ПЕРЕВОД ВЫПОЛНЕН https://t.me/Librisbooks,

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ПЕРЕВОДА ТОЛЬКО С ОТМЕТКОЙ КАНАЛА!

Предупреждение о содержании

Ничто на этих страницах не предназначено для прославления. Эта книга содержит темы, которые могут быть глубоко тревожными или вызывающими сильное беспокойство у некоторых читателей, включая, но не ограничиваясь: преследование, насилие, пытки, использование огнестрельного оружия, смерть, ситуации без согласия или с сомнительным согласием, кощунство, человеческие жертвоприношения, культоподобные окружения, религиозную травму, калечащие телесные действия и крайне нездоровые, токсичные взаимоотношения. Пожалуйста, проявляйте осторожность — ваше психическое здоровье важно.

Отказ от ответственности

Религия, обряды и верования, описанные в этой книге, полностью вымышлены и являются продуктом воображения автора. Они не основаны на какой-либо реальной религии, культуре или духовной традиции. Никакого оскорбления какой-либо вере, системе убеждений или сообществу не подразумевается. Аналогично, название деревни, упомянутое в этой истории, полностью вымышленное. Эта книга написана с любовью ко всем и с уважением к убеждениям и опыту каждого читателя.

Амелия

Моя встреча с Хранителем Ада близка — завтра ровно в полночь, если быть точной. Завтра в полночь моя кровь будет пролита, чтобы угодить ему. Меня принесут в жертву ради высшего блага, чтобы моя маленькая деревня была спасена от огня, пламени и пепла.

Я не особенная. На самом деле нет. Меня не выбрали за светлую кожу, зелёные глаза или грязно-русые волосы. Как и девушек до меня, чьи судьбы остаются тайной после жертвоприношения, меня выбрали потому, что я бесполезна для этой деревни.

Мне недавно исполнилось двадцать два, и теперь в деревне меня официально называют старой девой. Я не успела выйти замуж, потому что всегда была слишком тихой, предпочитая бродить по лесам, теряясь в мечтах о мире далеко за пределами этого места, вместо того чтобы разговаривать с парнями. С нашей крошечной популяцией конкуренция за партнёра жестока, и я ничем не способствовала своей судьбе.

У меня нет мужа, о котором нужно заботиться, никто не будет скучать по мне, если я исчезну. Я посредственна, в лучшем случае, я даже нормально ловить рыбу не умею, а Бэмби ловит рыбу голыми руками. Каждый раз, когда я отвечала за скот, одна-две овцы убегали, благодаря моему постоянному мечтанию. Но Нива и Мередит? Овцы слушались их с одного взгляда. Семена, которые я сажала в землю, не всегда прорастали, чаще всего они даже не давали ростков.

Я никогда здесь не вписывалась. Большинство девушек выходили замуж в восемнадцать, стараясь продолжить умирающую родословную деревни. Но ни один ребёнок не выжил за последнее десятилетие после последней, девочки, которой сейчас четырнадцать. Выкидыши происходят как по часам. Старейшины говорят, что это потому, что мы недостаточно молимся.

Девушки моего возраста считают себя лучше меня, потому что хотя бы пробуют. Младшие ещё имеют пару лет до того, как деревня начнёт следить за их утробами. Я ничего предложить не могу, парни говорят, что я не годна в жёны. Слишком тихая, слишком обычная.

А это место? Оно холодное и тёмное. Всегда тёмное. Все ходят с ощущением, что что-то вот-вот воспламенится. Это ощущение как рука на горле.

Никому нет дела, если меня не станет. Я невидима. Самая забываемая, заменимая. Выбор был прост.

Моя мать уложила меня спать в последний раз, прошептала тихое «прощай» мне в ухо и собрала всю волю, чтобы оставить меня одну лицом к лицу с моей судьбой. Даже материнская любовь не может победить страх перед ним… перед Хранителем Ада. Тем, о ком писали писания сто лет в Хелл, Вашингтон — население сто пятьдесят человек.

Наша деревня проклята, отмечена несчастьями и ужасом — и всё это из-за Хранителя Ада. Легенды предупреждают, что однажды, если мы его разозлим, он поджжёт всё. Ничего не выживет: ни урожай, ни жизнь. Хелл, Вашингтон, превратится в настоящий палящий ад.

Поэтому мы жертвуем. Каждые пять лет мы приносим в жертву одну девственницу, чтобы остаться в его благосклонности. Старейшины поклялись поддерживать эту традицию ради сохранения деревни. Здесь мы молимся десять раз в день, стоим на коленях до мозолей, наши губы трескаются от бесконечных молитв. Но если деревня будет жить так дальше, через тридцать лет девочек для жертв больше не останется, поэтому старейшины берут на себя роль сватов, одновременно с ролью духовных лидеров.

На самом деле никто толком не знает, кто такой Хранитель Ада. Писания никогда не объясняют, а просто упоминают его имя, будто мы должны понимать сами. Он существо света? Тьмы? Ни то, ни другое? Или и то, и другое? Я спрашивала раньше, но никто не дал ответа. Некоторые говорят, что когда-то он был ангелом, но что-то пошло не так. Другие считают, что он никогда не был близок к человеческому, никогда не предназначался для понимания. Он не принадлежит ни раю, ни аду, он просто наблюдает, ждёт, и когда приходит — никогда не уходит с пустыми руками.

Моё сердце всегда кровоточило за этих девочек. Они мало чем отличались от меня. Большинство из них были сиротами, некому было оплакивать их исчезновение. Я смотрела, как они так стараются вписаться, доказать свою ценность, но они никого не обманывали, и меня тоже нет. Пустота и отклонения таились в них; те же качества, что я вижу в себе, когда смотрю в зеркало.

Моя мать сидит за дверью моей комнаты, молится и молится. Но даже она знает — никакая молитва сейчас меня не спасёт.

Я зарываю лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания. Я пытаюсь быть сильной, но сомнение пробирается через трещины в моей душе. Сон приходит, но он далёк от покоя. Мне снится огонь, охватывающий деревню, охватывающий меня. Мне снятся оковы, сжимающие меня, парализующие. Мне снятся страх, боль и дым. Мне снится тёмная фигура, что маячит под моей кроватью, в шкафу, в стенах…

Я вскакиваю с испугом. Моя прекрасная мать мирно спит рядом. Седые волосы не уменьшают её красоту, но морщины вокруг глаз углубились за последние дни. Новость о том, что я избранная, преждевременно состарила её. Мой отец умер, когда я была маленькой, и когда меня принесут в жертву, у неё не останется никого.

Это случится завтра. Снаружи небо кромешно чёрное, уже давно за полночь. Резкая волна отчаяния бьёт меня, когда я понимаю: я никогда не увижу мир за пределами этого места. Всю жизнь я мечтала о нём, читала, размышляла. Старейшины говорят, что там нечего видеть, что всё за нашими границами — это порча, готовая проникнуть в наши кости. Раньше я им верила. Но теперь? Я начинаю думать, что они просто боялись.

Если я не сделаю что-то для себя сейчас, когда ещё смогу? Моя жизнь была всего лишь серией бессмысленных дел. Я жила в круговороте мечтаний, которые никогда не сбудутся. Может быть, я смогу осуществить хотя бы одно, прежде чем начнётся этот кошмар.

Я приняла решение, эгоистичное решение — убежать.

Я тихо выскальзываю из объятий матери, сердце стучит в груди. Скользнув на кухню, тянусь к банке на высокой полке и хватаю несколько купюр. Это повредит сбережениям моей матери, но это моё последнее желание.

Мои волосы в беспорядке, глаза красные от слёз, а губы кровоточат от бесконечных молитв. На мне свободная белая рубашка, спадающая до щиколоток, скрывающая все признаки женственности. Я слишком напугана, чтобы привести себя в порядок. Если разбудить мать, она остановит меня.

Я надеваю сандалии, завязываю спутанные волосы и ухожу, какой есть.

Я приседаю низко, крадусь мимо коттеджей. Капля пота стекает с лба на губы, солёный вкус заполняет рот.

Вырастая здесь, узнаёшь вещи, о которых никто вслух не говорит. Например, за линией деревьев есть рельсы, и если идти по ним достаточно долго, они приведут к станции, которой деревня делает вид, что не существует. Мне остаётся пройти лишь чуть дальше. И ещё чуть дальше. Идти, пока не достигну железнодорожной станции в милях от деревни.

Когда наконец исчезают все коттеджи из виду, я бегу. Земля под ногами грязная, каждый шаг словно тянет меня назад. Запах мокрых листьев и сырой земли прилипает к коже, пока я пробиваюсь сквозь деревья, холодный воздух жжёт лёгкие, но я ощущаю только свободу. Настоящую, дикую свободу.

Единственный звук в полной темноте — шорох сухих листьев под ногами и мои прерывистые вдохи. Впервые я не чувствую тяжести деревни на своих плечах.

Я чувствую себя живой.

Амелия

К тому времени, как я сажусь в поезд, я промокла до костей. Ноги будто отвалятся от пройденного пути, а дождь превратил грязную дорогу в месиво, пачкая мои ноги и подол белого платья. Я выжимаю воду из длинных волос, наблюдая, как капли падают на пол поезда.

Мне холодно, страшно. Но… я жива.

Поезд битком набит, даже в такое время. Фермеры возвращаются домой, их руки грубые, лица усталые. Некоторые бросают на меня взгляд, полный чего-то вроде жалости, другие насмешливо кривят лицо, выражение становится тёмным и жадным. Я не понимаю, почему. Они знают, что я сделала? Что я поставила всю деревню под угрозу?

Голос раздаётся через громкоговорители. Сначала мне кажется, что Хранитель Ада говорит со мной с небес, но никто больше не реагирует, это просто объявление.

Поезд замедляется, несколько мужчин встают и один задерживается. Старик с прихрамывающей ногой и загорелой кожей. Он быстро снимает куртку и кладёт мне на колени.

— Береги себя, девочка, — хрипло произносит он.

Не дождавшись благодарности, он медленно уходит с поезда. Я моргаю, глядя на куртку, прижимая тёплую ткань к себе. Старейшины всегда говорили, что внешний мир жесток, но этот человек дал мне единственное, что может согреть. О чём ещё они мне лгали?

Поезд резко останавливается.

— Центр, — объявляет голос.

Я выхожу, стряхивая с плеч тяжесть мужских взглядов. Город шумны, воздух резкий и химический, совсем не такой, как чистые открытые поля дома. Огни мерцают повсюду, светятся ненатурально.

Звучит сигнал гудка, и я чуть не подпрыгиваю от испуга, когда мужчина высовывается из окна машины, ругаясь на меня. Люди вокруг не реагируют, они просто стоят и ждут, и я остаюсь рядом с ними. Женщина подходит ко мне, роется в сумке, а потом протягивает несколько купюр.

Здесь просто раздают деньги? Но её глаза не добрые, она смотрит на мою слишком большую куртку, на грязные ноги, на испачканное платье. Ее губы сжаты. Она снова машет деньгами, закатывая глаза, будто делает мне великое одолжение.

Что-то здесь не так.

Я мягко отталкиваю её руку:

— Нет, спасибо.

Она фыркнула, сунула деньги обратно в сумку и отвернулась. Странно.

Маленькая фигурка на светофоре загорается зелёным. Люди идут и я следую за ними.

Я иду мимо огромных зданий, таких высоких, что шея ноет от взгляда вверх. Как такое вообще может существовать? Люди это построили? Слишком грандиозно, невозможно.

Но я не останавливаюсь. Если это мой первый и последний день свободы, я не буду тратить его на созерцание.

По обе стороны улицы выстроились будки с едой, запах жареного масла и мяса обвивает меня, заставляя живот сжиматься. Я колеблюсь. Деньги ещё остались, но они нужны для обратной поездки. Всё же… если не сейчас, то когда? В аду, уверенна, уличных торговцев нет.

Я покупаю хот-дог на палочке. Когда отдаю деньги торговцу, он хмурится, затем вздыхает и отдаёт часть обратно. Конечно, я плоха в этом. В деревне мы почти не пользовались деньгами, я не знаю, сколько что стоит.

Ко мне подкрадывается грусть.

Я никогда не узнаю.

Чуть дальше меня привлекает светящаяся машинка, набитая мягкими игрушками. Подходит мальчик, может быть, на пару лет старше меня. Он вставляет купюру, двигает небольшой джойстик, и клешня опускается, захватывая красную игрушку. Он выигрывает с первой попытки.

В груди вспыхивает азарт.

Я вставляю купюру в слот. Машина оживает с гудением. Руки дрожат, когда я направляю клешню на плюшевого медвежонка и нажимаю кнопку. Клешня опускается, но мимо.

Пробую снова. И снова. И снова.

Ещё одна попытка. Только одна.

Наконец клешня захватывает медведя и тянет его к выходу. Раздаётся победный звонок, я схватываю медведя и прижимаю к груди.

И вдруг замираю. Оглядываюсь на ладонь.

Пусто.

Проверяю карманы. Сердце колотится в груди. Деньги исчезли.

Исчезли.

Я потратила последние на этого глупого медведя.

Холодная и удушающая паника накатывает волной. Я не вернусь домой, теперь нет пути обратно в деревню. Нет пути обратно вообще.

Небо гремит.

Через секунду льёт дождь, крупный и тяжёлый, я промокаю насквозь за секунды. Волосы прилипают к лицу, а тело дрожит от холода.

Я иду, но не знаю, куда. Зрение мутнеет, ноги слабеют, дыхание прерывистое.

И вдруг —

Чернота.

Я заставляю глаза открыться, когда чувствую рядом чьё-то присутствие. Надо мной стоит пожилая женщина, и на её лице глубокое беспокойство.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я открываю рот, но ничего не выходит.

— Ты дрожишь. Пойдём, зайдём внутрь.

Она помогает мне сесть. Я оглядываюсь. Мы стоим у небольшого ресторана с приглушённым светом. Похоже, это её заведение.

— Тебе есть куда идти?

Куда мне идти? Назад в деревню, которая хочет принести меня в жертву Хранителю Ада? Или на эти улицы, где я умру с голоду и холода? Поэтому я молчу. Я действительно не знаю, что сказать.

— Ты в беде? — шепчет она.

Я киваю.

Она осторожно оглядывается вокруг, прежде чем принять решение.

— Заходи внутрь. Тебе не нужно мне ничего говорить. Просто выйди из холода, — быстро добавляет она, заметив мою неуверенность.

Я следую за ней, и она укутывает меня одеялом. Я держусь за него, словно за спасательный круг, благодарная за тепло.

— Вот так, — вздыхает она, накрывая меня ещё одним одеялом. — Как тебя зовут, дорогая?

— Амелия, — я с трудом выдавливаю.

— Ну что ж, Амелия, — говорит она, — я Маргарет. Садись, я заварю тебе чай.

Я повинуюсь без раздумий, мои ноги слабеют подо мной. Ресторан небольшой, но очень уютный. Он напоминает мне дом. Над прилавком висит меню, написанное от руки, ввоздухе ещё пахнет блюдами, которые она готовила весь день, но сейчас мне важно только то, что она заваривает чай.

Она подаёт мне чашку и садится рядом.

— Тебе удобно теперь рассказать, что случилось?

Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют от напряжения, сдерживая панику. Если я скажу ей правду, она подумает, что я сумасшедшая. Она выгонит меня обратно в ночь.

Но всё равно правда вырывается наружу.

— Деревня, — шепчу я, голос едва слышен сквозь дождь за окном. — Та, откуда я… Они скоро собираются принести меня в жертву.

Её лицо бледнеет. Такая бледность, когда кровь будто уходит из кожи. Губы слегка раздвигаются, затем сжимаются, как будто она сдерживает реакцию.

Она глотает.

— Какая деревня?

— Хелл.

Она отшатывается, будто я только что плюнула ей в лицо. Я готовлюсь к тому, что она будет смеяться надо мной или выгонит меня.

— Я всегда знала, — бормочет она себе под нос. — В той деревне… ходили слухи. Тёмные слухи. Но одних слухов недостаточно, чтобы полиция слушала.

— Вы верите мне? — спрашиваю я, поражённая, глаза как блюдца. Нам всегда говорили, что в городе никто не верит в духовное.

Она кивает, и во мне разливается чувство подтверждения.

— Чем я могу помочь? — спрашивает она.

Вопрос заставляет меня съёжиться. Стыд жжёт в груди, потому что я знаю, что мне нужно, но боюсь просить. Я не попрошайка, я не беру чужую доброту как должное. Но что ещё остаётся?

— Могли бы… могли бы вы дать мне достаточно на поезд обратно домой? — говорю я, хотя это последнее, чего я хочу. Она уже сделала слишком много и мне не следовало просить.

Она качает головой, и я отстраняюсь от стула, с чувством вины и унижения.

— Простите. Мне не следовало…

Прежде чем я успеваю уйти, она мягко подтягивает меня обратно к стулу.

— Ты хочешь, чтобы тебя принесли в жертву? — осторожно спрашивает она, но, похоже, уже знает ответ. Возможно, она задала вопрос, чтобы я сама это осознала.

И всё же вопрос ошеломляет меня. Ответ очевиден. Нет, я хочу жить. Но сказать это, значит признать что-то эгоистичное. Что будет с деревней? Кого они выберут вместо меня?

Я не хочу умирать, но какой у меня ещё выбор? Бежать и голодать на улицах? Остаться и позволить Хранителю Ада забрать меня? Может быть, есть выход: ритуал гласит, что приносить в жертву можно только девственниц. Если я не буду ею, меня ему не предложат, а просто убьют. Так что это даже не решение в принципе.

— Нет, — шепчу я. Чувствую, будто совершила огромный грех. Старейшины бы ударили меня по щеке за это.

Она долго смотрит на меня, прежде чем заговорить:

— Тогда оставайся здесь.

— Что? — кажется, будто земля перестала вращаться.

— Мне пригодятся ещё руки здесь. И в кладовке есть кровать, я иногда сплю там, когда слишком устаю во время смены. Ты можешь устроиться там.

Я не могу осознать, что она говорит. Она предлагает мне безопасность, место для жизни, работу.

Возможно, выход все таки есть.

Дэмиен

Чёрт.

Я снова поднимаю пистолет и нажимаю на спуск. Мужчина, что преследует меня, даже не успевает закричать, прежде чем пуля пробивает его череп. Он падает, кровь растекается вокруг, образуя красное сияние.

Один устранен, трое осталось.

Я продолжаю быстро двигаться.

Когда мне дали приказ устранить Джеймса Брауна — короля распространения детской порнографии — я ожидал возмущения. Но не это. Не десять грёбаных мужчин, преследующих меня, будто я загнанная добыча.

Хуже для них. За мной не охотятся, я — охотник.

Пуля пролетает рядом с щекой, настолько близко, что жжёт. Я разворачиваюсь, поднимаю пистолет и нажимаю на спуск. Должна быть ещё одна чистая смерть, ещё одно тело на земле, но ничего не происходит.

Щёлк.

Пуль нет.

Чёрт.

Я давлю на себя сильнее, мышцы горят, когда мчусь по переулку. Прятаться — не мой стиль, но без пуль выбора нет. Сапоги громко стучат по асфальту, пока я ищу укрытие. Глаза цепляются за маленький ресторан на углу. Тёмный, закрытый, пустой.

Идеально.

Я обхожу здание, приседая низко. Задняя дверь не заперта. Меня забавляет эта глупость, ошибка вроде такой обычно стоит жизни, но сегодня ночью она спасает мне зад.

Я скользнул внутрь тихо, как привидение. Ресторан небольшой: пара деревянных столов у стен, крошечная безупречная кухня и воздух, пропитанный запахом старого жира и затхлого кофе.

Я опускаюсь на стул, мышцы напряжены, хватка по пустому пистолету всё ещё крепкая. Привычка. Сквозь затемнённые окна я наблюдаю, как они мчатся мимо, их оружие поднято, будто они ожидают, что я выскочу и облегчу им работу.

Они упустили меня.

Никто не был бы так зол из-за смерти Джеймса Брауна, если бы сам не был похож на него; отвратительные, мерзкие хищники. Такие мужчины заслуживают пулю в лоб, мужчины, которых я всю жизнь выслеживал.

Я откидываю голову на спинку стула. Мне следовало бы встать и уйти, теперь, когда мой след остыл.

Но что-то тянет меня. Этот глубокий, первобытный инстинкт, который я никогда не игнорирую.

Встань. Осмотри. Охоться.

Я поднимаюсь и начинаю двигаться. Ресторан тёмный и тихий, но что-то зовёт меня глубже.

Мои сапоги почти не издают звука, когда я крадусь по полу, через узкий коридор, мимо кухни, к лестнице вниз.

Логика говорит: повернись, уходи к чёрту. Но голос, тянущий меня исследовать, громче логики.

Я спускаюсь по ступеням. Воздух меняется, когда я достигаю низа; он холоднее, тяжелее. В конце приоткрытая дверь, тусклый свет просачивается сквозь щель, тянется ко мне, словно рука, пытающаяся затянуть внутрь.

Я делаю шаг ближе и вижу её.

Лежвщую на кровати, завернутую в одеяла, глубоко спящую.

Ангел.

Другого слова нет. Кажется, она попала сюда случайно; нечто божественное в мире, полном грязи. За свои тридцать лет на этой земле я никогда не видел никого столь идеального. Волосы рассыпались на подушке волнами, она безупречна и хрупка, и это пробуждает во мне что-то насильственное.

Её грудь поднимается и опускается с каждым вдохом, изредка слышатся милые маленькие сопения во сне.

Я просто стою и смотрю.

Что, чёрт возьми, она делает здесь?

И почему мне кажется, что я должен был найти её?

Ей здесь не место.

Не в этой гниющей постели, не в этой чёртовой кладовке с запахом сырого дерева, не завернутой в одеяло, грубое на коже, которая должна была знать только шёлк и кружево.

Такая девушка, как она, должна жить в лучших пентхаусах, где месячная аренда дороже, чем большинство людей зарабатывают за год. На неё должны падать люди, жаждущие хоть секунды её внимания. Она должна быть усыпана бриллиантами.

Вместо этого она здесь. Забытая, уязвимая. Моя.

Свет над ней освещает её кукольные черты. Она эфирная, словно создана на этой земле, чтобы испытывать таких мужчин, как я.

Я клянусь, она светится изнутри, словно что-то святое.

Она не выключает свет, чтобы спать.

Боится ли она темноты?

У неё есть все основания бояться. Потому что этой ночью из тьмы вылез монстр и лакомился её невинностью.

Я опускаюсь на колени возле кровати, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, которое она излучает. Мои пальцы жаждут прикоснуться, забрать, овладеть. Она такая маленькая, такая мягкая.

Я едва касаюсь костяшками её щеки, и тепла, что пронизывает мою руку, достаточно, чтобы заставить меня каяться. Что-то глубокое внутри меня щёлкает, как струна, натянутая слишком сильно.

Я делаю это снова, провожу пальцами вдоль линии её челюсти, вниз по шее.

Она шевелится, слегка смещаясь. Я закручиваю прядь её волос вокруг ладони, подношу к лицу и провожу по челюсти, губам. Я мог бы утонуть в её аромате, мог бы умереть в этот момент и быть счастливым. Я отпускаю прядь пальцами, наблюдая, как она падает обратно на подушку.

Мои пальцы дергаются. Я борюсь с желанием зарыться в неё, сжать кулаком, потянуть, оставить метку.

Мои губы слегка приоткрыты, дыхание прерывистое. Я наклоняюсь, чтобы прижать нос к её виску, вдохнуть её, и мои глаза закатываются от её запаха.

Что-то сладкое, невинное и чистое.

Я мог бы остаться здесь навсегда.

Смотреть, ждать, охранять.

Нет. Не просто охранять. Владеть.

Она нуждается во мне.

Она не имеет ни малейшего представления, но всё понимает.

Если она здесь, спит в этой чёртовой кладовке, значит, у неё никого нет. Ни семьи, ни друзей, никого, кто мог бы защитить её от мира.

Никого, кроме меня.

Я дам ей всё.

Жизнь, достойную королевы.

Я буду поклоняться ей, разрушать её до тех пор, пока не останется ни одной частицы её, не затронутой мной.

Она проснётся, завернутая в шёлк, в золото. В моих объятиях.

Ей остаётся лишь принять это.

Даже уйти сейчас кажется невозможным.

Я сглатываю, чувство владения сжимает горло.

Нет, я не уйду. Вместо этого я приседаю, прижимаю руки к холодному полу и скольжу под кровать. Дерево скрипит под моим весом, но она не просыпается. Кривой изгиб её руки свисает с края, достаточно близко, чтобы дотянуться.

Я сжимаю кулаки, чтобы удержаться. Закрываю глаза и жду.

Амелия

Прошла неделя.

Неделя с того момента, как я ушла из своей деревни. Неделя с того момента, как я выбрала себя, а не их. Это было эгоистичное решение, но я не могу заставить себя сожалеть.

Но это также значит, что прошла неделя с того момента, как кто-то другой занял моё место. Ритуал не остановился только потому, что я убежала, они должны были выбрать другую девушку.

Эта мысль сжимает мне горло, словно хочет задушить изнутри, но я подавляю её. Вина не вернёт её, кем бы она ни была, кем бы они ни решили выбрать следующей.

Мои руки давят на тесто, пальцы месят, толкают, растягивают. Маргарет работает рядом, приправляя куриные грудки. Её присутствие согревает. Она не стоит над душой и не ругает меня за ошибки, позволяет мне учиться в своём темпе.

Не как они.

Не как деревня, где каждая моя ошибка выставлялась на показ и высмеивалась. Маргарет не такая, она добрая и понимающая.

Я оставила их позади. И из-за этого кто-то другой был принесён в жертву. Хватит. Я не могу так думать, я должна была уйти. Я просто обязана была. Что бы я могла сделать? Предложить себя чудовищу, которое терроризировало мою деревню годами?

Пальцы слишком сильно вдавливаются в тесто, и Маргарет мурлычет мне что-то, будто говорит выйти из своих мыслей. Я выдыхаю, ослабляю хватку, снова разглаживаю поверхность.

Ресторан изменился с того момента, как я начала здесь работать. Воздух уже не такой затхлый. Столы больше не шатаются, как раньше — благодаря тому, что я подтянула винты. Меню расширилось, появились блюда из родного дома. Всё чище, свежее.

Лучше, если могу так сказать о себе.

Вчера Маргарет сказала мне, что до того, как я пришла, у неё едва появлялся один-два клиента. Люди проходили мимо этого места и не оборачивались, а теперь бизнес налаживается. Я не понимаю, почему это вызывает такое тёплое чувство в груди. Мне не должно быть здесь уютно.

Колокольчик над дверью звенит. Входит мужчина, и я сразу же подхожу к нему, чтобы обслужить. Он идёт к столу, ни разу не посмотрев по сторонам, глаза приклеены к маленькому светящемуся квадрату в руках. Смартфон. Я только недавно узнала, как они называются, ведь моя маленькая деревня так отстаёт в этих изобретениях, что это должно быть незаконно.

Он громко жует жвачку, и мне становится не по себе. Ещё хуже, когда он наконец говорит; он даже не смотрит в мою сторону.

— Эээ… бургер без огурцов, картошка фри, кола, — щёлкает пальцами в мою сторону. — И побыстрее.

— Конечно, сэр.

Он меня не замечает, продолжает тыкать в телефон. Я мельком вижу, как Маргарет наблюдает с улыбкой и хмурым выражением лица за прилавком.

Я спешу приготовить заказ, стараясь сделать всё точно так, как он просил. Проверяю дважды, даже трижды. Наконец, неся поднос к его столу:

— Приятного аппетита, — мягко говорю я, ставя еду на стол.

Впервые он смотрит на меня, но сверлит взглядом, будто я надоедливый комар, который не даёт покоя.

— Ты издеваешься?!

— Сэр?

Он толкает тарелку вперёд, опрокидывая напиток.

— Я сказал без огурцов.

Я смотрю на бургер, уверенная, что не положила огурцы. Я знаю это, потому что проверила, дважды.

— Я… я уверена, что я…

Я вздрагиваю, когда он хлопает руками по столу.

— Иисусе Христе, просто, чёрт возьми, исправь это.

Что я могу сказать? Он даже не даёт мне возможности объясниться. Мои руки дрожат по швам. Я не хочу спорить с ним — клиент всегда прав, в конце концов.

Всё, что я могу сделать, быстро кивнуть и тянуться к тарелке, но он уже встал. Он даже не даёт мне шанса «исправить» это. Он вырывается на улицу, проклиная меня шёпотом.

Это унизительно. Кажется, будто верёвки обвились вокруг моих лёгких, дышать невозможно.

Что если Маргарет выгонит меня? Что если я всё испортила? Что если…

Тёплая рука касается моего плеча.

Это Маргарет, и она смотрит на меня с сочувствием.

— Не обращай внимания, — мягко говорит она. — Не позволяй идиоту вроде него заводить тебя.

Она медленно круговыми движениями гладит мне спину. Я даже не думаю, что она осознаёт, что делает это, но внутри становится легче; она не злится на меня.

С тяжёлым вздохом она достаёт маленький конверт из кармана передника и протягивает мне.

— Что это?

— Твоя зарплата за неделю.

Я быстро качаю головой.

— Нет, Маргарет. — Отступаю шаг назад. — Мне это не нужно. Ты и так для меня многое.

— То, что тебе нужно это купить себе что-то хорошее. — Она вдавливает конверт в мою ладонь. — И возьми выходной, я позабочусь обо всём тут.

— Но…

— Никаких «но». — Она складывает мои пальцы поверх денег. — Иди.

Я должна настаивать. Правда, я никогда не смогу ей отплатить, даже если буду работать в ресторане бесплатно годами. Но то, что я узнала о Маргарет за прошедшую неделю, это то, что она очень упрямая, так что я соглашаюсь.

Я осторожно иду по улицам, избегая столкновений, наблюдая, как все двигаются с какой-то невероятной целью. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь идти так уверенно.

Магазин привлекает моё внимание, это бутик с манекеном в витрине, одетым в что-то, что заставляет тебя хотеть кружиться перед зеркалом. Я захожу внутрь, проводя пальцами по разным платьям, но одно особенно привлекает мой взгляд.

Цвет глубокий, изумрудно-зелёный, и ткань кажется шёлком. Вырез декольте достаточно глубокий, чтобы казаться маленькой тайной. Юбка пышная, созданная для того, чтобы ловить ветер. Я снимаю её с вешалки, прижимаю к себе. Оно мдеально. Потом смотрю ценник.

Живот сжимается.

Я сразу же вешаю платье обратно. С тех пор как я начала работать в ресторане, я стала разумнее с деньгами. Мне нужно ещё много чему научиться, но одно я знаю точно: это платье стоит дороже, чем недельный доход ресторана. Намного дороже.

Я отряхиваюсь и выхожу.

Снаружи холодный воздух жалит лицо, город теперь кажется громче, жёстче.

У стены свернулась маленькая фигурка худого кота с лохматой шерстью. Он дрожит, шарахается, ожидая удара от людей.

Я поворачиваюсь и без раздумий захожу в круглосуточный магазин. Пять минут спустя я приседаю перед котом, открывая банку с тунцом. Он смотрит на меня с подозрением, но голод побеждает. Он тихо подходит, обнюхивает, затем делает начинает кушать.

— Вот, — бормочу я. — Лучше, чем ничего, да?

В конце концов кот доедает и вылизывает лапы, уже забыв обо мне.

Солнце уходит за горизонт, глубокие оранжевые тона постепенно сменяются синими и фиолетовыми. К тому времени, как я возвращаюсь в ресторан, окна уже тёмные, Маргарет закрыла всё на ночь.

Я достаю ключ из кармана, руки окоченели от холода, и захожу внутрь. Атмосфера ресторана стала уютной и знакомой. Я закрываю дверь и иду в заднюю часть.

Складское помещение маленькое, но оно моё. Кровать прижата к стене, а в маленьком прикроватном ящике хранятся все мои вещи, которых совсем немного. Лампа мерцает, когда я включаю её, заливая всё тусклым светом.

Глаза расширяются, когда я замечаю что-то на кровати. Это изумрудно-зелёное платье из магазина. Сердце замирает.

Рядом стоит коробка.

Она измазана чем-то тёмным, слишком похожим на кровь.

В ушах звенит.

Руки дрожат, когда я открываю крышку. Внутри, завернутый в белую упаковочную бумагу, лежит отрезанный человеческий язык.

Воздух выходит из лёгких. Острый, застрявший в горле звук рвётся наружу.

Зрение мутнеет, тело блокируется, отказываясь осознать то, что передо мной.

На столе лежит записка.

Бумага аккуратно сложена, помещена прямо рядом с языком. Я с трудом разворачиваю её пальцами.

Слова написаны тёмными, резкими чернилами.

«Никто не осмеливается не уважать моего ангела и остаться невредимым. Теперь будь хорошей и надень платье для меня.»

Я роняю записку. Комната начинает вращаться, дыхание становится слишком быстрым, слишком поверхностным.

Что-то не так с воздухом.

Кто-то наблюдает за мной.

Я не одна.

Дэмиен

Говорят, одержимость — это наркотик. Я не знал. Мне никогда не нужны были наркотики, я никогда не предавался ничему, что могло бы затуманить мой рассудок. Слабые мужчины пользуются веществами, чтобы сбежать от своей реальности, я всегда принимал тьму, эту боль и охоту.

Но это?

Это не похоже ни на что, что я когда-либо знал.

Это хуже любой зависимости, глубже любого влечения. Оно теперь в моей крови, бьётся во мне каждую секунду дня, отравляет меня самым изысканно-чертовским образом.

Она.

Амелия.

Мой ангел.

Она прячется под одеялом, как будто оно может её защитить, как будто это убережёт от монстра, что таится прямо под её кроватью.

От меня.

Её дыхание пропитано ужасом.

Бедняжка.

Мой подарок напугал её до чёртиков.

Я не хотел этого. Ну, может, немного. Ей нужно понять и осознать, что с ней нельзя обращаться как с мусором. Есть люди, которые и не заслуживают смотреть на неё.

Именно поэтому я должен был убить его.

Я видел, как он с ней разговаривал. Как его лицо кривилось от отвращения, как он хлопнул по столу, будто она — собака, покорная у его ног.

Я хотел разорвать его прямо тогда и там, но он не заслуживал быстрой смерти.

Так что я пошёл за ним.

Затянул в тень и заставил понять, что значит не уважать её. Что значит довести её до слёз.

Он молил, кричал. Захлёбывался собственной, чертовой кровью.

И когда я взял нож и вырезал тот бесполезный язык, я думал о ней. Я думал о том, как тих её голос, как она запинается, когда не уверена, как она так старается угодить, даже если люди этого не достойны.

Он не заслуживал её слов, не заслуживал права говорить с ней.

Так что я позаботился о том, чтобы он больше никогда этого не сделал.

И теперь она здесь. Моя прекрасная девочка, так напугана, что не решается свесить руки или ноги с края кровати, как будто монстр может схватить их в любой момент.

Уходить от неё ночью невозможно. Я пытался. Прошёл три квартала, и что-то внутри меня щёлкнуло, я развернулся, как озверевшая собака, и пополз обратно к ней.

Она нуждается во мне.

Она просто ещё не знает этого.

Я не сплю, по-настоящему нет. Не когда она так близко. Вместо этого я слушаю её дыхание, изредка тихое всхлипывание. Иногда она бормочет слова, которые я не понимаю, звуки похожи на пышные молитвы. Я хочу знать всё, что творится в её уме, хочу разбирать её по частям. Вместо этого я довольствуюсь тем, что тянусь из-под кровати и хватаю край одеяла. Всего чуть-чуть, чтобы ощущать себя ближе к ней.

Она теперь принадлежит мне и очень скоро она это узнает.

Мой ангел заползёт ко мне в темноте, в окопах, и будет играть со своим чудовищем. Со своим дьяволом.

Чёрт.

Вибрация в кармане вырывает меня из транса, из этой больной радости быть так близко к ней.

Новое задание.

Ещё одно убийство.

Я сжимаю челюсть, медленно глубоко вдыхаю. Чистая, чёртова ярость поднимается при мысли оставить её одну.

Если бы не репутация, я бы не отходил от неё ни на минуту.

Я выползаю из-под кровати, не стараясь быть тихим, она и так знает, что я здесь. Разминаю конечности, стряхивая скованность мышц.

Она дрожит, трясётся, как лист в буре.

С её губ вырывается слабый шёпот, и я замираю. Что она говорит?

Я делаю шаг ближе, ещё один, наклоняюсь так, чтобы слышать тихие, быстрые слова, льющиеся из её рта. Она молится.

Её голос сырой, измученный; каждое слово с всё большей мольбой. Оно вырывается из её губ как поэзия, скрученная от агонии.

Я закрываю глаза, позволяя звуку омывать меня.

Я почти смеюсь.

Почти.

Ничто не спасёт её от меня, даже в аду я найду её.

Я срываю с прикроватного ящика окровавленную коробку и засовываю её в карман. Утром она порвётся в истерике, если это ещё тут лежит, мне не хочется, чтобы ей пришлось терять ещё сон.

Что-то жрёт меня изнутри, не даёт уйти. Искушение, которое съедает меня живьём, проглатывая целиком.

Так что я слушаю его.

Я возвращаюсь к кровати, становлюсь прямо у её края.

Её мольбы ускоряются, громче, как будто она чувствует меня, как будто какой-то инстинкт подсказывает ей, что я прямо здесь, наблюдаю, вдыхаю. Её запах наполняет мои лёгкие, глаза закатываются. Медленно я прикладываю поцелуй ко лбу сквозь одеяло, даю губам задержаться на женщине, которую я забрал себе.

Она вопит, прячась глубже под одеялом. Я с вздохом выпрямляюсь. Она ещё не готова. Но будет. Привыкнет ко мне.

Я поворачиваюсь и ухожу, а её башенные молитвы преследуют меня.

Оливер Миллер. Чистоплотный. Вежливый. Такой парень, которому доверяют матери и рядом с которым женщины теряют бдительность. Но под значком он — монстр. Серийный насильник.

На этот раз он выбрал не ту девушку. Её отец в мафии, и как только это стало известно, судьба Оливера была предрешена. Приговорённый к смерти.

Он даже не успевает закричать. Я врезаю лезвие прямо в его горло, разрезая мышцы и кость. Тело судорожно дергается, глаза широко раскрыты, полны ужаса. Кровь хлынула из шеи, пропитывая его полицейскую форму.

Я приседаю и хватаю его за волосы. Голова отделяется от плеч. Заказ был прозрачен: им нужна его голова, я исполняю.

Нож — не мой любимый инструмент, но если клиент просит — я делаю по его желанию.

Я заворачиваю голову, пихаю в дорожную сумку и вытираю лезвие о рубашку. Кровь меня не смущает. Ничто не смущает.

Место встречи — фешенебельный сигарный лаунж. Такое место, где мужчины вроде Ричарда Дэвиса сидят в роскоши, ведя свои кровавые дела. Он уже ждёт меня, в пальцах тлеет толстая сигара. Рядом его дочь Линда, глаза которой уставились на меня так, словно я сошёл с небес.

Я роняю сумку на стол. Кровь просачивается сквозь ткань, окрашивая всё, к чему прикасается. Вонь смерти тяжелеет в воздухе, смешиваясь с запахом табака и дорогих одеколонов.

Ричард затягивается сигарой.

— Ты как всегда выполняешь поручения, Дэмиен.

Я молчу. От меня ждут профессионализма — быть лучшим в своём деле.

Он приоткрывает сумку лишь настолько, чтобы заглянуть внутрь. Улыбка растягивается по его лицу.

— Идеально, — шепчет он, снова застёгивая молнию. — Ты делаешь прекрасную работу. Моя дочь получила свою справедливость.

Линда наклоняется вперёд, в её глазах блестит что-то приторно-сладкое.

— Ты невероятен, — выдыхает она. — Мой спаситель.

Я хмыкаю в ответ, едва глянув на неё.

Ричард усмехается.

— Эффективен и скромен, редкое сочетание. — Он вынимает большой чёрный пакет, являющимся оплатой и вручает мне. Я беру его, не считая. Его деньги всегда хороши.

Линда всё ещё смотрит на меня, в ожидании чего-то. Улыбки, благодарности, чего-нибудь.

Она этого не получит.

Мой взгляд опускается на бриллианты, что струятся с её ушей, шеи, запястий. Везде, где обнажена кожа, её окутывает богатство.

Дорого. Роскошно.

Такой, как Ричард, одевает дочь в статус, чтобы все знали — она его.

Моя девочка не носит бриллиантов.

Неприемлемо.

Амелия

Страх сворачивается в моём животе, разъедая изнутри, как кислота. Он подбирается к горлу, жжёт плоть изнутри. Я не теряю рассудок. Не могу.

Но что-то — кто-то — было под моей кроватью прошлой ночью. Я знаю это, чувствовала это.

Боже. Воспоминания отпечатались за моими веками, выгравированы в сознании навсегда. Коробка с кровью. Кровь. Язык. Записка.

Никто не смеет неуважительно обращаться с моим ангелом.

Я глотаю желчь.

Хранитель Ада. Должно быть, это он. В этом есть смысл, не так ли? Я была предназначена умереть, но я сбежала. Может, это его способ напомнить о себе. Поиграть со мной, прежде чем окончательно затянет в пропасть.

Мои колени подкашиваются. Я хватаюсь за прилавок, чтобы удержать равновесие. Сейчас думать о этом нельзя. У меня есть заказы, которые нужно принять, столы, которые нужно вытереть, посуда, которую нужно помыть. Если я остановлюсь, если позволю себе впасть в панику, то не смогу снова подняться.

Так что я работаю. Принимаю заказы и натягиваю улыбку, стараясь оставаться занята. Это немного помогает.

Пока голос не заставляет меня так подпрыгнуть, что я едва не уронила тарелку.

— Боже, девочка, ты сегодня нервная, — смеётся Маргарет, морщины вокруг глаз складываются в улыбку. — Чудовище подкралось к тебе?

— Пожалуй, я просто на нервах.

Маргарет насмешливо урчит, не убеждена, и делает шаг вперёд. Я напрягаюсь под ее внимательным взглядом. Сосредотачиваюсь на размешивании пасты, стараясь избегать взгляда, но её рука прикасается к моей шее.

Она поднимает ожерелье между пальцами, позволяя бриллиантам поймать тусклый свет кухни. Оно выглядит нелепо на фоне моей полиэстеровой формы.

— Ты купила это вчера?

Я должна сказать ей, что проснулась с этим утром, что оно застегнуто так плотно, что я даже не могу снять, что оно ощущается как ошейник, но слова застревают в горле, липнут как ядовитый сироп.

Если я скажу, она подумает, что я сумасшедшая. А кому нужна сумасшедшая девочка у себя под рукой?

Я натягиваю нейтральное выражение лица.

— Да, — вру я. — Это… бижутерия. Наверное, поддельная. Я нашла её в комиссионке.

Маргарет фыркает.

— Если это подделка, то я королева Англии. — Она отпускает ожерелье на мою грудь и хлопает меня по плечу. — Похоже, кто-то случайно продал семейную реликвию за копейки.

Я смеюсь, но смех не настоящий. Она не замечает этого и идёт к холодильнику, берёт ингредиенты и возвращается к готовке.

Я не говорю ей, что всё ещё ощущаю тот поцелуй сквозь одеяло прижатый к макушке. Не говорю ей, что думаю, возможно, я действительно теряю рассудок.

Маргарет вытирает руки об фартук.

— Я займусь нарезкой и подготовкой на кухне. В зал только что зашёл мужчина, прими его заказ.

Я киваю, благодарная, что могу оставаться занята. Стоит только остановить руки и мысли начинают подкрадываться. Я не могу этого допустить.

Приглаживаю форму, беру блокнот и выхожу в зал.

Оглядев ресторан, я ищу нового клиента. Он стоит возле окон, залитый мягким светом полудня, но в нём нет ничего мягкого. Его глаза уже на мне.

Каждый шаг к нему ощущается как шаг к эшафоту.

Он красив, но не так, чтобы это внушало безопасность. Лицо с острыми углами и напряжением, шрам тянется от правого уха к рту, но это не портит его, а делает более эффектным. Более опасным. Его глаза ледяные, голубые, словно глетчеры, и такие холодные. Несмотря на угрозу, исходящую от него волнами, по позвоночнику пробегает жар, и я краснею. Он огромен. Бицепсы натягивают ткань тёмного свитера, легко в два раза больше моей головы. Всё в нём кричит об опасности.

Но у меня есть работа, я не могу просто отказаться обслуживать клиента только потому, что он выглядит пугающе.

Мои руки так дрожат, что я боюсь уронить блокнот, но надеюсь, что он не заметит.

— Здравствуйте, — говорю я. — Чем могу вам помочь?

Он смотрит на меня так, будто уже знает всё, вплоть до подробностей моего последнего цикла.

— Ты нервничаешь.

Наблюдательный, отлично.

— Всё в порядке. Вы, эм… что хотите заказать? — говорю я.

Он откидывается на спинку стула, одна рука с татуировками лежит на столе, другой он проводит по чёрным волосам.

— Было тяжёлое утро? — его голос глубокий и бархатистый, обволакивает меня, как дым.

Я сдвигаюсь на месте.

— Да.

— Как тебя зовут?

— Амелия.

— Амелия, — произносит он так, будто имя знакомо.

Странно.

— Я действительно должна принять ваш заказ, — мой голос слишком высокий.

В его глазах мелькает что-то тёмное — развлечение, интерес. Игра, правила которой знает только он.

— Стейк, — наконец говорит он. — С кровью.

Я быстро записываю.

— А что пить?

— Воду, — протягивает он слово, а взгляд прожигает меня насквозь, обнажая до костей.

— Хорошо, — бормочу я, резко разворачиваясь, чтобы убежать обратно на кухню.

Маргарет работает рядом, замешивая тесто для следующей партии хлеба.

— Этот мужчина тебя потряс, — замечает она.

Я быстро качаю головой.

— Нет, просто устала.

Я внимательно готовлю стейк, почти сырой внутри. Вид сырого мяса воротит меня, я никогда не любила его.

Маргарет замечает.

— Я могу сделать его, если хочешь.

— Справлюсь.

Я заканчиваю стейк и выкладываю его на тарелку с гарниром из запечённого картофеля, убедившись, что всё идеально.

Давай, Амелия, ты взрослая девочка, бояться нечего.

Притворяясь уверенной, я возвращаюсь к его столу и ставлю тарелку, но не задерживаюсь. Я убегаю, обслуживая других клиентов.

Но я всё ещё ощущаю его.

Даже с другого конца зала его присутствие тяжёлое. Следящее.

Спустя некоторое время он подаёт знак.

Я колеблюсь.

Маргарет подталкивает меня.

— Иди, дорогая. Он просто просит счёт.

Просто счёт.

Я заставляю ноги двигаться. При виде его разум мгновенно включается в режим «бей или беги». Я не понимаю почему, но под страхом есть что-то ещё… влечение.

Стыд поднимается по спине. Как я могу быть одновременно напуганной этим мужчиной и испытывать к нему притяжение?

Я скользя кладу счёт на стол. Он медленно вытирает рот салфеткой, прежде чем посмотреть на меня.

— Амелия?

Я тихо гудю в ответ, едва доверяя своему голосу.

Углы его губ приподнимаются.

— Надень платье. Оно хорошо смотрится с твоим ожерельем.

Он не даёт мне времени осознать сказанное, как уже выходит за дверь.

Мир сужается.

Откуда он знает про платье? Мои пальцы тянутся к ожерелью на шее, холодные бриллианты давят на кожу. Пульс ускоряется.

Это он, не так ли?

Холодный пот липнет к моей спине.

Я собираюсь с силами, притворяясь, что всё в порядке, и тянусь за счётом.

Когда переворачиваю его, чуть не теряю сознание.

Он оставил чаевые. Огромные чаевые.

1 000 долларов.

Меня тошнит.

Дэмиен

Разговор с моей Амелией в первый раз был как поджечь собственную кожу. Миллион огненных муравьёв ползут под ней, жалят, рвут, жгут. Мой разум никогда не был тихим, но теперь он полностью разрушен. Она в моей голове.

Мне нужно её узнать, разбирать по кусочкам и понять, что делает её собой.

Но сейчас у меня дела. Ричард Дэвис снова вызвал меня.

Он сидит напротив меня, а его дочь обёрнута в платье, которое едва можно назвать платьем. Оно больше подходит для стрип-клуба, чем для этого сигарного лаунджа. Её ухоженные пальцы играют с краем бокала, словно с кончиком чего-то неприличного. Она смотрит на меня с поджатыми губами, широко раскрытыми глазами, как рыба вне воды. Если это её попытка быть соблазнительной, я буду поражён, если она когда-либо занималась сексом.

Ричард выпускает облако дыма.

— Линда просила о тебе.

Я хмыкаю.

Она раздвигает ноги и наклоняется вперёд.

— Мне нужно, чтобы ты убил ещё одного человека для меня.

— Ещё одно задание?

— Есть одна девочка, которая не перестаёт говорить обо мне. Всегда за моей спиной распространяет слухи…

Я не слушаю её. Девочка? Не крыса, не угроза, а просто избалованная маленькая принцесса с жаждущая сплетен

Я перевожу взгляд на Ричарда.

— Я не убиваю безосновательно. — Мой голос холоден. — Это верный путь к лени, а ленивых мужчин убивают.

Она делает обиженное лицо, наклоняется ещё ближе, показывая мне то, что явно хочет, чтобы я увидел.

— Ты же уже кого-то убил для меня. Почему бы не сделать это снова?

Она всё усложняет, перекручивает в голове, думает, что это что-то личное. Нет. Никогда так не бывает.

— Я киллер, а не чёртов посыльный.

Ей не нравится слышать «нет». Я понимаю, что, наверное, никто никогда не говорил ей это слово за всю её избалованную жизнь.

Ричард смеётся, стряхивая пепел с сигары.

— Говорил же, что он так скажет. — Он ухмыляется. — Но я никогда не видел, чтобы моя дочь была такой кровожадной, поэтому стоило попробовать.

Линда скрещивает руки, злясь. Жаль. Я здесь не для того, чтобы баловать переросших детей.

Я ещё раз окидываю её скучающим взглядом. Встаю, натягивая куртку.

— Если хочешь, чтобы кого-то убили, убедись, что он это заслуживает.

Я выхожу из этой чёртовой игры, в которую она думала, что играет. Сбрасываю раздражение — оно не имеет значения. Единственное, что важно — она. Мой ангел. Моя Амелия. Она скоро увидит, что я забочусь о своём.

Тот хлипкий матрас, на котором она спала? Он не был достоин королевы, поэтому я его заменил.

Сегодня ночью я показал себя ей чуть-чуть. Дал намёк, что я — монстр под её кроватью, тень в её стенах. Я думал, что встреча с ней в ресторане сделает это проще, мягче, но она всё равно была в ужасе.

Ей лучше никогда не думать об побеге. Не после того, как я видел её, не после того, как наблюдал, как её нога свисает с матраса, чуть касаясь пола, дразня меня, словно зовёт меня вылезти из-под кровати и приложить губы к её коже. Почувствовать её страх, сказать ей, что даже монстры могут влюбиться в мягкость.

Я подхожу к ресторану, и задняя дверь на этот раз заперта. Молодец, Амелия. Маленькая, глупая попытка удержать меня снаружи. Я взламываю замок за несколько секунд. Запах тёплого хлеба и чего-то слаще — её — окутывает меня, когда я прохожу через пустую кухню и спускаюсь по лестнице.

Дверь в кладовку тяжелее, чем раньше. Она её забаррикадировала. Опять молодец. Но всё равно недостаточно хорошо. Она не понимает, что я пройду через огонь, чтобы добраться до неё.

Я толкаю дверь, и подставка, которую она прислонила к двери, падает на пол, когда дверь резко распахивается.

Она кричит так, будто её душу вырывают из тела.

Мой ангел сидит на кровати, которую я для неё оставил, дыхание прерывистое, глаза широко раскрыты, полны дикости. Нож дрожит в её руке, пальцы сжали рукоять так крепко, что побелели.

Это не сработает.

Я делаю медленный шаг внутрь, впитывая каждый миг её страха. Прекрасная. Хрупкая. Моя.

— Ну, ну, Амелия, — шепчу я. — Что ты собираешься делать с этим?

Я ползу на мягкую кровать, словно хищник, наслаждаясь охотой.

— Отстань, — выдыхает она, прижимаясь к изголовью.

Она могла бы кричать, биться, умолять; и я всё равно подошёл бы к ней. Я создан для неё.

Я хватаю её запястье и направляю лезвие вперёд, прижимая его к своей шее так, чтобы порезать кожу. Тёплая струйка крови скользит по шее.

— Сделай это, — шепчу я с улыбкой Чеширского кота. — Разрежь меня, ангел, пролей мою кровь, сделай своим.

В её глазах вспыхивает огонь, первый проблеск настоящего сопротивления, и она глубже вонзает лезвие.

На мгновение я думаю, что она может действительно сделать это. Я почти хочу, чтобы она сделала, но затем её тело оседает, и борьба покидает её кости.

Я вырываю нож из её рук и бросаю его через комнату.

— Я хочу только поговорить, — говорю я, голос полон наигранного терпения. Я тянусь к ней, откидывая прядь волос за её ухо. Она вздрагивает. Эта реакция бьёт по мне, как пуля в череп, я хочу вырвать её страх, вырезать его зубами.

— Поговорить? Ты принес мне отрезанный язык, — она визжит. — Ты спишь под моей кроватью, ты маньяк.

Широкая улыбка невольно расползается по моим губам.

— Это так. — говорю просто.

Она отпрянула, когда я вытащил верёвку из пояса и протянул ей. Её лицо побледнело.

— Если ты так боишься, — вздыхаю я, — завяжи меня.

Её горло дернулось, когда она проглотила.

— Давай, — настаиваю я. — Завяжи узлы крепко, без пощады. — Я мягко подбадриваю её. — Если это даст тебе чувство безопасности, я позволю.

Она думает, что это какая-то ловушка, но это не так. Она берёт верёвку дрожащими руками и я позволяю связать себя. Ради неё я вынесу всё. Она туго связывает мои запястья, так что верёвка впивается в плоть. Боль изысканная, но она прикасается ко мне и это всё, что имеет значение.

Она отступает, оценивая своё творение.

— Это было глупо.

— Было? — я наклоняю голову.

— Как ты знаешь, что я тебя не обижу? Не вызову полицию? Не сбегу? — её голос становится твёрже.

Из моей груди вырывается смех, низкий, тёмный, безумный.

Я наклоняюсь вперёд, даже с связанными руками, и она застывает.

— Ты недооцениваешь меня, ангел, — говорю я. — Обидеть меня? — Я качаю головой. — У тебя на это нет сил.

Если бы взгляды могли убивать, мой маленький цветок уже бы меня убил.

— Вызвать полицию? — продолжаю я. — У тебя даже телефона нет, а все магазины на этой улице закрыты. Бежать? Ты не хочешь бежать, Амелия. — Я впитываю запах её страха, её кожу, всё, что она из себя представляет. — Ты хочешь ответов.

И я собираюсь их дать.

Она смотрит на меня, как будто я что-то из кошмара. Может, так оно и есть.

— Как тебя зовут?

— Дэмиен. Дэмиен Рид.

— А ты, — бормочу я, — Амелия Уорд. Скоро Амелия Рид.

— Ты сумасшедший.

Я наблюдаю за ней, как за головоломкой, которую уже решил.

— Ты говоришь это так, будто это что-то меняет.

— Почему ты это делаешь?

— Делаю что? Защищаю тебя? — спрашиваю я. — Убедеждаюсь, что никто не посмеет дотронуться до тебя? Балую тебя так, как ты заслуживаешь?

Я вижу конфликт в её глазах. Есть часть, которая хочет понять всё это.

— Разве ты не мог просто подойти ко мне, как обычный человек?

Обычный человек.

— Зачем мне скрываться от тебя, Амелия? Так будет всегда, такова наша жизнь. Если кто-то причинит тебе боль, — продолжаю я, опуская голос ниже, — я принесу тебе кусочек этого человека. Чтобы ты знала, что я отомстил за тебя. Если мы будем ссориться? Если ты скажешь мне спать где-то ещё? Я проползу под твою кровать и останусь там, пока ты не захочешь, чтобы я вернулся. Я не буду притворяться тем, кем не являюсь, не буду тебе лгать.

— Ты сумасшедший, — повторяет она. — Абсолютно сумасшедший маньяк.

— Твой маньяк. Я сожгу мир ради тебя, — шепчу я. — Я пройду через ад, лишь чтобы привести тебя ко мне.

Она вцепляется в простыни, словно они единственное, что держит её целой.

Она заикается:

— Ты… ты Хранитель Ада?

Слова сбивают меня с толку. Я нахмуриваюсь.

— Кто?

— Хранитель Ада.

— Нет, ангел, — мои пальцы скользят по её бедру, едва касаясь. — Я тот, кто принесёт тебе рай.

Я мысленно отмечаю, что стоит изучить, кто такой Хранитель Ада.

Она отступает. Хорошо. Мне нравится, когда она такая, пытается изо всех сил быть сильной.

— Сколько ещё женщин ты истерзал?

— Если ты имееш в виду, кем я был одержим… только тобой, — говорю я. — И если ты думаешь, что заливать тебя бриллиантами и шёлком это террор, то ты очень-очень ошибаешься.

Это правда. Она единственная, кто когда-либо проникал в мою душу так глубоко. Другие женщины? Пустые тела, средства для цели..

Но она? Она — огонь, ползущий по моей спине. Голод, который невозможно утолить.

Хватит её вопросов, теперь моя очередь.

— Почему о тебе нет никакой информации? Ни школы, университета, визитов к врачу или банковских счетов, — я наклоняю голову. — Как будто тебя и вовсе нет.

Замешательство на её лице смешит меня.

— Я провёл своё расследование.

— У тебя не было права.

— Я ответил на твои вопросы, разве нет? Справедливо, если ты ответишь на мои.

— Я не отсюда, — она сдаётся.

Я приподнимаю бровь.

— Тогда откуда?

Она колеблется.

— Из ада.

Я прокручиваю это слово в голове.

Ад.

Щёлк.

Та маленькая деревня прямо за городом. Ходят куча слухов о ней. Многие считают, что там культ. Все кусочки складываются. Её наивность, застенчивость и то, как она цепляется за молитвы, будто это броня.

Она сбежала.

Оставила их позади; всё то, что они сделали с ней, вся ложь, которую влили ей в голову. Мысль о чем-то — о чем угодно — что могло бы её напугать, заставляет во мне что-то зверское сжаться в груди.

Я рычу, низко и дико.

— Я единственный, кого тебе разрешено бояться, Амелия. Какие бы монстры не были там, настоящие они или нет, я их выслежу и уничтожу.

Я говорю каждое слово серьёзно. Когда она снова, кажется, закрывается, я заканчиваю наш разговор.

— Этот разговор был продуктивным, не так ли?

Я напрягаю запястья, проверяя верёвки, которые она так тщательно завязала. Мило. Одним резким рывком волокна рвутся, словно нити.

Она кричит и бросается к двери. Я хватаю её ещё до того, как она успевает приблизиться. Мои руки обвивают её талию, поднимая с земли. Она бьётся, пинается, царапает мои руки ногтями, я лишь крепче сжимаю, тащу обратно.

Её тело падает на матрас, простыни обвиваются вокруг неё, а я укладываю её, словно драгоценную куклу. Грудь вздымается, на лице страх.

— Шшш, — шепчу я, прижимая губы к её виску. — Я же говорил, ангел, я не причиню тебе вреда. Не без твоего разрешения.

— Спокойной ночи. — Я отбрасываю пряди с её лица, наблюдая, как зрачки расширяются. — Ты знаешь, где меня найти».

Я встаю и направляюсь на своё место под кроватью, где сплю с того дня, как встретил её. Потому что я знаю, она ещё не готова, чтобы я был рядом.

Но она будет готова.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к тревожному стуку её сердца, к резким маленьким вдохам, которыми она пытается удержать себя в спокойствии. Её нога выскальзывает с кровати. Она пытается убежать. Я обвожу пальцы вокруг её щиколотки, прежде чем она успевает пройти и дюйма дальше. Она вскрикивает, но я оставляю долгий поцелуй на внутренней стороне её стопы.

— Сегодня ночью ты будешь спать на кровати, за которую я выложил целое состояние, — приказываю я. — Если я найду тебя где-то ещё… — Я сжимаю хватку чуть сильнее. — Тебе это не понравится.

Она снова закутывается в простыни. Умная девочка.

Амелия

Как только я открываю глаза, то ругаю себя. Нет, нет, нет, как я могла заснуть?! Идиотка.

Я клялась, что не сомкну глаз до утра. Клялась не закрывать их ни на секунду, чтобы этот маньяк не смог меня тронуть, не смог навредить.

Этот красавчик-маньяк… Замолчи, Амелия.

Я бросаюсь с кровати, игнорируя, как колени почти подгибаются, и бегу в противоположную сторону от него. Мои глаза цепляются за тёмное пространство под рамой. Никакого движения, пустота. Я делаю шаг ближе, пульс стучит в ушах. Ещё шаг, ещё. Потом я опускаюсь на колени и выглядываю под кровать.

Пусто. Его нет.

Может, ему стало скучно. Может, теперь очередь другой девушки, чтобы он её мучил.

Я выпрямляюсь и начинаю ходить туда-сюда. Стоит ли рассказать Маргарет? А что я вообще скажу?

Эй, Маргарет! Помнишь, я говорила, что сбежала, потому что моё селение хотело меня принести в жертву? Да, так вот, теперь я говорю, что под моей кроватью спит мужчина и отрезает для меня человеческие языки. Сумасшествие, правда?

Да. Нет.

Она похлопала бы меня по плечу, улыбнулась бы вежливо и сразу же вызвала полицию. А когда они пришли и ничего не нашли? Они бы решили, что я сумасшедшая. Может, даже отправили бы меня обратно туда.

Я отключаю мозг и продолжаю действовать на автопилоте. Принимаю душ и делаю всё как обычно, притворяясь, что это просто очередной нормальный день, но пока я убираю ресторан, мысли не перестают меня терзать. Это проклятие? Разве уход из того места обрёк меня на что-то худшее?

…Или — и это невероятно глупая мысль, которую я отказываюсь признавать чем-то, кроме чистого истощения — может ли Хранитель Ада принимать облик мужчины? Может, он меня обманывает?

Боже. Я больше ничего не понимаю, я даже не знаю, верю ли я в проклятие деревни или в Хранителя Ада.

Всё, что я знаю, это то, что я в замешательстве.

И скучаю по дому. Хотя моя деревня была ужасной, это всё равно был дом. Единственный, который я когда-либо знала. Я скучаю по маме, скучаю по пионам, цветущим в той деревне.

— Доброе утро, дорогая, — напевает Маргарет, сияя улыбкой.

— Доброе утро.

Мы погружаемся в привычный лёгкий ритм, знакомая рутина странным образом успокаивает, вытаскивая меня из мыслей.

— Какие варианты на завтрак сегодня? — спрашиваю, записывая на доске меню.

Маргарет задумывается.

— Блины с маслом, тост с авокадо или специальное блюдо, французский тост.

— Звучит хорошо.

Но тревога всё ещё давит на грудь, и прежде чем я успеваю остановиться, я вырываю из себя:

— Можно спросить тебя о чём-то странном?

Маргарет останавливается на полшага.

— Всегда.

Я сжимаю тряпку в руках чуть сильнее.

— Ты думаешь, проклятие, в которое верят в моей деревне, реально?

Маргарет полностью разворачивается, брови приподняты.

— Хранитель Ада?

Моё тело замерло, но я киваю.

— Нет, дорогая. Эта ерунда не реальна. — Она смеётся так, будто всё это большая, глупая шутка.

И хотя это всего лишь её мнение, мне как-то становится легче.

— Так, — говорю я, сглатывая, — ты не думаешь, что моя жизнь будет проклята из-за того, что я сбежала? Или что за мной гонится… что-то?

Маргарет похлопывает меня по спине, тепло и успокаивающе.

— Обещаю, детка, не думаю.

Я выдыхаю и киваю.

— Спасибо.

— Что тебя на это навело?

Как объяснить, что я проснулась в ужасе, будучи уверенной, что под кроватью прячется монстр?

Я решаю не лгать, но и не говорить всей правды.

— Мне ужасно тоскливо по дому, — признаюсь я. — Хотя деревня была… — я качаю головой. — Ужасной.

Она не осуждает.

— По чему скучаешь больше всего?

Ответ приходит легко.

— По маме, — тихо говорю я. — И пионам.

Маргарет кивает, будто понимает.

— Цветы тоже всегда меня утешали.

Разговор постепенно возвращается к работе, клиентам и шуму утреннего наплыва гостей, но меня поражает одна мысль: я так и не рассказала ей о Хранителе Ада, только о проклятии. Я собираюсь спросить, но качаю головой. Возможно, я упомянула его когда-то, даже не осознавая.

Я направляюсь к девушке, которая только что села у окна, с её заказом в руках. Она примерно моего возраста, и первое, что я замечаю, её энергия: тёплая, уютная, словно ангел.

— Вот, — говорю я, ставя перед ней тарелку. — Французский тост. Приятного аппетита.

Её глаза загораются.

— Ого, он выглядит потрясающе! Спасибо! Ты новенькая? — быстро добавляет она, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— В каком-то роде, — говорю я. — Я здесь работаю не так давно.

— Ну, тогда я рада, что зашла сегодня. Я Руби, кстати.

— Амелия.

— Приятно познакомиться, Амелия. — Она откусывает кусок тоста. — Это так вкусно, думаю, ты только что обрела постоянного клиента.

— Приятно слышать. Маргарет, владелица этого места, готовит всё с нуля. Ей будет приятно узнать, что всё пришлось по вкусу.

Утро идёт медленнее обычного, поэтому мы легко разговариваем. Она рассказывает о своей работе в маленькой пекарне неподалёку, о том, как любит читать, но никогда не находит с кем обсудить книги. Я рассказываю о работе здесь: как она приятная, хоть и напряжённая, и какая милая Маргарет. Давно я не чувствовала такого лёгкого взаимопонимания с кем-то.

— Ты должна дать мне свой номер. Мы могли бы как-нибудь встретиться, просто поболтать и лучше узнать друг друга.

Как только эти слова покидают её губы, живот сворачивается узлом. У меня нет телефона.

Неуверенность бегает по коже, я открываю рот, готовясь признаться, но вижу в её лице невинное любопытство. Не хочу видеть там жалость.

Поэтому я лгу.

— А, ну, мой телефон, эээ, сломан, — говорю я, натянуто улыбаясь. — Я собираюсь его починить, тогда дам тебе свой номер.

Руби моргает, затем смеётся.

— Ах, понятно. — Она подмигивает. — Значит, мне придётся продолжать приходить сюда на завтрак, пока не дашь.

Я фыркнула.

— Не самый плохой план.

Она скользит счётом под тарелку, вставая.

— Ну, тогда до скорого, Амелия. Не забудь починить свой телефон.

— Не забуду, — говорю я, провожая её до двери.

Как только она уходит, на меня накатывает новая волна неуверенности. Раньше я не совсем вписывалась в свою деревню, но здесь я хочу принадлежать чему-то. Хочу место, где я буду своей. Поэтому я заведу телефон. Может, завтра. Дэмиен, мой монстр, оставил мне огромный чаевые в прошлый раз. Могу позволить себе немного.

Мои пальцы сжимают фартук.

Я назвала его своим.

Я нахмуриваюсь.

Мой монстр.

Я начинаю к нему привыкать.

Дэмиен

Она владеет мной. Телом, разумом и душой. Так же и я собираюсь владеть ею.

Скоро.

Очень скоро.

Я сижу в ресторане до рассвета, единственный человек в пустом помещении, пальцы барабанят по столу в ожидании, пока она поднимется по лестнице. Кровь гудит от предвкушения. Мое сердце бьётся только ради неё. Я уже представляю выражение её лица, когда она войдёт и увидит мой подарок. Она увидит доказательство того, что я знаю её, что я слышу всё, что она говорит, даже когда она думает, что меня нет. Она не видит, как я наблюдаю. Не знает, что каждый её вздох, каждая мелкая мысль, которую она себе бормочет… я знаю всё.

Она научится распознавать моё присутствие, почувствует, когда я рядом.

Амелия мчится по лестнице с телефоном, который я оставил на её тумбочке, прижатым к груди, как будто это грех, и всё же она хочет его, хоть и знает, что он от меня. Она застывает от восхищения, вдыхая вид сотен пионов в ресторане. Они повсюду. В вазах, на прилавках, спрятаны в уголках, как будто я хочу, чтобы она находила их снова и снова.

— Надеюсь, тебе нравятся мои подарки, маленький цветочек.

Она вздрагивает и поворачивается ко мне, её дыхание учащается. Я пью её реакцию: как расширяются зрачки при виде меня, как её пальцы сжимаются вокруг подарка, что я оставил. Она выглядит такой маленькой, стоя там, словно вещь, которую нужно хранить, держать и беречь.

— Почему? — шепчет она.

Я встаю, смакуя, как она напрягается, когда я приближаюсь. Её тело знает раньше разума, знает, что мне положено быть так близко. Что она всегда должна была принадлежать мне. Я останавливаюсь в нескольких дюймах от неё и заправляю прядь волос за её ухо. Она дрожит.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали, Амелия, — мурлычу я, лаская изгиб её шеи. — Ты заслуживаешь поклонения.

Она смотрит на меня растерянно. Такая наивная, невинная.

— По-поклонению? — заикается она.

Я урчу в ответ, пальцы скользят чуть ниже выступа её груди. Она вздрагивает, но я не отстраняюсь. Мое прикосновение легкое, как перо, дразнящее. Она слишком оцепенела, чтобы остановить меня, слишком любопытна узнать, что я сделаю дальше.

Моё дыхание касается её уха.

— Скажи мне, маленький цветочек, — шепчу я, проводя пальцами ниже, по рёбрам, вглубь её талии, — хочешь, чтобы тебя трогали?

Её соски под платьем напряглись. Чёрт.

Она ахает и отрывается, вырываясь, но я следую за ней, касание скользит ещё ниже.

— Тебе это сбивает с толку? — прохрипел я. — Жар между бёдрами? Тугая боль?

Мои пальцы останавливаются прямо над её тазовой костью.

— Знаю, ты спрашиваешь себя, почему там всё влажно.

Из её горла вырывается задыхающийся звук, прежде чем она отталкивает меня.

— Ты извращенец, — шипит она.

Я ухмыляюсь. Её невинность так чертовски сладка. Хочется втянуть её в свою грязь, облить ею, сделать так, чтобы она никогда не вернулась к свету.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь скрипит, и входит Маргарет. Мне нравится Маргарет, она приютила Амелию, дала ей крышу над головой. И за это её тоже следует баловать.

Её морщинистые руки взлетают к груди, когда она видит украшенный ресторан.

— О боже мой! — восклицает она. — Амелия! Ты всё это сделала?

Что ей сказать?

Нет, это сделал мой сталкер?

Поэтому она кивает.

Маргарет сияет, целуя Амелию в щёку.

— Прекрасно, дорогая. Просто прекрасно.

Глаза Маргарет немного расширяются, когда она замечает меня.

— О?

— Ранний посетитель зашёл, — быстро объясняет Амелия. — Я не могла отказать.

Маргарет ласково хлопает её по щеке материнским жестом.

— Конечно, милая, обслужи гостя.

Амелия пытается собраться, но я всё равно вижу насквозь её.

— Ну, — вздыхает она, — садитесь, пожалуйста, я приму ваш заказ.

Это будет весело.

— Что вы желаете?

— Тебя.

— Дэмиен, — она шепчет сквозь зубы, глаза метаются в сторону, словно боится, что Маргарет появится тут же.

— Ладно, — вздыхаю я, проводя взглядом по её телу, пожирая взглядом. — Яичницу, тост, чёрный кофе и тебя.

Она резко выдыхает, смотрит в любую сторону, лишь бы не на меня.

— Только первые три, — бормочет, записывая.

Она перешагивает с ноги на ногу, красивые бёдра чуть-чуть прижаты друг к другу.

— Если будешь так двигаться, цветочек, — лениво говорю я, — я начну думать, почему.

— Что?

— Ты чего-то хочешь, — говорю я. — Я это вижу и чувствую. Могу поспорить, если я коснусь тебя прямо сейчас, раздвину эти твои бедрышки, то найду тебя мокрой из-за меня.

— Прекрати, — приказывает она, но в голосе нет уверенности.

— Хочешь, чтобы я остановился? — наклоняю голову. — Или хочешь, чтобы я рассказал дальше? Рассказал, чего именно твоё тело жаждет?

Она разваливается и ещё даже не догадывается об этом.

Она убегает на кухню.

Ты не убежишь надолго, мой сладкий цветочек.

Утренний наплыв начинается, но моя девочка уже не та. Она шаркает ногами, теребит фартук, сжимает бёдра, пока строчит заказы. Кожа горит румянцем, дыхание чуть мельче обычного.

Она знает, что я всё ещё наблюдаю за ней. Ей это нравится.

Девушка из вчерашнего дня входит снова. Та, с которой Амелия сошлась.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю, как они обмениваются улыбками и тихим смехом.

Моя прекрасная девочка заводит подругу. Хорошо.

Я наблюдаю, как она отдаёт свой номер этой новой подруге. Во мне ко́вошится тёмное и собственническое чувство, но я заставляю себя дышать.

Ей позволено иметь друзей. Я хочу, чтобы у нее были друзья.

Потому что в конце дня, когда она будет извиваться подо мной, умоляя о прикосновении, я буду единственным, кто знает ее так, как ей нужно.

Она может завести столько друзей, сколько захочет, но все равно будет принадлежать мне.

Когда она ставит передо мной мой заказ, я не прикасаюсь к еде.

Мой аппетит необычен.

Я поднимаю чашку с кофе и делаю медленный глоток, не сводя с нее глаз. Горечь перекатывается на моем языке.

— Отлично, — хвалю я, слизывая с губ шальную каплю. — но могу поспорить, что у тебя вкуснее.

Она хмурит брови, ее замешательство почти очаровательно. Моя бедная, защищенная девочка. Она даже не понимает, что я имею в виду.

— Что?

— Не волнуйся, цветочек. Скоро ты научишься.

— Перестань так говорить.

— В каком смысле? Как будто я хочу разложить тебя на этом столе и засунуть язык так глубоко внутрь, что ты забудешь собственное имя?

Ужас в ее глазах восхитителен.

— Ни за что.

Она отступает на шаг назад.

Я смеюсь, ставя чашку на стол. Она снова поворачивается, чтобы убежать, но я уже быстрее, прижимаю твердую руку к ее животу, пальцы лежат чуть выше пояса ее фартука.

— Ты выросла религиозным человеком, не так ли? — Я уговариваю. — В деревне, полной хороших девочек и мальчиков, дай угадаю... они учили тебя, что мужчине нужна жена в постели только для того, чтобы зачать ребенка? Что это происходит в темноте, под одеялом, за несколько секунд? — Я мрачно усмехаюсь, моя рука скользит чуть ниже, но не касаясь того места, где у нее болит. — У нас будет не так, Амелия.

Ее пальцы судорожно сжимаются по бокам.

Ей хочется бежать.

Но и она хочет остаться.

— Когда я возьму тебя, — шепчу я, — ты будешь разложена передо мной, обнаженная на свету. Мой язык познает каждый твой дюйм еще до того, как к тебе прикоснется мой член. Я заставлю тебя умолять о том, чего ты еще не понимаешь.

— Хватит, — задыхается она.

— Ты чувствуешь это, маленький цветочек? — Я нажимаю чуть сильнее. — Этот пульс между бедер? Это я. Ты хочешь моих прикосновений и когда я прикоснусь к тебе… — Я глубоко вдыхаю, позволяя ее аромату заполнить мои легкие. — Ты будешь удивляться, как ты вообще жила без этого.

Амелия

Я не могу поверить этому человеку. Нет, этому чудовищу.

Он пробудил во мне что-то, о чем я даже не подозревала. И теперь... теперь я хочу чего-то двадцать четыре часа в сутки, и даже не знаю, чего именно.

Я просто знаю, что это болит. Что это больно. Что я так расстроена, что хочу закричать.

Прошло два дня с тех пор, как он усыпал это место пионами и подарил мне телефон, который я хотела, но с тех пор он ни разу не заходил в ресторан. Он по-прежнему спит в той же комнате, что и я. Я чувствую его присутствие в стенах, в простынях, в пространстве, которое я оставляю после себя. Но он не проявляет себя. Больше никаких разговоров, никаких жарких слов, от которых меня сжигает изнутри.

Наверное, со мной что-то не так. Потому что я скучаю по нему.

И я хочу, чтобы он исправил все, что натворил между моими бедрами.

Я поджимаю губы, а пальцы перебирают бриллиантовый кулон на шее. Неужели то, что он сказал, правда? Что деревня, люди, то, как нас воспитывали, — все это ложь? Старейшины всегда проводили лекции, вбивая нам в головы, что удовольствие — это поблажка, поблажка — слабость, а слабость ведет прямо в руки дьявола. Даже в браке существовали правила, скромность, сдержанность, долг превыше желаний.

И все же он говорит об этом так, словно это нечто совсем другое. Что-то, чего я должна была жаждать.

Я натянула свою лучшую улыбку, чтобы поприветствовать только что вошедшую покупательницу, но улыбка слегка дрогнула. Она выглядит так, будто ей здесь не место. Высокая, элегантная, усыпанная бриллиантами, она, вероятно, самая великолепная женщина, которую я когда-либо видела.

Мои пальцы снова перебирают ожерелье. Его подарок. Как я могу разобраться в своих чувствах, если мужчина, который преследует меня, насмехается надо мной и вторгается в каждую часть моей жизни, еще и балует меня?

Я отмахнулась от этой мысли.

— Добро пожаловать. Не желаете ли занять столик?

Она полностью игнорирует меня, осматривая помещение. Что-то близкое к отвращению искажает ее красивые черты в уродство, прежде чем она направляется к пустому столику, словно желая осчастливить нас своим присутствием.

Я игнорирую ее грубость.

— Что желаете заказать?

Она смотрит на меня так, будто я лично оскорбила ее, что невозможно, ведь я буквально только увидела ее впервые.

— Просто черный кофе. Без сахара.

Без сахара? Вероятно, она на диете, чтобы поддерживать свою фигуру. Если бы она хотела просто кофе, то кафе по соседству было бы более логичным выбором, но, конечно, я держу это при себе.

Я киваю, записывая. Прежде чем я успеваю уйти, она поднимает наманикюренную руку.

— Ты работаешь здесь полный рабочий день?

Я опускаю взгляд на свой испачканный фартук, потом снова на нее.

— Именно так.

— Это... мило.

Пауза достаточно длинная, чтобы понять, что это не так.

— Я ожидала от тебя большего, — бесстрастно говорит она, откидывая назад свои идеальные светлые волосы.

Что это вообще значит? Я даже не знаю ее.

— Извините?

Она взмахивает нежной рукой.

— О, ничего. Забудь об этом.

Она улыбается мне во все зубы.

— Я восхищаюсь такими людьми, как ты. Такими довольными тем, что у них есть. Простыми вещами и простой жизнью.

Очевидно, это была подколка.

— Полагаю, это дар. Некоторые люди всю жизнь мечтают о том, чего у них не может быть.

Это было как нельзя кстати, потому что, хотя эта женщина выглядит идеально, в ней есть что-то от отчаяния. Она в отчаянии. От чего? Я не знаю. Я понятия не имею, почему она проецирует это отчаяние на меня, но это не делает меня неуверенной в себе, просто мне грустно за нее.

Я оставляю ее и возвращаюсь с кофе. Она не притрагивается к нему сразу, просто сидит, медленно помешивая, и наблюдает за мной.

Я не позволяю ей досаждать мне.

В конце концов она поднимает чашку и делает глоток. Она ставит ее на место и вытирает салфеткой покрасневшие губы.

— Он горький.

Я пожимаю плечами.

— Это то, что вы заказывали.

Ее глаза сужаются, но она больше ничего не говорит. Вместо этого она хватает свою сумочку, бросает на стол пару купюр и уходит.

Странная женщина.

Остаток дня проходит в мельтешении клиентов и случайных странностей, хотя ничего такого странного, как та блондинка, не происходит. К закрытию ресторана у меня болят ноги, а в мозгу каша.

Я беру тряпку, протираю последний столик и направляюсь в подсобку. Снимаю туфли, опускаюсь на матрас и глубоко вздыхаю. На матрасе, который подарил мне Дэмиен, я чувствую себя так, словно сплю на облаке.

Как идиотка с нулевым инстинктом выживания, я засовываю голову под кровать, проверяя, там ли он, но его нет.

Что, если он дьявол?

Я имею в виду... это звучит глупо. Я знаю, что звучит глупо. Но старейшины всегда предупреждали нас, что искушение приходит, облачившись в нечестивую красоту, а он определенно таков.

И на всякий случай...

Я беру пучок шалфея, который держу в ящике, поджигаю конец и держу его перед собой, расхаживая по комнате и размахивая им в воздухе, как какой-нибудь экзорцист.

— Так, ты, демон. Если ты здесь, убирайся.

Я сильно втягиваю дым в углы.

Мои молитвы ржавеют, и чем дольше я нахожусь вдали от деревни, тем более пустотелыми они кажутся на моем языке.

Ничего не происходит. Это как раз то, чего я ожидала, но в то же время вызывает смутное разочарование.

Я поворачиваюсь, направляя тлеющий мудрец на дверь.

— Если здесь есть злая сущность, уходи через эту дверь и никогда не возвращайся.

И в этот момент она распахивается. Я вскрикиваю и чуть не запускаю шалфей прямо в него.

Он ловит меня за запястье, прежде чем я успеваю совершить поджог.

— Какого черта ты делаешь?

Я смотрю на Дэмиена, сердце колотится. Он близко, слишком близко. Его пальцы теплые, когда они обхватывают мою кожу, а его взгляд мечется между мной и все еще дымящимся свертком в моей руке.

Я сглатываю.

— Очищаю комнату?..

Его губы дергаются.

— Ты думаешь, я какой-то призрак?

Нет, но...

Может быть.

Я выдергиваю руку и отхожу.

— Демон, вообще-то. Возможно, сам Хранитель Ада.

Несколько секунд молчания, а затем он смеется.

Я оглядываюсь.

— Я серьезно.

Он все еще ухмыляется.

— И ты думала, что шалфей убережет тебя от этого?

— Может быть? К тому же, если ты был здесь с самого начала, почему ты не вышел раньше?

— Может, мне просто нравится смотреть, как ты ведешь себя как сумасшедшая малышка.

Я надулась.

— Я не такая. Просто меня воспитали с определенными ценностями и убеждениями.

— Кстати, о ценностях и убеждениях, скажи мне, цветочек. Ты думала о том, что я сказал?

У меня перехватывает дыхание. Потому что ответ — да. И судя по тому, как кривятся его губы, он уже знает об этом.

Я занята тем, что запихиваю шалфей обратно в ящик.

— Нет.

— Это гложет тебя, не так ли?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Понимаешь.

Он делает шаг за мной, не совсем касаясь, но рядом.

— Ты любопытна.

Ненавижу, как легко он видит меня насквозь. Это, должно быть, самый глупый момент в моей жизни. Я должна кричать, бежать, делать что-то еще, кроме как сидеть на кровати и разговаривать с человеком, который преследовал меня, как будто мы старые друзья.

Но вместо этого я слышу, как перевожу разговор на что-то более удобное для меня. Потому что опять, как идиотка, я хочу поговорить с ним.

— Как развлекаются люди в городе?

Дэмиен смотрит на меня так, будто я только что попросила его перечитать Священное Писание.

Я вздыхаю.

— Что? Я серьезно. Дома было нечем заняться, кроме как читать, шить и молиться. Если ты не делал этого, то "отступал от света".

— И ты отступала, не так ли?

— Конечно.

— Отвечая на твой вопрос... Люди пьют, ходят в клубы, дерутся. Они тратят время впустую.

Я хмурюсь.

— Звучит ужасно.

— Зависит от человека.

— А что ты делаешь?

— Я наблюдаю за тобой.

Мой желудок скрутило, но я заставила себя закатить глаза.

— Это не настоящий ответ.

— Для меня — да.

Я застонала.

Ладно, давай я попробую еще раз. Если бы тебе нужно было сделать что-то обычное, не связанное с отслеживанием каждого моего шага, что бы это было?

— Я иногда хожу стрелять.

— Например... из пистолета?

— Да, маленький цветочек. С пистолета.

— Конечно, у мистера Таинственного Преследователя не может быть нормального хобби.

— Мистер Таинственный Сталкер Муж.

— Что?

Он садится на кровать рядом со мной.

— Не только преследователь, Амелия. Но и твой будущий муж.

Я пожевала губу, решив проигнорировать его глупости.

— Нам не разрешали иметь пистолеты дома. Говорили, что оружие должно быть только в руках демонов.

Дэмьен хихикает, мрачно и низко.

— Тогда тебе не понравится моя коллекция.

Я пристально смотрю на него, он смотрит в ответ, совершенно невозмутимый. Теперь это моя жизнь.

Я потираю виски.

— Боже, мне нужна терапия.

Я слышала это слово от многих девочек-подростков в ресторане, и когда Маргарет объяснила мне его, я решила, что да — девочкам-подросткам, и мне тоже.

— Я могу стать твоей терапией.

Я показываю на него пальцем.

— Прекрати пытаться кокетничать.

Он пожимает плечами, словно физически не способен не флиртовать со мной.

— Ладно, твоя очередь. Спроси меня о чем-нибудь, — говорю я.

Я должна признать, что не хочу, чтобы разговор заканчивался на нем. Я бы хотела, чтобы у нас было что-то нормальное, но ясно, что ни он, ни я таковыми не являемся. Почему бы пока не притвориться?

Он на мгновение задумывается.

— Какой худший поступок ты когда-либо совершала?

Я должна соврать и сказать что-нибудь безобидное, например, украла лишнюю еду из общей кладовки. Но вместо этого я говорю правду.

— Я сбежала.

— Ты жалеешь? — спрашивает он.

— Не знаю.

Долгое мгновение он молчит, потом тихо говорит:

— Я тоже сбежал.

— От чего? — пролепетала я, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь отнесся ко мне с пониманием.

Он не отвечает. Вместо этого он наблюдает за мной, темные глаза горят в моих и я понимаю, что это самый долгий наш разговор, когда я не пытаюсь сбежать.

Дэмиен

Мой маленький цветочек это наркотик. Мой маленький цветочек это зависимость. Мой маленький цветочек — мой кайф, все, что мне нужно и чего я хочу.

Я дышу, сплю и ем эту девушку. Она вырезана на моих костях, вплетена в мою кровь. Если бы кто-то разрезал меня, ее имя вылилось бы наружу. Она — единственный человек в этом богом забытом мире, которому я когда-либо открывался и единственный, кому я когда-либо буду открываться.

Она еще не знает, но я расскажу ей все. Так же как и она расскажет мне все свои секреты. Между нами ничего не будет. Мы — одно целое.

Я даю ей время понять это. Чтобы правда просочилась в ее кожу, чтобы она поселилась в ее душе, но это становится все труднее.

Все труднее притворяться, что я не замечаю, как она прикусывает губу, когда думает.

Все труднее делать вид, что я не замечаю, как по ее шее ползет жар, когда я наклоняюсь к ней слишком близко.

Еще труднее не прижать ее к себе и не показать, как именно ее мужчина может поклоняться ей, как он может заставить ее почувствовать себя богиней, которой она является.

Я хочу встать на колени у ее ног, впиться в ее сущность и поблагодарить ее за то, что она позволила моим грязным рукам коснуться ее чистой кожи. Я хочу разрушить ее настолько, чтобы, когда она закроет глаза, единственное, что она увидит, — это я.

Я хочу, чтобы она стонала в молитве, шептала мое имя, словно это единственное спасение, которое у нее осталось.

Но пока что я жду.

Винтовка уверенно лежит в моих руках, крепко прижатая к плечу, пока я наблюдаю за своей целью. В последние несколько дней я не мог сопровождать свою жертву на работу, так как навёрстывал упущенное за время сна под её кроватью.

Мой взгляд не отрывался от Эдварда Мура. Один из крупнейших наркодилеров в подполье. Хотели купить что-то редкое? У него это было.

Именно у него.

Потому что Эдвард Мур решил покаяться, стать чистым. Он решил, что может обмануть тех, кто его сделал, пропустив поставки бандам, которые уже заплатили.

Теперь все они хотят его смерти.

И кто может справиться с этой задачей лучше, чем я?

Я выдыхаю, выстраивая прицел. Он сидит в своей машине, не обращая внимания на то, что это его последние секунды. Мой палец нажимает на спусковой крючок, и я стреляю. Пуля попадает ему прямо между глаз, он мгновенно падает на руль, а на лобовом стекле расплывается красная дымка.

Работа сделана.

А сейчас мне нужно вернуться к чему-то гораздо более важному. Мой маленький цветочек ждет.

Как только я выезжаю на главную дорогу, мой телефон вибрирует. Неизвестный номер. Не редкость, ведь большинство моих клиентов пользуются фейковым, скрывая свои имена и грехи. Я отвечаю без раздумий.

— Дэмиен? — напеваетт женщина.

Я нахмуриваю брови, пытаясь определить ее имя. Лина? Луна? Что-то на букву "Л".

Она отвечает на невысказанный вопрос.

— Это Линда.

Ах.

Блондинка в бриллиантах и с претензиями. Та, которая, несмотря на то, что уже достаточно взрослая, чтобы знать лучше, все еще верит, что мир прогибается под ее волю.

Я не отвечаю, жду.

— Я думала о тебе, — мурлычет она. — У нас была мгновенная искра, тебе не кажется?

Эта женщина либо бредит, либо глупа.

— Что. Ты. Хочешь.

Мой голос — это рычание, лишенное терпения.

Она смеется, словно я ее дразню.

— О, Дэмиен, не будь таким холодным.

Мое раздражение переходит в нечто опасное.

— Я не веду светских бесед. Какого хрена тебе надо?

Наступает пауза, затем она пытается снова, ее голос приторный и фальшивый.

— Я просто подумала... может быть, мы могли бы видеться не по делу.

Ярость захлестывает меня. Она ледяная и ослепительная.

— Этого никогда не случится. — мои слова прорезают ее заблуждение.

Она возмущенно вскрикивает, и звук раздается у меня над ухом.

Прежде чем я успеваю закончить разговор, она говорит:

— Подожди! У меня есть еще одно задание, которое ты должен сделать.

Неужели она думает, что я буду ее ублажать только потому, что ее папаша заплатит мне за пару пачек зелёных?

Я скрежещу зубами.

— Пусть твой отец свяжется со мной.

— Но…

— Еще один такой разговор, и передай Ричарду, что я больше не буду рабриать на него. Никогда.

Она резко выдохнула.

— Хорошо.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает сказать еще хоть слово. Если она думает, что сможет навязать мне работу, чтобы получить то, что хочет, то она глубоко ошибается. Мне не нужны их деньги. У меня есть семь цифр, сложенных в кучу. Инвестиции, которые множатся с каждой секундой. Если бы я захотел, я мог бы положить винтовку сегодня и больше никогда к ней не прикасаться.

Никто больше не властен надо мной.

И я никогда, никогда не буду принадлежать никому, кроме моего маленького цветочка.

Мой маленький цветочек лежит в этой жалкой комнате и крепко спит. Мир еще не готов к тому, кем я стану, если мне придется и дальше смотреть, как она вкалывает до потери сознания и спит в гребаной кладовке.

Она должна впустить меня.

Все, что у меня есть, это... она. Одержимость, зависимость и голод, который гложет меня изнутри. Он всепоглощающий, грозится разорвать меня на части.

Но пока еще рано.

Я открываю один из ящиков рядом с ее кроватью, подавляя бурные эмоции, вызванные тем, как мало у нее вещей. Так не пойдет. Моя девочка заслуживает всего мира. В глаза бросаются белые хлопковые трусики. Я сжимаю их в руке, подношу к лицу и нюхаю, как бешеная собака, но пахнут они не чем иным, как стиральным порошком.

Разочарование.

Я хочу почувствовать ее запах, попробовать на вкус. Хочу то, что находится между ее пышными бедрами.

Она шевелится, медленно просыпаясь. Широкие, невинные глаза моргают. Смятение на мгновение омрачает ее лицо, прежде чем приходит осознание. Она резко поднимается, тонкая простыня сползает с ее тела.

— Что ты делаешь? — голос у нее надрывной.

Я зажимаю клочок хлопка между пальцами.

— Они были в твоем ящике. Такие чистые, но это ненадолго, маленький цветочек.

Я собираюсь трахнуть ее так тщательно, что она никогда больше не найдет пару чистых трусиков. Все, что она прижмет между ног, будет пропитано моим семенем.

Она становится ярко-красной, как роза.

— Поставь на место, — шипит она, но я не упускаю любопытства, мелькнувшего в ее глазах.

— Подойди и забери их.

Она качает головой, как будто знает, что произойдет, если она подойдет ближе.

Я приседаю перед ней.

— Ты боишься меня, — бормочу я, позволяя костяшкам пальцев коснуться ее бедер. — Но не настолько, чтобы убежать.

— Я..

— Тише. — Я прикладываю палец к ее мягким губам. — Я хочу научить тебя кое-чему.

— Чему научить?

Я удовлетворённо усмехаюсь

— Всему.

Она дрожит от страха и чего-то еще. Чего-то более горячего.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты такая невинная, — ворчу я. — Ты даже не понимаешь, какую власть имеешь надо мной, да? Из-за тебя я теряю контроль.

— Как я это делаю? Я даже не пытаюсь, — бормочет она, надувшись и смутившись.

Ей даже не нужно пытаться. Она может пошевелить пальцем, и я упаду на колени.

Ткань ее ночной рубашки прилипла к коже, соски твердые и видны сквозь тонкий материал, умоляя, чтобы их пососали.

Я направляю ее руки к себе на талию. Ее пальцы нерешительно касаются моего пояса, но она не отстраняется. Я веду ее руку ниже, пока она не чувствует твердость моего члена сквозь джинсы.

— Вот, что ты со мной делаешь, — шепчу я, едва сдерживаясь.

Ее приютили и она ничего не знает о мужчинах. И не узнает никого, кроме меня.

Ее пальцы подрагивают, прижимаясь ко мне.

— Теперь ты понимаешь? — спрашиваю я, чуть крепче сжимая ее руку. — Это из-за тебя я такой.

— Почему это... почему это происходит, когда я рядом с тобой?

Она как будто пытается понять что-то слишком большое, слишком подавляющее.

Я наклоняю ее подбородок вверх, чтобы она посмотрела на меня.

— Потому что ты все, что я хочу, маленький цветочек. Ты все, что мне нужно.

С неохотой я перемещаю ее руку к себе на грудь.

— Чувствуешь? — хмыкаю я. — Чувствуешь, как быстро бьется мое сердце? Это из-за тебя, ведь благодаря тебе я чувствую себя живым.

После долгого, жаркого молчания ее голос становится едва слышным шепотом.

— А когда ты... чувствуешь себя так... что происходит?

— Я страдаю, — говорю я. — Я жажду облегчения, но еще больше я жажду тебя.

Я изучаю румянец, расцветающий на ее шее, едва заметное движение ее бедер.

— И как же ты...? — она не знает, как это сформулировать, но я точно знаю, о чем она спрашивает.

— Посмотри на меня, — приказываю я.

Даю ей мгновение, чтобы осознать происходящее. Затем я тянусь вниз, расстегиваю молнию на джинсах и освобождаю свой член. Шок заливает ее лицо. Готов поспорить на все свое состояние, что она никогда раньше его не видела.

Этот факт доставляет мне огромное удовольствие.

— Позволь мне объяснить", — говорю я. — Эта... часть меня, мой член, реагирует. Ты можешь видеть, как он пульсирует, как он болит.

Я медленно поглаживаю себя, любуясь тем, как она не может решить, на что смотреть, на мое лицо или на мой член.

— Да, маленький цветочек. Наслаждайся им, смотри на него. Это единственный член, который ты когда-либо увидишь.

Я двигаюсь быстрее, напрягаясь. В воздухе витает напряжение. Ее замешательство, любопытство и возбуждение. Это опьяняет.

Я уже близко, так чертовски близко.

— Смотри на меня, — ворчу я. — Смотри, как твой мужчина выплескивается, как он рвется к тебе.

Волна разбивается. Белый цвет заливает мое зрение. Я кончаю, горячо и густо. Ее имя звучит на моих губах как мантра.

Амелия. Моя Амелия. Мой маленький цветок.

Я нацелился на нижнее белье, которое взял из ее ящика.

Теперь ткань вмещает всего меня, всю моя жизнь.

Я протягиваю ее ей, на ткани еще свежи следы моего освобождения.

— Надень их, — приказываю я. — Пусть твоя киска привыкнет к семени, которое она будет принимать всю оставшуюся жизнь.

Она прикусывает губу, судорожно сжимая пальцы. Я знаю ее, она не может решить, за что ей держаться, за невинность, за здравомыслие или за то, как я заставляю ее киску капать.

Она борется с собой еще немного, прежде чем принять решение. Медленно она снимает с себя нижнее белье, позволяя ему упасть на пол. Она делает это правильно, так, чтобы я не видел, что у нее между ног.

Иронично.

Дрожащей рукой она берет предложенную мной пару трусиков.

Она надевает их, купая свою маленькую киску в выделениях своего преследователя. Она вздрагивает, подстраиваясь под меня, еще не привыкшая к ощущениям своего монстра.

Голод во мне усиливается. Прежде чем она успевает остановить меня, я набрасываюсь на ту пару, которую она сняла, на те, что были прижаты к ее пульсирующему центру.

Я хватаю их, притягивая к своему лицу, и стону, звук первобытный и отчаянный. Я вдыхаю ее запах, как животное, и прижимаюсь губами к ткани. Я лижу и сосу ее, пробуя на вкус ее сущность.

Я хочу попробовать ее прямо из источника, но прежде чем сделать это, мне нужно, чтобы она отчаянно желала меня. Мне нужно, чтобы она была настолько возбуждена, что не смогла бы сопротивляться.

Черт, я стал животным с этой женщиной, и мне все равно, кто увидит или узнает.

Амелия

Огонь. Ад. Это все, что течет по моим венам.

Вчера он потряс мой мир, сделал то, что я никогда не считала уместным, но я ни за что на свете не могла его остановить. Я хотела этого, хотела смотреть, как мой преследователь распутывает меня. И после всего этого он просто спал на полу рядом с моей кроватью, не давая мне того, чего я хотела, оставляя меня с тем, с чем я не знаю, как справиться. Горячие и напряженные ноги. Я не могла уснуть всю ночь, горячие вспышки нападали на меня каждый раз, когда я двигалась и чувствовала его беспорядок в своем нижнем белье.

Сегодня суббота, и Маргарет дала мне выходной. На прошлой неделе я обменялась номерами с Руби, клиенткой, с которой я подружилась. Я все еще не привыкла к телефону и иногда забываю, что он у меня есть, но, к счастью, я увидела ее сообщение с предложением встретиться.

Мы встречаемся в книжном магазине на соседней улице. Руби уже ждет меня возле отдела художественной литературы, и мои чувства атакует запах старой бумаги и ванили, который, кажется, прилип к этому месту.

— Привет! — поет она, как солнышко.

Я ставлю свою тяжелую сумку на соседний столик.

— Я ждала этого весь день, Руби, — говорю я.

Она игриво подталкивает меня.

— Хорошо, потому что я намерена убедиться, что ты уйдешь отсюда как минимум с пятью книгами.

Я смотрю на переполненную стопку в ее руках.

— Я так понимаю, ты много читаешь?

— Пожалуй, книги это моя первая любовь. — она драматично закатывает глаза. — Ты когда-нибудь терялась в них по-настоящему?

— Не совсем. То есть, я читала, но… — я замялась.

— Только не говори мне, что ты никогда не читала романтические книги.

Я неловко отодвигаюсь.

— Не читала.

Она ведет себя так, будто я лично оскорбила ее, что ужасно, потому что мне действительно нравится ее общество и я хочу, чтобы ей тоже нравилось мое.

— Ты многое упускаешь.

— Разве все жанры не одинаковы? Я имею в виду, книги есть книги.

— Нет, абсолютно нет. Там есть антагонист, душевные терзания, специи… — Она делает паузу, сузив на меня глаза. — Подожди. Ты ведь знаешь о специях?

— Пряности? Конечно, Руби, я буквально работаю в ресторане. — я не понимаю, какое отношение специи имеют к книгам.

Она разражается смехом.

— Боже мой, не эти специи!

— Тогда какие? Я имею в виду, их много, тмин, имбирь, паприка… — я начинаю перечислять их с помощью пальцев.

— О, это будет так весело. — говорит Руби между приступами смеха.

Она просматривает названия, затем берет с полок несколько книг и протягивает их мне.

— Они, — заявляет она, — изменят твою жизнь.

Я опускаю взгляд на обложки и мое лицо мгновенно вспыхивает.

— Руби, — шепчу я. — Эти мужчины полуголые.

— И? Поверь мне, Амелия, дело не только в обложках. То, что внутри, еще лучше.

Любопытство берет верх, и я следую за Руби к кассе, гадая, во что именно я только что ввязалась.

Возвращение в ресторан с этими книгами похоже на позорную прогулку. Когда я добираюсь до своей комнаты, нервы уже на пределе. Я падаю на кровать, сжимая в руках книгу. Как только я открываю первую страницу, меня затягивает. Мои глаза расширяются от каждой детали.

Люди делают такие вещи?

Если посмотреть на это объективно, то это грубо, даже мерзко. Но когда я думаю о том, что делаю это с Дэмиеном, то я таю. Наверное, со мной что-то не так.

И именно в этот момент дверь внезапно распахивается. Я резко вскидываю голову, и книга чуть не вылетает у меня из рук.

— Тебе слишком нравится врываться ко мне, — вздыхаю я. А разве это вообще можно назвать проникновением, если я жду его прихода и рада этому?

Он засовывает руки в карманы, как будто это самая обычная вещь в мире.

— Перестань притворяться, что тебе это не нравится.

Я закатываю глаза.

— Преследование?

— А что?

Я открываю рот, чтобы возразить, но его взгляд падает на книгу, которую я читаю. Книга с мужчиной без рубашки на обложке, его мускулы блестят.

Дэмиен становится совершенно неподвижным.

— Что это за хрень?

— На что это похоже, Дэмиен? Это роман.

Его ноздри раздуваются.

— Роман, — повторяет он — Так вот как они теперь называют эту грязь?

— Это не грязь.

(Это так, но маленькая белая ложь никогда никому не вредила).

— Тогда скажи мне, маленький цветочек, чему именно ты учишься, читая её?

Я отказываюсь отвечать.

В два шага он настигает меня, выхватывает книгу из моих рук и перелистывает страницы.

— Сиди.

— Дэмиен…

— Сиди, — приказывает он, его голос тверд как камень.

Что-то во мне повинуется прежде, чем мой разум успевает подхватить его. Боже, мое тело реагирует на этого мужчину раньше, чем мой разум.

— Давай посмотрим, что заставило тебя так покраснеть. Его рот поклонялся каждому ее дюйму, смакуя ее вкус...

— О Боже, остановись! — я практически бросаюсь вперед, чтобы выхватить книгу из его рук. Он ловит меня в воздухе, как какую-то громадину, и притягивает к себе.

Он бросает книгу на кровать.

— Ты предпочитаешь учиться у какого-то жалкого выдумщика, а не у меня?

Я смотрю на него. Этот человек психически нездоров, как и я, потому что он меня привлекает.

— Это всего лишь книга.

— Книга, которая заставила тебя покраснеть. Книга, которая, возможно, заставила твою киску потечь.

— Почему ты так злишься?

Его большой палец проводит по моей нижней губе.

— Потому что никто не может научить тебя этому, кроме меня. После того, как я научу тебя всему, каждой грязной и красивой вещи, которую только можно знать, ты сможешь читать столько, сколько захочешь. Только позволь мне быть тем, кто покажет тебе это первым.

Что он собирается делать? Я узнаю об этом секундой позже.

— Маленький цветочек, я буду есть твою киску, пока ты не потеряешь сознание.

— Это так отвратительно, — пролепетала я, не подумав. Мой фильтр "мозг-рот" испаряется рядом с этим мужчиной.

— Отвратительно? — его глаза горят чем-то опасным.

— Да, — честно отвечаю я, не видя смысла лгать.

Он бросается на меня и задирает платье, обнажая меня. Из меня вырывается придушенный звук.

— Дэмиен, остановись, — прохрипела я, сжимая бедра.

— Я собираюсь научить тебя любить мой язык на твоей киске, маленький цветочек. Я покажу тебе, как это приятно.

Он срывает с меня нижнее белье, с легкостью раздвигая мои ноги, открывая меня.

— Чертова красота, — рычит он. — Не смей прятаться от меня.

Без предупреждения он лижет.

Первый лиз — о Боже. Мои бедра непроизвольно выгибаются, гонясь за его ртом, мое тело словно горит.

— Ты... ты не можешь. Это грязно. — Мой голос дрожит. — А если ты заболеешь?

— Тут чертовски чисто, маленький цветочек. Ты чиста.

Его язык снова скользит по мне, на этот раз глубже. Все мое тело реагирует против моей воли.

— Ты хороша на вкус, — рычит он. Он проводит кончиком языка по моему нервному клубку, заставляя мою спину выгнуться. Его рот неустанно работает надо мной, а его руки удерживают меня, когда я пытаюсь вырваться.

Как я могу ненавидеть это? Как я могу хотеть этого, когда я сказала себе, что не буду этого делать?

Его рот полностью поглощает меня, и воздух выбивается из моих легких, когда он облизывает меня снизу доверху. Мое сопротивление исчезает. Мои руки хватаются за его волосы, притягивая его ближе. Давление между ног становится невыносимым.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня сверху, его рот блестит от того, как много я ему уже дала.

— Я же говорил тебе, маленький цветочек. Твое тело хочет этого, тебе это нужно.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, не останавливайся. Я не могу...

Я не могу закончить предложение, не могу сказать то, что хочу. Потому что я знаю, как сильно я потеряю себя для него, если он продолжит.

Мое тело неконтролируемо дергается, что-то глубоко внутри меня разворачивается, голова кружится. Это так приятно.

— Ш-ш-ш, ты в порядке, — говорит он. — Ты нуждалась в этом.

Когда моя разрядка проходит, у меня кружится голова и я теряю ориентацию. Его прикосновения теперь намного мягче, совсем не такие, как раньше. Как будто он хочет успокоить меня. Он обнимает меня, словно я хрупкая, покачивая взад-вперед.

— Все хорошо. Ты идеальна, — снова пробормотал он. — Такая хорошая девочка для меня. Ты привыкнешь к этому, тебе суждено хотеть меня. И ты будешь любить каждую секунду это снова и снова.

Дэмиен

Мой маленький цветочек. Моя Амелия. Моя маленькая невинная девочка, которую я собираюсь развратить.

Это преступление, что она считает себя невкусной. У меня кровь закипает от того, что они внушили ей мысль о том, что она грязная, ненужная. Сама мысль об этом отвратительна. Она на вкус как мед, как цветы, и у меня во рту все перевернулось при одной мысли об этом. Я должен снова оказаться между ее бедер, желательно лицом вниз.

Я сижу на ее кровати и жду. Ресторан сегодня закрылся поздно и мне это не нравится. Она слишком много работает, в то время как я мог бы положить весь мир к ее ногам и наблюдать, как она существует в роскоши. Мысль о том, что она напрягается, изнемогает, когда должна отдыхать, когда должна позволять мне заботиться о ней, железной хваткой сжимает мою грудь.

Скоро.

Я слышу ее мягкие шаги в коридоре, прежде чем она наконец заходит внутрь. Она замирает, увидев меня, больше не пугается. Хорошая девочка. Она привыкает ко мне, подружилась с монстром под своей кроватью.

Она закатывает глаза, бросая фартук на стул.

— Я тебе не надоела?

Никогда. Ни капельки. Даже на секунду.

— Нет.

Она щелкает языком и проходит мимо меня, чтобы взять бутылку с водой. Она больше не просит меня уйти, не делает вид, что удивлена моим появлением, не угрожает вызвать полицию и не делает вид, что ей это не нравится.

Вот что такое прогресс.

Ее глаза скользят мимо меня. На кровати стоит коробка, в которой лежит ярко-красное платье, а рядом с ним пара изящных туфель на каблуках. Волнение промелькнуло на ее лице всего на секунду, прежде чем она подавила его.

Моя девочка любит подарки, а я люблю дарить их ей.

Она показывает мне на свою бутылку с водой.

— Что это?

— Если ты думаешь, что я забыла о том, что ты отказалась надеть платье, которое я тебе подарил, то ты ошибаешься.

— Ты затаил обиду?

Я опираюсь на руки.

— Может, тебе не понравилось первое, поэтому я купил другое.

— Но ты не должен был.

— Я захотел.

Она опускается на кровать рядом с коробкой. Сначала я достаю платье и провожу пальцами по материалу.

— Надень его для меня.

Она насмехается.

— Для тебя?

— Для меня. — улыбаюсь. — И для себя.

— По какому поводу?

Я наблюдаю за ней, точно зная, как пройдет следующая часть.

— Я приглашаю тебя на свидание.

— Что?

— На свидание, Амелия.

Она смеется, как будто это просто шутка.

— Что, как обычное свидание?

— Что смешного?

Она садится, скрещивая ноги.

— Ты, Дэмиен.

Я ухмыляюсь.

— Почему?

Она делает неопределенный жест в мою сторону.

— Потому что ты это ты. Ты… — Она делает неопределенное круговое движение руками. — Ты появляешься в моей комнате посреди ночи, следуешь за мной повсюду, оставляешь мне подарки, как какой-то ненормальный тайный поклонник. И не думай, что я забыла о языке. А теперь, внезапно, ты хочешь пригласить меня на свидание? Как будто то, что между нами, это нормально?

— Амелия, — предупреждаю я.

— Дэмиен. — Она подражает моему тону.

— Надень платье.

Она качает головой, но уже прижимает платье к телу, изучая себя в зеркале.

Мой маленький цветочек даже не понимает, что распускается для меня. Она хочет этого, просто не знает, как позволить себе это. Чувство вины мелькает на ее лице, прежде чем она опускает его, притворяясь, что не думает об этом. Притворяется, что не хочет надеть мой подарок, облачиться в то, что я выбрал для нее, позволить мне окутать ее тело своей одержимостью, как шелком.

Она так старается бороться с этим.

— Хочешь ты этого или нет, но ты пойдешь, так что пусть это будет твой собственный выбор.

Ее губы раздвигаются, глаза смотрят на меня. Я вижу в них сомнение, вызов, тоску. Ей нужна иллюзия контроля, сопротивления, чтобы она могла притвориться, что это не она добровольно идет в мой мир. Добровольно встречает реальный мир, обхватив своего монстра.

Но это так. Я знаю ее лучше, чем она сама.

Она закатывает глаза.

— Ладно. Выйди, чтобы я могла одеться.

Я не двигаюсь с места.

Она сужает глаза.

— Выйди!

— Нет.

— Да, — шипит она в ответ.

Я вскидываю бровь.

— Я видел… всю тебя, — бормочу я, позволяя взгляду скользить по ее телу, задерживаясь там, где, как я знаю, она горит. — Это ничто по сравнению с тем.

Огонь поднимается по ее горлу, расцветая по щекам, ее руки сжимаются в кулаки.

— Ты очаровательна, когда стесняешься, маленький цветочек.

— Убирайся.

— Я сам раздену тебя, Амелия, — угрожаю я.

Она вдыхает, отшатываясь от меня, словно ей ненавистна сама идея. Я жду, давая ей иллюзию выбора.

— Повернись, — бормочет она, надувшись, и наконец принимает решение.

Компромисс звучит не так уж плохо, поэтому я подчиняюсь. Я поворачиваюсь спиной, хотя каждая клеточка моего тела сопротивляется.

Она колеблется, пока шелест ткани не заполняет комнату. Я представляю, как ее нежные пальцы проводят по гладкой, безупречной коже, пока она раздевается, как ее одежда собирается у ног, оставляя на ней лишь кружева. Мое дыхание становится поверхностным.

Я слышу, как она борется с молнией на платье, пыхтя от разочарования.

— Позволь мне помочь, — говорю я, поворачиваясь к ней лицом.

Она замирает.

Мои руки находят ее талию, пальцы ласкают ее спину, прежде чем я опускаю голову к ней. Она вздрагивает, дыхание сбивается. Я прижимаюсь ртом к ее позвоночнику. Целую, облизываю, провожу зубами по каждому сантиметру ее кожи. Мои следы расцветают на ее лице. Ее колени подгибаются, но моя рука обхватывает ее живот, удерживая и не давая упасть. Она никогда не упадет, пока будет со мной.

— Ты не сможешь спрятаться от меня, Амелия, — бормочу я, впиваясь ртом в ее кожу. — Ни твое тело, ни твое удовольствие. Ни то, как ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе.

— О, Дэмиен, — стонет она.

— Моя, — рычу я и в последний раз целую ее шею с открытым ртом, прежде чем застегнуть молнию.

Она покачивается на ногах, удовольствие, которое я выжал из нее, все еще пляшет в ее венах. Оно затуманивает ее разум. Я опускаюсь на колени, чтобы снять с нее кроссовки, массируя ее маленькие ступни. Она чуть не стонет, но прикусывает язык, чтобы не выдать себя. Затем я снимаю с нее носки, губами касаясь обеих лодыжек, прежде чем надеть на ее ноги каблуки.

Она вздрагивает, и я улыбаюсь.

Я поднимаюсь, наблюдая за тем, как она делает первый осторожный шаг, шатаясь. Мои руки мгновенно оказываются на ней, поддерживая ее.

— Возможно, каблуки были не самым удачным выбором, — говорю я.

— Но ты их купил.

— Да, — мои пальцы сгибаются на ее талии. — потому что мне нравится выводить тебя из зоны комфорта.

Она задыхается от возмущения.

— Ты…

Я подхватываю ее, прежде чем она успевает закончить оскорбление, которое собиралась бросить в мою сторону.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи и я наслаждаюсь тем, как она прижимается ко мне.

— Опусти меня, — требует она, хотя в ее словах нет настоящего пыла.

— Нет.

— Это смешно.

— Что смешно, — возразил я, — так это то, что ты упорно сопротивляешься, хотя мы оба знаем, что ты хочешь оказаться в моих объятиях.

— Я ненавижу тебя.

— Ммм… — я ухмыляюсь. — Тогда почему ты улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься.

Она может отрицать это сколько угодно, но я вижу правду в каждом маленьком неосознанном действии. Она моя.

Я ставлю ее рядом со своим Porsche, ее равновесие все еще неустойчиво, и открываю дверь. Я пристегиваю ее ремень безопасности, мое лицо так близко к ее лицу, что я могу поцеловать ее. Я наклоняюсь…

Она поворачивает голову.

— Все еще стесняется, — напоминаю я себе, не позволяя этому задеть меня.

Я обхожу машину и сажусь на водительское сиденье. Когда мы выезжаем на дорогу, я кладу ладонь ей на бедро и она напрягается. Ее плечи тянутся к ушам, как будто она может стать меньше, как будто она может исчезнуть.

— Ты ранишь меня, маленький цветочек, — вздыхаю я. — Мое прикосновение должно заставить тебя расцвести, а не увянуть. Скоро, — продолжаю я, — ты перестанешь стесняться. Раздвинешь для меня ноги, затрепещешь ресницами и скажешь, чего именно ты хочешь.

Я веду ее внутрь ресторана, направляя к VIP-секции, которую я зарезервировал.

— Почему мы сидим здесь?

— Уединение, — просто отвечаю я, отодвигая ее стул. — Я не люблю делиться.

Она закатывает глаза, но садится, глядя на меня, когда я занимаю место напротив нее.

Я опираюсь подбородком на ладонь, изучая ее.

— Перестань так на меня смотреть, — бормочет она.

— Как что?

— Как… — она делает неопределенный жест. — Так.

— Мне нравится смотреть на тебя.

— Тебе нравится доставлять мне неудобства.

— Да, — легко признаю я. — но в основном я наслаждаюсь тобой.

Ее рот раскрывается, застигнутый врасплох моей откровенностью.

— Я жажду не только твоего тела, маленький цветочек, — признаюсь, — я жажду твоего голоса, мыслей, идей, твоего присутствия.

— Еще не поздно для тебя обратить свой взор на кого-то другого?

— Слишком поздно. — мой правый глаз подергивается. — Я окончательно испорчен для кого-то еще, одна мысль о ком-то другом выводит меня из себя, так что больше не вспоминай об этом, цветочек.

Она сглатывает.

Она начинает понимать, не так ли?

Что я не просто одержим ею.

Я поглощен ею.

Я не позволяю ей даже взглянуть на меню, я не хочу, чтобы она была обременена выбором, такой незначительной вещью, как выбор между тарелками, поэтому заказываю все.

Официант смотрит на меня так, будто у меня две головы, но я едва замечаю его. Мой взгляд прикован к ней. Она судорожно сжимает салфетку, я вырываю ее у нее из рук и переплетаю свои пальцы с ее.

Она не отстраняется и этого достаточно, чтобы мой пульс бился о ребра, чтобы в глубине моего нутра свернулось что-то больное и удовлетворенное.

Она у меня.

Не полностью, еще нет.

Но скоро будет.

Когда приносят еду, она наводняет стол, тарелка за тарелкой ставится между нами, на что цветочек качает головой от неприличного количества еды.

— Ты с ума сошел, — бормочет она.

— Я такой, каким ты меня сделала.

Ей не удается скрыть, как подрагивают ее губы.

Я беру вилку и вонзаю в кусок поджаренного стейка.

— Открой рот.

— Я могу есть самостоятельно.

— О, но ты этого не сделаешь.

Ее губы раздвигаются в знак протеста, но я использую этот момент, чтобы просунуть кусочек между ними. Она жует, нахмурив брови, словно пытаясь убедить себя, что ей не нравится, когда я ее балую.

Именно так я хочу ее.

Мы легко подшучиваем друг над другом: она пытается сопротивляться, я давлю, пока она не сдается. Я заставляю ее пробовать все на вкус, наблюдая за ее реакцией, словно в ней заключены секреты Вселенной.

Но ее тон мгновенно меняется.

— Помнишь, в прошлый раз, — говорит она, вертя в пальцах ножку своего бокала, — ты сказал мне, что сбежал. — по ее шее пробегает румянец. — От чего?

Между нами нет секретов.

Я заставляю себя произносить эти слова, преодолевая барьеры, на возведение которых я потратил годы, раны, которые я зашил железной волей и жестокостью.

— Я родился у наркоманов, — говорю я, но отстраненно, словно излагаю чужую историю. — Они оставили меня на пороге какого-то приюта. Я никогда их не знал, никогда не хотел знать.

Она молчит, цепляясь за каждое слово.

— Когда мне было четырнадцать, один мужчина усыновил меня.

Она выдыхает с облегчением, словно эта часть истории может быть лучше.

Но это не так.

— Он обучал меня, — продолжаю я. — Не для того, чтобы быть сыном, не для того, чтобы быть мальчиком, а чтобы стать чем-то другим, чем-то безжалостным.

Я чувствую, как она отдергивает руки.

Нет.

Паника охватывает меня, быстрая и жестокая.

Я вырываюсь, прежде чем она успевает выскользнуть из моей хватки, мои руки сжимают ее руки.

— Если ты сбежишь после того, что я тебе скажу правду, я не знаю, что буду делать с собой», — шиплю я. Мой голос резкий, почти ядовитый, но в нем слышна мольба и отчаяние. — Не бойся меня, цветочек. Пожалуйста, не бойся меня.

Она кивает, ее рука сжимает мою в ответ, как бы утешая меня.

— Тот человек был жестоким. Он тренировал меня быть убийцей. Если я пропускал удар, если я колебался… — делаю паузу, стиснув челюсти. — я ложился спать голодной или избитый, иногда и то, и другое.

Ее глаза наполняются слезами.

Ее боль, ее сочувствие — это болезнь в моих венах. То, чего я жажду. Я никогда не знал, что мне это нужно, пока не появилась она и не показала мне, что значит быть полностью очарованным человеком.

Ее пальцы дрожат, прежде чем она поднимает их к моему лицу. Мягкие, осторожные, трепетные. Она проводит пальцами по шраму на моей щеке, и я почти перестаю дышать.

— Так вот откуда у тебя шрам? — шепчет она.

— Он оставил его, когда я уклонялся от удара.

— Что случилось?

— Я убил его, — говорю я. — и сбежал.

Она краснеет, боится.

Нет. Пожалуйста, нет.

— Не смотри на меня так, — умоляю я. — Я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

Ее глаза метались по моему лицу, ища правду.

— Я поклоняюсь тебе, — шепчу, — Я готов сжечь весь мир ради тебя. Ты понимаешь?

Она медленно кивает, но этого недостаточно.

Я вижу, как ее взгляд возвращается к моему шраму.

— Он вызывает у тебя отвращение? — бормочу, и меня убивает то, как грубо звучит мой голос.

— Что?

— Я обещаю, что буду обращаться с тобой так хорошо, что ты даже не заметишь шрама. Ни один мужчина с идеальной кожей не будет относиться к тебе так, как я.

Эта штука на моем лице ужасна. Она пугала детей, мимо которых я неоднократно проходил. Меня это никогда не волновало, но от мысли, что это вызывает у нее отвращение, мне становится плохо.

Так вот почему она не хочет меня целовать?

— Мне нравится, — шепчет она.

По моим губам медленно расползается злая ухмылка.

— Тебе нравится, — повторяю я.

Она поджимает губы, отказываясь повторять.

— Значит, я тебе нравлюсь, — дразню я.

Впервые она не отрицает этого.

Амелия

Я сижу на пассажирском сиденье, руки лежат на моем переполненном животе, глаза тяжелые от того сна, который подкрадывается после тепла, сахара и смеха. Это было лучшее свидание в моей жизни. Не то чтобы мне было с чем сравнивать. И все же я не думаю, что что-то может превзойти это.

Машина замедляет ход и останавливается. Я тянусь к ручке, но мягкое «тсс» отдергивает мою руку. Не успеваю я моргнуть, как он уже выходит и открывает мою дверь, протягивая руку. Мой монстр — джентльмен на свету, но мы оба знаем, что живем только во тьме. Я беру его за руку.

Я выхожу, слегка покачиваясь. Его рука ловит меня за талию.

— Осторожно, — говорит он.

Мы идем бок о бок. Я даже не пытаюсь притворяться, что думаю, что он уйдет после этого. Он не пропустил ни одной ночи с тех пор, как я приехала. Ни одной.

Внутри ресторана тихо. Только мы и гул компрессоров холодильника. Я иду к задней стенке, и он следует за мной. Я отталкиваюсь каблуками, вздыхая с облегчением, и тянусь руками к потолку.

— Ты сыта? — спрашивает он позади меня.

— Наелась вдоволь, — отвечаю я с легким смешком, поворачиваясь к нему лицом. — Тебе не нужно было заказывать еще и десерт. Ты пытаешься меня убить.

Он пожимает плечами.

— Мне нравится тебя баловать.

В моей груди теплеет. Что со мной не так? Этот человек признался, что когда-то был киллером, человеком, который убивал и зарабатывал на этом деньги. И все же я здесь, в обмороке от каждого его слова.

Я опускаюсь на край кровати и начинаю расплетать косу. Он наблюдает за происходящим, как хищник, пойманный во время охоты, но очарованный неподвижностью.

— Ты не можешь спать здесь вечно, — ворчит он.

— Ты прав, — отвечаю я, расчесывая пальцами спутанные пряди. — Но до тех пор я не разберусь во всем, да.

— Или пока я не куплю тебе что-нибудь получше.

— Что это значит?

Он не отвечает, и я решаю уйти от темы.

— Ты всегда здесь, — шепчу я. — Ты когда-нибудь уходишь домой?

Он медленно отталкивается от дверной коробки и пересекает комнату, подходит ближе.

— Вот дом, — говорит он. — где бы ты ни была.

Мой пульс замирает.

— Это… — начинаю я, но слова испаряются. Слишком много всего, слишком быстро. Я начинаю ненавидеть то, насколько ценной это заставляет меня чувствовать себя.

Между нами простирается молчание, но оно не пустое. Оно наполнено всем тем, что мы не говорим, тем, что я не готова признать.

Я слышу, как он шевелится. Всего один шаг назад.

— Спи, — говорит он. — Я буду здесь.

Он всегда здесь. Даже когда я его не вижу, или когда мне хочется, чтобы я не чувствовала себя в большей безопасности из-за этого.

Я ложусь лицом к стене, а он не желает мне спокойной ночи. Свет выключается со щелчком, и тени заползают внутрь. Неподвижность, тишина и он. Что-то внутри меня разрывается от осознания того, что я перестала бояться темноты в тот момент, когда в нее вошел он. Но даже в этой темноте я чувствую, что он наблюдает за мной.

— Ты пялишься, — обвиняю я, закрыв глаза.

— Ничего не могу с собой поделать. Я все время думаю о тебе. — признается он.

Я фыркнула.

— Это вовсе не жутко.

Он не смеется, потому что для него это не смешно… это признание.

— Ладно, сталкер. О чем ты теперь думаешь?»

— Я думаю о том, как ты оказалась здесь, в полном одиночестве, в этой подсобке, где пахнет сырым картоном и помидорами.

Не знаю, почему я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы выдать свои самые темные секреты и самый большой грех. Может быть, потому, что он открылся мне. Понятия не имею, но я поддалась порыву обнажить себя перед этим человеком.

— Они собирались сжечь меня, — тихо говорю я.

Тишина.

— Что? — слово прорезает воздух.

Что-то в комнате сдвигается, словно меняется давление, как будто стены затаили дыхание.

— Они выбрали меня, — продолжаю я. — культ, в моей деревне, называй как хочешь. Каждые пять лет они выбирают девушку, обязательно девственницу, жертву существу гнили и огня. — Я выпустила задыхающийся смех. — Они сказали мне, что я буду благословением.

Он все еще молчит.

— Я бежала той ночью до тех пор, пока не оказалась здесь, и Маргарет любезно предоставила мне возможность работать в нее и жить.

По-прежнему ничего.

Наконец я набираюсь смелости и смотрю на него. Его челюсть сжата так сильно, что кажется болезненной. Глаза, черные и бездонные, горят чем-то, от чего у меня сводит живот.

Он тяжело выдыхает, медленно вышагивая по кругу.

— Они выбрали тебя, протащили твое имя через эти грязные молитвы, словно ты им принадлежишь.

— Я им не принадлежу, — шепчу я.

— Нет, — рычит он. — Ты принадлежишь мне.

Я начинаю привыкать к тому, что он говорит, что я его. Что я действительно кому-то принадлежу. И это опасно.

— Я должен пойти туда и выжечь ложь из их глоток. Разбить кости, на которых они стоят на коленях, — рычит он, как зверь в клетке.

Я кладу руку ему на грудь, чтобы успокоить.

— Я больше не хочу думать о них, хочу оставить все в прошлом, где им и место. Я хочу жить, попробовать странные уличные тележки с едой, танцевать, как это делают девушки в кино, сидеть в дерьмовом парке и позволять солнцу касаться моей кожи.

Его ярость тихая, но она трещит под кожей, как провод под напряжением. И при этом он выглядит так, будто хочет заглушить всю эту жестокость, которую он испытывает… ради меня.

Он достает телефон и листает его. Начинает играть песня, рассеиваясь в воздухе, как дым.

— Потанцуй со мной.

— Что?

— Ты сказала, что хочешь жить. Давай начнем с танцев.

Мое сердце — барабан, а его голос — спичка. Я беру его за руку.

Его ладонь шершавая и теплая. Рука прижимается к моей пояснице, а другая обхватывает мою. Мы двигаемся медленно, больше покачиваясь, чем танцуя, но его тело — это жар, напряжение и голод, прижатые к моему.

— Ты так и не поняла, да? — пробормотал он мне на ухо.

Я качаю головой.

— Никто никогда не смотрел на меня как на нечто большее, чем сосуд.

— Я не они, — шипит он.

Музыка закручивается вокруг нас, и его губы касаются моего затылка.

— Я не знаю, что между нами, — честно говорю я.

— Это то, что ты хочешь, чтоб это было.

Песня зацикливается и я зеваю без всякого смысла. Он несет меня к кровати, укладывая в нее, как это делала моя мама. Я смотрю, как он оседает на твердый пол, упираясь головой в стену, готовый спать на полу, как он всегда делал.

— Не спи там, — ловлю я себя на мысли. Что я делаю? Неужели я приглашаю своего преследователя в свою постель?

Но ведь он не просто мой преследователь, не так ли? Он тот, кто балует меня, кто защищает меня, кто следит за тем, чтобы никто не проявлял ко мне неуважения. Как я могу остановить себя, чтобы не бояться его, а жаждать его, когда он проявляет обо мне больше заботы, чем кто-либо другой в моей жизни?

Я похлопываю по матрасу рядом с собой, он колеблется секунду. Всего одну. Затем он почти телепортируется на кровать, так быстро он запрыгивает на нее. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

Сегодня я официально пригласила своего монстра в свою постель. Я ни о чем не жалею.

Амелия

Кажется, я влюбилась в киллера.

Он все еще киллер? Не знаю, но это не меняет того факта, что в какой-то момент он им был. Не по своей воле, но все же. Во что превращается моя жизнь?

В моей маленькой деревне все было проще: даже если появлялся злодей, все знали, что от него нужно держаться подальше. Злодей был опасным, непривлекательным.

А здесь?

Я влюбляюсь в злодея. В человека с кровью на руках, в мужчину, который преследует меня, душит меня, боготворит меня. В того самого мужчину, который с ухмылкой протянул мне свою кредитку и сказал:

— Покупай, пока не упадешь, маленький цветочек. А если упадешь, я отнесу тебя домой.

Самое ужасное? Я больше не могу сопротивляться.

Дэмиен вытесняет все разумные доводы, говоря мне, что это неправильно, что в итоге мне будет больно, что я должна бежать, пока еще могу. Вместо этого я стою посреди бутика, где одно платье стоит больше, чем моя зарплата. Я примеряю роскошь, погружаюсь в индульгенцию, погружаюсь в мир, к которому я не принадлежу, но в который меня втягивает Дэмиен, нравится мне это или нет.

— О.

В голосе звучит снисходительность, и исходит она от той самой женщины, которую я встретила в тот день в ресторане. Она была плоха тогда, сейчас она еще хуже.

Она выглядит так идеально, что мне хочется бросить в нее чем-нибудь. Но она смотрит на меня с усмешкой, словно ждет от меня объяснений, словно мне нужно разрешение, чтобы находиться здесь.

— Не ожидала тебя здесь увидеть, — бормочет она.

Я окидываю ее таким же взглядом.

— Я тоже.

Она улыбается такой улыбкой, за которой люди точат ножи.

— Делала здесь покупки? Ты, должно быть, свернула не туда. Или ты просто прогуливаешься?

— А что? Вы здесь работаете?

Обижать людей — не мой конек, и я думала, что это никогда не станет моим коньком. И все же я здесь, соответствую ее энергии.

Ее губы сжаты, словно она не ожидала, что я выстрелю в ответ.

— Я Линда, — шипит она, как будто назвать свое имя — это привилегия, которой я должна гордиться.

— Амелия, — шепчу я. Черт меня побери, мне действительно трудно быть уверенной в себе. — Приятно познакомиться, Линда.

— Итак, Амелия, — мурлычет она, разглядывая платья в моей руке, — кто за все это платит?

Все встает на свои места. Ни одна женщина не бывает так жестока с другой, если речь не идет о мужчине. Моя догадка? Эта девушка положила глаз на Дэмиена. Все остальное не имеет смысла. В тот день в ресторане я была с ней вежлива, даже мила. Эта ненависть, эта злобность, должно быть, потому, что она считает, что я попираю что-то, что принадлежит ей.

Я сохраняю бесстрастное выражение лица.

— Как ты думаешь кто?

— Милая, я думаю, мы обе прекрасно знаем, кто.

Огонь лижет мои вены.

— Правда?

— Дэмиен, — говорит она, проверяя мою реакцию. — Ему легко скучать, ты же знаешь. Мальчики такие мальчиками. Сейчас он играет с тобой, но в конце концов он вернется туда, где ему самое место.

Внутри что-то сжимается. Сжимается, сжимается и сжимается, пока я не чувствую, что мне нужно дышать. Ненавижу, когда на долю секунды в моем животе закрадывается сомнение. Но я не позволяю ему проявиться.

— Если это правда, то почему ты здесь, Линда?

Она смотрит на меня.

— Если Дэмиен всегда возвращается к тебе, почему ты преследуешь меня? — Я рассмеялась, хотя это дерьмо совсем не комично.

— Кажется, ты ужасно беспокоишься обо мне.

— Может быть, — продолжаю я, — это потому, что пока ты здесь пытаешься залезть мне под кожу, Дэмиен занят — водит меня на ужин, покупает подарки, обхватывает меня руками… — Я останавливаю себя, издав забавное хмыканье, словно только что вспомнила, где мы находимся. — Упс. Неважно.

Я никогда не была, осмелюсь сказать, стервой. И все же я здесь…

Ее челюсть сжимается, лицо и уши краснеют, и кажется, что она хочет наброситься на меня.

— Ты думаешь, что ты особенная? — Она наклоняется ко мне так близко, что я чувствую запах ее дорогих духов. — Ты знаешь, что этот человек убил ради меня?

Что?

Мой монстр убил ради нее?

— Дэмиен принес мне голову человека, который причинил мне боль, — вздохнула она, и в ее голосе прозвучало удовлетворение. — Он из тех, кто готов на все ради любимой женщины, а я и есть эта женщина, как бы сильно он ни отклонялся от пути.

Я чувствую удар где-то глубоко в ребрах. Я хочу быть единственной, кто доводит Дэмиена до безумия. Единственной, кто будет крутить его до тех пор, пока он не встанет передо мной на колени. Единственной, ради кого он готов убить. Я не хочу, чтобы это было правдой, не хочу верить, что она что-то для него значила, что когда-то она была той женщиной, которая заставила его распутаться, что та его сторона, которую я считала только своей, сначала принадлежала кому-то другому.

— И все же ты здесь, сражаешься за объедки.

Линда застывает.

Я поворачиваюсь к кассиру, которая активно делает вид, что не подслушивает нашу перепалку.

— Я возьму все это.

Карточка, которую дал мне Дэмиен, без колебаний проходит через автомат. Глаза Линды впиваются в мое лицо, но я не обращаю на нее внимания.

Я встречаю ее взгляд в последний раз.

— Наслаждайся своими воспоминаниями, Линда. Похоже, это все, что у тебя осталось.

Я выхожу, сердце колотится, пальцы крепко сжимают пакеты, потому что, что бы я ни говорила и как бы уверенно ни старалась казаться, мне все равно хотелось плакать.

Мои каблуки стучат по тротуару. Меня обуревает чистая ярость. Кажется, я никогда не была так зла. Никогда. Слова Линды повторяются в моей голове, как заезженная пластинка.

Он убил ради меня.

Дэмиен принес мне голову человека, который причинил мне боль.

Конечно, Дэмиен тоже когда-то был не в себе из-за кого-то другого. Ненавижу, как это жжет.

Мягкое урчание двигателя проносится рядом со мной. Гладкий черный Porsche не отстает от меня, словно у него есть все время в мире. Как будто я не существую вне его. Я уже знаю, кто это, даже не глядя.

Окно опускается.

— Садись.

Его голос глубокий и бархатистый. Он все еще притягивает меня, несмотря на то, как сильно я хочу убить его прямо сейчас.

Я продолжаю идти.

— Нет.

Дэмиен снимает солнцезащитные очки, открывая пронзительные голубые глаза, с которыми я отказываюсь встречаться.

— Я вижу, мой маленький цветок хочет быть непослушным.

Он паркуется.

О, черт возьми, нет.

Я начинаю бежать, но ублюдок оказывается быстрее. В одну секунду я уношусь прочь, а в следующую уже лечу по воздуху.

— Дэмиен! — кричу я, когда он перекидывает меня через плечо.

— Мм. — он крепко сжимает мои бедра, пока идет обратно к машине. — Твоя маленькая позиция чертовски восхитительна.

Он бросает пакеты на заднее сиденье, а затем запихивает меня внутрь.

— Ты не можешь управлять мной.

— Смотри на меня.

Он такой раздражающий.

— А теперь скажи мне, что с тобой не так, — ворчит он.

Я складываю руки на груди.

— Ты лжец.

— Я никогда не лгал тебе и никогда не буду. — его голос теперь мягче, но в нем чувствуется сталь. — Скажи мне, что тебя так разозлило. Позволь мне доказать тебе, что твой мужчина никогда не будет тебе неприятен.

Я задыхаюсь, моя решимость колеблется, но ревность снова нахлынула.

— Ты сказал мне, что я единственная женщина, за которой ты гонялся. Единственная, кем ты был одержим.

— Так и есть.

— Что ж, это интересно, потому что у меня только что был очень познавательный разговор с женщиной, которая считает иначе.

— С кем? — это единственное слово вылетает из его рта, как смертный приговор.

— Линдой. — я чуть не выплюнула ее имя. — Она сказала мне, что ты убил ради нее.

Мышцы на его челюсти дрогнули.

— Эта сука.

— Серьезно?

— Не верь ни единому ее слову.

Я качаю головой.

— Неужели. Ты. Убил. Ради. Нее?

— Убил.

Я потянулась к дверной ручке, но Дэмиен оказался быстрее. Он хватает меня за запястье и тянет на себя, пока я не оказываюсь на его бедрах, а его руки фиксируют меня на месте. Его запах проникает в мои чувства: одеколон, кожа и что-то чисто его.

— Это была работа. Убийство, за которое мне заплатил ее отец, — рычит он. — Она была никем, ничего не значила.

Возможно, я должна была понять, что в тот момент, когда я почувствовала облегчение от того, что он убил из-за бизнеса, а не из-за любви, я потеряла рассудок.

В тот момент мне было все равно, что Дэмиен убивает людей ради денег. Меня волновало только то, что он убивал не потому, что любил Линду.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, разочарование закипает во мне.

— Но я? Ты одержим мной?

Его хватка усиливается, пальцы впиваются в мою талию.

— Я бы убил любого за то, что он неправильно на тебя посмотрел.

Его голос опускается ниже, грубый, почти дикий.

— И если бы эта сука не была женщиной, она бы сейчас не дышала.

Его слова проникают в мои кости. Жестокие. Одержимые. Непоколебимые. Я верю ему, но это не избавляет меня от ревности, бьющей по венам.

Я злобно смотрю на него.

Мой. Мой. Мой.

— Все еще злишься, маленький цветочек?

Я не отвечаю.

— Покажи себя, заяви на меня. Сделай так, чтобы все, с кем я общаюсь, знали, что я принадлежу тебе.

Вызов слишком заманчив. Прежде чем я успеваю подумать, я хватаю его за волосы и оттягиваю голову назад. Я впиваюсь зубами в его шею. Сильно. Снова и еще сильнее. Мои губы проводят по его горлу, а зубы оставляют синяки. Укус. Поцелуй. Еще одна отметина. И еще одна. Пока его шея не будет усеяна моими следами.

Его руки вцепились в мое платье, дыхание участилось.

— Черт.

Я отстраняюсь, губы пощипывает. Зрачки Дэмиена расширились, выражение лица испорчено.

— Мой, — шепчу я.

— Скажи это еще раз.

Я провожу зубами по его челюсти.

— Мой.

Дэмиен хватает мою руку и прикладывает ее к своему сердцу.

— Никто не заставляет меня чувствовать себя так, как ты. — его губы призрачно касаются моего уха. — И никто никогда не заставит.

Дэмиен

Моя навязчивая идея. Суть моего существования, моя причина дышать и жить.

Она сидит на моих бедрах, помечая меня своим ртом. Каждый засос пронзает мою кожу и проникает прямо в мою гребаную душу. Мой маленький цветок, заявляющий о своих правах, вдавливающий губы в мою плоть, словно вырезая себя во мне. Она уже это сделала, она в моей крови, в моих костях, в каждом моем вздохе.

Неужели я умер? Это рай? Или это какая-то жестокая галлюцинация, где я наконец-то получил то, что хотел, но в итоге это всего лишь иллюзия?

Потому что ничто и никогда не чувствовало себя лучше, чем я сейчас.

Но что-то скрывается под этим удовольствием, что-то темное и навязчивое. Мне нравится видеть ее возбужденной, ревнивой, ее прикосновения отчаянными и нуждающимися, но мне чертовски не нравится, что у нее есть хоть какая-то причина так думать. Она никогда не должна сомневаться в том, где мое место, кому я принадлежу.

Ей. Только ей.

Я провалился, если она хоть на секунду почувствовала себя неуверенно.

Линда. Этот маленький паразит вцепился в мою жизнь, как только я отказал ей. Титулованная и жалкая. Но теперь? Теперь она вступила на территорию, на которой ей не место. Она пыталась зародить сомнения в разум моего цветка, попыталась вклиниться между нами.

Ей это не сойдет с рук, я позабочусь об этом.

Амелия отрывает рот от моей шеи, ее губы красные и припухшие. Я чувствую, как ее взгляд притягивает меня к себе. Неосознанно я поворачиваю голову, отворачивая лицо.

Ее пальцы ловят мою челюсть, заставляя посмотреть на нее. Я никогда ни от кого не прятался, меня никогда не волновало, каким меня видят. Но она…

Она смотрит на мои губы, словно хочет поглотить меня, так же, как я хочу поглотить ее.

Я прослеживаю изгиб ее нижней губы.

— Наверняка ты задавалась этим вопросом, не так ли? — прошептал я. — Почему я попробовал каждый восхитительный дюйм тебя, но не эти губы.

— Не порти момент», — шепчет она.

Я издаю томный смешок.

— Я хотел, чтобы ты выбрала, маленький цветочек. Я хотел, чтобы ты решила, хочешь ли ты поцеловать мужчину-зверя. — мой большой палец проводит по ее щеке. — Я знаю, что мой шрам не совсем…

Что-то меняется в ее выражении. Что-то призрачное и ломанное. И, черт возьми, мне хочется вырвать себе язык за то, что я сказал, заставив ее так смотреть. Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, она впивается своими губами в мои.

Сильно, почти неуклюже, ее губы просто прижимаются к моим, не двигаясь. Она не знает, как целоваться. Это напоминает мне, что я её первый мужчина, во всех отношениях.

Я беру все в свои руки, наклоняю голову, уговаривая ее губы раскрыться, замедляя темп, обучая ее. Мои руки зарываются в ее волосы, удерживая ее там, где она мне нужна. Ее руки дрожат, прижимаясь к моей груди, и я стону ей в рот, чертовски одержимый тем, как она тает для меня.

Когда она отстраняется, мое дыхание сбивается, а сдержанность разрушается.

А потом она делает нечто, что уничтожает меня.

Она прижимается губами к моему шраму. Целует его.

Мое тело замирает, пульс останавливается, весь мой мир опрокидывается набок. Инстинкт оттолкнуть ее, отвернуться — непреодолим. Я никогда не испытывал неуверенности из-за этого шрама, никогда не придавал значения тому, что кто-то о нем думает. Но с ней? С самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел?

Я чувствую себя незащищенным. Как будто она заслуживает чего-то лучшего, но я единственный мужчина, который у нее когда-либо будет.

Я обнимаю ее лицо ладонями.

— Ты такая милая, — шепчу я, вдыхая ее воздух. — мой маленький цветочек такой милый.

Она такая. Слишком милая для таких, как я, слишком мягкая, слишком чистая, и я должен чувствовать вину за то, что хочу запятнать ее своим прикосновением, но я этого не делаю.

Я усаживаю ее на пассажирское сиденье, наблюдая за тем, как она дуется.

— Если ты будешь продолжать так прикасаться ко мне, я больше не смогу себя контролировать. — пробормотал я. — И я не собираюсь лишать тебя девственности в машине.

Все ее лицо становится алым, и я хихикаю, крепко сжимая руль, когда начинаю ехать обратно в ресторан. Сексуальное напряжение в машине просто удушающее.

Не в машине, напомнил я себе. И не в этой дерьмовой кладовке.

Она поедет домой со мной и когда я наконец заберу ее, она увидит чертовы звезды, а потом, когда она окажется именно там, где я хочу, я уговорю ее остаться.

Когда мы подъезжаем к ресторану, она возится с ключами, руки слегка дрожат и я забираю их у нее.

— Позволь мне.

Я отпираю дверь, и как только она захлопывается за нами, я прижимаю ее к себе.

Мой рот врезается в ее, и она тает.

Мягкая, такая чертовски мягкая. Она на вкус как мед, теплая и притягательная, и как только я углубляю поцелуй, раздается стук в дверь.

Черт.

Я уже знаю, кто это.

Линда.

Я должен был догадаться, что она этого так не оставит. Мои кулаки сжались по бокам. Если бы только моя мораль позволяла мне убить ее, все было бы кончено, но я дал себе клятву в тот момент, когда сбежал от человека, который привел меня в этот мир, человека настолько чертовски незначительного, что я даже не стану произносить его имя.

После того как я сбежал, убийство — это все, что я знал. Я пытался отстраниться, устроился на дерьмовую работу механика и едва сводил концы с концами. Но потом они нашли меня, люди, для которых я раньше выполнял задания, и они были убедительны.

Я сдался, но на своих условиях. Никаких женщин, никаких невинных, Никто не был вынужден жить так, как я.

Ричард был одним из тех, кто искал меня. Он предлагал мне шестизначную сумму за одно убийство. Один из моих старейших клиентов. Но если его дочь продолжит это дерьмо, я брошу его без раздумий.

Стук становится все громче.

— Дэмиен! — кричит Линда, в ее голосе звучит истерика. — Открой эту чертову дверь! Я знаю, что ты хочешь меня. Она ничто по сравнению со мной, у меня есть все, чего нет у нее! Что есть у нее, чего нет у меня?!

Я не хочу впускать ее, не хочу, чтобы Амелия была рядом с ней, но мне нужно положить этому конец.

Я распахиваю дверь, и Линда почти спотыкаясь входит внутрь. Она растрепана, ее зрачки расширены от отчаяния.

— Единственная, кто мне нужен, это женщина, стоящая прямо за мной.

Не дав ей договорить, я выхватываю из кармана ключи от машины и бросаю их на землю у ее ног.

— Садись в машину, — приказываю я.

Она улыбается. Медленная, больная, чеширская ухмылка украшает ее рот, как будто она не слышала ничего из того, что я сказал перед тем, как сесть в машину.

Больная, больная женщина.

Я вижу это в ее глазах, она думает, что выиграла, что между нами что-то произойдет в этой машине. Жалко.

Она ищет ключи, бросается к моей машине и заводит двигатель, как будто она собака, обученная повиноваться.

Я оборачиваюсь к Амелии. Она смотрит на меня, скрестив руки и сжав челюсти. Я хватаю ее за лицо и снова целую, на этот раз прямо перед Линдой, чтобы она точно знала, кого я выбираю.

— Не вбивай в свою хорошенькую головку никаких безумных идей, — бормочу я ей в губы. — Я хочу тебя и только тебя. Я собираюсь вернуть Линду ее отцу и поставить ее на место.

Ее взгляд слегка смягчается.

— Мне это не нравится, — признается она. — Она в твоей машине, в твоем пространстве, одна, и что если…

— Не надо. — мой голос это рык. — Даже не заканчивай это гребаное предложение. — я заключаю ее в клетку, снова прижимая ее спиной к двери. — Даже мысль о том, что другая женщина может прикоснуться ко мне, приводит меня в ярость. Никто не прикасается ко мне, кроме тебя. Никто не прикасается к тебе, кроме меня.

У меня защемило в груди от того, как мило она выглядит, даже когда злится.

— Собери сумку, — приказываю я. — .После этого ты поедешь со мной домой я собираюсь показать тебе, насколько я весь в твоем распоряжении.

Чмокнув ее в губы в последний раз, я направляюсь к своей машине. Как только я оказываюсь внутри, Линда тянется ко мне.

Я огрызаюсь.

Мои пальцы обхватывают ее запястье, как тиски. Я с силой отпихиваю ее.

— Попробуй еще раз, и я разобью все иллюзии в твоей поганой башке, — угрожаю я. — Ты не прикасаешься ко мне, ты даже не дышишь в мою сторону.

Линда вздрагивает, но быстро приходит в себя.

— Ты бы не пустил меня в свою машину, если бы не хотел, чтобы я была здесь.

— Единственная причина, по которой ты находишься в моей машине, заключается в том, что ты не смогла бы пройти на своих ногах туда, куда я тебя везу.

— Что у нее есть такого, чего нет у меня? — взвыла она. — Я могу дать тебе гораздо больше, Дэмиен. Власть, богатство, все, что ты захочешь. Она всего лишь наивная маленькая девочка.

Я жму на тормоза. Шины взвизгивают, и ее с силой бросает вперед.

Я медленно поворачиваю голову к ней, и все, что она видит в моем выражении, высасывает цвет из ее лица.

— Скажи еще хоть слово о ней. Только попробуй, блядь, — осмеливаюсь я.

Она прижимается к сиденью, внезапно осознавая, какого монстра она пыталась искусить, но уже слишком далеко зашла, чтобы отступать. Она приходит в себя и качает головой.

— Ты думаешь, она другая? Что она особенная? Она погубит тебя, Дэмиен. Она не понимает нас.

— Нас нет, — рычу я. — И единственное, что меня сейчас губит, это твой гребаный голос.

Впервые с начала всего этого испытания она наконец-то выглядит испуганной.

Хорошо, она должна бояться.

Я нажимаю на газ и резко поворачиваю. Когда она понимает, где мы находимся, кровь полностью оттекает от ее лица.

— Нет, — кричит она. — Ты бы не стал.

Я не отвечаю, просто веду машину.

Когда мы останавливаемся, она пытается выскочить. Я хватаю ее за руку прежде, чем она успевает, и вытаскиваю из машины. Она борется, но это жалкое зрелище. Мне противно от ее отчаяния, от того, что она все еще думает, что все закончится как-то иначе.

Я бросаю ее вперед, проталкивая в двери.

Находящиеся внутри мужчины едва поднимают глаза, когда я бросаю ее, как мусор, перед Ричардом.

Ричард не произносит ни слова. Только смотрит на свою дочь, которая распростерлась на полу, сотрясаясь.

— Твоя дочь ходит за мной по пятам, как чертова пиявка, — говорю я категорично. — Сколько бы раз я ни говорил ей «нет», она отказывается слушать. У меня нет терпения на это дерьмо, Ричард. Если она еще раз подойдет ко мне, наш бизнес закончен.

Его лицо темнеет, он смотрит на Линду с едва скрываемой яростью. Я вижу, как в его голове крутятся колеса. Он любит свою дочь, никогда не говорит ей «нет», но не настолько, чтобы рисковать всем, что он построил, не настолько, чтобы рисковать тем, что я не буду в его команде. Мои навыки лучшее, что могут предложить деньги, я устраняю людей, имена которых большинство боится даже произносить. Если я не буду принимать его задания, то потеряю власть.

— Линда, — кричит он. — Это правда?

— Папа, пожалуйста…

Он стукнул стаканом с виски.

— Я задал тебе вопрос.

Слезы текут по ее щекам.

— Я люблю его, папа. Я люблю его! Он должен быть со мной, а не с ней.

— Хватит.

Он медленно выдыхает, затем смотрит на меня.

— Считай, что с этим покончено, Дэмиен. Этого больше не повторится.

Линда всхлипывает.

— Пожалуйста, нет, не делай этого. Я остановлюсь, клянусь. Я больше не подойду к нему».

— У тебя был шанс, девочка.

Ричард жестом подзывает одного из своих людей, который выходит вперед.

— Звоните.

— Нет! — задыхается она, цепляясь когтями за пол. — Папочка, пожалуйста, только не он! Кто угодно, только не он!

Но уже слишком поздно. Телефонный звонок сделан, и через несколько минут ее судьба предрешена.

Брак по расчету. Мужчина на другом конце провода нетерпелив, и я слышу его волнение через динамик.

Она падает в обморок, истерично плача, но мне наплевать.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но не раньше, чем нанесу последний удар.

— Линда, если будет следующий раз, я не буду так милосерден.

Амелия

Я хожу взад-вперед. Я шагаю так часто, что кажется, будто мои ноги сейчас отвалятся, но я не могу остановиться. Мои мысли слишком громкие, мои эмоции слишком грубые. Эта женщина такая красивая, несмотря на то что она гниет изнутри. И она находится в замкнутом пространстве с Дэмиеном.

Моим Дэмиеном.

Мысль приходит незамедлительно, как инстинкт, который всегда был рядом. Когда я начала думать о нем как о своем? Когда границы между страхом и любовью размылись и превратились в нечто, что я не могу распутать? Может быть, тогда, когда он позволил мне увидеть те части себя, к которым никто другой никогда не прикасался. Может быть, тогда, когда он содрал свою кожу и позволил мне увидеть под ней кровоточащее сердце.

Я до сих пор не могу поверить, что этот сильный, пугающий мужчина когда-то был избит и оставлен умирать от голода. От одной мысли об этом у меня скручивает живот. Я ненавижу думать о том, что ему пришлось пережить, о том, что у него украли.

Он убил того, кто сделал это с ним.

И правильно.

Боже, что со мной стало? Если бы моя мать услышала меня сейчас, если бы узнала, какие мысли кружат у меня в голове, она бы решила, что я проклята, одержима. Она отвернулась бы от меня, как и остальные в деревне, но разве всё действительно настолько чёрно-белое?

Телефон звонит, разрывая мои мысли. Я вздрагиваю и начинаю шарить в поисках. Это Руби.

— Привет.

— Девочка, с тобой всё в порядке? — в её голосе слышна тревога. — Почему ты не отвечала на мои сообщения?

Я стону, потирая висок.

— Я ужасна в переписке, ты же знаешь.

— Ты отвратительна, Амелия. Из-за тебя я волнуюсь. Ладно, что у тебя? Ты на работе?

— Эм, нет, я… дома. — Я оглядываюсь по сторонам в ресторане. Это самое близкое к дому, что у меня когда-либо было.

— Отлично! Я в том милом кафе неподалёку от ресторана. Сможешь прийти?

Я колеблюсь. Я могла бы остаться здесь, застряв в своих мыслях, мерить шагами пол в ожидании возвращения Дэмиена, а могла бы выбраться из головы и хоть немного повеселиться.

— Да, я приду.

— Отлично! Ах, но… — Руби запнулась. — Я с братом, хорошо?

Её брат? Какая разница? Мне нужна отвлекающая мысль, нужно быть где угодно, только не здесь.

— Без проблем, — отвечаю я.

— Тогда увидимся! — радостно восклицает она.

По пути туда краем глаза я замечаю движение.

— Привет, малышки, — шепчу я стайке бездомных кошек, сбившихся вместе, и уже тянусь в сумку.

Я всегда ношу с собой корм для котов. Стоит только распаковать пакет, как начинают появляться новые. Одна, две, три — о Боже — четыре. Пять. Шесть?

Они что, размножаются прямо на глазах? Я что, призвала армию?

Я приседаю, высыпая корм на тротуар.

— Так, так, всем хватит. Без толкотни.

Они тут же набрасываются на еду. Кот с рваным ухом трётся о мою щиколотку.

— Я бы забрала вас всех домой, если бы могла.

Но я не могу. У меня даже своего дома нет. Может, именно поэтому я так сопереживаю бездомным, сама чаще всего чувствую себя такой же потерянной.

Вздохнув, я оставляю им весь пакет и иду дальше.

Я захожу в кафе и сразу замечаю Руби у окна, она отчаянно машет мне рукой.

Я спешу к ней, и она крепко обнимает меня. Я отвечаю с той же силой.

— Я тоже скучала, — смеюсь я.

— Почему ты всё время исчезаешь? Я так за тебя переживала.

— Прости, — виновато говорю я, почесав затылок. — Я просто… ужасно отвечаю на сообщения.

— Тебе повезло, что я тебя люблю.

— Знаю, — улыбаюсь я.

— Это мой брат, Тео, — говорит она, кивая на парня рядом.

Тео поднимается, вежливо улыбается.

— Привет, — произносит он.

Я жму ему руку.

— Приятно познакомиться.

— Тео приехал на пару недель, — объясняет Руби. — Я подумала, ну раз уж мы все здесь, почему бы не познакомить всех?

Я киваю, просматривая меню.

Руби вдруг оживляется:

— О! Ты дочитала те романы, что я тебе рекомендовала?

Я морщусь.

— Насчёт этого…

— Амелия!

— Я отвлеклась! — оправдываюсь я.

— На что?

Я открываю рот, потом закрываю. Да уж, ни за что я не расскажу ей, что ревнивый, яростный мужчина показал мне, что может довести меня до оргазма лучше любых слов на бумаге.

— На жизнь, — говорю я вместо этого.

Руби театрально вздыхает:

— Она безнадёжна.

Тео усмехается:

— В принципе, я понимаю. Я тоже особо не читаю романы.

Руби хватает себя за грудь и ахает:

— Предательство.

— Ты ведёшь себя так, будто это преступление, — ворчу я.

— Так и должно быть! — торжественно заявляет она. — Ладно, может, я подберу что-то с романтикой и… ну не знаю, мистикой? Саспенсом? Чтобы мы все могли читать.

— Может сработать, — соглашаюсь я.

— Если сюжет будет крепкий, я за, — пожимает плечами Тео.

Лицо Руби тут же озаряется:

— Вот так-то!

Я в ответ лишь что-то напеваю себе под нос и делаю глоток кофе.

— Итак, Тео, чем ты занимаешься?

— О, он…

Тео перебивает её:

— Я работаю в сфере безопасности.

— Звучит интересно.

Тео кивает:

— Бывают свои моменты.

И вот так просто разговор начинает течь легко. Я позволяю ритму их голосов успокоить мой ум.

— Знаешь, Тео постоянно учит меня самообороне. Может, и тебе пару приёмов показать? Девушке никогда не бывает слишком безопасно.

— Да, если захочешь научиться… —

Голос разрезает разговор, словно лезвие.

— Ей это не понадобится.

Дэмиен.

Он стоит прямо за моей спиной, его взгляд прикован ко мне. Такой тёмный, что моё сердце сбивается с ритма. Снаружи он совершенно спокоен, но воздух вокруг него будто пропитан смертельной угрозой. Зверь, едва сдерживаемый.

Тео бросает на него взгляд, потом на меня, чуть приподнимая брови в немом вопросе.

Руби же ошарашенно таращится на Дэмиена:

— Эм… кто это?

Дэмиен не даёт мне и шанса ответить.

— Её парень. Дэмиен, — произносит он гладко.

Он поднимает меня со стула так легко, словно я ничего не вешу, и сам усаживается на моё место. А потом сажает меня к себе на колени. Мои ладони упираются в его грудь, но он даже не обращает на это внимания.

— Ты должно быть Руби. Амелия рассказывала мне о тебе, — мурлычет Дэмиен.

Хотя это неправда, я ничего ему о ней не говорила. Но удивлена ли я, что он знает? Нет.

Руби выпрямляется:

— Надеюсь, только хорошее?

Его пальцы вычерчивают маленькие круги на моём бедре.

— Разумеется.

Его взгляд снова возвращается к Тео. Хищник, зафиксировавший добычу.

— А ты кто?

— Брат Руби, — почти ворчит Тео. Эти двое явно не собираются ладить. — Не знал, что Амелия с кем-то встречается.

— Встречается, — шипит Дэмиен. — И ещё как.

Губы Дэмиена скользят к самой раковине моего уха, голос низкий, предназначенный только для меня:

— Ты об этом пожалеешь, маленький цветок.

— Как ты меня нашёл? — шепчу я в ответ, сглатывая.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума, но я замечаю, как его указательный палец постукивает по кулону на моей шее. Я хмурюсь.

А потом он целует меня в шею прямо у них на глазах.

Руби ёрзает на своём месте:

— Тааак… а как вы познакомились?

Дэмиен проводит костяшками пальцев по моему бедру, слишком интимно для публичного места.

— Судьба.

Руби бросает на меня взгляд, явно ожидая, что я поясню.

— Эм… — выдыхаю я, голос дрожит. — Мы… познакомились какое-то время назад, в ресторане.

Это не совсем ложь…

— Она была предназначена мне, — бормочет Дэмиен. — С того самого момента, как я её увидел.

Руби наблюдает, заворожённая. Вечно романтичная, она в секунду превращается из скептика в девицу с сердечками в глазах.

— Вы говорили о самообороне? — прорычал Дэмиен, глядя на Тео. — В этом нет необходимости, Амелия всегда под моей защитой.

— Всё же это полезный навык, — парирует Тео. — Ты не всегда сможешь быть рядом.

Температура в комнате падает.

— Не смогу? — усмехается Дэмиен.

О да, он сможет. Я знаю, что сможет.

Тео не отступает:

— Несчастные случаи случаются.

— Не на моих глазах.

А я ведь на его глазах двадцать четыре на семь.

Дэмиен снова сверлит Тео взглядом:

— Впечатляет, что человек с твоим телосложением может постоять за себя. — небольшая пауза. — Действительно, весьма достойно уважения.

Это было подло. Тео вовсе не маленький, просто Дэмиен гораздо крупнее почти любого мужчины.

Руби кашляет, прерывая войну, назревающую между ними:

— Итак! Кто хочет десерт?

Дэмиен явно успел её очаровать настолько, что она даже не обиделась за брата, которого только что унизили. Из её красивых карих глаз будто вылетают сердечки и летят прямо в нас, словно стрелы купидона.

Предательница.

Дэмиен

Ревность.

Это дьявол. Дьявол, который ползёт под мою кожу и я едва держусь.

Тео. Тео. Тео.

Этот маленький ублюдок.

Мои зубы сжимаются от воспоминания о том, как он смотрел на неё, говорил с ней, дышал её воздухом. Всё, что нужно моему маленькому цветку, она получает от меня. Ни один другой мужчина ей этого не даст, ни один другой мужчина ничему её не научит. Это моя привилегия, моё право и моя чертова обязанность. Я её кормилец, защитник, её мужчина, сталкер. Её всё.

И ей нужен урок сегодня вечером.

Я тащу её из кафе, едва только заканчивается эта маленькая встреча. Не замедляю шаг до тех пор, пока мы не добираемся до моей машины, припаркованной в укромном переулке.

Она дергает запястье.

— Ты причиняешь мне боль.

Я отпускаю, но только чтобы взять её за челюсть и заставить встретиться глазами.

— Ты переживёшь.

Огонь мерцает в этих больших, дерзких глазах.

— Ты ведёшь себя безумно.

Я провожу большим пальцем по её нижней губе, другой рукой обхватывая её бедро.

— Без ума от тебя, маленький цветочек.

Я поворачиваю её, прижимая к капоту машины, её ладони стучат по металлу.

— Ты собрала сумку?

— Что?

Я покусываю её мочку уха.

— Твою сумку, Амелия. Ты собрала, как я сказал?

— Нет, — говорит она медленно, проверяя реакцию.

— Это не будет проблемой, мне нравится, когда ты голая.

Она вздрагивает, извиваясь в моих руках.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Её губы приоткрыты, глаза широко раскрыты.

— Я не заберу твою девственность где-то в грязной кладовке.

Её лицо заливает алый румянец. Она запинается:

— Почему ты думаешь, что я всё ещё хочу, чтобы ты это сделал после всего, что случилось? После Линды?

Она хочет притворяться, что не хочет этого? Что она не моя? Моя ладонь щёлкает по её бедру.

Она визжит, отталкиваясь от капота.

— Что ты делаешь?

— Ты не будешь меня останавливать? — спрашиваю, сжимая её сильнее.

Её дыхание учащается, глаза сверкают смесью страха и желания.

— Ты сумасшедший…

Я улыбаюсь сквозь зубы.

— Только для тебя, маленький цветочек.

Она пытается вырваться, но я держу её крепко, ощущая каждый её вздох, каждый удар сердца.

— Амелия… — шепчу я, — ты моя, и никто другой не сможет быть рядом с тобой так, как я.

Её пальцы впиваются в капот, но сопротивление только разжигает во мне огонь сильнее.

— Я хочу, чтобы ты это поняла… прямо сейчас.

Я наклоняюсь ближе, мой голос низок и опасен:

— Ты принадлежишь мне. Ты всегда принадлежала мне.

Её губы дрожат, глаза сияют тревогой и желанием одновременно.

— Ты… — шепчет она, но слова теряются в напряжении, которое висит между нами.

Я провожу рукой по её спине, прижимая её к себе, ощущая каждое движение, каждый сигнал её тела.

— Ты мой маленький цветочек, и сегодня вечером ты узнаешь, что это значит.

Я сжимаю её сильнее, чувствуя, как она борется, и это только разжигает мою власть над ней.

— Ты не понимаешь, — шепчет она, — что это неправильно…

— Неправильно? — мой голос низок и опасен. — Для тебя, маленький цветочек, нет ничего неправильного. Ты моя и я покажу тебе это.

Она пытается вырваться, но сопротивление только возбуждает во мне всё сильнее. Я провожу рукой по её бедру, ощущая дрожь её тела, каждый удар сердца, каждое дыхание.

— Ты принадлежишь мне, — шепчу я. — И никто другой не коснётся тебя.

Её глаза широко раскрыты, смесь страха и желания.

— Ты безумен, — дрожащим голосом произносит она.

— Безумный для тебя, — отвечаю я, и это звучит почти как обещание. Я наклоняюсь, губы скользят вдоль её шеи, её дыхание сбивается, руки цепляются за металл капота.

— Амелия…, — мой голос низкий, почти хриплый. — Ты мой маленький цветочек и я не позволю никому отнять тебя у меня.

Она застонала, дрожа, но в её глазах мелькнуло понимание, что это правда. Она моя и больше никто не имеет права на неё.

Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как её тело откликается на каждое моё движение.

— Сегодня вечером ты узнаешь, что значит быть моей, — шепчу я прямо в её ухо.

Её пальцы впиваются в металл, но уже без силы сопротивления, дрожь проходит по её телу. Я чувствую победу, ощущаю контроль, который принадлежит только мне. Она моя. Полностью.

И никакой другой мужчина не сможет дать ей то, что даю я. Ни один другой мужчин, ни одна другая рука, ни один другой взгляд. Она моя.

Ещё один удар. Сильнее.

— Чтo. Я. Тeбe. Говорил? — шиплю я. — Разве я не говорил, что одна мысль о том, что другая женщина меня трогает, вызывает во мне чистую ярость?

Она отворачивает голову, игнорируя меня.

Неправильный ход.

Я раздвигаю её ноги, встаю между ними, прижимая к капоту.

— Какая бы она ни была, она меня не трогала.

Её глаза на мгновение показывают что-то вроде облегчения.

— Она пыталась, — продолжаю я, оставляя поцелуи вдоль шеи. — Но я не позволил.

— Почему?

— Потому что я принадлежу тебе. Телом, сердцем, душой.

Её губами вырывается дрожащий выдох, но этого недостаточно. Того облегчения, которое я должен был почувствовать, нет. Ревность всё ещё гложет меня.

— Ты ведёшь себя так из-за Тео? — прошептал я. — А? Ты увидела его и теперь хочешь кусочек чего-то нормального? Чего-то сладкого? — я провожу губами по её челюсти, голос скользит в насмешку. — Мужчину, который учит тебя защищаться, вместо того чтобы разбирать на части любого, кто причинит тебе боль? Если это то, чего ты хочешь, ну уж нет. Я единственный мужчина для тебя. Ты никогда не получишь, чёрт возьми, нормальной жизни. Только меня.

— Я не хочу Тео, — фыркнула она, но становится мягче.

— Я не вынесу этого, Амелия, — проворчал я. — Ты меня покидаешь, прячешься от меня. Думаешь, я не найду тебя, что я когда-нибудь отпущу тебя. И за это тебя ждёт наказание.

— Наказание?

Я сжал её сильнее, чувствуя, как её тело реагирует на каждое моё движение.

— Да, наказание, — шепчу я низко, почти хрипло. — За то, что осмелилась меня оставить. За то, что думаешь, что можешь спрятаться от меня. Сегодня ты узнаешь, что значит быть моей.

Её глаза расширяются от тревоги и непонимания.

— Что… что ты собираешься делать?

Я улыбаюсь сквозь зубы, наслаждаясь её страхом.

— Ты узнаешь сама, маленький цветочек… и, поверь, тебе это понравится.

Она нервничает.

Но не должна, нет причины.

Она — мой приоритет.

Единственное, что она должна чувствовать — почитаемость.

В тот момент, когда мы подъезжаем к моему зданию, её рот приоткрыт от изумления, голова запрокинута, пока она рассматривает его высоту.

— Тебе нравится? — спрашиваю я.

Она кивает, но я не задерживаюсь. Она всё равно не будет помнить само здание, она запомнит то, что я сделаю с ней внутри.

Мы заходим. Лифт пуст, и как только двери закрываются, я прижимаю её к стене. Мои руки охватывают её, губы обрушиваются на её и она задыхается на моих губах.

Мы в нашем собственном маленьком пузыре. Только мы.

Звонок прерывает туман, и двери открываются. Она ошеломлена, и мне это чертовски нравится. Нравится, что я могу украсть её дыхание. Нравится, что я могу заставить её забыть всё, кроме меня.

Я веду ее внутрь. Как только она переступает порог, у нее перехватывает дыхание.

В помещении царит полумрак, почти в каждом углу мерцают свечи, а по полу разбросаны лепестки. Я хотел, чтобы ее первый раз был особенным. Поэтому, закончив с Линдой, я сразу же пришел сюда и все устроил.

Я протягиваю руку и она берет ее.

Она идет по тропинке в спальню, где кровать усыпана лепестками. Свет свечей отбрасывает тени на стены, превращая пространство в нечто священное.

Я целую ее дрожащие пальцы, затем отступаю назад.

Расстегиваю ремень, позволяя ему упасть на пол. Мои пальцы двигаются к пуговицам рубашки, ткань соскальзывает с моих плеч. Она смотрит, ее глаза блуждают по каждой уродливой отметине.

Я ловлю ее слезу, прежде чем она упадет.

— Не плачь из-за меня, маленький цветочек.

Ее маленькие руки проводят по моей коже, изучая каждый шрам. Этот человек не жалел ничего, чтобы научить меня быть «идеальным». Сигареты, ножи, ремни — он отмечал меня каждый раз, когда я говорил «нет» или пропускал удар. Я хочу спрятаться.

Но это она.

Моя Амелия.

И она не отворачивается.

Она шепчет:

— Я рада, что ты убил его.

Что-то темное свернулось в моем нутре. Эти слова не должны так влиять на меня, но они влияют, заставляют мой член пульсировать, посылая по нему жар.

Потому что она понимает, она может погрозить пальцем, и я упаду на колени. Потому что эта женщина, чистая как снег, рада, что я убил человека, просто потому, что он причинил мне боль.

Она — невинность, я — гниль. И каким-то образом мы подходим друг другу.

Я тянусь к боковой молнии ее платья. Она колеблется, обхватывая себя руками, как будто я еще не завладел каждой ее частью.

— Больше не надо прятаться, — говорю я. — Ты была создана для того, чтобы я увидел эту чистоту. Чтобы я поклонялся. Позволь мне увидеть тебя всю.

Всегда послушная, когда это важно, она опускает руки. Платье оседает у ее ног и на мгновение я забываю, как дышать.

Она — абсолютное совершенство.

Мой взгляд пробегает по ее идеальной коже, изгибу бедер, длинным ногам. Она — нечто небесное, а я — жадный грешник, которому посчастливилось прикоснуться к ней.

— Ты идеальна, — вздыхаю я. — Ты разгадываешь меня. — поцелуй в нос. — Ты делаешь меня слабым. — поцелуй в губы.

Затем я прокладываю путь к ее горлу, мои зубы касаются ее ключиц. Я покусываю ее плоть, успокаиваю ее языком, целую ниже. Я добираюсь до ложбинки между ее грудями, и мои руки скользят к ней сзади, чтобы расстегнуть лифчик. Она напрягается, но я успокаиваю ее еще одним поцелуем.

— Ты моя, чтобы обожать, — говорю я. — Моя, чтобы лелеять.

Я захватываю ее грудь ртом, языком, руками. Она выгибается во мне, задыхаясь.

Я целую ее ребра, затем спускаюсь ниже, к животу. Мои зубы слегка царапают мягкую плоть, и ее пальцы путаются в моих волосах.

Я продолжаю спускаться вниз, останавливаясь на трусиках, все еще закрывающих ее от меня. Я дую теплым воздухом на влажную ткань, наслаждаясь ее дрожью.

— Стесняешься, как в прошлый раз?

Она качает головой.

Хорошая девочка.

Я снимаю кружева с ее тела и просто смотрю.

— Красивая, — простонал я. — Слишком красива для этого мира.

Ее грудь вздымается в неглубоком дыхании. Я провожу губами по внутренней стороне ее бедра, затем по другой, вдыхая восхитительный аромат ее киски.

— Бери, что хочешь, маленький цветочек, — говорю я.

Ее бедра робко покачиваются, но она хнычет, расстроенная тем, что не получает того, что ей нужно.

— Еще, — призываю я.

Я высовываю язык, дразня ее своим жаром, своим обещанием.

— Ни бог, ни культ, ни голос в твоей голове никогда не заставят тебя чувствовать себя грязной из-за этого, — прошептал я. Ты — богиня. Моя богиня, моя королева. Я преклоняю колени перед твоим алтарем, Амелия, и буду поклоняться тебе, пока ты не попросишь меня остановиться.

Ее тело содрогается, ногти впиваются в мой скальп.

— Да, маленький цветочек, вот так. Бери все, что хочешь, потому что сегодня и каждую последующую ночь я твой.

Она прижимается к моему рту, нащупывая свой ритм. Наблюдать за тем, как она обретает уверенность в себе, самое горячее зрелище, которое я когда-либо видел. Я ем ее, как изголодавшийся мужчина, как будто умру, если не вкушу каждую каплю ее удовольствия.

— Дэмиен… это так приятно.

От звука ее голоса у меня болит член, но это не для меня, пока нет.

Она отстраняется, ее спина выгибается. Только тогда я поднимаюсь, вытираю рот тыльной стороной ладони и смотрю на ее ошеломленное выражение лица.

Я бросаю ее на кровать.

Она едва успевает опомниться, как я оказываюсь над ней и прижимаю ее к себе. Я направляю свой член к ее мокрому входу и делаю паузу, чтобы принять ее в себя, широко раскрыв глаза, доверяя, желая.

— Скажи мне, что ты хочешь этого.

Она сглатывает, щеки раскраснелись.

— Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Я буду нежным, — обещаю я.

Я медленно вхожу в нее, давая ей время привыкнуть. Ее ногти впиваются в мою спину, и я шиплю, смесь боли и удовольствия идеальна. Она тихонько плачет от напряжения.

— Это больно… там жжет, Дэмиен.

— Я с тобой, маленький цветочек. Просто дыши, впусти меня.

Она кивает и тело постепенно расслабляется. Я не двигаюсь, пока она не растает вокруг меня.

Я стараюсь быть медленным, нежным, но это она, это Амелия, поэтому я быстро теряю контроль.

Я беру ее жестко, поклоняюсь ей с каждым толчком, с каждым стоном, с каждым укусом, который оставляю после себя. Это преданность, то, для чего мы были созданы. Когда она, наконец, обмякает подо мной, тело бьется в конвульсиях, голос охрип от выкрикивания моего имени, я следую за ней. Глубоко. Так глубоко, что, клянусь, становлюсь ее частью.

Я медленно выхожу из нее, пальцы проходят по ее животу и скользят между ног. Она дергается от перевозбуждения.

— О, маленький цветочек, — промурлыкал я, просовывая в нее два пальца. — Ты меня ослушалась, — напоминаю я ей, пока она извивается. — Думала, что я оставлю это без внимания?

Я загибаю их внутри нее, прижимая к ее сладкому месту, она стонет.

— Пожалуйста… нет. Не надо больше.

— Нет, нет. Ты еще не можешь умолять.

Я опускаю свой рот к ней, язык находит ее набухшую, перевозбужденную киску. Она умоляет, говорит, что не может больше терпеть, и просит передохнуть.

Я не отстраняюсь.

Не раньше, чем она сломается снова.

Снова и снова.

Теперь она плачет.

— Пожалуйста, — всхлипывает она, — я не могу.

— Мой маленький цветочек, — бормочу я, — ты примешь все, что я тебе дам и тебе понравится каждая секунда.

Амелия

Я открываю глаза и чувствую, как меня обхватывают сильные руки. Я снова закрываю их и позволяю себе понежиться в них, почувствовать безопасность, защищенность. Чистое блаженство, до того, как придут мысли. Затишье перед бурей.

Я проверяю его хватку, но руки сжимаются вокруг меня, как стальные оковы.

— Куда это ты собралась? — его утреннего голоса достаточно, чтобы растопить любую женщину.

— В ванную, — шепчу я.

Он тихонько хмыкает, а потом его руки ослабевают настолько, что я могу выскользнуть. Я двигаюсь быстро, пока он не передумал.

Вскоре я заканчиваю свои дела и встаю перед зеркалом. Мои пальцы обводят кожу. Тело больше не кажется мне моим. Я сделала это, наконец-то потеряла последнее, что могло привязать меня к прежней жизни.

Я нарушила все правила, теперь я грешница.

Но, Боже, как же хорош грех. Дэмиен делает его похожим на рай. Как может то, что должно было проклясть меня, казаться спасением? Это справедливо? Я говорю себе, что не верю в то, что проповедует моя деревня. Я говорю себе, что не верю в их Бога, что я не религиозна. Но разве это останавливает чувство вины? Нет. Как бы я ни старалась, я не могу смотреть на себя, не видя в себе ту, кто разрушена.

Дэмиен материализуется позади меня в зеркале, темная тень, поглощающая свет. Долгое мгновение мы просто смотрим друг на друга. Он на меня, я на него.

Я любуюсь разницей, которую определенно почувствовала прошлой ночью. Он высокий, намного выше меня. Моя голова едва достает до его плеча, в то время как моя кожа мягкая и гладкая, его в шрамах и татуировках. Там, где у меня мягкая кожа, у него одни мускулы. Тьма и свет, хищник и добыча.

Он целует мое плечо. Я позволяю ему прикасаться ко мне, владеть мной, обладать мной одним лишь прикосновением его губ.

Я опускаю взгляд и словно только сейчас понимаю, что я голая. А стеснение? Тот страх? Его больше нет. Он испарился, превратившись в пар, вьющийся из ванны, которую он набирает.

Он выключает воду и протягивает руку.

— Пойдем.

Я беру ее, и он ведет меня в воду. Он погружается в ванну первым и тянет меня за собой, пока моя спина не упирается в его грудь. Я рисую узоры на его влажной коже, выписывая все, что чувствую внутри.

— Что случилось?

Я колеблюсь, но этот мужчина видел меня обнаженной. Этот человек целовал меня между ног. Что еще остается скрывать?

— Я чувствую себя грязной.

— Не нужно. — рычит он. — Ты чувствуешь меня. И я не делаю тебя грязной, я делаю тебя своей.

Он поднимает мой подбородок, и у меня не остается выбора, кроме как встретиться с его глазами. Они темнее, чем раньше, почти черные. Поглощающие.

— Послушай меня, цветочек. Ничто и никогда не заставит тебя чувствовать себя грязной за то, что ты хочешь этого. За то, что хочешь меня. Они не имеют права забирать то, что принадлежит мне.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты считаешь это грехом? Тогда пусть это будет грех. Я буду поклоняться твоим ногам, проклинать себя снова и снова, только чтобы почувствовать твой вкус. Ты не ошибаешься, если хочешь этого. Ты не ошибаешься, когда берешь то, что принадлежит тебе. Ты понимаешь меня?

— Но…

— Никаких «но» В нас с тобой нет ничего грязного. То, что мы делаем вместе, священно.

При его словах на меня нахлынуло нечто, похожее на спасение, обернутое разрушением.

— Теперь ты — моя религия и я не молюсь никому, кроме тебя.

Этот человек, который разрывает меня на части, а потом собирает обратно так, как ему заблагорассудится… и я позволяю ему это.

Возможно, я испорчена. Но так ли это плохо?

Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к нему лицом. Я провожу пальцем по шраму, вырезанному на его груди, неровная линия заставляет его вздрогнуть. Стыд затуманивает его глаза.

— Ты не можешь говорить мне, чтобы я не чувствовала себя грязной, — шепчу я, слегка касаясь его кожи, — когда ты стыдишься своих шрамов.

Его челюсть сжимается, на щеке вздрагивает мускул.

— Я не стыжусь.

— Лжец.

Я наклоняюсь, прижимаясь губами к приподнятой метке. Потом к другой. И еще.

— Они прекрасны.

— Однажды ты заставишь меня поверить в это, маленький цветочек.

Тепло разливается по моей груди, но тут реальность обрушивается на меня, как ударная волна.

Работа.

Я резко поднимаюсь на ноги и выскальзываю из его рук. Он забавно наблюдает, как я судорожно вытираю себя насухо полотенцем. Я бегу в спальню. Мой бюстгальтер лежит под кроватью. Отлично. Я достаю его, застегиваю, а затем тянусь за платьем.

— Где же мои трусики? — бормочу я, оглядываясь по сторонам.

Он прислонился к дверной раме, скрестив руки, являя собой картину самодовольного мужского удовлетворения.

— Они тебе не понадобятся.

Я хмурюсь.

— Где они?

— Где-то.

— Дэмиен. — мой тон обвинительный.

— Амелия. — он подражает тому, как я произнесла его имя.

Я оглядываюсь. Он ухмыляется, но в его ухмылке есть доля веселья.

— Куда ты идешь?

— На работу, — хмыкаю я, проводя пальцами по влажным волосам.

Его ухмылка исчезает.

— Нет.

— Да.

— Тебе не нужно и пальцем шевелить.

Я скрещиваю руки.

— Мне нравится работать в ресторане и я люблю Маргарет.

Я почти слышу, как он считает в уме, все, что угодно, лишь бы терпеть.

Он резко выдыхает, как будто проиграл бой.

— Хорошо. Пока что.

— Не тебе решать, когда мне увольняться.

Его взгляд переходит на мой, абсолютно смертоносный.

— Я могу и буду.

Прежде чем я успеваю возразить, он уходит. Встает позади меня и начинает проводить щеткой по моим влажным волосам. Мое сердце замирает. Никто еще не делал этого для меня.

— Если ты хоть на секунду думаешь, что я позволю тебе спать в этой чертовой кладовке, то ты глубоко ошибаешься.

Я закрываю глаза, прикусывая губу. Он невозможен. Такой властный и нетерпеливый. Но, Боже, помоги мне, он заставляет меня чувствовать себя желанной так, как я никогда раньше не чувствовала.

— Посмотрим.

— Другого варианта не будет.

Я закатываю глаза, не обращая внимания на то, как переворачивается мой желудок от его слов.

— Мне пора уходить.

— Подожди. — он в последний раз проводит рукой по моим волосам. — Я отвезу тебя.

— С каких это пор ты меня возишь?

— Это преимущество, которое ты получаешь, потому что моя.

Я смотрю, как он одевается, и мой взгляд слишком долго задерживается на том, как его мускулы смещаются под кожей, покрытой чернилами. У меня в животе поднимается жар.

Он замечает. Конечно, замечает. Его ухмылка чистый грех, когда он застегивает брюки.

Поначалу езда была тихой, но комфортной, пока он не заезжает в цветочный магазин.

— Ты начинаешь общаться со своей романтической стороной?

Он усмехается, заглушая двигатель.

Я следую за ним внутрь, наблюдая за тем, как этот большой, страшный человек расхаживает по магазину. Он берет букет темно-красных роз и протягивает его мне.

Я беру их, стараясь не упасть в обморок. Он берет другой букет, наполненный нежно-розовыми лилиями и белыми тюльпанами.

— Для кого это?

— Для Маргарет.

Я вытаращилась на него.

— Тебе нравится Маргарет?

Он пожимает плечами и протягивает флористу свою карту.

— Она приютила мою девочку.

Его девочку.

— Маргарет подумает, что ты в нее влюбился, — поддразниваю я.

— Все, что угодно, лишь бы получить дополнительное одобрение нас с тобой.

Этот человек идеален, если не принимать во внимание тот факт, что он преследователь и киллер.

Вернувшись в машину, я прижимаю букет к груди.

— Ты станешь моей смертью, — пробормотал он, почти про себя.

Я фыркаю. Что я сделала? Оценила его подарок? Разве это так плохо?

Остаток пути мы едем молча, но когда он паркуется перед рестораном, нервы заставляют меня начать болтать, что угодно, лишь бы не идти внутрь.

Но я общаюсь с абсолютным мужчиной-бульдозером, и он просто хватает меня за запястье и тащит внутрь.

Я никогда раньше так не нервничала при встрече с Маргарет, но теперь темная тень, которая раньше преследовала меня, ходит рядом со мной, больше не скрываясь. Он здесь, на свету, чтобы все видели.

Маргарет стоит за прилавком. Ее брови поднимаются, когда она видит Дэмиена. Взгляд скользит ко мне, любопытство расцветает в ее выражении.

— Амелия, — говорит она, — и…?

— Маргарет, это Дэмиен, — пробормотала я.

Дэмиен делает шаг вперед и протягивает ей букет.

— Очень приятно наконец-то познакомиться с вами. Амелия очень хорошо о вас отзывается.

— Ну разве вы не очаровательны? — она берет букет. — Я не знала, что у Амелии есть парень.

— Она полна сюрпризов.

Я пытаюсь сменить тему.

— Прости, я опоздала.

— Все в порядке, все улажено, — успокаивает меня Маргарет.

Она наклоняется ко мне и шепотом произносит.

— И, дорогая моя, где ты была всю ночь?

Убейте. Меня. Сейчас же.

— Занята, — говорит Дэмиен, даже не пытаясь скрыть, что подслушивает. — со мной.

Маргарет хихикает, как школьница.

— О, ты мне нравишься. Ты заставляешь ее краснеть.

— Мне пора работать, — пробурчала я.

— Конечно, милая. — говорит Маргарет, все еще ухмыляясь. — Дэмиен, тебе здесь рады в любое время.

За долю секунды все меняется. Я думаю, это напоминание о том, что у таких людей, как мы, не бывает счастливой судьбы.

Стекло взрывается, раздаются крики.

Аромат роз заглушается чем-то металлическим.

Стрельба.

Дэмиен

Стрельба. Пули. Винтовки.

Они никогда не пугали меня. Я рос между ними, спал под их звуки, убивал с ними, был в центре перестрелок больше раз, чем могу сосчитать. Но в этот раз?

В этот раз — страх.

Впервые в жизни меня охватил настоящий, раздирающий душу страх. Не за себя, я никогда не заботился о собственной жизни, но за нее. Единственную в этом забытом богом мире, которая принадлежит мне. Единственная, кого я люблю. Я готов умереть за нее, убить за нее. Я разорву весь мир на части ради нее.

— Ложись!

Мой голос чистый приказ, когда я запихиваю Маргарет под один из столов, затаскивая ее хрупкое тело еще глубже. Амелия лежит подо мной, раздавленная моим весом, но я не двигаюсь. Я не даю ей возможности дышать, потому что, если пуля настигнет ее, она найдет меня первой. Я вжимаю ее в землю, закрывая собой каждый сантиметр, мое тело защищает ее, как живой бронежилет.

Она дрожит. Моя девочка напугана.

— Дыши, детка. Я держу тебя. Клянусь всем, что кровоточит, я научу этих ублюдков, что значит подвергать опасности то, что принадлежит мне.

Пули продолжают лететь, вокруг нас разбиваются стекла.

Потом тишина.

Я поднимаю голову. Они ушли.

Я мгновенно отталкиваю от себя Амелию. Мои руки блуждают по ее телу, ища любые следы крови.

— Скажи, что с тобой все в порядке, — требую я. — Скажи, что тебе не больно.

— Я в порядке.

Мне нужно увидеть ее глаза, убедиться, что она не лжет только для того, чтобы я не сошел с ума.

Но сначала она смотрит на Маргарет и бледнеет.

Она лежит в луже крови.

Амелия бросается к ней, прижимая руки к ране на животе.

— Маргарет, пожалуйста, оставайся со мной. Не закрывай глаза, хорошо?

Я отрываю взгляд от Амелии, всего на секунду. В воздухе витает запах пороха и смерти, в ресторане царит хаос. Люди из близлежащих магазинов вбегают внутрь, кричат, зовут на помощь.

Но мое внимание привлекает человек в маске на улице. Он одет во все черное, его руки дрожат, из-за пояса его джинсов выглядывает пистолет.

Один из них все еще на улице.

Я хватаю Амелию за лицо и прижимаю свой рот к ее рту в жестоком, требовательном поцелуе. Затем я рычу:

— Прижми ее рану, я скоро вернусь.

— Дэмиен, не надо…

Она взвывает, когда я отстраняюсь. Но я не останавливаюсь.

Кто-то пытался забрать то, что принадлежит мне. А теперь? Я заберу у него все.

Я перехожу на спринтерский бег, моя кровь закипает. Этот ублюдок видит меня. Он, блядь, видит меня и бежит.

Он несется по переулку, его ноги шлепают по тротуару, но я быстрее. Я вырос на крови и насилии. Воспитан на охоте, на убийстве.

Он сворачивает за угол и я поворачиваю вместе с ним.

Он перепрыгивает через забор. Я преодолеваю его.

Он совершает ошибку, оглядываясь назад.

Я делаю выпад.

Дергаю его назад с такой силой, что он спотыкается. Прежде чем он успевает прийти в себя, я впечатываю его в ближайшую стену. Он стонет. Мне плевать. Я хватаю его за затылок и бью снова, еще раз и еще, пока он не теряет сознание, скорчившись в моей хватке, как тряпичная кукла.

Тогда я выхватываю пистолет и приставляю ствол к его лбу.

— Ты выбрал не того человека, чтобы устроить это дерьмо, — рычу я, надавливая сильнее. — У тебя есть две секунды, чтобы сказать мне, кто тебя послал, пока я не разрисовал эту стену твоими гребаными мозгами.

Его зрачки расширяются, он пытается вымолвить слово, и я выхватываю пистолет.

— Один.

Его рот открывается.

— Два…

Я срываю маску с его лица и тут я понимаю, что облажался. Это гребаная уловка, отвлекающий маневр.

Это один из людей Ричарда. Я видел его хренову тучу раз. Это значит, что Линда все это спланировала.

Линда, которая положила глаз на мою девочку.

Блядь.

Как я мог быть таким глупым? Его не просто так посадили снаружи.

Линда хотела, чтобы я ушел.

Амелия.

Все мое тело холодеет.

Я мгновенно отпускаю его, и его тело ударяется о тротуар, как мешок с мясом. Стреляю ему в голову. Он больше не имеет значения.

Я поворачиваюсь и бегу назад, быстрее, чем когда-либо прежде.

Мои легкие горят, грудь сжимается, зрение чернеет по краям. Мой пистолет все еще в моей руке, пальцы судорожно сжимают курок.

Если я вернусь туда и с ней что-то случится…

Если ей будет больно…

Если ее забрали…

Я сожгу весь мир дотла.

Я протискиваюсь мимо тел, толпящихся в ресторане.

— Амелия!

Мой голос прорывается сквозь воздух, грубый, отчаянный, неистовый.

Ответа нет.

Я схожу с ума.

Я замечаю Маргарет на носилках. Ее катят к машине скорой помощи, фартук пропитан кровью, а морщинистые руки дрожат. Но ее лицо искажено ужасом не из-за раны. Это нечто худшее.

Как только она видит меня, она бросается на меня, ее окровавленные пальцы сжимают мою руку в железной хватке.

— Дэмиен, — задыхается она. — Дэмиен, они забрали ее.

Все внутри меня замирает.

— Ты должен спасти ее. — всхлипывает она, прижимаясь ко мне, пока парамедики пытаются ее оттащить. Она не отпускает, борется с ними изо всех сил.

— Она звала тебя, — плачет Маргарет. — Кричала по тебе, Дэмиен. — ее голос срывается. — Они забрали ее в Хелл.

Санитары оттаскивают ее от меня. Двери захлопываются.

Хелл.

Я знаю, где это.

Я уже направляюсь к своей машине.

Они думают, что забрали ее, но они не знают… Что принесу им ад.

Амелия

Хелл следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла.

Он сжигает людей, которых я люблю, так же как и меня. Может быть, мне никогда не суждено вырваться из него.

Я сильнее прижимаю руки к ране Маргарет, мои пальцы скользят в ее крови. В ресторане царит хаос. Крики, вопли вдалеке. Люди кричат, но все, что я слышу, это слабый, влажный звук ее дыхания. Оно слишком поверхностное и медленное. Маргарет стара и хрупка, я всем сердцем надеюсь, что она сможет это пережить.

— Маргарет, — задыхаюсь я. — ты должна держаться, хорошо? Еще немного.

Она смотрит на меня немигающим взглядом, расфокусированным и бредовым.

— Я люблю тебя. — шепчу я, мой голос срывается. — Не думаю, что я когда-нибудь говорила тебе об этом, но я люблю. Я так сильно тебя люблю. Ты не сможешь меня бросить, хорошо? Ты не умрешь до того, как я покажу тебе, как много ты для меня значишь.

Она улыбается, и это раскалывает меня.

Ее большой палец гладит мою щеку.

— О, моя сладкая девочка, — бормочет она.

Ее рука в крови, и большой палец размазывает красную жидкость по моей щеке.

— Я приняла тебя, потому что поняла тебя. — мягко говорит она. — Потому что я увидела в тебе себя.

— Маргарет…

— Я такая же, как ты. — прерывает она то, что я хотела сказать. С дрожащим вздохом она признается: — Я тоже сбежала.

Мир вокруг меня сдвигается.

Ее ногти впиваются в мою кожу.

— Я должна была стать жертвой номер тридцать.

Я качаю головой, по позвоночнику ползет ужас.

— Нет… — шепчу я. — Нет, это невозможно.

В деревне никогда не рассказывали о побеге жертв. Это был общеизвестный факт: никто никогда не покидал деревню. Никогда. Ни одна душа не родилась там и не жила в другом месте. Я думала, что я одна такая.

— О Боже. — вздыхаю я, хватаясь за сердце, которое, кажется, может остановиться в любой момент.

Все это время… Я была с кем-то, кто такой же, как я? Еще одна жертва, которой удалось сбежать?

— Ты должна выслушать меня, Амелия. — умоляет она. — Это неправильно, они как-то связаны с этим.

От ее слов у меня леденеет кровь. Единственное, что помогает мне сохранять рассудок в этот момент, это звук сирен вдалеке.

Состояние Маргарет ухудшается. Она потеет, и кровь не перестает вытекать из нее.

— Сохраняй спокойствие, Маргарет. Помощь уже в пути. — я пытаюсь утешить ее, но она, кажется, чувствует свой конец.

Двери распахиваются, и внутрь врываются двое массивных мужчин в масках с винтовками в руках.

— Никому не двигаться! — кричит один из них.

Ресторан уже стоит на коленях, и снова начинается паника. Мы думали, что все кончено. Где мой Дэмиен?

Их глаза мгновенно находят мои, и я даже не успеваю убежать.

Рука хватает меня за волосы и отбрасывает назад с такой силой, что позвоночник трещит. Я вцепляюсь в них когтями, но второй мужчина делает шаг вперед и поднимает меня с земли.

— Нет-нет! — я бешено бью ногами, врезаясь пятками в их голени, ребра, куда только могу дотянуться.

Маргарет кричит мое имя, пытаясь ползти за ними, ее руки хватают их за ноги, как будто это может их остановить. Один из них сильно бьет ее ногой по руке, и она теряет сознание.

О боже.

Я сражаюсь сильнее.

— Дэмиен! Дэмиен, помоги! — кричу я. Мой монстр. Моя тень. Мое все. Он спасет меня.

Первый мужчина хватает меня за горло, перекрывая доступ воздуха.

— Заткнись.

Я задыхаюсь от крика, пока они тащат меня на улицу. На улице полно людей, но никто не помогает мне.

Белый грузовик припаркован прямо у обочины. Задние двери распахнуты, он ждет меня, как голодная пасть.

Нет.

Второй мужчина снимает с пояса цепь.

Нет. Нет, нет, нет…

Холодная сталь обхватывает мои запястья и затягивается до тех пор, пока я не задыхаюсь. Другой конец цепи прикручен к салону грузовика. Они заталкивают меня внутрь, и двери закрываются за мной, замок щелкает.

Все в порядке. Все хорошо. Я пытаюсь успокоить себя, снова и снова шепча, что Дэмиен придет. Он не оставит меня. Но мои сомнения смеются надо мной.

Я не сразу понимаю, что хихиканье раздается не только в моей голове. Оно и внутри грузовика.

Линда…

Она сидит напротив меня, на ее лице растянута улыбка больного шута.

— Ну-ну. Посмотри на себя.

Линда резко вздыхает, как будто ей действительно жаль меня.

— Я всегда знала, что с тобой что-то не так, поэтому немного покопалась. — ее губы кривятся. — И угадай, что я нашла?

Я смотрю на нее, и все мое тело дрожит. Я ничего не говорю.

— Ты из Хелла.

Она знает. Это худшее, что могло случиться.

— Скажи мне, Амелия… не думаешь ли ты, что тебе пора вернуться?»

Я резко вдыхаю.

— У меня появились друзья из твоей маленькой деревушки. Оказалось, они были более чем счастливы помочь мне вернуть тебя обратно. — она делает неопределенный жест. — Сказали что-то о долге, который нужно оплатить.

Жертвоприношение.

Они забирают меня, чтобы принести в жертву.

— Ты должна была не высовываться. Тебе не следовало сближаться с Дэмиеном.

Я вздрагиваю от его имени. Неужели он не пришел спасти меня? Неужели он бросил меня? Может ли кто-нибудь спасти меня в этот момент?

— Бедный Дэмиен. Он даже не представляет, да? Не представляет, что ты такая чертова чудачка.

— Ты ни черта не знаешь, Линда. — мой голос грубый, яростный. — Ты думаешь, он позволит тебе уйти, когда они покончат со мной? Что он не убьет тебя за то, что ты сделала?

В ее глазах мелькает неуверенность, но так же быстро исчезает.

— «Может, он наконец-то полюбит меня. Ну, знаешь, когда тебя не станет и все такое».

— Черт, ты…

Она хихикает, скрестив ноги, как будто ей это нравится. Она слишком спокойна для человека, отдающего меня на растерзание судьбе хуже смерти.

Я прижимаюсь спиной к холодной металлической стене, сердце колотится. Горло сжимается, легкие кажутся слишком маленькими. Но я не позволяю ей увидеть это. Я не позволю ей увидеть, как я чертовски напугана.

— Ты действительно думала, что у тебя будет счастливый конец? У тебя? Девушки, которая не должна была выжить? Ты — гребаная шутка.

Она подходит ближе, пока не оказывается прямо у моего лица.

— Я обещаю тебе, милая, он даже не сможет найти твое тело, когда они закончат.

Она — дьявол. Так и должно быть, ведь она превращает свои слова в острые ножи и бросает их прямо в мое сердце.

— Может быть, он будет искать какое-то время. Может быть, он даже поплачет над тобой, но в конце концов? Он забудет. И я буду рядом, чтобы утешить его.

Я больше не могу молчать.

— Так вот в чем дело? Ты не смогла заполучить его, поэтому никто другой не сможет? Это жалко, Линда.

Ее ноздри раздуваются.

Бинго.

Я не останавливаюсь, хочу, чтобы она сломалась. В любом случае я погибну.

— Ты чертовски несчастна. Не более чем папина дочка, у которой больше денег, чем ты можешь потратить. Но имея все эти деньги, и все равно ты нелюбима.

Я наклоняюсь вперед и выплевываю правду ей в лицо.

— Что бы ты ни делала, Дэмиен никогда тебя не полюбит.

Я выкрикиваю последние слова.

— И знаешь что, Линда? Ты не только свела меня в могилу, но и вырыла свою.

Я уверена в этом. Если Дэмиен не сможет меня спасти, если это мой последний день на земле, то он станет и последним для Линды.

Вот и все.

Ее лицо искажается, ярость заливает глаза. Она делает выпад.

Ее руки сжимают мое лицо так крепко, что я уверена, отпечатки ее пальцев останутся на моей коже.

— Ты, гребаная сука.

Но она совершила ошибку. Цепи слишком длинные.

Я отвожу руку назад и бью ее по лицу с такой силой, что голова отлетает в сторону, цепь проносится вперед и врезается ей в лоб.

Линда вскрикивает, хватаясь за лицо, и падает назад. Кровь стекает по ее лицу, и через несколько секунд она теряет сознание.

— Упс.

Амелия

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, несколько часов.

Грузовик грохочет по ухабистой дороге, заставляя цепи сильнее впиваться в запястья. Мои руки кричат от того, что их слишком долго держат в одном и том же положении. Все болит. Ноги, сложенные подо мной, уже давно перестали покалывать, они просто болят, жесткие и бесполезные.

Напротив меня Линда не шевелится. Кровь размазана по ее волосам, темная дорожка бежит по виску, где цепь защелкнулась в черепе. Это сделала я.

Я сжимаю губы, сглатывая накатывающую тошноту. Я не могу позволить себе чувство вины, не сейчас, когда из-за нее я нахожусь в этом чертовом грузовике, втянутая в то, что можно описать только как кошмар.

Эта женщина, этот больной, жалкий повод для оправданий, отняла у меня все. Мою свободу, мое будущее, мою чертову жизнь. Она бы смотрела, как я горю.

То, что я сделала с ней, было выживанием.

Я бы умоляла, если бы думала, что это поможет. Я бы кричала и била когтями по перегородке, отделяющей меня от водителей, если бы думала, что это хоть что-то изменит.

Но я знаю, что меня ждет.

Грузовик резко останавливается. Я подаюсь вперед, и цепи едва не вырывают мои руки из гнезд. Кажется, что мои плечи раздвигаются, а кости в запястьях скрежещут друг о друга.

Я больше не могу этого выносить.

Всхлип вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. Я ломаюсь.

Я не хочу умирать.

Я до сих пор не сказала Дэмиену, что люблю его.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Дэмиен.

Спаси меня.

Двери грузовика со скрипом открываются, дневной свет проникает внутрь. Воздух холодный, но руки, схватившие меня, еще холоднее.

Мужчина неодобрительно щелкает языком, когда видит бессознательную Линду.

— Невоспитанная штучка. — пальцы обвиваются вокруг цепей, резко дергая их. — Не волнуйся, мы исправим это.

Новая волна ужаса проносится сквозь меня, когда меня выдергивают из грузовика, и я вижу все лица, которые когда-либо знала. Знакомые лица. Лица, с которыми я выросла.

Они сидят у жаркого костра и ждут.

Мужчины легко тащат мое обмякшее тело. У меня не осталось сил, чтобы бороться. Они ставят меня на колени, и мои кости бьются о грязь.

Люди смотрят на меня с яростью, с отвращением, с ненавистью. В этот момент я понимаю, что они не просто хотят моей смерти, они хотят, чтобы я страдала.

На деревню опускается тишина.

Старейшина Гидеон выходит вперед.

Его борода длинная и седая, а исхудавшее лицо не выражает ничего, кроме удовлетворения. Рядом с ним стоит старейшина Тобиас, более низкий, круглый, с маленькой, болезненной ухмылкой на лице и глазами, сверкающими чистым злом.

Гидеон поднимает руки.

— С возвращением этой девушки у нас появилась возможность. Возможность исправить то, что было сделано неправильно.

По толпе проносится ропот: голоса согласия и похвалы.

Старейшина Тобиас подходит ближе, приседая, чтобы оказаться на моем уровне. От него пахнет сырым деревом и гниющими фруктами.

— Вернув эту девушку, — продолжает он, — мы сможем, наконец, загладить свои грехи перед Хранителем Ада. За один год мы принесем две жертвы. Одной была девушка, чистая и невинная как снег. А другая... — он берет меня за подбородок, заставляя поднять голову. — жертва, которая будет служить предупреждением. Пример того, что случается с теми, кто бежит от своего долга.

Раздаются одобрительные возгласы.

Они празднуют мою смерть.

Я пытаюсь вырвать свое лицо, но Тобиас крепко сжимает его.

— Она сбежала, — усмехается он. — отказалась от своей судьбы. Повернулась спиной ко всем вам. — он мотает моей головой из стороны в сторону. — Скажите мне, она выглядит невинной?

— Нет! — звучит из толпы, но человек находится слишком далеко в толпе, чтобы я могла узнать, кто это.

— Она — грязь, — плюется мужчина, тот самый, который учил меня замешивать хлеб.

— От нее воняет грехом! — кричит женщина, которой я помогала шить.

Бэмби подходит ко мне, мы с ней рыбачили на озере. Ее рука проводит по моему лицу с такой силой, что у меня звенит в ушах.

— Ты заслужила это, — шипит она. — ты заслужила каждую чертову секунду.

Толпа следует ее примеру, они подходят все ближе и ближе. Нева и Мередит, те самые девушки, с которыми я следила за скотом, насмехаются надо мной. Нева плюет мне прямо в лицо.

— Ты сбежал аот своего долга, от нас. Как будто ты лучше, чем эта деревня. Лучше нас, — бушует Мередит.

Я не могу говорить, не могу ничего сказать. У меня не осталось сил даже на то, чтобы открыть рот.

Все они образуют вокруг меня круг, и я не вижу ничего, кроме их ботинок. Они мстят.

Кто-то бьет меня в живот с такой силой, что я выплевываю кровь. Руки путаются в моих волосах и дергают с такой ненавистью, что несколько прядей вырываются из головы. Другой бьет меня прямо по ребрам.

— Ничего, кроме позора.

Пожалуйста, остановитесь.

В меня бросает камни девушка, которая, несомненно, входит в список тех, кого скоро принесут в жертву, но она не проявляет ни солидарности, ни даже страха, только ненависть.

За ней следуют новые. Один камень попадает мне в бедро, другой попадает в ребра, ноги.

Они хотят убить меня еще до того, как начнется жертвоприношение.

У меня кружится голова. Я чувствую вкус крови и тону в ней.

Они звери. Демоны, переодетые в людей.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от всего этого, пытаясь представить лицо Дэмиена, его прикосновения, его голос. Но все, что я вижу, это монстры.

— Амелия.

Я медленно поднимаю голову, как будто я вызвала ангела на свет. Она похожа на него, с ее заплетенными волосами и свободным платьем.

Толпа расступается перед ней. Она пришла спасти меня.

— Мама, — прохрипела я. — пожалуйста...

Она дает мне сильную пощечину и я вздрагиваю, и мое тело предательски хнычет.

Толпа смеется.

— Ты мне надоела. — рычит она, ее ногти оставляют отпечатки на моем окровавленном лице. — Я любила тебя и вот... вот как ты мне отплатила? Опозорив меня? Запятнав нашу семью?

Я хочу верить, что это не она. Что все это ненастоящее. Но что-то во мне всегда знало, что моя мать в любой день предпочтет деревню мне. И сегодня она именно так и поступила. Она предпочла свою религию, священные писания, деревню и даже проклятого Хранителя Ада своей собственной дочери.

Она отворачивается, воздевая руки к небу.

— Я призываю Хранителя Ада, — произносит она, — очистить эту негодяйку перед жертвоприношением.

Толпа вторит ей.

Очистить. Очистить. Очистить.

Моя мать подходит к железному горшку, подвешенному над пламенем, и берется за деревянную ручку. Двое мужчин, держащих меня, крепко сжимают руки.

— Мама...

Вода опрокидывается.

А потом...

Агония.

Вода еще не кипит, но она достаточно горячая, чтобы миллион иголок вонзились в мою кожу. Я кричу до боли в горле, пока мои легкие не начинают молить о пощаде. Но ее нет. Эти монстры не знают пощады. Никогда в жизни я не испытывала такой боли.

Смерть была бы более милосердной. Это пытка.

— Она очищена! — заявляет моя мать. — Пусть теперь она станет достойной.

Я падаю вперед, дрожа, умирая.

Я не молюсь Хранителю Ада.

Я молюсь Дэмиену.

Пожалуйста. Пожалуйста, приди.

Пожалуйста, сожги их всех.

— Отойдите.

Старейшина Гидеон стоит на краю костра, подняв руку, и одного его присутствия достаточно, чтобы заставить их повиноваться. Они только и делают, что повинуются, как овцы, идущие за чудовищами и называющие их праведниками.

— На протяжении многих поколений мы ограждали вас от правды, — начинает старейшина Тобиас. — мы никогда не позволяли вам быть свидетелями жертвоприношений. Не потому, что нам было стыдно, а потому, что мы не хотели, чтобы страх довел вас до глупостей.

Они слушают, прислушиваясь к каждому его слову.

— Но сегодня... сегодня вы будете смотреть. — Его глаза окидывают собравшуюся толпу, оценивая их реакцию. — Она доказала вам, что никто не может убежать от своей судьбы.

Старейшины обступают меня, как стервятники, их одежды шепчутся с грязью во время песнопений.

Хранитель Ада ждет внизу.

Пламя очистит нечестивую душу.

Кровь прольется, огонь поднимется.

Их голоса звучат в унисон, глаза закатываются назад, как у одержимых.

Заблудшие сгорят, верные останутся.

Гнев Хранителя Ада будет укрощен.

Они обходят вокруг меня еще несколько раз, скандируя на языках, а затем умолкают.

Неужели это все? Неужели все кончено?

— Поднимите ее, — приказывает старейшина Гидеон тем, кто притащил меня сюда.

Они подтаскивают меня к массивному дереву, стоящему перед кострищем. Мое тело борется, даже когда мой дух ломается, но они заставляют меня поднять руки над головой и крепко привязывают цепями к толстой ветке. Жар лижет мои ноги. Он слишком близко.

Они собираются подвесить меня, держать меня над пламенем, как свинью на вертеле. Пусть я сгорю заживо, медленно, чтобы каждая девушка в этой деревне поняла... это единственная судьба.

От нее нет спасения.

Нет пощады.

Есть только огонь.

Дэмиен

Я веду машину как одержимый, потому что я такой и есть.

Дорога расплывается, деревья превращаются в тени. Я слышу ее, чувствую ее и слышу каждый крик, каждый всхлип. Это вырезает мой рассудок, высасывает из меня кровь. Они причиняют ей боль. Моему маленькому цветочку, моему ангелу. Я заставлю их заплатить.

Я чувствую собственной вкус крови. Я скрежетал зубами так сильно, что десны разошлись, и железный привкус залил мой язык. Но я приветствую боль. Она питает меня, готовит меня к тому, что я собираюсь сделать.

Как только я слышу песнопения, я понимаю, что прибыл в Хелл.

Я бросаю машину и с такой силой распахиваю дверь, что она едва не слетает с петель. Мои ботинки ударяют по грязи, и я бегу. В воздухе витает запах огня.

Я вижу ее. Прикованную, подвешенную над пламенем, как подношение несуществующему существу.

Эта деревня даже не представляет, что она только что развязала.

Я мгновенно стреляю в человека в маске, держащего цепь, и он сминается, как тряпичная кукла, а его голова вспыхивает мокрым багровым взрывом. Второй мужчина едва успевает повернуться, прежде чем я посылаю пулю ему прямо между глаз.

Толпа разражается криками. Люди разбегаются, бегут, как паразиты, которыми они и являются, но двое мужчин постарше остаются, все еще пытаясь опустить мой маленький цветочек, чтобы завершить жертвоприношение.

— Вы не можете остановить это, — кричит один из них. — Жертвоприношение должно быть завершено. Мы приносим ее в жертву Хранителю Ада…

Должно быть, он не заметил демонов в моих глазах. Я поднимаю пистолет и стреляю. Пуля пролетает прямо сквозь его открытый рот.

Другой пытается спустить Амелию вниз, судорожно дергая за цепи. Я преодолеваю расстояние в два шага, хватаю его за горло и впечатываю в землю с такой силой, что его череп трескается о грязь. Скандирование затихает в придушенном бульканье.

Мои руки дрожат, когда я отстегиваю ее, когда прижимаю ее хрупкое, избитое тело к себе.

— Я здесь. — бормочу я. — Прости меня, цветочек, клянусь тебе, я заставлю их страдать за каждую секунду твоей боли.

Она плачет. Слабая, но живая.

— Я знала, что ты придешь, — шепчет она. — я знала.

Я убираю с ее лица волосы, заляпанные кровью.

— Я обо всем позабочусь, просто отдыхай.

Я несу ее к машине, укладываю внутрь и трепетно прижимаюсь к ее нежным губам… Единственное мягкое, что осталось во мне. Я поворачиваю обратно к деревне с канистрами бензина, которые я достал из багажника.

Настало время мести. Все сто двадцать восемь акров этого пространства будут охвачены пламенем. Все сто сорок девять человек сгорят сегодня.

Я двигаюсь по этой прогнившей деревне, как демон, в одной руке бензин, в другой — пистолет. Сердце колотится, дыхание сбивается от ярости, от желания увидеть, как они все сгорят.

Я начинаю с первого коттеджа. Топливо шлепается о сухое дерево, проникая в щели. Запах бензина заглушает ночной воздух. Выходит мужчина с расширенными от ужаса глазами, кашляя от испарений. Он едва успевает вымолвить слово, как я всаживаю ему пулю между глаз и его тело безжизненно падает в грязь.

Я продолжаю двигаться. Посевы, жизненную силу этой деревни, обливаю бензином. Вонь усиливается, удушающая и пьянящая. На меня бросается мужчина, пытаясь выбить у меня из рук канистру. Я едва замечаю его и отпихиваю назад. Во мне столько ярости, что моя сила кажется нечеловеческой.

Следом идет группа, пять или, может быть, шесть человек. Отчаянные, напуганные. Они думают, что смогут остановить меня, что они могут спасти это место.

Их не спасти после того, что они сделали с Амелией.

Я нажимаю на курок. Один падает, другой шатается, хватаясь за брюхо, а затем падает. Остальные колеблются, их мужество иссякает. Один поворачивается, чтобы бежать, я стреляю ему в спину.

Трусы.

Я чиркаю спичкой и бросаю ее в пропитанное бензином поле. Огонь вспыхивает, оранжевое чудовище пожирает посевы, ползет по заборам, мчится к коттеджам.

Крики.

Панические голоса взывают. Одни просят воды, другие взывают к богам, которых никогда не существовало.

Женщина вскрикивает, когда пламя охватывает ее платье. Она кружится, бьет себя по рукам, пока не падает. Другой мужчина тащит ведро из колодца, руки дрожат так сильно, что он проливает большую часть воды. Я стреляю в него прежде, чем он успевает выплеснуть хоть каплю.

Некоторые из них все еще пытаются потушить огонь с помощью имеющихся у них средств или бегут в лес, как крысы. Но лишь немногие из них пытаются остановить меня, и не то чтобы им это удалось, но это показывает, насколько они трусливы. Не более чем овцы, которые не знают, что делать после смерти старших. Я отсекаю их одного за другим, как мясник, выбирающий куски. Они уже сделали свой выбор, когда решили сжечь ее. Так что теперь я сожгу их всех. Без пощады.

Я смотрю, как из ада выползают фигуры, кашляющие, плачущие, умоляющие. Это не имеет значения.

Я поднимаю пистолет.

Бах.

Бах.

Бах.

Один за другим они падают.

В тех, кто пытается бежать, я стреляю без колебаний. Остальных, слишком напуганных, чтобы двигаться, я заталкиваю в ад, который они создали. Я наблюдаю за всем этим, не обращая внимания на пламя.

Дым сгущает воздух, застилая небо, превращая его в кровавую дымку. Я продолжаю идти, продолжаю охотиться. Пока не останется ничего, кроме пепла и трупов.

А я буду стоять и смотреть на все это.

Это то, что они заслужили.

Дым начинает донимать меня. Глаза щиплет, а из горла вырывается тяжелый кашель. Я покидаю деревенскую площадь, убедившись, что ни у кого из них не осталось надежды.

Но тут я вижу белый грузовик, тот самый, на котором они приехали, и Линду, пытающуюся выбраться из него. Не раздумывая, я выливаю остатки топлива на капот, заливая его до тех пор, пока бензин не стекает по бокам и не скапливается под шинами.

Я чиркаю еще одной спичкой. Щелкаю ею в пропитанном бензином блоке двигателя.

Огонь вспыхивает мгновенно. Грузовик воспламеняется, пламя проникает под металл, стеклянные окна разлетаются от жара.

Стекло взрывается у меня перед лицом. Осколки вонзаются в мою щеку, но я не чувствую боли, только удовлетворение.

Линда смотрит на меня умоляющими глазами, безмолвно просит, но я просто смотрю, как она горит. Это то, что она заслужила за свои поступки.

Я ухожу, пока огонь не распространился настолько, чтобы заманить меня в ловушку, и направляюсь к машине, припаркованной достаточно далеко, чтобы избежать самого страшного. Тем не менее, жар лижет мне спину. Огонь будет распространяться, и быстро.

Я забираюсь на водительское сиденье, готовый увезти Амелию отсюда.

Но прежде чем я успеваю завести двигатель, ее окровавленная рука ложится на мою.

Она молчит. Ей не нужно ничего говорить.

Я понимаю без слов.

Она хочет смотреть. Еще немного.

И я разрешаю ей.

Она не просто моя, она — это я. Порежь ее, и я истеку кровью. Рани ее, и я стану самой смертью. Моя любовь не нежна, она всепоглощающая. Если она заплачет, я вырежу языки, которые говорили ей плохие слова. Если она истечет кровью, я утоплю весь мир в крови тех, кто причинил ей боль. Нет предела и нет конца, только огонь, только руины и трупы, которые я буду складывать у ее ног, лишь бы она была в безопасности.

Я бы сжег все и всех, пока в пепле не останется ничего, кроме нее и меня.

Вместе мы станем свидетелями того, как умирают последние угли этого жалкого места.

Вместе мы покончим со всем этим.

Амелия

На обратном пути Дэмиен заезжает в захудалый мотель, он выглядит заброшенным, даже разваливается на части. Думаю, он хочет, чтобы мы немного отдохнули перед долгой дорогой домой.

Портье замирает, увидев наше приближение. Она переводит взгляд на меня, отмечая, что я выгляжу избитой. Я вижу по ее лицу, она решает, стоит ли вызывать полицию. Любой здравомыслящий человек так бы и сделал, но прежде чем она успевает это сделать, Дэмиен выкладывает на стол пачку денег. Большие, толстые купюры, которые заставляют ее проглотить свою совесть. Она без лишних слов протягивает ключ, приковав взгляд к стойке. Я знаю, о чем она думает.

И она была бы права. Меня похитили, избили, пытали.

Но не человек, стоящий рядом со мной.

Я переминаюсь на ногах, сырая кожа горит с каждым шагом. Дэмиен сразу же замечает это и заключает меня в свои объятия. Мое тело прижимается к нему, и я вдыхаю его. Он пахнет порохом, дымом, кровью и яростью. Ни следа от запаха, который раньше был присущ ему. Теперь в нем только война. Война, которую он вел ради меня.

Дверь в нашу комнату со скрипом открывается, и она тускло освещена. Мы заходим внутрь. Только мы двое. Женщина, пережившая ад и мужчина, который сжег его дотла ради нее.

Дэмиен опускается на колени у моих ног, и что-то внутри меня трещит. Он зверь, демон, самый страшный человек, которого я когда-либо встречала, но он преклоняет колени ради меня.

Я не знаю, кто в той деревне лишил меня обуви, но это неважно. Теперь они все мертвы. Он поднимает мою ногу, его руки дрожат. Он смотрит на мозоли с затравленным, страдальческим выражением лица, а потом прижимается губами к моим ногам, целуя их, словно вбирая боль в себя. Ломается, распутывается, распадается на части прямо у меня на глазах.

Это не гигиенично, безрассудно, но я не говорю ему остановиться, потому что я знаю, что он едва держится, и я бы отдала ему все, что ему нужно в этот момент. Он так же травмирован, как и я.

Он задирает подол моего платья и стягивает его через голову. На мне остаются только лифчик и трусы. Он несет меня в ванную и ставит на раковину, его глаза бешено сканируют каждый сантиметр моего тела. Все его тело напряжено от ярости, глаза безумны. По-другому это не назовешь. Абсолютно невменяемый.

Я смотрю на себя сверху вниз, хотя мне это и не нужно. Я чувствую каждый синяк, каждый ожог. Мои ноги в волдырях, если бы он пришел позже, они бы обуглились. Пламя лижет их только потому, что он спас меня, пришел как раз вовремя.

Мои ребра багровые. Камни, которые они бросали, тяготели к ним больше, чем к чему-либо другому, но я не думаю, что они сломаны. Просто ушибы. На животе у меня тошнотворная смесь зеленого, синего и желтого, цвета гниющей мертвечины, благодаря удару, который нанес мне этот теперь уже мертвый человек.

Волосы спутаны, кожа головы сырая от того, что они меня тащили. Над бровью рана, а по бокам лица засохшая кровь, еще у меня красная, как омар, кожа, из-за мамы.

Моя мать.

Только сейчас дошло.

Она мертва.

И я ничего не чувствую.

До сегодняшнего дня я бы оплакивала ее. Но с первой пощечины, с ее слов, с того, что она предпочла кучу дурацких историй собственной дочери, она стала для меня такой же, как и все остальные люди в этой деревне.

От размышлений меня отвлекает его дыхание. Оно становится все хуже, резче, быстрее. Он задыхается. Убийство вырывается из него.

Когда он наконец заговорил, его голос был пустым.

— Я хочу вернуться.

— Что?

— Я хочу вернуться. — его челюсть и горло сжимается. — И хочу вернуть их, чтоб заставить их снова дышать, только чтобы я мог убить их снова.

Я должна была бы ужаснуться, сказать ему, чтобы он успокоился, сказать, что он не в своем уме. Но я этого не делаю, потому что его слова согревают мое сердце.

Этот человек успешно втянул меня в грязь вместе с собой, в темноту, в зло. Я такая же злодейка, как и он. Но быть злодейкой не так уж плохо, когда он рядом со мной. Я по локоть в грехе, и мне никогда не захочется его покидать.

Его сердце колотится о мои руки.

— Все кончено, — шепчу я. — все кончено.

— Нет. — он яростно трясет головой. — Никто не пометит тебя, кроме меня. — его дрожащие руки проводят по моей коже. — Ты моя. Твое тело, твоя кожа — все мое. — лоб опускается на мое бедро. — Я позволил им прикасаться к тебе.

Я ласкаю его волосы, пытаясь успокоить бушующий внутри него ураган.

— Ты пришел. — бормочу я. — Это все, что имеет значение.

— Не так быстро. — задыхается он. — Не раньше, чем они наложили на тебя свои гребаные руки. Не раньше, чем они причинили тебе боль. Я должен был убить их еще до того, как они об этом подумали.

Я дергаю его за волосы, откидывая голову назад, чтобы я могла видеть его лицо. Глаза дикие, а сам он выглядит бледным.

Я улыбаюсь, едва заметно.

— И что бы ты сделал, а? Убил бы всю деревню, как только я родилась?

Его губы подрагивают, но он не отвечает.

Потому что он думает об этом.

Мой мужчина — абсолютное зло и психопат, но он мой.

Он опускается еще ниже, снова прижимаясь губами к моим ногам. Я дергаюсь от прикосновения, волдыри нежные, но он не останавливается. Он целует каждый ожог, каждое больное место, и жар его рта раздирает меня сильнее, чем это мог бы сделать огонь.

Он прижимается поцелуем к моей голени. К моему колену, бедру. Мои ребра, синяки на них. Мой живот, уродливый зелено-голубой цвет. Каждый сантиметр кожи, который они пометили, он вернул себе.

Я прикусываю губу, глаза щиплет.

— Моя кожа больше не будет гладкой. — бормочу я. — Ты не против?

Его пальцы сжимают мою челюсть, грубо откидывая мою голову назад, заставляя меня не отводить взгляд. Зрачки широко раскрыты, выражение лица не поддается прочтению, губы нависают над моими, настолько близко, что я чувствую жар его дыхания.

— Не против? — его голос смертельно опасен, низкий и резкий. Он проводит пальцем по засохшей крови на моей щеке. — Твое тело — мое. Твои шрамы — мои. Каждая отметина, которую они оставили на тебе, теперь принадлежит мне. Ты прекрасна, и ты всегда будешь такой. — он целует меня в шею, проходясь по красной от гнева коже, оставленной моей матерью. — И если ты еще хоть раз скажешь что-то подобное, клянусь, я заставлю тебя смотреть на себя в каждое зеркало, пока ты не увидишь то, что вижу я.

Я верю ему, и моя неуверенность в себе исчезает сразу же, как только речь заходит о нем.

— Я должен был отвезти тебя в больницу, — хрипит он. — я должен отвезти тебя сейчас, но я не могу. Я, блядь, не могу.

Я чувствую его отчаяние, ненависть к себе.

— Я бы застрелил их. — шепчет он. — Я бы застрелил того, кто хотя бы взглянул на тебя. Я едва держусь за свой рассудок, цветочек.

При упоминании о больнице что-то во мне замирает.

— Нет, — вздыхаю я. — пожалуйста. — я умоляю мгновенно. — Я просто хочу, чтобы какое-то время мы были вдвоем. Только мы. Пожалуйста.

Я в ужасе. Что, если кто-то снова схватит меня? Единственный человек, которому я сейчас доверяю это Дэмиен.

— Ты в порядке?

Я киваю, теснее прижимаясь к нему.

— Я в порядке. Просто сейчас я не могу доверять никому, кроме тебя. Не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне, кроме тебя, какое-то время. — я звучу слабо, но мне все равно.

— Я никого к тебе не подпущу, — клянется он. — не сейчас и никогда.

Он ведет меня в душ, но колеблется. Я знаю, что он тщательно обдумывает все свои действия, чтобы не причинить мне боль. Он никогда не сможет причинить мне боль. Конечно, иногда он пугает меня до смерти и его любовь нетрадиционна, но у меня нет никаких сомнений в том, что этот человек любит меня. Поэтому я поднимаю руки в знак капитуляции, давая ему разрешение делать со мной все, что он захочет.

Он расстегивает лифчик, и он соскальзывает с моих рук, падая на кафельный пол, затем он снимает с меня трусики.

— Мне так чертовски жаль. — дышит он, прижимаясь к моей коже.

— Это не твоя вина.

— Моя. — огрызается он. — Я позволил им… — он прерывает себя резким вдохом. — Я должен был запереть тебя, чтобы никто не мог причинить тебе вреда, чтобы ты всегда была моей.

— Я все еще твоя.

— Чертовски верно. — я слышу, как он бормочет себе под нос, прежде чем начать принимать душ.

Я хочу посмеяться над его словами, над его собственничеством, но вода жжет.

Вода резко обжигает мою сырую кожу и мозоли на ногах. Я вздрагиваю, и давление на глазные яблоки усиливается. От боли я слегка покачиваюсь, но Дэмиен рядом, полностью поддерживая меня.

— Я знаю, цветочек. — бормочет он. — Я знаю, просто держись.

Он осторожно, медленно моет меня, распутывая колтуны в моих волосах, успокаивая мою больную кожу головы. Он проводит мочалкой по мне с такой нежностью, что это похоже на шепот.

Никто никогда не обращался со мной так, как будто я что-то ценное.

Он накидывает на меня халат из мотеля и усаживает на кровать.

Берет аптечку и снова опускается передо мной на колени, дезинфицируя и перевязывая мои раны с такой сосредоточенностью, словно я центр его вселенной. И, возможно, так оно и есть.

— Я так сильно тебя люблю. — признается он.

По моей щеке скатывается слеза.

— Все время, пока они причиняли мне боль... когда я думала, что умираю… — я подавила вздох. — Единственное, о чем я жалела, это о том, что не сказала тебе, что люблю тебя, Дэмиен.

— Я не могу простить себя, — пробормотал он.

— Тогда позволь мне простить тебя.

В его ледяных голубых глазах я вижу одержимость.

Он тонет во мне и не хочет, чтобы его спасали.

Амелия

Я хожу так, как никогда раньше.

В моих движениях появилась уверенность. Тьма прижимается ко мне, как вторая кожа, потому что я знаю, без тени сомнения, что за мной идет человек, который обещал сжечь мир ради меня и действительно это сделал.

Он — мой якорь.

Сила, которая поддерживает меня, укрепляет, позволяет вести себя как девушка, с которой наконец-то сняли цепи.

Больше нет деревни, нависшей над моей головой. Нет больше угроз, произносимых шепотом, больных идеологий, давящих на меня тяжестью тысячи солнц. Нет больше невидимых цепей и границ, удерживающих меня в жизни, которую я никогда не выбирала.

В этом холодном, неумолимом городе мне удалось создать свое собственное сообщество. Я создала кокон с людьми, которые понимают меня и любят: Маргарет, Руби, Дэмиен. Руби была вне себя от радости, когда узнала новости. Она постоянно спрашивала, все ли со мной в порядке и не нужно ли мне что-нибудь. Я никогда не ожидала, что кто-то будет так заботиться обо мне и я так благодарна людям, благодаря которым я чувствую, что принадлежу им.

Мой мужчина освободил меня.

Он освободил не только меня, но и кое-кого еще. Того, о ком я забочусь, того, кто жил в страхе, как и я.

Я сижу у больничной койки Маргарет, крепко держа ее за руку, и мой большой палец касается хрупких косточек на ее костяшках. Прошло несколько дней с тех пор, как все рухнуло. С тех пор как мир, который я когда-то знала, сгорел дотла.

Операция была рискованной, но она все еще со мной.

Она выглядит по-другому. Старее. Страх, истощение, годы пряток измотали ее.

Но она здесь, она выжила.

И до сих пор не открыла глаза.

Мое горло сжимается. Я протягиваю руку, поглаживая ее седые волосы.

Я сдерживаю слезы.

— Маргарет.

Как и в последние несколько дней, она ничего не отвечает мне.

— Все кончено, — шепчу я. — Все ужасное кончено.

Я прижимаюсь лбом к ее руке.

— Дэмиен сжег все дотла, — вздыхаю я. — Деревню и людей. Тех, кто причинил нам боль. Они все мертвы и от них ничего не осталось. Они больше не могут нас трогать. Пожалуйста, открой глаза. — умоляю я.

Ничего.

Кардиомонитор пищит рядом со мной, его ровный ритм не успокаивает бурю внутри меня.

— Проснись, Маргарет, — умоляю я. — мир ждет тебя.

Слезы падают без моего разрешения. На мое плечо ложится теплая рука Дэмиена.

Он не отходил от меня с той ночи, с тех пор как он вынес меня из Хелла и больше не оглядывался.

— Она очнется, — мягко говорит он. — она сильная, как ты.

Моя рука находит его руку и сжимает ее.

Он здесь.

Я здесь.

Мы свободны.

— Медсестра ждет тебя.

Я напрягаюсь. Он мгновенно замечает.

— Амелия. — предупреждает он, глаза темные и бесконечные, наполненные такой одержимостью, о которой я никогда не думала, что буду свидетелем. — Ты должна это сделать, иначе им станет еще хуже.

Мы сами обработали мои раны в тот день, когда Дэмиен спас меня. К сожалению, в ожоги на ногах попала инфекция. Я не жалею об этом. В тот день я не могла находиться среди людей, мне нужна была тишина, нужен был он.

Медсестра добрая и нежная. Она всегда заботится обо мне, но после всего случившегося у меня появилась странность, я ненавижу, когда ко мне прикасается кто-то, кроме Дэмиена.

— Я сейчас приду. — обещает он. — Ей просто нужно сменить повязку.

Я киваю.

Раздается стук в дверь.

— Войдите, — зовет он.

Медсестра входит с яркими глазами и спокойной улыбкой.

Дэмиен сдвигается с места, притягивает меня к себе на колени, обхватывая руками.

— Вы так очаровательны. — говорит она. — Давай покончим с этим, милая, — напевает, настраиваясь.

Я чувствую, как напрягается тело Дэмиена, когда она опускается на колени и разворачивает марлю на моих ногах. Он внимательно следит за ней, никогда не позволяя ей прикасаться ко мне без моего участия. Я благодарна, что она уважает наши границы. Она ангел.

Она работает быстро, заменяя марлю и прикладывая что-то прохладное, что успокаивает жжение.

— Я вижу много пар, — бормочет она, — но вы двое? Вы нечто иное. — она хихикает. — Он так на тебя смотрит.

Я бросаю взгляд на Дэмиена.

Его глаза устремлены на мои ноги, челюсть сжата. Он до сих пор винит себя за то, что не нашел меня раньше. За то, что не смог отвезти меня в больницу той ночью и не развалился на части.

Я не люблю, когда кто-то прикасается ко мне, а он ненавидит, когда ко мне прикасаются другие. Пара, созданная на небесах... или в аду.

Она заканчивает, закрепляя последнюю повязку.

Я наконец-то дышу.

— Спасибо.

Как только за ней захлопывается дверь, в кармане Дэмиена пищит телефон.

Он превращается в камень.

Достает его, бросает взгляд на экран и начинает вставать, осторожно убирая меня со своих коленей. Я мгновенно реагирую, обхватывая пальцами его запястье.

Нет.

Никаких секретов.

Больше нет.

Я не говорю об этом вслух, он видит это в моих глазах.

Делает свой выбор и отвечает.

— Я не знаю, где твоя дочь, Ричард.

Пауза. Он разминает шею.

— Если ты не держишь ее на коротком поводке, то это, похоже, твоя проблема.

Я слышу только его слова, но большего мне и не нужно.

Это Ричард. Отец Линды.

— Разве не ты организовал ее брак? Если она сбежала, это на твоей совести. — его голос становится резче. — Это последний раз, когда я хочу об этом слышать. Линда не мое дело и не моя забота.

Он звучит убедительно, но мы оба знаем, где Линда. Где-то в аду, ее прах развеян вместе с грязью.

Дэмиен сказал мне, что той ночью он нарушил одно из своих давних правил: он не убивает женщин.

Но Линда?

Она не была женщиной, она была злом во плоти.

Никто из нас не жалеет об этом. Он часто говорит мне, что если бы мог вернуться назад, то сделал бы ее смерть медленнее.

Его большой палец рисует круги на моем бедре, словно ему нужно напоминание., что я здесь, в его объятиях и никто меня не отнимет.

Линда провожала меня на смерть с улыбкой на лице.

Знаешь что, Линда?

Только одна из нас еще стоит на ногах. И это не ты, сучка.

Я устраиваюсь рядом с Маргарет, которая выглядит слишком маленькой в этой кровати. Мне приходится постоянно напоминать себе, что мы справились.

Я снова сжимаю ее руку.

Долгое мгновение ничего не происходит.

Затем слабое давление, сжатие в ответ.

Я едва не вскакиваю со стула.

— Дэмиен, — зову я, сердце колотится в груди. — Дэмиен!

— Я вижу это. — говорит он, широко раскрыв глаза.

Ресницы Маргарет вздрагивают, прежде чем она открывает глаза.

— Привет. — вздыхаю я, протягивая руку к чашке с водой на прикроватной тумбочке. — Вот, выпей.

Она даже не смотрит на чашку. Вместо этого она тянется к моему лицу, заставляя меня встретиться с ней взглядом.

Ее голос хриплый.

— Это правда?

— Что?

Маргарет тяжело сглатывает, ее горло работает.

— Все кончено?

Теперь я понимаю. Проходит секунда, но я киваю.

Ее тело глубже погружается в матрас, словно она наконец-то может отдохнуть.

— Я слышала тебя. — бормочет она.

Она слышала меня. Истории, которые я ей рассказывала, заверения, мольбы. Она слышала все это.

Она слегка поворачивает голову, и ее взгляд падает на Дэмиена.

— Ты сжег их?

Дэмиен отталкивается от стены и подходит ближе, его лицо нечитаемо.

— Всех до единого.

Маргарет подавилась звуком, наполовину всхлипом, наполовину смехом. Но это не печаль, это облегчение.

Она оглядывается на меня.

— Мы свободны?

Я снова киваю.

Ее губы шевелятся, словно она хочет что-то сказать, но ничего не выходит.

Я знаю, что она чувствует.

Каково это, так долго носить в себе страх, а потом понять, что его больше нет.

— Мы выжили. — удивляется она.

— Мы выжили.

— Оказывается, Хранитель Ада все таки был настоящим. — ее губы кривятся в нечто, почти напоминающее улыбку. — Но все это время он был на нашей стороне.

Я никогда раньше не думала об этом в таком ключе.

Дэмиен Хранитель Ада.

Мой Хранитель Ада.

Все еще погруженная в раздумья, я дотягиваюсь до кнопки вызова медсестры и нажимаю ее.

Эти старые писания, мифы, наполнявшие страхом мое детство, может быть, все-таки не были мифами. Может быть, это были предупреждения. Но Хранитель Ада, несмотря ни на что, всегда был на моей стороне.

Приходит медсестра и начинает суетиться над Маргарет. Я отхожу в сторону и становлюсь рядом с Дэмиеном.

В новостях не умолкали новости о том, что произошло. Пожар, говорили они. Авария, которая распространилась слишком быстро и поглотила все на своем пути. Ничто не уцелело. А тела? Сгорели до пепла.

Я не чувствую вины перед людьми, которых знала всю свою жизнь. Они пытались убить меня, и им бы это удалось, если бы Дэмиен не нашел меня первым.

Я такая же морально серая, как и он.

Полиция нагрянула ко мне, как только я вернулась. Вопросы, подозрения. Это было ошеломляюще. Но у Дэмиена есть друзья в нужных местах. Друзья, которые все упростили. Они рассказали мне историю, которую я должна была повторять, как будто верила в нее. Дэмиен гнался за грузовиком, что заставило людей в масках запаниковать и выкинуть меня, пока их не поймали. Просто и правдоподобно.

Никакой связи между нами и горящей деревней. Ни тел для анализа, ни пулевых отверстий для объяснения. Все превратилось в пепел.

Никаких улик, просто несчастный случай. Пожар, который распространился слишком быстро, слишком дико, не оставив после себя ничего. Перестрелка без подозреваемых и мотивов. Вот так мы вышли чистыми.

Как только медсестра заканчивает осматривать Маргарет и уходит, я спешу к ней.

Я колеблюсь, но вопрос тяжело давит мне на грудь. Даже если сейчас не самое подходящее время, я не могу держать его в себе.

— Почему ты никогда не говорила мне?

Маргарет смотрит на меня так, будто ждала этого момента, но и боялась его.

— Я не знала, как. — признается она. — Сначала я боялась. Ты пришла от них и долгое время я думала, что, возможно... возможно, они послали тебя сюда, чтобы вернуть меня обратно.

Я качаю головой.

— Никогда.

Дэмиен остается рядом. Он никогда не покидает меня, но и не вмешивается.

— Теперь я это знаю. — говорит она, глубоко вздохнув. — Но тогда? Я должна была быть уверена. Я должна была защитить себя. Через некоторое время я увидела в тебе слишком много себя, Амелия. Я знала, что ты такая же, как я. Но не знала, как рассказать все это.

Почему она пошла на риск? Зачем взяла меня к себе, даже если думала, что я могу быть одной из них?

— Но если был хоть один процент вероятности, что ты такая же, как я, если была хоть малейшая возможность, что ты сбежала от них, я не могла рисковать, оставляя тебя на холоде. С таким же успехом я мог бы лечь рядом с тобой. Я должна была тебе сказать. — вздыхает она.

— Ты не должна чувствовать себя виноватой, Маргарет. — я пытаюсь ее успокоить.

Она слабо смеется и смахивает слезу.

— Мы обе знаем, что чувство вины так не работает.

Я не хочу больше зацикливаться на прошлом, оно осталось позади.

И теперь?

Все, на чем я хочу сосредоточиться, это будущее, в котором мы с Дэмиеном наконец-то сможем жить долго и счастливо.

Амелия

Тьма живет во мне. Она растет, разрастается и вторгается в меня, пока единственное, что я знаю, это грех и тень, но я не могу быть счастливее.

Прошел месяц с тех пор, как я в последний раз стояла здесь. Месяц с тех пор, как я вернулась в Хелл.

Тридцать дней преданности Дэмиена. Тридцать ночей его поклонения. Он дал мне все и больше, чем я когда-либо могла себе представить. Я тонула в его любви, задыхалась от его прикосновений, от его желания. Это был рай.

Но иногда нам хочется немного ада.

Я поворачиваюсь, и он оказывается рядом. Дэмиен, мой темный бог, мой палач, мое спасение. Он стоит передо мной, в его глазах отражаются руины, которые мы оставили после себя. Наши дыхания смешиваются в пространстве между нами, наполненные не только желанием.

Мы пришли сюда, чтобы поиграть. Чтобы осквернить кладбище, которое мы построили.

Я улыбаюсь, медленно и лукаво, и достаю ожерелье, которое он подарил мне несколько месяцев назад. Дэмиен как-то признался, что поместил в него маячок.

— Вот это было бы жульничеством. — пробормотала я, удерживая его взгляд, пока наматывала цепочку на пальцы. Я сразу же срываю ее. Бриллианты щелкают, и я позволяю ей упасть в грязь у моих ног.

Его ноздри раздуваются, в глазах вспыхивает обсидиан. Я вижу момент, когда он решает, что именно собирается со мной сделать.

Я поворачиваюсь на пятках и бегу в деревню.

Первые несколько секунд тишина. Затем я слышу мрачное хихиканье.

Он дал мне фору.

Подо мной неровная земля, грязь смешалась с пеплом тех, кто когда-то жил здесь. Тут ничего не осталось: ни людей, ни животных, ни растительности. Только руины, смерть и память о деревне, которая пыталась похоронить меня, и о человеке, который сжег ее дотла.

И, Боже, я промокла.

Ночной воздух обжигает кожу, когда я пробираюсь вперед, уклоняясь от остатков разрушенных коттеджей. Я напряженно вслушиваюсь, ожидая звуков его погони.

Ничего не слышно.

Это тревожит меня.

Он здесь и я знаю это. Он ждет и наблюдает.

Вопрос в том, где?

Я рискую оглянуться через плечо.

Ничего, кроме темноты.

Сердце колотится, от адреналина кружится голова. Я делаю выпад вперед, целясь в разбитые остатки места поклонения: святилище старейшины. Его скелетные останки тянутся к небу, как скрюченные пальцы. Если я смогу...

В углу моего зрения мелькает тень.

Слишком поздно.

Я резко поворачиваюсь, едва увернувшись от его хватки. От волнения, вызванного охотой, погоней, неизбежной поимкой, у меня мокрые трусики.

Я ныряю за святилище, моя грудь вздымается и опускается в неровном дыхании. Я заглядываю за край, ищу и жду.

Снова тишина.

Затем... тихое движение.

Он близко. Так близко.

Я прижимаю руку к животу, чувствуя, как по телу разливается жар возбуждения.

Когда я снова делаю движение, чтобы отстраниться, рука обхватывает мое запястье.

Я едва успеваю вздохнуть, как меня крутят и прижимают к святыне. Мои запястья зажаты над головой, а тело Дэмиена прижато к моему.

Я не сопротивляюсь и вместо этого наклоняю голову, предлагая свое горло.

Из его груди вырывается рык.

— Думаешь, я не найду тебя, маленький цветочек?

— Думаю, ты позволил мне бежать дольше, чем обычно.

— Я решал, что с тобой делать.

— И?

Он опускает голову, зубы скребут по моей челюсти.

— Я собираюсь погубить тебя.

Когда он поднимает меня на руки, неся через остатки нашего разрушения, я понимаю, что позволю ему.

Снова. И еще раз. Снова.

Его руки повсюду. Они словно огонь. Он сжимает мою попку, грудь, бедра. И каждый раз, когда он прикасается ко мне, я чувствую себя полноценной.

Он прижимает меня к холодной земле, пепел деревни прилипает к моей коже, его вес впечатывает меня в землю.

Его рот прижимается к моему. Поцелуй жестокий, претенциозный, полный свирепости всего, что он сделал с этим местом, с этими людьми, со мной. Он на вкус как дым, как кровь. Как ад и рай.

— Я собираюсь переделать тебя и когда я закончу, ты не будешь знать, где кончается тьма и начинаешься ты. — шипит он, облизывая меня от уха до ключицы.

Я сдерживаю стон. Это удовольствие, которого я больше не стесняюсь. Все, что я делаю с Дэмиеном, правильно. Даже в том, что касается грязи, все идеально.

— Ты никогда не была предназначена для них и никогда больше не будешь им принадлежать. — клянется он, разрывая мое платье посередине. Я остаюсь в одних мокрых трусиках. — Ты принадлежишь мне.

Мое тело выгибается навстречу ему в нетерпении. Я жажду этого извращенного способа спасения.

— Я всегда была твоей.

— Ты так совершенна, маленький цветочек. — шепчет он, обхватывая ртом мой сосок. Он натягивает его, а затем успокаивает мягкими облизываниями. Я таю. — Тебе нравится, когда к тебе прикасаются в дополнение к тому, что я сжег для тебя? — хмыкает он, продолжая обхватывать ртом один сосок и пощипывать другой.

Я вздрагиваю, мое тело отвечает ему раньше, чем я сама. И все же я киваю.

Он целует мой живот с открытым ртом, тот блестит от его слюны. Лижет меня, как рожок мороженого, и нервы там искрятся прямо к моему клитору. Наслаждение ослепляет.

— Я разрушу империи, покончу с наследием, сожгу религии ради тебя. Просто скажи это.

— Ты единственный, кому я поклоняюсь. — удается мне простонать.

Он тащит меня за волосы, заставляя встать на колени. Притягивает ближе, расстегивает брюки и достает свой член.

Мои губы раздвигаются. Он смотрит на меня с темным, бесконечным голодом.

— Открой ротик шире, маленькая грешница.

Я целую его по всей длине, широко раскрыв глаза. Он вводит кончик в мой рот, я сосу, проводя языком.

— Посмотри на себя, — пробормотал он. — Поклоняешься мне, как будто я единственный бог в твоем мире.

Я жужжу вокруг него, наблюдая, как сжимается его челюсть, как дергаются пальцы в моих волосах. Сила проникает в меня. Когда-то я бы застеснялась, а теперь мне это нравится. Нравится, как он раскрывается передо мной, как я могу сделать этого ужасающего мужчину слабым с помощью своих губ, рук, тела.

— Все, что я разрушаю, я разрушаю ради тебя. — хрипит он. — Каждый грех, который я совершаю, я совершаю ради тебя.

Он откидывает меня назад ровно настолько, чтобы видеть мое лицо, проводит большим пальцем по распухшим губам.

— Моя хорошая девочка так хорошо меня принимает.

Я обхватываю его пальцами, медленно поглаживая, дразня.

— Я могу принять больше.

Он ухмыляется, прежде чем войти глубже. Я задыхаюсь, дышу через нос, чтобы ослабить давление. Мои глаза слезятся, но он держит мою голову неподвижно. Мне это нравится. Другая его рука поднимается, поглаживая мои волосы, пока я задыхаюсь.

— Я единственный, кому ты будешь преклоняться. Единственный, кто тебе нужен.

И он прав. Абсолютно прав.

За волосы он оттаскивает меня от моего любимого лакомства. Перевернув меня на живот, я вжимаюсь щекой в землю. Пальцы впиваются в грязь, копаясь в остатках того, что было раньше. Эш прижимается к моей коже, к нему, к нам. Его руки тянутся по моей спине, спускаются к бедрам, и он срывает с меня трусики.

— Почувствуй это, Амелия. Остатки того, что я сжег для тебя. Пусть они смотрят на нас, пусть они увидят, чем на самом деле является наша религия.

Я никогда не смогу отказать этому человеку. Мои пальцы впиваются в сажу. Она проникает под ногти, так глубоко, что я не думаю, что когда-нибудь снова почувствую себя чистой. Он наблюдает за мной с темным очарованием, его зрачки поглощают серебро радужки. Без предупреждения он входит в меня.

Мои глаза закатились от смеси боли и удовольствия, но в основном от удовольствия.

Он вбивается в меня, жестко и неумолимо, а я издаю звуки, которые заставили бы покраснеть самого дьявола. Каждый толчок жестокий, неумолимый, именно такой, какого я жажду.

— Ты знаешь, на чем стоишь? — пробормотал он, в его голосе звучала властность. — Пепел и пыль. Все, что осталось от тех, кто причинил тебе боль. Кто думал, что может прикоснуться к тебе. Посмотри, где они сейчас и посмотри, где ты. Посмотри, куда я тебя завел.

Мы действуем как животные. Вот во что превращает меня Дэмиен, в животное, которое не может думать ни о чем, кроме удовольствия, которое он дарит. Я бессвязна, не в состоянии составить слова, поэтому позволяю ему говорить.

— Они горели за тебя, — рычит он. — а теперь ты горишь за меня.

Мы запутались. Ни один здравомыслящий человек не переживает травму так, как мы.

С последним толчком он выходит из меня. Я следую за ним, распутываясь вокруг него.

Мы проваливаемся друг в друга. Он стягивает с себя рубашку и одевает меня в нее. Мы растекаемся по земле, обессиленные и обмякшие.

Когда мое тело содрогается от толчков, он берет мою покрытую копотью руку и нанизывает на палец что-то холодное. Кольцо. Кольцо из темного металла, в центре один черный бриллиант.

Я смотрю на него, сердце колотится в груди.

— Ты даже не попросил меня выйти за тебя замуж.

Дэмиен ухмыляется.

— Ты принадлежишь мне, Амелия. Мне не нужно просить.

Это должно быть возмутительно, но никогда еще не было ничего более правильного.

И все же я поднимаю подбородок, отказываясь отступать.

— Тогда позволь мне владеть и тобой.

Что-то мерцает в его глазах, сырое, неприкрытое. Что-то, что могу видеть только я. Он прижимается лбом к моему и шепчет:

— Ты уже владеешь.

Его пальцы обводят мою челюсть, удерживая мой взгляд, пока он произносит свои клятвы, не мягкие, не сладкие. Темные и нерушимые.

— Ты моя. В этой жизни и в следующей. В каком бы аду или раю мы ни оказались. Я клянусь хранить тебя, требовать тебя, уничтожать все, что посмеет встать на нашем пути. Я буду поклоняться тебе в огне и руинах, Амелия. Я никогда не отпущу тебя.

Мое тело, моя душа, каждая частичка меня — его. И я не хочу, чтобы было иначе.

Я сжимаю кольцо и даю ему ответную клятву.

— Я клянусь никогда больше не бояться темноты, потому что ты в ней со мной. Я клянусь любить тебя не так, как велит мне мир, а так, как нам суждено. Я клянусь никогда не позволять тебе стоять на коленях в одиночестве. Я твоя, Дэмиен. Твоя во всем, что имеет значение.

Мы целуемся так, словно это наш последний вздох, голодные, дикие, отчаянно желающие слиться в одно целое. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, запутавшись в разрушенной земле, я испускаю задыхающийся смех.

— Маргарет и Руби будут очень рады.

Дэмиен хмыкает, целуя мой безымянный палец, а его пальцы рисуют ленивые круги на моих бедрах. Я улыбаюсь ему в грудь.

В моей жизни никогда не было ничего определенного. Но сейчас?

Он — моя единственная константа.

Прошлое ушло, сгорело, превратившись в пепел под нашими телами. И из этого пепла восстало нечто новое. Искаженное. Нечестивое. Совершенное.

Потому что любовь — это не только свет.

Иногда самая священная любовь рождается в темноте.

Хранитель Ада никогда не был мифом.

Хранитель Ада это человек.

А я — его вечный грешник.

КОНЕЦ.

Перевод выполнен исключительно в некоммерческих целях. Все права на оригинальное произведение принадлежат его автору и правообладателям. Перевод не является официальным и не претендует на авторство оригинала.