Marie Vareille

La Dernière allumette

Перевела с французского Валерия Фридман

© Charleston, une marque des Éditions Leduc, 2024

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Фридман В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

* * *

Габриэль не такой, каким вам кажется. Я прекрасно это знаю, ведь я его младшая сестра, и связавшие нас в детстве кровные узы, к сожалению, так и не ослабели. Я, действительно, сделала все, чтобы отдалить его от себя. Но даже сегодня, хотя ему уже за сорок, он по-прежнему навещает меня в монастыре дважды в месяц по субботам. Он рассказывает мне мельчайшие подробности своей жизни, никогда не интересуясь моей. Я единственная, кому он показывает свое истинное лицо. Габриэль прекрасно знает, что если мне в голову взбредет выдать его тайны, то мое слово, слово сумасшедшей, будет значить не больше, чем ветер, гуляющий по замусоренному пустырю, где некогда стоял дом нашей семьи. Я слышала, как сестра Мари-Клотильда сказала, что на этом месте вот-вот сделают парковку. Скорей бы. Перспектива того, что волны горячего асфальта поглотят остатки моего детства, наполняет меня радостью.

Вот уже двадцать семь лет я живу в аббатстве Святой Марии Сонской в Женевиньи. Мне очень тоскливо. Впрочем, могло быть и хуже. Я могла сейчас находиться за пределами монастыря, в реальном мире, среди реальных людей. Со своей кровати я вижу небо и ветви величественного многовекового дуба. Монахини уверяют посетителей, что здесь останавливалась на отдых Жанна д’Арк, когда шла освобождать Орлеан от англичан. Приманка для туристов или исторический факт? Выяснить мне так и не удалось. Но к делу это не относится. Не станем отвлекаться. К делу относится мой брат. Габриэль. Во всяком случае, я так думаю. Учитывая мое состояние, распутать все ниточки произошедшего будет не так-то просто.

Несомненно одно: моя история начинается и заканчивается похоронами. Лучше уж сразу вам об этом сказать, избавив от неприятных сюрпризов, и, поскольку надо с чего-то начать, с похорон и начнем. В то утро никто не говорил с Габриэлем. Никто не обнял его. Никто не утешил. И даже я, судя по всему. Воспоминания мои смутны, некоторые подробности вообще стерлись. Кто же умер тогда? Мне никак не удается ответить себе на этот вопрос. Посттравматическая амнезия, как сказала бы доктор Ассан. Отправляясь на похороны, безусловно, важно знать имя усопшего, но пусть первым бросит в меня камень тот, у кого никогда не бывало провалов в памяти.

В день похорон Габриэль выглядел каким-то безвозрастным. Его взгляд был застывшим, тяжелым. Мне не удавалось прочесть в нем никаких эмоций. Он разве что слегка вздрогнул при первом глухом ударе комков земли о сосновый гроб. Его знобило, несмотря на августовское солнце, припекавшее блестящую лысину нашего отца. Кстати, отец проплакал три дня почти без остановки. Я молча смотрела на него. Широкие, поникшие от горя плечи сотрясались от плохо скрываемых всхлипов, его огромная фигура походила на тряпичную куклу. А что же моя мать? Странно, но я ее совсем не помню в тот день. Мне было двенадцать с половиной лет. Вероятно, я потеряла очень дорогого мне человека, потому что после похорон я больше никогда не была прежней. Нет лучше средства, чем трагедия, чтобы погрузить вас без предупреждения в состояние тяжелого невротического расстройства на долгие годы.

На похороны пришли многие жители нашего бургундского городка. Печально склонив головы, они шептали «Трагедия, горе, беда». Как будто эти слова, сказанные тихо, со скорбью в голосе, придавали им добропорядочности. Как будто сами эти люди не несли никакой ответственности за трагедию-горе-беду. Если бы тогда поинтересовались моим мнением, я бы отказалась их приглашать. Но моим мнением, разумеется, никто не поинтересовался.

Мы с Габриэлем и папой держали по красной розе, с которых продавец цветочной лавки удалил шипы. Всю церковную службу я смотрела на голый безобидный стебель и думала, что надо бы и людей лишать шипов так же, как это делают с цветами. Когда теплая рука Габриэля скользнула в мою, вложив в нее коробок спичек, я никак не отреагировала. Долгие годы я храню этот коробок. Нарисованное на нем красное солнце выцвело, и теперь его почти не разглядеть, внутри осталась лишь одна спичка. Толком не знаю почему, но я так и не решилась его выбросить.

Заглядывать в гроб мне не хотелось. Мне решительно не хотелось видеть, кто там лежит. Узнать это было бы неимоверно тяжело. Потому, возможно, мне и не удается сейчас вспомнить, кого тогда хоронили. В церкви я осмелилась поднять голову, только услышав, как закрывают деревянную крышку. Слишком рано подняла взгляд. Успела кое-что заметить. Краешек до боли знакомой ткани, лазурно-голубой с принтом в виде маргариток. Мамин шарфик? Что он делал в гробу? Нет. Надо подумать о чем-нибудь другом. Поскорее выбросить эту картинку из головы, пока она не впечаталась в память.

Доктор Ассан, психиатр, которую я когда-то посещала по настоянию школьной администрации, не уставала повторять, что «искажать неудобную нам правду не выход из ситуации». Оглядываясь назад, надо, наверное, признать, что она была права. Ложь всегда влечет за собой определенные последствия, в том-то и проблема. Как в случае этих похорон, например. Бедная доктор Ассан. Она так корила себя, что не сумела отделить правду от лжи в моих рассказах. Но упрекать ее в этом нельзя. Мне и самой всегда было невероятно сложно понять, что происходит в реальности, а что — только в моей голове. Заметьте, я признаю за собой определенную склонность заполнять пробелы или подменять неприятные моменты жизни вымышленными историями. Я знаю о фактах, каких знать вроде бы не должна, иногда вспоминаю события, свидетелем которых не была, а значит, я их, вполне вероятно, придумала. Вопреки всеобщему мнению, сумасшедшей в прямом смысле слова я себя не считаю. Даже наоборот, я нахожу себя абсолютно нормальной, во всяком случае, основную часть времени.

Никогда наша семья не выглядела такой сплоченной, как в тот день перед гробом. Нас притягивало друг к другу нашими лицемерием и скорбью, словно идущим от камина теплом. Помню, я задавалась вопросом, не сделает ли нам кто-нибудь замечание, что горестный вид и кроваво-красные розы в этом случае неуместны. Но никто замечания не сделал. Трагедия. Горе. Беда. Вот и все. Я и сейчас, по прошествии времени, поражаюсь: никто не был шокирован, глядя на то, как мы нарушили элементарнейшие правила приличия: на похороны к убитому тобой человеку не приходят.

Это как-никак основа основ.

После похорон Габриэль сунул в рюкзак кое-какую одежду, полную коллекцию дисков группы «Пинк Флойд», все сбережения нашей соседки мадам Мишле и папино полуавтоматическое охотничье ружье. С присущей ему удивительной тщательностью мой брат завернул оружие в пузырчатую пленку и закрепил моими детскими резинками для волос — желтыми с подвесками в виде маленьких радуг. А еще прихватил мои личные дневники — тетрадки, спрятанные в бойлерной, где пахло чем-то затхлым и где он обычно меня запирал. Уходя, он крикнул, что отправляется к приятелю и к ужину будет. Домой он так и не вернулся.

Сжимая коробок спичек в руке, я смотрела, как уходил брат. Из его приоткрытого рюкзака торчал ствол ружья, упакованного в пузырчатую пленку. Габриэль обернулся один-единственный раз, когда дошел до конца улицы, упиравшейся в сквер, куда он изредка брал меня с собой и мы курили там сигареты, украденные им у мадам Мишле или в местной лавке, где торговали прессой, табаком и лотерейными билетами. На несколько секунд Габриэль задержал взгляд на окне моей комнаты. Я понимала, что в этот момент он думал именно обо мне, но не сомневалась: ноги его здесь больше не будет. По мере того как удалялся его силуэт, мне дышалось все свободнее, я испытывала небывалое облегчение, понимая, что мой брат и папино ружье окажутся так далеко от дома нашего детства, как только это возможно. Я закрыла глаза и принялась изо всех сил молиться, чтобы он забыл меня.

Разумеется, Бог моих молитв не услышал.

Доктор Ассан сказала, что я должна привести в порядок свои мысли, а приводить их в порядок гораздо проще, когда пишешь, чем когда говоришь. И она сразу же протянула мне тетрадку, чтобы помочь мне навести порядок в мозгах. На ее страницах я могу рассказывать абсолютно все, ведь читать мои записи никто не имеет права. Это называется уважением частной жизни (то есть тетрадка только для меня). Описывать нужно все по порядку. А то у меня в голове слишком много всяких мыслей. Иногда они сталкиваются друг с другом, как птицы, которых заперли в малюсенькой-премалюсенькой комнатке. Это нисколько не смешно. Бедняжки. Мне потом никак не удается закончить то, что я хотела сказать. Нача́ла и концы фраз смешиваются, как буквы в коробке со скрэблом, когда ее трясут. Не люблю, когда такое происходит. Я заикаюсь, сбиваюсь с мысли, и мои друзья обзывают меня умственно отсталой. Доктор Ассан говорит, что настоящие друзья не обзывают своих друзей умственно отсталыми. А еще она говорит, что я не отсталая. Она говорит, что даже совсем наоборот.

Она говорит: статистически, Абигаэль, лишь 0,1 % людей на Земле имеют кью как у тебя или выше.

Еще она говорит: но даже очень умным людям опасно играть со спичками.

Кью означает, что я очень умная маленькая девочка: как птички, которые узнали все об этой жизни и которые никогда не плачут, а весь день поют и летают.

А 0,1 % — это немного.

Я стараюсь верить доктору Ассан и больше не думать, что я умственно отсталая, а то становится грустно, хотя в некоторые дни не думать об этом трудно. Даже наша соседка мадам Мишле иногда поглаживает меня по голове и шепчет (в смысле, говорит очень тихо, как будто по секрету), что моих мозгов хватило бы человек на семь или восемь. Это такой шуточный, более вежливый способ назвать меня сумасшедшей. Не люблю это слово. Оно пугает. Уж лучше быть умственно отсталой, чем сумасшедшей. И все-таки мадам Мишле добрая. Она всегда зовет маму в гости выпить чашечку горячего чая или съесть конфетку. Мадам Мишле мне очень нравится. Хотя у нее тоже порой что-то заклинивает в мозгу. Например, однажды она позвонила в нашу дверь среди ночи и спросила, не найдется ли у нас прованских трав. Это смешно, но и немного грустно почему-то. Тем более что никаких прованских трав у нас не водилось: мамину привычку добавлять во все блюда травы папа считал отвратительной. Мы же не бараны.

Ну вот опять меня уводит куда-то в сторону.

Соберусь-ка я с мыслями.

Я живу с братом и родителями в Женевиньи (это Бургундия), в клубной резиденции. Забыла сказать, что меня зовут Абигаэль Лемонье и мне семь лет. Это уже сознательный возраст. В клубной резиденции, так папа всем говорит. На самом деле, это всего лишь дом в окружении других похожих домов и с улицей между ними. Здесь на окнах растет герань, а газоны зеленые-зеленые, прямо как в мультике «Астерикс в Британии». На втором этаже у нас большое витражное окно заменяет часть стены у лестницы, оно разноцветное, со множеством деревьев и птиц. Это дико ративное искусство. Витраж намного лучше, чем стена. Место рядом с витражом мне нравится больше всего в доме. Я ложусь на пол со своей любимой игрушкой, зайчиком по имени Альбер, и смотрю, как свет проходит сквозь деревья и птиц на стекле. Солнечные блики покрывают пол, мое лицо, мою футболку. Это как летать среди звезд.

Профессия моего старшего брата Габриэля: десятилетний мальчик, дающий мне оплеухи.

Профессии моих родителей: мама фея. Даже папа так говорит: это фея Лень. Раньше она была санитаркой, но после моего рождения оставила это дело и превратилась в фею, потому что она все равно получала гроши, а папа не хотел рисковать, не хотел, чтобы она перепутывалась с дежурными врачами. Папу не проведешь. А сейчас маме очень повезло, ведь ей больше не нужно работать. Она все время отдыхает, занимается нами и домом. Когда она делает уборку и готовит еду, всегда слушает одну и ту же песню. От этой песни хочется плакать. Она на английском языке. От голоса певицы и от самой мелодии у меня в животе поднимаются какие-то волны. Это текучее счастье, оно разливается по моим рукам и ногам. А еще мне от нее, от песни, становится немного плохо, не знаю почему. В любом случае это определенно самая прекрасная песня на свете.

А теперь о папе. Мой папа суперумный. Он работает в кабинете сам на себя. Однажды я его спросила, что он делает на работе, и уже через одиннадцать секунд начала считать пылинки в солнечном луче, потому что я очень люблю так делать. Папа заметил, что я его не слушаю, рассмеялся и сказал мне идти поиграть. Мой папа всегда добрый со мной. Он никогда меня не бьет. В прошлую субботу он водил нас с Габриэлем в кинотеатр на фильм «Один дома», он купил нам попкорн и мороженое, что было не очень благоразумно, хотя мама просила нас быть благоразумными.

Когда работаешь в кабинете сам на себя, можно делать много всего разного. Взять, например, доктора Ассан, ее работа в кабинете заключается в том, чтобы хмурить брови. А еще слушать рассказы о моей жизни или смотреть, склонив голову, как я рисую. Ее профессия называется шарлатанка-психолог, так мне папа объяснил. Все это чисто женские бредни, но школа хочет, чтобы я ходила к доктору Ассан из-за спичек, из-за руки, которую я сломала, спрыгнув с крыши, ну и еще из-за других моих выходок, абсолютно неприемлемых, как сказала директриса, но мне не хочется о них рассказывать, потому что это будет очень долго, а когда я долго пишу, у меня устает рука. А вот у папы настоящая работа. Он не отдыхает целый день, как мама, которая только делает уборку, готовит еду и стирает белье. Когда в начале учебного года мы заполняли формуляры, папа сказал мне в графе профессия родителя написать руководящий кадр. Кадр! Как в кино или на фотопленке. Меня это насмешило, я хихикала в одиночку, и мои друзья начали обзывать меня чокнутой. Я не знаю, что именно означает слово кадр, но мне, в сущности, все равно. А еще у папы есть коллега, которого зовут этот кретин Лемаршан. Мне не нравится этот кретин Лемаршан, потому что он ведет себя как размазня, отчего у папы портится настроение. Я умею угадывать, в каком сегодня папа настроении, в хорошем или плохом, по тому, как он захлопывает дверцу машины. Я не люблю, когда у папы плохое настроение. Мама тоже не любит. Она становится вся бледная. Как к этому относится Габриэль, я не знаю. Надо его спросить. В любом случае работа у папы важная. Она кормит нас и позволяет держаться на плаву этой никчемной семейке. Без нее мы бы все спали под мостом из-за мамы, феи Лень, и умничали бы меньше, это уж точно.

Я стараюсь выражаться ясно, ведь то, что произошло, очень серьезно. Как говорит доктор Ассан, чрезвычайно (то есть очень) важно восстановить цепочку событий, которые привели к тому, что я почувствовала себя птицей, спрыгнула с крыши и сломала руку. Теперь у меня гипс. Но никто не захотел рисовать на нем сердечки, как когда-то на гипсе у Селины. Мне от этого стало грустно. Тогда я обратилась к Габриэлю, который очень хорошо умеет рисовать, потому что ему почти одиннадцать лет, и он изобразил на моем гипсе лес с нашего витража. Получилось красиво, но сердечки мне бы больше понравились. Сердечки означают любовь. А мама говорит, что любви много не бывает. Я с ней совершенно согласна. Я люблю Селину. Никак не пойму, почему все смеются, когда я так говорю.

Временами я что-то забываю, но не осознаю этого. Во всяком случае, так говорит доктор Ассан. Когда мой мозг не желает принимать какую-либо информацию, он прячет ее глубоко-глубоко в моей голове, вот я и перестаю помнить. Это камни зия на фоне трав матического среза. Из-за падения с крыши. Иногда я даже придумываю новые воспоминания вместо забытых. Доктор Ассан говорит, это как взять и посадить цветы там, где закопано нечто очень неприглядное или сильно страшное. Но оно все равно остается там, под цветами. Хоронить свои воспоминания — то же самое, что игнорировать (то есть не обращать внимания) ранку, которую нужно промыть. Туда может попасть зараза, и потом она распространится по всему организму. Очень плохо, если такое случается, ведь чем глубже проникает инфекция, тем опаснее. Из-за этого Габриэлю даже делали операцию, когда у него был аппендицит. Вот и с моей сломанной рукой так же. Иногда я вроде бы знаю, почему спрыгнула с крыши. Но если пытаюсь об этом рассказать, то сразу ничего не знаю. Все глубоко закопано.

Доктор Ассан говорит: Абигаэль, ты не помнишь или не хочешь вспоминать?

Я стараюсь что-нибудь ответить, но у меня начинает болеть голова, я задыхаюсь, мне становится страшно. В результате я хороню воспоминания и высаживаю поверх них цветы. Тюльпаны. Я очень люблю тюльпаны.

Доктор Ассан говорит, что очень важно проводить различие между правдой и вымыслом.

Но это так же сложно, как отделять желтки от белков в уже приготовленном омлете.

Мама больше не делает омлет с беконом. В прошлый раз папа швырнул тарелку в стену, потому что он женился не для того, чтобы все время питаться одним омлетом. А я очень любила омлеты. На обоях до сих пор осталось жирное пятно. По очертаниям оно похоже на Корсику.

Доктор Ассан говорит: не так уж и сложно, правда — это факты, памяти трофеи.

Правда — это факты, трофеи.

Правда — это трофеи.

Правда — это феи.

Моя мама — фея, она говорит, что все хорошо. Беспокоиться не о чем. Главное — любить друг друга. Но иногда она говорит: все это плохо кончится.

Я тоже хотела бы стать феей, когда вырасту. Но фей не существует. Кроме мамы. Так что я, наверное, выучусь на библиотекаря, потому что я обожаю читать, а может, на шарлатанку-психолога, как доктор Ассан. Это было бы неплохо, ведь тогда у меня появятся друзья, которые будут приходить ко мне в кабинет, чтобы поговорить. Во всяком случае, когда я вырасту, я всегда буду доброй с умственно отсталыми и сумасшедшими, как я, ведь я знаю, что у них нет друзей, и от этого им грустно.

Зовут за стол. Надо скорее идти, а не то папа будет злиться, самое главное — не злить папу.

Точность, с какой я буду рассказывать о событиях, известных мне с чужих слов, может навести вас на мысль, что я присочиняю. Однако все, о чем я вам поведаю, правда. В этом я почти уверена. Ну, скажем, на девяносто процентов. Разве только местами добавлю поэтичности сухим фактам, чтобы проще было удержать ваше внимание. Тем не менее моя цель сегодня — докопаться до истины, стараясь не давать волю собственному воображению. На самом деле, я чувствую приближение новой трагедии, особенно с тех пор, как рассказы брата во время его приездов в монастырь дважды в месяц стали сводиться к одной-единственной теме — к Зоэ. Когда он произнес это имя впервые, дурное предчувствие черным вороном опустилось мне на плечо. А недавно, когда Габриэль уходил от меня к ней, он едва ли не улыбался. Мне по-прежнему в такое верится с трудом, но уверяю вас, что говорю правду.

Уточню: Зоэ — это Зоэ Буажоли[2].

Трудно не запомнить такую миленькую до нелепости фамилию, как Буажоли, особенно зная, что у Габриэля настоящая фобия в отношении всего, связанного с лесом и деревьями. Долгое время после тех похорон лишь одна мысль о весне или вид набухающих почек могли спровоцировать у него ужасные панические атаки.

Так много Габриэль не говорил ни об одном своем любовном романе. Он пытался делать вид, что нынешние отношения, как и прочие, носят несерьезный характер, но тщетно: я видела, как ему хотелось делиться всем, что он знает об этой девушке, в мельчайших подробностях, и чувствовала, какое восторженное волнение она вызывала в нем. Он даже рисовал ее несколько раз. А рисовал Габриэль всегда либо то, на чем был зациклен (меня и сцены из нашего детства), либо то, что его пугало (деревья, лесные чащи) или было необъяснимо для него (Зоэ).

По логике вещей, судьбы Зоэ и Габриэля никогда не должны были пересечься. Их случайной встречей, произошедшей из-за сбоя в системе железнодорожной сигнализации на линии «Б» парижских электричек, вполне можно пополнить длинный список непредвиденных событий, случившихся по вине местного общественного транспорта. Зоэ планировала пообедать со своим лучшим другом Софьяном в седьмом округе, но опоздала на полтора часа. Софьян не смог ее дождаться из-за совещания по представлению бюджета, назначенного на 14:00. Стояла пора школьных каникул, а Зоэ работала учительницей начальных классов. Вот она и решила воспользоваться свободным временем, чтобы прогуляться по этому красивому району Парижа. Зоэ была из тех, кто умеет находить интересные возможности там, где большинство людей видят только злые козни судьбы.

Неожиданно полил сильный холодный дождь, и она заскочила внутрь крошечного книжного магазина, притулившегося на углу мощеной улочки. Едва входная дверь закрылась за ней со звоном колокольчика, как она замерла, встретившись взглядом с маленькой девочкой. Та пристально смотрела на нее огромными глазами: один был зеленый, другой — карий. Стояла она вполоборота. По спине девочки струились голубые перья, и было не разобрать, накидка это, сложенные крылья или всего лишь продолжение ее белокурых волос. На ее правом плече сидела бирюзовая птичка с тонким красным клювом. Колибри. Взгляд девчушки казался невероятно живым, из-за чего Зоэ не сразу сообразила, что смотрит на плакат, рекламирующий книгу. Она прочла напечатанное серебристыми буквами название: «Злоключения Аби Колибри». Ниже был указан автор — Габриэль Манчини. До той поры Зоэ никогда не слышала о моем брате, несмотря на его некоторую известность в мире искусства. Заинтересовавшись, она взяла том в руки. Это был самый успешный на данный момент проект Габриэля: новая книга из серии, отмеченной множеством наград, а ее вдохновительницей была я, пусть никто такой подробности и не знает. В книге рассказывалось о маленькой девочке, которая через зеркала и канализационные люки попадала в какие-то причудливые леса, населенные загадочными существами: полуженщинами-полуцветами, одноглазыми куклами, медузами с замедленными движениями и даже Клеопатрой с синими бабочками вокруг глаз (последняя — мой любимый персонаж). Зоэ завороженно перелистывала страницы. Ее потрясла мрачная, необъяснимая красота текста и иллюстраций. Ни одна книга, ни один фильм или концерт, ни одна увиденная в Лувре или в музее Орсе картина не впечатлили ее так же сильно, как образы, порожденные истерзанным мозгом моего старшего брата. О Габриэле как человеке можно думать что угодно, но как художник он обладает огромным талантом. Это факт. Его картины, графические рисунки и рассказы многократно удостаивались высокой оценки в очень авторитетных телепередачах и газетах. Порой его сравнивали с Дали или Магриттом. Габриэлю удавалось показать детство со всей его беззащитностью и жестокостью. Из тошнотворной грязи, в которой утонули ранние годы нашей жизни, он умудрился создать красоту. Это был вопрос выживания. Зоэ, конечно же, и предположить не могла, что весь этот выдуманный мир, столь богатый и необычный, мог возникнуть на почве страданий и сущего ада.

Из магазина она вышла с книгой Габриэля, потом купила серию «Аби Колибри» целиком, а позже приобрела все, что когда-либо иллюстрировал или о чем писал мой брат: сказки Перро и Андерсена, произведения Эдгара Аллана По, фильмы Хичкока, романы сестер Бронте, легенды Крайнего Севера… Богачкой Зоэ не назовешь, но ни людей, ни вещи она не умела любить вполсилы.

Разглядывая мрачные вселенные, густые, окутанные туманом леса, подводные города или ледяные за́мки, она по-детски восхищалась, даже несмотря на то, что порой у нее возникало сильное желание взять героиню за руку и утащить подальше от проклятых лесов, вывести к свету и радости, которых достоин каждый ребенок. За это я сразу же полюбила Зоэ, и гораздо сильнее, чем диктовал здравый смысл.

Зоэ никогда не искала в интернете информацию о Габриэле Манчини. Ей всегда казалось, что любой автор, а в данном случае еще и художник, иллюстратор, должен быть либо стариком, либо давно умершим, ну или как минимум вращаться в закрытых кругах, недоступных простым смертным. И очень удивилась, когда владелица книжного, у которой она приобрела полное собрание сочинений Габриэля и с которой завела знакомство (Зоэ заводила знакомство со всеми подряд), предложила ей билет в театр на спектакль «Аби Колибри», где будет присутствовать автор.

— Пригласительный я выиграла в конкурсе книжного издательства, — пояснила она. — Я же поклонница Габриэля Манчини. Но, к сожалению, сегодня у моей старшей дочери показательные выступления по тайскому боксу, и я должна быть там.

Зоэ хваталась за любые возможности, преподносимые ей жизнью, поэтому взяла приглашение и отправилась в театр. Она пришла, когда занавес уже поднимался, а зал погружался в темноту. Первое действие ей не понравилось. В антракте подавали шампанское и микроскопические пирожные на серебряных подносах. Театральный продюсер вместо художника отвечал на вопросы зрителей, раздосадованных тем, что Габриэль не счел нужным появиться на премьере спектакля по его собственному произведению. Зоэ была разочарована постановкой, уступавшей книгам, и чувствовала себя не в своей тарелке. Но жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на события, не доставляющие радости, и она ушла.

Темнота уже сгустилась, мокрые тротуары блестели в свете уличных фонарей. У входа в театр стоял какой-то мужчина. Как вы уже, наверное, догадываетесь, это был мой брат, чего Зоэ, разумеется, знать никак не могла. Он стоял в черном длинном элегантном пальто, расстегнутом, несмотря на холод, и курил в полутьме. Не обращая на него внимания, Зоэ достала телефон, чтобы проложить маршрут до ближайшей станции метро.

— На последнее действие не останетесь?

Она удивленно подняла голову и улыбнулась ему (Зоэ всем улыбалась).

— Книги мне очень нравятся, а вот постановкой я разочарована.

Повисло короткое молчание, во время которого Габриэль с любопытством рассматривал ее.

— Но она же близка к оригинальному произведению, разве нет?

— Не думаю.

— И в чем отличие?

Зоэ нахмурила брови.

— Спектакль слишком мрачен, напоминает фильмы Тима Бертона.

Облокотившись на стену, Габриэль выпустил облачко дыма во влажный воздух, чтобы справиться с волнением. Как многие художники, он обладал раздутым эго и одновременно страдал от болезненной неуверенности в себе — парадоксальное сочетание, которое приводит к крайней обидчивости на любое нехвалебное мнение о его творениях. Слишком гордый, он не был готов признать, что безобидное замечание какой-то там незнакомки могло его задеть, однако позволил себе ответить с притворно отстраненным видом:

— На самом деле, «Аби Колибри» рассчитана не на вас.

— Я школьная учительница, и мы с ребятами разбирали на уроках книги из этой серии, в частности ту потрясающую историю, где Аби встречается с Алисой из Страны чудес.

— Я хотел сказать, что вы уже не ребенок. Обычно взрослым Аби не нравится, они не в состоянии ее понять.

— Вот как, и почему же?

Он снова повернулся к ней, и на этот раз она увидела цвет его глаз: в тусклом уличном освещении они были холодного бледно-голубого оттенка.

— Потому что книги такие же «мрачные», выражаясь вашими словами, как и пьеса. От одиночества Аби им не по себе. Книга совсем не поучительная. Аби все время лжет, и ее ложь не имеет никаких последствий, ну или почти никаких, те немногие окружающие ее взрослые в лучшем случае равнодушны к ней, в худшем — недоброжелательны; но так или иначе за подобное отношение к ней они всегда остаются безнаказанными.

Зоэ пожала плечами:

— В книгах атмосфера темная, а не мрачная.

— Мрачная, темная — это одно и то же.

— Вовсе нет! — распалившись, вскричала Зоэ. — Вы ничего не поняли и, как этот спектакль, искажаете задумку автора! Любая темнота оставляет свету возможность вернуться, поскольку темнота — это неясность, противоположность ясности. А мрак — он мрак и есть. В истории Аби доброта всегда преобладает над злом.

Вся эта ситуация должна была раздражать Габриэля, но удивительным образом страсть, с которой Зоэ защищала его книгу, забавляла его.

Он иронично вскинул бровь:

— И вы можете привести примеры?

— Это ощущается, — убежденно сказала Зоэ. — Свет повсюду, на расстоянии вытянутой руки, как в жизни, и Аби никогда не теряет надежду. Она знает, что однажды выберется из зловещего леса и все закончится благополучно.

Габриэль завороженно, не вынимая сигарету изо рта, изучал Зоэ, будто пытаясь ее понять. Тут открылась дверь театра. Из нее выглянула брюнетка лет сорока с очень короткой стрижкой и в очках с толстой роговой оправой.

— Наконец-то ты пришел, Габриэль! Сейчас начнется второе действие; если помнишь, в антракте ты должен был ответить на вопросы поклонников!

Габриэль неохотно оторвался от стены.

— Именно этим я сейчас и занимался.

Женщина возвела глаза к небу, потом кто-то позвал ее, и она вернулась внутрь.

Зоэ прикрыла рот руками и покраснела.

— Вы Габриэль Манчини. Простите, надеюсь, я вас не обидела.

Он пожал плечами и раздавил окурок башмаком.

— Нет. А вот у вас удивленный вид. Вы представляли меня по-другому?

— Честно? Я думала, что вы старый, уродливый и плохо одетый, — сказала Зоэ и залилась смехом.

Ее искренний задорный смех разлетелся в темноте облаком разноцветных бабочек, и во взгляде Габриэля промелькнуло изумление. В холодном мраке ночи, в котором неизменно пребывал мой брат, Зоэ только что зажгла спичку.

— Не так далеко от правды, — после небольшой паузы ответил он. — В ближайшем будущем я таким стану. Хорошего вечера, мадемуазель.

Он направился было в театр, где ожидавшая его брюнетка в очках набирала на телефоне какое-то сообщение. Но Зоэ решила не упускать возможность и задержала Габриэля, схватив его за руку.

— А не придете ли вы к моим ученикам? Они так любят ваши книги! Кажется, некоторые писатели проводят встречи или мастер-классы в школах и…

— Я пресс-секретарь господина Манчини, — резким тоном прервала ее брюнетка. — Он чрезвычайно загружен и не проводит никаких встреч с читателями. А в школах тем более.

Габриэль, подняв руку, заставил своего пресс-секретаря замолчать, она раздраженно покачала головой и ушла, как будто подобная сцена происходила уже пятьдесят раз с пятьюдесятью разными девушками в пятидесяти разных обстоятельствах, чего, надо сказать, на самом деле не случалось. У моего брата множество недостатков, и он признает их за собой, однако бабником он не был. Габриэль помедлил с ответом, продолжая невозмутимо смотреть на Зоэ. А затем, повинуясь несвойственному ему порыву, взял у нее театральную программку, и в этот момент их руки соприкоснулись. По их окоченевшим на холоде пальцам пробежала чуть заметная волна жара. Он достал из внутреннего кармана фломастер и написал на глянцевой бумаге номер своего телефона.

— Я никогда не провожу встреч в школах, но, если вы захотите как-нибудь вечером выпить со мной по бокальчику, обсудить никчемность моей пьесы или объяснить, что именно я не понимаю в своем собственном произведении, позвоните мне.

Разумеется, Зоэ связалась с ним в тот же вечер.

— Напоминаю вам, мадам Буажоли: все, что вы здесь скажете, строго конфиденциально.

— …

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— На какой?

— Ваш партнер уже поднимал на вас руку или он ударил вас впервые?

— Это… да… это правда, порой случается, что он… поддается гневу.

— Что это значит?

— Иногда он теряет контроль… и срывается. Может ударить… Но это не то, о чем вы думаете, честно… Я… Мы… У нас это другое. Знаете, мы любим друг друга до безумия.

Люди обычно думают о чем-нибудь одном. Глупо, конечно, но допустим, что это так. Я же из-за своего кью думаю обо всем сразу, поэтому у меня в голове разрастается дерево. Дерево моих мыслей. Новые ветки тянутся во все стороны, иногда одновременно. У меня столько идей, что я уже ничего не понимаю. Иногда мои мысли слишком быстро уносятся в очень темные закоулки, и я не могу их сдержать. Вместо того, чтобы размышлять о чем-то прекрасном, о каких-нибудь хороших вещах, я думаю о всяких гадостях: о войне, болезнях, маринованном луке, о смерти. И тогда я впадаю в печаль так же быстро, как падает камень на дно колодца.

Ненавижу, когда такое происходит. Никто не может меня успокоить. Ни зайчик Альбер, ни Габриэль, ни мама, ни папа, потому что эти несчастья существуют только в моей голове, на самом деле их нет. Но мне все равно от них плохо.

Доктор Ассан говорит, что я научусь с этим справляться, мы вместе приведем в порядок мой мозг, и все будет хорошо. Мне так нравится, когда она говорит: все будет хорошо. А вот когда мама говорит: все будет хорошо, я не верю, что это правда. Для доктора Ассан правда очень важна, вот почему я ей верю.

Доктор Ассан спросила, не столкнул ли меня с крыши Габриэль. Я ей ответила, что нет, Габриэль сделал мне крылья из туалетной бумаги, проволоки и скотча, чтобы я летала, как птица, а не чтобы ломала себе руки. Я разозлилась, когда она спросила меня про Габриэля. Не знаю почему. Дома я улеглась у лестницы под солнечными лучами, которые проходили через витражное окно, и написала в своей тетрадке, что доктор меня разозлила, хотя она этого и не прочитает. Потом мне полегчало. Это благодаря витражу. В нем есть все, что я люблю: деревья, небо и птицы. Мне хотелось бы жить на небе и смотреть на людей с высоты, и, когда что-то не заладится, я бы улетала.

На небе было бы куда лучше, чем в бойлерной. Когда Габриэль закрывает меня там, он держит ситуацию под контролем. Держать ситуацию под контролем означает, что надо идти в бойлерную прямо сейчас и без возражений. Иначе он разозлится, а я не хочу, чтобы Габриэль злился на меня, как папа — на маму. Мне грустно от этой мысли. Так же грустно, как было, когда он раздавил улитку и я заплакала. Но он это сделал случайно, и мы похоронили ее под яблоней.

Иногда мне хочется рассказать о бойлерной доктору Ассан. Но нельзя. Это наш с Габриэлем маленький секрет. Я прячусь в бойлерной, потому что в ней меня никто не сможет найти. Мне совсем не нравится там сидеть, она такая маленькая, что сто́я не помещаешься, а еще в ней неприятно пахнет и мне там тоскливо. Перед тем как закрыть меня в бойлерной, Габриэль дает мне оплеуху, и я не имею права выходить, пока он не придет за мной и снова не даст оплеуху. Это такая игра. Если я кому-нибудь расскажу о ней, даже маме или папе, то секрет больше не будет секретом, и тогда явится чудище, разорвет меня длинными когтями и съест. Думаю, Габриэль это чудище видел, ведь он уже большой, ему одиннадцать лет. Он говорит: это наш маленький секрет. Вот я никому и не рассказываю, даже папе и маме.

Это нормально. У всех есть свои маленькие секреты. Например, я не должна рассказывать доктору Ассан о тех случаях, когда папа бывает злой. Это очень важно. Когда в школе захотели, чтобы я пошла к доктору Ассан, потому что спрыгнула с крыши, папа очень ласково со мной поговорил.

Он сказал, что мадам Дюжарден (это моя учительница, но папа не называет ее мадам Дюжарден, он говорит эта толстая дура Дюжарден) заставляет меня ходить к шарлатанке-психологу, чтобы потом к нам домой заявились кое-какие люди и увезли меня подальше от семьи. Хочу ли я жить в другой семье? Никогда больше не видеться с мамой и папой? Нет. Не хочу. Я очень сильно люблю и маму, и Габриэля, и папу, особенно когда он обнимает меня, потому что я его милая-дорогая-Аби, и когда он покупает мне наклейки со «Спасателями в Австралии»[3].

Я должна всегда помнить, что даже если учительница или доктор Ассан добрые, они мне не настоящие подруги. Они притворяются. Вот почему я однажды обозвала мадам Дюжарден дурой.

Директриса сказала, что такое поведение неприемлемо, что я ребенок — просто воз смутительный, и должна кому-нибудь показаться. Неважно кому именно. Например, я должна показаться доктору Ассан. Конечно, я постоянно показываюсь на глаза многим людям, но показаться шарлатанке-психологу — дело другое.

В действительности, когда я смотрю на шарлатанку-психолога, пока она мне что-то говорит, смотрю на ее брови, похожие на миленьких серых гусениц, на ее добрую улыбку, у меня внутри начинает светить солнце. И я думаю, что все будет хорошо, ведь жизнь прекрасна. Так тетя Полина всегда говорит: жизнь прекрасна. Но мне кажется, все зависит от того, чья именно это жизнь.

С тех пор каждый раз, когда я возвращаюсь от шарлатанки-психолога, папа спрашивает, о чем мы говорили. Потому что нельзя рассказывать о наших семейных историях, ведь никого не касается то, что происходит у нас дома. Пусть люди не суют нос не в свое дело, и все овцы будут целы.

Мне бы, кстати, хотелось, чтобы у нас были овечки. Я бы выбрала одну себе в подружки, назвала бы ее Роберта. Для девочки это имя так себе, а овечке очень даже подойдет.

Папе я отвечаю, что у психолога я рисовала, рассказывала, как по воскресеньям катаюсь на велосипеде, как мы ели блины и как я очень сильно люблю моих папу, маму и старшего брата. О тетрадке, в которой пишу, я папе не говорю. Потому что она только для моей частной жизни.

Я ему не говорю, что со временем стала считать доктора Ассан немножко своей подругой. Я хочу, чтобы папа был доволен. Самое главное — не раздражать его. Это мама так говорит. Иначе все плохо кончится.

Я говорю папе, что не рассказывала доктору Ассан о ссорах, и тогда он говорит: очень хорошо, ты ж моя маленькая принцесса, ты очень умная, этим ты пошла в своего папу. Ты станешь первой женщиной, ступившей на Луну, ты станешь той, кто спасет мир в случае апокалипсиса (это так конец света называется), я очень тобой горжусь!

Эти слова такие же сладкие, как печенька с клубничным джемом, которую он мне потом дает. Иногда, если я правильно отвечаю, он даже шутит за ужином, а еще говорит маме, что еда получилась очень вкусной, и спрашивает, с чем была запеканка. А мама улыбается так же, как когда слушает самую прекрасную песню на свете.

И вот, чтобы мы все четверо были счастливые, чтобы папа не злился, я в кабинете доктора Ассан придумываю всякие истории. Придумываю их в своей голове, когда рассказываю о других детях в школе, о Габриэле и о маме.

Доктор Ассан говорит: хорошо, Абигаэль, только это не проясняет, почему ты спрыгнула с крыши и почему продолжаешь играть со спичками, хотя в школе это запрещено.

Я говорю, что не помню, что это из-за камней зия на фоне трав матического среза.

Она мне верит и улыбается, и глаза у нее делаются добрые-добрые.

Красивые истории хороши тем, что своей красотой они закрывают гадкие вещи, это как упаковать большую собачью какашку в золотистую оберточную бумагу. И будет казаться, что внутри суперский подарок.

На рассвете, как только колокола прозвонили лауды[4], ко мне пришла сестра Мари-Клотильда. Подозреваю, что она навещает меня исключительно в те дни, когда несет тяжелое для себя послушание — готовит завтрак, но я ее не упрекаю за это. Ее воротит от запаха мерзкой каши, какую подают в трапезной. Уточню, что раньше сестру Мари-Клотильду звали Дженнифер Мутар, и с двадцати до сорока четырех лет она работала в одном из баров у площади Пигаль стриптизершей под псевдонимом Секси Дженни. Долгие годы она ложилась спать в тот час, в который теперь вынуждена вставать. Словом, она не ранняя пташка, и винить ее в этом трудно. Мне очень нравится сестра Мари-Клотильда по прозвищу Секси Дженни, нравится, что при постриге она взяла себе королевское имя[5]. Это все же веселее, чем назваться в честь какой-нибудь святой, замученной до смерти в пятнадцать лет, как сделала, например, сестра Бландина, чье благоговение перед муками меня ужасает. Если я в чем-то и уверена, так это в том, что нет ничего, абсолютно ничего возвышенного в человеческом страдании.

Как я поняла, сестра Бландина занималась мной, только когда наступала ее очередь или когда ей хотелось удостовериться, что на планете существуют люди несчастнее, чем она. Она тоже всегда была убеждена в моем безумии. В любом случае безумие — понятие относительное. Напомню вам, еще совсем недавно сумасшедшими считались те, кто утверждал, что Земля круглая. По правде говоря, иногда мой мозг на полном ходу выдает невероятные ассоциации, которые могут обескуражить людей косных взглядов. Мысли в моей голове разрастаются наподобие черных ветвей, образующих бесконечные переплетения на фоне белесого зимнего неба. Чем больше мы удаляемся от отправной точки, тем труднее мне сдерживать расползающиеся побеги, которые двоятся, множатся и в результате создают столь сложную картину, что в ней ничего не понять. Но теперь я с этим прекрасно справляюсь. Я придавливаю разрастающееся у меня в голове дерево крышкой от мусорного бака, она ходит ходуном, когда появляются новые ветви и пытаются выбраться наружу, но не поддается. Я душу́ свои думы, как душат котят, сунув их в холщовый мешок. Так что у меня остаются лишь зачатки мыслей и обрывки воспоминаний. Отсюда и мои провалы в памяти. Наверное, все это кажется вам странным, но я не сумасшедшая, мое состояние не имеет ничего общего с сумасшествием. Просто я дала обет молчания и за двадцать семь лет не произнесла ни единого слова. Разве может быть безумным тот, кто не говорит вовсе?

Сестра Мари-Клотильда никаких ярлыков на меня не навешивает. Заядлая курильщица в молодости, предпочитавшая крепкие сигареты «Голуаз», она своим хриплым голосом рассказывает мне совершенно неуместные здесь анекдоты, посмеиваясь себе под нос, клянет Бога последними словами за никчемность этого мира. Мне нравится смотреть, как она ходит, покачивая бедрами, будто на ней до сих пор туфли на пятнадцатисантиметровых каблуках с блестками, а не стоптанные башмаки. То, как она непроизвольно скрещивает ноги, когда садится, или расправляет плечи, выпячивая силиконовую грудь, меня восхищает, а мать-настоятельница при виде такого в ужасе округляет глаза. Мари-Клотильда — одна из немногих, даже, пожалуй, единственная, если не считать моего брата, кто говорит со мной, несмотря на мой обет молчания. Покидая меня, она обычно повторяет:

— Абигаэль, детка, не беспокойся, я каждый день молюсь за тебя!

Толку от ее молитв нет совершенно никакого, но, когда она рядом, мне не так одиноко.

Впрочем, вернемся к моему брату, вернее, к Зоэ Буажоли.

Габриэль говорил о Зоэ постоянно. Вскоре об этой девушке мне было известно все до мельчайших подробностей, хотя я никогда с ней не встречалась, она же не знала обо мне ничего, кроме небылиц, которые Габриэль наверняка ей рассказывал.

Если вкратце, Зоэ была полной противоположностью Габриэля. Ничто не предвещало их любви, и надо признать, в том, как зародилось их чувство, есть что-то романтическое. Возможно, существует какой-то основополагающий закон вселенной, согласно которому свет и тьма вечно стремятся слиться воедино. Так или иначе, вскоре я увидела в Зоэ радикальный способ отдалить от себя Габриэля, и такая перспектива озаряла радостью мои дни.

Так кто же на самом деле эта Зоэ Буажоли? Вот что я могу вам о ней рассказать: в ее детской медицинской карте на странице, куда заносят рост и вес ребенка, ее физические параметры неизменно оказывались четко посередине диапазона нормы. Зоэ всегда была в середнячках по весу, росту, успеваемости в школе, по размеру обуви, по своим спортивным и музыкальным способностям. Она из семьи среднего класса; ее родители, Жюли и Реми Буажоли, — среднестатистические французы, которые, судя по всему, прекрасно воспитали двух дочерей в атмосфере любви, доверительных бесед и открытости суждений. Они из тех родителей, кто наделяет ребенка крыльями, а не обрубает их. Сестру Зоэ зовут Алина. Между своими декретными отпусками она работает директором по маркетингу в ведущей косметической компании Франции. К Алине, чья роль в этой истории приобрела неожиданный для меня масштаб, я еще вернусь, а сейчас попробую сосредоточиться на главном.

В детстве и юности Зоэ была мечтательной и серьезной, честолюбивых планов не вынашивала — избежала этой роковой ошибки, в отличие от сестры. Каштановые волосы средней длины, светло-карие глаза — без макияжа Зоэ выглядит простовато, но, когда подкрасится, собираясь в ночной клуб с друзьями, выглядит вполне миловидно. На первый взгляд, в ней нет ничего примечательного, не считая определенного чувства ритма, проявляющегося в танце, и безмерной доброты. Однако фея, склонившись над ее колыбелькой, наделила девочку редким бесценным даром, который собеседники Зоэ открывают для себя уже через несколько минут разговора и который так удивил Габриэля: с самого раннего детства она в совершенстве владела искусством всегда оставаться в радостном расположении духа. Возможно, Зоэ страстно любила жизнь из-за того, что едва не умерла при рождении: она появилась на свет посиневшей, с обвившейся вокруг шеи пуповиной, и врачам пришлось ее реанимировать. Ей было дорого каждое мгновение жизни, как последняя ложечка шоколадного мусса из креманки. Смеяться она начала через две недели после рождения и так, смеясь, провела бо́льшую часть детства, словно ее земной путь был сплошной чередой веселых дурачеств, перемежающихся с потрясающими открытиями этого мира.

Габриэля особенно поражала способность Зоэ чувствовать себя счастливой не благодаря внешним обстоятельствам, а вопреки им. Сам он, разумеется, был напрочь лишен такого дара. Для Зоэ счастье — это не временное состояние или преходящее ощущение. Оно, похоже, составляло часть ее личности, было записано в ее ДНК, наравне с цветом волос или милой родинкой над левым уголком ее губ.

Радостью полнится каждый жест Зоэ, каждая улыбка, радость так и разливается возле нее теплым летним дождем. Опустевший на три четверти стакан Зоэ считает полным и в любой ситуации, какой бы страшной она ни была, умудряется увидеть что-то положительное, а в самых мрачных людях умеет разглядеть их выдающиеся качества. Она прекрасно знает о катастрофическом состоянии этого мира, о войнах, бедности, о проблеме разобщенности и одиночества в современном обществе, о глобальном потеплении, однако так радуется своему везению иметь крышу над головой, жить в мирной стране, быть здоровой, что каждый день превращается для нее в особый драгоценный подарок. Любую проблему можно решить, неудачи — это лишь этапы на пути к успеху, время лечит всякую боль, никакое несчастье не длится вечно. Бабушка Зоэ, наблюдая за тем, как внучке удается вернуть улыбки и мягкость самым угрюмым людям, частенько говаривала ей: «Малышка моя, с самого рождения ты наделена умением жить полной жизнью».

Впрочем, не подумайте, что у Зоэ все было всегда легко и гладко. Как любому человеку, ей доводилось переживать трагедии и психологические травмы. Например, в пятнадцать лет, когда она ехала в школу на велосипеде, задрав голову и закрыв глаза, чтобы насладиться ароматом цветущего жасмина, и все ее мысли были заняты мальчиком, с которым накануне она впервые в жизни поцеловалась, ее сбил грузовик, доставляющий товары из «Леруа Мерлен». Три дня она провела в коме, а потом два года — в инвалидном кресле. Возлюбленный Зоэ бросил ее, сообщив об этом единственной эсэмэской, которую набрал на своем Nokia 3310, максимально сокращая слова. По-видимому, посчитал разбитое сердце Зоэ недостаточным поводом для того, чтобы выйти за пределы одного сообщения длиной сто шестьдесят знаков и израсходовать еще одно из общего количества включенных в тариф. Он даже ни разу не навестил ее в больнице.

От такого потрясения трудно оправиться. Зоэ могла бы озлобиться, потерять веру в людей, впасть в депрессию, жить в постоянном страхе, как бы подобное не повторилось, или до конца своих дней сожалеть о потерянной юности, ведь в свои лучшие годы она потеряла способность передвигаться самостоятельно. Но Зоэ, напротив, была неимоверно благодарна судьбе за то, что осталась жива, хотя могла умереть: сделала себе под лопаткой татуировку со словами «Жизнь прекрасна» и ринулась в эту самую жизнь с удвоенной силой.

Другой пример: в девятнадцатилетнем возрасте у нее обнаружили редкую врожденную аномалию маточных труб, спровоцированную гормональными нарушениями. Гинеколог был категоричен: шанс, что ее организм произведет жизнеспособную яйцеклетку, которая преодолеет непроходимость маточных труб и закрепится в матке, составляет один к тысяче. А может, и один к десяти тысячам — деталь, которую, как и все печальное, Зоэ не стала упоминать, рассказывая о своей проблеме Габриэлю. Бесспорным было одно: Зоэ, которая заботилась обо всех детях в квартале, угощала их блинами на Сретение Господне, утирала им слезы, всегда принимая близко к сердцу их детские печали, сама никогда не забеременеет. В этот раз ей не удалось толком увернуться от жесткого апперкота, нанесенного жизнью. Несколько дней она провалялась на полу, оплакивая то, чему не суждено случиться, а потом взяла бумагу, карандаш и составила список преимуществ своего печального положения: крайне редкие месячные, всевозможные путешествия, никаких контрацептивов, никаких подгузников, никакой усталости, ничем не ограниченная возможность волонтерить по выходным на раздаче бесплатной еды бедным, короче, право на беззаботную, абсолютно свободную жизнь.

Сформулировав эти доводы, она смирилась и приняла свое бесплодие как единственную неудачную карту в большой игре жизни, зато благодаря этой карте нашла призвание: услышав от гинеколога о своем роковом диагнозе, Зоэ решила стать учительницей начальных классов. Эту профессию она считала лучшей в мире. Вооружившись добротой, терпением и оптимизмом, Зоэ изо дня в день трудилась в маленькой школе в пригороде Парижа и была из тех действительно особенных учителей, каких помнят всю жизнь. Ученики бесконечно ее обожали, ничто не доставляло Зоэ большего счастья, чем детский смех, чем нежная ладошка в ее руке, чем рисунки и всякие непонятные поделки из соленого теста, которые они постоянно ей дарили. Выбрасывать их она не решалась, и они копились в ее квартирке в мансардном этаже дома на Райской улице, постепенно превращая жилище в музей детского искусства.

С восемнадцати лет Зоэ, влекомая жаждой жизни, каждое лето отправлялась с рюкзаком за плечами в далекие края. Она была просто не способна устоять перед перспективой маячивших на горизонте приключений, новой встречи или какого-нибудь открытия. И воображение Габриэля притягивало ее, словно некая новая территория, которую надо исследовать. Она влюбилась в него подобно тому, как падают с лестницы, то есть случайно.

Как вы понимаете, не любить Зоэ было нельзя. Стоило ей войти в комнату — и все вокруг озарялось светом. Мне любой ценой хотелось уберечь ее от страданий, которые мог принести мой брат. С другой стороны, у меня не получалось отделаться от мысли, что она и только она способна изменить Габриэля. И потому я желала, чтобы их роман продолжался, чтобы любовь восторжествовала над всем: над мрачной стороной личности моего брата, над его яростью, неврозами, страхами и депрессивными состояниями, и особенно над нашим детством. Да, я такая, я верю в людей и хочу верить в чудо. Это мой самый большой недостаток.

— Мадам Буажоли?

— Да.

— Добрый день, ваша очередь, проходите.

Моя новая пациентка поднимается с места, улыбаясь. Ее красивая и, похоже, искренняя улыбка вдруг напомнила мне улыбку моей дочери Корали, которая позвонила на прошлой неделе из Сиднея и объявила, что выходит замуж за своего австралийского друга. Как бы я за нее ни радовался, внутренне я все же надеялся, что она не станет строить свою жизнь на другом конце света. Хотя неожиданностью такое ее решение для меня не стало. В детстве Корали хотела быть пиратом и отмечала булавками на карте в своей комнате страны, куда мечтала однажды отправиться. Не надо быть психологом, чтобы считать этот месседж.

Женщина, которую я приглашаю в свой кабинет, должно быть, старше моей дочери на несколько лет. На первый взгляд она кажется расслабленной, милой и уверенной в себе. Время нашей встречи она забронировала по электронной почте более двух недель назад. Она хотела, чтобы я принял ее непременно в пятницу в 17 часов. Она очень занятой человек, и это единственно возможное для нее окно. Я пытался переадресовать ее к Деборе, с которой делю кабинет, поскольку больше не работаю по пятницам и уж тем более после 17 часов. Дебора повесила у двери табличку со своим именем совсем недавно и, в отличие от меня, фонтанировала энтузиазмом, заваливая зал ожидания флаерами с информацией о современных, порой нелепых, психологических практиках. Мне же, за несколько месяцев до пенсии, было чем заняться и без новых пациентов, путающих мой кабинет с маникюрным салоном.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Я закрываю за ней дверь. Она в нерешительности спрашивает:

— На диванчик?

Я добродушно улыбаюсь. Возможно, она не так уж уверена в себе, как кажется.

— Куда вам угодно.

После моего ответа на ее электронное письмо прошло две недели, а она так и не записалась к Деборе. Поэтому утром, выгуляв Зигмунда и Карла, своих мальтийских болонок, я написал ей, что сегодня буду у себя в кабинете и жду ее в 17 часов. Не знаю, почему я так поступил. Вероятно, интуитивно почувствовал, что это может быть важно. Но, если честно, теперь, когда я увидел ее улыбку как у фарфоровой куклы и платье в цветочек, мне кажется, что я совершил ошибку. Наверняка это какая-то столичная штучка, страдающая от выгорания, которой было бы комфортнее общаться с кем-нибудь более близким по возрасту. По завершении сеанса я снова попробую перенаправить ее к своей коллеге. Уверен, они прекрасно поладят, и она сможет записываться на прием через сайт Doctolib.

Немного поколебавшись, она выбирает кресло рядом с окном, подальше от меня, как подростки, которых заставляют сюда ходить родители. Она машинально складывает руки на коленях и начинает большим пальцем одной руки поглаживать ладонь другой. Рефлекторные движения, помогающие успокоиться. Маникюр не скрывает обгрызенных заусенцев вокруг ногтей. У нее такая милая фамилия — Буажоли, и подходит ей идеально. С преувеличенным интересом она оглядывает мой стол, открытую тетрадь на нем, диктофон, детский уголок с игрушками и книгами, мой диплом на стене.

Я сажусь и складываю руки на животе. Знаю, джемпер в ромбик и галстук придают мне вид благодушного старичка, и порой я намеренно таким представлюсь — людям так проще мне довериться.

— Как у вас дела?

Она прекращает рассматривать кабинет и пристально глядит на меня, удивленная вопросом.

— Очень хорошо, спасибо.

Она ответила так вежливо, будто булочнику. Руку даю на отсечение — порог психиатра она переступила впервые. Тут я вспоминаю, что забыл купить замороженную лазанью, а магазин уже будет закрыт, когда я отсюда выйду. Я не реагирую на ее реплику — и она понимает, что мой вопрос не был риторическим.

— Ну… Думаю, у меня все как у всех… Не знаю… Но спасибо, что спросили.

Я снова выдерживаю паузу. Ей некомфортно от этого, но тем не менее она ничем ее не заполняет. Тогда я продолжаю:

— Не расскажете ли, из-за чего вы здесь?

Она коротко рассмеялась и стала понемногу расслабляться. Этот вопрос она ожидала и заранее заготовила на него ответ.

— Честно говоря, я не думаю, что мне нужен психолог.

— Психиатр.

— Да, простите, психиатр. Один мой друг в какой-то мере принудил меня пойти сюда, и вот я здесь.

— Принудил? В каком смысле?

— Ну, либо я иду сюда, либо он подает заявление в полицию, так что выбора он мне, можно сказать, не оставил.

Такого я не ожидал. Улыбка, платье в цветочек, оживленный взгляд — ничто в ней не взывало о помощи, не кричало о необходимости обратиться с заявлением в полицию. Я редко ошибаюсь, глядя на пациента, а вот ее личность неверно считал. Возможно, я инстинктивно приписал ей черты характера своей дочери из-за их внешнего сходства. Я скрываю свое удивление, несколько секунд размышляю, а потом отвечаю максимально нейтральным тоном:

— Хорошо. Прежде всего я хочу, чтобы вы поняли: вы не обязаны со мной разговаривать, и, если пожелаете сейчас уйти, я с вас денег за сеанс не возьму.

Я мысленно считаю до трех, а потом, поскольку она не уходит, продолжаю говорить:

— Итак, мадам Буажоли, мне хотелось бы узнать, чем ваш друг настолько встревожен, что грозит обратиться за помощью в полицию.

Она снова смеется. Ее приятный смех звучит невероятно чисто, и, учитывая совсем не веселую ситуацию, я начинаю беспокоиться.

— Это забавно… Нет, правда… Он думает, что я подвергаюсь побоям.

К концу фразы ее голос потух, а последние два слова она прошептала, будто боялась, что ее кто-нибудь услышит.

— Вы подвергаетесь побоям — это его или ваша формулировка?

— Я не помню в точности, как он сказал. Возможно, другими словами, но он имел в виду именно это.

— Ладно. И что, он ошибается?

— Конечно, ошибается!

Она делает грациозный жест рукой, будто отгоняя муху. То, что ее друг якобы без всякой причины собирается сдать ее партнера полиции, обвинив его в домашнем насилии, ей кажется, видимо, досадной помехой — из тех, с которыми периодически сталкивается каждый, типа замены документов или потери перчаток.

Она могла бы солгать другу: записаться на сеанс и в последний момент его отменить. Однако она пришла и теперь отвечает на мои вопросы. Почему? Может, подсознательно понимает, что нуждается в помощи? Так или иначе, меня не оставляет ощущение, что сделай я неверный шаг — она уйдет и не вернется. Это спасло бы мой вечер за лазаньей перед телевизором с Зигмундом и Карлом, но интересы пациентов я всегда ставил выше своих. И за это меня частенько упрекает дочь.

Достав клетчатый носовой платок, я протираю очки. Старый прием, позволяющий выиграть некоторое время, чтобы поразмыслить, делая вид, что контролируешь ситуацию.

— Так почему бы вам не позволить другу обратиться в полицию? Существует множество примеров, когда заявлениям с реальными фактами домашнего насилия не дают ход. Мне кажется, вряд ли полиция заинтересуется вашим случаем, если скажете, что ваш партнер никогда не поднимал на вас руку. Вы так не думаете?

— Возможно. Но никогда не знаешь… Мне бы не хотелось рисковать.

Значит, риск все же есть. Она теребит свои часы, хмурит брови и поглядывает в окно, смущаясь того, что не может скрыть своего беспокойства.

— Это… Это правда… Иногда он выходит из себя. Я не хочу… Некоторые моменты можно неверно истолковать.

— Например?

Она пожимает плечами и снова смеется. Но на этот раз ее смех звучит невесело.

— Однажды во время нашей ссоры я ударилась об угол кухонного стола и оказалась в больнице со сломанным ребром. Я вообще неуклюжая и часто падаю.

Я вспомнил свою школьную учительницу французского. Это была добрая, интеллигентная женщина, любящая свою работу. И она постоянно падала с велосипеда или с лестницы, поскальзывалась в душе, ударялась о дверцу шкафа, спотыкалась на тротуаре, запиналась о ковер. Стоя у школьной доски, она смеялась над своей неуклюжестью, прятала синяки за солнцезащитными очками и все ждала того дня, когда у нее начнется нормальная жизнь. Ее так и прозвали — мадам Неуклюжесть. Это было… сколько же лет назад? Больше пятидесяти. Тогда я был мальчишкой, и до сегодняшнего дня мне в голову не приходило, что каждый вечер она возвращалась домой к тому, кто наверняка помогал ей падать.

Я поправляю съехавшие на нос очки:

— И ваш друг думает, что ребро вам сломал ваш мужчина, так?

— Да… Я по глупости сказала, что он меня слегка толкнул, ничего особенного, он совершенно не специально.

— Могли бы вы рассказать мне об этом подробнее?

— Мы… мы ссорились, он захотел выйти из кухни и оттолкнул меня, проходя мимо.

Я вскидываю брови:

— Оттолкнул с такой силой, что вы упали и сломали ребро об угол кухонного стола?

Она начинает быстрее водить пальцем по ладони. Разговор смущает ее все больше.

— Я тогда немного выпила и потеряла равновесие. Сама виновата, я сильно взбесила его, и он толкнул меня, но он не хотел, чтобы я упала. Потом он сразу отвез меня в больницу. Бедняга, он был в таком ужасе! Подобные случаи могут неправильно истолковать, особенно теперь, когда мужчин обвиняют во всех грехах мира.

Улыбаясь, она ждет моего одобрения. Вот почему она отказалась записываться к Деборе и настаивала на встрече именно со мной. Подумала, что такой старый хрыч, как я, найдет оправдания ее партнеру и не станет заваривать кашу из-за тумаков, которые тот время от времени ей отвешивает. Возможно, она даже надеялась, что я успокою ее, поглажу по голове, скажу, мол, ее дело и выеденного яйца не стоит. Подумаешь, сломанное ребрышко! Такое случается, к тому же у нее есть двадцать три других, в прекрасном состоянии.

Это глубоко оскорбительно, и раз уж меня принимают за отсталого болвана, не лучше бы мне пойти за лазаньей, пока супермаркет не закрылся. Но всю свою сорокалетнюю карьеру я питал слабость к пациентам, которые не хотели, чтобы им помогали.

Улыбнувшись ей по-доброму, будто все не так страшно и никакой трагедии в ее жизни нет, я ровным тоном спрашиваю:

— Это был первый случай, когда ваш партнер поднял на вас руку?

Она пожимает плечами.

— Какие сразу громкие слова… Он меня оттолкнул.

— Поймите, здесь вы можете говорить свободно, здесь никто вас не осудит, что бы вы ни пожелали сказать. Даже необязательно упоминать его имя. Если не захотите отвечать на какой-нибудь вопрос, просто скажите об этом, я настаивать не буду. Но здесь у вас есть возможность проговорить ваши соображения вслух, и в следующий раз, когда ваш друг встревожится и захочет обратиться в полицию, вы сможете внятно объяснить ему ситуацию.

Она хмурится.

— Проблема, пожалуй, в том, что у него было очень непростое детство, вот он и… он…

— Продолжайте.

— Я не буду называть его имя, ладно? Пусть оно останется неизвестным. Я живу здесь поблизости, и кто знает…

— Напоминаю, что я связан профессиональной тайной, мадам Буажоли.

— …

— Вы не ответили на мой вопрос.

— На какой?

— Ваш партнер раньше поднимал на вас руку, или это произошло впервые?

Пациентка прекращает поглаживать ладонь. Колеблется с ответом. С одной стороны, ей отчаянно хочется все рассказать, почувствовать себя менее одинокой, признаться; с другой — она понимает, что надо помалкивать, ведь стоит открыться, начать изливать душу, и пути назад не будет.

Она защищает не только мужчину, сломавшего ей ребро. Она защищает себя, свои иллюзии, не хочет, чтобы я своим взглядом со стороны разрушил ее представления об их отношениях, об их любви. Поэтому, хотя мне и противно произносить слова, которые она может воспринять как оправдание насилия со стороны ее партнера, я все же тихо говорю:

— Тем, кто рос в непростых условиях, бывает трудно сдерживать свой гнев.

Она с облегчением поднимает голову.

— Да, ему это очень трудно дается, — подтверждает она. — У него было кошмарное, безрадостное детство.

Когда она говорит о нем, в ее голосе появляется материнская нежность, от упоминания о страданиях любимого человека на ее глаза наворачиваются слезы. Больше всего я ненавижу тех, кто манипулирует другими, пользуясь их сочувствием и добротой.

Вздохнув, она тихо, почти про себя, добавляет:

— Такое… такое, действительно, случается. Иногда он… позволяет своему гневу выплеснуться.

— Что вы имеете в виду?

Она обеспокоенно смотрит на меня, внезапно осознав, в чем только что призналась. Я тяну паузу, во время которой она никак не может решиться продолжить, украдкой поглядывает на дверь, будто в любой момент там может появиться он.

— Иногда… Иногда он теряет контроль. Его заносит. И он может ударить. Но на самом деле это не то, что вы думаете. У меня… У нас все по-другому. Знаете, мы же любим друг друга до безумия.

До безумия. Делаю вид, что не замечаю это слово. Слишком рано. Лучше не форсировать события.

— А как вы влюбились друг в друга?

Она рассказывает об их знакомстве, об идиллии первых месяцев. Рисует крайне лестный портрет мужчины, с которым делит свою жизнь, будто его положительные качества смогут перекрыть тот факт, что из-за него она попала в больницу. Глаза сияют от любви и восхищения, улыбка передает всю радость от всплывающих воспоминаний, а ведь эту радость ей приходится постоянно воскрешать в себе, чтобы оправдывать его поведение, компенсировать боль, которую он ей причиняет. Я слушаю, стараясь не перебивать без особой надобности, но вдруг она поднимается, будто мы исчерпали тему.

— Час уже прошел, консультация же длится час?

Я киваю. За свою карьеру я повидал всякое, но тем не менее мне трудно понять, как она может выглядеть такой беззаботной, собираясь возвращаться домой, к мужчине, способному во время ссоры сломать ей ребро.

— И что теперь? — спрашивает она. — Я расплачусь с вами и могу идти?

Я не беру новых пациентов, не принимаю по пятницам, и работа с пострадавшими от домашнего насилия далека от моей специализации. К тому же, врач рекомендовал мне сбавить обороты из-за повышенного давления и уровня холестерина. Но тут я вспоминаю о Корали, своей двадцатидевятилетней малышке, она сейчас одна на другом конце света и собирается выйти замуж за человека, которого я видел только раз. А ведь у сидящей напротив меня женщины, подумалось мне, тоже есть где-то отец и мать, и они наверняка хотели бы, чтобы кто-нибудь протянул руку помощи их дочери, если у них самих такой возможности нет. Тогда я хватаю свой еженедельник, перелистываю страницу и, не глядя на пациентку, говорю:

— На следующей неделе в тот же день и в то же время?

Не дожидаясь ответа, я неразборчивым почерком пишу в пустой графе, отведенной под пятницу, «Буажоли, 17:00», в надежде, что у этой женщины найдутся силы не отказаться от сеанса и не отменить его потом. Возможно, из вежливости или из инстинкта самосохранения.

Для первого свидания с Габриэлем Зоэ выбрала квартал Монторгёй. Ей нравится здешняя бурлящая атмосфера, узкие пешеходные улочки, щербатые мостовые. Зоэ ездит только на велосипеде, метро ненавидит и спускается туда лишь в случае крайней необходимости. Мне кажется, из-за удушья, которое она испытала при рождении, у нее развилась своего рода клаустрофобия. Она не терпит ничего на своей шее. Шарфы не носит даже зимой, и никто из близких не рискует дарить ей бусы или шейные платки. Да и вообще, Зоэ не понимает, как можно передвигаться под землей, когда на ее поверхности раскинулся прекраснейший город мира, и в этом она абсолютно права.

Чуть поколебавшись, она все же остановила свой выбор на красном платье, которое несколько лет назад ей отдала сестра, и на оранжевых с черным кроссовках. Сочетание так себе, но Зоэ ненавидит туфли на каблуках, как и все прочее, что стесняет ее движения.

Улица Монторгёй встретила ее мокрой мостовой, заваленной обломками ящиков и раздавленными фруктами, оставшимися после окончания работы рынка, который разворачивается здесь каждый четверг по утрам. Зоэ не подумала о том, что Габриэль, успешный художник, наверняка привык к шикарным барам Левого берега, где подают шампанское в фужерах. Она сама ему позвонила и сама выбрала время и место для их первого свидания, назвав адрес, первым пришедший ей на ум, — адрес пивного бара, где она иногда бывала со своим другом Софьяном. Заведение располагалось в центре города, «счастливые часы» в нем могли длиться аж до девяти вечера, и вообще там милый хозяин. Для нее это было важнее всех бокалов шампанского в мире.

Вероятно, Зоэ опоздала; во всяком случае, когда она припарковала велосипед перед окнами ресторанчика, Габриэль был уже внутри. Зоэ сразу же заприметила моего брата, потому что в баре, полном завсегдатаев, туристов и компаний сослуживцев, заглянувших туда после работы, он единственный сидел с книгой в руках. Одет он был проще, чем тогда у театра. В темно-синих прямых джинсах и в коричневой кожаной куртке-бомбере он выглядел менее чопорно, чем в прошлый раз в элегантном черном пальто, в котором он производил неизгладимое впечатление на особ противоположного пола. Не отрываясь от чтения, он машинально разорвал пакетик сахара, прилагающийся к уже почти выпитому эспрессо. Зная Габриэля с его утонченным вкусом, предположу, что эту сцену он спланировал заранее, но давайте сделаем вид, будто мы поверили в непроизвольность его жеста.

Зоэ ненадолго задержалась у своего велосипеда, чтобы понаблюдать за Габриэлем. Взгляд его светлых глаз бегал по строчкам, и было непонятно, нравится ему то, что он читает, или нет. Наверняка Зоэ задавалась вопросом, как человек с таким бесстрастным лицом может обладать столь богатым воображением.

У каждого из нас есть внутренний голос, предупреждающий об опасности. Своего рода шестое чувство, формировавшееся веками, которое мы научились подавлять, а напрасно. И когда Зоэ взглянула на Габриэля, внутренний голос, я уверена, прошептал ей, что каким бы обаятельным ни казался мой брат, от него будут одни проблемы. Но Зоэ всегда была верна себе, то есть оставалась оптимисткой, как девушка в одной из песен Жан-Жака Гольдмана[6], и к внутреннему голосу она, похоже, не прислушалась.

Габриэль поднял голову и сквозь капли дождя на окне увидел Зоэ, их взгляды встретились. От ее улыбки Габриэль так и застыл. Я очень романтична, и мне хочется верить, что именно в это мгновение, пусть их встреча и не была первой, они испытали тот самый удар молнии или хотя бы почувствовали, ладно, без всяких искр, некую необъяснимую связь. Связь, которая была им предначертана судьбой, возможно, задолго до их встречи, возможно, до их рождения, и которая привела Зоэ тогда в книжный, а потом и в театр. Вероятно, вы подумаете, что меня начинает куда-то заносить, но я знаю наверняка: они не могли не встретиться, это было предопределено свыше. Такая уверенность накрепко засела во мне, — уж не знаю, откуда она взялась, как и не понимаю, откуда время от времени у меня появляется информация об определенных фактах, связанных с моим старшим братом, о которых я знать вроде бы не должна. Так что все мои усилия отдалить его от себя оказались тщетны. Незримый контакт между нами будет всегда. Как и в детстве, когда я завершала начатые им фразы или предвосхищала ответами еще не заданные вопросы, я чувствую то, что чувствует он, вне зависимости от дистанции между нами, какую я пытаюсь держать. Узы, связывающие людей с детства, никогда не рвутся до конца.

Зоэ толкнула дверь, и, пока она шла к столику Габриэля, он не сводил с нее глаз. Она и сама была не в силах отвернуться, двигалась, словно завороженная его взглядом. Никакого смущения она не испытывала, поскольку не сомневалась: эмоции, которые захлестывали ее в тот момент, слишком сильны и не могли не быть взаимными. Зоэ села напротив Габриэля, и тот заметил:

— Ты не решалась войти.

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Зоэ, по своему обыкновению, улыбнулась.

— Не знаю, наверное… я не была уверена, что наш роман — хорошая идея.

Удивленный ее откровенностью, он вскинул брови:

— Наш роман? А у нас роман?

— Роман, который может начаться.

Ее простота и абсолютное прямодушие обескуражили его, однако он выдержал взгляд Зоэ и протянул ей меню.

— Что будешь пить?

Пробежав взглядом страницу с напитками, она ответила:

— Джин-тоник. А ты?

— Колу.

— Не пьешь алкоголь?

Он пожал плечами:

— Нет, никогда.

Несмотря на то, что неприятие алкоголя со стороны человека творческой профессии Зоэ удивило, о причине этого она расспрашивать не стала. А следовало бы. Возможно, в тот момент, под воздействием эмоций, он признался бы ей, что боится потерять контроль над своими внутренними бесами.

Они проговорили до двух часов ночи. Зоэ поведала ему всю свою жизнь: о пуповине, обмотавшейся вокруг ее шеи в утробе матери, о несчастном случае в пятнадцать лет и об инвалидном кресле, о сестре Алине — успешной деловой женщине — и о своих маленьких подопечных. Конечно, она заметила, что о себе Габриэль не рассказывает, а на ее вопросы отвечает уклончиво, кратко, общими фразами. Единственное, о чем ей тогда удалось узнать из более-менее личного, это о его намерении никогда не жениться и не иметь детей. Он сказал, что не верит в общепринятую модель семейной жизни. Не знаю, сделал ли он это, потому что хотел быть честным перед ней и избежать возможных упреков в будущем, или желал отпугнуть ее, пока ситуация не вышла из-под контроля. Такое признание озадачило бы многих девушек, а Зоэ только укрепилась в мысли, что они с Габриэлем отлично подходят друг другу. И она рассказала о вердикте гинеколога, о своем бесплодии, с которым уже смирилась, и о том, как находит постоянное утешение в улыбках своих учеников и в их динозавриках из соленого теста.

Когда он в очередной раз потянулся за своей колой, она заметила на его запястье татуировку. Смеясь, она задрала его рукав, провела пальцами по коже и прочла вслух набитые чернилами слова: «трое из четырех». Она спросила, что это значит, но он снял ее руку со своей и сменил тему разговора. Тактичная, привыкшая общаться с детьми Зоэ настаивать не пыталась. В чужие тайны она никогда не лезла. Беспокоиться не о чем, у них вся жизнь впереди — еще успеют узнать друг друга. А мне очень жаль, что он не воспользовался случаем и не рассказал ей обо всем в том парижском баре с липкими столиками, не вывалил ворох наших воспоминаний возле их почти опустевших стаканов. Тогда она, наверное, поняла бы, кто он есть на самом деле.

Их окружал веселый гул голосов, фоном безостановочно крутились композиции Guns N’ Roses. Под конец Зоэ чуть захмелела. На улице, взяв Габриэля за руку, она заулыбалась звездам, пусть их и не было видно за тучами, из-за которых ночь была совсем темной.

— Ты все время улыбаешься, — заметил он, доставая сигарету. На самом деле курить он не собирался, это было лишь поводом высвободить руку.

— А ты никогда… — тепло сказала она в ответ.

Он вымучил полуулыбку, не затронувшую его глаз. Габриэль и Зоэ стояли лицом к лицу, он пристально смотрел на нее, крутя в руках зажигалку. В его мыслях шла яростная борьба. Нет, вариантов у него никаких, и он это знал. А вот у нее… Он мог бы отпустить эту девушку с непостижимой жаждой жизни, с улыбкой, свет которой способен пробраться даже в могилы. Зоэ приблизилась к нему. Взглянув на ее губы, он, помедлив, отступил.

— Это плохая идея.

Надо отдать ему должное: в какой-то мере он ее предупреждал.

— Почему? — спросила она, удивившись его нерешительности.

— Я не завожу серьезных отношений.

— Никогда? Это как с алкоголем?

— Никогда.

Карие глаза Зоэ заблестели.

— Если дело только в этом, знай: я совершенно не собираюсь за тебя замуж, — заявила она.

Разумеется, она действительно об этом и думать не думала.

Она забрала у Габриэля сигарету, которую он держал все еще не зажженной во рту, выбросила в тротуарный водосток и ласково провела рукой по его щеке. В ее жесте не было ни намека на желание соблазнить. В нем заключалась вся та переполнявшая ее нежность, какой она, не раздумывая, одаривала всех вокруг — будь то дети, ободравшие колени на школьном дворе, или взрослые, рассказывающие ей о своих бедах. Для Габриэля этот ласковый жест стал чем-то сродни капельки тепла посреди лютой зимы. Ощущение мимолетное, но достаточно сильное, чтобы на руинах его души проклюнулся крохотный цветок.

Он обнял Зоэ за шею, притянул к себе и поцеловал. Начался дождь. Но ни одному из них и в голову не пришло укрыться в находившейся поблизости арке. Этот поцелуй Зоэ запомнит навсегда. Запомнит, как он разделит ее жизнь надвое, на до и после, как для нее перестанет существовать все вокруг. Отныне она в любой момент сможет, едва закрыв глаза, снова почувствовать жар, заполняющий ее сейчас изнутри, и заново испытать то чувство, что в ее жизни все наконец встает на свои места.

Этот поцелуй пополнил череду событий, которые, как и ее непростое рождение, велосипедная авария или новость о бесплодии, навсегда оставили свой след в ее душе и повлияли на формирование ее личности. Волна эмоций, связанных с этим моментом, станет накатывать на нее всякий раз, когда будет начинаться дождь, когда она окажется улице Монторгёй, когда заметит, как кто-то зажигает сигарету, когда услышит песню Knockin’ on Heaven’s Door. От этих невероятно сильных эмоций, возникающих внезапно, вне зависимости от ее желания, у нее будет перехватывать дыхание. В общем, как при воспоминаниях о психотравме.

Габриэль ходит в школьную библиотеку. Ему можно брать домой по две книги в неделю. Я их успеваю прочитать дважды, а то и трижды, ведь две книги на семь дней — это мало. Истории там взрослые, но я уже все понимаю. Как-то раз я очень разозлила Габриэля, когда выбросила одну книгу в мусорку. Она называлась «Несчастья Софи». Книга была слишком грустная, потому что у Софи умерла мама, и я стала думать, а вдруг моя мама тоже умрет. Я заметила, что она часто ходит в больницу, и тогда нами занимается папа, и мы готовим макароны с кетчупом. Мысль, что смерть мамы, как и любого другого человека, неотвратима (то есть с этим ничего нельзя поделать), немножко убивает меня внутри. Вот я и выкинула ту книгу, пока дерево моих мыслей не разрослось у меня в голове, пока не привело прямиком к несчастью, пока я не перестала дышать совсем.

Габриэль побежал к помойным бакам, но дяденька мусорщик его опередил. А я была очень рада, что эта книга расквасится в огромном кузове грузовика среди вонючих подгузников, баночек из-под йогуртов и яичной скорлупы. Вообще все горести надо всегда отправлять в мусоровоз. Габриэль был другого мнения и даже заплакал. Хотя мальчики плакать не должны. Так говорит папа. Он говорит, что, к счастью, есть он, иначе мама сделала бы из Габриэля размазню, — папе все приходится делать самому. А мама чуть-чуть размазня, ведь она плачет часто. Она думает, никто этого не видит. Мама говорит пойду займусь стиркой, и мы сразу понимаем, что она будет плакать, уткнувшись в полотенца. И трогать ее не надо. Но когда плачет брат, мне становится плохо, как если бы я сама плакала. Поэтому мне захотелось его успокоить, но он оттолкнул меня со словами убирайся, тупица, и я упала на землю.

Я с ним неделю не разговаривала. А может, это он не хотел со мной говорить, — уже не помню. За ужином он бросал на меня такие злобные взгляды, что папа даже спросил, не хочет ли он схлопотать заслуженную пощечину.

Не понимаю. Выбросить в мусорку эту ненужную унылую тоску — не преступление же, как говорит мадам Мишле, у которой никогда ничего не бывает преступлением.

Это как со спичками. Меня всегда ругают из-за пустяка, ругают за спичку. А ведь это всего лишь маленький огонек, очень полезный в полном мраке (в смысле, когда темно). Он такой слабенький и такой красивый! Когда я нахожу коробок, никак не могу удержаться и сжигаю все спички, просто чтобы полюбоваться на то, как танцует золотистое пламя. Это очень красиво. А красота всегда побеждает грусть. Как и музыка, но только эта красота запрещена. Не знаю почему.

Через неделю я все забыла, и мы с Габриэлем снова стали разговаривать. Он, как обычно, надавал мне оплеух. И мне стало легче. Вот только когда Габриэль в очередной раз пошел в библиотеку, ему что-то написали в желтый блокнотик и не позволили взять книги. Он показал это маме и попросил ее там расписаться. Мама стала заламывать руки и все твердила: это невозможно, невозможно, невозможно. Хотя это было возможно, потому что было написано в блокнотике. Мама спросила Габриэля, что он сделал с той книгой, и он ответил, что потерял. Он не рассказал, как я выкинула ее в мусорку. Старший брат для того и нужен: защищать младшую сестру. Это закон джунглей. По закону джунглей, большие всегда должны защищать маленьких. Даже если приходится врать и получать заслуженные пощечины. Габриэль всегда так говорит.

Мама сказала: я должна сейчас же рассказать об этом твоему отцу. Нужно взять у него денег и купить такую же книгу взамен.

Об этом я не подумала. И забеспокоилась, потому что папа совсем не любит, когда мама просит у него деньги. Если просим мы, Габриэль или я, то нормально. Когда папа в хорошем настроении, он дает нам монетку в два франка. Но если к нему обращается мама, у него всегда портится настроение, потому что она целыми днями ничего не делает, только занимается нами, уборкой, стиркой и готовкой, при этом еще и денег у него просит… Раньше я думала, он такой оттого, что мы бедные. Но причина, должно быть, в другом; теперь, повзрослев и прочитав «Оливера Твиста», я прекрасно понимаю, что мы не такие уж и бедные, поскольку у нас есть большая машина, которая стоит очень дорого. Папа всем рассказывает, что она обошлась ему очень дорого. Он ее обожает и каждые выходные моет перед гаражом. Нам запрещено что-либо есть в машине из-за крошек, потому что дополнительная опция кожаных сидений стоила целое стояние. Летом эта опция нагревается, а еще к ней прилипают голые ноги, но папе все равно, ведь он в шортах не ходит. Короче, мы не бедные, просто папа не любит отдавать деньги маме, потому что она всегда пускает их на ветер. Он предпочитает отдавать их продавцу автомобилей.

Габриэль сказал: не надо просить папу, просто подпиши, я сам все улажу.

Мама сказала: хорошо.

Похоже, мама обрадовалась, что Габриэль справится сам. Она не спросила, как именно он это сделает, в любом случае теперь ей не надо просить деньги у папы, а значит, все хорошо. Только не у Софи из «Несчастий Софи», потому что ее мама, понятное дело, по-прежнему мертва. Но это уладить даже Габриэль не способен.

Потом я пошла к Габриэлю в его комнату. Я забыла постучаться, прежде чем войти, и он меня отругал. Брат сидел на одеяле с рисунком из «Звездных войн» и пересчитывал деньги. Я отдала ему пять франков, которые мне дал папа после очередного моего посещения доктора Ассан, потому что он гордился мной и потому что я была очень умной маленькой девочкой, такой же умной, как он.

Я сказала Габриэлю: это на новую книгу. Мне очень жаль, что ту я выкинула в мусорку, но ее история действительно слишком прискорбная.

Его глаза сделались круглыми, и он сказал: какая-какая история? Слишком какая?

Я сказала: прискорбная. Так в «Несчастьях Софи» говорят вместо слова «грустная».

Габриэль рассмеялся.

Он сказал: ну, хоть ты что-то выучила оттуда. А знаешь, оставь-ка свои деньги себе, ты права, не будем тратить наше бабло на такую фигню.

Это были нехорошие слова, и я тоже рассмеялась.

Мы вышли из дома. Он держал меня за руку, а еще он взял с собой мою сумку для бассейна. Не знаю зачем, ведь бассейн у меня всегда по средам. Когда старший брат берет меня за руку, это настоящее счастье. Держать его руку — это как держать огромную связку разноцветных шариков и от радости улетать в небо, это как видеть свет от тысячи спичек разом, это как ощущать ласковое тепло в животе, это как улыбаться вместо того, чтобы грустить, даже если не происходит ничего смешного. Когда Габриэль рядом, мне очень легко. Ведь он старший брат, и рядом с ним я чувствую себя, как в бойлерной, в смысле, так, будто со мной ничего не может случиться. Даже в джунглях.

Раньше я никогда не бывала в книжном магазине. Все книги у нас дома и в маленькой школьной библиотеке я уже прочитала, что было совершенно прискорбно. А этот магазин! Никогда я не видела ничего прекраснее! Всюду книги разных цветов, для разных возрастов.

Габриэль шепнул: у меня есть план, послушай-ка.

И я послушала.

За кассой стоял продавец в очках и с усами.

Я очень вежливо обратилась к нему, как мне велел Габриэль: Здравствуйте, как поживаете? Мне разрешили купить одну книжку на день рождения, не могли бы вы помочь мне с выбором, пожалуйста?

Продавец повел меня к полкам. Он спросил, какие истории я люблю. Я сказала, те, где не умирают мамы, потому что книга «Несчастья Софи» мне не понравилась. От всей этой прискорбности мне трудно дышать, а я не хочу умереть от удушья.

Он сказал: понимаю.

Взрослые всегда говорят понимаю, хотя никогда ничего не понимают. Это меня смешит.

Но он, может быть, и правда немного понимает. У него на лице грустные морщинки, а тот, кому приходится грустить, знает, что не надо читать книги более грустные, чем настоящая жизнь.

Продавец так хорошо рассказывал о книгах! Почти как мадам Мишле рассказывает о своих кошках. В его голосе текла любовь, как течет клубничный джем по ванильному мороженому.

Я увидела, как Габриэль за спиной продавца сунул книгу в мою сумку для бассейна. Потом он стал подавать мне знаки, все больше и больше, но я делала вид, что его не вижу, ведь мне хотелось дальше слушать продавца, рассказывающего о книгах.

Габриэль подошел и сказал: Аби, надо идти, у тебя бассейн.

А я сказала: в смысле? Бассейн же по средам.

Габриэль сделал удивленные глаза и закашлялся.

Я сказала: я нашла книгу себе на день рождения. В ней никто не умирает.

И я протянула ему «Семейку Жизнелюбских в Америке».

Габриэль открыл рот, потом закрыл. И пока он изображал из себя рыбу, до меня дошло, что я забыла о нашем плане. От всех этих книг у меня закружилась голова. На самом деле никакой сегодня не мой день рождения, и я должна была притвориться, что у меня бассейн.

Я сказала: знаете, мне надо подумать, а сейчас я в бассейн опаздываю.

И я вернула ему «Семейку Жизнелюбских в Америке». Мне было очень грустно, похоже, эта книжка, в которой никто не умирает, действительно интересная. Наверное, со стороны выглядело, будто я сейчас разрыдаюсь, но я же не размазня, поэтому сдержала слезы в горле.

Габриэль сказал: ладно, сколько стоит эта книга?

Продавец ответил: три франка пятьдесят сантимов.

Габриэль сказал: окей.

А потом мы ушли.

Вечером Габриэль пришел ко мне в комнату и положил на кровать «Семейку Жизнелюбских в Америке». И в книгу даже был вложен чек. Брат вернулся в магазин и взаправду купил ее на свои деньги.

Он сказал: с днем рождения, Аби.

Было очень смешно, ведь мой день рождения не сегодня. Мы хорошо повеселились. Потом он дал мне оплеуху и вышел из моей комнаты. Книгу я прочитала в тот же день, слушая мамину самую прекрасную песню на свете.

Этот день был по-настоящему суперский.

Габриэль и Зоэ стали видеться регулярно. Поскольку Габриэль с самого начала дал ясно понять, что серьезных отношений не ищет, да и потом без конца об этом напоминал, Зоэ делала вид, будто слова «пара» и «семья» страшили ее так же, как возможная перспектива провести отпуск в парижских катакомбах. Впрочем, это было недалеко от истины. Хотя Зоэ и влюбилась в Габриэля, она не торопилась расставаться со свободой незамужней жизнью. И раз уж никакое тиканье биологических часов ее не волновало, она наслаждалась своей независимостью с присущим ей энтузиазмом.

Я же убеждала себя, что Габриэль в скором времени поймет, как идеально они подходят друг другу. Надеялась, что обаяние и жизнерадостность Зоэ будут оказывать на моего брата такой же эффект, какой дают психотерапия и транквилизаторы, его многолетние спутники.

Как-то раз, навещая меня в обители, Габриэль поделился своей идеей съездить на пасхальные выходные с Зоэ в Лондон. Я, понятное дело, ничего не сказала, но воодушевилась. Если Габриэль будет больше времени проводить с ней, он станет, наконец, реже наведываться в Бургундию. Иначе ему придется как-то объяснять Зоэ свои субботние поездки из Парижа в Женевиньи дважды в месяц. А я думаю, он не захочет рассказывать ей обо мне и о том, где и как я живу.

На предложение Габриэля Зоэ ответила совершенно обыденным тоном, каким могла бы сказать «в обед я перекусила йогуртом», что на пасхальные каникулы она поедет в Гватемалу, в отдаленную деревушку, где даст детям бесплатные уроки английского языка. Она не предложила ему отправиться в Лондон в другой раз главным образом потому, что большую часть своих сбережений потратила на эту гватемальскую поездку и теперь осталась без гроша в кармане. Габриэль успешно скрыл свои чувства, хотя ее отказ огорчил его. Значит, Зоэ удалось приотворить какую-то дверцу, и мой брат впервые за долгое время ощутил, что нуждается в ком-то.

Если сравнивать с Брэдом Питтом, то Габриэль, конечно, не красавец, но в его внешности есть нечто, напоминающее Ангела Хаоса[7] с ледяным взглядом, что очень нравится женщинам. Его молчаливость и неприступность придает ему таинственности, и кажется, ничто не способно привести его в замешательство, поскольку он научился не поддаваться эмоциям. Внешнее спокойствие, которое поначалу можно принять за безразличие и даже бесчувственность, разжигало любопытство. А вот что привлекательного в моем брате нашла такая позитивная девушка, как Зоэ, для меня оставалось загадкой. По сути, я поняла, на чем строятся их отношения, только когда она в первый раз приехала ко мне с мучавшими ее вопросами, со слезами на глазах, тайком от Габриэля. В действительности Зоэ, как и я, видела в нем несчастного перепуганного мальчика, брошенного взрослыми на произвол судьбы и слишком рано лишившегося детства. А Зоэ безумно любила детей. Ей хотелось залечивать им раны, защищать от жестокой реальности, укрывать в своих объятиях от всего, что жизнь обрушивала на их хрупкие плечи. Она знала: общаясь с ребенком, переживающим горе, ни в коем случае нельзя форсировать события. Таким же образом она поступала и с Габриэлем: ждала с ангельским терпением, когда он возьмет инициативу в их отношениях на себя. Ни разу Зоэ даже не намекнула на то, чтобы съехаться, увидеться с его родственниками или познакомить его со своими, лишь изредка она как бы невзначай забывала у него дома зубную щетку или пробник своих духов в надежде, что это вызовет у него приятные воспоминания, когда он обнаружит их на раковине в ванной. В следующую их встречу он неизменно возвращал ей «забытое» в холщовой сумке из супермаркета «Монопри». Зоэ благодарила его с вежливой улыбкой и болью в сердце. Будучи джентльменом, он обычно отдавал ей вещи вместе с сумкой.

Как-то раз в ирландском пабе во время празднования Дня святого Патрика один знакомый Габриэля в самый разгар беседы о пользе интервального голодания доверительно сказал Зоэ:

— Зоэ, брось Габриэля, пока не поздно, он же fucked up[8] на всю голову, ты никогда не будешь счастлива с ним.

Зоэ, одетая, как подобает случаю, с ног до головы в ирландский зеленый, была ошеломлена. Она так и застыла с пивом в руке, не зная что сказать в ответ собеседнику, и тот расценил ее молчание как призыв продолжить свою речь.

— Не знаю, в курсе ли ты, но он не хочет детей. Ни с одной девушкой его отношения не длились больше полугода и всегда заканчивались плохо.

Зоэ пришла в себя и спокойно ответила:

— Я не дура и сама способна решать, с кем мне встречаться, а с кем — нет. А что касается детей, меня это не волнует: я и сама не могу их иметь.

Преданная Габриэлю, она взяла свой бокал с барной стойки и с гордым видом переместилась подальше от доброжелателя. Не желая расстраивать моего брата, этот разговор она передавать ему не стала и вскоре забыла о странном предупреждении.

На самом деле Зоэ ничего толком не знала о Габриэле, она знала только то, что почувствовала при их первом поцелуе и что накрепко запечатлелось в ее сердце: они были созданы друг для друга. Зоэ во всем, даже в самых несущественных деталях, видела знаки. К их сходству в плане бездетной жизни добавилось общее пристрастие к вишневому йогурту и комиксам Готлиба, а еще оба терпеть не могли книги по саморазвитию и общественный транспорт. Эти аргументы уравновешивали нелюбовь Габриэля к серьезным отношениям, его кажущуюся безэмоциональность и полное нежелание рассказывать о своем прошлом или своей семье.

Габриэль и Зоэ гуляли, взявшись за руки, вдоль Сены, ходили в кино, пробовали еду в разных ресторанчиках по всему Парижу, в основном с вьетнамской кухней, поскольку ее любила Зоэ. Им действительно было хорошо вместе, даже когда между ними повисала тишина. Рядом с Габриэлем у Зоэ не возникало желания казаться другой, не той, какой она была на самом деле. А вот у Габриэля… Скажем, он показывал себя ей с лучшей стороны, об остальном — не то чтобы лгал, но всегда умалчивал. Зоэ восхищала его. Она поражала Габриэля своим задором, жизнелюбием, улыбчивостью. Черно-белый фильм его жизни она превращала в цветной. Если Зоэ была рядом, он рисовал так вдохновенно, как никогда. Порой он ловил себя на том, что любуется голубизной неба и планирует будущее вне той тюрьмы, в которой его держало наше прошлое.

Зоэ попросила Габриэля перекрасить ее плохо отапливаемую квартиру-студию на Райской улице. И он согласился: мансардный потолок превратился в звездное небо, в ванной комнате появились зеленые пенистые волны, а в углу, где располагалась кухня, — цветущий вишневый сад. Последний пункт особо привлек мое внимание, когда он мне об этом рассказывал. Габриэль питал глубокую ненависть к деревьям, лесу и к природе вообще. Это как-то было связано со странным витражом на лестнице родительского дома. Не помню, как именно. Но когда-нибудь вспомню. На бумаге он рисует всякие деревья, пытаясь избавиться от мыслей о них, но я никогда не подумала бы, что он станет спать рядом с лесом, пусть и нарисованным им самим на стене кухоньки. А Зоэ была в восторге и даже не задумывалась о том, что оригинальные работы Габриэля Манчини на стенах ее квартиры, оцени их эксперт, значительно повысили бы стоимость жилища.

Воскресными вечерами они устраивались на кровати у Зоэ, вдвоем под одним одеялом в синий горошек, ставили на ночной столик чашки с ромашковым чаем и читали — ни дать ни взять парочка стариков. Габриэль временами задавался вопросом, каким образом он позволил ситуации зайти так далеко, и в этот момент чувствовал, как у него внутри поднимается тревога, а на лбу выступают капельки пота. Зоэ переворачивала страницу, поднимала голову, ловила странный взгляд моего брата, улыбалась ему и возвращалась к чтению своего романа. В такие минуты у Габриэля в голове пролетала мысль, что он может надеяться на что-то вроде искупления. Он представлял себе, как рассказывает Зоэ о том, каким образом детство повлияло на всю его жизнь, о мраке, завладевшем его днями, о своих панических атаках, о хронической депрессии, о том, что так и не преодолел стадию гнева. Позже, глядя на свое отражение в зеркале, пока умывался и чистил зубы, он замечал, насколько стал похож на отца, отчего у него мутилось в голове. Найди он тогда в себе смелость открыться Зоэ, возможно, все обернулось бы не так плохо. Татуировка на его руке, «трое из четырех», служила ему ежедневным напоминанием о вычитанной в какой-то газете статистике: трое детей из четырех, рожденных в семье, где процветало домашнее насилие, становятся либо мучителями, либо их жертвами. Он прекрасно понимал, что из-за своего пола, скорее, может оказаться среди извергов, чем среди жертв. Его шансы пополнить эту статистику: три к четырем. Риск огромен, и он поклялся сам себе никогда не идти на него. Габриэль сделал эту татуировку, чтобы не забывать о склонности к насилию, которая заложена в нем генами и воспитанием, высечена острым резцом где-то у него внутри, как на надгробии, и он не имеет права заставлять Зоэ или кого бы то ни было страдать от последствий этой его склонности.

Как Зоэ удалось понять Габриэля? Мой брат жил с тягостным чувством, сознавая, что худшее может произойти внезапно, в момент, когда меньше всего этого ожидаешь. Повзрослев, он, разумеется, научился в какой-то мере контролировать свою тревогу. Он принимал лекарства, созванивался со своим психотерапевтом, постоянно занимался спортом, бегал марафоны и лупил по боксерским грушам в спортклубах, чтобы выплескивать вновь и вновь поднимающуюся в нем ярость. Но прежде всего Габриэль рисовал. Размашистыми штрихами карандаша он изливал на альбомные листы поселившийся в нем мрак. Чернил бумагу, чтобы осветлить себе душу. Габриэля всегда удивляло, когда он слышал, как восторгаются его творчеством, фантасмагорическими мирами, выходящими из-под его карандаша. Иногда ему так и хотелось сказать, что он ничего специально не придумывал. Он попросту жил там — в глубине холодного и сырого леса, нескончаемого леса своих тревог. Один. Всегда один. И какие бы пути он ни выбирал, с какими бы чудищами ни сражался до изнеможения, он всегда возвращался в исходную точку, к истокам всех неприятностей: к нашему детству, он держался за ледяной ужас подобно ребенку, цепляющемуся за руку матери. Как удавалось Зоэ интуитивно прокладывать себе дорогу в том лесу, где жил мой брат? Как ей удавалось заполнять солнечным светом трещины его души? Не понимаю. Но у нее получалось. Потому-то он однажды, впервые за долгие годы, настолько потерял бдительность, что упомянул о моем существовании.

Габриэль устанавливал полотенцесушитель в крошечной ванной комнате Зоэ. Стоя рядом с кружкой кофе в руках, она спросила, не хочет ли он прийти к ней в школу на рождественский спектакль. На что он, сосредоточенный на своем деле, держа в зубах винтик, без раздумий ответил:

— Не могу, в субботу я еду в Бургундию к своей младшей сестре.

Вот так внезапно, без всяких окольных путей, я ворвалась в жизнь Зоэ и стала причиной их первой ссоры.

— Ты не говорил, что у тебя есть сестра в Бургундии! — воскликнула Зоэ. — Как ее зовут?

От собственного признания Габриэль на какое-то время потерял дар речи. До сих пор свои поездки ко мне в Женевиньи он прикрывал необходимостью рисовать. Это была не совсем ложь, поскольку, устав от моего молчания в ответ на его монологи, Габриэль частенько садился рядом со мной на землю, и его карандаш начинал порхать по листам блокнота, который он вечно носил с собой. Это были редкие моменты, когда я нормально переносила его присутствие. Ничто не исчезает бесследно и ничто не берется из ниоткуда, все во что-то преобразуется. В частности, никуда не деваются детские травмы, и я всегда думала, что, пока Габриэль выплескивает эмоции в рисунках, ему удается контролировать свой внутренний мрачный океан, готовый взбушеваться при первом же порыве ветра.

— Аби… Абигаэль, — сухо ответил он. — Но как я уже говорил, о своей семье я рассказывать не хочу.

На этих словах он резко отмахнулся от Зоэ, — таким жестом прогоняют назойливую муху. Места было мало, и он задел девушку локтем, хотя она инстинктивно отпрянула назад. Увидев ужас на лице Зоэ, Габриэль побледнел, его челюсти сжались, глаза приобрели оттенок грозового неба. Не сказав больше ни слова, он, хлопнув дверью, ушел.

Зоэ осталась стоять перед не до конца прикрученным полотенцесушителем, не понимая, что сейчас произошло. Будучи в некотором шоке, она достала из заднего кармана джинсов телефон и набрала в поисковике «Абигаэль Манчини». Ни один из выпавших результатов не имел отношения к предполагаемой сестре Габриэля, проживающей в Бургундии. И немудрено, ведь меня зовут Абигаэль Лемонье; став художником, Габриэль взял себе девичью фамилию нашей матери. Зоэ пожала плечами, схватила дрель и закончила вешать полотенцесушитель.

Она не звонила Габриэлю целую неделю. Ждала извинений за его поспешный уход, считая, что первый шаг к примирению должен сделать он. Прошло десять дней — от него ни слуху ни духу. В эти десять дней Зоэ снова и снова проматывала в голове ту сцену, рассматривала под разными углами, вертела так и этак, пока наконец не поняла, что бурная реакция Габриэля была обоснованной. Она знала: семья — тема для него чувствительная. Ей не стоило набрасываться на него со своими вопросами. Она причинила ему боль. Теперь Зоэ так сильно скучала по нему, что даже не могла есть. Коллеги стали беспокоиться из-за ее красных опухших глаз.

Зоэ попробовала позвонить Габриэлю, но он не взял трубку и не перезвонил. Через несколько часов она ему написала: «Я скучаю по тебе». Не получив тут же ответа, она расстроилась и позвонила своему лучшему другу Софьяну. Тот сразу и безапелляционно поставил Габриэлю диагноз: «Он придурок, бросай его, найди себе хорошего парня, главное — чтобы он был добр с тобой». Едва повесив трубку, Зоэ проигнорировала совет Софьяна и не придумала ничего умнее, как снова написать моему брату: «Я прекрасно знаю, что ты тоже по мне скучаешь». Через несколько минут Габриэль ей перезвонил. К той ссоре в своих разговорах они не возвращались. Габриэль больше не скрывал, что дважды в месяц навещает меня, а Зоэ больше не расспрашивала обо мне.

На самом деле Габриэль был влюблен в Зоэ не меньше, чем она в него. Но мой брат ненавидел саму идею любви. Он всегда считал любовь ядом, анестезирующим средством, которое притупляло разум нашей матери и в результате полностью его парализовало, сделав ее рабыней нашего отца, лелеющей надежду, что в конце концов он изменится. Несмотря на все это, мне хотелось думать, что мой брат вполне способен не воспроизводить модель отношений наших родителей в своей собственной семье — была в нем для этого некая сила. Несколько раз я даже хотела нарушить обет молчания и поделиться с ним своей верой в искупительную силу любви. Но он рассмеялся бы мне в лицо, велел бы прекратить верить в чудеса, ведь все волшебное и ужасное, переживаемое нами, уже тысячу раз пережили влюбленные в разных уголках мира, напрасно воображая, что их-то история точно уникальна; все заканчивается всегда одинаково — обыденными спорами о том, кому выносить мусор по четным дням. Эти его слова возымели бы эффект насыпанной на рану нашего прошлого соли. Потому-то я, как обычно, промолчала. Не хотела, чтобы он стал доказывать мне, будто мы умеем лишь воспроизводить социальные модели, на которых выросли, как игрушечные человечки из набора Playmobil, и бесконечно совершать одни и те же ошибки, испытывать одни и те же надежды и разочарования, повторять одну и ту же жизнь.

Наверняка вы считаете ошибкой мою веру в целительную силу любви. Я не виню вас за это. В конце концов снаружи, в реальном мире, живете вы, я же заперта здесь в компании немногочисленных сестер. Однако, что бы ни случилось, говорю вам: до последней секунды, до рокового, поворотного момента, я буду верить в чудо. И с этим ничего не поделать, я такая, какая есть.

Но все же, как бы странно ни звучало, я должна признаться, что абсолютно не ожидала того, что случилось дальше. Через несколько месяцев их знакомства, когда Габриэль уже перестал возвращать Зоэ забытую у него зубную щетку, у нее начались головокружения. Теперь ее без конца тошнило, она постоянно ощущала усталость, и никакой ночной сон не помогал восполнить силы. По совету терапевта она сдала кровь на анализ, разумеется, не переживая ни о чем. Наверняка банальный недостаток железа или магния. Солнечным апрельским утром она получила из лаборатории результаты анализа. Чудо произошло, но не то, на которое рассчитывала я: Зоэ была беременна.

— Добрый день, мадам Буажоли, как поживаете?

— Нормально.

Она пришла снова. Прозвучит глупо, но мне от этого полегчало. Открывая электронную почту, я всякий раз боялся увидеть ее письмо с просьбой отменить сеанс. С первого ее визита я не перестаю думать о Корали с ее австралийским женихом. Так ли он хорош, как она утверждает? Достаточно ли нежен и внимателен? Эти мысли вгоняют меня в холодный пот. Вчера я даже изучил цены на авиабилеты Париж — Сидней.

В понедельник я спросил свою коллегу Дебору, что ей известно о домашнем насилии. Совершенно неожиданно она рассмеялась.

— Да ладно, док, я думала, вы больше не берете новых пациентов!

Однажды я ей сказал, мол, предпочитаю, чтобы она называла меня «доктор Гарнье», а она ответила, дескать, неформально обращается только к тем, кто ей нравится, — и теперь к этому ее «доку» я привык. Собственно говоря, я узнал, что Дебора весьма хорошо ориентируется в теме домашнего насилия. Она даже волонтерит в приюте для женщин, ставших его жертвами, и проводит в школах для учеников средних и старших классов семинары на тему гендерного насилия.

— Даже в случае юридического установления раздельного проживания супругов, — с жаром пояснила она, — известны ситуации, когда закон принуждает мать позволять общение с детьми человеку, который не один год оскорблял и бил ее. Дети становятся предметом шантажа и давления в отношениях между родителями, что наносит непоправимый вред ребятишкам. Психиатрам, которые потом еще лет пятнадцать лечат последствия детских травм, подобное, возможно, и выгодно, а вот как это отражается на обществе в целом, и говорить не надо — и так понятно!

После нашего разговора Дебора беспрестанно присылала мне всякие статьи, книги, цифры и буклеты. Тема оказалась столь же увлекающей, сколь и ужасающей.

Я подбадривающе улыбаюсь пациентке. В ее случае до всего этого пока далеко: она даже не задумывается уйти от партнера. Наливаю ей стакан воды.

— Рад, что вы снова здесь.

— Да, я… в прошлый раз я… думаю, мне стало легче после разговора с вами. Со своими близкими я действительно это не обсуждаю.

— Вы хотите сказать, что не рассказываете им о случаях агрессии у вас дома?

Она краснеет, опускает глаза и шепотом отвечает:

— Да.

— Почему?

— Потому что они… Я боюсь, что они начнут драматизировать ситуацию, не поймут…

— Что именно они не поймут?

— Они будут мыслить стереотипно: его считать сущим дьяволом, а меня… Ну смотрите, стоило мне заикнуться о моей ситуации другу, который отправил меня к вам, как он тут же стал советовать бросить его, заговорил о полиции, о психиатре. Но это же перебор! Людям не о чем беспокоиться, мне нравится моя жизнь и нравится наша пара. Да, иногда мы ругаемся слишком бурно, но оставаться с ним — это мой выбор, и потом…

Она вдруг прекращает говорить, теребит свои кольца, ей явно неловко.

— Продолжайте.

— В глазах окружающих я всегда выгляжу очень… позитивной, и я не хочу, чтобы их представление обо мне поменялось. Не хочу, чтобы обо мне судачили, думали, будто я позволяю неуважительно к себе относиться, считали меня… слабой.

— А вы не думаете, что они, возможно, захотят протянуть вам руку помощи, а не осуждать?

Она пожимает плечами, заправляет прядь волос за ухо.

— Они ничего не знают о его детстве и не смогут его понять… Только я его по-настоящему знаю и люблю таким, какой он есть. А они станут убеждать меня бросить его. В нашей совместной жизни были трудные моменты, как и у всех, но я не могу жить без него. К тому же, давайте смотреть правде в глаза: таких женщин все презирают, может, даже больше, чем мужчин, которые…

Снова замолчав, она не отрывает взгляда от окна. Ей стыдно.

— Каких мужчин?

— Ну, вы знаете… мужчин, которые… которые иногда бьют своих жен. В любом случае я прекрасно понимаю, что вы думаете.

— И что же именно я, по-вашему, думаю?

— Для вас это бытовое насилие, об этом много пишут. Вы думаете, что я живу с тупым скотом-алкоголиком, который придушит меня, если я поболтаю с соседом или некачественно сделаю какую-нибудь работу по дому.

— Считаете, только тупые скоты-алкоголики жестоко обращаются со своими женами?

— Я утрирую, но разве не так мы их себе представляем? А он в высшей степени добрый, много помогает другим, он образованный, умный и довольно веселый. Дети его обожают… У него так здорово получается придумывать для них игры и всякие истории.

Она поднимает на меня взгляд и продолжает:

— Кстати, это забавно, ведь когда мы с ним только познакомились, я даже не предполагала, что он станет таким хорошим отцом. Он замечательный отец!

Я заставляю себя улыбнуться, будто и сам восхищаюсь таким образцовым отцом, который умеет придумывать истории и настолько добр, что ломает ребра матери своего ребенка. Она внимательно на меня смотрит, не покупается на мою улыбку.

— Вы мне не верите?

— Почему же, верю, но человеческая личность не так проста, ее невозможно описать несколькими прилагательными. И как я понимаю, ваш партнер, невзирая на все свои положительные качества, иногда жесток с вами.

Она вздыхает, снова прячет взгляд. А я максимально мягким тоном продолжаю.

— Вас шокирует слово «жесток»?

— Да… Я… я считаю, это… слишком, оно не подходит для наших отношений.

— Однако вы уже попадали в больницу.

— Я… я… Послушайте, иногда он может вспылить, как любой другой человек. Он очень старается сдерживаться, но порой гнев его переполняет и выплескивается наружу. Ему требуется время, чтобы измениться, разрушить в себе модель семьи, в которой он вырос. Знаете, когда… Когда он был маленький, его… ох, ему бы не понравилось, что я вам об этом рассказываю, но его отец избивал его мать.

Она поделилась со мной несколькими случаями, о которых узнала от него. Например, в день своего десятилетия он стал свидетелем, как отец схватил мать за волосы и ткнул лицом в праздничный торт с горящими свечами. Тарелка разбилась, а мать чуть не лишилась глаза. В больнице та заявила, что шла с тортом по лестнице и упала. По словам моей пациентки, подобные вещи ее мужчина рассказывает ей в моменты раскаяния, наступающие после приступов агрессии. Она их расценивает как знак доверия и не понимает, что с их помощью он манипулирует ею и оправдывает свое неприемлемое поведение.

— Как по-вашему, почему его мать лгала врачам? Потому что была «слабой», говоря вашими словами?

— Нет… У нее не было выбора. Она не могла уйти из дома. Она не работала и не имела ничего. Дом, машина, банковский счет — все принадлежало мужу.

— И вашего партнера шокировало поведение отца, а теперь он сам поступает так же?

— Он знает, что это плохо, но иногда просто не может себя контролировать.

— Ударял ли он вас прилюдно?

Она мотает головой.

— Разумеется, нет!

— То есть на людях ему всегда удается себя контролировать?

— Да.

— А наедине с любимой женщиной это для него невозможно физически?

Она задергалась, нахмурилась. Аргумент попал в самую точку.

— В общем, да… Это… Он всегда расстраивается, когда подобное случается, ему не хочется быть, как его отец.

— Когда вы говорите, что он «как его отец», вы хотите сказать «жестокий», я полагаю?

Она ерзает в кресле и не отвечает. Я продолжаю:

— Ужасно печально, что он вырос в такой обстановке.

— Вот именно… Вы, как психиатр, прекрасно знаете: это объясняет, почему он время от времени съезжает с катушек.

— Возможно, но разве объяснение и оправдание — это одно и то же, мадам Буажоли?

Я знаю, как спрыгнула с крыши. Ко мне вдруг вернулись воспоминания. Не знаю почему.

Это был день рождения Селины.

Габриэль смастерил мне крылья из туалетной бумаги и металлической проволоки, потому что на вечеринку надо было приходить в маскарадном костюме. Тема: феи и принцессы. Но у меня не было маскарадного костюма феи или принцессы, у меня был только костюм R2-D2 из «Звездных войн». Он замечательный, но R2-D2 — это не фея и не принцесса. Вот Габриэль и сделал мне крылья из туалетной бумаги, а мама одолжила мне платье, которое доходило мне до пят.

Мама сказала: моя феечка, ты красива, как звездочка, а Габриэль дал мне оплеуху, и я отправилась к Селине.

Когда я пришла, я привязала свой велосипед и позвонила в дверь. Папа разрешил маме купить подарок Селине на день рождения. Я не подумала ее спросить, какой это подарок. Папа и мама были довольны, что я иду на день рождения, ведь обычно меня не приглашали. Дверь открыла мама Селины. Мне очень понравились огромные желтые цветы на стенах прихожей. Потом прибежала Селина. Она увидела меня и перестала улыбаться.

— Я ее не приглашала.

(Теперь я выросла и решила делать как в книгах, то есть ставить тире, когда люди говорят.)

Ее мама расстроилась. Последние три недели Селина только и делала, что говорила о своем дне рождения. О теме вечеринки, о торте, о подарках, об открытках-приглашениях, на которые она даже побрызгала духами.

— Не хочу, чтобы она здесь была.

Когда она так сказала, да еще и с таким видом, я почувствовала себя как в видеоигре Габриэля в тот момент, когда он убивает меня огнеметом. Это было так ужасно, будто я разом потеряла все свои жизни.

Ее мама сказала:

— Селина, это невежливо, может, все-таки…

— Нет! Это мой день рождения! Все знают, что она чокнутая! Погляди, она вон в туалетную бумагу завернулась!

Габриэль так старался, чтобы сделать мне крылья, поэтому я разозлилась и крикнула:

— Это крылья!

— Не хочу, чтобы она оставалась! Я ей не давала приглашение.

Селина ушла по коридору со стенами в цветочек, ее мама стояла и не двигалась, глаза у нее были как птицы, которых вспугнули, и теперь они не знали, куда приземлиться.

Я побежала к своему велосипеду. Лицо у меня сильно горело. Я больше не могла нормально дышать, потому что у меня внутри теперь был океан грусти.

Когда я открывала замок, которым был пристегнут велосипед, меня окликнула мама Селины.

— Подожди!

Она бежала на очень тонких каблуках и размахивала руками. Прямо как большущий флюгер в штормовой день.

— Мне очень жаль. Не плачь. Гляди-ка, это тебе.

А я и не плакала. Я же не размазня. Она протянула мне бумажный золотистый пакетик. Глаза у меня были сильно затуманены, но я увидела на нем выпуклые звезды. Я заметила, что внутри лежала упаковка маршмеллоу Haribo Tagada со вкусом клубники, голубая ручка, наклейки и, кажется, блокнотик на спирали. Я сказала, не глядя на нее:

— Я не хочу это дерьмо.

Не знаю, почему я так сказала. Может быть, это из-за дерева у меня в мозгу, которое стало ветвиться в разные стороны и подтолкнуло слова ко рту без моего ведома. На самом деле мне бы очень хотелось взять этот пакетик, ведь он совсем не был дерьмовым. Я подумала, что она даст мне пощечину, как папа дает пощечину маме, когда она говорит глупости. Но она стояла не двигаясь, как фонарный столб, и держала замечательный пакетик, который я теперь не смогу получить. А потом я больше ничего не видела, потому что быстро-быстро поехала домой, и дождь заливал мне лицо.

Когда папа увидел, что я вернулась, он спросил, почему я так рано и почему я плачу.

Я сказала:

— Я не плачу, и это из-за костюма. Меня не пригласили войти.

Он стал орать:

— Мария! Черт, тебе сложно даже правильный костюм подобрать дочери для маскарада?

Я взбежала по лестнице. Можно было улечься у витража, через который внутрь проникал свет, это бы меня успокоило. Но я не хотела успокаиваться. А больше всего я не хотела слышать, как кричит папа. Ведь это совсем не было маминой ошибкой. Не знаю, чья это была ошибка, но не мамина. Я заглянула в комнату Габриэля, но его там не было. Папа внизу все еще кричал. Я порылась у себя в письменном столе, под матрасом, даже в бойлерную заглянула. Приглашения не нашла.

Я ничего уже не понимала. Действительно ли Селина меня приглашала, или эту неправду, как сорняки на клумбе, вырастило то дерево в моей голове? Действительно ли мы с ней говорили о торте, который она собиралась попросить у своей матери — большущего флюгера? Я закрыла уши руками. Внутри меня наступал конец света. Снаружи орал папа. Я не хотела ничего больше слышать. Я хотела улететь. У меня никогда не будет друзей. Мне нравится Селина, а она меня ненавидит. Я напридумывала себе, что меня пригласили, на самом же деле меня не приглашали.

Еще и Габриэля не было дома. Тогда я поднялась на крышу и спрыгнула с нее.

Хотя знала, что крылья из десяти рулонов туалетной бумаги, прилепленной скотчем к проволоке, не могут заменить настоящие.

Вот так.

Потому что никто никогда не приглашал меня на свой день рождения.

Потому что мама Селины захотела дать мне золотистый пакетик, а иногда от чьей-либо доброты мне почему-то делается намного больнее на сердце, чем от насмешек.

Потому что крылья бесполезны, если они не сделаны для настоящего полета.

Потому что папа кричит все громче и громче. Теперь мама плакала и говорила: пожалуйста, прекрати; пожалуйста, прекрати; пожалуйста, прекрати.

А ошибка-то была моя.

Может, я спрыгнула, чтобы понять, будет ли мне мертвой лучше, чем живой.

Но у меня нет желания об этом говорить. Мне хочется забыть то, что помню.

Во всяком случае доктору Ассан я точно не собираюсь об этом рассказывать.

Странно, но в последнее время провалы в памяти у меня случаются все чаще и чаще. Во всей этой истории от меня ускользает какая-то важная деталь, но какая именно? Сдерживать разрастающееся дерево под крышкой от мусорного бака мне труднее, чем раньше. Это меня изматывает. Порой появляется желание прекратить борьбу, забросить этот рассказ, позволить мыслям-веткам расползаться во все стороны, даже если они изрешетят мой мозг окончательно. Это еще одна причина вести повествование дальше, скажете вы. Кто знает, может, завтра я уже ничего и не вспомню.

Что ж, продолжим.

Есть две категории людей: одни колеблются, принимая решение, медлят, взвешивают все за и против, составляя сравнительные списки, а другие действуют инстинктивно, стихийно, бросаются вперед, даже когда светофор горит желтым. Зоэ, разумеется, принадлежала ко вторым.

Не один год она готовила себя к жизни без детей. Была счастлива с мужчиной, посланным, как она считала, ей судьбой, который сам не планировал становиться отцом. Она приняла свое бесплодие, смирилась с ним, поскольку была не из тех, кто бесконечно лелеет свои страдания. Однако, как выигравший в лотерею ни на секунду не задумывается о том, согласиться ли забрать сорок миллионов, стать обладателем которых он не мечтал, так и у нее даже мысли не промелькнуло о возможном аборте, пока о нем не заикнулся мой брат.

Этот ребенок стал для нее самым невероятным подарком, который ей только могла преподнести жизнь, и родить его было очевидным ее решением. Пока не сделала первое УЗИ, она боялась, что результаты лабораторных исследований оказались ошибочными. Через неделю после анализа крови гинеколог подтвердил, что Зоэ действительно беременна. Даже сердцебиение малыша уже было слышно, от чего она потеряла дар речи. В голову Зоэ вдруг пришла очень смешная мысль, что это малюсенькое сердечко сделалось из кусочков яблока и чипсов со вкусом барбекю, которыми она перекусывала, проверяя диктанты учеников. Раньше она никогда не задумывалась об этой сверхспособности, о божественном даре — о возможности создать новую жизнь из ничего, из пустоты, только благодаря любви и волшебству женского организма. Врач перечислил запрещенные теперь для нее продукты и посоветовал записаться на УЗИ первого триместра. В регистратуре ей вручили квадратный листочек бумаги с датой обследования: «21 мая, 10:45, УЗИ 1-го триместра». В автобусе по дороге домой, все еще ошеломленная, Зоэ с блаженной улыбкой на лице бесконечно перечитывала эти строки, как стихотворение. Потом прижала листочек к груди. Он до сих пор хранится в выдвижном ящике ее прикроватной тумбочки.

Интересно, почему я настолько ясно представляю себе все подробности? Неужели Габриэль действительно рассказывал мне об этом в мельчайших деталях? Или я что-то додумываю сама?

Сообщить свою новость Габриэлю Зоэ не боялась. Наивной она не была и вовсе не ждала от него такого же восторга, какой испытала сама, однако была уверена, что он обрадуется.

— Что-что ты сказала? — переспросил он, округлив глаза.

— Я беременна.

Немая сцена. Какое-то время он пристально смотрел на нее, ничего не понимая. Он и ребенок? Нет, он не мог. Клялся же себе, что никогда не пойдет на такой риск. В нем поднялась глухая ярость, единственная реакция, спасающая от охватившего его ужаса. Взгляд Габриэля потемнел.

— Ты же говорила, что не можешь…

— Я не обманывала тебя, даже врач не знает, чем объяснить мой случай, это чудо.

— Чудо?

От язвительного тона, с каким он произнес это слово, у Зоэ даже перехватило дыхание.

— Да, чудо! Я не должна была забеременеть.

Он перебил ее.

— Мы не можем его оставить.

— Между прочим, он может тебя услышать!

— Ты не можешь так поступить со мной, мы же договаривались!

Он встал, сжав кулаки так сильно, что аж костяшки пальцев побелели. Волна разочарования захлестнула Зоэ, она сдержала готовые политься рекой слезы и ответила с решимостью в голосе, которой на самом деле в себе не ощущала:

— Нет, это ты не можешь так поступить со мной. Мне жаль, что ты все воспринимаешь таким образом, но для меня это единственный шанс. У меня больше никогда не будет другого ребенка, другой беременности, а ты уходи, если хочешь, тебе не обязательно его признавать или участвовать в его жизни, и ничто на свете не помешает мне родить этого ребенка.

Залпом огненных стрел обрушились на Габриэля слова Зоэ. Он дерзнул позволить себе обычную жизнь и теперь ощущал себя наказанным за это. Чувство жестокой несправедливости, опустошающее и невыразимое, медленно перерастало у Габриэля в ярость. Взгляд его затуманился, дыхание участилось, от ужаса сдавило грудь.

Габриэль открыл было рот, намереваясь что-то сказать, а может, глотнуть воздуха. Он толком ничего не видел, с трудом дышал. Он чувствовал, как у него внутри бесконтрольно закипало желание все крушить, все жечь. И тогда из страха совершить непоправимое он выбежал вон из квартиры, даже не захлопнув за собой дверь.

Сегодня утром Габриэль заметил, как я жгла спички в глубине сада. Коробок с нарисованным на нем красным солнцем я нашла в кармане папиного пальто. Рядом с почтой есть такой отель — «Красное солнце». Не знаю, зачем папа ходил в отель, ведь он ночует дома, но я была рада заполучить спички, потому что мне не разрешают их брать, и мама прячет даже те, которыми зажигают газовую плиту.

Я сказала Габриэлю:

— Смотри, какой красивый огонечек!

Но он ему, видимо, красивым не показался.

— Ты тупая, что ли? Хочешь спалить дом?

Я его оттолкнула. Не люблю, когда он так со мной разговаривает. Он закатил глаза. Не понимаю, с чего он вдруг так сильно разнервничался.

— Это не огонечек, Аби. Это источник опасности. Ты не понимаешь, что из-за одной-единственной спички все может взлететь на воздух?

Потом он выхватил у меня коробок. Ладно, не страшно, ведь там осталась только одна спичка. Но я все равно разозлилась на него за то, что он вот так забирает мои вещи. Я хотела отнять коробок и ударила брата. Он меня оттолкнул и начал на меня кричать:

— Не лезь ко мне! Да ты совсем спятила!

— Это мой коробок! Я не делаю ничего плохого!

Я заплакала от горя, которое свалилось на меня, как цветочный горшок с балкона.

Он тяжело вздохнул.

— Отдам его тебе, когда немножко подрастешь, ладно?

— Это несправедливо!

— Я не забуду, обещаю тебе. А сейчас давай покатаемся на велосипеде или почитаем книжку. Чего тебе больше хочется?

— Почитать книжку.

И я перестала грустить и злиться.

Габриэль нашел в школьной библиотеке другие книги о семейке Жизнелюбских. Мы их читаем вместе. Я читаю быстрее, и он называет это каким-то безумием. А я объясняю, что это нормально, что это из-за моего кью.

Когда Габриэль читал «Семейку Жизнелюбских на лодке», мама спросила его, хорошая ли это книга.

Он сказал:

— Да. Жаль, что у нас семейка не Жизнелюбских, а Жизнененавидских.

И мама пошла стирать. Она часто в такие моменты отправляется стирать. Если она и дальше будет так часто плакать, то наша одежда быстро испортится от ежедневной стирки и утюжки.

Не люблю, когда мама плачет. Мне от этого грустно. Иногда она звонит тете Полине и что-то шепчет ей по телефону сквозь слезы. Тетя Полина ее утешает. Тетя Полина не думает, что если кто-то плачет, то он размазня, и это хорошо. Иногда, когда папа в командировке, тетя Полина приходит к нам домой. Она очень веселая, я ее очень люблю. Но папе не надо рассказывать, что она приходит, а то он будет злиться. Думаю, он не любит тетю Полину. Не знаю почему.

Она говорит:

— Знаешь, Аби, ты можешь звонить мне, когда хочешь, когда что-то идет не так, вот мой номер.

Не знаю, почему она всегда смотрит на меня и Габриэля с беспокойством.

Доктор Ассан спросила:

— Аби, что ты и твоя семья делали на каникулах?

Я не знала, что рассказать, потому что на каникулах папа часто ругался на маму, а Габриэль часто давал мне оплеухи, и я много времени просидела в бойлерной, слушая в плеере самую прекрасную песню на свете. Все это наши секретики, и выдавать их я не имею права, тогда я пересказала доктору Ассан «Семейку Жизнелюбских в Америке». Кое-какие факты я изменила, а еще сказала, что мы видели северное сияние, и она выпучила глаза, ведь нет ничего красивее северного сияния, но она не знала, что его можно увидеть в Америке. Габриэль показывал мне фотографии в толстой книге, которая лежит на журнальном столике у нас в гостиной. Она про Исландию. Туда ездили в свадебное путешествие папа с мамой. Но северное сияние им не удалось увидеть. Может, поэтому папа и злится на маму. А мы с Габриэлем однажды увидим северное сияние, он говорит, что мы поедем в Канаду, на самый север. Там очень короткие дни, олени питаются кленовым сиропом, и куда ни глянь — увидишь северное сияние.

Я забываю о своей грусти, когда думаю обо всех замечательных вещах, которые буду делать когда-нибудь потом: любоваться северным сиянием, путешествовать, учить английский, чтобы понимать слова самой прекрасной песни на свете, заводить друзей, есть блины, читать всевозможные книги, жить в доме на колесах, кататься на водном велосипеде, слушать все подряд песни на радио «Ностальжи» и скетчи на радио «Смех и песни», веселиться с Габриэлем, короче, очень много всего.

Когда за мной пришла мама, доктор Ассан спросила ее, действительно ли мы ездили на каникулы в Соединенные Штаты. Мама сильно покраснела и что-то пробормотала (это значит говорить себе под нос).

Позже в машине она погладила меня по голове.

— Абигаэль, дорогая, почему ты говоришь неправду доктору Ассан?

— Потому что папа запрещает рассказывать о том, что происходит у нас дома.

Она схватилась за руль, будто боялась упасть с кресла. Потом ласково спросила:

— А что такого происходит дома, о чем ты не должна рассказывать, Аби?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Да ничего такого. Просто мне больше нравится говорить, что мы ездили в Америку, что у нас все прекрасно, и мы такие же счастливые, как семейка Жизнелюбских. Все любят слушать интересные истории, вот я и рассказываю интересные истории с хорошим концом.

Мама крепко-крепко меня обняла. У нее был такой вид, будто ей надо что-нибудь постирать, но в машине нет такой возможности. Я уткнулась носом в ее шарфик. Голубой с маргаритками. От него пахло ее духами: солнцем и спокойствием. От него пахло счастьем и немного лавандовым стиральным порошком.

Она сказала мне:

— Аби, ты у меня такая замечательная дочка, ты это знаешь, дорогая? Ты мое солнышко, я очень сильно тебя люблю, очень-очень сильно, даже не знаю, как бы я справлялась без тебя и твоего брата.

Мама так вкусно пахнет, и в ее объятиях так хорошо! Я тоже ее очень сильно люблю.

В такие моменты жизнь прекрасна, я бы даже сказала, что это самые прекрасные моменты на свете.

— Как ваши дела, мадам Буажоли?

— Нормально.

Я чувствую, что она напряжена сильнее обычного. Мое внимание привлекает мимолетное движение: она поднимает руку к лицу, словно хочет заправить прядь волос за ухо, — этот ее жест я уже видел не единожды. Но на этот раз ее пальцы, будто осознав свою ошибку, сначала возвращаются на колено, а потом поправляют непослушные волосы, прикрывающие лоб. Однако я все же замечаю под ними шишку, замазанную тональным кремом. Не будь я в курсе ситуации своей пациентки, я, возможно, не придал бы значения этому жесту.

— У вас на лбу синяк?

В ответ она бормочет что-то невнятное.

— Как это случилось?

Взгляд ее забегал — она не любит лгать. Должно быть, трудно постоянно придумывать отговорки, скрывать синяки, делать вид, что все хорошо. Сюда она приходит не за помощью, она вовсе не думает, что я могу что-либо сделать для нее. Просто здесь единственное место, где ей не надо притворяться счастливой.

— Ударилась о дверцу шкафа, — шепчет она.

Несколько секунд я держу паузу, а потом спрашиваю:

— Как он это сделал с вами?

Ей трудно решиться рассказать. Что-то внутри нее еще отказывается принять реальность, но тут ее плечи поникают.

— Д-думаю, он… взял меня за шею и… ударил лицом о кухонный шкафчик. Я… я точно не помню.

— Что послужило причиной его поступка?

— Это я… Это я виновата в нашей ссоре… Он сейчас много работает, а я попросила его изменить свои планы на день, потому что напутала со временем и не могла принять сантехника, как планировалось.

— Но ошибиться может каждый, разве не так?

Закусив губу, она крутит и крутит кольцо на безымянном пальце.

— Он говорит, что не обязан страдать из-за моей тупости, и я это понимаю. Мне следует быть более собранной.

Она злится, но явно не на него. В ее голосе слышится недовольство самой собой.

— Не перебор ли считать себя тупицей из-за одной-единственной оплошности?

— Оплошности я допускаю часто. Не умею толком концентрироваться, вот он и бесится, что вполне нормально. Не специально, но я довожу его, хотя знаю, он вспыльчивый и может выйти из себя… Полагаю, для вас этого достаточно, чтобы счесть меня женщиной, которую бьют дома, но все не так просто. У меня тоже есть недостатки.

— Всегда все непросто, как вы говорите. И я предпочитаю термин «жертва домашнего насилия».

— Это то же самое.

— А что конкретно вы понимаете под определением «женщина, которую бьют дома»?

Пациентка пожимает плечами, глядя в никуда. Она напряжена, все еще обороняется, готова сорваться и убежать. Видно, что ее разум по-прежнему отрицает опасность, наличие врага в ее собственном доме.

— Слабая, покорная, позволяющая себя бить, не давая отпора.

Я знаю, что должен дать ей выговориться, стараясь максимально не перебивать, но мне неспокойно. Ситуация ухудшается. За несколько недель, прошедших с того сломанного ребра, границы дозволенного для него, похоже, расширились, и она это приняла. Теперь она ошиблась в своем расписании, и он ударил ее головой о шкаф. А она считает это практически нормальным. Я складываю руки на животе, делаю вид, что размышляю над сказанным ею, сам же тем временем формулирую вопрос.

— Если на улице незнакомый тип нападет на женщину, станет ее избивать и она не даст никакого отпора, назовете ли вы жертву слабой и покорной?

— Разумеется, нет. Если нападет незнакомый тип на улице, жертва будет в шоке, это очень травмирующий момент.

— Мадам Буажоли, когда жестокость исходит от партнера, который вроде как любит вас и желает добра, когда все это случается дома — в том месте, где вы, по сути, должны чувствовать себя в безопасности, не думаете ли вы, что находитесь в куда большем шоке, больше травмированы и реагировать на агрессию вам гораздо сложнее?

Пациентка не отвечает, и каждая такая пауза — брешь в ее отрицании, которую мне нужно увеличить, пока она снова не закрылась. У меня нет шести месяцев на то, чтобы разрушить ее иллюзии и восстановить ее уверенность в себе, которую за несколько лет истребил ее партнер. Последние два случая насилия произошли один за другим и явно оказались страшнее предыдущих. Судя по тому, что я читал, это плохой знак, и ситуация может обостриться очень быстро.

Она шепчет:

— Это из-за его детства… Я же вам уже говорила.

— Но разве вы несете ответственность за поведение его отца?

— Естественно, нет, — отрезала она.

— Тогда почему вы считаете нормальным страдать от последствий этого? Вплоть до больницы?

Раскрасневшись от нахлынувших эмоций, она выпрямляется в кресле.

— Потому что я не могу разрушить семью, которую мы построили вместе, это будет ужасно для всех! Больница — это исключение… несчастный случай. Знаете, возможно, это послужит для него стимулом измениться. Он пообещал мне, что подобное не повторится больше никогда.

— Однако этим утром, несмотря на обещания, всего через несколько недель после вашего возвращения из больницы, он ударил вас головой о дверцу шкафа.

Молчит. Злится на меня, я это чувствую, ведь она пришла не для того, чтобы я подрывал иллюзии, которые она выстраивала годами, пытаясь привыкнуть к своей жизни. Она пришла сюда, чтобы ее успокоили, а не нападали на нее, и я рискую настроить ее против себя, навязывая свое мнение.

— Ваш партнер — взрослый человек. А взрослые сами отвечают за свои поступки, ведь так?

— Чтобы измениться, нужно время, особенно когда у тебя было такое трудное детство. Вы психиатр и должны это понимать.

— Он посещает кого-нибудь? Наблюдается у какого-либо специалиста? Ходит к психологу? К психиатру, с которым может поговорить о своем детстве? Он состоит в какой-либо ассоциации? Посещает групповую терапию для агрессивных мужчин?

Она бросает на меня измученный, почти умоляющий взгляд. Мне жаль ее, но я должен помочь ей понять, что ее жизнь в опасности.

— Однажды я заикнулась о семейной терапии, но он не очень-то хорошо относится к психиатрам… не любит говорить о детстве, считает, что эти вещи касаются только его.

— Касается это только его, но в больнице оказываетесь вы. Человеку редко удается самому, без помощи специалиста, избавиться от психологических травм, разрушить свое представление о моделях поведения, сложившееся в детстве.

— Но он обещает искренне, я это знаю.

Я спокойным тоном рассказываю ей то, о чем узнал из прочитанного за последнее время: большинство мужчин, применяющих насилие к своим женам, потом извиняются, плачут, обещают, что это никогда не повторится, и уже через неделю принимаются за старое. Раскаяние, даже искреннее, не имеет ничего общего с желанием поступить ответственно и предпринять конкретные меры, чтобы научиться сдерживать свою агрессию и защитить тех, кто становится ее жертвами. Однажды возникшее в семье насилие с годами только усугубляется. Эпизоды агрессии случаются все чаще и становятся все более жестокими. Это статистический факт. И даже если ее ситуация — исключение, то лишь подтверждающее правило: ожидая, когда партнер изменится, она подвергает свою жизнь опасности. Никто не заслуживает такого отношения к себе.

— Но вы не понимаете, — раздражается она, — в остальное время, если исключить эти эпизоды, он внимательный, веселый, он поддерживает меня… Мы… мы счастливы вместе, может быть, даже более счастливы, чем большинство окружающих нас семей.

— Вы понимаете, что в тот день, когда он сломал вам ребро, вы могли удариться виском об угол столешницы?

— Но он не хотел рисковать…

— Рисковать чем?

— Моим… моим здоровьем.

— Полагаю, он вас толкнул, и вы упали. И каким же образом он мог контролировать ваше падение? А ударьтесь вы тогда головой, то, учитывая силу, с какой он вас толкнул, и последствия для вашего здоровья, вы могли умереть, ведь так?

— Но этого же не произошло!

— А если в следующий раз произойдет?

— Следующего раза не будет!

— А как же дверца шкафа сегодня утром? После вашего возвращения из больницы следующий раз уже произошел!

Я удивляюсь собственной ярости. Слишком уж близко к сердцу я принимаю ее случай. Она выглядит как попавшая в силок птица. Внезапно она встает, и я понимаю, что зашел слишком далеко, загнал ее в угол. У нее дрожат губы.

— Это… это… простите, я… я должна идти за дочкой. Мне надо идти.

В ее голосе и хаотичных движениях читается отчаянная паника. Я быстро встаю и пытаюсь ее утешить. Теперь она плачет. Я зашел слишком далеко.

— Послушайте, мне очень жаль, я не должен был… Присядьте на минутку, просто чтобы немного успокоиться.

Желая ее приободрить, я говорю, что все образуется, мы найдем решение, что она не одна, но она качает головой. Ей легче меня обвинить в своих страданиях, чем признать, что она связала свою жизнь с дурным человеком.

— Позвольте мне пройти! — шепчет она.

Не в силах перечить, я подчиняюсь и освобождаю путь к двери.

— Мой телефонный номер у вас есть. Звоните в любое время, правда. Я отвечу. Договорились? Мадам Буажоли? Мадам Буажоли!

Слишком поздно, она уже ушла.

Я полный кретин. Она не вернется.

Габриэль, узнав о беременности Зоэ, приехал ко мне. Я его не ждала, ведь была не суббота. Такие вещи меня пугают. В своем состоянии я сюрпризов не люблю. Но он явно об этом не задумался, запрыгнул в машину и помчался в Женевиньи, не удосужившись меня предупредить.

Он ходил взад-вперед и бесконечно повторял: «Я же обещал, я не хотел нарушать наш уговор». Дрожащими руками он хватался за голову. Таким взволнованным я не видела его много лет с того самого момента, когда после похорон он решил уйти из дома, побросав в рюкзак все, что попалось ему под руку без разбора.

Его обуревал страх. Он терял над собой контроль. Я видела, как одна за другой на него накатывали разные эмоции, как он старался не дать гневу, подозрительности, непониманию, отчаянию, безысходности завладеть им. Они обдавали меня холодом, точно резкие порывы ветра, что предшествуют урагану. Из-за всего этого у меня закружилась голова. Габриэль совершенно не выносил подобных всплесков внутреннего беспокойства. Он либо начинал рисовать и таким образом высвобождал свои тревоги, либо отправлялся на многокилометровую пробежку в надежде оторваться от мрачных мыслей, либо подавлял их, но тогда они травили его изнутри.

Я молча наблюдала за ним, опасаясь, как бы из его смятения не возник страшный спутник нашего детства — жестокость, что текла в жилах нашего отца и с годами превратила маму, мою фею, в безвольное существо, застрявшее в отрицании и ложных надеждах, как чайка — в нефтяном пятне на море.

А потом были похороны.

Не хочу я сегодня думать о похоронах.

Не хочу думать о маме. Стоп.

Мне плохо. Кажется, меня накачали лекарствами. Другого объяснения не нахожу. В последнее время я иногда будто где-то не здесь. Может быть, сестра Мари-Клотильда вовсе не такая милая, какой кажется. Что я ела сегодня утром? Куда она могла подсыпать лекарство? Не могу вспомнить свой последний прием пищи. Странно. Монастырская еда, конечно, далека от высокой кухни, но не настолько отвратительна, чтобы у меня от завтрака развилась посттравматическая амнезия. Уж не сумасшедшая ли я? Нет. Прочь такие мысли. В голове все путается. Из-за чего я вообще оказалась здесь? Сделала нечто плохое? Совершила преступление? Лгать мне доводилось, что правда, то правда, но неужели моя ложь кому-то навредила?

Твоя ложь привела к чьей-то смерти. Ты прекрасно это знаешь.

Нет. Нет. Нет.

Я всего лишь несчастная женщина, по ошибке заточенная в монастыре, которую без ее ведома накачивают лекарствами, это же очевидно. Не уверена, что смогу воссоздать у себя в голове события тех времен. Моя жизнь теперь похожа на сыр грюйер — сплошь какие-то непонятные дыры в памяти. Когнитивные нарушения усугубляются с каждым днем, но я знаю, что они начались с похорон. Вернее, с нескольких предшествующих им дней. Мне никогда не удавалось их вспомнить. Интересно почему? На мгновение я вернулась в свои двенадцать с половиной лет и оказалась в бойлерной. Все такое явное, отчетливое, будто я смотрю фильм. Напротив меня на стене висит приклеенный скотчем мой портрет, нарисованный Габриэлем: я на нем с крыльями, на плече у меня сидит колибри. Этот портрет мне очень нравился. Я сжимаю в руке коробок спичек и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не зажечь одну из них, а так хочется полюбоваться трепещущим в темноте хрупким огоньком, маленьким и озорным, как у свечки на торте в день рождения. Когда я держала в руках частичку такой красоты, я словно оказывалась под гипнозом: забывала о криках снаружи, о мамином плаче, обо всех реальностях этого мира. Я видела только свет.

У меня до сих пор где-то хранится коробок спичек на всякий случай. Я спрятала его, чтобы сестры не отобрали. На нем нарисовано красное солнце. Где же этот коробок? Габриэль отдал мне его в день похорон. Внутри осталась лишь одна спичка. Я берегу ее, не зажигаю. Я не совершу ошибку, потратив ее впустую, как героиня сказки Андерсена «Девочка со спичками», которую мне читала мама. Да и что могут сделать несколько скоротечных секунд света с вселенским мраком?

Однако все это не объясняет, что же произошло перед похоронами. В бойлерной я слушала музыку, свою любимую песню. Я это знаю точно, хотя и не могу вспомнить ни ее мелодию, ни название, ни исполнителя. Мелодия резко оборвалась. В плеере Габриэля сели батарейки.

А что потом?

Ничего.

Я будто очнулась после трехдневного общего наркоза. Безумие какое-то. Должна же я помнить свою любимую песню.

В учебнике по физике для старших классов, который я брала почитать у брата, было написано: «Черная дыра — это космический объект, чье гравитационное поле настолько сильно, что его не в состоянии преодолеть ни частицы какой бы ни было материи, ни свет».

Может быть, кусок моей жизни от момента, когда в плеере сели батарейки, и до моего появления на кладбище засосало в черную дыру в прямом, астрофизическом, смысле? Вот гипотеза, достойная изучения. Из черной дыры, что совершенно логично, не вырваться ничему: ни единому воспоминанию, звуку, слову, запаху или картинке. Абсолютно ничему. Это бы многое объяснило.

Кто же умер тогда? Я думаю о той песне, и у меня в голове все мигает, как светодиодные экраны на Таймс-сквер. Шарфик в гробу, с маргаритками на голубом фоне. Я точно знаю, что такой был у мамы. Нет. Все не то, я сбиваюсь с мысли. Тревога твердым комком встает у меня в горле и перекрывает дыхание.

Слышу, как звонят к вечерне, скоро время ужина. Порой я чувствую себя такой одинокой, такой измотанной! Все из-за этих нейронов в мозгу, которые заставляют меня думать. Триллионы связей в секунду. IQ — 153 балла, если верить странным тестам, которые меня заставляла проходить доктор Ассан. На семь баллов меньше, чем у Альберта Эйнштейна. Между гениальностью и безумием разница в семь баллов? Мой мозг, заполоненный черными ветвями и способный, как говорил отец, сделать меня первой женщиной, ступившей на Луну, в действительности не может вспомнить простую вещь: кто же умер, Абигаэль?

Надо бы сконцентрироваться на дыхании. Подумать о докторе Ассан. О безопасности, которую я испытывала в ее залитом солнцем кабинете. О ее милой улыбке. Услышать ее голос, приглушенный, искаженный, идущий словно из какой-то глубины, из-под толщи минувшего времени: «Все, что ты, Абигаэль, проживаешь, слышишь и видишь, записывается где-то на подкорке твоего головного мозга. Способность это вспомнить зависит от умения искать воспоминание в правильном месте. Иногда достаточно какого-нибудь запаха, песни, слова, малейшей детали, чтобы вдруг всплыло воспоминание, которое ты подавляла. Это как со спичкой: чиркнешь ею о коробок — и появится свет».

Мой мозг — величайшая библиотека мира. Бесконечные стеллажи высотой до небес. Пытаться ухватить какое-либо воспоминание — то же, что искать определенную книгу в необъятной коллекции. Куда же я засунула эти проклятые похороны? Знаю, что они где-то здесь, но мое подсознание блокирует к ним доступ. Они заперты в дальней комнате, в забытых архивах среди покрытых плесенью, рассыпающихся книг, томящихся под слоем пыли и паутины.

Ключ от архивной комнаты я потеряла. Вот только почему?

Хотела себя защитить. Но от чего?

Знаю, воспоминание где-то здесь, я могу дотронуться до него кончиками пальцев. Имя крутится на языке, но я не способна его произнести. Пытаюсь уловить дуновения воздуха. Всякий раз, приближаясь к запертой двери, я чувствую, как мне на шею ложится чудовищная тень правды, и я отшатываюсь.

Я ухожу прочь от двери.

И мгновенно успокаиваюсь.

По сути, я не изменилась. В детстве я предпочитала стирать из своей памяти вспышки чудовищной отцовской ярости и страх мамы. Я помнила только те дни, когда отец был веселым, милым и улыбающимся, те моменты, когда он приносил маме ее любимые карамельки, говорил, что она красивая, что она само совершенство и готовит наивкуснейшую в мире пасту с соусом песто. Из этих счастливых обрывков я составляла приятную и яркую, как лоскутное одеяло, жизнь. А черные дыры я латала, штопала. И добавляла книге своей жизни еще одну главу, выдуманный поход в музей, любую ложь, что позволила бы мне заполучить скла́дные воспоминания, воображаемое спокойное детство, в которое я могла бы укутаться, как в плед, и спрятаться от ужаса жизни в нашей семье.

Тогда, как и теперь, я была готова на все, только не на правду.

Когда воспоминания всплывают против моей воли, как сегодня, я понимаю, что натворила. Мне стоило сказать правду доктору Ассан или мадам Мишле, которая, услышав крики моей мамы и оскорбления отца, звонила нам в дверь в неприлично позднее время, якобы желая одолжить соль или прованские травы; мне стоило сказать правду врачу в травмпункте, когда он спросил меня, пока мама ходила оплачивать его прием: «Как твоя мама сломала руку? История о падении с крыши гаража соответствует действительности?» Мне стоило сказать правду полицейским, которых вызвала наша соседка… Мне стоило сказать правду, когда мама в дверях, улыбаясь и не включив в прихожей свет, отвечала им: «Не беспокойтесь, все в порядке, просто телевизор работал на полную громкость. А мадам Мишле уже немного тронулась умом, вот бедняжка».

А если вместо того, чтобы улыбаться, придумывать небылицы и хорошенько прятать страх за красивой ложью, я бы позвала на помощь, откликнулся бы кто-нибудь?

Мы жили под постоянной угрозой навлечь на себя папин гнев, но рассказывать о своих бедах нам было нельзя. Одно лишнее слово — и нас могли отдать в другую семью. А я не хотела потерять свою. У меня же, кроме нее, ничего не было. Я лгала, защищая нас, и не понимала, что правда, поделись я ею с кем-то, могла бы нас спасти. Возможно, маме протянули бы руку помощи, чтобы вытащить ее из ужасающего одиночества, куда загнала ее жизнь. Но осмелилась бы она эту руку принять? Мой папа же был такой добрый, любезный, улыбчивый, радушный. Его обожали все. И я больше других.

А мама, когда ей удавалось отложить несколько монет, сдачу от покупок или двадцать франков, которые папа давал ей, чтобы она «побаловала себя», — давал в качестве извинений за побои, а он всегда о них жалел на следующий день, — то она играла в различные лотереи. Полная надежд на новую жизнь, она складывала билетики в нижний ящик своего комода. И всегда проигрывала. В любом случае, даже выиграй мама миллион, она не знала бы, куда уйти. Чтобы выбраться из ужаса бытового насилия, мало иметь деньги, нужна помощь, терпение и сострадание окружающих.

В глубине души мне даже хотелось, чтобы папа и меня бил, как маму. Тогда я, наверное, смогла бы его возненавидеть. Это избавило бы меня от смятения и непонимания, в которых я, будучи ребенком, тонула. И все же он был мой отец. Он меня обожал, я его любила. Я и не представляла себе, как могло быть иначе. Возможно, из-за моей любви к нему мама и не нашла в себе сил уйти. Возможно, из-за меня она осталась с ним. Из-за меня ухудшилась вся эта ситуация, закончившаяся похоронами, будь они неладны. Из-за меня испорчена жизнь Габриэля. Во всем моя вина. Двадцать семь лет я живу с ней, разъедающей меня изнутри, словно кислота. Двадцать семь лет я позволяю ей подтачивать мне душу, и день ото дня она все больше меня разрушает, поглощает мой разум, способность мыслить, и я угасаю в ожидании прощения, которого мне нет и не будет.

Воспоминание о дне, когда Габриэль объявил о беременности Зоэ, не из лучших, поэтому не хочу на нем особо останавливаться. Я думала: уж в глубине-то монастыря со мной ничего не может приключиться. Однако я забыла, что нигде не будешь чувствовать себя в безопасности, если твое детство превратили в ужас те, кто должны были тебя оберегать.

Когда мне было пять лет, я спросила Габриэля:

— Что такое оплеуха?

Он спросил меня в ответ:

— Почему ты спрашиваешь?

Я сказала:

— Потому что папа все время спрашивает маму, не хочет ли она получить оплеуху, и мне страшно, когда он так говорит.

Габриэль засмеялся и сказал:

— Да нет, не надо бояться, дать оплеуху — значит хорошенько приласкать. Смотри, например, вот так.

И он крепко-крепко обнял меня со словами:

— Иди ко мне, дурашка, ты же знаешь, что я всегда буду рядом и защищу тебя.

Он погладил меня по голове и добавил:

— Теперь же ты не будешь бояться, когда папа так говорит, обещаешь?

Я пообещала.

Когда мой старший брат рядом, я никогда ничего не боюсь.

Простите за лихорадочные размышления, лирические отступления и подробности моей частной жизни, которые я вывалила на вас. Не знаю, что со мной вчера произошло. Или это было позавчера? Наверное, какое-нибудь дурацкое пищевое отравление. Во всяком случае, сегодня я чувствую себя гораздо лучше и снова могу себя контролировать. Словом, возвращаюсь к истории, которая вас интересует, и теперь буду рассказывать ее без всякого сумбура.

Итак, в тот день, когда Габриэль приехал ко мне, узнав о беременности Зоэ, он, невзирая на свое смятение, в подробностях пересказал их разговор. Он чувствовал себя преданным, но не Зоэ — в ее искренности он не усомнился ни на мгновение, — а самим собой. Как он мог пойти на такой риск? Габриэль метался, я же не произносила ни слова. Кстати, я тут подумала: если его речи всегда будут натыкаться на мое молчание, может, он поймет в конце концов, что меня тяготит его присутствие, и станет реже приезжать? Однако мое молчание, похоже, его больше не шокировало, а, наоборот, вполне устраивало. Обычно он ни с кем помногу не говорил, а мне открывался, как священнику, дремлющему за своей ширмой и связанному тайной исповеди.

Пока Габриэль был у меня, он написал Зоэ длинное электронное письмо, будто стремясь продемонстрировать мне добрую волю по отношению к ней. Он извинялся за свою реакцию, ведь Зоэ, разумеется, ни в чем не виновата… и все такое. Его не радовало ее желание оставить ребенка, но он с уважением примет ее выбор. Со своей стороны, он требовал сохранить его имя в тайне от ребенка. Он просил прикинуть сумму, необходимую для того, чтобы поставить малыша на ноги, и он переведет деньги. А потом придется прекратить все контакты, поскольку ситуация не позволяет им оставаться друзьями.

На следующий день после этого мейла, который выжег сердце Зоэ дотла, она обнаружила в почтовом ящике привычную холщовую сумку «Монопри» с ее любимым, аккуратно сложенным, свитером, зубной щеткой и флакончиком духов, заботливо обернутым в тонкую упаковочную бумагу для лучшей сохранности. Эта маленькая деталь ее особенно потрясла. В последнюю минуту Габриэль положил в сумку открытку с репродукцией знаменитой фотографии Дуано «Поцелуй у мэрии», купленную на память о выставке, на которую они ходили вместе. Зоэ, разумеется, восприняла это как демонстрацию окончательного разрыва. Не сдерживая слез, она сунула открытку в ящик прикроватной тумбочки. Габриэль никогда не объяснялся ей в любви. Тем не менее она все думала о знаках внимания, какие он ежедневно ей оказывал. Однажды она призналась, что ненавидит начинать день без своего любимого чая, и уже назавтра он купил его, а когда им хотелось посмотреть какой-нибудь фильм, он всегда оставлял право выбора за ней. Он по-настоящему ее слушал, готовил еду для нее (до встречи с ним рацион Зоэ состоял в основном из чипсов со вкусом барбекю, помидорок черри и сосисок с кетчупом). Он делал для нее кучу вещей: прикручивал задвижку на двери ванной, звонил провайдеру, когда у нее возникали проблемы с интернетом, ходил в магазин за продуктами и разогревал ей суп, когда она не могла подняться с кровати из-за гриппа.

В свое время она решила фокусироваться на этих знаках внимания и не замечать остального: внезапно обрываемых им переписок, долгих периодов молчания без объяснения причин, отказа принять ключи от ее квартиры, когда она преподнесла их ему в День святого Валентина, транквилизаторы в выдвижном ящичке в ванной, дистанцию, которую он выдерживал, если она пыталась сильнее сблизиться с ним.

Когда на первом приеме врач, благодушно улыбаясь, спросил Зоэ: «А папу ждать не будем?», она расплакалась. Обещания ее воодушевленных радостной новостью родителей максимально ей помогать, ежедневные звонки ее друга Софьяна, который вызвался стать крестным малыша, не заполняли пустоту, образовавшуюся в ее сердце из-за ухода Габриэля. Зоэ не с кем было разделить счастливые моменты беременности — не о том она мечтала. Она чувствовала свою вину из-за переполнявшего ее огромного горя, которое, как она считала, сочилось из каждой клеточки ее тела и прямиком попадало в околоплодные воды. Однако ребенок был абсолютно здоров, живот Зоэ продолжал округляться, и это служило доказательством, что разбитое сердце не мешает естественному течению жизни.

Через две недели, тяжело переживая разрыв с моим братом, Зоэ отправила ему эсэмэску, поинтересовавшись, как у него дела. Они обменялись несколькими сообщениями, а когда она написала, что не может его забыть, Габриэль перестал отвечать. Зоэ проплакала всю ночь. Два месяца она не предпринимала попыток снова связаться с ним и сделала это, только когда узнала пол ребенка. «Возможно, тебе плевать, но это девочка», — написала она. Ответа Зоэ не ждала. Она лишь хотела, чтобы он знал: где-то в этом мире скоро появится на свет маленькая девочка, чьим отцом будет он.

В тот же вечер Габриэль позвонил в дверь Зоэ. На улице дождь лил как из ведра, а он был без пальто. С его темных растрепанных волос стекала вода. Он похудел, выглядел несчастным. Зоэ появилась на пороге с грязной головой и в огромной, размера XXL, толстовке с логотипом нью-йоркского марафона, на котором шпиль Эмпайр-стейт-билдинга венчало пятно от кетчупа. Она бы скорее умерла, чем побежала марафон, но из этой кофты, забытой у нее дома Габриэлем, она не вылезала и не стирала ее. Он тут же взял ее лицо в ладони и поцеловал так, будто дверь ему отворила Шэрон Стоун, будто этот поцелуй был последним перед надвигающимся концом света. Зоэ чувствовала, как ее толстовка намокает от его одежды, чувствовала руки Габриэля в своих волосах, его горячие губы на своих губах, щеках, на лбу. Взорвись в тот момент дом напротив, ни он, ни она этого бы не заметили.

Несколько минут спустя Зоэ каким-то удивительным образом нашла в себе силы отстраниться и с твердостью, какую ей придавало грядущее материнство, заявила Габриэлю:

— Если вернешься, то это будет навсегда.

С округлившимся животиком она показалась ему безумно красивой, и он готов был пообещать ей почти все, что угодно. Назавтра Габриэль, зарекавшийся никогда не создавать семью, переехал к Зоэ.

Следующие несколько недель превратились в их медовый месяц. Остальной мир перестал для них существовать. Габриэль клал руку на живот своей любимой, чтобы не пропустить ни малейшего шевеления ребенка, и они часы напролет проводили вместе под мансардной крышей квартирки Зоэ, обсуждая имена, методы воспитания и марки бутылочек для молочных смесей. Софьян, узнав о чудесном возвращении моего брата, посоветовал Зоэ не обольщаться. Габриэль как-никак уже бросал ее, беременную, больше чем на два месяца. Родители Зоэ, которые не были знакомы с Габриэлем, тоже беспокоились. Советы и предостережения близких влетали в одно ухо Зоэ и тут же вылетали из другого. Она даже стала реже общаться с родными и друзьями — не хотела, чтобы их негатив омрачал ее невероятное счастье быть теперь частью маленькой семьи из двух с половиной человек.

Она в приемной, на ней белая блузка, идеально сидящие джинсы. Я трижды написал ей на электронную почту, чтобы узнать, оставлять ли за ней ее обычное пятничное время, хотя мог бы обойтись и одним сообщением. В минувшую пятницу я впервые прождал ее напрасно. Позже, в понедельник, она все-таки коротко ответила, заверив меня, что на этой неделе придет, как обычно. Мое беспокойство о ней выходит за рамки заботы психиатра о пациенте, оказавшемся в трудной ситуации. Если бы она не пришла, я не простил бы себе сказанное в прошлый раз. Мне никак не удавалось убедить себя, что я не должен считать своим личным делом ее освобождение от влияния партнера, а настоящая тому причина — ее схожесть с моей дочерью. Я совершенно точно испытываю к ней отцовские чувства, и они мешают мне сохранять профессиональную дистанцию. По-хорошему, сейчас нужно порекомендовать ей обратиться к другому психотерапевту, но я не могу себя заставить…

Зато эта история послужит мне стимулом чаще звонить Корали и узнавать, что у нее нового. Кажется, она всегда рада меня слышать. Думаю, у нее, в отличие от моей пациентки, все хорошо.

— В прошлый раз вы ушли в раздражении. Почему вы решили вернуться и возобновить наш разговор, мадам Буажоли?

Она вздыхает.

— Не знаю… Вы настаивали, да и… мне нужен кто-нибудь, с кем можно поговорить.

— Вы чувствуете себя очень одинокой?

— Иногда. Мои родители и друзья живут в Лионе, я работающая мать… где уж тут с кем-то дружить. Раньше я была очень близка со своей сестрой, но… в последние годы мы несколько отдалились друг от друга… Это позволяет избегать проблем, ведь мой мужчина не очень ладит с моими родственниками. И потом, лучше не занимать выходные и праздничные дни чем-то еще, а проводить их вместе с семьей. Нам хорошо дома.

Ничего удивительного, что он находит поводы изолировать ее от близких, — так делает большинство домашних агрессоров.

— Вы не скучаете по своим родителям?

Она сглатывает слюну, колеблется с ответом.

— Скучаю. И часто.

— Ему вы говорите об этом?

Пожимает плечами.

— Он не понимает. Ему ведь для счастья достаточно лишь меня. Он горяч, властен… Словом… Послушайте, я много размышляла после нашей с вами прошлой встречи. Вы, я знаю, считаете, что мне надо бросить его, но я не хочу. Я не смогу жить без него. С другой стороны, я тут подумала… Не поможете ли вы мне… изменить его?

— Вы хотите сказать, он собирается прийти на консультацию?

В ответ на это предположение у нее округлились глаза.

— Нет! Он… он не в курсе моих встреч с вами. Знаете, я же специально создала новый адрес электронной почты, чтобы записываться к вам на прием! Он бы не понял, воспринял бы это как предательство.

— Но каким образом я помогу ему изменить поведение, если не встречусь с ним?

— Давая мне советы. Ну, не знаю, например, помочь мне определить, что именно становится спусковым крючком, вызывающим в нем ярость, и тогда я не буду провоцировать его.

Видно, что она уже отчаялась и готова на все, лишь бы найти решение проблемы. Меня поражает, как много она знает: и о спусковых крючках, и о детских психологических травмах… Она поразмышляла над ситуацией, проанализировала ее, это очевидно. И несмотря на всю информацию, которой владеет, она по-прежнему видит себя исключением, впрочем, подтверждающим правило.

Она вот-вот расплачется, мне хочется ее утешить, но обманывать ее нельзя. Я говорю с ней мягко. Объясняю, что могу помочь ей выразить эмоции, понять механизм возникновения гнева у ее партнера и причины, по которым она терпит вспышки его ярости, но он не изменится, повторяю я ей, не изменится, пока не осознает, что только он сам в ответе за собственные поступки.

Когда она начинает тихонько плакать, меня охватывает чувство беспомощности перед ее страданиями. Я пододвигаю к ней коробку бумажных салфеток и продолжаю:

— Мы найдем решение. Возможно, не то, на какое вы надеетесь, но найдем, согласны? Когда вы почувствуете себя плохо, в опасности, или вам понадобится с кем-нибудь поговорить, звоните мне. Я всегда в вашем распоряжении, вместе мы как-нибудь уладим вашу ситуацию.

— Хорошо… Простите, я… я не знаю, что на меня нашло. Это так глупо.

— Не извиняйтесь, плакать — это нормально. То, что с вами происходит, — ужасно, а вы невероятно смелая. Но теперь вы не одна. Я не брошу вас, я помогу, обещаю.

Вчера мне исполнилось десять лет. Теперь я в шестом классе. Я и так перепрыгнула четвертый, а в декабре, прямо посреди учебного года, меня перевели из пятого еще на класс выше. Вероятно, было видно, как мне скучно, отчего возникали проблемы с другими учениками. Еще бы, что уж тут веселого — четыре недели читать «Матильду» Роальда Даля, которую я в восемь лет проглотила за два часа. К тому же я ее уже перечитывала не меньше двенадцати раз. Надо сказать, это лучшая книга на свете. Возможно, однажды я тоже обнаружу в себе суперсилу. Как Матильда. Только не телекинез, а какую-нибудь другую. Например, способность летать. Иметь крылья — это было бы круто, реально круто. Но потом, когда я попыталась понять главу о гравитации в учебнике по физике для старших классов, идея с крыльями мне показалась трудно осуществимой. Хотя иногда, как говорит наша соседка мадам Мишле, может быть, и нужно немножко верить в чудеса, а как иначе справиться со всем этим? Кстати, мадам Мишле задает хороший вопрос.

Чудеса — это прекрасно. К примеру, если мама, которая каждую пятницу тайком играет в лотерею, выиграла бы, то мы стали бы миллионерами. И ей больше никогда не пришлось бы заниматься стиркой. Это было бы чудом.

Меня снова отправили к доктору Ассан, потому что я опять попалась, когда жгла спички в туалете. Это несправедливо. Я всего лишь хотела полюбоваться огоньком и вовсе не собиралась спалить школу. Но взрослые ничего не понимают. Мама договорилась, чтобы меня не исключили из школы. Взамен мне снова сказали ходить к психиатру. Я прекратила там бывать в конце прошлого года, потому что это нервировало папу. А я рада, что опять буду встречаться с доктором Ассан, я по ней скучала.

Это предупреждение оказалось уже третьим. Наверное, маме было непросто договориться.

Первое я получила, когда учительница по природоведению обнаружила, что я делаю домашние задания другим ученикам за деньги. Я зарабатывала на путешествие в Канаду к северному сиянию, которое мы с Габриэлем планировали совершить, когда вырастем.

Второе — за прогул уроков, это когда мы с Габриэлем бегали в сквер покурить. Вечер накануне я провела в бойлерной. Не люблю, когда Габриэль в таком состоянии, в каком он тогда находился, остается один, прогуливая школу. Он злился, ходил туда-сюда, как тигр в клетке. Не знаю, что произошло, пока я сидела в своем укрытии и читала «Западню» Эмиля Золя (отличная книга), но мне казалось, будто Габриэль хотел разнести все вокруг. Он часто с кем-нибудь дерется, постоянно взрывается гневом. Поэтому я предпочитаю оставаться с ним, когда ему плохо, а не идти в школу и делать там вид, будто внимательно слушаю то, что и так давно знаю.

Это Габриэлю, а не мне, следовало пойти к доктору Ассан. Он бы ей, наверное, сказал, что ненавидит папу. А ведь брат даже не замечает, как похож на него иногда. Папа не идеален, но я его все равно люблю. Часто он кладет руки мне на плечи и всем говорит: «Посмотрите хорошенько на мою сверходаренную малышку! Это моя дочь, она перепрыгнула два класса! Она станет первой женщиной-президентом, первой женщиной, ступившей на Луну! Помяните мое слово, вы еще о ней услышите». Как я могу его не любить, когда он так гордится мной. Но я не хочу, чтобы Габриэль походил на него. До слез, до кома в горле. Мы с братом поговорили об этом в тот день, когда прогуливали школу и курили в сквере сигареты, которые он стащил у мадам Мишле.

От моих слов он тогда пришел в ярость.

— Ты больная, что ли? У меня нет ничего общего с этим придурком!

Он долбанул кулаком по детской горке. Это меня испугало так же, как время от времени пугает папа, после чего я бегу прятаться в бойлерную. Я заплакала, и злость Габриэля тут же потухла, точно газовая конфорка, которую выключили под закипевшим молоком.

Брат меня обнял.

— Аби, ты же знаешь, что я никогда не сделаю тебе ничего плохого?

— Да, знаю. Но надо, чтобы ты никогда вообще никому не делал плохого.

Он вздохнул.

— Знаю, иногда я выхожу из себя, ввязываюсь в драки, но я лучше застрелюсь, чем стану таким, как он, когда вырасту.

Меня напугало то, каким тоном он это сказал. Я вспомнила об охотничьем ружье, которое папа хранил в гостиной, в посудном шкафу. Хотя охотился он, только когда к нам в гости приезжал его брат, живущий в Германии.

Если честно, мне плевать на всякие выигрыши в лотерею, умение летать как птица и всякое такое. Мне хотелось бы обладать лишь одной суперсилой: суметь сделать так, чтобы Габриэль, когда вырастет, не походил на папу, и помогать ему оставаться добрым.

Я не хочу превратиться в такую, как мама, а Габриэль не хочет стать как папа. Вот поэтому у меня возникла идея заключить соглашение.

И я сказала брату:

— Знаешь что? Нам просто не надо заводить семьи и детей — так мы будем уверены, что никогда не станем такими же, как наши родители.

И я начала произносить детскую клятву:

— Крещусь, крещусь, Богом клянусь…

— …кто клятву нарушает — тот в ад попадает.

Мы ударили по рукам. Габриэль рассмеялся. Давно я не видела его таким радостным. Я тоже старалась делать довольный вид, но в глубине души грустила, ведь я никогда не стану мамой. Думаю, мне бы хотелось иметь крошечного хорошенького ребеночка, о котором бы я заботилась. Он бы все время смеялся, а я бы оберегала его от мерзостей этого мира. Защищала бы его. Взрослые защищают маленьких, таков закон джунглей, как говорит Габриэль, который, мне кажется, на самом деле ничего не знает о джунглях. Я подарила бы малышу своего зайчика Альбера, читала бы ему «Семейку Жизнелюбских» и множество других замечательных историй с хорошим концом, после которых понимаешь, что счастье существует, хотя бы в книгах. Как-то вот так. Сейчас Габриэля переполняет гнев. И я не знаю, как ему помочь от него избавиться.

Но у жизни всегда есть как темная, так и светлая сторона. И свет не распространяется на всех в равной степени. Достаточно прочитать «Западню», чтобы понять: не всем нам при рождении выпадает выигрышная комбинация карт. Так говорит мадам Мишле. Мне это нравится. Мадам Мишле могла бы стать философом.

Нам с Габриэлем в покере нашей жизни достались паршивые карты, но, если сложить их вместе, — все будет не так уж и плохо. Знаю, что сегодня только я могу привнести хоть немного света в дни моего брата. А свет — единственное, что излечивает страх и ярость. Может, вот в чем моя суперсила. И это уже немало.

В последнее время у меня все путается в голове, и я только сейчас поняла, что совершенно забыла рассказать вам об одной персоне, сыгравшей в этой истории очень важную роль, а ведь именно из-за нее жизнь Габриэля и Зоэ пошла кувырком. Я говорю о старшей сестре Зоэ, Алине Паскье. Кому, как не мне, знать, что редко какие отношения оказывают влияние на жизнь человека более сильное, чем заложенные в детстве связи с братом или сестрой, и роль, доставшаяся нам в семье, — единственный ребенок, старший, средний или младший — определяет дальнейшую нашу судьбу. При этом я до сих пор не уделила должного внимания Алине.

В детстве Алина была общительным ребенком и обладала энергией прущего напролом танка. Пока Зоэ мечтала, что, когда станет взрослой, будет спасать панд от вымирания, исследовать Патагонию или жить среди горилл в Руанде, Алина в своем личном дневнике с обложкой Hello Kitty записывала, что выйдет замуж не позже двадцати восьми лет за университетского преподавателя или адвоката, что у нее будет четверо детей, которых она станет наряжать в одежду известных брендов Cyrillus и Jacadi, что она сделает блестящую карьеру и будет иметь дом с верандой в пригороде Лиона. Она мечтала о веранде, как другие мечтают стать Бейонсе или Бараком Обамой, когда вырастут.

Надо отметить, что Алина не была такой уж меркантильной. Но оказывается, в начальной школе она дружила с девочкой, которая жила в маленькой квартирке с матерью, работавшей на полставки в доме престарелых, и в очень раннем возрасте поняла: счастье, конечно, не в деньгах, но бедность тоже не помогает его обрести.

Зоэ и Алина были очень разными, но раньше это не мешало их глубокой привязанности друг к другу. Когда Зоэ попала на велосипеде в ту аварию, Алина везде возила ее в инвалидном кресле, давая отпор каждому, кто осмеливался посмеяться над немощью ее младшей сестры. Мальчишке, который эсэмэской отделался от влюбленной в него Зоэ, она подложила в спортивную сумку тухлые яйца, предварительно продержав их несколько недель в саду. Когда Зоэ сообщила ей, что не сможет иметь детей, Алина перерыла интернет в поисках всевозможных альтернатив естественной беременности, от суррогатной матери (она даже предложила себя на эту роль) до усыновления, она засыпа́ла сестру найденной информацией по электронной почте, пока та не велела ей прекратить.

Алина сдала выпускные экзамены на отлично, поступила в Высшую школу коммерции на специальность «маркетинг». Она нашла работу в крупном холдинге, входящем в САС 40[9], и благодаря своему трудолюбию и уму поднялась по карьерной лестнице до престижной должности директора по маркетингу известной марки шампуней против перхоти и теперь курировала на своем посту всю Европу. Параллельно этому она вышла замуж за симпатягу Жан-Батиста Паскье, который любил уточнять, смеясь, что, к сожалению, не имеет никакого отношения к бриошам Паскье[10]. Успеха он добился самостоятельно, без всякого наследства. Жан-Батист был педиатром, работал в детской клинике Ольне-ле-Роз — прелестного городка, куда они с женой переехали после рождения их первенца. Как говаривал, вечно смеясь, Жан-Батист, пока его жена спасала мир от перхоти, он спасал жизни детей. Она зарабатывала куда больше его, но каждому свое.

Алина познакомилась с Жан-Батистом благодаря общим друзьям в Копенгагене, куда ездила по студенческому обмену. Жан-Батист, у которого, между прочим, уже тогда начиналась близорукость и появлялась лысина, сразу без памяти влюбился в Алину. Не в моих правилах судить людей по внешнему виду, но считаю, что, если бы мы тратили на сохранение в себе доброты и милосердия хотя бы половину тех усилий, какие прилагаем для поддержания своей красоты, мир стал бы намного, действительно намного лучше. Для дальнейшего повествования важно отметить, что Алина очень красивая. Она гораздо красивее Зоэ, с точки зрения эстетических критериев нашей эпохи. Сфера ее профессиональных интересов, ее стремление к идеалу так или иначе притягивали к ней взгляды, как банка варенья привлекает ос. К тому же, у нее, как и у младшей сестры, была мягкая приветливая улыбка, придающая ей весьма дружелюбный вид. Все это я говорю не для того, чтобы оправдать восхищение брата, которое он испытал, впервые увидев Алину, а просто пытаюсь объективно передать реальные события.

Но я отвлекаюсь, вернемся к Жан-Батисту Паскье.

Поначалу, пусть и плененный красотой Алины, он не осмеливался ухаживать за ней. Круг французских студентов в Копенгагене был невелик, поэтому Жан-Батист пересекался с Алиной часто, и вскоре они подружились. Своего воздыхателя, который смотрел на нее щенячьим взглядом, Алина находила милым и образованным, после вечеринок он всегда провожал ее домой и держался чересчур почтительно: никогда не напрашивался подняться к ней и не пытался поцеловать. Все так и продолжалось, пока Алина не поняла, что ей скоро уезжать, и перспектива перестать видеться с Жан-Батистом каждый день кажется ей невыносимой. Тогда она, взяв инициативу на себя, поцеловала его у дверей дома, в котором жила, хотя парень не был ни университетским преподавателем, ни адвокатом. В тот вечер он поднялся к ней, и они больше не расставались.

Алина вышла замуж в двадцать восемь лет, родила четверых детей — двух девочек и двух мальчиков, — все как планировала. Каждого ребенка она кормила грудью ровно шесть месяцев в любое время дня и ночи, что оказалось очень удобным для переговоров с китайскими поставщиками, учитывая разницу во времени. Она проводила совещания по конференц-связи, выполняя упражнения для укрепления тазовых мышц; украдкой согласовывала многомиллионные маркетинговые кампании, находясь на школьных родительских собраниях; проводила семинары для девушек — молодых специалистов, сцеживая молоко; составляла списки дел, пока ждала детей с уроков фортепиано, красила ногти, наблюдая за баскетбольными тренировками, не забывая при этом вовремя выкрикнуть: «Молодец, дорогая, ты лучшая!» Она всегда соглашалась испечь (что обычно получалось сделать только после полуночи) шоколадный пирог для чаепитий местного церковного прихода, школьных ярмарок, дома престарелых и для всех благотворительных организаций, которые об этом просили. При всем этом она умудрялась поддерживать в идеальном порядке свои волосы с калифорнийским мелированием.

Со временем, по мере появления у Алины детей и высокой должности, ее связь с Зоэ ослабла, пропало и прекрасное взаимопонимание, какое сохранялось между сестрами лет до тридцати. Алина и Зоэ созванивались все реже, а когда все-таки разговаривали друг с другом, то не вдавались в подробности своей жизни. Теперь они виделись только на Рождество и на редких семейных встречах. Возможно, Алина перестала приглашать Зоэ к себе на воскресные обеды из опасения, что от вида большой крепкой семьи младшая сестра будет печалиться о своей судьбе. Возможно, Зоэ перестала садиться в пригородный поезд до Ольне-ле-Роз, устав слышать от матери постоянные сравнения ее со старшей сестрой и назидания, мол, после тридцати пора уже обзавестись квартирой, найти мужа и задуматься о пенсионных отчислениях, а не жить одним днем. К тому же Зоэ считала, что Алина изменилась. Ее старшая сестра теперь сильно важничала: солнцезащитные очки от Gucci зимой, дорогущие кашемировые свитера, шикарный макияж и ее идеальная семья Паскье, которая выглядит куда привлекательнее тех однофамильцев с промышленным производством бриошей, — хоть сейчас выкладывай в социальные сети. Надо признать, к тридцати годам у Зоэ и Алины не осталось почти ничего общего, и совместное времяпрепровождение больше не входило в их приоритеты. Вдобавок ко всему, Зоэ прекратила названивать сестре, которая все реже брала трубку, и перестала приглашать ее где-нибудь перекусить, ведь Алина либо опаздывала на такие встречи, либо вовсе отменяла их в последнюю минуту из-за своего плотного графика. Зоэ расстраивалась, но навязываться не желала.

Поскольку Алина не звонила сестре и не была в курсе ее жизни, она узнала все новости разом от их сильно обеспокоенной матери: узнала о том, что Зоэ встречалась с художником (уже плохое начало), который старше ее на шесть лет (разница более двух лет — это перебор, что там за извращенец?!), что через четыре месяца их отношений она забеременела, первой реакцией отца ребенка было посоветовать ей сделать аборт, а потом он и вовсе на какое-то время сбежал. Алина, конечно, была уже не в том возрасте, чтобы подкладывать тухлые яйца в сумки обидчикам своей младшей сестры, но рассказ матери вновь пробудил в ней инстинкт защитника. Четырежды мать, она любила повторять направо и налево, что решение зачать ребенка — самое важное в жизни. А родить ребенка от плохого парня значит безнадежно испортить жизнь и себе, и всем своим родственникам.

Под нажимом матери, пребывавшей в шоке от того, что сделал Габриэль, узнав о беременности Зоэ, Алина заставила себя взять телефон, позвонить младшей сестре и найти возможность вставить в разговор, длившийся менее восьми минут, следующие фразы: «Совершенно неразумно было связать свою жизнь с человеком, которого знаешь всего несколько месяцев», «А ты знала, что в Голландии можно сделать аборт вплоть до шестого месяца беременности?», «Еще не поздно сказать ему, что случился выкидыш, порвать с ним и родить ребенка втайне от него!»

Разочарованная и расстроенная Зоэ бросила трубку. Неделю спустя сестра перезвонила с извинениями. Зоэ ее простила — она всегда прощала без раздумий всех, кого любила. Желая загладить свою вину, Алина пригласила Зоэ с Габриэлем в Ольне-ле-Роз на воскресный обед. Они устроят барбекю, а Жан-Батист приготовит свой знаменитый салат из макарон. Зоэ очень давно не виделась со своими племянниками, а ведь Сикстина как-никак ее крестница. Вот так, одним солнечным воскресным днем, когда Зоэ была уже на седьмом месяце беременности, судьба столкнула Габриэля и Алину лоб в лоб.

Должно быть, уже год, как я ничего не писала в своей тетрадке, но то, что произошло сегодня, рассказать нужно. Утром я увидела у Габриэля на руке синяк. Фиолетовое пятно, переходящее ближе к рукаву футболки в черный цвет. Я спросила, каким образом он его заполучил. Он сказал, что подрался с какими-то парнями в баре. Не поделили игровой автомат. В глаза он мне не смотрел, как всегда, когда врал.

Вчера за ужином папа с мамой поссорились из-за сыра: дома закончился рокфор. Поэтому вечер я провела в бойлерной, перечитывая «Анну Каренину» при свете налобного фонарика, который Габриэль получил в подарок на Рождество, на голове у меня были наушники от его плеера, и я снова и снова слушала Smells Like Teen Spirit «Нирваны».

Сегодня утром в доме стояла тишина. Папа рано ушел на работу. После ссор с мамой он старается не пересекаться с нами. Думаю, ему стыдно. Габриэль ел свои шоколадные хлопья Chocapic. Мама, вся бледная, с красными глазами, смотрела в окно, куда-то вдаль. Ее тело оставалось здесь, а сама она была не с нами. Иногда мамина душа, как мне кажется, куда-то улетает, оставляя телу одному разбираться с тем, что может ее погубить.

Мама сидела за столом, но ничего не ела. Даже свой обычный кофе с молоком не пила. Она сжимала одну руку другой так сильно, как если бы держалась за кого-то, чтобы не упасть. И постоянно вздрагивала. Время от времени ее взгляд падал на синяк Габриэля, каждый раз она удивлялась, будто впервые видела его ушиб, и тут же отводила глаза в сторону. Габриэль встал из-за стола, открыл посудомоечную машину.

— Тебе нужно надеть кофту, — прошептала мама.

Она сказала это настолько тихо, что я даже не была уверена, правильно ли расслышала ее слова. Мой брат замер. Все еще держа тарелку в руке, он очень медленно повернулся:

— Что ты сказала?

Маму трясло. На улице светило яркое солнце, на часах было 8:23. Я посмотрела на термометр, висящий за окном над раковиной: он показывал двадцать шесть градусов.

— Тебе нужно надеть кофту, — повторила она сдавленным голосом. — Ты не можешь идти в школу вот так, тебя начнут расспрашивать.

Так и казалось, что от отчаяния она сейчас растает прямо здесь и превратится в лужицу соленых слез на кафельном полу кухни. Папа лишил ее всего. У нее нет друзей, нет родственников, кроме нас, даже тетя Полина и та сдалась: мы уже больше года ее не видели. Ни работы, ни денег, ни надежды. Все, что у мамы есть, — это лотерейные билеты в ящике комода и всевозможные тональные кремы в ванной комнате, чтобы закрашивать синяки.

Мне больно осознавать, что с каждым днем ее все больше засасывает в эту никчемную жизнь, как в болотную трясину. Больно осознавать, что мало-помалу она свыклась с таким существованием и в конце концов забыла важную вещь: жизнь одна, и прожить ее она должна была по-другому. Больно осознавать, но из всех возможностей, предлагаемых нам этим миром, из всего, что можно испытать и прожить за время, отведенное нам в истории вселенной, у нее не будет ничего, кроме жалкой жизни рабыни в свободной стране.

Габриэль, замерев с тарелкой в руке, по-прежнему молчал, поэтому мама тихим голосом продолжила:

— Не надо было тебе вмешиваться… Знаешь, брак — штука сложная… Ты слишком молод, чтобы понять… Лучше тебе не вмешиваться.

Я этого не знала, но оказывается, по лицу человека можно увидеть, что его сердце разрывается на куски. У Габриэля светлые, ясные, словно открытые небесам глаза. И в них я вижу все его эмоции, будто рыбок через стекло аквариума. Это мой брат, и, когда что-то чувствует он, я чувствую то же самое, как если бы все происходило со мной.

Он сказал:

— Слишком жарко, может, мне лучше вообще не ходить в школу?

Габриэль произнес это с вопросительной интонацией. И в его вопросе звучала надежда. Надежда на то, что она отругает его за безумную идею отлынивать от школы, как в детстве, что интересы сына она поставит выше интересов его папы.

Но она сказала:

— Хорошо.

И вдруг расслабилась. Ей стало легче. Проблема решилась. Габриэль убрал коробку с хлопьями в шкаф и, прежде чем уйти из кухни, грубо ей сказал:

— Однажды он убьет тебя.

Потом я приобняла плачущую маму. Глядя в окно поверх ее плеча, я видела, как мой брат выходит из дома и садится на велосипед. Мама твердила, что сожалеет, ведь не дети должны утешать родителей, а родители детей. Она называла себя плохой женой, плохой матерью, говорила, мол, не достойна нас, не знала, что теперь делать. А я отвечала, что не променяла бы ее ни на какую другую маму в целом мире. И это было искренне, пусть в глубине души я и знала, что она должна вытащить нас отсюда, но бездействует.

Мои слова успокоили маму. Потом она поцеловала меня в лоб и предложила заплести косички, как в детстве. Она долго расчесывала мне волосы, пока они полностью не распутались и не встали дыбом из-за статического электричества, образовав потрескивающий нимб над моей головой. Было здорово. Когда мама закончила, ее руки больше не тряслись. Она улыбнулась и громко чмокнула меня в шею, щеки и лоб, как будто мне по-прежнему было три года. Я уже большая, поэтому, смеясь, посопротивлялась лишь для порядка. Но в глубине души мне хотелось, чтобы она продолжала и продолжала, — в такие моменты мы чувствовали себя почти счастливыми.

Потом я залезла на велосипед и вместо школы поехала в сквер. Мой брат сидел у подножья детской горки, привалившись спиной к раскаленному на солнце металлу. Рюкзак Габриэля стоял на земле открытым, а сам он что-то рисовал в рабочей тетради по математике поверх уравнений второй степени.

— Привет, — сказала я, бросая велосипед на песок.

Он не ответил.

— Не хочешь нарисовать мой портрет?

Брат вскинул брови.

— Зачем?

— Хочу портрет, на котором я была бы красивее, чем на самом деле.

На это он промолчал, но открыл блокнот и начал рисовать. Поскольку заняться мне было пока нечем, я решала уравнения в тетради брата, которая упала на землю. То и дело он поднимал голову, сверяясь с оригиналом, и снова возвращался к листку. У Габриэля был тот самый взгляд, какой появляется всякий раз, когда он рисует: складывается ощущение, будто он видит людей и предметы насквозь. Особенность Габриэля как художника — умение рисовать незримое. Он этого не осознает, но его руки знают то, что неведомо мозгу.

Закончив, Габриэль протянул мне рисунок. На нем он изобразил меня сказочной королевой, наполовину девочкой, наполовину птицей. Крылья укрывали мне плечи наподобие плаща. Даже простым карандашом на бумаге брату удалось передать, что глаза у меня разного цвета. Я попросила его сделать мой портрет, потому что знаю: только за рисованием он способен успокоиться. Но такого результата я не ожидала. Этот набросок был великолепен, пусть я и выглядела на нем грустной. А еще у меня на плече сидела маленькая птичка — колибри с длинным клювом. Я склоняла к ней голову, будто в этот момент она доверяла мне какую-то тайну. Как бы мне хотелось, чтобы у меня на плече всегда сидела подружка-птичка. Я с легкостью за двадцать минут делаю все домашние задания из учебной программы старшеклассников, но никогда не смогла бы передать рисунками то, что удается выразить Габриэлю.

— Ты мог бы стать художником.

Он рассмеялся, будто я пошутила, и закурил сигарету. Потом он выпустил изо рта дым и сказал:

— Знаешь, а ведь мы на самом деле могли бы туда поехать.

— Куда?

— В Канаду. Через год мне будет шестнадцать, я смогу там работать официантом в ресторанах. А ты будешь ходить в школу. С твоим умом тебе впору рассчитывать на стипендию, подыщем специализированную школу для таких гениев, как ты, и ты получишь отличное образование…

— У нас нет денег.

— Мадам Мишле постоянно рассказывает о десяти тысячах франков наличными, которые прячет у себя дома под матрасом в гостевой комнате.

Я расхохоталась.

— Не можем же мы обворовать бедняжку мадам Мишле!

Он встал, глаза его блестели. И тогда я поняла, что он не шутит, а еще что он действительно больше не может жить с нашими родителями.

— Мы оставим ей записку, в которой пообещаем все вернуть позже, когда ты устроишься на работу в NASA. Она тебя обожает, она поймет.

Теперь, выписывая ногой круги на песке, я принялась думать о Канаде, о северном сиянии, о кленовом сиропе, о медведях и северных оленях в лесах, где растут деревья с красными листьями, которые особенно красивы осенью. О глубоком белом-белом снеге, укрывающем зимой абсолютно все. Больше не нужно будет прятаться в бойлерной, не нужно будет лгать. Я подумала о том, сколько нового я смогу для себя открыть, сколько книг прочесть, о скольких странах узнать, со сколькими людьми познакомиться в школе, где все такие, как я, и где я не буду слыть чудачкой. Я подумала о NASA, может, я и впрямь стану первой женщиной, побывавшей на Луне, или изобретателем, ученым, или даже президентом… Тут я вспомнила о прическе, которую сделала мне мама, провела рукой по голове — по косичкам, по пробору между ними — и сказала в ответ брату:

— Мы не можем бросить здесь маму.

Я подумала, что папу бросать нам тоже нельзя. Но в этом Габриэлю я признаться не могла. Ведь из-за нашего побега папа будет сильно горевать, к тому же, как знать, а вдруг он когда-нибудь изменится. И если он изменится, мы станем нормальной или даже идеальной семьей, как семейка Жизнелюбских, словом, такой, где не чувствуешь себя так, будто вечно идешь по натянутому канату и не знаешь, когда упадешь, где вместе наслаждаются каникулами, барбекю или фильмами по телевизору, не испытывая постоянного страха перед тем, что может произойти дальше.

Габриэль вздохнул, закинул руки за голову и улегся на горку. Он размышлял о том эпизоде с кофтой и синяком на своей руке и, взглянув на небо, тихо-тихо, будто самому себе, сказал:

— Это она бросает нас здесь.

Я не очень сообразила, как можно бросить того, с кем остаешься. Ладно, как говорит доктор Ассан, людей сложнее понять, чем математику, даже мне. И тогда я легонько пихнула Габриэля, чтобы он пододвинулся и дал мне лечь рядом с ним на горку под жарким солнцем. Я положила голову ему на плечо — так мы и лежали, ничего не делая, спокойные, и нам было хорошо. Только мой старший брат и я под солнцем. Даже в паршивом дне всегда есть немного счастья. Из сегодняшних событий я хочу запомнить только это, мамины поцелуи и мой великолепный портрет с колибри на плече, который я засунула между страниц, чтобы не потерять и никогда не забывать.

— Мадам Буажоли, проходите.

Дело продвигается, но недостаточно быстро. У нее нет возможности приходить дважды в неделю. Ее партнер по-прежнему не знает о наших встречах, и это к лучшему. Однако за неделю, что проходит от одной нашей беседы до другой, она успевает вернуться к своим иллюзиям. Стоит ему пять минут побыть милым, сводить ее в ресторан или оставить записку с извинениями на подушке — и вот она снова уверена, что в их случае все это не насилие, а сущий пустяк.

Я перерыл интернет, книги, которые советовала мне Дебора, статистические данные, газеты в библиотеке и не нашел ни единого свидетельства, ни единого случая, когда бы муж-агрессор вдруг перестал бить жену. Согласно статистике, такого, похоже, не бывает. У домашнего насилия дорога одна — к самому худшему. Однажды ступив на этот скользкий путь, скатиться по нему вниз легко, но практически невозможно подняться обратно. Пока мне не удалось убедить ее принять эту реальность.

В своем блокноте я записываю даты физического или психологического насилия над ней, каждую их деталь и полученные травмы. Возможно, однажды это ей пригодится. Когда я давлю на нее, говорю, что надо подать заявление в полицию или сфотографировать синяки, она пропускает сеанс, а порой и два. В такие недели я лихорадочно просматриваю газеты. Если убивают какую-то женщину, а во Франции это происходит каждые два-три дня, я читаю все новости на эту тему, боясь увидеть ее имя или какой бы то ни было намек на то, что жертвой стала она.

Я улыбаюсь ей. Она всегда садится в одно и то же кресло — у окна.

— Мадам Буажоли, вы помните тот раз, когда ваш партнер впервые проявил агрессию по отношению вам?

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы начать отвечать:

— Первый раз помню, да… А вот последующие не особо. Странно. Иногда мне кажется, что мой мозг стирает случившееся. Не знаю, то ли я придумываю какие-то события, то ли они действительно происходили, а если происходили, то не соображу, в каком порядке…

Я ей объясняю, что спутанность сознания характерна для посттравматического синдрома, мозг отказывается принять ситуацию, которую ему слишком тяжело обрабатывать, он ее частично стирает и даже переписывает таким образом, чтобы воспоминания о ней можно было вынести.

Она мотает головой.

— Говорить о наличии у меня психологической травмы мне кажется перебором…

— Вам приходится жить в невероятно тяжелых условиях. Другие и от гораздо меньшего получают психологические травмы.

Молчит. Какое-то время она выглядит абсолютно отстраненной, будто выключенной из реальности, чтобы с этой са́мой реальностью справиться.

— Расскажите, как все произошло в первый раз.

Ответить она решается не сразу. Когда же начинает говорить, я чувствую, как тщательно она подбирает слова, наверняка желая, пусть и неосознанно, смягчить ужасное воспоминание.

— Первый раз, в отличие от других… забыть невозможно… Знаете, такие моменты запечатлеваются в голове в мельчайших деталях. Никогда я не думала, что стану женщиной, стерпевшей от мужчины пощечину.

Я смотрю на нее молча. Действительно ли существует определенный тип женщин, которые готовы терпеть от мужчины побои? Почему вообще может возникнуть такой вопрос?

— Продолжайте.

— Ну… Я… Тогда мы только переехали в наш дом. Я была беременна, мы перекрашивали будущую детскую. Вернее, занимался этим в основном он, поскольку не хотел, чтобы я переутомилась. Так что он красил, а я лишь составляла ему компанию. Я включила радио, и заиграла песня, которая мне нравилась… Bitch[11] Мередит Брукс. Это была песня моей юности, я ее обожала. В школе мы ее горланили с сестрой.

Я добродушно улыбаюсь, воспоминание о сестре ненадолго ее отвлекает. Надо будет вернуться к сестре в нашем разговоре, вдруг она сможет с ней поговорить. Союзники ей нужны.

Она продолжает:

— Я носила под сердцем ребенка, мы любили друг друга, готовили комнату для нашего будущего малыша. Как девчонка, я принялась петь во все горло, держа малярную кисть как микрофон… Вам сейчас смешно, а его… его это не позабавило…

— Как он отреагировал?

— Сказал мне перестать, мол, это невыносимо.

Она уставилась на свои руки, на безымянный палец с кольцом, и, сильно побледнев, продолжила:

— Странно, когда он сегодня говорит таким тоном, я делаю все, чтобы его успокоить, никогда не подливаю масла в огонь… А тогда я не подозревала о… о таком свойстве его характера.

— А что же теперь?

— Теперь я понимаю, что он способен выйти из себя, и стараюсь быть осторожной.

— Вы хотите сказать «послушной»? Умолкаете, когда он требует замолчать?

— Да.

— Почему?

Ее усталый взгляд устремлен в окно. Она выглядит совершенно измученной.

— Потому что… не хочу усугублять ситуацию. Раньше я его не боялась, а сейчас иногда боюсь.

— Чего именно боитесь?

Ее стало потряхивать. Пережить тот момент заново — настоящее испытание.

— Боюсь, что опять придется терпеть боль, что нас услышат, что попаду в больницу и там снова придется лгать… Поначалу я ведь не думала, что он… Короче, я не только не прекратила, но еще громче запела, с бо́льшим воодушевлением… И тогда…

Она умолкает на полуслове, глаза наполняются слезами. А когда она решается продолжить рассказ, ее речь звучит прерывисто, голос то и дело срывается.

— И тогда он злобно заорал на меня: «Заткнись, черт побери, это невыносимо!» Меня взбесило, что он позволил себе такой тон в отношении меня, посмел приказывать мне замолчать, поэтому я не остановилась, а, наоборот, начала танцевать по всей комнате. И… и споткнулась о ведро с краской. Оно стояло на газете, однако краска разлилась не только на нее, но и на паркет, который он укладывал два дня… тут я… не знаю, это было так нелепо, огромная лужа розовой краски на новехоньком полу… я… расхохоталась, и… в тот самый момент…

Она замолкает и начинает плакать. Говорить вслух, возможно, впервые, о том случае для нее тяжело. Внезапно она осознает, что как бы она ни преуменьшала серьезность произошедшего в тот день, именно тогда ее жизнь разбилась вдребезги.

— Продолжайте.

Я протягиваю ей пачку салфеток. Она берет одну, но лишь вяло держит в руках и слез не утирает. И наконец еле слышно шепчет:

— Тут мне прилетела пощечина.

Воцарилась тишина, которую я нарушил далеко не сразу. Эти четыре слова повисли между нами, она осознавала их тяжесть, их реальность.

Очень осторожно, понимая, каких усилий стоит ей это признание, я спрашиваю:

— Вы говорите, прилетела пощечина… Она же прилетела не сама по себе. Вы хотите сказать, что он дал вам пощечину?

Тихие слезы текли по ее щекам.

— Он действительно не контролировал себя… Все произошло так быстро и неожиданно, что он в ужасе прижал руки ко рту, он был ошарашен поболее моего… И тут же бросился извиняться. Он сказал: «О Господи, прости, любовь моя, мне очень жаль. Ты же знаешь, я бы никогда не ударил тебя». Потом он обнял меня и все повторял: «Прости, прости, прости, не знаю, что на меня нашло».

— То есть он ударил вас и сразу после этого сказал, что никогда бы вас не ударил.

Она молчит, уткнувшись взглядом в мокрую салфетку, которую нервно теребит.

Я продолжаю:

— Сделать что-либо, а потом тут же утверждать, что никогда бы этого не сделал. Разве здесь нет противоречия?

Уловив абсурдность его извинений, она беспомощно разводит руками, однако, смущаясь своего несколько сбивчивого рассказала, пытается оправдать действия партнера тем, что в этом была ее вина: он, уставший, просил ее прекратить, а она орала во все горло, к тому же испортила его работу… Поэтому да, она действительно считает, что он никогда бы ее не ударил, пусть и сделал именно это. Вдобавок ко всему она чувствует себя виновной в его срыве, ведь она не остановилась, когда он ее попросил, и разозлила его до такой степени.

Я понимающе киваю.

— Думаете, если бы вы не опрокинули ведро с краской, он бы вас не ударил?

— Уверена в этом.

— А в других случаях? Вы опрокидывали ведро с краской перед тем, как попасть в больницу со сломанным ребром?

— Разумеется, нет.

— И тем не менее вы считаете, что ударить вас было справедливой реакцией на перевернутое ведро?

Похоже, к ней возвращается самообладание. Она очень бледна, но плакать перестала.

— Это была всего лишь пощечина, не кулаком же он меня ударил, не избил же! Одна пощечина, один раз — такое случается…

— К сожалению, это не просто одна пощечина, один раз, как вы говорите. Это запуск целого механизма.

— Тогда я довела его до предела…

— Время от времени каждый чувствует себя на пределе. А как ведете себя вы, когда ваши нервы на пределе?

— Я… Когда как, чаще всего сдерживаюсь, но, если сильно разозлюсь, могу и взорваться, нагрубить или накричать.

— Стало быть, вы никогда не били того, кто вас разозлил?

— Нет… Желание, может, иногда и возникает, но желание и приведение его в исполнение — не одно и то же, я не такая. Я выросла в дружной семье, меня учили улаживать конфликты словом, спокойно, не прибегая к агрессии. А ему с семьей не повезло.

Я задумчиво киваю. Ко мне в кабинет приходят только те, кому плохо, у многих из них было трудное детство, многие перенесли какую-либо травму, столкнулись с горем, болезнью… И вот что я понял: рано или поздно страдает каждый, это неизбежно. Психические потрясения — часть нашей жизни, но травма не может быть оправданием скверному поведению.

Я продолжаю еще мягче:

— Теперь, с учетом прошедшего времени и количества этих случаев, не думаете ли вы, что когда-нибудь он все равно бы вас ударил? Что сегодня вы были бы ровно в такой же ситуации, даже если бы тогда в нужный момент перестали бы петь?

— Не знаю…

— Не думаете ли вы, что живи с ним любая другая женщина, она бы тоже его в конце концов, выражаясь вашими словами, «довела до предела» и однажды получила бы от него пощечину?

Выдержав паузу, она нехотя признает:

— Возможно…

— Следовательно, такое могло произойти когда угодно, с кем угодно, и это доказывает, что его агрессия не связана именно с вами, ведь так?

Наполовину убежденная, она медленно кивает головой.

— Когда чуть раньше я вас спросил, принимаетесь ли вы бить людей, если они доводят вас до предела, вы сказали: «Я не такая». Что вы подразумевали под «не такая»?

— Ну, я хотела сказать, что не проявляю агрессию по отношению к другому человеку.

— Значит, ваш супруг агрессию проявляет?

Она машинально начинает крутить кольцо на безымянном пальце. Интересно, она трогает его, стараясь напомнить себе, что должна оставаться преданной своему мужу, или в глубине души желает сорвать кольцо с пальца и разорвать цепи, которые оно олицетворяет?

— В некоторых случаях — да.

— И в тех случаях, когда он проявляет агрессию, кто становится жертвой этой самой агрессии?

Ее глаза вновь начинают блестеть, одна слезинка, смешавшись с тушью, скатывается по щеке.

— Я…

Протягиваю ей коробку салфеток. Когда пациент плачет, и эмоции выходят наружу, это всегда хорошо: значит, между нами разрушается барьер, возникает доверие.

— Возьмите салфетку, мадам Буажоли, не стоит стесняться слез…

Она то и дело вытирает глаза, но слезы продолжают литься.

— Вы же понимаете, что это означает, правда?

— Да…

Она крепко обхватывает себя руками, будто стараясь не упасть.

— Произнесите это вслух, пожалуйста.

— Это означает, что вы правы… я… если я жертва его агрессии, то я жертва… домашнего насилия.

Дом Алины и Жан-Батиста Паскье в Ольне-ле-Роз располагался идеально: в пятнадцати минутах ходьбы от клиники, где Жан-Батист спасал детей, и в восьми минутах — от электрички до Северного вокзала Парижа, куда Алина каждое утро отправлялась бороться с перхотью у французов. Как она и спланировала в детстве, у семьи была веранда с видом на сад (клочок зеленого газона с яблоней, барбекю и качелями), а прямо за садом начинался «лесок». Словом «лесок» Паскье называли несколько гектаров топкого, непригодного для строительства участка, поросшего соснами, буками и болотными дубами, который служил границей между Ольне-ле-Роз и столь же симпатичным, пусть и менее шикарным, Аньер-ле-Коклико. Это была полоска дикого заросшего леса с вечно сырыми необустроенными тропинками, зажатая между двумя пригородными населенными пунктами с частной застройкой, на севере лес упирался в скоростную трассу, на юге — в окружную автомагистраль; чтобы защитить эти жалкие остатки растительности, их включили в перечень объектов охраны окружающей среды.

Приняв приглашение Алины, Зоэ и Габриэль в назначенный день спустились в метро, потом пересели в электричку и приехали на обед в Ольне-ле-Роз. По такому случаю Габриэль надел рубашку и взял с собой бутылку бургундского. Зоэ, посоветовавшись с моим братом, купила для своей крестницы Сикстины, старшей дочери Алины и Жан-Батиста, которая обожала рисовать, альбом для акварели фирмы Canson, коробку красок и пастель.

Дверь им открыл Жан-Батист. С радушной улыбкой он крепко пожал руку Габриэлю и поблагодарил за вино.

— Алина в саду, а дети в своей комнате, — объявил он. — Я скоро к вам присоединюсь, только схожу за мясом для барбекю, я тут один маринад приготовил, хочу, чтобы вы его оценили!

Зоэ и Габриэль прошли по веранде и оказались на залитой солнцем лужайке. Алина сидела в тени яблони на садовом стуле, на коленях у нее лежала открытая книга, но она не читала. Светлые мелированные волосы собраны в безупречный конский хвост, какой можно увидеть только у киноактрис или моделей на плакатах в парикмахерских, стягивающую хвост резинку скрывает намотанная на нее прядь. Карие глаза с длинными темными ресницами искусно подчеркнуты тушью, на бледное лицо нанесен тональный крем с солнцезащитой, который препятствует появлению морщин и не выдает ни малейшего несовершенства кожи, видны разве что темные круги под глазами, но сейчас, когда она замечталась, чего обычно себе не позволяла, они придавали ей несколько романтический вид. На ней бледно-розовое льняное платье с длинными рукавами и гармонирующие с ним туфли на низком каблуке. Погруженная в свои мысли, она не услышала, как к ней подошли.

— Привет! — сказала Зоэ, радуясь, что наконец видит старшую сестру, с которой не встречалась с Рождества.

Алина встала, улыбнулась, Зоэ бросилась ей на шею и крепко обняла. Вздрогнув, Алина отпрянула назад, смущенная столь по-детски проявленной к ней нежностью. Реакция сестры обидела Зоэ, но она этого не показала. Алина, вероятно, осознавая свой холодный прием, затараторила:

— Мы так давно не виделись, дай-ка на тебя посмотреть! Твой живот! А он растет! Беременная женщина — это очень красиво; я, будучи беременной, ощущала себя на седьмом небе. Гляжу на тебя — и уже почти готова задуматься о пятом ребенке!

— А я кажусь себе уродиной, — смеясь, ответила Зоэ и переключилась на другую тему. — Какой у тебя красивый шарфик!

Зоэ хотела было потрогать ткань нежного оттенка, но Алина, нахмурив идеальной формы брови, запротестовала:

— Осторожно, он очень дорогой, это шелк из коконов дикого шелкопряда!

Тут Алина впервые подняла глаза на Габриэля, и взгляды их встретились. Зоэ обернулась. Он пристально рассматривал ее сестру, и это напомнило ей их знакомство у театра. Алина и Габриэль очень быстро обменялись дружескими поцелуями, едва соприкасаясь щеками, и на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь пением птиц.

— А вот и тот самый Габриэль! — сказала Алина, немного смущенно засмеявшись. — В твоих интересах быть с моей сестрой любезным, а то придется иметь дело со мной!

Габриэль попытался изобразить улыбку, но его глаз она не коснулась — шутка не удалась.

— Схожу за детьми. Располагайтесь, хотите чего-нибудь выпить? Мне повезло, у нас всем занимается Жан-Батист, а я только заправку для салата готовлю.

Она исчезла в глубине дома. Через несколько минут в сад спустились дети и вежливо поздоровались. Воспитаны они, разумеется, были прекрасно. Зоэ приласкала их, Сикстина от подарка тети пришла в восторг.

За обедом Сикстина забрасывала Габриэля вопросами о его профессии, техниках рисования и о том, как он стал художником. Алина расспрашивала Зоэ о ходе беременности, интересовалась, принимает ли она витамины, планирует рожать с анестезией или без нее. Слышала ли она о йоге для беременных? Собирается ли кормить младенца грудью? Зоэ, которая жила сегодняшним днем, накладывала себе тонны салата с макаронами и, отвечая «пока не знаю» или «я еще об этом не думала», смаковала ребрышки, замаринованные и пожаренные ее зятем.

— И правда, пожалуй, стоит позаботиться обо всем этом, — заметил Габриэль, нахмурив брови.

— Хватит наседать на них, — упрекнул жену Жан-Батист, — так ты их совсем напугаешь!

— Прошу прощения, — мгновенно отреагировала Алина. — Я не хотела показаться навязчивой, просто сама я во время первой беременности была буквально одержима идеей все контролировать.

Жан-Батист скорчил смешную гримасу, означавшую, мол, «это еще мягко сказано», и Зоэ расхохоталась.

Тут через зеленую изгородь пробралась соседская кошка, и за ней пришла ее хозяйка. Дети захотели поиграть с пушистиком, поэтому соседка, которую, как выяснилось, звали Миртий, осталась на кофе. Зоэ она сразу же показалась милой, и между ними завязалась оживленная беседа.

В этих летних посиделках с барбекю было нечто идиллическое. Свой дом и сад Алине удалось превратить в райский уголок, притаившийся за высокими деревьями соседнего леса. Зоэ радовалась возможности увидеться наконец с сестрой и поиграть с племянниками. Она была убеждена, что рождение малышки сблизит их снова. Зоэ попросит Алину стать крестной, и это восстановит их былую связь. Она не заметила, что Габриэль, закончивший отвечать на расспросы Сикстины, теперь отстраненно молчал, несмотря на попытки гостеприимного Жан-Батиста вовлечь его в беседу.

— Мы можем вам много чего отдать: кроватку, пеленальный столик, одежду, автолюльку и манеж, — заявил Жан-Батист. — Нам уже некуда это все девать.

Зоэ поблагодарила Жан-Батиста за щедрость, идея хорошая, но сперва им надо подыскать новое жилище. Ни ее квартира, ни квартира Габриэля для ребенка не подходит.

— Вы собираетесь уехать из Парижа? — внезапно заинтересовалась соседка. — Если вам понадобится совет, обращайтесь ко мне, у меня три риелторских агентства в нашем районе.

— Габриэль предпочитает город, — ответила Зоэ. — Но для ребенка Париж, действительно, не очень подходит.

— Вам стоит посмотреть один дом на другой стороне! — воскликнула Миртий. — Это идеальный вариант для вас!

— На другой стороне? — переспросила Зоэ.

— На другой стороне леса, в Аньер-ле-Коклико! Там сдается отличный дом, очень светлый, в двух шагах от вокзала, в десяти минутах ходьбы от детского сада. Могу вас быстренько туда свозить на машине, только за ключами схожу. Я сейчас!

Зоэ хотела взглядом спросить мнение Габриэля, но он сидел задумавшись, не слушал, и Миртий все равно уже ушла.

— Габриэль, ты хочешь посмотреть тот дом? — спросила Зоэ.

Он, похоже, вернулся в реальность и, хотя не имел никакого представления, о чем шел разговор, пробормотал:

— Да, конечно, если это доставит тебе удовольствие.

— Это именно то, что вы ищете! — объявила вернувшаяся соседка, потряхивая ключами,

Она говорила так уверенно, что молодая пара, абсолютно ничего не искавшая, поверила ей на слово.

Всю недолгую дорогу Миртий перечисляла аргументы в пользу этого уникального дома: начиная с открытых потолочных балок и шумоизоляционных окон, заканчивая наличием магазинов поблизости и лесом, примыкавшим к саду, как у Алины и Жан-Батиста. К тому же Зоэ и Габриэль будут в пятистах метрах по прямой от Алины и смогут легко оставлять ребенка тетушке с дядюшкой, когда им захочется устроить романтический ужин в превосходном ресторане в центре городка, кстати, там же, в центре (она еще об этом не говорила?) каждым воскресным утром работает замечательный рынок, где продаются исключительно местные натуральные продукты. Поистине выгодное предложение, им несказанно повезло встретиться с ней, поскольку она уверена, что на этот дом арендаторы найдутся за двое суток.

— Если это так близко от дома моей сестры, то почему нельзя было просто пересечь лес пешком? — спросила Зоэ, глядя в окно «Ауди» на мелькающие темные стволы деревьев.

— Там есть деревянные мостки, по которым можно пройти, но они двумя километрами дальше. А часть леса, отделяющая ваш будущий дом от дома Алины и Жан-Батиста, — настоящее болото, где тропинки не расчищались годами. Мы эту часть джунглями называем. Из сада лес выглядит чудесно, но не советую вам отправляться туда без компаса и резиновых сапог.

Обо всех преимуществах жилища Зоэ слушала вполуха, думая о том, как хорошо было бы поселиться рядом с Алиной. Иметь в нескольких минутах езды от дома старшую сестру с огромным материнским опытом казалось ей идеальным решением.

Дом оказался чудесным. Старинный, с красными ставнями, каменными стенами, увитыми плющом, и с плетистой розой над входной дверью. Из крохотного садика открывался вид на лес. Внутри дома солнечные лучи ласкали паркет медового оттенка. Зоэ сразу же влюбилась в этот дом. Светясь от восторга, она перемещалась из комнаты в комнату, пританцовывая, и уже представляла, как пьет кофе на кухне, читает ребенку сказки в гостиной и ходит к сестре, когда вздумается, будто они никогда не расставались.

— Посмотри, — сказала она Габриэлю, — а эта комната с таким освещением могла бы стать твоей мастерской и кабинетом!

Миртий распахнула застекленную дверь, и все вышли в сад.

— Не особо большой, но благодаря тому, что прямо за ним лес, складывается впечатление, будто ты где-то на природе! Вы тут посовещайтесь, а мне нужно ответить на звонок.

Пока она в сторонке разговаривала по телефону, Зоэ продолжала восхищаться:

— Какой здесь чистый воздух! Ты сможешь совершать пробежки по лесу, а не дышать выхлопными газами.

Габриэль стоял, сунув руки в карманы, и как завороженный смотрел на деревья, покачивающиеся на ветру. Зоэ обеспокоенно взяла его за локоть:

— Все нормально, дорогой? Ты так побледнел…

Он вздрогнул и прошептал:

— Ненавижу лес.

Зоэ удивленно посмотрела на него. Когда они разговаривали о том, где каждый из них хотел бы побывать, Габриэль называл Гонконг, Берлин или Стокгольм, а Зоэ мечтала о канадской природе или австралийской пустыне. Габриэль мог часами напролет сидеть перед какой-нибудь картиной в музее Орсе, но никогда не предлагал прогуляться по Тюильри или Люксембургскому саду. Даже бегал он, как Зоэ сейчас вспоминала, либо в спортзале, либо по набережным Сены, в самом центре Парижа. Она знала, что Габриэль признает только шумный грязный город, но сейчас в его лице и намека не было на высокомерие убежденного городского жителя, в его лице читался ужас.

— Почему? — осторожно спросила она, не отнимая своей руки от его локтя. — Почему тебя пугает лес?

Ответа она не ждала, чувствовала, что это личный вопрос, возможно, самый личный из всех, какие она ему когда-либо задавала. Однако он ответил, почти машинально, как в тот раз, когда проговорился о моем существовании.

— В доме, где я жил ребенком, был витраж с высокими деревьями, и у меня с ним связаны очень плохие воспоминания.

— Так вот почему ты рисуешь все эти враждебные леса в приключениях Аби Колибри?

Он нервно дернул плечами.

Зоэ затронула щекотливую тему, она чувствовала это и не хотела причинять ему боль, к тому же она, видевшая во всем только позитив, знала, что с Габриэлем будет абсолютно счастлива где угодно — и в городе, и в деревне.

— Знаешь, нам вовсе не обязательно жить здесь, — решительно сказала она. — Подыщем какую-нибудь квартиру в городе.

Он молча кивнул, и тут вернулась соседка Алины.

— Ну как? Обалденно, правда?

Миртий показала на маленькую кованую калитку в глубине сада:

— Я вот думаю, когда-то ведь ей пользовались, за этой дверцей была тропа. Теперь она абсолютно заброшена, но ее, наверное, можно расчистить, и тогда десять минут ходьбы — и вы у своей сестры.

Взгляд голубых глаз Габриэля снова обратился к лесу, как будто за плотно растущими деревьями, на другой его стороне, можно было увидеть Алину, убирающую со стола тарелки или читающую в тени цветущей яблони роман.

— Мы подумаем, — улыбнулась Зоэ. — Как-то здесь слишком по-деревенски для нас.

— Ладно, но не затягивайте с решением, завтра я начинаю показы этого дома, и, поверьте моему опыту, он уйдет за несколько часов! Идемте, отвезу вас обратно.

Габриэль не сразу пошел за Миртий и Зоэ. Он смотрел не отрываясь, как колышутся верхушки деревьев, слушал, как поскрипывают темные стволы. Тут не только тропа, о которой говорила Миртий, исчезла под разросшейся крапивой и гниющим валежником, тут и калитку можно было не найти: плети ежевики колючими змеями плотно обвили ее поржавевшие прутья. Нога Габриэля вдруг наткнулась на что-то твердое, торчавшее из газона. Он посмотрел вниз. Это оказался корень дерева, который пробрался под забором и вылез на поверхность посреди постриженной лужайки. В отличие от Зоэ, Габриэль не видел здесь красивейший девственный лес. Он видел клочок искалеченной природы, готовой на все, чтобы отвоевать свои права. Он видел отражение своей души. И его стал колотить озноб, несмотря на жаркое солнце.

Я опять в бойлерной, сижу одна в обнимку со своим плюшевым зайчиком Альбером, хотя иметь любимую игрушку мне уже не по возрасту. Но когда я закрыта в бойлерной, Альбер мне очень нужен. Сегодня мне рассказывать особо не о чем, я пишу, лишь бы не слушать крики, доносящиеся из кухни. На голове у меня наушники от плеера Габриэля. Снова и снова включаю самую прекрасную песню на свете. Чтобы понимать ее слова, я даже стала учить английский. Как не знакомой с моей жизнью певице удается с такой точностью передавать чувства, сидящие у меня глубоко внутри? Загадка. Когда я сказала об этом доктору Ассан, она улыбнулась. Я спросила, почему она так отреагировала, и она ответила:

— Я скорее подумала бы, что тебя воодушевляет Вагнер или Бетховен, а не Нина Симон. Стереотипы — это все-таки глупо.

Она немного смутилась. Сказав эти слова, она сразу же о них пожалела, испугавшись, что я о ней плохо подумаю. Я чувствую, как мы стали отдаляться друг от друга, чувствую, как мое внутреннее дерево уже достаточно разрослось и отгородило меня от тех, кто живет без ветвящихся во все стороны и грозящих взорваться мыслей в голове.

Доктор Ассан часто говорит со мной о Габриэле. Она ему не доверяет. Иногда мой брат лжет, она это знает и думает, что я его защищаю. А я никогда не защищаю Габриэля. Наоборот, он защищает меня. Ведь для этого и существуют старшие братья. Он всегда мне твердит, что большие защищают маленьких, таков закон джунглей.

По-моему, доктор Ассан никогда по-настоящему не верила в это дурацкое недоразумение с оплеухами, а вот история с бойлерной, о которой я по глупости проболталась, ее очень взволновала. Собственно, она все время добивалась, чтобы я призналась, будто спрыгнуть с крыши меня вынудил Габриэль и что он вообще жестоко со мной обращался. Она и перед мамой не раз поднимала этот вопрос. Мама, конечно же, возмущенно все отрицала. И никогда не давала ей поговорить с Габриэлем. Думаю, она боялась, как бы мой брат не рассказал о вспышках злости у папы. Один намек доктора Ассан о грозящей мне опасности — и Габриэль выложил бы все. Иногда мне кажется, что он способен убить кого-нибудь, лишь бы защитить меня.

Я все лучше и лучше понимаю уловки доктора Ассан, все быстрее и быстрее догадываюсь, чего она хочет от меня добиться своими вопросами. Разумеется, она это осознает. Для обычного человека она очень умная. Но, честно говоря, я уже умнее ее. Думаю, это одинаково огорчает нас обеих.

Мне хотелось бы ей объяснить, что Габриэль запирает меня в бойлерной из единственного желания — создать для меня вселенную, где есть место только доброте и волшебству, создать лес, похожий на тот, в витражном окне наверху лестницы, который защищал бы меня и в котором со мной ничего плохого не могло бы случиться.

Хочу это ей объяснить, но слишком боюсь последствий. Ведь тогда она спросит меня, от чего Габриэль хочет меня защитить. А расплачиваться придется маме. Расплачивается всегда она. На самом деле в нашей семье мы с мамой защищаем папу, а нас, меня и маму, защищает Габриэль. Проблема в том, что самого Габриэля не защищает никто.

На меня папа никогда не злится. Он дает мне карманные деньги на покупку книг, всегда внимательно слушает, когда я что-нибудь рассказываю, смешит меня, изображая Дональда Дака, — за мое детство в каких только персонажей, мыслимых и немыслимых, он не перевоплощался, участвуя в моих любимых играх.

А на прошлой неделе он чуть не избил отца одного мальчика из нашей школы, Адриена Рошарде, за то, что Адриен написал канцелярским корректором на моем рюкзаке: «Лемонье Абигаэль — вонюченогая мамзель». Папа пришел к родителям Рошарде и стал орать, что их сын — невоспитанная скотина. После этого Адриену пришлось купить мне новый рюкзак на деньги, которые бабушка подарила ему в Рождество на велосипед. Папа был разъярен. А потом он повел меня покупать новую обувь. Я попыталась ему объяснить, что мне ничего не нужно, что моим кроссовкам месяца три от силы, и ноги у меня не потеют. Просто Адриен не Бодлер и обладает ограниченной фантазией в плане поэзии. Но папа, который вечно ругает маму за транжирство, не захотел ничего слушать. Он спросил у продавщицы, какую обувь сейчас предпочитают девочки моего возраста. И я вышла из магазина в желтых «конверсах». Они великолепные. Папа настоял, чтобы я немедленно их надела. А еще он купил Габриэлю кроссовки Nike, которые я помогла ему выбрать.

Вернувшись домой, папа запустил в маму кроссовками, которые она купила мне три месяца назад. Сказал, что они никуда не годны и что она даже о собственных детях не способна нормально позаботиться. Габриэль за свои кроссовки не поблагодарил. Молча их забрал и все. Я знаю, что потом он их продал, а деньги отложил на нашу с ним поездку в Канаду. Лора, одна моя не слишком вредная одноклассница, рассказала мне, что на следующий день Габриэль прижал Адриена к стене и проорал ему в лицо:

— Только приблизься еще раз к моей сестре — убью!

Этот случай обсуждали все, потому что в школе знал каждый: лучше Габриэля не выводить из себя. Теперь Адриен, встретившись со мной в коридоре, тут же отводит взгляд. А Лора, похоже, сочла поступок Габриэля суперсексуальным. Меня чуть не стошнило, когда она мне о нем рассказывала.

Реальность же такова: папа разозлился из-за этой истории с башмаками, а когда он зол, то вымещает свой гнев на маме. Потом он оправдывается, перекладывая свою вину на нее, мол, это она довела его до такого состояния, а мама соглашается и прощает его. Иногда даже сама начинает извиняться. Нелепо, правда? Бьет ее он, оскорбляет он, а извиняется она… Я никогда не задумывалась, насколько это странно, пока сейчас это не написала.

Такое мамино поведение напомнило мне солдат из документального фильма, который как-то раз показывали по телеканалу «Арте». Фильм был посвящен психологической травме, которая наблюдалась у возвращавшихся с войны во Вьетнаме. Солдаты свыклись с жестокостью, кровью и смертью, потому что иначе было можно сойти с ума. Домой они приезжали с помутившимся рассудком. Им казалось, будто они до сих пор на войне и в любой момент могут умереть. Насилие и страдание стали для них нормой, засели глубоко внутри.

И тогда я поняла: мама похожа на них. Она приспосабливается к ситуации, чтобы выжить. Мыслить здраво она больше не способна. Каждый раз, когда папа извиняется, она ему верит; каждый раз, когда он обещает, что это было в последний раз, она убеждена, что с этого дня у нее начнется новая жизнь. Мамин мозг перешел в режим выживания, защищая ее: он не дает ей думать о происходящем, поскольку это совершенно невыносимо. Он заставляет ее верить, что ситуация якобы не так уж страшна, и все образуется. Вот почему она не уходит от папы, не ее это вина. Насилие и страх перепрограммируют мозг, и человек страдает от серьезных осложнений, даже когда ужас остается позади. Об этом рассказывали в документальном фильме. Вот почему маме удается убедить себя в правдивости этого нескончаемого круговорота лжи. Порой она даже начинает верить, что Габриэль в конце концов простит ее за необходимость жить с папой.

В тот день, когда они смотрели дом в Аньер-ле-Коклико, Габриэлю стоило использовать представившуюся возможность открыться Зоэ. Стоило объяснить ей, что при виде деревьев у него всегда возникают мысли о смерти и о бессмысленности нашей хрупкой жизни. Стоило признаться, что временами воспоминания о далеком прошлом поднимаются в нем наподобие затхлой воды в трюме корабля, и он тонет в пучине тоски. Но Габриэль видел, как озарялось спокойное лицо Зоэ, когда она осматривала очередную комнату, читал в выразительном взгляде ее темных глаз мысли о счастливых днях, какие их ждут в этом домике с красными ставнями. И он, давно во всем разуверившийся, вдруг поверил радости Зоэ, поверил тому свету, что она, словно маяк, излучала в кромешном мраке его души. Зоэ была путеводной звездой, следуя за которой можно найти счастье, и он пошел за ней. Габриэль подавил в себе чувство тревоги, возникшее, когда позади сада он увидел лес, не послушал предостережения своего психотерапевта о том, что может в нем пробудиться, если он изменит привычный образ жизни, и преуменьшил масштаб жертвы, на которую он готов был пойти: каждое утро, просыпаясь, видеть пейзаж из своих ужаснейших кошмаров. Не имея никакого опыта семейной жизни и не зная, что слишком большие жертвы, принесенные однажды, с годами превращаются в затаенные обиды, он притворился, будто разделяет воодушевление своей подруги, пополнив тем самым копилку лжи и недомолвок. И одним дождливым субботним утром Зоэ и Габриэль переехали в тот дом в Аньер-ле-Коклико.

Алина с Жан-Батистом пришли помочь им повесить шторы и разобрать коробки. Зоэ, подбоченясь и выставив вперед выросший живот, чтобы уменьшить боль в спине, ходила из комнаты в комнату в полном восторге от того, что впервые у нее будет дом. Раньше она жила только в квартирах. За несколько недель, благодаря художественному вкусу Габриэля и энтузиазму Зоэ, пригородный особнячок превратился в уютное гнездышко. Габриэль перекрасил детскую: на стенах нарисовал море, на потолке — голубое небо с множеством птиц. Они купили машину, поставили туда автолюльку, Зоэ налепила на заднее стекло наклейку с надписью «В машину, Симона!»[12]. Габриэль считал это ужасной безвкусицей, но ей ничего не сказал.

Несмотря на переезд, Габриэлю хватило ума не продавать и не сдавать в аренду свою парижскую квартиру, а заявить, что сохранит ее в качестве своей мастерской. Он даже переадресацию почтовой корреспонденции не стал оформлять. Зоэ, которая свою прежнюю жизнь оставила позади, это задело, однако упрекать его она не стала. В светлой просторной комнате, выходящей окнами в сад, она организовала кабинет для Габриэля, надеясь таким образом склонить его работать дома. В один прекрасный день, когда мой брат открыл входную дверь, Зоэ бросилась к нему, завязала ему глаза и привела за руку в эту комнату. «Та-дам!» — воскликнула она, широким жестом снимая повязку с его глаз. Она продумала все: от старинного персидского ковра на полу до отсутствия занавесок на окнах, через которые солнечные лучи попадали на зеркала, приобретенные у антикваров. Комнату заливал золотистый естественный свет. Зоэ давно поняла, что электрический свет раздражает Габриэля, хотя сам он ей в этом не признавался. В книжный шкаф из темного дуба она поместила старинные иллюстрированные издания любимых романов моего брата, найденные на блошином рынке: «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», полное собрание сочинений Эмили Дикинсон, «Замок в Карпатах» Жюля Верна, «Гордость и предубеждение», роман Мэри Шелли «Франкенштейн» и другие. Коробки Габриэля с пометой «личное» она не позволила себе открыть, особого внимания не обратила она и на что-то длинное, полностью упакованное в пузырчатую пленку и перетянутое детскими резиночками для волос. Все это она скопом сложила в большой шкаф с зелеными дверцами рядом с окном кабинета до тех времен, пока Габриэль сам не решит разобрать свои вещи. Войдя в комнату, он так и остолбенел. Она была идеальна. Разумеется, за исключением деревьев за окном, напоминающих ему о витраже из нашего детства. Но не могла же Зоэ вырубить для него лес.

Что такого было в том витраже? Знаю, он имеет важное значение в нашей истории, но какое? Странно. Я этого не помню. Чувствую, как дерево внутри меня пытается расправить ветви, и мне кажется, что в последние дни оно это делает все настойчивее. Вот я и думаю, сколько еще мой ум будет сохранять ясность, как долго я смогу продолжать свой рассказ.

Габриэль попытался работать в кабинете, но ничего из этого не вышло. Его взгляд приковывали дубы, буки и сосны, и ему никак не удавалось сосредоточиться. Тогда он стал ездить в парижскую мастерскую: отправляясь туда рано утром, возвращаясь поздно вечером. Габриэль трудился над последним томом «Приключений Аби Колибри». Он решил, что серию пора заканчивать, и работа над этой книгой, которую очень ждали читатели, занимала все его время.

Габриэлю необходимо было максимально сконцентрироваться. Он выглядел отстраненным, погруженным в мысли об этом последнем томе, который ему никак не удавалось завершить. Часы напролет мой брат проводил на беговом тренажере в спортзале. Зоэ он теперь слушал вполуха, постоянно о чем-то думая, но своими размышлениями делиться отказывался. По несколько раз в неделю он оставался на ночь в своей мастерской, это стало обычным делом. Он продолжал дважды в месяц по субботам навещать меня в Женевиньи. Загородного дома он все чаще избегал. Когда он не ночевал с Зоэ, она одна, с большущим животом, спала раскинув руки в их огромной кровати, если только не боролась с бессонницей. Она была невероятно терпеливой и очень восхищалась Габриэлем как художником. Она понимала, что для творчества могут требоваться особые условия, и никогда не упрекала моего брата.

Зная о тонкой натуре Габриэля, Зоэ давала ему поблажки, какие дают детям. Силу Зоэ, а именно ее умение быть счастливой и природную доброту, Габриэль путал с наивностью. Он не хотел взваливать на нее тяжесть своих переживаний. А она не хотела заставлять его раскрывать ей свои тайны. Похоже, они недооценивали друг друга.

Зоэ ушла в декретный отпуск и теперь мучилась от безделья, скучая по своим ученикам. Она убивала время, читая статьи о родах. Ее страшила боль, но говорить об этом она ни с кем не решалась. Алина, два раза из четырех рожавшая без анестезии, не поняла бы ее переживаний. Зоэ одна гуляла по мосткам в лесу, куда Габриэль по-прежнему наотрез отказывался заходить. Она устала от беременности, от бесконечных УЗИ и анализов крови. Ей не терпелось пуститься в приключение под названием материнство.

Со своей сестрой Зоэ встречалась, как она считала, крайне редко. Объявляя Алине о том, что теперь будет жить поблизости, она рассчитывала на взрыв радости в ответ, однако его не последовало, и видеться ежедневно, как мечтала Зоэ, сестры тоже не стали. Иногда Алина забегала ненадолго по вечерам, прихватив с собой пиццу или бургеры из ресторана в центре городка. Во время таких встреч Зоэ казалось, что сестра будто бы где-то не здесь, их разговоры были поверхностными. В их отношениях присутствовало какое-то напряжение, и его причину Зоэ не понимала. Однажды вечером, пока Алина помогала младшей сестре, которая теперь быстро утомлялась, загружать посудомоечную машину, на журнальном столике завибрировал ее телефон. Зоэ машинально взглянула на него и с удивлением увидела появившееся на экране имя — Габриэль Манчини. Она улыбнулась. Через неделю у нее был день рождения, и Алина с Габриэлем наверняка готовили ей сюрприз. Она с надеждой подумала, что это их сблизит, ведь порой ей казалось, будто ее старшая сестра недолюбливает Габриэля.

День рождения прошел, никакого сюрприза не было. Зоэ о том телефонном звонке забыла.

Через несколько дней Зоэ родила девочку. Ее решили назвать Летиция. Была первая суббота месяца, но брат не приехал в монастырь меня навестить. Впервые с тех пор, как я здесь, он пропустил нашу встречу, не предупредив меня об этом заранее. Тот факт, что после рождения дочки он на некоторое время напрочь забыл о моем существовании и эту новость сообщил мне только в следующую субботу, вызвал во мне смешанные чувства — облегчение и печаль одновременно. И все же своей цели я достигла: он стал отдаляться от меня.

— Как ты думаешь, не стоит ли познакомить с Летицией твою сестру из Бургундии? — осмелилась спросить Зоэ на следующий день после родов.

Она чувствовала, что Габриэль, взволнованный появлением в его жизни Летиции, пребывал в благоприятном расположении духа. Он сидел на пластиковом стуле в углу больничной палаты, рядом с ним спала дочка. Габриэль едва осмеливался дышать. Инстинктивное безусловное доверие, какое, похоже, испытывал к нему этот крохотный человечек, поражало его. Он и мечтать не мог, что рядом с ним однажды окажется такое абсолютно невинное существо. Должно быть, где-то в громадном механизме вселенной произошел какой-то сбой. Габриэль не думал, что имеет право на такое простое, настоящее счастье, на маленькие моменты блаженства, которое он испытывал с тех пор, как стал отцом. Летиция улыбалась во сне. Летиция сжимала теплой ладошкой его палец. Летиция смотрела на него серо-голубыми глазами, это были два океана спокойствия. Летиция стала настоящим и будущим, она сметала прошлое, как налетевший порыв ветра уносит с собой непогоду, возвращая солнце.

— Почему бы и нет? — прошептал Габриэль, чтобы не разбудить дочь.

— Она могла бы погостить у нас несколько дней, ведь мои родители остановятся у Алины с Жан-Батистом.

Мой брат устало посмотрел на Зоэ. Две предыдущие ночи он почти не спал и на мгновение потерял связь с реальностью.

— Нет… Нам самим придется к ней съездить. Знаешь, моя сестра… Все сложно, я расскажу тебе в другой раз, ладно?

Понимая, что какая-то дверца в моем брате приоткрылась, Зоэ улыбнулась и уговаривать его не стала. У нее сложилось впечатление, что Габриэль никогда ни с кем не говорил обо мне так много, и была права.

С рождением дочери Габриэль забросил свою книгу и шесть недель не уезжал из дома. Он занимался Летицией, менял ей подгузники, ходил за покупками. Зоэ была рада видеть в нем такого участливого отца, но в конце концов он все же вернулся к работе и трижды в неделю стал ездить в свою парижскую мастерскую. В остальные дни он заставлял себя рисовать в кабинете, который оборудовала для него Зоэ. Ей трудно было понять, почему он не работает дома постоянно. Сама она ни за что не смогла бы расставаться с дочкой так надолго и так часто. Однако она прекрасно видела: в те два дня, что Габриэль был здесь, ему не удавалось сосредоточиться. Он нервничал, раздражался, иногда даже грубил ей. Какое-то время он проводил в кабинете, потом выходил под предлогом сделать себе кофе, а сам целый час смотрел, как спит Летиция, или учил ее улыбаться. Ему было важно, чтобы дочка походила на Зоэ, чтобы она унаследовала от матери любовь к жизни и природную веселость. Он следил за ее выражением лица, за движениями, внимательно прислушивался к ее гулению. Лишь бы она ничего не взяла от него, это самое главное.

Зоэ завела блокнотик, куда записывала каждую новую деталь из жизни Летиции. Как многие молодые мамы, она была изнурена и несколько потеряна, но по-прежнему продолжала улыбаться и восхищалась малейшим достижением своей малышки. Зоэ ложилась с Летицией в саду в тени дубов, которые простирали свои ветви над оградой и защищали мать и дочь от солнца. Вместе они наблюдали, как лучи проскальзывают сквозь листву, в которой играл нежный ветерок. Зоэ часами любовалась на спящую дочь. Ничто не вызывало в ней более сильной радости, чем дыхание Летиции на ее плече. Теплое дыхание дочки уносило прочь все тревоги, сомнения и страхи, какие Зоэ могла бы испытывать по поводу Габриэля.

— Вы прочли то, что я вам отправил?

На прошлой неделе я спросил, можно ли прислать ей несколько статей. Я хотел исключить риск того, что ее муж наткнется на мои сообщения. Она согласилась, но только если я отправлю их по электронной почте на адрес, который она создала специально для записи на первый прием, и о существовании которого он не знал.

Она вздыхает, лихорадочно заправляет выбившуюся прядь волос.

— Да, но… теория и практика, когда речь идет о вашей жизни, — знаете ли, вещи разные. Мы часто читаем, что надо уходить сразу после первой же пощечины, как о чем-то само собой разумеющемся… а я… я не знаю… Ладно, наверное, именно это я бы посоветовала сделать какой-нибудь подруге, скажи она мне, что ее ударил муж. Но я никогда и представить себе не могла, что подобное случится со мной. Словом, в теории я понимаю: та первая пощечина должна была заставить меня задуматься, и нужно было от него уйти, но в действительности я не усомнилась ни в моей любви к нему, ни в необходимости создания семьи, ни в нашей паре… Я не хотела бросать его. Он по-прежнему оставался моим любимым мужчиной. Честно говоря, мне и в голову не приходило написать на него заявление в полицию. Будто все, что я знала о домашнем насилии, не имело ко мне никакого отношения.

Она выглядит встревоженной, то и дело поправляет выбивающиеся из прически пряди. Я чувствую, что статьи — в основном это были рассказы женщин, переживших то же, что она, — ее очень взволновали.

— Продолжайте, — спокойным тоном говорю я. — О чем еще вы подумали?

Пациентка нервно теребит свои кольца.

— Читая эти свидетельства, пусть даже я по-прежнему видела себя определенным… исключением… я… я все же зачастую узнавала себя. Думаю… думаю, мне очень давно стоило обозначить ему четкие границы, но теперь слишком поздно, теперь уже не смогу, и я чувствую себя… загнанной в угол.

Загнанной в угол. О своих ощущениях она говорит впервые. Раньше речь шла только о любви, о свободном выборе, а тут неожиданно, проведя параллель между своей ситуацией и ситуациями других женщин, которые смогли из них выбраться, она почувствовала себя загнанной в угол.

— Никогда не поздно положить конец тому, что делает нас несчастными. Расстаться с партнером очень непросто, сейчас это даже может казаться невыполнимым, но это возможно.

Молчит, но, в отличие от наших первых встреч, когда одно лишь мое упоминание о необходимости расстаться встречало с ее стороны яростное сопротивление, она воспринимает мои слова спокойно. Тогда я решаюсь продолжить:

— А если не после первой же пощечины, то когда, по-вашему, лучше уйти?

Как в большинстве случаев, когда ей надо успокоиться, она машинально почесывает себе ладонь. Колеблется.

— Я бы сказала… непросто все это… На столькие мелочи я закрывала глаза… Например, на то, как я однажды отказалась прийти на день рождения подруги, сославшись на ангину, а на самом деле не пошла из-за него: моя подруга ему не нравилась, и он упрекал меня, что я слишком часто вижусь с ней. Когда мы начинаем лгать близким или умалчивать о каких-нибудь событиях, думаю, это сигнал о существовании проблемы. На самом деле мы лжем, стыдясь признать правду. Но ведь мы не должны стыдиться того, с чем соглашаемся из любви. А если нам приходится лгать, то значит, соглашаясь с этим чем-то из любви, мы, вероятно, совершаем ошибку.

В очередной раз я восхищаюсь ее способностью анализировать события и понимать (это в ее-то состоянии), как работает психика. Возможно, именно потому, что она все это понимает, у нее и складывается иллюзия, будто она держит ситуацию под контролем.

Она задумчиво продолжает:

— Знаете, а ведь девушек не учат оберегать личную свободу. Напротив, нас учат прикладывать всевозможные усилия, лишь бы сохранить семью, мол, долговечность пары показывает, насколько крепки отношения в ней. Вот мы и прикладываем усилия, терпим недостатки ближнего, какими бы серьезными они ни были, поскольку нам внушили, что жертвовать собой ради любви и детей, во имя идеальной сплоченной семьи — это прекрасно. Я выросла в католической семье, где прощение всегда преподносилось как высшее благо для человека. Сильные, добрые люди умеют прощать. Первая пощечина… Ее ты получаешь, когда прощаешь слишком многое, а прощая слишком многое, ты позволяешь этому повториться, позволяешь сделать с тобой что-то еще более страшное. Ты разрешаешь… плохо с собой обращаться.

Она переводит дыхание и, похоже, удивляется, что все эти слова могли слететь с ее уст. Будто мысли возникали у нее по мере того, как она их проговаривала вслух. Я улыбаюсь ей, она явно много размышляла в последнее время, так что мы значительно продвинулись вперед. Я прошу ее рассказать подробнее о тех «мелочах», которые она считала предвестниками жестокого обращения с ней. Она задумывается, тонкие пальцы барабанят по подлокотнику. Умная, активная, любознательная и предприимчивая — никто из ее окружения, кроме того друга, отправившего ее сюда, и подумать не мог, что такая женщина, как она, может оказаться в подобной ситуации. Она рассказывает мне о небольших, почти незаметных, ограничениях ее свободы, которые она мало-помалу приняла. Теперь она осознает, что он наказывал ее всякий раз, когда был недоволен ее поведением. После ссоры он мог дуться и не разговаривать с ней по несколько дней… Он упрекал ее за работу по выходным, даже сменил пароль от вайфая и отказывался ей его назвать, критиковал ее наряды, пока она не сдавалась и не шла переодеваться, прятал ключи от машины или от дома — не хотел, чтобы она встречалась с друзьями… Понятное дело, если сложить все это вместе, мурашки начинают бегать по коже. Но когда речь идет об отдельных его выходках, которые случаются не подряд, а перемежаются примирениями и громкими заверениями в любви, то их можно и не заметить. Она привыкла к ним и не задумывалась, что каждый раз, когда прощала, она расширяла границы дозволенного на несколько миллиметров. Вот только однажды эти границы рушатся вовсе, и пути назад больше нет. Первая пощечина, в сущности, стала не чем иным, как логичным продолжением психологического насилия, которому она подвергалась раньше. Теперь она отлично это понимала и снова ругала себя за то, что не сумела себя защитить.

— С высоты прошедшего времени упрекать себя легко, но разве вы могли все это предвидеть тогда?

Пожимает плечами. Виноватой она будет чувствовать себя всегда. Если не за то, что разозлила его, так за то, что позволяет себя бить. В любом случае ему удается внушать ей чувство вины за его жестокое обращение с ней, это подпитывает сомнения и не дает укрепиться уверенности в себе, которая ей необходима, чтобы решиться от него уйти.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, я задаю другой:

— Как вы реагировали на такое его поведение?

— Разумеется, злилась, но считала, что… это его ребячество и не нужно ему подыгрывать. Оттого я почти всегда уступала, лишь бы меня оставили в покое. А хуже всего то, что иногда, уступая ему, я ощущала себя более сильной, более стойкой, более зрелой, чем он… Например, я сожалею, что терпела его необоснованную ревность, которая ранила меня. Стоило какому-нибудь мужчине взглянуть на меня, как он свирепел, ему не нравилось, что я слишком тесно общаюсь с друзьями, провожу с ними много времени… Поначалу это меня трогало, я чувствовала себя единственной, любимой, а потом…

— А потом?

Она еле слышно вздыхает.

— Потом это стало совершенно невыносимо, ведь ревность означала лишь его недоверие ко мне. Я перестала видеться с друзьями, с родными, поскольку он внушал мне чувство вины за то, что я уделяю ему недостаточно времени. Стоило мне отправиться куда-нибудь одной, он начинал меня упрекать — мол, я его бросаю. Утверждал, что без меня ему плохо, что я слишком много работаю, и если я даже свое свободное время не хочу проводить с ним, то какой смысл вообще оставаться вместе…

— У вас получается сопротивляться? Удается иногда не поддаваться его эмоциональному шантажу?

Она хмурится и крутит кольцо на пальце, как делает всякий раз, когда думает о своем муже.

— Бывает, да… Иногда я кричу в ответ, защищаюсь… Кстати, есть такое, в чем я никогда не уступаю, — моя работа. Он и раньше твердил, что работать мне необязательно, а когда я родила, стал практически одержим этой мыслью. Произносил ретроградные речи, мол, ребенка заводят не для того, чтобы перепоручать кому-то… Время от времени он мне льстил, говорил, дескать, я просто создана быть матерью, и мне не надо возвращаться на работу. А в другой раз называл меня дурой, ведь у нормальной матери не возникает желания работать, если есть возможность этого не делать…

— Почему же именно в этом вопросе у вас находятся силы не поддаваться его манипуляциям?

— Потому что я обожаю свою работу. Там я чувствую себя значимой и… свободной. Она мое убежище, когда дома не ладятся дела. Я и помыслить не могу о том, чтобы отказаться от нее и дни напролет сидеть дома взаперти, вынужденная согласовывать с ним каждый свой шаг. К тому же… полагаю, я всегда понимала, что утратить финансовую независимость — это немного…

Она вдруг умолкает, смутившись и закусив губу.

— Немного что?

— Опасно, — шепчет она.

— Как он воспринял ваше решение вернуться на работу?

— Я подготовила речь, порепетировала перед зеркалом в ванной… продумала, как подступиться к этой теме, какие доводы привести… Чтобы он тут же не взорвался, я намеренно выбрала для своего объявления день, когда к нам в гости приехали родители…

— Считаете ли вы нормальным настолько бояться реакции мужчины, с которым живете, чтобы прибегать к различным хитростям, готовясь к разговору на такую простую тему, как ваше право на профессиональную деятельность?

— Он обладает умением выставить все так, будто это для моего же блага, ну или, по меньшей мере, для пользы ребенку… будто он уберегает меня от поступков, о которых я могу позже пожалеть… Все гораздо сложнее, чем выглядит со стороны… Он так счастлив, когда… Нет, я хочу сказать, мы так счастливы, когда проводим время вместе.

— Когда он не поднимает на вас руку или когда вы не боитесь, что он вас ударит. Вы это имеете в виду?

— Да… Но в последнее время… Это, наверное, из-за статей, которые вы мне прислали… даже не знаю… в последнее время…

Она вздыхает, глаза наполняются слезами. Я протягиваю ей салфетки, а сам в глубине души ликую. Чувствую, что она на верном пути.

— Что же в последнее время изменилось, мадам Буажоли?

— Я все чаще и чаще боюсь его… Сама того не всегда осознавая, я постоянно нахожусь начеку, даже если он в нормальном расположении духа. Все потому, что не знаю, в какой именно момент он набросится на меня, но точно знаю, что рано или поздно непременно набросится.

В тот день, когда привычный мир пошатнулся и шестеренки механизма назревающей трагедии пришли в движение, Зоэ с лепечущей в коляске Летицией отправилась в центр их городка. Какой-то конкретной цели у нее не было. Зоэ хотела зайти в книжный магазин, потом купить что-нибудь для дочери, которая росла так быстро, что одежда, можно сказать, уменьшалась на ней прямо на глазах. Всю дорогу светило солнце, Зоэ сделала глубокий вдох и почувствовала, до чего же ей хорошо. Летиция тянула ручонки к небу, Зоэ улыбнулась дочери и отправила Габриэлю эсэмэску с красным сердечком. Он не ответил. В магазине она купила три книги: для себя, для Габриэля и мягкую, в тканевой обложке, — для Летиции. Потом малышка начала беспокоиться, и Зоэ, чтобы покормить ее грудью, решила остановиться в чайной, о которой ей рассказывала Алина.

В приподнятом Зоэ настроении подошла к чайной и, прежде чем войти, задержалась у витрины, изучая ассортимент представленных там пирожных. Она раздумывала, что ей взять к чаю с молоком — шоколадный фондан или пирог с ревенем, — как вдруг увидела знакомый силуэт Алины. Ее сестра сидела в глубине небольшого зала и, похоже, была погружена в серьезный разговор, она хмурилась и явно нервничала. Собеседник Алины страстно сжимал ее ладони.

Кому как не мне знать, что когда не хочешь чего-либо видеть, то этого и не видишь. Думаю, Зоэ поняла, что мужчиной, держащим за руки ее сестру, был Габриэль, только по прошествии нескольких секунд, поскольку предпочла бы не знать об этом вовсе. Какое-то время она стояла замерев, ошарашенная, перед витриной с ореховыми пирогами и чизкейками. Сцена, представшая ее глазам, абсолютно не вписывалась в мир, каким она обычно его видела. С неслыханной жестокостью разбивалось вдребезги все, во что она верила. Небо рухнуло на землю. Из ступора Зоэ вывел всхлип Летиции. Мысль о том, что ее дочка станет свидетелем этой сцены, показалась ей невыносимой, она развернулась и убежала прочь.

Габриэль пришел домой через час, к этому времени Зоэ успела несколько раз прокрутить в голове увиденную сцену и убедить себя, что неверно ее истолковала. Вероятно, Габриэль случайно встретился с Алиной по дороге с вокзала и предложил ей выпить кофе. А ее руки он держал по-дружески, желая в чем-то утешить, а может, это и вовсе показалось Зоэ. Может, он вообще не держал руки Алины, а они просто-напросто лежали на столе. Должно быть, молодой матери из-за бессонных ночей уже мерещилось всякое. Поэтому как бы между прочим она спросила моего брата, хорошо ли он провел день, не случилось ли чего-нибудь интересного, — она была уверена, что получит от него правдоподобное объяснение увиденному сегодня и посмеется над своими тревогами. Однако Габриэль рассеянно ответил «да ничего особенного» и с явно расстроенным видом закрылся в кабинете.

До появления на свет Летиции Зоэ прямо бы спросила Габриэля о том, что он делал в чайной и почему держал ее сестру за руки. Но сейчас, до глубины души потрясенная происходящим, она хотела защитить ребенка от возможной трагедии.

Ночью она не сомкнула глаз, вспомнила о том звонке Габриэля Алине некоторое время назад, когда подумала, что они вместе готовят ей сюрприз на день рождения. Но в сам праздник Габриэль лишь отвел Зоэ в ее любимый вьетнамский ресторан, тогда зачем он звонил Алине? Всю ночь Зоэ воспроизводила в уме прошлые события, переосмысляя мелочи, которым раньше не хотела придавать значение: переглядывания, неловкость, возникающая порой между ее сестрой и Габриэлем, к тому же Алина, даром что близко жила, навещала ее, только если Габриэля не было дома, а к себе приглашала крайне редко. Мысли крутились в голове Зоэ с бешеной скоростью. Что на самом деле она знала о Габриэле? Ничего — ни о его родных, ни о детстве, ни о прежних влюбленностях… Неужели, мирясь с его недомолвками и тайнами, она связала свою жизнь с совершенно незнакомым человеком? Летиция, чувствуя в ту ночь витающее в комнате напряжение, просыпалась каждый час и просила грудь. Утром Зоэ была измотанной, мысли путались. Габриэль сварил ей кофе, при этом выглядел все более и более отстраненным, погруженным в раздумья.

— Я так давно не видела Алину, — тихо сказала Зоэ.

От ее слов в голубых глазах Габриэля вспыхнул интерес. Своим взглядом, словно острым клинком, он пронзил Зоэ, будто хотел что-то ей сказать. Однако в результате он сменил тему, отправился на поезд и уехал в Париж.

Два часа Зоэ ходила взад-вперед, раздумывая, не позвонить ли своему другу Софьяну, не рассказать ли ему обо всем. Но Софьян всегда относился к Габриэлю с недоверием, и она боялась, что только подтвердит его опасения. Бродя по дому, она оказалась у двери в кабинет Габриэля. Летиция спала. Поколебавшись какое-то время, Зоэ убедила себя, что ничего плохого не будет, если она взглянет одним глазком.

Хотя кабинетом Габриэль пользовался довольно редко, там царил полный беспорядок. Повсюду валялись эскизы, в основном с изображением деревьев и птиц, большинство из них имели отношение к его текущему проекту. Зоэ обнаружила и несколько своих портретов, а еще рисунки их сада, который она узнала не сразу: деревья позади забора казались более высокими, их ветви и корни наползали на газон, точно змеи, готовые напасть. Посреди лужайки виднелся темный непонятно чей силуэт и будто ждал, когда лес поглотит его. Взглянув на этот набросок, Зоэ невольно вздрогнула. Тут у нее завибрировал телефон. Пришло сообщение от Габриэля: «Нет вдохновения. Бросил все. Моя электричка только что приехала, буду через десять минут».

Она уже собиралась выйти из комнаты, как вдруг, влекомая каким-то чутьем, подошла к большому зеленому шкафу у окна и открыла его. Коробки Габриэля с пометами «личное» по-прежнему стояли нераспечатанными. Но в глубине, за коробками, что-то яркое привлекло ее. Она засунула туда руку и вытащила длинный тяжелый предмет, запакованный в пузырчатую пленку, перехваченную желтыми резинками для волос с подвесками в виде маленьких радуг. Моими резинками.

Зоэ осторожно сняла их и раскрыла полиэтилен.

Раньше она никогда не видела огнестрельного оружия и теперь ошеломленно разглядывала потертый коричневый приклад, металлический ствол, который блестел, как новый, несмотря на годы, проведенные в упаковке, и на прилагающуюся к ружью коробку патронов.

За окном пели птицы.

Летиция спала в своей кроватке.

Зоэ поняла, что ее жизнь больше не будет прежней.

Ее руки заледенели, покрылись мурашками, дыхание участилось, все тело напряглось. Она вспомнила о сообщении Габриэля. С минуты на минуту он будет здесь. Ее тело, почувствовав опасность раньше головы, включило механизм защиты. Сначала действуй, потом думай. Ее руки завернули обратно в пузырчатую пленку ружье и патроны, стянули резиночками так же, как было. Она попыталась положить сверток за коробки, но не помнила, в каком именно положении она его нашла. Хлопнула входная дверь. В прихожей раздался эхом голос Габриэля.

— Зоэ?

На раздумья не было времени. Зоэ сунула ружье как пришлось. Торопясь закрыть шкаф, она перевернула небольшую пыльную коробку. С глухим стуком она плюхнулась на ковер. Из нее вывалились старые тетради.

Снова раздался голос Габриэля. На сей раз из гостиной.

— Зоэ?

Она быстро побросала тетрадки в коробку и закрыла дверцу.

Габриэль шел по коридору.

— Дорогая, ты дома?

Ринувшись к выходу из кабинета, Зоэ обо что-то споткнулась. Она посмотрела под ноги. Синяя тетрадь на спирали — она ее не заметила, когда собирала остальные.

Габриэль толкнул дверь в кабинет. В считаные мгновения Зоэ засунула тетрадку за ремень джинсов и прикрыла широкой футболкой, которую она носила, чтобы проще было кормить грудью Летицию.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросил Габриэль, все еще держась за ручку двери.

Зоэ на автопилоте пожала плечами и, улыбаясь, ответила:

— Хотела посмотреть, не надо ли помыть окна.

От совершенства своей лжи, от четкости и легкости, с какой она ее произнесла, и от того, как правдоподобно эта ложь прозвучала, Зоэ аж обомлела, ведь ей ни разу в жизни и в голову не приходило самой мыть где бы то ни было большие окна.

Зоэ впервые солгала Габриэлю, причем не моргнув и глазом.

Мой брат окинул взглядом свой кабинет и разбросанные всюду эскизы, нахмурившись, вошел внутрь, подобрал валяющиеся листы бумаги и тихо сказал:

— Мне не нравится, когда в мой кабинет входят в мое отсутствие.

— Прости, — ответила Зоэ. — Я не хотела быть бестактной, я думала, что вся твоя работа в мастерской.

Габриэль покачал головой.

— Ничего страшного… Просто эти рисунки ужасны.

— Я этого не заметила. Пойду посмотрю, не проснулась ли Летиция.

Зоэ направилась к двери. Живот ей жгла одна из тех синих тетрадок, которые я исписала в детстве.

Выходя из комнаты, Зоэ краем глаза увидела, как Габриэль запирает дверь шкафа на два оборота и прячет ключ в выдвижном ящике письменного стола.

Я знаю, что вчера родители встречались с моей классной руководительницей, с учительницей математики и доктором Ассан. Меня хотят отправить учиться в Париж, в школу для одаренных детей, для таких вундеркиндов, которые сдают выпускные экзамены с отличием в четырнадцать лет, и их фотографии потом печатают в газетах.

Не знаю, хорошая ли это идея. Иногда мне кажется, что я теряю контроль над своими мыслями. Я чувствую, как дерево во мне разрастается, ему становится тесно в моей голове, оно пускает корни глубоко в мозг. Доктору Ассан я об этом не говорила. Я сильно боюсь, что она пропишет мне лекарства. Она и так уже о них упоминала в те периоды, когда все мои размышления сводились к несчастьям или когда я видела только зло и мерзость этого мира.

Папа спросил меня, хочу ли я поехать в такую школу. Он выглядел немного обеспокоенным, но смотрел на меня с каким-то восхищением, может, даже с уважением.

— Ты ведь и правда маленький гений, — прошептал он.

Впервые он не осмелился добавить: «Этим ты пошла в меня». Не знаю, что ему наговорили на той встрече в школе по поводу моей дальнейшей жизни. На той встрече, на которую никто не посчитал нужным меня пригласить, несмотря на мой ум и зрелость суждений (цитирую доктора Ассан). Судя по всему, они там не скупились на слова.

Теперь мне в принципе все равно, стану ли я первой женщиной на Луне, первой женщиной-президентом или еще кем-то. Если я действительно такая умная, как говорят, то я хотела бы изменить этот мир. Сделать его чуточку лучше.

Папа посмотрел на маму и, смеясь, сказал:

— Этим она уж точно пошла не в тебя!

Мама притворно засмеялась, как делала каждый раз, когда мой отец выдавал нечто, более-менее похожее на шутку. Ее смех был механический, как у куклы с пластмассовыми глазами, который раздается, если той нажать на живот. Каждый раз, когда я слышу такой смех, мне становится противно, как от скрипа мела по школьной доске.

Папа, мама и я сидели за столом в гостиной. Габриэль развалился на диване, притворяясь, что смотрит телевизор, а на самом деле вслушивался в наш разговор, я это точно знаю. Мама, как обычно, молчала. Она была очень бледная. Мне бы хотелось, чтобы мама что-нибудь сказала, дала мне совет, ведь она очень хорошо меня знает, но она не осмеливалась высказать свое мнение.

Отец, продолжая глядеть на меня, закурил сигарету.

— Чего хочешь ты, милая Аби? Ты хочешь поехать туда, в ту школу?

На маму я смотреть не стала — знала, что папа разозлится, если мнение мамы будет для меня важнее, чем его собственное. Что бы она ни сказала, он посмеется над ней. Папа заявит, что она несет всякую ерунду, ничего в таких делах не смыслит, или хуже того — презрительно расхохочется, и она будет чувствовать себя, словно ей в лицо выплеснули ведро помоев.

Главная проблема с отъездом в эту школу — Габриэль. Я не хочу бросать его здесь. Каким человеком он вырастет, если останется один в этой западне с нашими родителями?

И я ответила:

— Я подумаю.

После ужина я рассчитывала обсудить все с братом. Когда я вошла к нему в комнату, он буркнул:

— Могла бы догадаться постучать.

Он сидел с портативной игровой консолью Game Boy. В последнее время рисует он мало. Чтобы заставить его взяться за карандаш, я иногда прошу нарисовать что-нибудь для меня. Он соглашается, желая сделать мне приятное, но потом сразу же возвращается к своим видеоиграм, к телевизору, сигаретам и своим хулиганским выходкам.

— А ты что думаешь про учебу в той школе? — спросила его я.

Габриэль поднял голову и ухмыльнулся.

— Что я об этом думаю? Смеешься? Естественно, тебе надо туда ехать! Не раздумывай ни секунды, собирай чемодан и смывайся отсюда как можно быстрее и как можно дальше.

— Но…

— Ты только представь себе, Аби! Ходить в школу с такими же учениками, как ты, которые будут понимать тебя по-настоящему! Ты сможешь завести друзей, столько всего выучить, притом очень быстро, а потом сможешь делать что захочешь! Ты сможешь путешествовать, менять мир к лучшему, сможешь стать второй Мари Кюри, Мартином Лютером Кингом, Ниной Симон, Нельсоном Манделой или Фридой Кало!

Свою речь и аргументы он приготовил заранее. Я это сразу поняла. Габриэль знал, что я поинтересуюсь его мнением. Всем своим нутром я чувствовала — ему грустно (я всегда очень сильно чувствовала то, что переживал брат), но он был настроен как никогда решительно.

— А как же Канада? — робко спросила я.

Он пожал плечами.

— Поедем позже, после окончания твоей учебы, перебраться за границу будет проще, когда ты получишь свои чумовые дипломы.

Габриэль спрятал от меня глаза, чтобы я не поняла, что он врет и на самом деле забросил мысли о Канаде, как забросил все остальное: школу, рисование и все свои надежды.

Я села на ковер, мне хотелось плакать.

— Не знаю… Париж далеко, а ты останешься здесь один.

Он отложил электронную игрушку в сторону и посмотрел мне прямо в глаза.

— В твоем присутствии я не нуждаюсь, я не один, у меня есть приятели, к тому же в восемнадцать лет я свалю отсюда, мне всего ничего осталось протянуть.

— Ты бы никогда меня не бросил. Даже получив такой же шанс, ты бы остался, я знаю!

— Может, и так, но это ничего не значит, я старший. А старшие защищают младших, это закон джунглей.

— Вряд ли ты часто бывал в джунглях.

Он вздохнул и подсел ко мне.

— Послушай, Аби, если ты это сделаешь, если останешься здесь из страха, что я не справлюсь без тебя, то я не прощу тебя за это никогда, вот так. Открой глаза: тут тебе делать нечего. Если останешься, то сойдешь с ума. Думаешь, я не вижу, как ты потихоньку гибнешь? Хочешь закончить в психушке?

— А ты? Разве ты не закончишь в психушке, если останешься здесь один?

Он взял мои руки и крепко-крепко их сжал. Его глаза стали темно-серыми, как грозовые тучи.

— Я запрещаю тебе, слышишь, запрещаю оставаться из-за меня. У тебя есть дар, и ты не имеешь права растратить его попусту.

— Эти слова и к тебе относятся…

— В смысле?

— Почему ты больше не рисуешь?

— Ну прекрати, это не дар, а всего лишь бесполезное увлечение!

— Неправда, польза от него есть. Оно наполняет мир смыслом, ведь без любви и красоты он абсолютно бессмысленный.

Габриэль уставился на меня так, будто я была Исааком Ньютоном и только что открыла закон всемирного тяготения.

— Ну вот… тебе двенадцать лет. Кто в двенадцать лет способен выдавать подобные вещи? Ты обязана поехать в эту школу. И Париж — это недалеко, ты сможешь приезжать домой на выходные, а там ты обзаведешься настоящими друзьями, такими же как ты, и они будут тебя понимать.

Я представила себе подружку, какая у меня бы могла быть в спецшколе. С этой подружкой мы бы с жаром обсуждали корпускулярно-волновой дуализм. Здесь почему-то никто, кажется, не интересуется квантовой физикой, а ведь это так увлекательно, хотя я пока в ней, разумеется, далеко не все понимаю. Даже учитель физики смотрит на меня пустыми глазами, когда я задаю ему какой-нибудь вопрос на эту тему. А подружка меня бы понимала, может, она бы даже знала больше меня. Она обладала бы отличным чувством юмора, одевалась как попало и не старалась понравиться тем, кто ее не понимает. Возможно, у нее были бы голубые или розовые волосы. Она умела бы оставаться сама собой в любых обстоятельствах и меня бы научила. Вместе мы бы вершили великие дела. Вместе мы смогли бы создать лучший мир, без войн и насилия. Впрочем, глядя на Габриэля, я понимала, что выбора у меня нет, остаться он мне не позволит.

Я пробормотала:

— Окей, я поеду, если ты мне кое-что пообещаешь.

— Что?

— Сначала пообещай, потом скажу.

Он рассмеялся.

— Не могу же я пообещать тебе что-либо сделать, не зная, о чем идет речь!

— Отлично, тогда я остаюсь, — заявила я, сложив руки на груди.

— Окей, я обещаю.

— Поклянись моей головой.

— Клянусь твоей головой.

— Ты должен рисовать по часу в день.

— Что?!

— Каждый день до конца своей жизни, даже в Рождество, даже в Новый год, даже в дни рождения твоих детей, ты будешь рисовать по часу в день.

— Напоминаю тебе: детей у меня никогда не будет. И что я, по-твоему, стану рисовать по часу в день? Для этого нужны идеи!

— Нет, для этого нужен карандаш. Если не найдется идей, будешь рисовать меня. Помнишь мой портрет с колибри на плече? Тот, из сквера? Тебе просто надо сделать эту девочку персонажем приключений. Аби Колибри, звучит здорово! Это принесет тебе успех.

— Пффф, какая-то дурацкая идея…

— По часу в день, Габриэль, ты поклялся моей жизнью. Ты рисуешь, а я учусь в школе для вундеркиндов.

Я поплевала себе в ладошку и протянула ему. Он закатил глаза, но все же пожал мне руку.

Однажды обнаружив мои тетрадки и начав их читать, Зоэ уже не могла остановиться. Каждое утро она с нетерпением ждала отъезда Габриэля, чтобы вновь погрузиться в мою историю. Мое повествование увлекло ее, как роман Агаты Кристи, и столь жадный ее интерес вызывает во мне гордость, несмотря на обстоятельства, на мое состояние, провалы в памяти и все остальное. Я мысленно прыгаю от удовольствия каждый раз, когда думаю об этом. Слыша вдали звон колоколов, возвещающий об одиннадцатичасовой мессе, я фантазирую о том, как по-другому могла сложиться моя жизнь. Возможно, я стала бы писательницей. Вот где пригодились бы все мои ветвящиеся мысли и умение талантливо лгать. В конце концов сюжет книги — это всего лишь методично изложенная последовательность событий, планомерно ведущая к развязке, которую внимательный читатель безусловно угадает заранее, поскольку все должно подчиняться дурацкой логике. В литературе, если задуматься, есть что-то от математики. Хоть математику я и люблю, но от этой мысли мне грустно.

Габриэль был весь в работе и не заметил перемен в Зоэ. Она молча анализировала его поведение с учетом прочитанного в моем дневнике. Зоэ не понимала, почему он никогда не рассказывал ей того, что сквозило между строк, которые я тщательно выводила шариковой ручкой много лет назад. Она пребывала в растерянности. Временами ей хотелось обнять моего брата, прижать его к себе крепко-крепко, чтобы он забыл жестокость нашего детства. А иногда она смотрела на него с тревогой, вспоминая о ружье в зеленом шкафу, под выдуманными предлогами отказывалась оставлять его наедине с Летицией, а по ночам прислушивалась к его дыханию рядом с собой, как прислушиваются к шагам опасного незнакомца.

Поначалу, когда Летиция только родилась, любовь к ребенку компенсировала Зоэ все трудности, с какими сталкиваются новоиспеченные матери. Бессонные ночи, усталость, ноющее тело, изоляция, отсутствие свободы и возможности путешествовать, слезы и страх, охватывающий ее порой из-за огромной ответственности за крошечное существо, уткнувшееся ей в плечо, — ничто из этого не портило настроения Зоэ и не умаляло ее жизнерадостности. Зоэ подкосило предательство Габриэля. В один миг она почувствовала себя полностью обессиленной. Вот уже четыре месяца она просыпалась по пять-шесть раз за ночь, дни были нескончаемой чередой кормлений, убаюкиваний, замен подгузников и загрузок стиральной машинки. Зоэ казалось, что ее мозг практически разучился работать. Она даже подумала, не выйти ли из декретного отпуска раньше запланированного, но Габриэль настаивал: ей нужно отдохнуть, — и ей пришлось признать, что она находится не в лучшей форме.

Так странно: в последние месяцы я много думала о Зоэ, и вот теперь она стала постоянно думать обо мне. В следующую после обнаружения охотничьего ружья субботу, когда Габриэль поехал ко мне, Зоэ предлагала составить ему компанию вместе с Летицией. Он ответил, что это плохая идея. В тот день он рассказывал мне в основном об Алине. Откровенно говоря, даже захоти я нарушить обет молчания, не смогла бы никак отреагировать на его слова — слишком уж я была ошеломлена абсурдностью ситуации. Да и что вообще тут скажешь? В понедельник Габриэль попросил Зоэ отвезти его на вокзал рано утром. Назавтра ему сдавать три иллюстрации, а он едва начал над ними работать. Вернуться он планировал поздно.

В последнее время Зоэ испытывала облегчение, когда Габриэль уезжал, но вида не показывала. Она сунула в багажник сумку со всем необходимым для Летиции, разместила дочь в автолюльке на заднем сидении и отвезла моего брата на железнодорожную станцию. Слушая радио «Ностальжи» в машине на парковке, она дождалась электричку на Париж, которая должна была увезти Габриэля. Спустя несколько минут, когда из вокзала он не вышел, она сделала вывод, что он действительно сел в поезд, и теперь день в ее полном распоряжении. Зоэ включила навигатор, зашла в раздел «последние маршруты» и выбрала самый недавний, который включал мой брат в минувшую субботу: адрес — аббатство Святой Марии Сонской, Женевиньи.

— Едем в Бургундию, солнышко мое, — сказала она дочери, включая первую передачу. — Ты наконец познакомишься со своей тетей.

— Добрый день, мадам Буажоли.

— Добрый день.

Она поднимается и идет за мной в кабинет. Она очень бледна, ее бьет легкая дрожь. Неделя, видимо, выдалась не из лучших. Каждую пятницу, когда слышу звонок в дверь, я думаю, что он еще ее не убил, и испытываю облегчение. Мне кажется, случаи агрессии в ее адрес множатся. Она снова попадала в больницу. На двенадцать минут она отложила свой телефон, чтобы приготовить макароны. Он звонил ей, но она не отвечала. Результат — сорок семь пропущенных звонков и вывихнутое запястье. Бьет он ее все чаще, извиняется все реже.

Даю ей время устроиться у окна. Иногда я думаю, что она приходит сюда именно из-за этого момента, когда может спокойно любоваться деревьями и птицами без страха подвергнуться агрессии. На ней свитер с высоким воротом. Она не мерзлявая, и, учитывая температуру на улице, я понимаю, в чем дело. Муж душит ее уже не впервые. В прошлый раз она потеряла сознание. Скорую он не вызвал и убедил ее потом не обращаться к врачу. Истошно рыдая, он поклялся, что подобное больше не повторится, и организовал для нее сюрприз — уикенд в Экс-ан-Провансе.

— Он не изменится, — начала она, не дожидаясь моего вопроса.

Три слова со слезами на глазах. И в этот момент я испытал радость отнюдь не профессиональную.

— Согласен. Но что привело вас к этой мысли?

— Он… он чуть не ударил дочь.

Ее голос срывается, она берет бумажную салфетку и продолжает:

— Она опрокинула стакан с водой… С кем не бывает… ну уронила… в этом же нет ничего страшного… Он пребывал в плохом настроении, поскольку забыл купить билеты на концерт, и они буквально уплыли у него из-под носа. Я прекрасно видела, как он напряжен, и понимала, что вечер может кончиться плохо. Но она, ну при чем тут она… Мы сидели за столом, и… (она рыдает все сильнее) дочка перевернула стакан, он тут же принялся на нее орать, на мою бедную крошку: «Черт, ладно ты растяпа, но нельзя же быть настолько косорукой!» Он замахнулся на нее, хорошо хоть не ударил, но я… я узнала этот тон, я знаю, что все начинается с оскорблений, а потом… потом… Она… она была так потрясена… Я… я… я никогда не думала, что однажды он вытворит подобное… Он же ее обожает… не понимаю…

Жду, пока она поплачет, вытрет слезы и немного придет в себя, после чего тихо спрашиваю:

— Вы когда-нибудь думали уйти от него?

Она медленно кивает.

— Да… Но по-настоящему я об этом думала лишь однажды, в самом начале наших отношений. Тогда он еще не поднимал на меня руку, но его поведение мне показалось неприемлемым.

Она начинает смеяться с грустью и иронией в голосе.

— Почему вы смеетесь?

— Просто тогда я чуть не бросила его из-за пустяка по сравнению с тем, что он делает сейчас…

— Расскажите мне…

Высморкавшись, она собирается с духом и решительным тоном принимается говорить. Иногда я поражаюсь, какой силой она обладает, какую проявляет стойкость.

— Мы возвращались с ужина у какого-то влиятельного в его профессиональном кругу человека. Мероприятие оказалось тягостным, слишком жаркие споры на политические темы не давали расслабиться, и когда мы сели в машину, его раздражение выплеснулось наружу.

— Каким образом?

— Вербально… Он заявил, что у меня вульгарное платье и в нем я выгляжу шлюхой… Я защищалась, спрашивала, кем он себя возомнил, чтобы оскорблять меня. Я велела ему остановить машину — хотела выйти. Он не остановил. Всю дорогу мы орали друг на друга. Он кричал, что ему было стыдно за меня и что я так вырядилась нарочно, этот ужин был важен для него, а я, эгоистка этакая, наплевала на все. Во мне бушевала ярость, в ту ночь я даже спала на диване. Легла, пообещав себе назавтра собрать чемоданы и покончить со всем этим.

— Почему же вы не ушли?

— Потому что, когда я проснулась, меня ждал завтрак с цветами и свежими круассанами… Он извинился, объяснил свое поведение стрессом, сказал, что перебрал с выпивкой и вообще был сам не свой… Тогда он впервые упомянул о своем детстве, об ужасной модели отношений в семье, где он рос; он сказал, что я любовь всей его жизни, и он покончит с собой, если я уйду от него, короче… Я успокоилась и… Словом, я сказала себе, что это была всего лишь ссора, конечно, неприятная, но все пары ссорятся и мирятся.

— Какие ощущения вы испытали после такого разговора?

— Облегчение от того, что помирились, и… и чувство вины — ни к чему мне было выглядеть излишне вызывающе, надев чересчур обтягивающее платье, этим я оскорбила его…

— Вы понимаете, что он поддерживает в вас чувство вины, и это один из способов манипулирования, к которому он часто прибегает с целью полностью контролировать вас? Пускает слезу, угрожает самоубийством, впадает в уныние…

Она колеблется с ответом, теребит уже промокшую салфетку.

— Может быть, но не думаю, чтобы он делал это нарочно… И потом, в тот момент… наверное, прозвучит смешно, но… он в некотором роде будто бы очень стыдился своего поведения, к тому же впервые рассказал мне о своем детстве, вот у меня и появилось нелепое ощущение чего-то позитивного от того разговора.

— Вы еще когда-нибудь надевали то платье?

— Некоторое время спустя я отдала его своей сестре.

— Теперь, оглядываясь назад, вы по-прежнему считаете тот разговор позитивным?

Она вздыхает, рассматривая клочки бумажной салфетки у себя на коленях.

— Нет… конечно, нет, — тихо говорит она.

Я наблюдаю за ней. Она знает, о чем я сейчас поведу речь, и на самом деле не хочет это слышать, но я все же решаюсь:

— Вы в опасности, мадам Буажоли, ваша семья в опасности. С каждым днем ситуация усугубляется. Вам надо выбираться из нее. И как можно скорее. Давайте разработаем план, хорошо?

Пауза затягивается, она сидит, склонив голову, и мне не видно ее лица. Принимать за нее решения я не должен, впрочем, в ее случае я давно нарушил психотерапевтические границы. Возможно, однажды она подаст на меня жалобу в медицинскую коллегию за мой непрофессионализм. Ну и пусть, я испытываю к ней отцовские чувства. Не могу же я спокойно ждать, пока он окончательно сломает ее или вообще убьет. Она медленно поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. В ее взгляде появляется женщина, которой она была раньше: решительная, независимая, сильная. Я боюсь, что она возмутится, уйдет из моего кабинета и больше не вернется, боюсь, что я зашел слишком далеко.

Но она шепчет следующее:

— Вы правы, мне нужно от него уйти. Он чуть не ударил мою дочь. Я не могу рисковать: вдруг он ударит ее по-настоящему. Мать должна всегда защищать своих детей.

Приезд Зоэ произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Зазвучала та самая песня.

Самая прекрасная песня на свете. Она снова со мной. Я слышу фортепианные аккорды, где-то очень далеко, будто под водой.

Вспомнить слова не получается. Я балансирую на краю своей памяти, словно у края туманной пропасти. В огромной библиотеке воспоминаний я стою перед дверью в архивную комнату. Мне стоит лишь протянуть руку. Повернуть ручку и открыть дверь. Что сделает со мной правда? Освободит? Убьет?

Странное чувство. Я физически ощущаю воспоминание, но разделяющая нас дверь мешает мне его осознать. Это как после инсульта: прекрасно знаешь какое-то слово, а нормально произнести его вслух не можешь. Почему, черт возьми, я это так четко понимаю? У меня был инсульт? Поэтому я нахожусь здесь? Как я могу знать все то, что знаю? Неужели я всеведущая? Порой я даже задаюсь вопросом, не Бог ли я? А Бог может страдать посттравматическим стрессовым расстройством? Вообще, есть от чего… но думаю, что Бог, в отличие от нас, наверняка бы смог разобраться в подноготной собственной истории.

Надо дышать.

Постараться включить поэтапное, линейное мышление.

Причина — следствие.

Не отвлекаться.

Главное — не позволять ветвям разрастаться. Держать крышку закрытой.

Я не должна знать то, что знаю. Это факт. Не должна обладать информацией обо всех нюансах жизни Зоэ, Алины, Габриэля. Может, я выдумала какие-то подробности? Досочинила события? Прибегла, как в детстве, к своему чересчур богатому воображению, чтобы заполнить пробелы в их истории? Было ли то, что я рассказываю, в действительности, или все это бред сумасшедшей?

Господи! Что я делаю на улице? Под дождем! Я вышла из монастыря. Даже не понимаю, как и когда я это сделала. Провалы в моей памяти случаются все чаще.

Я стою перед коваными воротами, грохочет гром, молния прорезает почерневшее низкое небо. Тяжелые серые капли дождя начинают колотить по земле, стихия, разбушевавшись, будто хочет вернуть меня внутрь, где мне и место. Выходить мне запрещено. Струи воды долбят по голове. Собраться с мыслями невозможно.

Зоэ бежит под холодным дождем к машине, пытаясь укрыть от него Летицию, открывает дверцу, пристегивает автолюльку. Сама она вся вымокла.

Она садится за руль, выглядит совершенно потерянной. Она плачет. Плачет из-за того, что узнала обо мне. Плачет из-за лжи Габриэля, плачет из-за Летиции, плачет из-за своей семьи, которая вроде и не семья больше с тех пор, как она поняла, что Габриэль никогда не рассказывал ей правду, важную правду о своем детстве, обо мне и даже о себе.

Сквозь струи воды, стекающие по лобовому стеклу, я вижу ее нечеткий образ. Руки лежат на руле, но проходит минута, затем другая — машина не трогается с места. Чего Зоэ ждет? Или кого? Меня?

В ней что-то изменилось с тех пор, как она смогла принять мысль о необходимости расстаться со своим мужчиной. Будто раньше она не видела для себя возможности жить другой, нормальной, жизнью — без побоев, без оскорблений, без страха. Она открыла счет на свое имя. Зарплата по-прежнему зачислялась на их совместный счет, но каждую неделю она теперь снимала в банкомате небольшие и всегда разные суммы наличных и клала эти деньги в банк. С работой она вопрос решила. Она отправится в Лион, но не к родителям. Дождется летних каникул, чтобы все прошло менее болезненно. А пока никто не должен ни о чем знать. Она сняла квартиру, арендовала машину, заключив договоры на имя своего друга, того самого, который отправил ее ко мне. Этот же друг пообещал одолжить ей денег, если понадобится. Она не перестает повторять: «А что же делать женщинам, не имеющим денег и друзей, готовых прийти на помощь? Что делать тем, у кого нет работы?» Эта мысль приводит ее в отчаяние.

Планирование успокаивает, создает иллюзию, будто она контролирует ситуацию и окажется готова к реакции мужа, когда тот поймет, что она уходит и больше не будет в его власти. Несмотря на мои настойчивые советы, она отказалась подавать на него заявление в полицию, собирать доказательства — фотографии синяков, эсэмэски с оскорблениями, медицинские заключения, — она не захотела составлять список всех случаев, когда он ее бил, оскорблял, унижал, не стала делать скриншоты с десятками пропущенных звонков, которые появляются у нее в телефоне, если она не отвечает в течение десяти минут, не отзывается тут же, как собака на свист хозяина.

Она надеется разойтись миром. Я разрываюсь между необходимостью убедить ее, что в подобных случаях ни у кого не получается разойтись миром, и опасением, как бы она не передумала. В результате я сохраняю свою прежнюю тактику: стараюсь оградить ее от худшего, сделать так, чтобы все закончилось и закончилось с наименьшими потерями.

Сидя на диване, она разглаживает ладонью несуществующие складки на юбке. Я спрашиваю с улыбкой: «Как вы поживаете сегодня, мадам Буажоли?»

Она поднимает голову, хмурит идеальной формы брови.

— Не называйте меня больше мадам Буажоли.

Голос у нее спокойный, тон решительный.

В недоумении я морщу лоб.

— Почему?

Она встает, начинает нервно, но твердым шагом ходить туда-сюда передо мной. К ней отчасти вернулась уверенность в себе, которую он отнимал у нее годами. И я не могу не испытывать чувство гордости при мысли, что к этим положительным изменениям я имею некоторое отношение.

— Записываясь к вам, я указала свою девичью фамилию, потому что в Ольне-ле-Роз все друг друга знают, а меня называют по фамилии мужа, хотя официально я ее так и не взяла.

— Хорошо, как бы вы хотели, чтобы я к вам обращался?

Она снова садится и задумчиво отвечает, не глядя мне в глаза, будто говорит сама себе:

— Знаете, моя сестра не хотела, чтобы я, выйдя замуж, поменяла фамилию. Ей хотелось, чтобы мы с ней по-прежнему носили одну фамилию, вот я ее и сохранила, в основном, в угоду сестре. Фамилия — это же часть личности, ведь так? Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что она была права, эта традиция абсурдна. Почему я должна отказываться от своей личности, выходя замуж? Это делается с единственной целью — не дать женщинам забыть, что они принадлежат мужчинам, не так ли? В нашем обществе женщина до сих пор считается объектом собственности, переходящим от отца к мужу, как корова или коза. Вот на нее и вешают фамилию нового владельца, точно этикетку на лоб или сертификат о праве собственности.

— Похоже, вы сегодня в ярости.

— Да! Это правда. Я в ярости, официально я не меняла фамилию, однако никто не называет меня больше Буажоли, даже моя сестра забыла, что я сохранила девичью фамилию. Учителя моих детей, отправители приглашений на свадьбу или извещений о рождении ребенка, коллеги по работе, большинство сотрудников административных учреждений в официальной переписке, даже в Фонде социального страхования ко мне обращаются по фамилии мужа — по фамилии, которая мне не принадлежит!

— Понимаю ваше неудовлетворение… Так как же мне вас называть?

В ее взгляде полыхнула молния — свидетельство гнева, который нарастает понемногу от недели к неделе, с каждым разом, как она звонит в мою дверь, чтобы выплеснуть свою боль в этом кабинете. Она улыбается.

— Называйте меня по имени. Хотя бы оно мне осталось. Называйте меня Алина.

Время от времени Зоэ ласково шепчет что-нибудь Летиции. Приговаривает, что волноваться не надо, это всего лишь гроза, молнии и гром до них не достанут.

— Ты в безопасности, — твердит она, успокаивая дочь и пытаясь убедить в этом себя.

Зазвонил телефон, она отвечает на звонок, включая громкую связь.

Из динамика раздается голос мужа Алины.

— Зоэ, прости, что беспокою, это Жан-Батист.

— Ты меня не беспокоишь, я в машине. Тут ужасная непогода.

— Вот как? Странно, в Ольне вовсю светит солнце. Послушай, я… я звоню тебе, потому что… Я… я в растерянности.

Зоэ молчит. Пытается сдержать слезы. Ей тяжело от всего открывшегося. Она думает о монастырском саде, обо мне, об охотничьем ружье, о моих тетрадках, о Габриэле, держащем за руки Алину по ту сторону витрины в чайной. Жан-Батист продолжает:

— Я… я хочу тебе задать один странный вопрос… не думаешь ли ты, что… Алина и Габриэль, они…

Зоэ затаила дыхание и так вцепилась в руль, что костяшки пальцев побелели. Ей хотелось бросить трубку, пока не поздно. Ей хотелось бы въехать в туннель или чтобы в антенну попала молния, и связь полностью прервалась. Не зная об этом, Жан-Батист развивает свою мысль:

— Думаю… я думаю, они встречаются.

Ударом молнии в результате поразило саму Зоэ, и она разлетелась на тысячу мелких осколков отчаяния, сидя в салоне своего автомобиля.

— Я… я…

— Я хотел с тобой об этом поговорить. Может, я сошел с ума? Ты не замечала ничего странного? Я не знаю, что делать… Это бред, понимаю, но я никак не могу…

— Не знаю… Я тоже… я тоже думала об этом!

Слова сорвались с ее губ этакой стайкой натыкающихся друг на друга летучих мышей. Стоило им выпорхнуть, как ей тут же захотелось вернуть их обратно. Слишком поздно. Теперь, произнеся непроизносимое, она воображала невообразимое. Она так ясно представила себе их вместе, их руки, губы, прикосновения… Ее сердце бешено колотилось, взгляд затуманивался.

На другом конце провода Жан-Батист вздыхает сквозь всхлипы.

— Мне не хотелось в это верить… Вот уже несколько недель я отслеживаю ее телефон. Они встречаются по пятницам в пять часов вечера. У нее в ежедневнике в этом месте написано «косметолог» — как раз в то время, когда я езжу на теннис! Вот я и проверил: на той улице, которую я определил по геолокации телефона, никакого салона красоты нет, зато есть отель! Ничего компрометирующего в их переписке, разумеется, не нашлось, но она явно от меня что-то скрывала, я это чувствовал! Вчера я просматривал в ее рабочем ноутбуке историю браузера и обнаружил, что она тайно завела дополнительную электронную почту. Она забыла выйти из своего аккаунта, и я увидел там договоры на аренду автомобиля и квартиры на имя Габриэля Манчини. Понимаешь?! Они собираются сбежать вместе!

Его голос изменился. Сквозь горе теперь в нем слышится глухая ярость. Ничего общего с приветливым и веселым Жан-Батистом, которого Зоэ, как ей казалось, знала. К тому же она ничего не понимает в его рассказах о тайных электронных адресах и о косметологе по пятницам в пять часов вечера. Впрочем, она не может собраться с мыслями и слушает вполуха. Мир только что рухнул, и ей надо сконцентрироваться на мокрой скользкой дороге, чтобы не попасть в аварию. У нее впереди еще целый час пути.

— Не знаю… Не знаю я, что делать, — шепчет она растерянно. — Возможно, это что-то другое, возможно, мы неправильно…

— Нет, все очевидно, я просто многого не замечал, и ты тоже! Они предали нас.

Жан-Батист больше не всхлипывает. Его голос стал невероятно жестким, с металлическими нотками. До этого момента Зоэ не думала, что ее зять может быть настолько страшен.

— Что ты собираешься сделать? — спросила она, обеспокоенная этим внезапно появившимся ледяным тоном.

В ответ тишина. Жан-Батист бросил трубку, и Зоэ почувствовала ужас и облегчение одновременно. Она пожалела об этом разговоре. К тому же Жан-Батист ошибается. В пять часов вечера по пятницам Габриэль всегда дома. По пятницам он вообще не работает с тех пор, как родилась Летиция. Договор на аренду квартиры в Лионе на имя Габриэля? Бессмыслица какая-то. Речь все же идет о ее сестре. О ее старшей сестре, которая всегда очень ответственно относилась к этой своей роли. О ее старшей сестре, которая всегда вставала на ее защиту, в детстве оберегала от всех невзгод, всегда одалживала деньги на разные поездки, после аварии безропотно катала ее в инвалидном кресле по коридорам, подкладывала тухлые яйца в сумки мальчишкам, которые разбивали сердце младшей сестре.

Зоэ снова представляет, как Габриэль держит за руки Алину по ту сторону витрины с чизкейками и крамблами. Разве очевидное не наиболее вероятно? В тот день во взгляде Габриэля читалась какая-то мольба. И отчаяние. Пропущенный звонок и умоляющий взгляд — вот и все, что она видела. Правда, была еще ложь Габриэля… Но нет ли этому другого объяснения? Что за общие дела могли быть у Габриэля и Алины, о которых они не хотели рассказывать Зоэ?

Ей становится дурно. Она чувствует угрызения совести. Пусть Алина и отдалилась в последние годы, но она никогда бы не предала ее, да еще и таким подлым образом. Никогда! Зоэ утвердилась в этой мысли. Какую же огромную ошибку она совершила, согласившись с Жан-Батистом, что его жена изменяет ему.

Летиция спокойно спала на заднем сиденье, не понимая трагедии, которая сейчас разыгрывалась. Зоэ дважды пыталась дозвониться до Алины, но сестра не брала трубку.

— Перезвони мне, пожалуйста, как только получишь это сообщение.

И Зоэ пишет ей эсэмэску, невзирая на сгустившуюся тьму, на заливающий окна дождь, на плохо различимую дорогу. Дело безотлагательное. Машину заносит, но Зоэ удается ее выровнять. Сердце Зоэ колотится. Ей нужно собраться с мыслями. Она что-то упускает. Что-то важное. Зоэ нутром чувствует: запустился какой-то механизм. Скоро произойдет нечто ужасное.

— Вы обязательно должны подать заявление в полицию и получить судебный запрет на его приближение к вам. Это единственный способ хоть как-то себя защитить.

— Нет… он отец моих детей, я не хочу, чтобы им пришлось пережить все это: суд, полицию, предъявление обвинения их отцу, возможно, его арест…

— Известно ли вам, что во Франции каждые два дня от рук своего партнера, нынешнего или бывшего, погибает какая-нибудь женщина?

— До этого он никогда не дойдет.

— Как вы сами говорите, он не контролирует свой гнев, не контролирует свою силу, когда злится, и вы думаете, ваш побег не вызовет у него ярость, в приступе которой он может попытаться вас убить?

— Не беспокойтесь, это же мой муж, я его знаю. По-настоящему взбеситься он может только в одном случае, но такой случай не предвидится.

— В каком случае?

— Если бы я ему изменила. Вот об этом он мне, кстати, несколько раз говорил.

— Что именно он вам говорил?

— Что любит меня очень-очень сильно, и, если я ему когда-нибудь изменю, он меня убьет.

Зоэ подъехала к своему дому, но продолжает сидеть в машине. Потоки воды стекают по лобовому стеклу, дворники начинают мельтешить со всей силы, будто паникуя. Дождь барабанит по машине так, что, находясь внутри, не слышишь никаких других звуков. В затуманенном сознании Зоэ этот знакомый шум вызывает картинку из прошлого. Она вспоминает себя с Алиной на заднем сиденье их семейного «Пежо». Когда на заправочной станции машину загнали в автоматическую мойку, они вдвоем остались внутри. Огромные красно-желтые щетки, вращаясь, трут кузов, белая пена стекает по окнам, сестры наслаждаются грохотом, отгородившим их на несколько минут от всего мира. Зоэ так и видит, как ее худенькая старшая сестра в майке на тонких бретельках запрокидывает голову, смеется, широко раскрыв рот и сверкая белоснежными зубами.

Раньше Алина хохотала во все горло. Она всех крепко обнимала. Раньше ей никогда не было холодно. Она не отталкивала младшую сестру с ее нежностями, не носила шарфиков из дикого шелка, которые и потрогать нельзя. Алина ненавидела свитеры — высокие воротники кололи ей шею. Почему Зоэ думает об этом сейчас? Что случилось с Алиной?

Прежде Зоэ таким вопросом не задавалась, но вдруг ответ ей показался очевидным. С Алиной что-то произошло. Наверняка. Люди, у которых все хорошо, не залегают на дно в один прекрасный день. Люди, у которых все хорошо, не прекращают звонить вам, видеться с вами, любить вас. Алина несколько лет назад воздвигла стену. Она перестала ездить в Лион. Почему? У нее теперь ни на что нет времени. Она больше не приглашает Зоэ к себе в гости. Звонит ей все реже. Почему? Даже идея с этим домом, перспектива жить рядом со своей младшей сестрой, не воодушевила ее. Почему? Разве в детстве они не мечтали жить по соседству и вместе растить своих детей? Зоэ набирает номер Жан-Батиста. Надо сказать ему, что она ошиблась, что Алине плохо, возможно, у нее эмоциональное выгорание, депрессия, отвращение к чему-то. Но в любом случае совершенно точно одно: Алина никогда бы не предала Зоэ.

Жан-Батист не берет трубку.

Тут что-то не так. Мозаика у Зоэ никак не складывается, хотя все ее части под рукой.

А мне, разумеется, известно уже все. Я знаю о нескончаемом аде Алины и о ее визитах к доктору Гарнье по пятницам в пять часов вечера. Когда все свое детство ты балансировала, словно канатоходец, на тонкой грани между нормальным существованием и вспышками агрессии отца, во время которых твоя жизнь могла в любой момент рухнуть, у тебя вырабатывается некое шестое чувство. Я помню свое состояние — все время начеку. Постоянно включенный режим выживания, внедренный в мою плоть, в мои жилы, записанный в мою ДНК. Стоило хлопнуть дверце папиного «Ауди» цвета «серый металлик», начать поворачиваться в замочной скважине ключу — и мы все обращались в слух, пытаясь уловить в этих звуках малейшую подсказку. Хороший или плохой нынче день? День криков? День пощечин? День битья посуды? Надолго расслабляться было нельзя. Я помню, как моя мать всегда пыталась отсрочить неизбежное. Помню, как страх сочился из каждой ее по́ры, пожирал ее душу, делал впалыми глаза, щеки, день за днем все больше подрывал ее уверенность в себе, — так безобидная на первый взгляд река точит самые твердые камни. Уборка у мамы всегда была проведена безукоризненно, ужин или кофе всегда ждали отца на столе и обязательно горячие, газета и пульт от телевизора лежали на своих местах — не дай бог ему пять секунд поискать их, когда он не в настроении. Его одежда выстирана, выглажена, сложена, в доме порядок.

А мы, Габриэль и Абигаэль, прямо как Николя и Пемпренель[13], к семи вечера были уже чистенькие, в пижамах, и благоразумно держались тише фарфоровых безделушек на комоде, чтобы маме однажды не разлететься, как этим самым безделушкам, на тысячу осколков от удара о стену. Детство на грани выживания. Детство, сводящее с ума, из которого никто, кроме разве что нашей тети Полины, даже не задумался нас вытащить. Мы были детьми-канатоходцами. Постоянно оставались в напряжении, удерживая равновесие и боясь упасть. Труднее всего давалось ожидание, поскольку в глубине души мы знали, что спокойствие в доме не продлится долго. Несколько дней, ну может, несколько недель. Дольше не случалось никогда. Оно нарушалось, стоило одной-единственной пылинке попасть в тщательно смазанный механизм нашего быта. Для этого достаточно было проигрыша французской футбольной команды, бурного совещания на работе, ливня, выбившейся из маминой прически пряди, лая соседской собаки, не понравившейся ему телеведущей… И тут ярость, сидящая, как терпеливый охотник, где-то в засаде, вырывалась наружу. Мы жили бок о бок с ней, будто с какой-нибудь зловредной сводной сестрой, обычно держащейся в тени и появляющейся всегда в самый непредсказуемый момент. Напряжение из-за этой ярости витало в воздухе даже в периоды затишья, отравляя каждое мгновение. Габриэль так долго жил с этим всепроникающим страхом, что тут же узнал его в детях Паскье, слишком послушных, всегда стремящихся угодить отцу, слишком спокойных, внимательно приглядывающихся к каждой мелочи. Он узнал этот взгляд: они всегда начеку, как были начеку мы. Движения у них такие же размеренные и осторожные. В тот день, когда Зоэ сказала ему, что ее сестра сломала ребро, упав с лестницы, у него отпали всякие сомнения. И он твердо решил поговорить с Алиной, помочь ей.

Однако Зоэ ничего подобного переживать не доводилось. Она начинает о чем-то догадываться, но еще сомневается. Слишком уж много она читала Золя. В ее представлении мужчины, которые жестоко обращаются со своими женами, поднимают на них руку, — это алкоголики лет пятидесяти в трениках, тунеядцы или чернорабочие, живущие в социальных квартирах, способные выйти из себя прилюдно и избить беззащитных людей на улице. Но уж точно не руководители высшего звена, не полицейские и не обаятельные педиатры в очках с хорошим чувством юмора, отцы семейства, которые принимают участие в работе школьного родительского комитета, готовят маринады для барбекю, щедро раздают советы беременным свояченицам, даря им колыбельки и автолюльки.

Зоэ все еще сомневается. Возвращается мыслями к моим тетрадкам. Вспоминает слова сестры Мари-Клотильды. Правда ее пугает, как и меня. Ее мозг ставит защитные блоки. Она размышляет: есть только одно, о чем Габриэль ей всегда лгал. Одно-единственное, о чем никогда не мог или не хотел рассказывать, — о своем жестоком детстве. Может быть, именно по этой причине он и скрывал встречи с Алиной? Ей вспоминается взгляд Габриэля в день того барбекю. Вспоминается, как пристально он разглядывал Алину. Распознал ли Габриэль в ней то, что Зоэ никогда не хотела замечать?

Вот уже несколько недель я отслеживаю ее телефон…

Зоэ все еще сомневается, но при мысли об этой фразе, о тоне, каким Жан-Батист это произнес, ей становится дурно. А вдруг он прочел в телефоне Алины и ее сообщения? Те, в которых она жаловалась на послеродовые боли в интимной части тела или на то, что после рождения Летиции они с Габриэлем еще не занимались любовью.

Я прочел ее электронные письма. Я настроил геолокацию по номеру ее телефона.

Она вспоминает, с какими словами несколько лет назад Алина отдала ей красное платье. То самое, в котором Зоэ пришла в парижский бар на первое свидание с Габриэлем. «Возьми его, я его надевала всего лишь раз. Жан-Батист считает его слишком облегающим». По какому праву Жан-Батист роется в ее телефоне? По какому праву отслеживает ее телефон по геолокации? По какому праву решает, как ей одеваться? Да кем он себя возомнил? Полицией нравов?

Ублюдок.

Жестокость, с какой она мысленно отвесила ему это оскорбление, удивляет ее саму. Зоэ никогда толком не понимала, что ненавидит Жан-Батиста. Она ненавидит его идиотские шуточки, унижающие ее сестру, которыми он смешит окружающих; она ненавидит его гадкие намеки на недостаточную образованность своей жены или на то, что работа Алины, в отличие от его, совершенно бесполезна; она ненавидит, когда он принимает вид побитой собаки, если ей вдруг удается убедить Алину выбраться на часок посидеть за чашкой кофе. Она ненавидит в нем все.

Она ненавидит его.

Зоэ закрывает глаза. Частицы мозаики начинают складываться. Она вспоминает о той стене, которой от нее отгородилась Алина. Вспоминает, что свитера Алина носит даже летом, а солнцезащитные очки — даже зимой, она вспоминает о ребре Алины, якобы сломанном при падении с лестницы, вспоминает о толстом слое тонального крема на идеальной коже сестры, вспоминает, как Алина отшатнулась, когда она хотела ее обнять, придя к ним на барбекю. Тогда это сильно обидело ее, но теперь она уверена, что сестра отпрянула из-за боли. В двадцать пять градусов тепла на Алине было платье с длинными рукавами и шарфик. Внезапно Зоэ поняла: под шелком и кашемиром сестра прячет синяки, раны и унижения. За отмененными обедами, за пропущенными звонками, за колючей проволокой, которую Алина натянула между собой и Зоэ, кроются страдания и одиночество, а вовсе не безразличие.

Зоэ по-прежнему сидит в машине перед своим домом, ее руки лежат на руле. Потом она берет телефон и дрожащими пальцами набирает номер Алины один раз, второй, третий. Что она натворила! Как она могла быть настолько глупой, чтобы мужа-тирана своей сестры убедить в мысли об измене жены?!

Наконец трубку берут.

— Алина? Алина, это ты?

— …Это Сикстина.

— Привет, крошка, можешь передать телефон маме? Это очень важно.

— …

— Сикстина? Ты меня слышишь? Ты…

— Тетя Зоэ, тебе надо… я…

— Не плачь, моя дорогая, что такое? Что случилось? Где Алина?

— Я не знаю… я не знаю, что делать…

Голос племянницы в трубке — прерываемый тихими рыданиями шепот. Испуганный шепот маленькой девочки. Маленькой девочки, брошенной родителями, правосудием, обществом. Зоэ унимает дрожь в своем голосе, ее внутренний мир рушится, обращаясь в прах, но ей нельзя показывать свою слабость. Она взрослая. А взрослые для того и существуют, чтобы защищать детей, ведь так?

— Скажи мне, дорогая, что случилось.

— П-папа… папа с ума сошел… Мама расшиблась… я…

Ответить Зоэ не успела. Связь прервалась. Но она догадывается, что сейчас происходит поблизости, по другую сторону леса. Она не раздумывает ни секунды. Алина — ее сестра. Зоэ выскакивает из машины, бежит в дом к письменному столу Габриэля, вынимает из выдвижного ящика ключ от зеленого шкафа, открывает его, достает охотничье ружье. В спешке она опрокидывает коробку с патронами, хватает их, сколько поместилось в горсть, и сует в карман пальто. Дрожи в ее руках нет. Взгляд неподвижен, зубы стиснуты — она не раздумывает, она максимально собрана. Зоэ возвращается к машине, кладет оружие на заднее сиденье между спящим ребенком и сумкой с подгузниками, и мигом трогается с места.

Я сдерживаюсь, чтобы не открыть коробок и не зажечь последнюю спичку. Я ее достала. Она у меня в руке. Впервые за долгие годы хочу ее потратить. Мне ужасно нужно чем-то утешиться, я ничего не понимаю. Мысли мечутся в моей голове роем разъяренных ос. Они все более агрессивны, все более неуправляемы. Надо сосредоточиться. Я чувствую, что слетаю с катушек. Дерево в моей голове трещит, его ветви и корни пронзают мозг вдоль и поперек, разрастаются, как раковая опухоль. Крышка трясется, подпрыгивает, как будто из-под нее рвется наружу взбесившийся зверь. Мне все труднее удерживать ее закрытой, все труднее укрощать дерево. Но надо. В любой миг все мои мысли, все фантазии могут, взорвавшись, превратиться в миллиард разрозненных веточек, и главное, чтобы этого не произошло сейчас. У моего пребывания здесь есть причина. Не знаю какая, но мне нужно продержаться до конца этой истории, и это я понимаю четко.

Надо сконцентрироваться.

Мыслить линейно.

Причина — следствие.

Поезд моего брата прибывает в Ольне-ле-Роз в 21 час 24 минуты. Дождь стучит по платформе маленькой железнодорожной станции. Бороться с непредсказуемостью будущего, даже самого ближайшего, он всегда считал бессмысленным, поэтому зонтик с собой не взял. Если бы у них не было Летиции, он, возможно, позвонил бы Зоэ и попросил приехать за ним на машине, но ему не хотелось беспокоить своих девочек в такой поздний час. Садясь в поезд, Габриэль лишь отправил Зоэ сообщение, чтобы предупредить, когда вернется домой. Он не знает, ответила ли она. Телефон больше не ловил сеть.

Ничто никогда так не успокаивало моего брата, как мысль о существовании Летиции. Он представил себе Зоэ у детской кроватки, в которой спокойно спала, раскинув руки, его дочка, укрытая теплым одеялом с узором в виде голубых облаков, и этот образ, точно горячий кофе, согревал его в странном урагане, который, казалось, обрушился только на Ольне-ле-Роз. Удивительно. Когда он полчаса назад выезжал из Парижа, погода была вполне ясная.

Зоэ и Летиция — это проблеск надежды в его жизни, пляшущее пламя спички среди бури, знак того, что жизнь может быть прекрасной, легкой, гладкой. Только находясь рядом с ними, Габриэль начинает порой чувствовать себя счастливым. Но тут же у него возникает мысль, что он может их потерять, и эта мысль гасит малюсенькие крупицы света, как порывы холодного ветра сметают костер из хвороста.

Габриэль поднимает ворот куртки и ступает в мокрую темноту. Он щурится, пытаясь ориентироваться по мутному свету уличных фонарей сквозь хлещущий по лицу дождь. Как и всякий раз, когда шел домой пешком, он, невзирая на непогоду, делает крюк в лишние шесть минут, чтобы не идти через лес. Он не думает о том, что может произойти в эти шесть минут. Однако ему наверняка известно: жизни рушатся и за более короткое время. Ему ни на мгновение не приходит в голову, что об этом своем решении, абсолютно безобидном, он может сильно пожалеть. Габриэль знает одно: его страшат деревья, страшит лес. И он обходит его неосознанно, так же как не пытается перебежать автостраду или съесть таблетку для посудомоечной машины. Из инстинкта самосохранения.

Его боязнь деревьев забавляет окружающих. Все думают, будто это шутка. Он вежливо улыбается — уже привык. Объяснять не пытается. Не страдающим тревожностью не понять, что усмирить внутренний, поселившийся в тебе страх гораздо сложнее, чем обычный, преходящий, который возникает у человека при внешней опасности. Страх же Габриэля имеет вид леса, изображенного на витраже наверху нашей лестницы. Этот ужас поселился в его душе давным-давно, засел, как мелкий осколок стекла в пальце. Попав в плодородную почву, тревожность разрасталась, превращаясь в дремучий лес. Разрасталась терновыми кустами, крапивой и пыреем. Ничто не могло ее остановить. Мало-помалу своими изогнутыми ветвями она затмила его бескрайнее внутреннее небо. И с тех пор он был ее пленником, которому воздуха и света хватало лишь на то, чтобы не умереть, однако этого недоставало для полноценной жизни. Благодаря Зоэ с Летицией прогрессирование его фобии замедлилось, и он никогда не пошел бы на риск пробудить ее вновь, даже ради шести минут, которые могли бы все изменить.

Их машины у дома нет, хотя окна на первом этаже светятся. Габриэль хмурится, у него дурное предчувствие. Непроизвольно в голове начинают прокручиваться всякие варианты того, что могло произойти с его любимыми. Дорожная авария, сепсис, инсульт, остановка сердца, бытовая травма, синдром внезапной детской смерти… Его сердце бешено колотится, руки вспотели. Дверь прикрыта, но на ключ не заперта. Прямо с порога, даже не сняв промокшую куртку, он кричит:

— Зоэ?

В ответ тишина.

Габриэль кричит снова, на этот раз громче. Дверь в конце коридора, ведущая в его кабинет, открыта. В комнате горит лампа. Он идет на свет и останавливается у дверного проема как вкопанный. Пузырчатая пленка, явно в спешке сорванная с оружия нашего отца, валяется на полу; мои цветные резиночки для волос разбросаны по персидскому ковру, который Зоэ с большой любовью выбирала специально для него. Он наклоняется и, словно не веря собственным глазам, подбирает укатившийся патрон. Машинально кладет его в карман джинсов.

Полуавтоматическое охотничье ружье пропало.

Габриэль отправил меня в бойлерную.

Плохой день. В плеере закончились батарейки. Я слышу приглушенные звуки где-то над своей головой. Иногда я перестаю понимать, какие звуки громче: реальные в доме или те, что раздаются в моей голове.

Со всей силы я прижимаю к себе зайчика Альбера. Он уже такой потрепанный, что скоро, боюсь, придется с ним расстаться. Мне нужна музыка. Завтра я уезжаю в школу для одаренных детей. Мне страшно уезжать. Мне страшно оставаться. Мозг кипит. Я устала от своего мозга. Ненавижу его. Мысли обо всем и сразу, краски, звуки, информация, эмоции. Это слишком. Разрастающееся дерево в моей голове высасывает мою энергию, изматывает меня. Кажется, я каждой клеточкой чувствую вопящую жестокость этого мира. В мою плоть въелись бессмысленность жизни, безучастность Бога, медленно и неотвратимо накатывающее отчаяние, черная злость Габриэля, сочащаяся из его души, его постепенное погружение на дно.

Я больше не могу.

Как же справляются другие?

Но другие-то нормальные. Другие не сумасшедшие.

На лестнице что-то разбилось. Посыпались осколки стекла. Надеюсь, он не испортил мой витраж. Наверное, это синяя ваза, которую так любит мама.

Бедная мама.

Даже доктор Ассан уже не в силах мне помочь.

А смогут ли помочь в той школе?

Даже свет от спичек, даже мой дневник, даже чтение, даже тупое сидение перед телевизором, даже Виктор Гюго, даже красота фортепианных аккордов — ничто сегодня не замедляет адского кипения.

Дыши. Закрой глаза. Думай о море. Думай о непрерывном движении волн, накатывающих на песок. О приливах и отливах, о жизни, о звездах. С древнейших времен и до конца света.

Я боюсь, что случилось короткое замыкание. Вылетят пробки. Уф, все закончилось! Я оказываюсь в психушке, струйка слюны вытекает из уголка рта. В голове у меня пустота, чернота. Жесткий диск расплавился, ничего нельзя сделать, мадам. Да, даже по гарантии. Сожалею.

Мне хотелось бы лишь одного — быть нормальной.

Без плеера в ушах я слышу крики родителей. Брат защищает меня с раннего детства. Он запирает меня здесь, перекрывает жестокость музыкой. В бойлерной он наклеил светящиеся в темноте звезды, нарисовал горы, чистое голубое небо и птиц, он создал убежище. Для меня.

Габриэль — мой ангел-хранитель. Он пытается меня спасти. Но без самой прекрасной песни на свете, успокаивающей меня, я спастись не могу. Никто не может спасти от подобного детства.

Наверняка люди знают, что происходит у нас дома. Знают, но ничего не делают. В джунглях реальной жизни большие не защищают маленьких. Взрослым на все плевать. У меня никого нет. Никого, кроме моего брата. Бедный, бедный Габриэль. А кто спасает его, когда он закрывает меня в бойлерной, чтобы я не видела, как папа обращается с мамой? Кто спасает его, когда он надевает мне на голову наушники, чтобы заглушить этот ужас? Кто его спасает? Для чего нужны взрослые? Где эти чертовы взрослые? Где они, когда они нужны?

Мне хотелось бы оказаться под наркозом. Всего на несколько часов, чтобы ни о чем не думать, ничего не чувствовать, ничего не слышать, ничего не пытаться понять. Мне хотелось бы стать птицей и купаться в небесах, в бескрайней синеве. Очутиться наконец в тишине.

Мне хотелось бы иметь выключатель. Хотелось бы выключить мир. Выключить, если б это было возможно, свой мозг, как гасят свет, — все проще, чем пускать пулю в висок.

Молнии рассекают небо. Из машины, которую то и дело заносит на мокром асфальте, Зоэ набирает экстренный номер 112, она плачет, пытается объяснить ситуацию. Мадам, успокойтесь. Что она увидела? Что именно услышала? Она подозревает совершение насильственных действий или говорит о достоверных фактах? Ее сестра? Сестра позвала ее на помощь? В смысле, «не совсем так»? Из-за этой непонятно откуда взявшейся и все усиливавшейся грозы связь очень плохая. Значит, ей самой ничего не угрожает? Может ли она куда-нибудь переместиться, чтобы слышно было лучше? Зоэ подъезжает к дому Алины и Жан-Батиста, и тут связь обрывается. Она пытается перезвонить, но сети больше нет.

Сквозь завесу дождя и шторы гостиной она видит мерцание от работающего телевизора. Ни криков, ни шума — обычный, ничем не примечательный дом, как и все подобные дома в среду вечером. На какое-то мгновение у Зоэ промелькнула надежда, что она ошиблась. Возможно, она обнаружит семейство Паскье за столом вокруг блюда с картофельно-мясной запеканкой или перед телевизором, по которому идет документальный фильм о дикой природе на канале «Арте». Она так сильно на это надеется, что, отстегивая автолюльку с Летицией, почти уже слышит приглушенные звуки столовых приборов и пережевывания пищи. Но входная дверь приоткрыта и покачивается от порывов ветра. От этого тишина кажется еще более зловещей. Зоэ не обращает внимания на страх. Она нужна своей сестре и не отступит. Иногда только младшей сестре и остается защищать старшую.

Буря, ломающая ветви дубов и срывающая черепицу, — лишь жалкое отражение той, что бушует у Зоэ в голове. Она стоит под дождем с детской переноской в руках. Что же делать?

— Тетя Зоэ?

Сдавленный шепот слышится справа от нее. Она поворачивается. За живой изгородью, в грязи, под дождем прячутся дети Алины. Стоят в пижамах, прижавшись друг к другу, вымокшие до нитки, и беззвучно плачут, их заслоняет собой Сикстина — в свои пятнадцать лет она полна решимости защитить их от всего: и от непогоды, и от безответственности взрослых. С ужасом в глазах она смотрит на свою тетю. Губа разбита, по подбородку стекает струйка крови.

Зоэ раскрывает для объятий свободную от переноски с Летицией руку, и все четверо, плача, подбегают к своей тете.

— Я не собиралась бросать трубку, — поясняет Сикстина, — связь оборвалась, думаю, из-за грозы…

— Где родители? — спрашивает Зоэ.

— В доме…

— Что с твоей губой?

Сикстина сначала не решается ответить, потом опускает голову и шепчет:

— Я попыталась вмешаться.

Зоэ передает автолюльку племяннице. Летиция плачет, Зоэ целует ее в лоб и в мокрые от дождя щечки, шепчет, что скоро вернется, и просит отнести малышку в тепло.

— Бегите к соседям. Они дома, у них свет горит. Живо!

— Ладно…

На лице Сикстины появилось облегчение, вероятно, оттого, что кто-то снимает с ее плеч тяжкое бремя, и у Зоэ сжалось сердце. Страшно представить, сколько всего пришлось вынести крестнице в последние годы.

Она поднимается по ступеням крыльца и уже собирается толкнуть рукой дверь, как ее окликает Сикстина.

— Тетя Зоэ!

Девочка всхлипывает, прижимая к себе переноску, пряди волос, с которых стекает вода, прилипли к дрожащему от тихих рыданий лицу.

— Что, моя дорогая? — шепчет Зоэ, не отнимая руки от двери.

— Он… Он ее… ударил головой о батарею. Мне удалось их разнять, и мама побежала наверх. Думаю, она закрылась в ванной, но… он… он взял из кухни большой нож.

От ужаса Сикстина под конец своей фразы задыхается. Зоэ от услышанного будто получила удар под дых. Сердцебиение учащается, оно чувствуется в каждой клеточке ее тела, резко наполнившегося адреналином.

— Ясно. Скажи соседям, чтобы вызвали полицию, хорошо? Поторопись!

Сикстина в тревоге кивает, подает знак братьям и сестре следовать за ней, разворачивается и бежит к соседскому дому. За ней молча семенят маленькие тени — промокшие перепуганные дети. Полученная сегодня травма будет преследовать их всю жизнь.

Зоэ возвращается к машине, хватает с заднего сиденья ружье. Решительным шагом она поднимается на крыльцо, делает глубокий вдох, входит в дом и очень осторожно закрывает за собой дверь.

— Зоэ?!

Габриэль что есть силы кричит у подножья лестницы, взбегает по ней, включает свет во всех подряд комнатах. Ни Зоэ, ни Летиции нигде нет. От вида пустой колыбельки у него перехватывает дыхание.

— Зоэ!!!

Он без конца зовет ее, но все тщетно: ответа нет. Телефон по-прежнему не ловит сеть, и позвонить он ей не может. Габриэль забегает в спальню, хватает планшет Зоэ. Дрожащими руками включает его. Он чувствует: случилось что-то плохое. Габриэль бьет кулаком в стену, внезапно охваченный гневом, той яростью, прекрасно ему известной, которая пугает его едва ли не так же, как вся эта ситуация. Почему Зоэ, явно в спешке, куда-то отправилась с ребенком и огнестрельным оружием? Он собирается открыть мессенджер Зоэ, но останавливается, его душит стыд. Когда-то давно он поклялся себе никогда не опускаться до такого.

Габриэль стоит с планшетом в руках. Вот почему он никогда не хотел заводить серьезные отношения, детей. Он сторонился всего, что хоть как-то напоминало бы ему семейную жизнь. Трое из четырех. Статистика, показывающая, сколько людей, выросших в обстановке домашнего насилия, становятся либо агрессорами, либо жертвами бытовой агрессии. Трое из четырех. Габриэль твердил себе это многие годы. Он постоянно думал о трех детях из четырех и не замечал, что до нынешнего момента сам всегда был четвертым. Тем четвертым, кому каждую секунду изо всех сил приходится бороться за то, чтобы разрушенное детство не погубило его настоящее. Габриэль хватается за голову. Что на него нашло? Неужели он становится похож на своего отца, придумывает предлоги, чтобы порыться в вещах жены? Чтобы лишить ее свободы, личной жизни, сокровенных тайн? Начать вынашивать нелепые подозрения из-за ее неоправданного поведения? Ну а как же ружье? Если бы он только мог с ней связаться! Он сходит с ума. Больше уже ничего не соображает. Снова вспоминает, как отец перерывал все ящики в комоде матери в поисках доказательств ее выдуманной измены, размахивал перед ее носом распечаткой с детализацией звонков «Франс Телеком», требуя ответить, кому она звонила двенадцатого апреля в 15:17 и болтала пятьдесят две минуты. «А?! Шлюха чертова, думаешь, я буду оплачивать твои разговоры с любовником? Похоже, ты действительно меня за идиота принимаешь. За это ты получишь сполна!»

Он вспоминает, как заплакала мать, ошеломленная таким абсурдным обвинением. Не самоубийца же она, чтобы заводить любовника. Ее руки дрожат, она пытается сохранить хоть какое-то достоинство, на полу разбросано ее нижнее белье и не принесшие выигрыша лотерейные билеты.

Габриэль хмурится. Его мать всегда была настороже, сконцентрирована на том, как бы не спровоцировать в муже искру гнева. Напряженная, c внимательным взглядом, она всегда находилась в режиме выживания. Прямо как Алина.

Алина.

Разумеется, Алина.

Не надо было ему влезать в проблемы Алины. С тех пор как Габриэль вбил себе в голову мысль, что должен ей помочь, его ложь лишь отдаляла его от Зоэ.

Тут Габриэля осенило. Алина. Зоэ все поняла, или Алина позвала ее на помощь. Наверное, Жан-Батист раскрыл план побега, который они разработали с Габриэлем. Это единственное объяснение. Зоэ отправилась на помощь Алине. А раз она взяла с собой ружье, значит, ситуация серьезная.

Он быстро спускается по лестнице, набирая на телефоне 112 и прижимая трубку к уху. Связи так и нет. Видимо, из-за грозы. Ничего не поделаешь. В любом случае, ни полиция, ни судебные органы, ни государство не сделали ничего для его матери, для него самого или для его сестры.

Габриэль хватает ключи от машины, но, выбежав на крыльцо, вспоминает, что на ней уехала Зоэ. Выбора нет. Если он хочет успеть прийти на помощь, то путь у него один. Он разворачивается, возвращается в дом, выходит в сад, бежит к калитке, ведущей в лес, которую не открывали многие годы. Он колеблется, останавливается, отступает на шаг и застывает как вкопанный под хлесткими струями дождя. Ураганный ветер раскачивает черные ветви, капли воды долбят по липкой грязи. Габриэль чувствует, как его дыхание учащается, страх подступает к горлу, затылок покрывается ледяным потом. Все тело цепенеет от ужаса, отказывается двигаться вперед. Лестничный витраж снова встает у него перед глазами, тень смерти, мелькающая среди скрипящих от ветра деревьев за забором. Но по ту сторону леса Зоэ. Зоэ — любовь всей его жизни — в опасности. Он закрывает на мгновение глаза, делает глубокий вдох, взбирается на ржавую калитку, спрыгивает и бежит через колючий кустарник в темноту.

Я должна отсюда выйти.

Музыки у меня больше нет, я слышу крики, и они невыносимы.

Мне хотелось бы превратиться в колибри на витраже за лестницей. Мне хотелось бы слышать в своих наушниках бархатный голос Нины Симон.

Не могу я оставить Габриэля одного с папой и мамой. Я не могу его бросить. Кроме меня, у него никого нет.

Вот он, настоящий закон джунглей: никогда не бросай брата или сестру, это единственный способ выжить.

Мне надо идти ему на помощь.

Габриэль бежит по лесу. Не раздумывает. Просто бежит. Он больше не боится. Не боится колючих кустов, царапающих ему ноги, скользкой грязи, острых, как лезвие бритвы, листьев, хлещущих по лицу, он больше не боится сгущающегося мрака, черных ветвей, которые смыкаются за ним, отрезая путь назад, он больше не боится погрузиться во тьму, в страх, что может сдавить грудь и парализовать все тело.

Боится он только одного — потерять свою спасительницу, свою чудесную семью, которую благодаря Зоэ ему удалось создать на руинах разрушенного детства.

Он бежит так быстро, как никогда в жизни не бегал. Он бежит так быстро, как я двадцать семь лет назад, когда выскочила из бойлерной, услышав, что мама сквозь слезы умоляет отца отпустить моего брата. Он бежит, как бегут, когда их любимые в опасности, и ничего больше не существует. Мне хочется раздвинуть ветви, крапиву и колючие кусты; мне хочется вымостить ему путь, вырвать корни, о которые он запинается; мне хочется зажечь свет и озарить темный лес, прошептать ему на ухо, что он не один, что человек никогда не бывает один, если у него есть сестра или брат. Об этом я знаю благодаря ему, как и о многом другом, ради чего стоит жить. Мне хотелось бы просто держать его за руку. Для этого я даже готова пожертвовать собой. Но мою жизнь отдать нельзя, да и не нужна она ему. Габриэль чувствует лес, он носит его в своей душе, все время рисуя его и только его. Мой брат знает, что везде и всегда есть только один возможный путь — вперед. Ему нужны Зоэ и Летиция, они его жизнь и отрада. Однажды я все-таки заставлю его понять, что без меня он справится. А вот без них — точно не сможет.

Если бы могла, я бы заплакала. Но с тех похорон я не проронила ни единой слезинки. Мне плохо.

Воспоминания с трудом всплывают из моего подсознания, словно пузырьки воздуха, которые долго накапливались в запертом чане с нечистотами и теперь поднимаются на поверхность. Я пытаюсь их ухватить, как всегда, все и сразу. Мозг не желает ничего знать. Почему эта история вечно повторяется? Почему чужие страдания нас ничему не учат?

Нас папа не бил никогда. Бывало, Габриэль вмешивался и попадал под горячую руку, отец его отталкивал, но его гнев никогда не был направлен на моего брата. Мама твердила: «Он хороший отец». Она убеждала в этом нашу тетю Полину, которая столько раз умоляла ее развестись. Она повторяла это Габриэлю, когда его ненависть к тому, кого он называл своим родителем, вырывалась наружу. Она верила, и эта вера была наикрепчайшим звеном тех оков, которые не давали ей уйти. Мы невольно оказались цементом в стенах ее тюрьмы. Долгое время я считала абсолютно нормальным, когда папы периодически дают подзатыльник мамам, если у тех пригорит антрекот или рубашка будет выстирана неидеально. Я думала, что любовь и вспыльчивость ходят бок о бок. Возможно, именно поэтому я так и не вышла замуж — хотела быть уверена, что навсегда останусь свободной телом, свободной в своих поступках и решениях. Я в курсе статистики. Габриэль мне часто о ней говорил. Я прекрасно знаю, что у меня велики шансы стать той, кто будет терпеть побои, оскорбления и приказы мужа-тирана. Ведь я это видела с раннего детства. Слова улетучиваются, поступки остаются в памяти. И то, чему мы научились, глядя на родителей, по сути, не забывается никогда.

Долгое время я, как и мама, любила отца, считая его хорошим. Я была маленькой, другого отца у меня не имелось, и мне хотелось верить, что человек, чьи гены есть во мне и с которым мы пережили многие счастливые моменты, не был чудовищем, разрушающим нашу семью. Сегодня я понимаю: мама ошибалась, когда думала, что, оставаясь с отцом, защищает нас, уберегает от последствий развода. Даже самый тяжелый развод не разрушил бы наши с Габриэлем жизни так, как это сделало детство, которое нам досталось. Из обстановки домашнего насилия невредимыми не выходят никогда. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, какими стали мы с Габриэлем.

Мне плохо.

Я хочу зажечь последнюю спичку.

Пусть с трудом, но я все еще сдерживаю дерево в моей голове, однако долго я это делать не смогу. Оно подпитывается накатывающими на меня эмоциями. Я чувствую, как двигаются ветви, как бурлят соки, заставляющие корни расползаться в разные стороны. Мне надо сконцентрироваться на чем-то одном.

Например, на дурацкой наклейке на заднем стекле машины Зоэ.

Я не могу позволить дереву вырваться наружу, мой мозг от этого не оправится.

Если такое случится, вы не узнаете, чем кончилась история.

Я не смогу спасти Габриэля.

Наклейка.

У меня в голове звучит голос доктора Ассан, заглушаемый прошедшими годами и туманом: «Способность вспомнить зависит от умения искать воспоминание в правильном месте».

Мой мозг — самая большая библиотека в мире.

«Иногда достаточно какого-нибудь запаха, песни, слова, малейшей детали, чтобы вдруг всплыло воспоминание, которое ты подавляла».

Наклейка на заднем стекле машины Зоэ.

Страус в зеленой бейсболке. Стекло заливает дождь, но я все равно могу прочесть надпись «В машину, Симона!».

Симона.

Связь налаживается, и в этот момент я понимаю, что сейчас пожалею об этом. Дерево подпрыгивает, будто пораженное электрическим током.

Я слышу фортепиано.

В голове у меня крутится слово «Симона».

Нина Симон.

Мама танцует на кухне.

Самая прекрасная песня на свете.

I wish I knew how it feels to be free.

Батарейки в плеере.

Крики на лестнице.

Все здесь, в моей голове. Только надо знать, где именно искать.

В огромной библиотеке моих воспоминаний я медленно подхожу к двери архивной комнаты. Мне хочется дать задний ход, но уже слишком поздно. Не могу же я бесконечно отгораживаться от того, о чем давно знаю. Моя рука ложится на золотистую ручку и поворачивает ее.

В комнате — тьма, густая чернота, пучина мрака. Как та девочка из сказки, я кручу в руках коробок спичек. Долгие годы я хранила его именно для этого момента. Именно эту тьму должна осветить моя последняя спичка — тьму, которую я ношу в себе.

Ступаю внутрь.

Мне вспоминается, как двадцать семь лет назад в нашей городской церкви я отвожу взгляд от раскрытого гроба. Пристально смотрю на розу в своих бледных руках. На ту розу, с какой продавец цветочной лавки удалил шипы, будто такая мелочь, как цветочный шип, все еще может мне причинить боль. В мои ледяные руки Габриэль вкладывает спичечный коробок с красным солнцем, который он обещал мне вернуть несколько лет назад.

Я должна противостоять страху, разъедающему мой мозг, потому что у меня IQ — 153. Потому что я могу быть везде: и здесь, и там. Потому что я могу существовать и сегодня, и двадцать семь лет назад, и завтра. Как мне спасти Габриэля, если я не понимаю простой вещи? Как отдалить его от меня, чтобы он наконец начал жить собственной жизнью, если я не знаю, с чем ему приходится ежедневно бороться на протяжении двадцати семи лет?

Мне нечем дышать, будто моя голова находится под водой, под землей, я слышу низкий голос Нины Симон. Я выучила английский для того, чтобы понимать слова этой песни. Тянусь к полке, беру оттуда единственную книгу. Она черная. Держу ее в руках. Руки не дрожат. Они выглядят детскими. Они у меня вообще больше никогда не дрожат. Книга совсем не толстая. Всего несколько страниц, описывающих несколько дней, обычная история о ничтожной, ничем не примечательной жизни, затерянной среди миллиардов других, утонувшей в жестокости вашего мира.

В темноте читать не получается. Информация, как всегда, ускользает от меня. Важная информация. Кто же умер, Абигаэль?

Мне страшно. Я так одинока, у меня нет ничего, кроме спички. И я знаю, что ее нужно использовать именно сейчас. Я сдвигаю картонную крышечку, выцветшую от времени и влаги. Достаю спичку. Такую маленькую, такую хрупкую. Зажимаю ее пальцами у красной головки из фосфата аммония, хлората калия и сульфида сурьмы. Резко чиркаю ею по коробку, уже изрядно исцарапанному другими спичками, которые я сожгла давным-давно, в другой своей жизни. И маленькое пляшущее пламя начинает разгораться в темноте над черной книгой. Становится светло, яркий огонек разрывает мрак. И вдруг я вижу все. Теперь я знаю все.

В церкви в день похорон я склоняюсь над гробом, кончиками пальцев глажу потрепанные уши моего зайчика Альбера, дотрагиваюсь до маргариток на шарфике мамы. В моей памяти всплывает запах ее духов, ее нежные руки, заплетающие мне косички в детстве, свет, внезапно озаряющий ее лицо, когда я появлялась у школьных ворот.

Я помню все.

Я знаю, что произошло после того, как я вышла из бойлерной, понимаю, откуда у меня ощущение, что я всеведущая, знаю, почему я здесь и в то же время не здесь. Знаю, почему я могу быть везде: тут и там, в прошлом, настоящем и будущем.

Все потому, что тело в гробу в день тех похорон, тело, у которого горько плакал мой отец, тело с любимым маминым шарфиком — она повязала мне его на шею, чтобы мне не было холодно там, куда я ухожу навечно, и чтобы ее запах навсегда остался со мной, — это маленькое тело принесенного в жертву ребенка было моим.

Сегодня я первый раз ходила к новому доктору. Ее зовут доктор Ассан. Это из-за того, что мои крылья оказались нерабочими, когда я спрыгнула с крыши. Теперь у меня сломана рука, и она в гипсе. Но доктор во время нашего разговора на мою руку не смотрела. Она смотрела только мне в глаза. Мы даже немного с ней пошутили, и она сказала составить список вещей, которые мне хотелось бы сделать в своей жизни.

В общем, вот он.

Список вещей, которые я хотела бы сделать в своей жизни:

• рассмешить маму;

• придумать лекарство против гнева папы;

• смотреть, как горят спички, и чтобы взрослые мне в этом не мешали;

• слетать на Луну;

• написать музыку, которая будет делать людей счастливыми, как самая прекрасная песня на свете;

• понять, зачем мы нужны в этой жизни;

• увидеть северное сияние;

• разработать вакцину от всех болезней, которая будет помогать даже от боли в руке;

• остановить войны;

• спасти мир.

А ведь и правда, думая обо всем этом, о будущем, о том, что я смогу сделать, и о людях, которым смогу помочь, когда вырасту, я чувствую, как счастье разливается у меня внутри, и мне становится спокойно, как в теплой бойлерной. Я действительно считаю, что жизнь прекрасна.

Я помню все, словно это было вчера, словно это случилось только что. Меня больше не существует в вашем измерении, где течет время. Я мертва.

Вот уже двадцать семь лет я покоюсь на кладбище аббатства Святой Марии Сонской. Из своей могилы я вижу небо и ветви величественного многовекового дуба. Монахини уверяют посетителей, что здесь останавливалась на отдых Жанна д’Арк, когда шла освобождать Орлеан от англичан.

Моя история начинается и заканчивается похоронами — моими.

Но сейчас речь не о них.

Речь о моем брате. О Габриэле.

Через несколько мгновений все разлетится на осколки.

Я знаю это так же, как знаю обо всем остальном. Я уверена в этом, и все.

Его жизнь сейчас покачнется.

Вот только в какую сторону: в сторону тьмы или света?

Не знаю. Но я уверена в одном: где бы я ни была, в какой бы форме ни существовала, я должна спасти своего брата.

Для чего же еще, если не для этого, я до сих пор здесь?

У Габриэля получилось. Он прошел через лес и, оказавшись у дома Паскье, попал в вязкую, леденящую душу тишину. Их машина кое-как припаркована у гаражных ворот. Он спешит к ней. Всем сердцем надеется увидеть Летицию спящей в автолюльке на заднем сиденье. Но нет, автомобиль пуст. Неужели Летиция в доме? От одной этой мысли Габриэля начинает мутить. Входная дверь не заперта. Он заходит внутрь.

В прихожей горит свет. Первое, что он замечает, — пятно на белых перилах лестницы, отпечаток руки. Ему бы очень хотелось, чтобы это оказался след от варенья, который оставил ребенок, торопясь вернуться к своим играм после полдника. Но он прекрасно знает: это кровь. На полу возле лестницы лежит ружье его отца. То самое ружье, которое он, уходя из родительского дома, забрал с собой, поскольку был абсолютно уверен: однажды отец применит его против нашей матери. Зоэ оставила его здесь. Почему? Забыла? Поняла, что оно не заряжено? Решила обойтись без него? Или его вырвали у нее из рук? Вопросы так и крутятся в его голове, а в груди поднимается паника.

А потом вдруг все заканчивается.

Раздумывать дольше нельзя. Он должен сдаться, перестать сопротивляться, должен капитулировать перед ужасом, так долго живущим в нем. Поскольку ничто не меняется. Сегодня вечером он вернулся в ту же точку, где находился двадцать семь лет назад. Ему надо перестать бороться, отбросить свою манеру принимать решения с оглядкой на управляющий им страх, позволить темному инстинкту руководить его действиями. Габриэль хватает ружье. Вспоминает о красном патроне, который подобрал в кабинете. Достает его из кармана джинсов. Ставит оружие на предохранитель, вкладывает патрон в патронник. Его плавные и выверенные движения выглядят на удивление естественно.

Он идет вверх по лестнице, и чем выше поднимается, тем спокойнее становится. С каждой ступенькой он все сильнее напоминает нашего отца, но это уже не имеет для него никакого значения. Его больше не терзают сомнения. Он забыл о своей татуировке, о трех детях из четырех, о данных себе обещаниях, о двадцати годах психотерапии. У него внутри странное умиротворение. Наконец можно больше не противостоять тому, что сопровождало все его детство. Какая-то высшая сила овладела его телом. В глубине погруженного в темноту коридора луч белого света из приоткрытой двери падает на паркетный пол.

В опасной ситуации слух обостряется, до Габриэля долетает шепот. Он узнает голос Зоэ. Ее голос он узнал бы где угодно.

Никакого облегчения от мысли, что она жива, он не чувствует. Он вообще больше ничего не чувствует, кроме холодной ярости, которая будто в черную дыру засосала все его эмоции.

Я вижу, как мягко, по-звериному бесшумно пробирается по коридору мой брат. И я его боюсь. Раньше такого со мной не случалось. В неподвижном взгляде его голубых глаз — ледяная ненависть. Он сжимает ствол ружья. Ему нравится ощущение холодного металла в руке. Это дает ему ощущение силы и власти. В его власти сейчас ранить человека, подчинить себе, убить.

В спальне Жан-Батиста и Алины Зоэ стоит лицом к лицу со своим зятем.

Дверь, ведущая из спальни в ванную, закрыта. На ручке — кровь, на самой фанерной двери — вмятины от ударов. Алина находится внутри. Время от времени слышны ее приглушенные стоны.

Всего лишь метр разделяет Зоэ от Жан-Батиста Паскье, уважаемого педиатра, каждый день спасающего жизни детей. В его дрожащих руках — нож. Лезвие чистое, значит, в ход он его не пустил. Однако на бежевом ковролине видна кровь. Зоэ говорит с Жан-Батистом, выбросив белый флаг своей доброты, она борется теми способами, в которые верит, потому-то она в конце концов и решила бросить ружье внизу. Даже в самый разгар войны она пришла с миром.

— Я вызову скорую помощь, ты еще можешь ее спасти, Жан-Батист, умоляю тебя, еще не все потеряно, подумай о детях…

По ее лицу текут слезы, но голос тверд, она повторяет одни и те же слова, снова и снова, будто читает молитву, перебирая четки: «Время еще есть, еще не все потеряно».

Габриэль бесшумно идет по коридору.

Обезумевший Жан-Батист делает резкое движение в сторону Зоэ. Она вздрагивает, инстинктивно отступает на шаг, но потом понимает, что он протягивает ей нож. Она быстро хватает нож дрожащей рукой и делает три шага назад.

Жан-Батист падает на колени, закрыв лицо руками. Он плачет.

— Прости. Прости. Прости.

Свободной рукой Зоэ снимает трубку стационарного телефона на прикроватной тумбочке. Звонит в скорую. Срочный вызов. Она объясняет ситуацию, дает адрес, по-прежнему сжимая нож в другой руке. Она отлично понимает: раз Алина не отвечает из ванной, значит, ей стало хуже.

Габриэль кладет руку на приоткрытую дверь и толкает ее.

Ему тут же открывается вся сцена: Зоэ стоит с телефоном в одной руке и ножом — в другой, Жан-Батист рыдает на полу.

— Прости. Прости. Прости.

Зоэ оборачивается. Удивленно смотрит на моего брата. Она не узнает его: жесткий взгляд, крепко сжатые челюсти — он кажется опасным. Зоэ замечает у него ружье, которое она позаботилась оставить подальше отсюда, чтобы избежать еще большей драмы.

Габриэль приближается под их ошеломленными взглядами. Медленно он прикладывает дуло ружья ко лбу стоящего на коленях Жан-Батиста, который продолжает твердить:

— Прости. Прости. Прости.

Зоэ трясет. Она явно чего-то не понимает. Она и думать не хочет о том, что сейчас может произойти.

— Габриэль… Алине нужна помощь, она в ванной комнате, не отвечает, она ранена! Уведи его куда-нибудь отсюда, иначе она не откроет дверь.

Габриэль спокойно снимает ружье с предохранителя. Зоэ слышит металлический лязг патрона, готового к выстрелу.

— Габриэль! Что ты делаешь?

Зоэ делает шаг ему навстречу. Он поднимает руку.

— Стой там, где стоишь.

Этот приказ раздался точно выстрел. Леденящий душу, властный, угрожающий. У Зоэ округлились глаза. Никогда раньше он не говорил с ней подобным тоном.

Слезы и мольбы Жан-Батиста не вызывают в сердце моего брата никакого сострадания. Абсолютно ничего. Он знает, как это бывает. Он знает: простить непростительное — значит позволить сделать это непростительное снова. Он знает, что четыре года тюрьмы не помешают агрессору, вернувшись домой, преследовать жену, запугивать ее и даже однажды убить, четыре года тюрьмы не помешают извергу требовать свиданий с детьми. Он очень хорошо знает, что, пока мучитель Алины дышит, она и ее дети никогда не будут свободными. Как не была свободной наша мама. Как не были свободными мы.

У меня ноет душа. В Габриэле больше нет ничего, кроме ненависти и ярости, жестокости и разрушительного начала. Я вижу, как передо мной неумолимо продолжает разворачиваться история его жизни, наступает момент, вписанный в его судьбу с самого детства, момент, когда он склонится к насилию, когда убьет человека, который стоит на коленях и просит пощады.

— Помощь на подходе, все закончилось! Прошу тебя…

Зоэ рыдает. Ей невыносимо видеть то, что она видит. Теперь умоляет она. Габриэль пожимает плечами.

— Если я этого не сделаю, он не остановится, он никогда не оставит ее в покое.

— Ты же отправишься в тюрьму!

Габриэль не отвечает.

Зоэ зажимает себе рот руками. Она продолжает мотать головой, в ее глазах мольба.

Он ее не видит. В его жилах пульсирует жестокость отца, деда и их далеких предков. Каждая клеточка его тела и полученное воспитание несут в себе двести тысяч лет мужской агрессии, воспевания жестокости и кровавых завоеваний: войн, работорговли, изнасилований, геноцидов; школьные учебники полны восхвалений в адрес захватчиков и полководцев за их неимоверную силу, за истребление народов во имя господства, власти, денег или равнодушного Бога. Как мог Габриэль противостоять этому в одиночку?

Мой брат сильнее надавливает дулом ружья на лоб сидящего на полу Жан-Батиста. Никогда он не чувствовал себя более уверенным. Никогда он не чувствовал себя столь могущественным.

Габриэль помнит этот холод металла в своих руках. Двадцать семь лет назад он держал то же самое ружье. Отец душил его мать. Ее глаза закатились. Габриэль крикнул отцу, чтобы остановился, иначе он выстрелит.

Он не решился. Не выстрелил.

Отец набросился на него, вырвал ружье из рук. Габриэль кинулся к матери, хотел ее защитить. Отец обрушился на них обоих. Он был трезв. Его глаза не наливались кровью, он не выглядел бешеным зверем или обезумевшим. Он был просто человеком, убежденным, что его брачный контракт представляет собой документ о праве собственности. Он был уверен в своих правах и давал волю праведному, как он считал, гневу. Что послужило поводом для той ссоры, ни Габриэль, ни его отец, ни мать потом так и не вспомнили.

Мать кричала. Отец замахнулся прикладом ружья.

Габриэль даже не заметил, в какой именно момент там оказалась Абигаэль.

Сестра появилась внезапно. Раскинув руки, она встала между ним и отцом, защищая от приклада, который был уже занесен для удара. Глаза отца округлились от удивления, но руку уже было не остановить. Он сделал рефлекторное движение, будто отмахнулся от насекомого, дерзнувшего оказаться на пути его всемогущей патриархальной воли, и со всей силы отшвырнул Абигаэль, так, что она влетела в витражное окно. Стекло рассыпалось, словно в него попала пуля.

Габриэль на всю жизнь запомнил глухой удар тела своей младшей сестры о бетон, едва слышный из-за звона стекла. Будущее ребенка разбилось о забетонированную площадку, не наделав много шума. Габриэль снова вспоминает, как взорвался витраж тысячей разноцветных бликов. Когда он сбежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, и выскочил на крыльцо, Абигаэль уже не дышала.

Полиция квалифицировала происшествие как несчастный случай. И отец всегда убеждал себя в том, что так оно и было.

Минуло двадцать семь лет, а Габриэль до сих пор не может себя простить за то, что не нажал на курок и не спас Абигаэль. И сегодня он не может повторить свою ошибку.

Нажимай.

Команда уже подана мозгом.

Я беспомощна. Ничего не могу сделать. Я всего-навсего девочка, оставшаяся навечно двенадцатилетней. Меня, по сути, даже не существует. Дерево в моей голове напоминает о себе, шевелится, поскрипывает. Впрочем, к чему все мои потуги? Ведь таков наш мир. Ничто не спасет Габриэля от жестокости, в которой он вырос.

У меня ощущение, что я распадаюсь.

Одна ветка прорывает крышку, под которой я задыхалась долгие годы. Крохотная веточка. Росточек мысли, подталкиваемый деревом. Всего лишь идея. Мимолетный, но совершенно отчетливый образ: мадам Мишле.

Как-то нелепо.

Не понимаю, откуда у меня взялась эта мысль, почему я думаю о мадам Мишле. Вроде бы момент неподходящий.

Одна десятая секунды.

Я настолько удивлена, что забываю удерживать последовательность мыслей, всплывающих одна за другой. Веточка утолщается, разрастается на множество смутных воспоминаний.

Мадам Мишле, всякий раз встречая нашу маму, приглашала ее в гости на чашечку горячего шоколада.

Мама никогда не соглашалась.

Мадам Мишле, всякий раз услышав крики, звонила в нашу дверь. Совсем одна, со сползающими на нос очками, с дрожащими руками и c храбростью воина. Мадам Мишле была способна, заявившись после полуночи, посмотреть моему отцу прямо в глаза и спросить, нисколько не смущаясь, не мог бы он помочь ей передвинуть мебель или повесить картину, только чтобы отвлечь его, только чтобы с сочувствием в глазах прошептать между делом маме: «Вы не одна. Могу ли я вам помочь? Я вас не брошу».

Мадам Мишле продолжала вызывать полицейских, даже когда мой отец убедил их, что она сумасшедшая старуха, которой слышатся голоса, даже когда представители правоохранительных органов перестали реагировать на ее звонки.

Мадам Мишле отдала все свои сбережения Габриэлю в тот день, когда он ушел из дома.

Мадам Мишле приходила поплакать над моей могилой каждый месяц, пока не умерла сама, она приносила цветы и маршмеллоу Haribo Tagada со вкусом клубники.

Я позволяю побегу расти, разветвляться. Чувствую, что трещина в крышке расширяется. А ведь не прошло и десятой доли секунды. Расползающееся дерево налилось силой.

Две десятых секунды.

Я думаю о матери Селины, которая бежала на каблуках, чтобы вручить мне золотистый пакетик. Вспоминаю, сколько доброты было в ее извиняющемся взгляде.

Я думаю об улыбающемся продавце книг, позволявшем мне весь день читать в его магазине и рекомендовавшем мне разные книги, никогда не требуя их покупать.

Я думаю о том, как мама заплетала мне косички, как приговаривала «ангел мой, сокровище мое, чудо мое», как она танцевала на кухне под самую прекрасную песню на свете.

Я думаю о докторе Гарнье, который помогал Алине, и о докторе Ассан — она искала и нашла Габриэля после его ухода из дома. Доктор Ассан не бросила моего брата, не отмахнулась от него, она продолжает беседовать с ним дважды в неделю и снимает трубку, в какой бы час он ни позвонил.

Я думаю о бесконечной любви всех на свете матерей, об их решимости, огромнейшей силе и мужестве, — о тех, кто молча несет на своих плечах ответственность за будущее нашего общества.

Я думаю о Зоэ. Участливой, любящей, всегда готовой утешить, прийти на помощь. О Зоэ, спасшей моего брата.

Я думаю о Габриэле. О Габриэле, который с десятилетнего возраста вставал между отцом и матерью. Мне вдруг вспоминается, как он надевает мне на голову наушники от своего плеера, приклеивает светящиеся звезды на потолок бойлерной, протягивает «Семейку Жизнелюбских в Америке» и говорит: «С днем рождения, Аби!» Я вспоминаю улыбку моего заботливого брата, вспоминаю чувство полной безопасности, возникавшее, когда он находился рядом с мной. Я думаю о Габриэле, который сделал все от него зависящее, чтобы спасти Алину.

Три десятых секунды.

Я думаю обо всей той любви, что существует в мире, о тех, кто решается протянуть руку помощи ближнему, хотя ничто не заставляет их это делать, о тех, кто отдает, не ожидая ничего взамен, о тех, кого забудут, о ком никогда не напишут в исторических книгах, но кто каждый день своими незаметными поступками потихоньку спасает человечество.

Я вижу их всех. Всех этих людей и все их добрые дела.

Во всем мире, с доисторических времен.

Их невероятное множество.

Их доброта необъятна, их любовь всевластна, и нет на свете силы мощнее этой.

В моей голове тысячи ветвей тянутся к небу. Тысячи образов проплывают в секунду, зажигаются тысячи малюсеньких пляшущих огоньков, которым вместе удается осветить мрак.

Нужно, чтобы мой брат обязательно увидел весь свет, что есть в этом мире.

Четыре десятых секунды.

Я не стану ни первой женщиной-президентом, ни первой женщиной, ступившей на Луну, не стану Мари Кюри, Мартином Лютером Кингом, Ниной Симон, Нельсоном Манделой или Фридой Кало, я никогда в своей жизни не увижу северное сияние. Никто не будет обо мне вспоминать.

Мир я не изменю.

Я такая же, как все. Всего лишь крупинка, моя жизнь — капля в океане человеческой истории, такая же хрупкая и мимолетная, как недолговечный огонек спички: чирк — и все. В моей власти только одно — сделать выбор: повернуться спиной и отвести взгляд или протянуть руку помощи и совершить самоотверженный поступок.

И я абсолютно точно знаю, что это за поступок.

Пять десятых секунды.

Мне больше не страшно.

Я поднимаю крышку.

Шесть десятых секунды.

Габриэль уже почти нажимает на курок.

А я позволяю дереву взорваться.

Палец крепко прижат к курку, мозг уже подал команду. Остается десятая доля миллиметра, тысячная доля секунды.

И… нет.

Только не он.

Его удержало какое-то еле уловимое колебание в атмосфере. Кажется, он единственный это заметил. Что-то очень слабое. Вроде вибрации, возникшей в полной тишине. Кратчайшее изменение яркости.

Время — 22 часа 03 минуты. Гроза стихла.

Габриэль ослабляет давление, убирает палец с курка. Его тело раньше головы понимает, что он тот самый четвертый ребенок, который выкарабкался, оправился от домашнего насилия, в обстановке которого жил в детстве. Он не из слабаков. Все эти годы он боролся не для того, чтобы сдаться сейчас.

Он слышит звуки сирены вдали. Поворачивает голову к панорамному окну. Опускает ствол, ставит ружье на предохранитель, вынимает патрон и кладет оружие на пол.

Габриэль подходит к окну и распахивает его. Зоэ с облегчением приближается к нему, берет за руку, и они вместе смотрят на небо.

— Ты хотела увидеть мою сестру, — шепчет Габриэль. — Она там.

Он действительно знает, что она там. Не понимает почему, просто знает, и все. Иногда у него бывает такое и с другими вещами, связанными с его младшей сестрой.

Я на небесах, я падаю навзничь.

Меня баюкает океан вселенской доброты.

Я купаюсь в бескрайней мягкой синеве.

Подо мной поскрипывают облака. В моей голове — покой, легкость.

Закрываю глаза. Расправляю крылья. Я солнце. Я ночь и день. Я радость и любовь.

Растворяясь в солнечном сиянии, слышу самый приятный звук во вселенной.

Всплеск тишины.

И я улыбаюсь в последний раз. Габриэль не выстрелил.

Не понимаю почему.

Не понимаю, как мне это удается.

Знаю, и все.

Я могу спокойно уйти.

Я спасла его.

Необъяснимое северное сияние наблюдалось в парижском регионе

В среду ориентировочно в 22 часа в Ольне-ле-Роз департамента Уаза наблюдалось северное сияние. Специалисты Парижской обсерватории пока не могут объяснить это поразительное явление. Среди вероятных причин они рассматривают геомагнитную бурю, странным образом не зафиксированную метеорологической службой. Мощнейшая гроза, возникшая в окрестностях бургундского городка Женевиньи и за несколько часов достигшая парижского региона, вызвала серьезные проблемы с телефонной связью… (читайте далее на с. 4)

Когда-то давно Надия Ассан приобрела освободившуюся студию на одной лестничной площадке со своей квартирой, чтобы принимать в ней пациентов. Стена между ее кабинетом и ванной комнатой была такая тонкая, что иногда во время консультаций она слышала, как ее муж спускает воду в унитазе.

Она намеренно не указывала свою фамилию на домофоне или над звонком у входной двери в квартиру. Никто из ее пациентов не знал, что профессиональную и личную жизнь их психиатра отделяет лишь тонкая, обклеенная обоями перегородка. Никто из них не подходил к соседней с кабинетом двери с пустой золотистой табличкой без фамилии, — двери, за которой она жила со своим мужем. Никто, кроме Габриэля Манчини. Впрочем, в действительности Надия уже давно не считала Габриэля своим пациентом. У нее было три дочери, и она понимала, что мужчина, сидящий сейчас напротив в бордовом кресле, поистрепавшемся с годами, и хранившем все тайны и переживания ее пациентов, стал ей кем-то вроде сына. Но дети, которых, как нам кажется, мы хорошо знаем, поскольку это наши собственные создания, всегда умудряются нас удивлять. Короткая фраза, произнесенная Габриэлем, произвела на нее эффект свалившегося на голову кирпича. Она поправляет сползшие ей на нос очки и прищуривается.

— Повтори, пожалуйста.

В голубых глазах Габриэля заиграли блики, за долгие годы она научилась определять по этим самым глазам его эмоции и знает, что сейчас он сдерживает улыбку.

Габриэль повторяет:

— Я виделся с матерью.

— Каким образом?

— Ездил к ней.

— В Швецию?

— Да.

Ей пора бы уже прийти в себя, но она молчит.

После смерти Абигаэль их мать, Мария Лемонье, все же нашла в себе силы уйти от мужа. Она надеялась, что развод вернет ей сына, но было слишком поздно. В день своего восемнадцатилетия он окончательно порвал с родителями, сжег все мосты. Убитая горем, Мария спонтанно купила билет на самолет в те края, где можно увидеть северное сияние, которое так восхищало ее дочь. Она добралась до Кируны, самого северного города Швеции. Впервые увидев в небе зеленые святящиеся полосы, она поняла, что ее умершая дочь там, в этих потоках света, озаряющих полярную ночь. Мария чувствовала близость дочери, почти ощущала на своих пальцах ее мягкие золотистые волосы, которые она так любила расчесывать. Этому не было разумного объяснения, но не может же быть логичным все; в итоге она решила поселиться там, чтобы навсегда остаться рядом со своим погибшим ребенком.

Все это Надия знала от мадам Мишле, бывшей соседки семейства Лемонье, которая поддерживала контакт с матерью Габриэля и Аби. Надия и мадам Мишле познакомились на кладбище. Они в один день принесли цветы на могилу Абигаэль. Оказавшись там вместе, они разговорились, а потом завели обыкновение встречаться в тени большого дуба, простиравшего свои ветви над могилами, за которыми приглядывали монахини из расположенной поблизости обители.

Именно от мадам Мишле Надия и узнала, в атмосфере какой жестокости росли Абигаэль и Габриэль. И поскольку она чувствовала большую вину за то, что не смогла помочь Абигаэль, она решила спасти ее брата. Тогда Габриэлю было семнадцать лет, он ночевал либо на улице, либо у случайных приятелей. Нередко ввязывался в драки, чтобы провести ночь в полиции. Женевиньи — городок маленький, и Надия нашла его: он попрошайничал у входа в супермаркет. С тех пор она его не бросала: приютила у себя, накормила, поддержала, и в конце концов Габриэль согласился занять кресло, в котором он сидит сегодня, и выразить словами ту огромную боль, что жила у него внутри.

Надия собралась с мыслями. Она всегда считала, что Габриэлю нужно поговорить с матерью, но он всякий раз упрямился, когда она заводила об этом речь.

— Ты ее предупреждал, что приедешь?

— Нет.

— Ездил один?

— С Зоэ и Летицией.

— И как все прошло?

Он рассказывает, как мать удивилась, как расплакалась, закрыв лицо руками, и как была счастлива его видеть.

— Она извинялась. Десятки раз повторяла «прости».

В образовавшейся паузе Надия медленно кивает. И он тихо продолжает:

— Я сказал ей то же самое, что говорил в детстве, когда хотел утешить: «Не плачь, мама, это не твоя вина».

Надия знала, что все это время Мария не переставала писать сыну. Его личного адреса у нее не было, поэтому она отправляла свои весточки на адрес его издательства. Первые несколько лет она вообще ничего в ответ не получала, а потом пресс-секретарь Габриэля стала посылать ей поздравительные открытки в конце года. Неразборчивым почерком она писала: «Не беспокойтесь, у него все хорошо, у вас, надеюсь, тоже. С Новым годом!»

Габриэль рассказывал Надие об этих письмах. Едва прочтя, он выбрасывал их в мусорку. Ни на одно не ответил. Даже на то, в котором мать написала, что отец умирает от рака желудка, и последнее его желание — увидеться с сыном, или на следующее, пришедшее несколько недель спустя, с информацией о месте и времени похорон, куда он не явился.

Глаза Габриэля наполнились слезами. Надия улыбнулась ему. Она уже и не верила, что этот день когда-нибудь наступит.

— Тебе стало лучше?

— Да. Все эти годы я думал, что она не желала нас защищать, что мы были недостаточно важны для нее, раз она не бросила отца, и поэтому я всегда считал ее виновной в смерти Аби.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что она хотела нас защитить, но не знала как. Ей не стоило заставлять нас жить рядом с ним, но она осознала это слишком поздно, вот и все.

В комнате повисает тишина, Надия с трудом сдерживает свои эмоции. Она молча размышляет о том, кто скрывается за этим хорошо ей знакомым лицом: успешный человек, художник, старший брат-защитник, маленький мальчик с загубленным детством, проблемный подросток, мужчина, до беспамятства влюбленный в свою Зоэ, отец, восхищающийся Летицией… Все грани того человека, каким стал Габриэль, — хорошего человека. Она знает, как тяжело ему дался этот путь, сколько сил, сколько смирения от него потребовалось.

— Снаружи я увидел вывеску «продается», — говорит он. — Так вы все-таки выходите на пенсию?

Надия кивает, вот уже два года она потихоньку готовит его к этому.

— Ты всегда можешь приходить ко мне или звонить, когда хочешь, ты же знаешь.

Он молчит, и она спокойно продолжает:

— Я связалась со своей коллегой в Париже по поводу тебя. Если позволишь, передам ей твое досье.

— Как вы полагаете, я когда-нибудь перестану жить в постоянной борьбе с самим собой?

— Я полагаю, что сохранять внутреннее спокойствие тебе всегда будет сложнее, чем другим, потому и даю контакт своей коллеги, но, как я уже говорила, не думаю, что тебе необходимо продолжать наблюдаться, по крайней мере сейчас.

Он усмехается.

— Правда? Несмотря на посттравматический стресс, хроническую депрессию, мысли о самоубийстве, сильную тревожность и общее расстройство психики, оставленные мне в подарок отцом?

— Но ведь тебе уже почти четыре года не требуются медикаменты, чтобы чувствовать себя нормально.

Габриэль вздыхает, взгляд его мрачнеет.

— Знаю.

— Тогда почему ты мне не веришь, когда я говорю, что во мне ты больше не нуждаешься, во всяком случае, как в психиатре?

— Да нет же, я вам верю…

— Но?

Он вздыхает.

— Можно ли до конца излечиться от собственного детства? Знаете, вот для Зоэ, например, детство, как мне кажется, — это своего рода иммунитет от страданий, запас любви и беззаботности, который придает ей уверенности и сил, которые нужны для спокойной взрослой жизни…

— А для тебя?

Габриэль пожимает плечами.

— Из детства, подобного моему, люди выходят такими же, какими обычно возвращаются с войны, — с поломанной психикой. Вроде бы надо быть довольным, что выжил, и действительно, временами кажется, что все хорошо, и ты почти счастлив. Но потом случаются обострения, и ты жалеешь, что не погиб в бою, как другие.

Надия смотрит на него полным сочувствия взглядом.

— Понимаю. Но знаешь, учитывая все, через что ты прошел, «почти счастлив» — это уже огромная победа.

Регистрационный номер дела об усыновлении: 270696-RT

Моей семье, трем солнышкам моей вселенной — Венсану, Манон и Скарлетт, моим необыкновенным родителям, моим замечательным братьям Оливье, Клеману и Полю, моим невесткам Камилле, Оливии и Инес — всем вам спасибо за безоговорочную поддержку на протяжении долгих лет, за вашу веру в мой успех, за внимательное чтение и всегда очень ценные, конструктивные и честные замечания о каждом моем романе.

Французская хип-хоп-группа. — Здесь и далее примечания переводчика.

Фр. Boisjoli — красивый лес.

Американский мультипликационный фильм 1990 года.

Утреннее богослужение у католиков.

Имеется в виду Мария Клотильда Французская (1759–1802), принцесса из династии Бурбонов.

Имеется в виду песня Жан-Жака Гольдмана «Все было сказано» (фр. Tout était dit), в которой поется о том, как мужчина наблюдает за незнакомкой в кафе, за ее жестами, мимикой, и чем дольше он смотрит на нее, тем больше о ней узнает.

Персонаж одноименной книги французского автора Мишеля Робера, написанной в жанре фэнтези.

Здесь: чокнутый (англ.).

Перечень сорока крупнейших французских компаний, чьи акции котируются на фондовой бирже.

«Бриошь Паскье» (фр. Brioche Pasquier) — крупная французская кондитерская компания, существующая с 1974 года и до сих пор находящаяся под управлением семьи Паскье.

Здесь: стерва (англ.).

Расхожее выражение во Франции, которым призывают отправиться куда-либо или взяться за какое-то дело (аналог русского «Давай!» или «Поехали!»), связано с французской гонщицей первой половины ХХ века Симоной Луизой де Форест. Своим умением водить машину она вызывала такое восхищение у спортивных комментаторов, что они приветствовали ее фразой «В машину, Симона! Ты ведешь — я сигналю!»

Персонажи французской детской телепередачи «Спокойной ночи, малыши» (фр. Bonne nuit les petits), выходящей в эфир с 1962 по 1973 год.

Название приведено в переводе Е. Харханова.