Иду по коридору замка, сапоги отбивают зловещий четкий ритм по холодному камню. Эхо подхватывает его, умножая и рассеивая по пустому чреву дворца.

За арочными окнами, затянутыми паутиной, воет ветер. Он скребется когтями по свинцовым переплетам, но не может проникнуть внутрь.

Я один. Всегда один.

Внезапно справа распахивается тяжелая дубовая дверь. Останавливаюсь.

Не чувствую ни страха, ни удивления. Лишь холодное любопытство. Захожу.

Огромная спальня с высокими потолками.

Горят десятки свечей, их пламя отражается в позолоте рам и в полированном дереве. По центру — ложе. Огромное, просторное. Над ним кроваво-красный балдахин из воздушной ткани.

На этом ложе… она…

Нагая. Раскинувшаяся на черных шелках. Длинные, как жидкое пламя, рыжие волосы рассыпаны на подушках.

Глаза скрыты широкой алой лентой. Кожа настолько белая, что кажется, будто она светится изнутри.

По спине под рубахой пробегает знакомый ненавистный зуд.

Все внутри меня замирает. Тревога, боль от старых ран, поселившийся под кожей страх — все растворяется, как дым.

Остается только она. Взгляд прикован к незнакомке.

От девушки исходит густой пьянящий аромат. Сладкий мед, смешанный с дурманящим кардамоном, шафраном, сандалом.

Аромат Востока и запретного наслаждения.

Она извивается, и я вижу, что хрупкое тело прикрыто лишь тончайшей алой тканью, сквозь которую проступают изящные изгибы.

Я смотрю на нее, как на величайшее творение. Идол, перед которым готов пасть ниц.

Кончики пальцев покалывает. Я жажду прикоснуться. Обвести контуры ее ключиц, провести по изгибу талии, ощутить шелк белой кожи.

И внутри пробуждается тот, кого я в себе боюсь. Зверь. Он рычит, бьется в клетке моей плоти, требует выхода. Я не помню, что это за монстр. Но его зов очень силен.

Делаю шаг к постели. Подхожу к ложу и нависаю над пленницей. Она замирает, чувствуя мое присутствие.

Ее губы — алые, сочные, чуть приоткрытые. Почему-то я абсолютно уверен: в них мое спасение. И моя погибель.

Я целую ее.

Сначала лишь касаюсь нежно, почти робко. Но затем зверь вырывается на свободу. Я впиваюсь в желанные губы, мягкие и горячие. Уже не целую, а терзаю, кусаю, чувствуя на языке медный привкус ее крови.

Пленница стонет, и этот звук срывает последние оковы. Она моя. Только моя. Почему-то я уверен в этом.

Губами скольжу вниз по ее шее, к ключицам. Прозрачная ткань соскальзывает с белой кожи. Грудь пленницы небольшая, упругая. Соблазнительные розовые соски уже тверды.

Я захватываю один из них губами, ласкаю языком. Девушка стонет громче, ее тело выгибается, руки дергаются, но их сковывают крепкие кандалы.

Обхватываю женственные бедра. Я сжимаю их, чувствуя под пальцами дрожь желания. Она разводит ноги в немом приглашении, и зверь внутри ревет от вожделения так громко, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не зарычать в унисон.

Но нельзя…

Я чую его. Легкий, едва уловимый аромат невинности, смешанный с ее пьянящим запахом.

С рычанием опускаюсь ниже. Целую плоский живот, внутреннюю сторону бедер, ее икры, каждый палец на ноге.

Но ее лоно…

Оно манит меня, словно запретный плод. Приникаю к нему лицом, тону в терпком аромате. Провожу языком по нежным складкам.

Девушка вздрагивает и издает пронзительный стон. Ее вкус сладкий, пряный, сводящий с ума. Уплываю, теряюсь в нем.

Хочу больше. Глубже. Но не могу. Какая-то часть меня, еще сохранившая рассудок, знает, что пока нельзя. Но жар терзает мое тело, зверь рвется наружу, требуя полного обладания.

Продолжаю ласкать ее языком, находя тот ритм, что сводит ее с ума. Незнакомка бьется в истоме, ее стоны переходят в крики.

Хрупкое тело напрягается, изгибается, и затем ее накрывает волна. Она кончает с громким срывающимся криком, орошая собой мой язык.

Щелк!

Слышу резкий металлический звук. Кандалы на ее запястьях распахиваются. И девушка исчезает.

Просто растворяется в воздухе, как мираж. Шелк подо мной холоден и пуст.

Мир вокруг начинает плыть. Стены замка искажаются, тают. Свечи гаснут одна за другой. Я чувствую резкую, сильную боль во всем теле. Слабость накатывает волнами.

Затем темнота.

Открываю глаза.

Стерильная белизна раздражает. Я сижу на холодном полу. Вокруг белые стены, больше похожие на камеру в психушке. В вены воткнуты иглы, по которым в мое тело из прозрачных пакетов стекает алая кровь.

По ту сторону стекла молодой парень в черной военной форме. Он бледнеет, его глаза распахиваются от ужаса.

Растягиваю губы в зловещей улыбке. Чувствую во рту длинные острые клыки. Провожу по ним языком.

Охотник пятится назад, разворачивается и убегает прочь.

Я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы. В теле чудовищная слабость, запястья скованы стальными кандалами. Принюхиваюсь. Воняет серебром.

На языке танцует медовый вкус с примесью восточных пряностей. Я должен вкусить его снова! Наяву.

Резким движением я вырываю иглы из вен. Из проколов сочится алая кровь, но раны тут же затягиваются. Регенерация работает, уже хорошо.

По ту сторону камеры возникает другой мужчина. С сединой, усталым взглядом и насмешливой ухмылкой. Я его знаю… мой тезка. Глава Гильдии охотников.

— Ну здравствуй, Валах…

Саундтрек главы: Ugress, Annlaug Børsheim — The Deepest Veil

Распахиваю глаза. Резкий, непривычный свет на секунду ослепляет, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как все тело пронзает странная пульсирующая волна.

Я провожу ладонью по шелку белья и сквозь него чувствую влагу на своих бедрах. Теплую, липкую.

Что это было? Сон?

Он был таким реальным, но теперь от него остались лишь обрывки. Призрачное прикосновение чужих губ, медный привкус крови на языке, пьянящий запах… и чей-то образ.

Незнакомый мужчина с темными глазами, в которых бушевала буря. Я не знаю, кто он, но его прикосновение будто выжжено в моей памяти.

С трудом поднимаюсь с постели. Мышцы затекли, суставы ноют от долгого сна. Подхожу к резному шкафу из красного дерева и достаю свое любимое платье — изумрудное, струящееся, с золотой вышивкой.

С глубоким вырезом, открывающим ключицы, и разрезами по бокам, приоткрывающим бедра. Ткань прохладная и шелковистая, ласкает кожу, но не может унять внутренний жар.

Выхожу на балкон, и дыхание перехватывает. Дворец моих отцов, жемчужина Аль-Абайи, прекрасен, словно оазис. Внизу, до самого горизонта, раскинулась золотая пустыня.

Песок переливается под ослепительным солнцем, словно россыпь драгоценных камней. Небо — чистое, бездонное сапфировое полотно. Воздух горячий и сухой, пахнет жжеными травами, песком и… тревогой.

Левую руку чуть выше запястья пронзает острая жгучая боль. Яркая тёмная руна пылает на коже, впиваясь в плоть огненными корнями.

Все мое существо рвется куда-то вдаль, на холодный чужой север. К нему. К тому самому призрачному образу из сна. Я знаю.

Мой сон и пробуждение… все связано с ним. Но сквозь этот зов пробивается ледяная тьма.

Мой дракон, гордый и бесстрашный, вдруг сжимается от первобытного ужаса. Тот мужчина древнее моих отцов. И сильнее…

Расправляю кожистые перепончатые крылья, они с тихим шелестом ловят поток горячего ветра. Плечи покрываются золотой чешуей.

— Адила? Девочка моя, ты проснулась!

В спальню заходит моя мать. Она грациозно приближается, но в ее глазах я читаю беспокойство.

— Мама… Что происходит?

— Ты спала долго. Слишком долго, — голос мамы мелодичен, но в нем слышится сталь. — Ичи и Саид заснули беспробудным сном. Не спим только мы с Али.

Сердце замирает. Братишка… Отец… Значит, не заснули только древние?

— Мне нужно в Москву. К остальным, — выдыхаю, все еще чувствуя жгучую нить, что тянет меня через полмира к тому незнакомцу из сна, чье лицо не могу вспомнить, но чье присутствие ощущаю каждой клеточкой.

Мама тяжело вздыхает. В дверях появляется мой второй отец Али. Его драконья натура чувствуется в каждом движении, в пламени, что тлеет в глубине темных глаз.

— Мне это не нравится, милая, — рычит, его взгляд сразу же выхватывает пылающую руну на моей руке. Папа хмурится, воздух вокруг него начинает потрескивать от жара. — Эта метка…

— Это ее судьба, Али, — мягко произносит Мия, подходя ко мне и касаясь моей щеки. — Зов истинного. Его метка уже вплелась в ее душу. Разорвать ее — значит нарушить законы жизни. Ты сам знаешь, мы не имеем права о таком даже говорить.

Возвращаюсь в спальню и начинаю собираться. Снимаю платье, ощущая прохладу мраморного пола под босыми ногами. Натягиваю узкие джинсы. Грубые, чуждые здешней роскоши.

Застегиваю шелковую рубашку, пряча под ней пылающую метку. Повязываю на голову изумрудный платок, скрывая огненные пряди волос.

По телевизору в соседней комнате вещают тревожные новости. Голос диктора срывается: «…аномальное погодное явление в Аль-Абайе. Впервые за всю историю наблюдений в городе выпал снег. По всему миру фиксируются катаклизмы: замерзли озера в субтропиках, в северных широтах аномальные снегопады…»

Замираю. Это не просто так. Тьма просыпается. Дракон бьется внутри, ревет, требуя лететь. Сейчас же! Образ из сна меркнет перед лицом этой наступающей угрозы.

Папа смотрит на экран, его челюсть напряжена.

— Я взял билеты на ближайший рейс через три часа. Мы с Мией остаемся, попробуем выяснить, что за чертовщина творится здесь. Прилетим чуть позже.

Подхожу к покоям отца и брата. Саид и Ичи лежат неподвижно, словно изваяния. Я целую их в лоб, чувствуя ледяной холод их кожи.

— Вернитесь ко мне, — шепчу, и ком подступает к горлу.

Крепко, изо всех сил обнимаю маму, вдыхая ее знакомый аромат: цветы сакуры и бесконечную любовь.

— Береги себя, мама.

Папа сгребает меня в свои мощные объятия, прижимает к груди так сильно, что хрустят кости.

— Держись от него подальше, Адила. Пока не поймешь, кто он. Обещай мне.

— Я не смогу, отец, — тихо бормочу ему в плечо. — Он уже во мне. Даже если я не знаю его имени.

Водитель отвозит меня в аэропорт. Смотрю в окно на золотые дюны Аль-Абайи. Сердце разрывается.

Сажусь в самолет, и меня охватывает тяжелое предчувствие. Вероятно, я больше не увижу свой дом. Смахиваю предательскую слезу и закрываю глаза, пытаясь поймать в памяти призрачный образ мужчины из сна.

Меня будит стюардесса. «Начинаем снижение в аэропорту Шереметьево.

Выхожу из самолета, и первый же глоток московского воздуха обжигает легкие холодом. Он плотный, влажный, пахнет бензином. Сейчас ведь август!

— Адила! Эй, смотрите, это она!

Сквозь толпу ко мне пробиваются двое парней. Егор Ярцев, молодой альфа, улыбается своей озорной мальчишеской улыбкой. Рядом с ним мрачноватый Драган Вранеш, вожак сербской стаи, темными глазами быстро оценивает обстановку вокруг.

— Рады тебя видеть, восточная принцесса, — Егор берет мою сумку. — Ехать нужно сейчас. Здесь небезопасно.

Драган молча кивает в сторону своей спортивной машины, припаркованной у выхода.

Но я чувствую зов. Вся моя сущность, каждая клеточка рвется в другую сторону, вглубь этого спящего города.

Метка на руке внезапно отзывается таким сильным зудом, что я чуть не вскрикиваю.

Он здесь. Близко. Тот самый незнакомец из сна.

И тьма следует за ним по пятам…

— Надо же, какие люди, — медленно поднимаюсь, холодный пол леденит босые ноги. Стальные кандалы на запястьях звенят, напоминая о несвободе. — Сам Глава Гильдии охотников. Принес мне завтрак? Если что, я люблю блинчики.

Голос звучит хрипло, будто прорвавшись через песок и время. Вкус меда и кардамона все еще танцует на языке. Сладкий и дразнящий мираж.

— Не паясничай, Змей! — рычит Влад, и в его усталом взгляде проскальзывает знакомое презрение. — Отсюда ты просто так не выберешься. По крайней мере, пока не ответишь за свои преступления!

Преступления?

Слово отзывается в висках тупой болью. Воспоминания разрозненны, как осколки разбитого стекла, но одно пронзает насквозь: я пытался спасти свою любимую!

Ее образ, расплывчатый и недосягаемый, как дымка, заставляет сердце сжаться до боли. Оно словно и не бьется вовсе, замерзший ком в ледяной груди.

Моя Дева!

Она сказала мне тогда, что я найду свою судьбу. Только вот я не хочу! Не нужна мне чужая судьба, когда моя собственная разбита.

Черная знакомая ярость поднимается из самой глубины, мощной волной несется по телу. Воздух вокруг холодеет, и на кончиках пальцев рождаются крошечные, но острые сосульки.

— Это которые? — скалюсь, обнажая длинные клыки. Резко дергаю рукой, и хрупкая сталь покорно расходится, освобождая запястья, осыпаясь на пол мелкой звенящей пылью. — Тебе нужно лучше следить за тем, из каких материалов производите кандалы. Небольшое понижение температуры, и они стали бесполезны. Смени поставщика.

Глава Гильдии ухмыляется, но в его глазах нет ни капли удивления.

— Думаешь, я рассчитывал, что они тебя сдержат?

— Тогда зачем этот цирк? — голос срывается в низкое звериное рычание. Каждая клетка моего тела требует действия. Требует найти ее, ту, что явилась во сне. — Выпусти меня…

— Зачем? Чтобы ты побежал к своему господину целовать ему пятки?! — он резко подходит к прозрачному стеклу, ладонь ложится на рукоять пистолета. — Мне нужна информация, Валах! И как можно скорее! Мороз наступает, две цепи уже разорваны…

Две цепи?

Слова, будто раскаленное железо, выжигают клеймо в сознании. Виски пронзает адская боль. Настолько сильная, что я пошатываюсь, не в силах удержать равновесие.

Перед глазами, сменяя друг друга, мелькают картинки: ледяной гроб, который я чувствую всем телом, ужасающее шипение, жгучая вселенская ненависть, разрывающая душу на части, и девчонка в белой сорочке, с длинными белыми волосами.

Хватаюсь за голову, клыками впиваюсь в нижнюю губу до крови. Медный привкус на языке смешивается с призрачным вкусом меда.

А следом вижу ледяные бездонные глаза и жуткую всевидящую ухмылку. Слышу оглушительный рев раненого зверя. Мой ли это крик? А затем… тишину… Бездонную, абсолютную, поглощающую все.

Проваливаюсь в темноту…

Открываю глаза. Главы Гильдии уже нет. Я лежу на холодной кушетке, в венах снова торчат трубки, по которым в меня медленно вливается чужая алая кровь. С рычанием вырываю иглы, едва не падая на пол. От слабости подкашиваются ноги.

Что за ерунда? Кто эта девушка? И какое отношение ко всему этому имеет тот, чье имя я, кажется, должен помнить?

И зачем я здесь? Последнее, что всплывает сквозь туман памяти — это мои заклятые «друзья» братья Медведевы, что едва не порвали меня на части. И она… Кристина. Девчонка, впитавшая в себя мою Деву. Она должна была вернуть её, но…

Я облажался. Позволил себя поймать. Черт!

Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на прохладную кожу кушетки. Виски пульсируют адской болью, стискиваю их пальцами, пытаясь выдавить хоть крупицу ясности.

Вспомни…

Чужой женский голос звучит внутри, и от него боль отступает, словно испуганный зверь. Что вспомнить? Да мне даже думать больно, мать вашу! Каждая мысль — словно удар по натянутым струнам внутри черепа.

Мне нужно выбраться отсюда. Во что бы то ни стало вернуться в городок N… Отомстить. Отобрать душу моей Девы у той, что ее не заслуживает.

Злость поднимается из самой глубины тупой неукротимой волной. Она словно чужая, навязанная извне, но сжигает меня изнутри. Я не чувствую себя целым. Внутри будто разбитое зеркало: острые осколки впиваются в душу, и из каждого пореза сочится тоска.

Одиночество.

Отчаяние.

Они заполняют меня, не оставляя места ни для чего другого. Душат, не дают дышать. Не то что думать.

Мечусь по камере, как раненый зверь.

Вспомни…

Сжимаю челюсти до хруста. Этот навязчивый шёпот сводит с ума. Чей он?.. Неужели… её?

Перед глазами внезапно мелькает огненный водопад волос, а в уши врываются жаркие влажные стоны. Я вскакиваю, пошатываясь, мир плывет. Спина начинает дико зудеть. Я знаю, что это и старательно игнорирую.

Я принадлежу лишь Деве. И если она растворилась в небытии, то и мое место там же. Больше мне не за что цепляться в этом мире.

— Влад.

Из коридора доносится хриплый голос. Я резко оборачиваюсь.

В проеме стоит парень в кожаных штанах, в обтягивающей черной футболке. Его лицо покрыто татуировками, в ушах и носу поблескивают массивные кольца. Что за уродец явился?

— Ты кто такой? — хмурюсь, и голос звучит хрипло, выдавая всю накопленную усталость и злость.

— Тот, кто пришел тебя освободить.

— Рад, что ты проснулась, Адила, — широкая и обаятельная улыбка Егора на мгновение рассекает мрачную, тревожную атмосферу. — Твои родители очень переживали, что ты не очнешься.

Отстраненно хмыкаю, уставившись в окно. Царство серости. Бесконечные многоэтажки, сырость, прилипающая к стеклу, и грязь, черной изморосью лежащая на асфальте.

На календаре август, а такое чувство, что уже ноябрь.

Совсем не то, что знойное марево и золотые дюны Аль-Абайи, где солнце было не просто источником света, а частью души.

Здесь же оно словно выцвело, оставив после себя лишь холодное блеклое пятно на свинцовом небе. По спине пробегает неприятный холодок чужеродности. Тяжесть, что давит на плечи, пытаясь выдавить меня с этой земли.

Словно кто-то очень могущественный, управляющий самой природой, не хочет, чтобы я здесь находилась.

Хотя я с детства навещала дядю Вука и тетю Мару, дружила со своими ровесниками (ну почти), местными оборотнями.

Я свободно говорю на трех языках: арабском, русском и японском, но сейчас это не имеет значения. Язык, на котором сейчас говорит эта земля — это язык холода и тоски.

— Папа и Ичи тоже заснули, — произношу тихо, но уверенно, чувствуя, как в зеркале заднего вида на мне фокусируется тяжелый взгляд Драгана.

— Да? — его голос низкий, с легкой хрипотцой. — У нас тоже потери. Моя мать… — Взгляд его на мгновение темнеет, становясь непроницаемым, челюсть напрягается. Но Вранеш, как всегда, берет себя в руки, сжимая пальцы на руле. — Много чего случилось с момента похорон отца.

Дядя Вук…

Именно там, на похоронах отца Драгана, меня и настиг тот зов. Ледяной, пронизывающий до самых костей, он вполз в сознание, а потом… ничего. Помню только прохладу простыней и странное оцепенение, сковавшее тело, будто меня опутали невидимыми нитями.

А потом пришел он…

И совершил нечто немыслимое. Его прикосновения, чужие и наглые, обжигали кожу. Поцелуи, влажные и жадные, заставляли трепетать и отчаянно желать большего.

Боги! Щеки пылают от стыда, стоит лишь вспомнить, как отозвалось мое собственное тело. Ярко, отчаянно.

Но именно после этого наваждения я и проснулась. Задираю рукав шелковой рубашки. Гляжу на яркую метку, отчаянно тянущую меня прочь из машины…

— Ого! Истинность! — восклицает Егор, и в его голосе слышится неподдельный, почти мальчишеский восторг. — Добро пожаловать в клуб, Адила!

Тяжело вздыхаю, снова пряча руку. В отличие от парней, моя ситуация словно насмешка судьбы. Мой истинный не просто чужак. Он преступник. Убийца. Существо жестокое и беспринципное, слуга того, чье имя наводит ужас. Нашего врага.

И все же… вся моя сущность, каждая клеточка тянется к нему с неумолимой силой. Кажется, стоит мне сейчас выпрыгнуть из машины, и крылья сами понесут меня сквозь этот серый лабиринт, ведомые незримой жгучей нитью.

А без него… без истинного метка неприятно саднит и ноет, словно незаживающая рана, напоминая о своей неполноценности.

— Я бы не стала так радоваться, Егор, — прищуриваюсь, стараясь скрыть горечь в голосе. — Мой истинный — наш враг. И что с этим делать, я пока не придумала.

— Я бы не стал называть Валаха врагом, — успокаивающе, как старший брат, произносит Драган, не отрывая глаз от дороги. — Влад, конечно, не подарок, но именно он помог нам разобраться с цепью. И не раз выручал в других передрягах…

Поджимаю губы, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

Влад Валах. Даже имя у него красивое, обволакивающее, опасное.

И предательское сердечко отвечает на него стремительным кульбитом. Вот она, жестокая ирония. Времена темные, мир замерзает, а я трепещу от одного имени того, кого видела лишь в смутных стыдных грезах.

— Марьяша будет очень рада тебя видеть, — голос Драгана, обычно ровный и сдержанный, смягчается, когда он произносит ее имя. — Поживешь у нас, не против?

Взгляд скользит по его руке на руле и задерживается на пальце. На нем простое, но изящное кольцо из темного металла.

— Вы наконец-то поженились? — восклицаю, и на мгновение тяжесть в груди рассеивается, сменяясь искренней радостью за них. — Больше не бегаете друг от друга? А твой малыш, Егор…

Атмосфера в машине мгновенно сгущается. Альфа центральной стаи замирает. Его плечи напрягаются, будто я невольно задела открытую рану. Он долго молчит.

— Настя в порядке и наш сын тоже, — наконец произносит он, слова явно даются ему с усилием. — Но мои родители… и моя сестренка…

Вдоль позвоночника ползет холодный липкий страх. Я уже знаю, что он скажет дальше.

— Они спят, как и мой отец… и брат… — тихо подтверждаю я.

— Многие заснули за этот месяц, — в разговор вступает Драган. — И мы не можем понять, кто следующий. Нет никакой системы… Словно он… выключает нас по одному, смеется над нами.

Его голос переходит в низкое угрожающее рычание. Слово «Мороз» висит в воздухе, не произнесенное, но ощутимое, как ледяное дыхание за спиной.

Добрый дедушка из сказок обернулся кошмаром. Существом, жаждущим истребить весь наш род. И в этом он страшно похож на моего деда — дракона Кадира, оставившего после себя кровавый след.

Мы подъезжаем к большому деревянному особняку, знакомому до боли дому Мары и Вука. Он стоит, словно островок тепла и воспоминаний в ледяном море реальности.

— Вы теперь живете тут? — спрашиваю, выходя из машины. Егор молча подхватывает мои сумки.

— Да, — кивает Драган. — Марье тут нравится, а жить с родителями… — он заканчивает фразу многозначительной паузой.

— Они с Дэном поубивают друг друга, — резюмирует Егор, с улыбкой похлопывая друга по плечу.

И в этот момент, глядя на них, я ощущаю колющее, острое одиночество. Оно пронзает меня насквозь, возводя тонкую, но непреодолимую ледяную стену между мной и остальными.

Они стая, сплоченная общей бедой.

А я совсем другая. Мой дед был их врагом. И истинный…

Но тут распахивается дверь дома.

— Вы приехали! — раздается до боли знакомый звонкий голос лучшей подруги.

Вся моя тоска мгновенно рассеивается.

— МАРЬЯША! — забываю обо всем на свете и бросаюсь к ней.

Но внезапно со стороны дома раздается сильный грохот…

Марья резко оборачивается, и кровь отливает от ее лица. В тот же миг на нас обрушивается шквал ледяного ветра, который не просто холодит кожу. Он пронизывает до самых костей, замораживая душу.

Я срываюсь с места, инстинктивно бросаясь за подругой в дом. Егор и Драган следуют за мной.

— О нет… Гордей… — Марья падает на колени перед бездыханным на первый взгляд телом брата.

Но я не чувствую запаха смерти. В воздухе висит лишь зловещая тишина. Гордей лежит в неестественной позе, глаза закрыты. Губы почти белые.

— Он тоже? — глухо произносит Драган, обнимая Марьяшу за плечи. В этом жесте столько нежности и поддержки, что у меня сжимается сердце.

В голову закрадывается мысль, что я бы очень хотела ощутить объятия истинного. Но все сложно… боги, как же сложно!

— Заснул, — констатирует Егор, и в его разноцветных глазах вспыхивает гремучий коктейль из ярости и бессилия.

— Есть ли в этом система, или он просто издевается над нами? — сдавленно шепчет Марья. Она выглядит уставшей. Синяки под глазами, кожа бледная…

Или причина не только в усталости? В памяти всплывают слова матери о том, что подобное состояние бывает и при…

— Адила, — подруга с надеждой смотрит на меня, — ты что-нибудь чувствуешь?

— Только холод, — отвечаю, поеживаясь. Внутри недовольно рычит моя драконица. Ей нет дела до спящих, она жаждет найти своего истинного. Но сейчас у нас проблема куда серьезнее, и ей придется потерпеть. Делаю шаг к Гордею. Он бледен, но на его красивом лице странное, неестественное умиротворение. Грудь молодого медведя высоко вздымается.

— Мне кажется, — тихо произношу, пока Драган и Егор с усилием поднимают тяжелое тело и переносят его на диван, — система все-таки есть.

Подхожу к своей сумке, которую Егор оставил у дивана. Достаю блокнот и ручку. Расчет и логика — единственное, за что можно ухватиться в этом хаосе.

— Итак. Что мы имеем? — начинаю, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и не дрожал. — Когда я проснулась, мама и папа сказали, что Ичи и папа Саид заснули. Мама и папа Али — нет. Вывод?

— Древние не спят, — выдыхает Марья.

Киваю. Рисую два столбца и вношу в них имена. Если визуализировать катастрофу, разложить ее по полочкам, может, мы сможем оценить ее масштаб и найти хоть какую-то зацепку.

— Гриша Шахов и Алина тоже спят. Наиль — нет. Он не Древний, но он темный шаман.

— Без стаи, — мрачно замечает Драган.

— Что отличает его от остальных? — настаиваю я.

— Когда я была в ледяном дворце, то нашла комнату, где Мороз держал Наиля, — задумчиво тянет Марьяша. — Возможно, второй раз туда не попасть?

— То есть сон — это не сон, а плен души в ледяном дворце? — у меня перехватывает дыхание. Мысли складываются в ужасающую картину.

— Это наша теория, — подтверждает Драган. — Мороз заключает пленников в комнаты и держит их там.

— Но зачем… — замираю, пытаясь осмыслить этот леденящий душу замысел.

— Мы не знаем! — рычит Егор, и его гнев вырывается наружу. — Все, что у нас есть — лишь догадки! Одни догадки! Никакой конкретики! А тем временем наши друзья, близкие просто засыпают один за другим!

— Успокойся, — говорю строго, хотя у самой по спине бегут мурашки. — Своим гневом ты не поможешь, только выгоришь изнутри. Теория — это уже что-то.

— Но меня не покидает чувство, будто это все лишь его игра, — стонет Марья, закрывая лицо руками. — И мы, как хомячки в колесе, бегаем по кругу и ничего не можем понять. Лишь то, что он разрешает узнать! Это сводит с ума!

Я чувствую их отчаяние. Оно витает в воздухе, сковывая мысли, мешая думать трезво. Трясу головой, прогоняя эту безысходность.

— Я тоже спала во дворце, — тихо признаюсь, и взгляды друзей устремляются на меня. — Но не в ледяном. В каком-то другом… готическом. Там были свечи, горгульи, статуи и огромная кровать. Помню лишь это…

— Как ты проснулась? — в голосе Марьи вспыхивает надежда.

Я выпрямляюсь, и в этот момент метка на руке вспыхивает жгучим, почти невыносимым зудом, подтверждая мои слова.

— Меня спас истинный, — заявляю твердо, и в груди что-то отзывается на эту мысль сладкой дрожью.

Ох!

— Валах? — Драган и Егор переглядываются.

Я молча киваю, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Ясно. Змей спас свою пару, это логично, — Марьяша массирует виски, будто пытаясь унять головную боль. — Но почему дворец был другой? Значит, Адилу туда запер не Мороз?

— Вероятно, — коротко, нервно хмыкаю. — Но речь сейчас не обо мне.

Машинально отстраняюсь, словно это может отделить меня от кошмарной реальности. Так проще дышать. Немного легче думать, пока мир рушится.

— Так. Егор, твои родители тоже заснули, — с нажимом черкаю их имена в столбике «сон». — Но Настя и малыш в порядке. Они точно не древние. Значит, моя теория не верна…

Мы погружаемся в гнетущее молчание. Оно висит в воздухе, холодное и пресное. Каждый вязнет в своих тревожных мыслях. И вдруг телефон Драгана издает такую громкую трель, что мы все вздрагиваем.

— Да? — волк отвечает на звонок, его большая ладонь ложится на плечо Марьи.

Она сидит рядом со спящим Гордеем, беспомощно опустив голову.

— Когда? Ты уверен, Влад? Ладно… Я понял.

Вранеш отключается. Нервно вертит в пальцах трубку, затем впивается в меня серьезным взглядом. Свободной рукой зарывается в густые темные волосы.

— Он проснулся? — выдыхаю, голос предательски срывается.

Драган кивает.

— Ясно, — опускаю взгляд, впиваюсь глазами в идеально чистый паркет.

Мой истинный очнулся. После шестнадцати лет ледяного сна. Моя драконица взрывается внутри ликующим ревом. Бьется о ребра, требует вырваться на свободу.

Лететь к нему! Сейчас же!

Но я изо всех сил сдерживаю ее. Пытаюсь задавить эту слепую эйфорию, что волной накатывает и на меня.

Метка на запястье пылает, тянет к истинному невидимой раскаленной нитью. Зовет, манит… Но я…

— Мне страшно, — слова помимо воли срываются с губ, и я закрываю лицо ладонями, пытаясь спрятаться от всего мира.

— Адила, — Марья резко встает и крепко, по-дружески обнимает меня. — Он не посмеет тебя оттолкнуть. Не сможет. Это не в его силах. Влад спал много лет, и теперь ему нужна ты. А тебе нужен он.

— Глава гильдии сказал, что Валах пока под надзором, — хрипло произносит Драган. — И выпускать они его не планируют.

БАМ!

Глухой удар в окно сотрясает воздух. За ним еще один… и еще… Частые, яростные, словно в стекло бьется сама тьма.

Драган распахивает плотные шторы, и мы все разом замираем в ужасе…

— Повторяю свой вопрос: ты кто такой? — хмуро гляжу на этого фрика с пирсингом. Каждая мышца в теле напряжена. Нервы, как стальные канаты.

Он осматривается по сторонам с ледяным спокойствием, затем невозмутимо сует руку в карман и достает пластиковую ключ-карту. Раздается короткий мерзкий писк, и тяжелая стеклянная дверь камеры с тихим шипением отъезжает в сторону.

— Шутишь? — вырывается у меня. После всего этого цирка с кандалами и переливанием крови, такой примитивный замок?

— А похоже? — тонкие, пробитые кольцами губы парня растягиваются в кривой жутковатой ухмылке.

Делаю шаг из клетки. В нос бьет запах затхлости, пыли и безысходности. Но он кажется мне до боли знакомым. Словно вспышка в голове проносится мысль: просто раньше ты был по другую сторону клетки.

Мышцы сводит от долгого бездействия, все тело деревянное, словно не мое. С хрустом расправляю плечи. Потягиваюсь, чувствуя, как под кожей шевелится древняя сила.

— Думаю, нам нужно уходить, — безразлично произносит лысый, — скоро его могут хватиться.

— Кого? — автоматически спрашиваю, но тут мой взгляд цепляется за неподвижные ноги в грубых военных ботинках, торчащие из-за угла соседней камеры.

Осторожно подхожу и заглядываю туда. Тот самый пацан в форме, что с таким ужасом смотрел на меня сквозь стекло, теперь мирно дрыхнет за прозрачной ширмой. На его лице блаженная идиотская улыбка, аж слюнки стекают по подбородку.

Боги… Какая мерзость…

— Он жив, если что, — лысый, не глядя на меня, поднимает с пола потертый армейский рюкзак.

Он роется в нем, достает обычный ключ, не глядя, сует его в карман. Ведет себя так, будто мы друзья-приятели. Словно не знает, на что я способен. Беспечность? Или самоуверенность?

— Думаешь, мне есть дело до этого охотничка? — саркастически выгибаю бровь. — Меня интересует другое…

Вмиг оказываюсь перед лысым. Молниеносная реакция все еще при мне. Хорошо. Хватаю его за горло и с силой вжимаю в гладкую бетонную стену.

Сверху мигает тусклая лампочка, отбрасывая пляшущие тени. Гляжу в серые глаза и внезапно осознаю… что знаю его. Словно яркий отголосок в памяти. Он вспыхивает и исчезает.

А этот ублюдок совершенно спокоен. Смотрит на меня, не моргая. Бровью не ведет.

— Кто ты такой? — цежу сквозь зубы, чувствуя, как кончики пальцев леденеют от ярости.

Его кожа под моей рукой напоминает труп. Холодная, жесткая, словно пергамент. Сжимаю сильнее.

Злость переполняет, льется через край, замораживая воздух вокруг.

Сколько столетий я Змей, а так и не научился полностью держать в узде этого зверя. Словно он не мой…

— Я…

— Имя! — рычу, и эхо разносит мой рык по пустынному коридору темницы.

— Ра… Горан, — выдыхает парень, и в его глазах впервые проявляется живая эмоция. Глубокая, всепоглощающая тоска. Печаль, от которой температура вокруг падает еще на пару градусов. Он сказал «Ра»?

— Не знаю никого с таким именем. Кто тебя отправил сюда? — внезапно меня пронзает очевидная догадка. — Ты слуга Мороза? Пришел меня вернуть?

— Нет, — так же спокойно отвечает он. — Я твой слуга.

— Какого черта… — начинаю, но тут до ушей доносится приглушенный гул голосов. Кто-то спускается в темницу. — Ладно, Горан. Сначала выберемся, а потом ты расскажешь, кто тебя послал и зачем.

Отпускаю засранца, с силой встряхиваю его. Он лишь поправляет футболку. Совершенно невозмутимый, словно не спасает древнее и опасное существо, которое шестнадцать лет провело в темнице.

Мы движемся по узкому, плохо освещенному коридору. Горан ведет себя бесшумно, словно тень. Ключ-карта в его руках открывает одну дверь за другой. Воздух пахнет машинным маслом и цементной пылью. Служебный ход.

Внезапно парень замирает, поднимая руку. Я прижимаюсь спиной к холодной стене, затаив дыхание. Хотя мне отчаянно хочется вонзить в кого-нибудь клыки. Из-за угла, всего в паре метров от нас, доносятся голоса.

— …проверить блок Б. Говорили, там скачок напряжения.

— Опять эти старые провода. Пошли быстрее, замерз тут стоять.

Шаги приближаются. Кровь в жилах словно замерзает. Каждый удар замедляющегося пульса отдается в висках. Зверь внутри насторожился, замер в ожидании броска. Горан не двигается.

Охранники проходят буквально в двух шагах, их спины мелькают в проеме соседнего коридора. Они даже не повернули головы. Выдыхаю, ощущая разочарование.

Где-то внутри меня копошится зло. И оно жаждет крови.

Кровь…

Вспомни!

Нежный женский голос рассеивает тьму. И это не моя Дева…

Продолжаем путь. Впереди тяжелая массивная дверь с электронным замком. «Служебный выход. Посторонним вход воспрещен».

Горан прикладывает карту. Индикатор загорается красным. Он хмурится, пробует еще раз. Снова красный.

— Проблемы? — шиплю. Зуд в спине становится невыносимым.

Внезапно со стороны главного коридора раздается резкий пронзительный вой сирены. Ее вибрация сотрясает стены. Ну вот и все. Охотники заметили пропажу.

Горан с силой бьет по считывателю картой. Индикатор мигает и на секунду загорается зеленым. Со скрежетом и лязгом, будто нехотя, массивная дверь открывается.

— Бежим! — кричит он, с силой толкая створку.

Мы вырываемся наружу. Вдыхаю свежий аромат холодной ночи. Позади слышатся крики и тяжелые шаги. Впереди высокий забор с колючей проволокой. А за ним — свобода.

Горан кивает в сторону едва заметной щели между пролетами, заваленной мусором.

— Здесь!

Пролезаем по очереди. Рваная проволока цепляется за одежду, царапает кожу. Сзади уже слышны выстрелы.

Дальше лес. Среди деревьев вижу мотоцикл. Горан быстро забирается в седло, поворачивает ключ. Двигатель с хриплым кашлем заводится.

Замираю на секунду. Довериться этому… существу? Сесть с ним? Я могу просто убить его и полностью освободиться. Но мысль о том, что этот фрик умрет, отпечатывается в мыслях тянущей тоской.

Вой сирены нарастает, превращаясь в оглушительный рев. Свет фонарей уже выхватывает из темноты наши фигуры.

Выбора нет.

Я резко перекидываю ногу и плюхаюсь за Гораном. В ту же секунду мотоцикл срывается с места. Ладно…

Сейчас у меня есть задача поважнее…

— Отойдите от окна! — рычит Драган, инстинктивно закрывая собой Марью. — Это вороны! Целая стая!

Подруга бросается к брату.

— Что? Птицы? — Егор напряженно глядит в окно, и лицо волка мгновенно бледнеет. — Ёб твою… Да они с ума сошли…

БАМ!

БАМ!

БАМ!

Сердце на мгновение замирает. Его словно сжимает чья-то холодная ладонь. Неистовый яростный стук в стекло нарастает, сливаясь в оглушительную какофонию.

Стекло дребезжит, пытаясь сдержать жуткую стаю, но раздается характерный звук, и окно рассыпается на тысячи осколков.

В гостиную врывается стая ворон. Они каркают и беснуются, словно живая стая тьмы.

Время словно замедляется. Драган и Егор отбиваются от птиц, не успевают защитить Марьяшу и Гордея.

Молниеносно расправляю крылья. Бросаюсь вперед, чтобы прикрыть собой своих друзей.

Воздух наполняют свист десятков крыльев и пронзительное зловещее карканье. Оно впивается в мозг, лишая воли.

Острые, как бритвы, клювы впиваются в перепонки крыльев, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать от жгучей разрывающей боли.

— Боги… — перепуганный шепот Марьяши тонет в хаосе.

Жуткое зрелище, словно сошедшее с полотен самого Судного дня! Птицы бьются о стены и потолок. С безумной яростью рвут обивку мебели. С грохотом швыряют на пол посуду.

И падают замертво. Их бездыханные тела устилают пол черным ужасающим ковром.

Снаружи доносится яростное рычание двух волков, рвущих пернатых исчадий. Но сквозь боль до меня доходит осознание: это не просто птицы. За ними стоит леденящая тьма. Чей-то зловещий замысел.

Они не остановятся. Их задача: измотать, ранить, испугать нас.

Собрав волю в кулак, превозмогая боль, я размыкаю губы. Слова древнего заклинания, найденного в пыльных свитках служанки Мадины, вырываются наружу:

— Бисми джамри-т-тинанини-ль-кадим! Я уля-н-нари, исма'у ду'аи! Ли-тахмияни би-дар'ин мин ляхаб! (Именем древних драконов! О, владыки огня, услышьте мой зов! Защитите нас доспехом из пламени!)

Тепло, рождающееся глубоко внутри, стремительно разливается по венам, становясь всепоглощающим жаром. Кожа наливается огнем, будто раскаленный металл.

— Уа ли-тахрик хазихи-ль-хаяляти би-н-нар! Ихтаррик! Избах! Ирхаль! (Сожги эти тени огнём! Сгори! Исчезни! Уходи!)

Воздух трепещет, вибрирует. Одна за другой вороны вспыхивают, словно факелы, испуская дьявольский пронзительный визг, от которого кровь стынет в жилах. Мы с Марьей инстинктивно зажмуриваемся, в нос бьет тошнотворный смрад гари и паленых перьев. Мерзкий влажный шлепок об пол… еще один…

— Всё… — хрипло прорывается сквозь тишину голос Егора. — Кажется, всё.

Пытаюсь сложить крылья, но одно не слушается, отвечая на попытку двинуться волной ослепительной огненной боли. Ох!

Марья, вся бледная, измученная, помогает мне встать на ноги.

— Ты спасла нас, Адила… — ее голос дрожит от пережитого ужаса. — Как ты… что это было за заклятие?

Но ответить я не успеваю. Внезапная раздирающая боль пронзает спину, заставляя тело выгнуться.

— Ай! — срывается с губ непроизвольный крик.

Чувство, будто все кости ломаются разом, сменяется всепоглощающим, леденящим душу холодом. А затем я чувствую Зов. Безумный, неумолимый, плетью бьющий по нервам. Ему невозможно сопротивляться.

— Мне… мне надо, — захлебываясь, падаю на колени, ползу к выходу, не в силах совладать с телом.

— Адила, нет! — сильные руки Драгана подхватывают меня. Его лицо рассечено кровавыми царапинами. — Тебе нельзя. Я отнесу тебя наверх. Марьяш, аптечку!

— Мне надо! — вырываюсь, и метка на руке вспыхивает таким жгучим зудом, что хочется содрать кожу до мяса. Я беспомощно повисаю в объятиях друга, понимая всю глубину своего отчаяния.

Мне нужен он. Только он. Мой истинный. Этот зов сводит с ума, лишая воли и разума.

Меня укладывают на мягкую постель в гостевой комнате.

— Вот… я ее для тебя приготовила, — Марьяша старается говорить уверенно, даже весело, но в ее голосе слышится тревога.

Драган уходит, бросив на меня хмурый взгляд.

Я обнимаю себя руками, пытаясь справиться с неконтролируемой дрожью, пробирающей до костей. Взгляд падает на запястье. Метка выглядит как обычно, но кажется, будто это раскаленное клеймо, которое медленно вгрызается в плоть.

— Зов истинности? — Марьяша присаживается на край кровати, доставая небольшой глиняный пузырек. От него тут же разносится едкий травяной запах.

Я морщусь, но киваю.

— Давай сюда крыло, — подруга мягко улыбается, пытаясь меня подбодрить, и осторожно берет в руку мою поврежденную перепонку.

— Ауч…

— Понимаю. Это специальный сбор. Он работает быстрее нашей регенерации. Сейчас все заживет.

— Спасибо… — выдыхаю.

— Тебе спасибо. Ты нас всех спасла, — улыбка Марьи теплая, но в глазах подруги я читаю тень какой-то глубокой, спрятанной грусти. — А я ничего не смогла сделать.

— Почему? — тихо спрашиваю.

Марьяша отводит взгляд, пальцами нервно теребит край одеяла. В воздухе повисает тяжелое молчание. Затем она кладет ладонь на свой живот.

— Да ладно?! — вскрикиваю. — Ты… от Драгана?!

Марьяша кивает, и по ее лицу разливается густой алый румянец, который красноречивее любых слов.

— Видимо, папочка еще не в курсе? — выгибаю бровь. — Когда планируешь рассказать?

— Не знаю, — Марья качает головой, и ее взгляд снова становится потерянным. — Это очень не вовремя. Мир рушится, а я…

— Почему? Наоборот! — восклицаю. — В такой тьме нам как раз и нужен свет. Новая жизнь! Это же чудо!

Но глаза подруги наполняются такой бездонной тоской, что все слова поддержки застревают в горле.

— Есть кое-что… — шепчет она. — После того, как я узнала, что жду ребенка… я перестала слышать богиню…

Вокруг творится какая-то чертовщина. Сижу позади этого уродца Горана, и мотоцикл несется по абсолютно пустынному шоссе.

Серое небо, плотное и низкое, нависает над головой. Тучи грязные, тяжелые, безнадежные. Кое-где на обочине лежит снег.

Уже ноябрь, что ли?

Мы едем минут двадцать и не встретили ни одной машины. Ни души.

Заглядываю внутрь себя. Это стало привычкой за долгие годы. Проверять, на месте ли цепи, слышен ли зов. И вдруг я обнаруживаю пустоту.

Пока спал, зов Мороза исчез. Я больше не слышу его ледяной шепот в глубине сознания. И моя собственная тьма, что копилась веками, молчаливо ждет где-то в глубине.

Ее словно что-то отгоняет. Какой-то купол из света? Или… огня? Это рождает во мне странное, непривычное ощущение теплоты. Я не привык к такому…

Холод — мой постоянный спутник.

Мы с моим странным спасителем мчимся по этому безжизненному шоссе, и меня охватывает тоска. Глухая, всепоглощающая. Она буквально выедает душу. И еще навязчивое ощущение дежавю. Словно я уже видел этот унылый умирающий пейзаж.

Наконец въезжаем в город. Но от этого становится только хуже.

Город-призрак. Окна в серых панельных многоэтажках зашторены или зияют черными слепыми глазницами. Непонятно, какое сейчас время суток. Свинцовый смог скрывает солнце. Царят вечные серые сумерки.

Воздух холодный, влажный, пахнет гарью и холодом. Ни ветерка. Ни звука. Только рев мотора нашего мотоцикла.

Жутковатая, леденящая душу атмосфера давит на плечи, заставляя учащенно биться сердце. Даже мне, Змею, это кажется ненормальным. Хотя я видел всякое…

Горан сворачивает в спальный район и останавливается у одной из многоэтажек. Слезаю с мотоцикла. Осматриваюсь. Детская площадка перед домом пуста. Качели замерли. Песочница завалена грязным снегом.

Жуткое зрелище.

— Пойдем. Я снимаю тут квартиру, — безразличным тоном говорит Горан. — Чтобы переждать.

— Мне нужно обратно, — жестко говорю. — В городок N. Кое-кому отдать должок.

Братья Медведевы. И она… Кристина. Они лишили меня моей Девы. Превратили в ничто. Черная знакомая ярость подкатывает к горлу. Спина начинает пылать под рубашкой.

И в то же время глубокая, неведомая часть меня ощущает зов. Словно невидимая нить натягивается, уводя за город. Кто-то зовет. Я знаю кто…

С силой трясу головой. Я отрицаю истинную связь. Давным-давно отрекся от нее, когда стал слугой Мороза. Ледяной змей, раб без воли.

А теперь я обрел свободу и не позволю сковать себя снова. Никакими узами. Так что истинной, кем бы она ни была, придется забыть о всепоглощающей любви.

Но боль и тяга становятся только сильнее. Въедаются в мозг, терзают тело.

Горан идет в вонючий подъезд, я следую за ним. Квартира на третьем этаже. Обшарпанная двушка без намека на ремонт. Пахнет пылью и одиночеством. Ну да ладно. Не впервой.

И тут меня настигает яркий образ…

Алые простыни. Десятки свечей, чье пламя отражается в позолоте. И она… Раскинувшаяся на черных шелках. Длинные рыжие волосы рассыпаны на подушках.

Кожа настолько белая, что кажется фарфоровой, светящейся изнутри. Глаза скрыты алой лентой. Губы алые, сочные, чуть приоткрытые, манят, как самый запретный плод.

По спине пробегает знакомый ненавистный зуд. Все внутри замирает, а затем взрывается желанием.

Я жажду провести по изгибу талии, ощутить под пальцами мягкость девичьих бедер. Проснувшийся зверь бьется в клетке, требуя покрыть самку.

Ее губы под моими… сначала нежно, а потом…

С силой сжимаю виски, пытаясь прогнать наваждение. Черт! Тело ярко реагирует на воспоминание. Кровь стучит в висках, стекает в пах, а там…

— БЛЯДЬ!

Горан замечает мои мучения. Взгляд серых глаз скользит по мне.

— Что-то не так?

— Все хорошо, — рычу. Мне нужно успокоиться. Иду в ванную.

Все здесь обшарпанное, старое. Пахнет сыростью и плесенью. Дышу тяжело, сердце колотится, как бешеное.

Стираю ладонью пыль с потрескавшегося зеркала и смотрю на свое отражение. Бледное лицо, впалые щеки, темные глаза. И клыки… Длинные, острые.

Зуд в спине становится невыносимым, жгучим.

— Я не сдамся… — шиплю своему отражению. — Никто больше не сделает меня рабом!

Но внутри я словно сгораю. От боли и дикого неконтролируемого желания. От безумной тяги, что выворачивает душу наизнанку. Срываю рубашку, ткань расходится по швам. Резко поворачиваюсь спиной к зеркалу и застываю.

На лопатке пылает метка. Сложная, изящная вязь. Арабская. Чуждая. Я ненавижу ее всем нутром, хотя и не помню почему.

С ревом бью кулаком по раковине. Она с грохотом разлетается на куски. Ловлю свое отражение. Глаза горят адским белым огнем. Впечатываю кулак в зеркало. Осколки остаются в коже.

Боль опаляет, но раны тут же заживают.

Дверь с треском распахивается. На пороге Горан, его невозмутимость наконец-то растрескивается.

— Влад! Успокойся!

— Мне нужно уехать! — рычу, исподлобья глядя на него. Дико, по-звериному. — В городок N. Подальше отсюда… От нее… Устроишь? Или мне убить тебя, а потом ехать самому?

— Ты не растерял чувства юмора, — произносит со странным теплом в голосе. — Повернись.

— Нет, — выпрямляюсь.

— Я знаю, что тебя терзает. Истинная связь? Где метка?

Молча, почти против воли, жестом указываю на спину.

— Не сопротивляйся. Твоя истинная пара должна быть сильнейшей. Вы нужны друг другу.

— Не неси чепухи! — взрываюсь. Делаю шаг вперед, под босыми ногами хрустят осколки стекла.

— Но ведь я прав! Нам лучше найти твою истинную и объединить усилия. Богиня волков слабеет. Мир мертвых становится сильнее. Он проникает сюда, искажает реальность. Сильнейшие засыпают. Ты видел город!

— Мне нет дела до их войны! — перебиваю его.

— Есть…

Это «есть» звучит с такой уверенностью, что я теряю дар речи.

— С чего ты это взял?! — делаю шаг к нему, хватаю Горана за грудки. Он не сопротивляется. — Какого черта ведешь себя так, словно знаешь меня?! КТО ПОСЛАЛ ТЕБЯ?

Он смотрит на меня своими бездонными серыми глазами, и в них нет ни страха, ни злобы. Лишь вселенская тоска.

— Ты…

Бегу. Босыми ногами шлепаю по ледяному каменному полу готического собора. Высокие своды теряются в темноте, а оттуда на меня смотрит что-то древнее и голодное.

На мне легкое зеленое шелковое платье.

Дышать тяжело, не хватает воздуха.

Вокруг, поднимаясь почти до колен, стелется молочно-белый туман. Он живой. Пульсирует, шевелится, и из его глубин доносится шепот, полный злобы. Холод обжигает кожу, цепляется за лодыжки ледяными когтями.

— ВЛАД! — мой крик разбивается о каменные стены, теряется в этой серой хмари. — ВЛАД, ОТЗОВИСЬ!

Вдруг из тумана вырывается тень. Она обвивает мою лодыжку, сковывает. Пригвождает к полу.

— Прочь! — рычу, пытаясь вырваться.

Инстинктивно расправляю крылья. Золотые перепонки бьют по влажному воздуху, поднимая вихри тумана. Еще одно усилие, и я взлечу!

Но невидимые щупальца не отпускают. Я в ловушке.

И тут в конце бесконечного коридора возникает высокий силуэт. Он плывет в тумане, не касаясь пола босыми ногами. Старик с длинной седой бородой. Глаза, словно ледяная бездна. На нем рваная рубаха и штаны. Кожа темная, с мертвенным фиолетовым отливом, словно у мертвеца.

— ВЛАД! — в отчаянии зову. Ужас ползет вдоль позвоночника, сковывает тело леденящими объятиями.

Силуэт не спеша приближается. Туман расступается перед ним.

— Кто ты? — шепчу.

— Тот, кто знал твоего деда, девочка… — его холодный неживой голос заполняет голову.

— Он убийца! Жестокий и беспринципный! — пытаюсь рычать, но голос срывается на писк. Я говорю о своем деде, драконе Кадире, но в глубине души боюсь, что эти слова относятся и к моему истинному.

— И в тебе его кровь, — мертвые губы растягиваются в хищной улыбке. — Однажды он обманул меня… и ты выплатишь долг. Ты сейчас так уязвима… твой истинный не придет. Он отвергнет тебя. А ты такая же, как и твой дедуля. Жестокая… алчная… безумная в своем пламени…

Его слова сводят с ума. Словно под кожей копошатся тысячи мерзких личинок. Меня тошнит от этого голоса. Я не могу пошевелиться.

— НЕТ! — закрываю уши руками, но голос монстра пробирается в самую глубину разума. — Я не такая!

— Ты придешь ко мне сама, внучка Кадира, — он уже рядом, ледяное дыхание обжигает щеку. — Иначе… я убью всех, кто тебе дорог. Одного за другим… Сначала юную беременную ведьму… Ее ребенка… Ее волка… Всех. И ты останешься одна. Навеки одна в этом холоде.

Длинные костлявые пальцы тянутся к моему лицу. Зажмуриваюсь, готовясь к леденящему прикосновению.

— АДИЛА!

Голос Марьи разрывает полотно кошмара.

Распахиваю глаза. Резко сажусь на кровати. Грудь вздымается, сердце колотится, как бешеное. Все тело покрыто липким потом.

Я в безопасности. У Марьи и Драгана.

— Ты вся дрожишь, — Марьяша садится рядом, теплыми руками согревает мои ледяные пальцы. — Кошмар приснился?

— Он приходил ко мне, — выдыхаю, все еще не в силах совладать с дрожью. — Мороз.

— Что? — в дверях возникает мрачная тень Драгана. Альфа заходит в комнату. — Ты видела его во сне? Что он сказал?

Замечаю, как Марьяша слегка ежится при его появлении. Она все еще не сказала ему о ребенке.

— Требовал, чтобы я встала на его сторону, — обнимаю себя руками, пытаясь согреться. — Говорил, что я такая же, как мой дед. Жестокая. Безумная.

— Нет! — Марьяша обнимает меня по-дружески крепко. — Ты добрая, сильная, чудесная!

— Я согласен, — твердо говорит Драган. Его слова значат для меня больше, чем он может предположить. — Ты нас спасла, Адила. Ты не он.

Внизу раздается резкий настойчивый звонок в дверь. Драган хмурится и уходит, тяжелые шаги гулко отдаются в коридоре.

Перевожу взгляд на Марью. Она не смотрит на меня, пальцами теребит прядь волос.

— Почему не расскажешь ему о малыше? — спрашиваю тихо.

— Я боюсь… — шепчет она.

— Марьяша, Драган будет безумно рад! Он сейчас весь в этой войне! Эта новость даст ему причину сражаться дальше. Ради вашего будущего!

— А если богиня отвернулась от меня именно из-за этого? Если я ее больше не достойна?

— Она не могла отвернуться, — кладу ладонь на щеку подруги, заставляя ее посмотреть на меня. — Дело точно не в малыше. Это что-то другое. Скажи Драгану. Поклянись мне, что скажешь!

Марья глубоко вздыхает.

— Хорошо. Клянусь. Прямо сегодня и скажу.

— Марья! — снизу доносится напряженный голос Драгана.

— ИДУ! — кричит она в ответ и встает.

— Я с тобой, — сбрасываю с себя одеяло. Мне не хочется оставаться наедине с остатками своего кошмара.

Мы спускаемся вниз. В гостиной рядом с Драганом стоят двое незнакомцев.

Один — крупный мужчина средних лет в длинном черном плаще. Одет в военную форму. На кожаном ремне серебряный кинжал. Рядом с ним девушка — блондинка в джинсах с высокой талией, черном кроп-топе и кожаной куртке. Ее цепкий взгляд быстро сканирует комнату, останавливаясь на осколках стекла и следах недавней битвы.

— Валах в городе, — без предисловий говорит мужчина. — Мы отследили мотоцикл.

— И почему вы пришли с этим к нам, Богдан? — холодно спрашивает Драган, скрестив руки на груди.

Взгляд охотника останавливается на мне. Мужчина изучает меня, словно редкий экспонат в музее.

— Потому что я владею логическим мышлением, — произносит он холодно. — Дочь драконов прилетела в Москву. Валах, проспав шестнадцать лет, почти сразу просыпается. И сбегает. К кому же?

Кровь отливает от лица. Моей драконице не нравятся эти двое. Инстинктивно прикрываю рукой пылающую метку.

Эти люди… они враги Влада. А значит, и мои враги? Хотя вроде бы мы все должны быть на одной стороне…

— Что вам нужно от меня? — говорю холодно и уверенно. Я дракон, а они люди. Не им тут качать права.

— Найти и вернуть Валаха. Гильдия должна его допросить. Он знает о Морозе больше любого из нас.

— Я не знаю, где он, — говорю правду.

Метка молчит, лишь напоминает о себе тупой ноющей болью.

— Хочешь сказать, это все совпадения? — Богдан начинает давить. — Ты появляешься, и он просыпается? Просто так?

Молчу. Все смотрят на меня. Но я не обязана отвечать.

— Она тут ни при чем, — резко вступает Марьяша, вставая рядом со мной. — Адила была с нами все это время. Она даже не выходила из дома.

— Точно? — Богдан выгибает бровь, и в его взгляде читается недоверие.

— Ты сомневаешься в словах моей жены? — Драган делает шаг вперед, и воздух в комнате мгновенно раскаляется. Волчья натура альфы проявляется в напряженных мускулах и низком предупреждающем рычании.

Ксения незаметно кладет руку на устройство на поясе. Они готовы к бою. Но и мы тоже.

Охотники не отстанут. Они будут преследовать меня, видя во мне ключ к Валаху.

А что, если это мой шанс? Согласиться, воспользоваться их помощью, чтобы найти его первой?

Увидеть его. Убедиться, что он в порядке. А если они попытаются забрать Влада силой, я смогу помочь ему уйти.

Я сильная. Во мне драконья мощь.

Мысль о том, чтобы увидеть истинного, заставляет сердце бешено биться. Метка вспыхивает жгучим предвкушением. Страх и желание смешиваются в гремучий коктейль.

Я встречаю взгляд Богдана. В моих жилах течет кровь королей пустыни, и я не позволю этому охотнику меня запугать.

— Хорошо, я согласна, — говорю четко. Все взгляды устремляются на меня. — Я помогу вам найти Влада Валаха.

Отпускаю уродца. Отшатываюсь, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. Его слова повисают в воздухе. Нелепые и нелогичные. Моя жизнь и так не была нормальной, а теперь и вовсе превратилась в какой-то жалкий артхаус.

— Я? — усмехаюсь хрипло. — Ты в своем уме? Я шестнадцать лет провел во сне. Сидел в камере с этими иглами в венах. Непонятно, чьей кровью меня поили эти ублюдки из Гильдии! Как я мог что-либо сделать?

— Ты спал, но тень твоя бодрствовала. Твоя вторая сущность помогала в борьбе с Морозом, — невозмутимо заявляет Горан. В его серых глазах нет ни тени сомнения. — Я знал, что ты ничего не будешь помнить. И у меня есть для тебя инструкции. От тебя же.

— Для меня от меня? — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как под кожей снова начинает зудеть ненавистная метка. Выгибаю бровь, впиваясь в уродца взглядом.

Его спокойствие начинает действовать на нервы. Разъедает изнутри, словно кислота. Он ведет себя так, будто держит в руках нити марионетки, а я всего лишь кукла, обязанная следовать его плану.

Но я слишком долго был пешкой в чужих играх. Слугой, рабом, пленником. Ненавижу это чувство. Презираю!

— Рассказывай, — приказываю.

— Я не могу, — Горан отвлекается, начинает методично собирать осколки разбитой раковины и стекла в кучу на полу спокойными точными движениями.

— Это как? — рычу, и воздух вокруг снова начинает леденеть.

— Твой приказ: не раскрывать правду сразу. Сейчас ты не поймешь… не готов просто.

Внутри все вскипает. Черная ледяная ярость поднимается из самой глубины души. Та, что я всегда носил в себе. Но теперь она кажется чужой, навязанной. Нависаю над лысым уродцем, чувствуя, как длинные клыки впиваются в нижнюю губу. На языке появляется медный привкус крови.

Зверь бьется внутри, требуя освобождения. Он хочет крови и боли.

— ГОВОРИ!

— Нет, — Горан резко выпрямляется, и наши взгляды сталкиваются в немом противостоянии. В его глазах непрошибаемая уверенность. — Я должен следовать своей судьбе, Влад. А ты своей.

— Ты мою судьбу не знаешь! — цежу сквозь зубы, и каждый мускул в теле напряжен до предела. — Ты НИЧЕГО обо мне не знаешь!

— Знаю, что ты глубоко ранен. Не телом, а душой. И вся твоя жизнь — ложь. В твоей памяти скрывается тайна, способная победить Мороза. Но даже твоя тень, что давала мне указания, не имела к ней доступа. Ты должен вспомнить сам. Вспомнить, кем был…

Голову пронзает адская боль, будто раскаленный гвоздь вбили прямо в висок. Из горла вырывается приглушенный рык. Мир плывет перед глазами, и я пошатываюсь, едва не падая в грязную замызганную ванну. Сильная рука Горана ловит меня, удерживает на ногах.

— Я купил тебе одежду. Деньги есть. Если так жаждешь мстить Медведевым, лучше поспешить. Пока еще летают самолеты и ходят поезда. Хотя я бы не советовал…

— Это не твое дело! — с силой отталкиваю его, прислоняюсь спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. — Я не доверяю тебе. Не верю ни единому твоему слову! Единственное, что знаю наверняка: Мороз — мастер лжи и манипуляций. И сейчас ты занимаешься тем же… Докажи сначала, что не служишь ЕМУ!

— Ты хочешь доказательств? — до этого безразличный голос Горана внезапно становится жестким. Уродец делает шаг ко мне. — ВОТ ОНИ!

Его серые глаза пылают алым огнем. Причудливые татуировки, покрывающие кожу, вспыхивают изнутри, проступая сквозь ткань футболки, которая начинает тлеть, испуская едкий дым.

— Я твой слуга! Всю свою жизнь, с самого САМОГО рождения! — его голос гремит, наполняя крошечную ванную комнату.

— Что ты несешь?! — рычу в ответ, оглушенный этим зрелищем. — Я родился Змеем на далеком севере! Я сам был рабом! И тебя я рядом не помню!

Пламя в его глазах гаснет так же внезапно, как и появилось. Он стягивает испорченную футболку. Тяжело вздыхает.

— Ты не только меня не помнишь…

ВЛАД!

Нежный, но властный женский зов врывается в сознание, мгновенно стирая все мысли. Он перекрывает ярость, боль, тоску, сомнения.

Сердце вырывается из груди, замирает и начинает биться с бешеной силой. Оно отзывается на этот зов, словно в нем единственная истина. Вся моя сущность настроена на этот испуганный голос.

Это она. Та девчонка из сна.

Моя тяга к ней безумна. Иррациональна, первобытна. Это не любовь, а что-то гораздо более глубокое.

Мои чувства к Деве, что годами горели холодным преданным огнем в ледяной груди… что заставляли меня идти на жертвы и убивать… меркнут и рассыпаются в прах перед всепоглощающим огненным ураганом.

Это шторм, сметающий все на своем пути.

Все, чего я хочу сейчас — это броситься на этот зов, снести любые стены, разорвать любые цепи. Найти ее. Спасти, защитить. И никогда больше не отпускать.

Та незнакомка нужна мне как воздух.

Горан внимательно смотрит на меня.

Морок ярости и боли развеивается, уступая место странному, неестественному спокойствию. Словно мои рваные гноящиеся шрамы на душе кто-то прижег каленым железом. Теперь они лишь слабо ноют. Такое же чувство было и после пробуждения ото сна, будто легкая анестезия души, абсолютный покой.

Но это затишье перед бурей. Боль вернется. Она всегда возвращается.

Это и есть истинная связь? Не только цепь на шее, но и спасение от агонии? Мысль кажется почти кощунственной.

— Есть самолет на север через два часа. Нужно поспешить, если ты хочешь достигнуть цели, — Горан снова невозмутим.

Хочу ли я мстить медведям?

Вой ледяного зверя внутри напоминает о моей потере. Змей бьется в клетке моего тела. Он тоскует по Деве Зимы.

Во мне каким-то образом уживаются две сущности.

Одна темная, мрачная, звериная. Та, которую я в себе боюсь, но чей зов очень силен. Она жаждет пленницу из сна с алыми губами и огненными волосами. Желает обладать ею. Сделать своей в самом первобытном смысле.

А вторая… ледяной Змей. Он словно вирус, текущий по венам. Чужеродное проклятие, вытравившее мою истинную волю и заменившее ее служением. Он ненавидит первую сущность. Требует крови тех, кто отнял у него госпожу.

Они оба разрывают меня на части. Острые осколки разбитого зеркала моей души впиваются все глубже.

Так кто же я на самом деле?

— Поехали. Покупай билеты, — поднимаюсь на ноги, принимая окончательное решение. Импровизация — роскошь для тех, у кого есть пути отхода. У меня нет. Право на ошибку я потерял шестнадцать лет назад, в том проклятом городке N.

Медведевы ответят за то, что сделали. Они забрали у меня не просто силу или свободу. Они отняли мой холодный, извращенный смысл существования. Мою Деву.

А если у меня не получится… что ж, надеюсь, они сумеют убить меня окончательно. Превратят в ледяную пыль, развеют по ветру. Иногда небытие — лучшая из милостей.

— Ты планируешь вернуться сюда? — спрашивает уродец, словно читая мои мысли.

Хочется соврать. Это так просто — бросить ему обезоруживающую ложь, успокоить. Но язык не поворачивается. Горан свой. Я чувствую это на каком-то животном уровне. Он не несет угрозы. В его ледяном спокойствии нет равнодушия. Есть древняя собачья преданность.

Но зачем? В чем смысл столь рьяного служения?

— Не знаю. Если мне удастся пустить кровь белым медведям, то, вероятно, вернусь.

— Ты слаб, я бы не советовал, — произносит совершенно спокойно.

— Забыл спросить твоего мнения.

— Я не для того освободил тебя, чтобы ты самоубился о Медведевых. Они счастливы с истинной, их сила на пике. А еще у них дочь растет. Оставишь ее сиротой? Или еще хуже…

— Притормози, — обрываю его, ощущая бесконечную усталость. — Я тебе, конечно, благодарен, но на этом все. Не нравится мой план? Что ж, сочувствую. Дверь там.

Срываю порванную рубашку, натягиваю предложенную одежду. Джинсы, простая футболка. Поверх кожаная куртка. Все это слишком свободно и обыденно.

Я привык к тяжести дорогих тканей. К классическому крою, который подчеркивал силу и статус. Это же… просто одежда.

Собираю длинные волосы в низкий хвост. Нужно бы еще побриться, а то скоро на бомжа стану похож.

— Ну что? Поедем на твоем драндулете?

— Такси, к сожалению, не работает, — Горан выгибает бровь, будто его совершенно не задевают мои слова. — Так что придется потерпеть. Можете идти пешком, ваше высочество.

Скриплю зубами. Вот же бесячий тип!

— Ну что поделать, — складываю руки на груди, кожа куртки натягивается на широких плечах. — А еще мне кровь нужна.

— Чего?

— Что слышал. Мой зверь голоден, я его кормить должен. Можешь дать свою.

— Так у вас такие отношения? У оборотней обычно все по-другому.

— Ну, я так-то не простой оборотень, если ты не заметил, — огрызаюсь. — У меня со зверем непростые отношения, но тебя это не касается. Вылезай из моей головы, бери ключи и погнали, а то на самолет опоздаем.

Горан лишь закатывает глаза, снимает ключ с гвоздя в коридоре, и мы выдвигаемся. Погода за окном все та же. Серая безжизненная хмарь, застывшая в предсмертной агонии. Мир будто затаил дыхание в ожидании… чего?

— Значит, мир мертвых проникает сюда? — пытаюсь разбавить гнетущее молчание, вглядываясь в унылые пейзажи. — Куда же смотрит Ведающая? Неужели Мара не в курсе?

— Мара мертва. И ее истинный тоже, — тихо, почти без интонации произносит Горан.

Его слова, как удар в солнечное сплетение. Я замираю на месте, не в силах сделать шаг. Почему-то отчаянно не хочу верить. Мысль о смерти волчьей ведьмы, которую я вроде бы никогда не знал, вызывает внутри странную жгучую боль. Мне… плохо? Но почему?

— Ты ее помнишь? — в голосе Горана впервые слышится не спокойствие, а горечь. — Мару?

— Нет, — отрезаю, стиснув зубы, пытаясь задавить этот внезапный нелепый всплеск чувств. Я не могу, не имею права скорбеть по той, чьего лица даже не могу вспомнить!

— Ясно…

Этого спокойного «ясно» оказывается достаточно, чтобы сорвать последние предохранители. Хватаю уродца за ворот куртки, с силой встряхиваю.

— Что тебе ясно?!

— Все, — он не сопротивляется, его взгляд совершенно пустой. — Ты знал ее. Просто не помнишь.

— Чушь собачья! — с губ срывается рык, и я отталкиваю Горана.

Но внутри меня смятение. Судя по этой иррациональной реакции, я не просто знал ведьму. Я… уважал ее? Ценил? Быть может, даже… Нет. Не могу вспомнить. И от этого бессилия становится только хуже.

— Лови, — Горан, отряхнувшись, швыряет мне шлем. — Лучше нам не светиться.

Путь до аэропорта проходит в тяжелом давящем молчании. Я уже вообще ничего не понимаю! Внутри безумный коктейль из одиночества, тоски, чужой боли и зова истинной, в котором я захлебываюсь.

Кто я?

Что за тайну я похоронил в своей памяти? И из-за кого весь этот ад начался?

— Приехали, — Горан ставит мотоцикл у полупустого здания аэропорта.

Осматриваю охрану. Вроде бы никого подозрительного, но расслабляться нельзя. Концентрируюсь. Как Змей, я могу искажать восприятие окружающих, заставляя их видеть то, что нужно мне.

Легкое касание плеча Горана, и его образ для посторонних тоже меняется, становится размытым, ничем не примечательным.

Делаю первый шаг по направлению к стеклянным дверям, как вдруг на мое плечо ложится тяжелая рука. Холодный голос за спиной произносит:

— Ваши документы.

Резко разворачиваюсь. Передо мной стоит охранник аэропорта, а чуть позади него девчонка-блондинка. Она кажется мне смутно знакомой.

Но все внимание захватывает девушка рядом. Ярко-рыжие волосы под изумрудным платком. Невероятные зеленые глаза, в которых я мгновенно тону. И губы…

Это она. Моя истинная.

— Почему ты согласилась на предложение Богдана? — с тревогой в голосе спрашивает Марьяша. Охотники уехали, обещали со мной связаться.

Чувствую, как по спине пробегает холодок. Сама не до конца понимаю свои мотивы, но внутри все горит от необходимости действовать.

— Потому что они — мой самый быстрый способ найти его, — выдыхаю, ощущая, как метка на руке пульсирует в такт учащенному сердцебиению. — Они выследят его первыми. А я просто последую за ними.

— Но его упрячут обратно за решетку, — раздается низкий рык Драгана. Он стоит, скрестив руки на груди, таранит меня тяжелым и безжалостным взглядом. — Или прикончат, если окажет сопротивление. А он нам нужен живым. Валах знает о Морозе больше любого из нас.

Его слова обжигают меня изнутри. Знаю, что Драган не желает зла моему истинному, но драконья сущность воет, протестуя и требуя броситься на защиту Влада, спрятать его ото всех. Мысль о том, что его могут использовать как разменную монету, вызывает тошноту.

Но ведь он и правда преступник. Он убивал… Чья-то кровь на его руках? Мои собственные мысли противоречат друг другу, разрывая душу на части. Что же делать? Слушать холодный голос разума или следовать за этим всепоглощающим жаром в груди, что зовет меня к истинному?

— Не хочу, чтобы он стал пешкой, — шепчу дрожащим голосом. — Влад должен сам захотеть помочь. Разве это возможно, если на него наведут оружие? Или будут угрожать клеткой…

— Он может постоять за себя, — мягко вмешивается Марьяша, обнимая меня за плечи. Ее прикосновение мягкое и теплое, но даже оно не может рассеять внутренний шторм. — Поверь мне. Тот, кого я видела во снах… кто помогает нам против Лешего и Мороза, невероятно силен.

— Если бы он и после пробуждения так хотел помогать, то не скрывался бы, — с горечью выдыхаю, мягко отстраняясь. Сердце сжимается от боли и неопределенности. — Я безумно ценю вашу помощь и поддержку! Но это мой путь. Моя битва. Я должна найти Влада и посмотреть ему в глаза. И тогда я точно пойму, что сделать. Обещаю.

— И какие у тебя варианты? — спрашивает Драган, его взгляд смягчается, уступая место усталой озабоченности.

— Я ни за что не позволю охотникам запереть его, — заявляю твердо, чувствуя, как во мне просыпается огонь предков. — Но мне нужно знать всю правду о преступлениях моего истинного. Всю. Без прикрас.

— Адила… — начинает Марья, но я перебиваю ее. Меня переполняет решимость, словно я наконец-то нашла тропинку в густом тумане.

— Нет. Я не маленькая девочка, Марьяш. Я справлюсь с этим. Но мне необходимо знать, что он совершил. Каков мой истинный на самом деле.

— Об этом тебе лучше говорить не со мной, — тихо отвечает ведьма, опуская взгляд. — А с теми, кого он чуть не убил…

Сердце замирает и падает в пятки. Она говорит о двух белых медведях? Мои отцы как-то рассказывали, что Медведевы — последние в своем роде.

Неужели Влад пытается уничтожить их? Пока я росла, о пленнике в застенках Гильдии говорили мало, ограничиваясь сухими фактами.

И вот теперь я столкнулась с этой ужасной правдой лицом к лицу. И отчаянно, иррационально хочу найти хоть крупицу оправдания для него.

— Я звоню Игорю, — решает Марьяша, разрывая тягостное молчание. — Они с Ефимом должны знать, что Валах сбежал.

— Думаешь, он идет мстить? — шепчу, и сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать.

Неужели мой истинный, вместо того, чтобы найти меня, рванет на север ради столь жалкой цели, как месть? Острая колющая боль пронзает грудь, и я едва сдерживаю стон.

Это очень неприятно.

— Адила, — Марья протягивает мне телефон. — Это Игорь. Он точно расскажет тебе больше меня. Поговори с ним.

— Да? — подношу трубку к уху, голос звучит хрипло. Я нервничаю.

На той стороне раздается негромкий хриплый смешок, от которого по коже бегут мурашки.

— Дочь драконов. Вот и довелось наконец-то пообщаться, — произносит низкий холодный голос, полный скрытой грусти. — Что ты хочешь узнать?

— Что он сделал? — выпаливаю, сжимая трубку так, что костяшки пальцев белеют. Даже через сотни километров я чувствую ледяное спокойствие, исходящее от Игоря Медведева.

— Валах? — снова слышится смешок.

— Да… — шепчу я.

— Он сбежал, насколько я понял, — произносит Игорь. — Как думаешь, куда он теперь направляется?

— Я надеюсь, что ко мне, — признаюсь, сама удивляясь родившемуся доверию к владельцу этого хриплого холодного голоса.

— Тебе стоит кое-что понять, Адила аль Эаниф. Что бы тебе ни нашептывали твои коронованные родственники, счастливые в своем браке, Влад Валах отвергает саму идею истинности. Он слишком долго был рабом Мороза, чтобы снова добровольно надеть на себя оковы, даже если они зовутся любовью.

— Истинность — это не оковы, — сглатываю ком в горле.

— Это тебе и предстоит ему доказать. Знаешь что, дочь драконов? Прилетай к нам. Полине здесь очень одиноко… Заодно и своему истинному вправишь мозги. И дашь мне вескую причину не прикончить Валаха на месте.

— Я прилечу! — шиплю, внезапно ощущая прилив ярости и решимости. — И вы его не тронете!

— Боевая девочка, — в хриплом голосе снова мелькает усмешка, на этот раз с легкой долей уважения. — Что ж… Билеты будут у Марьи на почте. И, скорее всего, ты полетишь с Владом одним рейсом.

— Уверена, что хочешь лететь одна? В такое время мы должны держаться вместе, — голос Марьи звучит мягко, но в нём слышится тревога. Она смотрит на мою собранную сумку. Я даже не успела разложить вещи.

Воздух в комнате тяжелый и сладкий от запаха травяных отваров. Сейчас он душит, не дает дышать.

— Это мой путь, — отвечаю тихо, но уверенно. — Мне достался непростой истинный, и я должна все решить сама. Ваше присутствие… я не думаю, что оно добавит мне очков доверия.

— Думаю, это ему нужно заслужить твоё доверие, Адила, — мрачно ухмыляется Драган. — Не ты же людей убивала.

От этих прямых слов мне становится физически плохо. Драконья сущность ревет, оправдывая Влада.

Но как же так? Жизнь священна. А оправдывать убийство… Нет, это слишком сложные экзистенциальные вопросы.

— Я, может, выскажу непопулярное мнение, — Марьяша скрещивает руки на груди, — но тот Влад, что являлся мне во снах и помогал, убийцей не выглядел.

— Но его преступления доказаны, — шепчу, ненавидя себя за эту уязвимость. Я дракон. Дочь огня и песков. Я должна быть жесткой. Но почему же тогда внутри всё так шатко?

— Порой под давлением обстоятельств мы совершаем ошибки, — тихо говорит Марья. — Иногда просто ошибаемся…, а порой делаем ужасные вещи. Я не пытаюсь его оправдать, Адила. Но богиня мудра. Вряд ли бы она даровала тебе недостойного истинного.

Марьяша… Мой свет в этом холодном чужом мире. Она всегда была моей нежной, но несгибаемой опорой. Её слова — бальзам на мою израненную душу. Сжимаю руки в кулаки, а затем медленно разжимаю их, освобождаясь от части напряжения.

— Я всё выясню, — обещаю, и на этот раз голос звучит твёрже. — Спасибо вам обоим. Позаботьтесь о тех, кто не спит. А я попытаюсь добыть нам могущественного союзника. Или, по крайней мере, не позволю ему стать нашим врагом.

Марья вызывает такси. Подхожу к окну. Мир за окном замер, погружённый в неестественную, мертвенную дремоту.

— Все вокруг словно умирает, — шепчет Марья, обнимая себя за плечи. — И мне так холодно. Постоянно.

Драган молча притягивает её к себе, и я вижу тень сомнения в синих, как летнее небо Аль-Абайи, глазах ведьмы. Ну что же она за трусиха такая!

Приходит оповещение, что машина у ворот. Я бросаю на парочку многозначительный взгляд.

— Скажи ему! — жёстко приказываю. — Или я сама это сделаю.

— Что сказать? — хмурится Драган, его взгляд мечется от меня к Марье.

— Адила! — подруга поджимает губы, на её щеках выступает румянец. — Я же сказала… что сегодня…

— Тебе нечего бояться, — мягко подмигиваю ей.

— Милая? — альфа смотрит на жену, совершенно сбитый с толку. — Что у вас за секреты?

— Я… — начинает Марья и замолкает, закусив губу.

— Онаааа… — тяну я, не в силах сдержать ухмылку.

— Я БЕРЕМЕННА! — выпаливает Марьяша и тут же зажмуривается, словно ожидая укора.

Повисает тишина. Драган замирает, словно не верит своим ушам. А затем волк падает перед женой на колени.

— Ты… ждёшь моего ребёнка? — его голос становится тихим и беззащитным.

— Да, — робко улыбается Марья.

— Боги! — он принимается осыпать поцелуями ее ладонь, пальцы, запястье. — Это же чудо! Почему ты молчала?!

Его глаза сияют чистым, безудержным счастьем.

Я эгоистично радуюсь, что тоже приложила руку к этому светлому моменту в самом сердце надвигающейся тьмы.

Может быть, когда-нибудь и мой истинный будет так же смотреть на меня? Трепетно, нежно, с благоговением…

Правда, сейчас он выбрал месть. Но ничего! Я заставлю его передумать!

Пока влюблённые поглощены друг другом, я выскальзываю за дверь и усаживаюсь на заднее сиденье подъехавшего такси.

— В Шереметьево, — коротко бросаю, глядя в окно на серый умирающий мир.

— Знаю, драконица, — доносится холодный знакомый женский голос.

Я замираю. Но машина уже трогается, и выпрыгнуть сейчас — значит опоздать на рейс. У меня нет времени ждать другое такси. Чёрт!

— Ты… Ксения, кажется? — сухо уточняю, хотя прекрасно помню ее имя.

— Да, — следует короткий ответ.

Мы едем в молчании. Я чувствую её ауру. Упертая, сильная. Но глубоко внутри, под слоями брони и воли теплится крошечное хрупкое пламя. Когда-то оно, наверное, горело ярко, а теперь это лишь бледная тень.

— Вам в Гильдии мало платят? — не могу сдержать сарказм. — В свободное время в такси подрабатываешь?

— А вы, оборотни, все с юморком, — усмехается охотница.

— Где твой босс? Тот громила без манер?

— Он не в курсе, что я тебя ждала. Богдан порой слишком импульсивен. Это вредит делу.

— О! — выгибаю бровь. — Раскол в стане врага?

— Мы не враги, — тихо, но твёрдо произносит Ксения. — Но Валах нам нужен. Я по твоему взгляду поняла, что ты его не сдашь. Ты метку прячешь. А истинность… она сильнее любого здравого смысла.

— Если ты так много знаешь, — низко рычу, — то должна понимать, что мне ничего не стоит перерезать тебе глотку.

Такая же, как твой дедуля…

Ледяной шепот Мороза отчетливо звучит в голове. Я вздрагиваю. Боги… Я только что угрожала человеку расправой?

— Прости… — выдыхаю, откидываясь на спинку сиденья. — Естественно, я ничего бы тебе не сделала. Паритет, все дела. Мы, драконы, более совершенны, а значит, не должны трогать тех, кто слабее.

— А еще вы очень скромны, — Ксения ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Что тебе от меня нужно? И откуда ты знаешь, что я поеду в аэропорт?

— Я отслеживаю телефон Марьи. Туда пришел электронный билет от Игоря Медведева. Валах… он ведь из-за Медведевых оказался в темнице? Уверена, что он очень хочет отомстить.

— И?

— И я лечу с тобой.

— С какого перепуга? — не верю своим ушам. Смотрю на невозмутимо сидящую за рулем блондинку. — Что ты там забыла?

Взгляд Ксении в зеркале заднего вида становится отстраненным и печальным, будто она смотрит куда-то в прошлое. Она тяжело вздыхает.

— Там живет мой отец.

Вот это поворот! Складываю руки на груди. Хмуро смотрю на охотницу. Моя драконица не видит в этой настырной девчонке угрозы. Раздражает? Безусловно. Настырная? Еще какая! Но она не враг.

— Так позвони ему, — пожимаю плечами. — Зачем лететь за тридевять земель?

— Он уснул, — тихо произносит Ксения и пальцами до побелевших костяшек сжимает руль. — Так мне сказал Ефим Михайлович, когда я в последний раз звонила. Я просто хочу его навестить. И всё. А заодно… присмотреть за тобой и Валахом.

— И не будешь пытаться вернуть его в клетку?

— Ты не дашь, — на губах Ксении появляется усмешка. — К тому же я всегда больше верила в дипломатию и технологии, чем в грубую силу. С Валахом можно договориться. Если он и вправду знает, как одолеть Мороза…

— Ладно, — соглашаюсь. — Надеюсь, у тебя уже есть билет.

Ксения, наконец, поворачивается ко мне, и на ее лице на мгновение вспыхивает искренняя улыбка.

— Не беспокойся.

Мы подъезжаем к аэропорту. Картина удручает и леденит душу. Шереметьево, обычно переполненное людьми, будто вымерло.

Воздух морозный, сырой, тяжелый. На асфальте грязный снег, а кое-где блестит опасная темная наледь.

— Регистрация на наш рейс уже началась, — голос Ксении возвращает меня к реальности. — Пойдем, подойдем к охраннику.

— Зачем? — напрягаюсь.

— Если вдруг заметит кого-то, похожего на твоего мужика, пусть сразу даст нам знак, — невозмутимо поясняет охотница и уверенно направляется к рослому бугаю у дверей.

Но тот вдруг резко срывается с места и быстрым шагом устремляется к парковке. Сердце на мгновение замирает, предчувствуя недоброе.

У выхода стоят всего три такси, и их водители, скучающие и понурые, кажутся последними жителями этого опустевшего мира.

— Так мало людей… — шепчу.

— Это происходит везде, — Ксения пожимает плечами. — К нам в Гильдию постоянно приходят жалобы. Засыпают целыми семьями. Не только оборотни, но и люди.

— Но не все? — уточняю.

— Да. Кто-то засыпает, кто-то нет. Мы бьемся над этой загадкой, но закономерности нет… или мы ее не видим.

Не спешу делиться с охотницей своими догадками. Пока это лишь теории.

Мы подходим к охраннику, который обращается к двум мужчинам, только что приехавшим на мотоцикле.

И вдруг мир переворачивается.

Сердце сначала замирает, а затем срывается в бешеный оглушительный галоп. Мы с Ксюшей подходим ближе…

— Ваши документы, — басит охранник.

Один из мужчин медленно, словно нехотя, разворачивается, и наши взгляды сталкиваются.

Темные бездонные глаза. В них мелькает минутное удивление, которое тут же тонет в волне ледяного откровенного раздражения.

Влад…

Застываю на месте, не в силах издать ни звука. Кажется, весь воздух из легких выкачали.

Я так долго мечтала увидеть его. Драконий нюх тут же улавливает притягательный аромат, от которого все внутри сладко ноет и требует броситься к истинному, прижаться и ластиться.

Сжимаю руки в кулаки. Ноги будто приросли к асфальту. Я жадно, отчаянно ищу в темных глазах Змея хоть искру тепла. Хоть намек на то, что наша связь для него что-то значит.

Я с детства грезила о встрече с истинным. Видела нежную, трепетную любовь своих отцов к маме и мечтала о таком же.

Но сейчас вижу лишь сплошную непробиваемую стену льда. Неужели он совсем ничего не чувствует?

— Все в порядке, спасибо, — охранник, закончив проверку, возвращает Владу документы.

Не уходи…

Но мой Змей, мой высокомерный истинный, лишь бросает на меня короткий раздраженный взгляд, разворачивается и уходит вглубь здания, уводя за собой своего странного спутника.

А я остаюсь стоять, чувствуя, как мое сердце с тихим хрустом трескается, а затем разлетается на тысячи острых осколков, впивающихся в душу.

— Да, мы… — Ксения берет меня под локоть. — Ладно, ничего… Пошли, Адила.

Охотница мягко, но настойчиво тянет меня к стойке регистрации.

— Ты выглядишь так, будто увидела привидение, — замечает она спокойно.

— Те двое… у которых охранник проверял документы… — с трудом разлепляю губы. — Ты их не узнала?

— Нет, — пожимает плечами Ксения, когда мы направляемся к терминалу. — А должна была?

Значит, он каким-то образом обманул человеческое зрение? Это магия? Или какие-то особенности преломления света? В любом случае, я их обоих видела.

— Просто показалось, — отмахиваюсь, метка на руке вспыхивает жгучей болью.

А моя драконица отвечает низким яростным рыком, эхом отдающимся в груди. Ей категорически не понравилась реакция истинного. Неужели все так и будет? Мы будем играть в эти холодные игры, ледяная ты задница? Стискиваю зубы.

Решение приходит быстро.

Я не какая-нибудь ромашка, что убежит и будет рыдать в подушку. Мне больно. Невыносимо.

Но я дочь драконов и знаю, как отплатить той же монетой. Интересно, каково будет этому высокомерному куску…

— Где же все-таки Валах? — размышляет вслух Ксения. — Он же без крови никак…

— Без крови? — мои брови взлетают вверх. — Он пьет кровь?

— Ты не знала? — охотница искренне удивлена.

— Ммм… — в голове, словно вспышка, рождается дерзкий план пакости. Кровь, говоришь? Интересно, а моя драконья кровь сведет его с ума?

Я хищно ухмыляюсь. Да, мне это нравится…

Мы садимся в самолет. Игорь взял мне бизнес-класс, Ксения достала место рядом. Через несколько минут на борт поднимаются Влад и его спутник. Они проходят в салон и размещаются в экономе. Мне это категорически не подходит.

— Я сейчас, — бросаю Ксении и направляюсь прямо к седому старичку, который сидит на краешке в эконом-классе, как раз там, где мне нужно.

— Добрый день, — ослепительно улыбаюсь ему. Спутник Влада, тот самый лысый парень бросает на меня заинтересованный взгляд. Сам истинный демонстративно смотрит в иллюминатор, изображая полное равнодушие. Но это ненадолго.

— Да? — дедушка смотрит на меня добрыми, немного усталыми глазами.

— Не хотите ли пересесть в бизнес-класс? — сладко предлагаю я. — Просто мне… тут вид больше нравится, и я была бы вам очень признательна…

— Конечно, милая! Конечно! — старичок быстро соображает и уже хватает свою потрепанную сумку.

А я, сделав вид, что это самая обыденная вещь на свете, небрежно плюхаюсь на освободившееся место.

На самом деле внутри бушует ураган из ярости, обиды, дикого желания и жажды мести. Но мои отцы с детства учили меня самоконтролю.

Так что… пристегнись покрепче, мой ненаглядный. Игра только начинается.

Видимо, в прошлой жизни я очень много грешил. Иначе как объяснить эту изощренную пытку? Сначала потеря памяти, превратившая мою собственную жизнь в лоскутное одеяло из кошмаров.

Затем столетия в ледяном плену, служение исчадию, имя которого наводит ужас. И в итоге — шестнадцать лет в заточении.

А в довершение всего мне даровали в истинные… дракона.

И не просто дракона. А наглую, дерзкую, до одури соблазнительную драконицу с пышной гривой огненных волос.

И с характером, от которого даже у моего Змея чешуя сворачивается.

Когда я увидел эти яркие локоны, бездонные изумрудные глаза и алые приоткрытые губы, что-то внутри оборвалось. Спина вспыхнула пламенем, а кровь разом рванула вниз, к паху, затуманивая разум животным желанием.

Моя темная, дикая часть зарычала из самой глубины, требуя броситься, схватить, покорить. Но ледяной Змей, столетиями живущий в моем теле, сжал ее в ледяные тиски.

Лишь это позволило мне не опозориться, умело изобразив на лице маску равнодушия и легкого раздражения. Хотя внутри я хотел эту рыжую до одури.

— Твоя пара? — невозмутимо констатирует Горан, пока мы идем к терминалу. — Она тебя узнала. Значит, твоя маскировка на истинную не работает.

Молча киваю. Не хочу об этом говорить. Не сейчас, когда кровь все еще бурлит, а в душе расползается вина. Я видел, как девчонка смотрела на меня. Сначала с надеждой и радостью. А потом в изумрудных глазах появилась боль, которую драконица попыталась неумело скрыть. Такая красивая… и такая одинокая.

Отчаянно сражаюсь с диким желанием развернуться, броситься назад, закинуть эту рыжую бестию себе на плечо и унести прочь от всего этого ада. Чтобы любить ее до потери пульса. До тех пор, пока она не охрипнет от стонов и криков.

— Красивая. Рыжая. Я видел ее на похоронах Вука, — невозмутимо продолжает уродец. — Никогда бы не подумал, что богиня дарует ее тебе. С твоим-то послужным списком. Не то чтобы я осуждаю…

— Ты когда-нибудь молчишь? — низко рычу.

Знаю я! Знаю, что недостоин даже стоять рядом с такой красавицей. Нам обоим это не нужно. Цепи истинности. Ярмо. Новая ловушка. Но, черт возьми… эти глаза… и губы…

— Она вывела тебя из равновесия, Влад, — Горан понимающе вздыхает, этим бесит еще больше. — Может, пора перестать бороться с неизбежным?

— Тебе пора перестать трепаться.

Наконец-то уродец замолкает.

Вот же парадокс. Он бесит, но без его болтовни становится как-то тоскливо.

Я что, старею? Схожу с ума?

Мне никогда не были нужны ни любовь, ни чья-то привязанность. Меня веками окружал безмолвный лед, и этого было достаточно.

Но после пробуждения внутри что-то надломилось. Под ледяной коркой моей души теплится пламя, на теле появилась метка, а в сердце поселилось одиночество. И это раздражает.

Когда мы садимся в самолет, я снова чувствую ее близость каждым нервом. Краем глаза вижу огненные локоны. Отчаянно желаю накрутить этот рыжий водопад на кулак, обнажая хрупкую белую шею, чтобы припасть к ней губами…

— Добрый день, — ее голос, словно хрустальный колокольчик, обрывает все мои мысли на полуслове.

Делаю вид, что за иллюминатором разворачивается самый захватывающий пейзаж в мире. Ситуация идиотская.

Что, черт возьми, мне теперь с ней делать? Подкупить деда, чтобы он… Но старик уже просек фишку и радостно семенит в бизнес-класс.

А эта огненная заноза уже сидит рядом, и ее запах: сладкий сандал, дурманящий кардамон бьет в нос, сводя с ума все мои рецепторы.

Незаметно веду носом, чтобы уловить его еще… и еще… Черт побери!

Самолет начинает движение. Как, скажите на милость, мне пережить эти долгие часы в такой близости от нее? Еще и уродец подливает масла в огонь.

— Привет, Адила, — добродушно здоровается Горан.

— Здравствуй, — отвечает девчонка.

Я помню, как ее нежный голос звучал в моем сне. Переходил в прерывистые влажные стоны. Как она раскрывалась, отдавалась, извивалась. И каждым движением своего тела умоляла взять ее…

— Пойду в туалет. Если хочешь, садись на мое место, — заявляет уродец и удаляется.

Я готов придушить его голыми руками. Вот же подлый предатель!

— Привет, Влад, — слышится тихий голосок рядом.

Вся ее напускная бравада куда-то испарилась. И я знаю, что если сейчас встречусь с ней взглядом, мне конец. Проклятая истинность возьмет верх над волей, и я сверну с пути мести. Нельзя. Не сейчас.

— Что ты тут забыла? — цежу сквозь зубы, вкладывая в голос всю жесткость, на какую способен.

— То же, что и ты, — парирует рыжая, и я чувствую, что она двигается чуть ближе ко мне. Ее плечо почти касается моего.

В нос снова бьет пьянящий аромат ее кожи. От него перехватывает дыхание, рот наполняется слюной, а все мышцы деревенеют от напряжения.

— И что же я тут забыл? — резко, почти яростно разворачиваюсь к ней.

Наши взгляды сталкиваются, и время останавливается. Боги, до чего же она прекрасна… Проклятие и дар в одном лице.

— Свою жалкую месть Медведевым, — драконица первая разрывает зрительную связь.

Я не могу сдержать короткую хриплую усмешку. Все знает. Или просто чувствует? Внутри копошится теплое чувство. Оно разливается по венам, заставляя меня ослабить ледяную броню, стать мягче, чем я могу себе позволить.

— Оставь меня с моей жалкой местью, — произношу. — Зачем ты преследуешь меня?

В ответ девчонка лишь усмехается. Не нравится мне ее коварная улыбка!

— Оставь меня с моей жалкой местью. Зачем ты преследуешь меня? — его голос низкий и хриплый, с примесью тоски и холода.

— Потому что она касается и меня! Гребаный эгоист! — выпаливаю и, отвернувшись от истинного, шепчу себе под нос: «Кунта азуннука инсанан, ва лакиннака лайста илла кит'атун мин джалидин барид!» (Думала ты человек, а ты всего лишь кусок ледяного дерьма!).

— Что ты там лепечешь? — ледяное дыхание касается моей шеи, вызывая мурашки.

Я медленно разворачиваюсь к Владу, и сердце на миг замирает, прежде чем вновь забиться в бешеном ритме.

В темных глазах Змея, которые я считала бездушными и холодными, бушует настоящая буря. Это не ярость и не равнодушие. Это борьба. Он не не хочет. Он не может себе позволить.

— Йа хисаля! (Подонок!) — с губ срывается шепот, полный обиды.

В этот момент из туалета выходит Горан. Его взгляд скользит по нам. Парень прищуривается, что-то обдумывает и, не говоря ни слова, спокойно устраивается на свободном месте в другом ряду.

— Предатель, — шипит Влад, а затем его пылающий взгляд снова впивается в меня.

— Ты боишься оставаться со мной наедине? О великий ледяной Змей?

Губы Влада трогает едва заметная усмешка. От этого простого взгляда по коже пробегает разряд тока. Смесь гнева и невыносимого влечения.

— До смерти боюсь, детка, — его голос становится бархатным и обволакивающим, отчего все внутри меня сжимается в сладком предвкушении. Это сильнее меня. Внутренний зверь замирает в ожидании. Оттолкнет или прижмет к себе?

Ненавижу себя за это! Истинность лишает воли. Но я буду не я, если просто так сдамся!

— Я тебе не детка, — фыркаю, высокомерно вздергивая подбородок. — Я Адила аль Эаниф.

Он открывает рот, чтобы парировать, но нашу словесную дуэль прерывает стюардесса.

— Обед? Мясо, рыба или птица? У нас большой выбор, — улыбается она.

— Мясо! — гаркаем почти одновременно.

Наши глаза снова сталкиваются. Я сверлю Валаха взглядом, полным ярости, а он, скрестив на широкой груди руки, с вызовом откидывается на спинку кресла.

Холодный высокомерный говнюк!

— Нечего повторять за мной, — откидываю прядь рыжих волос. — Я думала, анаконды предпочитают птиц.

Его губы растягиваются в хищной улыбке.

— Все зависит от размера, принцесса. А я большой.

От этих слов, произнесенных томно и хрипло, по телу разливается жар. Я смотрю на истинного, пытаясь силой воли заставить себя ненавидеть его. Но не могу.

Он дьявольски красив. Словно готический принц, сошедший со страниц самой порочной сказки. Идеальные черты лица: прямой нос, мужественный подбородок с небольшой ямочкой, чувственные губы…

Я помню эти губы. Помню, что они творили со мной во сне, прежде чем я проснулась в поту и одиночестве. В памяти всплывают порочные яркие образы, заставляющие кровь пульсировать в висках.

— Интересно, — Влад наклоняется ко мне так близко, что наше дыхание смешивается. Он ведет носом, пытаясь уловить мой запах, — о чем же подумала моя восточная принцесса Адила аль Эаниф?

От его близости у меня перехватывает дыхание, но хитрая искра в темных глазах Змея возвращает мне самообладание.

— О том, что ты хам и йа хисаля, — выдыхаю, глядя прямо в глаза истинного и чувствуя, как горю изнутри от его близости.

Но я еще не закончила! Новый, куда более коварный план уже зреет в моей голове. Медленно, почти лениво, я провожу кончиком языка по губам, увлажняя их и наблюдая, как зрачки Змея увеличиваются, закрывая собой темную радужку.

Глаза становятся почти черными.

— Ругаешься по-арабски… Как некрасиво, — шепчет, его взгляд прилипает к моим губам. — Какая непослушная девочка.

Он рукой тянется к моему лицу…

Шлеп!

С силой отбиваю его ладонь.

— Не трогай меня, — шиплю, место прикосновения жжет, как раскаленный уголь. — Мне неприятно.

Ложь…

Влад лишь тихо усмехается, зарывается пальцами в темные волосы и откидывается на спинку кресла. Как же он прекрасен в своей дерзости! Но я не сдамся. Он будет ползать передо мной на коленях, прежде чем я что-либо ему позволю.

— Два обеда с мясом, — снова появляется стюардесса.

Я беру лоточек и резко дергаю фольгу.

— Ай! — на подушечке пальца выступает яркая капля алой крови.

Влад разворачивается с такой скоростью, что у меня дух захватывает. Он резко втягивает носом воздух, и его глаза… Боги, его глаза!

Весь напускной холод испаряется, сменившись чистейшим животным голодом. Его зрачки вытягиваются, а длинные клыки обнажаются в немом оскале. Все мое тело пронзает смесь страха и пьянящего возбуждения.

— Я сейчас принесу пластырь! — суетится стюардесса, словно не замечает преображения Валаха. Видимо, так оно и есть.

Резко вскакиваю с кресла, чувствуя, как дрожат колени.

— Я буду в туалете! Принесите туда, пожалуйста! — бросаю через плечо, устремляясь в конец салона, сбитая с толку этой внезапной дикой переменой в истинном.

Значит, то, что было до этого — всего лишь маска. Игра. А сейчас я увидела настоящего зверя. Голодного, опасного и неудержимого. Но в его взгляде было нечто большее, чем просто жажда крови…

Не успеваю додумать мысль, как раздается тихий стук в дверь.

Наверняка стюардесса принесла пластырь.

Поворачиваю ручку, и в следующее мгновение мощное тело вдавливает меня в крошечное пространство туалета…

Несносная девчонка! Дочь драконов… До чего же высокомерная!

Но сквозь ярость пробивается восхищение. Адила… Имя обжигает губы, словно глоток редкого крепкого вина. Терпкое, пряное, оставляющее после себя лишь жажду.

— Адила… — выдыхаю непроизвольно.

Эти изумрудные глаза, полные огня и вызова. Алые сочные губы, которым бы я с радостью нашел иное применение, чем называть меня ледяным мешком дерьма. Ее запах сводит с ума, выжигая последние остатки самоконтроля.

И ее кровь…

В тот миг, когда Адила вскрикнула, в воздухе повис терпкий сладкий аромат. Насыщенный и пряный, словно мед.

Змей взвыл от голода, затрепетал, требуя вкусить ее сладости. Но вместе со всепоглощающей жаждой по жилам разлилась волна отвращения.

Словно эта кровь была самым желанным нектаром и самым смертоносным ядом одновременно. Она — табу. Но от этого мое желание стало лишь нестерпимее.

Мимо бежит стюардесса. Я резко хватаю ее за рукав.

— Я сам отнесу.

— Но девушка… — пытается возразить, однако я ловлю ее взгляд. Легкое давление, и ее сознание покорно затуманивается, готовое выполнить приказ высшего существа.

— Она моя. И я сам о ней позабочусь, — аккуратно забираю аптечку. — Твоя задача, чтобы нам никто не мешал. И… забудь о том, что видела.

Она моргает, растерянно оглядываясь. А я уже шагаю к туалету, чувствуя на себе тяжелый взгляд Горана. С этим уродцем у нас еще состоится долгий разговор.

Стучу. Адила открывает сразу. Ждала, наверное, стюардессу. Сюрприз, милая! Драконица не успевает и пикнуть, как я втискиваюсь внутрь, прижимаю ее к прохладной стенке и закрываю ладонью ротик.

Я хочу ее. До безумия хочу.

— Ммм! — возмущенно пищит, испепеляя меня взглядом.

— Тшш, — шиплю, прижимаясь всем телом, и беру ее руку в свою.

Кровь дракона… Аромат бьет в голову, оглушая. Я приникаю к крошечной ранке на тонком пальце, и Адила вздрагивает. Стараясь не задеть нежную кожу клыками, я лишь втягиваю несколько капель. Медовых, обжигающих…

Но вдруг…

— Шшшш! — из горла вырывается шипение, а по горлу словно льется кислота.

Отпрыгиваю, насколько это возможно в крошечном туалете. Ударяюсь спиной о дверь. Что за…

— Ты… — выдыхаю, чувствуя, как внутри все горит. Змей бешено извивается, словно получил дозу яда.

— Что? — Адила удивленно хлопает ресницами.

Стискиваю зубы. Что за черт? Метка пульсирует, темная часть меня требует сейчас же нагнуть эту рыжую бестию и засадить в нее член, а ледяной монстр отчаянно шипит, требуя ее… убить…

— Как твоя рука? — беру себя в руки, загоняя обе сущности обратно в их клетки.

— Уже не болит, — Адила с удивлением разглядывает палец.

А я схожу с ума. Мой взгляд прилипает к ее шее, где под фарфоровой кожей пульсирует венка. Я буквально чувствую медовый вкус ее крови на языке.

Мне нельзя. Это хуже любого проклятия!

— Что ты сделал? Рана затянулась, как только ты ее… лизнул… — Адила вдруг густо краснеет, и эта внезапная скромность сводит с ума сильнее любой дерзости.

Лизнул? Серьезно? Я склоняю голову набок, растягиваю губы в хищной ухмылке.

— Не смотри на меня так! — она выпячивает колесом свою грудь.

— Как? — рычу низко и томно. Мне начинает нравиться этот опасный флирт.

— Вот так! Словно я твоя добыча! — девушка резко разворачивается к раковине.

Но я уже не слышу. Вижу только ее губы. И представляю, как они обхватывают мой член, пока гордая драконица стоит на коленях, а я, вцепившись в ее огненные волосы, трахаю ее в рот. Делаю шаг вперед, сократив и без того ничтожное расстояние.

— Отойди! — в ее голосе звучит паника. — А не то…

— Не то, что? — игнорирую злобное шипение Змея внутри. — Расправишь крылья? Тогда салон разгерметизируется, и мы все рухнем вниз. Ты же умная девочка… хоть и очень… очень плохая.

— Заткнись, ты ледяной…

Договорить ей не даю. Отпускаю поводья той темной сущности, что скребется внутри ледяными когтями, и впиваюсь в желанные губы. Сладкие. Мягкие. Идеальные. Аромат сандала, кардамона и шафрана бьет в голову. Наконец-то!

— Тихо, я сказал, — рычу прямо в ее губы, полностью забирая инициативу.

Я больше не могу. Не могу терпеть эту близость, притворяться равнодушным, когда сам сгораю от страсти.

— Ммм! — Адила издает приглушенный стон, вцепляется пальцами в мои волосы, оттягивая их до боли.

Да, вот так, мой огонек. Делай мне больно. Отвечай мне…

Но вдруг…

КУСЬ!

Острая боль пронзает губу. Отстраняюсь, глядя на истинную с изумлением. Она укусила меня? Меня?!

— Я сказала, не трогай меня, ледяной кусок…

— А ты, похоже, была не против, — слизываю с губы собственную кровь.

— Это все истинность! Ты мне даже не нравишься! — Адила скрещивает руки на груди, но ее грудь высоко вздымается от учащенного дыхания. — Меня это не устраивает!

— Да что ты говоришь? — выпрямляюсь во весь рост, едва сдерживая раздражение и… восхищение ее наглостью.

— Встань на колени, Змей, — вызывающе ухмыляется девчонка. — И тогда я, возможно, подумаю…

Начинаю хохотать. Громко, чувствуя, как в ледяной груди появляется трещина. И ее заполняет невиданная доселе свежесть. Эта наглая, строптивая, несносная рыжая вдохнула в меня жизнь одним лишь своим существованием.

— Вот как? — растекаюсь в довольной ухмылке, затем глубоко вдыхаю, ловя знакомый пьянящий аромат. — Ты возбудилась… детка…

Она протестующе рычит, но я игнорирую.

— Я чувствую запах твоих соков… Наверняка все нижнее белье промокло от желания. Да, детка?

Адила распахивает глаза от возмущения, но алый румянец, заливший щеки, выдает ее с потрохами. Девочка хотела этого не меньше моего.

— Я буду в своем старом поместье, — делаю шаг вперед, загоняя драконицу в угол. Она упирается попкой в раковину. Бежать некуда. — Захочешь продолжения… приходи ко мне сама.

Перехожу на змеиное шипение и пропускаю сквозь пальцы шелковистую прядь огненных волос.

— А я буду в отеле! — Адила вздергивает подбородок, и в ее глазах вспыхивает озорной огонек. — Когда не сможешь больше без меня, приползешь к моему номеру. На коленях. И тогда… возможно…

— Мы снижаемся! Просьба вернуться на свои места! — раздается голос стюардессы.

— Договорились, детка. Посмотрим, кто кого, — легонько касаюсь губами кончика ее вздернутого носа и выхожу из туалета.

Эта игра начинает мне нравиться…

— Снижаемся! — голос стюардессы и нарастающая суета за дверью доносятся будто сквозь толщу воды.

Время замирает. Я остаюсь одна в тесном пространстве, касаясь кончиками пальцев своих губ. Они все еще пылают, обожженные ледяным поцелуем истинного.

Мой первый поцелуй. С истинным. Он был таким… противоречивым. Горячий и влажный, сладкий, как запретный плод, но с горьким ядовитым послевкусием его внутренней борьбы.

Резко разворачиваюсь к раковине, брызгаю в лицо ледяной водой. Она обжигает кожу, но не может смыть с губ жгучий след, а из памяти — сладкую порочность того, что произошло.

Мы приземляемся. И теперь нам с Владом предстоит встретиться по разные стороны этой странной войны.

Выхожу, ноги слегка подкашиваются. Направляюсь в бизнес-класс. Воздух здесь кажется тяжелее, чем во время взлета. Ксения уже согнала дедушку, и он мирно посапывает в другом ряду.

— Ну как? — блондинка язвительно поднимает бровь. От нее не утаить ничего. — Искры от вас летели по всему самолету. Туалет-то еще целый? Или вдребезги?

— С чего ты взяла, что между нами что-то было? — с вызовом откидываю волосы, затем с силой стягиваю их в тугой конский хвост, будто пытаясь укротить собственные распущенные мысли.

— Я знаю, что такое истинность, — ее ухмылка становится шире.

— Откуда?! — в голосе проскальзывает рычание. Я зла, смущена и разгорячена. — Ты всего лишь человек! Вы даже живете долго лишь потому, что вводите себе нашу лимфу!

Я злюсь. Потому что все мое существо ждет не этого мимолетного поцелуя. Оно жаждет полной капитуляции истинного. Хочу видеть, как мой высокомерный Змей падает ниц, и в его ледяных глазах появляется осознание, что я — единственный смысл в его запутанной мрачной жизни.

Месть! Какая глупость! Когда я, его истинная пара, нахожусь здесь, готовая сгореть от одного его взгляда!

Неужели я одна чувствую эту всепоглощающую жажду? И одну меня разрывает на части от желания?

Эта мысль ранит больнее пули. От нее на глаза наворачиваются предательские слезы, но я сжимаю кулаки, прогоняя их.

Родители не готовили меня к такому. Они учили ждать, когда истинный придет и заберет свою судьбу, и мы вместе погрузимся в жаркий сладкий грех. Будем любить друг друга, потом у нас появятся малыши.

А это что? Игра в кошки-мышки, где Змей вечно ускользает, словно для него есть что-то важнее. Разве может быть что-то важнее нас?

— Просто он выводит меня из себя, — выдыхаю, чувствуя, как гнев сменяется горькой безысходностью.

— Я знаю. Вижу огонь, что горит в твоих глазах, Адила.

— Лучше бы этой метки не было, — слова срываются с губ сами, но я тут же ловлю себя на лжи. Нет, это не так! Я не желаю терять это чувство!

— Не говори таких слов, — вдруг шепчет Ксения, и в ее голосе проскальзывает глубокая пронзительная боль. — Тебе дается испытание по силам. Раз твой истинный…

— Ледяной кусок дерьма? — заканчиваю за нее с горькой усмешкой.

Ксения тихо смеется.

— Ну, типа того. Если он такой, значит, такой тебе и нужен. Поверь, истинность наполняет смыслом каждую клеточку, — ее голос становится тихим, призрачным. — А если ее потерять… И смысл уходит. Ты словно остаешься одна в кромешной тьме, где нет ни единого огонечка… ничего, к чему бы хотелось идти.

И тут до меня доходит. Ее слова. Ее отстраненность. И тот белесый, едва заметный шрам на руке, мелькнувший из-под рукава куртки.

— Ты избавилась от метки, — не спрашиваю, а констатирую, и сердце сжимается от внезапной жалости.

— Пристегиваемся! — командует стюардесса, и я механически затягиваю ремень.

— Да, — ответ охотницы тонет в общем гуле, но я слышу.

Самолет касается земли. Когда мы выходим на улицу, ледяной воздух городка N бьет в лицо, но внутренний холод от признания Ксении пронзает меня глубже.

— Ты же сама сказала, — шепчу ей, пробираясь по сугробам к ждущему нас лимузину, — что всем нам даются испытания по силам. Может, это твое испытание? Вернуть свой свет?

— Может. Или наказание за то, что однажды я оказалась слишком слаба, чтобы его удержать, — она поправляет рюкзак на плече, и взгляд блондинки снова становится непроницаемым. — Пойдем, машина Ефима Михайловича нас ждет.

Город похож на ледяную гробницу. Снег падает густыми тяжелыми хлопьями, заметая все вокруг.

Я ежусь, кутаясь в тонкую куртку. Даже внутреннее пламя, обычно жаркое и неукротимое, кажется, потянулось вслед за Владом, оставив меня зябнуть и чувствовать себя покинутой.

Валаха и Горана уже и след простыл.

В лимузине пытаюсь согреть окоченевшие пальцы.

— Даже драконам в такую погоду нужна теплая одежда, — замечает Ксения, и в ее голосе снова появляются нотки привычной сухости.

— Видимо… — соглашаюсь, глядя в окно на заснеженное царство.

Мы подъезжаем к зданию мэрии, больше похожему на крепость, осажденную стихией. Войдя внутрь, я понимаю, что не стало легче. Холод здесь иной: сырой, пронизывающий, въедающийся в кости.

— Пошли, — Ксения ведет меня уверенно, будто здесь ее второй дом. — Может, Ефим Михайлович что-нибудь теплое найдёт.

Внутри царит спартанская обстановка. Былое величие мрамора и колонн подавлено грудой лопат и суетой рабочих в оранжевых жилетах. Меня бьет крупная дрожь.

— Здесь не топят, что ли? — зуб на зуб не попадает.

— Походу, нет, — охотница распахивает массивную деревянную дверь. — Ефим… Михайлович.

Мужчина в строгом костюме стоит к нам спиной. Широкие плечи, темные волосы. И от него исходит волна знакомого, леденящего душу холода. Того же, что веет от моего истинного. Словно они высечены из одного древнего льда.

Мужчина разворачивается. На его суровом лице рождается легкая, почти невидимая улыбка.

— Здравствуй, Ксю…

Его взгляд падает на меня.

— Решилась-таки прилететь?

— Да, — делаю уверенный шаг вперед, — я хочу знать, что натворил мой истинный.

— Я расскажу тебе, но не здесь, — задумчиво чешет подбородок белый медведь, — сейчас позвоню, предупрежу Игоря. А пока предлагаю попить чаю. Единственное тепло, что здесь осталось.

— А где Кристина? — спрашивает Ксения, — я так… соскучилась по ней.

Взгляд Медведева становится глухим, словно стена.

— Она заснула…

Шасси с глухим звуком касаются обледеневшей полосы, и воспоминания накатывают на меня ледяной волной.

Городок N.

Здесь осталось мое странное ледяное счастье с Девой. Я любил ее тихо, покорно, был готов ради нее на все: на разрушение, вечное служение, ледяное забвение. На смерть.

Взгляд сам собой устремляется вперед, в бизнес-класс, где мелькают знакомые огненные локоны. Адила. Это другое. Совсем другое.

Не покой и не служение. Это ураган. Жгучая дикая страсть, которую я не в силах обуздать. И ради которой хочется жить.

Мы с ней как огонь и лед, нас неудержимо тянет друг к другу, но, едва соприкоснувшись, мы шипим и отскакиваем, оставляя на душе ожоги и раны.

И сладкий вкус поцелуя с ароматом сандала и кардамона.

Глядя сейчас в заснеженный иллюминатор, я уже не могу понять, что же на самом деле я чувствовал тогда, шестнадцать лет назад.

Потому что все мое существо заполнено жарким, навязчивым желанием обладать этой драконицей. Оно пульсирует во мне, растет с каждым ударом сердца, заставляя кровь бежать быстрее.

Даже ловлю себя на мысли, что, покончив с Медведевыми, я, быть может, вернусь к ней. Переступлю через свою проклятую гордыню и опущусь на колени. Потому что сейчас здесь мой путь к мести кажется безрассудно неправильным.

Я будто иду сквозь вьюгу и ледяной дождь к краю пропасти, который не вижу, но чувствую кожей. Что-то здесь грозит сломать меня, вырвать с корнем последнюю опору. Или это кто-то…

— Оставишь ее? — над самым ухом раздается спокойный голос уродца. — После того, что вы творили в туалете?

— А ты подглядывал, извращенец? — фыркаю, чувствуя, как по спине пробегает знакомый зуд.

— Нет. Но по вам обоим было все видно. Зачем ты сопротивляешься? Сам же мучаешься. Разве не видишь, что в этой девочке твое спасение?

— Когда мне захочется исповедаться и поболтать о спасении, я обязательно позову тебя, — отрезаю, сжимая кулаки. — Бери сумку и пошли.

Город изменился. Он погребен под толстым слоем снега, и холод здесь стоит такой, что даже меня, ледяного Змея, пробирает до костей неестественной дрожью.

— Ловим такси и едем в мое поместье, — бросаю Горану, — гляну, что осталось, а потом наведаюсь к Медведевым.

Уродец молча кивает. Народу на улицах почти нет. Пустота давит на плечи, становится трудно дышать. Я смотрю в запотевшее стекло такси.

— Зря вы сюда приехали, — вдруг говорит уставший пожилой водитель. — Здесь поселилось зло.

Я замираю, все тело напрягается. Что-то не так…

— Что вы сказали? — пристально смотрю на таксиста, понимая, что его голос кажется мне смутно знакомым.

— Я сказал… — его голос внезапно становится низким, шипящим, и затем…

— ТЫ МОЙ! — он резко оборачивается, и я вижу не лицо старика, а черные пустые глазницы, крючковатый нос и сине-фиолетовую мертвенную кожу.

— Нет! — вырывается у меня низкий рык. Эта ледяная мразь решила поиграть со мной? Что за дешевые трюки?!

— Что вы сказали? — моргаю, и видение рассеивается.

Передо мной испуганное лицо обычного таксиста. Во взгляде Горана читаю понимание. А вот я ничего не понимаю.

Расплачиваемся и выходим на промерзшую улицу. Тихо. Жутко.

— Мда, — смотрю на покосившиеся кованые ворота своего имения. Сердце сжимается от горькой обиды. — Медведев бы хоть на муниципальный учет дом поставил. Такое ощущение, что за моим поместьем никто и не следил.

— Что ты увидел в такси? — не унимается Горан.

— Не твое дело, — отмахиваюсь, достал уже своими вопросами. — Здесь, поди, даже отопление отключили. Ладно… тогда сразу пойдем к Медведевым. Тут не так далеко.

Сумерки сгущаются. Горан шагает рядом, а я пытаюсь пробиться сквозь толщу воспоминаний к тому, что чувствовал шестнадцать лет назад.

Но вместо ледяной ярости нахожу лишь пепел. И сквозь этот пепел пробивается жгучий образ Адилы: ее губы, запах, дерзкий взгляд. Я отчаянно гоню эти мысли прочь.

Но вместе с этим до боли в сердце хочу эту девчонку.

Дом Медведевых на самой окраине. Высокий, белокаменный, он кажется единственным островком жизни в этом царстве ледяного безмолвия.

— Что ты хочешь там увидеть? — продолжает бесить меня Горан.

— Пока я гнил в клетке, они наслаждались жизнью, — отвечаю, но уже не ощущаю прежней убежденности. — Что ж, пришло и мое время порадоваться.

Копаюсь в себе, словно в старом сундуке, пытаясь отыскать испепеляющую ненависть, что пылала во мне шестнадцать лет назад. Ту ярость, что была замешана на больной любви и отчаянной жажде вернуть то, что ушло навсегда.

Сам не замечаю, как оказываюсь у дверей их дома. Один.

Уже совсем стемнело, с темно-серого тяжелого неба падают редкие снежинки, освещенные тусклым светом фонаря.

Поднимаю руку и стучу. Вокруг царит тишина. Дверь открывается. И на меня смотрят большие карие глаза. Такие же, как у Кристины. Но это не она.

Передо мной стоит молодая девушка с длинными каштановыми волосами. У нее их черты: нос Ефима, форма лица Игоря и волнистые локоны их охотницы.

— Здравствуйте, — говорит девчушка робко, смахивая с ресниц хрустальную слезинку. — Вы Змей? И вы пришли мстить?

— Я… — начинаю, осекаясь. Чувствую себя жалким.

В этот миг все внутри замирает. Ярость, боль, жажда возмездия — все растворяется в оглушительной абсолютной тишине.

— Валах… — слышится сзади хриплый, до боли знакомый голос.

Я медленно разворачиваюсь. Сердце замирает.

— Медведев…

— Я ждал тебя, Валах, — Игорь Медведев делает шаг ко мне.

Его глаза, затянутые мутной белесой пеленой, неотрывно следят за мной. Я пытаюсь в них вглядеться, найти хоть одну искру, что разожжет во мне прежнюю ярость.

Но нахожу лишь пепел. Глухую, всепоглощающую пустоту, где раньше бушевала ненависть. И не понимаю, что же мне теперь делать.

Напасть? Но зачем? Какой смысл теперь во всей этой мести?

Медведь выглядит ужасно. Он осунулся, под глазами залегли густые фиолетовые тени, а в самой его позе читается неподдельная, выматывающая усталость. Сон Кристины высасывает из него жизнь. Это физически ощутимо.

— Папа! — Девчушка стремительно оббегает меня и встает между нами.

— Поля, отойди, милая, — голос Игоря смягчается, становясь до непривычного ласковым. Никогда не думал, что этот жестокий медведь способен на такую нежность. Он изменился.

— Он не опасен, правда ведь, Змей? Ты ведь больше не служишь злому духу? — Полина оборачивается, и ее огромные карие глаза, полные веры, смотрят с наивной надеждой.

Что я могу ей ответить? Я пришел сюда, чтобы сеять смерть и разрушение. Чтобы уничтожить своих врагов.

Но сейчас я не вижу их перед собой. Настоящий враг проявился в такси — ледяной призрак Мороза. В какие же жуткие игры пытается втянуть меня этот замороженный ублюдок?

— Ты… — Игорь прищуривается, и в его глазах вспыхивает знакомый огонек. — Чего стоишь? Пришел мстить? Вот он я! Давай!

Он широко распахивает руки, и на губах белого медведя появляется бесячая ухмылка. Но даже она не может заставить мою кровь вскипеть.

А вот Змей внутри меня пробуждается. Он шипит, извивается, наполняя рот ядовитой слюной. Он жаждет одного. Вонзить клыки в мощную шею белого медведя.

Он видит в Медведеве врага.

Я уже нет.

С каждой секундой во мне отслаивается. Ледяная скорлупа Змея трескается, обнажая нечто более древнее и темное. Но что это? Я не помню. Я забыл свою истинную суть. Все забыл.

— Змей, — Полина делает шаг в мою сторону, но Игорь резко оттягивает ее назад. — Папа! Не надо… он…

— Я не трону тебя, — с моих губ срывается хриплый шепот. И в этот миг адская боль, будто раскаленный клинок, вонзается в виски.

Из горла вырывается нечеловеческое шипение. Я падаю на колени, обхватывая пальцами голову, пытаясь выдавить оттуда наваждение.

Господарь Влад…

Господарь…

Что это за голоса? Откуда они? Чьи? Они сплетаются в единую, сводящую с ума какофонию. Мужские, женские, детские.

— ШШШШ! — Отчаяние и боль выталкивают наружу единственное доступное убежище — личину Змея. Но, обретая контроль, он не защищает, а нападает. Мое тело, больше мне не принадлежащее, молниеносным рывком бросается к Полине. Игорь с ревом отталкивает дочь за спину, и в следующее мгновение на его месте уже стоит огромный белый медведь.

Дальше все как в кровавом тумане. Змей, почуяв слабость противника, истощенного сном истинной, впадает в ярость. Я всего лишь пассажир в собственном теле, парализованный ужасом.

Беспомощно наблюдаю, как клыки впиваются в плоть, слышу хруст и терпкий запах медвежьей крови. Меня от этого тошнит.

Как я мог это допустить? Как мог на миг утратить контроль?

Ледяная зараза ухватилась за соломинку. И теперь я своими руками рву хрупкую нить, что едва успела связать меня с тем, кто уже не кажется врагом.

Мы с белыми медведями не враги. Мы враги Мороза. Так зачем же…

— ШШШШ! — Челюсти смыкаются на могучей шее Игоря. Змей, набравшийся сил за годы сна, слишком силен. Я бесполезен, черт возьми, абсолютно бессилен что-либо изменить!

— СТОЙ! — Тонкий, но властный крик проникает в сознание, и сердце пронзает такая боль, что даже одержимый Змей вздрагивает. — Отпусти его!

— ПАПА! — Туман в голове рассеивается, и я, наконец, вижу весь ужас происходящего. Повсюду кровь. Мы изранили друг друга. Боль, наконец, прорывается наружу, разливаясь по телу огненной лавой. Медведь лежит, тяжело и хрипло дышит.

Я отползаю, чувствуя, как встают дыбом ледяные чешуйки. Что я натворил…

— Влад! — Адила замерла у черного лимузина. Рядом с ней беловолосая охотница с нечитаемым выражением лица. Ефим уже мчится к своему сородичу.

— Что ты наделал?! — ревет он, закрывая собой плачущую дочь. — Мало тебе было крови шестнадцать лет назад?!

— Шшш… — Змей злобно шипит, но я заточен в хрупкий кокон собственного сознания. В голове снова вспыхивают голоса, которые звучат набатом, словно напоминая о том, что я забыл…

Господарь Влад…

Да здравствует господарь Влад!

— ШШШШ!

— Не трогайте его! — Голос Адилы полон боли. Я причинил ей эту боль. Но я не хотел. Почему все так обернулось? Неужели я и вправду… чудовище? Зло?

Давящее чувство вины становится невыносимым. Я срываюсь с места и ползу по окровавленному снегу, бессмысленно и беспомощно. Прочь от этого дома. Меня не останавливают.

Я лишь чувствую за спиной взгляд истинной и ту огненную нить, что тянется от моего разбитого сердца к ее.

Адила проникла под кожу. И только она может вытащить меня из этой тьмы.

Но позволю ли я? Достоин ли спасения?

Я ползу… ползу… ползу…

Крупные тяжелые хлопья снега падают с неба, прикрывая собой следы крови. Раны от медвежьих клыков уже затягиваются, но внутренняя боль разъедает меня живьем. Я не замечаю, как оказываюсь у ворот своего заброшенного поместья.

И последнее, что вижу, прежде чем тьма поглощает меня полностью — это белые, как снег волосы и два алых кровавых глаза в темноте.

— Вот вы и дома, господарь.

После слов Ефима я замираю. Их истинная спит. Лезу в сумку и достаю свой список.

Я не бесчувственная, просто пытаюсь ухватиться за логику, за цифры. Хоть за какую-то ясность в этом хаосе. Иначе сойду с ума.

— Вы плохо выглядите, — тихо, почти беззвучно говорит Ксения, и в ее голосе слышится неподдельная тревога, — Ефим Михайлович.

Тот тяжело вздыхает, и его усталый взгляд скользит по лицу охотницы.

— А ты выросла, Ксень. Внешне почти та же, а в глазах огонь погас. Скажи, оно того стоило?

Автоматически вывожу в списке в колонке «Сон» имя «Кристина Медведева». Чернила будто жгут бумагу.

— Я не могу его простить, — выдыхает Ксения, и ее голос звучит тонко, надтреснуто. — Понимаете? Вот представьте, если бы Кристина… если бы вы застали ее в постели с другим? Простили бы?

Во все глаза смотрю на охотницу, и сердце сжимается от чужой боли. Так вот что сломало эту стальную девушку! Ей изменил истинный! Даже не представляю, насколько это больно. Невыносимо.

— Я бы выслушал ее, — тихо, без осуждения произносит Ефим. — Не осуждаю тебя, Ксю. Ты выбрала свой путь. Просто мне интересно… стоило оно того? Васька ведь тоже пропал…

Ксения вздрагивает, будто ее ударили по лицу. Маска суровой безразличной охотницы на мгновение осыпается, обнажая израненную одинокую женщину. Мы все здесь, словно сгустки боли, закованные в плоть. Я не одна такая.

— Адила, — обращается ко мне Медведев, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, заставляет меня встрепенуться. — Ты ведешь список уснувших?

В его глазах читается не только любопытство, но и какая-то горькая тень восхищения.

— Да, — отвечаю, откидываясь на спинку стула. — Хочу понять систему. Уверена, она есть. Надо лишь ее найти.

— Истинная Валаха, значит? — Ефим прищуривается, затем протягивает ладонь. — Дай посмотреть.

Я подаю ему блокнот. Ксения неподвижно стоит у окна, глядя на бесконечный танец снежинок за стеклом. Мне так хочется ее утешить, обнять, но я не знаю, уместно ли это. Иногда истинные бывают настоящими ублюдками.

— Древние… — белый медведь почесывает подбородок, вдумчиво изучая мои записи. — И молодежь. Те, кто связан с Морозом. Позволишь высказать предположение?

— Да кто ж вам запретит, — отвечаю, пытаясь скрыть за широкой улыбкой нарастающую тревогу.

— Свезло же ему, — усмехается Ефим, но в усмешке нет злобы. — Смотри. Я вижу три категории неспящих. Первая: Древние. Насколько я понимаю, ни один Древний не заснул.

— Так и есть, — подтверждаю его слова. — В моей семье заснули папа Саид и Ичи. Папа Али — реинкарнация Древнего дракона, а мама — Древней лисицы. Они бодрствуют.

— Верно. Дальше. Молодежь. Не заснули те, кто как-то взаимодействовал с Морозом. Марья, Драган, Егор, Настя… при том, что Ликара и остальные спят.

— Но Гордей тоже спит, — возражаю. — Брат Марьяши не вписывается.

— Он не пересекался с Морозом или его приспешниками. Все логично. Я знаю этого ублюдка, — по спине пробегает холодок от низкого рыка Медведева. — Он мстит. Усыпляет выборочно, чтобы оставить тех, кто должен стать свидетелем его триумфа. Живыми зрителями его ледяного ада.

— То есть… — начинаю, и у меня перехватывает дыхание.

— Молодое поколение. Он убил Вука, следом забрал Мару. Очевидно, эти двое насолили ему особенно и были опасны для его планов. Мороз хочет, чтобы вы смотрели. Нас с Игорем он усыпить не может, Валаха тоже. Древние, полагаю, ему не по зубам. Все остальные… уснут.

Ничего себе! Он так просто, так четко разложил все по полочкам, над чем я билась часами. Умный же этот мишка.

— Я и не думала… искала одну закономерность, единую группу…, а тут… — мой голос дрожит, и я бессильно сжимаю кулаки. — Но зачем усыплять, если можно убить?

— Они ему нужны, — звучит холодный ответ, и от этих слов кровь стынет в жилах.

Ефим пристально смотрит на меня. Неужели Мороз хочет использовать наших спящих близких в своих мерзких, леденящих душу целях?

— Я не позволю! — с губ срывается рык, и в груди вспыхивает знакомый огонь.

— Сразу видно, драконица, — вздыхает Ефим, окидывает меня теплым взглядом. — Адила, ты одна не справишься. Давай возьмем твой список и поедем к нам. Игорь скорректирует мои догадки, он с Морозом боролся больше моего.

— Хорошо, — киваю, чувствуя, как слабеют ноги.

Мы собираемся и выезжаем к дому Медведевых. На душе скребут кошки. Чувствую себя беспомощной, крошечной. Ничего не могу сделать! Никому не могу помочь!

Но когда мы подъезжаем… мир рушится окончательно.

— Твою мать! — Ефим, увидев схватку Змея и белого медведя, выскакивает из машины. Я следую за ним, как во сне.

И тут меня парализует.

— ВЛАД! — мой крик звучит чужим прерывистым эхом.

— Адила, что с тобой? Ты вся белая… — голос Ксении доносится будто сквозь толщу воды.

— Хватит уже ненависти… хватит боли… — шепчу я, и адская боль раскалывает череп.

Виски сжаты в тисках, в ушах только оглушительное навязчивое шипение. Все плывет перед глазами. Влад… остановись…

— Все хорошо, — пытаюсь убедить себя, но голос не повинуется. — Хорошо…

— ВАЛАХ! — ревет Ефим, но сквозь гул я чувствую не ярость, а леденящий душу страх. Я боюсь за своего истинного. Этого не может быть. Он не мог! — Что ты наделал? Мало тебе было крови шестнадцать лет назад?!

Нет! Не трогайте его! Пожалуйста…

— Не трогайте его! — кричу, делая шаг, но мир крутится, плывет. Змей… он выглядит как побитый, загнанный зверь. Съежился, и его взгляд… Боги! Он смотрит на меня. И в этих ледяных бездонных глазах одна лишь всепоглощающая вина!

— Ты не виноват, — успеваю прошептать, прежде чем тьма накрывает меня с головой.

— Адила! Эй, очнись! — Голос Ксении пробивается сквозь густой туман, затянувший сознание. Я медленно открываю веки, чувствуя боль во всем теле. — Проснулась! Мы уже боялись, что Мороз забрал и тебя.

С трудом приподнимаюсь. Все кости ноют, будто меня переехал каток, а в висках пульсирует тупая, изматывающая боль. Передо мной четверо: Ефим Медведев, его дочь Полинка, Ксения и Игорь. Длинноволосый медведь сидит, сжимая зубы, и туго бинтует окровавленную рану на животе.

Неужели это сделал Влад?

— Твой Валах все так же силен, — раздается его хриплый рык, и я вся сжимаюсь внутри. Где он сейчас? Один в этой ледяной пустоши.

Они враги моего истинного? Голова отказывается это понимать. А по спине ползет холодок страха. Мне здесь… действительно страшно.

— Не бойся, мы его не тронули, — Ефим встает. Он снимает пиджак, закатывает рукава. Электричества нет, и весь мир словно съежился до островка тепла, отбрасываемого дрожащими языками пламени свеч. Но они не создают уют. Лишь зыбкую иллюзию защиты перед надвигающейся тьмой.

— С ним что-то не так, — вырывается у меня помимо воли. — Он не мог. Он же…

— Убийца? — Игорь язвительно выгибает бровь. Его почти белые глаза, холодные и безжалостные, прожигают меня насквозь. — Это факт.

— Мы все тут не подарок, — огрызаюсь. Пытаюсь встать, но ноги подкашиваются. Пытаюсь расправить крылья, а они не слушаются. Из меня будто вытянули все силы, выкачали душу. Или это проклятое место так на меня давит?

— Но мы людей не убиваем, — чеканит Ефим ледяным голосом. — Ты хотела знать, что делал твой истинный? Убивал людей. Пытался убить нас и нашу истинную. А сегодня он бросился на нашу дочь.

«Не мог!» — кричит во мне что-то вопреки логике и доказательствам. Я просто чувствую это нутром, каждой частицей своей сущности. Мама учила меня верить в истинность. И я верю. Слепо, отчаянно, вопреки всему.

Зачем я вообще сюда приехала? От бессилия на глаза наворачиваются предательские слезы. Я не злюсь на мишек. Просто до смерти волнуюсь за него.

— Оставь ее, Ефим, — неожиданно вступается Игорь. Его голос становится усталым, сочувствующим. — Не видишь? Это и есть истинность. Ей плевать на то, скольких он убил. Да и к тому же…

Он, кряхтя, поднимается, затем подходит ко мне.

— Мы чем лучше?

— Ты серьезно? — Ефим смотрит на него с недоверием.

— А что? По воле Мороза мы убивали. Людей, духов. Ты забыл? Те темные мрачные зимы?

Ефим молча играет желваками. О каких зимах говорит Игорь? Какие тайны скрывает это ледяное царство?

— Все, кто служит Морозу, обречены быть убийцами. И мы были такими… — Игорь переводит на меня тяжелый взгляд. — Если Валах, как она и говорит, не мог, или им что-то завладело… мы должны…

— Не трогайте его! — слова вырываются сами, прежде чем я успеваю их обдумать. Умоляюще смотрю в его белесые глаза. — Пожалуйста. Я найду его! Или он меня! Прошу лишь один шанс. Я увезу его отсюда, ему здесь плохо!

Это крик души. Так говорит мое сердце, разрываясь на части от тревоги и невидимой, но прочной нити, соединяющей наши души.

— Папуль, давай позволим им! — тихо вступает Полина, подходя ближе. Она доверчиво смотрит на меня. — Адила права. Змейка, он не страшный! Не злой! Я видела в его глазах грусть!

— А потом он кинулся на тебя, — мрачно бросает Ефим.

— Я тоже видел, — Игорь не спускает с меня взгляда. — Он пришел не мстить. Словно замешкался. Но потом что-то случилось. Адила. Мы в это вдаваться не будем. И сразу скажу: если твой Змей снова навредит кому-нибудь невинному, я лично порву ему глотку. Но шанс мы дадим. Забирай его. Мы не тронем.

— Спасибо, — выдыхаю, наконец, находя силы подняться. Голова кружится. — Мне нужно в отель.

— Не надо, — Ксения бережно поддерживает меня под локоть. — Останься. Комната найдется.

— Нет. Мне нужно в отель, — качаю головой, чувствуя, как метка на руке отвечает слабым, но настойчивым теплом. — Он придет ко мне. Ксень, останься. Ты тут своя. А я должна идти.

— Тебя отвезут, — жестко говорит Ефим. — Но будь осторожна, Адила. Не только Змей имеет тут власть. В воздухе витает что-то еще… что-то, чего мы пока не нашли. Оно обитает в его старом поместье.

— Там ведь тоже нет света?

— Электричество есть лишь в самых важных точках. И то мы еле держимся. Колодцы замерзают, дороги заметает. Хорошо, что пока летают самолеты. — Он тяжело вздыхает. — Кажется, настоящий ледяной ад начнется именно здесь…

— Не начнется, — рычу, и в глазах вспыхивает драконий огонь. — Этот жалкий морозильник принес нам слишком много боли. Мы больше не позволим ему играть нашими судьбами.

— Слова дракона, — усмехается Ксения, но в ее улыбке нет насмешки, лишь усталая солидарность. — Пока мы защищаемся, Мороз будет нападать.

— Сложно предугадать его атаки, — хмыкает Ефим. — В конце концов, он пока еще в заточении. Но когда освободится…

— Третья цепь не разбита, — глухо произносит Игорь. — Но я почти уверен, чья кровь станет ключом.

Мы молча переглядываемся. Да. Кровь моего Змея. Кровь Влада. Она сможет разбить последнюю цепь. И тогда начнется война, к которой мы не готовы. Киваю, сжимая руки в кулаки.

Водитель медведей отвозит меня в отель. Здание стоит темным силуэтом в бушующей метели, лишь в нескольких окнах мерцают огоньки. Внутри тускло, пахнет деревом и холодом. На ресепшене мне вручают шерстяной плед. Единственное, что поможет согреться.

Заселяюсь в номер. Вокруг пусто и безжизненно. Подхожу к окну, кутаясь в плед, и смотрю в ночь. Снег бьется в стекло с таким остервенением, словно хочет стереть этот город с лица земли. Неужели это и есть конец? Медленная, неотвратимая смерть всего мира, а мы лишь бессильно замерли в ожидании.

Тук-тук.

Сердце останавливается, замирает на долю секунды, а затем срывается в бешеный галоп. Это он! Я чувствую его. Бурлящую боль, отчаяние и нашу связь, что тянет меня к нему, как магнитом.

Подбегаю и распахиваю дверь.

— Адила… — хрипло шепчет Влад. Он переступает порог, и дверь с грохотом захлопывается. Прежде чем я успеваю что-то сказать, обвивает меня руками, а его губы находят мои в отчаянном, жгучем, всепоглощающем поцелуе.

— Роксана, — хрипло шепчу, мгновенно узнавая этот голос. Сладострастный, обволакивающий, но несущий в себе холод смерти.

Она нашла меня шестнадцать лет назад. Сама. Призрак из забытого кошмара. Роксана Батори безмолвно скользила в тени, избавляя меня от необходимости самому совершать кровавые жертвоприношения.

А потом исчезла, как дым. Я так и не понял, почему она была верна мне.

— Влад, — губы Роксаны Батори растягиваются в томной, почти ласковой улыбке. Она прохладными и цепкими пальцами обхватывает мою руку, помогая подняться. — Вам нужно одеться. Негоже лежать здесь голым, в этих ледяных объятиях сугробов. Вы замерзнете насмерть.

Позволяю ей вести себя в дом. Внутри выжженная пустота. Ни сил, ни желаний. Лишь один тлеющий уголек в глубине обледеневшей груди. Слабый, но непреклонный. Моя истинная. Лишь мысль о ней заставляет сердце биться, а не просто качать застоявшуюся кровь.

— Я старалась поддерживать здесь хоть какой-то порядок, — голос Роксаны, словно шелк, скользит по пыльному воздуху. Она усаживает меня на старинный диван, обитый бархатом цвета спелой вишни. Когда-то он был моей гордостью, и местные богачи с наслаждением грели на нем свои самодовольные задницы.

— Зачем? — один-единственный вопрос, вбирающий в себя всю бессмысленность происходящего.

Роксана усмехается. За шестнадцать лет она не изменилась. Последняя из вампиров. Их расцвет пришелся на темное средневековье. В голове снова поднимается навязчивый оглушительный гул, стоит лишь коснуться памяти.

Пятнадцатый век?

Острая раскаленная игла боли в висках заставляет меня отбросить эти мысли. Роксане на вид не больше двадцати. Личико невинное, почти ангельское. Но это лишь маска. Под ней скрывается хищница, для которой не существует ни жалости, ни раскаяния.

— Вам плохо, господарь Влад, — качает головой девушка, и в ее глазах читается странная смесь преданности и печали.

— Почему ты так меня называешь? — глухо рычу я. — Что это за игры? Шестнадцать лет назад…

— Тогда вы не были так близки к истине, — ее голос звучит спокойно. — И к воплощению своего собственного плана.

— Какого плана? — я теряю последние остатки терпения, вскакиваю и в два шага оказываюсь перед Батори. Нависаю над ее хрупкой фигурой, дрожа от ярости и желания сломать эту изящную белую шею. — Я не давал никаких указаний! Ни тебе, ни этому лысому уродцу Горану, никому! — мой крик полон бессилия.

— Вы просто не помните… Из-за него… — тонкие пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют. — Вы сами приказали мне служить Дрэгошу Тенару…

— Кому? — это имя отзывается смутным эхом в глубине сознания, но боль, жгучая и безжалостная, стирает все на своем пути.

— Колдуну… Но вы не помните. Все из-за них. Вы все забыли! — в ее глазах вспыхивают слезы, и это повергает меня в ступор. Она выглядит настолько искренней. Но как я… Я не мог отдать такой приказ… кому?

— Ваш приказ, господарь, — Роксана смахивает предательскую каплю с ресниц, — помогать ему. Чтобы вы могли отомстить. Но без воспоминаний вы ничего не сделаете. Часть вас до сих пор проклята и носит в себе этого монстра. Нужно избавиться от него.

— Как?

— Меч… дракона. Ваш серебряный клинок, что покоится в музее в Бухаресте. У меня уже все готово. Я жду лишь вас. Заберете меч — изгоните Змея.

— И воспоминания вернутся?

— Не знаю, — пожимает плечами Батори. — Знаю лишь, что должна привести вас к мечу. Я буду ждать вас, господарь.

Внезапно все свечи разом гаснут. И Роксана растворяется в темноте, будто ее и не было.

Я остаюсь один наедине с призраками прошлого. Делаю шаг, и воспоминания накатывают тягучей удушающей волной: светские приемы, фальшивый смех, ядовитые взгляды и ослепительный блеск огромной хрустальной люстры.

Поднимаю голову. Она все так же висит под потолком, безжизненная и пыльная. А за стенами дома воет северный ветер, напоминая о ледяном забвении.

Бреду по дому, который когда-то считал своей крепостью. Останавливаюсь у лестницы, ведущей в подвал. Туда, где я когда-то сбрасывал старую кожу. Туда, где мы с Роксаной прятали тела для ритуала. Все это было чудовищной ошибкой.

Батори…

Говорит ли она правду? Замираю. А если это ловушка? Что ждет меня в Румынии? Она говорила о проклятии. Меня прокляли? Но кто? И когда?

Ничего. Пустота. Черт! Разворачиваюсь и с тихим рыком врезаюсь кулаком в стену. С книжной полки рядом поднимается облако пыли. Я чувствую себя беспомощным ребенком, заблудившимся в лабиринте собственного разума.

Но этот огонек… этот жар в груди…

Единственное, что я знаю точно… мне нужно к ней. К моему свету. К Адиле аль Эаниф. Только в ее объятиях я найду ответы.

Ноги сами несут меня к отелю. Администратор засыпает за стойкой (хорошо, что я еще хоть что-то могу). Иду, ведомый незримой нитью, что тянется от моего сердца к истинной. Поднимаюсь на второй этаж.

Замираю у двери. Сквозь дерево чувствую исходящее тепло. Стучу.

А если она прогонит? Я причинил ей такую боль…

Дверь распахивается. И я тону в изумрудном омуте любимых глаз. Все кончено. Я пропал.

— Адила… — дыхание перехватывает. Делаю шаг в комнату, и драконица не отталкивает меня. Решаюсь на большее. Обвиваю ее руками, прижимаю к себе с такой силой, будто хочу вдавить в себя, сделать частью своей темной сущности. Девушка такая теплая, мягкая и пахнет сандалом, кардамоном и… домом. Тем домом, которого у меня никогда не было.

Или был? Но я забыл…

Целую ее. Ее губы нежные, влажные, с терпким вкусом Востока. Где-то в глубине, в самом темном углу моей души, Змей шипит и извивается. Но мне плевать. Наконец-то я там, где должен быть.

— Влад, — выдыхает Адила, ее горячее дыхание обжигает мои губы.

Я крепче прижимаю малышку к себе, боясь, что она исчезнет, растает как мираж. И я снова окажусь в том ледяном склепе, в пустом безмолвном доме. Один. Бесконечно один.

— Моя, — шепчу в сладкие губы, пьянея от ее близости.

— Твоя, — драконица прижимается ко мне в ответ, а в ее зеленых глазах, таких ясных и глубоких, блестят слезы. — Ты пришел…

Я отпускаю ее. Медленно, почти благоговейно встаю на колени и прижимаюсь лицом к ее животу, ощущая под тонкой тканью блузки живое, теплое биение жизни. Дом.

Метка на моей лопатке отвечает ей сладостной пульсирующей волной тепла. Тьма внутри корчится и шипит, но пламя моей пары дает силы дышать, жить, бороться.

Все рушится. Ненависть, ярость рассыпаются в прах. Во мне не остается ничего, кроме всепоглощающей тоски и отчаянной, жгучей потребности найти свой путь.

Ты найдешь…

Спокойный, чистый голос Девы звучит в сознании, и я наконец-то готов отпустить ее. Хватит цепляться за прошлое. Будущее… вот оно, передо мной. И у него изумрудные глаза, огненные волосы и губы, созданные для поцелуев.

— Ты проиграл, Змей, — Адила запускает пальцы в мои волосы. Сначала нежно, затем сжимает, слегка оттягивая голову назад. Она подчиняет меня, приручает. И я готов принять это. От нее я стерплю все.

— Влад, — усмехаюсь, поднимаясь и нависая над истинной. — Зови меня по имени, Адила. Мой огонек…

— А мне нравится, — она улыбается, и я жадно впитываю каждую деталь ее лица: россыпь веснушек, белую, почти фарфоровую кожу, соблазнительные изгибы губ.

И я наконец понимаю, чего хочу. Чего жаждет не Змей, не слуга Мороза, а я сам.

— Я хочу тебя, Адила, — мой голос звучит низко и хрипло, полный неподдельной животной страсти. Подхватываю ее на руки и несу к кровати…

Я смотрю на своего истинного, склонившего передо мной голову, и не чувствую ни триумфа, ни злорадства. Лишь умиротворение, разливающееся теплом по телу, и уверенность в том, что все происходит именно так, как и должно быть.

Зарываюсь пальцами в его длинные густые волосы, и с губ срывается едва слышный предательский стон. Метка становится еще одной эрогенной зоной, превращая мое тело в пульсирующий нерв.

— Ты проиграл, Змей, — выдыхаю, но понимаю, что это не его поражение. Это наша общая победа. Потому что мы, наконец, вместе.

— Влад. Зови меня по имени, Адила. Мой огонек… — его голос, низкий и хриплый, обволакивает меня, как бархат ночи.

От этого простого прозвища во мне вспыхивает новая волна жара. Все недавние мысли об отказе от истинности кажутся сейчас смешными и нелепыми. Как я могла даже думать о таком? В этот миг я ощущаю себя на удивление хрупкой и безмерно счастливой.

— А мне нравится, — отвечаю, и румянец заливает мои щеки под пристальным пылающим взглядом Валаха.

Влад резко поднимается. Нависает надо мной, отбрасывая тень, в которой тонут все мои страхи. В его темных бездонных глазах я вижу лишь очищающую страсть и голодное животное желание, от которого сердце начинает колотиться в бешеном лихорадочном ритме. Я замираю, завороженная, впитывая каждую черту его прекрасного сурового лица.

И тут…

— Ай! — вскрикиваю от неожиданности, когда Влад могучим движением подхватывает меня на руки и несет к постели. Неужели… прямо сейчас произойдет… то самое? С моим истинным? Значит, он все-таки выбрал меня?

Валах мягко опускает меня на ковер у самой кровати, и ноги едва меня держат.

— Адила, — прежде чем я успеваю что-то сказать, его губы налетают на мои, словно ураган, сметающий все на своем пути.

Мир сужается до точки. Все мысли растворяются в огненном вихре ощущений. Я таю под натиском его губ, властного языка, сильных рук, сжимающих мое тело. Все эти чувства новые, ослепительные, пьянящие. И они прекрасны.

— Влад… м-м-м… — наш поцелуй превращается в порочный сладкий бой, где я пытаюсь отвоевать свое, но мужчина сильнее, опытнее, и я с наслаждением позволяю ему доминировать.

Его ловкие пальцы уже расстегивают пуговицу моих джинсов, и я вся трепещу в предвкушении нашей первой ночи. Ледяной мир за окном, все наши беды и битвы — все остается за этой деревянной дверью. Здесь и сейчас есть только мы.

Закрываю глаза, полностью отдаваясь захлестывающей волне желания. Сопротивляться? У меня нет ни сил, ни воли.

— Моя огненная девочка, — бормочет Влад, снимая с меня джинсы, и по моим обнаженным бедрам бегут мурашки, — ты прекрасна…

— Ах! — мой стон разрывает тишину, когда обжигающе горячий язык истинного скользит по шее, — Влад… боги…

— Моя, — низко рычит Влад, слегка прикусывая нежную кожу, его губы впиваются в пульсирующую венку. Дрожащими пальцами пытаюсь расстегнуть его рубашку. Проклятые пуговицы не поддаются.

— Твоя, — наконец-то распахиваю рубашку, и дыхание перехватывает от вида его сильного, рельефного, совершенного тела. — Ты точно шестнадцать лет проспал? Или по ночам вылезал и бежал в качалку Гильдии?

— Коснись меня, — рычит Валах, ладонями сжимая мои ягодицы, и я с наслаждением провожу руками по мощной груди, ощущая под пальцами упругие мышцы. Он не уступает в силе даже дракону.

Побуждаемая внезапной смелостью, я приникаю губами к его горячей коже. Да, я невинна, но сейчас мною правит желание. Утром, возможно, мне будет стыдно за свою дерзость. Но сейчас в мире остались только я и мой истинный.

— Моя гордая… девочка… — его шепот пьянит сильнее вина. Влад задирает мою футболку, — без лифчика не холодно?

— М-м-м! — выгибаюсь дугой, ощутив прикосновение его пальцев к груди. Влад сжимает ее, оттягивает упругие соски, и похотливый рык, вырывающийся из его груди, заставляет все мое нутро сжаться в сладком предвкушении. — Да… вот так…

— Хорошо? — он усиливает давление, сжимая сильнее до приятной дурманящей боли.

— Да… да! — мой стон эхом разносится по комнате, и я впиваюсь зубами в собственную губу, пытаясь сдержаться.

Опускаюсь пальцами к его джинсам. Легкая робость сковывает движения. Я ведь никогда не прикасалась к мужчине там… и даже не видела…, но желание доставить ему удовольствие оказывается сильнее страха.

— Не бойся, — ободряюще мурчит Влад, — коснись меня, девочка…

Я робко обхватываю ладонью его напряженный, обжигающе горячий член. Он такой твердый и в то же время шелковистый.

С губ Влада срывается шипение, а длинные пальцы продолжают свои мастерские ласки, заставляя меня терять голову. Я вся горю от желания подарить ему наслаждение.

— Адила… как же я… жил… без тебя… — хриплый и прерывистый шепот звучит как самое сокровенное признание. Змей опускается губами к моей груди и втягивает в рот сосок.

— А-а-а! — мой крик полон чистейшего наслаждения. Боги! Я обожаю истинность за эти ощущения! Извиваюсь в его цепких объятиях, не в силах сдержать жарких откровенных стонов.

Мы погружаемся в омут взаимных ласк, наполняя друг друга жаром и трепетом. Сгораем заживо, и в этом огне нет места прошлому.

Влад подталкивает меня к постели. И тут на краю ложа меня настигает внезапная холодная дрожь страха. Как это будет? Больно? Очень? Я смотрю на простыни и замираю в нерешительности.

— Не бойся, — хриплый шепот ласкает мое ухо, а руки мягко, но властно притягивают меня к себе, — я буду нежен с тобой. Клянусь.

— Я верю тебе, — сглатываю подступивший к горлу ком. Влад укладывает меня на постель. Нависает надо мной. Его губы и руки вновь принимаются нежно терзать мое тело. Я забываю обо всем на свете, отдаваясь этому всепоглощающему огню со всей страстью, на какую способна.

Я так счастлива познать самую сокровенную грань любви.

Свечи, любезно предоставленные администратором, одна за другой гаснут, их пламя сдается под натиском нашей страсти. За окном беснуется вьюга, но в моем сердце пылает собственный согревающий огонь.

Я смотрю в темные бездонные глаза истинного и вижу в них свое отражение. Растрепанная, раскрасневшаяся, смущенная и бесконечно счастливая.

— Ты моя… только моя, — нежно произносит Влад. Резкий толчок и я чувствую, как он входит в меня. Ослепляющая острая боль на мгновение пронзает низ живота, но почти сразу же отступает, смываемая накатывающей волной сладкой незнакомой наполненности. Пульсация метки смягчает боль, рассыпая по всему телу глубинное сокровенное удовольствие.

— А-а-ах! — я дрожу, переполненная новыми оглушительными ощущениями.

— Больно? — в голосе Влада слышится тревога.

— Нет… хорошо… продолжай, — шепчу, прижимаясь к его обнаженному телу, ощущая каждым мускулом мощь и силу своего Змея.

В этот миг мы единое целое.

Ноющая боль окончательно отступает, уступая место нарастающему всепоглощающему удовольствию.

Я обвиваю ногами торс Влада, впиваюсь пальцами в напряженные мышцы спины, умоляя двигаться глубже, быстрее.

Тугая пружина, сжимающая до боли низ моего живота, наконец, срывается. С оглушительным криком из меня вырывается волна бесконечного, ослепительного наслаждения. Это… оргазм?

Влад с глухим рыком совершает последние мощные толчки и замирает, обмякая на мне. Я глажу его сильную спину, ощущая под пальцами шрамы.

— Я люблю тебя, моя драконица, — искренне выдыхает, — боги… как же я тебя люблю…

— И я тебя люблю, — улыбаюсь, чувствуя, как истинный мягко выходит из меня. По моим бедрам стекает его семя, и в голове рождается странная, умиротворяющая мысль…

Интересно, каким будет наш малыш?

С этой сладкой сокровенной мыслью я проваливаюсь в блаженный сон…

Сколько прошло времени? Час, два, пять? Снежная буря за окном не утихает. А я лежу в постели, не в силах оторвать взгляд от своей спящей драконицы. Не могу поверить. Мне, проклятому ледяному Змею, даровали такую красоту.

Гордая, но в моих объятиях такая податливая и доверчивая.

Ее белая кожа нежнее первого снега, а россыпь веснушек на щеках, словно далекие созвездия, которые мне суждено открыть.

Уснуть так и не удаётся. Как только блаженная нега после оргазма отступила, голову заполонил рой тягостных мыслей. Сжимая в руках теплое безмятежное тело истинной, я вдруг с леденящей душу ясностью осознал: не хочу, чтобы это заканчивалось. Никогда. И от этой мысли мне стало мучительно больно за этот мир, обреченный на ледяную гибель.

Потому что сейчас в этой постели посапывает мое будущее. Единственное и ненаглядное. И я не могу допустить, чтобы её у меня отняли.

Адила растопила мою ледяную крепость изнутри. Смахиваю огненную прядь с ее щечки и замираю на миг, ощущая шелковистость ее кожи.

— Люблю, — шепчу, пробуя на вкус это странное, давно забытое слово. Сотни лет я служил и за любовь принимал нечто совершенно иное. Благоговейный трепет, преданность. У меня не было физического влечения к Деве.

Я любил ее, как холодное недосягаемое божество. Как ту, что единственная протянула руку в кромешной тьме моего одиночества.

А с Адилой все по-другому. Это жгучее, безумное чувство, словно путы, из которых не хочется освобождаться. Это огонь в жилах. Это бешено колотящееся живое сердце в моей ледяной груди. А я-то думал, оно замолкло навеки.

Сажусь на кровати, зарываюсь пальцами в волосы.

Вместе со жгучей любовью пришла ответственность. Адила — дракон, но одна она не сможет устоять против Мороза.

А я смогу. Откуда эта уверенность? Не знаю. Просто где-то в глубине души, под слоями льда и чужих воспоминаний клокочет ненависть такой силы, что ее должно хватить, чтобы уничтожить этого ублюдка.

В голове всплывают слова Батори о мече. Я должен достать меч дракона. Не помню, что это, но образ серебряного клинка отзывается в груди странным знакомым теплом.

Змей внутри шипит, почуяв угрозу, но впервые я с легкостью, почти небрежно заталкиваю его в самые темные глубины своего естества.

Отныне эта тварь не посмеет вылезать без моего разрешения. Поднимаюсь и иду в ванную. Включаю свет и гляжу в зеркало.

В глазах, веками хранивших лишь холод и пустоту, горит искра жизни. Значит, я должен бороться. Но не с Медведевыми — эта месть теперь кажется детской забавой. Мне предстоит сразиться с ледяным чудовищем, которое жаждет отнять у меня то, что я обрел этой ночью.

Прикасаюсь ладонью к груди. Под кожей отчаянно стучит сердце. Впервые за долгие-долгие годы. Снова поднимаю взгляд на свое отражение и…

Господарь Влад! Господарь! Наконец-то вы вернулись!

Голоса, полные благоговения и надежды, оглушают. Я сижу на вороном коне, облаченный в прочные кожаные доспехи. Куда я еду? Не помню…

Вижу лишь ликующие, но изможденные лица. Грязные лохмотья, кожу, почерневшую от сажи и солнца. Дети бегут за моим конем, протягивая худые ручонки.

Я слезаю с лошади. Сапоги с глухим чмоканьем вязнут в раскисшей от дождей земле. Тянусь к рукояти длинного серебряного меча в потертых ножнах. Мой меч.

Захожу в высокую каменную крепость. Внутри, в моих покоях, пахнет воском и сушеными травами.

Массивный дубовый стол завален картами и свитками. На каменном полу шкуры медведей. На стенах гобелены, изображающие сцены охоты и битв. В углу стоит тяжелый сундук с железными оковами. В огромном камине потрескивают поленья, отбрасывая танцующие тени на резные балки потолка. Воздух густой и пряный.

Я скидываю тяжелую броню. Выхожу на узкий балкон, вцепившись пальцами в холодный камень парапета. А внутри пустота. Отчего-то мне невыносимо грустно, но я не могу вспомнить причину.

Осматриваю свои владения: крыши домов, извилистую ленту реки, темный лес на горизонте.

— Господарь Влад, — сзади раздаётся скрипучий старческий голос, и тут мою голову пронзает адская боль, — добро пожаловать домой.

Мираж рассыпается. Я стою в ванной, тяжело дыша, и смотрю на свое бледное отражение в зеркале.

Что это было?! Я был… собой, но другим.

Голоса в голове нарастают, превращаясь в оглушительный гул. Стук в висках становится невыносимым.

Любая попытка докопаться до воспоминаний заканчивается новой волной агонии. Словно нечто, сидящее глубоко внутри, намеренно скрывает правду.

Вопросы множатся, а ответов больше не становится.

Кем я был? Господарь… Насколько я помню, такой титул носили правители Валахии в Средние века. Темное кровавое время. Война с османами и… Влад Третий. Пронзительная боль на миг ослепляет.

Падаю на холодный кафельный пол, корчась в немой агонии. Я подобрался слишком близко. Неужели это мое прошлое? Валахия… я Влад Третий? Господарь Влад?

Но почему тогда я здесь? Кем я был до того, как стал слугой Мороза? Официальная биография: я родился в ледяной пещере на Севере. Не знал ни матери, ни отца. Ложь. Все это была ложь!

Новые вспышки боли не дают мыслить. Я с трудом поднимаюсь, умываюсь ледяной водой и возвращаюсь в спальню. Сажусь на край кровати и смотрю на спящее личико самой важной женщины во всех моих жизнях.

Адила…

Да, этой ночью я сделал ее своей женщиной. И я жажду ее снова… но…

— Ммм, — она переворачивается на спину, и одеяло соскальзывает, обнажив хрупкие плечи, тонкую шею, аппетитные округлости груди.

Я не могу наглядеться. Стараюсь запечатлеть в памяти каждый ее изгиб, каждую линию этого совершенного тела: стройные бедра, красивую упругую грудь с темно-розовыми налитыми сосками.

Я беру ее ладошку в свою, прижимаю к губам, ощутив тонкий сладкий аромат ее кожи. Адила не просыпается.

— Я люблю тебя, — шепчу, чувствуя, как сердце разбивается на сотни острых осколков, — но мне нужно в Румынию.

Я не могу взять ее с собой. Если Батори, несмотря на все свои клятвы, все-таки заодно с Морозом, то это ловушка.

Я не имею права подвергать опасности свою истинную. Она должна жить. А я должен исполнить свой долг. Последний долг перед ней и перед самим собой.

Резко встаю, поднимаю с пола свою рубашку. Сомневаться нельзя. Иначе я совершу роковую ошибку. Поддамся этому новому, такому хрупкому чувству и останусь.

Но я должен хотя бы попытаться вспомнить, кто я. И вернуться к Адиле цельным. Она заслуживает только лучшего.

Натягиваю рубашку, снова склоняюсь над кроватью и прижимаюсь губами к виску Адилы. Затем к ее губам, впитывая тепло и запах.

Бесшумно выскальзываю из номера.

А в коридоре в полумраке стоит Горан.

— Ты принял решение? — спокойно спрашивает, будто ждал меня здесь всю ночь.

— Да. Я все еще ничего не помню, но путь вижу ясно. Останься с ней. Отведи к Медведевым, пусть они защитят ее. А я…

— Полетишь домой? — уродец прищуривается, и в его глазах появляется нечто похожее на понимание.

— Да… домой… — я уже даже не спрашиваю, что он имел в виду. Все равно не скажет. Ответы я должен найти сам.

Знаю, что моя девочка будет в ярости. Будет рычать, метать молнии и, вполне вероятно, спалит дотла сарай Медведевых.

Но ей не нужен сломленный, слабый и потерянный истинный. Ей нужен тот, кто сможет по-настоящему защитить ее от зла. Ее и этот хрупкий мир, который внезапно обрел для меня ценность.

А я чувствую… в Бухаресте я найду ответы. И найду себя.

Один шаг. Затем другой…

Ледяная плита пола холодит босые пятки, а я вся пылаю. Кажется, будто по коже бегут невидимые языки пламени, оставляя за собой следы из мурашек. Шелк зеленого платья ласкает кожу, а за спиной шелестят кожистые крылья.

Сердце сжимается от нежности при одной мысли о Владе… Его образ встает перед глазами, такой же реальный, как эти стены. Разве могла я подумать, что ледяной Змей окажется столь ласковым и внимательным?

Осматриваюсь, и тишина давит на виски. Она отражается от сырых каменных стен и оседает на дне души тягостным, тоскливым осадком.

Справа зияют темные бойницы, слева — массивные дубовые двери, покрытые резьбой. Да ведь это тот самый дворец из моего сна! Где я была пленницей и…

Но почему я здесь снова?

Внезапно воздух передо мной мерцает, и возникает фигура.

Девушка, светящаяся изнутри нежным сиянием. Волнистые волосы белее первого снега ниспадают до самых ягодиц, а ее глаза… невероятные, бездонно-синие, как само небо над Аль-Абайей.

И перед этой незнакомкой во мне просыпается благоговейный трепет. Даже мой дракон, гордый и своенравный, безмолвно склоняется перед ней.

— Дочь драконов, — ее голос звучит прямо в моем сознании, чистый и звенящий, как хрусталь, — наконец-то ты здесь…

Я молчу. Внутри странное, но четкое ощущение, что говорить с ней — кощунство. Все мое существо наполняет восторженный, почти детский трепет. Кто она?

Девушка плавным жестом указывает мне следовать за собой и плывет вперед. Ее хрупкие бледные ноги не касаются грубого камня, а там, где должны оставаться следы, мерцает и тает серебряная пыль.

— Ты очищающий огонь для своего рода… Когда-то твой предок совершил непоправимое, изменив ход великого цикла жизни.

— Кадир, — имя моего деда-тирана срывается с губ шепотом, полным горечи.

— Его грех лег тяжким проклятием на всех драконов. Дети страдали, потеряв мать, став орудием в руках отца. Им удалось вырваться, но расплата не окончена…

Она останавливается, и я замираю рядом. Перед нами вырастают две исполинские каменные двери, запертые на могучие цепи.

Одна пышет жаром, бурлит алой лавой, извивается языками живого пламени. Другая потрескивает ледяным холодом, а в ее синих прожилках копошится и шевелится что-то темное, пугающее.

— Твоя судьба — открыть обе двери, дочь драконов. Только так ты сможешь развеять свое… и его проклятие.

— Что за ними?

— Открой и увидишь… — девушка начинает таять, растворяясь в воздухе, словно ее и не было.

А я остаюсь одна перед выбором. Лед или пламя. И меня, вопреки всякой логике и страху, неудержимо тянет к огненной цепи. Касаюсь пальцами раскаленной бурлящей лавы.

И чувствую тепло. Такое родное, щемящее, согревающее душу. Цепь с громким шипением начинает рассыпаться прямо в моих ладонях, превращаясь в искры и пепел. Дверь с тихим скрипом распахивается. Делаю шаг, и ногу опаляет горячий песок.

Пустыня… Бескрайнее, ослепительное под палящим солнцем море песка. Я иду, дышать становится все труднее, и тут…

— АААРАААА!

Этот рев сотрясает небо и землю. И по телу разливаются тоска и щемящая боль потери. Словно я нашла то, что искала всю свою жизнь.

Срываюсь с места и бегу, внезапно обретая нечеловеческую выносливость и уверенность. Там! Там ответы на все мои вопросы!

И тут передо мной открывается зрелище одновременно прекрасное и ужасное. Прямо посреди знойной пустыни лежит дракон. Скованный черными цепями, словно сплетенными из живых теней.

Огромный, величественный. Его чешуя пылает в свете заходящего оранжевого солнца. Глаза закрыты, могучие крылья слабо подрагивают в беспомощном сне.

— Боги… Кто ты?

— Это ты… — хрустальный голос звучит в голове, — то, чего лишило ваш род предательство Кадира. Первородный дракон, что ждет своего освобождения. Готова ли ты принять его силу, Адила аль Эаниф? Готова ли стать Королевой драконов и дать бой древнему злу?

Внутри клубится и поднимается волна абсолютной, несокрушимой уверенности. Это мой долг. Моя судьба.

— Я готова, — заявляю твердо, чувствуя, как сердце разрывается от нежности и жалости к этому великому существу. Протягиваю ладонь.

Дракон медленно приоткрывает веки. Его глаза… они невероятны! Жидкий янтарь с вкраплениями чистого расплавленного золота.

— Ррр… — из его груди вырывается усталый, но мощный рык. Огромная голова с шипами склоняется, теплый твердый нос нежно утыкается в мою ладонь.

И в этот миг…

Мои крылья расправляются сами собой, наполняясь первозданной мощью. Все, что я считала силой до этого, мгновенно растворяется в этом огненном урагане, бушующем внутри.

Новая сила клокочет в жилах, переполняет меня, требует выхода. Это я! Настоящая! Я спала, а теперь просыпаюсь!

Кандалы с грохотом разлетаются на куски, и дракон издает оглушительный дикий рев, от которого содрогается вся пустыня.

Затем ослепительная вспышка.

Я взмываю вверх с такой силой, что мне хочется кричать от восторга и абсолютной всепоглощающей свободы.

Вот она… Моя истинная мощь. И теперь никто не посмеет бросить мне вызов.

Королева драконов…

Еще одна вспышка. Пустыня исчезает. Я снова в холодном, сыром, заброшенном коридоре замка. Но сила не уходит. Она бурлит внутри, переливается через край, наполняя меня ликующим восторгом.

Крылья мерцают чистым золотом, и по ним, словно живая кровь, пульсирует и струится настоящее пламя…

Передо мной осталась одна дверь. Скованная ледяной цепью, внутри которой тени извиваются с удвоенной яростной силой. Это Мороз? Или Влад? Протягиваю руку, и невидимый удар с силой отбрасывает меня к холодной стене.

— Что за… — встаю, потирая ушибленную попу.

Все вокруг начинает кружиться, плыть…

Замок исчезает…

Я просыпаюсь…

Мир возвращается ко мне вместе с огнем в крови. Лежу, прислушиваясь к нему, к отзвуку той могучей силы, что во сне заставила меня расправить крылья и вырваться на свободу.

Я полна ею, как кубок вином. И этой силой мне так хочется поделиться с любимым.

С улыбкой поворачиваюсь, чтобы разбудить Влада нежным поцелуем и увидеть в его темных глазах изумление, гордость. Жажду, что пылала в них прошлой ночью…

Улыбка застывает и осыпается, словно пепел. Простыня рядом холодна и пуста. Его нет.

Нет.

Не может этого быть!

Он не мог. Не посмел бы. Не в эту ночь… не после всего, что было между нами!

Я не плачу. Слезы высыхают, даже не успев пролиться, испаренные новым яростным огнем внутри. Вместо них по телу бегут мурашки чистейшей беспощадной ярости.

Он посмел сбежать. От меня.

Хорошо. Беги, Змей. Прячься. Но знай: теперь ты не просто мой истинный. Ты — моя добыча. И я выйду на охоту.

Не для того, чтобы вернуть. А для того, чтобы лично ткнуть твой высокомерный нос в твою же трусость. И показать, от кого ты на самом деле сбежал…

Срываюсь с постели, запихивая горечь от его предательства куда подальше, в самый темный угол души. Я не прощу. Ни за что!

Метка на руке тихо ноет, тянет куда-то, словно компас, стрелка которого упрямо указывает на восток.

Да, скоро мы отправимся по горячим следам этого несносного чешуйчатого беглеца, и я лично преподам ему пару суровых уроков.

Натягиваю одежду. Сумку я толком и не распаковала, вчера было не до того, лишь сменила шелковую блузку на простую футболку и спрятала подальше свой изумрудный платок. Как символ той наивной девочки, которой я была еще вчера.

Тихий, но настойчивый стук в дверь заставляет сердце совершить в груди лихорадочный кульбит… Влад? Вопреки всей ярости, ноги сами несут меня к двери. Я готова простить все. Если он одумался и вернулся…

Но за дверью не он.

— Что ты тут делаешь? — выдыхаю, глядя на парня, что вчера сопровождал Влада. Горан, кажется. Мы мельком пересекались на похоронах дяди Вука. Он проводил ритуал сожжения и погребения.

Он молчит, лишь пристально вглядывается в меня, и его взгляд вынуждает поежиться. Странно… У него совсем нет ауры. Ни энергии жизни, ни тепла. Словно передо мной не человек, а мертвец.

— Влад сказал мне присмотреть за тобой, — наконец тихо произносит Горан. — Ты готова ехать к Медведевым? У них безопасно.

— Вот еще! — фыркаю, скрещивая руки на груди. — Думаешь, я просто так спущу ему это? Ты наверняка в курсе, куда слинял твой ненаглядный хозяин.

Горан в ответ лишь криво ухмыляется. Молча смотрит на меня, и эта его лыба выводит из себя сильнее любых слов. Мои глаза вспыхивают золотым огнем. Новая сила требует выхода, испытания.

— Отвечай! — низкий и грозный драконий рык наполняет крошечный номер гостиницы, заставляя стекла дребезжать.

— Улетел в Бухарест, — Горан невозмутимо поднимает с пола потертый армейский рюкзак и взваливает его на плечо.

— Я лечу за ним! — уверенно заявляю, делая решительный шаг к выходу, но парень преграждает мне путь.

Вопросительно выгибаю бровь.

— Ты не должна лететь. Таков приказ Влада, — без тени эмоций изрекает Горан. — Я должен доставить тебя к Медведевым. С Игорем и Ефимом все согласовано. Охотница тоже там.

— Вот как? — прищуриваюсь, и внутри клокочет гнев. — Приказ, значит?

— Да.

Ярость, которую я так старательно сдерживала, прорывается наружу, сметая все барьеры.

Вот так вот он со мной?!

Мало того, что обесчестил, подарив ночь безумного счастья, потом свалил наутро, как последний подлец, и вдобавок наказал своему цепному псу меня запереть?!

Скотина! Ледяной мешок дерьма!

— Успокойся, Адила, — голос Горана звучит примирительно, и это бесит еще сильнее. — Влад найдет то, что ищет и вернется к тебе. Он поклялся.

— Да ты что?! — горько хохочу, с трудом скрывая боль. — А мне уже не надо, спасибо большое! У меня теперь новое заветное желание! Ощипать эту чешуйчатую тварь и как следует поджарить на медленном огне!

Но вопреки всей ярости, моя любовь, проклятая, всепрощающая, никуда не делась. Она стонет в глубине души, плачет. Ее предали, и теперь я буду защищать свое сердце единственным доступным способом — гневом. Владу придется очень постараться, чтобы вернуть мое доверие.

И лечу я не для воссоединения, а для возмездия. Я заставлю его умолять о прощении! Ползать у моих ног! Потому что его спасение во мне, в нашей связи! А что там, в этой Румынии, я понятия не имею!

— Что в Бухаресте? — рычу, нервно поправляя ремень сумки на плече.

— Не знаю, — пожимает плечами Горан. — Адила… Я понимаю, что ты злишься. Имеешь полное право. Но Влад думает только о твоей безопасности. Только она имеет для него значение!

— Ты что, его адвокат?

Я отказываюсь воспринимать его слова. Слишком больно. А новая сила позволяет скрыть эту боль за всепоглощающим пламенем драконьей гордости.

— Адила, — и тут в его глазах, обычно пустых, появляется живая эмоция. Искренняя мольба. Но она не достигает моего сердца. Оно сейчас наглухо заколочено обидой и гневом.

— Прочь с дороги, — зло цежу сквозь зубы. — Иначе тебе не поздоровится, Горан. Сейчас ты для меня всего лишь гонец, принесший дурную весть. И поверь, жалеть я тебя не буду.

— Нет, — парень расправляет плечи, занимая собой весь дверной проем. — Я не пропущу тебя. В Бухаресте может быть ловушка.

Сердце предательски сжимается от внезапной тревоги, хотя я этого не хочу.

— Тогда тем более я должна лететь, Горан! Давай вместе! — вдруг предлагаю ему и сама удивляюсь своему порыву. — Если там ловушка, то мы нужны Владу! Он один, он потерян и…

Стоп! Серьезно? Я же только что горела праведным гневом! Трясу головой, пытаясь отогнать наваждение, эту сладкую ваниль истинности. Он бросил меня! Одну! После всего! Алло! Хватит уже за него беспокоиться! Но я не могу иначе.

А вдруг это и правда ловушка Мороза? И Влада там ждут не ответы, а гибель?

— Я должна лететь, — окончательно понимаю, что не в силах совладать с этим водоворотом чувств. Меня швыряет, как крошечный кораблик в самом сердце шторма. От жгучей ненависти к леденящему страху. Я люблю его до безумия и ненавижу всеми фибрами души!

— Нет, — стоит на своем Горан.

И тут я срываюсь. Вся боль, отчаяние и горечь вырываются наружу ослепительной неконтролируемой вспышкой. Выпускаю огненные крылья, с грохотом разрывая в клочья футболку. Затем мир на миг гаснет, погружаясь в ослепительную белизну…

…Прихожу в себя. Все тело пылает огнем, каждая мышца ноет от непривычной нагрузки. В нос бьет резкий запах гари. Медленно перевожу взгляд…

В коридоре, у самых дверей, лежит Горан. Без движения. Его голова неестественно вывернута, а на груди, прямо над сердцем, тлеет ткань черной футболки, обнажая обугленную кожу.

О, нет… Что я наделала?!

— Горан…? — хрипло выдыхаю, но в ответ лишь гробовая тишина. Парень лежит неподвижно, его пустой остекленевший взгляд уставился в потолок.

Ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Острая режущая боль смешивается со жгучим, паническим ужасом.

Я… я убила его?!

— Сильная ты… — раздается оглушительный хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки.

Я замираю, не веря своим глазам. Голова Горана, которая только что лежала в неестественном и жутком положении, с противным щелчком возвращается на место. Он медленно поворачивает шею, и меня передергивает.

Делаю шаг назад, упираясь спиной в косяк двери.

— Я же тебя… это самое… — бормочу, глядя, как парень спокойно поднимается и начинает отряхиваться, словно просто оступился на ровном месте. Горан смотрит на выжженную дыру на своей черной футболке, сквозь которую видна обугленная, но уже затягивающаяся кожа, и морщится.

— Убила, значит?

Сила первородного дракона, говорите? Долго, однако, он спал. Видимо, растерял форму. Или это с Гораном что-то не так? Что он вообще такое?

— Чтобы меня убить, огня мало, Адила, — парень улыбается, и эта улыбка больше похожа на оскал дикого зверя.

Закусываю губу, пытаясь скрыть дрожь. Гордость берет верх над шоком.

— Я вообще-то дракон. Настоящий. А ты кто такой, а? Влад знает, что тебя не убить?

Горан чешет свою почти лысую голову, на его лице мелькает что-то похожее на задумчивость.

— Не доводилось это обсуждать, но пару раз он… очень старался. В любом случае, я твой настрой понял.

— Отпустишь меня в Бухарест? — впиваюсь в него взглядом, пытаясь разглядеть в этих пустых глазах хоть какие-то эмоции. Искру лжи, страха, злости. Но там ничего. Абсолютная пустота. От этого становится жутко.

— Нет, — Горан так же спокойно взваливает на плечо свой потертый армейский рюкзак. — Я лечу с тобой. Если Влад угодит в ловушку, я должен быть рядом.

— Какая трогательная преданность, — фыркаю, внутри начинается диалог с самой собой.

Стоит ли соглашаться? Горан странный, жутковатый и явно не человек. Но он на стороне Влада.

Уверена, побег Валаха тоже организовал он. Горан здесь, чтобы меня защитить… или присмотреть за мной, как за несмышленым щенком. Это бесит.

Но он его не предаст. Значит, и мне не навредит. А свои коварные планы насчет того, как я хорошенько отделаю моего сбежавшего истинного, пока придержу при себе. Пусть это будет сюрпризом.

К тому же… если на Валаха и правда нападут, справлюсь ли я одна? Новая сила бурлит во мне, но я еще не знаю ее пределов.

Могу случайно спалить пол-аэропорта. Лететь одной безрассудно и рискованно. А я не хочу рисковать, потому что мне нужно добраться до истинного целой и невредимой. Чтобы Валах видел, с кем имеет дело.

— Ладно, — выдыхаю, делая Горану огромное одолжение. — Летишь. Но только не мешай мне.

— Обещать не могу, — невозмутимо парирует Горан. — Сначала нужно заехать к Медведевым.

— Что?! — восклицаю я. — Нет уж, извини! Мы теряем время! Каждый час Влад все дальше!

— Он велел убедиться, что ты в безопасности. Я доложу, что ты жива-здорова и совсем не в ярости, — его губы снова растягиваются в едва заметной ухмылке. — Нам нужны деньги. И информация. Поехали, Адила. Это не обсуждается.

Я готова снова выпустить пламя, но понимаю, что Горан прав. Проклятый голос разума! Сжимаю кулаки и, фыркнув, хватаю свою сумку.

— Только быстро!

Путь в такси проходит в тягостном молчании. Я смотрю в заснеженное окно, но вместо пейзажей вижу его. Влада.

Его темные глаза, полные боли и страсти. Губы, которые прошлой ночью исследовали мое тело. Низкий хриплый голос, шепчущий «люблю»…

В груди сжимается то ли от тоски, то ли от ярости. Он любит. Да, конечно! Любит так, что сбегает наутро, не сказав ни слова! Оставляет спящей, бросив своему сторожевому псу приказ «присмотреть»! Я для него что, ценная вещь, которую нужно упаковать в вату и запереть в сейф, пока он играет в героя?!

Я зла. Безумно зла. Но сквозь эту злость пробивается леденящий страх. А вдруг Горан прав? И в Бухаресте ловушка?

Вдруг с Владом что-то случится, а меня рядом не будет? Эта мысль заставляет сердце бешено колотиться, а метку на руке гореть, словно раскаленный уголь. Ненавижу его за эту власть надо мной. Ненавижу себя за то, что, несмотря ни на что, я все равно хочу быть с ним.

Такси подъезжает к знакомому белому особняку. На крыльце, кутаясь в шубку, нас уже ждет Полина. Ее милое личико озаряется улыбкой, но тут же сменяется нахмуренными бровками. Она прищуривается, изучая меня.

— Ты… другая, — заявляет она, едва я выхожу из машины. — С тобой что-то не так. Ты вся… светишься изнутри.

Замираю. Неужели так заметно? Я и сама чувствую, как сила переливается во мне. Но почему-то мне не хочется ни с кем делиться своим сном и пробуждением.

Первый, кому я хочу все рассказать… это он. Мой беглый Змей. Прежде чем хорошенько поджарить его густые, черные, как смоль волосы. Пусть походит лысым, зазнайка. От этой мысли не могу сдержать тихого хихиканья.

— Она права, — подходит Ксения, оглядывая меня с ног до головы. — Ты стала… горячее. В прямом смысле.

Машинально прикасаюсь к своему лбу. Кожа обжигающе горячая, градусов под сорок, если не больше. При этом я чувствую себя прекрасно. Я полна энергии, готова свернуть горы и шею одному гадкому чешуйчатому.

— Я драконица, — пытаюсь отбрехаться. — Для меня это нормальная температура.

— Нет, — раздается низкий голос, и из дома выходит Игорь Медведев. Его белесые глаза буравят меня. — Я чувствую в тебе огромную мощь. Такую… древнюю. И вчера ее не было. Но если не хочешь рассказывать, не надо. Мы понимаем. У каждого свои секреты.

Медведь смотрит на меня так пристально, что я испытываю чувство вины. Они здесь помогают, а я что-то скрываю.

— Мне жаль, — говорю тихо, опуская взгляд. — Но сначала я бы хотела разобраться с моим истинным, который имел наглость от меня сбежать.

Игорь издает хриплый смешок.

— Этим поступком он подписал себе смертный приговор. Горан, я купил вам билеты. Прямых рейсов нет, полетите через Москву. Все уже у тебя на телефоне.

— Спасибо, — кивает Горан. — Ксения, ты как?

Удивленно перевожу взгляд на охотницу. Та исчезает в доме и возвращается с собранной спортивной сумкой.

— Я тут все дела сделала. За отцом ухаживают. Так что могу возвращаться в Гильдию и дальше сражаться, — бодро заявляет она.

И в этот момент я чувствую неожиданный прилив тепла к этой стойкой девушке. Словно мы… подруги. Сестры по оружию и по несчастью.

— Удачи вам! — говорит Полина и неожиданно крепко обнимает меня, шепча на ухо: береги Гордея.

— Хорошо, — улыбаюсь. Ее искренность подкупает.

— Как следует врежь ему, — ухмыляется Игорь, и в его улыбке нет злобы, лишь солидарность. — И за меня тоже.

— О, за это не беспокойтесь, — отвечаю с такой же хищной ухмылкой. — Он не уйдет безнаказанным…

Мы с Гораном и Ксенией вызываем новое такси и направляемся в аэропорт. Я снова смотрю в окно на проплывающие мимо заснеженные ели. И вдруг среди белого безмолвия вижу ее.

На обочине, словно призрак, стоит девушка. Длинные волосы, белее снега, развевающиеся на ветру. Облегающий кожаный корсет, обтягивающие брюки. Она не двигается, просто стоит и смотрит на нашу проезжающую машину. И улыбается. Широко, неестественно, демонстрируя идеальные белые зубы и… клыки.

В сердце неприятно екает. Словно ледяная игла вонзается прямо в душу.

И мне кажется, что я еду не на встречу с истинным, а к самому краю темной холодной пропасти…

Аэропорт «Анри Коанды» встречает меня ледяным дыханием.

Такой же колючий ветер, сугробы, грязные от выхлопов и человеческого безразличия. И та же давящая тишина, прерываемая лишь воем метели. Румыния. Моя земля?

Похоже, аномалия не ограничилась городком N. Она пустила щупальца в особые точки мира. И Бухарест — одна из них.

Каждый вдох здесь обжигает легкие, но не холодом, а тоской. Острая физическая боль впивается в грудь и сжимает сердце ледяными тисками.

Адила.

Ее имя эхом отдается в пустоте, которая поселилась во мне, стоило переступить порог номера.

Я снова пустой и бездушный ледяной Змей, но теперь я знаю, каково это… сгорать от любви. И этот контраст сводит с ума.

Вызываю такси. Старый «Дачия» пробирается по заснеженным улицам. Смотрю в запотевшее стекло, но вижу лишь лицо моей истинной. Разгоряченное, с полуприкрытыми изумрудными глазами. С губами, приоткрытыми в тихом стоне.

Я слышу ее прерывистое дыхание, шепот моего имени, чувствую, как она ногтями впивается в мою спину, прижимая к себе, будто боясь отпустить.

— Боги… — мысленно стону, зажмуриваясь. — Что я наделал?

Украл ее невинность, а наутро сбежал, как трус. Я представляю, как ей было больно после пробуждения. И теперь эта боль живет во мне, жжет изнутри острее клинка.

Мне без нее плохо. Пусто. Словно кто-то вырвал из груди самое важное, оставив лишь ледяную дыру, в которой воет ветер одиночества.

— Я должен стать лучше для нее, — бормочу, пытаясь вернуть себе самообладание. — Докопаться до правды. Вернуться к ней цельным. Обновленным.

Но эти мысли — лишь жалкое оправдание. Правда в том, что я боюсь. Боюсь ее гнева, ее разочарования. Боюсь, что однажды увижу в изумрудных глазах не страсть и не любовь, а презрение.

Скромный отель стоит напротив Национального музея истории Румынии. Именно там, согласно словам Батори, покоится мой меч. Мой ключ.

Войдя в лобби, я мгновенно замечаю их. Двое мужчин в длинных темных плащах с серебряными застежками. Охотники. Плечевые кобуры, холодные, оценивающие взгляды.

Гильдия и здесь пустила корни. Адреналин резко впрыскивается в кровь. Инстинкты кричат: «Угроза! Уничтожить!» Но я сжимаю зубы, заставляя себя дышать ровно. Не сейчас. Не стоит нарываться.

Подхожу к стойке, накладывая легкую вуаль иллюзии. Для девушки-администратора я просто ничем не примечательный бледный, усталый мужчина.

Небольшое психическое давление и она вручает мне ключ-карту. Номер на третьем этаже, простенький, без излишеств. Все, что мне нужно.

Подхожу к окну. Смотрю на Бухарест.

Величественные здания в стиле бозар тонут в серой пелене снега и смога. Где-то вдали виднеются остроконечные шпили, напоминающие мне о другом времени, которое, возможно, было моим.

По телу пробегает холодок, смешанный с щемящей тоской. Я словно принадлежу этим старым зданиям и широким бульварам. Но это знание не приносит утешения, лишь усиливает чувство потери.

Решаю прогуляться, чтобы убить время до ночи. Холод пробирает до костей. Город медленно умирает.

Иду по бульвару, и вдруг спину пронзает острый злобный взгляд. Холодный ужас скользит по позвоночнику. Резко оборачиваюсь. Никого. Лишь метель да одинокие прохожие. Но ощущение не проходит. За мной следят.

Возвращаюсь в отель с тяжелым предчувствием. Каждая секунда ожидания — словно пытка. Я снова и снова прокручиваю в голове нашу ночь с Адилой. Ее тепло, доверие и счастливые слезы. И стыд сжигает меня изнутри.

Наконец наступает ночь. Я не брал с собой ничего. Все мое оружие — это я сам. И надежда. Хрупкая, как лед, но единственное, что у меня есть.

Выхожу на улицу. Темно, снег хрустит под ботинками. Сердце колотится, как бешеное, предвкушая и пугаясь того, что ждет впереди. Судьба. Я чувствую, что сегодня все изменится. Я узнаю, кто я. И, может быть, найду способ искупить свою вину.

Национальный музей истории — громадина из белого камня. Я обошел его днем, запомнил слабые места. Охранник у входа дремлет. Легкое внушение, и он отходит проверить «ложный» вызов. Я бесшумно проскальзываю внутрь.

Пахнет пылью и временем. Иду по мраморным залам, мои шаги эхом отдаются в гробовой тишине. Словно призраки, мимо меня проплывают витрины. И вот зал, посвященный Владу III. Моему тезке. Или… мне?

Голова начинает раскалываться. В висках стучит, в ушах нарастающий гул. Я вхожу под высокие своды. И вижу…

Под стеклянным колпаком у самого окна, освещенный призрачным светом луны, лежит он.

Это не просто оружие. Это произведение искусства, дышащее историей и силой. Длинный, идеально прямой, выкованный из темной стали клинок, на котором при определенном угле видны бесчисленные слои металла, словно кольца на срезе древнего дерева.

Они образуют причудливый волнистый узор, похожий на чешую дракона. Рукоять массивная, обтянутая черной кожей.

Ее венчает навершие в виде стилизованного дракона из черненого серебра. Чудовище изгибается в кольцо, его крылья обхватывают основание, а пасть с оскаленными клыками раскрыта в беззвучном рыке, и в этой пасти покоится крупный неограненный темный сапфир, мерцающий изнутри таинственным синим огнем.

Внизу табличка с надписью: Gladius Draconis (Меч дракона).

Даже сквозь стекло я чувствую исходящую от клинка холодную мощь. Он ждет.

Рука сама тянется к нему, преодолевая боль. Это мой меч. Я знаю это. В нем ответы на все мои вопросы. В нем мое спасение.

И тут…

— Вот ты и попался, Змей чертов!

На меня обрушивается ледяная волна ненависти. Резко разворачиваюсь. Из-за массивной колонны выходит Богдан.

Его лицо, искаженное холодной яростью, кажется воплощением всего моего проклятого прошлого. В его руке пистолет.

Дуло направлено на меня, в самое сердце, которое только начало оживать.

— Думал, сбежишь и все забудется? — злобно усмехается охотник, и его глаза вспыхивают ледяным огнем. — Гильдия не прощает. И я не прощу.

Он взводит курок.

— Самолет прибывает в аэропорт имени Анри Коанды. Всем просьба… — механический голос звучит будто из-под толстого слоя ваты, слова тонут в гуле двигателей и нарастающей внутри меня тревоге.

Уже на подлете к Бухаресту во мне разгорается странное, тревожное пламя. Оно не жжет, а леденит, сковывая душу нехорошим предчувствием. Что-то должно случиться… Что-то неотвратимое, страшное и…

— Адила? — Голос Горана пробивается сквозь наваждение. Он уже не кажется таким безжизненным. Кажется, я начинаю привыкать к его леденящему спокойствию.

— Здесь что-то не так, — выдыхаю, прижимаясь лбом к холодному стеклу. За ним заснеженный город, утопающий в сизой мгле. Не просто ночь, а беспросветный мрак, полная всепоглощающая безнадега.

— Опасность, — тихо, почти беззвучно произносит парень. Он не пугает, а констатирует факт. — Пойдем.

Мы выходим. Воздух аэропорта густой, ледяной, обжигающий. Каждый вдох дается с трудом, словно легкие наполняются не кислородом, а мельчайшими осколками стекла. Мир замирает в неестественном мертвенном оцепенении.

— Нужно вызвать такси.

И тут до меня доходит простая и неловкая вещь…

— Я румынского не знаю, — поправляю шерстяной платок на голове. Его всучила Ксюша при пересадке в Москве. Красивый, с причудливым узором, хранящим тепло чужих рук. Единственная ниточка к привычному миру, который остался где-то там, далеко.

— Știu (Я знаю), — ухмыляется Горан, и в его пустых глазах на миг вспыхивает озорная искорка.

Прищуриваюсь, чувствуя, как драконий нрав поднимается во мне волной жара.

— Инта таклякуни (Ты меня бесишь)! — рычу себе под нос на родном языке песков, пытаясь сдержать раздражение.

Горан улыбается чуть шире.

— Туше.

Вздергиваю подбородок, давая понять, что разговор окончен.

— Сейчас вызову такси. Подожди тут, — он ставит рядом со мной свой потертый армейский рюкзак и растворяется в уставшей толпе прибывших.

Я остаюсь одна. Осматриваюсь.

Первое, что замечаю — это тонны холодного, отполированного до стерильной чистоты стекла. Оно повсюду: из него сложены стены, уходящие в залитый призрачным светом потолок, оно отделяет меня от взлетных полос, где в сизой снежной дымке застыли стальные птицы.

Это не место, а состояние. Подвешенное, переходное. Лимб, где время течет иначе, растягиваясь в мучительном ожидании.

Воздух густой и безличный. Он впитывает в себя все запахи: сладковатую отдушку чистящих средств, терпкий аромат остывшего кофе из бумажных стаканчиков, легкую озоновую прохладу кондиционеров. Запах вечного нигде и одновременно везде.

Люди вокруг, словно манекены, застывшие в немых сценах. Одни сидят, сгорбившись над телефонами, их лица подсвечены синим призрачным светом экранов.

Другие бредут сонно, волоча за собой чемоданы на колесиках, чей монотонный гул стал саундтреком этого места. Дети, уставшие от искусственной ночи, капризничают, и их плач глухо впитывается в шум вентиляции и ковровое покрытие.

Здесь собрались все: те, кто уезжает с облегчением, те, кто возвращается с тяжелым сердцем, и те, кто просто застрял в этом промежутке между «было» и «будет».

Где-то над головой, скрытый акустическими панелями голос диктора произносит что-то на румынском, потом на английском. Голос ровный, безэмоциональный, как биение сердца этого стального и стеклянного исполина. Он не сулит ни радости, ни печали. Он просто констатирует: движение продолжается.

И тут я вижу ее.

Среди усталых, ничего не подозревающих пассажиров, которые лишь смутно чувствуют тяжесть в воздухе.

Белоснежные волосы, ниспадающие водопадом на узкие плечи. Стройная фигура в облегающем кожаном корсете, будто сошедшая со страниц декадентского романа.

И глаза… алые, как свежая кровь, горящие неестественным голодным огнем. Ее губы приоткрываются в легкой улыбке, обнажая идеальные белые зубы и… острые хищные клыки.

— Адила? — Голос Горана звучит прямо над моим ухом. Вздрагиваю, отрываясь от этого видения. Парень хмурится, его взгляд становится тяжелым и внимательным. — Такси нет. Я взял машину в прокат.

— Хорошо, — рассеянно бормочу, стараясь выбросить из головы леденящий образ. — Если Влад, как ты и сказал, пойдет за мечом, то, скорее всего, ночью. Сейчас одиннадцать вечера, — смотрю на часы, и метка на руке отвечает слабым, но настойчивым жжением. — Значит, он должен появиться уже скоро.

— Поедем сразу в музей, — без колебаний соглашается Горан. — Что ты увидела? Белая, как полотно…

— Я… — хмыкаю, чувствуя, как по телу бегут холодные липкие мурашки. — Видела женщину. Белые волосы, красные глаза… одета, будто сошла с плаката «Другого мира». Прямо как…

— Вампир? — спокойно спрашивает Горан.

Он не смеется. Не улыбается. Его вопрос повисает в воздухе.

— Вампиров не существует, — заявляю с драконьей уверенностью. Я ведь и оборотней-то разных мало видела, если честно. Но сейчас не время для зоологических справок.

— Они существовали когда-то, — произносит Горан, когда мы садимся в холодный салон прокатной машины. — Но потом просто пропали. Осталась она одна. Роксана Батори. Правая рука Влада Третьего Валаха, господаря Валахии.

— Что? — я резко разворачиваюсь к нему, сердце замирает на мгновение, а потом начинает колотиться с удвоенной скоростью. — Что ты сказал? Влад Третий? Дракула, что ли? Он… родственник моего Влада?

— Дурацкие легенды, — морщится Горан, заворачивая на темную заснеженную улицу. — Нет. Он не его родственник. Это он и есть…

В салоне повисает гробовая тишина. Кажется, еще немного, и весь мир рассыпется на миллионы ледяных осколков, не выдержав тяжести этой информации.

Влад… Мой истинный… Тот самый Влад? Дракула?!

— Ты смеешься надо мной? — хмурюсь, чувствуя, как голова идет кругом от этой немыслимой идеи.

— Нет. Кстати, мы приехали…

Мозг отказывается переваривать эту информацию. Я откладываю ее в самый дальний угол сознания. Разберусь потом. Сейчас главное — найти Влада.

— Я чувствую, он рядом, — принюхиваюсь, и метка на руке вспыхивает ослепительным жгучим огнем, указывая верный путь.

Мы проходим мимо спящего сторожа, и я ощущаю в воздухе густой, почти осязаемый след магии Влада. Он висит в замерзшем воздухе, как нити паутины, уводящие вглубь здания.

— Быстрее! — шепчу, снедаемая леденящей душу тревогой. — Здесь что-то не так!

Мы вбегаем в здание музея, и холодное эхо наших шагов разносится под сводами. И тут…

— Добро пожаловать, — доносится голос, от которого кровь стынет в жилах.

Вроде бы нежный, хрустальный, мелодичный. Но в его глубине таится такая леденящая древняя холодность, что все внутри сжимается от животного желания бежать.

Из тени колонны нам навстречу выходит та самая девушка. Цокот ее каблуков отдается по пустующему залу, словно отсчитывая последние секунды до чего-то неотвратимого.

— Роксана, — зло цедит Горан, закрывая меня собой. В его позе читается готовность к бою. — Где Влад?!

— Беспокоишься о нем, мальчик мой… — ее губы расплываются в ядовитой хищной ухмылке. Алые глаза горят нечеловеческим огнем. — Ты стал таким внимательным до или после того, как предал Влада? Ответь… Раду Валах…

Мир рассыпается на тысячи острых, режущих осколков. Каждое слово — новый удар.

Раду… Валах? Смотрю на широкую спину Горана, на его лысую, испещренную татуировками голову и отказываюсь верить. Воздух густеет, и я в нем задыхаюсь.

Из глубин памяти всплывают обрывки знаний, учебники по европейской истории. Раду Красивый. Брат Влада Третьего. Оба — мальчики-заложники, отданные в Османскую Порту. Цена за шаткий трон их отца. Так, краткий курс истории окончен. Жестокий, кровавый урок, растянувшийся на века.

Значит, Горан… он же Раду? Брат моего Влада? Так вот почему Влад не убил его в первую же секунду? Чувствовал родную проклятую кровь?

Сердце сжимается. Это ведь было шестьсот лет назад! Передо мной не люди, а ожившие тени, ходячие легенды, и я запуталась в паутине их вековой ненависти.

— Судя по реакции, малышка-драконица не знает… ничего? — сладкий голос Роксаны Батори вонзается в сознание. Ее глаза вспыхивают алым голодным огнем.

— Нет, — ровно, без единой нотки колебания отвечает Горан. Или Раду? Боги, я запуталась окончательно.

— В любом случае, — выхожу из-за массивной фигуры парня, чувствуя, как за спиной с тихим шелестом расправляются мои переливающиеся крылья. Они наполняются огненной силой, — мне нужно к моему истинному. И если ты, холодная тварь, встанешь у меня на пути…

Глаза вспыхивают золотым огнем, и своды древнего музея отвечают мне низким гулким эхом. Сила первородного дракона, что пробудилась во сне, откликается на каждый удар моего сердца. Страх отступает, смытый волной яростной уверенности.

Я дракон. И эта сила моя по праву крови.

— Красивая, — ухмыляется Батори, и в ее улыбке нет ни капли тепла, лишь вековой лед. — Но не я твой противник, Адила аль Эаниф, внучка Кадира.

— Не заговаривай мне зубы, — шиплю, чувствуя, как горячий и сладкий гнев вскипает внутри. Сжимаю кулаки, и по коже пробегают искры.

— Только вот… Раду, — Роксана вдруг обращается к Горану, и ее голос становится ядовито-сладким, — а ты уверен, что когда господарь все вспомнит, он не захочет убить ее? Ведь именно Кадир сделал с ним это…

Сердце пропускает удар, замирая. Мой дед? Кадир? Он как-то навредил Владу?!

— Не слушай ее! — хрипит Горан, и впервые я вижу на его лице настоящую жгучую ненависть.

— Посылаешь малышку на смерть? — выгибает тонкую бровь вампирша.

— Я тебе не малышка! — с губ срывается драконий рык, от которого содрогаются витрины и по древнему мрамору бегут паутинки трещин. — Я Адила аль Эаниф!

Делаю шаг к Батори. Страха нет. Есть лишь ярость и жгучее желание защитить свое. Мой дракон чует холодную кровь и жаждет ее.

— Я дочь Древних, и во мне течет кровь первородного дракона! — еще шаг и сила внутри вскипает, требуя выхода. — Жалкая кровопийца меня не остановит.

Последний шаг, и я оказываюсь нос к носу с Роксаной. Она недвижима, как изваяние, высеченное из векового льда. От нее веет могильным холодом.

— Аккуратнее с ней, Адила! — предупреждает Горан. Или Раду? Да чтоб тебя!

— Я ее не трону, — облизывается Батори. — О да! Такой же взгляд был и у него! У Кадира аль Эаниф! Когда он совершил над Владом ту гнусность!

— Какую?! — рычу, и кожистые крылья за спиной трепещут от напряжения.

— Господарь сам все расскажет. Когда вспомнит, — вампирша вдруг отступает в тень, открывая мне путь в мраморный зал Влада Третьего. Ее голос становится пророческим, зловещим. — И не снять этих оков, не разбить этих цепей, покуда не сойдутся три жертвы в час искупления. Смерть от руки, вскормленной ненавистью. Жизнь его должна быть прервана не в честном бою, но от руки того, в чьём сердце живёт слепая ярость и жажда мести, не ведающего об истинной сути того, кого он поражает.

Что это она бормочет? Какое-то проклятие?

— Заткнись! — рычит Раду, и его голос гремит, наполняя зал древней силой. — ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ, БАТОРИ!

Но она лишь ухмыляется, и слова льются, как яд:

— В миг смерти его дева должна пролить над ним слёзы. Но не слёзы скорби или жалости, а слёзы, рождённые от разрыва души, от невозможности жить без него, от всепрощающей любви, что сильнее гнева, сильнее крови и сильнее самой смерти.

От ее слов мой дракон издает пронзительный рев, полный боли и ярости.

— Слёзы её должны омыть рану, нанесённую рукой ненависти. И в этом акте… любовь к павшему и прощение убийце, будет заключена искупительная жертва, что сокрушит чары.

Дальше я не слышу. Потому что из зала Влада Третьего доносится знакомый яростный рык моего Змея. И я бросаюсь туда. Лечу, забыв о Батори, о Раду, обо всем на свете.

Влад…

В голове лишь белый шум. Я действую на чистом инстинкте, на зове крови. Влетаю в зал и вижу его. Моего истинного. Он стоит спиной к витрине, где под стеклом покоится меч, холодно сияющий в призрачном свете луны.

А у служебной двери, как воплощение кошмара, стоит Богдан. Его глаза горят неестественным ледяным светом, лицо искажено гримасой слепой ярости. Он держит Влада на мушке.

— Раз ты оказался бесполезен… — рычит он, захлебываясь собственной ненавистью. — СДОХНИ!

Не может этого быть! Мир замедляется, превращаясь в череду жутких растянутых мгновений.

Не помня себя от ужаса, я бросаюсь к Владу.

Выстрел.

Оглушительный хлопок, от которого закладывает уши. Пытаюсь закрыть истинного собой, броситься под пулю. Не могу позволить ему умереть! Ни за что! Я люблю его!

— НЕТ! — слышу его голос, полный отчаяния и ужаса. Сильная рука отталкивает меня в сторону.

Я падаю, больно ударяясь о холодный мраморный пол. Кубарем качусь, отбивая все мягкие места. Вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится.

Влад все еще стоит. Но на его рубашке уже расползается алое пятно. Пуля попала в живот.

— ВЛАД! — вопль вырывается из самой глубины души. Я бросаюсь к нему.

Валах пошатывается, его лицо бледнеет. Подбегаю, дрожащими руками распахиваю его рубашку, и у меня перехватывает дыхание.

— О, нет… — шепчу в леденящем ужасе. — Серебро…

Пуля была из серебра. Его плоть вокруг раны буквально дымится, кожа чернеет и пузырится, а по всему телу, словно ядовитые корни, расползаются черные отвратительные прожилки.

— Адила… — истинный смотрит на меня, и в его темных бездонных глазах читается не боль, а удивление. И сожаление.

Он падает. Сильное тело обмякает, ноги подкашиваются. Влад пытается дышать, но издает лишь хриплые, прерывистые звуки.

БОГИ! НЕТ!

— Пожалуйста! НЕТ! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — кричу я, не понимая, к кому обращаю этот вопль: к Богдану, Владу или к несправедливому небу. — Держись… Влад… сейчас все будет хорошо…

Он хрипит, бледные губы шевелятся, и из уголка рта стекает струйка черной отравленной крови.

— Адила… — мое имя на его устах звучит как прощание. — Прости… я… правда… люблю тебя…

Его взгляд затуманивается, темные глаза закатываются, теряя последние искры жизни.

Прижимаю ладонь к его груди, чувствуя под пальцами слабеющее, прерывистое биение его сердца. Еще один удар… последний… и тишина.

Все замирает. Сердце моего истинного останавливается. И мое сердце разбивается вдребезги…

Сердце Влада замирает. И мое собственное разбивается вместе с ним. Оно рассыпается острыми осколками по телу, вонзаясь и доставляя нестерпимую боль.

На меня наваливается абсолютная пустота. Словно весь мой огонь… вся жизнь и то буйное пламя, что зовет меня к нему… все разом гаснет.

Я не кричу. Не рыдаю. Просто замираю, глядя на Влада широко раскрытыми, невидящими глазами.

Звуки доносятся как сквозь толстое стекло. Я медленно опускаюсь на колени. Дрожащими и невероятно холодными пальцами касаюсь его щеки. Кожа уже теряет эластичность, отдавая могильным холодом, который жжет больнее любого огня.

— Влад? — шепот оказывается таким тихим, что его съедает звенящая тишина. Наклоняюсь ниже, прижимаюсь ухом к его груди, все еще отчаянно, безумно надеясь услышать удар. Но слышу лишь тишину. Гробовую. Всепоглощающую. Метка на руке, что секунду назад пылала, резко гаснет.

Мне будто перерезают горло. Наша связь… она просто рвется. Его больше нет. Остается лишь пустота.

— Милый… проснись… — я глажу его волосы, вспоминая, как в нашу ночь зарывалась в них пальцами. Заплетая прядь за прядью в неумелую косу. — Слишком холодно здесь… ты простудишься… — Слезы, горячие и соленые текут по моему лицу ручьями, падают на его лицо, на его губы, которые больше не улыбнутся мне своей хищной ухмылкой.

Я обхватываю голову Влада руками и прижимаю к своей груди, беззвучно раскачиваясь, пытаясь вдохнуть в него хоть каплю своего тепла. Но он такой холодный. Такой безжизненный. Мой. И не мой.

И тут пустота внутри меня трескается.

С оглушительным, сокрушительным грохотом. Ледяная дыра, что зияет в груди, вдруг заполняется расплавленной яростью.

Низкий нарастающий гул поднимается из самой глубины моего существа, из того места, где только что умерла последняя надежда.

Тихое шипение вырывается из горла. Потом громче. Оно перерастает в хриплый стон, а из него — в душераздирающий животный рев, который не принадлежит ни человеку, ни дракону. Это вопль самой Вселенной, у которой вырвали ее вторую половину.

НЕТ!

Мое тело вспыхивает. Буквально. Золотисто-огненная аура вырывается из меня ослепительной волной, с грохотом разбивая витрины и опаляя потолок раскаленным жаром.

Камень подо мной трескается. Из спины помимо моей воли вырываются крылья. Не сияющие, а цвета расплавленного шлака. По прожилкам растекается багровый огонь.

— ВСТАНЬ! — кричу, с силой встряхивая тело истинного, словно могу вытрясти из него смерть. — ВСТАНЬ, Я СКАЗАЛА! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА!

Опускаю Влада на пол. Пальцами впиваюсь в его плечи, оставляя красные следы. Текущие по щекам слезы шипят и испаряются от жара моего тела. Прижимаюсь лбом к его холодной щеке в последнем отчаянном прощании.

Потом поднимаю голову. И мой взгляд, полный абсолютной ненависти, находит его. Богдана. Он все еще стоит с пистолетом в руке.

Боль, отчаяние, леденящая пустота — все это в один миг сжимается в моей груди в огромный огненный ком, готовый сжечь всех и каждого.

Я медленно поворачиваюсь к нему всем телом. Воздух колеблется от исходящего от меня жара.

— Ты… — рычу. — Ты отнял у меня ВСЕ!

Делаю шаг в его сторону. И весь мой гнев, всю мою ярость и сломанную, истерзанную любовь — все это я готова обрушить на охотника.

На эту жалкую марионетку с пустыми ледяными глазами, в которых нет ни капли раскаяния, лишь слепое исполнение чужой воли.

Уже вижу, как когтями разрываю человеческую плоть, и пламя испепеляет охотника до атомов. Воздух закипает вокруг моего сжатого кулака.

Выпускаю драконьи когти. Кажется, что еще мгновение, и я превращусь в настоящего дракона…

Но тут… сзади раздается стон.

Тихий, хриплый, полный нечеловеческой боли. Но для моего обостренного слуха он звучит громче любого взрыва.

Замираю, сердце выскакивает из груди. Не может быть… Это невозможно!

Медленно, боясь поверить, что это не жестокая насмешка моего рассудка, я оборачиваюсь.

Влад лежит там, где я его оставила. Но его тело… оно меняется. Из раны на животе вместо черных прожилок яда теперь выползает иней.

Тонкий, хрустальный, он расползается по его коже паутиной с тихим хрустящим звуком. Его грудь внезапно вздымается в судорожном хриплом вдохе.

«А… ди… ла…»

Это его голос, но в нем скрежет тысячелетнего льда и шелест арктического ветра.

Начинается настоящая трансформация. Это не исцеление. Это… перерождение. Слышится глухой кошмарный хруст. Ломаются и тут же заново срастаются кости его плеч. Спина выгибается дугой, Влад издает сдавленный крик, в котором смешаны агония и освобождение.

«Довольно…»

Это уже не хрип.

Голос Влада становится глубже, зловещим и властным. Каждое слово звенит, как удар клинка о вечный лед.

Он поднимает голову, и я вижу его глаза. Не просто темные… Сейчас они цвета полярной ночи, в глубине которых пляшут зеленоватые всполохи северного сияния.

Влад встает на четвереньки, весь дрожит. Сжимает зубы от боли. Его спина вновь выгибается. И ее разрывает изнутри.

Из его лопаток вырываются в мир два исполинских крыла. Огромные, покрытые черной, как бездна, чешуей.

Они переливаются ледяным светом, словно под ними скрывается целая галактика. По каждой прожилке этих чудовищных крыльев струится, пульсирует жидкий лёд, сияющий пронзительным синим светом, как сердце айсберга.

Влад поднимается. За широкой спиной величественно и медленно расправляются ледяные крылья, отбрасывая по залу синеватые призрачные тени.

Он больше не Змей. Он дракон. Ледяной дракон.

1446 год, Эдирне. Старый дворец.

Воздух густой и тяжелый, пропитанный сладковатым дымом сандалового дерева, терпкими нотами крепкого кофе и пряным ароматом жареного мяса.

Не свобода, а позолоченная клетка. Вот уже несколько лет Влад и его младший брат Раду являются «гостями» султана. Заложниками воли своего отца Влада II, правителя Валахии.

Их быт двойственен. С одной стороны, роскошные покои, дорогие одежды, образование при дворе. С другой — постоянный присмотр, уроки османского языка и обычаев, унизительные церемонии, где их, наследников Валашского престола, выставляют напоказ, как доказательство покорности их отца.

Влад шагает по редкому лесу за пределами дворцового комплекса, куда ему дозволяется выходить под предлогом охоты, но всегда с провожатыми. Сегодня он отстает от них нарочно.

Каждый мускул его тела напряжен до дрожи. В ушах стоит гулкий голос османского вельможи, который сегодня на потеху гостям вновь назвал его отца «верным псом Султана», а их с Раду — «милыми щенками, которых приручили».

Приручили. Словно они животные.

Ярость, которую он сдерживает годами, кипит в нем, как яд. Влад сжимает кулаки до кровавых следов на ладонях.

Это не ярость на османов. Нет. Это ярость на собственного отца. Он продал их. Променял своих сыновей на шаткий трон. Раду, его младший, более податливый брат, уже почти смирился, нашел здесь друзей, перенял обычаи. Но Влад нет. Он видит в этом слабость. Предательство.

— Отец… — мысленно выдыхает парень. — Ты отдал нас. Свою плоть и кровь. Ради чего? Ради власти, которая тебе не принадлежит?

Он не сдерживается. С громким криком ударяет кулаком по стволу старого дуба. Удар такой сильный, что костяшки пальцев сразу же окрашиваются кровью.

И тут Влад чувствует странный холод. Не снаружи, а изнутри. Резкий, пронзительный, будто в жилах течет не кровь, а ледяная вода. Он смотрит на свои руки и замирает.

С его окровавленных пальцев, с самой кожи срываются тонкие, как иглы, кристаллы инея. Они растут на глазах, покрывая кору дерева вокруг его кулака причудливым морозным узором. Воздух трещит от холода.

— Что это? — мысль не успевает оформиться, как волна боли, в тысячу раз сильнее предыдущей, обрушивается на наследника Валашского престола.

Это не эмоциональная, а физическая агония. Влад падает на колени, сжимая голову руками. Кости хрустят, суставы выворачиваются. Он чувствует, как его спина разрывается изнутри. Сквозь ткань дорогого кафтана что-то рвется наружу. Тяжелое, неуклюжее, невероятно болезненное.

Сдавленный стон срывается с его губ. За спиной с противным хрустом расправляются два огромных, несоразмерных его телу крыла. Они покрыты темной синеватой чешуей, похожей на лед в глубине озера, и смертельно ноют у основания, будто сломанные конечности.

Он уродлив. Чудовищен.

Холодный и пронзительный ужас мгновенно сменяет ярость. Влад озирается по сторонам, сердце колотится в панике. Никого. Слава богу, никого рядом нет. Если бы кто-то увидел… Его бы сожгли на костре, как порождение дьявола. Или использовали как оружие, заточив в еще более прочную клетку.

Дрожащими руками, с трудом управляя этой новой чудовищной силой, он пытается прижать крылья к спине. Боль невыносима, но страх быть обнаруженным заставляет действовать. Он должен скрыть это. Спрятать. Навсегда забыть. Это не дар, а новое проклятие, печать изгоя.

Влад, все еще дрожа от пережитого ужаса и с болью заставив крылья исчезнуть, почти бегом возвращается в стены дворца.

Он идет, прижимая локти к бокам, чувствуя, как под дорогим кафтаном тяжелые, невидимые миру крылья пульсируют болью. Они исчезли, но он все равно их ощущает.

Ему нужно видеть брата! Только брат, его кровь, может быть хоть какой-то опорой в этом море безумия.

Он находит Раду в одной из ниш дворцовой библиотеки. В обширном зале с низкими диванами и стеллажами, уставленными свитками и кожаными фолиантами.

Младший брат с упоением изучает трактат по военной тактике, испещренный арабской вязью.

Рядом лежат труды по персидской поэзии и греческой философии. Знания, которые султанский двор собирает со всего света, демонстрируя свою мощь и просвещенность.

— Брат, — голос Влада звучит хрипло и неестественно тихо. — С тобой… все в порядке? Не случалось ли чего… странного?

Раду отрывается от книги, его красивые глаза удивленно блестят.

— Странного? Нет. А что? Ты выглядишь бледным, Влад. Будто призрака увидел.

Влад не отвечает, сглатывая ком в горле. Облегчения не наступает. Он один в своем проклятии.

Раду, не дождавшись ответа, с легкой улыбкой проводит ладонью по бархатному переплету.

— Посмотри на это, Влад. Знания, которые собираются со всего света. Ты только вдумайся! Мы имеем доступ к мудрости, о которой наши бояре в Валахии и не слыхивали. Здесь будущее. Сила в знании, а не только в мече.

Эти слова становятся спичкой, брошенной в бочку с порохом. Ярость, страх и унижение, которые Влад едва сдерживает, вырываются наружу.

— Будущее? — его шепот становится зловещим. — Ты называешь будущим жизнь в позолоченной клетке? Они превращают нас в зверей в зверинце, Раду! Мы в Эдирне, а не в родном доме! Помнишь Тырговиште? Помнишь наши горы?

— Это не клетка, Влад! Это шанс! — Раду впервые повышает голос, в его глазах вспыхивает огонь. — Шанс для нас! Для меня! Ты — старший, наследник. А я? Что меня ждет дома? Тень твоего трона? Здесь же я могу стать кем-то! Меня здесь уважают, меня слушают! Принц Мехмед относится ко мне как к другу!

— Уважают? Друг? — Влад горько смеется. — Сын султана? Ты слеп! Они видят в нас лишь пешек! Наш отец продал нас, как продают овец на рынке, чтобы купить себе несколько лет спокойствия! А ты рад сидеть на привязи, потому что ее украсили шелками и стихами!

— Отец сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить! Чтобы выжила Валахия! — вскакивает Раду. — Ты всегда видишь только черное и белое! Здесь все иначе! Здесь реальная власть! И я научусь ею пользоваться!

— ВЛАСТЬ РАБА, КОТОРЫЙ ВОСХИЩАЕТСЯ СВОИМИ ЦЕПЯМИ! — ревет Влад, и его самообладание лопается. Он с силой бьет кулаком по низкому столику, и стопка книг с грохотом рушится на ковер.

В следующее мгновение он хватает Раду за воротник кафтана, прижимая его к резному стеллажу.

— Ты забыл, кто ты?! Ты забыл свою кровь?! Мы наследники Валахии! А не придворные льстецы в Эдирне!

Раду, напуганный, но не сломленный, вырывается.

— Я помню, кто я! Но ты, Влад, не видишь, что мир изменился! Цепляйся за свою гордость, она тебя и убьет! А я буду жить! И я буду сильным!

Влад отшатывается от Раду, словно обжегшись. В его глазах пляшут зеленоватые огоньки ярости.

Он больше не видит в нем брата. Он видит чужого. Предателя.

Рванув к выходу, он оставляет Раду одного среди разбросанных книг. В воздухе висит невысказанное проклятие и трещина, разделившая их навсегда…

Неделю спустя…

Рассвет застает Влада уже в чаще леса, вдали от глаз дворцовой стражи и брата-предателя. Воздух прозрачен, каждый вдох обжигает легкие, но это жжение ему приятно.

Здесь, среди вековых дубов, чьи ветви согнулись под тяжестью времени, он может быть собой. Вернее, тем, во что его превратили ярость и предательство.

Прошла неделя с того дня, когда он раскрыл свою чудовищную сущность. И неделя с того вечера, когда последние нити, связывающие его с Раду, оборвались навсегда.

Теперь он один. Окруженный врагами, преданный отцом, отвергнутый братом. Его ледяной зверь перестал быть источником ужаса. Теперь это его единственный союзник. Сила, которую у него не могут отнять.

Он концентрируется. Сперва это лишь мурашки на коже, легкий озноб. Затем из его ладоней медленно выползают тончайшие узоры инея. Они растут на глазах, сплетаясь в хрупкие кристаллические цветы на промерзшей коре дерева перед ним.

Влад учится не просто изливать холод. Он заставляет его принимать форму. Ледяной шип, острый, как игла, вырастает из его пальца и с тихим звоном вонзается в ствол. Потом еще один и еще. Валашский наследник учится создавать морозный туман, окутывающий его фигуру, делающий ее размытой, неясной для чужого взгляда.

Но главное — крылья. Боль от их появления все еще чудовищна, будто спину разрывают изнутри. Но теперь Влад встречает эту боль не паникой, а холодным вызовом.

Он позволяет им прорезаться. Два огромных, кожистых, отливающих сталью исполина. Они расправляются тяжело, сковывают движения, но дарят невероятное чувство мощи.

Влад держит их несколько минут, чувствуя, как чешуя цепляется за морозный воздух, а затем заставляет исчезнуть. Боль отступает, оставляя после себя странную ледяную пустоту и знание: эта сила только его.

Именно в этот момент, когда он стоит, выдыхая струю пара, а его разум ясен от победы над болью, кожа на затылке начинает ныть. Влад не слышит шагов и не чувствует чужого дыхания. Он просто ощущает взгляд. Тяжелый, изучающий, древний.

Медленно, без суеты, полный готовности в любой миг взорваться ледяной яростью, он оборачивается.

На него смотрит мужчина. Он стоит среди деревьев, будто всегда был частью пейзажа, которую Влад просто не замечал.

Одет не в османские шелка и не в валашские кафтаны, а в странные функциональные арабские тканевые доспехи темно-песочного цвета, перехваченные широкими ремнями.

У пояса висит изогнутый меч в простых, но прочных истертых ножнах. Его лицо обрамляет короткая, тщательно подстриженная борода, а кожа кажется обветренной незнакомыми Владу пустынями. Но глаза…

Они жуткие. Нечеловеческие. Золотисто-желтые, как расплавленный янтарь, с тонкими вертикальными зрачками, точь-в-точь как у змеи. Эти глаза взирают на Влада с бесстрастным всевидящим любопытством. В них читается не угроза, а холодный интерес старого хищника, нашедшего нечто необычное.

— Наконец-то, — произносит незнакомец. Его голос низкий, с хрипотцой и чуждым акцентом. — Я искал тебя так долго. Очень долго. Среди этих жалких человеческих муравейников.

Влад напрягается всем телом. Внутри, в самой глубине души слышится предупреждающий рык ледяного зверя.

— Кто ты? Что тебе нужно? — спрашивает резко и грубо.

Незнакомец игнорирует вопросы, его змеиные глаза скользят по заиндевевшей коре дерева, по кристалликам инея на штанах Влада.

— Я вижу силу, — продолжает он. — Дикую, необузданную. Ты прячешь ее, как позор. Глупец. — В его голосе впервые слышится оттенок… нет, не презрения, а скорее досады. — Ты не монстр, мальчик. Ты дракон. Ледяной дракон. И это делает тебя сильнее всех в этом жалком мире. Сильнее султанов в их сералях, сильнее пашей с их армиями, сильнее твоего продажного отца и братца-приспособленца.

Он делает шаг вперед. И Влад чувствует волну сухого, невыносимого жара, исходящего от мужчины. Дисгармоничную, противоречащую ледяной ауре самого Влада. Воздух вокруг незнакомца дрожит.

— Меня зовут Кадир аль Эаниф, — он произносит имя так, будто это заклинание или титул. — И я похож на тебя. Только моя стихия — огонь. Я могу научить тебя. Не просто выживать, скрывая свои крылья. А владеть. Править. Ты рожден не для того, чтобы дрожать в чужой клетке. Дрожать должны перед тобой!

Прежде чем Влад успевает что-то ответить, фигура Кадира начинает растворяться. Его очертания становятся нечеткими. Плывут, будто он сам был миражом в мареве поднимающегося от земли зноя, оставив после себя лишь стойкий запах паленой ткани, раскаленного металла и далеких незнакомых специй.

Влад стоит неподвижно, со всей силы сжимая кулаки. Слова незнакомца жгут его изнутри сильнее пламени.

«Дракон». «Сильнее всех». «Наставник».

Голос из самой глубины его ярости, его одиночества, облаченный в плоть и наделенный невероятной мощью. Искушение огромно. Принять руку того, кто не боится его истинного облика. Кто видит в нем не изгоя, не ошибку природы, а… оружие. Возможность.

С холодным решением Влад разворачивается и идет прочь от леса, обратно к позолоченным стенам своей тюрьмы.

Возвращение во дворец подобно удару кинжалом в уже открытую рану. Фальшь этого места, пропитанного запахами сладких вин, дорогих благовоний и лжи, обволакивает его, пытаясь задушить. И тогда он видит их…

В одной из солнечных галерей, залитых утренним светом, сидит Раду. Его брат, непринужденно откинувшись на диванные подушки, о чем-то оживленно беседует с Адже Хатун, сестрой шехзаде Мехмеда.

Девушка в роскошных османских одеждах слушает его, прикрыв рот изящной рукой, и ее большие темные глаза сияют неподдельным интересом. Раду ловит ее взгляд, говорит что-то тихое, отчего она застенчиво опускает длинные ресницы, и на ее щеках вспыхивает легкий румянец.

Они выглядят… счастливыми. Естественными. Как две птицы в изящной, но прочной клетке, нашедшие друг в друге утешение.

Предатель не просто смирился. Он процветает.

Ледяная ярость, которую Влад только что учился сдерживать и направлять в лесу, вспыхивает в нем с новой сокрушающей силой. Она не слепая, нет. Она холодная, острая, кристаллизующаяся.

Он видит не брата, а врага. Видит всю Османскую Порту, всю эту прогнившую душащую систему, что сломала его отца, развратила брата и пытается сломать его.

В этот миг предложение Кадира аль Эанифа перестает быть просто искушением. Оно становится единственным возможным путем. Путем абсолютной безжалостной силы.

Влад примет его. Научится быть драконом не в страхе и боли, а в ярости и могуществе. Выточит себя, как холодное стальное лезвие.

А потом он уничтожит их всех. Начиная с этой позолоченной тюрьмы и заканчивая самим троном султана в Эдирне.

Он заставит этот лживый мир содрогнуться от холода его мести. И Раду, выбравший сторону тюремщиков, увидит, какую цену придется заплатить за свое уютное сладкое предательство…

Следующее утро начинается не с тишины, а с навязчивой суеты. Надсмотрщики врываются в покои братьев, их лица напряжены важностью предстоящего дня.

— Одевайтесь! Сам султан требует вашего присутствия!

Слуги окружают Влада. Облачают его в парадное одеяние валашского принца: строгий длинный кафтан глубокого синего цвета, почти черного, как ночное небо над Карпатами. Ткань — тяжелый дорогой бархат, расшитый серебром, но покрой свободный, не сковывающий движений.

Поверх набрасывают легкую широкую накидку из темно-серого, почти стального шелка. Каждое прикосновение чужих пальцев, поправляющих складки, затягивающих серебряный пояс с простой пряжкой, кажется ему посягательством.

Рядом одевают Раду. Его облачают в ослепительный наряд из алого атласа, щедро украшенный причудливым золотым шитьем: витиеватыми цветами и листьями, заимствованными с персидских гобеленов.

На его плечи накидывают короткую, отороченную золотым галуном куртку. Младший брат покорно поднимает руки, позволяя слугам работать, его взгляд задумчив и где-то далеко, будто он уже мысленно репетирует свои реплики и поклоны.

Воздух в Эдирне гудит, он наполнен ожиданием. Влад ловит обрывки фраз:

…гость из самых дальних песков, где солнце плавит камень…

…лицо словно высекли из бронзы, а глаза… вы бы видели его глаза!..

…говорят, он один обратил в бегство целое племя кочевников, не обнажив меча…

Предвкушение смешано со страхом и жгучим любопытством. Это не обычный визит сановника или вассала. Это событие, несущее запах чуда и угрозы.

Сердце Влада сжимается.

Из дальних песков. Бронзовое лицо.

Сомнений нет. Это Кадир. Дракон настолько уверен в своей силе, что является прямо в сердце Османской империи, во дворец султана? Какая безрассудная дерзость. Или… холодный расчет?

Впервые с той встречи в лесу в груди Влада шевелится червячок сомнения. Кто этот дракон на самом деле? Союзник? Искуситель? И какую игру он начал, втянув в нее Влада своим предложением? Неужели он всего лишь пешка в планах существа, которое на века старше и мудрей?

Их выводят в солнечный внутренний двор, где уже собралась молодежь: другие знатные заложники, дети пашей, придворные.

Раду, едва переступив порог, сбрасывает маску задумчивости. Его осанка меняется, становится раскованной, улыбка — светской и непринужденной. Он легко вливается в оживленную толпу.

Кто-то из сыновей бейлербея хлопает его по плечу. К ним подходят шехзаде Мехмед и его сестра, принцесса Адже Хатун. Раду склоняет голову в почтительном, но исполненном достоинства поклоне.

Мехмед, серьезный не по годам, что-то говорит, и снова все смеются. Адже Хатун улыбается, ее темные умные глаза мягко скользят по лицу Раду, задерживаясь на мгновение дольше, чем того требует простая вежливость.

Они часть одной гармоничной картины. Яркой, живой, сплоченной. Будущее империи, уже выстроившее свою иерархию.

Влад стоит в стороне, в прохладной тени мраморной колоннады. Его строгий синий бархат вдруг кажется не одеждой, а униформой изгоя, намеренно выделяющей его на фоне всеобщей позолоты и алого.

Холод, который он носит внутри, не согревает, а лишь подчеркивает леденящую пустоту вокруг. Влад не чувствует сейчас жгучей ненависти к брату. Только острую, режущую, почти физическую боль одиночества.

Раду ни разу не посмотрел в его сторону. Его брат нашел свой круг, свое место под этим чужим солнцем. И оставил Влада одного в кромешной беззвучной мгле его собственного сердца.

Торжественный гул трубы возвещает начало аудиенции. Тронный зал дворца в Эдирне подавляет своим ослепительным величием. На высоком возвышении, под резным балдахином, в массивном троне, инкрустированном рубинами, сидит султан Мурад II.

Болезненную худобу скрывают слои роскошных парчовых одеяний, кожа лица землиста и обвисла, отягощенная годами власти, войн и недугов. Но глаза все еще хранят отсвет былой несгибаемой железной воли. Когда он начинает говорить, зал замирает.

— …И в эти смутные времена испытаний, — вещает султан, — когда король Янош Хуньяди, этот неблагодарный пес, забыл свое место, Всевышний в своей бесконечной мудрости направил к нам человека, чья доблесть и познания в военном искусстве могут переломить ход войны…

Султан представляет гостя…

Кадир аль Эаниф. Он облачен все в те же песочные, лишенные украшений тканевые доспехи, что и в лесу. На фоне моря парчи, шелка, золотого шитья и ятаганов в богатых ножнах он выглядит как артефакт из иного, более жесткого мира.

Икона чуждой дикой силы. Дракон кланяется султану глубоко, уважительно, но без тени подобострастия. В нем чувствуется достоинство равного, предлагающего союз, а не лесть вассала.

Затем его взгляд скользит по залу. Минует лица пашей, улемов, знатных гостей. И на долю секунды останавливается на Владе. Дракон подмигивает: «Смотри. Запоминай. Так завоевывают мир, не обнажая клинка. Это только начало».

И Кадир начинает говорить. Он говорит о войне как о высшей математике власти. О логистике, превращающей армию в живой организм. О психологии, ломающей волю врага до первой стычки.

Юноши в зале слушают, затаив дыхание. Они видят перед собой не просто воина, а философа битвы, носителя тайного знания.

И все девушки, конечно, смотрят на Кадира. Их взгляды, полные смеси страха и очарования, скользят по его необычной фигуре, задерживаются на властном лице. Он — воплощение экзотической опасности, легенда, сошедшая со страниц дастанов.

Но затем Влад замечает, как принцесса Адже Хатун, стоящая рядом с братом, тоже сначала смотрит на дракона. Но потом ее темный проницательный взгляд отрывается от Кадира, скользит через зал и… находит Влада.

Не мимолетно, а на две-три долгие секунды. В ее взгляде нет восхищения, как у других. Есть анализ. Любопытство. Словно она видит не валашского заложника в строгой одежде, а что-то иное, скрытое под ней.

Потом девушка так же спокойно отводит глаза, будто ничего и не было.

Когда все завершается и султан удаляется, Кадира окружает молодежь плотным кольцом. Его заваливают вопросами о тактике, диковинных землях за пределами известных карт, чудесах.

Он отвечает с каменным терпением, его змеиные глаза внимательны к каждому. Раду где-то там, в самой гуще, задает вопрос о применении легкой кавалерии в гористой местности. Кадир бросает ему короткий одобрительный кивок, и лицо Раду озаряется торжеством. Этот успех брата — последняя капля.

Шум голосов, смех, приторный запах благовоний и человеческого пота давит на Влада, угрожая сорвать и без того слабую выдержку. Он больше не может этого выносить. Резко разворачивается и пробивается к выходу, в тишину коридоров, где только холодный камень и его собственные мысли.

Вдруг сбоку раздается низкий, обволакивающий и вместе с тем неумолимый голос:

— Принц Влад.

Влад замирает, потом медленно оборачивается. Перед ним стоит Чандарлы Халил-паша, великий визирь. Опытный царедворец. Лицо спокойное, вежливое, непроницаемое. Но в глазах, умных, проницательных и усталых от бессонных ночей управления империей, Влад читает не праздный интерес.

Паша делает едва заметный знак рукой, приглашая наследника Валахии в благоухающий сад, раскинувшийся рядом с дворцом.

— Нам стоит поговорить, — тихо произносит Халил-паша. — Наедине. О характере нашего нового… столь необычного гостя. И о том, какие песчаные бури он с собой принес. И кого они могут сдуть с привычных мест. — Он смотрит на Влада. — Пройдемте в сад, принц. Это будет… полезно для нас обоих.

Влад, всё ещё находясь под тяжёлым впечатлением от аудиенции и того оценивающего подмигивания Кадира, после секундной паузы молча следует за визирем.

Они углубляются в сад, где даже зимой царит порядок: подстриженные кусты, дорожки, посыпанные жёлтым песком, и тихий шелест вечнозелёных растений. Воздух пахнет сырой землёй, кипарисом и немного дымом.

Халил-паша останавливается у небольшого фонтана, чьи струи сейчас неподвижны и скованы тонким ледком.

— Вы сегодня внимательно смотрели, принц? — начинает он, не глядя на Влада, а созерцая ледяной узор. — За нашим гостем? И за тем, как он наблюдает за другими?

— Он наблюдал за всеми, — осторожно отвечает Влад, внутренне напрягаясь. Он что, видел тот взгляд?

— О, да! Но за некоторыми особым образом. — Паша, наконец, поворачивает к нему своё усталое умное лицо. — Взгляд торговца, оценивающего товар, отличается от взгляда дипломата, изучающего союзника. И мне показалось, что на вас, принц Влад, он смотрел именно как торговец. Или как полководец на рекрута. Это настораживает.

Влад чувствует, как кровь приливает к лицу. От гнева, а не от смущения. Османы всё видят. Они везде. И снова решают, что для него лучше!

— И что из этого следует, паша? Что я должен теперь сидеть в покоях, чтобы не смущать вашего гостя? — в его голосе звучит привычная горькая колкость.

— Из этого следует, что вы оказались в центре игры, правил которой не знаете, — спокойно парирует визирь. — Этот человек… Кадир. Его цели не непонятны. И сила его не от мира сего. А туманная сила рядом с озлобленным заложником — это гремучая смесь. Невыгодно для империи.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание Влада.

— Я не предлагаю вам клетку. Я предлагаю вам… сотрудничество. Осведомительство, если называть вещи своими именами.

Влад замирает. Осведомитель? Шпион?

— Вы хотите, чтобы я шпионил для Порты? — он едва сдерживает презрительный хохот. — Предлагаете предательство того, кто даже не сделал мне своего предложения?

— Я предлагаю вам контроль, — поправляет его визирь, и в его глазах вспыхивает холодный огонёк. — Если он вербует вас, примите это. Узнайте, что ему нужно. Каковы его планы на Османскую державу. И передайте это мне. А взамен… — паша понижает голос. — Взамен я обеспечу вам исчезновение. Но не в Валахии — это приведет к войне. А в Венгрии. Ко двору Хуньяди. С документами и средствами. Там ваша ненависть к нам станет вашей силой. Вы будете свободны. И мы будем знать, что отправили ко врагу не шпиона, а человека, который останется нашим… скрытым должником. Все в выигрыше.

Мысли Влада вихрем носятся в голове.

Венгрия. Свобода. Настоящая, с возможностью собрать силу, а не быть вечным пленником. Но какой ценой? Стать шпионом? Предать Кадира, не выслушав его? И навеки связать себя долгом с этими людьми…

В Валашском принце вскипает новое сильное чувство. Не пустой гнев юноши, а холодная ярость стратега, уставшего быть разменной монетой.

Нет! Он не позволит, чтобы им снова играли, крутили и вертели, как марионеткой. Влад не позволит паше назначать ему цену, не узнав сначала, какую цену назначит дракон.

Он поднимает голову. Его взгляд, ещё недавно полный лишь гнева и боли, теперь изменился. Стал выдержанным, расчетливым.

— Ваше предложение, паша, не из тех, на которые отвечают, не подумав, — говорит Влад, и его голос звучит непривычно ровно, почти деловито. — Вы предлагаете мне продать возможное доверие одного человека за гарантии другого. Это требует взвешивания. Я не хочу спешить и наделать ошибок, которые навсегда прикуют меня к роли пешки в ваших играх.

Визирь, ожидавший немедленного согласия или гневного отказа, слегка прищуривается. Он видит перемену. Видит, что перед ним не мальчишка, а молодой волк, впервые пробующий настоящее живое мясо.

— Вам кажется, что время работает на вас, принц? — мягко, но с лёгкой угрозой в голосе спрашивает Халил-паша.

— Время работает на того, кто его использует, — парирует Влад, встречая взгляд визиря. — Я прошу сутки. Двадцать четыре часа. Чтобы обдумать ваши… условия.

Это не просьба, а заявление о своих правах. Первое в его жизни настоящее политическое заявление.

Он больше не позволит, чтобы им играли, не спросив и не дав времени.

Халил-паша неохотно кивает. В его взгляде мелькает нечто похожее на уважение. Скудное, с явным сомнением, но уважение. Глупец или фанатик бросился бы в одну из сторон. Прагматик взвешивает.

А османы ценят прагматизм.

— Двадцать четыре часа, — соглашается визирь. — Но знайте, принц: отсчёт начался. И предложение, которое сегодня кажется вам возможностью, завтра может растаять, как этот лёд под солнцем. Я буду ждать вашего ответа здесь в этот же час.

Он слегка кивает головой и, развернувшись, уходит по дорожке в сторону дворца. Его тёмная фигура медленно растворяется в зимних сумерках сада.

Влад остаётся один. Тишина, нарушаемая лишь далёким гулом дворца, теперь не давит, а фокусирует его мысли. Он сжимает кулаки, но не от бессилия, а от сосредоточенности.

Смотрит в сторону леса за стенами, туда, где на рассвете его нашёл Кадир. Теперь эта встреча уже не знак судьбы, а пункт в сложном уравнении власти. И Влад намерен решить это уравнение сам.

Внезапно его острый слух, отточенный внутренним зверем и годами постоянной настороженности, улавливает едва различимый звук. Приглушенный, слишком равномерный звук дыхания. И лёгкий скрип парчи о кору куста, растущего за высокой каменной скамьей слева от тропинки.

Он делает два спокойных шага, будто ничего не заметил. А затем со скоростью дикого зверя совершает рывок в сторону куста. Рукой хватает что-то тонкое и тёплое. Запястье.

Из-за кустов раздаётся сдавленный женский вскрик. Влад грубо дёргает на себя, и из укрытия, спотыкаясь о подол роскошного платья, выходит Адже Хатун.

Её прекрасное лицо искажено гримасой страха, большие тёмные глаза широко распахнуты. Во взгляде принцессы, однако, мелькает не только испуг, но и ярость пойманного хищника.

Они оба замирают. Влад всё ещё с силой держит тонкую руку Адже Хатун, чувствуя под пальцами хрупкие кости и учащённый пульс, бьющийся, как птичка в клетке. От неё пахнет жасмином и страхом.

Подслушивала. Слышала всё.

На принца накатывает ледяная волна ярости. Одного её слова Кадиру или султану хватит, чтобы всё рухнуло.

— Вы очень… шумно дышите, Адже Хатун, — хрипит Влад, не ослабляя хватки. Его голос звучит низко и опасно, не оставляя сомнений в том, что перед ней не придворный кавалер.

Принцесса делает попытку вырваться, но он сжимает пальцы ещё сильнее, заставляя её вскрикнуть.

— Вы причиняете мне боль, принц, — выдыхает она, но в её голосе уже нет паники. Есть вызов. И странное, леденящее душу любопытство.

— Это ничто по сравнению с той болью, которую причинят вам, если вы проболтаетесь о том, что слышали, — шепчет он, наклоняясь так близко, что чувствует её прерывистое дыхание на своём лице. — Вы играете в игры, для которых у вас нет ни зубов, ни когтей, принцесса.

Он не отпускает её руку сразу. Их взгляды сцеплены в тихом противоборстве.

— Вы играете со смертью, Ваше Высочество, — голос Влада низок и опасен, как шелест змеи в траве. — Одного вашего слова хватит, чтобы меня заковали в цепи поглубже нынешних. Или чтобы мою голову выставили на пике. Думаете, мне есть смысл вас отпускать?

— А одного вашего слова моему брату или отцу о том, что я подслушивала тайные разговоры визирей, хватит, чтобы меня выдали замуж за первого попавшегося старика и сослали в дальнюю провинцию, — парирует Адже Хатун. Испуг в её глазах гаснет, сменяясь холодной, отполированной до блеска яростью. — Похоже, мы оба что-то знаем. И можем друг друга уничтожить. Это делает нас… соседями по клетке, принц Влад.

Он, наконец, разжимает пальцы. На её бледной коже появляются синие звёздочки будущих синяков.

Принцесса не отводит руку, лишь медленно растирает запястье, не сводя с него тёмных пронзительных глаз.

— Что вы хотите? — спрашивает он прямо. Церемонии кончились в тот миг, когда он вытащил её из кустов.

— Я хочу того же, чего и вы, — она делает шаг ближе, и её шёпот смешивается с шелестом листьев. — Вырваться из этой позолоченной тюрьмы. Только ваша тюрьма — статус заложника, а моя — статус принцессы. Когда я созрею, меня продадут как ценную вещь для укрепления политического союза. Вас, как угрозу, будут держать в заточении, пока это выгодно.

— Ваш вывод, Высочество? — в голосе принца звучит насмешка, но внутри всё замерло в ожидании.

— Мой вывод таков: визирь предложил вам сбежать в Венгрию в обмен на услугу. Я предлагаю улучшить сделку, — губы Адже Хатун трогает тонкая безрадостная улыбка. — Вы берёте меня с собой. Я знаю потайные ходы во дворце. У меня есть доступ к информации, деньгам и печатям. Без меня ваш побег — авантюра с минимальными шансами. Со мной — сложная, но выполнимая операция. Я ваш пропуск к настоящей свободе, а не к роли вечного беглеца.

Влад смотрит на неё, и в его голове проходит переоценка. Перед ним не испуганная девочка. Она игрок. Отчаянный и умный.

— А что вы получаете? — спрашивает он. — Кроме сомнительного удовольствия моего общества?

— Будущее, — в глазах принцессы вспыхивает жадный огонь. — Там, в Венгрии, я не буду османской принцессой на выданье. Я буду… кем сама захочу. Загадочной беглянкой. Советницей при дворе Хуньяди. Женщиной с прошлым, которая сама строит своё завтра. Вы даёте мне билет из этой клетки, Влад. И я даю вам ключ от ворот.

Он медленно выдыхает. Воздух морозен, но внутри Влада всё горит. Ещё одна сделка. Ещё один хозяин, пусть и в роли партнёра. Но в предложении принцессы есть здравое зерно. Продуманный побег лучше отчаянной попытки.

— Если это ловушка, я убью вас первой, — тихо говорит принц, и в этих словах нет эмоций, только факт.

— Если это ловушка, то и меня в ней раздавят, — так же спокойно отвечает Адже Хатун. — На кону наши судьбы, принц Влад. Доверие здесь излишне. Достаточно взаимной выгоды. Ну что? Заключаем союз?

Он смотрит на её протянутую руку. Не для поцелуя. Для рукопожатия равных.

— Союз, — кивает Влад и на мгновение сжимает её холодные пальцы. — Но условия диктую я. Вы готовите всё, что нужно для побега. Я определяю время. И вы делаете только то, что я говорю. Одна ошибка и наш договор аннулирован. Я исчезну один.

Она не спорит, лишь кивает, приняв условия.

— Тогда вам стоит поторопиться с решением для визиря, — шепчет она, исчезая в тени аллей. — Халил-паша слов на ветер не бросает.

Ночь в покоях Влада тягуча и беспокойна. Он лежит, уставившись в тёмный потолок, но видит не резные балки, а лица: насмешливое змеиное лицо Кадира; усталое, проницательное лицо Халил-паши; умное, отчаянное лицо Адже Хатун.

Он — точка схождения трёх сил. Дракон предлагает мощь, но ценой души. Визирь предлагает свободу, но ценой вечного долга. Принцесса предлагает партнёрство, но это самый опасный путь из всех.

— Я не буду пешкой, — стучит в висках твёрдая мысль. Холодная, четкая. Я не позволю себя использовать ни как оружие, ни как шпиона, ни как транспорт для чужого спасения. Я сам использую их всех.

В темноте его разум, отточенный годами унижения и внезапно пробудившейся силой, начинает работать иначе. Не как у обиженного юноши, а как у полководца, оценивающего поле битвы.

Влад видит слабости: подозрительность визиря, скрытность Кадира, отчаяние принцессы. И видит возможности. Обрывки фраз, взгляды, намёки складываются в мозаику.

К рассвету в его голове созревает не просто решение, а план. Холодный, циничный, рискованный до безумия. План, в котором у каждого из троих будет своя роль и своя иллюзия контроля.

А настоящий контроль останется у него. Влад ещё не знает всех ходов, но видит цель: раскрыть свой потенциал, не став рабом того, кто его раскроет. Разрубить все петли одним ударом.

Принц встречает рассвет с открытыми глазами. В них больше нет смятения. Есть расчёт.

Он находит дракона рано утром на том же месте, на опушке леса. Кадир стоит, словно и не уходил, его песчаные доспехи сливаются с пейзажем.

— Я обдумал ваше предложение, — начинает Влад, опускаясь на одно колено. Но это не поза просителя, а поза воина, приносящего присягу. В его голосе нет восторга или подобострастия. Есть чёткий деловой тон. — Но прежде чем дать ответ, мне нужны гарантии. Что я получу? Конкретно. Как быстро вы научите меня управлять этой… силой? Как это поможет мне вернуть трон Валахии и уничтожить тех, кто встанет на моём пути?

Кадир разворачивается, и его змеиные глаза сужаются от любопытства и одобрения. Он видит не эмоционального юношу, а прагматика.

— Конкретно? Ты получишь власть над холодом, недоступную твоим врагам. На изучение основ уйдет месяц. До уровня, чтобы сокрушать армии… полгода-год. Трон? Сила — единственный аргумент, который понимают все господари, паши и султаны. Я научу тебя быть не просто драконом, а господарем-драконом.

— А Османский двор? — закидывает удочку Влад.

— Временное препятствие, — отмахивается Кадир. — Тюрьма, которую можно разнести изнутри, когда станешь достаточно силён. Или обойти, если найдёшь слабое место.

Влад кивает, обдумывая слова Кадира. Слабое место. Оно у меня уже есть. Даже два.

— Я согласен. Учите меня.

Сразу после визита к дракону Влад направляется в сад к Халил-паше. Его лицо бледно, в глазах тщательно отмеренная смесь решимости и тревоги.

— Ну что, принц? — начинает визирь.

— Он вербует меня, — говорит Влад, опуская взгляд, как бы стыдясь. — Обещает силу. Говорит, что я могу стать сильнее султана, сильнее армий. Но… — выдерживает паузу для эффекта, — это не просто про Валахию или мою месть. Он смотрит шире.

Визирь настораживается.

— Шире?

— Он говорит об «уязвимости центров устаревшей власти», — Влад поднимает на пашу широко раскрытые глаза. — У него есть карты. Кадир сказал, что Эдирне при всей своей мощи, имеет слабое место. Он ищет его. Называет это «точкой приложения силы». Я не всё понял, но… мне показалось, он говорит не о службе, а о захвате. Он хочет не служить Порте, ваше превосходительство. Он хочет её использовать. А потом, возможно, сменить власть.

Это уже не просто шпионаж. Это прямая угроза. Лицо Халил-паши каменеет. В его усталых глазах вспыхивает холодный ужас. Идея, что этот путешественник может метить во власть в самом сердце империи, перечёркивает все его прежние расчёты.

— Вы сделали правильно, что сказали мне, — тихо произносит визирь. — Оставайтесь с ним. Узнавайте больше. О его планах, о его слабостях. Докладывайте каждый день.

Влад почтительно склоняет голову.

— Я буду вашими глазами, паша.

Принц возвращается в свои покои. В груди у него тишина перед боем.

Влад подходит к узкому окну, смотрит на сад, где только что стравливал дракона и льва, и на тёмные очертания гарема, где его новая опасная союзница плетет паутину для их побега.

Все фигуры расставлены. Кадир видит в нём перспективного ученика. Визирь — преданного шпиона. Адже Хатун — билет на свободу.

Никто из них не видит в нём главного игрока.

Лёгкая холодная улыбка трогает губы Влада. Впервые за всю жизнь он чувствует не тяжесть цепей, а холодную, острую уверенность скульптора, в чьих руках оказалась глина.

Партия началась. И скоро он сделает первый ход…

Рассвет застаёт Влада и Кадира на пустынной каменной террасе в горах, вдали от Эдирне. Воздух разрежен и холоден.

— Забудь всё, чему тебя учили, — начинает Кадир, его жёлтые зрачки сужаются на фоне розовеющего неба. — Люди воюют за линии на картах. Драконы — за саму реальность. Твоя стихия — лёд. Это не просто холод. Это абсолютный покой, в котором замирает время и кристаллизуется воля.

Араб делает шаг вперёд, и Влад чувствует, как воздух вокруг него самого становится плотнее, теплее и тягучим, словно в бане.

— Ощути это. Моя территория. Здесь мой закон. Теперь — твой. Не думай о создании льда. Думай о том, чтобы это пространство стало твоим. Вытесни всё чужое. Утверди свой порядок.

Влад закрывает глаза, глуша привычную ярость. Он ищет внутри ту ледяную пустоту, что всегда с ним. Но теперь он не бежит от неё. Принц представляет, как эта пустота растекается из его сердца, медленно, неуклонно, как вода, заполняющая сосуд.

Сперва ничего. Потом он замечает, что пыль у ног перестала шевелиться. Воздух замолкает. Лёгкая изморозь серебрится на камнях в радиусе двух шагов от него. Звуки леса, щебет птиц, шелест листьев стихают, будто поглощённые внезапной тишиной. Он создал купол. Хрупкий, небольшой, но свой.

Кадир кивает, и его собственная аура жара отступает, позволяя холоду Влада устоять.

— Хорошо. Это твоя крепость. Со временем ты научишься расширять её, наполнять невидимыми лезвиями льда, замедлять в ней врага до полной остановки. Или сжимать в непробиваемый панцирь вокруг себя. Но помни: эта сила — отражение твоего духа. Страх её разрушит. Только холодная, абсолютная уверенность делает её совершенной. И ещё, — голос дракона становится тише и жёстче, — это должно оставаться тайной. Пока что…

Днём, в прохладном кабинете Халил-паши, пахнущем воском и старыми свитками Влад надевает другую маску: впечатлённого, но встревоженного ученика.

— Он не учит меня сражаться, ваше превосходительство. Он учит… разбирать противника на части, не прикасаясь к мечу.

Визирь, усталый и внимательный, жестом разрешает продолжать.

— Али-бей учил мужеству и строю. Кадир учит, что армия — это организм. И у любого организма есть болевые точки. Достаточно найти сухожилие и перерезать его. — Влад оживлённо, с примерами, описывает псевдо-уроки о подрыве снабжения, распространении панических слухов, компромате на полководцев. — Но сегодня он сказал нечто иное. Глядя на карту наших балканских вилайетов, он указал на Эдирне и сказал: «Величайшая крепость держится не на стенах, а на уверенности тех, кто внутри. И эту уверенность можно сжечь. Он не пояснил. Но, ваше превосходительство, у него был взгляд человека, который уже знает, где наша „тонкая стена“.

Влад опускает глаза, делая вид, что потрясён. Внутри же он холоден и точен. Он не солгал, лишь перевёл истину о контроле пространства в плоскость, доступную пониманию визиря. В плоскость административного распада и психологической войны. Зёрна сомнения в истинных намерениях Кадира посеяны.

Их встреча с Адже Хатун происходит в сумерках, в отдаленной части сада, у старого фонтана. Она приходит первой, тёмные глаза османской принцессы внимательны и лишены девичьей томности.

Влад замечает, как её пальцы время от времени нервно потирают тыльную сторону левой руки, будто разминая невидимую скованность.

— Год, — говорит Влад без предисловий, прислонившись к мраморной колонне. — Мне нужен как минимум год.

— Почему так долго? — её голос тихий, но твёрдый. В её поведении нет и намёка на флирт, только расчёт.

— Потому что нам понадобится не просто убежать. Нам понадобится исчезнуть, — он замечает, как девушка снова почесывает руку. — Чтобы стереть следы, замести путь, обратить погоню в бессмысленное блуждание. Чтобы никто не понял, как и куда мы ушли. Для этого мне нужно овладеть кое-чем… в совершенстве.

Адже Хатун смотрит на замерзшую воду в фонтане, и в её глазах вспыхивает жадный практический интерес. Она быстро кивает.

— Год. Это время. Я займусь каналами: деньги, документы, лояльные слуги. Маршрут должен быть не один, а больше. И нужна «легенда» для нашего исчезновения, не вызывающая немедленной ярости султана. Пожар, нападение разбойников… что-то, что даст нам фору.

Она говорит чётко, и Влад ценит это. В нем вспыхивает искорка уважения к этой девушке.

— Договорились, — говорит он. — Когда все будет готово, ты получишь знак. И мы исчезнем так, как будто нас и не было.

Она в последний раз чешет руку и кивает, прежде чем раствориться в сгущающихся сумерках, оставив Влада с ощущением, что эта странная умная девушка скрывает под своим холодным расчётом какую-то свою, глубоко личную тайну.

Вечером в покои Влада врывается Раду. Его лицо искажено обидой.

— Я видел! — выпаливает брат, даже не закрыв дверь. — В саду! С Адже Хатун! Ты думаешь, я слепой? Ты решил отнять у меня последнее, что здесь есть?

Влад, раздражённый этим эмоциональным взрывом, откладывает свиток.

— О чём ты, Раду? Это был деловой разговор.

— Не лги! — голос брата срывается. — С твоим-то вечным презрением ко всему османскому! Ты что, решил приударить за ней назло мне? Чтобы доказать своё превосходство?

Этот детский ревнивый взгляд на всё сводит Влада с ума. Принц встаёт.

— Если бы ты тратил меньше сил на томные взгляды, а больше на понимание того, что происходит вокруг, то не говорил бы таких глупостей.

Для Раду это последняя капля. С криком ярости он бросается на брата. Влад парирует удар, но младший, движимый обидой, не отступает.

В пылу короткой грубой борьбы, отталкивая назойливый захват, Влад на мгновение теряет контроль.

Холод, сконцентрированный в нём для тренировки, вырывается наружу резким леденящим импульсом через ладонь, которой он упирается в грудь Раду.

Тот отскакивает с громким вскриком, хватая рукой место удара. Его шитый золотом халат покрывается инеем, а под тканью кожа горит онемевшим, противоестественным холодом.

— Ч-что это? — шепчет Раду, его глаза становятся круглыми от ужаса, в котором смешались боль и первобытный страх перед чем-то необъяснимым.

Влад мгновенно берёт себя в руки, маскируя панику ледяным спокойствием.

— Это твоя истерика, — отрезает он ровно. — И воображение. Убирайся. И запомни: если ты еще раз хоть словом обмолвишься о «деловом разговоре» или о своих дурацких фантазиях, последствия будут куда хуже.

Раду отступает к двери, потирая онемевшую грудь. В его взгляде уже не просто обида. Теперь там живёт страх и непоколебимая уверенность: его брат не просто бунтарь. Он чужой. Чудовище.

Раду бросает на Влада последний взгляд, полный ненависти и ужаса, и исчезает.

Принц остаётся один. Тишина в комнате теперь абсолютна, словно он невольно заморозил все звуки. Юноша сжимает кулаки, чувствуя, как по ним бегут остаточные искры холода.

Он выбрал свой путь. Стена между ним и братом окрепла. У него есть год, чтобы из мальчика в позолоченной клетке превратиться в дракона, способного выморозить себе путь к свободе…

Первый месяц — это сплошная боль.

Спина Влада — живая кровоточащая рана. Кости ломаются и перестраиваются с глухим хрустом. Принц падает на колени в поту и собственной крови, смешанной с ледяной изморозью. Кадир стоит рядом, неподвижный, как скала. Его змеиные глаза наблюдают без капли сочувствия.

— Ты сражаешься с собственной плотью, — звучит равнодушный голос. — Прекрати. Прими её. Крылья — часть тебя.

Влад стискивает зубы до хруста. Ярости нет, она сожжена агонией. Остаётся лишь голая воля. Он перестаёт сопротивляться.

Впускает эту чудовищную боль внутрь, позволяет ей течь по позвоночнику, наполняет ею каждую клетку. И в момент, когда сознание готово распасться, что-то меняется.

С хрустом ломающегося камня из его лопаток вырываются в мир два огромных крыла. Смолянисто-черные, усеянные ледяными шипами, они тяжело падают на землю, пыля ледяной крошкой.

Влад не чувствует триумфа. Он ощущает невероятную тяжесть. И понимание: обратного пути нет.

К третьему месяцу крылья уже слушаются. Влад летает над безлюдными ущельями, и леденящий ветер свободы бьёт ему в лицо. Он может по желанию покрыть чешуёй руку, кожа мертвеет, превращаясь в броню из синеватого сверкающего льда. Это больно, но управляемо. Боль становится мерой его прогресса.

К шестому месяцу он учится чувствовать воду. Каждую молекулу в воздухе, каждую каплю в далёком ручье. Кадир ставит задачу: поднять воду и заморозить её в идеальную сферу. Сначала получается ледяной дождь. Потом — кривой ком.

Наконец прозрачная безупречная сфера повисает в воздухе. Дальше Влад создаёт глыбы размером с лошадь и обрушивает их на скалы. Сокрушительный грохот эхом раскатывается по ущельям.

Но вместе с силой приходит одиночество. Он теперь видит мир иначе: не как человек, а как дракон. Чувствует хрупкость всего живого, его мимолётное тепло.

И себя в этом мире — одинокого, чужого.

Раду смотрит на него со страхом и отвращением. При дворе Влада сторонятся. Принц Валахии становится призраком ещё при жизни.

И единственный, кто понимает его суть, Кадир, вызывает уже не благодарность, а растущую леденящую тревогу.

Какая цель у существа, способного на такое? Зачем ему ученик? Влад начинает искать слабое место не в упражнениях, а в самом учителе.

Раз в неделю он является к Халил-паше. Это уже другой вид тренировки.

— Он не изучает тактику, ваше превосходительство. Кадир составляет карту влияния, — говорит Влад, его голос наполнен притворным беспокойством. — Кто кому должен, кто кого боится, кто на ком женат. Он называет это «скелетом власти». И говорит, что зная скелет, можно сломать любую кость, не прикасаясь к плоти.

Визирь слушает, не шелохнувшись, а его пальцы, перебирающие чётки, замирают на мгновение.

— Продолжайте.

— На прошлом уроке он рассуждал об идеях. Что они могут быть страшнее чумы. Что, внедрив в умы толпы одну «правильную» мысль, можно заставить её своими руками разрушить то, что она же и защищает. — Влад делает паузу, позволяя визирю обдумать его слова. — Он смотрел при этом на карту Стамбула. Будто выбирал, куда запустить первую спору.

Лицо Халил-паши остается непроницаемым, но в глубине усталых глаз вспыхивает страх. Это уже не угроза наёмника. Это угроза самой империи.

Влад видит, как семена, посеянные за месяцы, прорастают глухой, беспощадной ненавистью. Он поливает их тщательно, дозированно.

Кадиру об этом ни слова. Дракон слишком проницателен. Это игра на три стороны, где двое не знают, что третий готовит доску для финальной развязки.

Влад уже понимает: да, Османская империя — его тюремщик. Но Кадир — стихийное бедствие, которое сметёт и тюремщиков, и тюрьмы, и всё, что внутри. Его нужно остановить.

Адже Хатун он видит редко. Мельком. В конце мраморного коридора, в тени кипарисов в саду. Их взгляды встречаются на секунду, и этого достаточно.

Но Влад не может не заметить перемен. Цветущая, умная девушка увядает на глазах. Она становится тенью самой себя.

Её платья, когда-то сидевшие безупречно, теперь висят на ней, как на вешалке. Щёки ввалились, обнажив изящные скулы, которые теперь выглядят хрупкими. Под глазами тёмные синяки усталости. Движения потеряли грацию, стали медленными, будто каждое даётся невероятным усилием.

Взгляд принцессы пуст, устремлён в никуда. Они пересекаются взглядами. В её глазах нет прежнего огня, только глубокая бездонная усталость. Она так же одинока в своей тайне. Влад чуть заметно кивает: Держись.

Она в ответ чуть склоняет голову: Я пытаюсь. И растворяется в толпе. Бледное пятно, теряющееся в пестроте шелков и парчи. Адже Хатун тает, и с каждым днём Влад всё отчётливее чувствует тиканье невидимых часов. Их год истекает. Выдержит ли она?

Влад выслеживает её однажды ночью. Не из любопытства, а из необходимости понять, что происходит с его сообщницей.

Он видит, как принцесса, кутаясь в тёмный плащ, крадётся к старому полуразрушенному охотничьему павильону. Он следует за ней, растворяясь в тенях. В окне виден свет.

Влад не подходит близко. Но видит достаточно. Прислушивается.

Адже стоит перед драконом. Она не плачет. Смотрит на него снизу вверх, и её лицо искажено не болью, а яростной бессильной потребностью. Она протягивает к нему руку ладонью вверх, как нищая.

— Я не могу больше, — хрипло шепчет. — Она жжёт. Каждую ночь. Ты должен… ты можешь это остановить.

На внутренней стороне её запястья, в свете масляной лампы Влад видит знак, словно пылающий под кожей.

Кадир не двигается. Смотрит на её руку, затем поднимает взгляд на принцессу. В его змеиных глазах нет ни сочувствия, ни гнева. Лишь глубочайшее, леденящее равнодушие.

— Я ничего не могу с этим поделать, — говорит он ровно. — Ты чувствуешь связь? Прекрасно. Терпи.

— Но это не просто связь! — в голосе Адже Хатун прорывается отчаяние. Она делает шаг к дракону. — Она разрушает меня! Я чувствую тебя, а ты…

— А я ничего не чувствую, — отрезает Кадир. — Ничего. И не буду. Ты лишь побочный эффект древних законов, которые даже мне не подвластны. И ты мешаешь.

Последние слова он произносит с лёгким, едва уловимым шипением. Это не ярость. Адже Хатун его раздражает.

— Перестань приходить и показывать мне это, — он бросает взгляд на запястье, полный такого отвращения, что даже Влад чувствует, как по его спине пробегает холодок. — Твоя слабость — твоя проблема. Не делай её моей.

Адже дергается, словно от пощечины. Надежда сходит с её лица, оставляя лишь пустоту и страшное понимание. Она не нужна тому, к кому ее тянет так сильно…

Кадир поворачивается к ней спиной, словно Адже Хатун не принцесса, а служанка.

— Уходи. И если ты хоть раз ещё посмеешь прийти сюда со своими жалобами, я не буду так вежлив.

Она ещё секунду стоит, сжав в кулак руку с мерцающим знаком, будто пытаясь спрятать позор. Потом разворачивается и почти выбегает в ночь, прижав ладонь к груди.

Кадир ещё некоторое время стоит, глядя в потухший камин. Потом с тем же видом лёгкого раздражения закатывает свой собственный рукав.

На его запястье, на том же самом месте абсолютно идентичный знак. Он смотрит на него без интереса, будто на случайное родимое пятно, и резко дергает рукав вниз, скрывая метку. Ему стыдно за неё? Или он просто хочет забыть о её существовании?

Влад отступает в темноту. Он не понимает природы этой связи. Но понимает суть. Кадир — не учитель и не союзник. Он сила, которая отвергает всё живое.

Всё, что может быть слабостью. Он способен на жестокость не в порыве ярости, а в состоянии полного бездушного спокойствия. Это хуже. Это страшнее.

Влад возвращается в свои покои. Он стал драконом. Раскачал устои империи. И нашёл главный нерв своего учителя — абсолютную бесчеловечную холодность, перед которой меркнет даже его собственный лёд.

Эту холодность нельзя ослабить. Её можно только уничтожить, пока она не уничтожила всё остальное.

Ради Адже, которую эта связь обрекает на медленную смерть. Ради себя. Ради хрупкой, тёплой, глупой жизни, которую Кадир с таким равнодушием готов стереть с лица земли…

Неделю спустя…

Закат окрашивает небо Эдирне в багровые и золотые тона, но в глухой части леса, за дворцом, куда Кадир вызвал Влада, висит сизая мгла. Воздух неподвижен, и звонок, словно предвещая грозу.

— Ты научился многому, принц, — начинает Кадир, не оборачиваясь. Его змеиные глаза, отражающие последние лучи, видят все. — Твой лед окреп. Но есть сила тоньше льда и острее клинка. Сила над умами и сердцами.

Влад молчит, сжав кулаки. Холодный липкий ком тревоги сжимается у него в груди. Его расчетливый план вдруг кажется детской и смертельно опасной затеей. Он чувствует себя не стратегом, а мальчишкой, балансирующим над пропастью.

И тут из-за деревьев выплывает Адже Хатун. Она идет тихими шагами, ее лицо, прозрачное и еще более исхудавшее за последнюю неделю, напоминает восковую маску. Но в ее огромных темных глазах мучительная, ненормальная решимость. Взгляд принцессы пригвожден к Кадиру.

— Что она здесь делает? — резко бросает Влад, инстинктивно делая шаг вперед, чтобы встать между ними.

Кадир медленно поворачивается, и на его губах играет холодная улыбка.

— Она пришла по моему зову, — его голос становится медовым и ядовитым, словно зелье из горьких трав. — По зову истинной связи, что я в ней… пробудил. Я сделал тихий зов невыносимым криком в ее душе. Малышка не могла не прийти и не излить все, что грызло ее изнутри. Все ваши милые, наивные планы с побегом, Влад. Она выдала все, надеясь обрести хоть каплю облегчения.

Ледяная волна окатывает Влада с головы до ног. Он смотрит на Адже, а в ее глазах читается кромешный ужас и всесокрушающий стыд. Она не предатель. Ею сыграли. Как пешкой. Его собственная манипуляция вдруг кажется жалкой и грязной.

— Мой последний урок, Влад, — Кадир делает шаг вперед, и его тень накрывает молодого принца. — Истинность — это не дар судьбы. Это абсолютное зло. Цепь, которая ломает волю. Слабость. Но… — в его голосе прорезается леденящее безличное восхищение, — ее можно использовать. Ты, юнец, жонглировал мной, визирем, этой девочкой… заставлял нас танцевать под твою дудку, веря, что мы не ведем свою партию. Я впечатлен. В тебе есть талант настоящего правителя. Холодного. Прагматичного. Жестокого.

Из складок своих песчаных одежд Кадир извлекает кинжал. Шедевр оружейного искусства. Рукоять из черненого серебра с причудливым орнаментом, а в навершии, подобно застывшей ночи, горит крупный темно-синий сапфир. Влад узнает его мгновенно. Подарок отца. Тот самый, который он, казалось, навсегда потерял в день их отъезда в Эдирне, символ дома, что его предал.

— Откуда? — вырывается у Влада хриплый шепот. Все сложные расчеты рушатся, оставляя лишь простой животный ужас.

— У всего есть цена, — равнодушно произносит Кадир. — И у информации особенно. Неважно. Важно то, что сейчас произойдет.

И прежде чем Влад успевает среагировать, его кинжал в руке дракона со свистом рассекает воздух и с чудовищной точностью вонзается в горло принцессы.

Время для принца останавливается. Он видит, как темные глаза Адже, полные немого вопроса, обманутого доверия и внезапного запоздалого понимания, стекленеют.

Как алое, невероятно яркое пятно расползается по серебристой парче ее наряда. Он не может издать ни звука, парализованный всепоглощающим чувством вины. Это он затянул ее в эту игру. Он сделал ее своим союзником. Он подписал ей приговор.

И тогда сад содрогается. Воздух наполняется свежестью. Время останавливается. Падающий лист замирает в полете. Немой крик так и не срывается с уст Адже. Пространство между убийцей и его жертвой раскрывается болезненной сияющей раной в самой реальности.

Из разлома, заполненного мерцающим холодным светом, ступает Дева. Она юна, ее волосы белее лунного света струятся по плечам, сливаясь с серебром ее невесомого платья. Ее красота совершенна и невыразимо печальна, а глаза цвета зимнего неба полны скорби, что старше самых древних гор.

— Кадир аль Эаниф, — ее голос звенит, как разбившийся хрусталь, и эхо его отдается в самых основаниях души. — Ты пролил кровь истинной. Совершил то, что не прощается ни в одном мире, ни под одним солнцем. Ты разорвал священную связь, которую я благословила.

Она поднимает тонкую руку, складывая пальцы в древний магический жест. Кадир вдруг замирает, его тело сковывает невидимыми тисками.

Гримаса невыразимой муки искажает лицо дракона. Из его груди с глухим звуком вырывается вихрь ослепительного яростного пламени. Словно алый ураган, он устремляется к ладони богини, где сжимается в крошечную, невероятно плотную и яркую сферу.

Сила, знание, века могущества отняты, вырваны с корнем. Дракон с хриплым стоном падает на колени, хватается за голову.

Вдалеке, словно из-за толстой стеклянной стены, доносится нарастающий переполох: «Адже Хатун! В саду! Ищите принцессу!» — крики стражи смешиваются со звоном оружия.

Богиня не обращает на это внимания. Она подходит к бездыханному телу Адже. Скорбно склонившись, вынимает окровавленный кинжал. Тонкими белыми пальцами сжимает лезвие, и по стали пробегают мелкие трещинки чистого света. Огромная и прозрачная слеза скатывается по ее щеке и падает прямо на алую полосу.

В тот же миг кровь вспыхивает. Не огнем, а ослепительным серебряным сиянием. Она рассыпается на мириады искр. На сверкающую пыль, которая, подхваченная внезапно налетевшим из ниоткуда ветерком, взмывает вверх. Светящийся вихрь поднимается к темнеющему небу, к первой одинокой звезде, словно душа, наконец освобожденная от земных пут.

— Боль ушла, дитя. — шепчет богиня, и на ее лице на миг появляется выражение невыразимого облегчения и покоя. Она поворачивается к Владу, который все еще не может пошевелиться, и протягивает ему кинжал. Лезвие теперь чистое, холодное, но отмеченное изнутри тем же призрачным светом.

— Огненный дракон отныне изгнан из круга жизни. Он будет вечно искать тепла, которое сам отринул, и чувствовать лишь ледяную пустоту там, где должна быть связь.

Она смотрит прямо в глаза Владу, и в ее взгляде читается тяжесть всех времен и немое грозное предупреждение.

— Истинная связь — не инструмент. Это основа нашего бытия, смысл, ради которого стоит быть сильным. Ты последний дракон, Влад Валах. Когда твоя собственная метка проявится… смотри на нее. И помни цену, которую платят за предательство…

Сияние вокруг нее становится ослепительным, а затем гаснет. Разлом в реальности закрывается, не оставив и следа. Вой ветра теперь кажется ледяному дракону оглушительным.

Он слышит яростные крики приближающейся погони. Видит, как Кадир корчится, пытаясь подняться, охваченный новой, незнакомой ему слабостью — пустотой проклятия.

В руке Влад сжимает холодную рукоять отцовского кинжала. На ней нет крови. Но на ней теперь навсегда отпечаталась тень этого вечера, тихий шепот серебряных искр и немой вопрос в глазах умирающей принцессы…

Кадир корчится на промерзшей земле, хватая ртом воздух короткими, прерывистыми рывками. Его тело терзает ужасающая, всепоглощающая пустота. У огненного дракона будто вырвали часть души.

Влад стоит над ним, сжимая в руке отцовский кинжал. Ледяная ярость от содеянного и холодный ужас от разыгранной над ним игры сжимаются в груди в один ясный, неумолимый вывод.

Я должен добить его. Сейчас! Пока он слаб. Пока эта сила, обратившая жизнь в пепел, не оправилась.

Принц поднимает клинок, и отблеск заходящего солнца скользит по лезвию, уже очищенному серебряным чудом. Он делает шаг вперед.

Но лес взрывается.

Грохот брони, лязг стали, хруст ломающихся веток — все это обрушивается на поляну разъяренным потоком. Со стороны дворца со всех сторон высыпают янычары личной гвардии султана.

Впереди принц Мехмед. Лицо будущего повелителя, обычно сдержанное, искажено первобытным ужасом и яростью.

Его взгляд выхватывает из полумрака Влада с кинжалом, замирает на бездыханном бледном теле Адже Хатун в ее серебристом окровавленном платье, и в его глазах созревает сокрушительный приговор.

— ВАЛАШСКАЯ ЧУМА! — ревет седой паша с окровавленной повязкой на голове, указывая ятаганом в сторону Влада. Картина говорит сама за себя: убитая принцесса, чужой принц с оружием в руках, избитый Кадир.

Мгновение тишины натягивается, словно тетива. Потом Мехмед, не в силах вынести эту паузу, срывается с места.

— ВЗЯТЬ ЕГО!

На Влада обрушивается ураган стали. Но там, где должен быть страх, теперь лишь ледяная ясность.

Его тело, отточенное месяцами драконьих тренировок и годами подавленной ярости, движется само. Первого янычара, заносящего ятаган, он встречает не отступлением, а встречным шагом.

Блок предплечьем, короткий страшный выпад кинжалом и теплая струя брызгает на землю. Второй, пытающийся ударить сбоку, получает локтем в горло и с хрипом падает.

Влад не просто отбивается, он демонстрирует силу. Использует их же численность против них: отталкивает одного под копья других, ломает запястья, наносит точные, выводящие из строя удары.

Он движется среди них, как холодный смерч, и каждый его шаг, каждый взмах — послание: Я не та жертва, которой был.

Мехмед, видя, как падают его лучшие воины, с яростным криком бросается вперед, забыв о всякой осторожности. Его меч свистит, разрезая воздух. Сердце шехзаде полно слепой ярости.

Влад парирует удар перекрестьем кинжала, на миг их взгляды встречаются. Ледяной расчет против кипящего безумия. Затем Влад делает резкое движение запястьем, отводит клинок и свободной рукой наносит короткий сокрушающий удар локтем прямо в солнечное сплетение принца. Мехмед с хрипом складывается пополам, падая на колени, задыхаясь.

И этого достаточно. Контроль больше не нужен.

Боль в спине, всегда таившаяся под кожей, вырывается наружу не криком, а величественным ревом. Спину Влада разрывают изнутри два огромных крыла. Они расправляются с ледяным шелестом — кожистые, темные, как сама ночь, усеянные по краям острыми синеватыми шипами, словно сосульками.

Чешуя, похожая на иней, ползет по левой стороне его лица, захватывая скулу, висок, превращая плоть в броню. А глаза загораются ярко-синим пронзительным светом, и зрачки сужаются, растягиваясь до змеиных.

Принц стоит перед османами. Уже не человек, а воплощение древней, чуждой им мощи, и из его груди вырывается низкий рык, в котором смешался рев зверя и вой метели.

— Брат! Остановись!

Это голос Раду. Он выбегает на поляну. Его взгляд, полный ужаса, скользит с крылатого чудовища, в котором едва угадываются черты брата, на тело Адже.

И в его глазах происходит страшная перемена: страх тонет в волне всесокрушающей личной потери. Адже была его другом, отдушиной, тихим бунтом.

Он искренне любил ее.

— Ты… ты убил ее… — голос Раду срывается. — Ты убил единственное, что здесь было… светлого. Я всегда знал! Всегда чувствовал, что в тебе сидит чудовище! Отец был прав, отправив тебя сюда! Проклятый! ПРОКЛЯТЫЙ ДРАКОН!

Мехмед, с трудом поднявшись, хватает Раду за плечо, удерживая от самоубийственной атаки. Тот бьется в его хватке, не сводя с Влада глаз, полных ненависти.

Принц в последний раз окидывает взглядом эту сцену. Корчащегося в темноте Кадира. Труп невинной принцессы — жертвы игры, в которую он и сам был втянут.

Лицо брата, искаженное окончательным бесповоротным отречением. И кольцо солдат, которые теперь смотрят на него не как на мятежного заложника, а как на порождение тьмы, которое нужно уничтожить.

Все связи разорваны. Все долги оплачены кровью.

— Ты сам выбрал свою клетку, Раду, — говорит Влад, и его голос звучит иначе: низко, с ледяным эхом, словно доносясь из глубины пещеры. Это голос господаря, а не пленника. — И своих тюремщиков. А я выбираю свободу. Когда мы встретимся вновь — это будет на поле боя. Не как братья. Как враги.

Он не ждет ответа. Мощные мышцы спины напрягаются, и ледяные крылья с силой, способной согнуть деревья, взметаются вверх. Вихрь из снега, хвои и обломков веток поднимается, заставляя янычаров зажмуриться и отпрянуть.

Влад взмывает над темнеющим лесом, над позолоченными куполами Эдирне, которые теперь кажутся игрушечными. Холодный ветер бьет ему в лицо, но это ветер свободы. Он летит на северо-запад. К Дунаю. К Венгрии. К королю Хуньяди. К своей войне, своему трону, своей настоящей судьбе.

Внизу, на окровавленной поляне, остается его прошлое. Его брат. Его юность. Его человечность…

Наше время…

Меня пронзает острая и жгучая боль. Словно в живот вогнали раскалённый клинок из чистого серебра.

Но это не просто рана, это яд, разливающийся по венам, выжигающий всё, что делает меня мной. Дыхание перехватывает.

Перед глазами все плывёт. Вижу лишь ее лицо, искажённое ужасом и болью. Изумрудные глаза широко распахнуты.

Я падаю. Удар о холодный мраморный пол отдаётся во всём теле. Звуки гаснут. Крик Горана, шёпот Батори, хрип Богдана — всё тонет в нарастающем гуле, будто я погружаюсь на дно ледяного моря.

Сердце бьётся глухо, с каждым ударом все медленнее. Холод ядовитого серебра наполняет тело, вытесняя тепло, волна за волной.

Не может быть… так… не сейчас…

Тяжёлые и вязкие мысли путаются и рвутся. Но сквозь накатывающий ледяной шквал пробивается лишь один образ: Адила спит. Её огненные волосы раскиданы по подушке, тёплое дыхание касается кожи.

Я чувствую запах сандала, сладкую горчинку кардамона и любимый тёплый аромат её кожи. Он заполняет меня, даже когда тело коченеет. Моя девочка… Единственный свет в шестнадцати годах кромешной тьмы. Единственное, что растопило лёд в груди и заставило это мёртвое сердце биться снова.

Я обещал… я клялся вернуться к тебе… цельным…

Тьма накрывает с головой.

А затем сменяется другим холодом. Сырым, древним, пахнущим влажным камнем и пылью веков. Я открываю глаза… или мне кажется, что открываю?

Стою в длинном каменном коридоре. Низкие своды, грубая кладка, сырость, сочащаяся по стенам. Замок? Тот самый, где я впервые ее увидел. Но сейчас он не пугает.

Воздух наполнен сладким пряным шлейфом её духов. И в тишине, звенящей, как тонкое стекло, я слышу голос. Её голос. Он звучит прямо в сознании, тихий и ясный: «Влад… ты сильнее этого… Иди ко мне. Я здесь».

Впереди, в конце коридора — огромные дубовые врата, почерневшие от времени. Их сводит и держит прочная цепь из прозрачного льда, от которого исходит мерцающий синий свет. Каждое звено — сложный кристалл, пульсирующий холодной жизнью. Я делаю шаг вперёд.

И земля уходит из-под ног. Она меняется. Каменные плиты под сапогами теряют твёрдость, превращаются в жидкую вязкую топь. Чёрная холодная жижа. Она засасывает меня, обволакивает голени, тянет вниз с огромной силой.

Ледяной холод проникает через кожу, мышцы, сковывает кости. Это не ловушка. Это вся тяжесть прожитых впустую лет… всех ошибок… боли, которую я причинял и которую носил в себе.

Проклятие хочет похоронить меня здесь, в этом камне, как я хоронил во льду всё живое долгие столетия. Погружаюсь уже по пояс. Животная паника сжимает горло. Я не могу пошевелить ногами.

Но вдруг… ослепительная, рвущаяся наружу боль на моей лопатке. Метка. Она не просто горит. Она буквально кричит голосом моей драконицы. Ярость от моего бегства, слёзы над моим телом, вся любовь, которую я не заслужил, но которая теперь бьётся во мне, как второе сердце. Я вижу её лицо. Слышу, как она кричит, сжимая кулаки: «ВСТАНЬ, ЛЕДЯНОЙ КУСОК…»

Низкий хриплый рёв вырывается из моей груди, эхом отражаясь от каменных стен. Я борюсь. Впиваюсь пальцами в ставшую жидкой каменную плиту перед собой.

Мускулы на руках вздуваются от напряжения, сухожилия готовы лопнуть. Я упираюсь из последних сил и с рыком вырываю одну ногу. Потом другую. Камень с противным хлюпающим звуком отпускает меня, оставаясь покрытым глубокими тёмными трещинами. Я ползу вперёд, к ледяной цепи. Каждый сантиметр даётся ценой невероятных усилий.

Доползаю. Хватаю ледяное звено голыми руками. Мой собственный глубинный холод встречается со льдом этого заклятья. И я понимаю его. Чувствую его структуру, его боль и предназначение: держать, сковывать.

Я его родная стихия. И от этого осознания лёд издаёт высокий, чистый, как колокольчик, звон и рассыпается на мириады сверкающих ледяных пылинок, которые тают в воздухе, не долетая до пола. Врата с тяжёлым многотонным стоном медленно распахиваются.

Я поднимаюсь, стою на пороге.

И замираю.

Передо мной Великий Ледяной Собор. Это готическая фантазия, словно вырезанная из гигантского айсберга. Стрельчатые своды из сияющего голубоватого льда теряются где-то в вышине, в клубящемся тумане, имитирующем небеса.

Стены — это ледяные скалы, испещрённые естественными узорами и искусной резьбой: замороженные драконы, древние руны, сцены битв, навеки вмёрзшие в историю.

Огромные окна-витражи составлены из бесчисленных граней инея и цветного льда, и сквозь них льётся призрачный переливающийся свет, окрашивая пространство в сапфировые, фиолетовые, изумрудные тона.

Воздух кристально чист, смертельно холоден и абсолютно беззвучен. Звенящая тишина давит на уши. А в самом центре этого ледяного некрополя, на возвышении из чёрного, непроницаемого, как космическая пустота, льда лежит он.

Ледяной дракон. Он огромен, величественен и бесконечно печален. Его чешуя — бесчисленные грани тёмно-синего сапфира, каждая из которых мерцает изнутри собственным глубоким светом.

Огромные крылья сложены за мощной спиной. Из слегка приоткрытых ноздрей струится лёгкий, непрерывный морозный туман. Грудь медленно поднимается и опускается в вечном, скованном льдом сне.

Я подхожу ближе. И меня накрывает нежность. Глубокая, бесконечная нежность, как к израненному, измученному брату, которого ты сам же и терзал. И уважение к древней непокорённой мощи и гордому вынужденному сну.

— Ты прошёл долгий путь во тьме, — раздаётся голос сзади. Нежный, мелодичный, звучащий в самой голове.

Я медленно оборачиваюсь. Богиня. Стоит в лучах собственного серебристого света. Её платье — струящийся туман. Волосы белее свежего снега ниспадают волнами. Лицо прекрасно и невыразимо печально.

— Ты следовал за отражением лунного света на чёрной воде, даже не зная, что гонишься за эхом собственной души. И влекла тебя та, что стала твоим берегом. Твой дом. Ты достиг цели.

Смотрю на спящего дракона, потом поднимаю свои руки. Они начинают светиться. Тем же самым глубоким синим светом, что исходит из чешуи исполина. В этом сиянии я вижу нежную улыбку истинной, слышу её имя, чувствую хитросплетение нашей судьбы. Всё складывается в идеальную ясную картину.

— Я нашёл свою истинную, — мой голос звучит в ледяной тишине чётко и властно. — И себя. Это не две разные вещи. Это одно целое. Основа всего».

На лице богини расцветает улыбка. В ней печаль тысячелетий и безмерное облегчение. Она поднимает тонкую белую руку в изящном завершающем жесте.

— Круг замкнулся. Проклятие, что держало его в оковах твоего страха и чужой ненависти, сломлено. Ледяной дракон пробуждается. Не для слепого уничтожения. А чтобы защищать. Чтобы любить. И быть тем, кем он всегда должен был быть.

Свет вокруг неё вспыхивает ослепительно и гаснет. Ледяной собор втягивается внутрь того исполинского существа, а затем и внутрь меня. Это не взрыв, а слияние. Вспышка синего света запечатывает вечность в одно мгновение. Вместо неё — тяжесть мрамора под телом, запах пыли и крови и давящая тишина, которую рвёт лишь звук моего собственного, ровного, как лёд, сердцебиения.

Я медленно открываю глаза.

И вижу её.

Всего одна секунда, и мир ломается пополам.

Сначала ледяной ужас. Чистый, животный, сковывающий душу инстинкт перед лицом огромной чуждой мощи. Это чудовище. Дракон из глубин ледяного кошмара. Мое человеческое «я» цепенеет, кричит внутри, требуя бежать.

А потом просыпается кровь.

Метка на руке взрывается волной такого огненного ликующего экстаза, что у меня перехватывает дыхание. И дракон во мне, мой внутренний зверь, издает низкий гортанный рык признания.

Почти благоговейный.

Влад великолепен. Такой же сильный, древний и прекрасный, как сама стихия. Дикая и первобытная гордость смывает весь страх. В синих, как полярная ночь, глазах истинного, в этой осанке, в самой ауре вечного холода, я вижу его. Моего Влада.

И мой дракон видит в нем родственную душу. Равного, достойного. Я восхищена. Горю от желания прикоснуться к этой новой невероятной силе, которая принадлежит мне.

Валах делает шаг ко мне. Пол дрожит. Дракон подходит так близко, что его ледяное дыхание обволакивает меня. Но в этом холоде нет угрозы, только знакомое, родное ощущение наполненности.

— Адила… — издает утробный рык. — Ты разбудила меня. Твой гнев был моим путеводителем во тьме. Твоя любовь — силой, что не дала мне сдаться. Кричишь так громко, что даже вечный лед не выдерживает.

Влад обхватывает сильными руками мою талию и резким движением прижимает меня к себе.

Его губы обжигают холодом, но вместе с ним накрывает такая волна жара, страсти и бесконечной благодарности, что у меня темнеет в глазах.

Это не поцелуй. Это возвращение домой.

Я стискиваю пальцами могучие плечи, чувствуя под тканью рубашки невероятную стальную мощь мускулов, и отвечаю Владу со всей силой моего пламени.

Слезы катятся по моим щекам, шипя и испаряясь. Это ОН! Мой любимый… и он дракон! Как и я! Это так…

— Шесть столетий, — холодный сладкий голос разрывает наше единение. — Шесть долгих веков я ждала этого момента, господарь Влад. Видеть вас… в своей истинной силе. Я хранила вашу тайну, когда вы сами ее забыли. Убирала следы, пока вы были лишь тенью. И вот… моя награда.

Отрываюсь от губ истинного, резко оборачиваюсь. Роксана Батори стоит в тени колонны, склонив голову в почтительном, но исполненном скрытого торжества поклоне.

На ее лице играет довольная улыбка. И в алых глазах не просто преданность. Я вижу голод. Право собственности. Она смотрит на Влада, как на свою долгосрочную инвестицию, и это меня безумно бесит.

Влад медленно и неохотно отпускает меня, оборачивается к ней. Я инстинктивно сжимаю его огромную сильную ладонь, не желая отпускать. Он мой! Только мой!

— Роксана, — произносит Валах, и в его голосе звучит… признательность? Это заставляет мое сердце сжаться. — Твое терпение достойно награды. Без твоей помощи в прошлом, без тех… приготовлений… мне было бы сложно подойти к этому моменту.

— Все, что я делала, было ради этого дня, мой господарь, — шепчет вампирша. — Для вашего пробуждения.

— Нет! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю сообразить. Ярость, страх, ревность выплескиваются наружу. — Влад, не верь ей! Ты не видишь? Она смотрит на тебя не как на союзника, а как на… на трофей! Она думает, что имеет на тебя права! Права, которые есть только у меня! Она вампирша! Служит только себе и тому, кто сильнее! — Моя драконица внутри рычит, видя в Роксане конкурентку, посягнувшую на самое святое. На только что обретенное единство истинных.

Влад мягко, но уверенно накрывает мою руку своей, успокаивая.

— Доверие тут ни при чем, огонек, — говорит он тихо. — Только расчет. А у нее хорошая память. И мы нуждаемся в том, что она хранит. — Он снова поворачивается к Батори. — Ты принесла то, что я приказал?

— Конечно, господарь, — она склоняется еще ниже и протягивает ему на открытых ладонях два предмета, словно совершая древнее подношение.

Крошечный флакон из темного, почти черного стекла. И… кинжал.

Он красив. Рукоять — черненое серебро, причудливо изогнутое, будто сплетенное из веток ночного леса. В навершии, сжатая в кольцо, замирает фигурка дракона с острыми крыльями. И в его раскрытой пасти, словно застывшее сердце тьмы, мерцает крупный темно-синий сапфир. От него веет такой древней, леденящей душу печалью и зловещей силой, что я невольно отшатываюсь.

Влад берет кинжал. Лезвие блестит, холодное, идеальное, словно выточенное из лунного света. Без тени сомнения он прикладывает острие к центру своей ладони и надавливает.

Из разреза течет густая алая кровь. Она пахнет озоном, вечной мерзлотой и безмолвием космоса. Концентрированная сила вечного льда. Влад подносит флакон, и несколько тяжелых капель падает внутрь.

Затем он поднимает голову. И в его драконьих глазах, где теперь живет вся ясность прошлого и решимость будущего, вспыхивает холодный, нечеловеческий огонь. Он смотрит на меня, на Роксану, а потом куда-то вдаль, сквозь стены музея, в самое сердце надвигающейся зимы.

— Третья цепь будет сломана, — произносит стальным, как лезвие, голосом. — Кровью заклятого врага. Больше никто не будет диктовать нам правила. Ни Мороз, ни прошлое… Пора заканчивать эти детские игры.

Валах крепко закупоривает флакон и отдает Роксане. Та прячет его в декольте рубашки. Мой истинный делает шаг ко мне и протягивает ладонь. Я сплетаю наши пальцы.

— Последняя охота началась. И на этот раз оборотни не будут добычей…

Мир наполнен ледяной ясностью. Каждый звук кажется оглушительно громким. Моё тело больше не болит. Оно живёт. В нём течёт сила, древняя и родная, как сама жизнь.

Рядом со мной моя драконица, моя пара. В ее широко распахнутых изумрудных глазах — благоговение. Гордость. В них я вижу свое отражение: огромные крылья, синеву чешуи, свет северного сияния в глазах. И всепоглощающую любовь. Единственное, что не даёт мне потеряться в этой новой мощи.

Протягиваю руку, покрытую тончайшим узором ледяной чешуи, мерцающей, как звёздная пыль. Касаюсь щеки Адилы. Её кожа обжигающе горяча. Моя драконица — совершенство.

— Адила… — произношу низко, с лёгкой хрипотцой.

Она прижимает свою ладонь к моей, и наша связь вспыхивает ослепительным каскадом. Лед и пламя, сплетающиеся в один вечный узор. В этом моменте нет прошлого, нет будущего. Есть только мы.

И тут мой взгляд падает на него.

Горан.

Он стоит у колонны, не двигаясь. На его лице беспристрастная маска. Раду.

Но во мне нет злости. Лишь усталость от этой пляски теней, от вечной тянущейся нити проклятой крови. Он — живое напоминание обо всём, что было потеряно. О предательстве, которое теперь кажется детской ссорой на фоне того, что мы пережили. И в его опущенных плечах, и во взгляде, устремлённом в пол, я читаю ту же усталость. Ту же боль. Ту же вину.

Слова не нужны. Этот взгляд — самое горькое и молчаливое перемирие.

Сигнализация взрывает тишину, разрывая наш немой диалог. Пронзительный вой сирен музея сливается с рёвом машин снаружи. Красный мигающий свет озаряет зал, окрашивая ледяные крылья в кровавые тона.

Горан первым приходит в себя.

— Периметр перекроют через три минуты, — говорит глухо.

— Летим, — командую Адиле, игнорируя брата. Мне нужно к мечу! Разворачиваюсь к витрине, где под стеклом покоится мое оружие. Заношу руку, и по моей воле лёд концентрируется в ладони, формируясь в тяжелую прозрачную глыбу. Один удар — и бронированное стекло рассыпается хрустальным дождём. Я протягиваю руку и беру меч.

Рукоять ложится в ладонь, как влитая. По мне прокатывается мощная волна силы. Это не просто оружие. Это часть меня. Я чувствую его вес, его историю, его холодную песню.

— Горан не сможет выбраться, — твёрдо говорит Адила, прерывая мои мысли. Она смотрит на Раду. — Он будет стоять и ждать, пока его возьмут. Ты же видишь!

Я смотрю на брата. На его готовность к расплате. Он не сбежит. Позволит им сковать себя, увести, потому что считает, что заслужил это. Твою мать! Моя девочка права.

— Семейный долг ещё не оплачен, — тихо произношу я, обращаясь к Раду. — Держись за меня.

Он после секундного колебания цепляется мёртвой хваткой за мои плечи. Его доверие (или отчаяние) обжигает.

Адила резко взмывает к потолку. Ее алые крылья просто прекрасны!

Расправляю свои, испытывая ярчайшую эйфорию. Ледяная крошка осыпается на пол.

— Держись крепче! — рычу Горану.

Мы с Адилой направляемся в сторону огромного витражного окна.

Ледяная аура и физическая мощь делают своё дело. С грохотом, который заглушает сирены, стекло и рама вылетают наружу, осыпая улицу стеклянным дождём. Вырываемся в ледяную ночь Бухареста.

Ветер бьёт в лицо, но я управляю им. Он часть меня. Пролетаем над крышами, над заснеженными бульварами, и я ищу знакомый силуэт. Вот он, скромный отель напротив музея.

Но там полиция. Черт!

Делаю широкий вираж и веду нас в сторону от центра, к запутанным кварталам со старыми домами. Приземляемся на крышу одного из них, заваленную снегом. Отпускаю брата. Раду молча отряхивается, взглядом скользит по моим крыльям.

— Спасибо, — глухо произносит.

Я не отвечаю. Сворачиваю крылья. Они исчезают с привычной уже болью, оставляя за спиной лишь чувство огромной скрытой мощи.

— Куда теперь? — спрашивает Адила. Она дрожит, но не от холода или страха. В глазах моей драконицы животный восторг.

Я смотрю на восток, в сторону своего отеля. Это риск, но у меня есть ключ. Там вещи. Точка, которую я знаю.

— Ко мне в отель. У меня есть номер. Там можно перевести дух.

Горан поднимает голову.

— Ты уверен? Они могут проверить регистрацию.

— Уверен ли я, что хочу ночевать рядом с тобой, брат? — мой голос звучит почти мягко и от этого ещё страшнее. — Нет. Однако нам нужно поговорить. Но сначала отдохнем.

Адила смотрит на меня, затем кивает. Она верит мне.

Мы летим короткими перелётами, с крыши на крышу, пока не оказываемся в соседнем квартале от моего отеля. Спускаемся в тёмный переулок и направляемся в его сторону.

Заходим в лобби. Ночной администратор сонно смотрит на нас. Я накладываю лёгкое внушение: просто усталая компания, пьяный приятель.

— Мне нужен номер по соседству с моим.

Администратор кивает, его взгляд затуманен. Бросаю ключ-карту от своего номера на стойку.

Горан молча достает пачку наличных и кладёт их сверху. Деньги исчезают, появляется вторая ключ-карта.

Лифт до третьего этажа давит тишиной. Мы выходим в коридор. Горан останавливается у двери с номером триста двенадцать. Мы с Адилой у триста десятого.

Брат смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то болезненное и настолько знакомое, что сердце сжимается.

— Спокойной ночи, — тихо говорит он.

— И не вздумай входить в мою комнату, — рычу, но без прежней злобы. Я лишь предупреждаю.

Он кивает и исчезает в своём номере.

Открываю свою дверь и пропускаю Адилу вперёд. Она замирает посреди скромного номера, поворачивается ко мне. Снег тает на её волосах и хрупких плечах. Она смотрит на меня, будто пытаясь найти в этом новом облике своего старого Змея.

Её неуверенность, эта внезапная хрупкость после всей её ярости и силы сводят меня с ума. Я захлопываю дверь, поворачиваю ключ.

Она вздрагивает.

— Влад… — начинает.

Но я уже рядом. Не могу ждать! Не могу терпеть эту дистанцию между нами! Ни сантиметра! Мне нужно убедиться, что Адила реальна. Что это не сон. Что я, проклятый ледяной дракон, могу прикоснуться к ее огню…

Я прижимаю истинную к себе, ловя её взгляд, полный вопросов. Ищу в нём страх, отторжение. Не нахожу. Вижу только отражение той же безумной жажды.

Мой поцелуй жёсткий, безрассудный, полный всей той ярости, боли, страха и облегчения, что копились во мне веками. Я жестко терзаю её губы, пью её дыхание, тепло, жизнь. Пальцами впиваюсь в округлые бёдра, прижимая малышку к себе так, чтобы не осталось места для сомнений.

Адила не сопротивляется. С тихим стоном она открывается мне, зарывается пальчиками в мои волосы. Её ответ такой же яростный и отчаянный. В нём прощение за моё бегство, гнев за мою боль, и обещание, что ничто больше не разлучит нас.

Мы драконы. И в этой холодной бухарестской ночи, под вой далёких сирен, мы наконец находим свой единственный, настоящий дом. В объятиях друг друга.

Дверь захлопывается с глухим звуком, и мир сужается до размеров этого скромного номера.

Воздух вибрирует от нашего дыхания. Холодного — Влада и моего, обжигающе горячего. Мы стоим, смотрим друг на друга, и тишина между нами звенит, как натянутая струна.

Он первый делает шаг. Всего один. Но в нём вся сила его желания.

Влад касается моих щек. Его пальцы длинные, сильные, уже покрытые лёгким сизым инеем. Острый и чистый холод пронзает кожу, заставляя меня вздрогнуть. Но внутри тут же отзывается пламя, согревая изнутри, и я издаю тихий прерывистый стон. Не от боли, а от предвкушения.

— Ты моя, — говорит Влад низко, и в этих словах утверждение права дракона.

— Докажи, — выдыхаю, пальцами впиваюсь в его рубашку, и ткань тут же покрывается тонкой ледяной коркой.

Влад не заставляет себя ждать. Его губы находят мои. Сначала почти нежно, исследуя, пробуя. Холодно. Влажно. А потом резче. Глубже. Язык истинного вторгается в мой рот, и его вкус… как снежная буря, как свежий воздух после грозы.

Я отвечаю ему жаром, впиваюсь зубами в нижнюю губу своего дракона. Чувствую металлический привкус крови. По телу Влада пробегает дрожь.

Пальцами он поддевает мою футболку, и ткань рвётся под его когтями, которые прорезаются сквозь ногти на кончиках пальцев, длинные, острые, ледяные.

— Влад, — шиплю, но он уже прижимает меня к стене, и его губы скользят по моей шее к ключице, оставляя ледяные ожоги, которые тут же вспыхивают под кожей. Тело охотно отвечает ему, окутывая нас лёгким паром. Выпускаю когти, впиваясь в мощную спину истинного, рву рубашку прямо на нем. Под ней стальные мускулы и кожа. Оставляю кровавые полосы.

— Ты вся горишь, — хрипит он прямо мне в шею и языком обводит контур моего уха. — Изнутри. Пылаешь, моя девочка… так хочется?

— Болтай меньше, милый, а то я заскучаю, — рычу, срывая с него остатки рубашки. Его грудь широкая, рельефная, и я прижимаюсь к ней губами, оставляя на холодной коже влажные горячие поцелуи. Пальцами нащупываю пояс на его брюках, расстегиваю его. Влад не мешает мне. Его дыхание становится прерывистым, из груди вырывается низкий похотливый рык.

Он увлекает меня к кровати, обхватывает бедра огромными ладонями. Смотрит на меня сверху-вниз. Его глаза такие красивые. Цвета полярной ночи с зелёными всполохами.

В них нет покорности. Только голод. И вызов.

— Ложись, — приказывает Влад, но я упрямо стою, отказываясь подчиняться. Хочу увидеть, как далеко мой дракон зайдет, чтобы меня покорить.

— Сначала ты, — ладонью опускаюсь ниже, обхватываю его через ткань джинсов. Член уже твёрдый, огромный, пульсирующий. От тела истинного исходит холод, но внутри животная, неистовая жара. Влад вздрагивает и на мгновение прикрывает глаза.

— Упрямая, — звучит почти как одобрение.

Он резким движением срывает с меня остатки одежды и толкает на кровать. И вот я лежу перед ним полностью обнажённая.

Моя кожа пылает в прохладном воздухе номера. Взгляд истинного тяжёлый и всепоглощающий. Он скользит по мне от растрёпанных огненных волос, вдоль груди с твёрдыми, налитыми от возбуждения сосками, вниз, к изгибу талии, затем между бёдер, где я уже вся влажная, сгорающая от желания.

— Ты прекрасна, — выдыхает Влад, и его голос звучит на грани человеческого и звериного.

Затем мой дракон встает на колени. Шире разводит мои бедра и… касается меня языком. От прикосновения истинного я громко вскрикиваю, откидывая голову назад, ударяясь затылком об изголовье кровати.

Влад не ласкает, а помечает территорию. Его язык невероятно холодный, и он проходит по моим горячим складочкам, исследуя и заставляя сжиматься каждую мышцу внутри.

Он быстро находит клитор и начинает работать с ним: ритмично, настойчиво, умело. Так, надо потом спросить, откуда такие познания… ОООХ!

Волны удовольствия накатывают одна за другую, жгучие и ослепительные. Я кричу, пальцами сильно сжимаю его волосы. Вжимаю его лицо в себя, чувствуя, мягкие губы на распаленной плоти. Холодное дыхание истинного обжигает кожу внутренней стороны бёдер.

— Да… вот так… ох… боги… — бормочу, теряя связь с реальностью. Мир сужается до холодных губ истинного между моих ног и до бешеного пожара внизу живота. Я кончаю с громким бесстыдным криком.

Выгибаюсь, чувствуя, как из меня вырывается поток горячей жидкости, заливая подбородок и шею Влада. Но он не отстраняется. Он пьёт. Хрипло, жадно, и звук, который он при этом издаёт, заставляет моё только что рассыпавшееся на осколки тело снова сжаться в ожидании.

Мой дракон поднимается. Его губы и подбородок блестят от моей влаги. Он выглядит диким, первобытным зверем. И бесконечно могущественным.

— Моя очередь, — шепчу хрипло, затем сажусь на постели.

Влад встает. Я устраиваюсь между его расставленных ног. Срываю с него джинсы одним резким движением. Истинный предстаёт передо мной во всей своей… могучей красоте.

Его член длинный, толстый, с выступающими венами, головка тёмно-багрового цвета уже влажная на кончике. От Влада пахнет холодом, хвоей и чем-то невероятно сладким и притягательным. Запах его феромонов. Самый желанный на свете для меня и моей драконицы.

Я не церемонюсь. Обхватываю его ладонью у основания. Кожа здесь горячая, вопреки всей его ледяной природе. Наклоняюсь и беру его в рот.

Влад вздрагивает и издаёт глубокий, гортанный рык. Губами обхватываю его, языком скольжу по напряжённому стволу, я обсасываю его медленно, затем быстрее, чувствуя, как член пульсирует у меня во рту…

Я скольжу руками по мощному прессу любимого мужчины и чувствую, как его мускулы напрягаются под моими ладонями. Я наслаждаюсь его прерывистым дыханием, жадным до удовольствия рычанием. Влад зарывается пальцами в мои волосы, сильно сжимая.

— Адила… — рычит моё имя, и это звучит как заклинание… как его личная молитва.

Ускоряюсь, одной рукой стимулируя основание, другой сжимаю его яйца, прохладные, тяжёлые мешочки. Тело моего дракона напрягается до предела. Он близко, я чувствую. Но в последний момент отстраняюсь и смотрю ему в глаза. В них буря. Безумие. И обещание.

— Я хочу тебя внутри, — произношу требовательно.

Больше слов не нужно. Влад наваливается на меня так быстро, что мир на миг меркнет. Я на спине, он надо мной, коленями раздвигает мои бёдра. Его ледяной, неумолимый взгляд пригвождает меня к месту.

— Ты будешь моей, дочь драконов, — говорит Влад, словно зачитывая приговор. — Вся, целиком. Навсегда.

Я вхожу в Адилу одним мощным глубоким толчком. Её тело принимает меня. Моя девочка тугая, обжигающе горячая, словно живое пламя, обволакивающее мой холод.

Она вскрикивает от смеси боли и наслаждения. Ее голос пронзает меня глубже любого клинка. Малышка стройными ножками обвивает мою талию, коготками впивается мне в плечи, терзая кожу.

Боль острая, чистая, и она только подстёгивает меня. Адила безумно, невероятно тесная, и её жар обжигает изнутри, но не испепеляет.

Он смешивается с моим холодом, создавая странную божественную алхимию, от которой темнеет в глазах. Я чувствую каждую внутреннюю мышцу своей драконицы. Она вся словно пылающая стихия, а я — ледяной шторм внутри неё.

Быстро и сильно двигаюсь, доказывая право истинного. Глубокие, резкие удары, выбивающие из Адилы хриплые стоны, и из меня — низкое рычание. Её тело отвечает мне, бёдра встречают мои толчки, она пытается принять меня ещё глубже, на всю длину.

Наши тела шлепают друг об друга с влажным животным звуком. Наше дыхание сливается воедино. Внутри моей малышки всё сжимается, горит, пытается поглотить мой холод, и это безумие заставляет мою кровь петь. Я становлюсь твёрже, больше, каждый нерв натянут как струна.

— Сильнее! — кричит Адила, в ее глазах вызов и одобрение.

Я отвечаю новым толчком, вгоняя в неё член с такой силой, что деревянное изголовье кровати с громким треском ломается. Но нам плевать. Мы уже не люди. Мы два воплощения стихии.

От кожи Адилы исходит такой жар, что постельное белье чернеет. От моей — холодный туман. Он оседает на поверхности мебели, покрывая её хрустальным инеем. Каждое наше движение, каждый толчок — словно землетрясение.

Каркас кровати стонет, скрипит, а затем раздается оглушительный хруст. Ножка ломается, и матрас падает на пол, но это только подливает масла в огонь. Крик Адилы смешивается с моим рыком, когда я резко меняю угол проникновения и нахожу то самое место.

Её тело сковывает судорога. Она кончает громко, безудержно, судорожно сжимаясь вокруг меня, и это чувство… оно сносит мне крышу. Все самообладание летит к чертям.

Мои движения становятся хаотичными, чисто животными, я просто долблю свою малышку, впиваясь пальцами в молочные бёдра, зная, что завтра на нежной коже останутся следы от моей хватки.

— На четвереньки, — хрипло приказываю и выхожу из неё.

Моя дрожащая, покорная и дикая драконица повинуется. Встаёт на колени, опирается на локти. Выгибает свою потрясающую задницу.

Встаю сзади. Грубо раздвигаю её ягодицы, обнажая влажную плоть, покорённую и всё ещё пылающую. Давлю ладонью на затылок истинной, прижимая лицо к простыне.

— Сейчас я покрою тебя, — рычу ей на ушко, и мой голос звучит низко, властно, полный драконьего права. — Ты моя. Твоё пламя моё. Мой лёд твой.

И вхожу снова. С такой силой, что Адила вскрикивает и подаётся вперёд, но я удерживаю ее, не давая удариться. Обхватываю её горло, чувствуя под пальцами учащённый пульс, не позволяя своей самке поднять головы. Это абсолютное владение. Древний закон истинных. И в нём голая порочная правда нашего рода.

Я трахаю Адилу теперь без намёка на что-либо, кроме животной потребности пометить, соединиться с ней навсегда. Каждый толчок отдаётся в моём собственном теле.

Моя девочка стонет в простыню, хрупкое тело бьётся в моих руках, и я знаю, что по её щекам текут слёзы. Она полностью в моей власти и от этого осознания мои собственная ярость и страсть взмывают до небес. Истинная кончает очень быстро. Сдавленно кричит в матрас, и ее киска сдавливает меня, вырывая невольный рык.

Я чувствую её оргазм всем своим существом. Пальцами стискиваю сладкую попку. Из груди вырывается долгий, низкий победный рёв. Финальная серия жёстких, безжалостных, глубоких толчков и… замираю, в последний раз вбиваясь в Адилу до предела.

Я словно рассыпаюсь на миллионы частиц. Волна за волной изливаю в истинную свое семя, заполняя, помечая. Это самый интимный, самый правильный акт обладания и в нём — закрепление нашей истинности.

Медленно выхожу из своей девочки и падаю рядом на разрушенную кровать. Дышу так, будто только что пробежал марафон. Адила рядом, ее тело все еще дрожит.

В комнате стоит тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Открываю глаза. Смотрю на потолок в трещинах. Потом мой взгляд медленно скользит по комнате.

Ад. Абсолютный прекрасный ад, который мы создали вместе. Обои в царапинах и опаленных дырах. Разбитая тумбочка, порванная одежда. И кровать… сломанная, покосившаяся, с торчащими пружинами. Повсюду лужицы талого льда и кучка пепла на ковре. Воздух пахнет сексом, дымом и нами.

С губ срывается едва уловимая ухмылка.

— Ну, — хрипло произношу. — Здесь определенно потребуется ремонт.

Рядом раздаётся тихое хихиканье. И я не могу сдержаться. Начинаю смеяться, Адила присоединяется ко мне. Мы лежим среди руин, липкие, в царапинах, пахнем жарким сексом и смеёмся до слез.

Отсмеявшись, поворачиваюсь к Адиле. Беру ее руку, сплетая наши пальцы. Моя девочка все еще очень горячая.

— Ты в порядке? — спрашиваю тихо, и в моём голосе звучит непривычная для меня мягкость.

Адила смотрит на меня. На её лице играет румянец, на плече проявляется яркий засос, и глаза… её изумрудные глаза сияют такой ясностью и принятием, что что-то сжимается у меня внутри.

— Да, — говорит искренне. И улыбается. Я понимаю, что за эту улыбку уничтожу любого. — Более чем. Мы сделали это. По-настоящему.

Киваю, нежно целуя ее пальчики.

— Да. Теперь мы с тобой единое целое.

Я притягиваю истинную к себе. Адила прижимается к моей груди, и я чувствую, как её жар смягчается, смешиваясь с моим холодом, создавая идеальное умиротворённое тепло.

Снаружи всё ещё воет вьюга. Но здесь, среди обломков старого мира, я нахожу то, чего у меня не было долгими веками. Не трон и не власть.

Дом.

В её объятиях. И я знаю, что теперь ничто во Вселенной не сможет нас разлучить.

Моё тело — одно сплошное, сладкое эхо. Каждый мускул ноет приятной усталостью, будто меня разобрали на молекулы и собрали заново, вплетая в каждую частичку ледяную силу истинного.

Между бёдер пульсирует настойчивое, живое, тепло, напоминающее о каждой секунде только что отгремевшей бури.

Воздух густой, пахнет дымом, льдом и сексом. Я лежу, прижавшись щекой к груди Влада, и слушаю. Там бьётся его сердце. Уже не ледяное, а живое и горячее. Дыхание моего дракона ровное, а я пока не могу восстановить свое.

Мы лежим среди руин нашей страсти, и эти обломки: сломанная кровать, обугленные простыни, хрустальные узоры инея на потолке, не кажутся мне хаосом. Это наш алтарь. Памятник тому, как мы стёрли границы и стали одним целым.

Мир за окном, с его метелью, охотниками и древним злом, перестал существовать. Есть только сильная рука на моей спине, морозное дыхание в моих волосах и абсолютная, всепоглощающая тишина двух душ, нашедших друг друга.

Её разрывает резкий, наглый стук в дверь.

Я вздрагиваю, инстинктивно впиваясь пальцами в бок Влада. Не хочу! Не хочу, чтобы это заканчивалось! Не хочу, чтобы кто-то врывался в нашу вселенную!

Влад глухо ворчит, губами касается моей макушки, и это прикосновение, полное спокойной власти, на секунду гасит мою тревогу. Он отрывается от меня, и я тут же чувствую холод там, где только что было его тепло.

Истинный встаёт. Я наблюдаю, затаив дыхание, любуюсь им. Сильными мышцами спины, исчерченной моими следами, игрой мощных мускулов, когда он натягивает джинсы. Влад — сама дикая, первобытная грация. Сила, обретшая плоть. И он мой! Весь, до последней частички!

Он подходит к двери. Я не вижу его лица, только напряжённые плечи.

Дверь открывается. В проёме стоит маленький, взволнованный мужчина в форме администратора. Его лицо пунцовое от гнева, глаза выпучены при виде разрушений.

Он тычет пальцем в нашу комнату, в нас, в сломанную дверную раму. Его голос, словно назойливое, гневное жужжание.

Влад не двигается. Просто стоит. Он не говорит ни слова по-румынски, не извиняется, не угрожает. Он просто смотрит.

Я не вижу его глаз, но вижу, как меняется администратор. Его гневная тирада обрывается на полуслове. Лицо становится пустым, взгляд застилает пелена. Он замолкает, несколько раз моргает, бормочет что-то невнятное…

И уходит, шаркая ногами, словно лунатик.

Влад беззвучно закрывает дверь, и разворачивается. На его лице нет ни злости, ни раздражения. Только лёгкая, едва уловимая усталость в уголках глаз. Мой дракон возвращается, ложится на уцелевшую часть матраса, протягивает руку и властно, но нежно сгребает меня к себе под бок.

Мне невероятно хорошо. Так безопасно, цельно, что хочется кричать от щемящего счастья. Я прижимаюсь губами к его ключице, вдыхаю любимый запах. Но в глубине сознания, как заноза, сидит тёмное, леденящее воспоминание. Его остановившееся сердце под моей ладонью. Стекленеющие глаза.

Не могу молчать. Этот вопрос съест меня изнутри.

— Влад, — произношу тихо, почти шёпотом. — В тот миг… когда пуля попала… и серебро начало жечь тебя изнутри… Что ты чувствовал? Что видел?

Он замирает. Его рука на моей спине напрягается. Тишина растягивается, тяжелеет. Я уже готова взять свой вопрос назад, испугавшись, что разрушила всё.

Но потом мой дракон начинает говорить. Голос у него ровный, низкий, лишённый пафоса, и оттого история кажется ещё страшнее.

— Я чувствовал холод, — говорит истинный. — Не свой. Чужой. Он заполнял всё, вытеснял тепло, мысли… тебя. А потом… была тьма. И в этой тьме — коридор замка. Я шёл по нему, а под ногами — жидкий камень, который тянул вниз. Это было похоже на то, как моё собственное проклятие пыталось меня похоронить. А впереди — дверь, запертая ледяной цепью.

Он делает паузу, непроизвольно сжимает мое плечо.

— Потом я услышал тебя. Твой голос в голове. Твой крик: «Вставай!». И метка на лопатке… она горела твоей яростью. Твоей болью. Твоей… любовью. Это дало силы вырваться. Разбить цепь.

Влад замолкает, и я понимаю, что это лишь прелюдия. Самое страшное — впереди.

— А потом… я увидел его. Ледяного дракона. Себя. Настоящего. Он спал в соборе изо льда. И тогда… ко мне пришла дева. И… показала. Объяснила.

Он начинает рассказывать. О мальчике в позолоченной клетке Эдирне. О брате, который выбрал удобство тюрьмы и стал врагом. Об умной, отчаянной девочке-принцессе по имени Адже Хатун, которая хотела сбежать и стала пешкой. И о нём. Всегда о нём.

Кадир аль Эаниф.

Мой дед. Не мудрый предок, а тиран из семейных легенд. Холодный, расчётливый архитектор страданий. Существо, видевшее в боли инструмент, в предательстве — тактику, в жизни — разменную монету.

Как он вербовал юного Влада, играя на его ярости. Как использовал доверие Адже. Как… убил её. Холодно, без колебаний, чтобы проучить ученика и разорвать «слабость» истинной связи. Как был проклят за это богиней.

Я не могу дышать. Это шок, словно ледяной удар в грудь. Потом приходит волна щемящей, всепоглощающей жалости к тому мальчику, которого сломали, которому не оставили выбора. К той девочке, чью жизнь оборвали так жестоко и бессмысленно.

А затем приходит другое чувство. Горячее, чёрное, поднимающееся из самой глубины, из того места, где живёт мой дракон. Ярость. Личная, жгучая… направленная лишь на него…

НА КАДИРА.

Как он смел ломать моего дракона? Сеять в нём эту боль, недоверие, эту ледяную пустоту, которая эхом отозвалась через века? Он чуть не забрал Влада у меня, ещё до того, как мы встретились! Он — источник всей этой гнили, всех этих шрамов на его душе!

Воздух в комнате раскаляется. Моё дыхание срывается, грудь разрывает невыносимое давление. Слёзы гнева и бессилия жгут глаза. Я не замечаю, как по коже бегут трещинки, из которых сочится багровый свет.

— Как он мог… — рычу каким-то чужим, жутким голосом. — Проклятый… гад… я…

И тогда из самых тёмных, самых древних уголков моего сознания, словно эхо того самого проклятия, выползает голос. Леденящий, шипящий, знакомый по кошмарам. Он звучит прямо в моей голове, полный презрения и… странного одобрения.

— Ты смотришь на него с гневом, девочка? Посмотри на себя. Твой огонь. Твоя ярость, что сжигает всё на пути. Твоя неконтролируемая мощь, что рвётся наружу… Разве ты не видишь? Ты — плоть от плоти его. Огонь от его огня. Ты такая же, как он. Наследница истинной силы.

— ЗАТКНИСЬ! — рев вырывается из моего горла, и это уже не человеческий крик. Это рёв дракона, полный отрицания, ужаса и сжигающей ярости.

Это не взрыв. Выброс.

Ослепительная волна пламени, алого, как моя ярость, исторгается из самого моего сердца. Она она испепеляет, стирает, обращает в пепел. Я не управляю ей. Это оно управляет мной.

Звон в ушах. Давящий жар. Грохот рушащихся перегородок.

Когда дым начинает рассеиваться, я задыхаюсь. Не от дыма, а от ужаса.

Комнаты больше нет. Есть пепелище. Стены оплавлены и почернели, обугленные обломки мебели тлеют. Там, где была дверь, зияет огромный чёрный проём с опалёнными краями. Сквозь него тянет холодом из коридора.

Влад держит меня в железных объятиях. Он прижимает мою голову к своей груди, одной рукой сжимая мои запястья, другой — прикрывая меня собой, будто от новой угрозы. Его аура холода борется с исходящим от меня жаром, шипит, создавая клубы пара. На его лице нет страха. Только суровая, сосредоточенная решимость.

— Всё, — говорит он твёрдо и тихо. — Всё, огонёк. Дыши. Это прошло. Ты здесь.

И я поднимаю взгляд.

В чёрном дверном проёме, на фоне задымлённого коридора, стоит Горан. Он просто смотрит. Его глаза медленно скользят по апокалиптическому пейзажу, что еще минуту назад был номером отеля.

В его обычно пустом, мёртвом взгляде я читаю шок. И что-то ещё… понимание? Знание той цены, которую требует сила, вышедшая из-под контроля?

Ледяной, всепоглощающий стыд накрывает меня с головой, гася последние искры ярости. Я смотрю на свои дрожащие руки. На Влада, который держит меня, не отпуская. На Горана в проёме.

Голос срывается до хриплого, разбитого шёпота, полного ужаса перед самой собой.

— Это… — ловлю его взгляд, и в нём уже есть ответ. — Я всё это сделала?

Последнее слово о Кадире застывает в воздухе. Оно тяжёлое и ядовитое, как дым после взрыва. Я закончил. Выложил на ладонь истинной окровавленные осколки своего прошлого.

Странное ледяное облегчение разливается по венам. Будто гнойник, копившийся веками, наконец вскрыли. Но вместе с облегчением приходит тревога. Острая, звериная.

Я смотрю на Адилу. Вижу, как в её изумрудных глазах, только что полных слёз и жалости, созревает иная буря.

Не боль, а ярость. Чёрная, огненная, драконья ярость. И направлена она не на меня. Гнев Адилы аль Эаниф уходит в прошлое, в тень Кадира. Но живёт-то она в ней.

— Нет, — шепчет во мне инстинкт. — Не сейчас. Только не с ней!

Взгляд Адилы меняется. Он остекленевает. Моя девочка теряет связь с этой комнатой, со временем. В нём отражается только бездонная, всепоглощающая ненависть.

И тогда воздух вокруг неё начинает дрожать. Сладковатый запах палёной плоти щекочет ноздри. Я вижу, как из-под тонкой кожи на шее и руках моей драконицы выползают багровые трещинки, будто её разрывает изнутри раскалённая лава.

Адила даже не рычит. Она молчит. И в этой тишине — самое страшное.

Я действую. Не чтобы остановить, а чтобы направить эту силу. Мой дракон внутри бьёт крыльями, узнавая родственную бурю, но я её господарь.

Вскакиваю, обхватываю Адилу сзади, прижимаю её спину к своей груди, скрещиваю руки на её животе. Она обжигающе горяча… чудовищно!

— Адила! — рычу ей в самое ухо, но моя девочка не слышит.

Её пламя и мой лёд сталкиваются в яростном опасном танце. Чувствую, как слепая и разрушительная огненная энергия рвётся наружу. Я направляю её. Принимаю удар на себя, разворачиваю бушующую силу истинной вверх, в потолок.

Моя собственная аура холода взметается, и чешуя проступает под кожей на руках и груди, защищая от жара драконицы. Грохот. Ослепительная багровая вспышка. Комната наполняется рёвом пламени и шипением тающего льда.

И затем тишина. Глухая, давящая, залитая едким дымом.

Адила обмякает в моих руках. Дрожит. Я не отпускаю. Мои руки горят, но это ерунда. Я смотрю поверх рыжей макушки на то, что осталось от номера. Оплавленные стены, чёрные подтёки на потолке, тлеющие обломки. Ад, созданный её болью.

Первой мыслью приходит не ужас и не злость, а сокрушительная, леденящая душу тревога за мою драконицу.

Её сила прекрасна и ужасна, как стихия. И она так же неразборчива. В Адиле живёт не только мощь, но и хаос Кадира. Моя девочка с её огненным сердцем — слишком хрупкий сосуд для такого пламени.

— Я должен помочь ей, — решение приходит мгновенно. — Помочь обуздать её собственную силу. Я буду ее учителем и сдерживающим фактором. Лишь мне одному это под силу.

— Всё, — говорю твердо и тихо, прижимая истинную к своей груди, где бьётся ровное ледяное сердце. — Всё, огонёк. Дыши. Это прошло. Ты здесь.

Адила не плачет. Она замирает, и её взгляд медленно скользит по апокалиптическому пейзажу. В её широко распахнутых глазах пустота, а потом прорывается ужас перед самой собой.

— Это… — её голос срывается до хриплого разбитого шёпота. — Я всё это сделала?

— Да, — отвечаю без упрёка. — Но ты остановилась. Смогла. Я рядом, милая.

Я разворачиваю Адилу к себе, подцепляю ее подбородок пальцами, заставляя смотреть на меня. Вижу в её глазах ужас, растерянность щенка, который впервые понял силу своих когтей.

И я целую её. Не в губы. В метку, где пульсирует драконий гнев. Мой поцелуй — печать, заклинание, обещание контроля.

Под моими губами последние искры ярости гаснут, сменяясь дрожью, а затем полной беспомощной слабостью.

Адила беззвучно оседает, и я подхватываю её, прижимаю к себе. В моих руках она снова хрупкая девочка, а не аватара всепожирающего пламени.

В дверном проёме, как призрак, стоит Горан. Его пустой взгляд скользит по разрушениям, потом останавливается на нас.

— Она жива. Но комната уничтожена.

— Моя рядом. Она может отойти там, — просто говорит он.

— Хорошо, — киваю.

Несу истинную на руках. Такая легенькая. Её дыхание поверхностно, прерывисто.

Укладываю Адилу на узкую кровать, поправляю сбившиеся огненные волосы. Сажусь на край, не отпуская её руку. Сижу, пока дыхание моей драконицы не становится глубже, ровнее.

Пока жар под кожей не спадает до привычного живого тепла. Затем наклоняюсь и целую её в уголок губ.

— Спи. Я здесь. — И выхожу, тихо прикрыв дверь.

Горан ждёт на лестничной клетке у ведущего на крышу люка. Без слов поднимаемся.

Ночь встречает нас колючим ясным холодом. Снегопад прошел, небо чёрное, усыпанное бриллиантами звёзд. Мы стоим молча, два силуэта, разделённые веками.

— Она уничтожила всё, что могла, — первым нарушает молчание Горан, глядя в темноту. — Но сама не пострадала. Это главное.

— Пока что, — мрачно поправляю. — Эта сила из того же источника, что и у Кадира. Она её сожжёт изнутри, если Адила не научится ею управлять.

— Значит, ты ее научишь, — в голосе брата нет сомнений. Почти вызов.

Я смотрю на него. На Раду. На живую тень моего прошлого. Между нами труп принцессы, ледяные взгляды и шестьсот лет молчания.

— После Эдирне… — начинает брат, и его голос, наконец, срывается. В нём звучит то, что он копил так долго. — Что случилось, Влад? Как ты встретил… его?

Отвожу взгляд, смотрю на тёмные очертания спящего города. Закрываю глаза.

Вижу бескрайние беззвёздные карпатские перевалы. Чувствую, как последние силы покидают обледеневшие крылья.

— Я летел, — говорю тихо, и слова застывают в воздухе ледяным туманом. — Пока не кончились силы. Заблудился в горах. Упал в снег. Полумертвый. И там… Он нашёл меня. Предложил дом. А потом…

Карпаты. 1446 год.

Это не полет. Это медленное мучительное падение сквозь слои собственного отчаяния.

Ветер, острый, как ятаган, режет лицо. Каждый взмах, словно агония. Тяжелые крылья, обледеневшие по краям, едва слушаются.

Влад летит вслепую сквозь белую мглу, что скрыла звезды, дорогу, смысл. Его тело — одна сплошная рана.

Но на душе хуже. Он несет с собой ледяную пустоту, проглотившую ярость, мечты, саму способность чувствовать.

В ней лишь обрывки прошлого: лицо Раду, искаженное ненавистью, звон османской стали, мертвые глаза Адже Хатун.

Вот и всё. Истинная… Мысль холодная и пустая, как поверхность льда. Даже если она где-то есть… теперь мы не встретимся. Никогда. Я останусь здесь. Частью снега.

Он перестает бороться. Отдает вожжи ветру. Удар о заснеженный склон почти милостив. Мягкий и холодный снег обнимает юного принца.

Влад лежит на спине, глядя в серое безмолвие неба. Неспешные и совершенные снежинки кружатся, чтобы упасть и раствориться на его коже. Они похожи на его жизнь. На любовь, которой не было. Красивые, хрупкие, обреченные.

Тьма зовет. Теплая, безмятежная. Он тянется к ней душой. Сдаться. Замёрзнуть. Это так легко…

Вставай!

Тонкий голосок, словно укол. Игла из света, вонзившаяся в самое ядро тьмы. Женский? Едва отличимый от завывания ветра. Звучит прямо в остывающем сознании. В нём нет сочувствия. Есть безумная, необъяснимая требовательность.

Вставай и иди!

Теперь это приказ. Неоспоримый. Вспышка чужой воли, чужой ярости, чужой… тоски? Она прожигает ледяную скорлупу вокруг его души. Почти мертвое тело вздрагивает в судороге протеста и подчиняется.

Влад встает. Не потому, что хочет жить. А потому, что этот голос запрещает ему умирать. Словно он нужен…

Путь вниз становится кошмаром наяву. Принц борется со снегом, с собственным телом, что сводит судорогой. Он падает. Эхо того голоса гудит в черепе, заставляя подниматься снова.

Ползет, когда не может идти. Принц добирается до предгорья. До темного контура ветхой хижины, занесенной по самые окна. Дым из трубы, такой же призрачный, как тот голос.

Последний шаг.

Влад падает на порог, сил больше нет…

Сознание возвращается к нему волной тепла и запахов. Невыносимо ярких после ледяного небытия. Жар от открытого очага щекочет обмороженную кожу, вызывая мучительное, долгожданное покалывание.

В нос бьет густой запах жареного мяса, горьковатый аромат дымчатых трав и едкая, прожигающая ноздри вонь мокрой кожи и меха.

Влад открывает глаза, и мир плывет, собранный из дрожащих отсветов пламени. Принц лежит на грубой оленьей шкуре, ворс которой колет спину. Перед ним пылающая утроба камина, а в кресле из корявого дерева, в самом сердце этого тепла, сидит старик.

Лицо незнакомца изрыто морщинами глубже горных ущелий. Глаза, устремленные в пустоту, поверх головы Влада, покрыты молочно-белой пеленой. Но ощущение такое, будто этот слепой взгляд видит его насквозь.

— Решил отдохнуть у меня на пороге, юноша? — голос старика похож на скрип векового дерева под напором ветра. — Или небо тебя выплюнуло за ненадобностью?

Влад пытается ответить, но из горла вырывается лишь хриплый булькающий звук. Гортань будто забита льдом. Принц делает усилие, чувствуя, как трескаются засохшие губы.

— Вен… Венгрия… — выдавливает из себя. Словно он назвал мифическую страну, в существование которой уже не верит.

Слепые глаза будто сужаются.

— Венгрия, — повторяет старик, обдумывая. — Далёкий путь для того, кто падает с неба. Особенно зимой.

Он делает паузу, давая тишине и треску поленьев в очаге врезаться в сознание Влада острее любого слова.

— Через неделю, — наконец произносит. — Я сам отправляюсь в ту сторону. В Валахии все плохо, нет даже яблок и курицы. Сам идти могу, тропы помню кожей да костями. А вот глаза… они у меня остались в прошлой жизни. Ты будешь моими глазами в дороге. Цена проста: твоё зрение и руки в обмен на моё знание пути и кров. Согласен?

Это не вопрос, а чёткое, лишённое жалости предложение сделки. И в этой честности есть странное спасительное достоинство. Нет снисхождения или назойливой заботы. Есть взаимный интерес.

И Влад, в чьей душе лишь недавно поселился призрак чужой воли, вытащившей его из снежной могилы, находит в этом ясность.

Он чувствует, как подступает старый рефлекс: сжать зубы, отказаться, полагаться только на себя. Но за ним лишь пустота и холод смерти. Принц кивает, забыв, что старик не видит.

— Я… согласен, — его тихий голос звучит твёрже, чем минуту назад.

— Хм, — в голосе старика звучит одобрение. — Меня зовут Дрэгош. Дрэгош Тенар. А тебя, путник? Как мне тебя звать?

— Влад, — отвечает почти машинально, и это простое имя, произнесённое вслух, кажется ему чужим. Оно принадлежало принцу в Эдирне, наследнику, заложнику. Кто он сейчас?

Слепой старик замирает на мгновение. Его пальцы, лежащие на коленях, слегка шевельнулись, будто перебирая невидимые нити памяти.

— Влад… — медленно повторяет Дрэгош, и в его скрипучем голосе появляется новый трудноуловимый оттенок. Не страх, не почтение, а скорее… осознание. Будто только что собранный пазл обрёл законченную картину. — Хм. Вот как.

Он больше не комментирует имя, не задаёт лишних вопросов. Просто медленно кивает своей седой головой.

— Тогда начинай выздоравливать, Влад. Мясо в котле, вода в кувшине. У тебя неделя.

Эта неделя становится странным перемирием с самим собой. Охота — медитацией. Выследить. Замереть. Выпустить ледяную стрелу.

Влад приносит дичь — оленя, кабана. Собирает хворост. Чистит шкуры. Он не чувствует благодарности, просто исполняет условия договора. Молчаливое сотрудничество.

Однажды вечером, когда тишина между ними натягивается струной, Влад говорит. Голос его звучит глухо, отстранённо, как будто он рассказывает о ком-то другом.

Про трон, который должен быть его. Про позолоченную клетку в Эдирне. Про дракона, что живёт у него под кожей и в душе.

Принц ждёт. Страха? Отвращения?

Дрэгош долго молчит. Его пустые глаза будто приоткрывают пелену времени.

— Короли часто слепы куда хуже меня, — наконец хрипит он. — А трон… это просто стул. Важно, кто на нём сидит и куда смотрит. Я помогу поговорить с Хуньяди. У слепого старика слова иногда весомее булатного меча.

В день отправления Влад сидит в повозке и смотрит на дорогу, ведущую в долину. Принц не питает надежды. Он чувствует шанс для своей нерастраченной ярости и сгустившейся боли. Принц Валахии больше не сломленный беглец. Он оружие, которое нашли, обтерли от снега и теперь ведут туда, где оно нужно.

Дрэгош, ковыляющий к телеге, протягивает костлявую руку. Влад помогает ему устроиться, затем берет вожжи. Он проводник для слепого. И сам лишь сейчас начинает смутно различать контуры своего пути.

— Трон ждёт? — спрашивает Дрэгош, укутываясь в тулуп.

— Он принадлежит мне, — поправляет Влад, и в его голосе снова слышна знакомая ледяная твердость. Тощая лошадь трогается. — И я иду его забрать.

1446 г. Близ столицы Венгрии…

Повозка скрипит, вязнет в снежной каше предгорий, и с каждым оборотом колеса Влад чувствует, как в нём что-то откалывается и остаётся в грязном валашском снегу.

Принц Эдирне. Заложник. Брат.

Эти слова теряют вес, становятся чужими. Он словно пустой холодный сосуд, плывущий по зимней реке, и единственное, что в нём есть — это ледяная тишь, да густой вязкий осадок ярости на дне.

Рядом Дрэгош Тенар, его слепой лоцман непрестанно что-то делает. Его пальцы, похожие на корни старого дуба, всегда в движении: перетирают в деревянной ступке сухие коренья, капают маслом из крошечных костяных флаконов на полоски пергамента, складывают их в сложные конвертики.

Воздух вокруг него пахнет отвратительно: полынь, медная окись, сушёная кровь, сладковатая гниль каких-то грибов. Его забота безлична. Он смазывает Владу раны мазью, пахнущей мёдом и сырой землёй, кладёт под язык горькую пастилку «для ясности ума».

Влад принимает это молча. Он — главный ингредиент в алхимическом процессе под названием «путь к Хуньяди», томящийся в этой убогой повозке.

Граница — это гнилой частокол, унылый стражник в обледеневшем кафтане и запах страха.

— Стой! Пошлина за проход!

Дрэгош кряхтит, слезает с облучка. Его движения медленны, безобидны.

— Пошлина, говоришь, сынок? Держи.

Старик подходит так близко, что стражник морщится, и быстрым, почти шулерским движением щёлкает пальцами у самого его носа. Между жёлтых ногтей лопается невидимая гранула.

Стражник судорожно вдыхает. И замирает. Его зрачки расширяются, становятся чёрными и пустыми, как озёра в безлунную ночь. На скулах проступают багровые пятна.

— Проходите… гости дорогие… всё в порядке… — выдыхает хрипло, и изо рта у него пахнет горьким миндалём и мёдом.

Дрэгош уже карабкается на повозку, тщательно вытирая пальцы.

— Цветы сон-травы, — скрипит без эмоций. — Истолчённые с пылью, что собирают с плит в заброшенных склепах. На час обращает вдохнувшего в марионетку. Удобно.

Влад молча смотрит на спину отступающего стражника. Он не чувствует ни облегчения, ни тревоги. Лишь холодное любопытство к инструментам, которые теперь его окружают.

Ночь застает их в ельнике, таком густом, что небо — лишь чёрная прореха между ветвями. Дрэгош разводит костёр, но не обычный. Он бросает в огонь щепотку зелёного порошка.

Пламя вспыхивает болотным ядовитым цветом, почти не дающим тепла, но от которого тени отступают.

— От диких зверей, — бурчит старик. — Они умнее людей. Чуют смерть в этом дыме.

Но на людей рецепт не срабатывает.

Из темноты выходят трое. Оборванцы с пустыми глазами. Дезертиры или разбойники. От них несёт потом, дешёвым вином и отчаянием.

— Повозку и коня. Всё, что есть. Или сдохнете тут!

Влад не думает. Движение рождается в глубине его груди и выплёскивается наружу. Первому он ломает руку, резко выкручивая её за спину. Второго бьёт коленом в живот, и тот падает с криком. Но третий, с перекошенным от страха и злобы лицом, заносит зазубренный тесак над головой Дрэгоша.

И тогда лёд вырывается на свободу.

Не раздумывая, Влад выбрасывает руку вперёд. Воздух перед его ладонью трескается, и в нём вырастает идеально гладкий шип. Длинный острый кусок синего льда. Он пронзает горло нападавшего насквозь.

Тот даже не кричит. Лишь издаёт булькающий звук и тяжело оседает на землю. Тёплая алая кровь шипит, попадая на лёд, и быстро темнеет. Влад стоит над телом.

Шип тает, стекает на снег розовой водой. Внутри — все та же тишь. Ни отвращения, ни триумфа. Только факт. Убить человека оказалось так же просто, как убить зверя. Легче, чем сопротивляться дракону внутри.

Буда рождается из утреннего тумана как мираж, вырезанный изо льда и тоски.

Сначала острые, как иглы, шпили, пронзающие молочно-белое небо. Затем проступают мощные серые стены, облепленные гнёздами ворон.

Город раскинулся на холмах, и каждый дом, каждая башня одеты в хрустальную броню инея. Он мерцает тусклым холодным светом, будто высечен из гигантского айсберга. Даже Дунай внизу выглядит как широкая застывшая серебряная лента, вмёрзшая в ландшафт.

Это гробница былого величия, и её ледяная красота щемяще отзывается в сердце Влада. Здесь холод не разрушитель, а суть, архитектор, вечный страж. Здесь принц почти дома.

Но иллюзия рушится у городских ворот. Везде грязь, давка, рёв толпы и лязг оружия. Запах навоза, дыма и человеческих испражнений бьёт в нос после чистоты горных перевалов.

Буда внутри — это шумный, злой, голодный организм. Ледяной собор снаружи, кузница внутри. Влад чувствует, как его собственная холодная сердцевина сжимается, готовясь к удару.

Дрэгош ведёт его не в парадные залы, а в кабинет. Здесь пахнет пергаментом, воском и сталью. На столе карты, испещрённые стрелками. У стены доспехи на стойке.

Янош Хуньяди не похож на короля из сказок. Он похож на усталого, но не сломленного волка. Его лицо изрезано морщинами не от старости, а от постоянного напряжения. Глаза серые, пронзительные. Он смотрит на принца, и в этом взгляде нет ни любопытства, ни страха. Есть оценка.

— Дрэгош Тенар, — начинает Хуньяди, не отрывая взгляда от Влада, — много лет поставляет мне знания. И средства. Особые. Но он никогда не привозил мне валашских наследников.

Он откладывает перо, обходит стол. Его движения отточены, как у солдата.

— Влад, сын Влада Второго. Беглый заложник. До меня дошел шепот из Эдирне. О смерти. Об огне. О твоих крыльях, — Хуньяди делает паузу. — Я не суеверен. Я верю в силу. И в гнев, который можно направить, как воду на мельничное колесо.

Хуньяди останавливается прямо перед принцем. Влад чувствует исходящую от него энергию, железную волю.

— Твой отец ползает перед султаном, вымаливая свой трон. Трон, который должен быть твоим. Он гниёт, как червивое яблоко. Я могу дать тебе армию. Позволить отомстить. И сам трон…, но только после того, как он будет выструган из костей османов и предателей бояр.

Король снова замолкает, его взгляд становится ещё острее.

— Ты будешь моим оружием. Будешь бить туда, куда я укажу. Взамен получишь славу, добычу и шанс стать не просто господарем, а легендой. Но сначала абсолютное повиновение. Ты — клинок. Я — рука. Понял меня, Влад Валах?

Влад встречает его взгляд. Он ищет в нём насмешку, жалость, ложь. Однако видит только холодный, беспощадный расчёт. И в этом расчёте есть странная честность. Это не предложение друга. Это предложение палача палачу.

В его груди… в той самой ледяной пустоте, что зовётся душой, что-то щёлкает. Месть. Власть. Война.

Всё, что осталось от его человечности, кричит от ужаса. Но дракон внутри, что живет в ледяном соборе его души, тихо шевелит крыльями. И впервые за долгие недели Влад чувствует не пустоту, а наполненность. У него есть цель.

Принц не произносит клятв. Не кланяется. Он просто медленно, с ледяным достоинством, которое не покидало его даже в самые тёмные дни в Эдирне кивает.

Хуньяди смотрит на юного принца. И ухмыляется. Без радости. С тяжёлым удовлетворением.

— Хорошо, — говорит он. — Дрэгош, отведи его. Накорми. Завтра начинается война.

И Влад понимает, что ритуал завершён. В пустом сосуде дороги зародилась новая суть.

Не принц. Не беглец.

Клинок.

И первый удар уже занесён над грешной головой его отца.

Настоящее время…

Воздух на крыше ледяной и чистый, будто вымытый нашим молчанием. Последнее слово о Хуньяди висит между нами и медленно растворяется, оставляя тяжелый осадок, как гарь после пожара. Я жду его реакции. Нового витка ярости, ледяного презрения, чего угодно.

Горан стоит неподвижно, его лицо не выражает ничего. Но по едва заметному подрагиванию мышцы на его скуле я вижу: попадаю в цель. Каждое слово находит свою мишень.

— Значит… этот старик… — наконец скрипит он, и его голос звучит беззлобно, с каким-то усталым пониманием. — Он тебя спас? Вытащил? И помог добраться до Хуньяди? Получается, он… дал тебе всё?

— Он дал мне путь, — холодно поправляю, не отрывая от него взгляда. — Всё остальное я взял сам. Вернее, отнял. — Делаю шаг вперёд и наполняю голос тем самым морозом, что всегда живёт у меня в груди. — Как и ты, наверное, отнимал. Но теперь мой вопрос, брат…

Смотрю прямо в его глаза, в зеркала нашей проклятой крови и задаю вопрос, мучивший меня с той самой секунды, как я увидел Горана в аэропорту.

— Как ты оказался тут? После всего… — обвожу рукой, указывая на спящий под снегом Бухарест. — Как ты стал… таким? Гораном? Тенью…

В его глазах мелькает вспышка старой боли, мгновенная ярость, но ответа я не слышу. Мой острый, отточенный веками слух улавливает другой звук: приглушённый скрип шин по утрамбованному снегу, рычание двигателей, стихающее прямо под нами.

Мы оба, как по команде, делаем шаг к краю парапета.

Внизу, в сизой пелене позёмки замирают две тёмные машины с затемнёнными стёклами. Открываются двери. Выходят люди в длинных плащах. Шестеро. Их движения пугающе синхронны. Как у роботов. Они начинают методичный, неспешный обход.

Охотники. Гильдия. Они прочесали центр и добрались до нас.

— Они здесь, — резко выдыхаю, отходя в тень. — Адила без сил. Она выжжена изнутри той вспышкой. Ей нужны минимум сутки, чтобы набраться сил. Бежать — значит подвергать ее жизнь опасности.

Глаза Горана мгновенно становятся пустыми, как у хищника, уловившего запах крови. Он кивает, уже оценивая местность.

— Отвлекающий манёвр не сработает, — бормочет он. — Смотри.

Следую за его взглядом. Охотники не просто ищут. Они действуют с абсолютной нечеловеческой эффективностью. Один остаётся у машин, сканируя периметр. Остальные, не переговариваясь, чётко делят зоны. Ни жестов, ни кивков. Полная тишина.

— Они… не в себе, — тихо говорит Горан, и в его голосе звучит тревога. — Это не обычная охота. Смотри на их глаза.

Присматриваюсь. Уличный фонарь выхватывает лица. Их глаза широко открыты, но взгляд… остекленевший, пустой. Они смотрят сквозь стены, сквозь ночь. В них нет ни азарта, ни усталости, ни мысли. Только пустота.

— Одержимость, — шиплю я, и к горлу подкатывает холодный ком. Воспоминания о древних практиках, о тёмных ритуалах контроля всплывают из глубин памяти. — Кто-то держит их на привязи. Как марионеток.

— Значит, они не отступят, — заключает Горан. Его голос становится смертельно опасным. — Их нельзя увести или запугать. Можно только остановить. Окончательно.

Наши взгляды встречаются. Никаких слов не требуется. В холодных глазах брата я вижу то же решение, что созревает и во мне. Эти люди, какими бы они ни были, уже мертвы. В них живёт чужая воля. И она ведёт их прямо к нашей двери. К Адиле.

План рождается мгновенно, в беззвучном диалоге жестов и взглядов. Горан показывает на пожарную лестницу, ведущую в слепой тёмный переулок сзади. Оттуда можно выйти им в тыл. Я киваю на противоположную сторону крыши. Буду фронтальной угрозой, приманкой, на которую они обязаны среагировать. Мы разделим их и уничтожим быстро, без шума.

Расходимся без лишних слов.

Спускаясь по обледеневшим скобам лестницы, чувствую, как знакомое холодное бесстрашие накрывает меня с головой. Я не просто Влад. Я ледяной дракон, и эта ночь, этот снег, этот холод — моя стихия. Моя территория.

Выхожу на улицу перед отелем, намеренно попадая в полосу света от фонаря. И замираю.

Охотники замечают меня мгновенно. Все как один разворачивают головы. Их движения резкие, точные, лишённые плавности. Они не кричат, не открывают огонь сразу. Они просто… идут на меня. Ровным, неспешным шагом, расчехляя оружие. Их лица остаются абсолютно бесстрастными.

И тогда я вижу это вблизи. Безумие. Полное отсутствие чего-либо человеческого. Это хуже, чем ненависть.

Первый поднимает пистолет. Я не жду. Лёд концентрируется в ладони, и я швыряю в него сосульку с такой силой, что она прошивает ему горло. Он падает без звука. Его товарищи даже не вздрагивают. Они просто переводят своё внимание на меня и продолжают движение, начиная стрелять.

Их стрельба методична, но бездушна. Они не ищут укрытия, не координируются. Каждый просто палит в мою сторону. Это облегчает задачу. Я становлюсь тенью, двигаясь между вспышками выстрелов, и каждый мой ответный удар смертелен: ледяной шип в сердце, сломанная шея, замёрзшие лёгкие от резкого выдоха холода в лицо.

Сзади, из темноты переулка доносятся короткие приглушённые звуки борьбы: хруст, глухой удар, тихий стон. Горан делает свою работу.

Через две минуты на снегу передо мной лежат четверо. Тишина сзади говорит, что Горан со своими тоже покончил. Воздух пахнет порохом и… чем-то сладковато-гнилостным, что исходит от тел.

Из-за угла выходит Горан. На его камуфляже тёмные пятна. Он молча осматривает площадь, взглядом задерживается на пустых глазах убитого у его ног.

— Марионетки, — констатирует он. — Кто-то очень сильный дергал за ниточки. Богдана нет среди трупов.

Начинаем обыскивать машины. В багажнике первой никого. Во второй… Горан вскрывает замок, и тяжёлая дверь отъезжает вверх.

Там, на голом металле, свернувшись калачиком, лежит Богдан. Его руки и ноги стянуты пластиковыми стяжками, рот заклеен скотчем. Но он в сознании и явно напуган. Охотник видит нас, и в его глазах вспыхивает надежда.

Горан грубо вытаскивает его, перерезает стяжки. Богдан, освободившись, первое время только хватает ртом воздух.

— Все… с ума посходили… — наконец выдыхает. — После музея… в голове у всех будто щёлкнуло. Они перестали быть людьми! Говорили одними фразами, не спали, не ели… Я пытался докричаться, сказать, что это безумие… Меня назвали «ошибкой». Сказали, что я «подлежу ликвидации».

Он смотрит на тела вокруг.

— Вы… вы их… всех порешили?

— Они уже были мертвы, — холодно говорю. — Кто-то убил их волю раньше, чем мы пришли за их жизнями.

Богдан просто кивает, не спорит. Он вообще сейчас слишком спокоен.

Мы с братом, поддерживая охотника, который едва держится на ногах, проскальзываем в чёрный ход отеля и поднимаемся в номер.

Адила не спит. Она сидит на краю кровати, закутавшись в одеяло. Моя драконица собрана, как пружина. Её огненные волосы кажутся единственным источником света в полумраке.

И её взгляд… изумрудные глаза находят Богдана. В них нет ничего, кроме чистой неразбавленной ярости. По её ладони, лежавшей на колене, пробегает судорога, и воздух вокруг неё трепещет от жара.

Моя истинная медленно поднимается.

— Вернулся, — шепчет она. Голос тихий, но в нём звенит сталь и гудит пламя. — Хорошо.

Она делает шаг вперёд. В её сжатом кулаке вспыхивает и начинает расти маленький огненный шар. Температура в комнате подскакивает за секунду.

— Я давно хотела спросить, — говорит Адила, и её взгляд пригвождает Богдана к месту, — какого цвета пепел у предателя, который стреляет в беззащитного. Давай узнаем…

— Я давно хотела спросить. Какого цвета пепел у предателя, который стреляет в спину. Давай узнаем…

Адила прекрасна в своей ярости. Первобытная стихийная сила. И она на грани срыва.

Я делаю шаг быстрее, чем моя яростная драконица успевает выбросить огненный шар в охотника. Оказываюсь между ними: спиной к Богдану, лицом к своему огню. Ладонью накрываю сжатый кулак Адилы.

Раздаётся громкое яростное шипение, как от раскалённого металла, опущенного в воду. В воздух взметаются клубы густого пара, окутывая нас. Жар обжигает кожу, но эта боль — ничто. Я смотрю в любимые глаза, в самую глубину бушующего там пламени.

— Стой, — говорю я.

— Отойди, Влад! — рычит Адила, пытаясь вырваться. Её сила огромна, но мой хват, усиленный холодом, неумолим. — Он должен ответить!

— Ответит, — произношу ровно, заглушая шипение пара. — Но не так. Не сейчас. Остынь.

Она дёргается ещё секунду, изумрудные глаза пылают обидой и непониманием. Потом напряжение уходит. Огненный шар гаснет, оставляя в ладони лишь тлеющее красное пятно. Я не отпускаю её руку сразу, позволяя своему холоду погасить последние искры.

— Никогда! — выкрикивает. Горячие и солёные слёзы ярости выступают на пушистых ресницах и тут же высыхают от остаточного жара. — Ты просишь невозможного! Я видела, как ты умирал! Чувствовала, как рвётся наша связь! И он — причина! Я никогда не прощу его!

Отпускаю запястье Адилы и вместо этого беру её лицо в свои холодные ладони. Заставляю смотреть на себя.

— Адила. Послушай меня. Если бы не его пуля… если бы не серебро, которое разъело во мне всё человеческое, наносное, ложное… если бы не Роксана Батори, запустившая своими словами механизм древнего проклятия… я бы не пробудился. Я бы так и остался пустым Змеем, бродячей тенью, не помнящей своего прошлого. Его ненависть и слепая ярость стали ключом. Горьким, отравленным, но единственным, который подошёл к замку.

Она замирает, дрожь проходит по хрупкому телу. Гнев начинает медленно отступать, обнажая огромную щемящую боль под ним.

— Ты… защищаешь его? — её голос надламывается.

— Нет, — качаю головой, проводя большим пальцем по её мокрой щеке. — Я констатирую факт. Я не оправдываю его выбор. Он сделал его, будучи слепым орудием в чужих руках. Но именно этот выбор привел нас сюда. К тому, что я жив. По-настоящему жив. И мы вместе. Ты злишься не на него, Адила. Ты злишься на боль, которую причинили мне. На обстоятельства, которые едва не забрали меня у тебя. Но именно эти обстоятельства возвратили меня к тебе. Цельного. Не половину души, а как целое существо, способное быть твоей парой. Твоей защитой. Твоим домом.

Она закрывает глаза, глубоко, сдавленно вздыхает. Когда открывает их снова, в них всё ещё есть боль, но ярость отступает, сменяясь усталым, тяжёлым пониманием.

— Твою мать, Влад Валах, — шепчет. — Ты всегда прав, когда говоришь этим… ледяным спокойным тоном. Ненавижу это. Но… я слышу тебя. Это не прощение. Это…

— Перемирие с реальностью, — заканчиваю за свою малышку. — Нам оно сейчас нужнее.

Притягиваю истинную к себе, прижимаю её голову к своей груди. Адила обнимает меня, вцепляясь пальчиками в рубашку. Мы стоим так, а в комнате висит тяжёлая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Богдана.

— Подожди тут, — говорю ей на ухо и выхожу в коридор.

Запах гари и разрушения в нашем номере стал ещё сильнее. Среди обугленных обломков, у стены, лежит меч. «Гладиус Драконис» блестит в полумраке. Холодное и совершенное лезвие вбирает в себя скудный свет и, кажется, излучает собственный глубокий синий отсвет. Рукоять идеально ложится в ладонь.

При моём появлении с мечом в руках атмосфера в номере Горана снова меняется. Раду, до этого молча наблюдавший из угла, поднимает взгляд. В его пустых глазах мелькает что-то вроде признания. Богдан съёживается ещё больше. Адила выпрямляется, её взгляд скользит по клинку, и я вижу в нём не страх, а уважение к силе.

— Обсудим наши дальнейшие действия, — говорю я, прислоняя меч к стене. Он стоит, как знамя. Как ось, вокруг которой теперь будет вращаться наша война.

Мы собираемся тесным кругом: я, Адила, Горан и прижавшийся к стене, словно приговорённый, Богдан.

— Румынскую гильдию поразила скверна Мороза, — начинаю без предисловий. — То, что мы убили на улице, было не людьми, а куклами. Он выжег их волю. Тактическая угроза устранена. Но это ничего не значит.

Я смотрю на каждого из них.

— Роксана Батори скоро выполнит свою часть сделки. Она освободит того, кого мы называем Морозом. Не думайте о нём, как о чудовище или тиране. Думайте, как о стихийном бедствии. Его цель — не власть над людьми или оборотнями. Его цель — возвращение планеты в состояние, которое он считает истинным и чистым. В состояние вечной зимы. Он будет замораживать континенты. Реки, моря, саму жизнь…

Горан хрипло выдыхает. Адила стискивает кулаки, но уже не вспыхивает. Она слушает. Богдан смотрит в пол, его желваки ходят ходуном от напряжения.

— Но у нас есть союзники. Их нужно собрать в одном месте и продумать план атаки. — Я перечисляю имена, словно расставляя фигуры на доску будущего сражения. — Стая Ярцевых в Москве. Сербы Драгана и волчья ведьма. Крупные кошки: Тимур, Борис и их истинная Кира. Медведи, которые не уснули. Игорь и Ефим Медведевы. Всем им нужно передать одно: финал близко. Это не разборки и не дележка территории. Это наша последняя война. Тот, кто не встанет с нами в этот круг, будет заморожен в следующем. Выбора нет.

В комнате повисает тишина, наполненная осознанием каждого присутствующего.

— Что делать мне? — хрипло спрашивает Богдан, не поднимая головы.

— Поднять Гильдию, — холодно говорю я. — Если хочешь искупить вину, ты будешь сражаться. Как человек, который, наконец, видит, против кого мы на самом деле боремся.

Я поворачиваюсь к Адиле.

— Собирайся. Мы вылетаем первым же рейсом в Москву.

Она кивает. В её глазах больше нет растерянности щенка. Есть огненный блеск дракона.

Самолёт отрывается от взлётной полосы аэропорта Анри Коанды, его двигатели воют, пробивая плотную пелену снежной мглы. Бухарест — город боли, пробуждения и крови, остаётся внизу, быстро превращаясь в игрушечный макет, словно засыпанный сахарной пудрой.

Я сижу у иллюминатора. Адила спит, прижавшись ко мне, её дыхание ровное, силы возвращаются. Горан дремлет в кресле через проход, его лицо в полусне теряет маску безразличия, становясь просто усталым. Богдан сидит сзади, уставившись в спинку кресла, его собственная битва только начинается.

В салоне тихо. Но эта тишина иная. Не звенящая пустота ожидания, а сосредоточенный гул перед атакой. Тактическое отступление завершилось. Мы больше не бежим.

За иллюминатором клубятся облака. Где-то за ними, в бескрайних заснеженных просторах, нас ждёт точка схождения всех линий. Всех проклятий, всех обид, всей накопленной за века ярости и надежды.

Финишная прямая начинается с этого рёва двигателей, уносящих нас навстречу последнему решающему сражению. И на этот раз мы идём не как жертвы, а как палачи.

Я кладу руку на рукоять «Гладиус Драконис», стоящего в ногах у кресла, замотанного в плотную ткань. С помощью легких манипуляций мне удалось пронести свое оружие в самолет.

Металл отзывается тихой, едва уловимой пульсацией, словно второе сердце.

Мы летим домой. Чтобы отстоять право на жизнь…

Москва встречает нас ледяным концом света. Самолёт вонзается в белую мглу, и когда мы спускаемся по трапу, холод хватает меня за горло. Он будто мёртвый. Словно его выдохнуло что-то давно истлевшее.

Внутри терминала пустынно и тихо, как в склепе. Тусклый свет ламп едва борется с белесой тьмой за окнами. Метель воет за окном, заполняя всё пространство.

Горан, не говоря ни слова, растворяется во тьме и возвращается за рулём фургона с затемнёнными стёклами.

Мы залезаем внутрь. Богдан съёживается на заднем сиденье, Влад молча смотрит в окно, его профиль кажется высеченным из мёртвого льда.

Дорога в дом Драгана — это путешествие по краю безумия.

Сугробы громоздятся неестественно, будто их намела не стихия, а слепая злая воля. Город-призрак. Замёрзшие машины, занесённые по крыши. Редкие огоньки в окнах, как последние угольки в пепелище. Но это ещё не самое страшное.

Хуже всего разрывы.

Мы проезжаем мимо детской площадки. Горка, качели — всё сковано толстым синеватым льдом. И прямо над ней в воздухе зияет… дыра. Невидимая граница, за которой колышется иное пространство.

Я вижу ту же площадку и на ней полупрозрачные, как смоляные тени, фигурки детей. Они бегают, смеются беззвучно, их лица словно размытые пятна. Одна из теней медленно поворачивает голову в нашу сторону.

Пустые глазницы встречаются с моим взглядом. И я чувствую леденящий душу абсолютный голод, исходящий из этого разрыва. Картинка держится секунду и рассыпается, как дым, оставляя после себя только горький привкус тлена и тишину.

— Мир мертвых просачивается сюда, — хрипит Горан, не отрывая глаз от дороги. — Разрывы становятся шире. Скоро они сольются.

Едем дальше. Пустынная парковка у огромного тёмного ТЦ. И снова разрыв. Там среди призрачных машин бродят тёмные расплывчатые силуэты. Их много. Они двигаются туда-сюда бесцельно, как заводные куклы с испорченным механизмом.

Один из силуэтов останавливается, будто чувствуя наше тепло, жизненную силу. Он делает шаг к границе разрыва, протягивает руку, и тут фургон проваливается в яму. Картинка пропадает.

Во мне клокочет драконица. Она чует смерть, древнюю и холодную. И она ненавидит её.

Наконец, из белой тьмы, как мираж, проступают мощные очертания деревянного дома Драгана.

В окне на первом этаже горит тёплый, живой, янтарный свет. Он манит, как единственная путеводная звезда в этой замерзающей вселенной.

Фургон ещё не полностью остановился, когда я выскальзываю из него, проваливаясь в сугроб по пояс. Снег скрипит, как кости. Я борюсь с ним, плыву к крыльцу. Моё сердце бешено бьётся, но не от страха, а от дикого нетерпеливого предвкушения. Дом! Они здесь!

Я колочу кулаками в массивную дубовую дверь, не чувствуя ничего, кроме жгучей потребности увидеть своих друзей. Услышать их. Убедиться, что с ними все в порядке.

Дверь открывается. Волна тепла, пахнущая жаром камина, сушёными травами и жизнью, окутывает меня с головой.

На пороге стоит Марья. В огромном вязаном свитере, с распущенными белыми волосами. Прекрасное лицо волчьей ведьмы выглядит измождённым, но, увидев меня, оно озаряется чистым облегчением.

— Адила! Боги! — хрипит Марьяша и втягивает меня внутрь, в объятия хрупких рук. Я вжимаюсь в неё, вдыхаю родной запах подруги, почти сестры. На секунду мир сужается до этого тепла и крепкого живого биения сердца под щекой.

Следом за мной в прихожую вваливаются остальные, неся с собой запах мороза. Влад, Горан, Богдан. Я отрываюсь от Марьи и выглядываю из-за спины ведьмы.

Драган стоит у камина, огромный и неподвижный, как гора. Он кивает Владу и Горану коротко, по-деловому. Ксения и Егор сидят на широком диване, они похожи на повзрослевших за ночь детей.

В углу стоят оборотни. Их жёлтые глаза сверкают в полумгле, оценивая новых гостей, задерживаясь на Богдане. Сербская стая…

А потом мой взгляд находит их. И всё внутри замирает.

Мама.

Она выходит с кухни и бежит ко мне. Её глаза наполняются алым пламенем. Я тону в шелковистой теплоте её объятий, в знакомом запахе сушёных хризантем и тлеющих углей.

— Девочка моя, — шепчет дрожащим голосом. Она ощупывает меня, будто проверяя, цела ли я, реальна ли.

Чувствую направленный на меня тяжёлый тёплый взгляд. Я выныриваю из маминых объятий и встречаюсь с ним глазами.

Папа Али. Он стоит в нескольких шагах, не суетясь. Высокий, с осанкой воина, наблюдающего за полем боя перед битвой.

В его янтарных змеиных глазах буря: облегчение, боль, горечь и вопрос. Папа смотрит на меня, и я вижу, как он сканирует меня всю, от растрёпанных волос до сапог, выискивая следы ран, слабости, перемен.

Али делает шаг вперёд. Кладет массивную горячую руку мне на макушку. Это жест из детства. Грубоватый, но бесконечно нежный. Ритуал. Довольно прикрываю глаза.

— Адила, сокровище мое, — произносит он.

И в этот момент метка на моем запястье подаёт сигнал. Она… затихает. Будто дракон внутри меня, увидев Древнего, на мгновение замирает, оценивая. Странное чувство.

Именно в этот момент шаги Влада гулко отдаются в тишине.

Мой дракон выходит в центр гостиной. Белый свет из окна падает на него, делая похожим на призрака, на ледяную статую, сошедшую с пьедестала. На нём нет уже ни инея, ни видимых крыльев. Только его присутствие. Его холод…

Тишина падает на комнату внезапно и абсолютно. Даже треск поленьев в камине кажется оскорбительно громким.

Ладонь отца медленно соскальзывает с моих волос.

Он разворачивается. Это движение хищника, занимающего позицию. Папа встает между мной и Владом. Как преграда. Как вызов.

Их взгляды сталкиваются. Ни слова. Ни звука.

Но воздух между ними закипает и кристаллизуется одновременно. Янтарный огонь древней крови Кадира встречается с синим бездонным холодом вечного льда.

В этом молчаливом противостоянии проносятся века вражды, боли, предательства и той самой «гнусности», о которой шипела Батори.

Папа смотрит на Влада и видит того, кто повёл его дочь в самое пекло. Мой истинный смотрит на Али и видит эхо своего мучителя.

Это длится вечность и мгновение одновременно.

Мамины пальцы слегка сжимают моё запястье. Драган хмурится. Сербы в углу замирают, как каменные изваяния.

Я застываю. Разрываюсь между тем, кто я… дочь или истинная. Между кровью, что течёт во мне, и связью, что спасла мою душу.

Дом, который секунду назад был спасением, вдруг становится полем битвы Древнего и Первородного.

Воздух в гостиной, за миг до этого плотный от запаха воска, хвои и человеческого тепла, вдруг вымерзает.

Всё сужается до одной точки… до фигуры мужчины, стоящей у камина. Он смотрит не на меня, а на Адилу, и в этом взгляде облегчение, ярость, безумная тревога.

Али аль Эаниф. Ее отец.

Имя бьет по вискам. Сын Кадира. Плоть от плоти. Кровь от той же проклятой крови, что оставила шрам на моей душе и выжгла на вековой памяти лицо Адже Хатун.

В груди, где спал мой дракон, что-то дикое и чёрное рвется на волю. Оно узнало запах чуждого огня, семьи, чья «гнусность», по шипящим словам Батори, стала для меня первой школой предательства. По спине бежит ледяной озноб, а под кожей на предплечьях, с тихим, слышимым лишь мне хрустом проступает чешуя.

Али подходит к Адиле. Один плавный шаг, и он встает между ней и мной, словно живой щит. Его змеиные янтарные глаза, такие же, как у отца, горят не просто гневом. В них пляшет первобытное отвержение самой моей сути, моего холода, моего права быть здесь.

— Не подходи к ней, — его низкий рык обволакивает. — Змей. Или что ты теперь…

— Отец! — начинает Адила, но её голос тонет в рёве моего зверя.

— Тень Кадира учит меня дистанции? — вырывается помимо воли. — Шестьсот лет я носил в душе шрам от «гнусности» твоего рода. И теперь ты преграждаешь мне путь к моей же истинной?

— Ты — путь её гибели, Влад Валах, — Али словно статуя. От него волнами исходит жар, невидимой стеной сталкивающийся с моей ледяной аурой; воздух между нами шипит. — Я чувствую на ней печать твоего холода. Печать страдания. Он вообще понимает, что у тебя есть семья? — обращается он к Адиле. — Родители, которые не спали ночами, не зная, жива ли их девочка? Или для тебя мы всего лишь фон? Где было твоё «знакомство», твоё хоть какое-то подобие уважения, прежде чем везти ее черти куда?! Ты должен был привезти ее к нам!

Холодная и беззвучная ярость достигает точки кипения. Прагматизм, выкованный веками войн и предательств, сам формулирует ответ.

— Уважение? — смеюсь. — В списке «что сделать перед спасением мира» пункт «представиться родителям» шёл где-то после «не умереть», «вырвать её из лап Мороза» и «не дать ей сгореть в пламени её же силы». В том аду, куда нас бросила судьба, протокол казался мне сюрреалистичной глупостью. Вы хотели, чтобы я прислал вам смску? «Ваша дочь в опасности, но держится молодцом. С почтением, Ледяной Дракон»?

Воздух передо мной дрожит от волны сокрушающего жара. Али словно вырастает на полголовы, его плечи напрягаются, а в глазах вспыхивает пламя.

— Ах ты… мальчишка! — громыхает, потеряв сдержанность. От его рыка дрожат стёкла в буфете. — Ты смеешь… сводить мою боль, наши бессонные ночи, её безопасность к пунктам в каком-то твоём циничном списке?! Ты называешь это «адом судьбы»? Это твой ад, Влад Валах! Ад, в который ты её и привёл! И вместо того, чтобы вымаливать прощение у тех, кто дал ей жизнь, ты стоишь здесь и разглагольствуешь о протоколе?! Да я…

Дракон делает резкий шаг вперёд, и от его сжатых кулаков начинает валить лёгкий дымок, пахнет палёным ковром.

Ещё мгновение, и всё это пламя вырвется наружу и спалит дотла и меня, и эту комнату, и всё на свете.

И тут Адила фыркает.

— Боги, — выдыхает она, закатывая глаза с такой театральной усталостью, будто мы спорим из-за немытой посуды. — Идеальная картина. Два древних дракона, конец света за окном, мёртвые ходят по земле…, а главный упрёк, что мой мужчина не зашёл на чай к родителям перед тем, как мы вместе спасали друг другу жизнь. Пап, — она поворачивается к Али, — ты уверен, что ты огнедышащий повелитель, а не еврейская мама из телесериала? Он мне даже цветов не дарил! Всё, что у меня есть — это обгоревшая одежда и шрам от серебра на его животе!

Неловкий сдавленный смешок доносится с дивана от Ксении и тут же умолкает под тяжёлым, но уже не столь грозным взглядом Драгана. На лице Али на миг появляется чистейшее неподдельное недоумение из-за слов дочери.

Моя ярость, кипевшая мгновение назад, дает глубокую трещину, обнажив веками копившуюся усталость от всей этой бесконечной вражды.

— Она моя истинная, — говорю твердо, но без агрессии. — Тайна нашей связи только между нами. Этого достаточно. Это сильнее любых правил, любых вековых обид.

Адила шагает вперёд. Моя драконица смотрит на отца, и в её изумрудных глазах только серьёзность, сталь и та невероятная сила, что позволила ей выстоять, выдержать всё.

— Он часть меня, пап. А ты моя семья. Моя кровь. Я не буду выбирать. Я отказываюсь, — выдыхает моя девочка. — Пожалуйста. Просто… пожмите друг другу руки. Ради меня.

Молчание повисает свинцовой тучей. Я смотрю на руку Али, всё ещё сжатую в кулак у бедра. Это последний рубеж, проверка на прочность. Вся моя драконья сущность восстает против…

Но я смотрю на Адилу. На её прекрасное личико, где надежда борется с болью возможной потери. Ради этого взгляда, ради этого огня я выдержу что угодно.

Протягиваю руку первым.

Али смотрит на неё, будто на ловушку. Его взгляд мечется между моей рукой и лицом дочери. Кажется, проходит вечность.

— Милый, — тихо говорит его истинная.

Огненный дракон нехотя пожимает мою руку.

Лёд и огонь. Ненависть и вынужденный долг. Шестивековая тяжесть и хрупкая надежда одного сердца. Рукопожатие короткое, твёрдое, без намёка на тепло.

Но в момент соприкосновения, сквозь пелену старой вражды я вижу не просто врага. Я вижу в его глазах ту же усталость воина, что знакома и мне. Глубокую ответственность. Страх отца, который боится потерять своё дитя в войнах, которые начал кто-то другой…

И когда наши руки разомкнулись, я ловлю его прямой взгляд. В нём больше нет слепой ярости. Нет и прощения. Но есть оценка. Холодная, расчётливая.

Скупой искрой мелькнуло в янтарной глубине не одобрение, а уважение. К силе. К стойкости. К тому, кто стоит перед ним, не склонив головы, но и не провоцируя. К мужчине, которого вопреки всему выбрала его дочь.

Мост между нами построен. Не из доверия или забытых обид. Он выкован волей одной девушки, которая оказалась сильнее и древних проклятий, и кровной вражды.

Он шаткий. Ледяной с одной стороны и обжигающий с другой.

Но для грядущей бури, для битвы, что ждет нас за стенами этого тёплого дома, его достаточно. Теперь у нас есть шанс. Вместе.

Когда драконы расцепляют руки, я чувствую облегчение. Ну, слава всем богам! Два самых упрямых существа во вселенной соизволили прекратить меряться письками.

Не могу сдержаться. Подскакиваю и буквально висну на шее Влада. Целую его так, чтобы не оставалось сомнений: это наша победа.

Его губы прохладные и податливые. Валах на секунду замирает, а затем отвечает мне сдержанным, но явным одобрением.

— Браво, мальчики! — выдыхаю я, отрываясь.

И тут же раздаётся рычащий саундтрек: «Разъярённый отец». Классическое низкое ворчание, полное неодобрения и скрытой угрозы «я ещё тут, и я всё вижу».

Разворачиваюсь к папе. На его лице — буря. Прекрасная, величественная и… безумно милая. Влад ставит меня на пол.

— Папочка, — говорю самым сладким голосом, — если ты будешь так рычать на каждый мой поцелуй, то к нашей лунной свадьбе у тебя разовьётся стойкий условный рефлекс. Услышишь звук поцелуя и тут же пускаешь дым из ушей. Расслабься, я не фарфоровая куколка.

Папа что-то бормочет себе под нос, но его пыл, кажется, слегка угасает под весом чистейшей логики и моего невозмутимого вида.

В этот момент Марья берёт ситуацию в свои ловкие руки. Она осматривает нашу слегка потрепанную компанию.

— Так, — говорит твердо. — Горан — в дальнюю спальню, там тихо. Богдан — на раскладушку в кабинете. — Взгляд подруги останавливается на нас с Владом. — А вы двое… раз уж вы истинные, вам вторая спальня наверху. Там кровать широкая.

Мой отец издаёт звук, будто его внезапно ударили в солнечное сплетение. Он низко рычит.

— ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП! — гром его голоса заставляет вздрогнуть. — Моя дочь и этот… в одной комнате?! В одной постели?! Я буду дежурить под дверью!

Уже собираюсь парировать, но меня опережает мама. Она подходит к папе и кладёт свою изящную ладонь ему на сжатый кулак.

— Али, милый, — говорит она медовым голосом. — Если они истинные, то рано или поздно у нас появятся внучата-драконята. — Мама делает паузу. — А я, знаешь ли, уже давно присмотрела себе образ элегантной бабушки. Не лишай меня этой радости.

Эффект потрясающий. На лице моего отца быстро сменяются выражения: ярость, недоумение, паника, осознание и, наконец, полная, абсолютная капитуляция перед неопровержимой женской логикой.

Он отводит взгляд, бубня что-то неразборчивое, и отступает к камину. Даже угрюмый Драган кряхтит, пряча улыбку.

Комната под крышей и правда уютная. Пахнет деревом, сушёными травами и покоем. Дверь закрывается, и наконец-то нас ничто не отвлекает друг от друга. Здесь только мы.

В темных глазах Влада я вижу ту же усталость, ту же потребность сбросить напряжение прошедших дней. Ни слова не говоря, мы начинаем раздеваться. Одежда, пропахшая дымом, порохом и страхом, падает на пол кучкой тряпья.

Ванная тесная. Впритык на двоих. Идеально. Я включаю воду, на нас обрушивается поток воды, смывая пыль и грязь.

Сначала мы просто стоим под струями лоб ко лбу, дышим паром. Затем я беру мыло и намыливаю своего истинного.

Начинаю с его широкой, испещрённой старыми шрамами спины. Мускулы под моими пальцами твёрдые, как скала, но они отзываются лёгкой дрожью на каждое прикосновение.

Я втираю пену в его плечи, вдоль позвоночника, чувствуя, как под кожей проступает лёгкая, мерцающая синевой чешуя — реакция на мои касания. Он тихо стонет, и этот звук вызывает у меня спазм внизу живота.

Мой дракон берёт гель и медленно, с невыносимой тщательностью намыливает меня. Его прохладные ладони скользят по моей талии, обхватывают грудь, задерживаются на сосках, которые мгновенно наливаются и твердеют.

Я закрываю глаза. Влад опускается ниже, намыливает живот, бёдра, и мои ноги становятся ватными. Истинный пальцами ныряет между моих ног, натирает нежнейшую горящую плоть, и я сдавленно вскрикиваю. Перед глазами пляшут звезды.

— Теперь я, — хрипло шепчу.

Опускаюсь на колени перед своим драконом. Внутри меня полыхает ад. Я смотрю снизу вверх, встречаю его горящий синим огнём взгляд. От меня исходит жгучее, властное, порочное желание.

Мне нужно это. Нужно почувствовать его вкус, его власть, доказать ему и себе, что он жив, что он здесь.

Я обхватываю член рукой. Огромный, твёрдый. Бархатная кожа натянута на головке. Облизываю губы, чувствуя, как сердце колотится быстро-быстро, и беру его в рот.

Влад не выдерживает. Зарывается пальцами мне в волосы, но это не принуждение, а потеря контроля. Глухой сдавленный рык вырывается из его груди, и я чувствую, как тело моего дракона напрягается до предела, а затем содрогается в мощной пульсации.

Теплая, с горьковатым привкусом сперма заполняет мой рот. Не отстраняюсь, принимая всё, глотая, ощущая, как его холодная сущность смешивается с моим пламенем через этот древнейший акт доверия и обладания.

Истинный выходит из моего рта, его дыхание прерывистое, а в ярко-синих глазах бушует буря… благодарность, похоть, животная жажда. Встаю, слегка пошатываюсь на уставших ногах.

Влад опускается передо мной на колени. Откидываюсь спиной на мокрую стену. Прохладными губами дракон впивается в мою налившуюся, невыносимо чувствительную плоть.

Он пьёт меня, заливает холодом тот пожар, что сам же и разжег, и доводит меня до края мастерски, безжалостно. Я кричу, впиваясь в его плечи, и почти мгновенно взрываюсь волной ослепительного удовольствия.

Мы стоим под душем ещё несколько минут, просто дыша, прижавшись друг к другу. Берём по мочалке и смываем друг с друга пену, соль, следы нашей дикой прекрасной любви.

Руки истинного теперь движутся медленно, тщательно. Я вспениваю шампунь в его тёмных волосах. Тишина между нами тёплая, насыщенная, как пар, наполняющий душевую кабинку.

Облачившись в мягкие шорты и майку, которые Марья оставила для меня на кровати, я чувствую себя потрясающе. Почти. Внутри всё ещё тлеет приятная усталость и тихий ликующий огонёк. Влад направляется в комнату Горана, я спускаюсь на кухню.

За столом сидят Марья, Драган, Ксения и Егор. В воздухе витает густой пряный аромат травяного чая. Наливаю кружку и сажусь, поджав под себя ноги.

— Ну что, — говорит Марья, пододвигая мне тарелку с печеньем. — Расскажешь?

Я начинаю рассказывать. Всё. Про Бухарест, погони, музей. Про серебряную пулю Богдана. Про мёртвые глаза Влада. Про его пробуждение, сделку с Роксаной Батори и ампулу с его кровью.

Когда заканчиваю, долгое время царит тишина. Драган медленно пьёт свой чай, хмурится.

— Адила, — говорит альфа. — У твоего дракона в голове не романтика, а шахматная доска. И мы на ней фигуры. Он и раньше умудрялся рулить, даже когда был не в себе. Когда его тело спало в тюрьме охотников, его… сущность, его дракон, — он ищет слово, — помогал нам. Вёл. Теперь у него есть полная сила. И эта кровь в ампуле… Ради конечной цели Валах может решить, что мы приемлемые потери.

Ксения поджимает губы. Егор сжимает кружку. Но во мне вспыхивает жар. Чистый огонь уверенности.

— Нет, Драган, — говорю тихо. — Ты смотришь на него глазами воина, который видел слишком много предательств. Я чувствую его. Здесь. — Прикладываю руку к груди, где бьется сердце. — Раньше у него не было ничего, что стоило бы беречь. Теперь есть я. Его план — не пожертвовать нами, а победить. Вместе. Потому что впервые за свою долгую проклятую жизнь Влад сражается за свой дом.

Обвожу взглядом кухню: тёплую, освещённую, полную дорогих, хмурых, живых лиц. Наш штаб. Наше убежище.

— И Влад будет биться за него. До конца. А я буду рядом. Чтобы у него никогда больше не возникло мысли, что можно остаться в одиночестве.

Драган долго смотрит на меня, а потом кивает. Это признание моей веры в истинного.

Снаружи воет метель. Где-то там зреет буря. Но здесь сейчас пахнет чаем, хлебом и надеждой. Ненадёжной, хрупкой, отчаянной…

Сознание всплывает из тёплых глубин сна медленно и неохотно. Первое, что я чувствую — пустое пространство на кровати рядом. Шарю рукой по прохладной простыне там, где должен быть Влад.

Но метка на запястье не молчит. Она тихо, настойчиво пульсирует, посылая по нервам волны спокойного, леденящего узнавания.

Он здесь. Где-то близко.

Улыбка ложится на губы. Я потягиваюсь, и каждое движение отзывается приятной ломотой в мышцах — эхо нашей вчерашней дикой, но нежной бури. Невероятно!

Всего несколько недель назад я с ужасом разглядывала эту метку в зеркале, мечтая вырвать её с корнем, как проклятие. А теперь эта пульсация — самый надёжный компас.

Не задерживаюсь в постели, хотя желание велико. В доме уже пахнет кофе и чем-то печёным. Марья хозяйничает. Одеваюсь неспешно, с наслаждением. Простые джинсы и мягкая клетчатая рубашка, оставленные подругой, пахнут чистотой, сушёными травами и покоем.

Этот запах — полная противоположность тому, чем пропахли последние дни: дымом, кровью, страхом.

Умываясь прохладной водой, ловлю в зеркале своё отражение — уставшее, но спокойное. Лицо девушки, которая нашла свой дом.

Мысли текут чётко, как никогда. Мороз. Просачивающийся мир мёртвых. Одержимые охотники. Конец всего. Страх есть, да. Но он тонет в ядре раскалённой решимости.

У меня наконец-то есть то, за что стоит драться насмерть. Не за абстрактное выживание, а за этот дом, где сейчас хлопочет Марья, за этот смех Ксении на первом этаже, за право проснуться завтра и снова почувствовать эту пульсацию метки истинности.

Моё счастье хрупко, как лёд на ручье, и бесконечно сильно, как пламя в груди.

Наклоняюсь, чтобы сполоснуть лицо. Ледяные струи смывают последние намёки на сон. И, поднимая взгляд на отражение, я замираю…

Там не я… точнее…

Я, но искажённая в жестокой гримасе. Мои глаза змеиные, драконьи. Пылающие алой злобой. Губы растянулись в зловещей ухмылке. По щекам, шее, зоне декольте ползут, наливаясь багровым внутренним светом, пластины драконьей чешуи.

Они пульсируют, как раскалённые угли.

А за моей спиной, в зеркальном мире бушует море огня. Черные тени пляшут в аду из пламени, знакомые очертания комнаты Марьи оплавляются и рушатся.

И сквозь немой грохот этого пекла прямо в разум вонзается леденящий до костей шипящий шёпот, знакомый по самым глубоким кошмарам: «Отрекаешься? Бежишь? Напрасно. Ты — его эхо. Его плоть. Его огонь. Который сожжёт всё, к чему прикоснётся…»

Последнее, что успеваю ощутить — резкий сладковато-тошнотворный запах. Запах моей собственной палёной кожи…

Затем голоса. Они доносятся сквозь тонущее сознание. Тревожные, приглушённые. Заставляю себя открыть глаза, преодолевая свинцовую тяжесть век.

Первое, что вижу — напряжённое лицо Влада, склонившееся надо мной. Его темные глаза, обычно такие отстранённые, сейчас полны тревоги.

Он сидит на краю кровати и сжимает мою руку так крепко, что кости хрустят. Но я не чувствую боли. Только бесконечную любовь. Истинный губами касается моего лба.

— Я здесь, — произносит нежно.

Взглядом скольжу по комнате. Рядом, на другой половине кровати сидит мама. Её лицо бледное, пальцы впиваются в край одеяла. В огромных глазах немой вопрос.

Воздух в комнате густой и тяжёлый, и в нём висит тот самый едкий, противный запах гари и палёной плоти. Он исходит от меня самой.

Отец стоит в паре шагов от кровати, как грозовая туча. Он скрестил руки на груди. Каждая мышца в его теле напряжена до предела. Тяжелый взгляд мечется между мной и Владом, сверля, оценивая, обвиняя.

— Достаточно, — хрипит папа. Его голос низкий от еле сдерживаемой ярости. — Хватит ходить вокруг да около. Как давно у тебя эти приступы, Адила? И сколько раз ты теряла контроль?

Пытаюсь приподняться, собрать в кучу расползающиеся мысли, но Влад отвечает раньше, не давая мне и рта раскрыть. Его голос, холодный и отчетливый, как удар ледяным хлыстом, перекрывает отцовский гнев и на мгновение заставляет замолкнуть всех остальных в комнате.

— С того момента, как пробудилось полное осознание её природы. С Бухареста, — говорит Влад, глядя прямо на моего отца. — То, что течёт в её жилах — не просто драконья кровь твоего рода. Это необузданная, дикая мощь Первородного. Адила не умеет с ней обращаться. Это всё равно, что дать ребёнку зажжённый факел в пороховом погребе. Любой сильный эмоциональный всплеск может спровоцировать ее. Твоя дочь не управляет пламенем. Пока что пламя управляет ею. И через неё говорит наследие Кадира.

В комнате повисает гробовое молчание. Марья, стоящая в дверях, прикрывает ладонью рот. Драган, прислонившийся к косяку, угрюмо смотрит куда-то в пол.

— Это… — начинаю, и мой собственный голос кажется чужим. — Мне приснился сон. Будто я открывала огромную дверь в старом замке. А за ней… была пустыня. Голая, мёртвая, бесконечная. Там я услышала зов. И увидела скованного дракона. А потом цепи пали… стоило мне захотеть, и я слилась с этим драконом.

— Пустыня… — шепчет мама, бросая взгляд на моего отца.

— Сердце владений Кадира. Суть его души, — произносит он.

Драган потрясенно смотрит на меня. Ксения и Егор переглядываются. Горан застыл в самом тёмном углу комнаты, его лицо привычно не выражает ни эмоции.

Но в его взгляде, скользнувшем по мне, читается мрачное древнее знание. Предсказание, которое, наконец, сбылось. Его молчание красноречивее любых слов…

Тишину нарушает Влад. Он отпускает мою руку и встает.

— Обсуждения и вопросы закончены, — заявляет он. В его низком голосе нет места для дискуссий, сомнений или родительских претензий. Это голос господаря, принимающего стратегическое решение. — Каждый час промедления увеличивает риск. Для Адилы и для всех, кто рядом. — Он переводит свой ледяной, неумолимый взгляд на моего отца, и между ними снова пробегает молния старого глубочайшего противостояния. — Учить её будет тот, кто понимает природу чудовища, живущего внутри. Кто сам прошёл весь этот путь от ужаса к контролю. Кто знает цену каждой ошибке.

Потом он поворачивается ко мне. И в его глазах, когда они встречаются с моими, появляется нежность. Это взгляд истинного, принявшего свой долг.

— Я буду твоим учителем, Адила, — говорит Влад. — Мы начнём с основ. С контроля над дыханием, над сердцебиением, над самой малой искрой. Мы будем учиться ходить по лезвию твоего собственного пламени, не обжигаясь. Начнем сегодня. Потому что когда Мороз придёт, а он придёт очень скоро, тебе нужно быть не испуганной жертвой, а хозяйкой своей стихии. Владычицей огня.

Больше никто не возражает. Приговор вынесен. Путь определён. И я, всё ещё чувствуя на языке привкус гари и страха, смотря в полные решимости глаза моего дракона, киваю.

Страх остаётся, да. Но глубже под ним уже разгорается искра надежды.

— Я рада, что ты оказался рядом с Адилой в такое время, — раздаётся за моей спиной голос матери моей истинной, нежный и в то же время полный материнской строгости.

Я готовлю кофе.

Снимаю холдер, стучу им о край мусорного ведра, вытряхивая спрессованную гущу. Затем, достав из банки свежие, маслянисто блестящие зерна, засыпаю их в жернова. Сухой дробящий звук помола нарушает утреннюю тишину кухни.

— Она спасла меня и моего дракона, — говорю спокойно, утрамбовывая свежий, пахнущий орехом и шоколадом помол темпером, ощущая под ладонью идеальное сопротивление. — Думаю, мне повезло куда больше, чем ей.

Усмешка играет на губах Мии. Я ощущаю волной исходящую от кицунэ мощь. Её хвосты сейчас незримы, но моя драконья суть чутко улавливает их скрытую силу. И в ответ тихо замирает, выражая тем самым своё уважение.

Вставляю холдер, поворачиваю ручку до щелчка. Вытираю чуть вспотевшие ладони о джинсы. Разговор с матерью моей девочки — это важная веха. Пусть Мия и не ведёт себя, как Али, сейчас она оценивает меня. Разворачиваюсь к ней.

— Прости моего мужа, — кицунэ в джинсах и чёрной футболке встряхивает огненной гривой. — Али забывает, что Адиле уже восемнадцать и у неё есть метка. Сам-то он в своё время не особо церемонился. Но я прошу тебя его понять.

Мия вздыхает, её взгляд уплывает к окну, расписанному морозными узорами, и на миг застилается дымкой воспоминаний.

— Мы чуть не потеряли её… сразу после рождения, — её голос становится тише, лисица почти шепчет. — Малышку… её пытались убить.

И внутри меня вскипает гнев дракона.

Руки сами сжимаются в кулаки, и от костяшек до запястий кожа мгновенно покрывается иссиня-чёрной чешуёй. Адилу хотели убить?! Кто?! В голове уже мелькают расчёты: сколько займёт полёт из Москвы до Аль-Абайи…

— Кто?! — срывается с губ низкий рык, а глаза заволакивает багровой пеленой гнева.

Мия лишь усмехается, но в её взгляде скользит тень старой боли.

— Не беспокойся. Адила уже тогда могла за себя постоять…

— Кто пытался её убить?! — голос звучит чужим, глубоким, пронизанным первобытной яростью. Все доводы рассудка рассыпаются в прах. Она моя! И всегда была моей!

— Мой наставник подослал убийцу, — вздыхает Мия, затем берёт две чашки и, плавно обойдя меня, наливает кофе нам обоим. — Но он уже мёртв. Адила убила его. Сожгла.

Не могу сдержать широкой, почти дикой улыбки. Моя девочка… Только открываю рот, чтобы поблагодарить лисицу за напиток, как вдруг…

— А-а-а! — пронзительный крик Адилы раздаётся сверху.

Следующее мгновение проходит как в тумане. Даже не замечаю, как оказываюсь у нашей спальни, распахиваю дверь… Её нет. Ванная! Рывком открываю следующую дверь и вижу её, лежащую без сознания на холодном кафеле. Сердце сжимается. Бережно подхватываю свою драконицу на руки, несу в постель.

Следом в спальню вваливаются родители моей истинной, Драган, Марья и Ксения. Последним тихой тенью заходит Горан.

У Адилы снова приступ. Я должен что-то сделать! Пока мы здесь, у нас есть немного времени. Роксана даст его нам, прежде чем разбудит Мороза. Таково условие пробуждения ее рода.

Адила сразу невзлюбила вампиршу, но лишь я знаю, что на самом деле двигает Роксаной. Ее желание спасти близких. Пусть даже ценой собственной жизни.

Диалог получается напряжённым. Али снова злится, Адила расстроена, и я могу её понять. Тогда, в Эдирне я был так же напуган и одинок. Сила слишком часто становится синонимом одиночества. Но моя девочка не одна.

— Я стану её учителем, — говорю жёстко, вкладывая в эти слова всю мудрость и силу шести столетий.

Вопреки моим ожиданиям, отец Адилы не спорит. И когда моя девочка спускается к завтраку, он лишь угрюмо стоит у камина. Языки пламени пляшут в его темных зрачках.

— Ты точно справишься? — хмуро бросает мне.

— Я был на её месте, — отрезаю, в моем голосе слышится отзвук старой боли. — И Адиле я не смогу навредить. Мы истинные, если ты забыл.

Али морщится, но проглатывает эти слова.

— Забыл спросить, — с вызовом произносит он. — Как из скользкого убийцы ты внезапно превратился в благородного дракона?

— Думаю, лучше задать обратный вопрос, — сую руки в карманы. — Как и почему я стал скользким убийцей.

Али прищуривается, в его взгляде мелькает что-то похожее на интерес.

— Я готова! — Адила порхает ко мне, и на её прекрасном лице нет и тени прошлого страха. Ловлю её ладошку и прижимаю к губам, вдыхая её сладкий родной аромат. Дракон внутри издает довольный рык.

— Папа, ты всё ещё волнуешься? — спрашивает моя драконица, поворачиваясь к отцу.

Тот бросает на меня тяжёлый взгляд, взъерошивает волосы.

— Я всегда буду волноваться, милая, — выдавливает улыбку и, наконец, уходит.

— Непросто ему принять меня, — тихо хмыкаю, следя за его удаляющейся массивной фигурой. Не то, чтобы я слишком переживал. За шестьсот лет я терял достаточно и не раз был предметом ненависти. Мне к этому не привыкать.

Единственная причина, по которой я вообще стараюсь наладить отношения с сыном своего заклятого врага — это Адила. Ей бы не хотелось, чтобы её отец и её истинный ненавидели друг друга.

Али видит во мне мальчишку, кого-то недостойного его дочери. Королевская кровь… Только вот его дед был скитальцем без сердца, а я — господарем Валахии. Но у меня нет желания трясти титулами. Лучше я делом покажу Али аль Эаниф, чего стою.

— Пойдем, — увлекаю свою девочку на улицу, чувствуя, как её ладонь уверенно ложится в мою. — Пришло время показать, на что ты способна.

Свежий воздух врезается в лицо, едкий от мороза и хвои, но безумно желанный после душного дома.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие щиплет от холода. На мне мягкий спортивный костюм Марьи — тёмно-синие шерстяные штаны и худи, пахнущие лавандой и её спокойствием. Вещи чуть великоваты, но очень уютные.

Влад идёт впереди, прокладывая тропу в глубоком нетронутом снегу. На нём лишь рубашка навыпуск и джинсы.

Он не морщится от холода, не сутулится. Холод — его стихия, часть его, и эта уверенность завораживает.

Мы обходим дом и выходим на небольшую замёрзшую поляну, окаймлённую спящими елями. Идеальное тихое место.

— Здесь, — говорит, останавливаясь в центре. Его голос звучит завораживающе в хрустальной тишине.

Подхожу, снег скрипит под уггами, которые мне привезла мама. Внутри всё сжимается в комок смешанного страха и предвкушения. Страха перед тем, что внутри.

— Наша связь — твой главный инструмент и опора, — начинает Влад, изучая пространство. — Кадир учил через отрицание чужого, через подавление. Его метод рождал силу, но убивал всё остальное. Мы пойдем иным путём. — Его темные глаза останавливаются на мне. — Ты не будешь бороться со своим пламенем в одиночку. Ты научишься пропускать его через меня.

Он поднимает руку, и на чистом снегу перед нами с тихим шелестом вырастает ледяная стена. Гладкая, почти зеркальная, слегка приподнятая по краям, образуя чашу.

— Твоя территория внутри. Моя — снаружи. Первое правило: твоё пламя должно слушаться не эмоций, а воли. Ярость ослепляет, страх делает его хаотичным. Для управления стихией нужна уверенность. Холодная, как этот лёд. — Влад переступает через край ледяной чаши и оказывается внутри. — Дай мне свою руку.

Колеблюсь, глядя на его открытую ладонь.

— Я… могу тебя обжечь.

— Попробуй, — в его голосе нет вызова, только констатация факта и безграничное терпение.

Снимаю варежку и осторожно прикасаюсь кончиками пальцев к коже истинного. Она прохладная, твёрдая. Внутри что-то дрожит. Импульс, волна тепла, рвущаяся к точке соприкосновения.

На наших ладонях с шипением взметается пар. Я инстинктивно дёргаюсь, однако Влад мягко, но неуклонно сжимает мои пальцы, удерживая меня.

— Не бойся. Я не отступлю, — говорит он. По его коже, где касаются мои пылающие подушечки пальцев, ползёт изящный узор инея, сдерживая жар. — Видишь? Твой огонь встречает мой лед. Не проталкивай его силой. Оформи в поток. Медленный, как дыхание. Позволь мне почувствовать его суть, а не ярость.

Закрываю глаза, отсекая внешний мир: завывание ветра, колючий холод, шелест деревьев. Всё внимание на точку, где наша плоть соприкасается. На метку на запястье, что тихо поёт, соединяя нас.

Ищу внутри не бушующий ураган, а спокойное горячее ядро. Дракона, а не демона. Представляю не взрыв, а реку. Тёплую, вытекающую из самой глубины груди…

Пар становится гуще. Моя рука горит, но не больно. Влад не двигается. Его лёд не отступает, образуя вокруг моих пальцев тонкую сверкающую оболочку. Это наш баланс.

— Хорошо, — хрипло шепчет мой истинный. — Очень хорошо, Адила. Теперь… я добавляю своего. Прими это не как атаку.

От его ладони ко мне пробегает волна холода. Она не пронизывает до костей, а несет в себе ясность. Чёткий упорядоченный рисунок.

— Чувствуешь границы? Бери мой холод и позволяй своему пламени повторять его форму. Не борись. Обтекай. Заполняй.

Это невероятно сложно. Мой инстинкт кричит: сжечь, растопить, освободиться! Но я стискиваю зубы, упираясь в его спокойную уверенность.

Направляю свой жар, заставляя его следовать по невидимым ледяным каналам. Дышу. Вдох — пламя пульсирует. Выдох — оно принимает форму.

Над нашими сцепленными ладонями в клубящемся пару возникает призрачное сияние. Оно растёт, уплотняется, и через несколько секунд в воздухе рождается небольшой кинжал. Идеально ровный, сотканный из сплетённых золотых нитей моего пламени и голубоватых прожилок его льда.

— Да, — в голосе Влада звучит сдавленное одобрение. В нём не только оценка, но и гордость. — Именно так. Ты не подавляешь силу. Ты направляешь её. Используешь наш контраст как преимущество.

Мы замираем, созерцая творение нашей связи. В этот момент краем глаза я замечаю движение на краю поляны.

Из-за ствола толстой ели выступает высокая знакомая фигура. Отец. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит.

Его лицо непроницаемо, но в напряжённой позе читается мучительная внутренняя борьба. Папа не вмешивается. Он наблюдает.

Его присутствие становится новым испытанием. Внутри что-то срывается. Страх разочаровать, быть опасной. Контуры пламенного кинжала начинают плыть. С губ срывается непроизвольный выдох.

Влад не отпускает мою руку. Наоборот, его хватка становится чуть твёрже. Лёд на его ладони сгущается, принимая на себя мой всплеск.

— Не на него, — тихо, но властно говорит, приковывая мой взгляд к себе. — На меня. Я здесь. Смотри только на меня. Никто не имеет значения. Только мы.

Зажмуриваюсь, отсекая отцовскую фигуру, впиваясь в ледяное спокойствие истинного, как в спасательный круг. Дыхание. Вдох. Выдох. Форма кинжала стабилизируется, горит ровнее.

— Теперь растворяй, — командует Влад. — Медленно. Забирай тепло обратно. Оставляя структуру.

Это оказывается ещё сложнее, чем создать. Но я делаю, следуя голосу возлюбленного, слой за слоем оттягивая энергию, пока в воздухе не повисает лишь призрачный ледяной слепок, который через секунду рассыпается бриллиантовой пылью.

Опускаю руку, дрожу всем телом. Не от холода, а от невероятного напряжения. С меня льёт пот, мгновенно остывающий, становясь ледяной коркой.

Влад, наконец, отпускает мою ладонь. На его коже остаётся лёгкое розовое пятно — след от моего огня. Этот маленький знак трогает меня до слёз.

— Первый урок, — говорит мой дракон, и его голос звучит непривычно мягко, — самый важный. Ты приняла мою помощь. Не сожгла меня. Научила свой огонь различать. Это больше, чем Кадир добился за всю свою жизнь.

Истинный делает шаг ко мне, закрывая собой и поляну, и тень отца среди деревьев. Сильные руки ложатся на мои плечи. В любимых глазах пляшут отблески северного сияния. Холодные, но бесконечно живые.

— Умничка моя, — шепчет Влад, и это простое слово, сказанное с интимной, порочной нежностью, заставляет всё внутри меня вспыхнуть уже совсем иным огнём.

Его губы находят мои без промедления. Поцелуй жаркий, властный, полный дикой животной гордости и обладания. Кусаю губы Влада до металлического привкуса, его язык захватывает мой, истинный прижимает меня к себе так, что кости трещат.

В этом поцелуе нет ни капли льда, только всепоглощающий жар, ответный и требовательный. Это поцелуй господаря, видящего, как его истинная совершает невозможное, и заявляющего на неё свои права снова и снова…

Когда Влад наконец отпускает мои губы, мир плывёт. Я тяжело дышу, утыкаясь лбом в его грудь. Снег вокруг нас тает, обнажая пожухлую траву. Папы уже нет…

— Завтра будет сложнее, — говорит Влад, губами касаясь моего виска. — Но сегодня… сегодня ты совершенна.

На следующий день мои мышцы ноют приятной глубокой усталостью. Это эхо вчерашней победы над собой.

Но Влад не даёт расслабиться. После полудня он, словно тень, появляется в дверях и кивком указывает на задний двор. Пора.

Мы идем на ту же поляну. Снег слегка подтаял за ночь и снова схватился тонким ледяным настом, который хрустит под ногами. Воздух висит неподвижно и зловеще тихо. Даже птицы не щебечут.

Встаю в центр. Влад начинает ходить по кругу вокруг меня, и его шаги отмеряют холодный неумолимый ритм. Раз-два. Раз-два.

В такт этому ритму из воздуха вокруг нас кристаллизуются из самой влаги два десятка коротких толстых ледяных копий. Они острые, созданные для сокрушительных ударов. Каждый размером с мою руку.

— Вчера ты научилась чувствовать связь, — говорит Влад. — Сегодня научишься делить внимание. Пламя — это не только щит. Слышишь своё сердце? Бей в его ритме. На каждый удар сердца — микро-импульс для защиты. На четыре — удар по цели, которую я назову.

Он не даёт мне времени осознать. Первое копьё срывается с места и летит в меня сбоку со свистом.

Взвизгиваю, инстинктивно закрываясь ладонью. Из неё вырывается беспорядочный веер искр, который лишь слегка отклоняет ледяную массу. Она проносится в сантиметре от виска.

— Слишком много силы, слишком поздно, — звучит приговор. — Не думай. Слушай ритм. Своё тело.

Второе копьё прямо в грудь. Пытаюсь создать стену огня, но снова слишком медленно. Лёд пробивает её и больно бьёт меня в солнечное сплетение, отбрасывая на шаг назад. Боль, холод и унижение смешиваются в ком ярости.

— Контроль, Адила! — рычит Влад. Копья начинают лететь чаще, с разных сторон. — Враг не даст тебе времени подумать. Точность! Ритм!

Я захлёбываюсь. Не успеваю. Одно копье царапает плечо, другое попадает в бедро. Холод проникает сквозь ткань, вызывая онемение. Паника сжимает горло. Следующее копьё, самое большое, целится мне прямо в лицо.

И тогда я перестаю думать. Закрываю глаза. Глушу крик рассудка. И погружаюсь в гул собственной крови. В стук сердца. Бам. Бам. Бам.

Открываю глаза. Мир замедляется.

Бам. Шаг влево. Тонкая плотная пластина пламени, размером с ладонь, вспыхивает перед моим лицом. Копьё разбивается о неё.

Бам-бам. Два быстрых поворота корпуса. Два сгустка огня, размером с грецкий орех, срываются с ладоней и попадают точно в два других копья, растворяя их в пар.

Я словно вхожу в транс. Мир сужается до ударов сердца и до голоса Влада, который теперь называет цели: «Три! Пять! Девять!».

Мое тело движется само, реагируя на команды.

Оно меняется, отзываясь. По рукам, от запястий к локтям, проступают золотисто-алые прожилки. Они пульсируют изнутри мягким светом, как раскалённые трещины в лаве.

Чувствую приятный жар под кожей. Дыхание вырывается изо рта лёгким, едва видимым дымком, пахнущим пеплом и силой.

Смотрю на Влада и вижу в его драконьих глазах своё отражение.

Я не испуганная девочка. Я оружие.

Внезапно Влад замирает. Все копья падают в снег, рассыпаясь. Ритм обрывается. Он стоит, как изваяние, его взгляд прикован к тёмной стене леса.

— Что? — начинаю я, но истинный резко взмахивает рукой, заставляя замолчать.

Тишину разрывает сухой скрежещущий звук, будто ломаются сотни веток. Из чащи, бесшумно переставляя длинные тонкие конечности, выходит оно.

Ледяной паук размером с грузовик. Его тело собрано из тысяч обломков синего мёртвого льда, скреплённых чем-то тёмным и пульсирующим. Восемь лап — острые, как бритвы, ледяные спицы, вонзающиеся в снег с тихим зловещим хрустом.

Там, где должна быть голова, зияет воронка из сосулек, а в её глубине мерцает один-единственный бледно-голубой огонёк. Монстр щёлкает хелицерами — двумя массивными глыбами льда. И из них с противным свистом выстреливает тончайшая переливающаяся нить.

Он выплёвывает паутину прямо на поляну. И где нить касается земли или воздуха, пространство замерзает неестественным образом.

Снег чернеет и покрывается зеркальной коркой. Воздух звенит, и моё пламя на ладонях, только что такое яркое, затухает, будто ему перекрыли кислород.

— Не дай ему опутать нас! Режь! Точечно! Как ты делала это только что… — командует Влад. В его голосе нет страха, есть холодная ярость и азарт.

Я концентрируюсь. Вдох. Выдох. Сердцебиение. Представляю свой огонь не веером, а лезвием. Острее бритвы. Горячее сердца звезды.

Направляю луч на ближайшую нить. Раз! Она шипит, на миг вспыхивает раскаленным докрасна и обрывается. Но на её месте уже плетутся две новые.

Паук работает быстрее. Его бледный глаз-огонёк пристально смотрит на меня. Он учится. Приспосабливается.

Отчаяние снова угрожает сбить мой ритм. Я устала. Все тело болит.

И тогда Влад меняет тактику.

— За мной! — он начинает бить ладонью по своему бедру, задавая новый, более медленный и гораздо более мощный ритм. БУМ. БУМ. БУМ.

Это не просто звук. Это приказ. Призыв к единству. Я переключаюсь. Подстраиваю дыхание под его удары.

Теперь каждый мой выдох — чистое пламя, сжатое до предела, размером с кулак, но плотное, как нейтронная звезда.

БУМ — сгусток вылетает и прожигает в наступающей сети дыру размером с тарелку.

БУМ — ещё одна.

Мы с ним — два метронома в идеальной синхронизации.

Паук, видя, что сеть не срабатывает, издаёт звук, похожий на скрежет ломающегося ледника. Он двигается вперёд, наступая, его ледяные спицы-лапы поднимаются для удара.

— Сейчас! — Влад оказывается рядом со мной в один миг. Его плечо касается моего. От точки соприкосновения по телу пробегает волна леденящей ясности. — Вложи всю мощь в один удар! В такт! На счет три!

Мы вдыхаем в унисон.

— Раз! — Моё пламя собирается между моих ладоней, сжимаясь в точку невыносимой яркости. Жидкое солнце в клетке из моих рук.

— Два! — Влад поднимает ладонь, и вихрь мельчайших острейших осколков льда обвивает моё сжатое пламя, образуя вокруг него ледяную оболочку-ускоритель.

— Три! — Мы выпускаем это вместе.

Снаряд исчезает здесь и появляется там, в центре ледяного тела паука, не пересекая пространства между нами. На миг всё замирает.

Потом изнутри монстра бьёт ослепительная золотая вспышка. Раздаётся глухой всепоглощающий хлюп, будто испарили целое озеро.

Центральная часть паука просто исчезает, превратившись в расширяющийся шар пара, который срывает с деревьев иней. Оставшиеся ледяные обломки лап и тела, лишённые связующей силы, с грохотом падают на землю.

На месте удара остаётся огромная чёрная воронка в земле, из которой валит пар.

Я падаю на колени, задыхаясь. Золотые прожилки на руках медленно гаснут. Влад стоит надо мной, дыша чуть чаще обычного. Он смотрит не на уничтоженного монстра, а на лес, откуда тот пришёл. Его лицо не выражает ничего, но в глазах я читаю не удовлетворение, а тревогу. Глубокую тревогу.

— Этого не должно было быть здесь, — тихо говорит мой истинный. — Это не случайный зверь. Разведчик. Он почуял нас.

Влад резко наклоняется, подхватывает меня на руки.

— Всё кончено. Идём.

— Что? Влад, я могу идти сама…

— Ты потеряла много сил.

Он почти бежит. Влад заносит меня внутрь, в тепло и запах трав, и кричит на весь дом:

— Всем собраться в гостиной! Сейчас же! — его взгляд скользит по испуганным лицам Марьи, Драгана, Ксении, моих родителей, выбежавших из кухни, Горана, возникшего как из-под земли. — Враг пошёл в атаку. Он уже здесь. Я сейчас расскажу вам, что такое Мороз на самом деле. И почему следующая наша ошибка будет последней для всего живого…

1456 год. Тырговиште. Дворец Влада II.

Светает. Дымное марево, пропитанное гарью горящих предместий и влажным туманом, ползущим с реки, окутывает осажденную крепость.

Редкий мокрый снег падает на забрызганную грязью землю, но не может скрыть глубоких следов копыт и сапог, борозд от колес тяжелых телег с продовольствием. Следов армии, которая уже здесь…

Влад сидит верхом на вороном жеребце. Конь неподвижен, как и его всадник, лишь изредка вздёргивает голову и фыркает, улавливая запах дыма и крови.

Он похож на всадника из старой сказки. Того, что приносит мороз и конец.

Годы войны под началом Яноша Хуньяди выковали из юноши-изгнанника этого человека на холме. Изгибы доспехов под простым чёрным кафтаном обрисовывают широкие плечи.

Его высокая фигура, в юности угловатая и худая, теперь наполнена силой, закалённой в походах и сражениях. Длинные чёрные волосы стянуты в низкий хвост. Практично, без намёка на придворную изнеженность.

В валашском наследнике не осталось и тени того мальчишки из позолоченной клетки Эдирне. Благородные черты его лица, будто высеченные скульптором, заострились за годы лишений. Обветренная в бесчисленных походах кожа стала грубее, но взгляд…

Взгляд его тёмных пронзительных глаз изменился навсегда. В их глубине больше нет юношеской ярости. Теперь там поселилась холодная тяжёлая мудрость, что знает цену крови, предательства и власти. Это взгляд существа, видевшего слишком много зим, чтобы волноваться об одной метели.

Влад смотрит на дворец. На бывший отчий дом. На крепость его отца.

Рядом, прислонившись к седлу низкорослой лошадки, стоит Дрэгош Тенар. Слепой старик укутан в выцветший тулуп, его пустые глаза направлены туда же, куда и взгляд Влада, будто он видит больше всех зрячих. На его потрескавшихся губах играет тонкая знающая ухмылка.

Для Влада эти стены не крепость, а схема уязвимостей. Он видит слабый участок кладки. Замечает башню, где нет патрулей. Уроки Кадира не прошли даром, но школу войны валашский наследник прошёл здесь, в этих полях, под началом Хуньяди и с подсказками старого алхимика.

Его офицер, венгр с лицом, изрубленным шрамами ждёт, замерев в двух шагах.

— Правая куртина, — говорит Влад, и его ровный холодный тон звучит отчетливо даже поверх хаоса битвы. Принц будто не замечает ярости сражения вокруг. — Между второй и третьей бойницей. Кладка слабая. Нацельте туда катапульты. Ваша задача не снести стену, а заставить её дрожать. Пусть каждый удар камня будет напоминанием, что их убежище ненадежно.

Офицер кивает, отдаёт приказ гонцу. Глухой грохот разрывает тишину. Каменная пыль вздымается над стеной.

— Теперь дым, — не отрываясь, командует Влад. — С наветренной стороны. Забросьте в бойницы дымовые шашки. Пусть едкая гарь выедает им глаза.

Дрэгош одобрительно кряхтит. Его ухмылка становится чуть шире.

Приказы летят один за другим. Короткие, лишённые эмоций. Для Влада это не битва, а тонкая кровавая работа. Его солдаты — лишь продолжение его воли, точные инструменты в руках мастера.

А его истинное оружие — леденящий страх, который валашский принц вбивает в сердце обороны, и хаос, который он сеет в её рядах. Влад методично, без спешки и гнева расчищает путь к тому, что принадлежит ему.

И тогда на центральной башне появляется Влад II. Отец принца.

Старик в парчовом халате, наброшенном на доспехи. Его седая борода развевается. Он что-то кричит, размахивает мечом, пытаясь вдохнуть мужество в тех, кто уже понял, что обречён.

Принц сжимает поводья. Вороной конь беспокойно переступает с ноги на ногу, чувствуя внезапное напряжение всадника.

И что-то ломается внутри. Ледяная плотина, сдерживавшая десять лет унижений, тихо даёт трещину.

Влад выпрямляется в седле и поднимает открытую ладонь. Направляет руку в сторону дворца. И посылает отцу свой ответ.

Тонкую невидимую нить предельного холода. Она мчится через поле.

На стенах один за другим гаснут факелы и жаровни. Пламя на них сжимается в комочек сизого дыма и исчезает, будто ему перекрыли воздух.

Бочка со смолой, которую солдаты тащили к бойнице, вдруг покрывается изнутри ледяной коркой и примерзает к полу. Лёд с треском нарастает на механизме ворот.

Рядом с Владом тихо смеётся Дрэгош Тенар. Его голос сухой и скрипучий, похожий на шелест веток.

— Вот так, мальчик, — бормочет старик. — Покажи им, что ты не их крови. Ты другой породы.

Это был приговор, высеченный морозом: твои камни рассыплются в прах. Твой огонь угаснет навеки. А то, что живёт во мне, только начинает пылать. Я не твой сын. Я твоя погибель.

Дух защитников ломается окончательно. С грохотом рушатся ворота.

Венгры врываются во двор с яростным рёвом. Начинается резня…

Тронный зал пахнет страхом. Здесь под смутными ликами святых собралось позорное стадо. Бояре дрожат в помятых шубах. Слуги топчутся у стен. И Влад II сидит на своём дубовом троне, обхватив резные драконьи головы на подлокотниках костлявыми пальцами. Все величие испарилось. Осталась дряхлая оболочка.

Двери распахиваются.

Сын господаря идёт медленно. Его сапоги, покрытые бурой грязью и инеем, глухо стучат по каменному полу. За ним тянется морозный шлейф.

На лице принца нет и тени триумфа. Лишь глубокая усталость, смешанная с ледяным, безрадостным спокойствием — удовлетворением мастера, завершившего тяжёлую, грязную работу.

Он проходит через весь зал, игнорируя полные ужаса взгляды бояр. Останавливается перед троном. Смотрит на отца.

— Десять лет, — говорит Влад тихо, — я нёс с собой только две вещи. Холод. И память о каждом дне в Эдирне. Каждом поклоне. Каждом унизительном взгляде. Ты продал меня. Продал сына за призрак власти, за возможность лизать сапоги султана.

Влад II пытается что-то сказать. Вырывается лишь жалкий хрип.

— Я пришёл не за троном, — продолжает Влад, и его взгляд скользит по резному дереву. — Это просто кусок дерева. Я пришёл за этим моментом. Чтобы ты увидел: тот, кого ты предал… не сгинул. И мой гнев холоднее и беспощаднее, чем любая турецкая ярость.

Принц протягивает руку и кладёт ладонь на подлокотник трона рядом с рукой отца.

От его касания дерево темнеет, затем покрывается сложным паутинообразным узором. Изящным, смертельным морозным цветком, который растёт на глазах, расползаясь от его пальцев.

Влад отнимает руку. На троне навсегда остаётся ледяной ожог — печать его сути.

— Начинаем с чистки, — говорит Влад равнодушно.

Он медленно сжимает пальцы, словно сминает в руке невидимый пергамент.

Влад II вздрагивает.

Старик широко раскрывает рот, но вместо крика вырывается тихий булькающий выдох, превращающийся в клубок инея. Руками отец Влада накрывает живот.

Он чувствует, как внутри, в самой глубине, рождается невыносимый холод. Ледяные иглы пронзают его печень, желудок, легкие, сковывая каждую мышцу, каждую жилку.

Кровь в его жилах стынет, превращаясь в миллионы острых осколков, разрывающих сосуды. Кожа остается бледной, но не покрывается инеем. Весь ужас творится внутри его тела. Он не может даже закричать от боли, лед сжимает диафрагму и голосовые связки.

Только полные немого ужаса глаза смотрят на сына, пока в них не гаснет последнее тепло. Влад II оседает на трон, как пустая, разорванная изнутри оболочка, с тихим, жутким хрустом ломающегося льда.

Влад разжимает пальцы.

— А этих, — его ледяной взгляд скользит по парализованным ужасом боярам, — в темницу. Их судьбу я решу позже.

1456 год. Тырговиште. Малый советный зал.

Влад стоит у грубого дубового стола, который его воеводы притащили из казарм. Позади голая стена, где когда-то висел выцветший герб его отца.

За самим столом, склонившись над разложенным пергаментом, сидит старый писарь-монах. Перед ним массивная оловянная чернильница. Дрожащими, испачканными в чернилах пальцами он судорожно сжимает перо.

Писарь не поднимает глаз. Влад смотрит не на него, а в окно, диктуя заранее заготовленный текст писем.

— Пиши, — говорит Влад, и его ровный низкий голос в тишине комнаты заставляет руку писца вздрогнуть и вывести первую неровную букву. — Его королевскому величеству Матьяшу Корвину, королю Венгрии. Осада увенчалась успехом. Престол Валахии свободен от скверны. Как и договаривались с вашим покойным отцом, я держу слово: мечи моих воинов встанут против Порты. Но отныне на правах равного союзника, а не вассала. Жду вашего слова касательно путей и сроков. Влад Третий, господарь Валахии.

Перо скрипит, цепляясь за шероховатый пергамент. Влад ждёт, не двигаясь, взгляд устремлён в пустоту.

Затем он диктует следующее, столь же сухое и лишённое лести послание молдавскому воеводе Стефану и саксонским графам в Сибиу: «Отныне и навеки Валахией правит Влад Третий. Кто враг османам — мой брат и найдёт во мне опору. Кто друг им или слуга — мой враг и познает мой гнев. Все дела отныне вести только со мной. Да будет так».

Едва монах заканчивает, двери открываются. Заходят три венгерских генерала. Их лица сейчас несут отпечаток усталости и ожидания похвалы, золота, права на грабёж. От них пахнет потом, дымом и кровью, не смытой с доспехов.

Влад медленно обводит их холодным оценивающим взглядом, будто проверяя качество стали.

— До рассвета ваши люди могут отдыхать, — начинает он, и его властный голос заставляет генералов инстинктивно выпрямиться. — Пусть едят мои запасы, пьют моё вино. С первым лучом выдвигайтесь на юг к Дунаю и на восток к ущельям. Ваша задача — очистить земли. — Влад делает паузу. — Чтобы не осталось ни одного османского знамени над крепостью. Ни одного чиновника, что собирал для них налоги. Ни одного купца, что возил им железо и зерно. Ни одной деревни, что встречала их хлебом-солью. След османа и рабского духа должен быть стерт с валашской земли.

Влад складывает руки за спиной.

— Головы казнённых — на пики. Выставить их вдоль всех дорог, что ведут к Дунаю. Я хочу, чтобы этот лес из пик был виден с турецкого берега. Хочу, чтобы ветер с моей земли приносил в Эдирне вонь смерти и гниющей плоти. Чтобы у султана и его пашей пропало всякое желание смотреть в эту сторону. Понятно?

Генералы, ошеломлённые такой леденящей жестокостью, молча кивают. В их глазах угасает ожидание лёгкой добычи и вспыхивает трезвое, почти животное понимание: этот господарь не из тех, кого можно обмануть или оставить недовольным. Они отступают и удаляются без лишних слов.

Из глубокой тени у камина, где едва тлеют поленья, слышится скрипучий смешок. Дрэгош Тенар выходит на свет. Его слепые глаза под грязной повязкой смотрят прямо на Влада.

— Режешь, не дрогнув рукой. Сухо, по живому. Это хорошо, мальчик. Железной метлой метёшь. — Старик поправляет свой выцветший тулуп, и на его потрескавшихся губах играет знающая ухмылка. — Но сталь стали рознь. Есть на белом свете клинок иного закала. Не такой, как твой. В высоких горах Трансильвании, в замке, что даже вековые сосны сторонятся, живёт одна княгиня. Роксана из рода Батори. Султану не кланяется. Папе римскому не молится. И ветер с тех гор шепчет, что силу свою она черпает не из молитвенников и не из королевских грамот, а из… источников потемнее. Из ночи самой. Пошли весть. Предложи союз. Ей нужна сильная рука и твёрдая земля под ногами, а тебе могут пригодиться её знания. Знания тёмных троп, куда не всякий светлый рыцарь сунется.

Влад слушает молча. Его лицо остаётся непроницаемым, но в глубине темных глаз пробегает искра холодного интереса. Он не отвечает Дрэгошу. Вместо этого сам берёт тонкое гусиное перо, обмакивает его в чернила и выводит на чистом листе короткие загадочные строки:

— Княгине Роксане Батори, хранительнице горных твердынь. Приветствую твою стойкость перед лицом общих врагов. Я, новый господарь Валахии, Влад III Валах приглашаю тебя в свой замок на пир, дабы обсудить пути в грядущих бурях. Уверен, найдём, чем порадовать и поддержать друг друга.

Он сушит письмо над пламенем свечи, затем снимает с пальца тяжёлый перстень-печатку. Свою, выкованную в Буде. Вдавливает её в каплю горячего воска. На алом сургуче навеки отпечатывается профиль дракона с крыльями.

Перед тем как поехать на осмотр владений, Влад вызывает придворного управляющего. Старый слуга, лицо которого напоминает смятый пергамент, семенит через зал, не смея поднять глаз.

— Сжечь все, что есть в покоях господаря, — начинает Влад. — Ковры, гобелены, постельное бельё, одежду, посуду, занавеси, сундуки. Всё, к чему прикасался он или его слуги. Всё, что помнит его запах. После пепел развеять по ветру. Стены, полы, потолки выскоблить, вымыть уксусом с полынью и окурить дымом можжевельника. Новые матрасы набить свежей соломой. Новую посуду — простую, оловянную. Мебель — дубовую, без резных украшений. Я вернусь к вечеру.

Придворный управляющий кивает. Он мнется, прежде чем задать последний вопрос.

— А… тело прежнего господаря, отца вашего…

— Предать земле по христианскому обряду, — отрезает Влад, отворачиваясь к окну. — Священника найди. Без пышности, без лишних глаз. Я не буду присутствовать.

Влад выезжает за ворота на своём вороном жеребце. Низкое свинцовое небо давит на обугленные остовы домов в предместье.

Господарь едет неспешно, объезжая владения. Отмечает всё: полные немого ужаса лица крестьян, дымок, всё ещё вьющийся над развалинами кузницы, ворон, дерущихся за что-то тёмное в канаве.

Он должен бы чувствовать триумф. Сладость долгожданной мести. Вместо этого в груди Влада зияет ледяная беззвучная пустота, будто всё живое внутри выскоблили дочиста, оставив лишь гладкий мертвенный иней.

Он лишь на миг утолил ненасытный голод внутреннего демона. Но едва тот отступил, насытившись, из самых тёмных глубин его существа подняли головы другие тени. Более древние, жадные, страшные.

Мехмед, прозванный Завоевателем… воля его отца сковала юность Влада цепями позора и унизительного заложничества.

И Кадир. Теперь ослабленный, но живой. Чужеродное ледяное семя его силы навсегда вросло в саму суть Влада, грозя поглотить его волю.

Пока эти двое дышат, его трон и только что обретённая власть стоят на тонком льду. Его правление не начало мира и порядка. Это лишь иная фаза войны на полное, тотальное уничтожение.

Конь, почуяв внезапное напряжение всадника, беспокойно вздрагивает.

Влад поднимает взгляд. Туман у опушки старого леса, что темнеет на горизонте, внезапно сгущается, клубится. Он мерцает неестественным, перламутровым, леденящим светом, словно внутри тумана зажгли холодную звезду.

И из этого сияния ступает Она.

Дева. Её волосы, словно струящийся живой лунный свет. Платье сплетено из зимнего тумана и звёздной пыли, оно струится вдоль идеальных изгибов.

Лицо её прекрасно и невыразимо печально. В глазах цвета самого глубокого беззвёздного зимнего неба, нет гнева или осуждения. Лишь бесконечная, всевидящая, всепонимающая скорбь.

Она смотрит на Влада.

— Ты накормил одного демона. Встал на путь, вымощенный костями и льдом из слёз. Ты заменил одного тирана собой, мальчик мой. Куда теперь пойдешь? Что посеешь на этой земле, кроме новой стужи?

Влад останавливает коня. Ледяное сердце его на миг сжимается, встречаясь с этой древней всеобъемлющей тоской. Но он не раскаивается. Не отводит взгляд.

Он видит в её глазах приговор и принимает его…

В последующие недели княжество утонуло в дыму и страхе. По обочинам дорог, ведущих к Дунаю, чернеют частоколы пик с насаженными на них головами.

Поля, ещё недавно зелёные, теперь отмечены пеплом сожжённых деревень.

Влад III Валах правит железом и холодом. Он действует методично, без ярости, почти без эмоций.

Влад стирает османские следы с земли своей столь точно, будто рисует новую карту. Там, где недавно турецкие солдаты считали себя хозяевами, ныне дымятся пепелища.

Укрепления врагов превратились в руины, знамена сожжены дотла, а бывшие чиновники и торговцы, связавшиеся с Портой, навсегда исчезли из памяти народа. Их имена стирают из книг, дома передают верным людям, а их дела предают забвению.

Господарь не ведёт переговоров. Не берёт выкуп. Его ответ на османское присутствие — абсолютное безоговорочное уничтожение.

Лес пик, увенчанных отсечёнными головами вдоль реки Дунай — не символ варварства, а ясный сигнал, написанный языком чистого страха: эта земля больше не принадлежит туркам. Ступите на неё, и ваша судьба будет такой же.

Верных единицы, но их молодой валашский князь награждает щедро. Среди них Дрэгош Тенар, слепой маг. Он теперь придворный колдун, тенью следующий за господарем, его незрячие глаза видят больше, чем многие зрячие.

Накануне бала Дрэгош скрипит голосом в полутьме кабинета:

— Молва бежит впереди тебя, господарь. За границами Валахии тебя уже называют Колосажателем. Твой холодный гнев стал легендой. Они шепчут, что ты не человек, а дух зимы, сошедший с гор, чтобы очистить землю огнём и железом. Завтра на бал съедутся те, кто боится тебя, и те, кто надеется использовать.

Влад стоит у окна, глядя на сгущающиеся сумерки. Его лицо не выражает ничего. Внутри пустота, нарушаемая лишь редкими проблесками чего-то тёплого, искреннего, оставшегося от прежней человеческой природы.

— Страх — основа порядка, — шепчет ему память голосом Кадира. Но другой голос, тихий и печальный, словно эхо, спрашивает: какую цену ты заплатишь за этот порядок?

Наутро в тронном зале перед троном господаря дрожат бояре. Те, что ещё недавно предали Валахию, целовали турецкие сапоги.

Теперь они в простых одеждах, лишённые земель, титулов, достоинства. Влад восседает на троне, на подлокотнике которого навсегда застыл морозный цветок — след его прикосновения.

— Вы предали эту землю и мой род. Вы предали самих себя, — его голос холоден, словно древний ледник. — Но я даю вам шанс. Примите мою власть. Присягните мне. Или разделите участь тех, чьи головы охраняют дороги к Дунаю.

Большинство падает на колени, целуя край его кроваво-красного плаща. Но один старый боярин с седыми усами остаётся стоять. Его глаза полны тлеющей ненависти.

— Я не преклонюсь перед чудовищем, в котором течёт лёд вместо крови, — хрипит он.

Легкое движение пальцев и старик замирает. Из его рта вырывается пар, а в глазах застывает ужас. Боярин падает на камень. Тело покрывается инеем.

— Остальные, готовьтесь к балу, — произносит Влад, и на его губах играет холодная ухмылка. — Для вас у меня приготовлено нечто особенное.

Когда зал пустеет, Влад остаётся один. Он чувствует, как душа его медленно, неотвратимо превращается в лёд.

Народ боится его. Уважает. Но любви не будет. Никогда. Перед внутренним взором встаёт образ Девы — богини с глазами зимнего неба, полными скорби. Её безмолвный взгляд жжёт хуже огня.

Из тени появляется Дрэгош.

— Ты видишь её, да? — шепчет старик. — Она всегда рядом с теми, кто носит в себе древнюю силу. Но есть и другие покровители. Темнее. Сильнее. Гости, что приедут завтра… графиня Батори… она принесёт с собой не свет, а иную истину. Ту, что может дать тебе не покой, но могущество.

Влад молча смотрит на свои руки. На них уже проступает лёгкий, едва заметный узор, похожий на морозные трещины.

Вечер. Замок Тырговиште погружён в неестественное великолепие.

Тронный зал преобразился. Гигантские железные канделябры в форме сплетённых змей изрыгают жаркое пламя, отбрасывая на стены с фресками танцующие тени.

Воздух густой от запаха воска, ладана и дорогих духов. Готические арки, устремлённые вверх, теряются в дыму, словно упираясь в само небо.

Музыка, низкая, тревожная, полная минорных аккордов, льётся с хоров, где музыканты в чёрном играют на виолах и лютнях.

Знать Валахии, Трансильвании, Молдавии кружится в танце, но в их движениях нет радости, только подобострастие и страх. Они блестят парчой и драгоценностями, но их глаза пусты.

И вот музыка обрывается. Двери в дальнем конце зала распахиваются.

Входит она.

Графиня Роксана Батори. Её кожа белизной превосходит мрамор, почти светится в полумгле. Густые белые волосы убраны в сложный готический пучок, скреплённый длинной шпилькой с чёрным жемчугом. Губы алые, словно покрытые кровью девственницы.

Молодое девичье тело облачено в пышное платье из тёмно-красного бархата, перехваченное узким корсетом, который подчёркивает неестественную хрупкость и изгибы. Длинные заострённые ногти того же кровавого оттенка.

Но главное — её глаза. Глубокие, тёмные, пустые. В них нет жизни. Лишь бездонная древняя тьма.

Рядом с ней мужчина. Дориан Батори, её младший брат. Высокий, статный, в строгом чёрном костюме, отороченном серебряным галуном.

На его длинных пальцах тяжёлые кольца с тёмными камнями. Взгляд оценивающий, холодный, лишённый даже притворной учтивости.

Никто не замечает, что у них обоих нет тени…

Роксана проходит через зал, не глядя по сторонам. Толпа почтительно расступается перед ней. Графиня останавливается у подножия трона и совершает лёгкий, почти невесомый книксен.

— Достопочтенный господарь Влад, — её голос тихий, мелодичный. — Позвольте отдать должное вашему приёму. Сияние этого зала и… изысканность собравшегося общества являют собой редкое по нынешним смутным временам зрелище. Истинное холодное великолепие, достойное вашей репутации.

Она делает лёгкую, почти невесомую паузу.

— Однако я осмелюсь просить особой милости. Аудиенции, где нас не коснётся даже тень постороннего взгляда. Дело, которое я намереваюсь обсудить с вами, не для шёпота в бальных залах. Оно требует… безмолвия кабинета и полного взаимопонимания сторон. Вы позволите?

Влад смотрит на неё сверху вниз. Он чувствует пустоту. Такую же, какая зияет в нём самом, но более древнюю и опасную. Что она такое?

Господарь кивает.

— После бала, графиня. А сейчас у меня для вас есть подарок…

Ее алые губы растягиваются в довольной ухмылке, от которой даже у ледяного дракона холодок пробегает по спине.

Бал продолжается…

Бал в самом разгаре. Сквозь гул голосов и блеск свечей звучит музыка: тягучая, сладко-тягостная.

Влад уверенно ведёт графиню Роксану Батори в плавном вальсе. Её ладонь, лежащая в его руке, прохладна и неподвижна, будто вырезана из холодного белого мрамора.

Нет в ней ни малейшего тепла живого существа, ни биения сердца, ни дыхания. Лишь невозмутимая призрачно-холодная красота, завораживающая взгляд и тревожащая разум.

— Ваши военные успехи впечатляют, господарь, — шепчет сладко. — Легенда о Колосажателе охватила ближайшие княжества и распространяется, как лесной пожар. Интересно… могла бы Трансильвания, устав от бесполезного венгерского ига, взглянуть в сторону сильного соседа?

Влад смотрит прямо перед собой, его движения точны и лишены лишней грации.

— Король Матьяш — мой союзник. Пока речи о новых землях не идёт, графиня. Это приведет к расколу. Мы должны быть едины в борьбе с турками.

Он внимательно изучает странный холод, исходящий от графини Батори. Её мороз совершенно иной, чем пульсирующий внутри его души. Его собственное холодное пламя дышит жизнью, оно родилось вместе с ним, закаляя волю и формируя характер.

Холод Роксаны пустой, как воздух древней гробницы, сохранивший дыхание смерти.

Танец заканчивается. К ним, семеня, пробирается Дрэгош.

— Пора, господарь, — скрипит старик, — преподнести наш дар почтенной графине.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, старик, — тихо говорит Влад.

— Господарь, это будет лучшим подарком для такой… как она, — ухмыляется Дрэгош, обнажая беззубые дёсны. — И отличный задел для долгосрочного взаимовыгодного сотрудничества.

— Ну, смотри… обманешь меня…

— Как я могу, мой господарь? — старик расплывается в ухмылке.

Влад даёт едва заметный знак распорядителю. Тот выходит вперёд и звонким голосом объявляет, что в соседнем Большом Зале начинается пир и изысканные развлечения. Толпа аристократов, обрадованная перспективой ещё большего веселья, хлынула прочь, словно тупое стадо.

В Тронном зале остаются только Батори, её брат Дориан, их немногочисленная свита из трёх статных мужчин и дюжина венгерских солдат.

Венгры блокируют выходы. Бояре, оставшиеся в зале, замирают в недоумении, которое быстро сменяется леденящей догадкой.

Влад впервые за долгое время чувствует не стратегический интерес, а жгучее, почти человеческое любопытство.

Какая сила живет в ней? И главное, почему Дрэгош посоветовал преподнести ей в дар этих предателей, льстецов и трусов?

— Графиня, — говорит Влад, его голос гулко отдаётся во внезапно опустевшем зале. — Выразить наше уважение и надежду на будущий союз я решил не золотом или землями. А вот этим. — Он делает жест в сторону бояр. — Жизнями тех, кто лизал сапоги османам. Предателей моей земли. Они мой подарок вам.

У Роксаны, Дориана и их свиты зрачки вспыхивают ярким, нечеловеческим алым светом, как тлеющие угли в темноте. Тонкие клыки удлиняются, выступая из-под алых губ. Черты лиц становятся чуть острее, уши слегка вытягиваются. Графиня медленно облизывает губы, и в её движении первобытный, всепоглощающий голод.

Пир начинается.

Батори двигаются с невозможной, пугающей скоростью. Алые всполохи мелькают среди толпы охваченных ужасом бояр.

Дориан впивается клыками в горло седовласому вельможе, и тот замирает с немым криком, а тело его дергается в конвульсиях, пока вампир пьёт, издавая низкое, похожее на урчание удовольствия, рычание.

Роксана, сохраняя жуткую грацию, прижимает к стене молодого боярина и кусает его в сонную артерию. Кровь брызжет на её белоснежную шею и бархатное платье, но она не обращает внимания. Её свита терзает остальных: одних ломая, других лишь удерживая, чтобы насладиться их медленным ужасом.

Воздух наполняется медным запахом крови, хлюпающими звуками, сдавленными предсмертными хрипами и… тихим жадным рычанием.

Это не благородная ярость дракона, а гнусное кровавое пиршество. Влад чувствует волну омерзения, подкатывающую к горлу. Они — твари. В нём, драконе, отмеченном богиней, просыпается яростное презрение. Он встает с трона, чтобы остановить эту бойню.

Тут же рядом возникает Дрэгош. Его костлявая ладонь ложится на плечо Влада с неожиданной силой.

— Без её горных кланов и этой… силы, господарь, ты не сломишь хребет османам, — шепчет он на ухо. — Корвин даст армию. Но страх? Ужас, что парализует врага до боя? Это её ремесло. Смотри. И запоминай цену вашего союза.

Влад стискивает зубы до хруста. Лёд внутри клокочет от гнева. Но холодный рассудок берёт верх. Он стоит. Неподвижный, как статуя.

И смотрит, пока последний боярин не обмякает на окровавленном каменном полу, а Батори, оторвавшись от своих жертв, не вытирают рты. Их алые глаза медленно тускнеют, возвращаясь к тёмным безднам.

Аудиенция проходит в северной башне, в его личном кабинете. Воздух здесь очищен дымом полыни, но господарю всё ещё чудится сладковатый привкус крови.

Роксана и Дориан выглядят… почти человечно. Их кожа, ранее мертвенно-белая, теперь отливает лёгким нездоровым румянцем. Но Влад знает, что это лишь маска. А под ней древние чудовища.

— Кто вы? — спрашивает напрямую, обходя пустые любезности.

Роксана отвечает, играя краем веера, окрашенного в цвет запёкшейся крови.

— Нас называют vampiri, господарь. Дети ночи. Давным-давно наши предки заключили союз с силами, которые ваш мир именует демонами. Мы обрели бессмертие, силу, скорость. А они… обрели плоть и опору в этом мире. Они живут в нас. Питаются через нас. Кровь — их пища, а значит и наша, — она делает паузу, тёмные глаза на мгновение снова вспыхивают красным. — И да, порой мы очень голодны. Если демон внутри погибает… умираем и мы. Навсегда.

Влад слушает, и омерзение снова подкатывает к горлу. Паразиты. Вместилища для древней скверны. Это противно самой его драконьей сути, чистой и первозданной. Но он вспоминает пир. Скорость. Ужас. И неизбежность будущей войны.

— В следующем месяце, — говорит он, заставляя собственные чувства замолкнуть, — я очищу восточный берег Дуная. Король Матьяш готовит масштабное наступление на османские территории. С нами сербы, молдаване. Ваша… специфическая сила будет крайне полезна для создания паники, устранения командующих, террора в тылу врага.

Роксана склоняет голову. Теперь в её поклоне не светская учтивость, а тень настоящей древней почтительности силе.

— Мой клан и я клянёмся вам в верности, Влад Валах. Нашу мощь мы поставим на службу вашей цели. Османы познают кошмар, который не снился им в самых страшных снах.

Они заключают соглашение. Обсуждают маршруты, условные сигналы, поставки продовольствия для людей Батори. Влад кивает, отдаёт приказы. Но внутри, в глубине ледяной пустоты, где когда-то билось человеческое сердце, зреет тревожная мысль…

Тырговиште, 1459 год.

Карта на столе похожа на свежую рану. Багровые стрелы османского наступления впиваются в тело Балкан одна за другой, высасывая жизнь из знакомых названий. В походной палатке пахнет влажной шерстью плащей, дымом и скрытой паникой.

Матиаш Корвин, король Венгрии, опирается на стол костлявыми кулаками. Его лицо напряжено.

— Смедерево пало на рассвете, — произносит хрипло. — Даже штурма не понадобилось, сами сдались. Дух сербов сломлен. Армия Мехмеда несется, как рой саранчи. Не остановить, можно лишь отскочить в сторону. Османы движутся сюда. Твои укрепления на Дунае? Он их обойдёт с фланга, через перевалы, как уже сделал трижды. У тебя нет людей, чтобы закрыть все дыры.

Влад стоит неподвижно. Бледными длинными пальцами мерно постукивает по столу, и с каждым ударом от них расходится по карте тончайшая паутинка инея. Холодная ярость пульсирует у него в висках.

Господарь чувствует стратегический тупик. Его Валахия — выжженная, жёсткая земля, которую он выковал из страха и крови, не выдержит этого. Не хватит ни ресурсов, ни времени, ни… веры.

— Мы затянем их вглубь, — говорит Влад, но в его голосе нет привычной уверенности, лишь упрямство. — Зимой их снабжение встанет. Горные перевалы станут для них могилой.

— Они дойдут до Тырговиште до первых снегов, — безжалостно парирует Корвин. — У них нет логики, Влад. Зато очень много людей.

Дверь палатки вздрагивает, впуская порыв сырого промозглого ветра и главу разведчиков Йона. Лицо у того серое, будто пеплом присыпано.

— Господарь. Ваше величество, — он делает короткий резкий поклон. — Вести с восточного дозора. У османов в авангарде чудовище.

Корвин хмуро хмыкает, отмахнувшись. Влад же медленно поднимает взгляд.

— Опиши.

— Существо… в плаще. Идёт в первых рядах. От него жар, воздух дрожит. Дышит… не дышит, а изрыгает пламя. Буквально. Наши стрелы за тридцать шагов вспыхивают, как солома. Каменная стена одной из застав… она оплавилась, словно восковая свеча. Солдаты бегут. Говорят, это сам Иблис ведёт армию султана.

В палатке повисает тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Кадир. Имя прожигает сознание Влада, оставляя после себя чёрный обугленный след. Вот она, недостающая часть уравнения.

Не тактика или численность. Древняя первобытная ярость, взявшая османов в свой кулак. Он вышел из тени. Показывает своему «ледяному» ученику, что такое истинная неудержимая ярость дракона. Головы на пиках вдоль Дуная? Для Кадира это не угроза, а жалкое подражание. Он пришёл забрать своё наследие и стереть конкурента с лица земли.

Йон заканчивает доклад, но не уходит. Он переминается с ноги на ногу.

— Всё? — раздражённо бросает Корвин.

— Для военного совета всё, Ваше величество. Но для господаря… есть ещё одна весть. Личная.

По почти незаметному кивку Влада, Корвин, бросив на него тяжёлый взгляд, уводит своих генералов. Палатка пустеет.

— Говори, — приказывает Влад.

— Мы… установили имя одного из их командиров. Правый фланг, элитные янычары. Мы видели знамя… и его лицо. Это… Раду Валах, господарь. Твой брат служит султану.

Внутри Влада воцаряется полная, оглушающая тишина. Казалось, за годы жестокости и льда он стал неуязвим. Но враг нашёл его слабость. Самую глубокую, ту, что уходила корнями в детство. И теперь в эту рану воткнут нож, выкованный из его же прошлого.

Раду. Его брат.

Мысль жжет. Это гениальный ход. Тактика устрашения. Османы верят, что господарь не поднимет руку на родную кровь.

Сначала его захлестывает волна немого шока. Но уже через мгновение включается привычный холодный рассудок. Он отступает в сторону, оценивая ситуацию со стратегической точки зрения.

Блестяще. Подло. И чудовищно эффективно.

И от этой леденящей душу ясности становится внутри ещё холоднее.

Поздний вечер. Его покои в каменной башне Тырговиште — келья аскета: походная койка, простой стол, убогий камин. Влад стоит у узкой бойницы, не видя ночи за ней.

Война, начатая как отмщение и борьба за свободу, стала трясиной, засасывающей с каждым днём. Он — основа, на которой держится хрупкая независимость Валахии.

Отступить — значит предать всё, ради чего он стал чудовищем. Идти вперёд — значит, возможно, поднять меч на Раду. Последнего, кто помнил его мальчишкой, а не господарем или драконом.

Влад ловит своё отражение в тёмном вине в кубке: бледное лицо, тени под глазами, взгляд бездонный и пустой. Монстр. Кадир выковал из него оружие. Хуньяди отточил. А теперь это оружие должно само решить, что делать дальше. Противоречие рвёт его изнутри, и в этой тишине он впервые за долгое время чувствует не холодную силу, а человеческую беспомощность.

— Ты рвёшь душу в клочья, господарь, там, где нужно лишь прислушаться к её тихому зову.

Голос рождается в самой тишине, мягкий и всеобъемлющий, как падение первой снежинки на замёрзшее озеро. Воздух в комнате меняется. Треск поленьев в камине стихает.

Свет от огня и луны начинает струиться, сливаясь в молочный мерцающий туман. И в центре этого сияния, словно спустившись из самого света и морозной дымки, появляется Она.

Дева. Богиня. Её фигура не отбрасывает тени. Платье, сплетённое из зимнего тумана и звёздной пыли, струится вокруг неё невесомыми потоками.

Лицо прекрасно и невыразимо печально, а глаза… глаза цвета самого глубокого беззвёздного зимнего неба смотрят на Влада со знанием, которое старше гор.

— Твоя ярость ослепляет тебя, — продолжает она, и её слова льются прямо в сознание. — Она заслонила старую тропу. Тропу долга. Волки, что когда-то встали между тобой и когтями смерти, сейчас сами на краю пропасти. Кадир настиг сына Любомира. Его стая, его истинная — их час вот-вот пробьёт. Твой долг зовёт. Он чище и древнее, чем эта война. Громче, чем зов крови.

Волки. Любомир. Имя, как ключ, поворачивается в замке памяти…

…Жара. Густой смолистый воздух старого леса у подножия Карпат. В пылу детских игр они с Раду забежали слишком далеко. И теперь спина к спине пятятся от хозяина этих мест — бурого медведя-шатуна, поднявшегося на дыбы.

Чудовищная туша закрывает свет, запах звериной ярости и гнили бьет в нос. Раду плачет, вцепившись в рубаху Влада.

Принц, сжимая рукоять детского кинжала, понимает всю свою ничтожность. Лапа с когтями, способными вспороть брюхо лошади, занесена для удара…

Но тут из-за поваленного бурей дуба появляется огромный черный волк. Он с яростью впивается медведю в загривок. Борьба яростная, короткая и смертельно опасная: рык, лязг клыков, клочья шерсти.

Волк, уступая в массе, бьется с умом и отчаянием защитника, оттесняя, кусая, не давая опомниться, пока, наконец, не прогоняет зверя обратно в чащу. Потом, тяжело дыша, подходит к мальчишкам.

И меняется. На его месте стоит высокий широкоплечий мужчина с темной бородой и умными усталыми янтарными глазами.

— Я — Любомир, — отрывисто бросает. — Вы, орлята, чересчур далеко от гнезда улетели. Живы? Идём.

У самых городских стен, ещё дрожа от пережитых ужаса и восторга, маленький Влад выпрямляется во весь свой невысокий рост и заглядывает волку прямо в глаза.

— Ты спас моего брата. Я, Влад, сын Влада Второго, в долгу перед тобой и твоим родом. Когда-нибудь, когда я стану господарем, я этот долг верну. Даю слово принца.

Слово. Оно звучит в памяти чище, чем любой обет, данный позже.

Видение гаснет. Он снова в своей мрачной комнате. Богиня всё так же смотрит на него, и в её взгляде нет приказа, лишь напоминание о том, кем он был…

Буря внутри затихает, сменяясь пониманием. Долг есть долг. Он старше вражды, проклятий, даже этой проклятой войны.

Влад не спорит. Не задаёт вопросов. Он просто кивает. Принимая. Делая правильный выбор.

Призрачный образ Девы тает, как иней на утреннем солнце. Звуки мира возвращаются — вой ветра в бойницах, потрескивание огня.

Влад разворачивается и широко распахивает дверь. В полумраке каменного коридора дремлет юный слуга.

— Седлайте моего коня. И приготовьте спальни. У нас будут гости.

Луна тонет в рваных облаках, лишь изредка бросая призрачный свет на корявые очертания вековых дубов. Воздух ледяной, неподвижный, будто сама природа затаила дыхание.

Сквозь это безмолвие, не нарушая его, мчится Влад. Его черные доспехи, лишенные бликов, поглощают мрак, и лишь плащ цвета запекшейся крови бьется на ветру, как мятежное знамя.

Под ним его верный вороной конь.

Лес замирает на их пути. Тени между корявыми стволами шевелятся, оборачиваясь пустыми глазницами — призраки павших, духи земли, чувствующие пробуждение властителя зимы.

Влад не замечает их. Перед его внутренним взором стоит иное видение: жаркий день, запах хвои и звериной ярости, медвежья туша и черный волк, вставший между когтями смерти и двумя перепуганными мальчишками.

Слово принца. Оно жжет теперь жарче жажды мести. Кадир подождет.

Берег Дуная открывается внезапно, как рана на теле ночи. Река, обезумев от весеннего паводка, ревет и мечется, ее черные воды вздымаются гребнями яростной пены.

А на том берегу горстка оборотней. Дети, вцепившиеся в подолы матерей, старики с потухшими глазами, молодые воины, готовые защищать стаю до последней капли крови. Их загнали в ловушку.

Волков окружает строй. Сотни бездушных глаз. А впереди, возвышаясь над всем этим смертоносным порядком, стоит Он. Кадир. Одет в темные золоченые доспехи, за его спиной плотно сложены кожистые крылья. Змеиные глаза находят Влада мгновенно. Губы растягиваются в знакомой презрительной усмешке.

— Наконец-то я тебя поймал, мальчишка! — голос дракона, низкий, с металлическим отзвуком, перекрывает рев воды.

Дракон Влада рвется на волю, требует боя, крови. Требует свести счеты здесь и сейчас. Под кожей, на предплечьях с тихим хрустом проступает чешуя. Но взгляд господаря скользит по стае.

Видит дрожащего волчонка. Женщину, прикрывающую собой двоих щенков. Видит седовласого старца, пытающегося встать впереди молодежи с дрожащими руками. Как Любомир.

— Отпусти их, Кадир, — говорит Влад ледяным тоном. Он не просит. От его слов по спине даже у самых стойких волков бежит колючий мороз.

Кадир замирает на секунду, затем его смех раскатывается над берегом.

— Они нужны тебе? Эти жалкие звери? О! Это прекрасно! — в его желтых глазах вспыхивает торжествующая злоба. Он нашел слабость. Его рука взмывает вверх и резко падает вниз. — Огонь!

Время словно останавливается. Нет больше ни ярости, ни долга, ни прошлого. Есть только абсолютная воля. Влад лишь прикрывает глаза.

И ледяной ветер рождается в самой глубине его существа, у ледяного сердца дракона. Он с воем срывается с валашского берега. Подхватывает стрелы, кружит в бешеном, неистовом вихре. Раздается хруст — звук ломающегося дерева и гнущегося металла. Стрелы обращаются в щепки.

— Ты их не получишь, — говорит Влад.

Затем он сжимает кулак у груди. У самого сердца, где бьется ледяная пустота. Стискивает зубы до хруста. Он чувствует, как древний холод, дремлющий в его костях, в самой сути души, пробуждается и вырывается наружу. Ледяной дракон приказывает реке уснуть.

Дунай промерзает изнутри. Темный, толстый, неровный лед, испещренный синими прожилками, с оглушительным ревом нарастает от ног Влада к противоположному берегу.

Он тянется, как мост, созданный волей дракона. Земля под ногами ошеломленных янычар покрывается мгновенным ледяным панцирем, сковывая сапоги, парализуя движение.

— ВПЕРЕД! — хриплый крик разрывает оцепенение волков. Это голос молодого вожака. И стая, подхватывая детей, бросается на ледяной мост.

Кадир стоит, как изваяние. Его ноздри раздуваются, из них вырываются клубы пара, пахнущие серой. В его глазах бушует буря, способная испепелить города.

Он смотрит на Влада, и в этом взгляде обет тысячелетней муки. Но он не нападает. Он оценивает. Видит уже не мальчишку-заложника, а холодную и беспощадную силу, выросшую до его уровня. И пока его воины барахтаются в ледяных оковах, он наблюдает, как жертвы ускользают.

Когда последний оборотень, старый волк, которого поддерживают под руки, ступает на валашскую землю, Влад разжимает кулак.

Ледяной мост взрывается с высоким хрустальным звоном. Миллиарды осколков, сверкающих, как алмазная пыль, рассыпаются во все стороны.

Основная их масса несется в сторону османского строя. Под этим ледяным бичом железная дисциплина ломается, превращаясь в паническое, позорное бегство.

На берегу воцаряется тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием спасенных и далеким затихающим шумом отступающего врага.

Молодой вожак делает шаг вперед и опускается на одно колено. Его могучее тело дрожит от напряжения.

— Благодарю за спасение, господарь Влад, — хрипит волк.

Сын Любомира. Видимо… его отец пал от османских мечей.

Влад коротко кивает. Но его взгляд уже скользит дальше, задерживаясь на девушке, стоящей чуть позади. Длинные, спутанные светлые волосы. Рваный сарафан.

Но в позе гордая выдержка дикой волчицы, оценивающей нового хищника. Мара. Она чувствует его взгляд и тоже низко кланяется.

И от нее волной накатывает тепло. Глубокое, внутреннее, как сила самой земли. Тепло жизни, которая отказывается угасать.

И в сознании Влада мгновенно вспыхивает и тут же гаснет образ: не она. Другая. Окутанная яростным живительным пламенем. Гордая. Сильная. Хрупкая. Истинная.

Ледяное сердце вдруг делает судорожный удар, словно глубокий вдох. Влад дарит волчице-ведьме легкую улыбку. Она ощущает этот взгляд и поднимает глаза.

Их взгляды встречаются — бездонная пустота вечного льда и золотисто-янтарная глубина древней магии. От Мары исходит тихий успокаивающий поток силы.

— В замок, — говорит Влад, обрывая молчание. Его голос снова становится командирским, лишенным эмоций. — Следуйте за мной.

Замок Тырговиште впервые за долгие годы слышит не звон оружия или крики приговоренных, а сдержанный шепот, плач уставших детей, запах простой похлебки, варящейся на кухне.

Влад отдает распоряжения: гостевые покои на нижнем этаже, еда, теплые одеяла.

Стоя в своем кабинете у затухающего камина, он прислушивается к непривычным звукам. В груди, там, где зияла пустота, шевелится что-то странное, почти забытое. Удовлетворение от выполненного долга? От взгляда тех янтарных глаз?

Позади слышится старческий голос.

— Лед тронулся, господарь? — Дрэгош Тенар возникает из мрака, его слепые глаза подняты к Владу, будто видят смущение в его душе. — Долг уплачен. Честь спасена. Теперь включай голову, а не то, что у тебя там екает под ребрами.

Влад не оборачивается.

— Кадир не простит сегодняшнего унижения. Он увидел, что у тебя есть что терять. Твоя ярость холодна и расчетлива. А сегодня ты показал и милосердие. В его глазах это слабость. Битва, что грядет, будет на истребление. Тебе нельзя иметь слабостей.

— Они сильны духом, — тихо говорит Влад, вспоминая ярость Вука, мудрую стойкость Мары.

— Дух ломается, когда на то воля дракона, — отрезает Дрэгош. — Они здесь мишень. Заложники. Груз. Отошли их в Венгрию, к Корвину. Там они будут в безопасности. А ты должен быть как лед. Чистый, твердый, беспристрастный. Никаких привязанностей.

Влад медленно поворачивается. Его лицо непроницаемо. Он смотрит сквозь колдуна… туда, где слышны голоса спасенных. Господарь видит холодную, беспощадную правду. Долг выплачен. Их война окончена.

А его война продолжается.

— Пусть будет так, — звучит его приговор. — На рассвете проводники отведут их к границе.

Дрэгош, удовлетворенно крякнув, растворяется в темноте, как будто его и не было…

На массивном столе в кабинете господаря под светом дрожащих свечей разложена карта, испещрённая бордовыми штрихами. Стрелы османского наступления.

Влад стоит во главе стола. Его взгляд прикован к изгибу Дуная.

— Основной удар они нанесут здесь, у Джурджу, — его голос холоден, как всегда. — Мы затянем их сюда. — Бледный палец касается участка карты к северу от реки, где извилистые линии обозначают теснины. — В ущелья близ Выртопа. И там раздавим.

В комнате повисает молчание. Кто-то из бояр сглатывает. План отдаёт безумием. Отчаянием. Гениальностью.

— Моя сила скрепит скалы и создаст ледяные ловушки, — продолжает Влад, переводя ледяной взгляд на военных. — Они войдут в горло, а я сомкну челюсти. Их строй будет разорван. Ваша задача — бить по флангам и отрезанным отрядам. Давить их, как насекомых.

— А мои слуги, — из тени звучит мелодичный, лишённый тепла голос Роксаны, — позаботятся о командирах и знаменосцах. Смятение в рядах врага будет вашим союзником.

— Смятение есть и в наших рядах, господарь, — хрипит седой венгерский генерал. — Солдаты видели горящие деревни. Слышали рассказы о чудовище в османском авангарде. Их дух надломлен.

— Тогда мы им поможем, — раздается скрипучий голос Дрэгоша Тенара. Он поднимается, опираясь на рукоять посоха. Из складок плаща колдун извлекает флакон. Ставит его на карту поверх нарисованных городов. — «Кровь каменного змея».

Он вынимает восковую пробку. Комнату наполняет терпкий землистый запах с острым металлическим привкусом.

— Отвар корней, что сто лет пили лунный свет на разломах скал. С добавлением пыли, что осыпается с драконьей чешуи. И кое-чего ещё для крепости, — старик медленно размешивает зелье. — Капля в походную флягу с вином. И страх покидает сердце. Боль становится далёким эхом. Кровь наполняет чистая ярость. Действует сутки.

Генералы переглядываются. В их глазах отвращение, суеверный ужас и проблеск жадной надежды. Это колдовство. Скверна. Но и шанс.

Влад наблюдает за ними с непроницаемым выражением лица. Он понимает страхи генералов, но им двигает расчет. Любой инструмент хорош. Любая цена оправдана.

— Разделите между верными отрядами, — приказывает он Дрэгошу. — Теми, что будут держать центр в теснине.

План утверждают. Распределяют участки, сигналы, маршруты отхода. Когда тяжёлая дубовая дверь закрывается за последним военачальником, в кабинете остаются трое. Треск поленьев в камине кажется внезапно оглушительным.

Влад возвращается к столу, изучая детали на карте. Дрэгош ковыляет к выходу.

Роксана не двигается. На ней алый бархатный корсет и шелковые брюки.

— В чем дело, графиня? — не оборачиваясь, спрашивает Влад.

Она делает бесшумный шаг вперёд. Свет пламени на мгновение выхватывает неестественную белизну кожи Батори, алый отблеск в глубине глаз.

— Ваш слепой советник, господарь, не спит по ночам. Мои слуги… мои тени видели. Вот уже несколько ночей он покидает замок в час, когда не спят только совы и грешники. Возвращается под утро.

Влад оборачивается.

— У Дрэгоша Тенара много странностей. Это наименьшая из них. С чего вдруг это стало вашей заботой?

— Потому что я знаю запах чужих планов, — её губы растягиваются в холодной улыбке. — Он ведёт вас тропой, уходящей во тьму. И пусть я сама дитя этой тьмы, его тень пахнет иначе. Холодным расчётом. У него свой интерес. Свой замысел, в котором вы центральная фигура, но не игрок.

— И что вы предлагаете? — в голосе Влада звенит сталь.

— Доверьте моей тьме выследить его. Позвольте мне убедиться, что я вижу лишь призраков, — она склоняет голову, жест почтительный, но в нём нет покорности. — Если я ошибаюсь, то приползу к нему на коленях и буду вымаливать прощение.

Молчание. Влад изучает Роксану, будто пытаясь разглядеть контуры демона, скрытого под человеческой оболочкой.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Но, если Тенар вас обнаружит… это будет ваш конфликт. Я ничего не слышал.

Роксана отвечает лишь едва заметным кивком. И растворяется в тени, будто её и не было.

Ночь накрывает стены Тырговиште чёрным саваном. Луна, спрятанная за рваными тучами, лишь изредка бросает бледные блики на мерзлую землю.

У подножия самой старой башни шевельнулась тень. Она отделяется от кладки, становится плотнее, приобретает форму.

Роксана Батори подчиняется воле древнего паразита, что живёт в её крови. Теперь она лишь сгусток тьмы… скользящая по стенам и земле неосязаемая тень. Леди-вампир не отражает свет. Она его пожирает.

Потайная дверь в основании башни с тихим скрежетом отъезжает вбок. Сгорбленная фигура Дрэгоша, укутанная в плащ, выскальзывает наружу. Его посох отстукивает по камням уверенно, без колебаний.

Он идёт через спящий лагерь, мимо тлеющих костров к задним воротам крепости. Стражники, закутанные в тулупы, не замечают его или делают вид.

Роксана скользит за ним в десяти шагах.

За воротами начинается лес. Чёрные корявые силуэты дубов и елей поглощают старика. Он движется вперёд без тропы, но с пугающей уверенностью слепого, который видит путь кожей. Лес затихает вокруг, будто затаив дыхание.

Она плывёт за ним, как дым по ветру. Её сознание, обострённое демоном, улавливает лишь шорох его плаща да редкий треск веток. А ещё странную ауру, что окружает его. Она не похожа на человеческую. Это слоистая переливчатая оболочка, полная скрытых узоров и ядовитых оттенков.

Наконец он выходит на небольшую поляну, где когда-то было лесное озеро, а теперь лишь мёртвая промёрзшая земля. И там его уже ждут.

Фигура в плаще. Массивная, широкая в плечах. От неё исходит… жар спящего вулкана. Мощь, что заставляет сжиматься самую суть демона Роксаны. Это не человек. Не вампир. Это что-то древнее, звериное.

Кадир.

Огненный дракон. Злейший враг Влада. И Дрэгош Тенар, алхимик господаря стоит сейчас перед ним в мёртвом ночном лесу.

Они о чем-то говорят. Роксана замирает, слившись с тенью громадного пня. Нужно подобраться ближе, чтобы услышать. Её тьма стелется по земле, бесшумная, неосязаемая, продвигаясь вперёд на метр, затем ещё на один…

Дрэгош внезапно обрывает фразу. Его плечи напрягаются. Слепые глаза поднимаются и смотрят прямо в тот клочок тьмы, который занимает Роксана.

— Маленькая летучая мышка залетела не в своё гнездо, — раздаётся его скрипучий шёпот.

Колдун резко ныряет рукой в складки плаща и выдёргивает оттуда маленький стеклянный флакон. Швыряет его прямо в сгусток тени Роксаны.

Флакон разбивается о землю.

Мир взрывается тишиной и багровым светом. Болью, что рвётся из самой сущности вампира. Из земли с шипящим звуком вырывается магическая энергия и смыкается вокруг Роксаны.

Она сплетается в идеальную живую клетку. Прутья горят холодным, обжигающим душу пламенем. Демон внутри Батори сжимается от боли, не в силах вырваться.

Дрэгош подходит к самому краю светящейся решётки. Его лицо в багровом отсвете кажется особенно жутким.

— Любопытство — плохой советчик для детей ночи, — говорит беззлобно, почти с сожалением. — Ты ничего не скажешь ему. И не помешаешь старому ткачу завершить свой узор. Спи.

Он щёлкает пальцами. Багровый свет клетки вспыхивает ослепительно ярко, сжимаясь в одну точку, а затем гаснет, поглотив с собой и тень, и сознание Роксаны Батори…

— Где Роксана?

Влад стоит у карты, упирается кулаками в поверхность стола. Его голос в тишине кабинета звучит особенно угрожающе. Семь дней подготовки, семь ночей без сна, а в воздухе вместо обещанной поддержки вампиров — звенящая пустота.

Дрэгош Тенар, сидящий у огня, медленно разворачивается. Его слепые глаза, кажется, видят Влада насквозь. И если раньше он считал, что Дрэгош на его стороне и всецело доверял колдуну, то сейчас бледное морщинистое лицо в свете камина выглядит жутко.

— Удрали, господарь, — отвечает старик своим скрипучим голосом. — Твари чуют, когда корабль даёт течь. Вероятно, уже заперлись в своем замке в Трансильвании. Ищут более… сытных покровителей.

— Ты же сам жаждал познакомить меня с ними, — холодно замечает Влад, пристально глядя на колдуна и пытаясь прочитать его мимику, — а теперь говоришь так просто, что они сбежали…

— Я лишь дал тебе рычаг. Но не гарантировал, что он будет работать, господарь. Я здесь, как видишь.

В груди Влада что-то сжимается. Знакомое чувство. Предательство. Но на его лице ничего не меняется. За десятилетия он научился мастерски скрывать свои эмоции под ледяной маской.

— Михай!

В кабинет вбегает молодой слуга с открытым, чуть глуповатым лицом. Тот самый, которого Влад когда-то спас от виселицы. В его глазах собачья преданность — один из немногих ресурсов, который ещё можно купить в этом мире.

— Возьми в моей конюшне самого резвого коня, — отрезает Влад. — Езжай на север, в замок Батори. Будешь там моими глазами и ушами. Вот тебе моя грамота и немного денег.

Он суёт ему кошель и свиток с драконьей печатью.

— Если увидишь графиню… скажи, что господарь ждёт ответа.

Михай сияет. Хватает деньги и грамоту и тут же исчезает. Дрэгош провожает его незрячим взглядом, и на мгновение Владу кажется, что аура вокруг старика колышется ядовитыми переливчатыми оттенками, как марево над болотом.

Ночь. Тронный зал погружён во тьму, лишь в камине слабо тлеют угли. Влад сидит в тишине. Один.

Дрэгош лжёт? Или Роксана сбежала?

Мысли, как два лезвия, сходящиеся у его горла. Они бегут по кругу, не находя выхода. Влад сильнее сжимает пальцы на подлокотниках, пытаясь выдавить из себя эту слабость.

И тогда память, вопреки воле, подкидывает ему иное видение. Ясную, как день, картину: оборотни на берегу. Спина к спине. Одна ярость на всех. И общее тепло стаи.

Все за одного. Вот что у них есть. И чего у Влада никогда не было. Простой закон стаи, который оказался сильнее всех его титулов и ледяной мощи.

Тоска по простому человеческому теплу жжёт изнутри острее любой ненависти. Ему отчаянно хочется хотя бы на миг ощущить общность с кем-то…

С тем, кто не предаст. Кто не воткнет нож в спину.

Истинная… где же она? Живет где-то и не знает о том, что ее дракон думает о ней. Но вопреки всему, в его мыслях она уже обрела очертания. Каскад огненных волос. Нежный голос и объятия, за которые он готов умереть…

Утро застаёт Влада в тронном зале. Он встает, подходит к окну и смотрит в окно на свое княжество. Маленькое, но такое сильное. Нет, Влад Третий не отдаст эти земли османам. Скорее погибнет сам, но Валахия останется свободной.

Он возвращается в спальню и готовится к приему крестьян. Боярам доверять нельзя. Они через одного предатели и воры. Некоторое время назад господарь решил раз в неделю уделять время своим подданным.

В тронном зале его уже ждет страждущая толпа.

Старик с лицом, изрытым оспой, жалуется на потраву огорода солдатскими лошадьми. Влад приказывает выдать муки и наказать конюха.

Женщина в чёрном платке дрожит и молит найти тело мужа для погребения. Он отправляет отряд на поиски.

Парень с синяком под глазом обвиняет боярского сына в домогательствах к сестре. Влад, не меняясь в лице, велит доставить обидчика ко двору.

Рассказ крестьянки о пропавшем сыне прерывает грохот за дверями.

Они распахиваются. В зал вплывают пятеро в цветастых шёлковых халатах, с высокими чалмами на головах. Османские послы. Они не кланяются и не снимают головной убор. Знак наивысшего неуважения.

— Господарь Влад, — начинает посол, и его голос учтив, но пропитан ядом. — Милостивейший султан, падишах Мехмед, да продлит Аллах дни его, проявляет неслыханное великодушие. Прекрати сопротивление. Открой ворота. И твоя жизнь не только будет сохранена, но и обретёт достойное завершение в уединённом имении, вдали от этих… тревожных земель.

Он делает короткую паузу.

— Армия падишаха уже стоит на этом берегу. Дунай не стал нам преградой. Завтра с восходом солнца предложение султана истекает. У тебя есть эта ночь, чтобы сдаться. Тогда твои люди не пострадают. А откажешься, и мы вырежем всех до последнего младенца.

Весь план рушится в одно мгновение. На миг Владом овладевает ослепляющая ярость. Как они смеют?! Эти жалкие никчемные червяки!

Он встаёт.

— Отрубить им головы, — приказ звучит ровно. Стража бросается и хватает послов. Наглость в их глазах быстро сменяется ужасом.

— Погоди, господарь.

Дрэгош. Старик выходит из тени. В его сморщенных руках маленький чёрный флакон, отливающий зловещим багровым светом.

— Не тратьте хорошие пики, — говорит колдун. — Позвольте преподать им урок.

— Что ты предлагаешь?

Гнев Влада слегка остывает. Старик семенит к нему, затем шепчет что-то на ухо. Влад зловеще ухмыляется. Затем обращается к страже.

— Казнить! Но головы не трогать… они мне пригодятся…

В шатре, затканном золотом, Мехмед Завоеватель делит с Кадиром и Раду трапезу. Султан обещает Раду блестящее будущее. Кадир полулежит на подушках, его змеиные глаза прищурены. Он в предвкушении.

В шатёр вбегает бледный часовой.

— Падишах! У ворот… чудовище! Мёртвые… все мёртвые!

Кадир открывает глаза. Втягивает носом воздух. И улыбается.

— Мальчишка. Чувствую его холод. Наглость…

Они выходят. Картина заставляет замереть даже дракона. У входа в шатёр лежат два свёртка в окровавленной парче. Вокруг — десятки янычар. Синие, замёрзшие, в глазах замер страх.

И посреди этого ледяного ада стоит Влад. В чёрных доспехах. У его ног три знакомые головы в чалмах. Их глаза полны нечеловеческого ужаса.

— Завтра на рассвете, на поле у стен Тырговиште состоится поединок, — Влад говорит ровно, жестко, без колебаний, — Я выйду против Кадира. Таковы условия: если я паду, Валахия ваша. Если же дракон будет повержен, вы снимете осаду и уведёте свою армию с моей земли. Навсегда. Это не просьба. Это единственный исход, который я допущу.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, убийца моей сестры! — взрывается Мехмед, хватаясь за ятаган.

Но Кадир делает шаг вперёд. В его змеиных глазах плещется горячее предвкушение. Он жаждет сразиться со своим учеником.

— Да, — произносит огненный дракон. Одно слово, которое решило всё.

Влад не говорит больше ни слова. Разворачивается и идёт прочь. Мёртвая тишина и холод образуют невидимый коридор.

Мехмед и Раду вопросительно смотрят на Кадира. А тот не может оторвать взгляд от удаляющейся фигуры ледяного дракона. Все его существо трепещет в предвкушении. Да, Кадир сейчас слаб.

Богиня лишила его силы Первородного, но его дракон все еще с ним. И у него припасен козырь в рукаве. Валахии не выстоять. Влад будет повержен.

Это утро в Тырговиште выдалось на редкость холодным. Влад завтракает один за длинным столом из темного дерева. Еда уже давно не приносит радости. Только ритуал для поддержания физической мощи.

Вчера, узнав о том, что господарь собирается биться с Кадиром, его генералы пришли в ужас: «Самоубийство!», «Он сожжет тебя!», «Это чудовище!».

Их слова для Влада — пустой шум. Он знает правду. Его истинная природа — стихийная мощь Первородного. Кадир же лишь могучий зверь, лишенный мощи своего дракона. Битва не будет равной.

Дверь скрипит. В зал входит Дрэгош Тенар. Движется медленно, опираясь на свой деревянный посох с голубым кристаллом. Садится на скамью рядом, и дерево скрипит под ним.

— Ты победишь, мальчик, — голос старика похож на шелест сухих листьев. — Не сомневайся.

Влад поднимает взгляд от серебряного кубка. Глазами пристально следит за каждым движение колдуна.

— Где Батори?

Дрэгош равнодушно пожимает тощими плечами.

— Кто? А, графиня… Не в курсе.

— Она следила за тобой. А потом пропала, — Влад отпивает вина. Во рту остается терпкий, чуть дубовый привкус. Странно, но в этой вампирше, в этом создании древней тьмы он чует больше прямоты и преданности, чем в этом слепом старце, что шепчет ему советы уже годы.

Старик вздыхает.

— Вот как? Не встречал. По ночам я бываю у старой ивы за восточной стеной. Разговариваю с духами этой земли. Прошу дать тебе сил. Я тоже валах, господарь. Не отдам свою землю на поругание.

Внезапно его тело сгибается от беззвучного судорожного кашля. Костлявые пальцы разжимаются. Посох с глухим стуком падает на каменный пол и катится к ногам Влада.

Господарь наклоняется. Поднимает и вкладывает посох обратно в дрожащую руку старика.

— Спасибо, господарь, — колдун с усилием поднимается, опираясь на палку. — Позволь откланяться. Буду ждать вестей. Ждать твоей победы над… проклятым драконом.

Он разворачивается и ковыляет прочь. Дверь закрывается. Влад замирает с кубком у губ. Делает глоток. В голове вспыхивает мысль:

— Проклятым драконом? Я никогда не говорил ему, что Кадир проклят богиней.

Он ставит кубок на стол.

В своих покоях он без суеты облачается в черные кожаные доспехи. Затягивает ремни, проверяет пряжки.

На столе лежит «Гладиус Драконис». Влад берет меч в руки. Рукоять идеально ложится в ладонь, и он чувствует привычную, едва уловимую вибрацию. Тихое эхо драконьей сути, заточенной в клинок. Его наследие. Единственное хорошее, что создал его отец.

Он подходит к узкому окну. За стенами крепости лежит широкое снежное поле. На другом его краю стоит османский отряд. Последний рубеж. Последний шанс.

Пути назад нет. Он делает это не только для себя.

Для спокойствия своего народа, уставшего от войны.

Для образа с огненными волосами и взглядом, который всё чаще является ему во мгле между сном и явью — его истинной.

Он победит. Найдёт её. И эта война, наконец, обретет смысл.

Дрэгоша нет среди тех, кто выходит с ним за ворота. Влад взял с собой лишь небольшой отряд верных гвардейцев.

На поле висит тишина. Снег хрустит под копытами вороного коня. В центре поля уже стоит Кадир.

Он ждет. Его поза расслаблена, руки скрещены на груди. На лице играет знакомая высокомерная усмешка, будто он наблюдатель, снизошедший до глупого спектакля.

Влад останавливает коня. Его взгляд скользит по темной линии леса, окаймляющей поле.

— Осмотрите опушку, — тихо говорит он, не отводя глаз от дракона. — Он слишком спокоен. Наверняка, это ловушка.

Гвардейцы, кивнув, растворяются среди черных стволов. Влад бросает взгляд на сопровождение Кадира и видит Раду. В золотых османских доспехах. Брат. Предатель.

Влад слезает с седла. Сбрасывает тяжелый плащ. Остается в черных доспехах, и в руке его «Гладиус Драконис» кажется естественным продолжением тела.

Господарь идет вперед. Каждый шаг отдается в тишине.

— А ты смелый, мальчишка, — шипит Кадир. Его драконьи глаза медленно скользят по Владу. Оценивая, насмехаясь.

— Ты ничего не смыслишь в храбрости, выродок, — голос Влада холодный, словно лед. — Закончим этот цирк.

— Воля твоя, господарь, — Кадир расправляет плечи. Его тело меняется. Кожа темнеет, покрываясь узором крупной чешуи. За спиной с едва слышным шелестом развертываются два огромных кожистых крыла, отбрасывая тени на снег.

Влад позволяет Кадиру сделать яростный выпад, уворачивается от когтистой лапы с холодной расчетливостью, и его меч отвечает коротким точным ударом в предплечье. Чешуя звенит, искрясь голубым от вспыхивающего мороза.

Кадир рычит. Из его раскрытой пасти вырывается клубок пламени. Влад не отступает. Он поднимает свободную руку, и перед ним с хрустальным звоном встает полупрозрачная стена льда. Огонь бьется о нее, шипит, рассыпается паром и искрами, но не может прожечь.

Огненный дракон в ярости. Его атаки мощны, разрушительны, но прямолинейны. Кадир бьется силой, а не умом.

Влад парирует, уходит, заставляет врага тратить силы. Иногда он отвечает магией — резкий выдох и острые, как бритвы ледяные осколки впиваются в драконьи крылья. Кадир ревет от боли.

Влад ловит момент, когда ярость полностью ослепляет противника. Кадир, обезумев от бессилия, бросается вперед в очередном безумном порыве, раскрывая грудь для удара.

Влад делает один шаг навстречу. Короткий, мощный взмах «Гладиус Драконис», в который вложена вся холодная мощь Первородного.

Клинок встречает сопротивление чешуи, преодолевает его с сухим хрустом и входит глубоко под самое сердце.

Время замирает.

Кадир застывает. Его змеиные глаза расширяются от немого шока. Из угла рта стекает струйка темной крови. Он пытается что-то сказать, но издаёт лишь хриплый звук. Затем его колени подкашиваются, и дракон тяжело падает в снег.

Влад стоит над ним. Наступает ногой на грудь поверженного дракона, чувствуя слабое биение сердца. Он высоко заносит меч, чтобы вонзить его в сердце и положить конец кошмару.

Но вдруг…

Слабость обрушивается мощной волной. Ноги становятся ватными, руки немеют. «Гладиус Драконис» выскальзывает из ослабевших пальцев и втыкается в снег в сантиметре от головы Кадира.

Влад падает на бок, бессильно раскинув руки. Он лежит, не в силах пошевелить ни единым мускулом, лишь глаза горят ледяным ужасом и яростью. Кадир встает, пошатываясь. Отряхивается.

И тогда до сознания Влада доходит.

Вино.

Мысль, словно вспышка.

Мне… подмешали…

Из леса выходит Дрэгош Тенар. Идет неспешно, его посох мягко вонзается в снег. Он останавливается над Владом, и его слепые глаза, кажется, смотрят прямо в душу господаря.

— Прости, мальчик, — говорит старик, и в его голосе нет ни злорадства, ни сожаления. — Но ты получил силу, которую не заслуживаешь. Отцеубийца. Колосажатель. Я распоряжусь твоим даром с большей пользой.

Он наклоняется. Его рука сжимает что-то в складках плаща. Последнее, что видит Влад перед тем, как тьма накрывает его с головой — это крошечный пустой флакон, упавший из пальцев Дрэгоша в белый снег рядом с его лицом.

Он проиграл…

Валахии конец.

И Влад никогда не встретит ее… владелицу огненных локонов… свою истинную…

Сознание Роксаны Батори вырывается из магического сна. Она открывает глаза в тесной клетке.

Стены её — струящееся пульсирующее сияние цвета гниющей сливы и старой крови. От него исходит низкое гудение, отзывающееся тошнотворной вибрацией в костях.

Она резко поворачивает голову. И замирает.

Рядом, в таких же энергетических саркофагах стоят Дориан и все члены её клана. Они неподвижны. Их глаза закрыты, лица под маской безмятежного сна кажутся мертвыми. Никто не дышит. Ледяной ужас пронзает её бессмертную сущность.

— Дрэгош!

Черная и беспощадная ярость поднимается к горлу. Роксана закрывает глаза, концентрируется. Всей силой воли она пробуждает своего паразита.

— ВОРАГО! МНЕ НУЖНА АУДИЕНЦИЯ!

Роксана проваливается в пустоту. Мелькают обрывки искаженных ландшафтов, слышен шепот проклятых.

Она приземляется на колени на платформу из материала, похожего на черный обсидиан, но теплого на ощупь и испещренного прожилками багрового света.

Она в гроте, высеченном в самой тьме. Воздух густой, им невозможно дышать.

Пять тронов возвышаются полукругом. Они выросли из самого хаоса, приняв чудовищные угловатые формы.

На них восседают исполинские очертания, погруженные в недвижное созерцание. Их истинный облик ускользает, причиняя боль разуму.

Демоны.

На центральном троне сидит Вораго. Её демон-покровитель. Его форма — струящаяся тень в плаще из ночи, но вместо лица — лишь вращающаяся бездонная воронка.

— Ты звала, дитя моей крови? — голос возникает прямо в голове Роксаны. — Ты поймана в силки старого жалкого человека. Забавно.

— Вытащи меня, — она сама поражается своей дерзости. — И мой клан. Сейчас же!

— Сейчас же? Прямолинейно. Цена за спешку всегда высока. Особенно, когда причиной спешки становится… драконье отродье. Если бы я не знал твое черное сердце, я бы решил, что в тебе затеплилось нечто иное. Неужели любовь, графиня Батори?

Роксана резко поджимает губы, чувствуя в груди острый спазм. Это не боль. Кое-что гораздо хуже.

— Я поклялась ему в верности. И готова на что угодно, чтобы сдержать слово. Назови цену.

Наступает пауза.

— Хорошо. Твой клан погрузится в сон. До часа последнего пробуждения. Ты же останешься одна на все оставшиеся века. Ты будешь служить своему господарю. Следовать за ним в его падении и скитаниях. А когда время истечёт… ты принесёшь себя в жертву. Твоя кровь станет ключом, что пробудит Клан Тени. Но тебя среди пробудившихся не будет. Ты станешь топливом. Разменной монетой. Жертвой. Согласна?

Одиночество. Вечность служения. Небытие. Перед её внутренним взором встает холодный, честный взгляд Влада Валаха. Его сила, не опороченная предательством. Его слово, которое что-то значит.

— Согласна.

— Тогда просыпайся. И помни о цене.

Её вышвыривает назад. Магическая клетка взрывается. Роксана падает на колени на краю заснеженного поля, и сердце её сжимается от боли.

Она опоздала.

Графиня видит Влада. Его тело обмякло, взгляд остекленел. Над ним, раскинув руки, замер Дрэгош Тенар. Из уст колдуна льется поток древних темных слов.

Из груди Влада вытягивается сгусток холода и первородной мощи и вливается в разинутый рот старика.

— Нет! — вопль вырывается из горла Батори. Она срывается с места, превращаясь в тень.

Жар ударяет ей навстречу. Кадир, истекая черной кровью, преграждает путь. Его глаза горят лихорадочным огнем.

— С дороги, ночная тварь! — рычит он.

Но Роксана не готова сдаться. Не сейчас! Она сама тень, скользящая между выдохами пламени.

Батори впивается когтями в рану Кадира, рвет, кусает, используя его же слабость как оружие. Он могуч, но медлителен, отягощен болью и яростью.

Она находит миг, собирает всю свою силу, рожденную сделкой и страхом опоздать. Бьет. Удар отбрасывает дракона через все поле.

Он валится рядом с бледными от ужаса Мехмедом и Раду.

Раду бросается вперед, выхватывая меч, забыв обо всем.

— БРАТ! НЕЕЕТ!

Кадир, корчась в боли и ослепленный унижением, с хриплым ревом выплевывает остатки своего пламени прямо перед собой.

Ослепительная вспышка поглощает Раду. Короткий обрывающийся вопль. И остается только дымящееся обугленное тело на снегу.

Но Роксана уже около Дрэгоша. Её когти вонзаются в ткань магического ритуала, в плетение чудовищных слов. Она рвет их.

Заклятье обрывается с глухим хлопком. Дрэгош отшатывается. Из его глаз, носа и рта льется кровь.

Но уже поздно. Часть силы ушла к колдуну. Тело Влада начинает биться в судороге. Раздается сухой, ужасающий хруст ломающихся костей.

Его кожа белеет, становится прозрачной, покрывается слоем чешуйчатого льда. Черты лица расплываются, вытягиваются.

На её глазах Влад Третий, господарь Валахии, превращается в огромного, извивающегося в немой агонии Ледяного Змея.

А Дрэгош Тенар начинает кричать. Неукротимая мощь Первородного бушует в его старом теле. Он не может её удержать.

Лед рвет его изнутри. Сосульки прорастают сквозь его кожу, вырываются из глазниц, рта. Он замирает в последней гримасе абсолютного ужаса.

Но тут воздух над полем застывает. Является Она.

Богиня ступает на снег босыми ногами, не оставляя следов. Её платье соткано из тумана и лунного света.

Глаза цвета беззвездной зимней ночи с бесконечной нежностью и болью смотрят на огромного Змея. Затем — на корчащегося Дрэгоша. Взгляд становится холоднее вечной мерзлоты.

— Жалкий вор, возжелавший стать хозяином стихии, — её голос тихий, но пробирает до костей. — Так стань ею. Отныне дух твой — дух самой стужи. Ты будешь спать, когда мир живет и греется, томясь по теплу, которого никогда не познаешь. И будешь буйствовать зимой, изливая свою бессильную ярость в метель и лютый холод. Цикл за циклом. Раб своей алчности. И имя тебе отныне — Мороз.

Она взмахивает рукой. Остатки колдуна испаряются, превращаясь в облако холодного дыма, которое тут же уносит прочь.

Роксана, содрогаясь, подползает к ледяной голове Змея. Кладет ладонь на чешую. Лед прожигает кожу, но она не отдергивает руку.

— Господарь… прости… я не успела… — шепчет. В её пустой груди что-то разрывается на части, причиняя невыносимую боль. Неужели это… любовь?

Богиня поворачивает к ней свой лик. Всевидящий взгляд кажется одновременно милосердным и безжалостным.

— Дитя тьмы. С демоном в груди. Я могла бы стереть тебя в пыль. Но твоему хозяину потребуется поводырь. Темное заклятье навечно сделало его слугой Мороза. Отныне ты будешь его тенью. И не снять этих оков, не разбить этих цепей, покуда не сойдутся три жертвы в час искупления. Смерть от руки, вскормленной ненавистью. Жизнь его должна быть прервана не в честном бою, но от руки того, в чьём сердце живёт слепая ярость и жажда мести, не ведающего об истинной сути того, кого он поражает. В миг смерти его дева должна пролить над ним слёзы. Но не слёзы скорби или жалости, а слёзы, рождённые от разрыва души, от невозможности жить без него, от всепрощающей любви, что сильнее гнева, сильнее крови и сильнее самой смерти.

Роксана слушает, склонив голову.

— Твоя задача: быть рядом. И привести его к истинной. В тот миг, когда враг всего мира поднимет голову, ты поможешь ему вспомнить. Ты любишь его. Но именно из-за этой любви ты должна отдать его другой. Стать мостом к его спасению.

Роксана молчит. Внутри лишь ледяная пустота и отголосок чудовищной боли.

Богиня отводит взгляд. Он падает на обугленное тело на снегу. Все, что осталось от Раду. На миг её выражение смягчается.

— Мальчик… ты сделал неверный выбор, обрек себя на гибель. Но ты невинен. Ты любил слепо, по-человечески. И отныне ты переродишься. Сам найдешь путь к своей судьбе. И вина станет твоим спутником. Пока не получишь прощение брата…

Она поднимает руку. Обугленные останки растворяются, уносимые внезапно налетевшим ветерком.

Богиня обводит взглядом Змея и Роксану.

— Вы запустили новый цикл, — говорит она. — Ваша боль и ваша любовь, ваши жертвы и ваша верность будут вести его. И спустя шесть веков вы сойдетесь вновь. В последней битве. Будущее этого мира будет зависеть от вашего выбора.

Настоящее время…

Когда Влад заканчивает свой рассказ, в доме Марьяши и Драгана висит тишина. В ней смешалось все: шок, потрясение, боль. Я во все глаза смотрю на любимого и не замечаю, что по щекам текут слезы.

— Ты… — выдыхаю, прижимаясь к истинному всем телом, — так страдал… боги, я и представить себе не могла!

Каждый из нас шокирован. Лишь Горан тихо притаился в углу, словно тень. Его лицо не выражает ничего.

— Значит… — отец встает, выпрямляется во весь рост, — ты древнее нас с братом… и наш отец даже тогда поступал, как… (дальше нецензурщина на арабском).

— АЛИ! — выдыхает мама, — не при нашей дочери!

— Прости, — папа чешет затылок, на его губах рождается кривая ухмылка, — но я, наверное, должен извиниться. Влад, я был несправедлив к тебе. Ты должен ненавидеть нас с братом и весь наш род.

— Я не могу, — тихо произносит Влад, и я чувствую вибрацию в его сильной груди. Ледяной дракон проводит рукой по моим волосам. Я прикрываю глаза от удовольствия, — ведь я обрёл ту, что ждал шесть веков.

Я смотрю в его глаза. Там такое бесконечное тепло, что моё сердце сжимается, яростно выталкивая кровь. Мои щеки покрываются румянцем. Влад смотрит так проникновенно, словно я его чудо…

— Ты моё спасение, — не стесняясь моих родителей, мой истинный приникает к моим губам, — не плачь.

— Не могу, — шепчу. Я ведь пропустила его рассказ через себя. Его боль, страх и одиночество. Предательство тех, кому он верил. И брата…

Разворачиваюсь и смотрю в угол, но Горана там уже нет.

— Влад, я сейчас, — отстраняюсь, затем направляюсь в сторону открытой задней двери.

На улице лютый мороз, но внутреннее пламя дракона согревает и не дает мне замерзнуть. Видимо, это мой бонус от познания силы.

Горан сидит на заметённом снегом крыльце. Плюхаюсь рядом.

— Не замёрз? — спрашиваю его.

— Зачем ты пришла? — в его голосе столько боли, что она обжигает.

— Ты не должен уходить. Теперь мы многое знаем, — тру ладони друг о друга, выпускаю ртом пар.

— Мне нет места среди вас, — хмыкает он, достает сигарету, — я привёл брата к тем, кто может стать его друзьями. Теми, кого я лишил его шесть веков назад. Обрёк единственного близкого человека на одиночество.

— Ты любил её? Адже Хатун? — тихо спрашиваю.

— Больше жизни, — выдыхает он.

— Но что случилось с тобой, когда богиня даровала тебе перерождение? Я бы хотела послушать. Уверена, и Влад тоже. Неужели ты всё ещё боишься попросить прощения? После всего?

— Мне нет прощения…

Внезапно я слышу звон колокольчиков. Прозрачный тихий звук, который ласкает слух. И впереди, за воротами, из морозного воздуха рождается фигура. Богиня…

Хрупкая фигура в морозном одеянии. Она прекрасна! Горан встает.

— Мне пора…

— Куда?! — вскакиваю и хватаю его за руку, — ты не поговорил с братом! Раду…

— Не называй меня так, — он резко отдёргивает руку, — у меня иная судьба. А Влад… пусть он будет счастлив. Ведь именно я лишил его счастья.

— Не ты! — выдыхаю отчаянно, — это всё они… Кадир и Дрэгош! Один разделил вас, другой предал! Вы были детьми, которые выживали, как могли. Прошу, не уходи! Борись иместе с нами!

— Ты плачешь… — ошарашенно произносит Горан, — из-за меня?

На его бледных губах рождается улыбка. Он стирает слезы с моих щёк.

— Ему очень повезло с тобой, Адила. Береги моего брата. Мы ещё встретимся. Когда наступит тот самый момент…, а пока я должен идти.

— СТОЙ!

Но он уже бежит в сторону богини. Богиня…

Её тело, словно сотканное из лунных лучей, полупрозрачно. Она взмахивает рукой, и они оба исчезают.

— Горан? — на крыльцо выходит Влад, — Адила… ты вся замёрзла!

Он сгребает меня в охапку, но я продолжаю смотреть туда, где исчез Раду Валах. Влад прижимает меня к себе, и именно в этот момент я понимаю, как сильно замёрзла. Словно отпустила своего дракона, и он перестал меня греть.

— Пойдем, — мой истинный уводит меня в дом.

— Но твой брат… он ушел…

— Знаю, — горько усмехается Влад, — но у него свой путь, а у меня свой. Я давно простил его, только вот он этого не знает. Будучи Змеем, я видел, как Раду бросился мне на помощь и был сожжён Кадиром. Но тогда мою память уже вырвали. И это воспоминание обрело смысл, лишь когда я всё вспомнил.

— Он не знает… он думает, что ты его ненавидишь! — восклицаю.

— Это его выбор, Адила, — Влад крепче прижимает меня к себе, — а сейчас нам нужно обсудить наши дальнейшие действия.

Внезапно снаружи слышится рёв мотора. Марьяша встает и идет открывать. В дом вваливается высокий атлетичный мужчина со светлыми волосами и выбритыми висками.

— Миэль, — произносит мой отец и встает, — я уж думал, вы не приедете. Где Кира и Тимур?

— У нас проблема, — рычит тот, стряхивая с плеч снег, — Кира и Тим заснули. Теперь некому смотреть за спящими. Если эта ледяная тварь не появится в ближайшее время, они могут погибнуть.

Внутри всё сжимается…

— Что мы имеем? — жестко спрашивает Влад.

— А ты кто? — Миэль замирает на миг. Его глаза вспыхивают желтым.

— Это ледяной дракон. Он с нами, — говорит Драган, — дружище, давай мы сделаем тебе чаю, и ты согреешься. Но пока нужно обсудить наши дальнейшие действия.

Не спуская глаз с Влада, снежный барс идет следом за Драганом в сторону кухни. Он выглядит измождённым: лицо осунулось, в глазах усталость.

— Итак… — хмыкает Влад, — наш главный вопрос состоит не в том, где найти Мороза. А в том, как его убить. Даже если он обретёт тело. Его дух бессмертен. Он просто уйдёт в своё логово и снова начнёт копить силы. Его нужно уничтожить окончательно.

— Влад, — тихо произносит Марья, — когда ты спал, я общалась с твоей… проекцией, что ли… или духом. В общем, ты приказал мне достать книгу. Я забрала её у охотников и до сих пор так и не смогла понять, зачем…

— Где эта книга, Марья? — спрашивает Влад, в его глазах вспыхивает нетерпение.

— Сейчас принесу, — ведьма направляется на второй этаж.

— А что там? — спрашиваю, сжимая руку истинного и наслаждаясь его близостью. Даже сейчас, в это темное мрачное время свет истинности не дает нам пасть духом.

— Там, моя милая, — Влад нежно мне улыбается, — наш шанс уничтожить этого монстра.

Марья возвращается спустя пару минут. Кот, напившись чаю, уже не смотрит на меня с прежним подозрением. Да, современные оборотни сильно отличаются от тех, с кем я имел дело шесть веков назад.

— Вот, — ведьма кладет книгу на журнальный столик.

Все защитники склоняются над ней. Во взглядах союзников читается замешательство

— Хм, — хмыкает Али, — это же просто фольклор одного из городов России. Чем она нам поможет?

— Эта книга — лишь ширма. На самом деле тут скрывается древняя магия. Четыреста лет назад один румынский колдун пытался повторить путь Дрэгоша Тенара, — хмыкаю, — и в демонических текстах нашел информацию про ледяного духа, который спит летом и буйствует зимой. Не знаю, кто записал туда проклятие богини, вероятно, кто-то из моих слуг притаился рядом с полем боя тогда, в Тырговиште. Но факт есть факт: в демонических текстах он нашел упоминание кое о чем, что очень важно, но ускользнуло от наших глаз.

Я тянусь к книге и чувствую легкую магическую вибрацию. Зачарованный предмет.

— Не знаю, по какой причине ей заинтересовались охотники. Но я должен был эту книгу достать, так мне сказала Роксана, — хмыкаю, листая старенькие мятые страницы.

И тут…

Одна из них начинает светиться. Ярким лунным светом, словно касание самой богини. Я касаюсь шершавой бумаги, но меня тут же сильно бьет током.

— Так! — отдергиваю ладонь, — хорошая новость в том, что я нашел, кажется, нужный текст. А плохая…

Потираю руку, которую до сих пор покалывает.

— Кто-то поставил магический замок, — хмыкает Али, усаживаясь рядом, — и они явно не хотели, чтобы текст увидел кто-то не тот. Есть какие-нибудь идеи?

Мы все переглядываемся. Я смотрю на Адилу. Как она мило морщит носик, на ее очаровательные веснушки и алые сочные губы. Моя! Мой дракон довольно ревет. И совершенно не к месту возникает мысль: как только это все закончится, нужно будет заняться драконятами.

Меня прошибает решимость. Теперь мне есть за что бороться. И я не сдамся! Тянусь к странице, чтобы сквозь защиту попытаться понять ее природу и тут…

— А если… — Адила тянется одновременно со мной, и мы вдвоем касаемся мятой бумаги. И…

Ничего не происходит. Книга начинает сиять чистым лунным светом. Буквы сами собой стираются и перестраиваются. Пока не возникает четкий текст на румынском языке.

Мы все замираем. Забываем, как дышать.

— Значит, — Адила во все глаза смотрит на магические буквы, — мы с тобой были ключом? Просто нужно было вместе коснуться!

Чешу затылок. Кто поставил такой замок?

Господарь…

В голове возникает голос Батори. Неужели она приложила к этому руку?

— Читай давай! — рычит Али.

И узрели мудрые: дух Стужи бессмертен, пока бьётся Сердце, вырванное силой древнего проклятья и сокрытое в Чаше Вечных Льдов.

Гибель его придёт от двух клинков, слитых воедино:

Огненная дева расколет Сердце.

Ледяной дракон пронзит грудь возрождённого духа.

И падёт Мороз, когда утратит и ядро, и оболочку — разбитый лёд и пронзённая плоть застынут в вечном безмолвии.

Я заканчиваю читать. Оборотни переглядываются.

— Значит, у Мороза есть сердце, — тихо произносит Марьяша.

— И нужно его пронзить, — Егор чешет подбородок.

— Но только в момент, когда Дева… — все разворачиваются и смотрят на Адилу, — уничтожит сердце. Думаю, ни у кого нет сомнений, кто такая эта огненная дева.

Адила хмурится.

— Но вместе с этим ты должен в этот же момент убить физическую оболочку Мороза, — говорит она напряженно, — а это будет тяжело сделать. Если гроб Мороза в ледяном дворце, а Сердце… где?

— Чаша вечных льдов, — констатирует Драган, — что-то мне подсказывает, что такой области мы на карте не найдем.

— И что нам делать? — хмыкает Мия, — думаю, это единственный шанс справиться с Морозом.

— Значит, мы это сделаем, — уверенно говорю я, поднимаясь на ноги, — чего бы нам это ни стоило…

А в это время…

Гулкий стук каблуков взлетает к сводам ледяного дворца. Сотни лет тут была тишина, и лишь с появлением ледяного узника стены заговорили на языке вечных льдов.

Сжимая в пальцах флакон с кровью любимого господаря, Роксана Батори приближается к ледяному гробу своего врага.

Столетия она служила Морозу, будучи слугой Влада. Помогала, защищала, оберегала. И даже сыграла в предательство, когда понадобилось подобраться к пробуждающемуся Морозу.

Мрачный саркофаг стоит в ледяном тронном зале, как чёрное глухое сердце вечной зимы. Массивная глыба льда, в толще которого навеки вмёрзли вспышки далёких синих звёзд.

Его поверхность испещрена вихревыми узорами, будто вырезанными яростью тысячелетних вьюг.

Когда-то его стягивали три исполинские цепи, вмёрзшие в лед. Две уже порваны.

Обломки звеньев торчат, как кривые клыки. На сколах мерцает иней. Цела лишь одна. Третья цепь.

Последняя печать.

Мороз не спит. Он притаился. И ждёт, когда падёт последняя цепь.

— Давай же! Докажи мне свою верность, демоница! — раздается прямо из-под приоткрытой ледяной плиты.

Роксана подходит ближе. И ее обжигает мертвенным холодом. Она открывает флакон, заносит над саркофагом. Алая кровь ее истинного хозяина льется на массивную цепь.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — едва слышно шепчет она, когда зачарованный металл начинает покрываться трещинами. Батори прикрывает глаза. Ее путь почти окончен.

Осталось чуть-чуть… наконец-то она освободится от этих мук. Влюбленный вампир… Дориану рассказать, не поверит.

Внезапно мир вокруг затихает. Секунды тянутся, словно вечность.

А затем…

БАМ!

Крышка саркофага взрывается и рассыпается по тронному залу сотнями осколков. Руки цвета мёртвого льда впиваются в края гроба.

Пальцы обтянуты сине-чёрной кожей. Лицо древнего мертвеца с ввалившимися глазницами, затянутыми инеем. Его тело выпрямляется рывками, будто кукла на ржавых шарнирах.

Мороз встаёт. С потрескиванием льда в суставах он разминает одеревеневшие мышцы. Кости неприятно гремят. Босыми, почерневшими от холода стопами ступает на искрящийся ледяной пол

— Наконец-то я свободен…

Изменения мы замечаем не сразу. Сначала ветер за окном усиливается. Потом становится темно, как ночью. А ведь еще даже не обед!

По телу пробегает не просто мороз — это ледяная волна. Он мчится от пяток, перехватывает ноги, впивается в живот и когтистыми пальцами цепляется за каждый позвонок. Волоски на теле встают дыбом.

— Что-то не так, — хмурится папа, встает и направляется к окну. — На первый взгляд ничего. Просто потемнело, и аж мороз по коже.

Свет моргает, а снаружи дома раздается жуткий скрип. Я обращаюсь к своему дракону, готовлюсь использовать силу Первородного. Влад накрывает мою ладонь.

— Роксана выполнила свою часть сделки, — произносит он, сжимая мои пальцы. Это придает мне уверенности. — Мороз на свободе.

Тишина. Мы все молчим. Но мысли у нас общие.

Финишная прямая. Теперь лишь горстка оборотней против могущественного духа зимы, который уже заморозил полмира. Драган включает телевизор. Там лишь цветные полосы.

— Телевещания… нет, — выдыхает он. — Интересно, где армия или МЧС?

— На улице ни души. Только метель, мрак и холод, — произносит отец. — Мы обязаны это остановить. Чтобы вместе с этой тварью стереть любые воспоминания о Кадире.

Мама подходит и обнимает его. За ее спиной появляются огненные хвосты. Прекрасное и завораживающее зрелище.

— Мы справимся, — говорит она. — Все вместе!

Внезапно за окном раздается душераздирающий вой. Мы переглядываемся.

— Он знает, где мы? — срываюсь на шепот. Сглатываю ком в горле, впиваюсь взглядом во Влада. Он серьезен, но в его позе нет ни грамма напряжения. Все-таки мой истинный невероятен! Даже в такой ситуации он держит все под контролем!

— Естественно. Но наша задача заключается не в этом, — Влад встает, увлекает меня за собой и прижимает к себе. — Дрэгош Тенар попытается сломить наш дух. Но нам важно найти Чашу вечных льдов. Какие есть варианты?

Снаружи вновь воет какое-то дьявольское существо, но теперь к его крику добавляется жуткий скрип. Словно деревья оживают…

— Нужно защитить дом, — отсекает Влад. — Обереги у входа едва светятся. Сила Мороза разъедает их с первого его вздоха на свободе. Нужно их обновить. Марья… — мой истинный смотрит на ведьму, — ты сможешь зачаровать их?

— Не знаю, — она накрывает живот руками. — Я не слышу богиню… она отвернулась от меня.

Драган крепко обнимает жену. Какие же они чудесные! Сжимаю пальцы в кулаки. Мы должны победить! Ради нашего будущего!

— При чем тут богиня? — спрашивает Валах. — Это твоя сила. Данная тебе по праву рождения. Все, что делает лунное божество, имеет смысл. Даже то, что она допустила все это, — он обводит рукой всех нас, — лишь для того, чтобы мы стали сильнее. Поэтому сейчас нам нужно собрать в кулак всю нашу решимость.

— Я готова! — твердо говорит Марья. — Ты прав! Я слишком рассчитывала на богиню. Возможно, она хочет преподать мне урок.

И снова вой, но уже ближе. Я стараюсь не дрожать, машинально прижимаюсь к телу истинного. Марьяша кладет руки на грудь Драгана.

— Нам нужно выйти и обновить обереги. Пока остальные ищут Чашу. Вы со мной? — она смотрит на Егора. Тот кивает, похрустывая кулаками. Драган же хмурится.

— Я не хочу, чтобы ты туда ходила, — говорит он, играя желваками. — Ты и наш малыш…

— А я хочу защитить его. Чтобы мы больше никогда не боялись, — Марья прижимается к его губам.

Лишь сейчас до меня доходит вся глубина нашего одиночества. Не в этом доме — в этом замерзающем мире. Мороз хочет устроить новый ледниковый период, и против него лишь мы. Марья бежит на кухню и берет какие-то травы.

Егор и Драган выходят на улицу. Там безумная метель, сшибающая с ног. И вой… скрип… жуткие крики.

— Быстрее! — Марьяша накидывает пуховик и выскакивает вслед за волками. Мы остаемся в тишине. Лампочка продолжает мигать.

— Итак, — Влад пытается меня согреть. Трет мои плечи. Но холод идет откуда-то изнутри. Мой дракон… где он…

Сонливость накатывает волнами. Я держусь, но голос Влада меня словно усыпляет.

— Хм… надо же, — хриплый знакомый голос раздается везде и нигде одновременно. — Внучка моя…

Распахиваю глаза, сон как рукой снимает. Влада нет. Моих друзей тоже. Вокруг лишь стены изо льда. Мороз тянется по полу, обволакивает ноги. А в углу стоит Кадир.

В доспехах. Его лицо совсем белое, только глаза горят алым. Он делает шаг ко мне, раздается звон металла. Инстинктивно дергаюсь, пытаясь отступить, и замираю.

Ноги не слушаются, прикованные к полу волей этого места. Лед не просто сковывает, он впивается в кожу, пробирая до костей. Сглатываю…

— Ты не реален, — шепчу. — Тебя тут нет… и не может быть.

— Все реально, моя дорогая внучка, — скалится чудовище, делая еще один шаг ко мне. Изо всех сил давлю панику, метка на запястье жжёт. Боль растекается по телу, словно яд.

— Адила, — он тянет буквы. — Ты так и не поняла? Мы связаны… ты моя плоть и кровь. В тебе моя сила! Сила Первородного.

— Ты отказался от нее! — выплевываю. — Ты убил свою истинную! Ублюдок!

— Это была бесполезная трата сил, — он ухмыляется. Еще шаг. Мой безумный дед-галлюцинация все ближе, а я так и не поняла, почему не могу двинуться. Это сон? Или я перенеслась в другой мир?

— Ну же, девочка, — он склоняет голову набок, демонстрирует клыки. — Ты сильнее всех них. Даже сильнее этого ледяного юнца. Сожги к черту эту избушку! Стань той, что наводит ужас на людишек! Хватит быть на вторых ролях.

Да как он смеет! Настраивает меня против Влада? Думает, что мой дракон пойдет против истинного?

— Знаешь, ты прав, — ухмыляюсь, когда дракон оказывается прямо передо мной. — Я сильная. И я сильнее всех!

Он улыбается и тянет ко мне руку.

— Но знаешь, что делает сильной меня и моего дракона? — я делаю шаг вперед, лед покорно осыпается с моих ног. С силой перехватываю запястье Кадира, меня обжигает льдом. — Мой истинный и мои друзья! Благодаря им я сильна как никогда! И ты, гнусный предатель, прячущийся под лицом мертвого дракона, не сможешь сыграть на моих слабостях!

Сжимаю ладонь, мои вены наливаются пламенем и проступают под кожей.

— Потому что я дочь драконов. Адила аль Эаниф! И меня взрастил не страх, а честь моих отцов и наша с Владом любовь! — сжимаю руку, и лицо Кадира искажается. Глаза вспыхивают мертвым льдом, лицо темнеет, превращается в мертвую маску.

А затем он вспыхивает, и в огне я вижу искаженное от ненависти лицо старика.

— Мы идем за тобой, Дрэгош, — рычу, чувствуя, как за спиной распахиваются крылья Первородного. — Ты ответишь за то, что сделал!

Затем он взрывается. И мир вокруг меня меркнет…

От лица автора…

Кутаясь в пуховик, Марья выскакивает из дома и следует за Драганом и Егором. Она обнимает руками живот, словно пытаясь защитить неродившегося малыша от скверны Мороза, которой пропитана каждая снежинка…

Кажется, что, касаясь тела, снег оскверняет и ее саму. Он не просто падает на кожу, он тает и пробирается внутрь, наполняя кровь безысходностью и страхом.

Но волчью ведьму не так легко сломать. Марья постоянно думает, что бы сделала Мара на ее месте. Она точно бы не испугалась!

— Марья! — к ней подходит Драган, прижимает к себе. — Ты уверена, что готова? В твоем положении…

— Я готова! — пытаясь перекричать воющий ветер, ведьма кладет ладони на щеки мужа. — Ради нас и нашего будущего.

— Пиздец холодрыга, — Егор ежится. Несмотря на горячую волчью кровь, пробирает даже их с Драганом. — Нужно будет забрать Настюшку. Я беспокоюсь за нее.

— Да, пока Кира и Тим следили за спящими медцентре, она тоже была под наблюдением, — хмыкает Марьяша. — А теперь Настя там совсем одна. Нужно вывезти ее как можно скорее.

— Сейчас закончим с оберегами, и я поеду, — рычит Егор. — Моя девочка сильная, но она ждет ребенка, и я…

Он мрачнеет. Метель усиливается и теперь почти сбивает их с ног.

Марья чувствует, как по ее телу ползают мерзкие мурашки. Дурное предчувствие. То, что сказал ей Влад, не выходит из головы. Что она переоценила их связь с богиней.

— Погнали, — Егор выпускает волчьи когти и сквозь высоченные сугробы продирается к воротам. Как вдруг прямо из леса доносится вой. А следом чудовищный, жуткий скрип.

Но оборотни и ведьма уже не боятся. Они пережили многое… очень многое и не готовы сдаться сейчас, когда финал близок.

— Если что, сразу беги в дом, — говорит Драган Марьяше, стараясь закрыть ее могучим телом от пронизывающего ветра. — Не рискуй, поняла?

— Да, — шепчет ведьма, но ее голос уносит метель.

Трое друзей приступают к работе. Два альфы резкими и мощными движениями впиваются когтями в дерево. С хрустом они вгрызаются в плотную древесину, выворачивая стружку и вырезая четкие линии защитных символов.

Метель бьет в спины, пытаясь сбить ритм.

Марьяша касается готовых рун кончиками замерзших пальцев. Ее короткое заклинание наполняет их чистым, теплым белым светом, который ослабляет тёмную магию.

— Смотри, — Егор показывает на сияние, отгоняющее проклятый снег. — Эти руны помогают бороться со скверной Мороза. Нужно поднажать!

Они продолжают. Мороз кусает их за открытые участки кожи, но два альфы и ведьма упорно делают свое дело. И когда последняя руна зачарована…

— РРРАААА! — деревья рядом с воротами оживают. Марьяша, Драган и Егор такое уже видели. Живые деревья, что погубили отца Драгана — Вука.

Древний лес пробуждается. Стволы вытягиваются и скрипят, как кости. Их кора темнеет до сизого мертвенного оттенка. По древесине струятся призрачные прожилки ледяного сияния… магия смерти и порчи.

Ветви будто скрюченные пальцы медленно сжимаются, обрастая хрустальными шипами.

С каждым движением с них сыплется мелкий иней. От оживших деревьев веет тишиной могилы и безжалостным холодом пустоты.

Руны Марьяши кажутся сейчас единственной вещью, способной защитить выживших. Скрежет веток пугает до дрожи.

— Однажды мы уже победили их, — глаза Драгана сияют желтым огнем. — СТАЯ!

Из дома высыпают волки сербской стаи. Те, кто поклялся защищать вожака и его ведьму до последней капли крови. Дамьян, правая рука Драгана, встает рядом с альфой.

— Kakva gnusoba! To je ono, što je uništilo našeg alfu Vuka? (Какая мерзость! Это то, что уничтожило нашего альфу Вука?), — морщится черный волк, сияя желтыми глазами.

— Ты опять говоришь на сербском, — хмыкает Марьяша. — Мы же говорили об этом, Дамьян.

— Прости, королева. Привычка, — скалится он, затем дает знак остальным. — Zaštititi vođu i njegovu vješticu! Hajdemo da polomimo ove mladice! (Защищать вожака и его ведьму! Давайте-ка обломаем веточки этим саженцам!).

Десять волков сербской стаи мгновенно оборачиваются в зверей. Звуки ломающихся костей и неистовое рычание сплетаются с ледяным воем метели в безумную какофонию ужаса.

— Егор, — говорит Драган. — Мы расчистим тебе путь к внедорожнику. Езжай в медцентр, он хорошо укреплен. Найди Настю и привези ее сюда. Если Алекс с Динарой не спят, их тоже захвати.

— Понял, — кивает Егор. Они с Драганом обнимаются. — Держитесь тут. Я свяжусь с северной стаей, посмотрим, как быстро они смогут прибыть. После битвы с Лешим они вернулись на Север.

— Зря, — хмыкает Драган. — Собери и центральную стаю. В битве с Морозом нам пригодятся все силы.

Земля, скованная морозом, содрогается, и ледяная корка на ней трескается. Из-под сугробов с тяжким хрустом выворачиваются черные обледеневшие корни.

Окутанные инеем стволы с гулким скрежетом ломают свои ледяные оковы и наклоняются вперед. Их ветви, утяжеленные шапками снега, обрушиваются вниз.

Драган сканирует поле боя. Главная угроза: монстр у крыльца и два других, перекрывающие подъездную дорогу. Егору нужно прорваться к внедорожнику у ворот.

Он осматривает свою стаю. План таков: яростная шумная атака с флангов, чтобы заставить деревья развернуться к ним спиной. Потом Егор сможет быстро добраться до машины.

Отлично!

— Марья, позови остальных, — хмыкает он. — Ситуация изменилась. Нужна помощь драконов и Миэля. Быстро!

Ведьма спешит обратно. Она забегает в гостиную и видит, что Адила без сознания. По телу ведьмы пробегает ледяной ужас.

— Нет! Что с ней?! — Марья подлетает к Владу, который держит на руках бесчувственную Адилу. На лице дракона гримаса боли.

— Просто упала, — тихо произносит Мия. — Марья, что там снаружи?

— Деревья, — сдавленно шепчет Марьяша. — Ожили и наступают.

Али и Влад переглядываются. Огненный дракон расправляет плечи и хрустит костяшками. Мия выпускает огненные хвосты, ее глаза сияют жидким пламенем. Миэль сжимает руки в кулаки.

— Ну что, — ухмыляется Али. — Пришло время размяться…

От лица автора…

Воздух на улице не просто холодный. Он мертвый.

Влад стоит на крыльце, его взгляд ледяным сканером скользит по трем темным силуэтам, перекрывающим поляну.

Это уже не деревья. Это гибнущая природа, оживленная ненавистной волей.

Драган подходит к дракону. Все его тело напряжено и готово к битве. За ним следует его стая. Десять пар желтых глаз горят в полумраке. Они молоды, эти волки. И сильны. Их кровь кипит. Они ждут команды.

— Они щит, — говорит Влад, не отводя взгляда от исполинов. Он словно не нервничает вовсе, — его выставили, чтобы мы потратили силы и время. Значит, где-то есть тот, кто за этим щитом прячется и наблюдает.

Драган хмурится. Его тактический опыт — это уличные драки и стычки с охотниками, не война. Но он слышит логику в словах дракона.

— Что предлагаешь?

— Сломать их, — подтверждает Влад. Их с Драганом взгляды на мгновение встречаются. — Провокация и удар в слабое звено. Разделим их.

Дракон поворачивается туда, где находятся остальные. Мия, ее девять хвостов мерцают в воздухе. Али, от которого волнами исходит жар. Миэль, огромный снежный барс, стоит неподвижно, но в его глазах расчетливая холодная ярость.

— Миэль, — обращается к нему Влад. — Ты наша ударная сила. Когда я дам знак, бьешь в основание центрального. Резко и со всей силы. Не убьешь, но дезориентируешь

Барс кивает.

— Али, выжидай момент. Когда он наклонится, бей сверху в гущу ветвей. Жги его, чтобы он ослеп. Мия, — Влад смотрит на кицунэ. — Твоя задача: не подпустить правого стража к основной драке. Сожги все, что попытается двинуться в сторону центра. Драган.

Молодой альфа выпрямляется.

— Твоя стая — когти и зубы. Как только центральное дерево дрогнет, атакуете все вместе. Добейте его. А я, — Влад делает короткую паузу, — обеспечу Егору окно. Он должен прорваться к машине. Это приоритет.

План дерзкий, рискованный, построенный на идеальной синхронизации. Никто не спорит. В войне со стихией нет времени на дискуссии.

Драган оборачивается к своим. Его лицо становится жестким, повелительным.

— Damjane! Stevane! Uzmite još dvojicu — zadirkujte onog desnog. Ne upuštajte se u borbu, samo odvlačite pažnju. Kazimire, ti si sa mnom. Ostali — budite spremni. Čekamo znak. (Дамьян! Стеван! Берите двух — дразните правого. Не вступайте в бой, только отвлекайте. Казимир, ты со мной. Остальные — в готовности. Ждем сигнала.)

Волки расходятся, черные тени на белом снегу. Миэль, крадучись, растворяется в серой пелене метели.

Али делает несколько шагов назад и взмывает вверх, его силуэт на миг вырисовывается на фоне свинцового неба, а затем скрывается в снежной круговерти.

Остаются Влад, Драган и Мия на крыльце. Егор прижимается к стене дома, его мышцы напряжены до дрожи. Взгляд прикован к внедорожнику у ворот.

— Сейчас, — тихо говорит Влад.

Драган кивает своим.

С фланга с яростным рыком выскакивают Дамьян, Стеван и два молодых волка.

Они несутся вдоль дерева, задевая лапами корни, отскакивая от ударов веток. Чистая провокация.

Правый ледяной исполин медленно, со скрипом поворачивает свою «голову» из сплетения сучьев, следит за ними, отвлекаясь от центра поляны.

Это то, чего ждал Влад. Его рука резко взмывает вверх и опускается вниз.

Из снежной пелены вылетает Миэль. Прыжок. Тело огромной кошки, словно тень, несется, не оставляя следа.

Удар в основание центрального дерева звучит как удар гигантского топора по вековому дубу. Глухой, сокрушительный КР-РА-АК!

Ледяная кора трескается, внутрь ствола вминаются осколки. Исполин, никогда не знавший такой грубой, примитивной силы, с оглушительным скрежетом кренится, теряя равновесие.

В этот миг с неба обрушивается огонь.

Али следующий. Он ударяет огнем точно в гущу ветвей накренившегося гиганта. Ледяные сучья взрываются. Вспыхивают синим, белым, багровым пламенем и падают вниз хрустальным дождем. Воздух наполняется шипением, треском и невыносимым жаром.

— SRPSKI ČOPOR! NAPRED! (СЕРБСКАЯ СТАЯ! ВПЕРЕД!), — рев Драгана заглушает грохот. Он первый превращается в черного волка и кидается в атаку. Его стая за ним.

Десять пар клыков впиваются в обнажившиеся, потрескавшиеся корни. Они рвут, режут, выворачивают мерзлую землю и древесину. Казимир, массивный и опытный, бьет лапами, ломая крупные отростки, словно спички.

Правый страж, услышав грохот падения сородича, пытается развернуться, забыв о дразнящих волках.

Но на его пути встает стена из огня. Мия стоит, как древнее божество, и из ее поднятых лап и бьющих хвостов вырываются сплетенные потоки бело-золотого пламени. Они образуют непроходимый частокол, отсекая дерево от места бойни. Его ветви, протянутые к центру, загораются и отшатываются.

— ЕГОР! БЕГИ! — кричит Влад.

Ярцев мчится по прямой туда, где минуту назад стоял непробиваемый центральный страж.

Теперь там груда тлеющих падающих обломков и яростная стая. Альфа проскакивает под самой пастью огня, мимо сражающихся волков.

Он хотел бы помочь друзьям. Но его ждут истинная и их малыш. Это самое важное для волка.

Внедорожник у ворот. Один прыжок и Егор в салоне. Машина, как разъяренный зверь, срывается с места, взметая фонтан снега, и исчезает в белой мгле за воротами.

Задача выполнена.

Но цена — внимание двух оставшихся стражей.

Левый и правый, видя гибель третьего, приходят в неистовство. Они начинают молотить ветвями по снегу вокруг себя, не разбирая, куда бьют.

Тяжелые ледяные сучья вонзаются в снег, вздымая вихри обледеневшей земли. Осколки льда летят во все стороны, как шрапнель.

— ОТХОДИМ! К ДОМУ! — звучит команда Влада.

Волки отскакивают от дымящихся корней. Они ранены осколками, шерсть их местами опалена.

Миэль, отбросивший от себя горящую ветвь, в несколько мощных прыжков оказывается на крыльце.

Али приземляется рядом, его лицо покрыто сажей. Мия медленно отступает, ее хвосты все еще пышут жаром, сдерживая самый яростный натиск.

Влад отходит последним. Его спину обжигает ледяное дыхание приближающихся чудовищ.

Валах останавливается на верхней ступеньке, разворачивается к лесу, заслоняя собой дверь в дом, где спит Адила.

Он поднимает руки.

Энергия, которую он копил, быть может, с момента пробуждения, вырывается наружу. С нарастающим низким гулом, от которого дрожит каменная кладка крыльца.

Снег на всей поляне начинает вибрировать, подниматься в воздух от невидимого импульса. Иней с окон дома срывается и летит к ладоням ледяного дракона.

Из земли вокруг фундамента с сухим треском вырываются ледяные шипы. Они растут, переплетаются, смыкаясь над крышей.

Сначала это ажурная решетка. Потом плотный панцирь. И, наконец, монолитный, идеально гладкий купол из толстого, голубоватого, мерцающего изнутри льда.

Он поглощает все внешние звуки.

Под сводом ледяного кокона воцаряется тишина. Воздух внутри чист, холоден, и в нем нет той мертвящей скверны.

Влад медленно опускает руки. Оборачивается, его ледяной взгляд сразу находит Драгана. Тот стоит, опираясь о косяк двери, грудь вздымается, на его щеке алая полоса от осколка. Он смотрит на Влада.

— Никогда не видел, чтобы битву планировали как шахматную партию, — выдыхает он, и в его голосе нет обиды или ущемленного самолюбия. Есть уважение.

Влад отвечает коротким кивком.

— Это не партия, а ремесло, — тихо отвечает. — А теперь, пока они ломятся в запертую дверь, у нас есть время подумать, как выйти через потайной лаз и ударить в спину тому, кто прячется за щитом.

От лица автора…

Битва осталась позади, но Егор не сомневается, что его друзья выстоят. Он чувствует дикую мощь, исходящую от Влада Валаха, и понимает, насколько сильно они все заблуждались.

Леший, мертвый Сафаров… все это меркнет на фоне мощи самого Мороза.

Мир вокруг замер в ледяном ожидании. Покрытые инеем вывески с улыбающимися моделями выглядят как злая шутка. Когда-то этот город жил. Дышал. А теперь он умирает…

И тут…

— ОТЕЦ? — хриплый вопль вырывается из горла Егора в тот самый миг, когда в свете фар из метели проступает знакомый силуэт. Мозг еще не осознал, но нога уже бьет по тормозам.

Колодки с визгом вгрызаются в диски. Колеса блокируются. Тяжелый внедорожник теряет сцепление с обледеневшим асфальтом и уходит в занос, разворачиваясь боком.

Егор инстинктивно выворачивает руль в сторону скольжения, но вес машины слишком велик. Передняя шина наезжает на снежный бруствер у обочины.

Последнее, что он видит перед ударом — быстро приближающийся столб линии электропередач.

БАМ!

Ремень безопасности впивается в плечо. Лобовое стекло мгновенно покрывается паутиной трещин. Наступает оглушительная звенящая тишина.

— Черт… твою ж… — ругается альфа, чувствуя, что сломал руку и ребро. Но он оборотень, все это зарастет в течение десяти минут. Сдвинув вылетевшие подушки безопасности, он с трудом выбирается из груды металла. Ярцев ежится.

Он сейчас в самом пекле. Но тут нет метели, что уже хорошо. Лишь тяжелые свинцовые облака нависают над высотками, да густой туман укутывает столицу. И холод промораживает до костей.

Егор выходит на дорогу. Его отца нет. Вообще ни души. Чертыхнувшись себе под нос, он прикидывает, что ему делать дальше. И тут…

— Сынок… зачем ты нас оставил… — голос отца искаженный, страдающий. Сердце Егора сжимается. Он видит, как высокий силуэт проявляется сквозь серый туман. И в его руках…

— Твою мать! — рычит Егор, увидев в руках мертвого Семена Ярцева посиневшего младенца. Альфа отпрыгивает почти на метр назад и скалится. — Они живы, дерьма кусок!

— О, правда? — лицо отца альфы искажает жуткая гримаса. — А откуда ты знаешь? Ты ведь столько времени не навещал нас…

— Я сражался! И сейчас я заберу их! Защищу!

— А не поздно ли? — раздается зловещий хохот. Затем к нему присоединяются еще голоса. И альфу обступают тени. Достаточно плотные, но вместо глаз — ледяной мрак.

— Ну, если вы не будете меня задерживать, — Егор стягивает куртку и бросает к ногам. Затем футболку и джинсы. Его мышцы напрягаются под кожей, кости перестраиваются с громким хрустом.

Позвоночник выгибается дугой, удлиняясь, суставы плеч и бедер выворачиваются. Кожа натягивается, покрываясь серой шерстью.

Лицо превращается в морду, челюсть сдвигается вперед, заполняясь рядами острых клыков.

Последним исчезает человеческий взгляд: в янтарных волчьих глазах еще миг горит та же решимость.

Теперь на снегу стоит массивный серый волк. Высокий, мощный. Его глаза — один зеленый, второй карий — смотрят на врагов.

Егор не ждёт, пока кольцо сожмётся. Атакует первым. Мощный толчок задних лап и серый альфа врезается в ближайшую тень.

Его клыки вонзаются во что-то плотное и студенистое, будто в замёрзшую грязь. Жгучий ядовитый холод обжигает пасть.

Тень рассыпается с тихим шипением, но из её распавшихся частей вытягиваются две новые, более чёткие.

— Черт!

Вокруг кружится ледяной хоровод. Тени не нападают вместе. Они наносят точечные удары. Одна материализует коготь из инея и бьёт прямо под ребро волка.

Лёд вмерзает в шерсть и кожу, высасывая тепло. Егор рычит от боли, выламывает глыбу с кусками собственной плоти.

Другая тень, приняв облик матери, простирает к нему руки.

— Сыночек… помоги… холодно…

Иллюзия на миг парализует его. Этого мига достаточно.

Третья тень, низкая и широкая, бьёт ледяным шипом прямо в скакательный сустав. Хруст, адская боль.

Егор падает на бок, откатываясь. Поднимается. Он окружён. Их становится всё больше, они плетут сеть из шёпота, холода и воспоминаний.

Альфа бьёт когтистой лапой, разрывая одну фигуру — она превращается в туман и снова собирается. Он кусает другую — леденящая пустота заполняет его пасть, сковывая челюсти.

Ярцев отступает, тяжело дыша. Каждый выдох — клубы пара. Внутри всё замирает от холода.

Они давят и давят: ужасом, чувством вины, леденящей пустотой. Они его пожирают. Мысль о Насте, об их неродившемся ребёнке становится последней искрой в кромешной тьме.

Нет… НЕ ДОПУЩУ!

Что-то глубинное и доселе молчавшее отвечает на этот рык отчаяния.

Вспышка.

Чистый, белый, яростный СВЕТ. Он исходит из самой его сути… из сердца, из каждой клеточки, борющейся за жизнь.

Свет вырывается из него немым криком, ослепительной сферой, сметающей всё вокруг.

Ледяные тени не успевают даже зашипеть. Они тают, как плёнка на раскалённой плите, обращаясь в пар, который тут же развеивается. Шёпот обрывается. Холод отступает, сменяясь давящей тишиной.

Свет гаснет так же внезапно, как и появился. Егор снова стоит на пустой серой улице в своём волчьем облике.

Бок болезненно ноет, сустав на лапе распух и горит огнём. Шерсть местами вырвана, кожа покрыта ссадинами и синеватыми подтёками от обморожения. Он тяжело дышит, пар валит из пасти клубами.

Через несколько минут, собравшись с силами, он оборачивается обратно в человека.

Боль от ран не уходит, лишь меняет характер. Теперь ноет всё тело. Молча, скрипя зубами от боли, он подбирает разбросанную одежду, с трудом натягивает её на мокрое от пота и снега тело.

И только выпрямившись, он видит его.

На краю дороги, неподвижный, как призрак, стоит массивный белый волк. Его шерсть сливается со снегом, только янтарные глаза горят во мгле, внимательные и невозмутимые. Он просто смотрит.

— Наиль, — выдыхает альфа.

— Наиль… — выдыхает Егор, пошатываясь.

Битва с тенями отняла у альфы много сил, а выброс света высосал остатки. Темный шаман приближается. Он принимает облик человека.

Голого человека…

— Ты б оделся, что ли, — Ярцев натягивает джинсы. Наиль его поддерживает, помогает не упасть.

— Сейчас что-нибудь найду. Там мертвая пробка впереди, — усмехается он, показывая куда-то в туман.

— Что ты тут делаешь? — хмыкает Егор, просовывая руки в рукава футболки, затем набрасывает куртку. — Холод собачий, а ты тут в неглиже.

Он усмехается. Наиль выглядит уставшим. После того, как Марья спасла его из ледяного плена, темный шаман ушел зализывать раны.

Он не появлялся довольно долго. Позаботился о том, чтобы спящие тела его семьи были в безопасности. Но теперь, очевидно, у Наиля с Егором одна цель. Раньше они не ладили особо… возможно, для них это шанс договориться.

— Я почувствовал сияние, — говорит он, — и направился к нему. Ты начал сиять еще до того, как вырвался свет богини. Это стало маяком для меня в мире мертвых.

— В смысле? — Ярцев стоит и хлопает глазами. — Что за свет богини?

— Луны, — вздыхает темный шаман. — Пойдем, я поищу что-то из одежды.

Оба волка заходят в густой туман. И почти сразу натыкаются на пустую машину. И еще одну.

— И правда, пробка, — хмыкает Егор, стараясь разглядеть хоть что-то сквозь покрытые толстым слоем инея стекла. Затем просто открывает дверь. — Водитель спит.

Кончиками пальцев он нащупывает под ледяной кожей слабую пульсацию. Жив. Надолго ли?

— Ты так и не объяснил про свет, — Егор закрывает дверь и переходит к следующей машине. Там семья. Тоже спят. — Жуткая хрень.

— Мне приснился сон, когда я был в плену. Три источника света. Белого, темного и алого. Все они объединились, и потом наступило благоденствие.

— У тебя там травы, случаем, не просрочены? Такие приходы ловишь, — усмехается Егор. — Как думаешь, может нам кого-то одного подселить к другим? И взять тачку, чтобы добраться до медцентра?

— Я тоже туда направляюсь, — хмыкает Наиль. — Давай попробуем. Они спят, так что мы вряд ли что-то испортим. А уж потом вернем как-нибудь.

Наиль тем временем уже нашел подходящие вещи в багажнике одного спящего и оделся. Волки находят «Тойоту» с одним водителем. Открывают дверь и вытаскивают его на улицу.

— Он дернулся… — говорит Егор, останавливаясь.

— Быть не может, они спят все, — произносит Наиль. — У тебя галлюцинации, сын альфы.

— Ну, технически я альфа, а не сын альфы, — произносит Егор, пока они укладывают мужчину на заднее сиденье соседнего внедорожника.

Закрыв дверь, оба спешат обратно к «Тойоте».

— Ладно, так что со светом дальше? Ну, увидел ты во сне, и что? — спрашивает Ярцев, пока они с шаманом пристегиваются. Зачем? Действуют ли сейчас правила дорожного движения?

— Темный свет принадлежит Марьяше. Она уже использовала его для победы над Лешим. Ее внутренний свет и тьма объединились, создав уникальную силу. Раньше я не понимал, чем она так отличается от остальных, а теперь все стало ясно. Белый свет принадлежит тебе. Ты можешь развеять тьму Мороза. У меня есть теория.

— Какая? — Егор проворачивает ключ зажигания, но машина лишь кряхтит и не заводится. — Блядь…

— Что ты мог бы укрыть светом спящих, раз Кира уснула. И защитить от армии Мороза. Я не знаю, сколько они еще продержатся.

— Я бы с радостью, — Ярцев продолжает пытаться завести мотор.

Как вдруг…

Кулак обрушивается на стекло напротив пассажирского сиденья, и осколки рассыпаются на ноги Егора.

Ледяные пальцы впиваются в шею. Глаза водителя внедорожника за стеклом горят мертвым синим светом. Его лицо искажено яростью.

— Дерьмо! — Наиль действует мгновенно. Его рука покрывается густой белой шерстью, проступают когти. Темный шаман хватает ледяную руку, сжимает, и кость хрустит, ломаясь. Хватка ослабевает.

Егор давит на газ. Двигатель, наконец, с рыком оживает. «Тойота» дергается вперед, но путь заблокирован. Впереди плотная стена машин.

— Вправо, на обочину! — рычит Наиль, отталкивая дверью очередную фигуру, вылезающую из соседней машины.

Егор выкручивает руль. Колеса визжат. Машина вырывается на относительно свободную дорогу. Но они не одни.

Из каждой машины вылезают люди. Медленные, неуклюжие. Их десятки. Они идут, спотыкаясь, протягивая руки, окружают.

— Не дави их! — кричит Наиль, хотя Егор и сам видит — это живые люди. Пусть и обезумевшие. Он лавирует между телами, слышит скрежет крыла о зеркало соседнего фургона. Холодный пот стекает по спине.

Из тумана прямо под колеса вываливается ребенок. Девочка в розовой курточке. Лицо синее, глаза жутко сияют.

Егор рефлекторно вдавливает тормоз в пол, руль выскальзывает из рук. Машину разворачивает. Они врезаются боком в припаркованный грузовик. Удар оглушает.

Наиль вылетает через разбитое окно, кувыркаясь по снегу. Он вскакивает, превращение рвет его одежду — теперь это огромный белый волк, на полголовы выше обычного оборотня. Он не убегает. Он защищает машину.

Лапами с размаху отшвыривает нападающих, клыками впивается в плечи, отбрасывая прочь. Не убивает — нейтрализует. Слышится хруст костей, приглушенные стоны.

«Тойота» помята, но мотор еще работает.

Егор давит на газ. Колеса буксуют, цепляясь за лед. Наиль делает последний рывок, отбрасывает двоих и огромным прыжком запрыгивает на крышу, впиваясь когтями в металл.

Машина, скрипя смятой дверью, срывается с места. Они мчатся по обочине, проезжают под вывеской, которая с грохотом падает позади них. Спящие мелькают в зеркалах, удаляясь, растворяясь в тумане.

Через пять минут волки выезжают на свободную от пробок улицу.

Наиль сползает с крыши, оборачиваясь обратно в человека. Он ранен, дышит хрипло. Егор тоже молчит, только пальцами бешено стучит по рулю.

Сзади остался ад. Впереди — медцентр. И страх, что они уже опоздали…

Территория перед медицинским центром Киры — выжженная льдом земля. Даже для оборотней холод здесь чудовищный, пробирающий до костей. Егор вылезает из машины, Наиль следует за ним.

Налетает ледяной ветер, и откуда-то со стороны жилых домов раздается душераздирающий крик.

— Бежим, — говорит Наиль, — нужно найти наших спящих.

Внезапно Егор замирает. Он смотрит на темного шамана.

— А если они тоже… восстали? Наши родные? — его голос дрожит, но не от холода, а от волнами накатывающей боли. Всю дорогу Егор Ярцев гнал от себя мысли, что его возлюбленная стала такой же… и его родители… и крошечная сестренка…

— Возьми себя в руки, альфа! — рычит шаман. — Кроме нас им никто не поможет! Ты избранный, помнишь? Ты сын сильнейших! И плачешь тут, как девочка!

Егор с трудом давит внутри ярость. Потому что Наиль прав. Он расклеился. Альфа кивает и срывается с места.

Дверь закрыта. Забаррикадирована. Что тут случилось?

На металлическом полотне видны вмятины. Окна все покрыты инеем.

Оборотни останавливаются напротив входа. Растерянно крутят головами. И вдруг…

Наиль резко разворачивается. Сзади, метрах в десяти, стоит толпа спящих. Их синие глаза сияют в сумерках. Наиль скалится. Они замирают.

Их молчание страшнее любых криков. Стеклянные синеватые лица, обрамленные инеем, пустые глаза.

Они движутся нестройной массой, скрипя замерзшей одеждой.

Наиль обращается в волка. Рычит, сбивая с ног первого, но на его место наступают двое.

Их пальцы, покрытые коркой льда, цепляются за куртку Егора, оставляя рваные следы.

Ярцев бьет локтем в живот мужика с обмороженным лицом и чувствует, словно ударил по мерзлой земле. Раздается хруст, но нет ни звука, ни гримасы боли.

Оборотней прижимают к дверям. Дыхание клубится паром, смешиваясь с ледяным туманом, исходящим от толпы.

Егор слышит, как Наиль хрипит под натиском трех тел. Сам он пытается упереться, но ботинки скользят по обледеневшему асфальту.

Вдруг за спиной раздается резкий удар по металлу изнутри. Затем грохот и щелчок массивного замка.

Двери с силой распахиваются наружу, отбрасывая нескольких «спящих» на ступени.

И в проеме, залитом светом, стоит Алекс. Уставший, в потрепанной куртке. В его руках монтировка. Взгляд оборотня быстр и ясен, без тени страха или паники.

— Сюда! — гаркает он. — Быстро!

Наиль и Егор вваливаются в медцентр. Толпа рвется за ними, но Алекс ловко захлопывает дверь и заваливает тумбочками. Масса спящих с воем врезается в металлическое полотно.

— Вы живы, — Алекс обнимает своего друга. Егор отвечает на дружеское объятие. — Слава богу. Альфа… я сберег ее.

— Настя, — выдыхает Егор, — где она?! А мои родители? Все спящие?

Только сейчас он в полной мере понимает, как сильно скучал по своей истинной. Алекс криво усмехается.

— Пойдемте на второй этаж, по дороге все расскажу.

Алекс выключает свет на первом этаже.

— После того, как начался пиздец, вырубили электричество. Но в клинике несколько мощных резервных генераторов. Мы сейчас на втором. Есть еще один… в целом, примерно недели две продержимся.

— А те, кто заснул… не проснулись… такими? — напряженно произносит Ярцев. Наиль идет рядом, молча смотрит по сторонам.

— Нет. Эти появились примерно час назад. Начали ломиться в дверь. Кто это, мать вашу? — Алекс сует руки в карманы, чтобы не выдать нервозности.

— Это армия Мороза, — говорит Наиль. — Он шептал о ней, когда я лежал в ледяном плену. Сначала не понял, кого он зачаровывает, лежа в гробу, но теперь ясно…

— Но до волков он не добрался. Я вообще не понимаю логики. Древние и Первородные не спят, это я могу понять. Мы… ну, нам, очевидно, этот раритетный хладоэлемент решил отомстить лично. А остальные? Кстати, как Динара?

— Они с Настей вместе. Две беременные в центре ледяного кошмара, — вздыхает Алекс.

— Им повезло, что у них есть ты, — улыбается Наиль. — Как остальные спящие?

— Мы поддерживаем в них жизнь. Кира научила нас на случай, если она заснет. Что и случилось.

Они поднимаются на второй этаж. Там стоит зловещая темнота, окна выбиты. Снаружи раздается хруст снега. Никогда еще этот звук не казался Егору столь жутким.

Но весь страх развеивается, как только он видит ее.

— НАСТЯ! — он бросается к истинной, чувствуя горячую пульсацию в метке. Его истинная сидит на стуле и смотрит в мерцающий монитор. Она поднимает взгляд, и ее глаза становятся огромными.

Она накрывает руками круглый живот и кидается к истинному. Егор прижимает ее к себе, жадно целует. Его всего колотит. В груди клубком сплетаются жгучий страх, что это мираж и ослепительный восторг — она здесь, она жива, она в его руках.

— Милая моя… Настюшка, — мурчит суровый волк, — я так скучал… боги! Как же я… тосковал…

— Егор, — она плачет, прижимаясь к истинному всем телом, — ты в порядке… я знала, что ты жив! Чувствовала! Ждала!

Динара выходит из соседней комнаты.

— Господи! — всплескивает руками, подходит к Егору и Наилю. — Наконец-то!

Алекс обнимает свою истинную пару, прижимается губами к ее виску.

— Где они? — тихо спрашивает Наиль. Он тут единственный, кого никто не ждал, кроме почти бездыханных тел его семьи. Алекс ведет его к Алине, Грише и их дочери Эльмире.

— Могу я побыть один? — тихо просит он, и молодой волк уходит.

— Как вы? — Наиль рассматривает приборы, трубки, которые питают тела его семьи и не позволяют им истощиться и умереть. Дрожащими пальцами он касается бледной ладони истинной.

С тех пор, как Алина заснула, темный шаман словно потерял половину сердца. Он остервенело дрался в мире мертвых со слугами Мороза, но так и не мог унять боль и тоску.

— Эля… — коснувшись личика дочери, он морщится. Слезы подступают к горлу. Вся его семья лежит тут, бледная и постепенно теряющая силы, а он ничего сделать не может.

И тут его волчий слух улавливает разговор за дверью. Выхватывает одну лишь деталь…

— …чаша вечных льдов или как-то так…

Темный шаман выскакивает из палаты.

— Что ты сказал? — спрашивает он. — Повтори.

— По легенде, — хмыкает Егор, отвлекаясь от Насти, — сердце Мороза должна пронзить дева.

— Чаша тут при чем?! — гаркает Наиль.

— Там сердце, — Егор чешет бритый затылок. — А что такое?

Наиль замирает. В висках тут же начинает стучать. Этого… просто не может быть!

— Я знаю, где находится это место… оно не в этом мире.

— По легенде, на далеком севере есть колыбель… — Наиль замирает, его взгляд становится стеклянным, устремленным сквозь грязное стекло ординаторской. — Чаша вечных льдов.

В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь натужным гудением ламп, которые мигают все чаще. Темный шаман проводит ладонью по лицу, словно стирая липкую паутину кошмара.

— Я слышал, как он бормотал об этом, пока держал меня в ледяном плену во дворце, — голос Наиля звучит глухо. — Мороз говорил о Чаше. О том, что она — источник. Я тогда не обратил внимания, думал, это бред древнего духа. Боль была слишком сильной. Но сейчас я понимаю.

Он резко оборачивается к Егору и Алексу. В его янтарных глазах вспыхивает темный огонь.

— Когда я только стал шаманом, — продолжает шепотом, от которого по спине бегут мурашки, — я путешествовал по миру мертвых со своей мертвой стаей. Тени шептались. Они говорили, что Чашу охраняет Змей. Древний, могущественный.

— Змей? — переспрашивает Егор, нервно потирая щетину на подбородке. — Тот самый? Валах?

— Да. И духи говорили, что Змея разбудила истинная белых медведей.

Пазл начинает складываться, но картинка выходит пугающей.

— Так, — Егор встряхивает головой, отгоняя оцепенение. — Легенды — это здорово, но нам нужна связь. Если эта Чаша реально существует, и она там, где я думаю, мы должны связаться с Медведевыми.

— Мобильники мертвы, — напоминает Алекс, вертя в руках бесполезный смартфон.

— Плевать. Ищите стационарный. Должна быть линия, которая не зависит от сотовых вышек!

Они переворачивают кабинет вверх дном. Наконец под кипой старых медкарт Егор находит пыльный аппарат. Гудок есть. Слабый, с треском, но есть. Он набирает номер Ефима Медведева.

Секунды тянутся, сводя с ума. Наконец трубку снимают.

— Да? — голос Ефима звучит тяжело, с хрипотцой, на заднем фоне слышен звериный рев и грохот.

— Ефим! Это Егор Ярцев.

— Егор… — выдыхает Медведев. — Вы живы? Хорошо. У нас тут ад.

— У нас не лучше, — вздыхает альфа. — Слушайте. Наиль говорит про Чашу вечных льдов на севере. Есть место, которое охранял Змей. Оно там у вас?

Пауза на том конце провода кажется вечной.

— Да, — наконец произносит Ефим. — Змей спал недалеко от городка N. Это правда.

Наиль выхватывает трубку.

— Нам нужно добраться туда, — говорит быстро. — Причем как можно скорее. Эта Чаша очень важна.

— Вы не доберетесь, — жестко обрубает Медведев. — Аэропорт замело. Дорог нет. Но самое страшное — люди. Те, кто заснул, превращаются в безумцев. Зомби. Они кидаются на нас. Мы с Игорем держим оборону периметра…, но их слишком много.

— Нет! — кричит Наиль в трубку. — Ефим, не смейте их убивать! Они живые! Это морок Мороза!

— Они пытаются нас сожрать, шаман! Мы едва сдерживаем зверя, чтобы не разорвать их в клочья! Или мы их, или они нас.

— Терпите! — рычит Наиль, и в его голосе звучит сила самой смерти. — Если убьете невинных — не прощу. Это просто спящие, чьими телами управляет холод!

— Черт… — рычит Медведев. — Понял. Постараемся просто отбрасывать. Но долго мы так не…

Связь резко обрывается. Наиль медленно опускает трубку на рычаг.

— Все, — говорит он. — Дальше мы сами.

Свет в коридоре гаснет окончательно, включается аварийное освещение, заливающее все зловещим красным.

Снизу, с первого этажа, доносятся звон разбитого стекла и топот множества ног. Шаркающий, аритмичный, страшный.

— Началось, — шепчет Алекс, принюхиваясь. — Они прорвались в холл.

— Второй этаж! — командует Егор. — Здесь наши спящие. Мы не можем уйти, оставив проход открытым.

Они действуют слаженно, как единый механизм. Алекс и Егор, используя волчью силу, срывают тяжелые дубовые двери с петель соседних кабинетов, хватают массивные металлические шкафы и тащат их к лестничному пролету. Скрежет металла по плитке перекрывает нарастающий гул снизу.

— Плотнее! — орет Егор. — Ставь диван поперек! Нам нужно наглухо перекрыть лестницу!

Они строят баррикаду. Громоздкую, надежную. Заваливают проход мебелью, каталками. Всем, что попадается под руку. Снизу уже доносятся удары. Спящие бьются в завал, но на второй этаж им теперь не пройти. Близкие в безопасности. На какое-то время.

— Наиль! — окликает Егор, вытирая пот со лба. — У нас мало времени! Прощайся!

Темный шаман кивает и бросается вглубь коридора в палату интенсивной терапии, где лежат его любимые.

Здесь царит холод и пугающее спокойствие.

Наиль падает на колени перед кроватью жены.

— Прости меня, — шепчет он, касаясь губами ее ледяной руки. — Я должен оставить вас. Чтобы спасти этот мир для нас. Для нее.

Шаман переводит взгляд на дочь. Поправляет одеяло. Боль разрывает сердце, хочется выть. Но он загоняет зверя глубоко внутрь. Сейчас нельзя быть слабым.

— Я вернусь. Клянусь…

— Уходим! — Алекс выводит в коридор беременных. Динара и Настя бледны, прижимают руки к животам, но в глазах решимость. — Пожарная лестница! Через черный ход, пока они все ломятся в парадный!

Они бегут по коридору к запасному выходу. Сзади, за баррикадой, уже слышен вой и скрежет — толпа внизу беснуется, чуя живых.

Спуск по обледенелой пожарной лестнице превращается в испытание. Ветер сбивает с ног, ледяная крошка рассекает кожу. Двор медцентра завален снегом.

— К машине! — орет Егор, указывая на сугроб, скрывающий внедорожник.

Но из самой темноты, из-за угла здания вываливается группа спящих. Кто в куртке нараспашку, кто в больничной пижаме. Глаза пустые, горят синим. Движения ломаные, как у марионеток.

— Никого не убивать! — напоминает Наиль, его руки превращаются в когтистые лапы. — Отталкивайте, отбрасывайте.

Это настоящий танец на грани. Оборотни — мощные хищники, способные убить одним ударом, вынуждены сдерживать свою силу.

Егор принимает на себя удар крупного санитара. Перехватывает его руки и с силой толкает в сугроб. Спящий, рыча, вязнет в снегу.

Алекс крутится, подсекая ноги нападающим, не давая им приблизиться к девушкам.

— Настя, в машину! — рявкает Егор, расчищая путь.

Наиль использует магию тьмы, чтобы парализовывать спящих.

Волки буквально закидывают девушек в салон. Егор прыгает за руль, Наиль и Алекс залетают следом, захлопывая двери перед носом у толпы спящих.

Двигатель ревет. Тяжелый внедорожник срывается с места, бампером расталкивая сугробы и отбрасывая в стороны тех, кто пытается преградить путь.

— Куда мы? — спрашивает Динара, дрожа всем телом.

— Домой! — рычит Егор, бешено вращая руль. — К Марьяше и Драгану. В город возвращаться нельзя, там мясорубка. Влад должен быть в доме, там безопаснее.

Они мчатся по мертвой трассе. Метель усиливается, видимость почти нулевая. Фары выхватывают лишь белую круговерть.

Но когда они подъезжают к знакомому поселку, Егор резко бьет по тормозам. Машину заносит, разворачивает поперек дороги.

— Твою мать… — выдыхает Алекс, глядя в окно.

В свете фар открывается картина, от которой стынет кровь.

Дома Марьяши и Драгана больше не видно. На его месте возвышается исполинский ледяной кокон. Гладкий, полупрозрачный, пульсирующий изнутри синим магическим светом. Стены толщиной в несколько метров уходят в небо, скрывая дом целиком. Влад успел. Он закрыл их.

Но кокон в осаде.

Вокруг него стоят деревья. Исполинские, черные, искаженные магией. Их корни вырваны из мерзлой земли.

Ветви сплелись в огромные лапы, которыми эти чудовища методично, с глухим гулом колотят по ледяной стене, пытаясь пробить защиту.

И прямо перед машиной, перекрывая въезд, возвышается еще одно. Оно поворачивается к ним, скрипя древесиной, выставляя вперед ветви-пальцы.

Егор смотрит на это безумие. Медленно поворачивается к остальным, и на его лице появляется кривая злая усмешка.

— И какого хрена тут происходит?

В салоне машины пахнет холодом и освежителем с ароматом хвои. Дворники истерично мечутся по лобовому стеклу, но едва справляются с налипающими хлопьями снега.

Впереди сквозь мутную мглу проступает очертание дома Драгана. И он сияет.

— Дом в ледяном коконе, уже хорошо, — отмечает Наиль, вглядываясь в магический лед. Его волосы слиплись от пота, но глаза шамана видят то, что скрыто от остальных. — Энергия Влада… она чистая. Это очень мощный щит. Никогда не видел ничего подобного.

— Да, — Егор нервно чешет затылок, постукивая пальцами по рулю.

Он бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Там Алекс прижимает к себе бледную, перепуганную Динару, а рядом Настя… Его Настя. Она кусает губы, но в глазах решимость настоящей волчицы. Несмотря на то, что она человек…

— Ты сказал, там ледяной дракон… — продолжает Наиль, напряженно всматриваясь в темноту.

— Да, — рычит Ярцев, наблюдая, как из метели к ним приближается нечто громадное, кривое и скрипучее. — Только вот тут у нас драконов нет. Зато две беременные и одна консервная банка…

Договорить он не успевает.

БАМ!

Удар чудовищной силы сотрясает внедорожник. Огромная, покрытая ледяными шипами ветвь рушится на капот, оставляя глубокую вмятину в сантиметре от лобового стекла. Машину швыряет в сторону. Динара вскрикивает, Настя хватается за спинку переднего сиденья.

— Держитесь! — ревет Егор, давит на газ.

Он выкручивает руль. «Тойота» виляет задом, поднимая фонтан снега. Этот маневр спасает их от второго удара, но привлекает внимание остальных стражей.

Исполинские ледяные деревья, что еще секунду назад штурмовали купол дома, замирают. Их стволы со скрежетом, похожим на стон мертвецов, разворачиваются.

Пустые глазницы на коре вспыхивают синим. Они нашли новую цель. Легкую добычу.

— Уводи их от дома! — кричит Алекс с заднего сиденья.

— Я пытаюсь! — огрызается Егор.

Он резко тормозит метрах в тридцати от ворот, разворачивая машину боком, чтобы прикрыть собой девчонок.

— Из машины! Живо! — командует альфа. — Наиль, Алекс — со мной! Девочки, сидеть тихо и не высовываться!

Мужчины вываливаются в глубокий снег. Времени на раздумья нет. Воздух разрывает треск ломающихся костей. Трансформация болезненная, быстрая, яростная.

Секунда — и на снегу уже стоят три зверя.

Егор. Массивный серый волк с разноцветными глазами — один зеленый, другой карий. Его холка вздыблена, из пасти вырывается пар.

Рядом вырастает гигантский белый волк. Наиль. Он больше обычного оборотня, его шерсть светится мягким внутренним светом, отгоняя подступающий мрак.

И третий — поджарый бурый хищник Алекс.

Они бросаются наперерез ожившему лесу. Егор в прыжке сбивает ледяной сук, нацеленный в боковое стекло машины. Его челюсти смыкаются на мертвой древесине, кроша лед.

Наиль действует иначе. Он не просто рвет когтями — он бьет магией. Темный шаман врезается в корни ближайшего монстра, и по его шкуре пробегает волна тьмы. Дерево визжит, когда она выжигает скверну, заставляя ледяную кору плавиться.

Но их слишком много.

Лес живой. Он давит массой, холодом, загоняя волков в глухую оборону.

Серый альфа пропускает удар. Острый ледяной шип вспарывает плечо, пригвождая его к земле. Егор рычит от боли, пытаясь вырваться, но корни, словно удавы, обвивают его лапы и шею.

— ЕГОР! — крик Насти разрывает салон машины.

Она видит это. Видит, как её волка вжимают в снег, как над ним заносится гигантская ледяная дубина, готовая размозжить череп.

Страх исчезает. Остается только ярость. Первобытный инстинкт, защищающей своего истинного.

— Настя, нет! — кричит Динара, хватая её за руку.

Но она уже перелезает на водительское сиденье. Её руки дрожат, но движения четкие.

— Я не буду смотреть, как его убивают!

Она вдавливает педаль газа в пол. Мотор ревет, колеса буксуют, выбрасывая кашу из снега и грязи, а затем цепляются за грунт.

«Тойота» прыгает вперед, как разъяренный бык.

Удар бампером приходится прямо в ствол дерева, которое держит Егора. Хруст, скрежет металла, звон разбитой фары. Ледяной захват слабеет. Егор, воспользовавшись моментом, вырывается, перекатывается и вгрызается в «горло» обидчика.

Но теперь машина оказывается в центре кольца.

Деревья, разъяренные наглостью этой «жестянки», забывают про оборотней. Все они разворачиваются к автомобилю.

— Настя, назад! — мысленно кричит Егор, бросаясь к машине, но путь ему преграждает стена из колючих веток.

Девушка пытается включить заднюю передачу. Машина дергается… и глохнет.

Тишина. Зловещая, звенящая тишина накрывает поляну.

— Нет… нет, нет, нет! — шепчет Настя, поворачивая ключ зажигания.

Стартер натужно хрипит: вжик-вжик-вжик. И ничего.

Панель приборов мигает и гаснет. Аккумулятор сдох.

Тень от гигантской лапы-ветки накрывает лобовое стекло. Настя поднимает глаза. Прямо перед ней сияющие мертвым льдом глаза ледяного монстра.

Динара на заднем сиденье закрывает живот руками и кричит.

— Ну же, миленький… пожалуйста… — плачет Настя, в последний раз поворачивая ключ.

Бесполезно. Смерть уже здесь.

И в этот миг ночь разрывает свет фар. Яркий, ослепительный, режущий глаза.

С фланга, снося сугробы, на поляну вылетает тяжелый бронированный внедорожник. За ним второй, третий, четвертый. На черных бортах серебряные эмблемы.

Охотники.

Из первой машины на ходу вылетают Ксения и Богдан. В их руках тяжелые автоматические винтовки.

— Огонь! По сучьям! — орет Богдан, передергивая затвор.

Пятнадцать бойцов высыпают из машин, занимая круговую оборону. Залп. Единый слитный грохот выстрелов заглушает вой вьюги.

Серебряные пули, заговоренные против нечисти и начиненные зажигательной смесью, впиваются в ледяную плоть.

Деревья ревут. Места попаданий вспыхивают белым пламенем, древесина чернеет, идет трещинами. Монстр, нависший над машиной Насти, дергается в конвульсиях, роняя ледяную лапу в сантиметре от капота.

— Работаем! Не жалеть патронов! — командует Ксения, посылая очередь в центрального гиганта.

Лес пытается ответить, но магия охотников — это сталь и огонь. Деревья шатаются, их движения становятся дерганными, хаотичными.

А затем внезапно они замирают.

Словно кто-то перерезал нити марионеткам. Синий огонь в глазницах гаснет. Исполинские стволы с сухим шелестом осыпаются, превращаясь в серую пыль, которая тут же смешивается со снегом.

Тишина возвращается. Но теперь это тишина победы.

Егор, уже перекинувшийся обратно в человека, рвет на себя помятую дверь «Тойоты».

— Настя!

Он вытаскивает истианную из машины, его руки дрожат. Настя всхлипывает и утыкается лицом в его голую грудь, не обращая внимания на холод.

— Ты сумасшедшая… — шепчет он, целуя её в макушку, в висок, в губы. — Моя сумасшедшая девочка…

Алекс помогает выбраться Динаре. Наиль, тяжело дыша, опирается на капот джипа охотников, кивая подошедшему Богдану.

Ледяной купол над домом трескается и осыпается.

С крыльца к ним уже бегут. Влад несется первым, лицо мрачнее тучи. За ним Адила, Драган и Марьяша.

— Вы целы? — выдыхает Драган, оглядывая горы серой пыли и изрешеченную машину. — Охотники… не думал, что скажу это, но… вы вовремя, вашу мать!

— Мы решили, что у вас будет последний оплот, — коротко отвечает Ксения, опуская оружие. — И приехали, как только смогли.

Адила прижимается к Владу.

— Они просто… рассыпались? — тихо спрашивает она, глядя на останки деревьев. — Почему?

Никто не успевает ответить.

Воздух вдруг становится плотным. Звуки исчезают. Ни ветра, ни дыхания, ни стука сердец.

В голове каждого, от альфы до человека, раздается голос. Скрипучий, древний, промораживающий душу.

— Это было весело, детишки. Но, думаю, нам пора встретиться лицом к лицу.

Марьяша вздрагивает и прижимается к Драгану. Влад сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

— Буду ждать вас в Колыбели, — продолжает голос, явно наслаждаясь каждым словом. — Если вам хватит духу явиться на битву.

Зловещий смех наполняет морозный воздух и душу каждого оборотня и человека.

Герои переглядываются. В глазах Влада застывает ледяная решимость. Он поднимает взгляд к небу, где тяжелые тучи закручиваются в воронку.

— Мороз, — произносит он. — Он зовет нас. Финальная битва началась.

Тьма лопается, как перезрелый нарыв. Я делаю судорожный вдох, и реальность обрушивается на меня колючим холодом и резким светом ламп.

— Адила! — хриплый и надорванный голос Влада пробивается сквозь звон в ушах.

Открываю глаза и тону в его черных омутах, в которых плещется такая тревога, что мне становится физически больно.

Я чувствую, как сильные руки буквально вжимают меня в крепкое тело, будто Влад пытается срастить нас воедино, чтобы больше ни одна тень не посмела коснуться моей души. Губы истинного лихорадочно гуляют по моему лбу, вискам, щекам.

— Боги вернули тебя мне… — шепчет Влад, его бьет крупная дрожь. — Ты уходила так далеко, туда, куда я не мог последовать.

Приподнимаюсь, голова кружится, но рука дракона надежно поддерживает мою шею.

Я на диване в гостиной. Знакомый запах дерева, сухих трав Марьяши и… крови.

Нежно улыбаюсь своему истинному, накрывая его ладонь своей. Внутри всё еще тлеет уголек того яростного пламени, которым я выжгла морок Мороза.

— Я победила его, Влад, — произношу непривычно твердо, в голосе больше нет страха. — Этот демон думал, что я его плоть и кровь, но он ошибся. Теперь я готова сражаться в полную мощь. Больше никакой паники.

К нам тут же подлетает Марьяша. Ее глаза покраснели от слез. Она падает на колени рядом и стискивает меня в объятиях.

— Адила, мы так испугались! — всхлипывает она. — Ты просто застыла, и от тебя веяло таким могильным холодом, что даже Влад не мог тебя согреть.

— Марья, тебе нельзя так нервничать, — мягко упрекаю я её, поглаживая по спине. — Подумай о малыше. Мара бы точно не одобрила эти слезы.

Ведьма вытирает лицо краем рукава и кивает, пытаясь взять себя в руки.

Перевожу взгляд дальше и мое сердце сжимается.

Драган стоит у окна, его плечо грубо перебинтовано, сквозь марлю проступает алое пятно. Рядом с ним волки его стаи — Дамьян, Казимир и другие. Почти все они ранены: рваные раны, опаленная шерсть, глубокие ссадины.

Гордость и ярость смешиваются в моей груди. Эти оборотни проливают кровь за нас. За наш дом.

Отец нежно обнимает маму, они с любовью смотрят на нас с Владом. Миэль помогает одному из волком перевязывать раны.

— Расскажите мне всё, — требую, поднимаясь на ноги. — Почему за окном этот ледяной панцирь? И что это за звуки?

Я слышу их. Глухие ритмичные удары.

КР-РА-АК!

Словно тысячи костлявых пальцев скребутся в наши двери.

— Деревья ожили, — коротко бросает Влад. Он стоит рядом со мной, и я замечаю то, чего не видят другие. На его лбу выступила мелкая испарина, а пальцы, сжимающие спинку дивана, побелели от напряжения. — Это была ловушка, чтобы измотать нас. Мне пришлось закрыть дом ледяным куполом, чтобы дать нам передышку и время найти того, кто ими управляет.

— Ими управляет Мороз, — перебиваю я. — Он явился в мой сон, Влад. Он может действовать на огромном расстоянии, просачиваться сквозь щели сознания. Это был не просто сон, это была разведка боем.

В гостиной повисает гнетущая тишина. Марьяша приносит мне чай, но руки ее дрожат.

Я прислушиваюсь к нарастающему гулу снаружи. Ледяная преграда, возведенная Владом, содрогается под натиском лесных чудовищ.

Смотрю на своего истинного и понимаю: этот купол — не просто магия. Это часть его самого.

Каждая секунда этой защиты выпивает из него силы, словно ненасытный паразит. Как долго он сможет удерживать этот монолит, прежде чем его драконье сердце не выдержит?

Сербы в углу начинают негромко обсуждать ту самую легенду из книги. «Чаша Вечных Льдов», «Сердце Стужи» — слова кажутся нелепыми обрывками сказки в этом кошмаре.

Влад внезапно бледнеет еще сильнее.

— Мне нужно… — не договаривает и быстрым шагом уходит в сторону уборной.

— Влад! — бросаюсь за ним, игнорируя встревоженные взгляды друзей.

Нахожу любимого в ванной. Он опирается на раковину, голова опущена, плечи тяжело вздымаются. Дыхание прерывистое.

Подхожу сзади и обнимаю его, прижимаясь щекой к напряженной спине. Под кожей бешено, аритмично колотится сердце, словно раненая птица в тесной клетке.

— Я рядом, — шепчу, смыкая руки у него на груди. — Слышишь? Я всегда буду рядом. Не пытайся нести это всё один.

Влад накрывает мои ладони своими — огромными, ледяными, но такими родными.

— Прости… Адила… Я должен быть сильнее.

И тут происходит нечто странное. Мои руки начинают пульсировать. Тепло, рожденное глубоко в солнечном сплетении, устремляется к кончикам пальцев. Жар становится почти невыносимым, но это не то пламя, что разрушает. Это живая пульсирующая энергия.

В голове, словно перезвон хрустальных колокольчиков в морозном лесу, вспыхивает голос — нежный, всеобъемлющий, пахнущий лунным светом:

Пламя — всеразрушающая сила, дитя мое. Но в руках той, чье сердце полно любви, оно способно не только испепелять врагов, но и латать раны души. Жги, чтобы спасти. Грей, чтобы исцелить.

Я концентрируюсь. Весь мой свет, вся моя любовь к этому мужчине перетекает в него через соприкосновение кожи.

По моим венам под кожей проступают золотистые прожилки.

Влад вздрагивает. Его дыхание мгновенно выравнивается. Испарина исчезает, а дрожь в руках сменяется спокойной силой.

Он оборачивается, ошарашенно глядя на меня. Его глаза вспыхивают льдом.

— Это… ты? — выдыхает истинный. — Боль ушла. Словно я испил самой жизни.

— Кажется, я обнаружила в себе скрытый дар, — улыбаюсь, чувствуя невероятную легкость.

Влад не отвечает. Он притягивает меня к себе. Его губы обжигают, язык властно требует подчинения, и я отвечаю с той же неистовостью.

Жар между нашими телами плавит остатки страха.

Пламя Первородного, сплетенное с древним льдом, создает уникальную симфонию. Руки истинного скользят по моей талии, прижимая к раковине, и я чувствую, как мир за пределами этой комнаты перестает существовать.

Только его запах, его прикосновения.

Мы спускаемся вниз вместе. Влад выглядит обновленным, в нем снова чувствуется мощь господаря. В гостиной всё еще царит уныние. Оборотни в отчаянии — никто не понимает, где искать эту Чашу.

Проходит несколько томительных часов. Мы сидим в полумраке, когда снаружи раздается чудовищный хруст. Но не такой, как прежде. Звук ломающегося льда и… скрежет металла?

Влад мгновенно оказывается у двери.

— Оставайтесь здесь! — бросает и исчезает снаружи.

Через минуту дракон возвращается, его лицо выражает крайнюю степень изумления.

— Там бой. Деревья отвлеклись на кого-то. Скорее!

Мы все высыпаем на крыльцо. Ледяной купол Влада трескается, пропуская звуки битвы.

Рев мотора, рычание, вспышки света.

Но как только мы выбегаем к дороге, всё внезапно обрывается. Огромные ледяные стражи вдруг оседают.

С тихим шелестом, похожим на вздох умирающего, они рассыпаются миллиардами хрустальных осколков, превращаясь в обычную пыль.

У машины стоят наши. Егор. Израненный, но живой. У него на руках Настя. Рядом Динара и Алекс. Бледные, но целые.

И… Наиль. Темный шаман выглядит так, будто прошел через все круги ада.

Но прежде, чем мы успеваем сделать хоть шаг навстречу друг другу, сам воздух над нами замерзает. Время останавливается.

— Это было весело, детишки. Но, думаю, нам пора встретиться лицом к лицу. Буду ждать вас в Колыбели. Если вам хватит духу явиться на битву…

Влад сжимает руки в кулаки.

— Мороз. Он зовет нас. Финальная битва началась.

Егор и Наиль переглядываются. Шаман делает шаг вперед, его глаза горят темным огнем.

— У меня есть вариант, как добраться до Чаши, — произносит он, глядя на Влада. — Но для этого нам придется сделать то, чего еще ни разу не делали смертные…

Снежная пыль, поднятая ветром, искрится в свете фар приехавших машин и напоминает рой ледяных насекомых.

Мы стоим на крыльце, и я кожей чувствую, как напряжение между нами и вновь прибывшими густеет, превращаясь в осязаемый свинец.

Наиль, чья аура сейчас напоминает грозовое облако, делает шаг вперед. Его взгляд, подернутый дымкой иных миров, останавливается на мне.

— Время — наш враг, — его голос звучит сухо. — Мороз укрепляет свои позиции каждую минуту. Мы можем срезать путь. Пройти через изнанку, через мир мертвых. Расстояние там лишь иллюзия, оно сминается, как клочок бумаги. Доберемся быстрее, чем на самолете.

По толпе оборотней проходит волна неуверенности. Мир теней — не то место, куда стремятся живые. Я много времени провел там, будучи Змеем. Так что знаю, о чем говорю.

Драган хмурится, его рука инстинктивно ложится на плечо Марьи.

— Но есть цена, — Наиль переводит взгляд на Настю и Динару, которые жмутся к своим мужчинам. — Беременным туда нельзя. Младенцы в утробе — это чистый свет, жизнь в её первозданном виде. В мире мертвых слишком много голодного мрака. Изнанка выпьет их раньше, чем вы успеете сделать второй шаг.

Тишина, воцарившаяся после его слов, кажется оглушительной. Слышно только, как ледяные ветви деревьев, еще недавно бывшие монстрами, скрежещут о наст.

Драган тяжело откашливается. Его лицо бледнеет. Челюсти сжимаются так, что желваки ходят ходуном.

— Марья… она тоже ждет ребенка, — произносит альфа, и в этом признании столько боли и защитного инстинкта, что воздух вокруг него начинает вибрировать от волчьей силы.

Наиль кивает, его лицо остается бесстрастным.

— Значит, ей тоже путь закрыт.

Внутри меня поднимается ледяной дракон, недовольно рыча на обстоятельства. Без ведьмы наш поход превращается в самоубийство.

— Мороз не дурак, — бросаю я, глядя в сторону темного леса. — Он наверняка окружил Чашу легионами спящих. Сила оружия там бесполезна. Чтобы нейтрализовать их, не проливая крови невинных, нужен танец ведьмы. Это единственный ключ, способный усыпить морок.

— Я не пущу её в пекло! — Драган разворачивается ко мне, его глаза вспыхивают яростным янтарным огнем. — Слышишь, Валах? Плевать на магию, я не подставлю свою жену и ребенка под удар Мороза!

Делаю шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. Холод моей ауры сталкивается с его жаром.

— Ты думаешь, я хочу рисковать ей? — мой голос падает до опасного шепота. — Но без неё мы все просто мясо для Мороза и его армии. Если бы был другой путь, я бы его нашел!

Напряжение достигает пика, но между нами вырастает Марья. Уставшая, бледная, но в этот момент она кажется выше нас обоих.

— Хватит! — она кладет ладонь на грудь Драгана, и тот нехотя отступает. — Милый, я ценю твою заботу. Больше жизни ценю. Но я не инкубатор, я — волчья ведьма. И я сама вправе решать, когда мой дар нужен миру.

Она поворачивается ко мне, и в её глазах я вижу ту самую древнюю мудрость, что была у её наставницы Мары.

— Если нужен танец, будет танец, Влад. Я найду способ защитить малыша, и я пойду с вами.

Сербы, стоящие за спиной Драгана, синхронно склоняют головы перед своей ведьмой. Жест глубокого уважения, который заставляет даже мою холодную кровь течь быстрее.

— Ты мудра не по годам, Марьяша, — произношу я искренне.

Адила подходит к подруге и крепко обнимает её, шепча что-то ободряющее.

— Вопрос с перемещением всё еще открыт, — подает голос Богдан. Охотник выглядит сосредоточенным. — Раз изнанка отпадает, есть другой путь. В паре десятков километров отсюда наш секретный объект — экспериментальный аэродром Гильдии. Проект «Стриж». О нем знают единицы.

Я вскидываю бровь.

— Глава Гильдии сейчас не в состоянии принимать решения, — продолжает Богдан. — Поэтому командую я. Ксю подтвердит: самолеты там заправлены и готовы к взлету. Нужно только прорваться к ангарам.

Ксения кивает, поправляя ремень автомата.

— Но есть одна проблема. Самолеты малогабаритные. Мы все туда не влезем. Тем более с пятнадцатью бойцами Гильдии.

Я беру инициативу на себя. Стратегия — это то, что спасало мне жизнь в битвах, где численное превосходство было на стороне врага.

— Тогда разделимся, — командую, и мой голос не терпит возражений. — Беременные остаются здесь. Дом сейчас самая безопасная точка в этом районе. С ними остаются пятеро охотников Богдана и двое сербских волков для поддержки. Есть все удобства и комфорт для девушек в вашем положении. Еще десять человек и пара бойцов стаи возвращаются в медцентр, чтобы зачистить его от спящих и защитить тех, кто спит. Оставшиеся волки, Миэль, Ксю, Богдан, Егор, Наиль, Марья с Драганом, мы с Адилой и ее родителями летим в городок N.

Али расправляет крылья, Мия складывает руки на груди. Миэль задумчиво смотрит в лес.

Настя и Динара выглядят испуганными. В их глазах застыл немой вопрос: «Вернутся ли их мужчины?».

Егор прижимает к себе Настю, целуя её в макушку, и я вижу, как дрожат его пальцы. Динара впивается в губы Алекса, требуя обещания вернуться.

Я отворачиваюсь. Долгие прощания выматывают, а нам решимость сейчас нужна в избытке.

Подготовка проходит в лихорадочном темпе. Пятеро охотников деловито рассыпаются по периметру участка.

Ксения командует установкой «паутины» — серебряных растяжек с руническими зарядами. Марьяша, вопреки усталости, обходит дом, шепча заговоры на обереги.

Я наблюдаю, как Адила подходит к раненым волкам Драгана. Её ладони светятся мягким золотистым светом.

Когда она касается рваной раны на плече одного из сербов, та затягивается прямо на глазах, оставляя лишь тонкую розовую полоску. Волки смотрят на неё с суеверным восторгом, как на живое божество.

Внутри неприятный укол ревности — этот свет принадлежит мне, но я тут же подавляю это чувство. Моя пара становится сильнее, и это наш главный козырь.

— Пора! — мой крик разрывает тишину.

Машины срываются с места, разбрызгивая грязный снег. Дорога до аэродрома занимает не больше двадцати минут. К моему облегчению, Мороз не решается напасть на колонну в открытую.

Аэродром «Стриж» выглядит как обычный лесосклад, скрытый за высоким бетонным забором с колючей проволокой.

Но когда Богдан прикладывает ладонь к скрытому биометрическому сканеру, массивная секция стены бесшумно уходит в сторону. Внутри стерильный мир бетона и хрома.

Вдоль взлетной полосы, занесенной инеем, выстроились ангары, облицованные материалом, поглощающим радарное излучение.

— Загружаемся в первый! — Богдан бежит к самолету, похожему на хищную черную птицу.

Оборотни и охотники быстро занимают места в тесном отсеке. Двигатель начинает прогреваться, издавая высокий, почти ультразвуковой свист.

Мы выкатываемся из ангара на взлетную полосу, и я чувствую, как самолет начинает мелко вибрировать.

— Что за… — выдыхает Богдан, резко ударяя по тормозам.

Я смотрю через лобовое стекло, и холодная ярость затапливает сознание. Вся взлетная полоса забита людьми.

Спящие. Сотни горожан в домашней одежде, в пижамах, босые, на снегу. Их глаза сияют мертвенным синим светом.

Как только гул двигателя становится громче, эта толпа, словно управляемая единым разумом, срывается с места. Они бегут прямо на нас, вытягивая руки, их рты раскрыты в безмолвном крике.

— Они не дают нам разогнаться! — кричит Ксю, вскидывая винтовку. — Влад, если мы не наберем скорость, они просто заблокируют шасси телами!

Смотрю на Адилу, на её испуганные, но решительные глаза. Мороз бросил в бой живой щит.

И нам придется либо прокладывать путь сквозь них, либо погибнуть здесь, так и не добравшись до Чаши…

Я смотрю через лобовое стекло, и внутри всё сковывает привычная ледяная стужа. Вся взлетная полоса аэродрома «Стриж» забита людьми. Сотни горожан в домашней одежде, в нелепых пижамах, босые прямо на промерзшем бетоне.

Их глаза сияют мертвенным выпитым светом — волей Мороза, превратившей их в безвольных кукол. Наиль делает шаг ближе ко мне, и я вижу, как сильно дрожат его пальцы.

— Влад, посмотри на них, это же просто люди! Живые, напуганные люди! Если мы сейчас раздавим их этой машиной, чем будем лучше Мороза?

Я сжимаю кулаки до побелевших костяшек, а ногти до боли впиваются в ладони. Шаман прав, и от этой правоты внутри разливается горечь.

Но эти марионетки — единственное, что отделяет нас от неба и последнего шанса остановить этот кошмар. Спасти мир. Раньше я бы просто отдал команду убить, но сейчас что-то теплое в районе сердца сжимается от одной этой мысли.

Решение дается непросто, оно оседает в груди тяжелым грузом. Я оборачиваюсь к оборотням. Внутри закипает магия, требуя выхода.

— Мы не станем их убивать. Найдем другой путь, чего бы это нам ни стоило.

Перевожу взгляд на Миэля и Али, стоящих у края люка. Голос звучит ровно и сухо, хотя в висках стучит кровь от осознания риска.

— Ваша задача сейчас — расчистить нам путь. Выходите наружу и раскидайте их в стороны, освободите взлетную полосу. Главное — никакой лишней крови. И сами не подставляйтесь. Они управляемы Морозом, но все еще люди. Им с вами не тягаться.

Миэль нервно ведет плечами, его зрачки сужаются, превращаясь в тонкие полоски. Взгляд хищника. Он смотрит на меня с сомнением.

— Влад, они же сразу поднимутся. Как только мы их отбросим, они побредут обратно под колеса, ведомые чужим зовом.

Криво усмехаюсь. Под кожей просыпается древняя необузданная сила. В моих глазах начинает пульсировать холодный синий свет.

— Об этом я позабочусь сам. Просто дайте мне пространство для маневра.

Затем разворачиваюсь к Адиле. Она смотрит на меня своими невероятными изумрудными глазами, и в них я читаю немой вопрос, смешанный с абсолютным доверием.

— Огонек, нам снова нужно сработать вместе. Как тогда. Готова довериться мне еще раз?

Она молча кивает, даже не дослушав. Ни тени страха в лице, ни единого возражения или попытки оспорить мой приказ. Это полное подчинение и одновременно высшая степень близости, которую я когда-либо знал.

В груди внезапно становится тесно от странного, почти забытого чувства. Словно все эти долгие шестьсот лет я был заперт в тесном ледяном склепе, а теперь кто-то сорвал печати и впустил воздух.

Власть всегда была для меня синонимом абсолютного одиночества. Я привык быть один даже в окружении сотен подданных и верных советников. Привык, что за моей спиной только холодная пустота.

Но сейчас, глядя в глаза моей рыжеволосой истинной, кожей чувствую — я больше не один в этой вселенной.

Я здесь не как верховный господарь, а как часть чего-то живого, сильного и теплого. Словно спустя столетия скитаний, наконец-то нашел свою семью.

— На счет три. Приготовиться.

Раз! Миэль издает оглушительный гортанный рык и первым вылетает из открытого люка самолета. Его тело в прыжке ломается и меняется, мгновенно обрастая густым серебристым мехом.

На бетон приземляется уже не человек, а огромный свирепый снежный барс. Его мощные лапы скребут по обледенелой поверхности, а хвост нервно бьет по бокам.

Два! Али следует за ним без малейших колебаний. Его кожа на глазах меняет текстуру, покрываясь жесткой непробиваемой черной чешуей.

Он несется вперед, превратившись в живой неостановимый таран, сметающий всё на своем пути. В тексте его человеческий облик сохраняется, но мощь становится поистине драконьей.

Три! Кот и дракон вихрем проносятся по взлетной полосе. Мощными, но расчетливыми ударами они отшвыривают замерших спящих в мягкие глубокие сугробы по обочинам.

Я беру Адилу за руку, переплетая наши пальцы. Ее ладонь кажется мне обжигающе горячей в моей вечной мерзлоте. Мы плавно взлетаем над самолетом, поддерживаемые мощными потоками моей магии и наших мощных крыльев.

Ветер бьет в лицо, развевая ее огненные волосы. Притягиваю истинную к себе, обнимая за талию и чувствуя, как бешено колотится её сердце.

— Адила, сейчас мне понадобится твоя сила. Прошу тебя, впусти свой исцеляющий огонь в каждого из них. Согрей их изнутри, сохрани искру жизни. А я заморожу их оболочки.

Она мелко дрожит в моих руках, и горячее дыхание драконицы щекочет мою шею. Это контрастирует с холодом, который я собираюсь обрушить на мир.

— Влад, а если я не справлюсь? Если пламени будет слишком много, и я просто сожгу их? — шепчет, зажмурившись.

Я сильнее прижимаю Адилу к себе, стараясь передать всю свою уверенность и силу. В этот момент мы единое целое, одна душа на двоих.

— Значит, мы хотя бы попытались. Сделали всё, что было в наших человеческих и нечеловеческих силах. Просто верь мне, как верила тогда, на поляне.

Адила кивает, пушистые ресницы трепещут, и она полностью уходит в себя. В воздухе мгновенно начинает пахнуть грозой, озоном. Жар нарастает — её магия просыпается.

Я концентрирую всю свою ледяную мощь, направляя её вниз, на сброшенных в снег людей. Создаю не просто преграду, а сложнейшие ажурные хрустальные коконы, связывая их своей железной волей.

Золотистое пульсирующее пламя Адилы тонкими нитями вплетается в мой прозрачный лед. Мы становимся идеальным сплавом: мой холод защищает её жар от внешней стужи, а её жар не дает моему льду забрать жизни этих несчастных.

Это выглядит невероятно и жутко одновременно — сотни ледяных статуй, внутри которых теплится и переливается янтарное сияние. Живые люди, застывшие во времени, спасенные нашей общей силой.

Взлетная полоса теперь абсолютно чиста, сверкая в свете прожекторов. Мы плавно опускаемся обратно в самолет, и я чувствую, как магия медленно отступает, оставляя после себя приятную пустоту.

Али и Миэль запрыгивают в отсек следом, они тяжело дышат, их кожа еще хранит следы трансформации. В тесном пространстве самолета воцаряется звенящая тишина.

И оборотни, и охотники смотрят на нас с Адилой с немым благоговением. Это чувство граничит с первобытным страхом перед тем, что мы только что сотворили на их глазах.

Богдан первым нарушает это молчание, решительно перехватывая управление и бросая взгляд на приборы. Его голос звучит твердо и уверенно.

— Теперь только вперед. Мы направляемся прямиком к Морозу. Приготовьтесь, легкой прогулки не обещаю.

Оборотни молча расходятся по своим местам, пристегивая ремни. Я усаживаюсь рядом с Адилой, и моя рука сама собой находит её ладонь.

Я всё еще чувствую остаточное тепло её магии в своих пальцах, пока самолет разгоняется, набирая скорость для решающего прыжка в неизвестность.

Гул двигателей заполняет всё пространство, но в моей душе сейчас на удивление тихо и спокойно…

Я смотрю в иллюминатор, но вижу лишь бесконечную серую мглу, которая плотным саваном окутывает землю под крылом самолета.

Мы приближаемся к городку N, и с каждой минутой пустота внутри меня разрастается, заполняя легкие липким удушливым туманом.

Это не просто страх, это нечто иное — холодное, бездонное ничто, которое высасывает радость и надежду, оставляя после себя лишь пепел.

Мне становится почти физически больно дышать, словно каждое мгновение пребывания здесь вытягивает из меня саму суть жизни.

Влад сидит рядом, его профиль кажется высеченным из того самого льда, с которым мы сражаемся. Истинный медленно поворачивает голову ко мне, и в его глазах я вижу отражение той же бездны.

— Я чую его мрак, — негромко произносит. — Мороз уже здесь, он пропитал этот воздух насквозь.

Все вокруг молча кивают, принимая эту истину как неизбежность. Оборотни выглядят пугающе бледными, их кожа приобрела сероватый оттенок, но в глазах нет и тени страха.

Они просто запредельно устали, словно эта наползающая тьма медленно поглощает их жизненную силу, превращая горячую кровь в густой ил.

Их внутренняя энергия тускнеет, поддаваясь напору чужеродного холода.

Мне нужно за что-то зацепиться, чтобы не провалиться в этот мрак окончательно. Я встаю и, пошатываясь от вибрации пола, подсаживаюсь к Марье.

Она сидит, инстинктивно накрыв ладонями свой живот, словно пытаясь создать там последний оплот тепла. Молча накрываю её ладонь своей, и в ту же секунду меня прошибает мощнейшим разрядом.

Это сила чистой, концентрированной жизни, такая яркая, что на мгновение тьма в груди отступает. Невольно улыбаюсь, чувствуя, как под ладонью пульсирует это маленькое, но невероятно храброе сердце.

— Невероятно сильный малыш, Марьяша, — шепчу, не в силах сдержать восторга. — Ты чувствуешь, какой он борец?

Марья поднимает на меня взгляд, и в её глазах вспыхивает прежний огонь, разрывая пелену усталости. Она крепче прижимает руки к животу, защищая свое сокровище.

— Да, — твердо отвечает она, и её голос больше не дрожит. — Ради него я пройду через что угодно, даже через этот ледяной ад.

Драган, сидящий рядом, ничего не говорит, но его жест красноречивее любых слов. Он накрывает своей огромной ладонью руку Марьи, замыкая круг нашей общей силы и защиты.

Возвращаюсь на свое место, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Взгляд невольно падает на Влада. Мой дракон напряжен, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

Глядя на его суровое красивое лицо, внезапно ловлю себя на мысли: а какими будут наши дети? Я почти вижу их — прекрасных сильных драконов, в которых мощь льда соединится с яростью пламени.

Эта мысль окончательно разгоняет остатки тьмы в моей душе, наполняя её смыслом. Понимаю, что действительно сильно отличаюсь от Кадира, чей путь был лишь разрушением и пеплом.

Он умел только сжигать, а я научусь использовать обе стороны своего дара. Буду тем пламенем, которое безжалостно уничтожает врагов, но при этом дарит исцеление и жизнь своим близким.

Городок N встречает нас ужасающим первобытным мраком, от которого кровь стынет в жилах. Это не просто зима. Настоящий ледяной ад, где само время, кажется, замерзло и рассыпалось в пыль.

Все вокруг заметено сугробами, скрывающими очертания домов и улиц.

Тени бродят по заснеженной территории аэропорта, не обращая на нас ни малейшего внимания. Всматриваюсь в них и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Я не чувствую в них ни единой искры жизни.

Они выглядят иначе, чем те спящие, которых мы видели в Москве: обмороженные до черноты конечности, жуткая черно-синяя кожа, натянутая на кости. А их глаза… они горят ровным мертвенно-белым светом, в котором нет ничего человеческого.

Влад взглядом уже сканирует местность, намечая маршрут. Он знает, что медлить здесь — значит добровольно идти в могилу.

— Нам нужно к Медведевым, немедленно, — командует. — Это наша главная цель.

Егор вглядывается в серую круговерть за бортом и раздраженно чертыхается. Он выглядит взвинченным. Нервы на пределе от этой неестественной тишины.

— Да тут ни хуя не видно, Влад! — рычит он. — И машин никаких нет, всё погребено под этим проклятым снегом.

Драган хмурится, оценивая высоту сугробов, которые перекрыли все видимые дороги.

— Заметены наглухо, — констатирует очевидное. — Пешком по такому снегу мы будем идти вечность.

Влад не отступает, в его голосе звучит сталь, не терпящая возражений. Он наш лидер, и сейчас его воля — наш единственный компас.

— Нам нужно туда добраться, и мы это сделаем, — отрезает он. — Думайте, как нам преодолеть этот участок.

Оборотни начинают наперебой предлагать варианты, их голоса сливаются в нестройный гул. Лыжи? Снегоходы? Но где их взять в этом мертвом городе?

Внезапно Ксю подает голос, её глаза лихорадочно блестят, она кажется напуганной, но решительной. Охотница делает шаг вперед, сжимая кулаки.

— У моего отца был целый парк снегоходов, он сдавал их в прокат туристам, когда всё еще было нормально. Когда я уехала, он забросил это дело, но техника должна быть там.

— Они нам пригодятся, — соглашается Влад. — Но сейчас наша главная задача — добраться до Медведевых быстро и без лишних потерь.

Мой дракон делает паузу, обводя нас взглядом, и я вижу, как в его голове складывается пазл. Его план звучит жестко, но логично.

— Оборотни пойдут волками прямо по сугробам. Ваша шкура и ярость не дадут вам замерзнуть за это время.

Затем он поворачивается ко мне, и его взгляд на мгновение смягчается, в нем мелькает тень заботы. Влад доверяет мне самое ценное, что у нас есть.

— Адила, возьми Марью, вы доберетесь по воздуху. Там наверху мороз еще злее, но это самый быстрый путь.

Он переводит взгляд на охотников, которые молча проверяют оружие. Для них этот план — испытание на прочность.

— Охотников возьмем мы с Али. Драган, Егор и сербская стая — вам придется пробиваться пешком, нести вас некому, а время поджимает.

Мия и Миэль встают по обе стороны от группы, их мышцы перекатываются под одеждой, готовые к трансформации. Они понимают свою роль без лишних слов.

— Вы будете нашей ударной силой, — инструктирует их Влад. — Если эти твари нападут, ваша задача — отсечь их и дать остальным пройти.

Смотрю в иллюминатор на бродящие внизу фигуры и чувствую, как по спине пробегает мороз. Я должна сказать правду, какой бы горькой она ни была.

— Эти спящие… не такие, как те, что остались в Москве, — говорю надломлено. — В них больше нет жизни. Ни единой искры. Они мертвы.

Шаман резко оборачивается ко мне, его лицо багровеет от гнева, он не хочет принимать то, что я говорю. Он всё еще надеется на исцеление спящих.

— Что ты такое несешь, Адила? — рычит он. — В каждом есть душа, пока тело не истлело! Мы не можем просто убивать их!

Не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит от его ярости. Я должна заставить его увидеть то, что вижу своим драконьим чутьем.

— Ну так взгляни сам, шаман! Раскрой глаза и посмотри! — кричу, указывая на мертвенно-белые огни внизу. — Они выморожены насквозь! И тела, и души превратились в лед!

Влад делает шаг и встает рядом со мной, его присутствие дает мне силы стоять на своем. Он кладет руку мне на плечо, и я чувствую ледяную поддержку истинного.

— Адила права, — обрывает наш спор. — Я чую ту же пустоту. Это больше не люди, а инструменты в руках Мороза.

Влад поворачивается к остальным и в его приказе больше нет места для жалости. Только прагматизм выживших в этой войне.

— Если возникнет хоть малейшая опасность… сделайте то, что должны. Мы не можем позволить себе роскошь милосердия к мертвецам.

Наиль качает головой, он явно не согласен, но молчит. Однако Миэль и Драган тут же выступают вперед, поддерживая Влада.

— Мы не станем рисковать живыми ради призраков, — бросает Драган. — Влад прав, Наиль, смирись.

Они буквально додавливают шамана своим авторитетом и логикой войны. Тот тяжело вздыхает и, наконец, коротко кивает, признавая поражение в этом споре.

План приводится в действие мгновенно. Мы не можем позволить себе ни секунды промедления в этом проклятом месте.

Я крепко обнимаю Марьяшу, чувствуя её тепло и страх. Мне будет тяжело лететь с ней, удерживая равновесие в этом сумасшедшем ветре, но я ни за что не отпущу подругу.

Мы взлетаем, и ледяной воздух тут же вонзается в легкие тысячами игл.

Внизу оборотни обращаются и серыми тенями растворяются в глубоких сугробах, направляясь к дому Медведевых.

Полет кажется вечностью, хотя проходит всего десять минут борьбы со стихией.

Мы приземляемся у особняка, и то, что я вижу, заставляет мое сердце на мгновение остановиться от ужаса.

Ветер хлещет по лицу, превращаясь в тысячи ледяных игл. Мы заходим на вираж.

Под нами особняк Медведевых, превращенный в остров в черном море смерти.

Сверху это выглядит как копошащаяся бездна: сотни, тысячи спящих облепили забор, лезут через стены, топчут снег, который уже давно не белый, а бурый от крови.

В центре двора две огромные белые тени. Медведи бьются в глухом окружении, защищая неподвижное тело третьего зверя, лежащего на окровавленном снегу.

Кто именно ранен, а кто еще стоит — с высоты не разобрать.

— Али, Адила! — мой голос тонет в реве бури. — Сожгите как можно больше! Отсекайте их от медведей!

Али закладывает крутое пике. Поток истинного драконьего пламени разрезает сумерки, превращая передовые ряды мертвецов в пепел.

Адила следует за ним, выжигая огненный коридор. Мы приземляемся у самых ворот. Мои ботинки врезаются в плотный наст.

Внутри закипает привычная мощь. Я ледяной дракон. В Москве я легко сковал толпу этих тварей, просто запечатав их движения.

Вскидываю руки, выпуская волну абсолютного холода.

— Назад! — кричу охотникам.

Прозрачная стена льда сносит ближайших спящих. Но происходит немыслимое.

Мертвецы замирают лишь на секунду. Раздается жуткий потусторонний хруст. По моему льду бегут ярко-синие трещины.

Магия Мороза, пульсирующая в их гнилых жилах, буквально выталкивает мой холод.

Один из спящих ломает ледяную корку голыми руками и делает шаг ко мне. Его глаза горят ядовитой синевой. Моя сила здесь просто холодный ветер. Неужели…

— Влад, все бесполезно! — Марьяша встает рядом со мной. Её лицо бледное, глаза расширены от ужаса. — Здесь повсюду его воля. Чем ближе к гробнице и сердцу, тем Мороз сильнее. Ты не заморозишь то, что и так мертво!

— Что ты задумала? — оборачиваюсь к ней, разрубая ближайшего мертвеца серебряным клинком.

— Я буду танцевать, — ведьма достает из сумки бубен.

— Марья, нет! — Адила делает шаг к ней. — Если они прервут ритм — нам всем конец! И ты… малыш…

Волчья ведьма смотрит на меня. В этом взгляде — всё. Я принимаю решение.

— Охотники! Держите периметр! Адила, стань ее щитом. Марья, танцуй. Мы не дадим им коснуться тебя. Али, прикрывай с воздуха! Мы должны выстоять и отрезать их от медведей. Их силы уже на исходе!

Первый удар бубна бьет по самой реальности. Время словно замедляется.

Марья начинает движение. Она заметно бледнеет, губы становятся синими — магия и лютый холод Мороза вытягивают из нее жизнь.

Спящие лезут нескончаемым потоком, игнорируя огонь и сталь.

Едва успеваю орудовать сотворенными ледяными клинками: один из мертвецов вцепляется мне в плечо, я отшвыриваю его ледяным импульсом. Тут же разворачиваясь, чтобы снести голову другому.

Охотники рубят мертвечину серебряными кинжалами, их дыхание вырывается тяжелыми клубами пара.

Мы захлебываемся в этом натиске, шаг за шагом отступая к ведьме.

Второй удар бубна. Марьяша замирает на полувздохе, её тело бьет крупная дрожь. Она буквально превращается в лед на глазах, кожа становится прозрачной.

— Адила! — кричу я. — Согрей её, она замерзает! Создай кокон!

Моя истинная вскидывает руки, вокруг Марьи вспыхивает золотистое марево.

Но магия огня требует концентрации. Адила замирает, удерживая купол, и в этот момент из метели вылетает массивный спящий. Он заходит ей в спину.

— Адила!

Мой крик тонет в вое метели, даже не долетев до неё.

Я вижу всё. Каждую деталь.

Спящий выныривает из снежной круговерти у неё за спиной. Огромный, облепленный коркой льда мужик в разорванной телогрейке. Его рука уже занесена для удара.

Адила не видит. Она вся в золотом мареве, держит кокон вокруг Марьяши. Слишком уязвимая. Слишком… моя.

Рвусь к ней. Вцепляюсь в держащих меня тварей, ломая им хребты ледяными шипами. Но их трое. Четверо. Снег под ногами превращается в живую трясину, он тянет, засасывает, не даёт сделать шаг.

Время замедляется…

Рука спящего медленно, неумолимо опускается.

Я снова кричу, но с губ срывается хрип. Только бессильная ярость, раздирающая грудь изнутри.

А потом белая молния разрывает серый сумрак.

Огромный зверь врезается в спящего за миг до того, как тот касается Адилы.

Удар — и мертвеца отшвыривает на десяток метров.

Белый волк. Огромный, с глазами, горящими тьмой среди белого меха. Наиль.

Он настигает тварь и вгрызается ей в глотку. Трясет головой, и синий огонь в глазах спящего гаснет, рассыпаясь искрами. Шаман рвет саму нить, которой Мороз дергал эту марионетку.

Сербская стая и Егор окружают ведьму кольцом. И в этот момент из снежной круговерти врывается Мия.

Ее девять хвостов сверкают, словно огненное марево. Древняя кицунэ врезается в толпу спящих, опаляя их мертвую плоть пламенем Древней. Она запрыгивает им на головы, ловко перепрыгивая с одного на другого и не оставляет врагам шансов.

Третий удар.

Мир взрывается белым светом. Спящие мгновенно замирают в тех позах, в которых их застал звук. Связь разорвана. Теперь это просто неподвижные изваяния.

— Мой черед, — шепчу я.

Теперь мой лед не встречает сопротивления. Воздвигаю вокруг замерших мертвецов ледяные гробницы, запечатывая их навсегда.

— Адила! Взрывай!

Поток пламени сталкивается с моим льдом — резкий перепад температур и спящие разлетаются на миллионы осколков.

Всё стихает. Марьяша медленно опускает бубен и оседает на снег.

— Марья! — Драган оказывается рядом быстрее всех. Он подхватывает её, прижимая к своей груди, пытаясь согреть волчьим жаром. — Дыши, моя ведьмочка, дыши… — хрипит альфа, его глаза горят диким янтарем.

Мы бежим к медведям. Ефим и Полина отражали чудовищный натиск. А Игорь смертельно ранен.

Шаман опускается на колено. Он касается раны Игоря. Морщится.

— Яд Мороза слишком глубоко, — Наиль тяжело качает головой. — Рана не затянется. Ему не жить.

Я смотрю на свою девочку. Её грудь ходит ходуном, каждый вдох дается с хрипом. Она поднимает на меня глаза. Изумрудные, любимые, но в них сейчас плещется не пламя, а мутная выгоревшая усталость.

Золотистые прожилки на хрупких руках едва тлеют, почти погасли.

Медведица Полина скулит над отцом, тычется носом в его окровавленную шкуру.

Игорь не двигается. Под белой шерстью расползается синева.

Беру лицо истинной в свои ледяные ладони. Она вздрагивает от холода, но не отстраняется.

Просто смотрит. Устало. Доверчиво. Сил почти не осталось. Я вижу это по тому, как дрожат её губы, как она закусывает их, чтобы скрыть эту дрожь.

— Адила, — мой голос звучит низко, хрипло, но я вкладываю в него всё, что у меня есть. Всю веру. Всю надежду. — Ты огненный дракон. Первородная. Самая сильная из ныне живущих.

Она молчит, только моргает медленно, будто веки налились свинцом.

— Выжги эту дрянь из его жил. — киваю на Игоря. — Этот медведь не имеет права умереть сегодня.

Адила переводит взгляд на Медведева. Смотрит на пульсирующие черные вены.

На секунду прикрывает глаза, и по её лицу пробегает тень. Сомнение? Страх?

Но когда моя девочка открывает их снова, там уже не усталость, а принятое решение. Упрямство. Та самая драконья гордость, за которую я её и полюбил.

Адила кивает. Один короткий, резкий кивок.

Я отпускаю её лицо. Адила поднимается на ноги, пошатывается, но делает шаг к Игорю. Опускается на колени рядом с медведем.

Не знаю, что моя истинная сейчас чувствует.

Знаю только, что, если кто и способен на невозможное, так это она.

Я опускаюсь на колени в талый, перемешанный с кровью снег.

Воздух вокруг дрожит от остаточной магии, но для меня он кажется безжизненным.

Передо мной лежит Игорь Медведев. Огромный сильный медведь, чья шкура сейчас больше напоминает изорванный ковер. Его мощная грудь едва вздымается.

— Адила, — шепчет Влад. Не вижу его лица, но чувствую руку истинного на своем плече. Ледяной холод его пальцев — единственное, что удерживает меня в реальности. — Сделай это.

Он не просил бы, если бы не верил. А я не могу смотреть, как умирает тот, кто дрался за нас.

Закрываю глаза и прижимаю ладони к разорванному боку Игоря.

Яд Мороза — это не просто токсин. Это живая тьма, иссиня-черная слизь, которая пульсирует в его жилах, превращая теплую кровь оборотня в крошево льда.

Я ныряю в свою суть. Там, в самой глубине, теплится мое пламя. Оно золотое, яростное, истинно драконье. Хватаюсь за него и вытягиваю к кончикам пальцев.

Сначала это больно. Боль такая, будто через мои вены проталкивают раскаленную проволоку. Мое золото сталкивается с ядом в крови медведя.

Тьма шипит, сопротивляется, кусает меня за пальцы холодными клыками. Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит судорогой.

Живи, Игорь! Ты не имеешь права уйти сейчас! Ты нужен нам… нужен… им…

Свет прошивает тело Медведева, как живые нити пламени. Черные вены под его кожей начинают светлеть. Тепло возвращается в его конечности, но цена непомерна.

С каждым толчком моей магии я чувствую, как внутри наступает арктическая пустота.

Я словно выгораю изнутри, становясь пустой оболочкой.

Когда Игорь делает первый хриплый, но глубокий вдох, мои силы заканчиваются. Тело становится ватным. Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и мир плывет перед глазами.

— Адила! — Влад подхватывает меня за секунду до того, как я оседаю в снег. Родные руки обхватывают мою талию, удерживая.

— Я в порядке, — шепчу, хотя это откровенная ложь.

Влад не слушает. Он прижимает меня к себе и ведет к дому.

Бой закончился.

В особняке Медведевых пахнет старым деревом, пылью и близкой смертью.

Едва тяжелая дубовая дверь закрывается, зал заполняет голос.

Он уже не звучит в голове, как раньше. Он грохочет повсюду — в дорогом паркете, потолочных балках, в самом кислороде, которым мы дышим. Холодный, лязгающий, лишенный всего человеческого.

— Как же долго я вас ждал, — Мороз смакует каждое слово. — Как примерный хозяин, я просто обязан оказать моим деткам радушный прием. Вам понравилось?

Влад выступает вперед. Он выглядит как карающий бог — темные волосы разметались, глаза горят холодным огнем.

— Выходи, Дрэгош! — рычит он. — Сразись честно, если в тебе осталась хоть капля достоинства!

В ответ раздается хохот. Ледяной, бесконечный, от которого на стенах выступает иней.

— Сразиться? — Мороз буквально выплевывает это слово. — Я ждал тебя слишком долго, господарь. Было забавно управлять Змеем, держать тебя на поводке… Но убить сейчас, в твоем истинном обличье — это настоящее наслаждение. Жалким пресмыкающимся ты мне не нравился. Но теперь…

Влад сжимает кулаки. От него исходят волны ярости, но дракон молчит.

— Жду вас всех в своей обители, — голос Мороза становится тише, но весомее. — Вы станете свидетелями рождения нового мира. Где не будет ни слуг, ни господарей. Только мрак и лед. Вечный. Прекрасный.

Голос замолкает. Тишина в зале становится зловещей.

Игорь, опираясь на плечо Ефима, тяжело поднимается. Он смотрит на Влада и протягивает ему руку. Мощную мозолистую ладонь.

— Вы спасли нам жизнь, — хрипит он. — Спасибо.

Влад крепко пожимает его руку. Секунда молчания, в которой читается всё: признание, союз и горькое осознание.

— Получается, мы одни во всем мире? — шепотом спрашивает Марьяша. Драган прижимает жену к себе, но не находит слов для ответа.

Иду на кухню. Ноги кажутся ватными, я спотыкаюсь о порожек.

Электричества нет. Генератор где-то снаружи натужно кашляет, выдавая последние крохи энергии.

Лампочка над столом едва теплится желтым светом.

Я хватаюсь за ручку старого чайника, и тут меня прорывает.

Тело бьет крупная неконтролируемая дрожь. Зубы начинают стучать. Я смотрю на свои ладони, которые только что спасли жизнь, и вижу в них только собственную слабость.

Отчаяние накатывает ледяной волной. Мы одни. За стенами — армия мертвецов. Мир рушится, и мы — всё, что осталось.

Опускаюсь на пол прямо возле плиты и закрываю лицо руками. Рыдания вырываются из груди рваными всхлипами. Это истерика. Гадкая, выматывающая, которую я не могу остановить.

Мне страшно. Мне так страшно!

— Адила… — тихий голос, пахнущий восточными специями и теплом дома.

Мама. Она опускается рядом со мной на холодный линолеум и просто обнимает. Сильно, но ласково. Её девять хвостов окутывают меня мягким коконом, отсекая от холода особняка.

— Нам конец, мам! — захлебываюсь слезами. — Ты слышала его? Все вокруг мертвы! Мы заперты в этой ледяной могиле! Ничего не будет хорошо! Папа… спит… Ичи… и Марья… она же не одна, а этот монстр хочет уничтожить всё!

Она берет мое лицо в свои теплые ладони. Мудрые глаза кицунэ смотрят прямо в мою душу.

— Милая, послушай меня. Мы живы. Мы здесь, — её голос звучит твердо. — Вы — наше наследие. Ты, Влад, Марья, Егор… Пока вы дышите, будущее существует. Мороз питается твоим страхом. Так не позволяй ему пировать.

Мама прижимает свой лоб к моему, и я чувствую, как её спокойствие перетекает в меня.

Истерика утихает, оставляя после себя лишь тяжелую усталость и кристальную ясность. Мама права. Мы не жертвы. Мы те, кто даст бой злу.

Когда мы с ней возвращаемся в зал, там уже идет полноценный военный совет.

На невысоком кофейном столике разложена карта. Влад склонился над ней. В тусклом свете свечей он выглядит невероятно.

Властный, сосредоточенный. Главный. Мой дракон. Мой истинный. Весь тот страх, что тряс меня на кухне, кажется теперь далеким эхо.

— Чаша здесь, — Влад указывает на точку в глубине леса, где рельеф образует естественную воронку. — Это сердце его силы. Именно тут меня пробудила Кристина.

— Реальность истончена до предела, — добавляет Наиль, водя пальцем по изолиниям. — Там вход в мир мертвых. Мы сможем войти.

Я подхожу и встаю рядом с Владом. Он не оборачивается, но его пальцы находят мои. Это дает мне сил больше, чем всё драконье пламя. Мы переглядываемся с Марьяшей — подруга бледная, но в её глазах горит та же сталь, что и в моих.

Ефим сидит на диване, зажимая глубокую рану в боку. Он бледен, но жив.

Полина мечется рядом с бинтами, её руки дрожат, но взгляд остается твердым.

— Нам нужно попасть туда одновременно, — чеканит Влад. — В ледяной дворец Мороза и в обитель Чаши. Если мы уничтожим сердце и тело одним ударом, колдун падет.

— Я смогу провести Адилу к Чаше, — говорит Наиль. — Но тебе, Влад, нужно попасть в сам дворец. Кроме меня дорогу сквозь морок никто не знает. А я не могу быть в двух местах сразу.

Влад хмурится. Без проводника он рискует не добраться…

— Я уже не Змей, — тихо говорит. — И не чувствую тропы в его логово.

— Я проведу тебя.

Мы все оборачиваемся к дверям. Там стоит Горан. Его фигура кажется высеченной из камня. Голос не оставляет места для сомнений.

По его одежде стекает талая вода, на скуле темнеет свежий синяк. Видно, тоже не отсиживался в кустах.

— Я знаю каждый дюйм этого проклятого места. Проведу тебя в обитель Мороза, брат.

И в этот момент снаружи раздается звук, от которого закладывает уши. Чудовищный, нечеловеческий вой.

Словно десяток леших одновременно…

Мы все, как по команде, высыпаем во двор.

Там, в стороне гор, небо трескается. Слышен звук рвущейся ткани — оглушительный, физически болезненный. Реальность раскрывается, как шов на старой одежде, обнажая бездонную черноту.

Марьяша вскрикивает и хватается за голову, оседая на снег. Драган мгновенно подхватывает ведьму, прижимая к себе. Наиля тоже ведет в сторону.

— Что там? — шепчу, глядя на разрыв.

Марья поднимает лицо. Её глаза сейчас абсолютно черные. Ведьма шепчет, и её голос разносится по двору страшным пророчеством:

— Армия… мертвых… идет…

Ледяной дворец Мороза, так похожий на замок Влада Валаха, прорезает своими шпилями серое небо мира мертвых. Его ледяной фундамент вгрызается в безжизненную землю.

Ни тепла, ни жизни.

Ничего.

Внутри тронного зала стоит мутная дымка. Словно само время застыло, став частью этого мертвого иссиня-черного льда.

Иней, покрывающий стены, словно живой. Он шевелится и пульсирует в такт дыханию духа Зимы. Этот звук напоминает хрипы… стоны тех, кто навсегда остался в этом мире вечного льда.

Мороз стоит в самом центре тронного зала. И следа не осталось от дряхлого слепого старика. Сейчас в колдуне пульсирует мощь стужи. Он раздался в плечах, его фигура кажется огромной. Несмотря на торчащие кости и темную кожу, облепившую кости.

В его руках деревянный посох с вечно ледяным кристаллом, который не тает.

— Поднимитесь! — приказывает он, его голос рокочет тысячей зим. — Мои верные слуги! Мои жуткие генералы! Ну же… покажитесь. Мне надоело слушать тишину мертвых.

Раздается грохот. Словно огромный исполин делает смертоносный шаг. И спустя миг перед колдуном возникает нечто…

Чудовище… кадавр… неуклюжий и злобный. Собранный из тысяч костей доисторических чудовищ. В его жилах пульсирует магия ледяной смерти. Лицо из гладкого белого льда, лишь пустые глазницы светятся жутким голубым огнем.

— Хладовей, — синие губы Мороза расплываются в улыбке, — наконец-то…

Существо кланяется. По тронному залу разносится жуткий звук хруста сотен костей.

Затем, буквально сплетаясь из мрачных теней, перед колдуном восстает Скорбная Мать. Ее покрывает не то плащ, не то саван из замерзшей крови.

Из-под капюшона раздается плач тысячи душ, от которого любое живое сердце разорвется на куски…

От этого крика саван слегка оттаивает, и на мертвенно-синем льду остаются капли крови.

Раздается глухой удар посохом о ледяной пол. Лед начинает трескаться с громким хрустом. Из открывшихся ям начинают лезть уродливые витиеватые ветки.

Они выползают, словно черви, извиваются, сплетаются в массивные ноги. Затем туловища, руки и головы.

Спустя несколько минут перед Морозом возникают двое леших. Исполины, оживленные самой отвратительной и гадкой магией.

Они издают нечеловеческий вой. Стены дворца начинают трескаться. Затем лешие опускаются на одно колено перед духом Зимы.

За всем этим, стоя в тени массивной колонны, наблюдает Роксана Батори. На ее алых губах играет улыбка. Монстры вампиршу не пугают, в аду она видела и пострашнее.

Мороз разворачивается к ней.

— Ты молодец, Роксана. Приняла верное решение, — ухмыляется колдун, в мертвенно-синих глазах промелькивает одобрение. — Не стала зря тратить время на спасение Валаха, а сразу выбрала сторону силы. Это похвально.

Мороз подходит ближе. Роксана не двигается, всем своим видом изображая полное равнодушие. Впрочем, ей действительно плевать.

Дыхание духа Зимы касается ее мраморной мертвой кожи. Она не реагирует.

— Совсем скоро все закончится. Этот мир покроется льдом. Я дарую тебе неограниченную власть. Ты станешь законом и сможешь больше не прятаться в тенях.

Роксана склоняется в идеальном реверансе, пряча вспышку ядовитой насмешки. Пусть мнит себя богом. Чем выше он заберется на свой ледяной стул, тем громче хрустнут его кости, когда Влад столкнет его в бездну.

Но это лишь мысли. Вслух же вампирша произносит иное.

— Я служу лишь твоему величию, господин.

Мороз довольно улыбается. Разворачивается и направляется к трону. Точной копии трона Влада в Тырговиште.

Каждая линия, каждый завиток. Он воспроизведен с пугающей точностью. Мороз садится. Кладет свои костлявые руки на подлокотники.

Роксана молча злорадствует.

«Посмотри на себя, жалкий червяк! Мнишь себя господарем. Но ты лишь жалкое подобие Влада. Нет в тебе и капли его величия!»

Мороз снова смотрит на Роксану.

— Нам нужно разобщить моих милых деток. У меня есть ниточка, которая позволит внести раздор в их ряды. Их связь дает силу. Любовь… долг… верность… — Мороз выплевывает эти слова, словно скверну, — но я знаю, как пустить им кровь…

Он осматривает своих слуг. Задумывается.

— Влад точно захочет поквитаться лично. И я буду его ждать. А вот его маленькая истинная… внучка дракона… она пойдет за моим сердцем в Чашу. Наивная девчушка… думает, что своим жалким огоньком способна что-то изменить.

Он переводит взгляд на двух леших.

— Ступайте к чаше вечных льдов. Охраняйте ее от девчонки аль Эаниф. Если понадобится, убейте…

Лешие издают громкий вой и делают шаг в сторону массивных ворот. Затем исчезают в морозной дымке.

Глаза колдуна впиваются в жутких генералов.

— Ваша задача: вести мое войско на город. Уничтожайте все живое. Промораживайте, никого в живых не оставлять! Пусть их крики услаждают мой слух.

Мороз поднимается. Берет свой посох.

Удар!

Тронный зал наполняется нарастающим гулом. Стены ходят ходуном, иней сыплется на пол ледяной крошкой. Колдун произносит заклинание…

И воздух в самом центре зала начинает рваться. Раздается звук трескающейся ткани. Разрыв такой большой, что туда спокойно пройдет леший. Колдун создает портал…

— Это ваш путь в мир живых. Там всё готово. И когда мои детки встанут на вашем пути, повеселитесь с ними как следует… они не должны умереть быстро. Каждый из них увидит торжество моей власти! — гремит голос духа Зимы.

Генералы шагают в портал, а следом за ними туда ныряют сотни теней.

Мороз смотрит на Роксану. Та и с места не сдвинулась. Она внимательно следит за тем, как жуткая армия Мороза устремляется на беззащитный мир.

И что-то екает в ее ледяном сердце… это ведь и ее мир тоже.

— Роксана, — голос Мороза возвращает вампиршу в реальность, — для тебя у меня есть особое задание. Мой блудный непокорный Змей наверняка уже в пути… он пройдет сквозь любую преграду, чтобы отомстить. Ты должна встретить его. Доставь мне Влада Валаха. Я хочу, чтобы он видел, как его обожаемый мир станет ледяной могилой. Хочу видеть, как надежда будет рассыпаться в прах в его глазах…

Роксана делает глубокий почтительный реверанс.

— Будет исполнено, — одними губами произносит Батори. Но в ее голове уже зреет план, как обратить этот приказ против самого Мороза.

Кажется, что мир рассыпается на куски. Слова Марьи все еще вибрируют в груди отдаленным эхом.

Ее тело обмякает, тьма в глазах рассеивается. Кожа подруги становится белой, как мел, и она оседает на снег. Драган, используя волчьи инстинкты, бросается к любимой и успевает поймать до падения.

— Милая… — бормочет суровый волк. Он держит ее так осторожно, словно она хрупкий сосуд. В целом так и есть. Внутри нее растет новая жизнь. Наше будущее.

А по иронии судьбы именно Марья должна быть в авангарде защиты нашего мира. Моё сердце разрывается: она должна беречь себя и малыша, но Мороз не оставил нам выбора.

Драган нежно прижимает жену к себе. Он даже не сдерживает дрожь. Суровый альфа боится за любимую и их малыша. Если бы я могла их всех защитить… то жизнь бы отдала за это.

Но в нашем случае один в поле не воин.

Внезапно огромный разлом схлопывается со скрежещущим звуком. Он исчезает, словно его и не было. Лишь мрачные серые облака нависают над лесом.

Влад стоит рядом. Мой истинный неподвижен. Но я замечаю, как играют его желваки, и кулаки сжимаются. В глазах моего дракона самый настоящий шторм.

— Трусливый ублюдок, — цедит он сквозь зубы, — захлопнул разлом прямо перед нашим носом. Испугался, что мы придем к нему… теперь придется идти обходными путями.

Как только мой истинный произносит последнее слово, мир сотрясает жуткий вой. Не звериный… не человеческий…

Словно сама преисподняя обрушилась на замерзающую землю. Он наполнен такой запредельной скорбью, что я начинаю дрожать всем телом. Кажется, что все мертвые разом взывают к нам.

По телу бегут холодные мурашки. Все внутренности сжимаются в узел. А мой дракон… мой первородный зверь пытается забиться в самый дальний уголок души, чтобы не слышать этот плач…

— Кто это? — шепчет Наиль, и мы все переглядываемся.

— Одно из древних чудовищ, — произносит Влад, — до пленения Мороз пытался разбудить их, но сил не хватало. Думаю, сейчас уже хватило.

Повисает тишина. Густая, гнетущая, наполненная отчаянием.

— Времени у нас нет, — жестко произносит Влад, — если он призвал этих существ, и они сейчас в нашем мире… то они сметут нас. Полчища теней и мертвецов прокатятся по земле, как стая саранчи.

Вздрагиваю, представив эту ужасающую картину.

— План прежний, — чеканит мой дракон. — Оборотни держат город. Драган, приводи Марью в чувство. Она наш единственный шанс. Только её танец затормозит древних.

Влад делает паузу, глядя волку прямо в глаза.

— Помни про четыре удара. Три мертвецов не удержат. Четыре, Драган. Либо она выстоит, либо мы все умрем здесь.

Драган сжимает челюсти до хруста. Он знает, что это значит. Альфа берет на руки свою жену, понимая, что сам подписывает ей приговор ради спасения остальных.

Волк прижимает любимую к себе и широким шагом заходит в дом. Его стая следует за вожаком.

Я не хочу прощаться… но…

Мама и папа подходят ко мне. Али обнимает меня так крепко, что вот-вот треснут ребра. Он дрожит… отец всегда был моим защитником. Но теперь он ничего не может сделать.

— Малышка моя… — шепчет мама, — помни, кто ты. В твоих жилах течет кровь Древних и Первородного. Ты — само пламя. Не бойся льда. Ты ему не по зубам. Вернись к нам, девочка моя.

Мама…

Тихо всхлипываю. Киваю.

— Слушай меня, Валах, — слышу голос отца. Тот подходит к моему истинному и тычет пальцем ему в грудь, — заканчивай это поскорее. И тащи свой драконий зад домой. Я уже… почти смирился с тем, что скоро стану дедушкой. Не смей портить мне этот статус, ясно тебе?

Влад ухмыляется.

— Клянусь, папа, — еле сдерживает смех, мой отец закатывает глаза, — защитите ведьму. Марья — ключ к защите города. Не дайте тварям Мороза добраться до нее.

Тем временем Егор сминает меня в объятиях.

— Разбей сердце этого ублюдка, Адила. А мы будем ждать тебя…

— Обязательно, — обнимаю друга в ответ.

Все уходят обратно в дом, чтобы подготовиться к решающему сражению. Мы остаемся вчетвером.

Влад подходит ко мне. Притягивает меня к себе. И его губы накрывают мои с отчаянием и болью. Мой истинный… мой ледяной господарь…

Мы целуемся яростно, с такой жаждой, словно этот поцелуй способен разогнать тьму. Язык истинного сплетается с моим. Мы стонем друг другу в губы, словно больше никого вокруг не существует.

Я зарываюсь пальцами в его густые волосы, в последний раз вдыхаю любимый аромат. Хочу раствориться в нем… исчезнуть… чтобы всего этого просто не было. Вжимаюсь в любимого, словно желая стать его частью и никогда не расставаться.

Его обычно ледяные ладони сейчас жгут мою кожу сквозь одежду. Я чувствую его судорожный вдох, вкус грядущей битвы на губах и немую мольбу — выжить любой ценой.

Горан прокашливается. Мы отстраняемся друг от друга. В глазах своего дракона я вижу то, что до безумия пугает… там страх за меня.

— Когда доберешься до сердца, — Влад очерчивает мое лицо кончиками пальцев. Я прикрываю глаза, впитывая его хриплый шепот, — подумай обо мне. Лишь обо мне. Я почувствую тебя. Обещаю, я прорвусь сквозь любую завесу, но услышу тебя, моя девочка.

Затем он резко разворачивается, обнимает Горана, и они взмывают в небо. Мы с Наилем остаемся вдвоем. Несколько секунд он молчит, давая мне перевести дух.

— Нам нужно на юг, за городскую черту. Там есть небольшой разлом. Мороз стянул все силы к большому, так что там может быть чисто.

Киваю. Пробую расправить крылья, но ничего не происходит. Еще раз… и еще. По телу прокатывается лишь тупая боль. Мое пламя едва тлеет внутри. Как вовремя!

Видимо, исцеление истощило меня.

С губ срывается отчаянный рык.

— Черт! — бью ногой по сугробу. Снег разлетается во все стороны, но легче не становится. — Не получается! Крылья не слушаются.

— Значит, пойдем на своих… четверых, — Наиль спокоен, в отличие от меня. Он обращается в белого волка. Я забираюсь сверху, впиваюсь пальцами в серебристую шерсть.

Шаман срывается с места. Город пролетает, как смазанное пятно. Заброшенные дома с пустыми глазницами окон, промерзшие пруды, фонтаны. Всюду зловещая тишина, только вой холодного ветра.

Мы быстро преодолеваем город, но, когда приближаемся к разлому, наш путь преграждает стена из спящих.

С губ Наиля срывается низкий рык.

— Слушай меня, Адила, — в голове возникает голос шамана, — беги в разлом. А я отвлеку их.

— Я не брошу тебя одного!

— Это была не просьба! Ты единственная, кто способен добраться до сердца! Верь своим инстинктам! Своему дракону! Они приведут тебя к Чаше! Иначе мы все умрем.

Я спрыгиваю с могучей спины и бегу в сторону разлома. Мыслей нет. Я не знаю, что ждет меня там. Есть лишь цель.

Наиль обгоняет меня, врезается в стену спящих. Он рычит, кусает, и его тёмная аура вспыхивает, притягивая мертвецов, как маяк. Они забывают про разлом и следуют за ним.

Я бегу. По щекам текут слезы и тут же замерзают на коже.

Буквально запрыгиваю в разлом. И последнее, что доносится до меня из темного разрыва в реальности — это полный боли и отчаяния волчий крик…

Затем наступает тишина. Я одна…

Когда Влад с Гораном и Адила с Наилем исчезают в ледяной круговерти, остальные возвращаются в дом.

Воздух внутри словно заморожен. Пахнет старым сырым деревом, мертвым холодом и мокрой шерстью.

У камина в просторной гостиной расположились оставшиеся защитники замерзающего мира. Ефим перевязывает рану в боку. Медвежья регенерация не работает, края плоти покрываются льдом помимо его воли.

Мышцы сводит судорогой, медведь морщится.

Игорь получше. Огонь Адилы полностью исцелил его, и остались лишь отчаяние и душевная боль. Его взгляд, совершенно пустой, впился в танцующие языки пламени камина.

— Это последние дрова, — произносит он, ковыряясь кочергой в углях, — потом топить будет нечем…

На диване, положив голову на колени Драгана, лежит Марья. Глаза волчьей ведьмы прикрыты, грудь высоко вздымается. Ее альфа гладит любимую по волосам.

Она и малыш — его сокровище.

Егор и волки сербской стаи разминают мышцы. Ведь их тела — единственное оружие в этом ледяном мраке, которое не подведет.

Миэль делает обход, проверяет замки и окна. Движения снежного барса ловки, четки, поистине кошачьи.

За окном лишь тихо падает снег. Как вдруг эту на первый взгляд безмятежную тишину разрывает вой Скорбной матери. Не человеческий, не волчий. Крик тысячи мертвецов.

На кухне хлопочут Ксю, Мия и Полина. Девушки пытаются отыскать хоть что-то съестное. Мия шинкует остатки подвядших овощей. Руки кицунэ слегка подрагивают.

Она только что отправила родную дочь прямо в лапы врага. И только боги знают, чего стоит древней лисице держать себя в руках. Ксюша находит нетронутую банку крупы.

И тут ее охотничьи инстинкты, отточенные годами тренировок, начинают сигнализировать об опасности. Девушка смотрит на Полину.

Дочь белых медведей ведет себя очень странно. Ее движения хаотичные, рваные. Она словно марионетка на веревочках. Поля стоит у окна, прижавшись лбом к морозному стеклу, и что-то тихо бормочет.

— Поля… ты как? — с тревогой спрашивает охотница. — Может, поспишь?

Медведица улыбается своей обычной улыбкой.

— Нормально, просто устала. Сейчас поперчу суп и пойду отдохну.

Она подходит к плите, где кипит похлебка из всего, что можно хоть как-то употребить в пищу.

Ксю ежится. От Полины веет неестественным холодом. Это не похоже на страх или боль. Поля словно… одержима. Тьма буквально просачивается сквозь кожу молодой медведицы.

Полина начинает что-то сыпать в кастрюлю. Это явно не соль, а… пепел.

— Что ты делаешь? — строго спрашивает Мия, приближаясь. — Поля?

— Это просто приправа, — монотонно бормочет девушка, — с ней всем станет намного спокойнее. И тише… боль уйдет…

Ксения бросается к Поле, хватает ее за руку. Она чувствует, как некогда нежная кожа дочери белых медведей стала напоминать лед.

Внезапно лампочка над головой моргает. Затем раздается треск, и она лопается, засыпая крошечными осколками пол и столешницу.

Тьма накрывает дом белых медведей.

— Поля! — кричит Мия. — Ты где?

Но девушки нигде не видно. Мия щелкает пальцами, призывая огонь Древней.

— Где она… — бормочет Ксю, сканируя помещение кухни.

Дверь в коридор закрыта. Все окна заперты. Но и Ксю, и Мия чувствуют, как холод расползается под кожей, словно иней по стеклу. Обе вздрагивают, пытаясь стряхнуть с себя эту мерзость.

— Мия… — Ксю сглатывает, — смотри…

Она показывает на кастрюлю, где еще минуту назад аппетитно кипел суп. А теперь вместо овощей и крох мяса там копошатся черви. Холодные, белые… они извиваются и переплетаются.

Мия стискивает зубы.

— Она где-то тут… точно… — тихо произносит Ксения, бросая руку к кобуре. Но там пусто.

— Это ищешь? — раздается со стороны входной двери.

Мия резко оборачивается.

В следующую секунду тьма у двери сгущается, и из нее выступает Поля.

Ее глаза стали совершенно белыми, а в тоненькой руке поблескивает пистолет Ксю.

Охотница замирает. Это ее пистолет. Заряженный. Снятый с предохранителя.

— Поля… что с тобой? — напряженно спрашивает Мия. — Мы сможем помочь!

— Снег ложится, кровь стыдится, холод в косточки стучится… — слетает с иссиня-белых губ медведицы. Ее голос приобретает жуткие детские нотки. — Спите, детки, в белой мгле, в колыбели, в вечном сне…

Затем она с криком бросается на Мию и Ксю. Кицунэ отпрыгивает, роняя посуду. На грохот сбегаются остальные. Поля невероятно сильна.

Кости трещат, тело рвет одежду, и Полина превращается в огромную медведицу. Ее глаза горят ледяным огнем, а шерсть покрыта крошечными острыми сосульками. Из клыкастой пасти вырывается морозный пар.

Она сносит Ксю. Та падает, ударившись головой.

Али и Миэль бросаются на Полину. Медведица раскидывает их, не позволяя схватить себя. Но дракону и барсу на помощь приходят Егор и Игорь. Они хватают Полю за могучую шею, удерживают. Прижимают к полу.

Богдан заряжает пистолет транквилизатором. Но первый выстрел лишь отскакивает от ледяной кожи медведицы. Второй… третий…

Игла попадает между сосульками на коже, и Полина обмякает.

Марьяша подходит к ней. В глазах ведьмы отпечатывается боль. Она касается ледяной шерсти.

— Ее осквернил Мороз, — шепчет дрожащим голосом, — я чувствую, как от нее тянется ледяная нить, словно паутина. Поля вся скована ей… она больше не принадлежит себе. Что это за связь я не знаю…

Команда быстро принимает решение. Полину несут в гараж. Там, где когда-то Кристина спасла Игоря от безумия, теперь их дочь сковывают серебряными цепями.

— С ней должен кто-то остаться, — произносит Али, — она может вырваться или покалечить себя.

— Я, — хрипло говорит Ефим. — Полина — моя дочь. Если она очнется… она должна увидеть меня.

— Ты ранен, — качает головой Миэль, — сможешь ли ты остановить ее, учитывая, как сильно ее любишь? Не дрогнет ли твоя рука?

Игорь подходит к своему сородичу.

— Он справится. Я в нем уверен, как в самом себе. Пусть останется. А я надеру задницу армии ледяного ублюдка за нас двоих.

На этом и останавливаются. Вернувшись домой, оборотни распределяют роли в решающей битве.

— Нам придется разделиться, — командует Драган, — нужно продержаться, пока Адила и Влад не закончат дело.

— Я возьму западное направление, — показывает на карте Егор, — там много жилых домов. Нельзя, чтобы армия прошлась по этим районам.

— Мы с тобой, — произносят Миэль и Игорь, — втроем удержим.

— Мия, Али, на вас восток, — говорит Драган, — возьмите на себя ближайшие к городу деревни. Постарайтесь удержать армию Мороза.

— Мы будем огневой поддержкой, — потирая ушибленный затылок, говорит Ксюша. Богдан кивает.

— Мы возьмем центр. Скорее всего, тут будет сконцентрирована основная мощь мертвых, — хмыкает Драган, показывая на карте место прямо у разлома.

Марья обводит взглядом собравшихся. В ее глубоких голубых глазах нет страха. Лишь холодная решимость.

— Я станцую так, что они пожалеют о том, что пришли в наш мир. — Она накрывает ладонью живот, и голос ее, тихий, обволакивающий, вдруг обретает нерушимую силу. — А вы просто не дайте им меня прервать.

Снаружи снова прокатывается крик Скорбной матери…

Драган коротко кивает своим.

Они расходятся молча.

Гулкие шаги по паркету, лязг затвора винтовки Богдана, и вот уже только ветер завывает в трубе, да Полина глухо рычит в гараже.

Прощание бессмысленно.

Спустя минуту дом погружается в ледяную тишину…

С трех сторон городок N окружен густым северным лесом. И сейчас в западной его части царит ледяное безмолвие.

Деревья словно извиваются в агонии, покрытые плотным слоем инея. На ветвях лежит тяжелый снег. Они похожи на истощенных мертвецов.

Егор, Борис и Игорь пробираются через высокие сугробы плечом к плечу, стараясь поддерживать друг друга. Вокруг сгущается туман, оседает между ними, словно пытаясь разделить.

Егор идет первым. Он четко видит цель, и вой мертвых больше не пугает вожака центральной стаи. Сила Избранного пульсирует под кожей, не позволяя страху затуманить его разум.

Но внезапно мир вокруг искажается. Реальность словно надламывается, и Егор оказывается уже не в лесу, а в квартире своих родителей…

Ледяной воздух обжигает легкие. В окно бьют рыжие лучи заката. Солнце садится слишком быстро…

— Это не взаправду, — промелькивает в голове альфы, но его мысли прерывают тяжелые шаги.

— Сбежал… — слышит он жесткий голос отца, — щенок.

Егор резко оборачивается. На смену теплому закату приходит холодная ночь. Мертвый свет луны придает коже Семена Ярцева сероватый оттенок. А рядом с ним, держа на руках иссиня-белого младенца, стоит Настя.

Его маленькая, хрупкая истинная…

Но в ее некогда полных любви глазах лишь холод смерти.

— Почему ты бросил нас, Егор? — тихо спрашивает она, прижимая к сердцу их малыша. — Ты позволил им… добраться до нас… я звала тебя…

Нет! Все вокруг кажется ненастоящим, фальшивым. Но от вида истинной Егор теряет рассудок. А от ее слов что-то внутри него медленно умирает.

— Они рвали нас на части… твой сын… это он… — на губах Насти выступает кровь, которая тут же превращается в лед. Она протягивает мертвого младенца, и внутренний зверь Егора начинает выть от горя.

— Нет… это морок! — он делает шаг назад. — Ложь! Они живы… все живы!

— Ты выбрал сбежать! — рычит его отец, делая широкий шаг и оказываясь перед сыном. Его кожа покрыта тонким слоем льда. — Разве я так тебя воспитывал?! Ты всегда бежал! От ответственности, от семьи! Бросил, оставил нас на съедение тварям Мороза! Теперь смотри!

Он хватает Егора за руки, сильно встряхивает.

— ЭТО ТВОЯ ВИНА!

— НЕТ! — вырывается из груди молодого альфы, и его тело наполняется теплом. Мощь Избранного поднимается по венам, заставляет морок отступить. Егор отталкивает призрак отца.

И вновь оказывается в лесу.

В паре метров в агонии корчится Миэль. Древний барс лежит, прижав уши, и тихо поскуливает. Его сознание провалилось в морок.

Перед глазами вспыхивает их спальня, залитая мертвенным лунным светом. На девственно-белых простынях неподвижно лежит его истинная…

— Кира… — Борис делает шаг, и тут его «сметанка» поворачивается к нему. Ее глаза наполнены тьмой.

— Ты клялся… что я буду в безопасности, — ее губы шевелятся, глаза смотрят в одну точку. — Пока ты играешь в героя… я умираю… посмотри… что ты сделал с нами… ты оставил меня одну.

Разум Миэля бьется в ловушке, крича, что это ложь, магия! Но когда он видит гаснущий свет в глазах своей «сметанки», логика отступает.

Кровь в жилах Бориса замерзает. Он готов вырвать собственное сердце, лишь бы этот морок прекратился, лишь бы Кира снова дышала.

— Прости… сметанка… — он чувствует, как душа умирает вместе с любимой.

Игорь идет чуть позади. Он пятится, дыхание медведя сбивается. Ведь он видит вокруг не лес, а тот самый гараж…

Чувствует запах машинного масла, который смешивается с густым металлическим ароматом крови. У его ног лежит Кристина. Его охотница. Его истинная.

Игорь знает, что сейчас там, в реальности, заперта его дочь. Но Мороз шепчет: «Ты уже подвел одну женщину, подведешь и вторую. Ты всегда несешь только смерть».

— За… что? — она едва шевелит губами. Ее тело истерзано мощными когтями. — Я просто… хотела помочь… почему ты так со мной? Милый… ты ведь должен был защищать меня. А ты…

Игорь смотрит на руки. Они покрыты еще теплой кровью его истинной.

Но на глазах алая жидкость начинает замерзать, превращаясь в ледяную корку, которая сковывает ладони. Холод поднимается выше, к запястьям.

Чувство вины разъедает его, словно кислота. Он виноват… не сдержался… убил ее…

Он монстр! Медведь внутри ревет, не веря в то, что видит. Но глаза не обмануть.

Мороз торжествует. Он впитывает их боль и чувство вины.

— ДОВОЛЬНО!

С губ Егора срывается звериный рык. Из груди альфы вырывается ослепительный белый свет.

Он бьет во все стороны, разрывая морок. Белые нити прошивают туман, и тот с шипением отступает, обнажая реальность.

Это все ложь! Они сражаются за жизнь! Егор выпускает свою силу, которая теплилась в нем с момента рождения. Любовь матери, строгость отца… их с Настей связь.

Яркая вспышка возвращает Миэля и Игоря в реальность.

Их призраки испаряются, словно их никогда и не было.

Игорь поднимается не сразу. Его бьет крупная дрожь. Ладони, на которых он только что видел кровь Кристины, он бессознательно вытирает о снег до покрасневшей кожи.

Он не смотрит на друзей, боясь, что они увидят в его глазах пережитый позор.

— Спасибо, — Медведев кладет ладонь на плечо альфы, — эта тварь чуть не погубила нас…

Миэль судорожно вдыхает. Его когти глубоко вонзаются в промерзшую землю. Он все еще чувствует на губах вкус слез.

Борис трясет головой, отгоняя образ мертвой Киры, и только через силу, сглотнув ком в горле, хрипит:

— Смотрите… — голос его срывается, но барс тут же берет себя в руки.

Они стоят на самом краю северного леса. Перед ними сгущается непролазная зимняя чаща. Между покрытыми инеем стволами стоят фигуры. Десятки… нет… сотни.

Спящие.

— Вот же жесть… — ежится Егор, рассматривая мертвецов из разных эпох. Воины в сгнивших мундирах, крестьяне в лохмотьях, воины в кольчугах.

Они припорошены снегом и покрыты тонким слоем льда. Застывшие в момент своей смерти. Кто-то закрывает лицо руками, другие стоят на коленях.

— Эта хрень была тут раньше? — спрашивает Егор, осматривая недвижимых слуг Мороза.

— Нет, — отрезает Игорь, хмурясь, — мы тут давно живем.

— Точно? — выгибает бровь Миэль.

— Уж я бы заметил! — огрызается Медведев.

— И что нам с ними делать? — спрашивает Егор, прерывая зарождающуюся перепалку.

От давящей тишины всем становится не по себе. И вдруг далеко в чаще раздается крик Скорбной матери. Деревья содрогаются, с веток падают комья снега. Но спящие не двигаются.

А из глухой чащи выходит чудовище. Исполин высотой с пятиэтажный дом. Его ледяные доспехи неприятно лязгают. Он ломает деревья, словно щепки. В его руке сияет огромный ледяной клинок, внутри которого, кажется, заперты души тех, кто не пережил прошлую зиму Мороза.

Хладовей.

От его брони исходит мертвенный свет, пожирающий все живое. Вокруг головы без лица клубится холодный туман.

— Что за… — произносит Егор, глядя на жуткого генерала.

— Это Хладовей… — мрачно произносит Игорь, — древнее чудовище, которое Мороз пытался пробудить, пока властвовал в этих землях сотни лет назад.

— Видимо, у него все-таки получилось, — хмыкает Миэль.

Генерал Мороза поднимает меч. Спящие стряхивают снег, по лесу разлетается жуткий хруст костей. Они выпрямляются, и в пустых глазницах загорается ледяной огонь.

— Ну что ж, — Егор хрустит кулаками, затем его тело начинает трансформироваться. — Сейчас мы устроим этому морозильнику глобальное потепление. Погнали!

Лес вокруг смыкается. Кажется, что вместо воздуха в легкие попадает лед и не дает дышать.

Мия, Али, Ксю и Богдан слышат лишь хруст снега да легкое постукивание пистолетов, что покоятся в кобуре.

— Здесь никого нет, — Мия озирается по сторонам, осматривая покрытые снегом деревья и бесконечные сугробы.

— Есть, просто мы его не видим, — произносит дракон, затем замирает. Поднимает руку вверх. — Тихо… слышите?

Вой чудовища Мороза, который у дома Медведевых слышался отчетливо, сейчас с трудом доходит до их ушей.

Внезапно Мия замирает. Ей в нос бьет знакомый запах… одновременно близкий и вызывающий отвращение. Она разворачивается…

Лес вокруг исчез. Она видит бамбуковые заросли, звездное небо над головой и дом ее матери. Лисица замирает.

События прошлого вихрем проносятся в голове.

— Это неправда… это все Мороз, — уговаривает она себя, пока рядом не вырастает знакомая фигура. Белое кимоно, широкие плечи и глаза цвета темного золота.

— Ты так долго бегала, лисичка, — голос Хокуто напоминает шелест старой бумаги, — но теперь я нашел тебя. Ты умрешь у моих ног, как и должна была… Ты теперь одна, Мия. Совсем одна! И твои хвосты… достанутся мне!

Кицунэ содрогается от омерзения.

Внутри нее закипает гнев, вытесняя страх. Суть лисицы отзывается мгновенно: тело начинает стремительно меняться, за спиной вырастают огненные хвосты. Один за другим они распускаются, словно лепестки смертоносного цветка.

Пламя Древней пульсирует под кожей. Снег у ног Мии и сугробы вокруг стремительно тают.

Она видит не просто убийцу, а его руки, наносящие последний удар ее матери, и слышит предсмертный хрип, который снился ей в ночных кошмарах.

Выпуская когти, кицунэ бросается на Хокуто с гортанным рычанием…

Только вот… Али не видит Мию.

На её месте стоит его отец Кадир. Он смотрит на сына с ненавистью и презрением.

— Ну что… понравилось быть под каблуком у сумасшедшей лисы? Променял величие дракона на жалкую дворняжку? — голос Кадира сочится ядом. — Я всегда знал, что ты слаб. Сила Древнего в тебе просто насмешка. У тебя моя кровь, но ты недостоин даже лизать мои сапоги.

Али вздрагивает. Отец прав в самом страшном — сила Кадира действительно течет в его жилах, и он всю жизнь пытался доказать, что он другой.

— Лучше бы я сжег тебя в колыбели, — Кадир скалится, и в его руке формируется огненный шар. — Чем смотреть, как ты позоришь имя дракона, прислуживая этой… лисице.

В груди Али закипает ярость. Отец не имеет права трогать Мию. Даже в мороке. Даже словом.

— Ты ничего не понимаешь, — рычит дракон, выпуская крылья и когти. — Она не моя тюрьма. Она мое освобождение от тебя!

Обманутые мороком, истинные бросаются друг на друга…

В нескольких шагах от них задыхается Богдан. Его легкие словно наполнены инеем. Они расширены и вот-вот разорвутся…

Перед ним стоит Влад. Его Глава. Тот, кого Богдан всегда безмерно уважал.

Синюшная кожа обтягивает похудевшее лицо лидера Гильдии. Волосы взъерошены и в них вплетены ледяные нити. Глаза пусты, а в животе огромная кровавая рана.

— Ты доволен, Богдан? — скалится он, наклоняет голову. С волос на плечи сыплется ледяная крошка. — Ты ведь этого хотел. Спал и видел, как сесть в мое кресло! Стать Главой! Ты ждал, когда я умру!

— Нет! — цедит охотник, хватаясь за голову. — Это не так!

Он видит не просто мертвого Главу, а человека, которого считает своим учителем.

И в голове возникает одна предательская мысль: «А ведь я действительно хотел его место. Может, я и правда виноват?

— Так, мой друг… Все именно так. Ты думаешь, я не видел, как ты из штанов выпрыгиваешь, чтобы выслужиться? А теперь ведешь этих оборотней на верную смерть…

Тело охотника словно свинцом наливается. Каждое слово его наставника и друга вышибает из легких остатки воздуха.

Богдан пробует сказать хоть слово, объясниться…, но с губ срывается лишь бульканье.

— Самозванец! Ты никогда не возглавишь Гильдию! — мертвец указывает пальцем на охотника. — Ты тут сдохнешь…

Ксения сейчас далеко от остальных. Она в той комнате, где когда-то ее мир разделился на «до» и «после».

Номер в отеле городка N. Тот самый, который она старалась выжечь из памяти.

Кровать большая. Как он любит…

И в ней сейчас ее любимый… ее истинный… занимается животным сексом с блондинкой. Женой водителя ее босса. Яной. Та стонет и извивается, когда волк с рычанием вбивается в ее тело.

Ксю видит все… каждую капельку пота на их разгоряченных телах.

Боль в груди невыносима. Метка на руке пылает, сжигая охотницу заживо. Словно кто-то ковыряет гнойную рану ножом…

Она чувствует родной запах его тела, смешанный с чужим приторно-сладким ароматом. Этот контраст бьет сильнее, чем вид их сплетенных тел.

— Прости, — Вася резко разворачивается. Его синие глаза смотрят с полным равнодушием. — Я не хотел, чтобы ты узнала так. Но пойми, что я волк. Хищник. А ты лишь жалкая дурочка, которая верит в сказки… Наша связь — это ошибка. Я не хочу тебя… и никогда не хотел…

Ксю падает на колени. Она невольно прижимает ладонь с пульсирующей меткой к груди. Чувствует, как ее кровь превращается в лед…

— Нет! Это ложь!

Слова ее волка жгут калёным железом. Она верит. Вопреки всему. И почти сдается…

Но сквозь эту ледяную агонию пробивается звонкий, уверенный голос Адилы.

— Истинность — это не оковы! Она прекрасна!

И в тот момент, когда Ксения хватается за него как за соломинку, где-то глубоко внутри… там, где, как она думала, всё выжжено, затрепетала искра.

Сначала робкая, едва тёплая.

Но с каждой мыслью о подруге, о её вере она разгорается всё сильнее, пока не превращается в пожар, выжигающий ледяную ложь Мороза.

Выцветшая серая метка наливается золотом. Волна жара вырывается из груди.

— ПРОЧЬ! — рычит она, и морок рассеивается. Не только Василий, но и Кадир, Хокуто и Влад.

Али замирает, его рука с выпущенными когтями вздрагивает в паре сантиметров от шеи Мии, там, где только что он видел ненавистный оскал отца.

Мия в ужасе отшатывается от истинного, глядя на свои когти, которые секунду назад едва не сомкнулись на горле любимого. Дракон тяжело дышит, его крылья мелко дрожат.

Богдан падает на колени, раздирая горло кашлем и выплевывая ледяную крошку, которая только что казалась реальностью.

В то же мгновение всё стихает. Даже ветер перестает выть. Снежинки, ещё секунду назад бешено кружившиеся в воздухе, замирают, повиснув в неестественной тишине.

В этой звенящей пустоте из ниоткуда начинает сочиться мягкий серебристый свет. Он струится между деревьями, сплетаясь в призрачную фигуру.

Богиня ступает на снег, не оставляя следа.

Ее взор обращен к Ксении. Охотница сидит в снегу и с ужасом смотрит на слегка пульсирующую золотом метку.

— Никакая воля не разорвет то, что скреплено кровью, — голос богини звенит, наполняя оборотней и охотников небывалой решимостью и силой, — истинность всегда найдет путь. Даже если ты закроешь глаза и отвернешься… Ты встретишься со своим страхом лицом к лицу, девочка-охотница. Ты — начало. Ты запустишь новый цикл. Цикл крови.

Богиня исчезает вместе с туманом. Мия и Али бросаются к Ксю, которая не может встать самостоятельно.

— И что это значит, черт подери? — хрипит Богдан, глядя туда, где растворился силуэт богини. — Какой еще цикл крови?

— Смотрите… — Ксю указывает в чащу, где морозная дымка оседает и начинают проступать очертания спящих. Мужчины в истлевших кольчугах. Женщины в сгнивших сарафанах и кокошниках.

Даже дети… чьи крошечные иссиня-белые тела в маленьких рубашонках застыли в жутких позах.

Вой Скорбной матери доходит не сразу.

Оборотни и охотники слышат хруст сотен костей. Мия обращается в огненную лисицу. Али расправляет чуть порванные истинной кожистые крылья.

Богдан выпрямляется, достает пистолет и снимает с предохранителя.

Ксю смотрит на приближающуюся армию и вдруг среди десятков детских фигурок замечает девочку в когда-то белом, а теперь грязно-сером сарафане, со светлыми косичками.

Девочка так похожа на неё саму в том возрасте, когда она ещё верила в сказки и ждала принца.

— Я не позволю тебе отнять у нас будущее! — рычит Ксения, и в её глазах вспыхивает золотая искра.

Битва за мир живых началась!

Марья, Драган и остальные угрюмо бредут по безжизненным улицам городка N уже больше получаса.

Мимо проплывают заброшенные дома с тёмными глазницами окон, занесённые по самые крыши машины, покосившиеся фонарные столбы. Тишина здесь стоит такая, что закладывает уши.

Наконец впереди показывается последний дом на окраине. За ним — только тёмная стена леса, чёрная, неприветливая, уходящая в никуда.

Совсем недавно тут закрылся главный разлом, и мир словно стерли. Он теперь напоминает выцветший старый снимок.

Марья делает глубокий вдох и морщится. Воздух словно застыл, впиваясь в легкие острыми осколками.

Драган идет впереди. Его мощное тело напряжено. Сербская стая и Алекс идут по обе стороны от ведьмы. Если что, сразу бросятся на ее защиту.

Пока остальные борются с собственными демонами, центральная группа не встречает ни одного препятствия. Каждый думает о своем.

— Слишком тихо, тебе не кажется? — спрашивает Марьяша, ежась от пробирающего холода. — О нас словно забыли.

— Не думаю, что Мороз забыл, это было бы слишком просто, — напряженно произносит Драган, касаясь руки своей жены. Его внутренний зверь скребется, скулит и предупреждает об опасности.

Чутье Драгана четко говорит: все еще впереди. Силы Мороза просто затаились. Лучше бы они напали. Видимый враг всегда лучше невидимого.

Дальше начинается настоящий мрак. Марья накрывает ладонями живот, словно защищая своего малыша от мертвой армии.

— Кошмар, — хмыкает Алекс, равняясь с Драганом, — это даже не армия, а…

— Люди, — цедит альфа, — да…

Перед ними открывается поистине жуткое зрелище. Сотни застывших мертвецов в одеждах разных эпох.

Но это не все…

— Это животные… — выдыхает Марья, рассматривая огромных бурых медведей с остекленевшим взглядом, собак и птиц, буквально вмерзших в ветви покрытых снегом деревьев.

— Боги, — выдыхает Драган, прижимая Марьяшу к себе.

Вдруг пространство между деревьями начинает вибрировать. Воздух уплотняется, превращаясь в осязаемый портал, из которого материализуется сама скорбь. Огромная фигура в алом кровоточащем саване.

Скорбная мать. Ее лицо скрыто вуалью из инея. Глаза горят мертвым холодным огнем. А вместо пальцев у чудовища длинные ледяные иглы.

— Мерзость какая, — рычит Дамьян, — что это за монстр?

— Без понятия, — рычит Драган, — в любом случае будьте наготове… Марья… Марьяша?

Альфа смотрит на свою ведьму. Она медленно оседает.

Драган делает рывок к ней, но на миг его самого сковывает ледяной ужас, источаемый тварью.

Собрав волю в кулак, он стряхивает оцепенение и падает на колени рядом с женой, прижимая её к себе.

Марья смотрит на Скорбную мать. По ее щекам текут слезы. На лице гримаса невыносимой боли. Ведь именно на ведьме сосредоточилась вся сила этого чудовища.

В мысли Марьи ворвались стоны и крики тысяч матерей, потерявших своих детей. И тех, кто не родился вовсе.

Эта боль волной прокатывается по телу, заставляя ее согнуться и рыдать. Ее малыш затихает, словно пытаясь спрятаться от этого ужаса.

Скорбь течет по венам ведьмы, наполняя ее отчаянием. Кажется, что кровь Марьи леденеет от этих криков.

Из-под вуали чудовища исходит шепот:

— Зачем ему появляться на свет в этом жестоком мире? Зачем эта боль? Отдай его мне… я укутаю его холодом. И не будет слез, только вечный покой.

— Марьяша! — Драган хватает Марью за плечи и слегка встряхивает. Но в этот момент Скорбная мать поднимает руку и издает душераздирающий вой.

Волки падают, закрывая уши руками. А мертвецы просыпаются. Сотни костей хрустят, создавая жуткую какофонию. Медведи с диким утробным рычанием бросаются на стаю, сминая своим весом заледеневшие кусты.

За ними следуют собаки, а птицы срываются с веток.

Начинается кровавая баня. Волки быстро обращаются, их рычание смешивается с громким лязгом стали на истлевших кольчугах мертвецов. Но армия Мороза беспощадно оттесняет их.

Мертвецы не устают и не боятся. Они лишь следуют воле своего повелителя.

Марьяша все сильнее бледнеет, ее глаза закатываются. Альфа понимает, что стоит перед страшным выбором: стая или истинная?

Долг вожака или семья…

Драган знает, что обязан быть со своими, но если он потеряет Марью и ребёнка, каким вожаком он тогда станет? Пустая победа не стоит жизни его истинной.

Внутренний волк Драгана беснуется, требуя броситься в бой к братьям, но запах страха Марьи сильнее любого приказа.

— АЛЬФА! — кричит Алекс. — Защити ее! Я прикрою!

Несмотря на то, что он не относится к сербской стае, серый волк, друг Драгана, бьется как в последний раз. Он врезается в строй мертвых, рвет и кусает. Отпихивает и калечит.

Отвлекает армию от ведьмы.

— Спасибо, — шепчет альфа и кидается к Марьяше.

Алекса оттесняют к деревьям. Птицы пикируют сверху, вгрызаясь в густую серую шерсть. Волк рычит, пытается отбиться. Не отступает.

Драган краем глаза видит, как Алекса заваливают мертвецы, но серый волк продолжает рвать глотки, не давая врагам прорваться к ведьме.

— Держись, друг! — мысленно произносит альфа, понимая, что сейчас ничем не может помочь.

Драган обнимает свою ведьму, закрывая руками, словно коконом.

— Милая, я здесь, — шепчет, пока Марья задыхается от слез, — рядом…

Драган прижимает её к своей груди, и его бешено бьющееся сердце становится для ведьмы ритмом самой жизни, заглушая замогильный вой тысячи призраков.

Марья делает глубокий вдох, вырываясь из липкого морока. Она видит окровавленных волков стаи, и ее ярость выжигает остатки страха.

Марьяша накрывает живот ладонями.

— Мой малыш… не для тебя, тварь! — рычит она, и голос ведьмы разносится по полю боя, перекрывая ужас и холод.

Фигуру ведьмы окутывает белый свет. Марья встает, Драган остается сидеть на коленях перед своей женой. Ведьма вся светится, и ее сила возрождает веру оборотней.

Отчаяние отступает, Скорбная мать прячется в тени. Мертвецы цепенеют, словно их связь с хозяином ослабла.

Марья достает из сумки свой бубен и красные ленты. Быстрыми ловкими движениями вплетает их в волосы.

Она больше не боится. Она волчья ведьма. Опора стаи и всего мира. И никаким мороком ее не сломать!

— Не дайте им меня прервать, — властно произносит и делает первый шаг ведьминого танца.

Приземляемся у самого края разлома. Словно рваная рана, он пульсирует в воздухе. Вокруг ни души.

Ни теней, ни слуг Мороза. Как-то это подозрительно.

Эта тишина и пустота кажутся неестественными, словно где-то нас ждет ловушка. Я всматриваюсь в густой серый туман и ничего не вижу.

Внезапно откуда-то со стороны леса раздается жуткий крик. Словно тысячи душ разом взвыли от тоски. Этот крик просачивается через одежду, кожу, оседает на костях.

— Пора, Влад, — слышу хриплый голос Горана. Ему этот вой явно тоже не нравится.

Киваю. Внутри разгорается ледяное пламя. Я жажду этой встречи! Меня переполняет ярость и воодушевление. Дрэгош слишком долго прятался от меня. Пришло время с ним покончить.

Делаю шаг в разлом.

Мир мертвых такой же, каким я запомнил его, будучи змеем. Мрачное царство льда и безысходности. Законы живых тут не работают, так что нужно быть готовым ко всему.

Тени властвуют здесь. Они то и дело скользят в пределах драконьего зрения, словно следят. Все вокруг покрыто густым туманом. А вдалеке виднеются шпили ледяного дворца.

— Как ты стал таким, Раду? — спрашиваю Горана. — Кадир ведь убил тебя. Сжег заживо.

Горан не замедляет шаг. Не смотрит на меня. Но он весь напряжен.

— Я помню лишь агонию. Пламя… жар, который сжирал меня изнутри. Это длилось, кажется, вечность. А потом все просто прекратилось. Я очнулся младенцем в морозном лесу. Меня нашла стая оборотней. Мара и Вук взяли меня к себе. Но я ничего не помнил. И рос как обычный ребенок… за исключением того, что владел огнем и был покрыт шрамами.

— И когда ты все вспомнил? — тихо спрашиваю.

— Когда мне исполнилось шестнадцать.

— И ты ничего им не рассказал?

— Нет. Я ушел. Причина была — рядом со мной умирали люди. Спасибо Маре, она научила меня сдерживать смерть. И она же отпустила меня… я скитался, искал тебя. Но мир изменился. Города сменили названия. Годы превратились в десятилетия. Я искал, снедаемый чувством вины. За то, что предал тебя… что не помог и выбрал не ту сторону. За то, что не уберег ее…, но однажды я ощутил зов крови. И направился в Россию.

Не успеваю ответить: прямо перед нами вырастает огромное озеро. Черное, с лениво плавающими льдинами.

Во мне нет страха. Я ступаю на первую. Лед под ботинками кажется надежным. Но от вод исходит плотная аура смерти.

Опускаю глаза и замираю. Под слоем льда, в самой глубине плавает тело моего отца. Синюшное, с закрытыми глазами.

— Морок, — убеждаю себя. Сжимаю руки в кулаки и следую дальше.

Справа всплывает тело Адже-хатун. Слева — Мехмеда. Один за другим они распахивают мертвые глаза. Я вижу в них осуждение.

Но я дракон. И это был мой путь… я не чувствую вины. Прохожу мимо, игнорируя эту дешевую манипуляцию.

— Влад… за что? — слышу такой родной голос и вижу впереди ее. Адилу. Она плавает в воде и смотрит на меня с укором.

Мой огонек. Моя жизнь. В ее глазах такая боль, что мое сердце рвется на части.

— Наиль меня оставил… спящие нашли нас… — шепчет моя драконица, уходя под воду. — Помоги… умоляю!

Меня накрывает отчаяние. Моя истинная погибает! Я уже почти прыгаю в воду, как вдруг сзади раздается голос брата.

— ВЛАД!

Резко разворачиваюсь. Раду уходит под воду, мертвецы обхватывают его тело и тащат вниз. Его силы не хватает, чтобы сопротивляться.

Замираю. Меня разрывает. Спасти истинную или брата? Но здравый смысл побеждает панику. Адилы тут быть не может. Наиль бы ни за что ее не оставил. Значит, моя малышка сражается сейчас у Чаши.

А если вдруг? Если Наиль не успел? Если я снова ошибся? Нет! Я должен верить в нее!

Бросаюсь к брату, хватаю его за руку. Тяну на себя. Он очень тяжелый, одежда вся мокрая.

— Отпусти, — хрипит он, глядя на меня с отчаянием, — я предал тебя… и не заслуживаю…

— Заткнись! — рычу, постепенно вытягивая брата из ледяной пучины. — Я простил тебя уже давно! Слышишь меня? Я не позволю тебе снова умереть, Раду!

На его губах рождается робкая мальчишеская улыбка. Та, которую я давно забыл.

— Спасибо.

Он резко разжимает пальцы и уходит под воду.

— НЕТ! — я тянусь к нему, но внезапно озеро исчезает. Я стою на коленях посреди вечного льда. Ищу глазами брата, но его нигде не видно.

— Раду… РАДУ! — кричу, но в ответ лишь эхо разносится по ледяной пустыне.

Лёд под моими ладонями трескается. Бью по нему кулаком. Кровь в венах вскипает. Я не позволю этому миру снова забрать у меня брата!

Наверняка происки Мороза. Встаю, отряхиваюсь.

— Если ты жив — я найду тебя.

Впереди высокие стены дворца. Один в один как мой замок в Тырговиште.

— Жалкий подражатель, — рычу, — пытаешься присвоить даже мои воспоминания.

— Господарь, — слышу сзади голос Роксаны, — ты кое-что забыл…

Резко оборачиваюсь. Батори держит в руках мой меч. Меч дракона. Она опускается на одно колено и склоняет голову. Протягивает оружие.

— Он ждет тебя. Колдун готов к битве. Все готово, — произносит тихо.

Беру меч. Он приятной тяжестью лежит в ладони. Глядя на блестящую сталь, я вновь обретаю решимость.

— Ты выполнила свою задачу, — говорю вампирше, — встань. Ты свободна от своей клятвы верности.

— Благодарю, господарь, — она встает, смотрит мне прямо в глаза. Словно хочет сказать что-то еще. Делает шаг ко мне.

— Один поцелуй… на прощание, господин.

Качаю головой.

— Я не имею права. Моё сердце уже принадлежит другой, — говорю спокойно.

Роксана горько усмехается. В её глазах на мгновение мелькает что-то древнее и печальное. Эхо шестисот лет одиночества.

— Значит, всё.

— Ты ведь в курсе, что тебя будут искать… на тебя объявят охоту. И он… вероятно…

— Знаю. И жду этого с нетерпением. Мой маленький волк и храбрая охотница, — она облизывается, — охота обещает быть веселой.

Роксана разворачивается и уходит в сторону разлома.

А я разворачиваюсь к замку. Массивные двери распахиваются со скрипом. Захожу. Здесь до безумия холодно.

Иду по знакомым коридорам. На стенах висят гобелены, покрытые инеем. Я видел их тысячи раз.

Вой мертвецов наполняет воздух.

Подхожу к тронному залу. Толкаю двери.

Передо мной открывается огромный ледяной зал. Пустой саркофаг с расколотой плитой.

Воздух сгущается, лёд под ногами начинает медленно ползти вверх по ступеням трона, словно склоняясь перед своим хозяином. И тогда он поднимает голову.

Мороз.

Я ухмыляюсь. За спиной вырастают кожистые крылья.

Лед под ногами трескается.

Сталь в руке поет в ожидании битвы.

Из груди вырывается раскатистый рык, от которого дрожат стены.

— ДРЭГОШ!

Холодно. И не просто холодно. Мороз вгрызается в кожу, проникает под нее, бьет по костям. Словно душу вынуть пытается.

Мир вокруг меня изменился. Еще секунду назад Наиль бросился отвлекать спящих, а я нырнула в разлом. И теперь передо мной больше не заснеженный городок, а вечный мрак.

Встаю, отряхиваю джинсы, осматриваюсь.

Темно.

Над головой раскинулось темное чернильное небо. Огромная мертвая луна похожа на око мертвеца. Она заливает все вокруг холодным светом. И кажется, что от ее сияния тени вокруг становятся лишь гуще.

Здесь нет жизни.

И где-то тут хранится сердце духа Зимы. Огромные деревья стоят недвижимые, скрюченными ветвями-пальцами угрожающе тянутся в мою сторону.

Тихо. Очень тихо. Кажется, что можно эту тишину потрогать руками. Сердце бешено колотится, гоняя кровь по телу. Внутренний огонь не дает замерзнуть.

Тук-тук-тук…

Кажется, мое сердце — единственное живое в этом царстве смерти.

Интересно, как там остальные? Марьяша… Драган… мама и папа…

Не угодили ли в ловушку? Справились ли? Темные мысли, словно тени, вползают в разум.

«Ты одна. Совсем одна. Все уже погибли…»

— Нет! — выпаливаю в пустоту, с губ срывается морозный пар. — Они живы и сражаются! И я буду!

Прикрываю глаза и касаюсь метки на руке. Мысленно протягиваю нить связи к моему дракону. Если бы с ним что-то случилось, я бы почувствовала. Он жив! И остальные тоже!

Это место путает меня!

Пока я дышу, должна идти вперед!

— Не бояться! Только не бояться! — шепчу, настраивая себя на боевой лад. — Эта морозная тварь чует страх. И воспользуется им, чтобы меня сломить! Я не одна!

Вспоминаю слова мамы. В нас — сила. И вместе мы со всем справимся. Сейчас кажется, будто я одна, но наша дружба тянется сквозь миры. И она поможет нам победить!

И тут туман расступается, и передо мной вырастает стена. Огромный лабиринт из сплетенных веток деревьев. Ветки покрыты белым инеем. Они кажутся единым организмом.

Из глубины доносятся жуткие звуки: волчий вой, женский крик и хруст костей.

Сомневаюсь. Мне туда надо? Осматриваюсь. Со всех сторон лишь бесконечный лес. А если это ловушка?

Ладно, выбора у меня нет. Делаю шаг внутрь.

Поначалу он кажется совершенно обычным, насколько может быть обычным лабиринт в мире мертвых. Пугает, да. Но проход широкий. Так что я ускоряюсь, чтобы поскорее оказаться на другой стороне.

Но чем дальше я иду, тем сильнее сжимается коридор. Звуки нарастают, давят со всех сторон. Плач, крики, хруст…

Внезапно прямо из стены вылезает когтистая ветвь и вцепляется в запястье. Вырываю его, сжигая драконьим пламенем. Ветка с шипением падает к моим ногам.

Но это лишь начало…

С каждым шагом когтистые ветки вцепляются в руки и ноги. Рвут одежду, оставляют на коже глубокие царапины.

Коридор сужается до совсем узкой щели. Приходится протискиваться боком. И тут они оживают…

Обвиваются вокруг моего тела, вжимая в стену. Руки, ноги, талию. Я не могу пошевелиться! Но ветви держат крепко. Иней сильно морозит кожу, шипы впиваются в плоть.

— Пусти! — хриплю, яростно отбиваясь, призывая драконье пламя. — ОТПУСТИ МЕНЯ, ТВАРЬ!

И тут из стены прямо передо мной появляется лицо папы Саида. Его кожа мертвенно-бледная, а глаза горят синим огнем.

— Ты подвела нас… — жутким неестественным голосом произносит он. — Бросила свою семью… и ради кого? Ради убийцы!

Его костлявая рука тянется к моему горлу. Задыхаюсь. Во рту появляется землистый мерзкий привкус.

— Влад… не убийца! — рычу, делаю мощный рывок и освобождаюсь. Морщусь от боли. Я вся изрезана этими когтями-ветками. Мое тело безумно болит, мышцы сводит от усталости.

Чуть не падаю. Но, стиснув зубы, встаю и бегу дальше. Спотыкаюсь о корни и падаю, снова встаю. Не чувствую рук и ног.

Лабиринт перестраивается прямо на ходу. Вот был путь направо — он исчезает с сухим хрустом, и появляется коридор влево. И тут я вижу Марьяшу. Она стоит на коленях, прижимает ладони к животу.

Вокруг неё лужа крови.

Ее волосы грязные от земли, а лицо такое бледное, что видно вены.

— Помоги… Адила… мой малыш…

Я бросаюсь к подруге, не помня себя от ужаса. Но фигура Марьи разлетается на сотни ледяных насекомых. Они налетают на меня и впиваются в раны…

Кричу от боли, чуть не падаю. Сбрасываю их, они налетают снова. Ничего вокруг не вижу.

Но продолжаю бежать.

И тут все исчезает. Я буквально вываливаюсь из лабиринта на мерзлую землю. Вся измотанная. Кровь стекает по телу, боль пронзает от каждого вдоха.

После кромешного ужаса лабиринта это место кажется сном. Опасным, красивым сном.

Светлая поляна укрыта снегом, словно мягким покрывалом.

Воздух неподвижен и чист, словно горный хрусталь. Здесь очень светло, хотя источника света не видно. Кажется, что сияют кристаллы снега. Завораживающее зрелище.

А в самом центре этого удивительного места возвышается древо. Его ствол и ветви словно сотканы из мельчайших ледяных нитей. Гигантские сияющие ветви переплетаются в некое подобие колыбели.

Чаша вечных льдов…

Неужели это она?

Встаю и, пошатываясь, делаю шаг. В самом его центре, словно укрытый ледяным куполом, мерцает кристалл. Его сияние чистое и ровное, но от него исходит волна мертвенного спокойствия.

Это не тот мир, что приносит отдых, а тишина кладбища, где время остановилось навсегда.

И тут земля вокруг сотрясается. С двух сторон выходят два исполина. Два леших. Огромные уродливые создания из коряг и мерзлого мха.

Один из них издает чудовищный вой. От этого звука мне хочется свернуться калачиком, упасть и плакать…

Лешие…

Драган, Марья и остальные с трудом победили одного такого. А Сердце охраняют двое. И я совсем одна.

Отчаяние накрывает с головой. Что же мне делать?!

И тут в голове раздается чистый, как перезвон колокольчиков, голос:

Ты — само пламя, дочь драконов. А они всего лишь ветки…

Жар метки на запястье пульсирует в ритме бешеного стука сердца. Эта обжигающая связь с Владом заставляет оцепенение разбиться вдребезги.

Я чувствую, как каждая капля моей драконьей крови превращается в горючую смесь, готовую взорваться и испепелить всё вокруг.

Я не жертва! Я охотница! Первородная! Хватит бояться и прятаться.

Пришло время показать, на что я способна!

Вспоминаю Влада. Его взгляд, руки… его слова.

Не смей сдаваться, огонек.

Ярость придает сил, и я расправляю плечи.

В груди рождается первородный жар. За спиной расправляются огромные крылья, пульсирующие золотым пламенем.

Отчаяние сжигает страх. Если мне суждено погибнуть — я заберу этих тварей с собой!

Превозмогая боль, взмываю в небо. И пикирую на них…

Линия защиты городка N превращается в поле битвы. Кипящий котел из снежной пыли, яростного рычания и скрежета ледяной плоти.

Игорь в зверином облике рубит мертвецов. Каждый удар лапы разрывает их на куски.

Миэль рядом, словно серебристая молния, кромсает и раздирает мертвую плоть острыми, как лезвия, когтями.

Егор бьется в самом центре. Его мощное волчье тело, покрытое серой шерстью, сияет в свете полной луны. От него исходят волны яркого света, выжигающие гниль Мороза и уничтожающие нежить.

Избранный…

Ради этого момента он и был рожден.

Но армия Мороза не знает ни ран, ни усталости. На место одного уничтоженного приходят трое восставших. Кажется, что конца и края нет этому кошмару.

Они давят оборотней, смещая линию боя все ближе к жилым домам.

Внезапно ряды армии Зимы расступаются. Хладовей выходит вперед, издавая нечеловеческий рык.

— Он мой, — рычит Егор, делая шаг в сторону монстра.

— Погоди, — Медведев тяжело дышит, — он слишком силен… мы…

Игорь падает на передние лапы, издавая рев боли. Егор понимает, что и белый медведь, и барс истощены. Шерсть Миэля вся в крови, где-то даже кость видно.

— Я справлюсь. Не дайте армии Мороза дойти до живых, — стряхивая снег с окровавленной шерсти, альфа бросается в атаку.

Но Хладовей оказывается поразительно ловким для своего размера. Егор проскакивает, и жуткий генерал ледяным кулаком бьет волка в бок.

Егор врезается в промерзшее дерево, падает в сугроб.

— Блядь… — рычит про себя, — вот же ублюдок!

Хладовей нависает сверху. Он наступает на тело Егора огромной лапой. Прижимает альфу к земле.

— ЕГОР! — рев Медведева теряется в лязге ржавых мечей. Мертвецы оттесняют Миэля и Игоря, не давая возможности помочь.

— Ну, давай… — рычит альфа, чувствуя кровь на языке, — добивай, дерьма кусок!

— Спи-и-и… — в голове волка раздается голос, больше похожий на шелест.

И в этот миг, когда все, казалось бы, уже кончено, из мрака вылетает белая фигура.

Окровавленный, избитый, темный шаман бросается на Хладовея. Вгрызается в его ледяные сухожилия, рвет мертвую плоть.

— ААА! — раздается жуткий вой, от которого вздрагивает земля.

Наиль прыгает к Егору, помогая подняться, пока Хладовей кружится, пытаясь устоять на одной ноге.

Альфа поднимается и замечает в груди монстра небольшой пульсирующий кристалл.

Значит… Мороз управляет им через эту штуку?

— Не забывай, кто ты… Избранный. Зря, что ли, Ликара так с тобой мучилась? — рычит шаман и бросается на чудовище.

Егор концентрирует всю внутреннюю силу. Всю веру в стаю, друзей… в человечество. В тех, кого он любит.

Перед его глазами вспыхивают полные нежности образы истинной… и их ребенка.

Который должен родиться несмотря ни на что!

Ослепительная вспышка света окутывает тело альфы. Егор собирает последние силы и бросается на чудовище.

И пока Наиль отвлекает Хладовея, Егор обращается в человека и запрыгивает на колено исполина.

Игнорируя обжигающий холод, карабкается вверх, цепляясь за глубокие трещины в ледяной броне.

Он буквально повисает на доспехах монстра, подтягиваясь на одних руках, чтобы оказаться вровень с пульсирующим кристаллом.

Собрав мощь Избранного в кулаке, с разворота вонзает его прямо в уязвимую точку.

Кристалл лишь мерцает.

Хладовей хватает его лапой, отшвырнув Наиля в сугроб.

— Думаешь… так просто?

Егор снова бьет. И ещё. В этот раз кристалл идет трещинами. И гаснет.

Хладовей замирает и буквально рассыпается в пыль. Егор падает в сугроб, на ходу обращаясь в волка. Наиль спешит к нему.

Но триумф длится недолго.

Армия Зимы впадает в ярость. Сотни мертвецов бросаются на защитников. Игорь сражается на пределе сил. Миэль с яростью кошки кромсает врагов.

Израненные Наиль и Егор сражаются плечом к плечу.

Нежить напирает. Силы оборотней иссякают…

В паре километров ситуация примерно такая же. Мия в облике огненной лисы мечется между врагами. Ее огненные хвосты оставляют в воздухе следы из пепла.

На каждого уничтоженного приходится несколько новых.

— Они когда-нибудь закончатся? — бросает она мужу, который сражается с ней плечом к плечу.

Кожа Али покрыта мерцающей чешуей. Он использует драконье пламя, плавит снег и когтями раскалывает ледяную броню воинов Зимы. Но и его силы имеют свой предел.

Богдан и Ксю тоже на пределе своих возможностей. Серебряные пули давно закончились, и они оба используют кинжалы, ловко отсекая конечности и головы врагов.

— Слишком много, — выдыхает охотник, падая на одно колено. Он ощущает свинцовую тяжесть в каждой мышце. Затуманенный взор с трудом фокусируется на враге.

На него несется мертвец, но Ксю вонзает серебряный клинок в его ухо, пронзая почти насквозь. Спящий падает к ногам Богдана.

— Аккуратнее, босс, — она с улыбкой протягивает ему руку, на которой мерцает золотая метка.

— Вы как? — дракон почти падает рядом, его чешуя вся в царапинах, местами выдрана.

— Сойдет, — бросает Богдан, осматривая полчища спящих, рвущихся из тьмы леса, — но, если так продолжится, наши силы кончатся быстрее, чем эти твари.

А спустя несколько минут яростного сражения силы защитников мира окончательно истощаются.

Ксю и Богдан уже не стоят на ногах…

Мия и Али используют последний огонь.

— Прости… — шепчет дракон.

В горле першит от осевшего пепла, а гаснущая искра в его глазах выдает истощение. Сил не осталось…

— Похоже… все… — выдыхает дракон, глядя на бесконечное море синих огней, которые окружают их четверых.

Сербская стая дерется с неистовством обреченных. Волки Драгана и Алекс рвут глотки ледяным зверям Мороза. Под их лапами багровое месиво из снега и крови.

Марьяша стоит в эпицентре этого хаоса. Ее джинсы испачканы кровью и грязью. В длинные светлые волосы вплетены алые ленты. Они трепещут на холодном ветру…

Ведьма поднимает бубен.

БУМ!

Первый удар, словно гром среди ясного неба.

Земля под ногами мертвых идет трещинами. Волна чистой энергии кругами расходится вокруг Марьи, пока она танцует в такт своему внутреннему ритму.

Каждое движение плавное, величественное. Ведьма словно скользит по воздуху, не касаясь кровавого снега.

БУМ!

Второй удар.

Вихрь света проходит по нежити, замедляя и ослабляя.

А сербская стая, наоборот, чувствует прилив сил. Волки воют в унисон с ритмом танца ведьмы.

Их ярость помогает держаться.

Но твари все лезут и лезут…

БУМ!

Снежинки кружатся в бешеном вихре. Сербская стая кольцом закрывает ведьму. Их глаза наливаются кровью.

Драган поглядывает на свою жену. И увиденное ему не нравится…

Цена слишком высока. Ведьма падает на одно колено. Бубен чуть не выскальзывает из дрожащих пальцев. Марьяша отдала все… больше в ней нет ничего.

— Не могу… больше… не могу… — выдыхает ведьма, пытаясь подняться на ноги. Но сил нет. А четвертый удар грозит высосать ее досуха. Но Марья должна. Это ее судьба!

Внезапно пространство вокруг искажается. Время словно замедляется. Из морозного тумана выплывает темная фигура. Призрачная… хрупкая… темноволосая версия Марьяши. Банши.

— Ты не там ищешь силу, сестренка, — улыбается она, — взгляни на луну… разве она светит сама по себе? Ты ведь знаешь, как наполниться мощью. Отчего же боишься?

— Я не боюсь, — тихо произносит Марья, — больше нет!

Она поднимает голову. Видит погибающих волков стаи. Изодранное тело любимого мужа. Отчаяние в волчьих глазах. Они будут биться за нее до последней капли крови.

Почему же она не решается обратиться… к темной стороне луны?

В душе ведьмы вспыхивает гнев. Она понимает… все понимает. Выхода нет. Чтобы спасти свет, придется принять тьму.

— Хватит, — жестко произносит Марья.

Банши исчезает. Ведьма закрывает глаза и встает. Из последних сил она вскидывает руки с бубном. Тьма вливается в ее тело и… ничего.

Она послушно растекается по венам.

Но в самой глубине живота, там, где теплится новая жизнь, Марья выстраивает нерушимый барьер из чистого света.

Ведьма чувствует, как её ребенок отвечает лёгкой вспышкой тепла. Он в безопасности.

Никто и никогда не коснется его.

Странно — нет ни боли, ни ужаса. Только бесконечный покой.

Теперь она может отдать все без остатка. Во имя спасения тех, кого любит.

Тьма и свет переплетаются внутри нее в замысловатый узор силы.

Марья распахивает глаза. Стая содрогается от благоговения и страха. Один глаз ведьмы светится белым светом луны, а второй наполнен бездонной тьмой.

Шаг. Второй…

Танец не закончен. Марья кружится, и под ее ногами тает снег. Она заносит руку для финального удара — и в тот же миг тучи заволакивают небо, луна словно гаснет.

Тьма внутри ведьмы отзывается на зов света, создавая идеальный баланс.

— Затмение… — выдыхает Драган, добивая очередного врага. Он не может оторвать взгляда от жены. Настолько она могущественна в этот момент. И прекрасна!

БУМ!

Четвертый удар отличается от остальных. Он словно отдается в самом мироздании. От Марьяши расходится волна невероятной мощи.

Сплетенные черные и белые нити силы проносятся по полю боя, наполняя жизнью живых и парализуя мертвецов.

— Чудо! Боги… — выдыхает один из волков сербской стаи.

Тысячи спящих застывают, словно ледяные изваяния. Синее пламя Мороза гаснет, оставляя лишь пустые глазницы.

Марья стоит, тяжело дыша. Бубен падает в снег. Ведьма опирается ладонями в колени. Прокашливается.

Драган и остальные бросаются к ней.

— Влад… Адила… — шепчет она, теряя сознание, — теперь дело за вами…

— Дрэгош! — рычу, вкладывая в драконий рев всю свою ненависть.

Замираю у массивных дверей тронного зала.

Я словно перенесся назад на шестьсот лет.

В свой замок, полный одиночества и боли.

Но здесь еще хуже…

Тишина тут мертвая, холодная, пропитанная запахом застывшего времени. Иней на стенах образует узоры.

Мороз медленно встает. Его кости зловеще хрустят, вызывая во мне приступ отвращения.

Он изменился… совсем не похож на себя.

Дрэгоша и тогда нельзя было назвать привлекательным, но сейчас…

Он стал выше и шире в плечах. Мертвая гниющая плоть обтягивает кости. Длинная белая борода и лохмотья… в руках посох со зловещим синим кристаллом.

А в глазах мертвое пламя. Он мало чем отличается от спящих…

— Ты пришел… господарь, — выплевывает Дрэгош, спускаясь с трона. Иней клубится вокруг его босых ног. — Я ждал. Но ты же знаешь, что все тщетно. Ведь в твоих жилах течет мой холод. Ты лишь жалкое эхо моей зимы.

Мой дракон неистовствует. Он жаждет возмездия… крови… если, конечно, у этого существа она есть.

Я крепче сжимаю рукоять меча дракона. Сталь вибрирует от чужеродной магии.

— Я пришел тебя убить, — спокойно говорю. — Хватит уже пить кровь нашего мира.

Дальше ждать нет смысла.

Вскидываю руку, и из нее вырываются ледяные копья. Они устремляются к Морозу.

Но он даже не шевелится. Просто выдыхает облако пара.

Мои копья даже не касаются колдуна. Они замирают и рассыпаются ледяной пылью.

Черт!

Ответ следует мгновенно. Дрэгош вскидывает обе ладони. По тронному залу прокатывается безумный вой. Сотни ледяных игл кружат вихрем и кромсают всё на своем пути.

Я ухожу в оборону.

Формирую ледяной щит, но магия Мороза легко раскалывает его вдребезги.

Иглы пронзают меня, впиваясь в тело и вызывая адскую боль. Рычу, чувствуя, как холод Мороза парализует конечности.

Чертов предатель!

А он явно набрался сил за эти столетия!

Мороз делает шаг ко мне.

С трудом поднимаюсь, готовясь защищаться. На языке привкус крови. Мой зверь беснуется внутри.

— Тогда в Тырговиште я забрал часть тебя, господарь… часть силы первородного ледяного дракона. Я знаю о тебе все… чувствую ритм твоего сердца.

Он взмахивает рукой, и вокруг меня возникают ледяные цепи.

— Думали посадить на цепь меня? — усмехается колдун, его холодные мертвые глаза вспыхивают ярче. — Теперь отведайте вкус моей мести!

Цепи бьют прямо в меня, но я уворачиваюсь. Они хлещут по полу, создавая глубокие трещины.

Использую всю свою силу, чтобы сформировать опоры и уйти от атак.

Выпускаю струю абсолютного холода прямо в Мороза.

Но он просто отходит, и мой лед рассыпается в пыль.

Что за чертовщина?!

Значит, магией его не одолеть. Это все равно, что пытаться утопить океан. Любое моё заклинание лишь подпитывает его.

Значит, мне поможет старый добрый ближний бой.

Я резко сокращаю дистанцию, уворачиваясь от ледяных цепей. Зигзагами приближаюсь к колдуну, внимательно следя за каждым его шагом.

Замахиваюсь мечом, целясь в горло Дрэгоша.

Мороз хватает мой клинок голой рукой.

Сталь сталкивается со льдом. Раздается жуткий скрежет.

— Ты слаб, мальчишка, — выплевывает колдун, нанося удар кулаком мне в живот. Отлетаю, пробивая спиной ледяную колонну. В голове звон, а по телу прокатывается волна жгучей боли.

— Вставай! — рычит Дрэгош Тенар, подходя ко мне и нависая сверху. Его рука превращается в ледяной меч. — Я хочу видеть, как угаснет последняя искра надежды в твоих глазах… Но я тебя не убью. Ты снова превратишься в склизкое ничтожество… и будешь прислуживать мне у трона…

Сплевываю кровь на ледяной пол.

— Твое царство… трон… это все лишь замерзшая вода и жалкое подобие моего замка… Но скоро… — встаю на ноги, опираясь на меч, преодолевая боль, — наступит оттепель…

На миг зависаю в воздухе, пытаясь сделать вдох.

Здесь, у чаши вечных льдов, небо кажется слишком плотным и черным. Его словно нарисовали на бумаге шариковой ручкой.

Метка на запястье горит.

Я почти не чувствую пальцев, но это тепло — единственное, что придает мне сил.

Пикирую вниз. Выпускаю подряд два огненных потока.

Лешие вскидывают деревянные руки, но я ловко уворачиваюсь. Пламя оставляет на их ветках тлеющие пятна, правда это им особо не вредит.

Захожу на второй круг. Собираю всю свою силу для решающего удара.

Вдох. Выдох. Взмах крыльев.

Дальше я ныряю прямо к мордам этих уродцев, но вдруг из-под снега с невероятной скоростью вырываются корявые корни.

Один цепляет мою ногу и рывком дергает вниз.

Теряю равновесие. Падаю. Врезаюсь в промерзшую землю.

Все тело пронзает боль. Подняться не успеваю. Оба леших оказываются рядом.

Они начинают вибрировать… жутко… их тела сливаются воедино. Сначала руки, затем ноги и в итоге туловища.

Леденящий душу скрип наполняет воздух.

За секунды два леших превращаются в многорукого монстра. Тварь хватает меня.

Ветки смыкаются вокруг моего тела в смертельном объятии. И начинают сжимать…

Где-то внутри что-то хрустнуло. Ветви впиваются в плечи и бедра. Сдавливают горло и грудь с такой силой, что кажется, я на миг от боли теряю сознание.

Стараюсь создать хотя бы искру, но все тщетно. Боль застилает глаза.

Мне конец… я так и не добралась до сердца.

Подвела всех.

— Простите меня… — шепчу, слезы текут по щекам, дышать все тяжелее. — Марьяша… Егор… Влад… я не справилась…

Сознание уплывает. Перед глазами красная пелена. На губах привкус крови… жизнь по капле вытекает из меня.

И в этой предсмертной пустоте, когда я уже готова сдаться и умереть, где-то в сердце вспыхивает искра.

А перед глазами возникает лицо истинного. Его голос наполняет меня, смягчая боль…

Нам всё равно, Адила. Что там, за пределом этого круга. Есть только ты и я. И сейчас… ничего важнее нет.

Распахиваю глаза. Ничего важнее нет. Ни леших. Ни смерти. Ни боли. Только мы. Только круг…

Я чувствую Влада через метку. Он там… в другом месте… бьется с Морозом. Захлебывается собственной кровью, но не сдается. Борется за меня… Эта связь вырывает меня из объятий смерти. Я больше не боюсь. Не сомневаюсь. Есть лишь дикая первородная ярость дракона.

— Я… НЕ… ОТДАМ… ЕГО! — крик превращается в рев.

Вспыхиваю. Сама становлюсь первородным пламенем. Связь с Владом загорается в груди с такой силой, что боль отступает. Я больше не чувствую ни сломанных рёбер, ни удушья.

Есть только он.

И то, что между нами сильнее смерти.

Деревянный монстр успевает только скрипнуть.

В следующее мгновение драконье пламя пожирает его снизу доверху, превращая вековые стволы в горстку тлеющих углей.

Падаю на землю. Огонь бушует вокруг моего тела.

Тяжело дышу, кажется, мне сломали много костей. Ползу в сторону чаши.

Я должна! ДОЛЖНА!

С трудом доползаю до сердца, преодолевая безумную боль.

Собираю в кулак оставшуюся силу и встаю. Беру мерцающий ледяной кристалл…

В это время в тронном зале Мороз замирает. Его ледяной меч, уже занесенный над драконом, зависает в воздухе. В глазах духа Зимы впервые появляется страх.

Он вдруг хватается за грудь, где под ледяной корой бешено пульсирует ледяная нить. И она рвется…

— Нет… проклятая девчонка! ОНА НЕ МОГЛА!

Влад ощущает теплую пульсацию в метке. Боль утихает, все внутри него настроено на истинную.

Она смогла! Его девочка справилась!

Он чувствует, что именно сейчас Адила держит в руках сердце духа Зимы.

— Умница, — шепчет себе под нос.

Дракон собирает остатки силы и делает последний рывок. Меч сияет силой валашского князя.

— Ты проиграл, предатель! — хрипит Влад.

Выпад. Сталь входит точно под ребра Мороза. Меч дракона пронзает саму суть колдуна.

И в этот момент Адила раскалывает сердце духа Зимы. Кристалл в ее руках разлетается на сотни осколков.

Мороз издает нечеловеческий вопль. Его тело покрывается ледяными трещинами.

Колдун Дрэгош Тенар рассыпается, превращаясь в вихрь снежинок, которые тут же разлетаются.

— Адила, — шепчет Влад, падая на колени.

Потолок зала идет огромной трещиной. Затем обваливается.

Пространство начинает искажаться.

Слепящая вспышка. Секунда. Ледяной пол уходит из-под ног.

Влад кубарем катится по снегу, жадно хватая ртом воздух.

Вместо промозглого холода дворца — аромат хвои и влажной земли. Запах жизни.

Над головой разрываются тучи, и первые лучи солнца касаются его лица, обжигая непривычным теплом.

Рядом раздаются голоса.

— ВЛАД! ЖИВОЙ! — к нему подбегает Игорь, помогает подняться.

Дракон осматривает друзей: Егор, Наиль… израненная Марья. Тут все… живые.

Они смотрят на него с восторгом и надеждой.

— Что… — Влад стряхивает снег с волос и осматривается. Спящие изваяния тают, превращаясь в лужи воды.

Но Влад не радуется… Он глазами ищет свою единственную. Ту, что дала миру второй шанс.

— Где Адила? — голос срывается на хрип. — Марья! Где она?!

Ведьма поджимает губы, в её глазах блестят слёзы.

— Адила… не вернулась, Влад.

Легкие горят. Кажется, что лед пронзает все внутри: от горла до желудка. Лежу на ледяном выступе, надо мной возвышается Чаша вечных льдов.

Кажется, что я сама становлюсь ее частью. Холод обволакивает, баюкает. Он словно обещает избавление. И я тянусь к нему всем своим естеством. Лишь бы не было так больно.

Не могу даже пальцем пошевелить. Кровь на губах застыла, превратившись в липкую корку.

— Прости… Влад, — всхлипываю, и даже от этого меня пронзает боль. Перед глазами встает его образ. Немного расплывчатый, но такой родной. В его глазах тревога. Я подвела его… оказалась недостаточно сильной.

И не покину это место.

Земля вокруг начинает сотрясаться. Вот и все…

Но вдруг сквозь сомкнутые веки я вижу свет. Алый. Теплый. Живой.

Заставляю себя приоткрыть один глаз. Над разбитыми осколками сердца Мороза парит кристалл. Совсем крошечный. Размером с орех.

От него исходит сильное тепло. Лед вокруг него тает.

Как завороженная, смотрю на него. Кристалл похож на крошечную каплю крови.

— Вставай, Адила.

Голос звучит в моем сознании. Сияние бьет в глаза, заставляя стонать от боли.

Богиня…

Она стоит надо мной. Величественная. Ее мощь подавляет.

— Нет… — хриплю умоляюще. — Пожалуйста… я больше не могу… мне так больно… дай мне просто уснуть.

— Хочешь умереть здесь? — в ее голосе появляется строгость. И едва пробивающаяся печаль. — Несмотря на то, что они ждут тебя… он ждет.

Перед глазами вспыхивают воспоминания. Вот мама нежно гладит меня по волосам. Ее улыбка напоминает мне о доме в Аль-Абайе. Папа Саид… суровый, но такой любящий!

Папа Али, который всегда учил меня быть сильной. Мой братик Ичи… хитрый лис.

Марья… Драган…

Влад…

Мой огонек…

Слышу его тихий бархатный голос, и сердце сжимается. Я словно стряхиваю осколки наваждения.

Это место… оно опутало мой разум. Обещало покой.

— НЕТ! — рычу, выплевывая кровь. Упираюсь ладонями в лед.

Крик боли застревает в горле. Я заставляю себя… превозмогаю и встаю. Хруст собственных костей кажется чрезмерно громким.

Я дочь драконов… искра, которая не погаснет!

Пошатываясь, выпрямляюсь. Богиня улыбается. Затем показывает на кристалл у моих ног.

— Возьми его. Пришло время вернуть судьбе украденное…

Я подставляю ладони, и он плавно перетекает ко мне. Реальность начинает искажаться. Небо покрывается трещинами и осыпается.

Мрак рассеивается. Меня накрывает волной жизни. Безумная какофония запахов и звуков.

Я стою в лесу. В настоящем. В том, где остались мои близкие.

Солнце слепит глаза, но я подставляю ему лицо. Ветви деревьев голые, с коры стекают капельки воды, в которую превратился тающий иней.

Мертвецы армии Мороза лежат, и их тела превращаются в лужи.

— АДИЛА!

Этот голос…

Разворачиваюсь, морщась от боли. Влад. Он бежит ко мне. Спотыкается. В темных глазах страх и тревога.

Бросаюсь к нему. Ковыляю, превозмогая боль. Падаю в его объятия. По щекам текут слезы. Я прижимаюсь к любимому так сильно, словно хочу стать с ним единым целым.

Мои раны начинают исцеляться. Это влияние истинного.

— Ты цела? Огонек… боги… — он покрывает мое лицо поцелуями, весь дрожит. Я впервые вижу этого сильного мужчину таким. И тут его взгляд падает на кристалл. — Что это?

Богиня появляется, и звон колокольчиков наполняет просыпающийся лес.

Оборотни и охотники склоняют головы.

— Это душа Зимы, — произносит она. Ее голос разносится над лесом хрустальной волной. — Шестьсот лет назад, когда закончился предыдущий цикл, она нашла нового носителя. Юного дракона, чьей судьбой было умереть от когтей предателя.

Влад напрягается. Марья и Драган с ужасом переглядываются.

Я сильнее вцепляюсь в рваную футболку моего истинного. Мне не нравится, куда клонит богиня.

— Но я нарушила баланс… В тот день ты должен был погибнуть, Влад Валах. И судьба должна была начать новый цикл… ты должен был стать Морозом. Духом Зимы. И хранить баланс тепла и холода.

Тишина. Тяжелая, душащая…

Я не верю в то, что она говорит.

— Но я не могла смотреть на твою смерть. И мое вмешательство породило цепь событий, которые я уже не могла контролировать. Кадир не должен был стать отцом… Саид и Али аль Эаниф не должны были родиться. И ты… Адила… из-за смещения нитей судьбы родилась истинной Влада.

Земля уходит из-под ног. Я — ошибка? И весь мой род… мои отцы… Ичи… все мы — лишь сбой в великом плане высших сил?

— Судьба сама исправила мою ошибку, — грустно произносит богиня, — она связала вас двоих узами истинных. А душа Зимы выбрала носителя, который был ближе к тьме, чем юный дракон. Но теперь Мороз мертв. Колесо судьбы сделало круг. И пришло время восстановить равновесие. Ты должен стать новым духом Зимы, Влад Валах. Так предначертано.

Влад опускает взгляд на кристалл. Я жду его крика, рыка. Но он молчит.

Слишком долго. Слишком спокойно.

А потом поднимает глаза, и в них не лед, а выжженная пустота.

— Хорошо, — говорит он, и голос его звучит так, будто он уже простился со всем. — Если это цена её жизни… я готов…

— НЕТ! — рычу, заслоняя истинного собой. Израненные крылья рвутся наружу. — НЕТ! Вы не заберете его! Мы только что победили… как вы можете?! — Разворачиваюсь, обхватываю ладонями его лицо. — Не смей оставлять меня! Ты не имеешь права!

— Ваша связь не разорвется, — произносит богиня, — нити сплетены слишком туго. Наследник драконьего рода родится, как положено. Через девять месяцев.

— Тогда тем более! — вдруг подает голос Марья и выступает вперед. Драган рядом с ней. Наши друзья встают между богиней и нами. Израненные, усталые… они защищают друга. — Я никогда тебя ни о чем не просила! Сейчас… отпусти его!

Драган и Егор напряженно смотрят на богиню. Медведев оскаливается. Миэль и Наиль тоже полны решимости драться за Влада.

Они готовы пойти против божества… ради нас.

Богиня печально улыбается. В ее глазах нет гнева. Лишь доброта. Так смотрят на несмышленых малышей.

— Не надо, — произносит Влад, и его голос срывается.

Милый! НЕ ОТПУЩУ!

— Мне все равно! — рычу я. — Мой ребенок должен знать своего отца! Не смейте забирать его у нас!

Мне уже все равно. Я готова броситься на богиню… да на кого угодно! Он мой истинный! МОЙ!

— Я возьму на себя эту ношу, — раздается низкий хриплый голос сзади.

Мы оборачиваемся.

Горан…

— Я возьму на себя эту ношу.

Все вокруг замирает, стоит брату произнести эти слова. Над нашими головами раскинулось светлеющее небо.

Богиня стоит перед нами как воплощение неотвратимости судьбы. Баланс нарушен, и цена за его восстановление висит в воздухе непроизнесенным приговором.

Горан делает уверенный шаг к нам. Его одежда порвана, на коже синяки и раны. Он тоже сражался…

— Долг должен быть уплачен… Ты понимаешь, на что подписываешься, Раду Валах? — голос богини звучит печально. Она смотрит на Адилу, в руках которой мерцает кристалл.

— Да, — спокойно произносит Горан, — я шел к этому всю свою жизнь.

— Отдай ему сосуд, — произносит богиня, глядя на Адилу. Она сглатывает. Делает шаг к моему брату. Я чувствую ее смятение. Мы только что победили… нашли друг друга в этом ледяном хаосе…

Я простил брата… обрел семью. Сжимаю руки в кулаки.

Это должен быть я…

Но глядя на истинную, понимаю, что не могу оставить ее сейчас. Да и вообще… Адила вросла в меня, стала частью моей души. А еще она ждет маленького дракона.

— Я готов, — твердо произносит Горан, и у меня в груди начинает сильно печь.

Адила медленно подходит к моему брату. Она не сразу передает кристалл… мешкает… ее пальцы дрожат. В ее изумрудных глазах — бесконечная благодарность, которую не выразить словами.

— Спасибо, — шепчет она, — за все.

Он треплет ее по макушке. Словно старший брат. И улыбается… той улыбкой, которую я почти забыл. Мальчишеской, озорной.

— Береги моего брата, Адила, — его голос слегка дрожит, — он шестьсот лет был один. Дай ему ту семью, которую не смог дать я… которую мы потеряли…

Мне больно. Невыносимо.

Мы только что обрели друг друга. Скинули оковы прошлого и простили…, а теперь я должен потерять брата снова? И на этот раз навсегда.

Горан переводит взгляд на меня. Затем смотрит на остальных. Раненых, уставших, стоящих плечом к плечу.

— Я с самого детства был разочарован в людях, — тихо произносит он, но мы слышим каждое слово, — отец бросил меня… любимая девушка погибла, как мне казалось, от рук брата. А потом и сам умер… так бесславно. Когда я переродился, то долго думал — зачем? Ведь я никогда не был лучшим из людей. Но сейчас, увидев вас… вашу дружбу, истинную любовь… я понял, за что хочу сражаться. Брат…

Он смотрит на меня, и в глазах Раду я не вижу и тени страха.

— Я всю жизнь был один. Но сейчас чувствую себя частью чего-то большего. И я готов отдать жизнь за это чувство. Позволь мне… сделать все правильно.

Он делает шаг ко мне. В глазах брата я вижу облегчение.

— Я всегда любил тебя, Влад. Будь счастлив…

Внезапно я чувствую, как по щеке скатывается одинокая слезинка. Шагаю к Раду и крепко его обнимаю. В последний раз.

— Спасибо, брат. И прости за все…

Так мы и стоим… два брата, нашедшие друг друга слишком поздно. В этот момент Марья тихо всхлипывает.

Горан отстраняется и разворачивается к моей истинной. Кивает.

Адила поднимает руку. Кристалл вспыхивает. Душа Зимы, словно живое существо, вонзается в грудь брата. Он не кричит, просто закрывает глаза.

Его тело выгибается, принимая мощь духа Зимы. Он меняется на глазах: кожа чернеет, покрывается тонким слоем инея. Татуировки вспыхивают. Горан распахивает глаза, и они сияют светом чистого зимнего неба.

В них нет злости, лишь бесконечный покой. Его губы трогает последняя улыбка…

Через секунду Раду Валах исчезает, рассыпавшись сотнями снежинок.

Но я не чувствую пустоты. Ведь знаю: он здесь. Раду будет в утреннем кусачем морозе и свирепой февральской метели. В каждом сугробе и темном зимнем небе. Мой брат стал самой Зимой.

— Твой долг уплачен, Влад Валах, — произносит богиня, — живи со своей истинной и наследником. И помни о жертве, которую принес твой брат.

Опускаю голову в почтении.

Богиня переводит взгляд на Наиля.

— Твоя миссия выполнена, темный шаман. Больше ты не должен нести эту ношу. Возвращайся к тем, кто ждет тебя. Мир мертвых больше не твоя тюрьма.

После этих слов богиня исчезает в воздухе.

Ну а нам пора домой.

Мы возвращаемся через пробуждающийся лес. Мир вокруг медленно оживает. По дороге видим, как люди выходят из своих домов. Сонные, истощенные… они озираются по сторонам, не понимая, что случилось.

Их кошмар закончился. Но всем нам нужно время, чтобы прийти в себя.

В особняке Медведевых нас уже ждут. Ефим устало сидит на крыльце, а рядом с ним — его истинная, жена Кристина. Похудевшая, осунувшаяся, тем не менее на ее щеках играет румянец. Она нежно обнимает плачущую Полину.

Игорь срывается с места и заключает в объятия своих девочек.

Ефим, кряхтя, встает. На его губах играет благодарная улыбка.

— Вы справились. Морок Мороза исчез. Спасибо вам… всем.

Я крепче прижимаю к себе Адилу. Остальные улыбаются. Да. Мы справились. Все вместе.

— Связь скоро наладится, — продолжает Медведев, — транспорт тоже. А пока отдохните. Вы заслужили это.

Мы расходимся по спальням, тихие и опустошенные. Я увлекаю Адилу в нашу комнату. Мы падаем на постель, тесно прижавшись друг к другу.

Кладу ладонь на ее плоский живот. Молчу… мы оба молчим.

И в этом молчании все: наша выстраданная любовь, облегчение и бесконечная скорбь по жертве Раду.

Говорят, время лечит.

Жизнь, разрушенная вечной зимой, постепенно налаживается.

Спустя месяц мир окончательно проснулся. В новостях писали об аномальном похолодании и предотвращении конца света, но мы в своих сердцах храним тайну того, что случилось на самом деле.

Медведевы остались в городке N. Ефим снова принял на себя обязанности мэра, а Игорь и Кристина активно ему помогают.

Полина изменилась. В её глазах поселилась совсем не детская глубина.

Она часто уходит в лес. Говорит, что чувствует там дыхание зимы и чьё-то присутствие.

Словно кто-то невидимый бродит рядом, охраняя её. Игорь поначалу тревожился, но потом заметил: возвращается она всегда спокойной и умиротворенной.

Марьяша и Драган живут в своем большом доме. Они вместе с Бероевым, Громовым, их истинной Машей и сыном Гордеем активно принялись за восстановление порядка в мире оборотней.

Весть о беременности Марьи стала для семьи настоящим праздником. Сербская стая тоже перебралась поближе к дому вожака.

Миэль воссоединился с Тимуром и Кирой. Их сыновья, Матвей и Яр, вовсю помогают восстанавливать город и, в частности, клуб «Орфеон». По словам Бориса, уже через пару недель он откроет свои двери.

Отец и брат Адилы переехали к Мии и Али. Они временно остановились в их московской квартире. До нашей свадьбы.

Мое знакомство со вторым отцом истинной прошло отлично. А ее брат-лис просто душка.

А мы с Адилой купили собственное жилье. Для дракона заработать деньги проблем не составляет, учитывая, что моё бывшее поместье в городе N Ефим любезно мне вернул.

Егор вернулся в стаю — его встретили воем и объятиями. А через пару дней Настя родила ему сына. Говорят, когда он впервые взял малыша на руки, суровый альфа впервые разрыдался.

Гриша и Наиль с семьей уехали на юг, где воздух пахнет морем и свободой. Там, вдали от ледяных кошмаров, Наиль, кажется, впервые за долгое время научился просто жить.

Спустя некоторое время Шахов стал альфой южной стаи.

Гильдию охотников тоже не обошли перемены. Влад, мой тезка и глава Гильдии, после всего случившегося решил, что пора на покой. Он передал свои полномочия Богдану, а сам купил дом у моря и решил провести остаток жизни с любимой женщиной.

Мы все прошли через многое.

Падали и снова вставали. Но главное — мы остались вместе.

Я обнимаю Адилу, чувствуя под ладонью её животик, где уже бьётся маленькое драконье сердце.

В окно заглядывает первая зимняя звезда.

И мне кажется, что это Раду улыбается нам с неба.

Мы заслужили эту тишину. И своё счастье.

Аромат цветов кружит голову. Смешивается с запахом хвои и предвкушения.

Сегодня наша с Владом Лунная свадьба.

Смотрю на себя в зеркало и не могу поверить…

На мне белое струящееся платье из тончайшего шелка. Оно мягко облегает фигуру. Хотя мой живот еще совсем плоский, я чувствую внутри крошечную искру. Нашего с Владом малыша. Будущего дракона.

В гостевой спальне дома Марьяши и Драгана царит уютный хаос.

Мама с замиранием сердца расправляет подол моего платья. Кончики ее пальцев дрожат от волнения.

— Когда-то я вот так же стала женой твоих отцов, милая, — она смахивает слезинку, — а теперь выдаю замуж тебя.

Мама Марьяши стоит рядом. Она ослепительно улыбается, помогая мне закрепить венок из свежесобранных лунных цветов. Мои огненные пряди на фоне белого платья кажутся еще более яркими. Напоминают о силе, которая течет внутри.

— Ты самая красивая невеста, — всхлипывает мама, — я горжусь тобой, Адила!

Дверь приоткрывается. К нам заглядывают девчонки.

Кира улыбается, глядя на меня. Она полностью оправилась от сна и теперь занялась новыми разработками.

Настя после родов просто сияет. Еще бы! Егор не отходит от сына, полностью взял на себя заботу о малыше. Сказал, что его жена и так достаточно сделала для их семьи.

И сейчас Ярцев показывает остальным новорожденного наследника центральной стаи.

Динара с дочкой тоже здесь. Алекс не отходит от малышки, они — невероятно нежная семья!

И глядя на своих друзей, я окончательно понимаю: жизнь победила.

— Пора, — тихо говорит Маша.

Мы выходим. Дом уже пуст. Видимо, мужчины все отправились на место проведения ритуала. Боги, как же я нервничаю! Так не волновалась, когда одна оказалась у чаши напротив двух леших.

Сейчас зима, так что поверх платье я надела легкую шубку. Сила дракона, конечно, согревает, но мне нужно думать не только о себе.

По очищенной дороге мы направляемся к поляне. Луна освещает наш путь. Выходим на поляну. Светло, как днем.

Вижу алтарь, и у него уже стоит мой будущий муж. Влад. Он невероятен! В простых льняных штанах и белой рубашке ледяной дракон источает мощь и силу.

Иду через живой коридор. Мои друзья смотрят с уважением и благоговением.

Вижу семью Медведевых — Полина стоит между родителями, и мне кажется, или она действительно улыбается кому-то невидимому за деревьями?

Егор прижимает к груди сына и то и дело заглядывает ему в лицо, будто до сих пор не верит своему счастью.

Борис и Тимур сгребают Киру в охапку, а их мальчишки, Матвей и Яр, делают вид, что им это зрелище совершенно неинтересно, но я замечаю, как они украдкой улыбаются.

Мама и отцы с восторгом смотрят на меня, папа Али смахивает слезинку. Ичи о чем-то оживленно болтает с Асей — дочерью Агнессы и Митяя.

Драган вместе с Гордеем — почему-то младший Бероев не с Полиной, хотя они дружили. Сербская стая тоже здесь в полном составе.

Дальше семья Ярцевых-Вересовых с малышкой Анечкой.

Богдан и бывший глава Гильдии с женой.

Ксю сегодня в платье и шубке! Невероятно женственная!

И последними вижу чету Рыковых: Яра, Катю и их сына Дёму.

А у алтаря стоит волчья ведьма. Марьяша с алыми лентами в волосах во всем своем великолепии.

Подхожу к Владу, и от его взгляда внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

— Тебе идет это платье… — хрипит мне на ухо, затем сплетает наши пальцы, — а ночью я разорву его в клочья.

Улыбаюсь, на щеках разливается румянец.

— Итак! — Марья улыбается, глядя на нас, затем берет алую ленту и связывает наши запястья, затем возвращается к алтарю. — Сила к силе! Душа к душе! Пусть ваш союз будет крепче стали и жарче пламени!

Она вручает Владу платиновое кольцо, усыпанное изумрудами. Он берет подушечку и разворачивается ко мне. Встает на колени.

— Адила… — прокашливается, — шестьсот лет я был одинок. Но даже тогда, на пороге смерти, я слышал твой голос. Он вел меня сквозь века, помог пережить проклятие и вернуть свою силу. Если бы не ты… жизнь просто не имела бы смысла. Как и борьба за мир без тебя… Ты — мое пламя во тьме. Мой огонек, который освещает путь. Мои крылья станут твоим щитом, а когти — мечом. Стань моей лунной женой…

Всхлипываю. Ну вот! Гордая драконица из-за беременности и гормонов стала размазней.

— Да… — шепчу, и мой дракон надевает кольцо на мой палец.

— Теперь ты, — улыбается Марья, протягивая мне вторую подушечку. Беру и разворачиваюсь к истинному.

— Влад… Вначале я считала тебя плохим. Тем, кто служит злу и хочет, чтобы мир замерз навсегда. Но потом познакомилась с тобой… узнала… и поняла, что ты совсем не такой, как говорят. Ты лучший из мужчин, которых я встречала, — разворачиваюсь и гляжу на отцов, — простите…

Все смеются. А я продолжаю:

— Потому что ты не просто мой истинный. Ты тот, кто принял мою силу, когда она сжигала меня изнутри. Кто вставал на колени перед моим гневом и не боялся моего пламени. Ты превратил хаос в моей душе в танец, а боль — в любовь. Мы сломали проклятие вместе. Благодаря тебе я… — накрываю ладонью живот и прикрываю глаза, — стану мамой. И наш маленький дракон будет расти в полной любящей семье.

Ну вот, я опять рыдаю! Гормоны, хватит! Влад протягивает мне руку, и я надеваю кольцо ему на безымянный палец.

— Пред ликом Богини, — говорит Марья, и ее голос наполняет душу каждого присутствующего, — объявляю вас лунными мужем и женой. Целуйтесь уже!

Влад подхватывает меня на руки и кружит. Я вдыхаю его аромат, наслаждаюсь счастьем, которое мы заслужили. И тут…

Среди деревьев вдруг вижу три силуэта. Мара и Вук держатся за руки и тепло улыбаются. А позади них…

— Горан… — выдыхаю, глядя на брата моего мужа.

Влад резко разворачивается. И тоже видит его.

Дух Зимы. Его глаза сияют ледяным светом. На губах — теплая искренняя улыбка. Он кивает нам и исчезает.

А затем легкий морозный ветерок нежно касается моей щеки, словно прощальный поцелуй. Прикрываю глаза.

— Спасибо тебе… — шепчу.

Волки уходят праздновать, ну а мы едем в отель. Влад за рулем, я пытаюсь успокоить текущие из глаз слезы радости.

— Ты так не хочешь проводить со мной первую брачную ночь? — смеется мой муж. — Что плачешь всю дорогу?

— Я… — всхлипываю, — не знаю, что со мной. Прекрати смеяться сейчас же!

Мои глаза вспыхивают ярким пламенем. А муж берет мою руку и прижимает к губам. Весь гнев мгновенно испаряется.

В отеле на нас смотрят с удивлением, но нам плевать. Влад подхватывает меня на руки и вносит в лифт.

Как только дверь номера люкс за нами закрывается, муж бросается на меня. Шуба и сапоги летят на пол, раздается громкий треск ткани моего платья.

Остаюсь перед Владом в белом белье и чулках. Он жадно рассматривает меня. Облизывается.

— Моя! — рычит, затем жадно овладевает моими губами. Горячие и сильные руки притягивают меня к себе. Обвиваю шею мужа, отдаваясь поцелую без остатка.

Стягиваю с него рубашку. Гуляю ладонями по совершенному телу, покрытому шрамами.

Мы ласкаем друг друга жадно и неистово, словно не виделись год. Наша близость в эту ночь ощущается иначе. Не просто страсть…, а слияние двух стихий.

Влад покрывает мое тело поцелуями, затем толкает на кровать. Его губы везде: шея, плечи… грудь, ставшая невероятно чувствительной. Живот… ниже…

— Огонек… — шепчет мой дракон, затем разводит мои бедра и впивается в возбужденную плоть. Терзает меня языком, пока я не кончаю с громким криком, кусая губы до крови. — А теперь иди сюда…

Влад резко переворачивает меня на живот, подкладывает подушку. Легкий укус за попку, и мой муж наполняет меня до краев.

— А-ах! — вскрикиваю, подаюсь ему навстречу. Его толчки глубокие и вдумчивые. Пламя дракона и серебряное сияние льда сплетаются в единый вихрь энергий.

Я выгибаюсь, извиваюсь в сильных руках мужа. Влад покрывает поцелуями мою шею. Ускоряется. Толчки становятся хаотичными… дыхание рвется.

— Ах! А-а-а! — низ живота взрывается, и удовольствие яркими искрами рассыпается по телу.

— Твою ж… — рычит Влад, изливаясь в меня. Затем зарывается лицом в мои волосы. — Адила… я так счастлив…

Мы занимаемся любовью до самого утра. Изможденные, потные, довольные, падаем на кровать, когда первые солнечные лучи проникают в окна номера.

Влад прижимает меня к себе. Кладет руку на мой живот и нежно поглаживает.

— Я люблю тебя, — шепчет, целуя в висок.

— Я тоже тебя люблю… — отвечаю, зарываясь лицом в его плечо.

Мир за окном начинает новый день.

В моём животе растет маленький дракон.

Влад обнимает меня, и я чувствую, как его лёд и мой огонь наконец-то нашли идеальный баланс.