продуктов, а у нас в стране маркируется почти всё, так что закрывать глаза на это нельзя. Об этом не раз писали в прессе, это беда далеко не одной «Кью-Петрол». — Он откинулся на спинку сиденья, и Петер бросил взгляд через его плечо. Преследующий их «Мерседес» казался лишь точкой в заднем стекле, но он не отставал.
— Отдел маркетинга «Кью-Петрол» объявит, что они намерены навести жесткий порядок в сфере торговли продуктами. Они гарантируют покупателям исключительную свежесть товаров и их постоянное наличие на полках, а если срок годности окажется превышен хотя бы на день, покупатель получит товар бесплатно.
— Говорите, пресс-релиз уже на подходе?
Ларс Хансен даже не пытался скрыть самодовольную улыбку.
— Спасибо! Это все, что мне нужно, — произнес Петер. — А что насчет кризиса в Ираке?
— Все подробности там. — Он указал на пластиковую папку.
— Что-то особенное, о чем мне следует знать прямо сейчас?
— Все внутри.
Больше они не разговаривали. Петер смотрел в окно. Город остался позади, такси неслось по шоссе.
Он мог бы предпринять несколько шагов, а мог и не делать ничего. Пока усатому парню в едущем сзади «Мерседесе» было о чем доложить шефу, все шло как надо.
Они миновали дорожные работы на главной улице какого-то пригорода, промелькнули лесок и старинная усадьба. Белые строения были окружены вековым парком.
Датский филиал «Кью-Петрол» располагался в неприметном бетонном здании, от вида которого у любого амбициозного архитектора пропал бы сон. Логотип компании развевался на высоких флагштоках рядом с заправкой «Кью-Петрол», зажатой между штаб-квартирой и дорогой, так что никаких сомнений в профиле заведения не оставалось.
Журналист получил свой чек и уехал на том же такси — на этом его рабочий день закончился. Жаловаться на почасовую оплату Ларсу Хансену точно не приходилось.
Буквально через несколько секунд преследовавшее их такси свернуло туда же и замерло под навесом заправки; двигатель продолжал работать, а на заднем сиденье съежилась смутная фигура.
Петер спокойно ждал подходящего момента. Окна кабинетов в боковом крыле здания, тянувшемся вдоль парковки, смотрели на него словно обвиняющие глаза. Судя по всему, три кабинета пустовали. «Обеденный перерыв», — подумал он, поджав губы. Теперь оставалось решить: пойти ли на запланированную встречу с главой пресс-службы «Кью-Петрол» или проигнорировать ее. Все зависело лишь от того, хочет ли он оставлять следы.
Петер выбрал последнее. Никаких следов.
Прижимая к себе папки, он дождался, пока двое мужчин без верхней одежды выйдут из подъехавшего БМВ стального цвета. Когда они поравнялись с ним, он кивнул им и пристроился следом, сделав вид, будто спешит и его там ждут. Мужчины не обратили на него внимания, когда набрали код на входной двери, и он просто проскользнул за ними в вестибюль. До дверей донесся приятный аромат духов секретарши. Она бдительно посмотрела на него из-под светлой челки; Петер мимоходом кивнул ей, взял буклет со стойки, будто ориентировался здесь как дома, и уверенно последовал за вошедшими через следующую дверь прямо в то боковое крыло, которое приметил снаружи.
Он шел по коридору, прикидывая количество дверей. Мужчины разошлись по своим кабинетам, а Петер зашел в третий, пустовавший. Здесь он намеревался переждать как можно дольше.
Через пять минут его мобильный телефон зазвонил так оглушительно, что, казалось, стены вот-вот рухнут.
— Это Никки Ландсаат. Я не вовремя?
Петера передернуло, он попытался собраться с мыслями. Голос девушки звучал на редкость отчетливо, звонко и тепло.
— Нет, — ответил он, косясь на дверь в коридор. — Но давай покороче.
— Хорошо, у меня всего четыре вопроса. — Она сделала короткую паузу. — Могу я устроить саботаж в «М-Консалт»?
— Саботаж? — Петер не поверил своим ушам. — Это как?
— Подложить бомбу в приемную «М-Консалт» или что-то в этом роде?
Она спросила это так невинно, что Петер опешил от изумления. — Господи боже, нет! Как тебе вообще пришло в голову такое спросить, Никки?
— Ну а запустить слух о том, что «М-Консалт» ведет двойную игру? Например, намекнуть, что они работают еще и на американцев, и слить это в иракское посольство?
Петер молча уставился на свои туфли. Ему безумно захотелось очутиться дома. — Нет, Никки, нельзя! Даже не думай о подобном! Твоя задача — выяснить, что стоит за действиями де Виреса. А уж как распорядиться этой информацией, мы решим потом, ладно?
— То есть предать огласке деятельность «М-Консалт» тоже нельзя?
— Кому и что оглашать?
— Газетам! Привлечь их внимание к некоторым делам «М-Консалт».
— Некоторым делам?.. «М-Консалт» — вполне легальная контора. Не вижу никакого смысла копаться в их грязном белье.
— Смысл в том, чтобы заставить Марка де Виреса передумать. Может, он испугается и отстанет от тебя со своими требованиями.
— Нет, Никки, исключено! Так дела не делаются. Это займет слишком много времени и ни к чему не приведет, уж поверь мне. Де Вирес не из тех, кто легко сдается. Ты говорила, у тебя четыре вопроса. Какой последний?
— Значит, расспрашивать сотрудников «М-Консалт» мне тоже нельзя?
Она сказала это с детской нежностью, вызвавшей у него прилив тепла. Он обреченно покачал головой и посмотрел на висевшую на стене доску объявлений с графиками продаж «Кувейт Ойл Корпорейшн» в Дании и любительской фотографией трех девочек, прильнувших к своим пони. — Мы же это обсуждали, Никки. Нет, нельзя. Ты связалась с опасными людьми. Они тебя вмиг раскусят, к тому же они умеют держать язык за зубами, уверяю тебя. Ничего ты от них не добьешься.
Она извинилась. Сказала, что просто хотела очертить границы дозволенного.
Петер нахмурился. Уж не переступила ли она их давным-давно?
Она повесила трубку, и в комнате — как и у него на душе — воцарилась тишина.
Просидев без дела еще полчаса, он поднялся и пошел к выходу. Секретарша вежливо и сдержанно улыбнулась, когда он попросил вызвать ему такси до аэропорта, хотя внутри у нее, должно быть, все бурлило от недоумения. Она была добросовестным работником: как только гость уйдет, она непременно проверит все сегодняшние записи о встречах. Не найдя ответа, она обратится к тем двум сотрудникам, которые его впустили, и выяснит, что они понятия не имеют, кто это. И до конца дня ее будет мучить страх: не случится ли чего? Кража, бомба, промышленный шпионаж...
Он отчетливо почувствовал, как она запоминает его лицо, пока набирает номер телефона.
Такси повезло его обратно в аэропорт, и на хвосте у них снова висел «Мерседес»-близнец[1003]. Все указывало на то, что сегодня шпиону Петера придется предъявить своему нанимателю весьма внушительный счет за транспортные расходы.
Петер успел на рейс KL 170, вылетавший из Каструпа в 13:15, и его преследователю оставалось лишь стоять между столиками кафе в зале вылета и с мученическим видом провожать глазами Петера, поднимавшегося по эскалатору. Поэтому вполне ожидаемо у здания аэропорта Схипхол его поджидал уже другой человек. Это был сам Рахман, притаившийся за афишной тумбой; на его землистом лице читалось отвращение к жизни.
Машина Рахмана держалась на приличном и постоянном расстоянии от такси Петера на всем пути до центра Амстердама и отстала только тогда, когда они въехали в кишащую голубями суету площади Дам. Стоило Петеру переступить порог стеклянных дверей первого этажа офиса «М-Консалт», как преследующий автомобиль на полной скорости скрылся за углом здания.
Секретарь Марка де Виреса попыталась преградить путь Петеру, но ей не удалось удержать его у дверей, которые ей явно было велено охранять. Невзирая на ее громкие протесты, он протиснулся внутрь.
Де Вирес стоял силуэтом у окна и говорил по телефону. Скользнув по вошедшему Петеру быстрым взглядом, он жестом приказал секретарше выйти и положил трубку лишь тогда, когда закончил разговор. Ни на секунду он не выказал растерянности и не потерял самообладания.
— Отличные условия! — Петер одобрительно кивнул в сторону стены с телевизионными экранами, на которых на полную громкость работали Си-Эн-Эн и несколько арабских спутниковых каналов. Затем он перевел взгляд на хромированные шкафы для документов, вид из-за огромного письменного стола и, наконец, на полуоткрытый гардероб, где ровным рядом висели сшитые на заказ костюмы безупречного качества. — Прости за столь бесцеремонное появление, — громко сказал он, перекрывая шум телевизоров. — Но у нас накопилось слишком много тем для разговора.
Марк де Вирес кивнул. — Как я понимаю, ты побывал в Копенгагене. Довольно неожиданный угол для атаки на «Кью-Петрол».
— Разве мы обсуждали мои углы атаки? — Петер достал из папки свои заметки и выложил их на стол. — На голландском рынке доля «Кью-Петрол» ничтожно мала, — продолжил он, — максимум пара процентов от общего объема. Поэтому удар по компании в Голландии не вызовет заметного резонанса в прессе, а это нецелесообразно, учитывая, как мало у нас времени.
Де Вирес выдвинул ящик стола и поставил на столешницу крошечную бутылочку. Извиняющимся жестом попросив прощения за то, что прерывает, он предложил Петеру продолжать, но тут же откинулся на спинку кресла и сам перебил его: — Резонанс в прессе? Каким образом?
— Сейчас объясню. — Петер покачал головой, когда де Вирес предложил ему выпить, но подождал, пока тот нальет себе чаю, прежде чем выложить новость:
— За мной в Копенгаген тащился один из соглядатаев Рахмана, ты знал об этом?
Де Вирес замер с чашкой у рта. Этого он, похоже, не знал. — До меня дошли слухи, что ты не соблюдаешь наши договоренности, — уклонился он от прямого ответа, держа лицо полуприкрытым чашкой, пар от которой поднимался к его вискам. — Разве я не говорил тебе, что ты ни под каким видом не должен втягивать в это своих сотрудников? — Он поставил чашку. — И вот это произошло. И что мне теперь с этим делать, по-твоему?
Значит, де Вирес не блефовал — по крайней мере, в этом Петер теперь убедился. — Делай что хочешь, — ответил Петер.
Они долго буравили друг друга взглядами, как два кота, оспаривающие благосклонность одной кошки. Вдруг Петер почувствовал легкое дуновение сквозняка у щиколоток — это сзади бесшумно вырос Рахман.
Де Вирес бросил ледяной взгляд на иракца, а затем повернулся к Петеру. — Ты не против, если Рахман тебя обыщет? — Такие вопросы не предполагают ответа, да и Рахман уже стоял наготове. Петер поднял руки, позволяя опытным пальцам прощупать карманы его костюма.
— Только это, — сказал Рахман, показывая мобильный телефон Петера.
— Прости, Петер. На время нашего разговора Рахман отнесет твой симпатичный «Эрикссон» в приемную. Мы тут немного параноики насчет прослушки, сам понимаешь. А прослушивать можно и при выключенном телефоне, уж нам ли этого не знать.
Петер нахмурился. Слава богу, мобильник не мог выдать ничего лишнего. В его деле важные номера держали в голове, и функцию телефонной книги он давно отключил. Разве что в пин-коде он иногда сомневался, но на всякий случай записал его с внутренней стороны крышки.
Петер подошел к огромному переплету окна, откуда просматривалась и площадь, и каждое движение мужчин в кабинете. — Твой человек так и не вернулся из Копенгагена, Рахман, — произнес он, глядя на машины, пересекающие площадь Дам. Движение на дорогах уже шло на спад. — Так что не жди его раньше чем через час.
Иракец переглянулся с де Виресом, между ними разыгралась безмолвная сцена борьбы за власть и взаимного недоверия. Их взаимная ненависть обрела четкие очертания. Это была старая добрая игра: выиграть раунд, не отправляя соперника в нокаут.
— Зато как удачно, что ты сам смог подменить его и проследить за мной от Схипхола, — добавил Петер.
Замечание задело за живое. Рахман шагнул вперед, замер посреди комнаты, но тут же вернулся к своей привычной роли. Он стерпел разоблачение со своим обычным молчаливым и стоическим спокойствием, как и подобает человеку, за чьей спиной стоит колоссальная машина насилия и беспощадности.
— Рахман делает лишь то, о чем его просят. — Де Вирес отхлебнул чаю, но Петера было не обмануть. Темнокожему иракцу было над чем задуматься. Рахман следил за ним по собственной инициативе. Он был мечом де Виреса, но в то же время и его ахиллесовой пятой.
Де Вирес завертел в пальцах маленькую бутылочку, глядя на Петера так, словно хотел показать, что видит насквозь его зарождающийся бунт и скрытую уверенность. — Как я уже говорил, я против того, чтобы ты втягивал свою фирму в наше общее дело. — Он бросил на стол стопку бумаг. — Я больше не желаю видеть подобных вопросов, тебе ясно?
Петер взглянул на стопку. На душе стало паршиво, хотя пришлось признать поражение. Перед ним лежали копии меморандумов, которые он сегодня утром раздал своим самым надежным сотрудникам. Сверху лежал лист Томаса Клейна. Петер попытался сосчитать, сколько бумаг под ним. Не меньше четырех.
— Хорошо, — сказал он. — Я понял. Больше я своих людей не привлекаю. — Да и зачем, если он уже выяснил то, что хотел? Судя по всему, его предали все шестеро. Участие Томаса Клейна и Хермана ван дер Хаута еще можно было объяснить. Они всегда были близки, к тому же Херман был законченным анархистом. Азарт манил его как водоворот, да и жена у него была образцовой потребительницей. Если кому и приходилось крутиться как белке в колесе, чтобы поспевать за аппетитами супруги, так это Ван дер Хауту. Нет, их участие его не удивляло.
Но остальные четверо? Ханс Блок, этот мелкий бухгалтерский педант, получавший любые прибавки к жалованью, о каких только просил. Или Карин ван Дам, которой он оплатил обучение на инженера, которую утешал, когда ее бросил муж, и закрывал глаза на полную ее профнепригодность в административных делах.
Роб Слоотс и Магда?
Особенно последнее имя снова резануло слух.
Но почему?
— Вернемся к прессе. Мы можем обсудить это сейчас? — Де Вирес отпустил свою крошечную бутылочку, а Рахман вышел из кабинета, крепко сжимая в руке мобильный телефон.
Де Вирес даже не удостоил Рахмана взглядом.
Петер усмехнулся. Возникшая между ними пустота манила. Прекрасный плацдарм для будущей битвы.
Под пристальным, впившимся в него взглядом де Виреса Петер в общих чертах изложил то, что раскопал датский журналист.
Де Вирес подвел итог: — Значит, «Кью-Петрол» в Дании лезет из кожи вон, чтобы повысить качество своих продуктов, и это дает нам шанс нанести им сокрушительный удар. Но заденет ли это их по-настоящему? Ты уверен, что удар окажется достаточно сильным?
Петер кивнул с самым серьезным видом. — Мы заразим их продукты, — сказал он, хотя на самом деле не собирался этого делать. До этого ни в коем случае нельзя было доводить. — Без лишнего шума, — продолжил он. — То тут товар, то там, совершенно хаотично. Пресса обожает любые истории, подрывающие доверие к крупным брендам. Это отличный материал. Для первых полос!
— Заразим?
— Ну да, например, стафилококком, откуда мне знать? Заразим продукты на центральном складе или, что еще лучше, где-нибудь при транспортировке. Можно провернуть это и прямо в магазине — помнится, так уже делали с израильскими апельсинами. Либо пусть просто какой-нибудь «случайный покупатель»... — Петер изобразил пальцами кавычки в воздухе. — ...проткнет упаковку шприцем.
Де Вирес отреагировал вполне предсказуемо. — И кто этим займется? — спросил он. Он уловил суть плана, но, видимо, не видел всей перспективы.
Петер, который был на голову выше своего мучителя, придвинул стул вплотную к столу де Виреса, заставив того смотреть на себя снизу вверх. — Сначала Дания, — прошептал Петер. — Затем остальная Скандинавия, Северная Европа и Юг. Классический эффект домино.
Де Вирес посмотрел на него со скепсисом. — Стафилококк! Им можно заразить сыр или мясо, а вот с остальными продуктами намучаешься. В консервы или заморозку шприцем ведь просто так не ткнешь? К тому же, если заразить какой-то конкретный продукт на производстве, сеть просто тут же откажется от этого поставщика, и мы вернемся к тому, с чего начали. Значит, надо заражать прямо в магазинах и без разбору, а этот метод долгий и ненадежный. Конечно, так можно без труда обрушить какую-нибудь сеть фастфуда вроде «Макдоналдса» или «Бургер Кинга», по крайней мере на время. — Он пытливо взглянул на Петера. — Но будет ли это так же просто с «Кью-Петрол», даже если момент выбран удачно? Сомневаюсь. Да и вдруг этот пресс-релиз — просто утка? Ведь твой план сработает только в том случае, если они действительно сделают ставку на безупречную свежесть продуктов. — Он встретил взгляд Петера глазами, способными видеть насквозь чужие мечты и кошмары, всегда готовыми претворить их в жизнь.
«Он никогда от меня не отстанет», — подумал Петер, чувствуя, как этот кошмар обретает очертания. — Возможно, метод и ненадежный, — произнес он. — Но не плевать ли на это твоим нанимателям? Разве им не нужен просто работающий план? Они ведь торопятся, верно? Так не все ли им равно, если одного-двух исполнителей поймают на горячем, лишь бы они помалкивали о том, кто им заплатил? Может, для дела даже лучше, если кто-то из них попадется. Разве это не заставит обывателей обходить заправки «Кью-Петрол» стороной? И если уж начистоту, разве биологическая война не вполне в духе «Мухабарата», или я ошибаюсь? — Он подался вперед. — Рахман слышит, о чем мы говорим?
Де Вирес не ответил, но тут же отстранился, встал и распахнул дверь. — Рахман! Зайди сюда! — Он указал на стул, и Рахман сел. — У де Бура готов план действий, — произнес он, постукивая пальцами по столу, где лежали меморандумы Петера.
Во взгляде, который де Вирес бросил на Петера, скрывалось торжество. Он снова повернулся к Рахману: — Как ты знаешь, Петер де Бур сегодня утром задал несколько вопросов руководителю своего аналитического отдела Ван дер Хауту. Возможно, ты сможешь ответить на них, Рахман?
Рахман взял лист бумаги, послушно прочитал и положил обратно.
— Узнаешь вопросы? — де Вирес посмотрел на него.
Петер кивнул. Он узнавал каждое слово.
Де Вирес приподнял брови, слегка усмехнулся и взглянул на Рахмана. — Значит, во-первых, де Бур спрашивает, можно ли найти доказательства того, что иракские спецслужбы в последнее время совершали преступления против гражданских лиц здесь, в Голландии. А во-вторых, можно ли доказать связь между «Лоусон и Миннивер» и «М-Консалт». Разве это не любопытные вопросы, Рахман?
Иракец не ответил.
— Мы просто никак не можем заставить Рахмана заговорить. — Де Вирес повернулся к Петеру, и улыбка исчезла с его лица.
И то верно. Рахман сидел молчаливо и невозмутимо, как взрослый самец гориллы, и тупо смотрел в одну точку.
— У де Бура есть план касательно «Кью-Петрол». Не думаешь ли ты, что мы должны рассказать ему, что будет дальше?
Рахман по-прежнему не шевелился.
Теперь и де Вирес уставился в пустоту. — Рахман прекрасно знает, что молчание — золото, а длинный язык в неподходящий момент может стоить оторванного языка. Некоторым из его родственников довелось убедиться в этом на собственной шкуре, верно я говорю, Рахман?
Рахман продолжал молчать, но его ноздри — это средоточие презрения — слегка затрепетали.
— Ну, в наших краях языки не режут, так что единственная причина, по которой ты не дождешься ответа от Рахмана, заключается в том, что он просто не хочет тебе ничего говорить. Спасибо, Рахман. Свободен.
Петер был сбит с толку. — К чему этот спектакль? — спросил он, когда дверь закрылась.
— Потому что ты, видимо, до сих пор не понял, с какими силами мы с тобой столкнулись. — Де Вирес приподнял бутылочку. — В этом флаконе таллий! Можешь поинтересоваться на досуге, что это такое. Тут не хватает пары капель, и я уверен, твой единоутробный брат — или ты предпочитаешь, чтобы я называл его кузеном? — сможет поведать тебе, как действуют эти капли. — Де Вирес рассмеялся. — Дело в том, что мы подмешали ему этого вещества, а оно для здоровья весьма неполезно. — Он посерьезнел. — Да, мы спешим. Рад, что ты это подметил. Но отныне это означает, что ты будешь беспрекословно выполнять мои приказы. Точно так же, как молчаливый Рахман. Поэтому, Петер, если ты еще раз проявишь непослушание, будь уверен: ты на себе прочувствуешь, что молчание Рахмана может иметь весьма парализующий эффект.
Петер посмотрел на него с презрением. За собственную жизнь он не боялся. «Жизнь — штука пустяковая», — бросил ему когда-то отец. Петеру тогда было всего шестнадцать, и он слепо верил в святость жизни. «Пустяковая штука», — сказал отец. Вероломная усмешка грубияна над единственной по-настоящему ценной вещью, которую когда-либо породила вселенная. Да, те слова ранили глубоко, но в самые тяжелые минуты они же служили утешением. Как сейчас. Разве человек не ищет всегда облегчения? И какое облегчение может быть слаще, чем сбросить с себя бремя ответственности за стремление к тем райским высотам, к которым должна вести жизнь? Зачем к чему-то стремиться, если жизнь — всего лишь пустяк?
Нет, за себя он не боялся.
— Ты больше пальцем не прикоснешься к Мари тен Хаген, — произнес он.
Звонок одного из телефонов на столе прервал взгляд, которым одарил его де Вирес. Тот снял трубку, выслушал сообщение, и лицо его постепенно изменилось. — Сейчас буду, — сказал он. — Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле.
Он положил трубку и с явным волнением уставился на стеклянный цилиндр лифта, скользивший по фасаду зеркального дворца на противоположной стороне площади. Лифт успел трижды перевезти деловых людей вверх и вниз, прежде чем де Вирес мрачно посмотрел на Петера. — Я должен представить твой набросок плана действий своим нанимателям. А ты пока продолжай над ним работать. Набросок должен быть у меня в четверг, ясно?
— В четверг я никак не успею. Самое раннее — в пятницу.
— В четверг, понял? Мы с тобой свяжемся. А теперь уходи. И не забудь мобильный!
Петер забрал телефон со стола в приемной и заметил, что у секретарши дрожат руки.
Странно для женщины, которая всегда казалась такой ледяной и уравновешенной.
Шелковое платье Хелен гладко облегало ее грудь и бедра, когда она открыла входную дверь. Ее лицо озарилось — то ли от растерянности, то ли от радости.
Петер сразу перешел к делу, невзирая на ее протесты. Он положил ладони на скользкий шелк на ее бедрах, мягко подтолкнул ее в прихожую, обнял за плечи, увлек в гостиную и поцеловал.
Но она почувствовала это. Своим обостренным чутьем уловила, что что-то не так, и этот поцелуй — последний. Упираясь ладонями в его плечи, она отступила на шаг назад и попыталась прочесть ответ в его глазах.
— Я все знаю, — произнес он беспощадно. И к чему было тянуть? Он ведь и сам пользовался такими методами. — Все это время ты была послушной шпионкой Марка де Виреса.
Ее хватка на его плечах усилилась. Уголки ее губ напряженно застыли.
Она оставалась загадкой. Знал ли кто-нибудь хоть что-то о Хелен? Конечно, воротилы нефтяного спот-рынка[1004] в Роттердаме хорошо знали ее деловой голос и хватку — они ведь общались с ней ежедневно, и при столкновении деловых интересов она была невероятно заметной и эффективной фигурой. Но знали ли они ее истинные мотивы? Знал ли хоть кто-нибудь, откуда она родом и к чему стремится?
Петер видел ее документы. Они говорили об удивительной приспособляемости. Работает ли она в Багдаде или Венесуэле — разницы, казалось, не было никакой. Не меньше десятка нанимателей превозносили ее договороспособность и преданность в таких невероятно лестных рекомендациях, что невольно напрашивался вывод: этих отзывов она добилась не в самом вертикальном положении тела, как и многие другие женщины с ее внешностью.
Петер встретился с ней взглядом. Ему следовало бы люто ненавидеть ее за предательство. Ненавидеть за все слова, что она шептала ему на ухо. Ненавидеть за беду, которую она помогла на него навлечь. И все же, когда она вцепилась пальцами в его пиджак, он почувствовал лишь жалость.
Она даже не пыталась оправдываться. — У меня не было выбора, я боялась, — прошептала она.
«Я знаю», — подумал он.
— Но я способна любить! — с отчаянной искренностью произнесла она. — Я люблю тебя, Петер. Правда люблю.
Он поверил ей. Она могла любить, если хотела, и, возможно, действительно любила его какое-то время, но теперь это уже не имело значения по многим причинам. — Тогда скажи, что мне делать теперь, когда все зашло так далеко?
— Нам нужно уехать отсюда, Петер. Далеко-далеко. — Она взмолилась с непривычной для нее смесью отчаяния и надежды: — Давай сбежим. В Полинезию, в Парагвай, на твой любимый Борнео.
Петер высвободился из ее объятий. — Я спросил твоего мнения о том, что делать мне, а не нам. И ответа не получил. Извини, Хелен.
Она застыла. Любви в ней больше не было — она испарилась в тот же миг, как пришло осознание. Все очень просто. В последующие секунды ею руководили уже совсем другие соображения. Собравшись с силами в угасающем свете гостиной, она закурила сигарету с тем невозмутимым изяществом, которого требовала минута. — Тебе? Что делать тебе?! — Она выпустила струю белого дыма, прорезавшую лучи заходящего солнца. — Тебе остается только стараться изо всех сил и подчиняться приказам. Может, тогда он сохранит тебе жизнь.
Хелен уже потеряла интерес к разговору: все, что нужно, было сказано. Свою задачу она выполнила. С чувственностью, покорностью и, возможно, с надеждой на иную судьбу она на какое-то время потянулась к нему, а теперь все было кончено. Момент упущен. Он снова остался один. И странное дело — облегчения это не принесло.
«Где ты сейчас мыслями, Хелен?» — подумал он, глядя на сигарету, прилипшую к ее холодным губам. В мире Хелен всегда хватало путей к отступлению. Множество тихих гаваней, где можно укрыться.
— А теперь иди к своей старой вешалке, Петер. — Она посмотрела ему в глаза так, словно прикидывала, как бы их выцарапать. В ее взгляде умерли все чувства. На долю секунды ему стало больно, но он справился с собой. В конце концов, именно это ее состояние и было настоящим. Любовь и нежность всегда были лишь актерской игрой, лазейкой к нормальной мещанской жизни.
Затем она отвернулась. — Вали обратно на свой темный чердак к Мари тен Хаген и оставь меня в покое. — Вот и все слова. Сухие, бесцветные и пугающе безразличные.
Он огляделся вокруг, мысленно прощаясь с этим домом. Сделал глубокий вдох, отпуская эти образы и запирая их в памяти.
Он знал, что закрывает эту дверь за собой в последний раз. Их былая нежность превратилась в прочитанную главу, если она вообще когда-либо была написана.
Когда он шел к развязке, где оставил машину, под его ногами похрустывал гравий, предвещая скорые холода. Теплый выдох облачком застывал в воздухе. Он остановился, чтобы впитать этот миг, и именно поэтому услышал, как под чьими-то ногами хрустит гравий.
Чуть поодаль из-под крон деревьев выступила тень и замерла. Это был мужчина среднего роста; он даже не пытался скрыться, а наоборот, в упор смотрел на Петера, словно в любой миг собирался то ли броситься на него, то ли заключить в объятия.
Насколько Петер мог судить, раньше он этого человека не встречал. Он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер.
— Ничего не произойдет до послезавтра, — произнес он, когда на том конце сняли трубку. — При условии, что мне вообще позволят решать, чему быть, — добавил он, не сводя глаз с незнакомца под деревьями.
Затем он выключил телефон.
Все вышло так, как обещал ей Петер де Бур.
В субботу после закрытия магазинов, когда проститутки в своих витринах только-только начинали готовиться к вечернему наплыву клиентов, в переулок Никки, попискивая датчиками заднего хода, въехал большой фургон. На лестничной площадке у ее двери водитель выгрузил стопку прочных, надежно запечатанных картонных коробок. Эта дорогущая брендовая техника наверняка всполошила бы бдительных соседей по подъезду, не окажись она, по счастью, дома. В субботний вечер в бурлящем муравейнике Амстердама дорогая электроника подобного класса могла исчезнуть в мгновение ока — особенно когда по улицам шныряли подручные Франка в поисках добычи. Им приходилось вкалывать за двоих, пока их босс отлеживался с сотрясением мозга, которое исподтишка нанес ему Диди. Все, что удавалось раздобыть сейчас, они без зазрения совести рассовывали по собственным карманам.
Никки посмотрела на накладную, в которой почему-то значилось имя Петера де Бура, а не компании «Кристи», и поспешила перетащить компьютер со всеми комплектующими в комнату Хенка, напоминавшую место взрыва бомбы, после чего заперла дверь на ключ. Там техника была надежно скрыта под горами пустых коробок от давно сбытого краденого добра. В конце концов, она не просила об этой посылке, да и все необходимое у нее уже было.
Некоторое время она стояла, тупо глядя на закрытую дверь в комнату Хенка, не зная, что делать дальше. Странное, досадное оцепенение не отпускало ее весь оставшийся вечер перед экраном телевизора, мешаясь с полным сумбуром в мыслях из-за резких перемен в ее жизни.
В воскресенье утром ее разбудил колокольный звон, созывавший прихожан на обедню. Она уже давно его не замечала.
В гостиной было неуютно, свет падал блеклый и холодный. Ни Беа, ни Хенк так и не объявились, не говоря уже о чудовище, сгубившем ее мать.
Позвонили с фермы в Мейдрехте и сообщили, что Милле пришла в себя и смирилась со своим положением. Никки обдумала эти слова и настоятельно попросила сразу же звонить, если что-то пойдет не так. Ей пообещали держать в курсе и передали привет от Милле — та как раз сидела за столом и ела с неплохим аппетитом.
Никки удовлетворенно кивнула. Когда младшая сестра вернется, им нужно будет держаться подальше от Франка и ловушек Валлетйеса. Пророчество дукуна должно быть посрамлено. Да, если подумать, Харлем был бы отличным выбором — рядом с морем и в то же время совсем недалеко от Амстердама.
К тому же в Харлеме жил Петер. Теперь, благодаря цифрам на этой бумажке, любая мечта казалась осуществимой. Она взяла чек со стола, аккуратно сложила его и спрятала в щель под плиткой в кладовой. Сегодня было воскресенье, банки закрыты, так что там ему было самое место.
Это утро должно было стать утром активных действий, но в голове у нее впервые за долгое время было абсолютно пусто.
Возможно, именно поэтому она села за компьютер и сделала пару запросов в заманчивой паутине поисковиков «Квазир» и «Альтависта»[1005], надеясь нащупать хоть какую-то лазейку во владения Марка де Виреса.
Удача ей особо не улыбнулась.
В адресном реестре значилось, что «М-Консалт» зарегистрирован по тому же адресу, что и две другие консалтинговые фирмы на букву «М» — «Месопотамия Консалт» и «Медитеррейниан Консалт». Это рождало неплохие ассоциации и давало надежду на быстрое продвижение дела. Но не тут-то было. Ни «Месопотамии», ни «Медитеррейниан», ни самой «М-Консалт» в виртуальном пространстве не обнаружилось.
Стряхнув с себя домашнее оцепенение, она задумчиво побрела в город, пробираясь сквозь воскресную толпу на Ауде Дуленстрат и Дамстрат к залитой ярким светом площади Дам. Там она с полчаса простояла на верхней ступени монумента Свободы, засунув руки в задние карманы брюк, среди недобитых хиппи и туристов с рюкзаками, и разглядывала фасад здания, на котором висела крошечная латунная табличка «М-Консалт».
Она ума не могла приложить, с чего начать. Задача состояла в том, чтобы собрать достаточно сведений о «М-Консалт» и нащупать их слабые места. Но как к ним подступиться? Об этом ведь не писали на первых полосах газет.
Она посмотрела на розовый экскурсионный автобус, высаживавший толпу однодневных туристов у королевского дворца и церкви Ньюве Керк. Сразу за ним зияла огромная арка ворот, прорезавшая здание насквозь.
«Этот дом сожрет меня, если я потеряю бдительность», — подумала она, прикидывая, не стоит ли пробраться в ворота. «Будь на моем месте Хенк, он бы влез туда ночью», — промелькнуло в голове.
Она окинула взглядом весь фасад в поисках уязвимых мест, вовремя себя одернула и перешла дорогу.
— Вы к кому? — Одетый в форму полулысый портье, сидевший в застекленной будке за большими окнами фасада, преградил ей путь, стоило ей сделать шаг под арку ворот. Он поднялся со своего места с газетой в руках и теперь разглядывал ее с ног до головы через стекло будки и толстые, как линзы микроскопа, очки — так, словно она уже совершила покушение на вверенное ему имущество.
«Завтра же куплю себе дизайнерский жакет и приличные туфли, чтобы не мозолить глаза этому грозному стражу», — решила она. — Извините, — она одарила его улыбкой, способной растопить лед на полюсе. — Мне просто любопытно. Уж очень здесь красивые ворота.
Подозрительность портье никуда не делась, но она кивнула на ворота и на точно такие же в соседнем здании. — Пожалуй, это самые широкие арки на всей площади, верно?
— Что-то мне подсказывает, что ворота эти тебе даром не нужны. — Он сунул газету под мышку. — Что тебе здесь надо? Учти, туалета тут нет.
Никки лишилась дара речи. Вот же тупой старик.
— Обязательно передам Марку де Виресу, как бдительно вы охраняете его собственность, — сориентировалась она.
Портье подозрительно склонил голову набок.
— Марк де Вирес! — повторила она. — «М-Консалт». Третий этаж. Вон там, у балкона. — Она указала пальцем вверх.
Он поднялся, вышел из будки, заправил рубашку в брюки и закивал. — А, ну да! Мы тут с ювелирным магазином как раз закончили реставрацию сводов, — заговорил он уже вполне дружелюбно, указывая на разноцветные мозаичные изразцы. Она с интересом принялась их разглядывать.
— Столько грязи было от этих рабочих, ужас просто, — охотно поделился он подробностями.
Когда минут через пятнадцать она снова оказалась на улице, она уже знала имя портье, его график дежурств, дату рождения и музыкальные вкусы его жены, обожавшей кантри. Это определенно должно было облегчить ей проход в его алюминиевые владения в следующий раз.
Наискосок от здания горделиво возвышался Гранд Отель Краснапольский. Никки посмотрела на окна люксов, выходивших на площадь. Оттуда, должно быть, открывался отличный обзор на парадные окна «М-Консалт». Наверняка стоит безумных денег.
Никки миновала отель и остановилась перед Роял Дам Центром, где прямо напротив «М-Консалт» располагался офис строительного концерна «Вервелиус Баувен».
Несмотря на воскресный день, стеклянный лифт Роял Дам Центра не знал покоя, и мужчины в костюмах от Армани то и дело входили и выходили через тонированную дверь, подкидывая работы местным швейцарам. «Если Марк де Вирес из их породы, то все будет в порядке», — подумала она с уверенностью, хотя внутренний голос подсказывал, что ее отношение может измениться, когда она узнает об этом де Виресе побольше. Петер предупреждал ее, и на то явно были веские причины.
Окна на третьем этаже, где располагался офис «М-Консалт», не горели — вполне естественно для воскресенья. Значит, на сегодня расследование пришлось свернуть и ограничиться подведением итогов того, что уже было известно.
Она не спеша побрела по пешеходным улочкам в сторону Лейдсеплейн — одной из любимых площадей Никки, где всегда хорошо думалось. Здесь по воскресеньям среди пестрой публики иногда можно было встретить Диди в компании местной шпаны, выползавшей погреться на солнышке.
Итак, ее задача — разузнать все о «М-Консалт». Выяснить подробности о делах фирмы и мотивах ее руководителя. Но кто такой этот Марк де Вирес и откуда он взялся? Петер знал, что тот работает на иракцев, но не понимал, ради чего. Никки тогда с надеждой предположила, что все упирается в деньги — ведь если проблема в деньгах, ее обычно можно решить деньгами, а с ними у Петера проблем не было. Но Петер усомнился. Одними деньгами тут не обойтись, сказал он. «Ищи любые слабости „М-Консалт“ и самого де Виреса, — добавил он. — А потом составь план, как мы можем использовать эти знания».
Выходит, цель одна — прижать «М-Консалт» к ногтю, и плевать на иракцев.
Она остановилась перед автоматом с жвачкой и прочитала табличку. Один гульден за штуку! Она выругалась сквозь зубы, готовая изобрести новые ругательства, как вдруг до нее дошло: мелочные заботы о расходах остались в прошлом. — Да какого черта! — выпалила она и опустила монету в щель.
Усиленно жуя, она вышла на Лейдсеплейн, где, если не считать пары простуженных бродяг, не было ни души. Полное запустение. Трамваи притормаживали на остановках впустую.
Она опустилась на ближайшую скамейку.
«Уничтожить „М-Консалт“ — проще сказать, чем сделать», — подумала она и решила действовать методично, по пунктам.
— Является ли «М-Консалт» акционерным обществом? — произнесла она вслух и сама себе кивнула: — Да!
— Есть ли у них влиятельные группы акционеров? — Она покачала головой: — Петер говорит, что нет.
— Было ли в сети что-то примечательное об этом обществе? Нет, ничего особенного. — Она снова мотнула головой и вдруг заметила, что сидевший рядом бродяга усердно качает головой в такт из чистой солидарности.
Она прекратила разговаривать сама с собой и перешла на безмолвные размышления. В интернете о Марке де Виресе и «М-Консалт» не нашлось абсолютно ничего. По словам Петера, отчетность компании, скорее всего, была открытой, и последние годы они закрывали с прибылью. Фирма занималась торговлей, главным образом нефтепродуктами — вот и все, что ей пока было известно.
Завтра, как только все откроется, нужно будет попробовать зайти с другого бока.
Бродяга явно расстроился, когда она замолчала. Заметив это, она спросила: — А ты можешь угадать, что означает буква «М» в названии «М-Консалт»?
Его глаза округлились. Он смущенно покачал головой, отчего его взъерошенная щетина смешно топорщилась.
— Да уж, непростая задача. Тем более что вариантов может быть несколько, — продолжала она.
Бродяга заметно приободрился.
— «Медитеррейниан Консалт», например. — Бродяга удивленно вскинул кустистые брови и улыбнулся.
— Или «Месопотамия Консалт». И знаешь что? — Собеседник сгорал от нетерпения и снова замотал головой.
— Все три конторы принадлежат лично Марку де Виресу.
Они заговорщицки улыбнулись друг другу.
Она снова погрузилась в раздумья. То, что она знала о фирмах Марка де Виреса, умещалось на курам на смех маленьком клочке бумаги, и ей катастрофически не хватало базовых сведений. Пожалуй, стоило еще раз прошерстить сайт «Де Телеграф» на предмет других названий компаний, которые могли бы скрываться под этой загадочной литерой «М».
Она встала, и бродяга тут же вскочил вслед за ней, чтобы пожать руку.
Похоже, его день определенно удался.
На Рембрандтсплейн царило оживление. Бледные лучи солнца манили людей на лужайку перед памятником. Несколько дружков Диди стояли при полном параде, чинные, словно воспитанники воскресной школы в католической стране. Они разыгрывали из себя добропорядочных граждан на отдыхе, пока была возможность. Но не пройдет и пары часов, как они вернутся к своим обычным делишкам. В этом сомнений не было. Однако Диди среди них не оказалось.
Она прислонилась к зеленой железной ограде позади памятника и запрокинула голову. Пройдут месяцы, прежде чем солнце снова станет так пригревать кожу. Красный свет сквозь закрытые веки. Шаги прохожих на заднем плане звучали ритмично, словно музыка.
Она простояла так какое-то время, пока не почувствовала странный, иррациональный порыв. — Я чувствую тебя, мама, — произнесла она и тут же открыла глаза — ей стало неловко оттого, что она сказала это вслух, да и сама резкая смена настроения напугала своей силой. Она устремила взгляд на погасшие при дневном свете неоновые вывески и игру солнечных лучей на площади, пытаясь вернуть душевное равновесие.
В толпе людей можно найти все что угодно, даже чувство безопасности. Ей вдруг показалось, что среди этих лиц скрывается ангел-хранитель, который приглядывает только за ней, и ее плечи расслабились. Она прикрыла глаза и снова ощутила это присутствие, но уже с новыми оттенками.
Все будет хорошо.
Она поможет Петеру де Буру справиться с его бедами, и он увезет ее отсюда. Далеко, в страну старших дочерей, за целую жизнь от этой грязи.
Она полной грудью вдыхала воздух уходящего лета и радовалась жизни. Но это продлилось от силы секунд пять.
Грубый толчок в руку заставил ее вздрогнуть. — Вот ты где, сука паршивая! — Она мгновенно узнала этот голос и отвела глаза. Он принадлежал существу, которое она презирала больше всего на свете. Самому жалкому и низкому созданию.
Изо рта отца брызнула слюна. Он тряс ее за плечо, покачиваясь из стороны в сторону. От резкого запаха пота и дешевого перегара ее чуть не вывернуло, и она отвернулась. Было очевидно, что он беспробудно пил с тех самых пор, как она выставила его за дверь почти две недели назад.
— Тварь поганая! — заорал он.
Никто на дорожке перед памятником и на всей площади не обратил на них внимания. Солнце словно пригвоздило людей к месту, сделав их глухими к чужим драмам.
— Отпусти меня! — Она бесстрашно и злобно уставилась на него, отчего он вцепился еще сильнее и приблизил свое полное ненависти лицо к ее лицу.
— Мы придем — Хенк, Беа и я, мы заявимся и вышвырнем тебя вон, помяни мое слово! Поняла меня? — Он брызнул ей слюной прямо в лицо, глядя мутными глазами, но не успел даже замахнуться, как она плюнула ему в ответ. И не один раз, а несколько, вкладывая в это все свое презрение. Столько слюны, сколько в ней было.
Опешив, он отшатнулся назад, насколько позволяли проспиртованные рефлексы. С его лица капало, он пытался осознать свое бессилие и потерю контроля над ситуацией. Медленно подняв тяжелый бледный кулак, он словно прикидывал, испугается ли она.
Но Никки не собиралась терпеть побои. — Оставь меня в покое, старое ты животное! — закричала она так оглушительно, что стаи голубей взмыли в небо, а эхо разнеслось от Амстела до Херенграхта.
Высвободив руку, она ударила его по затылку. Пнула по коленной чашечке и закричала снова. От этого крика несколько мужчин, дремавших на лавках под лучами солнца, очнулись, подскочили к ним и повалили отца Никки на землю. Его рубашка выбилась из брюк, дряблое бледное тело прижало к грязи. Он нелепо барахтался на спине, пиная гравий ногами и осыпая всех отборным матом. Какая-то расплывшаяся бабища, которую Никки видела впервые и которая, похоже, пришла вместе с ее отцом, громко улюлюкала, тщетно пытаясь удержать равновесие на пьяных ногах. Выглядела она нелепо: полусогнутые колени, растопыренные руки, которыми она сквозь матерные жесты пыталась убрать сальные волосы с лица.
Никки воспользовалась моментом и бросила прочь. Она миновала череду ресторанчиков, откуда на площадь неслась грохочущая музыка, и поспешила к старинной Метной башне Мунтторен.
Эта стычка выбила ее из колеи. Она вытерла лицо, чувствуя на себе чужие взгляды. Лишь через пару сотен метров дыхание наконец выровнялось. Она остановилась.
Если только Хенк и Беа осмелятся хоть раз притащить этого подонка с собой, она вывалит им всю правду в лицо. Правду о том, как отец издевался над ними, о чем они всегда упорно молчали. Растопчет остатки их гордости этой правдой.
Она бормотала проклятия под нос. Прошла мимо лодок с цветами у канала Сингел — тихой гавани нежности, улицы торговли любовью. Здесь ее отец точно никогда ничего не покупал, ни разу не попытался выразить хоть каплю тех чувств, которые мужчина должен питать к своей женщине. Никогда не поддавался очарованию цветочных букетов — этого символа любви, без которого ее мать так безропотно научилась обходиться.
И вдруг в толпе прохожих на тихой воскресной улице Рокин она заметила знакомое лицо.
Человек выглядел зловеще, бледный как призрак. Настоящая бледная поганка, каких поискать. Это был Маттейс Бергфельд, секретарь Томаса Клейна, и он казался крайне встревоженным.
Она пошла за ним, держась шагах в пятидесяти, просто потому, что это было легко.
Когда он пересек площадь Дам и вошел в здание «М-Консалт», она застыла прямо посреди взлетающих стай голубей.
Она просто не знала, что ей делать.
Это была странная, кошмарная ночь с прерывистым сном, и всякий раз, когда Никки засыпала, из глубины ее памяти всплывали давно похороненные образы ее братьев и сестер. Она знала, что это значит. Дети, которых изо дня в день ломали и ожесточали. Испуганные, умоляющие глаза. Грязная, рваная одежда. Образы неокрепших душ, которые так легко было растоптать безрассудным и отвратительным пьянством отца. Образы лица Милле — когда-то такого улыбчивого, с нежной улыбкой.
Поэтому просыпалась она от малейшего шороха. Четыре раза она смотрела на часы, которые упрямо приближали понедельник стройными цифровыми кодами.
01.23
02.34
03.45
04.56
Всякий раз, когда подсознание фиксировало этот очередной логичный шаг времени вперед, она выныривала из сна с гнетущим предчувствием беды.
Когда ее внутренние часы подошли к отметке 05.67, она проснулась от резкого толчка, обливаясь потом, со странным навязчивым словом в голове. Она всмотрелась в циферблат, считывая цифру за цифрой.
Там светилось 05.55 — разумеется, никаких 05.67 быть не могло. Она тяжело вздохнула.
Больше она уже не уснула.
Накануне, в воскресенье, она несколько часов прождала Маттейса Бергфельда перед офисом «М-Консалт». Она видела, как зажегся свет на третьем этаже, разглядела силуэт смуглого мужчины, который яростно жестикулировал у окна, и наконец увидела, как свет снова погас.
Бергфельд выглядел крайне серьезным, когда наконец вышел из здания и направился в сторону широкой проезжей части Рокина, но Никки инстинктивно осталась на месте.
Через пять минут на площадь вышел портье и стал так настойчиво свистеть в сторону стоянки такси, что один из водителей наконец понял: появился клиент. Из ворот вышел тот самый смуглый мужчина.
Никки бросилась с разбегу через дорогу и перехватила другое такси, которое как раз высаживало пассажира у перекрестка с Ньювезейдс Ворбургвал.
Ее таксист оказался парнем не промах и неотступно следовал за машиной со смуглым незнакомцем через весь город и дальше по трассе N5.
Ей просто необходимо было выяснить, кто он такой.
— Надеюсь, у тебя хватит денег расплатиться, — сказал водитель, оценивающе разглядывая ее в зеркало заднего вида.
— Не беспокойся! — Никки следила за показаниями таксометра. — Я скажу, если денег начнет не хватать.
Когда они подъехали к окраине Харлема, на душе у нее заскребли кошки. Если они продолжат двигаться в том же направлении, то окажутся прямо в центре города — как раз там, где жил Петер де Бур.
Ехавшее впереди такси упрямо преодолело первые светофоры по направлению к центру, но на окружной дороге свернуло и остановилось лишь на южной окраине города перед большой виллой из красного кирпича, расположенной на угловом участке между двумя фешенебельными улицами. Никки жестом велела своему водителю припарковаться поодаль, на почтительном расстоянии.
Кирпичная вилла пряталась в тени светлых берез. Все здание производило солидное впечатление, от него веяло достатком и хорошим вкусом, несмотря на слишком массивное, доминирующее окно первого этажа с витражным переплетом в традиционном стиле восемнадцатого века.
Сам дом, по ее точной оценке, был гораздо моложе.
Смуглый мужчина оставил такси ждать с включенным мотором, а сам решительно направился к дому.
Никки решила не позволять себе подобной роскоши, поэтому расплатилась с водителем, но попросила его подождать пару минут на всякий случай.
Затем она неторопливо побрела мимо ровных палисадников и аккуратно подстриженных газонов к дому, куда вошел смуглый мужчина.
Она подошла к нему как раз в тот момент, когда он снова показался на пороге.
— Я не хочу оставаться, я хочу с тобой! — донесся из дома детский крик.
Никки посмотрела на мальчика, который, судя по цвету волос и круглому лицу, вполне мог быть сыном этого смуглого человека. Мальчик стоял на крыльце, а на его плечах тяжело лежали руки молодой девушки. Никки сразу поняла, что это не его мать: на вид девушке было не больше восемнадцати.
Мальчик порывисто вырвался и бросился к отцу, который схватил его с неожиданной злостью: — Ты должен сидеть дома, Деннис! Помни, что я тебе говорил!
— Иди сюда, Деннис! — крикнула девушка.
— Ингрид! И никого не пускай в дом, поняла? — Смуглый мужчина инстинктивно обернулся и посмотрел прямо на Никки.
Ей стало не по себе. Возникло мерзкое ощущение, что он мысленно фотографирует ее лицо. Она попыталась улыбнуться — просто не смогла поступить иначе.
Через полминуты мужчина сел обратно в такси и скрылся из виду.
Она достала кошелек и заглянула в него. Затем махнула рукой своему таксисту, ждавшему через пару домов, отпуская его.
— Каких-то паршивых сто гульденов, почему у меня их не оказалось? — пробормотала она вслед умчавшейся машине. Это был последний раз, когда у нее не было при себе приличной суммы наличных. Завтра утром она положит чек Петера де Бура на свой банковский счет, заберет спрятанные под плиткой в кладовке бумаги и положит их в сейфовую ячейку. А потом купит себе новую одежду.
Со стороны дома донеслись радостные крики. Похоже, мальчик по имени Деннис уже смирился со своим вынужденным домашним арестом.
Никки осторожно приблизилась к потускневшей табличке на двери и разобрала печатные буквы. Там было написано просто: «Мерксем Консалт».
«Мерксем Консалт»!
Именно это название крутилось у нее в голове после кошмара о братьях и сестрах, когда она проснулась на следующее утро в 05:55.
Началась новая неделя. Понедельник, 16 сентября 1996 года.
Позавтракав, она с тяжелой головой не спеша пошла по Вармусстрат, где давно уже утихли любые признаки ночного буйства.
Сотрудник банка так и застыл при виде ее чека, но быстро взял себя в руки и открыл счет с таким невозмутимым видом, будто речь шла о сущих копейках, которые он сам зарабатывает за неделю. Никки поцеловала сберегательную книжку и сунула в кошелек две тысячи гульденов. Она впервые в жизни почувствовала, как ей в спину вонзается чей-то завистливый взгляд. И это ей понравилось.
Ближайший универмаг, «Де Бейенкорф», выходил фасадом на площадь Дам всего в ста метрах от офиса де Виреса, и она направилась туда.
Брючный костюм, рубашку и блузку она выбрала без малейшего труда, словно знала все отделы, вешалки и полки этого универмага как свои пять пальцев — и это при том, что она вообще впервые в жизни переступила порог этого заведения.
Она подсчитала сумму. — Триста пятьдесят гульденов! — прошептала она, охваченная странной смесью чувства вины и безразличия.
Продавщица даже не взглянула на нее, упаковывая покупки. И только когда пакет перешел из рук в руки, они узнали друг друга. Лучше и быть не могло. Это была Бернадетт.
Бернадетт Сварт изначально звали Бетти Сварт, но она всегда была непомерно высокого мнения о себе и о своем будущем, а потому решила проложить себе дорогу к звездам с помощью экзотического имени, к которому ее одноклассники долго не могли привыкнуть.
С тех пор как Бетти, она же Бернадетт, обзавелась этим новым обличьем, от нее не было житья. Она расколола класс на два лагеря — белых голландцев и цветных — и правила бал в окружении прежних подруг Никки, как ей вздумается.
Никки единственная в классе вслух выражала протест, из-за чего последние два года учебы оба лагеря полностью ее бойкотировали.
И вот теперь Бернадетт стояла по ту сторону прилавка. Типичная спесивая продавщица с тонной косметики на лице и важной миной, будто она уже выскочила замуж за миллионера, о котором грезила всю жизнь и которого, по ее мнению, заслуживала.
Она уставилась на Никки с тем же пристальным вниманием, что и та на нее.
Никки медленно открыла сумочку, демонстрируя набитое купюрами портмоне, и протянула ей банкноты одну за другой.
Бернадетт уставилась на пачку денег, сделала свои выводы и высказала их с плохо скрываемым отвращением: — Господи, Никки! Ты тоже этим занялась? Как твоя Беа?
— Милая моя Бетти, я консультант по маркетингу. Хорошее образование приносит хорошие деньги. Тебе тоже стоило бы попробовать. — Она бросила на прилавок последнюю купюру, округлив сумму до четырехсот гульденов. — Сдачи не надо, — с торжеством добавила она.
Бернадетт передернуло с той самой секунды, как ее назвали старым именем, и она молча протянула Никки чек.
Никки долго крутилась перед зеркалом с фацетом в спальне, и то, что она видела, ей определенно нравилось. — Вот увидишь, подруга, когда Петер де Бур увидит тебя в этом наряде, все пойдет как по маслу, — проворковала она своему отражению.
После этого она спрятала сберкнижку под плитку в кладовой и принялась за остальные дела, наделав при этом кучу глупостей.
Сначала она позвонила в «М-Консалт» и попросила к телефону Марка де Виреса. Как она и ожидала, ответил тот самый смуглый мужчина, за которым она вчера следила на такси до Харлема. Никки тут же бросила трубку.
Теперь она по крайней мере знала, где живет ее заклятый враг и как он выглядит.
Затем она набрала Петера де Бура на мобильный и задала ему несколько вопросов о том, что ей разрешено и чего нельзя делать в рамках сбора информации о «М-Консалт».
Он был в Копенгагене, и ее вопросы явно не прибавили ему приятных эмоций в поездке. Под конец она совершила величайшую глупость: намеренно не стала советоваться с ним по одному весьма важному делу — делу, реакцию на которое она предпочла бы не знать.
Вместо этого она спросила о погоде в Копенгагене и пожелала хорошей поездки. Она ничего не сказала ему ни о вчерашней слежке, ни о встрече с Бергфельдом у офиса де Виреса на площади Дам. Об этом она расскажет позже, когда разузнает побольше.
Повесив трубку, она еще долго вспоминала его голос.
Блокнот перед ней оставался чистым. У нее была лишь одна зацепка:
«Мерксем Консалт».
В реестре юридических лиц подтвердили существование этой компании. Собственный капитал составлял четыре миллиона бельгийских франков. Никки прикинула в уме: выходило около 220 тысяч гульденов.
Владельцем фирмы, что неудивительно, значилась «М-Консалт». Никки записала номер телефона и юридический адрес, который в точности совпал с адресом виллы в Харлеме, а вовсе не с роскошным офисом на центральной площади Амстердама, как она предполагала.
Сферой деятельности компании значилось «приобретение прав», а фамилия де Вирес упоминалась лишь однажды. На этом первая ниточка оборвалась.
Она зашла в интернет и вбила в поисковик слово «Мерксем». Ответ оказался вполне однозначным:
Мерксем — это бельгийский город, точнее, один из центральных районов Антверпена со своим мэром и почетным званием за особые заслуги перед городом, которое в том году получил некто Гастон Бергманс, кем бы он там ни был.
Она призадумалась. Означало ли это, что Марк де Вирес — бельгиец? Были ли едва заметные особенности его выговора признаком фламандского диалекта, или он уже так давно обосновался в Голландии, что растерял все следы своего происхождения из портового бельгийского мегаполиса?
Об этом интернет, разумеется, умалчивал.
Она продолжила поиски с удвоенным упорством. Никаких следов деятельности смуглого господина в Бельгии не прослеживалось. Если хоть что-то и связывало имя Марка де Виреса с их южными соседями, то для поиска этих зацепок ей требовалась помощь профессионалов.
Сделав несколько кликов, она нашла то, что искала. Нужная организация обнаружилась без труда.
В Бельгии существовало три крупных генеалогических общества. Если и выяснять историю фамилий, то обращаться стоило именно туда. Никки выбрала самое молодое и крупное, чей сайт предлагал множество услуг по исследованию семейных архивов во Фландрии. Общество называлось «Фламандское генеалогическое общество», сокращенно В.В.Ф.
Она округлила глаза, когда увидела адрес штаб-квартиры этого общества. По иронии судьбы, она находилась именно в Мерксеме. Поразительный пример того, как случайные совпадения тихо крадутся по пятам.
Она позвонила туда и задала несколько коротких и конкретных вопросов, но хотя сотрудники оказались вежливыми, расторопными и услужливыми, ясности это не прибавило.
Тогда она обратилась в «Центр семейной истории». Никки записала часы работы: понедельник с 13:00 до 17:00. Времени до закрытия оставалось еще достаточно.
Там тоже с ней обошлись дружелюбно и быстро, но помочь сведениями о Марке де Виресе, а уж тем более о Марке Франкене де Виресе или его семье так и не смогли.
На этом поиски зашли в тупик.
— Диди! — Она перехватила его на парадной лестнице.
— Мне пора идти, — бросил он, стоя на две ступеньки ниже, со взъерошенными волосами и злым взглядом.
Убедившись, что вокруг никого нет, она достала шесть купюр по 250 гульденов и помахала ими перед его носом. Спеси в его взгляде поубавилось, он присмирел, как побитая собака.
Он послушно зашел за ней в квартиру и молча выслушал ее поручение.
— Да, есть у меня на примете пара человек, — ответил он на ее вопрос.
— Помни, Диди, взрыв должен быть совсем слабым. Чисто для вида. Нельзя, чтобы кто-то пострадал.
— Небольшой взрыв? Это вообще как?
— Спроси у тех, кто достанет тебе взрывчатку, Диди. — Она посмотрела на него со всей строгостью. — И пожалуйста, избавь меня от подробностей этой части сделки.
Оба подельника явились на помятом фургоне, угнанном на Ватерлоплейн, чем они и хвастались, скаля желтые зубы и бурно жестикулируя.
Никки только покачала головой, глядя на эту компашку: два темнокожих парня в майках-сетках и Диди. О какой конфиденциальности тут вообще могла идти речь?
Взрывчатку они раздобыли у одного парня, который представился Роем — хотя наверняка звали его иначе. Невзирая на ее робкие возражения, парни громко рассказывали, что эта штука лет десять-двенадцать пролежала под кроватью у Роя, и досталась она им по дешевке. Что, впрочем, было вполне справедливо, учитывая солидный возраст товара. Но в этом были и свои плюсы: Рой положа руку на сердце уверял, что это вещество на сто процентов невозможно отследить по химическому следу, и это было его главным условием, поскольку связываться с полицией он не желал. В свое время ему и так хватило неприятностей — тогда, во время памятной истории с захватом поезда в Бейлене[1006].
— Он что, молукканец? — спросила Никки с нехорошим предчувствием.
Один из чернокожих парней подтвердил это широченной улыбкой.
Но Никки не была уверена, что это хорошая новость. — Захват поезда в Бейлене! Черт побери, это же было больше двадцати лет назад! Вы хоть понимаете, что взрывчатке больше двадцати лет? — Она покосилась на фургон. Разве старая взрывчатка не становится со временем нестабильной и опасной, готовой рвануть в любой момент?
— Вы вообще проверяли, работает ли эта дрянь? — спросила она.
Один из суринамцев и Диди дружно пожали плечами, после чего Диди запрыгнул на переднее сиденье рядом с водителем и закинул руку за спинку кресла.
Если она хотела узнать, на что способна эта взрывчатка, ей, очевидно, следовало убедиться в этом на практике. Она покачала головой и залезла в кузов фургона, устроившись прямо на рифленом металлическом полу.
— Двадцать лет? — Парень, сидевший напротив Никки (самый широконосый из суринамцев), недоверчиво мотнул головой. — Да не было это двадцать лет назад. Поезд захватили в 1981-м. Я приехал в Голландию сразу после этого, уж мне-то лучше знать.
Никки с недовольством посмотрела на потемневшую пластиковую обшивку потолка. — Прошло уже без двух месяцев двадцать один год! — сухо отрезала она. — Захват поезда в Бейлене молукканцами произошел в период со второго по четырнадцатое декабря 1975 года. А в 1977-м на том же самом перегоне поезд удерживали с 23 мая по 11 июня. При штурме морскими пехотинцами погибли шесть террористов и два заложника, ясно? — Она осторожно отодвинула ногой спортивные сумки.
Сидеть вплотную к ним не было никакого желания.
Парень напротив попытался поспорить, но Диди обернулся и хлопнул его по плечу: — Даже не пытайся. Никки в таких вещах никогда не ошибается.
Второй чернокожий, сидевший за рулем, весело забарабанил пальцами по рулю и выжал педаль газа до упора — впрочем, фургон от этого быстрее не поехал.
Она с улыбкой посмотрела на недоверчивую физиономию суринамца, подпрыгивающего на ухабах напротив нее. — Ты ведь помнишь тот первый захват? Должен помнить. Это случилось ровно через неделю после 25 ноября 1975 года.
— 25 ноября 1975 года? Откуда мне помнить эту дату, я тогда еще в Парамарибо жил!
Никки улыбнулась про себя. Он не знал. Конечно, не знал. — В этот день Суринам провозгласил независимость, — сказала она. — Для суринамца дата памятная, тебе не кажется?
С переднего сиденья донесся восторженный хохот водителя.
Широконосый парень на мгновение задумался, а затем уставился на нее своими черными, как уголь, глазами: — Ну, раз ты такая умная, скажи: кто выиграл Кубок европейских чемпионов в 1987 году? — Он самодовольно ухмыльнулся, предвкушая легкую победу.
— Да заткнись ты со своим футболом, Далип! — Диди обернулся назад и попытался отвесить ему подзатыльник, но Далип ловко уклонился.
Водитель тем временем продолжал неистово барабанить по рулевому колесу.
— И тебя это касается, Вилли! — Этого Диди все же достал легким тычком. — Перестань стучать, а то врежемся куда-нибудь!
Никки нахмурилась, услышав их имена.
— Вилли и Далип! — Она сердито посмотрела на Диди, но тот лишь отвернулся, сделав вид, будто в этом нет ничего особенного.
— Разве братьев Франка зовут не Вилли и Далип?
— Братья Франка? Да ты с ума сошла! — возразил водитель.
— Так ведь, Диди?
Диди выпятил нижнюю губу: — Двоюродные братья. Кузены они его.
Водитель и его широконосый брат вздрогнули, когда Никки крикнула: — А ну тормози! — И она не шутила. Ей вовсе не улыбалось, чтобы Франк узнал, чем она занимается, а уж тем более когда дело касалось того, ради чего они сейчас ехали.
— Да расслабься ты, Никки! Они Франку ни слова не пикнут. Правда же, парни?
Те замотали головами: — Да ты с ума сошла! — буркнул водитель. — Нам до Франка дела нет. Он просто вечно хочет примазаться к нашей добыче.
Никки посмотрела на него. Впервые в жизни она шла на настоящее преступление. Конечно, она надеялась, что никто не пострадает, но все же. И вот она сидит на полу ржавого угнанного фургончика «Ситроен», поставив ноги прямо на кучу древней взрывчатки времен самого страшного теракта в современной истории Голландии, и полностью зависит от Диди, который бредит своими косяками, и пары придурков, приходящихся родней человеку, которого она на дух не выносила.
Разумным это назвать было трудно.
— Черт побери! — процедила она сквозь зубы.
— Значит, ты так и не вспомнила, кто выиграл финал Кубка в 1987-м? — торжествовал Далип.
Она приподнялась, чтобы посмотреть в лобовое стекло. Впереди уже показался съезд на Званенбург. — «Аякс» обыграл «Лейпциг». 1:0. Гол забил Марко ван Бастен головой.
Водитель так резко дернул руль, что они чуть не снесли пару металлических столбиков, ограждавших велосипедную дорожку.
— Это был единственный раз, когда «Аякс» взял Кубок кубков, — добавила она. — Зато Кубок чемпионов они выигрывали в 1971, 1972, 1973 годах и в прошлом году. — Она посмотрела на Далипа. На его темном лбу прорезались глубокие морщины. — Этого достаточно? Или тебе еще про Суперкубок рассказать, про чемпионаты Голландии и про все остальное?
— Я же говорил! — хохотнул Диди.
— Да ты на телевикторинах могла бы зашибать кучу бабок! — восхитился водитель Вилли.
Диди согласно закивал с такой силой, что его бритвенный прибор едва не выпал из кожаного чехла.
Далип что-то пробурчал и долго молча разглядывал ее. — Надо было про другую команду спросить, — выдавил он наконец. — Про «Фейеноорд», АЗ или «Твенте». С «Аяксом»-то понятно, она же сама из Амстердама, — попытался он себя успокоить.
— Да заткнись ты уже, Далип! — послышалось с переднего сиденья.
Пока они ехали по окраинам Харлема, парни впереди весело болтали о взрывчатке, и то, что они рассказывали, Никки совсем не нравилось.
— Эта дрянь лежала за одним из туалетов в консульстве в Амстердаме, — зловеще хохотнул Вилли. — Рой говорит, она там все время валялась, еще до нападения. Если бы они захотели, то разнесли бы это консульство к чертям собачьим вместе со всеми молукканцами.
Никки передернуло. Индонезийское консульство было захвачено четвертого или пятого декабря 1975 года, почти одновременно с первым, самым кровопролитным захватом поезда у Бейлена, и заложников удерживали две недели. Из-за тех событий молукканцам в Голландии пришлось несладко. Даже теперь, двадцать лет спустя, при слове «молукканец» перед глазами многих людей сразу вставала картина: несчастный, одинокий заложник, расстрелянный в упор в открытых дверях вагона. И весь мир видел это. Весь мир! И это убийство, и безмолвных заложников на балконе консульства — с повязками на глазах, с электрическим проводом на шее и с дулом винтовки, прижатым к затылку.
После того случая ее мать больше года почти не выходила из дома от стыда и страха.
— Они что, правда хотели взорвать консульство? — удивленно спросила она, глядя в грязное стекло. Ехать оставалось еще прилично.
Еще оставалось время передумать.
Они припарковали фургон в паре сотен метров от виллы де Виреса, убедившись, что на улице никого нет.
Вилли выскочил первым и засунул спортивные сумки под куст у самого большого окна первого этажа — того самого, с витражным переплетом. Тем временем Диди набрал номер дома со своего мобильного.
Никки стояла у входной двери и слышала, как внутри звонит телефон. Значит, номер из реестра компаний оказался верным.
Ей ответил знакомый девичий голос. Это была Ингрид, няня мальчика.
Никки отсчитывала секунды. Сейчас Диди должен был выдать Ингрид заготовленную ложь. «Здравствуйте, это ваш сосед напротив, — скажет он. — Не уверен, что разглядел точно, но, кажется, только что какой-то здоровый парень возился у вашей входной двери. Похоже, он там граффити рисует».
Ингрид бросила трубку и поспешила к выходу. Никки покосилась на сумки под кустом, мысленно молясь, чтобы Вилли знал свое дело. Она закрыла лицо руками, зажала пальцами уши и прижалась к стене возле двери. Стоило няне распахнуть дверь, как менее чем в семи метрах от нее грохнул взрыв, подняв в воздух столб дыма и земли. Это было слишком, слишком сильно. Совсем не то, о чем она просила, хотя Далип, нажавший кнопку на пульте в семидесяти пяти метрах от них, все точно рассчитал по времени.
Не успело эхо взрыва затихнуть, как Никки изо всех сил толкнула няню внутрь, и обе они покатились по полу прихожей.
В следующие несколько минут к ней постепенно вернулся слух, и первое, что она отчетливо расслышала, был приближающийся вой полицейских сирен. В отличие от бледной как смерть няни, Никки была абсолютно спокойна.
Диди и его приятели уже давно скрылись.
Пока плачущая навзрыд Ингрид давала показания, мальчик проскользнул в соседнюю комнату, где Никки попросили подождать и где стекольщик уже спешно вставлял временные стекла взамен выбитых.
Мальчик улыбнулся, но взгляд его оставался испуганным и одиноким.
— Ты кто? Ты здесь живешь? — спросила она и взяла его за руку. Успокоить его оказалось несложно.
Прежде чем засыпать ее вопросами, полицейские дали ей выпить воды, а мальчика и няню увели наверх. Полчаса спустя ее подробно расспросили о случившемся, и она повторила свою версию слово в слово. Она назвала свое настоящее имя — Никки Ландсаат, но адрес указала вымышленный.
После этого полицейские позвонили Марку де Виресу на работу и сообщили о происшествии.
«Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле», — передал он через полицию.
Ее отпустили еще до того, как хозяин вернулся домой.
Вернувшись к себе, она набрала мобильный Петера. Гудки шли долго, щелчок соединения раздался лишь после седьмого.
— Алло, — произнесла она. На заднем плане слышался гул проезжающих машин. — Алло, — повторила она и уже собиралась назвать себя.
И тут она уловила едва заметное дыхание на том конце провода, что заставило ее насторожиться. — Алло, — сказала она в третий раз. В конце концов она повесила трубку, набрала номер снова, услышала тот же дорожный шум на фоне и опять отключилась.
«И что теперь? — подумала она. — Что происходит?»
Она посмотрела на портрет матери — единственную фотографию, которую она оставила на виду в квартире. Снимок был старым, из тех времен, когда рамки делали с тиснением, а фото вставляли в паспарту. Красивая, хрупкая женщина с улыбающимися глазами и распущенными волосами. Никки провела пальцем по острому краю рамки.
И все-таки, как поступить теперь? Петеру по многим причинам необходимо было знать, что произошло за последние два дня. Ей придется рассказать ему о вчерашней случайной встрече с Маттейсом Бергфельдом — это его наверняка заинтересует, хоть и не обрадует. А еще нужно будет признаться в своем безумном, но все же успешном налете на дом Марка де Виреса, что обрадует его еще меньше.
Она снова вгляделась в глубокие карие глаза матери, словно надеясь получить молчаливое одобрение того, что собиралась сделать.
С легким сердцем и волнением в груди она набрала рабочий номер Петера в «Кристи». Он ведь не говорил, когда именно вернется, так почему бы не попробовать прямо сейчас?
Секретарша Петера, Линда Якобс, ответила строгим, властным тоном: — К сожалению, его сейчас нет. Он в Копенгагене. Как мне представить вас, когда он вернется? — В ее голосе слышалось легкое возмущение, смешанное с профессиональной сдержанностью по отношению к абоненту, который не потрудился назваться.
— Я перезвоню позже. — Никки попрощалась и уже осторожно опускала трубку, когда Линда Якобс задала свой следующий вопрос — нерешительно, удивленно, но поразительно точно:
— Это Никки Ландсаат? — спросила она.
Рин чувствовал себя совершенно разбитым.
Его задание было выполнено, и теперь он ждал. Внизу под окнами квартиры, как обычно, спешили по своим делам велосипедисты — пестрая, динамичная вереница, и это зрелище оставалось его единственной связью с внешним миром. Несколько дней он провел в полной изоляции, отрезанный от всех, один. Телефон молчал. Никто не хотел с ним разговаривать. Никто не искал его общества.
Раз уж дело дошло до того, что надеяться больше не на что, то не лучше ли просто исчезнуть, думал он. И к чему тогда уборка? Зачем поправлять криво висящие картины, мыть вонючую посуду, стирать или просто прятать с глаз долой одежду, которую давно пора было прибрать?
Он огляделся. Квартира превратилась в сущий свинарник. Он и сам это прекрасно видел.
«Да плевать мне, — подумал он. — Плевать мне на все это с высокой колокольни».
По крайней мере, он честно пытался убедить себя в этом.
Рин ненавидел их всех, люто ненавидел. Хёйзера и Потса. Марка де Виреса. Петера. Собственную мать. Все они его надули. Увели его жизнь прямо у него из-под носа, откусывая от нее кусок за кусок.
Он злился, отчаивался и боялся, а копание в себе пришлось отложить. Он мог до хрипоты шептать от злости и страха: «Они меня убьют! Точно убьют!» Но потом брал себя в руки, успокаивался и чувствовал себя в безопасности. «Все уже позади, Рин. Ты сделал свое дело. Просто сиди дома, пока Петер не отдаст им то, что они требуют. А он отдаст, он сможет». Он кивнул сам себе. «Да, Петер сможет».
В то утро Рин посмотрелся в зеркало уже раз в двадцатый. Его круглая голова казалась больше, чем прежде, но дело было вовсе не в лишнем весе — наоборот, за последнюю неделю он так похудел, что на ремне скоро не осталось свободных отверстий. Нет, лицо выглядело отекшим скорее из-за цвета кожи. Бледный как мертвец — вот какой он был. И бледнел с каждым днем.
Он осторожно зачесал свои жирные волосы вперед и уставился в стальную раковину. На этот раз у него снова выпало много волос. Он провел рукой по голове еще раз, следя взглядом за тем, как отдельные волоски медленно падают перед зеркалом.
Это было ужасно. Он еще раз всмотрелся в свое отражение и заметил, что лоб стал шире и выше, чем когда-либо. От этого голова казалась еще крупнее.
Он вздохнул. На улице Калверстрат находился мужской салон красоты, а в нем работала красивая женщина с невозмутимым взглядом, которая наверняка могла бы объяснить ему, в чем дело. Она души не чаяла в его внешности — по крайней мере, всегда так утверждала, хотя 340 гульденов, которые стоили ее процедуры, тоже, конечно, играли свою роль.
Триста сорок гульденов, Боже всемогущий! В его нынешнем положении выложить такую сумму он никак не мог, и все благодаря Марку де Виресу, «Хёйзеру и Потсу» и, конечно, собственной глупости. Что ж, пусть волосы выпадают. Ничего не поделаешь. У него в доме были только консервы, черствый тостовый хлеб и жирная колбаса. Вот на что у него хватало денег, а не на косметический уход. А скоро и на еду не останется.
«Я позвоню! Завтра же позвоню Марку де Виресу. Наберу его, и он поймет, что я не могу оставаться ему преданным, если мне даже поесть нормально не на что. Да, так и сделаю! Завтра!» — пообещал он себе.
В эту самую секунду раздался телефонный звонок. Вздрогнув от испуга, он, спотыкаясь, перешагнул через груды одежды и несколько секунд тупо смотрел на трубку, прежде чем снять ее. Все мысли о верности и требованиях денег испарились без следа.
Он слушал, ссутулившись и заискивающе прижимая трубку к уху, а свободную руку положив на свои поредевшие волосы. Голос на том конце провода был слишком хорошо знаком.
— Ты ведь когда-то встречался с Келли де Бур, женой Петера, верно, Рин? — Вопрос прозвучал обыденно, но голос Марка де Виреса был мрачным.
Рин инстинктивно покачал головой. — Нет. Нет, к сожалению, нет. Мне так и не удалось с ней познакомиться. Мы с Петером в те годы вообще не общались.
— А что мать рассказывала тебе о ней?
— Да ничего особенного. Моя мать и Келли де Бур не были закадычными подругами. — Он попытался усмехнуться. — Поди пойми их бабские дела.
— А Петер? Он любил Келли? Он любил свою жену?
— Я об этом ничего не знаю.
— Возможно, на днях кто-то задаст тебе те же вопросы. Ты хорошо говоришь по-английски?
Кожа на лице Рина вдруг словно онемела, превратившись в маску. Он провел рукой по лбу, чтобы вернуть чувствительность. — Думаю, вполне прилично.
— Делом Келли де Бур занимается американская адвокатская контора. Она называется «Лоусон и Миннивер», известная нью-йоркская фирма. Они станут расспрашивать тебя об отношениях Петера с Келли, поэтому я прошу тебя заранее продумать свои ответы.
— Я постараюсь.
Де Вирес неожиданно рассмеялся. — Нет, Рин, стараться не надо. Не просто «постараюсь». Ответы должны быть готовы, и точка. Тебе ясно? — Смех оборвался так же внезапно, как и начался. — Как твои волосы, Рин?
Рин мгновенно вскинул руку к голове, словно его ударило током. По спине пробежал мороз, ему пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком страха, чтобы не выдать своего смятения.
— Твоя шевелюра может поредеть еще сильнее, если ты не потрудишься подготовить правильные ответы на наши вопросы, Рин. Помнишь ту маленькую бутылочку, которую я показывал тебе на днях? Таллий, помнишь? Именно с этого все и начинается! Ну, не считая легких болей в желудке, рвоты и расстройства зрения.
Рин оцепенел. «С этого все и начинается». Слова больно резанули его.
— Всего по одной крошечной, почти невидимой капле за раз, Рин. Большего и не требуется. Путей в рай много. Таллий просто помогает добраться туда быстрее.
— Вы же говорили, что ничего мне не давали? — Его взгляд заметался по комнате в поисках хоть какой-то опоры.
— Говорили, да.
— Когда это произошло? Как?
— Ты мне — ответы, я тебе — свои. Мы с тобой свяжемся. — Раздался щелчок.
Рин отшвырнул трубку и попятился назад.
Он не оставил в кладовой и холодильнике ни крошки еды. Сгреб все с полок и запихал в пластиковые пакеты, из которых сочилась влага. Лапшу бами, соус самбал манис, тостовый хлеб, колбасу, маринованные и замороженные овощи, банки с орехами, муку и специи — все полетело в мусор. Свод мусоропровода на лестничной площадке громыхал несколько раз. Все вон. Даже если придется сдохнуть с голоду.
Он тяжело опустился в свое единственное кресло и принялся ковырять обивку, пока не прорвал ее. Стал грызть пальцы, раздирая кутикулу до мяса и темно-красной крови.
Его душила обида.
— Почему, черт возьми, я? — бормотал он. — Какого черта они так спешат, и почему именно я? — Он зажмурился и обхватил голову руками. Стал массировать границу волос, которая так угрожающе отползала вверх.
«Ублюдок!» — закричал его внутренний голос. «Когда все это закончится, я тоже хочу получить свою долю». Он закрыл лицо руками и зарыдал, размазывая слезы ладонями. — Ты мне за все заплатишь, слышишь, Петер! Тварь, ты за все заплатишь!
Сотрудники Марка ждали его в офисе с некоторым беспокойством. Всегда безупречная секретарша, судя по всему, уже знала о том, что вчера произошло у его дома, и смотрела на него с сочувствием, в то время как консультанты лишь недоуменно качали головами. Он отметал все эти взгляды непроницаемой улыбкой, но в глубине души Марку де Виресу было не по себе. Слишком многое оставалось неясным. Слишком многое.
Взрыв перед его домом был лишь одной из этих загадок.
Секретарша уже проводила девушку в кабинет. Это была высокая, гладко причесанная и великолепно одетая в приталенный брючный костюм молодая особа, хотя ее обувь несколько выбивалась из общего безупречного ансамбля.
Он представился и сказал, что полиция передала ему ее имя — Никки Ландсаат, после чего она с улыбкой протянула ему руку.
У него сразу возникло чувство, что он уже видел ее раньше, но не мог вспомнить где. Все дело было в этой улыбке. Он поинтересовался ее самочувствием. — Я даже не знаю, как вас благодарить. Если бы не ваша вчерашняя находчивость, кто знает, чем бы все закончилось? — Он налил ей выпить, и она с улыбкой приняла бокал.
Опять эта улыбка.
— Что заставило вас заподозрить неладное? Вы видели исполнителей или заметили на улице что-то необычное? — Он не сводил глаз с ее губ, выражавших полное безмятежность, что вселяло в него неуверенность. «Она в деле?» — подумал он. «Я точно видел ее раньше, причем совсем недавно, но где? Неужели кто-то додумался замести следы, наняв индонезийку?» Он отогнал эту мысль.
— Да, я увидела двоих смуглых мужчин, которые бежали к дому. Они швырнули пару спортивных сумок к входной двери. Потом бросились на другую сторону улицы, и на бегу один из них что-то нажимал в своем мобильном. После этого они скрылись. Я не видела куда. — Она посмотрела в окно с таким видом, будто вся эта история осталась в далеком прошлом. Она казалась абсолютно искренней.
— И тогда вы бросились на помощь и откинули сумки в кусты, прежде чем няня успела выйти, верно, фрёкен Ландсаат? — Он попытался поймать ее взгляд. Она не возражала против обращения «фрёкен». Весьма многообещающе.
— Я ведь не понимала, в чем дело, просто все это показалось мне очень странным. Я не раздумывала, просто подбежала к двери, отшвырнула сумки одну за другой, и тут они взорвались. Не знаю, что было дальше, но очнулась я уже в доме.
Де Вирес попытался представить себе эту картину. Что или кто привел бомбу в действие? Часовой механизм потребовал бы большего запаса времени, чем те случайные секунды, которые понадобились няне, чтобы ответить на звонок, пройти через весь дом и открыть входную дверь. Бомбу явно взорвали с пульта дистанционного управления. Но зачем вообще было производить взрыв, если Никки Ландсаат сорвала их план, отбросив заряды от двери?
— Что привело бомбу в действие? — спросил он. Она лишь пожала плечами — вполне естественная реакция, если человек ничего не знал, и столь же естественная, если он знал, но не хотел отвечать.
— Наверное, какой-нибудь пульт дистанционного управления? — предположила она.
Такого ответа он от нее не ожидал. — Но вы ведь успели откинуть сумки за кусты. Зачем же тогда взрывать? Хотя взрыв и пробил изрядную дыру в стене, преступники должны были понимать, что на таком расстоянии заряд никого не убьет.
— Может, им этого было достаточно, — сказала она.
— Возможно, — де Вирес кивнул. Она, без сомнения, попала в самую точку. Запугивания со стороны иракских спецслужб были явлением особого рода. Кого убьют, сколько человек и когда — это играло второстепенную роль. Само убийство обычно не было самоцелью. Значение имел лишь масштаб устрашения, в краткосрочной или долгосрочной перспективе. Де Вирес знал сокровенный кодекс арабов лучше любого чужака. «Я и мой брат против моего кузена; я и мой кузен против соседа; я и мой сосед против всего мира». Именно так все и обстояло. И никогда нельзя было угадать, на какой ступени этой иерархии ты находишься.
На этот раз их мишенью стала его няня. Человек из его окружения, близкий, но не слишком. Весьма наглядное предупреждение. И какая разница, выживет она или нет? Ровным счетом никакой. Важно было само напоминание о том, что она могла погибнуть. Напоминание о том, что жизнь каждого зависит исключительно от милости «Мухабарата», «Истихбарата» и, в конечном счете, самого Саддама Хусейна.
Примеров тому было великое множество.
Разве Саддам Хусейн не пощадил жизнь полковника Раззака ан-Наифа, когда тот выказал неповиновение, и не доставил его лично в аэропорт с заряженным пистолетом в кармане? И разве Саддам после этого не предоставил событиям идти своим чередом? Да, именно так он и поступил. В этом и заключался самый изощренный, самый рафинированный террор. Десять лет Саддам позволял ан-Наифу жить в изгнании, пока киллеры из «Истихбарата» постоянно дышали ему в затылок, чтобы в день десятилетия его эмиграции отдать приказ застрелить его прямо у дверей лондонской квартиры.
Так вершился абсолютный террор, если он служил делу. Мысли об этой и подобных историях заставляли благоразумных людей забыть о предательстве и трепетать перед гневом Саддама. Перспектива наказания, перед которым мерк даже страх немедленной казни, гасила любые тлеющие угли мятежа. Уязвимы были все. Без исключения. И хотя сам де Вирес не боялся смерти, он взял на себя ответственность за Денниса и был обязан защитить его. В этой игре его племянник тоже был крайне уязвим, хотя убивать его, насколько де Вирес мог судить, не имело никакого смысла.
Поэтому пока он решил считать этот взрыв пустяком — лишь способом для Рахмана или ему подобных потешить свое эго и напомнить, кто здесь главный. Просто чтобы держать его в тонусе. Заставить его суетиться.
И ничего более.
Да, эта юная особа, пожалуй, права. Преступникам было совершенно все равно, погибнет няня Ингрид или нет при таком исходе теракта.
Однако это не отменяло другой, более приземленной проблемы, возникшей из-за этого покушения. Как теперь удержать няню? Она превратилась в комок нервов, без умолку твердила о Бельгии и о родителях. Было маловероятно, что она останется с ними. И кто тогда будет приглядывать за его племянником?
— Как они выглядели? — спросил он, скользя взглядом по стройным ногам гостьи. Тонкий нейлон колготок казался шелковистым, а кожа под ними — упругой.
— Они были смуглыми.
— Как суринамцы?
— Нет, скорее похожи на арабов. — Она на секунду задумалась. — Уверена, это были арабы. Усы, густые кудрявые волосы, коричневые джемперы с V-образным вырезом, из-под которых густо росла растительность на груди.
Де Вирес нахмурился от такого описания и нажал кнопку селектора. — Он был среди них? — спросил он, когда вошел Рахман в джемпере с V-образным вырезом и с безвольно опущенными руками.
— Нет, — уверенно ответила она. — Те были пониже ростом.
Де Вирес проигнорировал яростный взгляд Рахмана, который перевел глаза с Марка на гостью и принялся оценивающе ее разглядывать. С этим человеком всегда было трудно сохранять согласие.
Когда Рахмана выставили за дверь, она прикрыла ладонью свой бокал, мешая ему налить еще. «Что ж, пора брать быка за рога», — решил он. — У меня такое чувство, что мы уже встречались. Такое возможно? — Он налил выпить себе.
— Встречались ли мы? Ну конечно. Позавчера я проходила мимо вашего дома. У входа стояло такси, помните? Вот там вы меня и видели. — Она смахнула пушинку с брюк кончиками пальцев. — Да, в тот день я была одета попроще.
Де Вирес кивнул. Точно, теперь он вспомнил. — Вы тоже живете в Харлеммер Хаут?
И снова эта ослепительная улыбка. Странно, почему он не узнал ее сразу.
— Нет, — она рассмеялась совершенно беззаботно. — Конечно же нет. Я живу в Амстердаме, но ищу новое жилье. И правда, мне бы хотелось поселиться поближе к лесу, природе и всем этим великолепным особнякам.
— Вообще-то Амстердам — прекрасный город.
— Вы просто не видели, где я живу.
Де Вирес все еще сомневался. — Харлеммер Хаут — дорогой район.
— Да, но я недавно получила наследство. Моя мать умерла, и меня больше ничего не держит в Амстердаме. Поверьте, женщине-молукканке в таком районе, как Валлетйес, приходится несладко.
— Валлетйес! Вот как. — Он снова кивнул. — Вчера вы совершили мужественный поступок. Могу я чем-то помочь вам, фрёкен Ландсаат?
Она покачала головой, и в ее поведении промелькнула легкая нерешительность. — Этим летом я окончила учебу по специальности рыночный аналитик, но работу пока не нашла. Впрочем, надеюсь, скоро устроюсь. Других пожеланий у меня нет.
Он сжал губы. Это его вполне устраивало. — Хорошую работу сейчас найти непросто. У вас высокие оценки?
Она снова покачала головой.
«Честный ответ», — подумал он. Это ему понравилось. — Не согласились бы вы помочь мне присмотреть за Деннисом в ближайшее время? — Он включил все свое обаяние. — Это мой племянник. Вчера он сразу пошел к вам, а няня, честно говоря, совсем расклеилась. Она уже уволилась.
Он видел, как в ней борются сомнения.
— Это временно, пока я не найду Деннису постоянную няню. К тому же так вам будет проще подыскать жилье в этих краях. — Он не сводил с нее глаз. — Да и хорошая вакансия за это время может подвернуться. Кто знает?
Марк всегда руководствовался простыми правилами, и лучшим из них было решать проблемы по мере их поступления. Он делал так в школе, делает и сейчас.
И в этот раз тактика сработала. Она заглотнула наживку — да и что еще ей оставалось на таких условиях? Зарплату ей положили как начинающему экономисту, и забота о Деннисе была решена.
Девиз был принят, и они договорились, что она приступит к обязанностям уже сегодня после обеда, чтобы Ингрид успела ввести ее в курс дела перед уходом.
— Господин де Вирес, вас ожидает Маттейс Бергфельд, — раздался голос из селектора.
Де Вирес извиняюще улыбнулся. Девушка спорить не стала, тут же поднялась и попрощалась. Ему показалось, что она слегка покраснела и прикрыла лицо руками, когда мимо нее засеменил Маттейс Бергфельд. Впрочем, он не был уверен. «Не думай, фрёкен Ландсаат, что этот прихвостень Томаса Клейна интересуется симпатичными девчонками. Даже такими, как ты», — подумал он с усмешкой. Бог свидетель, этот Бергфельд предпочел бы его самого любой красотке.
Марк проводил взглядом ее бедра до самой двери. Ушла она очень эффектно.
— Ну! — Он проигнорировал вялую протянутую руку Бергфельда и налил себе еще бокал. — Почему Томас Клейн не явился сам?
Бледный секретарь выглядел как призрак в ярких лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели жалюзи со стороны Гранд Отеля Краснапольский.
— Томас Клейн просил передать, что вчера вечером у него состоялся телефонный разговор с представителями «Лоусон и Миннивер», и дело закрыто. Мать Келли де Бур пошла на попятную, так что тут больше делать нечего.
Де Вирес хмыкнул. Неудивительно, что Клейн побоялся прийти сам. — Мы же вчера договорились с Томасом Клейном, что эта старая карга ничего не узнает об ответном ходе Петера де Бура, — произнес он. — Почему же все вышло иначе?
— Она ничего не узнала. От нас — во всяком случае. Миссис Райт общается только с юристами из «Лоусон и Миннивер».
— Что еще? И все-таки, почему Томас Клейн не пришел сам, чем он занят? — спросил он. «Отвечай нормально, прихвостень, иначе я запру тебя в рефрижераторе Рахмана», — подумал он про себя.
— Я не знаю. Томас Клейн больше ничего мне не рассказывал.
Марк де Вирес мысленно выругался сквозь зубы.
Зловеще зазвонил средний телефон на столе. Де Вирес почувствовал, как краска сходит с его лица, когда он снимал трубку.
Он узнал этот голос, хотя никогда не видел его обладателя и не знал его имени. — Все движется слишком медленно, де Вирес, — произнес голос.
«Ублюдок!» — подумал он и развернул кресло так, чтобы Маттейс Бергфельд не заметил его волнения. — Медленно? — вполголоса переспросил он. — Не понимаю. План действий по «Кью-Петрол» будет готов через пару дней. Рахман переправит его вам.
— Хорошо, — ответил голос. — Тут ты выиграл время. А как насчет следующего дела?
— Следующего? Я еще не вывел де Бура на этот след.
— И почему же?
— Пока не время. Слишком рано. Лучше решать проблемы по очереди. Де Бур еще не готов.
— У тебя два дня. Иначе получишь мозги своего брата и невестки в коробке из-под обуви.
— Вы их не тронете! — Он сам почувствовал, насколько жалко прозвучала эта угроза.
На том конце провода раздался глухой смех: — Мы делаем то, что должны.
Де Вирес стиснул зубы так, что заболели челюсти. — Помни, что мой брат сделал для вас в Бо-де-Провансе.
Снова смех: — Мы помним. Но если бы не Бо-де-Прованс, вы все давно уже были бы мертвы.
Голос выкрикнул пару гортанных арабских команд кому-то в помещении за тысячи километров отсюда. Де Вирес легко мог представить себе ту комнату. Воплощение иной реальности: грязные скользкие полы, облупившиеся стены, крюки под потолком, пара стульев, стол и единственная голая лампочка под потолком вместо освещения.
Когда на заднем плане раздались характерные сухие щелчки выстрелов, у него выступил холодный пот.
— Дайте мне поговорить с ним! — крикнул он.
Снова прогремело несколько автоматных очередей. — Не волнуйся, — произнес голос. — До твоего брата с невесткой очередь еще не дошла.
— Дайте мне поговорить с ним! — повторил он, на этот раз спокойно, просяще и твердо.
— Ни в коем случае!
— Вы что, собираетесь перебить всех двести человек по очереди? Что, по-вашему, скажут на это американцы?
— У нас нет этих двухсот человек, если ты об этом. Но твой брат с женой у нас. Разве этого мало?
Трубку повесили прежде, чем де Вирес успел что-то возразить.
Он несколько секунд приходил в себя.
Когда он развернул кресло, бледный человечек все так же безучастно смотрел в окно. Он ничего не услышал.
Деннис был милым мальчиком. Очень смышленым, постоянно требовавшим внимания и совершенно непостоянным.
Стоило Никки переступить порог дома, как он тут же выпустил руку прежней няни и преданно прильнул к новой гостье. — Пойдем, покажу! — крикнул он, увлекая ее за собой вверх по лестнице. — В подвале у нас куча комнат! — сообщил он мгновение спустя и потащил ее уже в обратную сторону.
Когда час спустя Ингрид стояла в прихожей с чемоданом в руках, готовая уйти, Никки успела переговорить с ней в общей сложности меньше минуты.
Деннис забыл о ней в ту же секунду, как за ней закрылась дверь.
Дом, по которому Деннис водил ее, оказался на редкость респектабельным и во всех смыслах просторным. Дорогая мебель и пестрые сувениры со всех уголков света. Везде царил идеальный порядок, ни пылинки. Старинный делфтский фарфор на стенах висел строго по линеечке, а ковролин на втором этаже был таким пушистым, что в нем утопали ноги. Все документы были аккуратно подшиты в папки, одежда висела на вешалках или лежала на полках со скрупулезно отглаженными сгибами. В воздухе пахло озоном.
Потрясающе. Лишь однажды в жизни она видела нечто подобное. Это случилось, когда она по настоянию матери, пересилив себя, отправилась на окраину города в гости к одному из своих сокурсников — в лучших отглаженных брюках и туфлях на плоской подошве. В тот хмурый ноябрьский день она, как и любой на ее месте, надеялась немного повеселиться.
Ей открыла женщина в темной юбке и фартуке. Свет в холле был мягким, золотистым, хрустальные рамы зеркал искрились. Женщина вежливо указала ей на тяжелую дверь, а сама пошла открывать кому-то входную дверь.
Никки отчетливо слышала уверенные голоса новоприбывших, пока снимала пальто, и вдруг поняла, что ее вывели в кухню.
Она тихо ушла домой. Прошла через кварталы вилл в узкие переулки, мимо проституток и шумной квартиры семейства Диди Иссы, где вместо стен висели изъеденные молью ковры. Поднялась в свою крошечную каморку, где ее туфли на плоской подошве и отглаженные брюки выглядели более чем уместно.
Позже никто из ее группы даже не поинтересовался, почему она так и не пришла на праздник. Вот о чем она думала сейчас в доме Марка де Виреса. Воспоминание об обиде и одиночестве. Она посмотрела на мальчика — он тоже знал, что такое одиночество, это читалось в его не по-детски внимательном взгляде. — А когда вернется твоя мама, Деннис? — спросила она.
Он только рассмеялся.
Тогда она спросила, живет ли его мама в этом доме.
Гримаса на его лице означала «нет».
— К твоему папе приходит женщина убираться? — попыталась она зайти с другой стороны.
Он покачал головой и весело посмотрел ей в глаза, с нетерпением ожидая следующего вопроса.
Она спросила про его семью, но отвечать на это он не захотел. Марк де Вирес был его дядей — вот, пожалуй, и все, что ей удалось из него вытянуть. Что ж, дом должен был рассказать о себе сам.
— А когда ты спишь днем? — спросила она, щурясь на увертки малыша. Точно так же в детстве вел себя ее младший брат Хенк. Вечно норовил улизнуть. От уроков, от похода в магазин, от дневного сна. Полно жизни и озорства. Вечно в движении, и всегда готов улыбнуться.
Как же давно это было.
— Пойдем, — сказала она. — Покажи, где работает твой дядя.
— А зачем? — Его глаза загорелись любопытством, но он заупрямился.
«Он всего лишь ребенок, но все равно будь осторожнее. Не дави! — предостерегла она себя. — У тебя полно времени, Никки».
На следующее утро она оделась попроще.
Марк де Вирес впустил ее в дом, окинув блузку и холщовые брюки оценивающим взглядом, в котором сквозило легкое разочарование. Он дал ей несколько коротких указаний и оставил наедине с мальчиком.
На этот раз Никки подготовилась. — Давай играть в прятки, Деннис! — предложила она. Мальчик закричал от восторга, чмокнул ее в щеку, нетерпеливо притопнул на месте и испарился прежде, чем она успела досчитать до десяти. Столько энергии! Она слегка ошеломленно прикоснулась пальцами к губам, вспоминая детскую ласку.
Сверху раздавался громкий топот и хихиканье Денниса. — Я иду искать! — крикнула она и тихонько проскользнула в противоположную сторону, в соседний кабинет.
В отличие от остальной обстановки домашнего кабинета, компьютер Марка де Виреса выглядел так, словно его давно пора выбросить. Пожелтевший, поцарапанный, с вмятинами на корпусе типа мини-тауэр, который примостился на полу под столом. Ни одна приличная фирма к нему явно и близко не подходила.
Она включила его, ожидая услышать натужный гул процессора 386-й серии ...и увидеть черно-белую картинку, загружаемую допотопным процессором. Но к ее удивлению, жесткий диск зажужжал тихо и плавно, и на экране быстрее, чем она когда-либо видела, раскинулась яркая россыпь значков. Она отступила на шаг, недоумевая. Зачем было прятать это чудо современной техники в такой потрепанный корпус?
— Да иду я, иду! — откликнулась она, когда сверху послышался унылый голосок приунывшего Денниса. Она выключила монитор, но сам компьютер оставила работать.
Она нашла его под столом: мальчик сидел, засунув ноги в плетеную корзину — место было примитивным, и Никки решила спрятаться туда же, когда настала ее очередь.
Он нашел ее меньше чем за минуту.
Так продолжалось какое-то время. Всякий раз, найдя Денниса, она пряталась туда же, где сидел он, и эта бесхитростная игра невероятно его забавляла. Сам же он прятался со всем старанием, и если бы не его восторженные вскрики время от времени, она бы ни за что не догадалась, где его искать.
По ходу игры ей удавалось подолгу сидеть у компьютера. Время от времени она громко топала ногами, делая вид, будто ходит по комнатам, и картинно вздыхала, сетуя вслух, как же здорово малыш умеет прятаться.
Последнее неизменно вызывало приглушенный детский смех из какого-нибудь угла.
Поскольку восторгу мальчика не было предела, она позволяла ему сидеть в укрытиях все дольше и дольше, и благодаря этому могла беспрепятственно проникать все глубже и глубже в электронные архивы компьютера в надежде отыскать сведения, которые выдали бы слабые места в жизни и делах Марка де Виреса.
Если не считать одного типичного компьютерного гика из ее группы в бизнес-школе, который еще в подростковом возрасте решил провести остаток дней в неоновом свечении мониторов, Никки, без сомнения, понимала саму суть компьютеров лучше всех на курсе.
Она это знала. Она могла раскопать любые секреты на жестком диске и с легкостью переходить из одной программы в другую. Она виртуозно ориентировалась в дереве папок проводника и сравнивала файлы.
Но на этот раз ничего не помогало.
Даже браузер не дал никаких зацепок: все временные файлы и закладки были стерты.
Она открыла «Навигатор»[1007] в поисках финансовых отчетов, но там было пусто. Текстовые редакторы и базы данных тоже практически не содержали файлов.
Домашний компьютер Марка де Виреса представлял собой высокотехнологичную пустыню.
В замешательстве она огляделась. Полистала газетные вырезки на столе, обратила внимание на подчеркнутые строчки, но не нашла в них никакой логической связи. Повернувшись к книжным полкам, она вытащила пару папок-регистраторов и бегло просмотрела их, даже не раскрывая зажимов.
Там было все что угодно, кроме личных сведений. Синие папки были посвящены экономике и оценке активов. Желтые — налоговому законодательству в таких офшорных раях, как Лихтенштейн, Каймановы острова и Джерси.
В красных папках хранились систематизированные вырезки о властных структурах и политической обстановке во многих развивающихся странах. В зеленых — циркуляры об организационно-правовых формах компаний в Голландии, Англии и Франции.
Все они были расставлены строго по алфавиту внутри каждой темы, и Никки понимала в этом меньше, чем хотелось бы.
И так было во всем доме. Никаких новых следов. Ничего.
В шестой раз она нашла Денниса на дне шкафа. Лицо его покраснело от восторга и усилий — он изо всех сил старался направить ее криками по ложному следу. Вдруг он помрачнел: играть в прятки ему надоело.
Она предложила поиграть в викторину за обедом, и эта идея пришлась ему по душе. Деннис уплетал еду так, словно не ел несколько дней, так и светясь от радости из-за выдумки Никки и ее присутствия. Для шестилетнего ребенка он проявил удивительную эрудицию, отвечая на вопросы обо всем на свете: о созвездиях и животных, о мифических существах и далеких странах. Но когда она спросила, как зовут мужа голландской королевы, он растерялся. Да и вообще о Голландии он почти ничего не знал: ни какой город второй по величине в стране, ни чем отличается наси-горенг от бами-горенг[1008].
— Откуда ты, Деннис? — спросила она.
Он усмехнулся, но ничего не ответил.
— Как зовут твоих папу и маму, Деннис?
На это он тоже отвечать не стал. Он вообще больше не намерен отвечать на вопросы, громко заявил мальчик, и его бутерброд с арахисовой пастой полетел на пол. — Голландия — дурацкая страна! Я побуду здесь, только пока папа с мамой не вернутся. А потом мы уедем домой, в Бельгию.
Она перехватила его за ноги, когда он попытался убежать, и принялась щекотать, пока его сопротивление окончательно не иссякло. — Значит, ты вернешься в Мерксем, да? — смеясь, спросила она, ненадолго прекратив щекотать его под ложечкой.
Он хохотал до слез. — Куда? — спросил он.
— В Антверпен! — подсказала она и снова шутливо ущипнула его чуть выше тонкого колена.
— Да! — завизжал он, сворачиваясь калачиком.
— А как зовут твоих папу и маму? Говори, не то защекочу до смерти! Их ведь зовут Франсуа и Мишель, да? Или Леопольд и Астрид? Или Шарлотта?
— Нет! — всхлипывал он сквозь смех. — Их зовут Констанд и Анна, ха-ха-ха! Констанд и Анна! — повторял он без умолку. Никки спросила, почему они не с ним, где они сейчас и какая у них фамилия. Но Деннис больше не поддавался. Он и так сболтнул лишнего.
— Сыграем на компьютере? — спросил он с поразительной беззаботностью, как только она наконец его отпустила.
Она с интересом посмотрела на него. — Не думаю, что нам разрешат, Деннис. Твоему дяде вряд ли понравится, если мы тронем его компьютер.
Он на секунду упер руки в бока и посмотрел на нее так, словно она над ним издевалась. — Сюда! — сказал он, указывая на секретер, украшавший персиковую стену в глубине соседней столовой. Он откинул крышку этого антикварного предмета мебели и выдвинул клавиатуру так уверенно, как может только человек, проделывавший это сотни раз. Включать машину он тоже умел.
Никки оставила его наедине с виртуальным миром, где у него было бесконечное здоровье и неограниченный боезапас, и мальчик перестал замечать все вокруг. Она решила дать компьютеру Марка де Виреса последний шанс и полезла в системные настройки под аккомпанемент звуков выстрелов из компьютера Денниса и его непрекращающейся болтовни.
На этот раз она решила сопоставить свободное место на трех жестких дисках с общим объемом установленных файлов и программ и обнаружила расхождение почти в три гигабайта. Она снова пролистала списки данных, попыталась открыть файлы с нечитаемыми расширениями и вернулась в Windows. Покопалась в проводнике, папках программ, документах и настройках.
В завершение она прошлась кликами по всем ярлыкам на экране, изучая их один за другим.
Когда под конец, от полного бессилия, она запустила стандартный пакет развлечений Windows, чтобы разложить пасьянс «Косынка» (как делала это ночь за ночью перед выпускными экзаменами), прямо перед ее глазами посреди кучи пасьянсов и мини-игр возник неприметный значок.
Маленький сжатый архив формата zip, которому там совершенно нечего было делать.
Она кликнула по нему. Компьютер тут же отозвался жужжанием и пощелкиванием жесткого диска, вся система пришла в движение. Одно за другим на экране начали появляться окна распаковки архива, синие полосы прогресса поползли вправо, а проценты медленно потянулись к сотне.
Когда процесс завершился, перед ней оказалось все, что нужно:
более трехсот текстовых файлов, разбитых по логическим группам, и не менее сотни изображений в формате jpeg.
Оставалось лишь начать изучать их по порядку.
Это потребовало времени, но все же меньше, чем понадобилось Деннису, чтобы пробиваться с уровня на уровень сквозь бесконечные лабиринты игры Doom. — У тебя все в порядке, Деннис? — окликнула она его. Молчание в ответ было красноречивее любых слов.
Она ввела в поиск названия «М-Консалт», «Мерксем Консалт», «Медитеррейниан Консалт» и «Месопотамия Консалт» — и нашла их все. Ничего сенсационного, но это подтверждало, что компании реально существуют и тесно связаны между собой.
Она наткнулась на переписку де Виреса и поразилась ее необычной систематизации: вместо хронологического порядка или деления по темам письма были отсортированы по уровню адресатов. Так, переписка с президентами шла перед письмами премьер-министрам, те — перед посланиями министрам финансов, и далее вниз по иерархии, вплоть до начальников департаментов и генеральных директоров концернов.
На секунду Никки всерьез подумала все выключить. Это было короткое мгновение, когда страх перед бедой, кровью, насилием и преследованием столкнулся с естественным любопытством, упрямством и, главное, той нежной привязанностью, которую она испытывала к Петеру де Буру и всему, что с ним было связано.
Она подышала на пальцы, потерла ладони и опустила руки на клавиатуру — словно какая-то неведомая сила влекла ее туда, куда вела судьба.
И принялась за работу.
Поскольку письма уже были отсортированы, ей не составило труда сосредоточиться на переписке с первыми лицами государств по всему миру. Она бегло просматривала документы, касавшиеся нефти, электростанций, переработки, торговли и логистики. В этих делах фигурировали астрономические суммы и узкий круг посвященных. Обрывки сведений и намеки на политические интриги, которые неизбежно приводили к силовым расправам и нарушению конституции.
Чтение было жутким: многие из описанных там сценариев уже воплотились в жизнь, став темой для мировых новостей — забастовки, голод, гибель людей и страдания. Неудивительно, что на документах не было ни приветствий, ни подписей, ни электронных автографов. Де Вирес подстраховался.
Тогда она ввела в поиск имена родителей Денниса, но ничего не обнаружив, закрыла текстовые файлы и принялась просматривать изображения. Это требовало времени — распаковать, посмотреть и снова закрыть, файл за файлом.
Большинство снимков были сканами из газет и журналов. На них мужчины жали друг другу руки на фоне сложного оборудования и футуристических металлических конструкций, назначение которых было ей неизвестно, но напоминало блестящие резервуары нефтеперерабатывающих заводов на берегах реки Маас к западу от Роттердама.
Встречались фотографии стрелкового оружия, гранатометов и минометов, которые мужчины демонстрировали с плохо скрываемой гордостью. Были и снимки довольных жизнью господ средних лет, восседавших за горами бумаг с гербовыми печатями, приготовленных к подписанию.
Она посмотрела на часы: было без малого час дня. Из столовой по-прежнему доносились крики увлекшегося игрой мальчика. До возвращения де Виреса оставалось около двух часов, и этого явно не хватало. Пришлось выбирать снимки выборочно — посмотреть все она просто не успевала. И хотя список файлов был простым, их названия были зашифрованы. Что, к примеру, значило «Ta431.jpg» или «Zaan.jpg»?
Курсор бегал вверх-вниз. Рука с мышкой замерла в нерешительности. В конце концов она решила отсортировать список по дате создания: посмотреть сначала три самых свежих файла, затем три самых старых, потом три следующих с конца и три с начала, и так далее. Один способ ничем не хуже другого, главное — придерживаться системы.
На первых трех снимках были портовые краны и причалы, что мало о чем говорило. Она распаковала следующие три, а потом еще три.
Процесс шел медленно, но вскоре удача улыбнулась ей: уже второй снимок в пятой по счету группе старых файлов заставил ее застыть перед экраном.
На первый взгляд это была обычная группа мужчин, стоявших вплотную друг к другу на фоне живописного пейзажа с мрачной средневековой крепостью, возвышавшейся на скалистом плато подобно висячим садам Семирамиды. Мужчины улыбались теми дежурными улыбками, которые обычно знаменуют успешное завершение переговоров, выгодных для всех участников. Ничего подозрительного. Лишь присмотревшись, она обратила внимание на смуглого мужчину в самом центре этой серой толпы, от одного присутствия которого ей стало не по себе. Он красовался как павлин, и несмотря на неважное разрешение и размытость кадра, ни у кого не возникло бы сомнений, кому принадлежит эта волчья ухмылка. Это был Саддам Хусейн, многолетний президент и диктатор Ирака. Он выглядел весьма самоуверенно в своем черно-белом клетчатом костюме, яркой рубашке и галстуке, который в лучшем случае можно было назвать кошмарным.
Мужчина рядом с ним был одет куда изысканнее и тоже не нуждался в представлении, хотя снимок явно был сделан много лет назад. Уже тогда его визитной карточкой были гладко зачесанные назад редкие волосы, высокий рост и простодушный взгляд. Это был Жак Ширак, нынешний президент Франции. Он пожимал руку Саддаму Хусейну так крепко, словно никакие силы ада и гнев небес не могли разорвать это рукопожатие.
Стоявшие позади мужчины были серьезны, но выглядели довольными. Никки провела пальцем по подписи к снимку и покачала головой. То были изящные буквы — замысловатые, переплетенные и совершенно непонятные. Черные и причудливо вьющиеся, каковой может быть только арабская вязь.
«Можно было бы распечатать этот снимок и отправить факсом на какой-нибудь восточный факультет университета, чтобы там перевели подпись и прислали обратно», — подумала она, прикусив губу. А что еще оставалось делать? Дискет в кабинете не было — она проверила это в первую очередь. Она в десятый раз взглянула на часы.
Время поджимало.
Она прищурилась, пытаясь рассмотреть лица пяти мужчин на заднем плане, но при таком крупном зерне и низком качестве это было невозможно. Тогда она увеличила картинку, навела фокус на лица, сделала контраст порезче и попыталась вглядеться снова.
Двое чиновников, неизменные статисты подобных встреч, без сомнения, были арабами. Они улыбались, демонстрируя пышные усы, и походили на благообразных, бледных клонов своего лидера и кумира. Двое других, стоявших по бокам от них, судя по всему, были их французскими коллегами. Хорошо одетые мужчины с волевыми чертами лица, явно стремительно делавшие карьеру.
Она всмотрелась в одного из предполагаемых французов — самого высокого и темноволосого. Его пронзительный взгляд, слегка прищуренные глаза и залысины на висках показались ей смутно знакомыми.
Она долго разглядывала его, пытаясь уловить выражение лица. «Ну же, соберись! — мысленно приказала себе Никки. — Я знаю эти глаза. Или дело в линии лба? Что-то здесь точно есть знакомое, давай вспомним!» Она нетерпеливо притоптывала ногой под столом. Глаза, точно глаза! Она приблизила их так сильно, что они расплылись на крупные квадраты пикселей, а затем снова отдалила изображение в поисках других ориентиров в кадре.
Пятый мужчина из группы на заднем плане держался чуть в стороне, словно не принимал прямого участия во встрече. Он явно был самым старшим из них. Он тоже улыбался, но не той самодовольной или дежурной дипломатической улыбкой, что остальные. Он просто улыбался тепло и искренне, словно этот чудесный день и приятное общество должны были остаться в его памяти как одно из лучших мгновений жизни. За его спиной виднелись деревья, их тронутые багрянцем кроны довершали картину покоя. Его руки были расслабленно опущены, в одной он держал несколько листков бумаги, текст на которых невозможно было бы разобрать даже с помощью самой современной техники.
И тут прямо под его локтем она заметила круглый валун средних размеров, вросший в траву у края дорожки. На этом камне была высечена стрелка, указывающая куда-то за спины мужчин.
Под стрелкой виднелось темное пятно, а при ближайшем рассмотрении — выбитые на камне неразборчивые буквы. Она увеличила этот участок, но пиксели безжалостно раздробили надпись на размытую мозаику. Тогда она выделила область и применила фильтр резкости. Теперь она могла сосчитать буквы, но прочесть их по-прежнему не получалось.
Всего их было шестнадцать.
Тогда она поднялась со стула и отступила на пару шагов от стола. На определенном расстоянии буквы слились в слова, но стали слишком мелкими для чтения. Она осторожно покачалась взад-вперед, выбирая оптимальное расстояние, прищурилась, затем снова расслабила зрение. Улавливая букву за буквой в тот краткий миг между напряжением и расслаблением глаз, она заставила мозг достроить общую картину.
«Citadelle...
...des Baux».
Вот что там было написано.
Она уменьшила картинку, и на экране снова проступили фигуры мужчин. Указательный камень теперь стал размытым, но сомнений больше не оставалось. Теперь она ясно это видела. Там действительно было написано «Citadelle des Baux».
От избытка чувств она даже притопнула ногой.
Да, именно «Citadelle des Baux».
— СМОТРИ! — раздался за ее спиной звонкий детский голосок, от которого Никки вздрогнула. Тонкий голосок Денниса бесцеремонно оборвал ее триумф. — Смотри! Это мой папа! — Его тонкие пальчики ткнулись в экран, оставив на нем целую гирлянду влажных отпечатков.
— Вот этот! — Деннис оставил жирный след прямо между выразительными глазами высокого французского чиновника, не замечая ничего вокруг.
Никки постаралась глубоко и спокойно вдохнуть. — Правда, Деннис?
— Да!
И он без лишних слов умчался обратно в столовую, где снова принялся шуметь перед монитором.
Никки сидела как вкопанная, глядя на жирное пятно на экране и на лицо мужчины под ним. Тот самый человек с волевым взглядом, который показался ей таким знакомым. Густые брови, полная нижняя губа, уверенные глаза. Лицо в точности как у Марка де Виреса — и в то же время совершенно другое. Как же она сразу этого не поняла?
Все оказалось так просто. Это был Констанд, брат Марка и отец Денниса.
Она закрыла файл и посмотрела на его имя. «Baux.jpg». 45 563 КБ. 03.03.1995. Последнее, без сомнения, было датой сканирования снимка, поскольку само событие произошло гораздо раньше.
Она снова открыла файл.
Зацепок по времени было немного, но судя по одежде — особенно по галстуку Саддама Хусейна и старомодному фасону брюк с заниженной талией брюк у пожилого мужчины, которая смотрелась весьма нелепо для человека его возраста здесь, в девяностых годах, снимку было не меньше двадцати лет. Она пришла к выводу, что он сделан где-то в середине семидесятых.
Что касается места действия, то, судя по надписи на камне, встреча происходила во Франции или, по крайней мере, в какой-то франкоязычной стране.
Она вгляделась в живописную цветущую долину, простиравшуюся на заднем плане.
Выходит, перед ней было свидетельство встречи на высшем уровне на французской земле, в местности под названием Бо, над плодородной долиной которой возвышался средневековый замок. Встреча более молодых Саддама Хусейна и Жака Ширака. По всей видимости.
— Деннис, ты как? — крикнула она, но мальчик услышал ее только с третьего раза и пробормотал что-то утвердительное. Она вернулась на рабочий стол и попыталась войти в интернет, но безуспешно: требовался пароль.
«Придется подождать, пока вернусь домой», — подумала она, но тут в голове у нее зашевелилось смутное сомнение. Мелкое несоответствие, которое мешало выстроить логическую цепочку. Одно-единственное слово выбивалось из общего ряда — «встреча на высшем уровне». Именно так она подумала. Но была ли это действительно встреча на высшем уровне? Занимали ли Ширак и Хусейн ключевые государственные посты двадцать лет назад?
Хотя ей казалось, что она знает ответ, она все же огляделась по сторонам, ища способ удовлетворить свое любопытство. Книги на полках за ее спиной были сугубо техническими: в основном по сплавам, строительству, неорганической химии и минералогии. Зато вдоль стены, прямо над спешно отремонтированными витражными окнами, тянулась длинная полка, уставленная переплетенными отчетами и справочниками. Приятное открытие для человека, вся жизнь которого прошла в комнатушке, где почти не было вертикальных стен. Никки пробежала глазами по корешкам и вытащила нужный том.
Энциклопедии было десять лет, но в ней упоминались и Ширак, и Хусейн. Она удовлетворенно кивнула: да, ту встречу в Бо вполне можно было назвать встречей на высшем уровне. Хотя ни Ширак, ни Хусейн тогда еще не стали президентами, они занимали должности премьер-министра и вице-президента соответственно. Так что да, это был саммит!
Затем она попыталась отыскать городок Бо, но безуспешно. Старый атлас сороковых годов тоже не помог. Никки быстро взглянула на часы. Пора было выходить из системы, чтобы успеть подготовить Денниса и объяснить ему, что не стоит распространяться о том, чем она занималась в кабинете его дяди.
Она в последний раз посмотрела на снимок и закрыла его. На экране снова высветилось: «Baux.jpg». 45 563 КБ. 03.03.1995.
«Любопытно», — подумала она и доверилась интуиции. Откинувшись на спинку кресла, она потянулась к полке за столом и достала одну из красных папок. На корешке было написано: «Аг — Би».
Она быстро пролистала вырезки, но ничего о «Бо» не нашла. Быстро пролистнув листы назад, она защелкнула зажим. Черт побери!
Но в самый последний момент, когда она уже собиралась закрыть папку, ее взгляд упал на отпечатанный на машинке лист, приклеенный к внутренней стороне пластиковой обложки.
Она пробежала глазами по строчкам:
«Агра... см. Уттар-Прадеш, Индия»
«А. П. Мёллер... см. судоходные компании, Шелл, Тексако, Шеврон»
«Арекипа... см. черная металлургия»
«Авами... см. Муджибур Р.»
«Бо-де-Прованс... см. Л’Усто де Боманьер, Ширак,
Хусейн, Тиммерман»
«Бейра... см. Мозамбик, Южная Африка, джут»
«Бильбао... см. нефть, Бискайский залив»
Вот оно! Бо-де-Прованс! Ну конечно, вот же оно! Она на секунду затаила дыхание.
Та историческая встреча проходила в самом сердце Франции, в ее жемчужине — Провансе.
Она вернула папку на место и вытащила другую, на корешке которой значилось: «Л — Н».
Открыв ее, она поняла, что не ошиблась. На пластиковом конверте маркером было написано: «Л’Усто де Боманьер». Внутри лежала куча заметок, брошюр и вырезок.
За этим странным названием «Л’Усто де Боманьер» скрывался знаменитый загородный ресторан, принадлежавший известнейшему шеф-повару Франции Раймону Тюлье, который одновременно являлся местным мэром и убежденным голлистом[1009] — тому самому пожилому мужчине с заниженной талией брюк, который улыбался на снимке. Этот ресторан, спрятанный в уединенном ущелье, многие годы служил излюбленным местом встреч политической элиты, в том числе Хусейна и Ширака. Подробности об этом она нашла в конверте на букву «О» вместе с несколькими фотографиями, так или иначе связанными с той встречей. На одних снимках дипломаты прогуливались по улочкам средневекового городка, на других — мальчишки дразнили бычков на тротуаре перед обшарпанными стенами. Были фотографии людей, стоявших спиной к камере перед гостевой резиденцией французского президента — дворцом Мариньи в Париже. И среди прочего — еще одна вырезка, посвященная той самой знаменитой встрече.
На этот раз текст был на французском. Никки разбирала слова как могла, но понимала мало.
Она перевернула вырезку. К верхнему краю страницы был приколот снимок: на заднем плане стояла группа улыбающихся молодых людей, еще не знавших, что главный герой дня — Саддам Хусейн, выглядевший здесь куда более мужественно и элегантно, чем на предыдущем фото, — только что споткнулся на каменной лестнице, ведущей к средневековой крепости. Прямо за спиной Саддама запечатлели чиновника, который бросился к нему на помощь, отчего его безупречный дипломатический пиджак нелепо сморщился на плечах. На этот раз его сходство с Марком де Виресом было просто поразительным, а глаза, несмотря на курьезность ситуации, смотрели так же пронзительно.
Она без труда прочитала подпись к фото:
«Секретарь министра Констанд де Вере приходит на помощь в нужный момент».
Никки торжествовала. Ее расследование увенчалось успехом благодаря обычному любопытству и невероятному везению. Она усмехнулась, прочитав его фамилию, и с иронией вспомнила бельгийские генеалогические конторы, сотрудники которых не смогли сопоставить имя с такой похожей фамилией. «Де Вере», — тихо рассмеялась она. Констанд де Вере — вот его настоящее имя, сомнений быть не могло.
Она посмотрела на дату вверху страницы: статья была опубликована почти ровно двадцать один год назад, в субботу, 6 сентября 1975 года — ее догадка подтвердилась почти день в день.
Если не считать подписи к фото, фразы в статье были настолько обрывочными, что уловить общий смысл ей не удалось. Она с досадой покачала головой: французский явно не был ее коньком. Тогда она попыталась разобрать рукописные заметки на полях. «Ширак, Хусейн и Тиммерман», — было написано там. И снова упоминание этого Тиммермана.
Она поискала это имя в компьютере и в папках. Перерыла весь конверт «Л’Усто де Боманьер», но нашла лишь рекламные буклеты, расхваливавшие прелести заведения и дававшие весьма четкое представление об уровне его цен, от которых бросало в дрожь.
Тогда она ввела в поиск имя «Констанд де Вере», и компьютер выдал один-единственный графический файл.
Она открыла его и замерла.
На экране появилось ужасное, очень зернистое изображение, которое Деннису ни в коем случае нельзя было показывать.
Это был снимок его отца. Сильно избитый, он сидел, ссутулившись, на облезлом стуле в пустой комнате. Снимок был сделан крупным планом снизу — видимо, чтобы скрыть то, что мужчина упорно смотрел в пол. Рубашка на нем висела мешком, на рукавах виднелись пятна крови. Все это вызывало жуткие ассоциации с пленными союзными пилотами, фотографии которых облетели мировую прессу во время войны в Персидском заливе. Но было одно отличие.
То, что она видела перед собой, происходило прямо сейчас: Констанд де Вере держал перед собой газету — точнее, копию газетной полосы, судя по резкому контрасту и почти полному отсутствию полутонов. На ней отчетливо читалось: «Нью-Йорк Таймс. Понедельник, Сентябрь 16, 1996». Снимок был сделан всего два дня назад!
Никки попыталась разобрать заголовки газеты, которую держал Констанд. Сделать это было непросто, но названия нескольких городов — Дохук, Арбиль и Сулеймания — были подчеркнуты красным. Статья рассказывала о людях, сотрудничавших с американской разведкой в Ираке и не успевших покинуть страну до того, как вспыхнул конфликт между курдскими группировками.
Что посеешь, то и пожнешь. Согласно статье, все они оказались втянуты в смертельно опасную трясину, в которую превратился северный Ирак. Они попали в мышеловку, как и отец Денниса.
Она всмотрелась в лицо Констанда де Вере. На первый взгляд оно казалось безэмоциональным, но если присмотреться, его глубокие глаза и поза выражали абсолютную покорность. Объяснение нашлось быстро: прямо над его склоненной головой, на спинке стула, висело типичное гостиничное полотенце в грязных пятнах и разводах. Его оставили там не случайно. Это было предупреждение: все серьезно, он уже потерял много крови и полностью находится под их контролем. Скорее всего, его пытали.
Никки прищурилась, пытаясь разобрать логотип на полотенце, но пятна и складки скрывали его. Она принялась искать другие зацепки. Тщательно изучив каждый сантиметр снимка, она нашла то, что искала.
В правом верхнем углу газетного листа стоял крошечный чернильный штамп: «Отель Алькадра, Салахуддин». Тюремщики Констанда позаботились о том, чтобы задокументировать место событий.
Она потянулась к тяжелому географическому атласу, лежавшему на старой банкетке у края стола, и открыла карту региона.
Салахуддин и Арбиль она нашла почти сразу. Города располагались на северо-востоке Иракского Курдистана. Значит, брат Марка де Виреса действительно оказался в числе тех, кто застрял на севере Ирака, о ком писали в газете. Теперь подручные Саддама держали его в руках. Беззащитного и лишенного воли.
Никки уставилась в пустоту. Она сидела здесь, владея этой страшной тайной, а в соседней комнате шестилетний сын этого человека беспечно играл в войну, имитируя взрывы гранат и автоматные очереди. Все это казалось диким абсурдом, но в то же время объясняло, что сейчас творится в душе Марка де Виреса. Ему действительно было не до шуток.
Она закрыла снимок и еще раз ввела в поиск фамилию «Тиммерман» — на этот раз с двумя «н» на конце. Снова безрезультатно.
Она немного посидела перед светящимся монитором, затем закрыла программу просмотра и попыталась завершить работу системы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.
Курсор намертво застыл на экране.
Горячие клавиши не помогали.
Перевод и редактура книги выполнены каналом
t.me/knigaperevodchik
«Спокойно!» — прошептала она и нажала на кнопку перезагрузки.
Секунд сорок она сидела, не сводя глаз с экрана, где намертво застыл курсор мыши, а поверх всего красовалось всплывающее окно с девятью чертовски мерзкими словами:
«Пожалуйста, введите личный код для закрытия этой программы».
В голове у нее было пусто; парализованная страхом, она понятия не имела, что делать дальше. Единственная мысль, которая крутилась в голове: эта глупая, самонадеянная выходка — смесь непослушания, дилетантства и безрассудства — приведет Петера де Бура в ярость.
Уже два дня она пыталась дозвониться до него при каждом удобном случае, но всякий раз трубка снималась, а в ответ была лишь тишина.
Раза три или четыре ей чудилось слабое дыхание на том конце провода. И больше ничего. «Ничего страшного, — успокаивала она себя. Мобильники вечно барахлят. Этому наверняка есть разумное объяснение». Но тревога не отпускала, засев глубоко в сознании: с тех пор как она звонила ему в Копенгаген, они больше не разговаривали. Поэтому он и понятия не имел о событиях последних дней. Ни о встрече Маттейса в «М-Консалт», ни о том, что она сидит здесь, в доме де Виреса, и роется в его компьютере, ни о ее попытках дозвониться до него в офис фирмы «Кристи», ни о брате де Виреса, Констанде де Вере. Ничего не знал ни о Салахуддине, ни о Бо-де-Провансе, ни о Шираке с Саддамом Хусейном.
И уж тем более — о той ловушке, в которую она только что загнала себя, а возможно, и его. О да! Он точно разозлится. И от мысли о пропасти, которая теперь разверзлась между ними, она почувствовала себя маленькой и несчастной.
Она заставила свои ноги перестать нервно дрожать под столом. Нужно взять себя в руки. Когда-то давно ей предсказали, что белый мужчина вернет ее в Индонезию, и глупо было бы упустить того, кого она сама себе выбрала.
Она поднялась, решительно выдвинула системный блок из-за ножек стола на свободное пространство, пододвинула монитор к самому краю и тихонько прокралась к Деннису. Тот сидел, уткнувшись в экран, где на фоне зернистой картинки громоздились цифровые трупы и брызги крови. — Бу! — прикрикнула она и принялась щекотать мальчика под мышками и тыкать в бока. Деннис подпрыгнул на стуле, чуть не стукнувшись лбом о монитор. — Догони, если сможешь! — раззадорила она его. — Тогда разрешу себя пощекотать! — Глаза мальчика загорелись азартом, и в нем проснулся маленький бесенок.
Она держала его на расстоянии пары шагов, увлекая за собой по всему дому. С громкими воплями они проносились по коридорам, взлетали по лестнице, скользили по персидским коврам и кокосовым циновкам, прыгали по аккуратно заправленным кроватям.
Когда они, задыхаясь и охрипнув от радостного визга, во второй раз ворвались в кабинет на первом этаже, Никки резко развернулась к нему, растопырив руки, как чудовище, и сморщив нос.
Реакция последовала незамедлительно. С торжествующим воплем он бросился на нее, растопырив пальцы. Она позволила ему вцепиться в себя и расхохоталась во все горло.
И вдруг она резко повернулась на сто восемьдесят градусов — контролируемым, но сильным движением, увлекая Денниса за собой и толкая его назад, прямо на письменный стол. Мальчик задел спиной монитор, тот пошатнулся, полетел с края стола вниз и рухнул прямо на удачно подставленный системный блок.
Зрелище вышло впечатляющим. Корпус системного блока смялся, а экран разлетелся на тысячи мелких осколков, усыпавших паркет, отчего комната наполнилась сверкающими искрами, похожими на августовский звездопад — слезы святого Лаврентия.
У мальчика от ужаса округлились глаза. Как подобное потрясение могло мгновенно отозваться в детском сознании и вызвать бурный поток слез, навсегда останется загадкой природы.
Она прижала его к себе, давая выплакаться и прийти в себя от шока, и под шумок успела еще пару раз хорошенько наступить на системный блок так, чтобы Деннис ничего не заметил.
Из помятой коробки донесся тихий треск сломанного пластика.
— Ну все, успокойся, Деннис, — ласково приговаривала она. — Я сама виновата, не удержалась.
Всхлипывая, Деннис окончательно успокоился лишь тогда, когда она усадила его обратно за компьютер в столовой, вернув в виртуальный мир с четырехствольной лазерной пушкой наперевес.
Она немного прибралась в доме, а затем присела в паре метров от мальчика, прислушиваясь, не покажется ли на подъездной дорожке машина Марка де Виреса.
Она твердо решила: как только уйдет отсюда, ноги ее больше в этом доме не будет.
Никки протянула руку к мальчику, но он лишь хихикнул и оттолкнул ее. Он не почувствовал душевной теплоты, для него это было лишь досадной помехой в самый разгар виртуального сражения.
Никки снова зашла в кабинет, сняла трубку и набрала номер приемной семьи Милле. Ей тут же ответила хозяйка дома. Женщина уверяла, что у девочки все прекрасно, но к телефону ее звать не спешила. И на то была причина: едва взяв трубку, Милле принялась сыпать проклятиями в адрес всего и вся. Ей не нравились животные, вонь, бескрайние поля, новые родственники и еда. Она люто все это ненавидела.
Никки с облегчением вздохнула: слава богу, сестра осталась прежней. — Ты там всего два дня, Милле. Потерпи хотя бы неделю, а потом созвонимся и решим, — сказала она, заверив девочку, что выбор, конечно же, остается исключительно за ней.
В конце концов младшая сестра неохотно согласилась.
— Если передумаешь раньше — сразу звони. Обещай мне.
Та пообещала, и Никки положила трубку.
За углом тихой улицы послышался шум приближающейся машины. Никки настороженно следила за ней, пока та не проехала мимо, шурша шинами. Сквозь синие, зеленые и алые витражные стекла окна небо казалось слоистым пирогом. Она оперлась локтями о подоконник и принялась мысленно пересчитывать эти слои. «Ты здесь, дукун? Следишь за мной?» — прошептала она.
На улице какая-то женщина поплотнее запахнула воротник. Она тоже почувствовала приближение непогоды еще до того, как налетевший порыв ветра взметнул подол ее пальто. Смуглый прохожий в зеленом плаще успел залюбоваться ее изящными щиколотками, проходя мимо окна.
Никки прикрыла глаза и отодвинула в сторону безделушки и бумаги на подоконнике. Она прислушалась к затихающему стуку каблуков на улице и прижалась щекой к сцепленным пальцам, озябшим от сквозняка. Какое странное затишье перед бурей.
— Ты чего так стоишь? — раздался за спиной тонкий голосок Денниса.
Никки открыла глаза. — Потому что мне нравится... — И тут она осеклась. Прямо перед ее лицом, так близко, что расплывался шрифт, на подоконнике лежали две книги. Они были прижаты друг к другу, точно влюбленные в тайном убежище. На корешке нижней значилось: «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак». У Никки перехватило дыхание.
— ...нравится что? — Деннис нетерпеливо заерзал.
— Нравится чувствовать прохладу подоконника, Деннис, — ответила она как можно спокойнее, параллельно вчитываясь в имя автора. «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак» Кеннета Р. Тиммермана.
Тиммерман!
Она легонько сжала ладонями щеки мальчика, так что его губы смешно вытянулись трубочкой. — У тебя есть еще целых пятнадцать минут до возвращения дяди, Деннис. Что скажешь?
Тот надулся, посчитав, что этого мало, и убежал обратно.
Никки схватила книгу и открыла ее. Спустя пару минут чтения она уже не сомневалась: ей нужно срочно связаться с Петером де Буром.
Она набрала домашний номер в Харлеме. После нескольких гудков трубку сняли. Никки закусила губу.
— Мне казалось, мы твердо договорились, что ты не будешь звонить мне домой. — Голос Петера был сухим и холодным.
Она понимала его опасения — телефон могли прослушивать, — но не собиралась отступать. В любую секунду шорох шин на подъездной дорожке мог прервать их разговор. Время шло. И, возможно, оно играло против них.
Слова посыпались из нее сплошным потоком, без утаек и предисловий. Она выложила все: и то, что не могла дозвониться ему на мобильный, и подстроенный ею взрыв, и «М-Консалт» с Маттейсом Бергфельдом. Рассказала о шестилетнем племяннике Марка де Виреса и о его брате, который ждал смерти в городке под названием Салахуддин.
Она заговорила о встрече премьер-министра Ширака и Саддама Хусейна — человека, который как раз сейчас в очередной раз заставлял весь мир затаить дыхание. Встреча в городке Бо-де-Прованс.
Тиммерман все задокументировал и сохранил для истории.
Визит Саддама Хусейна в Прованс стал боевым крещением для Ширака и нанес серьезный удар по ядерной программе свободного мира.
В тот день, казалось, продавалось абсолютно всё.
Эта встреча во многом объясняла, почему Западу теперь так трудно прийти к согласию по поводу того, как поступить с международным преступником Саддамом Хусейном. Большинство тем, не сходивших сейчас с газетных полос, брали свое начало именно там. Это также проливало свет на то, почему французы столь неохотно шли на введение санкций и карательные меры против режима Саддама, несмотря на настойчивые призывы своих союзников.
Разгадка крылась в Бо-де-Провансе: ведь именно после этого успешного визита в идиллическую провинцию Ширак и Хусейн смогли обменять оружие и ядерные технологии на нефть[1010]. Там Саддам научился сбрасывать свой нелепый мешковатый костюм и облачаться в элегантные мундиры западной дипломатии. Ширак и Саддам Хусейн сторговались на оружии и сырье, предопределив судьбу конца двадцатого века, погрузив его в пучину бесконечного насилия.
Позже Ширак, как гостеприимный хозяин, предложил скрепить соглашение и узы дружбы игрой. По местному обычаю устроители организовали традиционную провансальскую забаву — бег молодых бычков. Это была старинная бескровная коррида, когда на улицы по очереди выпускали молодых быков, а юноши состязались в том, кто из них сможет сорвать цветок, закрепленный за ухом животного.
Живописный Бо-де-Прованс подходил для этого как нельзя лучше. Ради Саддама Хусейна всю округу закрыли для туристов.
Настоящее дипломатическое искусство в действии. Саддам уехал оттуда с полной победой.
Когда до нее дошел весь масштаб происходящего, она закрыла глаза и попыталась вспомнить строки, которые когда-то знала наизусть. Память откликнулась без труда.
«И бык уже мычал у изголовья — в пять часов пополудни. И близилась гангрена издалека — в пять часов пополудни. О, эти страшные пять часов пополудни! Было ровно пять часов на всех часах! Было пять часов в вечерней тени!»
Так писал Федерико Гарсиа Лорка в предчувствии гражданской войны в Испании более полувека назад[1011]. И разве не так все происходило всегда? Повсюду, из раза в раз.
Саддам сиял, словно сам солнечный день, и объявил награду в миллион франков тому мальчишке, который одолеет очередного быка. Трижды он ставил на быков, и трижды назначал ту же сумму.
В тот день в пять часов вечера Саддам за бесценок купил свое будущее — и сдержал слово. Буквально через пару недель местная коммуна разбогатела на три чека по миллиону франков каждый, а трое мальчишек превозносили щедрого иракца до небес — да и как они могли иначе?
Все остались довольны, пока мир спал своим привычным безмятежным сном. И в этой цепочке событий, предопределивших будущее, Констанд де Вере, надо полагать, испытывал то же глубокое удовлетворение, что и главные лица той встречи.
Но то было тогда!
А сейчас Констанд, верно, проклинал тот день, когда впервые услышал о захолустном Бо-де-Провансе, и жалел, что не позволил Саддаму с размаху растянуться на тех каменных ступенях.
— Ты уверена, что на снимке был именно брат Марка де Виреса? — спросил Петер.
— Абсолютно.
— Послушай меня, Никки. Больше не звони мне ни в офис, ни домой. По крайней мере, пока я сам не разрешу. Я могу быть уверен, что ты меня поняла?
Она покачала головой, хотя ответила: — Да.
— Я выясню, почему на мобильном не отражались твои звонки. Дам знать. И если тебе снова попадется на глаза Маттейс, держись от него подальше. — Он замолчал, давая понять, что разговор окончен, и это было как нельзя вовремя. Она бросила трубку и едва успела отпрянуть от окна.
как на дорожку с резким разворотом вкатил сверкающий полированный автомобиль.
Никки засыпала де Виреса извинениями с первой же секунды, как он повесил пальто на латунный крючок в прихожей. Она каялась за разбитый компьютер, за осколки на полу, сетовала на нелепую случайность и собственную неосторожность, без конца повторяя, что готова полностью возместить весь ущерб.
Она извинялась так настойчиво и рьяно, что он быстро понял: злиться на нее нет никакого смысла.
В дверях столовой робко мялся Деннис. По одному его бледному личику и напряженным морщинкам на лбу дядя сразу понял, как развивались события. Стоило сказать хоть одно резкое слово, и ребенок бы разрыдался.
Де Вирес наклонился и прижался бледной щекой к лицу племянника: — Все хорошо, Деннис, это пустяки.
Никки затаила дыхание. Его реакция ничуть ее не успокоила.
Как это могло быть пустяком, когда пропало столько важной информации? — Но как же данные в компьютере? Они ведь теперь потеряны? — спросила она.
Де Вирес улыбнулся, и по спине Никки пробежал ледяной пот.
— Вряд ли! — бросил он, кивнув на компьютер Денниса, который все еще мигал разноцветными огнями виртуального мира. — У нас в подвале стоит сервер.
Она мысленно прокляла себя. Как она могла забыть о такой очевидной вещи? — Уф, ну слава богу, — выдохнула она, силясь изобразить неподдельное облегчение. Сделать это было непросто, когда все тело буквально кричало о необходимости бежать отсюда.
— Значит, они объединены в сеть? — уточнила она.
— Ну конечно! — Марк де Вирес в последний раз ободряюще похлопал мальчика по щеке и выпрямился. — Все компьютеры в этом доме и у меня в офисе подключены к серверу в подвале. Так что с данными проблем нет. Всё цело.
Никки снова перестала дышать.
— Ой, дядя, — взмолился Деннис. — Можно я доиграю, прежде чем ты пойдешь все чинить? — Он посмотрел на дядю с такой детской надеждой, какой обычно невозможно отказать.
— Пять минут, Деннис, — с неожиданной мягкостью в голосе ответил де Вирес. — Не больше.
Никки наконец смогла перевести дух. Ей безумно захотелось крепко расцеловать мальчишку.
Пока Деннис с горловым рычанием пробивался сквозь финальную битву в игре Doom, а де Вирес вел срочный телефонный разговор, Никки улучила момент: схватила сумку, быстро накинула куртку и тихонько вставила, что очень довольна своей сегодняшней работой и замечательным мальчиком, за которым ей поручили присмотреть.
Они обменялись парой дежурных фраз, коротко набросали планы на завтра, после чего хозяин дома отпустил ее.
Она торопливо пошла на юг, прочь от центра города, перешла Вагенвег и свернула в тихий жилой квартал. Здесь было легко затеряться, и вряд ли де Вирес станет искать ее в этих переулках, когда поймет, что именно она натворила.
Сейчас главное — поскорее убраться подальше и больше никогда здесь не появляться.
Оставив позади тенистую аллею, у начала очередного перекрестка она немного сбавила шаг, мысленно радуясь тому, что не оставила де Виресу никаких зацепок. Ни адреса, ни телефона. Ровным счетом ничего!
Она мысленно торжествовала, празднуя победу.
Именно поэтому преследователя она заметила лишь тогда, когда тот подобрался к ней почти вплотную.
В понедельник, за два дня до того, как Никки позвонила Петеру из дома де Виреса, Петер навсегда покинул дом Хелен.
Это было облегчением, и дорога домой показалась ему короткой.
Стоило ему остановиться на широком пороге своего дома, как он обернулся к своей «тени», чтобы пожелать ей спокойной ночи, но площадь была пуста.
«Решили оставить меня в покое, отлично», — подумал он, предвкушая спокойную рабочую ночь.
Но уже в прихожей он понял, что спокойствия не будет. Перед ним стояли два коричневых чемодана — прямо как в холле отеля, только без каких-либо бирок.
Госпожа Йонк скатилась по лестнице в таком волнении, что едва не пересчитала ступеньки головой. Поскольку в это время суток домработницы здесь быть не должно, Петер заподозрил худшее и инстинктивно уставился вверх через балясины в сторону третьего этажа. Тем временем госпожа Йонк заламывала руки, ища в его глазах спасения.
— Я больше этого не вынесу, — простонала она и, тяжело дыша, попыталась поспеть за Петером, который уже взбегал по лестнице.
Несмотря на распахнутое настежь окно, в квартире Мари стоял приторный, удушливый запах духов. Жилье казалось необитаемым, инвалидная коляска пустовала на своем привычном месте в эркере. Он подбежал к дребезжащей раме и высунулся по пояс наружу, оглядывая внутренний дворик: ветер колыхал кусты, брусчатка блестела, но ничего подозрительного видно не было. В тайниках под скосом крыши за кроватью, за шторами других окон и в нише, где годами без дела стояло вольтеровское кресло, тоже никого не оказалось.
Мари исчезла.
— Возьмите себя в руки, госпожа Йонк! Где она? Что произошло? Чьи чемоданы внизу?
— Я больше сюда не приду, если мне придется отвечать за нее еще и по вечерам, — всхлипнула домработница, едва не плача.
— Успокойтесь, Йонк! Вы знаете, где она?
— Пока вы были в Копенгагене, позвонил ее сын, а потом просто приехал и забрал ее. Это его чемоданы внизу, он их просто там бросил. — Она нервно накрутила край фартука на указательный палец. — Я же не знала, как с вами связаться.
Госпожа Йонк ушла расстроенная, но все же пообещала прийти на следующее утро, как обычно.
Петер работал, пока наконец в замке входной двери не заскрежетало. Ночь уже близилась к концу. Он чувствовал себя разбитым; на часах было четыре утра. За окном все еще стояла темень.
В прихожей кто-то возился — так, словно вор раскаялся и решил вернуть украденное. Петер инстинктивно выключил лампу над столом и снял со стены тяжелую полинезийскую боевую палицу — один из немногих «мужественных» сувениров, оставшихся от славных дней его отца.
Звук возмущенного голоса Мари заставил его выдохнуть. Каким бы хрупким и невзрачным ни казалось это существо, ее словесные излияния могли быть на редкость язвительными и пронзительными. Секунду спустя Петер узнал голос Рина. Он крепче сжал черную палицу, пока окончательно не убедился, что следом за ними в дом никто не ломится.
Когда Петер внезапно выскочил из темноты с внушительным оружием наперевес, Рин едва не выронил брыкающуюся у него на руках старушку. Петер заглянул ему за плечо и понял причину шума: позади чемоданов вдоль стены аккуратным рядком выстроились коробки и свертки.
Мари уставилась на него с укоризной: — Ты нас напугал!
Петер переводил взгляд с лица брата на привезенные пожитки. Рин пытался прийти в себя, не отрывая взгляда от утыканного шипами орудия убийства. — Я переезжаю к маме, — твердо заявил он.
Петер молча смотрел на них, пока руки Рина не начали подгибаться от тяжести. Мари заговорила первой:
— Мы были в «Раден Мас». Ах, Петер, их восточный омар и айам панике просто божественны, ты помнишь? Великолепный ресторан, и сегодня пианист играл только для нас. А потом мы заехали к Рину за вещами. Ты знаешь, что его обокрали?
Петеру не пришлось отвечать: глаза Мари уже слипались, а рука безвольно лежала на плече Рина. Столько впечатлений за один день у нее не было уже много лет.
— Рин! — сказал Петер. — Как уложишь ее, спустись в кабинет.
Но Рин не пришел ни ночью, ни на следующее утро, из-за чего госпоже Йонк пришлось, ворча и колеблясь, нести завтрак Мари на третий этаж. Это было ее собственное решение. Да, вчера Мари и ее блудный сын вели себя крайне странно, но морить их голодом с утра пораньше было бы верхом жестокости. Такова уж была госпожа Йонк.
Петер проработал всю ночь и теперь четко представлял, в какой последовательности будет решать проблемы.
Первым делом он позвонил Линде Якобс и сообщил, что запланированное на вторую половину среды совещание руководства отменяется. Причиной он назвал очередную срочную поездку в Копенгаген для завершения анализа по «Кью-Петрол». Это было такой же ложью, как и его намерение заночевать в Копенгагене. Петер не сомневался: генеральную чистку в «Кристи Н.В.» следовало провести быстро и без предупреждения.
Он планировал появиться в офисе как гром среди ясного неба, заблокировать сервер и разом вырубить все рабочие терминалы. Затем потребовать у всех сотрудников ключи от кабинетов и отправить их по домам во внеочередной отпуск. Они, конечно, поднимут крик, начнут спорить, засыплют его возражениями и расспросами. Он прямо-таки слышал этот гул. Они отреагируют именно так, как он их учил, но при любом раскладе он не уступит. Он выставит за дверь абсолютно всех и лишь потом станет разбираться, кому из них можно доверять, а кому нет. Это обойдется недешево, но меры были необходимы. Жизненно необходимы. Возможно, он сделает это уже завтра.
За окном постепенно рассветало. Сперва из темноты проступили контуры статуи, затем здание Флеесхала и, наконец, вся рыночная площадь. Петер дописывал последние разделы отчета по «Кью-Петрол», мысленно оценивая проделанную работу.
Он подошел к делу скрупулезно: взвесил все нюансы задачи и детально проанализировал последствия для датского филиала «Кью-Петрол» и других игроков на топливном рынке.
Затем зашифровал все текстовые файлы и сжал их в архив. Статистические данные, анализ рисков, блок-схемы — он уделил делу «Кью-Петрол» ровно столько внимания, сколько требовалось.
Он решил повременить пару дней с передачей отчета. Кто знает, что выкинет де Вирес? К тому же небольшая задержка создаст видимость еще более глубокой и серьезной проработки темы. Этот прием был ему хорошо знаком. Обычная игра на публику в заведомо проигрышном деле.
К тому времени, когда первые спешащие клерки застучали каблуками по церковной площади, он успел изучить исковые требования «Лоусон и Миннивер» и обдумать план реорганизации своей компании.
Откинувшись назад, он провел ладонью по лицу и вздохнул от хронического недосыпа и жажды. Внезапная вспышка солнечного света залила фасады домов на площади, заставив его поднять глаза. В один миг родился новый день, принеся с собой резкие, глубокие тени. Деревянные статуэтки на полках над окнами словно ожили: они будто пустились в пляс, размахивая руками и ногами, готовые к даякскому празднеству в диких лесах Борнео. Столько в них было первобытной страсти и бесстыдства. Глядя на них, трудно было не вспомнить о Никки. Он покачал головой. «Ты слишком стар для нее, — подумал он. — Перестань мучить себя».
Петер принялся рассматривать деревянные фигурки, чтобы отвлечься. За каждой из них стояла своя история. Память о той жизни, которую Петер и его близкие вели у мутных истоков реки Махакам. Мечты и обещания светлого будущего, которые в один миг превратились в прах, когда грязно-белый «Волсли» разбился в лепешку на подъезде к Алкмару.
Он вздохнул. Как сложилась бы его жизнь, не погибни его родители в тот роковой день?
За все эти годы он впервые поймал себя на желании найти ответ на этот вопрос.
Он отогнал эти мысли и попытался сосредоточиться на том, что ждет их впереди, и на фигуре Марка де Виреса — злого гения, который бесцеремонно вторгся в его жизнь и жизнь сотрудников «Кристи». Кому из них он может доверять, а кому нет? Он прикрыл глаза, мысленно перебирая знакомые лица, и потому не сразу заметил Рина, который тяжело опустился в кресло у окна. Брат выглядел бледным и взъерошенным; он смотрел по сторонам отрешенно, словно не узнавая комнаты или, вернее, не желая ее узнавать. В этот момент Петер почувствовал, как бессонная ночь тяжелым грузом навалилась на его плечи.
— Мама хочет умереть, ты в курсе? — тихо проговорил Рин. — Она умоляет дать ей уйти до ее дня рождения. — Уголки его губ поползли вниз, выдавая крайнюю степень отчаяния. — Это через две недели, ты в курсе? Говорит, ты обещал помочь, но она тебе не верит и теперь попросила об этом меня.
Заметив, что Петер собирается возразить, он тут же перебил его: — Можешь не трудиться, Петер. Я останусь здесь столько, сколько захочу.
— И ты думаешь, я не смогу тебе помешать?
— Смотри! — Рин запустил пальцы в шевелюру и резко дернул. Затем протянул клочок волос Петеру, будто предлагая взять его, но вместо этого разжал пальцы прямо в солнечном луче, и волоски, блестя на свету, медленно опустились на пол.
— Я буду здесь, пока все не кончится, ясно? — Рин выглядел измученным, но страха в его глазах не было. — Знаешь, почему у меня выпадают волосы, Петер? Из-за Марка де Виреса. Он меня отравил. Понимаешь? Он пичкал меня таллием, и если ты поскорее с этим не покончишь, он снова меня им накормит. Бог весть как, но он это сделает.
Он кивнул самому себе. — У меня дома небезопасно. Больше нет! Черт знает, что этот де Вирес придумал: может, впрыснул таллий в смеситель или водонагреватель, может, обмазал стаканы изнутри или просто насыпал на подушку. Я знаю только, что с каждым днем лысею все сильнее. Вдобавок у меня постоянный понос, в глазах двоится, голова раскалывается. Все тело ломит. Ночью даже под простыней спать больно — такое чувство, будто с меня заживо содрали кожу. И знаешь что? Это классические симптомы отравления таллием. Так что я останусь здесь, пока все не закончится. Надеюсь, ты это понимаешь?
Вопрос остался без ответа.
Петер мысленно представил эту картину: де Вирес с крошечным зловещим флакончиком, из которого отпито лишь несколько капель. — Что бы мы ни делали, это не прекратится, Рин, — сказал он. — Де Вирес не оставит нас в покое, когда дело закроется. Неужели ты думаешь, что мой куцый отчет по «Кью-Петрол» удовлетворит Мухабарат или тех, кто за ними стоит? — Он сухо усмехнулся. — А твоя роль? Думаешь, как только я отдам отчет, о тебе забудут? Или у них на тебя тоже есть крючок?
Рин с тоской посмотрел на него. В этом взгляде сквозило поразительное сходство с их отцом.
Петер невольно отвернулся. — Я, конечно, не могу позволить тебе сделать то, о чем просит Мари... то есть твоя мать, Рин. Это безумие!
Рин пожал плечами.
— Можешь пока оставаться здесь, но внизу не показывайся. Договорились?
Рин снова пожал плечами и поднялся с поскрипывающего кресла. — Вообще-то я должен выведать у тебя все о Келли, — произнес он с удивительным спокойствием. — Мне поручили раскопать грязные подробности о ее жизни и смерти, чтобы Марк де Вирес мог шантажировать тебя, если ты вздумаешь артачиться. — Он посмотрел на Петера с вызовом, какого тот раньше за ним не замечал. — И как, скажи на милость, мне выполнять волю этого изувеченного призрака, если мне нельзя спускаться на первый этаж?
Петер потер лоб; усталость брала свое. Подобные примитивные методы шантажа казались слишком банальными для человека масштаба Марка де Виреса.
— Выполнять волю де Виреса? Да ты и не должен этого делать, — ответил он.
— Петер! Перед тем как я сбежал из дома, де Вирес устроил так, что мне начали задавать вопросы о тебе и Келли юристы из одной нью-йоркской конторы.
«Так я и думал». Ниточки тянулись от Томаса Клейна к «Лоусон и Миннивер», затем к «М-Консалт» и обратно. Все они были заодно. — И что ты ответил? — спросил Петер.
— Что ты был чертовски хорошим мужем, а она — сумасшедшей и неврастеничкой, и вообще пусть катятся к черту со своим дурацким американским иском. — Рин произнес это с совершенно каменным лицом.
Это было крайне неожиданно.
— Ты ведь ничего об этом не знаешь, Рин.
Рин, как обычно, пожал плечами.
— И теперь ты ждешь от меня благодарности?
Рин сунул руку в карман куртки, и Петер инстинктивно откинулся на спинку рабочего кресла. В руке Рина лежал темный, потертый, но явно вполне рабочий пистолет с обмотанной синей изолентой рукоятью. Дуло смотрело прямо Петеру в лоб.
Петер еще раз вытер уголки рта. «Стреляй! — подумал он. Давай покончим со всем самым простым путем». Он взглянул на деревянные фигурки на полке и слабо улыбнулся.
— Бах! — выкрикнул Рин. Он изобразил отдачу от выстрела, подул на дуло и бросил пистолет себе на колени. — Если де Виреса что-то не устроит, он может просто прислать своих чернокожих горилл.
— Откуда у тебя пушка?
— Выменял на Ватерлоплейн на ту жестяную обезьянку, которую ты мне когда-то подарил. — Он принялся чесать себя подмышками, подражая примату. — Яап, Яап, Яап! — взвизгнул он, заливаясь багровой краской. — Яап, Яап! Помнишь ту мартышку, Петер? Ее звали Яап, как нашего дорогого папашу, забавно, да? Ха-ха! В лучших отцовских традициях я променял единственную вещь, которую ты подарил мне от чистого сердца, на этот чертов пистолет. — Он прикрыл глаза ладонью от яркого солнца и истерически расхохотался. — Если бы я не помял эту жестянку, мне бы, наверное, настоящий кольт за нее дали, а не эту развалюху. Эх, старый добрый Яап!
Без лишних слов он поднялся и побрел наверх, к больной матери, с которой не жил под одной крышей с юных лет и которую только что пообещал убить в течение двух недель.
Петер зашел в интернет и без труда отыскал нужные сведения. На него вывалилась масса жутких ссылок о таллии: словарные статьи, описания конкретных случаев, ежегодные отчеты правозащитной организации Amnesty International по Ираку.
Для тех, кто замышляет идеальное убийство, таллий — далеко не лучший выбор. Да, он не имеет ни вкуса, ни запаха, летальная доза составляет всего один грамм, а симптомы отравления легко спутать с обычным недомоганием. Однако против этой версии говорит множество факторов.
Если у врача возникнет подозрение, обычный анализ крови легко выявит яд, что позволит оперативно начать лечение. В случае же смерти жертвы вещество никуда не исчезает, оставаясь в тканях неопровержимым доказательством преступления. Таллий не разрушается даже при кремации.
Другие яды маскируются куда лучше. К примеру, цианид выделяется в процессе гниения тканей, из-за чего экспертам крайне трудно доказать факт отравления. У мышьяка свои преимущества: этого элемента так много в почве, что любой эксперт может заявить, будто захороненное тело просто впитало яд из земли. С таллием этот номер не пройдет. В почве его концентрация ничтожна, и при разложении тканей он не образуется.
Зато у него есть одно несомненное преимущество: яд начинает действовать не сразу. Это дает убийце возможность скрыться на безопасное расстояние — фактор, который идеально подходил для спецслужб, вроде иракской разведки.
При вскрытии жертвы отравления таллием улик всегда предостаточно, и главная из них — само присутствие металла в организме. Но еще при жизни больного характерная сыпь на лице в форме бабочки, выпадение волос и темные кольца у их корней позволяют врачам безошибочно определить не только вид яда, но и примерное время его попадания в организм.
Впрочем, какой толк в установлении причины смерти, если убийц и след простыл? Ровным счетом никакого. Разве было когда-нибудь доказано, что англичане отравили Наполеона мышьяком, хотя исследование его волос с головой выдавало преступников? Нет. А все потому, что виновников давно уже не было в живых.
Чтение захватило его; у Петера работали оба компьютера. В сети нашлось более десяти тысяч страниц об этом химическом элементе, о котором он до сегодняшнего дня даже не слышал. Между тем во многих странах таллий использовался как обычная отрава для крыс и насекомых — так же повсеместно, как гербициды в европейских фермерских хозяйствах семидесятых годов.
Таллий. Восемьдесят первый элемент таблицы Менделеева. Открытый в 1861 году сэром Уильямом Круксом, он получил свое название от греческого слова thallos — «молодая зеленая ветвь», поскольку первооткрыватель заметил в его спектре ярко-зеленую линию. Удивительный металл с ужасающей токсичностью и весьма характерной клинической картиной.
У Рина имелись абсолютно все симптомы. По расчетам Петера, яд попал в его организм около двух недель назад. К счастью, не раньше, иначе его уже не было бы в живых. У Рина сошлось все: расстройство зрения, ломота во всем теле, головная боль, облысение, и даже характерная «бабочка» сыпи уже проступала на лице. Сомнений не оставалось. Это было отравление таллием.
Оставалось понять, как его спасти.
Надежду вселил случай с девятнадцатимесячной девочкой, которую в конце семидесятых госпитализировали в Катаре с загадочным недугом.
За десять дней до поступления в больницу у ребенка начались сильные судороги, которые списали на высокую температуру. На седьмой день болезни малышка уже не могла сидеть, стоять или ходить, ей стало трудно глотать. На следующие сутки судороги повторились, каждая длилась около пяти минут.
Тогда ее перевели в знаменитую лондонскую больницу Хаммерсмит. Консилиумы врачей сменяли друг друга, но лечение не приносило результатов.
Разгадку нашла старшая медсестра благодаря своему увлечению детективами. Она как раз читала роман Агаты Кристи Вилла «Белый конь» и заметила, что симптомы маленькой пациентки в точности совпадают с описанием отравления одной из героинь книги.[1012]
Повторный расспрос родителей подтвердил: на Ближнем Востоке таллий широко использовали для борьбы с тараканами и прочими вредителями в трубах. Так тайна была раскрыта. В статье не уточнялось, как именно ребенок проглотил яд, но это было уже неважно — скорее всего, девочка просто залезла под раковину, а потом облизала испачканные пальцы. Главное, что ее жизнь удалось спасти.
Рин молча выслушал доводы Петера.
— Я проконсультировался с китайским специалистом из университета в Лос-Анджелесе. Он порекомендовал мне врача здесь, в Голландии, который сможет тебе помочь.
— Я никуда не пойду.
— Врач согласился приехать сюда и лично поставить тебе капельницы с антидотом.
Рин посмотрел на него с недоверием: — И это поможет? — тихо спросил он.
— Взгляни на это! — Петер указал на подробные ежегодные отчеты Amnesty International о репрессиях в Ираке. В документах в основном говорилось об ампутациях, клеймении, казнях без суда и следствия и прочих ужасах, бывших нормой жизни в этой истерзанной стране.
Рин со страхом вглядывался в экран, где речь шла и об отравлениях таллием.
Жертв было множество. Складывалось впечатление, что любому противнику режима или члену оппозиционного Иракского национального конгресса следовало проявлять предельную бдительность при выборе еды и питья. В январе 1995 года в Шаклаве отравили шейха Фейсала аш-Шаалана и Абд аль-Амира Шахина. В декабре того же года там же отравили торговца Сафу аль-Баттата. Имелись многочисленные сведения о подобных случаях на юге Ирака в 1994 году. Число пострадавших росло лавинообразно. Этот метод применялся настолько систематически, что некоторые врачи — и среди них курд Али Ясин Мохамед Карим — стали признанными специалистами по спасению членов Иракского национального конгресса (ИНК)[1013], пострадавших от действия таллия.
Значит, надежда на излечение была, ведь в одном только Ираке врачи успели накопить огромный опыт. Сегодня во всем мире этот метод применялся для выведения тяжелых металлов из организма, а некоторые кардиологи даже рекомендовали его в качестве профилактики пациентам перед шунтированием. Но процедура стоила огромных денег. Безумных денег. Об этом прискорбном факте Петер предпочел промолчать.
Рин указал на соседнее окно на мониторе: — Смотри! Об этой дряни даже фильм сняли — «Справочник молодого отравителя». — Он растерянно покачал головой. — Совсем свежая британская картина. Странно, что я ничего о ней не слышал. — Его забила дрожь, он начал сползать со стула, и Петер его понимал. Все происходящее казалось диким, абсурдным и отвратительным. Он схватил брата за запястье и помог ему подняться.
Лишь минутку спустя Рин смог выдавить из себя то, что его действительно заботило: — Как думаешь, волосы после этого перестанут выпадать?
«Надо же! — подумал Петер. — Хороший знак: если человек в пучине несчастий сохраняет такую трогательную суетность, значит, он еще поборется!»
Оставшуюся часть дня Петер провел, принимая рекомендованного врача и изредка забываясь сном прямо за письменным столом. Когда под вечер доктор наконец снял капельницу, Петер застал брата в комнате напротив гостиной Мари. В полутемной спальне Рин лежал, свернувшись калачиком и прикрыв лицо рукой. Когда он убрал предплечье, его взгляд показался спокойным и ясным.
— Ну что, волосы вернутся? — спросил Петер.
Рин обреченно пожал плечами. Вряд ли. — Мне больше нельзя принимать эту гадость, Петер, ты понимаешь?
Петер кивнул: — Конечно. Тебе и матери лучше пока не выходить из квартиры. Будем следить, чтобы в дом не проник никто посторонний. Не знаю, сколько это продлится, но пока оставайтесь здесь.
— Не волнуйся, я никуда не уйду.
— Врач еще придет?
Рин кивнул.
В этот момент Мари принялась звать Петера. Несмотря на всю серьезность положения, она не терпела, когда внимание сына доставалось кому-то другому. Третий этаж был ее безраздельной территорией, и она имела на него исключительные права — во всяком случае, пока жива. Так уж устроены больные люди: их капризы и ревность со временем только обостряются.
— Госпожа Йонк позаботилась о том, чтобы у матери было все необходимое на вечер? — спросил Петер.
Рин поморщился. То ли от боли, то ли от раздражения. А может, просто от глубокой печали.
Мари еще какое-то время продолжала кричать, но Петер прошел мимо ее двери.
К девяти вечера в доме наконец все стихло. И Рин, и Мари уснули мертвым сном, уступив своим недугам, и Петер искренне им позавидовал. Сам он нормально не спал уже больше полутора суток.
На душе было неспокойно: мобильный телефон слишком долго молчал. Когда глубокой ночью под среду он наконец без сил рухнул на кровать, сон его был чутким и тревожным. Он то и дело просыпался, пытаясь сквозь пелену дремы понять, что лишает его покоя. Несколько раз ему являлось лицо Никки. Но не то юное, гладкое личико, полное задора и упрямства, какое было у нее на самом деле, а встревоженное, покрытое испариной лицо взрослой женщины, исполненное мудрости и глубокой думы.
От резкого телефонного звонка он подскочил на кровати, едва не скатившись на пол. Опираясь на локти, он ошалело огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где находится. — Да! — хрипло выговорил он. Он взглянул на часы и обомлел: было три часа дня. За окном вовсю светило солнце. Оказалось, он проспал всю ночь и большую часть следующего дня.
Голос Никки мгновенно развеял остатки сна. Все было настолько реальным, что ему почудился даже ее запах.
Они не общались уже несколько дней. Он попытался собраться с мыслями. Сегодня среда, а они не разговаривали с самого понедельника, когда он был в Копенгагене. Петер почувствовал огромное облегчение, хотя вслух произнес совсем другое: — Мне казалось, мы договорились, что ты не будешь звонить мне домой.
Она не стала оправдываться, лишь объяснила, что много раз пыталась дозвониться на его мобильный, но безуспешно. В трубке кто-то дышал, слышались какие-то шорохи, но никто не отвечал.
Петер потянулся к лежавшему на прикроватной тумбочке телефону и включил его. Экран загорелся ярко-зеленым светом. Индикатор батареи показывал полный заряд. Это было крайне тревожно, как и новость о том, откуда именно она звонит. Надо же было выбрать такое место — дом Марка де Виреса. Петер попытался возразить, но она его не слушала. И он стал слушать сам.
События последних четырех дней оказались ошеломляющими и опасными. Никки столкнулась с Маттейсом Бергфельдом прямо в офисе «М-Консалт» — новость куда более тревожная, чем сам факт ее появления там. Она успела отвернуться, так что Маттейс ее не узнал, и никто в офисе не догадывался, кто она такая. Это было хорошо.
Она говорила взахлеб, торопясь обо всем рассказать. О своей безумной диверсии в доме де Виреса, об устройстве няней к мальчику по имени Деннис, о Бо-де-Провансе, Шираке, Саддаме Хусейне и брате де Виреса — Констанде де Вере, который когда-то помогал Саддаму, а теперь томился в заложниках. Ей нужно было выложить все до прихода хозяина дома.
Ее смелость поразила его, но хвалить ее он не стал — это лишь подтолкнуло бы ее к новым безрассудствам. Вместо этого он строго-настрого запретил ей звонить ему домой и на работу, и она поклялась этого не делать. Мысль о возможной прослушке пугала его. Если это так, скрывать им на данный момент было уже почти нечего.
Затем он пообещал выяснить, почему его мобильный не принимал звонки, и она повесила трубку.
Мысли о Никки Ландсаат не давали ему покоя, отзываясь в теле непрерывной дрожью, и на то были веские причины.
Петер сидел неподвижно на постели, уставившись в пустоту, когда вошла госпожа Йонк с подносом послеобеденного чая. Бросив на него быстрый взгляд, домработница предпочла не лезть с расспросами и направилась на верхний этаж с чаем и чистым бельем для Мари.
Он был потрясен. Именно это слово лучше всего описывало его состояние, и его охватила глубокая тревога. Только сейчас до него дошло, какой опасности подвергалась Никки и в какой переплет она попала. Только теперь он понял, насколько сильно переживает за нее. Впервые в жизни у него появились угрызения совести. Совершенно незнакомое чувство. Когда это он задумывался о моральной стороне своих затей?
Она действовала профессионально, даже слишком, и всегда шла своим путем. А значит, это он подверг ее опасности. Разве не он предоставил ей полную свободу действий и выбрал именно ее за умение добиваться своего любой ценой? Он ведь прекрасно знал, что в критический момент она будет принимать решения сама. Ее участие в деле «Каказ» доказало это. Ее пренебрежение к Магде Баккер доказало это. Именно поэтому он ее и нанял, но теперь пора было остановиться. Вся эта история разрослась до невероятных масштабов, став слишком опасной, непредсказуемой и запутанной. Одно то, что брат Марка де Виреса, Констанд де Вере, вращался в окружении самого опасного человека на планете — Саддама Хусейна, должно было заставить звенеть все тревожные колокола.
При следующем же разговоре он потребует, чтобы Никки прекратила свои поиски, какими бы ценными ни были ее находки. Сам же он должен идти до конца. Ради Рина, ради Мари и, самое главное, ради себя самого.
Петер встал, взял мобильный и спустился в кабинет. Порывшись в верхнем ящике стола, он откопал инструкцию к «Эрикссону», лежавшую между двумя громоздкими аппаратами старого образца. Он проделал все описанные тесты, но дисплей телефона не выявил никаких неполадок.
Это было поразительно. Если аппарат исправен, то почему Никки не могла до него дозвониться с понедельника и почему за последние дни телефон не издал ни звука?
Тогда ему в голову пришла простая мысль: положить «Эрикссон» на стол и набрать его номер со стационарного телефона, стоявшего рядом.
В трубке раздалось несколько гудков. Затем послышался легкий щелчок, соединение установилось — но «Эрикссон» на столе продолжал молчать. Петер затаил дыхание и вслушался. До него донеслось чье-то дыхание и далекий гул машин.
Он тут же бросил трубку. Его охватило дурное предчувствие. Вновь полистав инструкцию, он нашел функцию вывода собственного номера телефона на экран и зашел в меню.
Худшие опасения подтвердились. Номер на экране был чужим. Похоже, в руках он держал чужой аппарат. Его прошиб холодный пот. Не подлежал сомнению тот факт, что Никки дозванивалась до него в понедельник в Копенгаген, но с тех пор он не получил ни одного вызова. И так же очевидно было, что единственный раз, когда телефон выпускался из рук — это во время визита в офис де Виреса.
Петер вытер лоб. В один миг картина прояснилась. Как же все было тонко рассчитано! Он снял аккумулятор и заглянул под крышку. Там был записан его пин-код — значит, сам аппарат принадлежал ему. Выходит, они просто заменили сим-карту — мозг телефона, определяющий номер. Вместо нее они вставили свою. И произошло это тогда, когда он оставил мобильный на ресепшене в офисе Марка де Виреса, только и всего! Им даже не составило труда ввести его собственный пин-код на новой карте, ведь он был записан у всех на виду.
И эти люди еще заикались о боязни прослушки! Фыркнув, он достал из ящика стола маленькую часовую отвертку, разобрал корпус и внимательно осмотрел плату и микросхемы. Никаких следов постороннего вмешательства или встроенных жучков видно не было. Ни свежей пайки, ни царапин на контактах, ни лишних деталей в этом электронном чуде.
Он смахнул пот со лба. Значит, им просто нужно было выяснить его контакты. Просто, изящно и чертовски эффективно. Все, кто пытался связаться с ним по мобильному, звонили на его прежнюю сим-карту, которую украли и наверняка вставили в другой телефон. Голоса всех звонивших фиксировались один за другим.
Он глубоко вздохнул. Слава богу, Никки ни разу не назвала своего имени, так что ее они вряд ли вычислили.
Вдруг им овладело страшное подозрение.
Он схватил стационарный телефон и быстро набрал номер «Кристи».
Линда Якобс казалась растерянной и несколько раз переспросила, неужели он уже вернулся из Копенгагена, но Петер оставил ее вопросы без ответа.
Он спросил, не лежат ли у него на столе заявления об увольнении. Линда ответила, что вроде бы нет, но вызвалась проверить. — Позовите к телефону Маттейса Бергфельда, — прервал ее он, мысленно отсчитывая секунды.
Бергфельд ответил сразу и весьма решительно: — Почему я не мог связаться с тобой эти дни, Петер? Что, черт возьми, с твоим мобильным?
— Тсс, потише! Извини, он был неисправен.
— Петер, это не дело! — Голос Маттейса зазвучал взволнованно. — Он обязан работать! Ты не представляешь, сколько всего тут произошло за эти дни.
«Не представляю?» — подумал Петер, ожидая, что Маттейс сейчас сам все выложит, и в первую очередь — какого черта он делал в офисе «М-Консалт» в воскресенье.
— Дело дрянь, Петер! Томас затеял игру, с которой вряд ли справится. Я точно знаю, что он напрямую контактирует с «Лоусон и Миннивер», но мало того — он привлек к делу Келли третьих лиц.
— Кого? — Петер ждал. Сейчас начнется самое главное.
— Какая-то фирма под названием «М-Консалт». Владельца зовут Марк де Вирес, точнее — Марк Франкен де Вирес, а их контора находится на площади Дам. Ты о них слышал?
Петер перевел дух. Значит, Маттейс верен ему — впрочем, за это ему и платили. — Кое-что слышал, да. А ты?
— Томас полностью мне доверяет и, похоже, считает, что я пойду за ним в огонь и в воду. Это сделало его на редкость разговорчивым. Обещает мне золотые горы, хотя денег я пока не видел. — Он сухо усмехнулся. — Но развязка близка, Петер. Кое-кто из твоих сотрудников уже потихоньку пакует вещи в коробки в своих кабинетах. Со стороны похоже на генеральную уборку, хотя для нее сейчас совсем не сезон. — Он снова коротко рассмеялся. — Где ты пропадал все это время?
— Я был дома.
— Дома?
— Да, хотел дать людям возможность получше изваляться в той грязи, которую они сами же и развели. Зачем ты ходил в «М-Консалт» в воскресенье, Маттейс?
Похоже, вопрос не застал его врасплох. — Передать сообщение от Томаса о том, что он совместно с «Лоусон и Миннивер» решил закрыть дело Келли. Сам он сообщать эту новость не пожелал, вот и отправил меня — в его духе. — Он замялся. — Было и еще кое-что, но сначала скажи, какую роль во всем этом играет «М-Консалт»?
— Позже, Маттейс. Лучше скажи: когда ты звонил мне на мобильный и не получал ответа, ты называл свое имя?
— А в чем дело?
— В том, что люди из «М-Консалт» перехватили мою линию, и они ни в коем случае не должны узнать, что ты работаешь на меня.
— Боже правый, нет! — Он надолго задумался. — Нет, — повторил он, и на том конце провода снова воцарилось молчание. Его тяжелый вздох говорил сам за себя.
— Значит, ты все-таки что-то сказал в трубку! Когда?
— Сегодня, — выругался Маттейс.
— И что именно ты сказал?
— Да ничего особенного. Просто крикнул: «Да ответь ты наконец, Петер, черт тебя дери! Какого черта я тут вынюхиваю все подряд, если ты даже слушать не хочешь!»
— И это все? — Петер пытался оценить масштаб бедствия. Слишком уж узнаваемым и характерным был голос Маттейса.
— Да, кажется, всё. Если бы ты хоть предупредил, что работаешь из дома, Петер.
— Сюда тоже больше не звони, Маттейс. Договорились? — Петер вытащил из ящика стола один из старых увесистых аппаратов. — Набирай старый номер. Отныне я буду ходить с прежним телефоном.
— Что мне теперь делать?
— Ровным счетом ничего. Ты должен понять: твоя жизнь в опасности. Лучше всего проведи эту ночь в офисе «Кристи». Заканчивай работу и тихонько поднимайся в каморку на мансарде. Там в шкафах найдутся консервы и кофе. Запри дверь изнутри и не высовывайся до утра, пока все не придут на работу. Завтра я приеду в офис, а до тех пор веди себя тихо. Утром не соглашайся ни на какие разъезды. Скажи, что простудился, переутомился или ждешь звонка от важного клиента. Придумай что-нибудь!
— Но что вообще происходит? Не убьют же меня Томас или Ханс Блок? — Он попытался рассмеяться, но вышло натянуто. — Хотя у Томаса наверняка возникло бы такое желание, узнай он, чем его верный Маттейс занимается за его спиной.
— Тебе нужно опасаться людей из «М-Консалт»!
— Но почему? Разве вся моя задача не сводилась к тому, чтобы шпионить за Томасом и копаться в грязных делах «Кристи»?
— Изначально так и планировалось, но все пошло наперекосяк.
В трубке надолго воцарилось молчание. Петер мысленно корил себя. Одно дело — нанять смышленого парня для щекотливого поручения, и совсем другое — заставлять его рисковать собой ради этого. Мало того, он ведь посвятил Маттейса лишь в половину дела. Но хуже всего было то, что до этой минуты он ни разу не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Никки Ландсаат определенно пробудила в нем нечто дремавшее — такие крайне непрактичные вещи, как чувства и подобие совести.
Да, он понимал, почему Маттейс Бергфельд лишился дара речи, прежде чем продолжить:
— В офисе де Виреса я случайно подслушал его телефонный разговор. — Маттейс говорил медленно, словно бережно восстанавливал детали в памяти. — Он был сильно взволнован, а потом в резкой форме велел мне забыть всё, что я услышал.
— И что же ты услышал, Маттейс?
— Только то, что он повторял сам. Что через пару дней сможет передать им какой-то план действий по «Кью-Петрол».
— Он получит лишь то, что я сам ему дам. И что дальше?
— Потом он сказал: «Помните, что он сделал для вас в Бо-де-Провансе». Но я понятия не имею, о ком шла речь и что это вообще такое — Бо-де-Прованс.
Петер кивнул, мысленно благословляя Никки. — Зато я знаю, Маттейс. Тебе об этом думать не надо.
— После этого он потребовал соединить его с кем-то, но ему отказали. Тогда он спросил, уж не собираются ли они перебить всех этих двести человек по очереди, и поинтересовался, что на это скажут американцы.
— Он упоминал Салахуддин?
— Нет.
— Отель Алькадра?
— Нет.
— И ты не знаешь, кто эти двести человек?
— Нет. — Маттейс глубоко вздохнул. — И еще кое-что, о чем я хотел сказать раньше. Я видел Никки Ландсаат в офисе «М-Консалт».
Все-таки разглядел. Петер кивнул: — Забудь про Никки Ландсаат. Ты кому-нибудь говорил об этом, Маттейс?
— Конечно нет, за кого ты меня принимаешь? Но кто вообще такой этот Марк де Вирес?
— Настоящий дьявол, Маттейс, уж поверь мне. И держись от него и от Томаса как можно дальше! Оставайся в офисе, завтра увидимся.
Петер просмотрел все газетные статьи о Салахуддине в сети и нашел то, что искал. Новости были тревожными. У Марка де Виреса были все основания опасаться за жизнь своего брата.
Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на прилегающую к собору площадь, заполненную людьми, спешащими с работы домой. Затем бросил взгляд на часы, принял решение и достал с полки над столом небольшую книгу — справочник «Главные представительства дипломатической службы». Потребовалось всего мгновение, чтобы найти телефон американского посольства в Гааге. Пробежав глазами список сотрудников посольства, он остановил выбор на полковнике Ронни Льюисе из ВВС США. Напротив его имени стояла аббревиатура ODC — сотрудник отдела оборонного сотрудничества.
Он набрал номер.
— Соедините меня с полковником Ронни Льюисом, пожалуйста, — попросил он секретаря.
— Полковника Льюиса сейчас нет на месте. Что-нибудь передать?
Петер снова заглянул в список. Джон Залевски, DEA. «Наверное, это означает военный атташе?» — подумал он.
— А Джон Залевски на месте?
— К сожалению, нет. По какому вы вопросу?
— Я бы хотел получить информацию о Констанде де Вере. Полагаю, он находится в заложниках в отеле «Алькадра» в Салахуддине, Ирак.
На том конце провода на мгновение повисла тишина. — Одну минуту, — ответила секретарь.
Через пару минут послышался щелчок, и девушка вернулась на линию.
— Извините, я не расслышала ваше имя.
— Петер де Бур.
— Господин де Бур. Все сотрудники, занимающиеся вопросами Ближнего Востока, сейчас находятся на совещании. Но если вы можете подъехать в посольство прямо сейчас, мы...
— Я в Харлеме. Могу перезвонить завтра.
В трубке послышался шорох — секретарь с кем-то совещалась.
— В Харлеме! В таком случае вы могли бы встретиться с Рэндольфом Фишером. Он охотно ответит на ваши вопросы, насколько это в его силах. Вас это устроит?
— Да. Мы можем встретиться в Стадс Кафе на Зейлстрат через полчаса. Подойдет?
— Через полчаса? — На эта раз она не успела плотно прижать трубку, и Петер отчетливо услышал, как кто-то в комнате одобрил это время и уже набирал номер по другому аппарату. — Через полчаса? — переспросила она. — Да, отлично. Рэндольф Фишер будет там. Можем мы записать ваш номер телефона на случай, если планы изменятся, господин де Бур?
Петер повесил трубку.
Сидя на своем обычном месте в Стадс Кафе, Петер заметил двоих мужчин, шедших со стороны Киндерхёйссингел по Зейлстрат. Когда они переходили Нассаулан, один из них отстал, чтобы они не заходили в кафе вместе.
Посетителей было немного, поэтому вошедший первым мужчина лет пятидесяти пяти сразу заметил знак Петера и поднял руку в ответ. Он взбежал по ступенькам к его столику с легкостью вчерашнего студента.
Крепкое американское рукопожатие. — Рэндольф Фишер! Вы хотели поговорить со мной, господин де Бур? — Он протянул визитку.
Петер подождал, пока гость не спеша снимет старомодный бушлат и усядется. Под курткой у него оказался твидовый пиджак в бежево-серую клетку. Весь его облик разительно отличался от обывательских представлений об агентах ЦРУ — угрюмых людях в черных костюмах и темных очках.
— У одного моего знакомого брат оказался в числе тех двухсот иракцев, работавших на ЦРУ, которые не успели выбраться из Ирака до того, как курды начали резать друг друга.
Рэндольф Фишер достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и пробежал его глазами. — Констанд де Вере... Звучит не слишком по-иракски. Кажется, его так зовут?
— Да.
— И чем же мы можем вам помочь в связи с этим?
— Вы могли бы подтвердить, что он является сотрудником ЦРУ?
Рэндольф Фишер усмехнулся: — Вы, должно быть, начитались последних статей в «Вашингтон Пост» или «Нью-Йорк Таймс», где агенты ЦРУ видятся на каждом шагу, господин де Бур. Или, может, наслушались гневных речей доктора Ахмада Чалаби о толпах членов ИНК, которые якобы работали на США и теперь застряли в зоне конфликта.
— Нет, с упомянутым Чалаби я не знаком, но он кажется интересным человеком. Так вы знаете Констанда де Вере?
— Позвольте спросить, господин де Бур, чем вы зарабатываете на жизнь?
— Назовем это бизнес-консалтингом. Я помогаю людям оптимизировать доходы и ставить дела на ноги. Так вы можете подтвердить, что он работает на ЦРУ, господин Фишер?
— Не могу. Мы не знаем никакого Констанда де Вере.
— И ради этого посольство отправило вас в такую даль из Гааги или из консульства в Амстердаме? Чтобы просто заявить, что вы его не знаете? Могли бы сказать то же самое по телефону за одну секунду.
— Путь был недолгим, я живу неподалеку. Но вы правы, я приехал именно для этого. Мы действительно не знаем никакого Констанда де Вере.
— Я вам не верю.
— И тем не менее, мы бы хотели узнать об этом де Вере побольше. Знакомый вашего друга, говорите? — Он вытащил из кармана блокнот, и тон его стал сухим и официальным.
Петер отпил из стакана: — Кое-кто видел его снимок. Он избит и держит в руках газету от позавчерашнего дня, понедельника, шестнадцатого сентября. На газете стоит штамп «Отель Алькадра, Салахуддин».
Фишер быстро записывал.
Затем Петер постучал пальцем по лежавшим перед ним распечаткам из интернета: — Вот здесь у меня пять независимых источников. Каждый сообщает о толпах агентов ЦРУ, запертых в этой гостинице. Ровно двести человек, большинство — курды. В то же время иракские ищейки выслеживают и убивают сотни людей, которые якобы участвовали в программах ЦРУ на севере Ирака. Будете утверждать, что и об этом вам ничего не известно?
— Кто ваш друг, господин де Бур, и кто видел фотографию Констанда де Вере? Где именно ее видели? К нам подобные сведения не поступали, так что мы были бы очень признательны за подробности.
Заметив жест Петера, к столу тут же подошла официантка. Он расплатился по счету, забрал свои распечатки и визитку Рэндольфа Фишера. — Я узнал все, что хотел. Думаю, вы тоже, господин Фишер. — Петер вежливо поклонился и, проигнорировав возражения собеседника, направился к выходу.
— Позвоните нам, если появится новая информация! — донеслось ему вслед с галереи, когда он уже проходил сквозь вращающуюся дверь.
Выйдя на Соборную площадь, он заметил в зеркальной витрине напарника Фишера. Тот держался в паре метров позади, не сводя глаз с затылка Петера. Все шло именно так, как он рассчитывал. Теперь у него появился первоклассный сопровождающий из ЦРУ. Лучшего телохранителя и желать нельзя.
Пусть теперь Рахман и его банда попробуют сунуться.
Время, к сожалению, было на исходе.
Крики из соседних камер затихли еще несколько часов назад, и редкие одиночные выстрелы давно прекратились.
Агенты Саддама, как всегда, сработали эффективно. Грустно было это признавать, но вся операция оказалась полнейшим провалом от начала и до конца.
Констанд де Вере посмотрел на свои посиневшие, малокровные руки. На полу валялись клочья волос. Многодневная непрекращающаяся рвота лишила его последней воли к жизни. Вонь в камере стояла настолько удушающая, что даже следователи Иракской службы разведки из девятого управления Мухабарата, обычно занимавшиеся лишь тайными операциями за пределами Ирака, перенесли допросы в кабинеты этажом выше.
Эта конкретная миссия никогда не была Констанду по душе, что делало его нынешнее положение еще более ироничным и трагикомичным. На его взгляд, местный пейзаж — особенно в этой части Ирака — навевал смертельную скуку своими пыльными красками и бесплодными просторами. Ощущение безысходности усугублялось тем, что окружавшие его люди отличались редкой тупостью и дезориентированностью.
Но Анна видела все в ином свете. Для нее этот край был страной истоков. Местом, где в колыбели между притоками Евфрата и Тигра зародились мировые культуры. И ведь в глубине души она была права: именно здесь многообразие цивилизаций в вечном противоборстве породило религии, течения, нравы и страсти, которые на протяжении тысячелетий вели человечество к его нынешнему состоянию. Анна замечала лишь бесконечную красоту — для нее все было просто и ясно. Она всего лишь хотела работать в одной из местных гуманитарных миссий, пока Констанд занимался своим делом и зарабатывал приличные деньги. Она не беспокоилась за себя и близких, решив, что их сыну, Деннису, пойдет только на пользу провести пару месяцев у дяди, вдали от их постоянной гиперопеки.
Таково было ее мнение. Каждый получит из этой поездки что-то свое.
Задача Констанда в Иракском Курдистане была относительно простой, сложной была лишь подоплека, над которой весь мир ломал голову еще с тридцатых годов, и никто так и не смог ее распутать или хотя бы упростить.
А потом грянула война в Персидском заливе и окончательно все запутала.
Испытывая острый недостаток в средствах, Саддам Хусейн взял в заложники Кувейт, за что американцы с союзниками его и покарали. А ведь до этого он считался образцовым партнером, самым надежным барьером Запада против теократического Ирана.
Только после войны заговорили о том, какую нечеловеческую цену пришлось заплатить иракскому народу за существование этого форпоста, и о том, что Саддаму больше никогда нельзя верить. Когда миру ждать нового нефтяного кризиса? Когда он пустит в ход свою страшную военную машину, перекроет Ормузский пролив ядерными зарядами или сотрет с лица земли западную цивилизацию бактериологическим и химическим оружием? Когда он объединит арабский мир под зонтиком своего террора, который заслонит не только грозовые тучи союзников, но и само солнце?
Поэтому, когда после поражения Саддама в Кувейте на юге восстали мусульмане-шииты, Запад воспринял это с одобрением. Проблема заключалась лишь в том, что шииты симпатизировали Ирану с его аятоллами, а кому хотелось отдавать под их контроль большую часть разведанных мировых запасов нефти? В итоге шииты не получили никакой помощи. Им пришлось уповать лишь на резолюции ООН и грозящие пальцем протесты, когда они в конце концов столкнулись с жестоким возмездием Саддама перед расстрельными командами.
Тогда американский президент и его советники перевели взгляд на север Ирака, где курды десятилетиями безуспешно пытались создать собственное государство на стыке границ Турции, Сирии, Советского Союза, Ирана и Ирака.
Курды всегда славились как умеренные мусульмане и выносливые воины, а ландшафт их родины делал ведение войны крайне затруднительным. Поэтому сразу после завершения войны в Заливе им пообещали бесполетную зону к северу от 36-й параллели, чтобы они могли спокойно мобилизовать силы против режима Саддама Хусейна. Это должен был быть своего рода «ползучий переворот», управляемый извне.
В окрестности Арбиля направили сотни военных инструкторов, и тысячи местных жителей косвенно стали работать на ЦРУ. Цель заключалась в скорейшем формировании коалиционного правительства национального единства, чтобы предотвратить гражданскую войну. Но в политике возможно все.
Барзани, возглавлявший говорящую на курманджи Демократическую партию Курдистана (ДПК), и Джалал Талабани, лидер проиранского отколовшегося крыла — Патриотического союза Курдистана (ПСК), говорящего на сорани, люто ненавидели друг друга. Курды никак не могли договориться о путях достижения цели, хотя американцы прилагали огромные усилия, пытаясь примирить различные фракции под крылом Иракского национального конгресса (ИНК).
В итоге проблему попытались решить с помощью бежавшего из Багдада бывшего замдиректора иракской разведки Вафика Хамуда Самарраи, обладавшего уникальными связями. Он предложил Иракскому национальному конгрессу план «ползучего переворота», опирающийся на армейские части, которые должны были примкнуть к восстанию после военных бунтов в Мосуле и других городах. Однако камнем преткновения снова стал Барзани: Самарраи так и не заручился его поддержкой и смог привлечь на свою сторону лишь несколько сотен иракских солдат.
Последней каплей, похоронившей эти планы, стал отказ американцев нанести авиаудары по позициям иракских войск на севере, хотя они обещали это сделать. Самарраи понял, куда дует ветер, и бежал в Дамаск. Тогда в дело вмешался великий тактик Саддам. Взяв инициативу в свои руки, он убедил Барзани в том, что при любом раскладе курдам никогда не позволят создать собственное государство — и уж точно не при поддержке США.
— Курдистан — это воздушный замок! — внушал Саддам своему заклятому врагу Масуду Барзани. — Замок, обреченный вечно таять на ветру.
И Саддам был прав. Американцы ни за что не допустили бы появления независимого Курдистана по той простой причине, что Турция стала бы бороться против этого не на жизнь, а на смерть. А без лояльности Турции контролировать Ближний Восток было невозможно. Интересы геополитики стояли на первом месте.
Что бы там ни наобещал Саддам Барзани, междоусобная война курдов стала реальностью, и сотни миллионов долларов, выделенных ЦРУ, улетели в трубу. Неудивительно, что Саддам злорадствовал, называя произошедшее крупнейшим поражением США со времен Вьетнама.
И снова он был прав.
Американцы почуяли неладное и за несколько недель до этого отправили в Ирак своих людей, чтобы обуздать Барзани, — ради этого там и оказался Констанд. Но они даже представить себе не могли масштабы катастрофы и то, как стремительно она разразится.
Констанд с женой Анной пробыли в регионе всего пару недель, когда вспыхнула гражданская война. Их перебросили туда вместе с парой десятков профессиональных кризис-менеджеров и разместили в одном из четырех конспиративных домов на вершине холма в Салахуддине. Оттуда открывался вид на юг, на стратегически важный курдский город Арбиль. В их распоряжении было множество местных помощников и охранников, завербованных ЦРУ, а также полная свобода действий и практически неограниченные финансовые ресурсы.
Место было идеальным, если бы территория внезапно не оказалась под контролем сил Барзани. Время неумолимо истекало. Время на примирение враждующих курдских группировок. Время на то, чтобы укротить Барзани или, на крайний случай, устранить его. Все произошло мгновенно.
А затем последовали две недели ада.
Констанд мысленно покачал головой, вспоминая те дни. Он пошел на это не ради солидного жалованья, обещанного за операцию — его аппетиты были куда шире. Ему посулили контроль над частью внешней торговли Ирака после того, как обстановка нормализуется, а это уже совсем другие деньги. По сути, золотая жила невиданных масштабов по сравнению с нынешней финансовой пустыней, в которую превратился Ирак.
Нужно было идти в ногу со временем.
Тем временем его брат Марк должен был присматривать за делами компании
«М-Консалт» в Амстердаме. И пока ключи от сейфа находились в руках «Хёйзер и Потс», беспокоиться на этот счет не приходилось.
Для жены Констанда эта поездка в Курдистан стала долгожданным шансом реализовать свои дремавшие порывы прослыть новой Флоренс Найтингейл[1014].
Долгое время она сдерживала эту тягу, опекая бездомных собак, затем переключилась на яростную борьбу за права приютов для бездомных кошек. Потом наступил период благотворительных базаров и лоскутных одеял, сменившийся живым интересом к беременным наркоманкам и пожилым диабетикам. И лишь когда на одном из званых вечеров состоятельная дама из Атланты, звеня многочисленными украшениями, поведала ей о том, какую неоценимую пользу приносит ее гуманитарная организация на неспокойном Ближнем Востоке, Анна поняла, в чем ее истинное призвание. Это и привело к тому, что все сложилось именно так.
Никто не мог упрекнуть Анну. Она была идеальным волонтером для любого благотворительного фонда: богатая, располагающая бездной свободного времени и искренне верящая в западные гуманистические ценности — если относиться к преступникам, меньшинствам и беженцам по-человечески, то и они ответят тебе взаимностью.
В итоге она приехала помогать гуманитарным миссиям в Иракском Курдистане, в то время как ее супруг, по иронии судьбы, готовил там военный переворот, который грозил увеличить нагрузку на эти самые миссии в десятки раз. Во всяком случае, на первых порах.
Таков был план, но все закончилось, едва успев начаться.
Никто не ожидал, что Саддам Хусейн двинет иракские войска на помощь курдам Барзани с такой сокрушительной силой. Все, кто сотрудничал с американцами или западными благотворительными организациями в регионе, в один миг оказались под смертельной угрозой.
Сотрудники миссий в Салахуддине не стали исключением. В первый же день одного курдского волонтера из организации Анны вытащили из машины, ударили ножом, облили бензином и подожгли. Когда он чудом выжил, его бросили за решетку, предъявив абсурдное обвинение в попытке самоубийства.
Потрясенная Анна успела спастись, но это была лишь временная передышка. Когда пала Сулеймания и тысячи людей побежали на повозках и тракторах или потянулись пешком по бесконечным пыльным дорогам — точь-в-точь как в девяносто первом, — Анна с каждым часом все настойчивее умоляла мужа собрать вещи и уехать.
Констанд колебался. Но когда на экранах телевизоров появился Саддам Хусейн и пообещал амнистию всем курдам, жившим под защитой Запада с момента потери Багдадом контроля над северными провинциями в девяносто первом, и тут же оговорился, что амнистия не распространяется на тех, кто шпионил на западные спецслужбы, Констанд понял: они обречены.
Охота началась.
За несколько минут они собрали самое необходимое и выкатили мотоцикл из-за гаражей. Теперь главным было миновать густую сеть блокпостов, на которых вооруженные «калашниковыми» пешмерга[1015] — молодые бойцы ДПК в камуфляже — бдительно досматривали каждого встречного.
Констанд держал путь в город Заху у самой турецкой границы. Город уже был занят иракской армией, и там скопились тысячи курдов, работавших переводчиками, клерками и волонтерами в американских гуманитарных и военных структурах на севере Ирака. Все эти отчаявшиеся люди ждали, когда США организуют их эвакуацию.
Заху был их единственной целью. Ему пообещали, что в случае крайней необходимости его с Анной вывезут в первую очередь. Но на этом любые договоренности заканчивались.
Констанд не протестовал. Таковы были правила игры для человека, направленного организовать убийство Барзани. Он понимал: если они провалятся и попадут в плен, выпутываться придется самим. Никто не станет их прикрывать, никто не протянет руку помощи, никто не признается, что стоял за ними. Никакой поддержки, даже для Анны. Ему не стоило рассчитывать на помощь даже от французов, на которых он когда-то так усердно работал. С какой стати им портить отношения с Багдадом, которые они ухитрялись сохранять вопреки всем международным скандалам?
С иракцами, старыми друзьями Констанда, дела обстояли еще хуже. Пусть гибель Барзани их бы только порадовала, они бы не простили двойную игру своим прежним союзникам.
Поэтому оставалось только одно — пробиться в Заху.
Преимущество мотоцикла перед внедорожниками заключалось в том, что на нем можно было проехать по козьим тропам, где еще не ступала нога сапера, да и компактный двигатель работал почти бесшумно. В тот день стояла сухая, пыльная и чертовски ясная погода. Обезумевшая от страха Анна крепко прижималась к мужу и не произносила ни слова.
Когда они отъехали от города всего на пару километров, силы ДПК начали штурм высот Салахуддина.
Уцелевшие охранники бросились бежать по шоссе на восток и север, но спастись удалось лишь единицам. Местным сотрудникам, нанятым ЦРУ, пришлось рассчитывать только на себя — планов по их спасению никто не составлял. Обычное дело при работе с такой конторой.
Одного из охранников, которому не повезло прорваться, поймали в двадцати километрах к востоку от города и повели на расстрел. Пытаясь вымолить себе жизнь, он рассказал, что его босс Констанд де Вере сбежал на небольшом «Кавасаки» вместе со своей женой Анной. Он же опознал их, когда вертолет преследователей наконец заметил пылевой шлейф, поднимавшийся из-под заднего колеса мотоцикла.
В знак «благодарности» доносчика сбросили с вертолета с сорокаметровой высоты. Понадобилось всего двадцать секунд непрерывного пулеметного огня по сухой земле вокруг мотоцикла, чтобы Констанд заглушил мотор.
Анну тут же увели. По какой-то причине ее не тронули и не убили.
После нескольких часов допроса с пристрастием Констанда привезли в отель «Алькадра» в Салахуддине, где заперли вместе с сотнями других пленников.
Только через десять часов он узнал, что Анна жива и содержится в другом крыле гостиницы. Еще пять часов ушло на то, чтобы уговорить вооруженных охранников передать ей, что он тоже жив и с ним все в порядке.
Когда охранники догадались, куда он спрятал обручальное кольцо, которым надеялся их подкупить, его избили до полусмерти, а кольцо отобрали. После этого Констанд старался лишний раз не высовываться, пока ряды заложников вокруг него стремительно редели.
Констанд знал здешние порядки. Скоро придет и его черед, и когда за ним наконец пришли, он оставил всякую надежду.
До этого момента он молчал.
Сколько дней он провел в застенках спецслужбы, он уже не знал. А сколько ему осталось жить, зависело лишь от прихоти палачей. Таковы были правила в этих широтах.
Как бы усердно его брат ни пытался вести переговоры и какие бы блага ни сулил похитителям, все было тщетно. Истерзанный Курдистан находился слишком далеко, чтобы можно было управлять событиями на расстоянии.
Нет, ничего не выйдет. Марк — обычный дилетант, чья голова забита фантастическими, невыполнимыми и глупыми идеями. Будь на его месте кто-то другой, шанс бы оставался, но только не с Марком. Констанд не питал иллюзий.
Он попытался приподняться на локтях в сыром углу, куда его бросили после очередного допроса. Яркие лучи солнца расчерчивали его тело на четкие световые полосы. За ближайшими холмами стрельба сделалась интенсивнее. Короткие очереди бойцов ПСК сменялись длинными очередями сторонников ДПК — обычный вопрос наличия боеприпасов.
Констанд отчетливо слышал, что коротких очередей становилось все меньше.
Поразительно, но разница в возрасте между Констандом и Марком составляла всего два года. Особенно если сопоставить их карьеры, образование, семейную жизнь и прочие достижения, а точнее — их отсутствие у младшего брата.
Марк всегда был лишь бледной тенью старшего брата. Вечно впутывался в грязные истории, искал легких путей, совмещая в себе нытье, показное раскаяние, предательство и спесь. Именно таким Констанд его и видел.
Развод родителей и переезд матери из Франции в Бельгию произошли исключительно из-за несносного характера Марка и его умения ссорить людей. «Психопат» — вот вердикт, который выносили ему школьные психологи, и Констанд был полностью с ними согласен. В тот день, когда мать забрала Марка и ушла от отца, Констанд вздохнул с облегчением.
Что посеешь, то и пожнешь.
До тридцати двух лет Марк так и не создал ничего своего, лишь с завистью оглядывался на успехи брата и пытался их копировать. В результате за ним тянулся шлейф сомнительных сделок, разочарованных партнеров и все меньше оставалось лазеек для махинаций.
Когда после нескольких лет скитаний по съемным квартирам Марк с матерью наконец обосновались в доме номер 24 по улице Моленлей в Мерксеме, оживленном пригороде Антверпена, Констанд решил, что навсегда избавился от забот о младшем брате.
В те годы, в середине семидесятых, жизнь Констанда била ключом, во всем ему сопутствовала удача. Он владел собственной фирмой под названием «Мерксем Консалт» (в честь родного города матери) и время от времени консультировал французское, а позже и бельгийское правительство по вопросам Ближнего Востока. Констанд наслаждался солидными доходами и статусом VIP-персоны, обожал внимание прессы и частые поездки. И когда в Бо-де-Провансе была организована встреча тогдашнего премьер-министра Жака Ширака со вторым лицом в иракском руководстве Саддамом Хусейном, кандидатура Констанда де Вере в качестве посредника не вызывала сомнений.
Именно тогда он спас Саддама Хусейна от позора, не дав ему упасть на каменной лестнице. Этот случай наряду с успешным завершением переговоров, в ходе которых было подписано крупное соглашение о поставках французского оружия и ядерных технологий в обмен на иракскую нефть, обеспечил Констанду высокое доверие со стороны Багдада на долгие годы.
Констанд извлекал выгоду из всего. Поездки, нефтяные контракты, торговля технологиями и, главное, сведение западных предпринимателей с верхушкой тикритского клана[1016] — все приносило дивиденды. Все были довольны, и больше всех — сам Констанд.
Когда десять лет спустя он женился, большую часть капитала он вложил в компанию «Медитеррейниан Консалт», которая официально занималась торговлей нефтью и сырьем, а на деле служила прикрытием для любых финансовых операций. Прибыль он переводил в ценные бумаги и размещал на счетах в различных западноевропейских банках, а квитанции передавал на хранение известной брокерской фирме «Хёйзер и Потс» в Амстердаме.
Примерно тогда же заболела их мать. Марка, разумеется, рядом не оказалось, и Анна, вечно искавшая повод проявить милосердие, великодушно предложила переехать в Бельгию. Они купили дом неподалеку от матери, чтобы Анна могла за ней ухаживать. Констанд согласился, хотя и без особого восторга.
Вопреки всему, это было счастливое время. Через несколько лет родился Деннис, и они окончательно обосновались в этих краях.
Марк к тому времени не давал о себе знать больше трех лет. Когда он наконец объявился, мать давно уже лежала в могиле. Сам Марк сильно изменился: лицо его было изуродовано, выглядел он гораздо старше своих лет, а характер стал еще более жестким, скрытным и лживым.
Констанду не составило труда проверить и опровергнуть байку Марка о том, как саудовские кочевники в наказание закопали его по горло в песок. У Констанда были связи: иракская Мухабарат умела добывать сведения, если спрашивать нужных людей. Нет, багровые пятна на лице Марка появились вовсе не от солнечных ожогов.
Все то время, что Марк отсутствовал, он слонялся по Ближнему Востоку, безуспешно пытаясь копировать дипломатические и коммерческие успехи брата. Проведя пару месяцев в Сирии, в порту Латакии он сошелся с какими-то иракцами и, в своей обычной хвастливой манере, тут же заявил, что лично знаком с Саддамом Хусейном, а его старший брат заправляет всей торговлей между Францией и Ираком.
Его собеседники проявили живой интерес и стали весьма дружелюбны. Марк пообещал замолвить за них словечко перед кем надо, рассчитывая на щедрую благодарность. Иракцы поверили ему на слово, что оказалось роковой ошибкой, поскольку все они состояли в подпольной группе изгнанников, мечтавших увидеть Саддама повешенным на строительном кране в Багдаде.
Они завели его в маленький рыбный ресторанчик в районе портовых складов. Там Марку уложили в память урок, который он запомнил на всю жизнь. Среди персонала заведения не нашлось ни одного человека без следов пыток, красноречиво свидетельствовавших о том, как Саддам расправляется со своими противниками.
Стены ресторана были сплошь увешаны указами иракского правительства. Текст был на английском, чтобы случайные посетители из местных сирийцев не понимали сути написанного.
Марка заставили читать указы вслух. Сперва закон о наказаниях, каравший дезертирство отсечением уха, повторную неявку на службу — отсечением стопы, а третий случай — расстрелом. За другие проступки полагалось отрубание кистей рук. Прочитав один документ, Марк хотел остановиться, но присутствующие пригрозили ему расправой. Ему велели дочитать до конца, включая циничную статью о «великодушной» отсрочке ампутации руки для беременных женщин на четыре месяца после родов. Все процедуры были детально расписаны для врачей, проводивших эти экзекуции. Марк читал об обязательном клеймении, татуировках на лице и смертной казни для пластических хирургов, пытавшихся скрыть следы этих увечий.
Когда он закончил чтение, перед ним вереницей прошли работники заведения, демонстрируя свои увечья: отрезанные уши, обрубки рук, глубокие крестообразные клейма и клеймящие татуировки на лбу.
Марк умолял поверить, что он все наврал, что он не имеет никакого отношения к Саддаму и просто хотел набить себе цену. Он даже пытался откупиться всеми наличными, которые были при себе.
В ответ его лишь осыпали насмешками и пинали в течение часа.
В конце концов они проучили его по рецепту самого Саддама: выжгли у него на лбу крест из двух линий шириной в миллиметр и длиной в сантиметр.
Посчитав такое наказание слишком мягким, они облили лицо Марка смесью борной и азотной кислот.
После чего выбросили на улицу.
Вот что рассказали Констанду его источники.
Лицо Марка пошло багровыми пятнами во многом из-за того, что ожоги пытались нейтрализовать щелочью. Тем не менее после курса операций и пересадки кожи его лицо удалось спасти.
Никто не знал, что сталось с нападавшими после того, как Констанд сообщил обо всем в Мухабарат, но тот портовый кабак взлетел на воздух.
После этого Марк долго не мог прийти в себя. Везде ему мерещились враги. Тогда он и сменил фамилию на де Вирес, а девичью фамилию матери, Франкен, взял в качестве второго имени — дань уважения, которую он никогда бы не додумался проявить при ее жизни.
Впрочем, эта портовая история вскоре сослужила Марку хорошую службу.
Слухи дошли до Багдада, и в благодарность за борьбу с врагами режима и преданность президенту Марку предложили представлять интересы брата в Ираке. Констанд был в бешенстве: с ним никто не посоветовался. Видимо, иракцы решили, что брат за брата отвечает по умолчанию.
Именно поэтому Констанд создал компанию «Месопотамия Консалт», назначил Марка директором и поручил ему ряд мелких задач, от которых вреда было больше, чем пользы.
Оглядываясь назад, годы жизни Марка в Багдаде можно было назвать весьма удачными. Он находился на безопасном расстоянии, компания приносила доход, а возвращаясь изредка в Антверпен, он привозил с собой Хелен.
Вскоре Анна и Хелен стали неразлучны. Им было весело вдвоем, да и Марк с Хелен составляли отличную пару, пока все не кончилось.
В конце концов Марку наскучило жить в Ираке, где под гнетом санкций обстановка становилась все хуже, и он попросил вернуть его в Европу.
Чтобы не держать брата близко к себе, Констанд подстраховался: назначил его руководителем новой холдинговой компании «М-Консалт» в Амстердаме, объединившей под своим крылом все структуры и архивы завершенных и текущих проектов.
Констанд вздохнул спокойно лишь тогда, когда брокеры Хёйзер и Потс вошли в совет директоров в качестве надежных гарантов финансовой стабильности компании. Теперь все было под контролем: без их согласия и подписи Констанда Марк не мог провернуть ни одной крупной сделки.
Тем не менее на новом посту Марк получил прекрасную возможность реализовать собственную концепцию: он конфиденциально поставлял авторитарным режимам идеи по подавлению населения, требуя взамен долю в торговле и дилерские права на территории этих стран.
Дела быстро пошли в гору. Марк брался за всё: устраивал забастовки с целью выявления смутьянов, организовывал теневые поставки через третьи страны и привлекал наемников с Кингс-роуд в Лондоне.
В целом схема Марка работала неплохо, однако расходы слишком часто превышали доходы.
Констанд предпочитал закрывать на это глаза. Марк получил все, к чему стремился: скромную роскошь, непомерное самомнение, полное отсутствие чувства меры и упоительное балансирование на грани закона. Пока дела как-то двигались, вреда от этого не было. Со временем Констанд даже решил, что связи Марка в Голландии могут пригодиться для реализации некоторых долгосрочных планов.
К тому же Марк проявлял заботу о Деннисе и был подчеркнуто ласков с Анной. Это заставило Констанда терпеть его присутствие, хотя он прекрасно понимал, что с таким братом любые договоренности — лишь вопрос времени.
Но теперь все это не имело значения.
Все осталось в прошлом.
Жестокие тюремщики так и не смогли выпытать у него, на кого он работал и какую задачу выполнял в Курдистане. И тут Марк бессилен, какие бы планы по спасению он ни строил.
Констанд обречен, а иракцы приберут к рукам все его дела.
С трудом приподняв голову, он заметил, что солнечные пятна на грязных стенах блекнут. Он ощутил сырость камеры и ледяной холод в груди. В животе нестерпимо крутило. Он посмотрел на полотенце из отеля «Алькадра», измазанное его собственными испражнениями. Неужели придется воспользоваться им снова?
Он устремил взгляд в окно, всматриваясь в туманное небо, и удивился нахлынувшим чувствам. Констанд попытался сгнуть, но во рту пересохло. Хоть бы один раз! Хоть один раз ради Анны и Денниса! Всего один раз в жизни он искренне пожелал, чтобы у Марка все получилось.
Он посмотрел на серую железную дверь. Шаги снаружи звучали необычно.
Дверь распахнулась, и к нему втолкнули Анну. Им позволили побыть в объятиях друг друга пару минут, а затем с криками выволокли ее обратно.
— Это твой последний шанс вернуть ее домой, — произнес надзиратель. — Подумай хорошенько и расскажи все, что знаешь.
За три тысячи шестьсот километров от этой камеры Марк де Вирес только что распрощался с няней, Никки Ландсаат.
Он вошел в кабинет, еще раз ласково потрепал Денниса по щеке, аккуратно пододвинул ногой к стене разбитый монитор и посмотрел в окно вслед Никки Ландсаат, которая направлялась к перекрестку.
Странная она все-таки. Красивая и, безусловно, умная, но какая-то бесцеремонная, да еще эта ее упругая походка, от которой сумочка то и дело подскакивала на бедре.
Главное, что она ладила с Деннисом. Несмотря на инцидент с компьютером, он твердо решил не увольнять ее, пока не вытащит Констанда и Анну домой.
Кто знает, может, при случае ему удастся затащить ее к себе в спальню.
Он провожал взглядом ее покачивающиеся бедра, пока она не свернула налево на Вагенвег. «Надо же, — подумал он. — Я полагал, она пойдет направо, к остановке. Хотя, возможно, ей нужно в другую сторону».
Он удовлетворенно кивнул. Мужчина, шедший следом за Никки Ландсаат, тоже повернул туда. Да, видимо, ей нужно было именно туда. Да и откуда ему знать? Сам-то он автобусами не пользовался.
«Прежде чем Констанд и Анна вернутся, ты будешь моей». Он снова плотоядно улыбнулся. Уж он-то найдет способ затащить ее в постель, а если она вздумает отказать, то деньги наверняка помогут решить эту досадную проблему.
Впрочем, времени оставалось не так много. Она здесь ради Денниса, а мальчик не пробудет у него вечно — лишь до тех пор, пока Петер де Бур не передаст остальную часть плана по «Кью-Петрол», а иракцы не отпустят Констанда и Анну.
Он ни секунды не сомневался в успехе: план был безупречен. Если у тебя есть качественный товар, за него всегда можно потребовать хорошую цену. Конечно, иракцы изначально требовали совсем другую сделку в обмен на жизни Констанда и Анны, но его предложение их сразу заинтересовало.
Кому, как не Саддаму Хусейну, могла прийтись по душе идея парализовать деятельность государственной нефтяной компании Кувейта в Европе?
Никому.
Впервые эта мысль зародилась у Марка в связи с историей одного сталелитейного завода в Южной Голландии. Тогда иракцы обратились к нему с просьбой достать чертежи неких странных конструкций. Марк понятия не имел, для чего нужна эта ерунда, да ему было и плевать. Он просто нашел нужный завод. То, что детали предназначались для сборки гигантских пушек в Ираке, его не волновало. Главное — сделка выгорела и принесла прибыль.
Директор завода тоже отлично нажился на том контракте и не скупился на благодарность: за его счет Марк развлекался в публичных домах Нью-Йорка и охотился на кабанов на северо-востоке Польши. А затем на сцене появился человек по имени Петер де Бур и всего за три недели так лихо обанкротил завод, что его за бесценок выкупило конкурирующее предприятие в Бельгии, расположенное менее чем в ста километрах.
Невероятно захватывающий и виртуозно разыгранный спектакль.
С тех пор он пристально следил за Петером де Буром. На международном рынке открывались колоссальные перспективы, если бы удалось перенять его методы или хотя бы переманить на свою сторону. Именно с этой целью он и подослал к нему Хелен, чтобы контролировать каждый шаг де Бура.
Девка сработала безупречно. А то, что она влюбилась в этого долговязого голландца — дело житейское. Да и какая разница? Их интрижка в Багдаде осталась в прошлом, теперь они в Голландии, а Петер де Бур — мужик видный, этого не отнимешь. У любой сучки могут заиграть гормоны, а у де Бура явно отличная генетика. К тому же она частенько заглядывала в постель к Марку по старой дружбе. Так что все шло как надо: Хелен была профессионалом и знала свое дело.
А потом Петер де Бур снова перешел ему дорогу. Марк тогда свел иракцев с одной IT-компанией из Эйндховена, «Ван Ниувкоп Холдингс», которая разрабатывала программное обеспечение для промышленных роботов, схожее со сторонним софтом для систем наведения. Марк скупил акции фирмы и на собрании акционеров убедил совет директоров пойти на сделку с иракцами. Те, разумеется, колебались: поставка программ для ракет типа «Экзосет» нарушала международное эмбарго. Проще говоря, это было абсолютно незаконно, о чем открыто заявил один из топ-менеджеров компании. Но акции росли, и Марк вместе с руководством потирал руки. Вот только они не знали истинной причины этого роста.
Внезапно котировки рухнули, и делом занялись спецслужбы. Как гром среди ясного неба, все планы Марка полетели к чертям, деньги пропали, а руководство «Ван Ниувкоп Холдингс» оказалось под угрозой тюрьмы. Иракцы сразу вышли из игры, а Марка чуть не затянуло на самое дно. Ему стоило огромных трудов остаться на плаву и скрыть финансовую дыру от брата и фирмы «Хёйзер и Потс».
Узнав, что за этим снова стоит Петер де Бур, Марк решил во что бы то ни стало нейтрализовать конкурента, но сперва использовать его уникальные таланты в своих целях.
Именно тогда у Марка и родилась идея продать иракцам концепт «Кью-Петрол». Он прекрасно понимал, что де Бур никогда добровольно на это не пойдет — Хелен это подтвердила, — поэтому требовалось найти надежный рычаг давления.
И тут подвернулся случай: Констанд с Анной попали в плен, а на приеме в честь Билла Клинтона в Амстердаме объявился Рин тен Хаген — единственная слабость Петера де Бура. И какая слабость! Идеальная мишень для интриги с шантажом, убийством и смертью — лучшего и пожелать нельзя.
Все нити сошлись, и сценарий с «Кью-Петрол» был запущен.
Когда они закончат дела с Мухабарат, он придумает для Петера де Бура новое задание. Тот никуда не денется, будет плясать под его дудку.
Великолепная месть. Марк де Вирес улыбнулся. Наконец-то его собственные идеи, а не проекты Констанда, начнут приносить миллионы.
Правда, на данный момент оставались две проблемы. Первая — это Рахман, которого ему навязали. От этого воняющего чесноком недочеловека следовало поскорее избавиться. Марк слишком хорошо знал, на что способны подобные типы. Годы, проведенные в столице Саддама Хусейна, кого угодно лишили бы иллюзий.
Конечно, иметь под рукой такого громилу, как Рахман, было удобно — не нужно самому пачкать руки в случае крайней необходимости. И все же Марк предпочел бы работать с наемником с Кингс-роуд. Это были профи высшей пробы: четко следовали контракту и исчезали сразу по выполнении задачи. Но Рахман быстро убрал конкурента с дороги, если можно так выразиться.
Второй минус был куда серьезнее: цена за жизни Констанда и Анны возросла. Теперь иракцы требовали довести до конца то дело, ради которого изначально приехали.
Задачу, с которой пока никто не справился — ни Рахман, ни люди из посольства.
Он велел Деннису выключить компьютер и спустился в подвал, где включил монитор, стоявший рядом с сервером.
Объединение машин в общую сеть было отличным решением. Больше не нужно было бегать туда-сюда с дискетами, чтобы перенести файлы.
Он взглянул на экран сервера и замер.
Логи беспристрастно отражали реальность. Кто-то залез в систему и открыл все скрытые файлы.
Никки Ландсаат! Вот почему она была так напугана. Она просто не знала, как выйти из системы. Очевидно, за пикантной внешностью этой девицы скрывалось нечто большее, чем просто доброе сердце. Черт бы ее побрал!
Он снова уставился в пустоту. В голове лихорадочно выстраивалась цепочка событий. Понедельничный взрыв у его дома. Ее поспешное согласие присмотреть за Деннисом. И эта ее нелепая история о том, почему она оказалась в районе вилл в Харлеммерхауте именно в день покушения. Он повелся на всё это как дурак, ослепленный желанием затащить ее в постель.
Он схватил телефонный справочник Амстердама и принялся искать ее имя. Через несколько секунд до него дошла горькая правда.
У него ничего не было. Ни адреса, ни анкетных данных, ни телефона. Ни единой зацепки. Одно лишь имя, которого не оказалось в справочнике.
Он внимательно изучил лог-файл, отслеживая ее действия. Было ясно, что она залезла везде: просмотрела сканы из Бо-де-Прованса, снимок Констанда в заложниках, покопалась в документах компании и переписке.
Де Вирес схватил настенный телефон. Рахман выслушал новость без удивления, скорее с издевкой в голосе, и на то были причины. Пусть Рахман тоже не знал, кто такая Никки Ландсаат и откуда она взялась, но он предусмотрительно выставил наружное наблюдение у дома де Виреса.
Де Вирес выругался из-за самоуправства Рахмана, но все же облегченно вздохнул. Он заметил, как плотоядно Рахман разглядывал девицу в офисе накануне, и тот, очевидно, доверился своему чутью. Значит, тот человек в зеленой армейской шинели, который только что свернул за угол вслед за Никки Ландсаат, был ищейкой Рахмана.
Теперь ей от них не скрыться.
Блик в большом фасадном окне одного из таунхаусов выдал преследователя.
С бьющимся сердцем она остановилась и принялась с притворным интересом разглядывать аккуратную садовую дорожку, которая — в чисто голландском духе — несмотря на свои скромные пять метров длины, была оформлена так, словно вела к роскошному английскому поместью.
Мужчина тоже остановился и принялся возиться со шнурками.
Она узнала длинный тренч армейской расцветки и подумала было побежать. Это был тот самый тип, который перебежал через парковку и прыгнул в машину позади машины Петера в тот день, когда она следила за Петером де Буром на вокзале. Значит, он следил за Петером, а теперь вел ее.
Ее мгновенно обдало ледяным холодом.
В кухне таунхауса стояла у плиты женщина и в упор разглядывала Никки с таким выражением лица, точно перед ней была цыганка, намеревающаяся вломиться в ее владения и обокрасть дочиста.
«Эта мне ни за что не откроет», — подумала Никки и повернулась к своему преследователю, пытаясь поймать его взгляд из-под густых сросшихся бровей. Под его липким, скользящим по ее телу взором она почувствовала себя омерзительно грязной.
Резко повернув, она перебежала дорогу к другому ряду домов, где машины стояли еще плотнее. Она ступала почти бесшумно, так что отчетливо слышала шаги преследователя позади. Обогнув первый угол, она прижала к себе сумочку, перемахнула через живую изгородь крайнего дома и поползла вдоль нее к заднему двору, который примыкал к садам на параллельной улице. Обнаружив лазейку в густых кустах, она протиснулась сквозь нее в следующий сад и так, пробираясь через соседние участки, добралась до углового дома на другой улице. Там она присела на корточки в самом дальнем углу сада у живой изгороди, намереваясь просидеть здесь до темноты.
Красный кирпичный дом перед ней выглядел столь же опрятным, как и все остальные. На терраске размером с коврик теснились четыре зеленых пластиковых стула, такой же стол, два маленьких переносных гриля с кирпичной подставкой под инструменты, садовый зонт и вереница горшков, кадок и ящиков с цветами — стандартный набор для любого голландского палисадника. Рядом стоял детский велосипед, принадлежавший, по-видимому, мальчугану лет пяти-шести, который сейчас с чрезвычайно серьезным видом наблюдал за ней из окна гостиной, следя, как бы она чего не утащила.
За спиной мальчика, в глубине гостиной, на стене колыхались тени — отражение суеты на кухне. Там тоже готовились к ужину.
— Привет, малыш, — прошептала она. — Стоишь тут, как сторожевой пес. — Мальчик внимательно следил за губами Никки и склонил голову набок, когда она наполовину приподнялась и попыталась показать знаками, что это всего лишь игра.
Она быстро оценила обстановку. Вокруг нее сгущались кухонные запахи всего квартала. Все готовились к священному обеденному покою, и в то же время совсем рядом бродил человек, разыскивая ее, — человек, который гарантированно мог причинить ей зло.
Что было лучше? Чтобы мальчик побежал жаловаться родителям и нарушил обеденный покой, или чтобы он просто молчал? В любом случае, выбор был очевиден. Ей совсем не улыбалось оказаться выставленной на улицу с шумом и скандалом, поэтому она помахала мальчику на прощание и, чувствуя на себе его взгляд, скользнула вдоль живой изгороди мимо торца дома прямо к улице. Когда грубая женщина в кухне позади нее постучала в стекло и кулаком величиной с два обычных женских дала понять, что видит ее и требует немедленно убираться с ее территории, Никки почти пожалела сорванца.
Знакомый стук мяча, которым играли подростки, увлек ее к противоположному концу улицы. Она двигалась короткими перебежками, внимательно оглядываясь, прячась время от времени за припаркованными машинами, высматривая опасность и проходя еще пару метров. Стоило ей выбраться из этого квартала, она собиралась немедленно поймать такси и скрыться.
Позади раздался глухой удар. Она резко развернулась и тут же с облегчением выдохнула. Возле дома, который она только что покинула, стоял тот самый мальчуган и с задорным видом колотил мячом о землю, явно приглашая поиграть. Она с сожалением покачала головой и побежала в сторону криков, звучавших все громче и громче.
В самом центре жилого квартала она увидела ребят, играющих в баскетбол на просторном школьном дворе, окруженном высокими коричневыми зданиями с огромными окнами. Даже когда она остановилась у открытых решетчатых ворот, они не обратили на нее внимания, продолжая потные и сосредоточенные носиться друг за другом, пока мяч зигзагами летал между их ног. На мгновение она подумала пройти насквозь через школьный комплекс к выходу, который наверняка был с противоположной стороны. Так она смогла бы уйти подальше от места, где оторвалась от преследователя.
Но, увы, эта мысль пришла в голову не ей одной.
Из-за спин играющих внезапно вынырнул зеленый армейский тренч, и в то же мгновение, когда их взгляды встретились, они оба бросились бежать. «Надо было бежать к нему, прямо к ребятам!» — кричало все внутри нее, пока дыхание становилось все тяжелее. Но мальчишки были совсем юными. Что они могли сделать?
Квартал внезапно показался совершенно безлюдным. Куда делась улица с тем маленьким …мальчиком? Найди она её, можно было бы колотить в окно, пока бабища на кухне не выскочит наружу со своими огромными ручищами и всем своим нерастраченным пылом. Кто лучше неё мог напугать любого преследователя?
Шаги Никки дрожали на тротуаре, словно стук копыт испуганного зверя. Она снова забрела на какую-то незнакомую улицу с редкими автомобилями и без малейших признаков жизни. Оглянувшись, она заметила, что преследователь опять отстал.
Там, где следующая поперечная улочка расширялась, показалась детская площадка с кучей новеньких горок и качелей разбросанных в кажущемся беспорядке, окруженная аккуратно подстриженной изгородью. Она в отчаянии огляделась в поисках пути к отступлению и заметила за бирючиной густые манящие заросли кустарника, в которых без труда спряталась бы даже та великанша из кухни.
Никки бросилась к зарослям, промелькнув мимо фанерной машинки синего цвета и такой же массивной, ярко раскрашенной горки. На самом верху горки восседал тот самый мальчуган, готовясь скатить вниз мяч. Из-за крайней сосредоточенности он её не заметил. Она попятилась назад в тот самый момент, когда он выпустил мяч из рук и повернул голову в её сторону.
И тут совсем рядом послышались шаги её мучителя.
«Что делать?» — пронеслось в голове. Расстояние до зарослей было слишком большим, чтобы успеть добежать, но в старой части детской площадки показалась другая, возможно, даже лучшая возможность. Там, наполовину заросшие и скрытые под свисающими ветвями, стояли старые качели вплотную к маленькой песочнице, из которой добрая половина песка была вывалена наружу. И сразу за этой кучей песка, прямо под деревом, высилась телефонная будка. Будка, которая в другом месте могла бы сойти за достопримечательность: слегка заржавевшая, облупившаяся деталь, напоминающая о джентльменах в котелках, высоких черных кэбах и девушках в ультракоротких вязаных платьях на Карнаби-стрит. Старая добрая английская красная телефонная будка с полукруглой крышей и красными буквами на белом фоне — «TELEPHONE». Должно быть, самый старый экспонат на площадке, судя по петлям и грязи, уже целую вечность не использовавшийся по назначению. Нижние стекла вынули — вероятно, ради детской безопасности — и заменили листами оргалита, на которых детвора нарисовала кошек и пятнистую собаку, задравшую лапу на стену. Никки метнулась к ней и распахнула дверь.
Дна у будки не было: прямо посреди неё дети вырыли глубокую зияющую яму. Но под таксофоном и висящей на проводе трубкой наискосок стоял лист фанеры, когда-то, вероятно, служивший полом.
Пока мальчик съезжал с горки, она скользнула в яму, натянула на себя фанерный щит и затаила дыхание. Все это заняло от силы секунд пять.
Шагов мужчины она не услышала, зато разобрала, что он говорит по мобильному на каком-то чужом, гортанном языке. Судя по всему происходящему и внешности преследователя, Никки была уверена, что это иракский язык — если, конечно, такой вообще существовал.
Позади нее долго шуршали кусты, и шорох приближался. Мужчина искал тщательно и вел себя уверенно. Чуть поодаль отдавался глухими ударами о газон детский мяч. Она сильнее прижалась к влажной земле, держа сумку под боком. Лист фанеры лег поверх неё как надо, но из-за поверхностного дыхания и крайне неудобной позы голова у неё пошла кругом. Легкие требовали кислорода.
Что если он уйдет? Стоит ли бесшумно выскочить наружу и пробежать мимо мальчика в надежде, что тот не проговорится, или закричать изо всех сил? Или лежать тихо? Решится ли этот тип причинить ей вред на глазах у ребенка-свидетеля?
Додумать она не успела.
Дверь будки скрипнула, и она тотчас же почувствовала чужое дыхание. Тело оцепенело. Все пути к спасению были отрезаны.
Мужчина один раз наступил на фанерный щит. Никки сжалась в комок. «Что я наделала?» — подумала она, готовая разрыдаться.
Затем он вышел, и дверь закрылась.
Она долго лежала прислушиваясь. Вдруг он стоит снаружи и играет с ней в кошки-мышки? Занесла ли эта тварь свою лапу над мышиной норой, готовясь нанести удар, или снова прочесывает кусты?
Глухой стук мяча приближался — настойчивый и раздражающий, пока земля под ней наконец не завибрировала. В конце концов мальчик уронил его прямо перед дверью будки, так что мяч ударился о лист оргалита возле самого её лица.
Он открыл дверь и сразу понял, что она прячется под фанерой, — должно быть, сам проделывал это не раз.
— Ты почему там лежишь? — прошептал он сверху. — И почему ты только что была в нашем саду? — Он слегка ковырнул носком обуви землю у края фанеры. — Ты в прятки с тем дядей играешь?
— Да. Иди домой, тебя мама обедать ждет, — глухим эхом отозвался из-под фанеры её шепот.
— А ты знаешь мою маму? — снова прошептал он.
У Никки чуть сердце не остановилось. — Иди скорее! Она будет ругаться, если ты опоздаешь. — Это, по всей видимости, подействовало, потому что мальчик сразу бросился прочь — возможно, осознав, как быстро летит время.
Шорох в кустах, который она слышала до этого, стих.
Он все видел, она знала это наверняка.
«Что делать, что делать?» — панически крутилось в голове, пока шаги приближались, а затем смолкли.
На этот раз петли не заскрипели — дверь просто распахнулась настежь.
Он рванул фанеру вверх. Она попыталась вскочить, но затекла в неудобной позе от сырости и холода и почти не могла шевельнуться.
Нет ничего беспомощнее существа, зажатого со всех сторон на земле. Преследователь тут же ударил её ногой в бок, выбив из прежней позы и заставив мысли лихорадочно заработать. Он рывком поднял её и уставился в упор.
«Вернись, мальчик!» — мысленно молила она, но с губ не слетело ни звука.
Мужчина нахмурился и без предупреждения с такой силой всадил кулак ей в солнечное сплетение, что она едва не потеряла сознание, не задохнулась и не закричала от боли одновременно — и все же не смогла сделать ни того, ни другого, ни третьего.
Поняв, что она полностью обессилена, он отпустил её и на секунду задумался.
Подобрал её сумочку, перерыл её. — Презервативов нет! — произнес он по-голландски с сильным акцентом, ощупывая взглядом её тяжело дышащее тело. Затем вытащил кошелек и сунул его в карман.
Продолжая похотливо разглядывать её грудь и пах, он достал мобильный телефон.
— Аайед, — произнес он и доложил о чем-то на своем непонятном языке. Получив короткий приказ, он, прежде чем Никки успела закричать, еще дважды нанес ей короткие удары под дых. Затем распахнул пальто, достал рулон широкого серого скотча и без колебаний туго обмотал её голову, полностью заклеив рот. Никки отчаянно пыталась дышать носом и почти не почувствовала, как он связал ей скотчем руки.
Преодолевая жуткую боль, она сумела выпрямиться и с ужасающей ясностью поняла, что этот человек собирается изнасиловать её, а затем убить.
И преступление, и мотив — всё в одном; такое случалось и раньше. Взывая к небесам о помощи, она попыталась ударить его коленом в пах, но он предугадал ее движение. Он разорвал на ней блузку и с такой силой рванул холщовые брюки, что заклепанная пуговица отлетела. Он крепко сжал ее сонную артерию, так что она едва не лишилась чувств, а другой рукой стянул бюстгальтер, обнажив грудь, больно ущипнул за сосок и несколько раз толкнул спиной на таксофон. Все происходило молниеносно. Никки хотела закричать, но не могла, а боль в позвоночнике заставила ее выгнуться назад. Он отпустил ее шею, сдернул брюки наполовину вниз, запустил руку в трусики, а другой расстегнул ширинку.
На этот раз ей удалось задеть его коленом в пах, но удар вышел неловким и слабым. — Я тебе шею сверну, сука, — прорычал он и нанес ей сильный удар по лицу, от которого она едва не отключилась. Падая вперед, она наполовину вытолкнула его из будки.
Детские крики неподалеку заставили мужчину тут же втиснуться обратно в будку и спешно заправить полуэрегированный член в брюки.
Удерживая ее за волосы, чтобы она не упала лицом вниз, свободной рукой он потянул ее связанные скотчем руки вниз и завел их между ног. Затем схватил телефонный провод и намертво обмотал им ее запястья.
Когда он наконец отпустил ее волосы, она оказалась в унизительной позе: будто оседлав собственные руки, без возможности сдвинуться вперед или назад, не говоря уже о том, чтобы увидеть, что происходит вокруг. Любая воля к сопротивлению и способность оценивать обстановку покинули ее.
Затем он втиснулся сбоку и мертвой хваткой вцепился ей в голову.
Этот захват был Никки уже знаком, поэтому она напрягла мышцы шеи изо всех сил.
Когда ей было двенадцать, она попыталась встать между отцом и Беа, и грубая, решительная реакция отца пришлась на ее позвоночник. С тех пор она никогда не пробовала ничего подобного, надо признать.
Понадобился визит к мануальному терапевту, чтобы вправить шейные позвонки; она тогда дрожала от страха и чувствовала себя совершенно беспомощной, когда он обхватил ее голову и с адским хрустом повернул ее на место.
Именно в тот момент, когда врач делал это, она вспомнила жуткую сцену из документального фильма о Нюрнбергском процессе, который один из учителей показал их классу. Учителя тогда уволили, и это было понятно, ведь в той сцене показывали бесстрашную собранность, но и глубокое возмущение главнокомандующего гитлеровской армии генерала Йодля перед самым тем моментом, как его сбросили в петлю с этого странного эшафота в гимнастическом зале в Нюрнберге.
Все ее мысли тогда крутились вокруг этого предвещающего смерть хруста шейных позвонков.
После того визита к мануальному терапевту она долго училась имитировать этот звук, который в конце концов научилась воспроизводить невероятно реалистично, с силой проталкивая воздух между языком и гортанью, и со временем могла делать это даже с плотно закрытым ртом.
Этим звуком она какое-то время развлекала завороженных одноклассников, и именно этот звук она теперь, в этот решающий миг, когда палач обхватил ее череп и с силой крутанул его в сторону, издала чисто инстинктивно.
И именно этот звук заставил мужчину с удовлетворенным хрюканьем выпустить ее голову, так что она бессильно повалилась вперед на дверь будки с ощущением, будто мышцы шеи разорваны в клочья.
Она почувствовала, как мочится на собственные руки, зажатые в этой нелепой позе у нее в паху, и как брюки медленно становятся теплыми и мокрыми. «О господи, только бы этот ублюдок не взялся за меня снова», — молила она небеса. Второй раз ей не защититься.
И ее молитва была услышана: второго раза не последовало. Вместо этого он схватил ее за волосы, потянул вверх и обмотал скотч вокруг ее шеи, а затем закрепил его за какую-то деталь будки позади нее. Он проделал это быстро и сноровисто — настолько быстро, что никак не мог заметить предательского биения сонной артерии.
Он удовлетворенно хмыкнул, и она поняла почему: теперь труп не выпадет наружу при открытии двери и не привлечет ненужного внимания, она была надежно зафиксирована. В этой жуткой позе, с руками между ног и шеей, примотанной к телефонному аппарату позади нее, она повисла почти всем весом на собственных запястьях. Скотч на шее, удерживающий тело от падения на дверь, превратился в удавку. Если она подастся вперед, то уже не сможет вернуться в исходное положение и, по иронии судьбы, задохнется по вине этого человека, который уже спокойно ушел, уверенный в том, что убийство совершено.
И тут это произошло. Сначала она почувствовала его тяжелое дыхание, а затем грубые ладони, сжавшие ее грудь. Почувствовала, как его дыхание становится все более частым, пока он пытался засунуть руку ей под блузку. Она в ужасе ощутила, как бешено колотится ее сердце. Еще секунда — и он это поймет.
Но тут мальчишка снаружи снова что-то крикнул, на этот раз ближе и громче, чем прежде. «Вернись, малыш», — взмолилась она про себя, сосредоточив все свои мысленные силы, будто могла притянуть его к себе одной лишь мыслью.
Чужак насторожился. Возможно, он испугался, что его заметили, или понял, что время поджимает. Так или иначе, ее молитвы были услышаны: он приоткрыл дверь будки и выскользнул наружу.
Некоторое время он стоял снаружи и что-то бормотал, словно убеждал себя в том, что дело сделано на совесть.
Последнее, что она услышала, было то, как он обматывал будку скотчем, пока рулон не кончился, и как крики мальчика затихали где-то вдали, сменяясь детской обидой и обычным чувством голода.
Петер окончательно проснулся, лишь когда радиочасы отработали на полную громкость около получаса. Шло утро четверга, 19 сентября 1996 года, и в радионовостях как раз перешли к международным событиям.
Мегавати Сукарнопутри, дочь лидера Сукарно, освободившего Индонезию от владычества Нидерландов, набирала популярность в соцопросах, и уже шли разговоры о назначении выборов на 1997 год. О заложниках больше не упоминали: главной темой дня стали иракские войска, обстрелявшие лагерь беженцев Сиранбанд, а директор ЦРУ Джон Дейч с серьезным видом заявлял, что Саддам представляет серьезную угрозу для Кувейта, Иордании и Саудовской Аравии.
Как будто это было новостью.
Мир оставался прежним, полным тревог, а для Петера этот день должен был стать решающим — пан или пропал.
За ночь шпиона, которого Рэндольф Фишер приставил к нему после встречи в Стадс Кафе, сменил невероятно высокий и безупречно выбритый афроамериканец в идеально сшитом костюме. Совершенно неподходящая кандидатура на роль незаметной тени в утренней толпе на Соборной площади.
Этот человек на почтительном расстоянии следовал за Петером в поезде до Амстердама и, судя по всему, намеревался не отставать от него весь оставшийся день.
Петер задумался. Пожалуй, иметь хвост, который нельзя при необходимости отцепить, было крайне неудобно. То, что он собирался сделать дальше, совершенно не касалось сотрудников американского посольства и не имело никакого отношения к событиям в Ираке.
Все люки в кормовой части плавучего дома, ошвартованного у причала прямо перед офисом «Кристи», были распахнуты настежь, и сентябрьское солнце мягко ласкало деревянную палубу. Кормовые фонари, обычно служившие лишь украшением, были свежевычищены и ярко блестели.
Старый Клаас, владелец судна, зимой превращался в оборванного бродягу, не покидавшего борт иначе как ради получения пособия или покупки самого необходимого. Но сейчас, пока силы для зимней спячки еще не были полностью накоплены, он с удовольствием сидел на трапе и глушил свое любимое пиво. Он приподнял бутылку, приветствуя Петера, стоявшего на причале, как раз в тот момент, когда Петер заметил Томаса Клейна, переходившего мост в пятидесяти метрах выше по течению. Петер кивнул Клаасу в ответ, присел рядом с ним на ступеньки и взял протянутую молча бутылку.
Зеленая крышка отлетела на мостовую прямо под ноги Томасу Клейну, но тот ничего не заметил и скрылся за входной дверью офиса.
— Идеальная температура, — подмигнул ему Клаас. — Пиво «Мореке» никогда, запомни мои слова, никогда-преникогда не должно быть холоднее двенадцати градусов! — Он шумно отрыгнул, и Петер сделал глоток. «А ведь хорошая штука», — думал он каждый раз, но пил его только у Клааса, причем перерывы могли исчисляться годами.
Петер покосился на афроамериканца, который теперь стоял под деревьями на другой стороне канала. — Может, зайдем внутрь, Клаас? — спросил он.
Судя по всему, гостей у Клааса не было давно. Лишь жалкие четверть метра скамьи вдоль борта не были завалены старыми газетами, пластиковыми пакетами с пустыми бутылками из-под «Мореке» и тряпьем, которое он подбирал на пешеходных улицах и у Музеумплейн, где любил бродить на рассвете.
Клаас пристроил свой массивный зад на очищенный пятачок, предоставив Петеру самому решать, сесть ли на бутылки, на газеты или остаться стоять.
Петер остался стоять — так и обзор был лучше.
В Амстердаме большинство плавучих домов оборудованы панорамными окнами, подоконники которых уставлены всякими безделушками и морскими сувенирами. Но на лодке Клааса все было иначе: здесь сохранились оригинальные крошечные квадратные окошки времен постройки судна. Отличная штука, если ты любитель старины, музейный смотритель, вуайерист или, как в данном случае, просто хочешь незаметно наблюдать за конторой, напротив которой пришвартован.
Петер стоял, согнувшись в низком трюме посудины, пока Клаас разглагольствовал о превосходстве баварских пивоварен и своей безграничной любви к великому Лаурентиусу Моресу, который в 1719 году изобрел рецепт этого «волнующего рецепторы и подслащивающего жизнь нектара» — выражаясь его собственными словами. Тем временем на заднем плане огромный бобинный магнитофон мерно воспроизводил голландские шлягеры, входившие в хит-парады с тех самых пор, как королева Юлиана передала трон Беатрикс.
Лодка закачалась на волнах, поднятых прошедшим мимо крытым прогулочным катером «Иоганн Штраус» компании «Мейерс Рондвартeн», и с воды с криком взлетели лысухи. Петер подался вперед и посмотрел на маленькую каморку за мансардным окном на чердаке «Кристи». Он надеялся, что Маттейс провел там спокойную ночь.
Несколько любителей переплетного дела спустились по подвальной лестнице на свой утренний четверговый кружок «Сделай сам» в цокольном этаже. На противоположной стороне канала группа молодых туристов с рюкзаками сонно зевала перед хостелом «Бенелюкс». Из дверей «Евро Бизнес Центра» в доме номер 64 то и дело выходили господа в костюмах от «Хьюго Босс», а по мосту проезжали прогулочные конные повозки.
Это был самый обычный день на Кейзерсграхт. Почти обычный.
Клаас ничего не замечал, увлеченный откупориванием третьей бутылочки «Мореке» емкостью 0,3 литра, но Петер не спускал глаз с улицы. У входа в «Кристи» царила суета. Из дверей неожиданно вышли Ханс Блок и самый старший и бледный из осенних стажеров Ринус Груневельд, тащившие стопки архивных коробок среднего размера.
К причалу прямо перед плавучим домом подогнали фургон, который загородил обзор, но голоса были слышны отчетливо. Помимо Блока и Груневельда, снаружи переговаривались Томас Клейн и Линда Якобс.
— Одолжи мне какое-нибудь пальто, Клаас, — попросил Петер.
Клаас ошеломленно уставился на него поверх бутылки, которую как раз поднес ко рту.
— И велосипед твой мне тоже понадобится, — добавил Петер.
Бутылка «Мореке» так и застыла в воздухе.
Когда минут через пятнадцать фургон загрузили и трое самых надежных сотрудников Петера заняли места в кабине, сам Петер уже давно выскользнул из лодки в совершенно немодной, грязновато-серой стеганой куртке и ждал на другой стороне моста, оседлав старый велосипед Клааса.
Высокий американец на том берегу лихорадочно говорил по мобильному. К такому повороту событий он готов не был.
Преследовать машину на велосипеде в центре Амстердама не так уж трудно, но на этот раз фургон свернул на Брауэрсграхт, затем на Корте Принсенграхт и на полной скорости понесся по Харлеммер Хауттёйнен — кольцевой дороге, которая переходит в Принс Хендриккаде мимо Центрального вокзала и тянется дальше вдоль доков у Амстела. Петеру и раньше приходилось ездить на велосипеде, но никогда еще эта езда не была столь отчаянной и изнурительной. Прохожие в недоумении останавливались, провожая глазами этого современного Дон Кихота в развевающейся куртке родом из семидесятых, лихо крутящего педали ржавого дамского велосипеда.
Физическая форма Петера оставляла желать лучшего: сказывались вечный недосып, сидячая работа и полное отсутствие тренировок. Однако светофоры и плотный трафик сыграли ему на руку. Петер несколько раз терял фургон из виду, но снова нагонял его. Наконец машина притормозила на Плантаже Мидденлан перед комплексом «Артис», объединяющим ботанический сад, аквариум, планетарий, зоопарк и огромный зоологический музей. Фургон свернул на Плант Бадлан, обогнул квартал и остановился напротив плавучего дома, стоявшего чуть поодаль от остальных посреди Плантаже Мёйдерграхт. В легких Петера хрипело. Он сильно сомневался, что у него найдутся силы дотащить эту развалину обратно к причалу Клааса, но вид Томаса Клейна, Ханса Блока и Ринуса Груневельда, усердно перетаскивавших коробки из машины в трюм плавучего офиса, с лихвой окупал все его мучения.
Он огляделся по сторонам, проверяя, не увязался ли за ним кто-нибудь из людей американского агента. Убедившись, что хвоста нет, Петер медленно покатил велосипед по улице и прислонил его к парковочному автомату менее чем в десяти метрах от судна-офиса.
Когда голоса стихли в недрах судна и донесшийся оттуда грохот возвестил о начале разгрузки, Петер перешагнул через цветочные ящики, выстроенные вдоль черного деревянного борта плавучего дома, и ступил на кормовой трап.
Спуск в каюту под навесом изначально был довольно широким, но сейчас половину лестницы занимали коробки, наспех прикрытые брезентом.
Томас со своими сообщниками явно сделал уже не один рейс к этой посудине.
Взгляд Петера упал на серую металлическую коробку сигнализации у двери — крышка была приоткрыта, обнажая клавиатуру. Похоже, они затеяли нечто действительно серьезное, раз сочли нужным оборудовать полупустое судно столь дорогой системой безопасности.
Петер приподнял край брезента и забрался под него, устроившись так, чтобы видеть и входную дверь, и пульт сигнализации.
Спустя пять минут все трое заговорщиков вышли наружу, поставили судно на сигнализацию и уехали на фургоне. Петер все видел и запомнил код: Томас Клейн негромко произносил цифры вслух, пока нажимал кнопки. «193866» — год рождения Томаса (1938), а затем последние цифры года рождения Маттейса Бергфельда (66). Все оказалось до смешного просто. И этому человеку он доверял свои деловые тайны, дружбу и репутацию.
Он набрал код и вошел.
Во всех трех расположенных друг за другом помещениях лодки было очень светло. Солнечные лучи, проникавшие сквозь иллюминаторы и потолочные люки, создавали здесь обманчиво уютную, домашнюю атмосферу.
Дальняя каюта была оборудована под переговорную. Ей явно уже пользовались: новенькая маркерная доска во всю ширину носовой перегородки была сплошь исписана именами, схемами и ключевыми словами.
Написанное повергло его в шок. От даты смерти Келли тянулась жирная синяя стрелка к имени ее матери, а далее — «Лоусон и Миннивер», «М-Консалт», Рин, Мари и, наконец, Хелен.
Вся трагедия его жизни была выстроена в ровный обвинительный ряд, словно пригвоздив его к месту. Паутина интриг, способная в любой момент уничтожить его и похоронить дело всей его жизни. Сеть, в которой он должен был забиться в судорогах, пока пауки высасывают из него душу.
Все в этом плавучем офисе было создано с одной целью — уничтожить его. И те, кто собирался здесь и выводил эти схемы на доске, были сообщниками Марка де Виреса. Предатели из его собственной компании «Кристи», которые ждали своей награды — перехвата всей клиентской базы и бизнеса «Кристи Н.В.».
Петер покачал головой. Рядом с маркерной доской стояла зеленая грифельная доска на колесиках, исписанная сценариями развития событий, скопированными с его собственных методик. Имена, выведенные мелом, были ему отлично знакомы. Одно из них — Каказ. Судя по всему, они планировали прибрать к рукам и этот контракт, но имя уже было перечеркнуто. Тут Петер успел их опередить.
Ниже значились «МультиКейбл», «КитченРэк», Герт Схелхаас, а также упоминались три текущих дела, которые без его ведома велись в различных отделах «Кристи».
Он взял тряпку и начисто стер все с доски, после чего принялся выдвигать ящики столов, распахивать шкафы и потрошить коробки.
Там нашлось немало документов, которых здесь быть никак не должно: квитанции, финансовые отчеты и сметы, подписанные его ближайшими сотрудниками. Свои автографы оставили Томас Клейн, Линда Якобс, Ханс Блок, Карин ван Дам и многие другие, включая Ринуса Груневельда.
Петер нахмурился, но с облегчением подумал о Робе
Слоотсе и Магде Баккер. Слава богу, они в этом заговоре не участвовали.
Он вздрогнул, когда в кармане зажужжал его старый мобильный. «Хорошо еще, что он не зазвонил, пока я лежал под брезентом», — выругался он про себя, пообещав впредь быть осмотрительнее.
Звонил Маттейс. Он был зол, возмущен и встревожен одновременно: — Петер, тебе нужно срочно приехать в офис! Иначе, мне кажется, они заберут вообще всё.
Петер пообещал скоро быть, велел Маттейсу беречь себя, нажал отбой и огляделся.
Перед ним находился полностью укомплектованный офис с новейшими компьютерами, тремя лазерными принтерами и мощным ксероксом. Выход был один.
Он по очереди включил все компьютеры и запустил форматирование жестких дисков. Когда все данные были уничтожены, он собрал все дискеты и важные бумаги, которые успел найти, в одну из коробок.
Затем он спустился в машинное отделение, отключил откачивающую помпу и открыл кингстон[1017]. Вернувшись наверх, он свалил обрывки бумаги, картон и промасленные тряпки посреди центральной каюты и поджег их.
За его спиной уже вовсю полыхало и трещало пламя, когда он покатил мимо зоопарка, придерживая на багажнике увесистую картонную коробку.
Вернув Клаасу пальто и велосипед и поблагодарив его, он на мгновение остановился у дверей «Кристи», осматривая улицу. Агент ЦРУ на том берегу канала куда-то делся, пока Петер совершал свой марш-бросок, и сейчас улица казалась абсолютно безлюдной. Петер покачал головой: «Ничего, они еще появятся».
Когда он вошел к Линде Якобс, та едва не свалилась со стула, растопырив пальцы с безупречным маникюром. Суетливо и сбивчиво она принялась лепетать о том, каким сюрпризом стал его визит.
Еще бы!
В кабинете Томаса Клейна сам хозяин, Роб Слоотс и Ханс Блок о чем-то напряженно шептались. За их спинами все ящики картотечных шкафов были выдвинуты до упора.
Запоздалый испуганный вскрик Линды Якобс никого не спас. Массивная фигура Петера уже выросла в дверном проеме. — У вас ровно десять минут, чтобы покинуть здание, — ледяным тоном произнес он. Линда Якобс испуганно вжалась в стену у него за спиной.
Он был непреклонен.
Значит, и Роб Слоотс тоже. Все-таки и он.
Петер спустился в подвал, отключил главный сервер, затем взлетел в свой кабинет и сменил пароль на персональном компьютере. После этого он в три прыжка одолел лестницу, ведущую в кабинет Магды Баккер.
Она, конечно, удивилась его внезапному появлению, но паники не проявила. Петер огляделся. В кабинете царил привычный творческий хаос из аккуратных стопок бумаг. Никаких коробок для переезда. Все было по-прежнему, за исключением элегантной ручки, лежавшей поверх документов прямо перед ней.
Петер взял ручку и бегло просмотрел верхний лист. На нем значилось: «Маркетинговый план на 4-й квартал 1996 года». Множество цифр было зачеркнуто, на полях красовались новые расчеты, а некоторые пункты и вовсе были вымараны. Не заметив ничего подозрительного, он без спроса выдвинул ящик ее стола. Все на месте: пакеты с леденцами, шоколадки, органайзеры и папки, откуда она бесконечным потоком черпала свои идеи.
Он расспрашивал ее три минуты, не сводя глаз с ее лица. Когда он замолчал и спросил, останется ли она работать с ним, она густо покраснела и посмотрела на него с безграничной преданностью и обожанием.
Оставив ее в полном недоумении, он снова бросился вниз.
Когда рушится цивилизация, люди сжигают архивы. Так было в Сайгоне, когда в город входили отряды Вьетконга; так было, когда Геббельс готовил свою семью к смерти; так было, когда Муссолини бежал в горы. Нечто подобное, пусть и в меньшем масштабе, происходило сейчас в офисе «Кристи». В кабинетах царил хаос. Документы лихорадочно выгребали с полок и запихивали в сумки. Всегда аккуратные и подтянутые сотрудники стояли с растрепанными волосами и в помятых пиджаках, совершенно растерянные.
Петеру было все равно.
— Всем на выход! Даю вам три минуты, иначе я вызову полицию, и вас выведут силой.
Томас Клейн попытался возмутиться. — Что здесь происходит, Петер? — спросил он, но под тяжелым взглядом шефа тут же сбавил тон. — Тебе это даром не пройдет, если ты меня вышвырнешь, ты хоть понимаешь?
Петер посмотрел на часы. — Далеко не всем геям тюрьма идет на пользу, Томас, уж поверь мне. У тебя осталось две с половиной минуты!
В коридор выбежал молодой Ринус ван Лон, чьи идеи так расхваливала Магда Баккер. — Что стряслось? Мы что, горим? — без обиняков спросил он в своей обычной бесцеремонной манере.
— За мной! — Петер потащил его к выходу и велел Аннеке Янссен позвонить Яну Муну, чтобы тот запер все шкафы с картотекой, а сам спускался вниз вместе с Маттейсом Бергфельдом и парой молодых сотрудников.
Ян Мун приплелся первым, с таким видом, словно его оторвали от послеобеденного сна — что вполне могло быть правдой.
Петер серьезно посмотрел на него: — Ян, где Маттейс?
Мун пожал плечами: — Понятия не имею, сегодня его не видел.
Это встревожило Петера.
Вслед за Яном появились Дан и Пит. Петер по очереди оглядел всех четверых молодых людей. Сейчас он должен был им довериться.
— Ближайшие пару дней у вас будет много работы, но каждый получит бонус в десять тысяч гульденов. Вы со мной? И ты, Ян, никому, кроме меня лично, не смеешь выдавать личные данные сотрудников. Договорились?
Они согласно закивали. Особенно оживился самый молодой из них, Ринус ван Лон. — Позже получишь постоянное место в «Кристи Н.В.», — добавил Петер. — Пойдет?
На секунду вся напускная спесь парня слетела. Маска самоуверенного наглеца дала трещину. Он был растроган, ошарашен и потрясен одновременно. — С-спасибо, — пробормотал он.
Первым по лестнице спустился Томас Клейн — потный, багровый и казавшийся вдвое массивнее обычного. Он брызгал слюной, топал ногами, протестовал, сыпал угрозами и взывал к справедливости, всем своим видом выдавая вину. — Ты пожалеешь об этом, Петер, пожалеешь! — повторял он без конца.
Ян Мун первым сообразил, что к чему, и без лишних слов вырвал из рук Клейна все его тюки. Из рук Томаса выхватили даже его любимый портфель из буйволиной кожи, купленный во время одной из полугодовых поездок в Бангкок — туда, где, по его словам, перед ним все ходили на цыпочках.
Казалось, Клейн сейчас упадет в обморок, когда перед ним распахнули входную дверь и выставили на улицу.
Петер обернулся к Дану: — Скажи остальным наверху, чтобы спускались немедленно. Передай, что если будут артачиться, я их лично поколочу.
Следующая группа спускавшихся попыталась было прорваться силой, но парни преградили им путь и отобрали сумки и свертки. Копилка улик против заговорщиков стремительно пополнялась.
Линда Якобс истошно завизжала, когда ее начали обыскивать. В этот момент она выглядела как человек, у которого почва ушла из-под ног. Вся ее былая спесь испарилась без следа.
Кое-кто из увольняемых полез в драку, но никто даже не попытался прикинуться невиновным или удивленным. Они, точно лемминги, совершали коллективное корпоративное самоубийство, не имея ни путей к отступлению, ни запасного плана. Вероятно, они вспоминали о плавучем офисе на Плантаже Мёйдерграхт и надеялись, что козыри все равно у них на руках. Надеялись, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Петеру было стыдно за них. И это все, на что способны его высококлассные, годами проверенные кадры в критической ситуации?
Лишь Роб Слоотс не растерял присутствия духа — впрочем, этого и следовало ожидать от человека, который долгие годы за баснословные гонорары занимался высокоинтеллектуальным мошенничеством.
Он не спеша спускался по лестнице, словно Скарлетт О’Хара в Таре[1018], прекрасно понимая, что ему придется пройти сквозь строй бдительных глаз и тянущихся к нему рук. Он улыбался им в лицо, и при первом досмотре у него ничего не нашли.
— Раздевайся, Роб! — скомандовал Петер. Ребята шагнули вперед, а Аннеке Янссен испуганно отвернулась к стене.
Роб Слоотс осклабился своей лисьей ухмылкой, но спорить не стал: — Тогда одолжи мне свою куртку, Петер.
Петер промолчал, но куртку бросил. Спесь Роба Слоотса вскоре пойдет ко дну на Плантаже Мёйдерграхт вместе с догорающим судном-офисом, на которое тот возлагал столько надежд.
Ринус ван Лон обнаружил микрофильмы в ремне Слоотса и дискеты, припрятанные в его высоких сапогах.
Петер покачал головой. Подобная обувь никогда не сочеталась с костюмами от Армани.
Когда поток предателей, среди которых оказался и Ринус Груневельд, иссяк, Петер запер входную дверь и собрал оставшихся сотрудников в буфете на втором этаже.
Магда Баккер купила в автомате картофельную крокету и примостилась на край стола, где стояла посуда. Посуда привычно звякнула. Сколько раз она сидела так много лет назад, когда весила поменьше, а фирма еще не расширилась за счет верхних этажей?
Петер поймал себя на мысли, что тогда их было так же мало, как и сегодня.
Петер опустил взгляд. Его не покидало странное чувство, будто эта победа была мнимой. Он стиснул зубы и огляделся. Маттейса Бергфельда среди присутствующих не было.
— У нас чрезвычайное положение, — заговорил он, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. Аннеке Янссен, сидевшая на подоконнике, часто закивала, едва сдерживая слезы.
— Несколько сотрудников, пользовавшихся полным доверием, долгое время крали у «Кристи» технологии, клиентов и контракты. Сегодня этому положен конец. Те, кто остался здесь — это и есть компания «Кристи». Если кто-то из вас считает, что ему тут больше не место, можете уходить прямо сейчас. Но предупреждаю: если я выясню, что кто-то из вас связан с раскольниками, я без колебаний сдам вас полиции. Так что это ваш последний шанс определиться.
Никто не шевельнулся.
— С сегодняшнего дня Магда Баккер назначается исполнительным директором «Кристи». Она займется реорганизацией и лично уведомит всех клиентов о случившемся.
Крокета Магды Баккер шмякнулась на пол. «Сейчас бросится обнимать», — подумал Петер и на всякий случай зашел за стол. Он улыбнулся ей и кивнул: — Никто не заслужил этого больше тебя, Магда. Я побуду здесь еще немного, чтобы помочь войти в курс дел, но в ближайшую неделю мне придется отсутствовать по ряду причин. В дальнейшем я останусь лишь в совете директоров, но уверен, что ты отлично справишься.
Остальные переглянулись, но дружно закивали в знак одобрения.
— На следующей неделе мы с Магдой распределим обязанности. Думаю, вы и сами понимаете, что повышение ждет каждого из вас.
Все рассмеялись.
— А прямо сейчас — всем внеочередное повышение окладов на одну ступень. Для хорошего старта.
Буфет снова оживился. Петер повернулся к Яну Муну.
— Прежде всего, Ян, я попрошу тебя совместно с Маттейсом Бергфельдом составить отчет о том, какие дела наших клиентов вели раскольники. — Он пододвинул к нему помятую коробку из плавучего дома.
Ян Мун криво усмехнулся. С отчетом проблем не будет. — Но сначала пусть кто-нибудь скажет, где этот Маттейс, — произнес Мун.
Петер подошел к телефону у автомата и набрал номер Маттейса.
— Я слышу звонок, — сказала Аннеке Янссен, высунувшись из окна.
Мальчишкой на Борнео Петер как-то наблюдал, как один из местных ребят насыпал зерно в бутылку. Затем бутылку положили под длинный общинный дом и стали караулить. Буквально через полчаса мышь, привлеченная запахом еды, забралась внутрь, наелась до отвала и уже не смогла пролезть обратно через узкое горлышко.
Петер протестовал, когда другие пацаны начали наливать в бутылку воду. Тогда между ним и обреченным зверьком возникла невидимая связь. Нечто подобное он чувствовал по отношению к Маттейсу Бергфельду в эту минуту.
Он бросился вниз на улицу, Ян Мун мчался следом.
Мобильный телефон лежал на самом краю причала и продолжал звонить. Из окон буфета второго этажа на него с тревогой смотрели оставшиеся сотрудники. На той стороне канала пожилая пара поспешно скрылась в подъезде, а этажом выше за полуприкрытыми жалюзи мелькнули тени. Больше никого вокруг.
Петер подбежал к лодке Клааса, который дремал в своем плетеном кресле у штурвала.
Сонный старик непонимающе захлопал глазами, пытаясь сообразить, с чего бы вдруг такому уравновешенному человеку, как Петер де
Бур, лихорадочно шарить в воде его багром, который до этого сто лет пылился без дела.
— Ты видел что-нибудь, Клаас? — Петер весь взмок, прощупывая воду между лодкой Клааса и соседним судном под недоуменным взглядом хозяина.
— Может, какую-нибудь машину или драку? Вспоминай, Клаас!
Клаас рыгнул: — Ничего не видел, кроме старого фургона-рефрижератора от Антона Борста, который тут немного постоял. Ну да я, кажись, прикорнул ненадолго. — Он потянулся и принялся шарить рукой по палубе в поисках очередной бутылки.
Петер ехал домой в поезде, разглядывая пассажиров. Те сидели молча, уткнувшись в газеты и прижимая к себе пластиковые пакеты из «Альберта Хейна», и мечтали лишь о том, чтобы поскорее закончился завтрашний день и начались выходные. Двое сидевших неподалеку парней вовсю планировали уикенд. Они собирались в Амстердам: сперва попробовать разные сорта травки в кофешопе «Сумеречная зона», затем пропустить по паре кружек в баре «Соблазн: пиво и крошки», где пиво разносили официантки с обнаженной грудью, не говоря уже о привычной возможности бесплатно поглазеть на девиц в переулках между Монникенстрат и Блудстрат.
Судя по разговорам, ребята знали в этом толк. Они не собирались тратить время на толстых суринамских девок за церковью Аудекерк в переулке Энге Керкстег, когда можно было совершенно бесплатно полюбоваться на безупречных белых красоток в белом атласном белье, светящемся в ультрафиолете.
У Петера разболелась голова, и он постарался отключиться от чужой болтовни. В его собственной жизни стояли куда более серьезные вопросы. Кому из оставшихся в «Кристи» он мог верить? Можно ли вообще кому-то доверять? И где Маттейс Бергфельд? Стоит ли обращаться в полицию? Что он им скажет? И поможет ли Маттейсу, если его объявят в розыск?
Вряд ли.
И что с Никки Ландсаат? Где она сейчас и как ему вытащить девчонку из всей этой заварухи?
Особенно теперь, когда она знает так много.
Никки умирала. Это было лишь вопросом времени.
Ночь выдалась ледяной. Она тихо стонала, ее всю колотило крупной дрожью, а часы медленно тянулись, окутанные пеленой воспоминаний.
Долгое время боль в горле была невыносимой, но теперь она ничего не чувствовала. Все мышцы онемели. Запястья словно перестали существовать. Единственное, что она ощущала, — это костяшки пальцев, глубоко врезавшиеся ей в промежность.
Она подумала о своих маленьких куклах: окажись они в ее сумочке, возможно, ей не было бы так одиноко.
То, что ей удавалось так долго удерживать равновесие, граничило с чудом. Ноги дрожали часами, икры сводило непрерывной судорогой, но и этому приходил конец. В конце концов она сдастся и задохнется в тисках скотча на шее. Медленно и неотвратимо, по мере того как тело будет валиться вперед.
«Ты не можешь умереть сейчас! — мысленно убеждала она себя. Разве тебе не хотелось дожить до того дня, когда под ледяным панцирем Антарктиды на глубине пяти километров добурятся до неисследованных глубин озера Восток? Подумай о том, каких существ увидит тогда человечество, Никки! Помнишь, как тебе хотелось на них взглянуть? Существ, равных которым земля еще не знала! Неужели ты этого не увидишь? Неужели не родишь детей и не подаришь им ту любовь, которой сама была обделена?» Она тихо застонала и с огромным усилием выпрямила спину настолько, что скотч на секунду ослабил свою хватку.
«Вспомни все хорошее, что было в твоей жизни, Никки, — пронеслось в ее сознании почти шепотом. В трудные минуты нужно делать именно это. Давай, вспоминай!» Но сделать это было нелегко.
Ей ведь предсказывали, что она вернется в царство бабочек со своим суженым, а не вот это всё. Значит, все предсказания были ложью и иллюзией! Дукун, бабочка и все деревянные фигурки в материнской кладовой могли кривляться и корчить гримасы сколько угодно, ведь скоро ее жизненная нить оборвется, и последняя из старших дочерей в их трехсотлетнем роду воссоединится с предками.
Проклят тот день, когда она впервые увидела Петера де Бура. Если бы она не устроилась в «Кристи», разве поссорились бы ее родители в тот последний, роковой раз? Разве не шло бы все своим чередом, и разве не встретила бы она живой следующий рассвет?
Она щурилась на первые блики солнца, игравшие на стеклах будки, и мысленно вызывала в памяти его лицо. Его прекрасные глаза, которые навек врезались в ее память. Дрогнет ли у него хоть один мускул, когда он узнает о ее гибели? Или она ошиблась в нем? Может, в его взгляде читался цинизм, а вовсе не то, что ей почудилось?
Когда она на долю секунды потеряла контроль над телом, скотч натянулся и впился в горло. Она едва смела дышать — петля слишком сильно сдавливала сонную артерию. В глазах потемнело. «Скоро увидимся, мама», — подумала она, и перед ее мысленным взором сгорбленная женская фигура в кладовой повернулась к ней и улыбнулась.
«Мы возрождаемся! — прошептала фигура. — Perembuanku mahal! Моя маленькая драгоценная девочка, все мы возрождаемся благодаря нашим земным делам. Ты станешь розой, бутоном, распускающимся весной, или кошкой, которая потягивается от ласки. А я, милая, встречу тебя в том обличье, что мне предначертано. Мы все будем соединяться снова и снова в бесконечной цепи бытия, верь мне, Perembuanku!»
Несмотря на подступившую грусть, Никки попыталась улыбнуться, но скотч на рту врезался в уголки губ, и эта попытка отозвалась острой болью.
Реинкарнация, перерождение! Она утешала себя этой мыслью. Это была прекрасная идея, дарующая покой, равно как и мысль о вечности.
Она улыбнулась вопреки боли. Вопрос, который всегда мучил ее в детстве, восстал из тумана воспоминаний, словно Феникс из пепла. «Если мы все перерождаемся, то где мы соберемся через четыре с половиной миллиарда лет, когда у Земли иссякнет время?» — спрашивала она тогда.
«Тогда мы с тобой превратимся в звездные вспышки,
Никки медленно возвращалась к реальности. За матовым стеклом будки что-то колыхалось. Тень бабочки расплывалась смутными пятнами, принимая очертания крошечных тел, рук и ног, взмывающих вверх в радостном танце. Детские голоса сливались в визг и крики, теней становилось все больше, а их звонкий смех — все громче. Никки попыталась напрячь мышцы бедер.
Она находилась здесь уже почти сутки. Солнце давно взошло. Должно быть, сейчас было около десяти утра, и квартал вовсю жил своей жизнью. Домохозяйки с остервенением выбивали ковры, наводя последний предзимний порядок, а детсадовцев вывели гулять на площадку прямо перед невольным склепом Никки. Силуэты именно этих детей она наблюдала за стеклом уже около часа.
Она снова застонала так громко, как только могла, но не издала ни звука. «Подожду, пока кто-нибудь не подойдет ближе», — решила она, стараясь не шевелиться.
Поначалу силуэты толпились в основном у горки, но постепенно дети разбрелись по всей площадке, и некоторые подошли совсем близко. Парочка малышей уселась в песочнице с ведерками и лопатками буквально в двух метрах от нее, и один из них даже крикнул, что вокруг телефонной будки намотано «что-то странное», но никто не обратил на это внимания. Никки никто не слышал, поскольку издать более громкий стон она не могла, как не могла и пошевелиться, чтобы постучать в стекло или железную раму.
В земле под одним из листов оргалита, закрывавших нижнюю часть будки, встретились два слизня. Они приподнялись на влажной почве, прижались друг к другу брюшками и ласкали друг друга щупальцами. Какая ирония судьбы. Она умрет в полном одиночестве посреди всеобщего веселья и жизни, и, возможно, в этом не было ничего страшного. Констанд де Вере наверняка с радостью поменялся бы с ней местами, как и все те испуганные люди перед расстрельными командами в Чамчамале и Сулеймании.
«Жалкий конец, Никки», — подумала она. Она уже твердо решила сдаться и попрощаться со всем миром. Проститься со всеми надеждами, возможностями и людьми, которые их воплощали. Проститься с сестрами и братом. Со всеми теми немногими, кто утешал ее в трудную минуту.
И тут она почувствовала, как дукун смеется. Из глубины души, которую она хорошо знала, но в которой так и не нашла покоя, она ощутила, как пробуждается и овладевает ею вторая суть старших дочерей. Ей почудился запах медленно увядающих осенних листьев платана, она почувствовала тепло солнца на своих щеках, ощутила вкус поцелуев своих нерожденных детей. Она открыла глаза, ослепленная потоком света, и за этим белесым сиянием, сливавшимся с болью, она увидела, как рождается любовь.
Да, любовь. Вторая душа человечества.
Слезы застилали глаза Никки, а мысли летели своим чередом. Она подумала, что человек, которого она полюбила, так никогда об этом и не узнает. И хотя это чувство жило в ней с самой первой их встречи, только сейчас — каждой клеточкой, каждым вдохом, всеми мыслями и инстинктами — она осознала, чем оно было.
Это была любовь.
Тогда она до предела напрягла икроножные мышцы и подалась назад на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы скотч немного ослаб.
Дети резвились на площадке уже часа два. Воспитатели ненадолго уводили их перекусить и попить, и теперь они вернулись к играм.
— Не деритесь, Кес и Диана! — Высокий силуэт приблизился к песочнице и опустился на ее край. «Она села покурить», — догадалась Никки, уловив едва различимый щелчок зажигалки.
— Прекрати, Кес! Если не оставишь Диану в покое, марш из песочницы! Иди поиграй вон там, возле телефонной будки. Там тоже есть песок, — прикрикнула воспитательница.
— Ну нет! — выкрикнул мальчик.
«Да, да! — мысленно умоляла его Никки. — Пожалуйста, маленький Кес, иди поиграй сюда!»
Они еще немного поспорили, но воспитательница осталась непреклонна, и в итоге Кес с громким ревом побежал к будке. Он в сердцах пнул податливую фанерную обшивку и тяжело плюхнулся на землю, прислонившись спиной к будке. — Это не я начал, это она, а воспитательница все врет, и вообще... — бубнил он под нос. Его плюшевое пальтецо прижалось к стеклу всего в двадцати сантиметрах от ее предплечья.
Никки набрала в легкие воздуха и пискнула из последних сил, но мальчик ничего не услышал. Он ожесточенно колотил по земле лопаткой, сгребая песок в кучи, словно наказывая его за какую-то обиду, толкался спиной в стенку будки и без умолку бубнил себе под нос.
Мальчишеское упрямство способно преодолеть любые преграды в этой жизни. И саму жизнь, к несчастью, тоже.
У Никки на миг закружилась голова, она была готова сдаться.
Сделав глубокий вдох, насколько это было возможно, она ухватилась за последнюю спасительную мысль.
Несмотря на онемение мышц малого таза и общее обезвоживание, она мобилизовала все оставшиеся силы на то единственное действие, которое еще могла совершить.
Она долго тужилась, пока наконец с чувством блаженного облегчения не ощутила, как ее зажатые в паху пальцы наливаются теплом и влагой. Когда струя пробилась наружу, казалось, она не иссякнет еще долго.
Закончив, она опустила взгляд на темный ручеек под собой, который медленно выползал из-под края будки и тек прямо под плюшевое пальтецо мальчика, увлеченно продолжавшего свои раскопки.
Воспитательница затушила сигарету о бортик песочницы и поднялась на ноги. — Ну все, ребята, собираемся и идем в группу! — скомандовала она.
Никки почувствовала, как в ней угасает последняя надежда.
Но Кес продолжал сидеть на месте.
— Иди сюда, Кес! Все уже ушли! — крикнула воспитательница, сделав несколько шагов в его сторону.
Он упорно игнорировал ее.
— КОМУ СКАЗАЛА, ИДИ СЮДА!
— Не пойду, я строю замок! Тут песок классный, мокрый совсем! — Судя по его заливистому смеху, он зачерпнул горсть сырой грязи под собой и швырнул ее в Диану и воспитательницу.
Реакция последовала незамедлительно. Огромный расплывчатый силуэт за разбитым стеклом будки ринулся к мальчику, рывком поднял его на ноги и принялся трясти. — Хватит пакостить, несносный мальчишка! Да у тебя все штаны сзади мокрые! Ну почему с тобой вечно одни неприятности, Кес?
Тут она осеклась.
Рахман — а это было лишь одно из его многочисленных вымышленных имен — родился в маленькой деревушке в самой глубине страны, а вовсе не в Чамчамале, как значилось в его досье. Нет, Рахман происходил из глухого местечка в центральной части Ирака, где до самого горизонта простирались поросшие кустарником степи, разведение коз и земледелие служили единственным источником дохода, а люди были настолько простодушны, что и помыслить не могли о другой жизни.
Там он и вырос, окруженный безграничной любовью родителей. Для Рахмана ничего не жалели, и отец с матерью каждый день молили Аллаха о том, чтобы судьба их сына затмила судьбы всех остальных. Они обожали его, гордились им, во всем себе отказывали и в конце концов отправили учиться в военное училище в надежде, что Саддам Хусейн и его верные соратники однажды заметят этого статного, сильного и целеустремленного юношу. Так оно впоследствии и вышло.
Рахмана без конца испытывали, взвешивали и оценивали, и каждый раз он оказывался на высоте. На его свадьбу приехали многие офицеры, обучавшие его в училище, и кузина Рахмана, юная пастушка, ставшая его первой женой, отродясь не видела столько орденов и медалей. В ее глазах светилось восхищение и гордость, и счастье улыбалось ей.
Впрочем, мужа она с тех пор видела редко.
Рахман учился, подчинялся приказам и всегда оказывался там, где мог принести наибольшую пользу. Голова у него соображала неплохо, по крайней мере, к языкам он был способен, схватывал информацию на лету и умел систематизировать материалы, хотя сам не всегда до конца понимал их суть — о чем никто, впрочем, не догадывался. Начальство было им столь довольно, что его перевели в спецслужбы, что в определенной степени расширило его кругозор.
Одной из его специализаций стало биологическое оружие.
Сибирская язва — инфекционное заболевание, поражающее кожу, легкие и кишечник и вызывающее резкое увеличение селезенки. Заражаются ею преимущественно травоядные животные через корм, и болезнь считается смертельно опасной, хотя при своевременном вмешательстве поддается лечению антибиотиками и сывороткой.
Еще во время Второй мировой войны англичане поняли, что сибирская язва может стать эффективным оружием, и необитаемый остров Грюинард у северо-западного побережья Шотландии вскоре стал полигоном для сорока трех испытаний. К счастью, никто так и не рискнул взять на себя ответственность за боевое применение смертоносных бактерий, способных за сущие гроши опустошить квадратный километр территории. Спустя сорок лет после экспериментов споры сибирской язвы все еще обнаруживались на пустошах Грюинарда, и остров пришлось обильно заливать дезинфицирующим соляным раствором, прежде чем туда снова разрешили завезти овец.
Эта история впервые приоткрыла для Рахмана завесу над завораживающей разрушительной силой бактериологического и химического оружия, хотя само по себе это изобретение было отнюдь не новым. Еще много веков назад практиковалось ведение бактериологической войны, когда в осажденные города забрасывали трупы умерших, к примеру, от оспы, предоставляя болезни довершить дело. Если бы индейцы знали подобные исторические примеры, они ни за что не приняли бы красивые одеяла, которые им так щедро дарили англичане. Одеяла были заражены оспой, что привело к колоссальной смертности.
Рахман поражался тому, как просто все устроено, и, несмотря на ограниченность своего ума, увлеченно изучал пределы выносливости человеческого организма. Это вылилось в пытки, убийства, частые поездки на рефрижераторах, усыпление жертв рогипнолом, выжигание роговицы дихлордиметилсульфидом[1019] и эксперименты с бактерией clostridium perfringens, которая вызывала газовую гангрену тканей и практически не поддавалась лечению иначе как ампутацией[1020].
Так потихоньку все и шло, пока Мухабарат — иракская служба внутренней безопасности — не перевела Рахмана в центральный аппарат, поручив ему применить свои специфические знания на благо государства.
Однако смерть утомляет, и через несколько лет, хочет он того или нет, Рахману все это опротивело. В одночасье он с благословения начальства удалился в отпуск в родную деревню, пока коллеги в управлении решали, какую новую задачу ему поручить. Он ласкал жену, которая снова забеременела, играл с детьми и крыл крышу дома жестью. Его постоянно одолевали сомнения насчет будущего. Он не знал покоя.
Судьба, а если угодно — удача, распорядилась так, что Рахмана перевели в тюрьму 7-го управления на 52-й улице, известную в обиходе как «Аль-Хаакимия». Спустя пару месяцев службы там случилось следующее: один из его подопытных, которого он в виде исключения сам поднял из второго подвального яруса, заверещал, что выдаст всех участников заговора против Саддама Хусейна, если Рахман сохранит ему жизнь.
Рахман выжал из бедолаги все до капли, безжалостно прикончил его, а затем позаботился о том, чтобы восемь главарей заговора были арестованы и показательно казнены.
Награда последовала незамедлительно, и Рахман ухватился за этот шанс. Его желание служить за границей было исполнено: он получил звание капитана, собственное жилье, а также прошел языковую и культурную подготовку, которая постепенно открыла ему глаза на остальной мир.
Теперь он твердо знал, что Ирак — далеко не единственный, кто прибегает к грязным методам. Список сомнительных военных операций и беспринципных спецслужб был бесконечен, причем американское ЦРУ со своими изощренными методами и сомнительными целями, среди которых нередко оказывались главы государств, заставляло всех остальных выглядеть жалкими дилетантами.
Так, в 1960 году агенты ЦРУ пытались заразить смертоносными бактериями зубную щетку Патриса Лумумбы, первого законно избранного премьер-министра независимого Конго, и примерно в то же время отправили отравленный носовой платок с монограммой генералу Абдель Кариму Касему, тогдашнему лидеру Ирака. Подобных случаев было множество, но покушения удавались крайне редко. Чжоу Эньлай, Сианук, Хосе Фигерес из Коста-Рики, Папа Док, Фидель Кастро, Шарль де Голль, Че Гевара — все они стояли на пути заговоров ЦРУ, и все попытки провалились. Лишь со смертью Сальвадора Альенде американцы нащупали формулу, которая почти никогда не давала сбоев — организацию локального переворота, и многие страны, включая Ирак, постоянно находились под прицелом этой деятельности.
В целом американская методика сводилась к инфильтрации, подрывной деятельности, превентивной слежке АНБ[1021] и шифрованию, тогда как старые добрые силовые методы оставлялись более прямолинейным спецслужбам и полуприватным милитаристским организациям. Иракцы учились у всех подряд, и Рахман — не в последнюю очередь. В его лице мир получил высококлассного и эффективного убийцу.
Сначала его направили в Стамбул, где он безупречно справлялся со своими обязанностями, формируя законспирированные автономные ячейки, а затем выполнял схожие задачи в Австрии и Швеции.
За долгие годы добровольного изгнания он научился ценить блага и удовольствия Запада. Будь его воля, он бы никогда не вернулся в Ирак, где никто не мог чувствовать себя в безопасности, а нищета и инфляция достигли таких масштабов, что месячной зарплаты едва хватало на один обед. Школьники были вынуждены проводить каникулы в военных лагерях, и половина из них осенью не возвращалась за парты. Все больше детей оказывались втянуты в проституцию, продавалось и покупалось абсолютно всё. Жители доносили друг на друга, и каждый, кто мог себе позволить, ходил с оружием. Таковы были реалии.
Если смотреть на вещи трезво, международная блокада Ирака несла за это лишь малую долю ответственности, тогда как львиная доля вины лежала на жестокости и беспредельном цинизме Саддама Хусейна. Но Рахман душил в зародыше любые мысли о брезгливости и беспрекословно исполнял приказы своего руководства. Только это избавляло его от необходимости возвращаться на родину.
В начале 1990 года один из агентов Рахмана перехватил сведения, которые показались весьма многообещающими.
Рахман уже три года безбедно жил в Австрии в собственном таунхаусе с новой женой, которая ждала ребенка, когда один из его палестинских контактов в Израиле сообщил, что израильтяне используют аэропорт Схипхол под Амстердамом для транзитной посадки особых грузовых самолетов авиакомпании «Эль-Аль». Самолеты перевозили грузы спецназначения, прибрать к рукам которые очень хотели как иракцы, так и другие его ближневосточные партнеры.
Эта информация и привела его в Нидерланды. И хотя после многомесячной слежки Рахман так и не выполнил задание, ему разрешили остаться в Бенелюксе, чья знаменитая либеральность часто привлекала противников режима Саддама Хусейна.
Теперь он жил в южном пригороде Амстердама, работая на вольных хлебах со многими ближневосточными клиентами. У него в подчинении было пять человек, не имевших никакого отношения к официальному посольству, симпатичная голландская жена и новорожденный ребенок, и все это его вполне устраивало. Голландия была свободной и тихой страной, ради которой стоило тайно сбежать из Вены от прежней семьи — точно так же, как до этого он бросал свои иракские, турецкие и шведские семьи.
Он вознамерился обосноваться в Голландии насовсем, и не прошло и полугода, как он уже сносно изъяснялся по-голландски — во всяком случае, гораздо лучше, чем в свое время по-немецки в Вене, по-шведски в Стокгольме или по-турецки в Стамбуле.
Жена влюбилась в его суровую внешность и ловкие руки. Она любила его и во всем ему угождала. Она была независимой женщиной, рядом с которой он порой чувствовал себя обычным человеком. Он души не чаял в сыне и жил как добропорядочный голландец.
Рахман был образцом в своем деле. Он действовал быстро, вел безупречную двойную жизнь и никогда ни перед чем не колебался. По крайней мере, именно такое впечатление он производил на своих связных.
Его поношенная и безвкусная рабочая одежда служила лишь маскировкой, благодаря которой в глазах большинства европейцев он сливался с толпой прочих выходцев с Ближнего Востока — они ведь и китайца от японца отличить не могут. Но у себя дома Рахман одевался со вкусом, был обходителен, и все соседи по улице, включая собственную жену, знали его исключительно как приятного и успешного предпринимателя, торгующего тканями и благовониями из Персии.
Лишь однажды он едва не погорел. Какой-то чиновник в ресторане обратился к нему так, что его истинное лицо чуть не раскрылось. Больше этот идиот глупостей не делал, а Рахман благополучно переждал бурю, укрепил доверие жены и продолжил заниматься своими делами.
Все шло своим чередом, пока от де Виреса не исходила эта дурацкая, безумная затея с саботажем компании «Кью-Петрол». Мало того что идея была глупой, так еще и хлопот с ней не оберешься. Слишком много неизвестных и чересчур много усилий ради сомнительного результата, даже если бы все прошло без сучка и задоринки — чего никогда не случалось, стоило посторонним влезть в его дела.
«Я и мой брат против кузена, я и кузен против соседа, я и сосед против всего мира». Таков был кодекс Рахмана, и человеку вроде Марка Франкена де Виреса в нем места не находилось. Рахман ненавидел де Виреса еще до того, как они начали плотно сотрудничать. И дело было даже не в том, что де Вирес оказывал разным правительствам теневые услуги в обмен на контракты на поставку сырья — большинство мерзавцев, с которыми имел дело Рахман, поступали так же. Его бесило то, насколько бестолковыми были идеи де Виреса; сам Рахман ни за что не стал бы претворять их в жизнь. Наказание за провал в их кругах было слишком суровым.
Для Рахмана де Вирес был тараканом, паразитом без убеждений, никчемным побочным продуктом низшей касты человечества. Как только эта дурацкая работа завершится, он позаботится о том, чтобы де Вирес больше никогда не вставал у него на пути.
А пока приходилось играть по правилам.
А началось все с того, что франко-бельгийский бизнесмен Констанд де Вере был пойман на севере Ирака как бездомный пес вместе с прочими прихвостнями ЦРУ. И вместо того чтобы пустить бедолаге пулю в затылок, Истихбарат — иракская военная разведка — вышла на его нечистоплотного братца, Марка де Виреса, и потребовала от него услугу в обмен на жизнь брата. Задачу, которую до этого не смогли решить куда более компетентные люди, включая самого Рахмана.
Марк де Вирес сразу оценил свои скромные возможности и выдвинул встречное предложение — настолько безумное и амбициозное, что люди Саддама согласились.
План состоял в том, что иракские спецслужбы окажут поддержку в организованном Марком де Виресом масштабном уничтожении конкурирующей компании, а взамен отпустят его брата. Это был план де Виреса, и Багдад, разумеется, клюнул. Это было вполне в их духе.
И стоит ли удивляться, что дело уже застопорилось? Де Вирес применил таллий против Рина тен Хагена и перепугал его до полусмерти, так что теперь никто не знал, где тот скрывается. А ради чего? Было бы куда надежнее и эффективнее просто заплатить этому Рину тен Хагену, причем заплатить щедро! Травить человека таллием без разбора было верхом глупости. Именно поэтому Рахман и забрал пузырек из ящика стола Марка де Виреса. Примеров неудачного использования таллия хватало. Разве обычная пуля не остановила бы со стопроцентной гарантией шведа Рольфа Экеуса, главу инспекторов ООН по вооружениям в Ираке, когда Саддам приказал отравить его таллием той же весной? Ведь шансов было предостаточно, можно было легко найти козла отпущения и пристрелить шведа до того, как кто-то успеет что-то понять. И все было бы кончено. Поднялся бы шум, конечно, но не такой скандал, как после того, как люди из ИНК предупредили Экеуса о попытке иракских спецслужб отравить его.
Ошибка за ошибкой.
А теперь де Вирес нанял непредсказуемого Петера де Бура для выполнения плана с «Кью-Петрол», не имеям понятия, выйдет ли из этого толк. Хуже того, этот дурак взял на работу девчонку, чьих документов даже не удосужился проверить, и она залезла в его самые секретные файлы.
Рахман покачал головой. Может, все-таки стоит пустить таллий в ход? Лично он бы с удовольствием угостил им каждого из них.
Накануне один из подручных Рахмана, Аайед — умом не блистал, но дело свое знал и приказы выполнял беспрекословно, — позвонил и сообщил, что Никки Ландсаат у него в руках. Они находились в телефонной будке, и он спрашивал, что с ней делать дальше: отпустить, припугнув, или доставить в офис «М-Консалт».
Рахман не колебался ни секунды. — Убей ее, — приказал он. — Изнасилуй и убей. Сделай так, чтобы все выглядело как убийство на сексуальной почве, и смотри не оставь следов.
Спустя час Аайед перезвонил: дело было сделано. Он свернул ей шею и замотал будку скотчем. Свидетелей не было.
После этого Рахман сообщил о случившемся де Виресу. Тому новость явно не понравилась, однако никаких комментариев не последовало. Да и с чего бы? Его лично это никак не задевало, если не считать внезапно возникшей проблемы с поиском новой няни.
Уверенный, что с Никки Ландсаат все решено, Рахман отправился домой, провел ночь с женой, крепко проспал всю ночь, утром поцеловал на прощание сына в детском саду и насладился прекрасной солнечной погодой по дороге в «Медитеррейниан Консалт».
Только когда де Вирес вызвал его к себе в кабинет и выразил недоумение по поводу того, что в газетах нет ни слова о мертвой девушке в телефонной будке, Рахман почувствовал опасность, которая могла изменить всю его жизнь.
— Наверное, ее еще просто не нашли, — сказал он.
Де Вирес был вне себя от ярости. — Тебе следовало забрать ее в свой чертов рефрижератор еще вчера вечером, Рахман, тогда мы были бы спокойны.
Рахман кивнул. Приходилось признать, что дело было улажено далеко не лучшим образом. Ни эта его часть, ни история с Рином тен Хагеном, который с понедельника не появлялся дома.
Нет, все было сделано скверно. Им следовало либо подкупить Рина тен Хагена, либо прикончить его сразу после того, как он завербовал Петера де Бура. Это бы заставило де Бура призадуматься.
Да, на сей раз Марк де Вирес был прав. Девочку нужно было забрать под покровом темноты. Так было бы куда лучше.
Тогда он позвонил Аайеду и велел ему через двадцать минут явиться в «Медитеррейниан Консалт».
— Ты проверил ее пульс после всего? — спросил он, и Аайед насупил сросшиеся брови. — Проверил или нет? Отвечай!
— Она была мертва. В шее что-то хрустнуло, и она повалилась вперед.
Пальто Аайеда сползло с плеча, когда Рахман ударил его по лицу. Тот потер щеку, но промолчал. Так было лучше для него же.
— Отдай мне вещи, которые ты у нее забрал.
Аайед пожал плечами и не успел увернуться от следующего удара.
— Отдавай, я сказал!
Он полез в карман пальто и протянул Рахману кошелек. — Там ничего не было, только какие-то чеки!
Рахман изучил кошелек. Маленький, коричневый, без отделений для кредитных карт — простецкий старый кошелек, который ничего не говорил о своей владелице. И правда: ни карточки медицинского страхования, ни водительских прав, ни банковских карт, ни чего-либо еще, что позволяло бы установить личность и адрес хозяйки. Единственное, что могло хоть как-то помочь, лежало в самом дальнем отделении. Сначала старый чек из пекарни под названием «Люкс Баккери Йог. П...» и еще что-то неразборчивое, как и сам адрес. Было видно лишь, что она покупала хлеб. Кроме того, там нашлись еще два чека. Один — из универмага «Де Бейенкорф» на покупку брючного костюма, рубашки и блузки на общую сумму 350 гульденов от того же понедельника. Второй чек — квитанция банкомата «АБН-АМРО» на Даме на снятие 2000 гульденов, датированная тем же числом.
Рахман медленно повернулся к Аайеду. — И где же остальные деньги, Аайед?
Густые брови Аайеда взлетели вверх, и он машинально пожал плечами.
Рахману было невероятно трудно расслышать, что говорил ему офицер связи, которому он докладывал последние два года, из-за отвратительного качества телефонного соединения с Багдадом. Однако Рахман все же понял, что офицер проявляет терпение, хотя и не слишком сговорчив.
Дело «Кью-Петрол» нельзя было останавливать. На самом деле на довольно высоком уровне в руководстве ждали оставшуюся часть отчета, так что если дело заходило в тупик, ему следовало немедленно вернуть его в прежнее русло. И нет, они не могли позволить ему ликвидировать ни Аайеда, ни Марка де Виреса до завершения дел с «Кью-Петрол» и катастрофой в Бейлмермере. Лишь когда все останется позади и благополучно разрешится, он сможет поступить с ними так, как ему заблагорассудится.
— А как быть с Хелен Беек?
— Мы ждем ее на прием в Багдаде завтра. Многие будут рады снова увидеть ее в наших рядах.
Рахман заглянул в свою записную книжку. — Сегодня вечером есть рейс, КЛМ 425, в Оман. Он приземляется завтра утром в двадцать минут седьмого по местному времени, так что о дальнейшем ее перемещении оттуда вам придется позаботиться самим.
Рахман еще мгновение подержал трубку в руке, прежде чем положить ее, а затем прошел несколько сотен метров до подземной парковки АНВБ на Принс Хендриккаде, где в темном углу стоял списанный рефрижератор кейтеринговой службы Антона Борста Кипа.
Ему предстояло забрать тело из телефонной будки и доставить его по назначению.
Воспитательница осеклась, и Никки пискнула так громко, как только могла.
— О господи! Господи! — раздался шепот снаружи. Снаружи начали яростно сдирать скотч, отчего телефонная будка зашаталась.
В проеме двери показалось лицо молодой румяной женщины, искаженное страхом перед тем, что ей предстояло увидеть.
— О господи! — повторила женщина, встретившись с ней взглядом. Она испуганно прижала ладонь к лицу и подавила крик, пребывая в глубоком шоке.
— А кто это? — мальчик просунул голову под ее руку, но воспитательница тут же выставила его обратно, несмотря на его протестующие вопли.
Скотч был намотан на шею Никки так туго, что под него нельзя было просунуть даже ноготь. Воспитательница лихорадочно искала кончик ленты, и ее рыжие волосы рассыпались по лицу. — Господи! Да кто же мог сотворить такое? — без конца повторяла она.
Когда женщине наконец удалось содрать ленту, кровь мощной волной ударила Никки в голову. Она судорожно ловила ртом воздух, не понимая, сидит она или лежит — тело от макушки до пят онемело.
Когда скотч, стягивавший ее руки между ног, тоже отлепили, она без сил повалилась вперед, прямо на женщину.
— О господи! — Воспитательница вытащила ее из будки, уложила на траву рядом с песочницей, торопливо расстегнула молнию на своей куртке, сдернула ее и осторожно подложила под голову и плечи Никки.
— Беги за помощью, Кес! — скомандовала она, строго глядя на мальчика, который все еще всхлипывал, обиженный ее грубостью.
— Нет.
— Беги живей, кому говорят!
— Мама с папой не велят мне одному переходить через дорогу, а Диана уже побежала за остальными, — упрямо ответил он.
Она откинула волосы с лица и обеспокоенно посмотрела на Никки: — Ты как? В порядке?
Никки попыталась кивнуть.
— Сможешь полежать тут минутку, пока я сбегаю за помощью? Наш детский сад всего в двух минутах отсюда. Я позвоню в полицию и скорую, а потом сразу вернусь, принесу одеяло и попить. Хорошо?
На этот раз голова Никки подчинилась чуть лучше, и она шевельнула ею.
Женщина стянула теплую куртку с громко протестующего мальчика и укрыла ею Никки. После чего бросилась бежать, таща ребенка за собой.
Сначала чувствительность вернулась к ногам — их она хотя бы немного контролировала. Следом пришла острая боль в шее. Никки слабо застонала и попыталась поднять руки, чтобы придерживать голову. Когда это не удалось, она перекатилась на бок, свернувшись калачиком, и снова попыталась пошевелить руками.
Она сжалась в комок, перевернулась и с огромным трудом встала на колени, отрываясь от сырой земли. По позвоночнику волнами расходилась стреляющая боль. Со стоном выпрямившись, она уперлась носками в землю и поднялась на ноги, шатаясь, как пьяница после бурной ночи.
Она тихонько напевала, чтобы отвлечься от жалкого состояния своего тела. — Раз, два, три — проверка связи, — прошептала она, хрипя, как рок-певец. Смех отозвался дикой болью, но теперь ее ничто не могло остановить — ни в мыслях, ни на словах. Она выжила, пусть и выглядела сейчас кошмарно: с синяками на запястьях и на шее, с промокшими брюками, грязная с ног до головы, со спутанными сальными волосами, измученная и замерзшая. Никки знала, что почва в Амстердаме — самая сырая в мире, из-за чего дома здесь строили на сваях, вбитых на пятнадцать метров в толщу ила до песчаного пласта, но окраина Харлеммерхаута, казалось, ничуть не уступала этим рекордам сырости. На ее одежде темнели влажные пятна. Она сейчас наверняка напоминала одну из тех бездомных бродяжек, что изредка появляются на привокзальной площади и тут же исчезают. Но она была жива.
Никки растерла ноги и прищурилась, глядя на проплывавшие на восток ватные облака. «Я жива!» — ликовала она, жадно впитывая каждым вернувшимся чувством шелест ветвей и запах травы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.
Донесшиеся издалека детские крики заставили ее осторожно повернуть голову.
Она заметила фургон раньше, чем увидела Рахмана. Машина стояла на дороге в самом конце игровой площадки с заведенным двигателем. Когда мужчина показался из-за задней двери фургона, она сразу его узнала. Это был тот самый человек, которого она видела в кабинете Марка де Виреса.
Он мгновенно оценил ситуацию, понял, кто перед ним, и замер, оглядывая окрестности.
От этого зрелища кровь у нее в жилах снова превратилась в лед, а шансы на спасение рухнули. Ею овладела паника.
Все домохозяйки, с самого утра выбивавшие ковры и проветривавшие одеяла перед домами, давно разошлись, и вернутся они нескоро. В пригороде все шло по строгому расписанию: сейчас было время для покупок, пока детсадовцы полдничали, а школьники ждали звонка с уроков. До тех пор они оставались один на один — Рахман и она. Совершенно одни, пока воспитательница изо всех сил пыталась утащить за собой упрямого мальчишку, чтобы поднять тревогу.
Рахман приближался, точно хищник на охоте — пугающе бесшумно и с гипнотическим хладнокровием, переводя взгляд с нее на окрестные улицы.
Она зажмурилась и попыталась сделать шаг. Было больно, но у нее получилось.
«Perempuan saya yang mahal dan manis! Моя дорогая, моя милая девочка! — взмолилась она про себя. — Давай же, беги! Лети легко, как бабочка!» Она оторвала ногу от земли, качнулась вперед, переставила вторую ногу и удержала равновесие. Превозмогая боль, она делала шаг за шагом, чувствуя, как тепло разливается по телу.
Только тогда преследователь сзади перешел на бег.
— Помогите! — хрипло закричала она, перебегая дорогу и устремляясь по тротуару туда, куда воспитательница потащила Кеса. Окна домов казались мертвыми глазами — черными и безжизненными. — Помогите! — кричала она, надрывая связки.
На первом же перекрестке она свернула к главной улице, где, видит бог, должно было быть больше людей. Шаги за спиной звучали все ближе. Она бежала и кричала.
В тот самый миг, когда она уже услышала его дыхание, из бокового переулка высыпала толпа людей, преградив ему путь. Это были воспитатели из детского сада с целой оравой визжащих малышей.
Никки не посмела остановиться. Она бежала изо всех сил к концу улицы, где лениво тек поток машин, в то время как крики женщин и детей позади становились все громче.
Она опомнилась, уже сидя в автобусе, ехавшем в центр Харлема, толком не понимая, куда именно направляется и что будет делать дальше.
Водитель и пассажиры косились на нее с брезгливостью — как на сумасшедшую, которая может в любой момент вскочить и закричать, или как на опустившуюся бродяжку, к которой противно прикоснуться. Они смотрели на нее и тут же отворачивались, едва она пыталась поймать их взгляд. Никки забилась в угол, грязная, в мокрых штанах. Никого не волновало, заплатила ли она за проезд; все только и думали о том, когда она наконец выйдет.
На первом же повороте ее так сильно затошнило и повело в сторону, что пришлось вцепиться в поручень сиденья. — Наркоманка, — прошептала одна из пожилых женщин у нее за спиной.
Она пыталась сосредоточиться и молила бога, чтобы воспитатели смогли задержать Рахмана. Никки испуганно всматривалась в обгонявшие автобус машины, вжимаясь в сиденье и не смея вытянуть гудящие ноги.
В голове у нее было совершенно пусто. Автобус наконец доехал до вокзальной площади Харлема. Отсюда она знала дорогу к дому Петера де Бура.
Выходя из автобуса, она кожей чувствовала сверлящий взгляд водителя.
Глубокая, иррациональная злость накатила на нее, лишь когда впереди показался шпиль собора. Ей поручили дело, сути которого она так и не поняла, потому что Петер ничего ей не объяснил.
— Какого черта вообще происходит? — ругнулась она вслух так громко, что случайный прохожий испуганно обошел ее по дуге.
Дом Петера де Бура возвышался в конце площади, за бронзовой статуей. Напрягая зрение, Никки без труда заметила смуглого мужчину, притаившегося за монументом и наблюдавшего за домом. Струйка сигаретного дыма поднималась вдоль постамента. У нее не возникло сомнений: та же одежда, те же усы, то же притворное безразличие, что у Рахмана и его сообщника, пытавшегося ее убить. Этот человек явно затевал недоброе.
Переулок за собором показался ей безопасным. Она проскользнула мимо караулившего у статуи мужчины и зашла в кафе, находившееся вплотную к дому Петера. Один из официантов, окинув брезгливым взглядом ее наряд, уже направился к ней, чтобы выставить вон, но, сообразив, что она идет в туалет, потерял к ней интерес. Видимо, эта зона не входила в сферу его обязанностей.
Она выбралась наружу через окно уборной. Оно хоть и было оборудовано сигнализацией, но, судя по паутине на раме, почти всегда оставалось приоткрытым. Никки оказалась в узком, не шире двух метров, заднем дворе и уставилась на стену, за которой, как она предполагала, находился сад Петера де Бура. Преграда высотой более двух с половиной метров была завалена картонными коробками, ящиками с пустыми бутылками и выстроившимися в ряд зелеными мусорными баками. То что нужно. Не раздумывая, она взобралась на один из баков, с трудом, превозмогая боль в затекших суставах, подтянулась и легла на кирпичную кладку, разглядывая открывшийся вид.
Сад был великолепен и казался больше, чем она ожидала: старый, ухоженный, с плодовыми деревьями, кустами и зеленым газоном, раскинувшимся до самых стен, обвитых плющом.
Никки перемахнула через стену, не обращая внимания на боль, прокралась мимо клумб и постучала в застекленную дверь, стараясь перевести дух.
Петер застыл как вкопанный, словно увидел привидение. Она попыталась пригладить волосы, но тщетно. Никогда еще ей не было так стыдно за свой грязный вид. Петер отступил на шаг, его взгляд блуждал где-то между ее плечом и шеей, пока он наконец не заметил кровоподтеки и не посмотрел ей в глаза. Он был растерян и явно страдал, напряженно о чем-то думая и не находя слов.
Она горько усмехнулась. Чего она, собственно, ждала? Что он взмахнет волшебной палочкой? Щелкнет пальцами, и все исправится как по волшебству?
Но чуда не произошло.
Тогда она спросила, можно ли воспользоваться ванной. Оказавшись в этом царстве сияющего мрамора, она взглянула в зеркало и чуть не разрыдалась. Она очень бережно омыла лицо и шею, зачесала волосы за уши и тяжело вздохнула.
«Кошмар», — подумала она, открывая дверцу шкафчика над раковиной.
Шкафчик был заставлен женскими принадлежностями: тампоны, духи, кремы для рук, заколки и лосьоны. Здесь царил идеальный порядок — не то что дома, где на старых пластиковых полках высилась гора барахла Беа и ее косметических экспериментов.
На нее снова накатила злость. Никки схватила самый дорогой на вид флакон духов и щедро вылила их на свою блузку и испачканные брюки.
Потом он налил ей чаю. Не поблагодарив, она жадно выпила его, не сводя глаз с Петера. Он говорил искренне и с беспокойством, и его слова были правдой: он ведь предупреждал ее о де Виресе и его банде, но, видимо, не слишком убедительно. Петер де Бур был удивительным человеком, красивым, и он действительно перевернул ее жизнь — но далеко не в лучшую сторону. Это было горьким фактом, от которого хотелось плакать.
Она сама налила себе еще чашку и выпила ее, пока он рассказывал о том, как стремительно развиваются события: сегодня же все ведущие сотрудники «Кристи», за исключением Магды Баккер, были уволены.
— Тебя побило твоим же оружием, Петер. Плохой из тебя вышел садовник, вот дерево и засохло, — сказала она, ставя чашку на стол. Она попыталась улыбнуться, но он лишь кивнул и уставился в пустоту. Затем снова спросил, что произошло.
Она не спеша поведала обо всем: о телефонной будке, о человеке по имени Аайед и о том, каково это — чувствовать приближение смерти, когда падает давление и жизнь покидает тело. О том, как бежала с судорогой во всем теле.
Лицо Петера де Бура стало мертвенно-бледным.
— И это еще не все, — дрожащим голосом добавила она. Отойдя за портьеру, она указала в другой конец площади. — Смотри, иракцы следят за тобой. Вон тот, у статуи. Видишь, усы торчат из-за постамента?
Петер стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и дыхание на своей шее.
Еще пару дней назад она бы растаяла от счастья.
— Это не иракец, скорее какой-нибудь деревенщина из Нью-Мексико, которого наняло ЦРУ, — возразил он. — Похож на того типа, что караулил меня с утра.
Она повернулась к нему, не веря своим ушам. — ЦРУ? — Она покачала головой. — Я признательна тебе за помощь, Петер. Тот чек обеспечит мне безбедную жизнь, правда. Но сейчас меня не покидает мерзкое чувство, что мне заплатили за то, что невозможно оценить никакими деньгами. — Она твердо посмотрела ему в глаза. — При чем здесь вообще ЦРУ?
— Ни при чем. Я просто расспрашивал о Констанде де Вере в американском посольстве, вот они и пустили по моему следу своих ищеек. — Он слабо улыбнулся. — Никки, ты получила те деньги, потому что тебя уволили после сделки, принесшей огромную прибыль «Кристи Н.В.». Это твоя законная доля. А что касается парня на улице — он и его напарники просто охраняют меня на случай, если заявится Рахман или кто-то из его людей.
— Почему бы нам просто не пойти в полицию и обо всем не рассказать? — Она умоляюще посмотрела на него и хотела было коснуться его руки. Но он молча поднялся и ушел наверх.
Человек, которого Петер привел с собой спустя несколько минут, был Никки незнаком. Он был гораздо ниже Петера, с бледным, сероватым лицом, на котором сквозь редкие растрепанные пряди просвечивали белые пятна облысевшей кожи.
— Это Рин тен Хаген, мой кузен. — Петер осекся и поправился: — Мой двоюродный и единокровный брат. Думаю, ему лучше самому рассказать тебе всю историю. Возможно, тогда ты все поймешь.
Будь Никки на месте Петера, она бы попросила Рина тен Хагена не быть столь откровенным.
Рин выложил ей все без утайки. Петер не перебивал брата, а лишь безучастно смотрел в пол, слушая тихий рассказ о том, как тот убил собственных родителей, сожительствовал с тетей, а теперь обвинялся в том, что довел жену до самоубийства. На фоне этих признаний семейство Никки могло показаться монастырским орденом.
Все стало предельно ясно. В Индонезию она поедет не с Петером.
Краска сошла с ее лица, пока Рин равнодушно ведал о том, как Петер отрекся от него и почему сам он теперь выглядит столь жалко.
Все это лишь усугубляло внезапно охватившее Никки отчаяние.
Резкий женский голос раздался с верхнего этажа, заставив обоих мужчин поднять головы.
— Кажется, это меня, — тихо проговорил Рин тен Хаген.
Никки не кивнула ему на прощание. Она сидела оцепенело, размышляя о том, не суждено ли ей стать следующей, кто лишится волос.
Некоторое время они молчали, пока Петер наконец не выдавил: — Мне очень жаль, Никки. Тебе не следовало во все это ввязываться.
«Жаль»?! Она покачала головой. — Да, ты прав. Мне и самой следовало это понять. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Мне вообще не стоило устраиваться в «Кристи». Как ты только можешь оправдывать то, чем мы там занимаемся? Мы ведь ломаем людям жизни. Мы ничем не лучше Марка де Виреса. Во всяком случае, ты.
Он ничего не ответил, лишь смотрел в окно, мыслями находясь очень далеко — под невидимым куполом, куда не было доступа ни Марку де Виресу, ни Рину, ни кому-либо еще.
Она сама прервала молчание: — Иракцы знают мой адрес?
— Твой адрес? — Петер нахмурился. — Не знаю. Конечно, он есть в личных карточках сотрудников, но в офисе никто не в курсе, что ты сейчас работаешь на меня.
— Знает Маттейс Бергфельд.
Он смущенно кивнул: — Маттейс на моей стороне, так что здесь проблем быть не должно... по крайней мере, я на это надеюсь. — Он на мгновение уставился в одну точку с таким выражением лица, что у Никки все сжалось внутри.
— Видишь ли, — продолжил он, — боюсь, с ним случилось что-то нехорошее. Он пропал, как раз сегодня. Я нашел его мобильный на причале возле «Кристи». — Он покачал головой. — Но я уверен, что твоего адреса у них нет. Разве что ты сама дала его Марку де Виресу. Разве он не просил документы, когда нанимал тебя приглядывать за племянником?
— Нет. Я назвала свое имя, но в телефонном справочнике по нему никого не найти, во всяком случае, в Валлетйес.
— Тот тип, Аайед, который напал на тебя, забрал что-нибудь?
— Да, кошелек, но там не было моего адреса.
— Права? Студенческий билет? Какая-нибудь членская карточка? Страховой полис?
Она покачала головой. — Нет, ничего подобного. Только чеки на одежду и остаток денег, которые я сняла. Тысяча шестьсот гульденов, больше ничего. — Она поджала губы. — Хотя и этого может хватить. — Ты снимала деньги? — Да. — Сберегательная книжка? — Да, она дома. — Петер обеспокоенно посмотрел на нее, оторвал клочок бумаги, набросал несколько цифр и протянул ей. — Вот, — сказал он. — По этому номеру звони мне в будущем. Тот прежний номер принадлежит телефону де Виреса. Он поменял сим-карты местами, если понимаешь, о чем я.
Она медленно кивнула. Это пугающе хорошо объясняло многие вещи. Она сунула бумажку в задний карман брюк, даже не взглянув на нее.
— Можешь пожить здесь, если боишься, Никки. Я дам тебе ключи. — Его взгляд был непривычно покорным. — Или сними отель.
Она промолчала, и он попытался криво улыбнуться. — Наверное, мне стоит просто оставлять дверь в сад открытой. Ты ведь, похоже, сама находишь дорогу. — В подтверждение своих слов он подошел к двери и отпер замок.
Она снова покачала головой. — Если они не узнали мой адрес от тебя, я просто пойду домой. Больше не хочу иметь со всем этим ничего общего, я выхожу из игры. — Она потянула за ручку двери. — На твоем месте я бы тоже в следующий раз выходила из дома этим путем. Я вставлю что-нибудь в раму окна в уборной ресторана, на всякий случай.
Идол по имени Петер де Бур был низвергнут с пьедестала. Повсюду он нес лишь несчастья: ее близким, своей семье, Маттейсу Бергфельду и большинству сотрудников «Кристи».
Осознание этого было мучительным и давило на грудь. Что теперь оставалось? — спрашивала она себя. То, что Милле вернется домой и заживет нормальной жизнью? То, что после долгих лет оцепенения в ее жизни появится другой мужчина, который вызовет в ней те же чувства, что и Петер де Бур?
Или все было гораздо проще и страшнее: Марк де Вирес и его люди выследят ее и сведут счеты?
Она не была дома всего два дня, но казалось, что прошли годы. Сгущавшиеся сумерки на ее улице принесли с собой тревогу, но дышалось теплом. Она посмотрела вверх на окна квартиры семьи Диди — оттуда грохотало регги, колыша занавески на распахнутых окнах.
На ступеньке крыльца лежал окурок. Обычный маленький окурок, каких миллионы повсюду, но от него словно повеяло ужасным рассказом Рина тен Хагена. Воспоминания нахлынули с новой силой. «Что, если они уже побывали у меня? — подумала она. — Или все еще там?»
Как и следовало ожидать, на стук в дверь квартиры Диди никто не откликнулся, поэтому она просто вошла без приглашения, и ее тут же едва не сбило с ног гремящим посланием миру от Боба Марли. Басы колотили по стенам маленькой квартиры, словно тяжелые молоты.
Лишь придурок Далип, сидевший у самого входа, обратил на нее внимание. Он был одним из четырех гостей, которых Диди усадил вокруг ободранного журнального столика, уставленного жестянками из-под колы, обрывками фольги, растерзанными сигаретами и недокуренными чилимами[1022]. Диди явно красовался перед парой верных подручных Франка, что наверняка взбесило бы Франка, прознай он об этом.
Внезапно наступившая тишина еще долго звенела в ушах после того, как Никки щелкнула выключателем и вырубила музыку. Рука Диди мгновенно дернулась к бритве, спрятанной в кожаной шапочке, словно его поймали на чем-то постыдном. В каком-то смысле так оно и было. — Какого черта, шалава! — Он уставился на ее грязное тряпье расширенными зрачками; выкуренные днем трубки всегда действуют расслабляюще.
— Проваливай! — рявкнул он, дабы подтвердить статус вожака перед сидевшими вокруг шестерками, которые косились на вошедшую. — Или решила раздвинуть ножки перед папочкой? Устроим дневной перепихон? — Все загоготали. Никки молча кивнула.
И она кивнула.
Диди так и раскрыл рот. Никки протянула ему руку, он послушно взял ее и пошел следом, как баран, а его дружки провожали ее задницу похотливыми и завистливыми взглядами, понимая, что Диди здесь главный пес.
Хорошо, что они не видели лица Диди, когда они с Никки вышли на лестницу.
— Эти уроды в комнате присланы Франком, чтобы прикончить тебя, Диди. Они просто ждут, пока ты совсем отключишься, чтобы вышвырнуть тебя в окно под басы Боба Марли. И не надейся, что музыка смягчит удар о землю.
— Что за бред, откуда ты это взяла? — Он вгляделся в ее лицо, его зрачки сузились. Он покачал головой. — Очередное вранье, небось просто не хочешь трахаться, а придумываешь повод затащить меня в свою чертову конуру.
— О чем я и говорю. Ты в последнее время прямо научился анализировать чужие намерения.
— Что-чего? — Он прищурился, но это не помогло. Он был слишком пьян и ничего не соображал.
— Это в последний раз, обещаю, и я когда-нибудь тебя отблагодарю. Ты заслуживаешь лучшего, чем торчать в этом гадюшнике и якшаться с этими подонками. Они все равно предадут тебя при первой возможности, Диди. Разве они уже не сбежали от Франка?
Он ухмыльнулся: — Заткнись уже, Никки, а? — Он повернулся спиной и взялся за ручку двери.
— Диди, помоги мне, слышишь? Поднимись со мной, проверим мою квартиру. Боюсь, там кто-то побывал. Кто-то хочет меня убить.
— Да отстань ты, Никки! Если там опять Хенк или твой папаша, почему бы тебе просто не оставить их там и не съехать самой, а?
— Это не они. Совсем не они. Пошли, твои придурки все равно никуда не денутся. Они только посмеются над тобой, если ты вернешься слишком быстро.
Он нехотя согласился, понимая ее правоту.
Дверь была не заперта — очень дурной знак.
Диди толкнул дверь. Прихожая оказалась пуста. На кухне бубнил радиоприемник, чей звук тонул в глухих ударах басов, доносившихся снизу из квартиры Диди. Никки придержала его за руку и внимательно огляделась, толком не зная, что ищет. Ничто не казалось подозрительным: ни натянутых лесок от растяжек, ни шагов, ни посторонних звуков в соседних комнатах. Никакого щелканья снимаемых с предохранителя пистолетов.
В гостиной все оставалось по-прежнему, разве что комнатные цветы завяли. Спальня, комната Милле, остальные помещения — все как обычно.
Диди шикнул на нее и первым прошел на кухню. Табурет там был отодвинут от угла, а на подоконнике стояла наполовину пустая бутылка «Гролш», ловя солнечные лучи и отбрасывая коричневые блики на потолок.
Перед таким искушением человек, только что разжегший жажду парой трубок травы, устоять не мог. Диди определил холодильник, достал еще одну бутылку «Гролш» и потянул за бугельную пробку. — Что-то хлопка не было, — проворчал он, ставя бутылку на стол перед собой и хлопая по карману в поисках сигарет.
— Спорим, это кто-то из твоих сестер тут хозяйничал. Милле или Беа. Точно сделали себе дубликат ключа. Или Хенк. Он, если захочет, за десять минут любой ключ сделает, даже без оригинала. — Он хмыкнул. — Да этому молодчику небось и ключ-то никакой не нужен.
— Милле? — Она выключила приемник и посмотрела на телефон. — Милле нет в Амстердаме, она живет в приемной семье.
Диди брезгливо выудил из пачки раскрошившийся окурок и швырнул его на пол. Никки уставилась на него. Окурок был точь-в-точь как тот, что лежал на крыльце.
— Так это ты тут окурками бросаешься? — Вслед за облегчением пришло раздражение. — Ну ты и придурок, Диди! Нашел куда бросать. В Сингапуре за такое на пятьсот баксов штрафуют, а малолеток до шестнадцати, если трижды поймают с сигаретой в зубах, отправляют в колонию. Тебе бы там самое место, сразу бы отучили мусорить! — Она нагнулась, чтобы поднять окурок, но застыла на полпути. Дверь кладовой была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было разглядеть носок обуви.
Никки оцепенела.
— Да ладно тебе, Никки! Из-за какой-то ерунды такой крик поднимать. — Диди взял со стола бутылку и поднес ее ко рту. — Ладно, больше не буду бросать. По крайней мере, здесь.
— Тс-с! — Она предостерегающе выставила руку назад, заставив Диди замереть. Никки осторожно толкнула дверь кладовой, боясь того, что сейчас увидит.
Там была Милле. Она забилась под швейный столик, склонив голову набок. На ее лице размазалась косметика, испуганные глаза смотрели мимо Никки, а тело дрожало мелкой дрожью. Никки инстинктивно обернулась и увидела, что Диди, который еще не заметил девочку, уже подносит горлышко к губам.
Она даже подумать не успела: сработал рефлекс, и она резко выбила бутылку из его руки. Осколки стекла разлетелись по всей кухне и прихожей.
— Ты что, совсем чокнулась? — Только тут он заметил худенькую фигурку в кладовой, но все уже было кончено.
Голова Милле бессильно склонилась на плечо, и она уставилась остекленевшим взглядом в вечность.
Никки все поняла в то же мгновение.
Милле умерла. Проклятие дукуна продолжало забирать жизни.
Никки находилась в состоянии глубокого шока и не расслышала ни имени, ни звания допрашивавшего ее детектива. Тот внимательно разглядывал ее испачканные брюки, пока она застегивала верхнюю пуговицу блузки, чтобы скрыть следы от скотча на шее.
— То есть вы утверждаете, будто в бутылку «Гролш» подсыпали яд, фру Ландсаат?
— Да. Думаю, Милле сделала глоток из той, что стоит на подоконнике. Она пыталась предупредить Диди, я видела это по ее глазам.
— Диди?
— Да, сосед снизу. Он спустился к себе, когда я вам позвонила.
— Мы побеседуем с ним позже.
Никки кивнула. Будь на то воля Диди, эта встреча состоялась бы нескоро. Сейчас он наверняка лихорадочно прибирал наркоту со стола и выставлял дружков из квартиры.
— Наверняка яд подсыпали во все бутылки в холодильнике. И не только туда, — добавила она.
— Послушайте, фру Ландсаат, вы что-то знаете? Может, вам стоит мне рассказать? Почему вы так уверены, что в бутылках яд? Кому это нужно?
Никки пожала плечами. Что она могла сказать? Пересказать признания Рина тен Хагена? Истории о покушении в телефонной будке, о таллии, об иракцах и о Петере де Буре, убившем своих родителей?
— Мне просто показалось, что она хотела остановить Диди, когда он потянулся к бутылке.
— Мы, конечно, проведем экспертизу содержимого бутылок, фру Ландсаат, но есть ведь и другие, куда более вероятные версии.
— Да? — Никки надеялась, что он прав.
— Ваша сестра ведь употребляла наркотики, верно?
— Милле? — Внутри у нее все перевернулось. — Нет, вряд ли.
— Мы связались с ее приемной семьей в Мейдрехте. Они, конечно, потрясены. Просили передать, что вчера и сегодня пытались до вас дозвониться.
Никки кивнула.
— Они сказали, что ваша сестра очень хотела вернуться домой. Она несколько раз звонила сюда, но тоже не смогла до вас дозвониться.
От этих слов сжималось сердце, но у Никки была веская причина не подходить к телефону. Тайна ее молчания осталась в старой красной будке у Харлеммерхаута.
— То есть вы не считаете ее наркоманкой?
— Нет.
— Однако обстоятельства весьма красноречиво указывают на передозировку.
— Возможно, но это был не тот случай.
— Вы когда-нибудь видели это? — Он показал два сложенных обрывка вощеной бумаги. Именно так Франк всегда фасовал кокаин. В их районе эти свертки знали все.
— Нет. Я никогда не видела, чтобы она принимала подобное.
— А это? — Он продемонстрировал стеклянный пузырек с завинчивающейся крышкой, доверху забитый капсулами.
Никки кивнула — эти тоже были всем известны. — Это попперс. Его свободно продают на Вармусстрат. Они там на витринах стоят. И эти, и «И-Бустер», и куча других. Рядом с «Кава-Кава», «Флауэр Пауэр», «Криптонитом», «Крейзи Джекс» и прочей дребеденью по тридцать два пятьдесят.
— Вы на редкость хорошо осведомлены, фру Ландсаат.
— У меня просто хорошая память.
Он поднял одну капсулу: — Попперс, он же амилнитрит. Две минуты кайфа, если вдыхать пары. Говорят, приятное ощущение: в голове шумит, а сердце колотится, как у новорожденного. Но штука чертовски ядовитая, если принять ее внутрь. Выпить, к примеру. Вы знали об этом? — Он кивнул эксперту-криминалисту, который вышел из комнаты и передал ему какую-то вещь.
— Нет, не знала. — Никки тяжело опустилась на табурет. Солнце скрылось за стеклами окон. Она чувствовала смертельную усталость — и физическую, и душевную. — Эксперты нашли в квартире вскрытые капсулы?
— Пока нет, но, возможно, найдут. А вот это они обнаружили. Тоже знаете, что такое?
Никки посмотрела на маленькие таблетки. — Нет, — честно ответила она.
— Это совсем другая история. У этих мерзавцев много названий: рогипнол, рапи, а мои американские коллеги зовут их таблетками для изнасилования на свидании. Весьма точное название, не находите?
Никки не знала, что ответить.
— Они в десять раз сильнее валиума. Под их воздействием часто насилуют женщин. В Нью-Йорке их уже много лет можно купить всего по пять долларов за штуку. Теперь они появились и у нас в Нидерландах. Слышали о них раньше?
— Слышала, но никогда не видела. И у Милле тоже.
— Достаточно незаметно бросить одну такую таблетку в стакан с колой. И всё, пара секунд — и человек отключается. Хотя не всегда: иногда жертва просто чувствует слабость и головокружение, но чаще всего преступник может увести ее прямо на глазах у друзей, и те ничего не заподозрят. Решат, что подружка перебрала лишнего, обычное дело.
Он высыпал пригоршню таблеток на шаткий кухонный стол.
— На следующий день чувствуешь слабость. Зрачки расширены, мысли путаются. Действие проходит не сразу, и жертва вообще ничего не помнит. Разве что надетое наизнанку белье подскажет, что произошло.
— Я никогда не видела, чтобы Милле что-то принимала.
— Она ведь занималась проституцией?
— Да. Но совсем недолго.
— Ей мог дать это какой-нибудь клиент, решивший поразвлечься бесплатно. Она приводила клиентов домой?
— Нет.
— Что ж, экспертиза покажет, было ли это сегодня. У нее был сутенер?
— Да, его зовут Франк. Его вы можете засадить пожизненно.
— Возможно, это дело рук конкурентов, решивших переманить ее. Как фамилия этого Франка, вы знаете?
— Нет, но он суринамец. Я знаю, где он живет. Один раз ходила туда, чтобы забрать Милле домой.
— Вот как? И вам удалось без проблем увести ее?
— Нет, она была без сознания. Нам пришлось нести ее на себе. Это было в субботу, как раз перед тем, как я отвезла ее на ферму в Мейдрехт.
Детектив поднял палец: — Вот видите, без сознания! Ваша сестра была совсем юной, так что он, скорее всего, пичкал ее рогипнолом, чтобы не возиться, и лишил невинности, пока она спала. И это наверняка повторялось, мы такое уже встречали. Девочка получает дозу таблеток и отключается, клиенты делают с ней все, что хотят, а потом ей дают попперс, чтобы вернуть к жизни — примерно так же, как нашатырь приводит в чувство боксера в нокауте. Никки обхватила голову руками. Сил слушать это больше не было.
Никки схватилась за голову. Она больше не могла этого слушать.
— А когда девчонки втягиваются, они понимают, что таблетки и попперс помогают заглушить боль. Мужчины, которые платят за них, бывают весьма жестокими. Этот Франк предлагал клиентам какие-то особые извращения, вы что-нибудь слышали об этом?
Никки зажала уши. — Я ничего об этом не знаю! — закричала она так громко, что из соседних комнат прибежали двое экспертов. — Милле никогда бы не приняла эту дрянь добровольно.
Детектив жестом отослал коллег обратно, положил руку ей на плечо и подождал, пока она поднимет голову.
— В мире полно садистов, фрёкен Ландсаат. А в квартале красных фонарей не так-то просто найти добровольных жертв, готовых на подобные извращения. Возможно, этот Франк решил провернуть здесь особое дельце, и ваша сестра оказалась его лучшим товаром. Разумеется, сейчас мы не можем исключать, что у вашей сестры случилась передозировка, но мой опыт подсказывает, что в этом деле кроется нечто иное. Вы уверены, что рассказали мне все? Может, подозреваете кого-то конкретного? — Он пристально посмотрел на нее и поднялся. — Я вернусь через пару минут, возможно, вы что-то вспомните.
Никки проводила его взглядом. За его спиной криминалисты выдвигали ящики, фотографировали улики, приподнимали ковры и копались в цветочных горшках.
Таблетки рогипнола, лежавшие рядом с ней, заманчиво поблескивали. «Может, просто принять парочку и покончить со всем этим?» — подумала она теперь, когда жизнь ускользала от неё, а в теле не осталось ни капли тепла. Как и надежды.
Она нащупала таблетки и спрятала в ладони штуки четыре-пять. Они были холодными и осязаемыми.
Впрочем, были люди, которые заслуживали эти таблетки куда больше, чем она. Почти все, с кем ей довелось столкнуться за последние дни, если уж на то пошло.
Она разжала пальцы, и таблетки скатились ей на колени.
«Подозревает ли она кого-то?» Да, подозревает, но уж точно не Франка — этот тупой ублюдок никогда бы не стал рисковать свободой ради девчонки вроде Милле.
Нет, после рассказа Рина тен Хагена она склонялась к тому, что виновен де Вирес. Он мог подсыпать свой таллий или какую-то другую отраву куда угодно в квартире. Она ускользнула от них, они выследили ее — бог знает как, — и теперь просто хотели убрать свидетеля. Она знала слишком много, и они это уже наглядно доказали.
Но в этот раз они промахнулись. Бедная Милле, за что она погибла? Да, сама Никки уцелела, но кто поручится, что ей повезет в следующий раз?
Никки уставилась в полумрак кладовой, где медленно гас свет, проникавший сквозь стеклоблоки. Еще пару недель назад там сидела бы ее мать, склонившись над шитьем и не поднимая головы от работы. Теперь не стало ни ее, ни Милле.
Глубокая скорбь захлестнула ее. Ощущение полного бессилия заставляло мысли ходить по кругу, а слезы душили горло. «Мама, если бы ты только была жива...»
Ее губы задрожали. «А что бы это изменило?» Она прикусила губу. Для всех было бы лучше, если бы отец убился в какой-нибудь пьяной драке еще тогда, когда у него водились деньги на кабаки. Тогда бы ничего этого не случилось. Это ничтожество изо дня в день измывалось над семьей, принося лишь позор и безысходность.
Детектив снова вырос перед ней — чужой, равнодушный. — Ну так что, фру Ландсаат? Вспомнили что-нибудь важное, о чем хотите нам рассказать? — Он смотрел на нее так, словно заранее знал ответ и ждал сенсационного признания.
«Будет тебе признание», — подумала она. — Да, — спокойно ответила она и замолчала.
Детектив замер, словно боялся, что малейшее движение вырвет козырь и унесет его ветром.
— Да, — повторила она. — Мой отец насиловал Милле и мою вторую сестру, Беа. И брата моего, Хенка, тоже принуждал. — Она горько усмехнулась. — Наш отец всегда был жестоким. Он ненавидел всех нас.
«И маму он тоже убил», — хотела добавить она, но сдержалась. К чему это теперь? Кто сможет установить причину смерти по праху, развеянному над мутными водами Джакарты?
Никки чувствовала, что на кухню заходят люди и на нее устремлены десятки взглядов, но видела лишь витавшее перед ней лицо. Оно непрерывно менялось, выражая то сострадание, то равнодушие, то скорбь и радость. Все грани бытия отражались в этом призрачном лике, плясавшем перед ней, то прозрачном, то плотном. Никки закрыла глаза, голова пошла кругом, и ей показалось, будто чьи-то нежные ладони опустились ей на плечи. Взгляд призрака жег ей душу, а за ним трепетала тень бабочки.
Это лицо было ужасно. Сквозь него проглядывал дукун с остекленевшими глазами; он шептал ей, что этот образ — лик третьей души, которая наконец обрела силу явиться ей.
О да, Никки знала это лицо. Она уже видела его. Оно отражалось в глазах матери в те ночи, когда отец насиловал младшую дочь, и у матери не оставалось никого, кроме Никки, к кому она могла бы прижаться.
Только сейчас она осознала все с предельной ясностью. Это была боль. Боль — лицо третьей души, всепоглощающая мука, сжигающая все тело дотла.
Она осталась одна. Совсем одна — видимо, именно этого и желал дукун. «Прости меня, мама, но я не могу исполнить твою волю. Я не стану щадить этого подонка», — беззвучно прошептала она.
Она открыла глаза. — Да, — повторила она в третий раз, глядя на детектива. И обрушила карающий меч для решающего удара:
— Это сделал мой отец. Это он убил Милле.
Марк был раздражен. Касса «М-Консалт» пустовала, а Петер де Бур так и не предоставил свой отчет, который позволил бы закрыть дело «Кью-Петрол» и, как следствие, освободить Констанда. Ситуация складывалась скверная.
Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и ключа к сундуку с сокровищами.
Вот и вся суть проблемы в двух словах.
Он ударил по рулю, отчего тяжелый автомобиль наскочил на бордюр. «Спокойно», — одернул он себя, провожаемый лесом угрожающих жестов от вереницы велосипедистов, связывавших воедино городские районы.
Но успокоиться было трудно. Хелен сбежала с тонущего корабля и наотрез игнорировала телефонные сообщения, которые он оставлял на ее автоответчике последние несколько часов.
Вдобавок ко всему навалилось это проклятое убийство Никки Ландсаат.
Он решил съездить домой, забросить Денниса к соседским мальчишкам и сразу же возвращаться в офис.
Едва он отключил сигнализацию в офисе, на его столе зазвонил прямой телефон. Чертыхаясь, он швырнул портфель поверх стопок бумаг и обнаружил, что связь прервалась ровно в ту секунду, когда он поднял трубку. Он прочертил ногтем пару длинных глубоких царапин на полировке стола и выждал полминуты.
Когда телефон зазвонил снова, он нажал кнопку записи на автоответчике.
Звонила не Хелен, как он сперва подумал.
Он узнал характерный ритмичный шум и шипение на заднем плане и приготовился с секунды на секунду услышать голос Констанда. И все равно вздрогнул, когда тот зазвучал.
— Марк! — раздался слабый голос. А затем Констанд закашлялся.
Этот его кашель... Марк мгновенно напряг слух, покрываясь холодным потом. Хриплый шепот, прерванный этим негромким кашлем, отозвался в нем словно удар током, перешедший в режущую боль в животе.
Он прекрасно знал, что последует дальше, но у него не было сил это слушать. Сил выслушивать требования людей, которые в свете открывшейся ужасающей правды выглядели полным абсурдом. И он положил трубку.
Через две минуты телефон зазвонил вновь. И снова тот же отчаянный шепот с мольбой о помощи и последующий кашель.
Он бросил трубку, отключил автоответчик, немного отмотал ленту назад и на сей раз вслушался внимательнее, чем прежде. Сначала слабый голос, зовущий его по имени, а затем кашель.
Затем он отмотал запись сообщений на пятьдесят пунктов назад, сверился со счетчиком и прокрутил несколько звонков на тройной скорости, пока не нашел то, что искал.
Он проверил пленку. Запись была сделана несколько недель назад и в точности, до мельчайших нюансов, совпадала с тем сообщением, которое он только что услышал. «Марк», — шептал голос. И кашель.
Он покачал головой — этот жест лишь отчасти отражал то бешеное отчаяние и хаос, что творились у него внутри.
Ошибки быть не могло. Констанд мертв, это он теперь понимал отчетливо. То, что он слушал, было всего лишь старой паршивой записью голоса Констанда. Кашель, который он впервые услышал несколько недель назад, каждый раз повторялся один в один. Его трясло. И не от скорби или горечи. Его трясло оттого, что он в один миг освободился от всех обязательств и соглашений, но при этом стал еще более связанным и несвободным, чем когда-либо.
Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и доступа к деньгам. В этом по-прежнему заключалась вся суть, и это приводило его в ярость. От бессилия он до боли искусал себе костяшки пальцев.
Кому из них придется за это ответить, уж в этом можно было не сомневаться.
— Ты мне за все заплатишь, Рахман, — прошипел он. — И за наемника с Кингс-роуд, которого ты придушил в своем рефрижераторе, и за все те наглые взгляды, которыми ты одаривал меня последние недели. За твой вечный запах чеснока и за то, что ты оставил труп няньки Денниса в телефонной будке всего в паре сотен метров от моего дома.
Он выдвинул ящик стола и принялся шарить в поисках флакона с таллием. Безуспешно. Сгреб все бумаги в сторону, продолжая поиски. Растолкал органайзеры, расписания авиарейсов, ручки, скрепки и прочую мелочь, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Так и есть: флакон с таллием исчез.
В душе поселилось недоброе предчувствие.
Он набрал номер Хелен — сразу же сработал автоответчик.
Он медленно опустил трубку на рычаг.
Если иракцы приказали Хелен и Рахману объединиться против него, нужно было сматывать удочки как можно быстрее и спасать все, что еще можно спасти.
Он вцепился в край стола и глубоко вздохнул. Либо у него сдавали нервы, либо его худший кошмар становился реальностью. Главное — сохранять хладнокровие.
Если отбросить мелочи, то дело было прежде всего в парнях из Мухабарата с их вечными требованиями и угрозами, а также во всех тех чертовых путах, которые сковали его после смерти Констанда.
Да, компании «М-Консалт», «Медитеррейниан Консалт» и «Месопотамия Консалт» были зарегистрированы на его имя и только на его имя, но на поверку все они принадлежали Констанду. Это черным по белому значилось в свидетельстве о собственности, хранившемся в сейфе конторы «Хёйзер и Потс». Именно из-за этой бумаги Потс со своим партнером в своей обычной тихой и вежливой манере требовали подписи Констанда при любой крупной операции или попытке обналичить активы. Все то время, пока Констанд находился под стражей у иракцев, Марку приходилось тратить собственные скромные ресурсы. Какое-то время это работало, но ситуация грозила затянуться навсегда, а это его совсем не устраивало. Расходов у Марка было предостаточно.
Как только Хёйзер и Потс узнают о смерти Констанда, все наследство целиком перейдет к Деннису, жива Анна де Вере или нет. И юристы из «Хёйзер и Потс» в качестве душеприказчиков и опекунов Денниса встанут непреодолимой стеной между Марком и его финансовым благополучием.
Такова была суровая реальность на сегодняшний день — если только он не убьет Денниса.
А этого он сделать не мог.
Констанд основал «М-Консалт» в восьмидесятых годах, прикрываясь своей дипломатической деятельностью, а Марк тем временем пытался подражать брату, прочесывая Ближний Восток в поисках прибыльных и непыльных способов заработка.
Эти аферы принесли ему немало шрамов: испорченную репутацию, фальшивые документы, вечную нехватку денег и изуродованное лицо. Он вовсю травил небылицы об ожогах, полученных в пустыне, и о коленях, стертых до костей о песок, но все рассказы Марка о тех временах были сплошным враньем — что, впрочем, не мешало людям слушать его с разинутым ртом.
Когда он заявил брату, что хочет войти в долю, он полагал, что его подвешенного языка будет вполне достаточно. Но Констанд указал ему на дверь.
Это был сокрушительный удар по самолюбию.
Констанд всегда верховодил и вечно отворачивался, когда младший брат Марк тонул в долгах и неприятностях.
Дело сдвинулось с мертвой точки лишь некоторое время спустя, когда на горизонте случайно появилась контора «Хёйзер и Потс». Они занялись инвестициями Констанда, распределив его капитал по сложным схемам взаимосвязанных компаний ради оптимизации налогообложения за рубежом, и состояние брата начало неуклонно расти.
Когда они открывали офис «М-Консалт» в Амстердаме, им по соображениям налогового планирования понадобился подставной владелец. И поскольку Марку в то время как раз немного улыбнулась удача в Иордании, а его связи с иракцами и сирийцами крепли день ото дня, выбор пал на него. В конце концов, кровь не водица.
И вот теперь он оказался заложником этой схемы. Да, номинально он был владельцем, но владельцем бесправным и, что самое досадное, почти без гроша в кармане. Печальный и ироничный факт, если учесть, что на счетах «М-Консалт» лежали замороженными активы на сумму более двенадцати миллионов гульденов.
С такими деньгами он мог бы уехать на край света, навсегда забыв о таллии, Мухабарате и трупах девчонок в телефонных будках. Он мог бы нежиться на солнечном пляже, оставив в прошлом былые грехи и прегрешения, пока чьи-то нежные пальцы ласкают его грудь.
Он принял спонтанное решение и набрал номер «Хёйзер и Потс».
Секретарша вежливо ответила на звонок, а сам Потс заговорил с ним на редкость радушно. Дело Рина тен Хагена легло грязным пятном на репутацию их старейшей фирмы — Потс признавал это снова и снова. Да, за ним все еще висел должок.
В таком любезном ключе беседа продолжалась около полутора минут, ровно до того момента, пока Марк не попросил Потса продать шестьдесят процентов акций «М-Консалт» и перевести деньги на его счет на Каймановых островах.
— Вы же сами прекрасно знаете, как обстоят дела, господин де Вирес, — тон Потса мгновенно сменился на холодный и властный. — Мы можем сколько угодно переводить одни ценные бумаги в другие без подписи вашего брата, пока сами ручаемся за сделку. Но мы не имеем права обналичивать активы без его личной подписи. Таков закон, и вам это известно.
Почувствовав, как петля затягивается, Марк пошел в контратаку: — Зато вашим нечистым на руку сотрудникам из «Хёйзер и Потс» закон не мешает воровать сотни тысяч гульденов со счетов «М-Консалт» без всякой подписи Констанда!
Молчание на том конце провода обычно не предвещало ничего хорошего.
— Это был один сотрудник, господин де Вирес. И вы только что слышали, как глубоко я об этом сожалею.
Больше юрист ничего не добавил.
Марк задумался на секунду. — Возможно, в подобной ситуации вам стоило бы забыть о дежурных извинениях и выплатить мне компенсацию, господин Потс. — Под компенсацией Марк подразумевал сговорчивость и уступчивость, а вовсе не возврат украденного Рином тен Хагеном. Сумма, которую присвоил Тен Хаген, все равно была слишком мала, чтобы безбедно существовать на нее до конца дней.
Но Потс истолковал слова по-своему: — Позволю себе напомнить вам, Франкен де Вирес, что мы собирались сдать Рина тен Хагена полиции. Идея заставить его работать на вас в качестве отработки долга исходила не от нас, а лично от вас. Что, разумеется, не мешает мне надеяться, что вы извлекли немалую выгоду из этой своеобразной инвестиции.
Марка загнали в угол. — Меня зажали в тиски! — воскликнул он в отчаянии. — Констанда похитили. Его взяли в заложники в Ираке и требуют выкуп. Мне сегодня же нужно получить хотя бы пять миллионов гульденов, иначе я не ручаюсь за последствия. Вы хотите взять грех за смерть моего брата на свою душу?
Потс промолчал.
— Я могу прислать вам электронное письмо с доказательствами. — Марк запнулся. — У вас ведь в конторе есть электронная почта?
В трубке раздался глубокий, могильный вздох Потса: — Да, полагаю, есть.
Марк быстро защелкал мышкой, прикрепляя к письму фотографию избитого брата.
— Письмо отправлено, — сообщил он. Потс на том конце провода продолжал тяжело вздыхать. Послышался стук клавиш, новые вздохи, какая-то возня с приемом почты, после чего старик позвал секретаршу.
«Давай же, старый осел. Шевелись, пока банки не закрылись», — прошептал Марк про себя.
— Простите? У меня включена громкая связь, но я не расслышал ваших слов, господин де Вирес!
Марк смолк и с трудом сглотнул слюну.
— Я вижу снимок вашего брата, — бесцветным голосом произнес Потс. — Да, выглядит это скверно.
Под столом Марк нервно притопывал ногой. «Позови Хёйзера, старый дурак, пусть он все уладит», — думал он. У Хёйзера в характере оставалась хоть капля человечности.
— Думаю, это скорее дело для полиции, — проворчал наконец старик. — Ну или для ЦРУ, Интерпола, кого там еще.
— У нас нет времени. Может, вам стоит посоветоваться со своим партнером, господин Потс? Возможно, у Хёйзера другое мнение.
— Другое мнение? Не понимаю. Какое еще другое мнение вы имеете в виду?
— Что для конторы «Хёйзер и Потс» было бы лучше в этот раз пойти в обход правил. Продать акции и перевести пять миллионов, чтобы спасти моего брата.
— Исключено. — Потс позволил себе этот сухой, самодовольный старческий смешок, ставящий крест на любых дальнейших спорах.
— Значит, вы отказываетесь переводить деньги?
— Отнюдь, — тон Потса вновь стал безупречно вежливым, и у Марка забрезжила надежда. Разумеется, старик пойдет на уступки, ведь подобное недоразумение не должно вредить их будущему сотрудничеству.
Но следом прозвучал смертельный удар: — Но сначала предоставьте мне письменное согласие вашего брата. Уверен, его похитители с пониманием отнесутся к этой формальности — обычно они не возражают.
Разговор был окончен.
Марк был взбешен, раздавлен и совершенно сбит с толку. Как, черт возьми, он мог получить подпись покойника?
Он склонил голову набок. Конечно, оставался вариант, что иракцы сделают вид, будто ничего не случилось. Что они сами захотят поддержать в нем иллюзию того, что Констанд жив — просто ради того, чтобы он завершил дело «Кью-Петрол» и тот второй контракт, что лежал в режиме ожидания. Он ухмыльнулся. В самом деле, что мешало Мухабарату прислать ему подпись? То, что она будет поддельной? Марк рассмеялся. Любая уважающая себя спецслужба могла подделать что угодно, а ему самому было глубоко плевать на подлинность автографа — лишь бы он прибыл из Ирака и Потс принял его за чистую монету.
Он решил связаться со своими контактами в Багдаде и, притворившись, будто ни о чем не догадывается, просто запросить подпись Констанда.
В тот самый миг, когда он потянулся к телефону, раздался звонок.
Из трубки зазвучал вкрадчивый, бархатный голос, не нуждавшийся в представлении, хотя они и не общались какое-то время. Таких мелких сошек миллионы в госучреждениях по всему миру. Обычный иракский канцелярист, всю жизнь прозябавший в выкрашенных зеленой краской кабинетах под лампами дневного света, а теперь осевший в Амстердаме. Это был связной того самого человека, которому он собирался позвонить. Марк никогда не видел его в глаза. Как и всех остальных.
— У дураков мысли сходятся, — проворчал Марк.
— Привет, старина! — отозвался голос.
Марк невольно поморщился, удивленный столь непривычно дружеским тоном. Его так и подмывало высказать все, что он думает.
— Хочу напомнить о нашей встрече в «Евро Пабе» через десять минут, идет? — произнес голос. — Я буду ждать в углу.
Марк стиснул зубы и посмотрел на паб на другой стороне площади Дам, у дверей которого уже толпились посетители, пришедшие на обед. Он бывал там не раз, но никогда еще обстоятельства не были столь зловещими.
На том конце повесили трубку.
Задать вопрос насчет подписи он так и не успел.
В пабе было полно деловых людей и прилично одетых служащих из окрестных контор, в особенности из строительной компании «Вервелиус Бауэн». Все сидели и расслаблялись, словно рабочий день уже завершился.
Марк устроился в углу и огляделся: никого похожего на выходца из Ирака видно не было.
Парочка упитанных коммерсантов в центре зала распускала хвосты перед коллегой-брюнеткой, но та не сводила глаз с молодого человека, который что-то увлеченно строчил в блокноте у окна. В паре метров от него рыжеволосая женщина повесила трубку таксофона и вприпрыжку подбежала к пишущему парню. Похоже, она принесла хорошие новости. Они влюбленно улыбнулись друг другу, и парень взъерошил ей волосы.
Брюнетка медленно повернулась к своим собеседникам с отсутствующим видом. В этот момент за спиной Марка зазвонил таксофон. Он схватил трубку после первого же гудка.
Это был уже другой человек, не тот, с кем он общался десять минут назад. Очередной невзрачный чиновник, только, судя по всему, рангом чуть повыше.
— Я знаю, о чем вы думаете, де Вирес. Вы считаете, что ваш брат мертв — так и должно было казаться. Но уверяю вас, он в надежных руках.
— Вот как? — Он нахмурился. Это могло быть правдой, а могло и ложью. В любом случае, это заявление ставило его в тупик.
— Тогда могу я с ним поговорить?
— Я звоню не из Ирака, так что в другой раз.
— Понятно. К чему весь этот цирк? Зачем мне нужно было сюда идти?
— Вас прослушивают.
Марк нахмурился: — Кому это нужно, кроме вас?
— Американцам. Петер де Бур связался с ЦРУ и сообщил, что ваш брат у нас. Может, объясните, господин де Вирес, откуда Петеру де Буру это известно?
— Откуда вы, черт возьми, знаете, что делают американцы и кого слушают? — Но де Виресу было плевать на ответ. «Проклятье», — только и констатировал он. Проклятье, проклятье, проклятье. Значит, эта девка Никки Ландсаат все-таки успела разболтать. Залезла к нему в компьютер, прочитала про Констанда и передала информацию Петеру де Буру. Он покачал головой. Никки Ландсаат заодно с Петером де Буром — к этому все и шло.
Он взял себя в руки: — Почему вы спрашиваете? Полагаю, Рахман уже раззвонил вам про эту Никки Ландсаат, которую я нанял приглядывать за племянником, а она вместо этого шпионила в моем компьютере. — Он почувствовал, как к лицу приливает кровь. — А что мне оставалось делать? Кто-то ведь должен был, черт возьми, сидеть с ребенком, пока вы держите под замком его родителей.
Собеседник на другом конце провода молчал.
— Я понятия не имел, что она связана с Петером де Буром, понимаешь? Она злоупотребила моим доверием, ясно?
— Вы сказали, Никки Ландсаат?
— Да, Никки Ландсаат. Она так назвалась.
— Наверняка имя вымышленное. Адрес?
— Мы сейчас это выясняем. — Он выругался про себя.
— Американцы очень хотят заполучить вашего брата. Точнее, сам по себе он им не нужен, но они хотят, чтобы он помалкивал о том, что знает. Судя по всему, он располагает ценной информацией о людях, которых мы держим в Салахуддине — причем информацией, разглашения которой американцы боятся. — Он усмехнулся. — Именно поэтому они слушают ваш телефон, чтобы следить за развитием событий. А теперь они думают, что ваш брат мертв, а значит, операцию можно сворачивать. Америка выходит из игры. Янки, валите домой!
Это была странная история. Настолько странная и затейливая, что наверняка являлась правдой.
— Так вот почему вы дважды прокрутили одну и ту же запись. Чтобы американцы сопоставили факты.
— Естественно.
— А эта встреча? Не слишком ли странный способ связи?
— Встреча двух старых друзей в пабе? Бросьте, в ЦРУ не все Эйнштейны.
— Старых друзей? — Марк покачал головой. Он никогда не видел собеседника. Обычный прихвостень. Даже имени его не знал.
— Вам крайне важно помалкивать о нашем разговоре.
— Это само собой разумеется, разве нет?
— Тем более что вчера днем мы отпустили вашу невестку, Анну де Вере. Ей сообщили, что мужа казнят, и дали с ним попрощаться. Затем ее доставили на военный аэродром, и сейчас она на судне плывет к Гуаму вместе с кучей других мелких сошек, работавших на американцев, включая пару десятков заключенных из Салахуддина. Время от времени ради сохранения международного имиджа приходится кого-то отпускать, понимаете? Особенно если это европейцы или американцы.
Марк сжал трубку. — Значит, вы внушили Анне, что Констанд мертв! И если я свяжусь с ней, мне тоже нужно поддерживать эту версию?
— Именно так. Как только она прибудет на Гуам, она подтвердит смерть Констанда перед американцами, и мы сможем спокойно продолжать работу, избавившись от их слежки. Логично?
— Но откуда мне знать, что вы действительно его не убили?
— Гарантий нет, но скоро вы получите доказательства. А пока нам нужно покончить с «Кью-Петрол» и взяться за основную задачу. Когда и с этим будет покончено, вы получите брата обратно, и все останутся довольны.
Марк не знал, что и думать.
— Нужно выполнить всё, ясно? На службе у Саддама дела не ранжируют по важности. Их делают по очереди, согласно приказам.
Марк уловил угрожающие нотки в голосе. За невыполнением сразу последует кара. — Я знаю, что Петер де Бур сможет завершить дело «Кью-Петрол», — буркнул он. — Я жду его с отчетом с минуты на минуту. Но скажите на милость, с чего вы взяли, что Петер де Бур справится со вторым заданием, если Рахман и прочие ваши люди облажались?
— Крайняя необходимость в успехе в сочетании с изрядной долей везения. Это две главные черты Петера де Бура.
— А если у него не получится?
— Значит, мы сделали все, что могли. Результат все равно будет прежним. Вашего брата отпустят, как и договаривались, а Петер де Бур прокатится в рефрижераторе Рахмана.
Рахман сидел напротив него, угрюмый, с глубокими складками над переносицей.
То, что он только что сообщил, звучало крайне тревожно.
Никки Ландсаат была жива и на свободе.
— А те бабы из детского сада, ты уверен, что они не записали номер рефрижератора, Рахман?
— Все, что они успели заметить — вот это. — Он показал дыру на рукаве плаща размером с кулак. — Никто за мной не гнался. Видимо, побоялись бросать детей наедине с девкой, которую я уложил на землю.
Марк и не пытался скрыть своего раздражения: — То, что натворил Аайед, непростительно, Рахман! Все действия Аайеда лежат на твоей совести, ты хоть это понимаешь?
Рахман холодно посмотрел на него: — Мы ищем ее адрес.
— Каким образом?
— Мы нашли чеки в ее кошельке. Она покупала одежду в «Де Бейенкорф», и одна из продавщиц подтвердила, что Никки Ландсаат заходила к ним. Сама она ее не обслуживала, но знала, что это делала некая Бернадетт Сварт, которая, похоже, хорошо знакома с Никки. Никки Ландсаат произвела на эту Сварт сильное впечатление, потому что та растрепала о встрече всем подряд.
— И Бернадетт Сварт знает адрес, но вы, надо полагать, без понятия, где эта Сварт сейчас находится.
Рахман на долю секунды отвел глаза. — Сейчас не знаем, но нам известно, где она будет сегодня в половине девятого вечера. Она ходит на кулинарные курсы где-то в Гёзенвелде вместе с другой продавщицей.
— Кулинарные курсы? В этой дыре, Гёзенвелде? — Он не поверил своим ушам. — В половине девятого, говоришь? — Он взглянул на часы.
Рахман кивнул: — Как только получим адрес Никки Ландсаат, сразу поедем туда и закончим дело.
— Сейчас уже пять вечера. По-моему, нельзя так долго ждать! Через четыре часа она может быть на другом конце страны. Будь ты на ее месте, разве не сбежал бы? — Он уставился на Рахмана, но тот лишь пожал плечами.
Все шло наперекосяк. Подписи брата он так и не получил и вряд ли получит, а значит, у него не будет доступа к деньгам, когда запахнет жареным — а это могло случиться в любой момент.
Следовательно, оставалось только форсировать дело «Кью-Петрол», чтобы закрыть этот вопрос. Насколько он мог судить, это было вполне осуществимо.
Чего нельзя было сказать о следующем контракте, к которому его обязали привлечь Петера де Бура. Там все было туманно, зыбко, сложно и тянулось уже несколько лет. Многие пытались взяться за это дело и провалились. С какого, спрашивается, рожна у де Бура должно получиться?
Да еще и эта Никки Ландсаат. Мало того что выжила после покушения, так еще и испарилась прямо под носом у Рахмана. Он покачал головой. Кто знает, покажется ли она вообще? С какой стати ей возвращаться домой после пережитого? И сколько бед она может натворить там, где скрывается?
Проблем хватало, и усугублял их этот строптивый пес, сидевший напротив и пожимавший плечами, прекрасно понимая, что в конечном счете за ним стоит сила — покровительство Мухабарата.
Марк послюнявил пальцы и попытался затереть царапины, которые оставил на столе днем. Разборки с Рахманом пока придется отложить, но ухо нужно держать востро. — У меня есть сильное подозрение, что она работает на Петера де Бура, — произнес он. — Расспроси людей в «Кристи», наверняка в картотеке есть сведения о ней!
— Не могу.
— Это еще почему?
— Возникло еще одно затруднение.
Марк перестал тереть стол.
— Петер де Бур устроил чистку в собственной конторе. Томас Клейн, Линда Якобс, Роб Слоотс и все ведущие сотрудники выставлены за дверь. Сервер отключен. Вся информация заблокирована.
— А как же плавучий офис на Плантаже Мёйдерграхт? Разве там не было дубликатов всех документов?
— Тебе не мешало бы хоть иногда слушать новости по радио.
Ухмылка Рахмана Марку совсем не понравилась. — Что это значит? — спросил он.
— Судно сгорело.
У Марка пошла кругом голова. — Но у нас ведь есть другие люди в «Кристи», которые могут достать эти сведения!
— Есть, конечно, но толку-то, если все личные данные сотрудников заблокированы? — Ухмылка сошла с лица Рахмана, и взгляд его снова стал ледяным. — Тем не менее, нам удалось узнать настоящее имя Никки Ландсаат.
Марку безумно захотелось врезать Рахману. Конечно, эта тварь уже давно прознала о визите Петера де Бура в американское посольство, после чего, сопоставив факты, связалась со своими людьми в «Кристи». Все бы хорошо, если бы этот гад удосудился держать его в курсе.
— Но адреса ее ни у кого не оказалось?
— Нет. Он был записан всего в двух местах: в бумажной картотеке, которую ревностно оберегает одна преданная сотрудница, и в электронной базе, которую де Бур стер. Однако мне известно, что Никки — это лишь прозвище. Ее настоящее имя Марлен Ландсаат, и живет она в Валлетйес. В общем, до половины девятого вечера ничего нового мы не узнаем, так что предлагаю спокойно подождать, а после сделать то, что должно. Тем временем я приставил людей следить за домами Рина тен Хагена, Петера де Бура и даже Томаса Клейна. Надеюсь, у вас нет возражений на этот счет?
Этот четверг, 19 сентября, и без того выдался длинным. По местному радио вовсю крутили вечерние новости, сообщая с привычным безучастием, что американская кавалерия уже вошла в Кувейт. На этот раз жителей крошечного государства не застанут врасплох, как накануне войны в Персидском заливе, добавил ведущий.
Во внутренних новостях не сообщалось ничего примечательного, кроме короткой заметки о пожаре на плавучем доме на Плантаже Мёйдерграхт.
Петер напряг слух. Пожарные приехали слишком поздно, и судно уже покоилось на дне канала. Пострадавших, судя по всему, не было.
Все складывалось как надо.
В новостной сводке телетекста одного из местных каналов сообщалось, что причина пожара неизвестна, подозреваемых нет, владелец судна находится в отъезде, а личность арендатора пока не установлена.
Он снова кивнул. Концы в воду. И хотя было больно видеть, как рушится его фирма и расходятся пути с друзьями, в каком-то смысле он мог быть доволен. Теперь компании придется поумерить обороты, пока он не закроет свои обязательства перед де Виресом, и лишь тогда он попытается понять, чего хочет от жизни. Да и это вряд ли окажется простым делом.
Сейчас же в его душе бушевал вихрь смутных и необъяснимых чувств, и в самом центре этого урагана пылала Никки Ландсаат.
Прошло уже почти четыре часа с тех пор, как она побывала у него и в гневе ушла через садовую дверь, и при мысли об этом все мысли путались.
Он приоткрыл занавеску, чтобы осмотреть площадь сквозь щелку. Деревенщины из Нью-Мексико за статуей больше не было. Петер скользнул взглядом по ряду подстриженных деревьев к противоположной стороне площади, где заметил смуглого мужчину в зеленой армейской шинели, зорко наблюдавшего за домом. Тот стоял совершенно неподвижно и открыто у велосипедной парковки перед мастерской по ремонту обуви на углу Гроте Хаутстраат. В этот час, когда все вокруг куда-то спешили, его фигура слишком бросалась в глаза и мало соответствовала привычным представлениям о сотрудниках американских спецслужб.
«Может, им наплевать, что я знаю об их слежке», — подумал он. Но чувство, что дело нечисто, все равно не покидало его.
Он стал изучать фасады домов вдоль других пешеходных улиц и вскоре заметил еще одного смуглого усача, который прислонился к стене между витринами двух магазинов, с головой ушедшего в чтение газеты. Пятнадцать минут спустя он все так же стоял там — как и его напарник у обувной мастерской, неподвижный, словно скала.
Тогда он решил уйти из дома тем же путем, что и Никки — через сад, перемахнув стену в узкий дворик, а оттуда выбраться через окно туалета, которое, как она и обещала, осталось приоткрытым.
Оставшийся путь через кафе, в обход квартала и дальше к гаражу на Смедестраат прошел без приключений.
Дом Клейна вполне соответствовал человеку его положения и достатка. Свежие краски, недавно выкрашенный фасад, причудливая кирпичная кладка и палисадник, уставленный аккуратно подстриженными экзотическими деревьями в кадках, которые на зиму убирали в тепло.
Сам он занимал первый этаж, где светлая веранда из лиственницы связывала дом с палисадником. Все выглядело дорого и со вкусом, выгодно подчеркивая характер Клейна и его статус владельца всего здания. Сколько покладистых любовников за эти годы прельстились видом этого дома. Отличная инвестиция во всех отношениях.
Петер покачал головой. С тех пор как Клейн приобрел эту недвижимость, много воды утекло, да и самый свирепый медведь рано или поздно устает. Он бы очень удивился, если бы этот старый гризли уже не докатился до мысли сделать Маттейса Бергфельда последним роскошным экспонатом в своей коллекции.
И Петер пришел разрушить эту мечту.
Он припарковал машину сзади дома и поздоровался с ухоженной пожилой дамой, которая приветливо улыбнулась ему, выгуливая свою крошечную пушистую собачку.
— Вот с вами приятно поздороваться, не то что с теми грязными черномазыми спереди. И что они только тут забыли? Шляются вокруг дома с таким видом, будто они тут хозяева. Раньше вон сзади отирались, — проворчала она сквозь слой грима, пока ее карликовый пес проявлял все больший интерес к дымящейся кучке под кустами.
Петер пропустил мимо ушей ее испуганный вскрик, когда собачонка вцепилась в эту непотребность, и осторожно заглянул за угол дома.
За чередой припаркованных наискось представительских авто стояли двое усачей, вполголоса переговариваясь друг с другом.
Петер отступил назад.
Томасу Клейну потребовалось время, чтобы прийти в себя при виде Петера, выросшего у двери кухни.
Он впустил гостя, не глядя ему в глаза, жестом предложил сесть и тут же налил себе тройную порцию виски, от которой свалился бы и бывалый шотландец.
После чего небрежно развалился в кресле напротив Петера и уставился на него.
Последовали мучительные минуты молчания. Томас Клейн, возможно, надеялся на пощаду, а Петер размышлял, зачем он вообще сюда пришел. Ведь вариантов было несколько. Он мог проявить благородство, дать Томасу выплакаться от стыда, а затем потребовать внятных объяснений, почему тот ударил его в спину. Наконец, он мог выложить все разом и насладиться эффектом заслуженной кары.
Тишину прервал Томас. Он рассказал обо всем сухо и без обиняков. О том, как с годами росла его ненависть к Петеру. Ненависть к его принципам, цинизму и жесткой деловой хватке, изматывавшей душу. О том, каково это — быть на побегушках и терпеть помыкания. Как часто он думал, что Петер стоит на пути к его счастью. По мере того как виски туманил разум, Клейн формулировал свое видение счастья: для него оно заключалось в огромном богатстве, независимости от чужих капризов и симпатий, во власти править и распоряжаться, а также в том, чтобы на него смотрели точно так же, как он сам смотрел на Петера. Он признался, что поначалу считал себя единственным недовольным в фирме, но когда Хелен познакомила его с Марком де Виресом, быстро понял, что ошибался.
Вскоре выяснилось, что «Кристи Н.В.» держится на паутине из старых, доверенных сотрудников, у которых, по сути, было лишь одно общее — растущая неприязнь ко всему, что делал и олицетворял Петер де Бур.
— Ты слишком часто выставлял каждого из нас на смех, Петер, хотя никогда бы не построил «Кристи» без нас! Нас удерживали только хорошие деньги. — Он усмехнулся, глядя в свой бокал. — Ты сам сделал нас такими жадными, что теперь мы хотим забрать все.
Петер кивнул. Жадность — подходящее слово. Да, он был жестким руководителем. Он требовал от людей невозможного, они вечно работали на пределе сил, но такова была специфика «Кристи». Ошибки здесь не прощались, держать сотрудников, способных на оплошность, не имело смысла, а для жалости не оставалось места. Отсюда и высокие заработки, отсюда и жадность.
— Это был освежающий заговор, действительно освежающий. — Уголки рта Клейна опустились, он сделал еще глоток и хмуро посмотрел на Петера. — Хоть увольнение и застало нас врасплох, мы быстро оправились от удара. — И, не дрогнув ни единой чертой сурового лица, он рассказал, как после изгнания Роб Слоотс собрал их в любимом ресторане «Позолоченный зевака» чтобы обсудить положение дел.
Они пришли к выводу, что ничего страшного не случилось. В самом деле, что такого сделал Петер де Бур? Всего лишь ускорил неизбежный процесс, который и так шел полным ходом. Ведь за ними стоял Марк де Вирес, а тот по-прежнему держал Петера де Бура на коротком поводке. Нет, расклад сил не изменился. У них оставались все ключевые документы компании, не говоря уже о данных и планах на великое независимое будущее, которые до поры до времени хранились в плавучем офисе на Плантаже Мёйдерграхт.
Лишь когда прибежала Карин ван Дам с потекшей тушью на лице, они окончательно осознали, какая зловещая тень Петера де Бура продолжает отравлять им жизнь. Ее новость была сокрушительной.
Судно обгоревшим остовом покоилось на дне канала.
— Чтоб ты сдох, Петер! — Веки Клейна полуприкрывали зрачки, в уголках губ пузырилась вязкая слюна. Падение этого опустившегося человека выглядело столь жалким, что Петер вопреки презрению почувствовал к нему жалость.
Петер целый час позволял ему выговориться. Клейн твердил об одном и том же, перебирая былые планы. Рассказывал о том, как они организовывали заговор, как колебались в конторе «Лоусон и Миннивер», пока де Вирес не убедил их, сколько денег можно выкачать из Петера де Бура. Вспоминал свои бесконечные разговоры с Маттейсом о том, как несправедливо Петер со всеми ними поступал.
Клейн даже не попытался выслушать версию Петера. Ему было попросту наплевать: он не умел отстаивать свои позиции цивилизованно и был насквозь изъеден собственным эгоцентризмом.
Наконец Петер почувствовал облегчение. Исчезли и горечь, и недоумение, и жалость. — Почему Маттейса сейчас нет с тобой? — спросил он.
Крупное лицо Клейна дернулось. Он сделал очередной глоток виски, силясь сфокусировать взгляд на Петере. — Его не было дома ночью. Может, завел кого-то на стороне. — Он выпил еще и уставился в пустоту с напускным безразличием, но нервная дрожь губ выдавала его с головой.
Вдруг он пристально посмотрел на Петера: — Маттейс тут ни при чем, знай это. Он должен был получить свою долю, но в заговоре не участвовал. У тебя нет причин наказывать его, понимаешь?
Петер долго разглядывал старого соратника. Позволил ему осушить бокал, нащупать бутылку и налить снова.
Была ли это сладость мести? Если так, то она казалась лишь щепкой в костре тщеславия.
Он откашлялся и твердо произнес: — Я знаю, Томас. Знаю, потому что Маттейс — мой человек.
Бокал Клейна замер у нижней губы.
— Да, мне жаль, но ты не ослышался. Маттейс работает на меня, и работал с самого начала. Я нанял его приглядывать за тобой и докладывать обо всем, что творится в «Кристи». И он отлично справился. — Клейн смертельно побледнел, но Петер уже не мог остановиться. — Он рассказывал мне, как ты меняешься у меня за спиной, как ноешь из-за своих осечек в постели. О твоих грязных секс-турах и растущем презрении к людям. Маттейс выдал мне все.
Клейн слегка качнул головой и уставился в бокал с золотистым напитком. Ему было нелегко это осознать. Он медленно поднял голову и попытался улыбнуться. — Маттейс работал на тебя, говоришь? Да это же ложь, тупая свинья. Маттейс любил меня и любил всё это время.
— Маттейс занимался с тобой любовью, а это совсем другое дело, Томас. Весьма дорогое дело, но, по-моему, оно того стоило. Как ты думаешь, во сколько мне обходился каждый раз, когда ему приходилось вставать перед тобой на колени и отсасывать тебе, а? Недёшево, скажу я тебе. — И это была правда. С тех пор как Маттейс Бергфельд поступил на работу чуть больше года назад, он был самым высокооплачиваемым сотрудником фирмы. Настоящий «мистер Глубокая Глотка» во всех смыслах.
Клейн сидел не шевелёсь. Этот неглупый человек за всю свою жизнь, при любых стадиях опьянения, привык анализировать самые низменные и коварные человеческие побуждения. И в этот миг вся скверна мира словно сложилась для него в четкую, понятную картину. Все сошлось в единое целое, состоящее из предательства и лжи. Он вытянул губы трубочкой и медленно выдохнул, будто пытаясь отречься от окружающей его бесовщины.
Петер приготовился уйти. У Клейна не было будущего — ни здесь, ни в «Кристи», ни где-либо еще. Он исчерпал свой лимит доверия с непомерной жадностью и в рекордно короткие сроки.
— А теперь Маттейс пропал, Томас, — безжалостно добавил он. — Исчез, и в этом прежде всего твоя вина.
Этот медведь приподнял густые брови и склонил голову набок, словно решая, броситься в драку прямо сейчас или сперва сделать еще глоток.
— Марк де Вирес украл сим-карту от телефона, по которому Маттейс связывался со мной. Ты понимаешь, о чем я, Томас?
Его брови приподнялись еще выше.
— Маттейс выдал себя перед де Виресом, и мне пришлось спрятать его в мансарде на Кейзерсграхт. Ночью он был там, Томас, а теперь пропал. Никто не знает, где он, но мы нашли его телефон на причале у лодки Клааса. Может, тебе известно, где он?
Грузный мужчина медленно завел руку за голову и принялся массировать затылок. Он разрыдался — бурно, но беззвучно, со свистом и жалобным хрипом ловя ртом воздух. Он то смотрел на Петера, то отводил взгляд, то снова уставлялся на него. Лицо его исказилось, а огромная ладонь без устали терла лысину на затылке, словно пытаясь унять эту боль.
— Боюсь, он мертв, Томас. Тебе следовало самому разбираться со своими грязными делами.
Клейн не был готов к такому удару. В их практике бывали случаи, когда их противники опускались на самое дно, а порой даже сводили счеты с жизнью. Так произошло с одним производителем пластмасс в Схидаме, который не позаботился о своих патентах. И всякий раз Клейн проявлял расчетливость и жестокость. «Тебя никто не обвинит, Петер. Если они накладывают на себя руки, это лишь доказывает их слабость. Таким недотепам не место во главе крупных компаний», — твердил он. И Петер позволял ему действовать.
Поэтому Петер знал: Клейн не сможет отмахнуться от его слов.
Великан перестал всхлипывать, схватился за грудь с испуганным видом и сделал глубокий вдох, так что в горле у него хрустнуло. На миг его крупное тело содрогнулось, будто его начал душить судорожный смех, как это нередко случалось с ним в минуты потрясений, но в следующую секунду его голова безжизненно откинулась назад и вбок, а рот широко раскрылся.
Смерть запечатлелась на его лице последним удивленным взглядом широко раскрытых глаз, пока капли дорогого виски медленно впитывались в обивку дивана.
Над книжным шкафом, забитым литературой о Филиппинах, Таиланде, Марокко и Вьетнаме, негромко тикали часы. Пятно на диване становилось все темнее. Никогда еще Петер не чувствовал себя таким уставшим. Он протянул руку и осторожно коснулся тыльной стороны ладони Клейна, где жесткие волоски кололи пальцы, напоминая биение пульса.
Вдруг возникло множество вопросов. Но было уже слишком поздно.
Он посмотрел на часы, когда зазвонил его тяжелый мобильный телефон. Было начало девятого.
«Капризная смерть, капризная жизнь», — подумал он, пытаясь прокашляться. Но голос подвел его, и на то было несколько причин.
Звонила Никки, и ее голос звучал непривычно.
Он лишь сказал, где находится, умолчав о случившемся.
— Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, — взмолилась она. — Пожалуйста.
Ее голос дрожал от присутствия этой удивительной, непостижимой жизни!
После того как последняя группа экспертов-криминалистов покинула квартиру, Никки задрожала всем телом. Носилки, белая простыня, очертания тела... Они забрали ее с собой. Малышку Милле, ее младшую сестру.
Она сидела и смотрела на лежавших перед ней двух кукол. Скоро наступит вечер, и слепой нефритовый глаз деревянной куклы утратит свой блеск. Ею овладеет одиночество. Она погладила грубые кокосовые волосы тряпичной фигурки девочки и разгладила платье с большим синим пятном, на котором мать когда-то вышила имя куклы.
Затем она осторожно подняла обеих кукол и заставила их танцевать в воздухе под тихий ритм слов:
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
Куклы опустились мягко, словно бабочки, на край кухонного стола, прямо рядом с пятью таблетками рогипнола, которые она стянула у детектива. Она выпустила кукол из рук и сложила ладони. Но, кроме гнетущей пустоты, никакая молитва не шла ей на ум.
Она с любопытством разглядывала таблетки. Они были совсем небольшими.
— Интересно, пяти хватит? — прошептала она, подняв руку к потолку. — Пяти таблеток хватит, дукун? — закричала она так громко, что в шкафах зазвенела посуда.
Рука упала. «Возьми себя в руки, Никки», — приказала она себе.
Но она все еще пребывала в состоянии шока.
Она не уберегла Милле, и теперь той не стало. Это было невыносимо. Ужасно. И что еще хуже — она навлекла подозрение на невиновного человека, так что его засадили за убийство. Мерзавец, конечно, но в этом он не виновен.
Она с силой ударила себя по бедру и опустила голову. Она ничем не лучше других. Это по ее вине забили до смерти мать, из-за нее погибла Милле, и она сама впуталась в дела Петера де Бура.
Так какое же право она имеет судить Петера де Бура? Что бы ужасного он ни совершил в своей жизни, всему наверняка есть разумное объяснение.
Да и кто она такая, чтобы отмахиваться от его оправданий? Ею ли не знать, как отец-тиран может покалечить жизнь своим детям. Именно так все и было.
В этот горький миг осознания у нее не оставалось ничего, кроме одиночества, которое лишь отчетливее подчеркивалось долетавшими с набережных взрывами смеха веселящихся людей. Ужасное чувство.
И все будет продолжаться в том же духе, если она ничего не предпримет. Выбор-то невелик. Таблетки на столе и куклы. Нужно просто решиться, и одиночество отступит. Либо смерть, либо продолжение борьбы.
— Послушай, Никки,
Она нежно погладила старых кукол. — Милые мои куколки. Кэтрин Хепберн боится огня, Дин Мартин боялся лифтов, Джордж С. Скотт — телефонов, а Стивен Спилберг — насекомых. А чего боюсь я? Держать все в себе и позвонить Петеру де Буру, чтобы дать ему возможность объясниться. Ну разве это не безумие?
Она посмотрела на свои грязные брюки, встала и стащила их.
Вещи полетели прямиком в стиральную машину. Затем она приняла душ, который стоило бы продлить вдвое, приоткрыла заднюю дверь, чтобы проветрить квартиру, вытерлась полотенцем и, обнаженная, решительно шагнула в гостиную.
Она набрала его домашний номер в Харлеме, но никого не застала. Тут она вспомнила про новый номер мобильного, который дал ей Петер, попыталась вспомнить, куда его сунула, и тяжело вздохнула.
Записка лежала в заднем кармане брюк, которые прямо сейчас крутились в барабане стиральной машины.
Она прикусила губу: так просто она ему уйти не позволит. В этой своей сосредоточенной решимости и жажде действий она была уязвима. Никки уставилась в одну точку, выстраивая в ряд открывавшиеся возможности в своей новой реальности, далекой от мира и его диссонансов. И вдруг от раздавшегося в тишине голоса она вздрогнула от испуга.
— Ты спасла мне жизнь, — произнес он.
Она резко обернулась. Это был Диди со вспотевшими и растрепанными волосами, незаметно пробравшийся в квартиру. Его зрачки сузились, наркотический дурман наконец рассеивался.
— Почему ты не заперла заднюю дверь? — спросил он, стараясь не пялиться на ее голое тело, как делал обычно.
Никки лихорадочно нашарила халат, не зная, что ответить.
Он отступил на шаг, словно между ними установилась какая-то новая иерархия, и со стыдом принялся объяснять, почему не вернулся сразу.
Он действительно прятался от полиции, когда они обнаружили Милле. Не то чтобы ему было что скрывать — подумаешь, пара плиток гашиша или несколько мелких жуликов в его гостиной. Нет, он просто терпеть не мог допросы тех, кто готов упечь его за решетку по первому же поводу, особенно когда дело пахло убийством.
— Если та бутылка правда была с отравой, то я обязан тебе жизнью, Никки. Не выбей ты ее у меня из рук, я бы точно сыграл в ящик. — Он снял с головы тюбетейку, подтверждая серьезность своих слов. — Теперь я сделаю все, что ты от меня потребуешь, ты же знаешь.
Она покачала головой.
— Только попроси, сделаю что угодно. — Он снова надел шапочку и поправил торчащий из нее нож.
«Святые угодники», — подумала она. — Ты можешь сказать мне, заставлял ли Франк Милле и Беа принимать рогипнол? — спросила она.
— Да в тех кругах все этот рогипнол жрут.
— Сможешь достать его для меня?
— Да! — послушно ответил он. — Дай мне пять минут.
Она уставилась на него.
— Тебе сколько нужно?
— Забудь, Диди. — Она похлопала по сумке и встала. — У меня есть.
Такси Никки доехало до самого конца Янсстрат, пересекающей центр Харлема. Водитель припарковался у обочины и выключил таксометр: — Если хотите, чтобы я подождал, платите вперед двадцать пять гульденов.
Она так и сделала.
Было около четверти седьмого вечера, когда она во второй раз оказалась в гостиной Петера, проделав свой привычный путь: мимо работников кафе, через зал, в окно уборной, через садовую стену и в застекленную дверь.
Комнаты в доме Петера тонули в полумраке, стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Похоже, он еще не вернулся.
Она села в кабинете и стала ждать, озираясь по сторонам. Здесь очень многое напоминало ей о матери. Узоры на коврах, резьба на мебели, множество экзотических вещиц на стенах. И это напоминало ей о предсказании, напоминало о Петере. Напоминало о том, как все рухнуло, и вдруг слезы брызнули у нее из глаз. Постепенно ее рыдания становились все более безутешными и глубокими.
Плача, она не услышала, как кто-то вошел в комнату, и вздрогнула от испуга, почувствовав ладонь на своем плече. Это был Рин, и он не стал расспрашивать. — Расскажи, что случилось, — тихо произнес он и выслушал ее.
Она заметила, как он отводит глаза всякий раз, когда она упоминает имя Петера, и это чувство было ей знакомо. Это было не презрение или равнодушие, а страдание. Да, она знала это чувство. Рин любил Петера как брата и едва справлялся со своей болью.
Она говорила до тех пор, пока он не прервал ее.
— Пойдем наверх, — позвал он.
Запах мочи и затхлого, спертого воздуха ошеломил Никки, хотя Рин и предупреждал ее.
Он вкратце представил ее Мари тен Хаген, которая указала на табурет, заваленный колготками и невскрытыми упаковками памперсов для взрослых. Туда Никки и присела.
Она смахнула упаковки на пол и уставилась на истощенную женщину в инвалидном кресле. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она была любовницей Петера. Худющие, высохшие ноги. Огромные башмаки.
Никки извинилась за вторжение и объяснила, как проникла в дом. Сначала обе они слушали ее с живым интересом, но стоило ей упомянуть самоубийство Келли де Бур и то, что Рин рассказал ей несколько часов назад об отношениях Петера с Мари, как лицо Мари тен Хаген мгновенно окаменело. Было очевидно, что посторонних эти темы не касаются.
— Возможно, вы считаете, что меня это не касается, госпожа тен Хаген, — произнесла она. — Но вы ведь и моей истории не знаете. Быть может, вас утешит то, что я тоже перенесла много горя и в последнее время на мою совесть легли вещи, в которых я не виновата.
Худая женщина осторожно поднесла кофейную чашку к своим ниточкам сухих губ. — Чего вы, собственно, от нас хотите? — спросила она.
Никки проследила взглядом за ее руками, пока чашка не опустилась на прикроватную тумбочку. — Петер попал в беду, — сказала она, вглядываясь в глаза женщины.
Мари тен Хаген никак не отреагировала, но Рин тут же включился в разговор: — Никто не сможет обвинить Петера в самоубийстве Келли, но гибель родителей способна сильно ему вредить. Очень сильно.
— Авария с Яапом и Кристиной? Чушь. Столько лет прошло. — На худом лице женщины появилась издевательская усмешка, когда она взглянула на Никки. — Этому делу двадцать четыре года, вы в курсе?
— Двадцать четыре года?
— Да, двадцать четыре. Срок давности истек. Никто не может предъявить ему обвинения спустя столько лет.
— Если только Петер сам во всем не признается, — добавил Рин. — Если кто-то и способен выдвинуть против него весомые обвинения, то только он сам.
— Господи, неужели это дело нельзя наконец оставить в покое? — воскликнула Мари тен Хаген, заламывая руки.
Никки хорошо знала эту позицию: «уйди, проблема, тебя нет». Ее мать вечно прибегала к ней во время домашних скандалов.
Рин тоже это заметил. В этот миг инстинкт объединил их. Мари тен Хаген явно что-то скрывала.
— Все утихнет, только если приложить к этому усилия, мама. Ты способна на это? А?
Лицо измученной женщины повернулось к окну, за которым виднелись черепичные крыши старого центра города.
Рин взял ее хрупкую ладонь: — Давай покончим с этим раз и навсегда. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня!
Несмотря на близость смерти, глаза Мари тен Хаген оставались красивыми и живыми, поразительно ясными и внимательными. Они резко контрастировали с гримасой, исказившей ее лицо. — Мою страховку? Хочешь отнять ее у меня, Рин? — прошипела она. — Кто будет обо мне заботиться, если не Петер?
Никки заметила, как сильно он сжал ее пальцы.
— Я буду, обещаю тебе, мама, — сказал он. — А теперь расскажи, что это за страховка, о которой ты говоришь.
Они долго молчали, пока наконец Мари тен Хаген не попросила Рина подкатить ее кресло к небольшому бюро. С огромным трудом она откинула крышку, смахнула на пол кучу старых газетных вырезок и указала на то, что скрывалось под ними. В столешнице бюро была крошечная, почти незаметная потайная крышка.
Рин приподнял крышку, запустил руку в тайник и принялся шарить там. Спустя мгновение он извлек на свет клочок бумаги. Это был пожелтевший счет с большими масляными пятнами.
Никки заглянула ему через плечо. Неуклюжие печатные буквы читались отчетливо. Очень отчетливо.
Счет был выписан автомастерской Кёйпера на окраине северного Харлема на имя Яапа де Бура от 2 октября 1972 года. Внизу стояла итоговая сумма, а напротив нее крупными буквами было выведено: «ДОЛИВКА ТОРМОЗНОЙ ЖИДКОСТИ И БЕНЗИН».
— Ну вот, — произнесла Мари. — Надо было сжечь эту бумагу.
— Что это значит? — Рин снова перечитал клочок бумаги.
Мари безучастно уставилась в пространство. — Ты же видишь, счет выписан в тот самый день, когда произошла авария. Что еще тут говорить? Петер слил тормозную жидкость, чтобы отец разбился, но Яап де Бур, должно быть, заметил неладное по дороге в Алкмар и заехал в мастерскую. Он был бдительным человеком, этот Яап, вот и всё.
Никки покачала головой: — Я не понимаю. Отец Петера долил тормозную жидкость уже после того, как Петер ее слил?
— Да.
— Но почему же они тогда разбились?
— Одному богу известно, но вины Петера в этом точно не было. — Мари тен Хаген снова отвернулась к окну. — Но я не хотела, чтобы он об этом знал. Никогда. Пока он думал, что совершил это, и знал, что я в курсе, он не мог выставить меня из дома! Даже тогда, когда притащил свою американскую подстилку. Это была моя страховка.
Она принялась раскачиваться в коляске. — Если Петер узнает, что я скрывала это от него, он сдаст меня в приют для престарелых. Я знаю. — В ее горле зарождался тихий жалобный плач. — Я хочу умереть, — разрыдалась она. — Слышишь, Рин? Ты должен убить меня. Сейчас же! Слышишь? Ты обещал.
Слышать это было жутко.
Рин дал ей немного успокоиться, а затем ласково заговорил с ней. Это было так благородно. Никки прониклась к нему симпатией.
— И еще кое-что, — добавила Никки, посмотрев на Рина. — Кто-нибудь из вас может дать мне старый номер мобильного телефона Петера?
Таксист резонно рассудил, что прождал гораздо дольше, чем стоили его двадцать пять гульденов.
— Послушайте, — сказала она. — Приготовьтесь к тому, что сегодня вечером придется много ездить. Возьмите вот это, а потом вернете мне сдачу, если посчитаете нужным.
Тот изумленно уставился на четыре купюры по двести пятьдесят гульденов и даже забыл включить таксометр.
На северной окраине Харлема, где город совершенно терял свое лицо и уют, они нашли здание, где двадцать четыре года назад находилась автомастерская. Теперь там располагался магазин инструментов, и он был закрыт — судя по грязным окнам, навсегда.
— Мало какие мастерские остаются на одном месте так долго, — попытался утешить ее водитель.
— Ждите здесь, — бросила Никки и вышла из машины.
Ряды низких ангаров явно доживали свои последние дни перед сносом под новую застройку. Но несмотря на то, что вывесок поубавилось, здесь все еще ютились уродливый шиномонтаж, цех по прессовке пластмасс и несколько гаражей, распахнутые двери которых являли миру хаос из металлических деталей, разобраться в котором под силу разве что специалисту.
— Вы сегодня допоздна работаете? — крикнула она одному из таких умельцев — пожилому седому мужчине в буром комбинезоне, который наполовину залез в обитый железом деревянный ящик размером с легковушку.
Тот буркнул что-то в ответ — видимо, давая понять, что рабочий день давно окончен.
— Вы не знаете, что стало с мастерской Кёйпера, которая вон там находилась?
Мастер вылез из ящика.
— Кёйпер? — Он утер нос засаленной черной рукой. — Тогда тебе туда.
Он указал на группу строений, обшитых шифером, крыши которых виднелись парой кварталов дальше.
Вывеска занимала чуть ли не пол-улицы, а скромное провинциальное название «Автомастерская Кёйпера» сократилось до лаконичного «Кёйпер». Здание выглядело внушительно — метров сорок в длину, и, несмотря на позднее время, в нескольких окнах горел свет.
— Мы уже закрыты! — крикнул голос из глубины помещений, стоило звякнуть дверному колокольчику.
— Я не покупать! — крикнула в ответ Никки.
Из кабинета вышли две женщины, прошли за стойку, даже не взглянув на нее, и скрылись в одном из соседних отделов, где лампы дневного света заливали все ярким сиянием.
Около пяти минут она стояла там, недоумевая, какого черта она здесь делает и почему просто не уйдет.
Ведь она могла просто показать счет Петеру. Что еще добавлять? Неужели ей требовались стопроцентные гарантии? Или она все еще сомневалась?
В тот самый момент, когда она уже решилась уйти, перед ней вырос мужчина лет шестидесяти. Судя по изрядно потертому бейджу на лацкане, это был сам хозяин заведения. На карточке значилось: «К. Кёйпер».
Он покорно взял бумагу, долго рассматривал ее, словно на него нахлынули призраки прошлого, а затем вернул с хмурым видом. — Да, я отлично ее помню, — произнес он.
По спине Никки пробежал холодок. — Откуда... откуда такая память? — пролепетала она. — Я имею в виду, спустя двадцать четыре года.
— А вы кто будете? — спросил он. Его карие глаза смотрели дружелюбнее, чем звучал его голос.
— Кто я? — Никки глубоко вздохнула. — Я люблю человека, который винит себя в гибели Яапа де Бура и его жены. Тех самых, что разбились на машине, в которую вы в тот день доливали тормозную жидкость.
Он кивнул: — Яап де Бур и его жена. Да, я знаю. Прочитал об аварии в газете на следующий день.
— Почему вы запомнили этот счет, господин Кёйпер?
— Я помню его потому, что его вообще не следовало отправлять. И еще потому, что эта катастрофа, увы, не стала для меня неожиданностью.
— Что это значит?
— Прочитав об аварии, я решил, что выставлять счет глупо. Кто бы его оплатил? Но все же отправил его — жена настояла, она у меня строга к таким вещам. — Он усмехнулся. — Наверное, поэтому наша контора с годами и разрослась. В общем, счет я отправил. И запомнил его главным образом потому, что его оплатили.
Никки представила себе озлобленное лицо изнуренной женщины и кивнула.
— Раз по тому адресу кто-то решил расплатиться, я, конечно, спорить не стал, но это явно не могли быть ни господин де Бур, ни его супруга. Помню, я тогда знатно удивился.
Никки это как раз не удивляло. Вот как Мари тен Хаген хранила свой секрет. Просто оплатила счет и спрятала его. — Вы сказали, что авария не стала для вас неожиданностью. Почему? — спросила она. — С машиной было что-то не так, помимо тормозов?
— Вовсе нет. Это был самый красивый и ухоженный «Уолсли», что я видел в жизни. Машина была в идеальном состоянии, как новенькая.
— Тогда почему?
— Это были жуткие полчаса. Во-первых, мужчина требовал сделать все сию минуту, хоть я и отказывался поначалу. А пока я возился с машиной, эти двое без умолку кричали друг на друга прямо в мастерской. Они орали такие вульгарные, дикие вещи, что мне казалось, они вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Есть же такие люди, бог им судья.
— Они ругались?
— Да, я отлично это помню. Муж изменил жене, и она была вне себя от ярости. Они спорили и из-за сына тоже, и крики продолжались, даже когда они сели в машину и поехали. Помню, женщина ударила его по лицу прямо за рулем. Так что я ничуть не удивлюсь, если на въезде в Алкмар она рванула руль на себя, причем вполне осознанно — судя по ее истерике в тот день. — Он покачал головой. — А то, что машина взорвалась, тоже логично: я ведь залил бак под самую завязку, а для такой модели это приличный объем.
Он слегка улыбнулся: — Вы, верно, их родственница? — Улыбка стала шире — должно быть, он только сейчас сообразил, насколько глупо звучит этот вопрос, учитывая ее азиатские черты лица. Он почесал щеку. — Сложно представить, что после такой аварии их еще пришлось кремировать.
Сказал и сам ухмыльнулся своей мрачной шутке.
Никки была на седьмом небе от счастья — такая гора свалилась у нее с плеч.
Петер ни в чем не виноват, а Мари все эти годы ловко манипулировала им, удерживая его в своей власти при помощи этой тайны.
Она тихо рассмеялась, глядя на дорогу. Теперь она знала наверняка: Петер не виновен. Оставалось лишь немного подготовиться к встрече с ним, и сделать это стоило прямо сейчас. Она снова рассмеялась — тихо, не в силах сдержать эмоции.
— Сделать радио погромче? — Водитель повернулся к ней с угодливой улыбкой. Наверняка включит это в счет при расчете.
— Нет, спасибо.
— Значит, вы не над шуткой по радио смеялись?
Она закатала рукав и посмотрела на свое предплечье. И снова едва не рассмеялась. Надо же, у нее кожа покрылась мурашками!
Никки перевела взгляд на темные волоски на затылке таксиста, поднимавшиеся от воротника к густой шевелюре. Лучшего кандидата для задуманного и желать нельзя. Но что, если он ей откажет? Или, напротив, что, если он согласится? Она прикусила губу, сдерживая смех.
Такси остановилось у тротуара перед самым домом Никки.
— У тебя СПИД есть? — выпалила она.
Изумленные глаза водителя округлились в зеркале заднего вида. — С чего вдруг? Нет, конечно. — Он даже как-то сжался.
На тротуаре показалась пожилая дама и принялась дергать ручку пассажирской двери. Одна из тех озабоченных туристок, что спешат к жиголо в Валлетйес, чтобы затем еще быстрее вернуться в свои роскошные отели, пока мужья не закончили бесконечные деловые встречи.
Разукрашена она была на славу — судя по всему, американка.
— Минутку! — Таксист вышел из машины, чтобы взять плату с Никки.
Ростом он был примерно с нее. «Тем лучше», — подумала она и продолжила допрос с пристрастием: — А другие венерические болезни есть? — спросила она прямо. — Герпес, например?
На его лице снова отразилось крайнее возмущение: — Я что, похож на больного?
Никки улыбнулась: — Нет. Ты отлично выглядишь.
Тут парень заметно смягчился: — Ну так нет у меня ничего такого. А почему ты спрашиваешь?
— Если ты научишь меня целоваться, можешь оставить себе всю сдачу с тех денег, что держишь в руках.
— Научить целоваться? Прямо здесь?
— Да.
— Хочешь сказать, ты еще ни разу ни с кем не целовалась?
Она склонила голову набок: — Да.
Молча сунув купюры во внутренний карман, он глубоко вздохнул и осторожно положил ладонь ей на затылок. Он пристально посмотрел ей в глаза, а затем прильнул своими губами к ее приоткрытому рту. Ощущение было восхитительным.
Тем временем американка уже залезла в такси и нетерпеливо ерзала на сиденье.
Никки посмотрела на небо, затем на припаркованные машины, на край канала и снова вверх.
Какая невероятная нежность.
Когда он прижал ее к себе сильнее, она зажмурилась.
Так они и стояли, пока оба не поняли, что урок окончен.
Он провел рукой по ее щеке, сел за руль и на прощание послал ей воздушный поцелуй.
Пожилая туристка опустила стекло и высунула голову наружу: — Сколько ты ему отвалила, милочка? — спросила она.
И машина тронулась.
Сердце Никки колотилось так сильно, что это, казалось, было заметно сквозь блузку. Она достала листок со старым номером мобильного Петера, который Мари тен Хаген набросала как смогла, и набрала цифры. Но и на этот раз трубку никто не взял.
— Черт, черт, черт, — проворчала она, вытаскивая мокрые брюки из стиральной машины. Нащупав в заднем кармане записку Петера, она бережно развернула размокший клочок бумаги. Цифры расплылись и стали раза в пять шире прежнего. Она принялась сравнивать эти иероглифы с номером, который дала ей Мари тен Хаген.
Она начала подбирать цифры по одной. Ей понадобилось всего около десятка попыток, чтобы составить верную комбинацию.
Когда он ответил, она по одному его голосу поняла: стряслось что-то ужасное.
— Я не вовремя? — спросила она.
Он попытался прокашляться, но безуспешно.
— Ты где, Петер?
— Я у Томаса Клейна.
— У Томаса? Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, — взмолилась она. — Пожалуйста.
Он помедлил секунду, которая показалась ей вечностью.
— Почему? — спросил он. — Что-то случилось?
— Нет, просто мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Поторопись, пожалуйста.
Повесив трубку, она пошла на кухню, собрала всю еду и напитки в мусорные мешки и выставила их на черную лестницу.
Затем присела за кухонный стол и обо всем поразмыслила. Теперь в дело вмешалась полиция, все соседи в курсе, да и вообще вся улица. Петер уже едет, а Диди караулит внизу. Он ведь обещал следить в оба глаза. Сказал просто оставить заднюю дверь открытой — он примчится в ту же секунду. Разве она не в безопасности? Должна же она чувствовать себя защищенной?
Она кивнула и замерла у окна, которое долгие годы служило ее матери единственным связующим звеном с внешним миром.
После этого она расставила и зажгла свечи повсюду, поправила диванные подушки и попыталась придумать, чем его угостить.
Напоследок она зашла в спальню родителей, сняла старое постельное белье, застелила свежее и сдвинула кровати вместе.
Петер предпочел вспоминать хорошее и забыть о плохом. Он в последний раз попрощался с Томасом Клейном, который мирно сидел в своем кресле с потухшими глазами, как и многие другие тучные жизнелюбы средних лет, скончавшиеся в собственном доме.
На улице, проходя мимо припаркованных машин, он поравнялся с двумя усачами. — Добрый вечер, — бросил он, приподняв воображаемую шляпу.
Они кивнули в ответ, небрежно отвернулись и продолжили жестикулировать, обсуждая свои дела, словно он их совершенно не интересовал. Поэтому они оказались абсолютно не готовы к тому, что он вдруг бросится в переулок и через десять секунд уже будет мчаться к центру города на предельной скорости.
Он посмотрел на дом, где жила Никки. Кругом царили убожество и нищета. В этой сказке именно принцессе, а не принцу пришлось жить в свинарнике. Петер вошел в обшарпанный подъезд и оглядел облупившиеся стены с некоторым опасением и тем все еще непривычным, тонким чувством тревоги, которое близость Никки Ландсаат неизменно пробуждала в его теле и душе.
На втором этаже он прошел мимо двери, из-под которой доносились пряные ароматы еды и крики детей всех возрастов. Поднявшись еще выше, он увидел картонную табличку с ее именем, наклеенную наискосок поверх прежней вывески с фамилией де Йонг. Она открыла дверь: волосы присобраны, на поясе повязан шафраново-желтый саронг, обнажающий живот, на плечах — короткий красный топ с вышивкой. Ее хрупкое очарование буквально ошеломило его. Совершенно другая женщина, ничуть не похожая на ту острую на язык амстердамскую девчонку, которую он нанял в «Кристи Н.В.» пару недель назад. Пленительная, женственная и грациозная. Удар прямо в сердце, пробуждающий щемящую тоску по дому.
— Проходи, — сказала она. — Спасибо, что пришел.
В гостиной дрожали огоньки по меньшей мере сорока свечей, создавая таинственную атмосферу катакомб с экзотическими нотками. Она усадила его рядом с собой на потертый велюровый диван и спокойным, ясным голосом рассказала о том, как обнаружила тело мертвой сестры в кладовой, о детальном обыске, проведенном полицией, и о своих подозрениях в отношении людей Марка де Виреса.
Он придвинулся ближе, взял ее горячую ладонь, глядя на движение ее губ и на искорки в раскосых глазах, то вспыхивавшие, то угасавшие.
Сосредоточиться на ее жутком рассказе было почти невыполнимой задачей.
«Во всем виноват я», — подумал он, осторожно обняв ее за плечи, которые оказались вовсе не такими хрупкими, какими казались под этническим нарядом. «Что мне делать?»
Она медленно посмотрела ему прямо в глаза — взгляд ее проникал в самую душу, до боли.
Он почувствовал, как тепло внезапно разлилось по всему его телу. — Мне невыразимо жаль твою сестру. О господи, если бы только этого не случилось... Скажи, я могу что-нибудь сделать для тебя?
Она покачала головой, отчего несколько гладких прядей выбились из заколки. Но зачем тогда она позвала его?
Она взяла со столика клочок бумаги и протянула ему. Ужасный, кислотно-оранжевый с зеленым логотип из шестидесятых гласил: «Автомастерская Кёйпера».
Он взглянул на счет, и у него мгновенно выступил пот. Дата, текст и имя получателя врезались в память, перечеркивая все его прежние чувства, воспоминания и представления.
— Тебе плохо, Петер? — спросила она.
Он покачал головой, но это было неправдой. Внутри у него все перевернулось. Будь он в любом другом месте, его бы стошнило.
Он перечитал бумагу, уголки его рта поползли вниз, тело задрожало. Лицо исказилось, мышцы шеи сковало спазмом. Никогда, никогда в жизни ничто не приносило его душе такого облегчения, как этот бесконечный, ослепительный миг, когда все встало на свои места, связав воедино прошлое и будущее.
Счет упал на пол. Петер закрыл глаза, позволяя образам проноситься перед мысленным взором. Лица Мари и Келли требовали его внимания. Одинокие часы, сотни одиноких часов под сводами Гроте Керк под величественные звуки органа.
Они оба тихо плакали — он и Никки, охваченные скорбью и облегчением. Так близко... Так близко. Дрожащие пальцы почти соприкасались. Дыхание сливалось в одно.
Когда они немного посидели так, она нарушила молчание и рассказала о признании Мари тен Хаген, о хорошей памяти старого механика, о буйном нраве матери Петера и обо всем остальном.
Петера захлестнули волны волнения и облегчения. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой.
Она говорила об искуплении, и он верил ей. Она говорила о свободе, и он чувствовал ее. Голос ее был полон сострадания, и с каждым словом он желал ее все сильнее.
— Какой была твоя мать, Петер? — неожиданно спросила она. — Она всегда была такой импульсивной?
Вопрос был непростым. Петер попытался вспомнить прошлое и глубоко вздохнул: — Моя мать не поспевала за временем, — сказал он. — Поэтому растрачивала его самым нелепым образом.
Никки кивнула. Конечно, она понимала, о чем он. Конечно, понимала.
Кристина де Бур, которую друзья звали Кристи, растрачивала время впустую. Стремительный бег лет пугал ее, повергая в уныние и страх. Страх перед предательским старением тела и уныние от осознания того, какими хрупкими оказываются прочные на вид жизненные узы, когда они рвутся. Страх одиночества и приближающегося конца. Тоска по ласке, ставшей редкой гостьей, и подступающие слезы.
Все это исподволь подтачивало ее силы, увлекая в бездну, как это часто случается со многими. И причин для этого у нее хватало.
Он посмотрел на Никки. С каким великодушием эта молодая женщина подарила ему свое понимание. И это в самый ужасный день ее жизни. Она сама едва не погибла, только что лишилась любимой сестры, но нашла в себе силы для такого жеста и этой мягкой, бескорыстной улыбки.
Противиться этому было невозможно.
То, что последовало дальше, было неизбежно. Попытка смахнуть слезы кончиками пальцев превратилась в ласку. Ласка разожгла жажду близости, а жажда переросла в вожделение.
Она без лишних слов скинула одежду прямо посреди комнаты в золотистом свете свечей, сбросив саронг, и предстала перед ним, раскинув руки, без тени стыда — женщина, готовая любить.
Тут она вспомнила про следы на шее и прикрылась руками.
Петер подошел ближе, ее дыхание стало прерывистым. Он коснулся ее бедра, и она задышала еще глубже.
Когда она впустила его в себя, ее тело на миг выгнулось в смеси испуга и изумления, а затем она без остатка отдалась его ласкам и движениям. Все это время она не отводила от него взгляда.
Эти глаза были самим воплощением страсти. Темные, глубокие, жаждущие. Ничто не могло сравниться с чувством, которое они в нем рождали, и ничто не должно было разлучить его с этим источником всепоглощающего блаженства.
Петер знал это, знала и она.
После ее изумленного, полного восторга крика, перешедшего в тихий сквозь слезы смех, а затем в сон, Петер долго смотрел на нее. На ее высокий лоб, на чуть подрагивающие темные ресницы, на грудь, мерно вздымающуюся при каждом тихом вдохе.
Петер нашел душевую кабину за поцарапанной стиральной машиной, заваленной горой грязного белья всех видов и размеров. Это было малопривлекательное, покрытое потеками и изношенное сооружение из оргстекла с потрескавшейся тусклой плиткой — бесконечно далекое от той райской красоты, из которой он только что выбрался.
Он намыливался медленнее обычного, погруженный в свои мысли, пока мыльная пена уходила в сливное отверстие.
Задача стояла простая: нужно было попытаться мыслить здраво.
Объективно говоря, сомневаться было не в чем. Никки умна, красива и любит его — чего еще желать? Но даже при всей этой идеальности вопрос о том, правильно ли они поступают, все еще витал в воздухе.
Он улыбнулся, когда дверь в ванную приоткрылась и снаружи кабины обрисовался силуэт. Все сомнения тут же сошли с него, как мыльная пена с кожи.
С бешено колотящимся сердцем он распахнул дверцу, готовый заключить ее в объятия, и нос к носу столкнулся с темнокожим парнем лет двадцати пяти в кожаной шапочке. Тот вытаращил на него глаза, сверкая белозубой улыбкой от не меньшего изумления.
— Какого черта! — выпалил парень.
Петер инстинктивно замахнулся, но сдержался. — Ты брат Никки? — спросил он, несмотря на очевидную генетическую невозможность этого.
Изумленная ухмылка парня стала еще шире. — Брат? — Он беззастенчиво уставился на свисающее достоинство Петера. — А где Никки? — спросил он.
— Она в спальне, но не думаю, что тебе стоит сейчас ее беспокоить.
— Я не брат Никки, я Диди, — ответил тот, не отводя диковатого взгляда. — Передай ей, что Хенк рвет и мечет из-за истории с их отцом. И Франк с ним. — Голос его звучал отрывисто.
С этими словами он испарился.
— Запри за собой дверь! — крикнул Петер, когда хлопнула задняя дверь.
Она протянула к нему руки и привлекла к себе: — Я уснула? — спросила она, все еще разгоряченная и влажная.
Он кивнул и пересказал ей визит и слова Диди.
Она уставилась в потолок и вдруг рассмеялась: — Ну и сюрприз ждал Диди. — Ее длинные нежные пальцы погладили его по щеке и сомкнулись на затылке. — Бедный Диди, он ведь влюблен в меня. Давно мечтал лишить меня невинности, но я берегла себя для тебя. — Она приподняла лицо и приоткрыла губы, и поцелуй вышел прохладным, нежным и живительным, как сама весна. Все закружилось в вихре: робкие надежды, дерзкие мечты и два тела, слившиеся в объятиях более искренних, смелых и самозабвенных, чем они могли себе представить.
На мгновение она замерла, словно пораженная внезапной мыслью. — Как мне понять, кто я без тебя? — Это был не вопрос, скорее размышление. Ее сосредоточенный взгляд приковал его к месту. Она не отводила глаз, пока они любили друг друга во второй раз, и лишь потом, полежав в его объятиях, закрыла глаза и тихонько рассмеялась.
Он не спрашивал причин, но она все равно ответила:
— Я вспомнила про самца бонеллии.
— Самца бонеллии?
— Это такой червь. Самец живет и растет во рту у самки, пока не достигнет половой зрелости, а потом выбирается наружу и спаривается с ней.
Она снова рассмеялась.
В голове у него всплыли слова Магды Баккер. Чистая правда: у Никки действительно было весьма своеобразное мышление. — Ты знаешь много странных вещей, Никки, но я искренне надеюсь, что не моя внешность натолкнула тебя на сравнение с этим червем.
Она прижала руки к груди и покачала головой. Кажется, она даже слегка покраснела.
Он улыбнулся: — А я читал, что у некоторых глубоководных удильщиков самцы настолько крошечные, что от них остаются только яички, приросшие к самке. Слышала о таких?
Ее смех зазвенел, напоминая разноголосый птичий хор. Она прижалась к нему, положив руку на грудь, и уставилась в окно на темнеющее вечернее небо с красноватыми отблесками неоновых огней.
Некоторое время она лежала так — с мечтательным взглядом, и ее дыхание становилось все более ровным.
— О чем ты думаешь? — спросил он на этот раз.
— Я мечтаю о том, как буду лежать в твоей постели в твоем красивом доме в Харлеме и смотреть поверх собора... — Она приподняла брови. — Вверх, на ревнивые полосы света, прочертившие расступившиеся утренние облака на востоке.
«Завистливые полосы»! Петер задумался. — Это из Шекспира? — спросил он.
Она не кивнула, но это действительно был он.
— Ты видишь это, Петер? Слышишь звон колоколов?
Она была прелестна.
— Я вижу только твои глаза, Никки. И слышу не колокола собора, а оркестр гамелан, играющий на празднике. — Он коснулся пальцем пульсирующей точки на ее макушке. — Никки! Когда я думаю о нас, это происходит очень далеко от Харлема и здешней жизни.
— Обязательно в Индонезии.
— Да.
Ее теплое и сладкое дыхание сопровождало вопрос: — Ты отвезешь меня туда?
Он глубоко вздохнул. «Отвезешь меня туда?» — спросила она. Он погладил ее поясницу и влажную спину. Для него не было ничего желаннее, но как он мог? — Никки. Давай смотреть правде в глаза: я слишком стар для тебя.
Она оттолкнула его на расстояние вытянутой руки.
Он нежно посмотрел на нее: — Послушай, Никки. Тебе двадцать семь, а мне скоро пятьдесят.
— Как раз то что нужно.
Он покачал было головой, но она приложила ладонь к его щеке, останавливая движение.
— Петер, это же чистая математика, понимаешь? Иосифу было двадцать два года, а Марии — четырнадцать. Разве можно сказать, что это был плохой союз? — Она убрала руку. — А теперь получается, что тебе сорок девять, а мне двадцать семь. И если немного экстраполировать, это идеально совпадает и в математическом, и в библейском смысле!
— Немного? Никки, по-моему, тебе стоит пересчитать заново, тут явно пропущено среднее пропорциональное.
Она крепче сжала его плечо. — Я объясню тебе подробнее в другой раз, — рассмеялась она. — Но мы суждены друг другу, Петер, и точка. Дукун на Сераме предсказал это еще до нашего рождения, так что не такой уж ты и старый.
«Дукун!» Это слово, некогда похороненное в памяти, отозвалось в нем неприятным эхом.
Она разгладила складку у него на лбу: — Давай уедем! Нас ничего не держит. Ты не виновен в гибели родителей, и никто никогда не обвинит тебя в смерти жены. Что мешает тебе прямо сейчас позвонить Марку де Виресу и сказать, чтобы он выпутывался сам?
Искушение было велико, но мимолетно. — Ты сама знаешь, что я не могу. Я должен думать о других.
— О ком?
— О многих. О Мари. О Рине. Я поступил с Рином крайне несправедливо. Я обязан довести это дело до конца.
Странно, но она не стала возражать. — Я думаю о Деннисе, племяннике де Виреса, — произнесла она помолчав.
— Да, о нем тоже.
— Как думаешь, он увидит отца снова, если мы доведем твою работу до конца?
— Мы?
Она кивнула.
— Не знаю.
— И никаких альтернатив? Мы не можем перевесить это на кого-то другого?
— На кого?
— На полицию? Или на людей из министерства иностранных дел, ЦРУ, кого-то в этом роде?
— Не думаю, что это поможет Рину или Деннису.
Она долго смотрела на него: — Ты ведь понимаешь, Петер, что теперь мы напарники?
— Напарники? — Это было пугающе старомодное, слишком доверительное слово. Сколько же брони ему придется сбросить с себя, прежде чем он сможет его принять.
— У тебя дурацкая привычка все повторять, Петер. — Она ткнула его пальцем под ребра. — Да, напарники.
Недолго думая, она сняла трубку со стены и протянула ему. — На, держи. Позвони Рину и расскажи все. А потом подумай о том, чтобы сделать ему подарок. Ведь все, что произошло сегодня — его заслуга, Петер. Без Рина Мари никогда бы не отдала мне тот счет из мастерской, согласен?
Он начал с извинений. Он просил прощения. Прощения за все то зло, что причинил Рину, и за ту великую несправедливость, которую совершил.
Долгое время на обоих концах провода царило молчание. Петер закрыл глаза. Ему не составляло труда посмотреть на себя глазами Рина. С какой стати тот должен его прощать? С какой стати? И вдруг Рин глубоко вздохнул. Это был вздох облегчения перед самым срывом. Оба судорожно ловили ртом воздух, и всё закончилось. Двадцать лет несправедливости были прощены. В это почти невозможно было поверить.
Первым пришел в себя Рин: — Значит, Никки отдала тебе счет от механика?
— Да. — Голос Петера сорвался, но его это больше не волновало.
— Вот и хорошо.
Именно в эту секунду ему пришла в голову мысль. — Тебе сегодня ставили капельницу, Рин? — спросил он.
— Да, врач ушел десять минут назад.
— Ты сейчас один?
— Мама спит. Уснула сразу, как ушла Никки.
— Ты получишь фирму, Рин.
— Что?
— Ты получишь фирму. Я отдаю тебе «Кристи». Теперь ты будешь ею руководить. Я стану помогать, но отныне она принадлежит тебе.
Петер покосился в сторону: Никки потянулась всем телом и начала выбираться из запутанных простыней и одеял. И пока ошеломленный Рин пытался осознать очередной крутой поворот своей судьбы, она нежно поцеловала Петера в шею, поднялась на цыпочки и упорхнула в душевую кабину.
— Ты подумай об этом, Рин.
Тот по-прежнему молчал.
— Я буду дома ночью. Тогда и поговорим.
— Спасибо, — пролепетал Рин.
Положив трубку на колени, Петер сидел и смотрел перед собой. Ему было хорошо — это чувство было для него новым. Он пребывал в этом состоянии до тех пор, пока кто-то не принялся яростно колотить во входную дверь, словно желая предупредить о пожаре во всем доме.
«Неужели опять этот Диди?» — подумал он, и тут же вспомнил предупреждение этого самого Диди. В ту же секунду хлопнула дверь ванной: Никки уже шла открывать. Он хотел броситься к ней и предостеречь, но она опередила его и распахнула входную дверь ровно в том виде, в каком явилась на свет.
Хоть стоявший на лестничной площадке парень и не был похож на нее внешне, у Петера не возникло сомнений. На этот раз пришел не Диди, а Хенк, брат Никки. Он со злобным видом уставился на них, нисколько не смутившись их наготы. Никки, видимо, узнала его стук.
— Хенк!.. — Она не успела договорить: он втолкнул ее в прихожую.
— Ты что творишь, Никки? — заорал он. — Это ты тут треплешься, будто отец убил Милле? — Без предупреждения он ударил ее кулаком под дых. Она согнулась пополам и ударилась лбом о кедровую статуэтку возле зеркала. Петер бросился вперед и подхватил ее, пока она судорожно хватала ртом воздух. Затем он повернулся к ее брату, готовый к драке.
— А ты еще кто за говно? — Хенк дико уставился на Петера. Его рука скользнула в карман брюк, и в следующую секунду он уже размахивал раскрытой бритвой перед животом Петера. — У импотента наконец-то шишка встала? — прорычал он и толкнул Петера назад. — Это ты надоумил эту тварь распространять сплетни про отца?
Второй толчок оказался настолько сильным, что Петер споткнулся о порог и вылетел на кухню, сильно ударившись спиной о шаткий столик, собиравший пыль и рекламные брошюры в углу у батареи.
Никки закричала, но Хенка было не остановить. — Я тебя проучу, — прошипел он, водя острием бритвы у лица Петера.
Хенк совершил глупость, не обратив внимания на крик Никки. В то время как Петер ухватился за край стола и швырнул его прямо в Хенка, Никки подняла над головой кедровую фигурку и обрушила ее на затылок брата.
Тот рухнул на пол без единого звука.
— Вышвырни его вон, видеть его здесь больше не хочу! — ревела она от ярости, пиная лежащего на полу брата.
Петер сделал то, что она просила, и вытащил находившегося без сознания мужчину на лестничную площадку.
После этого она попыталась взять себя в руки. Ее мучило равнодушие Хенка к Милле, которую они потеряли в тот же день, а вовсе не само нападение или обвинения. Ее угнетало именно то, что ему было совершенно наплевать.
— Он под кайфом, — произнесла она, дрожа от негодования. — Кокаин или что-то в этом роде. Он сам на себя не был похож.
Через четверть часа она успокоилась и сидела, завернувшись в саронг. Она смотрела на неоновую палитру, пульсирующую на блестящей крыше дома напротив. — Ты ведь увезешь меня отсюда, Петер? Обещаешь?
— Да, прямо сейчас, если хочешь.
Она повернулась к нему и прижала палец к его губам: — Не сейчас. Сначала я хочу немного побыть одна.
Объяснения были излишни. Он оделся, попросил ее беречь себя и не открывать дверь никому, кроме него. Затем вышел на лестничную площадку и тихо прикрыл за собой дверь.
Хенка на межэтажной площадке уже не было, и, если не считать раскатов тяжелого рока с верхнего этажа, в подъезде царил полный покой.
Он с уважением оглянулся на дверь квартиры Никки, услышав, как за ней усиливается тихий плач. Хорошо, что она плакала. Возможно, теперь она наконец была готова пережить свое горе.
Он чувствовал тепло в теле, запечатлел в памяти ее последний хрупкий образ и поднял воротник пальто.
Дождь лил косыми струями, хлеща по фонарным столбам.
Петер зашагал к следующему переулку, который служил короткой дорогой к центральному вокзалу. В отличие от остальных улочек Валлетйес, здесь еще не было стеклянных витрин проституток; переулок сохранил былое величие, вторя многовековому стуку деревянных башмаков по булыжникам.
Прямо посреди этого переулка он услышал тихий шорох, но делать что-либо было уже поздно. Мужчины схватили его сзади и повалили на землю, так что потоки дождевой воды из сточной канавы хлынули под его одежду.
Он сразу узнал Хенка, но второго — плотного суринамца с дредами — он никогда прежде не видел. Возможно, это был тот самый Франк, о котором его предупреждал Диди.
Он закрыл лицо руками, пока они наносили ему резкие удары ногами по ребрам. — Это ты убил Милле, тварь! — взревел Хенк и ударил еще раз, пока второй наблюдал за происходящим с мрачной миной, обнажив зубы.
Петер пытался протестовать, но не мог вымолвить ни слова.
— Перережь ему глотку! — вдруг прошипел Франк и ударил его по голени.
Петер свернулся калачиком.
— Это ты сделал, мразь? — Хенк замахнулся для удара по предплечьям Петера, все еще защищавшим лицо. Удар вышел обжигающе болезненным в тусклом отражении мокрых булыжников.
Он приготовился к следующему удару.
Внезапно Хенк вскрикнул и тут же замолчал. Две фигуры выросли перед ними, словно темные ангелы, заполнив собой пространство переулка. Франк попытался дать отпор, отбиваясь и изрыгая проклятия.
Не прошло и пяти секунд, как оба нападавших уже лежали на мокрой мостовой рядом с ним, тяжело дыша и теряя сознание. Схватка оказалась настолько быстрой и неравной — явно не то, к чему привыкли Хенк и Франк. Петер растерянно посмотрел на двух смуглых мужчин, пришедших ему на помощь, и те подняли его на ноги.
На миг он порадовался своей удаче, но ровно до тех пор, пока не осознал реальность, подкрепленную резким запахом чеснока и дешевого лосьона после бритья.
Это были люди не Рэндольфа Фишера. Это были люди Рахмана.
И эта истина поразила его. Можно сказать, уважение к Марку де Виресу и его банде вспыхнуло с новой силой.
Один из мужчин набрал номер на мобильном: — Мы не поедем на площадь, сегодня там слишком много народу, несмотря на дождь. Заберите нас на Ватерлооплейн. Мы прихватим и тех двоих. Не знаю, что они не поделили с де Буром, но на месте разберемся.
Не обращая внимания на прохожих, они погнали их троих впереди себя по переулкам, пересекающим каналы. «Как легко бесследно исчезнуть», — подумал Петер, вспомнив участь Маттейса Бергфельда.
Площадь Ватерлооплейн предстала перед ними черной и пустынной. — Алоха[1023], Франк! — крикнул какой-то разодетый суринамский сутенер из своей шикарной американской тачки на другой стороне площади, но Франк даже не повернул головы. Шок все еще туманил его сознание.
Дождь утихал, неоновые блики расплывались на асфальте. Черная машина ждала их под деревом. Всех троих втиснули на заднее сиденье под взглядами группки подростков, наблюдавших за сценой так, словно снималось кино.
Свет от Гроте Керк венцом лежал над площадью, отбрасывая в комнату чистые серые контуры. Тень легла длинной полосой, когда Рин выпрямился и взял конверт, лежавший на комоде.
Он долго сидел в темной комнате, погруженный в свои мысли.
Попытка свести все к единому знаменателю истерзала его душу, пробудив тысячи воспоминаний и чувств, накопившихся за долгие годы.
Петер попросил прощения и подарил ему дело всей своей жизни. И пусть такой жест наверняка налагал определенные обязательства и требовал ответных услуг, все должно было уладиться. Так что, если не считать его редеющей лысеющей макушки, дела шли на лад.
Он достал фотографию и всмотрелся в гордые черты и расправленные плечи мужчины на снимке. Как сильно изменился бы мир, если бы Виллем тен Хаген был его отцом и вернулся тогда домой.
«Посмотрите, как я счастлив!» — казалось, излучал высокий мужчина на фото с почти детской наивностью во взгляде. «Посмотрите на мое богатство и мою силу!» Позади него с одной стороны от причала высился густой мангровый лес, а с другой теснились деревянные суда. Ближе всего к берегу стояли баржи, за ними возвышался величественный, хоть и слегка
Рин поднялся, пересек лестничную площадку и вошел в комнату матери. Там лежала она — женщина мечты обманутого Виллема тен Хагена, беспокойно ворочаясь в полузабытьи.
Он склонился над ней: — Петер был жертвой, — прошептал он. — Такой же жертвой, как и я. Это ты во всем виновата, ты сломала жизнь всем остальным.
Она с трудом открыла глаза, мутные и с желтоватым отливом. Это была печать приближающейся смерти, и с каждым днем ее следы проступали все отчетливее.
— Разве я не прав? — спросил он, не ожидая ответа. Вся жизнь Мари тен Хаген состояла из измен, предательств и двойной игры, расходившихся ядовитыми кругами по воде и погубивших многих — в этом не было сомнений. Она скрывала правду о гибели родителей Петера и бросила собственного сына, когда тот больше всего на свете нуждался в поддержке. Нет, отвечать ей было не обязательно.
— Это ведь ты довела Келли до самоубийства, мама?
Вместо ответа она закрыла глаза и долго лежала, поджав губы. И тут он заметил ее — упрямую слезу, скопившуюся в уголке глаза и медленно покатившуюся к губам.
Возникло искушение счесть это знаком. Знаком к удару. Дать волю гневу. Позволить обиде и всем упущенным годам направить руку для решающего удара.
Вместо этого он утер ее слезу.
— Сегодня Петер назвал меня своим братом, — сказал он. — Он подарил мне свою фирму и сейчас едет сюда, чтобы все обсудить. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Она медленно покачала головой.
— Он назвал меня братом, но это не значит, что я признаю своим отцом Яапа де Бура, понимаешь? Не признаю!
Он вложил фотографию в ее исхудавшую руку, но она даже не взглянула на снимок — разумеется, нет.
— Человек умирает дважды! — Он забрал снимок Виллема тен Хагена обратно. — Вторая смерть наступает тогда, когда человека забывают. — Он нежно посмотрел на фотографию светловолосого мужчины на фоне лодок в мангровом болоте. — Пока я жив, Виллем тен Хаген не умрет во второй раз, понимаешь? О нем я всегда мечтал. Надеялся, что в один прекрасный день он вернется из тумана забвения. Он мой отец. Тот самый человек, который любил тебя и утонул по дороге к нам.
— Рин... — В её глазах читалась мольба о прощении, но он проигнорировал этот взгляд.
— Говори же! Какое отношение ты имеешь к самоубийству Келли де Бур?
Она сжала одеяло и заворочалась в постели: — Никакого... Я просто подстроила так, чтобы она нашла мои дневники. Подбросила их, пока еще могла хоть немного ходить. — Последние слова она вытолкнула из себя прерывисто, колотя кулаками по бедрам.
От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.
— Не смейте отсылать меня отсюда, слышишь, Рин? Я хочу умереть, вы с Петером мне обещали.
Он отвернулся от проклятий, которые посыпались из ее уст. Отвернулся от ног, бьющихся под простыней, и от рук, колотящих по скошенной стене мансарды.
— Тогда я сама это сделаю! — закричала она, точно обиженный ребенок. Но видя, что это не действует, в конце концов замолкла.
Теперь завеса тайны была сорвана. Она сама подкинула дневники, чтобы их нашла Келли де Бур, и весь каркас этой драмы обнажился. Все роли были расписаны.
Рин повернулся к ней, чувствуя странное спокойствие во всем теле — спокойствие, которое тут же сменилось приступом тошноты.
Она уже сидела в постели, засунув руку в рот, а белые таблетки сыпались сквозь ее пальцы в складки ночной рубашки. Никогда еще он не видел у нее таких расширенных, полных отчаяния глаз.
— Какого черта! — крикнул он и ударил ее по руке, отчего таблетки брызнули во все стороны, точно первые снежинки в небе. Он бросился вперед, крепко обхватил ее лицо и разжал челюсти — кашица из размокших таблеток потекла по подбородку.
Она закашлялась и захрипела, задыхаясь. Изрыгая проклятия, она откинулась назад, пока он выдвигал верхний ящик тумбочки.
Час истины пробил. Узкий ящик был доверху забит коричневыми пузырьками с лекарствами.
— Значит, ты в любой момент могла сделать это сама, — прошипел он.
Так оно и было. Годами она манипулировала Петером, цепляясь за жизнь, а когда силы иссякли, стала шантажировать его своей смертью. А лишившись и этого рычага, обратила свои мольбы к Рину, взывая к святым чувствам материнства.
— Ну так жри их! — Он сгреб пальцами кашицу, которую она выплюнула, и размазал по ее рту. — Давай же, жри!
Он отпустил ее лицо, только когда она снова зашлась в кашле, и предоставил ее самой себе. Ему было абсолютно все равно, он не чувствовал никакой ответственности. У него даже слез не нашлось, чтобы поплакать вместе с ней.
— Я хочу все объяснить, Рин, — всхлипнула она.
— Ну попробуй.
— Я копила эти таблетки очень долго, но в ящике они лежат недавно. Они хранились вон там. — Она указала на подоконник.
Он поднялся и залез рукой под деревянный подоконник. Все верно: там была полость. Небольшая, но вполне достаточная.
— Я переложила их в ящик совсем недавно. Туда ведь все равно никто не заглядывал.
— Я не об этом спрашиваю. Расскажи про Келли.
Его резкие слова подействовали как пощечина, но она совладала с собой, утерла рот и посмотрел на него, словно проверяя, не собирается ли он снова размазать эту гадость по ее лицу.
— Келли ничего не знала о нашей старой связи с Петером. — Его мать уставилась на тускло освещенные черепичные крыши собора, словно пытаясь разглядеть прошлое в танце теней. — Петер замел все следы, но Келли все равно относилась ко мне как к пустому месту. Клянусь тебе, я не давала повода для вражды, но само мое присутствие и моя немощь раздражали ее. Она убирала мои туалетные принадлежности, отменяла приход прислуги, так что мне приходилось выживать на свои скромные запасы. Когда Петер был по уши в работе, я могла сидеть без крошки хлеба по нескольку дней. Поверь мне.
Он не верил ни единому слову.
— Я вижу недоверие в твоих глазах, Рин, но все так и было. Келли хотела выжить меня из дому, планируя довести до того, чтобы я сама взмолилась о переезде. Поэтому я напомнила Петеру о тайне, которой владела — неужели так трудно понять? Я потребовала, чтобы он приструнил Келли и снова стал делить со мной постель. Я тогда еще прилично выглядела, и Петер подчинился.
Она заметила, как его передернуло от отвращения. — Да, и он делал это не совсем уж против воли, если ты об этом. — Все ее тело затряслось. — Но это продолжалось недолго, вскоре у меня просто не осталось на это сил.
Она протянула к нему руку, но он не взял ее. Может, в другой раз, но не сейчас. Исповедь не должна была потонуть в жалости.
— Петер поступил точно так же. Он отстранился, стоило ему понять, насколько я беспомощна, и снова позволил Келли хозяйничать в доме. И эта ведьма распоясалась пуще прежнего. — В глазах старухи блеснул злой огонек. — Келли ненавидела свою жизнь и ненавидела Нидерланды. Тогда-то все и случилось. В один из дней, когда мне в виде исключения разрешили побыть в гостиной, бес попутал меня.
На мгновение она словно перенеслась в прошлое, пытаясь воскресить в памяти события. — Я положила дневники прямо на пол возле камина. — Она подняла руку и указала в угол, будто действительно стояла в той гостиной.
Он не стал спорить.
— Уже на следующее утро она их нашла. Петера, как обычно, пару дней не было дома, так чем ей еще оставалось заняться, кроме как рыться в вещах? Боже, как она кричала, когда читала их. Там все было предельно ясно. Я несколько раз слышала, как она взбегала по лестнице. — Мари передернуло. — «Господи, — подумала я, — сейчас она меня прибьет». Но она так и не поднялась сюда. Нет. — Его мать затеребила одеяло. — Нет, не поднялась.
Когда она закончила рассказ, Рин спокойно сообщил, что не собирается выполнять данное ей обещание. Смерть должна прийти своим чередом, без его вмешательства. Затем он выгреб все пузырьки с таблетками из тумбочки в пластиковый пакет и забрал его с собой.
Через пять минут он заглянул к ней — она уже притихла. Весь запал иссяк.
Внизу все вещи в доме обрели для него новый смысл. Мебель, трофеи на стенах, статуэтки на полках — ничто больше не казалось просто частью прошлого. Осознание и понимание расставили все по местам, и вещи могли оставаться там, где лежали. Они больше не держали его, он был свободен. Теперь речь не шла о возвращении к прежней жизни. Не о мимолетных интрижках на полу в холостяцкой квартире. Не о жизни под маской брендов и статуса. Он изменился.
Петер подарил ему будущее и возложил на него огромную ответственность — это пугало. Раньше подобные перспективы не вызвали бы у него сомнений, но теперь мысль о том, чтобы занять место Петера, казалась почти смехотворной. «Кристи Н.В.» и Петер! Разве эти понятия не были синонимами?
Но никто не выдвигал условий и не требовал обещаний. Именно об этом думал Рин здесь и сейчас, и это выбивало почву у него из-под ног. Это и мольба Петера о прощении.
Ему нужно было начать с чистого листа, иного пути не было. Не соверши он ту кражу, Петеру не пришлось бы работать на Марка де Виреса.
Рин сел за старый письменный стол Яапа де Бура. Скоро он станет богатым человеком и сможет вернуть долг де Виресу. Разумеется, этот мерзавец не захочет брать деньги, но сейчас это не имело значения. Главное — дать Петеру возможность освободиться. Ему очень хотелось снова услышать от него слово «брат».
Он взял трубку и набрал номер своего прежнего начальника, глядя на часы. Петер должен был появиться с минуты на минуту.
Хёйзера, как ни странно, дома не оказалось, но его супруга вежливо извинилась, несмотря на поздний час. Рин набрал другой номер и напряженно стал ждать ответа.
Ему, конечно, гораздо больше хотелось поговорить с Хёйзером, а не с Потсом.
Трубку взял сам Потс, голос его звучал сонно. Человеку его лет нелегко давалось ночное время: то и дело приходилось бегать в туалет, восстанавливать дыхание, приводить в порядок и раскладывать по полочкам дневные мысли.
Рин извинился за столь поздний звонок.
— Кажется, я ясно дал понять, что мы не желаем больше ничего о вас слышать, Рин тен Хаген! — прошипел Потс. — Вообще никогда, вам ясно?
Рин глубоко вздохнул: — Я раздобыл деньги и хочу вернуть долг.
Потс разразился гневной тирадой, выражая возмущение и пеняя на позднее время. И вдруг резко смолк, словно пораженный молнией. — У меня нет никаких полномочий обсуждать это, — произнес он после затянувшейся паузы. — Но раз уж зашла речь о вашем постыдном долге перед Марком де Виресом, упомяну, что сегодня он жаловался мне на нехватку наличных — хотя, разумеется, речь шла вовсе не о той смехотворной сумме, ради которой вы пошли на мошенничество. Возможно, он примет ваше предложение, но улаживайте это с Марком де Виресом сами. Контора «Хёйзер и Потс», согласно письменному договору с «М-Консалт», никакого отношения к этому делу больше не имеет и иметь не желает. Впредь избавьте нас от своих звонков, ясно? Всего хорошего.
Рин обдумывал услышанное, пока в трубке затихали отголоски гнева Потса.
Он узнал, что Марку де Виресу нужны деньги. Очень недурно. Пожалуй, впервые за долгое время забрезжила настоящая надежда. Скоро у него появятся средства, процесс очищения шел полным ходом, а де Вирес и эти проклятые иракцы понятия не имели, где он прячется. Конечно, появление де Виреса могло все испортить, поэтому было крайне важно, чтобы отныне все происходило исключительно на условиях Рина — особенно если дело дойдет до возврата долга.
Он кивнул, несколько раз сжал кулаки, подбодрил себя и, когда уверенность вернулась, смахнул упавшие волоски с бювара и снова набрал номер. К черту «Хёйзер и Потс».
Трубку взял сам Марк де Вирес.
Рин заговорил быстро, надеясь, что они не успеют засечь звонок. Марк де Вирес слушал, изредка хмыкая. Но стоило Рину предложить вернуть все до последнего цента с процентами в обмен на то, что они оставят Петера в покое и выйдут из игры, де Вирес на мгновение замолчал.
— Возможно, Рин тен Хаген, — раздалось наконец на том конце. Это «возможно» прозвучало так вкрадчиво и взвешенно, что у Рина внутри взвыли все сирены тревоги. — А где ты сейчас находишься, Рин? — продолжил он. — Мы потеряли тебя из виду в последние дни.
Значит, они все-таки следили за ним.
Рин отдернул занавеску и посмотрел на площадь перед собором. Что ж, сюрприза для Петера не получится. Ни о какой сделке с Марком де Виресом не могло быть и речи, теперь это стало ясно.
Он медленно опустил трубку, и в момент щелчка его взгляд упал на освещенный пятачок у статуи. Точно примадонна в лучах прожекторов, там стоял человек и смотрел прямо в окна его гостиной. Смуглый мужчина с усами, одетый в плащ.
«Боже. Неужели он меня заметил?» — ахнул он и пригнулся, в то время как незнакомец на улице достал из внутреннего кармана мобильный телефон.
Этот вечер был вечером Рахмана — телефоны в кабинете де Виреса трижды приносили интересные новости.
Первый звонок раздался на мобильном Рахмана. Звонили его люди: они выследили Петера де Бура неподалеку от квартиры Никки Ландсаат в Валлетйес вместе с двумя парнями, чьи личности пока не установили.
Да, Рахман был весьма доволен. Поездка в Гёзенвелд на кулинарные курсы к Бернадетт Сварт принесла богатые плоды. Бернадетт Сварт оказалась легкой добычей и отличным источником информации. Эта обделенная вниманием девица легко шла на контакт, но совершенно теряла голову без мужского внимания. Хватило всего пары выразительных взглядов, чтобы она растаяла, польщенная ухаживаниями Рахмана. Почти без колебаний она назвала настоящую фамилию Никки Ландсаат — де Йонг — и адрес в тихом переулке на окраине Валлетйес, куда еще не успели нахлынуть толпы любопытных туристов и где не было тесных кабинок с проститутками.
Людям Рахмана пришлось караулить у дома Никки Ландсаат де Йонг всего пару часов, и их терпение было вознаграждено. Петер де Бур появился и был схвачен, а его связь с девчонкой стала очевидным фактом. Рахман ликовал. Не успел он прервать вызов, как на столе де Виреса оглушительно зазвонил телефон. Это был Рин тен Хаген.
Де Вирес жестом велел Рахману слушать. Спектакль вышел жалкий: Рин тен Хаген пытался откупиться, а де Вирес упустил его с крючка еще до того, как они выяснили, где этот идиот прячется.
Не зазвони мобильник Рахмана секундой позже, его ярость и раздражение вырвались бы наружу.
Да, вечер определенно задался. На сей раз отличились люди, дежурившие на Гроте Маркт в Харлеме. Рин тен Хаген только что был обнаружен: он находился прямо в доме Петера де Бура. Его заметили в окне домашнего кабинета де Бура во время телефонного разговора.
«С Марком де Виресом», — констатировал про себя Рахман.
Парни пообещали, что скоро с ним разберутся.
Затем Рахман доложил об успехе де Виресу. Этот придурок самодовольно заулыбался, словно это была исключительно его заслуга.
— Овец согнали в отару. Скоро они на собственной шкуре узнают, как кусаются псы, и поймут, что нельзя принимать решения без спроса, — самоуверенно заявил де Вирес. Рахман лишь хмыкнул. Кто овцы, а кто псы — вопрос спорный. Роли в этой игре могли перемениться в любой момент.
Рахман встал в дверях соседнего кабинета де Виреса. Удары там давно прекратились, слышны были лишь стоны двоих мужчин. Зрелище было жалкое, но действенное.
Послышался сдавленный стон. Посреди комнаты стоял Аайед, склонившись над более крупным из пленных, на чьем разбитом, окровавленном лице выделялись огромные умоляющие глаза. Это был суринамец по имени Франк. Позади стоял Ясин — один из тех, кто доставил троих в офис, — и караулил полукровку-молукканца, который утверждал, что он брат Никки Ландсаат.
Обтянутые кожей дубинки привычно покоились в руках Аайеда и Ясина. Похоже, лежавшие на полу уже получили достаточно.
Аайед нанес суринамцу резкий удар наотмашь по лицу — послышался хруст ломающегося носа. Должно быть, это была месть за нож, который Франк безуспешно пытался выхватить в самом начале. Рядом Ясин добавил пару точных ударов по ребрам полукровки, который уже потерял сознание, и на этом экзекуция завершилась.
Рахман перевел взгляд на де Бура. Третий боец, Хамид, помогавший Ясину тащить пленных, уже полчаса держал его прижатым к стене, уткнув дуло пистолета прямо в живот.
Не считая полных ненависти взглядов в сторону Аайеда, де Бур держался на удивление спокойно.
Рахман велел парням остановиться и указал де Буру на стул перед столом Марка де Виреса.
— То есть ты утверждаешь, будто случайно сцепился с этими двумя задохликами в соседней комнате? — спросил де Вирес, опустив голову. — Что ж, хорошо, что мы успели вмешаться и растолковать им, что ты под нашей защитой. Надеюсь, впредь они будут умнее. — Он раскурил темную кубинскую сигару и предложил одну де Буру, но тот отказался.
Де Вирес разогнал рукой сизый дым. — Сегодня днем наши иракские контакты из Копенгагена прислали любопытный факс — пресс-релиз, который, думаю, заинтересует тебя не меньше нашего. Послушай-ка. — Он захлопнул коробку с сигарами и начал читать, скрывшись в клубах дыма:
— Для начала: «Кью-Петрол» в Дании намерена бороться со слухами о просроченных продуктах и скудном ассортименте на полках. Цитата: «Кью-Петрол вводит гарантийную программу, согласно которой покупатель бесплатно получит новый товар взамен просроченного. Кроме того, клиент имеет право на компенсационный ваучер на следующую покупку, если какого-то из двадцати девяти гарантийных товаров не окажется в наличии».
Де Вирес отложил листок. — Твои сведения оказались точными, и мои хозяева ими очень довольны. Подобные заявления выставят «Кью-Петрол» в крайне неприглядном свете, когда на прилавках начнут всплывать отравленные продукты, в которые мы загнали наши шприцы.
В этот момент Рахман перехватил взгляд де Виреса. «Ближе к делу», — подумал он.
Де Вирес прищурился и отвел глаза. — И это возвращает нас к отчету по «Кью-Петрол», Петер. Где он? Разве мы не договаривались, что ты сдашь его сегодня, в четверг? — Он посмотрел на часы. — Через десять минут четверг закончится, но ты, верно, собираешься достать отчет из внутреннего кармана прямо сейчас?
Он повернулся к Рахману, не глядя ему в глаза: — Ты не знаешь, Рахман, отчет был при нем, когда его притащили сюда?
Вопрос был риторическим, и Рахман промолчал. Он наблюдал за де Буром, который держался так, словно ничто на свете не способно его напугать.
— Я бы без проблем отправил вам черновик по электронной почте, если бы вы меня не перехватили. Я как раз направлялся домой, когда твои громилы напали на нас, — произнес де Бур.
Де Вирес выглядел искренне удивленным. — Напали на вас? Послушай, если бы мы не подоспели, эти два придурка в соседней комнате оставили бы от тебя мокрое место. И что значит «отправил черновик»? Я правильно расслышал слово «черновик»? Хочешь сказать, отчет не готов?
Вот оно. Рахман заметил растерянность де Виреса. Сам-то он удивлен не был.
Де Бур твердо встретил его взгляд: — Полагаю, вам нужен профессиональный отчет, а я не сдаю недоделанную работу.
Рахман уловил кивок де Виреса и нанес удар по затылку с такой точностью, что удивленное лицо Петера де Бура с глухим стуком врезалось в крышку стола. Рахман всегда четко выполнял подобные приказы. И неважно, интересовал ли его сам допрос. Сколько раз его заставляли плясать под дудку спецслужб с их вечно меняющимися стратегиями — и ради чего, если планы постоянно перекраивались в угоду настроению и прихотям руководства? С годами ему становилось все труднее принимать это близко к сердцу. Да и как ни крути, дело «Кью-Петрол» не имело отношения к разведке. Ни к разведке, ни к военному ведомству. Очередной эксперимент без каких-либо долгосрочных перспектив.
Рахман покачал головой. Сомнения одолевали его все сильнее. Сомнения в здравомыслии нанимателей, в целесообразности текущих задач и, главное, в том, что Марк де Вирес выбрал именно Петера де Бура для решения этих проблем.
Он пожал плечами. А что еще оставалось де Виресу? В конце концов, он и сам узнал все детали не так давно.
Рахман уставился на спину де Бура, который медленно выпрямлялся после удара. И ударил его снова кулаком — теперь под лопатку.
Де Вирес холодно посмотрел на согнувшегося де Бура: — Вообще-то я планировал пригрозить тебе порцией таллия, Петер. Совсем немного, просто чтобы показать серьезность намерений. Но вот ирония — флакон куда-то подевался.
Рахман ответил де Виресу таким же ледяным взглядом. Никто не смел переходить ему дорогу.
— Но есть и другие методы, — продолжил де Вирес. — Надеюсь, мне не нужно напоминать об исчезновении Маттейса Бергфельда. Отчет по «Кью-Петрол» должен быть готов к воскресенью, усек? — Он кивнул в третий раз, и Рахман снова ударил де Бура по спине, так что с лица и шеи того полетели капли пота. — И отчет должен быть окончательным, готовым к отправке, никаких черновиков, понял? — Рахман нанес очередной удар.
— У тебя два дня. Придется попотеть, потому что у нас есть для тебя еще одно поручение, Петер. Можешь считать это наказанием за то, что ты снова сорвал сроки по делу «Кью-Петрол». Глядишь, в следующий раз будешь расторопнее. Иначе мы найдем для тебя новые задания, а там, глядишь, и флакон с таллием отыщется.
Рахман равнодушно смотрел в пустоту. Все было предрешено заранее, решение приняли давно. То, что де Буру предстояло выполнить следующее задание, никак не было связано с задержкой отчета. Это был просто спектакль, разыгранный де Виресом.
Марк де Вирес поправил бювар, обошел вокруг стола и положил тяжелую ладонь на плечо Петера де Бура.
— Мухабарат должен получить отдачу от своих денег, понимаешь?
Де Бур в ответ резко сбросил его руку со своего плеча, и Рахман это отметил. Голландец не был сломлен. Будь воля Рахмана, он бы прикончил его прямо здесь и забыл про следующее поручение. То самое проклятое задание, истоки которого крылись в событиях в Бейлмермере четырехлетней давности.
Де Бур утер лицо и обдумал вопрос. — Деньги? Какие еще деньги? — спросил он.
— Услуги таких людей, как мы, стоят недешево, ты не знал?
То, что разворачивалось теперь, было лишь отголоском, пожалуй, важнейшей миссии Рахмана с тех пор, как он обосновался в Нидерландах. Но поскольку это было единственное проваленное им задание за всю карьеру, он никак не мог повлиять на дальнейший ход событий.
Все началось в Австрии, где он, будучи на службе, получил информацию о грузовых самолетах, которые периодически совершали промежуточную посадку в Амстердаме с опечатанным грузом на борту. И это были непростые самолеты. Они принадлежали их заклятому врагу. Израильские лайнеры, следовавшие в Израиль.
Как только он передал эти сведения руководству, его сразу отправили в Нидерланды расследовать дело. Но поиски не принесли результатов, хотя ему и приказали оставаться в стране. Дело о грузовых перевозках заглохло: информацию просто не удавалось подтвердить.
По-настоящему интересным все стало лишь пару лет спустя. Один дотошный младший сотрудник аэропорта Хайфы проявил излишнее рвение, когда в душный день на его столе случайно оказалась грузовая декларация самолета «Эль-Аль».
Молодому израильтянину хватило одного взгляда на бумаги, чтобы полезть в таблицу классификации опасных грузов. Он быстро пробежал пальцами по странице. Ему никогда еще не доводилось видеть столько пугающих шифров в одном документе: классы 6, 7, 8 и 9 под кодами RPB, RIS, RRW, RRY, RCM и RMD. Токсичные вещества, радиоактивные материалы, кислоты и прочая химия, представлявшие собой кошмарную смесь. Особенно для грузового лайнера таких масштабов.
Он сдвинул стопку бумаг на пыльный подоконник и высунулся в окно как раз в тот момент, когда огромный самолет с бирюзовой полосой на фюзеляже скрылся за ангарами на самом краю летного поля.
И он задался вопросом.
Почему самолет с таким секретным грузом сел в гражданском аэропорту, а не на военной базе, как это было принято?
Тогда он позвонил брату своего зятя, работавшему диспетчером. Тот дал простое и логичное объяснение: над открытым морем самолет столкнулся со стаей птиц, начались неполадки в двигателе, и экипаж запросил экстренную посадку.
Затем служащий проверил маршрут полета и обнаружил, что лайнер побывал во многих местах, а последним пунктом вылета значился Амстердам. Он убрал списки на место и посмотрел на часы: хорошо, что смена близилась к концу. Если этот борт по какой-то причине взлетит на воздух, возить апельсины через этот порт не удастся еще очень долго. Все живое в радиусе пятидесяти километров просто вымрет.
Дорога домой в пыли заняла около часа. В своей родной деревне он поделился секретом с матерью, а та через пару дней по секрету пересказала историю во всех подробностях лучшей подруге, которая в ближайшую же субботу разнесла новость среди женщин на балконе синагоги.
Именно там агенты Мухабарата и перехватили эту информацию.
Что же касается болтливого парня, выходные он не пережил. Неожиданная автокатастрофа оборвала его жизнь, а Мухабарат раздобыл массу ценных деталей. Пытки почти всегда дают нужный результат, причем мгновенно.
Итак, самолет компании «Эль-Аль» совершил промежуточную посадку в Амстердаме. Поскольку именно Рахман лучше всех в голландской ячейке разбирался в химическом и бактериологическом оружии и уже шел по следу этих грузов, его назначили руководить операцией. Целью было выявить аналогичные перевозки и при первой возможности передать информацию независимой международной террористической группе, которая должна была перехватить груз.
Задача оказалась не из легких. Руководство аэропорта Схипхол предоставило «Эль-Аль» особый статус, что шло вразрез со всеми правилами авиационной безопасности нейтральной страны. Израильской компании выделили отдельную закрытую зону на летном поле, что делало невозможным проведение операции прямо в аэропорту.
Позже Рахману объяснили, что этот статус закрепился за ними еще во времена Шестидневной войны 1967 года, когда между Нью-Йорком и Тель-Авивом через Амстердам был налажен «воздушный мост». С тех пор израильтяне возили по этому маршруту оружие и другие опасные материалы в обход стандартных проверок. Вся деятельность в этой зоне координировалась израильскими службами безопасности — жесткими профессионалами, готовыми стрелять без предупреждения. Рахман отлично знал их бдительность и хватку. Оттого миссия и была столь трудной.
Однако, как и в Хайфе, в Схипхоле тоже нашлись предатели.
Утром 4 октября 1992 года один из его информаторов в аэропорту вышел на связь. Сильно волнуясь, он сбивчиво сообщил, что раздобыл копию накладной. Согласно документу, на борту прибывающего рейса «Эль-Аль» находилось 190 литров диметилметилфосфоната — ДММФ, ключевого компонента для производства смертоносного зарина. Пункт назначения груза впечатлял: Институт биологических исследований в Несс-Ционе близ Тель-Авива.
Рахман прекрасно знал, что такое ДММФ — с этим веществом был знаком любой сотрудник иракских спецслужб. Именно этот нервно-паралитический газ члены японской секты распылили в токийском метро годом ранее, погубив множество людей.
Рахман тщательно зафиксировал все детали: израильский Боинг-747 компании «Эль-Аль», общий вес груза 114 тонн, бортовой номер 4X-AXG, рейс LY-1862. Вылет из Схипхола намечался примерно на шесть вечера того же дня.
Времени на передачу данных оставалось достаточно, чтобы боевики из независимой группировки успели провести операцию по перехвату груза.
По первоначальному плану, террористы должны были незаметно закрепить на двигателях Боинга миниатюрные взрывные устройства. Расчет строился на том, что заряды сдетонируют при взлете.
Аварийная ситуация вынудила бы пилотов развернуть поврежденный самолет и пойти на вынужденную посадку над водой — по траектории, проходящей над заливом Маркермер. В этой зоне крушения самолет уже поджидали бы быстроходные катера террористов. Боевым пловцам оставалось лишь нырнуть и забрать контейнеры с химикатами из затонувшего Боинга до прибытия официальных спасателей.
Рахман предвкушал тройной триумф: публичное унижение Израиля, громкий международный скандал и захват ценного химического сырья, которое ближневосточные боевики применили бы без колебаний.
Эффект от химического оружия был колоссальным — трагедия курдского города Халабджа в марте 1988 года, когда от газовой атаки Саддама Хусейна погибли четыре тысячи человек, служила тому доказательством. Все должно было пройти как по маслу.
Но план провалился.
Никто не учел хладнокровия пилота. Подав сигнал бедствия в семнадцати милях к востоку от аэропорта с двумя горящими двигателями, он отказался сажать машину на воду и развернул самолет над сушей, надеясь спасти экипаж и дотянуть до посадочной полосы в Схипхоле.
В 18:35:35 по местному времени пожарные службы Схипхола, Флеволанда, а также Гои и Вехтстрека получили сообщение от командира судна: через 14 минут после взлета тяжелый транспортник начал падать.
Через считаные минуты масштаб катастрофы стал очевиден. Красивое название авиакомпании «Эль-Аль» означает «Ввысь», но в тот день оно обрело зловещий смысл. Потеряв контроль над машиной из-за отрыва двигателей, экипаж не удержал Боинг, и гигантский самолет на полной скорости протаранил жилой многоэтажный комплекс в пригороде Бейлмермер.
Все вокруг превратилось в полыхающий ад.
Сотни жизней оборвались в один миг, разразился международный скандал, а катера террористов на заливе Маркермер ушли ни с чем.
Рахман срочно мобилизовал людей и вскоре прибыл на место катастрофы, где царил хаос, а едкий дым застилал груды обломков.
И он сразу все понял.
Они опоздали. Кое-кто приехал раньше.
Рахман здраво рассудил, что столь быстро среагировать могли только израильтяне. Агенты Моссада[1025] в аэропорту собственными глазами видели начало катастрофы. Они отслеживали траекторию падающего самолета, и сразу после взрыва со стоянки Схипхола на бешеной скорости сорвалось несколько автомобилей марки «Фольксваген» без номеров.
Но у Рахмана была и другая версия, вполне логичная при таком количестве обломков. До него дошли слухи, что ценные контейнеры и уцелевшее имущество из под завалов вытаскивали не только спасатели в герметичных защитных костюмах «Дрегер», но и обычные гражданские мародеры из числа местных жителей. Из-за этого на месте падения регулярно вспыхивали потасовки между ними и людьми в белых комбинезонах.
Вопрос заключался в том, кто были эти люди и что именно они утащили.
В этом и состояла новая задача Рахмана: отыскать тех самых гражданских мародеров, у которых осела уцелевшая в огне часть секретного химического груза.
Багдад и его союзники не слишком горевали из-за трагедии: нелегальный канал поставок израильтян был перекрыт. Несмотря на смазанный финал операции, Рахман вышел сухим из воды. Он вернулся к обычным делам, и следующие четыре года текли спокойно. До тех пор, пока в Курдистане не взяли в плен Констанда де Вере. И тогда какому-то нелепому и суетливому штабному чинуше из центрального аппарата пришла в голову мысль: пусть живущий в Голландии брат Де Вере исправит ситуацию — отыщет уцелевшую при крушении часть груза и переправит ее на Ближний Восток.
Рахман отнесся к затее со скепсисом. Как можно требовать найти то, существование чего даже не доказано? И почему они уверены, что груз все еще в Голландии?
За эти четыре года на поиски бросали лучших агентов, но безрезультатно. И кого же решили привлечь теперь? Марка де Виреса и его строптивого исполнителя Петера де Бура. Просто смешно.
Глупая, обреченная на провал затея.
Из соседней комнаты теперь доносились лишь редкие стоны. Действие побоев Аайеда постепенно проходило.
— Что делать с этими двумя кретинами? — спросил Аайед с равнодушным видом провинциального мясника, готового свернуть шею человеку с той же легкостью, с какой режут барана.
По сигналу Рахмана двое других агентов затащили избитых мужчин в кабинет. Марк де Вирес брезгливо уставился на их окровавленную обувь и грязные следы на ковре. Он поднялся, обошел пных кругом и пнул сперва мелкого по колену, а затем крупного в пах. Просто чтобы показать, кто здесь главный. Не этим двоим, корчившимся на полу, а Рахману и его команде.
— Кончить их или просто выкинуть? — спросил Рахман. Сам он склонялся к первому варианту — мелких дилеров он терпеть не мог.
— Убить? И не думай. Вышвырните их вон! — Марк де Вирес снова покосился на ковер — пачкать кабинет сильнее он явно не хотел. — Вы больше не станете лезть к Петеру де Буру, ясно? — бросил он.
Оба поспешно закивали.
— Но если хоть раз покажетесь в Валлетйес — вам конец.
Здоровяк, похоже, проникся глубже всех. Казалось, он готов был ползать на коленях и целовать ботинки де Виреса.
Они согласились бы на любые условия.
Все это время де Бур даже не шелохнулся. Хотя его тело и обмякло после ударов Рахмана, дышал он ровно.
Как только нападавших выпроводили в лифт, у Рахмана снова зазвонил телефон. Люди из Харлема сообщили, что проникли в дом Петера де Бура и нашли Рина тен Хагена, забившегося под книжный шкаф в подвале. Тот пытался целиться в них из игрушечного пистолета, обмотанного изолентой, за что был жестоко избит. Теперь его увезли и заперли в обычном месте — в звуконепроницаемой комнате.
Рахман был удовлетворен. Все складывалось отлично. Отныне никто из участников этой драмы не сможет сделать и шага без его ведома — он лично за этим проследил. С улыбкой он повернулся к Петеру де Буру, который безучастно смотрел на край стола: — Тебе просил передать привет Рин тен Хаген. Он отправился на небольшой отдых за наш счет и извиняется за беспорядок в твоем подвале. Надеется когда-нибудь вернуться и прибраться там.
Морщины на лице де Бура стали глубже.
Де Вирес потер лицо руками: — Да, надежда умирает последней. Но мы ведь его не разочаруем, правда, Петер?
Рахман знал эту процедуру. Спектакль близился к концу.
— Но это при условии, что в воскресенье мы получим отчет по «Кью-Петрол». Иначе мы убьем Рина, усек?
В глазах де Бура читалось упрямство. Пришло время де Виресу показать, кто здесь диктеует условия.
— И Никки Ландсаат вместе с ним, — добавил Рахман, заметив, как вздрогнул от этих слов де Бур. Это всегда работало. Любовь — величайшая уязвимость человека. Она ломает любую волю и плавит любые сердца.
Де Бур вскочил со стула, но Рахман вовремя отступил на шаг. Это движение он тоже просчитал заранее.
— Остынь, Петер, — послышался голос де Виреса. — Пока это лишь угрозы, но поверь, они не пустые. Прямо сейчас ты сядешь и выслушаешь суть следующего задания, которое тебе предстоит выполнить. — Де Вирес соединил кончики пальцев. Глядя на него, трудно было понять, как близко его мир подошел к краху. Как отчаянно он нуждался в том, чтобы де Бур подчинился и преуспел. Но Рахман знал это наверняка.
— Задание несложное, — продолжал де Вирес. — Нужно найти кое-что, что мы потеряли в той катастрофе, и сделать это немедленно — Багдад не намерен больше ждать. Срок тот же — воскресенье. К Никки Ландсаат у нас претензий нет, пока мы не получим желаемое. Возьми ее себе в помощники, раз уж так влюблен — она девка расторопная и толковая. Но держитесь подальше от полиции и вообще от любых союзников. И особенно — от американцев и их цепного пса Рэндольфа Фишера.
Вы одни, зарубите это себе на носу. И время пошло.
Она плакала, пока не иссякли силы, потом запахнула кимоно и распахнула окно, выходящее на улицу. Из водосточного желоба с шумом взлетели птицы, а пожилой мужчина в доме напротив тут же показался из своего темного укрытия за занавеской, желая быть в курсе событий.
Не обращая внимания ни на кого, она глубоко вздохнула, вытерла слезы, тихо вздохнула и замерла. Этот день забрал у нее слишком много сил, но теперь все было позади.
— Я люблю тебя, и ты любишь меня, я знаю это, — произнесла она в окно так громко, что лицо соседа напротив оцепенело.
На мгновение он обнадеживающе улыбнулся.
Почувствовав приближение сумерек, она запустила руку под кимоно и прижала ладонь к теплому обнаженному животу. «Здесь, маленькая бабочка, — подумала она. — Здесь скоро найдет покой твое дитя, и я верну ее, чтобы замкнуть этот круг».
Внутри нее все трепетало, тело мелко дрожало. В этот вечер с ней был Петер, и она прикоснулась к вечности. Она запрокинула голову, вглядываясь в серовато-белое ночное небо, отражавшее огни города.
На какое еще большее счастье может надеяться человек?
Свет фар мопеда нарушил тишину улицы задолго до того, как донесся треск его моторчика. Это был патрульный полицейский. Он снял перчатки и записал номер дома над входной дверью. Никки поняла: он идет к ней.
К ней.
— Марлен Ландсаат? — Под мышкой у него была папка, но заглядывать в нее он не стал. — Два часа назад мы задержали вашего отца. Я пришел сообщить, что он признался в убийстве вашей младшей сестры Элизабет, которую также звали Милле.
Она покачнулась и отступила назад, но успела опереться обо что-то прежде, чем полицейский подхватил ее за руку. Мир рушился.
— Мне очень жаль, но мы решили, что будет лучше сразу приехать к вам, несмотря на позднее время. Для вас это был тяжелый день, Никки Ландсаат. — Он посмотрел на нее с дежурным сочувствием. — Есть ли кто-то, кто мог бы остаться с вами на эту ночь?
Она невольно покачала головой, но тут же взяла себя в руки. — Да. Да, конечно, есть. — Ее голос задрожал, и ей пришлось прокашляться, прежде чем задать вопрос. — Вы говорите, он признался. Как именно?
У полицейского были густые, выразительные брови. Она уставилась на них, слушая, что он говорит.
— Ну, даже не знаю, как сказать, но, похоже, это несчастный случай. Ваш отец совсем расклеился, когда мы рассказали ему о случившемся.
— Несчастный случай?
— Ну, строго говоря, нет, но убивать вашу младшую сестру он точно не собирался, это факт. — Брови полицейского сошлись домиком. — Мне придется это озвучить, так что простите за прямоту. Понимаете, он хотел убить вас, госпожа Ландсаат. И он уже во всем сознался. — Он опустил глаза, и его грозный вид улетучился. — Это был попперс, который он подлил в пивные бутылки. Очень много попперса.
Взгляд Никки затуманился.
Полицейский оставался в квартире ровно столько, сколько требовалось, чтобы изложить суть допроса ее отца и убедиться, что она держится. Он и представить себе не мог, какая буря эмоций бушевала в ее душе. Но она лишь слабо улыбнулась и поблагодарила его.
Когда он ушел, она долго стояла в темном коридоре, шепчась сама с собой и невидимыми духами. Безумие подкрадывалось совсем близко, испытывая ее на прочность.
«Все мы — часть чего-то большего, чем мы сами!» — шептала она. «И некоторым людям выпадает доля быть героями историй, которые пишутся сами собой, хотят они того или нет. Так уж всё устроено». Она протянула руку в воздух и почувствовала, как ладонь становится легче, словно поддерживаемая невидимой силой. «Воды с луны не достать. Видишь, мама, я помню твою индонезийскую пословицу». Она рассмеялась и крепко сжала пальцы в воздухе — по руке отчетливо разлилось тепло. «Кто там перерезал ахилловы сухожилия пленным врагам, чтобы они не могли сбежать?» Она улыбнулась. «Сегодня ночью меч соскользнул с моего ахиллова сухожилия, не задев его. Да». Она склонила голову на плечо. «И вместо меня испытать это на себе пришлось кому-то другому».
Затем она снова успокоилась,и мысли выстроились по порядку.
Она зажгла свет на кухне и долго смотрела на приоткрытую дверь кладовой. Какая горькая ирония в том, что самое уютное и полное воспоминаний место в доме стало для Милле склепом. Никки распахнула дверь настежь, коснулась каждой фигурки, словно прощаясь с ними навсегда, а затем присела на корточки и уставилась на узорчатую напольную плитку, складывавшуюся в изображение бабочки во всей красе.
Здесь хранилось все то богатство, которое мать собирала всю свою жизнь, а теперь она собиралась бросить все это и уехать. Кому теперь все это достанется? Разве она могла отдать все это Беа или Хенку, если мать сознательно обделила их в завещании?
Вдруг ее внимание привлекла крайняя плитка в углу, прямо под дверной петлей, у самого порога. На ней был изображен крест, а стык вокруг нее казался темнее остальных, словно затирку оттуда специально выскоблили.
Она нажала на нее и заметила, что плитка слегка покачнулась, а вместе с ней шевельнулся и порог — казалось, он держался на месте лишь благодаря слою лака.
Она оглядела маленькую каморку. Каким же жалким и бедным было царство ее матери, если все в нем держалось лишь на нитях прошлого да на потеках лака и краски, скопленных за долгие годы.
Никки отпустила порожек, но он не встал на место, как она ожидала, а остался приподнятым на пару сантиметров над полом. Она сильно надавила, чтобы вернуть его в прежнее положение, но вышло наоборот: лак по краям растрескался, и порог окончательно отделился от пола.
Тогда она просунула пальцы под порог, чтобы ухватиться поудобнее, и полностью сдвинула его в сторону. С изумлением она заглянула в вековую пыльную пустоту межэтажного перекрытия.
Ниша шириной более полуметра была до отказа забита стоящими на торце книжными переплетами.
Первую книгу было труднее всего вытащить. Никки понюхала ее: затхлый запах пробудил смутные предчувствия, отчего у нее задрожали руки. Стоило ей открыть переплет, как она мгновенно поняла почему. Смотреть на это было больно, но в то же время отрадно. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы.
Это был фотоальбом, и на всех снимках были запечатлены только двое: сама Никки и ее мать. Маленькая девочка в нарядной пышной юбочке держит маму за руку. Каждая фотография говорила сама за себя, переворачивая все представления, на которых Никки строила свою жизнь. С каждой новой страницей дышать становилось все труднее. Она задержала взгляд на последнем снимке. Мать тогда еще была красивой женщиной с высокими скулами и белозубой улыбкой, ослеплявшей зрителя, несмотря на зернистость фотографий и бурые пятна времени, проступившие от долгого хранения.
Она закрыла альбом, вытащила из ниши остальные три и разложила их рядом, чтобы видеть все сразу.
На каждом переплете красовалась изящная надпись на индонезийском языке. Всего одно короткое слово. Никки не умела читать по-индонезийски, но сразу поняла, что перед ней. Один альбом для Хенка, один для Беа, один для Милле и один для нее самой. По фотоальбому на каждого ребенка. Снимки матери с каждым из них по отдельности.
На миг в ней вспыхнула ярость. Ярость из-за того, что мать скрывала существование этих альбомов. Ярость из-за ее многолетней двойной игры. Из-за любви, которой хватало лишь на период их детства. Из-за чувства вины, которое столько лет тяготило плечи Никки, и из-за того, что у матери не нашлось сил избавить ее от этого бремени.
Дукун отлично сделал свое дело.
С бьющимся сердцем она открыла альбом Милле — самый новый на вид. На этих снимках мать уже выглядела исхудавшей и бледной, но улыбка оставалась такой же сияющей. Она крепко прижимала к себе малышку, запустив тонкие пальцы в ее гладкие темные волосы. Казалось, в этих объятиях она находила сам источник жизни — с такой силой ее любовь к ребенку исходила от каждого снимка.
Ком в горле Никки мешал вздохнуть.
Она раскрыла все альбомы, переводя нежный взгляд с Милле на Хенка, с Хенка на Беа и обратно. Разве отличались эти радостные улыбки и объятия от тех, что она видела в своем альбоме? И ответ был столь же очевиден.
Разницы не было никакой. Насколько сильно мать отдалилась от них, когда они подросли, настолько же преданно она любила их в младенчестве. Эти украденные мгновения составляли всю суть жизни молукканской женщины, и в те часы, что они с фотографом запечатлели на пленке, реальности дукуна не существовало. Этим было сказано все. То, что совершил дукун, оставалось на его совести, но это не могло изменить того, что ее мать чувствовала глубоко в душе. Это принадлежало только ей. Все остальное было делом рук дукуна. В этом и заключалась правда.
Никки внимательно вглядывалась в лица на снимках. Насколько она могла судить, ни ей, ни ее братьям и сестрам на фото не было больше четырех-пяти лет. Она помнила их детство, и особенно отчетливо — Милле. Помнила ее ангельский смех, способный на миг разогнать любых демонов. Какой чудесной она была — веселой, кроткой, всегда прижимающей к себе плюшевого мишку.
Никки долго размышляла, пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль, но та не давалась. Она думала снова и снова. Думала до тех пор, пока в памяти не вспыхнул яркий свет. До тех пор, пока смутное припоминание не сменилось вихрем чувств и образов, самой сутью воспоминания. Она продолжала вызывать его в памяти, пока голова не опустела, наполнилась вновь и снова опустела, и тогда все прояснилось окончательно. Счастливый день из далекого прошлого, в каморке у индонезийского фотографа в каком-то далеком районе города.
Никки с матерью ехали на трамвае, долго шли пешком, а потом снова пересели на трамвай. Они смеялись, пели, щипали друг друга, и солнце стирало все заботы с их веселых лиц. Да, именно там они и были — в гостях у фотографа. Вот какая вспышка запечатлелась в ее памяти — яркий, неожиданный свет блица. Все происходило именно так. С разницей в несколько лет каждый из детей совершил это путешествие. Никки, Хенк, Беа и Милле. И для каждого из них это был лучший день в жизни. Для ее братьев и сестер, для нее самой. И для их матери.
Она грустно покачала головой. Как можно было забыть такое? Неужели крупицы мимолетного счастья оказались погребены под грузом последующих невзгод? Они все повзрослели, и дукун заявил свои права. Пророчество сбылось, и лишь Никки удалось спастись. Отец не смел ее тронуть. Теперь она знала, что была избранной, но той любви, которой светились эти фотографии, ей больше узнать не пришлось. Всю жизнь она считала себя нелюбимой, хотя это было неправдой. С этим осознанием к ней пришло освобождение от чувства вины.
В то мгновение она поняла, что человека и его мир невозможно постичь, глядя на них лишь под одним углом.
Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.
Она тоже не спала всю ночь, но ее лицо буквально светилось от счастья.
Ровно до тех пор, пока он не рассказал о случившемся.
После того как люди Марка де Виреса высадили Петера на Дворцовой площади, он поймал такси до дома. С момента исчезновения Маттейса Бергфельда прошло больше суток, и теперь Петеру во что бы то ни стало нужно было выяснить, не постигла ли Рина та же участь.
Он видел, на что они способны. Рахман спрашивал де Виреса, стоит ли прикончить Франка и Хенка — и пусть тот отказался, само упоминание об этом говорило о многом.
Когда он добрался до дома в Харлеме, окна были темны, а все двери на втором этаже плотно заперты.
Сначала он заглянул в комнату Рина: судя по царившему там привычному хаосу, в этот вечер хозяина в ней не было. Тогда он вошел к Мари.
Она рассказала обо всем с испугом в глазах. Рассказала, как слышала шум и приглушенные крики из подвала, а затем возню в прихожей. Потом захлопнулась входная дверь, и она осталась одна.
Значит, все подтвердилось. Они схватили Рина.
Он попытался успокоить ее, переводя разговор на пустяки, и просидел у ее постели полночи. Она даже не заметила его разбитого лица и усталых глаз. Бедная, наивная Мари просто искала душевного покоя и почти обрела его.
Затем он снова отправился в город. К Никки.
На неубранной постели Никки лежали четыре раскрытых фотоальбома. Она смахнула их на пол, притянула Петера к себе и, прижавшись лицом к его лицу, рассказала об аресте отца и о найденных снимках.
«Мы со всем справимся!» — подумал он, зарываясь лицом в ее пахнущие свежестью волосы. Она должна стать его навсегда, это было единственное, ради чего стоило жить.
Потом она повела его в кладовую и показала очертания бабочки на треснувших плитках пола и безделушки на стенах. Облупившиеся ритуальные куклы, висевшие повсюду, лоскуты батика, запах сушеных кокосовых волокон и трав вызвали у него щемящее чувство дежавю.
Да, этот крошечный мирок, воссозданный матерью Никки, буквально ошеломил его. Он казался бедным и одновременно невероятно богатым — совсем не похожим на то, к чему он привык.
Какое-то время они стояли в объятиях друг друга, увлеченные новыми жизненными возможностями, близостью друг друга и манящим миром кладовой. Никки почти не спрашивала о подробностях того, что произошло ночью. Вместо этого она прикладывала влажные прохладные компрессы к ссадинам и кровоподтекам на его шее и лбу и целовала его так нежно, что усталость и изнеможение почти полностью отступили. Даже рассказ Петера о том, как жестоко Рахман и его прихвостни обошлись с Франком и особенно с ее братом, казалось, мало ее задел. Лишь когда он упомянул об участи Рина, на ее лбу пролегли глубокие морщины. Она ведь и сама на собственной шкуре испытала, на что способны Рахман и его подручные. Невинных они не щадили.
Он обнимал ее какое-то время, давая выговориться о Милле, и пообещал пойти вместе с ней к гробовщику, чтобы договориться о похоронах сестры.
Затем они медленно пошли по улицам, взявшись за руки.
У гробовщика все прошло тихо, без лишних слов. Никакой пышности, скромный гроб за пятьсот двадцать гульденов и небольшой камень. Никки держалась хорошо, но вдруг показалась ему совсем юной и беззащитной.
После этого он вкратце обрисовал задачу, которую де Вирес поручил ему решить в столь сжатые сроки. Загадку катастрофы в Бейлмермере. И они принялись за дело.
Петер отлично программировал, но когда дело доходило до поиска в Интернете, на фоне Никки любой казался дилетантом. Она ввела несколько ключевых слов, за секунду проанализировала результаты, ввела новые, и меньше чем через полчаса перед ними прояснилась большая часть событий, связанных с катастрофой в Бейлмермере.
Это была самая страшная авиакатастрофа в истории Нидерландов.
Большинство людей смотрели спортивную трансляцию по телевизору, когда эфир прервали экстренным сообщением. Комментатор предположил, что погибших может быть очень много.
За считаные часы этот район наводнили журналисты со всего мира. В истории голландской прессы шире освещались разве что отречение королевы Юлианы, коронация Беатрикс и последовавшие за ней беспорядки, устроенные амстердамскими сквоттерами, требовавшими жилья вместо празднований.
Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года предстала перед ними как траурное зрелище, шквал звуков и кадров с обезумевшими от горя людьми, плачущими родственниками и паникующими добровольцами, которые тщетно пытались вызволить пострадавших из-под гор искореженной арматуры и битого бетона.
Произошло нечто совершенно немыслимое, и обычные люди падали на колени, благодаря всевышнего за то, что беда обошла их стороной.
Но, как часто бывает в подобном кошмаре, многие скрытые детали катастрофы остались без внимания. Ведь речь шла не просто об упавшем на дом самолете и множестве оборвавшихся жизней. Здесь скрывалось нечто иное.
То, о чем Петер до сегодняшнего дня даже не подозревал.
Грузовой лайнер врезался в угловую многоэтажку точно в месте стыка секций. Это был десятиэтажный дом с галереями и балконами, типичный для этого спального района. Теперь его центральную часть срезало, словно кусок торта, оставив зияющую брешь и дымящуюся десятиметровую груду бетона.
Бейлмермер нельзя назвать элитным пригородом Амстердама. Подавляющее большинство жителей района не смогли бы подтвердить свою родословную даже на пару десятилетий назад. Для нелегальных иммигрантов этот район служил убежищем, где на них никто не смотрел косо, а до промышленных зон было рукой подать. Но даже там, где железнодорожные пути пролегали сквозь хаотичные архитектурные нагромождения, чувствовалась привычная голландская аккуратность: каждый свободный клочок земли старались озеленить или приспособить под выпас животных.
В тот день этот зеленый оазис Бейлмермера перестал существовать. Обезумевшие от страха люди прыгали с балконов и галерей, спасаясь от огненного ада. Крики, боль, смерть, покрытые потом пожарные, нескончаемый поток машин скорой помощи, группы людей, оказывающих первую помощь прямо на траве, вертолеты и толпы потрясенных зевак, пытающихся осознать случившееся.
И были другие. Неизвестные спасатели в белых костюмах, которые группами беззвучно и почти незаметно собирали обломки. Они исчезали так же внезапно, как и появлялись.
Ходили слухи, что они искали черный ящик, фиксирующий все параметры полета, и, судя по всему, им удалось его забрать. Во всяком случае, прибор так и не нашли, что явилось беспрецедентным случаем в долгой истории эксплуатации Боингов-747.
Позже выяснилось, что пропал не только черный ящик, но и погрузочный манифест, который один из местных жителей подобрал и передал полиции под прицелом телекамер местной студии.
На следующий день документ исчез. Кто-то очень торопился в тот проклятый день и следующую за ним ночь.
В последующие дни жители района стали жаловаться на здоровье. Врачи фиксировали необъяснимые симптомы: депрессию, хроническую усталость, боли в суставах и мышцах. Недомогание почувствовали также некоторые сотрудники авиакомпании КЛМ и пожарные. Власти списывали это на посттравматический синдром, другие винили токсичные газы от сгоревшего авиатоплива.
Объяснения звучали логично, однако диагнозы оставались размытыми, а ведь к болезни могли привести различные ядовитые компоненты. Очевидным казалось лишь одно: часть этих людей получила дозу радиоактивного облучения.
Никки и Петер переглянулись. Прочитав следующие статьи, они перестали удивляться.
Любой авиатехник знает, что обеднённый уран из-за своей высокой плотности является идеальным противовесом в хвостовом оперении больших джамбо-джетов. Уже в 1993 году, спустя несколько месяцев после катастрофы, было создано несколько комиссий для оценки рисков использования урана в качестве балласта при авариях. Результаты оказались скромными: никаких конкретных мер по запрету или ограничению использования этого опасного элемента принято не было.
Никки быстро отыскала сухие факты.
Потерпевший крушение самолет нес не менее двухсот семидесяти пяти килограммов обеднённого урана в хвостовом оперении, а в грузовых отсеках могло находиться гораздо больше подобных материалов. В конечном счете власти так и не смогли отчитаться о судьбе значительной части груза. Более двадцати тонн попросту испарились. В том самолете перевозилось немало ценного и опасного, вокруг чего и строились все последующие загадочные события. И вот теперь перед Петером стояла эта невыполнимая, навязанная де Виресом задача: найти тех самых, по всей видимости, простых обывателей, которые собирали ящики сразу после крушения.
Он посмотрел на Никки: она укладывала сумку, а затем натянула теплый свитер. Она выглядела решительной и невероятно притягательной, когда протянула ему руку.
— Пошли, — сказала она. — Нам нужно съездить в Бейлмермер и поговорить с людьми.
Район было не так-то просто отыскать. Доехать на юго-восток города до лабиринтов Бейлмермера не составило труда, но оказавшись внутри, они совершенно заблудились. Все многоэтажки были похожи друг на друга, прямые длинные улицы казались бесконечными, а дорожные указатели — совершенно бесполезными.
— Почему бы нам просто не остановиться и не спросить дорогу у этих двух липучек сзади? — Она указала назад, на белый «Опель», державшийся почти в сотне метров от них с тех пор, как они выехали из центра. Петер кивнул. Если кто и знал, где нужно искать, так это, пожалуй, люди Марка де Виреса.
— Нет, постой. Посмотри на него. — Она кивнула на седовласого суринамца, стоявшего на автобусной остановке.
Старик сквозь толстые стекла очков уставился на их дорогую машину и отвернулся, когда Никки опустила стекло.
Петер взглянул в зеркало заднего вида. — Автобус подходит, поехали. Он все равно не станет с нами разговаривать.
— Нет, проедь чуть вперед и подожди.
Никки выскочила из машины и заговорила с мужчиной, но тот лишь покачал головой.
Тогда она достала распечатку снимка разрушенного дома и показала ему. Старик снова мотнул головой, но взгляд отвести не смог. На его лице отразилось явное нежелание общаться, морщины стали глубже, и пока он переводил взгляд с ужасной фотографии на подъезжающий с шипением тормозов автобус, его губы непрерывно беззвучно шевелились, словно шепча заклинание.
— Ничего не вышло? — спросил Петер, когда она вернулась в салон, а автобус тронулся.
— Нет. Но его явно задело это фото.
— Да, я заметил.
Петер включил передачу, и вдруг автобус резко затормозил прямо перед ними посреди дороги.
— Езжайте за нами! — крикнул старик из задней двери автобуса и скрылся внутри.
— Отлично, — прошептала Никки.
Они следовали за автобусом несколько сотен метров по бульвару, повернули направо и проехали еще немного по такой же прямой асфальтированной дороге. В заднем стекле автобуса то и дело мелькали любопытные лица пассажиров, а дети весело махали им руками. Затем автобус снова притормозил. Из него вышел только старик. Пока автобус ждал его, он указал на группу многоэтажек: — Вот это комплекс «Крёйтберг». Припаркуйтесь здесь у таунхаусов, перейдите через газон вон туда, пройдите вдоль канала и поднимитесь на первый мост. В центре увидите открытую площадку. Там все и случилось. Найдете мемориал, его ни с чем не спутаешь. Если что, спросите у прохожих.
И он запрыгнул обратно в автобус, даже не попрощавшись.
— Интересно, что он сказал водителю? — улыбнулась Никки, маша рукой пассажирам, в то время как белый «Опель» позади них сдавал назад на парковку.
Им пришлось спросить дорогу у прохожего, прежде чем они вышли к площади, где бригада рабочих достраивала памятник.
Никки остановилась у мемориала. Он напоминал длинный забор или заднюю стенку автобусной остановки. Если бы не надписи на прозрачных акриловых панелях, составлявшие строфы памятного стихотворения, мемориал казался бы таким же унылым и безликим, как и большинство подобных сооружений.
Табличка, наполовину укрытая полиэтиленовым пакетом, гласила, что мемориальный парк будет открыт 4 октября 1996 года — ровно через две недели, в четвертую годовщину трагедии.
По другую сторону монумента высилась старая береза с вырезанными крупными буквами «KLV». У подножия дерева в грунте выстроились в ряд десятки горшков с цветами. К краям клумбы шурупами были прикручены стихи в пластиковых кармашках — трогательные послания живых погибшим.
Никки завороженно смотрела на стихи и на детские мягкие игрушки, оставленные у дерева и напитавшиеся влагой от сырой земли. Затем она повернулась к плитам и прочитала несколько строчек вслух:
— «...с маленькой ракушкой с побережья Суматры...»
— «...мой друг мертв — или он еще жив...»
— «...маленькая и красная, словно капля крови!»
Лицо ее помрачнело. — Это случилось прямо здесь? — спросила она рабочих.
Один из них подтвердил: да, именно здесь, а разрушенную секцию дома просто снесли.
Она посмотрела на деревья — единственное, что уцелело с тех пор. — Как печально. Вы закрываете монумент на ночь?
— Да, пока не пройдет официальное открытие.
Они стояли, закинув головы, пока в небе над домами не показался очередной заходящий на посадку самолет компании «Эль-Аль». Вокруг высились десятки таких же железобетонных блоков. Как мог летящий самолет, каким бы огромным он ни был, сдвинуть с места эти колоссальные здания?
— С чего начнем? — спросила она.
Петер кивнул в сторону мужчины средних лет, который шел по дальней дорожке среди молодых берез в сопровождении огромного дога.
Не доходя нескольких метров до них, прохожий остановился и прикрыл глаза, а пес послушно уселся рядом — это походило на отточенный ритуал. Молчаливая молитва мужчины длилась пару минут, после чего он открыл глаза и тихо заплакал.
Петер оставался стоять на месте, несмотря на то что Никки из вежливости пыталась увлечь его за собой.
Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Собака поднялась и не спеша зашагала вперед, увлекая за собой хозяина, словно ничего не произошло. Они направились прямо к ним.
— Вы хотели о чем-то спросить? — поинтересовался мужчина с заплаканными глазами.
Они показали ему снимок разрушенной многоэтажки. — Это ведь случилось прямо здесь?
Мужчина потрепал собаку по морде: — Да, как раз там, где сейчас строят мемориал. И мы рады, что его возводят. — Он грустно улыбнулся. — Хотя скоро придется убирать много опавших листьев, но надо же чем-то заниматься. Вы журналисты?
— Да, — ответил Петер, в то время как Никки одновременно произнесла: — Нет.
Она извиняюще улыбнулась: — Мы не журналисты, но нам поручили восстановить картину тех событий. Вы были здесь в тот день?
Он взял протянутую фотографию и указал пальцем на разбитое окно на шестом этаже, прямо у разлома: — Да, я сидел там перед телевизором вместе с женой. — Затем он сдвинул палец левее, в пустоту: — А здесь, в своих кроватках, спали две наши дочки. — Его палец опустился к подножию руин: — А там, внизу, в арендованной комнате сидел сын со своим другом.
Никки крепко сжала руку Петера.
— Я прихожу на этот газон каждый день. Очень трудно выбросить это из головы. — Глаза его снова повлажнели. Он указал рукой на один из соседних домов: — Теперь мы с женой живем вон там, и это дается нам нелегко.
Ровным голосом он рассказал, что большинству выживших предоставили квартиры в этом же районе, но почти все они теперь больны. У кого-то одно, у кого-то другое. Никто не оправился до конца, и многие уже давно оформили инвалидность.
— Люди здесь сломлены, но мы ведь не можем просто уехать, верно? — Он покачал головой.
Никки первая перешла к делу: — Вы видели в тот день людей в белых костюмах? Людей в больших шлемах из прозрачного пластика, вроде этих? — Она достала другой снимок, на котором был изображен человек в защитном комбинезоне «Дрегер» и перчатках.
— Нет, — покачал он головой. — В первый день их не было, они появились только назавтра. Видимо, лишь тогда поняли, какая дрянь была на борту. Нет, в день катастрофы таких костюмов я не видел. Зато сразу после падения заметил людей в обычных белых рабочих комбинезонах и касках. Они собирали какие-то ящики, довольно крупные, но куда они их девали — понятия не имею. — Он слегка потянул за поводок, осаживая нетерпеливого пса. — Знаю только, что едва прилетел первый вертолет, некоторые из них поспешили уйти вон в том направлении. — Он указал на противоположную сторону полупустого обводного канала. — Тогда этого бетонного желоба не было, так что они свободно пробежали напрямую. Это все, что я заметил. Да и происходило все слишком быстро, а у меня, сами понимаете, были другие заботы.
Она мягко коснулась его плеча: — Значит, вы не знаете, собирал ли вещи на месте крушения кто-то еще?
— Кто-то еще?
— Гражданские. Обычные люди, — вмешался Петер. — Были среди них те, кто просто подбирал ящики?
Мужчина опустил взгляд: — Не знаю. Слышал об этом, но сам ничего такого не видел.
Он снова посмотрел на памятник. — Хорошо, что его строят. Мы с женой пишем небольшое стихотворение, чтобы повесить его под березой в пластиковом файле. Точнее, пишу в основном я, ей это дается тяжело. А дети вон там выкладывают мозаику на плитках, видели? — Он указал на двоих людей де Виреса, которые делали вид, что изучают надписи, но пристально наблюдали за ними. — Да, мемориал нужен. Взять хотя бы тех двоих вон там. Наверняка они из Пакистана, здесь тогда много пакистанцев жило. Еще турки, суринамцы, африканцы, их и сейчас хватает. Но важно иметь место, куда можно прийти и почтить память близких.
Мужчина коснулся козырька кепки на прощание. К недовольству следивших за ними людей де Виреса, Петер и Никки разделились и направились к разным домам: Никки пошла к восточному корпусу, а Петер — к южному.
Он прошел через арку с надписью «Гоойорд», заглянул в подвальные помещения на первом уровне и оказался у небольшой футбольной площадки с обратной стороны здания.
На лестнице, куда он поднялся, было написано число «1429».
Двери ему открывали в основном домохозяйки и безработные. Почти все они вели себя дружелюбно и охотно делились воспоминаниями, хотя многие потеряли в той катастрофе знакомых. Однако никто ничего не знал о гражданских лицах, собиравших обломки самолета сразу после падения. В те страшные минуты людям было не до ящиков, и в их памяти запечатлелись совсем иные картины — то, что навсегда врезалось в сознание и не поддавалось забвению.
Спустя пару часов они встретились с Никки на площади, что заметно успокоило их преследователей, уже начавших нервничать.
Никки тоже не удалось разузнать ничего важного. Расстроенная и молчаливая, она прижалась к нему, и Петер чувствовал то же самое.
Они предприняли еще одну попытку, обходя квартиры в следующем здании. Люди постепенно возвращались с работы, но поиски продвигались
медленно и не приносили никаких результатов.
— Мы не успеем к послезавтра, — вздохнула Никки при новой встрече. — Тебе ведь еще нужно закончить отчет по «Кью-Петрол».
— Насчет отчета не переживай, Никки. Он готов еще с вторника.
Она удивленно посмотрела на него.
— Знаю, о чем ты подумала. Почему я его не отдал? — Он покачал головой. — Наверное, стоило отдать. Я просто не предполагал, что они нагрузят меня новым делом, пока я не сдал старое.
— А если мы не найдем эти ящики?
— Тогда у нас останется хотя бы отчет.
— Но что они потребуют потом? Неужели ты веришь, что нас когда-нибудь оставят в покое?
Он обнял ее за талию и постарался успокоить: — А потом мы вместе уедем в Индонезию. Мне казалось, мы об этом договорились.
Она прижала ладони к его лицу и заглянула в глаза: — Давай обойдем еще один корпус и закончим на сегодня, а завтра продолжим. Только давай теперь вместе, хорошо?
Так они и сделали, но идея оказалась неудачной. Стоило жильцам открыть дверь, как по их взглядам становилось все ясно. Никки зря показывала свои распечатки: их принимали за навязчивых проповедников, торгующих спасением души. Лишь один из жильцов выслушал их и пригласил в душную, сырую квартиру, куда солнце не заглядывало годами. Хозяин проявил к ним странный и чрезмерный интерес, но их расспросы его совершенно не волновали, так что они поспешили уйти.
На девятом этаже Никки окинула взглядом бетонные массивы, словно лишь сейчас осознав масштаб их затеи, но быстро приободрилась: — Осталось совсем немного квартир, Петер. Скоро закончим. — Она перегнулась через перила галереи и помахала преследователям, сидевшим внизу на парапете и непрерывно курившим, следя за каждым их шагом.
— Они вообще когда-нибудь отдыхают? — спросила она и постучала в дверь, где к табличке с именем было приколото еще пять бумажек с фамилиями.
На пороге появилась толпа смуглых детей. Старший мальчик сразу объяснил, что родителей нет дома, но они могут поговорить с дядей, который спит в гостиной под работающий телевизор.
Дети попытались разбудить его, усевшись к нему на живот и прыгая, но мужчина в клетчатой рубашке спал мертвым сном.
— Он просыпается, только когда идет на работу, — заявил старший, пока остальные дети с криками выбегали в коридор навстречу открывающейся входной двери.
В квартиру вошел мужчина помоложе, держа в руках пакеты с покупками, на которого тут же набросилась детвора. Он с подозрением оглядел гостей: — Да? — спросил он, нахмурившись.
Они извинились и объяснили цель визита, но мужчина ничем не мог помочь: в день катастрофы он работал и ничего не видел.
Спустя пару минут они снова стояли на галерее, а преследователи внизу сверлили их глазами, пытаясь предугадать их дальнейшие шаги.
— Что теперь? — слабо улыбнулась она. — В чикагском «Лейк-Пойнт-Тауэр» восемьсот семьдесят девять квартир. В сколькие двери, как думаешь, мы сегодня позвонили?
Он быстро сосчитал квартиры в ряду и попытался умножить на количество этажей.
— Семнадцать тысяч? — предположил он.
Она широко улыбнулась и нежно шлепнула его по щеке.
— Не знаю, Никки. Может, стоит срезать через этот дом и проверить пару многоэтажек с другой стороны. Наверное, не так важно, выходят ли окна на место падения, ведь все местные жители в тот день были там, внизу. Согласна?
Она вздохнула и кивнула.
Когда они уже проходили мимо дежуривших преследователей, их окликнули сзади.
Это был тот самый спавший дядя с девятого этажа. Он заправлял фланелевую рубашку в вельветовые брюки и внимательно смотрел на них грустными глазами.
— Я кое-что знаю, — негромко произнес он. Погладив усы, он доверительно взял Петера под локоть: — Эти двое с вами? — Он кивнул в сторону преследователей.
Петер покачал головой, и они последовали за мужчиной к небольшому мостику через канал, в котором отражались громады многоэтажек.
— Свояк разбудил меня, когда вы ушли. — Откашлялся он. — Мы курды, привыкли много работать, поэтому после смены я обычно сплю пару часов.
— Вы давно здесь живете? — спросила Никки.
— Не очень. Раньше мой дом был там. — Он указал в сторону мемориала.
Он тоже потерял жилье.
— Вы хотели узнать, видел ли я тех, кто собирал обломки. Обычных людей, не спасателей.
— Да.
— Мой племянник, его тесть и двое друзей подбирали какие-то ящики сразу после крушения. Я видел их из окна.
Никки крепко сжала руку Петера. Тот почувствовал, как сердце забилось чаще.
Наконец-то.
— Значит, вы оставались дома во время спасательной операции? — спросил он.
Мужчина засучил рукав и показал предплечье. Петеру уже доводилось видеть криво сросшиеся кости. Лесорубы на реке Махакам часто ломали руки и ноги, когда валили деревья или попадали под бревна на сплаве. Их отправляли домой с наспех наложенными шинами, предоставляя времени завершить лечение. Многие так и оставались калеками.
Мужчина демонстрировал руку со следами сложного перелома чуть выше запястья.
— За три дня до катастрофы я упал со строительных лесов. Открытый перелом. В больнице Святого Луки мне наложили гипс, но у меня тогда не было документов, так что просить большего не приходилось. Я сбежал оттуда до того, как они закончили процедуры и вызвали полицию. Впрочем, они успели оказать первую помощь, верно? — Он попытался усмехнуться. — Так что во время крушения я сидел дома. Услышал грохот и с тех пор не отходил от окна. До обрушившихся стен было всего метров десять! Страшно вспомнить.
— Куда ваш племянник и его друзья дели собранные вещи?
Он опустил рукав и указал на подвальный этаж того самого здания, с которого Петер начал обход.
— Вы можете назвать их имена?
— Могу, только толку от этого мало. Все они мертвы.
— Мертвы?
— Да. Не знаю, что лежало в тех ящиках, но ничего хорошего, раз они все умерли и были похоронены в течение нескольких месяцев. Возможно, дело в той грязи, в которой они рылись среди обломков, вытаскивая ящики, не знаю.
— Но зачем они собирали ящики, если не знали, что внутри? — Никки пнула мелкий камень с моста, разорвав отражение в воде.
Он нахмурился: — Думаю, они догадывались. Все они были военными и сразу поняли, что там может быть. Это я ничего в таком не смыслю, а они мне не рассказывали. — Он снова откашлялся: — Да я и не спрашивал. Решил, что там автоматы или что-то в этом роде, они, верно, тоже так думали.
— Вы можете показать нам тот подвал, куда они принесли ящики?
Он зашагал вперед прежде, чем Петер закончил фразу и преследователи у парапета успели среагировать. — Вот здесь, — сказал он, когда они спустились в длинный бетонный коридор, и указал на решетчатую дверь. — Если хотите зайти внутрь, вам нужно спросить разрешения у вдовы моего племянника, но ее сейчас нет дома. — Он указал на картонную табличку на решетке: — Вот номер ее квартиры.
Он пожал им руки и собрался уходить в сторону светлого выхода из коридора.
— Подождите секунду. — Никки придержала его за рукав. — Почему об этом никто не рассказывал раньше?
Он остановился и посмотрел на нее: — Сюда многие приходили вынюхивать — и израильтяне, и иракцы, и прочие типы. Но я тогда уже уехал на родину. Зачем мне было оставаться? Работать с такой рукой я не мог, так зачем жить вдали от семьи? Я вернулся только в прошлом году, когда рука более-менее зажила, и вы первые, кто спросил меня об этом за все время.
— А хозяева этого подвала?
— Они держатся особняком. — Он кивнул им на прощание и ушел. Петер и Никки вполголоса начали спорить, стоит ли взламывать дверь.
Петер хмурился, чувствуя, как уходит драгоценное время. Она нежно провела ладонью по его лбу: — Мужской характер кроется здесь, а не в упрямом подбородке, знал? — Она притянула его к себе и поцеловала в лоб. — Если ты выломаешь дверь, мы ведь не сможем потом прийти к этой женщине с расспросами, верно?
— Какую дверь? — поинтересовалась подошедшая сзади женщина в пестром платье, катившая велосипед.
Петер объяснил, но женщина смотрела только на Никки.
— Там ничего нет, — сказала она. — Ящики простояли в подвале всего пару недель, но потом дети, игравшие здесь, начали болеть, и мой муж с друзьями перенесли их в другое место.
— Куда? — спросила Никки.
Женщина лишь пожала плечами: — Не знаю. Мужчины никогда не делятся с нами такими вещами. Спросите у других местных курдов.
В этот момент по коридору на горном велосипеде промчался мальчишка лет тринадцати-четырнадцати и затормозил в паре сантиметров от коленей Петера. Бросив короткое приветствие, он отпер дверь подвала для матери и закатил внутрь оба велосипеда. Помещение было наполовину пустым: в нем лежали старые картонные коробки и скомканные одеяла.
Никки указала на открытый деревянный ящик, прикрытый одеялом. В нем стояли испачканные банки из-под краски, а на торце сохранилась наклейка с какими-то символами — не то иврит, не то арабская вязь.
Она угадала мысли Петера: — Это иврит. Здесь написано «Тель-Авив». — Она улыбнулась. — Да, это все, что я могу разобрать, но этого ведь достаточно.
Тель-Авив! Петер перевел взгляд на женщину, которая, несмотря на трагические последствия всей этой истории, демонстрировала полное равнодушие.
— Значит, вы не знаете, где остальные вещи? — спросил он.
Она нехотя повернулась к сыну: — Джалал, отец когда-нибудь говорил, куда они перенесли те ящики?
Мальчишка отцепил старую сумку с багажника: — А что это за два придурка торчат на улице? Ваши знакомые? Оба вылитые Саддам Хусейн. — Он сплюнул на бетон. — Если это уроды из ДПК, пусть только сунутся. — Он вытащил из кармана складной нож-бабочку, парой ловких движений раскрыл лезвие и снова сплюнул.
Петер покачал головой, вытащил купюру в сто гульденов и помахал перед его носом: — Что скажешь? Знаешь, где они?
Мальчик уставился на деньги: — Я ведь могу наплести вам любую чушь, правда?
Петер кивнул и достал вторую купюру: — Можешь, но через пять секунд я уберу деньги обратно в карман. Раз, два, три...
Мальчишка досадливо поморщился: — Ладно, я не знаю точно, — сказал он.
Никки прикусила губу.
— Но помню, они постоянно спорили о своем клубе. Хотя с тех пор с этим заведением много чего стряслось, сами понимаете.
Петер догадался, что речь шла о разборках между курдскими группировками.
Мальчик усмехнулся: — В любом случае, подонки из ДПК туда больше не суются.
Петер кивнул: — Думаешь, мне стоит сходить в клуб твоего отца, чтобы все разузнать?
Тот пожал плечами: — Отец с дедом еще собирались отвезти ящики к одному другу деда на остров Маркен. У него там какой-то сарай. Они постоянно ездили туда посмотреть, что у него хранится. — Он рассмеялся. — И все время болтали о его птицах, каких-то попугаях. — Он снова сплюнул, за что мать отвесила ему легкий подзатыльник.
Мальчик сердито взглянул на мать, и она отступила: — Не знаю я, отдали они ящики кому-то в клубе или отвезли на Маркен. Когда они начали болеть, им стало не до разговоров.
Петер позвонил домой. Госпожа Йонк сначала ворчала, отчего динамик телефона дребезжал, но за хорошее вознаграждение согласилась остаться с Мари на пару дней. Она уже знала цену своим услугам.
После этого они поехали на квартиру к Никки. Преследователи неотступно следовали за ними и теперь стояли под окнами, оживленно докладывая о происходящем по сотовому телефону.
Петер мысленно выругался, посылая их к черту. Было досадно, что они заметили ту курдскую женщину с сыном, когда те выходили из подвала. Очень досадно. Он покачал головой. Но чего, собственно, бояться? Что эти типы узнают их имена? Он отогнал эту мысль. Джалал точно будет молчать. Этим усачам ни за что не сломить упрямую подозрительность паренька.
— Понимаю, что тебе это не по душе, Никки, но завтра нам придется разделиться, если мы хотим успеть, — сказал он.
Она стояла у окна гостиной, наблюдая за улицей: — Ненавижу этих усачей внизу. Не хочу, чтобы за мной следили. Позвони де Виресу, пусть он их уберет.
Петер невесело усмехнулся.
Она задернула шторы: — Да знаю я, знаю. Но при первой возможности я от них оторвусь.
Петер разложил карту города и долго водил пальцем по жилым кварталам, пока наконец не нашел улицу, куда, по словам Джалала, переехал курдский клуб — где-то между парком принца Бернарда и кладбищем Ньиве-Остер.
— Если я поеду в эту курдскую кофейню, ты сможешь отправиться на Маркен, Никки? На такси от вокзала доберешься за полчаса.
— А что делать, если мы найдем эти ящики?
— В каком смысле?
— Они ведь опасны. Люди, которые с ними соприкасались, умерли.
— Мы не станем к ним приближаться.
Она нерешительно кивнула: — Я не была на Маркене со школы, но помню, что остров довольно большой. Будет непросто. Я ведь не могу обыскать его целиком. Единственная зацепка — у того человека вроде бы жили какие-то птицы. — Она сделала акцент на слове «вроде бы».
Да, ориентиров было немного. Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос, пахнущих корицей и фрезией, словно на цветочном рынке Сингел в теплый день. — Завтра мы все найдем, Никки, и кошмар закончится.
— Ты уверен?
Он замешкался с ответом: — Если завтра мы ничего не решим, обещаю: мы просто сбежим и предоставим во всем разбираться полиции и мистеру Рэндольфу Фишеру.
— А как же Рин и Маттейс?
Он снова промолчал. Кто знает, живы ли они вообще? — Не знаю. Я думаю только о том, что эти люди едва не убили тебя, Никки.
Она повернулась в его объятиях, обняла за шею и поцеловала, глядя на него теплыми карими глазами.
Вдруг она взмахнула руками, словно крыльями: — Дукун этого не планировал, Петер, — рассмеялась она. — Посмотри, я жива, а что принесет завтрашний день — никто не знает.
Укутанный в простыню, он все еще был полон воспоминаний о ночи с Никки. Тепло разливалось по всему его телу, а душа все еще пребывала в том мире грез, который он только что покинул.
Сначала он заметил на полу ее удивительно соблазнительные гладкие трусики и потянулся за ними, и только тут обнаружил стоявшую перед ним молодую женщину, которая пристально на него смотрела.
Ее юбка была ультракороткой и едва прикрывала пару средней длины ядовито-зеленых гетр, которые в приличном обществе уже сто лет как вышли из моды. Лицо ее было густо накрашено, но это не могло скрыть угрюмости, усталости и следов тяжелой жизни, которую она вела.
— Привет! — сказала она и чуть было не протянула ему руку. — Я Беа, сестра Никки. Ничего, если я прилягу ненадолго — ну, у себя в комнате?
Она попыталась улыбнуться, но припухлость на одной стороне лица мешала ей. — Никки только что отдала мне ключ внизу, на улице.
Никки внизу на улице? Петер понятия не имел, о чем она говорит, но его растерянный вид, по-видимому, сошел за согласие, потому что Беа без лишних слов стянула блузку через голову, обнажив округлый живот и грудь, и выскользнула из комнаты, оставляя за собой на полу ворох одежды.
Еей и правда нужно было отоспаться.
Он посмотрел на настенные часы и заметил, что они стоят. Потянулся за наручными часами, но вместо них взял записку, которую Никки оставила на прикроватной тумбочке.
«Любимый! — гласила записка.
Не спалось. Полночи смотрела на тебя. Уехала в Маркен. Шпионы Рахмана не заметят меня в темноте. Без их сопровождения работается лучше, сам понимаешь. Встретимся у тебя сегодня во второй половине дня? В 17:00? Созвонимся. Люблю тебя.
Твоя Никки»
«Черт возьми», — подумал он с бьющимся сердцем и набрал ее мобильный, но связи не было. С мобильными телефонами всегда так: сначала их нужно включить, чтобы они работали.
Он не стал прощаться с Беа, а быстро оделся и вышел на улицу. Подручные Рахмана, как он и думал, все так же караулили под сенью единственного на улице дерева. Это были не те двое, что сопровождали их вчера в Бейлмермер, так что смена караула, должно быть, произошла ночью.
Хотелось верить, что Никки удалось проскользнуть незамеченной.
«Что ж, теперь мне выпадет удовольствие привести их прямо в стан врага», — без особого восторга подумал он.
Главное, чтобы они держались в тени, когда он будет устанавливать контакт с курдами в кофейне. Иначе задача окажется не из легких.
То, что раньше было дружеским клубом, где курды любых политических взглядов и происхождения собирались поиграть в настольные игры или карты, теперь, под влиянием событий последних недель, превратилось в непримиримый дискуссионный клуб с ежедневными острыми конфликтами и постоянной угрозой насилия, готовой вспыхнуть в любой момент.
Попытка выдворить иракских курдов, связанных с ДПК и кланом Барзани, лишь усугубила ситуацию, поэтому часть прежних завсегдатаев — в основном сторонники ПСК — предпочла найти себе другое место для встреч. Именно это мальчик Джалал и рассказал им, объясняя, как возник новый курдский клуб.
Скромное место. Полуподвальное помещение, где новая двухметровая свежеокрашенная вывеска соперничала со старой, которую никто так и не удосужился снять. «Склад компьютерных запчастей» — гласила старая надпись.
Клуб назвали «Ньюроз». Петер понятия не имел, что это значило[1026].
Это был просторный, довольно темный вытянутый зал. Стены его украшали музыкальные инструменты и портреты суровых мужчин в рамах, а также один портрет молодой женщины, под которым было написано: «Лейла Зана, премия Сахарова Европейского парламента 1996 года»[1027].
У противоположной стены вокруг поцарапанного бильярдного стола сгрудилась компания молодых людей. Они посмотрели на него недружелюбно, почти враждебно, и один из них, меливший кий, шагнул навстречу Петеру, словно тот нарушил границу запретной территории. Что, в сущности, так и было.
— Кого-то ищешь? — Глаза у парня были почти оливкового цвета и казались необычно старыми.
— Да, я ищу Омара, — сказал Петер.
— Здесь как минимум трое Омаров.
— Мне это имя назвал один мальчик из Бейлмермера, но фамилии он не знал. Мальчика зовут Джалал.
— Джалал, вот как. — Он усмехнулся, и вся компания вслед за ним. Имя, судя по всему, было ходовым. — Попробуй спросить вон там, у тех столов, там сплошь сторонники ПСК. — Он указал на группу неказистых, покрытых коричневой морилкой столов, за каждым из которых сидело по пять-шесть мужчин с густыми «бисмарковскими» усами. Одни пили чай и резались в карты, другие смеялись и болтали, набираясь сил перед очередной партией на бильярде.
Петер повторил свой вопрос у первого же стола.
— Омар! — крикнул один из мужчин в самый дальний угол, не отрывая взгляда от своих карт. — Знаешь мальчишку по имени Джалал из Бейлмермера?
Пожилой мужчина с седой щетиной и пышными усами, полностью скрывавшими рот, положил карты на стол и подался вперед, упершись ладонями в короткие бедра: — Джалал Солиман?
Петер сделал пару шагов ближе. — Солиман? Не знаю. Но это тот, чьи отец и дедушка погибли вскоре после крушения самолета Эль-Аль.
Со всех сторон на него устремились взгляды. Мужчина, карауливший дверь в подсобку, словно высматривающая мышь сова, сделал музыку потише.
— Да, это он, Джалал Солиман, — кивнул старик. — И что?
Петер огляделся вокруг. Взгляды устремленных на него глубоких темных глаз сделались еще более проницательными.
— Мы можем поговорить? Я могу прийти попозже, если сейчас мешаю.
Старик поднялся во весь свой рост — от силы метра полтора — и заправил рубашку цвета хаки под кожаный ремень. Бросив пару слов соседу, который сразу же занял его место в игре, он жестом позвал Петера за собой.
— Ну и кто ты такой? — спросил он. Подсобка была заставлена картонными коробками, и Петеру в качестве стула досталась одна из них, наиболее прочная.
Этот шаг он обдумывал много раз. Тот самый момент, когда ему придется расспрашивать незнакомцев с темным прошлым о неизвестных, но смертельно опасных веществах, которые, очевидно, были украдены в агрессивных целях и уже унесли жизни четверых человек, не говоря уже о жертвах самой авиакатастрофы. И при этом он не мог выдать, от чьего имени расспрашивает и что готов предложить взамен за информацию, которая позволила бы найти эти ящики.
Поэтому он решил зайти с совершенно другой стороны.
— Я друг свободного Курдистана. Меня зовут Петер де Бур. — Он протянул руку.
Старик посмотрел на руку с неодобрением. — Я о тебе не слышал. Ты журналист?
— Да. — Петер приподнял брови одновременно со стариком. «В этом вся твоя мужественность», — говаривала его возлюбленная. Самое время было пустить ее в ход.
— Я не разговариваю с журналистами. — Старик собрался было встать, но Петер положил руку ему на колено.
— Сегодня я пришел не как журналист.
— Тогда будь добр, обращайся в официальные инстанции и оставь нас в покое.
— Вам известно, куда делись ящики, которые отец и дед Джалала вместе с приятелями припрятали после крушения?
Морщинки вокруг глаз старика собрались в складки. Его смуглое лицо потемнело еще больше.
— Нет. — Он сбросил руку Петера и поднялся.
— Можете быть спокойны, мне не платят ни израильтяне, ни кто-либо другой! Я просто хочу помочь переправить этот груз достойным людям, которые сумеют распорядиться им с пользой. Разве ваш народ сейчас не прижат к стене? Неужели им не пригодится то, что лежит в этих ящиках?
— Мой народ? — Он указал рукой на дверь в зал. — Вон те люди — мой народ, и это пестрая компания. Тут все собрались. И те, за чьи головы назначена награда, и турецкие иммигранты из Джиханбейли и Коньи, которые живут здесь больше двадцати лет и изъясняются по-голландски лучше, чем на курманджи. И беженцы из тех пяти тысяч деревень, которые турки и солдаты Саддама Хусейна сровняли с землей, и выходцы с севера, попавшие под раздачу после войны в Персидском заливе. Их ты узнаешь по говору. Ты понимаешь сорани?
Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Мой народ велик и богат. Нам все под силу. Даже сторонники ДПК — мой народ. Когда этому мелкому недоноску Масуду Барзани наконец отрубят его уродливую башку, мы снова объединимся. Нас двадцать миллионов курдов — самый многочисленный в мире народ, лишенный государства. Курдов больше, чем иракцев, соображаешь? Наша родина больше твоей страны раз в десять, у нас есть нефть, плодородные долины, у нас есть все! — Он понизил голос. — Я не знаю, что отец и дядя Джалала планировали делать с тем, что собрали. Они думали, там обычное оружие, но их, похоже, ждало разочарование. До меня доходили слухи о том, что было в ящиках, но слухи — это ничто. Ты вообще понимаешь, о чем ведешь речь?
В глазах старика читалось презрение, но вместе с тем и любопытство.
— Я говорю о мести, — спокойно и тихо произнес Петер. — О мести за всех погибших в Халабдже, за тех, кто лишился всего и был изгнан из родных мест. И я уверен, что ящики, которые припрятали те люди, помогут вам совершить это возмездие.
— Халабджа! — Он кивнул. Ни один курд, в ком жива память, не мог произнести это имя, не опустив глаза. Тысячи погибших, жертвы цианидных бомб Саддама.
— Верно, — сказал он, глядя Петеру прямо в глаза. — Нам есть за что мстить, но я ничем не могу тебе помочь. Я не знаю, где эти ящики.
— Но вы знаете, что было в ящиках? Они вам что-нибудь рассказывали?
— Рассказывали мне! — фыркнул он. — Их было четверо. Отец Джалала, Джамшид Солиман, и его тесть Шиван, турецкий курд. Дочь Шивана, мать Джалала, родилась здесь, в Голландии — не пара для настоящего курда, совсем не пара. Да и замуж вдова больше выходить не хочет, хотя мужчин кругом предостаточно. — Он опустил взгляд в пол. — Эта семейка вечно крутила какие-то темные дела и втянула моих старших сыновей, Эхмеда и Салима. Именно они помогали собирать ящики, смекаешь? — Он печально покачал головой. — Мы с сыновьями не слишком ладили, но я более-менее знаю, что было в тех ящиках, это да. — Он разгладил пальцами усы. На этом тему он счел закрытой.
Петер успел приподняться лишь наполовину, когда дверь в зал распахнулась и давешний парень с совиным взглядом уставился на него круглыми глазами.
Губы его были сжаты в узкую полоску, намерения не предвещали ничего хорошего.
Он четко и внятно произнес по-голландски, обращаясь к старику:
— Там у музыкального центра стоят двое иракцев и следят за нами. Мой сын узнал их, он уже видел их раньше возле иракского посольства. Они пришли вместе с ним.
Петер рванулся вперед. — Это неправда! — крикнул он, но в тот же миг его отшвырнули назад на коробку, которая тут же сплющилась под его весом.
В подсобку набились другие мужчины и крепко зажали Петера, обыскивая его. К удивлению Петера, они не нашли мобильный телефон, обнаружив лишь бумажник, который быстро перетряхнули и засунули туда, откуда взяли.
Они заперли дверь и оставили его одного, а снаружи тем временем послышались громкие голоса.
Это не предвещало ничего хорошего.
«Любимая Никки! Когда же это закончится?» — подумал он, опустился на колени и стал рыться в кусках упаковочного материала, разбросанных по бетонному полу. Там, за сплющенной коробкой, на которой он только что сидел, лежал мобильник, выпавший из внутреннего кармана в потасовке. Петер схватил бумажник и выудил визитку Рэндольфа Фишера из пачки кредитных карт.
— Да? — ответил через секунду женский голос.
— Мне нужен Рэндольф Фишер, срочно.
Споры за дверью разгорались нешуточные. Судя по всему, спорящие разделились на два лагеря: одни выступали за него, другие были настроены решительно против.
Последних, судя по всему, было гораздо больше.
— С кем я говорю? — спросила женщина.
— Петер де Бур. Рэндольф Фишер меня знает.
— Минутку.
Гудки сменились музыкой ожидания, и сердце Петера забилось в лад с отвратительной версией Венгерской рапсодии Листа № 15. Шли мучительные секунды, пока длилось это надругательство над вершиной классической музыки.
— Да? — раздался уже другой женский голос.
— Могу я поговорить с Рэндольфом Фишером?
— Его сейчас нет. Что ему передать?
— Я нахожусь в курдском клубе под названием «Ньюроз» и попал в переделку, из которой мне, боюсь, самому не выбраться. Мне нужна ваша помощь. Немедленно!
— Адрес?
Петер назвал его, и его снова попросили подождать.
Когда перепалка за дверью утихла, сменившись негромким гулом, он сбросил вызов и сунул телефон во внутренний карман.
Как раз вовремя — в следующий миг дверь открылась.
Допрос начал один из сидевших за чайными столами — мужчина лет сорока со сросшимися бровями. — Почему эти две иракские собаки торчат снаружи?
— Я писал статьи с критикой багдадского режима. Они следят за мной.
— Статьи? Где?
— Во многих изданиях. В «НРК Ханделсблад» и «Де Телеграф».
Мужчина со сросшимися бровями повернулся к кому-то из молодых: — Проверь! Его зовут Петер де Бур. — Он снова повернулся к Петеру: — Когда?
— Регулярно на протяжении последних пяти лет. Со времен операции «Буря в пустыне»[1028].
— Как давно они следят за тобой?
— Время от времени они это делают. Сегодня я их не заметил, клянусь.
— Клянешься? Избавь нас от этого! — Морщины на лице старого Омара стали глубже. — В твоем бумажнике нет журналистского удостоверения. Почему?
— Оно осталось в машине. Жена уехала на ней сегодня. Ну, за покупками по случаю субботы.
Омар не поверил ни единому слову, и Петер его понимал. — И что же, по-твоему, мы должны для тебя сделать? — безмолвно вопрошали брови его собеседника.
— Помочь мне найти ящики со сбитого самолета Эль-Аль, чтобы мы могли передать их людям из ПСК! — Они посмотрели на него как на неверного, которого с радостью привязали бы к пушечному жерлу.
Петер постарался не обращать внимания на их взгляды. — Послушайте, позавчера силы ДПК и иракские войска обстреляли лагерь беженцев Сиранбанд. Погибло много детей, и как раз в тот момент, когда Барзани уверял американцев в Турции, что альянс ДПК с Саддамом — мера временная. И ведь все они на это купились, неужели вы не понимаете? А что может остановить Барзани? Я вам скажу! Только химическое оружие или бактериологическая зараза, подобная той, что лежит в ящиках с самолета Эль-Аль.
Сросшиеся брови его собеседника сошлись к переносице еще плотнее. — Сыновья Омара и те двое хотели всего лишь продать эти ящики подороже, а нам до этой дряни дела нет. То, что находится в ящиках, курды не смогут применить против иракцев и их лакеев. Чтобы пустить это в ход, вещество должно пройти долгую цепочку очистки и переработки.
— Тогда почему бы не отдать их американцам и не попробовать выторговать что-то взамен?
— Выторговать? И что же?
— Заставить американцев надавить на Барзани, чтобы добиться соглашения о прекращении огня.
— Да ты с ума сошел!
— Или возобновить переговоры и выбить гарантии безопасности для лагерей беженцев. У вас отличные козыри. Передав эти ящики, вы поможете замять международный скандал, и Клинтон с радостью выступит посредником.
Старый Омар встал между Петером и мужчиной со сросшимися бровями. — Зачем мы вообще с ним разговариваем, Абабакия? Он знает не больше нашего. Выставь его за дверь, да давай закончим партию.
Напряжение в комнате немного спало. «Ну же!» — мысленно умолял Петер, надеясь, что они отпустят его прежде, чем этот малый выяснит, что он и порога не переступал ни в «НРК Ханделсблад», ни в «Де Телеграф».
Вдруг телефон во внутреннем кармане издал короткий предательский писк. Петер покрылся холодным потом и изо всех сил прижал локоть к боку, пытаясь заглушить звук, но было поздно — его услышали. На него снова уставились с подозрением. Откуда он взялся? Почему они его не нашли? Что он скрывает? Когда мобильник зазвонил во второй раз, руки Петера резко заломили за спину, а телефон вырвали из кармана.
Мужчина со сросшимися бровями, которого звали Абабакия, посмотрел на него сверкающими глазами, ниоткуда извлёк нож и приставил его к горлу Петера.
— Отвечай! — Он прижал трубку к уху Петера, нажал кнопку ответа и прислонился своей головой к его, чтобы слышать вместе. Это была Никки. Петер судорожно вдохнул. Быть может, он слышит ее голос в последний раз. Волна воздуха всколыхнула воспоминания о прошлом. Нахлынуло забытое чувство. Сандал и фрезия, а в мыслях возник образ ее лица. Удивительно, как ей удавалось воскрешать в нем картины прошлого. Одним только голосом. Он закрыл глаза и отдался воспоминаниям: напольная мозаика в виде синей бабочки в кладовой возникла перед ним над шелестящим бамбуком и жесткой зеленой травой. Никки казалась одновременно возбужденной и встревоженной, в ее голосе сквозь всю серьезность сквозили любовь и нежность.
— Кажется, я нашла ящики, Петер. Представляешь? — взволнованно произнесла она.
— Спроси ее, где она, — прошептал Абабакия, сильнее прижав нож.
— Где ты? — спросил он так тихо, чтобы голос не сорвался.
— В Маркене, как договаривались. Что-то стряслось, Петер? — Ее голос становился все тише — в старом мобильнике садилась батарея.
Дыхание Абабакии, горячее и влажное, коснулось его щеки: — Скажи, чтобы ждала тебя на пристани.
Петер кивнул и заговорил быстро, стараясь успеть, пока связь не оборвалась: — Что-то случилось? Да нет, все в порядке. Никки, послушай! Потрясающе, что ты их нашла. Жди меня в порту, я приеду так быстро, как смогу.
У Петера екнуло под ложечкой, когда они попрощались и Абабакия нажал отбой.
— Только попробуйте ее тронуть! — прорычал он, когда лезвие ножа отодвинулось от его горла.
— А не то что?.. — ухмыльнулся Абабакия, и его брови на загрубевшем лице поползли вверх.
В подсобку влетел парень, которого отправляли проверять россказни Петера. — Его никто не знает в этих газетах. Он никогда для них не писал, ни единой строчки!
— Вот как? — Абабакия расплылся в еще более широкой улыбке. — Странно. — Он повернулся к остальным: — Тут у нас парочка трусливых прихвостней Саддама напрашивается на прогулку в канал. Кто хочет прокатить их?
— Иракцы-то? — вмешался кто-то. — Да они уже смылись.
В эту минуту Петер почувствовал себя обреченным. Он мысленно видел лицо Никки, теплое и нежное, каким оно было сегодня ночью. Знакомое, жгучее чувство бессилия и собственной никчемности заставило его потупить взор.
— Не понравилась ему эта новость, — хмыкнул кто-то.
Затем они поехали на нескольких машинах. Темный, относительно новый автомобиль пристроился к их колонне, как раз когда они сворачивали на Мидденвег.
Петер молился, чтобы это был Рэндольф Фишер, который наконец-то получил его послание.
Ранним субботним утром на площади перед собором в Харлеме начали устанавливать рыночные палатки, на что люди Рахмана ворчали. По их словам, это загораживало обзор, но в остальном Рахман полностью контролировал ситуацию.
Когда Петер де Бур покинул квартиру Никки Ландсаат, двое из его людей последовали за ним, а теперь их пост сменил другой человек. Ничто не должно быть оставлено на волю случая или хитрости Петера де Бура — Рахман лично об этом позаботится.
Он посмотрел на часы. Около получаса назад одна из их внештатных сотрудниц, вполне ассимилировавшаяся студентка университета с курдскими корнями по имени Лина, была отправлена в Бейлмермер, чтобы предупредить некую Мерьем Солиман и ее сына Джалала об израильском агенте, действующем под именем Петер де Бур. Ухоженный мужчина типично голландской внешности, обычно в сопровождении высокой экзотической женщины. Рахман улыбнулся. Это предупреждение точно заставит курдское семейство заговорить. Они выложат Лине все — он знал ее дар убеждения, — а затем она отчитается перед ним о результатах встречи.
Да, повод для улыбки был. Петер де Бур ничего не сможет от них скрыть.
Было еще только начало десятого утра.
Рахман спустился в пристройку подвала и убедился, что все в порядке.
В этот момент на кухне напевала его жена, а сын в своей комнате играл в «Мариоленд» на Нинтендо — из комнаты доносился целый ворох писков, гудков и регулярных победных криков. Все было хорошо, как и должно быть в субботу. И тут зазвонил телефон.
— Это меня! — крикнул сын и сорвал трубку с аппарата в прихожей. Лицо его разочарованно вытянулось, когда он протянул трубку отцу.
Это была Лина. — Муж Мерьем Солиман и трое его знакомых собирали ящики сразу после аварии, — коротко сообщила она.
Рахман сжал трубку. Наконец-то зацепка. — Ты знаешь, где эти ящики сейчас?
— Нет, но сын дал Петеру де Буру адрес курдской кофейни, где могли знать подробности. Мальчик также упомянул, что ящики могли вывезти на Маркен.
— Значит, груз все еще в стране?
— Да, думаю, да. Люди, укравшие его, давно мертвы, а вдова едва сводит концы с концами, так что вряд ли они успели его продать.
— Где ты сейчас?
— Стою у дома, где живет Мерьем Солиман.
— Хорошо, поезжай домой.
Рахман довольно прищурился. Это был прорыв. За долгие годы у них не было ни одной зацепки, и он не раз сомневался, существует ли вообще этот груз. А теперь такое. Приходилось признать: Петер де Бур действовал куда эффективнее их самих.
Он набрал номер людей, следивших за де Буром. Несмотря на помехи на линии, сообщение было ясным: — Да. Мы стоим напротив полуподвального заведения, куда зашел де Бур пару минут назад. Похоже, это место сходки курдов. Вывеска гласит «Ньюроз».
Рахман выпятил нижнюю губу. Ньюроз или Невруз — без разницы[1029]. Праздник света, «Новый день». Звучит вполне по-курдски. — Держитесь на расстоянии! — приказал он. — У этих курдских дикарей глаза как у орлов.
— Мы осторожно. Мы их знаем.
— Если поедут куда-то — садитесь на хвост.
— Машина в соседнем переулке.
— А девчонка, Никки Ландсаат?
— За ней присматривает Хамид. Она все еще у себя в Валлетйес.
Хамид! Силы небесные, за ней оставили приглядывать Хамида, черт бы его побрал. Рахман прервал разговор без лишних слов и набрал его номер.
Тот ответил сонным голосом, будто дремал стоя. Умом Хамид никогда не блистал.
— Поднимись к ней! — скомандовал он. — Позвони в дверь.
— Но тогда она поймет, что я слежу за ней.
— Просто сделай это, Хамид.
Прошло семь долгих минут, прежде чем тот перезвонил.
— Ее нет! — почти кричал он. — Мне открыла абсолютно голая шлюха. Видел бы ты ее фигуру, пальчики оближешь. — Он сделал паузу, видимо, смакуя воспоминание. — Сказала, что она ее сестра. А Никки Ландсаат ушла еще в начале седьмого утра.
Лицо Рахмана пошло пятнами от злости, но он сдержался. — Что ты несешь? И где она теперь? Сестра что-нибудь сказала?
— Сказала, поехала на Маркен.
Рахман посмотрел на кухню, где его напевающая жена месила тесто. Растрепанные волосы были присобраны — она всегда делала так, когда была увлечена делом.
Ему отчаянно захотелось подойти к ней сзади, обнять за талию и поцеловать в шею. Услышать ее тихое воркование. Посмотреть, как ее испачканные мукой руки оторвутся от миски с тестом.
Он набрал еще один номер, который помнил наизусть.
— Аайед Хаммуди, — ответил хриплый голос.
— Это я, Рахман, — тихо проговорил он. — Ты сейчас дома, в Волендаме?
— Да, а где еще? У меня выходной.
— Дуй на Маркен прямо сейчас. Твоя подружка Никки Ландсаат, которой ты якобы свернул шею, похоже, нашла груз с разбившегося самолета «Эль-Аль».
— Быть не может!
— Посмотрим. У нас там еще остался катер?
— Сейчас нет.
— Как часто ходит паром на остров?
— Каждые полчаса. Но зачем паром? По дамбе я доеду за пятнадцать минут.
— Садись на паром и возьми брата. Если увидите ее — следите. Не упустите ее, но и не трогайте без нужды, пока она не выведет на груз и не скажет точно, где он. Понял? Я сам поеду туда и припаркуюсь на дамбе в паре сотен метров от общественной стоянки, чтобы она не сбежала этой дорогой незамеченной.
После этого он предупредил жену, что уедет почти на весь день. Она сердито выразила протест и швырнула кусок теста в раковину. Он ее понимал: такое случалось далеко не впервые.
Он прошел через палисадник, помахал соседям, вышел за пределы квартала и прошагал пару сотен метров до парковки, где среди прочих машин стоял поцарапанный фургон-рефрижератор с логотипом службы куриного кейтеринга «Антон Борст».
Утро выдалось прохладным и приятным для этого времени года.
Никки проснулась без малого в шесть и написала записку Петеру. Он спал глубоким сном, притягательно беззащитный, со слегка приоткрытыми губами.
Схватив сумку на ремне, она пробралась по тускло освещенному сырому подвальному коридору, прошла через мусоросборник соседнего дома и поднялась по наклонному люку, выходившему на улицу за углом.
Настроение у нее было отличное: ночь выдалась нежной, полной любви, и ей удалось обвести вокруг пальца своих иракских преследователей. Позже в переулке она встретила Беа — с округлившимся животом и очень, очень уставшую. Сестра спросила, куда Никки идет, и, выслушав ответ, согласно закивала, словно Маркен был вратами в рай. Когда Никки решила отдать ей ключ от квартиры, Беа едва не бросилась ей на шею. Впервые за долгие годы она проявила искреннюю нежность, и Никки еще долго чувствовала её. Ее сбивало с толку то, что сестра оказалась так близко, и то, что она сама была совсем не против этого.
Все-таки они были сестрами — возможно, именно об этом подумала Беа, а может, она наконец поняла, что, пока Никки рядом, она не одинока. Так казалось Никки. Да, возможно, Беа даже осознала, что больше ей не к кому обратиться. Что она дочь убийцы, а Милле — такая же жертва, как и она сама. И что единственный способ двигаться дальше — это пара часов сна в каком-нибудь месте, где можно побыть в покое, вдали от потных, бьющихся тел.
Никки кивнула. Наверное, так оно и было. Она подняла глаза. Прямо перед ней, там, где Зейдейк выходит наискосок к привокзальной площади, стоял Диди, покачиваясь, словно бродяга, перебравший с какими-то сомнительными веществами.
— А, вот ты где, — пробормотал он, и Никки узнала этот чрезмерно преданный взгляд. Так и есть: он чуть не повалился на нее. Словно мартовский кот, он вцепился в нее мертвой хваткой. — Милая Никки! — выдохнул он в облаке перегара от гашиша и алкоголя. — Милая, милая Никки, ты спасла мне жизнь. Куда ты? Я пойду за тобой на край света. — Он резко выпрямился. — А где этот прохвост, который вчера тебя оприходовал?
Пропетляв сто метров по пустынной мостовой, она поняла, что стряхнуть хмельного поклонника не удастся. Никки окинула его оценивающим взглядом. В конце концов, какой от него вред? Ей он все равно никогда не достанется. Почему бы не взять его с собой на эту прогулку? Наверное, не лишним будет иметь под рукой хоть какую-то грубую силу на случай непредвиденных препятствий. Диди и раньше бывал полезен.
— Если этот мерзавец Франк еще хоть раз покажется в нашем районе... — Диди выставил кулак размером чуть ли не с половину самого Франка, — ...он узнает, кто теперь заправляет всеми его дружками.
Никки не разделила его уверенности. Она поймала такси, и лицо Диди просияло, когда она увлекла его за собой.
Таксист было запротестовал, потому что уже через пару секунд Диди, пуская слюни, повалился на заднее сиденье, но щедрые чаевые уладили дело. Всю дорогу Диди лежал и подрагивал, словно кусок желе, и лишь когда они поехали по дамбе через озеро Гаузе, Никки удалось растолкать своего полубессознательного спутника.
— Какого черта! — Диди завертел затуманенной головой, словно птица, выбирающая между ягодой и червяком.
Она расплатилась с водителем, пока Диди выбирался из машины, пытаясь восстановить в памяти цепочку событий с того момента, как подпирал стену дома на Зейдейке.
Дамба длинной дугой тянулась от острова Маркен к материку, огибая зеркально гладкое озеро, похожее на тропическую лагуну. Местные жители уже вовсю хлопотали по хозяйству, стуча деревянными башмаками по дороге к огородам. Пони щипали траву у дренажных канав, а солнце пробивалось сквозь дымку, заливая дома и окрестности неземным зеленым светом.
Повсюду стояли аккуратные деревянные домики зеленого цвета. Точно так же все выглядело и в ее детстве, один в один. В тот день, который должен был стать самым счастливым, но так и не стал.
Она взяла Диди за руку, и тот, несмотря на сильную слабость, нехотя побрел за ней через мост Беатриксбрюг к зеленой лавке, похожей на барак и украшенной разноцветными буквами.
На вывеске значилось: «Де Книккерпоп». Там она и усадила его на белую скамейку перед витринами, уставленными силуэтными вырезками, подвесками-мобилями, яркими бусами ручной работы и расписными деревянными фигурками из фанеры.
Не прошло и минуты, как его голова откинулась назад, и он снова крепко уснул. «Жди здесь», — написала она на бумажке и вложила ему в руку. Здесь он мог спокойно просидеть пару часов, пока не откроются магазины. По крайней мере, это давало ей какой-то запас времени.
Маркен — райский островок, где время словно остановилось на века. Это настоящий заповедник прошлого с аккуратными, заботливо отреставрированными и свежевыкрашенными рыбацкими домами в ярко-белую и зеленую полоску.
Между домами тянется сеть безупречно чистых узких улочек, мощенных кирпичом, куда въезд разрешен только местному автотранспорту. Каждый домик безупречен и ничем не уступает соседнему. Даже белье на веревках кажется ослепительно белым, как в рекламе, и развешано так ровно, что разве что с рулеткой можно заметить разницу в расстоянии между простынями.
На севере, в Керкбюрте — своего рода деревне внутри деревни, — находится музей, а за ним раскинулись польдеры. На юге лежат заливные пастбища, на востоке — еще больше осушенных земель и, конечно же, парковка у начала дамбы, ведущей на материк. На западе расположена гавань, где почти круглый год кипит жизнь: толпятся туристы, торговцы, рыбаки и прочий оживленный люд.
В то утро она оказалась не единственной приезжей. Целый автобус туристов разных национальностей послушно следовал за гидом в форме. Та, похоже, твердо вознамерилась успеть до полудня купить сыр в Эдаме и Алкмаре, переехать через дамбу Афслёйтдейк, а затем пообедать в Гронингене или еще дальше. Несчастные туристы, пыхтя и отдуваясь, неслись за ней и исчезали быстрее, чем появлялись.
Пробираясь по лабиринту узких переулков к гавани и обратно, Никки заговаривала с местными жителями. Те дружелюбно и с интересом выслушивали ее вопросы, но всякий раз отвечали одно и то же: нет, про человека с попугаями они знать не знают, но если она его отыщет, пусть обязательно расскажет, ведь это так мило и любопытно.
Она остановилась у маленькой пекарни, мимо которой уже проходила, и с минуту разглядывала витрину.
И тут на нее нахлынуло воспоминание, хотя она даже не поняла, что его вызвало. Это была яркая вспышка памяти: она отчетливо увидела украшенную к Рождеству лавку со множеством разноцветных сахарных фигурок и огромную бородатую фигуру Святого Николая в епископском облачении, по бокам от которого стояли два Черных Пита.
У Никки перехватило горло. Сомнений не было. Именно в этой лавке она когда-то давным-давно стояла, мечтая хотя бы о пятидесяти центах на булочку с изюмом, пока одноклассники уплетали все подряд. Они покупали, ели, лакомились, а ей ничего не доставалось. Никки помнила это слишком отчетливо. То, как она забилась в угол крошечного магазинчика, чувствуя себя невидимкой. То, что никто не замечал ее страданий и не обратил внимания, что она не пошла за ними, когда они, жуя, довольные и веселые, вышли наружу. Если бы не жена пекаря, которая дала ей пирожных, сахарную фигурку и объяснила, как дойти до автобуса на парковке, она, наверное, так и стояла бы там до сих пор.
Прикрыв глаза от лучей прохладного утреннего солнца, Никки заглянула внутрь. В углу лавки ей почудился призрак маленькой девочки, стоявшей в тени белой бороды Святого Николая и мечтавшей никогда не покидать эту сказку. С тех пор прошло действительно много лет.
Она осторожно переступила порог и остановилась у самой двери.
Женщине за прилавком, отпускавшей товар пожилому покупателю, было на вид лет сорок. Никки ее не знала.
— К Рождеству еще не украшали? — спросила Никки, когда подошла ее очередь, и кивнула на пустующий угол.
— Ну что вы, — улыбнулась продавщица, — для двадцать второго сентября рановато. Но заходите недель через пять, думаю, все уже будет готово.
Старик бесцеремонно встал посреди лавки и принялся ее разглядывать. — Да уж, да уж, — прошамкал он достаточно громко, чтобы все услышали. — В голодную зиму сорок четвертого ни один ребенок не получил подарка от Святого Николая, вот как оно было. — Он подтвердил серьезность своих слов, жуя мягкий пирог беззубыми деснами.
Никки улыбнулась ему, достала из сумки двадцать пять гульденов и положила на стеклянный прилавок. Никакая сила не заставила бы ее поверить, что этот дряхлый старик в сорок четвертом году все еще оставался ребенком. — Дайте мне на все, — сказала она. — Всего понемногу. — Она указала на печенье и пирожные. Приятно было делать такую покупку. — Скажите, вы не знаете кого-нибудь здесь, кто держит попугаев? — спросила она булочницу. — Я ищу человека, у которого должна быть парочка птиц.
Старик на секунду перестал жевать.
— Попугаи? — Продавщица свернула один пакет и взяла другой. — Да нет, среди моих знакомых никто попугаев не держит, а я тут, кажется, всех знаю. Это кто-то из приезжих?
Старик оперся на трость, которая была чуть ли не в его рост, и попытался снова собраться с силами, чтобы продолжить жевать.
Никки покачала головой. — Нет, он живет здесь давно, это точно. Собственно, я знаю только, что у него есть сарай или что-то в этом роде, и несколько лет назад он общался с парой курдов, которые изредка сюда наведывались. И они упоминали каких-то птиц, связанных с ним.
Продавщица изобразила подобие улыбки и положила в пакет последнее пирожное. — Вы ищете не попугаев, — сказала она. — Вы ищете кока.
Никки запихнула оба пакета в сумку. — Вот как? Кока?
Старик тоже закивал.
— Ну да, человека, который любит птиц, но преимущественно в приготовленном виде. Вам нужен Фритс Пааув. Он их стреляет, ощипывает, варит, жарит и делает чучела. Никто лучше него не умеет приготовить дикую утку так, что пальчики оближешь, голубей — просто объедение, а курицу в кисло-сладком соусе — прямо как на Таити. Мастер своего дела. Его здесь все знают. И ничего удивительного, что к нему приезжали курды: его зовут готовить на дому не меньше трехсот раз в году! А мусульмане, говорят, очень любят птицу. — Она протянула чек. — Сарай у него есть, и даже не один, а штук десять, наверное.
Продавщица вышла за ней на улицу, следом семенил старик. Она показала на узкие переулки: — Передавайте привет Фритсу и удачи вам. И обязательно приезжайте на Рождество.
Никки поблагодарила и пообещала приехать, зная, что лжет. Кому не захочется увидеть Маркен в снегу и представить, как Святой Николай скачет по крышам на своем белом коне, сбрасывая подарки в дымоходы? Но этому не суждено было сбыться. Все уже было решено.
К тому времени она будет очень, очень далеко отсюда — в стране бабочек.
Дом она нашла без труда. Он был старше соседних построек в переулке и весь зарос плющом. Прижавшись носом к оконному стеклу, можно было разглядеть смутные очертания чучел животных, которых Фритс Пааув сжил со света за долгие годы.
Ей повезло застать его дома, как сказал он сам, впуская ее. В это время года забот хватало, и он только что вернулся со своей великолепной охоты в тумане.
Объяснений не требовалось. Кучи взъерошенных перьев на кухонном столе, птичьи тушки и торчащие безжизненные перепончатые лапы говорили сами за себя. Никки не стала спрашивать, где он охотился и законно ли это. Горожанину лучше помалкивать там, где законы природы до сих пор важнее указов о запрете кормления голубей и уборке собачьих экскрементов.
— Я читала, что в Голландии ежегодно отстреливают три с половиной миллиона уток. Как думаете, кроме вас, их кто-нибудь стреляет? — Она указала на огромную гору дичи, вызвав ямочку на его обветренной щеке.
Фритс Пааув был человеком чувственным; он окинул ее взглядом охотника, присматривающего очередную добычу. С томным видом набивая трубку, он предложил ей присесть на диван, на спинку которого были наброшены звериные шкуры — вероятно, еще пара несчастных созданий, перешедших ему дорогу. Засунув палец в пулевое отверстие на одной из шкур, она объяснила цель своего визита. По мере ее рассказа трубка в его рту опускалась все ниже к подбородку.
— Вы пришли за ящиками? — Он вынул трубку изо рта. — Тогда вам придется заплатить за аренду за все прошедшие годы.
Если бы у Никки во рту была трубка, она бы тоже сейчас отвисла. — Значит, они у вас? — спросила она.
— Да, полагаю, что так. По крайней мере, когда я видел их в последний раз, они были там.
Он прихватил с собой ружье. Раз уж все равно идти в ту сторону, он мог заодно взять машину и поискать на материке местечко, где утки еще не знали, кто он такой.
Они направились к парковке.
У сувенирной лавки Диди тихонько сполз набок на скамейке и грелся на солнышке, восстанавливая силы, словно кот после бурной ночи на крышах.
Она прошла мимо, сделав вид, что не замечает его, а Фритс Пааув фыркнул и пробурчал себе под нос что-то, явно не предназначенное для ее ушей — должно быть, какие-то расистские обобщения по поводу цвета кожи.
Пааув указал на обшарпанный сарай, от которого давно уже перестал исходить запах дегтя. «Не может быть», — подумала она, глядя на самый первый сарай, который бросился ей в глаза, когда она переходила мост Беатриксбрюг на пути в город.
— Да, тут когда-то ходили пони, но они, черт побери, заболели и подохли.
Никки опешила от этого замечания и внимательно осмотрелась. Если приглядеться к тому, что окружало сарай, становилось очевидно: все живое здесь погибло. Ветки дерева у стены сарая были обломаны и сгнили, а земля на расстоянии как минимум метра от деревянных стен казалась темной и бесплодной. Исчез даже мох, который обычно покрывал стены всех остальных построек.
Она решила ни к чему не прикасаться.
Здесь было два входа: пыльная синяя дверь с одной стороны и неокрашенные двустворчатые ворота, похожие на гаражные, с другой. — Ящики занимают все место, — сказал он, отпирая замок.
Внутри пахло сыростью и прелой землей. Он приподнял большой серый брезент и указал под него: — Ну вот, все на месте, как видите.
Никки наклонилась и сразу узнала наклейки с еврейскими буквами. Тут было не меньше тридцати средних деревянных и картонных ящиков, беспорядочно сваленных друг на друга, словно их складывали в большой спешке.
— Да, я в них не копался. Стоят точно так же, как их поставили, можете не сомневаться. — Он опустил брезент и, прикинув что-то в уме, уставился на польдер через прямоугольное окно. — Это обойдется вам в восемьсот гульденов. Чуть больше пятнадцати гульденов в месяц, согласитесь, вполне разумная цена?
Она достала деньги прежде, чем он успел передумать. Он взял их и пристально посмотрел ей в глаза. Затем спросил, не хочет ли она пойти с ним куда-нибудь вечером, но она вежливо отказалась. Больше вопросов он не задавал. Что стало с курдами, откуда она их знает и почему прошло столько времени — его совершенно не волновало. «Должно быть, они едва знали друг друга», — подумала она и пообещала вывезти ящики до вечера. Это не должно было составить труда, учитывая, что парковка находилась прямо за мостом.
Затем Пааув ушел.
— Тот, кто сидит снаружи, — мой друг. — Хозяин лавки продевал нитку в деревянную фигурку и посмотрел на нее дружелюбно, но с легким вздохом. — Да, жаль, что он так крепко спит, но, думаю, он просто подхватил грипп. Возьмите это за то, что он занял вашу скамейку. — Она протянула ему десять гульденов, а для верности еще десять. — Я скоро вернусь и заберу его, хорошо? А если он проснется, передайте ему, пожалуйста, что я в гавани.
Владелец лавки помахал ей синими купюрами, а она, поставив один из пакетов с выпечкой на скамейку рядом с Диди, направилась к гавани.
Стоя под красной вывеской пива «Хайнекен» у отеля «Де Йонг», она набрала номер мобильного Петера. Разговор вышел странным. Было такое ощущение, будто его поймали на месте преступления или за чем-то, в чем он не хотел признаваться.
Она спросила, все ли в порядке, и в ответ последовала пауза из тех, что заставляют вспыхнуть даже самые нечувствительные тревожные лампочки. «Спокойно», — приказала она себе. В конце концов, они еще слишком мало знали друг друга, чтобы понимать все без слов. Но это придет, она не сомневалась.
Тогда он предложил встретиться в гавани. Это было как раз то, что нужно. Там, по крайней мере, было на что посмотреть, пока она ждет.
Набережная в Маркене длинная.
Ровно посередине находится краеведческий музей, где можно посмотреть на подлинное жилище рыбака, а прямо по соседству расположены сувенирный магазин «Ситье Бус» и ресторан «Де Виссер» с яркими красно-белыми маркизами, контрастирующими с зелено-белыми фасадами домов. С обоих концов набережная изгибается под углом: на севере над ней доминирует открытая терраса кафе «Де Тандерей», а на юге — ряд небольших частных домов. Первоначально их строили на сваях, но теперь, когда была возведена дамба Афслёйтдейк, отгородившая залив от Северного моря, и приливы оказались под контролем, бывшие подвальные пространства между сваями превратили в жилые помещения.
Она неспешно прохаживалась мимо пришвартованного посередине трехмачтового судна с красным корпусом и разглядывала расписание и цены на скоростной паром компании «Редерей Верманс», курсирующий до городов Волендам и Монникендам, которые виднелись на материке. Десять гульденов за билет в оба конца, отправление каждые полчаса. Такие поездки легко могли разбудить романтические мечты.
Она посмотрела поверх билетной кассы — маленького бело-зеленого металлического киоска с огромными окнами. Вдалеке по серо-зеленой воде уже шел первый утренний катер.
Невысокая плотная женщина в белом кружевном чепце и пестром национальном костюме открыла дверь сувенирной лавки изнутри — должно быть, чтобы проветрить помещение перед началом рабочего дня — и улыбнулась Никки так тепло и приветливо, что та не устояла и зашла внутрь, погрузившись в царство безделушек, глиняной посуды, игрушечных ветряных мельниц и прочей мишуры. За прилавком стояла еще одна немолодая женщина в народном костюме, со светлыми волосами и не такой лоснящейся кожей, как у первой, и тоже улыбнулась ей.
— У вас очень красивый наряд, — сказала Никки и ограничилась покупкой брелока с изображением женщины в народном костюме уже третьего фасона.
Снаружи раздался мужской голос, перекрывший щебетание обеих женщин, и она подняла голову.
Вид на гавань, где вскоре должен был пришвартоваться «Маркен-Экспресс», открывался отличный. «Значит, из ресторана по соседству обзор ничуть не хуже», — решила она и, попрощавшись, вышла.
Никто, кроме официантки, не обратил на нее внимания, когда она вошла в просторный, но удивительно светлый зал ресторана. Она оказалась далеко не единственным посетителем. Несмотря на ранний час, большая группа пенсионеров уже пила кофе и пиво, шумно обсуждая происхождение нескольких футбольных грамот в рамках под стеклом в дальнем конце зала.
Она устроилась у окна, и ей принесли какао как раз в тот момент, когда «Маркен-Экспресс» пришвартовался и пассажиры потянулись на берег. Сначала сошли несколько школьников с учителем, а следом — смуглый мужчина в сопровождении другого, похожего на него как две капли воды.
Никки невольно схватилась за горло; стол и чашка задрожали, и какао выплеснулось на скатерть, ей на колени и на темный дощатый пол.
Человека, стоявшего на солнце, она знала слишком хорошо. Это был Аайед. Тот самый, который пытался убить ее в телефонной будке. Пожалуй, он был последним, кого она ожидала встретить в этом месте.
Она огляделась, пытаясь собраться с мыслями. В голове мешались обрывки недавнего разговора с Петером и лихорадочные соображения о том, как теперь спастись. Позади нее вилась на второй этаж черная кованая винтовая лестница, а в торцевой стене виднелись двери туалетов. Никки не успела додумать мысль, как оба мужчины скрылись из виду.
Потом она долго сидела. Оглядывалась через плечо. Следила, не заняты ли туалеты, и пригибалась всякий раз, когда снаружи проходила какая-нибудь фигура.
Просидев так минут пятнадцать-двадцать, она поднялась, твердо решив прокрасться за домиками вдоль южного мола и оттуда побежать к материку по узкой дамбе, которая едва проглядывала вдали и откуда на остров уже начинали съезжаться велосипедисты. Ей нужно было исчезнуть, а Диди уж как-нибудь справится сам. У него-то с иракцами счетов не было.
Сигналом к уходу послужила реплика самой дородной дамы в ресторане. «Я пойду вперед», — объявила она своей компании, нагрузившись бесчисленными пластиковыми пакетами. Укрывшись за этой внушительной фигурой, Никки выскользнула наружу и посмотрела в сторону узкой дамбы, перед которой как раз заводил мотор красный трактор с прицепом-контейнером.
И прямо там, за контейнером и фигурой тракториста, стоял близнец Аайеда, оглядывая велодорожку и дамбу, словно предугадав ее намерения.
Никки отпрянула назад, от ужаса у нее перехватило дыхание. «Надо уходить из гавани. Мне нужно вернуться к дороге на дамбе и предупредить Петера», — подумала она и прижалась к стенам домов, но стоило ей дойти до угла, как возникла новая преграда.
Это был сам Аайед со злым лицом, он как раз выходил из дверей кафе, где пекли пончики. К счастью, он ее не заметил.
Не глядя под ноги, она попятилась мимо оливково-зеленой вывески и оказалась внутри краеведческого музея, который та рекламировала.
Высокий старик, смотритель этого скромного музея, возвышался посреди комнаты в серой ветровке и черной вязаной шапке с красно-белой каймой. Настоящий местный житель — румяный, немного косоглазый, с красивым крючковатым носом, который едва не уткнулся в нее.
— Оп-ля! — рассмеялся он и подхватил ее прежде, чем она налетела на низкий чайный столик с кружевной салфеткой, а затем на буфет, где изящные куклы в национальных костюмах соседствовали с двумя блестящими фарфоровыми львами, охранявшими это миниатюрное жилище.
— Добро пожаловать в мою скромную обитель! — провозгласил он и без лишних расспросов завел привычный рассказ о том, как прошло его детство в этих стенах, как родители спали и плодились в тесной кровати-нише, а куча детей ютилась в выдвижных ящиках под ней. Никки так и не поняла, сколько их там было.
При других обстоятельствах это путешествие в прошлое показалось бы ей сказкой: маленькая гостиная с семейными портретами на желтых стенах, латунные жаровни для угля, старинные декоративные тарелки, изразцы и фарфоровая посуда на полках у окон самой крошечной в мире кухни. Но сейчас она думала лишь о том, как выбраться отсюда незамеченной.
— У вас есть черный ход? — спросила она, оглядываясь и заранее зная, что он ответит отрицательно.
— Проблемы с парнем? — Он подпер бока руками, окинул взглядом туристов за окном, заметил пятна какао на ее одежде и посмотрел ей прямо в глаза теплым, участливым взглядом голубых глаз.
Она кивнула. Так было проще всего объяснить ее состояние.
Он наклонился и потянул за кольцо в полу. — Когда-то этот люк вел прямо на улицу, ведь дом стоит на сваях, но теперь у меня там отличная кладовка. Обратите внимание на плитку на полу, мы сами ее клали.
Она протянула ему пять гульденов. — Спасибо за экскурсию. У вас чудесный дом. — Но старик денег не взял.
Внизу пол из коричнево-зеленого кафеля и впрямь выглядел опрятно, хотя почти весь был завален полупустыми коробками и деревянными обрезками разной длины. Она спрыгнула с крутой лестницы и выбежала в открытую дверь. Оказалось, что она не просто обогнула дома, а очутилась на мощеной кирпичом дорожке. Та уводила под массивные опорные балки, поддерживавшие здания и отбрасывавшие резкие тени, и соединялась с тропинкой, ведущей в обход города с юга.
Она бежала без оглядки, мимо групп домиков, спускавшихся все ниже, пока наконец не оказалась там, где начиналась равнина, откуда открывался чистый обзор на главную дамбу.
Вокруг не было ни души. Внимательно осмотревшись, она заметила далеко в низине длинное плоское деревянное строение — должно быть, загон для скота, хотя самих животных не было видно. Оно стояло у ветрозащитной полосы как раз в том месте, где дамба соединялась с островом.
Несколько тракторных прицепов, разбросанных по полю, могли послужить укрытием. Глубоко вздохнув, она побежала, то пригибаясь, то выпрямляясь, от одного прицепа к другому.
Добравшись до деревянного строения, она снова позвонила Петеру.
— Да, — ответил он. Он запыхался, будто тоже бежал.
— Петер, ты должен забрать меня прямо сейчас. Я видела Аайеда. — Она почувствовала, как задрожал голос, и слезы вдруг хлынули ручьем.
— Никки! Послушай, успокойся, — заговорил он медленно и сдерживаясь, но она прекрасно чувствовала, каких усилий ему это стоит. — Я и курды сейчас как раз едем на Маркен. Они слушают все, что ты сейчас говоришь, понимаешь?
Она кивнула, но не смогла произнести ни слова.
— Они думают, что мы в сговоре с иракцами, — продолжил он. — А только что мы обнаружили, что за нами хвост из людей Рахмана, и это уж точно не прибавило им доверия к нам. Скажи им, как все обстоит на самом деле, Никки.
Она услышала гул голосов из машины, в которой ехал Петер, и звук того, как он передает трубку кому-то другому. С трудом сглотнув подступивший к горлу ком, она крикнула: — Мы не с ними, слышите вы? Просто поспешите сюда, пожалуйста!
В трубке снова зашуршало. На этот раз голос Петера звучал тише: — Мы только что оторвались от иракцев, но из-за этого пришлось сделать большой крюк. Думаю, будем минут через десять. Четыре побитые машины, которые приедут одновременно, — ты нас сразу заметишь. Ты в порядке, любимая?
— Да.
— Аайед знает, где ты?
— Нет, не думаю.
— Где ты прячешься? Ты все еще там, внизу... — и связь оборвалась. Словно выдернули из эфира. Плохой сигнал, севшая батарея — она не знала, что случилось. Просто тишина.
Худшее, что могло произойти.
Она осторожно выглянула из-за кустов. На дамбе все еще было пусто, так что ситуация оставалась под контролем. «Соберись», — подумала она. Ей нужно просто пойти им навстречу и остановить их. Четыре побитые легковушки — это не так уж сложно. Вдоль дамбы рос камыш. Если понадобится, она сможет в нем спрятаться.
Никки вышла на асфальтированную велодорожку, тянувшуюся вдоль проезжей части, и внимательно осмотрелась. Далеко-далеко позади нее, на общественной парковке, виднелись один или два силуэта, но на самой дамбе не было ни людей, ни машин, если не считать старого белого фургона, припаркованного на расширении дороги чуть впереди. «Странное место для стоянки», — подумала она, чувствуя, как подступает паранойя. Она настороженно оглядела озеро в поисках лодок или рыбаков, ставящих верши или сети на мелководье, но там ничего не было. Лишь сгущающаяся белесо-голубая дымка, живописно и четко отделявшая море от неба.
Она посмотрела вдоль дамбы в сторону материка. Еще издалека можно было заметить, что кабина фургона пуста. Должно быть, водитель встал на этом маленьком пятачке, чтобы не платить за стоянку на большой парковке. Она с облегчением выдохнула и попыталась разобрать стершиеся буквы, когда-то украшавшие борт потрепанного грузовичка.
Там значилось: «Антон Борст — куриный кейтеринг».
Она сразу подумала о еде и о какао, которое так и не успела выпить, и лишь проходя мимо машины, заметила слабое гудение, доносившееся из ее задней части. «Странно», — пронеслось в голове, и в то же мгновение до нее донесся запах чеснока. Прошла лишь доля секунды, прежде чем в мозгу завыл сигнал тревоги, но было уже слишком поздно. Он уже схватил ее. Грубо, полностью лишив возможности сопротивляться.
Распахнув задние двери фургона, он швырнул ее на рифленый пол, который показался ей холодным как лед. Только тут она разглядела, что это Рахман, а лезвие выкидного ножа в его руке направлено прямо на нее.
Как ни странно, это принесло ей абсолютную ясность и спокойствие.
— Давай ее сюда! — Он указал на ее сумку и вытряхнул все содержимое на асфальт. Затем дважды наступил на мобильный телефон и швырнул сумку ей в лицо. — Ты ведь знаешь, где ящики, верно?
Она не ответила, понимая, что это бессмысленно. Он и так знал ответ.
— По глазам вижу, что нашла. Где они?
Она сдвинулась в сторону, так что сквозь проем двери ей стала видна дамба, ведущая к материку. Вдали на большой скорости приближалась автоколонна, уже слышался рев изношенных моторов.
Нужно было во что бы то ни стало выиграть время. Время и доверие.
— Ящики на острове. Я покажу тебе где. — Она на секунду замолчала. «При условии, что после этого ты меня отпустишь», — собиралась добавить она.
Но пауза затянулась, и Рахман перехватил ее взгляд, заглянул в самую глубину, уловил то, чего видеть не должен был, и обернулся к дамбе. Заметив колонну машин, он тут же запрыгнул в фургон и захлопнул дверь.
— Рот закрой! — прорычал он в темноте, прижав лезвие ножа под ее грудью. Так они и сидели, замерев и не издавая ни звука, пока гудение холодильного агрегата отдавалось в кузове, словно рычание дикого зверя.
Сначала мимо с ревом пронеслись три машины, отчего фургон покачнулся от потока воздуха, но четвертый автомобиль притормозил и проехал мимо медленнее. «Может, они заметят раздавленный телефон на асфальте? О Петер, заметь его, заметь!» — молила она, пока Рахман сильнее вдавливал нож. Но затем и эта машина прибавила ходу, и вскоре звук двигателя затих.
Крик о помощи застрял у нее в горле.
Он ослабил давление. — Те, что в машинах, знают, где ящики?
— Нет. — Она почувствовала, как дрожит ее голос. — Я должна была встретиться с ними в гавани.
— Вот как.
Никки понимала, о чем думает Рахман. Значит, там начнется заваруха. Аайед со своим двойником против четырех машин с курдами. О таком обязательно напишут в газетах, и Петер тоже там. «Только бы он не выходил из машины», — молила она богов.
Чесночное дыхание стало ровнее. Она почувствовала, что он не собирается приходить на выручку своим подельникам. Возможно, он просто хотел переждать, пока все закончится, а потом нанести удар. Ведь она была у него в руках.
— Я пересяду в кабину, а ты останешься здесь, — произнес он совершенно спокойным тоном. — Начнешь буянить — прирежу, поняла? Мне плевать, сдохнешь ты или нет, так и знай. Мы все равно найдем эти ящики, даже если ты будешь упрямиться.
Он оставил ее стоять на коленях посреди покрытого инеем пола, захлопнул дверь, зашвырнул остатки телефона Никки под холодильную установку и сел в кабину. Рахман сам оценивал свои шансы. Для него это был всего лишь вопрос контроля.
Через несколько минут у Никки застучали зубы. Хоть в темноте ничего не было видно, она чувствовала, как ее дыхание превращается в морозный пар.
«Как это случилось?» — прошептала она, борясь с уже знакомым, но от того не менее горьким чувством уплывающего из рук будущего. Она вся дрожала. «Где ты сейчас, Петер?» Она прижала теплую ладонь к животу под блузкой. Каким же бесплодным казалось все в этой ледяной камере смерти.
В темноте она наощупь искала хоть какое-то утешение. Обжигающий холод впивался в колени, но она все же сумела нащупать сумку и пакет с выпечкой, зачерпнула горсть и принялась жадно жевать, словно это был ее первый в жизни, а не последний прием пищи. Она прижала руки к груди, пытаясь унять дрожь. Температура в фургоне опустилась, должно быть, до пары градусов выше нуля, а генератор ревел все громче.
Она взяла еще пригоршню печенья. «Так, посчитаем, — рассуждала она. — Я знаю, что люди выживали при охлаждении тела до шестнадцати градусов. Если сейчас у меня тридцать семь с половиной, и я теряю по градусу каждые десять минут, сколько мне осталось?»
Она плотно прижала колени друг к другу. Расчет не имел никакого смысла, и она это отлично понимала. Когда температура человеческого тела падает ниже определенной отметки, становится все равно. Это состояние называют гипотермией. Человек перестает соображать, и жизнь угасает. Вот и все.
«Думай, Никки. Пока ты о чем-то думаешь, ты жива», — прошептала она и съела еще пару печений, улыбаясь этой парадоксальной логике.
«Если сегодня ноль градусов, а завтра будет в два раза холоднее, то сколько это будет?» — произнесла она негромко, чувствуя целебную силу истерического смеха. «Если растопить сухой лед, можно ли принять ванну и не промокнуть?» Живот спазматически задергался от облегчения. «Или что будет, если дважды испугаться до полусмерти?» Она присела на корточки. «Зачем дезинфицировать иглу перед смертельной инъекцией?»
Но смех оборвался так же внезапно, как и начался. Она захлопала руками по бокам, но переохлаждение тела уже началось. «Задержи дыхание, так ты сбережешь тепло», — лихорадочно думала она. «Если лесной сурок за час зимней спячки делает всего десять вдохов, то и ты сможешь!» — рассудила она и тут же отбросила эту мысль.
Затем в голову пришла новая идея, она с трудом поднялась и начала осторожно пританцовывать на месте. Закон Мерфи уже давно взял над ней верх. Если что-то могло пойти не так, оно шло не так. Доведет ли этот ее танец Рахмана до исступления или что-то другое — разницы не было.
Однако гордость — чувство мимолетное, и она осознала это сразу же, как только хлопнула дверь кабины. Она замерла и в испуге уставилась во тьму, пока задние двери не распахнулись и яркий солнечный свет не залил покрытые инеем стены, ослепив ее.
Блеснул нож. — Хватит, — прошипел Рахман и шагнул внутрь. Она потянулась к висевшей на стене стальной трубе, но та оказалась приваренной. Пришлось пятиться, пока спина не уперлась в заднюю стенку. Ей безумно хотелось закричать во весь голос, позвать на помощь, но кто бы ее услышал?
— Пожалуйста, выпусти меня, — взмолилась она. — Я покажу, где ящики. Ты ведь хочешь это узнать?
И тут он произнес слова, которых Никки боялась больше всего на свете:
— Через минуту ты мне все расскажешь, и тогда мне больше не понадобишься ни ты, ни Петер де Бур. — Он взмахнул ножом, поставил ногу на подножку и уже собирался запрыгнуть в кузов. Глубокие, полные злобы морщины у рта выдавали его смертельное намерение.
И тут Никки закричала. Закричала так, что задрожали металлические борта, закричала во имя жизни и против смерти, которая стояла перед ней во плоти.
В то же мгновение лицо Рахмана изменилось. И дело было вовсе не в ней и не в ее крике. Нет, лицо его исказилось по другой причине, и он вылетел спиной вперед из фургона, словно его дернула какая-то невидимая сила.
Какая-то фигура возникла рядом и со всей силы пнула иракца еще до того, как его голова успела удариться об асфальт.
Раздался глухой, отвратительный хруст, за которым последовал рев, и после этого Рахман затих.
Пришедший на помощь человек грязно выругался и заглянул внутрь фургона. — Так и знал, что слышал какое-то бормотание и возню, когда проходил мимо, — сказал он.
Никки едва не упала навзничь от облегчения и удивления. Это был Диди. Добрый старый пьяница Диди, который наконец-то протрезвел.
— Ну и ну! — сказал он, потирая кулаки. — Холодрыга тут собачья. Какого черта ты тут делаешь, Никки? И что это за хмырь?
Проснулся он на скамейке под забавными витринами«Куколки-Марблс» в полном недоумении. Он не видел ни хозяина лавки, ни записки, которую она вложила ему в руку. Единственное, что он заметил — это пакет с выпечкой, который он открыл и умял меньше чем за минуту. Потом он немного послонялся по острову без дела и в конце концов решил добираться домой автостопом.
— Я только что видел, как на парковку въехало несколько колымаг, и подумал, что кто-нибудь скоро поедет обратно. Поплелся по дамбе и прошел мимо этой ржавой развалины и того хмыря. — Он указал на Рахмана, который все еще лежал без сознания на асфальте после удара в висок, а его руки уже были крепко связаны за спиной его собственным ремнем.
— Он, зараза, так злобно на меня зыркнул, и я почувствовал, как он следит за мной в боковое зеркало, пока я проходил мимо. Настоящий индеец такое за версту почует, блин. — Он сдвинул кожаную тюбетейку на затылок. — Вот ведь придурок. А когда я к тому же услышал чье-то бормотание из этого рефрижератора, решил спуститься по откосу чуть дальше, а потом подползти назад и проверить. — Он по-дружески положил руку ей на плечо. — И не зря, как оказалось.
Это еще мягко сказано.
— Мы квиты? — спросил он.
Она улыбнулась. — Теперь уж точно.
— Кто он вообще такой? — Он ткнул Рахмана носком ботинка.
— Тот, кто вышвырнул Франка из города.
— Вот как. — Он передумал бить его снова.
— И тот, у кого есть куча веских причин прикончить и меня, и Петера, и тебя, если представится случай. Он уже пытался это сделать, и боюсь, попытается снова, если мы его не остановим.
Тут Диди все-таки пнул его еще раз и потянулся за бритвой, спрятанной в кожаной тюбетейке. — Я перережу ему глотку. — Лезвие уже было раскрыто.
Она перехватила его за предплечье. — Нет, ты с ума сошел, Диди? Есть способы получше. Помоги мне затащить его в холодильную камеру. Нам нужно как можно скорее ехать к парковке.
Рахман зашевелился. Его глаза открылись, в них полыхали ненависть и бессильная злоба.
Диди со скепсисом посмотрел на ремень, стягивавший руки Рахмана. — А если он выберется? — Он снова пнул лежащего под колено, и Рахман со стоном скорчился. — Знаю я таких, они чистые Гудини, из чего угодно вывернутся. — Он опустил голову и взглянул на нее: — Они еще у тебя остались?
— Кто?
— Таблетки. Твои «руфи».
— Да, вроде должны быть. — Она пошарила на дне сумки и нашла четыре штуки.
Диди уселся Рахману на грудь, приставив бритву к его шее, и запихнул две таблетки ему в рот. — Вот так! — сказал он и спокойно посидел так пару минут, пока таблетки не растворились и разъяренное тело Рахмана не начало расслабляться.
После этого они затащили его в кузов и пересели в кабину.
— Черт! Мы забыли забрать ключи от машины. — Диди выскочил на дорогу и засуетился у задней двери, устраивая обмякшее тело.
Никки уронила голову на руки. «Давай же! Быстрее, Диди, мы торопимся! Иначе с Петером может что-нибудь случиться». Когда она подняла глаза, колонна машин была уже всего метрах в ста.
Диди едва успел сделать шаг, как увидел, что из помятых машин выскакивают смуглые мужчины арабской внешности. Он потянулся к своей кожаной тюбетейке, но не успел раскрыть бритву — мужчина со сросшимися бровями уже наставил на него маленький, но явно смертоносный пистолет.
— Ладно, ладно! — Диди выронил бритву и отступил на пару шагов. — Ничего же не случилось! Мужик просто тихо-мирно спит там, в рефрижераторе.
Почти все нападавшие были смуглыми и с черными усами, Никки боялась даже дышать. Лишь когда она увидела Петера, выходящего из последней машины, она смогла расслабиться. Он выпрямился в лучах яркого солнца, спокойно подошел к ней и открыл дверь кабины. Затем нежно обнял ее за шею и поцеловал так, что все горести и радости мира слились воедино.
— Слава богу, — прошептал он. — Ты здесь. — Он улыбнулся ей с нескрываемым облегчением на лице. — Ты в порядке?
— Да! — Она нервно покосилась на мужчин.
Он сжал ее руку. — Это курды. Теперь они знают, на чьей мы стороне. Где Рахман?
Она указала назад, на кузов фургона, откуда непрерывным потоком лились возмущенные крики Диди.
Петер удивленно приподнял брови: — Рахман жив?
Она кивнула.
Тогда он поцеловал ее снова, так что остатки холода окончательно испарились из ее тела. Он обнимал и прижимал ее к себе, пока она сидела на сиденье рефрижератора, ласкал ее и шептал нежные слова. — Вы там скоро закончите? — спросил кто-то.
Никки взглянула в боковое зеркало.
Диди стоял посреди дороги с поднятыми руками и выглядел довольно измотанным. — Они нам враги или друзья, или кто?
Петер кивнул мужчине со сросшимися бровями: — Этот парень с нами, Абабакия. А тот, кого вы ищете, в кузове.
Он повернулся к ней и улыбнулся: — Мы столкнулись с парой людей Рахмана в городе. По-моему, они даже не поняли, что стряслось, как уже оказались на заднем сиденье вон той машины. Увидев, сколько нас, они без лишних разговоров выложили, что Рахман здесь. — Он покачал головой, заметив ее растерянный взгляд. — Не волнуйся. Никто ничего не видел. Мы были отлично подготовлены, ведь ты нас предупредила. — Он снова прижал ее к себе. — Слава богу, с тобой все в порядке.
Со стороны задней двери донесся грохот, и в этот момент из средней потрепанной машины выволокли Аайеда и его копию, подтолкнув их в их сторону. Оба были связаны и избиты. Никки почувствовала удовлетворение при виде этого.
Аайед презрительно уставился на нее полуприкрытыми глазами — этот тошнотворный, зловещий взгляд вызвал у нее отвращение. Тем не менее она вышла из кабины и направилась к нему. — Минутку. — Она подняла руку, и курды остановились. Аайед дернулся в путах.
— Получи! — холодно бросила она и пнула Аайеда в пах так сильно, что носок ее сапога ушел вверх, а его издевательский взгляд закатился, обнажив белки глаз. Он рухнул вперед, едва не утянув за собой державших его мужчин.
— А с этим что делать? — Мужчина со сросшимися бровями указал на лежащего без сознания Рахмана в рефрижераторе.
— Вот этим! — Диди поднял две оставшиеся таблетки. — Как раз по одной для каждого из этих двоих.
Они скрутили отбивающегося двойника Аайеда, заставив его проглотить таблетку, а затем проделали то же самое с обмякшим Аайедом. Спустя пару минут оба уже лежали на холодном полу кузова, пытаясь осовевшими глазами следить за происходящим.
Когда все трое провалились в глубокое беспамятство, двое курдов развязали им руки.
— Вы с ума сошли! — Диди попятился, будто эти бездыханные тела могли в любую секунду вскочить и броситься в драку.
Петер, который был заметно выше остальных, встал перед ними так, что все взгляды устремились на него. — Вы собираетесь их убить?
Сгорбленный пожилой мужчина, чьи пышные усы закрывали почти весь рот, выступил вперед: — А что ты собираешься с этим делать? — Он поднял руку и указал на молодого парня в центре круга. — Видишь его?
Петер нехотя кивнул.
— Покажи шею, Абдалла.
Молодой человек с оливково-зелеными глазами шагнул вперед и оттянул ворот рубахи, обнажив уродливый розовый шрам. Никки невольно коснулась собственного горла.
— Не так давно Абдалла сидел в военной тюрьме Диярбакыра вместе со своим отцом. Они не сделали ничего особенного, просто раздавали листовки, как и многие другие. Знаешь, откуда у него этот шрам?
Старик посмотрел на Петера темными глазами и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Шрам на шее Абдаллы остался после того, как его сковали с отцом тяжелой пятиметровой железной цепью. Надзиратели заставили их встать спиной друг к другу и принялись избивать. Били до тех пор, пока те не бросились бежать в разные стороны со всей мочи. Цепь натянулась, сдавила им горло и сбила обоих с ног. Понимаешь, что это значит?
Он снова не стал ждать ответа Петера. — Обычно все заканчивается с первого раза, но Абдалле пришлось вставать и бежать четырежды, прежде чем у его отца сломалась шея. — Он холодно посмотрел на Петера. — Ты спросил меня, собираюсь ли я убить этих людей, верно?
Иногда под влиянием сильных чувств человек уступает. Так часто случается и тогда, когда чувствуешь неуверенность, и уж точно тогда, когда все остальное бесполезно. Просто смиряешься. В данном случае причин для этого хватало.
Никки отчетливо видела, через какие сомнения проходит Петер, и понимала его. Он ненавидел Рахмана и двух других. От них исходило одно лишь зло. Они не заслуживали ходить по этой земле ни единого дня. И все же. Несмотря на это и на жуткую историю, рассказанную стариком, она знала, что прямо сейчас Петер мог повести себя только одним образом. И она повела бы себя точно так же, в этом она была уверена.
Она посмотрела на него, и он помедлил секунду, словно пытаясь разгадать значение ее взгляда. — Разве эти люди были среди мучителей отца Абдаллы? — спросил он наконец.
У нее перехватило дыхание. Да, она спросила бы в точности так же. Именно так.
Старик проигнорировал вопрос и положил руку на плечо стоявшего рядом мужчины. — Как думаешь, Абабакия, которого ты знаешь, научился милосердию у людей, которые изнасиловали его жену и на его глазах сбросили ее отсеченную голову в ущелье?
Петер с мольбой посмотрел на мужчину со сросшимися бровями: — Разве это были те трое, что лежат там, Абабакия?
— Каждый из нас настрадался, — продолжал старик. — Мы заворачивали своих мертвых младенцев в жалкое тряпье и опускали в могилы. Мы видели, как горят оливковые деревья, за которыми ухаживали поколения наших предков. Нас принуждали вступать в ряды пешмерга — становиться партизанами, а теперь мы стали бездомными, лишенными гражданства изгоями, которых нигде не ждут.
— Но разве именно эти трое в рефрижераторе причинили вам все эти страдания? — снова спросил Петер.
Никки почувствовала, как обжигает палец старика, когда тот указал на нее: — Разве она не свидетельница того, на что способны эти люди?
Курды больше не слушали. Они оттеснили Петера в сторону и взяли его под плотную охрану. Словно совершая ритуал, через который проходили сотни раз, они слили охлаждающую жидкость из машины и облили ею лежащих на полу рефрижератора людей.
Брат Аайеда был единственным, кто застонал.
— Жарко? — буркнул мужчина со сросшимися бровями. — Не переживай, скоро будет прохладно.
Они захлопнули заднюю дверь, проверили генератор, работавший теперь на полную мощность, и проткнули оба задних колеса.
И она, и Петер пытались протестовать, но смуглые мужчины не обращали на них никакого внимания.
Следующий час ушел на то, чтобы дождаться бортового грузовика, погрузить ящики из сарая Фритса Пааува и вывезти их. Никки, Петеру и Диди пришлось изрядно потрудиться на погрузке; лицо Петера было мрачным от досады.
— Мне страшно, — прошептала она, когда они на мгновение остались одни в сарае, придя за ящиками уже в четвертый раз. — Мы ведь трогали эти ящики.
— Думаю, все обойдется, — шепотом ответил он. — Все ящики целы. Уверен, что именно поврежденные ящики или, скорее, химикаты и радиация на самом месте катастрофы погубили тех, кто их собирал.
Она подняла очередной ящик и с сомнением посмотрела на выжженную траву у порога сарая. При первой же возможности не мешало бы принять душ. На всякий случай она сорвала наклейку с одного из ящиков и засунула в задний карман. Так, на всякий случай — как инструкцию на случай, если они все-таки заболеют.
— Что курды сделают с нами потом, Петер?
— Не знаю. Наверное, ничего. У них свои планы на эти ящики.
Они покинули остров колонной и поравнялись с рефрижератором на дамбе как раз в тот момент, когда к нему подошел сгорбленный человечек. Это был тот самый старик, которого Никки видела в пекарне: он упрямо брел, опираясь на трость. Он проделал весь этот путь пешком. Не больше и не меньше.
— Какого черта! — Диди прижался носом к стеклу. — Этот дед вышел с парковки одновременно со мной. Прошло уже несколько часов. Что он вообще тут делает? Здесь же на километры кругом ни жилья, ничего нет.
Она проводила взглядом старика, который с возмущением разглядывал рефрижератор, словно тот перегородил его частную собственность. Он осмотрел генератор и спущенные колеса. И просто стоял так, погруженный в свои думы. Он даже не повернулся к автоколонне, от воздушного потока которой его тело качнулось, когда машины пронеслись мимо.
По мере того как автомобили приближались к материку, фигура старика в зеркале заднего вида становилась все меньше. Наконец, когда его очертания почти стерлись, он повернулся к морю, пристально вгляделся в него, совсем как Никки до этого, покачав головой и поплелся обратно к острову.
«Любопытство — главный источник жизни», — подумала она, глядя в сторону материка.
Через пару километров Никки, Петера и Диди высадили у автобусной остановки.
— Сто одиннадцатый маршрут, — кивнул Абабакия со своими сросшимися бровями. — Отсюда вы прокатитесь на автобусе по живописным местам прямо к Центральному вокзалу Амстердама. Настоящая люксовая поездка для тех, кто больше ни на что не способен.
Он уселся за руль и нажал на газ, а его курдские попутчики рассмеялись так, словно настал праздник, которого они ждали всю жизнь и который наконец наступил.
Пятница не принесла никаких результатов. Он лез из кожи вон, чтобы наскрести денег: за бесценок продавал ценные бумаги, которые уже давно не котировались на бирже, умолял о дополнительном кредите под залог дома, пытался продать машину. И если не считать того, что ему удалось найти агентство по подбору нянь, чтобы присмотреть за Деннисом дома, всё шло наперекосяк.
А теперь наступила суббота.
Марк де Вирес смотрел на свои самозаводящиеся часы «Ролекс» с ощущением, что они впервые подвели его, раз и навсегда остановив время.
Ни Рахман, ни Аайед, ни кто-либо еще из наемников не давали о себе знать уже несколько часов.
Он прикрыл жалюзи, чтобы ослабить отблески от бесчисленных окон Гранд Отеля Краснапольский. — Позвоните же, черт вас дери, ну же! — выругался он.
Он обзвонил всех. Жена Рахмана разговаривала грубо и нехотя, а потом и вовсе бросила трубку, когда на заднем плане закричал сын. Контактное лицо в посольстве тоже ничего не знало о происходящем. В последний раз Рахман выходил на связь в четверг, сообщили они, и тон их разговора тогда трудно было назвать дружелюбным.
Да уж, Рахман был явно не из тех, кто станет за кого-то держаться.
Марк потер глаза. Со времени допроса де Бура и расправы над двумя его обидчиками в ночь на позавчера он спал от силы пару часов.
Он огляделся. Утренние уборщики пытались вывести следы крови на ковре, но у них мало что получилось. Само собой.
Ничего не получалось.
Обдумав ситуацию, он набрал прямой номер своего контактного лица в Багдаде.
Ответ был прежним: — Нет, вы не можете поговорить с братом.
— Мне нужно задать ему всего один вопрос, больше ничего.
— Послушай, Марк. Ты же прекрасно знаешь, что это невозможно. Мы записываем его голос, ясно? У него нет доступа к телефону, ты должен это понимать.
— Тогда я требую прислать мне по электронной почте его фотографию с сегодняшней газетой в руках, как в прошлый раз.
— Зачем?
— Просто сделайте это. Вы хотите получить отчет «Кью-Петрол» и груз с разбившегося в Бейлмермере самолета компании «Эль-Аль», а я хочу знать, всё ли в порядке с Констандом. Согласитесь, честный обмен?
Ему пообещали прислать письмо в течение часа-полутора. Ему объяснили, что на решение подобных технических задач требуется время, особенно с учетом того, где именно находится Констанд. В этого сомневаться не приходилось.
После двадцати минут тревожного ожидания зазвонил телефон. — Это ты, Рахман? — проворчал он, готовый устроить разнос, но никто не ответил.
Шум в трубке изменился. Неужели его молитвы были услышаны и это звонит Констанд?
Тонкий женский голос на ломаном школьном английском разрушил эти надежды: — Звонок из Гуама за ваш счет. Вы согласны оплатить разговор?
Гуам! Значит, звонит его невестка, Анна де Вере. Марк согласился.
— Одну минуту.
Пока шум в трубке затихал, маленький мигающий значок в верхнем углу монитора сообщил о входящем письме. Он кликнул по иконке под доносящиеся на заднем плане металлические отголоски других телефонных линий. Что ему сказать Анне? Упомянуть, что Деннис скучает по ней? Следовать правилам игры и подтвердить, что Констанд мертв, или облегчить ее страдания и сказать, что надежда еще есть?
Узкая полоса бледных пикселей медленно поползла вниз по экрану, и изображение начало прорисовываться. Сначала появился уже знакомый темный фон, затем макушка. Взъерошенные с проседью пряди окружали голову Констанда словно нимб. Как и в прошлый раз, видна была спинка стула, поза, стены и печать страдания.
Картинка проявлялась очень медленно. Слишком медленно.
Он прищурился. На газете, которую Констанд держал в руках, читался заголовок: «Папа Иоанн Павел II посещает Францию». Новость не первой свежести, но дата была верной. Суббота, 21 сентября 1996 года. То есть сегодняшний день.
Он крепче сжал трубку; шум из Гуама изменил тональность и ушел в глухую пустоту. Вдруг незнакомый голос произнес «соединяю», и он услышал дыхание Анны.
— Анна?
— О, Марк, это ты?
— Где ты?
— На корабле в Филиппинском море. Американцы вывезли часть из нас из Салахуддина, и сейчас мы плывем на Гуам. Марк, послушай, у нас мало времени. Тут куча желающих позвонить, а телефон всего один! За мной стоит огромная очередь, все переминаются с ноги на ногу. Я ждала этого звонка весь день.
— Ты в порядке?
— Да, — ответила она, но он почувствовал, как она на мгновение сдержала слезы. — О, Марк, как там Деннис? С ним все хорошо? Передай ему, что мама очень скучает и скоро будет рядом.
В этот момент изображение на экране компьютера дернулось и стало четче. Теперь было отчетливо видно, что Констанд слегка улыбается. Его ноги не были связаны, да и сам он выглядел более расслабленным и чистым. Это были хорошие знаки.
— Я обязательно передам Деннису, Анна. С ним все в порядке, он очень по тебе скучает.
— Боже мой, Марк.
Марк всматривался в зернистый снимок. Как же ему хотелось сказать ей, что ее муж жив. Он приблизил глаза Констанда. Выглядели ли они немного грустными? Может быть, его силы все-таки были на исходе?
Но по тому, как прерывисто вздохнула Анна, собираясь с силами, он понял, что сейчас обрушится катастрофа. Ее слова прозвучали безжалостно: — Констанд мертв, Марк. Его застрелили прямо у меня на глазах.
Марк затаил дыхание. Он замер, оцепенелый, пока глаза на экране словно менялись и прощались с ним.
Анна плакала недолго. Как и всем остальным в очереди, ей приходилось сдерживать свое горе, пока не закончится время разговора.
— Мы будем на Гуаме через восемь-десять часов. Не знаю, как мы поедем дальше, но сначала нас, наверное, будут допрашивать американцы. Если меня вызовут одной из первых, а шансы на это велики, я, возможно, смогу перезвонить завтра. Ты слушаешь, Марк?
Сглотнув подступивший к горлу ком, он ответил: — Да.
— В ближайшее время я не вернусь домой, Марк, у меня просто нет на это сил. — Она замолчала на мгновение, чтобы перевести дух. — Ты должен прислать Денниса ко мне. Если все пройдет успешно, то, насколько я понимаю, во вторник я буду в Токио рейсом «Джапан Эйрлайнз» 982 в 7:50 утра по местному времени. Позаботься, чтобы к моему приезду он был в отеле «Яэсу Терминал». Ты записал?
— Да.
— Хорошо. Я предупрежу сотрудников отеля. Они присмотрят за ним, пока я не приеду. Сделаешь это?
— Да. — Он глубоко вздохнул. — Это ужасные новости, Анна.
— Да.
— Ты сама видела, как в него стреляли? Ты уверена?
— О, Марк, мне не давали сдвинуться с места, и его безжизненная голова лежала у меня на коленях больше двух часов, прежде чем всех нас, кого решили отпустить, вывели к автобусам. — В трубке затрещало, и Анне пришлось повысить голос: — Ты мне так и не ответил. Ты отправишь Денниса, Марк?
— Конечно.
— И куда именно он должен лететь? Повтори быстро.
— Во вторник утром он должен быть в Токио, в отеле «Яэсу Терминал».
Она не попрощалась. Шум исчез, в трубке раздались короткие гудки, и он опустил ее на рычаг. Снова и снова он то приближал, то отдалял изображение своего мертвого брата на экране. Это было ужасно и непостижимо. Как его брат мог сидеть с сегодняшней газетой в руках, если он уже несколько дней как мертв? Как такое возможно?
Он стал разглядывать контуры вокруг газеты, шаг за шагом увеличивая масштаб, пока не заметил, что несколько едва приметных серых участков состоят из пикселей меньшего размера, чем соседние зоны. Едва-едва заметно, но размер все-таки отличался.
Сомнений не оставалось. Газету вмонтировали в другой снимок, причем работа была выполнена на удивление искусно, особенно учитывая, как мало времени у них было. Он выругался. Черта с два у них было мало времени. Фото было готово еще до его звонка. Скорее всего, дело было лишь в том, какую именно первую полосу газеты туда вставить.
И теперь игра была проиграна. Он остался один-одинешенек на всем белом свете. В один миг все уплыло из рук. Контроль над фирмой — всё. Без подписи Констанда он был никем. Полным нулем. Нищета уже скалила зубы.
И теперь на его долю выпало отправить Денниса, его единственный реальный щит от нищеты, самолетом в Токио. Он покачал головой. В глубине души он почти желал этому самолету разбиться. Тогда единственной преградой на его пути к счастью осталась бы мать, а с этой проблемой он бы как-нибудь справился.
На мгновение им овладели гнусные мысли. Но он взял себя в руки, позвонил домой и попросил няню собрать мальчику чемодан.
Голос Денниса звучал еще тоньше обычного: — А куда я поеду? — спросил он.
Марк закрыл глаза: — Ты полетишь к маме, малыш.
— И к папе!
— С папой придется подождать, Деннис.
Дозвониться до Хелен удалось лишь после целого часа непрерывных звонков. В посольстве утверждали, что не имеют понятия о ее местонахождении, но он чувствовал, что это ложь. После долгих препирательств он вышел на какого-то рядового служащего в другом отделе и без лишних предисловий спросил, когда вылетел самолет Хелен. Ни слова о том, куда или зачем, только когда. Точного времени сотрудник назвать не смог, но предположил, что сейчас она уже должна быть в Ираке.
Что ж, хоть какая-то зацепка.
Следующий звонок был в центральное ведомство в Багдаде, где ему сообщили, что ее будущий домашний адрес еще не зарегистрирован, так как все произошло совсем недавно, но сама она уже в Багдаде и, скорее всего, находится где-то в районе Джихад.
Это логично. Там располагалось 17-е управление Мухабарата — институт национальной безопасности, где проходили подготовку все офицеры ведомства.
Его перенаправили в управление, сотрудники которого, как обычно, были прекрасно осведомлены. Там ему сообщили, что Хелен Беек только что прибыла в столицу и должна заступить на службу лишь в понедельник. Скорее всего, сейчас она находится в ведомственном супермаркете управления, чтобы докупить продукты и вещи сверх того, чем уже обставили ее квартиру. Обычное дело.
У них оказался и номер телефона, который они ему продиктовали. Он набрал его не колеблясь.
Хелен ничуть не удивилась его звонку. — Слышала, дело Бейлмермера трещит по швам, — сухо произнесла она. Ни единого слова о причинах ее внезапного исчезновения.
Марк нахмурился: — Трещит по швам? Это еще что значит?
— Нам только что сообщили, что два часа назад пара иракских агентов выследили Петера де Бура у курдского кафе, но потом упустили его и кучку курдов во время бешеной погони за пределами города. Это ведь правда?
— Я об этом ничего не знаю.
— Здесь, в Багдаде, все в ярости. Этих курдов они знают слишком хорошо. Груз «Эль-Аль» уже считают безвозвратно утерянным.
Он выругался. Будь прокляты все эти мобильники и спутниковая связь. — По-моему, делать такие выводы рановато, нет?
Она ничего не ответила, и в этот момент он почувствовал, как смерть дышит ему прямо в затылок.
Хелен сделала глубокий вдох, а затем с тихим удовольствием выдохнула. Стало ясно, что она закурила. — Если ты не хочешь попасть в их расстрельный список, тебе нужно прибыть сюда, в Багдад, с планом «Кью-Петрол» не позднее середины следующей недели. Это просто дружеский совет, — сказала она.
Марк не сомневался в исходе: — Они убьют меня в любом случае. Лучше уж умереть здесь, чем в грязной тюрьме Багдада.
— Я даю тебе гарантию. Если приедешь и сдашь отчет, с тобой ничего не случится. Но если не приедешь, советую оглядываться каждый раз, когда отпираешь дверь дома или ложишься в постель, ты сам это понимаешь.
— Гарантию?
— Мою личную гарантию, да. У меня здесь много влиятельных друзей, и ты об этом знаешь.
Он знал. Но так же хорошо он знал и то, как быстро меняются настроения у друзей в таком кипящем котле, как Багдад. Вот и всё.
— Я посмотрю, что можно сделать, — ответил он и положил трубку.
Он открыл портфель и достал оттуда небольшую стопку бумаг, перетянутую резинкой. Там лежали два паспорта, дорожная валюта примерно на пятьдесят тысяч гульденов, пара рекомендательных писем от бывших партнеров по бизнесу и записная книжка с ключевыми номерами телефонов.
Вот и всё, с чем он мог сбежать прямо сейчас.
С другой стороны, можно было последовать совету Хелен. Петер де Бур отдаст ему отчет «Кью-Петрол», Марк отправится в Багдад, заберет свои деньги и, возможно, даже организует отправку факсом в «Хёйзер и Потс» подписи, похожей на закорючку Констанда.
Чтобы иметь возможность жить дальше.
Он нахмурился. Опять же, поездка в Багдад была делом крайне рискованным, так что по возможности ему не хотелось иметь никаких дел с иракцами. Мягко говоря.
Он взвесил все за и против новых вариантов и в конце концов позвонил Томасу Клейну. Не застав его дома, он набрал Роба Слоотса. Трубку взяла жена Слоотса, которая пообещала передать номер мужу на пейджер.
После этого Марк стал ждать.
Если он хотел раздобыть денег прямо сейчас, требовалось проявить терпение и действовать жестко.
Они пришли к нему целой толпой. Впереди шел Роб Слоотс вместе с Херманом ван дер Хаутом, за ними на почтительном расстоянии следовал Ханс Блок, а замыкала шествие Карин ван Дам. Почти все ключевые сотрудники Петера де Бура, кроме Томаса Клейна.
— А где Томас? — спросил он.
Они рассказали, что его нашли мертвым в собственном доме вчера, в пятницу в полдень.
— В его репертуаре, — фыркнул Херман ван дер Хаут. — Если иудею нужно выбрать самое неподходящее время для смерти, то пятница, полдень — за пару часов до шаббата — лучший выбор. Теперь придется ждать с похоронами до завтра.
Марк был потрясен этой новостью. Сейчас Томас Клейн был бы для него важной фигурой.
— Томас как он есть, — вмешался Ханс Блок. Самое странное, что он при этом улыбался. — В Томасе не было ничего кошерного. Знал бы раввин, читавший сегодня поминальную молитву в синагоге, какую беспорядочную жизнь тот вел. Свинина и малолетние филиппинские мальчики-мусульмане. Ха-ха. Томас не брезговал ничем.
Карин ван Дам присела на кожаный диван и уставилась на офисное здание напротив. — Многое изменилось с тех пор, как Томас ознакомил нас с вашим планом, Марк де Вирес. Теперь мы остались без работы и средств к существованию. Как вы собираетесь это компенсировать? Не думаю, что кому-то из нас будет просто начать все сначала.
— Сначала? — Он зажег сигарету, которую предложил ей, и протянул пачку остальным. Согласился только Слоотс.
— Что касается «Кристи Н.В.», еще ничего не потеряно! — Марк сам взял сигарету, хотя не курил уже несколько лет. — Скоро вы сможете вернуться к своей прежней работе, а когда это случится, я потребую свою долю. Рассчитывайте на приличную, кругленькую сумму. Идет?
— Нам и раньше много чего обещали, но обещаний не сдерживали, — горько бросил Ван дер Хаут.
Марк оглядел их по очереди: — Контроль над «Кристи» по-прежнему за нами, я готов подтвердить это своей подписью.
Слоотс успокаивающе положил руку на плечо Ван дер Хаута. — И что у вас припрятано в рукаве, господин де Вирес? — спросил он.
— Кое-что, с чем можно вести торг. Петер де Бур с радостью передаст нам доверенность на управление «Кристи», как только мы предложим ему то, что у меня припасено. — Он достал из заднего кармана сложенный контракт. — И этот козырь напрямую связан с тем, что написано здесь.
В тот самый момент, когда он собрался положить документ на журнальный столик, в приемной послышался щелчок открывающейся двери. Он свернул бумагу и жестом приказал всем молчать.
Затем осторожно двинулся к двери, прислушиваясь.
И успел пройти лишь половину пути.
Дверь с силой распахнулась, задев угол стоявшего позади нее шкафа красного дерева. Люди в черных костюмах быстро окружили присутствующих.
Он отступил в глубь комнаты и за секунду до того, как на его запястьях защелкнулись наручники, сунул сложенную бумагу поглубже в задний карман.
Туда, откуда и достал.
После того как Диди, Никки и Петер вернулись на автобусе из Маркена, Диди, покачиваясь, доплелся до постели и крепко уснул еще до того, как за ними закрылась дверь шумной квартиры семейства Исса. Он торжественно пообещал им пару дней не прикасаться к косякам, чтобы прийти на похороны Милле в приличном виде, не осквернить своим поведением ни себя, ни церковную службу.
Нечто подобное пообещала и Беа. Она уже выглядела куда более вменяемой, хотя все еще расхаживала в наряде, кричащем о древнейшей профессии, которой она сейчас зарабатывала на жизнь.
Теперь уже каждому было заметно, что живот Беа округляется, и Никки умоляла ее уйти с улицы, чтобы в спокойной обстановке хорошенько обдумать свое положение. Как ни странно, ее слова подействовали. По крайней мере, когда они выходили на лестничную площадку, Беа задумчиво смотрела в кухонное окно.
— Минутку. — Никки попросила Петера подержать ее сумку и на минуту исчезла в квартире, а вернувшись, сунула в сумку какую-то мелкую вещицу.
— Просто кое-что на счастье, — сказала она, и они поехали в Харлем.
Весь оставшийся вечер они пытались утешить Мари. Теперь она не вставала с постели, оплакивая свою жизнь, свои мечты и то будущее, олицетворением которого внезапно стал Рин. Ее пропавший сын Рин. Она ни на секунду не давала покоя окружающим, хватала их за руки и умоляла остаться с ней. Узнав, что они собираются вернуться в Индонезию, Мари замахнулась кулаками на Никки. В то же мгновение она прокляла день, когда родился Петер, и тут же раскаялась. Она просила прощения, понимания, жалости, умоляла взять ее с собой, чтобы умереть там, где небо, море и земля сливаются в одно целое — там, где она родилась и пережила самые счастливые мгновения своей жизни.
Петер поцеловал ее в лоб, тихо отступил и предоставил заботу о ней госпоже Йонк, которая застыла соляным столпом в глубине комнаты.
Добрая старая Йонк. На вид она была более чем измотана. Пока лунный свет скользил по темным черепичным крышам церкви Гроте Керк, они доверительно беседовали, будто знали друг друга всю жизнь, — о том, что готовит им будущее, и о ближайших планах.
Пока они не легли в постель, Никки казалась немного взволнованной. Но затем она расслабилась, наслаждаясь темнотой, и шептала о тонких, как паутинка, крыльях бабочек, порхающих среди теней ушедших поколений. Петер слушал ее. Это было пленительно, завораживающе и, по правде говоря, совершенно непостижимо.
Так они и лежали, убаюканные чувством безопасности, в двуспальной кровати Петера, голова к голове, ощущая близость друг друга, пока ранним воскресным утром не зазвонил телефон.
Никки потянулась к трубке, чтобы не дать ему ответить, а когда не получилось, принялась вслушиваться в его тон и ответы, будто он был ребенком, замышляющим шалость.
— Они хотят, чтобы ты поехал в американское посольство? — прошептала она. — В Гаагу?
Петер, прижимая трубку к уху, покачал головой.
— Скажи «нет», что бы там ни было. — Она погладила его по предплечью, но он все равно ответил согласием.
И вот в воскресенье ближе к полудню они оба стояли у озера Алкмардермер, всего в пятнадцати километрах к северу от его дома в Харлеме, и смотрели на белую виллу.
Никаких латунных вывесок, кованых решеток, флагов или черных дипломатических лимузинов. Лишь первые, предвещающие осень листья медленно опадали на землю.
Рэндольф Фишер встретил их обычным крепким рукопожатием во временной приемной, где не было видно ни американского флага, ни привычной военной охраны.
Фишер был в отличном расположении духа; его твидовый пиджак и клубы трубочного дыма уверенно вели их через анфиладу небольших кабинетов, где плечистые мужчины стучали по клавишам компьютеров с ловкостью первоклассных секретарей.
Здесь была суверенная территория Фишера.
— Сюда, — сказал он, указывая на дверь.
Комната с великолепной лепниной и балконной дверью выходила в просторный, ухоженный сад, который, несмотря на осень, зеленел и кое-где даже пышно цвел.
— Моя гордость, — произнес Фишер. — Не потому, что я сам его разбил, — тут заслуга прежнего владельца, старого купца, ходившего на судах в Индокитай, — а потому, что я понял, в чем отличие именно этого сада от всех остальных садов мира. Вы понимаете это?
Петер уловил символику. Для таких людей, как Фишер, всегда находился сад, который был лучше других. Рай, который нужно защищать.
Фишер сразу перешел к делу: — Откровенно говоря, Петер де Бур, вы и ваша прекрасная спутница доставили нам немало хлопот, но и оказали неоценимую помощь. — На его лице расплылась лисья усмешка. — Даже если вы сами об этом не подозреваете.
Он положил перед ними на стол лист бумаги. — Да, мы не успели добраться до того курдского кафе до вашего исчезновения, де Бур, но все обошлось, и события приняли крайне неожиданный оборот. Вчера во второй половине дня к консульству в Амстердаме прибыл странный кортеж. Разношерстная, мягко говоря, толпа ворвалась внутрь и устроила переполох, пока их не успокоили и не развели по отдельным кабинетам. Вы уже догадались, что это были те самые курды, с которыми вы вчера встречались на Маркене. И как вы думаете, что эти славные ребята привезли нам? Ну конечно, я вижу, что вы в курсе.
Фишер, по всей видимости, обращался к обоим, но всем своим видом показывал, что говорит только с Петером. В результате Никки отвернулась и теперь просто смотрела в окно.
Американец пододвинул бумагу ближе. — Прежде чем мы продолжим, я попрошу вас обоих подписать этот документ. Я требую полной конфиденциальности в отношении вопросов, которых коснусь чуть позже. Надеюсь, мы договоримся об этом. Прошу вас.
Он протянул блестящую авторучку. Петер пробежал глазами текст, который представлял собой обычное обязательство о неразглашении.
Они оба поставили свои подписи.
Рэндольф Фишер улыбнулся: — Благодаря вашим усилиям и переговорному таланту курдов нам передали тридцать девять ящиков с разбившегося в Бейлмермере самолета компании «Эль-Аль». Должен признаться, это превзошло наши самые смелые ожидания, ведь в ящиках содержатся важнейшие химические компоненты и кое-что еще, чего нам и израильтянам так не хватало в последнее время. — Он выпустил струю сизого дыма под грязно-коричневые шторы.
— Вы, верно, имели в виду не «важнейшие», а «опаснейшие»? — заметила Никки, не отрывая взгляда от сада.
Фишер пропустил ее замечание мимо ушей. — Насколько я понимаю, мы получили назад значительную часть груза, потерянного при авиакатастрофе в Бейлмермере. И если не считать того, что безвозвратно сгорело при взрыве и пожаре, теперь мы можем передать израильтянам то, что они тогда утратили.
— Вы имеете в виду то, что они не успели прибрать к рукам сразу после крушения? — Никки села рядом с Петером и взяла его за руку, лежавшую на подлокотнике. — Почему курды отдали этот груз вам? Они что, внезапно переметнулись на сторону израильтян?
— Я как раз перехожу к этому, наберитесь терпения. — Он по-прежнему игнорировал Никки, что раздражало Петера куда больше, чем ее саму. — Естественно, эти курды потребовали ответной услуги, так что нам пришлось потрудиться.
Петер кивнул. Значит, курды все же прислушались к его совету.
— Мы задействовали дипломатические каналы, чтобы обеспечить безопасность курдов и их международных советников на севере Ирака. Так что вскоре из газет можно будет узнать об их эвакуации на наши базы на Гуаме. — Он улыбнулся, словно ожидая аплодисментов, но никто не отреагировал. — Требования курдов были разумными, мы и так планировали сделать нечто подобное, а также предоставить им посильную помощь в живой силе и модернизации техники. — Он достал другую трубку из кармана твидового пиджака. — Короче говоря, мы все это дело утрясли, и все довольны.
«Зачем он нам все это рассказывает?» — спрашивал ее взгляд.
Петер посмотрел в ее глубокие карие глаза и мысленно повторил этот вопрос. — Он говорит лишь то, о чем любой сможет догадаться по газетам в ближайшие дни, — прошептал он в ответ.
Она кивнула. — Hostis humani generis, — произнесла она так отчетливо, что Рэндольф Фишер замер.
— Простите?
— Враги рода человеческого.
— Да, мне знаком этот оборот, но...
— «Отряд 731» в Японии.
— Не совсем понимаю, к чему вы клоните.
— Во время Второй мировой войны японскому командующему, генералу Исии, было поручено вести борьбу против союзных войск с помощью бактериологического оружия.
— Вот как.
Она посмотрела на него ледяным взглядом. Было ясно, что она не позволит этому прожженному ветерану холодной войны диктовать свои условия.
У Петера было множество причин любить ее.
Она немного смягчила свой тон: — Генерал Исии получил приказ и был близок к цели. Во всяком случае, множество военнопленных заразили всякой заразой. — Она сделала паузу перед следующей фразой: — А потом им отрубали головы и прыгали на телах, пока не выжимали всю кровь до капли. Так они получали сырье для работы на благо своей индустрии.
Рэндольф Фишер хмуро посмотрел на нее: — Здесь речь идет совсем о другом.
— Груз на борту самолета «Эль-Аль»? Для чего его собирались использовать? — Она со злостью уставилась на него.
Он промолчал.
Она брезгливо скривила губы. — Вы все одинаковые. Благодарите создателя, что проект генерала Исии запоздал. И молитесь, чтобы ваша судьба сложилась так же благополучно, как его, ведь ему тоже не пришлось расплачиваться за свое паскудство, выражаясь вашим собственным словом. — Она посмотрела на Петера в поисках поддержки.
Он не заставил себя ждать: — Я полагаю, содержимое ящиков в точности соответствует грузовым декларациям, — произнес он. — Рицин и подобные вещества, способные за пару гульденов уничтожить миллионы людей, если применить их должным образом.
Дипломатическое молчание Рэндольфа Фишера было красноречивее тысячи оправданий и опровержений. Петер ненавидел таких людей, как Фишер. Какими бы любезными или — как в случае с Фишером — откровенно комичными они ни казались, он питал отвращение к ним и ко всему, что они олицетворяли. — Дешевое оружие массового поражения не приносит блага, господин Фишер, — сказал он, чувствуя, как дрожит голос. — И неважно, в чьих руках оно находится и насколько готово к применению!
Фишер достал из кармана кисет с табаком. «Ты сам принес мне эту дрянь», — словно говорили его глаза.
Петер попытался поймать переменчивый взгляд Никки, и тут она посмотрела на него. Это был взгляд, который помнишь всю оставшуюся жизнь. Взгляд, продлевающий жизнь. Взгляд, который не спутаешь ни с чем, когда увидишь его. Боже, как он ее любил. Она была как Лея, жемчужина их деревни. Никки, мятежная душа. У нее была возможность промолчать, но она не смогла, и вновь обозначила ту поворотную точку, которая помогала лучше понять самого себя.
Он почувствовал, как гнев и горечь отпускают его, как расслабляется тело. Уже много лет он не ощущал такой ясности. Прошлое осталось позади, а впереди открывался новый путь. И ничто не должно было его омрачить. Пусть Рэндольф Фишер говорит что угодно — Никки права. Он повернулся к американцу: — Зачем мы здесь? — спросил он, следя за тем, как пальцы Фишера разминают табак «Латакия» и плотно набивают его в трубку.
— Видите ли, господин де Бур, когда курды передавали нам ящики — и слава богу, что они это сделали, что бы вы там ни говорили, госпожа Ландсаат, — они также сообщили, где мы можем найти рефрижератор с тремя сильно замерзшими господами. — Он рассмеялся. — Да, один из них замерз настолько, что мы предпочли отогнать фургон на задний двор и оставить его внутри. — Он раскурил трубку. — Так он точно никуда не денется, можно сказать. Зато двое других оказались вполне живы и очень разговорчивы.
— Вы хотите сказать, что Рахман мертв?
— Да, именно так. Хотя носит ли этот человек такое имя на самом деле — вопрос открытый, лично я в этом сомневаюсь. Мы как раз проверяем.
Рахман был мертв. Петер почувствовал, как облегченно вздохнула Никки, но сам не разделял этого чувства. Он прекрасно понимал, к чему клонит Фишер. — Нашей вины в смерти Рахмана нет, вам это понятно? — твердо произнес он. — Совершенно никакой, скорее наоборот.
Тут Никки поняла, куда ведет этот разговор. — Петер пытался спасти жизнь Рахману и остальным, — вмешалась она.
— Ну конечно, — отозвался Фишер радушно, даже слишком радушно. — Я верю вам, госпожа Ландсаат. Хотя уверен, что те маленькие таблетки, которые ваш суринамский друг насильно запихнул в рот этому Рахману, вряд ли благотворно сказались на его шансах выжить.
Петер взял ее за руку. Ладонь была влажной от пота.
Его пытались обвинить в самоубийстве жены и смерти родителей. Ему угрожали расправой над близкими — сначала Мари, затем Рином, потом Никки. И хотя они выбрались из передряги относительно целыми, суровая реальность никуда не делась. Рахман мертв, и они находились рядом, когда это произошло. Что они могли этому противопоставить? Будь он на месте Фишера, он поступил бы так же: зафиксировал бы смерть Рахмана всеми возможными способами. Фотографии, отпечатки пальцев, а может, и аудиозапись их беседы прямо сейчас. Не исключено, что те плечистые парни в соседних кабинетах уже вовсю отправляют собранный компромат в архивы в Штатах. В мире Фишера козлы отпущения ценились на вес золота.
Да, Фишер отлично знал, на чем их держать, и на его лице читалось полное удовлетворение, когда он продолжил: — Обыскав покойного, мы вышли на организатора всей схемы, что подтвердилось и на допросе двух выживших. Его зовут Марк де Вирес. Босс или подставное лицо — смотря как взглянуть. В любом случае, этот господин уже давно был под нашим прицелом, и его прошлое выглядит довольно пестрым.
Фишер повернулся к окну и с восхищением окинул взглядом райский сад. — День, когда вы позвонили нам и начали расспрашивать о Констанде де Вере, стал для нас не самым приятным, вы понимаете это, господин де Бур? — Он резко крутанулся на офисном кресле, так что облако дыма лениво закружилось над его головой. — У Констанда де Вере было много связей, он владел языками и знал слишком много. Он был профессионалом, поэтому было вполне логично поручить ему навести порядок в этой неразберихе на севере Ирака. Мы наделили его полномочиями использовать любые средства, которые он сочтет нужными. Представляете, какой поднялся бы шум, если бы это всплыло? В такой обстановке могло произойти все что угодно, верно? Например, устранение лидера ДПК Барзани или наши сделки с разными сторонами конфликта, которые мы потом нарушали.
Он улыбнулся. — Мы ведь не хотим создания курдского государства, так же как не хотим видеть в Ираке фундаменталистский режим, верно? Статус-кво, при котором ни одна из сторон не имеет перевеса, нас вполне устраивает. Но тут возникла проблема. Констанда де Вере взяли в плен, и если бы он заговорил, многие наши связи рухнули бы. Мы не могли этого допустить. Подобные вещи подрывают стабильность.
Петер отмахнулся от табачного дыма. — И когда я обратился в посольство, до вас вдруг дошло? Вы поняли, что о Констанде де Вере и его миссии знает кто-то еще, кроме вас?
Фишер кивнул: — Именно. И главный вопрос заключался в том, откуда об этом узнали вы, господин де Бур. Нам просто необходимо было это выяснить, ведь вы сами не желали колоться.
Петер покачал головой. Больше всего ему хотелось встать и уйти. — Если бы в тот день вы проявили чуть больше откровенности, господин Фишер, я бы рассказал всё, что мне известно.
Американец развел руками: — Оставим это. Мы вели за вами наблюдение до тех пор, пока в этом был смысл.
Он кивнул своему секретарю, который убрал подписанную ими бумагу. — За эти годы Констанд де Вере успел побывать на службе у французской, иракской, бельгийской и американской дипломатических миссий. Масса грязной работы. Он связывал окружение нынешнего президента Франции с сомнительными поставками оружия Саддаму Хусейну несколько лет назад. — Фишер ногтем мизинца убрал прилипшую к губе крошку табака. — Бо-де-Прованс, помните? И множество подобных грязных делишек. Он проворачивал сделки с оружием в Бельгии, подкупал высокопоставленных чиновников и живо интересовался борьбой за власть в бывших французских и бельгийских колониях в Африке.
Петер заметил, как изменилось лицо Никки. — Вы говорите о нем так, словно он мертв. Это правда?
— Я как раз подхожу к этому, госпожа Ландсаат. Разумеется, все мы хотели бы вернуть де Вере, но, с другой стороны, его смерть в сложившихся обстоятельствах тоже ничему не мешала. В нашем деле такое случается. Вообще-то мы полагали, что Констанд де Вере и его жена Анна были ликвидированы в первые же дни наступления Барзани, и тут появляетесь вы, Петер де Бур, и заявляете обратное. Стоит ли удивляться, что мы решили досконально проверить всю вашу подноготную?
Петер попытался мысленно вернуться в те дни. Все это казалось невероятно далеким. — Возможно, нам следовало объединить усилия? И кстати, кто эти «мы»? На дверях этого дома я никакой вывески не заметил.
Лицо Рэндольфа Фишера снова исказила мимолетная усмешка. Разумеется, он не ответил. — Мы получили записи всех звонков на ваш домашний телефон и с него, господин де Бур. И что же мы обнаружили? Звонок с телефона некоего Марка Франкена де Виреса на ваш номер всего за несколько часов до нашей встречи в Харлеме.
Петер попытался вспомнить: — Я не понимаю, — сказал он.
Никки сжала его ладонь: — Это была я, Петер. Я звонила тебе днем из дома Марка де Виреса, чтобы рассказать, что нашла в его компьютере, помнишь?
— Вы, госпожа Ландсаат? Хм, любопытно. — Фишер обхватил губами мундштук трубки. — В общем, мы зафиксировали этот разговор, и совпадение показалось нам примечательным, ведь телефон был зарегистрирован на нашего старого знакомца Марка Франкена де Виреса. К тому же мы знали, что девичья фамилия матери Констанда де Вере была именно Франкен, а у самого Констанда есть брат по имени Марк де Вере. Отсюда было несложно прийти к выводу, что телефон этого Марка де Вере — он же де Вирес — тоже пора поставить на прослушку. Понимаете логику? — Он перевел дыхание после столь длинного монолога.
— И установить за мной слежку, — добавил Петер. — Но потом вы потеряли ко мне интерес, не так ли? Где вы были, когда на меня напали на улице, а потом притащили в офис де Виреса и избили? И где вы были, когда курды силой увезли меня на Маркен?
Фишер усмехнулся и впервые посмотрел прямо на Никки: — Хотите шоколада, госпожа Ландсаат? — Он протянул ей большую коробку конфет.
Она отодвинула обернутую в целлофан коробку. — Когда вы скажете, что случилось с отцом Денниса, и когда мы сможем уйти?
— Вы куда-то торопитесь, госпожа Ландсаат?
— Да. — Ее голос дрогнул. — Мне нужно похоронить сестру и привести свою жизнь в порядок.
Фишер уважительно кивнул: — Как я уже сказал, мы прослушивали телефон де Виреса, и уже на следующий день перехватили весьма занимательный разговор между сотрудниками иракской разведки и Марком де Виресом. Из этой беседы косвенно следовало, что Констанд де Вере мертв, — а нам только это и требовалось знать. То, что де Виреса заставили поверить, будто это лишь уловка, чтобы обмануть врага — то есть нас, — уже детали. — Он приподнял брови. — В сухом остатке, в чем мы позже окончательно убедились, Констанд действительно погиб.
Она ссутулилась и запустила пальцы в свои прямые черные волосы: — Боже мой, бедный Деннис.
Петер сжал ее руку. Так вот в чем дело. Люди Рэндольфа Фишера следили за ним всего несколько часов. Вот почему американцев не оказалось рядом, когда похитили Бергфельда, и почему они не пришли на помощь, когда на Петера напали Франк и Хенк. Значит, те типы на площади перед собором у его дома были иракцами, как и подозревала Никки.
Он посмотрел на Фишера, который продолжал возиться с трубкой, словно его вообще ничто не волновало. Окажись он перед расстрельным строем, наверняка попросил бы сперва дать ему покурить. Петер смерил его холодным взглядом: — И на этом ваша прослушка и расследование прекратились?
— Да, разумеется. Для нас дело было закрыто — ровно до тех пор, пока не появились курды с ящиками с самолета «Эль-Аль». Ресурсы ограничены в любой сфере, верно? Вам ли этого не знать, господин де Бур, ведь это ваша профессия — знать подобные вещи?
Никки отпустила руку Петера: — Зачем мы здесь?
— Вчера мы задержали в офисе Марка де Виреса, нанимателя тех троих иракцев. Мы подумали, вам будет интересно узнать, что заодно в наши сети попались несколько ваших бывших сотрудников, господин де Бур. — Он извлек лист бумаги из потрепанной папки.
— Вот список: Карин ван Дам, Слоотс, Блок и Ван дер Хаут. Вы ведь их знаете?
Перед глазами Петера всплыли лица людей, которым он когда-то безгранично доверял. — Конечно, — ответил он. — Они работали у меня до позавчерашнего дня. И участвовали в налете де Виреса на мою фирму.
— В сущности, этот де Вирес — любопытный тип, не находите? Весь соткан из противоречий. Пошел в лобовую атаку на человека, от которого сам же хотел получить помощь! — Он иронично улыбнулся. — Мы предъявили замешанным в этом деле сотрудникам «Кристи» обвинения в шпионаже и промышленном шпионаже, что их несказанно расстроило. Могу вас заверить, Карин ван Дам рыдала в три ручья. Что ж, я пригрозил им тюрьмой, полицией и прочими прелестями, о которых эти с виду приличные люди с нечистой совестью очень не любят слушать. В итоге мы отпустили их домой. Впредь они будут сидеть тихо, и я сомневаюсь, что мы или вы когда-нибудь еще о них услышим.
Сидеть тихо! Вот оно, ключевое слово. Это как раз то, что требовалось от них всех — сидеть тихо, иначе... Петер и Никки переглянулись; оба понимали, что к чему. Они оказались заложниками кошмара, который медленно крутится по кругу, лишая человека всякой возможности влиять на собственную судьбу. Это отупляющее оцепенение, разрушающее любые надежды. Рано или поздно это должно было случиться при их роде занятий.
Но вдруг в ней вспыхнула живительная искра бунта. Врожденный сгусток жизненной силы, инстинкта выживания и воли, который заставлял его самого то таять, то каменеть. Аура упорства и воли.
Он видел, что сейчас это прорвется наружу, и ждал.
— Но остается еще де Вирес, — невозмутимо продолжал Фишер. — Он все еще у нас. На мой взгляд, весьма сложный и непростой субъект. Расколоть его было трудно, но когда мы подвели его к рефрижератору на заднем дворе, он сразу обмяк. Не то чтобы мы всерьез собирались запереть его в этой передвижной морозилке, боже упаси, но все же. Откуда ему было знать, кто прикончил Рахмана? — Он сам посмеялся над собственной шуткой. — В общем, окоченевший Рахман произвел на де Виреса сильное впечатление. С тех пор мы получили от него массу полезных и ценных сведений и теперь чувствуем себя в некотором долгу перед вами, де Бур.
Петер пожал плечами. Это что, попытка сблизиться? Сеанс дружелюбия? Зачем ему это?
— Собственно, де Вирес сейчас находится в соседней комнате. Он очень хочет поговорить с вами, де Бур.
— А если у меня нет желания с ним говорить?
— Желание есть. Поверьте, оно у вас точно есть, даже не отрицайте. — Он повернулся к Никки: — Кстати, у меня есть небольшая весточка и для вас, госпожа Ландсаат.
Нужно было приглядеться, чтобы заметить, какой горькой была ее улыбка.
— Вам просил передать привет Деннис де Вере, сын Констанда де Вере, вы ведь его знаете. Он просил вручить вам вот это.
Он достал клочок бумаги из своей потрепанной папки и протянул ей.
Какое-то время она сидела неподвижно, глядя на рисунок, лежавший у нее на коленях. Петер наклонился к ней и разглядел взъерошенную головку с раскосыми глазами, торчащую из бесформенного светло-коричневого пятна.
— Это наш с Деннисом рисунок. Это он сидит в корзине для белья и играет в прятки, — тихо произнесла она.
— В данную минуту мать Денниса де Вере находится на Гуаме. — Рэндольф Фишер положил трубку в пепельницу, вытянул ноги из-под стола, скрестил их и принялся покачивать носком туфли, словно сидел перед телевизором в воскресный день. Он полностью контролировал ситуацию. — Ее допросили сразу по прибытии на остров. Там она и узнала, что ее деверь Марк де Вирес задержан, и попросила нас посадить ее сына на самолет до Токио. — Он сверился с часами. — Мальчик уже летит туда. Вы можете сообщить об этом де Виресу, господин де Бур.
— Зачем мне это делать?
— Это обрадует де Виреса.
— И что?
— У вас появится отличный козырь для сделки, не так ли? Разве не к этому все всегда сводится?
Пульс участился. Петер понял, к чему тот клонит.
И тут последовал удар. Глаза Фишера сузились, сделавшись похожими на лисьи: — Что-то мне подсказывает, что у Марка де Виреса были к вам и другие требования, помимо возврата ящиков с самолета «Эль-Аль», я прав?
— Вы ведь наверняка знаете ответ.
— И да, и нет. Но, пожалуй, нам стоит уделить этой детали некоторое внимание, прежде чем двигаться дальше по нашему плану.
В то же мгновение Никки подскочила на стуле, как чертик из табакерки: — Он собирается отпустить де Виреса, Петер, ты разве не видишь?
Петер кивнул. Разумеется, она была права.
Фишер посмотрел сквозь нее на стену: — А что вы предлагаете нам сделать, госпожа Ландсаат? Мы находимся в цивилизованной стране и не можем привлечь его за то, чего никогда не происходило.
— Никогда не происходило?! Эти ублюдки дважды пытались меня убить. Моя сестра мертва, еще двое бесследно исчезли. Что, черт возьми, значит ваше «никогда не происходило»?
— Де Вирес не отдавал приказов совершать эти преступления, если вы клоните к этому. Все делал Рахман, у нас есть показания его людей, а Рахман сейчас не доставит нам хлопот. О нем позаботились... курды. — Он позволил себе улыбнуться. — Когда я говорю «никогда не происходило», я имею в виду исключительно обстоятельства авиакатастрофы и то, что случилось с грузом после нее.
— «Никогда не происходило», значит. И теперь вы можете преспокойно уйти с этой мерзостью, что была в самолете, чтобы это паскудство продолжалось вечно. — Она стукнула кулаком по столу так, что подставка для скрепок, настольная лампа и трубка Фишера задрожали. — Послушайте меня! Сказать «никогда не происходило» можно только в том случае, если все будут молчать в тряпочку.
Рэндольф Фишер начал терять терпение: — И вы думаете, кто-то станет говорить?
— А что помешает мне обратиться в газеты или к властям? Или вы планируете продолжить дело Рахмана? Может, мне тоже пора отправиться в рефрижератор?
Попытки Фишера ее успокоить провалились.
— Вы еще смеете затыкать мне рот! — крикнула она.
Фишер отложил трубку: — Милая госпожа Ландсаат, я не думаю, что вам с Петером де Буром есть в чем упрекнуть других. Да, сейчас мы сидим по разные стороны стола, но с тем же успехом могли бы сидеть по одну. Это лишь вопрос случайности. Мы все просто стараемся выполнять свою работу как можно лучше, не так ли?
Петер хотел было возразить, но понял, что поздно. Фишер загнал ее в угол. Она стояла молча, борясь с собой. Несколько недель назад она могла бы назвать себя свободной от всего этого, но за прошедшее время оказалась в плену духа «Кристи» — духа Петера, и было видно, как ее мучит это осознание. Мучит так же, как мучило Петера понимание того, во что он ее втянул.
— Черт возьми, нет! — тихо произнесла она. — Черта с два, ублюдок! Я никогда не стану наживаться на чужой смерти. То, что произошло в Бейлмермере — это международное преступление, как ни крути, и этому пора положить конец.
— Преступление? Откуда вам знать?
— Я могу это сопоставить.
— Доказательства?
— Доказательства? Вы хотите, чтобы я доказала, что Земля круглая? Для этого есть специалисты. — Она медленно поднялась и сделала шаг к вытянутым ногам Фишера. — Де Виреса нельзя просто так отпускать, слышите?
Но Фишер не вслушивался, а Петер ждал. Ждал взрыва Никки. Однако того, что произошло дальше, он никак не ожидал.
Она сделала шаг вперед и ударила. Точный, сильный пинок носком прямо в голень Фишера.
Хорошо, что Фишер к тому времени отложил трубку — рот у него открылся невероятно широко. Лицо его исказилось от дикой боли, он буквально оцепенел, и тут она пнула его еще раз.
Фишер издал нечленораздельный вопль, и в ту же секунду коридор за дверью заполнился молодыми тренированными парнями, чьи плечи едва протискивались в дверной проем.
— Все нормально, — хрипло выдавил Фишер, схватившись за ушибленную ногу и пытаясь перевести дыхание.
Она дала ему посидеть, пока к его лицу не вернулся нормальный цвет, и даже распахнула окно, чтобы впустить свежего воздуха.
Комнату наполнил прохладный и чистый осенний ветер.
Она холодно взглянула на него: — Теперь вы меня слушаете?
Он выглядел разъяренным, но нехотя кивнул.
Тут последовала новая неожиданность. Откуда она ее достала — из заднего кармана или из сумки, Петер не заметил, — но вдруг в ее протянутой руке оказалась наклейка. Одна из тех самых этикеток с ящиков из Бейлмермера.
Она с силой шлепнула ее на стол перед Фишером, который изо всех сил пытался сосредоточиться. Он взял наклейку, покрутил в руках и осторожно положил обратно на стол. — И что дальше? — с трудом спросил он.
— У меня есть еще. Много! Они спрятаны в надежных местах. И я позаботилась о том, чтобы об этом знали и другие люди, помимо нас с Петером. Я написала подробный отчет, который лежит вместе с остальными наклейками.
«Впечатляет, хоть и неправда», — подумал Петер.
— Вся история целиком, — продолжала она. — Любая газета с радостью за нее ухватится. — Ее глаза сверкнули. — Его нельзя просто так отпускать, вы слышите?
Было очевидно, что Фишер растерян. Он перевел взгляд с наклейки, убрал руки от ноющей голени и засунул их в карманы пиджака. Было видно, что больше всего ему хочется промолчать. Петер хорошо знал эти моменты замешательства.
— Если вы еще раз меня ударите, Никки Ландсаат, обещаю, что вы составите компанию Рахману. Холод быстро остудит ваш пыл. Вам все ясно? — Он окинул ее взглядом, но, не будучи уверенным в своих силах, благоразумно убрал ноги поглубже под стол. — Мы не собираемся отпускать де Виреса просто так. В этом-то и вся суть. Сам по себе де Вирес безвреден, но люди, стоящие за ним, смертельно опасны. Установив за ним умеренное наблюдение, мы сможем в следующий раз сработать на опережение.
— Умеренное наблюдение — чушь собачья! Если вы позволите ему разгуливать по улицам Голландии, я пойду в прессу, обещаю вам. Вы увидите громкие заголовки об авиакатастрофе в Бейлмермере, о химическом оружии, рицине и всей этой грязи. И в статье будут названы имена. Ф-И-Ш-Е-Р — вы ведь так пишете свою фамилию?
— Я бы советовал вам этого не делать, госпожа Ландсаат. Нам необходима конфиденциальность, понимаете? Если мы начнем раздувать подобные дела, это вызовет цепную реакцию. Прессу нельзя сюда вмешивать. То, что произошло в Бейлмермере, и то, с чем столкнулись вы и Петер де Бур, попросту не может существовать в реальности. Этого не должно быть, ясно?
В этот момент Петер поднял руку, привлекая ее внимание, и встретился с ней глазами. Она была в ярости, настоящей ярости, но одного взгляда хватило, чтобы она успокоилась.
Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы она поняла: им придется отпустить де Виреса. Не ради Фишера и не ради спокойствия публики, а исключительно ради самого Петера. Иначе сделка не состоится. Ведь им еще нужно было думать о Рине, Маттейсе и Мари.
Она кивнула и подошла ближе к открытому окну. Запрокинув голову, она вдохнула свежий воздух. Бледное солнце озарило ее прекрасный силуэт.
Затем открыла глаза и уставилась в сад. Было видно, как сильно она взволнована. Казалось, в ее мыслях проносилось всё: последние безумные дни, Милле, случай в телефонной будке, Индонезия, покой, свобода, будущее.
На секунду показалось, что внутренняя борьба дается ей слишком тяжело. Будто она может покачнуться и рухнуть вниз. И будто она сама этого хочет.
И тут произошло нечто удивительное. Она прищурилась, следя за какой-то точкой за окном, невидимой для Петера. Проводив ее взглядом, она протянула открытую ладонь, и точка опустилась прямо на нее.
Петер затаил дыхание. Это было крошечное, невзрачное создание. Бабочка с блеклыми зубчатыми крылышками примостилась на ее ладони, и вся горечь мгновенно сошла с лица Никки.
— В это время года они приносят удачу, — прошептала она. Казалось, мыслями она была где-то очень далеко.
Петер повернулся к Фишеру: — Советую вам отнестись к ее словам серьезно. Марк де Вирес должен быть наказан. Возможно, вы не можете держать его здесь, но есть и другие варианты.
Он заметил, как Фишер вынул руку из кармана пиджака, готовый наконец его выслушать.
Что ж, игра пошла по его правилам.
Рэндольф Фишер предложил отвезти Никки в город на машине, и она согласилась.
Петер и Никки обнялись на подъездной дорожке. — Все это кажется слишком сложным! — прошептала она, обдав его горячим дыханием. — Я никому из них не верю, Петер. Ни де Виресу, ни Рэндольфу Фишеру, ни этим широкоплечим пай-мальчикам, которые так и снуют по дому. Ты уверен, что не хочешь просто поехать со мной и собраться в дорогу?
Он заверил ее от всего сердца, что больше всего на свете мечтает именно об этом, но не может остановиться, пока не прояснится судьба Рина и Маттейса Бергфельда. Она понимала его правоту, ведь теперь, когда Петер изложил свои требования и план, Фишер согласился на все условия.
Он отпустил ее с большой неохотой. В ближайшие несколько дней им обоим предстояло многое успеть.
Помещение, в котором заперли Марка де Виреса, находилось в глубине узкого темного коридора, тянувшегося вдоль торцевой стены дома. Коробка в коробке — спартанская и безликая обстановка, разительно отличавшаяся от кабинета Рэндольфа Фишера.
Петер мысленно зафиксировал расположение коридора и самой комнаты, когда перед ним открыли дверь к пленнику. На решетку единственного окна в этом вытянутом помещении были выведены датчики сигнализации, а по углам под потолком висели камеры наблюдения. Дверная ручка с внутренней стороны была выломана.
Де Вирес сидел посреди комнаты в одних рукавах рубашки. У него отобрали всё: ремень, шнурки и галстук, словно он был потенциальным самоубийцей в провинциальном КПЗ. Он не стал вставать, но протянул руку, как старому другу.
Петер с трудом сдержался, чтобы не ударить его, и вместо этого с силой отмахнулся от его руки, так что хлопок эхом разнесся по комнате.
Де Вирес прищурился. — Какой там уже счет? Пять-ноль или шесть-ноль в твою пользу, Петер?
— Что это значит?
— То, что за последнее время ты забил мне кучу голов. — Он принялся загибать пальцы. — Первый. Чугунолитейные заводы в Южной Голландии.
Петер кивнул. Ну конечно. Само собой, Марк де Вирес был замешан в том грязном деле. Логично.
— Второй. Дело «Ван Ниувкоп». Ты хоть представляешь, как больно оно по мне ударило? Именно тогда я и решил тебя уничтожить, Петер. — Он улыбнулся.
Петер снова кивнул. Значит, и в том деле Марк приложил руку. Это, несомненно, многое объясняло.
— Третий. Хелен вернулась в Багдад. Четвертый! Груз «Эль-Аль» уплыл не в те руки. Пятый. Рахман сидит в рефрижераторе. — Он посмотрел на свои пять пальцев и усмехнулся. — О чем я, конечно же, не стану жалеть, особенно когда увидел, как его флакончик с таллием вывалился из кармана на пол и лопнул от мороза. — Он разогнул еще один палец. — Шестой. Я сижу здесь.
— Сплошные автоголы. Что тебе от меня нужно?
— Подойди ближе, чтобы я мог прошептать тебе на ухо, Петер. Сейчас моя очередь забивать, и нашим любезным хозяевам вовсе не обязательно это слышать.
Петер ожидал этого. — Рин и Бергфельд?
— Умница. — Де Вирес похлопал его по плечу, но в его глазах читалась ненависть.
— Тебе не выйти отсюда живым, если ты причинил им хоть какой-то вред, — спокойно произнес Петер.
— Ой-ой-ой. — Лицо де Виреса помрачнело и напряглось.
Какое-то время они молча сверлили друг друга взглядами. Бергфельд мертв — теперь Петер был в этом убежден. Он читал это в лихорадочно блестевших глазах де Виреса, в складках его землистой кожи.
— Знаешь, по иронии судьбы курды в обмен на груз «Эль-Аль» потребовали ровно то же самое, чего хотел и ты, — сказал Петер, с удовлетворением заметив, как погас блеск в глазах де Виреса. — Курды потребовали помочь их людям в Сулеймании и Салахуддине выбраться оттуда. Разве ты не этого добивался? По крайней мере, для своего брата.
Де Вирес мрачно уставился в пол.
— Меня просили передать, что твоего племянника посадили на самолет до Токио.
Было видно, что обе новости попали точно в цель. Однако де Вирес отреагировал сдержанно.
— Я ценю то, что сделали для Денниса, спасибо, — произнес он наконец и пододвинулся ближе. Он схватил Петера за руку и сильно сжал ее. — Рин у меня, — прошептал он.
Петер напряг бицепс, прислушиваясь к собственным ощущениям. Что это было — облегчение или утешение?
— А Бергфельд? — спросил он.
Темные глаза де Виреса оставались неподвижны. Он отпустил его руку и лишь безучастно пожал плечами.
За это равнодушие и за десятки подобных злодеяний Петеру безумно захотелось плюнуть ему в лицо.
Марк, возможно, почуел это и моргнул, но его взгляд по-прежнему не дрогнул ни на миллиметр. — Ты вытащишь меня отсюда и отдашь файлы «Кью-Петрол», и тогда Рин вернется целым и невредимым, — холодно произнес он.
— Черт побери, парень! Ты забыл, что находишься под арестом? Ты не видел, сколько людей стоит за этой дверью, но уверяю тебя, любой из них сотрет тебя в порошок, если захочет. А что касается файлов «Кью-Петрол», ты их не получишь, хотя они готовы у меня еще со вторника.
Де Вирес схватил его за воротник. Хватка была железной, совсем не похожей на жест сломленного человека. — С какого еще вторника? Что это значит?
Петер вонзил большие пальцы в его ладонь и вывернул ее со всей силы. Раздался отчетливый хруст — большой палец де Виреса вышел из сустава.
Его лицо исказилось от дикой боли и сдерживаемой ярости. — Сволочь! — прошипел он. — Ты поможешь мне бежать и отдашь файлы, иначе Рин труп, я тебе обещаю. Рахман заботился о том, чтобы ему каждый день приносили еду и воду, но теперь по понятным причинам некому этим заняться. Если ты мне не поможешь, я не выдам адрес, и Рин сдохнет с голоду, уяснил?! — Он опустил голову между колен, посидел так немного, приходя в себя, а затем с трудом вправил палец на место. Руки его дрожали, глаза метались, но он не издал ни единого стона.
Петер немного помолчал. Помолчал, словно обдумывая последствия этого гнусного предложения. Но все шло строго по плану, именно так, как и предполагал Фишер. — Возможно, я смогу подсказать тебе способ бежать отсюда, — произнес он. — Но файлы «Кью-Петрол» ты получишь только тогда, когда окажешься на свободе, понял?
Злоба в глазах Марка де Виреса поутихла. — Слушай, это должно произойти завтра, в понедельник, ясно? Мне нужно успеть на рейс до Багдада с пересадкой, иначе все теряет смысл, понимаешь?
Петер немного помедлил, прежде чем кивнуть.
Де Вирес удовлетворенно хмыкнул: — Ты вытаскиваешь меня и отдаешь файлы, а взамен узнаешь, где Рин тен Хаген. Договорились?
Петер снова кивнул.
На этот раз разговор был окончен.
Сначала нужно спасти Рина.
Рэндольф Фишер был в отличном настроении, хотя все еще немного прихрамывал из-за последствий «пенальти» от Никки, когда провожал Петера к машине.
— Как я и предсказывал, — констатировал он. — У де Виреса действительно нашелся козырь для торга.
— Да.
— И он не удивился, что вы смогли раздобыть все эти сведения за столь короткое время? Сколько вас не было, прежде чем вы вошли к нему во второй раз? Полчаса?
— Примерно так. Удивился ли он? Я сказал ему, что подкупил одного из здешних агентов, и тот мне все выложил.
Фишер рассмеялся: — В его репертуаре, могу себе представить. Отлично. Мы позволим ему исчезнуть так, как договаривались, и больше мы с вами никогда не увидимся. Было приятно познакомиться с вами, господин де Бур. — Он протянул свою мозолистую ладонь.
Петер проигнорировал жест. — Я все равно не понимаю, почему вы его отпускаете.
Из-под губ Фишера медленно показались серые зубы: — Разве мы его отпускаем? — Он протянул ему коричневый конверт: — Вот конверт. — Затем засунул руку в карман твидового пиджака и извлек дискету: — А вот, — сказал он. — Вот дискета, как мы и договаривались. Дальше все зависит от вас.
Неволю он ненавидел сильнее, чем физическую боль, это уж точно.
Де Вирес смотрел сквозь иссиня-черные стальные решетки. Солнце как раз вставало над топями и озером, отбросывая длинные тени на зеленый райский уголок, который он мог разглядеть позади дома, лишь приподнявшись на цыпочки.
Кормили его отлично: обед, полдник, ужин. Даже перед сном поинтересовались, не нужно ли ему чего-нибудь — прямо как приговоренному к смерти перед казнью.
Что, впрочем, вполне могло оказаться правдой, если вспомнить о Рахмане.
Ничего не оставлялось на волю случая, они были повсюду. Всю ночь за дверью слышались шаги.
Но совсем недавно все стихло — в точности так, как обещал Петер де Бур, когда накануне приходил в его камеру во второй раз.
— Когда начнется пересменка, ты это сразу поймешь, — пообещал де Бур и объяснил, что каждое утро понедельника весь персонал собирается на кухне, чтобы обсудить график работы на неделю.
Марк прислушался. Снаружи царила полная тишина — пересменка началась. Значит, у него есть минут двадцать, чтобы сбежать. От силы.
Он достал перочинный нож, который ему передал де Бур, и медленно, стараясь не сломать лезвие, принялся выковыривать штифты из дверных петель.
С трудом приподняв тяжелую дверь, он снял ее и прислонил к стене, затем внимательно осмотрелся по сторонам в коридоре и скользнул в темный угол.
Но и здесь повсюду висели камеры. Он уставился в один из темно-серых объективов и скорчил гримасу. Какая разница, если у мониторов сейчас никого нет?
Он посмотрел вперед. До поворота оставалось всего несколько метров, но на этом коротком участке нужно было миновать три двери с овальными смотровыми оконцами. Все они были наглухо закрыты.
Он осторожно заглянул в первое оконце: там стояли стеллажи с канцелярией и папками, закрывавшие окна наружу. За вторым стеклом картина была похожей, но вид за третьей дверью заставил его испуганно присесть. Он слегка приподнялся, чтобы рассмотреть мужчин, сидевших за столом — точно таким же, какой стоял в его собственной камере. Лицо одного из них было залеплено пластырями, руки перебинтованы. Очевидно, последствия обморожения после долгого пребывания в рефрижераторе.
Это были Аайед со своим братом, увлеченные игрой в карты.
По крайней мере, ему так показалось.
Вдруг Аайед насторожился, словно гиена, учуявшая падаль. Марк попытался пригнуться, но было поздно. Налитые кровью глаза Аайеда заметили его — зрительный контакт состоялся. Добыча была обнаружена.
— Де Вирес! — заорал он, и Марк услышал крик, хотя массивная дверь заглушала звуки. — Де Вирес, выпусти нас!
Они задергали ручку и принялись изо всей силы молотить в дверь.
— Черт побери! — бесшумно выругался он.
Он скользнул в следующий отсек, где голоса со стороны кухни доносились уже отчетливее, и далее в кабинет Рэндольфа Фишера.
Это было единственное место, откуда можно было выбраться в сад. «Слезай через балкон, — проинструктировал его де Бур. — Хватайся за перила и отпускай руки. Кусты внизу смягчат падение, но постарайся сделать все тихо: кухонные окна часто открыты, и тебя могут услышать. Как спустишься, беги вдоль лесополосы к шоссе, я буду ждать тебя там».
Южный ветер, хоть и мягкий, был сырым и пронизывающим. Марк ухватился за широкие балясины балкона, мысленно проклиная охранников за то, что они отобрали у него верхнюю одежду. Крики болотных птиц в бирюзовом свете над озером уже возвещали о приближении осени. Было чертовски холодно, если говорить прямо.
За стеклами кухни замелькали тени; он разжал пальцы и неловко, тяжело рухнул в кусты, приземлившись в чернозем садовой клумбы.
Меньше чем через пять минут он уже был у дороги, зуб на зуб не попадал от холода, но лицо его просияло при виде большого автомобиля с работающим на холостых оборотах двигателем и де Буром за рулем.
То, что еще несколько часов назад казалось безнадежной пропастью, теперь превратилось в новые возможности. Он бросил вызов судьбе и выиграл партию. Зачем теперь бояться продолжения игры? Путь свободен.
Ослепленный самодовольной гордыней, он не заметил опасности, возникшей прямо у него за спиной.
— Стоять! — скомандовал басовитый голос, и в следующую секунду Марк уже лежал ничком на земле с наручниками на запястьях.
— Куда собрался? — прогремело над ним.
Шах и мат, игра окончена.
— Он поедет со мной! — раздался позади властный голос де Бура.
Хватка на руке Марка немного ослабла, так что он смог наполовину развернуться.
Петер де Бур вышел из машины и стоял в паре метров от них, глядя на солдата. Он повторил свое требование, на этот раз по-английски. — Он вам не нужен, — продолжил он. — Возьмите это. И все останутся довольны.
В его руке была пачка купюр — как минимум тысяч пять гульденов.
— Ты ведь собираешься домой, солдат? — продолжил он. — Ты дежурил всю ночь?
— Если вы так хорошо осведомлены, то должны знать, что я не могу его отпустить. — Гора мышц усилила хватку и со всей силы уперлась коленом в бок Марка, так что у того потемнело в глазах.
— Я знаю только, что человек, на котором ты сидишь, нужен мне прямо сейчас. Иначе погибнет невиновный. Поезжай с нами, так ситуация останется под твоим контролем. Мне нужен всего час, после чего ты сможешь позвонить Рэндольфу Фишеру и доложить о поимке беглеца. — Он снова помахал деньгами. — Держи! Бери. Что для тебя значит этот час?
Солдат уставился на купюры: — Час? — Он сверился с часами. — Через час отпускают двух иракцев, и тогда побег обнаружат. Даю вам максимум пятьдесят минут.
Марк закрыл глаза от непередаваемого облегчения.
Перед домом лежал детский велосипед с желтыми шинами и ободранными наклейками на раме. Было совсем раннее утро, и владелец велика явно не собирался просыпаться в ближайшие часы.
Американец снял с Марка наручники и встал у него за спиной, твердо намеренный пресечь любую попытку побега.
Марк и не думал бежать. Эта гора мяса явно играла в квотербеков[1030] в какой-нибудь школьной футбольной команде.
Они настойчиво звонили в дверь несколько минут, пока бледная и заспанная жена Рахмана наконец не открыла им.
Марк уже видел ее раньше и думал, что ей подошел бы мужчина получше Рахмана. Темноволосая, пышная, благоухающая тяжелыми духами. Ее округлый животик манил к себе. Как раз в его вкусе.
— О! — непроизвольно вырвалось у молодой женщины, когда она увидела эту небольшую процессию. Она поднесла руку к лицу, пытаясь скрыть тревогу. Первая реакция на шок.
Хотя Марк ненавидел Рахмана как чуму и считал его смерть спасением для этой женщины, ему было трудно не пожалеть ее. — Спокойно, — сказал он, пытаясь ее поддержать.
— Он погиб? — Она сквозь рыдания повторяла имя мужа снова и снова.
— Нет, — солгал он. — Но домой он вернется нескоро.
Они усадили ее на кухне, дали выпить воды, и Марк на ходу сочинил историю о внезапно открывшихся коммерческих перспективах и срочной поездке, в которую Рахману пришлось отправиться. Под конец он сообщил, что они пришли забрать коллекцию одежды, которую Рахман хранил в подвале. Они найдут ее сами.
Она пила воду маленькими глотками и не возражала.
Из первого подвального помещения дверь вела в мастерскую, заваленную картонными коробками, ведрами, банками и обрезками досок. Вдоль стены висел щит с инструментами над старым верстаком, занимавшим почти все свободное пространство.
Марк высвободился из хватки квотербека и попытался вспомнить, что рассказывал ему Рахман.
Новую часть подвала иностранная фирма построила за две недели, пока жена Рахмана гостила у родителей. Бетонные перекрытия засыпали землей и покрыли дерном, так что к ее возвращению сад выглядел нетронутым. Она даже не подозревала о существовании тайных владений Рахмана — и слава богу, учитывая, для чего он их использовал. Найти это место было невозможно, если не знать, где искать. Марк посмотрел на солдата: — Дай мне поговорить с Петером де Буром наедине, — сказал он.
Де Бур кивнул американцу: — Все в порядке. А ты пока можешь позвонить Рэндольфу Фишеру и доложить, что поймал беглеца. Так мы сэкономим время.
Здоровяк кивнул, достал мобильник и поднялся на несколько ступеней по лестнице, ведущей на первый этаж.
Марк дернул де Бура за рукав: — Ты должен избавить меня от этого олуха, понял? — прошептал он. — У меня есть для тебя еще кое-что, и я знаю, ты это оценишь. Договорились?
— Возможно. Ничего не обещаю. Сначала я хочу увидеть Рина. Ты уверен, что он здесь?
Марк не ответил. Бумага лежала у него в заднем кармане с самого момента задержания, и никто ее не заметил. Теперь он достал ее: — Это тебя наверняка заинтересует!
— Что это?
— Договор аренды того плавучего дома, который ты поджог на днях.
Де Бур взял документ; на его лице медленно проступило изумление.
— Да, ты все правильно видишь. Договор оформлен на имя Магды Баккер.
Де Бур молча засунул бумагу в карман. — Не вижу, как это меняет наши договоренности.
— Разве? — Он крепко сжал запястье де Бура. — Тогда слушай сюда! Магда Баккер — вот кто стоял за бунтом в «Кристи». Это она снабжала меня компроматом, а вовсе не Томас Клейн. Он был просто пешкой и о Магде ничего не знал. Знал только я. Так что у меня всегда был запасной вариант на любой случай.
Было видно, что де Бур пытается скрыть замешательство. Такие, как он, в любой ситуации стремятся держать лицо. — Трудно поверить, — тихо произнес он. — Она ведь много лет была ко мне неравнодушна. Но, как я уже сказал, это ничего не меняет.
Марк разжал пальцы: — Ты думал, она в тебя влюблена? Бедный Петер де Бур. — Он покачал головой: — Нет, Петер, Магда Баккер тебя ненавидела. Лицо у нее краснело вовсе не от нежных чувств к тебе, а от злости. Из-за твоего авторитаризма и вечного всезнайства. Из-за тысяч случаев, когда ты ее осаживал. Из-за твоих бесконечных нравоучений. Она ненавидела тебя так же, как и остальные, даже сильнее.
Он тихо рассмеялся, глядя на де Бура. Тому, без сомнения, стоило адских усилий не развернуться и не уйти прямо сейчас.
— Да прости ты ее. Она была всего лишь толстой, одинокой бабой и полезным инструментом. Разве можно устоять перед даром убеждения Хелен? Кому, как не тебе, знать об этом лучше всех.
— Хелен?
Под лестничным пролетом показалось озабоченное лицо американца. Судя по всему, до своего босса он так и не дозвонился.
Де Бур жестом остановил его и повернулся к Марку: — Ближе к делу.
На секунду Марк замялся, поглядывая на согнувшегося американца на крутой, покрытой коричневым лаком лестнице. — Хелен всегда умела вести игру на несколько фронтов сразу, она всегда такой была, — сказал он, лихорадочно соображая. — Я тоже не был у нее единственным.
— Сейчас ты еще скажешь, что у Магды Баккер была связь с Хелен.
Марк огляделся по сторонам. В подвале хватало тяжелых предметов: банки с краской, кое-какие увесистые инструменты вроде лома и молотков, какие-то приспособления, назначения которых он не знал. Валялись обрезки брусьев, металлические трубы и старая сапожная колодка, за которой ему было трудно представить работающего Рахмана. Его взгляд зацепился за оцинкованную водопроводную трубу с резьбой на обоих концах. Он сделал шаг в сторону. — Связь? О нет. Но Хелен умела производить впечатление, это правда. Она завербовала Магду много месяцев назад, пообещав, что, когда с тобой будет покончено, Рахман тебя убьет, а Магде позволят руководить фирмой под контролем «М-Консалт». Мы, правда, обещали то же самое Томасу Клейну, но это уже другая история. — Он сместился еще на полшага, решив напасть на американца, как только займет более выгодную позицию. — Эти перспективы и двигали всем процессом. Вот на каком шатком фундаменте держалась твоя фирма, Петер. Прелестно, правда?
— Спасибо за откровения, но это не избавит тебя от него. — Де Бур хладнокровно указал на своего охранника.
И тогда Марк решился. Сделав последний шаг, он молниеносно схватил трубу, взлетел на середину лестницы и замахнулся, готовый обрушить ее на кустистые брови бодибилдера, а затем, не дожидаясь результата, атаковать де Бура.
Замысел был хорош, исполнение — скверным. Прежде чем он успел нанести удар, его самого настиг ответный выпад. Он почувствовал сильный удар в затылок; тело онемело, из предплечий ушла вся сила.
Он рухнул на пол, а де Бур выронил предмет, которым его огрел. Марк услышал глухой стук, но не разглядел, что это было.
Такого оборота он никак не ожидал.
Он попытался виновато улыбнуться склонившимся над ним мужчинам. Надеясь, они поймут, что это была лишь отчаянная одиночная попытка.
Он попытался перевернуться на бок. — Ты, похоже, еще не все понял, Петер, — устало произнес он, держась за затылок. — Возможно, ты станешь сговорчивее, если узнаешь, что это Магда Баккер убрала Маттейса Бергфельда, и что Бергфельд все еще жив.
Было ли последнее правдой — оставалось под большим вопросом, но эффект оказался поразительным. В мгновение ока лицо де Бура превратилось в арену борьбы между скепсисом, замешательством и надеждой.
Он с трудом приподнял голову к лицу Петера де Бура. — Избавь меня от этого вышибалы, — прошептал он, — и отдай файлы «Кью-Петрол». Как получу их, скажу адрес, где держат Бергфельда.
Де Бур кивнул.
«Этот раунд за мной», — констатировал Марк. Теперь нужно было действовать дальше. Он поднялся, шатаясь, перешагнул через груду картонных труб и пнул стоявшее на бетонном полу ведро, наполовину заполненное стружкой.
В углу высилась гигантская картонная коробка с надписью «Филипс» — должно быть, из-под цветного телевизора. Он отодвинул ее от стены, обнажив за ней темно-зеленую стеновую панель высотой во всю стену.
Он снял ее с крюков, на которых она держалась, пока Петер де Бур стоял рядом и матерился, глядя на то, что открылось его взору. Это была звукоизолированная дверь с мощными засовами сверху и снизу.
Марк взялся за засовы и отодвинул их.
В узком коридоре за дверью уже горел свет. Они вошли внутрь. Метрах в четырех-пяти впереди проход немного сужался, а бетон становился светлее — очевидный признак более поздней пристройки.
Марк отлично знал, куда ведет этот коридор. Это была гордость Рахмана. Путь лежал в новую часть подвала, глубоко под лужайкой перед домом. Похоже на бункер Саддама Хусейна в Багдаде, только в миниатюре.
«Хорошо его выучили, этого Рахмана», — подумал он, сворачивая в сухой, но более узкий проход. Он узнавал планировку: Рахман описывал ее очень подробно.
Стояла мертвая тишина.
— Он там. — Он указал на среднюю дверь в ряду.
Де Бур взялся за засов, но на мгновение замер, почувствовав на своей руке ладонь Марка.
— Я не гарантирую то, что ты там увидишь, — сказал Марк. — Помни: при любом раскладе наш уговор в силе.
По лицу Петера де Бура все было понятно без слов. Рин тен Хаген просто обязан был оказаться живым.
Де Бур отодвинул засов, распахнул дверь и тут же отшатнулся: в лицо ему ударил удушливый смрад фекалий и мочи.
В комнате стояла кромешная тьма. Петеру де Буру пришлось пошарить руками по обе стороны от проема, пока он не нащупал выключатель снаружи, над дверной коробкой. Он щелкнул им.
Картина перед ними предстала омерзительная. Настоящий рай для пауков. Паутина и облупившаяся штукатурка на стенах, лужа рвоты посреди пола, пара глубоких тарелок с водой и бесформенные куски чего-то, что еще несколько дней назад было хлебом. Стены были испачканы экскрементами и кровью, в трех углах высились кучи старого дерьма.
Марк сразу заметил в четвертом углу какой-то грязный бесформенный ком. Сначала он лежал неподвижно. Долго не двигался, затем мелко задрожал.
Это был Рин тен Хаген. Он медленно стянул одеяло вниз. Он смотрел на них ослепленными, испуганными глазами, в которых проблеск сознания появился лишь тогда, когда он услышал голос Петера.
Выглядел он ужасно, но, учитывая обстоятельства, слава богу, был жив.
— Как вы, ублюдки, могли сотворить такое! — прошипел де Бур, брызгая слюной. — Это и была цена за освобождение твоего брата, де Вирес? Око за око, чтобы весь мир ослеп. — Он шагнул вперед и обнял лежащего на полу парня: — Боже, Рин, ты в порядке?
Марк опустил глаза. В памяти всплыла картина грязной, темной и заброшенной иракской тюремной камеры. Примерно в таком же месте закончил свои дни Констанд. Да помилует Господь его и Анну, которую заставили на все это смотреть.
Вдвоем они помогли ослабевшему, дурно пахнущему парню выбраться наружу и дойти до машины. Огромный американец замыкал шествие.
Жены Рахмана они больше не видели. Вероятно, она все еще пила воду на кухне.
— Ты дозвонился до Рэндольфа Фишера? — спросил де Бур американца.
Тот кивнул и потянулся к наручникам на поясе.
На секунду Марка охватили нелепые, пугающие сомнения. Может ли он доверять Петеру де Буру? Сдержит ли тот обещание? Если нет, то его жизнь кончена. Тюрьма убьет его.
Он быстро осмотрелся. До главной улицы было не меньше сотни метров. Ряды домов казались бесконечными. Никаких закоулков, никаких укрытий. Квотербек догонит его в мгновение ока, он даже разбежаться не успеет.
Тогда он смирился и послушно сел в машину.
— Господин Фишер ждет, что я привезу де Виреса в течение получаса, — сообщил верзила.
Де Бур взглянул на часы: — Мы успеем, времени достаточно. — Он с тревогой покачал головой, глядя на Рина тен Хагена, который, тяжело дыша, забился на заднее сиденье и щурился от яркого утреннего света. — Сходи, пожалуйста, попроси ту женщину налить ему стакан воды. — Он кивнул назад. — Времени хватит.
На мгновение американец замялся, но затем опустил наручники и снова зашел в дом. Марк перевел дух.
Не прошло и пяти секунд, как де Бур ударил по газам, и машина рванула с места так резко, что Рин тен Хаген свалился на сиденье.
Все шло точно по их уговору.
Марк смотрел на дорогу, мимо пролетали сонные витрины магазинов. Он вглядывался в светофоры впереди.
В эту самую минуту Аайеда и его брата отпускали на свободу всего в тридцати километрах отсюда. Через час они будут в городе. Они доложат руководству, что Рахман мертв. Еще максимум через час начнется охота. Поэтому, как только представится случай, Марк распахнет дверь и сбежит. Петер и этот хрипящий, пускающий слюни слабак на заднем сиденье увидят, как быстро он умеет двигаться. Они узнают, сколько лазеек таит в себе такой мегаполис, как Амстердам.
Он позвонил в офис и попросит секретаря достать стопку с паспортами и деньгами. Встретится с ней где-нибудь в городе и скроется. План не идеальный, но на данный момент лучший. Никаких иракцев, никаких американцев, никаких «Хёйзер и Потс». Он тихонько заляжет на дно, а через пару дней наберет Петера де Бура. Этот звоночек дорогого будет стоить. Он сильно ошибается, если жизнь Маттейса Бергфельда не стоит пары миллионов для Петера де Бура, жаждущего вернуть покой своей душе.
Марк приготовился. Светофор впереди становился все ближе, загорелся красный.
И тут де Бур безо всякой видимой причины нажал на газ и проскочил на красный.
— Какого черта! — воскликнул Марк, глядя на сосредоточенное лицо сидевшего рядом мужчины, который косился в зеркало заднего вида, оценивая последствия своего нарушения.
— Коричневый конверт у меня, а в нем — твои паспорта и деньги, — ровным голосом произнес де Бур, не отрывая взгляда от зеркала. — Не спрашивай, как он ко мне попал, просто прими как факт.
Марк попытался вернуть самообладание. Его обставили. Обставили на самом важном шаге к свободе.
— Мы придерживаемся плана, понял? — Де Бур переключил передачу. — Я отдаю тебе файл «Кью-Петрол», ты говоришь, где Маттейс Бергфельд, а потом садишься на самолет до Ирака.
Марк покачал головой. Скверный план. — Откуда у тебя мои паспорта и деньги? — спросил он, и в этот момент картина прояснилась в его голове: секретарь отдала вещи под давлением; здоровяк-американец слишком легко согласился сходить за водой; взятка в пять тысяч гульденов оказалась как нельзя кстати.
— Можешь не отвечать, — продолжил он. — Я и так знаю. Тебе все это дал Рэндольф Фишер. Вы обо всем договорились с Рэндольфом Фишером с самого начала.
— Чушь! — Де Бур в очередной раз посмотрел в зеркало заднего вида.
Марк снова кивнул. Пространство для маневра стремительно сужалось. — Мне нужно забрать вещи. Отвези меня домой и высади. Я залягу на дно, а завтра встретимся в аэропорту. В девять часов на условленном месте. Точно в срок.
— Завтра? Исключено. Твой рейс сегодня, таков был уговор.
— Да. Но мы ведь не хотим, чтобы Рэндольф Фишер присутствовал в нашей прощальной делегации, верно?
— Что ты несешь, кретин? Какое это имеет значение?
— Если я увижу Рэндольфа Фишера или его людей завтра в аэропорту, ты ничего не узнаешь о Маттейсе Бергфельде, ясно? Вообще ничего. Ты помалкиваешь и даешь мне спокойно улететь, как мы договаривались, иначе игра окончена. Можешь прямо сейчас везти меня обратно в особнячок Фишера, если не согласен.
Де Бур стиснул зубы. Было видно, что он на грани взрыва. Вся его напускная невозмутимость трещала по швам. Но он глубоко вздохнул и сдержался: — А что с Бергфельдом? Ему тоже ждать до завтра?
Марк не ответил, а де Бур больше не спрашивал.
Когда они подъехали к большой вилле Марка, тот выскользнул из машины.
После встречи с Рэндольфом Фишером в воскресенье утром Никки вернулась в квартиру в Валлетйесе. Ступеньки на третий этаж казались бесконечными. Внутри привычный уютный аромат кокоса, сандалового дерева и специй давно сменился удушливым запахом парфюмерных экспериментов Беа. Никки какое-то время стояла в комнате Милле и плакала. Плакала об утрате, о пустоте и о плюшевых мишках, которые все так же сидели ровными рядами.
Как же давно их никто не брал на руки. Как давно никто не оставлял следов помады на плакате с Джоном Бон Джови.
В начале второго дня позвонил гробовщик и спросил, не нужно ли обустроить прощальный зал в институте судебно-медицинской экспертизы, чтобы семья могла проститься с малюткой Милле. Он заманчиво объяснял, что это вполне можно успеть сделать в понедельник утром перед похоронами, и обойдется услуга всего в дополнительные 350 гульденов. Зато они установят свои красивые ширмы. Так будет гораздо приличнее.
Она отказалась. У нее просто не было сил. Она уже поняла, что выразить скорбь должным образом — это тяжелый, хлопотный и дорогой процесс, благо гробовщик подробно расписал все детали. Тело нужно обмыть, одеть, подстричь ногти, причесать. В гроб нужно положить идентификационный жетон, в газету дать объявление с благодарностью.
Нужно ехать, нести гроб, молиться, петь, пить поминальный кофе и снова благодарить.
Насколько же проще было развеять прах матери в каком-нибудь глухом уголке илистой реки в Джакарте.
Беа взяла себя в руки и надела темное платье, которое хоть немного скрывало ее вульгарный вид. Она была знакома со священником, проводившим обряд: он знал всех проституток в Валлетйесе и готов был сделать для Беа все что угодно. По крайней мере, он внимательно выслушал пожелание Никки провести панихиду прямо у могилы. Церковь, полная шлюх, мошенников и карманников, казалась Никки слишком душным местом, что бы там ни проповедовал Иисус. Священник пообещал исполнить ее просьбу.
Ближе к вечеру они расклеили объявления о похоронах на стенах домов вдоль самых людных улиц района, выслушав по пути немало сочувственных слов от местных жителей. Никки знала большинство из них. Со всеми ними ей теперь предстояло проститься. Эти бледные, понятные лица с их привычными разговорами и жестами. Неужели их сменят экзотические чужаки вроде Хасана Анаса и Маде Кабибарты? От этой мысли становилось не по себе. Индонезия вдруг показалась бесконечно далекой, и душу затерзали сомнения. Может, мечта, которой она жила все это время, была фальшивкой? Лелеяла ли она ложную иллюзию лишь потому, что любое другое место казалось лучше ее реальности? Было ли все это лишь фантазией, иллюзией, и правда ли, что слепая погоня за мечтой похожа на жизнь лунатика?
Она наклеила очередную ксерокопию объявления на шершавую облупившуюся стену, пока мимо спешили прохожие. Быть может, они тоже находились в вечном поиске, как и она? Никки улыбнулась. Разве запрещено искать счастье? «В мечтах и любви нет ничего невозможного», — прошептала она, почувствовав очередное сочувственное похлопывание по плечу от кого-то из прохожих.
Каждая секунда рождала новые сомнения.
В конце концов она оставила эти улицы и этот день позади с щемящим чувством окончательного прощания.
Позже она успокоилась. Позвонил Петер и сказал, что все прошло успешно. Он собирался заночевать в Харлеме, чтобы присмотреть за Мари, а рано утром ему нужно было заняться делом де Виреса. Все это было вполне разумно, хотя ей не терпелось поскорее увидеть его. Они встретятся на похоронах, а пока у нее и самой дел хватало.
Это была предпоследняя ночь в Амстердаме. Чемоданы стояли наготове.
После некоторых раздумий Никки выбрала семейный участок на кладбище Зоргвлид — там, где под пестрой, облицованной плиткой надгробной стеной покоилась писательница Анни М. Г. Шмидт. Больше всего на свете Милле любила ее книги, именно поэтому она должна лежать там. К черту пять тысяч гульденов за двадцать лет ухода и мелкие расходы на озеленение, и к черту то, что она сама по неисповедимым причинам когда-нибудь может оказаться похороненной здесь же. Далеко от Ньюве Остер Беграфплатс, где обрел свой последний приют прах двадцатидвухлетнего Жака Перка. А ведь когда-то это было ее мечтой: лежать под той же кроной дерева, что и этот поэт-романтик, самый страстный поборник любви.
Теперь этой мечте пришел конец. Никки было все равно. Она выбросила это из головы.
Милле была на первом месте.
Петер позвонил в самый последний момент. Беа уже стояла на лестнице, совсем на себя не похожая. Нужно было столько всего успеть: цветы, священник, могила, могильщик.
Никки тоже плохо соображала, но внимательно вслушивалась в голос Петера. Он говорил взволнованно: сообщил, что нашел Рина в целости и сохранности, и сейчас тот отдыхает в своей постели.
Она прижала руку к груди. Слава богу.
В их разговоре то и дело возникали долгие задумчивые паузы, пока Беа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу на площадке. Никки мельком взглянула на нее и заметила, что темное платье больше не натягивается на животе.
С этим они тоже разобрались.
Гроб Милле везли по кладбищенской аллее в белом катафалке «Мерседес», украшенном развевающимися белыми вымпелами с черными крестами.
Хотя был понедельник и день только клонился к вечеру, короли и королевы ночных улиц собрались толпой, и Никки знала почти каждого. Машины сутенеров выстроились ровными рядами вдоль кладбищенской стены, проститутки приехали на автобусе, даже карманники устроили себе выходной. Слух о том, что в Валлетйесе отец убил собственную юную дочь, разлетелся по самым потаенным уголкам этого неспокойного района.
Подобного не прощали. Даже там.
Никки прижалась к Петеру, который крепко обнимал ее за плечи. В своем черном костюме он выглядел как принц на фоне пестро и небрежно одетых гостей в их разномастных нарядах, среди которых явно преобладали ультракороткие юбки.
У могилы никто не произнес ни слова, кроме священника. Тот, судя по всему, не потрудился вникнуть в суть произошедшего и потому просто зачитал проповедь о воскрешении Лазаря.
В толпе послышался глухой ропот, а стоявшие позади люди принялись обрывать цветы с соседних могил.
Бесшумно и зыбко, словно марево над польдерами, эти люди выстроились в длинную, печальную вереницу, держа в руках по цветку.
Когда священник наконец закончил и захлопнул книгу, эта странная процессия пришла в движение. Медленно поплыло мимо могилы то, что посторонний назвал бы отбросами Амстердама. Пышногрудая чернокожая проститутка с Блудстраат, растаманы из компании Диди, сам Диди, торговцы дурью и хозяева борделей. И ковер из цветов, ложившийся на гроб Милле в яме, становился все выше, превращаясь в огромное радужное покрывало.
Беа долго стояла рядом, выпрямившись и уйдя в свои мысли. — Прощай, сестренка! — Она бросила цветок в могилу и опустилась на колени. — Это и от Хенка тоже! — Она наклонилась к гробу, словно желая положить еще один цветок прямо на крышку, закрыла глаза и замерла.
У Никки закружилась голова, небо поплыло перед глазами. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Сжав кулаки, она молилась за мать и за Милле. И за тех живых, которых любила.
Петер подхватил ее, не дав упасть. Она снова открыла глаза. Бесконечный синий купол неба с плывущими облаками замер над ней. Торжественно и тихо.
Самым последним к могиле подошел Диди. Он выглядел непривычно серьезным, волосы были гладко причесаны. Свою кожаную тюбетейку он на этот раз оставил дома.
После этого все стали медленно расходиться. Поминального обеда никто не ждал: в их кругу это было не принято.
Никки долго стояла, не зная, как жить дальше. Мысли путались. Сомнения, раскаяние и воспоминания переплелись между собой; трудно было отпустить прошлое, трудно поверить в будущее и в то, что всё наладится, хотя Петер так нежно прижимал ее к себе. Между ними все еще стояла темная воля дукуна. Тень всех тех ужасов, что произошли за последнее время.
— Никки! — Голос звучал так тихо, что она не сразу поняла, откуда он доносится.
Она слегка отстранилась от Петера и обернулась. Он стоял по ту сторону могилы. Бледный как смерть, он словно светился сквозь листву тяжелых осенних крон. Это был Рин. Рин тен Хаген. Взъерошенный, исхудавший и изможденный, сгорбленный от горя, с крошечным букетиком. Шляпу он держал в руке, обнажив свою жалкую шевелюру.
Петер отпустил Никки. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда Рин бросил свой букетик в яму. — Прости, Никки. Прости меня, — прошептал Рин над могилой, медленно поднимая на нее глаза. — Это все из-за меня. Если бы не я, ничего бы не случилось.
Она лишь покачала головой: ничего другого она сделать не могла. До этого момента она старалась вообще не думать о том, кто виноват.
Петер обогнул могилу, и она завороженно следила за каждым его движением: за тем, как он обнял своего двоюродного брата, и как Рин вцепился в пиджак Петера, словно теряя опору. — Это моя вина, — шептал обессиленный мужчина. — А ведь я даже не знал ее! Я даже не был с ней знаком, Петер.
Петер взял его лицо в ладони: — Знаешь что, Рин, ты копаешь недостаточно глубоко. Твоей вины здесь нет, уверяю тебя. Я нес это бремя задолго до тебя, а до меня его несли другие, поверь мне. Для меня ты абсолютно чист. А что касается Никки... — Он посмотрел на нее теплыми глазами. — Что касается Никки, — продолжил он, — она думает точно так же. Мы должны нести это вместе.
Это было правдой. Она кивнула, и Рин глубоко вздохнул.
Позади послышались шаги. Подошла Беа, глядя на нее растерянными глазами, словно понимая, что перекресток, на котором она оказалась, может снова увести ее по кругу.
— Подойди, Беа, — позвала Никки.
Беа нерешительно протянула руку.
— Я люблю тебя, сестра. Но теперь, когда меня не будет рядом, ты должна беречь себя, слышишь?
Беа кивнула, глядя под ноги. Было очевидно, что она хочет поступить правильно, но сомневается в своих силах.
— Беа, послушай. Петер позаботился обо мне, а теперь пришел мой черед позаботиться о тебе.
Она видела, как сомнения все глубже овладевают сестрой, пока сама Никки пыталась убедить себя в правильности своего решения. Она хотела отдать Беа всё, что осталось от матери. Оформить квартиру в Валлетйесе на ее имя, дать ребенку образование. Чтобы сестра могла наконец подняться со дна и начать новую жизнь.
— Беа, мама любила тебя, ты знала об этом?
Взгляд Беа стал жестким и трезвым.
— Под плиткой в маминой кладовке лежит фотоальбом, который это доказывает.
Беа прищурилась.
— Она любила нас всех.
— Замолчи, Никки! — Беа произнесла это изо всех сил сдерживаясь. Она отвернулась, шумно выдохнула и замерла, раздувая ноздри. Никки видела это предупреждение, но не понимала его сути.
— Беа, я покажу тебе, как мама смотрела на тебя. Ты увидишь, какими нежными были ее гл...
Беа остановила ее, угрожающе сжав кулак. Кулак уличной девки. Этот кулак мог пустить в ход силу, если требовалось, но Никки не боялась побоев сестры и продолжала: — Ты должна увидеть эти фотографии, Беа, тогда ты все поймешь.
Тогда Беа медленно повернулась к ней. На мгновение она уставилась на дрожащие губы Никки, затем оторвала от них взгляд. — Ты слепа как черт, Никки. Ты всегда была такой святошей. Думаешь, я не видела эти альбомы? Думаешь, я не видела, как мама сидела и листала эти проклятые альбомы, когда я приходила к ней в кладовку в самые тяжелые дни? Думаешь, я не замечала, как она тут же выталкивала меня, чтобы спрятать их? — Уголки ее рта опустились, ноздри снова задрожали.
Беа всё знала. Никки была потрясена. Вся ее картина мира рушилась.
— Да, черт возьми, я знаю всё, так что не пытайся выставить ангелом ни меня, ни мать. — Она наклонилась вперед и выкрикнула следующие слова так громко, что птицы с облегчением вспорхнули из кустов: — Ангелы, черт побери, летают только в раю, а туда не попадем ни ты, ни я, ни кто-либо из нашей проклятой семьи, ясно тебе?
Никки понимала, что чувствует Беа, и потому не ударила ее, хотя больше всего ей хотелось именно этого. Бить, пока скорлупа не треснет и слова не проникнут внутрь. Бить так, как их самих учили лучше всего. Потому что Беа была права: если есть прошлое, есть и будущее. Они неразрывно связаны. Никки придется это принять. Что бы она ни сделала, горечь Беа не исчезнет — да и с чего бы ей исчезать? Деньги просто осядут в карманах наркоторговцев. У нерожденного ребенка не останется ни единого шанса. Если Никки отдаст квартиру Беа, ребенок окажется обречен и наверняка станет наркоманом еще в материнской утробе. Нет, будущее Беа следовало выстраивать маленькими шагами. Наследство Никки должно было пока оставаться нетронутым.
Дрожащими руками она погладила Беа по щеке, сжав ее слишком сильно. Она не могла сдержаться. Это был последний раз, когда она видела это исполненное ненависти лицо — лицо, по щекам которого слезы всё еще тянули тушь усталыми серыми полосами.
Позади Никки захрустел гравий: Петер и Рин подходили ближе. От исходившего от них участия отвращение на лице Беа словно испарилось. Никки так много хотела сказать сестре: что Хенк может выйти из укрытия и теперь, когда Франк мертв, ему больше никто не угрожает; что Беа должна пообещать беречь себя и ради ребенка жить достойно.
Но Никки ничего не сказала. Она лишь смотрела, как Беа бросила последний взгляд в могилу и зашагала по гравийной дорожке, как тени деревьев легли на нее и наконец скрыли из виду.
Рин выступил вперед. Шляпа криво сидела на его белой макушке, всклокоченные брови приподнялись. — Я присмотрю за ними вместо тебя, Никки, обещаю. И за Хенком, и за Беа, и за ее ребенком.
Никки подняла глаза. Пятнистый свет, пробивавшийся сквозь листву, размывал черты его лица.
Значит, и это было решено.
Они шли между надгробиями, держась за руки, наконец одни, если не считать Диди: тот держался поодаль и был занят тем, что оттирал пыль с ботинок.
— Ты справишься? — прошептал Петер.
Она не знала, что смеет ответить, когда он смотрел на нее с такой любовью и доверием.
— Как бы мне хотелось, чтобы всё уже закончилось, — сказала она наконец. — Разве мы не можем отныне просто быть вместе? Поедем со мной домой, Петер. Останься со мной. Не связывайся больше с Марком де Виресом, я этого не вынесу.
— А Бергфельд?
Она вздохнула. — Да, я знаю. Я просто сказала, о чем думаю.
Петер на мгновение остановился. — Когда утром я отвез Рина домой, то потом заехал в банк и перевел деньги на другие счета. В нашей новой жизни мы ни в чем не будем нуждаться, Никки.
Она сжала его руку.
— А потом я поехал в «Кристи». Я хотел предъявить Магде Баккер всё, что о ней узнал. Если Маттейс жив, возможно, она приведет меня к нему, и тогда де Вирес сможет распрощаться с отчетом «Кью-Петрол» и катиться к черту. Понимаешь, я тоже больше не хочу иметь ничего общего с Марком де Виресом. — Он покачал головой, и она ему поверила.
— Но ведь так не получится, — тихо сказала она.
— Магды там не было. Она уже уехала к клиентам и теперь разъезжает, рассказывая о новой структуре «Кристи». Иронично, правда? Деловая женщина.
— А позже? Ты не можешь встретиться с ней позже?
— Я обыскал ящики ее стола в кабинете и не нашел ни единого доказательства того, что она меня предала. И что теперь думать? Договор аренды, который показал де Вирес, вполне может быть поддельным — почему бы и нет? Разве этому человеку вообще можно доверять?
Она пожала плечами. — Что же теперь?
— Я продолжу действовать по собственному плану.
— По твоему плану с Рэндольфом Фишером, хочешь сказать.
— В некоторой степени да. Сейчас я собираюсь съездить на Ван Галенстраат. Там живет один помешанный на компьютерах и электронике парень, который даст мне всё необходимое. Он сделает это в рекордные сроки, у него есть всё — были бы деньги.
— Завтра утром ты поедешь в аэропорт на встречу с де Виресом?
— Да, мы так договорились.
Она некоторое время смотрела на него, потом перевела взгляд на деревья, за которыми исчезла Беа, и назад, на площадку, где уже засыпали могилу Милле. Тут она заметила Диди: он стоял перед колоннами цвета слоновой кости богато украшенного мавзолея и пытался разобрать надписи на мраморных плитах.
— Возьми его с собой. — Она указала назад, на Диди.
— Зачем?
— Ради него и ради меня.
— Ради Диди? — Петер улыбнулся и коснулся кончиком пальца изгиба ее верхней губы. — Ты, случайно, не нашла для Рина еще одно поручение?
Она посмотрела поверх крон деревьев.
— Да, возможно, — нерешительно ответила она.
Шоссе на юг, в сторону аэропорта Схипхол, представляло собой сплошную вереницу дымящих выхлопными газами машин во всех полосах.
Диди Исса спокойно сидел на кожаном сиденье рядом с Петером и покорно наблюдал за медленным, но движущимся потоком машин в утренний час пик на многополосной автостраде А9. Эту ночь он спал как младенец в одной из гостевых комнат дома в Харлеме, впервые в жизни оказавшись в комнате совершенно один. Тишина, к которой он так не привык, подействовала на него ошеломляюще, словно удар молота.
На нем все еще была похоронная одежда. Вполне презентабельный молодой человек, который с любопытством и смелостью смотрел на мир под новым углом.
Петер оставил машину на автостоянке P1.
Словно путешественник на неизведанной территории, Диди остановился и завороженно уставился на отремонтированные сверкающие панели здания аэропорта и роскошное оформление, встречавшееся повсюду в зале прилета. — Офигеть! — пробормотал он, почесывая кудрявую шевелюру.
Петер потащил Диди мимо эскалаторов. Оставалось всего пять минут, времени было в обрез.
«Watches» — гласила крупная надпись над входом в магазин, точь-в-точь как описывал де Вирес. Продавщица за прилавком сладко зевала, что неудивительно: она работала уже два часа, а на часах было без полутора минут девять.
Петер встал у прилавка, делая вид, будто его заинтересовал богатый и эксклюзивный ассортимент в стеклянных витринах, но сам не сводил глаз с секундной стрелки огромных часов, висевших над стойкой.
Продавщица вздрогнула, когда ровно в девять раздался звонок рабочего телефона. — Да, — повторила она пару раз. Она с недоумением посмотрела на Петера, несколько раз растерянно проведя рукой по своим гладким светлым волосам: — Мне кажется, это вас.
Петер взял трубку. Это был де Вирес, и говорил он сердито: — Разве я не говорил тебе прийти одному?
— Я взял с собой друга, тебе нечего бояться. — Петер огляделся. Хотя де Вирес наверняка наблюдал за ним прямо сейчас, самого его нигде не было видно.
— Оставь парня в зале прилета. Я не хочу видеть его рядом с собой, ясно?
Петер на секунду задумался, стоит ли подчиниться. Чуть дальше по залу какой-то ребенок что-то крикнул родителям. Петер вскинул голову — и не зря: крик отчетливо донесся и из телефонной трубки. Где-то рядом с этим мальчиком стоял Марк де Вирес. Петер похлопал Диди по плечу и указал в другой конец зала, откуда послышался голос ребенка. Свободной рукой он показал, чтобы Диди искал человека, говорящего по телефону. Того самого, с пятнами на лице. Диди приподнялся на цыпочки.
— Согласен, тебе придется смириться с тем, что я не один. Если нет — лети без файла «Кью-Петрол».
— Ты ли это, рассудительный Петер?
— Я приду вместе с Диди, иначе нашей встрече не бывать. Я пообещал это человеку, который мне гораздо дороже тебя.
— Из-за этого обещания ты ставишь под удар жизнь Бергфельда.
— Разве? Что ж, в таком случае мы можем уйти и вернуться попозже. Ты ведь все равно не улетишь в Ирак без этого отчета, не обманывай меня. К тому же ты не так уж и торопишься, верно?
— О чем ты?
— Прямых рейсов до Багдада сейчас нет ни отсюда, ни из любой другой точки мира. С момента окончания войны в Персидском заливе действует бесполетная зона, разве не так? Так что вопрос лишь в том, куда ты намылился вместо этого. Небось держишь путь в дружественную Ираку соседнюю страну, чтобы оттуда тебя перебросили военным бортом? — Де Вирес на том конце провода удивленно молчал. — А в обычный вторник выбор вариантов не так уж велик, правда? Предположим, ты летишь в Амман или Дамаск рейсом поздно вечером? Я ведь угадал?
Диди указал рукой в дальний конец зала. У него было отличное зрение.
Петер кивнул.
— Мы тебя заметили, Марк, можешь выходить.
Голос де Виреса, как всегда, звучал довольно невозмутимо. — Встретимся в кафе «Амстердам» наверху, в зале вылета, в западной лаундж-зоне, — коротко бросил он.
Петер боролся с усталостью — последние дни выдались невероятно долгими.
Они с Диди устроились у стены под парой никудышных картин и разглядывали ряды желтых зонтиков прямо за полукруглыми панорамными окнами кафе. Диди сидел развалившись, потягивал колу и буравил взглядом ни о чем не подозревающих, полных надежд путешественников — роль телохранителя была делом серьезным. Прямо как в кино.
Разноголосый гул международной толпы, который в обычных обстоятельствах взбодрил бы Петера, теперь вызывал лишь давящую тяжесть под ложечкой. Он прижал руку ко лбу, чувствуя вялость и недомогание. Столько всего должно было сойтись в одной точке, прежде чем он сможет навсегда уехать отсюда. В этом-то и заключалась вся суть. Оставить работу, привычную обстановку, большую часть своей жизни — и все же другого пути для него не существовало. Никки безраздельно завладела его сердцем, и это сердце теперь билось ради чего-то нового. Ради дарующего жизнь слияния надежды и будущего.
Он не заметил, как подошел и сел де Вирес.
Смуглый мужчина заметно нервничал, озираясь по сторонам, пока наконец его напряженный взгляд не остановился на Петере. — Сначала паспорта и деньги, — потребовал он, протягивая руку. Петер достал конверт из внутреннего кармана и отдал ему. Де Вирес тщательно проверил содержимое и спрятал конверт в карман пиджака.
— А теперь отчет.
У столика внезапно вырос высокий официант: — Желаете что-нибудь заказать, господин?
Де Вирес раздраженно зыркнул на него. Судя по легкому перегару, он уже успел прилично «заправиться», а помятый костюм выдавал то, что он провел в здании аэровокзала большую часть ночи. Видимо, за это время внутрь утекло немало горючего. Скорее всего, он побоялся где-либо селиться, да и денег на это у него, вероятно, не было.
Зато теперь они появились — благодаря лежащему во внутреннем кармане конверту, который только что передал ему Петер.
— Черный кофе, быстро, — буркнул он. Слегка ошарашенный официант поправил свой красный галстук-бабочку и торопливо удалился.
— Отчет, живо давай его сюда!
Петер вытащил портативный компьютер на стол и расстегнул сумку. — Пожалуйста.
— Зачем мне компьютер? Я хочу бумажный вариант.
— В отчете содержатся интерактивные файлы, чтобы вы могли сами вводить нужные параметры и отслеживать результаты на диаграммах. Такой отчет невозможно распечатать на бумаге.
Де Вирес подозрительно уставился на ноутбук: — Мог бы тогда принести его на дискете.
— В нем слишком много данных, на одну дискету они бы не поместились. Так что забирай как есть.
— Мы так не договаривались. Если не влезало на одну, мог записать на двадцать.
— А как бы ты тогда проверил, что получил именно то, что нужно? К тому же мы вообще не оговаривали форму передачи.
Де Вирес облокотился на подлокотники, недолго подумал и жестом приказал Петеру включить компьютер.
— Смотри. — Петер указал на две иконки на экране. — Вот это сам отчет «Кью-Петрол», а вон тот значок открывает исходные материалы: бюджеты, отсканированные графики и различные годовые отчеты.
В кафе вошли новые посетители, и де Вирес съежился. Не сильно, едва заметно.
— Все это ты сможешь спокойно изучить со своими друзьями в Багдаде. — Он указал на маленькую зеленую иконку. — А вот в этой папке лежит чтиво для перелета: здесь вся суть, выводы и план действий. Советую подготовиться как следует, чтобы толково изложить все в Багдаде или где там обретаются твои грязные наниматели.
Петер залез в карман: — А пока будешь читать отчет, сможешь послушать хорошую музыку, которую я для тебя записал. Еще я наговорил туда кое-какие инструкции к отчету, они будут звучать по ходу дела. Мелкие подсказки, которые помогут быстрее сориентироваться в тексте. — Он положил на стол перед смуглым мужчиной маленький плеер. — Послушай его, когда удобно устроишься в кресле самолета. Очень рекомендую.
Де Вирес прищурился, покрутил в руках маленькое чудо техники от «Сони», нажал кнопку воспроизведения и тут же выключил. Затем сунул плеер в боковой карман компьютерной сумки и вдруг резко потянулся к ноутбуку. Реагируя на это движение, Диди мгновенно выпрямился и схватил его за грудки.
Чистый рефлекс.
— Будь добр, попроси своего забавного маленького друга убрать свои темные ногти с моего пиджака от «Армани». — Глаза де Виреса оставались безразличными. Он вытянул руку и кликнул на мышку ноутбука, но Диди не разжимал пальцев.
Маленькая зеленая иконка сменила цвет на серо-голубой и исчезла.
На экране развернулось оглавление отчета «Кью-Петрол», заняв почти всю страницу. Все было именно так, как надо.
Там содержался анализ того, сколько времени должен занять рейдерский захват подобного рода, а также расчеты возможных исходов при различных сценариях. Речь шла о полномасштабной атаке на крупное предприятие. Миллионные убытки, потеря прибыли и оборота. Удар мечом в открытый фланг процветающей компании.
Ну а то, что помимо этого скрывалось в глубинах файлов, было записано благодаря дискете Рэндольфа Фишера, но это уже совсем другая история, о которой Марк де Вирес еще узнает.
Де Вирес кликнул на первый заголовок и закивал с таким довольным и самодовольным видом, что Петеру захотелось его ударить.
— А теперь говори адрес, где держат Бергфельда, — потребовал Петер.
Де Вирес усмехнулся, перехватил державшую его руку Диди с такой силой, что кола едва не пошла у парня носом, освободился и быстро написал адрес прямо на его ладони шариковой ручкой. — Счастливого пути! — бросил он и встал.
Петер ошеломленно уставился на ладонь Диди, которую тот протянул ему.
Тем временем подошел официант и поставил чашку кофе на стол. Сделал он это крайне осторожно.
— Господи! Ну какой же идиот... — Петер повторил это столько раз, что Диди в конце концов перестал реагировать.
Он провел кредитной картой через паркомат, снял машину с сигнализации и всю дорогу от Схипхола до Бёйтенвелдерта гнал, обгоняя всех по правой полосе. Ехать было недалеко, Петер хорошо знал дорогу.
— Ты правда собираешься отпустить этого ублюдка? — Диди закинул ноги на панель под бардачком и покачал головой, пытаясь понять, куда они едут. — Он же гребаный убийца. Я мог бы просто догнать его и всыпать ему как следует.
Петер потянулся через рычаг переключения передач, снял трубку автомобильного телефона и вызвал номер из памяти устройства. Ему ответила молодая женщина.
— Это КЛМ? Послушайте, это очень важно. Через несколько часов в аэропорту Схипхол на борт самолета поднимется один человек. Он опасен, крайне опасен. Его зовут Марк де Вирес, но иногда он представляется как де Вере, записали? Нет, я не назову свое имя. Вы меня поняли? — Он глубоко вздохнул.
— Он может лететь под другим именем, но его легко узнать по большому неровному шраму на лице. Он очень смуглый, хотя сам бельгиец. На нем черный, изрядно помятый костюм от «Армани», серый шелковый галстук в крапинку, коричневые туфли. При себе имеет ноутбук в серой сумке, сшитой на заказ. Ее можно узнать по ручке, которая чуть темнее самой сумки. Вы все записали? — На том конце провода подтвердили. — Скорее всего, он сядет на рейс до Дамаска или Аммана без десяти шесть вечера, но может выбрать и другое направление. Не удивлюсь, если он уже прошел в зону посадки, там он наверняка чувствует себя в большей безопасности.
Диди опустил ноги на пол.
— Нет, я не могу назвать свое имя. Лучше поинтересуйтесь тем, что затевает де Вирес. Он собирается угнать самолет, у него с собой нитроглицериновый детонатор, которым он взорвет лайнер в воздухе, если придется. Кроме того, его компьютер набит военными тайнами. Спрашиваете, террорист ли он? Да, черт возьми, он самый настоящий террорист! Просто остановите его, ладно?
Он снова потянулся к приборной панели и повесил трубку.
— Ну ни хрена себе, — пробормотал парень рядом.
Велосипед лежал на том же месте у дома, что и вчера. Наверное, мальчишка уже давно ушел в школу, а его мать — на работу.
— Как, черт возьми, я мог не подумать, что Бергфельда прячут в том же доме, где держали Рина? — Петер позвонил в дверь. — Сможешь взломать замок, если придется, Диди? Думаю, хозяйки нет дома.
Он уже доставал из кармана какую-то отмычку, когда дверь распахнулась.
Женщина, выглядевшая еще более подавленной, чем вчера, сразу его узнала. — Разве вы вчера не все забрали? — Она запахнула фланелевое кимоно поплотнее. — От мужа есть новости?
Петер покачал головой.
В подвале все оставалось примерно так же, как они оставили вчера. Гигантская коробка перед темно-зеленой панелью, которая снова закрывала звукоизолированную дверь. Он отодвинул коробку и панель и зажег свет в первом коридоре.
Позади раздался металлический щелчок. Это Диди достал свою бритву и теперь стоял, вглядываясь в темноту, словно из стен вот-вот должны были вырваться все чудовища мира.
В следующем коридоре дверь в каморку, где томился Рин, все еще была распахнута настежь, и оттуда ужасно несло. Петер захлопнул дверь, пока Диди зажимал рот и нос рукой, глухо матерясь сквозь зубы.
Помимо нее, здесь было еще четыре двери. Петер открыл их все, но ничего не обнаружил.
Только темные пустые комнаты. Разрушительное разочарование. Он прислонился к стене и закрыл лицо руками. Ну и ублюдок этот де Вирес.
— И что, он правда должен быть где-то здесь? — Диди сложил бритву и сунул ее в карман.
— Да.
— Ты уверен?
Петер обреченно развел руками.
— Как зовут того, кого мы ищем?
— Маттейс. Его зовут Маттейс Бергфельд. — Он ухватился за настоящее время в вопросе Диди.
— МАТТЕЙС!!! — заорал Диди так, словно призывал духов предков. Его глаза выкатились от напряжения, жилы на шее вздулись, а крик был настолько резким, что у Петера заложило уши.
Наступившая вслед за этим тишина показалась зловещей и окончательной.
Но ее прервала женщина. — Что здесь происходит? — Жена Рахмана стояла в начале коридора, плотно стянув полы кимоно на груди, словно пытаясь защититься от того безумия, что творилось в ее доме. Она была бела как мел и казалась готовой упасть в обморок в любую секунду. Она с ужасом смотрела на потолочную лампу, вдыхала этот страшный смрад, трогала стены, будто они были порождением какого-то кошмара наяву.
— Что вообще происходит? — Она опустилась на пол и разрыдалась. На нее больно было смотреть.
Диди поднял указательный палец: — Тс-с! — шикнул он, и тут Петер тоже это услышал. Звук доносился из самого конца коридора, метрах в шести-семи от них.
Они пробрались к глухой стене, куда свет от тусклой мигающей лампочки почти не доходил. И тут снова раздался этот слабый звук. На сей раз — прямо у них под ногами.
Диди первым заметил кольцо в полу. Он опустил колени и стал разгребать грязь и пыль, пока не показался засов люка. Он отодвинул задвижку и потянул за крышку. Сама по себе она была не очень массивной, но с обратной стороны к ней был приклеен слой утеплителя толщиной не меньше сорока сантиметров, такой же твердый, как и сама крышка.
Если вонь из камеры Рина казалась ужасной, то смрад, ударивший им в лицо из этого отверстия, был раз в десять сильнее. Диди отшатнулся и, не успев сдержаться, вырвал прямо на стену.
Петер затаил дыхание, уверенный, что они опоздали. Узкий коридор заполнил трупный запах. Запах, который он узнал еще в первобытных лесах, когда дикари устраивали пиршества в честь богов и садились за столы рядом с мертвыми телами соплеменников.
— Маттейс, — прошептал он.
Прошло несколько секунд, и навстречу ему протянулась дрожащая рука.
Первые две минуты имели решающее значение. Маттейс хрипел, хватал ртом воздух, готовый в любую секунду впасть в шоковое состояние или умереть прямо у них на руках.
Диди перемахнул через застывшую на полу женщину и уже через несколько секунд вернулся с водой и краюхой хлеба, которые нашел на кухне. Быстрый малый, этот Диди.
Бергфельд не издал ни звука. Петеру пришлось помогать ему поднести стакан к губам. Зрелище было ужасным. Облупившаяся кожа и раны по всему лицу. Отрешенный, пустой взгляд. Он был где-то не здесь. От прежнего человека ничего не осталось. Это был совершенно другой мужчина.
Петер подумал, не вызвать ли скорую. — Ты можешь говорить, Маттейс?
Тот не ответил — если вообще понял, о чем его спрашивают. Диди повторил вопрос с тем же результатом. Они бережно придерживали его, дали еще воды, и тут разразилась катастрофа — внезапно и стремительно.
Позади жены Рахмана послышались быстрые шаги из первого коридора, и прежде чем они успели опомниться, в их отсек ворвался мужчина. Он сбил женщину с ног и направил на них пистолет, выглядевший угрожающе надежно.
Это был Аайед, и он не собирался никого отпускать живым. Пришел час расплаты.
— Бросьте его обратно в яму! — скомандовал он по-голландски с сильным акцентом. Он указал на Бергфельда, рывком поднял жену Рахмана и толкнул ее в их сторону. Женщина всхлипывала, ничего не понимая. Она не знала человека, который причинил ей боль, ничего не ведала о тайном подвале, да и Петера впервые увидела только вчера. И тут еще этот несчастный калека, которого только что вытащили из пола. Нет, она действительно ничего не знала и плакала не зря.
— Быстро! — прошипел Аайед. Выглядел он тоже жутко. Обе руки перебинтованы, лицо в пластырях, которые едва прикрывали раны, полученные во время долгого пребывания в рефрижераторе Рахмана. Огромные синюшные следы обморожения наверняка останутся у него на всю жизнь.
— Живо! — Он качнул пистолетом.
Петер медленно поднялся. Бежать было некуда. Сделать они ничего не могли.
— Мы справимся, Петер, — прошептал сзади Диди. — Помоги мне опустить Маттейса.
И они медленно спустили ослабевшего мужчину обратно в яму. Он, конечно, не сопротивлялся, но его глаза безмолвно молили о пощаде. Дыхание стало прерывистым и свистящим.
— Теперь ее!
Это оказалось сложнее. Жена Рахмана скрестила руки на груди, словно это давало ей защиту, и вся напряглась. Им пришлось схватить ее за плечи и опустить вниз, как безжизненный манекен. Лишь ее безнадежный плач свидетельствовал об обратном.
— Теперь этот! — скомандовал Аайед, направив пистолет на Диди. Тот сам прыгнул в люк, даже бровью не поведя.
Петер не понимал парня. На что Диди надеялся? Ведь ситуация была безвыходной.
Он повернулся к Аайеду. — Ну так стреляй в меня! — сказал он. Зачем тянуть время? Исход и так ясен.
— Где Марк де Вирес?
— Я ничего не скажу. Зачем мне это? Ты все равно меня убьешь.
Иракец посмотрел на него с презрением: — Может, я выстрелю тебе в ногу перед тем, как сбросить вниз. Выбирай сам. Может, тогда ты будешь молить о смерти, пока будешь гнить там заживо. Да, именно так и будет.
Аайед сделал шаг вперед и вдруг с размаху ударил Петера рукояткой пистолета в скулу, да так сильно, что у того на миг помутилось в голове. — Говори, где де Вирес, и я не стану стрелять тебе в ногу, — скомандовал он.
— Он в аэропорту, больше я ничего не знаю.
— Отлично. Мы так и думали.
До этого момента из ямы не доносилось ни звука, но теперь Диди крикнул: — Спускайся, Петер! Места тут маловато, но поместимся.
Петер смотрел в темный провал люка, ничего не понимая. Как только засов закроется, им конец. Они сгниют заживо, как и обещал Аайед.
Поэтому он медлил.
— Прыгай давай, Петер! А то он прострелит тебе ногу, и здешние крысы будут очень рады.
Он шагнул вперед, глядя на прислоненную к стене крышку люка. Петли были новыми, болты блестели. Сорвать ее и отбросить назад одним движением было невозможно. Об этом нечего было и думать.
Тогда он опустил ноги в проем и медленно повис на раме люка.
— Отпускай руки, когда я скажу «сейчас», — прошептал стоявший прямо под ним Диди.
— Сейчас! — раздалось снизу. И все произошло в одно мгновение.
В тот момент, когда Петер коснулся ногами дна, Диди резко толкнул его назад, освобождая обзор вверх. Как раз когда тень Аайеда скользнула к люку, чтобы захлопнуть крышку, Диди метнул свою бритву. Он швырнул ее, словно метательный нож, и одновременно прыгнул вверх, уцепившись руками за край рамы. На долю секунды он завис на локтях, издал яростный вопль и рывком вытолкнул свое тело наверх. Он мгновенно исчез из виду, и свет из коридора залил крошечный пятачок, где с округлившимися от ужаса глазами прижимались к стене Маттейс и жена Рахмана.
Сверху, из коридора, донеслись звуки борьбы. Петер с трудом поднялся с грязного пола, ухватился за раму и попытался подтянуться. Затем раздался выстрел, два глухих удара — и все стихло.
Дыхание Петера стало тяжелым, как и у двух других узников ямы. Вонь стояла невыносимая. Этот погреб был размером от силы два на три метра, а высота потолка — не больше двух метров. Идеальный склеп для них и отличная столовая для крыс, которые уже начали шуршать в углах.
И тут он увидел руку Диди, протянутую ему сверху.
Аайед лежал посреди коридора, уткнувшись лицом в пол, под ним медленно растекалась лужа крови. Петер сразу отыскал глазами пистолет — тот отлетел в противоположный конец коридора.
— Он мертв? — спросил молодой суринамец, который спас им жизнь и теперь стоял рядом, складывая бритву. — Я задел ему шею, но сонную артерию не перерезал. Он вырубился, потому что я ему помог. Я его ударил. — Он показал носком ботинка, куда пришелся удар.
Петер попытался представить эту сцену. Лезвие глубоко рассекло кожу, и Аайед схватился за шею как раз в тот миг, когда Диди выскочил из люка. Прежде чем иракец успел что-либо понять, Диди нанес ему удар ногой под кадык — прием, которому он научился в подворотнях Валлетйеса. Падая, Аайед рефлекторно выстрелил, пуля попала в заднюю стену. Следующий удар Диди отправил его в нокаут.
Диди чертовски повезло. Им всем повезло.
Минуту спустя они помогли подняться двум остальным. Хотя Маттейс все еще выглядел очень слабым, вода, которую в него влили раньше, начала действовать. На этот раз он пил жадно и даже попытался улыбнуться — в отличие от жены Рахмана, которая сидела неподвижно и молчала как в могиле. Она прислонилась к стене и не отрывала глаз от Аайеда.
Маттейс приподнял голову: — С-спасибо! — пробормотал он и снова припал к воде, так что капли стекали по подбородку.
— Уберите его! — вдруг закричала жена Рахмана. Она вскочила и пнула лежащего мужчину. — Уберите его отсюда! — Она в отчаянии посмотрела на них и, не дожидаясь ответа, собрала все силы и принялась тащить находящегося без сознания Аайеда к люку. Ей было наплевать и на лужу крови, и на то, что распахнутое кимоно обнажило ее грудь.
Только тут Петер понял, что она собирается сбросить Аайеда в яму головой вниз. Он поднялся, оставив Бергфельда, и осторожно подошел к ней: — Ты уверена, что это нужно делать?
Она стояла, широко расставив ноги, над своей жертвой. Кимоно обнажало ее тело до пояса, она тяжело дышала, лихорадочно соображая. Затем наклонилась и потянула Аайеда за плечи, чтобы сделать последнее усилие.
Решение было принято, и это было с ее стороны глупостью.
Руки Аайеда взметнулись вверх с молниеносной быстротой. Она вскрикнула, когда его рука обхватила ее шею, заставив опуститься на колени, но крик не спас ее. Он мгновенно притянул ее к себе и перекатился, оказавшись на спине, так что женщина распласталась сверху. Захват на ее шее был мертвым. Одно резкое движение — и ее не станет.
Это был тот самый захват, который испытала на себе Никки; это отчетливо читалось в ее округлившихся от ужаса глазах.
— Пистолет! — прорычал Аайед. — Дай мне пистолет, или я сломаю ей шею.
Все застыли на месте. Диди сидел на корточках рядом с Бергфельдом, который привалился к стене прямо возле Аайеда и его жертвы, все еще прижимая к губам стакан с водой.
Петер ничего не мог предпринять. До смертоносных рук Аайеда было не меньше двух метров.
— Ну и что с того, если ты ее убьешь? — подал голос Диди. Бритва уже снова была у него в руке.
— Аллах милостив ко мне, — ледяным тоном ответил Аайед. Ножа он не боялся.
Положение казалось тупиковым, никто не двигался. Захват Аайеда был железным, жена Рахмана оцепенела от ужаса.
— Дай мне пистолет! — снова приказал Аайед. — Осторожно.
Петер медленно наклонился к оружию.
— Не ты. Он. — Аайед указал свободной рукой на Бергфельда. — Подтолкни пистолет к нему, пусть он мне его передаст.
— Не вздумай, Петер! — прорычал Диди, но Петер все равно это сделал. Он пнул пистолет, и тот скользнул мимо Диди прямо к ногам Бергфельда.
— Без глупостей! — Аайед бдительно следил за Диди. — Пусть его поднимет тот, второй. Понял?
Бергфельд какое-то время смотрел в потолок, беззвучно шевеля губами, словно молился Богу. Затем аккуратно поставил стакан на пол, словно боялся его разбить, взял пистолет за дуло, медленно поднял его, не глядя на оружие, поднес к лицу и замер.
Аайед тут же возмутился, но в этот момент Маттейс поднял левую руку, перехватил рукоятку пистолета, отпустил ствол правой, направил дуло прямо в лицо Аайеду, и ситуация снова зашла в тупик.
— Стреляй! — крикнул Диди. Лицо женщины бледнело по мере того, как захват на ее шее становился все туже.
— Отдай пистолет! Я пощажу бабу. Она уйдет живой. — Аайед выглядел уверенным в себе, и именно с этим выражением лица он и умер. С этой самоуверенной гримасой, застывшей на лице навечно. С этим выражением лица он и предстал перед милостью Аллаха. С ним и с огромной дырой во лбу.
Выстрел оглушительно грохнул в ушах, и голова женщины бессильно упала на грудь Аайеда. Маттейс все еще сжимал дымящийся пистолет судорожной хваткой, словно ожидая, что придется стрелять снова.
Им потребовалось какое-то время, чтобы привести в чувство жену Рахмана и сбросить труп Аайеда в яму.
— Мы позаботимся о том, чтобы тело убрали, — сказал Петер жене Рахмана, но ей, похоже, было все равно. Наверное, это пройдет, когда уляжется первый шок.
Петер повернулся к Диди: — Что скажешь, Диди? Помоги нам избавиться от тела. Так, чтобы для тебя не было никакого риска.
Косо разрезанные карие глаза парня на миг замерли. Диди смотрел на Петера так, словно пытался сперва осознать услышанное. Что он нужен. Что это было произнесено вслух. Что Петер попросил его о помощи. Петер, парень Никки. Не просто какая-то фигура на доске.
— Не беспокойтесь об этом, — ответил он чуть более низким голосом, чем обычно. — Я все устрою.
Обеденный перерыв только начался, когда Петер незаметно провел свою компанию в здание «Кристи».
В приемной никого не было. Видимо, все сотрудники, включая малютку Аннеке Янссен, ушли наверх, в комнату отдыха, чтобы перекусить.
Они поднялись по черной лестнице. Дверь в кабинет Магды Баккер была закрыта, но не потому, что Магды не было на месте — из-за двери доносился ее характерный раскатистый хохот, похожий на ураган.
Петер вошел в кабинет без стука и тихо прикрыл за собой дверь.
Она оборвала смех на полуслове и выронила телефонную трубку.
Он сел напротив нее.
— Петер? — Она откинулась в кресле и мгновенно взяла себя в руки. Нужно было знать ее очень хорошо, чтобы заметить неладное. Она подвинула ему завернутый в фольгу сэндвич: — Будешь обедать?
Он отодвинул сэндвич обратно.
— Вижу, ты снова в строю. — Она всплеснула руками. — Значит, продолжим нашу программу, надо полагать. Следующий пункт повестки дня!
— Маттейс объявился?
Ее лицо тут же приняло серьезное выражение. — Мы понятия не имеем, где он, Петер. Ян Мун искал его повсюду. И у него дома, и у родителей — в общем, везде, как я уже сказала.
— Вы заявили в полицию?
Она кивнула: — Да. Точнее, мы как раз собираемся это сделать. — Она снова кивнула, чуть напрягая шею, но на ее полном лице по-прежнему играла эта странная, широкая, пунцовая улыбка. Она приподняла выщипанные брови, потрясающе скрывая шок от его появления и вопросов. Она была просто мастером своего дела.
— Ты не против, если я открою окно, Петер? Стоит настоящее бабье лето, тебе не кажется?
Она распахнула окно настежь, и в комнату хлынул свежий воздух с канала, унося затхлость. Это сразу помогло. К ней вернулся здоровый цвет лица, и она принялась торопливо разворачивать сэндвич. — С чего начнем? Предлагаю с нового штатного расписания. — Она взяла со стола стопку бумаг и протянула ему.
Он бросил их прямо на замасленную фольгу и полез во внутренний карман. — Держи, — сказал он, протягивая ей бумагу.
— Что это? — Она взглянула на договор аренды плавучего дома, который передал ему Марк де Вирес. В ее глазах не было ни одной живой мысли, хотя в голове наверняка бушевал ураган из вариантов побега и оправданий. — В договоре указано мое имя, я ничего не понимаю. Что это такое и откуда оно у тебя, Петер?
Она протянула бумагу обратно, словно та была заражена проказой и обжигала ей пальцы.
— Это тебе привет от Марка де Виреса.
Она потянулась к верхней пуговице блузки под бантом на воротнике. Лицо ее оставалось бесстрастным, но пуговица не поддавалась, а под столом ее полные ноги то и дело меняли положение в поисках опоры.
— Это какая-то игра? — невинно спросила она. — В чем суть? — Она достала из сумочки пачку сигарет. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы наконец прикурить.
Он пододвинул к ней полупустую пепельницу: — Больше ни у кого нет на меня крючка, Магда. Все обвинения ложны. — Она едва заметно покачала головой. — Да-да, ты прекрасно понимаешь, о чем я. О гибели моих родителей. О самоубийстве Келли.
Магда Баккер затянулась так сильно, что огонек на конце сигареты едва не отвалился.
— Но тебе, должно быть, интереснее будет узнать, что и Марк де Вирес, и Рахман, и дело «Кью-Петрол», и груз «Эль-Аль» для меня теперь перевернутые страницы. — Он развел руки. — Перед тобой я — свободный как никогда!
Она заморгала, делая вид, будто ей мешает дым, но Петер понимал истинную причину. — Да скажи ты мне наконец, к чему все это, Петер? А то я, право, начну на тебя сердиться.
Ах, да. Такой блестящий ум, столь недооцененный человек, старый спарринг-партнер. Он поднялся и распахнул дверь в коридор.
Зрелище, представшее его глазам, было трогательным. Диди поддерживал Маттейса Бергфельда с таким видом, словно нес за него личную ответственность — как за жизнь, доверенную ему свыше, которая могла продолжаться только под его неусыпной опекой.
— Справишься? — спросил Петер.
Диди кивнул за Маттейса.
Позади него в безраздельных владениях Магды начало нарастать беспокойство. Она поднялась из-за стола и стояла у окна, высившись как древнегреческий колосс.
— Разреши представить! — произнес Петер повелительным жестом.
Появление Маттейса в дверном проеме произвело сильный эффект. Хотя его переодели, следы кошмарных дней, проведенных в самом глубоком подвале Рахмана, проступали слишком явно. Никогда еще его кожа не была такой пятнистой и землистой, такой прозрачной, а глубоко посаженные глаза — столь печальными. Они пронзили комнату словно лазерный луч. Магда отступила на полшага назад — дальше отступать было некуда.
Она ухватилась за оконную раму, словно пытаясь удержаться на ногах. Но он прочел все в ее взгляде. Она проиграла и понимала это. В одно мгновение она лишилась всего: грез о будущем, власти и уважения. За долгие годы она привыкла только побеждать. Теперь с этим было покончено. А после такого остается только падать.
Она качнулась
назад, ее затылок скрылся за окном, и она разжала руки. Бергфельд попытался крикнуть, но голос не повиновался ему от слабости.
Всю свою одинокую взрослую жизнь Магда Баккер находила утешение в обильной еде и поглощении калорий. Это ни для кого не было секретом, хотя сама она вечно искала оправдания и старалась не думать о том, что обжорство может свести ее в могилу, если она не остановится. Ирония судьбы заключалась в том, что именно по этой причине она и осталась жива. Магда Баккер была слишком тучной и просто застряла в оконном проеме.
Даже этот жест ей не удалось довести до конца.
Диди в один прыжок оказался рядом и втащил ее обратно, так что она кубарем покатилась прямо на письменный стол.
— Возможно, сейчас не самый подходящий момент говорить об этом, Магда, но время не ждет. Сегодня вечером мы с Никки Ландсаат улетаем в Джакарту.
Она посмотрела на него с глубоким отчаянием.
— И поэтому нам придется еще немного присмотреть за тобой. Я не хочу, чтобы меня задержали для допросов в полиции из-за твоего возможного самоубийства. Так что тебе придется потерпеть, Магда. Кроме того, у Бергфельда на тебя свои планы. Ты ведь понимаешь?
Это было ключевое слово. Маттейс Бергфельд с трудом уселся за компьютер, но уже через десять минут все было готово.
Находясь в заточении, он раз за разом мысленно прокручивал сценарий своей мести, и теперь слова ложились на бумагу сами собой. Магда Баккер бросила его на произвол судьбы там, на причале. Она безучастно смотрела, как люди Рахмана быстро и бесшумно сбили его с ног и закинули в рефрижератор.
Он распечатал текст на рулоне факсимильной бумаги и передал лист Петеру. Замысел был дьявольским.
— Подпиши, пожалуйста. — Петер протянул испещренный мелким шрифтом лист Магде Баккер, которая все еще стояла на коленях перед столом.
Она ухватилась за край стола и с кряхтением поднялась. Зрелище было жалкое и недостойное. Дыры на коленях ее нейлоновых колготок были огромными. Она вопросительно взглянула на бумагу.
— Это факс для всех твоих ключевых партнеров, Магда. Для всех главных редакторов, директоров по маркетингу и политиков.
— Что там написано? — Ей удалось произнести это ровным голосом, но было очевидно, что внутри нее все рухнуло.
— Что ты увольняешься, поскольку больше не желаешь работать среди лицемеров.
— И это все? — Она посмотрела на него скептически, даже с некоторым облегчением.
— А еще здесь ты раскрываешь все секреты, которые хранишь. Секреты всех твоих контактов и источников. Все то, чем ты развлекала нас все это время. Их проблемы с лояльностью, интрижки с секретаршами и чужими женами, их пикантные сексуальные девиации, мелкое и крупное мошенничество и то, как они лизали друг другу задницы. Все! Все, что ты нам когда-либо рассказывала, записано здесь.
Он протянул лист: — Подписывай!
Кожа на ее лице лоснилась от пота. Она мгновенно осознала масштаб катастрофы. Это был ее окончательный приговор в профессии. Бескровное самоубийство. — Ни за что на свете! — запротестовала она.
— Тогда мы звоним в полицию. За то, что ты совершила, тебе светит приличный срок.
Она нахмурилась и посмотрела на Маттейса Бергфельда испуганными, усталыми глазами. Любые другие обвинения и угрозы, кроме тех, что исходили непосредственно от Маттейса Бергфельда, она могла бы оспорить и, скорее всего, выпуталась бы. Но то, что она лично приложила руку к похищению Маттейса, выманив его на улицу прямо в руки Рахмана, — этого она проигнорировать не могла. Вот он стоял перед ней, живое доказательство. Он мог детально описать все, что случилось. Указать на свидетелей. Свидетелей, которые просто молча наблюдали за сценой из окон домов напротив.
Немного поколебавшись, она взяла ручку и поставила подпись. Всю жизнь она была как вольная птица, порхающая над лугом. Жизнь в клетке означала для нее смерть, поэтому она подписала бумагу.
Бергфельд забрал лист, вставил его в факсимильный аппарат, набрал групповой код рассылки и нажал кнопку отправки.
Какое же это было сладостное отмщение — видеть взгляд Магды. Она с яростным отчаянием смотрела на бумагу, пока ее жизнь строчка за строчкой исчезала в недрах факса.
Петер собрал весь коллектив внизу, в комнате отдыха. После некоторого замешательства, вызванного разоблачением заговора Магды Баккер и Томаса Клейна, и представления сотрудникам новой структуры компании, Петер коротко объявил, что передал фирму своему сводному брату Рину тен Хагену. Ян Мун и Маттейс Бергфельд (последний вернется к работе после нескольких дней отдыха) совместными усилиями помогут компании перейти под управление нового владельца.
Раздались нерешительные аплодисменты, а Аннеке Янссен расплакалась.
Он пожал каждому руку, после чего развернулся и ушел не оборачиваясь. Диди Исса семенил следом. Парень согласился поехать в Харлем, хотя и понятия не имел, зачем он там нужен. Вероятно, согласился ради Никки. А сейчас нужно было уладить кучу дел, прежде чем заехать за ней.
По крайней мере, так сказал Петер.
Мари была напугана — это хрупкое маленькое создание. Она прижималась к нему и без конца просила прощения, пока силы совсем не оставили ее. Ей так не хотелось терять его на исходе своих дней.
— Ты меня ненавидишь, — прошептала она, тихо плача. — Но я тебя понимаю. — Она подняла глаза к потолку и сжала губы, силясь совладать с эмоциями.
— Мари. — Ему стоило больших усилий произнести ее имя ласково: она принесла столько вреда. Но его гнев за все эти долгие годы успел перегореть и теперь угасал. Угасал в лучах того счастья, которое наконец-то улыбнулось ему. Счастья гораздо большего, чем то, что осталось позади. Это было именно так.
— Мари, — повторил он и взял ее за руку. — Любовь и ненависть — это процесс длиною в жизнь. Одно чувство растет, другое увядает. Они без конца меняются местами или вытесняют друг друга. — Он покачал головой. — Я не ненавижу тебя, Мари, если ты об этом думаешь. Ты всегда была моей связующей нитью с лесами и рекой, разве ты не знала? — Он улыбнулся. — А теперь я возвращаюсь домой.
Слезы в ее глазах блестели в лучах света. — А как же я?
— Ты? — Он надолго задумался. Меньше всего ему хотелось обидеть ее резким словом. — Я буду заботиться о тебе до конца твоих дней, а когда придет твой час, ты сама поймешь, как мы встретимся снова.
Она вздохнула, но морщинки на ее тонкой коже удивительно быстро разгладились. Должно быть, она отложила свою горечь на потом — ту самую пожизненную горечь, с которой останется наедине.
— Возьми мою шкатулку для украшений, вон там, — попросила она.
Это была изящная маленькая шкатулочка, украшенная миниатюрными зеркальцами и разноцветными стразами. Она открыла ее, принялась перебирать содержимое с какой-то лихорадочной поспешностью, словно осознав, насколько бесполезны эти безделушки перед лицом скорого конца, и наконец извлекла маленькую коричневатую фигурку, которая распрямилась, обретя форму и очертания.
Он посмотрел на нее в замешательстве.
— Виллем прислал мне эту вещицу за месяц до смерти. Она пришла в письме как символ чего-то. Забери ее с собой в Индонезию. Похорони ее в нашей родной земле. — Она отвернулась от него. — У меня ей больше не место.
Какое-то время он сидел с закрытыми глазами, пытаясъ осознать все это. Это было непросто!
Он прижал ее к себе, отпустил и обнял снова. Нежно поцеловал, почувствовал тихое биение ее сердца и наконец решительно отстранился.
Закрыв дверь ее комнаты в последний раз, он навсегда попрощался со своим прошлым. Дыхание перехватило, под ложечкой все сжалось в комок.
Но холода внутри он больше не чувствовал.
Рин сидел в гостиной в тусклом свете угасающего дня, пытаясь привыкнуть к присутствию Диди. Впрочем, в этом не было нужды: Диди прекрасно развлекал себя сам, изучая висевшие на стенах диковинки.
— Вижу по твоему лицу, тебе пришлось несладко, — сказал Рин.
Петер закрыл глаза.
— Я решил, что не буду жить в этом доме вместе с ней, Петер. Здесь слишком много тяжелых воспоминаний. Вернусь в свою старую холостяцкую берлогу в Амстердаме. — Он попытался улыбнуться. — Теперь я могу себе это позволить, да и таллий в водопроводную воду мне больше никто подсыпать не станет, надеюсь.
Петер кивнул: — Да, и к офису ближе. — Он перевел взгляд на Диди, который с восторгом крутил в руках грозную даякскую дубинку, приглянувшуюся ему больше всего.
— У тебя есть семья, Диди? — спросил он. Это прозвучало не столько как вопрос, сколько как начало разговора.
Диди отложил дубинку: — А как же! — Он кивнул. — Хотя отец сбежал еще до того, как мы перебрались в Голландию.
— Много младших братьев-сестер и мать?
— Да.
— Вам нравится жить там, где вы сейчас живете?
— Нравится? Ну, это лучше, чем ничего. Сам понимаешь.
— А что ты скажешь, если вы переберетесь в этот дом и будете жить вместе с матерью Рина?
Диди промолчал.
— Твоя мать умеет готовить?
Он кивнул.
— Что скажешь? Согласны присматривать за Мари тен Хаген до конца ее дней?
Он долго смотрел на Петера. Наконец кивнул — нерешительно, но все же кивнул.
Петер мельком взглянул на Рина и снова повернулся к Диди: — Думаешь, сможешь с ними управиться? Со своей семьей, я имею в виду.
— В этом доме?
Петер кивнул в знак согласия.
Диди снова взвесил все «за» и «против». — Заставить их слушаться я смогу, но в этом доме им жить не хрен.
Петер кивнул: — Я знаю, что Никки очень хочет, чтобы у тебя все сложилось хорошо, Диди. — Он заметил, как вздрогнул парень при упоминании ее имени. И снова убедился, что именно она была той осью, вокруг которой вращались их судьбы. Влюбленность Диди была искренней, но, как и многое другое в его жизни, это со временем пройдет — Петер был в этом уверен.
— Если вы возьметесь ухаживать за Мари тен Хаген, я бы посоветовал тебе подумать о своем будущем, Диди, — продолжил он. — Когда Мари не станет, Рин, возможно, сможет взять тебя в фирму. Но для этого тебе придется взяться за ум и получить образование. Как думаешь, справишься с этим, Диди?
Парень долго смотрел в окно. Пытался смириться с обстановкой, в которой ему предстояло жить. Пытался свыкнуться с мыслью, что его злейший соперник становится его благодетелем. Было видно, как тяжело ему переступить через свою гордость.
Наконец он повернулся к Петеру. Инстинкт выживания взял верх. Возможно, в нем заговорили гены индейцев ваяне, почуявших крупную добычу. — Учеба стоит чертовых денег, — сказал он. — Где мне их взять?
Петер улыбнулся: — Если не считать этой маленькой трудности, которую мы обязательно решим, ты согласен, чтобы Рин занялся твоим будущим?
Он посмотрел на Рина, который почти утонул в огромном кресле — полулысый, бледный и еще не оправившийся от пережитого, но уже с характерной для Яапа де Бура властной складкой у рта. Впервые в жизни Петер видел это выражение лица и не чувствовал ненависти.
Он постоял немного, улыбаясь тому покою, который воцарился у него на душе, а затем повторил свой вопрос: — Так ты согласен?
Диди посидел немного, приподняв брови: решение давалось ему нелегко. Затем он посмотрел в окно на улицу, словно прощаясь с той обманчивой свободой, которой манил его мир.
— Ладно, черт с ним, по рукам, — выдавил он наконец.
Пластиковые пакеты с покупками из дьюти-фри бились о ноги прохожих. Никогда еще Марк не видел столько народа в зоне беспошлинной торговли.
И никогда еще у него не было в запасе столько времени.
Он посмотрел на часы. Девять тридцать. Ему предстояло ждать рейса на Дамаск еще добрых восемь часов. Слишком много времени, в течение которого нужно сохранять бдительность. Действительно чертовски много, особенно в такой толчее. При желании здесь можно было бы провести слона, и никто бы не заметил.
Он зашел в ближайший магазин дьюти-фри и наполовину забил пластиковый пакет шоколадом и напитками. Сейчас ему нужно было перебраться в посадочную галерею, где суета была поменьше и откуда можно было следить за всеми входящими и выходящими. Там он и пробудет до самой посадки. Для этого он и набрал целый пакет этих энергетических бомб.
Настороженно озираясь по сторонам, он вышел в зал и направился прямиком к выходу на посадку. Каждый потенциальный шпион Рэндольфа Фишера мгновенно брался на карандаш и оценивался. Каждый черноусый мужчина мысленно фиксировался и взвешивался.
Он добрался до зоны, где багажных тележек становилось все меньше, а туалеты встречались все чаще. И именно там его поджидал мужчина с усами.
«Черт», — подумал Марк, узнав его. Насколько он знал, люди из банды Рахмана уж точно не обладали дипломатическим иммунитетом и всеми вытекающими из него привилегиями. Включая этого нелепого клона — брата Аайеда. Каким ветром и зачем его занесло сюда, и один ли он?
Возможные ответы его совсем не радовали.
Пожалуй, стоило взять быка за рога прямо сейчас. Действовать без обиняков. Позже выбор пространства для маневра только сократится.
— Что ты тут делаешь? — спросил Марк, вплотную подошедший к усачу.
Брат Аайеда не ответил. Лишь посмотрел на него своими желтушными глазами, вытащил мобильный телефон и набрал номер.
«Он здесь один», — промелькнуло в голове у Марка. Было бы странно, если бы Аайед не объявился тут в ближайшее время.
Он уставился на араба. Ну и что с того, что они могут ему сделать? Ткнуть отравленным зонтиком? С какой стати им вообще на него нападать? Ведь не он убил их нанимателя. За то, что он не помог им бежать из крепости Рэндольфа Фишера? Чушь собачья!
Желтые глаза мужчины сузились, когда он набрал номер во второй раз. Снова без ответа. Он захлопнул телефон. — Где мой брат? — резко спросил он.
Марк пожал плечами, что было чистейшей правдой — он действительно не знал.
— Где он? — Мужчина вцепился в лацкан пиджака Марка.
Марк смахнул его руку: — Без понятия.
— Ты никуда не уйдешь, пока я не узнаю, где он.
— Глупости! — Марк перехватил пакет с припасами поудобнее. — Я улетаю в Багдад. Если у вашей братии возникнут вопросы, попросите кого-нибудь там, на месте, задать их мне.
Брат Аайеда на мгновение усмехнулся, но его лицо тут же снова окаменело: — Где мой брат?
— Да не знаю я, кретин! До тебя не доходит? Наверное, мобилу включить забыл или заперся в сортире и слишком занят дрочкой, чтобы отвечать на звонки. Почему бы тебе не спросить Рахмана? Он ведь ваш хозяин. — Марк позволил себе усмехнуться. Напрасно он это сделал.
Брат Аайеда быстро оценил, насколько пустынен длинный посадочный коридор, и воспользовался моментом. Прежде чем Марк успел почуять неладное, у его горла уже блеснуло лезвие ножа.
— Заходи! — скомандовал он, толкая Марка в общественный туалет. Там он заставил Марка наклониться, а сам быстро осмотрел просветы под дверями кабинок. Ни ног, ни спущенных штанов — Марк тоже это заметил. Они были одни.
— Давай сюда отчет «Кью-Петрол», — спокойно произнес брат Аайеда, слегка повернув лезвие ножа, так что Марк кожей почувствовал, на волосок от какой бездны он находится.
Вот оно что. Значит, дело было в этом. Обычная борьба за кусок хлеба. Со смертью Рахмана Аайед и его брат остались не у дел.
Марк едва заметно улыбнулся. В любых других обстоятельствах он бы расхохотался во весь голос. Бедолаги Аайед и его брат. Официально они нигде не числились, а теперь, когда Рахмана не стало, финансирование его карманной спецслужбы испарилось без следа. Их маленькому дуэту срочно требовались деньги, и они раскинули мозгами, придумав отличный план. Нужно было снять куш, и они, очевидно, решили, что сделают это вместо Марка. На самом деле довольно изящно: заказчикам в Багдаде было абсолютно плевать, кто именно доставит им файлы «Кью-Петрол». Аайеду с братом там будут только рады.
— Никакого отчета нет, — сказал он.
Брат Аайеда вырвал у негосумку с ноутбуком и принялся шарить в ней свободной рукой, матерясь как последний деревенщина.
— Я же сказал, отчета нет. Отпусти меня, пока никто не вошел. Для тебя же хуже будет.
Лезвие у горла Марка замерло. — Значит, отчет в компьютере. Я забираю его себе, — прошипел мужчина.
— На сумке написано мое имя. Я подниму крик о краже, и ты окажешься за решеткой быстрее, чем успеешь сообразить. Отпусти меня!
Марк пожалел о своей угрозе и стиснул зубы, когда нож снова плотно прижался к сонной артерии. Он прекрасно понимал, что этот тип без колебаний полоснет по горлу. Понадобится меньше секунды, чтобы он потерял сознание и рухнул на пол с перерезанным горлом. Еще до того, как тело упадет, эта тварь выскочит в коридор. Прежде чем найдут труп, брат Аайеда скроется тем же путем, что и пришел. Прежде чем поднимут тревогу, он выбросит сумку с ноутбуком и найдет подходящую замену. Да, угрожать явно не стоило.
В этот момент за дверью туалета раздались голоса. — Это платно? — спросил мальчик. Женский голос ответил отрицательно.
Брат Аайеда затащил Марка в одну из кабинок, притворил дверь и прижал нож к кадыку с такой силой, что Марк едва смел дышать.
Мальчишка с трудом справился с тяжелой входной дверью туалета, придирчиво выбрал один из писсуаров и долго возился с молнией на штанах, прежде чем ему наконец удалось — судя по всему, приподнявшись на цыпочки — облегчиться.
— Пикнешь — прирежу, — прошипел иракец. У Марка не возникло ни малейших сомнений в том, что тот не шутит.
Мальчик долго развлекался с электрической сушилкой для рук и выдавливал жидкое мыло в раковину.
— Ты скоро, милый? — Заглянула в дверь его мать.
Он пошел. Но сначала попил воды из-под крана и еще пару раз нажал на дозатор с мылом.
Когда они снова остались одни, Марк уже знал, что сказать: — Ладно, забирай ноутбук. Но чтобы открыть файлы, тебе понадобится мой пароль: PC2023344-12. Если введешь неверно, все сотрется к чертям. Понял?
Нож слегка отошел от горла. — Повтори.
— PC202334-12.
— А разве до этого не было двух четверок?
— Нет.
— Запиши.
— Чем?
— Возьми ручку в сумке и напиши.
— На чем?
Брат Аайеда шумно вздохнул: — В сумке наверняка есть бумага.
— Ты же сам копался там. Кроме компьютера, там только журналы.
— Ну так оторви кусок от этих гребаных журналов и пиши. Быстрее!
Марк проворчал: — Убери нож! Мне неудобно.
— Нет.
— Да пошел ты тогда! — Он выпустил сумку из рук, но придержал ее падение носком ботинка.
Араб разразился очередной порцией отборной ругани. Он отступил на шаг, но держал нож прямо перед глазами Марка: — Подними компьютер и включи его, — приказал он сквозь зубы. — Я хочу видеть, как сработает твой пароль.
— Нужна розетка. Батарея села.
Поток ругательств возобновился с новой силой: — Пиши пароль на бумаге.
Марк нагнулся, чтобы поднять сумку, ручку и те самые журналы. Нож по-прежнему висел у него перед носом.
В тот самый момент, когда он нагнулся достаточно низко и увидел ноги своего тюремщика сквозь собственные колени, он мертвой хваткой вцепился в них и резко дернул на себя.
Брат Аайеда рухнул навзничь, с силой ударившись затылком об унитаз. Ножа он из рук не выпустил, но это уже не имело значения — он был в глубоком нокауте.
— Дай сюда! — Марк вырвал нож из его пальцев и на секунду задумался, не пустить ли его в ход, но сразу отказался от этой мысли. Ему предстояло торчать здесь еще восемь часов. Труп с колотыми ранами поднимет на уши весь международный аэропорт.
Вместо этого он нагнулся, поудобнее перехватил обмякшее тело, взвалил его себе на плечи пожарным захватом и с трудом протиснулся сквозь узкую дверь кабинки.
Здесь, перед раковинами и писсуарами, он замер на мгновение, прислушиваясь. Убедившись, что его никто не потревожит, он поднял брата Аайеда на полусогнутых руках как можно выше, а когда тяжесть стала невыносимой, швырнул его головой вперед прямо на край писсуара.
Раздался омерзительный хруст, и, когда тело рухнуло на пол, из раны хлынула кровь. Во рту, где прежде красовался оскал злобной твари, не осталось ни одного переднего зуба.
Марк огляделся. На полу было сухо, слишком сухо. Тогда он расстегнул ширинку и принялся мочиться со всей силы, пока моча не залила подошвы обуви лежащего и пол вокруг тела.
Подхватив сумку с ноутбуком, он выскочил в посадочный коридор. — Помогите! — закричал он паре служащих в форме, высунувшихся из своих выходов на посадку.
Те сразу же вызвали подмогу, а Марк принялся громко возмущаться отвратительной уборкой туалетов, которая привела к такому жуткому и нелепому несчастному случаю. Его вкратце расспросили о случившемся, но поскольку рассказать ему было нечего — он лишь повторял про грязный пол, на котором человек поскользнулся и разбился, — его отпустили. Служащие бормотали извинения, заверяя, что такого отродясь не бывало.
Санитары натянули резиновые перчатки и, стараясь не испачать форму об обоссанную одежду пострадавшего, переложили его на носилки.
Когда его увозили, брат Аайеда едва дышал.
Здесь, в посадочной галерее, прямо у стойки регистрации, Марк наконец почувствовал себя в полной безопасности.
Вид на взлетно-посадочные полосы открывался великолепный. До вылета оставалось семь с половиной часов, и никто не знал, где он находится. По крайней мере, он на это надеялся.
Он еще раз взглянул на часы, достал из сумки ноутбук Петера де Бура и включил его.
Затем вытащил из кармана плеер де Бура, надел наушники и на мгновение прикрыл глаза. Медленно потекла музыка. Ударные обозначили вступление к увертюре и смолкли. Эстафету приняли мягкие валторны, заставив его расслабиться.
Чисто рефлекторно он похлопал себя по груди — уже, наверное, раз в двадцатый с тех пор, как де Бур отдал ему конверт с наличными. Тот лежал в целости и сохранности во внутреннем кармане, и хотя денег там было немного, на первое время должно хватить. Нет, основой его новой жизни должно было стать содержимое компьютера Петера де Бура. Слава богу, брату Аайеда не удалось его забрать.
Он кликнул на зеленую иконку в центре экрана, вошел в первый раздел оглавления и немного прибавил звук.
Это была первоклассная музыка и первоклассная работа, проделанная Петером де Буром. Концерну «Кью-Петрол» будет о чем поразмыслить. Это определенно стоило всех усилий.
Пока он читал, у сотрудников КЛМ произошла пересменка, и на стойке появились новые списки. Марк улыбнулся самой светловолосой из женщин и в ответ удостоился кокетливого, очаровательного взмаха бровей. Он провожал ее взглядом, разглядывая икры и упругие ягодицы, пока она не скрылась из виду.
В зал ожидания вошла следующая группа пассажиров. В основном англоязычные. Он кивнул пожилой чете, усевшейся рядом.
— Рейс наверняка немного задерживается, Лорин, надо к этому подготовиться, — сказал благообразный пожилой джентльмен, отламывая кусочек шоколадной плитки и протягивая жене. Затем он повернулся к Марку и предложил шоколад ему.
Марк вежливо отказался. У него ведь был целый пакет собственных припасов.
Он почитал еще несколько минут, как вдруг громкость музыки резко снизилась. Он удивленно приподнял брови и прислушался, как всегда делаешь при внезапно наступившей тишине. В наушниках кто-то откашлялся, и Марк оцепенел от следующей фразы: — Теперь они знают, что ты уезжаешь, Марк. — Это был голос Петера де Бура.
— Я предупредил сотрудников КЛМ, понимаешь? — продолжил он.
Марк прибавил громкость.
— Тебя ищут прямо сейчас, Марк. Я дал твое описание. Смуглый мужчина с темными пятнами на лице. Интересно, ты летишь под своим именем?
Марк едва заметно покачал головой.
— Ты сменил одежду?
Он снова невольно помотал головой.
— У тебя в руках бомба, Марк. И куда бы ты ни собрался лететь, служба безопасности аэропорта не пустит тебя в самолет с этой бомбой.
Марк поднял глаза. Светловолосая сотрудница КЛМ вернулась. Они с коллегами сверяли списки пассажиров и то и дело поглядывали в его сторону.
Такое внимание больше не казалось ему лестным.
— Дам тебе подсказку, Марк. Обрати внимание на свою сумку. Но только осторожно.
Музыка снова загремела, так что ему пришлось убавить звук.
Он уставился на сумку, лежавшую у него на коленях, с включенным ноутбуком внутри. Переставив компьютер на соседнее сиденье, он заметил, что пожилой мужчина по другую сторону от него с интересом наблюдает за его действиями.
Он расстегнул липучки по всему периметру сумки, но в боковых карманах ничего не нашел. Пощупал брезентовое дно — двойного дна не было.
В зал вошел высокий мужчина в форме. Он подошел к стойке и проследил за взглядом регистрировавших пассажиров сотрудников, уставившихся на Марка. Марк мгновенно это зафиксировал, перестал копаться в сумке, убрал ноутбук назад и вежливо улыбнулся соседу, который расплылся в ответной широкой улыбке.
— Маркус Франкен, — представился Марк, протягивая руку.
— Брайан Скотт! Замечательный у вас компьютер. Очень стильный. Я сегодня утром как раз пытался найти такой же в Амстердаме, но, разумеется, безуспешно. Время суток, сами понимаете. Вчера вечером мы добрались до города слишком поздно, а здесь, в дьюти-фри, таких не оказалось.
Его супруга — стройная шатенка, как и муж, лет под семьдесят, — наклонилась к нему.
— Да, мы только вчера прилетели из Южной Африки, гостили у нашей дочери Энн. Она там замужем. Собственно говоря, мы могли бы задержаться в Амстердаме еще на день, но мужу не терпится поскорее вернуться домой в Кентербери, понимаете? — Она пихнула мужа локтем в бок. — Забудь про этот компьютер, Брайан. Купишь что-нибудь подобное в Лондоне. Не нужно вечно так спешить.
Марк натянул улыбку, краем глаза наблюдая за суровым мужчиной, который тем временем появился за стойкой.
— Я хотел подарить такой компьютер своему внуку, — сказал пожилой джентльмен. — Он говорит, что эта модель очень хороша. Бедняга учится в Кембридже, как и я в свое время, и просто грезит о таком. Где вы его приобрели, господин Франкен, если не секрет?
Марк посмотрел на компьютер. Он и не подозревал, что в нем есть что-то особенное. — В «Диксонс», — соврал он.
Англичанин удивился: — В «Диксонс»! Черт меня подери! А я думал, это магазин фототоваров.
Марк кивнул, пытась сосредоточиться на музыке. Она снова затихла. Прямо на самом пике звучания.
— Ну что, нашел что-нибудь? — Вновь поверх оркестра зазвучал голос Петера де Бура. — Ручку сумки проверял? Нет? А зря: в ней спрятан нитроглицериновый детонатор. Поторопись! Кислота почти проела перегородку между зарядом и запалом. Чем сильнее ты трясешь сумку, тем быстрее пойдет реакция. Зато потом тебе больше не придется ничего искать, верно?
Марк не знал, чему верить. Под воротником выступил пот, но он постарался не подавать виду. Когда брат Аайеда напал на него, сумку швыряли как попало, и ничего не случилось.
Он принюхался к ручке сумки и тут же почувствовал резкий запах, напоминающий водку. Его прошиб холодный пот. А вдруг это правда? Он мысленно выругался. Что, если Петер де Бур действительно пошел на это? Под давлением Рэндольфа Фишера? И все же: стал бы он рисковать жизнями сотен ни в чем не повинных людей? Марк сильно сомневался, но на всякий случай решил бросить сумку, забрать компьютер под мышку и уйти. Новую сумку он легко найдет в любом приличном магазине в зоне дьюти-фри.
Он посмотрел в сторону входа в зал и снова замер. Из-за стойки с рекламными буклетами виднелась форменная штанина охранника.
Тогда он осторожно взял сумку за ручку, пытаясь на ощупь понять, нет ли в ней чего-то странного.
Точно: ручка была неоригинальной, он заметил это только сейчас. Темнее, чем остальная часть сумки. «Осторожнее!» — твердил он себе. Заклепки, державшие крепления, были заводскими, так что просто так ручку было не оторвать. Прощупав ее снизу, он обнаружил утолщение посередине. Он вонзил ногти в шов и с силой рванул его, уставившись взглядом в потолок зала.
Ткань лопнула с резким треском, который заглушил гул выруливающего на взлетную полосу Боинга-747.
Сосед поднял глаза от газеты: — Оп-ля! — воскликнул он.
Маленький пластиковый цилиндр длиной с шариковую ручку вывалился из разорванного шва прямо на пол. Марк даже испугаться не успел, но заметил краем глаза, как вздрогнули сотрудники у стойки регистрации. Мрачно глядя на них, Марк подобрал фигурку.
Один конец пластиковой трубки был заткнут фольгой, а на другом конце виднелась прозрачная стеклянная ампула, опутанная тонкими разноцветными проводками.
Его бросило в жар, когда он услышал, как внутри ампулы плещется жидкость. Неужели Петер де Бур действительно готов подвергнуть опасности столько невинных людей? Зачем ему это? Ради чего? Марк нахмурился, изо всех сил стараясь, чтобы руки не дрожали. Он поднес штуковину к лицу и принюхался, силясь понять, что держит в руках.
Звуки музыки чуть усилились, над оркестром взмыла скрипка, вибрируя все медленнее и медленнее, будто пытаясь остановить весь ансамбль.
— Как тебе на вкус содержимое ампулы? — Смех де Бура бесцеремонно оборвал лучшие намерения скрипача. — Или ты еще не пробовал?
Марку в жизни довелось повидать всякое. Он правил конной повозкой в пригородах Лилля. Вышибал затычки из перебродивших пивных бочек и занимался любовью на горе Арарат. Усмирял диких зверей и натравливал послушных собак. И вот теперь он едва не довел до инфаркта симпатичную блондинку за стойкой КЛМ, сорвав фольгу с пластиковой трубки и швырнув ее в урну вместе с проводками и деталями микросхемы, которые скрывались внутри.
Он поднял прозрачную ампулу перед глазами, вглядываясь в нее. Затем вытащил крошечную пробку и осторожно пригубил содержимое. Ну конечно. Водка. Он осушил ампулу одним глотком.
— А-а-ах! — шумно выдохнул он, утирая рот рукавом, в то время как смех Петера де Бура в наушниках снова зазвучал на фоне струнного оркестра. Чертовски удачный тайминг.
— Весьма любопытное устройство, — рассмеялся сосед.
«Ну вот, теперь они идут за мной», — подумал он. У входа в зал послышались громкие голоса.
— Хорошая водка, правда? — прозвучал голос в наушниках.
Марк напряженно прислушался.
— Теперь они знают, что это ты, Марк, ведь они ищут человека, который ковыряется в ручке своей сумки. И знаешь, что еще им известно?
Марк забарабанил пальцами по колену. «Давай уже быстрее, ублюдок!» — взмолился он, обливаясь потом, пока в дверях зала ожидания появлялись двое мужчин в форме.
— Им известно, что на твоем компьютере есть файл, свидетельствующий о твоих террористических намерениях. Рэндольф Фишер записал туда очень серьезные секретные данные спецслужб, из-за чего тебе точно придется забыть о свободе на долгие годы. Поверь, иракцы тоже будут не в восторге от этих материалов, если они попадут к ним в руки: там есть намеки на то, что ты работаешь еще и на израильскую разведку. — Де Бур рассмеялся. — Что скажешь, Марк? Не пора ли тебе отказаться от поездки в Багдад прямо сейчас?
Музыка стихала под тихие аккорды арфы. — О, разве это не прекрасная музыка, Марк?
«Ну давай же, давай!» Марк сидел неподвижно, но в его голове мысли метались во все стороны.
— Думаю, сотрудники КЛМ и охрана конфискуют компьютер с секунды на секунду. Будет нехорошо, если они найдут тот проклятый файл, что оставил Фишер. Ты сам можешь его увидеть. Папка лежит прямо под зеленой иконкой и называется cvjhao.dat. Видишь? — Марк кликнул правой кнопкой мыши по файлу и нажал «удалить».
Ничего не произошло.
— О нет! — Де Бур перекрыл своим голосом звуки арфы. — Этот файл нельзя просто так уничтожить. — Арфа перешла на игру флажолетами. — Хотя постой, можно. Ты можешь избавиться от него, если отформатируешь весь жесткий диск. Сотрешь все подчистую. Я сделал быстрый ярлык для этого. Просто нажми на иконку с именем lw.br — и все исчезнет без следа. Все программы, все пакости Фишера, всё занудство от «Майкрософт». Ну и, разумеется, вся моя огромная работа над отчетом «Кью-Петрол», но тут уж ничего не поделаешь.
Марк навел курсор на роковой ярлык. Его респектабельный сосед тоже заметил приближающихся охранников.
Музыка в наушниках резко оборвалась. Последний аккорд повис в воздухе, словно мост в прошлое.
Де Бур произнес совсем тихо, когда все окончательно смолкло: — Ты колеблешься,
Марк. Там все твое будущее. Но иногда приходится начинать сначала. Ты справишься, Марк. Такие, как ты, всегда выкручиваются. Если, конечно, не переходят дорогу таким, как я. — Он рассмеялся.
В наушниках раздался щелчок, и де Бур отключился.
Марк кликнул мышкой.
Результат превзошел все ожидания своей яркостью и стремительностью. Настоящий цифровой салют. Экран расчертили синие полосы, заметавшиеся во все стороны. Строка состояния бешено отсчитывала удаляемые файлы.
— Простите, я могу это забрать? — Один из охранников наклонился к нему, в то время как второй застыл наготове в шаге от кресла. Он аккуратно забрал ноутбук из рук Марка в то самое мгновение, когда экран погас.
У Марка возникло ощущение, что вместе с диском отформатировали и его собственные мозги.
Его обыскали на глазах у всех присутствующих в зале. Затем унесли компьютер, приставив к Марку человека, чтобы тот не покидал отведенный ему угол. Когда они вернулись и отдали ноутбук, они долго извинялись и предложили ему напитки.
Они лепетали о недоразумении и спрашивали, чем могут помочь.
Марк по-прежнему сидел в полном оцепенении.
Снаружи взвыли двигатели Боинга-747, и люди потянулись к выходу на посадку.
Англичанин, прилетевший из ЮАР, остановился перед ним с помятой газетой и свернутым журналом «Тайм» в руках.
— Ну и дела. Что вообще произошло?
Марк взял себя в руки: — Кое-кто решил, что я террорист.
— Господи помилуй! — Он провел рукой по поредевшим волосам. — А вы не летите? В Лондон? — Он указал на очередь у стойки.
Марк покачал головой и протянул ему компьютер, который успел убрать обратно в сумку. — Возьмите, — сказал он. — Это подарок для вашего внука.
Англичанин растерялся: — Боже мой. — Он покачал головой. — Но я не могу это принять.
— Эти олухи стерли мне жесткий диск, так что берите спокойно.
— Невероятно. Разве они имеют право так поступать?
Марк покачал головой и снова протянул ему сумку, разглядывая страницу журнала «Тайм», которую держал перед ним англичанин.
— Ну хорошо, тогда позвольте мне заплатить. Внук сам разберется с программами, молодежь сейчас в этом отлично смыслит. Сколько вы за него отдали, если не секрет?
Он поднял глаза. Англичанин уже держал в руках бумажник, готовый расплатиться.
— Около восьмисот фунтов, — сказал Марк. Надо же было назвать какую-то сумму.
— Восемьсот фунтов? Какая дешевизна! Я бы дал как минимум в пять раз больше. В «Диксонс» действительно умеют конкурировать по ценам.
Он протянул ему купюры, широко улыбаясь:
— Вы уверены, что этого достаточно?
Марк кивнул: — Но вы можете сделать мне одолжение. Отдайте мне ваш журнал «Тайм».
— Да, конечно. Забирайте и газету тоже. — Он сложил журнал и протянул ему небрежную стопку. — Честно говоря, ничего особенного там нет, кроме того, что этот аутсайдер Росс Перо вынужден выйти из президентской гонки. Так уж устроено в Штатах: если тебе не дают эфира на ТВ вместе с другими кандидатами, ты труп. — Он указал на газету. — Но газета вчерашняя, вы заметили?
— Это не имеет значения. Спасибо.
Они распрощались.
Марк отложил газету и быстро пролистал глянцевый журнал. На обложке красовалась симпатичная дама в сине-зеленом купальнике. Внутри была куча пустой болтовни о Бобе Доуле, немного о выборах в Боснии, дежурные новости о педофильском скандале в Бельгии и, наконец, статья, которая заставила его оцепенеть от своей пугающей актуальности.
«ЦРУ-переворот Саддама», — гласил заголовок.
Он быстро пробежал статью глазами. В ней говорилось о провале ЦРУ в Северном Ираке и о том, как теперь пытаются исправить положение.
Скоро все это забудется. Так всегда бывает.
Марк сделал глубокий, очень глубокий вдох. Последние три недели были сплошным кошмаром. Он потерял брата и лишился всего остального. Лететь в Ирак без файлов «Кью-Петрол» было бессмысленно — там его прирежут быстрее, чем зятьев Саддама Хусейна, вернувшихся из изгнания в начале года. Оставаться в Голландии он тоже не мог, да и вообще в любой цивилизованной стране с развитой системой учета: Мухабарат и иракские агенты быстро выследят его и уничтожат. Не потому, что он причинил им вред, и не потому, что погиб Рахман, а просто потому, что сам факт его существования был для них оскорблением. Этого было достаточно.
Он посмотрел на летное поле. Погода хмурилась, небо затянуло серыми тучами. Грузчики суетились между самолетами, съежившись от холода. На их лицах уже проступали следы приближающейся зимы.
Если не Голландия и не Ирак, то куда?
Он усмехнулся, сжав губы. В конце концов, события последних недель принесли ему неоценимый опыт. Петер де Бур открыл ему глаза и расширил горизонты. Возможно, де Бур считал, что уничтожение компаний — это одно, а шантаж под предлогом их краха — совсем другое, но Марк думал иначе. Все это было одной большой дорогой с отличными перспективами. Он уже пробовал себя в этой сфере, и де Бур, сам того не желая, показал ему весь масштаб открывающихся возможностей.
Если можно разработать план заражения товаров на заправках «Кью-Петрол», то почему бы не провернуть подобное где-нибудь еще? Можно, к примеру, угрожать заражением сети ресторанов «Макдоналдс» — за это наверняка кто-то отвалит кучу денег. Или пригрозить судоходной компании запустить бактерии в их балластные цистерны. Какая начнется экологическая катастрофа, когда они станут сбрасывать воду в чужих портах!
Он кивнул собственным мыслям и посмотрел на стойку регистрации, откуда пожилая английская чета дружелюбно махала ему руками.
Он помахал в ответ.
Шантаж корпораций с использованием методов террора! Да, это отличный путь. На самом деле он был уверен, что подобное уже вовсю практикуется в мире. Просто называют это иначе. Вымогательство маскируют под консалтинговые услуги, а если что-то идет не так, последствия списывают на несчастные случаи или стихийные бедствия.
Он попытался вспомнить похожие примеры и кивнул.
Кто знает, подумал он. Быть может, утечка и страшное загрязнение Рейна фармацевтическим гигантом «Сандоз» в 1986 году были вовсе не аварией, а диверсией? Взятка нужному человеку, открытый вентиль в неположенном месте — все ведь так просто. Сколько бы заплатили конкуренты за то, чтобы очернить репутацию «Сандоз»? Немало, надо полагать. А почему бы и нет? У фармацевтических компаний полно денег, как и у многих других консорциумов. Порой их бюджеты превышают ВВП средних государств. Что для них пара миллионов, когда на кону стоит выживание? Все можно устроить очень деликатно. Возможностей масса. На самом деле это лишь вопрос морали — точнее, полного ее отсутствия.
Качеством, которым он обладал в избытке.
Теперь оставалось лишь выбрать базу. Может, какую-нибудь «горячую точку»? Он кивнул. Ему нужен глухой уголок земли, где его оставят в покое и где жизнь стоит сущие копейки.
Он взял газету, которую так великодушно подарил ему англичанин, и просмотрел несколько страниц.
Затем открыл раздел международных новостей на случайной странице, зажмурился и покрутил пальцем в воздухе, прежде чем ткнуть в лист.
«Министр иностранных дел Югославии Милан Милутинович прибыл в Нью-Йорк на заседание Генеральной Ассамблеи ООН», — прочитал он.
Он едва не расхохотался.
Югославия! А почему бы и нет? Самое время. Полно возможностей, дешевая база для операций, размытые структуры власти. Идеальное место.
Когда последние пассажиры на Лондон прошли на посадку, он поднялся и направился к стойке, у которой сотрудники аэропорта и охрана все еще тихо переговаривались. Наверное, согласовывали рапорты о происшествии.
На него уставились несколько пар глаз.
— Да? — отозвалась блондинка. На этот раз она приподняла брови совсем с другим выражением лица.
— Вы стерли данные с моего компьютера.
— На нем и так ничего не было, — холодно отрезала она.
— Вот как? — Он заметил, как вытянулись лица у некоторых
из стоявших рядом. — Пожалуй, мне придется подать на вас в суд.
— Я могу дать вам бланк заявления, — последовал официальный ответ.
— Но пока я вынужден изменить свои планы. Когда ближайший рейс до Белграда?
Она без лишних разговоров забарабанила по клавишам, глядя в монитор.
— По пятницам и субботам в десять тридцать утра. Но через час вы можете вылететь в Загреб — это относительно недалеко, — язвительно заметила она.
«Хорошо», — подумал Марк. Хорватия или Сербия — какая разница? В каком окопе оказаться, не имело значения, важно лишь уметь не высовываться и держать порох сухим.
— Ну так что, выписываем билет на этот рейс?
Он поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза. Так глубоко, что в ее ледяном спокойствии что-то дрогнуло. Промелькнуло сомнение, искра вины, любопытство и медленно растущий интерес.
«Если растопишь этот лед, впереди тебя ждет золотая жила», — подумал он.
— Ладно. Сделайте мне одолжение в качестве компенсации за это недоразумение. Дайте мне билет до Загреба, и мы забудем обо всем.
Его взгляд был гипнотизирующим, а на губах медленно, очень медленно расплывалась улыбка — чуть медленнее, чем легкий румянец, проступавший на лице женщины.
Вскоре он ушел.
Ночь выдалась невероятно короткой. Солнце стремительно мчалось им навстречу, озаряя золотым светом спящие лица и плывущие далеко внизу облака, как это часто бывает при полетах на восток. Бортпроводники вдруг засуетились и поспешили задернуть последние шторки на окнах, чтобы яркий свет не тревожил сон пассажиров.
Никки была из тех, кого солнце все же разбудило. Она взглянула на часы, пытаясь окончательно проснуться.
В голове по-прежнему кружились невероятные образы.
Плачущая Беа, Милле в гробу глубоко под землей. Ее мать, замахнувшаяся на мужа. Палач, корчащийся от ломки на тюремных нарах.
В конце концов остался только дукун, и он смеялся. Показывал на них всех пальцем, переминался с ноги на ногу на своих высохших конечностях и смеялся.
Ей слышались глубокие, полные серьезности звуки и пронзительный визг страха. Затем очередной луч солнца прорезал полумрак, и она окончательно пришла в себя.
Ее ладонь, влажная от пота, лежала в руке Петера. Она осторожно высвободила ее, стараясь его не разбудить. Дыхание Петера было ровным, лицо — совершенно спокойным, прядь волос упала на лоб.
Она улыбнулась. Вот она — реальность.
Она осторожно потянулась к сумке под сиденьем. — Хотите жевательную резинку? — предложила она соседу, которого, как и ее, разбудил этот внезапный поток света.
Сосед с благодарностью принял предложение.
— А вы знали, что самый первый в мире штрихкод был напечатан как раз на пачке жвачки «Ригли»? — прошептала она.
Сосед с улыбкой покачал головой.
Под крылом проплывали пологие горные хребты. Она понятия не имела, где они сейчас летят, но знала, что скоро под ними снова раскинется лазурное море. Второй раз за какие-то две недели, но теперь — с любимым человеком. Теперь — навсегда.
Внутри разгоралось сильное, жгучее чувство. Оно пока было ей незнакомо, хотя уже пульсировало под самой кожей. Оно стремительно приближалось, но все еще натыкалось на внутреннее сопротивление. По телу разлилось беспокойство. Она снова порылась в сумке, стоявшей на полу у ее ног, и пальцы тут же нащупали кукол.
Сосед наблюдал за тем, как она разворачивает их из батиковой ткани. Затем он указал на свое кольцо: — Моя жена тоже верит в подобные вещи. Она дала мне строгий наказ тереть его при взлете и посадке. Кто знает, может, в случае чего из него явится джинн.
Никки улыбнулась и спрятала кукол между сиденьем и бедром, вытерла ладонь о штанину и осторожно коснуслась руки Петера.
От ее прикосновения он слегка вздрогнул, но тут же снова расслабился и откинул голову на подголовник, глубоко вздыхая в своем чутком сне.
— Я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что даже сосед не смог бы расслышать. И Петер ответил ей — но не голосом. Двинулись лишь его губы. Едва различимый шепот, обрывки бессмысленных слов.
По крайней мере, ей так показалось.
В это время бортпроводники закончили закрывать иллюминаторы, и лишь тонкие лучи света прорезали приглушенное неоновое свечение салона. Вдруг Петер снова произнес это слово — на сей раз совершенно отчетливо, после чего резко дернулся и попытался устроиться поудобнее.
Он произнес это слово во сне. Он сказал: «Лея».
Во второй раз за этот перелет ладони Никки стали влажными.
Наконец его голова уютно пристроилась на ее плече. — Лея, — снова пробормотал он.
От этого имени она вздрогнула — так сильно оно подействовало на нее теперь. Движение было столь резким, что Петер открыл глаза.
Он понял, что это она смотрит на него, улыбнулся, вытянул насколько возможно свои длинные ноги, снова припал головой к ее плечу и вдохнул запах ее волос. — Странно, — почти прошептал он. — Мне приснилась маленькая девочка, которую я когда-то знал. Маленькая даякская девочка, о которой я в последнее время частенько вспоминаю. Я впервые увидел ее много-много лет назад. Она сидела на земле под навесом из пальмовых листьев и баюкала на коленях череп своего покойного дедушки.
Он слегка отпрянул, чтобы заглянуть ей в глаза. Он был еще слишком сонным, чтобы заметить ее тревогу.
— Мне снилось, что она отложила череп в сторону, будто это был какой-то символ, поднялась и вдруг превратилась во взрослую женщину. — Он нежно посмотрел на нее. — Прекрасную и обворожительную, совсем как ты, Никки. В ее глазах светилась любовь, она шла мне навстречу, но вдруг схватила меня за запястье одной рукой, а другой оттолкнула. — Он покачал головой и уставился в пустоту с удивлением в глазах. — Никогда прежде мне не снилось ничего подобного.
Никки попыталась улыбнуться. Никогда еще она не видела его таким юным и беззащитным.
Она убрала прядь волос с его лба: — Ее звали Лея, верно?
Его взгляд мгновенно прояснился: — Откуда ты знаешь?
— Ты произнес ее имя во сне.
— Да?
Никки запустила руку под бедро и достала одну из кукол.
— Посмотри на это! — Она раскрыла ладонь, и маленькая деревянная фигурка с треугольной головой уставилась на них своей хитрой ухмылкой и четко очерченным глазом.
Он слегка приподнял брови.
— Эту куклу мне подарила мама в день своей смерти. — Она позволила ему взять фигурку в руки. — Говорят, что такие куклы живые, ты знал об этом? Они живут благодаря душам, обитающим в них. — Она с нежностью посмотрела на куклу. — В этой кукле живут души всех старших дочерей нашего рода на триста лет назад. Всех тех, кто был до меня.
Он вернул ее в ладонь Никки, словно все эти души оказались слишком тяжелой ношей. Хотя взгляд его оставался серьезным, он криво улыбнулся.
— Ну да, Петер. Ниту-ниту, понимаешь. — Она тихо рассмеялась. — В ней живут души ушедших. Почувствуй, какая она теплая, когда я говорю о ней.
— Я почувствовал. — Его взгляд подтверждал это. — Я уже видел подобные куклы. В детстве.
Никки снова полезла под бедро: — А теперь посмотри сюда!
Она раскрыла ладонь, и ее детская куколка улыбнулась им своими жесткими волосами из кокосового волокна, синим пятнышком и пышной юбкой.
Она почувствовала, как Петер вздрогнул при виде нее.
— Смотри! — Она приподняла истлевший жилетик к шее куклы. — Посмотри, что написано под ним. Посмотри, какая тонкая вышивка. Это по-индонезийски. Мама говорила, здесь написано «Лея». Разве это не удивительно, Петер? Здесь написано «Лея».
Это действительно было чудо. На душе у нее стало легко от этой мысли.
Он молчал. Лишь пристально смотрел на нее, пытаясь осознать ее слова, но не произносил ни звука.
— Мама нашла ее в воде во время кораблекрушения в Индонезии много лет назад. Вернее, кукла сама нашла ее: она плавала на поверхности и в конце концов зацепилась за ее одежду. — Никки поднесла куклу к щеке. — Это случилось тогда, когда я потеряла двух братьев.
Петер положил руку ей на плечо, словно прося остановиться. Его губы дрожали, но он по-прежнему молчал. Вместо этого он с крайней осторожностью, стараясь не разбудить соседей, поднялся и достал свою ручную кладь с багажной полки.
Усевшись обратно, он взял ее за руку. Свободной рукой он пошарил в сумке и достал маленький сверток.
— Это Мари подарила мне сегодня днем на прощание.
У нее по спине пробежал мороз.
Это был кисмет, предначертание, рок, судьба. Множество слов для одного и того же необъяснимого понятия, которое само по себе объясняет все.
В его руке лежала кукла, почти точь-в-точь похожая на ее. Те же цвета, та же ткань и та же легкая улыбка. Маленький мальчик-кукла для ее девочки.
Она осторожно положила ладонь поверх пальцев Петера, прижимавших куклу к дорожной сумке.
— Муж Мари, Виллем тен Хаген, прислал ей эту куклу в письме незадолго до того, как покинул Индонезию, — сказал он.
— Это очень странно, Петер. — Так она сказала, но, возможно, не это имела в виду. Наверное, ей хотелось назвать это поразительным совпадением. Ведь так оно и было.
— Это странно, Никки, потому что эти две куклы связаны. Я знаю их, я видел их раньше. Это были куклы Леи, той маленькой девочки из моей деревни, которая мне только что приснилась. Она сама их сделала и почти никогда не выпускала из рук. Они были ее маленькой семьей — малышка Лея и две ее куклы. Виллем тен Хаген, должно быть, купил их у нее, когда она выросла. Одну он отправил Мари, а вторую взял с собой на обратный путь в качестве талисмана. Но это его не спасло: он утонул, как и твои братья. Они ведь возвращались домой на одном и том же корабле и погибли при крушении, понимаешь?
Она отвела его палец от куклы-мальчика. Теперь все стало очевидно. У него на животе тоже было синее пятно.
Она бережно взяла его и положила к себе на колени рядом со своей куколкой, так что они оказались рука об руку.
И тут она увидела: синие пятна совпали. Тонкие, аккуратные черные штрихи на ножках и плечах соединились, обретая новый смысл.
Когда они лежали рядом, рисунок обретал объем. Пятна слились воедино, образовав на груди кукол большую сине-черную бабочку. Крупную сине-черную бабочку, которая словно светилась у нее на коленях. Точь-в-точь такую же, как знак старших дочерей.
Взгляды Петера и Никки встретились. Все было предопределено.
Она прижала кукол к себе, затем слегка раздвинула их и снова положила на колени, поместив между ними деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом, чтобы та не оставалась в одиночестве.
Но это выглядело неправильно.
Тогда она подняла ее и переложила в сторону от этой маленькой пары.
Больше ничто не должно было разделять их.
Она сжала руку Петера и на мгновение прикрыла глаза. — Спасибо, — тихо прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно.
И на нее снизошел покой, позволив обдумать это чудо. То, что два таких человека смогли найти друг друга. Индонезийская девочка, родившаяся в его стране, и белый мужчина, родившийся в ее. То, как они жили каждый в своем мире и мечтали соединить их, и как судьба связала их грезы и детство, похоронив то, что казалось невозможным.
«О да». Она снова почувствовала это поднимающееся в ней чувство. Скоро оно явится ей.
Он сжал ее ладонь, заглянул в глаза и поцеловал. — Никки, — умиротворенно произнес он и умолк. Затем закрыл глаза и затих, покачивая головой в такт низкому гулу самолета, и снова уснул.
И она почувствовала, как это ощущение обретает форму и имя. Наконец-то она это поняла.
Это была четвертая душа старших дочерей. Именно так назвала ее мать в минуту своей кончины. То самое чувство, она была в этом уверена. И оно сделало ее цельной. Никогда еще жизнь и смерть не обретали столь глубокого смысла. Полное, всеобъемлющее переживание, частица рая, ощущение, собравшее воедино все осколки ее души и наполнившее каждую клеточку тела.
Это была четвертая душа старших дочерей. Облегчение. Облегчение от жизни и облегчение от смерти, от того, что скрывается позади и ждет впереди.
И, освободившись от всех мирских тягот, она откинула голову назад, мысленно видя их всех. Они стояли и смотрели на нее с одинаковым мягким выражением лиц. Ее мать, Милле, Беа, Хенк, Диди, Рин и Мари.
Даже ее отец, Марк де Вирес, Рахман и сам дукун выстроились в ряд. Они кротко улыбались ей, будучи частью этой великой игры.
«Так было когда-то, так пребудет и впредь», — сказала бы ее мать.
Никки приоткрыла шторку иллюминатора, сложила ладони и уставилась в бесконечную даль, где море и небо внезапно вспыхнули ярким пламенем, где серебристые волны сливались с туманной дымкой на самой границе земли и небес.
Она сложила ладони — и почувствовала восторг. Сложила ладони — и обрела покой. Сложила ладони — и вознесла благодарность богам, предначертавшим все это сотни лет назад.
Да. Она благодарила богов — искренне и глубоко.
● Билл (Уильям Джефферсон) Клинтон (1946–) — американский президент в 1993–2001 годах. 19 августа 1996 года ему исполнилось 50 лет. С 1975 года женат на Хиллари Родэм Клинтон (1947–).
● (Генри) Росс Перо (1930–2019) — беспартийный кандидат в президенты в 1992 и 1996 годах. Мультимиллионер. Не был допущен к участию в финальных теледебатах в 1996 году.
● Боб (Роберт Джозеф) Доул (1923–2021) — кандидат-республиканец, соперник Клинтона, проигравший президентскую кампанию 1996 года. Сенатор, ветеран войны, получивший на ней тяжёлые ранения.
● Жак Ширак (1932–2019) — президент Франции в 1995–2007 годах. Премьер-министр в 1974–1976 и 1986–1888 годах, мэр Парижа в 1977–1995 годах.
● Саддам Хусейн (1937–2006) — президент Ирака в 1979–2003 годах, вице-президент в 1970-е годы.
● Лейла Зана (1961–) — курдская правозащитница и политик из Турции, сторонница ненасильственной борьбы, член парламента. Была заключена в центральную тюрьму Анкары по обвинению в терроризме. Лауреат премии Сахарова Европейского парламента (присуждена в 1995 году, вручена в 2004 году).
● Кен (Кенуле Бисон) Саро-Вива (1941–1995) — нигерийский писатель и общественный деятель из народности огони, борец за сохранение окружающей среды. Убеждённый противник буровых работ компании «Шелл» в дельте Нигера. В ноябре 1995 года был казнён через повешение вместе с восемью другими экологическими активистами по сфабрикованному обвинению, что вызвало волну протестов по всему миру. После этого компания «Шелл» начала проект по добыче природного газа стоимостью четыре миллиарда долларов, несмотря на усилившееся сопротивление.
● Джордж Оруэлл (1903–1950) — английский писатель, автор повести «Скотный двор» и романа-антиутопии «1984».
● Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) — испанский поэт и драматург, убитый франкистами во время гражданской войны.
● Агата Кристи (1890–1976) — английская писательница, соавтор и классик детективного жанра.
● Нэнси (Дэвис) Рейган (1921–2016) — актриса, супруга Рональда Рейгана (президента США в 1981–1989 годах).
● Ричард Клайдерман (1953–) — популярный французский пианист с лёгким эстрадным репертуаром.
● Даниэль Баренбойм (1942–) — аргентино-израильский пианист-виртуоз и дирижёр.
● Иегуди Менухин (1916–1999) — американский скрипач и дирижёр, один из величайших исполнителей XX века.
● Масуд Барзани (1946–) — лидер курдской Демократической партии Курдистана (ДПК), члены которой говорят на диалекте курманджи. Сын Мустафы Барзани, исторического лидера курдского национально-освободительного движения.
● Джалал Талабани (1933–2017) — лидер оппозиционной партии Патриотический союз Курдистана (ПСК), члены которой говорят на диалекте сорани.
● Джон (Малхаз Дэвид) Шаликашвили (1936–2011) — американский генерал, председатель Объединённого комитета начальников штабов США в 1993–1997 годах.
● Синтерклаас (Святой Николай) — нидерландский фольклорный персонаж, аналог Санта-Клауса, который приносит подарки детям в начале декабря. Его помощников — темнокожих слуг — называют Зварте Пит (Чёрный Пит).
● Гастон Бергманс (1926–2016) — бельгийский актёр и комик, почётный гражданин Мерксема в 1996 году.
● Раззак ан-Наиф (1933–1978) — бывший премьер-министр Ирака, убитый агентами иракской военной разведки «Истихбарат» в Лондоне в десятую годовщину своего изгнания.
● Раймон Тюлье (1897–1993) — французский голлист, политик, мэр коммуны Бо-де-Прованс, основатель и шеф-повар знаменитого ресторана «Л’Усто де Боманьер».
● Кеннет Р. Тиммерман (1953–) — американский политический активист, писатель и журналист, автор книги «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак».
● Али Ясин Мохамед Карим — врач-токсиколог, ставший экспертом по лечению членов Иракского национального конгресса (ИНК) от отравления таллием.
● Рольф Экеус (1935–) — шведский дипломат, глава Специальной комиссии ООН по разоружению Ирака (UNSCOM). Иракские спецслужбы планировали отравить его таллием.
● Полковник Ронни Льюис и военный атташе Джон Залевски — в 1996 году действительно служили в посольстве США в Гааге.
● Д-р Ахмад Челаби (1944–2015) — один из лидеров иракской оппозиции в изгнании, глава Иракского национального конгресса (ИНК), араб-шиит. Пытался привлечь внимание мировой прессы к судьбе тысяч членов ИНК, застрявших в Курдистане.
● Вафик Хамуд Самарраи (1947–) — бывший заместитель директора иракской военной разведки, безуспешно пытавшийся организовать государственный переворот против Саддама Хусейна, араб-суннит.
● Мегавати Сукарнопутри (1947–) — лидер политической оппозиции в Индонезии в 1990-х годах, дочь первого президента Сукарно, объявившего независимость страны от Нидерландов.
● Джон Марк Дейч (1938–) — американский физикохимик и государственный деятель, директор ЦРУ в 1995–1996 годах.
● Йозеф Геббельс (1897–1945) — министр пропаганды и общественных связей гитлеровской Германии.
● Бенито Муссолини (1883–1945) — премьер-министр Италии, дуче, основатель итальянского фашизма.
● Иоанн Павел II (1920–2005) — Папа Римский с 1978 года (в миру — Кароль Войтыла). Первый Папа славянского происхождения.
● «Альберт Хейн» (Albert Heijn) — старейшая и крупнейшая сеть супермаркетов в Нидерландах.
● Патрис Лумумба (1925–1961) — лидер африканского национально-освободительного движения, первый премьер-министр Республики Конго. Убит в провинции Катанга при участии бельгийских властей и ЦРУ; его тело было расчленено и растворено в кислоте, предоставленной бельгийской горнодобывающей компанией «Юнион Миньер».
● Абдель Карим Касем (1914–1963) — иракский военный и государственный деятель, возглавивший переворот 1958 года и упразднивший монархию в Ираке. Премьер-министр страны, убит в ходе очередного переворота.
● Чжоу Эньлай (1898–1976) — первый премьер Государственного совета КНР (с 1949 по 1976 год).
● Хосе Фигерес Феррер (1906–1990) — государственный деятель, занимавший пост президента Коста-Рики в три разных периода.
● «Папа Док» (Франсуа Дювалье) (1907–1971) — бессменный диктатор Гаити с 1957 года.
● Фидель Кастро (1927–2016) — кубинский революционер, государственный и политический деятель, бессменный лидер Кубы.
● Шарль де Голль (1890–1970) — французский генерал, основатель и первый президент Пятой республики.
● Эрнесто Че Гевара (1928–1967) — латиноамериканский революционер аргентинского происхождения, соратник Фиделя Кастро. Взят в плен и казнен в Боливии при попытке организовать партизанское движение.
● Сальвадор Альенде (1908–1973) — президент Чили, погибший во время военного переворота под руководством Аугусто Пиночета.
● Боб Марли (1945–1981) — выдающийся ямайский музыкант, вокалист и композитор в стиле регги.
● Капюсин (Жермен Лефевр) (1928–1990) — французская актриса и модель. Покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры в Лозанне.
● Пьер Анджели (Анна Мария Пьеранджели) (1932–1971) — итальянская актриса, бывшая возлюбленная Джеймса Дина. Покончила с собой из-за передозировки барбитуратов.
● Джин Сиберг (1938–1979) — американская актриса, звезда французской новой волны. Покончила с собой в Париже, приняв смертельную дозу снотворного.
● Кэтрин Хепберн (1907–2003) — великая американская актриса, четырёхкратный лауреат премии «Оскар».
● Дин Мартин (Дино Пол Крочетти) (1917–1995) — популярный американский эстрадный певец и актёр итальянского происхождения.
● Джордж К. Скотт (1927–1999) — американский актёр и режиссёр, лауреат премии «Оскар» (от которой отказался по принципиальным соображениям).
● Стивен Спилберг (1946–) — знаменитый американский кинорежиссёр, сценарист и продюсер.
● Уильям Шекспир (1564–1616) — великий английский поэт и драматург.
● Франц Лист (1811–1886) — выдающийся венгерский композитор, пианист-виртуоз и дирижёр.
● Зятья Саддама (Хусейн Камель и Саддам Камель) — высокопоставленные иракские военные, бежавшие в Иорданию. Были убиты весной 1996 года членами своего клана сразу после возвращения в Ирак, где Саддам Хусейн лично обещал им амнистию.
● Милан Милутинович (1942–2023) — югославский и сербский государственный деятель, министр иностранных дел Союзной Республики Югославия, ставший президентом Сербии в декабре 1997 года.
● Встреча Жака Ширака и Саддама Хусейна в Бо-де-Провансе. Договор о поставках оружия, посещение корриды, миллионное вознаграждение сопровождающим мальчикам и размещение делегации в роскошном отеле «Л’Усто де Боманьер» происходили в действительности.
● Конфликт между курдскими партиями ПСК и ДПК. Иракские правительственные войска открыто поддержали ДПК Масуда Барзани. Масштабное наступление началось 31 августа 1996 года с захвата Ираком города Эрбиль. Сопровождалось массовыми казнями сторонников ПСК в Эрбиле, Тактаке, Чамчамале и Сулеймании.
● Официальный визит Масуда Барзани в Турцию.
● Ньюроз (Навруз). Древний курдский Новый год и праздник весны, отмечаемый с 21 марта по начало апреля. Традиция уходит корнями в эпоху Мидийского царства (основано в 625 году до н. э.). Праздник костров и света, символизирующий свободу. Дата 21 марта исторически значима для курдов: восстание 1925 года, а также трагические бунты заключённых в турецкой тюрьме Диярбакыра в 1982 и 1983 годах. В турецком языке, где официально избегают буквы «w», название праздника пишется как
● Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года. Исторические детали крушения грузового Боинга-747, за исключением линии художественного вымысла о покушении, описаны абсолютно достоверно. Все временные интервалы реальны. Около двадцати тонн груза действительно бесследно исчезли из документов сразу после аварии. На месте падения работали неустановленные люди в белых костюмах. Парламентское расследование в конце 1990-х годов вскрыло факты замалчивания информации государственными органами Нидерландов.
● Интервью в мемориальном парке. Беседа с мужчиной, выгуливавшим немецкого дога, который потерял троих детей во время крушения самолета в Бейлмере, полностью основана на реальном интервью.
● Особый режим безопасности в аэропорту Схипхол. Жёсткие меры контроля и преференции для израильской авиакомпании «Эль-Аль» были введены после Шестидневной войны 1967 года.
● Пищевое отравление в ресторанах «Макдоналдс».
● Экологическая катастрофа химического концерна «Сандоз». Крупный пожар и выброс тонн токсичных отходов в Рейн в ноябре 1986 года на швейцарском заводе в Базеле. Впоследствии появились данные, что поджог был организован агентами восточногерманской спецслужбы «Штази» по заданию КГБ СССР, чтобы отвлечь внимание мировой прессы от аварии на Чернобыльской АЭС.
● Официальный пресс-релиз нефтяной компании «Кью-Эйт» (Q8).
● Базы ЦРУ в Курдистане. Размещение завербованного американской разведкой местного персонала в городах Сулеймания и Салахуддин, последующий штурм баз иракскими войсками, интернирование сторонников США в отеле «Алькадра» и их последующая эвакуация на остров Гуам.
● Трагический случай с курдским гуманитарным работником, которого облили бензином, а затем официально обвинили в попытке совершить самоубийство.
● Химическая атака на Халабджу. Применение Ираком бомб с зарином, горчичным газом и цианидом против курдского населения города Халабджа в марте 1988 года, унесшее жизни около 5000 человек.
● Адрес Марка де Виреса в Мерксеме. Указанный в книге дом (Моленлей, 24) реально существует и на момент написания книги принадлежал хорошему знакомому голландского издателя автора.
● Скандал вокруг платформы «Брент Спар». Намерение компании «Шелл» затопить отработанную нефтяную платформу в Атлантике в 1995 году вызвало массовые протесты «Гринпис» и масштабный бойкот заправок «Шелл» в Европе. Компании пришлось отменить затопление; платформу отбуксировали на утилизацию в Норвегию.
● Теракты молукканских экстремистов в Нидерландах. Захват поезда в Бейлене в декабре 1975 года, одновременный захват индонезийского консульства в Амстердаме, а также аналогичный захват поезда у деревни Де Пюнт в мае — июне 1977 года.
● Бомбардировка лагеря беженцев Сиранбанд иранской авиацией 19 сентября 1996 года.
● Операция «Буря в пустыне» (1991) — военная кампания коалиции во главе с США по освобождению Кувейта, оккупированного Ираком Саддама Хусейна.
● Трагедия на брюссельском стадионе «Эйзель» 29 мая 1985 года, когда из-за беспорядков, устроенных английскими фанатами, обрушилась трибуна, унеся жизни 39 болельщиков туринского «Ювентуса».
● Португальская колонизация острова Серам (Молуккские острова).
● Попытки Саддама Хусейна создать суперпушку (проект «Вавилон») под руководством канадского инженера Джеральда Булла.
● История о мельнике из Харлема, который неожиданно получил в подарок автомобиль и вскоре после этого умер.
● Различные выпуски радионовостей и газетные заголовки.
● Использование таллия службой безопасности Ирака («Мухабарат») для устранения политических оппонентов режима, включая шейха Фейсала аш-Шаалана и Абд аль-Амира Шахина.
● Реальный случай спасения ребенка от отравления таллием. Медсестра в Лондоне правильно определила симптомы редкого отравления, вспомнив сюжет детективного романа Агаты Кристи «Вилла „Белый конь“».
● Консультации китайского токсиколога из Лос-Анджелеса по лечению таллиевых отравлений.
● Карательные декреты Саддама Хусейна. Иракские указы, предписывавшие клеймение дезертиров и ампутацию конечностей, действительно существовали и активно применялись.
Катастрофа названа в честь крупного жилого микрорайона Бейлмермер (сокращённо — Бейлмер), расположенного на юго-востоке Амстердама.
4 октября 1992 года в 18:36 израильский грузовой самолет Боинг-747 авиакомпании «Эль-Аль», выполнявший рейс Нью-Йорк — Тель-Авив с промежуточной посадкой в Амстердаме, через 14 минут после взлёта врезался в жилой комплекс. Удар пришёлся на стык двух одиннадцатиэтажных бетонных блоков — зданий «Груневейн» и «Крёйтберг». Столкновение вызвало мощнейший взрыв авиатоплива; центральная часть огромного жилого комплекса была полностью уничтожена.
Точное число погибших до сих пор не установлено, так как в комплексе нелегально проживало множество незарегистрированных мигрантов; официальные данные говорят о 43 погибших, неофициальные источники называют цифры вплоть до 300 человек. Экипаж самолета погиб. В последующие годы у выживших жителей района и спасателей развился комплекс тяжёлых хронических заболеваний, а расследование причин катастрофы сопровождалось слухами о характере секретного груза и попытках сокрытия информации со стороны правительств Израиля и Нидерландов.
С достаточной уверенностью предполагается, что среди этих людей были агенты израильского «Моссада», однако к сбору обломков и грузов были причастны и другие лица.
Основные невыясненные и подозрительные факты вокруг крушения:
1. Исчезновение бортового самописца. Речевой самописец («чёрный ящик»), фиксировавший переговоры экипажа в кабине, так и не был найден, несмотря на то что место крушения находилось на суше и было полностью разобрано. Это уникальный случай для катастроф самолетов Боинг-747.
2. Снос здания и очистка территории. Власти заявили, что никакой угрозы здоровью жителей на месте крушения нет, однако уцелевшие секции зданий были спешно снесены до самого основания, а в жилом квартале провели глубокую очистку грунта и грунтовых вод.
3. Защитные костюмы «Дрэгер» (Dräger). Замеченные на месте крушения сразу после падения лайнера люди в белых комбинезонах носили профессиональные костюмы биологической защиты «Дрэгер». Эти костюмы не защищают от огня и высокой температуры, но обеспечивают максимальную безопасность при контакте с опасными химическими веществами.
4. Особый статус авиакомпании в аэропорту. Спустя время подтвердилось, что со времен Шестидневной войны 1967 года израильская государственная авиакомпания «Эль-Аль» располагала в аэропорту Схипхол закрытой суверенной зоной, что позволяло израильским спецслужбам перевозить грузы (включая оружие и секретные материалы) без стандартного таможенного досмотра Нидерландов.
5. Пропажа грузовых документов. Вопреки правилам безопасности, полные грузовые манифесты не были предоставлены спасателям и полиции в ночь катастрофы. Парламент Нидерландов получил эти документы только через четыре года, причём они были частично нечитаемыми. На судебных слушаниях фигурировали документы, отличавшиеся от тех, что были переданы парламенту. Найденные местным жителем на месте крушения оригинальные фрагменты документов были переданы амстердамскому телеканалу, засняты на камеру, отданы полиции и через несколько дней бесследно исчезли из сейфа ведомства.
6. Массовые заболевания. Согласно независимому отчёту группы врачей, более 300 выживших жителей Бейлмера и пожарных тяжело заболели после катастрофы, ещё у 400 наблюдались более лёгкие симптомы. У многих больных проявлялись симптомы, схожие с лучевой болезнью или тяжёлым химическим отравлением.
7. Наличие ДММФ в грузе. В 1998 году под давлением прессы выяснилось, что самолет перевозил диметилметилфосфонат (ДММФ) — химикат, используемый для синтеза боевого нервно-паралитического газа зарина. Зарин ранее применялся при теракте в токийском метро (1995) и во время химической атаки на курдский город Халабджа (1988).
8. Позиция израильской стороны. Израиль долго отрицал военный характер груза. Однако позже подтвердилось, что около 240 кг ДММФ (объём, многократно превышающий нормы для научных исследований) было закуплено у американской компании Solkatronic Chemicals (Нью-Джерси) и предназначалось для Израильского института биологических исследований в Нес-Ционе — ведущего центра разработки химического оружия Израиля.
9. Двойные стандарты безопасности. В ночь крушения от спасателей и пожарных не требовали носить химзащиту, однако для рабочих, разбиравших завалы в последующие недели, ношение изолирующих костюмов стало строго обязательным.
10. Технические причины крушения. Официальное расследование заявило об усталости металла в креплениях правого крыла, из-за чего двигатель №3 оторвался, задев при падении двигатель №4. Эту версию сопоставили с аналогичным крушением грузового лайнера компании China Airlines. Однако версия о полной идентичности самолётов сомнительна: китайский Боинг был построен в 1979 году, а израильский — в 1980. В последнем сигнале бедствия командир Ицхак Фукс сообщал о пожаре в двигателе, а не об их потере.
11. Спешная перевалка грузов. Очевидцы и сотрудники Схипхола сообщали, что в первые часы после катастрофы уцелевшие ящики с вещами «Эль-Аль» были спешно перегружены на зафрахтованный израильтянами рейс немецкой чартерной компании Hapag-Lloyd. Власти Нидерландов отрицали этот факт, но позже подтвердилось, что на этот самолёт спешно перегрузили уцелевшее военное снаряжение и компоненты химикатов. Самолёт был перегружен настолько, что пилоту пришлось выгрузить часть ящиков перед взлётом.
12. Пропажа обломков. Фотоснимки места крушения, сделанные с разницей в несколько часов в ночь катастрофы, демонстрируют, что огромные фрагменты крыла и фюзеляжа были вывезены в неизвестном направлении ещё до прибытия официальной следственной группы.
13. Обеднённый уран. Спустя год после аварии выяснилось, что в конструкции хвостового оперения самолёта в качестве балансировочных противовесов использовалось около 282 кг обеднённого урана. При этом техническая спецификация для Боинга-747 предписывает вес противовесов в 325 кг, а некоторые эксперты утверждали, что на борту могло находиться до 1200 кг урана. По невыясненным причинам после разбора обломков недосчитались как минимум 152 кг урана. РДЛ (Совет по авиационной безопасности Нидерландов) знал об уране в первый же день, но скрыл этот факт от пожарных во избежание паники. Пожарные работали на месте горения урановых элементов без средств защиты органов дыхания. При этом сотрудники авиакомпании KLM, помогавшие в разборе, работали в защитных комбинезонах с первого дня.
14. Расследования без результатов. Проверки по факту использования обеднённого урана в качестве балласта в гражданской авиации и рисков его распыления при пожарах не привели к каким-либо санкциям или изменениям в регламентах.
15. Токсичность и опасность тушения. Эксперты отмечали, что у пилотов израильского Боинга из-за характера груза не было возможности совершить аварийную посадку на воду (озеро Эйсселмер), так как при контакте с водой перевозимые химикаты вступили бы в смертельную реакцию с выделением ядовитых газов. При горении на суше они представляли меньшую угрозу для экологии, но были смертельно опасны для вдыхания.
16. Резкая критика официальных лиц. По итогам расследований жёсткой общественной критике подверглись:
17. Парламентская комиссия. Специальная парламентская комиссия Нидерландов по расследованию Бейлмерской катастрофы была создана только в 1998 году, а публичные слушания проходили с января по март 1999 года. К сожалению, даже комиссия не смогла поставить точку в спорах о реальном составе груза, причинах падения двигателей и виновных в сокрытии информации.
В Первую мировую войну наступательная операция англо-французских армий на французской территории (в бассейне реки Соммы) с 24 июня по середину ноября 1916 г., в которой союзники одержали победу над немцами и обе стороны понесли колоссальные потери.
Здравствуй, грусть
Шары (
«Новый обозреватель» (
У Спенсеров (
В саду (
В естественном виде (
Аллюзия на сатирический триллер Айры Левина «Степфордские жены» (1972). Дважды экранизирован — Брайаном Форбсом в 1975 г. и Фрэнком Озом в 2004-м.
Последний понедельник августа — так называемые банковские каникулы. В этот день в Англии не работают большинство предприятий, официальные организации, банки и т. п.
Под таким названием публикуется воспроизведенный факсимильным способом «дневник натуралиста» — описание и рисунки британской флоры и фауны, сделанные художницей Эдит Холден (1871–1920).
Преступление на почве страсти
Ничего
То есть что в доме праздник
Грамматические вариации на тему «черной кошки».
Добрый вечер, Джексон… Как всегда, опаздываете… Прошу прощения
Синдром Клерамбо. См., например, роман Иэна Макьюэна «Невыносимая любовь».
Годовой академический отпуск, как правило, после окончания школы и перед поступлением в колледж. У европейцев его принято проводить за границей, совмещая отдых с работой, изучением языков и т. п.
Моя вина
Война между Великобританией и Аргентиной за Фолклендские острова в 1982 г.
Тема из мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «Тихоокеанская история» («South Pacific», 1949).
Нечто неуловимое
Фраза Гамлета, адресованная Офелии. Уильям Шекспир. «Гамлет», акт III, сцена 1. Пер. М. Лозинского.
Душа Христова, освяти меня
Крупнейшая британская торговая сеть (осн. 1884) «Маркс-и-Спенсер» с 1928 г. и до недавнего времени продавала товары под маркой «St. Michael» (в честь Майкла Маркса, одного из основателей).
Тело Христово, спаси меня
Кровь Христова, утоли жажду мою
Намек на фантастический роман английского писателя Джона Уиндэма (1903–1969) «Кукушки Мидвича» (1957) и его экранизацию «Деревня проклятых» (1960), а также римейк Джона Карпентера (1995).
Добрый день
Имеется в виду
Намек на экономическую политику правительства Маргарет Тэтчер (1979–1990).
Отсылка к роману Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (1847).
Съемки трилогии (2001–2003) режиссера Питера Джексона по «Властелину колец» Дж. Р. Р. Толкина проходили в Новой Зеландии.
Имеются в виду Клифтон-колледж — частная школа в Бристоле — и Королевская военная академия в Сэндхерсте.
Трехтомник «Начала математики» (1910–1913) Альфреда Норта Уайтхеда и Бертрана Рассела называют величайшим трактатом по математической логике и философии со времен
Строка из поэмы Руперта Брука (1887–1915) «Грантчестер» (1912).
Имеется в виду мюзикл Э. Л. Уэббера «Кошки» (1981).
В начале XX в. в чайной «Фруктовый сад» собирались молодые литераторы, философы и ученые, так называемый грантчестерский кружок, возглавляемый Рупертом Бруком, куда входили Вирджиния Вульф, Эдвард Форстер. Бертран Рассел, Людвиг Витгенштейн и др. Вульф прозвала Брука и его друзей «неоязычниками».
Речь о Люсинде Уильямс, Эммилу Харрис, Трише Йервуд.
То есть Кристины Агилеры и Джастина Тимберлейка.
То есть Элвису Пресли.
Страсти Христовы, укрепите меня
Вода ребра Христова, омой меня
Во время осады Форг-Уильяма, в Калькутте, войском наместника Бенгалии в 1756 г. британский гарнизон был разгромлен, и 146 оставшихся в живых защитников форта были согнаны в одну камеру, «Черную дыру». За проведенную в каземате ночь 123 узника погибли от жары и недостатка воздуха. Остальные были отпущены на свободу.
Жертва, жертвоприношение
Еванг. от Луки 18:16.
Прощай, грусть
Домашнее мороженое
В отпуске
Такова жизнь
Каждый август, начиная с 1947 г., в Эдинбурге проводится сразу несколько культурных фестивалей, в том числе музыкальный, театральный, книжный и комедийный. —
«
Ray
Мф. 5: 5.
Квартал в историческом центре Эдинбурга.
Сериал «Морская полиция: Спецотдел» (NCIS: Naval Criminal Investigative Service) выходит на канале Си-би-эс с 2003 г.
«The Third Man» (1949) — нуар-драма британского режиссера Кэрола Рида по сценарию Грэма Грина, действие которой происходит в послевоенной Вене. «Brief Encounter» (1945) — мелодрама британского режиссера Дэвида Лина по пьесе Ноэля Кауарда.
Замок в Абердиншире, резиденция английских монархов в Шотландии, построен в 1856 г.
Отражение Королевскими ВВС Великобритании налетов люфтваффе, продолжавшихся с 10 июля по 31 октября 1940 г.
«Приключения Тантана» — популярная серия комиксов бельгийского художника Эрже (Жорж Реми, 1907–1983) о молодом репортере, издававшаяся с 1929 по 1986 г.
Крепость XII в. в центре Эдинбурга, формально находится в распоряжении Британского министерства обороны, прикомандированные к Замку военные исполняют в основном церемониальные и административные обязанности.
Тед Хьюз (Эдвард Джеймс Хьюз, 1930–1998) — английский поэт и детский писатель. В своих произведениях часто обращался к красоте и невинной жестокости животного мира.
Общественная организация, зародившаяся в 1897 г. в Канаде. В Великобритании институт появился в 1915 г., во время Первой мировой войны, с целью возродить сельские общины и побудить женщин принимать активное участие в производстве продовольствия. В настоящее время организует кружки кулинарии, рукоделия и т. д.
Старейшая английская компания, специализирующаяся на производстве косметической и парфюмерной продукции.
Эдинбургский университет им. Джона Нейпира был основан в 1964 г. как Технический колледж Нейпира, статус университета получил в 1992 г.
Национальная пресвитерианская церковь, возникшая в эпоху Реформации.
Абротская декларация, подписанная в 1320 г., провозгласила независимость Шотландии от английской короны. Клятва в зале для игры в мяч — эпизод, ставший поводом для начала Великой французской революции. 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания обнаружили, что зал Малых забав, в котором проходили заседания, закрыт по приказу короля. Тогда они заняли зал для игры в мяч на улице Святого Франциска и поклялись не расходиться до тех пор, пока не будет разработана конституция.
Роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942) о девочке-сироте.
Отрывок из трагедии английского драматурга Джона Уэбстера (ок. 1580 — ок. 1634) «Герцогиня Мальфи».
Скайтерьер по кличке Бобби с 1858 по 1872 г. провел на Францисканском кладбище в Эдинбурге, охраняя могилу своего хозяина Джона Грея, служившего ночным обходчиком в эдинбургской полиции.
В Англии XV–XIX вв. — насильственная ликвидация общинных земель с целью превращения их в пастбища для овец. Одна из основ первоначального накопления капитала.
Одна из старейших государственных школ в Эдинбурге, основана на средства предпринимателя Джеймса Гиллеспи в 1803 г., расположена в районе Марчмонт.
Феттс-колледж — частная дневная школа и пансион в Эдинбурге, основана в 1870 г.
Одна из 32 унитарных областей Шотландии, расположена на юго-востоке страны.
Терпение, благодать, невинность, вера
С. Т. Кольридж сопроводил первое издание «Кубла Хана» рассказом о том, что поэма привиделась ему во сне и, проснувшись, он немедля взялся за перо, но работе помешал нежданный посетитель из Порлока (деревушка в английском графстве Сомерсет), и произведение так и осталось неоконченным. Выражение «человек из Порлока» стало крылатым.
Джон Нокс (ок. 1510–1572) — шотландский религиозный реформатор. Основатель Пресвитерианской церкви.
Отсылка к песне американского блюзмена Уилли Диксона (1915–1992) «Создан для комфорта» («Built for Comfort»).
Отсылка к фильму Роберта Земекиса «Форрест Гамп» (1994).
Художественное движение, зародившееся в Англии в конце XIX в., участники которого ставили своей целью сближение искусства и ремесла. Способствовало возникновению современного дизайна.
Лоренс Биньон (1869–1943) — английский поэт и драматург, в Первую мировую ушел добровольцем на фронт. Процитированное стихотворение «Павшим» впервые было опубликовано в 1914 г.
Дэвид Юм (1711–1776) — шотландский философ.
В празднике
Бернард Лоу Монтгомери, виконт Монтгомери Аламейнский (1887–1976) — фельдмаршал Британской армии, выдающийся военачальник Второй мировой.
Персонаж рассказов шотландского писателя Арчибальда Кронина (1896–1981), положенных в основу сериала «Журнал доктора Финлея» (Би-би-си, 1962–1971).
Британская сеть универмагов.
Прачечная
Уильям Шекспир. «Буря». Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
Сонет Томаса Уайета (1503–1542). Пер. Я. Фельдмана.
Морской курорт в Северном Йоркшире.
Звезда морей
В шерифских судах, относящихся к системе нижних судов Шотландии, судьей выступает шериф.
Аллюзия на классические вестерны «Жестяная звезда» (The Tin Star, реж. Энтони Манн, 1957) и «Ровно в полдень» (High Noon, реж. Фред Зиннеман, 1952).
Однобортное короткое пальто из плотной шерсти, с капюшоном, считалось «униформой» левых, после того как Майкл Фут (1913–2010), лидер левого крыла лейбористов, в 1981 г. появился в дафлкоте на официальной церемонии возложения венков к памятнику погибшим в мировых войнах.
Мф. 16: 26, Мк. 8: 36, Лк. 9: 25.
Ис. 48: 22, 57: 21.
Расхожее выражение англоязычных футбольных комментаторов, означающее, что уступающая команда может в любой момент склонить чашу весов на свою сторону.
Отсылка к готическому роману шотландского писателя Джеймса Хогга (1770–1835) «Тайные записки и признания оправданного грешника» (1824).
Термин «каледонская антисизигия», означающий борьбу противоположностей внутри одной сущности, был впервые употреблен в 1919 г. шотландским литературным критиком Джорджем Грегори Смитом.
Кэрол Кинг (р. 1942) — американская поп-певица и пианистка. «(You Make Me Feel Like) A Natural Woman» — песня с ее альбома «Tapestry» (1971).
16 апреля 1746 г. в окрестностях деревни Куллоден в Северной Шотландии состоялось сражение между шотландским ополчением под командованием Карла Эдварда Стюарта, претендента на английский престол, и английскими войсками под командованием герцога Камберлендского, в котором шотландцы потерпели сокрушительное поражение.
«Хорликс» — растворимое солодовое молоко, питательный напиток.
Имеются в виду американские фолк-певицы Люсинда Уильямс (р. 1953), Патриша Йервуд (р. 1964), Элайза Гилкисон (р. 1950), Кейт Вульф (Кэтрин Луиза Аллен, 1942–1986), Джиллиан Уэлч (р. 1967) и Эммилу Харрис (р. 1947).
«Psycho Killer» — песня с дебютного альбома группы, так и называвшегося, «Talking Heads» (1977).
Имеется в виду комедийный дуэт американских актеров Стэна Лорела (1890–1965) и Оливера Харди (1892–1957).
Аллюзия на песню «Hard Times in Babylon» с одноименного альбома (2000) Элайзы Гилкисон.
Иов. 14: 1.
Персонаж романа Джордж Элиот (1819–1880) «Мельница на Флоссе».
Марка прессованных пшеничных хлопьев.
Северная часть Гебридского архипелага, расположенного у западного побережья Шотландии.
«Мэри Райли» (1996) — фильм английского режиссера Стивена Фрирза, представляющий женский взгляд на события, разворачивающиеся в доме доктора Джекилла.
В Великобритании — оскорбительный жест, то же самое, что показать средний палец.
Решение осушить зловонное искусственное озеро было принято в конце XVIII в., когда начали строить Новый Эдинбург с целью расширить границы города. Завершили осушение Нор-Лоха в 1817 г.
Седативное, снотворное и сосудосуживающее средство.
Корабль-призрак, американская бригантина, найденная в 1872 г. в четырехстах милях от Гибралтара без экипажа на борту.
Пусть покупатель будет (осмотрителен)
Пьеса норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906).
Сэр Майкл Теренс Воган (р. 1938) — британский теле- и радиоведущий, работал преимущественно на Би-би-си.
Отсылка к строкам из «Изречений невинности» Уильяма Блейка (1757–1827): «Если птицу в клетку прячут, / Небеса над нею плачут». Пер. В. Топорова.
Диплом HND (Higher National Diploma) выдается по окончании двухгодичных профессионально ориентированных курсов высшего образования, эквивалентных первым стадиям получения бакалаврской степени.
Патриотическая песня на стихи Уильяма Блейка и музыку Хьюберта Пэрри (1848–1918), неофициальный гимн Англии. Отсылка к строкам: «И был ли здесь Ерусалим / Меж темных фабрик Сатаны?» Пер. C. Маршака.
Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) — английский поэт и католический священник.
Благотворительный магазин Оксфордского комитета помощи голодающим (Oxford Committee for Famine Relief).
«Braveheart» (1995) — фильм Мела Гибсона о рыцаре Уильяме Уоллесе, предводителе шотландцев в войне за независимость от Англии в XIII в.
Нелл Гвин (1650–1687) — английская актриса, фаворитка Карла II, карьеру в театре начинала с работы разносчицей апельсинов.
TARDIS (Time And Relative Dimensions In Space) — машина времени и космический корабль из британского сериала «Доктор Кто» 1963 г.), снаружи выглядит как полицейская будка 1950-х гг.
Брат Кадфаэль — сыщик-любитель, герой цикла романов английской писательницы Эллис Питерс (1913–1995).
Романтическая поэма Джона Китса (1795–1821).
Притч. 31: 10.
«Миссис Минивер» (1942) — фильм американского режиссера Уильяма Уайлера. Сиквел был снят в 1950 г. X. К. Поттером.
Отсылка к стихотворению Дилана Томаса (1914–1953) «Не уходи покорно в мрак ночной». Пер. г. Кружкова.
Узор, созданный английским дизайнером по ткани, художником и писателем Уильямом Моррисом (1834–1896), с изображением дроздов на кусте земляники.
Ария и тридцать вариаций для клавесина, написанные И. С. Бахом по заказу русского посланника в Саксонии Германа Карла фон Кейзерлинга и названные по имени личного пианиста Кейзерлинга — Иоганна Готлиба Гольдберга.
Отсылка к строкам Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939): «Я простираю грезы под ноги тебе, / Ступай легко, мои ты топчешь грезы».
Роберт Максвелл (Ян Лудвик Хох, 1923–1991) — британский медиамагнат чешского происхождения. В попытке спасти бизнес от банкротства изъял сотни миллионов фунтов из пенсионного фонда компаний своего холдинга, обездолив 32 000 пенсионеров.
Колледж Лондонского университета, основан в 1891 г.
Отсылка к Мф. 18: 20 («Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»).
Западные окраины Эдинбурга.
«Харт оф Мидлотиан» (сокр. «Хартс») — футбольный клуб из Эдинбурга, выступающий в шотландской премьер-лиге.
«I Spy» — американский шпионский сериал, выходил на Эн-би-си с 1965 по 1968 г.
«Man from Atlantis» — объединяющее название для четырех научно-фантастических телефильмов и сериала, вышедших на Эн-би-си в 1977–1978 гг.
Полностью афоризм Оскара Уайльда звучит так: «Жизнь подражает искусству в гораздо большей степени, чем Искусство подражает Жизни».
Пьеса Бертольта Брехта (1898–1956).
Мф. 5: 5.
Существует обратное по смыслу расхожее выражение: «Правда необычайнее вымысла». («Правда необычайнее вымысла: вымысел должен придерживаться правдоподобия, а правда в этом не нуждается». Марк Твен. «По экватору».)
Отсылка к повести английской писательницы Дженет Уинтерсон (р. 1959) «Кроме апельсинов, есть и другие фрукты», положенной в основу одноименного фильма Би-би-си.
Уильям Бёрк и Уильям Хейр — эдинбургские серийные убийцы и разорители могил, в конце 1820-х гг. промышлявшие продажей трупов в анатомические театры.
Сражение между войсками Англии и Шотландии, состоявшееся 9 сентября 1513 г. в период Итальянских войн. Разгром Шотландской армии и гибель в битве при Флоддене короля Якова IV вызвали серьезный внутриполитический кризис в Шотландии.
Строка из стихотворения Роберта Бернса «К полевой мыши, разоренной моим плугом». Пер. М. Михайлова.
Слова министра иностранных дел Великобритании сэра Эдварда Грея в ночь перед вступлением Соединенного Королевства в Первую мировую войну.
Британская сеть супермаркетов.
Строки из сонета «Озимандия» Перси Биши Шелли (1792–1822). Пер. В. Микушевича.
Канадская группа (с 1986 г.), исполняющая кантри, блюз и фолк-рок. «…Everybody knows that good news always sleeps till noon» — из их песни «Sun Comes Up, It’s Tuesday Morning» с альбома «The Caution Horses» (1990).
Цитата из оперетты «Микадо» (1885) У. Гилберта и А. Салливена.
Британская марка растворимой подливки в порошке.
«Му Heart will Go on» — песня из фильма «Титаник» (1997).
«Steel Magnolias» (1989) — мелодрама американского режиссера Герберта Росса о шести женщинах из маленького городка в Луизиане.
Фолкс Себастьян (р. 1953) — популярный британский писатель, кавалер ордена Британской империи. На русский язык переводился только его вклад в «бондиану» — выпущенный к столетию Я. Флеминга роман «Дьявол не любит ждать» (2008).
Роман английской писательницы Анны Сьюэлл (1820–1878) о приключениях коня по кличке Черный Красавчик.
Строка из песни «Lawyers, Guns and Money» американского автора-исполнителя Уоррена Зивона (1947–2003) с его альбома «Excitable Воу» (1978).
Лора Ниро (1947–1997) — американская певица, композитор и пианист, исполняла ритм-энд-блюз, госпел, джаз и рок.
Строки из англиканской заупокойной молитвы.
Строки из «Озимандии» П. Б. Шелли.
Уильям «Смоки» Робинсон (р. 1940) — американский ритм-энд-блюзовый исполнитель.
Ричард Бингем, граф Луканский (р. 1934) — британский аристократ, исчез в 1974 г. после убийства няни своих детей. Местонахождение неизвестно.
Любой крепкий алкоголь с хлоралгидратом, обладает сильным снотворным эффектом.
С 1899 г. американская организация «Gideons International» занимается бесплатным распространением Библий, например раскладывает по гостиничным номерам.
Аллюзия на «Оду соловью» (1819) английского поэта Джона Китса (1795–1821). Пер. Е. Витковского.
«
«Девушки с календаря» (Calendar Girls, 2003) — фильм британского режиссера Найджела Коула, основанный на подлинной истории нескольких жительниц йоркширского городка: чтобы собрать деньги на исследования лейкемии, дамы не первой молодости выпустили календарь, для которого снимались обнаженными в домашней обстановке.
У названия торгового центра «Бычье кольцо» (Bull Ring) в Бирмингеме та же этимология: оно происходит от железного кольца на рыночной площади — к нему привязывали быков, которых травили собаками перед забоем.
В традиционной практике кельтских язычников большую плетеную клетку в виде человека сжигали в качестве жертвоприношения богам (древние друиды запирали внутри человеческую жертву; современные неоязычники от жертв воздерживаются). В 1973 г. британский режиссер Робин Харди снял фильм ужасов «Плетеный человек» (
Речь идет об английском пейзажисте-романтике Джозефе Мэллорде Уильяме Тернере (1775–1851), который много времени проводил в Йоркшире и писал его на протяжении всей жизни.
«Девство» (
Дэниэл Фрэнсис Ноэл О'Доннелл (р. 1961) — ирландский фолк- и кантри-певец, популярная фигура ирландской эстрады.
«Братья по крови» (
Уильям Шекспир. «Буря», акт IV, сц. 1. Пер. О. Сороки.
Crabtree & Evelyn (1973–2009) — американский производитель парфюмерии и предметов для дома из растительных ингредиентов.
«Баламори» (
Здравствуй, королева (
«Там, где чисто, светло» (
Собрание сочинений (
Виола, героиня комедии Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь», после кораблекрушения оказывается в стране Иллирии, где ищет своего брата-близнеца, пропавшего в том же шторме. Кроме того, «Осиротевшие в шторм» (
«Классическая библиотека Лёба» — книжная серия, основанная американским филантропом Джеймсом Лёбом (1867–1933) в 1911 г. и выходящая с 1912-го (с 1989-го — в издательстве Гарвардского университета; в серии публикуются двуязычные издания классических греческих и латинских текстов с подстрочным переводом на английский).
Привет и прости (
Цитата из рассказа Эрнеста Хемингуэя «Там, где чисто, светло» (1926).
Ничто и снова ничто (
Пер. И. Родина.
Доктор Траппер здесь и далее обильно цитирует английские детские стихи и песенки («Рифмы Матушки Гусыни» и т. д.). Реджи выросла на шотландских народных песнях.
Какой ужас! (
Боюсь данайцев и дары приносящих (
Уильям Моррис (1834–1896) — английский художник, писатель, дизайнер и теоретик декоративного искусства.
«Джо Джинглз» (
Согласно теории английского психоаналитика, педиатра и детского психиатра Дональда Винникотта (1896–1971), переходный объект (игрушка, палец и т. д.) утешает ребенка в период, когда ребенок переходит из состояния полной зависимости от матери и восприятия ее и себя как единого организма к зависимости относительной, при которой он начинает воспринимать себя как отдельного человека.
Тимми — дворняга, персонаж серии детских детективных романов «Великолепная пятерка» (
Бет Нильсен Чэпмен (р. 1956) — американская кантри-поп-певица и автор песен.
Пер. И. Родина.
Ричард Уэлли Энтони Кёртис (р. 1958) — британский сценарист, продюсер и кинорежиссер; по его сценариям поставлены романтические комедии «Четыре свадьбы и одни похороны» (
Имеется в виду роман английской писательницы Вирджинии Вулф (1882–1941) «Флаш; биография» (
«Дикси Чикс» (
Эния (Энья Патриша Ни Бреннан, р. 1961) — ирландская нью-эйджевая певица и композитор.
«Hallo darkness my old friend» — цитата из песни «Звук тишины» (
Пс. 22: 4.
Цитата из вестерна Клинта Иствуда «Джози Уэйлз — человек вне закона» (
Выше и ниже цитируется народная английская «Поминальная песнь» (
Фрагмент первой фразы романа Вирджинии Вулф «Миссис Даллоуэй» (
Делия Смит (р. 1941) — британский шеф-повар, ведущая телепрограмм и автор кулинарных книг.
Собратьями (
Стивен Ричард (Стив) Райт (р. 1954) — британский радиоведущий; в описываемое время по воскресеньям с 9.00 до 11.00 на «Би-би-си Радио 2» вел программу «Воскресные песни о любви», состоящую из собственно песен, приветов от радиослушателей возлюбленным и подлинных романтических историй.
«Суровой зимою» (
Пер. И. Родина.
Пер. С. Маршака.
Парафраз на песню английской рок-группы
Как угодно (
Народное английское детское стихотворение; по некоторым версиям, датируется XIII в., а «нищие», вошедшие в город, — это, по разным мнениям, менестрели; странники во времена эпидемий, потенциально заразные, а потому опасные; монахи, нищенствовавшие после секуляризации монастырей Генрихом VIII в XVI в.; или же Вильгельм III Оранский и его голландские войска в период Славной революции в конце XVII в.
Цитата из «Погребальной песни».
Кэтрин Куксон (1906–1998) — английская писательница, автор более сотни романов, главным образом о трудных судьбах людей, волей обстоятельств оказавшихся на нижних ступенях общества.
Парафраз на Первое послание к коринфянам апостола Павла (13: 4).
Джулия цитирует слова Фальстафа из драмы Уильяма Шекспира «Генрих IV» (ч. 1, акт 5, сц. 4). Пер. З. Венгеровой.
Имеется в виду премьер-министр Великобритании (1979–1990) Маргарет Тэтчер (р. 1925); в 1980-е гг. ее политика касательно профсоюзного движения — в первую очередь шахтерского — стоила работы десяткам тысяч людей.
Слова Фауста из «Трагической истории доктора Фауста» (ок. 1588–1589) английского поэта и философа Кристофера Марло (1564–1593). Здесь и далее — акт II, сц. 1. Пер. Е. Бируковой.
Ангел Севера — стальная фигура ангела на холме возле Гейтсхеда (20 м высотой, размах крыльев — 54 м), творение британского скульптора Энтони Гормли.
Диспенсационализм — христианская философская традиция, теологическое толкование исторического процесса, согласно которому в разные периоды своей истории человечество жило в соответствии с разными Божественными откровениями, т. е. договор человечества с Богом менялся от периода к периоду; теория диспенсации отчасти отражена в некоторых протестантских течениях. Футуристическое течение в христианстве трактует Откровение Иоанна Богослова, Книгу пророка Даниила и некоторые другие пророчества как прорицания, которым еще предстоит сбыться (в отличие от ряда других философских христианских направлений, чьи сторонники полагают, что описанные в этих книгах события уже произошли).
Дженни Рен, она же Фанни Кливер — персонаж романа Чарльза Диккенса (1812–1870) «Наш общий друг» (1864–1865), умная, добрая и заботливая кукольная швея-калека.
Цитата из английского народного рождественского гимна «Остролист и плющ» (
Имеется в виду персонаж английского телесериала «Фолти-тауэрс» (
Имеется в виду народная шотландская баллада «Сэр Патрик Спенс» (
«Эй!» (
Главная героиня готического романа английской писательницы Эмили Бронте (1818–1948) «Грозовой перевал» (1847) Кэтрин Эрншоу после смерти является своему возлюбленному Хитклиффу, после чего он умирает.
Цитата из христианского гимна «Пребудь со мной» (
«Встань к рулю, Христос» (
«Высокий чапарель» (
Кристофер Марло. «Трагическая история доктора Фауста».
Кристофер Марло. «Трагическая история доктора Фауста».
Стихотворение «Моя последняя герцогиня» (
«Вечером в субботу, утром в воскресенье» (
Дэвид Герберт Ричардс Лоуренс (1885–1930) — английский писатель, поэт, драматург и критик, один из основоположников модернизма.
Уильям Конгрив. «Старый холостяк». Здесь и далее — акт V, сц. 8. Пер. П. Мелковой.
«Невеста омелы» (
«Грейтфул Дэд» (
«Семейка Партридж» (
Притч. 31: 10.
«Улица Коронации» (
Слова Джо Гарджери, персонажа романа Чарльза Диккенса «Большие надежды». Пер. М. Лорие.
«Твинисы» (
«Чудо» (
«Истэндцы» (
В фильме «Кэрри» (
Уильям Шекспир. «Макбет», акт V, сц. 1. Пер. А. Радловой.
Цитата из английской песни «Лежал Адам, окован» (
Американский актер Леонард Нимой (р. 1931) сыграл мистера Спока в первом телесериале (1966–1969) франшизы «Звездный путь» (
Имеется в виду фильм испанского режиссера-сюрреалиста Луиса Бунюэля (1900–1983) «Скромное обаяние буржуазии» (
Дублинская корпорация — городской муниципалитет и система городского управления Дублина; называлась так в 1661–2002 гг., затем была переименована в Дублинский городской совет.
Сент-Эндрюс — древний город на восточном побережье шотландского графства Файф, сейчас известный как «родина гольфа», поскольку там расположен Старый королевский гольф-клуб Сент-Эндрюса и проводится ежегодный мужской Открытый чемпионат по гольфу.
Возле деревни Гламз расположен одноименный замок, открытый для публики; в замке жила королева-мать Елизавета, жена Георга VI и мать Елизаветы II.
Луиза тоже цитирует — стихотворение англо-американской поэтессы Дениз Левертов (1923–1997) «Какими они были?» (
Энни Оукли (Фиби Энн Моузи, 1860–1926) — американский снайпер, одна из первых американских женщин-суперзвезд, выступала в разъездных ковбойских шоу Баффало Билла.
«Ребус» (
«
«Крафтс» (
«Победители шоу» (
Аллюзия на сериал Би-би-си «Доверьтесь мне, я доктор» (1997–1999).
Парафраз на Мф. 7: 20: «По плодам их узнаете их».
«Путешествие пилигрима в небесную страну» (
«Полицейский надзор» (
Ричард Джон Бингэм, 7-й граф Лукан (р. 1934) — 8 ноября 1974 г. убил няню троих своих детей Сандру Элинор Риветт (1945–1974), после чего скрылся. С тех пор его никто не видел, хотя периодически находились неподтвержденные свидетельства его появления в Южной Африке, Новой Зеландии и т. д.
Йоркширский Потрошитель Питер Уильям Сатклифф (Питер Уильям Кунан, р. 1946) — серийный убийца, в 1981 г. приговоренный к 20 пожизненным срокам заключения за убийство 13 женщин и нападение еще на 7. Фредерик Уолтер Стивен Уэст (1941–1995) и его жена Розмари (р. 1953) в 1967–1987 гг. пытали, насиловали и убили по меньшей мере 12 женщин и девушек; Фред Уэст повесился в камере предварительного заключения, его жену приговорили к пожизненному тюремному сроку.
«Мамин маленький помощник» (
Героиня романа Джейн Остен (1775–1817) «Нортенгерское аббатство» (1817) Кэтрин Морланд читает запоем и нередко в самых обыкновенных жизненных ситуациях прозревает готические ужасы.
«Маленькие женщины» (
«Правила игры» (
«Дети дороги» (
Имеется в виду австралийская поп-певица, актриса и автор песен Кайли Миноуг (р. 1968), которая в 2005 г. лечилась от рака груди и постриглась после химиотерапии.
Она вернется (
К свету (
Да будет свет (
«Из всех кабаков во всех городах она заходит в мой» — слова, которые в фильме американского режиссера Майкла Кёртиса «Касабланка» (
«CSI: Место преступления» (
Сэр Уолтер Рэли (ок. 1552–1618) — английский аристократ, исследователь, шпион и поэт крайне богатой биографии. Цитируемое стихотворение называется «Паломничество пылкого человека» (
«Когда мне будет шестьдесят четыре» (
Эдгар Аллан По. «Ворон». Далее — пер. В. Жаботинского.
Действие большинства романов Э. М. Форстера протекает в ближних графствах, граничащих с лондонскими предместьями.
Джордж Гордон Байрон. «Поражение Сеннахериба» (1815). Пер. В. Бетаки.
Композицию «Реки Вавилона» (
Джон Мейсфилд. «Грузы» (1902). Пер. Д. Магулы.
Роберт Бёрнс. «Любовь» (1794). Пер. С. Маршака.
Двойной, коммуникативный психоз (
Джон Рёскин (1819–1900) — английский теоретик искусства, писатель и художник.
Уильям Конгрив. «Старый холостяк».
Мест (
Здесь и далее — пер. И. Родина.
Уильям Шекспир. «Макбет», акт 5, сц. 5. Пер. П. Каншина.
Гомер. «Одиссея». Пер. В. Вересаева.
Быт. 2: 7.
Гомер. «Илиада», 6: 67–69. Пер. Н. Гнедича.
Джон Донн. «Возвращение». Пер. Г. Кружкова.
По-семейному (
Король-Рыбак — персонаж легенд о рыцарях Круглого стола, хранитель Святого Грааля. Король-Рыбак умирает: он ранен, не может ходить и целыми днями ловит рыбу, а его земля страдает вместе с ним.
Ис. 57: 21.
«Быстрый и находчивый» (
Ищите тетю (
«Газовый свет» (
Публий Овидий Назон. «Метаморфозы», I, 554–555. Пер. С. Шервинского.
Персонажи романов Чарльза Диккенса: Ловкий Плут — малолетний карманник, предводитель детской банды из романа «Оливер Твист» (1838); Флоренс Домби — нелюбимая дочь Пола Домби из романа «Домби и сын» (1846–1848); Эстер Саммерсон из романа «Холодный дом» (1852–1853), от лица которой отчасти ведется рассказ; Сесилия Джуп — юная дочь циркача, воспитанница семейства Грэдграйнд из романа «Тяжелые времена» (1854).
Брюс Спрингстин (р. 1949) — американский рок-певец и автор песен.
Джеймс Блант (Джеймс Хильер Блаунт, р. 1974) — английский поп-рок-музыкант, певец и автор песен.
Нора Джонс (Гитали Нора Джонс Шанкар, р. 1979) — американская певица и автор песен, работающая в многообразных жанрах, от джаза и фолка до альтернативного рока. Коринн Бейли Рей (Коринн Жаклин Бейли, р. 1979) — британская соул- и R&В-певица, гитаристка и автор песен. Джек Грант Джонсон (р. 1975) — американский фолк-рок- и софт-рок-певец и автор песен. Кэти Мелуа (Кетеван Мелуа, р. 1984) — грузино-британская блюзовая, джазовая и фолк-поп-певица, музыкант и автор песен.
Девиз космического рейнджера Базза Светика, одного из главных героев мультфильма «История игрушек» (
Уоллес и Громит — изобретатель и его собака, персонажи пластилиновых мультфильмов (с 1989) британского аниматора Ника Парка (р. 1958), ставшие практически британскими иконами. Уоллес, которого изображает Маркус, помешан на сыре и предпочитает сорт уэнслидейл.
«Север и юг» (
«Я только выйду наружу и, наверное, немного задержусь» — последние слова английского антарктического исследователя капитана Лоренса Эдварда Грейса Оутса (1880–1912); он участвовал в экспедиции Роберта Фалкона Скотта к Южному полюсу (пришедшей в пункт назначения месяцем позже Руаля Амундсена), на обратном пути заболел и в итоге покончил с собой, уйдя из палатки в метель, чтобы не задерживать спутников.
Битвы и мужа пою (
«Суини» (
Цитата из вестерна «Ровно в полдень» (
Джерард Мэнли Хопкинс. «Весна и осень». Пер. Г. Кружкова.
«Вот и приходит лето» (
Роберт Фрост. «Остановка у леса в снежный вечер». Пер. Г. Лахман.
Мисс Джессел — персонаж повести английского писателя Генри Джеймса (1843–1916) «Поворот винта» (
Парафраз на Песн. 1: 17.
Парафраз на Песн. 6: 1: «Куда пошел возлюбленный твой».
2 Цар. 1: 19.
Гарольд Фредрик Шипмен (1946–2004) — английский серийный убийца, единственный в Великобритании врач, признанный виновным в убийстве пациентов (минимум 218 человек); в 2000 г. был приговорен к пожизненному заключению и спустя четыре года повесился в камере тюрьмы Уэйкфилд в Западном Йоркшире.
Томас Уотт Гамильтон (1952–1996) — 13 марта 1996 г. зашел в начальную школу, расположенную в шотландском городе Данблейн, устроил стрельбу, в результате которой погибло 16 человек (пяти- и шестилетние дети и их учительница), а затем застрелился сам.
Слова Малютки Тима из «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса. Пер. Т. Озерской.
Цитата из рождественского гимна «Благодарный люд, приди» (
Пер. С. Маршака. —
Йоркширский Потрошитель Питер Уильям Сатклифф (Питер Уильям Кунан, р. 1946) — серийный убийца, в 1981 г. был приговорен к 20 пожизненным срокам заключения за убийства 13 женщин и нападения еще на семь.
«Бэй Сити Роллерз» (
Корпорация
Вьетнамская народная армия и Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (Вьетконг) заняли столицу Южного Вьетнама Сайгон 30 апреля 1975 г.
«Черно-белое менестрель-шоу» (
Джон Гарлик Ллуэлин Поулсон (1910–1993) — британский (йоркширский) архитектор и бизнесмен; в 1972 г. оказался в центре политического скандала, коснувшегося членов британского парламента и правительства. В 1974 г. Королевский суд Лидса приговорил Поулсона к тюремному заключению по обвинению в коррупции и взяточничестве; Поулсон вышел на свободу в мае 1977 г.
Дональд Нильсон (Дональд Нэппи, Черная Пантера, 1936–2011) — британский серийный убийца и вооруженный грабитель; в 1971–1974 гг. совершил три убийства при ограблениях, в январе 1975-го похитил ради выкупа 17-летнюю Лесли Уиттл, чье тело нашли в марте. Дональд Нильсон был арестован в декабре 1975 г. и приговорен к пяти пожизненным заключениям; остаток жизни провел в тюрьме.
Гарольд Фредрик Шипмен (1946–2004) — английский серийный убийца, единственный в Великобритании врач, признанный виновным в убийстве пациентов (минимум 218 человек); в 2000 г. был приговорен к пожизненному заключению и спустя четыре года повесился в камере тюрьмы Уэйкфилд в Западном Йоркшире.
Дэвид Олувале (1930–1969) — британский гражданин, эмигрант из Нигерии, жил в Лидсе, много лет был бездомным, регулярно оказывался жертвой полицейской жестокости, которая в итоге и привела к его смерти. Обвиняемые сержант Кеннетт Китчинг и инспектор Джеффри Эллеркер в 1971 г. были приговорены к тюремному заключению за жестокое обращение (обвинение в расизме на суде не выдвигалось, а обвинение в непредумышленном убийстве было снято в ходе слушаний).
Ричард Гилберт (Дик) Эмери (1915–1983) — английский актер, комик; телевизионное «Шоу Дика Эмери»
«Стептоу и сын» (
Майк Ярвуд (р. 1941) — британский комик и пародист, звезда британского телевидения 1960-1970-х.
Сэр Эдвард Ричард Джордж (Тед) Хит (1916–2005) — британский политик, лидер партии консерваторов (1965–1975) и премьер-министр Великобритании (1970–1974).
Второй (
Младенец Христос (
Глинтвейн (
«Сумерки дня» (
«В Британии есть таланты» (
Вопреки названию романа английского писателя Пэлема Грэнвила Вудхауса (1881–1975) «Обслуживание с улыбкой» (
Имеется в виду песня Джона Барри «Бриллианты навсегда»
«Старые добрые времена» (
«Закон и порядок: Специальный корпус» (
В натуральном виде (
Цитата из песни «По-своему» (
Розмари Джин Нил Конли (р. 1946) — английская предпринимательница, автор книг, телеведущая, пропагандист физкультуры и здорового образа жизни.
Дейм — титул обладательницы ордена Британской империи.
Елена и Гермия — персонажи комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь».
«БАФТА»
Джон Карр (1723–1807) — плодовитый английский архитектор, жил и работал в Йоркшире, в 1770 и 1785 гг. был лорд-мэром Йорка.
Считается, что эту фразу произнес британский политик, министр иностранных дел (1905–1916) сэр Эдвард Грей (1862–1933) накануне Первой мировой войны.
Мф. 19:14.
«Несчастный случай» (
Уильям Шекспир. Буря, акт I, сц. II. Пер. О. Сороки.
«Вспыхни, звездочка, мигни» (
Цитата из стихотворения английского поэта-метафизика Уильяма Блейка (1757–1827) «Маленький трубочист»
Цитата из стихотворения английского поэта и государственного деятеля Эндрю Марвелла (1621–1678) «К стыдливой возлюбленной»
Имеется в виду английский писатель и поэт Томас Гарди (1840–1928), в чьих произведениях действие обычно происходит в деревнях и маленьких городишках.
Цитата из сонета английского поэта-романтика, одного из основоположников «озерной школы», Уильяма Вордсворта (1770–1850) «Нас манит суеты избитый путь…»
Уильям Шекспир. Король Лир, акт IV, сц. 3. Пер. О. Сороки.
Уильям Шекспир. Буря, акт III, сц. 2. Пер. О. Сороки.
«Держитесь, Буйволы! На вас смотрят шотландские стрелки» — реплика, которую в 1858 г. произнес адъютант Коттер, обращаясь к Королевскому полку Восточного Кента («Буйволам») во время парада на Мальте, требуя от солдат порядка и стройности рядов; фразу впоследствии популяризовали присутствовавшие при этом члены Королевского полка шотландских стрелков.
Уильям Шекспир. Как вам это понравится, акт III, сц. 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
Аллюзия на песню Ноэля Кауарда «Mad Dogs and Englishmen» (1924) с ее строчками: «Mad dogs and Englishmen go out in the midday sun» («Бешеные псы и англичане выходят на полуденное солнце»).
«Быстрый и находчивый» (
Первая фраза романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах»: «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время…» Пер. С. Боброва.
«И я в Аркадии» (
Помни о смерти (
Аллюзия на песню «Где-то»
«Нацель компас к сердцу солнца»
Вопреки совету американского журналиста и общественного деятеля Хорэса Грили (1811–1872) «Идите на запад, молодой человек» — призыву осваивать американский фронтир.
Цитата из стихотворения ирландского поэта и драматурга Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) «Плавание в Византий» (
Джарвис
Аллюзия на стихотворение Эмили Дикинсон, 712. Пер. Г. Лахман.
«Променад»
Имеется в виду пьеса «Жизнь Галилея» (1938).
Эмили Дикинсон, 583. Пер. Л. Ситника.
Аллюзия на стихотворение Эмили Дикинсон, 280. Пер. А. Гаврилова.
Ужасный год (
Пещера старой мамаши Шиптон — достопримечательность Северного Йоркшира; называется в честь английской прорицательницы мамаши Шиптон (Урсула Саутейл, ок. 1488–1561), которая, по преданию, родилась в этой пещере.
Британская поп-группа
«Мой сын другого зовет отцом» (
Аллюзия на песню Юэна Макколла «Грязный старый город» (
«Я только выйду наружу и, наверное, немного задержусь» — последние слова английского антарктического исследователя капитана Лоренса Эдварда Грейса Оутса (1880–1912): он участвовал в экспедиции Роберта Фалкона Скотта к Южному полюсу (пришедшей в пункт назначения месяцем позже Руаля Амундсена), на обратном пути заболел и, чтобы не задерживать спутников, покончил с собой, уйдя из палатки в метель.
Хелен Адамс Келлер (1880–1968) — слепоглухая американская общественная и политическая деятельница и писательница.
«Полицейский надзор» (
«Тонкая синяя линия» — имеются в виду силы полиции, которые названы так в одноименном документальном фильме американского режиссера Эррола Морриса
Похититель Детей — персонаж фильма, а затем театрального мюзикла «Пиф-паф, ой-ой-ой»
Вполголоса (
Имеется в виду сюжет новеллы Франца Кафки (1883–1924) «Превращение»
«Пианино» (
«Сердце дуба» (
Эмили Дикинсон, 153. Пер. Л. Ситника.
Эмили Дикинсон, 435. Пер. А. Кудрявицкого.
Аллюзия на роман американского писателя Уильяма Стайрона (1925–2006)
Слова Эбенезера Скруджа, персонажа «Рождественской песни в прозе»
Эмили Дикинсон, 78.
Джин Роузмэри Шримптон (р. 1942) — английская фотомодель и актриса, икона «свингующего Лондона», считается одной из первых в мире супермоделей.
(Квантовая) запутанность (
Джеки Коллинз (Жаклин Джилл Коллинз, р. 1937) — английская писательница, автор около 30 романов, ставших бестселлерами; в романах, как правило, фигурирует мир организованной преступности.
Аллюзия на Мф. 23: 27.
Джин Хант — персонаж английских полицейских телесериалов Мэттью Грэйма, Эшли Фэроу и Тони Джордана «Жизнь на Марсе» (
«Что случилось с Беби Джейн?» (
Майра Хиндли (1942–2002) и Иэн Брейди (р. 1938) в 1963–1965 гг. в Манчестере и окрестностях убили пятерых детей в возрасте от 10 до 17 лет; убийства впоследствии стали известны как «убийства на Пустоши». В 1966 г. оба были приговорены к пожизненному заключению; с 1985 г. Брейди находится в психиатрической лечебнице. На известных фотографиях периода расследования Майра Хиндли изображена с короткой и пышной, до крайности обесцвеченной прической а-ля 1960-е.
«Она уходит из дома»
Следовательно (
«Иисус велит сиять» (
«Эльф» (
Цитата из одноименного стихотворения (
«Ах, Дэнни» (
«Времена под солнцем» (
«Счастье прежних дней», тж. «Застольная» (
Атака легкой кавалерии — самоубийственная атака британского кавалеристского подразделения 25 октября 1854 г. при Балаклаве во время Крымской войны; на этот сюжет английский поэт лорд Альфред Теннисон (1809–1892) написал одноименное стихотворение (1854).
Имеется в виду Коста-дель-Соль, Солнечный берег, где в 1970—1980-е нередко селились преступники, сбежавшие из Великобритании: по причине напряженных отношений Великобритании с Испанией из-за Гибралтара экстрадиция между двумя странами не поддерживалась.
Мой дом — мой дом (
Строитель Боб
«Семь невест для семи братьев» (
«В случае убийства набирайте „М“» (
Эмили Дикинсон, 861. Пер. А. Грибанова.
Аллюзия на трактат шотландского религиозного реформатора, основателя пресвитерианской церкви Джона Нокса (ок. 1510–1572) «Первая труба к бою против чудовищного строя женщин» (
«Полюбишь ли до завтра?» (
«Потанцую с „Матильдой“» (
Мф. 6: 28.
«Плыви, плыви, лодочка»
Парафраз тезиса, приписываемого ирландскому государственному деятелю и политическому философу Эдмунду Бёрку (1729–1797), который считается основоположником современного консерватизма.
«Беги, кролик, беги»
«Ветер так дождливо стонет»
Твигги (Лесли Лосон, р. 1949) — английская фотомодель, актриса и певица, одна из самых известных моделей эпохи «свингующего Лондона».
Так полагается (
(Джон) Дарби и Джоан — персонажи анонимного стихотворения «Радости любви, которой не забыть. Песня»
«Сбежавший поезд»
«В Букингемском дворце караул сменили»
Ронни Хилтон (1926–2001) — британский эстрадный певец и радиоведущий, популярный в 1950-е и сошедший со сцены с приходом рок-н-ролла.
«Зеленые Говарды» — пехотный полк, под разными названиями существовал с 1686 по 2006 г.
«Обратный отсчет» (
«Мельница в старом Амстердаме»
Под ноль (
Уоллес и Громит — изобретатель и его собака, персонажи пластилиновых мультфильмов (с 1989) британского аниматора Ника Парка (р. 1958), ставшие практически британскими иконами.
Кендел Карсон (р. 1965) — канадская кантри-певица и скрипачка. «Ковбойские сапоги»
«Чисто английские убийства»
О времена, о нравы (
Инспектор Морс и сержант Льюис — персонажи детективных романов английского писателя Нормана Колина Декстера (р. 1930), в телесериале «Инспектор Морс» (1987–2000) сыгранные Джоном То и Кевином Уэйтли соответственно. Имя инспектора Морса — Эндевор, потому что отец назвал его в честь судна капитана Кука.
«Черепушки» (
«Красотка» (
Дневные красавицы (
Аллюзия на оду Уильяма Вордсворта «Прозрения бессмертия из воспоминаний раннего детства» (
Эндрю Марвелл. К стыдливой возлюбленной.
Уильям Шекспир. Макбет, акт V, сц. 5. Пер. М. Лозинского.
Уильям Шекспир. Буря, акт IV, сц. 1. Пер. М. Кузмина.
Трагедия мести — драматургический жанр, популярный в Англии в конце XVI — начале XVII в.
«Миллз и Бун» (
Цитата из стихотворения американского поэта Роберта Фроста (1874–1963) «Другая дорога» (
«Мидвичские кукушата» (
«Сумеречная зона» (
«Волшебное таинственное путешествие»
Ловкий Плут — персонаж романа Чарльза Диккенса «Оливер Твист» (1838), малолетний карманник, предводитель детской банды.
Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта, акт II, сц. 2. Пер. Б. Пастернака.
Ленни Генри (Ленворт Джордж Генри, р. 1958) — британский актер, комик, писатель, телеведущий, сын эмигрантов с Ямайки.
Кристин Маргарет Килер (р. 1942) — бывшая английская фотомодель и танцовщица. В 1963 г. стала причиной скандала вокруг правительства консерваторов, когда выяснилось, что она одновременно состояла в связи с Джоном Профьюмо, военным министром кабинета Гарольда Макмиллана, и с военно-морским атташе СССР и шпионом Евгением Ивановым; в условиях холодной войны общественность беспокоила не столько аморальность, сколько серьезная угроза безопасности страны.
Аллюзия на стихотворение Альфреда Теннисона «Атака легкой кавалерии». Пер. Ю. Колкера.
Эрик Моркам (Джон Эрик Бартоломью, 1926–1984) и Эрнест (Эрни) Уайз (1925–1999), комический дуэт «Моркам и Уайз» (
Эмили Дикинсон, 445.
Уильям Шекспир. Гамлет, принц Датский, акт I, сц. 2. Пер. Д. Аверкиева.
«Сперва возьмем Манхэттен» (
Цитата из поэмы английского поэта Александра Поупа (1688–1744) «Опыт о человеке» (
«Пленник» (
Гиацинт Букет (называющая себя «Буке») — главная героиня ситкома британского сценариста Роя Кларка «Делаем лицо» (
Алый Первоцвет
Эмили Дикинсон, 216. Пер. А. Гаврилова.
«Прекрасный вид» (
Прогулка на речном трамвае (
11-летняя Джейси Ли Дьюгард была похищена Филипом Крейгом Гарридо и его женой Нэнси Гарридо 10 июня 1991 г. в Калифорнии и нашлась спустя 18 лет; похитители были приговорены к пожизненному заключению. 10-летнюю Наташу Марию Кампуш 2 марта 1998 г. похитил в Австрии Вольфганг Приклопил; спустя восемь с лишним лет ей удалось бежать, после чего похититель покончил с собой.
«Гэвин и Стейси» (
Цитата из поэмы англо-американского поэта Томаса Стёрнза Элиота (1888–1965) «Полые люди» (
«Холлиоукс» (
«Ее Величества судно „Фартук“» (
Тара Палмер-Томкинсон (р. 1971) — английская светская львица, телеведущая, журналистка и фотомодель.
Джоанна Леймонд Ламли (р. 1946) — британская актриса и бывшая фотомодель, писательница, часто озвучивает мультипликационные и кинопостановки.
Алле-оп! (
Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь, акт II, сц. I. Пер. М. Лозинского.
Парафраз на Мф. 7:20: «До плодам их узнаете их».
«Ах, как счастлив я вскоре оказаться на море» (
В Блетчли-парке, расположенном в городе Блетчли, Букингемшир, в годы Второй мировой войны располагалась Правительственная школа кодов и шифров, где расшифровывались шифры и коды стран Оси, в том числе шифры портативной шифровальной машины «Энигма»; там же находилась Станция X — секретная станция радиоперехвата.
Эмили Дикинсон, 465. Пер. А. Грибанова.
«Высшая передача» (
Скиппи — персонаж австралийского детского телесериала Джона Маккалема «Скиппи, кенгуру из буша» (
Имеется в виду офицер британского ВМФ вице-адмирал Уильям Блай (1754–1817), капитан судна «Баунти», на котором в 1789 г. произошел мятеж.
Имеется в виду экранизация романа английского писателя Джона Фаулза (1926–2005) «Женщина французского лейтенанта» (
Джейн Остен. Доводы рассудка. Пер. Е. Суриц.
Медвежонок Руперт — персонаж одноименного детского комикса (
Уильям Шекспир. Буря, акт I, сц. 1. Пер. О. Сороки.
Там же, акт IV, сц. 1.
«Майор Барбара» (
«Герцогиня Мальфийская» (
Уильям Шекспир. Буря, акт 1, сц. 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
«Синие колокольчики»
Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта, акт I, сц. 5. Пер. О. Сороки.
Роберт (Мышь) Томпсон (1876–1955) — британский проектировщик мебели, жил и работал в Северном Йоркшире.
ТАРДИС
Массовых (
Имеется в виду Делия Смит (р. 1941) — британский шеф-повар, ведущая телепрограмм и автор кулинарных книг.
Ширли Валентайн — героиня одноименной пьесы (
«Классный мюзикл» (
Уильям Шекспир. Буря, акт I, сц. 1. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
Уильям Шекспир. Буря, акт I, сц. 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
В 1953 г. капитан Питер Таунсенд (1914–1995), конюший короля Георга VI, сделал предложение принцессе Маргарет (1930–2002), младшей сестре королевы Елизаветы II; принцесса Маргарет согласилась, но, поскольку Таунсенд был разведен, британский парламент, члены правительства и британское общество в целом вознегодовали, Маргарет не пожелала отказаться от своего права на наследование престола, и потому брак не состоялся.
Уильям Шекспир. Буря, акт I, сц. 1. Пер. О. Сороки.
Свинка Пеппа — персонаж одноименного британского детского мультипликационного сериала (
«Короткая встреча» (
Уильям Шекспир. Буря, акт IV, сц. 1. Пер. О. Сороки.
Эмили Дикинсон, 165.
Мэри Гоше (р. 1962) — американская фолк-певица и автор песен. Песня «Сейчас милосердие»
Джейсон Кинг — персонаж одноименного британского сериала (
Смерть уничтожает все различия (
Аллюзия на песню шута из «Двенадцатой ночи» Уильяма Шекспира, акт II, сц. 3: «Все пути ведут к свиданью». Пер. Э. Линецкой.
Эмили Дикинсон, 441. Пер. А. Грибанова.
«И опять нам в путь»
Цитата из стихотворения Роберта Фроста «Остановка у леса в снежный вечер» (
Расхожая цитата из долгоиграющего американского радио- и телесериала-вестерна «Дымок из ствола» (
Роджер Федерер (р. 1981) – швейцарский теннисист, входил в десятку самых сильных теннисистов мира в одиночном разряде в 2002–2016 гг.; компания
Имеется в виду песня американского музыканта Роберта Хэзарда «Girls Just Want to Have Fun» (1979), ставшая известной в исполнении американской певицы Синди Лопер, выпустившей ее на своем первом альбоме «She’s So Unusual» (1983).
«Мальчишеская бригада» (
Армия спасения – британская христианская организация, основанная в 1865 г. Уильямом Бутом, который был методистским проповедником.
Дидона – легендарная основательница Карфагена, которая влюбилась в Энея и покончила с собой от любви, персонаж «Энеиды» Вергилия. Также Дидона (Dido, Дайдо Флориан Клу де Буневиаль О’Мэлли Армстронг, р. 1971) – английская автор песен и поп-певица, записавшая свой первый альбом «No Angel» в 1999 г.
«Танцы со звездами» (
Аллюзия на: Уильям Шекспир, Гамлет, принц датский, акт 1, сцена 2: «Бренность, ты зовешься: женщина!», перев. М. Лозинского.
В момент совершения преступления
Аллюзия на поэму англо-американского поэта-модерниста Томаса Стернса Элиота «Полые люди» (
Тут кроется песня Джо Каллиса, Филипа Оуки и Филипа Адриана Райта «Don’t You Want Me», записанная британской синти-поп-группой
Сэр Том Джонс (р. 1940) – британский эстрадный певец (отличающийся крайне энергичной и проникновенной манерой). «Шоуваддивадди» (
Цитата из английской детской считалки «Rub-a-dub-dub».
Сэр Джеймс Уилсон Винсент Сэвил (1926–2011) – английский теле- и радиоведущий, диджей; помимо прочего, работал на «Радио Люксембург», в 1960-х гг. вел на Би-би-си музыкальную программу «Самые популярные» (тж. «Топ-поп»,
«Мистеры Мужчины» (
Новозеландский альпинист сэр Эдмунд Персиваль Хиллари (1919–2008) и непальский альпинист Тенцинг Норгей (1914–1986) 29 мая 1953 г. стали первыми людьми, которые поднялись на вершину Эвереста.
Томас Фредерик Купер (1921–1984) – британский комик и фокусник; «Раз – и нету» («Just like that») – одна из его коронных фраз.
По примеру Дориана Грея: главный герой романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея» (
Имеется в виду викторианская комическая опера композитора Артура Салливана (1842–1900) и либреттиста У. С. Гилберта (1836–1911) «Принцесса Ида» (
В гольфе на лунках с пар не менее 5 (то есть для прохождения лунки требуется не менее пяти ударов) количество ударов на три ниже пара называется «альбатрос».
Цитата из английской детской песенки «Из чего только сделаны мальчики» («What Are Little Boys Made Of?»); здесь и далее цитируется в переводе С. Маршака.
Имеется в виду песня Терри Бриттена и Грэйма Лайла «What’s Love Got to Do With It», записанная американской певицей Тиной Тёрнер (Анна Мэй Буллок, р. 1939) для ее альбома «Private Dancer» (1984).
«Холодное сердце» (
«Пикник для медвежат» («The Teddy Bears’ Picnic», 1907, 1932) – детская песня на мелодию американского композитора Джона Уолтера Брэттона; текст в 1932 г. написал ирландский автор песен Джимми Кеннеди.
«Старые добрые времена» (
Фредерик Андерсон Гудвин (р. 1958) в 2001–2009 гг. был исполнительным директором холдинга «Королевский банк Шотландии»; при нем банк сначала достиг небывалой капитализации, а затем разорился и был национализирован в 2008 г.; рыцарский титул, присвоенный Гудвину в 2004 г. за заслуги в области банковского дела, был аннулирован, что в истории Великобритании случалось крайне редко.
Аллюзия на песню Ноэла Гея и Ральфа Батлера «The Sun Has Got His Hat On» (1932), исполнявшуюся Сэмом Брауном в сопровождении оркестра
«Настоящая кровь» (
«Отпусти» («Let It Go») – песня Кристен Андерсон-Лопес и Роберта Лопеса из мультфильма «Холодное сердце»; в ней Эльза принимает решение уйти от людей, но больше не отказываться от своего дара.
«Лучшие годы мисс Джин Броди» (
Джонбене Патриша Рэмзи (1990–1996) – победительница американских детских конкурсов красоты, была убита в доме своих родителей в Боулдере, штат Колорадо, в возрасте шести лет, и убийца не найден по сей день.
«Топ-модель по-американски» (
Мистер Рочестер, персонаж романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (
Близнецы Ронни (Рональд, 1933–1995) и Реджи (Реджинальд, 1933–2000) Крей – английские бандиты, контролировали лондонскую организованную преступность в 1950–1960-х; в 1960-х были, помимо многого прочего, владельцами ночных клубов и звездами «свингующего Лондона»; арестованы в 1968-м, а в 1969-м приговорены к пожизненному заключению.
Уильям Шекспир. Генрих IV. Часть 1, акт V, сцена 4. Перев. Е. Бируковой.
Операция одноименна роману Шарлотты Бронте
Сэр Роджер Джордж Мур (1927–2017) – английский актер, сыгравший Джеймса Бонда в семи фильмах бондианы в 1973–1985 гг. Граучо Маркс (Джулиус Генри Маркс, 1890–1977) – американский комик, звезда кино, радио и телевидения, третий брат Маркс и член одноименной труппы братьев Маркс. Брови у обоих были довольно выразительные.
«Третий человек» (
«В ожидании героя» («Holding Out for a Hero», 1984) – песня Джима Стайнмана и Дина Питчфорда, записанная валлийской певицей Бонни Тайлер и вошедшая в ее альбом «Secret Dreams and Forbidden Fire» (1986).
Соник (Кайли Лав, р. 1983) – американская танцовщица, актриса, бывшая дрэг-квин и активистка движения за права трансгендерных персон; в качестве дрэг-квин снималась во втором сезоне конкурсного реалити-шоу «Королевские гонки РуПола» (
Дэнни Ля Рю (Дэниэл Патрик Кэрролл, 1927–2009) – англо-ирландский артист, певец, «женский пародист» – пародировал, помимо прочих, Элизабет Тейлор, Марлен Дитрих, Джуди Гарленд и Маргарет Тэтчер.
Фанни Крэдок (Филлис Нэн Сортен Пичи, 1909–1994) – английский ресторанный критик, ведущая многочисленных кулинарных телешоу.
Лили Сэвидж – дрэг-персона английского актера, комика, радио- и телеведущего Пола Джеймса Грейди (р. 1955); в этом образе он выступал в 1980–1990-х.
Псевдоним вдохновлен Геддой Габлер, заглавной героиней пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена
Донателла Франческа Версаче (р. 1955) – итальянская дизайнер одежды, с 1997 г. – директор дома мод «Версаче»; помимо прочего, известна некоторым злоупотреблением пластическими операциями.
Аллюзия на Мк. 4: 21 и Лк. 8: 16.
Аллюзия на вошедший в обиход слоган рекламной кампании 2003 г., популяризовавшей туристические поездки в Лас-Вегас: «Что происходит здесь, остается здесь» («What Happens Here, Stays Here»).
Силла Блэк (Присцилла Мария Вероника Уайт, 1943–2015) – английская певица периода расцвета ливерпульской музыкальной сцены 1960-х, подруга «Битлз» и клиентка их менеджера Брайана Эпстайна, была популярна в 1960-х и начале 1970-х гг., впоследствии вела несколько популярных и долгоиграющих программ на телевидении, в том числе
Цитата из сонета английского поэта-романтика Перси Биши Шелли «Озимандия» (
Аллюзия на ремарку из «Зимней сказки» Уильяма Шекспира: «〈Антигон〉 убегает, преследуемый медведем», акт III, сцена 3, перев. В. Левика.
«Обратный отсчет» (
«Британия вперед» (
«Отпевание обреченной юности» (
Лори Маккенна (р. 1968) – американская фолк- и кантри-певица; песня «Увечу тебя» («Wreck You») с ее альбома «The Bird and the Rifle» (2016), написанная совместно с Феликсом Мактигом, в 2017 г. была номинирована на премию «Грэмми».
Джим Таггарт – сыгранный шотландским актером Марком Макманусом (1935–1994) заглавный герой долгоиграющего шотландского телесериала про полицию Глазго (
Шина Ширли Истон (р. 1959) – шотландская поп-певица и автор песен.
Серый брат Бобби (Greyfriars Bobby) – скай-терьер эдинбуржца Джона Грея, после смерти хозяина 14 лет дежурил на его могиле на Кладбище францисканских «серых братьев»; когда Бобби в 1872 г. умер, ему поставили памятник на мосту короля Георга IV в Эдинбурге. Фидо (Fido) – собака итальянца Карло Сориани из Борго-Сан-Лоренцо, провожал и встречал хозяина на автобусной остановке и продолжал туда приходить еще 14 лет после гибели Сориани при бомбежке в 1943 г. Хатико (Hachiko) – акита-ину японского агротехника Уэно Хидэсабуро, еще 9 лет после смерти хозяина приходил встречать его на станцию Сибуя в Токио. Рассап (Ruswarp) – бордер-колли Грэйма Наттала из Бёрнли, 11 зимних недель продежурил над телом хозяина, погибшего во время похода в Кембрийских горах в 1990 г. Старый Шеп – персонаж песни Реда Фоули и Артура Уильямса («Old Shep», 1933) о дружбе мальчика и собаки; возможно, Реджи имеет в виду другого Шепа, пастушью собаку, которая в 1936 г. проводила гроб с телом своего хозяина на поезд со станции в Форт-Бентоне, штат Монтана, и потом до 1942 г. ждала его возвращения. Скуик (Squeak) – джек-рассел-терьер, охранявший тело своего хозяина, зимбабвийского фермера Терри Форда, убитого в 2002 г. Спот (Spot) – метис дога, который в 2010 г. месяцами каждый день приходил ждать своего хозяина Уэйна Жиру на дороге, после того как Жиру насмерть сбила машина.
Толстый Контролер (изначально – Толстый Директор), сэр Тофэм Хэтт, – персонаж многочисленных рассказов о железной дороге из книг «Железнодорожной серии» (
«Главный подозреваемый» (
Реджи цитирует песню Ко-Ко из комической оперы Гилберта и Салливана «Микадо» (
Сэр Уолтер Рэли (ок. 1552–1618) – английский аристократ, солдат, придворный, политик, шпион и авантюрист, приближенный королевы Елизаветы I; историю о том, как он застелил лужу плащом, дабы королева не замочила ног, изложил английский историк Томас Фуллер, и она, хоть и популярна, к действительности, вероятнее всего, отношения не имеет.
«Девушки мечты» (
«Без указки» (
Цитата из «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло, сцена XIV, перев. Н. Амосовой.
Алый Пимпернель – персонаж серии романов венгерско-британской писательницы баронессы Эммы Орци, стоявших у истоков жанра приключений «героя в маске»; цитируется первый роман серии «Алый Первоцвет» (
«Тридцать девять ступеней» (
«Пропуск в Пимлико» (
Перец (Питер) Рахман (1919–1962) – британский бизнесмен, в 1950–1960-х владел домами в Ноттинг-Хилле и прославился жестокой эксплуатацией своих жильцов, в основном иммигрантов.
Аллюзия на Ин. 15: 13.
Миранда Ли Ламберт (р. 1983) – техасская кантри-певица и автор песен, выступает сольно и в составе женского кантри-трио
«Сердце дубовое» (
Имеется в виду эпизод биографии короля Карла II (1630–1685): в 1651 г., во время Английской революции после Битвы при Вустере, в которой роялисты потерпели поражение, он прятался в кроне Королевского дуба в Шропшире от круглоголовых – сторонников парламента.
Национальный фонд объектов исторического интереса или природной красоты (с 1895 г.) – британская организация, которая занимается охраной зданий и местностей, представляющих исторический и культурный интерес.
«Арчеры» (
Марен Лерэ Моррис (р. 1990) – американская кантри-певица, автор песен и музыкальный продюсер, выступает сольно и с женской кантри-группой
Цитата из: Уильям Шекспир, Макбет, акт I, сцена 5, перев. А. Радловой.
Вдова Твенки – женский комический персонаж комедийных музыкальных спектаклей по мотивам сказки об Аладдине и сказок «1000 и одной ночи», впервые появившийся в пьесе Джона О’Кифа в 1788 г., а затем и в многочисленных ее вариациях; роль традиционно исполняется мужчиной.
«Темная справедливость» (
Аллюзия на: Уильям Шекспир, Генрих V, акт IV, сцена 3, перев. Е. Бируковой.
Цитата из сонета английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) «О слепоте» (
Джексон Броуди цитирует песню британского музыканта Марка Нопфлера «The Bug», изначально вышедшую на последнем студийном альбоме группы
Цитата из песни Дона Шлитца «The Gambler» (1976), записанной американским кантри-исполнителем Кенни Роджерсом на его одноименном альбоме в 1978 г.
Перечисляются песни американского певца, музыканта и автора песен Хэнка Уильямса (Хайрам Кинг Уильямс, 1923–1953): «I’m So Lonesome I Could Cry» (1949), «I’ll Never Get Out Of This World Alive» (1952) и «I Don’t Care (If Tomorrow Never Comes» (1947).
Цитируется песня Марка Бисона, Джейми Флойда и Аллена Шэмблина «The Blade», записанная американской кантри-певицей Эшли Лорен Монро (р. 1986) для ее одноименного альбома 2015 г.
Книжный клуб несколько переосмыслил первое правило бойцовского клуба из романа американского писателя Чака Паланика «Бойцовский клуб» (
Ангел Севера – поставленная в 1998 г. в Гейтсхеде скульптура Энтони Гормли, 20-метровая стальная фигура с крыльями размахом 54 метра.
«Норт-сквер» (
Цитируется песня «Грозовой перевал» («Wuthering Heights», 1978) английской певицы и автора песен Кейт Буш (р. 1958) с ее одноименного дебютного сингла. Нелишне упомянуть, что в 1984 г. она также записала песню «Большое небо» («The Big Sky»), которая вышла в составе ее пятого альбома «Hounds of Love» (1985), возглавившего британские чарты, а впоследствии синглом (1986).
«Безумцы» (
Джон Нокс (ок. 1514–1572) – шотландский теолог, философ, религиозный реформатор, основатель пресвитерианской церкви Шотландии.
Имеется в виду эпизод политической биографии британского премьер-министра Маргарет Тэтчер, который преследовал ее на протяжении всей карьеры: еще будучи министром просвещения и науки, она в 1971 г. снизила государственные расходы на обеспечение школ и отменила обязательную с 1940-х гг. выдачу бесплатного молока детям в возрасте с 7 до 11 лет, что взрослых очень возмутило.
«Только Эссекс» (
Франсуаза Мадлен Арди (р. 1944) – французская певица и актриса, ставшая звездой в 1960-х гг., в период расцвета французского музыкального направления йе-йе, икона французской поп-музыки.
Здесь: в естественном виде
«Свинка Пеппа» (
Искаженная цитата из 1 Цар. 2: 2: «Вот, я отхожу в путь всей земли», а под названием «Путь всей плоти» (
«Ах, Бисто!» – слоган рекламы британского бренда соуса для мяса
«Новые пацаны на районе» (
«Кэндимен» (
«Крэнфорд» (
Ин. 11: 35; самая короткая фраза в Библии.
Цитируется песня «Hotel California» Дона Фелдера, Дона Хенли и Гленна Фрея с одноименного пятого альбома (1977) американской группы
Имеется в виду апокрифическая история про короля Дании, Англии и Норвегии Кнуда Великого (ок. 994–1035), записанная английским историком и поэтом XII в. Генрихом Хантингдонским; по его версии, Кнуд поставил трон на берегу моря, скомандовал приливу остановиться, прилив не послушался, намочил Кнуду ноги, и тогда Кнуд постиг, до чего ничтожна мирская власть в сравнении с божественной.
Сэр Кеннет Артур Додд (1927–2018) – английский комик, автор песен, актер, выступавший в основном в формате варьете. Макс Байгрейвз (Уолтер Уильям Байгрейвз, 1922–2012) – английский комик, актер, певец, артист варьете и телеведущий. Братья Хи-Хи (Chuckle Brothers) – английский комедийный дуэт братьев Барри Дэвида Эллиотта (1944–2018) и Пола Хармана Эллиотта (р. 1947), выступавших в жанре балагана, создателей и ведущих детской программы
Цитата из песни Роджера Уотерса «Another Brick In The Wall (Part 2)» с альбома «The Wall» (1979) английской группы
Цитата из «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло, акт I, сцена 3, перев. Е. Бируковой.
«Бриллианты девушке лучшие друзья» («Diamonds Are a Girl’s Best Friend») – песня из бродвейского мюзикла «Джентльмены предпочитают блондинок» (
Джессика Рэббит – персонаж романа Гэри К. Вулфа
«Обезьянья лапка» (
Калькуттская «черная дыра» (тж. «черная яма») – камера 4,3 × 5,5 метра в калькуттской крепости Форт-Уильям, где в 1756 году по приказу бенгальского наваба Сирадж уд-Даула держали, по официальным данным, 146 британских военнопленных, из которых от удушья, ран и жары умерло 123 человека.
«Красотка» (
«Сардинки» – вариация пряток, в которой один прячется, а все остальные ищут и тот, кто находит первым, прячется вместе с тем, кого нашел, поэтому в одном месте игроков становится все больше; проигрывает тот, кто находит всю толпу последним.
В кругу семьи
Баттонс – персонаж музыкальных представлений по мотивам сказки о Золушке, слуга в ее доме, Золушкин друг, безответно в нее влюбленный; роль, как правило, комическая.
Боудикка – предводительница бриттского племени иценов, воительница, возглавившая антиримское восстание 61 г. н. э.
«Кто рискует – побеждает» (
«Пинки и Прикол» (
«Брайтонский леденец» (
Уильям Шекспир, Гамлет, принц датский, акт V, сцена 2, перев. М. Лозинского.
Пари Паскаля – рассуждение французского философа и математика Блеза Паскаля (1623–1662), изложенное в его работе «Мысли о религии и других предметах» (
Патти Гриффин (Патриша Джин Гриффин, р. 1964) – американская фолк-певица и автор песен; «Осторожнее» («Be Careful») – ее песня с альбома «1000 Kisses» (2002).
Серебряный – конь Одинокого Рейнджера, персонажа радиопрограмм, телесериалов, кинофильмов, комиксов и т. д. (
«Мыслить как преступник» (
Кристин Кэгни и Мэри Бет Лейси – персонажи американского полицейского телесериала «Кэгни и Лейси» (
Кипперсы – предварительно засоленная или замаринованная и разделанная вдоль селедка холодного копчения; в Великобритании ее традиционно готовят главным образом на завтрак – жарят, запекают или еще каким-нибудь способом подвергают термообработке.
И ты, Брут
Джеймс Кэмерон Дэвидсон (р. 1953) – английский стендап-комик, телеведущий, известный тем, что систематически плюет на политкорректность и уважение к меньшинствам.
Иез. 1: 16.
Аллюзия на Мф. 10: 29.
Екк. 7: 4: «Сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме веселья»; также «В доме веселья» (
Здесь: Ничто не ново
«Ровно в полдень» (
«Ты не просто летай – ты пари» – цитата из мультфильма студии Уолта Диснея «Дамбо» (
«Сети зла» (
Особняк
Имеется в виду Мэнди Райс-Дэвис (Мэрилин Дэвис, 1944–2014) – валлийская фотомодель и актриса, которая репликой «Ну а что еще ему сказать?» прокомментировала отказ британского бизнесмена и политика от партии консерваторов Уильяма Уолдорфа Астора II признать, что у него был с ней роман; фраза вошла в обиход, а в 1979 г. – в Оксфордский словарь цитат.
«Монахиня»
Имеется в виду печенье «мадлен» («мадленка»), фигурирующее в романе французского писателя-модерниста Марселя Пруста «По направлению к Свану», первом из семи романов цикла «В поисках утраченного времени»: вкус этого печенья вызывает у героя обильный наплыв детских воспоминаний.
«Дикси Чикс» (
Цитируется песня
«Флоренс и Машина» (
В фильме Ридли Скотта «Тельма и Луиза» (
Фрагмент наставления «встретишь Будду – убей Будду» китайского учителя чань-буддизма Линьцзи Исюаня (ок. 810 – ок. 866), который таким образом внушал ученикам необходимость для достижения просветления отказаться от любых внешних авторитетов.
«Убегаю на всякий случай» («Runnin’ Just in Case») – песня Миранды Ламберт и Гвен Себастиан с шестого альбома Ламберт «The Weight of These Wings» (2016).
Цитата из песни Криса Кристофферсона и Фреда Фостера «Я и Бобби Макги» («Me and Bobby McGee», 1969), наиболее известной в версии Дженис Джоплин, но исполнявшейся очень много кем, в том числе Кенни Роджерсом и Мирандой Ламберт.
Что в целом означает финал действа – к примеру, оперы Рихарда Вагнера «Гибель богов» (
«Любовь – мятежная птица»
«В один прекрасный день увидим мы»
«Фактор Х» (
Соня поет арию принца Калафа (тенор)
«No, No, Nanette» – мюзикл Винсента Юманса на стихи Ирвинга Сизара и Отто Харбаха, либретто Отто Харбаха и Фрэнка Мэндела на основе пьесы Харбаха «Мои подруги» (1919). В 1924 г. мюзикл стал хитом в Чикаго, в том числе благодаря успеху песен «Tea for Two» и «I Want to Be Happy», а годом позже открылся на Бродвее и в лондонском Вест-Энде (театр «Палас»), где главную роль исполнила
Дитя
Беременная
Соответствует 375-й пробе.
Чаепития с танцами
«Зеленая мельница»
21-й специальный полк воздушной службы (резервный), исторически известный как «Полк художников», – полк резерва Британской армии, сокращенное название – 21 SAS(R). Начал создаваться в 1859 г. в рамках движения добровольцев, возникшего перед угрозой французского вторжения. В первоначальный состав полка вошли профессиональные художники, музыканты, актеры, архитекторы и другие деятели искусства.
Название исторического театра, работавшего в Лондоне в 1864–1939 гг., означает «Веселье».
Высший свет
Экстравагантных, скандальных
Театральный эффект
Сию минуту, мой капитан!
Песня Чарльза Пенроуза «The Laughing Policeman», выпущенная в 1922 г. под псевдонимом Charles Jolly и ставшая большим хитом в 1926 г., когда Пенроуз перезаписал ее под собственным именем, основывалась на песне чернокожего американца Джорджа У. Джонсона «The Laughing Song» (1890).
Договор о ненападении и нейтралитете, подписанный 24 апреля 1926 г. в Берлине между Веймарской республикой и СССР, действовал до 23 августа 1939 г., когда был перезаключен как Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом.
Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе, также Королевское общество – ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших в мире, создано в 1660 г. и утверждено королевской хартией в 1662 г.
Скользящий шаг, элемент классического и некоторых бальных танцев.
Другое название – резинка.
Героиня английской детской песенки «Little Bo-Peep Has Lost Her Sheep» («Малютка Бо-Пип потеряла своих овечек»), известной с начала XIX в.
«Озимандия» (1818) – сонет английского поэта Перси Биши Шелли (1792–1822). Основная тема сонета – забвение, которое грозит всем историческим событиям и личностям, даже величайшим правителям великих царств.
Ср.: «Больно много она протестует, как мне кажется» (У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 2. Перев. В. Рапопорта).
Двухцветные туфли типа «оксфорды», изначально мужские, сделанные из кожи двух различных, часто контрастных цветов. В Британии такая мода воспринималась как чересчур броская, на грани вульгарности, и эти туфли стали называть «туфли соответчика», имея в виду соответчика в бракоразводном процессе, то есть соблазнителя, прелюбодея. Такая обувь стала ассоциироваться с нарушением нравственных устоев. В частности, этот фасон носила разведенная американка Уоллис Симпсон, брак которой с королем Эдуардом VIII привел к скандальному отречению последнего от престола.
«Парень из Шропшира» – ставший классикой сборник из 63 стихотворений английского поэта Альфреда Эдварда Хаусмана (1859–1936), опубликованный в 1896 г. Многие стихотворения из сборника были положены на музыку.
После войны
Х – так передаются на письме поцелуи.
Роковая женщина
Роман с ключом
«О времена! О нравы!»
Роман дня
Горячий шоколад
«Чтобы взбодрить других»
Господин
По моде
Памятная записка
«Blow the Wind Southerly» – народная песня из Нортумбрии, известная с XIX в.
«Last Post» – сигнал горном, традиционно игравшийся при отбое, также использовался в траурных процессиях и при воинских погребениях.
При смерти
В курсе
Первые строки «Ричарда III» У. Шекспира, перев. М. Лозинского.
Заключительные строки «Повести о двух городах» Ч. Диккенса, перев. Е. Бекетовой.
Движение рук (в балете).
«Found Drowned» (1850) – картина художника-символиста Джорджа Фредерика Уоттса, вдохновленная стихотворением Томаса Худа «Мост вздохов» (1844).
Нетронутая девственница
Из пьесы Джона Уэбстера (1578–1634) «Герцогиня Мальфи» (акт IV, сц. 3), перев. П. Мелковой.
Отсылка к древнегреческому мифу о Геро и Леандре: Леандр, юноша из Абидоса, каждый день переплывал пролив Геллеспонт, на другом берегу которого, в Сесте, ждала его возлюбленная Геро, жрица храма Афродиты, зажигавшая для него огонь как маяк. Но однажды огонь погас, и Леандр, сбившись с пути, утонул.
Травы, пряная зелень
Кассуле (запеченная в духовке до корочки густая фасолевая похлебка с зеленью и мясом) и петух в вине – блюда французской кухни.
«Моя любовь, моя любовь, я так опечалена»
Ловкость рук
Джон Мильтон. Потерянный рай. Перев. Н. Холодковского.
Ричард Уиттингтон (1354/1358–1423) – торговец, лорд-мэр Лондона, ставший прототипом героя народных сказок, пьесы и пантомимы: бедный мальчик Дик Уиттингтон со своей кошкой отправляется в Лондон, чтобы заработать состояние.
Darling
Знающий, освоившийся
Проклятые поэты
Поэма Т. С. Элиота, выпущенная в 1923 г.; считается одной из самых важных поэм XX в. и основным произведением в модернистской поэзии.
Стихотворение Джона Маккрэ, ставшее своего рода гимном памяти павших на первой мировой: «Во Фландрии полях алеют маки / Среди крестов, за рядом ряд; / То наши памятные знаки…»
Табльдот
Филе сельди а-ля меньер (рыба, посыпанная мукой и обжаренная, затем политая растопленным маслом, лимонным соком и посыпанная петрушкой).
Суп-крем охотничий
Бомбочка с пралине
Ср.: «Пальцы чешутся. К чему бы? К посещенью душегуба» (У. Шекспир. Макбет. Акт IV, сц. 1. Перев. Б. Пастернака). В английском оригинале: «By the pricking of my thumbs / Something evil this way comes». Также «By the Pricking of My Thumbs» – заглавие романа Агаты Кристи, выпущенного на русском языке под названием «Щелкни пальцем только раз».
«Великий диван» – таверна, открывшаяся в 1828 г. под названием «Великий курительный диван», в 1848 г. переименованная в «Таверну Симпсона „Великий диван“» и являющаяся частью ресторана «Симпсон-на-Стрэнде», одного из старейших лондонских ресторанов, подающих традиционную английскую кухню. Также считается местом рождения британского шахматного спорта. Традиция бесшумно подкатывать к столику большой кусок говядины на тележке и отрезать тонкие ломтики прямо перед подачей обедающим была введена впервые именно Симпсоном, чтобы не отвлекать шахматистов от игры. В этом ресторане бывали Диккенс, Дизраэли, Конан Дойл, Черчилль, нынешний король Британии Карл III и многие другие английские политики и деятели культуры.
Государственный переворот
Лови ночь
Бог из машины
У. Шекспир. Макбет. Акт V, сц. 1. Перев. Б. Пастернака.
Ей бы исполнилось двенадцать лет
Мама, мама
Арнольд Беннетт (1867–1931) – английский писатель, журналист и драматург, литературный критик. Омлет «Арнольд Беннетт» содержит, кроме яиц, копченую рыбу в сливочном соусе и тертый сыр. Это блюдо впервые разработал специально для Беннетта Жан-Батист Вирлогё, шеф-повар ресторана «Савой-гриль» при отеле «Савой».
Какой ужас!
Торговая марка «PG Tips» появилась в 1951 г., а прежде этот сорт чая компании «Брук Бонд», выпускавшийся с 1930 г., назывался «Pre-Gestee» и рекламировался как способствующий пищеварению.
«Вот как кончится мир / Не взрыв но всхлип» – заключительные строки поэмы Т. С. Элиота «Полые люди» (1925), перев. А. Сергеева.
«Сиротки бури» (1921) – фильм Д. У. Гриффита с Дороти и Лилиан Гиш в главных ролях, историческая драма времен Французской революции.
Ravioli al sugo
«Крэнфорд» (1853) – роман Элизабет Гаскелл.
Французский синий
Конец века
«I Want a Girl, Just Like the Girl That Married Dear Old Dad» (1911) – песня Гарри фон Тильцера и Уильяма Диллона.
Буйабес, сложный рыбный суп с морепродуктами и жареными овощами, – традиционное блюдо французской кухни.
Синяя птица
У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сц. 2. Перев. М. Тумповской (под заглавием «Сон в Иванову ночь»).
Справочник «Jane’s Fighting Ships» ежегодно издается с 1898 г.; издание было основано Джоном Томасом Фредериком Джейном.
У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сц. 1. Перев. М. Лозинского.
Железная дорога
Большой труд, главное произведение
Микстура Коллиса-Брауна – хлородин, самое знаменитое патентованное лекарство в Британии. Хлородин был изобретен как средство от холеры доктором Джоном Коллисом-Брауном (1819–1884), британским армейским врачом, служившим в то время в Индии. Позднее широко использовался для лечения поноса, бессонницы, невралгии, мигрени и проч. Был весьма сильным средством, так как представлял собой смесь лауданума (спиртовой настойки опия), каннабиса и хлороформа. В ХХ в. каннабис постепенно исчез из рецепта, а количество опиатов было снижено. Современный вариант продается под названием «Микстура Дж. Коллиса-Брауна» и содержит морфин и мятное масло.
Джон Мильтон. Потерянный рай. Перев. Н. Холодковского.
«Загадка песков» (1903) – шпионский роман Эрскина Чайлдерса, экранизирован уже в 1979 году. «39 ступеней» (1915) – шпионский роман Джона Бакена, первый из цикла о Ричарде Ханнее, неоднократно экранизированный; самая известная экранизация – Альфреда Хичкока (1935).
У. Шекспир. Макбет. Акт I, сц. 7. Перев. А. Чернова.
Забавы ради
Цитата из стихотворения Мэтью Арнольда «Тирсис» (1865).
У. Шекспир. Сон в летнюю ночь (Сон в Иванову ночь). Акт V, сц. 1. Перев. М. Тумповской.
Последние строки «Сна в летнюю ночь», перев. Т. Щепкиной-Куперник.
«Cow and Gate» («Корова и ворота») – британский бренд продуктов для детей, в том числе молока.
У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сц. 2. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.
Быки
Прощай, прощай, прощай
Истина в вине
В дезабилье
Моя вина, моя вина, моя огромная вина
Мф. 6: 34. В синодальном переводе: «Довольно для каждого дня своей заботы».
Хочешь мира, готовься к войне
Ищите женщину
Из стихотворения Эдварда Томаса «Эдлстроп» (1917).
Искаженное
Вальтер Скотт. Томас Рифмач. Перев. С. Маршака.
Howlin Wolf («Воющий Волк») (настоящее имя Честер Артур Беернетт (1910–1976) – американский блюзмен.
Пинстрайпинг – ручное нанесение узоров и рисунков специальными кистями и красками.
Жлыга – универсальное слово, означающее вещь, для которой нет названия, чаще всего – деталь механизма или конструкция.
«Interstate 5» – межштатная автомагистраль, проходящая по территории трех штатов вдоль западного побережья США.
IQ – коэффициент интеллекта.
Дурочка.
«Гибсоновская девушка» – идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарльзом Гибсоном на рубеже XIX и XX вв.
Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании.
«Великий Гэтсби» (1925) – роман Ф. С. Фицджеральда; самое знаменитое литературное произведение «века джаза».
«Дейзи Миллер» (1878) – лирическая повесть Г. Джеймса.
Ленни Брюс (1925–1966) – стендап-комик и сатирик, который славился юмором за гранью цензуры своей эпохи.
«Nalley» – консервированная говядина в соусе чили.
Епитимья – вид церковного наказания для мирян; имеет значение нравственно-исправительной меры.
«Грязный Гарри» (1971) – полицейский триллер с Клинтом Иствудом в главной роли.
Лоренс Велк (1903–1992) – аккордеонист, бэнд-лидер и импресарио; с 1951 по 1982 г. вел собственное популярное телешоу.
«Клиника Мейо» – один из крупнейших частных медицинских и исследовательских центров мира.
Уильям Берроуз (1914–1997) – американский писатель и эссеист, лидер Бит-поколения. Почти всю жизнь употреблял героин.
Импетиго – заболевание, характеризующееся образованием поверхностных пузырьково‐гнойничковых высыпаний.
Тинибоппер – девочка или мальчик раннего подросткового возраста, следящие за подростковыми тенденциями в музыке, моде и культуре.
«Merck KGaG» (ФРГ), «Elli Lilli» (США) – известнейшие биофармкомпании в мире.
Лизол – бытовое средство для чистки туалетов.
«Возвращение Темного рыцаря» (1986) – культовый графический роман Фрэнка Миллера, ставший одним из этапных для истории комикс-индустрии.
Берт и Эрни, Большая Птица – куклы-персонажи детской телепередачи «Улица Сезам».
«Прецизионные литые детали» (
Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса.
Дэн Разер – американский журналист 1980–1990‐х, который вел вечерние эфиры на телеканале Си-би-эс.
«Трэшер» – журнал о скейтбординге.
Хамфри Богарт, Лорен Бэколл – одна из самых известных пар старого Голливуда.
Проклятье, черт возьми!
Говнюк
Японский вариант точечного массажа, мануальная техника акупрессуры.
Рукав Вислы, в устье Мертвой Вислы расположен морской порт Гданьск.
Земельное управление уголовной полиции.
Искусственный водоем (широкий канал) в Лейпциге, был создан для защиты города от наводнений.
Пистолет-пулемет, модель № 5, разработанная фирмой Heckler & Koch.
Черт побери!
Какое чертовское везение!
(Нем. BND) Федеральная разведывательная служба Германии.
Слушаю?
Смерть, смертельный исход
Мэри Рено – английская писательница, автор романов о Древней Греции.
Cosy – «уютный» (
Кора – древнегреческая скульптура женщины.
Греческая анисовая водка.
Популярный современный литературный жанр, в котором элементы автобиографии переплетаются с вымыслом.
Athene noctua (
Один из классических детективных сюжетов.
Детективная настольная игра.
Кифера – остров в Критском море.
Греческое вино с добавлением древесной смолы.
Спасибо (
Пожалуйста (
Игра слов:
Ужин с театральным представлением, где сюжет строится вокруг загадки убийства, которую гости должны разгадать во время еды и просмотра спектакля.
Зельда Фитцджеральд – американская писательница и художница, жена Ф. С. Фитцджеральда.
Машина Голдберга – громоздкий механизм, выполняющий простую операцию посредством длинной цепи различных приспособлений.
Термин, введенный Аристотелем и означающий момент в художественном произведении, когда герой узнает что-то важное о себе, других или окружающем мире.
Зрительный зал в театре Древней Греции.
Демократическая партия Курдистана (ДПК) — одна из старейших и наиболее влиятельных курдских политических организаций, созданная в Иракском Курдистане в 1946 году Мустафой Барзани. С 1979 года партию возглавляет его сын, Масуд Барзани.
Исторический контекст упоминания партии в романе (1996 год):
Гражданская война: В середине 1990-х годов (1994–1998 гг.) в Иракском Курдистане бушевала кровопролитная гражданская война между двумя главными курдскими силами: ДПК (под руководством Масуда Барзани) и ПСК (Патриотический союз Курдистана под руководством Джалала Талабани).
Сделка с Саддамом Хусейном: В августе 1996 года лидер ДПК Масуд Барзани пошел на беспрецедентный и крайне спорный шаг. Чтобы победить ПСК (который пользовался поддержкой Ирана), он заключил тактический союз со злейшим врагом курдского народа — багдадским диктатором Саддамом Хусейном (ответственным за химическую атаку против курдов в Халабдже в 1988 году).
Последствия: При поддержке иракской регулярной армии отряды ДПК захватили ключевые курдские города (включая Эрбиль) и вытеснили сторонников ПСК к иранской границе.
Речь, идет о катастрофе рейса El Al 1862: 4 октября 1992 года грузовой Boeing 747 израильской авиакомпании El Al рухнул на жилой комплекс Бейлмермер в Амстердаме. Самолёт летел в Тель-Авив, и на его борту была узнаваемая ливрея El Al — белый фюзеляж с голубовато-бирюзовой полосой.
Суринамцы —жители и выходцы из Суринама, бывшей нидерландской колонии в Южной Америке. Особенно крупная суринамская община сложилась в Нидерландах накануне и после независимости Суринама в 1975 году.
Традиционный нидерландский и бельгийский крепкий напиток с можжевельником, исторический предшественник джина.
Нидерландский гульден — денежная единица Нидерландов до перехода на евро; в 1996 году, когда происходит действие романа, он оставался национальной валютой.
Боробудур — монументальный буддийский храмовый комплекс VIII–IX веков на острове Ява, один из главных памятников Индонезии.
Гомомонумент — открытый в Амстердаме в 1987 году мемориал людям, подвергавшимся преследованиям из-за гомосексуальности.
Название заведения связано с голландской традицией. Исторически в этом здании находилась аптека. В Нидерландах с XVI века на фасадах аптек устанавливали деревянные или каменные головы темнокожих людей или восточных лекарей с открытым ртом (их называли «гаперами» — зеваками), что символизировало готовность принять пилюлю. Когда аптеку перестроили под кафе, историческую позолоченную голову («De Vergulde Gaper») сохранили на фасаде, и она дала название ресторану. — Прим. перев.
Анна Франк (1929–1945) — еврейская девочка, получившая всемирную известность благодаря своему дневнику («Дневник Анны Франк»), который она вела, скрываясь от нацистов в убежище на набережной Принсенграхт в Амстердаме во время оккупации Нидерландов.
Тридцатилетняя война (1618–1648) — один из самых разрушительных и затяжных военных конфликтов в истории Европы. Начавшись как религиозное столкновение между протестантами и католиками в Священной Римской империи, конфликт перерос в масштабную войну европейских держав за гегемонию. Завершился подписанием Вестфальского мира, заложившего основы современного миропорядка.
Батавия — колониальное нидерландское название Джакарты, употреблявшееся до японской оккупации 1942 года.
«Соль и сомбра» (исп. Sol y sombra — «Солнце и тень») — традиционный испанский дижестив, крепкий и сладкий коктейль, состоящий из равных частей темного бренди (символизирует тень) и прозрачного сладкого анисового ликера (символизирует солнце). Название также отсылает к делению трибун на корриде на солнечную и теневую стороны.
Дафнии — мелкие пресноводные ракообразные («водяные блохи»), плавающие характерными короткими скачками. Пожарные пруды (дат.
Самаринда — административный центр провинции; Мамехак — поселение на берегу реки Махакам; Кихам Оданг — известные опасные пороги в верховьях этой же реки (слово kiham на местном наречии означает «речной порог»)
Бамихапьес (нидерл.
Дело О. Джея Симпсона — чрезвычайно широко освещавшийся в США уголовный процесс 1995 года над бывшей звездой американского футбола, обвинённой в убийстве бывшей жены и её знакомого. Симпсон был оправдан присяжными.
Салак — плод со змеевидной кожурой; рамбутан — красноватый «волосатый» плод; джерук — индонезийское общее название цитрусовых; джекфрут — очень крупный плод тропического дерева.
ТНИ (Tentara Nasional Indonesia) — Национальные вооружённые силы Индонезии. Индонезийское merdeka означает «свобода» или «независимость» и стало лозунгом борьбы против колониального господства.
Жилеты из древесной коры — традиционная мужская одежда коренных народов Индонезии и Малайзии (в частности, альфуров и даяков). Их изготавливают из луба (мягкого внутреннего слоя коры) дикой шелковицы или хлебного дерева, который долго отбивают колотушками до состояния мягкого и прочного материала, напоминающего замшу (
Даяки — собирательное название многочисленных коренных народов внутренних районов Борнео (индонезийская часть острова называется Калимантаном).
Бак ма́нди (индонез.
Это коренное меланезийское население острова Серам. Они очень темнокожие (их кожа почти черная, как у папуасов Новой Гвинеи).
Массовые убийства в Индонезии (1965–1966) — масштабные антикоммунистические чистки, последовавшие за неудавшейся попыткой переворота 30 сентября 1965 года. Под руководством генерала Сухарто индонезийская армия и правые мусульманские военизированные группировки уничтожили, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллиона человек (в основном коммунистов, левых активистов и этнических китайцев). Иностранные граждане (европейцы) в ходе этих погромов практически не пострадали.
В оригинале Anton Borst Kip-catering — реально существующая нидерландская семейная компания, специализирующаяся на выездном обслуживании и торговле блюдами из курицы (слово Kip в переводе с нидерландского означает «курица»). Фирменные фургоны Антона Борста с курами-гриль являются привычным зрелищем на рынках и праздниках в Нидерландах. — *Прим. перев.
Обычно молодой иностранец или иностранка, живущие в принимающей семье и помогающие с детьми и домашними делами в обмен на жильё, питание и карманные деньги.
Это одно из старейших, крупнейших и наиболее авторитетных международных информационных агентств в мире (основано в Лондоне в 1851 году). В 1996 году (время действия романа) оно было главным мировым поставщиком новостей и финансовой информации. Почти все крупнейшие газеты мира (включая французскую
Гамелан — традиционный индонезийский оркестр, основу которого составляют гонги и металлофоны. Кенданг — барабан, а гамбанг — деревянный ксилофон.
Баста! (от итал.
Речь идет о событиях курдской гражданской войны в Ираке (август — сентябрь 1996 года). Чтобы остановить наступление своего главного соперника — Патриотического союза Курдистана (ПСК/PUK), который активно поддерживался и снабжался оружием со стороны Ирана, лидер Демократической партии Курдистана (ДПК/KDP) Масуд Барзани заключил тактический союз с багдадским режимом Саддама Хусейна. Объединенные силы ДПК и иракской армии выбили отряды ПСК из ключевых курдских городов, сместив баланс сил в регионе.
Ваяна — коренной народ карибской языковой группы, живущий в Суринаме, Французской Гвиане и Бразилии. Маруны — потомки беглых африканских рабов, создавших самостоятельные общины в глубине Суринама.
Белый кот, герой популярной нидерландской серии комиксов Мартена Тондера.
Речь идет об исторических событиях в Индонезии на рубеже 1950-х и 1960-х годов. В этот период президент Сукарно проводил жесткую националистическую политику:
1. Изгнание голландцев и китайцев: В 1957–1958 годах из страны были депортированы почти все остававшиеся там граждане Нидерландов, а их имущество национализировано. В 1959 году президентским указом № 10 этническим китайцам запретили розничную торговлю в сельской местности, что вынудило более 100 тысяч китайцев покинуть регионы (включая Борнео) и уехать из страны.
2. Ликвидация демократии: В июле 1959 года Сукарно отменил временную конституцию, провозгласив авторитарный режим «направляемой демократии». В марте 1960 года он распустил избранный парламент, заменив его полностью подконтрольным органом.
3. Региональные восстания: Авторитаризм и экономический кризис привели к серии крупных вооруженных мятежей против центральной власти Сукарно на Суматре, Сулавеси и других островах.
Пеци — чёрная плоская шапочка, распространённая среди индонезийских мусульман; она также стала символом индонезийской национальной идентичности.
Международный аэропорт Сукарно-Хатта в Джакарте (открыт в 1985 году) построен по проекту французского архитектора Поля Андрё и знаменит своей уникальной концепцией «аэропорта в саду». Терминалы выполнены в виде традиционных яванских павильонов, а их интерьеры украшены массивными деревянными колоннами ручной работы, несущими балками из ценных пород дерева и многочисленными резными изваяниями и скульптурами, представляющими культурное и мифологическое наследие народов Индонезийского архипелага.
Историческое название неквалифицированных наемных чернорабочих, грузчиков и батраков азиатского (в основном китайского и индийского) происхождения. В колониальную эпоху они массово использовались европейцами на плантациях, рудниках и железных дорогах в условиях крайне тяжелого, фактически кабального труда.
Синтерклаас, он же Святой Николай: епископ, нидерландский аналог Санта-Клауса, который приносит подарки уже в начале декабря. Его помощников — чернокожих слуг — называют Зварте Пит (Черный Пит).
Перси Биши Шелли (1792–1822) — один из величайших английских поэтов-романтиков XIX века, классик мировой литературы (автор поэмы «Освобожденный Прометей», сонета «Озимандия» и др.). Был мужем писательницы Мэри Шелли, автора знаменитого готического романа «Франкенштейн».
«Мухабарат» (букв. «разведка») — Служба общей безопасности Ирака, главная гражданская спецслужба страны, отвечавшая за внешнюю разведку, контрразведку, борьбу с политической оппозицией и проведение тайных операций за рубежом. «Истихбарат» (букв. «сбор информации») — Главное управление военной разведки Ирака, подчинявшееся министерству обороны и генеральному штабу; в его задачи входил сбор военных сведений о противниках, а также контроль лояльности внутри самих иракских вооруженных сил. —
«Кетоган» — торговое название кетобемидона, сильнодействующего опиоидного обезболивающего препарата.
Речь идет о Кене Саро-Виве (1941–1995) — нигерийском писателе, поэте и правозащитнике. Он возглавлял мирную кампанию против экологического ущерба, наносимого нефтедобычей корпорации Royal Dutch Shell в регионе Огониленд (Нигерия). В 1995 году Саро-Вива и еще восемь активистов были казнены (повешены) нигерийским военным режимом по сфабрикованному обвинению. Компанию Shell обвиняли в пособничестве властям и причастности к расправе, что вызвало волну международных протестов и призывов к бойкоту компании. —
«Брент-Спар» (Brent Spar) — плавучий буй-резервуар для хранения нефти компании Shell в Северном море. В 1995 году планы компании затопить его на большой глубине в Атлантике вызвали протесты экологов и массовый бойкот заправок Shell. Компания настаивала, что глубоководное захоронение наносит меньше вреда экологии, чем буксировка и демонтаж на суше. Позже активисты «Гринпис» признали, что сильно преувеличили объем остатков нефти на платформе, однако репутационный ущерб для Shell уже был нанесен, и компании пришлось утилизировать конструкцию на берегу Норвегии. —
Юлиана (1909–2004) — королева Нидерландов, правившая с 1948 по 1980 год; мать Беатрикс, которая была правящей королевой Нидерландов в описываемый период (с 1980 по 2013 год). Нидерландская королевская династия Оранских-Нассау исторически имеет тесные связи с англо-нидерландской корпорацией Royal Dutch Shell (слово
В Дании абсолютное большинство такси — это автомобили Mercedes-Benz.
Рынок, на котором товар оплачивается и поставляется практически сразу, в отличие от сделок с исполнением в будущем.
Kvasir («Квазир») и AltaVista («Альтависта») — популярные поисковые системы середины 1990-х годов (эпохи до появления Google). Kvasir — старейший скандинавский поисковый портал и веб-каталог, запущенный в 1995 году и названный в честь мудрого существа Квасира из германо-скандинавской мифологии. AltaVista — один из первых и на тот момент крупнейших глобальных поисковиков в мире, запущенный в 1995 году компанией DEC и бывший лидером рынка до конца 1990-х годов. — Прим. перев.
Речь идет о теракте, произошедшем 2–14 декабря 1975 года в провинции Дренте (Нидерланды). Группа из семи вооруженных молодых людей — выходцев с Южно-Молуккских островов (бывшая колония Нидерландов в Индонезии) — захватила пассажирский поезд близ города Бейлен (фактически у соседней деревни Вейстер). Террористы требовали от правительства Нидерландов содействия в признании независимости их родины. Заложников удерживали в течение 12 дней; машинист и двое пассажиров были убиты. В итоге нападавшие сдались властям после переговоров. —
Navigator («Навигатор», полное название
Наси-горенг и бами-горенг — популярные блюда индонезийской кухни с добавлением овощей, мяса и специй. Из-за колониального прошлого (Индонезия долгое время была нидерландской колонией под названием Ост-Индия) индонезийская кухня стала неотъемлемой частью голландского быта, и эти блюда продаются в Нидерландах повсеместно. Разница между ними проста: основу
Голлист — сторонник голлизма, влиятельного французского патриотического политического течения, основанного на идеях и принципах генерала Шарля де Голля. Основными столпами голлизма являются национальный суверенитет и независимость Франции в международных делах, сильная президентская власть и стремление сохранить за страной статус великой державы. —
Это исторический факт. В сентябре 1975 года Саддам Хусейн (в то время вице-президент Ирака) совершил свой единственный официальный визит на Запад. Премьер-министр Франции Жак Ширак лично принимал иракского лидера и устроил для него неофициальный прием в Бо-де-Провансе. По итогам этих переговоров Франция согласилась поставить Ираку ядерные технологии (включая исследовательский реактор «Озирак», уничтоженный израильской авиацией в 1981 году) и новейшее вооружение в обмен на гарантированные поставки нефти. —
Цитата из поэмы Лорки «Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу» (1935, пер. А. Гелескула). Поэма посвящена гибели близкого друга поэта — знаменитого матадора, который был смертельно ранен быком во время корриды, начавшейся ровно в пять часов вечера. Автор проводит параллель между этим роковым часом и неофициальной частью встречи Саддама Хусейна и Жака Ширака в Бо-де-Провансе (сопровождавшейся местным шоу быков), которая также состоялась в 5 часов вечера и положила начало ядерной сделке, ставшей роковой для Ирака. —
Речь идет о реальном случае, произошедшем в 1977 году в лондонской больнице Грейт-Ормонд-стрит.
ИНК — Иракский национальный конгресс, созданная в 1992 году коалиция оппозиционных Саддаму Хусейну группировок. —
Флоренс Найтингейл (1820–1910) — знаменитая британская сестра милосердия, общественный деятель и основательница современного сестринского дела. Она получила всемирную известность во время Крымской войны (1853–1856), организовав образцовый уход за ранеными солдатами в госпиталях, что помогло резко снизить смертность.
Пешмерга (букв. с курдского — «те, кто смотрят смерти в лицо» или «идущие на смерть») — курдские военизированные формирования (вооруженные силы) в Иракском Курдистане. Исторически возникли как партизанские отряды, боровшиеся за независимость курдского народа от центральных властей Ирака. ДПК (Демократическая партия Курдистана) — одна из двух ведущих политических партий региона, обладавшая на тот момент собственными отрядами пешмерга. —
Тикритский клан — неофициальное название правящей политической и военной элиты Ирака в период правления Саддама Хусейна. Сам диктатор родился в окрестностях города Тикрит и, придя к власти, заполнил все ключевые государственные посты, армейское командование и руководство спецслужб своими родственниками, соплеменниками и земляками-тикритцами, которые составили ядро его режима. —
Кингстон (или донный клапан) — клапан в подводной части корпуса судна, перекрывающий отверстие, через которое в корабельные системы (например, для охлаждения двигателей или тушения пожаров) поступает забортная вода. Открытие кингстонов — классический способ быстрого и преднамеренного затопления судна его экипажем. —
Скарлетт О’Хара — главная героиня романа Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» (1936) и одноименного фильма 1939 года. Тара — плантация в штате Джорджия, родовое поместье Скарлетт
Дихлордиметилсульфид — высокотоксичное сероорганическое соединение, близкий химический аналог иприта (горчичного газа). Обладает сильнейшим раздражающим и кожно-нарывным действием. Попадание даже микроскопических доз этого вещества на слизистую оболочку глаз вызывает мгновенный тяжелейший химический ожог, разрушение (выжигание) роговицы и приводит к полной и необратимой слепоте. —
Clostridium perfringens — анаэробная бактерия, являющаяся основным возбудителем газовой гангрены (клостридиального мионекроза). Размножаясь в ранах при отсутствии кислорода, бактерия выделяет токсины, которые стремительно разрушают мышечные ткани, выделяя при этом газ (что приводит к вздутию пораженных участков). Инфекция развивается молниеносно, и ампутация конечности зачастую остается единственным надежным способом остановить распространение некроза и спасти жизнь больного. — Прим. перев.
АНБ — Агентство национальной безопасности США, спецслужба, занимающаяся радиоэлектронной разведкой, перехватом и защитой информации.
Чилим — небольшая коническая трубка, которую используют для курения табака, гашиша или других смесей.
Алоха (
Шашель (или жук-древоточец) — народное название личинок жуков-точильщиков и усачей, которые питаются древесиной, прокладывая в ней многочисленные ходы и постепенно превращая её в труху. В деревянном судостроении шашель наряду с корабельными червями являлся одной из главных угроз для прочности и долговечности деревянных корпусов судов. —
«Мосса́д» (полное название — «Ведомство разведки и специальных задач») — национальная разведывательная служба Израиля. В её основные обязанности входят сбор разведывательной информации за пределами страны, проведение тайных специальных операций за рубежом и борьба с терроризмом.
Ньюроз (курд.
Лейла Зана (род. 1961) — курдская правозащитница и политик. В 1991 году стала первой курдской женщиной, избранной в парламент Турции. Во время присяги она произнесла фразу на курдском языке (что тогда было под строжайшим запретом), из-за чего позже была лишена неприкосновенности и приговорена к 10 годам тюрьмы. Европейский парламент присудил ей премию имени Сахарова «За свободу мысли» в 1995 году (получить её лично она смогла только после освобождения в 2004-м).
«Буря в пустыне» (англ.
Ньюро́з (курд.
Квотербек — ключевой игрок нападения в американском футболе: он руководит розыгрышем и обычно передаёт мяч партнёрам.