— Не ждите благодарности, миледи. За ненужное спасение не благодарят. Лучше думайте о своих ногах. Неизвестно, когда вы в следующий раз на них встанете.

Красавец, которого я только что вытолкнула из-под падающей каменной арки, смотрел на меня сверху вниз. Он побледнел, но его бирюзовые глаза были лишены всякого сочувствия. В них читалось лишь раздражение.

Где-то подо мной, в складках вишневого бархата, растекалась кровь. Я чувствовала ее тепло. Видела, как густая алая нить ползет по белому камню, впитываясь в золотую пыль, осевшую после грохота.

Я попыталась что-то сказать. Губы шевельнулись, но из горла вырвался лишь хрип. Боль еще не пришла. Пришло онемение. Страшная, всепоглощающая пустота ниже пояса.

Сердце билось где-то под ключицами, словно испуганная птица, ищущая выход из слишком тесной клетки. В ушах звенело, но сквозь этот звон я отчетливо услышала одно слово:

— Дура.

Уголки его губ опустились вниз, а темные брови нахмурились. Я едва не потеряла сознание. Гул толпы заполнял все внутри, словно жужжащий рой.

— Помогите! Арка упала на девушку! Целителей! Быстрее! — кричали вокруг, и этот шум, казалось, доносился со дна глубокого колодца.

Толпа собиралась вокруг нас. Дамы охали, прижимая к губам кружевные платки, мужчины бледнели и пятились назад, боясь запачкать лакированные туфли чужой кровью и пылью. Кто-то бросился поднимать обломки, кто-то орал, что их нельзя трогать. Что сделают только хуже.

Красавец даже не посмотрел в сторону зевак. Он смотрел только на меня.

И вдруг его лицо исказилось. Не от боли. От злости. Холодной, хищной злости.

— Дура, — сказал он. Тихо. Четко. Каждое слово падало на меня тяжелым камнем. — Просто дура!

— Да как вы смеете, — простонала я. — На моем месте сейчас лежали бы вы…

— У меня бы даже синяка не осталось! — резко, почти с рычанием ответил незнакомец. — Эта конструкция сломалась бы о меня. В худшем случае испортила бы мне настроение.

Его руки, лежащие на обломках камня, вдруг изменились.

Кожа потемнела, покрылась жесткой, темно-синей чешуей. Мышцы на его предплечьях вздулись, чешуя вспыхнула тусклым светом.

Он легко, почти небрежно приподнял многотонную арку, которая придавила меня, словно она весила не больше сухой ветки.

Толпа замерла. Кто-то вскрикнул.

Но он не слушал. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горел огонь древнего, опасного зверя.

— Дура, — повторил он, словно выплюнул это слово мне в душу.

— О, боги! Бедная девочка! — всхлипнула дама в зеленом бархате, падая на плечо своего спутника. — Какой ужас! Фред, давай пойдем домой! Я не могу на это смотреть!

— Вы это видели? Она спасла герцога! — шипели в толпе. — Просто толкнула его и… не успела отскочить…

— Бедняжка не знала, что он — дракон! Что его предок руками крушил башни!

Герцог резко повернул голову в сторону толпы, а потом бросил на меня взгляд, полный гнева и раздражения.

Но я не могла думать о его гневе. Меня накрывала тошнота. Холодная, липкая. Я пыталась пошевелить пальцами ног, послать им какой-то сигнал, приказ, мольбу. Ничего. Тишина. Мертвая, звенящая тишина.

В воздухе висела золотая пыль от разрушенной лепнины. Она садилась мне на ресницы, на губы, оседала на вишневом бархате платья, которое мама утром назвала «последним приличным шансом нашей семьи».

Смешно. Этот шанс оказался последним во всех смыслах.

— Лекаря! — заорал кто-то. — Немедленно лекаря!

— Не трогайте ее! Спину не трогать!

И тут мир взорвался белым.

Ослепительные вспышки магических камер били со всех сторон, выжигая сетчатку. Я хотела закрыть лицо, поднять руку, отгородиться, но пальцы лишь слабо дернулись в стороны. Тошнота подступила к самому горлу, пахнущему медью.

— Флорис Моллард!

Голос матери прорезал гул.

Она пробивалась сквозь толпу, сжимая в руках два стакана с пуншем.

Увидев меня, ее пальцы разжались. Хрусталь разбился о мрамор. Сладкий, приторный запах ягод и вина смешался с запахом моей крови, и меня едва не вывернуло.

Я впервые за этот день обрадовалась. Вот она. Сейчас она упадет на колени. Сейчас обнимет меня. Сейчас скажет хоть что-нибудь теплое… Мне сейчас так плохо… Мне так нужна поддержка.

— Флорис Моллард! — закричала мать, и в ее голосе не было ни капли любви. Только чопорное возмущение. — Как тебе не стыдно лежать на полу! А ну… А ну быстро вставай! Здесь аристократы! Женихи! Король!

Она рывком обернулась к толпе, раскидывая руки, словно пыталась закрыть меня собой от чужих глаз.

— Прошу вас, не смотрите! — взвизгнула она.

Она повернулась ко мне, и ее лицо исказилось от ужаса.

— Флорис! Если ты немедленно не встанешь… Ты испортишь себе репутацию! Не хватало еще позора на нашу семью! Немедленно поднимайся!

Вспышки камер били в глаза. Мир превратился в комок тошноты, застрявший в горле.

— Как вы смеете снимать ее! — мать заметила репортеров. — Уберите ваши вспышки! Это не новость для первых полос!

Она подлетела ко мне, впилась ногтями в мое плечо, пытаясь дернуть меня вверх.

— Быстро вставай! Иначе завтра ты будешь на первой полосе! Хватит позорить семью!

— Отойдите, мадам! — грубый голос заставил мать замереть. — Быстро в сторону! Пропустите лекаря!

— Какой лекарь? Зачем лекарь? — мать огляделась, ее глаза бегали, не в силах сосредоточиться на сути.

— Мисс, — надо мной склонилось старое, морщинистое лицо. От него пахло лавандой и чем-то горьким, аптечным. — Сейчас мы постараемся оказать вам помощь… Потерпите… Хорошо?

Мир плыл. Золотая пыль кружилась перед глазами.

— Прошу вас. Постарайтесь не терять сознание, — бормотал старик, его руки, светящиеся слабым голубым светом, зависли над моим позвоночником. — Держитесь, мисс…

Охрана в праздничных ливреях, наконец, очнулась и начала оттеснять гостей, создавая коридор.

— Нет! Не вздумайте задирать ей юбку при всех! — пронзительный визг матери разрезал воздух. Она пыталась встать между мной и целителями, распухшая от важности и паники.

— Леди! Прошу вас! Успокойтесь! Вы… вы мешаете! Вы сами гробите свою дочь, мадам! Кто-нибудь! Оттащите ее! Здесь каждая секунда на счету!

— Нет! Я не позволю! Ей еще замуж выходить! — мать оттолкнула лекаря, ее лицо было красным, вены на шее вздулись. — Вы что? Хотите опозорить будущую невесту! Это мне, а не вам выдавать ее замуж! Мне!

Старый лекарь рявкнул на охрану. Двое крепких мужчин схватили мать под руки. Она дергалась, визжала, требовала прекратить, но ее голос потонул в гуле толпы и треске магических камер.

— Режьте платье! — скомандовал доктор, падая на колени рядом со мной. — Потерпите, мисс… Просто потерпите… Все будет хорошо. Я понимаю, что это позор… Но жизнь… Она ведь намного дороже мнения людей, правда?

Он выдохнул это так сухо, словно произносил заученную молитву, в которую сам давно не верил. Лезвие ножа рассекло тяжелый вишневый бархат. Холодный воздух коснулся кожи, и я задрожала.

— Вы… вы что-нибудь чувствуете? — спросил доктор, его пальцы скользили по моей спине, оставляя за собой жгучий след целительной магии. — Сейчас?

— ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО!!! — завизжала мать где-то вдалеке.

Я с трудом разлепила веки.

— Чувствуете? — повторил целитель, и в его голосе появилась та самая страшная, жалкая надежда.

— Нет… — прошептала я. Голос звучал чуждо, словно доносился из другого конца комнаты.

— Вы портите репутацию дочери! — доносился истеричный крик из-за спин охранников. — Не смейте!

— Так, кровь остановили… Кости… Кости срослись, — бормотал лекарь, его руки светились все тусклее. — Мисс… Попробуйте пошевелить ногой…

Я послала приказ. Я кричала им, моим ногам, умоляла их: шевельнитесь, хотя бы пальцем, хотя бы мышцей.

Ничего. Пустота. Словно ниже пояса ничего не было…

— Плохо дело, — доктор откашлялся, отводя взгляд. Его руки дрожали. — Повреждение слишком тяжёлое… Позвоночник… Обычной магии здесь недостаточно. Без сильного восстановителя она вряд ли сможет ходить. Позвоночник… Наша магия тут бессильна… Вряд ли она сможет ходить…

Я закрыла глаза.

Это был конец. Приговор, подписанный не судьбой. В этом мире, где репутация значила больше жизни, у меня не было даже матери. Была только женщина, которая сейчас торговалась с лекарями из-за задранной юбки.

И был герцог, которому я спасла жизнь, и который смотрел на меня с той самой брезгливостью, с которой смотрит человек, которого втянули в чужие неприятности.

Слезы выступили на глазах, а я поняла, что зря… Зря я бросилась спасать незнакомца… Зря я испугалась за его жизнь… Но я ведь… Я ведь не знала! Я всего пять лет в этом мире, и много чего еще не знаю…

Я судорожно задышала, словно воздуха стало не хватать.

У меня ведь было всего две секунды, чтобы решиться… Две секунды… Мне некогда было думать…

— Нужны носилки, — тихо сказал лекарь. — И полная неподвижность. Спину нельзя сгибать. Ее лучше доставить в дворцовый лечебный корпус.

— Нет, — резко сказала мама, подлетая к нам.

Лекарь поднял голову, удивленно моргнув.

— Миледи?

— Домой. Ее повезут домой!

— Но во дворце есть все необходимое… Может, мы еще успеем ей помочь!

— Домой! — голос мамы сорвался на визг. — Вы хотите, чтобы весь город видел, как мою дочь несут через столицу? Чтобы ее имя полоскали на каждом углу? Вы уже достаточно опозорили ее этим… этим… вашим раздеванием! Как мне теперь выдавать ее замуж⁈

— Ее состояние может ухудшиться в дороге! — повысил голос лекарь.

— Хуже уже некуда, — сказала мама. — Я — мать. И я решаю, что для моей дочери лучше, а что нет!

Молчание обрушилось на павильон, такое тяжелое, плотное, что даже камеры перестали щелкать. Воздух вдруг стал ледяным. Или просто слезы показались мне слишком жаркими.

А потом одна камера все же щелкнула. Звук был громким, как выстрел.

Мама вздрогнула и обернулась.

Только сейчас я осознала, что все это время, пока лекари суетились, пока мать торговалась за мою репутацию, герцог не отходил.

Он стоял рядом. Его рука, все еще покрытая темно-синей чешуей, лежала на краю каменного обломка. Он не просто стоял. Он удерживал тяжесть. Тонну, две, три камня, который уже сделал свое дело, раздавив мою жизнь.

Мне вдруг захотелось его ненавидеть. Очень. До дрожи, до скрежета зубов. Ненавидеть за то, что он — дракон. За то, что в его глазах не было ни капли благодарности. За то, что его тело было крепче камня, а мое хрупкое, как стекло.

Но ненависть требовала сил. А сил не было. Была только звенящая пустота внутри и холодный мрамор под спиной.

Он держал арку одной рукой. Камень крошился под его пальцами.

Не от тяжести.

От того, как сильно он сжимал его.

— Я не знала, что вы дракон, — сказала я.

Голос получился тихим и хриплым. Не знаю, зачем я вообще стала оправдываться. Может быть, хотела, чтобы он понял: я не бросалась под арку ради благодарности. Я думала, что спасаю человека.

Герцог долго смотрел на меня, а затем его взгляд скользнул к матери, которая что-то яростно доказывала лекарю, то и дело повторяя слова «репутация» и «замужество».

Его лицо стало ещё холоднее.

— Сразу предупрежу, миледи: таким способом замуж не выходят.

Я даже решила, что ослышалась.

— Что?

— Я не собираюсь жениться на женщине исключительно потому, что она совершила у меня на глазах подобную глупость.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Потом внутри вспыхнуло что-то горячее. Настолько горячее, что даже холод каменного пола перестал ощущаться.

— Да что вы за невыносимый человек⁈ — выдохнула я. — Почему вы вообще решили, что я собиралась за вас замуж? Я даже не знала, кто вы!

Его бровь едва заметно приподнялась.

— Тогда, полагаю, вы рассчитывали на щедрую награду?

— Я ни на что не рассчитывала!

Голос сорвался. Перед глазами снова поплыло, но я уже не могла остановиться.

— Я увидела, что арка падает. У меня было две секунды. Всего две! Я просто хотела спасти вам жизнь!

Он замер.

Всего на мгновение. Но его пальцы сильнее стиснули край каменного обломка, и тот с сухим хрустом раскрошился в его ладони.

— Мою жизнь не требовалось спасать, — произнёс он наконец.

— Теперь я уже поняла.

Он посмотрел на меня. В его глазах больше не было вертикальных зрачков, но глубина их казалась бездонной, холодной и древней. В них читалось не сочувствие. Сочувствие было бы оскорблением. В них читалось презрение.

— Именно поэтому благородным девушкам не следует бросаться под падающие арки ради незнакомых мужчин, — произнес он. Его голос был ровным, но я чувствовала, как он вибрирует в воздухе, заставляя кожу покрываться мурашками.

— В следующий раз сначала попрошу у вас родословную, — простонала я, закрывая глаза от накатывающей слабости.

Лекари начали осторожно перекладывать меня на жесткие носилки. Каждое движение отдавалось в позвоночнике тупым, огненным ударом, а ниже пояса продолжала звенеть тишина.

— Следующего раза не будет, — отрезал герцог, отпуская арку.

Все обрушилось на то место, где я только что лежала. Каменная крошка смешалась с моей кровью.

— Согласна, — выдохнула я, кашляя пылью. — Этот вышел неудачным.

Я была тяжелой для самой себя. Грузом, который нужно было куда-то деть.

Мама шла рядом, ее пальцы нервно дергались, пытаясь поправить мне волосы, убрать пылинки с плеча.

— Не плачь, — шептала она, ее голос дрожал, но не от жалости. — Только не плачь. Девушки хорошего рода не рыдают перед толпой. Смотри в сторону. Нет, не туда. Там газетчики. Подбородок выше.

У входа в павильон вдруг поднялся шум. Толпа зашелестела, расступаясь, словно трава под косой. Все разом склонились в поклонах.

— Его величеству уже сообщили об инциденте. Его величество хочет видеть эту мужественную девушку! — прогремел глашатай.

Старый король стоял у края красного ковра. Маленький, сухой, в темно-синем мундире, увешанном орденами. Он смотрел на разрушенную конструкцию, на обломки, на герцога, стоящего неподвижно, словно статуя, и, наконец, на меня.

— Господи, волосы… Кто-нибудь, шпильку! Дайте мне шпильку! Вы же видите, что у нее растрепалась прическа! — засуетилась мать, ныряя в сумочку.

Король подошел ближе. Вспышки камер снова забили по глазам. Он что-то тихо сказал мужчине в золотом шитье, и тот, кивнув, громко, на весь павильон, произнес:

— Его величество восхищен подвигом этой девушки!

И все. Просто восхищен. Король кивнул, развернулся и зашагал прочь, сопровождаемый свитой. Ну да, а что я ждала? Слез сострадания? Королевского указа о пожизненной пенсии?

Я была просто эпизодом. Случайностью, которая не стоила потери королевского времени.

— Ой, пустите! — послышался голос матери. Она очутилась рядом со мной, пока я лежала на носилках. Ее теплая, мягкая ладонь гладила мою руку.

Но самое страшное было не в том, что она гладила меня.

Самое страшное было в том, что она не смотрела на мое лицо. Ее глаза смотрели через мое плечо — прямо в объективы магических камер, выбирая ракурс, где ее профиль и моя «трагедия» смотрелись бы наиболее выгодно для газетных утренних выпусков.

Герцог смотрел на меня.

И в его взгляде не было благодарности.

Только холодная, злая усталость человека, которому только что навязали чужую трагедию.

Носилки качнулись, и меня затошнило. Желудок подкатил к самому горлу, но я не почувствовала этого до конца. Моя нижняя половина казалась чужим, мертвым грузом, который просто везли куда-то в мешке.

Мне казалось, что эта мучительная дорога никогда не кончится. Раньше я могла смотреть в окно. Теперь я смотрела только в потолок.

Только сейчас до меня начало доходить, что моя жертва… Она… Она была напрасной. Герцогу ничего не угрожало.

Интересно, он хотя бы спросил, куда меня увезли?

Мысль появилась сама — жалкая, унизительная. Я тут же попыталась её отогнать, но она уже зацепилась за меня и не отпускала.

Он знал моё имя. Мама выкрикнула его на весь павильон. Он видел, как меня укладывают на носилки. Слышал, что лекарь предлагал дворцовый лечебный корпус, а мама потребовала везти меня домой.

Наверное, он мог бы остановить её одним словом.

Одним.

Ему бы даже не пришлось поднимать каменную арку. Достаточно было сказать охране, чтобы носилки повернули в другую сторону.

Но он не сказал.

Я закрыла глаза, чувствуя, как карета подпрыгивает на очередном камне.

Почему он должен был вмешиваться? Он ясно дал понять: спасать его никто не просил. Я сама бросилась под арку. Сама выбрала. Сама теперь расплачивалась.

Возможно, к этому моменту герцог уже забыл моё лицо.

А я почему-то помнила его слишком хорошо. Бирюзовые глаза. Тёмные брови. Чешую, вспыхнувшую на руке. И то, как легко он поднял камень, под которым навсегда осталась моя прежняя жизнь.

Лучше бы забыла.

И вот карета остановилась. Я почти выдохнула с облегчением.

— У парадного входа наверняка уже караулят газетчики, — шипела мать, идя рядом с носилками. Она говорила тихо, но в ее голосе звенело такое напряжение, словно она боялась, что я услышу и буду осуждать. — Они способны на всё ради снимка. Даже приличия не соблюдают.

— Мадам, нам всё равно, через какую дверь входить, — устало отозвался лекарь. Его дыхание сбивалось. — Главное — не наклонять носилки. Позвоночник должен оставаться неподвижным.

— Конечно, конечно. Я лишь забочусь о дочери.

На последних словах она повысила голос. Так говорят с прислугой, чтобы убедиться, что тебя правильно поняли.

Кухонная дверь со скрипом отворилась.

Ударил густой запах вареной капусты, сырой золы и прокисшего теста. На плите, шипя, булькала единственная кастрюля. Медный чайник, который я помнила блестящим, потемнел у ручки, покрытый жирным налетом. На стене белело прямоугольное пятно — след от второй антикварной полки.

Ту, что была здесь, мать продала вместе с половиной серебра еще прошлой зимой, чтобы оплатить долги отца.

Носильщики развернулись боком. Их плечи задевали косяки.

Я ничего не чувствовала.

Совсем.

Ниже талии меня не существовало. Там, под слоями тяжелого вишневого бархата, лежало чужое тело. Оно было обуто в мои туфли, но оно мне не принадлежало.

— Осторожнее! — одернула мать носильщиков. — Вы сейчас всё разнесёте!

Тот, что нес изголовье, медленно повернул голову. В его глазах не было ни капли уважения к титулу.

— Мадам, мы несём вашу дочь!

— Я вижу, что вы несёте! Но… дверь тоже денег стоит! А у меня нет возможности чинить ее и реставрировать! — ответила мать.

Носильщик промолчал, лишь крепче перехватил жердь.

Меня пронесли по коридору, а я понимала, что будь на моем месте новый диван, мать бы тряслась над ним куда больше.

С высоты носилок дом выглядел как изнанка чужой жизни. Я никогда не видела его снизу, с высоты плинтусов и дверных ручек. И теперь видела всё, что мать так старательно прятала за закрытыми дверями и тяжелыми портьерами.

Обои у пола разошлись по швам, обнажая серую, крошащуюся штукатурку. Кто-то бережно подклеил их мучным клейстером, но сырость уже взяла свое — края снова отвисали, словно мертвая кожа. Потолок над лестницей покрывало бурое пятно от старой протечки. Ковровую дорожку перевернули выцветшей стороной вверх, а на каминной полке, где раньше стоял фамильный фарфор, теперь ютился букет засушенных чертополохов в обыкновенной бутылке из-под молока, украшенной лентой.

После смерти отца некогда роскошный дом не разрушался. Он медленно, по кусочку, сдавался на милость кредиторам, неся все новые и новые потери.

У лестницы носильщики остановились.

— Наверх нести нельзя, — выдохнул лекарь, вытирая пот со лба. — Слишком крутой подъем. Мы можем сместить позвонки.

— Но спальня дочери на втором этаже, — в голосе матери прорезалась паника. Не за меня. За нарушение уклада.

— Приготовьте какую-нибудь комнату внизу, мадам! — раздраженно произнес доктор. — Неужели сложно!

— Внизу у нас только гостиная, столовая и кабинет покойного мужа, — послышался голос матери и шелест ее платья.

Старик посмотрел на нее так, словно видел насквозь.

— Тогда положите дочь в гостиной! — предложил доктор.

— Эм… Где вы сказали? В гостиной? А где я, по-вашему, буду принимать гостей? Вы в своем уме! Гостиная не для этого! — возмутилась мама.

— Тогда в кабинет! — выдохнул доктор. — Надеюсь, вы там гостей не принимаете?

— В кабинет? Но там… там только диван! На диван?

— На ровную кровать, — холодным голосом отозвался доктор.

— У нас нет кровати в кабинете! — снова возмущенный голос мамы разрезал тишину.

— Значит, принесите. Но на второй этаж я запрещаю ее нести! Я вам это как доктор говорю!

Мать открыла рот, но не нашлась с ответом. Она ненавидела, когда реальность не подстраивалась под ее представления о том, как «должно быть».

В итоге меня внесли в отцовский кабинет. После его смерти мать заперла эту комнату. Сначала говорила, что не может видеть его вещи. Потом я случайно узнала, что она начала продавать их по одной. Исчезли глобус, коллекция редких книг, бронзовые часы. На стенах остались темные прямоугольники — шрамы от картин.

Посреди кабинета, на фоне пустоты, наскоро поставили узкую гостевую кровать.

— Покрывало снимите! — вдруг вскрикнула мать, когда носильщики приблизились. — Не кладите её на хорошее покрывало! Там кровь!

Все замерли.

Я посмотрела на белую ткань. По углам были вышиты маленькие голубые цветы. Мать гладила их по вечерам, когда не могла уснуть.

Мелли, наша горничная, молча шагнула вперед, сдернула покрывало и бросила его на стул. Ее голос дрогнул, когда она сказала:

— Сняла…

Меня переложили на матрас. Пружины слабо скрипнули.

Старик велел принести таз с теплой водой, чистые простыни и ножницы. При слове «ножницы» мать побледнела и закатила глаза так, словно собирается упасть в обморок.

— Вы опять будете резать платье?

— То, что от него осталось.

— Но это анвийский бархат!

Лекарь устало потер переносицу. Пальцы у него были в желтых пятнах от алхимических реактивов.

— Мадам, его уже не наденут.

Мать посмотрела на меня. На мгновение мне показалось, что сейчас она поймет. Увидит не платье. Не пятна. Не уничтоженные деньги. Увидит меня.

Но ее взгляд скользнул ниже, туда, где тяжелый вишневый бархат был рассечен до самой талии, открывая неестественно бледную кожу.

— Из него еще можно было бы перешить жилет, — пробормотала она. — Или… или сделать вставки в платье… Рукава…

Лекарь отвернулся. Мелли накрыла меня простыней и помогла ему удалить остатки платья. Я смотрела в потолок. Над кроватью тянулась тонкая трещина. Она начиналась у люстры, изгибалась и исчезала возле стены. Похожая на высохшее русло реки.

Лекарь снова провел ладонями над моей спиной. Его магия была тяжелой, теплой, пахла озоном и нагретым медом. Но ниже пояса по-прежнему ничего не было. Только гулкая, ватная пустота.

— Здесь чувствуете? — спросил он с надеждой.

— Нет.

— А здесь? — надежда в его голосе таяла.

— Нет.

Он сжал мои пальцы.

— Руки?

— Чувствую, — прошептала я.

— Хорошо.

Судя по тому, как напряглись его челюсти, ничего хорошо не было.

Мать стояла возле окна и нетерпеливо скребла ногтем по стеклу. Цок. Цок. Цок.

— Сколько это еще продлится, доктор? — спросила она.

— Осмотр? Недолго, — прокашлялся доктор, снова осматривая мою спину.

— Я спрашиваю не об осмотре. Вы меня не слышите! Я с кем разговариваю!

В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо прикрытого крана.

Лекарь медленно выпрямился. Смахнул с рук слабое голубое свечение.

— Первые дни будут решающими, — произнес он после долгой паузы.

Я повернула голову. Что-то в шее хрустнуло.

— Что это значит? Я вас не понимаю! — воскликнула мать.

Он не смотрел на мать. Только на меня. В его глазах не было ни надежды, ни жалости. Только сухая, профессиональная констатация факта.

— Кости удалось срастить. Кровотечение остановлено. Но повреждены нервные и магические каналы позвоночника. Пока они не угасли окончательно, существует возможность их восстановить.

Внутри меня что-то дернулось. Слабое, судорожное движение.

— Значит, я смогу ходить? — прошептала я, сжимая руками покрывало.

— Я не стану обещать, — сглотнул доктор.

— Но… но ведь шанс есть? — едва слышно спросила я, чувствуя, как у меня дрожат губы от подступающих слез.

Старик помедлил.

— Есть.

Одно слово. Крошечное. Я уцепилась за него, как утопающий за край лодки.

— Что нужно делать? — шептала я, глядя на старика.

— Нужен сильный восстановитель. Не обычный лекарь. Специалист, который работает с повреждениями магических каналов. Возможно… потребуются целительные кристаллы, ежедневные процедуры и полный покой.

Мать перестала скрести по стеклу.

— И сколько это стоит? — спросила она на всю комнату.

Старик назвал сумму.

У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате вдруг стал слишком густым. Мать коротко рассмеялась. Звук был сухим, как кашель.

— Это… это за все лечение? — сощурила глаза мать.

— Нет… Это… За первый курс. Обычно после него становится ясно, будет ли человек ходить или нет, — ответил лекарь.

— Это невозможно, — мать отвернулась к стене.

— Во дворцовом лечебном корпусе цены ниже, — заметил лекарь, но мать тут же испепелила его взглядом.

— Мы уже это обсуждали с вами, кажется.

— Вы отказались.

— Потому что не желаю превращать мою дочь в общественное зрелище! — гордо произнесла мать. — Мы не из тех, кто выставляет свое горе напоказ, сэр!

Старик посмотрел на меня.

— Через семь, самое большее десять дней восстановить каналы будет намного сложнее. Через несколько недель — почти невозможно.

— Почти? — переспросила я, чувствуя, как огонек надежды начинает неумолимо гаснуть.

— Иногда случаются чудеса. Магия тоже не стоит на месте, — заметил доктор.

Мать резко повернулась от окна.

— У нас нет таких денег.

Она произнесла это не сердито. Не с отчаянием. Просто. Так говорят о закрытом магазине или закончившемся сахаре. Факт, не заслуживающий долгого обсуждения.

— Я оставлю обезболивающее, — продолжил лекарь, доставая из сумки небольшой тёмный флакон. — Давать по пять капель. Не больше. Не пытаться сажать её. И немедленно отправить за мной, если поднимется жар. Хотя не должен. Сейчас ее жизни ничто не угрожает. Но обезболивающее нужно попить.

Мать взяла флакон и долго смотрела сквозь темное стекло на густую синюю жидкость.

— Оно дорогое? — спросила она, рассматривая в руках лекарство.

— Я не возьму денег, — заметил доктор, собираясь уходить.

— Я не просила милостыню! — возмутилась мать.

— А я её не предлагаю. Я предлагаю то, что может облегчить боль. На начальном этапе остаточная боль будет. Это нормально. Магия, которая сращивает кости, работает именно так, — пояснил доктор.

Он забрал сумку и подошел к кровати. Наклонился ко мне. От него пахло старой бумагой и горькими травами.

— Мне жаль, мисс Моллард. Не теряйте время.

Я едва заметно кивнула, чувствуя, как слезы подступили к глазам. Если я сейчас что-то скажу, то разревусь. А плакать я не хотела. Не сейчас.

Он ушел. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Голоса стихли. В доме снова стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах.

Мать стояла возле кровати, сложив руки на груди.

— Ты должна понимать, Флорис, что таких денег у нас нет, — строго произнесла она. — И не смотри на меня так!

— Я понимаю, — прошептала я, прикрывая глаза.

— После смерти отца осталось гораздо меньше, чем ты думаешь! — голос матери стал строже.

— Я знаю, — едва слышно ответила я.

— Нет, не знаешь. Ты никогда не интересовалась счетами.

Я хотела напомнить, что она никогда не позволяла мне их видеть. Но сил спорить не было. Боль в спине начинала просыпаться — тупая, ноющая, словно кто-то медленно вкручивал в позвонки ржавые шурупы.

— Я не обвиняю тебя, мама.

Она поджала губы.

— Звучит именно как обвинение. Хорошо. Значит, мы не станем возвращаться к этому разговору. Отдыхай.

Она поправила воротник платья и направилась к двери.

— Мама?

Она обернулась.

Мне вдруг стало страшно оставаться одной. Не из-за боли. Из-за того, что я не чувствовала собственного тела. Я была отрезана от себя.

— Ты… ты побудешь со мной?

На лице матери появилось почти детское замешательство. Она моргнула, словно пытаясь стряхнуть с ресниц неудобную мысль, и её взгляд стал растерянным, пустым.

— Сейчас? — переспросила она, и в этом вопросе не было участия, только недоумение от нарушения привычного ритма.

— Немного, — взмолилась я. Голос звучал чужим, тихим и хрупким, будто принадлежал кому-то другому. Я не любила просить. Более того, я ненавидела просить о таких вещах, но сейчас это мне казалось очень важным.

Мама инстинктивно взглянула на стену там, где раньше висели часы. Там теперь зияло светлое прямоугольное пятно, более чистое, чем окружающие обои. Она тут же отвела глаза, словно обожглась. Жест был автоматическим, выученным годами жизни в доме, который медленно рассыпался на части.

— У меня достаточно дел. Мне нужно разобраться с прислугой, — сказала она, выпрямляясь и принимая привычную маску хозяйки положения, хотя руки её слегка дрожали. — В доме всё вверх дном.

В её словах о платье не было заботы обо мне. Была лишь тревога за вещь, которая могла быть использована нерационально. Вишневый бархат, испорченный кровью и грязью, был для неё активом, который требовал правильного списания.

— Конечно, — согласилась я. Спорить не было сил. Да и зачем? Слова уже не имели веса.

— Мелли посидит с тобой.

Она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал глухо, отрезая меня от коридора, от голоса матери, от всего мира, который продолжал жить своей жизнью без меня.

Я осталась смотреть на трещину в потолке.

Отец умер три года назад. До его смерти я не замечала, как часто он находился рядом. Он не говорил со мной часами, не обнимал при каждой встрече, не называл своим сокровищем. Он просто входил в комнату, садился у огня, наполняя тишину своим спокойным присутствием, и спрашивал, что я читаю. Его молчание было теплым, защищающим.

Иногда этого достаточно, чтобы дом казался домом, а не просто набором комнат.

После его смерти комнаты стали больше. И пустее. Воздух в них застаивался, становился тяжелым, пахнущим пылью и несбывшимися надеждами. Стены больше не слушали. Они просто стояли, наблюдая за медленным угасанием дома Моллард.

Дверь тихо скрипнула.

Мелли вошла с тазом воды, чистой сорочкой и простыней. Ей было не больше девятнадцати. Светлые волосы выбились из-под чепца, образуя небрежный ореол вокруг лица, а на щеке темнело пятно золы — след кухонной работы, которую ей приходилось делать сверх обязанностей горничной.

— Госпожа Флорис, я вас сейчас умою. Хорошо? — спросила она тихо, боясь нарушить хрупкую тишину.

— Хорошо.

Мелли поставила фарфоровый таз на скрипучий пол, а чистую, накрахмаленную простыню положила на спинку стула. Ткань пахла лавандой и мылом — запах, который в этой комнате сейчас казался чужим, почти оскорбительным. Здесь пахло медью, кислым потом и старой пылью.

Несколько секунд горничная стояла рядом, вцепившись пальцами в край юбки. Её лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Она смотрела на меня с таким несчастным, виноватым выражением, что мне стало тошно не от боли, а от её жалости.

— Что случилось? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло.

— Простыню нужно поменять, госпожа, — тихо ответила она, не поднимая глаз.

Я перевела взгляд вниз.

На белой ткани подо мной расплывались бурые, почти чёрные пятна. Кровь. Пот. Грязь с мраморного пола галереи. Пока меня тащили на носилках, пока старый лекарь светил руками над моей спиной, пока мать визжала из-за испорченного бархата, никто не подумал о том, что я лежу на мокром, липком белье. Оно прилипло к коже, остывало и тянуло тепло из тела.

— Меня можно переворачивать?

Мелли наконец подняла глаза. В них плескался страх.

— Доктор сказал, что можно. Если держать спину ровно, как бревно. Он показал. Нужно повернуть вас целиком, не сгибая.

Она говорила уверенно, но её тонкие пальцы дрожали так сильно, что она сжала их в кулаки, чтобы успокоить.

— Только сразу скажите, если станет больно.

— Скажу.

Мелли развернула простыню, скатала половину в плотный валик и положила рядом с моим бедром. Потом подошла к кровати, потерла ладони о юбку и несколько раз глубоко вдохнула, словно собиралась сдвинуть с места чугунную ванну. Она была истощена, недокормлена и загнана материнскими криками. У неё просто не было сил, чтобы поднять меня.

А я была тяжёлой. Ниже пояса моё тело превратилось в мёртвый груз, в мешок с костями и мясом, который мозг отказывался воспринимать как часть себя.

— Я сначала поверну вас на бок. Потом вытащу грязную, подложу чистую и верну обратно. Так безопаснее.

— Хорошо, Мелли. Делай.

Она просунула одну руку мне под плечи, другую — под талию. Я чувствовала её ладони, горячие и влажные. Чувствовала, как натянулась ткань сорочки на спине.

А ниже не чувствовала ничего. Будто Мелли пыталась перевернуть не меня, а тяжёлую куклу, грубо пришитую ко мне у самого пояса.

— Сейчас, госпожа. На счёт три. Раз… два… три.

Она потянула.

Мир медленно, с тошнотворной неохотой накренился. Трещина на потолке поплыла в сторону. Перед глазами оказалась стена с выцветшими обоями и тёмный край кровати.

В позвоночнике вспыхнула боль. Не тупая, не ноющая. Острая, раскалённая, словно кто-то протянул сквозь позвонки тонкую проволоку и начал её медленно натягивать.

— Стой! — выдохнула я, вцепившись пальцами в её запястье.

Мелли мгновенно замерла, застыв в неестественной позе.

— Больно? Я сделала больно? Простите, госпожа, я…

— Уже прошло. Просто не двигай меня несколько секунд.

Она прижимала меня к себе, не позволяя упасть обратно на спину. Я слышала её тяжёлое, прерывистое дыхание возле самого уха. Чувствовала, как дрожит её рука у меня под плечом, как напряжены мышцы предплечья.

— Теперь простыню, — напомнила я, стараясь дышать ровно.

— Да. Сейчас.

Одной рукой продолжая удерживать меня на боку, Мелли потянулась другой к матрасу и попыталась выдернуть влажную ткань.

Простыня не поддавалась. Она намокла от крови и пота, прилипнув к коже и матрасу. Мелли тянула её короткими, судорожными рывками, стараясь одновременно не отпустить меня и не согнуть мою спину.

— Не спеши, — прошептала я.

— Я не спешу. Она просто… зацепилась за пружину.

Её дыхание стало хриплым. Я видела, как на её висках выступили капли пота.

Наконец грязная ткань с неприятным, влажным звуком выскользнула из-под меня и шмякнулась на пол. Мелли быстро подложила свёрнутый край чистой простыни.

— Всё. Теперь обратно.

Она снова обхватила меня. Попыталась осторожно, миллиметр за миллиметром, повернуть на спину.

Ничего не произошло.

Мелли напряглась всем телом. Я слышала, как скрипнули её суставы. Рука у меня под плечом задрожала сильнее, но я лишь немного качнулась и снова навалилась на неё всем своим мёртвым весом.

— Ещё раз, — выдохнула она, и в голосе её прорезались слёзы.

— Мелли…

— Сейчас. Я смогу.

Она попробовала снова. Рывком, на пределе сил.

На этот раз её локоть подломился.

Моё тело начало заваливаться вперёд, прямо на живот, который было категорически нельзя сдавливать.

— Не отпускай меня! — крикнула я, хотя из горла вырвался лишь хрип.

— Я держу! Госпожа, я держу!

В её голосе прозвучал настоящий, животный ужас. Она упёрлась коленом в край кровати, всем телом пытаясь не дать мне упасть. Но сил у неё не хватало. Я чувствовала, как её пальцы скользят по ткани сорочки, как она теряет опору.

Только не упасть. Только не согнуть спину. Только бы стать легче.

Эта мысль вспыхнула так отчётливо и отчаянно, словно я произнесла её вслух, вложив в неё всю свою волю, всю свою ненависть к этому телу, к этой боли, к этой комнате.

Легче. Хоть на одно мгновение.

Что-то дрогнуло у меня внутри.

Не в ногах. Там по-прежнему была мёртвая, звенящая пустота.

Выше. Где-то под рёбрами, в грудной клетке, натянулась тонкая, невидимая нить. Она вибрировала, издавая звук, который я слышала не ушами, а зубами. Низкий, гулкий, как гудение высоковольтных проводов.

По позвоночнику прошла волна. Не боль. Нечто совершенно иное. Холодное, тягучее, словно в кровь влили ледяную ртуть. Воздух вокруг меня вдруг изменился. Он стал плотным. Густым.

Мелли вскрикнула.

Давление её рук исчезло.

Я больше не наваливалась на неё. Вообще ни на что не опиралась. Невидимая сила медленно выровняла моё тело. Меня потянуло назад, поворачивая с бока на спину, но матраса я так и не коснулась.

Несколько бесконечных, чудовищных мгновений моё тело висело над кроватью.

Совсем невысоко. Между моей спиной и матрасом едва поместилась бы ладонь. Но я отчётливо, краем глаза увидела под собой белую ткань чистой простыни и узкую полоску тени.

Мои волосы слегка приподнялись и зашевелились, словно от ветра, хотя окно было плотно закрыто. В воздухе запахло озоном и палёным сахаром.

— Боги… — выдохнула Мелли. Звук получился сдавленным, чужим.

Чистая простыня, подложенная под мой бок, медленно, сама собой расправилась, разглаживаясь невидимыми пальцами.

Потом невидимая сила исчезла. Нить внутри оборвалась, и в груди резко кольнуло.

Я медленно опустилась на матрас.

Не упала. Именно опустилась — ровно, всем телом одновременно, не согнув позвоночник и почти не почувствовав толчка. Воздух просто вернул мне её вес, но сделал это мягко, словно амортизируя падение.

Несколько секунд мы обе молчали.

У меня бешено стучало сердце, отдавая в виски тупой, пульсирующей болью. Из носа потекло что-то тёплое и солёное. Кровь.

Мелли стояла, прижав обе ладони ко рту. Её глаза были огромными, белки налиты кровью.

— Что? — спросила я, стараясь не шевелить губами.

Она не ответила. Медленно, словно в трансе, опустила руки.

— Мелли, что произошло?

Девушка медленно выдохнула. Она схватила чистую ткань и осторожно прижала к моему носу. Через несколько минут кровь остановилась, оставив на белом полотне несколько ярких пятен.

— Вы… вы поднялись. Сами…

— Ты меня подняла, — ответила я, растирая кровь на лице.

— Нет, госпожа… Это была не я… Клянусь… — прошептала Мелли, побледнев так сильно, что я сама испугалась.

— Мелли, ты держала меня, — произнесла я, чувствуя, как в теле гудит остаточный звон.

— Я отпустила вас.

Она сказала это шёпотом и тут же испуганно покачала головой, отступая на шаг.

— Не нарочно! У меня рука соскользнула. Я думала, что вы упадёте и сломаете всё окончательно, а вы… вы остались в воздухе.

— Я не могла остаться в воздухе! — воскликнула я.

— Но вы остались! — спорила Мелли, глядя на меня как на чудо. — Над кроватью.

Мелли смотрела на меня, словно боялась, что я не поверю собственным ощущениям.

— Вот настолько, — показала она на пальцах расстояние. — Может, даже выше. Я видела простыню под вами. И потом она сама расправилась. Госпожа… она сама легла под вас.

Я посмотрела на потолок. Трещина всё ещё была там. Кривая, похожая на высохшую реку.

— Мне показалось, что ты меня держишь. Что воздух стал твёрдым.

— Когда вы поднялись, обе мои руки уже были на простыне.

Она оглянулась на дверь, словно боялась, что мать стоит в коридоре и всё слышит.

— Госпожа… это что такое вообще?

— Не знаю… Мне кажется, это просто… тебе показалось…

— Вряд ли… Может быть, воздушный дар. Или пространственный. Вы ведь… вы стали невесомой. Как леди Глория. Только без сцены.

Невесомой.

Слово прозвучало нелепо. Даже кощунственно. А сравнение с блистательной леди Глорией ударило по самому больному.

Я не могла пошевелить ногами. Не могла самостоятельно повернуться. Не могла даже приподнять голову без боли. Я была калекой. Обрубком.

И при этом несколько мгновений назад я управляла гравитацией?

— Наверное, это последствия лекарской магии. Или я на несколько мгновений потеряла сознание, а ты сама не поняла, как удержала меня, — сказала я. — Мы обе устали. У тебя галлюцинации от недосыпа.

— Да, но простыня сама под вас легла! — спорила Мелли.

— Ты просто, наверное, не заметила, как подтянула ее, когда я упала.

— Я бы не успела! Вы висели! Клянусь! — сглотнула Мелли, глядя на меня как на чудо.

— Мелли, — с мольбой произнесла я. Я не хотела верить в чудеса. Точнее, хотела, но ужасно боялась в них поверить.

Горничная замолчала, тяжело дыша.

Я посмотрела на дверь. Тонкое дерево, за которым была мать.

Если она узнает, что со мной происходит что-то необъяснимое… Что я стала не просто обузой, а чем-то большим. Она либо объявит это чудесным выздоровлением и потащит меня показывать королю, либо найдёт способ превратить в очередную семейную выгоду.

Мне не хотелось проверять, какой вариант она выберет.

— Пока никому не говори, — тихо произнесла я, понимая, что, скорее всего, никакого чуда не было.

— Но доктору, наверное, нужно… Лекарю! Он говорил про магические каналы! Может, он посчитает это важным?

— Сначала я должна сама понять, что это было. К тому же, у нас нет никаких доказательств. Если… — я застыла на половине мысли, а потом добавила. — Если это и вправду было…

Я тоже об этом подумала. Старик сказал, что каналы повреждены. Что они угасают. Но что, если они не угасли? Что, если травма, этот чудовищный перелом, заставил их срастись неправильно?

— Тем более не говори маме.

Мелли медленно кивнула. Она вытерла ладонью лицо, оставляя на щеке мокрый след.

— Не скажу.

Она наклонилась и начала осторожно подворачивать края под матрас.

Руки у неё по-прежнему дрожали. Теперь уже не от усталости.

А внутри меня, там, под рёбрами, где минуту назад натянулась невидимая нить, осталось странное, холодное покалывание. Словно я проглотила кусочек льда, и он медленно таял, отравляя кровь новой, пугающей силой.

Мелли продолжила работу. Она старалась не смотреть на мои ноги, скрытые под одеялом. Её взгляд скользил по моему лицу, по подушке, по потолку, но никогда не опускался ниже талии.

Там, под тканью, лежала моя новая реальность, которую никто не хотел признавать.

Я старалась не замечать, как у неё дрожат руки. Дрожь передавалась воде в тазу, создавая мелкую рябь на поверхности.

Мелли осторожно вытерла пыль с моего лица.

Ткань была шершавой, прохладной. Она распустила мои волосы, вытащила погнутые шпильки. Одна из них намертво запуталась в пряди, образовав тугой узел. Девушка замерла, её дыхание участилось. Она едва не расплакалась от собственного бессилия, от страха сделать больно или неправильно.

— Режь, — сказала я.

— Что? — Мелли подняла на меня испуганные глаза.

— Прядь. Всё равно теперь не до причёски.

— Нет! Я распутаю, — запротестовала она, и в её голосе звучала отчаянная необходимость доказать, что она ещё может что-то исправить, что хаос можно упорядочить.

Она возилась почти пять минут. Её пальцы были холодными и неловкими. Наконец, шпилька освободилась.

— Вот, — с облегчением выдохнула она, и этот выдох был похож на стон. — Я же говорила, что распутаю!

Я улыбнулась. Улыбка вышла кривой, натянутой, болезненной. Лицо не слушалось мышц так же, как и ноги.

— Спасибо.

Мелли резко отвернулась к тазу, чтобы скрыть выступившие слезы. Её плечи вздрогнули.

— Не за что, госпожа.

Она помогла мне выпить обезболивающее. Горькая жидкость обожгла горло, оставив металлический привкус.

Мир сразу показался медленным и вязким. Потолок немного отдалился, трещина на нем расплылась, превратившись в абстрактную линию. Шум в голове стих, сменившись гулкой, давящей тишиной.

Мелли собрала грязное бельё, взяла таз и пообещала скоро вернуться. Дверь за ней тихо закрылась.

Я уже почти задремала, погружаясь в спасительное небытие, когда за дверью послышались быстрые шаги. Тяжелые, сбивчивые, полные энергии, которой не было во всем остальном доме.

Мелли ворвалась в комнату, прижимая к груди сложенную газету. Бумага шуршала, пахла свежей типографской краской.

— Госпожа Флорис!

— Что случилось? — мой язык казался ватным, слова давались с трудом.

Она захлопнула дверь, повернула ключ в замке — жест предосторожности, защиты нашего маленького мирка от внешнего вторжения — и только потом подбежала к кровати. Щеки у неё горели ярким румянцем, глаза блестели лихорадочным огнем.

— Я попросила мальчишку у булочной принести вечерний выпуск. Вы там! На первой полосе!

Мне стало дурно. Тошнота поднялась из желудка, горячая и липкая. Газета была свидетельством моего позора, моим приговором, выставленным на всеобщее обозрение.

— Убери, — прошептала я, понимая, что газетчики ничем не гнушаются.

— Нет, вы не поняли! Там хорошие новости!

Хороших новостей в этот день быть не могло. Солнце село, унеся с собой последнюю надежду на обычную жизнь. Но Мелли уже развернула газету.

Половину первой полосы занимал магический снимок. Изображение слегка мерцало, передавая динамику момента. Каменная арка. Размытые лица толпы. И синяя, переливающаяся чешуя на руке герцога.

И я.

На снимке моё лицо было почти неразличимо. Только мертвенно-белая кожа, рыжие волосы, распавшиеся веером, и вишнёвое платье, распластанное по мрамору в луже крови, которая на черно-белом отпечатке казалась черной нефтью.

Над фотографией огромными, кричащими буквами было напечатано:

МОЛОДАЯ ДЕВУШКА СПАСЛА ГЕРЦОГА ЭДЕЛЬГЕЙМА ЦЕНОЙ СОБСТВЕННОГО БУДУЩЕГО

Я отвернулась к стене. Обои здесь были грязными, в мелких пятнах, напоминающих следы от пальцев.

— Читай сама.

— Погодите! Там дальше… Вот, простите… Потеряла строчку! А! Нашла! — Мелли ткнула пальцем в колонку текста. Её ноготь был обгрызен, кожа вокруг покраснела.

— «Владелец Королевской галереи господин Этвард Лейн принёс семье пострадавшей официальные извинения. Предварительное расследование продолжается…»

Мелли перевела дыхание, и в этом паузе повисла надежда.

— «Господин Лейн заявил о готовности перечислить семье мисс Флорис Моллард компенсацию на лечение, содержание и возмещение причинённого ущерба».

Мелли посмотрела на меня сияющими глазами. В них читалась такая искренняя, наивная вера в справедливость, что мне стало больно.

— Сто пятьдесят тысяч золотых.

Я решила, что неправильно услышала. Обезболивающее искажало реальность, делало звуки приглушенными, далекими.

— Сколько?

— Сто пятьдесят тысяч!

Газета задрожала в её руках, бумага затрещала.

— Госпожа Флорис, да на эти деньги можно вызвать магистра Вейрена! Того самого, который лечил принца после падения с башни! Можно купить зелья высшего сорта! Можно даже снять дом возле лечебницы! Можно…

— Подожди.

Я боялась дышать. Воздух в легких закончился, оставив внутри вакуум, сосущий и холодный.

— Здесь точно написано, что деньги получит моя семья?

— Да! Вот!

Она поднесла газету ближе. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в одну темную массу.

Сто пятьдесят тысяч.

Даже отец в лучшие годы не держал на счету такую сумму. Это была не просто цифра. Это была возможность. Это был ключ от клетки, в которую меня загнали обстоятельства.

— А когда их перечислят? — прошептала я, облизывая пересохшие губы.

— Я точно не знаю… Здесь написано, что представитель господина Лейна уже направлен в ваш дом для оформления документов.

Я посмотрела на дверь. Деревянная поверхность казалась непреодолимой преградой.

Звук кареты, подъехавшей к крыльцу, трудно было с чем-то перепутать. «Он приехал! Представитель!» — выдохнула Мелли, глядя на меня совершенно счастливыми глазами.

Словно по заказу, в коридоре раздался стук, потом знакомый скрип входной двери и мамин голос. Мелли прижала ладони ко рту, чтобы подавить вскрик восторга.

Он звучал непривычно ровно, без истерики, с той самой холодной расчетливостью, которую она берегла для важных переговоров.

— О, вы представитель? Проходите сюда, в гостиную. Мелли! Мелли! Принеси чай господину!

Мелли сорвалась и выбежала из комнаты, а я затаила дыхание и слушала.

— Разумеется, я понимаю всю ответственность. Но прежде я должна ознакомиться с каждым пунктом!

Ей ответил незнакомый мужчина. Низкий, ровный баритон, лишенный эмоций.

Я закрыла глаза.

Впервые с того мгновения, когда арка придавила меня к полу, внутри стало не так холодно. Лёд, сковывавший душу, начал таять, оставляя после себя мутную, тревожную воду.

Шанс.

Не чудо. Чудес не бывает. Не жалость короля. Король видел во мне лишь эпизод. Не милость герцога. Герцог видел во мне досадное недоразумение.

Это был настоящий шанс, оплаченный теми, по чьей вине я лежала в этой постели. Кровью. Болью. Будущим.

Дверь открылась, а Мелли быстро зашла в комнату, прикрывая дверь за собой.

— Мелли… — полушепотом позвала я.

— Да?

— Найди адрес магистра Вейрена, — попросила я.

— Сегодня же! — её голос звенел от возбуждения.

— И узнай, сколько времени займёт дорога.

— Конечно!

Она засмеялась, звук получился сдавленным, истеричным, и вытерла щёки тыльной стороной ладони. Только тогда я поняла, что она плачет. Слёзы текли тихо, без звука, оставляя влажные следы на её пыльном лице.

Я тоже едва не рассмеялась.

Не потому, что было весело. Смех застрял в горле комком.

Потому что ещё утром я ходила. Я чувствовала землю под ногами, ветер в волосах, свободу движений.

Потом мне сказали, что, возможно, я больше никогда не встану. Что моя жизнь превратилась в существование на узкой кровати.

А теперь у меня снова появилось завтра. Не просто следующий день, а будущее.

Я представила, как однажды сяду без чужой помощи. Как поставлю ноги на холодный пол. Как сделаю шаг. Всего один шаг. Раньше я не считала их. Они были данностью, как дыхание. Теперь ради них можно было отдать всё. Даже душу.

В коридоре хлопнула дверь гостиной, где шел разговор. Звук был резким, финальным.

Незнакомый мужской голос произнёс чётко и сухо:

— Вот вам чек. На предъявителя. Вы можете обналичить его в любом из банков.

— Благодарю вас, — ответила мама.

Её голос звучал непривычно мягко. Так она говорила с важными людьми, когда нуждалась в отсрочке платежа или особой услуге. В этом мягком тоне не было любви. Была удовлетворённость сделкой.

Мелли сжала мою руку. Её пальцы были влажными и холодными, но в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех словах матери за последний год.

— Вы снова будете ходить.

Я поверила ей. Хотела верить. Нужно было верить, чтобы не сойти с ума от пустоты внизу тела.

Газета соскользнула с колен Мелли и раскрылась на светской полосе.

С магического снимка улыбалась женщина в золотом платье. Она застыла в прыжке, выгнувшись так легко, словно у неё не было ни костей, ни веса. Одна нога вытянута, руки распахнуты, юбка похожа на крылья.

Внизу крупными буквами было напечатано:

ПОКОРИТ ЛИ ЛЕДИ ГЛОРИЯ ВАНДЕР СЕРДЦЕ САМОГО ХОЛОДНОГО ДРАКОНА КОРОЛЕВСТВА?

Мелли поспешно попыталась сложить газету.

— Подожди, — остановила ее я, глядя на заголовок газеты.

Она замерла.

— Там про герцога? — спросила я.

Не знаю зачем. Наверное, хотела убедиться, что он действительно существует за пределами того павильона. Что у него была жизнь до меня и осталась после.

— Обычная светская сплетня, — пробормотала Мелли. — Здесь пишут, что герцог Эдельгейм неравнодушен к Глории Вандер. И после ее танца он лично подарил ей цветы.

— Какие?

Я не знаю, зачем я это спросила. Может, чтобы убедиться, что его жизнь продолжается.

Мелли посмотрела в газету.

— Синие орхидеи. Редкие. Их привозят с островов. Он вообще большой поклонник танцев. Ему очень нравится, когда женщина красиво двигается. Это тут так написано! Я ничего не выдумываю!

На снимке танцовщица, окутанная магией. Магическое изображение повторяло короткое движение: разбег, прыжок, полет. Она просто зависает в воздухе и кружится. А потом лёгкое приземление на обе ноги.

Газеты называли это редчайшим даром невесомости. Писали, что Глория Вандер способна усилием собственной магии поднимать тело над сценой и удерживать его в воздухе столько, сколько требует танец.

Никто не знал, где заканчивается движение её мышц и начинается волшебство.

Наверное, именно поэтому смотреть на неё было невозможно без восхищения. Глория не просто танцевала.

Она летала.

Снова и снова.

Я смотрела на неё дольше, чем следовало.

Ещё утром я тоже могла бы разбежаться. Подпрыгнуть. Встать на носки. Покружиться перед зеркалом, придерживая юбку.

Теперь самым большим чудом в моей жизни должен был стать один шаг.

Я невольно вспомнила, как несколько часов назад перестала давить на руки Мелли и на одно короткое мгновение увидела под собой простыню.

Но Глория Вандер летала над сценой. Поднималась на несколько локтей, кружилась, зависала в воздухе на глазах у сотен людей.

А я всего лишь на миг оторвалась от матраса. Если вообще оторвалась.

Мелли посмотрела на меня. Её глаза медленно расширились.

— Госпожа… ведь это почти как тогда…

Я едва заметно покачала головой.

— Даже не начинай.

Она прикусила губу и замолчала.

Сравнение было настолько нелепым, что я тут же его отбросила.

— Красиво танцует, — тихо сказала Мелли.

— Очень.

И это почему-то оказалось правильно. Естественно. Так и должен был выглядеть мир.

Просто в моём мире сегодня всё закончилось, а в его — ничего не изменилось.

— Там еще есть… — прошептала Мелли. — Вот…

Она дала мне газету, а я стала читать.

'Впрочем, столица обсуждает не только размер обещанной компенсации. Может ли золото возместить молодой девушке утраченное здоровье и будущее?

Мисс Флорис Моллард принадлежит к уважаемому дворянскому роду и ещё вчера считалась завидной невестой. Сегодня врачи не решаются обещать, что она когда-нибудь снова встанет на ноги.

Герцог Эдельгейм пока воздерживается от официальных заявлений. Однако многие представители высшего общества уверены: человек его положения и чести не ограничится признательностью и лично позаботится о судьбе девушки, пожертвовавшей собой ради его спасения'.

Я закрыла газету и бросила ее в сторону. Даже не знаю, как на это реагировать! Мог бы хотя бы денег дать. Неизвестно, сколько потребуется на восстановление…

Я поймала себя на мысли, что никак не могу отделаться от чувства, что денег может не хватить.

Через сорок минут к дому подъехала карета.

Мы услышали ее еще издали. Колеса загрохотали по неровной мостовой, выбивая искры из булыжников. Лошади фыркнули, остановившись у самого крыльца. Дверца резко хлопнула, эхом отозвавшись в пустом доме.

— Кто это? — спросила я. Тревога снова поползла по спине холодными мурашками.

Мелли выглянула в окно, приоткрыв тяжелую бархатную занавеску, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до грязно-розового.

— Не знаю. Карета богатая. Герб на дверце.

Мелли прищурилась, вглядываясь в сумерки, окутавшие улицу.

И вдруг отшатнулась, будто увидела привидение. Её лицо побледнело.

— Что?

— Кажется… ваша сестра.

Я не сразу вспомнила, как дышать. Воздух застрял в легких.

— Эвелин?

— Да.

Эвелин не приезжала почти четыре года.

После смерти отца она прислала короткое письмо на листе с черной каймой. Написала, что очередная беременность не позволяет ей перенести долгую дорогу и что она скорбит вместе с нами. Больше она не писала. Никаких вестей. Никакой поддержки.

Мама несколько раз отправляла ей приглашения. Одно — на годовщину смерти отца. Второе — на мое восемнадцатилетие. Третье — когда сама тяжело заболела зимой, лежа в жару и бреду.

Ответа не было. Тишина была громче любых отказов.

Теперь Эвелин понадобилось меньше часа, чтобы добраться до нашего дома. Меньше часа, чтобы преодолеть расстояние, которое она не могла преодолеть четыре года.

Внизу раздались голоса.

— Мамочка!

Я вздрогнула. От этого слова повеяло фальшью, сладкой и приторной.

— Девочка моя! Ты приехала… О, слава богам! Я так по тебе скучала! — вскрикнула мама. — Я столько лет тебя не видела? Как ты? Почему не приезжала?

В её голосе прорезалась такая искренняя радость, такой восторг, которых я не слышала годами. Это был звук человека, который получил то, чего давно ждал, но не смел надеяться.

— Мамочка, это все мой муж. Он… он не хотел, чтобы я общалась со своей семьей. Он считал, что дом Моллардов уже не тот, что раньше. Поэтому…

— Ах, милая, ты… ты так изменилась, — всхлипнул мамин голос.

Послышался плач.

Громкий, красивый, полный чувств.

Мелли опустила глаза. Ей стало неловко слушать эту семейную драму, разыгрываемую без ее участия, но в ее присутствии.

Через несколько минут дверь распахнулась.

Сестра вошла в комнату, не постучавшись. Вторжение было стремительным, бесцеремонным.

Я помнила ее двадцатисемилетней красавицей. Высокой, белокурой, такой уверенной в своей неотразимости, что рядом с ней все остальные женщины начинали поправлять платья и прически, чувствуя свою неполноценность.

Теперь ей было тридцать один.

Она всё еще оставалась красивой, но красота стала острее, хищнее. Скулы выступили сильнее, подчеркивая впалость щек. Под глазами залегли голубоватые тени, скрытые слоем пудры, но всё равно заметные. Светлые волосы были уложены безупречно, каждый локон лежал на своем месте, зато мех на воротнике ее манто оказался потертым, лысым на сгибах, а одна жемчужина в серьге отличалась по цвету от другой — дешевая подделка, выдающая истинное положение дел. Корсет уже не давал того самого эффекта, как на портретах. Поэтому был тщательно задрапирован кружевом, чтобы скрыть располневшую талию.

— Флорис…

Она замерла у порога.

На ее лице появилось такое страдание, такая маска горя, что я почти устыдилась прежних мыслей.

— Моя маленькая Флорис!

Эвелин бросилась ко мне, опустилась на колени возле кровати и обхватила мою руку. Ее хватка была сильной, почти болезненной.

От нее пахло дорогими духами с нотой амбры и холодным воздухом улицы. Запах был тяжелым, душным, пытающимся заглушить запах болезни и старины, царивший в комнате.

— Какой ужас! Какой кошмар! Я едва не умерла, когда увидела газету! Милая, ты как?

— Ты приехала, — констатировала я. Голос звучал ровно, без эмоций.

— Конечно, приехала! Как ты могла подумать, что я оставлю тебя в такую минуту? — возразила сестра.

Я ничего подобного не думала. Но мне была приятна ее поддержка. Я вдруг устыдилась того, что мне теперь приятна любая поддержка, любое доброе слово, любая надежда. Все это придает мне немного сил.

Она поцеловала мои пальцы. Губы ее были холодными, сухими.

— Тебе очень больно? — прошептала сестра, глядя на меня покрасневшими от слез глазами.

— Уже меньше, — хрипло ответила я, чувствуя, как льдинка в сердце медленно тает. О, как мне сейчас нужны эти слова.

— Бедная девочка. Бедная, бедная девочка, — причитала сестра, а слезинка попала мне на руку. — Держись… Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Эвелин погладила меня по волосам. На её глазах блестели слёзы. И мои глаза тут же в ответ наполнились слезами.

Мама стояла за её спиной и тоже плакала, тихо всхлипывая, прижимая платок к глазам.

Я смотрела на них и чувствовала себя виноватой. Не за свою травму. За то, что подумала о сестре плохо. Наверное, горе действительно меняет людей.

Наверное, я зря обижалась. Эвелин была замужем. У неё трое детей, хозяйство, муж. У каждого своя жизнь, свои проблемы, своя борьба за выживание. Нельзя требовать, чтобы близкие постоянно помнили о тебе, когда вокруг них куча своих забот.

— В газетах всё преувеличили? Правда? — спросила сестра, не отрывая взгляда от моего лица. Её глаза искали что-то, оценивали. — Ты ведь поправишься?

— Лекарь сказал, что шанс есть, — прокашлялась я. Почему-то лежать было неудобно, но я терпела, вспоминая слова доктора, что садиться мне пока рано.

— Правда?

Её взгляд быстро скользнул вниз, к моим ногам, скрытым под тонким шерстяным одеялом.

— Нужен сильный восстановитель, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так что шанс есть.

Эвелин замерла. Её пальцы, сжимавшие мою ладонь, на секунду окаменели. Это длилось меньше мгновения, но я почувствовала, как изменилось напряжение в её руке.

Потом она снова сжала мою руку. Чуть сильнее.

— О, ты еще потанцуешь на балах, сестренка! — вздохнула Эвелин.

— Ах, нам тут выплатили компенсацию, — тут же добавила мама. — Так что… Мы не бедствуем…

Эвелин улыбнулась. Уголки губ дрогнули.

— О, это настоящее счастье, — кивнула она.

— Я бы не назвала это счастьем, — вздохнула я, чувствуя, как сестра бережно перебирает мои пальцы.

— То есть… не счастье, конечно. Боги, что я говорю? — Эвелин покачала головой, изображая смущение. — Просто хорошо, что мерзавцы хотя бы признали свою вину.

— Представитель уже приезжал, — вмешалась мама, стоявшая у окна. Её голос был сухим, деловым. — Документы подписаны.

Эвелин поднялась. Движение было резким, нервным. Она отряхнула несуществующую пыль с юбки.

— Мама, можно тебя на минутку? — шепнула она.

— Конечно, дорогая, — мама тут же расцвела в улыбке. Все это время она смотрела на Эвелин жадно, словно запоминала ее.

— Наедине, — кивнула Эвелин.

Они вышли. Дверь закрылась неплотно, оставив узкую щель, через которую пробивался свет из коридора.

Я осталась лежать, глядя в эту щель. Тишина в комнате стала звенящей. Мелли, стоявшая возле старого шкафа с облупившейся краской, замерла, прижав к груди сложенное белье.

— Наверное, ваша сестра хочет вам помочь деньгами, — прошептала Мелли, поглядывая на дверь.

Сначала сестра говорила тихо. Голоса были приглушенными, неразборчивыми. Я различала только отдельные слова, вырывавшиеся из общего гула, как обломки кораблекрушения из бушующего океана.

— … не хотела тебе рассказывать…

— … это продолжается уже давно…

— … он обещал, что больше не станет…

Потом голос Эвелин сорвался. Он стал высоким, визгливым, полным отчаяния, которое больше не нужно было прятать за маской благополучия.

— Он проиграл всё, мама!

Мелли вздрогнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как холод ползет по спине, туда, где позвоночник был сломан.

— Тише, Эвелин, — прошептала мама. В её голосе не было ужаса. Было раздражение. Страх быть услышанной прислугой. И мной. — Флорис услышит.

— Мне уже всё равно! Завтра придут описывать дом. Ты понимаешь? Дом! Детям некуда будет идти!

— А твой муж? А его родня!

— Он исчез. Второй день его нет. Наверняка сидит у кого-нибудь из своих дружков и ждёт, пока я всё исправлю! — задыхалась Эвелин. — А его родня сообщила, что в этот раз они помогать не будут.

— Господи…

— Я не приехала бы, если бы не крайняя нужда. Ты же знаешь меня.

Нет. Мама не знала её. Никто из нас уже не знал ту девушку, которая уехала четыре года назад, полная надежд и высокомерия. Последний раз Эвелин приезжала ещё при отце. Привезла старшего сына, жаловалась на плохую дорогу и уехала раньше, потому что в доме было слишком сыро для её «нежного здоровья». Тем более, что она была на первых месяцах беременности.

— Сколько тебе нужно? — спросила мама.

Наступила тишина. Тяжёлая, давящая.

Я не услышала сумму.

— Сколько⁈ — Мама ахнула, и в этом звуке было больше возмущения суммой, чем судьбой дочери.

— Это вместе с процентами.

— Но где я возьму такие деньги?

Снова тишина. В ней висело что-то липкое, страшное. Запах предательства, который я чувствовала кожей, хотя не видела лиц.

Очень тихо Эвелин произнесла:

— Представитель галереи ведь только что был здесь.

Мелли уронила полотенце. Ткань мягко шлёпнулась по полу. Я повернула к ней голову. Девушка быстро наклонилась, подняла его, но лицо у неё стало белым, как мел. Глаза широко раскрыты, полные немой мольбы ко мне: не слушай, пожалуйста, не слушай.

За дверью мама что-то сказала. Я не расслышала слов, но уловила тон. Тон человека, который торгуется на рынке, понимая, что товар портится.

— Флорис всё равно не понадобится вся сумма, — прошептала Эвелин. Голос её стал мягким. — Сколько может стоить лекарь? Пять? Десять тысяч?

— Врач сказал…

— Врачи всегда обещают надежду, пока им платят. Они только деньги тянут. Сколько им ни дай, им всё мало…

— Но… но это её деньги, — возразила мама.

— Это деньги семьи.

— Они предназначены для лечения, — мамин голос был полон раздражения.

— И для содержания. Так написано в газете. «На лечение, содержание и возмещение ущерба семье». Я тоже часть семьи, мама.

Мама молчала. Долгое, мучительное молчание.

Эвелин всхлипнула. Звук был искусственным, отрепетированным.

— Мамочка, я не прошу для себя. Я прошу ради детей.

Слово «мамочка» прозвучало мягко, почти по-детски. Оно повисло в воздухе, как приманка.

Мама шумно вдохнула.

— Они останутся на улице, — продолжала сестра, усиливая давление. — Дариан уже подрос. Он всё понимает. Вчера спросил, почему слуги уносят серебро. А маленькая Ида плачет, потому что мы продали её пони. Я сказала, что пони заболел. Я лгу собственным детям каждый день.

— Бедные мои… — выдохнула мама.

— Ты единственная, к кому я могу обратиться. Единственная. Я знаю, что была плохой дочерью. Знаю, что редко писала. Но мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты видела, какую ошибку я совершила, выбрав этого… барона!

Мама заплакала. Я услышала тихие всхлипы, шорох платья, словно Эвелин обняла её.

— Мамочка, спаси нас.

Дверь в гостиную открылась и закрылась. Голоса стихли.

Я смотрела на полоску света под дверью. Она казалась мне сейчас единственной связью с внешним миром, который продолжал жить, дышать, предавать.

— Госпожа Флорис, — прошептала Мелли. Её голос дрожал. — Может быть, они просто разговаривают. О делах.

— Конечно, — соврала я.

— Ваша мама не отдаст… — начала Мелли, но осеклась. Она не договорила, боясь озвучить то, во что сама не верила.

— Принеси мне воды, пожалуйста…

Мелли поспешила к столику, плеснув воду в стакан так, что капли попали на скатерть.

Я не боялась. Пока не боялась. Внутри была странная, оцепенелая пустота. Сто пятьдесят тысяч были выплачены мне. За мою кровь. За мои ноги, которые теперь были просто мясом и костями.

Мама могла помочь Эвелин советом. Или дать ей немного. Десять тысяч. Двадцать.

Но не всё. Не мой шанс.

— Я уверена, что ваша матушка поступит благоразумно, — кивнула Мелли, сжимая мою руку.

— Даже если она отдаст половину, там еще останется, не так ли? — вздохнула я, пытаясь не дать надежде угаснуть.

Сестра вернулась через четверть часа. Глаза у неё покраснели, но лицо выглядело спокойнее, даже удовлетвореннее. Она снова села рядом, поправила складки платья.

— Тебе нужно больше отдыхать, Флорис. Я уверена, что всё будет хорошо, — ободряюще похлопала по руке сестра.

— Ты уже уезжаешь? — спросила я.

— Да. Дети одни. Нянька ненадежная.

— Ты получила то, за чем приехала?

Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не поднимая глаз.

— Я слышала ваш разговор.

Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.

— Мне жаль.

— Что именно тебе жаль?

Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.

— Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…

— И случайно попросила у мамы деньги?

— Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как рушится твоя жизнь.

— Она отказала?

Эвелин помедлила. Выдержала паузу, чтобы сделать ответ весомее.

— Мы поговорили.

— Она отказала? — повторила я.

— Флорис, сейчас не время обсуждать чужие несчастья. Лучше думай о своем здоровье. Тебе сейчас нельзя волноваться!

Чужие.

Я лежала, не чувствуя ног, а несчастье было у неё. Моё несчастье уже случилось. Оно было фактом. А её — ещё можно было предотвратить.

— Эти деньги нужны на лечение.

— Конечно, — легко согласилась она. — Я уверена, мама примет правильное решение. Я… Я просто так… Пожаловалась… Объяснила, почему не приезжала… Как видишь, замужество не принесло мне счастья…

Эвелин наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, сухими.

— Поправляйся, маленькая сестрёнка. Всё будет хорошо… Я уверена…

Она ушла. Легко, почти танцующей походкой.

Через несколько минут во дворе загрохотали колёса. Звук удаляющейся кареты был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.

Я ждала маму. Минуту. Десять. Час.

Она не пришла.

Мелли просидела рядом до полуночи. Потом кухарка Агна позвала её помочь на кухне — мыть посуду, чистить картошку, делать всё то, что раньше делали другие слуги, которых уволили. Я осталась одна.

Обезболивающее постепенно переставало действовать. Боль вернулась в спину — тупая, тяжёлая, пульсирующая. Ощущение было таким, словно на меня снова медленно, сантиметр за сантиметром, опускали каменную арку. Давило на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью.

Ниже пояса оставалась пустота. Чёрная, абсолютная дыра.

Я пыталась пошевелить пальцами ног. Посылала сигналы в темноту своего тела.

Снова.

Ещё раз.

Ничего. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина внутри собственного тела.

— Завтра, — прошептала я в темноту. — Мы напишем письмо. Дорога займёт не так много времени. Я думаю, что я справлюсь… Однажды я буду вспоминать это как страшный сон.

Никто не ответил. Только за стеной скрипели старые трубы, издавая звуки, похожие на стоны.

Где-то наверху ходила мама. Я слышала её шаги. Размеренные, спокойные. Она не спала.

Я представила магистра Вейрена. Почему-то он казался мне седым, с лицом, высеченным из гранита. Строгим. Он войдёт, поставит на стол чемодан с сияющими кристаллами и скажет, что мы потеряли слишком много времени. Что каналы угасли.

Но ещё не всё. Ещё можно спасти.

С этой мыслью, хрупкой и тёплой, я уснула в обнимку.

Утром магистр не приехал.

— Я передала адрес госпоже, не волнуйтесь, — уверяла Мелли, бинтуя свой надрез на пальце. Она вчера спешила, чтобы побыстрее закончить с готовкой, но когда пришла, я уже, оказывается, спала.

К полудню я решила, что магистр живёт далеко. Что дорога заняла больше времени. Или у него расписание. Ну да, конечно, расписание! Или он только сидит и ждёт, чтобы к нему прилетело письмо от Моллардов с просьбой срочно приехать и осмотреть меня.

К двум часам начала волноваться. Тревога неизвестности точила изнутри, как червь.

В три я попросила Мелли узнать, отправила ли мать письмо. Мама не заходила сегодня. Единственное, что я слышала, так это вопросы о моем самочувствии возле двери.

Мелли вернулась через несколько минут. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз. Она не смотрела мне в лицо.

— Ну? — спросила я. Горло пересохло. — Он отказался? Уже поздно? Мы опоздали? Он… он умер? Что, Мелли! Не молчи, умоляю!

— Госпожа сказала, что сама всё объяснит.

Мама вошла ближе к вечеру. Когда солнце уже село, окрасив небо в грязно-фиолетовые тона.

На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала для визитов в банк или к нотариусу. Платье строгого покроя, без лишних украшений. Волосы были аккуратно уложены, ни один волосок не выбился. На щеках лежал лёгкий румянец.

Она выглядела уставшей. И довольной. Удовлетворенной женщиной, которая решила сложную задачу.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила она, подходя к кровати.

Слово «милая» напоминало теплое прикосновение ладони.

— Ты… ты отправила письмо? Когда приедет магистр Вейрен?

Мама сняла перчатки. Очень медленно. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный. Каждое движение было выверенным, театральным.

— Он не приедет.

Я смотрела на неё. Ждала продолжения. Шутки. Оправдания.

— Почему? — вздрогнула я. — Он занят? У него все расписано на годы вперед?

— Магистр Вейрен не приедет, потому что мы не можем позволить себе его услуги.

— Теперь можем, — сказала я тихо. — У нас же есть деньги.

Она положила перчатки на стол. Рядом с флаконом обезболивающего.

— Я бы не сказала, — уклончиво произнесла мама. — Мы пока не можем их себе позволить.

Внутри всё похолодело. Холод прошел сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей.

— Где деньги? — спросила я, чувствуя, как холод сковывает пальцы.

Мама вздохнула. Так тяжело, словно я вынуждала её говорить о чём-то неприличном, грязном. Она отвернулась, глядя на пустые прямоугольники на стене.

— Я отдала их Эвелин. Твоей сестре они сейчас очень нужны!

Я услышала слова. Они прозвучали четко, ясно. Но мозг отказывался их принимать. Они не складывались в смысл.

— Что ты отдала? — прошептала я, растягивая слова.

— Компенсацию, — произнесла мать, словно готовилась к этому разговору.

— Всю? — задохнулась я. — Все сто пятьдесят тысяч⁈ Ты отдала сестре⁈

— Почти всю. Часть пришлось потратить на срочные семейные нужды и старые счета. Налоги, долги отца…

— Сколько ты отдала Эвелин?

— Сто двадцать пять тысяч. Оставалось еще двадцать пять, но мистер Ниддл потребовал погасить задолженность. И я погасила. Неудобно перед ним. Он столько ждал отсрочки, столько раз давал нам еще месяц…

Мир не дрогнул. Потолок не рухнул. Комната не наполнилась огнем. Мама стояла возле моей кровати, такая же, как всегда. Высокая, прямая, в своем синем платье. На стене по-прежнему темнели пустые прямоугольники от проданных картин.

Только я почему-то перестала дышать. Воздух застрял в легких, став твердым, как камень.

— Это были деньги на моё лечение.

— В документах было написано: на лечение, содержание и возмещение ущерба семье, — произнесла она спокойно, цитируя бумагу, которую, вероятно, перечитывала десятки раз, оправдывая себя.

— Получается, что я — ущерб семье? — спросила я, уцепившись за эту фразу.

— Не передёргивай мои слова, Флорис, — сухо произнесла мама.

— Лекарь сказал, что у меня есть шанс. Главное — начать лечение как можно быстрее! — вспылила я.

— Он сказал, что ты, вероятнее всего, не сможешь ходить. Вероятнее всего.

— Вероятнее всего — не значит никогда! — закричала я.

— Флорис, послушай себя. — Она повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты предлагаешь выбросить огромное состояние ради слова «возможно». Возможно, да, а возможно, нет! Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Твой отец уже вложился в одно сомнительное предприятие. И что из этого вышло?

Она обвела взглядом пустые стены.

— Сомнительное предприятие⁈ Это мои ноги! — крикнула я. Голос сорвался, стал хриплым. — Это моя жизнь!

— А у твоей сестры трое детей! — воскликнула она, словно это был неопровержимый аргумент, снимающий с неё всю ответственность. — Её дом собирались отобрать. Ты представляешь, какой это позор? Дети оказались бы на улице! Нищие! Без крыши над головой!

— Пусть её муж перестанет играть! — выпалила я.

— Не будь жестокой. Эвелин и так наказана своим браком.

Я смотрела на мать. На женщину, которая родила меня. Кормила. Учила ходить.

— А я чем наказана?

Она отвела глаза. Впервые за этот разговор она не выдержала моего взгляда.

— С тобой произошло несчастье.

— И поэтому деньги, выплаченные за это несчастье, нужно отдать Эвелин? — закричала я так, что задрожали стекла в окнах.

— Твоя бедная сестра очень страдает. К тому же у нее дети! Ты о них подумала? Ты должна быть великодушной! Ей сейчас эти деньги нужнее.

Кажется, именно в этот момент что-то во мне сломалось. Не позвоночник. Тот уже был сломан. Сломалось что-то другое. То, что до сих пор продолжало ждать от неё невозможного. Надежда на материнскую любовь. На защиту. На справедливость.

— Нужнее? — переспросила я. Голос стал тихим, ледяным.

— Её семью, её честь и репутацию ещё можно спасти, — пояснила мама, глядя на меня так, словно не ожидала от меня такой реакции.

— А меня что? Нельзя? — процедила я сквозь зубы.

Мама молчала. Её губы плотно сжались.

— Ответь! — добавила я, глядя ей прямо в глаза.

— Не заставляй меня произносить жестокие вещи, — прокашлялась она. — Тебе очень неприятно будет их слышать. Поэтому лучше подумай, что ты хочешь на ужин?

— Ты уже их произносишь. Каждым своим словом, — прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Она сжала губы еще сильнее, побелев. И тут в ее глазах вспыхнула решимость.

— А теперь подумай сама! С тобой несчастье уже произошло. Факт свершился. А жизнь Эвелин ещё можно вернуть в прежнее русло. Вернуть достоинство. Дом.

— Моё лечение тоже могло вернуть мою жизнь! — закричала я в ответ.

— Могло. А могло не вернуть. Ты предлагаешь поставить под угрозу троих детей ради сомнительной возможности? Ради того, чтобы ты, возможно, сделала пару шагов? Даже если ты будешь после этого ходить с тростью, хромая на обе ноги, как тётя Дженнифер, когда её разобрал паралич, у тебя не будет ни единого шанса выйти замуж!

— Но у меня будет шанс выйти на улицу! — спорила я. Хотя в душе я понимала, что деньги потрачены. И спорить уже бессмысленно. Но боль и злость рвались из меня, и я понимала, что не могу их удержать.

— Это не их деньги, — произнесла я, глотая слезы.

— Это семейные деньги, — поправила мама. — И семья распоряжается ими по своему усмотрению. Я уже уточнила это у представителя. Так что всё законно.

— Их выплатили за мою кровь. За мою боль.

— Флорис! — с упрёком воскликнула мать.

— За мою спину. За мои ноги. Не за долги её мужа! Не за её позор!

Мама побледнела. Её лицо исказилось гримасой отвращения.

— После того как ты очнулась пять лет назад после того обморока, ты… ты изменилась. Ты… ты стала эгоисткой. Только о себе думала! Не о семье, а о себе! Я вынуждена думать обо всех! Почему я должна молча смотреть, как Эвелин выбрасывают из дома с детьми!

— Хотя бы потому, что ты их видела три раза в жизни! Хотя бы потому, что до того, как прокатилась новость о том, что мне выплатят компенсацию, Эвелин не удосуживалась прислать даже открытки! Она стыдилась нас! Она делала вид, что не имеет никакого отношения к Моллардам! Особенно тогда, когда к нам в дом стучали кредиторы! Она хоть на одно твое письмо о помощи ответила? Она погасила хоть маленький долг? Нет! Она нас знать не хотела, а ты отдала ей все деньги!

Я истерично рассмеялась.

Сначала тихо. Потом смех сорвался, превратился в сухой, лающий хрип. Боль в спине вспыхнула ярче, но мне было все равно.

— А теперь лежу здесь и слушаю, какая я эгоистка, потому что хочу потратить собственную компенсацию на лечение. На то, чтобы снова стать человеком. Чтобы просто иметь возможность выйти из этой комнаты!

— Никто не просил тебя бросаться под арку! — закричала мать. — Это было твое решение! Настоящая леди отошла бы в сторону!

Эти же слова тогда сказал герцог.

Ненужное спасение.

Ненужная жертва.

Ненужная дочь.

— Неужели настоящая леди не должна обладать сердцем? Неужели настоящая леди должна спокойно смотреть, как кто-то умирает на ее глазах?

Мать замолчала. Она тяжело дышала, глядя прямо мне в глаза. Теперь в ее глазах был вызов.

— Эвелин хотя бы поблагодарила меня, — продолжила мама, и в её голосе появилась странная, болезненная нежность. — Она обняла меня… Обещала писать…

Её лицо вдруг изменилось. Смягчилось. Морщины разгладились. Она улыбнулась, вспоминая тот момент в коридоре.

— Ты бы видела, как она плакала. Как обнимала меня. Всё повторяла: «Мамочка, ты нас спасла». Столько лет она не называла меня мамочкой. Столько лет между нами была стена. А теперь… теперь мы снова близки.

— Ага, — дерзко ответила я сквозь подступающие слезы. — До тех пор, пока не закончатся деньги и неприятности! А потом она снова забудет сюда дорогу!

Я закрыла глаза. Темнота за веками была густой, непроглядной.

Вот оно, что так тронуло мать. Не дети. Не дом. Не долги.

«Мамочка».

Сто двадцать пять тысяч золотых за одно слово. За иллюзию возврата в прошлое, которого больше не существовало.

— Ты купила её благодарность моими ногами, — сказала я. Тихо. Четко.

Мама отшатнулась, словно я ударила её.

— Как ты смеешь меня упрекать! Ты — неблагодарная дочь! Слышишь! — взорвалась мать.

— Она не писала тебе четыре года, — повторяла я.

— Ей было стыдно!

— Она не приехала, когда умер отец! — произнесла я, скрипя зубами.

— У неё болел муж. И она была в положении! Куда ей на похороны? Там ветра, сквозняки. Ей нужно было беречь себя!

— Она не приехала, когда болела ты. Когда ты лежала в жару и бредила. Я выхаживала тебя! Я бегала и просила в долг лекарства! — дрожащим голосом продолжала я.

— У неё были дети! Маленькие дети!

— Зато прочитала газету и добралась за сорок минут. Как только узнала про деньги.

— Прекрати! — закричала мама. А ее лицо превратилось в маску ярости.

— Сколько времени она тебя благодарила? Десять минут? Полчаса? Этого хватило, чтобы ты отдала ей мой единственный шанс? Мой единственный шанс ходить, мама.

Мама дрожала. Вся. От подбородка до кончиков пальцев.

— Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я твоя мать. Ты не смеешь упрекать меня! Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, что иногда приходится выбирать! — ее голос звенел в комнате.

Я пыталась вставить хоть слово, но мать не успокаивалась.

— Ты не станешь прежней, Флорис! Не выйдешь замуж, не будешь танцевать на балах, не родишь детей! Сколько бы денег мы ни потратили, этого уже не изменить! — кричала она мне в лицо. — Ты безнадежна! Раньше твоим главным оружием была красота! То, как ты танцевала! Был шанс на удачную партию! А сейчас шанса нет! Нет его! Слышишь! К тебе никто не посватается! Ты никому не нужна, жена — обуза!

Она перевела дыхание, глядя на меня.

— Так что будь так любезна, — мать наконец взяла себя в руки, но ее голос еще подрагивал. — Не заикаться больше про деньги и лечение!

Я смотрела на неё, не отрываясь. Грудь матери тяжело вздымалась, ткань платья натягивалась и опадала. Казалось, она сама испугалась того, что только что произнесла вслух. Но забирать слова обратно не стала.

— Значит, всё закончилось? — спросила я. Голос звучал пугающе ровно, без единой дрожи. — Для меня?

Она секунду подумала, а потом нахмурилась собственным мыслям.

— Я не это сказала.

— Это! Я своими ушами слышала! Ты сказала это! — произнесла я, пытаясь сесть вопреки словам врачей.

— Тебе нужен покой. Она схватила перчатки, словно кружево вдруг стало раскалённым. — Когда ты успокоишься, мы поговорим.

— Ты подписала отказ от дальнейших претензий к галерее? — вцепилась я в последнее, что мне оставалось.

Мама замерла. Её рука уже легла на холодную латунную ручку двери. Я уже знала ответ. Он висел в воздухе, тяжёлый и удушливый, пахнущий пылью и старыми счетами.

— Это было условием выплаты, — ответила она, не оборачиваясь.

— Значит, больше денег не будет.

В ответ только тишина. Но и она была ответом.

— И лечения тоже.

Она снова промолчала. Только её плечи едва заметно напряглись, а взгляд скользнул в сторону, не в силах встретиться с моим.

Дверь закрылась. Тихо. Почти ласково. От этого мягкого звука стало ещё страшнее.

Я лежала неподвижно. Слёзы, которые до этого брызнули, больше не появлялись. Наверное, даже они не понимали, зачем приходить, если никому не нужны. Внутри разливалась странная, ледяная пустота. Она холодила сильнее, чем мраморный пол в тот день.

За окном сгущались сумерки, окрашивая комнату в грязно-серые тона. На стенах становились всё заметнее следы от проданных вещей. Пустое, более светлое место от книжного шкафа. Прямоугольник на обоях там, где висели часы. Глубокая царапина на паркете, оставшаяся от отцовского массивного стола из редких сортов дерева с зеленым сукном, которое приятно было гладить рукой.

Возле самого изголовья, там, где я могла до него дотянуться, снова отклеился край обоев. Бумага загнулась, обнажая серую, крошащуюся штукатурку.

Ночью Мелли наверняка принесёт мучной клейстер. Она аккуратно смажет бумагу, прижмёт её ладонью и будет стоять, держась за край кровати, пока та не схватится.

Обои в этом доме ещё пытались спасти. Держали до последнего, подклеивали, прятали изъяны.

Меня — уже нет.

Утро началось не со света, а с боли.

Сначала она была тупой, тяжелой, сосредоточенной где-то между лопаток. Я лежала неподвижно и смотрела на светлое прямоугольное пятно на стене, оставшееся от отцовских часов. По тому, как медленно это пятно наливалось золотистым солнечным светом, ползущим по дорогим выцветшим обоям, можно было определять время.

Наверное, уже давно пора было принять обезболивающее.

Флакон с темным стеклом стоял на столике возле окна. Всего в нескольких шагах от кровати. Раньше я преодолела бы это расстояние, даже не задумываясь. Встала, сделала четыре шага, протянула руку.

Теперь между мной и лекарством лежала непроходимая пропасть.

В коридоре раздался торопливый, тяжелый топот.

— Мелли! — позвала я. Голос получился хриплым, тихим.

Шаги замедлились. Дверь приоткрылась, и в щели показалось раскрасневшееся, покрытое испариной лицо горничной. В руках она держала огромную стопку простыней. Верхние едва не сползали на пол, касаясь пыли на плинтусе.

— Вы звали, госпожа?

— Мне кажется, уже пора принимать лекарство.

Мелли испуганно посмотрела в сторону окна, словно сквозь стены могла увидеть циферблат.

— Ох! Конечно. Сейчас. Я только отнесу белье наверх и сразу вернусь. Я быстро, госпожа. Правда.

Она исчезла. Шаги снова застучали по коридору, потом по скрипучей лестнице.

Я закрыла глаза. Ничего страшного. Несколько минут можно потерпеть. Боль в спине начала пульсировать, отдавая в ребра тупыми, ноющими ударами.

Через некоторое время в коридоре раздался голос матери. Он был резким, недовольным и звучал так, будто она стояла прямо над моей дверью.

— Мелли! Ты куда понесла чистое белье? Я велела сначала перестелить постель в комнате Эвелин!

— Но госпоже Флорис нужно дать лекарство… — голос Мелли дрогнул.

— Что? Она может немного подождать. А комната должна быть готова. Вдруг Эвелин решит приехать с детьми?

— Но она только вчера уехала…

— Ты собираешься со мной спорить? Тогда не стой столбом. После этого сходишь в булочную. Закажешь пирог с грушами. Именно с грушами, а не то безвкусное яблочное тесто, которое они пытались подсунуть в прошлый раз. И зайди к прачке. Скажи, что платить за прошлую неделю мы не станем. Она испортила кружевную салфетку.

Голоса удалились, растворяясь в тяжелом, пыльном воздухе дома.

Я продолжала смотреть на пустую стену. Солнечное пятно сдвинулось еще на дюйм. Боль становилась острее. Она то затихала, превращаясь в ноющий фон, то внезапно простреливала спину так, что я впивалась пальцами в простыню и боялась вдохнуть, чтобы не закричать.

Хотелось позвать снова. Но Мелли и так сказала, что вернется. Она старалась. В отличие от остальных, она хотя бы старалась.

Я не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Час. Может быть, больше. Время в этой комнате текло иначе, густое и тягучее.

Когда дверь наконец распахнулась, Мелли почти вбежала в комнату. На ней не было чепца. Светлые волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось. В руках она держала бумажный пакет, от которого пахло свежим хлебом и теплой мукой.

— Простите, госпожа! — выпалила она с порога, и в ее голосе звучал такой искренний ужас, что мне стало тошно. — Простите меня, пожалуйста! Я собиралась вернуться сразу, но хозяйка велела идти в булочную. А там очередь. Потом приказала зайти к мяснику, потому что он снова положил слишком маленькую кость для бульона. А потом…

— Мелли.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Дай мне лекарство.

— Да. Конечно. Сейчас.

Мелли бросила пакет прямо на пол и подбежала к столику. Пальцы у нее дрожали так сильно, что стеклянная пробка выскользнула из рук, ударилась о дерево и закатилась под тяжелое кресло у окна.

— Боги… Простите…

Она опустилась на колени, полезла под кресло и глухо ударилась плечом о подлокотник.

— Не торопись, — попросила я, хотя от боли перед глазами уже плавали мутные круги.

— Я сейчас. Сейчас всё сделаю.

Пробка нашлась. Мелли отсчитала капли в стакан, приподняла мою голову и поднесла воду к губам. Я пила медленно, жадно глотая прохладную жидкость. Каждое глотательное движение отдавалось в позвоночнике тупым толчком.

— Вам давно нужно было принять лекарство? — тихо спросила она, не глядя мне в глаза.

Я не ответила. Она сама всё поняла. Ей не нужно было объяснять.

— Простите меня, госпожа Флорис.

— Ты не виновата. Мама отправила тебя по делам.

— Я могла сказать ей…

— И что тогда?

Мелли опустила глаза. Мы обе знали ответ. Мама повысила бы голос. Обвинила бы ее в лени. Возможно, пригрозила увольнением. А Мелли некуда было уходить. Она сирота. Даже здесь ей уже два месяца не платили жалованья, но хотя бы позволяли спать на узкой кровати в кухне и есть объедки.

— Я постараюсь больше не опаздывать, — прошептала она. — Буду вставать раньше. Сделаю всю работу до того, как хозяйка проснется.

— Ты и так почти не спишь.

— Ничего.

Она улыбнулась, но тут же поморщилась, втянув воздух сквозь зубы. Только сейчас я заметила ее руки.

На подушечках пальцев темнели свежие порезы. Один был глубоко перетянут тонкой полоской ткани, уже пропитавшейся кровью. Кожа вокруг покраснела и воспалилась, а ноготь на большом пальце треснул почти до середины.

— Что с тобой?

Мелли спрятала руки в складках грязного передника.

— Ничего, госпожа…

— Покажи! — настаивала я.

— Госпожа… Не надо, — выдавила из себя Мелли.

— Мелли.

Она нехотя протянула ладони.

— Я торопилась нарезать овощи, — призналась она, глядя в пол. — Потом хозяйка велела почистить серебро. Там край у одного подноса острый, как бритва. А еще я перестилала постель, переворачивала матрас, а там дырка… И я случайно зацепилась за пружину.

— Тебе нужно обработать порезы.

— Потом, — отмахнулась Мелли.

— Они воспалятся.

— Не успеют.

Она сказала это с такой серьезностью, с такой привычной покорностью, что я не выдержала. Горло сдавило спазмом, и из глаз потекли слезы.

Мелли испуганно подняла голову.

— Вам больно? Лекарство не помогает?

— Помогает.

— Тогда почему вы плачете?

Я отвернулась к стене, глядя на пыльный плинтус.

Потому что человек с изрезанными, гноящимися пальцами стоял передо мной и извинялся за то, что не успел вовремя облегчить мою боль. Потому что она была младше меня и уже привыкла считать собственные раны чем-то, что может подождать. Потому что я лежала в мокрой, остывшей постели и боялась признаться ей, что белье снова нужно менять. Что я терпела до последнего. До боли.

— Я не держу на тебя зла, — выговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Слышишь? Ни капли. Ты делаешь всё, что можешь. Если бы мать не пожадничала, то давно наняла мне сиделку. Но, как видишь… Деньги ушли Эвелин.

— Я должна была прийти раньше. Я знала, что вы ждете.

— Ты не можешь разорваться на две части, — спорила я. — Я и так очень благодарна тебе. Очень. Слышишь.

Мелли сжала губы.

— Я постараюсь работать быстрее. Тогда у меня останется время на вас.

«На вас». Словно я была еще одной обязанностью. Такой же, как серебро, белье, пирог с грушами и спор с мясником. Но в ее голосе не было раздражения. Только отчаянное желание успеть.

Мелли откинула одеяло и замерла. Я увидела, как изменилось ее лицо. Она сразу отвела глаза, стараясь не выдать ни жалости, ни брезгливости.

— Прости, — прошептала я, жмурясь так, словно темнота спасет меня от позора.

— За что?

— Я не смогла дождаться. Я очень терпела… Мне очень… очень неловко…

— Вы не должны извиняться. Я сейчас всё поменяю и уберу…

Она сказала это слишком быстро. Потом закатала рукава и принялась менять простыню. Одной ей было трудно. Чтобы вытащить мокрую ткань, нужно было хотя бы немного повернуть меня на бок, не сгибая позвоночник. Мелли подсовывала под спину руки, приподнимала меня, тянула простыню, снова укладывала. Я кусала губы до крови, чтобы не стонать.

Мы обе вспомнили ту первую ночь. Я закрыла глаза и попыталась снова нащупать под рёбрами холодную нить.

— Может, вы попробуете, как тогда? — осторожно произнесла Мелли.

По просьбе Мелли я попыталась подняться снова. Напрягалась до головной боли, представляла, как становлюсь легче, искала внутри холодную нить. Но воздух оставался воздухом, а матрас по-прежнему давил на спину.

Ничего не произошло. Моё тело осталось тяжёлым и неподвижным.

— Не получается, — выдохнула я.

Мелли кивнула и снова просунула руки мне под спину.

Из пореза на ее пальце выступила кровь. Тяжелая красная капля сорвалась и упала на чистое, накрахмаленное белье.

Мелли побледнела.

— Ох, нет… Хозяйка увидит.

Она попыталась стереть пятно краем передника.

— Оставь, — сказала я. — Скажем, что это моя кровь.

Она посмотрела на меня. Наверное, в другое время мы обе рассмеялись бы. Теперь Мелли только опустила голову, и ее плечи дрогнули.

— Я быстро вас умою, — сказала она. — И волосы расчешу.

Она протерла мое лицо прохладной тканью, поправила подушку. От умывания мне стало легче. Но до волос дело не дошло.

Из коридора донесся голос матери:

— Мелли! Где тебя носит?

Горничная вздрогнула, словно от удара.

— Я помогаю госпоже! — крикнула Мелли.

— Бросай всё! Немедленно спустись! Посыльный из банка уже ждет!

Мелли посмотрела на мои спутанные, слипшиеся волосы. Потом на дверь.

— Я только расчешу госпожу! — отозвалась Мелли.

— Посыльный ждать не станет! Мелли! — донесся голос матери.

Она сжала щетку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Иди, — сказала я. — Я сама расчешусь… Просто оставь расческу…

— Я быстро вернусь. Прямо сейчас отнесу бумаги и вернусь, — прошептала Мелли, когда я стала расчесывать волосы, чувствуя, как они путаются и вьются.

— Я знаю, Мелли. Иди, — кивнула я.

Дверь закрылась.

В тот день Мелли забегала еще трижды. В первый раз принесла холодный бульон, но мама тут же позвала ее проверить счета прачки. Во второй взбила мне подушку и пообещала принести воды.

В третий уже стемнело.

— Ешьте, пожалуйста, — попросила она, ставя на столик тарелку с бульоном. — Вы с утра почти ничего не ели.

Желудок сводило от голода. Во рту пересохло, на языке появился горький привкус. Я хотела пить так сильно, что готова была проглотить воду вместе со стаканом. Но потом подумала о мокрой простыне. О том, как Мелли будет одна поворачивать меня, кусая губы от напряжения. О том, как снова закричит мама. О том, сколько часов мне придется ждать, если Мелли не сможет прийти.

— Я не хочу, — произнесла я, чувствуя такое унижение, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заплакать.

— Хотя бы бульон, — прошептала Мелли, поднося ложку к моим губам.

— Меня тошнит, — солгала я, проглатывая горечь во рту.

Мелли нахмурилась.

— Тогда воды? Или чая? — спросила она.

Я покачала головой.

Она смотрела на меня несколько секунд. Кажется, начала понимать.

— Госпожа Флорис… Я очень стараюсь. Я не бросила вас. Вы ведь не думаете, что я…

— Не думаю, — тихо перебила я. Я протянула руку и коснулась ее изрезанных пальцев. Кожа была горячей, воспаленной. — Иди… Лучше обработай порезы.

В коридоре что-то тяжелое упало на пол.

Мама немедленно закричала:

— Мелли! Иди посмотри, что там упало!

Горничная закрыла глаза.

— Иди, — шепотом повторила я.

— Я вернусь перед сном, — кивнула Мелли, выскакивая из комнаты.

— Хорошо, — вздохнула я, видя, как закрывается за ней дверь.

Но перед сном она не вернулась.

Я лежала в темноте и слушала звуки дома. Шаги на втором этаже. Хлопанье дверей. Звон посуды. Голос матери, которая требовала найти красивую ленту для перевязки писем. Постепенно боль снова начала возвращаться, ползти по нервам, словно ледяные пальцы.

Я не знала, сколько времени прошло с последних капель. Наверное, еще не так много. Можно потерпеть.

Нужно было привыкать терпеть.

Когда-то я боялась, что больше не смогу ходить. Теперь страхи стали мельче, пошлее, унизительнее. Я боялась захотеть воды. Боялась проголодаться. Боялась, что мне снова понадобится помощь, чтобы просто сходить в туалет.

Мой мир сузился до размеров этого матраса.

Флакон с обезболивающим стоял на столике возле окна.

Казалось, не так далеко. Можно сказать, совсем близко. Всего пара шагов.

Я бессмысленно протянула руку. Если бы могла сдвинуться на несколько сантиметров. Если бы могла позвать Мелли и точно знать, что мама снова не отправила её на другой конец дома.

Я потянулась сильнее, чувствуя, как боль впивается в позвоночник, и тут же обмякла на подушке.

Флакон темнел за краем кровати.

— Сюда, — прошептала я неизвестно кому. — Ну пожалуйста… Просто сюда.

Стекло тихо звякнуло.

Я замерла.

Флакон дрогнул. Медленно повернулся на месте и сдвинулся по столешнице на ширину пальца.

Я перестала дышать.

Наверное, мне показалось. Обезболивающее ещё не вышло из крови. Или столик стоял неровно. В этом доме всё давно перекосилось: полы, стены, двери, люди.

— Ещё, — прошептала я.

Флакон снова дрогнул.

На этот раз я увидела точно.

Он скользнул ко мне ещё немного, качнулся и остановился у самого края.

Я протянула дрожащую руку.

— Ну же!

Флакон задребезжал, словно внутри него что-то закипело. В виски ударила резкая боль. Перед глазами вспыхнули белые точки, и стекло замерло.

Я закрыла глаза, тяжело дыша.

Наверное, всё-таки показалось.

Если бы я действительно умела двигать вещи одним желанием, я бы не лежала сейчас и не просила маленький флакон подползти ко мне, как дрессированную собаку.

Я вспомнила лицо Мелли в ту первую ночь. Её ладонь, показывающую расстояние между моим телом и матрасом. Простыню, которая сама расправилась подо мной.

Одно происшествие ещё можно было списать на боль, страх и лекарскую магию. Два — уже сложнее.

Значит, внутри меня действительно могло быть что-то, способное двигать предметы. Только сейчас этой силы не хватило даже на то, чтобы протащить маленький флакон через стол.

А ведь еще несколько дней назад я думала о балах, о море, о мужчине, которого я смогу полюбить. О том, что мечтаю научиться танцевать, как Глория Вандер.

Когда-то в том мире я мечтала танцевать. Я чувствовала, что это мое призвание. И упрашивала родителей отдать меня на танцы. Но на танцы меня нужно было возить. А это время. Поэтому после трех недель занятий мать забрала мои документы. У родителей не было времени. Студия находилась далеко от дома, а одну меня не отпускали.

Я выучилась на технолога. И даже нашла работу. В тот день, когда я попала в этот мир, я как раз шла записываться в танцевальную студию для взрослых. Я смутно помню, что было. Словно кто-то стер память о моей смерти там, чтобы я могла очнуться здесь.

И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.

Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.

Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.

Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом — к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После — снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.

День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.

К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.

Но вошла мама.

На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.

В руках она держала письмо.

Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.

Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.

Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.

А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки.

— Послушай только, как Эвелин начинает, — произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. — «Дорогая мамочка…»

Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:

— Дорогая мамочка.

Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.

Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.

Эвелин. Конечно же, Эвелин.

Я тяжело откинула голову на подушку, от которой пахло пылью и кислым потом. Боль, на несколько мгновений отступившая перед призраком спасения, вернулась. Она впилась в позвоночник тупым, ржавым гвоздем, напоминая, что каменная арка никуда не делась. Она просто стала невидимой.

— Не надо, — прошептала я, скривившись. Вот что-то, а про сестру я сейчас слышать не хочу! Ничего!

Мама подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло искреннее недоумение. Как можно отказаться от такого сокровища?

— Что? — удивленно спросила она. — Я пришла поделиться радостью! В нашей семье радость!

— Я не хочу слушать, — прошипела я, чувствуя, как в груди что-то дрожит от ярости.

Она нахмурилась, поправляя кружева на манжете.

— Ты ещё ничего не слышала, — строгим и немного мечтательным тоном произнесла мама.

— Я знаю достаточно, — прошептала я, кусая губы.

— Ничего ты не знаешь. Эвелин пишет, что у них наконец всё наладилось! — голос мамы дрогнул от счастья, а она улыбнулась.

— Мама, пожалуйста, — сквозь зубы произнесла я, чувствуя, что если сейчас расплачусь.

— Послушай. Тебе будет полезно узнать, что хотя бы у одного человека в нашей семье случилось нечто хорошее! Ты должна порадоваться за сестру! — расцвела мама, поглаживая пальцами конверт.

Она снова развернула лист, и шуршание бумаги показалось мне громче, чем стук колес на мостовой.

— «Дорогая мамочка! Не знаю, как выразить словами всю благодарность, которая переполняет моё сердце…», — с выражением прочитала мама.

Она на секунду замолчала и прижала письмо к груди, закрыв глаза. На ее лице появилась выстраданная улыбка.

— Ты слышала? Переполняет её сердце, — повторила мама так ласково, словно эти слова доставляли ей истинное удовольствие.

Я отвернулась к стене, глядя на отклеившийся угол обоев.

— Не читай, — проскрипела я.

— Почему? — снова в ее голосе послышалось удивление.

— Потому что я не хочу! — наконец-то повысила голос я. — Я не хочу это слышать!

— Но это прекрасное письмо! — в ответ повысила голос мама, а ее губы задрожали.

— Для тебя оно прекрасное! — бросила я, чувствуя, как каждое слово разъедает мне душу.

— И для тебя тоже. Это твоя сестра.

Мама поднесла лист ближе к свету, ловя отражение от окна.

— «Сегодня представители банка официально отозвали требования. Дом остаётся нашим. Впервые за долгие недели я смогла уложить детей спать, не боясь, что утром в дверь постучат судебные приставы…»

— Хватит! — рявкнула я.

Она не остановилась. Голос её звучал всё громче, наполняясь праведным восторгом.

— «Дариан так крепко уснул, что даже не проснулся во время грозы. А маленькая Ида спросила, вернут ли ей теперь пони… Я пообещала, что мы купим ей нового пони. И она попросила рыжего. Сандра еще ничего не понимает, но уже почти не плачет… И это счастье… Я сказала своим горничным, чтобы завтра у нас были швеи. Мне нужно обновить свой гардероб…»

— Мама, я сказала, хватит!

Меня трясло. Мой голос прозвучал резко, хрипло, сорвавшись на визг. В спине вспыхнула боль, отдавая в ребра. Я зажмурилась, пережидая приступ, вцепившись ногтями в ладони.

Мама даже не поднялась с кресла. Она только сложила письмо пополам. Медленно. Очень аккуратно совмещая края, словно это была бесценная реликвия.

— Ты эгоистка! — изрекла мама, а в ее голосе дрогнула нота обиды. — Я, значит, спешила поделиться с тобой радостной новостью…

— Радостной? — переспросила я, поражаясь, что она, как собачка, прыгает вокруг Эвелин и готова все продать за ее «мамочка».

Мать смотрела на меня с обидой, словно вот-вот заплачет.

— Да, Флорис. Радостной. У твоей сестры сохранился дом. Дети не останутся без крыши над головой. Её супруг вернулся в семью. Кредиторы отступили. Неужели всё это не заслуживает быть радостной новостью?

Я смотрела на неё. В её глазах действительно было счастье. Она сидела рядом с моей кроватью, держала в руках бумагу, оплаченную моим будущим, и ждала, когда я улыбнусь и буду искренне радоваться за сестру.

— Деньги, на которые она сохранила дом, могли вернуть мне ноги, — напомнила я.

Мамина улыбка исчезла. Лицо окаменело.

— Опять ты говоришь только о себе!

Несколько мгновений я не могла ответить. Воздух в комнате казался слишком густым, его не хватало на двоих.

— О себе? — спросила я безжизненным голосом.

— Мы уже обсуждали это. Ты всё равно продолжаешь. Мои ноги. Моё лечение. Мои деньги. Ты совершенно не способна посмотреть на ситуацию глазами другого человека! — произнесла она, бережно гладя письмо.

— Я лежу здесь и не могу повернуться без чужой помощи, а ты читаешь мне письмо о чужом счастье, купленном на мои деньги? О платьях и пони? — выпалила я.

— И что с того, что ты лежишь здесь? Весь мир должен остановиться? — выкрикнула мама.

— Нет. Но моё лечение не должно было оплачивать долги мужа Эвелин! Это его долги! Это его карты! Это их проблемы!

— Она твоя сестра!

— А я твоя дочь.

Мама отшатнулась так, словно я плюнула ей в лицо.

— Не смей говорить со мной в таком тоне. К тому же Эвелин обещала вернуть деньги.

— Конечно. Вернет она. Она-то вернет! — я чувствовала, как в голосе прорезается сарказм. — А в каком тоне мне говорить? Благодарить тебя? Ой, спасибо, дорогая мамочка! Спасибо, что у меня теперь нет ни шанса, ни надежды! Зато моя сестричка счастлива. Спасибо тебе! Огромное! От всей души!

— Ты могла бы хотя бы порадоваться за детей! — огрызнулась мама.

— Я не желала им зла.

— По твоему лицу этого не скажешь, — в голосе матери просквозило обиженное высокомерие.

— Что ты хочешь от меня услышать? — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Что ты рада.

— А я не рада, — честно сказала я.

Мама побледнела, ноздри её раздулись.

— Значит, ты предпочла бы, чтобы их выбросили на улицу? Чтобы они влачили жалкое существование? Чтобы твою сестру забрали в работный дом? Или чтобы ей пришлось идти чьей-то гувернанткой? Эвелин Моллард — гувернантка! Позор!

— Я предпочла бы, чтобы их отец сам расплачивался за свои долги, — ответила я, скрипя зубами.

— Легко рассуждать, когда у тебя нет детей. Тебе никогда не понять боль матери.

Слова повисли между нами, тяжелые и тошнотворные. Мама поняла, что сказала, только спустя мгновение. Но не извинилась. Она лишь слегка приподняла подбородок, принимая позу мученицы.

Я посмотрела на неё.

— У меня их теперь, вероятно, никогда и не будет. Ты ведь сама мне это объяснила. Недавно.

Она отвела глаза, глядя на узор ковра.

— Я не хотела…

— Хотела, — прошептала я. — Ты хотела… И сделала…

— Ты всё переворачиваешь! Что за манера дурацкая всё перекручивать! Ты и раньше не отличалась хорошим характером, а сейчас он у тебя совсем испортился! Не удивляйся, что к тебе в комнату заходить не хочется лишний раз!

— Я просто повторила твои слова.

Мама резко поднялась с кресла. Письмо задрожало в её руке.

— Я пришла к тебе счастливая. Хотела разделить с тобой свою радость. Хотела показать, что мои усилия не пропали напрасно. Благодаря мне семья твоей сестры спасена!

— Благодаря моим деньгам, — поправила я, сжимая одеяло. Это всё, что мне оставалось.

— Деньги принадлежали семье!

— Тогда почему в газете было моё имя?

— Потому что арка упала на тебя!

— Именно.

Мама тяжело дышала, прижимая ладонь к груди, словно я пытаюсь отнять у нее счастье.

— Ты совершенно не умеешь радоваться за других!

Я закрыла глаза.

— Наверное.

— Ты лишена простейшего человеческого великодушия.

— Наверное.

— Я крайне разочарована в тебе, Флорис.

Мне стало почти смешно. Она украла мой шанс на лечение, а разочарована была во мне.

— Хорошо, — произнесла мама, складывая письмо и убирая его обратно в конверт. — Я прочту его одна. По крайней мере, меня это письмо делает счастливой. И если тебе не нравится, я больше не стану заходить в эту комнату! Слышишь? Я не хочу каждый раз выслушивать твое нытье.

Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернувшись через плечо.

— И впредь я не стану рассказывать тебе об Эвелин. Раз ты не способна разделить моё счастье, я не позволю тебе его портить.

— Спасибо. Ты делаешь огромное одолжение.

— Потом не жалуйся, что мама к тебе не заходит. Ты целыми днями ноешь и ноешь. Знаешь что, дорогая моя? В твоем положении люди стараются вести себя как можно тише, чтобы не обременять родственников! Но ты делаешь всё наоборот!

— Спасибо за нравоучения. У меня есть повод, как ты выразилась, ныть.

Мама вздрогнула. Наверное, ожидала просьб, извинений или хотя бы слёз. Но слёзы закончились ещё тогда, когда она назвала меня эгоисткой за желание снова ходить.

Она вышла, плотно закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как точка после запятых.

Я осталась одна.

В комнате медленно темнело. Солнечный свет сползал со стены, оставляя после себя серую, мертвую тень. На потолке проступала трещина. Чем темнее становилось вокруг, тем глубже она казалась, словно разрывая дом надвое.

Может, попросить Мелли принести книгу? Читать лежа не очень удобно, но я попробую. Это хоть какой-то способ забыться.

Пока книги не было, я лежала и думала.

Муж Эвелин вернулся. Клялся, что больше не станет играть. Конечно. Теперь у него снова появились деньги, которые можно было проиграть. А через год, когда кредиторы снова придут за серебром, Эвелин напишет маме ещё одно письмо. И мама снова будет гладить его, наслаждаясь словами «дорогая мамочка».

Я попыталась не думать об этом. Не получилось. Перед глазами возникала сестра. Она сидит за накрытым столом в спасённом доме. Дети спят наверху. Муж просит прощения. Кредиторы отступили. Наверное, всё действительно было хорошо. Только почему-то от этого хотелось выть. Не потому, что я желала им разорения. А потому, что их благополучие было куплено ценой моего здоровья.

Я повернула голову к окну. Стакан воды стоял на столике. Рядом — тарелка с остатками остывшего бульона, покрытого тонкой мутной пленкой.

Желудок сжался, требуя пищи. Я не ела почти весь день. Во рту пересохло, на языке появился горький привкус.

Мне хотелось умереть. Сейчас это желание было настолько сильным, что я всерьез задумалась об этом. Но сама смерть меня пугала.

Дверь открылась бесшумно. Мелли прибежала уже после наступления темноты. Она открыла дверь бедром, держа в руках поднос. На нём стояла тарелка жидкой каши, чашка чая и маленький черствый кусок хлеба. От девушки пахло мокрой шерстью, дрожжами и холодом.

— Простите, госпожа! — выпалила она, ставя поднос на край стола. — Я собиралась прийти раньше, но хозяйка велела разобрать посылки, потом переписать продукты в кладовой, а потом пришлось снова бежать в булочную. Они забыли положить в корзину сладкие сухари.

Она посмотрела на нетронутую дневную еду, и её плечи опустились.

— Вы совсем ничего не съели?

— Не хотелось, — соврала я.

— Но с утра…

— Я не голодна, Мелли, — прошептала я, пряча слезы.

Мелли подошла ближе. Волосы у неё снова выбились из-под чепца. Один палец был неумело обмотан свежей белой тканью, на которой расползалось коричневое пятно.

— Может быть, хотя бы кашу? Она тёплая.

— Нет, — помотала я головой.

— Бульон вам не понравился? Я завтра сварю другой. Только скажите, какой. Сейчас дома достаточно продуктов. Вы даже можете выбирать, что поесть! — кивнула Мелли.

— Бульон хороший.

— Тогда почему вы ничего не едите?

Я посмотрела на чай. От него поднимался лёгкий пар. Пахло мятой и дешёвым молоком. Пить хотелось так, что сводило горло. Но я представила, как буду давиться, как вода прольётся на сорочку, как потом простыня намокнет. А потом Мелли будет одна, в темноте, поворачивать меня, кусая губы от напряжения и страха, что хозяйка услышит скрип кровати.

— Меня тошнит, — прошептала я свою отговорку.

Мелли тревожно нахмурилась, протягивая руку к моему лбу.

— Из-за лекарства? Да? — спросила Мелли, глядя на пузырёк.

— Наверное, — соврала я.

— Тогда нужно позвать лекаря.

— Не нужно.

— Госпожа Флорис…

— Я просто хочу спать, — простонала я, мечтая, чтобы она перестала настаивать.

Мелли не двигалась. Потом осторожно взяла чашку, звякнув ложкой о фарфор.

— Хотя бы один глоток. Ну совсем маленький глоточек… Он придаст вам силы…

— Нет, — шепнула я, отвернувшись от ложки.

— У вас губы потрескались, — прошептала Мелли.

Я отвернулась к стене, пряча лицо в подушку настолько, насколько это получалось при моей почти полной неподвижности.

Она постояла возле кровати, не понимая, что делать. Тишина между нами была густой, наполненной тем, о чём мы не говорили.

— Вы боитесь пить, — тихо произнесла она.

Я ничего не ответила. Потому что это была правда. Я боялась стать обузой. Боялась, что каждая капля воды обернётся для неё очередным ударом и криками матери.

Мелли опустила чашку обратно на блюдце.

— Я приду ночью, — прошептала Мелли, вздыхая.

— Ты не придёшь, — ответила я, зная ответ заранее.

— Приду, — упрямо твердила Мелли.

— Мама даст тебе ещё десять поручений.

— Я всё сделаю быстрее.

— Не надо. Мелли. Прошу тебя. Не надо, — прошептала я, чувствуя, что сейчас расплачусь. — Лучше отдохни… Я… я потерплю…

— Надо.

— Ты не можешь не спать совсем, Мелли. Ты упадёшь. Мама тебя загоняет!

— Я справлюсь.

— Мелли…

— Я не позволю вам лежать и терпеть. Это неправильно!

Она сказала это почти сердито, с той самой упрямой злостью, с которой цепляются за жизнь загнанные животные. Глаза у неё блестели в полумраке.

Я посмотрела на её тонкие, забинтованные пальцы.

— Ты не виновата.

— Но я могла бы…

— Не могла.

— Я должна была.

— Послушай! — не выдержала я. — Ты и так одна обслуживаешь весь дом! Бегаешь по поручениям! Занимаешься стиркой! Помогаешь на кухне! Тебе нужно отдыхать…

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Мелли закусила губу, так что на ней выступила белая полоска. Я протянула руку и слабо коснулась её запястья. Кожа была горячей, пульс бился часто и неровно.

— Я не сержусь на тебя. Ни за лекарство, ни за бельё, ни за то, что ты не успеваешь расчесать мне волосы. Я всё понимаю, — мой голос треснул, а я попыталась удержать слезы.

— Но вам же неприятно лежать на мокром, — прошептала Мелли, проверяя простыни рукой.

— Мне неприятно не из-за тебя.

Она быстро отвернулась и вытерла лицо плечом, смахивая предательские слезы.

— Я всё-таки оставлю чай рядом. Если вдруг захотите попить, вы легко дотянетесь. Я положила побольше сахара. Я знаю, как вы любите сладкое… И лекарство… Сейчас я подтащу столик, чтобы вы могли сами принимать его, если я вдруг не успеваю… Я оставлю вам графин с водой.

— Хорошо, — равнодушно ответила я, обещая себе, что не притронусь к чаю.

Мелли поправила подушку, расправила одеяло и осторожно провела ладонью по моим спутанным, жестким от грязи волосам. Её прикосновение было легким, словно она боялась, что я рассыплюсь.

— Завтра расчешу. Сама!

— Завтра, — улыбнулась я, радуясь, что она уходит. — Отдохни, Мелли.

Комната изменила запах. Я это заметила. Теперь здесь пахло уже не пылью и стариной. Теперь здесь пахло потом, мокрыми простынями и безнадегой. И этот запах казался мне еще более омерзительным, чем мое положение.

Горничная стала толкать тяжелый столик прямо к кровати. Я видела, как у нее на лбу выступила испарина. Но она дотолкала его и поставила лекарства так, чтобы я могла до них дотянуться. И выпить.

За что я была ей очень благодарна.

— Как я раньше не додумалась, — вздохнула она, ударив себя по лбу. — Вот дура!

Дура. Это слово отозвалось в груди, словно нож провернулся в ране.

Так прошел еще один день. Теперь я уже не мучилась от боли. Я могла сама выпить лекарство. На столике лежала какая-то скучная книга про мореплавателя, решившего под старость лет написать свои мемуары. Но я читала, жадно впиваясь глазами в каждую строчку. Мне казалось, что именно так я смогу забыть про свою боль.

К вечеру Мелли принесла свежую газету.

Раньше она вбегала с ней, размахивая сложенными страницами, словно несла в комнату целый мир. Теперь вошла тихо и сразу попыталась положить выпуск на подоконник, подальше от кровати.

— Что там? — спросила я.

— Ничего важного.

— Поэтому ты прячешь?

Мелли остановилась. Газета хрустнула в её пальцах.

— Я просто подумала, что вам сейчас лучше почитать книгу.

— У нас ещё остались книги? — поинтересовалась я, вспоминая разговоры с туземцами. И хвастовство через каждую строчку.

Она опустила глаза.

Книги из отцовского кабинета исчезали постепенно. Сначала редкие издания, потом красивые, потом все остальные, за которые букинист соглашался дать хотя бы несколько золотых.

— Дай сюда газету, Мелли.

— Госпожа Флорис… — заупрямилась Мелли. — Там читать нечего… Эм… Давайте вы отдохнете сначала, а я потом дам вам почитать? Договорились?

— Дай сейчас. Я и так, считай, целый день отдыхаю, — потребовала я.

Она подошла к кровати и положила выпуск рядом с моей рукой.

Заметка обо мне находилась на первой полосе. Там же, где и предыдущие. Люди выражали искреннее восхищение моим подвигом. «Женщина, которая не испугалась! Мужественная девушка!» Какими только эпитетами меня не награждали газетчики. Я понимала, что интерес ко мне начал угасать. Скоро меня ждет колонка между объявлением о продаже зимних шляп и сообщением о пропавшей породистой собаке.

СЕМЬЯ МИСС МОЛЛАРД БЛАГОДАРИТ СТОЛИЦУ ЗА УЧАСТИЕ

Я начала читать.

«Как сообщила леди Моллард, состояние её младшей дочери, той самой отважной Флорис Моллард, остаётся стабильным. Мисс Флорис в данный момент находится дома, окружённая заботой, и получает всё необходимое лечение. Семья просит уважать покой пострадавшей и воздержаться от визитов и писем. Мы спросили у леди Моллард, матушки пострадавшей, как ей удалось вырастить такую дочь? Она ответила просто, что секрет ее воспитания заключается в любви. Она с детства учила дочь не проходить мимо чужого горя. И тем самым взрастила в ней доброе сердце! И она безмерно гордится подвигом дочери!».

Я перечитала последнюю строчку.

Потом ещё раз.

— Мама разговаривала с газетчиками? Когда она успела? — в моем голосе слышалось возмущение.

Мелли стиснула пальцы.

— Они приходили вчера утром. Госпожа не позволила им войти. Вышла к ним сама.

— Получаю всё необходимое лечение, — повторила я, чувствуя, как от этой лжи внутри всё вспыхивает злостью. Зато мой голос прозвучал спокойно. Почти безразлично.

Все деньги мать отдала сестре. Не осталось даже на приличную сиделку. Я не говорю о лечении и попытке поставить меня на ноги.

Зато вся столица теперь знала, что я окружена заботой и любовью.

— Здесь ещё написано, — торопливо произнесла Мелли, словно пыталась найти в заметке хоть что-нибудь хорошее, — что представитель герцога Эдельгейма отказался давать комментарии на этот счет.

— Разумеется, — скривилась я.

Я перевернула страницу.

И сразу увидела их.

Магический снимок занимал почти половину разворота. Леди Глория стояла возле сцены, всё ещё в танцевальном платье, набросив на плечи светлый мех. Герцог склонился к ней, чтобы что-то сказать. Она подняла лицо и засмеялась. Изображение повторялось: его губы двигались, она смеялась, касаясь пальцами его рукава.

Снова.

Снова.

Снова.

Заголовок обещал:

СВАДЬБА, КОТОРУЮ ЖДЁТ ВСЯ СТОЛИЦА?

— Не читай, — попросила Мелли.

— Почему? — буркнула я, не сводя взгляда с лица герцога. Тот же самый мужчина, который ни разу не навестил меня. Не спросил, как дела? Не дал денег на лечение… Даже спасибо не сказал… Он сейчас готовится к свадьбе. А я лежу прикованной к кровати, забытая и одинокая. Навсегда.

— Потому что они всё выдумывают.

— Читай.

Она тяжело вздохнула.

— «Герцог Эдельгейм вновь посетил закрытую репетицию леди Глории Вандер. По словам очевидцев, после выступления они провели вместе почти час. Герцог преподнёс танцовщице белые розы и лично проводил её до экипажа. Близкие ко двору источники утверждают, что объявление о помолвке может состояться до первого зимнего бала».

Мелли замолчала.

На снимке Глория снова смеялась.

Она была красивой. Не той неподвижной, нарисованной красотой, которую создавали корсеты, пудра и дорогие платья. Её красота жила. Двигалась. Запрокидывала голову, взлетала над сценой, опускалась на сильные, послушные ноги.

Я стала читать дальше.

Рядом со снимком находилась небольшая колонка, обведённая чёрной рамкой.

ДОЛГ ДРАКОНА

'Мы не сомневаемся, что леди Глория Вандер достойна восхищения. Её лёгкость, красота и редкий талант покорили не только столицу, но, судя по всему, и герцога Эдельгейма.

Однако некоторые наши читатели задают неудобный вопрос.

Всего несколько дней назад другая молодая женщина бросилась под падающую арку, чтобы спасти жизнь Его Светлости. Герцог не получил ни единой царапины. Мисс Флорис Моллард, напротив, лишилась возможности ходить и, вероятно, тех надежд на брак и семью, которые имеет любая девушка её возраста.

Разумеется, никто не вправе приказывать мужчине, кому отдавать сердце.

Но честь не всегда спрашивает сердце.

Пока герцог Эдельгейм посылает редкие цветы женщине, которая танцует перед восхищённой публикой, девушка, спасшая его жизнь, учится существовать без движения. Достаточно ли денежной компенсации, чтобы считать этот долг исполненным?

В некоторых салонах уже открыто говорят: единственным поступком, способным окончательно прекратить пересуды, стал бы официальный союз герцога Эдельгейма и мисс Моллард.

Как стало известно нашей редакции, вчера Его Светлость был приглашён на личную аудиенцию к королю. Представители дворца отказались раскрывать содержание разговора'.

Я вспомнила, как герцог смотрел на меня там, под разрушенной аркой. Значит, общество решило вернуть мне будущее, отняв его у него?

«Я не собираюсь жениться на женщине исключительно потому, что она совершила у меня на глазах подобную глупость».

Конечно, не собирался.

Зачем дракону женщина, которую придётся переносить с кровати в кресло, если рядом была та, что умела парить так, словно вообще не касалась земли?

— Он действительно ею увлечён, — тихо сказала я, а внутри дёрнулось что-то болезненное, живое и неприятное.

— Мы не знаем, что там на самом деле. Помните, в том году они писали, что виконт Дейваль женится на дочке миллионера? Так вот, оказалось, что это просто сплетня, чтобы от него наконец-то отстали кредиторы!

— Я смотрю, ты любишь читать газеты, — вздохнула я.

Я попыталась улыбнуться, но губа треснула, и во рту появился солёный вкус крови.

— Положи газету на столик. Я потом её почитаю.

Мелли сложила её так, чтобы снимок оказался внутри.

Но я всё равно продолжала его видеть перед глазами.

Герцог склоняется к танцовщице. Она смеётся. Белые розы лежат у неё на руках.

Возможно, скоро он женится.

Возможно, когда-нибудь, проезжая по этой улице с молодой женой, он вспомнит девушку, которая бросилась под арку и испортила ему настроение.

А может быть, уже не вспомнит.

Так было бы даже лучше.

Мелли уже собиралась взять поднос, когда с улицы донёсся тяжёлый, глухой грохот колёс. Звук был непривычным для нашей улицы — не цоканье лёгких пролеток, а лязг металла и тяжёлое дыхание огромных лошадей.

Карета остановилась прямо перед домом. Лошади громко фыркнули. Скрипнули рессоры. Через несколько секунд хлопнула дверца, и звук её был таким резким, что Мелли вздрогнула.

Мы посмотрели друг на друга.

— Кто это может быть так поздно? — спросила она, и в её голосе прорезалась тревога.

— Эвелин. Наверное, приехала ещё раз поблагодарить мамочку. Или сообщить, что мужу понадобилась дополнительная сумма для окончательного возвращения в семью, — мрачно бросила я.

Всё! Хватит! Надежда умерла! Пора похоронить ее и больше никогда не выкапывать. Мне нужно смириться с тем, что никто не собирается меня лечить, что жизнь будет идти где-то за стенами, что сейчас я просто обуза, которую придется тянуть еще много лет. И этот мерзкий запах станет единственным запахом, который я буду чувствовать в этой комнате.

Мелли подошла к окну и осторожно отодвинула край тяжелой бархатной занавески.

— Нет, — спешно произнесла она, выглядывая на улицу.

— Что? — спросила я, насторожившись. Если не Эвелин, то кто?

— Это не госпожа Эвелин, — прошептала Мелли, всматриваясь в темноту.

— Тогда кто? — прошептала я, видя, как горничная пытается что-то рассмотреть и протирает стекло рукавом.

Мелли прижалась к стеклу, пытаясь рассмотреть гостя в темноте. Фонарь у подъезда горел тускло, пробиваясь сквозь осеннюю морось. И я знала, что там почти ничего не видно.

— Приехал какой-то мужчина, — неуверенно произнесла Мелли.

— Какой мужчина? — сглотнула я. «Доктор?» — екнула надежда, но я тут же ее задушила. Не смей! Не смей даже думать об этом! Хватит! Хватит рвать себе сердце. Ты никому не нужна!

— Не знаю, — задумчиво произнесла Мелли. — Я его раньше не видела.

— Молодой? Старый? — уточнила я.

— Кажется… молодой… Да! Молодой. Высокий. В тёмном пальто…

Я невольно посмотрела на свои спутанные волосы, на несвежую сорочку, на тарелку с застывшим, мутным бульоном.

— Что незнакомому мужчине нужно в нашем доме? — спросила я, полагая, что это приехали к матери.

— Не знаю. У него очень дорогая карета. И слуги в одинаковой форме. Кучер в ливрее, — сглотнула Мелли. — Видимо, он очень богатый…

— Посмотри на герб. Что там изображено? — прошептала я. Богатый мужчина приехал в дом Моллардов? Может, кредитор?

— Не вижу. Фонарь мешает. Морось…

Мелли отшатнулась, выпуская занавеску из рук.

— Всё. Уже не видно. Он направился к крыльцу. Мне пора. Я вернусь и всё-всё вам расскажу! Обещаю!

В доме раздался громкий стук. Один удар. Второй. Третий. Звук был не таким, каким стучат торговцы или просители. Это был стук человека, который не привык ждать, пока ему откроют.

Мелли бросилась к двери моей комнаты, на ходу поправляя передник.

— Подождите одну секундочку, госпожа. На кухне никто не услышит. Я открою и сразу вернусь. Госпожа наверху, так что она тоже вряд ли успеет спуститься…

Она выбежала. Я услышала, как её легкие шаги застучали по коридору, как скрипнула тяжелая входная дверь.

Послышались голоса.

Мужской — низкий, спокойный, лишенный всяких эмоций. От него даже сквозь закрытые двери веяло холодом. Мелли что-то ответила, её голос дрогнул.

Затем раздался мамин вскрик. Голос её сорвался на высокую, пронзительную ноту, в которой смешались ужас и подобострастие:

— Ваша светлость! Чем обязаны?

Я замерла. Кровь отлила от лица, оставив меня звенящей, холодной пустотой.

Ваша светлость.

Герцог? Неужели это тот, чью жизнь я купила своим позвоночником. Тот, кто назвал меня дурой.

Нет. Не сейчас. Только не сейчас.

Я попыталась пригладить волосы ладонью. Пальцы застряли в спутанных, жестких прядях, выдирая их с корнем. Попробовала подтянуть одеяло выше, но ткань лишь смялась возле талии, открывая вид на грязную сорочку. Я была грязная, сломанная, пахнущая болезнью и…

Я принюхалась и тут же поморщилась.

В коридоре быстро приближались шаги. Торопливые, семенящие шаги матери, а тяжелые, размеренные, от которых, казалось, вибрировал пол.

— Ваша светлость, прошу вас, пройдёмте в гостиную! — торопливо говорила мама, её голос звучал жалко и суетливо. — Дочь отдыхает. Она пока не готова принимать гостей. Ей нужен покой…

— Я приехал не к вам, мадам.

Голос был знакомым. Холодным, как мрамор в тот день. Тем самым, который заставлял кожу покрываться мурашками не от страха, а от древнего, хищного ужаса.

— Но она нездорова! — настаивала мама, пытаясь заслонить собой дверь моей комнаты. — Её вид может вас смутить. Мы не можем…

Шаги остановились.

— Её вид?

— Да, ее вид! Она… в последнее время она… Она очень… Ну вы поняли, — заметила мать. — Ваша светлость! Вам туда нельзя! Она отдыхает!

Ручка медленно опустилась. Дверь открылась, отбрасывая длинную черную тень на пол.

На пороге стоял герцог.

Он заполнил собой весь проем, отрезав меня от коридора, от матери, от всего мира. От него пахло холодным камнем, озоном после грозы и чем-то древним, что заставляло инстинкты выть и прятаться.

Несколько секунд он молча смотрел на меня. А потом сделал вдох и замер.

Его взгляд, тяжелый и немигающий, скользнул по моим спутанным волосам. По потрескавшимся, кровоточащим губам. По нетронутой еде, стоящей на столе. По стакану воды, графину и лекарствам. По отклеившимся обоям и пустым стенам, с которых были сорваны картины.

— Да она здесь не отдыхает, — медленно произнёс герцог. — Она здесь… подыхает.

За его спиной раздался сдавленный вскрик.

Мама, которую герцог отодвинул от двери, торопливо вошла следом, придерживая одной рукой юбки, а другой всё ещё цепляясь за дверной косяк. Несколько секунд она смотрела на герцога, потом на меня, на застывшую возле кровати Мелли — и её лицо начало стремительно меняться.

Испуг исчез.

На его месте появилась паника человека, которого застали в доме до прихода гостей: с пылью на мебели, грязной посудой и потухшим камином.

— Ваша светлость! — выдохнула мама. — Вы так неожиданно… Нас никто не предупредил! Если бы мы знали, что вы собираетесь приехать…

Она метнулась к окну и рывком раздвинула занавески.

Серый вечерний свет хлынул в комнату, обнажая всё, что до этого скрывал полумрак: пятна на простыне, нетронутый бульон, полный стакан возле моей руки, спутанные волосы, растрескавшиеся губы.

Мама побледнела ещё сильнее, осознав, что теперь всё выглядит ещё более мерзко, чем в полумраке.

— Мелли! — закричала она, резко оборачиваясь. — Я сколько раз тебе говорила, что здесь нужно проветривать? Почему окно закрыто? И где цветы? Я велела поставить возле кровати цветы!

Мелли растерянно моргнула.

— Вы не велели, госпожа, — прошептала горничная.

Щеки матери вспыхнули, а она сжала руку в кулаке.

— Не смей мне перечить! Я говорила тебе ещё вчера! Или позавчера… Какая разница? В комнате больного человека всегда должны стоять свежие цветы! Это знает любая приличная горничная! — нервно произнесла мама, пытаясь найти хоть что-то, во что можно было поставить букет.

Мама схватила пустую вазу с подоконника и сунула её Мелли в руки.

— На! Держи! Иди немедленно! Посмотри в саду. Там оставались хризантемы. Или купи что-нибудь у цветочницы. Только поживее!

— Не надо, — сказала я.

Голос прозвучал тихо. Слишком тихо на фоне маминой суеты.

Она словно не услышала, продолжая раздавать указания.

— И чистое бельё принеси! Почему постель до сих пор не перестелена? Посмотри, на что это похоже! Я не могу следить за всем в этом доме!

— Не надо, — повторила я громче.

Мама замерла с рукой на оконной ручке.

— Флорис, не вмешивайся. Я пытаюсь привести комнату в порядок, — в ее голосе появились нотки снисходительности.

— Комната тебя не беспокоила, пока сюда не вошёл герцог, — произнесла я, глядя на него. Интересно, что он сейчас чувствует? Ну, кроме этого ужасного запаха? Он ведь явно ожидал увидеть другое? Светлую комнату, мягкие подушки, чай с ромашкой и сиделку с пледом и книгой. Но вместо этого увидел то, что в дурном сне не приснится.

Её лицо дёрнулось.

— Что ты такое говоришь? Конечно, беспокоила! Я каждый день спрашивала, всё ли у тебя есть! — спорила мать.

— Ты ни разу не заходила сюда просто спросить, как я себя чувствую! — перебила я ее, не давая и дальше рассыпаться перед герцогом.

«Смотри, герцог! Вот она, моя жизнь!» — сглотнула я. — «Соответствует ли она той статье, которую читает вся столица? Или нет?»

— У меня дом! Слуги! Дела! — возмутилась мама. — Я не могу сидеть возле твоей кровати с утра до ночи!

— Но можешь с утра до ночи находить работу для Мелли, — уперлась я.

Сейчас я хотела, чтобы хоть кто-то узнал правду. Не просто получил письмо в редакцию. Нет. Я хотела, чтобы кто-то своими глазами убедился в том, что здесь происходит.

Герцог ничего не говорил.

Он стоял возле кровати, сложив руки за спиной, и смотрел на маму. Выражение его лица оставалось холодным, почти равнодушным. Только взгляд стал внимательнее.

Мама заметила это и поспешно улыбнулась.

— Простите… Моя дочь сейчас очень расстроена, ваша светлость. Ей тяжело. Она не всегда понимает, что говорит. Мелли действительно нерасторопна. Я постоянно делаю ей замечания. Посмотрите, до какого состояния она довела несчастную девушку!

Мелли побелела, и ее губы задрожали.

Она стояла, прижимая к груди пустую вазу, и даже не пыталась оправдаться. Наверное, знала, что любое её слово сделает только хуже.

— Это не Мелли довела меня до такого состояния, — сказала я, глядя на мать ледяным взглядом.

— Флорис! — воскликнула мама. — Ну что ты такое говоришь⁈

— Не смей обвинять её! — процедила я.

Да, я хочу, чтобы хоть кто-то знал. Кто-то, у кого хватило духу не послушать сказки мамы про то, что мне нужен покой. Про то, что я никого не хочу видеть. Тот, кто открыл дверь комнаты и вдохнул этот запах. Запах моей новой жизни.

— Я твоя мать! — Мама выпрямилась. — И лучше тебя знаю, что происходит в моём собственном доме!

— Тогда скажи герцогу правду, — я чувствовала себя спокойно. Я уже приняла решение не есть. Я потеряла всё. Ноги, свободу, веру в людей. Мне уже нечего было терять. Даже если после его отъезда она сделает мои условия еще хуже, мне будет все равно.

Она замолчала.

Я посмотрела на мужчину возле кровати.

Он был именно таким, каким запомнился мне в тот день. Высоким, сильным, красивым, безупречно одетым, живым.

На его тёмном пальто не было ни единой пылинки. Волосы лежали аккуратно. Бирюзовые глаза смотрели холодно и настороженно.

Наверное, ещё несколько часов назад он находился во дворце. Или возле сцены, на которой Глория Вандер легко приземлялась на обе ноги и принимала из его рук роскошные цветы.

А теперь стоял в комнате, где пахло лекарством, холодным бульоном и телом, которое давно следовало вымыть.

— Мелли не меняла бельё, потому что одна не может поднять меня, — сказала я, чувствуя, как правда сжимает сердце в тиски. — А всякий раз, когда она пыталась попросить помощи, мама отправляла её чистить серебро, мыть окна, перебирать крупу или носить уголь.

— Это ложь! — выдохнула мама.

— Не всякий раз, — поправилась я. — Иногда ты просто звала её, потому что тебе хотелось чаю.

— Ты больна! У тебя жар! Ты сама не понимаешь… — оправдывалась мама, пытаясь выставить себя в лучшем свете.

— Жара у меня нет, — мрачно усмехнулась я. — И бреда тоже.

— Откуда ты знаешь? Ты не лекарь! — спешно возразила мама, положив холодную ладонь на мой лоб, словно проверяя, есть ли температура или нет.

— Лекаря, который должен следить за моим здоровьем каждый день, здесь тоже нет. И не было, — усмехнулась я, смахнув ее руку с себя.

После этих слов в комнате стало тихо.

Мама приоткрыла рот.

Герцог медленно перевёл взгляд на неё.

— Мне сообщили, что мисс Моллард получает всё необходимое лечение, — произнёс он.

— Разумеется! — слишком быстро ответила мама. — Конечно, получает! Мы пригласили прекрасного доктора. Очень опытного. Он осмотрел её и сказал, что ей необходим полный покой. А покой лучше всего обеспечивать дома, рядом с семьёй.

— Доктор был здесь один раз, — сказала я. — И то, когда меня сюда привезли. Больше доктора не вызывали.

— Потому что в повторном визите не было необходимости! — продолжала оправдываться мама, понимая, что ситуация приобретает прескверный оборот.

— Он велел немедленно начать восстановление магических каналов, — равнодушно продолжала я, хотя раньше бы в такой ситуации я бы расплакалась. Но сейчас слез больше не было. Их давно впитала подушка.

Мама побледнела.

Я продолжала смотреть на герцога.

— Он сказал, что у меня есть семь, самое большее десять дней. Потом шанс будет почти потерян.

Взгляд герцога опустился к моим ногам, скрытым под одеялом.

— Сколько дней прошло? — спросил он, а мы вместе посмотрели на мои неподвижные ноги.

— Я не знаю. Здесь нет часов. И шторы часто задернуты очень плотно. Так что я не вижу, день сейчас или ночь.

Его лицо не изменилось, но в скулах проступило напряжение.

— Флорис просто не хочет понимать, — торопливо заговорила мама. — Такое лечение стоит безумных денег! А результат никто не гарантирует! Мы не могли выбросить всё состояние на призрачную надежду!

— У нас были деньги, — сказала я.

Я не знаю, что я чувствовала. Торжество? Нет. Скорее я чувствовала, словно в руках сжимаю не одеяло, а истину. И эта мысль поддерживала меня.

«Смотри, смотри внимательно! Во что превратили мою жизнь!» — мысленно шептала я, надеясь, что герцог не станет молчать. Он расскажет правду. И тогда матери придется за мной ухаживать как следует.

Мама резко повернула голову.

— Не начинай, прошу тебя.

— Почему? Его светлость должен знать, что компенсацию действительно выплатили. Сто пятьдесят тысяч золотых, — скрипнула зубами я.

Герцог прищурился.

— И где они?

— Флорис! — взвизгнула мать.

— Сто двадцать пять тысяч мама отдала моей сестре. Остальное потратила на долги. И ни золотого на лечение, — спокойно говорила я.

И только сейчас я разгадала секрет собственного спокойствия. Я знала, что уйду. Скоро. И моим последним желанием было сказать правду. Я хотела, чтобы о ней знали. Чтобы перестали верить в газетные строчки и красивые сказки о заботе и любви.

— На долги семьи! — выкрикнула мама. — На наш дом! На наше имя! На детей твоей родной сестры, которые могли оказаться на улице!

— А я могла снова ходить, — сглотнула я, чувствуя, как боль обиды сжимает мне горло.

— Никто не обещал, что ты встанешь!

Мамин голос сорвался на визг.

Она тяжело дышала, сжимая пальцами край занавески.

— Я приняла единственно возможное решение! — продолжила она, обращаясь уже не ко мне, а к герцогу. — У моей старшей дочери трое детей. Трое! А Флорис… Флорис всё равно теперь…

Она осеклась.

— Теперь что? — спросил герцог.

Мама несколько раз моргнула.

— Ей нужно привыкать к новой жизни, — прошептала она, пытаясь поправить одеяло.

— Лёжа в грязной постели без врача? — спросил герцог, а я усмехнулась. Усмешка получилась кривой.

— Я не виновата, что прислуга не справляется! — мягко ответила мама, разглаживая мое одеяло так, словно она целыми днями проявляла заботу обо мне.

— Мелли справляется, — сказала я. — Насколько может справляться одна девушка, которой нарочно не дают находиться рядом со мной.

— Нарочно? — Герцог посмотрел на маму.

Она нервно рассмеялась.

— Ну что вы! Разумеется, нет! Флорис всё воспринимает слишком остро. Больные люди бывают капризными. Ей кажется, что весь мир настроен против неё.

— Мне так не кажется, — помотала я головой.

Я почувствовала, как губы дрогнули в улыбке. Получилось, наверное, жалко и страшно.

— Я точно знаю, — добавила я, глядя в глаза герцогу.

Мама сделала шаг к кровати.

— Флорис, замолчи.

— Зачем? Чтобы его светлость продолжал думать, что я окружена любовью и заботой? Чтобы поверил статье, которую ты продиктовала газетчикам? Ты ведь так и не пустила их сюда. Ну еще бы! Вы прекрасно могли пить чай в гостиной, где не пахнет немытым телом. Интересно, что бы они написали, если бы увидели правду?

Герцог резко повернул голову к ней.

— Вы разговаривали с газетами?

— Они сами приехали! — всплеснула руками мама. — Я должна была защитить нашу семью от сплетен! Я всего лишь сообщила, что моя дочь находится дома и ни в чём не нуждается.

— Я нуждалась в лечении! — сорвалась я.

— Ты нуждалась в покое! — отозвалась мама.

— Я нуждалась в воде! — сглотнула я.

Мама замолчала.

Я посмотрела на полный стакан, который стоял рядом с моей рукой.

— Теперь вода здесь. Потому что Мелли догадалась переставить столик. Но я стараюсь не пить, — произнесла я.

Герцог медленно посмотрел на мои губы.

— Почему?

Я отвела глаза.

Говорить об этом было стыднее, чем лежать перед ним в грязной сорочке.

— Потому что потом мне понадобится помощь. Придется менять простыню. К сожалению, я сама не могу этого сделать. И мне приходится часами лежать и ждать, когда придет Мелли.

Он все понял.

Я увидела это по тому, как изменилось его лицо.

Не смягчилось. Нет. Но что-то тяжёлое, мрачное появилось в его взгляде.

— А Мелли одна не может меня поднять, — продолжила я. — А мама считает, что горничная нужна всему дому, а не только мне. Поэтому проще не пить. Не есть. Не просить. Чем меньше я создаю неудобств, тем всем спокойнее. Знаете, я жалею только об одном. О том, что я не умерла тогда. Вот об этом я искренне жалею.

— Прекрати немедленно! — потребовала мама. — Ты намеренно выставляешь меня чудовищем!

— Мне ничего не приходится выставлять, — опустила я глаза на свои дрожащие руки, собранные в нервный замок.

Она отшатнулась, будто я её ударила.

— Мелли, выйди! — закричала мама. — Немедленно выйди и принеси цветы!

Мелли вздрогнула и направилась к двери.

— Останься, — сказала я.

Она остановилась.

— Я приказала ей выйти! — приказала мама, указывая на дверь.

— А я прошу остаться.

Мама рассмеялась.

— И что с того? Она моя служанка!

— Она единственный человек в этом доме, который не хотел, чтобы я умерла.

Тишина стала густой, тяжёлой.

Я снова посмотрела на герцога.

— Мама просто ждёт, когда это случится. Чем быстрее я умру, тем лучше будет для всех. Не понадобится лечение. Не понадобится уход. Не придётся объяснять, куда исчезли деньги. И главное — больше никто не станет спрашивать, что делать с девушкой, которую всё равно никто не возьмёт замуж.

Мама ахнула.

— Как ты смеешь!

— Это твои слова. Не мои, — прошептала я.

— Я… я никогда такого не говорила! Ты сочиняешь на ходу! — вспылила мама.

— Ты сказала, что жена, которая не может ходить, станет обузой для любого мужчины.

На последних словах мой голос дрогнул.

Герцог едва заметно изменился в лице. Возможно, вспомнил то же, что и я.

Разрушенную арку. Мою кровь на белом камне. Свой холодный голос:

«Сразу предупрежу, миледи: таким способом замуж не выходят».

Он несколько секунд молчал, а потом выпрямился.

— Оставьте нас, — произнёс он.

Мама растерянно моргнула.

— Что?

— Я сказал: оставьте нас, — повторил герцог с нажимом.

— Но… ваша светлость, Флорис нездорова. Она может наговорить вам… — затараторила мама.

Она метнула взгляд на герцога, потом на дверь, словно искала способ прекратить этот разговор.

— Мелли останется, — кивнул герцог в сторону горничной, а та испуганно вжала голову в плечи.

— Мелли?

— Мисс Моллард, очевидно, доверяет ей больше, чем собственной матери.

Мама побагровела.

— Я не могу позволить… Тем более, что они давно сговорились. Они очень дружат. И сейчас будут поливать меня грязью! Я не могу этого допустить! — мама сделала шаг вперед.

Герцог посмотрел на неё.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы мама поджала губы и направилась к двери. Но у самого порога остановилась.

— Я буду рядом, — сказала она мне. — Если понадоблюсь, дорогая…

Я не ответила.

Мама вышла, но дверь прикрыла не до конца. Между полотном и косяком осталась узкая щель. Герцог посмотрел на неё.

— Закройте дверь. Плотно, — велел он.

Снаружи послышался торопливый шорох. Дверь закрылась.

Я осталась лежать перед человеком, которому когда-то попыталась спасти жизнь.

Мелли стояла у стены, опустив голову. Пустая ваза всё ещё была прижата к её груди.

Герцог подошёл ближе.

— Мисс Моллард.

Я промолчала, глядя на свои руки. На свои бледные переплетенные пальцы. Так они хоть не дрожали.

— Сегодня утром я был приглашён на личную аудиенцию к его величеству.

Я ничего не сказала. Не сказала, что читала об этом в газете. Мне было все равно, куда его там пригласили.

Сердце билось медленно и тяжело. Слова доходили до меня словно через воду.

— Король выразил обеспокоенность тем, как произошедшее воспринимает общество, — продолжил герцог. — Ваш поступок вызвал слишком много сочувствия. Моё отсутствие — слишком много вопросов.

Я смотрела на него.

Теперь всё стало понятно.

Газеты.

Та самая статья о долге дракона с упоминанием королевской аудиенции.

Он приехал не потому, что узнал о моём состоянии. Не потому, что вспомнил обо мне. Не потому, что решил хотя бы спросить, остался ли у меня шанс однажды снова встать на свои ноги.

Его прислал король.

— Его величество считает, что человек моего положения должен принять личное участие в вашей дальнейшей судьбе, — произнёс герцог. — И что самым достойным завершением этой истории станет…

Герцог сделал паузу, словно следующее слово давалось ему с огромным трудом.

— … брак.

Мне показалось, что я ослышалась. Что он сказал? Брак? Свадьба?

— Что? — прошептала я пересохшими губами.

Герцог нахмурился так, что мне стало не по себе. А потом произнес:

— Король хочет, чтобы я женился на вас.

В коридоре что-то глухо ударилось о стену. Кажется, мама всё ещё стояла под дверью и едва не упала.

Я смотрела на герцога, не в силах произнести ни слова.

Он не шутил.

На его лице не было ни тени улыбки. Только холодное раздражение человека, которого вынудили приехать туда, куда он не собирался.

— Но вы сказали… — прошептала я, пытаясь унять волнение.

— Что именно? — В голосе герцога послышалась резкая нота.

Я снова услышала его голос там, под аркой. Он появился в моих воспоминаниях вместе с гулом толпы, с криками и вспышками камер.

«Я не собираюсь жениться на женщине исключительно потому, что она совершила у меня на глазах подобную глупость».

— Вы сами тогда сказали, что таким способом замуж не выходят.

Его глаза сузились. О, как же он меня недолюбливал сейчас. Я видела, что он едва сдерживается, чтобы развернуться и уйти отсюда. В его взгляде появилось что-то новое. Тяжёлое, мрачное. Но он почти сразу спрятал это за привычным холодом.

— Как выяснилось, я недооценил влияние общественного мнения, — произнес герцог, и его челюсть напряглась. Глаза тут же превратились в равнодушные, холодные, ничего не выражающие.

Дверь резко распахнулась.

Мама ворвалась в комнату, прижимая обе ладони к груди.

— Свадьба⁈ — выдохнула она, задыхаясь от счастья. Мне казалось, что ее сейчас удар хватит. — Его величество желает свадьбу?

Её лицо сияло.

Она будто забыла обо всём, что говорилось здесь несколько минут назад. О грязном белье. О пропавших деньгах. О моём лечении.

Герцог бросил на неё тяжёлый взгляд, но на этот раз не приказал выйти.

— О боги… Флорис! Ты слышала? Герцог! Настоящий герцог! Я знала… Я знала! Я знала, что всё ещё может закончиться хорошо! О, я так рада! — Едва ли не плакала она от счастья.

Потом, словно опомнившись, она метнулась к кровати, начала поправлять одеяло, разглаживать простыню, убирать со столика нетронутую тарелку.

— Мелли, чего ты стоишь? Цветы! Немедленно принеси цветы! И найди чистую сорочку. Нет, сначала подогрей воду. Флорис нужно умыть. Волосы… Господи, что у неё с волосами? Их нужно расчесать! Ваша светлость, не обращайте внимания, она обычно выглядит совершенно иначе!

— Не надо, — сказала я, вырвав прядь грязных волос из ее рук.

Мама не остановилась.

— И окно открой! Здесь душно. Нет, закрой, её продует. Мелли, почему ты всё ещё здесь⁈

— Не надо изображать заботу, — резко, почти крича, повторила я.

Мамины пальцы замерли на краю одеяла.

— Что?

— Герцог уже всё увидел.

— Флорис, сейчас не время для твоих обид!

— А когда будет время? После свадьбы? Когда ты расскажешь всем, что именно твоя любовь привела меня к герцогскому алтарю? — Усмехнулась я, чувствуя, как внутри все переворачивается от одной мысли о свадьбе.

Она побледнела.

— Я пытаюсь тебе помочь!

— Ты пытаешься понравиться ему.

— Это одно и то же!

— Нет.

Герцог наблюдал за нами молча.

Возможно, именно мамина радость окончательно убедила его в том, во что он хотел верить с самого начала. Что всё было рассчитано заранее. Что я бросилась под арку ради него. Что семья использовала газеты, чтобы надавить на него.

Что теперь мы получили желаемое.

Он посмотрел на меня сверху вниз с тем самым презрением, которое я уже однажды видела в его глазах.

— Что ж, мисс Моллард, — произнёс он. — Полагаю, вы добились того, чего хотели.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Чего именно?

— Получили в своё распоряжение целого герцога, — вздохнул он, все еще сверля меня взглядом.

Мама нервно засмеялась.

— Ваша светлость, ну что вы… Флорис и мечтать не могла о подобном счастье!

— Замолчи, мама! Рот закрой! — прорычала я, глядя на ее неуместную радость и суету.

Она задохнулась от возмущения.

Герцог не сводил с меня глаз. Наверное, ждал слёз. Благодарности. Восторга. Или хотя бы вздоха облегчения. Не дождется!

Он приехал выполнить волю короля. Я должна была принять его жертву и назвать её счастьем. Он ждет, когда я скажу ему «да».

Герцог расправил плечи.

— Итак, мисс Флорис Моллард, — официально и отстраненно произнёс он. — Согласны ли вы стать моей законной супругой?

Мама вцепилась пальцами в спинку кровати.

Мелли перестала дышать. Ее глаза расширились так сильно, что казалось, еще немного и закроют все лицо.

Я смотрела в бирюзовые глаза человека, который не просил меня его спасать.

Человека, которого теперь заставляли расплачиваться за мой поступок собственной жизнью.

Человека, уверенного, что я именно этого и добивалась.

— Нет, — твердо сказала я.

Одно короткое слово упало в душный воздух комнаты и осталось лежать на полу, среди пыли.

Мама втянула воздух так резко, что я услышала, как заскрипели корсетные косточки под её платьем. Мелли прижала к груди пустую вазу — зачем, она и сама, наверное, не знала. Просто нужно было что-то держать, чтобы руки не дрожали слишком заметно.

Герцог не пошевелился.

Он стоял у изножья кровати и смотрел на меня. Не моргая. Не меняя выражения лица. Просто смотрел — долго, безжалостно, как человек, который привык, что мир устраивается вокруг его ожиданий, а не наоборот.

Мне стало трудно выдерживать этот взгляд. Кожа на лице начала гореть, пальцы сами потянулись к краю одеяла, чтобы натянуть его выше, спрятаться, исчезнуть. Но я заставила себя не двигаться.

Презрение, которое еще секунду назад холодило его черты, отступило. На его месте проступило нечто куда более опасное — хищное, расчетливое недоверие. Драконы не любили, когда нарушали правила их мира. А в его мире сломанные девушки не отказывали герцогам.

— Прошу прощения? — наконец произнес он. Голос был тихим, но от его низких вибраций заныли сращенные лекарем позвонки.

Наверное, решил, что ослышался. Или что я выжидаю.

— Я не согласна стать вашей женой, — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Каждое слово давалось с трудом: горло пересохло от обезвоживания, а язык казался шершавым, как наждак.

Мама пошатнулась. Её рука в нелепой кружевной перчатке судорожно вцепилась в спинку моей кровати так сильно, что, казалось, она ее сломает.

— Флорис!

Мелли вдруг сорвалась с места. Ваза с глухим стуком поехала по полу, пока горничная падала на колени у моего изголовья.

— Госпожа, подумайте! — она схватила мою ладонь. Кожа Мелли была горячей, мозолистой, пахнущей щелоком и кухонным жиром. — Пожалуйста, не отвечайте сразу. Вы устали. Вам больно. Вы можете не понимать…

— Я всё понимаю, Мелли.

— Нет, не всё! — отчаянный шёпот горничной срывался на плач. — Его светлость богат. У него есть врачи. Лучшие целители королевства! Кристаллы, зелья… Он сможет поставить вас на ноги!

Я почувствовала, как вздрогнули пальцы правой руки. Всего один раз. Еле заметный спазм. Но герцог заметил. Его взгляд, тяжелый и немигающий, скользнул к моему кулаку, вцепившемуся в край скомканного одеяла, а потом медленно пополз вверх, к моему лицу.

— Мелли, — выдохнула я, пытаясь высвободить руку.

— Подумайте, прошу вас! — слезы капали с её подбородка на мою простыню, оставляя темные пятна рядом с теми, что я оставила сама, когда не могла дотерпеть до её прихода. — Хотя бы до утра. Не отказывайтесь сейчас. Не отталкивайте единственного человека в этом городе, которому вы небезразличны настолько, чтобы он приехал!

— Мелли права! — мгновенно, с пугающей жадностью подхватила мама. Её лицо, еще мгновение назад серое от ужаса, залило болезненным румянцем. — Разумеется, ты просто потрясена! У тебя шок! Ты не понимаешь, какое счастье свалилось на нашу семью!

Герцог поморщился. Едва заметно, но я увидела, как дрогнул желвак на его скуле. Ему был противен этот звук. Этот визгливый восторг женщины, которая только что продавала меня оптом и в розницу.

— Если это торг, мисс Моллард, — холодно произнёс он, и температура в комнате, казалось, упала еще на несколько градусов, — назовите свои условия прямо. Я не расположен участвовать в балагане.

— Торг? — переспросила я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — То есть, вы просто считаете, что я… торгуюсь? Я? Торгуюсь?

Мне захотелось залепить ему пощечину за такие слова. Но я сжала руку в кулаке так сильно, что почувствовала боль.

— Вы отказываетесь, чтобы я начал уговаривать? Пообещал больше золота? Отдельное поместье? Пожизненное содержание вашего… семейства? — последнее слово он выплюнул с едва скрытым омерзением, окинув мать мимолетным, но уничтожающим взглядом.

Мама открыла рот, жадно ловя воздух. Кажется, фраза про содержание заставила её зрачки расшириться. Я видела, как шевельнулись её губы, беззвучно повторяя: «содержание семьи». Как взвешивала эти два слова, примеряла на себя, словно новое платье.

— Нет, — ответила я, глядя в бирюзовую бездну его глаз. — У меня нет условий. Это просто… нет. Без условий.

Его темные брови сошлись на переносице, отбрасывая жесткую тень на скулы.

— Тогда в чём причина отказа?

Мне стало трудно дышать. Воздух в комнате был спертый, пропитанный запахом моего немытого тела, скисшего бульона и маминых тяжелых, сладких духов, которые не могли заглушить вонь болезни.

Рёбра сжимались, не давая лёгким расправиться до конца. Но хуже было другое: ощущение, что сейчас я скажу вслух то, что болело во мне с самого первого дня, с той самой арки, с того самого мгновения, когда я упала на камни и поняла, что спасла не того человека.

Я смотрела на него. На высокие скулы, на прямой нос, на губы, которые были сложены в строгую линию. Вспоминала газетный снимок. Глория Вандер в золотом платье. Распахнутые руки. Сильные, живые ноги. Прыжок — лёгкий, беззаботный.

И герцог рядом. Молодой. Красивый. Свободный.

А потом он будет возвращаться домой. Ко мне. К женщине, которую нужно переворачивать, чтобы не образовались пролежни.

— Я не хочу быть вашим наказанием, — сказала я.

Он замер. Воздух вокруг него словно уплотнился.

— Моим наказанием?

Лицо герцога превратилось в непроницаемую маску из мрамора и льда.

— Вся столица знает о вашей личной жизни. Газеты пишут, что вы увлечены леди Глорией Вандер. Возможно, вы собирались сделать ей предложение.

Он замер. Совсем немного — но я уже научилась замечать такие вещи.

— Газеты много чего пишут.

— Но цветы вы ей действительно посылали. Голубые орхидеи, — вздохнула я.

— Не припомню, чтобы я был обязан отчитываться перед вами о своих расходах, — в его голосе прорезался металл.

В его тоне не было агрессии. Только сухая, вежливая стена, за которой он прятался от любого, кто подходил слишком близко.

— Не обязаны. Именно поэтому я и отказываюсь.

— Не вижу логической связи.

— Я не хочу мешать вам жить той жизнью, которую вы выбрали. Не хочу становиться женщиной, на которой вам пришлось жениться из-за короля, газет и чужого возмущения. — Я сглотнула. Горло пересохло, слова царапали слизистую. — Вы не просили меня вас спасать. Я не просила вас расплачиваться за мой поступок собственной жизнью.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что я слышала собственное дыхание — неровное, хриплое, позорное.

Герцог смотрел на меня, сузив глаза, словно пытался разглядеть под слоем моей бледности и грязи скрытый расчет.

— Я спасала вашу жизнь, — продолжила я, сглатывая вязкую слюну, — а не пыталась получить её в своё распоряжение.

На его скулах снова заходили желваки.

— Благородно, — бросил он. Его тон показался мне еще более оскорбительным.

Я не могла определить, верит он мне или нет. Скорее — нет. В его голосе звучала та самая насмешка, с какой люди реагируют на чужую искренность, если давно перестали верить в свою собственную.

— Это не благородство.

— А что же?

— Здравый смысл. — Я посмотрела вниз, на одеяло, под которым угадывались неподвижные контуры моих ног. Каждое слово отдавалось эхом в пустоте ниже пояса. — Я не смогу стать вам полноценной женой. Возможно, никогда не смогу ходить. Вам придётся возить меня в кресле, поднимать, ждать, пока кто-нибудь поможет мне одеться. Вы будете смотреть на женщину, которая умеет танцевать, а потом возвращаться домой к той, которая не способна самостоятельно добраться до двери.

Мелли тихо, жалобно всхлипнула, пряча лицо в складках моего одеяла.

Герцог не отвёл взгляда. В его глазах плескалась древняя, холодная тоска существа, которое видело слишком много человеческой слабости.

— И вы предпочитаете остаться здесь? В этой… конуре?

Я медленно обвела взглядом комнату. Мокрое пятно на простыне. Остывший жир в тарелке. Отклеивающиеся обои, под которыми гнездилась плесень.

— Я предпочитаю не разрушать ещё одну жизнь.

— Флорис, прекрати нести эту чушь! — не выдержала мама, и её голос ударил по ушам, как звенящая сковорода. — Какую жизнь ты ему разрушишь? Он герцог Эдельгейм! У него три поместья, дворец, сотни слуг! Он даже не заметит твоего присутствия!

От этих слов стало особенно холодно. Холод шёл не от окна, не от сквозняка, а изнутри — из того места, где ещё недавно теплилась надежда на то, что мать способна сказать хоть одно слово в мою защиту.

Герцог медленно перевёл взгляд на маму. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось выражение человека, который только что нашёл подтверждение чему-то неприятному, о чём и так подозревал.

— Убедительно, мадам, — произнёс он тихо.

Мама не уловила яда.

— Разумеется! Я лишь хочу сказать, что моя дочь никогда не станет вам докучать. Она тихая. Невидная… то есть, скромная! Её можно разместить так далеко от ваших покоев, насколько вы пожелаете…

— Мама.

— Что?

— Замолчи. Или выйди.

Она задохнулась, хлопая ресницами, словно я дала ей пощечину.

Герцог снова посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодное, расчётливое внимание.

— Это ваш окончательный ответ, мисс Моллард?

Мелли вцепилась в мою руку. Её пальцы были горячими, мокрыми от слёз, которые она вытирала прямо о моё запястье.

— Госпожа, пожалуйста…

Я видела в её глазах животный ужас. Для неё мой отказ был не актом гордости, а самоубийством. Она знала, что будет со мной, когда в доме кончатся капли обезболивающего.

Возможно, она была права.

Но я не могла сказать «да». Не после его презрительного «дура» под обломками камня. Не после того, как вся столица решила распорядиться чужой жизнью в качестве платы за чужую кровь.

— Да, — ответила я, глядя в его нечеловеческие глаза. — Окончательный.

Несколько секунд он продолжал сверлить меня взглядом. А потом коротко, сухо кивнул. Никакой театральности. Только холодная фиксация факта.

— В таком случае прошу простить за вторжение.

Он развернулся. От его пальто пахло ночной свежестью и дорогой кожей.

Мама с визгом бросилась за ним, едва не споткнувшись о вазу.

— Ваша светлость! Подождите! У неё лихорадка! Завтра она непременно одумается! Я сама с ней поговорю, я вразумлю…

Тяжёлые, мерные шаги удалялись по коридору. Доски пола стонали под его весом. Потом внизу хлопнула дубовая дверь, и вибрация прошла через стены, отдаваясь тупой болью в моем позвоночнике.

Мама замерла возле двери, словно вспомнив о гордости.

Несколько секунд она стояла ко мне спиной, уставившись в пустой дверной проём, словно ожидая, что он вернётся, поймёт свою ошибку и начнёт умолять о моём согласии.

Тишина затягивалась.

Она медленно обернулась. Я никогда не видела её такой. Румянец сошёл, оставив землисто-серый оттенок. Губы кривились.

— Что ты наделала? — выдохнула она.

Я молчала, экономя силы.

— Что ты наделала⁈ — закричала мама, и звук ударился о низкий потолок. — Он был здесь! В этой вонючей комнате! Он сам предложил тебе корону Эдельгейма! А ты сказала ему «нет»!

— Ты слышала мой ответ. И я о нём не жалею.

— Слышала? Я слышала, как ты вытерла ноги о единственную милость богов! — она шагнула к кровати, нависая надо мной. — Ты понимаешь, кем могла стать? Женой дракона! Носить сапфиры размером с перепелиное яйцо! Тебе бы целовали шлейф!

— Я больше не смогу носить шлейфы. Боюсь, что я не смогу выйти из комнаты. А лежать в кровати со шлейфом… По-моему, это глупо.

— Да какая разница⁈

Я посмотрела на неё. Прямо в глаза. И в них не увидела ничего — ни вины, ни осознания, ни даже простого замешательства. Только ярость. Ярость женщины, у которой из рук вырвали выигрышный лотерейный билет.

Она осеклась. На секунду в её глазах мелькнул страх перед моим спокойствием. Но тут же захлестнула злоба.

— Другая на твоём месте прыгала бы от счастья!

— Я бы тоже с удовольствием попрыгала, — ответила я, глядя на свои ноги. — Если бы могла.

Мелли закрыла рот ладонью.

Мама покраснела. Краска пошла от шеи вверх, залила щёки, добралась до висков.

— Не смей издеваться!

— Я не издеваюсь. Ты предложила.

— Дура! — выдохнула она, и слово это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз. — Неблагодарная, безмозглая дура! Ты знаешь, сколько девушек отдали бы руки и ноги, чтобы оказаться на твоём месте?

Мелли подавила всхлип.

Мама побагровела.

— Я родила тебя! Я выкормила! А ты… неблагодарная, безмозглая калека!

Тишина, наступившая после её крика, была оглушительной.

Мама поняла, что сказала. Я увидела это по тому, как дрогнул её подбородок, как она втянула голову в плечи, ожидая удара.

Но ударять было нечем. И некого.

— Я уже отдала всё на свете, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри выгорает последняя нить, связывающая меня с семьей. — А герцогиней становиться всё равно не хочу. Уходи, мама. Занимайся своими делами. У тебя их полно. Иди, командуй слугами, как ты это обычно делаешь, чтобы не заходить в эту комнату лишний раз.

— Да почему⁈ — она схватилась за волосы, едва не выдрав шпильки из тугого узла. — Почему ты не можешь хотя бы раз в жизни поступить как нормальный человек⁈

— Я поступаю. Я думаю о нём.

— О нём⁈ — Мама издала звук, похожий на лай. — Ты жалеешь его? Дракона⁈ Мужчину, который одной рукой крошит гранит? Себя пожалей, убогая!

— Я не хочу портить ему жизнь собой.

— Ты слишком много о себе думаешь! С чего ты решила, что способна испортить ему жизнь?

— Потому что я не способна на полноценную семейную жизнь. Я не могу ходить. Не могу сама сесть. Не знаю, смогу ли когда-нибудь родить ребёнка. Зачем мне становиться для кого-то обузой?

Мама дёрнулась. Всё тело её напряглось, как тетива.

— Для меня же ты стала обузой.

Слова повисли в воздухе, грязные, липкие, окончательные.

Мелли тихо ахнула, отодвигаясь от кровати.

— Вот, значит, как, — выдохнула я. Странно, но боли не было. Только абсолютный, звенящий холод. — Спасибо за честность.

— Я… Я не это имела в виду… — мама попятилась, натыкаясь бедром на столик.

— Значит, обуза. Я запомню. Подожди немного, мама. Скоро всё закончится.

— Что закончится? — в её голосе прорезалась паника. Не обо мне.

— Всё.

Мелли бросилась ко мне, едва не опрокинув стул.

— Не говорите так! Госпожа, умоляю! — она упала на колени, прижимаясь щекой к моей руке. — Он ещё на улице! Я слышу лошадей. Карета не уехала. Кучер ждет!

Я медленно повернула голову. От этого движения в шее что-то противно хрустнуло.

— Откуда ты знаешь?

— Окно! — Мелли вскочила, бросилась к подоконнику, раздирая тяжелую портьеру. — Вот! Он стоит у подножки. Разговаривает с лакеем. Я могу сбежать вниз! Могу позвать его! Вернуть!

— Незачем.

— Как незачем? — она обернулась, и по её грязным от золы щекам текли дорожки слез. — У него власть. Лучшие лекари! Кто, если не он, вернет вам ноги⁈

Надежда. Проклятая, живучая тварь. Она зашевелилась где-то под ребрами, царапая когтями легкие.

Магистр Вейрен. Кристаллы. Магические каналы, которые угасают с каждым часом. Возможность однажды встать. Почувствовать холод паркета. Сделать шаг. Хотя бы один, жалкий, неуверенный шаг.

Я посмотрела на свои руки. Бледные, с синими прожилками вен. Они дрожали.

— Я не хочу просить у него милостыню.

— Не милостыню! — зашипела Мелли, возвращаясь к кровати. — Жизнь! Вы же не требуете его любви! Вы просите жизнь! А это другое!

— А он подумает, что я сломалась. Что гордости хватило ровно до момента, пока не запахло смертью.

— Пусть думает что угодно! — Мелли стиснула мою ладонь так сильно, что стало больно. — Какая вам разница, что подумает дракон, если завтра вы сможете пошевелить пальцами ног⁈ Он самый богатый человек королевства! Госпожа, он закрывает дверцу! Он уезжает!

Я закрыла глаза. Огромная разница. Я уже видела его презрение. Слышала, как он обвинял меня в расчёте. А теперь мне предстояло догнать его карету и попросить о помощи.

«Простите, ваша светлость. Я передумала. Всё-таки купите меня вместе с моими сломанными ногами».

— Он садится! — вскрикнула Мелли. — Госпожа, сейчас уедет!

Я молчала. В ушах шумело. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь тупой болью в основании черепа.

— Скажите хоть что-нибудь!

— Что я должна сказать?

— Что согласны!

— Нет.

Лицо Мелли вытянулось. Губы раскрылись, но звука не последовало.

— Тогда что?

Я посмотрела в окно. С кровати не было видно ничего, кроме серого неба и верхушек голых ветвей, качающихся на ветру.

— Скажи, что я готова продолжить разговор.

Мелли замерла.

— Только разговор?

— Только разговор. Не говори, что я согласна.

— Хорошо!

Она вихрем вылетела из комнаты. Ее топот по лестнице звучал как дробь барабана перед боем.

Мама, все это время стоявшая у стены, сделала неуверенный шаг вперед.

— Ты совсем сошла с ума? Он предлагает тебе брак, а ты собираешься выпрашивать врача?

— Я не выпрашиваю.

— Именно это ты и делаешь! Сначала оскорбила его отказом, теперь решила догнать и попросить денег!

— Не денег. Я попрошу оплатить врача напрямую, — резко заявила я.

Мама схватила со столика стакан. Пальцы сомкнулись на тонком стекле, побелели.

— Ты неисправима!

— Не отдавать деньги тебе кажется особенно важным условием! — выпалила я.

Договорить я не успела.

Я увидела, как в меня летит стакан с водой. Я инстинктивно дернула головой, и в спину вонзилась раскаленная игла боли.

А потом вскинула руку, хотя прекрасно понимала, что не успею закрыться.

Стакан, который прицельно летел в меня, вдруг дёрнулся в воздухе.

На одно короткое мгновение он будто наткнулся на невидимую преграду, изменил направление и резко ударил о стену рядом со мной.

Я уставилась на него, не понимая, что произошло.

Возможно, мама просто промахнулась. Возможно, от боли мне показалось, что стакан изменил направление.

В памяти тихо звякнул тёмный флакон. А следом возникло бледное лицо Мелли и её ладонь, показывающая узкий просвет между моим телом и кроватью.

Это уже происходило. Дважды.

Нет. Это невозможно.

Вода плеснула на обои, стекая мутными ручьями по отслаивающейся штукатурке. Осколки градом посыпались на пол и на подушку.

Я открыла глаза. Мама стояла с вытянутой рукой, тяжело дыша, её грудь вздымалась под шелком.

В дверях, которые Мелли оставила приоткрытыми, убегая, стояли горничная и герцог. Мелли прижала ладонь к губам и запоздало пискнула.

Я смотрела на мужчину в проёме. Воздух вокруг него дрожал от едва сдерживаемой, первобытной ярости.

Его бирюзовые глаза скользнули по мокрому пятну на стене. По осколкам. По дрожащей руке моей матери.

Его взгляд задержался на моей всё ещё поднятой руке. Потом — на осколках у стены. Всего на мгновение. Но я это заметила.

— Полагаю, — произнёс он голосом, от которого вибрировали стёкла, — это и есть та самая образцовая семейная забота, о которой мадам Моллард трубила в утренних газетах?

Мама медленно, по миллиметру опустила руку. Её колени дрожали.

— Ваша светлость… Это нелепая случайность. Стакан был мокрым. Выскользнул…

— Разумеется. Прицельно. В дочь. Да, именно так ведут себя мокрые стаканы.

Он вошёл в комнату, заняв собой всё пространство, вытесняя кислород.

Мама попятилась, наталкиваясь на столик. Её лицо приняло выражение, которое я видела много раз за свою жизнь — выражение человека, который собирается соврать и уже знает, что ему не поверят.

— Флорис иногда выводит меня из себя. Вы же понимаете, больные люди бывают такими капризными… Я бы даже сказала, невыносимыми!

— Вон.

— Но… Ваша светлость, это мой…

— Вон из комнаты, мадам, — он даже не повысил голос. Он просто вложил в слово вес. — Или я прикажу своей охране выставить вас на улицу. Вместе с мебелью.

Мама побелела так, что её лицо слилось с кружевным воротником. Она открыла рот, закрыла и, поджав губы, шмыгнула в коридор.

Герцог проводил её взглядом, полным такой глубокой брезгливости, что мне на секунду стало её жаль. Но только на секунду.

Он повернулся ко мне. Медленно стянул с правой руки кожаную перчатку. Палец за пальцем. Под перчаткой его кожа казалась неестественно бледной, но я помнила, как она покрывалась непробиваемой чешуей. Потом стянул с левой. Обе дорогие перчатки он положил на подлокотник кресла.

Обычно перчатки снимались в знак особого расположения. И далеко не с каждым собеседником. Но я не купилась на этот демонстративный жест.

Дракон в человеческой шкуре, вынужденный иметь дело с человеческой грязью.

Он подошел к старому, потертому креслу, в котором когда-то сидел мой отец, и опустился в него. Сел вальяжно, закинув ногу на ногу, словно это был тронный зал, а не комната умирающей девушки.

— Мелли передала, что вы желаете торговаться, — произнес он, рассматривая меня. — Должен признать, мисс Моллард, вы обладаете поразительным чутьем. Я почти поверил в ваше бескорыстие. Ровно до того момента, пока ваша служанка не стала барабанить в дверь моей кареты. Итак, давайте торговаться!

Мне стало жарко. Кровь прилила к щекам, обжигая кожу. От стыда. От унизительного понимания, что именно так это и выглядит. Гордая героиня, которая сломалась ровно в тот момент, когда поняла, что бесплатно её лечить никто не будет.

— Называйте как хотите, ваша светлость. Я сказала, что хотела бы продолжить наш разговор.

Он откинулся на спинку, закинув руку на подлокотник.

— И какова же цена вашего «нет», которое внезапно превратилось в «может быть»?

Я сцепила пальцы на животе, пряча дрожь.

— Мое тело.

Воздух в комнате сгустился. Его зрачки на долю секунды сузились, превращаясь в вертикальные щели. Он не понял. Или понял по-своему.

— Поясните.

— Возможность им владеть, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужен магистр Вейрен. Или тот, кого он посоветует. Кристаллы. Зелья для восстановления каналов. Всё, что потребуется, чтобы я встала на ноги.

Он смотрел на меня, не моргая.

— И это всё?

— Всё.

— Ни золота на счетах? Ни вдовьей доли в случае моей… внезапной кончины? Ни особняка для вашей очаровательной матушки? Она у вас просто прелесть. Такие люди прекрасны только в том случае, когда превращаются в холодное мраморное надгробие. Ладно, мы немного отвлеклись от темы.

Он усмехнулся, а я почувствовала ту самую нотку черного обаяния, перед которой сложно устоять женщине.

Уголок его жесткого рта дрогнул. Это не было улыбкой. Скорее, тенью уважения хищника к другому хищнику, пусть и лишенному клыков.

— Мне не нужны ваши бриллианты, ваша светлость. Мне нужны ноги. Оплатите врача напрямую. Я буду молиться на ваш портрет. Не каждый день, но через день точно. Газеты получат свою сказку о благородном драконе и бедной девушке. Все будут счастливы.

Он молчал. Слушал, как за окном шумит дождь, смывая пыль с кареты, в которую он так и не сел.

— Ваше лечение будет оплачено в любом случае, — произнес он наконец. Тихо. Буднично.

Мир качнулся. Кровать ушла из-под спины.

— После увиденного, — он кивнул в сторону мокрого пятна на стене, — я не собираюсь давать вашей матери даже подержать в руках мешочек с золотом.

— Что?

— Скоро здесь будет магистр Вейрен. Я отправил за ним гонцов час назад, еще до того, как вошел в этот дом. После разговора с его величеством я распорядился найти магистра Вейрена. Я предполагал, что вам потребуется лечение. Правда, не предполагал, что оно до сих пор не начато.

Надежда вспыхнула в груди ослепительной, болезненной вспышкой. Я закрыла глаза. На одно короткое мгновение я увидела себя стоящей. Босиком. На холодном камне. Это было… это было прекрасно…

— Спасибо, — прошептала я в темноту.

— Не благодарите. Еще рано делать выводы. Магистр тоже не всесилен. Вы тянули слишком долго. Так что результат он не гарантирует.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня без жалости. Только с холодной, аналитической оценкой.

— Тогда брак не нужен. Раз вы и так платите.

— Нужен.

Надежда захлебнулась, натыкаясь на стену его упрямства.

— Почему? — удивилась я. — Врача вы мне даете. Долг перед вашей совестью закрыт.

Он поднялся. Подошел к окну, вглядываясь в серую пелену дождя.

— Потому что врач починит ваш позвоночник. Но не мою репутацию. Король давит. Совет лордов шепчется. Если я просто дам вам денег, меня назовут трусом, который банально откупился. А мне это сейчас невыгодно. Газеты уже назначили меня бессердечным чудовищем, которое отправляет цветы танцовщице, пока его спасительница учится жить без ног.

Он обернулся. В полумраке его лицо казалось высеченным из льда.

Я отвела глаза.

— Разве это неправда?

— Цветы были отправлены до происшествия.

— Так это были не единственные цветы.

— Это да. Я действительно восхищен этим редким магическим даром, который в наше время почти не встречается. Разве это плохо? Моя жизнь после происшествия не остановилась.

— Вот видите…

— Ладно, мы отвлеклись. Пора переходить к сути. — Он подошёл ближе. — Если я просто оплачу ваше лечение, статьи не прекратятся. Одни напишут, что я пытаюсь откупиться. Другие — что я обязан обеспечить вас до конца жизни. Третьи потребуют, чтобы я ежедневно сидел у вашей кровати и благодарил за спасение, которого не просил.

Он придвинулся ближе, а я почувствовала запах его духов. Сладость с нотой пряной горечи. Я жадно втянула его в себя, словно пытаясь запомнить хоть что-то, кроме того мерзкого запаха, который осел в этой комнате.

— Видите ли, мисс Моллард. Обществу нужна жертва. Ему нужно видеть, как я склоняю голову перед вашим подвигом.

— И вы предлагаете принести в жертву нас обоих?

— Я предлагаю сделку. — Он вернулся к креслу, но не сел. Навис надо мной. От него веяло холодом горных вершин. — Брак. На один год.

Мелли в углу сдавленно пискнула.

— Публичная, роскошная свадьба, — продолжил он, и его голос звучал так, словно он зачитывает смертный приговор. — Вы переезжаете в мое поместье. Получаете лучших лекарей, уход, защиту от вашей семейки. И если у меня будет очень хорошее настроение, вы можете шепнуть мне всего пару слов. И завтра с утра все газеты будут рассказывать про еще один или даже два… несчастных случая, которые произошли в вашей семье. Один за другим.

Он улыбнулся. Его улыбка заставила меня сглотнуть, и я разозлилась на себя за эту совершенно неуместную реакцию.

— А взамен? — сипло спросила я.

— Играете роль моей обожаемой супруги. На приемах. Для прессы. Перед королем. Мы играем свадьбу. Достаточно красивую и публичную, чтобы у газет не осталось сомнений в моей признательности и благородстве.

— Вы сами верите в собственное благородство? — усмехнулась я.

Его глаза сузились.

— Я верю в то, что общество легко принимает красивую картинку за истину. Ваша мать только что это доказала.

Я не нашлась с ответом.

— А когда двери спальни закрываются?

— О, здесь вы можете не переживать. У нас будут отдельные покои.

Я сглотнула. Горло было сухим, как пергамент.

— Вы не будете требовать… исполнения долга?

Его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. Он скользнул по моему телу, скрытому под грязным одеялом. В его глазах не было похоти. Только констатация факта.

— Супружеских обязанностей не существует в договоре, мисс Моллард. Ни с моей, ни с вашей стороны. Вы сломаны. Я — дракон. Мы не будем причинять друг другу неудобств.

Мелли отвернулась к стене, зажимая себе рот.

— Через год, — продолжил герцог, — мы подаём прошение о разводе. К этому времени общество найдёт себе другую душещипательную историю. И повод кого-то возненавидеть.

— А если я встану раньше? — спросила я, пытаясь представить то, что он сейчас говорит.

— Можем развестись раньше, если врачи подтвердят, что лечение завершено и ваше состояние стабильно.

— А если я… я не встану? Если лечение не поможет? — голос предательски дрогнул.

— Это ничего не изменит. Через триста шестьдесят пять дней вы получите свободу и пожизненную ренту. Достаточную, чтобы купить собственный дом и нанять армию слуг. Подальше отсюда.

Он кивнул в сторону двери, за которой скрылась мать.

— Я не хочу ваших денег, — произнесла я с твердостью.

— После года публичного брака вы будете иметь право на содержание по закону. Так и быть, я вас обеспечу. Мне не сложно.

— Я могу отказаться, — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Можете. Только я не понимаю, зачем ломать комедию и строить из себя бескорыстную, если на самом деле все упирается в деньги? — заметил герцог, глядя на меня с насмешкой.

— И откажусь.

— Обсудим через год, — отмахнулся он.

Меня начинало тошнить от его спокойствия. Он уже разложил мою жизнь на полочки. Прописал сроки, расходы и маршруты побега.

— Все условия будут зафиксированы на бумаге, — сказала я, чувствуя, как внутри закаляется что-то твердое и холодное.

— Мой нотариус уже составил предварительный брачный договор. Я подготовился к визиту. Как видите, — заметил герцог, доставая из внутреннего кармана бумаги. — Срок, условия развода и ваши требования будут внесены отдельно.

Я взяла их в руки, начиная читать каждую строчку внимательно и вдумчиво.

— Лечение оплачивается напрямую врачам.

— Да, — протянул герцог.

— Моя мать не получает доступа к вашим деньгам, — выдохнула я самое важное условие.

— Она не получит доступа даже к вашему новому адресу, если вы того пожелаете. Если надо, дворецкий лично выставит ее вон, — зевнул герцог, глядя на наши голые стены.

— Никаких любовников? — прочитала я, глядя с сомнением на этот пункт. — Вы что? Думаете, что я способна… эм… изменять?

— На всякий случай, — кивнул герцог. — Я прекрасно знаю вас, женщин. Было бы желание, возможность всегда найдется.

— У меня очередь под дверью не стоит! — вспылила я.

— Удивительно, — он склонил голову, и в его голосе проскользнуло что-то почти похожее на юмор, — учитывая вашу способность превращать несчастные случаи в предложения руки и сердца.

Жар хлынул к лицу. Я вспыхнула так, что почувствовала это даже кончиками ушей.

— Вы невыносимы.

— Мне уже говорили. И не раз.

— А где пункт про любовниц? — спросила я, скользя пальцем по бумаге.

Герцог медленно приподнял бровь.

— Вы ревнуете, не встав с постели?

— У меня, напоминаю, парализованы ноги, а не голова. Я защищаю свою гордость, ваша светлость. — Я заставила себя выдержать его взгляд. — Я не собираюсь улыбаться для газетных фотографов, держа вас под руку, пока весь город будет шептаться, в чью постель вы ушли после бала. Либо мы оба играем в эту… назовем ее… липовую преданность, либо я откажусь прямо сейчас. И вы смело можете уходить. Вас никто не остановит.

Герцог посмотрел на меня долгим взглядом.

— Давайте сразу договоримся. Моя личная жизнь вас не касается.

Боль кольнула неожиданно. Глупо. Я ведь сама только что сказала, что не хочу мешать его счастливой жизни.

— Прекрасно, — произнесла я, и в моем голосе прозвучал вызов. — Тогда и моя личная жизнь не будет касаться вас.

Он усмехнулся.

— В течение года вы будете моей женой. Полагаю, с вашей личной жизнью можно повременить.

— Почему с вашей нельзя? — удивилась я.

Усмешка исчезла.

Мелли переводила взгляд с него на меня, словно наблюдала за поединком.

— Потому что это не предмет нашего соглашения, — отрезал он.

— Тогда станет предметом. Либо мы оба свободны, либо оба соблюдаем верность этому фиктивному браку. Либо брака не будет! Все просто.

Его глаза стали холоднее, но он не ответил сразу.

Воздух между нами наэлектризовался. Я видела, как пульсировала жилка на его шее. Одна мысль, что его «фиктивная» жена смеет выдвигать условия его личному времени, была для него дикой.

— Хорошо. Я смотрю, вы умеете торговаться, бескорыстная мисс Моллард! Давайте внесем этот пункт. В течение года, — произнес он сквозь зубы, — ни одна из сторон не вступает в публичные связи, способные бросить тень на репутацию дома Эдельгейм.

— Публичные? Я не ослышалась? — спросила я. — Ну хорошо. Если мне вдруг приспичит завести любовника, я сделаю это тихо. Так, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Такой вариант меня тоже устраивает.

— Нет! — произнес герцог. — Никаких любовников.

— Ах, вы мне уже начинаете запрещать? — спросила я с усмешкой. — Я считаю, что договор есть договор. И обе стороны должны быть равны. Я отмываю вашу репутацию. Вы помогаете мне встать на ноги.

Герцог смотрел на меня. Я на него.

— Ладно, если ваши любовницы вам так дороги, то не стану вас задерживать. Вы смело можете уйти. Цветочная лавка есть за углом. Там продаются очень красивые букеты. Думаю, что ваши женщины будут от них в восторге!

Секунда. Вторая.

Тишина все еще висела между нами, словно пелена. Я была уверена, что он встанет и выйдет. И даже мысленно представила, как он встает и уходит.

— Хорошо. Я принимаю ваши условия. Ни одна из сторон до официального расторжения брака не вступает в любовную или интимную связь с третьими лицами — ни публично, ни тайно, — произнес герцог так, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— О, благодарю! — вздохнула я. — Я очень рада.

— Рад это слышать. — Он выпрямился, застегивая манжету рубашки. — Свадьба через две недели. Как раз успеют сшить платье, которое скроет… последствия вашей неподвижности.

Две недели. В кресле. Перед всем городом. Позор, который выжжет меня дотла.

— Я не смогу пройти к алтарю.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Вас понесут. На руках. Или в паланкине. Как пожелаете.

— Весь город будет смотреть на калеку.

— Весь город уже смотрел на вас, истекающую кровью на мостовой, Флорис, — произнес он мое имя впервые за весь вечер. И от того, как оно прозвучало в его устах — низко, с шершавой хрипотцой — у меня по спине побежали мурашки. — Поверьте, живая невеста в кружевах вызовет куда меньше толков, чем труп спасительницы.

Спорить было не с чем. Логика хищника была безупречна.

Мы смотрели друг на друга. И в этой тишине, в этом взгляде было что-то, что я не могла назвать, но что ощущала всем телом — натянутую, вибрирующую нить, протянутую между нами, как между двумя людьми, которые только что поняли, что им придётся сосуществовать в одном пространстве, и ни один из них этому не рад.

Ещё несколько часов назад я была уверена, что скоро умру в этой комнате. Что моя жизнь закончится здесь, среди запаха старого белья, остывшего бульона и материнской ненависти.

Теперь мне предлагали год жизни.

Не счастливой. Не свободной. Но жизни. С врачами. С надеждой. С призрачной, мучительной возможностью однажды почувствовать под ногами пол.

Я посмотрела на осколки стакана на полу. На воду, медленно стекающую по стене, оставляющую тёмную дорожку на обоях. На Мелли, которая сложила ладони у груди и беззвучно, одними губами, повторяла: «Соглашайтесь».

— После свадьбы вы сразу начинаете лечение? — спросила я.

— Лечение начнётся до свадьбы. Сегодня.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что врач дал вам десять дней, а общество может подождать.

Я не нашлась с ответом. Впервые за весь разговор язык отказался служить мне. Потому что в этих словах не было ни жестокости, ни мягкости. Только голая, бескомпромиссная логика человека, который умел расставлять приоритеты, и моя жизнь в этом списке почему-то вдруг встала выше чужого мнения.

Герцог подошел к креслу, взял перчатки и медленно натянул одну на правую руку. Потом вторую. Каждое движение было точным, выверенным.

— Итак, мисс Флорис Моллард. — Он выпрямился, и в его голосе зазвучала та официальная сталь, которая, наверное, заставляла подчиняться целые поместья. — Один год брака. Публичная свадьба. Лечение за мой счёт. Отдельные комнаты. Никаких супружеских обязанностей. Никаких публичных скандалов. Никаких отношений на стороне. Полная взаимная верность до официального расторжения брака. После завершения лечения или через год — развод.

Он стоял у моей кровати, высокий, тёмный, и от него пахло чем-то холодным и чистым — дождём, кожей, металлом. Запахом человека, который пришёл с улицы и не задержится в этой душной, пропитанной болезнью комнате ни секундой дольше, чем необходимо.

— Вас устраивает такой вариант?

Я смотрела на свои неподвижные ноги под одеялом. На то место, где они должны были чувствовать вес тела, но не чувствовали ничего.

Гордость требовала сказать «нет» снова. Гордость говорила, что лучше умереть в этой комнате, чем стать чужой покупкой, красивой историей для газет, женой-обузой в золотой клетке.

Надежда умоляла не быть дурой во второй раз. Надежда шептала, что гордость — это роскошь, которую могут позволить себе люди с работающими ногами.

Мелли стояла у стены, боясь пошевелиться, боясь дышать.

За дверью, я знала, подслушивала мама. С прижатым к дереву ухом и сжатыми кулаками, готовая ворваться и начать кричать, если я снова откажусь.

Я сделала медленный вдох. Воздух пах лекарством, пылью и чужими духами.

— Да.

Герцог кивнул и покинул комнату. Я слышала, как удаляются его шаги по коридору. А потом слышала, как от крыльца отъезжает карета.

Я осталась лежать, глядя в потолок, где трещина напоминала высохшее русло реки. Мелли тихо плакала в углу. А я чувствовала, как под ребрами, в том месте, где еще недавно была пустота, начинает биться надежда.

Мама тут же влетела в комнату и вдруг застыла неподвижно. Её грудь часто вздымалась, а пальцы всё ещё сжимали спинку стула так, что костяшки побелели.

А потом она словно очнулась.

— Мелли!

Горничная вздрогнула, вытирая слезы с лица.

— Да, мадам?

— Что ты застыла, как истукан? Врач может приехать в любую минуту! Посмотри, во что превратилась комната! Такое нельзя показывать людям!

Мама обвела кабинет таким возмущённым, почти оскорблённым взглядом, словно отклеившиеся обои, мокрое пятно на стене и осколки стакана появились здесь по чьему-то злому умыслу, а не по её вине.

— Убери стекло. Немедленно! И открой окно. Здесь невозможно дышать! Тут такой запах, что… ой, фу!

Мелли посмотрела на меня, в её глазах читалась немая мольба о помощи. Но я лишь едва заметно покачала головой.

— Госпоже Флорис может стать холодно, — тихо произнесла она. — Не хватало ей простудиться перед свадьбой…

— На пять минут! Нужно проветрить. От комнаты несёт… вонью нищеты, болезни и…

…и содержимым ночного горшка.

Последнее она не сказала вслух, но я услышала это в её тоне. Мелли открыла окно. В комнату хлынул свежий воздух, который я жадно вдохнула.

Мама подошла к кровати, двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинец, приподняла край простыни и тут же отпустила, словно обожглась.

— И это немедленно поменять. Ужас… Просто ужас! Боги, что теперь люди скажут… Это же… кошмар… Сплетни…

— Мадам, госпожу Флорис нельзя часто переворачивать, — Мелли заговорила быстрее, отчаянно пытаясь защитить меня. — Доктор говорил…

— Я слышала, что говорил доктор! — отрезала мама. — Не изображай из себя целительницу. Через несколько часов здесь будет магистр Вейрен. Что он подумает, когда увидит такую постель? Что мы не способны обеспечить элементарный уход?

Мелли опустила голову.

— Наверное, подумает, что госпожа несколько дней лежала в… эм… собственном соку.

Мама медленно повернулась к ней. Воздух в комнате словно сгустился.

— Что ты сказала?

— Ничего, мадам, — вздохнула Мелли. Я усмехнулась.

— Вот именно. Поэтому помалкивай и делай, что велено. Возьми чистое бельё из гостевой спальни. Белое, с кружевом. И пуховые подушки.

— Госпоже неудобно на высоких подушках, ей тяжело дышать…

— Я лучше тебя знаю, что удобно моей дочери! — голос мамы взлетел до визга. — Синее покрывало. То, с серебряной вышивкой. Нет, постой. Синее слишком тёмное, Флорис на нём будет выглядеть ещё бледнее, как покойница. Возьми кремовое. И хорошую наволочку. Без штопки. С кружевом!

Через пять минут Мелли закрыла окно, несмотря на возражения матери, и укутала мне плечи.

— Мама, — позвала я. Голос получился хриплым, тихим.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— Что?

— Врач приехал лечить мой позвоночник. Не рассматривать вышивку на моём покрывале.

— Ты ничего не понимаешь, Флорис. Такие люди, как магистр Вейрен, обращают внимание на всё. На детали. На чистоту. Если он решит, что мы не способны обеспечить тебе должный уход, то может…

Она осеклась, испугавшись собственных мыслей.

— Может что?

— Откуда мне знать? — раздражённо бросила она, нервно поправляя кружева на манжете. — Может рассказать об этом газетам. И тогда будут сплетни. И нашу фамилию снова будут полоскать!

Я посмотрела на мокрое пятно, расплывшееся по обоям там, где минуту назад разбился стакан.

— Думаю, некоторые выводы его светлость сделал абсолютно правильно. Я даже рада, что он все это увидел. Если бы не он, ты бы до сих пор ходила мимо моей комнаты, делая вид, что меня не существует.

— Тебя никто не спрашивал! Научись вовремя закрывать рот! Ты и так выставила меня перед герцогом в дурном свете! Надеюсь, ты довольна!

— Ну он же не слепой, — усмехнулась я. — Он все прекрасно видел. И если бы я не сказала правду, ты бы сейчас не забегала.

Мама сорвала с кресла старый плед и набросила его на спинку кресла, закрывая потёртую обивку. Потом вытащила из кармана надушенный платок, помахала им в воздухе и, не добившись желаемого результата, бросила на подоконник.

— И цветы нужны. Где цветы?

— У нас нет цветов, мадам, — напомнила Мелли, опускаясь на колени у кровати, чтобы начать менять бельё.

— Тогда срежь ветки в саду!

— Какие ветки? Там… там ничего красивого нет.

— Найди что-нибудь! Хвойные! Любые! Или сбегай за цветами в лавку! Что-то же должно перебивать этот невыносимый запах!

Она схватила со столика тарелку с застывшим, покрытым белой плёнкой бульоном.

— Это убрать. И принеси свежую еду. Горячую.

— Госпожа Флорис не сможет сейчас есть, — возразила Мелли, осторожно просовывая руки под мою спину.

— Она должна хотя бы попробовать! Врач обязан видеть, что её кормят, что она не истощена!

Я коротко, сухо рассмеялась. Звук получился жалким, больше похожим на кашель.

Мама застыла.

— Что смешного?

— Ничего. Просто хорошо, что врач наконец объяснит тебе, для чего нужна еда и вода. Раньше ты считала, что раз у меня не ходят ноги, кормить и менять простыню подо мной вовсе не обязательно.

Её губы побелели. На мгновение мне показалось, что она снова что-нибудь швырнёт. Но второго стакана рядом не было, а разбить кувшин перед приездом магистра она не решилась.

— Мелли, — процедила мама, отворачиваясь к окну. — Делай, что тебе велели. И не смей сгибать ей спину!

Следующие полчаса комната гудела, как потревоженный улей. Меня обтерли, намазали кремом. И я впервые чувствовала себя почти чистой. Мелли бережно поменяла на мне рубашку.

Потом горничная принесла чистую простыню. Объяснять маме, что меня нельзя просто поднять за плечи и выдернуть из-под меня грязное бельё, пришлось дважды. Пришлось осторожно поворачивать меня сначала на один бок, потом на другой, подкладывая ткань.

Даже с обезболивающим, которое Мелли успела дать мне заранее, каждое движение отзывалось в позвоночнике тупой, горячей болью. Словно кто-то медленно водил раскалённым железом по нервным окончаниям. Я вцепилась пальцами в запястье Мелли и старалась не стонать, кусая внутреннюю сторону щеки до вкуса железа.

— Тише, госпожа, — шептала она, её слёзы капали мне на плечо. — Сейчас. Ещё немного. Я держу вас. Я здесь.

Мама стояла в изголовье и командовала, словно мы переставляли мебель:

— Не тяни простыню так медленно! Она же мнётся! Поправь складку!

— Я стараюсь не причинить госпоже боль, — сквозь зубы цедила Мелли. — Мне плевать на складки! Главное, чтобы ей удобно было!

— Ей всё причиняет боль! — раздраженно заявила мама. — Если теперь из-за каждого её вздоха ничего не делать, она так и пролежит здесь до старости!

Я стиснула зубы так сильно, что заболели скулы.

Старая простыня наконец исчезла. Подо мной расправили свежую, пахнущую лавандой и немного затхлым шкафом.

Потом мама велела принести три пуховые подушки.

— Одной достаточно, — тихо сказала Мелли.

— На одной она выглядит как заморённая собака.

— Мне больно лежать высоко, — произнесла я, закрывая глаза. — Грудную клетку давит. К тому же наволочки с кружевом. Оно больно трёт спину.

Мама недовольно вздохнула, издав звук, похожий на шипение змеи.

— Хорошо. Две. Но вторую поставь рядом, чтобы было видно. Чтобы создавался объём.

— Чтобы кому было видно?

— Флорис, помолчи. Ты портишь мне нервы. Я и так из-за тебя на взводе!

— Послушай меня, — произнесла я, глядя на маму. — Я, между прочим, почти герцогиня. Может, тебе не стоит со мной обращаться так, словно я вещь?

Мать осеклась, задумалась, а потом усмехнулась.

— Я прекрасно всё слышала. Стены дома достаточно тонкие. Так что герцогиней ты будешь всего лишь на год. А потом ты вернешься сюда. Ко мне. И вот тогда мы с тобой поговорим.

— Знаешь, мама, — произнесла я. — Я сделаю всё, чтобы не вернуться сюда.

— А куда ты денешься? Подумай сама. Сейчас герцог ввалит в твое лечение кучу денег, оно не поможет. И кому ты будешь нужна, калекой? — произнесла мама. — Только мне.

— О, тебе я точно не нужна. Если ты думаешь, что будешь распоряжаться деньгами, которые достанутся мне при разводе, ты глубоко ошибаешься! — выпалила я.

— Ты ничего не можешь без посторонней помощи. А значит, тебе потребуется опекун. А без него слуги быстро растащат все твои драгоценности, все твои деньги. И ты останешься одна. Среди голых стен, полным банкротом! — гордо произнесла мать.

— С тобой, как мне кажется, банкротом я стану намного раньше.

Мелли уложила меня на низкую подушку, а вторую, бесполезную, обшитую дорогим кружевом, прислонила к изголовью, как декорацию.

— Я знаю, что кружево колется. Поэтому она полежит рядом, — прошептала Мелли мне на ухо.

Сверху меня накрыли тяжёлым кремовым покрывалом с серебряными цветами. Оно давило на ноги, хотя я почти не ощущала веса. Почти.

— Красиво, — решила мама, отступив на несколько шагов и склонив голову набок, оценивая эффект. — Теперь надо ее протереть… И да, причеши её. Распусти волосы, пусть лежат живописно.

— Не нужно, — сказала я.

— Нужно.

— Я жду врача, а не жениха.

— Одно другому не мешает. Тем более теперь ты действительно невеста.

Это слово прозвучало так радостно, так по-хозяйски, что меня передёрнуло. Мама уже мысленно выбирала платья, принимала поздравления и рассказывала знакомым, как удачно, как гениально устроила судьбу младшей дочери.

Мелли села рядом на край кровати и начала осторожно расчёсывать мои волосы. Она делала это медленно, разбирая пальцами каждый узел, стараясь не дёргать.

— Я так рада за вас, — прошептала она, когда мама отошла к окну, выискивая взглядом карету. — У вас появился шанс…

— Не радуйся раньше времени, Мелли, — выдохнула я, вспоминая, сколько надежд оказалось напрасными. Сколько раз такое уже было, что вот-вот всё наладится, а потом стремительно катилось в пропасть.

— Но ведь магистр приедет. Герцог обещал.

— Герцог обещал оплатить лечение. Это не одно и то же, — вздыхала я.

— И он выполнит обещание. Вы же видели, как он говорил. Как он смотрел на вашу мать.

— Я видела, как он смотрел на меня, когда решил, что я торгуюсь за свою жизнь, — поправила я, вспоминая его тяжелый, полный презрительного высокомерия взгляд.

Мелли замолчала, аккуратно укладывая прядь на кремовую наволочку.

— Всё равно выполнит, — упрямо повторила она. — Такой человек… Он не бросает слов на ветер.

Я посмотрела на дверь. Мне хотелось верить ей. Хотелось услышать стук колёс, увидеть старого магистра с дорожной сумкой, почувствовать над спиной сильную, тёплую целительную магию и наконец узнать правду. Не утешение. Не осторожное «иногда случаются чудеса». Правду. Остался ли у меня шанс? Или каналы уже угасли, и я навсегда осталась в этом теле-тюрьме?

Мама вернулась к кровати, поставила на столик новую тарелку с горячим бульоном и аккуратно разложила рядом ложку, крахмальную салфетку и ломтик хлеба.

— Попробуй съесть немного. Хотя бы пару ложек.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Я сказала: поешь. Ты должна выглядеть лучше. Цвет лица ужасный.

— Ты думаешь, цвет лица исправится за несколько минут?

— Не начинай, Флорис! — раздраженно произнесла мама.

Она налила воду в чистый хрустальный стакан и подвинула ближе. Всё выглядело так, словно меня кормили трижды в день, меняли постель каждое утро и ни на минуту не оставляли одну.

Только стены продолжали пахнуть сыростью и пылью. А моё тело помнило каждую ночь, каждый час, проведённый в липком страхе попросить о помощи.

Внизу послышался тяжёлый, глухой стук двери. Затем звук шагов.

Я замерла.

Мелли выронила гребень на пол.

— Приехал, — прошептала она.

Внутри всё похолодело и одновременно сжалось в тугой узел.

— Посмотри, Мелли, — выдохнула я.

Мелли бросилась к окну, отдёрнула край тяжёлой портьеры и прижалась лицом к стеклу.

— Карета стоит у крыльца. Тёмная. Без герба на дверце, но… Боги, какая карета. Она… Она огромная!

— Врач?

— Не вижу. Дверца открылась, но никто не выходит.

Внизу загремели мужские голоса. Кто-то отдавал короткие, рубленые распоряжения. По ступеням тяжело внесли что-то большое. Скрипнула кожа, звякнул металл.

Мама сорвалась с места, поправляя на ходу причёску.

— Мелли, поправь покрывало! И подушку! Нет, не эту сторону, другую! Флорис, не лежи с таким лицом. Убери с лица слёзы.

— А с каким лицом следует встречать врача?

— Хотя бы не с таким, будто тебя хоронят!

Она подлетела к двери, разгладила юбку, проверила своё отражение в тёмном стекле старого шкафа и распахнула дверь, изображая гостеприимную хозяйку.

— Господин магистр! Мы так вас ждали! Прошу, входите, не стойте на сквозняке…

Ответа я не услышала.

Мама замолчала. Тишина в коридоре стала звенящей, неестественной.

Через несколько секунд в дверях появился герцог Эдельгейм.

Он снова был в чёрном пальто и перчатках, словно между его отъездом и возвращением прошло не больше минуты. Только волосы слегка намокли от дождя, а на плечах блестели мелкие капли, ловящие свет лампы. От него пахло холодным воздухом, мокрой шерстью и озоном.

За ним, чуть поодаль, стоял сухой седой мужчина в строгом костюме, с кожаной папкой под мышкой.

Ещё дальше, в коридоре, виднелись двое слуг в тёмно-синих ливреях. Между ними стояли широкие жёсткие носилки с ремнями и металлическими вставками.

Надежда во мне споткнулась, больно ударившись о рёбра.

— А врач? — спросила я. Голос предательски дрогнул. Я не успела даже поздороваться.

Герцог посмотрел на меня.

Потом его взгляд скользнул по свежей простыне. По кружевным подушкам. По дорогому кремовому покрывалу. По дымящемуся бульону и полному стакану воды. Его глаза задержались на всём этом чуть дольше, чем следовало, и в них мелькнуло что-то тёмное, насмешливое и холодное. Он всё понял. Он понял, что это декорация.

Мама улыбнулась, расправляя плечи.

— Как видите, ваша светлость, мы успели привести комнату в порядок. Флорис ни в чём не нуждается. Я лично проследила, чтобы…

— Где врач? — перебила я, глядя только на него.

— Магистр Вейрен ждёт вас в моём доме, — ровным тоном ответил герцог.

— Ждёт меня? — ахнула я.

— Именно.

Я не сразу поняла смысл его слов. Мозг, затуманенный болью и лекарствами, работал медленно.

— Но почему он не приехал сюда?

Герцог обвёл комнату спокойным, оценивающим взглядом, словно инвентаризировал уценённый товар.

— Потому что лечить вас будут не здесь. Не в этих зверских условиях. Сомневаюсь, что здесь будет соблюдаться даже часть рекомендаций.

Мама перестала улыбаться. Её лицо пошло красными пятнами.

— Простите? Вы что? Собираетесь увезти мою дочь? Из дома?

Герцог шагнул в сторону, пропуская седого мужчину в комнату.

— Мой секретарь. Он привёз окончательный брачный договор.

Старик коротко, безупречно вежливо поклонился и подошёл к кровати.

— Мисс Моллард.

Он открыл кожаную папку. Внутри лежали два аккуратных экземпляра договора, чернильница, перо и небольшая деревянная дощечка, которую можно было положить на колени.

— Все изменения, о которых вы договорились с его светлостью, внесены, — произнёс секретарь, его голос был сухим, как пергамент. — Прошу внимательно прочитать документ. Не волнуйтесь. Вас никто не торопит.

— Разумеется, — вмешалась мама, делая шаг вперёд. — Я прочту вместе с ней. В таких вопросах необходим опытный человек, она ещё молода и не сведуща в законах…

— Нет, — сказала я.

Мама замерла.

— Что значит «нет»?

— Я прочитаю сама.

— Флорис, не глупи. Ты никогда не разбиралась в юридических документах. Ты не поймёшь и половины написанного…

— Зато ты разбираешься, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Особенно когда нужно подписать отказ от претензий к галерее и отдать мои деньги Эвелин.

Секретарь опустил глаза в бумаги, его лицо оставалось совершенно бесстрастным.

Герцог не изменился в лице, но мама вспыхнула так, что, казалось, от неё пойдёт пар.

— Я сделала это ради семьи! — выпалила она. — Любой на моем месте поступил бы так же!

— А этот договор я подпишу ради себя, — спокойно ответила я. — Любая на моем месте поступила бы так же!

Седой мужчина положил дощечку поверх кремового покрывала и передал мне первый экземпляр.

Руки дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы бумага тихо зашелестела при каждом движении.

Я начала читать.

Герцог не лгал.

Срок брака — один год с момента официальной церемонии.

Лечение — за его счёт, независимо от результата.

Оплата лекарей, зелий и кристаллов — напрямую, без участия моей семьи.

Отдельные покои в его резиденции.

Никаких супружеских обязанностей без добровольного согласия обеих сторон.

Я присмотрелась к этому пункту. Мы обсуждали немного другое. А тут появилась строчка про добровольное согласие сторон… Странно… Можно было бы заявить об этом как о немного неверном заявлении. У нас вообще не предусмотрено никаких супружеских обязанностей. Но… Я смотрела на герцога, задумавшись, мог ли он нарочно исправить эту формулировку? Или он даже не читал договор? А может… может, это какая-то юридическая тонкость?

— Мы договаривались, что супружеских обязанностей не будет, — заметила я.

— Их и не будет без вашего согласия. Эта формулировка запрещает требовать их как исполнения брачного долга, — произнес герцог.

— А если согласие будет? — усмехнулась я.

— Тогда договор не станет мешать двум взрослым людям принимать собственные решения.

Я вздохнула, промолчав. И принялась читать дальше.

Развод — через год или раньше, если врачи признают лечение завершённым и моё состояние стабильным.

Право на содержание после развода, от которого я могла отказаться.

Я перевернула страницу. Бумага холодила пальцы.

Мама переминалась возле двери, её каблуки нервно постукивали по полу.

— Долго ещё? — не выдержала она. — Его светлость и так уже всё объяснил, к чему эти формальности?

Я не ответила. Нашла нужный пункт и прочитала его дважды. Вслух.

«До официального расторжения брака ни одна из сторон не вступает в любовные или интимные отношения с третьими лицами — ни публично, ни тайно. Нарушение данного пункта со стороны мисс Моллард является основанием для расторжения брака без выплаты дальнейшего содержания. Нарушение со стороны герцога Эдельгейма является основанием для немедленного расторжения брака с выплатой мисс Моллард полного содержания и установленной договором компенсации».

Я подняла глаза.

Герцог стоял у окна, сложив руки за спиной. Капли дождя с его волос упали на подоконник.

— Вы внесли этот пункт, — сказала я.

— Вы настояли.

— Я думала, вы оставите какую-нибудь лазейку. Для себя. Вы же герцог. Вы привыкли делать то, что хотите.

— Вы невысокого мнения о моей способности составлять договоры, мисс Моллард.

— Скорее, о вашей готовности отказываться от привычной жизни. От леди Вандер.

Его глаза стали холоднее, бирюзовый цвет потемнел, уходя в цвет морской пены перед штормом.

— Я дал слово.

И всё.

Ни оправданий. Ни напоминания о том, что этот брак навязан ему королём и обществом. Ни намёка на то, что он считает это временной, тягостной обязанностью. Просто: «Я дал слово».

Я снова посмотрела на бумагу. Почему-то именно эти три слова убедили меня сильнее, чем сухие подписи, печати и длинные юридические формулировки. Он был человеком, чьё слово весило больше, чем пергамент.

Секретарь подал мне перо.

— Здесь, мисс Моллард. И на последней странице.

Я обмакнула перо в чернила. Первая буква вышла кривой, чернила расплылись на бумаге маленьким чёрным пятном, похожим на каплю крови.

Флорис Моллард.

Я подписала первый экземпляр. Потом, перехватив дощечку дрожащей рукой, второй.

Секретарь промокнул подписи песком, стряхнул его в специальную баночку и передал бумаги герцогу.

Тот даже не стал перечитывать. Быстро, размашисто поставил своё имя, вернул один договор мне, второй — секретарю.

— Готово, — произнёс седой мужчина, закрывая папку с щёлкающим звуком.

Мама шумно выдохнула, плечи её опустились. Кажется, только сейчас она окончательно поверила, что я действительно стану герцогиней. Что всё, чего она так жаждала, случилось.

— Что ж, — сказала она, расправляя плечи и принимая позу триумфатора. — Теперь нам следует обсудить приготовления к свадьбе. Две недели — совершенно недостаточный срок, но если обратиться к мадам Лериш, она сможет…

— Теперь вас перенесут в карету, — сказал герцог, игнорируя слова мамы.

Я посмотрела на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

Мама застыла, её рот приоткрылся.

— В какую ещё карету?

— В мою. Я распорядился взять карету для перевозки мебели и переоборудовать ее под перевозку раненой.

— Но Флорис останется здесь до свадьбы! Так принято! Невеста должна покидать родительский дом только после церемонии, иначе это дурной знак!

— Ваша дочь не останется здесь ещё на одну ночь.

Он сказал это негромко. Без повышения голоса. Но в комнате сразу стало тихо, словно он забрал весь воздух.

Мама прижала руку к груди.

— Что вы хотите этим сказать?

— Именно то, что сказал. Магистр Вейрен ждёт. Комнаты подготовлены. Карета приспособлена для перевозки раненых. Через несколько минут мы уедем.

Я посмотрела в коридор, на широкие жёсткие носилки с ремнями.

Сердце снова забилось быстро, отдаваясь пульсацией в висках.

Уедем.

Не когда-нибудь после свадьбы. Не через две недели, пока мама будет выбирать кружева. Сейчас.

— А мои вещи? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Слуги соберут необходимое.

— Мелли едет со мной! — тут же заявила я. Если я оставлю Мелли здесь, мама отыграется на ней.

Она вообще ее терпеть не может. И постоянно гоняет туда-сюда, получая от этого какое-то странное удовольствие. Ей нравилось наблюдать, как Мелли мечется между обязанностями, пытаясь успеть и там, и здесь. И я никогда не понимала, в чем причина.

Герцог перевёл взгляд на горничную.

Она стояла возле стены, прижимая к груди поднятый с пола гребень, словно только сейчас вспомнила, что всё ещё держит его в руках. Её глаза были огромными, испуганными.

— В договоре ваша служанка не указана, — заметил он.

Я почувствовала, как надежда снова качнулась, угрожая разбиться.

— Я забыла, — прошептала я, а мой голос дрогнул.

— Это не моя ошибка, — произнес герцог, глядя на меня.

— Моя, — согласилась я, простонав от того, что забыла указать в договоре Мелли. — Я должна была сказать раньше. Это важно.

Мама оживилась, словно ухватилась за соломинку.

— Конечно, Мелли останется! Она служит в моём доме и совершенно необходима мне. Здесь и без того почти не осталось прислуги, кто будет готовить?

Я не смотрела на неё. Я смотрела на герцога. И впервые в моих глазах была мольба.

— Пожалуйста, — сказала я, чувствуя, как дрожит сердце.

Он чуть нахмурился. Наверное, не ожидал услышать от меня это слово. После всего нашего торга, требований, угроз отказаться и холодных отповедей — я впервые не ставила условие. Я просила.

— Она ухаживала за мной всё это время, — продолжила я, стараясь говорить ровно. — Она знает, как меня поворачивать, как давать лекарство, что делать, если начинается спазм. Я доверяю ей.

Герцог молчал. Его лицо было непроницаемым.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Он откажет. Откажет мне в Мелли. И я буду одна в чужом доме…

— Это единственный человек в этом доме, которому я доверяю своё тело. И это единственное, о чём я прошу вас сверх договора.

«Он сейчас будет торговаться. И, скорее всего, выторгует себе любовницу!» — пронеслась в голове мысль. И я ждала этого торга. Я готова была согласиться на тайную любовницу, только бы Мелли была рядом.

Его взгляд стал тяжёлым. Он посмотрел на Мелли.

— Вы хотите ехать с мисс Моллард? — спросил герцог, а я на секунду разучилась дышать.

Горничная растерянно перевела взгляд на мать.

— Не смей, — сразу сказала та, её голос стал низким и злым. — Даже не думай! Ты нанималась ко мне! Я плачу тебе жалованье!

Мелли побледнела, её пальцы побелели на гребне.

— Я…

— Отвечайте мне, — произнёс герцог. Его голос был тихим, но от него по коже побежали мурашки. — Не ей.

Мелли подняла голову. В её глазах больше не было страха перед матерью. Был только страх за меня.

— Да, ваша светлость. Я хочу поехать с госпожой Флорис.

— Вот ещё! — закричала мама. — А кто будет убирать? Топить печи? Стирать? Где я теперь найду новую служанку за копейки? Флорис, ты не можешь оставить меня одну!

Я посмотрела на неё. На женщину, которая отдала мои деньги сестре, которая бросила меня умирать в грязной постели, которая сейчас боялась потерять бесплатную рабочую силу в виде несчастной сироты, которой просто некуда податься.

— Я тоже не знала, где найти человека, который подаст мне стакан воды, — тихо сказала я. — Но Мелли нашлась. Одна.

— Ты забираешь мою служанку!

— Я забираю человека, который не дал мне умереть в собственной грязи.

— Как ты смеешь говорить такое при его светлости⁈ Как ты смеешь выносить сор из избы⁈ — мама была в ярости.

— Он уже всё видел, мама. Ему не нужно выносить сор. Он стоит в нём.

Мама побагровела, её рот открывался и закрывался, но слова не шли.

Герцог обратился к Мелли, игнорируя мать:

— У вас есть действующий контракт, подписанный мадам? На каком основании вы живёте в этом доме?

Она растерялась.

— Нет, ваша светлость. У меня нет контракта… Меня привёл сюда мистер Моллард, когда был жив. Моя мама умерла, а он забрал меня сюда… Он всегда относился ко мне хорошо… И раньше я была просто компаньонкой мисс. Но как только он умер, всё… всё изменилось… Я… Я перестала быть компаньонкой. И стала горничной…

— Я платила тебе! — взвизгнула мама.

— Не каждый месяц, мадам, — тихо, но твёрдо ответила Мелли. — За последние три месяца я получила только половину.

Перо в руке секретаря остановилось.

— Господин Моллард лично привёл вас в дом?

— Да, сэр, — кротко кивнула Мелли, вздохнув.

— Сколько вам тогда было?

— Двенадцать. Мне было двенадцать, сэр.

Старик посмотрел на неё внимательнее. Потом его взгляд скользнул ко мне и снова вернулся к Мелли.

— Продолжайте, — произнёс он наконец и опустил глаза в бумаги.

Тишина стала почти осязаемой, плотной.

Секретарь медленно открыл папку, ожидая новых указаний.

Герцог даже не взглянул на мать. Он смотрел на меня, а потом перевёл взгляд на Мелли.

— С этого дня вы состоите в штате дома Эдельгейм. Жалованье будет увеличено вдвое. Условия обсудите с управляющим по прибытии. Сейчас соберите свои вещи и всё необходимое мисс Моллард. У вас десять минут.

Мелли часто заморгала, её губы дрогнули.

— Правда?

— Она вам необходима. На этом вопрос закрыт, — сухо ответил герцог, глядя на меня.

Мелли бросилась ко мне, но вовремя остановилась, боясь слишком резко коснуться меня и причинить боль.

— Госпожа…

— Иди, — сказала я и впервые за много дней улыбнулась по-настоящему. — Собирайся. Жди меня внизу.

Мелли радостно кивнула и почти выбежала из комнаты.

Мама рванулась следом, но герцог даже не шевельнулся, просто выставил плечо, перегородив ей дорогу.

— Я запрещаю! Мелли! Ты слышишь? Я тебя не отпускала! Ты воровка! Ты украла фамильные драгоценности! Ты… ты… тебя посадят!

— Она не связана с вами контрактом, а жалованье вы ей задолжали. Удерживать её против воли вы не имеете права, — произнёс герцог, не повышая голоса. — Если вы настаиваете, мой юрист свяжется с вами. Но я не рекомендую.

Мама задохнулась и отступила назад, словно он действительно пригрозил ей чем-то страшнее суда. Её лицо исказилось гримасой, в которой смешались страх перед его властью и обида на то, что её лишили права голоса в собственном доме.

Герцог проводил её равнодушным взглядом, а потом медленно повернулся ко мне. В его движениях не было спешки, но каждое из них казалось взвешенным и окончательным.

— И ещё одно, мисс Моллард.

Я насторожилась. Мышцы шеи напряглись, хотя я старалась лежать неподвижно. Он уже согласился забрать Мелли. Уже распорядился принять её в штат, фактически вырвав девушку из лап моей матери. Но по тому, как изменился тон его голоса — стал ниже, суше, лишённым той холодной вежливости, которую он использовал для переговоров, — я поняла: сейчас последует цена.

За всё приходилось платить. Особенно за то, что было мне действительно нужно. За надежду, которая только что начала пробиваться сквозь толщу отчаяния.

— Что ещё? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Я не хочу, чтобы впоследствии между нами возникло недопонимание относительно одного из пунктов договора.

Я посмотрела на кожаную папку в руках секретаря. Старик стоял у окна, делая вид, что изучает узор на занавесках, но его уши были направлены строго в нашу сторону.

— Мы только что подписали его. Что там можно понять неправильно? Буквы крупные, формулировки чёткие.

— Вы настояли на взаимной верности.

— Вы согласились.

— Согласился. — Он сделал шаг ближе к кровати. Тень от его фигуры накрыла меня, закрывая тусклый свет лампы. — У меня не будет любовницы. Ни тайной, ни публичной. Я не стану вступать с другой женщиной в отношения, которые могут быть расценены как нарушение данного вам слова или бросить тень на честь дома Эдельгейм.

Я молчала, пытаясь уловить подвох. Пальцы сами собой сжались в кулак под тяжёлым кремовым покрывалом.

Герцог продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Но договор не запрещает мне разговаривать с женщинами, посещать светские мероприятия и сохранять прежние знакомства. Социальные обязательства герцога требуют присутствия. Отказ от них вызовет больше вопросов, чем их выполнение.

Что-то неприятно кольнуло внутри. Холодное, острое, как заноза под ногтем. Я уже знала имя. Ещё до того, как спросила. Оно висело в воздухе, пропитанном запахом его дождя и кожи.

— Вы говорите о леди Вандер?

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без паузы. Без попытки скрыть или хотя бы смягчить удар. Это была не ложь во спасение. Это была констатация факта, которую он считал своей обязанностью озвучить.

— Вы продолжите с ней видеться?

— Если под словом «видеться» вы подразумеваете разговоры, посещение её выступлений и встречи в обществе — разумеется. Леди Вандер — одна из самых заметных фигур столицы. Игнорировать её было бы невежливо.

— Разумеется, — повторила я.

Голос прозвучал почти спокойно. Только пальцы, лежавшие поверх покрывала, побелели от напряжения. Я чувствовала, как ногти впиваются в ладони, но боль казалась далёкой, не имеющей значения.

— Зачем вы говорите мне об этом сейчас? — спросила я. — Мы могли обсудить это позже. Или никогда.

— Потому что не желаю через несколько дней выслушивать обвинения в нарушении договора только из-за того, что поприветствовал леди Вандер на приёме. Я предпочитаю ясность.

— Я не собиралась следить, кого вы приветствуете.

— Хорошо.

— Но вы ведь не просто приветствуете её.

Он чуть нахмурился, и в складке между бровями залегла глубокая тень.

— Мы знакомы несколько лет.

— Газеты пишут, что вы ухаживали за ней, — произнесла я, вспоминая ее блестящий полет над сценой.

— Газеты пишут много лишнего, чтобы продать тираж.

— Вы дарили ей цветы, — мой голос стал совсем глухим.

— Дарил.

— Посещали её представления.

— Посещал.

— И собираетесь продолжать, — произнесла я так тихо, чтобы скрыть боль.

— Да.

Каждое его «да» было коротким и твёрдым. Как удар молотка по гвоздю. Не оправдание. Не признание в любви. Просто факт, который он не считал нужным от меня скрывать, потому что не видел в этом ничего предосудительного. Для него это было частью жизни. Частью статуса.

— А после нашего неизбежного развода? — спросила я.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий.

Секретарь возле окна едва заметно поднял голову, заинтересованно покосившись на нас. Мама, стоявшая у двери, тоже перестала шуршать юбкой, затаив дыхание.

Но герцог смотрел только на меня. Его бирюзовые глаза стали холоднее, прозрачнее. В них появилось то выражение, с которым взрослый человек решает, стоит ли объяснять ребёнку слишком сложную вещь, или лучше просто дать готовый ответ.

— Что после развода?

— Вы собираетесь жениться на ней? — эти слова дались мне тяжело.

Он не ответил сразу. Помолчал, оценивая вопрос.

— Я рассматриваю такую возможность.

Почему-то именно спокойствие, с которым он это произнёс, причинило самую сильную боль. Не «возможно». Не «я не знаю, время покажет». Не «это зависит от обстоятельств».

Он уже рассматривал. Примерял. Отводил Глории место в своей жизни после того, как избавится от неудобной обузы в моём лице. Он уже строил планы, в которых меня не было.

— Потому что любите её? — спросила я. Мне хотелось услышать «да». Хотелось, чтобы у этой боли было хоть какое-то оправдание. Любовь — это стихия. Любовь — это слабость. Люди любят вопреки логике, вопреки выгоде.

— Нет.

Я ожидала, что от этого станет легче. Что я смогу сказать себе: «Он не любит её, значит, у меня есть шанс».

Не стало. Наоборот. Внутри образовалась пустота, звенящая и гулкая.

Любовь могла пройти. Любовь иногда оказывалась ошибкой, наваждением. Люди разочаровывались, охладевали, начинали ненавидеть тех, без кого недавно не представляли жизни.

Но его интерес к Глории не был слабостью. Он был расчётом. Холодным, прагматичным выбором лучшего варианта.

— Тогда почему? — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.

Герцог бросил короткий взгляд на секретаря, словно решая, стоит ли говорить об этом при посторонних. Старик немедленно опустил глаза в бумаги, демонстрируя абсолютную глухоту.

— Вы действительно ничего не знаете о её даре? — спросил герцог.

— Я знаю, что она умеет летать над сценой. Что она парит, как птица.

— Она владеет самолевитацией, — поправил он. — Это одна из редчайших разновидностей пространственной магии. Высший пилотаж, если можно так выразиться.

Под рёбрами будто снова дрогнула та самая холодная нить.

Я вспомнила ладонь Мелли, показывающую расстояние между моей спиной и матрасом. Вспомнила простыню, расправившуюся сама собой.

Нет. Это было совсем другое. Глория поднималась над сценой по собственной воле, кружилась, управляла каждым движением. Я однажды оторвалась от кровати на несколько мгновений — от страха, боли или лекарской магии.

Сравнивать нас было нелепо.

— Я читала газету. Там писали о таланте.

— Газеты не объясняют масштаба дара и особенностей его наследования.

В его голосе впервые появилось нечто похожее на интерес. Не тепло. Не нежность. Но то сдержанное, хищное восхищение, которое я уже слышала, когда мужчины говорили о чистокровных скакунах, древних клинках или фамильных артефактах. Восхищение вещью, обладающей огромной ценностью.

— За последние два столетия в королевстве было замечено всего несколько подобных случаев, — продолжал герцог, и его голос стал тише, интимнее, хотя мы говорили о сухих фактах. — Большинство телекинетиков способны сдвинуть предмет, удержать оружие или поднять небольшой груз. Воздействовать на собственное тело, преодолевать гравитацию, сохраняя контроль и сознание, — значительно сложнее. Человек одновременно становится источником магии и её целью. Это требует колоссальной силы воли и мощного магического ядра.

— Какая редкость, — произнесла мама, забыв, что ещё минуту назад собиралась кричать о Мелли и своём унижении. Её голос звучал завистливо. — Никогда не думала…

Герцог не удостоил её взглядом. Он говорил со мной.

— В двух известных родах этот дар передался детям, — добавил он. — В сочетании с драконьей кровью подобный союз мог бы дать исключительно сильную линию. Потомство, обладающее физической неуязвимостью дракона и способностью управлять пространством.

Детям.

Конечно.

Всё сводилось к этому. К крови. К наследству.

Он не просто любовался Глорией, парящей над сценой. Он не просто наслаждался её красотой. Он представлял её в своём доме. В своей постели. Матерью детей, которые унаследуют его силу и её невероятный дар. Он видел в ней инструмент для улучшения своей породы.

— Значит, дело в потомстве, — сказала я. Голос звучал плоско, без эмоций.

— Не только.

Это «не только» оказалось ещё одним ножом, воткнутым в уже открытую рану.

— Она красива, талантлива и умеет держаться в обществе, — спокойно продолжал герцог, перечисляя её достоинства, как пункты в резюме. — Её происхождение безупречно, несмотря на сцену. Да, некоторые консерваторы считают танец неподходящим занятием для женщины её положения, но дар такого уровня меняет отношение ко многим условностям. Талант прощает многое.

— То есть общество не станет возражать против вашего брака.

— Не станет. Напротив, это будет воспринято как триумф. Сейчас многие охотятся за этим даром. Поэтому недостатка в женихах у нее нет.

Он произнёс это без хвастовства. Просто как констатацию рыночной ситуации. Но я всё равно поняла.

Глория Вандер могла выбирать. За ней охотились мужчины из древних фамилий, влиятельные семьи, богатые купцы, жаждущие редкой магии. И среди всех этих претендентов благоволила она ему. Редчайший дар сам выбрал герцога Эдельгейма.

Наверное, это должно было льстить его гордости ничуть не меньше, чем восхищение её красотой. Он был лучшим выбором для неё, так же, как она была лучшим выбором для него.

— Но она предпочитает вас, — сказала я.

— Пока — да.

Он говорил о её предпочтении так, словно обсуждал выгодное предложение, срок действия которого мог истечь в любой момент. Так, словно её чувства были переменным коэффициентом, который нужно постоянно поддерживать.

— И вы боитесь, что за год она передумает? Что найдётся кто-то более подходящий?

— Я ничего не боюсь, мисс Моллард. Страх — эмоция для тех, кто не контролирует ситуацию.

— Конечно. Вы просто не желаете отказываться от возможности. От запасного варианта.

— Именно. После развода жизнь продолжится. И у вас, и у меня. Я не буду иметь ничего против, если вы выйдете замуж по своему усмотрению. Поэтому я бы не хотел, чтобы вы что-то имели против моей женитьбы.

Мне показалось, что воздух в комнате стал слишком холодным. Хотя окно давно закрыли, и печь в соседней комнате топилась. Холод шёл изнутри, от осознания своего места в этой схеме.

— Тогда зачем вы подписали пункт о верности? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Если вы планируете вернуться к ней, зачем связывать себя обязательствами передо мной?

В его лице мелькнуло раздражение. Тонкая черта, пробежавшая по губам.

— Потому что дал слово. Мы уже это обсуждали. Моё слово имеет вес. Если я обещаю верность на год, я буду верен на год или до выздоровления. Это вопрос принципа, а не чувств.

— Но будете продолжать держать её рядом. Будете кормить её надеждами.

— Я не собираюсь запирать леди Вандер в башне и не имею права требовать, чтобы она перестала появляться в обществе. Как и вы не имеете права запрещать мне с ней разговаривать. Это часть моей жизни. Часть моего статуса.

— Я ничего вам не запрещаю, — прошептала я, понимая, что от старых привычек и планов герцог не станет отказываться ради калеки.

— Тогда мы поняли друг друга.

— Не совсем.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая конца фразы.

Я знала, что нужно остановиться. Нужно замолчать. Он не был моим настоящим женихом. Наш брак существовал на бумаге и должен был закончиться через год.

У меня не было права чувствовать боль. Не было права на ревность.

Но она всё равно была. Жгучая, унизительная, сдавливающая горло. Я даже не знаю, к чему ревновала. К легкости, с которой Глория парит над сценой, словно сказочная фея, когда я прикована к кровати. Или к тому, что она несомненно нравится герцогу.

— Вы считаете её лучшим выбором? — спросила я.

Герцог посмотрел на меня внимательно. Возможно, понял, что вопрос уже не касается договора. Возможно, именно поэтому ответил особенно прямо, без попыток смягчить удар дипломатией.

— Для продолжения рода и укрепления магической линии — несомненно.

Секретарь едва слышно кашлянул, подавив звук в рукаве.

Мама отвела глаза, но я увидела, как дрогнули уголки её губ. Ей было приятно. Приятно знать, что даже после брака, даже после года ухода и лечения, герцог не собирался по-настоящему выбирать меня. Что я остаюсь временной мерой, заплаткой на дыре в его репутации. А это означало, что я останусь одна. С деньгами. Брошенная и забытая всеми. И тогда у нее появляется шанс.

Я почувствовала, как что-то сжалось под рёбрами. Там, где ещё недавно жила нелепая, хрупкая благодарность за врача. Теперь от неё не осталось даже пепла.

— Понятно, — прошептала я.

— Вы сами потребовали честности, мисс Моллард. Вы сказали, что хотите знать все условия.

— Да.

— Я не стану лгать только потому, что правда вам неприятна. Ложь создаёт иллюзии, а иллюзии разрушаются болезненнее, чем реальность.

— Благодарю. Правда действительно оказалась чрезвычайно полезной. Она помогла мне окончательно понять своё место.

Он нахмурился. В его глазах мелькнуло нечто похожее на сомнение, но он быстро подавил его.

— Я не хотел вас оскорбить.

— Разумеется. Вы всего лишь объяснили, что женщина, на которой вы вынуждены жениться по приказу короля, значительно хуже той, которую вы собираетесь выбрать по собственной воле после развода.

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы сказали гораздо изящнее. Вы назвали её «идеальной для продолжения рода».

— Вы — женщина, перед которой у меня долг, — произнёс он тихо.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Не желание. Не интерес. Даже не выбор.

Долг.

Меня он забирал из жалости и чувства ответственности. Собирался лечить, содержать, терпеть рядом целый год, выполнять супружеский долг перед обществом, но не передо мной.

Глорию он хотел. Не любил — но хотел как женщину, как редкий дар, как будущую мать своих детей, как партнёра по силе.

Между «жалеть» и «желать» оказалась пропасть. И я лежала на самом её дне, придавленная весом собственного позвоночника и его холодного признания.

— Я больше не стану задавать вопросов о леди Вандер, — произнесла я, открывая глаза и глядя в потолок. Трещина там казалась теперь единственной линией, соединяющей меня с реальностью.

— Вероятно, так будет лучше. Для обоих.

Его ответ окончательно закрыл то, чего между нами никогда и не было. Дверь захлопнулась, оставив нас в вакууме формальных отношений.

Герцог повернулся к слугам, стоявшим в коридоре, и хлопнул в ладоши. Звук был резким, командным.

— Внесите носилки.

Они шагнули в комнату, устанавливая жёсткую раму рядом с кроватью. Носилки были не похожи на те, на которых меня привезли из галереи. Широкая рама, натянутая плотная, непромокаемая ткань, мягкие валики по бокам и широкие ремни, которые должны были удерживать тело абсолютно неподвижным во время дороги.

Один из слуг, крепкий мужчина со шрамом на подбородке, склонился ко мне.

— Миледи, мы сейчас переложим вас. Постараемся не причинить боли.

— Она ещё не миледи, — машинально, с ядовитой усмешкой заметила мама.

Герцог медленно повернул голову. Мама тут же замолчала, вжимая голову в плечи.

Слуги подложили под меня широкое полотно. Секретарь отошёл к окну, продолжая что-то писать в своей папке. Герцог остался возле кровати и следил за каждым движением. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным.

— На счёт три, — сказал старший слуга. — Раз. Два. Три.

Меня подняли.

Боль вспыхнула в позвоночнике так ярко, что мир на мгновение побелел, превратившись в слепящее марево. Я зажмурилась и не смогла сдержать тихий, сдавленный стон. Пальцы впились в ладони.

— Стойте, — резко приказал герцог.

Слуги замерли, удерживая меня над кроватью.

— Что вы делаете? — его голос был ледяным.

— Перекладываем, ваша светлость.

— Я вижу. Почему её плечо ниже? Вы перекашиваете раму.

Мужчина посмотрел на напарника, испуганно моргнув.

— Простите. Сейчас поправим.

— Не сейчас. Сначала выровняйте полотно. Медленно. Чтобы не было ни миллиметра перекоса.

Они подчинились, суетливо подтягивая ткань.

Меня опустили на носилки. Под шею положили мягкий валик, по бокам закрепили опоры. Ремни легли поверх покрывала — на грудь, бёдра и ноги, фиксируя меня.

Я лежала совершенно неподвижно, глядя в потолок.

Герцог проверил крепления сам. Его пальцы в чёрной кожаной перчатке коснулись ремня возле моего плеча. Он потянул, убедился, что тот держит надёжно, и только потом отступил.

— Несите.

Слуги подняли носилки.

Первые несколько шагов прошли спокойно. Потом они приблизились к двери.

Старший слуга остановился, натужно крякнув.

— Ваша светлость…

— Что?

— Вдвоём мы здесь не пройдём, ваша светлость.

Герцог посмотрел на дверь. Сама рама проходила в проём, но двоим мужчинам не хватало места, чтобы одновременно удерживать её за длинные ручки и не наклонить.

— Поверните боком, — предложил второй. — Приподнимем изножье.

Они начали приподнимать одну сторону.

Мир тут же накренился. Желудок подкатил к горлу.

— Не наклонять, — сказал герцог.

Слуги остановились, тяжело дыша.

— Иначе мы не выйдем, ваша светлость, — объяснил старший, вытирая пот со лба. — Мы заденем косяк и не удержим раму ровно.

— Вдвоём — возможно, нет.

Герцог подошёл ближе.

— Опустите.

Носилки осторожно поставили на пол.

— Ваша светлость, мы можем снять дверь с петель, — предложил один из мужчин. — Это займёт пару минут.

— Пока вы снимете дверь, магистр Вейрен успеет состариться, а мисс Моллард — замёрзнуть.

Он расстегнул пальто, сбрасывая его на руки секретарю, который тут же подскочил, чтобы принять вещь. Под пальто он был в тёмном жилете, ткань натягивалась на широких плечах.

Потом он нагнулся и взялся за носилки сам — одной рукой под раму возле моих плеч, второй ближе к ногам.

— Ваша светлость, позвольте, это наша работа… — начал старший слуга, багровея от стыда.

— Отойдите.

Он поднял меня вместе с тяжёлой рамой так легко, словно носилки были пустыми.

Они не дрогнули. Не наклонились ни на волос. Я даже не почувствовала толчка. Просто я оказалась в движении.

Герцог повернулся боком и шагнул в дверной проём, идеально рассчитав расстояние.

Я оказалась почти на уровне его груди. Видела тёмную ткань жилета, серебряную застёжку на воротнике, каплю дождя, застрявшую в его тёмных волосах. От него пахло холодным воздухом, кожей и той самой пряной горечью, которая кружила голову. Жилет плотно облегал широкую грудь и плечи. Он не напрягался. Он обладал той нечеловеческой, пугающей силой, которая в одно мгновение удержала тонны камня.

— Держитесь, — произнёс он, не глядя на меня, следя за тем, чтобы рама не задела косяк.

— За что? — тихо спросила я. — Ремни держат.

Его взгляд на долю секунды скользнул по мне.

— Справедливо.

Он вынес меня в коридор.

Слуги стояли у стены с такими лицами, словно им только что объяснили, что всё их существование было профессиональной ошибкой.

— Лучше займитесь вещами мисс Моллард, — бросил им герцог через плечо. — Больных вы носить явно не умеете.

— Да, ваша светлость. Простите, ваша светлость, — забормотали они, исчезая в комнате.

Мама бросилась следом за нами, семеня по коридору.

— Куда вы её несёте? Через кухню будет удобнее! Там чёрный ход! У парадного входа могут стоять газетчики! Они всё испортят!

Герцог продолжал идти ровным, широким шагом. Носилки в его руках не колебались ни на волосок.

— Мы выйдем через парадную дверь.

— Но её увидят! Она в домашнем!

— В этом и состоит назначение парадных дверей, мадам. Через них выходят люди. А что вы там сами себе придумали, мне неинтересно.

— Вы не понимаете! У неё волосы не уложены, она лежит на носилках, а на улице…

Он остановился. Прямо посреди коридора.

Носилки по-прежнему оставались совершенно ровными, словно он держал не тяжёлую раму с человеком, а пустую коробку.

— Ваша дочь покидает этот дом, чтобы получить лечение, которого вы её лишили, — произнёс он, и его голос был тише обычного, но от него веяло таким холодом, что мама замолчала. — Это единственное, что сегодня имеет значение. Остальное — не ваше дело.

Мама прижала руку к груди, её лицо дёргалось.

— Я поеду с ней, — выпалила она вдруг.

— Нет.

— Что значит «нет»? Я её мать! Я обязана…

Герцог посмотрел на неё поверх моего тела. Его бирюзовые глаза были абсолютно пустыми.

— Я уже видел, как вы о ней заботитесь. В моём доме за её состоянием будут следить магистр, лекарь и две сиделки. Ваше присутствие не требуется. Но в моей карете для вас места не найдётся.

Мама побелела. Она поняла намёк. Её не пустят не потому, что она мать. А потому что она — угроза.

— Вы не можете запретить мне навещать собственную дочь!

— Могу. И буду, пока мисс Моллард сама не пожелает вас видеть.

Он двинулся дальше.

Я смотрела на потолок коридора. На бурое пятно от протечки. На знакомую трещину у лестницы. На стены дома, в котором прожила несколько лет и который за последние дни превратился в весь мой мир, в мою тюрьму.

Мама шла следом и продолжала говорить, её голос срывался на визг:

— Флорис, ты ведь не позволишь ему так со мной обращаться? Скажи ему! Объясни, что я делала всё ради тебя! Ради семьи! Я просто пыталась спасти Эвелин и детей! Ты не можешь вот так уехать! Ты даже не попрощалась!

Я повернула голову настолько, насколько позволял валик. Посмотрела на неё. На её растрёпанные волосы, на дёргающийся подбородок, на глаза, полные не любви, а страха перед потерей контроля.

— Прощай, мама, — сказала я. Тихо и ровно.

Она остановилась. Всего на мгновение. Её рот открылся, но звук не вышел.

— Газетчики приехали! Они уже окружили карету! — предупредил чей-то голос.

Секретарь торопливо приблизился к герцогу.

— Ваша светлость, перед каретой стоит задержаться. Склонитесь к мисс Моллард, позвольте камерам запечатлеть…

— Нет, — бросил герцог.

Мать бросилась за нами снова, но герцог уже толкнул парадную дверь.

С улицы ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий мокрой мостовой и дымом. Герцог забрал свое пальто и набросил его поверх меня, как одеяло. Сам он оставался в рубашке и жилетке, которая стремительно намокала под моросью дождя.

Перед крыльцом стояла большая тёмная карета. Не обычная — широкая, с двойными дверцами и низкой подножкой. Внутри я заметила металлические крепления и мягкую обивку для носилок.

У калитки действительно толпились люди. Несколько соседей. Мальчишки. Десяток газетчиков с магическими камерами на штативах.

Увидев герцога, они оживились. Раздался глухой, низкий звук срабатывающей магии, и белая вспышка ударила в глаза, оставляя на сетчатке тёмные пятна.

Мама вскрикнула за спиной, прикрывая лицо ладонью:

— Я же говорила! Закройте ей лицо! Пледом!

Герцог даже не повернулся.

Он спустился по ступеням. Медленно. Каждый шаг был точным, выверенным. Носилки оставались ровными, словно не он нёс их на руках, а они сами плыли над землёй, подчиняясь его воле.

Я смотрела на его лицо. Он не улыбался. Не пытался выглядеть благородным перед камерами. Не смотрел на газетчиков. Он следил только за ступенями и за тем, чтобы меня не тряхнуло. Его челюсть была сжата, а в глазах горел тот самый древний, хищный огонь, который я видела в тот день под аркой.

У кареты его ждали кучер и ещё один слуга. Они распахнули двери.

Герцог сам установил носилки внутрь, аккуратно вставив раму в металлические пазы, и закрепил их мягкими, но тугими ремнями. Только после этого выпрямился, стряхивая невидимую пыль с жилета.

— Не больно? — спросил он, глядя на меня.

Я прислушалась к собственному телу. Позвоночник ныл, но острой, белой боли не было.

— Не больше, чем обычно.

— Сомнительное утешение, — пробормотал он.

Он проверил последний ремень, потянув его на себя.

К крыльцу выбежала Мелли. На плече у неё висела старая сумка, в руках она держала мой небольшой чемодан и свёрток с одеждой. За ней шли слуги герцога, неся ещё два больших сундука.

Мама увидела их и закричала, забыв о приличиях:

— Это мои сундуки! Куда вы их тащите? Там мои семейные реликвии!

— Там вещи госпожи Флорис, — ответила Мелли, не оборачиваясь.

— Половина платьев куплена на мои деньги!

— Половина уже не застёгивается, — сказала я из кареты, мой голос звучал глухо в замкнутом пространстве. — Можешь оставить себе. Оставьте. Там всё равно нет ничего, без чего я не проживу.

Слуги герцога пожали плечами и оставили их на крыльце.

Мелли забралась внутрь и села рядом с носилками, прижимая к себе мой чемодан, словно это было сокровище.

Герцог поднялся в карету следом и сел напротив носилок. Секретарь остался снаружи, распорядившись подать вторую карету.

Герцог закрыл одну створку двери. Вспышки камер продолжали освещать наши лица. Он задернул штору так плотно, что в карете тут же стало темно. Магический свет вспыхнул на потолке, заливая всё приятным уютным теплом.

Только сейчас до меня дошло, что не было «показательного спасения». Никаких «подержать ее за руку», чтобы газетчики успели сделать десяток снимков. И даже сейчас, когда они окружили карету в надежде поймать хоть какой-то удачный кадр, герцог не дал ни единого шанса.

— Магистр ждёт нас? — спросила я, глядя на его профиль.

— Да.

— И сегодня начнёт лечение? — в моем голосе было столько надежды, что я боялась расплакаться.

— Если сочтёт, что вы способны его перенести, — он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. — Не пытайтесь геройствовать, мисс Моллард. Если скажете, что не можете терпеть, он остановится.

— Я скажу, — тихо ответила я.

Он кивнул, удовлетворённый.

Герцог отдал приказ кучеру.

Карета плавно тронулась, колёса застучали по булыжникам.

Несколько дней назад меня внесли в этот дом через кухню, чтобы никто не увидел моего позора, чтобы скрыть сломанную дочь от глаз общества.

Теперь герцог Эдельгейм собственными руками вынес меня через парадную дверь.

Я уезжала не к мужу. Я уезжала к врачу. Я уезжала в клетку, выстроенную по моему собственному чертежу.

Но почему-то именно его лицо, его холодные бирюзовые глаза оставались перед глазами, когда я прикрыла глаза, стараясь не думать о будущем. Мне страшно было думать о том, что скажет доктор. Больше всего на свете я боялась услышать роковые слова: «Слишком поздно!».

Карета остановилась так плавно, что я поняла это не по толчку, а по внезапно наступившей тишине.

Колёса больше не грохотали по мостовой. Не звенели крепления носилок. Осталось только тяжёлое, хриплое дыхание лошадей снаружи и тихое поскрипывание кожи под моими пальцами, которыми я инстинктивно вцепилась в край матраса.

Я открыла глаза. Надо мной был всё тот же тёмный потолок кареты, украшенный серебряной вышивкой. В углу покачивалась маленькая магическая лампа, хотя мы уже никуда не ехали.

Приехали.

Это слово должно было принести облегчение.

Вместо него внутри всё сжалось, превратившись в тугой, холодный узел. Здесь меня ждал магистр Вейрен. Здесь я наконец должна была услышать правду.

Не ту, которую мама выбирала для меня, фильтруя через призму собственной выгоды. Не ту, которую печатали в газетах, продавая сенсации.

Настоящую.

И я вдруг поняла, что боюсь её гораздо сильнее, чем все последние дни боялась боли.

Герцог первым поднялся со своего места.

За всю дорогу он почти не двигался. Сидел напротив, упираясь плечом в обитую кожей стену, и смотрел в окно. Иногда его тяжёлый, немигающий взгляд скользил к ремням, которыми носилки были закреплены внутри кареты, словно он проверял, не ослаб ли какой-нибудь из них. На меня он не смотрел. После разговора о Глории Вандер я была ему за это почти благодарна.

Он наклонился, распахнул дверцу и вышел. В карету ворвался холодный воздух. Вместе с ним — запах мокрого камня и хвои.

Снаружи тут же послышались голоса.

— Осторожно. Сначала снимите крепление со стороны изголовья.

— Ваша светлость, ступени могут…

— Я вижу ступени. Поднять. Не наклонить.

Мелли, сидевшая рядом с моей головой, сжала мои пальцы. Её ладони были горячими и влажными.

— Мы приехали, госпожа.

— Я заметила.

Голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала. Мелли выглянула в открытую дверцу и тут же отдёрнула голову, словно от яркого света.

— Боги…

— Что там?

— Дом, — прошептала она.

— Большой?

Она посмотрела на меня так, словно я спросила, мокрая ли вода.

— Это не дом. Это… крепость. Наверное.

Снаружи застучали каблуки. Металлические зажимы, удерживавшие носилки, один за другим издали тихие, глухие щелчки. В животе похолодело. Я знала, что меня не уронят. Герцог не позволил бы. Но тело не слушало доводов разума. Оно помнило только падение и хруст.

Я вцепилась в края носилок, когда их медленно потянули к дверце. Первым появилось небо. Серое, тяжёлое, затянутое низкими облаками. Потом верхушки каменных колонн. Тёмная крыша. Золотой дракон над фронтоном, расправивший крылья так широко, словно собирался накрыть ими весь двор.

Носилки плавно вынесли из кареты. Я приготовилась увидеть толпу слуг, вытягивающих шеи, чтобы рассмотреть будущую хозяйку, которая не может даже поднять голову. Но парадное крыльцо было почти пустым. У распахнутых дверей стояли только высокий седой мужчина в чёрном костюме, женщина в строгом сером платье и четверо слуг. Ни одной любопытной горничной. Ни одного шёпота.

Седой мужчина поклонился, не опуская глаз до уровня моих ног.

— Всё готово, ваша светлость. Магистр ждёт. Проверяет доставленные кристаллы.

У меня перехватило дыхание. Он уже здесь.

Герцог шёл рядом с носилками. Его шаги были бесшумными, но я чувствовала вибрацию его присутствия, словно он был центром тяготения этого двора.

— Несите. Медленно.

Мы двинулись внутрь. Над головой сменялись потолки.

Сначала высокий каменный свод парадного холла, потом белая лепнина, тёмные балки. Где-то далеко потрескивал камин.

Пахло воском, древесным дымом и горькими травами. Дом был роскошным. Наверное. Я видела только его верхнюю половину. Потолки, карнизы, лица людей, которые склонялись надо мной на несколько мгновений и тут же исчезали.

Но здесь, в отличие от дома матери, никто не метался. Двери были заранее распахнуты.

— Господин, мы убрали все ковры по пути следования миледи, чтобы никто не споткнулся!

Я не знала, кто это сказал, но была благодарна.

Кто-то подумал обо всём этом до моего приезда. Эта мысль оказалась настолько непривычной, что у меня защипало глаза.

Меня внесли в широкую комнату на первом этаже. Первым я увидела потолок — светлый, расписанный тонкими ветвями. Потом носилки развернули, и перед глазами оказалось большое окно почти до самого пола. За стеклом темнел сад, а вдоль дорожки горели маленькие магические фонари, отбрасывая мягкий голубой свет.

Меня перенесли на кровать. Матрас почти не прогнулся под телом, но и не был жёстким. Он словно подстроился под спину, обтекая её, удерживая со всех сторон. Под шеей оказалась невысокая, плотная подушка. Под руками — мягкие валики. Я замерла, ожидая привычной, тупой боли в позвоночнике. Она не пришла.

— Удобно? — спросила женщина в сером платье. Ей было около пятидесяти, лицо строгое, но без тени брезгливости.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Это хороший ответ. Тело привыкнет через несколько минут. Если где-то давит — сразу говорите.

Она повернулась к Мелли:

— Вы мисс Мелисента? Соседняя комната приготовлена для вас. Дверь за ширмой. Но сначала помогите мисс Моллард.

Я огляделась. Комната была красивой, но не кричащей. Стены обтянуты светло-зелёной тканью. Возле моей правой руки находилась узкая подставка на колёсах. На ней стояли графин, стакан и маленькая серебряная чашка. Так близко, что я могла дотянуться рукой.

Я протянула руку, коснулась пальцами прохладного стекла и замерла. Несколько дней назад я лежала в грязи и просила флакон подползти ко мне по столу, потому что между нами была пропасть в несколько шагов. Здесь человек, который никогда меня не видел, поставил воду на расстоянии вытянутой руки.

— Это можно двигать, — объяснила женщина. — Столик поворачивается. Шнур звонка тоже рядом. Один раз потянуть — придёт горничная. Два — мисс Мелисенту. Три — дежурного лекаря.

— Дежурного лекаря? — переспросила я, глядя на герцога. Он стоял у камина и медленно снимал перчатки.

— Вейрен настоял, чтобы первые ночи в доме находился его помощник, — ответил Эдельгейм, не поднимая глаз.

— Вы уже всё приготовили?

— Вейрен прислал список. Утром. Ещё до того, как я выехал за вами.

Вот и всё. Не забота. Не желание сделать мне хорошо. Возможности. Долг. Я отвела взгляд к окну. И только тогда заметила кресло.

Оно стояло у дальней стены, наполовину скрытое светлой тканью. Сначала я решила, что это обычное кресло с высокой спинкой. Потом увидела большие прорезиненные колёса, тонкие металлические ободы и маленькие голубые камни, вделанные в подлокотники. На подножках мерцали руны.

Я перестала дышать. Все разговоры в комнате будто отдалились, превратившись в гул. Мама называла меня обузой. Говорила, что я никогда не встану. А здесь для меня уже приготовили кресло. Значит, и они не верили. Никто не верил.

— Уберите его, — голос дрогнул, выдавая меня.

Мелли повернулась ко мне, испуганно моргнув.

— Госпожа… О чем вы…

— Уберите. Я… я не собираюсь в него садиться.

Герцог посмотрел на кресло, потом на меня. В его бирюзовых глазах не было жалости. Только холодная, аналитическая оценка.

— Сегодня вас никто и не собирается в него сажать.

— Я вообще не могу сидеть.

— Сейчас — не можете.

— И поэтому вы заранее купили мне это?

Он подошёл к креслу и одним движением стянул ткань. Под ней оказалась высокая мягкая спинка с несколькими серебряными креплениями. Она могла опускаться почти горизонтально. Подлокотники двигались. На боковой панели светился небольшой кристалл.

— Спинку можно поднимать постепенно, — сказал герцог, его голос был ровным, лишенным эмоций. — На несколько градусов в день. Если врач разрешит.

— Он не разрешит. Первый лекарь сказал, что мне нельзя садиться.

— Первый лекарь сказал, что вам нужен специалист. Специалист сейчас находится за этой дверью.

Я стиснула пальцы на одеяле, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от собственного бессилия.

— Я не сяду в это кресло. Это… Это…

Я не могла объяснить, что это кресло означало для меня сразу две противоположные вещи. Возможно, благодаря ему я снова смогу покинуть кровать, самостоятельно выехать из комнаты, увидеть сад. И одновременно оно доказывало, что для моей будущей жизни уже ищут замену ногам.

В нём была свобода, слишком похожая на капитуляцию.

— Возможно, сядете.

Я посмотрела на него. Он произнёс это без сочувствия. Просто: «Возможно, сможете». Что-то маленькое, жалкое дрогнуло внутри. Надежда. Я отвернулась, чтобы он не увидел.

— Его можно убрать из комнаты до решения врача, — вмешалась женщина в сером.

— Оставьте, — сказал герцог.

Я резко повернула голову.

— Я попросила убрать.

— А я считаю, что вы должны к нему привыкнуть.

— Зачем? Чтобы заранее смириться?

— Чтобы перестать видеть в куске дерева и металла приговор, — он сделал шаг ближе, и от него снова потянуло тем холодом, который падал на меня в тот день под аркой. — Если кресло позволит вам самостоятельно выехать в сад или покинуть комнату без четырёх слуг, это не клетка, мисс Моллард. Это средство передвижения.

— Для калеки, — простонала я, не зная, почему меня так заклинило на этом кресле.

Его челюсть напряглась.

— Для человека, который временно не может ходить.

В комнате стало тихо. Мелли уставилась на него, открыв рот. Женщина в сером спокойно расставляла флаконы, словно ничего особенного не услышала.

Временно. Он произнёс это слово так, будто оно уже было решением, высеченным в камне.

— Магистр ждёт, — добавил герцог, поворачиваясь к двери. — Приведите мисс Моллард в порядок. Я вернусь, когда она будет готова к осмотру.

Когда дверь закрылась, Мелли выдохнула, словно её держали под водой.

— Госпожа…

— Не начинай. Я… я хочу воды… Не надо помогать. Я… я сама.

Я сама взяла стакан. Пальцы дрожали, стекло тихо звякнуло о металлическую подставку, но я удержала. Вода была ледяной, чистой. Я сделала несколько глотков и почувствовала, как начинает болеть горло. Оказывается, я давно хотела пить. Просто привыкла терпеть.

Следующие полчаса прошли в странном, почти сюрреалистичном тумане. В комнату внесли тазы, кувшины с тёплой водой, стопку белья. Слуги входили по одному, ставили всё возле ширмы и тут же уходили, не поднимая глаз. Никто не вздыхал над расходом мыла. Никто не жалел для меня чистую простыню. Никто не глазел на меня, как на диковинку.

Мелли закрыла ширму и помогла мне умыться. Она двигалась осторожно, но теперь в её руках не было прежней паники. Матрас держал меня. Кровать регулировалась маленьким серебряным рычагом, позволяя чуть повернуть тело, не сгибая спину.

— Посмотрите, — шепнула Мелли, нажимая на пластину. — Она сама вас поворачивает.

Матрас медленно, с тихим жужжанием магии, накренился. Не пришлось просить себя стать легче. Не пришлось искать внутри холодную нить. Кровать просто помогала.

— Здесь красное пятно, — вдруг тихо сказала Мелли, когда мы осматривали бок.

— Это плохо?

Женщина в сером подошла, осмотрела кожу и спокойно достала один из флаконов.

— Начало раздражения. Ничего страшного, если теперь правильно ухаживать. Мазь дважды в день, менять положение тела каждые несколько часов.

— Она несколько дней почти не двигалась, — прошептала Мелли, и в её голосе прорезалась вина.

Женщина посмотрела на неё без осуждения.

— Теперь будет двигаться.

Когда всё закончилось, я лежала в чистой, мягкой сорочке, на свежем белье, с распущенными по подушке волосами. Я чувствовала себя человеком. Больным, испуганным, но человеком.

За дверью послышались быстрые шаги. Тяжёлые, уверенные. В комнату вошёл высокий худой мужчина в тёмном дорожном сюртуке.

Ему было около шестидесяти, лицо узкое, усталое. В одной руке он держал кожаную сумку, в другой — длинный металлический футляр. За ним вошёл герцог.

— Мисс Моллард, — произнёс мужчина. Он не стал говорить, как ему жаль. Просто поставил сумку на стол. — Вы знаете, зачем я здесь?

— Чтобы осмотреть меня, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается волна паники.

— Нет. Осматривать вас уже осматривали. Я здесь, чтобы решить, что ещё можно исправить. И как улучшить качество вашей жизни.

Он откинул одеяло. Я инстинктивно схватилась за край.

Вейрен остановился.

— Я буду прикасаться к вашим ногам, животу и спине. Часть осмотра будет неприятной. Возможно, болезненной. Герцог должен присутствовать?

Я посмотрела на Эдельгейма. Он был почти чужим мужчиной. Мужчиной, который желал другую женщину и собирался жениться на мне только из-за долга.

Но когда я представила, что услышу окончательный приговор, а его не будет рядом, мне стало страшно. Не потому, что я ждала поддержки. Просто я хотела, чтобы он тоже услышал. Чтобы знал, за что платит.

— П-п-пусть останется.

Вейрен вымыл руки, закатал рукава и открыл футляр. Внутри лежали длинные прозрачные кристаллы и тонкие серебряные иглы.

— Начнём с простого. Закройте глаза. Скажите, когда почувствуете прикосновение.

Что-то холодное коснулось моей ладони.

— Сейчас.

Плеча.

— Сейчас.

Ребра.

— Сейчас.

Потом тишина. Я ждала.

— Вы уже начали? — спросила я, открыв глаза.

— Начал, — Вейрен смотрел на мою ногу чуть выше колена. Его пальцы лежали на коже, но я ничего не чувствовала. Ни давления, ни тепла. Только видела.

Он передвинул руку ниже.

— Здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Нет.

Вейрен взял один из кристаллов. Внутри него медленно пульсировал голубой свет.

— Теперь будет больно.

Он провёл кристаллом вдоль моей шеи. Слабое тепло. Ниже. Между лопатками вспыхнула боль. Я вскрикнула, вцепившись в простыню.

— Хорошо, — сказал Вейрен.

— Что в этом хорошего?

— То, что вы почувствовали. Каналы отвечают.

Он продолжил вести кристалл ниже. Боль стала острее, словно по нервам медленно проводили раскалённой иглой. Кристалл дошёл до поясницы. И погас. Свет внутри исчез так резко, словно его опустили в воду. Вейрен нахмурился. Провёл им ещё раз. Снова боль, свет, дрожание. И снова тьма на одном и том же месте.

— Попробуйте пошевелить пальцами ног, — сказал он, не убирая кристалл.

Я послала приказ вниз. В пустоту.

— Ещё раз.

Я стиснула зубы, представила свои ноги. Шевельнись. Хотя бы один палец.

Кристалл в руке Вейрена едва заметно дрогнул. Магистр быстро поднял на меня глаза.

— Я увидел слабый отклик.

Я перестала дышать.

— Значит…

— Это значит только то, что часть каналов жива. Не делайте выводов раньше меня, мисс. Здесь я доктор, а не вы.

Он взял другие пластины, положил их мне на живот и по бокам. Синие линии потянулись между ними, образуя тонкую сеть. Вейрен смотрел на неё несколько минут. Потом одна из линий медленно тускнела прямо у нас на глазах.

— Достаточно, — сказал он, снимая пластины.

— Что это было?

— Часть каналов угасла быстрее, чем я предполагал. Время лечения было упущено. Если бы… Если бы… Впрочем, будем работать с тем, что есть. Мне нужно поговорить с герцогом.

— Говорите здесь, — потребовала я.

— Нет.

— Это моё тело, — произнесла я, чувствуя, как голос дрожит.

— Именно поэтому я не стану бросать вам в лицо половину заключения, не убедившись, что вторая половина возможна. Мне нужно понять, готов ли его светлость обеспечить всё необходимое не только сегодня, а столько, сколько потребуется.

Герцог подошёл к двери.

— Мелли останется с вами.

Они вышли. Дверь закрылась неплотно. Я видела тонкую полоску света.

— Мелли, — прошептала я. Она уже знала, что я скажу.

— Госпожа, это неприлично, — прошептала Мелли.

— Меня несколько дней оставляли без лечения, потому что за закрытыми дверями решили, что деньги нужнее Эвелин. Я больше не хочу, чтобы кто-то решал мою судьбу там, где я не слышу. Пожалуйста.

Мелли сдалась.

Подошла к двери, наклонилась и осторожно прижала ухо к щели.

Я смотрела на неё. Слышать разговор сама я не могла.

До меня долетал только тихий мужской гул.

Сначала лицо Мелли было сосредоточенным. Потом её пальцы, лежавшие на дверной ручке, медленно сжались. Костяшки побелели. Она перестала дышать.

— Что? — спросила я.

Мелли резко отстранилась. Её лицо стало белым, как свежая простыня.

— Скажи.

— Я не всё услышала… Магистр сказал… что первые часы и дни были самыми важными. Что если бы восстановление начали сразу, прогноз был бы другим.

— И? — прошептала я.

— Герцог сказал… Он сказал, что это… его вина.

— Его вина? — прошептала я, глядя на дверь.

— Да, он так и сказал… А потом герцог спросил, что теперь. А магистр сказал… что слишком много времени потеряно. Что теперь он не может обещать…

Она замолчала, по её щекам потекли слёзы.

— Что вы снова будете ходить. Но он обещал, что вы сможете сидеть… Пока что это всё…

Слова не сразу обрели смысл. Первые дни. Потеряно. Не может обещать.

Перед глазами возник герцог. Носилки. Зеваки. Пыль. Потом появилась мама у окна. Её рука с флаконом. «У нас нет таких денег». Потом чек. Эвелин. Комната, в которой я лежала, не зная, день сейчас или ночь. Мелли, отправленная в булочную. Мать, требующая пирог с грушами.

Несколько дней. Не судьба украла их у меня. Не арка. Они…

Я закрыла глаза.

— Он предупреждал, — прошептала я. — Первый лекарь сказал, что первые дни будут решающими.

Мелли опустилась на колени возле кровати.

— Простите меня. Я должна была что-нибудь сделать, — она прошептала это едва не плача.

— Ты одна пыталась мне помочь, Мелли, — прошептала я, гладя ее голову.

— Вы всегда были добры ко мне… Делились платьями, едой… Когда ваша матушка лишала меня еды, вы приносили часть своей порции. Я всё это помню.

Пару секунд мы молчали. Я чувствовала, как тяжесть приговора накрывает меня. Это слишком много для меня. Слишком больно… Я… я не знаю, как это переживу.

— Я не хочу больше лежать, — вырвалось у меня. По-детски. Жалко. — Не хочу, Мелли.

— Вы будете ходить. Магистр не сказал, что не будете. Он сказал, что не может обещать. Если бы всё было безнадёжно, он бы уехал. Я так думаю…

Дверь открылась. Мелли резко поднялась. На пороге стоял герцог. За его плечом виднелся Вейрен. Эдельгейм посмотрел на Мелли. Потом на меня. На наши мокрые лица.

— Одна подслушала, — произнёс он ровным тоном. — Вторая заставила рассказать. Прелестно! И теперь обе ревут.

Мелли побледнела ещё сильнее.

— Отойдите, мисс Хороший Слух. Я хочу поговорить с мисс Яужевсепоняла, — сказал он.

— Но госпожа…

— Магистр. Я вас тоже попрошу немного отойти.

Вейрен недовольно поджал губы, но вышел в коридор. Герцог закрыл дверь и подошёл к кровати. Он стоял совершенно прямо, но пальцы на его правой руке были сжаты так сильно, что побелели костяшки.

— Значит, вы уже услышали половину.

— Достаточную половину, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Магистр сказал, что помощь опоздала.

— Да.

Он не стал лгать. Не стал говорить, что Мелли неправильно поняла.

— Первые дни были потеряны, — задыхалась я слезами.

— Да.

— Значит, всё… Всё очень плохо? — задохнулась слезами я.

— Да.

Мелли тихо всхлипнула. Я отвернулась к стене.

— Очень полезный разговор, — добавила я, понимая, что слезами горю не поможешь.

— Вы потребовали правду, — ответил герцог и вздохнул.

— Я не требовала, чтобы вы наслаждались ею.

— Я не наслаждаюсь. — В его голосе появилось что-то тёмное, металлическое. — В том, что время было потеряно, есть и моя вина. Не только вина вашей матушки.

— Вы слышали, — прошептала я.

— Что?

— Там, в павильоне. Лекарь говорил, что меня нужно отвезти во дворцовый лечебный корпус. Вы стояли рядом. Вы всё слышали.

Герцог не отвёл глаз.

— Слышал.

— Вам достаточно было сказать одно слово. Одно ваше слово, и мама не смогла бы увезти меня домой. Почему вы промолчали?

Его лицо стало жёстким.

— Потому что считал, что не имею права распоряжаться вашей судьбой. Потому что был зол. Потому что решил, будто вы намеренно бросились под арку, рассчитывая привязать меня к себе. Можете выбрать любое объяснение. Теперь каждое из них звучит одинаково плохо.

— Вы не просто ошиблись во мне. Из-за вашей ошибки я могу больше никогда не встать.

— Я знаю. Но я хотя бы пытаюсь это исправить!

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что вы услышали не всё. Каналы повреждены, но не мертвы. Отклик есть. Слабый, нестабильный, но есть.

— Мелли сказала, что он не может обещать… — перебила я.

— Мелли подслушала разговор через дверь и убежала раньше, чем магистр закончил предложение. Он действительно не может обещать, что вы будете ходить. Потому что врач, который обещает результат до первого курса лечения, либо глупец, либо мошенник.

— Но если бы лечение начали сразу… Шанс был бы выше. Насколько? — спросила я, словно это что-то может изменить.

— Я не спрашивал.

— Почему? — прошептала я.

— Потому что это ничего не изменит. Вы только будете считать, сколько у вас отняли. А вам нужно думать о том, что можно вернуть! — впервые в голосе герцога прорезалась строгость.

— У меня отняли ноги! — голос сорвался на крик, разрезая тишину комнаты.

Герцог не отступил. Он наклонился, взял со столика стакан и протянул мне.

— Пейте.

— Не хочу, — сглотнула я.

— У вас пересохли губы. Пейте, я сказал! Вы не у себя дома, чтобы бояться есть и пить! Здесь десяток людей только и ждут, чтобы убрать за вами. Целый штат лично ваших слуг! Так что пейте! — в его голосе слышалась злость.

— Я сказала, не хочу! — воскликнула я, облизывая пересохшие губы.

Он поставил стакан обратно. Звук вышел резким, сухим.

— Для чего же вы, люди, такие хрупкие?

Я уставилась на него, чувствуя, как к лицу приливает жар от бессильной злости.

— Простите, что разочаровала вас недостаточной прочностью позвоночника.

— Я не о позвоночнике, — произнес герцог, нахмурившись.

— А о чём?

Он несколько мгновений молчал, глядя на меня сверху вниз. В его глазах не было жалости. Была только та самая древнее, хищное упрямство, которое я видела, когда он держал каменную арку.

— Вейрен сказал, что шанс уменьшился. А вы услышали, что его нет.

— Потому что именно так это звучит! — возразила я.

— Нет. Так это звучит для человека, который заранее готовится проиграть.

Я задохнулась от возмущения.

— Я бросилась под каменную арку ради незнакомого мужчины! Я несколько дней лежала без лечения! Моя мать отдала деньги сестре!

— Поэтому вы больше не в её доме, — отрезал он. — Вы действительно хотите потратить силы на этот спор перед первой процедурой? Или побережёте их? Доктор сказал, что вам они очень пригодятся!

— А на что мне их тратить? На ноги я их потратить не могу.

Тишина стала тяжёлой, давящей. Я ждала, что он ответит жестокостью. Напомнит о договоре. Скажет, что я сама согласилась. Но он только медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько сдерживаемой, холодной ярости — не на меня, а на ситуацию, на мать, на потерянное время, — что у меня по коже побежали мурашки.

— Несколько дней у вас украли, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я знаю. Но у вас украли не все.

— Откуда вам знать?

— Потому что Вейрен остался. Он отменил два приёма и потребовал доставить ещё одну партию кристаллов. В соседней комнате сейчас устанавливают оборудование. Ночью здесь будет его помощник. Завтра прибудет специалист по восстановлению чувствительности.

— И что?

— Безнадёжных больных Вейрен не лечит. Он слишком дорожит своей репутацией. Одно дело, когда он лечит кого-то там. Другое дело, когда он лечит невесту герцога! Ту, к которой приковано всё внимание прессы. Как вы думаете, захочет ли он рисковать попусту?

Это звучало настолько цинично, что я неожиданно рассмеялась. Смех тут же перешёл в всхлип.

— Вот и вся надежда? Чужое самолюбие?

— На первое время достаточно.

Он взял со стула чистый платок и положил рядом с моей рукой. Не вытер слёзы. Не коснулся лица. Просто положил так, чтобы я могла достать сама.

— Я не умею держать человека за руку и обещать чудо, — сказал он, и его голос стал ниже, вибрируя в воздухе. — И не стану говорить, что вы обязательно встанете. Я этого не знаю. Зато я знаю другое.

— Что?

Он посмотрел на дверь, за которой ждал магистр, а потом снова на меня. В его взгляде было столько тёмной, непоколебимой воли, что страх на мгновение отступил, уступая место чему-то совсем иному.

— Несколько дней у вас уже украли. А то, что осталось, я никому не отдам.

В комнату вошёл Вейрен.

— Закончили?

— Нет, — ответила я, сжимая пальцами край простыни.

Магистр поставил футляр на стол.

— Прекрасно. Плакать лечению не мешает. А вот лежать без лечения и терять даром время — мешает.

За ним слуги внесли высокий штатив с тремя кристаллами. В каждом медленно вращался синий свет, отбрасывая на стены причудливые, дрожащие тени. Воздух мгновенно наполнился запахом озона и нагретого металла. Вейрен раскрыл одеяло.

— Первая процедура займёт около часа. Будет больно.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы вы меня возненавидели, — усмехнулся доктор.

— Я сегодня уже выбрала человека для этой роли, — бросила я, глядя на герцога.

Магистр взглянул на Эдельгейма. Тот усмехнулся.

— Значит, мне придётся особенно постараться.

— Мелли! Войди! Разрешаю!

Мелли ждала в коридоре, и сейчас бросилась ко мне и схватила меня за руку. Её пальцы были холодными, но её присутствие было якорем. Герцог отошёл к окну, но из комнаты не вышел. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, немигающим. Он не обещал мне чуда. Он обещал войну. И я поняла, что готова воевать.

Вейрен установил первый кристалл над моей поясницей. Синий свет дрогнул, и воздух вокруг заискрился.

— Начинаем, — сказал магистр.

Я закрыла глаза, вцепившись в ладонь Мелли.

Несколько дней у меня украли. Но этот день я им не отдам.

Приготовления были окончены. На всякий случай мои руки стянули ремнями к краям кровати, превращая меня в экспонат, который нельзя трогать, но можно разбирать на части.

Первый кристалл вспыхнул над моей поясницей.

Боль пришла не сразу.

Сначала по коже разлилось тепло. Почти приятное, мягкое, похожее на нагретую солнцем воду. Оно медленно проникало внутрь, обволакивало позвоночник, растекалось по рёбрам. Я даже успела подумать, что Вейрен преувеличивал, пугая меня адскими муками ради эффекта.

Потом кристалл изменил цвет.

Голубое сияние побелело, сжалось в тонкую ослепительную нить и ударило в то самое место, где во время осмотра гасла магия.

Меня выгнуло бы дугой, если бы ремни не удерживали плечи и бёдра. Крик вырвался раньше, чем я успела стиснуть зубы, сорвав голос до хрипа.

— Не двигаться! — рявкнул Вейрен. Его голос был таким же холодным и твёрдым, как сталь инструментов в его руках.

— Вы сами попробуйте! — прохрипела я, чувствуя, как слезы мгновенно заливают глаза.

— Я не ломал позвоночник.

— Какое счастье!

Второй удар прошёл ниже.

Мне показалось, что магистр взял раскалённую проволоку, протянул её сквозь кости и теперь медленно вытягивал наружу, сантиметр за сантиметром. Я вцепилась в руку Мелли. Она вскрикнула, но не отдёрнула пальцы.

— Прости, — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

— Сжимайте сильнее, госпожа. Мне не больно.

Она лгала. Костяшки её пальцев побелели, ногти впились в мою кожу, оставляя полумесяцы боли. Но она продолжала держать меня, наклонившись так близко, что светлые пряди щекотали мою мокрую от пота щёку.

За окном мерцали голубые фонари сада. Я смотрела на них, пока могла держать глаза открытыми.

Один.

Два.

Три.

Считать было легче, чем думать о том, что происходило внутри моего тела. Легче, чем осознавать, что кто-то ковыряется в моих нервах, словно садовник в грядке с сорняками.

— Ещё один импульс, — предупредил Вейрен.

— Вы уже три раза говорили «ещё один», — простонала я, понимая, что такой боли я не ожидала!

— И каждый раз не лгал. После него действительно был ещё один.

— Ненавижу вас, — захлёбываясь слезами прошептала я.

— Рано. Мы только начали, — в голосе доктора слышалась улыбка.

Белая нить снова ударила в позвоночник.

На этот раз боль не остановилась в пояснице. Она пошла в стороны, по животу, по бёдрам, словно кто-то разрывал внутри тонкие, присохшие корни. Мир сузился до точки белого света и огненной боли.

И вдруг я почувствовала правую ногу.

Не всю. Не движение. Не силу.

Маленький участок кожи возле бедра. Крошечное горячее пятно размером с монету.

Я перестала кричать. Воздух застрял в лёгких.

— Подождите, — взмолилась я, боясь, что мне просто показалось.

Вейрен уже поднял руку, собираясь направить следующий, ещё более мощный импульс.

— Что?

— Я… я что-то чувствую, — выдохнула я.

Он мгновенно приблизился. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось от концентрации.

— Где?

— Здесь.

Я попыталась показать, но руки были закреплены.

— Не двигайте рукой. Мелли, коснитесь её правого бедра. Медленно.

Мелли, боясь дышать, провела пальцами по ткани сорочки. Я прислушивалась к своим ощущениям.

Ничего. Чуть ниже.

Тишина. Только моё тяжёлое, прерывистое дыхание.

Ещё ниже.

И там снова вспыхнуло тепло. Слабое, едва различимое, мимолётное, но настоящее. Прикосновение.

— Здесь! — выдохнула я.

Мелли замерла. Её глаза расширились.

— Я только коснулась, госпожа!

— Я почувствовала, — прошептала я, и слезы потекли по моему лицу.

Горничная посмотрела на Вейрена. Потом на меня. Губы у неё задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами.

— Вы почувствовали меня…

— Не радуйтесь раньше времени, — оборвал её магистр, хотя в его голосе проскользнула тень интереса.

— Она почувствовала! Разве это не повод для радости⁈

— Один участок кожи. Один раз. После сильнейшего магического раздражения. Это рефлекторный отклик, а не восстановление функции.

— Но почувствовала же! — спорила Мелли.

Вейрен бросил на неё строгий взгляд, от которого горничная тут же прижала свободную руку ко рту, подавив рыдание.

— Если вы будете мешать, я выставлю вас за дверь. И без права вернуться. Мне тут утешители не нужны.

Он снова повернулся ко мне.

— Ощущение сохраняется?

Я прислушалась к телу, пытаясь удержать это эфемерное чувство. Горячее пятно медленно угасало, растворяясь в общей боли.

— Уже почти нет, — прошептала я, а надежда внутри угасла.

— Это ожидаемо.

— Хорошо или плохо? — встревоженно спросила я.

— Это отклик. Канал жив. Он не мертв, он… назовем это понятным словом… Он спит.

— Вы опять ничего не отвечаете прямо, — вздохнула я, переводя дух от боли.

— Потому что вы всё время задаёте вопросы, на которые пока нет точного ответа. Медицина — не гадание на кофейной гуще, мисс Моллард.

Он поправил положение верхнего кристалла. Свет в нём стал агрессивнее, резче.

— Сейчас будет хуже.

— Куда уж хуже? — запаниковала я, облизывая пересохшие губы.

— Вы удивитесь.

Я удивилась.

Следующие несколько минут превратились в сплошной белый грохот. Боль больше не приходила отдельными ударами. Она поселилась внутри, заполнила всё от лопаток до живота, вытесняя мысли, чувства, само существование. Мне казалось, что я кричу, но собственного голоса не слышала. Только шум крови в ушах и сухие, отрубленные команды Вейрена:

— Держите плечи.

— Не позволяйте ей поворачиваться.

— Ещё немного.

— Не теряйте сознание, мисс Моллард. Если упадёте в обморок, я буду будить вас болью.

Я уже ненавидела его. Его спокойный голос. Его тонкие, хищные пальцы. Его проклятые кристаллы. И особенно слово «немного», которое для него означало еще одну попытку, а для меня — пытку.

В какой-то момент, когда боль отступила на секунду, давая передышку, я распахнула глаза и увидела герцога.

Он всё ещё стоял у окна.

Не ушёл.

Не отвернулся.

Лицо его было неподвижным, маска из льда и камня, но на виске вздулась тёмная вена. Руки, скрещённые на груди, сжимали предплечья так сильно, что ткань сюртука натянулась на костяшках, побелевших от напряжения.

Я не знала, зачем он смотрит.

Чтобы убедиться, что деньги тратятся не зря? Чтобы потом не испытывать угрызений совести, если я сломаюсь окончательно? Или просто потому, что обещал не отдавать больше ни одного дня и теперь считал своим долгом видеть, какой ценой мне возвращают хотя бы часть прежнего здоровья?

Его бирюзовые глаза встретились с моими. В них не было жалости. Было что-то другое. Тяжёлое, тёмное, похожее на вину, которую он никогда не признает вслух.

Очередной импульс заставил меня закрыть глаза и провалиться в темноту боли.

— Всё, — наконец сказал Вейрен.

Голос прозвучал так далеко, будто из другого конца комнаты. Я не поверила. Мне казалось, что это никогда не закончится.

— Что всё? — едва слышно прошелестела я.

— Первый этап процедуры, — прокашлялся Вейрен.

— Первый? — Мой голос был хриплым, чужим.

— Не пугайтесь. Второй короче. И интенсивнее.

Я застонала. Звук получился жалким, животным.

Мелли всхлипнула.

— Магистр, может быть, ей достаточно на сегодня? Она еле дышит! Посмотрите на неё!

— Нет.

— Почему?

— Именно поэтому мы сделаем всё сейчас, пока каналы открыты и реагируют. Если остановимся, завтра начинать будет в десять раз сложнее. Терпение, мисс Моллард. Вы же хотите танцевать на балу? Отлично! Я делаю всё, чтобы вы могли танцевать!

— Я ненавижу вас, — повторила я, собирая остатки сил.

— О, это так приятно! — усмехнулся доктор.

Он убрал верхний кристалл и положил ладонь мне на живот. Ладонь была горячей, сухой.

— Сейчас я попытаюсь восстановить связь с мышцами корпуса.

— С какими?

— С теми, которые удерживают вас вертикально.

Я открыла глаза, моргая от слёз.

— Что?

— Если отклик будет достаточным, сегодня попробуем вас посадить.

Слова не сразу дошли до сознания, пробиваясь сквозь туман истощения. Мне казалось, что призрачная боль все еще гуляла в моем теле. Каждый нерв был напряжен, каждая мышца стонала, каждая кость ныла.

— Посадить?

Мелли ахнула, закрыв рот руками.

Вейрен раздражённо посмотрел на неё.

— Я сказал «попробуем». А не «отправим танцевать вальс». Не создавайте иллюзий, которые я не смогу поддержать.

Я повернула голову к креслу у стены.

Оно всё ещё стояло там. Тёмное дерево, колёса, высокая спинка, голубые камни в подлокотниках. Утром оно казалось приговором, символом моей неполноценности. Теперь я смотрела на него и боялась поверить, что когда-нибудь смогу оказаться в нём не лежащим грузом, а человеком, который видит мир перед собой.

— Что мне делать? — спросила я убитым голосом.

— Терпеть.

— Что-нибудь ещё? — прошептала я, чувствуя, как стучат мои зубы.

— Когда скажу, напрячь живот и спину. Попробовать удержать корпус.

— Я их не чувствую.

— Верхнюю часть чувствуете. Нижняя отвечает не полностью. Будем искать границу чувствительности и контроля.

Он установил два небольших кристалла по бокам от рёбер. Они пульсировали мягким зелёным светом.

— Вдохните.

Я вдохнула. Воздух обжёг лёгкие.

— Медленно выдохните.

Свет внутри камней задрожал, синхронизируясь с моим дыханием.

— Ещё раз.

На третьем вдохе мышцы живота свело судорогой. Я вскрикнула, тело инстинктивно попыталось свернуться клубком, но ремни держали крепко.

— Не расслабляйтесь! Удерживайте напряжение! — приказал Вейрен.

— Я не могу!

— Можете. Уже удерживаете. Я вижу реакцию мышц.

Мне казалось, что тело разрезали пополам. Верхняя часть пыталась подчиниться, нижняя по-прежнему лежала неподвижно, тяжёлая и чужая, как чужой багаж. Но где-то между ними, в районе диафрагмы, появилось напряжение. Слабое, дрожащее, почти болезненное. Не чувствительность. Скорее сопротивление.

Вейрен положил пальцы мне на бок, проверяя тонус.

— Ещё раз.

— Я больше не могу.

— Можете. Не надо себя недооценивать! — усмехнулся доктор.

— Я сказала…

— А я вижу отклик. Поэтому ещё раз. Иначе мы потеряем время, которое вы так хотите сэкономить.

Мне хотелось ударить его. Хотя бы бросить в него стакан, если бы руки были свободны. Но вместо этого я снова вдохнула и попыталась напрячь то место, где несколько дней существовала только пустота. Я представила, как мои мышцы становятся стальными тросами.

Кристаллы вспыхнули ярче.

Мышцы под рёбрами сжались.

На мгновение мне показалось, что поясница сама прижалась к матрасу, сопротивляясь гравитации.

— Есть, — тихо сказал Вейрен.

Впервые за всю процедуру в его голосе прозвучало нечто похожее на удовлетворение. Профессиональное, холодное удовлетворение мастера, починившего сложный механизм.

— Что есть?

— Достаточно тонуса для кратковременной вертикализации.

Он снял кристаллы и повернулся к герцогу.

— Прикажите принести дополнительные подушки. И двух помощников. Тех, что ждут за дверью.

— Они уже здесь, — ответил Эдельгейм. Его голос звучал глухо.

Герцог вышел и вернулся почти сразу, сопровождаемый двумя мужчинами в серых лекарских халатах. За ними внесли несколько плотных валиков и широкую кожаную опору для спины.

Я смотрела, как они раскладывают всё возле кровати. Страх снова поднялся к горлу, липкий и холодный.

— Что вы собираетесь делать?

— Поднимать изголовье кровати. Механически.

— Сейчас?

— Нет, в следующем году. Конечно, сейчас. Пока мышцы разогреты и каналы открыты. Если мы сможем закрепить положение, то завтра вы уже сможете сидеть! Думайте об этом. И о том, какой я мерзавец!

Я посмотрела на Вейрена.

— Когда вас били пациенты, вы тоже так разговаривали?

— Обычно после выздоровления они становятся благодарнее и перестают угрожать физической расправой, — заметил доктор.

Один из помощников встал возле рычага управления кроватью.

Вейрен положил ладонь мне на плечо. Его рука была тяжёлой, успокаивающей.

— Сначала десять градусов. Не пытайтесь двигаться самостоятельно. Смотрите прямо перед собой, не закрывайте глаза.

— Почему?

— Потому что вестибулярный аппарат отвык от вертикали. Вас начнёт тошнить.

— Очень обнадеживает.

— Поднимаем! — скомандовал доктор.

Матрас едва заметно изменил положение. Мир качнулся. Потолок поплыл вверх, а перед глазами впервые оказался край окна, рама, стекло.

Я судорожно вдохнула.

— Голова кружится.

— Это нормально, — успокоил меня Вейрен.

— Меня тошнит.

— Тоже нормально.

— У вас всё нормально. Вы стоите, а меня крутит.

— Пока да. Дышите глубже.

Изголовье поднялось ещё немного. Я увидела камин. Не только верх лепнины и край полки, как раньше. Весь камин. Огонь. Решётку. Стопку дров.

Я смотрела на него, забыв на несколько секунд о тошноте. Мир больше не был потолком. Он впервые снова оказался передо мной. Объёмным. Реальным.

— Ещё десять, — распорядился Вейрен.

— Не надо, — прошептала я. Сердце колотилось где-то в горле.

— Надо. Иначе смысла в процедуре нет. Завтра вы сами сможете сесть! А это уже что-то!

Матрас поднялся выше. Внутренности будто сползли вниз, давя на диафрагму. Комната накренилась, стены начали медленно вращаться.

Мелли поддержала моё плечо.

— Я здесь. Дышите.

— Не держите её всем весом, — предупредил Вейрен. — Только страхуйте. Пусть мышцы работают.

— Она упадёт!

— Не упадёт. Для этого есть опора и ремни.

Под спину мне подложили первый валик. Потом второй. Моё тело оказалось приподнято почти наполовину.

Я видела собственные ноги.

Они лежали под одеялом, совершенно неподвижные, вытянутые передо мной. Чужие. Бесполезные.

Я смотрела на них и не могла отвести глаз. В них не было жизни. Но теперь я видела их не сверху, а спереди.

— Поднимите ещё.

— Нет, — выдохнула я. — Пожалуйста. Хватит. Мне плохо.

Вейрен наклонился так, чтобы я видела его лицо. В его глазах не было жестокости. Только расчёт.

— Давайте уже доделаем результат, чтобы вы смогли сидеть.

Я сглотнула, борясь с тошнотой.

— Хорошо…

Я ненавидела его. Он знал, что я не соглашусь на отступление. Гордость, эта глупая, упрямая вещь, оказалась сильнее страха.

— Продолжайте.

— Ещё пятнадцать градусов, — сказал он помощнику.

Кровать зажужжала, поднимая меня почти вертикально.

Боль вернулась сразу. Она вонзилась в поясницу, прошла по бокам и сжала живот. Я вскрикнула и подалась вперёд, но ремень удержал грудь.

— Не заваливайтесь! — приказал Вейрен. — Руки на матрас. Упирайтесь.

Мелли помогла поставить мои ладони по обе стороны от бёдер. Кожа ладоней скользила по простыне.

— Теперь попробуйте удержать корпус. Не давайте ему падать вперёд или вбок.

— Я не могу, — простонала я.

— Вы ещё не попробовали. Просто держите. Отстегните ей руки!

Я упёрлась руками в матрас. Плечи задрожали от напряжения. Спина не слушалась. Тело хотело свалиться набок, сложиться, вернуться в привычное, безопасное лежачее положение.

— Напрягите живот. Представьте, что хотите встать.

— Я пытаюсь!

— Ещё.

Кристалл возле поясницы вспыхнул, посылая короткий импульс поддержки.

Я почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось. Не магия. Мышца. Моя. Слабая, но моя.

Я задержала дыхание.

На один удар сердца руки перестали удерживать весь вес.

Потом на второй.

Я сидела.

Не прямо. Не самостоятельно. За спиной были подушки и валики, вокруг стояли люди, а ладони вдавились в матрас так сильно, что болели запястья. Но я сидела.

— Отпустите её плечо, — сказал Вейрен.

— Она упадёт, — прошептала Мелли.

— Не отпускайте совсем. Уберите давление. Просто будьте рядом.

Её ладонь едва отдалилась.

Я качнулась. Мир дрогнул.

Вейрен мгновенно подхватил меня за плечо, но не вернул назад. Его пальцы были жёсткими.

— Удерживайте. Смотрите на окно. Фокусируйте взгляд.

Я напряглась. Комната дрожала перед глазами. По вискам стекал пот. Каждый вдох отдавался болью в пояснице. Но я удерживалась.

Три секунды.

Пять.

Десять.

— Достаточно для первого раза, — сказал Вейрен.

— Нет.

Он посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло уважение.

— Мышцы не готовы к большей нагрузке. Завтра вы сможете сидеть. Но сегодня пока что не стоит себя перетруждать.

— Ещё немного.

— Зачем?

Я перевела взгляд на окно. Теперь я видела сад целиком. Снег. Тёмные стволы деревьев. Голубые огни вдоль дорожки. Не сверху. Не краем глаза. Перед собой. На уровне глаз.

— Потому что могу.

Вейрен помолчал.

— Ещё десять секунд, — смилостивился доктор.

Мелли засмеялась. Прямо сквозь слёзы. Звук был тихим, счастливым.

— Вы сидите, госпожа.

Я тоже хотела засмеяться. Но вместо смеха из груди вырвался всхлип. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные.

— Вы сидите! — повторила она громче. — Боги, вы правда сидите!

Она смотрела на меня так, будто я уже встала и сделала первый шаг.

— Теперь вас можно будет пересадить в кресло. Завтра, конечно. Не сегодня. Вы сможете выехать из комнаты. Увидите дом. Сад. Может быть, оранжерею. Здесь наверняка есть оранжерея. Вы больше не будете всё время лежать и смотреть в потолок.

Слёзы потекли быстрее.

Мелли перестала улыбаться. Её лицо стало тревожным.

— Вам больно?

— Да. Но… это… это приятная боль…

Вейрен стоял рядом, следя за кристаллом, приложенным к пояснице, контролируя показатели.

— Боль ожидаемая. Мышцы работали после долгого покоя. Если станет резкой или начнёт отдавать в шею, говорите сразу.

Мелли вытерла мне щёку краем передника.

— Тогда почему вы плачете? Вы же смогли. Это победа.

Я посмотрела на собственные ноги, лежащие неподвижно на матрасе.

— Я не этого хотела, — едва слышно прошептала я.

Радость на её лице дрогнула.

— Я знаю.

— Я хотела встать, — выдохнула я, чувствуя себя ужасно неблагодарной.

— Знаю.

— Хотела ходить. Сама. Не в кресле. Не среди подушек. Не десять секунд, пока вокруг меня стоят четыре человека и держат меня, как фарфоровую куклу.

— Я знаю, госпожа.

Она не стала говорить, что я должна быть благодарна. Не стала стыдить меня за слёзы. Просто поправила подушку под моим локтем, давая дополнительную опору.

— Но вчера вы не могли даже повернуться без помощи. А сегодня сидите. Это не то, чего вы хотели. Но это уже не только кровать. Это шаг.

Я закрыла глаза. Слёзы продолжали течь.

Она была права. И от этого почему-то становилось ещё больнее. Осознание того, как низко я пала и как высоко нужно подняться.

Вейрен коснулся моего плеча.

— Опускаем.

— Нет.

— Процедура закончена.

— Я хочу ещё посидеть.

— Ваше желание меня не интересует. Мышцы запомнили положение. Если продолжите, завтра не сможете повторить. Будет регресс. А я уже предполагаю, что завтра ближе к вечеру вы сможете прогуляться по дому. Правда, на коляске.

Я стиснула зубы.

— Сколько я просидела?

Он посмотрел на маленькие часы возле футляра с инструментами.

— Чуть меньше минуты.

Меньше минуты.

А мне казалось, что прошла целая жизнь. Целая эпоха.

Кровать медленно опустилась на несколько градусов, но не до конца. Вейрен оставил меня в полулежачем положении, укрепив подушками, чтобы снизить нагрузку на позвоночник.

— Так можно?

— Десять минут. Потом горизонтально. Полный покой. Иначе всё напрасно.

Он повернулся к герцогу.

— Мне нужно поговорить с вами.

Я открыла глаза.

— Снова отдельно? Мне вы сказать не можете?

Вейрен посмотрел на меня.

— На этот раз вы можете слушать. Речь не о тайне диагноза, а о пределах лечения и прогнозах. Вам полезно знать реалии.

Он отвёл герцога к окну, подальше от кровати, но достаточно близко, чтобы я могла слышать. Говорили они негромко, но в тишине комнаты каждое слово было отчётливым.

— На сегодня это максимум, — сказал Вейрен. — Я сделал всё, что мог.

— Когда её можно будет пересадить в кресло?

— Завтра к вечеру. Сначала убедимся, что вертикальная нагрузка не вызывает ухудшения состояния каналов. Никакой спешки.

— А ноги?

Вейрен помолчал.

Я перестала дышать. Воздух застыл в лёгких.

— Пока без изменений. Чувствительность появилась локально, моторики нет.

— Вы сможете поставить её на ноги до церемонии? — спросил герцог. И я почувствовала, что этот вопрос для него очень важен.

Мелли, стоявшая рядом со мной, вздрогнула. Я медленно повернула голову.

Герцог стоял ко мне боком и не видел моего лица. Его профиль был резким, напряжённым.

Я зацепилась за его слова. Это прозвучало странно… До церемонии. Не когда-нибудь. Не после полного курса лечения. До свадьбы.

Вейрен посмотрел на него внимательно, оценивающе.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Жёстко. Безапелляционно.

— Даже при самом благоприятном течении?

— Исключено. Мы говорим о месяцах, а не о днях. Восстановление нервных связей — процесс медленный. И я по-прежнему не могу обещать, что она вообще будет ходить. Шанс есть, но он не гарантирован. Уж тем более сроками.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как трещат поленья в камине.

Герцог медленно кивнул.

— Понятно.

Только одно слово.

Но я услышала в нём то, чего не заметила бы ещё несколько минут назад, в состоянии шока от боли.

Разочарование.

Глубокое, холодное разочарование. Не потому, что мне плохо. А потому что что-то пошло не по плану.

Вейрен вернулся к столу и начал складывать инструменты в футляр. Щелчки замков звучали как выстрелы.

— Я распоряжусь приготовить восстанавливающее зелье. Через час мисс Моллард должна уснуть. Сон необходим для закрепления результата.

Он посмотрел на меня.

— И не пытайтесь самостоятельно сесть или изменить положение сегодня. Любое неверное движение может свести на нет сегодняшнюю работу.

— Я поняла, — кивнула я.

— По вашему лицу не видно, — усмехнулся доктор.

— Я сказала, что поняла! — произнесла я с нажимом.

Магистр хмыкнул и вышел вместе с помощниками, забрав с собой кристаллы и запах озона.

Мелли поправила одеяло, укутывая меня плотнее.

— Я принесу тёплого молока. Магистр велел.

— Не надо, — выдохнула я.

— Магистр сказал…

— Иди, Мелли. Займись собой. Отдохни наконец…

Она посмотрела на меня, потом на герцога, который всё ещё стоял у окна, глядя в сад.

— Госпожа…

— Я хочу поговорить с его светлостью. Наедине, — выдохнула я, глядя на непроницаемое лицо герцога.

Мелли неохотно отпустила край одеяла и вышла, плотно закрыв дверь.

Щелчок замка отрезал нас от внешнего мира.

Герцог остался у окна. Я всё ещё сидела, окружённая подушками. Спина горела, руки дрожали от усталости, но я не позволила себе сползти ниже. Я держала позицию, как трофей.

— Вы надеялись, что он поставит меня на ноги до свадьбы? — спросила я, а голос показался хриплым и глухим.

Эдельгейм не обернулся сразу. Его плечи были напряжены.

— Вам сейчас нужно отдыхать. Разговор окончен, — произнес он. Но в его словах не было заботы.

— Ответьте, — потребовала я, чувствуя, как боль все еще расходится по моему телу волнами.

Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась тёмная буря.

— Вы слышали разговор.

— Я услышала вопрос. Теперь хочу услышать ваш ответ. Вы спрашивали ради меня? Или ради себя?

Герцог несколько секунд смотрел на меня.

— Да.

Я почему-то надеялась, что он станет объяснять. Скажет, что спрашивал ради меня. Что хотел знать прогноз, чтобы подготовить меня морально. Что церемония была просто удобной точкой отсчёта для врачей.

Но он сказал только загадочное «Да».

Внутри стало холодно. Холоднее, наверное, чем в саду за окном.

— Поэтому Вейрен уже ждал здесь? Ещё до нашего приезда? Поэтому комната была готова ещё до того, как мы подписали договор?

— Я собирался лечить вас независимо от решения о браке. Но да, подготовка началась заранее, — ответил герцог, заложив руки за спину.

— Но надеялись, что лечить придётся недолго, — продолжала я.

— Я надеялся, что вы восстановитесь достаточно быстро, — уточнил герцог.

— Чтобы необходимость в браке отпала, — озвучила я свою догадку.

Он не отвёл глаз.

— Да.

Слёзы снова защипали глаза. Я разозлилась на себя за них. За эту слабость.

Я только что сидела. Впервые за несколько дней увидела сад, а не потолок. Почувствовала прикосновение к ноге. И всё равно одно его короткое слово оказалось способно растоптать эту радость, превратив её в инструмент манипуляции.

— Для меня это было бы выздоровлением, — произнесла я. Голос дрожал.

— Разумеется, — прохладно ответил герцог.

— А для вас — избавлением. От обязанности. От брака. От меня, — усмехнулась я.

Его лицо стало жёстче.

— Одно не исключает другого. Ваше выздоровление избавило бы нас обоих от ненужной связи. От брака, который не повлёк бы за собой ничего хорошего.

Я рассмеялась. Тихо и безрадостно. Смех вышел сухим, немного нервным.

— Поразительно честный ответ. Самый честный за всё время нашего знакомства, — произнесла я, не чувствуя легкости на душе.

— Вы требовали честности. Вы сами настаивали на ней.

— Да. Всё забываю, что ваша честность обычно выглядит как удар ногой в солнечное сплетение, — проворчала я.

Его взгляд на мгновение скользнул к моим неподвижным ногам.

— Неудачное сравнение.

— Зато точное, — парировала я.

Он подошёл ближе. Тень от его фигуры накрыла меня.

— Вы хотите, чтобы я солгал? Сказал, будто с нетерпением жду свадьбы с женщиной, которую почти не знаю? Как вы думаете, я не женился почти пятьдесят лет почему? Наверное, потому что я очень придирчиво отношусь к невестам. Мне нужно привыкнуть к человеку. Знать, что он со мной не ради денег…

— Сомневаюсь, что ваша нынешняя, назовем ее так, избранница, любит вас за красивые глаза, — проворчала я, понимая, что затрагиваю тему, которую затрагивать не стоило.

— О, на этот счет я не питаю надежд. Хотя, может, и питаю… Если вам вдруг станет легче, я не люблю ее. Она просто кажется мне выгодной партией, — задумчиво заметил герцог.

— А я — крайне невыгодная партия.

Голос сорвался. Я вцепилась пальцами в край матраса, стараясь удержать корпус. Спина тут же отозвалась острой болью, пронзившей всё тело.

Герцог заметил это. Его глаза сузились.

— Не напрягайтесь. Вы рискуете получить спазм. И ухудшение.

— Не приказывайте мне! Вы мне еще не муж, — парировала я. — И, если честно,мне бы тоже хотелось, не доводить дело до несчастного брака.

— Вы сейчас упадёте.

— Тогда позовите слуг. Вы ведь приготовили целый штат, чтобы поднимать меня каждый раз, когда я не справлюсь. Чтобы я не испортила вам репутацию, упав на пол, — мрачно усмехнулась я.

Его челюсть напряглась.

— Вы несправедливы, — с улыбкой заметил герцог. — Вы как и все делаете из меня монстра.

— Правда?

— Да, — ответил он, так и не приблизившись ко мне.

— Вы только что признались, что надеялись вылечить меня раньше, чтобы не пришлось жениться. Чтобы я не стала вашей женой. Любой женщине было бы больно и обидно это слышать.

— Я признался, что надеялся на ваше быстрое восстановление и на отсутствие необходимости заключать брак, которого не желают ни вы, ни я. Это прагматизм, Флорис. Не злоба, — усмехнулся герцог.

— Не ставьте нас рядом. Для вас этот брак — неудобство. Помеха между вами и женщиной, которую вы считаете достойной своего рода. Для меня он оказался единственным способом получить врача, которого вы вызвали одним письмом. Единственным способом выбраться из дома, где меня оставили гнить в постели.

— Лечение вы получили бы и без брака, — отозвался герцог, внимательно глядя на меня.

— Получила бы? — спросила я. — Для меня брак с вами — это хоть какая-то гарантия того, что я получу то, от чего зависит моя жизнь. Что мешает вам начать лечение, показать его газетам, отбелить свою репутацию, а потом бросить все, как только скандал поутихнет? Или общество найдет себе новую душещипательную историю? А просто буду умирать в зловонной комнате, отказываясь от воды и еды, забытая всеми и брошенная на произвол судьбы.

Он нахмурился.

— Когда вы собирались начать лечить меня без брака? В тот день, когда стояли рядом и слышали, как лекарь просил отвезти меня в дворцовый корпус? На следующий, когда обо мне написали все газеты? Или только после того, как король решил, что вам следует жениться? Видимо, его величество, зная вас, решил, что у вас будет куда больше заинтересованности в моем исцелении, если речь идет о браке. Так что да, вы правы. Я ужасно меркантильная женщина, которая просто хочет однажды снова покружиться в танце. Мне от вас больше ничего не нужно.

Он не ответил.

Молчание стало ответом. Тяжёлым, давящим.

— Вы надеялись, что я успею перестать быть вашей обязанностью, — прошептала я. — Что я встану, и вы сможете сказать королю: «Проблема решена, свадьба не нужна. Спасибо, что посодействовали, ваше величество».

Что-то мелькнуло в его глазах. Не раздражение. Не жалость. Что-то похожее на усталость.

Но он всё равно сказал:

— Ну, не так прямо… Ну, да.

Я отвернулась к окну. Сад расплылся за слезами. Голубые огни стали размытыми пятнами.

— По крайней мере, теперь понятно, — разочарованно протянула я.

— Что именно?

— Почему вы так торопитесь. Почему лучший врач уже здесь. Почему всё приготовили заранее. Но спасибо вам и на этом, — произнесла я, не понимая, что чувствую внутри. Ощущение было странным, словно я хотела чего-то, что не могла назвать.

— Я тороплюсь потому, что каждый потерянный день уменьшает ваши шансы на восстановление. Это медицинский факт! — возразил герцог.

— И приближает нашу свадьбу, — хмыкнула я.

— Эти вещи связаны, но не одинаковы по значению.

— Для меня одинаковы, — отозвалась я, нахмурившись.

Герцог подошёл к кровати. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его рукой, когда он оперся на край.

— Посмотрите на меня.

— Не хочу, — капризно произнесла я.

— Флорис.

Он снова назвал меня по имени. Не мисс Моллард. Не миледи. Флорис. Звук моего имени в его устах прозвучал странно. Интимно и опасно одновременно.

Я всё-таки повернула голову. И в глубине души снова появилось это странное чувство.

— Я не стану лгать, — произнёс герцог, а в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Я действительно надеялся, что Вейрен поставит вас на ноги до церемонии. Надеялся, что необходимость в браке исчезнет прежде, чем мы оба окажемся связаны договором.

— Очень благородно, — прошептала я, видя, как он все еще нависает надо мной.

— Нет. Практично, — едва заметно улыбнулся он.

— И жестоко, — криво улыбнулась я.

— Возможно.

— Невозможно. Жестоко, — шумно вздохнула я.

Он принял это без возражений. Без попыток оправдаться.

— Хорошо. Жестоко. Пусть будет так.

От его спокойствия стало еще больнее. Он не отрицал. Он констатировал.

— Но я не лечу вас только ради того, чтобы избежать свадьбы, — продолжил он. — Даже если завтра король отменит своё решение, Вейрен останется. Комната останется. Все расходы останутся на мне. И если лечение займёт годы, я буду платить столько, сколько потребуется. До последнего вашего дня.

— Звучит красиво, но я не уверена в том, что это правда, — ответила я, глядя на него с усмешкой. — Людям, свойственно забывать о своих обещаниях.

— Я — не человек. Я дракон. И… просто в какой-то момент стало вас жаль. Вот и все.

Это прозвучало не как желание отделаться. Как тяжелая вещь, которую он взял на себя и не собирался бросать, какой бы неудобной она ни была.

— Вы не умеете говорить ничего хорошего? — спросила я, чувствуя, как в душе поднимается раздражение. — Ничего человеческого?

— Умею.

— Не заметила, — вздохнула я, сминая руками одеяло. — Видимо, подобные комплименты не входят в наш с вами договор.

Герцог молчал. Он смотрел на меня, а я смотрела на него.

— Хорошо… Я скажу вам… Сегодня вы впервые сели. Вы… умница.

Я замерла.

Он посмотрел на кресло у стены.

— Утром вы потребовали убрать его, потому что увидели в нём доказательство поражения. Приговор. Через несколько дней вы сможете самостоятельно выехать в сад. Это уже что-то… — продолжал герцог, глядя на меня.

— Не самостоятельно. С помощью, — поправила его я, глядя на кресло с надеждой и раздражением.

— Сначала — с помощью. Потом, возможно, самостоятельно. Прогресс есть, — его улыбка стала шире.

— И вы будете считать дни до того момента, когда сможете расторгнуть договор, — так же широко улыбнулась я.

— Вероятно.

Я стиснула зубы.

— «Вероятно» — это ваше любимое слово, верно? Вы… вы просто невыносимый

— Все наши разговоры заканчиваются одинаково, — рассмеялся он. — Вам так не кажется?

— Я просто думаю, стоит ли мне пытаться вас понять. Или это лишнее, — ответила я.

Мне нравился этот диалог. Мне нравилась его улыбка. Я не знала, как это у меня получается одновременно ненавидеть его за черствость и при этом получать удовольствие от разговора с ним, глядя на его улыбку.

Он поправил одну из подушек за моей спиной. Я напряглась, ожидая грубости, но его движения были осторожными и спокойными. Он не коснулся меня больше, чем требовалось. Но даже это короткое, деловое прикосновение обожгло сильнее кристаллов.

— Вейрен велел опустить кровать через десять минут, — сказал он, проверяя часы на запястье. — Время вышло.

— Я не хочу ложиться полностью. Я… я не хочу снова изучать потолок. Это крайне скучное занятие.

— О, это уже новый потолок. Его обновили перед вашим приездом. Чтобы вам было приятней его изучать.

Я посмотрела в окно.

— О, это очень мило с вашей стороны. Надеюсь, что ночью никто не будет перерисовывать узоры на потолке?

— Кто его знает? Но было бы интересно видеть, как вы просыпаетесь утром, а потолок другой, — усмехнулся герцог.

Он тяжело выдохнул. В его терпении, в его броне появилась трещина.

— Не надо меня жалеть, — произнесла я после долгой паузы. — Пожалуйста. Мне это… это неприятно… Я начинаю чувствовать себя жалкой и ничтожной.

— Что может быть неприятного в жалости? Многие люди нарочно раздувают из мухи дракона, чтобы их лишний раз пожалели, — заметил герцог. — Они преувеличивают свои беды, чтобы получить свою порцию жалости.

— И заставить других почувствовать себя чуть-чуть виноватыми перед ними за то, что у них все в порядке, — отозвалась я.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Но это была не улыбка. Скорее признание поражения в бессмысленном споре. Или уважение к моей злости.

Он потянулся к рычагу кровати.

— Подождите, — взмолилась я, глядя на его руку.

— Что ещё?

— Ещё минуту, — попросила я, представляя, как снова ложусь и чувствую, будто бы ничего не было. Будто бы я еще час назад не сидела. Будто я пролежала все это время, а лечение и первые успехи было просто сном.

— Вейрен сказал десять. Прошло десять минут, — строго произнес герцог.

— Одну, — показала я палец. — Я многого не прошу.

Он посмотрел на часы.

— Полминуты, — припечатал он.

— Вы торгуетесь даже за это? За полминуты вида из окна? — возмутилась я. — Вы просто черствый сухарь. Мне кажется, у вас нет души и сердца.

— Вы не первая, кто мне об этом говорит. Я — герцог. Я привык контролировать время. Я привык контролировать все, — произнес он. И в его словах сложно было усомниться.

— Видимо, я считаюсь не невестой, а недвижимостью! — заметила я.

Его рука замерла на рычаге.

Я сама не ожидала, что скажу это. Слова повисли между нами. Тяжёлые. Неприятные. Настоящие.

— Вы мне заговариваете зубы, — произнёс он. Голос стал тише. — Я вообще должен был уже уйти и заниматься своими делами. Я не знаю, что делаю рядом с вами.

— Вот поэтому и дайте мне минуту. Пока я ещё могу сидеть. Пока я ещё… не просто пациент.

Он убрал руку.

— Минуту.

Я снова посмотрела в сад. Где-то за деревьями виднелась стеклянная крыша оранжереи. По дорожке прошёл садовник с лопатой на плече и маленькой лампой в руке.

Обычная жизнь.

Люди ходили. Работали. Выходили на воздух, не думая о каждом движении, о каждом шаге, о боли в спине.

Я хотела быть среди них. Не ради герцога. Не ради отменённой свадьбы. Не ради того, чтобы перестать быть чьей-то обязанностью.

Ради себя. Ради того, чтобы чувствовать ветер лицом, бежать, танцевать, кружиться. Дверь открылась, и Мелли вошла с чашкой на подносе. Она увидела, что я всё ещё сижу, и глаза её засияли.

— Неужели магистр разрешил ещё? — спросила Мелли, едва не плача.

— Нет, — ответил герцог. — Мисс Моллард выторговала у меня дополнительную минуту. У неё талант к переговорам.

— Вы сидите, — снова прошептала Мелли, будто всё ещё не могла поверить. Она поставила поднос и подошла ближе. — Это… это чудо.

Я улыбнулась ей. Слабо, но искренне.

Герцог опустил изголовье кровати. Мир медленно поплыл вверх. Сад исчез. Потом камин. Потом стены. Снова остался потолок. Лепнина, похожая на высохшую реку.

Но теперь я знала, что он не навсегда. Герцог надеялся поставить меня на ноги, чтобы освободиться от брака. Что ж.

Я тоже собиралась встать. Только не ради его свободы. Ради своей.

Я всё ещё смотрела на расписанные по потолку ветви, когда поняла, что герцог не ушёл.

Он стоял возле кровати, положив ладонь на серебряный рычаг, которым только что опустил изголовье. Время, выторгованное мною ради вида на сад, закончилось. Мир снова сузился до потолка, верхней части окна и его тёмной, неподвижной фигуры на краю зрения.

Но теперь это уже не казалось окончательным приговором.

Завтра меня пересадят в кресло.

Возможно.

Если Вейрен останется доволен сегодняшней работой. Если каналы не угаснут за ночь. Если моё тело снова не решит, что больше мне не принадлежит.

Слишком много «если», но ещё утром у меня не было даже их.

— Вам действительно пора отдыхать, — произнёс герцог. Его голос был тихим, но в полумраке комнаты он звучал почти осязаемо, вибрируя в воздухе.

— Я отдыхаю, — прошептала я.

— Вы продолжаете спорить, — послышался голос.

— Я лежу неподвижно. Неужели и этого недостаточно? — удивилась я.

— Ваш язык остаётся весьма деятельным.

Я с трудом повернула голову, усмехнувшись.

Он смотрел на меня сверху вниз. Как всегда. Но теперь в его бирюзовых глазах не было прежнего, колючего раздражения. Скорее — усталость человека, который внезапно обнаружил, что простая, отлаженная схема оказалась куда сложнее, чем ему обещали.

Привезти больную женщину. Нанять врача. Подписать договор. Жениться на год. А может, он решил, что до свадьбы дело не дойдёт? Может, он подумал, что всё не настолько плохо, и доктору удастся поднять меня на ноги за пару дней?

Наверное, в его воображении всё выглядело именно так. Несколько аккуратных пунктов, которые можно исполнить один за другим.

А потом появилась я. Со слезами, страхом, болью и неприятной привычкой требовать ответы, глядя прямо в глаза. И проблема, которая за один-два дня не решается даже передовыми магическими достижениями.

— Почему вы до сих пор здесь? — спросила я тихим голосом.

Его тёмная бровь едва заметно приподнялась.

— Это мой дом.

В его голосе послышалась задумчивость.

— Я имела в виду комнату, — произнесла я. Я не чувствовала робости, смущения или желания угодить.

— Проверяю, исполняются ли предписания Вейрена, — заметил герцог.

— Он велел мне спать, а вы стоите надо мной и мешаете, — вздохнула я.

— Вы сами потребовали дополнительную минуту, — произнёс герцог. А я не понимала. Минута прошла, но он ещё здесь! Или он просто задумался?

— Она закончилась, — напомнила я.

— Я заметил.

Но он всё равно не двигался. От него всё ещё тянуло запахом уличной свежести. Этот запах перебивал аромат нагретых кристаллов и лекарственных трав.

В коридоре послышались быстрые шаги.

Не размеренная поступь слуги и не лёгкий, крадущийся бег Мелли. Каблуки ударяли по твёрдому паркету резко, почти яростно. Кто-то шёл сюда, не собираясь ни перед чем останавливаться.

Герцог повернул голову к двери.

Он замер. Одной лишь тенью движения, напряжением линии плеч, но я поняла: он услышал эти шаги раньше меня. И уже понял, кому они принадлежат.

Глория.

— Вы ожидали её? — спросила я. Воздух в моих лёгких вдруг стал ледяным.

— Нет.

— Судя по тону, она тоже не ожидала многого из того, что произошло сегодня, — вздохнула я.

Раньше я и не мечтала познакомиться с Глорией. Для меня она была кумиром. И я почувствовала некоторое смятение, представляя, как она войдёт в эту комнату. Живая и настоящая. Я даже мечтала получить ее автограф на платочке, чтобы однажды показать его внукам.

Герцог бросил на меня короткий, предупреждающий взгляд. В нём читался приказ: молчать.

— Лежите спокойно.

— Простите, вы только что нарушили мои планы. Я тут подумывала взять и убежать, — пошутила я, но герцог был серьёзен.

В коридоре что-то громко хлопнуло. Сухой, резкий звук. Сложенная газета ударила по чьей-то ладони.

— Где он? — потребовал женский голос. Голос был мелодичным, но сейчас в нём звенела сталь, готовая разрезать любого, кто встанет на пути. — Не смейте снова говорить мне, что занят! Он дома. Я это чувствую.

Управляющий понизил тон, пытаясь смягчить удар:

— Миледи, в доме находится больная…

— Я знаю, кто находится в этом доме! Об этом знает уже вся столица! Мне плевать на эту калеку! Где герцог! Я требую объяснений!

Мне вдруг стало до ужаса неприятно. Женщина, которой я восхищалась, которой завидовала, называет меня «калекой» с той самой брезгливостью, с которой вытирают туфли о траву после навоза.

Герцог направился к двери. На пороге он остановился и посмотрел на меня. В полумраке его лицо казалось неживым, но я видела, как тяжело он дышит, как сжимаются и разжимаются его пальцы.

— Я вернусь.

— Необязательно, — бросила я, чувствуя, как слово «калека» неприятно вращается внутри меня. Тон, которым Глория произнесла это слово, вызвал у меня желание отвернуться.

Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, чтобы он не решил, будто мне важно, что произойдёт в коридоре. Чтобы сохранить хоть каплю гордости.

Но мне было важно. Слишком важно.

Эдельгейм вышел и прикрыл дверь. Не до конца. Между тяжёлым дубовым полотном и косяком осталась узкая, вершка в два, полоска света.

Я слышала всё.

Глория заговорила раньше, чем он успел её поприветствовать. От неё в комнату потянуло тяжёлым, удушающим шлейфом амбры и ночных орхидей. Духи, которые стоили больше, чем весь наш дом Моллардов.

— Это что такое?

Ткань её платья зашелестела.

— Глория, успокойтесь.

— Не смейте говорить мне, чтобы я успокоилась! Я хочу знать, что это за новости! — ее голос звенел от ярости.

— Вы приехали в мой дом без предупреждения и кричите в коридоре возле комнаты больного человека, — в голосе герцога прорезалась строгость хозяина.

— Больного человека? — переспросила Глория с коротким, недоверчивым смешком. — Вот как вы теперь её называете?

— А как мне следует её называть?

— Женщиной, которую вы привезли в свой дом, поселили в приготовленных для неё покоях и окружили слугами! Женщиной, ради которой вызвали Вейрена! Женщиной, на которой, если верить этой газете, собираетесь жениться!

Бумага снова хлопнула о ладонь.

— Откуда они вообще это узнали? — продолжила Глория, и в её голосе прорезались нотки настоящей, неприкрытой ярости, смешанной с ревностью. — Почему я узнаю о ваших намерениях из вечернего выпуска? Почему не от вас лично?

— Потому что я не обязан отчитываться перед газетами, — спокойно произнес герцог.

— Перед газетами — нет. Передо мной — да!

— Я давал вам основания считать наш союз возможным, — спокойно ответил герцог. — Но не давал обещания.

— Не давали обещания? — переспросила Глория тише. — Вы действительно собираетесь спрятаться за этими словами после всего, что между нами было?

Я почувствовала, как внутри что-то заныло. Все высшее общество, все газеты, все были уверены, что она его любовница.

— Я ни за чем не прячусь. Я лишь напоминаю разницу между намерением и обязательством, — сухо произнес герцог. Я чувствовала, что его злил этот визит. Но это была не злость мужчины, а злость хозяина, чей покой и порядок был бесцеремонно нарушен.

— Вы приезжали ко мне после каждого выступления, — начала перечислять Глория. — Вы…

— Не после каждого, — перебил ее герцог. — Вы преувеличиваете.

— Почти после каждого! Вы присылали цветы. Приглашали меня на приёмы. Знакомили со своими друзьями. Вы обсуждали со мной возможный союз!

— Возможный, — уточнил герцог.

— Вы говорили о детях!

Её голос сорвался, превратившись в дрожащую, уязвлённую струну.

Мелли тихо вошла через дверь соседней комнаты. В руках она держала чашку с тёплым молоком. Услышав крики в коридоре, она застыла и испуганно посмотрела на меня.

Я приложила палец к губам.

Горничная бесшумно поставила чашку на столик и подошла ближе, сжимая край своего передника.

За дверью герцог ответил. Его голос был ровным, лишённым эмоций, но я чувствовала, как он контролирует каждое своё слово, чтобы не перейти черту:

— Мы обсуждали наследование магических способностей. Не более, — произнес герцог.

— Не произносите это так, будто мы говорили о селекции лошадей! — раздраженно воскликнула Глория.

— А разве вы воспринимали тот разговор иначе? — спросил он.

Глория шумно, прерывисто вдохнула.

— Вы… вы… просто невыносимы! — выкрикнула она так, что Мелли побледнела.

— Мне сегодня уже сообщали об этом, — в голосе герцога слышалась насмешка.

Мелли посмотрела на меня, в её глазах читалась немая мольба: что мне делать? Я лишь отвернулась к стене.

— Значит, всё правда? — спросила Глория. — Вы действительно собираетесь жениться на ней?

Герцог ответил не сразу.

Этой короткой паузы хватило, чтобы внутри меня всё сжалось в тугой, холодный узел. Хотя я знала ответ. Мы обсудили договор. Назначили срок. Он уже говорил о церемонии с Вейреном.

И всё же услышать, как он сообщает об этом другой женщине, оказалось тяжелее, чем я ожидала.

— Да, — произнёс он.

Одно слово. Твёрдое. Окончательное.

Мелли осторожно коснулась моей руки. Её пальцы были горячими. Я не ответила.

— Вы сошли с ума, — прошептала Глория. — Связать жизнь с этой калекой! Это уму непостижимо! Герцог и калека! Этот союз невозможен! Вы… вы точно сошли с ума!

— Возможно.

— Не возможно. Вы действительно сошли с ума! Вы привезли её сюда сегодня, а уже говорите о свадьбе? — слышался полный ярости голос Глории.

— Решение принято не сегодня, — спокойно ответил герцог.

— Тогда когда вы собирались сообщить мне? — яд в ее голосе разливался по каждому слову.

— Когда появилось бы что сообщать окончательно.

— Газеты уже сообщают окончательно! Они уже вовсю трубят о свадьбе! Вот! Прочитайте! — кричала Глория, а я услышала шуршание газеты.

— Газеты часто торопят события и додумывают лишнее.

— Но в этот раз они правы! Его величество уже дал комментарий по поводу брака! — заметила Глория.

— В этот раз — да. Большая часть написанного — правда. Всё, кроме внезапных чувств, которыми я, по мнению газетчиков, воспылал к спасительнице.

Глория нервно рассмеялась. Звук был неприятным, звонким.

— И что дальше? Толку с того, что вы ее не любите. Вы никого не любите! И это уже не секрет. Я должна поздравить вас? Прислать ей свадебный подарок? Может быть, толкать то самое кресло на колесиках, в котором она будет присутствовать на церемонии? Или эта калека не сможет даже сидеть? Ее понесут, как в гробу?

Мелли сжала мою руку сильнее, её ногти впивались в мою кожу, но я не отдёрнула руку.

Герцог заговорил очень тихо. В этом тоне было столько скрытой, хищной угрозы, что у меня по спине побежали мурашки:

— Следите за словами.

— Почему? Я сказала неправду? — задыхалась Глория.

— Вы оскорбляете женщину, находящуюся под моей крышей. Под моим покровительством. Кем бы она ни была, и что бы я к ней ни чувствовал, это не позволительно.

— Я пытаюсь понять, что происходит! Ещё несколько дней назад вы говорили мне, что брак должен укреплять род. Что вашей женой станет женщина с сильным даром, способная дать вам наследников. А теперь собираетесь жениться на…

Она остановилась. Наверное, всё-таки увидела его лицо в полумраке коридора. Увидела ту самую древнюю, драконью злость, от которой у меня когда-то перехватило дыхание под падающей аркой.

— Договорите. Я жду, когда вы еще раз скажете это слово «калека», и мы с вами разругаемся, — предложил Эдельгейм.

— Я не это имела в виду, — тут же пошла на попятную Глория.

— Именно это.

— Хорошо. На женщине, которая не может ходить. Довольны? — с вызовом произнесла Глория.

Я закрыла глаза. Слова не были новыми. Мама говорила хуже, больнее, подлее. Но от Глории они прозвучали иначе. Она не считала меня обузой, которую нужно содержать из жалости. Она считала меня ошибкой, занявшей приготовленное для неё место. Конкуренткой, которая не стоит даже её внимания.

— Сегодня она впервые села, — внезапно с какой-то странной гордостью в голосе сказал герцог.

Я открыла глаза. Мелли перестала дышать. В коридоре стало так тихо, что казалось, время остановилось.

— Что? — переспросила Глория.

— Вы сказали, что она ничего не может. Сегодня после первой процедуры она самостоятельно удержалась в сидячем положении.

Самостоятельно было, разумеется, преувеличением. За моей спиной были подушки. Рядом стояли Вейрен, Мелли и два помощника. Я дрожала от напряжения и боли.

Но герцог произнёс это так, будто я одна поднялась с постели и уселась, как все нормальные люди. Так, будто это была моя победа, а не его деньги и не магия Вейрена.

— Вы уже сообщаете мне о её достижениях? — язвительно, медленно, с расстановкой спросила Глория. — Как мило!

— Я исправляю неверное утверждение.

— Нет. Вы её защищаете! Защищаете так, словно она для вас что-то значит! — вспылила Глория.

— Она находится в моём доме.

— Пока.

— И вскоре станет моей женой.

Воздух в моих лёгких стал холодным. Мелли посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я снова отвернулась к потолку. Тонкие нарисованные ветви расплывались перед глазами.

— Значит, это окончательно? — спросила Глория. По голосу было слышно, что она пытается взять себя в руки.

— Да.

— И надолго?

Герцог помолчал. Я слышала, как он медленно выдохнул.

— Брак будет временным.

— Что значит временным? — с сомнением спросила Глория.

— Он продлится до окончания лечения. Если Вейрен признает состояние мисс Моллард стабильным раньше, брак расторгнут раньше. В противном случае — через год.

Её голос взлетел почти до визга, в нём звенело искреннее, неподдельное возмущение.

— То есть мне придется ждать целый год? — ахнула Глория.

— Это максимальный срок.

— Максимальный? Вы говорите так, будто один год — это мелочь! — фыркнула она. — Год. Быть такого не может…

— Для дракона один год действительно не слишком продолжительный срок.

— Я не дракон! Поэтому для меня год — это ужасно много! — заметила Глория.

— Я помню.

— За год может измениться всё! — Глория нервно зашагала по коридору. Каблуки резко, как удары молоточков, били по паркету. — Я должна и дальше отказывать всем своим женихам, ждать, пока вы живёте с другой женщиной и позволяете всей столице называть её герцогиней?

— Я не просил вас ждать, — спокойно ответил герцог.

Шаги оборвались.

— Что? — воскликнула Глория. — Вы сейчас серьёзно? После всего, что было между нами, вы предлагаете мне выйти замуж за другого?

— Я ничего вам не предлагаю. Вы сказали, что не желаете ждать. Я напомнил, что вы не обязаны.

— И вы спокойно позволите мне выйти за другого? — с сомнением спросила Глория.

— Да.

— Не лгите! — воскликнула Глория. — Вы прекрасно знаете, что я не соглашусь на меньшее после того, что могли предложить мне вы!

— Именно это я и знаю, Глория. Вы можете выйти за другого. Но, скорее всего, не выйдете. Не потому, что любите меня настолько сильно, а потому, что уже сравнили предложения и решили, какое из них выгоднее, — спокойно парировал герцог.

— Вы понимаете, сколько мужчин готовы ждать одного моего взгляда? — В голосе Глории послышалось самодовольство. — Нет, не представляете. Только за последний месяц мне поступило четыре предложения! — рассмеялась она.

— Три.

— Что?

— Вы говорили о трёх.

— Четвёртое пришло вчера!

В голосе Глории прозвучало торжество, словно новое предложение было козырем, который она с треском выкладывала на стол.

— Дом Риваль прислал ко мне поверенного. Вы знаете, что они предложили? — высокомерно заявила Глория.

— Нет.

— Два поместья. Столичный особняк. Половину доходов с восточных рудников. И брачный дар, которого хватило бы на содержание небольшого княжества.

Мелли едва заметно подняла брови. Я смотрела на узкую полоску света у двери.

Вот оно. Глория приехала не только из-за уязвлённой гордости или ревности. Она приехала подсчитать убытки. Оценить, не слишком ли высокую цену она платит за свою обиду.

— Впечатляет, — спокойно произнёс герцог. В его голосе не было ни зависти, ни сожаления. Только сухая констатация факта.

— И это всё, что вы можете сказать? — Возмущение в голосе Глории достигло предела.

— Вы ожидали, что я стану торговаться? — Усмехнулся герцог. — И, разумеется, предложу вам больше?

— Я ожидала, что вам не всё равно!

— Почему?

— Потому что вы сами говорили, насколько ценен мой дар. Вы сами объясняли, что самолевитация встречается раз в несколько поколений. Что дети, рождённые от дракона и женщины с таким даром, могут унаследовать способности, которых ещё не было ни у одного рода, — выпалила Глория.

Я невольно вспомнила холодную нить под рёбрами. Воздух, ставший твёрдым. Белую простыню под моей спиной. Пальцы сами сжались на одеяле.

— Да, это мои слова. Приятно, что у вас хорошая память, — согласился герцог.

— Тогда вы должны понимать, что я не стану ждать бесконечно. Моя молодость, моя красота, мой дар — всё это имеет цену. И моё время тоже имеет цену! Вы понимаете, что этот год обойдётся вам очень дорого. Это, разумеется, если я не приму предложение Ривалей. А я могу его принять…

— Вы весьма последовательно мне об этом напоминаете.

— Потому что вы ведёте себя так, будто можете отложить меня в сторону, жениться на другой, а потом вернуться через год и продолжить разговор с того же места! Нет! Я на такое не согласна! Я не хочу подвинуться ради другой женщины! Слышите? Не хочу! — сорвалась Глория.

— Это значит, что через год обстоятельства могут измениться. Ваши. Мои. Я не могу гарантировать, что после расторжения брака предложу вам союз.

В её следующем вдохе слышалось настоящее потрясение.

— Вы решили унизить меня? Да? Я правильно поняла? — В голосе Глории послышался страх.

— Я решил не давать обещаний, которые могу не исполнить.

— Из-за неё?

— Из-за всего произошедшего.

— Она спасла вас от камня, который не мог причинить вам вреда! Вы ничего ей не должны! Ничего! Она просто… Ах, простите, я сейчас скажу что-то плохое… Она не очень умная девушка. К тому же дурно воспитанная, раз вместо того, чтобы отойти в сторону, как и подобает леди, бросилась вас спасать! — задыхалась от гнева Глория.

— Это решать не вам.

— А кому? Королю? Газетчикам? Толпе, которой нравится история о несчастной калеке и благородном драконе? Руаль, пойми…

Она впервые за весь разговор перешла на «ты». И от одного только имени в её устах стало ясно: сейчас говорила уже не возмущённая леди Вандер. Говорила женщина, которая действительно считала его почти своим.

— Эта хитрая дамочка решила тебя таким образом привязать к себе! Ты сам подумай! Молларды давным-давно потеряли прежнее влияние. Я удивлюсь, если у них осталась крыша над головой и пара ложек столового серебра. У нее были практически нулевые шансы на замужество. И тут… Какая удача! Целый герцог, у которого проснулась совесть! Ах, неужели, Руаль, ты стал таким сентиментальным, что принял свое спасение за чистую монету? Я не удивлюсь, если она всё сама подстроила. Или не она сама, а ее родственники! — в голосе Глории слышалась мягкость.

Впервые за все время разговора.

Мне казалось, что герцог всё ещё допускал ту же мысль. Что я могла броситься под арку не ради его жизни, а ради собственной выгоды.

— Я сомневаюсь, что у неё хватило бы магической силы обрушить такую арку. Как и у кого-либо из Моллардов. Насколько мне известно, мисс Моллард вообще не обладает даром. Поэтому ваши обвинения беспочвенны.

— Насколько вам известно? — переспросила Глория. — Вы знакомы с ней несколько дней, но уже готовы поручиться за неё?

— Я не поручаюсь за неё. Я лишь предпочитаю обвинения, подтверждённые хотя бы чем-то, кроме вашей ревности. Или вы думаете что? Я не наводил справки.

Глория продолжила, и её слова падали в тишине, как камни:

— Вы знаете, что говорят обо мне? Что я оказалась недостаточно хороша. Что вы выбрали её. Её! Женщину без состояния, без дара, без здоровья!

Без дара.

Я повернула голову к Мелли. Она тоже услышала. Наши взгляды встретились. Мелли едва заметно покачала головой, напоминая о нашем обещании молчать.

Голос Глории снова стал громче, срываясь на истерику.

— Вы хотя бы понимаете, что целый год я должна буду смотреть, как её имя ставят рядом с вашим? Как она появляется в ваших экипажах? Как носит драгоценности вашего дома? Как сидит рядом с вами на приёмах?

Снова пауза. Я видела через щель, как он чуть склонил голову, словно обдумывая ответ.

— Ах, все заботятся о бедной девушке. И общество, и вы. А моё положение вас не волнует?

— Вы здоровы, богаты, знамениты и окружены поклонниками. Какое именно ваше положение требует моего немедленного вмешательства? — поинтересовался герцог.

Мелли зажала рот ладонью. Кажется, она боялась рассмеяться. Мне тоже следовало бы испытать удовлетворение. Герцог был беспощаден в своей логике.

Но внутри было тяжело. Потому что он говорил правду. Глория могла выйти за другого. Выбрать одно из четырёх предложений. Получить поместья, рудники, титул. А я не могла даже самостоятельно пересесть в кресло.

И всё же именно она сейчас стояла в коридоре и требовала, чтобы герцог спас её от унижения.

— Вы делаете вид, что не понимаете, — процедила Глория. — Я рассчитывала стать вашей женой. Вы дали мне основание рассчитывать! И теперь выбрасываете меня ради неё. Вы… вы унизили меня перед всеми! Понимаете? Все надо мной смеются!

— Я вас не выбрасываю. Вы не принадлежите мне.

— Но общество было уверено в этом!

Она снова зашагала. На мгновение в щели показалась часть её платья. Золотая ткань, расшитая серебряной нитью, сверкнула в свете коридорных ламп.

— Хорошо, — произнесла она неожиданно спокойно. Этот спокойный тон пугал больше визга. — Допустим, брак действительно продлится год. И после развода вы будете свободны. Вы хотите сохранить все возможности. Жениться на ней, исполнить свой долг, а потом посмотреть, останусь ли я свободна. Если останусь — прекрасно. Если нет — вы ничего не потеряли.

— Следите за тоном.

— Вам не всё равно. Иначе вы не провели бы столько вечеров в моей ложе. Не дарили бы мне цветы и украшения. Не смотрели бы на меня так, как смотрели, — понизила голос Глория.

— Ваша привлекательность никогда не вызывала сомнений. Ни у меня. Ни у других.

— Но?

— Но привлекательность не является обязательством.

Глория коротко рассмеялась. Звук был сухим, лишённым веселья.

— Вот, значит, как.

Её голос стал тише. Опаснее.

— Вы будете год играть в мужа несчастной женщины. Возить её по врачам. Выслушивать благодарность общества. А я должна либо ждать, либо выйти за другого и потерять всё, к чему мы шли.

— Мы никуда не шли, Глория. Мы рассматривали возможность.

— Для мужчины, который не умеет любить, вы удивительно легко играете чужими ожиданиями. Да. Не надо так на меня смотреть! Вы никогда не умели любить! У вас вместо сердца — камень! Просто камень!

В коридоре стало тихо. Я почувствовала неловкость, словно услышала нечто слишком личное, то, что не должно было звучать в этом доме. Но закрыть дверь теперь означало бы признаться самой себе, что я не хочу знать ответ.

— Любовь для меня — понятие абстрактное, — сказал герцог. — К тому же брак в наше время любовь не подразумевает.

Глория шумно выдохнула.

— Вы хотя бы были со мной честны? Когда говорили о наследниках? Когда спрашивали, соглашусь ли я жить здесь? Когда выбирали для меня комнаты в восточном крыле?

Мелли посмотрела на меня. Я отвернулась.

Комнаты. Значит, Глория уже представляла себя хозяйкой этого дома. Возможно, ходила по тем самым коридорам, по которым завтра повезут меня в кресле. Измеряла шагами мои будущие владения.

— Я устал вам повторять. Я рассматривал такую возможность. Но не брал на себя никаких обязательств.

Ответ был слишком жестоким. Даже для него. Это был удар, нанесённый не со зла, а с холодной хирургической точностью, чтобы отсечь лишнее.

Глория замолчала. Долгое время не было слышно ничего, кроме потрескивания камина в моей комнате и её прерывистого дыхания.

Потом она произнесла, и в её голосе звенела ненависть:

— Знаете, вы пожалеете об этих словах.

Герцог не ответил.

— Вы думаете, она будет благодарна вам? — продолжила Глория, и её слова текли, как яд. — Думаете, станет смотреть на вас как на спасителя? Знаете, я думаю о том, что эта дамочка будет нарочно строить из себя немощную. Даже если она в ваше отсутствие будет кружиться перед зеркалом и бегать по комнате. Но как только вы придете, она снова будет умирающей. Все для того, чтобы вы ее не бросили. А потом в газетах новый скандал. Герцог бросил свою жену — калеку. И снова удар по вашей репутации.

Мои пальцы похолодели. Я сжала их в кулаки, пряча под одеялом. Разве можно говорить такие вещи!

— Этот вариант я тоже просчитал, — ответил герцог. Его голос стал ниже, в нём появилась та самая вибрирующая, хищная нотка, от которой у меня когда-то по коже побежали мурашки.

Я закрыла глаза. Конечно. Он предусмотрел и это. Он знал людей. Он знал, что страх и отчаяние могут превратить жертву в тирана. И он отрезал мне этот путь.

— Значит, вы всё рассчитали, — сказала Глория. — Она получает лечение, вы — репутацию благородного человека. А через год возвращаетесь к прежней жизни и… и ко мне?

— Время покажет, — произнес герцог.

Глория снова подошла ближе. Теперь её платье было видно в щели почти до колена. Она стояла всего в нескольких шагах от двери. Я чувствовала её присутствие физически — тяжёлый, давящий аромат орхидей проникал в комнату, перебивая запах лекарств.

— Тогда позвольте мне увидеть её.

Мелли вздрогнула. Я перестала дышать. Мне не хотелось, чтобы она входила в эту комнату.

— Нет, — ответил герцог. Я услышала, а он заслоняет собой дверь.

— Почему?

— Она только что перенесла тяжёлую процедуру, — заметил он.

— Я не собираюсь её бить, — рассмеялась Глория. — Я просто хочу взглянуть на ту, на кого меня променяли.

— Вашего присутствия достаточно, — отмахнулся герцог.

— Вы боитесь, что я расстрою её? — в голосе Глории слышался вызов.

— Я не желаю превращать её комнату в сцену. Поберегите силы для завтрашнего выступления.

— Значит, вы всё-таки заботитесь о её чувствах, — заявила Глория так, словно поймала герцога на чем-то постыдном.

— Я забочусь о результате лечения. От него зависит куда больше, чем вы думаете. Чем быстрее она поправится, тем быстрее состоится развод.

— Разумеется. Если вы в нее не влюбитесь! Или она не будет водить вас за нос!

В её голосе было столько яда, что даже через дверь я почувствовала его вкус на языке.

Каблуки Глории стукнули ещё раз. Она отошла от двери, но не ушла. Она стояла прямо напротив, и я знала это, даже не видя её.

Герцог молчал.

— Я не стану ждать год. И я не позволю вам считать, что через год вы сможете вернуть наши отношения, будто ничего не произошло.

Её голос прорезал коридор, звонкий и требовательный.

— Я могу выйти замуж хоть завтра. Могу выбрать человека, который не станет прятать меня за временной женой. Который будет гордиться моим даром, моим именем и тем, что я могу дать его роду. Вы прекрасно знаете, что таких мужчин достаточно. Но пока я здесь. Потому что всё ещё даю вам возможность исправить эту ошибку.

— Какую именно?

— Отказаться от свадьбы.

Мелли резко посмотрела на меня. В её глазах читался ужас.

Я лежала неподвижно. Даже дышать старалась тише, чтобы не выдать своего присутствия.

— Это невозможно, — ответил герцог.

— Возможно. Поселите её в лечебнице. Оплачивайте врачей. Купите ей дом. Обеспечьте до конца жизни. Но не женитесь. Король не заставит вас, если вы откажетесь.

Герцог молчал слишком долго. Эта пауза растягивалась, наполняя коридор напряжением, от которого трещал воздух.

— Я дал слово. Брачный договор подписан.

Мой взгляд упал на руку, лежавшую поверх одеяла. На ней не было кольца. Пока. Но договор уже существовал. И его слово, оказывается, тоже. Для него оно значило больше, чем чужие желания. Больше, чем её красота. Больше, чем мой страх.

Глория тоже это услышала. Когда она заговорила снова, голос её дрожал, но не от слёз. От ярости, которая достигла своего предела и теперь требовала выхода.

— Я не буду делить вас с ней! Даже не думайте!

Несколько секунд она молчала. Я слышала, как она делает глубокий вдох. Как выпрямляется, расправляя плечи, собирая вокруг себя невидимую броню из гордости и статуса.

А затем произнесла медленно, отчётливо, не оставляя возможности притвориться, будто он не понял:

— Выбирайте сейчас, Эдельгейм.

Мелли стиснула мою руку так сильно, что стало больно. Но я не отдёрнула руку. Я смотрела на узкую полоску света под дверью, на золотой край платья, который виднелся в щели.

— Она или я.

Герцог не ответил.

Я не знала, что означает его молчание. Что он отверг требование Глории — или всё-таки задумался над ним.

Шаги Глории затихли не сразу. Они удалялись рывками, словно она пыталась втоптать в паркет своё унижение, и каждый удар каблука отдавался у меня где-то под ребрами, там, где недавно пульсировала магия кристаллов.

Потом хлопнула входная дверь. Звук был глухим, тяжелым, отрезавшим этот дом от остального мира.

Тишина наступила не мгновенно. Сначала я слышала, как управляющий бормочет что-то неразборчивое слугам в холле.

Потом заскрипели колеса экипажа по гравию — медленно, тяжело, будто лошади тоже чувствовали напряжение хозяйки. И только когда звук колес растворился в шуме дождя за окном, дом действительно замер.

Мелли всё ещё сидела на краю кровати. Её пальцы, обмотанные белыми бинтами, лежали поверх моей ладони. Она давно перестала сжимать их, просто забыла убрать руку. Её дыхание было тихим, прерывистым.

— Она уехала, — прошептала горничная. Не вопрос. Констатация факта, который мы обе знали, но боялись признать.

Я смотрела на щель под дверью. Полоска света из коридора казалась теперь единственной связью с реальностью, где люди ходят, говорят, выбирают.

Почему он молчал?

Вопрос висел в воздухе, липкий и неприятный. Я знала, что герцог вышел вслед за Глорией. Знала, что они говорили. Слышала каждое слово, каждое обвинение, каждую угрозу. Но финал остался за кадром.

Он отказал ей? Или попросил время? А может, просто позволил уйти, потому что устал торговаться?

Мне было тошно от собственной зависимости. От того, что моё будущее, моя надежда на свободу, на нормальную жизнь сейчас зависели от решения мужчины, который стоял в коридоре и решал, стоит ли ему терять «выгодную партию» ради «обузы».

— Госпожа, молоко, — тихо напомнила Мелли, кивая на столик. Чашка уже покрылась молочной пленкой. — Остынет совсем.

— Позже.

— Магистр Вейрен сказал, что теплое молоко поможет закрепить эффект процедуры. Оно успокаивает нервы.

— Мои нервы сейчас не нуждаются в успокоении, Мелли. Им нужен ответ.

Дверь открылась.

Мелли вздрогнула и резко выпрямилась, словно её ударили током.

Герцог вошел в комнату и мягко, почти бесшумно прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко для этой тишины.

Он выглядел так же безупречно, как и час назад. Темный сюртук, идеально сидящий на широких плечах, ни единой складки на брюках, волосы уложены с той самой педантичной аккуратностью, которая раздражала меня больше, чем его холодность.

Но воздух вокруг него изменился.

Обычно Эдельгейм входил в помещение, заполняя его собой, вытесняя кислород, заставляя всех вокруг чувствовать себя мелкими и незначительными. Сейчас он нес в себе тяжесть. Не физическую. Эмоциональную. Он шел медленно, словно каждый шаг требовал усилий.

Он остановился у двери. Не посмотрел на меня. Его взгляд упал на ковер, потом он поднял его на потолок, на узор из переплетенных ветвей, который я разглядывала последние полчаса.

В его бирюзовых глазах не было привычного льда. Там плескалась тьма. Густая, непроглядная ярость, которую он сдерживал с трудом. Мелли инстинктивно попятилась к стене, прижавшись спиной к шкафу.

Я ждала приказа. Ждала, что он велит горничной выйти, чтобы мы могли поговорить наедине, как равные. Как хищник и хищник. Как муж и жена, пусть и фиктивные.

Но он молчал.

Мелли перевела взгляд на меня. В её глазах читался немой вопрос: «Оставить?»

Мне не хотелось оставаться с ним одной. После всего, что я услышала в коридоре, после признаний в том, что он «желает» другую, мне казалось, что любое его слово ранит меня. Но и прятаться за спиной служанки было ниже моего достоинства.

Я едва заметно кивнула.

Мелли поджала губы, понимая, что это решение далось мне нелегко.

— Я буду в соседней комнате, госпожа, — произнесла она чуть громче обычного, адресуя слова скорее герцогу, чем мне. — Если понадобится помощь…

Эдельгейм даже не повернул головы. Его профиль оставался неподвижным.

Мелли забрала со столика чашку с молоком. Фарфор тихо звякнул о блюдце. Она вышла, стараясь не смотреть на нас, и оставила дверь слегка приоткрытой. Узкая полоска света из коридора стала шире, но тепла от неё не исходило.

Мы остались одни.

Я лежала, окруженная подушками, чувствуя себя хрупкой статуэткой, которую только что попытались разбить, но удержали чудом. Он стоял у двери, живой, сильный, целый.

Расстояние между нами составляло всего несколько шагов. Но оно казалось непреодолимой пропастью.

Эдельгейм наконец двинулся. Но не ко мне.

Он подошел к креслу у камина и опустился в него. Движение было тяжелым, лишенным его обычной грации. Он откинулся на спинку, запрокинул голову и закрыл глаза. Ладонь легла на лицо, закрывая глаза, но я видела, как напряглись мышцы шеи, как вздулась вена на виске.

Я никогда не видела его таким.

Не холодным, расчетливым драконом. Не высокомерным аристократом.

Уставшим человеком.

И от этого осознания внутри поднялась волна странного, болезненного удовлетворения. Ему тоже было плохо. Его выбор тоже имел цену.

— Надеюсь, вы довольны, — наконец произнес он.

Голос прозвучал тихо, без привычной язвительности. Просто констатация.

Я изучала его профиль. Тень от ресниц падала на скулы, делая лицо старше.

— Я вижу, что вы расстроены, — ответила я осторожно.

Он усмехнулся. Коротко, сухо. Усмешка не коснулась глаз.

— Я?

Герцог опустил руку и повернул голову ко мне. В его взгляде не было насмешки. Только усталая прямота.

— Да. Вы правы. Я расстроен.

Я замерла. Такой честности я не ожидала.

— Глория ушла? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Дверь хлопнула достаточно громко, чтобы вы это поняли, — он снова отвернулся к огню. Пламя танцевало в камине, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Я спрашивала не о звуке.

— Тогда формулируйте точнее.

Даже сейчас, на дне своей ямы, он не мог отказаться от игры в слова.

Я сжала пальцами край одеяла. Ткань была мягкой, дорогой, но под моими ногтями она казалась грубой.

— Вы отказались отменить свадьбу?

— Я сообщил ей, что договор подписан. Что мое слово имеет вес.

— И она поставила точку?

Эдельгейм помолчал. Огонь трещал, разбрызгивая искры.

— Полагаю, да.

— Вы жалеете об этом, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

Он не ответил сразу. Пауза тянулась, наполняя комнату густым напряжением. Я уже приготовилась к тому, что он отделается очередной колкостью или напоминанием о моем месте.

Но герцог неожиданно произнес:

— Да.

Сердце просто сжалось в тугой ком.

— Если честно, я не хотел бы терять эту женщину, — продолжил он спокойно, почти задумчиво. Словно обсуждал не разрыв отношений, а неудачную сделку по покупке земли.

Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла. Видела, как напряглась челюсть.

Он действительно не хотел её терять.

И зачем-то пришел сказать мне это в лицо.

— И вы имеете наглость обсуждать со мной вашу… возлюбленную? — мой голос прозвучал хрипло. Не от слабости. От унижения, которое жгло горло хуже кислоты.

Эдельгейм медленно повернул голову. Его глаза сузились.

— Возлюбленную?

— Не цепляйтесь к словам. Вы только что признались, что не хотели её терять. Вы проводили с ней вечера. Посылали цветы. Обсуждали детей. Простите, если я неправильно интерпретировала ваши намерения.

— Вы снова приписываете мне то, чего нет, — его голос стал жестче.

— Что именно?

— Любовь.

Он произнес это слово так, словно оно было иностранным термином, значение которого он знал лишь понаслышке. Без насмешки. Без иронии. Равнодушно.

— Я не умею любить, Флорис. Вы все пытаетесь навязать мне чувство, которого во мне нет.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но в его лице не было ничего, кроме холодной, пугающей серьезности.

— Каждый человек умеет любить, — возразила я слабо.

— Вы слишком уверенно рассуждаете о вещах, которых не знаете, — отрезал он.

— А вы слишком уверенно решили, что отличаетесь от всех остальных людей! — парировала я.

— Я и отличаюсь.

— Потому что вы дракон?

— Потому что я достаточно хорошо изучил себя за свои годы, — он снова отвернулся к огню. — Я умею только жалеть и желать.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

Жалеть. Желать.

Мне не нужно было спрашивать, кто есть кто в этой схеме.

Глорию он желал. Её тело, способное летать. Её дар. Её красоту. Женщину, с которой можно было говорить о наследниках и строить династию.

А меня…

Меня он жалел.

Жалел сломанное тело. Жалел девушку, совершившую глупость. Жалел обузу, которую пришлось тащить на себе.

Он разделил нас одним предложением. И мне досталась худшая половина.

— Какое удобное устройство чувств, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Одну женщину можно желать, другую жалеть, а отвечать не нужно ни перед одной.

Эдельгейм посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то темное, неуловимое.

— Я не говорил, что это удобно.

— Но вы пришли сюда именно затем, чтобы сообщить мне, какую цену заплатили за мое лечение.

— Я пришел, потому что вы все слышали.

— И решили добить объяснением? — насмешливо спросила я.

В его глазах вспыхнуло раздражение.

— Вы хотели честности.

— Я хотела честности о договоре. Не подробностей о том, как сильно вы желаете другую женщину. И как сильно жалеете, что у вас с ней не сложилось.

— Я не говорил «сильно».

— Это меняет всё? — я горько усмехнулась.

Он подался вперед, оперев локти о колени. Теперь он смотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась опасность.

— Вы ведь действительно довольны.

Я не сразу поняла, о чем он.

— Чем?

— Тем, что добились своего.

— Я ничего не добивалась! — вспылила я, но боль в спине тут же напомнила о себе, заставив меня замереть.

— Вы получили лечение. Дом. Лучшего врача королевства. Мое имя. Мою верность на ближайший год, — произнес герцог, а в его голосе впервые почувствовала нотку раздражения.

— А вы получили возможность каждый день напоминать мне, что все это было вам навязано.

— Разве не было?

— Я отказалась от брака! — голос сорвался. — Это вы настояли на договоре. Вы. Не я.

— Потому что иначе вы не приняли бы помощь, — его голос стал низким, вибрирующим.

— Потому что иначе я не могла быть уверена, что вы снова не забудете обо мне!

Он замер.

Слова повисли между нами, обнаженные и болезненные.

— Вы уже один раз слышали, что меня нужно отвезти в лечебный корпус, — продолжила я, дыша часто и поверхностно. — Видели, как мать забирает меня домой. И позволили. Потом не интересовались, что со мной происходит, пока король не решил сделать из нашего брака красивую историю. Поэтому да. Я потребовала договор. Деньги напрямую врачам. Мелли рядом. Взаимную верность. Потому что вашего слова без подписи мне было недостаточно.

Лицо герцога стало непроницаемым. Маска вернулась на место, скрывая усталость и ярость.

— И все же именно из-за этого договора Глория ушла, — вздохнул он.

— Нет. Она ушла, потому что вы отказались обещать ей свадьбу после развода! — вспылила я.

Он резко поднялся. Кресло качнулось назад, скрипнув ножками по паркету.

— Вы прекрасно слышали наш разговор. Зачем тогда мы сейчас об этом говорим?

— Я слышала каждое слово.

— Тогда должны были понять, что она требовала выбора, — раздраженно произнес герцог.

— И вы сделали его.

Эдельгейм посмотрел на меня сверху вниз. Снова. Но теперь я не отвела глаз. Я держала его взгляд, несмотря на боль, несмотря на страх.

— Вы выбрали собственное слово, — продолжила я тихо. — Не меня. Не притворяйтесь, будто принесли мне какую-то жертву. Вы выбрали свою репутацию. Свои принципы. Вы выбрали не меня. Вы выбрали честь. Так что не надо приплетать меня сюда.

В его глазах вспыхнуло что-то темное. Опасное.

— Вы всегда так легко объясняете другим, что они чувствуют? — теперь он не скрывал раздражения.

— Только когда они сами приходят в мою комнату и рассказывают, кого желают, а кого жалеют, — ядовито ответила я.

Несколько секунд он молчал. Тишина стала осязаемой, плотной.

Потом он медленно поправил манжет сюртука. Тщательно, методично. Словно собирал вокруг себя броню, слой за слоем.

— Надеюсь, оно того стоило, — произнес он.

— Что именно?

Но он уже направлялся к двери.

На пороге он остановился. Не обернулся. Его силуэт на фоне света из коридора казался черным провалом.

— Всё, чего вы добились. Я надеюсь, что я смогу поставить вас на ноги.

— Вы ждете благодарности за ваш выбор? — устало выдохнула я. — Я не стану благодарить. Если бы вы действительно выбрали меня, я была бы благодарна. Так что пусть вас благодарят те, кто настаивал на этом выборе. Вы сами, ваша честь, ваши предки, его величество.

Он взялся за дверную ручку.

Мне хотелось крикнуть ему вслед, что я ничего не добивалась. Что не я заставила его подписать договор. Не я обещала Глории брак, детей и комнаты в восточном крыле. Не я сейчас вошла в чужую комнату, чтобы наказать больного человека за собственный выбор.

Но в горле стоял такой плотный, горячий ком, что я не могла произнести ни слова.

На столике у противоположной стены стояла высокая ваза с белыми цветами.

Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы она разбилась.

Просто чтобы что-нибудь разбилось вместо меня. Чтобы этот идеальный, выверенный мир герцога дал трещину. Чтобы хоть что-то перестало подчиняться его безупречному контролю.

Под рёбрами натянулась холодная нить. Та самая, которая вибрировала там, где раньше была пустота. Она отозвалась резким спазмом, словно кто-то дёрнул за невидимый поводок внутри груди.

Ваза дрогнула.

Совсем немного. Так, что я сначала решила, будто мне показалось. Тень на стене качнулась, но сам предмет остался неподвижен.

Потом медленно, с ленивой неохотой, сдвинулась к краю столика.

Фарфоровое дно с тихим, противным скрежетом прошло по лакированному дереву. Звук был едва слышен, но для меня он прозвучал как гром среди ясного неба. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри нарастает давление — не боль, а странное, гудящее напряжение, похожее на статическое электричество перед грозой.

И ваза упала.

Грохот заставил герцога замереть на пороге. Он даже не обернулся сразу. Его плечи напряглись, рука на ручке двери побелела.

Белый фарфор разлетелся по паркету. Вода растеклась по полу, образуя мутное пятно, в котором плавали мокрые, измятые лепестки хризантем.

Эдельгейм медленно обернулся.

Сначала посмотрел на разбитую вазу. Затем — на столик у противоположной стены. И только потом на меня.

В его бирюзовых глазах не было удивления. Было внимание. Хищное, сосредоточенное внимание зверя, который учуял запах крови или магии.

— Что это было?

Его голос прозвучал тихо. Опасно тихо.

— Ваза упала, — ответила я. Мой голос вышел хриплым, но ровным.

— Я вижу.

Его взгляд опустился на мои руки, лежавшие поверх одеяла. Пальцы были расслаблены, ладони открыты. Я специально не сжимала их в кулаки, чтобы не выдать усилия. Хотя усилий почти и не было. Достаточно было желания. Желания разрушить эту тишину.

Между кроватью и столиком было не меньше пяти шагов. Пять шагов пропасти, которую я не могла преодолеть ногами.

— Вы её не касались, — констатировал он.

— Как видите, мне это было бы довольно сложно, — парировала я, стараясь, чтобы в тоне не звучало вызова. Только факт.

Он отпустил дверную ручку и вернулся в комнату. Дверь осталась приоткрытой, но он занял собой всё пространство проёма, отсекая коридор.

Подавленность, которая ещё минуту назад делала его фигуру тяжёлой и уставшей, исчезла с его лица. Осталась только холодная, нехорошая настороженность во взгляде. Он стал другим. Более острым. Более драконьим.

— Я только что сказал Глории, что вы не обладаете даром, способным обрушить каменную арку, — произнёс он, подходя ближе.

У меня похолодели пальцы. Не от страха. От осознания того, насколько тонкой стала грань между моей тайной и его подозрениями.

— И?

— Похоже, я поторопился с выводами.

Он остановился возле кровати. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала исходящий от него жар. Драконы всегда были горячее людей. Сейчас этот жар казался удушающим.

— Вы сейчас обвиняете меня в том, что я обрушила на себя несколько тонн камня? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Я пока лишь пытаюсь понять, почему предметы падают в нескольких шагах от женщины, которая не способна до них дотянуться, — ответил он.

Его взгляд скользнул по моим ногам, скрытым под одеялом, затем вернулся к лицу. В нём читался расчёт. Он складывал пазл: моя «случайная» встреча, мое «случайное» спасение, теперь этот «случайный» инцидент.

— Возможно, потому что их плохо поставили, — предложила я слабую версию.

— Ну конечно.

В его голосе прозвучало то самое недоверие, которое я уже слышала под аркой. Сухое, язвительное.

— Сначала вы случайно оказываетесь рядом со мной. Затем случайно бросаетесь меня спасать. А теперь в вашем присутствии случайно падают предметы.

— Вы отвратительны, — выпалила я. Слова вырвались сами, прежде чем я успела их взвесить.

— Зато последователен, — усмехнулся он уголком рта. Усмешка вышла холодной, полной подозрения.

— Знаете, герцог Эдельгейм! Выбирая между вами и здоровыми ногами, я выбираю здоровые ноги! Я выбираю прогулки, ощущение пола под ногами, чувство, что я могу уйти в любой момент, что я могу бежать, танцевать, что я могу обойтись без служанки, чтобы, извините, сходить в туалет! Вы слишком высокого мнения о себе, герцог! Я бы никогда не обменяла свои ноги на вас. Вы этого не стоите! Вы не стоите тех унижений и той боли, которую я пережила в доме матери, часами чувствуя под собой мокрую вонючую простыню. Так что хватит строить из себя желанный приз. Для меня вы просто дополнение к лечению. Не более!

Дверь соседней комнаты распахнулась.

— Это я!

Мелли вбежала так быстро, что едва не поскользнулась на воде, растекшейся по паркету. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Она посмотрела на осколки, потом на меня — всего на мгновение, но я успела увидеть в её глазах понимание. И страх.

Она всё поняла. Вспомнила ту ночь, когда я зависла над матрасом. Вспомнила флакон, подползший к руке.

И сразу солгала.

— Это я поставила вазу на самый край, ваша светлость, — выпалила она, склоняясь в быстром, нервном реверансе. — Когда принесла молоко. Хотела потом переставить, но забыла. Замоталась с уборкой…

Герцог медленно повернулся к ней. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила.

— На самый край?

— Да. Я задела столик подносом. Ваза качнулась, но я решила, что она не упадёт. Это моя вина. Только моя. Прошу прощения.

Мелли говорила слишком быстро. Слова сыпались одно за другим, сбивчивые и путаные. Её пальцы дрожали, сминая край передника так сильно, что ткань побелела на костяшках.

Эдельгейм посмотрел на неё. Потом на меня.

Я молчала. Смотрела в потолок, делая вид, что меня интересует только трещина в штукатурке. Но всем телом ощущала его взгляд. Тяжёлый, сверлящий.

Он не поверил.

По крайней мере, не до конца. Он видел, как Мелли боялась. Видел, как я избегаю смотреть на него. Слишком много совпадений для человека, который привык видеть причинно-следственные связи.

Но доказательств у него не было. Только интуиция. А интуицию в суд не представишь.

— Уберите осколки, — приказал он. Голос был ровным, лишённым эмоций.

— Сейчас, ваша светлость, — Мелли бросилась к шкафу за тряпкой и совком. Она двигалась суетливо, стараясь не смотреть нам в глаза.

Герцог снова направился к двери. Но на пороге остановился. Его рука легла на косяк, пальцы барабанили по дереву короткий, ритмичный стук.

— В следующий раз ставьте вещи устойчивее, Мелли, — произнёс он, не оборачиваясь. — И проверяйте, надёжно ли они стоят. В этом доме всё должно быть на своих местах. И оставаться там, где ему положено.

— Да, ваша светлость, — прошептала Мелли, уже собирая крупные куски фарфора.

Его взгляд встретился с моим через всю комнату.

На секунду время остановилось. В его глазах вспыхнула искра — не гнева, а интереса. Тёмного, опасного интереса исследователя, который нашёл аномалию. Он знал. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Но объяснение было логичным. И придраться к нему было невозможно.

Он оставил это странное висеть в воздухе. Невидимой угрозой. Обещанием того, что этот разговор ещё не окончен.

Затем он вышел.

Дверь закрылась мягко, но окончательно. Щелчок замка прозвучал как точка в предложении, которое мы оба прочитали, но не озвучили.

В комнате стало тихо. Только шуршание тряпки Мелли по паркету нарушало тишину.

— Госпожа… — начала она, не поднимая головы. — Простите. Я не знала, что сказать… Я чувствую, что городила чушь…

— Ты спасла меня, Мелли, — тихо ответила я.

Я смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Внутри, под рёбрами, холодная нить успокоилась, свернувшись в тугой, тёплый клубок.

Ваза разбилась.

И впервые за долгое время я почувствовала не бессилие. А силу. Страшную, неконтролируемую, но свою.

— Сила вернётся, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Герцог. Он будет следить.

Мелли замерла с осколком в руке.

— Что нам делать?

— Ничего, — ответила я, закрывая глаза. — Просто ждать. И учиться как-то ею управлять… Иначе… Иначе, увидев ее, он точно решит, что я обрушила арку, чтобы выйти за него замуж.

Повисла тревожная тишина.

— Вам нельзя ему показывать силу! Ни в коем случае! — робко прошептала Мелли.

Я посмотрела на осколки и медленно кивнула.

— Ты права. Не показывать ему ничего. А когда рядом никого не будет — учиться управлять силой. Потому что в следующий раз ты можешь не успеть меня прикрыть.

— А если он всё-таки увидит?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Тогда он решит, что Глория была права. Что арку обрушила я.

Дверь за моей спиной закрылась. Сухой, тяжелый звук дуба, входящего в косяк, отозвался вибрацией в ладони, которой я всё ещё сжимал ручку.

Я стоял в коридоре, не двигаясь. Внутри меня, под кожей, где обычно текла спокойная, размеренная кровь человека, медленно и тяжело ворочался зверь. Он чувствовал мое раздражение. Он чуял запах озона, лекарственных трав и того странного, электрического напряжения, которое осталось в комнате Флорис.

Из-за двери доносился тихий, ритмичный скрежет. Мелли собирала осколки. Фарфор тихо позвякивал о металлический совок. Потом раздался приглушённый голос горничной, но слова терялись в толстых стенах.

Я медленно разжал пальцы. На коже остались красные следы от вдавившегося в ладонь металла.

Ваза не просто упала.

Я помнил, как она стояла, когда вошел. Высокий, тяжелый фарфор. Столик был придвинут к стене, а ваза стояла не на самом краю. Чтобы она упала, нужно было задеть столик. Или толкнуть его.

Но я не видел, как она падала. Я услышал грохот, обернулся и увидел лишь последствия.

Мой разум, привыкший выстраивать безупречные логические цепочки, сложил два факта: слова Глории и разбитый фарфор. И выдал готовый, удобный вывод.

Я провел ладонью по лицу, чувствуя жар от кожи.

Глория уехала. Она оставила в коридоре тяжелый, удушающий шлейф своих духов, который сейчас тошнотворно смешивался с запахами дома. Она требовала выбора. Она кричала о своей уязвленной гордости, о потраченном времени, о даре, который должен был укрепить мой род.

А Флорис… Флорис лежала в нескольких шагах от меня, прикованная к постели, и смотрела на меня так, словно я был грязью на ее туфлях.

«Для меня Вы просто дополнение к лечению».

Эти слова звенели в ушах, перекрывая треск камина в кабинете, куда я наконец направился.

Я толкнул дверь кабинета. Тяжелое дерево с глухим стоном ударилось о стену. Управляющий, стоявший у письменного стола с пачкой бумаг, вздрогнул и быстро обернулся.

— Ваша светлость. Я как раз собирался доложить, что господин Вейрен распорядился доставить еще два кристалла к завтрашнему утру. Поставщик требует подтверждения оплаты, поскольку сумма…

— Подтвердите, — бросил я, срывая с рук перчатки и швыряя их на стол. Одна упала на пол, но я не наклонился, чтобы поднять ее. — Мне нужны сведения о семье Моллард.

Управляющий замер.

— Они уже собраны для оформления брачного договора, ваша светлость. Вас интересует еще что-то? Дополнительные финансовые сведения?

— Нет. Про финансовое положение семьи я уже в курсе. Меня интересуют магические. И генеалогические.

Он слегка приподнял брови, но тут же вернул лицу привычное бесстрастное выражение.

— Сейчас раздобуду.

— Немедленно.

Управляющий поклонился и вышел, стараясь не смотреть на мою вторую перчатку, валяющуюся на паркете. Это была не его работа — поднимать перчатки с пола. Это была работа горничной.

Я подошел к окну. Экипаж Глории уже уехал. На влажном гравии остались глубокие, рваные колеи.

Она уехала в ярости. Завтра столица будет гудеть. Газетчики будут искать сенсацию, светские львицы — повод для сплетен. Глория могла рассказать всё. Могла представить себя обманутой невестой, которую бросили ради калеки.

Но меня это не волновало.

В голове, назойливо и больно, пульсировала другая мысль.

До разговора с ней мне ни разу не пришло в голову, что Флорис могла намеренно обрушить арку. Я допускал, что она рассчитывала на благодарность. На щедрую награду. В первые минуты после происшествия, когда я держал камень, а она задыхалась от боли, мне даже показалось, что ее мать немедленно попытается превратить случившееся в выгодную сделку.

В отношении мадам Моллард я оказался прав.

Но сама Флорис?

Она отказалась от денег. Только на лечение. Она отказалась от брака. Она торговалась не за титул, не за поместья, а за возможность уйти. За Мелли. За врачей.

Если она действительно готовила падение арки, то выбрала удивительно сложный, болезненный и опасный способ добиться цели.

В коридоре послышались быстрые шаги. Управляющий вернулся с темной папкой, перевязанной серой тесьмой. Следом вошел секретарь, прижимая к груди две толстые книги в потертых кожаных переплетах.

— Род Моллард, ваша светлость, — произнес управляющий, укладывая папку на стол. — Здесь сведения за последние четыре поколения. Отдельно выписки из Королевского реестра даров и результаты обязательного освидетельствования мисс Флорис Моллард.

— Когда проводилось освидетельствование?

Секретарь открыл верхнюю книгу, перелистывая тонкие, шуршащие страницы.

— Первое в двенадцать лет. Повторное в шестнадцать, как положено для детей благородного происхождения, не проявивших способности при первом обследовании.

— Результаты?

— Дар не обнаружен, — прошелестел страницами управляющий.

— Совсем?

— Магический фон ниже среднего. Каналы развиты слабо. Признаков стихийного, пространственного или ментального дара нет.

— Ошибка возможна?

Мужчины переглянулись.

— Теоретически, — осторожно ответил секретарь, — бывают поздние проявления. После сильного стресса или магического воздействия. Но речь обычно идет о слабых способностях. Нагреть воду. Зажечь свечу. Для значительного телекинетического воздействия, способного сдвинуть многотонную арку, необходимы развитые каналы. Они проявились бы при освидетельствовании.

— А род?

Управляющий развязал тесьму и разложил передо мной несколько страниц с сухими, безжалостными строчками.

— Молларды магией обделены. За последние сто двадцать лет ни одного дара выше третьей категории. У прадеда мисс Моллард по материнской линии была способность ненадолго сохранять свежесть срезанных цветов. У одной из двоюродных бабок — слабая чувствительность к перемене погоды.

Я взял выписку. Имя Флорис было выведено ровным канцелярским почерком. Возле графы «установленный дар» стоял прочерк.

Не слабый дар. Не скрытый. Никакого.

Глория знала это. Она сама сказала, что Флорис — женщина без состояния, здоровья и дара. А затем предположила, что та обрушила арку. Не потому, что обладала сведениями. А потому, что ей требовалось объяснение, при котором Флорис переставала быть жертвой и становилась расчетливой обманщицей. Так Глории было легче ненавидеть ее.

А мне оказалось слишком легко поверить.

Я вспомнил слова его величества. Этот неприятный разговор, который состоялся у нас с королем наедине. «Ты понимаешь, что ты должен принять участие в жизни этой девушки после того, что с ней произошло!», — слышался голос короля. Он вообще говорил редко. В основном слушал. «Я не против помочь деньгами!», — произнес я. «Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь!», — произнес король после долгой паузы. «Я не хочу на ней жениться!», — спорил я. «У тебя есть… так называемая невеста…», — вздохнул король, стоя у окна. — «Наша Глория, разумеется, блистательный бриллиант. Но вряд ли она когда-нибудь бросилась бы спасать тебя. Я бы задумался на твоем месте!». «Я не требовал спасения!», — разозлился я. «А девушка об этом знала?» — произнес король и посмотрел на меня пристально.

— Ваша светлость? — осторожно позвал секретарь. — Нужно ли запросить дополнительное обследование?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком резко. Я слышал, как сухо он вышел из моего горла.

— Разумеется, — секретарь опустил голову.

— Никому не сообщать об этом запросе.

Они собрали документы. Я дождался, пока дверь кабинета закроется, и снова посмотрел на выписку, которую почему-то оставил у себя.

Ваза могла упасть. Мелли поставила ее близко к краю. Задела столик подносом. Половицы в старой части дома слегка вибрировали. Я сам только что захлопнул дверь так, что задрожали стёкла. Фарфору не требовалась магия, чтобы разбиться. Только неудачное положение и время.

Я подошел к камину и бросил выписку в огонь. Бумага скрутилась, почернела по краям и быстро занялась, рассыпаясь в серый пепел.

В памяти снова возникло лицо Флорис. Она не оправдывалась сразу. Она смотрела на меня, будто пыталась понять, действительно ли я способен снова обвинить ее. Потом заговорила. О мокрой простыне. О боли. О том, чего ей стоили мои подозрения.

Я вспомнил, а увидел ее в комнате матери.

Она лежала в холодной комнате, без лечения, пока я занимался расследованием, королевскими требованиями и Глорией. Я мог вмешаться еще в павильоне. Мог приказать доставить Флорис в дворцовый лечебный корпус. Мог выяснить ее состояние вечером.

Я не сделал ничего. А сегодня вошел в ее комнату и сообщил, что она, возможно, сама устроила падение арки.

Под ребрами шевельнулось тяжелое, холодное чувство. Оно не было похоже на раскаяние — я не умел раскаиваться. Оно было похоже на осознание того, что я, Руаль Эдельгейм, нарушил собственный кодекс. Я судил без доказательств. Я позволил чужой истерике и собственному раздражению заменить факты.

Я взял со стола перо и подвинул к себе чистый лист. Чернила легли на бумагу неровным пятном.

«Мисс Моллард».

Я остановился. Что писать дальше? «Я был неправ». Слишком категорично. «Я позволил себе необоснованное предположение». Звучит как начало отчёта для Совета лордов.

Я зачеркнул строку. Взял новый лист.

«Прошу простить мою резкость».

Резкость? Я не повысил голос. Не оскорбил ее. Лишь задал несколько вопросов. От которых она побледнела сильнее, чем после процедуры Вейрена.

Перо замерло над бумагой. Капля чернил сорвалась и оставила кляксу, похожую на раздавленное насекомое.

Сказать лично было бы проще. Я мог вернуться в комнату. Она по-прежнему находилась в нескольких десятках шагов. Достаточно пройти по коридору, открыть дверь и произнести несколько слов.

Но на практике Флорис Моллард почему-то никогда не ограничивалась тем, что от нее ожидали. Она потребовала взаимной верности. Потребовала взять Мелли. Отказалась изображать благодарность. Сообщила, что я не стою ее ног.

Я смял лист. Бумага хрустнула в руке. Я бросил ее в камин.

Нет. Возвращаться сейчас было неразумно. Она устала. Только что перенесла болезненную процедуру. Разговор с Глорией, который Флорис, несомненно, слышала, тоже не способствовал спокойствию. Ей нужно было отдохнуть.

И мне стоило выбрать более подходящий способ дать понять, что конфликт исчерпан. Способ, который не требовал новых объяснений и не ставил меня в унизительную позицию оправдывающегося мальчишки.

Глория никогда не любила долгие разговоры после ссор. Однажды я не приехал на ее выступление. На следующее утро она отказалась меня принять. Я отправил сапфировые серьги. Вечером Глория сама написала, что готова простить мою забывчивость. В другой раз потребовалась бриллиантовая брошь. После особенно неприятного спора о будущем союзе — колье.

Драгоценности решали всё. Они были понятным языком, на котором говорил весь высший свет. Язык веса, чистоты и стоимости.

Я потянулся к колокольчику и вызвал управляющего.

Он появился почти сразу.

— Ваша светлость?

— Вызовите ювелира.

Управляющий взглянул на часы на стене.

— Сейчас? Большинство лавок уже закрывается.

— Тогда найдите ту, которая еще работает. Или разбудите того, кто работает.

Он поклонился, но не спешил уходить.

— Что именно требуется, ваша светлость? Возможно, в доме уже имеется подходящее украшение. В сокровищнице…

— Новое, — отрезал я.

— Для леди Вандер? — вопрос прозвучал осторожно.

Я посмотрел на него. Управляющий побледнел, поняв свою ошибку.

— Для мисс Моллард.

— Разумеется. Какое именно украшение?

Я не знал. Глория любила крупные камни. Украшения, которые можно было заметить с противоположного конца зала. Предпочитала золото, потому что оно подходило к ее волосам.

Что предпочитала Флорис? Я попытался вспомнить ее на выставке до падения арки. Вишневое платье. Волосы собраны наверх. На шее что-то блестело. Или это была золотая пыль от разрушенной лепнины? Сегодня на ней не было никаких украшений. Только тонкая сорочка.

Серьги могли мешать, пока она лежала. Колье тоже. Кольцо выглядело бы двусмысленно перед свадьбой.

— Браслет, — решил я.

— Какой камень?

— Бриллианты.

Управляющий слегка кашлянул.

— Только бриллианты?

— А этого разве недостаточно?

— Нет, ваша светлость. Разумеется, достаточно. Я лишь уточняю металл и исполнение.

Ювелирные изделия никогда не требовали столько вопросов, когда я выбирал их для Глории. Возможно, потому, что она заранее сообщала, что именно желает получить. Флорис не сообщила. Она вообще ничего мне не сообщала.

— Белое золото, — сказал я, глядя в окно, где во тьме сада горели редкие фонари. — Ничего тяжёлого. Массивные звенья будут давить на кость, когда она лежит. Оно должно быть лёгким. Она должна суметь надеть его сейчас, одной рукой.

Управляющий кивнул, делая пометки в блокноте.

— Размер запястья?

Я замолчал. Я держал Флорис на руках. Чувствовал, насколько она легкая, хотя сама она, вероятно, была уверена в обратном. Помнил, как ее пальцы вцепились в мой сюртук, когда я выносил ее через парадную дверь. Но размер запястья не измерял.

— Узнайте у Мелли.

— Так, смею предположить, подарок перестанет быть неожиданным.

— Тогда возьмите регулируемый. С застежкой, которую можно ослабить.

— Понимаю. Нужна ли надпись?

Я посмотрел на тлеющие в камине остатки письма. «Прости, пожалуйста». Эти два слова возникли неожиданно и прозвучали почти нелепо. Так просили прощения дети, разбившие окно. Я был герцогом Эдельгеймом. Я не мог отправить женщине браслет стоимостью в несколько тысяч золотых с запиской, составленной как извинение гимназиста.

— Нет.

— Совсем без карточки?

— Укажите, что подарок от меня.

— По какому случаю?

— Без случая.

Управляющий закрыл блокнот. Он посмотрел на меня. Мне не понравился его взгляд. Слишком внимательный. Словно он пытался понять то, в чем я сам еще не разобрался.

— Она поймет, — добавил я сухо.

— Разумеется, ваша светлость.

На этот раз он ушел.

Я остался возле стола. В кабинете стало тихо. Только часы отсчитывали секунды, да в камине тихо потрескивали угли, доедая бумагу.

Вопрос был решён. До утра ювелир пришлет несколько вариантов. Я выберу лучший. Браслет доставят Флорис вместе с завтраком. Она откроет футляр, увидит холодный, безупречный свет бриллиантов и поймет, что я не держу на нее зла. Что сожалею о сказанном.

Не обязательно было произносить каждую мысль вслух. Поступки всегда значили больше слов. Бриллианты — вполне ясный поступок. Глория понимала. Флорис тоже поймет.

Я поднял с пола вторую перчатку, тщательно расправил пальцы и положил рядом с первой. Все снова находилось на своих местах. Я допустил резкость. Исправил ее. Конфликт был закончен.

В конце концов, все женщины любят бриллианты.

Сумерки в комнате сгущались медленно. За окном сад тонул в синей мгле, и только редкие фонари выхватывали из темноты мокрые ветви, блестевшие, как чешуя недавно сброшенной кожи. Мелли зажгла лампу, и фитиль зашипел, выпуская тонкую струйку дыма, прежде чем пламя стабилизировалось, окрашивая стены в тревожный оранжевый цвет.

Горничная тянулась к шторам, чтобы отгородить нас от ночи, когда в дверь постучали.

Не тот робкий, извиняющийся стук прислуги, боящейся потревожить хозяйский гнев. Удар был коротким, весомым. Таким стучат люди, привыкшие, что их ждут.

Мелли замерла, её пальцы всё ещё держали тяжелую ткань портьеры. Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Войдите, — сказала я. Голос прозвучал тише, чем я хотела, но достаточно твердо.

Дверь распахнулась. На пороге стоял управляющий герцога. Высокий, сухой человек с лицом, лишенным лишних эмоций. Казалось, он помнил цену каждой свечи в этом доме и никогда не позволял себе удивляться чужим поступкам, потому что считал их просчитанными заранее.

В руках он держал коробку. Небольшую, обтянутую черным бархатом. Серебряный герб Эдельгеймов холодно поблескивал на крышке. Лента была завязана с математической точностью, узел лежал ровно, словно его завязывали под линеечку.

Управляющий подошел к кровати, склонил голову в безупречном поклоне и поставил коробку на прикроватный столик. Дерево тихо скрипнуло под весом подарка.

— Мисс Моллард. Его светлость просил передать это вам.

Я посмотрела на черный бархат. Он казался поглощающим свет лампы.

— И всё?

Управляющий едва заметно замешкался. Его брови дрогнули, но лицо осталось маской вежливого безразличия.

— Простите?

— Его светлость больше ничего не передавал? Ни слов? Ни записки?

— Нет, мисс.

Конечно. Что еще он мог передать? Слова требуют присутствия. Слова требуют взгляда в глаза. А коробка может стоять здесь, немая и дорогая, заменяя собой всё, что Руаль Эдельгейм не смог или не захотел произнести вслух.

Управляющий поклонился снова, развернулся и вышел. Дверь закрылась, отрезав коридор. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина звенела.

Мелли несколько секунд смотрела на коробку, не двигаясь. Потом медленно повернулась ко мне. Её глаза стали огромными, полными детского восхищения и страха перед неизвестным.

— Госпожа…

— Я тоже её вижу, — мрачно пробурчала я.

— Это от герцога. Это… это подарок! — всхлипнула Мелли. Я видела, как она сгорает от любопытства.

Я перевела взгляд на дверь, за которой растворился силуэт мужчины. Затем снова на коробку. Зачем? Ответ висел в воздухе, плотный и липкий, пахнущий его внезапной вспышкой.

Он понял, что ошибся.

Возможно, он проверил архивы. Убедился, что в роду Моллардов не было сильных даров. Вспомнил слова разгневанной Глории, которую сам же и отверг. Осознал, что единственным «доказательством» моей вины стала упавшая ваза и его собственная паранойя.

И решил загладить вину за свою резкость.

Не словами. Слова для него — это слабость. Признание ошибки требует смирения, а Руаль Эдельгейм не умеет смиряться. Гораздо проще прислать вещь. Вещь имеет цену. Цену можно измерить. Вину можно оплатить.

— Открой, — попросила я.

Мелли просияла, словно подарок предназначался ей. Её руки дрожали, когда она тянулась к ленте.

— Правда? — прошептала она.

— Мы ведь должны узнать, во сколько герцог оценил своё раскаяние, — скрипнула зубами я.

Улыбка горничной дрогнула.

— Может быть, он просто хотел сделать вам приятное? — предположила Мелли.

Мелли осторожно взяла коробку обеими руками. Даже её пальцы, обычно быстрые и ловкие, стали неловкими от благоговения. Она боялась помять бархат, боялась нарушить геометрию узла.

— Здесь, наверное, что-то очень дорогое, — прошептала она. — Сомневаюсь, что герцог посылает дешевые подарки. Я честно… никогда не держала в руках ничего подобного.

Лента скользнула по ткани с тихим шорохом, похожим на вздох. Мелли откинула крышку и замерла.

Потом она ахнула, втянула воздух и прижала свободную руку к груди, словно защищая сердце от внезапного удара.

Внутри, на белом шелке, лежал браслет.

Тонкие звенья из белого золота почти терялись под россыпью бриллиантов. Камни были небольшими, но чистой воды, такой прозрачной, что даже слабый свет лампы преломлялся в них, рассыпаясь холодными искрами. Застежку украшал один камень покрупнее — безупречный, острый, словно капля замерзшей воды, готовая упасть и разбиться.

Украшение не кричало о богатстве. Оно шептало о власти. Никаких тяжелых подвесок, никаких вульгарных массивных звеньев. Браслет выглядел невесомым. Воздушным.

Я сразу поняла замысел.

Герцог учел всё. Он знал, что я лежу. Что тяжелое золото будет давить на запястье, причиняя дискомфорт. Что застежка должна быть простой.

Он думал обо мне. Только не настолько, чтобы прийти самому.

— Боги… — прошептала Мелли. — Госпожа Флорис, вы только посмотрите! Это же бриллианты. Настоящие.

— Думаю, герцог не стал бы присылать стекло, — вздохнула я.

Она осторожно поднесла коробку ближе. Камни вспыхнули, отражая пламя лампы.

— Здесь должно быть целое состояние.

Я тоже так думала. Возможно, этого браслета хватило бы, чтобы оплатить курс лечения у магистра Вейрена. Снять дом. Обеспечить Мелли приданым. Купить кусок земли, где никто не знает фамилии Моллард.

Руаль Эдельгейм мог одним движением руки отдать столько, сколько моя семья не видела годами. И при этом не смог написать два слова: «Прости».

— Там есть записка? — спросила я с надеждой.

Мелли заглянула под крышку, шаря пальцами по шелку.

— Нет.

— Посмотри под подушечкой.

Она приподняла белый шелк. Пусто. Проверила боковые стенки, заглянула под ленту, даже перевернула крышку.

— Ничего, госпожа, — расстроенно произнесла Мелли.

Я кивнула. Внутри меня разливалось странное, холодное спокойствие. Не злость. Усталость.

Мелли опустила коробку.

— Наверное, его светлость решил, что подарок всё скажет сам.

Она посмотрела на меня, пытаясь прочесть мои эмоции. Мой голос звучал слишком ровно для ситуации, которая должна была вызывать восторг или обиду.

Я действительно не злилась. Не так, как несколько часов назад, когда Руаль стоял у моей кровати и спрашивал, не я ли обрушила арку. Тогда внутри всё горело. Хотелось кричать, бросать в него факты, напоминать о мокрой простыне, о боли, о том дне, когда я перестала чувствовать свои ноги.

Теперь жара не было. Осталась только ясность.

Он пытался купить мое молчание. По-своему. Так, как умел. Для него этот браслет означал: «Инцидент исчерпан. Я заплатил. Ты обязана забыть и делать вид, что ничего не случилось!».

Мне даже стало немного неловко за него. Совсем немного. Как становится неловко за ребенка, который пытается задобрить взрослого игрушкой, вместо того чтобы извиниться за разбитую вазу.

— Давайте примерим, — предложила Мелли, уже потянувшись к застежке.

— Не надо.

Мелли замерла.

— Почему? — удивленно спросила она, глядя на перелив камней.

— Я не буду его носить.

— Но он такой красивый. И, наверное, сделан специально для вас. Посмотрите, какой легкий. Он не будет мешать, даже когда вы лежите. Почему вы не хотите его даже примерить…

Я перевела взгляд на браслет. Красивые вещи нравились мне не меньше, чем любой другой женщине. В прошлой жизни я могла часами стоять у витрин ювелирных магазинов, хотя покупать было не на что. В этом мире у меня было несколько материнских украшений, но они исчезли вместе с долгом отца.

Браслет был прекрасен. Мне хотелось почувствовать его прохладу на коже. Посмотреть, как камни играют при движении запястья.

Но если я позволю Мелли застегнуть его сейчас, утром герцог войдет и увидит подарок на моей руке. Он поймет, что сделка состоялась. Что за несколько камней он получил право и дальше обвинять, ранить, сомневаться.

— Потому что он не для меня, — мрачно ответила я.

Мелли нахмурилась.

— На коробке ваше имя.

— Я не об этом.

Она ждала объяснения, её взгляд метался между мной и сверкающими камнями.

— Герцог понял, что был неправ, — сказала я. — Поэтому прислал браслет.

— Значит, он извиняется! — обрадовалась Мелли.

— Нет. Он не извиняется. Он просто прислал браслет, — прошептала я.

— Но разве это не одно и то же?

— Для него, возможно. Браслет ведь не умеет разговаривать…

Мелли опустила глаза и виновато поджала губы.

— Я просто подумала… Он всё-таки выбрал украшение. Не прислал деньги. Не поручил секретарю написать сухую записку. Наверное, он хотел порадовать вас? — заметила Мелли, гладя бархат коробочки.

— Тогда ему стоило спросить, что меня радует.

— А вас не радуют бриллианты?

Я посмотрела на неё. Мелли осеклась, поняв, что сказала лишнее.

— Они красивые. Но мне не нужен браслет вместо извинения.

Она осторожно закрыла крышку. Холодный свет камней исчез, поглощенный черным бархатом.

— Что с ним делать?

— Оставь на столе, — махнула я рукой.

— Вы вернёте его?

— Утром.

Мелли поставила коробку на дальний край прикроватного столика, подальше от края, чтобы случайно не задеть.

— Может быть, вы ещё передумаете, — прошептала она.

— Нет.

— Хотя бы примерьте. Это ведь ничего не значит.

— Для герцога будет значить.

Мелли посмотрела на меня с тревогой.

— Он может обидеться.

— Значит, мы оба переживём неприятное утро, — усмехнулась я.

Она тяжело вздохнула, но спорить не стала. Помогла мне выпить лекарство, поправила подушки, укрыла ноги одеялом. Перед тем как погасить большую лампу, оставив лишь ночник, она ещё раз взглянула на коробку. Даже в полумраке серебряный герб на крышке поблескивал, напоминая о чьем-то присутствии.

— Всё равно красивый, — прошептала она.

— Очень.

Ночью я несколько раз просыпалась. Не от боли. Вейрен подобрал дозу, после которой позвоночник перестал гореть при каждом вдохе. Я просыпалась из-за коробки.

Она стояла на столе, чёрная и безмолвная. Иногда свет луны пробивался сквозь щель в шторах и падал на серебряный герб, заставляя его вспыхивать, словно глаз, наблюдающий за мной в темноте.

Несколько раз я почти звала Мелли. Можно было примерить браслет и снять до утра. Герцог бы не узнал. Никто бы не узнал. Это было бы легко. Маленькая ложь во спасение собственного комфорта.

Но я не позвала.

К утру коробка осталась в том же положении. Лента лежала рядом, аккуратно свернутая Мелли. Браслета я так и не коснулась.

Утром герцог пришёл рано.

Мелли как раз помогала мне завтракать. На подносе стояла тарелка с кашей, чашка чая и небольшая вазочка с мёдом. После вчерашнего инцидента фарфор возле кровати заменили на дешёвый и устойчивый. Вероятно, боялись, что у меня снова неожиданно проявится способность к разрушению посуды.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Руаль вошёл.

Он был одет для верховой прогулки: тёмный сюртук, высокие сапоги, волосы перехвачены кожаной лентой на затылке. От него пахло прохладным воздухом, мокрой землёй и дымом. Запах улицы ворвался в душную комнату, смешиваясь с ароматом лекарств.

Вёл он себя так, словно вчера ничего не произошло. Будто не было ни разбитой вазы, ни моего отказа, ни его холодного ухода.

— Доброе утро, мисс Моллард, — поприветствовал он меня без теплоты в голосе.

— Ваша светлость, — с этими словами Мелли поднялась со стула, опустив глаза. И тут же обратилась ко мне: — Я закончу позже, госпожа.

— Останься, — попросила я.

Она замерла. Руаль бросил на неё короткий взгляд, но возражать не стал. Ему было всё равно. Или он считал, что присутствие служанки сделает разговор менее личным, менее опасным.

— Как прошла ночь? — спросил он.

— Спокойно.

— Боль?

— Терпимая.

— Вейрен будет через час. Он намерен снова проверить отклик правой ноги, — заметил герцог.

— Спасибо.

Я была ужасно немногословна.

Герцог подошёл ближе. Его лицо оставалось спокойным. Ни тени вчерашней резкости. Ни намёка на то, что он вообще помнит наш разговор. Но взгляд сразу опустился на мои руки.

Я держала ложку правой рукой. Левая лежала поверх одеяла, расслабленная.

Запястье было пустым.

Герцог посмотрел на него чуть дольше, чем требовала вежливость. Потом перевёл взгляд на столик и увидел коробку.

Она стояла там же, где Мелли оставила её вечером. Закрытая. Рядом лежала лента.

Что-то в его лице изменилось. Совсем немного. Брови едва заметно сошлись. Взгляд стал внимательнее, острее. Хищник заметил, что добыча не съела приманку.

— Вижу, вам передали мой подарок, — спросил он.

Он явно ждал продолжения. Ждал благодарности. Или, по крайней мере, объяснения, почему браслет не на моей руке.

Я взяла чашку и сделала глоток чая. Сейчас я могла пить его, поскольку Мелли отрегулировала кровать так, чтобы я почти сидела. И на удивление сегодня это было не больно. Напиток был ещё слишком горячим, обжигая губы, но я не торопилась ставить его обратно. Мне нужно было время.

Руаль посмотрел на коробку, затем снова на моё запястье.

— Он вам не понравился?

— Нет.

Герцог замолчал. Кажется, он не ожидал настолько прямого ответа. Он привык, что женщины реагируют на его подарки предсказуемо: восторг, примерка, благодарность.

— Ювелир может заменить камни, — произнёс он после небольшой паузы. Голос был ровным, деловым. — Или сделать другое украшение. Браслет был выбран, потому что колье пока будет для вас неудобно.

— Я поняла. Спасибо. Можете забрать его обратно. Я не просила подарков.

— Тогда что именно вам не понравилось?

— Сам подарок.

Его челюсть напряглась. Мелли возле окна старалась стать невидимой. Она смотрела куда-то в сад, но по напряжённой спине было понятно: она слышит каждое слово, каждое колебание воздуха между нами.

— Очень содержательное объяснение, — заметил герцог. В его тоне появилась сталь.

— Другого у меня нет.

— Вы даже не примерили его?

Это прозвучало не вопросом. Это было обвинение в нарушении негласного ритуала.

Я поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Не примерила.

— Почему?

— Потому что не собираюсь носить, — ответила я, глядя на чаинки.

Теперь он действительно растерялся. Не внешне. Руаль Эдельгейм, вероятно, не терялся даже под падающими зданиями. Но я увидела короткую паузу, в которой он словно перебирал возможные причины и не находил подходящей в своём мире логики.

— Застёжка регулируется, — сообщил он. — Размер должен подойти.

— Дело не в размере, — спокойно ответила я.

— В камнях?

— Нет, — отмахнулась я.

— В исполнении? — в голосе герцога слышалось удивление.

— Герцог, браслет прекрасен.

— Тогда я не понимаю!

Он произнёс это с таким искренним недоумением, что я едва не улыбнулась. Все женщины любят бриллианты. Наверное, именно так он думал вчера, отдавая распоряжение ювелиру. И теперь стоял перед единственной женщиной, которая отказалась надеть их на руку, и не знал, как продолжить разговор.

— Можете забрать его обратно, — сказала я.

— Обратно? Это подарок! Вам! — в его голосе прозвучала резкость.

— Который я не принимаю, — улыбнулась я.

— Подарки обычно не возвращают.

— Обычно их дарят лично.

Он замер. В комнате стало очень тихо. Мелли всё-таки повернула голову.

Руаль посмотрел на меня пристальнее. В его бирюзовых глазах мелькнуло раздражение. Не злость. Скорее досада человека, который решил сложную задачу, а ему сообщили, что ответ неверный.

— Вас оскорбило, что я передал его через управляющего?

— Меня не оскорбил браслет.

— Тогда что?

Я вздохнула. Он действительно не понимал. Или делал вид настолько убедительно, что разницы уже не было.

— Вы поняли, что вчера поторопились с обвинениями, — сказала я.

Его лицо стало неподвижным. Маска вернулась на место.

— Я не обвинял вас.

— Вы спросили, не я ли обрушила арку. Я это прекрасно помню!

— Я задал вопрос.

— Человеку, который лежит перед вами с переломанным позвоночником именно из-за этой арки! — повысила я голос.

— У меня были основания.

— Слова разгневанной женщины и разбитая ваза? — насмешливо произнесла я.

Руаль слегка прищурился. Значит, я угадала. Он действительно проверил. Он узнал правду о моем роде и понял, что его подозрения были беспочвенны.

— Я выяснил, что в вашем роду не было сильных магов, — произнёс он. — Но это не исключает возможности. Позднее проявление всё ещё возможно.

— Тогда вам следовало дождаться доказательств, а не сообщать мне, что я могла сама устроить катастрофу.

— Я не утверждал этого.

— Нет. Вы просто заставили меня снова оправдываться, — ответила я, сжав гордость в кулак. — А потом прислали браслет.

Он открыл рот, но ничего не сказал. Я кивнула на коробку.

— Я хотел загладить неприятное впечатление от разговора. Но вы отказываетесь?

— Потому что это не извинение. Это подарок. Но не слова, которые мне важно было услышать.

Его брови нахмурились.

— Я не говорил, что это извинение.

— Именно.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В воздухе висело напряжение, плотное, как перед грозой.

— Вы хотите, чтобы я извинился? — спросил он.

— Нет. Ни к чему. Вы сказали то, о чём вы думаете. Я не собираюсь требовать от вас нужных слов. Извинения, которые приходится вытаскивать силой, ничего не стоят.

Ответ вырвался быстрее, чем я успела подумать. Он явно ожидал другого. Ожидал, что я потребую слов, чтобы потом использовать их как оружие.

— Тогда чего вы хотите?

Вот он. Тот самый вопрос. Руаль привык, что каждый человек чего-то хочет. Денег. Титула. Защиты. Брака. Драгоценностей. Возможности приблизиться к нему. Желание можно оценить. Условие — внести в договор. Проблему — оплатить.

— Ничего, — сказала я.

— Это неправда.

— Почему?

— Потому что вы явно недовольны! — вспылил он, теряя над собой контроль.

— Моё недовольство не означает, что вы обязаны его исправлять.

— Но браслет вы не принимаете. И объяснять, что могло бы исправить ситуацию, отказываетесь! — зарычал герцог, глядя на коробку.

Он замолчал. Я продолжила, глядя ему прямо в глаза.

— Вы считали меня лгуньей. Потом выяснили, что доказательств нет. Вам стало неловко, и вы решили прислать украшение. Я всё поняла. Но мне не нужен браслет.

— Большинство женщин…

Он осекся. Я всё-таки улыбнулась.

— Любят бриллианты? — закончила я за него. Руаль поджал губы. — Они являются общепринятым подарком. И я уверена, что ещё ни одна женщина не отказалась от ваших подарков. Поэтому отправьте браслет Глории. Она точно будет рада.

Имя вырвалось само. Я тут же пожалела. Но Руаль не отвёл взгляда. Герцог поджал губы.

— Это украшение выбрано для вас.

— Вы даже не знаете, какие украшения я люблю, — поморщилась я.

— Я выбрал то, которое не будет мешать вам лежать.

В его голосе впервые появилось что-то похожее на уязвлённость. Он действительно старался. Учёл вес. Размер. Застёжку. Моё состояние. И от этого стало почти жаль его. Почти.

— Я заметила, — мягче сказала я. — Браслет очень красивый. И вы проявили внимание. Но он всё равно не заменит того, чего вы не смогли сказать.

— Вы утверждаете, что ничего от меня не хотите, и одновременно упрекаете в том, что я чего-то не сказал.

— Я не упрекаю. Я объясняю, почему не приму подарок.

— Между этим есть разница?

— Огромная! — усмехнулась я, разглядывая чаинки на дне кружки.

Он посмотрел на коробку. Потом на меня. На мгновение мне показалось, что сейчас он всё-таки произнесет это слово. «Простите». Всего одно.

Но лицо Руаля снова стало холодным.

— Я действительно поторопился с выводами, — сказал он. Очень ровно. Очень сухо. Так объявляют о неточности в отчёте.

Герцог медленно выдохнул через нос.

— Значит, мы снова вернулись к началу разговора.

— Нет. Разговор закончен.

— Флорис…

Это был, кажется, третий раз, когда он назвал меня по имени без «мисс Моллард». Мелли тихо втянула воздух. Сам герцог, кажется, тоже заметил, но отступать не стал.

— Я не понимаю, чего вы от меня ожидаете.

— Уже ничего.

Эти слова изменили его лицо сильнее всего. Не отказ от бриллиантов. Не упоминание Глории. Именно это. Взгляд Руаля стал жёстким, почти настороженным.

— Что значит «уже»? Вы ожидали чего-то вчера?

Я посмотрела на него.

Он стоял рядом с кроватью, высокий, сильный, уверенный, привыкший получать ответы на свои вопросы. И впервые не мог заставить меня дать ему тот, который был нужен. Не потому, что я хотела наказать его. Просто вчера я ещё надеялась, что он способен сам понять. Сегодня эта надежда исчезла.

Я кивнула на коробку.

— Заберите браслет, пожалуйста.

Руаль не двигался.

— Вы уверены?

— Да, — твёрдо произнесла я.

— Я не стану возвращать его ювелиру.

— Можете выбросить, — пожала я плечами.

В его глазах вспыхнуло раздражение.

— Выбрасывать бриллианты — бессмысленно.

— Тогда подарите тому, кто их оценит.

— Я подарил их вам.

— А я отказалась.

Он резко взял коробку со стола. Пальцы сомкнулись на чёрном бархате. Серебряный герб почти исчез под его ладонью. Несколько секунд он просто держал футляр, словно не знал, куда его теперь деть. Наверное, до сегодняшнего утра женщины никогда не возвращали ему подарки.

— Вейрен будет через час, — напомнил он, меняя тему. — Я заказал подушки на кресло. Я подумал, что вам будет приятней на нём сидеть, если на нём будут подушки.

— Благодарю.

— Это условие лечения, — сухо произнёс он.

— Именно поэтому я его принимаю.

Он посмотрел на меня. Кажется, понял. Лечение было частью договора. За него я платила браком, временем и правом распоряжаться собственной жизнью в течение года. Браслет был личным. И покупать им моё прощение я не позволила.

Руаль развернулся и направился к двери. У самого порога остановился. Я видела только его спину и сжатую в руке коробку.

— Все женщины любят украшения, — произнёс он, не оборачиваясь.

Я не удержалась.

— Возможно, ваша светлость просто привыкли выбирать женщин, чьё прощение можно купить.

Мелли закашлялась, прикрывая рот ладонью. Руаль медленно повернул голову. Я ожидала раздражения. Холода. Может быть, очередного замечания о моей дерзости.

Но в его глазах на мгновение появилось что-то другое. Растерянность. Настоящая, почти мальчишеская. Будто мир, в котором он жил много лет, внезапно нарушил одно из самых простых и надёжных правил.

Потом его лицо снова стало непроницаемым. Он вышел. Дверь закрылась.

Мы с Мелли молчали несколько секунд. Затем она медленно повернулась ко мне.

— Вы действительно велели ему забрать браслет.

— Мелли.

— Молчу.

Она подошла к кровати и взяла поднос. Но прежде чем отвернуться, я увидела, как дрогнули уголки её губ.

— Что? — спросила я.

— Ничего, госпожа.

— Говори.

Мелли посмотрела на дверь.

— Просто… Он так растерялся. Я даже подумала, что он… расстроился…

Я закрыла глаза и откинулась на подушки.

— Ничего. Переживет. Он дракон. Об него даже каменные арки ломаются.

Мелли всё-таки рассмеялась. Тихо, боясь, что герцог ещё не успел далеко отойти. А я лежала, слушала её смех и почему-то думала не о браслете.

Я думала о том, как Руаль произнёс моё имя. И о коробке, которую он унёс с собой, так и не сумев оставить вместо одного простого слова.

Сегодня я сидела сама.

Не опиралась всем весом на руки Мелли, чувствуя, как дрожат её тонкие запястья. Не висела на поддерживающих ремнях кровати, которые врезались в кожу, оставляя красные полосы. Не сползала на бок при каждом неосторожном вдохе, борясь с гравитацией, которая казалась мне личным врагом.

Сидела.

Пусть спина была обложена подушками так плотно, словно Мелли собиралась замуровать меня в мягкую крепость из пуха и перьев. Пусть пальцы обеих рук до боли вцепились в край матраса, костяшки побелели от напряжения. Пусть мышцы между лопатками дрожали уже через несколько минут, напоминая о том, что они забыли, что такое работать.

Но я не лежала. И это была победа.

— Ещё одну, — решила Мелли, оглядывая сооружение за моей спиной с видом архитектора, завершающего великий проект.

— Куда? — мой голос прозвучал хрипло.

— Вот сюда.

Она попыталась просунуть небольшую плоскую подушку между моей поясницей и двумя уже лежащими там монстрами из ткани.

— Мелли, там больше нет места. Там уже воздух выдавлен.

— Есть. Всегда есть место для комфорта.

— Скоро не останется меня. Только подушки.

— Зато вам будет удобно. И безопасно.

Она всё-таки втиснула подушку, используя локоть как рычаг, и отступила на шаг, склонив голову набок. На её лице появилось такое гордое выражение, словно именно она срастила мой позвоночник, восстановила магические каналы и лично убедила ноги снова вспомнить о существовании тела.

— Ну? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Что «ну»?

— Как вы себя чувствуете?

Я осторожно ослабила хватку на краю матраса. Тело тут же едва заметно качнулось назад, стремясь вернуться в привычное горизонтальное положение, но подушки удержали меня, мягко, но непреклонно.

— Пока не упала.

— Значит, хорошо.

Мелли улыбнулась.

За последние дни она изменилась. Исчезли тёмные круги под глазами, похожие на синяки. Щёки перестали казаться впалыми, кожа приобрела здоровый оттенок. Новое форменное платье горничной сидело на ней немного свободно, но ткань была чистой, плотной, без заплат на локтях и следов кухонной сажи. Волосы аккуратно убраны под кружевной чепец, ни одна прядь не выбилась.

Мне даже казалось, что это платье она носила с гордостью.

Иногда я ловила её возле зеркала в коридоре. Мелли делала вид, что поправляет воротник или проверяет, ровно ли висит фартук, но на самом деле просто смотрела на своё отражение, всё ещё не веря, что теперь выглядит как настоящая горничная богатого дома, а не загнанная девочка, которую заставили выполнять работу пятерых слуг за миску похлёбки и крышу над головой.

Она заметила мой взгляд и смутилась.

— Что? Я что-то сделала неправильно? — испуганно прошептала она.

— Наоборот. Ты выглядишь… отдохнувшей. Гораздо лучше, чем в доме у матери.

Мелли снова оглядела подушки, избегая моего прямого взгляда.

— Вы уже почти полчаса сидите, госпожа! — с гордостью произнесла Мелли.

— Ну, ты чуть-чуть преувеличила. Всего… двадцать три минуты.

— Почти полчаса. Для первого раза это рекорд.

На прикроватном столике стояли маленькие часы с серебряным циферблатом. Их принесли вчера по распоряжению Вейрена, чтобы мы точно отмечали продолжительность упражнений и время приёма лекарств. Я подозревала, что магистр попросил часы после того, как узнал, что в доме матери я неделями не могла отличить утро от вечера, живя в сумерках боли и равнодушия.

Теперь я следила за стрелкой почти с жадностью. Каждая минута была победой. Каждые пять минут — маленьким чудом.

Двадцать три минуты я была почти человеком.

Ещё неделю назад мне казалось невозможным тот факт, что я когда-нибудь буду сидеть. Тогда даже мысль о вертикальном положении вызывала тошноту и панику.

— Вы молодец, — сказала Мелли. Её голос дрогнул, став тише.

Она быстро отвернулась и принялась поправлять край покрывала, хотя тот лежал совершенно ровно, без единой складки.

— Только не плачь, — тихо попросила я, видя, как Мелли отворачивается.

— Я не плачу. Просто пыль в глаз попала. Тут… эм… дом старый… И ее много… И…

— В оба сразу?

Мелли шмыгнула носом и рассмеялась, звук получился светлым, звонким.

— Я так вами горжусь, госпожа. Честно.

От этих слов в груди стало тесно. Мать никогда не гордилась тем, что давалось мне с трудом. Она гордилась только тем, что можно было показать другим: новым платьем, идеальной осанкой, удачной причёской, приглашением на важный приём. Успехом, который не требовал усилий, а лишь подтверждал статус.

Мелли гордилась тем, что я могла сидеть. Что я не сломалась. Что я боролась.

И почему-то это значило гораздо больше, чем все похвалы матери за всю мою жизнь. Я хотела, чтобы Мелли была не просто горничной. Чтобы она была компаньонкой. Чтобы она носила красивые платья, мы вместе читали, гуляли… Я понимала, что быть компаньонкой можно, только если у тебя есть хоть капля аристократической крови. А у Мелли ее не было.

В дверь постучали.

На этот раз Мелли не испугалась, не вздрогнула всем телом. Только быстро промокнула уголки глаз платком и расправила фартук, принимая профессиональный вид.

— Войдите.

Первым вошёл магистр Вейрен. Он выглядел уставшим, но довольным. За ним показались двое лакеев, которые осторожно вкатили в комнату новое кресло.

Я перестала дышать.

— Вот! Решили сделать еще одно. Не такое… эм… официальное… Оно легче, удобнее, и проще будет вашей горничной справляться с ним. Я думаю, что это очень существенное преимущество!

Оно оказалось не таким, каким я представляла себе в кошмарах. Не больничным стулом с двумя грубыми резиновыми колёсами и облупившейся краской. Не громоздкой деревянной конструкцией, в которой человека перевозили, как мешок с зерном, лишая его достоинства.

— Последнее слово магии! — заметил Вейрен. — Его сегодня заказал герцог. Кстати, вы сможете на нем перемещаться самостоятельно. Тут все есть… Так что эту бабушкину каталку мы оставим… Возможно, она даже не пригодится!

Тёмное дерево, вероятно, орех или вишня, было отполировано до мягкого, глубокого блеска.

Спинка высокая, но не массивная, обтянута глубоким зелёным бархатом, который казался тёплым на ощупь даже издалека. По краям шла тонкая резьба в виде переплетающихся ветвей, повторяющая узор на потолке моей комнаты.

Большие задние колёса имели золотистые спицы, которые вспыхивали бликами при каждом движении, ловя свет лампы, а небольшие передние колёсики поворачивались почти бесшумно, словно плыли по воздуху.

На сиденье лежали подушки. Несколько небольших, специально подобранных под форму спины.

Очевидно, герцог решил, что после вчерашнего провала с браслетом безопаснее дарить мне вещи, входящие в условия лечения и ухода. Вещи, которые нельзя вернуть, потому что они стали частью процесса исцеления.

Сам герцог вошёл последним.

Руаль был без сюртука, в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и тёмном жилете. Вид был домашний, почти обыденный, что сбивало с толку больше, чем парадный камзол.

Рукава обнажали предплечья, где иногда проступала чешуя, но сейчас кожа была гладкой. Волосы перехвачены на затылке кожаным шнурком, но несколько прядей выбились и падали на лоб, смягчая резкость черт.

В руках у него не было чёрной бархатной коробки. Не было цветов. Не было ничего, что можно было бы истолковать как попытку купить моё расположение.

Я испытала облегчение. И что-то ещё, странное и тёплое, в чём не захотела разбираться вслух.

Его взгляд сразу остановился на мне. Не на кресле. Не на подушках. На мне.

— Вы сидите, — констатировал он.

Я едва не ответила, что тоже это заметила, но выражение его лица заставило промолчать. Он выглядел удивлённым. Нет. Не просто удивлённым. Довольным.

На несколько мгновений холодная строгость исчезла с его лица. Бирюзовые глаза стали ярче, уголок рта едва заметно дрогнул в тени улыбки. Он гордился мной. Почти так же, как Мелли. Только тут же вспомнил, что герцогам не положено демонстрировать подобные чувства открыто, и лицо снова стало непроницаемым, как маска.

— Уже двадцать четыре минуты, — сообщила Мелли прежде, чем я успела её остановить. — И госпожа почти не опирается на подушки. Сама держит корпус.

— Я опираюсь на шесть подушек, — возразила я.

— На пять, — уверенно заявила Мелли. — Шестую я только что добавила, но она декоративная.

— Ты только что добавила шестую.

Руаль посмотрел на сооружение за моей спиной, оценивая конструкцию.

— Возможно, нужно было заказать ещё. Для надёжности.

Я прищурилась.

— Он сказал это совершенно серьёзно, — пожаловалась я Мелли.

Та задумчиво осмотрела кровать.

— Пара небольших не помешала бы. Сбоку. Чтобы не заваливаться.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Больше подушек в этой комнате не будет. Иначе я сама ничему не научусь!

Вейрен прокашлялся, скрывая улыбку в бороде.

— Рад, что настроение у вас боевое, миледи. Оно понадобится. Терпение — ресурс исчерпаемый, а упрямство — вечное.

Он подошёл к кровати и провёл ладонью перед моим лицом, проверяя реакцию зрачков на свет. Затем коснулся пальцами шеи, плеч, запястий, измеряя пульс и температуру. Его руки были сухими, тёплыми, движения профессиональными и лишёнными суеты.

— Головокружение?

— Немного в первые минуты. Сейчас прошло, — ответила я.

— Тошнота?

— Нет, — выдохнула я.

— Боль?

— Тянет между лопатками. В пояснице почти не чувствую. Только давление.

Он кивнул и присел на край кровати, оказавшись на одном уровне со мной.

— Сегодня мы попробуем пересадить вас в кресло.

Я снова посмотрела на него. Потом на кресло.

Расстояние между кроватью и сиденьем было ничтожным. Меньше двух шагов. Пространство, которое я раньше преодолевала за секунду.

Но мне оно показалось пропастью. Без дна. С острыми камнями внизу.

Вейрен заметил, как мои пальцы сильнее стиснули покрывало, впиваясь в ткань.

— Мы не станем торопиться, — сказал он спокойно. — Сначала опустим спинку кровати ещё немного, чтобы снизить нагрузку. Затем повернём вас боком. Один человек поддержит плечи и позвоночник, другой — ноги. Третий подвинет кресло как можно ближе, заблокирует колёса.

— Третий? — переспросила я, чувствуя, как желудок сжимается.

— Это не значит, что вас будут ронять. Это значит, что процесс будет контролируемым.

— А зачем тогда третий? Если двое могут справиться?

Магистр вздохнул, терпя мое недоверие.

— Потому что кресло само к вам пока не подъедет, миледи. И нам нужна страховка.

Я посмотрела на лакеев. Оба старались выглядеть спокойными, профессиональными. Но один уже трижды переступил с ноги на ногу, второй не сводил глаз с моего позвоночника, словно видел его сквозь ткань сорочки и заранее представлял, как ломает его повторно одним неверным движением.

Мелли тоже побледнела. Она помнила нашу первую попытку перевернуть меня в доме матери гораздо лучше, чем хотелось бы обоим. Помнила хруст, крик, ужас в своих глазах.

— Я могу остаться в кровати ещё на день, — сказала я тихо. — Посидеть. Привыкнуть.

— Можете, — согласился Вейрен. — И завтра вам будет страшно ровно так же. А послезавтра — ещё сильнее. Страх имеет свойство накапливаться, если его не преодолевать.

Это было правдой. Жестокой, но правдой.

Я ненавидела его за эту ясность.

— Кресло позволит вам покинуть комнату, — продолжил он мягче. — Изменить положение тела. Начать укреплять мышцы. Вам необходимо привыкать к вертикальной нагрузке постепенно. Чем дольше мы откладываем, тем труднее будет потом. Атрофия мышц прогрессирует быстрее, чем вы думаете.

Покинуть комнату. Раньше это казалось несбыточной мечтой.

Я посмотрела на окно.

Из кровати был виден только верх сада: ветви деревьев, кусок серого неба, крыша дальней беседки. Всё остальное скрывал широкий подоконник. Мир был обрезан рамой.

Где-то там были дорожки. Цветы, которые я не нюхала месяцами. Фонтаны. Люди, которые ходили, бегали, танцевали, не думая о каждом движении, о каждом сокращении мышцы.

— Хорошо, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Мелли быстро подошла ко мне, её глаза сияли.

— Я буду рядом. Держу вас за руку.

— Знаю.

Вейрен начал отдавать короткие, чёткие распоряжения. Лакеи подвинули кресло к кровати. Один зафиксировал колёса специальным рычагом с тихим щелчком. Второй убрал съёмный подлокотник со стороны матраса, освобождая пространство для манёвра. Мелли вытянула из-под одеяла мои ноги и осторожно поправила сорочку, чтобы ткань не сбилась в складки.

Я не смотрела вниз.

Мне всё ещё было трудно видеть собственные ноги, лежащие неподвижно и послушно только чужим рукам. Они казались чужими. Отрезанными.

Сначала повернём вас, — объяснял Вейрен, глядя мне в глаза, а не на тело. — Очень медленно. Спину держим ровно. Никаких рывков. Вы дышите. На выдохе мы двигаемся.

Лакей шагнул ко мне.

Я увидела его руки. Большие, красные, с коротко обрезанными ногтями. Рабочие руки.

Он не хотел причинить мне боль. Я это понимала разумом.

Но тело помнило другое. Помнило, как пальцы матери впивались в плечо, пытаясь поднять меня силой. Помнило, как носилки качались на неровной дороге. Как Мелли теряла опору и я падала. Как позвоночник вспыхивал огнём от малейшего неверного движения, превращаясь в раскалённый прут.

Воздуха стало мало. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками.

— Подождите, — попросила я.

Все замерли. Лакей отдёрнул руки, словно обжёгся.

— Что-то болит? — быстро спросил Вейрен, наклоняясь ближе.

— Нет.

— Тогда что?

— Страшно.

Лакей отступил, явно с облегчением, что причина не в физической боли, которую он мог бы не рассчитать.

Я попыталась вдохнуть глубже. Не получалось. Лёгкие не слушались, отказывались наполняться воздухом.

— Флорис?

Голос Руаля прозвучал ближе. Не громко. Не властно. Просто рядом.

Я подняла голову.

Он стоял у кровати. Не нависал, заслоняя свет. Не отдавал приказов. Просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни раздражения, ни нетерпения. Только внимание. Сосредоточенное, тяжёлое внимание.

— Я справлюсь, — сказала я, хотя голос дрогнул.

— Я не сомневаюсь, — ответил он.

— Тогда почему Вы так смотрите?

— Потому что вы боитесь. И имеете право.

Мне захотелось возразить. Сказать, что я не боюсь. Что мне просто нужно несколько секунд, чтобы собраться. Что я не беспомощная девица, которую следует успокаивать как ребёнка.

Но это была бы ложь. А ложь в этой комнате, среди людей, которые видели меня на дне, казалась ненужной роскошью.

— Да, — призналась я. — Боюсь.

Руаль перевёл взгляд на Вейрена.

— Я перенесу её.

Магистр нахмурился, скептически приподняв бровь.

— Ваша светлость, здесь важна не сила. Здесь важна техника. Любое неверное движение…

— Я знаю, — перебил его герцог. — Нужно удерживать позвоночник в одном положении. Не сгибать. Не скручивать.

— Вы держали её раньше, когда она была без сознания и…

— Я не была без сознания, — напомнила я тихо.

Руаль едва заметно поморщился. Очевидно, воспоминание о том, как он вынес меня из дома матери, окровавленную и сломанную, не принадлежало к числу приятных. Или он просто не любил вспоминать моменты, когда потерял контроль над ситуацией.

— Вы действительно сможете удержать её ровно, — признал Вейрен после паузы. — У вас есть преимущество силы. Но нужно действовать точно по моим указаниям. Шаг за шагом.

— Буду.

Герцог снова посмотрел на меня.

Я ждала, что он просто наклонится и поднимет. Как тогда. Без предупреждения, потому что решил, что так будет быстрее и безопаснее. Что его решение важнее моего страха.

Но он не двигался.

— Можно? — спросил Руаль.

Одно слово.

Такое простое, что сначала я не поняла его смысла. В голове возникло эхо: можно?

— Что?

— Позволите мне вас перенести?

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что я слышала, как тикают часы на столике.

Мелли перестала поправлять край сорочки. Лакеи отвели глаза, сделав вид, что изучают узор на ковре. Даже Вейрен молчал, наблюдая за нами с интересом учёного, столкнувшегося с аномалией.

Руаль ждал. Он не распоряжался моим телом, как вещью.

Не объяснял, что будет безопаснее и эффективнее.

Не говорил, что у нас нет времени спорить и нужно действовать.

Он спрашивал.

И оставлял решение за мной. За женщиной, которая не могла сделать шаг, но могла сказать «нет».

Я посмотрела на его руки. На длинные пальцы, сильные и уверенные. На чёрную чешую, едва заметно проступавшую возле запястий, скрытую манжетой рубашки. Эти руки могли удержать многотонную каменную арку. Могли раскрошить гранит в пыль.

Но сейчас он не касался меня без разрешения. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, ожидая приглашения.

— Можно, — сказала я.

Что-то изменилось в его взгляде. Не торжество. Не облегчение. Скорее осторожность человека, которому доверили хрупкую, бесценную вещь, разбить которую он боялся больше всего на свете.

Он подошёл ближе.

— Одну руку под плечи, — начал объяснять Вейрен, возвращаясь в роль инструктора. — Вторую под бёдра. Не под колени, иначе поясница прогнётся. Миледи, обхватите герцога за шею. Не пытайтесь помогать корпусом, расслабьтесь. Доверьтесь ему.

Руаль наклонился.

От него пахло чистой тканью, нагретой солнцем, дымом камина и чем-то прохладным, почти хвойным. Запахом леса после грозы.

Одна ладонь легла мне под лопатки, широкая и тёплая. Вторая скользнула под бёдра поверх ткани сорочки, осторожно, не сдавливая.

— Так больно? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Нет.

— А так?

Он чуть изменил положение руки, проверяя точку опоры.

— Тоже нет.

— Если почувствуете боль, скажите сразу. Не терпите.

— Скажу, — прошептала я.

— Не терпите, Флорис.

Я посмотрела на него.

— Вы всем своим приказам противоречите следующим?

— Только тем, которые плохо сформулированы или не учитывают реальность, — ответил герцог серьёзно.

Я осторожно обхватила его за шею. Кожа была горячей. Волосы Руаля коснулись моей руки, щекоча запястье. Я почувствовала, как он вдохнул и на мгновение замер, напрягая мышцы.

— Готовы? — спросил Вейрен.

— Нет, — честно ответила я. Сердце колотилось где-то в горле.

Магистр открыл рот, чтобы возразить.

— Но делайте, — закончила я за него.

Руаль поднял меня.

На этот раз не было резкого рывка. Не было ощущения падения.

Матрас медленно ушёл из-под тела. Давление переместилось на его руки и грудь. Я судорожно вцепилась пальцами в ворот его рубашки, ожидая знакомого огненного удара в позвоночник, который обычно сопровождал любое движение.

Боль пришла.

Но слабая. Тянущая. Терпимая. Как напоминание, а не как наказание.

— Спина ровно, — говорил Вейрен, идя рядом и контролируя процесс. — Не поворачивайте её корпус. Развернитесь сами. Медленно. Смотрите на кресло.

Руаль сделал шаг. Потом второй.

Расстояние до кресла действительно оказалось ничтожным. Но за эти несколько секунд я успела услышать собственное сердце, почувствовать тепло его тела, ритмичное биение которого отдавалось мне в грудь, и понять, что он держит меня так осторожно, словно моя хрупкость была не раздражающим недостатком, а фактом, который он обязан учитывать. Как учитывают хрупкость древней вазы или крыльев бабочки.

— Опускайте, — велел Вейрен. — Сначала бедра. Теперь спину. Не отпускайте сразу. Поддерживайте вес, пока Мелли не поправит подушки.

Кресло обняло меня мягким бархатом. Прохладным и гладким.

Руаль продолжал поддерживать плечи, пока Мелли подкладывала подушки и поправляла мою сорочку, убирая складки. Затем Вейрен закрепил широкий ремень под грудью, не позволяющий сползти вперёд при возможном головокружении.

— Теперь можете отпустить, — сказал он.

Руаль убрал руки. На мгновенье он склонился ко мне, словно поправляя подушку. Его рука погладила подушку, а я понимала, что подушка не требовала этого.

Я сидела в кресле.

Не на кровати, окружённая стеной из подушек, ограничивающей мир размерами матраса.

В кресле.

Колёса подо мной казались чем-то невероятным. Они означали движение. Не настоящее, не то, которое давали ноги, но всё же движение. Просто возможность менять перспективу.

Мелли опустилась передо мной на колени, проверяя, удобно ли ногам.

— Вам больно?

— Нет.

— Совсем?

— Спина тянет. Но это… нормально.

Вейрен проверил положение ремня, затянув его на одно деление.

— Это нормально. Через несколько минут может закружиться голова. Если начнёт тошнить — скажите.

Я положила ладони на подлокотники. Дерево было гладким, тёплым от солнца, пробивавшегося сквозь окно.

Руаль стоял рядом.

Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Почему-то после того, как он держал меня на руках, смотрел на меня снизу вверх, смотреть на него стало труднее. Слишком много эмоций осталось в воздухе, слишком много границ было стёрто.

— Подлокотники снимаются, — объяснял Вейрен, демонстрируя механизм. — Здесь рычаг для фиксации колёс. Пока самостоятельно управлять креслом рано. Мышцы спины ещё слабы. Через несколько дней попробуем. Не больше получаса сегодня.

— Полчаса? — переспросила я, чувствуя прилив энергии.

— Начнём с пятнадцати минут. Первая прогулка должна быть короткой.

— Я уже просидела почти полчаса на кровати! — возмутилась я.

— Кровать не движется. Кресло создаёт другую нагрузку на вестибулярный аппарат.

— Кресло тоже пока стоит.

— Вы удивительно много спорите для человека, которому недавно запрещали даже приподнимать голову без помощи, — усмехнулся Вейрен.

— Я наверстываю упущенное, — парировала я.

— Хороший признак. Спор означает наличие сил.

Лакеи убрали лишние подушки с кровати и отступили к двери, сливаясь с тенями. Мелли продолжала суетиться вокруг кресла, поправляя всё, до чего могла дотянуться, хотя всё лежало идеально.

— Мелли.

— Что?

— Если ты добавишь ещё одну подушку, я не помещусь в дверной проём. И мы застрянем.

Она отступила, смущённо улыбнувшись.

— Хорошо. Просто хотела, чтобы вам было мягче.

Я взялась за обод колеса и попробовала толкнуть. Кресло не сдвинулось. Заблокировано.

— Фиксатор, — напомнил Вейрен.

— Я знала. Просто проверяла.

— Конечно.

Руаль неожиданно произнёс:

— Оставьте нас на минуту.

Мелли посмотрела на меня, вопросительно подняв брови. Я едва заметно кивнула.

Вейрен собрал инструменты в кожаный футляр.

— Пять минут. Затем миледи нужно либо вернуть в кровать для отдыха, либо начать движение. Не оставляйте кресло без фиксатора на уклоне.

— В моей спальне нет уклона, — заметила я.

— В вашем характере достаточно, чтобы создать искусственный, — буркнул магистр, но в его глазах мелькнула улыбка.

Он вышел вслед за слугами. Мелли задержалась у двери, колеблясь, но я снова кивнула, и она тоже покинула комнату, плотно закрыв дверь.

Мы с герцогом остались вдвоём.

Тишина в комнате стала другой. Руаль стоял возле окна, спиной ко мне, глядя на сад. Я сидела посреди комнаты, впервые оказавшись не ниже него только потому, что лежала. Теперь наши взгляды могли встретиться на равных.

Он повернулся ко мне.

В руках у него по-прежнему ничего не было. Ни коробки с бриллиантами. Ни документов. Ни очередного договора, за которым можно было спрятаться от человеческих чувств.

— Я был неправ, — сказал он.

Я не ожидала. Поэтому сначала просто смотрела, не понимая, о чём речь. О кресле? О процедуре?

Руаль не отвёл глаз. Его бирюзовые глаза были серьёзными, лишёнными привычной насмешки.

— Мне не следовало обвинять вас без доказательств. В том, что ваза упала не случайно. И в том, что арка…

Он не договорил, но смысл был ясен.

Он признавал свою ошибку. Не оправдывался. Не ссылался на обстоятельства, на Глорию, на подозрения общества. Просто признал, что поступил плохо.

В груди что-то дрогнуло. Совсем не там, где отзывалась магическая нить. Глубже. Там, где хранилась обида, которую я считала неустранимой.

— Вам не следовало, — ответила я тихо.

Герцог кивнул.

Не спросил, прощаю ли я. Не потребовал принять запоздалое извинение, чтобы закрыть тему и двигаться дальше. Не пытался купить моё согласие новой услугой.

Молчание между нами не исчезло, но перестало быть острым, как лезвие. Стало мягче.

— Спасибо, — сказала я после паузы.

Теперь удивился он. Легкое движение бровей.

— За что?

— За то, что сказали сами. Не через управляющего. Не через подарок. Не через официальное письмо.

Его взгляд на мгновение скользнул к моему пустому запястью, где должен был быть браслет.

Мы оба вспомнили чёрную коробку. Холодные камни. Моё «нет».

— Оказывается, это дешевле бриллиантов, — добавила я, пытаясь разрядить обстановку шуткой.

Уголок его губ дрогнул, словно он попытался улыбнуться, но взял себя в руки.

— Не уверен. Слова имеют цену. Особенно такие. Мне дешевле бриллиантами… — заметил герцог, чуть нахмурившись.

— Два слова стоили вам почти суток раздумий, — усмехнулась я.

— Три. «Я», «был», «неправ». Здесь три слова, — спорил герцог.

— Тогда вы правы. Браслет действительно оказался выгоднее. И проще.

Он всё-таки усмехнулся. Очень коротко. Но я увидела. И сердце почему-то ударилось о рёбра сильнее, чем от страха перед пересадкой.

Руаль подошёл к креслу.

— Хотите выехать из комнаты?

Я посмотрела на открытую дверь и представила за ней коридор.

Обычный коридор, который прежде не значил ничего. Я проходила по десяткам коридоров в своей прошлой жизни, не замечая ни стен, ни окон, ни расстояния между дверями. Они были просто пространством между точками А и Б.

Теперь он казался дорогой в другой мир. В мир, куда мне раньше вход был закрыт.

— Хочу, — честно призналась я. И в этом слове было больше желания, чем во всех моих мечтах о балах.

Руаль положил ладонь на ручку кресла и остановился.

— Можно?

Второй раз за несколько минут.

Он спрашивал разрешения даже на то, чтобы толкнуть кресло. Даже на то, чтобы вывести меня на свежий воздух.

Я кивнула.

— Можно.

Фиксатор тихо щёлкнул, освобождая колёса.

Кресло сдвинулось. Колёса прокатились по паркету почти бесшумно, мягко амортизируя неровности. Комната медленно поплыла назад: кровать с крепостью из подушек, столик с часами, лампа, окно, трещины, которых здесь почти не было.

Порог оказался низким. Руаль чуть приподнял передние колёсики, и мы выехали в коридор, не почувствовав толчка.

Мелли ждала возле стены, прижав руки к груди.

Увидев меня, она расплылась в такой улыбке, что я тоже не удержалась.

— Госпожа! Вы вышли!

— Я пока не уехала далеко, Мелли. Только за порог, — заметила я.

— Вышли из комнаты. Сама. В кресле.

Да.

Вышла.

Не на носилках. Не на руках, как ребёнок. Не потому, что меня куда-то везли против воли или по необходимости.

Я сама захотела. И меня спросили. И я согласилась.

В коридоре было светлее, чем я помнила. Высокие окна выходили в сад, пропуская золотистый дневной свет. На стенах висели пейзажи, мимо которых меня проносили в первый день, но тогда я видела только размытые пятна цвета и света, искажённые болью и слезами.

Теперь могла рассмотреть каждый.

Горы в снегу, покрытые фиолетовыми тенями. Море под грозовыми облаками, пенящееся у скал. Огромный синий дракон, летящий над городом, написанный с таким реализмом, что казалось, вот-вот выдохнет огонь.

Руаль толкал кресло медленно. Не спешил.

Перед каждым порогом, перед каждым изменением покрытия пола он предупреждал:

— Сейчас будет небольшой толчок. Держитесь.

Я сначала хотела сказать, что не рассыплюсь. Что я крепче, чем кажусь.

Но промолчала.

Он не считал меня слабой. Просто не хотел причинить боль. И эта забота вдруг показалась мне почти искренней. Ну разумеется, она искренняя! Потому что кто как не герцог заинтересован в том, чтобы не допустить этой свадьбы.

Мы миновали лестницу, ведущую на второй этаж, и свернули к застеклённой галерее. Двери там уже были открыты настежь. Один из слуг придерживал створку, кланяясь, но Руаль остановил кресло перед самым выходом.

— Дальше сад, — сказал он. — Там ветер. И солнце.

Я увидела солнечный свет.

Настоящий, яркий, золотой. Не тот, что пробивался сквозь грязные стёкла дома матери, а живой, тёплый.

Он лежал на каменных плитах дорожки, на зелени газона, на воде небольшого фонтана в центре двора. Воздух за дверью двигался. В комнатах он всегда казался неподвижным, застоявшимся, пропитанным лекарствами, нагретой тканью и пылью.

Здесь пахло землёй. Сырой, плодородной землёй. Травой. Влажными листьями после недавнего дождя.

Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью.

Пять лет в этом мире я не думала, что обычный воздух может казаться свободой. Что запах мокрой земли может лечить душу лучше любых зелий.

— Продолжить? — спросил Руаль.

Я открыла глаза.

Он снова ждал моего решения. Не вёз меня, как экспонат. Вёз меня, как партнёра.

— Да.

— Плед! Быстро! — приказал Руаль, а слуга бросился бежать. Через минуту он вернулся с пледом, вручая его герцогу. Тот накрыл мои ноги пледом, а я вздохнула. Мне так и хотелось сказать, что жалость мне не нужна… Но может, ничего кроме жалости я не заслуживаю? Эта предательская мысль показалась мне очень горькой.

Кресло выехало в сад.

Солнце коснулось лица, согревая кожу. Ветер подхватил несколько прядей волос и бросил их на губы. Я подняла руку, чтобы убрать их, и вдруг рассмеялась.

Просто так.

От света. От ветра. От того, что передо мной была не стена и не потолок, а бесконечное небо и зелень.

Мелли шла рядом и тоже улыбалась, глядя на меня с обожанием.

Руаль молчал. Но я чувствовала его присутствие. Тёплое, надёжное.

Дорожка была ровной. Очевидно, её недавно очистили от мелкого гравия и выступающих камней, подготовили для моего проезда. По обеим сторонам цвели поздние розы. Некоторые уже осыпались, роняя лепестки на камни, но другие всё ещё держали тяжёлые, бархатные бутоны, полные влаги.

— Куда вы хотите? — спросил он.

Я посмотрела вправо, где дорожка уходила к фонтану, сверкая брызгами.

Потом влево — к деревьям и дальней беседке, утопающей в тени.

Раньше меня просто отвезли бы туда, куда сочли нужным. Но сейчас меня спросили. И я посмотрела в оба направления. И вдруг сама решила.

— К фонтану, — решила я.

Руаль повернул кресло. Колёса мягко заскрипели по гравию.

Мы остановились у воды. Струи поднимались вверх и рассыпались мелкой прохладной пылью, создавая радугу в солнечных лучах. В каменной чаше плавали жёлтые листья, кружась в медленном водовороте.

Я положила руки на подлокотники. Дерево было тёплым.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это самый обычный фонтан, — заметил Руаль. — Ничего особенного. Я бы даже сказал, что видел в своей жизни фонтаны куда красивей этого…

— Вы не понимаете разницы. Вы приходите сюда, когда захотите. Вы не знаете, каково это — видеть мир через узкую щель окна. Я тоже раньше бы сказала, что это самый обычный фонтан. Но… после того, что я пережила, я вижу, что он… прекрасен….

Он посмотрел на меня. Ответа не нашёл. Молча принял мою правду. И почему-то задумался.

Ветер снова растрепал мне волосы. Мелли потянулась поправить, но я остановила её движением руки.

— Пусть. Пусть будет беспорядок.

Она улыбнулась и опустила руку, понимая, что сегодня правила другие.

Руаль отошёл на полшага от кресла. Он был рядом, но не держался за ручки. Не контролировал каждое движение, каждое направление. Не диктовал маршрут.

Просто стоял. Наблюдал. И думал о чем-то своем. Я видела, как меняется его лицо, как хмурятся и расходятся брови.

— Устали? — спросил он через некоторое время.

— Немного. Спина напоминает о себе.

— Вернуться?

Я посмотрела на дверь галереи.

До неё было всего несколько десятков метров.

Но сейчас она не казалась тюрьмой, в которую меня возвращают после кратковременной свободы. Я знала, что смогу выйти снова. Завтра. Послезавтра. Когда захочу.

— Через пять минут, — попросила я. — Мне нужно привыкнуть к этому виду.

— Хорошо.

Он не стал спорить с назначенными Вейреном пятнадцатью минутами. Не сказал, что знает лучше, сколько я могу выдержать. Не развернул кресло, решив, что я переутомилась.

Мы остались у фонтана.

Мелли собирала упавшие лепестки роз и складывала их на ладонь, создавая маленький букет. Руаль смотрел на воду, задумчивый и тихий. Я сидела между ними и впервые после падения арки не чувствовала себя грузом, который кто-то вынужден нести. Не чувствовала себя обузой.

Кресло не вернуло мне ноги, но оно вернуло выбор. Куда смотреть, куда ехать, когда остановиться, кого подпустить к себе.

Я повернула голову к Руалю. Он почувствовал взгляд и обернулся.

— Что?

— Ничего.

— Вы всегда так говорите, когда собираетесь сказать что-то неприятное или важное, — усмехнулась я, — Я думала, что вы умеете только отдавать приказы. И ожидать немедленного исполнения.

— Я тоже так думал, — признался он. — До встречи с вами.

— А сегодня дважды спросили разрешения.

Он помолчал, глядя на меня. В его глазах не было насмешки. Только спокойное признание факта.

— И как ощущения?

— Непривычно, — ответила я честно.

На этот раз он улыбнулся чуть заметнее. Уголки глаз собрались в морщинках.

И я вдруг подумала, что впервые вижу перед собой не герцога Эдельгейма, не древнего дракона, не мужчину, которому обязана лечением и будущим фиктивным браком.

Просто Руаля.

Человека, который учился заново взаимодействовать с миром, где люди не являются предметами.

Он оказался не таким непроницаемым, как хотел казаться. Не таким холодным, как утверждал.

А это было опаснее любой холодности. Потому что холодного человека легко ненавидеть. Легко держать на дистанции.

Гораздо труднее ненавидеть того, кто спрашивает:

«Можно?». И искренне ждёт твоего ответа.

Она смотрела на самый обычный фонтан так, словно я привёз её к одному из чудес света.

Я видел фонтаны, возле которых этот показался бы жалкой лужей. Видел, как потоки воды взлетали выше дворцовых башен, меняли цвет и складывались в фигуры драконов. На одном из южных островов вода текла по ступеням из чистого золота, омывая ноги танцующим.

В столице Ардента фонтаны пели человеческими голосами, сплетая мелодии из шума падающей воды.

А здесь из каменной чаши били несколько струй. Старых. Даже не особенно ровных. Управляющий уже два года напоминал, что механизм пора заменить, но я не видел смысла тратить время на обычный фонтан.

Флорис не могла отвести от него глаз.

Солнечный свет ложился на её лицо, выделяя бледность кожи и лёгкий румянец на щеках. Ветер трепал распущенные волосы, и несколько прядей прилипли к влажным губам, но она не позволила Мелли поправить их. Сидела, запрокинув голову, щурилась от солнца и улыбалась.

Не мне.

Свету. Ветру. Фонтану.

И почему-то это вызывало странное, глухое раздражение. Я привык, что люди смотрят на меня. На мой титул, на мою силу, на мои подарки. Она же смотрела на воду.

— Вы действительно считаете его красивым? — раздраженно спросил я, не поворачивая головы.

Флорис повернула голову. В её глазах плясали солнечные блики.

— Вы опять начинаете? — произнесла она.

— Я просто пытаюсь понять.

— Что именно?

— Что вы в нём увидели. Это самый обычный фонтан, — я уже с трудом скрывал раздражение.

Она снова посмотрела на воду. Радуга, возникшая в мелких брызгах, дрожала и исчезала при каждом порыве ветра.

— Для вас — обычный.

— Для любого человека, который видел больше одного фонтана, — уточнил я, глядя на это убожество. Давно пора его заменить. Но я не придумал, что должно быть вместо него.

Флорис усмехнулась. Уголок её губ дрогнул, и эта мимолётная асимметрия показалась мне почему-то более совершенной, чем строгие линии античных статуй в моей галерее.

— Знаете, в чём ваша беда?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я даже не сразу ответил. Впрочем, за последние несколько дней мне сообщили уже о множестве моих недостатков. Оказалось, я невыносим, жесток, высокомерен, не умею разговаривать с людьми и привык считать женщин недвижимостью.

Наверняка в её списке оставалось ещё что-то.

— Боюсь, перечисление займёт больше пяти минут, которые вы выторговали у Вейрена, — сухо заметил я.

— Почему фонтан для вас — просто фонтан, а цветы — просто цветы? — продолжила она, словно не услышала моей реплики.

Я посмотрел сначала на фонтан, затем на поздние розы, склонившие тяжёлые, бархатные головы под весом вчерашнего дождя.

Фонтан был фонтаном. Цветы — цветами. Я не понимал, какой ещё ответ она ожидала.

— Почему же? — спросил я, не рассчитывая услышать ничего дельного.

Флорис провела пальцами по тёплому деревянному подлокотнику. Кожа на её пальцах была тонкой, но я помнил, как крепко эти пальцы сжимали простыню во время процедуры Вейрена.

— Потому что вы никогда этого не теряли. Я тоже раньше думала: встала — это само собой разумеется. Прошлась по комнате — ничего особенного. Увидела цветы — красиво. Можно остановиться, можно пройти мимо. Завтра будут другие.

Её улыбка медленно исчезла, уступив место той самой тени, которая преследовала её с момента падения арки.

— Но когда ты в какой-то момент лишаешься всего этого и понимаешь, что, возможно, больше никогда не пробежишь по поляне, не станцуешь, не встанешь с кровати без посторонней помощи… Тогда всё меняется. Ты начинаешь ценить каждый лепесток. Каждый фонтан. Каждый вздох. Даже ветер, который бросает волосы в лицо.

Она снова повернулась к воде.

— Потому что вчера у тебя не было и этого.

Я молчал.

Слова казались очевидными. Настолько очевидными, что при любых других обстоятельствах я бы просто согласился из вежливости и забыл о них через несколько минут. Но сейчас они почему-то не исчезали. Они оседали внутри, тяжёлые и неудобные.

Флорис смотрела на фонтан так, как я давно не смотрел ни на что.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз чему-нибудь радовался. Не испытывал удовлетворение от удачной сделки или победы. Не отмечал про себя редкость вещи, чистоту камня, мастерство художника или выгодность приобретения.

Просто радовался.

В памяти не возникло ничего. Только бесконечная череда обладаний. Глория. Пожалуй, это была единственная женщина, которая смогла меня удивить.

— Вы предлагаете мне сломать позвоночник? — спросил я.

Флорис резко повернулась ко мне. В её глазах вспыхнуло возмущение.

— Конечно. У меня уже есть опыт. Подберём арку потяжелее, чтобы наверняка, — заявила она.

— Я всего лишь следую вашей логике.

— Нет. Вы опять пытаетесь довести мои слова до абсурда, чтобы не задумываться над ними, — обиделась она.

— Я задумался.

— На целых три секунды. Впечатляющий результат.

Мелли, стоявшая неподалёку с горстью розовых лепестков на ладони, отвернулась, пряча улыбку.

— Тогда объясните, что именно я должен потерять, — предложил я. — Если позвоночник вы великодушно всё-таки решили оставить мне.

Флорис окинула меня внимательным взглядом. От этого взгляда возникло неприятное ощущение, будто она видела не камзол, не титул, не драконью силу, а что-то глубже. То, что я сам не особенно хотел рассматривать.

— Всё, — ответила она.

Я ждал продолжения. Его не последовало.

— Очень содержательно.

— Вы спрашивали.

— И вы предлагаете мне лишиться всего?

— На время.

— Отдать поместья? Распустить слуг? Передать титул?

— Вы прекрасно понимаете, что я говорю не об этом.

— Не понимаю. Поэтому и прошу пояснить, — поморщился я.

Флорис шумно выдохнула. Несколько секунд она подбирала слова. И это отличало её от большинства людей при дворе. Те начинали говорить раньше, чем понимали, что именно хотят сказать. Она сначала думала. А потом всё равно произносила нечто крайне неприятное.

— Вы пятьдесят лет выбираете жену, — сказала она.

— Почти пятьдесят.

— Эта поправка многое меняет? — вскинула она бровь.

— Я предпочитаю точность.

— Хорошо. Почти пятьдесят лет. И всё это время вам попадаются женщины красивее, образованнее и знатнее предыдущих. С более редкими дарами. С лучшими связями. С огромным приданым. Но вы до сих пор никого не выбрали.

— Возможно, я просто разборчив.

— Возможно. А возможно, дело вообще не в женщинах.

Я слегка прищурился.

— Осторожнее, Флорис.

— Вот видите. Вы даже сейчас решили, что я вас оскорбляю. А я говорю о другом. Вам не нужна женщина ещё красивее или ещё необычнее. Вы и так видели всё. Вас невозможно удивить ещё одним даром, ещё одним лицом или ещё одним прекрасным платьем.

— Глория меня удивила.

— Её дар, — поправила Флорис. — Не она сама.

Я не ответил. Она заметила это и продолжила:

— Вы смотрите на неё так же, как на редкий артефакт. Оцениваете происхождение, красоту, магию, возможных детей. Наверное, уже мысленно составили таблицу достоинств и недостатков.

— Я не составляю таблицы, — заметил я, но это была не совсем правда.

— Только потому, что помните всё без записей, — заметила Флорис.

Мелли снова отвернулась. На этот раз её плечи заметно дрогнули.

— Мелли, — произнёс я.

Горничная мгновенно выпрямилась.

— Я ничего не сказала, ваша светлость.

— Я заметил.

Флорис посмотрела на неё и улыбнулась, а затем снова стала серьёзной.

— Вам всё доступно до того, как вы успеваете этого захотеть. Еду подают раньше, чем вы проголодаетесь. Вино наливают раньше, чем вы почувствуете жажду. Карета ждёт у крыльца ещё до того, как вы решаете куда-нибудь ехать. Вы не просите людей прийти — вы приказываете, и они уже стоят перед вами.

— Это называется хорошо организованная жизнь.

— Это называется жизнь, в которой не осталось места для желания.

Я хотел возразить, но не нашёл подходящих слов. Не потому, что она была права. Я ещё не решил, была ли она права. Просто неожиданно вспомнил утренний завтрак. Не блюда. Сам факт того, что завтрак был.

Я не помнил, что ел.

— И что же вы предлагаете? — спросил я. — Отпустить слуг, перестать есть и спать на полу?

— Вы опять издеваетесь! — шумно вздохнула Флорис.

— Я пытаюсь получить чёткие указания.

— Хорошо. Не ешьте, пока действительно не проголодаетесь. Не пейте вино, пока не захотите почувствовать его вкус, а не просто поднесёте бокал ко рту по привычке. Не летайте, пока не начнёте тосковать по небу. Не слушайте музыку, пока вам не захочется услышать хотя бы одну ноту. Не разговаривайте с людьми, пока не соскучитесь по чьему-нибудь голосу.

Она говорила медленно, загибая пальцы.

— Уберите всё. Свет, звуки, еду, развлечения, людей, магию. Останьтесь в полной пустоте. И подождите, пока вам наконец чего-нибудь захочется.

— И долго мне придётся ждать?

— Откуда мне знать? Я не дракон, — ее плечо едва заметно дёрнулось.

— Удивительно. Иногда я забываю.

— Судя по тому, как вы обращаетесь с людьми, вы вообще часто забываете, что они отличаются от вас.

Я проигнорировал замечание.

— А если я ничего не захочу? — спросил я, и в этом вопросе крылась насмешка.

Флорис посмотрела мне прямо в глаза.

— Тогда, возможно, вы и вправду мертвы. Просто очень хорошо сохранились, — прыснула Флорис.

Мелли громко кашлянула.

— Ветер, ваша светлость, — быстро объяснила она. — В горле запершило.

— Разумеется, — тихо произнёс я.

Я снова посмотрел на Флорис. Она ждала раздражения. Я видел это по напряжённым пальцам, лежащим на подлокотниках. По слегка приподнятому подбородку. По тому, как замерла её улыбка, словно она уже приготовилась защищаться.

Но злости не было. Наоборот. Внутри впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на интерес. Не к её нелепому совету. К самой мысли, что она могла увидеть то, чего не видел я.

— Пять минут закончились, — сказал я со всей строгостью.

Её лицо сразу изменилось. Она обернулась к фонтану так быстро, словно я уже потянулся к ручкам кресла, чтобы увезти её обратно.

— Ещё немного, — взмолилась она.

— Вейрен разрешил пятнадцать минут. Вы находитесь в кресле уже почти двадцать. И пытаетесь меня заболтать. Снова.

— Откуда вы знаете?

Я показал карманные часы.

— Вы всё это время считали? — раздражённо спросила Флорис.

— Кто-то должен.

— Ещё пять минут.

— Нет.

— Тогда три.

— Вы сейчас торгуетесь со мной моими же минутами? — возмутился я.

— Да.

— Две, — проворчал я.

— Четыре, — настаивала она.

— Три. Последнее предложение.

Она посмотрела на воду, затем на меня.

— Хорошо.

Я остался рядом. Три минуты мы молчали. Мелли собирала лепестки, выбирая самые целые. Флорис смотрела на фонтан. А я — на неё.

Ветер трепал её волосы. Солнце отражалось в глазах. Щёки порозовели от свежего воздуха, и она больше не выглядела девушкой, которую я увидел в той комнате среди грязного белья и остывшей еды.

Она выглядела живой для человека, который ещё недавно хотел умереть.

— Пора, — произнёс я, когда стрелка дошла до нужной отметки.

На этот раз Флорис не стала спорить.

— Хорошо.

Я положил руки на ручки кресла и остановился.

— Можно?

Она обернулась. На мгновение её взгляд стал мягче.

— Можно.

Я развернул кресло и повёз её к дому. Но слова о пустоте остались возле меня. Они шли рядом, цепляясь за каждый шаг.

К ужину подали двенадцать блюд.

Я знал это, потому что управляющий заранее положил возле прибора меню. Мелкий почерк перечислял суп из белых грибов, перепелов в винном соусе, запечённую оленину, рыбу с южными травами, три вида овощей, паштет, сыр и два десерта.

Я прочитал список и не почувствовал ничего. Ни голода. Ни предвкушения.

Слуга снял крышку с первого блюда. Под серебром клубился пар. Запах грибов, сливок и мускатного ореха должен был вызвать аппетит. Но он был слишком тяжёлым, слишком насыщенным. Он давил на обоняние, требуя реакции.

Не вызвал.

Я взял ложку. Попробовал. Вкус был безупречным. Идеально сбалансированным. И совершенно пустым.

— Что-то не так, ваша светлость? — спросил управляющий.

— Нет.

— Суп недостаточно горячий? — занервничал управляющий.

— Он горячий.

— Пересолен? — дёрнулся управляющий, а я видел панику в его глазах.

Я прислушался к вкусу.

— Нет.

— Тогда почему вы не едите? — сдавленным голосом прошептал управляющий.

Я посмотрел на ложку. Не помнил, когда в последний раз кто-нибудь задавал мне этот вопрос. Обычно слуги просто заменяли блюдо, если я оставлял его нетронутым. Повар делал выводы. Управляющий менял поставщика. Никто не интересовался, почему я не ем.

— Не хочу, — произнёс я.

Управляющий замер.

— Прикажете подать что-нибудь другое?

Вот оно. Я ещё не успел захотеть, а мне уже предлагали замену.

— Нет.

— Может быть, дичь? Повар утром получил фазанов. Или морскую рыбу. Её доставили сегодня со льдом…

— Уберите всё, — произнёс я.

Слуги переглянулись.

— Весь ужин, ваша светлость? — в голосах слышалось удивление.

— Весь.

Они подчинились. Один за другим подносы исчезли со стола. Серебряные крышки звякали, запахи смешивались и уходили вместе с людьми. Остался бокал вина.

Красное, почти чёрное. Выдержанное в дубовых бочках больше двадцати лет. Я сам выбрал его несколько месяцев назад, когда винодел привёз в столицу несколько бутылок.

Поднёс бокал ко рту. Вино было безупречным. Я различал ягоды, дым, древесную горечь, пряности. Мог назвать долину, где вырос виноград. Почти угадать год урожая.

Но не испытывал удовольствия. Я пил, потому что бокал стоял передо мной.

Поставил его обратно.

— И это уберите.

Слуга поспешно забрал вино.

Из соседней гостиной донеслась музыка. Каждый вечер там играли двое музыкантов. Я сам однажды приказал нанять их, потому что тишина во время ужина показалась мне неприятной. Сейчас я не мог вспомнить ни одной мелодии, которую они исполняли за последний месяц.

Музыка существовала. Но я её не слышал.

— Пусть прекратят, — велел я.

Управляющий посмотрел на меня внимательнее.

— Ваша светлость нездоровы? — встревоженно спросил управляющий.

— Нет.

— Возможно, вызвать лекаря? — поинтересовался управляющий.

— Я здоров.

— Тогда…

Он осёкся. Управляющие, прослужившие в доме достаточно долго, знали, когда вопрос лучше не задавать.

Музыка оборвалась на середине ноты. Наступила тишина. Не полная. В камине потрескивали дрова. За окнами шумел ветер. Слуги двигались вдоль стен, стараясь делать это бесшумно. Где-то в дальнем коридоре закрылась дверь.

Я посмотрел на людей, ожидающих следующего распоряжения.

— Все свободны.

Они поклонились. Управляющий остался.

— Вы тоже.

— Но, ваша светлость… — попытался возразить управляющий.

— Я сказал: все! — отрезал я.

Он вышел последним и плотно прикрыл дверь. Я остался один за столом, рассчитанным на двадцать четыре человека. Передо мной стояли пустая тарелка, приборы и свечи. Огонь отражался в серебре, дробясь на десятки золотых пятен.

«Вам всё доступно до того, как вы успеваете этого захотеть».

Я откинулся на спинку кресла. За последние пятьдесят лет у меня было всё. Золото. Земли. Власть. Женщины. Путешествия. Полёты. Охота. Война. Победы. Древние артефакты. Редкие книги. Камни, которые считались потерянными задолго до моего рождения.

Я мог войти в сокровищницу и часами перечислять предметы, которые принадлежали мне. Но не мог вспомнить, когда в последний раз чего-нибудь ждал.

Глория заставляла ждать начала выступления. Но я ждал не её. Я ждал момента, когда она поднимется над сценой и продемонстрирует дар. Если бы вместо неё появилась другая женщина с той же способностью, возможно, я наблюдал бы с тем же интересом.

Мы говорили о возможном браке. О детях. О соединении магии. О её комнатах в восточном крыле. Но я никогда не представлял, как она будет сидеть напротив меня за этим столом и говорить о чём-то, не связанном с представлениями, дарами, драгоценностями или выгодой. Никогда не задавался вопросом, смеётся ли она, когда никто не смотрит.

Флорис смеялась возле фонтана. Просто потому, что ветер бросил ей волосы в лицо.

Я поднялся. Свечи продолжали гореть. Камин отдавал ровное тепло. Комната была слишком красивой, слишком удобной, слишком наполненной вещами, назначение которых состояло только в том, чтобы я никогда не почувствовал ни малейшего недостатка.

Я потянул шнур звонка.

Управляющий появился почти сразу. Разумеется. Он ждал за дверью, не позволяя мне даже испытать неудобство от ожидания.

— Ваша светлость?

— В старой северной башне осталась караульная комната?

Он моргнул.

— Да. Но ею много лет никто не пользуется. Там сыро. Нет камина. Мебель давно вынесли.

— Отлично.

— Простите? — управляющий снова был в замешательстве.

— Прикажите открыть.

— Сейчас? — икнул управляющий.

— Сейчас.

— Но там невозможно находиться. Там… там ничего нет! Если прикажете, то мы ее обставим! — засуетился управляющий.

— Значит, одну ночь придётся сделать невозможное. Ничего не трогайте.

Он смотрел на меня так, словно пытался понять, не повредился ли я рассудком. Возможно, Флорис была права. Возможно, от очень хорошо сохранившегося трупа меня отделяла только способность отдавать приказы.

— Ничего туда не приносить, — продолжил я. — Ни еды. Ни вина. Ни свечей. Ни постели.

— Ваша светлость, камень холодный. Хотя бы матрас… — предлагал управляющий.

— Нет.

— Плед? — сглотнул управляющий. Он точно был уверен, что я повредился головой.

— Нет.

— Воду?

Я задумался. Пить пока не хотелось.

— Нет.

— А если вы…

— Никого ко мне не пускать до утра. Не стучать. Не разговаривать через дверь. Не приносить доклады.

— А если возникнет срочный вопрос?

— Решите сами.

Последние слова потрясли его сильнее всего. Управляющий служил мне больше двадцати лет и, вероятно, впервые услышал разрешение самостоятельно принять решение.

— А мисс Моллард? — осторожно спросил он. — Если магистру Вейрену что-нибудь потребуется…

Я замолчал. Вот оно. Первое желание возникло раньше, чем я успел закрыться в пустой комнате.

Я хотел знать, как она себя чувствует. Не усилилась ли боль после прогулки. Не поднялась ли температура. Смогла ли она снова сесть. Не утомили ли её лишние три минуты у фонтана. Она была чем-то… новым. Чем-то, с чем я ни разу не сталкивался. И эта новизна заставляла меня чувствовать себя иначе, чем обычно. Но ей бы я этого не сказал никогда. Разве этого можно говорить вслух? «Ты стала чем-то странным, новым, необычным. И рядом с тобой я впервые что-то почувствовал. Интерес. Мне самому стало вдруг интересно, смогу ли я починить тебя… Получится ли у меня?»

— Если её состояние ухудшится, сообщите немедленно, — сказал я.

Управляющий едва заметно поднял брови.

— Даже если вы запретили вас беспокоить?

— В этом случае запрет не действует.

— Разумеется.

Он поклонился и вышел.

Через несколько минут я шёл по северному коридору. Магические лампы загорались передо мной и гасли за спиной. Я остановился перед лестницей, положил ладонь на ближайший кристалл и перекрыл подачу магии.

Свет погас. Дальше пришлось идти в темноте.

Караульная комната оказалась именно такой, как описал управляющий. Четыре каменные стены. Узкое окно без стекла, закрытое деревянной ставней. Пустой пол. Дверь.

Ни золота. Ни огня. Ни еды. Ни музыки. Ни людей.

Я вошёл и запер дверь изнутри. Сначала ничего не произошло. Я стоял в темноте и слушал собственное дыхание. Потом разулся. Камень под босыми ступнями был ледяным. Драконья кровь требовала жара, и этот холод сразу начал проникать под кожу, цепляясь за мышцы. Где-то внутри стены скреблась мышь. Из щели под ставней тянуло сыростью и запахом древней пыли.

Через несколько минут захотелось открыть дверь. Не потому, что было страшно. Просто я привык, что в любой комнате существует что-то, чем можно заняться. Книга. Вино. Огонь. Собеседник. Документы. Возможность позвонить и получить всё необходимое.

Здесь не было ничего.

Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Холод камня мгновенно прострелил до лопаток. Я закрыл глаза, хотя разницы не было. В комнате стояла полная тьма.

«Останьтесь в полной пустоте. И подождите, пока вам наконец чего-нибудь захочется».

Я ждал. Прошёл час. Возможно, два. Время здесь не измерялось часами, встречами или ударами дверей. Оно тянулось медленно, вязко, отмеряясь только моим дыханием.

Постепенно я начал чувствовать холод. Не просто отмечать температуру воздуха, а хотеть тепла. Мои пальцы потеряли чувствительность, плечи напряглись, пытаясь удержать ускользающее тепло.

Потом появилась жажда. Не сильная. Пока ещё терпимая. Но настоящая. Я представил стакан воды. Обычной воды. Не ледяного вина из королевских погребов. Не настой редких трав. Просто воды.

И неожиданно понял, что хочу услышать человеческий голос.

Можно было позвать управляющего. За дверью наверняка дежурил кто-то из слуг, несмотря на мой запрет. Достаточно было произнести одно слово, и замок открыли бы.

Но я не позвал. Потому что знал, чей голос хотел услышать.

Не голос управляющего. Не голос Глории.

Мне хотелось услышать, как Флорис скажет, что я невыносим. Как начнёт спорить о назначенных Вейреном минутах. Как потребует ещё три, а потом попытается выторговать четвёртую. Как рассмеётся, глядя на воду, которая для всего остального мира была просто водой.

Я усмехнулся в темноте, крепче запахивая полы рубашки, пытаясь согреться.

Пустота не успела вернуть миру краски. Но уже показала, чего в нём мне не хватало.

Утром герцог не пришёл.

Я заметила это сразу. Не потому, что ждала его. Просто за последние дни Руаль успел выработать отвратительную привычку появляться в моей комнате без приглашения, проверять исполнение распоряжений Вейрена, спорить со мной и смотреть так, словно я лично отвечала за несовершенство человеческого тела.

Сегодня кресло стояло возле кровати. Завтрак остывал на столике, покрываясь тонкой, непривлекательной плёнкой. Мелли сооружала у меня за спиной очередную крепость из подушек.

А герцога не было.

Это должно было радовать. Никто не отсчитывал разрешённые Вейреном минуты. Не запрещал мне двигаться самостоятельно. Не напоминал, что я опять пытаюсь его заболтать. Не смотрел, как я ем, пью и делаю упражнения.

В комнате было спокойно. И почему-то пусто. Привычный запах озона, дорогой кожи и хвои, который неизменно приносил с собой Руаль, сегодня отсутствовал.

— Ещё одну, — решила Мелли, оценивая результат своих трудов.

— Нет.

— Но слева остался небольшой промежуток.

— Он там специально. Чтобы я могла дышать, — спорила и упиралась я.

— Подушка не помешает вам дышать.

— Ты уже почти замуровала меня. Если продолжишь, Вейрену придётся доставать меня отсюда при помощи кирки! — прыснула я, чувствуя, как настроение поднялось.

Мелли вздохнула, но всё-таки положила подушку обратно на кресло. Она вела себя странно. С самого утра девушка то и дело поглядывала на дверь, прятала улыбку и начинала перекладывать вещи, которые уже лежали идеально. За завтраком дважды уронила ложку. Потом налила молоко не в мою чашку, а в вазочку с мёдом.

Я наблюдала за ней несколько минут, отставляя тарелку.

— Что произошло? — спросила я, видя, как Мелли замерла, словно боялась этого вопроса.

— Ничего, госпожа.

— Тогда почему ты улыбаешься? — наседала я.

— Я не улыбаюсь, — занервничала Мелли.

Уголки её губ немедленно поползли вверх.

— Мелли.

Она схватила со столика чашку и принялась вытирать её салфеткой, хотя фарфор был совершенно чистым.

— Я просто услышала кое-что от горничных.

— Если речь опять о предстоящей свадьбе, не рассказывай. Я уже знаю, какого цвета будут салфетки, сколько свечей установят в храме и почему половина столицы считает, что меня понесут к алтарю в золотом гробу.

— Нет. Не о свадьбе, — прошептала Мелли.

— Тогда о чём? — меня разбирало любопытство.

Мелли посмотрела на дверь, словно боялась, что герцог стоит в коридоре и подслушивает.

— О его светлости.

Я почувствовала неприятный укол любопытства.

— Что с ним? — спросила я, понимая, что Мелли с одной стороны распирает рассказать, а с другой стороны она что-то темнит.

— Ничего.

— Удивительно содержательный разговор, — съязвила я.

Она закусила губу, но долго молчать всё равно не смогла.

— Вчера после ужина его светлость приказал открыть старую караульную комнату в северной башне.

— Зачем? — удивилась я.

— Чтобы провести там ночь, — шепнула Мелли.

Я посмотрела на неё, ожидая продолжения.

— И?

— Там ничего нет, госпожа. Совсем. Ни кровати, ни камина, ни света. Даже окно без стекла, только деревянная ставня. Управляющий предлагал принести матрас, плед и воду, но герцог запретил.

Я перестала дышать.

— Он что сделал? — с сомнением спросила я.

— Заперся там до утра. Приказал никому не входить, не разговаривать с ним и не приносить еду. Вон там она! Видите! Ее из окна видно!

Несколько мгновений я просто смотрела на Мелли. Потом медленно повернула голову к окну. Северная башня возвышалась над дальним крылом дома. Узкая, тёмная, с острыми зубцами наверху. Из моей комнаты было видно лишь часть стены и одно крошечное окно, похожее на бойницу.

— Он действительно меня послушал? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

— Похоже на то, — пожала плечами Мелли.

— Зачем?

Мелли растерялась.

— Вы же сами ему посоветовали! — удивилась она.

— Я предложила подумать! А не запереться ночью в сырой башне без воды!

— Вы сказали убрать всё. Свет, звуки, еду, людей. Остаться в полной пустоте.

— Это было образное выражение, Мелли! — опешила я от новостей.

— Видимо, его светлость понял буквально.

Я сжала пальцами край одеяла, чувствуя, как по коже бегают мурашки. Вчера эта идея казалась мне почти остроумной. Я хотела заставить его задуматься. Доказать, что проблема не в недостатке редких впечатлений, а в невозможности почувствовать хоть какой-нибудь недостаток.

Но я не ожидала, что он вернётся домой и немедленно начнёт ставить над собой опыт. Драконы, видимо, не понимают полутонов. Если им говорят «прыгни», они не спрашивают «насколько высоко». Они просто прыгают.

— В башне хотя бы тепло? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мелли покачала головой.

— Горничные говорят, там даже летом холодно. Каменные стены, сквозняки. А сейчас после дождя всё отсырело.

— Он дракон, — напомнила я скорее себе, чем ей. — Драконы не мёрзнут.

— Наверное, — усмехнулась Мелли.

— И без воды до утра не умрут.

— Наверное.

— Прекрати повторять это слово! — дёрнулась я.

Мелли виновато опустила глаза.

— Простите. Весь дом считает, что его светлость сошёл с ума, — хихикнула Мелли.

— Тогда всё в порядке. Никаких изменений.

Она прыснула и тут же прижала ладонь ко рту.

— Я не должна смеяться над хозяином.

— Особенно над тем, который сам приказал запереть себя в пустой башне.

В дверь постучали.

Мы обе мгновенно замолчали. Я посмотрела на Мелли. Она — на меня. Почему-то я была уверена, что сейчас войдёт Руаль. Представила его таким же безупречным, как всегда: строгий камзол, гладко уложенные волосы, холодный взгляд человека, который всю ночь просидел на каменном полу исключительно для того, чтобы доказать мне мою неправоту.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась. На пороге появился Вейрен.

Я испытала такое сильное разочарование, что разозлилась уже на себя. Магистр вошёл с кожаной сумкой, поставил её на стол и посмотрел сначала на меня, потом на Мелли.

— Почему у обеих лица такие, словно я принёс свидетельство о смерти?

— Мы ждали вас, — слишком быстро ответила Мелли.

— Судя по выражению мисс Моллард, ожидала она явно не меня.

— Я никого не ждала, — отрезала я.

Вейрен хмыкнул, откидывая одеяло.

— Разумеется. Поэтому смотрите на дверь, а не на меня.

Он начал осмотр. Провёл пальцами по ноге, проверил реакцию кристаллом, заставил несколько раз напрячь мышцы живота и спины. Я выполняла указания, но всё время прислушивалась к коридору.

— Здесь чувствуете? — спросил доктор.

— Нет, — прошептала я.

— А здесь?

— Кажется, давление, — ответила я, пытаясь прислушаться к своим чувствам.

— Не «кажется». Либо чувствуете, либо нет.

— Тогда чувствую, — заметила я.

Кристалл вспыхнул слабым голубым светом. Вейрен удовлетворённо кивнул и передвинул его ниже.

— Пальцы ног.

Я сосредоточилась. Послала приказ вниз, в ту часть тела, которая по-прежнему казалась чужой. Ничего не произошло. Кристалл едва заметно дрогнул.

— Отклик есть, — произнёс магистр. — Слабый, но сегодня чуть устойчивее.

В другое утро эти слова заставили бы меня забыть обо всём. Сегодня я только кивнула. Мои мысли почему-то были заняты совсем другим.

Вейрен поднял на меня глаза.

— Вы меня вообще слушаете? — строго спросил доктор.

— Слушаю, — тут же ответила я, хотя почти всё прослушала.

— Что я сейчас сказал? — с коварством в голосе произнёс Вейрен.

— Отклик стал устойчивее, — вспомнила я фразу, которая меня зацепила.

— А до этого?

Я задумалась.

— Что-то про мышцы, — неуверенно произнесла я.

— Прелестно. — Он снял кристалл и сел на край кровати. — Что произошло? Что так отвлекает мои мысли.

— Ничего.

— Неужели это заразно? В этом доме все отвечают одинаково, — поморщился доктор.

Мелли за моей спиной начала особенно старательно поправлять подушку и прятать смешок. Вейрен строго посмотрел на неё.

— Мисс Мелисента?

— Его светлость провёл ночь в северной башне без еды, воды, света и постели, — выпалила она, пряча улыбку.

— Мелли! — воскликнула я, глядя на то, как горничная прячет смешок в кулак.

— Что? — Мелли развела руками. — Он всё равно узнает!

Вейрен медленно повернул голову ко мне.

— Зачем? — в его голосе послышалось недоумение.

— Откуда мне знать? Спросите герцога. — пожала я плечами.

— Мелисента сказала это так, словно вы имеете прямое отношение к произошедшему, — заметил доктор, все еще глядя на меня.

Я почувствовала себя неловко.

— Я всего лишь предложила ему на время отказаться от привычных удовольствий, — произнесла я, вспоминая выражение лица герцога, когда рассказывала ему об этом.

— И он заперся в башне? — удивился Вейрен.

— Я не приказывала ему этого делать!

Вейрен закрыл глаза и потёр переносицу.

— Один пациент пытается встать раньше разрешения. Второй добровольно сидит на холодном полу. Когда я ехал сюда, мне обещали только одного безумца.

— Руаль не больной, — возразила я.

— Пока, — сухо поправил Вейрен, начиная складывать инструменты. — С ним ничего не случится. Дракон способен провести без еды и воды гораздо дольше человека. Холод ему тоже не повредит. Однако, если он решит продолжить свой удивительный опыт дольше суток, я с ним поговорю.

— Поговорите обязательно, — закивала я.

— Вы переживаете?

— Я не хочу оказаться виноватой в смерти герцога! — возмутилась я.

Вейрен усмехнулся и поднялся.

— Сегодня можете провести в кресле сорок минут. Дважды. Между прогулками — не менее трёх часов отдыха. Самостоятельно колёса пока не вращать.

Он вышел, оставив после себя запах лекарственных трав и лёгкое раздражение.

Мелли помогла мне закончить завтрак. Каша остыла и превратилась в густую, липкую массу. Я съела несколько ложек, но аппетита не было.

— Может быть, принести свежую? — спросила она.

— Не надо.

Я уже собиралась попросить её убрать поднос, когда за дверью раздались шаги.

Медленные. Тяжёлые.

Обычно Руаль ходил иначе. Быстро, уверенно, словно любой коридор принадлежал ему и обязан был немедленно закончиться там, куда он направлялся. Сейчас шаги иногда замирали. Потом продолжались, неровные, будто человек, который их издавал, с трудом контролировал своё тело.

Дверь была приоткрыта. На пороге появилась его рука, сжимающая косяк так, что костяшки побелели.

Руаль остановился, не входя.

Несколько секунд он просто стоял в коридоре и смотрел внутрь. Я едва могла отвести взгляд.

На нём была вчерашняя рубашка. Белая ткань измялась, ворот расстегнулся, обнажая ключицу, рукава закатаны небрежно и не на одинаковую высоту. Волосы он, кажется, даже не пытался собрать. Тёмные пряди падали на лицо и плечи.

Но страннее всего выглядели глаза.

Зрачки сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели. Бирюзовая радужка казалась слишком яркой, почти светящейся, с вкраплениями расплавленного золота. Руаль смотрел так, словно видел комнату впервые. И этот взгляд был болезненно острым.

Его взгляд прошёлся по солнечному пятну на паркете. Задержался на серебряной ложке. На паре розовых лепестков, которые Мелли оставила возле моей чашки. На тонком столбике пара над чайником. Он впитывал каждую деталь, словно голодный зверь, которому впервые показали пищу.

А потом он остановился на мне.

Я инстинктивно поправила волосы. После сна они снова спутались.

Руаль продолжал смотреть. Не на кресло. Не на мои неподвижные ноги. На лицо. В его взгляде не было привычной холодной оценки. Было что-то другое. Острое, почти болезненное внимание.

— Ваша светлость? — осторожно позвала Мелли.

Он слегка вздрогнул. Её голос словно вернул его в комнату. Вернул маску.

— Оставьте нас, — произнёс Руаль.

Голос был ниже обычного и немного хриплым, с хрипотцой, от которой у меня по спине побежали мурашки.

Мелли посмотрела на меня. Я кивнула. Она собрала пустые флаконы Вейрена, но поднос с завтраком оставила. Проходя мимо Руаля, поклонилась и бросила на него быстрый, полный любопытства взгляд.

Дверь закрылась.

Герцог всё ещё стоял у порога. От него пахло сырым камнем, ночным ветром и тем самым металлическим запахом озона, который появлялся, когда его магия выходила из-под контроля.

— Ну? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мир заиграл новыми красками?

— Пока нет.

— Значит, не помогло.

Руаль подошёл к столику. Его движения были скованными, будто он с трудом привыкал к собственному телу. Взгляд остановился на графине с водой.

Он взял стакан, налил до краёв и сделал глоток. Медленно. Прикрыл глаза, словно пытался разобрать вкус. Потом выпил ещё немного. Я наблюдала за ним с невольным любопытством. Как он глотает. Как двигаются мышцы на его шее. Как вода стекает по подбородку.

— Я этого не сказал, — тихо произнёс он, открывая глаза.

— Чего же вам захотелось?

Он посмотрел на воду. Несколько прозрачных капель стекали по стеклу и собирались у основания.

— Тепла.

— Это неудивительно. Вы выбрали самую сырую башню в доме.

— Воды.

— Тоже предсказуемо.

— И человеческого голоса.

Дыхание перехватило. Я постаралась усмехнуться, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках.

— В доме полно слуг, — сказала я.

— Знаю.

— Управляющий наверняка всю ночь просидел под дверью, — усмехнулась я, зная от Мелли, что слуги бегают за герцогом, исполняя любой его каприз.

— Вероятно.

— Тогда в чём проблема?

Он посмотрел на меня. Этот взгляд был слишком прямым. Слишком внимательным. Мне захотелось отвернуться, спрятаться за насмешкой, но я не позволила себе.

— Я хотел услышать не любой голос.

Пульс гулко отозвался в висках, заглушая шум ветра за окном.

— И чей же?

Руаль молчал так долго, что тишина в комнате стала почти осязаемой.

— Ваш.

Ответ прозвучал спокойно. Без признания. Без той мягкости, с которой мужчины говорят женщинам красивые вещи, заранее рассчитывая на нужную реакцию. Просто факт. Констатация истины, которая для него самого, возможно, была неожиданной.

— Чтобы я назвала вас идиотом за ночёвку на холодном полу? — заметила я с улыбкой.

— В том числе.

— Очень странное желание, — заметила я, чувствуя, как мир вокруг меня начинает сходить с ума.

— Других пока не появилось.

Это почему-то задело.

— Значит, я просто первое доступное развлечение после пустой комнаты.

Лицо Руаля изменилось. Не стало мягче. В нём появилась сосредоточенность человека, который услышал неверный вывод и теперь решал, как его исправить.

— Развлечения я приказал убрать.

— А меня решили вернуть?

— Вас я и не убирал, — произнёс он задумчиво.

У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на поднос, лишь бы не встречаться с ним глазами. На тарелке лежал кусок хлеба. Мелли намазала его маслом и мёдом, но я так и не притронулась.

Руаль тоже посмотрел на него.

— Вы не завтракали? — спросила я.

— Нет.

— Разумеется. Это ведь входило в ваш великий эксперимент, — заметила я.

— Я хотел проверить вашу теорию.

— И доказать, что я ошибаюсь?

Его бровь слегка приподнялась.

— Именно.

— Но не доказали.

— Пока не решил.

Он снова посмотрел на хлеб. Я взяла тарелку и протянула ему.

— Ешьте. Иначе Вейрен действительно получит второго пациента.

Руаль не сразу принял её. Его пальцы, сильные и привыкшие крошить камень, осторожно коснулись фарфора.

— Это ваш завтрак.

— Я не хочу.

— Вы сами говорили, что еду следует ценить после голода.

— Вот и цените. Вы голодный. А мне принесли холодную кашу, которую невозможно есть без угрозы для жизни.

Он посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Можно? — произнес он.

Я едва не рассмеялась, но смех застрял в горле, превратившись в ком.

— Вы теперь каждый раз будете спрашивать разрешения? — заметила я с легкой насмешкой.

— Пока не научусь понимать, когда оно требуется. Я… пытаюсь научиться быть с вами. Раз нам предстоит брак, — заметил герцог.

— Ешьте, — выдохнула я.

Руаль взял хлеб. Не потребовал свежую выпечку. Не позвал слугу. Не приказал накрыть отдельный стол. Просто сел в кресло возле моей кровати и откусил маленький кусок.

Я наблюдала за ним. Он жевал медленно. Намного медленнее, чем обычный человек ел бы простой хлеб с маслом и мёдом. Словно пытался почувствовать каждую составляющую, разобрать её на молекулы.

— Ну? — спросила я.

— Сладко.

— Мёд обычно сладкий, — произнесла я, глядя на золото меда, которое стекало по его пальцам.

— Я знаю.

— Тогда почему вы удивляетесь?

Руаль откусил ещё кусочек.

— Потому что вчерашний ужин не имел вкуса.

— Он был плохо приготовлен? — спросила я.

— Безупречно.

— Значит, проблема действительно была в вас.

— Не спешите радоваться, — усмехнулся он.

— Почему? Мне нечасто удаётся оказаться правой в споре с драконом. Я должна насладиться моментом, — теперь в моем голосе звучало коварство.

Он усмехнулся. Настоящей, почти человеческой усмешкой. В его глазах на несколько секунд исчезло напряжение. Солнечный свет падал на его лицо. Я видела тонкие золотистые искры в бирюзовой радужке, которых раньше не замечала. Видела маленький шрам возле виска, почти скрытый волосами. Видела, как напрягается жилка на его шее.

Мне стало неловко от того, насколько внимательно я его рассматриваю. Я отвернулась.

— Что ещё изменилось? — спросила я, чтобы заполнить повисшую тишину.

— Холод стал холодным.

— Очень глубокое наблюдение, — заметила я.

— Вода получила вкус. У нее, оказывается, есть вкус…

Я посмотрела на него. Он говорил моими словами. И, кажется, сам это понял.

— Свет слишком яркий, — продолжил Руаль, и в его голосе появилась хриплая нотка, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Шаги слуг раздражают. Запах еды чувствуется через две комнаты. А ваш голос…

Он остановился.

— Что с моим голосом?

Руаль отложил остаток хлеба на тарелку. Вытер пальцы о салфетку, хотя они были чистыми.

— Его слишком хорошо слышно.

— Могу говорить тише.

— Не надо.

Пульс снова сбился. Я хотела пошутить. Сказать что-нибудь колкое, вернуть разговор в безопасное русло. Но он смотрел на меня так, что слова не приходили.

Не как на редкий дар. Не как на женщину, которой следовало оплатить лечение. Не как на обязательство перед королём.

Он прислушивался. Будто мой голос действительно оказался первым звуком, который ему захотелось вернуть из пустоты.

— И сколько вы собираетесь продолжать? — спросила я. — Снова пойдёте в башню вечером?

— Не знаю.

— Вейрен запретит.

— Вейрен не может мне запрещать.

— Разумеется. Он всего лишь лучший магистр королевства. Куда ему до вашего опыта бессмысленного упрямства, — закатила глаза я.

— Я выдержал ночь.

— Поздравляю. А теперь вы сидите в мятой рубашке, голодный, непричёсанный и едите мой завтрак.

Руаль осмотрел себя.

— Действительно.

— Вы ужасно выглядите, — рассмеялась я. — Не в обиду будет сказано!

— А вы всё равно не отводили глаз.

Я почувствовала, как лицо заливает жар.

— Я пыталась определить, не нужна ли вам срочная помощь.

— Определили?

— Вам нужна ванна. Горячая еда. Сон. И человек, который объяснит, что рубашки следует менять хотя бы раз в сутки.

Он поднялся. Движение далось ему с видимым усилием, будто гравитация в комнате усилилась.

— Значит, эксперимент можно считать успешным.

— Почему?

— Вы что? Решили обо мне заботиться? — спросил герцог, глядя на меня.

Я смутилась. И отвела взгляд.

— Полагаю, вы не ответите, — он произнёс это с таким видом, что мне захотелось запустить в него подушкой.

Руаль подошёл к двери, но перед тем, как взяться за ручку, остановился.

— Вы сегодня снова поедете в сад? — тут же перевёл тему герцог.

— Если Вейрен разрешит.

— Он уже разрешил. Дважды по сорок минут, — ответил он, а я почувствовала удивление.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Управляющий доложил мне, как только я вышел из башни. Ладно, мне пора. Я ещё приду.

Он вышел прежде, чем я придумала ответ.

Дверь закрылась.

Я осталась смотреть на тарелку, где лежал недоеденный кусок хлеба. На пустой стакан. На кресло, в котором ещё недавно сидел герцог, оставляя после себя едва уловимый запах сырого камня и магии.

В огромном доме были кухни, столовые, винные погреба, горячие ванны, мягкие постели и десятки слуг, готовых исполнить любое его желание.

Но, выйдя из пустой башни, ослепший от света и оглохший от тишины, Руаль пришёл не к ним.

Он пришёл ко мне.

И почему-то именно это пугало меня сильнее всего.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. Расписанные ветви казались теперь не просто узором, а картой неизвестной территории, по которой я боялась путешествовать даже взглядом. Мысли путались, цеплялись одна за другую, но я упорно отгоняла их прочь. Особенно ту, что касалась герцога.

Человека, который добровольно провёл ночь в сырой, ледяной башне, лишив себя всего, к чему привык за полвека жизни. Человека, который утром пришёл ко мне не за отчётом, не с приказом, а потому что захотел услышать мой голос.

Не любой человеческий голос.

Мой.

Вспоминать об этом было опасно. Ещё опаснее — воскрешать в памяти детали: как медленно он пил воду, словно пробуя её на вкус впервые в жизни; как осторожно откусывал хлеб с мёдом, словно забыл, что простые вещи могут быть невероятно вкусными; как смотрел на меня. В его взгляде не было той холодной оценки. Там читалось нечто иное. Будто он наконец увидел не обязательство, навязанное королём и общественным мнением, а женщину. Живую, сломанную, но живую.

Поэтому я сосредоточилась на теле. На лечении.

Сегодня Вейрен разрешил мне дважды просидеть в кресле по сорок минут. Во время второй прогулки Руаль снова отвёз меня к фонтану. Я почти не разговаривала, экономя силы, а он не спрашивал почему. Просто стоял рядом, заложив руки за спину, и смотрел на воду. Его молчание больше не давило. Оно стало фоном, на котором мои собственные ощущения звучали громче.

Теперь, когда день подходил к концу, спина ныла. Боль была тупой, тянущей, распространялась между лопатками и отдавала в поясницу. Мышцы подрагивали, словно до сих пор пытались удержать меня в вертикальном положении, хотя я уже давно лежала. Вейрен предупреждал, что завтра боль может усилиться, и велел провести остаток дня в постели, не делая резких движений.

Я собиралась послушаться.

По крайней мере, до тех пор, пока серебряный подсвечник не поднялся в воздух.

Сначала я не обратила на это внимания. Подсвечник стоял на небольшом столике у дальней стены. Три свечи в нём почти догорели, воск стекал по витым серебряным ветвям и застывал неровными белыми наплывами, похожими на сталактиты.

Я смотрела в другую сторону, в окно, где темнело небо, и думала о том, что Руаль обещал вернуться, но так и не появился.

Не то чтобы я ждала.

Наверное, после бессонной ночи он просто лёг спать. Или занимался делами. Управляющий наверняка подготовил целую гору документов, накопившихся за время удивительного эксперимента его светлости.

— Госпожа… — прошептала Мелли.

Голос горничной прозвучал так тихо и тревожно, что мне это показалось странным.

Я не сразу отреагировала.

— Что?

Она не ответила.

Я повернула голову и увидела, что Мелли смотрит мимо меня. Её лицо побледнело, губы приоткрылись. В одной руке она держала сложенную ночную сорочку, которую собиралась убрать в шкаф, но замерла, не сделав ни шага.

— Что случилось?

Мелли медленно, с трудом подняла палец и указала на столик.

Серебряный подсвечник висел примерно в ладони над столешницей.

Пламя свечей дрожало, вытягиваясь в тонкие золотистые нити, направленные строго вверх, игнорируя сквозняк. Несколько горячих капель воска сорвались и упали на пол, шипя на паркете, но сам подсвечник не двигался. Он просто висел, будто его удерживала невидимая, но очень сильная рука.

Я перестала дышать. Воздух застрял в лёгких, превратившись в лёд.

Под рёбрами натянулась знакомая холодная нить. Раньше она казалась тонкой, почти невесомой паутинкой. Теперь внутри меня словно лежала толстая струна, туго натянутая от груди к подсвечнику. Она вибрировала, издавая звук, который я слышала не ушами, а костями. Низкий, гулкий.

Стоило мне посмотреть на него, сосредоточив внимание, как он поднялся ещё выше.

— Госпожа! — вскрикнула Мелли, и в её голосе прорезался ужас. — Вы это видели?

Она бросила сорочку на пол и бросилась к столику. Схватила подсвечник обеими руками, пытаясь вернуть его на место.

Тот не поддался.

Мелли потянула сильнее. Её пальцы побелели. Серебряные ветви задрожали, пламя опасно качнулось к тяжёлым бархатным занавескам.

— Осторожно! — выдохнула я, чувствуя, как напряжение внутри достигает предела.

Холодная струна оборвалась. Резко, болезненно, словно лопнувшая тетива лука.

Подсвечник всей своей тяжестью рухнул Мелли в руки. Она едва удержала его, прижала к груди, пошатнулась и поспешно поставила на стол. Одна из свечей погасла, вторая накренилась, готовая упасть. Мелли потушила пламя пальцами, тихо вскрикнула от боли и сунула обожжённую руку в кувшин с водой, стоявший на умывальнике.

В комнате запахло дымом, гарью и горячим воском.

Несколько мгновений мы молчали, слушая собственное учащённое дыхание.

Я смотрела на подсвечник.

Он был тяжёлым. Массивным. Сегодня утром Мелли передвигала его, чтобы протереть стол, и держала обеими руками, напрягая мышцы предплечий.

Ваза могла стоять на краю. Флакон мог покатиться из-за наклона матраса.

Но подсвечник не мог сам подняться в воздух и сопротивляться попытке его опустить.

— Это были вы, — прошептала Мелли, не вынимая руки из воды.

— Я к нему не прикасалась, — прошептала я.

— Именно поэтому я и говорю, что это были вы, — едва слышно произнесла Мелли.

Она вынула руку. Кончики пальцев покраснели, кожа вспухла, но серьёзного ожога не осталось. Вода сделала своё дело.

— Я не хотела его поднимать, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, глухим.

— Может быть, вы посмотрели на него?

— Я вообще смотрела в другую сторону. Думала о… о делах.

— Но о чём-то думали? — поинтересовалась Мелли.

Я почувствовала, как лицо становится горячим. Кровь прилила к щекам.

— Неважно, — отмахнулась я.

Мелли подошла ближе, вытирая руку краем передника. Её взгляд стал внимательным, пронизывающим.

— О герцоге? — коварно спросила Мелли, а я едва не вздрогнула.

— Какая разница, о ком я думала? Подсвечник поднялся сам! Это… это проблема, Мелли, а не романтика!

— Значит, всё-таки о герцоге, — заключила она, но улыбки на её лице не появилось. Только тревога.

Мы снова посмотрели на подсвечник.

На этот раз он стоял неподвижно. Вполне обычная вещь. Тяжёлая, холодная и совершенно неспособная летать. Обычный кусок серебра.

— Раньше это… это выражалось не так, — осторожно сказала Мелли.

— Была ваза, — сглотнула я.

— Она упала. А этот поднялся. И не дал мне себя забрать. Я тянула, а он словно сопротивлялся. Будто живой, — шептала она.

Я это видела. И так же, как она, понимала, что ситуация выходит из-под контроля.

В прошлый раз сила проявилась коротким, слабым толчком. Сейчас она несколько секунд удерживала тяжёлый предмет в воздухе, противодействуя усилиям взрослого человека.

Дар становился сильнее. И опасней. Он неконтролируемый.

От этой мысли по спине пробежал холод, заставив и без того ноющие мышцы болезненно сжаться. Страх был липким, неприятным.

— А если это увидит герцог? — спросила я, представляя, как однажды он увидит парящий подсвечник.

— Он уже знает, что ваза упала не сама, — выдохнула Мелли.

— Подозревает. Но ничего не знает. Нет доказательств, — сглотнула я, поглядывая на дверь.

— Он извинился перед вами. Значит, поверил! — возразила Мелли.

— Потому что обвинил меня без доказательств. Если Руаль собственными глазами увидит летающие подсвечники, доказательства у него появятся. И тогда он решит, что Глория была права. Что я обрушила арку специально.

Мелли села на край стула, сложив руки на коленях.

— Вы думаете, он снова решит, что арку обрушили вы?

— Не знаю. Руаль непредсказуем. Сегодня он ел мой хлеб и признавался, что хочет слышать мой голос. А завтра может решить, что я всё это подстроила.

Это пугало сильнее всего.

Ещё вчера я была уверена, что Руаль всегда поступит худшим из возможных способов, руководствуясь логикой и выгодой. Но сегодня он пришёл ко мне после пустой башни. Попросил разрешения взять хлеб. Сказал вещи, которые не вяжутся с образом холодного дракона.

Я больше не знала, чего от него ожидать.

И именно поэтому не могла рисковать. Незнание собственной силы было хуже самой силы.

— Нам нужно выяснить, что это за дар, — решила я.

— Как? — сглотнула Мелли.

— В библиотеке должны быть книги по магии. Специальные разделы, — прошептала я, боясь, что кто-то услышит наш разговор.

Мелли медленно покачала головой.

— Уже поздно. И магистр запретил вам снова садиться в кресло сегодня! — воскликнула Мелли.

— Он не запретил читать, — спорила я.

— В библиотеку нельзя добраться лёжа, — настаивала Мелли.

— Очень неудобное устройство дома, — признала я, глядя на высокие потолки. — Но придётся пользоваться креслом. Если ты поможешь мне пересесть на него.

— Вы уже дважды сидели сегодня. Завтра спина будет болеть так, что вы не сможете пошевелиться. Вейрен убьёт нас обеих.

— Я и сейчас не могу пошевелить половиной тела. Ничего нового.

— Госпожа! — прошептала Мелли, умоляя меня одуматься.

— Мелли, этот подсвечник едва не поджёг занавески. А если в следующий раз поднимется что-нибудь опаснее? Нож? Чай с кипятком?

Её взгляд невольно переместился к тяжёлой вазе у окна. Потом к шкафу. К ножу для фруктов, лежащему на тарелке.

В комнате оказалось слишком много предметов, способных убить человека. Или меня.

— Можно попросить слугу принести книги, — предложила Мелли. — Сказать, что вам стало скучно.

— Какие именно? — спросила я, понимая, как это рискованно. О каждом моем шаге тут же доложат герцогу.

— По магии.

— И что он ответит, когда управляющий спросит, зачем женщине без дара, согласно всем реестрам, понадобилась книга о телекинезе и пространственных искажениях? — насмешливо спросила я.

Мелли нахмурилась.

— Может быть, не спросит.

— В этом доме все докладывают Руалю. Даже о том, сколько минут я просидела и что оставила на тарелке после завтрака. К утру он будет знать названия всех книг, которые я попросила. И задаст вопросы, на которые я не хочу отвечать! — твердо произнесла я.

— Тогда скажем, что я взяла их для себя. Для самообразования.

— Ты горничная. Тебе тоже не положено тайно изучать редкие магические дары. Это вызовет ещё больше вопросов.

— Мне вообще много чего не положено, — мрачно заметила Мелли. — Например, бродить ночью по герцогскому дому и вывозить будущую герцогиню из комнаты вопреки указаниям врача.

— Значит, ещё один проступок ничего существенно не изменит. Либо мы попадёмся, либо нет, — задумчиво заметила я.

Мелли закрыла глаза и шумно выдохнула.

— Нас поймают.

— Возможно, — согласилась я.

— Его светлость разозлится.

— Наверняка, — усмехнулась я.

— Вейрен утром нас обеих убьёт. Он скажет, что таким образом мы нарушаем лечение!

— Если до этого меня не убьёт собственный подсвечник или шкаф, решивший полетать, — заметила я, обводя взглядом комнату. Мне до сих пор было не по себе от случившегося. Я ведь ничего не делала! Я даже не знаю, как я это сделала!

Мелли снова посмотрела на стол.

— Вы действительно считаете, что это настолько опасно?

— Я не знаю. И в этом проблема. Лучше Руаль застанет нас с книгой в библиотеке, чем войдёт в комнату в тот момент, когда ему навстречу полетит мебель.

— Зачем шкафу лететь в герцога?

— Вазе тоже незачем было падать. Но она упала. Контроль — это навык. А у меня его нет. Пойми, Мелли, — прошептала я, надеясь, что она поймёт.

Ответить на это Мелли не смогла. Она понимала логику, даже если ей не нравился риск.

Она поднялась и подошла к двери, прислушиваясь к звукам в коридоре. За стенами дома продолжалась обычная вечерняя жизнь. Слуги убирали после ужина. Где-то звякнула посуда. По коридору прошли двое мужчин, негромко переговариваясь о погоде и ремонтах. Вдали пробили часы. Полночь.

— Нужно дождаться, пока все уснут, — решила Мелли.

— Значит, ты согласна?

— Нет. Я просто понимаю, что вы всё равно попытаетесь добраться до библиотеки. Если я откажусь, вы начнёте двигать кресло силой мысли, свалитесь и сломаете то, что Вейрен только начал лечить.

Мне действительно приходила в голову подобная мысль. Отчаянная и глупая.

— Я бы не стала, — соврала я.

Мелли обернулась и посмотрела на меня. В её глазах читалось недоверие, смешанное с привязанностью.

— Что-то я не очень вам верю… — заметила Мелли.

Дом засыпал медленно.

Сначала стихли голоса слуг. Потом прекратился шум посуды в дальней части дома. Один за другим гасли магические светильники во дворе, оставляя сад во тьме. В коридоре ещё несколько раз раздавались шаги, но постепенно исчезли и они. Тишина стала абсолютной.

Руаль так и не пришёл.

Я убеждала себя, что это хорошо. Если бы он появился, пришлось бы объяснять погасшие свечи, воск на полу и необычайно чистый подсвечник, который Мелли протирала уже четыре раза, не зная, куда деть руки от нервов.

Однако всякий раз, когда в коридоре слышались шаги, я прислушивалась. Сердце билось часто, отдаваясь в висках.

После полуночи Мелли выглянула за дверь и вернулась с креслом. Колёса бесшумно коснулись пола.

— Последняя возможность передумать, — прошептала она.

— Это ты себе говоришь или мне? — произнесла я, волнуясь не меньше, чем она.

— Обеим, — вздохнула Мелли.

Она подкатила кресло вплотную к кровати и заблокировала колёса. Затем опустила спинку кровати до нужной высоты и достала широкое пересадочное полотно, которым Вейрен учил её пользоваться только в присутствии второго помощника. Ткань была плотной, скользкой.

— Если станет больно, сразу говорите, — прошептала Мелли. — Только пообещайте.

— Скажу, — соврала я.

— И не терпите, — взмолилась Мелли.

— Руаль говорил то же самое, — буркнула я.

Мелли бросила на меня быстрый взгляд, но благоразумно промолчала.

Пересадка заняла несколько минут. Я помогала руками, стараясь удерживать корпус, пока Мелли тянула полотно и перемещала меня к краю кровати. Спина отозвалась тянущей болью, переходящей в жар. На лбу выступил пот. В какой-то момент мне показалось, что мы не справимся. Что я соскользну между кроватью и креслом и Мелли придётся кричать, поднимая весь дом.

Но кресло оказалось рядом.

Мелли осторожно усадила меня, поправила ноги и закрепила ремень под грудью. Потом долго подкладывала подушки, пока я не остановила её.

— Если ты возьмёшь все, в библиотеке не останется места для книг, — заметила я.

— Зато завтра Вейрен убьёт меня не сразу, — прошептала Мелли.

Она накрыла мои ноги пледом и поставила на колени небольшую лампу с закрытым стеклянным колпаком. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы видеть страницы.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

Мелли достала карманные часы.

— Не больше тридцати минут. До рассвета далеко, но слуги встают рано. Я уже изучила расписание дома. Как приличная горничная, — похвасталась Мелли.

— Вейрен разрешал сорок, — напомнила я.

— Десять мы уже потратили на пересадку, — с сожалением ответила Мелли.

— Это нечестно.

— Можете пожаловаться магистру. Утром. Когда он спросит, почему вы не способны поднять голову с подушки.

Она сняла фиксатор и покатила кресло к двери.

Коридор встретил нас тишиной.

Днём дом казался просторным, светлым, наполненным жизнью. Ночью он стал огромным, пугающим лабиринтом.

Свет нашей лампы выхватывал из темноты картины, двери и высокие окна.

На портретах давно умершие Эдельгеймы следили за нами с одинаковым неодобрением, будто тайные ночные прогулки входили в список преступлений против достоинства их рода. Их глаза, написанные маслом, казалось, следовали за нами.

Колёса кресла шумели слишком громко. Каждый скрип казался предупреждением, каждый шорох — шагом стражи. На первом повороте Мелли едва не столкнулась с вазой, стоявшей на узком постаменте, и мы обе замерли, затаив дыхание.

Ваза не шелохнулась.

— Она стоит надёжно, — прошептала Мелли, вытирая ладони о платье.

— Я теперь ни одной вазе не доверяю, — ответила я.

Мы миновали застеклённую галерею. За дверями темнел сад. Фонтан продолжал работать, и плеск воды в ночной тишине казался громче, чем днём. Монотонный, гипнотический звук.

Я вспомнила Руаля.

«Я хотел услышать не любой голос».

Холодная нить шевельнулась под рёбрами. Слабо, едва ощутимо.

Пламя в лампе дрогнуло, вытянулось вверх.

— Не думайте о нём, — немедленно прошептала Мелли, заметив изменение света.

— Я не думала, — солгала я.

— Лампа считает иначе.

Я прижала ладони к подлокотникам, сжимая дерево до боли в ногтях, и заставила себя смотреть только вперёд. В темноту коридора.

Библиотека находилась в западном крыле, на том же этаже. Днём мы проезжали мимо неё, но внутрь не заходили. Высокие двойные двери из тёмного дерева оказались не заперты. Вероятно, Руаль не допускал мысли, что кто-нибудь в его доме рискнёт украсть книгу. Или просто забыл закрыть.

Мелли потянула створку на себя.

Дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом, который эхом отразился от высоких сводов.

Мы замерли.

Никто не появился. Ни слуг, ни стражи. Только пыль, танцующая в луче лампы.

— Быстрее, — прошептала я.

Мелли вкатила кресло внутрь и осторожно прикрыла дверь. Щёлкнул замок.

Свет лампы выхватил бесконечные ряды полок. Они поднимались до потолка, теряясь в темноте верхних ярусов. Пахло кожей, старой бумагой, пылью и древесной смолой. Запах знаний и времени. В центре стояли длинные столы, заваленные свитками. Возле окон располагались глубокие кресла, в которых можно было провести целый день, не замечая времени.

Я испытала почти физическую зависть к людям, способным просто прийти сюда. Встать. Взять книгу. Сесть.

— Где искать? — спросила Мелли, оглядываясь.

— Магия. Пространственные дары. Телекинез. Поздние проявления.

— Здесь несколько тысяч книг.

— Тогда начинай с каталога. В каждом приличном доме есть каталог. Ищи его!

Возле входа стоял узкий шкаф с десятками маленьких ящиков, похожих на пчелиные соты. Мелли поднесла лампу, а я принялась читать надписи на латунных табличках.

Стихийная магия. Целительство. Трансформация. Артефакты. Пространственные воздействия.

— Вот.

Мелли выдвинула нужный ящик. Внутри лежали плотные карточки с названиями книг и номерами полок. Бумага пожелтела от времени. Мы быстро перебирали их. Пальцы скользили по картону.

«Перемещение неживых объектов». «Основы пространственных искажений». «Природа магических каналов». «Позднее пробуждение дара».

— Последнюю, — сказала я, надеясь найти ответы хоть там.

Мелли прочитала номер.

— Верхняя полка в шестом ряду.

Она посмотрела туда. Потом на высокую деревянную лестницу на колёсах.

— Разумеется. Самая высокая, — заметила я, поёжившись. — Как всегда по закону подлости.

Пока Мелли карабкалась наверх, цепляясь за перекладины, я подъехала к ближайшему столу. Самостоятельно вращать колёса Вейрен запретил, но несколько движений не могли причинить большого вреда. Так я сказала себе.

Мышцы рук сразу напряглись. Кресло медленно, со скрипом сдвинулось. Спина отозвалась болью, острой и горячей, но я добралась до стола и остановилась. Дыхание сбилось.

Мелли принесла первую книгу. Толстый том в кожаном переплёте. Потом вторую. Третья оказалась не на своём месте, и на её поиски ушло ещё несколько минут. Шуршание страниц нарушало тишину библиотеки.

— Осталось восемнадцать минут, — сообщила она, сверившись с часами.

— Не напоминай.

Я открыла «Позднее пробуждение дара». Страницы оказались тонкими, покрытыми мелким, аккуратным почерком автора. Пришлось наклонить лампу ближе.

В книге рассказывалось о детях, у которых магия проявлялась после установленного возраста освидетельствования. О взрослых, переживших удар молнии, нападение магического зверя или воздействие древнего артефакта. О целителях, чьи способности просыпались после тяжёлой болезни.

Я нашла нужный раздел не сразу. Глаза бегали по строкам, выхватывая знакомые термины.

«В редких случаях сильная травма, сопровождающаяся разрушением или последующим восстановлением магических каналов, способна пробудить скрытую предрасположенность, ранее не регистрируемую стандартными тестами…»

Сердце забилось быстрее, отдаваясь в горле.

Я повела пальцем по строчкам, чувствуя шероховатость бумаги.

— Здесь написано, что первоначальное освидетельствование может ничего не показать.

— Значит, проверка в шестнадцать лет могла ошибиться? — спросила Мелли, стоя рядом и держа лампу.

— Не ошибиться. Тогда дара действительно могло не быть. Или он был слишком слабым, спящим. Травма стала катализатором.

Дальше перечислялись признаки. Непроизвольные всплески во время страха или боли. Движение ближайших предметов. Отсутствие осознанного контроля на ранних стадиях. Постепенное увеличение продолжительности и силы воздействия по мере восстановления каналов.

Я вспомнила флакон, подползший к моей руке в доме матери. Простыню, которую увидела под собой. Упавшую вазу. Подсвечник, удерживаемый в воздухе. Всё совпадало. Пазл складывался в страшную картину.

— Что там ещё? — спросила Мелли.

Я перевернула страницу. Бумага шелестела громко, как сухой лист.

— Если пробуждение связано с восстановлением каналов, дар будет расти вместе с ними. Синхронно.

— Насколько сильно?

— Здесь не написано точных цифр. Зависит от потенциала носителя.

Я продолжила читать. Автор предупреждал: подавление непроизвольных проявлений не останавливало развитие способности. Напротив, накопленная энергия могла вырваться внезапным, более мощным воздействием, часто разрушительным. Автор советовал как можно раньше определить природу дара и начать упражнения под наблюдением специалиста.

— Нам придётся рассказать Вейрену, — сказала Мелли. Её голос дрожал.

— Возможно.

— Невозможно. Придётся. Иначе вы сожжёте дом.

— Нет, — пробурчала я.

Я не ответила. На следующей странице была приведена схема развития телекинеза. Сначала мелкие предметы. Затем увеличение веса и расстояния. Последней ступенью считалось воздействие на самого носителя.

Самолевитация.

Я перечитала слово дважды. Буквы плясали перед глазами.

— Госпожа? — позвала Мелли.

— Я уже поднималась над кроватью, — прошептала я, замирая.

— Всего на мгновение.

— Этого достаточно. Если верить книге, дар однажды воздействовал на моё тело. Значит, это не случайность. Не галлюцинация. Это правда… И если бы не травма, то дар бы никогда не открылся.

Рядом с названием раздела стояла маленькая отметка, отсылающая к другому тому.

«О подлинных и ложных проявлениях редких пространственных способностей».

— Найди эту книгу, — потребовала я.

Мелли посмотрела на часы.

— У нас осталось одиннадцать минут.

— Тогда ищи быстрее.

Она пробормотала что-то о невозможных госпожах и судьбе, но снова отправилась к каталогу. Я же понимала, что не могу сама встать и искать книгу. И мне было невыносима мысль о том, что я не могу ей помочь.

Нужный том оказался тонким и невзрачным. На потёртой обложке почти стёрлись золотые буквы. Я открыла его примерно посередине и увидела рисунок. Тушь, акварель.

Над сценой парила женщина.

Её руки были раскинуты, длинное платье развевалось вокруг ног, создавая иллюзию крыльев. На груди сиял крупный камень. За занавесом, в тени, стоял маг, державший в ладони второй кристалл, соединённый с первым невидимой линией силы.

Между двумя камнями художник провёл тонкую, прерывистую линию.

Я приблизила лампу, щурясь от напряжения глаз.

Под рисунком объяснялось, что самолевитацию можно имитировать при помощи связанного артефакта. Маг воздействовал не на тело исполнителя, а на камень-якорь. Созданное вокруг украшения поле распределяло силу и поднимало человека в воздух, создавая иллюзию личного дара.

В моём мире артисты тоже летали над сценой. Только там их держали тросы.

Здесь трос мог быть невидимым. Магическим.

— Мелли, — позвала я. — Посмотри.

Она склонилась над книгой, её волосы коснулись моей щеки.

— Это же как выступления Глории, — прошептала я, всматриваясь в рисунок.

— Именно.

Я смотрела на нарисованное украшение. Овальный камень в золотой оправе.

Память вернула магический снимок из газеты. Золотое платье. Руки, распахнутые в полёте. Юбка, похожая на крылья.

И крупный светлый камень на груди.

Я видела его не один раз. На афишах, газетных снимках, портретах в витринах ювелирных лавок. Глория меняла платья и причёски. Танцевала в золоте, серебре, синем шёлке. Но одно украшение оставалось неизменным. Всегда.

— У неё такой же, — прошептала Мелли. — Я видела в газете. Молочно-белый.

— Похожий, — прошептала я.

— Один и тот же на каждом выступлении! Значит, у неё нет самолевитации. Она всех обманывает! — воскликнула Мелли и тут же зажала себе рот рукой.

— Мы этого не знаем, — возразила я, хотя сомнения грызли меня изнутри. — Это… это просто предположение! Мы не можем утверждать… Это может быть… эм… талисман или просто дорогой подарок… Например, того же… герцога…

— Но книга…

— Книга доказывает, что дар можно имитировать. Она не доказывает, что Глория его имитирует. Это лишь теория, — возразила я.

Мелли замолчала.

— Вы защищаете её? После всего, что она вам наговорила? После того, как назвала вас калекой?

— Нет. Я просто не хочу обвинять человека без доказательств. Я сама через это прошла. И живу с этим.

Слова прозвучали горько.

Совсем недавно Руаль посмотрел на разбитую вазу и решил, что я могла обрушить арку. Одного подозрения оказалось достаточно, чтобы превратить меня в обманщицу в его глазах.

Я не хотела поступать так же. Не хотела становиться такой же, как он, в моменты слабости.

И всё же изображение не отпускало.

Один и тот же камень. На каждом представлении.

Если Глория действительно обманывала зрителей, то Руаль пятьдесят лет искал редчайший дар и едва не выбрал искусную подделку. Дракон, которого обманула человеческая хитрость и магия артефактов.

А настоящее чудо всё это время лежало в постели и боялось собственного подсвечника.

— Нам пора, — прошептала Мелли. — Уже больше сорока минут. Мы опаздываем.

Я попыталась выпрямиться, чтобы передать книгу.

Боль пронзила спину от поясницы до шеи. Острая, невыносимая. Перед глазами потемнело, пальцы стиснули края книги так, что побелели костяшки.

Мелли испуганно наклонилась ко мне.

— Я предупреждала! Сейчас вернёмся и позовём лекаря.

— Никакого лекаря, — процедила я сквозь зубы.

— Но вам больно.

— Если позовём Вейрена, придётся объяснить, почему мне больно. Почему мы здесь. А этого мы делать не должны!

— Объясните утром. Сейчас главное — вернуться в постель, — прошептала Мелли и тут же попыталась забрать книгу из моих рук.

Мои пальцы не разжались. Спазм сковал мышцы.

Холодная струна под рёбрами натянулась. Теперь я чувствовала не один её конец, а множество тонких нитей. Они расходились от меня во все стороны, касаясь стола, книг, лампы, кресла. Мир стал сетью, и я была в её центре.

— Госпожа, отпустите книгу, — умоляла Мелли, оглядываясь на дверь.

— Я пытаюсь, — выдохнула я.

Книга выскользнула из моих ослабевших пальцев.

Но не упала.

Она зависла над моими коленями, раскрытая на странице с изображением парящей женщины. Страницы медленно переворачивались сами собой, шелестя в тишине.

Пламя лампы вытянулось вверх, став тонким и голубым. Листы других книг, лежавших на столе, зашелестели, хотя окна были закрыты и сквозняка не было.

— Флорис, — прошептала Мелли, впервые назвав меня по имени. В её голосе звучал ужас.

Кресло качнулось.

Сначала я решила, что Мелли случайно задела ручку. Но её руки лежали на моих плечах, крепко держа меня.

Подлокотники задрожали. Дерево завибрировало.

Боль в позвоночнике на мгновение исчезла. Давление собственного тела ослабло, словно кто-то подхватил меня вместе с креслом и осторожно потянул вверх. Гравитация отступила.

Мелли посмотрела вниз. Её глаза расширились.

Её пальцы сильнее сжали мои плечи, впиваясь в ткань платья.

— Госпожа…

Я тоже опустила глаза.

Между колёсами кресла и паркетом появилась тонкая полоска тени. Воздух под нами стал плотным, упругим.

Кресло медленно поднималось в воздух.

Дар действительно рос. И он не спрашивал разрешения. Я в ужасе смотрела на то, что происходит вокруг, и никак не могла это контролировать. Мелли бросилась к двери и стала прислушиваться.

— Госпожа, прекратите… Там… там шаги! Кто-то сюда идёт!

Медленно, тяжело.

Послышался звон ключей. Металлический, холодный звук.

Мелли побледнела так, что её лицо стало почти белым пятном во тьме.

Сначала ключ с противным металлическим скрежетом вошёл в замок снаружи. Потом повернулся.

Один раз. Щелчок.

Второй. Глухой удар засова.

Замок тяжело щёлкнул, фиксируя нашу тюрьму.

— Утром выясните, кто оставил библиотеку открытой, — распорядился управляющий. — И проверьте, все ли книги на месте. Его светлость не любит беспорядка.

— Разумеется.

Шаги удалились. Сначала медленные, потом быстрее.

Разговор мужчин снова стал слышен, но теперь он доносился приглушённо, через толщу дерева.

— Так что с его светлостью? — спросил дворецкий, уже спустившись на этаж ниже.

— Ничего. Сидит в темноте на каменном полу и отказывается от одеяла. Говорит, что хочет почувствовать границу между комфортом и выживанием.

— Совершенно добровольно?

— К сожалению. Или к счастью. Не знаю, как расценивать сумасшествие дракона.

— Может быть, это из-за будущей герцогини? Из-за мисс Моллард?

Управляющий не ответил. Или ответ был слишком тихим, чтобы долететь до нас.

Их голоса растворились в глубине коридора, поглощённые тишиной дома.

Несколько мгновений мы с Мелли не двигались. Я боялась, что если вдохну, то шум привлечёт внимание. Боялась, что если пошевельнусь, то кресло снова поднимется в воздух.

Потом Мелли медленно, дрожащими руками зажгла огниво. Маленький огонёк вспыхнул, осветив её испуганное лицо. Она зажгла фитиль лампы. Огонёк дрожал почти так же сильно, как её руки.

— Он нас запер, — прошептала она. Голос был тонким, ломким.

— Я заметила, — ответила я. Мой собственный голос казался чужим, хриплым от напряжения. Надо было крикнуть. Надо было сказать что-то… А так мы оказались запертыми в библиотеке. Но мне хотелось, чтобы этот визит остался в тайне.

Мелли подбежала к двери и осторожно, словно боясь обжечься, нажала на ручку.

Заперто. Ручка не поддавалась.

Она попробовала ещё раз, дёрнула сильнее, будто от второго прикосновения старый механизм мог передумать, мог проявить милость.

— Что будем делать? — Она обернулась ко мне, и в её глазах читалась паника ребёнка, оставленного в темноте.

— Думать, — сказала я. Хотя думать было трудно. Голова гудела.

— Нужно было крикнуть. Позвать на помощь.

— Нужно было, — с досадой ответила я, понимая, что сглупила.

— Почему мы не крикнули?

— Потому что испугались, — выдохнула я.

Мелли прислонилась лбом к двери, закрыв глаза.

— Теперь придётся ждать до утра. Нас найдут. Когда откроют дом. Вейрен увидит, что вы провели в кресле всю ночь. Что вы нарушили режим. Его светлость узнает про книги. Про то, что вы здесь были. Меня уволят. За то, что я нарушила правила дома. Вас… вас…

— Меня, надеюсь, не уволят с должности временной невесты, — попыталась я пошутить. Шутка вышла плоской, мёртвой.

Она обернулась.

— Это не смешно, госпожа.

— Знаю.

Мне и самой было не до смеха. Спина горела. Боль разливалась от поясницы к лопаткам, становилась всё сильнее, пульсирующей, горячей. Пальцы начали дрожать от усталости и остаточного напряжения магии.

До утра я в кресле не выдержу. Мышцы сведёт судорогой. Позвоночник может не выдержать нагрузки статичного положения после такого всплеска силы. И мне станет только хуже… И эта мысль меня пугала больше всего.

— Может быть, окно? — предложила Мелли и тут же посмотрела на высокие узкие рамы витражей. Она подбежала к окну и принялась его рассматривать. На ее лице появилось разочарование. — Нет. Забудьте. Мы на первом этаже, но выбраться через него с креслом невозможно. Стекла толстые, заколочены изнутри для сохранности книг.

— И даже без кресла я далеко не уйду, — напомнила я ей. — Мои ноги всё ещё спят.

Она снова подёргала ручку. Безрезультатно.

— А вдруг там остался ключ, — вдруг сказала я. Память вернула звук.

— Где?

— В замке, — прошептала я с надеждой.

Мелли опустилась на колени и заглянула в замочную скважину. Темное отверстие смотрело на неё, как глаз.

— Есть, — прошептала она. — Я ничего не вижу… Это означает, что ключ в замке. Помнится, ваша маменька запирала меня в кладовке, а там темно и делать нечего, поэтому я хотела посмотреть в замочную скважину, и… Впрочем, неважно…

— Попробуй вытолкнуть.

Она достала из волос шпильку — простую, железную, без украшений. Просунула в скважину и пошевелила. Металл тихо звякнул о металл.

— Не получается. Ключ повёрнут горизонтально. И он слишком тяжёлый. Я не могу зацепиться.

Я смотрела на замок. Старый, массивный, железный.

Несколько минут назад я удерживала в воздухе целое кресло вместе с собственным телом. До этого подняла серебряный подсвечник, который весил килограммов пять. А сейчас нас отделяла от свободы всего одна небольшая металлическая деталь. Ирония судьбы была жестокой.

— Отойди, — попросила я.

Мелли замерла, глядя на меня с тревогой.

— Что вы задумали?

— Попробую его вытащить, — прошептала я, понимая, что это кажется безнадёжной затеей. Но а вдруг получится.

— Силой мысли? — Мелли округлила глаза.

— Других вариантов у нас нет. Руки туда не пролезут.

— Вы не умеете ею управлять! Вчера вы едва не сожгли занавески! — возразила Мелли.

— Самое время научиться. Или умереть здесь, в темноте, от стыда и боли в спине.

— Госпожа, вы едва сидите! Ваше лицо белое как полотно!

— Поэтому нам и нужно выбраться как можно быстрее. Пока боль не парализовала меня окончательно.

Мелли поднялась с пола и отступила, прижавшись к стеллажу. Я подъехала ближе к двери. Даже одно движение колёс заставило боль полоснуть по спине, горячую и острую.

Перед глазами потемнело. Мир поплыл.

Я закрыла их и попыталась вспомнить прочитанное в книге, которую держала на коленях. Маг должен представить, что у него есть невидимая рука. И она берёт предмет. Она чувствует форму, температуру.

Я посмотрела в замочную скважину. За ней, в темноте, поблёскивал край металла.

Ключ.

Холодный. Железный. Не тяжёлый. Я мысленно представила руку, которая тянется к ключу. На висках выступил холодный пот напряжения.

Под рёбрами натянулась струна. Та самая, холодная, вибрирующая.

Я попыталась направить её к замку. Не грубо, не рывком. Плавно, как воду.

Сначала ничего не произошло. Только тишина и стук собственного сердца.

— Получается? — прошептала Мелли.

— Не разговаривай, — отрезала я. — Слова рассеивают концентрацию.

— Молчу-молчу.

Я представила ключ целиком. Не как абстракцию, а как объект. Длинный стержень. Зубцы, цепляющиеся за внутренние пластины. Круглая головка с бороздками. Представила, как он поворачивается обратно, освобождая механизм, а затем выходит из замочной скважины, скользя по смазанной дорожке.

Металл внутри замка скрипнул. Тихо, но отчётливо.

Мелли втянула воздух, словно ей нечем было дышать.

— Он двигается.

— Молчи, прошу тебя…

Ключ повернулся на долю оборота. Сопротивление механизма было ощутимым, как вязкая смола.

Боль в спине усилилась. Вместе с ней задрожала холодная нить внутри меня, угрожая порваться. Я стиснула зубы, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. Продолжала.

Ещё немного.

Металл снова скрипнул, громче.

Замок щёлкнул, освобождая засов, но дверь не открылась. Ключ оставался внутри, теперь вертикально, готовый к выходу.

— Теперь тяните, — прошептала Мелли, хотя тянуть было некому.

Я представила, как он выходит. Как скользит наружу.

Ключ дрогнул.

Сдвинулся.

И с громким, предательским металлическим звоном упал на пол по другую сторону двери. Звук был таким чистым и звонким, что казалось, он разлетится эхом по всему дому.

Мы обе замерли. Превратились в статуи.

В коридоре было тихо. Никто не возвращался. Никто не услышал.

— Получилось, — выдохнула Мелли, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть. — Вы действительно это сделали.

Я откинулась на спинку кресла. Перед глазами плавали тёмные пятна, похожие на мух. Голова кружилась.

— Осталось достать ключ, — сказала я. Голос был слабым.

Мелли легла на живот и попыталась просунуть пальцы под дверью, в узкую щель между порогом и полотном.

Щель оказалась слишком узкой. Проходили только кончики пальцев.

— Я чувствую его! — простонала она. — Он совсем рядом. Холодный. Но рука не пролезает. Плечо упирается.

— Шпилькой?

— Короткая. Ей не зацепить.

Она поднялась и начала оглядывать библиотеку в полумраке. Время шло. Боль становилась почти невыносимой. Мне казалось, что позвоночник медленно раскаляют изнутри, превращая кости в уголь.

— Там, возле карты, — сказала я, указывая подбородком в дальний угол. — Указка. Деревянная.

У дальней стены висела большая карта королевства, покрытая пылью. Рядом на крючках находились измерительная линейка и длинная деревянная указка с маленьким латунным крючком на конце, использовавшаяся лекторами прошлого века.

Мелли схватила её и снова легла перед дверью, распластавшись на полу, как кошка.

— Вижу ключ. Он лежит параллельно двери.

Она просунула указку в щель и принялась медленно, аккуратно двигать ею по полу, стараясь не создавать лишнего шума.

Снаружи что-то заскребло.

— Осторожно, — прошептала я. — Не оттолкни его дальше. Если он укатится под плинтус, мы погибли.

— Я стараюсь, — процедила она сквозь зубы. Лицо её было красным от усилия.

Ключ звякнул о дерево указки.

Показался край круглой головки. Мелли подцепила её латунным крючком, но ключ сорвался, скользкий от пыли, и снова исчез в темноте под дверью.

— Проклятье! — выдохнула она.

— Ещё раз. Спокойнее.

— Я знаю!

Со второй попытки ей удалось зацепиться за кольцо головки ключа. Мелли медленно, миллиметр за миллиметром, потянула указку на себя. Сначала под дверью появилась головка ключа. Затем стержень.

Зубцы застряли о порог.

Мелли повернула указку, меняя угол, и дёрнула сильнее.

Ключ проскользнул под дверью и со звоном упал на пол библиотеки, прямо к ногам Мелли.

Она схватила его обеими руками и прижала к груди, словно это был не кусок железа, а сердце любимого человека.

— Есть!

— Открывай. Быстро.

Она вставила ключ в замок. Пальцы дрожали так сильно, что несколько раз промахнулись мимо скважины. Ключ царапал металл, издавая неприятные звуки.

Наконец замок щёлкнул. Мягко, послушно.

Дверь открылась.

Коридор был пуст. Темный, безлюдный, безопасный.

Мелли быстро, лихорадочно вернула книги на места. На это ушло ещё несколько мучительно долгих минут. Она ставила тома не по алфавиту, а как попало, лишь бы скрыть следы нашего присутствия. Затем она выкатила меня из библиотеки, закрыла дверь и снова повернула ключ снаружи, имитируя закрытие.

— Что делать с ним? — спросила она, держа ключ в дрожащей руке.

— Оставь в замке. С внешней стороны. Дворецкий сам его забыл, значит, он сам его и найдет утром. Или подумает, что это сквозняк снова сыграл шутку.

Она послушалась. Вставила ключ, но не стала поворачивать до упора, оставив его торчать.

Обратная дорога казалась вдвое длиннее. Темнота давила на плечи.

Мелли толкала кресло медленно, стараясь объезжать даже небольшие неровности ковровых дорожек. Но каждый поворот колёс отзывался в моей спине. Боль больше не была тянущей. Она стала острой, режущей, пронзающей насквозь.

— Я предупреждала, — шептала Мелли, её голос дрожал. — Говорила, что вам нельзя сидеть так долго. Что нагрузка критическая. Завтра станет ещё хуже. Вы можете потерять то, что выиграли сегодня.

— Мы узнали, что хотели, — ответила я, стиснув зубы.

— И едва не попались. Нас заперли в библиотеке! К

— Но мы выбрались.

— При помощи дара, который вы не умеете контролировать! Который может убить вас! Или… или погубить! — прошептала Мелли.

— Значит, я уже немного умею. Достаточно, чтобы открыть дверь, — с гордостью выдохнула я.

Мелли тяжело вздохнула, останавливаясь перед поворотом.

— Вы невозможная, госпожа. Упрямая, как… как ослик!

— Мне это уже говорили. Отец говорил.

— Завтра магистр Вейрен поймёт, что вы нарушили его распоряжение. Он увидит ваши глаза. Вашу бледность. И поймёт, что вы нарушили правила! У вас всё лицо белое. Как у мертвеца.

— К утру пройдёт.

— Не пройдёт.

— Всё будет хорошо, Мелли, — прошептала я, хотя уже сомневалась в том, что закончится добром.

До комнаты мы добрались незамеченными. Дом спал, погружённый в свои тайны.

Мелли закрыла дверь нашей спальни, вернула кресло к кровати и приготовила пересадочное полотно. Я попыталась помочь руками, отталкиваясь от подлокотников, но сил почти не осталось. Руки были ватными.

Перемещение оказалось мучительным.

Стоило Мелли приподнять меня, как позвоночник вспыхнул огнём. Я прикусила губу, чтобы не закричать, чтобы не разбудить весь дом. Во рту появился металлический привкус крови. Я прокусила язык.

— Вам больно, — испуганно прошептала она, чувствуя, как моё тело обмякло.

— Уже почти закончили. Терпи.

— Нужно позвать лекаря. Немедленно.

— Нет.

— Госпожа…

— Если станет хуже, позовём утром. Сейчас я хочу просто лечь.

Мелли осторожно уложила меня на кровать. Поправила ноги, которые лежали неестественно ровно. Укрыла одеялом, подложила валики под спину, разгружая поясницу. Её руки дрожали.

— Я останусь рядом. На стуле.

— Иди спать. Тебе нужно отдыхать, — возразила я.

— Не пойду.

— Тогда хотя бы ляг в соседней комнате, за ширмой. Если понадобится, я позову. Колокольчик рядом.

Она долго не соглашалась, кусая губы, но в конце концов ушла за ширму, оставив дверь между комнатами открытую.

Я закрыла глаза.

Тело гудело от усталости. Каждая клетка требовала покоя. Боль в спине постепенно превратилась в тяжёлое пульсирующее пятно, которое затмевало всё остальное. Мысли путались: подсвечник, книга, украшение Глории, ключ, тёмный коридор, шаги управляющего.

И Руаль, снова сидящий в холодной башне без одеяла. Зачем? Что он искал в этой пустоте?

Я не заметила, как уснула. Сон был чёрным, без сновидений.

Проснулась от боли.

Не привычной боли между лопатками. Не жжения в пояснице.

Болели ноги.

Я открыла глаза.

Комната была погружена в предрассветную темноту. За шторами едва серело небо, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Несколько секунд я не понимала, что происходит. Лежала, слушая тишину.

Ниже пояса всё гудело.

В бёдрах, коленях и икрах тянулись раскалённые нити. Они пульсировали, переплетались, обжигали изнутри. Казалось, кто-то пропустил через ноги сотни тончайших проволок, нагрел их докрасна и теперь медленно затягивал, стягивая мышцы.

Я судорожно вдохнула. Воздух был холодным.

Боль была дикой. Невыносимой.

Но ещё страшнее было другое.

Я её чувствовала.

После падения арки мои ноги оставались пустотой. Чёрной дырой. Я могла смотреть, как Мелли касается их, переворачивает, укрывает, и не ощущать почти ничего.

Теперь одеяло давило на кожу.

Я чувствовала его вес.

Чувствовала тепло шерсти. Давление валиков под коленями. Собственные пятки, упирающиеся в матрас. Ощущение простыни под пальцами ног.

Я осторожно, боясь спугнуть это ощущение, положила ладонь на бедро.

Прикосновение отозвалось новым всплеском боли. Острой, яркой. Настоящей.

Я попыталась пошевелить пальцами правой ноги. Послать сигнал вниз, через боль, через страх.

Сначала ничего не произошло. Только напряжение в мозгу.

Потом большой палец едва заметно дрогнул под одеялом. Всего один раз. Слабо. Почти незаметно для стороннего наблюдателя.

Но я увидела движение ткани и почувствовала сокращение мышцы.

Мне было больно до слёз. Боль была такой сильной, что хотелось завыть.

И впервые в жизни я боялась, что эта боль исчезнет. Потому что боль означала жизнь. Боль означала, что скоро я смогу ходить.

— Мелли!

Мой голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

Дверь за ширмой распахнулась почти мгновенно. Мелли вбежала в комнату, на ходу завязывая пояс халата. Волосы выбились из косы, спутанным гнездом легли на плечи, а на щеке краснел отпечаток края подушки.

— Что случилось? Вы упали? Спина?

Она бросилась к кровати, её глаза были полны паники, но я остановила её жестом руки. Движение далось с трудом, мышцы дрожали от напряжения.

— Ноги.

Мелли замерла посреди комнаты. В её взгляде читалось недоумение, смешанное со страхом.

— Что с ними? — прошептала Мелли, трясясь.

— Они… они болят, — прошептала я, чувствуя, как у меня от радости что-то сжимается.

Она смотрела на меня так, словно я заговорила на мёртвом языке, который никто не слышал уже сотни лет.

— Ноги?

— Ага! Обе. От бёдер до ступней. Будто внутри натянули раскалённые нити, — прошептала я, не веря своему счастью.

Мелли перевела взгляд на одеяло. Под тяжёлой тканью лежали мои ноги — неподвижные, бледные, ничем не отличавшиеся от вчерашних. Для постороннего взгляда они оставались просто частью тела, утратившей функцию.

— Но вы ведь раньше…

— Не чувствовала. А теперь чувствую, — едва не заплакала я.

Я снова попыталась пошевелить пальцами. На этот раз ничего не произошло. Возможно, первое движение мне только показалось. В предрассветной серости легко принять складку одеяла за дрогнувший палец, а игру теней — за чудо.

Но боль не была воображаемой.

Она пульсировала в коленях, растекалась по икрам, жгла ступни острым, невыносимым жаром. Я чувствовала вес одеяла, давящий на голени. Чувствовала твёрдый валик под коленями. Даже прохладный воздух, коснувшийся кожи, когда Мелли осторожно приподняла край ткани, отзывался тысячей мелких уколов.

— Позвать Вейрена? — спросила она, и в её голосе прорезалась решимость.

Я вспомнила библиотеку. Пыльные тома. Кресло, зависшее над паркетом. Ключ, который я сама вытащила из замка силой мысли, нарушив все законы физики и медицины.

— Нет, нет, нет, — возразила я.

— Госпожа!

— Подожди немного. Может, пройдёт, — произнесла я. Но я не хотела, чтобы боль прекращалась.

— Вы плачете от боли.

Только теперь я заметила влагу на щеках. Слёзы текли тихо, без звука, оставляя холодные дорожки на висках.

Мелли потянулась к шнуру звонка, висящему у изголовья.

— Не надо! — едва не закричала я.

— Вы сами обещали позвать лекаря, если станет хуже.

— Я говорила это, чтобы ты успокоилась. Чтобы ты перестала смотреть на меня как на хрустальную вазу, готовую рассыпаться от любого сквозняка, — проговорила я.

— Я так и знала! Не надо было нам вчера никуда ехать! — простонала Мелли, укоряя себя.

Она дёрнула шнур три раза. Резко, яростно.

Где-то в глубине коридора, за толстыми стенами, жалобно зазвонил колокольчик. Звук был далёким, но неотвратимым.

— Зачем три? — спросила я, чувствуя бессильную злость.

— Чтобы пришёл дежурный лекарь. Срочно.

— Достаточно было двух.

— Два раза вызывают меня. А я уже здесь. Мне нужно, чтобы прибежал тот, кто умеет лечить позвоночники.

Мелли откинула одеяло и начала осматривать ноги. На коже не было ни отёков, ни синяков, ни следов воспаления. Только пальцы левой ступни едва заметно подрагивали, совершая мелкие, хаотичные движения.

— Они двигаются, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало благоговение.

— Что?

— Пальцы! Смотрите!

Я приподняла голову, напрягая шею, но из-за положения тела ничего не увидела. Мой угол обзора ограничивался собственным подбородком и краем матраса.

— Какие?

— Маленький. И тот, что рядом. Попробуйте ещё раз. Посылайте сигнал.

Я сосредоточилась. Закрыла глаза и послала привычный приказ вниз, в ту часть тела, которая ещё вчера казалась отделённой от меня непреодолимой пустотой. Представила, как мышцы сокращаются, как сухожилия натягиваются.

Боль усилилась, вспыхнув ослепительной белой вспышкой за веками.

Пальцы не пошевелились.

— Не получается.

— Но я видела! Только что! — задохнулась Мелли.

— Возможно, это был спазм. Реакция нервов на пробуждение, — прошептала я, боясь поверить в чудо.

— Значит, мышцы всё равно работают. Значит, связь есть.

В коридоре раздались быстрые, тяжёлые шаги. Не размеренная поступь слуги, а стремительный бег человека, который не привык ждать.

Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. Первым вошёл Вейрен. Он был в наспех застёгнутом камзоле, пуговицы стояли неправильно, волосы растрёпались, а лекарский футляр он нёс раскрытым, держа его как щит.

Следом, заполнив собой весь дверной проём, появился Руаль.

На нём была вчерашняя рубашка. Ворот расстёгнут, обнажая ключицу, рукава опущены, но манжеты не застёгнуты. Волосы свободно падали на плечи, сливаясь с тенями коридора. От него пахло холодным камнем, сыростью подземелья и ночным воздухом, который он впитал в себя за долгие часы одиночества.

Он снова провёл ночь в башне. Без огня. Без тепла.

— Что произошло? — спросил Руаль.

Его взгляд нашёл меня быстрее, чем Вейрен успел поставить футляр на стол. В бирюзовых глазах не было сна. Только напряжённое внимание хищника, учуявшего изменение в воздухе.

— Ноги болят, — ответила я. Голос звучал глухо, сдавленно.

Герцог побледнел.

Настолько заметно, что кровь отлила от его лица, сделав черты резкими и острыми. Я испугалась сильнее, чем от самой боли. Его реакция пугала больше, чем неизвестность моего состояния.

— Почему?

— Если бы я знала причину, мне не потребовался бы лекарь. Я бы просто терпела или радовалась.

— Когда началось? — хищно спросил Руаль.

— Недавно. Я проснулась от боли. Она разбудила меня, — ответила я, глядя на герцога.

— Что вы делали вчера?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком резко. Как обвинение, замаскированное под заботу.

Мы с Мелли переглянулись. Всего на мгновение. Но Руаль заметил этот обмен взглядами. Его глаза сузились, зрачки стали узкими вертикальными щелями.

— То, что разрешил магистр, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Дважды сидела в кресле. Гуляла возле фонтана. Остаток дня провела в постели. Лежала. Спала.

— И всё? — спросил Вейрен, раскладывая инструменты на столике. Его движения были механическими, отточенными годами практики.

— Всё.

Мелли за моей спиной очень старательно поправляла подушку, избегая смотреть на герцога. Её пальцы дрожали.

Руаль посмотрел сначала на неё, потом на меня. Я ждала нового обвинения. Требования сказать правду. Холодного заключения, основанного на одном коротком взгляде и его параноидальной подозрительности.

Но он промолчал.

Только мышцы на его челюсти напряглись, образовав твёрдый желвак. Он сдерживался. И я понимала. Он не хотел этой свадьбы. Не хотел связывать себя со мной.

Вейрен снял с моих ног одеяло. Провёл ладонью по коже от бедра к ступне, наблюдая за моим лицом, фиксируя каждую гримасу.

— Здесь чувствуете?

— Прикосновение — едва. Боль внутри сильнее. Она глубже, чем кожа.

Он надавил пальцами на бедро, в точку, где обычно заканчивалась моя чувствительность.

Я вскрикнула. Звук вырвался сам, неконтролируемый, полный боли.

Руаль оказался возле кровати раньше, чем я успела перевести дыхание. Его рука легла на плечо Вейрена, сжимая ткань камзола. Я видела, что еще мгновенье, и он бы просто отбросил бы доктора в сторону. Но он едва сдержался, скрипя зубами.

— Осторожнее!

— Мне необходимо определить чувствительность, — спокойно ответил Вейрен, не убирая руки. — Без этого я слеп.

— Вы причиняете ей боль, — в голосе герцога слышалось предупреждение.

— Именно боль она и должна почувствовать, чтобы я понял, какие каналы работают. Боль — это сигнал. Тишина — это смерть, — пояснил Вейрен, глядя на руку герцога, которая сжимала его плечо.

— Вы уже убедились. Ей больно. Это достаточно!

— В одном месте. У человека две ноги и значительно больше одного нервного окончания. Мне нужна карта, а не точка, — произнес удивленным голосом Вейрен. — Мы с вами договаривались о том, чтобы я как можно быстрее поставил ее на ноги. И я делаю все возможное. А вы сейчас мне немного мешаете.

Вейрен достал кристалл. Положил его сначала на мое бедро, потом медленно провёл ниже. Внутри прозрачного камня вспыхивали тонкие голубые разряды, похожие на молнии в миниатюре.

Чем ближе к колену, тем ярче становился свет. Разряды метались внутри стекла, ища выход.

Магистр нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Что? — немедленно спросил Руаль. Его голос стал низким, вибрирующим.

Вейрен не ответил. Переместил кристалл на вторую ногу. Повторил проверку.

Разряды снова появились, ещё ярче, ещё агрессивнее. «Быть не может!» — произнес Вейрен себе под нос.

— Магистр, — произнёс Руаль таким голосом, что воздух в комнате стал тяжелее, плотнее. — Что это означает?

— Пока не знаю. Картина нетипичная.

— Тогда выясните.

— Именно этим я занимаюсь. И если ваша светлость продолжит рычать над моим ухом, создавая давление, которое мешает концентрации, выяснение займёт значительно больше времени.

По запястьям Руаля пробежала тёмная чешуя. Она выступила из-под кожи, блестя в полумраке, прежде чем снова скрыться. Дракон просыпался.

Мелли отступила к стене, прижавшись к шкафу.

— Руаль, — позвала я. Тихо, но твёрдо.

Он посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря, но он услышал мой голос.

— Вы мне мешаете.

Чешуя исчезла не сразу. Она медленно втягивалась обратно, оставляя после себя лёгкое покраснение.

Герцог сделал шаг назад, но остался возле кровати. Его присутствие ощущалось физически, как жар от раскалённого металла.

Вейрен достал тонкую металлическую палочку с закруглённым концом. Коснулся ступни.

— Чувствуете? — спросил Вейрен.

— Да.

— Что именно?

— Холод металла. И давление, — прошептала я, прислушиваясь к ощущениям.

Он прикоснулся к другому месту, выше, к подъёму стопы.

— Здесь?

— Слабее. Как через вату.

— А здесь?

Он коснулся пятки.

— Больно. Остро.

Магистр отложил палочку и задумался, глядя на мои ноги так, словно они были сложным механизмом часов, который вдруг начал идти в обратную сторону.

— Так быть не должно, — пробормотал он.

Руаль снова шагнул вперёд.

— Что значит «не должно»?

— То и значит. Восстановление чувствительности обычно происходит постепенно. Сначала давление, затем температура, прикосновение. Боль возвращается позже и не сразу по всей длине обеих ног. Обычно это занимает недели. У вас это произошло за ночь.

— Лечение навредило ей? — в голосе герцога появилась сталь.

— Нет. Наоборот. Меня смущает, что слишком быстро… Такое бывает, когда человек обладает сильной магией. Я видел, клянусь, своими глазами… Такое однажды, — заметил Вейрен задумчиво.

— Вы уверены?

— Если бы лечение повредило позвоночник или сожгло каналы, кристалл показывал бы угасание, тусклый свет или полное отсутствие реакции. Здесь обратная картина. Они работают значительно активнее, чем вчера. Они… перегружены.

— Тогда почему ей больно? — не отступал Руаль.

Я не понимала, почему его это так тревожит. Радоваться нужно! Я скоро смогу уйти на своих двоих. И если дело так продолжится, то никакой обременительной свадьбы не будет. Но дракон вёл себя странно.

— Потому что нервные и магические каналы внезапно начали передавать сигналы, к которым тело не готово.

Вейрен посмотрел на меня внимательнее, изучая моё лицо.

— Подобное могло произойти после сильного магического всплеска. Или чрезмерной физической нагрузки, которая превысила пределы восстановления.

Мелли уронила подушку, которую держала в руках. Глухой удар мягкого пуха о ковёр прозвучал в тишине как выстрел.

Мы все посмотрели на неё.

— Простите, — прошептала она, бледнея. — Выскользнула. Руки дрожат. Я… Я просто очень переживаю… А вдруг что-то не так…

Руаль медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза стали непроницаемыми, холодными.

— Вы уверены, что вчера больше ничего не происходило? Никаких экспериментов? Никаких попыток сделать то, что запрещено? Посидеть подольше…

Ложь царапнула горло, оставляя металлический привкус.

— Уверена.

Мне казалось, он слышит, как быстро бьётся моё сердце, чувствует запах старых книг и озона на моей коже.

Но доказательств у него не было. Только интуиция и подозрения.

И на этот раз Руаль не стал превращать подозрение в обвинение. Он помнил урок с вазой. Помнил своё извинение.

— Хорошо, — произнёс он после долгой паузы.

Я не ожидала этого слова. Оно повисло в воздухе, странное и неожиданное.

— Хорошо? — переспросила я.

— Вы сказали, что ничего не произошло. Я вас услышал.

Он не сказал, что поверил.

Но и не стал допытываться дальше, не стал требовать признаний под давлением своего авторитета.

Почему-то от этого мне стало стыднее, чем стало бы от обвинений. Его доверие, даже вынужденное, давило сильнее гнева.

Вейрен снова положил кристалл на мою ступню. Свет в нём был ровным, спокойным.

— Попробуйте пошевелить пальцами. Не через боль. Через намерение.

Я закрыла глаза.

Представила большой палец. Его форму. Сустав. Ноготь. Представила, как он сгибается, как мышца сокращается. Послала импульс, мягкий, но настойчивый.

Внутри ноги вспыхнули раскалённые нити. Боль ударила в мозг, заставляя зубы сжаться.

— Получилось, — выдохнула Мелли.

Я открыла глаза.

Большой палец левой ноги медленно, неуверенно возвращался в прежнее положение. Движение было крошечным, едва заметным, но оно было. Моим.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как трещат угли в камине соседней комнаты.

Вейрен смотрел на мою ступню с профессиональным восхищением.

Мелли закрыла рот ладонью, её глаза сияли.

Руаль не двигался. Он смотрел на мой палец так, словно видел восход солнца после полярной ночи.

— Я же говорила, что чувствую их, — прошептала я. Голос дрожал.

— Чувствуете, — подтвердил Вейрен. — И двигательный отклик тоже появился. Очень слабый, но настоящий. Каналы открыты. Каким-то… Я даже не знаю, каким образом, но ваше тело стало самостоятельно восстанавливать их. И всё же я думаю, а нет ли у вас какого-нибудь скрытого дара?

Герцог отвернулся.

— У нее нет магии. Нет дара. Ищите другое объяснение, — произнёс Руаль коротко.

Он подошёл к окну и остановился, положив ладонь на подоконник. Солнечный свет ещё не успел пробиться сквозь серое предрассветное небо, но я видела его отражение в стекле. Его фигура казалась напряжённой, готовой к прыжку или к защите.

Руаль закрыл глаза.

Всего на мгновение. Плечи опустились, выдыхая накопленное напряжение.

Потом он снова надел привычную маску и вернулся к кровати.

— Что теперь? — спросил он. Голос был ровным, деловым.

— Покой. Полный покой. Никакого кресла сегодня. Никаких упражнений. Я дам состав, который снизит боль, но не подавит чувствительность. Будем проверять состояние каждые два часа. Если боль станет невыносимой — скажете.

— А завтрашний бал? — спросил Вейрен. — Вы говорили, что завтра будет предсвадебный бал.

Я посмотрела на Мелли, потом на Руаля. Я ничего не слышала о свадебном бале!

— Какой бал? — спросила я, хмурясь.

— Перед свадьбой, — неохотно ответил Руаль. — Его величество решил, что обществу необходимо увидеть будущую герцогиню до церемонии. Показать, что брак состоится, что вы живы и здоровы.

— И когда вы собирались мне об этом сказать?

— Сегодня утром. После осмотра.

— Прекрасно. Значит, король уже распорядился, гости приглашены, портнихи предупреждены, а мне сообщают последней, когда я едва могу пошевелить ногой? — произнесла я с негодованием в голосе.

Я имела право негодовать!

— Именно поэтому я не люблю балы и королевские указы, — послышался ответ.

— Вы не ответили на главный вопрос.

Руаль нахмурился.

— Я собирался спросить, хотите ли вы присутствовать.

— И если бы я отказалась?

— Бал состоялся бы без… нас.

Ответ прозвучал просто. Буднично.

Не «пришлось бы». Не «король требует». Не «общество ожидает».

Без нас. Не без меня. А без нас.

Это означало, что он готов пойти против короля ради моего состояния. Или ради своего спокойствия. И что-то внутри дёрнулось к нему, словно душа, которая боялась поверить в странное чувство, которое рождалось внутри меня.

Вейрен начал складывать инструменты в футляр. Щелчки замков звучали ритмично.

— Решение примем завтра. Если боль уменьшится и показатели останутся стабильными, позволю один час. При условии, что сегодня миледи проведёт весь день в постели. Абсолютный покой.

— Один час? — возмутилась я. — Этого недостаточно даже чтобы поздороваться.

— Можете не ехать совсем.

— Один час меня устраивает, — вздохнула я. И тут же подумала о том, будет ли на балу Глория? Обычно ее приглашают всегда. Неужели герцог ее тоже пригласил?

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

На пороге появился дворецкий. Высокий, седой, с лицом, вырезанным из гранита.

Мы с Мелли одновременно напряглись. Сердце ёкнуло. Неужели он знает о библиотеке? О ключе?

Но он не заговорил о ночных прогулках или странных происшествиях.

— Ваша светлость, прибыли мадам Сорель и её помощницы. Утверждают, что назначена примерка. Они ждут в гостиной.

— Не сегодня, — отрезал Руаль. — Мисс Моллард нездорова.

— Сегодня, — одновременно с ним сказала я.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Вы только что услышали распоряжение магистра. Полный покой.

— Он запретил кресло и упражнения. Примерять платье можно лёжа. Это не нагрузка на позвоночник.

— Флорис.

— Руаль.

Вейрен прокашлялся, привлекая наше внимание.

— Если примерка не потребует пересадки в кресло и продлится не больше получаса, я не возражаю. Лежать можно. Главное — не напрягать мышцы спины.

— Я возражаю, — сказал герцог. — Это риск.

— А платье носить мне, — напомнила я. — И если я не поеду на бал в подходящем платье, это будет выглядеть хуже, чем моя болезнь.

Он посмотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Вы едва не потеряли сознание от боли десять минут назад!

— Но не потеряла. И сейчас мне легче!

— Это слабое утешение.

— Я не собираюсь бегать по комнате. Всего лишь выберу фасон и сниму мерки.

— Вы уже выбрали, — неожиданно произнёс он.

— Что?

Руаль понял, что сказал лишнее. Его губы плотно сжались.

— Я хотел сказать, ткани уже доставлены по моему заказу. Но окончательное решение, разумеется, за вами. Я лишь обеспечил наличие материалов. И фасоны. Вам останется выбрать из того, что выбрал я.

Вейрен направился к двери, подхватив футляр.

— Полчаса. В постели. Никаких корсетов, тугих шнуровок и попыток поставить пациентку на ноги ради точности длины. Если она хоть раз морщится от боли — примерка прекращается.

— Но я могу пошевелить пальцем, — напомнила я, чувствуя странное желание подразнить его.

— Превосходно. Завтра попросим его станцевать вместо вас. А пока пусть отдыхает, — язвительно заметил Вейрен.

Мелли фыркнула и тут же спрятала улыбку в кулак. Доктор был гением. И за это ему многое прощалось.

— Я вернусь через два часа, — продолжил Вейрен, останавливаясь на пороге. — Если боль усилится — немедленно зовите. И на этот раз постарайтесь ничего от меня не скрывать. Медицина не любит сюрпризов.

Последнюю фразу он произнёс, глядя прямо на меня. Его взгляд был пронзительным, словно он догадывался о чем-то, но не говорил.

Магистр подозревал. Он понимал, что такая реакция невозможна без внешнего катализатора.

Но тоже не стал задавать вопросы без доказательств. Он предпочитал наблюдать.

Когда Вейрен вышел, Руаль задержался у кровати. Дворецкий бесшумно растворился в коридоре.

— Вы снова провели ночь в башне, — сказала я, глядя на его помятую рубашку.

— Провёл, — усмехнулся Руаль.

— И снова без одеяла? — с улыбкой спросила я.

Его бровь приподнялась.

— Управляющий слишком много разговаривает. Ему следует найти другое занятие, — заметил Руаль, не отрывая от меня взгляда. — Может, вы мне скажете правду? Мне. Правду.

Я чувствовала, что вопрос давит.

— А что за правду вы хотите услышать? — заметила я, чуть отводя взгляд.

— О том, что вы делали ночью такого, о чем жалеете утром, — заметил герцог.

— Я все сказала, — пожала я плечами. — А вы, я так понимаю, волнуетесь из-за предстоящей свадьбы?

Герцог промолчал.

— Если все пойдет так, как говорит доктор, то… свадьба не пригодится, — ответила я.

Я была уверена, что он что-то ответит. Скажет, что да. Не пригодится. Но в этот раз он молчал. И это молчание было загадкой.

Я попыталась повернуться удобнее, чтобы облегчить давление на спину. Боль немедленно усилилась, заставив меня зашипеть.

Руаль наклонился, но остановил руку в нескольких дюймах от моей ноги, накрытой одеялом.

— Можно?

Я посмотрела на его ладонь. Большую, сильную, с длинными пальцами.

— Можно.

Он осторожно положил её поверх одеяла, чуть ниже колена. Даже через ткань я почувствовала тепло. Давление пальцев. Тяжесть его руки.

Ощущение было слабым, искажённым болью, размытым.

Но настоящим.

— Здесь? — спросил Руаль, а его пальцы дрогнули.

— Да, — прошептала я, вдыхая его запах. Близость к нему волновала. И я не могла понять, что со мной.

— Больно? — снова спросил он, и его прикосновение было таким осторожным, что у меня пробежали мурашки.

— Нет.

— Тогда что? — произнес он так, словно его действительно волнуют мои ноги, а не упущенная возможность жениться на Глории.

Я не сразу ответила. Слова застревали в горле.

— Я чувствую вашу руку, — выдохнула я.

Его пальцы едва заметно дрогнули.

Руаль посмотрел на меня. В его глазах исчезли холод и требовательность. Осталось такое открытое, почти детское облегчение, что мне стало трудно дышать. Он был рад, что может меня коснуться. Что я реагирую. И это было странно.

Он начал убирать руку, боясь нарушить границу дозволенного.

— Не надо, — попросила я, и тут же поняла, что только что сказала глупость. Такое нельзя говорить, но я сказала.

Руаль замер.

— Больно?

— Я же сказала, что нет. Просто… не убирайте пока. Мне нужно привыкнуть. Проверить, не исчезнет ли ощущение, — выкручивалась я, хотя на самом деле мне почему-то просто хотелось чувствовать его прикосновение.

Он оставил ладонь на моей ноге, едва-едва поглаживая ее.

Мы молчали. В комнате пахло лекарствами и его запахом — камнем и ночью.

Мне не хотелось думать, почему именно его прикосновение стало первым, которое я попросила сохранить. Почему именно его тепло казалось мне якорем в этом шторме боли.

Мне хотелось спросить его. Задать один единственный вопрос, который мучил меня. Но я все не решалась, отдавая секундам тишину.

Только я собралась с духом, открыла рот, как в комнату постучался дворецкий.

— Мадам Сорель! — объявил он.

И я поняла, что время для вопроса еще не пришло. Дверь открылась, и на пороге появилась красивая, изысканная, одетая по последней моде мадам Сорель — лучшая портниха королевства.

Она прибыла не одна.

В комнату вошли три помощницы с рулонами тканей, два лакея с большими картонными коробками и сама портниха — невысокая женщина с серебряными волосами, затянутыми в такой тугой узел, что на её лице не осталось ни одной лишней складки. Её глаза были острыми, как иглы.

Она оглядела кровать, кресло у стены и Руаля, который по-прежнему находился в комнате, не убирая руки с моей ноги.

— Ваша светлость, во время примерки мужчинам обычно полагается выйти. Это неприлично.

— Я выйду, — произнёс он. — Но вы будете нести ответственность за то, чтобы с моей невестой ничего не случилось. И если вдруг что-то случится, я буду очень недоволен.

Почему-то мне захотелось остановить его. Оставить его здесь. Но я промолчала, боясь показаться зависимой.

Руаль направился к двери.

— Только свадебное платье? — спросила я у портнихи, когда он уже взялся за ручку.

— Два, миледи. Свадебное и бальное. Второе почти готово. О предстоящем приёме нас предупредили несколько дней назад. Герцог настаивал на срочности.

Я посмотрела вслед герцогу.

Он знал о бале несколько дней. И уже распорядился подготовить платье. Он планировал всё, пока я лежала с одной только надеждой и неподвижными ногами.

— Герцог дал точные указания, — продолжила мадам Сорель, разворачивая образцы. — Никаких застёжек на спине. Никакой тяжёлой вышивки возле поясницы, чтобы не давить на швы. Юбка не должна попадать в колёса. Швы с внутренней стороны закрыты мягкой тканью, чтобы не натирали кожу при долгих сидениях.

Руаль задержался на пороге, не оборачиваясь. А потом он вышел прежде, чем я успела ответить. Дверь закрылась мягко.

— Это вы придумали? — спросила я.

— Вейрен составил медицинские требования. Я их реализовала, — заметила мадам Сорель.

— А вы их запомнили.

— У меня хорошая память на детали, которые спасают репутацию. Ах, милочка. Я сама читала газету. Моя подруга была на выставке! Ох, это просто ужас! Но вы… вы героиня! Просто героиня! Я… я, признаться честно, я плакала… Ревела, когда услышала о том, что вы не можете ходить… И еще больше ревела, когда узнала, что герцог женится на вас… Мне кажется, что это самая… страшно романтичная история любви из всех, которые я слышала!

Помощницы разложили ткани на столе. Свадебное платье пока существовало в виде лёгкого образца из простой белой материи, похожего на призрак будущего великолепия. Мадам Сорель хотела проверить положение швов и длину будущей юбки, не рискуя дорогим шёлком.

— О вас продолжают писать в газетах! — заметила мадам Сорель. — Его величество лично сказал, что побольше бы таких мужественных девушек! Он восхищен вами. А его восхищение дорогого стоит!

Бальное платье оказалось почти законченным.

— Поэтому я буду стараться сделать вас настоящей принцессой! Вы это заслужили! А если бы на месте герцога была другая девушка? Или ребенок! Вы бы действительно спасли жизни! Так что все только вас и обсуждают. Вы — звезда этого вечера!

Глубокий синий шёлк переливался серебром, когда ткань двигалась, напоминая ночное небо. Лиф был мягким, без косточек, с широкими лентами по бокам для регулировки. Юбка состояла из нескольких отдельных слоёв, которые можно было закрепить вокруг сиденья так, чтобы они не касались колёс и не путались в них.

— Мы можем полностью скрыть кресло, — сказала одна из помощниц, демонстрируя широкий подъюбник. — Если добавить более широкую верхнюю юбку и закрепить её на подлокотниках специальными крючками, издалека будет казаться, что миледи сидит на обычном высоком кресле с пышной юбкой.

Я посмотрела на свою коляску. Тёмное дерево, золотые спицы.

Ещё недавно мне хотелось уничтожить её одним взглядом. Сжечь. Теперь она была моим единственным способом покинуть комнату. Моими ногами.

— Нет, — решила я. — Не нужно её прятать.

Портниха подняла брови.

— Вы уверены? Это может вызвать… неудобные вопросы.

— Все знают, что я не могу ходить. Ткань этого не изменит. Я хочу красивое платье, а не сооружение, которое должно убедить гостей, что кресла не существует. Я не хочу прятаться.

— Разумно, — одобрила мадам Сорель. — Тогда подчеркнём спицы серебряными лентами. Кресло станет частью образа, аксессуаром, но не будет перетягивать внимание с вашего лица.

Платье примеряли прямо в постели. Помощницы действовали осторожно, просовывая ткань под спину при помощи широкого полотна, чтобы не сгибать мой позвоночник. Мелли следила за каждым движением и несколько раз напоминала, что шов возле поясницы нужно расправить, чтобы он не впивался в кожу.

Когда основные мерки были сняты, мадам Сорель попросила разрешения ненадолго пересадить меня в кресло, чтобы проверить длину юбки в сидячем положении и то, как ткань ложится на колени.

— Магистр запретил, — напомнила Мелли, вставая между мной и портнихой.

— На пять минут, — попросила я.

— Нет.

— Мелли, — простонала я.

— Нет. Я уже один раз позволила вам нарушить распоряжение врача. И мы едва не попались, — прошептала она мне на ухо.

Мы обе замерли. Воздух стал напряжённым. Шепот в воцарившейся тишине получился слишком громким и отчетливым.

Мадам Сорель вопросительно посмотрела на неё, не понимая контекста.

— Вчера, — быстро добавила Мелли, краснея. — Госпожа провела у фонтана на несколько минут больше положенного. И устала.

— Пять минут в кресле не повредят, я так думаю, если делать это аккуратно, — произнесла портниха. — Мне нужно видеть, как падает ткань.

Мелли закрыла глаза, словно прощалась с жизнью. Она знала, что проиграла. Мое упрямство было сильнее её страха.

Через несколько минут я сидела в кресле.

Спина немедленно напомнила о ночной прогулке, заныла, но боль в ногах немного ослабла, сменившись приятным теплом от движения крови. Помощницы расправили синюю юбку, закрепили боковые полотнища и накинули на плечи лёгкую серебристую ткань, имитирующую накидку.

Мадам Сорель оглядела меня, прищурившись.

— Позовите герцога.

— Зачем? — спросила я, чувствуя внезапную тревогу.

— Пусть убедится, что его указания выполнены. И что платье ему нравится.

Руаль вошёл после первого стука.

И остановился на пороге.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его взгляд скользил по синему шёлку, по серебру, по моему лицу.

Я вдруг почувствовала себя неловко. Поправила волосы, коснулась края юбки, словно пытаясь скрыться за тканью.

— Настолько плохо? — спросила я обречённым голосом.

— Нет.

— Тогда почему вы молчите?

— Пытаюсь подобрать достаточно точное слово. Чтобы не испортить момент банальностью, — насмешливо произнёс он.

— И как успехи?

— Пока безрезультатно. Слова кажутся слишком мелкими для того, что я вижу, — улыбнулся он.

Мадам Сорель удовлетворённо улыбнулась, довольная реакцией заказчика.

— Значит, платье получилось.

Она обошла кресло и указала на нижний край юбки.

— Здесь нужно убрать ещё два пальца длины. И закрепить внутренний слой, иначе он может попасть между спицами при движении.

Руаль неожиданно опустился передо мной на одно колено.

Лакеи замерли. Помощницы затаили дыхание.

— Ваша светлость, мы сами, — начала портниха, но он поднял руку, останавливая её.

Он уже подхватил край ткани и осторожно отвёл его от колеса, проверяя зазор. Его рука легла мне на колено. Поверх синего шёлка.

Я судорожно вдохнула. Воздух застрял в лёгких.

Руаль немедленно поднял голову. Его глаза искали мои, проверяя реакцию.

— Больно? — спросил он, а я не узнавала его голоса.

— Нет.

— Вы побледнели, — произнёс герцог.

— Я… Я просто чувствую вашу руку, — прошептала я.

Он посмотрел на ладонь, лежащую поверх ткани. На этот раз не стал её убирать. Оставил там, где она была. Тепло его пальцев проникало сквозь шёлк, достигая кожи.

В комнате находилось слишком много людей. Мадам Сорель отдавала помощницам указания, измеряя сантиметровой лентой. Мелли поправляла ленту на моей талии. Лакеи выносили коробки.

Но мне казалось, что мы остались вдвоём. В пузыре тишины.

— Завтра вы не поедете, если боль сохранится, — тихо произнёс Руаль, не убирая руки.

— Поеду, — произнесла я.

— Флорис.

— Я не собираюсь пропускать собственный предсвадебный бал. Это же тоже часть «истории любви», — вздохнула я. — Часть легенды. И мы договорились, что мы делаем вид, что…

Я осеклась, не решаясь произносить то, о чем мы договаривались.

— Один час. Не больше, — произнёс герцог строго.

— Два.

— Один. Максимум! И не спорьте! — в его голосе появилась сталь.

— Полтора.

Он вздохнул, соглашаясь.

— Полтора. Если Вейрен разрешит и боль будет терпимой.

— Согласна, — тут же закивала я.

Я была жадной до новых впечатлений. Мне хотелось видеть больше, чем сад, чем потолок, комнату, библиотеку. Словно я изголодалась по впечатлениям. И теперь что-то внутри требовало их.

Руаль расправил ткань возле колеса и поднялся. Его движения были плавными, грациозными.

— На балу будут танцы? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— Разумеется. Первый вальс обязателен.

Я посмотрела на свои ноги, скрытые под синим шёлком.

— Тогда вам придётся танцевать без меня. Или стоять рядом, пока другие кружатся.

— Почему?

Я решила, что он издевается.

— Потому что я не могу ходить. Я не могу кружиться.

— Для танца необязательно ходить.

— Это утверждение человека, который никогда не танцевал с женщиной в кресле, — фыркнула я.

— Нет, я не танцевал, — признал Руаль. — Значит, придётся научиться.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

Он говорил совершенно серьёзно. В его глазах не было насмешки. Только расчёт и решимость.

— Вы собираетесь катать меня по залу между танцующими парами? Как мебель?

— Нет. Я собираюсь придумать танец, в котором кресло не будет выглядеть помехой. В котором оно станет частью рисунка.

— За один день?

— Я дракон. Вы сами утверждали, что мне доступно почти всё. Я умею учиться быстро, — произнёс герцог.

— Я говорила это не как комплимент.

— Но оказались правы.

Уголок его губ дрогнул. Тень улыбки.

— Оставите мне первый танец?

— Руаль…

— Я не спрашиваю, сможете ли вы танцевать так, как привыкли остальные. Я спрашиваю, позволите ли мне найти другой способ. Быть с вами. На паркете. Вместе.

Он ждал.

Не принимал решение за меня. Не обещал, что всё будет легко или красиво. Просто предлагал попробовать. Предлагал разделить со мной этот момент, несмотря на ограничения.

— Позволю, — ответила я, чувствуя, как внутри что-то замирает. Что с ним случилось? Что произошло за эти дни? Что изменилось?

И впервые мысль о завтрашнем бале вызвала не страх унижения.

А ожидание.

Я вышел из комнаты Флорис, но ещё несколько секунд стоял за закрытой дверью.

Изнутри доносились голоса портнихи и её помощниц. Мадам Сорель распоряжалась убрать лишнюю длину юбки, Мелли требовала проверить каждый шов, а Флорис доказывала обеим, что способна провести в кресле значительно дольше пяти минут.

Судя по голосу, боль немного отступила.

И всё же я не уходил.

Ладонь по-прежнему помнила тепло её ноги. Слабое, едва пробивавшееся через ткань платья, но настоящее. Ещё вчера Флорис не почувствовала бы моего прикосновения. Сегодня же вздрогнула, побледнела, а потом попросила не убирать руку.

«Мне нужно привыкнуть».

Но я знал, что она мне солгала.

Не только тогда. Утром тоже.

Я видел, как они с Мелли переглянулись после вопроса Вейрена. Слышал, как изменился голос Флорис. Как её сердце забилось быстрее. Как горничная принялась поправлять подушку, лишь бы не встречаться со мной глазами. Она боялась, что увижу правду.

Они что-то скрывали.

Возможно, именно это стало причиной внезапного восстановления чувствительности. Вейрен говорил о нагрузке или сильном магическом всплеске. Флорис утверждала, что провела вечер в постели.

Я ей не поверил.

Но недоверие не давало мне права обвинять.

Один раз я уже посмотрел на разбитую вазу и позволил подозрению превратиться в уверенность. Потом потребовались бриллианты, возвращённый подарок и самое тяжёлое признание за последние несколько лет, чтобы исправить последствия.

Теперь я хотя бы знал разницу между вопросом и приговором.

За дверью рассмеялась Флорис.

Я невольно прислушался.

Смех был тихим, немного уставшим, но живым. Таким же, как возле фонтана, когда ветер бросил ей волосы в лицо.

Во вторую ночь в башне я хотел проверить именно это.

Первый опыт оказался слишком коротким. Несколько часов темноты, холода и тишины могли заставить меня захотеть чего угодно. Воды. Огня. Еды. Человеческого голоса. Возможно, Флорис просто оказалась последним человеком, с которым я разговаривал перед тем, как запереть дверь.

Я собирался доказать себе, что мир остается таким же, даже если ты долго его не видел. Еда не меняет вкус, вино не меняет терпкость. Именно поэтому, пресытившись жизнью, я решил попробовать ее странный совет.

Да, еда стала другой. То, что я не ценил раньше и принимал, как должное, стало снова обретать ценность. Но появилось еще кое-что, чего я никак не ожидал.

Желание услышать её.

Поэтому вечером я снова вернулся в северную башню и лег на пол.

На этот раз управляющий не стал спрашивать, зачем. Только побледнел и уточнил, принести ли матрас. Он не оставлял попыток сделать мое пребывание в башне комфортным. Хотя я понимал, что лежать на полу и чувствовать холод и сырость камня — это то, что способно вернуть радость от мягкого матраса.

Я отказался.

Он предложил одеяло. Потом другое, более тёплое. Я отказался и от них.

— Ваша светлость, — осторожно произнёс он, всё ещё держа сложенный плед в руках, — прошлой ночью температура опустилась почти до нуля.

— Я заметил, — спокойно заметил я.

— Драконы не заболевают от холода? — робко поинтересовался дворецкий.

— Честно? Я не знаю.

Он посмотрел на меня с плохо скрытым ужасом.

— Тогда, возможно, всё-таки оставим одеяло?

— Нет.

— Могу я спросить почему?

— Прошлой ночью я слишком быстро захотел тепла. Сегодня хочу понять, что останется после того, как желание согреться перестанет отвлекать, — заметил я, глядя на свои руки.

Управляющий открыл рот, но ничего не сказал.

Наверное, он окончательно убедился, что я сошёл с ума.

Я снова приказал запереть дверь и никого не впускать. Исключение оставалось прежним: если состояние Флорис ухудшится, мне должны сообщить немедленно.

Первые часы холод действительно мешал думать. Каменный пол вытягивал тепло даже из драконьего тела. Пальцы постепенно немели, мышцы спины напряглись. Я представлял огонь, горячую воду, сухую одежду.

Но за всеми простыми желаниями оставалось другое.

Я вспоминал Флорис возле фонтана. Её голос. Её смех. То, как она торговалась за лишние минуты прогулки, будто заключала государственный договор.

Пытался представить вместо неё кого-нибудь другого.

Глорию. Я был уверен, что ее представить проще всего. Я часто представлял ее в этом доме в роли хозяйки. Но сейчас это почему-то оказалось почти невозможным.

Потом я стал представлять всех подряд.

Одну из женщин, с которыми встречался прежде. Управляющего, готового обсуждать хозяйственные дела в любое время суток. Вейрена, чьи замечания обычно вызывали раздражение.

Ни один голос не был нужен. Кроме голоса Флорис. И это начинало злить.

Эксперимент закончился задолго до рассвета, когда за дверью раздался настойчивый стук.

Управляющий нарушил распоряжение только потому, что я сам приказал ему это сделать.

— Ваша светлость, простите, — произнёс он через дверь. — Магистра Вейрена срочно вызвали к мисс Моллард. У неё сильная боль.

Я открыл дверь раньше, чем он успел закончить.

Не спросил, где болит. Не потребовал объяснений. Не вспомнил об обуви, сюртуке или холоде.

Пока шёл по коридору, в голове существовала только одна мысль: я оставил её вечером живой, смеющейся и спорящей, а теперь лекаря вызвали до рассвета.

В этот момент мне было безразлично, чего я хотел после холода.

Дверь за моей спиной открылась. Одна из помощниц мадам Сорель вышла с коробкой булавок, увидела меня и поспешно присела в реверансе.

— Ваша светлость.

— Как она? — с порога спросил я.

Девушка растерялась.

— Простите?

— Мисс Моллард. Ей больно? — произнес я, и это вдруг оказалось единственным, что меня волновало.

— Она не жаловалась. Мадам Сорель попросила немного укоротить нижнюю юбку. Платье прекрасно сидит. Будущая герцогиня выглядит чудесно.

Последние слова были лишними. Я и сам видел.

Синий шёлк. Серебряные складки. Её волосы, рассыпавшиеся по плечам. Щёки, порозовевшие, когда я опустился перед креслом.

Я впервые смотрел на неё без жалости.

Не как на женщину, которую следовало перевезти, вылечить, защитить от матери, посадить в кресло и вывести на воздух.

Передо мной сидела моя невеста.

И от этого определения внутри возникло странное, непривычное чувство. Не раздражение. Не тяжесть обязательства.

Предвкушение.

— Возвращайтесь, — приказал я помощнице.

Она снова поклонилась и скрылась за дверью.

Я наконец двинулся по коридору.

Слова Флорис продолжали звучать в памяти: «Если всё пойдёт так, как говорит доктор, свадьба не понадобится».

Ещё несколько дней назад именно этого я и хотел. Быстрого лечения. Восстановления. Отмены или скорейшего завершения брака, который навязали мне король, общество и собственное запоздалое чувство ответственности.

Я собирался исполнить обязательства и вернуться к прежней жизни.

Теперь возможность избежать свадьбы больше не вызывала облегчения.

Флорис могла встать.

Могла поправиться до церемонии и заявить, что договор утратил смысл. Могла покинуть мой дом на собственных ногах, забрав с собой Мелли, свой голос, насмешки и привычку спорить о каждой минуте.

Эта мысль оказалась неприятнее, чем холодный пол северной башни.

Я остановился возле окна.

Во дворе слуги готовили площадку к завтрашнему балу. Проверяли фонари, чистили гербы на дверях. Дом двигался по заранее составленному распорядку, не подозревая, что хозяин больше не уверен ни в одном из своих прежних решений.

Мне стало стыдно.

Не потому, что я не хотел свадьбы.

Потому что на короткое мгновение мне пришла в голову отвратительная мысль: пока Флорис нуждается в лечении, она не сможет уйти.

Я сразу же отбросил её.

Я хотел, чтобы она встала. Чтобы снова могла идти туда, куда пожелает. Танцевать. Бежать по полю. Закрывать передо мной дверь и уходить, если разговор ей не понравится.

Но я хотел, чтобы, получив эту возможность, она всё равно осталась.

Эти желания не противоречили друг другу. Просто второе больше нельзя было вписать в договор и обеспечить деньгами.

Пятьдесят лет я выбирал женщину.

Сравнивал происхождение, магию, красоту, воспитание, возможных наследников. Считал, что окончательное решение всегда будет принадлежать мне.

Теперь впервые возникла другая проблема. Флорис могла не выбрать меня.

— Ваша светлость?

Я обернулся.

Возле лестницы стоял секретарь. В руках он держал несколько листов, исписанных мелким почерком.

— Распорядитель танцев ожидает в бальном зале, — сообщил он. — Музыканты тоже прибыли. Вы приказали начать репетицию немедленно.

— Иду.

— Потребуется ли присутствие мисс Моллард? — уточнил секретарь.

— Нет. Магистр запретил ей вставать с постели.

— Тогда с кем распорядитель будет выстраивать рисунок первого танца?

— Со мной, — отрезал я.

Секретарь немного помолчал.

— Разумеется.

Я направился в ванную, привёл себя в порядок. Впервые ванна показалась мне не просто ванной, а чем-то большим. А еда, которую мне предложили, — королевским угощением. Я впервые за столько лет не просто чувствовал вкус, я радовался ему на глазах столпившихся слуг, решивших, что я сошёл с ума.

«Вот что она чувствовала! Вот что она чувствует!» — подумал я, ощущая терпкость вина на языке.

Мне казалось, что я прошёл этот путь, чтобы увидеть мир её глазами. Всё вокруг казалось слишком громким, красивым, и я начал замечать детали, которых не замечал раньше. Например, на портрете моей матушки справа был изображён ещё один замок. Замок её предков. В столовой среди завитков камина я увидел рисунок дракона. Жадные после темноты глаза впивались в каждую деталь, словно нарочно находили её и пожирали с жадностью слепого, который однажды прозрел.

Я спустился в бальный зал, который располагался в восточном крыле.

К моему приходу оттуда уже убрали ковры и лишнюю мебель. Слуги проверяли крепления хрустальных люстр. Музыканты настраивали инструменты возле дальней стены. По гладкому паркету скользили отражения утреннего света.

В центре зала стоял господин Лаверн — распорядитель танцев, обучавший половину столичной аристократии. Невысокий мужчина с тонкими усами, прямой спиной и ногами, которые даже в неподвижности словно готовились исполнить очередное па.

При моём появлении он поклонился.

— Ваша светлость. Мне сообщили о необычном пожелании относительно первого танца.

— Что именно вам сообщили? — спросил я, глядя на зал так, словно видел его впервые.

— Что будущая герцогиня будет находиться в… в кресле.

Он произнёс это осторожно, словно речь шла о тайне, хотя о состоянии Флорис знала вся столица.

— И вы желаете открыть бал вместе с ней, — добавил с осторожностью Лаверн.

— Да, именно так я бы и хотел.

Лаверн оглядел пустой зал.

— Можно изменить порядок. Первый танец исполнит другая пара. Вы с невестой примете поздравления, а затем…

— Нет, — тряхнул головой я.

— Ваша светлость, я лишь предлагаю вариант, который избавит мисс Моллард от неловкости, — учтиво произнёс Лаверн.

— Вы считаете, что сидеть в кресле неловко? — резко произнёс я, сам не ожидая, что в моём голосе будет столько скрытой угрозы.

— Нет. Разумеется, нет. Но танец предполагает определённый рисунок движений, — начал оправдываться Лаверн.

— Значит, составьте другой. Придумайте! Я для этого вас и вызвал!

Лаверн поджал губы. Ему не нравилось, когда многовековые правила меняли за один день до бала.

— С креслом будет сложно сохранить привычное положение пары. Дама не сможет двигаться в соответствии с направлением вашей руки. Не сможет самостоятельно повернуться, сделать шаг назад или изменить рисунок.

— Всё это мне известно, — с раздражением произнёс я.

— Тогда, возможно, ограничиться одним кругом по краю зала? Вы будете медленно вести кресло, а оркестр исполнит короткую композицию. Это можно представить гостям как церемониальный выход.

— Я не собираюсь вывозить её на обозрение, как новый экспонат Всемирной выставки! — Я чувствовал внутри злость. Почему нельзя придумать танец. Для меня и для нее! Неужели это так сложно? Что это за позорное шествие?

Несколько музыкантов перестали настраивать инструменты. Я посмотрел в их сторону.

Работа немедленно возобновилась.

— Это должен быть танец, — продолжил я. — Не демонстрация жалости и не торжественный проезд перед гостями. Танец!

Лаверн задумался.

— Тогда мне нужно увидеть кресло, — проворчал он.

— Принесите старое, — приказал я слуге. — То, которое доставили первым.

Новая коляска Флорис была легче и маневреннее, но забирать её из спальни я не собирался. Через несколько минут в зал вкатили прежнее кресло — тяжёлое, с высокой спинкой и широкими колёсами.

Лаверн обошёл его со всех сторон. Проверил поворот передних колёс, ширину, положение ручек.

— Кто будет сидеть? — спросил он. — Просто нужен человек, который временно исполнит роль невесты, пока я придумываю танец.

Я посмотрел на кресло. Слуги замерли. Они ожидали, что я отдам приказ посадить в кресло кого-то из них. Сомнение вдруг кольнуло меня. А что, если ей будет неудобно? Как я это проверю? Вряд ли слуги скажут мне, что им неудобно.

— Значит, этим человеком буду я, — произнес я.

В зале стало тихо.

Слуга, державший ручки, решил, что ослышался.

— Ваша светлость? — переспросил Лаверн.

— Мне необходимо понять, что чувствует человек, которого двигает кто-то другой.

— Но это кресло рассчитано…

— Я вижу, на что оно рассчитано, — выдохнул я и сел в него.

Кресло оказалось неудобным. Спинка давила между лопатками, сиденье было слишком коротким для моего роста. Колени располагались значительно выше, чем следовало.

— Начинайте, — приказал я, обернувшись.

Лаверн встал за спиной, задумчиво глядя на кресло, а потом на зал.

— Музыку?

— Пока без неё.

Он толкнул кресло.

Первое движение оказалось неожиданным. Тело по инерции откинулось назад. Через несколько шагов распорядитель резко повернул вправо.

Я схватился за подлокотник.

— Остановитесь.

Кресло замерло.

— Что не так? — спросил Лаверн.

— Вы повернули без предупреждения.

— Ваша светлость, во время танца предупреждать о каждом движении невозможно. Тогда исчезнет плавность, — со всей светской учтивостью заметил Лаверн.

— Для вас направление очевидно. Для человека, который сидит спиной к ведущему, — нет, — произнёс я. — Новое требование. В танце не должно быть резких движений! Человек, который сидит в кресле, — это не вещь!

Лаверн задумался.

— Мисс Моллард сможет видеть положение других пар.

— Но не ваши руки и не то, куда вы собираетесь направить кресло. Попробуйте ещё раз. Сначала скажите, что сделаете.

— Поворот направо, — произнёс он, а я запоминал.

Кресло мягко пошло по дуге.

Теперь тело успело подготовиться. Движение перестало казаться рывком.

— Лучше, — признал я.

— Но если вы будете разговаривать во время каждого поворота, гости услышат.

— Я буду находиться перед ней! И мне нужно как-то предупреждать ее. Чтобы не было резких движений! — спорил я.

— Тогда вы не сможете толкать кресло.

— У него большие колёса. Их можно направлять сбоку.

Лаверн опустился на корточки, рассматривая обода.

— Если держать одну руку здесь, а второй — руку дамы… Возможно. Но движение будет медленным.

— Флорис не должна уставать, — произнёс я.

— А повороты?

— Широкие. Без резких изменений направления!

Я поднялся с кресла.

— Сядьте.

Лаверн отшатнулся.

— Я?

— Вы! Почувствуйте, что Вы предлагаете! Представьте на минуту, что вы потеряли способность ходить.

Лаверн побледнел и вздрогнул. Ноги были его профессией, а изящество — визитной карточкой.

Он посмотрел на музыкантов, явно надеясь найти поддержку. Все были чрезвычайно заняты инструментами.

Лаверн обречённо сел.

Я встал сбоку, положил правую руку на обод колеса, а левую протянул ему.

Распорядитель посмотрел на мою ладонь.

— Представьте, что вы женщина.

— Мне будет трудно.

— Я думаю, что сумма, которую плачу вам, должна разбудить вашу фантазию, — усмехнулся я.

Он вложил пальцы в мою руку.

Среди музыкантов кто-то кашлянул.

— Ещё один звук, — произнёс я, не оборачиваясь, — и завтра ваш оркестр будет играть на улице, встречая гостей.

В зале установилась образцовая тишина.

Я медленно направил кресло вперёд. Большое колесо легко поддалось. Лаверн оказался повёрнут ко мне лицом. Мы двигались рядом, сохраняя возможность смотреть друг на друга.

— Так уже лучше, — признал он. — Но рисунок получается слишком прямым.

— Добавьте дугу.

— Вам придётся пройти вокруг кресла.

— Почему?

— Чтобы сменить сторону и направление. Иначе зрителям будет видна только спина дамы.

Мы попробовали.

Первый поворот получился неловким. Я слишком сильно направил колесо, кресло развернулось быстрее, чем Лаверн ожидал.

— Медленнее, ваша светлость! Мне… мне нехорошо, — простонал Лаверн. — У меня голова кружится…

— Вы же говорили, что предупреждения нарушат плавность, — ядовито произнёс я.

— Я… я вынужден признать, что… эм… ошибался, — Лаверн стиснул зубы и зажмурился.

— Поворот налево, — сообщил я.

— Благодарю.

Со второй попытки получилось лучше.

Лаверн начал объяснять рисунок подробнее. Кресло двигалось по широкой дуге, я менял положение, переходил с одной стороны на другую, не выпуская руки партнёра. В середине композиции можно было остановиться, обойти кресло и продолжить движение в противоположном направлении.

— Нужна более медленная музыка, — решил он. — Обычный первый вальс не подойдёт. Его темп слишком быстрый.

— Замените.

— Репертуар уже утверждён королевским распорядителем. Вы же сами понимаете. На балу присутствует сам король. Поэтому вам так или иначе придётся утверждать всё с королевским распорядителем.

— Сообщите ему, что герцог Эдельгейм утвердил другой.

Лаверн посмотрел на меня и, кажется, решил не напоминать, что королевский распорядитель формально подчинялся королю.

— У меня есть подходящая композиция, — сдался он. — Она короче и начинается медленно. Затем темп немного ускоряется, но рисунок можно сохранить.

Он дал знак музыкантам.

Зазвучала скрипка. К ней присоединились остальные инструменты. Мелодия оказалась спокойной, без резких переходов. В ней не было привычной торжественности первого вальса. Скорее ожидание.

Мы повторили движения под музыку.

Я представлял на месте Лаверна Флорис.

Синее платье. Светлые волосы. Рука, лежащая в моей. Настороженный взгляд человека, который ожидает очередного толчка и пока не уверен, можно ли довериться.

Я должен был предупреждать её каждым движением ладони. Не тянуть, не решать за неё. Давать время подготовиться к повороту.

— Остановите музыку, — приказал я.

Оркестр замолчал.

Лаверн поднял голову.

— Снова что-то не так?

— Она должна участвовать, — нахмурился я, наконец-то понимая, что не так.

— Мисс Моллард физически не сможет управлять креслом во время танца, — напомнил Лаверн.

— Руки у неё работают.

Лаверн медленно кивнул.

— Получится не классический вальс.

— Меня это не беспокоит. Главное, чтобы она танцевала. Чтобы она не чувствовала, что жизнь ее чего-то лишила, — произнёс я. — Называйте этот танец как хотите, но главное, чтобы он был.

— Гости заметят.

— Именно поэтому всё должно выглядеть намеренно, а не как попытка скрыть ошибку!

Распорядитель провёл ладонью по усам.

— Можно построить танец вокруг смены направления. Вы ведёте кресло, но каждый новый рисунок начинается только после сигнала дамы. Для зрителей это будет выглядеть как часть композиции.

— Делайте.

Мы начали сначала.

Через полчаса движения перестали быть неловкими. Кресло плавно скользило по паркету. Я научился менять направление одной рукой, не дёргая спинку и не заставляя партнёра терять равновесие.

— Достаточно, — произнёс Лаверн, тяжело поднимаясь. — Теперь мне… эм… нужен отдых.

— Вам? — удивлённо спросил я.

— Мне, ваша светлость. Я никогда не проводил репетицию первого танца сидя. А ещё меня, простите за подробности, слегка укачало.

Я посмотрел на старое кресло.

Ещё недавно оно казалось доказательством того, что Флорис станет для меня обузой. Предметом, который придётся возить, переносить через пороги и учитывать при каждом решении.

Теперь я перестраивал ради неё первый танец, менял музыку и заставлял распорядителя нарушать правила, существовавшие десятилетиями.

И впервые не чувствовал, что чем-то жертвую. Наоборот. Мне хотелось увидеть её лицо, когда оркестр заиграет эту мелодию. Чтобы она снова почувствовала себя живой.

Но мне не нравилось, что Лаверна укачивало.

— Слушайте, — произнёс Лаверн, — А может, вы просто возьмёте ее на руки? Если так можно? И тогда кресло не пригодится… Это даст вам большую свободу движений… Тогда можно будет танцевать под любую музыку… Только вот сможете ли вы ее удержать.

Слова обожгли меня.

— Я? Смогу ли? Вы за кого меня считаете? — резко произнёс я, хотя сама идея показалась мне заманчивой. — Я — дракон. Я удержу ее вместе с креслом и оркестром!

— О, тогда совсем другое дело. Можно будет убрать некоторые моменты из танца… А не то я боюсь, что вашу невесту просто… укачает. Как меня… Простите… Мне нужен ещё один платочек и стакан воды… Если можно…

Я думал, стоит ли брать ее на руки? Или дать ей свободу маневра? И решил, что кресло будет лучшим вариантом, чем мои руки. К тому же я боялся что-то повредить. Стоило мне сжать ее чуть крепче. О, нет! Эта мысль превратилась в мой самый главный страх.

— Нет, мы возвращаемся к идее кресла. Никаких рук. Это опасно.

— Как скажете, — кивнул Лаверн.

Пока слуги заботились о Лаверне, я думал о Флорис.

Хотелось протянуть руку перед всем залом и дождаться её согласия. Хотелось, чтобы она снова сказала: «Можно».

Двери бального зала открылись.

На пороге появился управляющий. В руках он держал несколько листов, скреплённых серебряным зажимом.

— Ваша светлость, простите, что отвлекаю. Королевская канцелярия прислала окончательный список приглашённых. Большинство имён не вызывает вопросов, но возникло одно затруднение.

Я отпустил колесо кресла.

— Какое?

Управляющий посмотрел на распорядителя танцев и музыкантов, затем снова на меня.

— Вносить ли леди Глорию Вандер в список гостей, ваша светлость?

— Вы же знаете, что я не могу танцевать, — мрачно заметила я, а Мелли тут же вздохнула.

— Судя по тому, что с утра по дому бегает распорядитель танцев и требует переставить половину мебели в бальном зале, герцог придерживается другого мнения.

Мелли отвернулась к шкафу, но я всё равно увидела, как она улыбнулась.

— Один час и пятнадцать минут, — предложила я, глядя на сурового Вейрена.

— Один! — произнес доктор так, как оглашают приговор.

— Дорога из комнаты в зал тоже считается? — торговалась я.

— Считается.

— Это несправедливо. Я не виновата, что мои комнаты находятся так далеко! — обиженным голосом заметила я.

— Вы можете провести бал здесь. Я прикажу музыкантам расположиться в коридоре! — усмехнулся доктор.

— Один час и десять минут, — требовала я.

— Один час. И это уже больше, чем следовало вам позволить после вчерашней нагрузки! Я и так пошел вам на уступки! А должно быть полчаса! — нахмурился Вейрен.

— Тогда отсчитывать нужно с момента первого танца.

— Отсчитывать буду я, — отрезал Вейрен. — И если вы продолжите торговаться, вы вообще останетесь в постели. Я скажу герцогу, что вы сегодня не сможете подняться! И точка! Так что выбирайте. Или бал, или здоровье. Но я бы выбрал здоровье!

Мне пришлось согласиться.

Магистр закрепил на внутренней стороне подлокотника маленький сигнальный кристалл. Если боль станет невыносимой, достаточно было прикоснуться к нему, и второй кристалл, находившийся у Вейрена, нагреется. По мнению магистра, это должно было помешать мне скрывать ухудшение самочувствия.

По моему мнению, он просто не доверял ни мне, ни Мелли. И имел для этого все основания.

Когда Вейрен вышел, Мелли закрыла дверь, прижалась к ней спиной и посмотрела на меня с укором.

— Я едва нас не выдала, — простонала она.

— Мелли!

Она виновато прикрыла рот ладонью.

— Всё. Молчу, — кивнула она, поглядывая на дверь.

Молчания хватило ненадолго. Стоило помощницам мадам Сорель войти с платьем, как Мелли снова заговорила. Теперь она командовала всеми сразу, требуя не тянуть ткань, не давить на поясницу и не затягивать ленты сильнее, чем позволил Вейрен.

Меня приводили в порядок прямо в постели. А потом надевали платье.

Сначала помощницы осторожно повернули меня на бок, удерживая спину ровно. Затем протянули подо мной широкое полотнище, расправили мягкий лиф и застегнули боковые ленты. Каждый шов был закрыт тончайшим шёлком, чтобы ни одна грубая нитка не впивалась в кожу.

Когда ткань коснулась ног, я судорожно вдохнула.

Мелли мгновенно наклонилась ко мне.

— Больно?

— Нет. Я чувствую платье.

Она посмотрела на синюю юбку, лежавшую поверх моих колен.

— Везде?

Я закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Шёлк казался прохладным. На правом бедре я чувствовала его отчётливее, на левом — слабее, словно ткань лежала поверх нескольких одеял. Серебряная вышивка возле колена слегка царапала кожу через тонкую нижнюю юбку.

Ещё вчера я не почувствовала бы ничего.

— Не везде одинаково, — призналась я. — Но чувствую.

Мелли вдруг всхлипнула.

— Только не начинай плакать. Я прошу тебя… Я сама чувствую, что скоро встану на ноги.

— Я не плачу, — возразила она, поспешно вытирая глаза. — Просто ресница в глаз попала.

— Ты хотела сказать, что в оба глаза? — улыбнулась я.

— Они у меня очень… эм… чувствительные.

Помощницы переглянулись, пряча улыбки.

В кресло меня пересаживали четверо. Два лакея удерживали широкое полотно, Мелли поддерживала ноги, а помощница мадам Сорель следила, чтобы юбка не собралась под спиной. Я ожидала боли, но перемещение прошло легче, чем утром. Позвоночник отозвался знакомым жжением, ноги загудели сильнее, однако через несколько минут ощущения выровнялись.

Мелли расправила юбку вокруг колёс. Серебряные ленты, вплетённые между золотыми спицами, вспыхивали при каждом движении.

Кресло не пытались спрятать.

Оно стало частью наряда.

Мадам Сорель закрепила на моих плечах лёгкую серебристую накидку и отступила, оценивая результат.

— Теперь волосы.

— Только не поднимайте их слишком высоко, — попросила я. — Я не хочу выглядеть так, словно на голове построили ещё один этаж.

— Будущей герцогине положено быть заметной.

— Кресло и так решает эту задачу.

Мадам Сорель поджала губы, но спорить не стала. Волосы оставили полураспущенными, собрав верхние пряди серебряным гребнем. Несколько тонких локонов обрамляли лицо. На шею мне ничего не надели. Портниха утверждала, что платью достаточно вышивки, а любое крупное украшение будет отвлекать внимание.

Когда всё было готово, Мелли подвезла меня к высокому зеркалу.

Я не сразу узнала женщину в отражении.

Я привыкла в маленькое зеркальце видеть бледное лицо на подушке, спутанные волосы, тени под глазами и одеяло, скрывающее неподвижное тело. Теперь передо мной сидела девушка в платье цвета ночного неба. Серебряная вышивка рассыпалась по ткани звёздами. Кожа казалась светлее, глаза — ярче.

Кресло было видно полностью. Но впервые оно не казалось главным, что можно было во мне заметить.

— Вы красивая, — прошептала Мелли.

Я продолжала смотреть на отражение, боясь поверить.

— Это платье красивое, — прошептала я, вспоминая про Глорию и герцога.

— Нет. Вы.

В дверь постучали. Мелли торопливо поправила на мне накидку.

— Войдите.

Руаль остановился на пороге.

На нём был тёмно-синий парадный камзол с серебряной вышивкой на воротнике и манжетах. Волосы он собрал у затылка, но несколько прядей выбились и легли на плечи. Бирюзовые глаза казались особенно яркими на фоне тёмной ткани.

Несколько мгновений он ничего не говорил.

— Опять не можете подобрать слово? — спросила я, чувствуя, как начинает гореть лицо.

— На этот раз нашёл.

— И какое?

— Очень красивая, — заметил он, не отводя взгляда.

Я замерла.

Мадам Сорель удовлетворённо улыбнулась, словно именно такой реакции и добивалась своим платьем. Помощницы дружно опустили глаза. Мелли сделала вид, что чрезвычайно занята складкой возле подлокотника.

Руаль тоже, кажется, понял, что сказал. Его взгляд стал настороженным, но отказываться от слова он не стал.

Он подошёл ближе.

— Как вы себя чувствуете?

— Вейрен разрешил мне один час, — пожаловалась я.

— Я спрашивал не о том, что разрешил Вейрен, — ответил герцог.

— Ноги болят. Спина тоже. Но терпимо.

— Если станет хуже, мы сразу вернёмся. Только не надо молчать! — строго произнёс Руаль.

— Даже не начинайте. Один надзиратель у меня уже есть! — возмутилась я.

— Два, — поправила Мелли. — Я тоже буду следить.

— Три, — раздался голос Вейрена из коридора. — Я всё слышу.

Я тяжело вздохнула.

— Прекрасно. Бал мечты. Вместо гостей вокруг меня будут три надзирателя.

Руаль подошёл к креслу, но не коснулся ручек.

— Можно?

Одно короткое слово заставило меня вспомнить, как впервые он спросил разрешения поднять меня с кровати. Тогда оно удивило. Теперь согрело.

— Можно.

Он положил ладони на ручки кресла и повёз меня к двери.

По мере приближения к бальному залу музыка становилась громче. Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Воздух пах воском, цветами и дорогими духами. Сердце билось всё быстрее.

В коридоре перед распахнутыми дверями стоял распорядитель танцев. Увидев нас, он поклонился, а затем с некоторой тревогой посмотрел на меня.

— Миледи, если во время первого поворота вам станет некомфортно, сожмите руку герцога дважды. Он остановится. Один раз — смена направления. Всё так, как мы обсуждали.

— Вы обсуждали это без меня, — заметила я, чувствуя, как внутри появляется недовольство. Опять всё без меня! Опять всё за моей спиной!

Господин Лаверн побледнел.

— Его светлость подробно объяснил, что окончательное решение будет принадлежать вам.

— Не пугайте его, — тихо сказал Руаль. — Он и так пострадал.

— Что с ним случилось?

— Ничего, о чём вам следует беспокоиться, — поспешно ответил Лаверн, глядя почему-то на кресло.

— Его немного укачало в кресле, — сообщил Руаль.

Распорядитель закрыл глаза. Я посмотрела на него. Потом на Руаля.

— Вы заставили распорядителя танцев кататься в моём кресле?

— Мне требовалось проверить рисунок. И ощущение сидящего в нем человека.

— Вы могли посадить кого-нибудь из слуг, — удивилась я.

— Слуга сказал бы, что всё прекрасно, даже если бы у него сломалась шея. Господин Лаверн оказался значительно честнее.

— Меня тошнило, ваша светлость, — с достоинством уточнил распорядитель. — Это сложно было скрыть.

Я не удержалась и рассмеялась. Напряжение немного отступило. Герцог заставил распорядителя ездить в кресле, чтобы мне было удобно. Такая забота тронула меня. Я посмотрела на Руаля. Может… Может, я и правда ему нравлюсь?

Из зала донёсся удар церемониального жезла.

— Его величество король! — объявил герольд.

Все разговоры стихли. Руаль слегка наклонился ко мне.

— Готовы?

Я посмотрела на распахнутые двери. За ними блестели сотни свечей, хрустальные люстры и драгоценности. Там находились люди, которые видели меня под разрушенной аркой. Читали о моих неподвижных ногах. Обсуждали, женится ли на мне герцог и сколько времени продлится его благородство.

Мне хотелось попросить отвезти меня обратно. Закрыться в комнате. Спрятать кресло, ноги и собственный страх.

Но тогда они снова увидят только несчастную девушку, которую унесли на носилках.

Я положила ладонь поверх руки Руаля.

— Готова.

Мы вошли.

Сотни лиц одновременно повернулись в нашу сторону.

Шёпот прокатился по залу и сразу стих. Я чувствовала взгляды на платье, на кресло, на золотые колёса. Кто-то рассматривал меня с любопытством. Кто-то с жалостью. Кто-то с плохо скрываемым восхищением.

Руаль двигался рядом, не торопясь. Его присутствие закрывало меня от половины зала, словно каменная стена. Он не позволил слугам везти кресло. Сам подвёл меня к возвышению, где стоял король.

Его величество редко улыбался. Даже на официальных портретах его губы были сложены в строгую линию, будто любое проявление радости могло пошатнуть государственный порядок.

Сейчас он внимательно посмотрел на меня.

— Мисс Моллард, — произнёс он. — Рад видеть вас в значительно лучших обстоятельствах.

Я вежливо склонила голову и расправила юбку в подобии реверанса.

— Благодарю, ваше величество.

Его взгляд опустился на кресло, задержался на серебряных лентах, вплетённых в колёса, а затем вернулся к моему лицу.

— Мне сообщили, что вы намерены открыть бал, — заметил король. Голос его был сух и казался безжизненным.

— Если его светлость не передумает, увидев количество зрителей.

Король многозначительно посмотрел на Руаля.

— Герцог Эдельгейм редко отказывается от задуманного. Даже когда задуманное кажется всем окружающим совершенно невозможным.

— Особенно в таких случаях, — отозвался Руаль.

В уголках губ короля появилось едва заметное движение.

Он улыбнулся.

Совсем немного. На одно короткое мгновение. Но по залу прокатилась новая волна шёпота. Редкая улыбка короля считалась почти такой же наградой, как орден.

— Тогда не заставляйте нас ждать, — произнёс его величество. — Надеюсь, что вы чувствуете достаточно хорошо, чтобы открыть бал.

— В этом вы можете не сомневаться, — улыбнулась я.

Музыканты подняли инструменты. Руаль вывел кресло в центр зала.

Паркет отражал свет люстр. Вокруг образовался широкий круг. Остальные пары не вышли. Первый танец принадлежал только нам.

Мне стало трудно дышать.

— Они все смотрят, — прошептала я.

— Пусть.

— Вам легко говорить. Вы стоите.

Он обошёл кресло и остановился передо мной.

— Если хотите, мы уйдём.

Я посмотрела на него. Он говорил серьёзно. Не проверял мою смелость, не пытался пристыдить. Действительно был готов развернуть кресло и увезти меня из зала, даже после всех приготовлений.

— Нет, — ответила я. — Я хочу танцевать.

Руаль протянул мне левую руку.

— Тогда ведите.

— Вы, кажется, перепутали наши роли.

— Ничего подобного. Первое движение начнётся по вашему сигналу.

Я вложила пальцы в его ладонь. Оркестр ждал. Я сжала его руку.

Музыка началась тихо. Первая скрипка протянула длинную, чистую ноту, затем к ней присоединились виолончели.

Руаль положил свободную ладонь на обод колеса. Кресло медленно двинулось по широкой дуге.

Я знала, куда мы повернём. Чувствовала движение его руки до того, как менялось направление. Он не толкал кресло сзади, превращая меня в груз. Шёл рядом, лицом ко мне.

При следующем повороте я снова сжала его пальцы.

Он изменил направление.

Синий шёлк мягко скользил по коленям. Серебряные ленты на колёсах сливались в сияющие круги. Руаль перешёл на другую сторону, не выпуская моей руки, и на мгновение оказался за спиной. Затем снова появился передо мной.

Я следила за ним и постепенно переставала видеть остальных.

Не замечала любопытных лиц. Не слышала шёпота. Осталась только музыка и его ладонь, надёжно удерживающая мою.

На следующей дуге он убрал руку с колеса.

— Теперь сами, — тихо произнёс он.

— Что?

— Толкните обод. Я подстрахую.

Я положила ладонь на золотой обод. Руки работали. Слабее, чем прежде, но работали.

Толкнула.

Кресло послушно двинулось.

Всего на несколько дюймов. Руаль сразу подхватил движение и продолжил его, но начало принадлежало мне.

В груди что-то сжалось.

Я снова толкнула колесо. На этот раз сильнее. Кресло развернулось, а Руаль обошёл меня по кругу, будто именно я заставила его двигаться.

Наверное, со стороны этот танец не напоминал привычный вальс. Я не вставала, не делала шагов, не кружилась в его руках.

Но я танцевала.

Не когда-нибудь потом. Не после лечения. Не в той далёкой жизни, где снова смогу ходить.

Сейчас.

Музыка стала громче. Руаль снова протянул руку, и я вложила в неё пальцы. Последний поворот получился шире предыдущих. Синий шёлк взметнулся вокруг колёс, серебро вспыхнуло под светом люстр.

Когда мелодия закончилась, кресло остановилось перед королевским возвышением.

Руаль поклонился мне. Не королю. Не гостям.

Мне.

В зале несколько мгновений стояла тишина. Я услышала один хлопок. Король медленно соединил ладони ещё раз.

И тогда зал взорвался аплодисментами.

Люди улыбались. Кто-то действительно восхищённо выкрикивал моё имя. Несколько дам вытирали глаза платками. Но впервые их слёзы не унижали. Они плакали не над несчастной калекой.

«О, какая мужественная крошка!», — всхлипывала старая графиня. «Я восхищен ее силой! Она… она просто… изумительна!» — умилялись голоса. Они следили за нашей историей, следили за моим самочувствием. И теперь видели мой танец.

По глазам я поняла, что они увидели нечто красивое. Я подняла глаза на Руаля.

— Бедный Лаверн. Представляю, как его укачало!

— За него не переживайте. Он получил двойную плату.

Руаль наклонился и коснулся губами моих пальцев.

Аплодисменты стали громче.

Я почувствовала, как горят щёки, но не попыталась отнять руку.

Нас окружили гости. Они поздравляли, говорили о платье, танце и чудесном восстановлении. Кто-то уверял, что никогда не видел ничего более трогательного. Кто-то спрашивал, кто придумал рисунок. Господин Лаверн стоял возле оркестра и принимал похвалы с таким достоинством, словно ради искусства готов был снова провести полчаса в кресле.

Вейрен показал мне издалека поднятый палец.

Вероятно, напоминал о времени.

Я сделала вид, что не заметила. Мне не хотелось сейчас думать о времени. Совсем. Я не чувствовала себя узницей комнаты, не чувствовала себя узницей положения. Мне аплодировал сам король. И это стоило очень дорого.

Двери бального зала снова открылись.

Музыка ещё не успела начаться. Герольд поднял жезл, но объявить прибывших не успел.

Глорию узнали без представления.

Она стояла на верхней ступени, положив ладонь на руку высокого мужчины в чёрном камзоле. На его воротнике серебрился фамильный знак Вандеров. Он был старше Глории, худой, с глубоко посаженными глазами и слишком бледным лицом.

Но почти никто не смотрел на него. Все смотрели на неё.

Платье Глории было почти белым, с лёгким золотистым оттенком. Широкие полупрозрачные рукава спускались от плеч до пола и напоминали сложенные крылья огромной птицы. По ткани были рассыпаны сотни мелких бриллиантов. При каждом движении они вспыхивали, словно перья, покрытые утренней росой.

Волосы Глория собрала высоко, открыв шею. На ней висел тот самый камень. Он сразу бросился мне в глаза.

Бледный, почти бесцветный кристалл в серебряной оправе. Я видела его на газетных снимках, на репетиции. Этот камень был всегда. Глория меняла платья, серьги, причёски, но камень всегда оставался с ней.

В библиотечной книге было написано, что для имитации редкого дара необходим постоянный якорь. Предмет, принимающий чужую магию. Но я не знала, он ли это?

В зале стало тихо. Руаль перестал улыбаться.

Его рука легла на ручку моего кресла. Пальцы сжались, но он не двинулся навстречу Глории. Мне вдруг стало неприятно, словно хрустальный дворец мечты разбился о суровую правду жизни.

— Вы пригласили её? — спросила я, не отрывая взгляда от камня.

— Нет.

Он ответил сразу. Без паузы.

— Тогда как она вошла?

— Приглашение было выписано на имя лорда Марвина Вандера. Без спутницы.

Мужчина рядом с Глорией, должно быть, и был лордом Марвином. Но я не знала всех родственников Глории, поэтому это имя мне ничего не говорило.

— И что теперь?

— Теперь управляющий объяснит ему, почему приглашения в мой дом следует читать внимательно.

Руаль уже собирался подозвать слугу, но Глория двинулась через зал.

Люди расступались перед ней.

Ещё несколько минут назад они окружали нас, восхищались танцем и моим платьем. Теперь разговоры смолкали по мере её приближения. Все взгляды следовали за сверкающими крыльями.

Я ненавидела себя за то, что мне стало больно.

Глупо было надеяться, что я смогу сохранить их внимание. Но их внимание было ерундой по сравнению с вниманием герцога. Что бы он ни говорил, его взгляд безотрывно следил за ней.

Глория умела появляться так, словно весь зал строили исключительно ради одного её выхода.

Она остановилась перед королём и присела в глубоком реверансе.

— Ваше величество. Прошу простить моё опоздание.

Король не предложил ей подняться сразу. Но даже в его глазах проскользнул интерес.

Глория медленно выпрямилась. На её лице появилась очаровательная улыбка.

Глория повернулась к Руалю. Её улыбка стала теплее. Почти интимной.

— Ваша светлость, я не хотела причинять неудобства. Услышала о предсвадебном бале и решила лично поздравить вас.

Она перевела взгляд на меня. Улыбка осталась прежней, но в глазах появилось нечто острое.

— И вашу невесту, разумеется. Мисс Моллард, вы выглядите значительно лучше. Я искренне рада, что лечение приносит результаты.

— Благодарю, — сухо ответила я.

Если бы я каким-то образом выразила свое недовольство, это было бы расценено неправильно. Поэтому мне оставалось только отвечать ради сохранения репутации.

Глория посмотрела на кресло, на серебряные ленты и золотые колёса.

— Мне сказали, что Вы даже открыли бал. Как смело с вашей стороны.

— Почему для танца требуется смелость? — спросила я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Нет, что Вы. Я имела в виду не танец. Я говорила о том, что не каждая женщина решилась бы выйти в общество… в подобных обстоятельствах, — заметила Глория.

Она произнесла это с таким участием, что несколько дам поблизости одобрительно вздохнули.

Руаль шагнул ближе ко мне.

— Моя невеста не нуждается в разрешении общества, чтобы появляться в моём доме, — произнёс он. — В отличие от некоторых гостей.

Улыбка Глории дрогнула.

Всего на мгновение. Потом она рассмеялась, словно Руаль сказал нечто чрезвычайно забавное.

— Разумеется. И я уже вижу, что опоздала к самому необычному танцу вечера.

— К первому танцу, — поправил Руаль.

— Конечно. Именно это я и хотела сказать. К самому необычному первому танцу вечера.

Она повернулась к гостям. Бриллиантовые крылья скользнули за ней по паркету.

— Как жаль, что я не успела увидеть его целиком. Но, возможно, мне позволят преподнести будущей герцогине небольшой свадебный подарок.

— Какой? — настороженно спросила я.

— Танец, — ослепительно улыбнулась Глория.

Вокруг нас стало тихо.

Глория едва заметно коснулась пальцами камня на шее, отворачиваясь от нее. Я уловила это движение. Оно могло быть как маленьким ритуалом, так и активацией камня.

— Я давно готовила новую композицию. Ещё никому её не показывала. Мне хотелось бы впервые исполнить её сегодня. В честь девушки, которая так мужественно борется за возможность однажды снова выйти на паркет, — объявила Глория под восторги общества.

Слова были прекрасными. Каждое из них звучало как пожелание выздоровления. Но я слышала то, что скрывалось под ними.

Смотри. Смотри на то, что доступно мне и недоступно тебе. Смотри, Руаль, что ты теряешь. Ты же любишь мой танец? А это особенный танец! Лучший из лучших!

— Очень благородно, — произнесла одна из дам.

— Леди Глория давно не выступала на частных балах, — добавил мужчина рядом с ней. — Это большая честь увидеть красоту ее выступления.

— Просим! — раздалось из толпы. — Один танец! Пожалуйста, леди Глория!

Она опустила ресницы, изображая сомнение.

— Я не уверена, что это будет уместно. Сегодня всё внимание должно принадлежать невесте.

Она сделала всё возможное, чтобы это внимание окончательно забрать.

Гости просили настойчивее. Руаль наклонился ко мне.

— Я могу приказать ей уйти.

Он говорил так тихо, что слышала только я.

Мне хотелось согласиться.

Хотелось, чтобы Глория исчезла вместе со своими крыльями, бриллиантами и идеальными ногами. Чтобы гости снова смотрели на меня.

Но если я прогоню её сейчас, все решат, что несчастная невеста испугалась настоящей танцовщицы.

— Пусть танцует, — ответила я.

— Вы уверены?

— Нет. Но всё равно пусть.

Руаль несколько мгновений смотрел на меня, затем выпрямился.

— Моя невеста принимает ваш подарок, леди Глория.

— Какое счастье, — улыбнулась она.

Музыканты зашевелились. Глория передала кузену веер и вышла в центр зала.

Лорд Марвин отошёл к колонне. Он держался в тени, почти незаметный рядом с сияющей родственницей. Его правая рука скрылась под камзолом.

Я продолжала смотреть на него, пока первые ноты не заставили Глорию поднять руки.

Крылья раскрылись. Бриллианты вспыхнули.

Она действительно танцевала прекрасно.

Каждое движение было лёгким, точным, лишённым видимого усилия. Глория скользила по паркету, едва касаясь его носками туфель. Рукава следовали за её руками, превращаясь то в крылья, то в сияющий шлейф.

Гости замерли.

Даже те, кто ещё недавно восхищался нашим танцем, теперь не могли отвести глаз.

Глория ускорилась. Сделала несколько поворотов, оттолкнулась от пола и поднялась в воздух. По залу прокатился восхищённый вздох.

Она зависла над паркетом. Сначала совсем невысоко, затем поднялась ещё на несколько футов. Ткань платья расправилась вокруг неё, крылья задрожали под светом люстр.

Я смотрела не на неё.

На камень. Он вспыхивал в такт музыке. Сначала тускло, потом ярче. А возле колонны, под чёрным камзолом лорда Марвина, отвечал едва заметно второй свет.

Слабый. Почти незаметный. Голубоватое мерцание проступало сквозь ткань возле его груди. Мужчина стоял неподвижно, но на виске у него выступил пот. Пальцы под камзолом напряглись.

Невидимая связь тянулась от него к камню Глории.

Я не видела её глазами.

Чувствовала.

Под рёбрами отозвалась знакомая холодная нить. Та самая, которая поднимала подсвечник, листала страницы и вытаскивала ключ из замка.

Она потянулась к камню.

Я замерла.

Нет.

Только не сейчас.

Я попыталась отвести взгляд, но не смогла. Камень словно звал меня. Чужая магия проходила через него ровными толчками, и каждый толчок отзывался внутри меня неприятной дрожью.

Мне хотелось увидеть его ближе. Понять, что спрятано под серебряной оправой. Всего на одно мгновение мне показалось, что достаточно потянуть. Холодная нить натянулась.

Застёжка цепочки дрогнула.

Я увидела это отчётливо. Крошечный серебряный крючок приподнялся на шее Глории.

«Остановись!» — прошептала я себе.

Я вцепилась пальцами в подлокотник, пытаясь оборвать связь. Но она была неконтролируемой. Дар уже услышал первое желание. Цепочка расстегнулась.

Камень скользнул по шее Глории, зацепился за край лифа и сорвался вниз.

В тот же момент её тело перестало парить.

Глория испуганно вскрикнула.

Она рухнула на паркет с высоты человеческого роста. Успела выставить руки, подвернула ногу и упала на бок, запутавшись в собственных крыльях.

Музыка оборвалась.

Лорд Марвин дёрнулся возле колонны, словно его ударило током. Под камзолом ослепительно вспыхнул голубой свет. Мужчина застонал и прижал ладонь к груди.

Камень Глории покатился по паркету.

Не прямо вниз.

Ко мне.

Он остановился возле переднего колеса моего кресла.

О, боги! Я не хотела… Я просто подумала… Но я ведь не хотела, чтобы она упала. Она могла сломать позвоночник так же, как я! Получить травму!

И эта мысль заставила меня похолодеть от ужаса. Мой дар неконтролируем и опасен. И с ним нужно что-то делать. Срочно! Он может причинить вред кому-нибудь другому!

Но чтобы что-то делать, о нем нужно рассказать! А я не могу…

В зале воцарилась мёртвая тишина.

Глория приподнялась на локте. Её причёска растрепалась, один рукав порвался возле плеча. Лицо стало белым от ужаса.

Я мысленно молила всех богов, чтобы она ничего не сломала. Но, кажется, она была цела. Хоть и порвала платье.

— Не трогайте! — закричала Глория, увидев, как кто-то тянется к ее камню.

Но к нему уже наклонился седой мужчина в тёмно-зелёном камзоле. Я видела его рядом с королём, но не знала имени.

— Магистр Эллар, — прошептала Мелли за моей спиной. — Королевский артефактор. Я видела его в газете….

Он поднял камень двумя пальцами и поднёс к свету.

Глория попыталась встать.

— Верните его. Это моё украшение, — хрипло закричала она.

— Украшение? — переспросил магистр.

Он провёл ногтем по серебряной оправе. Одна из пластин сдвинулась, открывая крошечные руны, вырезанные на внутренней стороне.

Лицо артефактора изменилось.

— Вот как.

Король спустился с возвышения.

— Что вы нашли?

— Принимающий якорь, ваше величество.

По залу пробежал шёпот.

Глория наконец поднялась. Она прихрамывала, но, кажется, серьёзно не пострадала.

— Это стабилизатор, — быстро произнесла она. — Мой дар слишком силён. Камень помогает мне его контролировать.

Магистр Эллар посмотрел на неё поверх оправы.

— Стабилизатор не перестаёт получать магию после разрыва контакта с владельцем. И его не настраивают на чужой источник. Я чувствую обоюдную связь.

— Вы… вы ошибаетесь! — воскликнула Глория.

— Я двадцать семь лет возглавляю Королевскую палату артефакторики, леди Вандер. Мне редко приходится ошибаться в вещах, устройство которых проходят мои ученики на втором году обучения.

Кто-то в толпе нервно рассмеялся.

Глория повернулась к родственнику.

Лорд Марвин стоял, прижимая ладонь к груди. Из-под его пальцев продолжал пробиваться голубой свет.

Магистр тоже посмотрел на него.

— Покажите, что находится под вашим камзолом.

— Ничего, — ответил тот слишком быстро.

— Тогда вам не составит труда это доказать. Его величество очень не любит, когда его обманывают, сэр, — сухо произнес артефактор.

— Я не обязан раздеваться перед всем залом.

Король едва заметно поднял руку.

Двое стражников шагнули к лорду Марвину.

— Его величество не предлагал вам раздеваться, — холодно произнёс магистр. — Достаточно показать артефакт.

Мужчина попятился.

Свет под камзолом вспыхнул ещё раз, прожигая ткань. В воздухе запахло палёной шерстью.

Один из стражников перехватил его запястье. Второй расстегнул камзол.

На груди лорда Марвина висел плоский металлический диск. В его центре находился маленький голубой кристалл, окружённый теми же рунами, что украшали оправу камня Глории.

Магистр Эллар поднёс оба предмета друг к другу. Они вспыхнули одновременно.

По залу прокатился гул.

— Парные артефакты, — объявил магистр. — Один создаёт направленное телекинетическое воздействие. Второй принимает его и удерживает вокруг выбранного объекта. Лорд Марвин поднимал леди Вандер. Она лишь изображала управление даром.

— Нет! — выкрикнула Глория. — Это неправда! У меня есть дар! Артефакт только усиливал его!

— Тогда поднимитесь без него, — предложил магистр.

Она замолчала.

— Хотя бы на один дюйм, — продолжил он. — Если дар существует, присутствие артефакта не требуется.

Глория смотрела на камень в его руке.

На её лице не осталось ни высокомерия, ни привычной безупречной улыбки. Только страх.

— Я не обязана ничего доказывать.

— Годами вы принимали восхищение двора, выдавая фокус за редчайший магический дар, — произнёс король. — Полагаю, мы заслужили правду, мисс Вандер.

Его голос был негромким. Но Глория вздрогнула сильнее, чем от падения. Шёпот становился всё громче.

— Фальсификация… Обычная артистка! Она всех обманывала! А мы считали её чудом… Сколько стоили билеты на её выступления? Герцог собирался жениться на фокуснице!

Последняя фраза прозвучала особенно отчётливо.

Я почувствовала, как пальцы Руаля сжались на ручке кресла.

Он не смотрел на Глорию.

Смотрел на меня.

Глория услышала этот обступающий со всех сторон шёпот. Её лицо залил болезненный румянец.

— Замолчите! — крикнула она гостям. — Вы ничего не понимаете! Вы приходили ради меня! Вы аплодировали мне! Вы умоляли повторить танец!

— Мы аплодировали обману, — ответил кто-то. — Мы верили в редкий дар! Значит, документы о даре — фальшивка! Значит, проверка — фальшивка?

— Довольно, — произнёс король, обрывая шёпот.

Шум оборвался.

Он посмотрел на Глорию так, словно она перестала быть человеком и превратилась в неприятную запись в государственном отчёте.

— Благодарим за танец, леди Вандер. И за отличную актёрскую игру.

Глория тяжело дышала. Грудь под порванным лифом поднималась и опускалась.

Она посмотрела на Руаля.

Ждала. Наверное, надеялась, что он вступится. Скажет, что произошла ошибка. Протянет руку, поможет уйти от осуждающих взглядов. Он остался возле моего кресла.

Не сделал к ней ни одного шага. Тогда Глория посмотрела на меня. Её взгляд опустился к камню в руке магистра, потом к моему колесу, возле которого он недавно лежал.

На её лице появилось понимание.

— Это она, — прошептала она.

По коже пробежал холод.

— Что именно я?

— Цепочка… Она не могла… сама… Это не случайность!

Глория осеклась.

Чтобы обвинить меня, ей пришлось бы объяснить, почему обычное падение камня разрушило её дар. Признать, что она знала обо всём.

Я выдержала её взгляд.

— Вы сами сказали, что камень — всего лишь украшение.

Она побледнела ещё сильнее.

Лорд Марвин что-то прошептал ей. Глория резко отвернулась, подхватила порванный рукав и направилась к дверям.

Гости расступались перед ней снова. Но теперь никто не восхищался.

Кто-то смеялся. Кто-то демонстративно отворачивался. Дамы прикрывали губы веерами и шептались, не дожидаясь, пока она покинет зал.

Бриллиантовые крылья волочились по паркету.

Одно из них порвалось при падении и теперь напоминало сломанное крыло птицы, которая никогда не умела летать.

Двери за Глорией закрылись.

Оркестр молчал. Гости продолжали обсуждать случившееся. Магистр Эллар объяснял королю устройство артефактов, а стража удерживала лорда Марвина, который больше не пытался вырваться.

Я не слышала почти ничего. Холодная нить под рёбрами исчезла.

На её месте осталось тяжёлое, неприятное чувство. Я расстегнула цепочку. Не случайность. Не неисправный замок. Я. Силой мысли. Силой магии, которую я не должна показывать никому. Особенно герцогу.

Руаль обошёл кресло и остановился передо мной.

— Кажется, уже пора. Час прошел. Вам нужно прилечь.

Глория танцевала ещё прекраснее, чем я помнил.

Первые движения были медленными, почти осторожными. Она скользила по паркету, едва касаясь его носками туфель, и полупрозрачная ткань следовала за её руками, превращаясь то в крылья, то в сияющий шлейф. Бриллианты вспыхивали при каждом повороте, и даже я не мог отвести глаз.

Она всегда умела заставить людей смотреть. Именно поэтому я не хотел позволять ей выступать.

— Я могу приказать ей уйти, — предложил я Флорис.

Она не ответила сразу. Несколько мгновений смотрела на Глорию, явно борясь с собой.

— Пусть танцует.

— Вы уверены?

— Нет. Но всё равно пусть.

Я смотрел на Флорис дольше, чем следовало. Она не притворялась равнодушной и не пыталась убедить меня, что присутствие Глории её не задевает. Флорис боялась этого танца. И всё-таки позволила сопернице остаться, потому что не желала показывать страх перед всем двором.

— Моя невеста принимает ваш подарок, леди Глория, — объявил я.

— Какое счастье, — улыбнулась та.

Теперь Глория танцевала.

Гости застыли, заворожённые представлением. Я слышал восхищённый шёпот и видел, как мужчины провожают её взглядами. Даже король наблюдал с интересом.

Глория была прекрасна. И танец был безупречен.

Именно такую женщину я искал пятьдесят лет.

Знатную, красивую, уверенную в себе. Обладающую редким даром, который мог передаться детям и укрепить род Эдельгеймов. Я считал, что выбор жены должен быть разумным. В нём не было места случайности, увлечению или человеческой слабости. Я изучал родословные, сравнивал магические способности и прекращал ухаживания, едва обнаруживал недостаток.

Глория соответствовала почти всем моим требованиям.

Она ускорилась, оттолкнулась от пола и поднялась в воздух.

По залу прокатился восхищённый вздох.

Полупрозрачные рукава раскрылись за её спиной. Золотистая ткань заструилась вокруг ног. Глория зависла над паркетом, затем поднялась ещё выше, и на одно короткое мгновение показалось, что перед нами действительно расправила крылья огромная птица.

Редкий дар притягивал мой взгляд. Красивый танец тоже. Но сама Глория больше не притягивала.

Я смотрел на неё и ничего не чувствовал. Ни сожаления, ни желания, ни даже той скуки, которую она всегда пыталась принять за недоступность. Глория была совершенна, но это совершенство не имело ко мне никакого отношения.

Мне захотелось посмотреть на Флорис.

Просто увидеть выражение её лица. Узнать, сумела ли Глория задеть её. Услышать, как она разнесёт этот безупречный танец одной язвительной фразой, а потом будет уверять, что вовсе не ревновала.

Я перевёл взгляд.

Флорис не смотрела на танцовщицу.

Она смотрела на Марвина Вандера, стоявшего возле колонны. Её пальцы с такой силой сжимали подлокотники, что побелели костяшки. Лицо стало напряжённым, а губы беззвучно шевельнулись.

Я хотел наклониться и спросить, что случилось, но остановился.

В тот момент я понял одну простую вещь.

Рядом с Глорией я мог испытывать эстетическое удовольствие. Она радовала взгляд так же, как редкая картина, драгоценный камень или искусно выполненная статуя. Но картина оставалась картиной. Её можно было разглядывать часами и не почувствовать ничего, кроме скуки.

Рядом с Флорис я никогда не скучал.

Она раздражала меня, тревожила, удивляла. Заставляла испытывать вину и совершать поступки, над которыми ещё недавно я бы посмеялся. Из-за неё я провёл ночь в холодной башне, отказался от привычных удобств и впервые за много лет заметил, как пахнет утро. Возле её двери я останавливался, потому что хотел услышать голос. Входил в комнату без причины и придумывал эту причину уже потом.

Мне казалось, что за пятьдесят лет я перепробовал всё, что способен предложить этот мир.

Флорис оказалась единственным, чего в этом мире ещё не было. Только рядом с ней я чувствовал себя живым.

Её лицо внезапно изменилось.

— Флорис…

Я не успел договорить.

Камень на груди Глории вспыхнул, цепочка расстегнулась и соскользнула с шеи.

В тот же миг Глория упала.

Она вскрикнула, успела выставить руки и рухнула на паркет с высоты человеческого роста. Ткань обернулась вокруг ног, один из полупрозрачных рукавов натянулся и с треском разорвался.

Оркестр оборвал музыку.

Я инстинктивно шагнул вперёд, но сразу остановился. Глория уже приподнялась на локте. Она была оглушена, испугана, возможно, подвернула ногу, однако серьёзной опасности для её жизни не было.

Марвин Вандер дёрнулся возле колонны. Из-под его камзола пробился ослепительный голубой свет. Он застонал и прижал ладонь к груди.

Камень Глории ударился о паркет и покатился по залу.

Не прямо вниз.

К Флорис.

Он остановился возле переднего колеса её кресла.

Я посмотрел на жену. Она сидела совершенно неподвижно и была белее упавшей Глории. В её глазах застыл такой ужас, словно это она только что рухнула с высоты.

— Не трогайте! — закричала Глория, увидев, как кто-то потянулся к камню.

Магистр Эллар уже наклонился. Поднял украшение двумя пальцами и поднёс к свету.

— Магистр Эллар, — прошептала Мелли за креслом Флорис. — Королевский артефактор. Я видела его в газете…

Глория с трудом поднялась. Порванное крыло волочилось по полу, причёска растрепалась, но даже сейчас она попыталась улыбаться.

— Верните его. Это моё украшение, — хрипло закричала она, жадно глядя на камень.

— Украшение? — переспросил магистр.

Он провёл ногтем по серебряной оправе. Одна из пластин сдвинулась, открывая крошечные руны.

Лицо Эллара изменилось.

— Вот как.

Король спустился с возвышения.

— Что вы нашли?

— Принимающий якорь, ваше величество.

Сначала я не понял.

Или не захотел понять.

Принимающий якорь мог усиливать воздействие, направлять его, удерживать вокруг выбранного объекта. Но он не создавал магию. Для этого требовался источник.

— Это стабилизатор, — быстро произнесла Глория. — Мой дар слишком силён. Камень помогает мне его контролировать.

Магистр посмотрел на неё поверх оправы.

— Стабилизатор не перестаёт получать магию после разрыва контакта с владельцем. И его не настраивают на чужой источник. Я чувствую обоюдную связь.

Чужой источник. У меня под кожей шевельнулась чешуя.

— Вы… вы ошибаетесь! — воскликнула Глория.

— Я двадцать семь лет возглавляю Королевскую палату артефакторики, леди Вандер. Мне редко приходится ошибаться в вещах, устройство которых проходят мои ученики на втором году обучения.

Кто-то в толпе нервно рассмеялся.

Я не смеялся.

Глория обернулась к Марвину. Всего одно короткое движение, но его оказалось достаточно. Она посмотрела на него не с удивлением.

Со страхом.

— Покажите, что находится под вашим камзолом, — потребовал Эллар.

— Ничего, — ответил Марвин слишком быстро.

— Тогда вам не составит труда это доказать. Его величество очень не любит, когда его обманывают, сэр, — сухо произнёс артефактор.

— Я не обязан раздеваться перед всем залом.

Король едва заметно поднял руку. Двое стражников двинулись к Марвину.

— Его величество не предлагал вам раздеваться, — холодно произнёс магистр. — Достаточно показать артефакт.

Марвин попятился.

Свет под камзолом вспыхнул снова, на этот раз прожигая ткань. В воздухе запахло палёной шерстью.

Один стражник перехватил его запястье, второй расстегнул камзол.

На груди Марвина висел металлический диск. В его центре находился маленький голубой кристалл, окружённый теми же рунами, что украшали оправу камня Глории.

Когда магистр Эллар поднёс оба предмета друг к другу, они вспыхнули одновременно.

— Парные артефакты, — объявил он. — Один создаёт направленное телекинетическое воздействие. Второй принимает его и удерживает вокруг выбранного объекта. Лорд Марвин поднимал леди Вандер. Она лишь изображала управление даром.

Несколько мгновений я просто смотрел на артефакты. Мой разум отказывался принять очевидное.

Я видел выступления Глории. Читал заключения магов. Изучал сведения о её даре, семье и возможной наследственности. Её способность обсуждали при дворе. На неё ссылались специалисты. Газеты годами называли Глорию женщиной, благословлённой редчайшей магией.

А она не могла подняться над полом даже на один дюйм.

Меня обманывали. Не один вечер. Не случайно. Не ради аплодисментов. Годами.

Глория знала, почему я обратил на неё внимание. Знала, что для дракона выбор жены связан не только с красотой и положением семьи. Она позволяла мне изучать свой якобы редкий дар, принимала ухаживания и ждала предложения, рассчитывая войти в мой дом благодаря способности, которой никогда не обладала.

Меня пытались заставить принять важнейшее решение моей жизни на основании подделки.

Если бы не приказ короля, если бы не несчастье Флорис, Глория могла бы уже носить кольцо Эдельгеймов. Я назвал бы её женой. Позволил бы ей стать матерью моих детей. И, возможно, узнал бы правду лишь спустя годы, когда ни один ребёнок не унаследовал бы обещанного дара.

Глория не просто обманывала публику.

Она обманула меня.

Острые края чешуи прорвали кожу под манжетами. Я почувствовал, как ногти впиваются в ручку кресла, и заставил себя ослабить пальцы. Дерево уже начало трещать.

Мне хотелось подойти к Марвину и собственными руками сорвать с его груди артефакт.

Потом заставить Глорию повторить каждое слово, которое она говорила мне о силе своего дара.

А затем выяснить, сколько магов, чиновников и слуг потребовалось подкупить, чтобы эта ложь получила государственную печать.

— Нет! — выкрикнула Глория. — Это неправда! У меня есть дар! Артефакт только усиливал его!

— Тогда поднимитесь без него, — предложил магистр.

Она замолчала.

— Хотя бы на один дюйм, — продолжил он. — Если дар существует, присутствие артефакта не требуется.

Глория смотрела на камень в его руке.

— Я не обязана ничего доказывать, — выпалила она с гордостью.

— Годами вы принимали восхищение двора, выдавая фокус за редчайший магический дар, — произнёс король. — Полагаю, мы заслужили правду, мисс Вандер.

По залу поползли голоса:

— Фальсификация… Обычная артистка! Она всех обманывала! А мы считали её чудом… Сколько стоили билеты на её выступления? Герцог собирался жениться на фокуснице!

Последние слова ударили больнее, чем должны были.

Я собирался.

Именно это было хуже всего.

Никто не вынуждал меня верить Глории. Я сам так сильно хотел найти редкий дар, красивую родословную и идеальную мать будущих наследников, что позволил поднести себе ложь на золотом блюде.

Меня водили за нос, потому что прекрасно знали, какую приманку я проглочу.

Гнев обжигал внутренности. Хотелось обернуться драконом прямо посреди зала, разнести стены и стереть с лица Глории выражение возмущённой невинности.

Но рядом сидела Флорис.

Я посмотрел на неё.

Она не смеялась. Не злорадствовала и не наслаждалась моим унижением. Она смотрела на меня с тревогой, словно понимала, что сейчас происходит у меня внутри.

Одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы я остался человеком.

— Замолчите! — закричала Глория гостям. — Вы ничего не понимаете! Вы приходили ради меня! Вы аплодировали мне! Вы умоляли повторить танец!

— Мы аплодировали обману, — ответил кто-то. — Мы верили в редкий дар! Значит, документы о даре — фальшивка! Значит, проверка — фальшивка?

— Довольно, — произнёс король.

Шум сразу оборвался.

— Благодарим за танец, леди Вандер. И за отличную актёрскую игру.

Глория посмотрела на меня.

В её глазах появилась надежда.

Она действительно ждала, что я подойду. Помогу ей. Встану между ней и возмущённой толпой, как сделал бы мужчина, защищающий женщину, которую ещё недавно собирался назвать своей.

Наверное, Глория до сих пор верила, что я захочу спасти хотя бы собственное достоинство. Сделать вид, будто случившееся ничего не меняет. Объявить недоразумением, потребовать дополнительного расследования.

Но я остался возле кресла Флорис.

Надежда на лице Глории погасла.

Она повернулась к моей невесте. Посмотрела сначала на камень в руке магистра, затем на колесо, возле которого он остановился после падения.

И вдруг замерла.

— Это она, — прошептала Глория.

Я почувствовал, как напряглась Флорис.

— Что именно я?

— Цепочка… Она не могла… сама… Это не случайность! — послышался голос Глории, но она тут же осеклась.

Я перевёл взгляд на застёжку. Цепь действительно не порвалась. Но обвинение прозвучало настолько нелепо и не вовремя, что даже гости не успели его понять.

Флорис выдержала взгляд Глории.

— Вы сами сказали, что камень — всего лишь украшение.

На несколько мгновений в зале снова стало тихо.

Глория поняла, что загнала себя в ловушку. Чтобы обвинить Флорис, ей пришлось бы признать значение камня. Признать, что без него никакого дара не существовало.

Марвин что-то прошептал ей. Глория резко развернулась и направилась к выходу. Порванное крыло тянулось за ней по паркету. Гости расступались, но теперь в их взглядах не было восхищения.

Я поймал взгляд начальника охраны и едва заметно указал на двери.

Он понял.

Глория покинула зал, однако из моего дома она сегодня не выйдет.

Никто из Вандеров не выйдет, пока я не узнаю, кто создал артефакты, кто подделал результаты проверки и сколько людей участвовало в этом спектакле, едва не стоившем мне репутации.

Я посмотрел на Флорис.

Она казалась такой уставшей, что ярость на мгновение отступила. Вейрен разрешил ей провести на балу только час. Случившееся отняло последние силы.

Я обошёл кресло и остановился перед ней.

— Кажется, уже пора. Час прошёл. Вам нужно прилечь.

— Сейчас? — Она посмотрела на Глорию, исчезнувшую за дверями, затем на короля и магистра Эллара. — Но здесь ещё ничего не закончилось.

— Для вас закончилось.

— Руаль, я прекрасно себя чувствую! — возразила Флорис, и ее рука коснулась моей руки. Сама. Тепло ее маленькой руки вдруг обожгло мою душу, а я замер, словно боясь, что это прикосновение было случайным.

— Вы побледнели настолько, что даже Глория рядом с вами выглядит здоровой, — заметил я.

«Может, погладить ее руку?», — пронеслась в голове мысль, которая была не свойственна герцогу Эдельгейму. «Просто прикоснуться пальцами и провести линию, чтобы почувствовать ее кожу!», — шептали мне мои собственные мысли.

— Она только что упала с высоты, — спорила Флорис, пока я умолял ее забыть про ее руку на моей руке.

— И всё равно выглядит здоровее.

Флорис хотела возразить, но сил на спор у неё, кажется, не осталось. Несколько секунд я ждал. Впервые в жизни у меня не хватило мужества убрать руку из-под ее руки. Я слегка пошевелился. И мне показалось, что только сейчас Флорис осознала прикосновение. Она отдернула руку так, словно я был опасен. И только тогда я взялся за ручки кресла и повёз её к выходу.

Лишь когда двери закрылись за нами и шум остался позади, Флорис тихо спросила:

— Вы очень злитесь?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Да.

Она напряглась. Я заметил это и остановил кресло.

— Я злюсь, но не на вас.

— А я и не думала, что на меня.

— Подлокотники с вами не согласятся. Вы держитесь за них так, словно кресло пытается вас сбросить! — ответил я, чувствуя внутри послевкусие от случившегося.

Флорис медленно разжала пальцы.

— Вас обманули, — произнесла она после короткой паузы. И в ее голосе не было радости. Хотя, она имела право радоваться.

— Меня пытались обманом заставить жениться, — согласился я.

— Вы всё-таки не женились. Вы сомневались… — задумчиво произнесла Флорис. А я видел, как она взволнована.

— Я пятьдесят лет сомневался. Это не помешало мне подойти к решению ближе, чем когда-либо.

Флорис отвернулась. Я видел лишь её профиль и едва заметно дрогнувшие ресницы.

— Значит, вы действительно хотели жениться на ней?

Несмотря на усталость, она спросила слишком ровно.

Я мог солгать. Сказать, что никогда не собирался делать Глории предложение. Теперь эта ложь прозвучала бы почти благородно.

Но сегодня в моём доме уже было достаточно лжи.

— Да, — ответил я. — До вашего появления.

— Понятно.

— Нет. Кажется, как раз сейчас вам ничего не понятно, — произнес я, вспоминая прикосновение ее руки.

Флорис посмотрела на меня.

— А что я должна понять?

— То, что я смотрел на её танец.

Она побледнела ещё сильнее, и я мысленно выругался. Начал я отвратительно.

— Я заметила, — холодно произнесла она. Я видел, как она сглотнула, словно ее горло сжала обида.

— Танец был прекрасен. И дар, который я считал настоящим, по-прежнему привлекал моё внимание. Именно поэтому я так долго рассматривал Глорию в качестве возможной жены, — спокойно произнес я. — Я, кажется, говорил вам, что любовь здесь ни при чем.

— Благодарю за объяснение. Теперь мне значительно легче, — насмешливо заметила Флорис. Она все еще обижалась. И мне было больно видеть ее в таком состоянии.

— Флорис, дайте мне договорить.

Она поджала губы, но промолчала.

— Я смотрел на неё и понимал, что ничего не чувствую. Мне был интересен танец. Был интересен редкий дар. Но не женщина, которая ими обладала.

Флорис перестала сердито смотреть в сторону и медленно повернулась ко мне.

— А потом я посмотрел на вас, — продолжил я. — И мне стало интересно, о чём вы думаете. Нравится ли вам танец. Почему вы смотрите на камень. Почему так сильно сжимаете подлокотники. Я ждал, что вы скажете, и почти не заметил мгновения, когда Глория начала падать.

— Почти? — насмешливо спросила Флорис.

— Она падала достаточно громко, — усмехнулся я, чувствуя, как меня разъедает досада.

Флорис неожиданно улыбнулась.

Совсем немного, но я увидел.

— Так что меня действительно обманули, — сказал я. — Но о том, что не женился на Глории, я больше не жалею.

Мы продолжили путь.

Возле комнат нас уже ждала Мелли. Увидев хозяйку, она сразу подбежала.

— Госпожа, вам плохо? Что случилось?

— Ничего, — ответила Флорис. — Я просто устала.И это, надо признать, не очень приятно.

Я закатил кресло в комнату, чувствуя, как дракон внутри меня радуется. Он рад, что спрятал ее от любопытных взглядов. От придирчивых и снисходительных гостей, которые оценивали одновременно и роскошь платья и ее здоровье.

— Помогите ей переодеться и лечь, — приказал я. — Если боль усилится, сразу пошлите за Вейреном.

Мелли кивнула, но Флорис посмотрела на меня.

— Вы вернётесь на бал?

— Придётся. Король находится в моём доме, а магистр Эллар только начал разбираться с артефактами. Кроме того, я намерен выяснить, кто заверил поддельные документы Глории. Это становится делом чести.

— Идите…. — послышался голос Флорис.

Я не хотел уходить. Я просто хотел остаться.

Это желание было настолько сильным и настолько неразумным, что разозлило меня ещё больше. В бальном зале меня ждали король, задержанный Марвин, Глория и расследование обмана, затрагивающего мой род. Здесь же Флорис собиралась переодеться и лечь спать под присмотром горничной.

У меня не было ни одной разумной причины оставаться рядом с ней. Но впервые за весь вечер мне пришлось заставить себя уйти.

— Я вернусь, как только смогу, — сказал я.

— Я, скорее всего, уже буду спать.

— Тогда постараюсь не разбудить.

Мелли взялась за ручки кресла.

Я отпустил их не сразу.

Через несколько минут я снова вошёл в зал.

Гости замолчали, едва увидев меня. Магистр Эллар всё ещё держал артефакты. Король стоял возле Марвина, которого охраняли двое стражников. Управляющий ожидал у дверей.

— Глория Вандер? — спросил я.

— В голубой гостиной, ваша светлость. Под охраной.

— Хорошо. Никого из семьи Вандер не выпускать из поместья без разрешения короля или моего.

Марвин дёрнулся.

— Вы не имеете права нас удерживать!

Я подошёл к нему.

Наверное, что-то изменилось в моих глазах, потому что последние слова он произнёс уже значительно тише.

— Вы пришли в мой дом по моему приглашению, — напомнил я. — Провели сюда женщину, которая приглашения не получала. Затем использовали запрещённый артефакт, чтобы обмануть короля, двор и меня лично. Если вам хочется обсудить мои права, я с удовольствием сделаю это после того, как выясню, сколько лет вы участвовали в мошенничестве.

— Руаль, — предупредительно произнёс король.

— Эти люди не просто выставили меня дураком. Они пытались обманом войти в мой род и заставить меня связать жизнь с мошенницей. Подделали документы, результаты проверки дара и годами разыгрывали представление. Но нет, я не собираюсь его убивать.

Марвин шумно выдохнул.

Я посмотрел на него.

— Пока он отвечает на вопросы.

Облегчение сразу исчезло с его лица.

Я повернулся к магистру Эллару.

— Мне нужны все документы о проверке дара Глории. Имена магов, подписи, даты, состав комиссии. Установите мастера, изготовившего эти артефакты. Проверьте её предыдущие выступления и выясните, кто находился рядом во время каждого из них.

— К утру подготовлю первый отчёт, — кивнул магистр.

Я посмотрел на цепочку в его руке.

— И проверьте застёжку.

— Она исправна, — ответил Эллар. — Цепочка не порвалась. Она… она просто расстегнулась.

Магистр перевернул застёжку и провёл по ней пальцем.

Я вспомнил лицо Флорис. Побелевшие пальцы. Камень, прокатившийся через весь зал к её креслу.

— Я изучил замок. Надо сказать, что он весьма надежный. Поэтому при всем желании он не мог зацепиться за платье или открыться от того, что его застегнули, например, не до конца.

Эллар поднял на меня взгляд.

— Так что я смею предположить, что кто-то магией открыл замок. Открыл, не прикасаясь к нему. Вот, посмотрите… Видите, магический след?

Он взял какое-то стеклышко и увеличил застежку. Тонкий серебристый отсвет на золоте выглядел странно.

— Магия очень свежая. Поэтому мы можем ее увидеть. Но через минут десять она испарится, и все будет выглядеть, как случайность, — заметил Эллар, кладя украшение на стол. — Что вы думаете об этом, герцог? Этот кто У вас есть предположение, кто мог это сделать? Какой-то очень… сильный маг…

— С чего вы решили, что это сделал сильный маг? — спросил я.

— Наверное, потому что застежку защищало заклинание. Она не должна была расстегнуться ни при каких обстоятельствах. Но кто-то расстегнул ее, сломав заклинание.

Перед глазами снова появилось белое лицо Флорис, её пальцы, вцепившиеся в подлокотники, и камень, прокатившийся через весь зал к её креслу.

— Нет, — спокойно солгал я.

Я поняла, насколько сильно устала, только когда тяжелые двери бального зала захлопнулись за моей спиной, отрезая меня от гула голосов и блеска хрусталя.

Музыка внутри не стихла — оркестр уже подхватил новую мелодию, более быструю и легкомысленную, но для меня она звучала как далекий шум прибоя.

Гости расступались перед нами, образуя живой коридор из шелка, бархата и любопытных взглядов.

Их шепот сливался в единый, вязкий гул, от которого начинало пульсировать в висках. Кто-то пытался перехватить Руаля, кто-то задавал вопросы о Глории, кто-то просто тянулся посмотреть на «героиню вечера», но герцог был непроницаем.

Он шел рядом с моим креслом, положив ладонь на спинку кресла, и его поза ясно давала понять: приближаться не стоит. Слуги, пытавшиеся подбежать, чтобы помочь, получали такой ледяной взгляд, что предпочитали раствориться в тени колонн.

Стоило нам свернуть в боковой коридор, где свет настенных ламп был приглушенным и теплым, как меня покинули последние силы. Я обмякла в кресле, чувствуя, как тело становится тяжелым, словно налитым свинцом.

Спина горела огнем. Ноги гудели, и этот гул был странным — внутри мышц словно продолжали натягиваться и рваться раскаленные струны, которые я ощущала еще утром. Пальцы рук дрожали от перенапряжения, хотя весь последний час мне казалось, что я парю над землей, а не сижу в инвалидном кресле.

Руаль завез меня в комнату. Я вздохнула, словно чувствуя, как стены защищают меня от всего вокруг.

Герцог заметил изменение в моем дыхании мгновенно. Он остановился посреди пустого коридора, выложенного мрамором, и обошел кресло, чтобы оказаться передо мной. Свет лампы падал ему на лицо, выхватывая резкие тени и напряженную складку между бровями.

— Боль усилилась? — спросил он тихо.

— Немного, — ответила я, пытаясь сохранить хоть каплю бодрости в голосе. Улыбка получилась кривой и слабой.

— Что значит «немного»? — Его голос стал жестче.

— Значит, я пока не собираюсь кричать.

Он нахмурился, изучая мое лицо так внимательно, будто пытался прочитать диагноз по выражению моих глаз.

— Вы обещали не скрывать ухудшение состояния.

— Я не скрываю. Я же сказала, что мне больно.

— После того как я спросил.

— А должна была объявить об этом всему залу? — фыркнула я, хотя сил на сарказм почти не осталось. — Возможно, попросить герольда ударить жезлом и прокричать: «Внимание! У невесты герцога Эдельгейма заболела спина»?

— Не искажайте мои слова, Флорис.

— Я слишком устала, чтобы искажать их качественно.

Уголок его губ дрогнул. Это не было улыбкой, но что-то очень близкое к ней, теплое и живое, мелькнуло в его глазах.

Руаль опустился перед креслом на одно колено. Он не коснулся меня, лишь внимательно осмотрел мои ноги, скрытые под слоями синего шелка и серебряных лент. Его взгляд скользил по ткани, словно он надеялся найти причину боли среди складок юбки или в неправильном положении ремней.

— Где именно болит?

— Везде понемногу. Спина сильнее всего. Ноги гудят, но это… хорошая боль. Я их чувствую. Каждое движение крови, каждое сокращение мышцы.

— Боль не бывает хорошей, — возразил он, не отводя взгляда от моих колен.

— Бывает, если до этого там была пустота. Тишина. А теперь там есть жизнь. Пусть и через боль. Я готова терпеть ее. Это намного лучше, чем не чувствовать ничего.

Он поднял на меня взгляд. Спорить не стал. Просто кивнул, принимая мою логику, которую сам, вероятно, считал безумной.

Из глубины дома донеслись новые аплодисменты, глухие и отдаленные. Наверное, король что-то объявил или оркестр закончил танец. Руаль нахмурился, бросив быстрый взгляд на закрытые двери зала.

Я поняла раньше, чем он успел открыть рот.

— Мне нужно вернуться. Пока его величество находится в моем доме, я не могу надолго покидать бал, — произнес он с заметным раздражением, словно король намеренно прибыл именно для того, чтобы помешать ему проводить меня до постели. — Особенно после случившегося скандала. Необходимо разобраться с лордом Марвином, поговорить с магистром Элларом и объяснить королевской страже, почему в моем доме оказалась женщина, которой не было в списке гостей, но которая умудрилась испортить вечер.

— Вы не обязаны оправдываться передо мной, Руаль, — отозвалась я.

— Я не оправдываюсь.

— Тогда зачем так подробно объясняете? — спросила я.

Он помолчал, разглядывая узор на паркете.

— Чтобы вы не решили, что я отправил вас отдыхать, а сам вернулся к развлечениям и светским беседам.

— После падения Глории развлечения приобрели несколько опасный характер, — усмехнулась я.

Руаль не улыбнулся. Его взгляд стал серьезным, почти тревожным.

— Мне жаль, что я не могу остаться с вами прямо сейчас.

Простые слова. Без привычной холодной вежливости, без ссылок на долг, правила этикета или королевский протокол. Ему действительно было жаль оставлять меня одну в этом состоянии. От этих слов внутри разлилось странное, тихое тепло, которое грело лучше любого пледа.

— Я понимаю, Руаль. Возвращайтесь. Иначе король решит, что вы сбежали с собственного бала, и начнет искать вас с собаками.

— Это мой дом. Формально сбежать отсюда значительно сложнее, чем кажется.

— Вы можете снова запереться в северной башне. Там тихо и холодно.

— Боюсь, после сегодняшнего эксперимента управляющий начнет заранее проверять все северные комнаты и прятать ключи, — в его голосе прозвучала легкая насмешка.

Из бокового коридора показалась Мелли. Она почти бежала, придерживая юбку обеими руками, чтобы не споткнуться. За ней, запыхавшись, спешила одна из горничных, несущая сложенную ночную сорочку и теплую шаль.

— Госпожа! — выдохнула Мелли, останавливаясь возле кресла и хватаясь за спинку, чтобы перевести дух. — Я на одну минуту отошла за одеждой, а вас уже увезли. Вам плохо? Вейрен сказал, что время вышло. Он хотел сам подняться, но его остановил магистр Эллар. Они там спорят о каких-то каналах и артефактах, я даже боюсь подойти ближе.

— Мне просто нужно лечь, Мелли. Горизонтально.

— Просто? У вас лицо белое, как полотно, — заметила Мелли.

— Оно у меня всегда такое. Вы же знаете.

— Не всегда. На балу щеки были розовые.

— Это потому, что на меня смотрела половина столицы.

Руаль встал, уступая Мелли место, но ручку кресла не отпустил. Его пальцы крепко сжимали металл.

— Мисс Моллард должна немедленно лечь. Никаких ванн, никаких долгих разговоров и попыток выяснить, что происходит в зале. Полный покой.

— Я поняла, ваша светлость, — серьезно кивнула Мелли, принимая профессиональный вид.

— Если боль усилится, позовите Вейрена. Немедленно.

— Позову, — кивнула Мелли.

— Если появится слабость, онемение или головокружение…

— Я позову Вейрена, — повторила она терпеливо.

— Если она попытается убедить вас, что всё прошло, что ей «уже лучше» и что лекарь ей не нужен…

— Я всё равно позову Вейрена, — отрезала Мелли, бросив на меня короткий, многозначительный взгляд.

Я посмотрела на них обоих, чувствуя себя ребенком, вокруг которого собрались слишком заботливые няньки.

— Замечательно. Очень приятно присутствовать при обсуждении собственного тела, словно я здесь лишняя, — проворчала я.

Руаль наконец отпустил ручку кресла. Его пальцы задержались на металле на долю секунды дольше, чем требовалось.

— Я вернусь, как только смогу. Как только разберусь с этим хаосом.

Он произнес это, глядя только на меня. В его бирюзовых глазах читалось обещание, которое он не мог нарушить, даже если бы захотел.

— Я буду спать, Руаль. Так что не будите меня, если не пожар.

— Это именно то, чего от вас требует Вейрен. Сон.

— Тогда впервые за день наши желания совпали.

Его пальцы коснулись моей руки. Легко, почти невесомо, словно боясь причинить боль даже этим прикосновением. Он словно хотел сжать мою ладонь, почувствовать тепло, но передумал, вспомнив, что вокруг стоят Мелли, горничная и двое слуг у лестницы, наблюдающих за этой сценой с почтительным любопытством.

— Отдыхайте, Флорис.

— Идите, Руаль. Пока король не приказал искать вас по всему дому с факелами.

Он развернулся и направился обратно к залу. Я смотрела ему вслед дольше, чем следовало. Только когда его высокая фигура в темном камзоле скрылась за поворотом коридора, Мелли взялась за ручки кресла.

— Он не хотел уходить, — тихо заметила она, начиная двигать кресло.

— Король действительно не может остаться без хозяина дома. Это вопрос репутации.

— Я не об этом, госпожа. Я заметила, что герцог изменился. Он хочет проводить время с вами. Ему это нравится. Кажется, он… он влюбился в вас! — произнесла Мелли, а ее щеки покраснели.

— Давай не будем об этом, — прошептала я. — Вези меня к кровати, Мелли. Пожалуйста.

— Уже везу, — отозвалась она, но по ее голосу было понятно, что спор закончен лишь временно.

В моей комнате было тихо и спокойно. Гул бала сюда почти не доносился, только иногда сквозь толстые стены пробивались далекие, приглушенные звуки музыки, похожие на эхо. Горничная заранее откинула покрывало и приготовила широкое пересадочное полотно.

Раздевание заняло больше времени, чем утренние сборы.

Сначала с колес сняли серебряные ленты, блестевшие в свете свечи. Потом Мелли и горничная осторожно отстегнули боковые полотнища юбки, приподняли ткань и слой за слоем освободили мои ноги. Шелк скользил по коже, и я чувствовала каждое движение ткани. На правой ноге отчетливо, на левой слабее, но чувствовала. Каждое прикосновение всё ещё казалось маленьким чудом, которое я боялась спугнуть громким вдохом.

— Здесь не давит? — спросила Мелли, просовывая ладонь под край нижней юбки, проверяя, не сбился ли шов.

— Нет. Все хорошо.

— А здесь? На подъеме стопы?

— Немного щекотно, — призналась я.

Она замерла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Щекотно?

— Да. Как будто муравьи бегают.

— Раньше вы не чувствовали ничего ниже пояса.

— Я помню, Мелли.

На лице девушки появилась улыбка. Усталая, с тенями под глазами, но счастливая и искренняя.

— Значит, всё действительно возвращается. Ваши ножки восстанавливаются.

Горничная ничего не сказала, однако её движения стали еще осторожнее, бережнее, словно она помогала раздевать не больную женщину, а хрупкую статуэтку из старого фарфора, которую можно было разрушить одним неверным движением.

Меня перенесли на кровать при помощи полотна. Спина отозвалась знакомой тянущей болью, ноги тяжело легли на матрас. Когда пятки коснулись постели, по ступням пробежали мелкие уколы, похожие на электрические разряды.

Я поморщилась, не в силах сдержать гримасу.

Мелли немедленно наклонилась ко мне, ее лицо исказилось тревогой.

— Сильнее заболело? Может, позвать Вейрена?

— Нет. Просто чувствую матрас. Его текстуру. Это нормально. И… хорошо…

— Может, всё-таки позвать? Он прибежит, проверит…

— Он прибежит, снова начнет тыкать в меня своей металлической палочкой, потом запретит вставать до самой свадьбы, а может, и до конца жизни. Не надо. Если станет хуже, я скажу. Честное слово.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

Мелли подозрительно прищурилась, оценивая мою искренность.

— По-настоящему? Не как в прошлый раз с библиотекой?

— Мелли, — воскликнула я с укором.

— Хорошо. Пока поверю. Но я буду рядом.

С платья сняли лиф. Развязали мягкие боковые ленты и осторожно вытянули ткань из-под спины, стараясь не потревожить позвоночник. Горничная помогла надеть чистую хлопковую сорочку, после чего собрала платье, накидку и вышла, унося с собой запах бального зала, духов и напряжения.

Мелли осталась разбирать мою прическу.

Шпилек в волосах оказалось столько, что их хватило бы на вооружение небольшого отряда. Она вынимала их по одной, аккуратно складывала в фарфоровую чашку и считала вполголоса, чтобы не сбиться.

На двенадцатой шпильке она широко зевнула, прикрывая рот рукой.

— Иди спать, — сказала я, закрывая глаза.

— Сейчас. Я только волосы распутаю. Осталось совсем чуть-чуть.

Она вытащила следующую шпильку, потянула гребень и снова зевнула. На этот раз так сильно, что глаза наполнились слезами, а плечи дернулись.

— Мелли.

— Я не устала. Честно, — тут же отозвалась Мелли.

— Ты едва не уснула у меня в волосах. Я чувствовала, как гребень остановился. Тебе лучше поспать… Серьезно, — вздохнула я.

— Это просто… от напряжения. День был длинный.

Она села на край кровати и начала осторожно разделять пальцами спутанные пряди, стараясь не дергать.

— Я всю ночь не спала, — призналась она тихо. — Всё думала о бале. Вдруг платье попадет в колеса? Вдруг гости станут смеяться над креслом? Вдруг герцог не сможет придумать танец, и вы расстроитесь? Потом решила, что он вас поднимет на руки, а Вейрен увидит и убьет его прямо перед королем за нарушение режима. А потом начала думать, что на бал приедет Глория.

— Последнее ты угадала, — усмехнулась я.

— Лучше бы не угадывала. Когда она поднялась в воздух, у меня сердце остановилось. А потом она упала, и оно, кажется, снова запустилось, но как-то неправильно. До сих пор колотится где-то в горле.

— Она могла серьезно пострадать. Упасть с такой высоты… — заметила я.

Улыбка исчезла с лица Мелли. Она бросила быстрый, испуганный взгляд на дверь, словно боялась, что стены имеют уши.

— Это вы сняли камень? — прошептала она.

Я не ответила сразу. Перед глазами снова возникло тело Глории, падающее на паркет. Рассыпавшиеся волосы. Выставленные вперед руки, пытающиеся смягчить удар. Испуганный крик, оборвавшийся на полуслове. И тот самый камень, который покатился прямо к моему креслу, словно притянутый магнитом.

— Я не хотела, — прошептала я, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Только подумала, что хочу рассмотреть его ближе. Узнать, настоящий у нее дар или нет… Дар среагировал раньше, чем я успела остановиться. Он сам потянул цепочку.

— Но она цела. Хромает, но цела. Это то, что я слышала от слуг.

— На этот раз. А если бы она упала головой вниз? Или просто приземлилась неудачно на спину? Ты сама понимаешь, что дар опасен. Очень опасен. И с каждым днем он все сильнее и сильнее, а я не могу его контролировать. Это меня пугает.

Мелли стиснула в руке гребень так, что побелели костяшки.

— Нам всё-таки нужно рассказать Вейрену. Или герцогу. Они должны знать.

— Знаю, — шепнула я. — Но тогда… тогда он изменит свое мнение обо мне. Он решит, что Глория была права. Что это я обрушила арку, чтобы сыграть на его жалости.

— И вы этого не хотите, потому что влюбились в него? — спросила Мелли.

— Нет! — покраснела я. — С чего ты решила⁈

— Ну… это по вам видно. Вы оба друг к другу неровно дышите, — прошептала Мелли, смущаясь. — И это так мило за вами наблюдать…

— Неправда! — буркнула я.

Она хотела возразить, начать убеждать меня в опасности секретов, но снова зевнула. Слова превратились в невнятный звук.

— Всё, — решила я твердо. — Иди спать. Отдыхай.

— Я ещё не закончила.

— Закончила. Осталось несколько прядей. Я переживу ночь с ними. Ничего страшного не случится.

— А если вам что-нибудь понадобится? Вода? Лекарство? — Мелли встревоженно осмотрелась.

— Колокольчик рядом. Вода рядом. Лекарство тоже. Всё под рукой.

— Вы не станете вставать? — спросила она, глядя на мои ноги.

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Мелли, я физически не умею вставать. Мои ноги меня не слушаются.

Она смутилась, покраснев.

— Я имела в виду… не станете пытаться двигаться самостоятельно. Использовать… ну, вы понимаете. Тот дар.

— Не буду. Обещаю. А теперь иди спи!

— И кресло не будете поднимать силой мысли?

— Иди спать, пока я сама не позвала Вейрена и не попросила дать тебе снотворное. Тебе нужен отдых, — прошептала я, тревожась за Мелли.

Мелли положила гребень на столик и поднялась.

— Я ненадолго. Честно. Просто прилягу и сразу вернусь. Я действительно очень хочу спать. У меня даже руки дрожат от усталости, — простонала Мелли.

— Вот и отдохни. Ты заслужила этот сон больше всех нас.

Она поправила одеяло, убедилась, что колокольчик лежит возле моей ладони, и направилась к двери за ширмой, ведущей в ее маленькую комнатку.

На пороге снова обернулась, ее силуэт казался хрупким в полумраке.

— Если что-нибудь случится…

— Позову.

— Обещаете?

— Обещаю. Спи, Мелли.

Дверь тихо закрылась. Даже ее скрип прозвучал мягко, успокаивающе.

Я осталась одна.

В комнате горела одна свеча. Мелли оставила ее в подсвечнике возле окна, потому что я всё ещё не любила просыпаться в полной, абсолютной темноте. Пламя было маленьким, ровным и желтым. На стене дрожали тени ветвей деревьев, раскачивающихся за стеклом от ночного ветра.

Музыка из бального зала почти исчезла, превратившись в едва уловимый фон. Только иногда по коридору проходили слуги, и тогда до меня доносились приглушенные голоса, звон посуды или скрип сапог.

Я закрыла глаза, пытаясь расслабить мышцы спины.

Передо мной снова возник Руаль. Его поклон в центре зала. Ладонь, протянутая мне. То, как он сказал: «Тогда ведите». И то, как он смотрел на меня, словно я была единственным человеком в этом огромном, шумном мире.

Потом появилась Глория. Ее сломанные крылья, волочившиеся по паркету. Камень, который покатился прямо к моему креслу. Страх в ее глазах.

Я собиралась лишь немного полежать, отдохнуть и дождаться возвращения Мелли, чтобы сказать ей, что можно спать спокойно.

Но мысли постепенно потеряли ясность, стали вязкими и медленными. Шум за стенами стал далеким, неразборчивым гулом. Боль в ногах превратилась в ровное, монотонное гудение, похожее на звук сильного дождя за окном. Тепло одеяла окутало меня, приглашая в забытье.

Я задремала.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы?

Меня разбудил резкий, неприятный рывок внутри груди.

Я вздрогнула всем телом и открыла глаза. Несколько мгновений не понимала, где нахожусь и что произошло. В комнате стало темнее. Свеча больше не горела возле окна.

Холодная нить под ребрами натянулась, болезненно и резко, словно леска, зацепившаяся за крючок.

Дёрнула меня ещё раз, сильнее.

Я повернула голову, преодолевая тяжесть сна.

Подсвечник висел в воздухе возле тяжелой портьеры.

Он поднялся почти до середины окна и медленно, зловеще наклонялся. Пламя свечи находилось в нескольких пальцах от ткани темно-синего бархата. Золотистый свет уже проступал сквозь ткань, делая ее прозрачной и уязвимой.

Сон исчез мгновенно, сменившись ледяным ужасом.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Подсвечник дрогнул, реагируя на мой страх.

Я попыталась представить, как он возвращается на стол. Медленно опускается, касается деревянной поверхности и остается неподвижным. Послала мысленный приказ: Стоп. Вернись.

Холодная нить натянулась сильнее, вибрируя от напряжения.

Подсвечник качнулся не к столу.

К шторе.

Пламя коснулось ткани. Бархат сначала потемнел, покрылся черным пятном, потом из него поднялась тонкая, едкая струйка дыма. Запах гари мгновенно заполнил комнату.

Я потянулась к колокольчику и замерла.

Если позову Мелли, она прибежит не одна. На звон могут явиться дежурная горничная, лакей, а может, и сам Вейрен, который дежурит где-то неподалеку. Они увидят подсвечник, висящий в воздухе. Увидят, как я управляю им. Тайна выйдет наружу.

Я могла закричать. Но на крик сбежится половина этажа. Герцог. Слуги. Все увидят.

— Опустись, — приказала я, стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал. — На стол. Сейчас же.

Подсвечник снова дёрнулся, игнорируя мой приказ. Огонь лизнул портьеру увереннее. На бархате появилась яркая оранжевая точка. Она росла, медленно раздвигая почерневшие края ткани, пожирая материал.

Дар не слушался. Страх только усиливал его, делая неконтролируемым и диким.

Я протянула руку, хотя между кроватью и окном было несколько шагов. Даже если бы я свесилась до пола, всё равно не достала бы. Расстояние было непреодолимым для моего текущего состояния.

Огонь поднялся выше. Дым стал гуще.

Я откинула одеяло.

Повернулась на бок, цепляясь за край матраса дрожащими руками. Спина отозвалась резкой, пронзающей болью, но я продолжила двигаться. Подтянула себя руками, чувствуя, как мышцы рук напрягаются до предела. Спустила ноги с кровати.

Ступни коснулись ковра.

Я почувствовала его.

Мягкий ворс под пальцами ног. Тяжесть собственного тела, давящую на пятки. Жжение, вспыхнувшее от ступней до бедер, словно по венам пустили раскаленный песок.

Подсвечник накренился сильнее. Пламя уже лизало деревянный карниз.

Штора загорелась по-настоящему.

Я схватилась за столбик кровати и потянула себя вверх.

Не думала, получится ли. Не проверяла, слушаются ли ноги. Не анализировала риски. Перед глазами был только огонь, расползающийся по ткани к потолку, угрожающий охватить весь дом.

Колени задрожали, подгибаясь под весом тела.

Но удержали меня.

Я стояла.

Всего мгновение. Возможно, меньше. Мир сузился до точки огня и боли в ногах.

И только тогда я отпустила столбик.

Сделала шаг.

Правая нога отозвалась адской болью, но перенесла вес. Левая дрогнула, едва не подогнулась, но я удержала равновесие, выбросив вперед руку. Еще один шаг.

Потом третий. Голова закружилась так, что к горлу подобрался комок тошноты. Мне казалось, что все слишком высоко. И я вот-вот упаду.

Каждый давался тяжелее предыдущего. Ноги казались чужими, слабыми, наполненными свинцом и огнем. Но они двигались. Они слушались.

Я добралась до окна и схватила подсвечник.

Металл обжёг ладонь. Я вскрикнула, но не выпустила его. Дёрнула на себя, отрывая горящую ткань от карниза.

Пламя на бархате уже разрослось. Я попыталась сбить его свободной рукой, но жар ударил в лицо, обжигая ресницы.

Колени подломились. Силы иссякли мгновенно.

Я рухнула на ковёр, ударившись плечом о край кресла. Подсвечник выпал из руки и с грохотом покатился по полу, опрокидываясь. Свеча в нем погасла, пустив серую струйку дыма.

В соседней комнате что-то упало. Послышался испуганный вскрик.

— Госпожа⁈

Дверь распахнулась. Мелли вбежала в комнату босиком, в одной ночной сорочке, со спутанными волосами, заспанным лицом и полным ужаса взглядом.

Она увидела меня на полу. Потом горящую портьеру.

— Боги!

Мелли сорвала с кресла шерстяную накидку и бросилась к окну. Несколько раз сильно ударила тканью по огню, сбивая пламя. Комната наполнилась едким дымом и запахом паленой шерсти и ткани.

Пламя исчезло, оставив после себя черное, дымящееся пятно.

Мелли швырнула дымящуюся накидку на пол и подбежала ко мне, падая на колени.

— Вы упали! Где болит? Спина? Голова? Не двигайтесь! Я позову Вейрена!

Она потянулась к колокольчику, ее руки тряслись.

Я схватила её за запястье. Крепко.

— Не надо.

— Вы лежите на полу! Вы могли сломать позвоночник! Снова! — паниковала Мелли.

— Мелли, послушай меня. Я ходила, —задыхалась я.

Она замерла, глядя на меня непонимающим взглядом.

— Что? — спросила Мелли.

— Я ходила. Сама. От кровати до окна. Я прошла это сама! — шептала я, словно одержимая.

— Вы упали с кровати. Ударились головой. Я сейчас позову лекаря, он посмотрит… — твердила Мелли…

— Я не падала с кровати. Я встала.

— Госпожа… вы в бреду.

— Посмотри, где я лежу, — выдохнула я.

Мелли посмотрела на кровать. Потом на меня. Между нами было несколько шагов. Пять, может быть, шесть.

Её лицо изменилось. Изумление сменилось шоком.

— Нет, — прошептала она. — Вы не могли. Это невозможно.

— Могла. Я спустила ноги, встала и дошла до окна. Сама. Сделала несколько шагов.

— Но вы же не можете стоять. Ваши ноги, они… — шептала Мелли, осознавая, как я попала в другой конец комнаты.

— Я тоже так думала. Но сегодня они решили иначе.

Она опустила взгляд на мои ноги. Они лежали неровно, одна ступня подвернулась под край сорочки. Я чувствовала это положение. Чувствовала жесткий ворс ковра под коленом и боль в мышцах, которая была живой и настоящей.

— Пошевелите пальцами, — попросила Мелли дрожащим голосом.

Я попробовала. Послала сигнал вниз.

Большой палец правой ноги дрогнул. Потом второй. Медленно, неуверенно, но послушно.

Мелли закрыла рот ладонью, ее глаза расширились от невероятного изумления.

— Вы ходили, — выдохнула она, осознав мои слова только сейчас.

— Я тебе это и говорю, — плакала я от счастья.

— Сколько шагов?

— Не знаю. Три шага. Может быть, четыре. Я не считала. Горела штора. Я просто пошла… Я… я снова хожу…

Она посмотрела на обугленный бархат, черное пятно на стене. Потом снова на меня.

— Вы могли сломать всё, что Вейрен восстановил! Вы могли упасть и больше никогда не встать! — в ужасе прошептала Мелли.

— Но не сломала, — шептала я, не веря собственным ощущениям. У меня до сих пор кружилась голова от высоты собственного роста.

— Откуда вы знаете?

— Потому что чувствую ноги. Обе. И они болят так, словно я пробежала несколько миль. Это хорошая боль, Мелли. Боль усилия. Это самая лучшая боль на свете!

Мелли всхлипнула, смахивая слезы рукавом сорочки.

— Почему вы не позвали меня? Почему не кричали? — обиделась она.

— Подсвечник летал. Сам. И я побоялась, что услышишь не только ты… — созналась я.

Она сразу поняла. Посмотрела на лежащий у окна металл и побледнела еще сильнее.

— Сам?

— Дар потянул его к шторе. Реагировал на мой страх. Если бы я закричала, сюда сбежались бы слуги. Они бы всё увидели. Герцог бы увидел.

— Поэтому вы решили встать⁈ Рисковать собой ради тайны? — произнесла Мелли, глядя на мои ноги.

— Я не решала. Просто увидела огонь и… встала. Инстинкт сработал быстрее страха.

— Просто встала, — повторила горничная, одновременно смеясь истерическим смехом и плача. — Конечно. Что ещё можно сделать, если ты столько не ходила? Просто встать и пойти тушить пожар! Ну конечно! Только так!

Мелли вытерла лицо и попыталась поднять меня, подхватив под мышки.

— Подожди.

— Что?

— Помоги мне встать ещё раз, — попросила я.

— Нет! Вы сошли с ума!

— Мелли, мне нужно понять, не показалось ли это. Был ли это единственный раз, вспышка адреналина, или я действительно могу, — взмолилась я, цепляясь за ее руку.

— Вы лежите возле окна! Как вам могло показаться? Вы прошли половину комнаты!

— Тогда помоги. Пожалуйста.

— Я позову Вейрена. Он должен видеть это.

— Если позовёшь его сейчас, придется объяснять штору, подсвечник и то, почему я стояла. А я не готова к этому разговору сегодня. Не сейчас, — спорила я.

Она застонала и закрыла глаза, борясь с собой.

— Я когда-нибудь умру из-за вас. От сердечного приступа, — ворчала Мелли.

— Не сегодня. Сегодня мы обе выспимся. Обещаю, — прошептала я.

— После этого я уже никогда не усну!

Но она всё-таки обняла меня за талию, поддерживая изо всех сил. Я положила руки ей на плечи, подтянула под себя ноги и уперлась ладонью в сиденье кресла.

— Медленно, — предупредила Мелли. — Если станет больно, сразу прекращаем. Сажаем вас обратно.

— Мне уже больно, Мелли. Но это другая боль. Мышцы работают. Я… я их чувствую.

Я надавила ступнями на пол.

Ноги дрожали. Колени хотели разъехаться в стороны, но я чувствовала каждую мышцу. Чувствовала, как напрягаются бедра, как ступни упираются в ковер, как вес тела медленно переходит с рук на ноги.

Мелли почти подняла меня сама, но не полностью. Она давала опору, но не тащила.

Я помогала.

На несколько мгновений мы обе выпрямились.

Я стояла, прижимаясь к ней всем телом, чувствуя ее тепло и поддержку. Мир качнулся, но я удержала равновесие. Голова снова закружилась, и я прижалась к Мелли еще сильнее.

— Не отпускай, — попросила я шепотом.

— Даже не подумаю. Держу крепко… сестричка…

— Сестричка? — прошептала я, прижавшись к Мелли.

— Да, — прошептала Мелли. — Я не все рассказала о себе… Мистер Моллард какое-то время изменял своей жене с моей мамой. Но когда я появилась на свет, он ушел. Разорвал все связи. Дал денег и пропал. Мама открыла лавку. И когда она умерла, он пришел и забрал меня в дом в качестве компаньонки для вас.

— А мама знала? — прошептала я.

— Да, — прошептала Мелли, вздыхая. — Миссис Моллард все знала. Поэтому так ненавидела меня. Но пока был жив мистер Моллард, она не трогала меня. Он защищал меня. Но когда он умер…

Она умолкла.

Я стояла, не в силах поверить в ее слова.

— Почему ты никогда об этом не говорила? Ты должна была сказать! Я должна была знать! — наконец-то спросила я, осознав, что Мелли — моя как бы сестра.

— Зачем? — вздохнула она. — Вы и так вели себя, как сестра. Подкармливали, когда меня лишали еды. Приходили ко мне, когда миссис Моллард запирала меня. Помню, как просунули мне плед под дверью, чтобы я не замерзла на чердаке. Вы всегда были добры ко мне. Всегда были моей сестрой.

— Это… Это многое меняет! Мелли! Ты не понимаешь! Ты не должна быть горничной! Ты должна быть компаньонкой! — прошептала я.

— Я сама решу, кем я должна быть! — выдохнула Мелли. — Я решила, что поставлю вас на ноги. Значит, я поставлю!

— Не вас, а тебя. Называй меня на «ты». Я просила тебя об этом всегда… Но ты каждый раз переходишь на «вы», — прошептала я, обнимая ее крепче.— Смотри… Ты уже поставила. Я стою.

— Нет, это еще не все, — прошептала Мелли. — Вам, ну то есть, тебе… пора в кровать… Боги, я, мне кажется, никогда не привыкну к «ты».

Мы медленно повернулись к кровати. Я сделала короткий шаг. Потом ещё один. Мелли поддерживала меня, но ноги двигались сами, слушаясь моих команд, пусть и с трудом, через боль.

Возле кровати силы закончились. Резко и окончательно. Она помогла мне сесть на край, подхватила ноги и уложила на матрас. Потом накрыла одеялом и долго смотрела на меня, не вытирая слез, текущих по щекам.

Я положила ладони на колени. Под ними дрожали мышцы.

Живые. Слабые. Болезненные.

Но живые.

— Я скоро буду ходить, Мелли, — прошептала я, не в силах перестать улыбаться, хотя губы дрожали. — По-настоящему. Представляешь? Я об этом даже мечтать не могла. А сегодня я прошла пять шагов. И нашла сестру. Настоящую. И ты знаешь, я… я еще никогда не была такой… счастливой!

Мелли кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто взяла мою руку, сжимая ее в своих дрожащих ладонях. Она плакала так же, как и я. А я обнимала ее, не веря своему счастью.

— Спасибо, что сказала. Что не стала дальше утаивать, — прошептала я. — Но ты бы могла сказать раньше…

— Зачем? Миссис Моллард и так ругала вас, когда вы мне помогали. И если бы вы знали, что я тоже наполовину ваша сестра, вы бы стали помогать больше. И вас бы ругали чаще…

— Опять на «вы»? — спросила я строго.

— Да все никак не привыкну, — заметила Мелли, разглаживая свой передник. — Если бы не ты, я бы не выжила в доме миссис Моллард.

— Если бы не ты, я бы тоже там не выжила, — вздохнула я.

Утром Мелли всё-таки позвала Вейрена.

Не потому, что решила нарушить обещание. И не потому, что боль усилилась. Просто обгоревшую портьеру невозможно было спрятать под кровать, а чёрное пятно на стене — стереть влажной тряпкой. Хотя она терла ее и пыталась прикрыть хотя бы вазой.

Кроме того, Мелли едва дождалась рассвета, чтобы сообщить кому-нибудь о моих первых шагах. Тайна буквально распирала её изнутри. За завтраком она трижды начинала говорить, дважды прикусывала язык и один раз пролила молоко мимо чашки.

Когда Вейрен вошёл в комнату, она продержалась меньше минуты.

— Госпожа вчера ходила, — выпалила Мелли прежде, чем магистр успел открыть лекарский футляр.

Я закрыла глаза.

— Доброе утро, магистр, — произнесла я. — Не обращайте внимания. Мелли плохо спала.

— Я не спала вообще, — подтвердила она. — Потому что госпожа ночью встала с кровати и сама дошла до окна.

Рука Вейрена замерла над футляром.

Он медленно поднял голову. Посмотрел сначала на Мелли. Потом на меня. Затем на расстояние между кроватью и окном.

— Повторите это еще раз… Кажется, я ослышался!

Я представила, что сейчас будет и мысленно съежилась.

— Госпожа сама дошла до окна, — с готовностью повторила Мелли.

— Не вы. Она, — с недоверием произнес доктор, глядя на меня так, словно не верит ни единому слову.

Магистр указал на меня пальцем, как на особо опасного преступника, пойманного на месте преступления.

— Я уже не помню точно, — осторожно ответила я. — Кажется, сделала несколько шагов.

— Сколько? — вцепился в меня взглядом Вейрен.

— Три или четыре. Может быть, пять, — совсем тихо ответила я.

— Пять⁈

Его голос разнёсся по комнате так громко, что за дверью кто-то уронил поднос. Раздался звон посуды и испуганное бормотание горничной.

— Не кричите, — попросила я. — У меня от вашего голоса спина заболела сильнее.

— Вы несколько дней не могли пошевелить пальцами ног! Вчера утром с трудом согнули один палец! А ночью встали и прошли…. считай, половину комнаты⁈

— Мне нужно было потушить штору.

Вейрен наконец заметил обгоревшую портьеру. Его взгляд медленно поднялся к почерневшему карнизу, затем опустился к лежащему на столике подсвечнику. Мелли успела тщательно оттереть его от копоти, но серебро всё равно потемнело от огня.

— Каким образом загорелась штора?

Мы с Мелли переглянулись.

— Свеча накренилась, — ответила она слишком быстро. — Я поставила подсвечник неудачно. Возле самого края… Так получилось. Это моя вина. Я не проследила. Я не думала, что свеча будет наклоняться…

— Вы вообще любите ставить предметы на края, — заметил Вейрен. — Сначала вазы, теперь подсвечники.

Мелли покраснела и опустила голову.

Магистр посмотрел на меня. Долго и внимательно. Мне показалось, что он замечает каждое лишнее движение, каждый слишком быстрый вдох и то, как я отвожу взгляд от подсвечника.

Но спрашивать больше не стал.

Вместо этого откинул одеяло и провёл кристаллом вдоль моей правой ноги. Внутри прозрачного камня вспыхнул яркий голубой свет. Потом магистр повторил движение над левой ногой.

Свет стал ещё ярче.

Вейрен нахмурился.

— Пошевелите пальцами.

Я сосредоточилась. Большой палец правой ноги медленно согнулся. За ним дрогнули остальные.

Мелли счастливо всхлипнула.

— Ещё раз, — потребовал Вейрен.

Я повторила. На этот раз движение далось немного легче. Мышцы отозвались тянущей болью, но подчинились.

— Согните колено.

— Я не уверена, что смогу, — заметила я с испугом.

— А ночью были уверены, что сможете ходить? — едко произнес Вейрен.

— Ночью горела штора. У меня не было времени сомневаться, — возразила я, глядя на смущенную Мелли.

— Представьте, что сейчас горит вся комната, — предложил Вейрен.

— Очень успокаивающая методика лечения, — прыснула я, глядя на доктора.

— Зато действенная. Давайте, представляйте! Давайте волю воображению. Мне нужно видеть это своими глазами… — заметил он, отклоняясь от меня.

Я попыталась согнуть правую ногу. Колено едва заметно приподнялось, сдвигая одеяло. Всего на несколько пальцев, но Вейрен увидел. Его лицо изменилось.

В глазах вспыхнул восторг исследователя, внезапно обнаружившего невозможное. И почти сразу сменился тревогой.

Он приложил кристалл к моей пояснице. Голубые разряды заметались внутри так яростно, что камень задрожал в его пальцах.

— Так не бывает, — пробормотал магистр.

— Вы уже говорили это вчера.

— Потому что вчера так тоже не должно было быть. Но сегодня всё ещё хуже, — бормотал магистр, почесывая голову.

— Хуже? — раздался от двери голос Руаля.

Мы все вздрогнули.

Он стоял на пороге, уже одетый, причёсанный и совершенно не похожий на человека, который снова провёл часть ночи в холодной башне. Только тёмные круги под глазами выдавали усталость.

Руаль сначала посмотрел на меня. Затем на открытый футляр Вейрена. На обгоревшую штору. На подсвечник.

Его взгляд задержался на нём немного дольше, чем мне хотелось бы.

— Что произошло? — спросил он.

— Госпожа ночью ходила, — снова объявила Мелли.

Вейрен резко обернулся к ней.

— Я сам собирался сообщить! — строго произнес он.

— Простите. Я подумала, что так будет быстрее, — совершенно смутилась Мелли.

— Мне кажется, но эти новости должна сообщать я, — произнесла я, глядя на Вейрена.

Руаль ничего не сказал. Несколько мгновений просто смотрел на меня, словно пытался понять, не ослышался ли.

— Вы ходили? Это правда?

— Немного, — смутилась я.

— Без помощи? Одна? — голос герцога выдавал не просто удивление. Скорее, шок.

Я взглянула на Мелли.

— Сначала без помощи. Потом Мелли поддерживала меня, когда мы возвращались к кровати… Но я шла. Сама.

Его лицо осталось неподвижным. Только зрачки сузились, превращаясь в тонкие вертикальные щели.

— И вы не позвали лекаря? Меня? Вы не позвали никого? — в голосе герцога слышалась обида.

— Было поздно. И я устала. А если бы позвала, то было бы много разговоров. К тому же меня тошнило… Немного. И голове кружилась… — оправдывалась я.

— Вы упали? — спросил герцог, нависая надо мной коршуном.

Я слишком долго молчала.

Руаль всё понял.

— Флорис.

— Не сильно. На ковёр, — произнесла я, облизав пересохшие губы.

По его запястью пробежала тонкая полоса чешуи. Вейрен недовольно кашлянул.

— Если вы закончили выяснять подробности ночных приключений моей пациентки, я хотел бы проверить, способна ли она повторить произошедшее сознательно.

Руаль перевёл взгляд на него.

— Вы хотите снова поставить её на ноги после падения? — зарычал герцог.

— Именно поэтому я сначала проведу осмотр. Я должен убедиться, что это ей не приснилось! Это сильно меняет план и прогноз лечения! — спорил Вейрен.

— Вы только что сказали, что всё стало хуже.

— Я сказал, что всё стало ещё более невозможным. Это немного другое, — доказывал доктор.

— Объясните нормально, — голос Руаля был похож на рык.

Вейрен поднял кристалл.

— Каналы работают так, словно мы лечим её не несколько дней, а несколько месяцев. Чувствительность восстанавливается слишком быстро. Двигательные импульсы проходят почти без задержки. Это великолепно. Это ужасно. И это полностью противоречит всему, что я знаю о подобных травмах.

— Значит, лечение помогает, — произнёс Руаль.

— Моё лечение не способно давать такой результат. Оно должно было осторожно восстанавливать повреждённые связи. Медленно. Постепенно. А здесь словно кто-то вливает в каналы дополнительную силу, заставляя их срастаться быстрее.

Мне стало холодно. Внезапно и резко. Словно кто-то открыл окно, а оттуда в жаркую комнату хлынул холод зимней стужи.

Я опустила глаза на собственные руки. Внутри, под рёбрами, едва заметно дрогнула знакомая нить.

Руаль посмотрел на меня.

Я почувствовала его взгляд, но не подняла головы.

— Это опасно? — спросил он. — Это быстрое выздоровление?

— Я пока не знаю. Поэтому и хочу увидеть, как работают мышцы под нагрузкой. Не под воздействием страха, дыма и желания спасти дом от пожара, а сейчас. Когда мисс Моллард спокойна.

— Я спокойна, — заверила я, глядя на герцога. Тот стоял задумчивый, но при этом я чувствовала, что с ним что-то не так.

Три пары глаз одновременно посмотрели на мои пальцы, сминавшие край простыни.

— Относительно, — исправилась я, пряча дрожь в руке.

Вейрен приказал поднять изголовье кровати и усадить меня. Потом долго проверял пульс, заставлял напрягать мышцы живота и несколько раз проводил кристаллом по позвоночнику.

Наконец он поставил перед кроватью кресло.

— Сначала вы просто спустите ноги на пол. Никаких попыток немедленно вскочить и бежать к окну.

— Я и не собиралась, — обиделась я.

Мелли подбежала ко мне, но Руаль перегородил ей дорогу.

— Я сам.

— Ваша светлость, я уже помогала госпоже. Я знаю, как её держать. Вы что? Мне не доверяете? — расстроилась Мелли.

— Если ноги подогнутся, вы упадёте вместе с ней. Вы на себя посмотрите! Такая же… маленькая, как она! — резко произнес герцог, смерив взглядом Мелли. — Не хватало, чтобы посреди комнаты завалилась и герцогиня, и ее горничная.

Я хотела было сказать, что она — не горничная, а моя сестра, но поняла, что сейчас не то место и не то время.

— Я удержу! — гордо произнесла Мелли.

— Нет, — отрезал Руаль. — Не удержите.

Мелли вспыхнула, а потом она внимательно посмотрела на Руаля. И сделала какой-то странный знак глазами. На ее лице появилась загадочная улыбка.

— Я держала её всё это время! — спорила Мелли, но, скорее для виду.

— И делали всё, что могли. Но сейчас нам нужен человек, способный принять на себя весь её вес, если она начнёт падать! — отрезал герцог.

— Вообще-то я нахожусь здесь, — напомнила я. — И мне чрезвычайно приятно слушать, как вы обсуждаете, кто лучше справится с моим весом.

Руаль повернулся ко мне.

— Простите. Но я не доверю это никому. Я знаю, что смогу удержать вас. Я в этом уверен. Так что позвольте мне.

Он произнёс это сразу, без раздражения и попытки доказать собственную правоту. Мелли снова загадочно улыбнулась и сделала вид, что изучает горелую штору. Она повернулась лишь на секунду, чтобы глазам показать на герцога и тут же закусить губу.

Я вспомнила ее слова: «Кажется, он в вас влюбился!». И мне вдруг стало немного не по себе.

Руаль подошёл к кровати и протянул руки, но не коснулся меня.

— Можно?

— Можно.

Одна ладонь легла мне на талию. Вторая поддержала под локоть. От его прикосновения по коже пробежало тепло, никак не связанное с возвращающейся чувствительностью.

Вейрен помог спустить мои ноги с кровати. Ступни коснулись пола.

Я почувствовала прохладное дерево даже через тонкую ткань чулок. Ощутила давление собственного веса, пока ещё небольшого, потому что почти полностью опиралась на кровать.

— Не торопитесь, — предупредил Вейрен. — Ваша светлость, не поднимайте её. Только страхуйте. Я должен понять, сможет ли она встать сама.

— Если она начнёт падать…— резко повернулся к нему Руаль.

— Тогда поймаете. До этого — не мешайте. Пусть она делает это сама! Я настаиваю!

Рука Руаля на моей талии напряглась.

Я упёрлась ладонями в край матраса и подалась вперёд. Ноги сразу отозвались болью. Она поднялась от ступней к коленям, пронзила бёдра и соединилась с болью в позвоночнике.

На мгновение мне стало страшно.

Ночью я не думала. Не успела подумать. Сейчас же прекрасно понимала, что могу не встать. Что первые шаги могли оказаться вспышкой, вызванной страхом. Единственным чудом, которое больше никогда не повторится.

— Не получается, — прошептала я, чувствуя как голос дрожит от боли.

Руаль наклонился ближе.

— Не спешите, — прошептал он, а его шепот обжег меня, заставив замереть.

— Я не могу, — прошептала я

— Вы уже смогли один раз.

— Тогда я не думала, — так же шепотом возразила я, чувствуя, как его близость успокаивает.

— Значит, не думайте сейчас.

— Очень полезный совет, — усмехнулась я.

— Другого у меня нет.

Я услышала улыбку в его голосе и почему-то разозлилась. На собственный страх. На ноги. На Руаля, который стоял рядом и был совершенно уверен, что я поднимусь.

Я снова надавила ступнями на пол.

Колени задрожали. Мышцы болезненно сжались, принимая вес. Я оторвалась от матраса.

Руаль не поднял меня. Только держал ладонь на талии, не позволяя завалиться в сторону.

Я выпрямилась.

Мир мгновенно стал слишком высоким. Кровать оказалась внизу. Окно — прямо перед глазами. Я видела верхушки деревьев, дальнюю беседку и тонкую полоску голубого неба.

Я стояла. И у меня кружилась голова.

— Боги, — прошептала Мелли.

Вейрен молчал.

Я повернула голову и увидела его лицо. Он улыбался. Совершенно счастливо, почти безумно. Но в глазах по-прежнему оставался страх человека, столкнувшегося с тем, чего не мог объяснить.

— Сколько? — спросила я, чувствуя, как все мне кажется совершенно другим. Необычным. Низким. Маленьким.

Вейрен посмотрел на часы.

— Десять секунд.

Я боролась с головокружением. Оно подступало и мелькало мушками в глазах.

— Всего? — прошептала я.

— Для человека, который ещё вчера не мог согнуть колено, — вечность. А теперь сядьте, — приказал Вейрен.

— Нет, — прошептала я, не веря, что только что стояла. Вчерашнее уже начало казаться сном, но сейчас я убедилась. Это — не сон. Я и правда стою.

— Мисс Моллард.

— Я хочу пройтись.

— Вы только что встали! — возмутился Вейрен.

— Именно. Странно будет снова лечь, не проверив, могу ли я идти, — ответила я, борясь с головокружением.

Руаль крепче сжал мою талию.

— Один шаг.

— Пять минут, — потребовала я.

— Вы не продержитесь пять минут, — заявил Вейрен.— Это я вам гарантирую!

— Тогда мы это выясним.

— Две минуты, — сдался он. — Вместе с отдыхом. Его светлость держит вас постоянно. Если колени начнут подгибаться, немедленно прекращаем.

— Я всё слышал, — произнёс Руаль.

Он переместил руку мне на спину, второй взял за предплечье. Я сделала первый шаг.

— Голова кружится, — прошептала я, но Вейрен услышал.

— Это нормально. Пройдет. Со временем. А сейчас не отвлекайтесь и делайте шаг, — приказал доктор.

Нога поднялась всего на несколько дюймов и тяжело опустилась на пол. Колено дрогнуло, но выдержало. Потом вторая.

Мы медленно пошли вдоль кровати.

Руаль двигался рядом, принимая часть моего веса. Его ладонь оставалась на талии, горячая и надёжная. Я ощущала каждое прикосновение его пальцев, каждое движение мышц под тканью камзола, когда он подстраивался под мой неровный шаг.

— Вы практически несёте меня, — пожаловалась я.

— Если бы я вас нёс, ноги не касались бы пола, — возразил герцог.

— Отпустите немного, — взмолилась я, чувствуя себя совсем беспомощной.

— Нет.

— Руаль.

— Флорис.

— Я хочу дойти до окна сама, — выдохнула я, чувствуя прилив сил. Эта маленькая победа заставила меня поверить, что все, что происходило раньше, было просто дурным сном.

Герцог посмотрел на расстояние. От нас до подоконника оставалось всего два шага.

Два обычных человеческих шага.

— Нет, — повторил Руаль.

— Я ночью прошла больше! — возмутилась я, чувствуя, как снова натолкнулась на стену упрямства.

— Ночью вы упали.

— А сейчас вы стоите рядом. Если я начну падать, поймаете, — вздохнула я, глядя на заветное окно.

— Это не аргумент.

— Именно аргумент. Вы же дракон. Или боитесь, что не удержите меня?

Его глаза опасно сузились.

— Не пытайтесь задеть мою гордость, — усмехнулся он.

Я чувствовала его дыхание, его руки, его тепло. И… наслаждалась им.

— Получилось задеть вашу гордость? — дерзко спросила я.

— Да.

Вейрен шумно выдохнул.

— Два шага, — разрешил он. — Только два. Ваша светлость, полностью не отходите. Уберите руки, но оставайтесь рядом. При малейшем движении в сторону ловите. Главное — успейте!

Руаль явно хотел возразить. Потом посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Нет, — честно ответила я. — Но хочу попробовать.

Его рука медленно исчезла с моей талии. Тепло осталось на коже, словно он продолжал меня касаться.

Руаль отошёл на полшага. Не больше. Его руки находились рядом, готовые подхватить меня в любой момент.

Я перенесла вес на правую ногу.

Колено задрожало, но не подогнулось. Левая ступня оторвалась от пола. Шаг.

Потом ещё один.

Я коснулась руками подоконника.

Холодный камень обжёг ладонь. Я провела пальцами по гладкой поверхности, по маленькой царапине возле рамы, по пыли, которую горничная пропустила во время утренней уборки.

Всего несколько дней назад Руаль привёз меня к фонтану в кресле, и я пыталась объяснить ему, почему обычная вода кажется прекрасной.

Теперь передо мной был самый обычный подоконник. Но он был самым лучшим на свете. Я обожала его. Любила всей душой. И от этого чувства я чуть не расплакалась.

Я дошла до него сама.

— Я смогла, — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я… дошла!

Ноги подогнулись.

Руаль поймал меня раньше, чем я начала падать. Одна его рука обхватила талию, вторая прижала к груди. Я оказалась почти висящей на нём, беспомощной и счастливой.

— Я предупреждал, — произнёс он мне в волосы.

— Но вы ведь меня поймали, — прошептала я ему в грудь.

— Это не означает, что падение было хорошей идеей, — ворчливо заметил он, а я вспомнила, что он старый дракон. И ворчание — это часть его натуры.

— Зато я дошла.

Он не ответил. Только прижал меня чуть крепче.

Я всё ещё держалась за подоконник. Ладонь лежала на холодном камне, а спиной я чувствовала тепло Руаля. Он удерживал почти весь мой вес, позволяя ногам только касаться пола.

— Не уносите меня пока, — попросила я, понимая, что так и не насладилась огромной победой.

— Вам тяжело стоять. Я это чувствую.

— Ещё несколько секунд, — попросила я, чувствуя, как в груди гулко бьется сердце.

Я смотрела в окно. На сад. На дорожку, по которой скоро смогу пройти сама. Возможно, с тростью. Возможно, держась за руку Руаля. Но не в кресле.

— Теперь можно, — сказала я. — Отведите меня к постели.

Обратный путь я почти не помнила. Руаль держал меня значительно крепче, чем раньше, и уже не притворялся, что позволяет идти самостоятельно. Последние шаги он практически перенёс меня, но я не спорила.

Когда край кровати коснулся ног, силы закончились окончательно.

Руаль осторожно усадил меня, а потом помог лечь. Вейрен сразу принялся проверять пульс и водить кристаллом вдоль позвоночника.

— Никаких повреждений, — объявил он наконец. — Каналы выдержали. Мышцы перегружены, но это ожидаемо.

Его слова разливались, как бальзам на душу.

— Когда я смогу повторить? — спросила я, глядя на озадаченное лицо Вейрена.

— Вечером. Если не появится резкая боль, — заметил доктор. — Вам нужно привыкать. Я боюсь пока делать прогнозы. В вашем случае, мисс Моллард, они не работают.

— И снова две минуты? — скисла я.

— Пять, — неожиданно ответил он, заставив воспрянуть духом.

Я посмотрела на него.

— Вы только что запрещали мне ходить.

— Я пытался запретить. Но теперь вижу, что это бесполезно. Проще составить безопасный режим, чем каждую ночь искать вас возле горящих занавесок.

Мелли виновато опустила глаза.

— Если всё продолжится такими темпами, через несколько дней вам понадобится трость, — добавил Вейрен. — Может, и раньше.

— Трость? — переспросила я, а у меня в горле пересохло. Трость показалась мне свободой. Настоящей.

Одно это слово «трость» заставило сердце забиться сильнее.

Не кресло. Не носилки. Трость. Вещь, с которой ходят. Самостоятельно.

— Не радуйтесь раньше времени, — предупредил Вейрен. — Сначала только по комнате. Под наблюдением. Никаких лестниц, садов и ночных походов неизвестно куда.

Мелли закашлялась.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд.

Руаль сел на край кровати. Его ладонь накрыла мою руку.

Сначала я решила, что он просто проверяет пульс вслед за Вейреном. Но большой палец медленно прошёлся по коже моего запястья. Один раз. Потом снова.

Руаль гладил мою руку.

Кажется, он сам этого не замечал. Смотрел на мои ноги и продолжал осторожно проводить пальцем по коже.

Я могла убрать ладонь.

Не убрала. Не знаю почему, но мне не хотелось ее убирать. Его прикосновение на коже напоминало сладкий ожог.

Только повернула её так, чтобы наши пальцы соприкоснулись плотнее.

Руаль замер. Посмотрел сначала на наши руки, затем на меня, но так ничего не сказал.

И я тоже промолчала.

Внутри, под рёбрами, шевельнулась холодная нить.

Руаль радовался моему выздоровлению. Сидел рядом, держал меня за руку и смотрел так, словно мои два шага до окна значили для него не меньше, чем для меня.

А я продолжала ему лгать.

Я не рассказала ни о библиотеке, ни о поднявшемся кресле, ни о ключе, который вытащила из замка. Не призналась, что расстегнула цепочку Глории и едва не покалечила её. Не сказала, что именно мой дар, возможно, заставляет тело восстанавливаться с невозможной скоростью.

Руаль уже однажды решил, что я могла обрушить арку. Но этот факт разбивался о проверки, которые никакого магического дара у меня не выявили.

Что произойдёт, когда он узнает, какой силой я действительно обладаю?

Через три дня мне принесли трость.

Она была лёгкой, из тёмного дерева, с серебряной рукоятью в форме драконьего крыла. Вейрен утверждал, что достаточно было самой простой палки. Руаль заявил, что человек, которому приходится привыкать к трости, имеет право хотя бы не ненавидеть её внешний вид.

Первый путь от кровати до двери занял почти десять минут.

Я двигалась медленно, переставляя трость перед собой и перенося на неё часть веса. Руаль шёл рядом. Не держал, но его рука постоянно находилась возле моей талии.

Стоило ноге дрогнуть, как он тут же касался меня, возвращая равновесие.

На второй день с тростью я самостоятельно дошла до коридора.

На третий — до окна в конце галереи.

Вейрен каждый раз объявлял, что подобной скорости восстановления не существует, после чего увеличивал время прогулок ещё на несколько минут.

Мелли укорачивала юбки моих платьев, чтобы ткань не мешала ходить, и теперь постоянно называла себя моей сестрой — но только тогда, когда рядом никого не было. При посторонних она снова становилась горничной и обращалась ко мне на «вы».

Я собиралась это изменить.

Собиралась изменить многое.

Свадебные приготовления продолжались. По коридорам проносили цветы, коробки со свечами, ткани и посуду. Секретарь приносил Руалю документы. Управляющий докладывал о приглашениях, охране и королевской церемонии.

А я с каждым днём всё отчётливее понимала: свадьба больше не была обязательной.

Я ходила.

Пусть медленно. Пусть с тростью. Пусть Вейрен по-прежнему запрещал лестницы и долгие прогулки. Но я больше не была женщиной, которую нужно спасать браком.

Руаль исполнил обещание.

И теперь я должна была исполнить своё.

Вечером он снова пришёл в мою комнату. Я как раз закончила прогулку от окна до кровати и теперь сидела, положив трость рядом. Ноги гудели от усталости, но боль стала привычной. Почти родной.

Мелли поправляла подушки.

— Оставь нас, пожалуйста. Я хочу поговорить с герцогом, — попросила я.

Она замерла.

— Госпожа?

— Мне нужно поговорить с его светлостью наедине, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается при одной мысли о предстоящем разговоре.

Мелли посмотрела на меня внимательнее. Наверное, увидела что-то в моём лице, потому что больше не стала задавать вопросов. Только поправила трость так, чтобы я могла до неё дотянуться, и направилась к двери.

— Я буду рядом.

— Знаю.

Когда дверь закрылась, в комнате стало непривычно тихо.

Руаль стоял возле окна. Вечерний свет падал на его лицо, делая бирюзовые глаза почти прозрачными.

— Что произошло? — спросил он.

— Ничего.

Его бровь приподнялась.

— Вы никогда не просите Мелли выйти, если ничего не произошло.

— Мне нужно обсудить с вами договор, — произнесла я, стараясь придать себе сил продолжить разговор.

Лицо Руаля изменилось. Совсем немного. Но я увидела, как напряглись его плечи.

Он подошёл ближе и сел в кресло напротив кровати.

— Какой именно пункт?

— Тот, в котором говорится об окончании лечения и расторжении брака, — после недолгой паузы произнесла я.

— Лечение ещё не окончено, — возразил Руаль, глядя на меня.

— Но результат уже очевиден. Я хожу! Вы сами это видите!

— Вейрен не признал ваше состояние стабильным, — глаза герцога сузились, а он внимательно смотрел на меня.

— Признает. Не сегодня, так через несколько недель. Я встала на ноги. Хожу. Скоро смогу обходиться без постоянной помощи.

— К чему вы ведёте, Флорис? — в голосе герцога слышалось напряжение.

Я положила ладонь на трость. Серебряное крыло холодило пальцы.

— Свадьба больше не обязательна, — глухо сказала я, чувствуя, как внутри все сжимается. Я всё-таки это сказала! Я смогла!

Руаль молчал.

Я заставила себя продолжить:

— Вы выполнили всё, что обещали, ещё до церемонии. Дали мне дом, врача, лечение. Вернули возможность ходить. Король хотел, чтобы вы женились на женщине, которая из-за вас осталась калекой. Но я больше не калека. Я встала. И скоро я смогу ходить без трости. Так, по крайней мере, говорит доктор. Вы сами слышали то, что он сказал сегодня утром. Значит, причины для брака больше нет.

Герцог молчал. Он пристально смотрел на меня, а я видела, как вздымается его грудь.

— Вы предлагаете отменить свадьбу?

Его голос почему-то стал хриплым.

— Я освобождаю вас от данного слова, — произнесла я, сглатывая.

Тишина. Она была абсолютной настолько, что мне захотелось ее нарушить. Она стала вдруг такой тягостной, такой густой, что у меня зазвенело в ушах.

— Вот как, — наконец произнес герцог.

Его голос стал тише. Опасно тише.

— Вы сами надеялись, что лечение поможет избежать брака, — напомнила я. — Спрашивали Вейрена, сможет ли он поставить меня на ноги до церемонии. Теперь это произошло. Немного позже, чем вы рассчитывали, но всё же произошло.

— И вы решили, что я должен радоваться? — произнес Руаль, а в его глазах что-то вспыхнуло.

— Разве нет?

Он поднялся.

Не резко. Но мне показалось, что комната сразу стала меньше. Руаль подошёл к кровати и остановился передо мной.

— Посмотрите на меня, Флорис, — произнес он, а я не узнавала его голоса.

Я подняла голову. Внутри все еще была сжата пружина, которая готова была распрямиться в любую секунду.

— Вы хотите отменить свадьбу? — спросил герцог, не переставая смотреть на меня.

— Дело не в том, чего хочу я, — сухо произнесла я. В горле стоял проклятый ком, но я цеплялась за гордость, потому что только она не позволяла мне признаться, насколько сильно я хотела услышать совсем другой ответ.

— Нет. Теперь дело только в этом.

— Я не хочу быть вашей обязанностью! — резко произнесла я. Получилось куда резче, чем я ожидала. И все этот проклятый ком, который не давал мне говорить нормальным голосом.

— Вы больше не обязанность.

— Я не хочу, чтобы вы женились из жалости или потому, что однажды дали слово, о котором теперь жалеете, — холодно произнесла я, чувствуя, как дрогнули мои пальцы.

— Я не жалею.

— Вы сами говорили…

— Я помню, что говорил. Не надо мне напоминать. Я старше вас, Флорис, но это ещё не означает, что у меня отказывает память, — усмехнулся герцог.

— Тогда вы должны понимать. Вы получили возможность вернуться к прежней жизни. К свободе. Я не стану удерживать вас договором после всего, что вы для меня сделали. Я благодарна вам. И мне больше ничего не надо. Я не стану требовать компенсацию за отмену свадьбы. Мне достаточно того, что вы уже сделали. А дальше я что-нибудь придумаю. Сниму небольшой дом. Буду жить с Мелли. Но я не стану удерживать вас только потому, что мне пока некуда идти. Я… я… собираюсь уйти, чтобы освободить вас. Но это не значит, что я не буду вам благодарна. Если нужно, я лично скажу его величеству… что вы выполнили свое обещание… — сбивчиво произнесла я, понимая, что каждое слово вызывает эмоцию. Но сейчас я вынуждена была держать их под контролем.

Герцог несколько мгновений смотрел на меня. В его глазах появилось что-то тёмное, болезненное.

— Вы предлагаете мне свободу, Флорис, — произнёс Руаль, а его выражение лица изменилось. Глаза вспыхнули. Зрачок стал узким и тонким. — А если я не хочу от вас освобождаться?

Я смотрела на него, не понимая.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и осязаемые. Разум цеплялся за каждую букву, но отказывался складывать их в единую картину. Это было слишком хорошо. Слишком опасно.

— Вы… что? — спросила я, не веря собственным ушам.

Руаль стоял передо мной. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь стёкла, очерчивал его плечи тонкой золотистой кромкой, но внутри меня уже не было места для любования. Он больше не выглядел спокойным. Чешуя пока не проступила на коже, но древний, хищный зверь смотрел на меня из глубины его бирюзовых глаз, и этот взгляд пригвождал к месту сильнее любой гравитации.

— Я спросил, почему вы решили, что мне нужна эта свобода?

— Потому что сами этого хотели, — напомнила я, судорожно сжимая пальцы на серебряном крыле трости. Металл впился в ладонь, возвращая ощущение реальности. — Вы вызвали Вейрена в надежде поставить меня на ноги до свадьбы. Спрашивали его об этом. Даже не пытайтесь отрицать. Я всё слышала.

— Не собираюсь отрицать.

— Тогда я вообще не понимаю, о чём мы спорим.

— О том, что с тех пор многое изменилось, — произнес герцог.

— Что именно?

Его взгляд медленно, почти ощутимо скользнул по трости, по моему лицу, задержался на губах. От этого взгляда по коже пробежал жар, не имеющий ничего общего с лихорадкой.

— Вы.

Воздух в лёгких превратился в лёд.

— Я всего лишь встала на ноги.

— Не только.

Я почувствовала, как внутри все лихорадочно мечется. И это странное метание вдруг превратилось в раздражение.

— Тогда объясните нормально, Руаль. Я не умею читать ваши мысли. И, если честно, не уверена, что мне хотелось бы получить подобную способность. Там наверняка слишком много неприятного, — усмехнулась я.

Уголок его губ дрогнул. В этой мимолётной тени улыбки было столько усталости и нежности, что мне захотелось зажмуриться.

— Вы действительно хотите услышать объяснение?

— Именно для этого я попросила Мелли выйти! — произнесла я, стараясь не строить иллюзий.

— Нет. Вы попросили её выйти, чтобы сообщить мне, что свадьба отменяется, а вы собираетесь покинуть мой дом.

— Я не сказала, что она отменяется. Я сказала, что она больше не обязательна, — уклончиво заметила я.

— Для вас между этими словами существует значительная разница?

— Разумеется. Если она необязательна, вы можете решить сами, — сдалась я.

— Я решил.

Он произнёс это без паузы. Тихо. Так, как произносят приговоры или клятвы.

Я сжала трость так, что побелели костяшки. Руаль Эдельгейм никогда не делал ничего просто так. Особенно не женился.

— Возможно, вы сейчас говорите так потому, что считаете себя обязанным закончить начатое, — мой голос предательски дрогнул, и я ненавидела себя за эту слабость. — Вы дали слово королю. Подписали договор. Пригласили гостей. В доме уже несколько дней невозможно пройти по коридору, не столкнувшись с коробкой свечей или цветами. Отменить церемонию действительно сложнее, чем просто провести её.

— Думаете, меня пугают коробки и недовольство нескольких сотен гостей? — в голосе слышалась открытая насмешка.

— Нет. Вас пугает собственное нарушенное слово.

— Моё слово не нарушено. Условия изменились. Если бы я хотел отменить свадьбу, мне достаточно было бы вызвать секретаря.

— Тогда почему не вызвали? — с надеждой спросила я.

Руаль сделал шаг вперёд. Теперь между нами оставалось лишь расстояние, которого хватило бы, чтобы почувствовать исходящее от него тепло. Пахло кожей, дымом и чем-то острым, напоминающим о грозе.

— Потому что не хочу её отменять.

Внутри меня что-то болезненно надломилось. Надежда, которую я так старательно прятала, подняла голову, но я тут же попыталась затолкать её обратно.

— Из жалости, — прошептала я, сминая одеяло.

— Нет.

— Из чувства вины? — мой голос становился насмешливей, пряча боль.

— Нет.

— Потому что король… — вздохнула я.

— Флорис, — перебил он. Голос стал ниже, вибрируя в воздухе. — Если вы перечислите ещё несколько причин, которые уже придумали за меня, боюсь, для настоящей в этом разговоре не останется места.

Я замолчала, не в силах отвести взгляд.

Руаль медленно опустился на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и меня едва заметно потянуло к нему. Он сидел близко. Слишком близко для спокойного разговора и слишком далеко для того, что мне внезапно, до дрожи в коленях, захотелось сделать.

— Вы однажды спросили, чего мне захотелось в пустоте, — произнёс он, глядя на свои руки.

Я вспомнила северную башню. Каменные стены. Воду, которую он пил, словно впервые почувствовал её вкус.

— Вы сказали, что хотели услышать мой голос, — вспомнила я, до сих пор ругая себя за этот странный совет.

— Я ответил не до конца.

— Почему?

— Потому что сам ещё не понимал, — послышался голос совсем близко.

— А теперь понимаете?

Руаль поднял глаза. В них не было привычного холода. Там плескалось что-то тёмное, тягучее и пугающее.

— Сначала мне действительно захотелось услышать ваш голос. Потом я понял, что хочу видеть вас возле фонтана. Хочу знать, сколько шагов вы сделали и почему сегодня едва притронулись к ужину. Хочу, чтобы вы спорили со мной из-за каждой лишней минуты прогулки. Хочу входить в эту комнату и знать, что вы здесь.

— Это можно назвать привычкой, — прошептала я, отгоняя романтические мысли.

— Я прожил достаточно долго, чтобы отличать привычку от желания.

Он поднял руку. Не коснулся меня. Остановил ладонь в нескольких дюймах от моей щеки. Я чувствовала её жар кожей, хотя он даже не прикасался.

— Когда-то я сказал, что умею только жалеть и желать. Помните?

Как я могла забыть? Тогда он поделил нас с Глорией одним предложением. Ей досталось желание. Мне — жалость.

— Помню.

— Я вас больше не жалею, Флорис, — произнес герцог.

Жар поднялся от груди к лицу. Его пальцы были так близко. Этими руками он удерживал каменную арку, переносил меня в кресло, поддерживал во время первых шагов. Теперь он не касался, потому что ждал моего разрешения.

— А что вы чувствуете? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим, тонким и ломким.

— Я не знаю, как это правильно называется, — произнес он, а его пальцы так и не коснулись меня, но и не опустились.

— Удивительно. Вы всегда знаете всё, — заметила я, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее, быстрее, громче.

— До встречи с вами я тоже так считал.

— И всё-таки?

— Я знаю, что не хочу возвращаться к жизни, в которой вас не было. Этого достаточно?

В висках застучало так громко, что стало больно. Мне нужно было рассказать ему правду. Сейчас. До того как произойдёт что-то, после чего отступить будет невозможно. О библиотеке. О ключе. О цепочке Глории. О подсвечнике, который едва не сжёг комнату.

Я открыла рот.

— Руаль, я должна…

— Подождите, — прошептал он, еще приблизившись ко мне.

Он смотрел на мои губы.

— Что?

— Я пытаюсь решить, стоит ли вам позволять снова всё испортить объяснениями, — заметил Руаль с улыбкой.

— Возможно, объяснение важное.

— Несомненно. У вас все объяснения важные. Особенно те, после которых вы собираетесь покинуть мой дом, — с раздражением заметил он, словно отметая эту мысль.

— Я не…

— Я знаю, что хочу сделать сейчас, — перебил он.

— Что именно?

— Поцеловать вас.

Воздух исчез из комнаты.

Он произнёс это спокойно. Почти буднично. Только в глазах горел огонь, который выдавал его с головой.

— Это был вопрос? — прошептала я, замерев на месте.

— Предупреждение.

— Очень в вашем духе, — спешно ответила я.

— Вопрос будет сейчас.

Его ладонь по-прежнему находилась возле моей щеки.

— Можно?

Одно короткое слово уничтожило последние остатки здравого смысла. Я могла отказаться. Могла напомнить о договоре. Но я слишком долго лежала, не чувствуя собственного тела. Слишком сильно хотела узнать, каково это — поцеловать мужчину, который ради меня учился просить разрешения.

— Можно, — выдохнула я.

Его пальцы коснулись моей щеки. Осторожно. Большой палец провёл по скуле, словно Руаль проверял, не передумаю ли я от одного прикосновения. Я не передумала. Наоборот, подалась к нему, сокращая расстояние.

Руаль наклонился и коснулся моих губ.

Сначала так легко, что я решила, будто он снова ждёт разрешения. Затем его ладонь скользнула к затылку, пальцы запутались в волосах, и поцелуй стал настоящим. Горячим. Требовательным. Совсем не похожим на осторожные прикосновения, которыми он поддерживал меня во время прогулок. Я чувствовала вкус его дыхания, тепло губ и то, как напряглась рука, лежащая у меня на талии.

Я схватилась за его плечи. Под пальцами была плотная ткань камзола, а под ней — сильное, горячее тело. Мир сузился до Руаля. До его запаха. До ладони на моей спине, которая больше не поддерживала больную женщину, а прижимала к себе желанную.

И впервые за всё время после падения арки я забыла о ногах. Забыла о боли. О трости. О тайне, которую должна была раскрыть.

Под рёбрами натянулась холодная нить.

Я почувствовала её не сразу. Она больше не была ледяной и болезненной. Наоборот. Стала тёплой, мягкой, почти живой. Разошлась по телу сотнями тонких нитей, обволакивая руки, ноги и позвоночник. Воздух в комнате стал плотным, пахнущим озоном и нагретым металлом.

Тяжесть исчезла.

Сначала мне показалось, что Руаль просто приподнял меня, обхватив за талию. Но его рука вдруг напряглась. Поцелуй оборвался.

Я открыла глаза.

Руаль смотрел не на моё лицо. Ниже. На кровать.

Я проследила за его взглядом и увидела смятую простыню под собой. Между моей спиной и матрасом было несколько дюймов пустоты.

Я парила.

Не на мгновение, как тогда, в доме матери. Моё тело полностью оторвалось от постели. Край сорочки колыхался, словно от слабого ветра. Волосы медленно поднимались вокруг лица.

Ладонь Руаля всё ещё лежала на моей талии, но теперь он не держал меня. Скорее пытался понять, почему я больше ничего не вешу.

В его глазах не осталось ни тепла, ни желания. Только ошеломление, сменяющееся пугающей, древней настороженностью.

— Флорис…

Страх ударил в грудь. Холодная нить натянулась так резко, что я вскрикнула.

— Я…

Над нами звякнул хрусталь. Тихо. Почти нежно.

Руаль мгновенно поднял голову. Тяжёлая люстра под потолком задрожала. Сначала качнулась одна подвеска. Потом вторая. По комнате прокатился тонкий, нарастающий звон, словно кто-то провёл невидимым смычком по сотням стеклянных лепестков.

— Нет, — прошептала я испугано.

Руаль поднялся.

— Что происходит?

— Я не знаю!

Металлическая цепь, удерживавшая люстру, натянулась. Звенья скрипнули. Потолочная розетка треснула, осыпая кровать мелкой белой пылью.

— Остановите это, — приказал Руаль.

— Я… я не могу!

Цепь лопнула. Люстра рухнула прямо на кровать.

Руаль успел раньше, чем я закричала. Он развернулся и выбросил руку вверх. Чёрная чешуя мгновенно покрыла пальцы и запястье, вспыхнув тусклым светом. Тяжёлая металлическая рама ударилась о его ладонь. Хрустальные подвески взорвались звоном, несколько осколков разлетелись по комнате, вонзились в стену и застряли в пологе.

Руаль удержал люстру одной рукой. Несколько секунд она висела над нами. Огромная, перекошенная, с оборванной цепью, качающейся возле его плеча. Потом он медленно опустил её на пол.

Металл ударился о паркет. Звон оказался таким громким, что в коридоре сразу послышались шаги.

— Госпожа⁈ — закричала Мелли за дверью. — Что произошло? Такой страшный звук….

Ручка дёрнулась.

— Не входить, — произнёс Руаль.

Он не повысил голос. Но шаги за дверью мгновенно остановились.

— Ваша светлость, но я услышала…

— Я сказал: никому не входить!

Тишина.

Я по-прежнему висела над кроватью. Всего в нескольких дюймах от матраса, но этого было достаточно. Больше невозможно было притворяться.

Руаль медленно повернулся ко мне. Его рука всё ещё была покрыта чешуёй. Несколько хрустальных осколков лежали между пластинами, но крови не было.

— Что произошло? — спросил он. Голос звучал спокойно. Слишком спокойно.

— Я… я не знаю, — прошептала я.

— Вы висите в воздухе, Флорис, — заметил герцог, глядя на кровать.

— Я вижу, — прошептала я, понимая свое бессилие.

— Тогда опуститесь.

— Не могу.

Его глаза сузились, зрачки сузились в тонкие вертикальные щели.

— Что значит «не можете»?

— Я не умею это контролировать! — выпалила я, чувствуя, как паника сжимает горло. — Я не знаю, как поднялась. Не знаю, как опуститься. Оно происходит само. Когда я боюсь. Или когда… когда испытываю сильные эмоции.

Взгляд Руаля на мгновение опустился к моим губам. Я почувствовала, как лицо заливает жар. Несколько минут назад он целовал меня. Теперь между нами лежала разбитая люстра и пропасть.

— Значит, вы не можете это контролировать? — переспросил Руаль.

— Нет.

— И как давно у вас проявился этот дар?

Я молчала.

— Флорис. Давно?

— После арки, — прошептала я, чувствуя, как начинаю оправдываться. — Впервые это произошло уже дома. Мелли пыталась перевернуть меня, и я… немного приподнялась над матрасом. Совсем немного. Мы решили, что нам показалось.

— Мелли тоже видела? Не так ли? — строго спросил Руаль.

— Да.

— И вы обе молчали! — его голос стал еще строже.

— Я испугалась.

— Кого?

Я посмотрела на него. Ответ был очевиден.

— Меня? — произнёс Руаль. — Ты испугалась и ничего мне не сказала? Вот почему выздоровление пошло так быстро. А я уж было думал, что Вейрен — настоящий волшебник. Но нет. Дело не в нем. Дело в вас.

— Ты уже тогда считал, что я могла броситься под арку специально! — вырвалось у меня. — Что я хотела получить деньги, титул или привязать тебя к себе! Что я должна была делать? Подозвать тебя и сказать: «Посмотрите, ваша светлость, я ещё и предметы двигаю»? Ты бы сразу решил, что Глория была права!

Он замер. Я сама услышала это «ты». Но возвращаться к холодному «вы» было поздно.

— Ваза, — произнёс Руаль после паузы.

Внутри всё похолодело.

— Что?

— Ваза упала не потому, что Мелли поставила её на край? Не так ли? Мне тогда не показалось? — спросил он.

— Нет. Я… я не специально. Я была зла. Хотела, чтобы хоть что-нибудь разбилось. Только подумала об этом, и она…

— Упала, — закончил за меня герцог.

— Да.

Его взгляд переместился к обгоревшей портьере. Остатки ткани сняли, но почерневший край карниза остался.

— Подсвечник тоже поднялся не сам?

Я закрыла глаза.

— Нет.

— Поэтому вы ночью встали с кровати. Не просто потому, что загорелась штора. Вы не позвали слуг, потому что боялись, что они увидят ваш дар? Я вас правильно понимаю? Отвечайте, Флорис! — в его голосе не было ни капли тепла.

— Да.

Каждое признание становилось ещё одним камнем, который я сама складывала между нами.

Руаль посмотрел на мои ноги. На трость. На разбитую люстру.

— Вот, значит, почему лечение пошло так быстро. Из-за дара…

— Я не знала.

— Вейрен несколько дней не может понять, почему ваши каналы восстанавливаются с невозможной скоростью. Он меняет лечение, пытается найти объяснение, рискует вашей жизнью, потому что вы скрыли от него важнейшую часть картины, — послышался голос, а я боялась посмотреть на герцога.

— Я не думала, что дар связан с лечением! Я просто боялась сказать… Я не была уверена… По документам я — пустышка, — вздохнула я, а голос дрогнул.

— Вы всё время боялись, — произнёс Руаль. — И всякий раз вместо того, чтобы сказать правду человеку, который оплатил лечение и отвечал за вашу жизнь, выбирали ложь.

— Я не лгала!

— Вы смотрели мне в глаза и говорили, что ночью ничего не произошло. Позволили Мелли взять на себя вину за вазу. Молчали, когда я спрашивал о восстановлении. Как ещё это называется⁈

Мне стало холодно, хотя магия продолжала держать тело в воздухе. Пальцы дрожали. Волосы плавали вокруг лица, выдавая каждый невидимый поток силы.

— Я не хотела тебя обманывать, — сдалась я.

— Но обманывали.

— Потому что знала, что ты не поверишь! —я прикрыла глаза, понимая, что все разрушено.

— Вы даже не дали мне возможности решить!

— Ты решил всё ещё в тот день, когда я лежала под аркой! — крикнула я. — Назвал меня дурой. Сказал, что моя жертва была напрасной. Потом решил, что я могла специально броситься под камни. А когда Вейрен сообщил, что помощь опоздала, ты пришёл и рассказал мне, что умеешь только жалеть меня! Ты был влюблен в дар Глории. И я не хотела, чтобы ты решил оставить меня из-за дара! Понимаешь? Как я должна была тебе доверять?

Руаль молчал. Его лицо стало неподвижным. Даже ярость исчезла. Осталась только холодная, страшная сосредоточенность.

— Камень Глории, — произнёс он.

Виски сжало так, что стало трудно дышать.

— Руаль…

— Цепочка не расстегнулась сама? — заметил он.

Я опустила глаза.

— Эллар обнаружил свежий магический след на застёжке. Спросил меня, знаю ли я, кто мог это сделать.

Я подняла голову.

— И что ты ответил?

— Что не знаю. Хотя, догадка была. Но я не стал ее озвучивать.

Он солгал королевскому артефактору. Ради меня. Ещё до того, как получил подтверждение.

— Я не хотела заставлять Глорию падать, — прошептала я. — Увидела камень и вспомнила рисунок в книге. Хотела рассмотреть его ближе. Только подумала, что нужно снять украшение. Я не успела ничего остановить. Цепочка сама расстегнулась.

— Не сама. Это сделали вы, — произнес Руаль.

— Я не контролировала! В этом-то моя беда! Я не могу это никак контролировать!

— Именно это пугает больше всего, — ответил он, посмотрев на разбитую люстру. — Вы не контролируете силу, способную поднимать людей, ломать защитные заклинания и вырывать металл из потолка. И вместо того чтобы позвать специалистов, тайно упражнялись на гостях.

— Я не упражнялась! — едва не выкрикнула я.

— Так я вам и поверил.

В его голосе прозвучало что-то знакомое. То самое холодное недоверие, которое я слышала после падения арки. Оно вернулось. И теперь причиняло значительно больше боли, потому что несколько минут назад Руаль говорил, что не хочет жизни без меня.

— Послушай, — прошептала я. — Это не то, что ты подумал. Я не роняла арку. У мен бы просто не хватило сил. И дар… Его тогда не было… Понимаешь?

Руаль замер.

— Я не спрашивал об арке.

Собственные слова ударили меня сильнее, чем могло бы ударить обвинение.

— Но ты подумал.

— Теперь подумал, — в его голосе слышались нотки ярости.

— Дар появился после падения. Клянусь. У меня никогда не было магии. Это подтверждено двумя освидетельствованиями. Я не могла обрушить арку! — кричала я, забывая обо всем на свете.

— Значит, государственные проверки для вас являются доказательством? Последний инцидент с Глорией свидетельствует, что верить им нельзя! — резко произнес герцог.

Я не сразу поняла его вопрос. Потом вспомнила Глорию. Её документы тоже были заверены. И всё оказалось ложью.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что я не подкупала магов! Не подделывала результаты! У Моллардов просто бы не хватило денег на подкуп! Мы и так едва сводили концы с концами! — выпалила я, понимая, что пути обратно больше нет.

— Откуда мне знать?

— Руаль…

— Я знал Глорию несколько лет и не заметил обмана. Вас знаю куда меньше. И за это время вы скрыли от меня дар, магическое воздействие на цепочку и то, что едва не сожгли собственную комнату.

Каждое слово било точно туда, где ещё оставалось тепло от его поцелуя.

Я попыталась опуститься. Представила, как тело касается матраса, как возвращается тяжесть. Но холодные нити только сильнее обвили меня, удерживая в воздухе.

— Я спасла тебя, — прошептала я. — Разве ты не понимаешь? Я действительно думала, что ты погибнешь. Я не знала, что дракона не убьёт камень. Просто увидела, что арка падает, и бросилась. Если бы я сама всё устроила, зачем мне было ломать себе позвоночник? Зачем отказываться от брака? Зачем сейчас предлагать тебе свободу?

— Я не знаю.

— Посмотри на меня! — зарыдала я. — Посмотри! На это тело! Если бы я могла избежать этой боли, я бы сделала все! Это больно. Очень больно. Каждый шаг, каждое движение — это боль!

— Я смотрю.

— Тогда поверь!

Руаль перевёл взгляд на пустоту между моим телом и кроватью. Потом на люстру, которую удержал одной рукой. На осколки хрусталя, рассыпанные по полу.

— Раньше я обвинял вас, не имея ни одного доказательства, — произнёс он тихо. — И был неправ.

Надежда болезненно сжала грудь.

— Да.

— Теперь вы висите передо мной в воздухе. У моих ног лежит люстра. Вы признались, что способны двигать предметы на расстоянии и уже не раз скрывали проявления дара. Выходит, что я был прав тогда по поводу вазы? — спросил герцог. — И именно поэтому вы не приняли драгоценности. Вас мучила совесть! Вы знали, что я прав!

Воздух исчез. Магия вокруг тела дрогнула, испугавшись его сомнений. Я опустилась на несколько дюймов, но не коснулась кровати.

— Ты снова мне не веришь.

Руаль ничего не ответил. Его молчание оказалось страшнее любого крика.

— Несколько минут назад ты говорил, что не хочешь от меня освобождаться.

На его скуле дрогнул мускул.

— Это было до того, как я узнал, что вы скрыли.

— Значит, всё изменилось?

Тишина. Пугающая тишина вдруг стала заползать в душу. Он думал над ответом, а я чувствовала, как мир рушится.

— Я еще не знаю.

— Но усомниться во мне ты уже успел! — выпалила я, чувствуя, как подступает горечь.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Вот теперь у меня действительно есть на это право.

Слова вошли под рёбра и оборвали что-то внутри. Холодная нить исчезла. Гравитация вернулась.

Я рухнула на матрас. Падение было небольшим, но позвоночник отозвался резкой, пронзающей болью. Я вскрикнула и сжалась, прижимая ладонь к груди.

Руаль шагнул ко мне. Его руки дёрнулись, словно он хотел проверить, не повредила ли я спину. Но остановились в нескольких сантиметрах от меня. Он больше не знал, можно ли ко мне прикасаться. А я не знала, хочу ли его прикосновения после того, что он сказал.

— Мне нужно выйти, — произнёс Руаль.

— Конечно…

Голос дрожал. Я ненавидела себя за эту дрожь.

— Флорис…

— Идите. Вы ведь уже всё решили. Теперь моя очередь решать!

— Я ничего не решил.

— Тогда выйдите и подумайте. Возможно, найдёте ещё несколько доказательств того, что я сломала себе позвоночник ради вашего титула и денег! — с горечью произнесла я.

Он вздрогнул. Всего один раз. Почти незаметно. Но не стал оправдываться.

Руаль повернулся и направился к двери. Возле разбитой люстры остановился, будто собирался что-то сказать. Потом продолжил путь.

Дверь открылась. За ней стояла бледная Мелли, прижимая руки к груди. Она посмотрела сначала на Руаля, затем на меня и осколки хрусталя.

— Ваша светлость…

Он прошёл мимо неё, не сказав ни слова.

Дверь закрылась.

Я лежала на кровати, к которой ещё недавно не прикасалась спиной. Губы продолжали гореть после поцелуя, а на талии осталось тепло его ладони. Всего несколько минут назад Руаль сказал, что не хочет от меня освобождаться.

Теперь же он снова считал, что я могла обрушить на себя арку. И на этот раз доказательства действительно парили у него перед глазами.

Дверь закрылась за моей спиной, отрезая меня от комнаты, где только что рухнул мой мир.

Я сделал несколько шагов по коридору, но остановился, услышав приглушённый голос Мелли:

— Госпожа, не двигайтесь! Я сейчас позову магистра Вейрена!

— Не надо, — отозвалась Флорис.

Её голос дрожал. Я видел, как она упала на кровать. Слышал, как вскрикнула от боли. И всё равно ушёл.

Потому что чувствовал, как ситуация взяла меня за горло.

Несколько минут назад я держал её в руках. Спрашивал разрешения поцеловать. Говорил, что не хочу от неё освобождаться. А потом увидел Флорис парящей над кроватью, разбитую люстру, услышал признание о вазе, цепочке Глории, пожаре — и снова решил, что передо мной женщина, способная обмануть меня.

— Мелли, собирай вещи, — послышалось за дверью.

Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы боли.

— Какие вещи? Куда вы собрались? Вам нельзя сейчас никуда ехать!

— Мне было нельзя вставать. Нельзя ходить. Нельзя танцевать. Я сделала всё это. Значит, переживу и дорогу.

— Госпожа…

— Собирай, — повторила Флорис. — Пока я снова не позволила себе поверить, что он вернётся.

Я повернулся к двери.

Достаточно было сделать несколько шагов. Войти. Остановить служанку одним приказом. Напомнить Флорис о договоре, предстоящей свадьбе и лечении, за которое я заплатил.

Раньше я именно так и поступил бы. Но слова Флорис продолжали звучать в голове, эхом отдаваясь в пустоте коридора.

«Вы ведь уже всё решили. Теперь моя очередь решать».

Я опустил руку, которую уже протянул к дверной ручке. Медленно, словно она весила тонну.

Если сейчас я войду, то снова буду требовать от неё объяснений. Задавать вопросы. Заставлять оправдываться. А она уже лежала под аркой и пыталась убедить меня, что спасла мне жизнь.

Я не поверил тогда. И не верил сейчас.

За спиной послышались осторожные шаги. Один из лакеев замер в нескольких ярдах от меня, прижимая к груди серебряный поднос. Его лицо было бледным, глаза бегали.

— Что? — спросил я. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, от которой у самого мурашки побежали по коже.

Лакей едва заметно побледнел ещё сильнее.

— Ваша светлость, секретарь просил передать, что вас ожидает срочное сообщение. Его доставили из королевской канцелярии. Он сказал, что это касается происшествия на Всемирной выставке.

Я ещё раз посмотрел на закрытую дверь. На тёмное дерево, скрывающее женщину, которая собиралась исчезнуть из моей жизни.

— Магистра Вейрена сюда. Пусть осмотрит ее!

— Его уже позвали, ваша светлость.

— Никто не должен мешать леди Моллард. Если она попросит экипаж, вещи или помощь, немедленно исполнить, — выдохнул я.

Мне нужно время. Мне нужно немного времени. А она не хочет его давать. Я должен понять, что мне делать. Даже если это произошло случайно. Допустим, она не смогла контролировать свой дар. Дар. Проклятое слово. Я когда-то был готов жениться на любой, у которой есть этот дар. А сейчас я видел, своими глазами, как она парила в воздухе. Вот ирония. Я гонялся за этим даром, увидел его, ошибся, а он был здесь, рядом. И я не заметил.

Но я не рад этому дару. Не рад. Он опасен. Очень опасен.

Лакей растерянно моргнул, не понимая противоречия в моих приказах.

— Даже если леди пожелает покинуть дом? — уточнил он.

Внутри шевельнулся дракон. От одной мысли о том, что Флорис уедет, стало трудно дышать. Воздух в лёгких стал тяжёлым, горячим. Хотелось запереть ворота, выставить охрану, приказать кучерам распрячь лошадей. Я мог оставить её здесь. Одного моего слова было достаточно, чтобы превратить этот дом в крепость, из которой не выйти без моего позволения.

— Особенно если она пожелает покинуть дом, — произнёс я, делая над собой неимоверное усилие.

Лакей поклонился и поспешил к лестнице, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я направился в кабинет. Ноги казались чужими, движения — механическими.

Секретарь ждал меня возле стола. Обычно он умел сохранять спокойствие даже тогда, когда я приказывал за ночь выкупить половину квартала или найти человека, решившего спрятаться от герцога-дракона. Сейчас же он нервно поправлял очки и то и дело поглядывал на газету, лежавшую рядом с запечатанным письмом. Пальцы его дрожали.

— Что случилось? — спросил я.

— Прибыл специальный выпуск «Королевского вестника», ваша светлость. Одновременно доставили подтверждение из канцелярии. Аресты начались ещё утром, но информацию не разглашали до получения признаний, — спешно произнес секретарь.

Он протянул мне газету.

Чернила ещё пахли типографской краской, резким, магическим запахом, который бил в нос. На первой полосе огромными буквами было напечатано:

«ЗАГОВОР ПРОТИВ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. АРЕСТОВАНЫ УЧАСТНИКИ ПОКУШЕНИЯ НА ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКЕ».

Ниже стояли имена.

Маркиз Северин Вальд. Барон Грэм Хольт. Главный смотритель восточного павильона Тибер Клейн.

Два инженера, отвечавших за магические укрепления выставки. Трое рабочих. Чиновник, утвердивший проверку защитных контуров, которая никогда не проводилась.

Я прочитал первые строки. Потом вернулся к началу и прочитал ещё раз, потому что смысл отказывался укладываться в голове. Слова плясали перед глазами, сливаясь в бессмысленный набор букв.

Заговорщики собирались обрушить арку на короля.

Его величество должен был лично открыть восточный павильон и пройти под ней после приветственной речи. Однако делегация из Нарийской империи прибыла позже назначенного времени. Король задержался у главного входа. Заговорщики попытались изменить настройки заложенного в опоры артефакта, но неправильно рассчитали накопленную магию и время.

Арка начала разрушаться раньше. В тот момент под ней стоял я.

А рядом была она. Флорис Моллард. Девушка, которая вытолкнула меня, не зная, что я — дракон. Которая сломала себе позвоночник. Не ради будущего брака. Не ради денег и компенсации. А ради меня.

«Подумай сам, Руаль. Назови мне имя хотя бы одной женщины, которая поступила бы так же, как Флорис Моллард?», — слышался в голове голос короля. — «Кто из них согласен был бы сломать позвоночник?»

Я тогда молчал. Перебрав все имена, я осознал, что ни одна из них никогда бы не рискнула ради меня жизнью. И девушка, которая это сделала, не зная, что я — дракон, определенно заслуживает моего внимания.

«Знаешь, Руаль, будь я помоложе, я бы немедленно женился на ней!», — усмехнулся старый король. — «Но я уже стар. И поклялся беречь память покойной королевы!».

Меня зацепили его слова. Я не думал, что можно взять и просто так пожертвовать собой ради чужого человека. Незнакомого, причем. Но она это сделала. Это означало, что она не похожа на тех женщин, с которыми я до этого имел дело. Она — другая. И это меня заинтересовало.

— В письме есть выдержки из признаний, — осторожно произнёс секретарь. — Маркиз Вальд отрицает участие, но остальные уже начали давать показания. Клейн признался, что заменил часть укрепляющих кристаллов на накопители разрушительной магии. Хольт оплатил работу. Судя по всему, они собирались обвинить в случившемся иностранных инженеров и потребовать разрыва торговых соглашений.

Я разломил печать на конверте. Воск треснул сухо и резко.

Строки поплыли перед глазами.

Точные расчёты. Схема арки. Имена сообщников. Суммы, переданные рабочим. Время, в которое король должен был войти в павильон.

Всё было подготовлено задолго до открытия выставки. Задолго до того, как Флорис увидела меня возле арки. Задолго до того, как та рухнула прямо на меня.

Газета смялась в моей руке. Бумага затрещала, сминаясь в тугой комок.

«Я спасла тебя».

Она кричала, что увидела падающую арку и бросилась ко мне. Напоминала, что не знала, способен ли дракон выжить под камнями. Спрашивала, зачем ей было ломать себе позвоночник, отказываться от брака и предлагать мне свободу.

Я смотрел на её ноги. На трость. На разбитую люстру.

И отвечал, что не знаю.

Потому что признать её правоту означало признать собственную неправоту. Снова. После Глории. После цепочки. После всех людей, которые годами улыбались мне и лгали.

Флорис действительно скрыла дар. Позволила Мелли взять на себя вину за вазу. Не рассказала Вейрену о странных проявлениях магии. Едва не устроила пожар, пытаясь дотянуться до книги. Неосторожно сорвала цепочку с шеи Глории.

Всё это было правдой.

Но её вина в падении арки оставалась моей выдумкой. Моим кошмаром, который я навязал ей как реальность.

Я взял несколько её тайн, добавил к ним собственный страх и решил, что получил доказательство.

«Вот теперь у меня действительно есть право».

Мне вспомнилось, как Флорис рухнула на матрас. Как вскрикнула. Как мои руки потянулись к ней и остановились, потому что я уже не знал, хочу ли помочь женщине, которая могла меня обмануть.

А она не знала, можно ли принимать помощь человека, который второй раз назвал её лгуньей.

Драконья сила вырвалась раньше, чем я успел её сдержать. Стеклянная чернильница на столе лопнула. По столу расползлась чёрная лужа, заливая признания заговорщиков, смешиваясь с чернилами на бумаге, превращая улики в грязное пятно.

Секретарь отступил, прижимая к груди папку с документами.

— Приготовьте бумаги, — произнёс я. Голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— Какие именно, ваша светлость?

— Отделите обязательства по лечению леди Моллард от брачного договора. Магистр Вейрен продолжит лечение столько, сколько потребуется. Все расходы оплачиваю я независимо от того, состоится свадьба или нет. И деньги. Пусть она получит огромную сумму откупных, если откажется от свадьбы.

Секретарь медленно снял очки, протирая их краем жилета.

— Вы желаете изменить условия?

— Я желаю освободить леди Моллард от любых обязательств передо мной. И дать ей то, что она хочет. А дальше… посмотрим…

Он посмотрел на смятую газету в моей руке, но вопросов задавать не стал. Понял, что спорить сейчас опасно. Я думал, что она мне доверяла. Думал, что между нами нет секретов. А он был. Она прятала свой дар, скрывала его. Для чего?

Разве может что-то начинаться с вранья?

— Потребуется подпись поверенного.

— Поверенный подпишет утром, — произнес я, погруженный в собственные мысли.

— А если откажется?

Я посмотрел на секретаря. Взгляд был тяжёлым, немигающим.