– Всем лежать! Лицом в пол! Руки на затылок! – мой голос гремит на весь коридор дешёвого хостела.

Я иду по центральному коридору, заглядывая в распахнутые двери.

Пара испуганных гастарбайтеров прижалась к грязному матрасу, с другой стороны какой-то тип с перегаром тупо пялится, не понимая, что происходит.

Я подхожу к последней комнате в конце. Дверь приоткрыта.

Толкаю её плечом.

И замираю.

В темной комнате у самого окна стоит девушка. Одного взгляда достаточно, чтобы понять ей здесь не место.

Такой вонючий хостел и такая нежная девочка. Я даже не уверен совершеннолетняя ли она.

И даже на секунду теряюсь. Дорогое худи, спортивные штаны, у её ног дорожный рюкзак.

На голове капюшон, который скрывает пол лица. Вижу, она готова выпрыгнуть в окно, а тут, простите, второй этаж.

Мне ещё смерти подростка на руках не хватало.

– На пол! Быстро! – командую я, но уже поздно.

Она не слушается, делает рывок к окну, подхватывая свой рюкзак. Я за ней. Профессиональный рефлекс срабатывает быстрее мысли.

На ходу вщёлкиваю пистолет в кобуру и в два шага настигаю её. Хватаю её за плечи – она оказывается удивительно хрупкой.

Проворачиваю, укладываю лицом вниз на линолеум, прижимаю своим весом.

– Лежи смирно! Не двигаться! – рычу я ей прямо в ухо, прижимая её запястья к линолеуму.

– Отпусти! – её голос, сдавленный, полный ярости. Она дёргается всем телом, пытаясь вывернуться. – Руки убери! Я ничего не сделала!

– Сказал лежать, значит, лежи смирно! – я сильнее наваливаюсь весом, гася её попытки вырваться. Пахнет от неё вкусно, как от сладкой булочки. Даже слюна выделяется. Это наверно потому что голодный. Кофе даже выпить не успел.

А ещё она извивается подо мной, и это возбуждает. Очень невовремя кстати, я даже себя озабоченным чувствовать начинаю.

– Успокойся, и всё будет нормально.

– Нормально? – она фыркает. – Ты вломился ко мне в комнату, повалил на пол, а теперь говоришь «успокойся»? Что тебе вообще надо?

– От тебя? Ничего, – сквозь зубы говорю я, наконец нащупывая холодную сталь наручников. Почти.

– Отец тебе заплатил, да? – вдруг выдыхает она, и в её голосе прорывается отчаяние. – Слушай, я заплачу тебе больше. В два раза больше, только отпусти.

Отец. При чём тут отец? У девчонки семейные проблемы, решаю я. Сбежала из дома, наверно, но это не моё дело.

– Мне плевать, кто твой отец, – бурчу я, пытаясь защёлкнуть браслет. – И на деньги твои тоже. Ты сейчас нарушаешь…

И тут её тело, до этого дёргающееся подо мной, вдруг замирает и расслабляется.

– Ладно, – покорно говорит она.

Слишком резко расслабляется, у меня автоматически срабатывает инстинкт, но всё равно с опозданием.

Я не успеваю среагировать и податься назад, когда она упирается руками в пол изо всех сил и резко откидывает голову назад.

Раздаётся отчётливый хруст. Её затылок приходится мне прямиком в переносицу.

Боль мгновенная и ослепляющая. Перед глазами плывут белые и чёрные круги, даже слёзы выступают. Я ахаю, рефлекторно разжимаю руки.

Этой доли секунды ей хватает. Она выворачивается, выскальзывает из-под меня и вскакивает на ноги. Я, ещё не видя ничего толком, делаю отчаянный бросок, ловлю её за ногу. Дёргаю изо всех сил на себя.

Но в моей руке остаётся только её кроссовок.

Последнее, что я вижу, как она, прихрамывая на одну ногу, мчится к распахнутому окну, откидывает москитную сетку и буквально вываливается в темноту. Снаружи доносится глухой стук. Сердце замирает.

Разбилась?

Потом торопливый, затихающий вдали топот.

Нет, не разбилась, видимо, приземлилась на какую-то крышу.

Я встаю, сжимая в кулаке этот дурацкий трофей. По лицу течёт тёплая кровь, нос горит огнём, в голове гудит. Понимаю – сломан. И это пиздец, как нелепо. Я Арсений Соколов, капитан полиции, старший оперуполномоченный, упустил мелкую девчонку.

В дверь заглядывает Петрович.

Приклад «Стечкина» холодный и непривычно тяжёлый в руке после служебного «Глока». Я вбираю в себя воздух, задерживаю дыхание на полвдоха. Мишень на двадцати пяти метрах, но стреляю я не для галочки. Каждый выстрел сейчас – это ещё один плюс в моём резюме.

Первый спуск. Отдача бьёт в ладонь, привычно и чётко. Второй. Третий. Не думаю о мишени, думаю о стекле за моей спиной.

Там, в затемнённой комнате за бронестеклом, сидит Аркадий Сомов. Он не просто смотрит – он оценивает меня и мои боевые качества. Как товар. А мне надо быть сейчас безупречным товаром, чтобы пройти отбор в его штат.

Четвёртый выстрел. Пятый. Тишина, нарушаемая только лязгом механизма, везущего мишень к смотровому окну.

Я опускаю пистолет, снимаю защитные очки. Только сейчас позволяю себе обернуться.

Мишень прижалась к стеклу. В центре «десятки», в радиусе спичечного коробка – плотная кучка из пяти пробоин. Идеальная группа. Работа снайпера, а не телохранителя, но именно это и должно произвести впечатление.

За стеклом Сомов слегка наклоняется вперёд, его каменное лицо не выражает ничего, кроме лёгкого интереса. Он что-то говорит своему тренеру, коренастому мужчине с бычьей шеей, который тут же что-то заносит в планшет.

На вид Сомов седой, невысокий, приятный мужчина лет 55. Глаза умные, спокойные, как у доброго врача. Одет скромно, но дорого. Говорит тихо, вежливо.

Но это обманчивое впечатление: за этой оболочкой – холодный логист, который уже несколько лет занимается поставкой оружия. И последние полгода мы пытаемся его достать.

Сомов нажимает кнопку, и его голос, слегка приглушённый, звучит в моих наушниках:

– Кучно. Дисциплинированно. Мне нравится. Редко вижу такую осмысленную стрельбу.

Киваю, не улыбаясь. Благодарность в таких кругах – признак слабости.

По легенде я бывший офицер-контрактник, старший лейтенант, служил в одной из армейских бригад спецназначения. Уволился со службы по распространённой причине: «не вижу перспектив, хочу зарабатывать деньги».

В этот момент боковая дверь на галерее открывается, впуская полосу света и звуки дождя снаружи. Входит девушка.

Она в белой футболке, на которой проступают тёмные пятна от капель, в джинсах, запачканных у подола. У неё мокрые, каштановые волосы, прилипшие к щекам.

Она подходит к Сомову, не глядя на стрельбище, и наклоняется, чтобы что-то сказать ему на ухо. Её движения резкие, немного нервные.

Мой взгляд цепляется за неё против воли. Не из-за красоты, хотя этого у неё не отнять. Красивая, но какая-то красота у неё чудная. Не привычных стандартов красоты с пухлыми губами и идеальной внешностью.

У неё большие немного раскосые глаза, небольшие натуральные губы, узенький подбородок. Минимум косметики. Если бы не фото в папке с самим Сомовым, я бы и не знал, что это его дочь. Но на фото она выглядит совсем по-другому.

И всё же глаз цепляется за неё не только из-за этого, но и из-за странного ощущения, будто я где-то её видел. То, как она держит голову, чуть втянув шею. Как жестикулирует.

Сомов, не отрывая глаз от моей мишени, коротко кивает ей, и она отступает, наконец бросая рассеянный взгляд в мою сторону. Через толстое стекло наши глаза встречаются на долю секунды. Она задерживает свой взгляд на мне дольше, чем следовало бы. И я тоже смотрю на неё, как загипнотизированный.

И всё же она первой отводит взгляд, поворачивается к вешалке, снимает с крючка огромное, мешковатое худи белого цвета. Накидывает его на плечи. Потом поднимает руки, чтобы натянуть капюшон на мокрую голову. И в этом движении – резком, отрывистом, будто она хочет спрятаться от всего мира, – меня озаряет.

Память мгновенно подкидывает картинку из прошлого двухмесячной давности.

Тёмный коридор. Вонь дешёвого хостела. Спина в чёрном худи. Отчаянный рывок к окну. И этот же самый жест – поправить капюшон, перед тем как исчезнуть.

Это она. Та девочка, которая вырвалась тогда, оставив в моей руке белый кроссовок, а перед этим сломала мне нос.

Вот почему она показалась знакомой. И судя по четко очерченной выпирающей груди совсем не подросток, как мне показалось тогда в темноте.

Вполне зрелая девушка.

София – дочь Аркадия Сомова.

Она больше не смотрит в мою сторону. Застёгивает молнию и выходит, хлопнув дверью за собой.

А голос Сомова снова звучит в наушниках, возвращая меня в реальность:

На следующий день, закинув вещи в спортивную сумку, я отправился к резиденции Сомова. Дорога до его загородного дома заняла час. Дом оказался мощным, приземистым особняком из камня и тёмного дерева. Демонстрация силы, богатства и неуязвимости.

Меня встретила экономка – сухонькая женщина с глазами-буравчиками – Маргарита Ивановна. Она провела меня по по дому, рассказала про правила дома и поведения, провела в правое крыло, где жила вся прислуга. И показал комнату, в которой мне и предстояло жить. Надеюсь, недолго.

(Соня)

(Арсений)

Я медленно убрал руку с её спины, понимая, что любое резкое движение сейчас выглядело бы как признание вины.

София всё ещё сидела, прижавшись ко мне боком, не до конца осознавая, где она и что происходит. Её пальцы машинально вцепились в мою футболку.

И это пиздец, как плохо выглядит со стороны.

Сомов стоял в дверях с виду спокойный, но я видел, как сжаты его руки в кулаки. Если я сейчас ему всё не объясню спокойно, то вылечу сейчас же. Надо было говорить осторожно и подбирать слова, пока он всё для себя не решил.

Я встал. Медленно. Так, чтобы было видно: оружие на тумбочке, руки пустые.

– У вашей дочери кошмар, – сказал я ровно. – Она кричала. Я услышал, пришёл проверить, вдруг грабители.

Сомов не ответил. Он смотрел не на меня – на неё. София, наконец, начала приходить в себя. Моргнула. Сфокусировалась. И только тогда поняла, кто стоит в дверях.

Её тело напряглось мгновенно.

– Папа… – хрипло выдохнула она.

Вот теперь ситуация стала по‑настоящему хреновой.

Аркадий Сомов, 55 лет, отец Софии

(Соня)

Я сбегаю по лестнице, едва заслышав шум мотора во дворе. Семь вечера. Папа пунктуален, как швейцарские часы. Я тороплюсь перехватить его, выскакиваю на крыльцо, пока водитель ещё не заглушил двигатель.

Внутри всё дрожит от волнения. От того, что где-то за моей спиной, возможно, наблюдает пара карих глаз, ожидая моего «спектакля».

Папа выходит из машины. Сразу отмечает моё присутствие: недовольно сводит брови, устало трёт переносицу. Долгий день, тяжёлые разговоры. Сейчас ему хочется в кабинет, в кресло, в тишину, а тут я.

– Пап, – я подхожу ближе. – Мне нужно в город. Завтра.

Он останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, который я ненавижу больше всего, который значит, что папа меня уже подозревает.

– Зачем? – коротко спрашивает он.

– Краски закончились, – выпаливаю я заготовленную фразу. – Масло, кадмий жёлтый, умбра жжёная. Ещё лак.

– Недавно же купили, – он хмурится сильнее. – Маргарита Ивановна говорила, полный набор привозили. Курьером завтра доставят, скажи, что конкретно надо.

– Курьером не надо, – я делаю шаг к нему, заглядываю в лицо, пытаюсь поймать его взгляд. – Я хочу сама съездить. Мне нужно… – я запинаюсь. – Мне нужен воздух, пап. Просто выехать.

Он молчит. Опять смотрит, будто сканирует. С детства не люблю этот взгляд. Одно время даже было, что я подозревала его в чтении мыслей. Он всегда знал, когда я вру. Всегда.

– София, – голос у него ровный, спокойный. – Мне не нравится, что ты меня обманываешь.

Я чувствую, как щёки заливает краской. Опускаю взгляд. Пальцы машинально теребят край худи.

– Пап, прости, – виновато бормочу, свою вину лучше признать сразу, он тогда смягчается. – Просто я знаю, как ты относишься к моим поездкам. Думала, так проще будет. А мне… – я поднимаю глаза, позволяя прозвучать в голосе тому, что копилось месяцами. – Мне очень хочется поучаствовать. Завтра в художественной школе конкурс. Я устала взаперти сидеть.

Он молчит. Медленно идёт к дому, и я пристраиваюсь рядом, не отставая, чувствуя, как он обдумывает всё. В такой момент лучше не давать ему покоя, сейчас надо немного поныть. Сказать, как я несчастна.

– Я и так всегда одна, – говорю я обиженно. – И уже не спорю с тобой. Привыкла. Но конкурс… Я хочу свои силы попробовать. Хотя бы узнать, чего я на самом деле стою.

Он останавливается у двери.

– Ты и так знаешь, что хорошо рисуешь, – говорит он. – Разве тебе этого недостаточно?

– Ты тоже богат, – отвечаю я тихо. – Но почему-то продолжаешь работать. Мы все хотим большего. Так устроены. Ты сам мне об этом говорил.

Папа молчит. Долгих пять секунд, которые растягиваются в вечность. А потом – коротко выдыхает. Не улыбается, но морщины у глаз становятся чуть мягче.

– Ну хорошо, – говорит он. – Езжай. Только с Вадимом.

Внутри всё обрывается и взлетает одновременно. Вадим! Нет, только не Вадим! Этот бульдог с квадратной челюстью, который за десять лет работы ни разу не улыбнулся и дышит так, будто собирается кого-то задушить. И выглядит как маньяк. Но ожидала, что папа его первым предложит.

– Ой, нет, – я кривлюсь, даже не играя, отвращение самое настоящее. – Давай только не с ним. У этого Вадима рожа такая, что все разбегаются. Я хочу просто прийти на конкурс, не привлекая внимания, а он одним видом своим всех разгонит.

– Для этого я его и нанял, – невозмутимо отвечает папа.

– Ой, – говорю я с хорошо разыгранным удивлением. Хмурю лоб, поджимаю губы. – А Вадим, кажется, заболел. Я сегодня утром видела его, у него такой вид был… зелёный весь.

Папа резко оборачивается.

– В смысле – заболел? – в голосе металл. – Я ему за что тогда бабки плачу?

– Ну, не знаю, – пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально невинно. – Ты сам у него спроси. А то сегодня весь день только новенький за территорией наблюдает. Соколов.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. И я чувствую, как под этим взглядом плавится вся моя уверенность. Он знает. Нет, не знает – но чувствует. Чует ложь, как зверь. Но не может доказать.

– Твою мать, – выдавливает он сквозь зубы и решительно направляется в правое крыло.

– Пап! – кричу я ему в спину. – Так мне завтра ехать-то?

– Да подожди ты! – бросает он не оборачиваясь. – Разберусь сначала.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь одна в холле, прижимая ладони к пылающим щекам. Сделано. Первый шаг сделан.

И тут же накатывает стыд. Горячей, липкой волной. Вадим – старый охранник, он ещё при маме работал. У него внуки, дача, больная спина. А я ему в воду «пурген» подсыпала. И не только ему – ещё троим, кто должен был завтра заступать на смену.

Я заслужила немного счастья, – шепчу я себе, пытаясь заглушить мерзкий голос совести. – Я тоже хочу жить. Хотя бы один день. Хотя бы несколько часов. Даже ценой нескольких мужских жоп.

(Арсений)

– Соколов! К боссу.

Голос дежурного вырывает меня из тяжёлых мыслей. Я уже час вглядываюсь в экраны камер. Ночь. Двадцать три сорок. Весь день на ногах, и сейчас ещё «на ковёр».

Я киваю и иду к левому крылу. Спину сверлят взгляды тех немногих, кто ещё держится на ногах. Остальные – кто в сортире, кто уже в постели. Говорят, Надежда сегодня борщ дала всем испорченный. Или не доварила – версии множатся быстрее, чем количество пострадавших.

Но я знаю, что не в борще дело.

Проходя мимо лестницы, краем глаза замечаю свет в её комнате. Щель под дверью тонкая, как нитка, но я всё равно отворачиваюсь. Не смотреть. Не думать. Делай вид, что её не существует, самому бы теперь следовать этому правилу.

Подхожу к кабинету Сомова с тяжёлой дубовой дверью с латунной ручкой. Три коротких удара.

– Войдите.

Он сидит в кресле перед монитором. Сомов трёт переносицу, и я отмечаю, что жест у них с дочерью одинаковый. Я закрываю за собой дверь.

– Вызывали.

– Завтра, – говорит он, не глядя на меня, – едешь с Софией в город.

Я молчу. Внутри что-то дёргается. Не думал, что у неё получится. Думал, упрётся в отцовское «нет» и сломается. А она не сломалась.

Чёртова девчонка.

– Вас понял, – отвечаю ровно с каменным лицом.

Сомов поднимает голову. Смотрит на меня в упор, и этот взгляд я знаю хорошо. Так смотрят люди, которые готовы убить, если уличат во лжи.

– Качественно выполняй свою работу, Соколов, – говорит он, не напрягая голос. – Если с ней что-то случится, я тебя за яйца подвешу в старом сарае. Ты понял? И не посмотрю, какой там у тебя послужной список.

– Понял, – отвечаю я, глядя ему в глаза. – Но я и так сутки на ногах. Хотел бы отдыхнуть завтра.

Он усмехается.

– Я вроде на работу тебя нанял. Да это и не работа. Отдых. Свозишь Соню в школу. Там охраняемая территория, конкурс этот дурацкий. Сильно не устанешь.

Пауза. Я держу лицо.

– Я бы Вадима отправил, – продолжает Сомов, буравя меня взглядом, – но охрана вдруг внезапно заболела.Вся. Кроме тебя. Тебе не кажется это подозрительным?

Вот оно. Я чувствую, как воздух в кабинете густеет.

– Да нет, – говорю я спокойно, даже чуть устало, будто меня действительно не волнует, поеду я завтра в город или нет. – Это легко объяснить. Ребята обедали все вместе. Я последним пошёл. Возможно, суп был испорчен – вот их и пронесло. Мне супа не хватило. Я ел яичницу. Наверно, меня это и спасло.

Сомов молчит. Секунда. Две. Он смотрит на меня, и я позволяю себе лёгкую тень досады на лице: «ну надо же, с супом не повезло ребятам».

– Логично, – наконец произносит он, но в голосе всё равно сквозит недоверие. – Но я всё равно разберусь. С Надеждой поговорю. Если дело в ней…

Он замолкает, многозначительно, давая мне домыслить концовку. Я не домысливаю. Надежду, конечно, жаль, но дело важнее.

– Завтра в десять, – возвращается он к делу. – Ждёшь уже в машине. Конкурс начинается в двенадцать. Куда ехать, Соня скажет.

– Понял. Разрешите идти?

– Свободен.

Я выхожу из кабинета и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Завтра мы едем вдвоём. И от меня требуется только одно: находясь рядом с ней, держаться от неё подальше. Просто, блядь, непроходимый квест какой-то.

Я возвращаюсь в дежурку. На экранах камер – пустые коридоры, спящий дом, безлюдный двор. Я перевожу взгляд на правое крыло, на дверь в конце коридора, и вижу её силуэт.

Она стоит у окна. Просто смотрит.

Я отворачиваюсь.

Девчонка отчаянная и прёт напролом. Это опасная смесь – отчаяние и решимость. Она готова на всё, лишь бы вырваться. А я – тот самый трап, по которому она надеется сбежать.

Только вот она не знает, что я здесь не для того, чтобы помогать бегству. Я здесь, чтобы посадить её отца.

В груди саднит. Я приказываю себе не думать об этом. Надо думать о задании. О том, что завтра надо быть профессионалом. Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений, никаких глупых мыслей о том, как она пахнет ванилью и яблоками, как у неё дрожат ресницы и как она злится, когда боится.

Я смотрю на монитор. Её силуэт исчез из кадра, наверно, ушла спать. А я остаюсь вглядываться в пустой экран, чувствуя, как под рёбрами пульсирует что-то тревожное, липкое, совсем не профессиональное.

Завтра будет сложный день.

(Соня)

– Нет, принцесса. Я знаю. Даже лучше, чем ты думаешь.

Я говорю это и тут же жалею. Слишком много. Слишком откровенно. Она сидит рядом, вполоборота ко мне, и я чувствую её взгляд на себе. От неё пахнет ванилью и яблоками – этот запах уже въелся в память, как код доступа к скрытой части меня, которую лучше бы держать на замке.

Она слишком близко. Если бы сидела на заднем сиденье было бы проще. Там она не могла бы вот так поворачиваться и рассматривать меня, как подопытного кролика.

И теперь я каждую секунду ощущаю её присутствие. Тепло, которое идёт от её тела. Движения, когда она поправляет выбившуюся прядь. Дыхание, когда она вздыхает, глядя в окно.

Сосредоточься, Соколов. Ты ведёшь машину. Ты на задании. Ты...

– А ты знаешь, я ведь никогда не видела моря, – говорит она вдруг, не поворачивая головы. Смотрит в окно, на проплывающие мимо поля. – Представляешь? Двадцать лет, а моря не видела. Папа боится, что я утону. Или что меня украдут на пляже. Или что я просто сбегу вплавь.

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

– А ты видел море? – спрашивает она.

– Видел.

– Какое оно?

– Разное, – отвечаю я, потому что не умею говорить красиво. – Спокойное и штормовое. Тёплое и холодное. Оно как... – я замолкаю, потому что сравнение, которое приходит в голову, слишком опасное.

– Как что?

– Как ты, – вырывается у меня, и я мысленно даю себе пощёчину. Что за херня лезет изо рта?

Она поворачивается. Смотрит на меня с удивлением.

– Как я?

– Угу. Такое же непредсказуемое, – усмехаюсь.

Она звонко смеётся.

– Ого! Вот бы никогда не подумала.

– Если что это не комплимент, – ворчу я.

Она замолкает и отворачивается к окну. И я снова чувствую этот чёртов запах ванили, и мысли разъезжаются, как машина на льду.

О чём я думаю? Вместо того чтобы думать о задании, вспоминаю, как она улыбается и что у неё ямочка на левой щеке, которая появляется только, когда она смеётся по-настоящему.

Сосредоточься, мать твою.

Мы въезжаем в город. Я следующий её указаниям – налево, потом направо, ещё раз налево. Школа искусств оказывается старым трёхэтажным зданием в центре, с колоннами и лепниной. На парковке полно машин – конкурс, видимо, дело серьёзное.

Паркуюсь, выхожу первым, осматриваюсь. Машины, люди, обычный городской день. Ничего подозрительного.

Открываю ей дверь. Она выбирается из салона, поправляет лямку рюкзака, и на секунду наши взгляды встречаются. В её глазах столько радости, мне её обнять хочется.

– Идём, – говорю коротко.

Пистолет в кобуре под мышкой, куртка-бомбер надета сверху, не видно, но достать можно за секунду. Я пропускаю её вперёд, сам иду сзади, сканируя взглядом каждую деталь. В холле пахнет краской и старым деревом. На стенах – детские рисунки в рамках.

На входе – турникет и будка охранника. Мужик лет пятидесяти, с брюшком, в форме, но взгляд цепкий. Он поднимает голову, смотрит на нас.

– Ваш пропуск? – спрашивает. И тут же утыкается взглядом в меня. – А это кто?

Соня оборачивается.

– Мой натурщик, – отвечает Соня с абсолютно невозмутимым лицом.

Я смотрю на неё. Она косится на меня. В её глазах – смешинки. Чёрт бы побрал эту девчонку.

Охранник хмурится, но записывает что-то в журнал.

Мы отходим от входа, и я наклоняюсь к её уху:

– А вот об этом мы не договаривались.

– А ты знаешь ещё какой-то способ пройти? – она даже не смотрит на меня, идёт вперёд по коридору.

– Я бы нашёл.

– А чем тебе мой не нравится? Будешь сидеть рядом со мной, смотреть только на меня.

Я останавливаюсь.

– Так ты что, серьёзно?

Она поворачивается. Улыбается во весь рот, и ямочка на щеке вот она.

– Да. Вполне. У тебя очень фактурное лицо и тело. В тогу только переодеться надо будет.

– Я не буду переодеваться, – упираюсь я, чувствуя себя полным идиотом.

Она смеётся.

– Жаль. Ты бы отлично смотрелся.

И идёт дальше.

Я смотрю ей в спину и понимаю, что эта девчонка – ходячая катастрофа. Для моего самоконтроля, для моих нервов, для всего.

Мы входим в зал. Просторное помещение, высокие окна, свет льётся сверху – идеально для рисования. Мольбертов двадцать, вокруг них суетятся участники: кто-то точит карандаши, кто-то смешивает краски, кто-то просто нервно ходит взад-вперёд. Возраст разный – от подростков до взрослых.

Я прохожу вперёд, осматриваюсь профессиональным взглядом. Выходы: главный там, откуда мы пришли, запасной – в углу, но он закрыт. Окна – высоко, не выпрыгнешь. Публика – штатская, безопасная. Выбираю место в углу, откуда просматривается и вход, и основная часть зала.

– Садись здесь, – указываю ей на ближайший мольберт.

Она послушно ставит рюкзак, начинает раскладывать краски. А я замечаю в центре зала – на небольшом возвышении стоит парнишка. Голый по пояс, в какой-то античной тряпке на бёдрах, с копьём наперевес. Натурщик. Хилый какой-то. Чтобы с него Геракла нарисовать, надо буйной фантазией обладать.

Я перевожу взгляд на Соню. Она смотрит на меня и едва сдерживает смех.

– Очень смешно, – бурчу я.

– Я же говорю, ты бы лучше смотрелся, – шепчет она и отворачивается к мольберту.

Я сажусь на лавку у стены. Отсюда видно всё. И её тоже. Она склонилась над палитрой, смешивает краски, хмурит лоб, кусает губу. Серьёзная такая, увлечённая. Совсем не похожа на ту девчонку, которая минуту назад надо мной издевалась.

В зале тихо. Только шорох кистей, кашель, скрип мольбертов. Я сижу, пытаясь не думать о том, как свет падает на её волосы, как она водит кистью по холсту, и каждое её движение завораживает.

Я всегда относился к творчеству как к чуду. Это же надо вот так взять и срисовать или те, кто музыку создают, книги пишут. Это что-то нереальное. Я намного проще устроен. Мне легче нос сломать, чем нарисовать что-то сложнее солнышка и деревца.

Проходит час. Соня полностью погружена в процесс, и это, чёрт возьми, красиво. Настолько, что я ловлю себя на мысли: а ведь она действительно талантлива. Не просто балуется, а по-настоящему живёт этим. А я сижу, как дурак, и думаю о том, что надо бы покурить. И позвонить своим.

У Сомова нельзя было рисковать, чтобы не засекли, но сейчас, в городе, надо бы отзвониться.

Да и в туалет уже хочется. Заодно и позвоню.

Я жду, когда Соня отвлечётся, но она даже головы не поворачивает. Ладно. Выход один, окна высоко, она никуда не денется. Встаю,

Жду.

Она рисует. Даже не смотрит в мою сторону.

Ладно. Туалет. Быстро схожу, вернусь – даже не заметит.

Я встаю, выхожу из зала. Нахожу туалет в конце коридора, захожу в кабинку. Делаю дело, потом достаю телефон.

Короткие гудки. Свои отвечают сразу.

– Соколов на связи. Докладываю обстановку.

Я говорю быстро, сжато. Про Сомова, что въезжаю в доверие, но старик осторожен. Про охрану, что половину выкосили слабительным, но это не я, это она. Про то, что она хочет сбежать и просит помощи.

– Думаешь, это реально использовать? – спрашивает Грачёв.

– Не знаю. Пока просто поддерживаю контакт. Но она... – я запинаюсь. – Она может заложить меня. Узнала.

– Пиздец. И где ты засветил свою смазливую мордашку, Соколов?

– Полгода назад, когда склад Сомова накрыли. Та девчонка, которая сбежала.

– Золушка твоя, что ли?

– Она самая.

– Ладно. Подумаем, что можно сделать. У начальства спрошу. Докладывай по обстановке. И осторожнее там.

– Понял. Конец связи.

Я убираю телефон, мою руки и возвращаюсь в зал.

Открываю дверь. Прохожу внутрь.

И замираю.

Её мольберт на месте. Её краски на месте.

А рюкзака и её нет.

Я оглядываю зал, хотя и так уже понимаю. Лица чужие, незнакомые. Натурщик всё так же стоит с копьём. Никто не обращает на меня внимания.

Подхожу к мольберту. На холсте – почти законченный портрет.

На меня смотрит моё собственное лицо.

Незаконченное, набросанное широкими мазками, но узнаваемое – чётко. Жёсткая линия челюсти, прямая переносица, сжатые губы. Даже складка на лбу есть. Она рисовала меня. Всё это время, пока я сидел на лавке и думал, что она увлечена натурщиком, она рисовала меня.

А внизу, в углу холста, надпись тонкой кистью, почти каллиграфически:

«На память».

Внутри всё обрывается.

– Твою мать.

(Соня)

Я бегу.

Переулки сменяются один другим, я петляю, как заяц, хотя понятия не имею, преследует ли меня кто-то. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят, но я не останавливаюсь. Рюкзак тяжело бьёт по спине, кроссовки скользят по брусчатке, но я бегу.

Я сделала это. Я сбежала.

В ближайшей подворотне я останавливаюсь, чтобы перевести дух и переодеться. Достаю из рюкзака заранее приготовленную одежду: тёмные джинсы, серую толстовку с капюшоном, кепку. Скидываю белое худи прямо здесь, за мусорными баками, запихиваю в рюкзак. Волосы прячу под бейсболку. Так хотя бы буду менее приметна.

Меня до сих пор трясёт. Как представлю себе лицо Соколова, когда он обнаружит, что меня нет, так в дрожь бросает.

Выбираюсь из переулка, смешиваюсь с толпой на остановке. Подходит автобус, я запрыгиваю в него, втискиваюсь между какими-то бабушками и студентами. Смотрю в окно, но вижу только отражение – своё, бледное, с расширенными зрачками.

Я уверена, он будет меня искать? Иначе пап ему голову отвернёт.

От мысли, что Арсений сейчас, наверное, рвёт и мечет, по спине пробегает холодок. Он будет зол. Очень зол. и на глаза ему лучше не попадаться.

Но у меня не было выхода. Я не могла рисковать. Другого случая могло и не представиться. Тем более если он отказался бы мне помогать. Зато теперь у меня есть фора.

Автобус ползёт по пробкам, останавливается, снова едет. Я считаю минуты, смотрю на часы, вглядываюсь в лица пассажиров. Кажется, что каждый второй смотрит на меня, как будто за мной следят. Это паранойя, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Наконец, автовокзал. Я выскакиваю из автобуса, почти бегу к зданию. Внутри народу много, очередь у касс, запах чебуреков и выхлопных газов. Неприятно, но здесь легко затеряться.

Я встаю в очередь. Впереди трое. Сейчас главное – купить билет, сесть в автобус до ближайшего города и исчезнуть. Деньги есть. Залягу на дно.

Осталось совсем чуть-чуть.

И тут на мои плечи ложатся руки.

Я вздрагиваю всем телом. Резко оборачиваюсь, открываю рот, чтобы закричать, – и утыкаюсь взглядом в него.

Арсений.

Он стоит вплотную, смотрит сверху вниз, и в его глазах бушует холодная ярость, у меня страха подкашиваются колени.

Я в ловушке.

– Пусти! – кричу я дёргаясь. – Помогите! – ору я, пытаясь вырваться.

Краем глаза вижу охранника автовокзала, тот уже поворачивается в нашу сторону, набычившись, явно собираясь вмешаться. Ещё секунда и он подойдёт. Ещё секунда и у меня появится шанс.

Но Арсений резко поворачивает меня к себе, одной рукой обхватывает затылок, другой прижимает к себе так крепко, что я не могу даже дёрнуться. И целует.

Мой крик обрывается.

Его губы жёсткие и безжалостные. Я пытаюсь вырваться, толкаю его в грудь, но это всё равно что пытаться сдвинуть стену. Он не отпускает, вжимает меня в себя ещё сильнее, его пальцы перебирают мои волосы, затылок горит под его ладонью, и я...

Я перестаю дышать.

Губы у него волшебные. Чёрт, какие же у него губы – чувственные, горячие, настойчивые. Он целует так, будто имеет на это право. Будто я – его. Будто мы не враги, не заложники обстоятельств, а просто... просто двое, которым положено быть вместе.

Воздух заканчивается. Перед глазами плывут круги. Я слабо дёргаюсь в последний раз и сдаюсь, обмякаю в его руках, позволяя этому безумию случиться, потому что сил больше нет. Мне хорошо, и тревожно. Но уже не помню почему тревожно.

Когда он отрывается от меня, мир всё ещё плывёт. Я хватаю ртом воздух, пытаюсь отдышаться. Перед глазами – мушки, в ушах – гул, а губы горят, будто я обожглась.

Я слышу его голос, обращённый к охраннику:

– Извини, брат, невеста у меня пугливая. Хотел сюрприз сделать, приехать тайком, а она испугалась, чуть не сбежала. Бабы – они такие.

Охранник смотрит на нас, переводит взгляд с моего перекошенного лица на его спокойное, и вдруг ухмыляется.

– Ну вы даёте, молодые.

– Ну бывает, – отвечает Арсений и пожимает плечами.

Он обнимает меня за талию собственническим жестом и ведёт к выходу. Я пытаюсь упираться, но это бесполезно. Он тащит меня, как куклу, а я едва перебираю ногами, потому что они до сих пор ватные.

– Отпусти, – шиплю я, когда мы выходим на улицу. – Отпусти меня, придурок!

– Не отпущу, – спокойно отвечает он, продолжая вести меня к парковке. – И не надейся.

– Я буду кричать! – угрожаю я, хотя понимаю, что после того, как он поцеловал меня при охраннике, это уже не сработает.

– Ну тогда мне придётся опять тебя поцеловать, – он даже не смотрит на меня, ведёт дальше. – Хочешь?

Я энергично мотаю головой. Щёки пылают так, что, наверное, светятся в темноте.

– А что так? – в его голосе проскальзывает насмешка. – Не понравилось? Ты же сама хотела сблизиться. Хотела узнать меня получше. А сближение не понравилось?

– Я не просила целовать меня! – выплёвываю я, пытаясь вывернуться из его хватки.

– А я не просил тебя сбегать, – парирует он, открывая дверь машины. – Садись.

Я смотрю на него. На его жёсткое лицо, на сжатые челюсти, на глаза, в которых всё ещё плещется холодная ярость. И понимаю, что спорить бесполезно. По крайней мере, сейчас.

Я залезаю в машину. Он захлопывает дверь, обходит капот, садится за руль. Секунду сидит молча, глядя прямо перед собой.

– Пристегнись, – говорит он, не поворачивая головы.

Я пристёгиваюсь. Руки дрожат.

Машина трогается с места, выезжает с парковки, вливается в поток. Мы молчим. А за городом он неожиданно сворачивает к обочине и тормозит.

– Ну и какого хера ты, блядь, сбежала? – прорывает его наконец. – Ты совсем с головой не дружишь?

(Соня)

(Арсений)

Мы подъезжаем к дому, и у меня внутри всё сжимается от тревоги. Огни особняка горят ярко, как всегда, но сейчас они кажутся зловещими. Как глаза хищника, который ждёт свою жертву.

Арсений паркуется у ворот. Бросает на меня быстрый взгляд.

– Всё будет хорошо, – тихо говорит он. – Держись рядом со мной.

Я киваю, хотя внутри всё дрожит. Выходим из машины.

Отец стоит на крыльце. Руки скрещены на груди, лицо каменное, глаза мечут молнии. Он смотрит на нас, и в этом взгляде столько злости и ненависти, что мне приходится приложить все силы, чтобы не попятиться.

– Соколов! – рявкает он так, что я вздрагиваю. – Ты уволен! Слышишь? Уволен!

Арсений останавливается. Лицо невозмутимое, но я чувствую, как напряглось его тело.

– Что можно было делать столько времени? – орёт отец, спускаясь с крыльца. – Конкурс давно закончился! Где вы были? Что ты себе позволяешь?

Я вижу, как сжимаются кулаки Арсения. Он молчит, но я представляю, как тяжело ему это даётся.

Я делаю шаг вперёд, заслоняя его собой. Насколько это возможно – я же мелкая, а он скала.

– Пап, прекрати! – ласково прошу его, включаю всё своё обаяние, раньше работало...иногда. – Это я виновата.

Отец переводит взгляд на меня. И если раньше в нём была только ярость к охраннику, то сейчас вижу, что он разъярён капитально.

– Я попросила его прогуляться, – продолжаю я, сглатывая ком в горле. – В парке у реки. Я хотела подышать воздухом, посмотреть на город. Это я виновата, не он.

– А я даже не сомневался, что это ты опять! – взрывается отец. – Ты же не можешь жить спокойно, тебе вечно нужны приключения!

– Я жить хочу нормально! – выкрикиваю я, и во мне закипает ответная злость. – А не сидеть взаперти, как в тюрьме!

– Ну уж прости, – он кривится, и в его голосе столько сарказма, что меня передёргивает. – Вечно ты всем недовольна. У тебя всё есть! Что захочешь – попроси, будет! Но тебе же нужна какая-то ерунда!

– Это не ерунда! – ору я уже в голос. – Это моя жизнь, папа! Я хочу дышать, хочу гулять, хочу видеть мир! А ты меня в клетке держишь!

– Марш в свою комнату! – рявкает он, перебивая. – Быстро!

– Папа, мне двадцать три года! – пытаюсь не кричать, но выходить фигово. – Я совершеннолетняя!

– А мне плевать! – он топает ногой, как ребёнок, и это так нелепо, что я на секунду теряю дар речи. – Я сказал – в комнату! Будешь сидеть там неделю! Наказана!

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё обрывается. Неделя. Опять взаперти. Опять эти стены, эта тишина, это одиночество.

– А ты, – отец поворачивается к Арсению, который всё это время стоял как каменный, – завтра же сваливай. Чтобы духу твоего здесь не было.

Арсений молчит. Только желваки на скулах играют. Он смотрит на меня. Чувствую себя виноватой. получается, у него вся операция теперь сорвётся. А если он уйдёт, то я уйти не смогу.

– Ты плохо слышишь, София? – цедит отец сквозь зубы.

Я отворачиваюсь и медленно иду к дому. Прохожу мимо отца, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. И всё же на крыльце ещё раз оборачиваюсь.

Арсений стоит там же, где мы остановились. Смотрит на меня. И я читаю по губам: «Всё будет хорошо».

Киваю ему, почти незаметно. И захожу внутрь.

В моей комнате темно. Я падаю на кровать, сжимаю подушку и даю волю слезам. Сердце болит, в груди будто дыра разрастается из-за которой дышать больно. Как же всё это достало. Я словно собачонка для него комнатная, которая нужна, чтобы любоваться.

Реву в подушку, затыкаю себе рот, чтобы никто не слышал. Не знаю сколько проходит времени, когда поток слёз прекращается. Я уже не могу ни плакать, ни думать. Просто смотрю в стену. Так и засыпаю.

Я начинаю брыкаться, царапаться, пытаюсь закричать, но рука зажимает мне рот, а вторая обхватывает так крепко, что кажется сейчас ребра затрещат. Меня затаскивают обратно в комнату, дверь захлопывается ногой.

И тут же отпускают.

Я разворачиваюсь, готовая вцепиться в лицо этому уроду и заорать

И застываю.

Соколов.

Арсений стоит передо мной, тяжело дышит, на лбу испарина. На рукаве тёмное пятно. Кровь? Не его, надеюсь.

Он прикладывает палец к губам.

Я киваю. Сердце колотится так, что, наверное, слышно всем. Мне хочется броситься ему на шею, повиснуть, зарыться лицом в его грудь и не отпускать. Потому что он здесь. Он жив. Он пришёл за мной.

Но я держу себя в руках. Только смотрю во все глаза, пытаясь отдышаться.

– Кто это? – шепчу я, едва шевеля губами. – Что происходит? Это твои люди?

Он качает головой. Лицо жёсткое, сосредоточенное.

– Я тут ни при чём. Это твоего папу надо спросить, с кем он опять в ссоре.

Я сглатываю. В груди разрастается холод. Папа. Опять. Сколько можно?

Арсений уже осматривает комнату цепким взглядом. Подходит к окну, выглядывает, оценивает. Потом оборачивается ко мне, хватает за руку и тянет за собой.

– Что ты хочешь делать? – я упираюсь, не понимая.

– Спасти нас хочу, – он кивает на окно. – Через крышу. Это единственный выход.

Я смотрю на окно. На тёмный проём, за которым стреляют и кричат.

И меня накрывает липким ужасом.

– Нет, – я мотаю головой, пятясь назад. – Я не могу. Я... я высоты боюсь.

Арсений смотрит на меня.

– Соня, – говорит он тихо. – Там внизу люди с автоматами. Они не с добром пришли. Если мы останемся здесь – нас убьют или возьмут в заложники. Выбирать не приходится.

– Я не могу, – шепчу я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. – Я правда не могу. У меня колени подгибаются, когда я просто в окно смотрю, а ты хочешь, чтобы я...

Он подходит ближе. Берёт моё лицо в ладони, заставляет смотреть на себя.

– Смотри на меня, – говорит он твёрдо. – Только на меня. Я буду рядом. Я не дам тебе упасть. Шаг за шагом, поняла? Ты сильная, ты справишься. Я знаю.

Я смотрю в его глаза. В них – моё отражение, испуганное, бледное. И вера в меня.

– Я... я попробую, – выдыхаю я.

Он кивает. Улыбается краешком губ.

– Умница.

И тянет меня к окну.

Открывает окно, и в комнату врывается ночной воздух, смешанный с запахом гари и пороха. Я смотрю вниз и тут же отшатываюсь – голова кружится, к горлу подкатывает тошнота.

– Не смотри вниз, – Арсений снова берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть только на него. – Смотри на меня. Только на меня. Поняла?

Я киваю, хотя внутри всё дрожит.

Он первым перелезает через подоконник, становится на карниз. Протягивает мне руку.

– Давай. Медленно. Я держу.

Я замираю. Ноги не слушаются. Сердце колотится в горле, оглушая меня.

– Соня, – его голос твёрдый, но в нём столько уверенности, что я делаю шаг. Потом ещё один. Перелезаю через подоконник и чувствую, как его рука сжимает мою.

– Умница, – шепчет он. – Теперь смотри на меня. Никуда больше не смотри. Только на меня.

Я смотрю. В его глаза. В них сосредоточенность, сила и что-то ещё, от чего мне становится чуточку легче.

Мы движемся по карнизу. Медленно, шаг за шагом. Я чувствую под ногами скользкую черепицу, слышу выстрелы где-то внизу, но не смотрю. Я смотрю на него. Только на него.

– Хорошо, – говорит он. – Ещё немного. Осталось несколько шагов.

Я делаю последний шаг, и мы оказываемся на плоской крыше. Ноги подкашиваются, я хватаюсь за его куртку, чтобы не упасть.

– Молодец, – он прижимает меня к себе на секунду, и я чувствую, как быстро бьётся его сердце. Или это моё? – Теперь нужно перейти на другую сторону.

Мы перебегаем по крыше, пригибаясь. Где-то совсем близко автоматная очередь, я вскрикиваю, но он тащит меня дальше.

– Не останавливайся, – командует он. – Давай.

Край крыши. Снова карниз. Я смотрю на него – он кивает, и я лезу первой, чувствуя, как его рука страхует меня сзади. Спускаемся по водосточной трубе, царапая руки, срывая ногти, но я ничего не чувствую. Только адреналин и его голос: «Смотри на меня, смотри на меня...»

Мы спрыгиваем на крышу гаража. Арсений осматривается, потом тянет меня к краю.

– Прыгаем, – говорит он.

– Куда?

– Вниз. Там машина твоего отца.

Я смотрю вниз. Там темнота, только силуэты машин.

– Прыгаем вместе. На счёт три. Раз...

Я сжимаю его руку.

– Два...

Закрываю глаза.

– Три!

Мы прыгаем. Удар о землю отдаётся в пятках, я чуть не падаю, но он подхватывает меня и тащит к машине. Через секунду мы уже внутри, он заводит двигатель, и машина срывается с места.

Выстрелы. Сзади разбивается стекло, я вскрикиваю, пригибаюсь.

– Не поднимай голову! – кричит он, выкручивая руль.

Впереди ворота. Они закрыты. Я вижу, как к нам бегут люди с автоматами.

– Арсений! – кричу я.

– Держись!

Он жмёт на газ. Я закрываю глаза. Удар и ворота слетают с петель. Нас подбрасывает, машина виляет, но вырывается на трассу.

Позади начинают стрелять. Пули врезаются в багажник, в заднее стекло, которое окончательно разлетается вдребезги. Я визжу и пригибаюсь ещё ниже.

– Соня! – орёт Арсений. – Держи руль!

Я не понимаю, что происходит, пока он не перехватывает мою руку и не кладёт её на руль. Сам высовывается в окно и начинает стрелять.

Я сжимаю руль изо всех сил, стараясь не вилять, смотрю только на дорогу. Выстрелы гремят над ухом, кажется, мир сошёл с ума, но я держу. Держу, потому что он сказал.

Очередь. Ещё одна. И вдруг тишина.

Арсений возвращается обратно в салон, хватает руль.

– Всё, – выдыхает он.

Я смотрю на него. Он тяжело дышит, на лице пот, но он улыбается. Улыбается!

– Ты как? – спрашивает он, бросая на меня быстрый взгляд.

Я киваю. Не могу говорить. В ушах звенит, руки трясутся, сердце колотится в животе.

Я в шоке. Я в полном, абсолютном шоке.

– И что теперь? – выдавливаю я.

– Укрыться надо до утра. А там своим позвоню.

Мы едем по ночной трассе, и я постепенно прихожу в себя. Адреналин отпускает, и на смену ему приходит дикая усталость. Руки всё ещё дрожат, но уже не так сильно. Я смотрю на Арсения, он сосредоточенно ведёт машину, иногда поглядывая в зеркала заднего вида.

– Кажется, оторвались, – говорит он наконец.

Я киваю.

За окном проплывают огни пригорода, потом начинается город. Ночной, почти пустой, только редкие машины да жёлтые фонари. Я смотрю на эти дома, на витрины магазинов, на обычную жизнь, которая идёт своим чередом, и, мне кажется, это нереальным. Только что мы были в аду, а теперь едем по спящему городу, как будто ничего не случилось.

– Кто это мог быть? – спрашиваю я, пытаясь разобраться в том, что произошло

Арсений сначала пожимает плечами и молчит.

– Я почти уверен, что это новый сдельщик твоего отца. Он должен был на днях партию отправить, но что-то сорвалось, – говорит он наконец. – Мы за ними давно следим. За ним и за твоим отцом.

Я смотрю на него. Внутри что-то ёкает, хотя я давно знаю правду. Переживаю ли я за отца? Не знаю. Не могу ответить на этот вопрос. Как будто внутри всё замёрзло. Когда-то я его сильно любила, а теперь всё равно.

Снова молчим. В машине тихо, только шум мотора и ветер в разбитое окно.

Мы въезжаем в спальный район. Арсений сворачивает во дворы, петляет между пятиэтажками, потом останавливается у неприметного здания с неоновой вывеской «Гостиница». Вывеска кривая, половина букв не горит. Место такое себе.

– Пошли, – говорит он.

Заходим внутрь. В холле пахнет дешёвым табаком и ещё чем-то кислым. За стойкой – парень лет двадцати пяти, небритый, в растянутой футболке, с сонными глазами. Он клюёт носом, но когда мы подходим, начинает бодриться.

– Чё надо? – спрашивает он сонно.

– Номер, – коротко бросает Арсений. – На ночь.

– Паспорта давай.

– А без паспортов нельзя? Я доплачу.

– Только тогда налом.

– Ок, – Арсений кладёт на стойку несколько купюр.

Администратор смотрит на деньги, потом на нас. Взгляд его скользит по мне, по разбитой губе Арсения. Я вижу, как он оценивает ситуацию. Но деньги перевешивают.

– Четыре тысячи, – говорит он.

Арсений добавляет ещё. Парень забирает деньги, кидает на стойку ключ с тяжёлым брелоком.

– Двенадцатый. На втором этаже. До двенадцати завтра, потом доплата.

– Ясно, – Арсений забирает ключ.

– Там у нас тихо, – добавляет парень, и в его голосе слышится намёк. – Никто не спрашивает ничего. Работаете – работайте, отдыхаете – отдыхайте.

Он смотрит на нас с такой дурацкой ухмылкой, что мне хочется его ударить. Неужели он думает, что мы... что я... Я отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки.

Арсений берёт меня за локоть и ведёт к лестнице. Я бросаю на него быстрый взгляд, приподнимая бровь.

– Хочешь спать в отдельной комнате? – спрашивает он тихо, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Нет, – отвечаю я. Быстро. Одной мне сейчас находиться совсем не хочется.

Он ничего не говорит, только сжимает мой локоть чуть крепче.

Лестница скрипит под ногами. Коридор на втором этаже узкий, с облезлыми стенами и тусклыми лампами. Номер двести двенадцатый в самом конце.

Арсений открывает дверь, пропускает меня вперёд.

Комната маленькая. Узкая двуспальная кровать, тумбочка, шкаф, телевизор на стене. Занавески выцвели, ковёр затоптан. Ни дивана, ни кресел – только жалкое подобие стула в углу.

Я стою посреди этого убожества и смотрю на кровать. Одна на двоих.

В горле пересыхает.

– Тесно, – говорю я, чтобы сказать хоть что-то.

– Зато безопасно, – отвечает Арсений, закрывая дверь на все замки. – И без камер.

Он подходит к окну, отдёргивает занавеску, смотрит на улицу. Часы показывают начало пятого. Ночь почти закончилась.

– Надо где-то раздобыть одежду, – говорит он, не оборачиваясь. – Утром, когда откроются магазины.

Я киваю, хотя он не видит. Стою, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше.

– Ложись, – говорит он наконец, поворачиваясь ко мне. – Тебе нужно отдохнуть.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты спать не будешь?

Он качает головой.

– Посижу. Посмотрю, что там, снаружи.

– Но ты же не спал, – возражаю я. – Тоже устал.

– Я привык, – пожимает плечами. – А тебе правда надо. У тебя был тяжёлый день.

Я смотрю на него. Спорить бесполезно. Я это уже поняла.

Забираюсь на кровать, ныряю под одеяло не раздеваясь, на мне итак только пижама. Я ведь даже одеться не успела как спала, так и бросилась бежать. Арсений и сам в просто в футболке и спортивных штанах.

Постель пахнет свежим бельем, это радует. В комнате прохладно, или это меня всё ещё трясёт от пережитого – не пойму. Зубы начинают выбивать мелкую дробь.

– Ты не уйдёшь? – спрашиваю я тихо.

Он качает головой.

– Нет. Я буду здесь.

Он подходит к окну, снова смотрит на улицу. Я слежу за ним из-под одеяла. Его силуэт на фоне тёмного окна, широкие плечи, спокойная уверенность в каждом движении. Мне становится спокойнее от того, что он просто есть.

– Арсений, – зову я.

Он оборачивается.

– Посиди со мной. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, потом на место рядом на кровати. Колеблется секунду. Потом всё-таки подходит и садится на край.

– Как ты? – спрашивает он тихо.

– Нормально, – шепчу я. – Уже лучше.

Он проводит рукой по моей руке, лежащей поверх одеяла. Я вздрагиваю от неожиданности.

– Тебя трясёт, – говорит он. – И руки ледяные. Замёрзла?

– Да, – признаюсь я. – Никак не могу согреться.

Он смотрит на меня долгую секунду. Потом решительно спускается ниже, ложится рядом и обнимает меня, притягивая к себе.

– Иди сюда, – говорит он просто. – Погрею.

Я утыкаюсь щекой в его грудь. Он горячий. Обжигающий, как печка, как единственное тёплое пятно в этом холодном мире. Я чувствую, как размеренно бьётся его сердце, как вздымается грудь при каждом вдохе. И мне наконец-то хорошо. А ещё почему-то вспоминается наш поцелуй на автовокзале. Как он целовал меня и как было приятно чувствовать себя в его руках.

Глаза слипаются. Я уже в полудрёме, когда слышу его шёпот:

– Согрелась?

Он спрашивает тихо, почти в макушку. И от этого голоса, от этой заботы внутри поднимается волна чего-то такого, чему нет названия. Я поднимаю голову, смотрю на него снизу вверх. В темноте комнаты его глаза кажутся чёрными.

Мне так хочется любви. Простой, человеческой, настоящей. После всего этого ада, после страха, после бесконечного одиночества в золотой клетке – мне так не хватает просто быть нужной. Просто чувствовать, что меня любят.

Неожиданно для самой себя я подаюсь вперёд, тянусь к его губам. Прикасаюсь своими. Мне хочется, чтобы он ответил. Проходит секунда и он отвечает.

Очень нежно, осторожно, будто я что-то хрупкое и бесценное. А потом поцелуй становится глубже, отчаяннее, будто он тоже боится, что это может исчезнуть. Его рука скользит по моей спине, прижимает ближе, и я таю.

Всё исчезает. Выстрелы, погоня, страх, одиночество. Остаёмся только мы. Только его губы, его руки и тепло.

Я тону в его поцелуе. Перестаю чувствовать реальность, время, собственное тело. Есть только его губы такие тёплые, настойчивые, но при этом бесконечно нежные. И его руки, одна на моей спине, вторая на затылке, перебирает волосы, и от каждого прикосновения мурашки бегут по позвоночнику.

Он целует меня так, будто я самое важное, что было в его жизни. Будто есть только мы и эта узкая кровать в дешёвом отеле.

Я отвечаю ему со всей отчаянностью, на которую способна. Вкладываю в этот поцелуй всё: страх прошедшей ночи, радость того, что он жив, что я жива, что мы вместе. И глупую, детскую надежду, что теперь всё будет хорошо. Обязательно будет.

Он отрывается от моих губ на секунду, смотрит в глаза. В темноте его зрачки расширены, дыхание сбито.

– Соня, – шепчет он хрипло, но я прижимаю к его губам палец. Не хочу слышать сейчас никаких вразумительных лекций. Не хочу быть правильной.

Я смотрю на него. На его лицо уже такое родное. На его губы, которые только что целовали меня так, что земля уходила из-под ног.

– Ничего не говори, – отвечаю я. И тянусь к нему снова.

На этот раз поцелуй ещё жарче. Глубже. В нём уже нет той осторожной нежности – только голод, который копился слишком долго. Я отвечаю тем же. Запускаю пальцы в его волосы, притягиваю ближе, чувствуя, как его рука скользит под мою футболку, касаясь разгорячённой кожи. Его ладонь накрывает мою грудь, у меня из груди вырывается стон ему в губы.

Он замирает и снова отстраняется. Дышит тяжело, прерывисто.

– Соня, подожди, – говорит он. Голос хриплый. Я чувствую, что он тоже хочет продолжить, но сдерживается почему-то. – Я не хочу, чтобы ты потом пожалела. Не здесь, не так...

– Не надо, – перебиваю я. – Не надо меня останавливать.

Я беру его лицо в ладони, заставляю смотреть на себя.

– Арсений, я всю жизнь делала то, что должна. То, что положено. То, что разрешено. Я хочу хоть раз в жизни сделать то, что хочу я. По-настоящему.

Он смотрит на меня. В его глазах буря.

– Я хочу тебя, – говорю я просто. – Я хочу знать, каково это – быть в твоих руках. Почувствовать себя живой. Почувствовать, что я кому-то нужна. Не дочь Сомова, не пешка, не вещь. А я. Просто я.

У него перехватывает дыхание. Я вижу, как он борется с собой. Как сжимает меня, как напрягаются мышцы.

– Соня, я...

– Не отпускай меня, – шепчу я. – Пожалуйста. Не отпускай.

Я снова тянусь к его губам. И на этот раз он не останавливается.

Его руки скользят по моему телу, и каждое прикосновение отзывается искрами под кожей. Я чувствую, как он дрожит, сдерживается из последних сил. И мне хочется сказать ему, что не надо, что я готова.

Он тянется к моим трусикам, медлит секунду. Я сама приподнимаю бёдра, помогая ему избавиться от последней преграды. А потом он стягивает свои штаны, и я на секунду замираю, разглядывая его. Такой большой, напряжённый. Тянусь рукой и обхватываю его ладонью.

– Соня, – шепчет он хрипло и останавливает мою руку. Накрывает своей.

Вместо ответа я обвиваю его шею руками и притягиваю к себе для поцелуя.

Он ложится сверху, опираясь на локти, аккуратно, стараясь не давить всем весом. Смотрит в глаза.

Я чувствую его у входа. Горячий, твёрдый, пульсирующий. И внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

На секунду страх всё же пробивается. А вдруг будет очень больно? А вдруг я разочарую?

– Если будет больно, скажи сразу, – его голос срывается.

– Не будет, – шепчу я в ответ. Обещая себе, что если даже будет больно, не закричу.

Он входит медленно. Очень медленно, будто давая мне привыкнуть. Я чувствую сопротивление, лёгкое жжение, дискомфорт, но не боль. Совсем не боль, не так, как описывали в книжках. Скорее странное ощущение наполненности, растянутости изнутри.

Я выдыхаю, расслабляюсь, и он входит глубже. Ещё глубже. Пока не заполняет меня всю, до самого предела. Я чувствую его там, глубоко внутри, и это чувство такое... долгожданное. Будто я давно этого ждала.

Он замирает, даёт мне время привыкнуть.

– Всё хорошо? – спрашивает он хрипло. На лбу испарина, мышцы напряжены до предела – я вижу, как тяжело ему сдерживаться.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Очень хорошо.

Он делает первое движение. Медленно выходит и снова входит. И я ахаю от неожиданности, от того, какое это оказывается ни с чем не сравнимое ощущение. Волна тепла разливается по низу живота, и мне хочется больше. Вздрагиваю всем телом. Потому что это чувство – оно ни с чем не сравнимо. Эта волна, этот жар, это скольжение внутри – будто всё тело прошивает электричеством.

Я выгибаюсь ему навстречу, целую его в шею, кусаю в плечо. Впиваюсь пальцами в его спину, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей.

– Сладкая моя, – шепчет он, двигаясь во мне. – Сумасшедшая девочка...

Я царапаю его плечи, кусаю губы, не в силах сдержать стоны. Он перехватывает мои руки, прижимает к матрасу над головой.

– Если ты не перестанешь, я сорвусь, – хрипит он. – Я пытаюсь аккуратно...

– Не надо аккуратно, – шепчу я, глядя ему в глаза. – Я хочу чувствовать тебя. Хочу всего.

Я сама двигаю бёдрами ему навстречу, задавая ритм. Быстрее. Глубже.

– Соня...

– Мне не больно, – говорю я. – Ты не раздавишь меня. Я не стеклянная.

Он не сводит с меня глаз. Я тоже смотрю на него. На то, как меняется его лицо с каждым движением, как темнеют глаза, как пульсирует жилка на шее. И чувствую, как внутри нарастает волна – горячая, всепоглощающая, неминуемая.

Он впивается в мои губы поцелуем и опускается на меня всем телом, входя на всю глубину.

Я стону ему в рот. Выгибаюсь дугой, и мы движемся вместе – в одном ритме, в одном порыве.

Каждое движение отзывается внутри вспышкой, разрядом, волной. Я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы становимся одним целым.

– Арсений, – шепчу я.

Он целует мои щёки, целует веки, нос, губы. И не останавливается ни на секунду.

А потом меня накрывает. Волна за волной, горячо, сильно, до крика. Я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи, и слышу, как он со стоном выдыхает моё имя, замирая во мне.

Мы лежим, тяжело дыша. Он прижимает меня к себе, гладит по спине, целует в макушку. Я утыкаюсь носом ему в шею.

Боже, как же от него пахнет! Самый вкусный и любимый аромат.

– Соня, – шепчет он. – Булочка моя.

– Булочка? – хмурюсь я. – Почему булочка?

– Пахнешь сладко, как булочка, – отвечает Арсений.

В комнате тихо, только наше дыхание и редкие звуки с улицы. Я слушаю, как быстро бьётся его сердце, в унисон с моим. И мне кажется, что я никогда не была так счастлива.

Снова прижимаюсь к нему, чувствуя, как сон наваливается тяжёлым, но таким мягким одеялом. Впервые за долгое время мне спокойно.

Я просыпаюсь оттого, что стало холодно. Тянусь рукой туда, где ещё недавно было так тепло, и натыкаюсь на пустоту. Открываю глаза.

Арсения нет.

На мгновение паника сжимает горло. Я резко сажусь, оглядывая комнату, прислушиваюсь. Тишина. Только где-то далеко шумит вода. Встаю, натягиваю футболку, которая валяется на полу, и босиком иду по холодному линолеуму.

Вода действительно шумит за дверью ванной.

Значит, не ушёл. Выдыхаю.

За окном только начинает сереть. Смотрю на своё отражение в мутном зеркале. Волосы растрёпаны, губы припухшие, глаза блестят. Выгляжу... обычно, будто ничего и не произошло. Только низ живота ноет немного напоминая, что сегодняшняя ночь была реальна.

Слышу, как вода стихает. Арсений выходит спустя минуту, на бёдрах полотенце. Красивый мужчина, а в груди такое щекочущее чувства, не верится, что эти сильные руки сегодня сжимали меня и мы были близки настолько, насколько это вообще возможно. Меня окатывает жаром и смущением. Он хочет что-то сказать, но я проскальзываю мимо него в ванную. Тоже хочется помыться, и по-маленькому хочется тоже. А потом я готова и к объятиям и поцелуям. Стою под струями, и с удовольствием подставляю лицо. Воспоминания накатывают, я улыбаюсь. И почему-то чувствую себя счастливой. Странно. В жизни всё с ног на голову, а я улыбаюсь. Вытираюсь, не терпится выйти и обнять Арсения. Приоткрываю дверь.

Слышу голос Арсения. Тихий, напряжённый. Он стоит у окна, спиной ко мне, и говорит по телефону. Я не хочу подслушивать, но слова сами врезаются вслух.

– ...да, знаю. Сообщили уже. – Пауза. – Жив?.. Ранен, понял. Насколько серьёзно? В больницу увезли? Хорошо. Держите меня в курсе.

Отец. Он говорит об отце. Меня будто кто скидывает с облаков, в которых я пребываю всё утро.

Арсений замолкает, слушает собеседника. Потом трёт подбородок и машинально оглядывается на дверь.

Встречается взглядом со мной.

На секунду в его глазах – растерянность. Будто он не знает, как мне это преподнести. Но потом лицо становится привычно спокойным. Он заканчивает разговор, убирает телефон.

– Доброе утро, – говорит тихо.

Я выхожу из ванной, обхватывая себя руками. В комнате прохладно, или это меня трясёт от новостей.

– Что с отцом? – спрашиваю прямо.

Он смотрит на меня оценивая.

– Жив. Ранен, но, говорят, не критично. В больнице, под охраной.

Я киваю. Внутри – пустота. Ни облегчения, ни боли, ни радости. Просто пустота. Наверное, это и есть та самая точка невозврата, когда перестаёшь переживать за человека, который когда-то был для тебя целым миром.

– Хорошо, – говорю я. И это правда. Хорошо, что он жив. Наверное. Потому что я понимаю, что от одной ночи с Арсением в моей жизни вряд ли что изменится.

Арсений подходит ближе. Останавливается в шаге. И словно в подтверждение моих мыслей говорит.

– Соня, мне нужно уехать по делам. Ненадолго.

Я снова киваю.

– Хорошо.

– Тебе придётся побыть в полицейском участке, – он говорит это осторожно, будто боится моей реакции. – Там ты будешь в безопасности, пока я не вернусь.

Я снова киваю, как китайский болванчик.

– Сейчас мой человек привезёт одежду, – продолжает он. – Переоденемся и поедем.

– Хорошо.

Мы молчим. Я стою перед ним в одной футболке, босиком на холодном полу. Он в полотенце, со взлохмаченными после душа волосами. И между нами вдруг возникает эта неловкость. Будто ночи не было. Будто мы не были так близки, как только могут быть двое.

Неожиданно он притягивает меня к себе, обнимает. Я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхаю его запах.

– Всё хорошо? – спрашивает он тихо. – Не болит ничего?

– Нет, – шепчу я.

И почему-то от этого простого вопроса – «не болит ничего» – к горлу подступает ком. Глаза начинает жечь. Я не плачу. Я не буду плакать. Я сильная.

Он отстраняется, смотрит на меня. Тянется рукой, чтобы убрать прядь волос с лица. Заправить за ухо.

Я дёргаюсь.

Резко, инстинктивно, будто от удара. Отворачиваюсь, пытаясь выскользнуть из его рук, но он уже увидел и замер.

Я чувствую, как его пальцы застыли в воздухе. Как взгляд прикован к моему уху. К тому, что я так тщательно прятала все эти годы.

– Соня, – голос его изменился. Стал низким, опасным. – Кто это сделал?

Я молчу. Смотрю в сторону, чувствуя, как горит кожа. Как предательски дрожит подбородок.

Он осторожно берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к себе. Заставляет смотреть в глаза.

– Кто это сделал? – повторяет он. Медленно, чеканя каждое слово.

Я смотрю на него. На его глаза, в которых больше нет нежности – только холодная ярость. И от этого почему-то хочется плакать ещё сильнее.

– А ты как думаешь? – сиплю я.

Он смотрит ещё секунду. А потом крепко прижимает меня к себе. Целует в макушку, в висок, в губы.

– Сука, – шепчет он. – Убью. Всех убью, кто это сделал.

И я ломаюсь.

Слёзы текут сами, я даже не пытаюсь их сдерживать. Рыдания душат, вырываются наружу вместе с тем ужасом, который я носила в себе пять лет. Пять долбаных лет.

– Он сказал... – всхлипываю я, утыкаясь ему в грудь. – Сказал: «Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».

Арсений гладит меня по спине. Молчит. Только слышно, как бешено колотится его сердце.

А я плачу. Плачу за ту девочку, которой было пятнадцать. Которая сидела в подвале и не знала, увидит ли завтрашний день. Которая научилась прятать своё уродство за волосами и улыбаться, будто ничего не случилось.

Я думала, что справилась. Думала, что этот кошмар остался в прошлом. Но разревелась в руках мужчины, стоило ему только увидеть мой изъян, моё уродство.

– Прости, – шепчу я сквозь слёзы. – Я не хотела, чтобы ты видел. Оно уродливое, я знаю...

Он отстраняется. Берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.

– Слушай меня, – говорит он твёрдо. – Ты не уродливая. Ты самая красивая девушка на свете. А это... – он касается пальцем моего уха, нежно, осторожно, – это не уродство. Это шрам. И он не делает тебя уродливой.

– Но он же...

– Он говорит о том, что ты выжила, – перебивает Арсений. – Что ты сильная. Что ты справилась. И я обещаю тебе: тот, кто это сделал, ответит. Я найду его, чего бы мне это ни стоило.

Я смотрю на него. В его злые, решительные глаза. На сжатую челюсть. И чувствую, как внутри, там, где была застывшая боль, начинает таять лёд.

– Зачем тебе это? – шепчу я. – Я же просто...

– Ты не просто, – он целует меня в лоб. – Ты моя. И я никому не позволю тебя обижать.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как слёзы всё ещё текут. И мне хочется зарыться в него, спрятаться в нём.

Но в дверь неожиданно раздаётся стук, нарушая наше уединение.

Стук в дверь нарушает утреннюю тишину. Я мгновенно напрягаюсь, оценивая ситуацию. Должно быть, свои, но кто знает. Грачёв обещал привезти шмотки. Но привычка контролировать всё работает на автомате.

– Стой тут, – шепчу я Соне и иду к двери.

На полпути останавливаюсь. Оглядываю её. Она стоит в пижамной футболке, которая едва прикрывает бёдра, босиком, с мокрыми от слёз щеками и красными глазами. И ноги. Эти бесконечные ноги...

Во мне включается что-то первобытное. Не хочу, чтобы кто-то на неё смотрел. Вообще никто.

Я хватаю с кровати простыню, подхожу к ней и заворачиваю её, как ребёнка, закрывая всё, что можно закрыть. Она смотрит удивлённо, но молчит.

– Так лучше, – бурчу я, встречая её взгляд.

Она теперь только моя. И только я имею право видеть её такой.

Мысль приходит внезапно и бьёт под дых. Моя. Когда я успел начать так о ней думать? Я, который всегда держал дистанцию, никогда не подпускал никого близко. А эта девчонка просто взяла и сломала все мои барьеры.

Ночью, когда она уснула, я долго лежал и смотрел в потолок. И думал. Думал о том, какой я идиот. Что натворил. Я офицер, мать его, капитан полиции. Я должен был охранять её, защищать, а не пользоваться ситуацией. Не спать с ней. Не переходить эту чёртову черту.

Но в тот момент, когда она сама потянулась ко мне, когда попросила шёпотом, глядя в глаза, у меня отключился мозг. Начисто. Никаких клятв, никаких правил, никаких «нельзя» – обо всём забыл. Только она перед глазами была.

Я сорвался. И до сих пор прийти в себя не могу. Готов, как верный сторожевой пёс охранять то, что считаю своим.

Иду к двери, смотрю в глазок. Так и есть – Грачёв. Стоит, переминается с ноги на ногу, в руках пакеты.

Открываю.

– Заходи, – бросаю коротко, пропуская его внутрь.

Грачёв входит, окидывает комнату быстрым цепким взглядом. Останавливается на Соне, завёрнутой в простыню. И на его лице расплывается хитрая скользкая улыбочка, которую я терпеть не могу.

– Привет, – говорит он, кивая ей.

Я смотрю на него в упор. Молча. Жду, когда до него дойдёт.

А он как будто не понимает, улыбается ещё шире.

– А я привёз, как договаривались. Там джинсы, футболка, кофта... – он протягивает мне пакет, но сам продолжает смотреть на Соню. – Размер, надеюсь, угадал. На глаз прикидывал.

Я забираю пакет. Перехватываю его взгляд и бросаю короткий сердитый взгляд. Грачёв наконец понимает, что перешёл черту, и тут же становится серьёзным.

– Соня, иди переоденься, – я протягиваю ей пакет.

Она берёт пакет, скользит взглядом по нам обоим и быстро исчезает за дверью. Я слышу, как щёлкает замок.

– Ну рассказывай, – поворачиваюсь к Грачёву, начиная одеваться. Натягиваю трусы, джинсы.

Он стоит, прислонившись к стене, и в его глазах снова появляется этот чёртов блеск.

– А что рассказывать? – тянет он. – Операция прошла успешно. Взяли почти всех из тех, кто нападал. Твоя информация подтвердилась – это люди Уманова. Сомов именно с ним должен был сделку проводить.

– Значит, Уманов? – я замираю на секунду, это не самая хорошая информация. Его припереть к стенке будет сложно. – А с чего он вдруг сорвался?

– Пока не знаем. Работаем. Но факт остаётся фактом – это он напал на дом... – Грачёв запинается, – на дом Сомова.

Я киваю, натягивая футболку.

– Сомов где?

– В больнице. Под охраной. Раны серьёзные, но, говорят, выкарабкается.

Я киваю. Хорошо. Нет, плохо. Ебать, как всё запуталось. По мне, лучше было бы, чтоб Сомова пришили, но он отец Сони, а я не хочу, чтобы она переживала.

Грачёв смотрит на меня, ухмыляется.

– А у вас, я смотрю, ночка тоже та ещё выдалась? – он кивает на разбросанную одежду, на сбитую постель. – Утешали девчонку?

Я бросаю на него мрачный взгляд, а он не унимается.

– Ну чего ты? Я ж по-хорошему. Девчонка видная, после такого стресса... Утешить – святое дело. Я б тоже такую ут...

– Грачёв, – перебиваю его резко. – Я тебе утешу. Топай давай, за руль сядешь.

Он делает невинное лицо.

– А чё я? Я ничего...

– Как научишься язык за зубами держать, так и женщины к тебе потянутся. А пока – вали отсюда и жди в машине.

Он хмыкает, но спорить не рискует. Выходит, прикрыв дверь.

Я застёгиваю джинсы, когда из ванной выходит Соня. Одежда на ней висит – джинсы длинноваты, футболка мешком болтается, кофта вообще как с чужого плеча. Но она всё равно красивая.

И я даже рад, что шмотки такие бесформенные. Не хочу, чтобы кто-то пялился. Ни Грачёв, ни остальные в участке. Только я имею право видеть, какая она на самом деле.

– Нормально всё? – спрашиваю я.

Она кивает. Поправляет рукав, который всё время сползает.

– Поехали, – говорю я.

В машине Грачёв за рулём, мы с Соней сзади. Она сидит рядом, я чувствую тепло её тела, запах ванили, теперь я точно знаю, что это не духи какие-то, а её собственный запах. Хочется придвинуться ближе, взять за руку, но нельзя. Грачёв смотрит в зеркало заднего вида.

– Кстати, – говорит он, поглядывая то на дорогу, то на нас, – по операции. Уманова люди активно сдают позиции, сотрудничать решили. Допрашиваем.

– Хорошо, – киваю я. – Что по самому Уманову?

– Пока тишина. Ушёл в подполье, видимо. Но найдём.

Соня молчит, смотрит в окно. Я чувствую, как она напряжена.

– А папа где? – неожиданно спрашивает она.

Грачёв бросает взгляд на меня. Я киваю – можно.

– В третьей городской больнице, – отвечает он. – Палата отдельная. Охрана круглосуточно. Врачи говорят, состояние стабильное, идёт на поправку.

– Спасибо, – тихо говорит она.

И снова отворачивается к окну.

Я смотрю на неё и думаю о том, что сейчас придётся оставить её в участке. Одну. Среди чужих людей. Без меня. И от этой мысли внутри всё переворачивается. Не хочу её оставлять.

Мы подъезжаем к зданию. Выходим. Я веду её внутрь, провожаю до своего кабинета.

– Посидишь здесь, – говорю я, открывая дверь. – Это мой кабинет. Тут безопасно. Грачёв будет рядом, если что – сразу к нему обращайся.

Она кивает. Стоит посреди кабинета, маленькая, какая-то потерянная в этой бесформенной одежде.

– Я постараюсь быстро, – добавляю я.

Она смотрит на меня. В её глазах столько всего – страх, надежда, доверие. И я бы многое отдал, чтобы сейчас поцеловать её. Просто прижать к себе и поцеловать, чтобы она знала – я вернусь.

В дверь заглядывает опер из соседнего кабинета.

– Арс, там начальство вызывает, – говорит он.

– Иду.

Я смотрю на Соню. Киваю ей.

И выхожу, оставляя её одну. А на душе неспокойно.

Я стою посреди кабинета, смотрю на дверь, за которой скрылся Арсений. На душе муторно и тревожно.

Оглядываюсь. Обычное казённое помещение – стол, стул, шкаф с папками, компьютер. На стене портрет президента и календарь с пожарными. Ничего личного. Только на столе кружка с надписью «Лучшему оперу» и несколько фотографий в рамках. На одной – группа мужчин в форме, среди них Арсений. На другой – он с красивой женщиной. Его девушка? Или бывшая? Он ничего о себе не говорил. На душе ещё паршивее становится.

Сажусь на стул, обхватываю себя руками. В кабинете прохладно, или это меня всё ещё трясёт. Закрываю глаза и вижу его лицо – то, как он смотрел на меня перед уходом. Хотел поцеловать. Я видела, хотел, но как будто постеснялся. Неприятно.

Дверь открывается, входит Грачёв.

Сейчас он выглядит иначе – без той дурацкой улыбочки, серьёзный, деловой.

– Ну что, Соня, – говорит он, садясь на стул напротив. – Придётся нам с тобой тут посидеть, пока Арсений по делам бегает.

Я киваю. Молчу. Не знаю, о чём с ним говорить.

Он тоже молчит. Листает какие-то бумаги, изредка поглядывая на меня. Я чувствую себя неуютно под его взглядом, хоть он и не делает ничего предосудительного.

Руки сами тянутся к волосам, проверяя, прикрыто ли ухо. Привычка, от которой не избавиться.

В дверь стучат, и тут же в кабинет заходит молоденький сержант, в руках у него рыжий и пушистый кот. Огромный, с янтарными глазами и нахальной мордой.

– Грачёв, смотри, кого принёс, – лейтенант подходит к столу и ставит кота прямо на бумаги. – Свидетель с последнего места преступления.

Грачёв смотрит на кота, кот на Грачёва.

– Ты охренел? – спрашивает он у лейтенанта. – Какой ещё свидетель?

– Бабка умерла, – объясняет тот. – Одинокая, квартира захламлена, а этот там сидел, орал. Соседи вызвали, мы вскрывали дверь, а он на меня прыгнул, чуть глаза не выцарапал. Теперь не знаем, куда его пристроить. Может, ты заберёшь?

Грачёв смотрит на кота с ужасом.

– Ты с дуба рухнул? Я собак люблю, а кошек как-то не очень. Убери этого зверя от меня подальше.

Кот, словно поняв, что о нём говорят, спрыгивает со стола и направляется прямо ко мне. Я замираю. Он трётся о мои ноги, потом запрыгивает на колени и начинает урчать.

Я осторожно глажу его. Рыжая шерсть мягкая, тёплая. Кот жмурится от удовольствия и тарахтит так громко, что, кажется, вибрация передаётся мне в грудную клетку.

– А ты его Васькой назови, – вдруг говорит Грачёв. – Рыжие Васьки – они самые прикольные.

– Васька, – пробую я. Кот открывает глаз, смотрит на меня и снова закрывает. – Ему нравится.

– Ну вот, он сам себе хозяйку нашёл, – усмехается Грачёв.

– Это ты про меня? – спрашиваю я улыбаясь.

– А про кого ещё? Бери себе. Видно же, что хороший, ухоженный. С котом веселее. Тем более вы друг другу подходите. Оба рыженькие.

– Я не рыжая, – поправляю его. – У меня золотистый цвет волос.

– Ой, какая разница, – морщится Грачёв.

Зарываюсь пальцами в густую рыжую шерсть, и почему-то на душе становится чуть спокойнее.

– Ладно, оставляю его тут, а вы уж сами как-нибудь с котом разберитесь, – лейтенант пятится к двери и технично исчезает за ней.

Мы снова с Грачёвым остаёмся одни в кабинете.

Он наблюдает за нами, пододвигает стул поближе, садится напротив.

– Ты как вообще, Соня? – спрашивает он. Не по-служебному, а по-простому. – Держишься?

– Держусь, – отвечаю я, гладя кота.

– Страшно было?

– Страшно, – признаюсь я. – Но с Арсением не так страшно.

Грачёв кивает.

– Арсений вообще хороший мужик. Надёжный. Если что – за ним как за каменной стеной.

Я смотрю на него с интересом.

– Вы давно вместе работаете?

– Давно, – он усмехается. – Лет пять уже. Я его ещё сержантом помню, а он меня... – Грачёв машет рукой. – Короче, вместе огонь, воду и медные трубы прошли.

Опять молчим.

– Ты это... если что – обращайся. Я хоть и не Соколов, но тоже помочь могу, – вздыхает Грачёв.

– Спасибо.

Кот урчит. Я глажу его, и это успокаивает. Хочется побольше про Арсения расспросить, но как-то неудобно.

– А он... Арсений, всегда такой серьёзный?

– Частенько, – Грачёв хитро смотрит на меня. – Работа у нас такая. Тут расслабишься – и всё, приехали.

Я киваю. Кот переворачивается на спину, подставляя пузо.

– А вы женаты? – спрашиваю я.

– Не, – он качает головой. – Не сложилось как-то.

– Почему?

– А кто ж его знает, – Грачёв задумывается. – Да понимаешь... Все женщины вокруг меркантильные какие-то. Им лишь бы деньги, да побрякушки. А у меня зарплата не та, чтобы в ресторанах сорить. Вот и сижу один.

Я смотрю на него. Обычный парень, ровесник Арсения. Не красавец, но и не урод. Почему бы кому-то его не полюбить просто так?

– Не все такие, – говорю я тихо.

– Ага, – он усмехается. – Мне такие не попадались. Вот как ты, например, – он кивает на меня. – Ты же из богатой семьи, а вон – с котом сидишь, шмотки на тебе с чужого плеча, и ничего – не жалуешься.

Я грустно улыбаюсь. Ему не объяснить, что даже с деньгами можно быть глубоко одиноким и несчастным человеком.

– Деньги не главное.

– Знаю, – вздыхает Грачёв. – Только девушки почему-то не знают.

Его телефон резко разрывается звонком. Он подносит трубку к уху, слушает.

– Да. Понял. Сейчас буду.

Кладёт трубку, встаёт.

– Мне надо отойти, – говорит он. – Ты сиди здесь, дверь не открывай никому, кроме нас. Поняла?

– Поняла, – киваю я.

Он уходит. Я остаюсь одна с котом на руках. Васька урчит, устраиваясь поудобнее.

Проходит несколько минут. Кот на коленях греет, но внутри нарастает какое-то беспокойство. Без Грачёва совсем тоскливо становится, и тревога снова поднимается.

Я встаю, осторожно перекладывая кота на стул. Подхожу к двери. Приоткрываю её чуть-чуть, выглядываю в коридор, чтобы хоть немного отвлечься от тревожных мыслей.

Вдоль стен бежевые панели, лампы дневного света, таблички на кабинетах. Людей почти нет. И вдруг я замечаю их.

Двое. Идут по коридору не спеша, уверенно, будто знают, куда идут. Один высокий, лысый, второй пониже, коренастый. Обычные мужики, ничего особенного. Но я их узнаю.

Шрам на щеке у высокого. Татуировка в виде змеи на шее у второго. Эти те двое – папины люди.

И они идут сюда. Ко мне.

Сердце проваливается куда-то в живот. Я отшатываюсь от двери, прижимаюсь спиной к стене. Васька на стуле поднимает голову, смотрит на меня янтарными глазами. Чёрт, если они сейчас сюда войдут, то точно заберут и увезут с собой. Пальцы холодеют от мысли что меня снова запрут в каком-нибудь новом особняке под присмотром папиных людей, и я больше никогда не увижу Арсения. Взгляд мечется по кабинету в поисках предмета потяжелее. Сдаваться без боя я точно не буду.

Сердце колотится в горле, мешая дышать. Я смотрю на дверь и понимаю, что у меня есть считаные секунды. Максимум минута, пока они дойдут по коридору.

Взгляд мечется по кабинету в поисках оружия. На столе Арсения тяжёлая статуэтка. Какой-то абстрактный воин с копьём. Бронза. Вес ощутимый. Если ударить со всей дури – мало не покажется.

На столе Грачёва ключи от машины. Он их положил, когда заходил.

Ключи забираю со стола, сую в карман. Хватаю статуэтку, сжимаю в руках до боли в пальцах.

Васька на стуле следит за мной янтарными глазами. Такое ощущение, что он всё понимает.

– Сиди тихо, – шепчу я ему.

Сама встаю за дверь. Со стороны коридора меня не видно, если только сразу не заглянут за косяк. Прижимаюсь спиной к стене, сжимаю статуэтку обеими руками. Пальцы скользят от пота, но я держу крепко. Очень крепко.

Шаги приближаются. Я слышу приглушённые голоса.

– ...здесь, говорят. В кабинете Соколова.

– Точно?

– Мне Горбатый сказал. Он от Сомова весточку передал. Пока Соколов у Сомова, сказал девку забрать и к отцу.

– А менты?

– А что менты? Мы тихо. Скажем, что родственники, опека. Она же почти несовершеннолетняя.

– Ей двадцать три.

– Да какая разница. Скажем, документы неправильные. Прокатит.

Я сжимаю зубы так, что скулы сводит. Несовершеннолетняя, блядь. Они хотят отвезти меня к отцу. А отец запрет в клетке. Но я не готова мириться с этим. Я буду драться и не дамся просто так.

Хватит! Надоело!

Шаги затихают прямо у двери.

– Тут?

– Да, заходи.

Ручка поворачивается. Дверь открывается.

Первый – высокий, лысый. Тот самый со шрамом. Входит в кабинет, оглядывается. Секунда и он поворачивает голову в мою сторону.

Времени думать нет.

Я бью статуэткой со всей силы, на которую способна.

Глухой, страшный удар. Он даже вскрикнуть не успевает – только хватается за голову, издаёт сдавленный хрип и оседает на пол, как мешок с картошкой.

– Сука! – орёт второй, тот, что с татуировкой змеи на шее. Он делает шаг вперёд, пытаясь схватить меня.

Но тут рыжий комок шерсти срывается со стула и вцепляется мужику прямо в ногу. Когти входят в плоть, кот шипит как разъярённый тигр, и в этом шипении столько ярости, что мне становится почти смешно.

– Ах ты тварь! – мужик пытается стряхнуть кота, но Васька держится мёртвой хваткой, вцепившись в его штанину.

Это мой шанс.

Я выскальзываю в коридор и бегу. Бегу так быстро, как никогда в жизни. Туфли, которые мне дал Грачёв, великоваты, бьют по пяткам, но я не обращаю внимания. В крови кипит адреналин, а страх подстёгивает похлеще плети. В голове одна мысль: не попасться. Только не попасться.

Коридор. Лестница. Ступеньки мелькают под ногами. Вниз, вниз, вниз.

Я вылетаю на первый этаж. Ещё коридор. Дверь на улицу. Стеклянная, тяжёлая – я толкаю её плечом и вываливаюсь наружу.

Парковка.

Машины. Много машин, десятки, одинаковые, чужие. Я жму на брелок – где-то должен моргнуть Грачевский автомобиль. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Синяя тойота в дальнем углу мигает фарами.

Бегу к ней.

И тут вижу из здания вылетают те двое. Лысый держится за голову, по лицу течёт кровь. Второй хромает.

А их обгоняет Васька, бежит ко мне.

– Васька! – кричу я.

Он несётся ко мне, лохматый, разъярённый, и это так нелепо и так трогательно, что я на секунду замираю, теряя драгоценные секунды.

Я распахиваю дверь машины. Васька впрыгивает внутрь одним прыжком на пассажирское сиденье.

Я падаю за руль.

Надо завести машину. Водить я как бы умею, но практики маловато. Я видела это сто раз.

Повернуть ключ, нажать педаль. Проще простого.

Двигатель взревел.

Громилы уже близко. Бегут к машине, размахивая руками. Лысый орёт что-то неразборчивое, второй грозит кулаком.

Я жму на газ. Машина дёргается. Я путаю педали – вместо того чтобы ехать вперёд, врезаюсь задом в чужую машину.

Грохот. Удар. Сигнализация взрывается визгом, от которого закладывает уши.

– Чёрт! – ору я, переключаю передачу – надеюсь, правильно и снова жму на газ.

Машина вылетает с парковки, чуть не зацепив столб. Громилы остаются позади, матерясь и размахивая кулаками. В зеркале заднего вида я вижу, как из здания выбегают люди в форме – полицейские, кажется, но мне уже всё равно. Я не останавливаюсь.

Я выезжаю на дорогу, не разбирая направления. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Руки трясутся на руле, дыхание сбито. Васька рядом мявкает, выпучив янтарные глаза, и в этом оре и упрек, и кошачье недоумение.

– Всё хорошо, малыш, – шепчу я, хотя сама не верю в это. – Всё хорошо. Мы справимся.

В зеркале заднего вида мелькают здания участка, становятся все меньше, пока не исчезают за поворотом. Погони нет. Пока.

Я еду в никуда. Не знаю куда, не знаю зачем. Знаю только одно: я не вернусь. Ни к отцу, ни в его клетку. Я лучше буду жить в этой машине, ночевать в ней, питаться чем придётся. Но свободу не отдам. Ни за что.

Васька перестаёт орать, забирается ко мне на колени, мешая рулить, и начинает урчать. Громко, довольно, будто говорит: «Ну вот, другое дело. Бежать так бежать».

Сквозь страх и адреналин я улыбаюсь.

– Ну что, Васька, – говорю я, поглаживая рыжую шерсть. – Сбежали?

Он трётся мордой о мою руку, урчит ещё громче.

Похоже, что да.

Остаётся только один не закрытый вопрос.

Что делать с Арсением?

Я выхожу из кабинета начальника с тяжёлой головой и ещё более тяжёлыми мыслями. Разговор был долгий, нудный, с намёками на то, что «пора закругляться с этой историей». Начальство хочет результатов поскорее. Им же отчёты подавай. Закрытые дела.

А меня сейчас дело Сомова и Усманова волнует только потому что Соня тут замешана.

Я шагаю по коридору, но на полпути останавливаюсь. Мне нужно к Сомову, пока он в больнице, пока ещё не оклемался окончательно, нужно вытрясти из него информацию об Уманове. Где тот прячется, кто его люди, какие у него планы. Без этого мы его не возьмём.

Соня подождёт. Она в безопасности, с Грачёвым.

Я разворачиваюсь и иду к выходу.

А ещё я хочу этому псевдоотцу пару слов сказать по поводу его дочери, которую он так берег, что ни хрена не уберёг. Воспоминание, как Соню трясло, этот дикий страх в её глазах поднимает новую волну злости. Убью.

Больница встречает запахом хлорки, лекарств и страха. Я ненавижу этот запах. От него всегда сжимается где-то под ложечкой – ещё с тех времён, когда отца хоронил. Но сейчас не до сантиментов. Сейчас работа.

Поднимаюсь на третий этаж. У палаты Сомова двое наших. Киваю им, захожу внутрь.

В палате полумрак, шторы задёрнуты. Сомов лежит на кровати, подключённый к капельницам, весь в бинтах и трубках. Бледный, осунувшийся, но глаза – живые. Злые, цепкие, как у волка, попавшего в капкан. Смотрит на меня и даже не пытается скрыть ненависть.

– Явился, – голос хриплый, с присвистом. – Полюбоваться решил? Или добить пришёл?

Я закрываю дверь, прохожу к стулу, сажусь, закидываю ногу на ногу. Разглядываю его спокойно, без эмоций. В моей работе эмоции – роскошь непозволительная.

– Жить будешь, – констатирую факт. – Врачи говорят, оклемаешься. Так что не надейся легко отделаться.

Он кривится, будто лимон без сахара сжевал.

– Поговорить надо, – я достаю пачку сигарет, кручу в пальцах. Курить нельзя, но привычка помогает собраться с мыслями. – Уманов. Твой партнёр, с которым сделка сорвалась.

– Не о чём нам с тобой разговаривать, мусор, – цедит он, и в этом «мусоре» столько презрения, будто он не в больничной койке с дырами от пуль лежит, а на троне восседает.

– Есть о чём, – спокойно парирую я. – Мне нужно знать, где он. Кто его люди. Какие каналы связи использует. Где его хаты, схроны, точки выхода.

Сомов усмехается. Улыбка у него нехорошая – злая.

– А с чего ты взял, что я тебе что-то скажу? Я своих не сдаю.

Я наклоняюсь ближе, смотрю в глаза. Он не отводит взгляд – держится. Молодец, конечно, характер есть. Но характер сейчас против него работает.

– С того, – говорю тихо, – что после больницы ты поедешь прямиком в СИЗО. Материалов на тебя – вагон и маленькая тележка. Стволы, накладные, схемы поставок, свидетели, которые готовы давать показания. В общем, Аркадий Петрович, лет на пятнадцать потянет, а то и на все двадцать. Если повезёт.

Он молчит. Только желваки на скулах ходуном ходят. Я жду. В таких разговорах главное — выдержка.

– Я не торгуюсь с мусорами, – наконец выдавливает он.

– А кто говорит про торг? – я усмехаюсь. – Я тебе предлагаю сделку. Чисто конкретное предложение. Ты даёшь мне Уманова, я докладываю начальству о твоём содействии. Срок могут скостить. Это не я решаю, это суд, но мнение следствия учитывается. В твоих интересах, Аркадий Петрович. Очень даже в твоих.

Он смотрит на меня с прищуром. Оценивает. Я вижу, как он просчитывает варианты, взвешивает риски. Умный мужик, ничего не скажешь. Жаль только, что по ту сторону закона.

– Ой, только не начинай, – кривится он. – Не говори, что ты меня отпустишь. Я в эти сказки ещё с девяностых не верю.

– Не отпущу, – соглашаюсь я. Честно, без игры. С ним сейчас надо честно, он ложь за версту чует. – Не могу отпустить, даже если б захотел. Но срок уменьшить – реально. И за Соней присмотрю.

При имени дочери его буквально передёргивает.

– А ты к моей дочке даже прикасаться не смей! – шипит он, и голос срывается на хрип. – Ты! Я сразу заметил, как ты на неё смотрел, когда она в тир заходила. Только она не для тебя, мусор. Не для тебя! И не достанется. Я свою дочь знаю. Она не опустится до такого, как ты.

Я смотрю на него.

– Она уже со мной, – говорю ровно.

Сомов замирает. На секунду его лицо становится абсолютно пустым – ни эмоций, ни мыслей, только белый лист. А потом он улыбается. С торжеством и это напрягает.

– Уверен?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на него, и в голове проносится сразу всё: её лицо этим утром, её слёзы, её «не отпускай меня». И вдруг – как обухом по голове – понимаю.

Если он так улыбается, значит, что-то знает. Знает то, чего не знаю я.

– Что ты знаешь? – спрашиваю, но уверен, что он не ответит.

Он молчит. Только улыбается.

Я вскакиваю, вылетаю из палаты, на ходу выхватывая телефон. Коридор плывёт перед глазами, медсёстры шарахаются, но мне плевать. В голове только одна мысль: она там одна. Без меня. Но ведь в участке под присмотром. А улыбка Сомова меня всё равно напрягает.

Грачёв берёт трубку после первого же гудка. Даже не «алло» – сразу дыхание сбитое, и я понимаю: что-то случилось.

– Арс, – голос у него виноватый. – Тут такое дело...

– Говори, – рявкаю я, внутри уже всё холодеет. – Что с ней?

– Соня... – он запинается, и эта пауза длится целую вечность. – Она мою машину угнала.

Я замираю посреди больничного коридора. Мимо проходит медсестра с каталкой, что-то говорит, но я не слышу. В ушах только гул собственной крови и его голос.

– Чего? – переспрашиваю я. Глухо, как сквозь вату.

– Угнала, – повторяет Грачёв. – Твою мать, Арс, она реально угнала машину. Тут приходили двое, Сомова люди. Хотели её забрать. А она... представляешь, статуэткой с твоего стола одного вырубила, прямо по башке засандалила. И сбежала. И машину мою угнала. Въехала в чужую, правда, я уже разобрался, но уехала.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь спиной к стене. В голове проносится всё: её лицо, когда я уходил. Её глаза, шёпот. «Не отпускай меня». А я оставил одну. С этими...

– Блядь! – рявкаю я так, что эхо разносится по коридору и медсестра вздрагивает. – Я же сказал смотреть за ней! Так какого хрена столько мужиков справиться не могли?

– Мне позвонили, – оправдывается Грачёв. – Срочно вызвали, начальство. Я думал, она в кабинете посидит, там же безопасно, дверь закрыта. Откуда я знал, что эти припрутся прямо в участок?

– Эти уроды через парадный вход зашли, что ли? – рычу я

– Да через чёрный, видимо. Их Горбатый провёл, я уже выяснил. Сомова человек, из старых. Работал у него лет десять назад, сейчас вроде на вольных хлебах. Они тихо хотели, без шума. Но Соня... она молодец, не растерялась.

Я сжимаю переносицу пальцами. Голова раскалывается.

– Навигатор в машине есть?

– Есть, конечно.

– Сбрось координаты, – наконец говорю я. – И поднимай всех, кто есть. Всех, кого можешь. Мне нужно, чтобы её нашли. Быстро.

– А эти двое?

– В камеру их. И допроси по полной. Узнай, кто послал, кто конкретно, какие инструкции давали. Хотя я и так знаю.

– Сомов?

– Он самый, сука. Только что с ним говорил.

Вешаю трубку и вылетаю на улицу. Сажусь в машину, завожу двигатель. Секунду сижу, глядя на пустое пассажирское сиденье.

– Куда ж ты поехала, принцесса? – шепчу я в пустоту.

Ответа нет. Только двигатель урчит, и в голове прокручиваются варианты. Куда может поехать девчонка, которая никогда не была свободной? У которой нет друзей, нет своих мест, нет ничего, кроме страха и желания сбежать?

Вокзал? Она уже пробовала – там я её перехватил. Автобусная станция? Там камеры, её быстро вычислят. Торговый центр? Спрятаться можно, но ненадолго.

Я жму на газ. Машина срывается с места, вжимая меня в сиденье. Впереди – город, десятки улиц, тысячи машин.

Я должен её найти. Должен успеть раньше, чем это сделают люди Сомова. Или сам Сомов. Или Уманов, которому она тоже нужна.

Потому что, если с ней что-то случится – я себе не прощу. Никогда.

(Арсений)

Я ношусь по городу уже четвёртый час. Телефон раскалился, пальцы сводит от напряжения.

Грачёв скинул последние координаты – машина засветилась на выезде из города, а потом сигнал пропал. То ли она сама навигатор отключила, то ли вышла из зоны покрытия. Но направление понятно – трасса М-4, на юг.

Я останавливаюсь на заправке, покупаю кофе, который обжигает горло, и пытаюсь думать как она, а не как оперативник.

Куда едет девчонка, которая всю жизнь просидела в золотой клетке? Которая мечтает о свободе и никогда не видела моря?

Тем более по трассе, которая ведёт на юг? По-моему ответ очевиден.

До моря по этой трассе – четыре часа. Если она выехала около пяти, то сейчас уже должна быть на месте. Если не врезалась куда-нибудь по дороге. Если не заглохла. Если не остановили менты за превышение.

Я звоню Грачёву:

– Объяви в розыск, но тихо. Без шума. Чтобы посты ГАИ предупредили – смотреть, но не тормозить. Просто сообщать координаты.

– Понял. А если найдут?

– Скажешь, пусть просто наблюдают. Я сам приеду.

Вешаю трубку и жму на газ.

Дорога тянется бесконечно. В голове прокручиваются варианты. Самый страшный – что её перехватили люди Уманова. Или люди Сомова. Или просто какие-то уроды на трассе. Она же беззащитная совсем. Девчонка ещё, даже в свои 23 года, всё равно девчонка.

Снова звонит телефон. Грачёв.

– Арс, есть движение. Её видели на заправке под Воронежем часа два назад. Покупала воду и корм для кота. Кассирша запомнила – говорит, девушка с рыжим котом, приметная.

– Одна?

– Одна. За ней никто не хвостил, я проверил по камерам.

– Подключай всех, – командую я. – Но тихо. Мне нужно знать, куда она движется.

– Понял. А сам куда?

– По трассе. Догонять.

Грачёв молчит секунду, потом осторожно спрашивает:

– Арс, ты как вообще?

– Я нормально.

– А что с Умановым делать? Потеряем же...

– Не потеряем, – бурчу в ответ, хотя знаю, что Лёха прав.

Сейчас я должен быть там. Ловить Уманова, пока есть возможность, а не гнать на юг в поисках девчонки. Я ставлю личное выше работы. Понимаю, но отказаться не могу.

Как я её брошу? Да никак. Я обещал ей, что не оставлю её. А сам...

– Слушай, может, тогда я займусь? А ты тогда её ищи, – предлагает Грачёв.

– Нет – отрезаю я. – Это моё дело. Я сам. Успею.

Он вздыхает, но спорить не рискует.

– Ладно. Держи в курсе.

Вешаю трубку и снова жму на газ.

Через час звонит начальник. Я беру трубку, готовясь к разносу.

– Соколов, – голос у него недовольный, – Ты, блядь, где?

– Еду на юг. Разыскиваю дочь Сомова, – отвечаю я ровно. – Она свидетель и потенциальная жертва. Если её найдут люди Уманова раньше нас, мы потеряем единственный рычаг давления на обоих.

– Рычаг давления? – переспрашивает начальник с сарказмом. – А мне кажется, ты от реальности оторвался и вместо того, чтобы Уманова ловить, срываешь операцию ради собственной выгоды.

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав.

– Соколов, – голос становится жёстче, – эта операция длилась полгода. Полгода мы внедряли тебя, рисковали, тратили ресурсы. Уманов на крючке, мы можем взять его в ближайшие дни. А ты сейчас всё пустишь под откос из-за...

– Не пущу, – перебиваю я. – Найду её и всё сделаю как надо.

Тишина в трубке. Долгая, тяжёлая.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. Уманов никуда не денется. На крайний случай, делом может заняться Грачёв. Он тоже знает все вводные, он справится. А если я сейчас не найду её – она пропадёт. Или её убьют. Вы этого хотите?

– Мне плевать, кто из вас это сделает. Я просто хочу, чтобы дело было закрыто, – жёстко отвечает начальник.

– Оно будет закрыто.

Ещё одна пауза. Я слышу, как он вздыхает.

– Ты хоть представляешь, что тебе за это будет, если операция провалится?

– Представляю.

– И тебе плевать?

Я смотрю на пустую трассу в свете фар и как-то всё равно становится. Даже странно. Я ведь всегда работой горел. Повышение хотел, а теперь...

– Плевать, – говорю я. И скидываю звонок.

Я звоню Грачёву снова.

– Слушай сюда. Уманова брать будешь ты.

– Чего? – в его голосе неподдельное удивление. – Арс, ты охренел? Это же твоя операция, ты столько месяцев втирался в доверие...

– Знаю, – перебиваю я. – Но сейчас я не могу разорваться. Она важнее.

– Она? – он сразу понимает, о ком речь. – Арс, ты серьёзно? Из-за девки, которую знаешь несколько дней, готов похерить всё дело?

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить. Как объяснить, что она для меня стала больше, чем просто девушка, больше, чем свидетель, больше, чем дочь преступника. Как объяснить, то, что у меня сейчас внутри.

Да никто не поверит, что Соколов, который и привязанностей-то даже не имел к напарникам и никого к себе не подпускал, готов сейчас жизнь пустить под откос из-за девчонки.

– Грачь, – говорю я устало, – у тебя появилась возможность проявить себя. Ты об этом мечтал. Так что не оплошай. Все материалы я тебе скину. Вводные ты знаешь. Дальше – сам.

Он молчит.

– Арс... ты уверен?

– Уверен.

– Ладно, – в его голосе появляются решительные нотки. – Сделаю. Но ты это... береги себя.

– Хорошо.

Отключаюсь и снова жму на газ.

Я не знаю, правильно ли поступаю. Ещё неделю назад для меня эта операция была важнее всего. А сейчас мне реально всё равно и на Уманова, и на начальство.

В голове только лицо Сони, её глаза и шёпот: «Не отпускай меня».

Следующие несколько часов сливаются в одну бесконечную полосу. Трасса, звонки, кофе из придорожных автоматов, который обжигает горло.

Грачёв докладывает: её видели на заправке под Ростовом, потом под Краснодаром.

Движется уверенно, прямо по трассе.

Значит, точно к морю.

Трасса перемалывает время и километры, наматывая на шины бесконечную серую ленту асфальта. Кажется, я за рулём уже целую вечность. За окном смазанным фоном проносятся тёмные силуэты деревьев, безликие поля и редкие кислотные вывески заправок. Я останавливалась трижды: заправить бензин, купить воды и корм для Васьки, попытаться впихнуть в себя хоть какой-то сэндвич. Но еда застревает в горле комом. Внутри – только литры паршивого кофе, от которого сердце бьётся о рёбра так часто, что начинает противно сосать под ложечкой.

Васька освоился на пассажирском сидении. Свернулся рыжим калачом на моей запасной толстовке и мирно урчит, вибрируя, как маленький трактор. Лишь изредка он приоткрывает янтарные глаза, одаривая меня сонным кошачьим недоумением:«Куда мы несёмся посреди ночи, хозяйка?»– и снова уплывает в сон.

А я не могу отключиться. Думаю без остановки, под мерный, гипнотический шелест шин.

О нём.

Арсений.

Его лицо в ту секунду, когда он уходил. Его взгляд. Он хотел меня поцеловать, я же видела. Чувствовала это кожей – то натяжение между нами, которое искрило, как оголённый провод. Хотел, но остановился. Побоялся переступить черту? Или вспомнил о профессионализме, когда в дверь заглянул тот оперативник?

Какая теперь разница?

Я всё равно его больше не увижу.

От этой мысли в груди разверзается такая холодная, звенящая пустота, что хочется ударить по тормозам, выкрутить руль к обочине, уткнуться лбом в оплётку и просто завыть. Но я вдавливаю педаль газа в пол. Я еду дальше.

Потому что трезвый рассудок безжалостен. Рассудок шепчет:«Соня, очнись. Кому ты сдалась? Ты – дочь криминального ублюдка, которого он обязан упрятать за решётку. Ты – поломанная кукла с ПТСР, флешбэками и паническими атаками. Ты та, кто прячет под волосами уродливый шрам как клеймо. В тебе столько страха и боли, что хватит утопить десятерых».

Зачем ему такая ноша? Ему нужна нормальная, которая будет поддержкой, будет женственной и слабой.

Я закрываю глаза на долю секунды, и мозг услужливо подкидывает картинку из утра. Как его пальцы замерли. Как он увидел моё ухо. Его хриплое, полное ярости:«Кто это сделал?»

Последнюю неделю моя нервная система держалась исключительно на гнусном кофе из придорожных автоматов, никотине и глухом, первобытном страхе за неё. Всю эту неделю я шёл по её следу, как гончая, выжимая из себя и своих связей всё до последней капли.

Я отследил каждый её шаг. Сначала нашёл брошенную на обочине машину Грачёва. Потом были долгие часы перед мониторами на заправках, где я до рези в глазах просматривал записи с дорожных камер.

Я по крупицам вычислил тот старенький универсал. Нашёл водителя – мужика Сашу и его жену, которые согласились подвезти девчонку с рыжим котом за пазухой. Они высадили её на набережной Новороссийска.

А дальше след превратился в дым.

Оказалось, что человеку, которого почти не существовало для этого мира, затеряться в толпе пугающе легко. У Сони не было кредиток, которые можно отследить, не было активного мобильного, не было соцсетей. Девочка, всю жизнь просидевшая в «золотой клетке» своего криминального опекуна, для цифрового века была идеальным призраком.

Но я знал, куда она пойдёт. Я прочёсывал побережье метр за метром.

И я её нашёл.

Я стою на пустом, продуваемом ветрами пляже, метрах в тридцати позади неё. Сердце колотится где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох. Соня сидит у самой кромки тёмной воды, ссутулившись на холодной гальке. Одинокая, хрупкая фигурка на фоне огромной, равнодушной стихии. На коленях у неё раскрыт блокнот, и она, не обращая внимания на ветер, что-то исступлённо рисует.

«Наверное, своё любимое море», – думаю я, чувствуя, как в груди стягивается тугой узел нежности и вины. Она ведь так долго о нём мечтала.

Делаю шаг. Потом ещё один. Тяжёлые ботинки сминают гальку, но за шумом прибоя она не слышит. Я подхожу вплотную и бесшумно опускаюсь рядом с ней на стылый песок и камни.

Она вздрагивает. Карандаш замирает в воздухе. Соня медленно поворачивает голову. В ту секунду, когда она понимает, кто перед ней, её зрачки стремительно расширяются, затапливая радужку тёмным, почти чёрным шоком.

– Как?.. – срывается с её губ едва слышный шёпот.

Прошло три месяца.

Я просыпаюсь от того, что сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается наглый солнечный луч и греет мне щеку. Открываю глаза. Первое, что я слышу – это мерный, успокаивающий шум прибоя за открытым окном. Первое, что чувствую – тяжесть на ногах. Васька. За эти три месяца наш боевой кот изрядно отъелся на южной рыбе, обнаглел и теперь считает эту кровать своей законной территорией, милостиво позволяя нам спать с краю.

Мы не уехали на край света. Мы остались у моря, сняв небольшой белый домик с черепичной крышей в тихом курортном посёлке.

С кухни доносится тихий звон посуды и умопомрачительный запах свежесваренного кофе и жареного бекона. Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы отзываются приятной негой.

Мои панические атаки и кошмары не исчезли. ПТСР так просто не сдаётся. Иногда я всё ещё просыпаюсь посреди ночи в холодном поту, задыхаясь от фантомного запаха сырости и ржавчины. Но разница в том, что теперь я не одна. Стоит мне только вздрогнуть, как меня тут же обхватывают сильные, горячие руки. Арсений прижимает меня к себе, гладит по волосам и шепчет успокаивающие глупости, пока моё дыхание не выровняется.

За эти девяносто дней моя прошлая жизнь окончательно превратилась в пепел. Грачёв сдержал слово. Уманов, оказавшись в камере, начал петь, как птичка, сдавая всех подряд, лишь бы скостить себе срок. Мой отец сейчас в СИЗО Лефортово, ждёт суда. Ему грозит не меньше двенадцати лет. Когда Арсений впервые сказал мне об этом, я проплакала полдня. Не от жалости к отцу, наоборот, от невероятного облегчения. Моя золотая клетка рухнула навсегда. Может это плохо, всё же он мой отец, но я перестала стыдиться своих чувств. Поэтому, да -я рада, что он будет отм еня далеко.

Арсений тоже изменился. Без полицейской формы, без вечного напряжения и необходимости врать под прикрытием, он словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он устроился начальником службы безопасности в местный яхт-клуб. Работа спокойная, платят хорошо, а главное – он каждый вечер возвращается домой вовремя. Без синяков и пулевых ранений. Грачёв звонит нам раз в пару недель, ворчит, что без Сени в отделе стало тоскливо, и обещает как-нибудь приехать в отпуск на рыбалку.

Я спускаю босые ноги на прохладный деревянный пол. Подхожу к мольберту, стоящему у окна. На холсте – почти законченный пейзаж. Море. То самое, штормовое, которое я увидела в ту ночь. Только теперь на берегу стоим мы вдвоём. Я снова пишу маслом, и на прошлой неделе владелец местной сувенирной лавки купил у меня две картины.

Накинув лёгкий халат, я иду на запах кофе.

Арсений стоит у плиты в одних спортивных штанах. Солнце путается в его взъерошенных со сна волосах, играет на мышцах спины. Он оборачивается, услышав мои шаги, и его губы тут же растягиваются в улыбке – той самой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.

– Доброе утро, – говорит он хрипловатым со сна голосом.

Я подхожу вплотную, обнимаю его со спины, прижимаясь щекой к тёплой коже.

Майское солнце щедро заливало наш участок золотистым светом, а лёгкий ветерок приносил со стороны сада дурманящий, сладковатый аромат цветущей яблони.

Наш дом… Я окинула взглядом двухэтажное строение, горделиво возвышающееся посреди зеленеющего газона. В нём ещё было полным-полно недоделок. Фасад местами зиял голой кирпичной кладкой в ожидании декоративной штукатурки, вместо парадного крыльца пока лежали временные деревянные мостки, а на втором этаже в гостевой спальне даже не начинали клеить обои. Но это былнашдом. От фундамента до конька крыши мы строили его сами, вкладывая душу в каждый вбитый гвоздь и каждую уложенную доску. Мы делали всё так, как хотели, ни под кого не подстраиваясь, наслаждаясь самим процессом создания нашего личного, неприступного гнезда.

Сейчас нашей главной целью была веранда. Просторная, с широкими перилами, она должна была стать сердцем наших летних вечеров.

Я с удовольствием водила кистью по деревянным балясинам, покрывая их светлой лазурью, когда сильные руки привычно легли мне на талию. Арсений подошёл со спины, притянул меня к себе, осторожно обнимая, и оставил горячий поцелуй на моей макушке, а затем спустился ниже, к шее. От этого жеста по телу пробежала приятная дрожь.

Прошло целых три года с тех пор, как моя жизнь, казалось, была разрушена до основания, и столько же с того момента, как мы начали строить её заново.

Я изменилась. Стала спокойнее и увереннее. Кошмары снились очень редко. Правда, иногда, в дождливые серые дни, тревога всё ещё пыталась запустить свои когти мне в душу, напоминая о прошлом.

Но теперь у меня было самое лучшее, самое надёжное лекарство от любой паники. Как только я чувствовала, что накатывает очередной приступ страха, мне стоило лишь обнять нашего сынишку. Стоило зарыться носом в его мягкие волосы, услышать его заливистый, беззаботный смех, как вся тьма мгновенно рассеивалась.

Сын стал моим якорем в реальности, где нет ни мафии, ни предательства, а есть только безусловная любовь.

– Так, маляр-ударник, а ну-ка отдавай инструмент, – голос Арсения вырвал меня из раздумий.

Он настойчиво перехватил мою руку и забрал кисточку.

– Сень, ну я же только начала! – возмутилась я, уперев руки в бока. Из-за округлившегося животика – шла уже двадцать четвёртая неделя, шестой месяц моей второй беременности – поза получилась скорее забавной, чем грозной. – Мне совсем не тяжело.

– Дело не в тяжести, Сонь, – Арсений нахмурился, откладывая кисть на газету. – Ты краской дышишь.

– Я спорить с тобой, конечно, не люблю, но ты сам вчера в строительном магазине полчаса читал состав и клялся, что эта краска экологичная, на водной основе и совершенно не вонючая! – я лукаво прищурилась. – И она правда ничем не пахнет.

– Всё равно, – упрямо отрезал муж. – Мне нужна здоровая жена и здоровый ребёнок. Не хочу рисковать. А ну, марш отсюда. Лучше иди на газон под яблоню, устрой нам пикник. Вы с Темой отвечаете за провизию, а я за эстетику веранды.

Спорить с ним, когда он включал режим «гиперзаботливого медведя», было бесполезно, да и, честно говоря, не очень-то хотелось. Я улыбнулась, поцеловала его в колючую щеку и пошла в дом.

Через десять минут мы с моим маленьким помощником уже обустраивались на лужайке. Я расстелила большое клетчатое покрывало в тени раскидистой яблони. Двухлетний Тёма, невероятно гордый возложенной на него миссией, пыхтя, притащил пластиковый контейнер с мытыми яблоками и пакет с соком.

Неожиданно из кустов смородины с важным видом выплыл Васька. Наш суровый боевой кот, гроза местных собак, теперь выглядел весьма комично. Следом за ним, смешно спотыкаясь и перекатываясь пушистыми колобками, неслись четверо котят. Васька тяжело вздохнул, улёгся на край покрывала и стоически закрыл глаза, позволив мелкоте безнаказанно атаковать его шикарный рыжий хвост.

Закончив с перилами, к нам подошёл Арсений. Он вытер руки и опустился на покрывало прямо позади меня. Устроил меня между своих бёдер, чтобы я могла удобно откинуться ему на грудь. Его большие, сильные руки бережно легли на мой живот, поглаживая его через тонкую ткань летнего платья.

– Как там наша принцесса? – тихо спросил он, целуя меня в висок.

– Всё хорошо, – счастливо выдохнула я, накрывая его ладони своими. – Наша принцесса – очень спокойная девочка. Совсем не то, что её старший брат в этом возрасте. Никаких футбольных матчей по ночам.

Услышав, что мы говорим про него, Тёма бросил играть с яблоками и подошёл к нам. Он серьёзно посмотрел на папины руки на моём животе, а затем протиснулся ближе и положил свою маленькую, пухлую ладошку рядом с руками Арсения, в точности повторяя его жест.

Малыш наклонился к самому моему животу и начал что-то тихо щебетать на своём, ещё не до конца понятном детском языке. Я прислушалась, пытаясь разобрать слова в этом нежном мурлыканье, улавливая повторяющийся мотив.

– Ба-ю-ба... а-а-а... – старательно выводил сын.

Горло вдруг перехватило от внезапно нахлынувшей нежности, а на глаза навернулись слёзы.

Я прислушалась и окончательно поняла: он пел ей колыбельную. Трогательную, бесхитростную детскую колыбельную, которую я сама пела ему перед сном.

От переизбытка чувств я не выдержала. Осторожно притянув Тёму к себе, крепко обняла его и принялась целовать тёплые, пахнущие солнцем щёчки.

— Булочка ты моя сладкая! — прошептала я. — Ты что, сестрёнке колыбельную поёшь?

Сынок немного отстранился, посмотрел на меня своими серьёзными карими глазами, а затем его личико озарилось широкой, искренней улыбкой, и он звонко ответил:

— Да!

Глубокий, бархатный смех Арсения прозвучал над моим ухом. Муж обхватил нас обоих — меня и нашего маленького певца, крепко прижимая к своей широкой груди.

Весенний ветерок играл в ветвях яблони, осыпая наше покрывало белыми лепестками, Васька лениво отмахивался от неугомонных котят, а я сидела в надёжных объятиях мужа, слушала лепет сына и понимала: вот он — мой настоящий дом. Моя крепость, которую мы строим сами. И здесь я абсолютно, безгранично счастлива.

___КОНЕЦ___