Пролог Ягода-малина

Во времена двоеверия[1], бают, это было…

Автор

Медведя бояться, так ягод не видать.

Пословица

— А-а! — испуганно вскрикнула дéвица и, разглядев среди зарослей малинника знакомое лицо отпрыска отцовского посадника[2] , отчитала непрошеного гостя: — Тихон! Что ж пугать-то так! Пошто следишь за мной? Отца наказ⁈

Тихон упрямо завертел головой. Каждый раз видит её, как впервой! Глаз не отвесть[3] . Очи — смарагды[4] , космы — злато, уста — ягода спелая!

— Чай, в то, что ненароком тут оказался, не поверю!.. — продолжая собирать лесную ягоду, быстро потеряла интерес к добру молодцу княжья дочь.

— А я юлить и не стану! Моя воля! Знал, что найду тебя тут. Разговор вести буду! Надоело в прятки играть…

— Ха-ха-ха! Ишь! Речи-то какие запел! Ты ли это, Тихон⁈ Или леший предо мной личиной Тишки торгует?

— Не к лицу тебе, Лагода, кичливость на себя напускать! Не дурака валять пришёл!.. ЛЮБА ТЫ МНЕ! — выпалил молодец. — А иЯ́у тебя на примете, не проведёшь… Самое время к батьке Светозару поклониться — испросить благословения нашему счастью…

— Тихон, ты каких ягод накушался-то дорóгой сюда? Не красавки[5] ли?

— Забавляешься?!!! Когда дружина Огнеслава у ворот Доброграда[6] !.. — не на шутку свирепел Тихон.

Лагода присмирела, имя громкое возымело действо. Принесла ж нелёгкая Тихона в лес. И тут покоя не сыскать! Огнеслав, Огнеслав! Тьфу! Вражье отродье! Эх, кабы отец битву не проиграл крайнюю! Всё бы по-иному сложилось! ИМ бы волю свою наказывать[7] довелось чужанинам! А теперь откупаться отцу приходиться за земли свои хлебородные…

— А плакать не пристало мне! Ещё поглядим, кому горевать на роду написано! А тебя… позволь благодарствовать за смекалку твою… — Лагода глаза опустила, — только пустое всё это… Я ещё покажу, чего стою!

— Смекалка⁈ Пустое⁈ Я говорю: «Люба ты мне!» Ты что не слышишь⁈ Под венец предлагаю идти! Светозар Всеволодович души в тебе не чает, отдаст и за меня, коли люб тебе! А Огнеславу пару СЫЩЕТ — дочерей у него, что в сундуках злата!

— Да разве сказывала я, что люб ты мне, Тихон⁈ Ты мне друг, соплеменник, брат!

— Брат⁈ Да разве брату позволяют так себя целовать, Лагодка? — Тихон словно напомнить решил, подкрался к девушке, обнял за талию и притянул к себе.

— Не смей! Второй раз пощады не жди!

Лагода всполошилась наконец, выронила корзину с малиной. Руками отталкивать грудь наглеца стала. В памяти всплыли лобызания нежеланные на ярморочных гуляниях о прошлом годе. Простила она тогда Тихона за то, что сам на бровях был да споил их с Веселиной. Поцелуй посему и сорвал. Обещала отцу не сказывать, коли впредь не будет так бесчинствовать с нею. Жалко стало его, знала — голову ему не снести, горемыки, за такую вольность.

Да только Тихона не узнать нонче! А и вправду леший верховодит в час лихой! Объятья медвежьи, уста жадные… Где силушки брать-то для отпора годного[8] ? Тут токмо хитростью одолеть можно.

Лагодка притворилась, будто сомлела от неги, что обуяла её негаданно. А сама засим губу-то яко прикуснёт распутнику да меж ног коленцем лягнёт яго[9] ! Как батька научал.

— Лагода! У-у-у! Что творишь⁈ — скрючившись, зашипел негодник.

— А ты руки-то не распускай! Я ведь кликнуть люд могу! Ау-у-у! — в доказательство пропела дéвица.

— Не дури, Лада! Христом Богом молю! Не дури! Не час! ИДЁМ к Светозару!

— Тихон! Не пойму я тебя! Неужто всерьёз веришь, что батька отдаст меня за тебя⁈

— ОТДАСТ! Скажем, брюхата ты — гнев снесу за двоих!!!

— Ты и впрямь дурман-зелье принял! Не пойду я за тебя, Тихон! Ни за кого не пойду! Ни за тебя, ни за Огнеслава! Сама себе хозяйкой быть желаю! — голосила княжна, оскорблённая дерзкой замашкой отцовского слуги.

— Коли ТАК меня ценишь!.. — разъярился молодчик, обиду крепкую затая.

Как же он со своим отцом ошибся! Даже в такую годину княжна воротится от него! Да ведь мил он ей, сама говорила. Гордячка!

— Огнеславу всё одно не достанешься! Просить меня будешь, НА КОЛЕНЯХ, о милости пред батькой родным! — прошипел униженный тихоня.

А чтоб дело со словом спорилось, засим[10] завалил Лагоду наземь ошалелый Тихон. Опутал, аки паучище окаянный. Только раз вскрикнуть успела княжна:

— Пусти, БЕС! А-а-а! Пусти!

ЧТО отрезвить может взбесившегося Тихона? Как остановить греховодника? Отец говорил: «В бою за правое дело всякое орудие пытать пристало!»

Долго Лагода оборонялась. Ноготочками, зубками… Даже вывертеться смогла, бежать стала, да нечестивец за ногу успел ухватить, под себя подмять.

Тихон своё отпускать не хотел да только изранить боялся огонь-девку. Пусть думают, сама подпустила.

Как бы ни силилась Лагода, а бой проигрывала. Последнее орудие испробовать решила. Не к чести, да не в её духе! Но выбора не осталось… Слёзы, беззвучные, девичьи… Отчуждённость подкупающая… А там глядишь, к клинку Тихона путь прощупать удастся!

НЕ ПРИШЛОСЬ! Вовремя сила неведомая сорвала с неё обидчика. Аки сивер[11] налетел спасительный.

— Да ты, парень, глух! Девица добро не даёт! Дай я ухо тебе прочищу!

Мужской удар звонкий Тишку перекинул маленько, на три аршина[12] . А Лагода вскочила тем часом и одаривать взглядом незнакомца стала. Дюжий, рослый, платье — важное[13] , гридь[14] , стало быть. Ко всему смуглолицый, чернобородый, космы смоляные, пó ветру, — словом, красный[15] при́шлый[16] .

Спешился невдалеке. Там и дрýги[17] стоят конные. За свогó[18] не покоятся:

— Что там, Гордей⁈

— Да малый заплутал, до дому просит проводить, — ответил бравый гридь, плёткой отбивая ритм по своей ладони.

Малый⁈ Да выше Тишки во всем Доброграде не сыскать удальца!

Тихон не стал лесть на рожон, смекнув, что не один гость непрошеный в лесу оказался.

Люди Гордея оного[19] спокойно под локоточки приподняли Тихона. Тот, что с левого — прогремел:

— Веди! МАЛЫЙ! К дому-то!

— Путь держали — ступайте себе с миром… — приготовился давать отпор Тихон. Да не тут-то было! Один из молодчиков конных ловко аркан набросил на плечи балагура.

Тихон враз затянутый узлом, скрежеща зубами, прошипел:

— Дура-девка!

А ведь прав Тихон! Из огня да в полымя! То один был грозою чести девичьей, хоть и свой, а тут — полудюжина[20] пришлых гридней. Двое с Тихоном скоренько скрылись: Тихон пеший так и остался, а провожатые в сёдла прыгнули. Ноги бить, кому охота?

Двумя чужанами меньше стало.

— Светозарова?- вдруг огорошил Гордей догадливостью, глаза тараща на Лагоду. Та справно юбки отряхивала. А в голове его и без ответа вспыхнул домысел: «Космы медные, приметные! Князь Доброграда такими же хвастал на поле ратном да на мировой. Спутать трудно».

Не устоял допытчик перед соблазном — за косу растрёпанную, аки за пламя костра, подержался.

— Она самая! — гордо отвесила Лада. Пусть знают, с кем дело имеют! кого обидеть могут… И давай косу заплетать тугую.

А колени дрожат, изменники! Сейчас отбивать стыдный пляс будут!

— Что ж Светозар злато своё не стережёт должным образом⁈

— Не кощей, чай, он, чтоб над ним чахнуть! — съязвила Лагода.

— Ха-ха-ха! — загоготали все четверо удальца.

— Во, языкатая! Палец в рот не клади! — сквозь смех прыснул с пшеничными волосами конный[21] дружинник-молодчик.

— Догоняй, Гордей! Да смотри, пальцы береги! — выкрикнул еще один, седовласый муж и, пришпорив своего скакуна, тронулся прочь, пример другим двоим подавая.

И последние скрылись из виду. Один, говорят, в поле не воин…

— Звать-то тебя как, Спесивица Светозаровна? — поинтересовался Гордей.

— А ТАК и звать! — увертелась Лагода, вроде как увлеченно разглядывая ладного вороного друга незнакомца. Конь преспокойно щипал травку-муравку, ожидая своего седока.

— Слышал я, что не одна ты у батька славного, сладкая! Богат он на такой товар. Все ли на тебя схожи?

— Чай, не цыплята, чтоб быть на одно лицо!

— Вот и славно! А то, как узнать тебя, думал, средь дочерей Всеволодовича⁈

— Не придётся узнавать. Отец сегодня иных гостей ждёт, важнее тебя, гридень!

— Досадно! Значит, не свидимся, — заметил ратник. — Давай, хоть к вратам подвезу, Светозаровна. Лукошко твоё? Видать, с малиной⁈

Гордей ловко поднял тару с малиной. Ягода дно и покрыть не успела-то.

— Не густо! — присвистнул муж.

— Мне хватит на нужды!

— Губы мазать? чтоб краше стали пред важными гостями⁈ Дак тебе лишним будет, свои имеешь, как ягода налитая!

— Всё ради гостя, чего греха таить! — со странными нотками в голосе ответила княжна и с некою жадностью лукошко взяла себе.

«Не отравить ли удумала ягодой проказница-девка гостя сваго, величавого⁈» — мелькнула мыслишка у Гордея Батьковича, прослышан он о госте знатном Доброграда. Зубами белёшенькими сверкнул Гордей. Эх, шальная у Светозара дочь!

— А ехать с тобой не стану! Двоих лошадь твоя не удержит.

Как конь его одного носит, здоровяка⁈

— За помощь благодарствую! — спохватилась княжна, удивив тем самым незнакомца. Потрясение от замашки Тишкиной совсем её злыдней сделало! — Только вдвойне благодарна буду, если сказывать никому не станешь в граде о том, что видел и сделал…

— Как прочувствовать твою двукратную благодарность? — улыбнулся дружинник.

Лагода растерялась. Неужто и сей лобызаться заставит⁈

— Знаю! — сам нашёлся гридень и, схватив из лукошка Лагоды самую крупную ягоду, отправил её прямиком себе в рот. — У-у-у! Сладкая! Что уста девичьи сговорчивые! Вовек не забуду, Светозаровна! — Гридь стрелой вскочил на коня. — Здравствуй[22] , сладкая, на радость князю-отцу, зрей!

[1]Двоеверие — как правило, под терминомдвоеверие понимают параллельное сосуществование в общественном сознании традиционного христианского мировоззрения и элементов дохристианских языческих верований. Среди ученых существует мнение, согласно которому следует говорить не о сосуществовании, а о фактическом слиянии христианской и языческой мировоззренческих систем, то есть о целостной — «языческо-христианской» –картине мира.

[2]ПОСА́ДНИК , -а,м. Наместник князя для управления городом, областью или выбранный вечем правитель города в древней Руси.

[3]Отвесть —устар . отвести.

[4]Смарагд — изумруд.

[5]Красавка — одно из названий волчьей ягоды. Др. Белладонна, сонная дурь, бешеница и т.д.

[6]Доброград — все географические названия вымысел автора, совпадения — случайность.

[7]Наказывать —здесь :надиктовывать, повелевать.

[8]Годный — достойный, надлежащий.

[9]Яго —прост . его.

[10]Засим — затем.

[11]Сивер — Северный ветер.

[12]Аршин — Русская мера длины, равная 0,71м, применявшаяся до введения метрической системы.

[13]Важное — здесь: богатое.

[14]Гридь — Младшая княжеская дружина в древней Руси.

[15]Красный — красивый.

[16]ПРИ́ШЛЫЙ , —ая , —ое . Пришедший откуда-л. со стороны, не местный, нездешний.

[17]Дрýги — устар. друзья.

[18]Свогó [свавó] — устар. своего.

[19]Оный —устар . здесь: одно из значений —этот (этого).

[20]Полудюжина — шесть, шестеро.

[21]Конный — здесь: едущий верхом на коне; верховой.

[22]Здравствуй — здесь пожелание здравия, а не приветствие.

Глава 1 Дружина Огнеслава

Милости просим мимо ворот щей хлебать.

Пословица

— Лагодка, не гневи батька — ступай, смени сарафан! — умоляла Добрава сестрицу. — Не ровён час гости на пороге будут, а ты перепачкана вся ягодой-малиной! Что за прихоть сегодня сбирать спелую! Всё одно есть не можно тебе её…

— Эх, Добрава! Будто не знаешь, почём норов выказываю! Ты что бездушная⁈ Страху вовсе нет в груди? А коли тебя князь Огнеслав выберет на смотринах⁈ Неужто слово супротив не скажешь⁈

Все слыхали о лютом нраве гостя знатного, как и мощи, богатстве оного. Молва бродила по земле, что Огнеслав уморил свою младую жену на первом же годе супружества.

— Дак всё одно в девках не усидеть нам! — оправдывалась Добрава. — Вот и Власта обещана на Иванов день Радомиру. Три седмицы осталось до свадебки.

— Ты не сравнивай, соль да сахар! Власта сама выбрала мужа себе, пусть нелюбого, одначе[1] сговорчивого! Будет у неё под каблуком!

Вдруг в светёлку девичью Веселина забежала — третья дочь Светозара; щеки румяны, глаза смеются, язык за зубами не держится:

— Ой, сестрицы, прибыли!!! Важные! Удалые! Пригожие! Все как на подбор!..

— Ещё одна! Сорому нет! Чего глаза заполыхали? — досадовала Лагода. — Уже и платье сменила, прелестница! Червлёное[2] ! — окинула Лада взглядом укоризненным Веселину. — Бусы слепят!

Веселинка одна имела схожий с ней цвет косм. Токмо у Веселины — коса луч дневного светила нагадывала, у Лагоды — закатного. Лик Весёлы[3] Дажьбог[4] веснушками усыпал, Лагоду — обидел, в космы всю краску пустил.

Добрава — четвёртая, яко меньшие отроковицы[5] – Отрада и Млада, в мать, покойную, была — белоброва, синеока, нраву кроткого.

Заглянула в светёлку и Власта — старшая. Одна чернявка у отца. Одна глазами тёмными сверкает. Одна особняком плывёт по дому отчему.

— Девки! Батька зовёт. Наказ — убранством затмить гостя жданого!

Окинула востроглазая сестёр — гожи[6] ! Токмо любимица отца — Ладка[7] , портит картину. Выдрать бы космы ей все, жгучие!

— Ладка! Наказ и тебя касался! Живо в красный[8] сарафан обрядилась! Велено, проследить за тобой. Добрава, ступай за Отрадой, Младой! ВСЕХ кличет тятя!

Добраве два раза говорить не надобно. Поднялась, вздохнув, — и след простыл.

— А ТЕБЕ медведь на ухо в лесу наступил⁈ — съязвила Властелина[9] , обращаясь к Лагоде.

— Тебе-то что? А коли ТАК, слёзы что ль лить будешь об сестре ненавистной⁈

Власта замахнулась было, да в воздухе руку задержала:

— Ты смотри, Ладка! Язык твой беду накликает, тебе же на голову!

Вмешалась Веселина, она всегда усмиряла старших сестёр. Ей всегда было невдомёк — и чего Власта с Лагодой враждуют всё⁈

— Лагодка, смотри, я смарагдовый, твой любимый достала! Всех краше будешь!

В руках Весёла сарафан тёмно-зелёный держала. Лента в тон на предплечье свисала — про волосы не забыла.

— Иди, Властушка, я мигом её принаряжу! Отца не подведу!

Власта фыркнула токмо.

— Гляди мне!

И выплыла величаво из светёлки.

Веселинка тем временем глазами умоляла Лагоду усмириться.

— Не отстанешь ведь! Так⁈ — сдавалась Лагода.

— У-у! — несогласно завертела головой сестра-озорница. — Батька ждёт… — улыбалась заразительно Веселинка.

Лагода, на диво, живо платье сменила. Волосы чрез гребень пропустила, Веселине позволила сплести их затейливо в косу. Ленту-очелье водрузила, обереги над висками нацепила и, даже в зеркало не глядясь, мотнулась к столешнице с миской расписной, что ягодой-малиной манила, и кинула в рот три ягоды целиком.

Веселина и горлянку не успела открыть.

— А… а… — словно рыба в безводье, зевала Веселинка, наконец разродилась: — Ты что творишь, Лада⁈ Тебе ж нельзя!!!

— Цыц!

Хорош рубленный[10] Доброград! Хорош! Дружину Огнеслава празднично приветил. Люд славный, задорный. Хулить[11] не пригоже, ей-богу, мирян светозаровых!

Светозар вражду обронил, аль за пазухой умело грел — невооруженным глазом не разглядишь. Чаркой медовухи гостя с порога потчевал. Помещения для отдыха наготове держал, об чём торжественно сказано было во всеуслышание. Баньки пари́лись, приглашая ароматными благовониями посетителей взбодриться с дороги.

Что время тянуть-то — вечóр не за горами! Душа веселья просит: забав, гуляний, честного пира! Смотрины — дело громкое, удалое!

Гости не стали ожиданием мучать, в кипяточке сварились, платья сменили и в чертог[12] главный гуськом пожаловали. Гридни — по лавкам, бояре не спешат умоститься, глазами ищут ЦВЕТ Светозаров.

Да вот они в ряд стоят цветы да ягодки полей доброградовых угодий!

Среди них старшая княжья дочь — прелестница Власта. Сарафан на ней парчовый, сребристый; ростом княжна под стать первенцу; величава, чернява, глаза не прячет, «татя»[13] одной из сестёр при-и-и-стально выискивает.

По правую руку от неё Беляночка в синем платье. Глаз никому не кажет. Дотоль тихая, ровно[14] вздохнуть боится. Две малявки за понёву её прячутся. Трутся, словно мамка им рóдная. Макушки отроковиц, чай, тоже русые. Имена всех славные — Добрава, Отрада, Млада…

Да две златовласые.

Одна веснушками усыпана. Космы светлые, не то цветом пшеницы отливают, не то янтарём горят. Глаза сияют задоринкой, весёлостью. Вертля-я-я-вая! Так с места и рвётся! Красный сарафан на ней, словно стяг развевается. Веселина Светозаровна!

В космах второй златокудрой, замыкающей ряд дочери, осень прячется, багряными красками горит. Чýдный смарагд-цвет глаз её да платья токмо краше выделяет чаровницу средь сестёр. А вот в норове сила огня таится — зазеваешься, в угольки превратишься! Лагода[15] – «ладное время» обещает суженому! Что ж поглядим! Аки не всем сегодня узнать про красу последней доведётся, с норовом её познакомится! Игру затеяла строптивица-Лагодка! На потеху светозаровцам да гостям.

— Жаль, Гордей Милорадович, брат ваш, Огнеслав, не смог пожаловать сам к нам! Готовились, суматошились, чаяли, сватовство устроить удастся тот час же…- сетовал хозяин Доброграда, осматривая дочерей своих с пят до макушки. Красавицы! Токмо что это Лагодка все, как будто чешется, раскраснелась вся. Будто в крапинку лицо стало? Никак, и пухнет, лицо-то румяное!!! Что за напасть⁈

Меж тем гость отвечает, глаз также не сводя с любимицы Светозаровой:

— Просил Огнеслав передать, что винится, исто, глубоко. Не его грех в том, что свидеться на вашей вотчине[16] не пришлось. О том опосля[17] … Да уверить, что в силе уговор мировой[18] остался! Наслышан он о сокровищницы девичьей Светозара Всеволодовича. Желание жениться обуяло его со страшной силой! Ни есть, ни спать не может!

Тут к отцу красавиц расписных, слуга подплыл, нашёптывать что-то стал. Светозар глаза всё шире открывает. Не сдержался, возмущаться стал словам холопа:

— КАК ягода на стол попала⁈ Сыскать травницу, Шульговну! Живо!

Гордей из вежливости выждал момент, засим продолжил, догадываясь, об чём речь вел хозяин со слугой. И от него метаморфозы[19] в лице одной из красавиц не схоронились. Эх, девка-забавница! Неспроста в лесу её встретил Гордей, неспроста!

— Вот недуг охватил малость и брата-князя… — нарочно выдал свою зоркость Гордей. — Ничего серьёзного, Бога ради, не подумайте! Старая рана от вражей стрелы напомнила о себе. Да не пристало князю земель обширных Спасовских, рисковать собой, хоть сколько-нибудь накануне свадьбы долгожданной! Поручил, мне невесту доставить в Спасово[20] . А заодно самому себе выбрать невесту. Чай и мне пора остепениться, детишками обзавестись. В мировой угода была, чтоб союз крепче был, породниться узами двоекратно. Готов дело сладить!

Тут глаза расширились у седовласого ПРОВОЖАТОГО Гордея Милорадовича — Скордяя. «Что городит, Гордей⁈ Белены объелся⁈ ОН — жениться удумал⁈ Смех, да и токмо!»

А Гордей пуще измывается:

— Скордяй подтвердит!

По плечу провожатого бух ручища! Скордяю некуда деваться — головой машет, мол, обронить желает: «Правду говорит! Давно решил!».

Довольный Гордей продолжает:

— Себе Огнеслав просил дочь старшую привéзть, традицию решил соблюсти. Стало быть, Властелину Светозаровну.

— Власту⁈ — расстраивается Всеволодович. — Нескладно выходит… Засватана Властелина Светозаровна, еще по осени, мил человек! Ай-я-я-й! Незадача!

— А и вправду нелепица вышла! Дак незайманых[21] дочерей хватает у Светозара Всеволодовича. С пустыми руками не покину Доброград.

Тот, кто слышал разговор мужей велих[22] , шёпотом спор завязывал: кому из девиц невестой сего дня быть. Лагода, как ни дивно, а проигрывала нонче сестрицам — не повезло девке! Будто пчёлы горемычную искусали, ай сладкую! Без слёз не глянешь! Лицо раздуло, глаз не видно, чесотка обуяла. Аль краснуха[23] приключилась?

— Раз так, ЗЛАТОМ, думаю, придётся хвастать Светозаровым в Спасово! — и показал Гордей разом на Веселину да на Лагоду, руками широко разводя, еще шире улыбу растягивая пред охваченной хворостью[24] .

А что ж Лагода⁈

Её глазами смотрины в двух словах описать можно:

— «Скорее бы краснуха обуяла! И смотреть не буду на ворога непрошеного!»

Токмо ноги пред глазами недужными[25] мелькали то отца да людей яго[26] , то гостей-бояр.

А тут голос! будто знакомый: «Раз так, ЗЛАТОМ, думаю, придётся хвастать Светозаровым в Спасово!»

Глаза кверху. Вот те раз! Гридь пришлый! Гордей, вроде как. Обманул леший! «Досадно! Значит, не свидимся», — мысленно передразнила Лагода лжеца, прощавшегося с ней не так давно в лесу. «А что это он тут забыл⁈ Никак из этих… Огнеславовых! Тьфу! И платье на нём богатое, гридю о таком токмо грезить! Кто же он гость непрошеный⁈»

— Славный выбор! Верный! Сам хотел надоумить! Малым время дать заневеститься, — задобрил ликующий Светозар.

Добраве хоть и зазорно[27] было слышать отца такие речи, да ничем не выдала досады. От Веселёны она всего на всего на год была моложе. Что ж сравнивать её-то с Отрадой да Младой!

А Веселина Светозаровна раскраснелась вся. Пуще сарафана сваго! Вот ведь как, и ей женою быть мужа достойного! Ничем не хуже ОГНЕСЛАВА Спáсовского! БРАТУ пару составить, Гордею Милорадовичу! Вот так честь! Токмо не знает Веселина ещё… радоваться, али страшиться доли такой⁈ Имя гро-о-о-мкое! Лицом пригож! Спору нет! А человек он каков? Дóбро слово знает? ласку? Забижать бабу да детишек своих не мастак ли?

Пока Веселина губу кусала, Лагоде всё невдомёк было и чего этот Гордей таращится на неё, лыбится? Когда ей так худо становится, что мысли плутают! Где этот Огнеслав разнесчастный⁈ Сколько можно ей петрушку[28] забражать[29] ⁈ Дышати[30] всё труднее! Горло горит!!!

— Радуйтесь, Веселина, Лагода! И вам жёнками быть! Роды́ славныя продолжати! — загордился Светозар Всеволодович.

Тут Лагоду осенило! ЗАСВАТАНА ОНА! Всё зря! Тут краснуха своё всё-таки взяла — Лагодку с ног и повалила.

Не видела она, яко споро враль[31] -гридень её подхватить успел да на лаву примостить, яко люд кудахтать стал да Шульговну кликать во всё горло.

Вот так смотрины! Вот так веселье!

Не к лицу сёстрам в пляс пускаться, покамест одна из них недугом охвачена!

Вот и ютятся у нее в опочивалинке, маются…

Согбенная[32] Шульгавна своё дело сделала. Отвары да примочки, заговоры да шепоточки — нечистую отпугнуть на всяк случай. И ту же в сторонке сны ловить, храпом с ума девок сводить.

Лагодка охает, кряхтит да на слёзы скупи-и-ится. Нечего воду почём зря лить! Тут думки-то раскинуть надо! КАК оказаться невестой без места⁈

А сестры, что пчёлы жужжат.

— Эх, Лагода! Всегда ты так! Всё внимание к себе! — досадовала Веселина. — А я песни, пляски пропущу! Сказывают, с ними Баян прибыл спасовский! Баек у него, что трелей у соловья! Хоть бы одну заучить…

— Да ты нюни-то не разводи, — откликнулась Власта, в резном зеркале лицо свое скрупулезно изучая, — ей твои печали, что совой об пень, что пнём об сову… Сама себя наказала! Думала, раз любимица, дак батька под её дудку весь час плясать и будет! Ан и ей узда нашлась!

— Власта, Веселина, что ж вы её хворую забижаете⁈ Ей и так тошно! — Добрава заступилась, и снова куклы тряпичные отроковицам крутить.

— Разглядеть не дала мне жениха, Гордея Милорадовича!.. Пригож князёк! — мечтательно запела Весёла.

— А кто сказывал, что жених он тебе⁈ — недовольно вторила Власта. — Про то сказа не было. Князю и Лагода могла приглянуться! Хотя… с такой рожицей!

— Да что ж вы всё отдыху ей не даете! Души в вас нет! — снова хулит Добрава сестёр назойливых. Токмо слышит её разве кто?

— А и в правду про то слова не было… — всё о своём кручинится Веселина. — А этот приглядный, справный… Власта, ты как думаешь, кому Гордей Милорадович достанется?

Власта оком чёрным сверкнула на Веселинку.

— Ужо и сохнет девка-дура! Почём мне знать⁈

Да только кривила душой Власта, от глаза её зоркого ничего не ускользнуло! Как Гордей миловался Ладкой, как вился над ней словно коршун, токмо свалилась без сил срамная… А ведь уже тогда ликом неприглядным пышила Лагода! Что за сила в ней хорониться⁈ Всех к себе привязать рада! Батька, сёстры, слуги, мужичьё-холопьё, РАДОМИР за ней поначалу сохнул (знала про то Власта, благо, наплела ко времени про Ладку стрикоробу…), теперь ЭТОТ князь заможный[33] ! Пошто ЕЙ почёт людской, любовь отцовская слепая⁈

Лютовала Власта! Обиду гре-е-ела на Лагоду…

— Власта, ТЫ хоть бы у батька соизволения выспросила, как старшая, гостей приветить! — взмолила непоседливая Веселина. — Нам бы рассказала, об чём молвят… Послала бы гонцом холопку Ярину, авось батька дозволит…

Власта скуксилась, опередила Веселина озвучить задумку её! А не пристало ей на поводу у меньших-то идти. Напустила виду, что артачится. А сама гонца засылает тайком. Вроде как, тятя за ней сам послал, коли выйдет затея.

Да послала не Ярину, с неё толку-то, а няньку Бабуру, та слова подберёт… отца умаслит!

Справилась Бабура, сама с задранными понёвами примчалась к княжнам и давай во всё горло голосить:

— Властелина Светозаровна! К трапезе батька жалует! Хочет справиться как Лагодка!

И ТУТ БЕЗ ЛАГОДЫ НЕ ОБОШЛОСЬ!

А в пышном чертоге Всеволодовича пир идёт себе чередой, не такой шумливый, как чаялось, да всё же!

Баян тренькает на гуслях, песнь слезливую завывает. Муж квасом, бражкой балýется, байки свои, чужие слушает.

Пожаловала Власта к гостям. Гул довольный прошёлся по лавкам. Баба вечор любой скрасит!

— Проходи, Властелина Светозаровна! Сделай милость, сядь подле батька, — просит Всеволодович. — Уважь гостей.

Рядом с Светозаром Гордей Милорадович сидит, по другую руку Валигор — посадник Доброграда, отец Тихона. Посадник гордость за пазуху кладёт и место княжне уступает.

Власта кланяется отцу, гостям и важно прямой свой стан, что осокорь[34] надречную, лаве доверяет.

Светозару не терпится об Лагоде справиться:

— Что сестра твоя? Мается?

— Сном забылась, Лагода. Шульговна своё дело знает. К третьему дню забудет шалая[35] , как варёным ракам сестрой назвалась, — с равнодушием к Лагоде отповедью одарила Власта.

— Ха-ха-ха! — загоготали бояре.

Один Гордей, лениво зубы обнажил. А и старшая на язык остра! ДА ТОКМО ПРО СЕСТРУ ТАК… нелюба ей Лагода, сразу видно.

— Ай и ладненько! — сквозь смех ведёт речь Светозар. — Лагоде нету часу хворать, в дорогу сбираться надо. Спасово ждёт! Да ты Властелина не робей, сама себя потчуй, да про гостей не забывай! — и словно забыл, что дочь старшая рядом восседает, все внимание гостю спровадил: — Гордей Милорадович, по нраву ты мне! Ай да князь! С тобой час бежит, весело бежит, делá спорятся, мосты строятся! Вот где сила Огнеславова хорониться, не в обиду ему будет сказано! С тобой дружбу водить — хлеб-соль молотить[36] !

Гордей в ответ хвалить — душой не кривить:

— А и я рад, что на мировой закорючку поставил! Тестем гордиться и мне в честь!

И давай вдвоём во хмелю лобызаться, родычаться.

— Ты мне, мил человек, скажи, тебе коя из дочерей моих приглянулась? Веселина аль Лагода? Кого в жёнки надумал брать?

Не спешит Гордей отвечать, хоть ответ давно известен ему.

— Что ж неволить девиц⁈ Им и так, чай, боязно — гнездо рóдное оставлять. Пусть тут хоть последнее слово за ними останется.

— Как так?

— Дай им, Светозар Всеволодович, обвыкнуться с мыслею, что с девичеством прощаются, приглядеться к нам, братьям Милорадовичам. Выбор вольный свершить. А там глядишь, стерпится-слюбится.

— Ай да князь! Ай да голова! Мудрён, зорок, милостив!

А Власта уши навострила и губу от завидок[37] кусать — и тут Лагоде потака[38] !

[1]ОДНА́ЧЕ .Прост. То же, чтооднако .

[2]Червлёный —Устар. Темно-красный, багряный.

[3]Весёла — краткая форма имени Веселина, как и Веселёна.

[4]Дажьбог, Даждьбог — в восточнославянской мифологии: имя языческого бога Солнца и его олицетворения.

[5]Отроковица —Устар. Девочка-подросток в возрасте между ребенком и девушкой.

[6]Гожий —ая , —ее ;гож , -а, -е.Прост. иустар. Годный, пригодный.Мне очень радостно и полезно знать, что Вы считаете меня гожим для лучших дел. Лесков.

[7]Ладка — краткая форма имени Лагода, как и Лада.

[8]КРА́СНЫЙ – здесь:нарядный.

[9]Властелина — имя. Властасокр .

[10]Рубленный —построенный ,сооружённый с помощью топора [здесь: город].

[11]Хулить —лю́ , —ли́шь ;несов., перех. Порочить, резко осуждать, поносить.

[12]ЧЕРТО́Г , -а,м. Устар. Большое, богатое помещение, палата.

[13]Тать —устар. вор.

[14]РО́ВНО – здесь:в знач. союза. Прост. Словно, как будто.

[15]Лагода — славянское имя. Значение «ладное время».

[16]Вотчина -ы,ж. Ист. Наследственное земельное владение на Руси.

[17]Опосля — после.

[18]Мировая — соглашение перемирия.

[19]Метаморфозы — одно из значений: значительное изменение, необыкновенная перемена в чем-н. (шутл.)

[20]Спасово — совпадение с действительными географическими названиями.

[21]Незайманых — здесь: свободных от уз.

[22]Велий —яя , —ее .Книжн. устар. То же, чтовеликий .Успех моей брошюры в серьезном кругу велий. Герцен

[23]Краснуха - здесь: аллергия (прихоть автора).

[24]ХВО́РОСТЬ , -и,ж. Прост. То же, чтохворь . Болезнь, недомогание.

[25]Недужный — слабый, больной, немощный.

[26]Яго —прост . его.

[27]Зазорно — неловко.

[28]Петрушка — кукла, главное комическое действующее лицо в народном русском кукольном представлении.

[29]Забражать —устар . изображать.

[30]Дышати —устар . дышать.

[31]ВРАЛЬ , -я́,м. Разг. Тот, кто любит рассказывать вздорные, нелепые и т.п. вещи, выдумывая их на ходу; лгун, пустослов.

[32]СОГБЕ́ННЫЙ , —ая , —ое ; —бе́н , —бе́нна , —бе́нно .Книжн. Сгорбленный, согнутый.

[33]Заможный —диал . зажиточный, безбедный, состоятельный, человек с достатком.

[34]ОСОКО́РЬ , -я,м. Дерево с темно-серой корой, представляющее собой разновидность тополя; черный тополь.

[35]ША́ЛЫЙ , —ая , —ое .Прост. То же, чтошальной .

[36]Молотить — здесь: есть, уплетать.

[37]ЗАВИДКИ -док, -дкам; мн. То же, что зависть. ◊ Завидки берут.

[38]Потака (потачка) — от потакать, поблажка.

Глава 2 Милость князя-гостя

Милость твоя велика, а не стоит и лычка.

Пословица

— Батька! Серчай, не серчай! А не пойду за Спáсовского! Я подле тебя остаться хочу! — уже поутру бросилась к ногам Светозаровым Лагода. И слёзы лить. А ведь не видел от неё отец слёзы сроду! Гнев, досаду — в час лихой, восторг, отраду — в пору ладную.

— Да ты, Лагодка, не кипятись! Не хнычь!… Я и сам не сразу радость в том разглядел! Жить с тобой, верстами разлученным — где ж тут счастье⁈ Да Милорадовичи — сила могучая, неуязвимая, день ото дня крепнущая! За любым из них будешь, как за каменной стеной! В парче ходить будешь, самоцветами усыпана… — волновался Светозарушка. — Спáсовскими ЗАПРАВЛЯТЬ будешь, коли правильно себя поведёшь! Да не токмо это меня подкупило — слово держат Милорадовичи, к врагу милостивы, первыми распри не чинят… Ты пойми — мой отцов век короткий! А тебя в руки надёжны отдам!

— Нет! Не нужен мне никто! Нет мочи покидать землю родимую, люд преданный, во мне всечасно нуждающийся! Разве ты забыл, скольких я от хворости и смерти благовременно сберегла, отец? — вертит головой Лагодка и продолжает горький плач.

— Будет тебе! Ты сама хворь-то ещё не одолела, а уже по терему бегаешь, люд пугаешь ликом недужим. А коли кто из гостей увидит? ВЧЕРА краснуха не отпугнула Гордея Милорадовича, ТАК СЕГОДНЯ дело своё сделает! Ты рыданьями токмо лихо учиняешь.

— Ну и пусть!

— Да что ж ты так на гостя взъелась-то⁈ Неужто не приглянулся нисколько⁈

— Нисколечко! — больно поспешно выкрикнула Лагодка, нос платком вышивным утирая.

— Чуднó! А меня уважил Гордей Милорадович!.. Толковый, дельный, лицом пригож… ВЕРНО толкует князь Спасовский: приглядеться вам с Веселиной нужно к ним, братьям-Милорадовичам. Не понравиться тебе младший — за старшего пойдёшь. Выбор за тобой! Веселина, чай, негордая, супротив старшой сестры не пойдёт.

— Как так?

— А вот так! Тебе выбирать суженого. Огнеславу женою быть, али Гордею. К свадьбе Власты дашь ответ. Я князю-гостю слово дал уже.

Призадумалась Лагодка. Что ж Власта смолчала про то вечерком поздним, коли знала?

— Так эта хитрость КНЯЗЯ?

— Почему хитрость, Лагодка? Милость! С душою князь Гордей! С душою! Поедешь с Веселиной в Спасово третьего дня. Огнеслав вас встретит, приветит. Владенья свои покажет, себя представит. Допрежь[1] Гордей сопровождать будет. Ближе его узнаешь дорогою. Да смотри, чтоб Веселина мудрей тебя не оказалась! Мне Гордей по нраву! Но и Огнеслава умалять негоже! Братья всё же! Ну, будь умницей!

И хамыль[2] с глаз Лагодки оторопелой.

Светозар Всеволодович спешил к гостям, времени мало оставалось, хотелось многое уладить, о приданом похлопотать, князю любезному угодья показать, да самому от дел хозяйских отдохнуть в кругу славном, удалом.

Лагода, вроде как, смолкла. Отлегло от сердца. Не всё ещё потеряно! Из Гордея, стало быть, верёвки вить впору! Что ж, тут она мастерица! «Поглядим, Гордей, как ты справишься с оной[3] задачей — доставить меня в Спасово! Пожалеешь ещё, князь, о выборе своём!»

— Лагода! Сколько деньков можно в опочивальне сидеть! — дивилась Веселина. — Ты, вроде как, снова ладная, — утешала сестра. — Не зазорно и гостям показаться! Ты все зрелища пропустила, Лагодка! Как пиры, верховая езда кругом Доброграда наскучили — белым днём[4] в ратном деле состязались спасовцы да наши! Верхом удаль казали, тяжести страшные поднимали, в кулачном бою силою мерились. Скордяй, ихний важный гридень этакий, батьке лицо украсил…

— А Милорадавичу никто из наших гулю не ставил? Может, Тихон?..

— Злыдня ты, Лагода! Не ставил. С Лю́бшей[5] ничью разделил князь. Вот смотри! — и Весёла протянула в ладони браслет алый — глазу отрада. — Мне Гордей достал на столбе с призами. Во, где отличился князюшка!

— Ишь косолапый, по деревьям лазить мастак! — сделала вид, что удивилась Лада, а сама ведь видела удаль молодецкую гостя из окна сваго.

— А это… тебе велел передать князь Милорадович… оттуда же… — и Весёла, вытянув из-под косы гребень дивной красы, самоцветами малыми сдобренный, протянула его Лагоде.

Зарделась Лагода. Вот ведь бабий угодник! Пока искоса дивилась она подарку князя, сестра огорошила ещё пуще:

— А Тихона тваго след простыл ещё до приезда гостей — третий день ищут, блудного. Валигор места себе не находит, кулаком машет, грозится блуднику чуб выдрать. Завтра с зорькой ехать нам в земли спасовские, отец его в провожатые жалует, а его всё не сыскать!

С Лагоды цвет румяный сошёл. Вот ведь оказия! Нешто[6] дружинники Милорадовича учинили вред непоправимый Тихону? Заслужил он гнев батьков да её, спору нет, но не смертушки же!

Не врала она Тихону в лесу, что за брата его считала. Не врала! С малых лет Тихон от беды её берег, тенью ходил, в час лихой один умел весёлость ей вернуть. Капризам её тайным потакал. Власте-злюке чинить отповедь помогал. Оружием владеть научал. От него она знала, что мужей велих доброградовых волнует, когда батька про то смалкивал.

А тут, чай, бес в него вселился! Как услышал про смотрины, сторониться стал, угрюмым взором одарял. Не хотелось Лагоде верить, что Тихон сохнет по ней. Ан зря! Ведь поцелуй Тихона, сорванный на ярмарке, ещё о ту пору краше слов поведал — забрала Лагода покой души его. Чуяла Лагодка, не к добру всё это!

— Отчего Тихона в граде не сыскать, про то знают⁈ — забеспокоилась Лада.

— Завеялся Тишаня, про то слыхивала от холопок, — закраснелась Веселина. — Вона… о тебе грезит, да свого не упускает!

— Ты что городишь, Весёла⁈

— Правду, чай! Что слепою претворяться, Лагода! Не óтроки уж! Понимает Тишка, что не видать ему твоей милости, как снега летом. Вот и ищет утешения, где придётся!

— Ты пустое не мели!

— Заладила! Все про то толкуют давно уж, а ты всё: «Пустое»!

— Где батька⁈ — решила не продолжать спор Лада.

— На бережку Хладной. Все мужи отправились воды мутить, жар свой подубавить опосля забав. Отец наказ дал нянькам да нам, дочерям, в дорогу сбираться покуда. Вечером к столу и тебя просил жаловать — Милорадовичу тебя представит, наставления нам давать будет. Что ж гребень не берёшь⁈

— Себе оставь.

— Негоже так! Дар — не купля: не хаят, а хвалят! — и Веселина у шкатулки близ зеркала неохотно оставила гребень, дарённый сестре. — Что укладывать в сундуки будешь?

— Не моя забота! Пусть Ярина укладывает, что нужным сочтет.

— Ты Ярину не трожь, пора тебе свою горничную иметь. Привыкла сама обходиться, али мою Яринку кликать, а я тебе говорила: придёт время — без девки верной туго будет. Нянька твоя, Микулишна, ни сегодня — завтра Богу душу отдаст, а ты и в ус не дуешь… Одна, как перст, будешь в чужом краю!

— Ступай, Веселина! Устала я от твоей болтовни! Сама сбираться стану.

Весёла длинной косой мотнула и скрылась с глаз. Что время терять-то? Ан сундуки пустуют!

А Лагодке всё нипочём. Покрутила она второпях в руках дарёный гребень. Эх, хорош! Сунула в ларь, что уготовила в дорогу с мыслью: «Тешь цацками убогую[7] какую, аль малодушную, враль-гридень! А меня не купишь! Случай приведёт — верну! За мной не станет!». Вмиг свалила в кучу ненужное тряпьё — пускай путь держит со спасовскими. А ценное дома ещё пригодится… И из терема долой — Лю́бшу, брата Тихона, искать.

Тихон слово лишнее не проронит, да Лю́бша вовсе речи доброй не знает. Угрюм, мстителен, смекалист чёрт. Дюж, хоть в силе брату и уступает. Отец, Валигор, в нём души не чаял — яко первенец. Серчал тайно посадник, что на Тихона приходилось надежды большие возлагать. Но чья беда в том, что Тихон сызмальства дружбу с дочкой князевой сладил? Уговор отец с Тихоном держал, что убедит он Лагоду с ним судьбу связать. Тайный сговор не исключал и силу применить, чтоб со Светозаром породниться… Ради чести этакой и грех на душу брать не боязно!

А тут неудача! Осрамил Тихон Валигора, пришёл домой из лесу с опущенной головой, что собака побитая. Справиться с девкой не смог, увалень окаянный! Огнеславскими пригнан был. Стыд, срам! Задал тогда трёпку Валигор младшему… А всё ж сын, не убивать же! Как остыл отец, наказ держал таков:

— Схоронись на время! Откроется твое лиходейство — головы тебе не сносить! А коли Лагода смилуется — промолчит, за шалость примет Светозар твою пропажу. Да смотри мне, к ней не смей теперь приближаться — упустил своё, дурак!

Любша свидком был при сваре. Двоякое чувство обуяло его: тут и отрада, что Тихон своё упустил, тут и обида, что княжья дочь лицо воротит от его семьи. Замараться боится Светозаровна! «Смотри, княжна, с нашего колодца еще придется напиться!»

Как в воду глядел Любша — недолго ждал призыв Лагоды.

Нашла его княжна в конюшнях. Готовил он вороных, гнедых в дорогу заутреннюю.

— Любша, день добрый! Слышала я, Тихона сыскать не могут… Знаешь, где брат твой?

— У-у, — промычал Любша, головы не вороча в сторону обидчицы.

— Неприветлив ты, Любша! Чует моё сердце, знаешь ты, что с Тихоном!

— Не к лицу вам печали о холопе! — наконец выдавил с себя Валигоров сын. — Коли провожатого в дорогу ищете — пустое! Меня к вам сам Светозар приставил в стражники. Своё дело слажу, будьте покойны!

— Зачем ты так⁈ Сомнений в тебе не имею! Да Тихон не чужой мне… Душа болит…

— А коли и так… скоро перестанет! О другом заноет! Спасовых земель токмо доберёмся…

— Жесток ты, Любша!

— ПРАВДА — нещадная, а я за правду горой!

— Позволь мне дело доброе для Тихона сделать, — догадывалась Лагода, что Любша, если и не знает, где Тихон, то ведает про неразделённые чувства братовы к ней. — Ступай к Хладной, уважь…

И наказала, чего ждёт от Любши.

[1] ДОПРЕ́ЖЬ Устар. Прежде, раньше.[2] Хамыль — быстро уйти.[3] Оный — устар . здесь: одно из значений — этой.[4] Белый день (разг. устар.) — светлое время дня.[5] Лю́бша — имя мужское славянское.[6] Нешто — устар . неужели.[7] Убогий — здесь одно из значений: бедный.

Глава 3 Затейница

— У наших зятей много затей.

— У нашей Пелагеи свои затеи.

Пословицы

Гордей одёжу на ходу сменил в просторной гриднице, что по праву гостя занимал в тереме Светозара. Оделся неприметно, по-холопски. Людей с ним не было его, на берегу оставил. Скордяю лишь шепнул, где искать его придётся, коли к вечерней трапезе не прибудет. Для всех: «Почивать князь Милорадович надумал». Сон-час подходил и для оных[1] .

Скордяю он многое поверял, вот уж тридцать с лишком годков вместо отца почитал старика. Огнеслав старше Гордея был на десяток зим. Брату любовь отцовская и почёт знакомы были, Гордеюшке — не достались, рано Милорад Богу душу отдал.

Времени даром не теряя, Гордей радивого да малоречивого холопа-светозаровца призвал и велел вывести его малолюдными улочками из Доброграда, туда, где Любша у реки ему напел: «Цвет малины манит». Догадался Милорадович, с кем свидеться придётся, потому таинственность на себя и напустил. Толки лишние к чему?

Пока шёл Гордей к лесной сторонке, дивился про себя смелости и дерзости Лагоды. Что за девка! Только за три дня в Доброграде наслышался о ней столько, что голова кругом шла! Такую в жёны брать — ночей не спать! Ай да затейница, ай да строптивица! Что ж сказать ему желает дочь Светозарова? К чему готовиться?

Как до просеки нужной добрались — Гордей мужичку речит[2] :

— Спасибо, браток, уважил! Дальше сам пройдусь, лесом надышусь, — и вдруг пытать: — Ты в Спасово путь ДЕРЖИШЬ с зарницей?

— Доведётся, Гордей Милорадович! Отец наш, Светозар, и мне о дочерях своих хлопоты вверяет!

— Славно! Ты мне доброе дело сладил, а и я в долгу не останусь. Нужда в Спасово настигнет — обращайся! Звать-то Дарьян?

Мужик согласно кивнул головой. Понятное дело, зачем о Спасово речь завёл гость-князь. Молчанье — злато!

— Ну, ступай с Богом!

Дарьян низко поклонился князю и скорёхонько поковылял назад, к вратам градским.

А Гордей полной грудью вдохнул свежесть чернолесья[3] и, что медвежонок-озорник, — к малиннику.

Тем часом Лагода близ малинника на полянке пень облюбовала, лукошко с собой не брала, ягод не сбирала — не к чему выдавать себя, где сон-час провела. Сидеть, ожидаючи, не привыкла, посему глаз её девичий узрел цвет дикой мяты, душицы. Букет споро сорван, на понёве покоится, а Лагода венок из него мудреный плетёт.

— Что ж ягоду не сбираешь, Спесивица? Насытилась? — услышала Лада голос уже знакомый.

Пропустила приход неприятеля княжна — вздрогнула, но чести не теряя, ме-е-едленно травы и недоплетённый венок на пень водрузила, сама во весь рост вытянулась, словно берёзка стройная.

Да как он смеет над ней тешиться⁈ Прознал о её проделках с ягодой вражина! И якобы вопрос пропустила мимо ушей, огненным взглядом, что молния, прожгла Гордея:

— Что с Тихоном твои злыдни сделали, нелюдь⁈

— Ахти! Спесь какая! Не к лицу тебе, сладкая, брови сводить! Ты б сказала три дня тому на оном месте, что не в свой тын[4] коня воротил. Проскакал бы мимо с дружиною! Мальца б удальца не трогал! Забавам дочки княжей не мешал! — не скрыл обиду Гордей.

— Да… да… — не могла проронить нужных слов Лагода, — что городишь, чужанин⁈ Как смеешь меня с девкой сравнивать⁈

— Дак княжна по лесам в одиночку не бродит, слов бранных таких не бросает!

— Не одна я! — спохватилась Лагода. — Любша в сто шагах отсюда!

— Сдаётся мне, ещё один сын Валигора-посадника. Знакомство и с ним свести успел. Чести тебе, княжна, прибавляет! Спору нет! Куда ж мамки-няньки смотрят⁈ Светозар Всеволодович⁈

Лагода пунцовой сделалась. Вона как дело обернул враль-гридень!

— Сам признал, ан выбором своим одной из невест не доволен! Час — мне замену сыскать! Ещё не поздно! А я с лжецом и душегубом ехать в чужие земли не желаю!

— Не придётся с оным[5] ехать! Лжецом зря зовёшь — сама обманулась, за гридня приняла. Да и душегубом не слыл до сего дня — Тихона твоего не трогали мои хлопцы. Отцу спровадили. Как и обещал, о срамном деле его смолчал. За людей моих покоен — язык за зубами держать приучены. А назад слова брать не свык! Выбор сделан! Дело за вами осталось, Светозаровны!

Как сказал последнее слово князюшка, с куста малины ягоду оборвал червлёную да в рот кинул, нарочно причмокивая от удовольствия.

Прикусила губу Лагода. Хитёр Милорадович! Ай да хитрец!

Да и её родители умом не обделили! Вон как про неё думает! За беспутницу держит! Ей токмо на руку!

— Не боишься, что тебя в мужья выберу⁈ Сгорать от стыда заставлю пред людом за моё распутство⁈

— Тебе выбирать, мне — наказывать! Коли правду молвишь — верности не жди, сама же после свадебного празднества жизнь иную познаешь, покаянную, образцовую! — пригрозил словом Милорадович, разочарованья не скрывая. Хладным гласом своим кровь Лагодки застудил, не иначе. Остолбенела Лада.

— На цепь посадишь⁈ — опомнилась вдруг княжна. — Наслышаны о нраве Спасовских князей, что греха таить! Посему желаньем не горю женою одного из злыдней быть!

— Молва не по лесу ходит — по людям! — заступился за Милорадовичей Гордей. Да напомнил строптивице, что волю не изменит: — А чему быть, того не миновать!

— А коли взвою от тоски да пагубным зельем в землю сведу⁈

— До него сперва добраться надобно! Да и некогда тебе будет с тоскую дружбу водить — детишки, что рóдишь, время отнимут, отраду жизни придадут, — слегка оттаял Гордей Милорадович, представив себе картину забавную — Лагоду с кучей Гордеевичей да Гордеевн.

— Ну так знай, Спасовский! ТЕБЕ наследников не подарю! — выпалила златовласая — и долой с поляны, в сторону града.

— Не зарекайся, Строптивица Светозаровна! Судьба — проказница! — прокричал вслед Гордеюшка. — Зачем звала-то, сладкая?

Да в ответ лишь стрекот птиц прошёлся меж древ могучих, от окрика всполошились пернатые.

[1] Оный — устар . здесь: одно из значений — других.[2] Речить — устар . говорить.[3] Чернолесье — лиственный лес.[4] Тын -а, мн. тыны́ , м. Частокол или сплошной забор из вертикально поставленных бревен, жердей.[5] Оный — устар . здесь: одно из значений — тем самым.

Глава 4 Внучка Даждьбожья

Своя земля и в горсти мила.

Пословица

Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе?

— Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет — последняя в отцовском тереме! Сна не видать…

— Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, — и смолкла на миг-другой. — Батька сказал мне нонче — уступить жениха, что приглянется тебе, — с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: — Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[1] – земли необхватные стеречь надобно…

— Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[2] . Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл!

— Постыл⁈ Об ком ты, Лагодка⁈ Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? — взревновала к Гордею Веселинка.

— Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! — завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. — Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.

А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.

Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[3] соленья из бочки.

Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[4] . Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.

Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся — красавиц дворцовых ожидают.

Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[5] , и мамки-няньки.

— Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое — время золотое! — подбодрил Светозар бабье войско своё.

— Невесты затмить красою радели! — вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.

— Удалось им сие[6] ! — ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.

Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:

— Гордей Милорадович, вот и Лагода — свет очей моих да головная боль! — выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: — Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся — мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…

А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка — глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит — сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!

— Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… — растрогался отец.

— Благодарствую, Светозар Всеволодович! — не поленился низко поклониться Милорадович. — Слово даю — сберечь твоё злато, да приумножить! — подмигнул он вдруг Лагоде. — За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово — моё творенье-град, с уверенностью скажу — врата его для тебя открыты завсегда!

— Так не пора ли чарки за то поднять⁈ — вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.

— За Злато Светозара! — закричали доброградовцы.

— За Милорадовичей удалых! — вторили спасовцы.

Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…

За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.

Светозар растолковал сию покорность во благость — прислушалась Лагодка к словам отцовым — приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.

Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте — песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.

Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!

Веселина от счастья светится — вокруг неё Гордей браво отбивает ритм ногами. А вот Власте неймется — ни разу Милорадович вниманием её за вечер не одарил! Разве может статься такое⁈ Кто с её красою, величавостью может сравниться⁈ Невдомёк ей, горемычной!

Ничего! Власта всё исправит!

Глаза уязвлённой старшей княжей дщери[7] украдкой кричали: «Ещё посмотрим, кому сердце твоё в руках, что цацку[8] держать доведётся, Гордей Милорадович!»

Тут ждать нельзя — токмо действовать!

Оставила веселившийся народ Власта и стала нашёптывать родителю:

— Отец! Чует моё сердце, Лагода удумала лихо! Не к добру её покорность!

— Брось, Властелина! Не пришла ещё в себя сестра твоя.

— Вот-вот! А как придёт — снова за своё возьмётся своевольница!

— Коли знаешь, что затеяла Лада — говори! Ан нет — воду не мути!

— Отец, вели и мне сопроводить сестёр в Спасово. Бабура со мной поедет — одна голова хорошо, а две лучше! У Веселины у самой один ветер в голове, Ладу не удержит от вздорностей да позора! От Спасово рукой подать к вотчине Радомира — Краснодолу. В канун Иванова дня, вместе с сёстрами-невестами да их женихами путь держать будем в Краснодол. Там ответ Лада да Весёла и дадут, кому жёнами станут.

— Дело говоришь, Властушка! Тебе в ответе быть за сестёр младших. Ступай, собирайся — времени мало, с рассветом тронетесь.

Терем Светозаров крепко спит. Лишь месяц ясный не нагулялся — светит в каждое оконце проказник. Петухи готовятся с первыми лучами слуг радивых поднять. Где-нигде собака затоскует. Ветерок то украдкой в листве потешится, то, яко молодец, без стыда засвищет.

Да Лагода глаз не сомкнула… Покоя нет дéвице. А коли не выйдет, спасовцев обхитрить? Что, яко нога её ступит-таки на землю чужою⁈ Готовой надо быть ко всему! Тут всем странникам ведомый оберег не помешает — самое время горсть земли отеческой схоронить в мешочек неприметный…

С вечера Лагода сарафан сменила, уготованный в дорогу. Почивать и не ложилась.

Микулишна — нянька согбенная, охала и ахала, причитала, как же ей трудно прощаться с Лагодкой: Светозар наказал остаться старушке в Доброграде, век свой коротать.

Лагода ещё пуще злилась, слыша плач нянюшки, а ей каково было оставлять родимую сторонушку да верный люд? Да слёзы все выплакала Лагода в день, что у отца вымаливала милости — отказать Милорадовичу увезти её и́з отчего дому.

— Куда ж ты, горлинка[9] , ни свет, ни заря⁈ Рано ещё, Ладушка! И глаз не сомкнула, горемычная… — беспокоилась седенькая пестунья.

— Нянюшка, мигом я ворочусь. Дажьбогу поклонюсь, черпну силушки подле ног его — пригоршню землицы схороню у сердца. — И показала Лагода ладанку[10] крошечную, на верёвочке подвешенную у груди. — А там и простимся…

Не так давно Дажьбогу второе место было отведено в сердцах крещёных. Не так давно лик древесный его покоился в тайном схроне славянских угодий. Дорожку к нему Лагода не забывала да в сердце своём ему одному первенство хранила.

Минуя чертоги, Лагода задула огарок свечи и выскочила на крыльцо резное, первыми заревыми лучами обласканное. Огляделась, нет ли кого, и юркнула в сад, к схрону языческому.

Стрелой пустилась к идольскому капищу[11] .

Вот он, славный Дажьбог! Радуется новому дню.

И Лагода просветлела, щедрые дары божеству поспешно выложила: орехи, медок в кадушечке да квас духмяный; костерок проворно разожгла на оставленном кем-то до её прихода тлеющем огневище и напевно славить почала[12] :

—Встаёт Солнышко красное, Даждьбоже наш, мир светом озаряется, радостью полнится. Душа моя благодати хочет, ибо есть я внучка твоя, Даждьбожья. Смотрю на небо, и несказанной утехой трепещет сердце, ведь то сам Дидо [13] наш в жилище моё входит. Приветствую тебя, Солнышко! Благослави дух, душу и тело моё, чтобы в здравии и благости пребывать. Без тебя же нет и дыхания, и движения всякого на Земле. Благослови меня, Боже, на день ясный, чтобы свершились все благие начинания мои, а Кривда, чтобы канула в Яму! Слава тебе, Даждьбог!

Как пропела Лагодка славленые речи, землицы горсточку, что ближе к идолу была, в крохотный мешочек припрятала. Туго узелком ладанку опоясала и к груди прижала под рубахою белоснежною. Не успела и с колен подняться, как услышала хруст сухолома за спиной. Обернуться не довелось. Рот её молниеносно крепкой рукой был зажат, а спина оказалась притеснённой к чреву лиходея.

Гадай, чья невольница!

— Лагодка! Невмоготу мне без тебя! Что хочешь делай со мною! Только не кляни! Не гони от себя! — быстро выдал себя сквернавец. — Смотри! Отпускаю покорно тебя! Отдаю себя на суд тебе же и Даждьбогу! Впредь неволить не стану!

И отпустил Лагоду обидчик…

— Тихон! Ты⁉ Живой! Правду, значит, говорил пришлый… — и осеклась. Невдомёк Тихону, радость, аль кручина рвалась со словами Лагоды, вмиг охваченною отчуждёнными мыслями.

— Я… — вместо согласного кивка протянул несмело Тихон. — Вымаливал у Дажьбога прощение твоё! Кажется, милость дарует славный Боже! — широко по-доброму улыбнулся Тихон.

— Гордей! Не давал ты наказа эдакого, да всё же… — доложил запыханный оружейник Милорадовича, своим ранним появлением и видом невольно заставляя хозяина поспешно закончить сборы в дорогу в край родимый.

Гордей лишь бровь приподнял.

— Лагода Светозаровна… одна покинула терем с первыми лучами… Проследил. К капищу путь держала. Да там уж гость иной схоронился! Валигоров сын… МЛАДШОЙ.

Побелел весь Гордеюшка. Да, видать, кулакам сжатым гнев не унять — ринулся к дверям дубовым князь, бросив леденящее:

— Веди, Белояр!

Дорогою Белояр масло в огонь подлил:

— Да не спеши так, князь! На сей раз подмога ей, сдаётся, не надобна.

— Думаешь, сговор? — всё так же холодно чеканил Милорадович, ужо наслышанный о «примечательной дружбе» Тихона и Лагоды. С недавних пор не покидала мысль его, что Лагода лишь из гордости Тихона мучает. Не исключено, что забавляется она им, как кошка с мышью: сперва лаской одарит, опосля коготочки выпускает. Неужто при первой встрече с ними в малиннике он был самовидцем лицедейства[14] «Милые бранятся — только тешутся»⁈

— Бес их разбери! Поначалу видел, как подкрался чёрт неугодный, рот зажал княжне… Я было рванулся, вмешаться пристало… Засим сам же Тишаня отпустил пуганную Светозаровну. Толковать покойно стали… Я окольною тропою к тебе — доложить.

— Думаю, Белояр, я… не сделал ли ошибки, когда обещал Всеволодовичу проститься с холостяцкой жизнью⁈

— Не знаю, князь! Тебе виднее. Да только, что правда, то правда — неймётся оной девке! С такой намаяться любому придётся! Прости, Гордей Милорадович, да вижу я, околдовала тебя рыжая бестия, пусть и княжья дочь! Тьфу! Признался же сам Светозар, кличут её неспроста «Чародейкою доброградовой»! Стерегись, Гордей Батькович! Руби, пока не поздно, силы колдовские!

— Не верю я в ведовство! Да отпираться не стану — СИЛУ НАДО МНОЙ ИМЕЕТ ОГНЕННАЯ! Судьба-злодейка! Да-а-а… не чаял я, нелюбом быть в мужах!

— Про то я и баю! Да в Спасово любая, только свистни, за тебя с честью и радостью пойдёт! А эта… Была б моя воля! — схватился за рукоять меча молодчик.

— Ну! будет с тебя, буйная голова! Сам я вызвался подковать чертовку в понёве, самому объезжать строптивицу! Хорош тот кузнец, что счастье себе сумеет выковать.

— То-то и оно! Видел не раз твою работу на наковальне, многим кузнецам в пример, ДА НЕ КУЗНЕЦОМ ТЕБЕ БЫЛО СУЖДЕНО РОДИТЬСЯ, А КНЯЗЕМ-УДАЛЬЦОМ!

— А князю, коль он, в самом деле, удалой, не зазорно и все ремёсла знать!

Хорониться, таиться Гордей и оружейник не стали от полюбовников, прямиком к доброградову капищу пожаловали.

А застали одну Лагоду.

Белояр скорёхонько и как можно незаметно откланялся. Оглядел кругом местечко товарищ, прикинул куда Тихона сдуло — и ждать в сторонке указаний.

— А я слыхивала, искоренили спасовцы в своём краю язычество, верой и правдой служат Христу! — съязвила Лада, гадая, каким ветром занесло чужанина к ногам идолов. — А ты, значит, князюшка, украдкой молитвы слагаешь отцу-Дажьбогу! А что, если не схороню сей тайны от твоих подневольных да Огнеслава-брата⁈

— Верно говоришь, разумница, — спасовцы Христа с радостью приняли! А в Ненаглядово чтут веру каждого. На моей земле младой и ПРАВОСЛАВНЫЙ ХРАМ, и ЯЗЫЧЕСКОЕ КАПИЩЕ новизной сияют, как сам городишко, — не удержался, прихвастнул князь. — Порой Огнеславу свет обоих молелен спать не даёт. Я дал совет добрый брату: на ночь ставни плотно закрывать. Знать бы, об чём ТЫ в сей час молитвы слагала, да помочь бы им осуществится! — хитро ответил Гордей. — Да, видно, опоздал я.

Гордей ближе к жертвеннику шагнул, бросил взгляд на него и присвистнул:

— Фить! Эко сколько требы[15] нанесла светлому Дажьбогу! Как же ты в одиночку дотянула столько даров⁈

Смекнула Лагода, что Милорадович знает, что не одна она тут славила Светлого. Вот и потешается! Тихон и в правду, требы от души навалил к ногам Дажьбога допрежь её прихода.

Гордей увидел замешательство Спесивицы Светозаровны, и, до глубины души уязвлённый её то и знай дерзкими деяниями, давай дальше подтрунивать:

— Мой дар в сравнение с твоими убогим будет!

Гордей вынул из поножей чудесной работы клинок, с видным яхонтом вишнёвым на рукояти. Поднял лучину с огневища близ Дажьбожьего лика, раздул искорку, а поднёс приношение своё к ногам Стрибога[16] . С клинком прощаясь, как-то показательно князь, забавляясь, обратился к идолу избранному:

—Вездесущий Отче наш, Стрибог! Стал я к исполнению замысла своего, дела светлого, чтобы род мой в силе приумножить. Силой великой надели меня, чтобы путь к победе очистить мог, чтобы просторы земли родной покорились мне, чтобы разметал препятствия лихие вражеские. Пусть сила моя поражает врагов, как стрелы твои, и буду лишь победы знать я. Слава тебе, Боже Полуночи, Полудня, Востока, Запада, Слава сыновьям твоим — Ветрам-Стрибожичам! Слава яри твоей, что Вселенную наполняет! Пребудь, Боже, со мной в небе и на земле, на чужбине и на Родной Земле. Потому что я с тобой в исполнении завещаний Вышнего! Слава тебе, Стрибог!

Дерзкое, шаловливое славление Стрибога князем Спасовским с головой хулителя выдавало Лагоде — БЕЗБОЖНИК он! НЕХРИСТЬ[17] !

В вину себе не ставил Гордей сеЮ явь[18] . И поделом. Опережал князь своё время! Двоеверие среди люда учёного — верный путь к вольнодумству. Да нельзя сказать, чтоб уж совсем безбожником считал себя князь… Веровал он, по-своему, в добро да зло, тьму кромешную — смерть неминуемую, да ясный свет — жизнь здешнюю (земную), полнокровную. И понимал: любая вера подневольных в узде заставит держать, убережёт от соблазнов, душу губящих, другим жизни не дающих.

Увидев в глазах девицы испуг неподдельный и догадываясь, о чём просила в свою очередь та у Дажьбога, Гордей решил в крайний раз поддеть ярую язычницу (кабы не хватились их искать да гадать, что к чему!):

— Поглядим теперь, сладкая, чья мольба приглянется славным Богам! Кто первым откликнется на наши слова, кому из нас веру терять не доведётся.

[1] Яму — прост . ему.[2] Небажанный — диал . нежеланный.[3] Ан (частица) — прост . используется для усиления противопоставления тому, что предполагается, утверждается; а вот, а всё-таки, нет. Здесь: а вот.[4] Тягаться — соревноваться, состязаться.[5] СРО́ДНИК , -а, м. Устар. и прост. То же, что родственник .[6] Сие — устар . это.[7] ДЩЕРЬ , -и, ж. Книжн. устар. Дочь.[8] ЦА́ЦКА , -и, род. мн. — цек , дат. — цкам , ж. Прост. Детская игрушка.[9] Горлинка — То же, что горлица; небольшая лесная птица семейства голубиных.[10] Ладанка — здесь: маленький мешочек , в который кладут ладан , заговор или какой-нибудь амулет и носят на груди в качестве оберега .[11] КА́ПИЩЕ , -а, ср. Языческий храм у восточных и прибалтийских славян дохристианского времени ( ист. ).[12] ПОЧА́ТЬ , — чну́ , — чнёшь ; прош. по́чал и поча́л , почала́ , по́чало и поча́ло ; прич. страд. прош. по́чатый , по́чат , почата́ , по́чато и поча́тый , поча́т , почата́ , поча́то ; сов., перех. ( несов. починать). 1. также с неопр. Устар. и обл. То же, что начать .[13] Дидо, Дед-Всевед - Бог-Творец, обладатель земных и космических тайн. Творец Вселенной, Света.[14] ЛИЦЕДЕ́ЙСТВО , -а, ср. Устар. 1. Театральная игра, представление.[15] ТРЕ́БА , -ы, ж. То же, что дар. Языческий обряд принесения жертвы; жертвоприношение.[16] Стрибог — бог, верховный повелитель ветров, которые веют с моря стрелами, то есть мечут молнии из дождевой тучи. Его почитали и как истребителя всяческих злодеяний, разрушителя злоумышлении. Богом ветра, бури и войны почитался Стрибог. Ср. Дажьбог, Даждьбог — в восточнославянской мифологии: имя языческого бога Солнца и его олицетворения.[17] НЕ́ХРИСТЬ , -я, м. 1. Прост. устар. Человек нехристианской веры, а также человек, не верующий в бога.[18] Явь . — Здесь: факт.

Глава 5 За лесами, за горами…

Грозен враг за горами, а грозней за плечами.

Пословица

Петухи уж пропели; люд уж проснулся, засуматошился, с теремов посыпался.

— Гордей Милорадович! С добрым утром тебя! — пропела Власта, глазами прибавляя, что желаньем горит молвить тайно.

— И тебе, Властелина Сетозаровна, утра доброго, дня пригожего! — не стал делать вид Гордеюшка, что не уразумел взгляда именитой девахи, расстояние скоротил ос старшою княжной.

— Нам, чай, скоро родственниками слыть, Гордей Милорадович! Значит, дружбы не во грех иметь…

— За честь, за радость бы почёл, — без особых восклицаний держал ответ Гордеюшка.

— Считай, дружбы ради путь держу с вами в Спасово. Не забавы для да потехи…

Князюшка бровь изогнул.

— Случай видный, тому правдой послужит.

— Случай видный⁈ — диву волю дал Гордей.

— Ты наметил в дом привесть добрóбут[1] да врата пошире открыть для семейного счастья, — стала пояснять Власта. — И мне в радость будет сестёр в руках надёжных зреть… — говорит княжна, а очи карие её плена не страшатся, ответа жаждут. — Только б не обмануться тебе, Гордей Милорадович, где оно счастье хоронится… Оно, знáмо, не птица — в клетке не усидится!

Догадался Гордей о коей «птице» речь ведёт Властелина. Знает Светозаровна старшая, что Лагоде немила мыслюшка с девичеством прощаться! ЕМУ добром угодить рвётся Власта, ЛАГОДЕ — скверну[2] готовит коварная. Не любит она сестру. Ой, не любит! Да неужто настолько, чтоб и соблазном не гнушаться во вред ОГНЕННОЙ⁈ Вона, как глазами стреляет! Бедовая! Выдает себя шальная — такой объятья мужицкие пылкие давно уж не загадка! Ведает про то ль жених, Радомир Запалов⁈ Да недолжно волновать его счастье Запалова! Об своём бы попечься… Самому б из омута дивных глаз ИЗУМРУДНЫХ вынырнуть бы! ЛАГОДА! Не забыть сладкую, не забыть ягоду-малину!

— Ты, верно[3] , знаешь, Властелина Светозаровна, где за счастьем угнаться? Повезло мне, дружбу с тобой водить, — подмигнул Гордеюшка.

Хитра Властушка, грозна[4] ! Не торопиться Гордеюшка врага наживать себе оного!

Да, благо, в утро эдакое некогда дружбой Власты обременяться, время Доброград с добром оставить. Успела лишь Властелина Гордею нашептать, что Лагода гнева отцова не боится — и затеять может неладное и в дороге, и на земле гостя светлого.

Подыграл Гордей Власте — изобразил усердное изумление.

«Коли не доведётся вернуться в Доброград…! Слово даю, люд спасовский от хвори своеручно не беречь!» — в сердцах мысленно пригрозила Лагода, испепеляя глазами конного Милорадовича и горделиво обещая себе словами бранными навсегда запомнить прощание с земляками и возненавидеть до конца дней своих виновника её горюшка.

Быстрым твердым шагом мерила она родимую землю в сопровождении постылых спасовцев, оставляя с сёстрами да верными слугами позади город праотцов. Чтобы слово сдержать своё (коли Господь приведёт к тому) — знахарством в Спасово не упражняться, Лагода загодя свои сумы и деревянные ларцы с целебными кореньями да травами тихомолком опорожнила.

Решение было принято: коней покуда не давать седлать княжнам да радивым нянькам — силы свежи еще, дорóги знакомы… Телеги да возки свободные от поклажи наготове катились, ежели ножки девичьи притомляться, они службу свою и сослужат.

Препроводить до границы со Спасово Светозар приставил к путникам и своих ярых ратников во главе с Любшей. А там, было обещано, путешественников встретит сам Огнеслав с дружиною. Дай Бог, в дороге неприятель нечаянно не встретится!

Первая дюжина вёрст пути лежала чрез Негодный лес — прозвали его так местные старожилы, оттого что многовековым он слыл, свежим валежником непролазным необхватным щедро одаривал гостя. Дроворубу сухолом, оно конечно, манна небесная, да седокам — сущая пытка и страшная гроза: проворонил крен сухостоя над головушкой — тпру, приехал!

Светозар только óтдал приказ заняться чисткой мрачного лесища. Оно всё, распри ратные да земельные времени на хозяйствование ладное отымали. Ну теперь Светозарушка рукава засучит! Хорош! Отвоевался. Пора и за дела браться, ЗЯТЬЯМ славным границы охранять доведётся теперича.

Дале[5] путниками меловые взгорья одолеть намечалось, засим — зелёные, цветистые, близ торфяника Бесового. Там они, черти, пляс чинят, коли жертва завернула непрошенная в топи их вязкие! Местный знает — обойдёт. При́шлому обмануться легко — зыбуны бархатистые облыжные[6] , кочкарник[7] пышный коварный.

В брод каменистый Хладную пройдёшь, а там глядишь, до краснолесья[8] рукой подать! Оно-то и укрывает в своей запашной тени межу Доброградову со Спасово.

Да до неё саженей[9] ещё мнóженько!

Одному всаднику дюжина вёрст полдня скоротает, а такой веренице люда разноликого да по такой дороге — обернётся пыткою. День уж к закату, а леший лесища Негодного всё тенёта да ловушки прочит доброградовцам да спасовцам. И ýстали ему нету!

— Гордей Милорадович, отдохнуть бы малость девкам дать! Ужо и в возки попрыгало бабьё-то всё, — несмело протянул Дарьян, тот холоп, что давеча князю-гостю службу сослужил на земле доброградовой.

— Приметил я, Дарьян, — косо глянув на княжий обоз, выдал Гордеюшка. Не изверг я — не боись! На взгорье ночлег — дело дрянное. Татям[10] да разбойникам наше добро, что гостинец. Но и в пуще после захода красного со всех сторон ждать гостей нам негоже. На окраине кущей зорьку встретим — и нас не видать, и нашему брату, дозорному, легше.

— Полверсты, стало быть, минуть надобно. Уразумел, — кивнул Дарьян. — Власте Батьковне шепну.

— Не трудись! Сам уважу, Светозаровн потешу. Тпру! Милый, сбавь ходу! — наказал своему вороному князь, засим поравнялся с невестами. — Что, красные, замаялись⁈ Ступни горят, поди, глаза кашевара ласкают⁈

— Тише едешь — дальше будешь, светлый князь! — потакать стала полнокровная Бабура вместо скромниц.

Лишь Лагода вызвалась укор чинить.

— Ты, князь светлый, — передразнила она Бабуру, — коли хошь скорее в своё Ненаглядово прибыть, рысаков бы нам оседлал!

Одарила Власта сестру свою строптивую взглядом строгим, да одёрнуть не успела — князь вмешался:

— Дело говоришь, лучезарная! Лес оставим — удаль свою наездницы выкажешь. Обещаю!

Боится спасовец потерять след, случись, беглой! В чащобе легше укрыться, всяк про то знает. Раздолье, думает, спугнёт…

— А коли невмоготу на возке трястись, милости прошу на передки моего коня! С ветерком довезу до места бивачного.

Ишь, чего возжелал враль-гридень! Как говорится, лакомый кусок, только бы попал в роток[11] !

— Мне коня жаль! Ему и так несладко богатыря возить! — выкрутилась Лагода.

— Громушка мой приучен, жилист — раненых с полей ратных до дому доносить не впервой живёхоньких, — сказал и погладил по загривку князь своего вороного.

— Я! Я верхом не откажусь до пристанка добраться, — заголосила вдруг Веселина. Чего уступать Лагоде место драгое, коли сама артачится?

— Прыгай, Веселина Светозаровна! Час отрадней минёт! Голоском певучим потешь! — искренне заулыбался Гордеюшка. Нравилась ему Веселина! Забавная, задорная! Да на сестру-строптивицу, что с первой знакомство свёл, не схожая… Эх!

Так песни Весёлы до окраины Негодного да смех живой её да Гордея всех и забавляли, окромя Власты… и Лагоды.

Вот и сумерки день провожают, прохлада вечерняя просыпается, певуны лесные стихают, зверушка по кусточкам расползается, сверчок достал смычок. Костерки бивачные языками пламени красуются, СВОЮ песнь неповторимую тянут. Кашевары над котелками кипящими хлопочут, колдуют, приправами запашными люд голодный с ума сводют[12] .

Мужики кто хворостом, сушняком запасаются, а кто и коней овсом потчуют. Холóпки к ночлегу места готовят: княжнам — на возках распряжённых, самим себе — на землице подле них, ближе к огневищу; еле слышно песня их льётся. Бабура распорядилась княжнам-сёстрам óпашни[13] скромные накинуть. Гордей со своими гриднями решает, кому в дозор идти следом, кому версты дальние первому разведать. Близёхонько от Милорадовича Весёла со своей Яринкой крутится. Со стыдом совсем простилась княжна!

Вдруг подле Весёлки ухнула птица, вскрикнула княжна с перепугу.

— Напугал пернатый⁈ — пожалел Гордей.

— Угу! — призналась Веселинка.

— Неясыть[14] ликует — ночь грядёт, кормилица! Ты, чай, в первóй в лесу ночном, Веселина Светозаровна? — заподозрил князь.

— У-у, — не согласилась Веселинка (кто ж Ивана Купала не празднует до зорьки⁈). — А всё же боязно! — и вдруг интерес выказала девица: — Гордей Милорадович, кто это из твоих людей так справно тетиву натягивает? Что не выстрел, то в цель!

Оглянулся Гордеюшка в сторону стрелка, глазами охотника одобрил и хвастать учеником:

— Оружейник мой, Белояр Багреев! Да-а-а, парень не промах, в этом деле заткнёт за пояс любого! Сам с ним тягаться нонче боюсь, — правдиво признался князюшка.

— А я стрелять вовсе не умею. Смеётся с меня Лагода! Её и батька с толком научал, и Тих… — осеклась Весёла.

— Тихон Валигорович, — продолжил он за дéвицу. — Стало быть, дружбу КРЕПКУЮ имеет с сестрою посадника сын?

Раскраснелась вся Веселина. Когда же она станет язык за зубами держать⁈ И ну выкручиваться:

— Да что то за дружба⁈ И проститься не явился ПЕРВЫЙ СЛУГА после посадника! Завеялся Тишаня! Даст ему отец взбучку, токмо воротится! — и в сторону разговор уводить: — А и мне охота так стрелы пускать! Вишь, удалец!

— Идём! С Белояром потягаешься! — подмигнул Гордеюшка. — Да не позвать ли нам твою сестру-воительницу? Пусть покажет, как ворогам страшиться надобно и нос не казать в наш стан!

Веселина, радость не тая, к Лагоде пустилась, насилу уговорила скуку разогнать сестрицу.

Лагода неспешно подошла к состязающимся. Уговор согласилась держать — шишку прошлогоднюю с самой высоченькой сосны достать, пустив одну стрелу. Первый выстрел за Белояром был. И тут рука не дрогнула парня — в «яблочко» угодила! Второй — ликующая Весёла с помощью Милорадовича учинила. Зашаталось сосновое семечко, да вниз не слетело. Засим Лагоде довелось лук из рук Гордея взять, тетиву она справно натянула, а стрелять не решалась:

— Моя первая сумеречная стрела! Удачи не ждать!

А всё же прицелилась и выпустила шальную. Вот те раз! Не висеть теперь сосновой!

[1] ДОБРÓБУТ — устар./ украинизм (прихоть автора; дословный перевод «добрый быт» ). Спокойное, без каких-л. нарушений течение дел, жизни. То же, что и БЛАГОПОЛУ́ЧИЕ, -я, ср…[2] СКВЕ́РНА , -ы, ж., собир. Книжн. устар. Что-л. скверное, гнусное, порочное. То же, что подлянка .[3] ВЕРНО — здесь: в знач. вводн. сл. Должно быть, вероятно.[4] ГРО́ЗНЫЙ , — ая , — ое ; — зен , — зна́ , — зно . Здесь: одно из знач. Содержащий в себе угрозу, угрожающий.[5] ДА́ЛЕ , нареч. Устар. и обл. То же, что дальше .[6] ОБЛЫ́ЖНЫЙ , — ая , — ое ; — жен , — жна , — жно . Устар. и прост. Заведомо ложный, обманный, несправедливый.[7] КОЧКА́РНИК , -а, м. Обл. Низменное или болотистое место, покрытое кочками.[8] КРАСНОЛЕ́СЬЕ , -я, ср. Хвойный лес.[9] САЖЕ́НЬ , -и, род. мн. — ей и СА́ЖЕНЬ, -и, род. мн. — е́й и са́жен , ж. 1. Русская мера длины, равная 2,134 м , применявшаяся до введения метрической системы мер.[10] Тать — вор.[11] Лакомый кусок, только бы попал в роток — пословица . Синон.: Держи карман шире , Раскатал губищи.[12] СВОДЮТ — верная форма сводят (авторская вольность).[13] О́ПАШЕНЬ , — шня , м. Старинный долгополый летний кафтан с короткими широкими рукавами.[14] НЕЯ́СЫТЬ , -и, ж. Птица отряда сов.

Глава 6 Ночка темная

Про волка речь, а он навстречь.

Пословица

Тихо в стане ночкой тёмною. И комара не слыхать!

Повелел Гордей Милорадович выспаться хорошенько попутчикам, остерёг: белым днём, что грядёт, не удастся отдохнуть.

Долго ворошился притомлённый дорóгою люд, особенно тот, кому под небом ночным спать по обыкновению не доводилось. Да ночь-ворожея заставила забыться сном и тех!

Лишь Лагодке крепкий сон нейдёт. Вертится всё горемычная, словно разбудить радеет Весёлу, коей с сестрой-строптивицей возок довелось делить на двоих. На звёзды во все глаза глядит Лада, аль дозорных оком буравит, а то на Милорадовича сверкнет смарагдовыми. Спит окаянный! Под ланитой[1] локоть покоится, пушниной окутался от зноби[2] . И не шелохнётся вражина!

Долго маялась ещё Лагодка, верно зная, что за ней пара глаз, услужливых князюшке, беспрестанно следят, темнота им не в тягость. Про одно не ведала она: кто хозяин оных? Оружейник — Багреев? Скордяй — вельми чужаками уважаемый? Или кто из смердов[3] спасовских?

Пора бы и дознаться, ан кто!

Лагодка перину, что заместь одеяла служила в час ночной хладный, с себя тихонько скинула, ноги свесила с возка и хамыльк на землю сырую. Вроде, не слыхать: «Куда, милая⁈»

Сморились, поди, прихвастни! Поделом князюшке!

С телеги уготованный заранее платок белёсый пуховый схватила, обернулась им — и что тать в гущу леса, подале от спящих, вроде как, нужду справить.

Неужто, провожатых не будет⁈

Намеренно попетляла близ стана Лагодка, рискуя дозорным выдать себя, засим платок свой приметный скинула, в кущах припрятала, и сама схоронилась, ужо места облюбованного не покидая. Теперь ждать в поле ветра!

Ветром тем Тишка ещё у капища обещался послужить. Уговор меж Лагодой и Тихоном был: он ей свободу, а она ему своё прощение и молчанье пред батькой.Замыслила княжна укрыться в монастыре у тётки своей, Меланьи, что при обители игуменьей слыла, — чаяла, не даст та в обиду беглянку да вразумит отца гневливого.

Да не так легко пробраться было к стану бивачному Тихону, благо пособник нашёлся — Любша. Брат давеча в граде слово дал подсобить делу ладному.

Именно Любша усыпил соглядатая Лагодки, он же и приметил, как Гордей Милорадович первым беглой хватился.

Только будить князь никого не стал, даже соглядатая, что часок-другой должен был дать вздремнуть спокойно Гордею. Дыханье токмо проверил оного, успокоился, что жив слуга, и расшевелил преданного Белояра, тихо нашёптывая ему о случившемся.

Тогда Любше намеренно довелось выдать правду, что уже не спит и готов помочь в поисках беглянки (так, может случиться, убережёт брата от беды в час нужный). Убедил он Гордея только вдвоём пуститься вслед княжны строптивой да прихватить с собой лошадку для оной. Не могла она, по его уразумению, далеко уйти пешая! Кони-то все на месте топтались.

Сталось, Белояр байку для привальных на утро готовил, мол, Гордей Милорадович с Лагодой Светозаровной прогулку конную совершают, Любша — слуга при княжне.

Ночь в лесу панует. Кругом темно, ни зги не видно. Да Любше деваться некуда, чтоб себя в пособничестве не уличить, лихо сын Валигоров и шаль приметную в зарослях находит и догадку имеет, что не одна княжна теперь (сломать ветку, что приметил Любша близ находки княженой, плечу дюжему довелось, не иначе).

Не смог сдержать гнева Гордей, крепко сжал зубы — резко выступили скулы его. Видел он в Доброграде лишь у одного такое дюжее плечо. Значит, не так быстро беглянку доведется настигнуть. Ясно, добровольно уступила княжна Тихону! Свой выбор сделала! Против воли девичьей, слово дал он, не идти… А найти обязан шалую, чтоб вернуть в руки отца-князя. СВЕТОЗАРУ ВСЕВОЛОДОВИЧУ в таком разе решать, давать ли своё благословение беглецам.

— Куда Тихон мог путь с ней держать? — сквозь зубы процедил князюшка, не удивляя своей догадливостью спутника.

— Я бы — к монастырю ближайшему пустился, — не стал кривить Любша, остерегаясь гнева князя заможного.

Молчал Милорадович дорóгой в сторонку монастырскую. Мысли кручинные покоя не давали. Брату невесту он довезёт, а вот сам обманулся. Эко! Как же Огненная взяла верх над ним⁈ Одна встреча, один взгляд, одно слово! Не верил Гордей до сего дня, что так бывает, что готов будет со свободою проститься ради одной и НЕПРИВЕТНОЙ! Шальной и строптивой! Своевольной и глумливой! Пусть и несказанной красоты дéвицы княжьего роду!

Из девиц никто до неё не смел с ним так говáривать, никто из приглянувшихся красавиц от ворот поворот доколе[4] не давал ему. Вот ведь — и на молодца оплох живёт[5] !

Да рано Гордей Милорадович судьбу-проказницу клял! Рано ему о белом стяге хлопотать!

Чрез три версты от стана бивачного крик девичий раздался до слуха князя да Любши. Никак Лагоды! Кому здесь ещё быть о ту пору на окраине Негодного?

На окрик ринулись всадники. Чрез два десятка саженей от тропы наезженной двухколейной свернули чуть правее и давай рыскать в зарослях, где же страждущая молитвы слагает, да прислушиваться, авось снова выдаст себя девка.

Не обманулся на сей раз Гордей! То, ВЕРНО, Лагоды протяжный вскрик разорвал ночную тишину. Неугоден, видать, Богам её побег! Как на грех, понесла её лошадь, приведённая Тихоном. Безжалостно скинула кобыла в исходе езды своей дикой в овражек княжну — и след простыл норовистой! Большою мерою несчастное падение пощадило тело княжны: кости целы остались, ушибами отделалась беглянка на правом боку, царапинами на лице, локоточке, а вот голени девичьей досталось, так досталось — о корягу распороло. Стойко держалась Лагодка, боль превозмогая. Но Тихон словно вкопанный себя вёл. Растерялся, что у княжны рана глубока, изрядно кровью залита, и не слышал, что ему Лагода толковала:

— Помоги перетянуть рану, кровоток остановить! Тихон! На меня смотри! Будто ран не видел вовсе!

Оторвав кусок ткани со своего подола рубашки, Лагода стала обматывать ногу, тогда только Тихон очнулся, стал подсоблять.

— Погоди! Хмель с собой имеешь, Тишка?

— Кажется, глоток-другой дно греет.

— Давай живее, лей на рану, потом затянем туго!

Почувствовать хмель на открытой ране — что может быть тягостней? Вот этот крик и услышали Гордей с Любшей. А после — стон девичий от нестерпимой боли, поскольку Тихону ласка совсем неведома, перевязать осталось ладно — и тут с него толку, что с козла молока!

Тут-то на место пребывания беглых и влетел из кущей на своём вороном Гордей Милорадович, а за ним следом — Любша.

— Прочь от неё, ослоп[6] ! — взревел лютый князь, очами сверкая на Тихона. Спешиваясь и оценивая взором дела яснее ясного скверные, он присел на одно колено близ окровавленной ноги Лагоды. Резко остановил движение руки княжны (опомнилась она — прикрывать подолом стала рану на своей голени).

— Благодари своих идолов, что жива осталась! — грубо пробасил Милорадович, смекая, что произошло, и ловко закончил перевязку раны.

Затем встал с колена и двинулся, что гора, на Тихона. Да только Тихон и сам окаменел. Всё прийти в себя силился.

— Это тебе за дерзость! — зарядил кулаком в переносицу Тихона Гордей. Тот только ухватиться успел за нос да шаг назад сделать. — Это за нерадивость! — второй удар с хрустом скулу смял нерадивого. — Это…

— Э, погоди, князь! — спохватился Любша, прикрывая своей грудью вялого брата. — Не даёт он ответа, побойся Бога! Вину принял! Княжну спасать надобно! Вон сомлела! Расправа над Тихоном никуда не денется!

А и правду проронил Любша: откинулась Лагода наземь всем телом.

Гордей спохватился, к княжне в два шага воротился, приподнял её голову к себе на колени, похлестал по щекам. Без толку! Схватил с земли баклажку Тихона, поколыхал — пуста.

— Любша, что в баклаге твоей?

— Брага!

— В моей — вода. Тащи обе!

Водой Милорадович опрыснул лицо княжны. Крепка девка сложением — ресницами задрожала, застонала.

— Сначала воды хлебни! — предостерёг её князь. И выждал, покуда два-три глотка сделает Лагода. — Затем напиток покрепче! Хорошо глотни! Легче будет. По себе знаю.

У княжны глаза округлились. Редко ей на долю выпадало баловаться хмелем. Да случай такой… сама знает, не во грех будет таковское снадобье в час оный испить!

Послушно и изрядно обожгла горло и тыльной стороной ладони глаза прикрыла. Скорее бы боль утихла! А пока не опьянела, заступиться за Тихона решилась, глаза все так же тая:

— Отпусти Тихона!Я втянула его в дело худое[7] !

И рукою свободною сжала с силою, с каждой минутой слабеющей, предплечье князя.

Молчит Милорадович.

Боязно Лагоде в глаза князя глянуть, покуда немощна, да ответа от него ждёт она угодного ей! Убрала руку с век своих и оком прожгла Гордея.

Век смотрел бы Гордей в глаза изумрудные, любовался бы ими. А не выказывает на прямоту своего желания, брови правдиво хмурит.

— Крепка, видать, страсть твоя к слуге, княжна! — прохрипел князь, да так, чтоб было слышно ей одной. — Отдаёшься — так вся, без остатка. Дак коли нет сомнений в выборе своём, что хоронишь свои желания ото всех? Кричи, заявляй о своих правах на счастье! Не давай попусту иным надежды!

Какая пылкость в голосе князя пробилась наружу! Обдало и Лагоду её жаром! Да Лагоде невдомёк, о чём это Спасовский?

— Ну, я жду! А иначе…

— Иначе?…

— … сомненьямЯ́предамся, но тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!

Тут хмель в голову Лагоды и ударил, лишь последние слова эхом катились в её головке: «…тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!».

— Не бывать этому! Пусти! Я хозяйка своей судьбы! Никто не смеет мной понукать! Я — СВЕТОЗАРА ДОЧЬ! Пропадите вы все пропадом! Сгиньте окаянные!

Откуда силы и появились! Рвётся встать княжья дочь! Голосит, протестует! Уж и не разобрать, о чём протестует.

Любша дивится, Тихон ресницами хлопает, отирая нос свой от крови ручищей богатырской.

ЗАХМЕЛЕЛА Светозара дочь!

А Гордей плечи Лагоды одной рукой придерживает, оторваться ей не даёт со своих колен, второй — подозвал жестом Любшу и, намеренно перекрикивая пьяный гомон княжны, отдаёт приказ:

— Хочешь милости для брата — увези его подобру-поздорову! К полудню нагонишь меня и остальных. Запасную лошадь с собой уводи, в стан не приводи её засим. Да скажи ЕМУ: следующая наша с ним встреча будет последней!

Любша закивал покорно головой, попятился несколько шагов, развернулся — и Тихона плечом толкать вглубь леса, бормоча ему что-то.

Пусть и слабый нагрянул рассвет в эти края, да позволил Гордею уловить взгляд прощальный Тихона — не миновать князю последней с ним встречи! Не миновать!

[1] ЛАНИТА — устар . щека.[2] ЗНОБЬ ж. диал. То же, что зноб м. «чувство холода, озноб».[3] СМЕРД , -а, м. 1. В древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости.[4] Доколе, доколь — устар . здесь: пока.[5] И на молодца оплох (расплох) живёт — посл . И опытный, бывалый человек может ошибиться. Говорится в оправдание чьей-л. оплошности, промаха и т.п.[6] ОСЛО’П , а, м. устар. Жердь, длинная дубина.[7] ХУДО́Й2 , — а́я , — о́е ; худ , худа́ , ху́до ; ху́же и худе́е , ху́дший ( ху́же , ху́дший ). Разг. Плохой, дурной. Худая слава.

Глава 7 Белым днем

Пьяного речи — трезвого мысли.

Пословица

Скрылись братья из виду, лошади их поначалу недалечко зафыркали, а засим вскоре уж еле и слышно их ржание стало.

Лагода долго терпела неволю князя-жениха, затем умудрилась укусить ему предплечье, что из плена не выпускало.

Ослабил Гордеюшка невольно хватку, рассерчал и тут же решил отпустить строптивицу. «Поглядим, на что у шалой сил ещё хватит! А как свалиться вконец с ног, доставлю в стан, на обоз свалю, Скордяю доверю заштопать Спесивицу Светозаровну!»

С трудом поднялась Лагода на хворую ногу. Скрючилась от боли, огляделась. Нет братьев! Были и нету!

— Тихон… Любша… — несмело протянула дочь Светозара, собирая в кучу глаза. «Бросили, предатели!»

Гордей довольный, улыбается. «Теперь стучи ножкой, дочка княжья, не стучи, а будет всё по-моему!»

— Тихон! — загорланила вдруг Лагода из последних сил (не много их, правда, осталось — до Тихона не долетел призыв).

Гордей шагнул в её сторону, сперва хотел рукою рот зажать, не к чему братьям за неё волноваться, назад вертаться, а затем вдруг впервые увидел в глазах ОГНЕННОЙ страх — и, чёрт его дёрнул! ПОЦЕЛОВАЛ. Протяжно, с нежностью, рукою в волосах её покой выискивая.

Эх, хмель хмельной! И скольким ты не позволил сказать «НЕТ» мгновению сладострастия⁈ Пусть и самым целомудренным, самым верным слову!

Да во хмелю лишь Лагода была! ОНА поддалась предательской слабости! Гордей одновременно и ликовал маленькой победе — ответному, безумно горячему поцелую, и печалился, что княжна дарит его, будучи во власти дурман-зелья, на беду, аль на радость, на века людом славленым! Вспомнит ли она о поцелуе, как придёт в себя? Не устыдится ли своему порыву? Не упрекнёт ли обоих в испытанном блаженстве?

Отпрянул он, пусть и нехотя, первым. СВАЛИТЬСЯ ВЕДЬ С НОГ УЖЕ СЕЙЧАС! Если не от неги, так от пробивающейся боли и изрядной потери крови.

Лагода на грудь голову успела ему обронить, лишь крякнуть что-то собралась и стала сползать по телу Гордея. Милорадович ожидал исхода оного — на руки лихо подхватил и к коню понёс ношу свою ценную.

— Ну, Громушка, принимай раненого! Возражать не станешь, не возил ты ещё в сторону родимую такого благолепного[1] бойца! Ты уж полегче, дружище! Не споткнись!

С трудом водрузил он обмякшую Лагоду, бормочущую себе что-то тихо под нос. Сам примостился позади обыкновенно неугомонной и дернул вожжи:

— Тпру, славный! Неси к стану, дружок! Скоренько да споренько!

Пока путь держал Громушка с седоками к своим, Гордей не скучал, разбирал, что бормочет хмельная полусонная Лагодка:

— Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов! Не отвертишься! Тогда я и потешусь!.. Ты зачем в батьковом лесу встретился мне? Зачем непокой учинил в голове моей? Вот и сейчас — сплю я, а ты рядом… — Лагода руку правую высоко подняла и, сама не оборачиваясь к спутнику, ощупала лицо его, — нос безупречно прямой, брови смоляные, рот чувственный… сновидение крайнее о том бает. Вот бы не умел ты наяву лобызаться[2] так сладко! Хи-хи! — слетела рука её на прежнее место. — У-у-у! Что ж ногу тянет-то так! — неуклюже попыталась наклониться к увеченной своей голени Лагода, да Гордей придержал ее. Не хватало ещё с коня свалиться обоим!

— Потерпи, Светозаровна! Потерпи, — нашептывал князюшка ей за ушком. А у самого крылья расправились за спиной: не безразличен, стало быть, он ей! Горделивая, признаться не желает даже самой себе! — Не бежала бы от «БЕССТЫДНИКА» сломя голову, беды бы не познала! Может, не так страшен чёрт, как его малюют! Присмотрись ко мне, сладкая! Не чурайся меня, красная! — продолжал шептать князь.

Притихла вдруг Лагодка.

— Даже гласом своим в плен берёшь, враль-гридень! Речь соловьиная! — встряхнула она внезапу головкой. — Да меня не проведёшь, лукавый! — и дальше лопотать: — Вот Тихон довезёт меня до монастыр… или не довезёт? Где Тихон? Ти-и-ихон!

— Тш-ш-ш-ш, милая! Рассеялся как дым Тихон твой! Со мной ты, дивная, МНЕ отцом доверенная! Значит, мне и быть стражем твоим до конца пути!

Удивился Гордей, что ответа не последовало, и почувствовал, как обмякла Светозоровна ещё больше — засопела бедняжка.

Оно и не дивно! Две ночи не спала Лагодка!

— Ну что ж поспи, егоза! Полверсты бы ещё продержаться, не свалиться бы с верного Грома.

Близ стана пришлось бередить едва впавшую в дрёму беглянку:

— Эй! Спесивица Светозаровна, проснись! На месте мы! Сейчас вопросы посыплются.

— Где я? Куда везёшь меня, Спасовский? Почему мы одни?

— О том я и говорю! Не меньше их [вопросов] и от доброградовцев погодя внимать!

— Ох! Как больно! Нога…

— Тш-ш-ш! Вспомнила, кто виною был твоих неудач⁈ Что ж! В последний раз тебе подыгрываю: о постыдном побеге твоём смолчу, но за то плата с тебя мне будет!

— Какая плата⁈

— Узнаешь в своё время! Не робей, своё слово держу — никакой неволи!

Тут навстречу им Белояр Багреев выехал, угрюмый, как всегда, Лагоду очёсами своими синими сверлит. Не по нраву ему была власть Огненной над Гордеем Милорадовичем. Ой, не по нраву! Дорожил он дружбою с Гордеем — братом единокровным[3] . Потому как Гордей — не Огнеслав! Огнеслав не признавал за ними родства, избегал встреч с Белояром, в открытую пренебрегал кровными узами с ним.

— Молчи, Белояр! Спор держала взбалмошная княжна, кто чрез валежину[4] не струсит перескочить! Не струсила! А Любша коня хоронит некогда ретивого.

Кивнул Белояр согласно головою — так тому и быть, и с ними поравнялся.

Понятное дело, как встретили княжну с князем в стане.

Надо признать, переполох и суета на время молву вытеснили средь люда.

Промеж доброградовцев иного толкового целителя, окромя как Лагодки, не оказалось. Посему Скордяй «был несказанно рад» чести такой — латать девку княжьего роду!

— Гордей, искусно не смогу! Не вышивальщица я! — наедине с воспитанником рыкнул Скордяй.

Гордей по плечу похлопал старца:

— А ты изловчись! Преподай урок сопернику своему, — и бросил взгляд на Лагодку. — Чай, и в Ненаглядово чародеи живут!

Стойко и на сей раз держалась Лагода Светозаровна, тепереча пить хмель-воду отказалась, а ложку деревянную в зубах согласилась стискивать, покуда Скордяй стежки клал на потерпевшую ножку.

Гордею хоть и волнительно за неё было, да виду не подавал, поелику[5] рядом не стоял, а раздавал наказы направо и налево: нечего засиживаться на оном месте, путь-дорога ждёт!

Лишь когда изнурённую Лагодку сморило в сон забвенный, Гордей осмелился взглянуть на работу «Ненаглядовского чародея». «Нешто когда-нибудь затянется такая жуткая рана на такой нежной коже?» — опережали мысли одна за другой. — «Постарался Скордяй, воистину, не посрамил! А всё же угораздило девку»!

— Это как же, Гордей Милорадович, Ладе дозволил ты рисковать собою⁈ — упрекнула вдруг Веселина Светозаровна. — Нельзя ей потакать, князь светлый!

— Сам теперь вижу, птичка певчая! — обронил Гордей ласково сестре взволнованной, не выдавая, как и обещал, что в произошедшем виновен не он вовсе был, а проказы Огненной. — Вот себя и корю! Выводы делаю: не схожи вы, сёстры, меж собою, что огонь несговорчивый да вода живительная!

Зацвела от слов жениха-князя Веселинка, больше не корила яго.

Тронулись снова в путь спасовцы с гостями почётными в сторону родимую.

Дорога через дивные взгорья да зелёные долины промеж них была приветливее лесистой. Токмо солнце ясное нещадно палило путников, носы заставляло прятать.

На одной из телег Яринка неустанно держала край простыни, заведомо натянутой над головой спящей Лагоды, дабы от солнца укрыть княжну.

Веселинка радовалась, что позволено ей было, как Власте, лошадь оседлать. Вырвалась вперед отряда конного — и щеголять. Не токмо Лагода езды не боится! Пусть стрелок Весёла и никудышный, а наездница, хоть куда! Уж она с коня не свалиться!

А вот Власта улучила момент вскорости и Милорадовича нагнала, поравнялась и брызнула словами, словно ядом:

— Не обижайся, друг новоявленный, на слова мои! Да то, что Лада согласилась на прогулку с тобою в час рассветный, сказочно! Чай, слова мои были верными? Бежать схотела неугомонная⁈ Что ж ты её покрываешь⁈ Али прикипеть успел к шалой? Опозорилась девка-дура, дак наказание должна схлопотать под стать!

— За предупреждение твоё у врат Доброграда, Властелина Светозаровна, благодарствую! Сомнений в том не имею — ты свою сестру лучше знаешь. Да на этот раз ошиблась ты, свояченица верная! Неужто благообразия и пригожести во мне и толики не находишь⁈ Ан сестра-шалунья нашла и на прогулку согласие дала! — держал отповедь Гордей, сожалея, что приходится малость погрешить против истины.

— Что ты князь! Благолепен, как дьявол! Сам про то знаешь! Да Лагода боится дьявола…

— А ты? — решил убедиться в своих домыслах о Власте Гордей.

Даже глаз не отвела, не закраснелась, только глаза карие ещё темнее стали!

— ОН меня боится!

И на этот раз Гордей врагом не стал разживаться! Ещё успеет…

Терпеливо люд, покинувший Доброград, весь белый день преодолевал путь-дороженьку. Встречались им путники разные, да всё мирные: и богомольцы, и нищеброды, и ветошники[6] , и черноризцы.

На краю одного из окрестных сёл купчик[7] добрый малый уважил доброградовское бабьё разными побрякушками, мужей-попутчиков — хорошим пойлом. А вот оному сельскому алтыннику[8] Белояр нос и примял: всунул ему торбу дырявую скаред. Товар чуть не весь просыпал Белоярушка, поколь до возка дотянул суму прохудившуюся. В исходе Багреев мужиков спесивостью изрядно позабавил, бабам удаль свою молодецкую складно выказал, что петушок красный.

Запаслись в том селении у колодца окраинного водой доброградовцы и спасовцы — и понесли их ноги дале, к торфянику Бесовому.

Лишь к глубокому вечеру путники успели обойти его большую часть той дорогою, что верно топи проходит. И снова довелось им ночлег устроить в одной из низин, окаймленной с нескольких сторон лесистыми взгорьями, редко встречающимися в сём краю.

Эта ночь спокойною выдалась почти для всех привальных. И всё потому, что Лагодку после бивачного ужина охватила незваная лихоманка. Незваная, да предугаданная Скордяем. Он через того же сердобольного купчика в крайнем селении смог приобрести нужный сбор трав для эдакой оказии.

В особливом[9] котелочке воду вскипятил Скордяй, отвар лечебный уготовил и давай отпаивать княжну хворую.

Беда, приключившаяся с Лагодой, истинно не оставляла в покое не только лишь Веселину, вскорости воротившегося Любшу, но, как ни странно, и Власту. Не трудно догадаться, чрезмерную кручину вызвала она у Гордея Милорадовича и поверенных в дела его сердечные дрýгов.

Да увидеть в их глазах тревогу Ладе в эту ночь так и не довелось: под утро лишь с жаром справилась княжна. А засим охватил Лагоду целительный сон.

[1] БЛАГОЛЕ́ПНЫЙ , — ая , — ое ; — пен , — пна , — пно . Устар. Величественно красивый.[2] ЛОБЫЗА́ТЬСЯ , ЛОБЗА́ТЬСЯ — а́юсь , — а́ешься ; несов. Устар. и трад.-поэт. Целоваться.[3] ЕДИНОКРО́ВНЫЙ , — ая , — ое ; — вен , — вна , — вно . Устар. Происходящий от одного отца, но от разных матерей (о детях). Ср. ЕДИНОУТРО́БНЫЙ , — ая , — ое ; — бен , — бна , — бно . Устар. Рожденный той же матерью, но от другого отца. Единоутробные братья.[4] ВАЛЕ́ЖИНА , -ы, ж. Дерево, упавшее на землю.[5] ПОЕЛИ́КУ , союз. Устар. Поскольку, так как, потому что.[6] ВЕТО́ШНИК , -а, м. Устар. Скупщик ветоши, торговец ветошью; тряпичник.[7] КУ́ПЧИК , -а, м. Разг. Купец, обычно молодой.[8] АЛТЫ’ННИК , а, м. (разг. пренебр.). Скупой человек, мелкий торгаш.[9] ОСОБЛИ́ВЫЙ Устар. Отдельный, особый.

Глава 8 На бережку Хладной

В чужую жену чёрт ложку мёду кладёт.

Пословица

Следующий день пожалел путников из Доброграда, избавив от зноя: поначалу облаками кучевыми щедро небо завесил, засим слепым дождиком потешил.

Да вот вечор негаданностью потчевал. Торфяника верста осталась, а здесь давеча ливень землю, не скупясь, напитал: дорога — размытая, вязкая, одним словом скверная, хоть плачь.

Попотеть пришлось всем: и пешим, и всадникам такой дорогою топкою. Благо токмо с версту. Не успели оглянуться, а уже и минули её.

Остановок весь день не делали, ржаными лепешками на ходу крепились, водою колодезной, а то и родниковой утолялись.

И этому дню всё же гожему от заката не скрыться.

Радовался Милорадович, что зорьку доведётся им встречать на бережку Хладной, как замысливалось. К броду каменному привела их торная[1] дорожка. Здесь условлено было, приветит их брат Огнеслав, здесь ночку третью проведут, утром одолеют краснолесье — и вот она для всех спасовцев матушка-земля!

Дорогою длинною днéвною Веселина всё пытала Гордея Милорадовича о земле его родимой. Чем знатна, грешна? Щедра ль, бедна ль? Добра, ан злонравна? До всего ей дело! Ко всему участна! Ай да, княжна! Ай да, сердечная! Ай да, благодушная!

И не ошибался Гордей в доброжелательности и особливой увлечённости Веселинки. Любопытство и её разбирало! Да токмо допрежь[2] наказала ей тайно о том выведать Лагода. Всё она о Спасовской вотчине радела узнать. Ко всему готовою волила быть. И всё потому, что с отчаянием страшилась дружбу свести Лагодка. Ан замысел её побега потерпел неудачу, Тихон со спокойной совестью пустился наутёк, своё же здравье каверзничает, а мысли чудны́е о вражине в плен пытаются захватить. Виной эдаким мыслям смятение стало. Как же Гордей воротил её и́з лесу в стан путников из Доброграда? Память девичья с ней злую шутку играла: всё непроглядной завесой скрыла о том часе позорном. Лишь воображение (как ей казалось!) назойливо рисовало одну и ту же картинку постыдную: будто бы она во хмелю в уста поцеловать себя позволила князю! К тому же голосок внутренний безжалостно потешался над ней, шептал: «Ты уверена, что ВИДÉНИЕ ЭТО — дело рук твоего неуёмного воображения, а не верной памяти?»

И тогда оскорблённый сомнением разум княжны кричал: «Раз так! Держитесь, мужи велие! Не всё вам судьбы решать! За мной выбор обещал батька — так я его и учиню! Огнеславу во всеуслышание предпочтение и выкажу! Да только ОН всем обедню и испортит[3] ! Сам от меня откажется! Отцу вернёт! Всё для этого содею!»

Весь путь, аж до бережков Хладной, Лагода намеренно не замечала князя. И как завидит его близ своего возка, тень напускала, мол, почивать давеча надумала.

Гордей и тут милость проявил — при дворовых девичьему замешательству не дал перерасти в стыд. А, завидев издалека, как Лагода негромкую речь Веселины Светозаровны вдумчиво слушает чуть погодя от беседы с ним, смекнул, в чём тут дело. А ведь о Ненаглядово и слова не выпытала Веселина!

«Не познакомившись с Огнеславом, выбор творишь, Строптивица Светозаровна⁈ Скверну самой себе готовишь, лишь бы не признать, что в мыслях твоих мятежный огонь сладострастия разбужен ВСТРЕЧЕЙ СО МНОЙ? Почему разум твой светлый не дает возможности взволнованному сердцу молвить? Как долго он будет упрямствовать? Одной тебе знать! Кротостью духа с рождения я был обделён, княжна, да нещадная воинская выучка долготерпением подкуёт! Затеяла ты игру, ОГНЕННАЯ! Что ж, водить[4] тебе я сам позволил… А ПРОИГРАТЬ ВСЁ ОДНО ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ, СЛАДКАЯ!» — торжествовал в мыслях не знающий доколе поражений Гордей.

Не успели подопечные доброградовцы Гордея начать переходить брод речной, как на противоположной стороне его показались первые всадники личной дружины Огнеслава, с ним же во главе. Засим остальные его ратники подоспели. Все они, спешившись, принялись подсоблять в переправе гостей долгожданных, важных.

Пресловутому Огнеславу пришлось достойно выдержать взгляды на себе пытливые, оценивающие незнакомцев из Доброграда. Он знал: осанка его величавая, седина благородная, да речь склáдная, сдержанная лучшим образом представят его.

Как добрались все путники правобережья реки Хладная, Огнеславу всё же пришлось церемонно представиться и поприветствовать гостей:

— Приветствую всех вас, уроженцев славного Доброграда, на своей радушной вотчине! Надеюсь, мои старания позволят вам проникнуться к земле сей с первых же дней такой же теплотой душевной, какую испытывает к ней каждый спасовец! Чтобы ступить на шумные улицы града моего и отдохнуть в тени его дворца нам осталось с рассветом преодолеть этот красный бор. К полудню, думаю, завершим путь.

Закончив свою приветственную речь, он склонил услужливо голову и стал ожидать, когда родной брат наконец-то представит ему его невесту.

Гордей незамедлительно удовлетворил любопытство старшего брата, тем самым не раз удивив его:

— Огнеслав, рад видеть тебя снова! — час объятий дружеских братских на миг прервал Гордея. — Позволь, представить тебе лучезарных дочерей Светозара Всеволодовича! ВЛАСТЕЛИНА — старшая дочь-красавица!

Глаза Огнеслава загорелись, не мог он скрыть восторга своего! «Вот она — невеста моя! Искра дерзости во взоре, печать мудрости на челе… кровь с молоком девка!» — одобрительно кричали глаза его.

— СОПРОВОЖДАЕТ Властелина Светозаровна сестёр своих, невест спасовских, И ДЕРЖИТ ПУТЬ через наши земли к жениху своему — Радомиру Запалову! — поспешно прояснил Гордей причину присутствия Власты, дабы не помыслил Огнеслав всякой нескладицы[5] .

Не выдал Огнеслав Милорадович внутреннего разочарования от громоподобных слов Гордея, слушал и дальше, востро внемля. Невест⁈ Не ослышался ли он⁈

— А вот и невесты наши с тобой! ЛАГОДА — гордость Светозара! ВЕСЕЛИНА — солнце Доброграда! Слово дал я их чтимому отцу: сами чаровницы выберут себе мужей из рода Милорадовичей! Прошу одобрить моё решение, брат!

Ан не услышал Гордей одобрительных слов Огнеслава-князя, а лишь увидел задумчивый кивок старшего брата и взгляд его, прилежно изучающий невест златокудрых.

Благолепны и эти дéвицы, что кривить душой, на отца кольми паче схожи старшей. Да взгляд его величавый, что змея, на старшую из княжон сам и переполз! ВЛАСТЕЛИНА! Имя славное, звучное! Не эдакое ль имя гоже носить жене Огнеслава Спасовского⁈

Младшей из сестёр, Веселине чтой-то боязно стало, вид в эту минуту старшего Милорадовича напомнил ей всё то дурное, что о князе молвили в Доброграде.

Власте внимание очей таких достославных голову вскружило, прыти в норове подбавило, лицо румянцем приукрасило.

Лагоде ж, напротив, растеряться и невольно побледнеть довелось, при виде эдакого откровенного проявления интереса Огнеслава Спасовского к сестре её старшей.

«Огнеслав треклятый! Не искала б я твоего расположения, коли б не жаждала пуще жизни полнокровной вернуться к отцу дéвицею вольною! Не нужны мне твои восторги, дворцы, богатства, слава! Не потерплю я мужа, что открыто за другими волочи́ться станет, тем паче за сестрой рóдной! Да чтоб добиться своей цели, готова я, князь презренный, на время поступиться гордостью!» — промелькнули сие мысли в голове Лагодки, что молнии ярые, а на лице — вёдро, и улыбка всё прелестнее цветёт.

— Наслышаны мы, доброградовцы, о гостеприимстве князя Спасовского, отца земель благодатных! — Лагодка учтиво, изящно, как позволяла её искалеченная раною нога, поклонилась Огнеславу. Она заупрямилась и после тяжкой переправы — не возжелала, восседая на возке, слыть увеченною. Поэтому стояла как величавая березка перед вящим[6] князем. — Будьте покойны, Огнеслав Милорадович, каждый из нас желаньем горит скорее добраться до врат вашего прославленного града и укрыться от нещадно палящего солнца в тени его главного дворца!

Да не знала Лагода, что слова её елейные не возымели на Огнеслава должного впечатления. Он тайно ожидал услышать речи приглянувшейся Властелины. Посему в голове его мелькнул мысленный упрёк Лагоде: «Чай не старшая, чтоб первой речи весть!». Но все любопытные увидели лишь учтивый кивок Огнеслава в её сторону.

Только Гордей, хорошо зная повадки брата своего, проникся сочувствием к Лагоде. Драгоценное внимание «Гордости Светозара» явно было отвержено, отчего ему миролюбиво и игриво пришлось произнести:

— Понеже[7] до крыльца княжьего терема еще не близко, позвольте девицы показать вам красу и гостеприимство правобережья Хладной! Пусть кашевары, радёхонькие подвозу брáшна[8] , покуда хлопотами уважат к вечере[9] , раз зорьку здесь доведётся нам встретить.

И жестом Гордей пригласил трёх сестёр окинуть взором благолепие здешних берегов, в сумеречной мгле утонувших. Вытянутые перста его поманили на гордость речную — прибрежные каменные валуны-великаны, усердно обточенные водою. Ежели взобраться на них, то их расположение позволяло узреть дивной красоты излучину быстротечной реки, в сей час всю в догорающем зареве и, искони охраняемой с левобережья могучими стенами заболоченного леса, с правобережья — высоченным бором.

Взглядом Огнеслав похвалил брата за смекалку и незамедлительно поравнялся с Властелиною, чтобы держать с этой прелестницею путь к величественным замшелым валунам да ласкать свой слух приятною беседою с чарующею незнакомкой.

Явное предпочтение Огнеслава, оказываемое старшой из сестёр, заставило хмуриться Гордея. Негоже на чужой каравай рот разевать! Не к лицу это любому из роду Милорадовичей! Токмо доведется с глазу на глаз остаться — от объяснений с ним не скрыться Огнеславу! Пресечь на корню неладное должно!

А доколе на помощь Гордей призвал безмолвно, лишь глазами, Белояра, и догадливому Багрееву пришлось составить компанию всё ещё встревоженной и оставленной также без внимания Огнеславого Веселинке.

Сам же Гордей подошёл вплотную к Лагоде, намеревавшейся упрямо следовать за Огнеславом и Властой. Она уже делала свои первые шаги, превозмогая боль от раны и борясь с неловкостью, от того что новая её затея, похоже, снова грозила провалиться. Как только Лада встретила Гордея Милорадовича вопросительным и пренебрежительным взглядом, он шепнул ей:

— То, что я сделаю сейчас, сладкая, чести у тебя не отнимет, но если ты, заголосив, посчитаешь по-иному, я наглядно покажу тебе, что её навек запятнает…

В памяти он воскресил сладкое знакомство их уст, никем тогда в Негодном лесу не зримое.

И не дав Ладе опомниться, подхватил её на руки и понёс, ровно пушинку, вслед за своими братьями и её сёстрами.

Сдержалась Лагодка, голосить не стала, не в угоду Гордею-князю, а с единою целью — своего добиться: Огнеславу приглянуться. Да так приглянуться, чтобы шёлковым стал, ягнёнком за ней следовал, подчинился каждой её воли! Не нынче-завтра уж!

Тих вечор у костров догорающих. Воздух свеж речной, хвойный дух нещадный — пьянит. Покуда ночь грядущая заплутала на другом берегу, меж привальных беседа оживлённо, ладно льётся.

Это братья Милорадовичи встретились. Есть им о чём речи-то вести: Спасово — княжество знатное, немалое, Ненаглядово — млáдое да уже славное! Есть чем перед невестами гордиться да хвастать! Есть чем каждому завлечь хозяйку ко свомý двору!

Лишь Белояр Багреев невесел, у него княжества нет, невесты ему именитой не сыскать, хоть и сам слыл Милорадовичем от роду. Скордяй, почитающий единокровного брата воспитанника своего, о кручине Белояра догадывался и один украдкой пытался разогнать тоску-печаль его.

Непривычно тихою была сего вечера и Весёлка, если и вступала в разговор, то вопросы задавала лишь сёстрам иль Гордею.

Огнеслав не хуже Гордея увлечь беседою мог, да о чём бы он речь не вёл, на беду Лагоды, всё от Властелины глаз князь не отводил, любовался ею и сам выглядел фертом[10] .

Как бы невольно ни расхваливали своё правление княжествами братья Милорадовичи, Лагоде было что возразить и в пример поставить отца родного.

А как затронули князья-братья в разговоре ратные дела своих княжеств, Лагода уши навострила ещё пуще, авось знание таковское пригодится.

— Гордей, ненаглядовский гонец с земель северных прибыл.

— Вести добрые?

— Вести скверные!!! И тебе о том известно и доднесь[11] было, Безродный говорит! Как понимать сие⁈

Впервые Огнеслав позволил себе изъясняться с братом самовластным голосом, будучи не наедине.

О том Лагода знать не могла, и в душе радовалась, что Огнеслав властвовал над вралем-гриднем. Ведь слухи меж спутников-спасовцев ходили, что истое владычество над Спасово и Ненаглядово в руках младшего Милорадовича хоронилось.

Раздражённость старшего брата не столько напугала Гордея, сколько впервые расхолодила его чувства к Огнеславу.

— Безродный Идан… солгать тебе не может, это каждый знает. Верой и правдой он служит тебе дольше, чем я, — нескрываемая ирония невольно прозвучала в словах на вид спокойного Гордея. — А как понимать сие? Думаю, Идан и здесь верный совет тебе дал!

Огнеслава, как ни странно, будто бы порадовал ответ брата, тем не менее нельзя было отрицать, что днесь чёрная кошка уж пробежала меж братьями.

Кошка пробежала, ночь — налетела, темнотой упав на всех путников плотным пологом и загасив насовсем еще недавно тлеющие костры.

Привальные започивали. Едва не до зорьки лишь Огнеслав и Гордей толковать продолжали, поодаль от всех спящих, всё на тех же исполинских валунах.

— Гордей, что за блажь тебе в голову ударила? Жениться… ты? Я давеча, накануне твоего отъезда, уговаривал тебя поддержать на деле мировую со Светозаром и всё без толку! Нам союзники сего дня кольми паче нужны! А теперь ТЫ диви́шь меня своим решением!

— САМ диви́ться не перестаю! И кривить душой не стану, брат! В разладе я нынче с нею [душою]! Поскольку пленила её одна из дочерей Светозара! На беду аль на радость — одному Богу известно!

— Коя из них? — стал любопытствовать Огнеслав, не припоминая, чтобы за вечер Гордей отдавал кому-либо из невест явное предпочтение. Ко всем он был, как всегда к девкам, вельми учтив и доброжелателен.

— Не должен я говорить её имя тебе! Не хочу твоей милости и потачек, брат! Уж прости! Хочу за время, что отведено нам для знакомства с невестами, прийтись ей пó сердцу! Разве что, сам разгадаешь зазнобу мою… Но даю слово, брат, что кого бы она ни выбрала в мужья, относиться к ней стану в равной степени благодарно и почтительно! От тебя того же прошу!

— Недоволен я, Гордей, тобою! Что за игру ты затеял и меня в неё вовлёк! Дал девкам волю — ВЫБИРАТЬ МУЖЕЙ!

— Прости, Огнеслав! Не моя вина в том, что ты принял решение остаться в Спасово, покуда я ездил в Доброград. Нет её и в том, что старшая дочь Светозара загодя была обещана другому! Я дал слово их отцу! Надеюсь, мысли у тебя — нарушить его — не возникнет!

—Я слово дал, ноне[12]ТЫ … Значит, ЗА ДЕВКАМИ дело стало… — задумчиво протянул Огнеслав, подбородок седовласый потирая. — Бог с ними, с бабами! Голову ломать! Доведётся ли подержаться за них, когда северяне скверну готовят! Я вот, что думаю: первыми надо бой дать! Чтоб не на нашей земле воронов кормить! Хватит добронравными выставляться! Кладовые да скрыни[13] гоже справно пополнить! А потом и о наследниках поговорим!

Не по себе Гордею стало! Не Огнеслава он речи слышал, а будто Идана Безродного! Змей! Где ж он взялся, поганец? Как ему удалось за столь короткое время Огнеславом в полную силу завертеть?

Если Огнеславу в эту ночку тёмную хоть и недолгие, но спокойные сны посчастливилось видеть, Гордею ж — довелось дремоту с кошмарами ЯРО отгонять.

[1] ТÓРНЫЙ Устар. Наезженный, утоптанный, гладкий, ровный (о дороге, пути).[2] ДОПРЕ́ЖЬ Устар. Прежде, раньше.[3] Испортить (всю) обедню кому — фраз. Очень мешать в чём-либо, вредить как-либо. Спутать планы.[4] ВОДИ́ТЬ , вожу́ , во́дишь ; несов. Здесь. перех. Одно из значений: В подвижных играх выполнять особые обязанности согласно правилам игры. Быть ведущим в игре.[5] НЕСКЛА́ДИЦА , -ы, ж. Разг. Что-н. нескладное, лишенное толку, чепуха.[6] ВЯ́ЩИЙ , — ая , — ее . Книжн. устар. Больший, более сильный. Здесь: перен . о людях старейший , богатейший, знатнейший.[7] ПОНЕ́ЖЕ , союз. Устар. Потому что, так как.[8] БРÁШНО. Устар . еда, пища; угощение.[9] ВЕ’ЧЕРЯ , и, ж. Устар. Ужин. вечерняя трапеза .[10] ФЕРТ , -а, м. 1. Старое название буквы «ф». 2. Пренебр. Молодцеватый, щеголеватый и развязный, самодовольный человек. Это что ещё за ф. выискался? Ходит тут к соседке ф. один. Одеться, вырядиться фертом. Выглядеть , глядеть фертом . Ходить, шагать фертом. в зн. нареч. (2 зн.).[11] ДОДНЕ́СЬ , нареч. Устар. До сего дня, до сих пор.[12] НО́НЕ , нареч. Устар. и обл. То же, что нынче .[13] СКРЫ́НЯ , -и, ж. Устар. и обл. Сундук.

Глава 9 Спасово

Не хвались серебром, хвались добром.

Пословица

Наконец путники из Доброграда, минуя прилегающие к вотчине Милорадовичей деревни, достигли внушительных размеров врат Спасово.

Высокий дубовый частокол, окружающий со всех сторон град, надёжно скрывал от глаз неприятеля Спасовскую землю. Представляла она собой широкую равнину, большею частью полную плодоносящих садов и полей, добротно орошаемых речной водой.

Меж хитросплетений старых улиц с рублеными избами, в центре града, располагалась всегда шумная ярмарочная площадь, рядом — соборная, с поистине величественным церковным строением. За ним выпячивался на небольшом земляном возвышении редко пустующий от ратников крепостной плац, и уж засим, как минуешь это военное поприще, виднелся дворцовый терем Милорадовичей. Величественный, благолепно расписнóй, с бесчисленным количеством дворцóвых и дворóвых слуг. Всё как при княжестве самого Милорада! Этим и гордился Огнеслав, старший его сын и наследник.

Одно отличало сегóденную[1] жизнь спасовцев от жизни при Милораде — отсутствие неистощимой весёлости. Однако никто из люда на сие не роптал, ровно все забыли про то задорное время, все довольствовались приумноженным с тех пор семейным али дворцóвым достатком.

На резном крыльце гостей да сыновей своих приветила ещё обаятельная и статная Вышенега — вдова Милорада. За руку она держала миловидную отроковицу осьми лет — Оляну. Огнеслав сам пояснил, что девочка — плод его первого недолгого супружества. Оляна со всей почтительностью поклонилась отцу и гостям и, как ни странно, бросилась обхватить дядин стан. Гордея, стало быть.

Гордей в долгу не остался, поднял высоко Олянку, вызвав радостный смех её.

— Ждёшь даров, вертунья? Принимай, довольством глаз радуй!

И, опустив Олянку наземь, Гордей, намеренно изображая кудесника, неожиданно в ладони преподнес ей малахитовую брошь. Покуда племянница восхищенно разглядывала дар, Гордей поцеловал троекратно мать.

— И про тебя не забыл, матушка! Заместо одной ДВУХ невест в дом примешь? — лукаво повёл он бровью, не забыв при этом накрыть плечи княгини новёхоньким цветистым платком.

— Гордей! — искренне возрадовалась Вышенега услышанному — «лучшему» подарку! И тут же, беззастенчиво силясь угадать взглядом средь прибывших невест сию́ счастливицу, одарила всех дочерей Светозара лучезарной улыбкой.

Огнеслав пропустил церемонию приветствия, ОН нáдолго град не покидал — к чему излишние лобызания? Вящий князь нехитрые наказы раздавал.

Вечером честнóму пиру БЫТЬ!

Вечером пиру быть, а в сей час — банька всех ждёт, засим сон-час животворный, опосля дороги-то.

Вышенега развела сестёр в разные опочивальни. Княгиня не отличалась многословием, однако маломыслием не тяготилась. Ничто от её глаз не ускользало: ни противостояние старших сестёр-гостей, ни расхожесть нравов каждой из трёх, ни хромота средней, пуще всех отрешённой дéвицы, кажется, Лагоды…

Смекнула Вышенега и без слов, что хромота Лагоды вновь приобретённая, стало быть, банька претерпевшей покамест вредна. Покуда Властелину и Веселину челядь провожала в хорошо истопленную мыльню[2] , приказала княгиня принести в опочивальню Лагоды с тёплой водой лохань, безупречной на вид, верно, только что вышедшей из рук деревщика[3] . Нельзя было не приметить княгине и то, что своей холопки Лагода не имеет, в отличие от сестёр, с нею прибывших. Оставила тогда хозяйка прислуживать при мытье недужней девицы Оляну. Сама княгиня отправилась хлопотать дале по терему.

Если Вышенега напраслину не говорила и о лишнем не спрашивала, то Оляна почём зря языку отдыху не давала. Как только дверь за Вышенегой закрылась и девчушка осталась наедине с Лагодой, о сон-часе «Гордости Светозара» можно было забыть сего дня!

— МЫЛО будешь использовать или ОТВАР КРАПИВЫ?

— Лучше мыло.

— Что с ногой-то стряслось, княжна? Хворь, аль незадача в дороге приключилась?

— Незадача, — откупалась поперву односложными ответами предусмотрительная Лада.

— Может, лекаря позвать?

— Нет нужды. Скордяй ваш штопать умеет, я приметила.

Увидела Лагода, что неприветливость её девчонку расстроила, пожалела, добавила:

— Если опосля мытья целебные травы раздобудешь, что укажу, благодарствовать стану.

Оляна разулыбалась и давай дальше с детской непосредственностью стрекотать:

— А я научилась САМА мыло варить! А ты умеешь?

— Доводилось.

— У меня сестёр и братьев рóдных нет, — вздохнула вдруг Олянка, — а тебе везёт…

Лагода ничего не ответила, она уже успела скинуть с себя одежду, оголённой примоститься с вытянутой увеченной ногой близ лохани и стала полоскать волосы в воде. Ей было, несомненно, неудобно.

— Эка рана! — Оляна поняла, что много говорит и стала изо всех сил помогать гостье, однако болтовню не прекратила: — Какие у тебя волосы медные! Горят, словно лучи солнца! Не видела ещё эдаких!

— Поделюсь с тобой одной хитростью — силою некоего отвара, и у тебя на солнце загорят власы не хуже!

— Ты ведунья? — полувосторженно, полуиспуганно пытала Олянка.

— Не ведунья, а в травах толк знаю, — успокоила Лада девочку.

— А это что у тебя? — всё ещё недоверчиво взирая на Лагоду, Олянка поинтересовалась оберегом на шее гостьи. Кожаный мешочек привлекал взор замысловатым языческим узором, искусно вышитым золотой нитью.

— Ладанка.

— В ней КОСТИ ЛЯГУШАЧЬИ? — насторожилась дочка Огнеслава.

— Возможно.

Оляна внезапу вздрогнула, ни то от ответа, ни то от вдруг услышанного стука в дверь. Эдак, предупредив о своём приходе, зашла девчонка чуть старше Оляны, она поднесла ещё одно деревянное ведёрце с горячей водой. Поставила бесшумно ношу свою, оглядела украдкой тело княжны-гостьи и скрылась, как мышка.

— Кто это был? — забеспокоилась Лагода, просмотрев явление прислужницы, потому как глаза её прикрыты были из-за струящейся с головы мыльной воды.

— Это Услада, сестра моя… единокровная, мать её — холопка Малуша, — без излишних эмоций выдала Оляна.

За дщерью Малуши и Огнеслава, вдруг ещё одна девчушка поднесла запасные постельные убранства. Уложила их в сундук и тоже незамедлительно скрылась. Эту малолеточку Лагода узрела, так как волосы медные уж закончила мыть и с помощью тряпицы ополаскивала плечи и стан свой девичий.

Оляна предупредила её вопрос:

— Это Зоряна.

Лагода не растерялась, так же прямо и спросила вострушку[4] :

— А ЭТО Гордея дщерь и…?

— Хи-хи-хи, — не сдержалась Оляна. Засим прояснила: — У Гордея ни мальцов, ни отроков НЕТ. Вышенега кручиниться по этому поводу. Говорит, любила бы их не меньше меня! — потом замолчала и вдруг выпалила с ревностью: — Это ТЫ ему подаришь отпрысков?

Прыткая Оляна внезапу встала во весь рост, словно приготовилась давать взбучку нагой[5] Лагоде, ежели услышит неугодный ей ответ.

— Ни за что на свете!

— Значит, МНЕ мачехой станешь? — более спокойно спросила сирота.

— Если поможешь мне, то не стану! — подмигнула Лагода, чтобы порушить неловкую натугу меж ними.

— Как так?

— В своё время узнаешь! Но о том молчок! Никому ни слова! Уговор⁈

На удивление, Оляна пожала недоумённо плечами. Ох и странная эта златокудрая княжна! Не желать выходить замуж за ГОРДЕЯ! Ведь НЕТ ЕГО БЕЗУПРЕЧНЕЕ И БЛАГООБРАЗНЕЕ! Или, на худой конец, — за её ОТЦА — Огнеслава Спасовского — ГРОЗУ СОСЕДСКИХ КНЯЖЕСТВ, БОГАТЕЙШЕГО И МОГУТНЕЙШЕГО КНЯЗЯ ЗДЕШНИХ ЗЕМЕЛЬ!

Все знают, где поётся, там и радость льётся. А пир в Спасово пиром не назвать! Всё, вроде как, дóлжно было уготовано: и трапезный стол яствами прельщал, и песенники со струнниками без устали тешили, и хозяева вельми радушными казались. А веселье где-то средь чертогов спасовских пышных затерялось.

Веселинка — сама на себя несхожа была. Не пела, не плясала и к еде не притронулась. Молва прошлась меж столов, что дорога притомила сестру-гостью меньшую.

Лагода ж и мила, и приветлива была и речами пленяла. Даже Гордея, казалось, не чуралась. Да в душе не до веселья ей было!

Одна Властелина важничала, всё потому что неусыпным вниманием Огнеслава была с лихвой обласкана. Она уж сего вечера выступала как пава в плясках. Она уж и случаем воспользовалась — раз Веселинка-малиновка[6] смолкла внезапу, так Власта песни и тянула, передразнивая, что варáкушка[7] певческую искусность сестрину. Хорошо тянула:

Лети, перышко,[8]

Через полюшко,

Смахни, перышко,

Мое горюшко.

С моего лица,

Смахни пылюшку,

Обратися, стань

Моим крылышком

Мне бы крылышки

Как у сокола,

Мне бы силушку,

Как у камушка.

Мне бы, братушек,

Как у деревца,

Мне бы жизнюшку

С нового венца.

Не лежать бы мне

В чистом полюшке,

Не смотреть бы мне

В небо в облачках.

Не просить бы мне

Легко перышко

Да отогнать, смахнуть

Мое горюшко.

Лети, перышко,

Через полюшко,

Смахни, перышко,

Мое горюшко.

С моего лица,

Смахни пылюшку,

Обратися, стань

Моим крылышком.

С многоречивыми взглядами певуньи слова песни её «Мне бы жизнюшку с нового венца» Огнеслав не мог не принять буквально.

Лагоде срамно за сестру старшую стало! И хоть не скоро еще доведётся ей самой в пляс пускаться, но и подпевать Власте она не стала. Обещалась Лагодка вместе с Веселиною потешить хозяев, как только сестра младшáя переведёт дух опосля дороги.

В плясках соперницею Власте лишь Олянка выступила, она пару Гордею и составила в сей вечор. Только Олянка, видно было, и веселилась искренне во пиру. Одно девчушку омрачало — странное поведение отца Огнеслава.

И немудрено: Огнеслав хмеля ладно хлебнул, оттого всякого обидеть мог, оттого нет ему и узды во всех делах сегóденных, оттого последним и пиршествовал. Невдомёк Огнеславу стало: и отчего это всех сон ранний сманил? Чарку крайнюю ему опрокидывать помогал один Идан Безродный.

Неказистый, безусый (с куцей порослью на лице), глазёнки плутоватые всё бегают, ни на кого прямо никогда и не смотрят.

— Огнеслав, светлый мой князь, северяне у заставы тень ищут, — как бы между прочим запел скрипучим голосом Идан. — Дозорные мои докладывают, в деревеньку Белокаменку нос казали, брáшном беззазорно угощались.

И молчать.

— Завтра же разгоню, бесово семя! — загремел вящий князь.

— Стоит ли свою силушку на них тратить⁈ Когда гостьи в чертогах одна другой краше…

Огнеслав бровью повёл, договаривай, мол.

— Гордей Милорадович — брат ваш преданный, не раз доказывал — не в тягость ему такую рать прогнать, юнцов поупражнять.

— Не станет он первым нападать, даже коли умолять стану!

— А вы и не просите… вам и приказы не в стыд раздавать…

— А егдá[9] норов выкажет?

— Приврать на благо спасовской земли не во вред… Белокаменку, дескать, подожгли ироды с севера!

— Дак прибудет туда Гордей, неправда откроется!

— Какая неправда? — лукаво запел Безродный, а глазки всё бегают.

Огнеслав притих: взвешивать стал слова коварные Идана. Подумаешь, одна деревенька! На кону такая возможность кладовые пополнить! Драгими украшениями побаловать гостью Властушку Светозаровну! Надóлго зарубить желание нéдругов казать нос в свою сторонушку! Гордей сам же засим благодарить будет!

— ПОЙДЁМ, Гордею наказывать стану! — громыхнул Огнеслав, но увидев, как Идан намеренно с места не трогается, замямлил: — А и верно, сам с ним говорить буду! Князь я или не князь⁈ — сам себя в конце концов подбодрил всё же князь осовелый[10] .

Тем временем Белояр прощался с Гордеем у покоев его. По воли вящего князя Багрееву в чертогах спасовского терема сроду стелено не было. Сталось так, ему и за столом пиршественным место завсегда отведено было у чёрта на рогах, поодаль от Огнеслава. Каждый раз возвращался из княжьего дворца Белояр с опущенной головою в избу своей матери — некогда тайной возлюбленной седого Милорада — Цветаве. СВОЙ кров, как и Гордей, он имел лишь в Ненаглядово.

Холоп, прислужник Гордея, возвестить поторопился меньших единокровных братьев о том, что Огнеслав надумал перед сном жаловать к единственно признаваемому сроднику.

Белояру пришлось откланяться, в глазах его тревога залегла, не скрыл он её от Гордея. Чуяло его сердце, не к добру Огнеслав в час ночной разговоры весть замыслил!

Да Гордей и сам той же мысли предался. С челом думным так и остался у дверей ждать Огнеслава.

— Гордей! Вижу, равно как и я не спишь! Стало быть, и твои лазутчики не прохлаждаются! Верно, о Белокаменке слышал ужо⁉ — слукавил Огнеслав.

Гордей поперву диву волю дал — бровь изогнул.

— О Белокаменке? Слышал токмо — северяне гостем делом в неё захаживали, честны́м промыслом не гнушались — торг вели…

— Честны́м промыслом, говоришь? А пепелище ныне на месте деревни сей — никак тоже честнóй их промысел⁈

Глаза Гордея вспыхнули гневным огнём.

— Стыдно мне, брат, доднесь не знать сией скорби… коли, лжедоносом тебя не смутили криводушные[11] ! — всё ещё не верил Гордей в эдакое лиходейство.

— А ты САМ И ПРОВЕРЬ! Мне донесёшь, кто криводушничать удумал злостно так! А коли ПРАВДА горькой окажется — секи иродов! ОБОРОНЯТЬ СЕВЕР — время настало! А там и Я за меч ухвачусь! Коня к северной заставе не одного загоню!

Прислуживать на ночь Лагоде Вышенега приказала юной Усладе, внебрачной дочери Огнеслава. Не стала Лада отказываться от её помощи, и наказ дала отвар принести из трав, что Оляна ей раздобыла загодя. Примочками из этого отвара Лагодка боль ноги своей израненной приглушила, да заразу всякую отогнала.

Услада обмолвилась, что с Яринкой столкнулась в стряпущей[12] , та спрашивала чай из мяты. Не спалось Веселине Светозаровне.

Лада встревожилась ещё пуще за сестру свою меньшую, приметила она неладное в Весёле уже во пиру. И тогда-то решила, как почивать отправятся, выведать у Веселинки, что смутило её дух завсегда задорный, живой.

Как отослала Лагода Усладу восвояси, отправилась пошептаться к Веселине, наконец пожелать ей сладких снов.

— Весёла, почему маешься, не спишь? Не хворать ли удумала?

Лада, всё также прихрамывая, прошлась по сестриной опочивальне. Встала у постели Весёлы и приложила ко лбу сестры тыльную сторону ладони. Жáра, вроде как, нет.

— Ладушка, я домой хочу воротиться! — всплакнула внезапу Веселина.

— Ш-ш-ш! Меня подбадривала дорогою сюда, сама — сырость разводить! — ласково отругала Ладка, отсылая Яринку разыскать успокаивающий настой из ромашки, да так, чтобы шуму средь хозяев не смела поднимать. Яринка кивнула головою и скрылась с глаз долой.

— Лада, прости мне моё слабодушие, но я не смогу выйти за Огнеслава! Боюсь я его!

— Дак КТО Ж тебя за него неволит идти? Поняла я ещё в Доброграде, приглянулся тебе Гордей…

— ДА Я ЕМУ НЕ ПРИГЛЯНУЛАСЬ! — в сердцах выпалила Весёла. — Что ж я каменная, узреть не могу, кто ему по нраву? Улыбается мне, спору нет, приветливо, а на тебя украдкой взгляды зачарованные роняет…

— Ошибаешься ты, — опустила вдруг глаза Лагода.

— Да я уж смирилась, отлегло… Хоть и по нраву мне Гордей Милорадович, да, на счастье, не успела я прикипеть к нему сердцем… Знаю лишь одно, что если выбирать пришлось бы мне меж братьев, его бы не задумываясь выбрала в мужья! ТЕБЯ только не могу понять! Огнеславу в глаза пыль бросаешь, а как воротится он от тебя, очи проклёны так и сыплют на его голову. Гордея, как змея, всечасно жалишь, да втайне яд свой размениваешь на жалость!

— Ох, Весёла! Нелегко мне! Знаю: сама не своя я стала! Невдомёк тебе, яко готова ты быть женой, хоть одному из них! А я не уступлю своей воли! Сдалось мне на миг: Огнеслава смогу покорить, вертеть им, как заблагорассудиться, да смилуется он, к отцу воротит до свадьбы…

— Эх, Лагодка, обманулась ты, от Гордея дóлжно бы ждать сей милости!

Лагода головой стало вертеть, изображая, что упрямо верит в обратное. А ведь сомнение и в её сердце не так давно закралось.

— Да ЧЕМ же зачаровывает вас всех этот… Гордей⁈ — вспылила Лагода, «ко всем» и себя невольно причисляя.

— Не криви душой, Лагода, ведом тебе ответ!

— Не знаю, как ты, а я в Доброград ворочусь до Купала!

— Как же так?

— Все силы приложу! А ты вольна хоть сейчас выбрать себе суженого из Милорадовичей!

— Ладка, разгневаешь ты отца…

— Простит он мне, знаю… — всё же неуверенно протянула Лада.

— Что же делать нам, горемычным? — всхлипнула Веселинка.

Лагодка поперву отчаянно вздохнула, а затем вдруг убеждённо отрезала:

— Спать ложится! Утро вечера мудренее!

Губами прильнула к щеке сестры Лагода и двинулась к выходу.

— Погоди, Ладушка, спой мне песнь, пока не засну! Так я, станется, сомненьям не предамся в своём выборе…

Жалко стало Лагоде кроткую Веселинку, присела она на край постели, пригладила руку сестры и душевно затянула:

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.[13]

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.

Ой, плакала млада Марьюшика, плакала.

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.

А як жа мне от девушек отвыкать?

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкать.

А як жа мне да и к Васеньке привыкать?

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкать.

То так, то сяк, от девушек отвыкну.

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкну.

То так, то сяк, да и к Васеньке привыкну.

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.

Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.

На третьей песни, всё ж колыбельной, Весёла забылась сном.

Лагода расправила пуховое одеяло, шепотом приказала воротившейся Яринки какими на утро целебными снадобьями отпоить Веселину и всё одно с неспокойным сердцем покинула сестрину почивальню. Тихой поступью, изрядно прихрамывая, приблизилась она к своим покоям и не успела двери отворить, как вдруг неладное почувствовала: уста её сковала чья-то крепкая ладонь. Волна мелкой дрожи прокатилась по телу Лагоды.

— Прости, Лагода Светозаровна! Не уверен я был, что слушать меня станешь в час столь поздний, оттого дерзновенную силу выказал. Предостеречь пристало мне тебя и только… Голосить не будешь⁈ Отпущу!

Узнав владетеля сих речей, Лагода согласно мотнула головой, а как рука мучителя разжиматься стала, куснула её с доброй силою, чтоб неповадно было в иной раз девиц неволить.

Сдержал Гордей грозный рык, а стон обиды невольно прорвался. Неужто обманет и вой поднимет глупая⁈

Не стал Гордей рисковать, снова искусно рот девичий зажал одной рукой, второй — запястья Лады крепко сцепил и втолкнул строптивицу в её же покои. Затем прижал деву спиною к стене, всё так же, не давая молвить пленённой, руки её над головой пригвоздил ладонью и давай вменять:

— Да выслушай поперву, дурёха!

Грудь Лагоды вздымалась не столько от страха, сколько от негодования. А коли видел их кто⁈ Не уловка ли это враля-гридня⁈ Что б и выбора не осталось у неё — сидеть ли в девках!

Глаза её, свечным светом опочивальни озарённые, пышили гневом неподдельным. Не ускользнула сия явь от Гордея. Упрямица!

— Знать, ТАК и слушай!

— У-у! — протестующе замычала Лагода.

Да Гордей, словно не почуял несогласие, заговорил торопливо, объясняя своё полнóщное[14] явление:

— Неладное твориться с Огнеславом! Предугадать его поведение невозможно мне стало… Безродный Идан тому виной — готов поклясться! Не выдалось пока случая избавить брата от брехливого пса! ЕГО козни заставляют меня с рассветом покинуть Спасово — оборонять заставу с севера…

Глаза Лагоды заискрились мнимой весёлостью.

— Не будет меня рядом! Долгое время не будет! Оградить от бед не смогу ни одну из вас сестёр! ПОНИМАЕШЬ, что я говорю⁈ — рыкнул вдруг Гордей. — Просить ведь буду, не станешь делать, знаю! Да, наудачу, слово я с тебя взял в Негодном лесу — расплатиться за твою шалость — напрасный побег.

— У-у! — снова замычала Лагода, на этот раз жалобно, терзаясь мыслями: «Что затребует сумасбродный⁈ Как чести своей не уронить?»

Гордей вдруг разжал ладонь, коя запястья её в плену держала, а уста почему-то и дальше продолжал неволить рукою. Блеском синих глаз посмел усмирять Лагоду.

— Почует Вышенега беду непоправимую, станет, как условились, Спасово покидать, пристанище найдя в Ненаглядово… ТЫ последуешь за ней, сможешь — и сестёр убережёшь от лиха! — и ладонь его медленно стала сползать с губ Лагоды.

Лагода ж, словно окаменела. Гордей так близко от неё был! Глазами всё ласкал её очи. От себя не ожидала Лагодка, позволила скользнуть взором по его устам, манящим к поцелую.

Застонал вдруг Гордей, кулаком внезапу о стену ударил близ плеча Лагоды, спрятал лицо у ланиты её и прохрипел:

— Что ж ты делаешь со мной, Огненная⁈ Ответ держи разумный… и гони меня прочь!!!

— Обещаю, — необычайно покорно выдохнула зачарованная Лагода.

Гордей аромат её дивных волос вдохнул, не удержался — отрывисто поцеловал её, умницу, в висок и опрометью вылетел из опочивальни.

[1] СЕГÓДЕННЫЙ , -ая, -ое . Устар. и обл. Прилаг. от нареч . сегодня . Сегоденный сев. Сегоденный хлеб (по словарю В. Даля).[2] МЫ́ЛЬНЯ , -и, род. мн. — лен , дат. — льням , ж. Устар. Баня.[3] ДЕРЕВЩИК. Устар . специалист по обработке древесины.[4] ВОСТРУ́ШКА , -и, род. мн. — шек , дат. — шкам , ж. Разг. О живой, бойкой девочке, женщине.[5] НАГО́Й , — а́я , — о́е ; наг , нага́ , на́го . Не имеющий на себе никакой одежды, не прикрытый одеждой; голый.[6] МАЛИ́НОВКА , -и, род. мн. — вок , дат. — вкам , ж. Небольшая певчая птичка сем. дроздовых; зарянка.[7] ВАРА́КУШКА , -и, род. мн. — шек , дат. — шкам , ж. Небольшая певчая птица сем. дроздовых, с ярким оперением, отличающаяся способностью подражать пению других птиц.[8] Исполнитель И. Леонова, песня «Лети, перышко». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[9] ЕГДА́ Устар. То же, что ЕСЛИ.[10] ОСОВЕ́ЛЫЙ , — ая , — ое . Разг. То же, что осоловелый . Расслабленный, бессмысленный, полусонный вследствие усталости или опьянения.[11] КРИВОДУ́ШНЫЙ , — ая , — ое ; — шен , — шна , — шно . Устар. Поступающий против совести, кривящий душой; неискренний, лицемерный.[12] СТРЯПУ’ЩАЯ , ей, ж. (простореч. устар.). Помещение, где стряпают, кухня. Прохорыч! пойдем-ка в стряпущую; там и еще рюмку поднесу. Салтыков-Щедрин.[13] Исполнитель Пелагея, песня «Гаю-гаю». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[14] ПОЛНО́ЩНЫЙ , ПОЛУ́НОЩНЫЙ и ПОЛУНО́ЩНЫЙ, — ая , — ое . Устар. Полночный.

Глава 10 Ненаглядово

Что хорошо, то хорошо; а что лучше, то лучше.

Пословица

Разве думала Лагода, что уже так скоро придётся слово, оброненное Гордею Милорадовичу в ту памятную безумную ночь, сдержать? И седмицы не прошло, а удручённая тягостными мыслями Вышенега ужо тайно держала путь с нею, Оляною да Веселиною в Ненаглядово.

— От дяди Гордея нет вестей? — безрадостно дорóгою пытала Вышенегу заскучавшая Оляна.

Вдова Милорада досадливо покачала головой и прижала к себе Олянку.

Жалость брала Вышенегу: забыл Огнеслав о существовании дочери своей… и матери… и брата рóдного… и чести Милорадовечей!

Внимая «мудрым» советам Безродного, предался открыто старший сын любодеянию[1] . Греховному любодеянию! Не иначе! Ведь чужая невеста, всё одно что жена! ВЛАСТА, бесстыдница, предметом сокрушительной страсти стала для вящего князя!

Стыдóба поглотила терем Милорадовичей!

Но пуще сей беды, Вышенегу печалило безвестие о Гордеюшке. И не одну её печалило…

Как ускакал на рассвете после приезда гостей доброградовых из отцовского дома Гордей Милорадович, так никто его и не видел. Весточка лишь однажды о нём прилетела: добрался Гордей Белокаменки выжженной, лагерем стал у заставы северной, а на недалёкое утро, словно в бездну канул! Одного его в лагере и не досчитались.

Белояр Багреев, топча свою гордость, челом бил к ногам Огнеслава, выпрашивать стал подмогой выступить Гордею Милорадовичу, разыскать его, коли Богу будет угодно.

Токмо тут спасовский князь, раз глянув на мать, своим умом и блеснул: соизволением уважил.

Не стал Белояр откладывать отъезд свой, прямиком рванул к заставе.

Весёла намедни попыталась образумить Властелину, всё без толку. Лагода, хорошо зная Власту, такой мысли не припускалась, лишь укором колола, авось втемяшит срамнице, что грехи любезны доводят до бездны!

— Власта, за что отца срамишь⁈ Как Радомиру в глаза смотреть будешь? Худое худым и кончится!

— Не твоя забота, рыжая! Не смей поучать меня, коль сама супротив отцовой воли идёшь! Думаешь, не знаю, почему хромою назвалась? Бежать хотела в лесу? Ха-ха! Гордей проворнее оказался? Хлебнула⁈ На Огнеслава очёса взметнула! Не бывать тебе его женою! Ты для него, что муха назойливая! Я! Я одна власть над ним имею! МНЕ быть хозяйкою Спасово! Эко! Разжалобить отцом да Запаловым радела!..

— Ну и дрянь же ты, Власта! — не стерпела поруганье отца Лагода.

Властелина ж браниться в ответ не стала, ибо замахнулась на Лагоду.

За малым у лица удержала руку сестры Лада, а переведя гневный дух, как можно спокойно отповедью наградила:

— Глупая, не нужен мне Огнеслав твой могутнейший! Не желаю я притворствовать, как ты, и не желаю быть замужней! Я одним богатством дорожу — БЛАГОДЕНСТВИЕМ[2] ДОБРОГРАДА!

— ОТТОГО речи ведёшь эдакие, что не познала мужа достойного ласки! Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялочко заиндивело, — дразня, пропела искушённая в плотских утехах Власта. — Думала, ТЕБЕ выбирать доведётся мужа из князей именитых⁈ Я СТАРШАЯ, мне и мудрить, кому женою быть!

— За недобрым пойдёшь, на беду набредёшь! Жаль мне тебя, Власта! — устала пререкаться Лагода, смущенная словами сестры порочной.

Так вскорости сёстры младшие и покинули с Вышенегою Спасово, прямиком направляясь в Ненаглядово…

Ненаглядово. Дивный град! Младой. Шумливый, весёлый! Кого не увидишь в его сердце — ярмарочной поляне! Здесь потешников, как звёзд на небе: и при́шлых, и местных. Всем тут рады: лицедеям и чудодеям, канатоходцам и кукловодам, плясунам и певунам, дударям и струнщикам. Всё в нём ново, всё не по-таковски! Да не токмо праздный труд здесь обласкан. Кольми паче ценится в граде сём творение затейников да умельцев. Подаренье их изобретений ненаглядовским кормильцам: землепашцам да скотникам — благость небес!

Терем княжий в Ненаглядово по величине Спасовскому дворцу уступал, благолепием ж — нисколько! Уж дивно приглядный! Замысловатость потолочных сводов, глянец древесных настилов, живописность резных стен — всё глаз изумляет!

Узорчатость стен то сказкой обернётся, то библейскими преданиями. Экий мастер приложил руку! Глаза не отвести от полотен древесных затейливых…

Оляна с гордостью выдала имя одного из резчиков гостьям-сёстрам:

— И дядька мой руку приложил к сим полотнам!

— Гордей Милорадович⁈ — в один голос дивились Светозаровны.

— Он самый!

Мать хозяина чýдного терема лишь всхлипнула, пáмятуя, что Гордеюшка, ейный славный, в беде неведомой.

— Вышенега, не раньте душу свою! — откликнулась первою, на диво, молчаливая Лагода. — Уж тот, кто и мало знает вашего сына младшего, сомненьям не предастся, что небеса наградили его не только искусностью мастеров, но и воинской удалью! Не поддастся он тёмным силам! Себя убережёт, домой вернётся!

— Благодарствую, Лагода, за слова твои утешные! Мать веры в то никогда не обронит, да чует моё сердце, боль томит его тело крепкое, мысли кручинные по капле сокрушают силушку сына. В неволе он, глазами вижу и денно и нощно! Мне молитвы токмо и слагать за здравие его да благоденствие… одной, — вздохнула княгиня, заслуженно ропща на старшего сына.

Одначе заблуждалась Вышенега…

Не одну ночь уж тайно Лагода Дажьбога мольбою о том же истомила. Как узнала, что нет о нём ни слуху ни духу, так и слезницы[3] идолу наполнять.

Совесть замаяла Лагоду, ведь не было в деяниях его к ней худого, благоволил он к ней, невестой готов был назвать… А она-то что же? Своё заладила: «Быть вольною желаю!» Дак душой не кривила княжна: «Доброград родимый оставить навсегда возможно ли?» — мыслила она и ныне.

По приезде, как одной довелось остаться, с теми ж мыслями тяжкими Лагодка с лёгкостью разыскала ненаглядовское капище с новоликими богами, утопающее в зелени прибрежной. Не обманул Гордей: озарялось оно ярким светом завсегда — и солнечным, и ночных светил[4] дивных.

Требу разложила Лагодка, огневище развела, славить рьяно начала отца божьего. Окончив обряд, села подле ног идола, лицом к речной долине. Подставила лицо ветру ласковому и тихо песнь запела:

Ни земли, ни воды, ничего…[5]

Замела метлой белый свет пыль…

И страшиться теперь одного —

Как не стала бы небылью быль,

Как не стала бы быль…

Кто грядет за пургой

Из обители молний,

Тот единственный мог бы проникнуть за край.

Так гряди из-за гор,

Из-за гневного моря,

И у этого мира ее забирай,

И навеки ее забирай.

Коли в жизни далекой другой

Князь серебряный был бы мне мил,

Он ходил бы студеной рекой,

На уздечке бы солнце водил,

На узде золотой…

Кто грядет за пургой

Из обители молний

Тот единственный мог бы проникнуть за край.

Так гряди из-за гор,

Из-за бурного моря,

И у этого мира ее забирай,

И навеки ее —

Забирай! Забирай!

Пропади оно пропадом!

Звенит на ветрах из травы тетива —

Забирай! Забирай!

Крылья вспыхнули золотом,

Да остались в крови рукава…

А за морем на черной скале

Змей серебряный кольца плетет,

Самоцветы горят в серебре,

Змей крылатый желанную ждет,

Он свою нареченную ждет,

Обреченную ждет.

Кто летит за пургой

Из обители молний,

Тот единственный в силах шагнуть через край.

Так гряди из-за гор,

Из-за синего моря,

И у этого мира меня —

Забирай эту ложь,

Горе, нежить и небыль,

Я стеклянный сосуд со свечою внутри;

Мы отвержены — что ж,

Упади же из неба

И у этого мира меня забери,

И навеки меня забери,

Слышишь, в небо меня забери.

Не могла знать Лагода, что песнь её исступлённую подслушивал неусыпный страж — воздыхатель ея[6] — Тихон. Схоронился он неподалёку, в густых зарослях диких груш, молодых берёз да цепкого хмеля.

Как притихла Лагодка, Тихон намерено кашлянул, подав знак, что выйти хочет, показаться.

— Кто здесь прячется? Выходи! — воинственно затребовала раздосадованная княжна.

— Я, Лада! Я ОДИН твою боль разделяю! — наконец обнаружил себя друг отроческих зим.

— Тихон! Как ты здесь оказался⁈ — невольно возликовала Ладка. — Как отец? Добрава? Сёстры меньшие? Чай, из Доброграда ты?

Тихон, радуясь ликованию любушки, заманил её в объятья, дескать, братские.

— Не расставался я доднесь так надолго с тобою, Ладушка! Дай объятьями натешиться!

А как почувствовал, что княжна всё же изворачиваться стала, затараторил:

— Из Доброграда! С поклоном! С наказом: тебя оборонять, как завсегда!

— Тихон, меня и оборонять-то нé от кого, — вздохнула вдруг Лада, — ВЛАСТУ…

— Про то знаю!.. от Любши, — перебил соплеменник.

— И отец знает⁈

— Нет, покудова…

— Не говори ему, Тихон! Не время!

— По мне, самое время, Лагодка! И тебе воротиться пристало бы! Негоже терпеть бесчестье Огнеслава-жениха да Властелины! Ладушка, не узнаешь горя — не узнаешь и радости! Волила ты со спасовскими наследниками судьбы не связывать, так и свершилось! Эх, женихов для вас выбрал Светозар! Один — прелюбодей, другой — горемыка-воин…

— Не смей, Тихон! — наконец выбралась из пут дружеских Лада, — … отца судить, — стыдливо поправила себя княжна.

— Что ж надумала ты? Сидеть и ждать! Ждать, ждать, да всё одно, жданки съесть придётся… Пусть Светозар решает, что в таком разе деять! ЕДЕМ со мною! Ан и Веселину домой доставим!

— Тихон, погоди… — растерялась вдруг Лагода, разумея верность его доводов, а всё же выпалила: — ИВАНОВА ДНЯ ЖДАТЬ БУДЕМ! ИТЬ ОДНИМ БОГАМ ПУТЬ И УКАЗЫВАТЬ ВСЕМ! Запалов да отец, ждать нас будут в Краснодоле на Купала. Коли не одумается Власта к тому времени, гонцом с дурною вестью на земли Радомира последуешь! КАК ВЕЛИТ ОТЕЦ, так и поступим, слово даю!

— А коли одумается срамная? — выразил непокой Тишка.

Лагода скрестила руки на груди, будто пыталась защитить себя от еще большей беды. Стало быть, ЕЙ, не Веселинке ж — птичке певчей, в клетку угодить доведётся. Ей быть спасовской хозяйкою! Ей познать судьбу жены равнодушной да нелю́бой!

До Купала пять дён оставалось. Пять дён в чýдном, али в чуднóм — всё верно будет сказать, — Ненаглядово! Эвон! А ведь ЗДЕСЬ жизнь кипела, а не в Спасово! ЗДЕСЬ люд пёстрый, вольный и благословенный в заботах да утехах не унывал! ЗДЕСЬ беду встречали не плача, словно в семь лет перебедывали семьдесят семь бед; мудрым словом да верным делом скопом беду гнали со двора. ЗДЕСЬ и радость у каждого одна на всех! Всяк помнил: разделённое горе — половина горя, разделённая радость — двойная радость!

Вышенега маленечко успокоилась: полудюжина бравых молодцов вызвалась к заставе отправиться — Скордяю да Белояру служить в богоугодном деле. Станется, и гонцами воротятся с доброй вестью о князе светлом. Охочих с ними дюже много сыскалось, да не силою рядились взять — смекалкою да прозорливостью.

Бабьё местное поведало гостьям-сёстрам о всякой домашности терема. Дивно, ан прислуживать здесь не заведено было, коли руки, ноги целы у жильца. Всяк работу себе находил по силам аль по нутру. Вечером работа завершалась иль замирала: и стар, и млад торопился к ярмарочной поляне, к потешникам.

В сём граде Веселина снова ожила, запела, заплясала, наперсниц с лёгкостью обрела.

Познала здесь и Лагодка в труде да утехах умиротворение, вот только по вечерам туго приходилось ей — Тихон сызнова прохода не давал. Всё воротиться уговаривал её в Доброград. Тяжко Ладе стало находиться близ Тихона: изменился он будто бы — в глаза без прежней скованности заглядывал, подолгу зá руку держал, речами про родимый град душу выворачивал… Ведь она дом отцов не покидала отроду!

Да и Лагодка изменилась… А всё виною враль-гридень был… Где он был⁈ Неведанье — что может быть его страшнее?

Так дни и летели один за другим.

Пришла пора готовиться к празднованию Ивана Купала.

Власта стояла на своём, и Тихон накануне свят дня отбыл в Краснодол.

[1] ЛЮБОДЕЯ’НИЕ , я, ср. (книжн. устар.). То же, что прелюбодеяние. Нарушение супружеской верности мужем или женой; внебрачная любовная связь.[2] БЛАГОДЕ́НСТВИЕ , -я, ср. Счастливая жизнь; благополучие.[3] СЛЕЗНИ́ЦА , -ы, ж. 1. истор . в Древнем Риме — сосуд , в который собирали слёзы плачущих по покойнику. 2. перен . ирон . слёзная просьба , прошение .[4] СВЕТИ́ЛО , -а, ср. Здесь: Небесное тело, излучающее свет. Светило дня или дневное светило (Солнце). Светило ночи или ночное светило (Луна). Светила ночи или ночные светила (звезды).[5] Группа «Мельница», песня «Обряд». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[6] Устар. форма местоимения ОНА в р. п . — ЕЯ, ( ср . ЕЁ).

Глава 11 Бесовы происки

Оправь бог правого, выдай виноватого!

Пословица

Как отбыл Гордей с зорькой из Спасово, кручинился как никогда.

Омрачала его мысль прозорливая: «Поддался Огнеслав влиянию Безродного, на окаянное душегубство согласие дал — СЖЕЧЬ СВОЁ ЖЕ СЕЛЕНИЕ! И всё для того, чтоб с северянами войну развязать! К рукам прибрать их злато! Мне нынче думу думать, как потушить огонь, зажжённый горе-братом… как Идана из Спасово изгнать… как воротиться живым в свою сторонку, чтоб Огнеслава образумить, лад узреть в вотчине да… сызнова усладиться взглядом Огненной, таким же, каким крайний раз одаривала, таким же неискушённым, затуманенным новизной чувств, что память рьяно бережёт».

— Что делать будем, Гордей? — поинтересовался Скордяй, как только кони их ступили на выжженную землю Белокаменки.

Гордей спешился, прошёлся вдоль ближайших сожжённых изб, поднял из останков крайней разбитый глиняный горшок с обуглившейся пшеницей, высыпал её в ладонь, крепко сжал и развеял над прахом Белокаменки. Свёл скулы и процедил:

— К заставе едем, драгой! К заставе…

У заставы лагерь расположился на ночь. У дальнего бивачного костра примостился Гордей, с ним и Скордяй. Сдержанную от возгласов речь вели они до полуночи.

— Дело рук Огнеслава, значит, — вздохнул Скордяй.

— Его… — безоговорочным тоном отпустил Гордей. — Сомневаться не в чем.

Скордяй промолчал, догадываясь, что Гордей пояснит свою, никак, затею.

— С зорькой никаких распрей с северянами не учинять, не учинять их и на заходе красного! Поставит в вину Огнеслав сию нерешительность, ответ держать будешь, дескать, без него вышнего[1] страшились оплошать…

— Не отваживаюсь спросить, где будешь ТЫ, в сию годину? — всё ещё недоумевал Скордяй.

— Подамся в безвестие, — без излишних эмоций выдал Гордей.

— Подашься в безвестие⁈

— Не вижу пока иного пути, как уберечь от новой сечи Спасово, этак, значит, и Ненаглядово. Огнеслав ждёт моей яри — нападения на северян в пылу отмщения. О ТАКОМ исходе, что я помышляю, он, будем думать, не предполагает, да и Идану надобно время, дабы новую хитрость урядить. Мне час тоже подсобит. Навещу я соседей-северянушек, мирно, тихо. С их князем потолкую о жизни складной да ладной… Не ровен час, выведаю чего алчет душа северянина грозного! Приведу на память жизнь мирских семей обоих княжеств, обделённых скорбью да лишениями. Угощу заманчивым, дельным посулом… Авось, выгоду в том узреют глаза чтимого князя! Сладим — мне в честь, разойдёмся во мнениях о благости своего люда — мне в вечности бесславие. В сторонушку свою также тайно ворочусь… коли доведётся, — ухмыльнулся Гордеюшка, — Счёты с Иданом сведу, Белокаменку припомню…

— Почему один?

— Чтоб уберечь Огнеслава от каких-либо подозрений. Ну и ты, Скордяй, смотри, ни одной живой душе!

— Вышенеге?..

— НИ ОДНОЙ! Пусть простит… ради неё же… Мудри, драгой, как хошь, лицедействуй мне на руку, да брáни междоусобной не учиняй!

— А коли Огнеслав, как и сулил, прискачет сам с мечом в руке⁈

— Уверен, забава-гостья во дворце на какое-то время задержит! Егдá ко всему Безродный ликовать станет от мысли: «Неушто Гордея избылся, сил не прилагая⁈»

— Как вестями обмениваться станем?

— Чрез знахаря Белокаменского, общника[2] твоего.

Помолчали маленько.

— Э-э-эх! — огорчённо вздохнул Скордяй.

— Не стоит сокрушаться, Скордяй! За правого Бог и добрые люди!

Скордяй не удержался, улыбнулся — ЕГО, старца, завсегдáшние слова!

Как тать растворился Гордей на утро.

У знахаря белокаменского одолжил одёжи непригляднее, запасся краюхой ржаного хлебца и ступил на землю северскую.

Благодарению Богу, странствовать подолгу не пришлось.

Марýна — князя северян, нашёл он на крепостном плацу цветущего града, ближайшего к заставе. Упражнялся Марун с молодцами своими. Засим подначивать стал простолюдинов-ротозеев, переметнувшихся поглазеть на знатных вояк с соседствующей базарной площади, сразиться с ним, живота своего не жалея.

Едва-едва коснулась седина висков коренастого Маруна, посему ратного запалу в нём было, хоть отбавляй. Властитель оный отличался снисходительностью к храбрецам и… нельзя не заметить сие было, болезненной бледностью, хотя меч в руках держал справно (Гордей успел уж полюбоваться с пригорка его ратным мастерством).

О любви князя к смельчакам шепталось скопище тех же самых зевак.

Удальца-сорвиголова не сыскалось средь них — возгласы недовольства прошлись чередой за спиною Гордея, успевшего выбиться ближе к распалённым воякам.

Разочарованный Марун стал вкладывать меч в ножны, один из дружинников держал наготове для него баклагу с водой освежиться.

И вдруг Гордей проронил:

— Дозволь, князь милостивый, позабавить тебя да твоих ратников, меч скрестив с тобою!

Проговорив сие, Гордей с гордостью воеводы на миг распрощался, низко по-холопски поклонился Маруну.

Гóловы дружинников невольно вывернулись в сторону говорящего, чтоб обнадёжить себя мыслею, что бой будет занятным.

— Чужанин⁈ — оглядел первым смельчака здешний князь. — «Дюжий, чёрт чернобородый!» — глаза его запели, несмотря на то, что смоль волос лишь на голове Гордея покоилась, лицо его пóросли не имело. Милорадович не находил прелести в том, чтоб брадой да усами хвастать.

Гордей одобрительно кивнул головою.

— Чай, из ратобóрцев? — дале вопрошал властитель оных земель.

Гордей сызнова не поленился головой махнуть.

— Никак изгнанец[3] , — сам рассудил Марун, разглядывая с головы до пят смельчака. А слегка охладев к чужеземцу, выпалил. — Что ж, обнажай свой меч! Сам вызвался, стало быть, слышал, живот спасти не удастся!

Теперича гул ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ прошелся по разношёрстной толпе, окромя зевак да тунеядцев, в раз разжилась она на лица попригляднее: молочниц, пирожниц[4] , прядильщиц и прочих умелиц-северянок.

Кто и когда от забав эдаких прятал голову под крыло на Руси?

Гордей проворно скинул свой балахон, позаимствованный у знахаря, сверкнул сталью меча, и, широко шагнув, вмиг вырос пред Маруном, всего на пятóк вершков возвышаясь над именитым северянином, одначе уступая в ширине плеч настолько же.

Вроде как, силы равны!

Ну что ж, в бой!

Первый взмах хозяина плаца — и мечи достойно заскрежетали; толпа заохала, заахала…

Устоял чужеземец! В долгу не остался, ловким нападением следом же блеснул. Снова звук встретившегося металла. И снова в сутолоке «Ах!» и «Ох!».

Атака одного, наскок другого… Побренчали так маленько, разгорячились, пора и честь знать — кровушки хоть сколь-нибудь пустить!

Ан нет! Ни один соперник уставу не поддаётся!

Марун противника решил отвлечь, а заодно и поддразнить — бой не прекращая, стал выпытывать, с какой целью путь держал в их княжество храбрец-то:

— Уважь ответом, коль поспеешь! Что привело тебя в мои земли, пришелец?

— Любопытство! Ищу ответ на вопрос: правда ли то, что достославный Марун победителей над собой в ристалищах чествует на пиру?

Не ожидал Марунушка, что всеобщим смехом вознаградиться за удовлетворение своего же любопытства.

— Однако, силён дерзить! — тяжко дыша, подметил здешний князь. — Скажи-ка, а неинтересен ли тебе будет ответ на вопрос: что делает достославный Марун над телами поверженных им в тех же ристалищах?

Сызнова хохот.

Хохот хохотом, а пот с обоих противников уж градом льётся!

Так бес любомудрия ещё немного позабавился с обоими князьями, да покликал иного — беса-кровопийцу. Он скучать не любит, подставил подножку Гордеюшке и давай хихикать, руки потирать. Сейчас чтой-то будет!

И принёс же беду чертяка! Гордеюшка нáземь, а меч Маруна прокáзить — в левое плечо угодил остриём!

Токмо Гордей, вроде как, и ждал сего несчастия… боль с достойной потугой сглотнул, извернулся и, покуда северянин оружия окровавленного хватился, к горлу явойному[5] меч свой и приставил.

«Ах!» — последнее, громкое прокатилось по устам самовидцев[6] .

Зачесали черти затылки от такой расправы. И хамыльк в ближайший коловорот[7] озёрный воду мутить.

А вот дружинники Маруна спохватились, за свои мечи вцепились, намереваясь утихомирить храбреца-наглеца.

Марун властно поднял руку, мол, не вмешиваться никому.

— Величать-то как богатыря, от руки коего придётся мне пасть в чéстном бою?

— Гордей Спасовский!.. дарует тебе жизнь и просит дружбы твоей! За дерзость эдакую пред людом твоим и ты меня прости!

И Гордей, бросив сперва своё оружие к ногам, дружески поклонился пред Маруном. Правой рукой он поспешил зажать кровоточащую рану свою.

А этот самый люд молчал, затаив дыхание. Что ж ответит Марун? Эвон! Из рода Милорадовичей оказался богатырь!

Казалось, вечность прошла, покуда князь северян опять любомудрием потешил:

— Эк! Из Милорадовичей, стало быть! Гм! Не признал!.. Ну, как говорят: «Судьба веселью не помеха!». Кто возразит, что вместо того, чтобы голову ломать, как от праха поверженного избавиться, лучше ладную ендовý вина запрокинуть во честнóм-таки пиру?

Марун коснулся здорового плеча Гордея и с радушием добавил:

— Позабавил, друг! Ай да позабавил! Пойдём! Гостем будешь, сосед! Рану твою прижжём… о надобностях поговорим! Чай, они привели тебя ко мне⁉

— Они! Будь они неладны!

И отправились князья довольные к знатному терему северян.

Повезло Гордею завязать так скоро дружбу с владыкой северской земли. Марун, казалось, презабавным дядькой был. Опрокинуться на спину Гордею не дал — целителей лучших созвал. Лучшим пойлом и яствами стряпух-северянок закормил. Горем-гореваньицем да маетой гостя любезного преисполнился, как и обещал.

Пять дён заполóшных минуло и, благодаря умению Гордея с лёгкостью покорять умы, пособничеством во благо мира князья-соседи навек заручились.

Да кручин в головушке Гордеюшки немало залегло. Теперича С ЭТОЙ бы сладить: как до Идана добраться, счёты с ним свести?

Марун испробовал дельный совет дать:

— Найди слабое место стервятника! И выкури из Спасово шаромыжника да подлеца!

Легко сказать, да трудно сделать!

Знал Гордеюшка о бытии тайной зазнобы Безродного и о дитяти их малом. Эк! И для эдакого шельмеца обожатель завсегда найдётся! Да что ж он, Гордей, сам извергом прослыть готов, ради душонки паршивой⁈

«Нету! Я душегуба лучше голыми руками!..»

По выражению лица Гордея понял Марун, что маху дал — и оплох выправлять:

— Тогда вот что учиним!

[1] ВЫ́ШНИЙ , — яя , — ее . 1. Устар. и трад.-поэт. Одно из значений: высочайший.[2] О́БЩНИК , -а, м. устар. Участник, соучастник; сотрудник, товарищ в работе; одномышленник, одного согласу, веры, убеждений и пр. Общник ученого братства, член, сотрудник (по словарю В. Даля).[3] ИЗГНА́НЕЦ Устар. То же, что ИЗГНА́ННИК , -а, м. Тот, кто находится в изгнании (по словарю В. Даля).[4] ПИРО’ЖНИЦА , ы, ж. Женск . к пирожник. Устар. Тот, кто печет или продает пироги́.[5] ЯВО́ЙНЫЙ . То же, что ЕВО́ЙНЫЙ , ЕВО́НЫЙ. диал . Его, ему принадлежащий (по словарю В. Даля).[6] САМОВИ’ДЕЦ устар . очевидец .[7] КОЛОВОРО́Т , -а, м. То же, что ВОДОВОРО́Т .

Глава 12 Промысел Божий

Кабы не Бог, кто бы нам помог?

Пословица

— Чего мнешься, Идан? Говори! Егда есть что! — проявил недовольство Огнеслав за трапезой с Властелиною.

— Посланца Марун жаловал[1] …

— Дак чего медлишь⁈ Никак вести о Гордее-братушке пожаловали к нам!

— Глаз на глаз приказ у него толковать с тобою! — проблеял Безродный.

— В сенни́цу челобитчиков гостя незваного! Прости, Властелинушка! Кровь зовёт!

И Властелинушке, и Безродному осталось лишь локти грызть. Ведь ныне тайн от них обоих Огнеслав Милорадович, к их вящей радости, не хранил.

Нешто снова суждено Гордею верх над ними взять⁈

Но если у Властушки не хватило то ли умишки, то ли духу, то ли бесстыдства подслушивать молву княжью с гостем, то у Идана в эдаком деле срамном такой оказии не сыскалось. Ухо к стеночке надобной сенни́цы приставил, оком дырочку в ея всё напрасно буравит, ан и так славно внемлет:

— Огнеслав Милорадович, шлёт поклон тебе Марун наш славный! Здравия тебе желает и долгих лет жизни!

— И ему не хворать! Неужто дорогу такую проделал, чтоб сим похвастать?

— Марун иной отповеди ждёт от тебя, князь! — с укором изрёк гонец. — Ибо брата твоего, Гордея Милорадовича, уберег он от смерти верной!

— Да кто ж ему её желал на земле-то своей? Никак полонили сперва соплеменники твои братку?

— Гордей Милорадович при встрече подтвердит неразумие слов твоих, княже!

— Отчего ж я вижу днесь тебя, а не брата своего?

— Ранен брат ваш! Тяжко ранен! Одначе мыслит трезво! Посему прошение имеет к вам — прислать за ним человека верного, самого верного вам, с благодарственными дарами избавителю своему! И держать сие в тайне строжайшей, покуда изменника не сыскали!

— Как заверишь истину слов своих?

— Грамотку имею от Гордея Милорадовича.

И гонец извлёк из своей схованки послание Гордея.

Огнеслав очёсами не поленился удостовериться, что рука брата начертала сие письмена.

Так и есть, Гордей весть шлёт!

Жадно пробежал взором по врученной грамотке и пытать:

— Ещё кому послания от него имеешь⁈

— Не велено. Ан поклон земной шлёт матушке-княгине Вышенеге. Дозволь, князь, кланяться княгине.

— Не время! Горюет Вышенега в Ненаглядово, вестей о братке ждет… Пошлю я ей голубя посыльного, всенепременно! Разгоню гореваньеце! А ты… Как бишь звать тебя, величать⁈

— Митяй Скороход, — поклонился посланец.

— А ты, Митяй, отведай с моего стола хлеб да соль, покуда снаряжу в дорогу с тобой слугу верного.

Грамотку Огнеслав свернул, по ладони своей ею постукал и запел:

— Гаврюша!

А Гаврюша-слуга и вида не подал, что запыхался, откликаясь на зов господина. Из тени челобитной выплыл, что истукан.

— Слушаю, княже!

— Вели щами накормить гостя, да пожирнее! А заодно Идана разыщи, дельце ему сыскалось.

Гаврюша чубом пол подмёл, Митяю знак подал, мол, «Милости просим к столу!» и из сенницы хамыль гуськом за гонцом.

Чуть не разгневал Безродный Огнеслава своим долгим отсутствием.

— Где тебя черти носят?

Идан пыль в глаза пускать медовыми речами:

— Одними щами сыт посланец не будет… Медовухой собственного приготовления потчевал гостя незваного…

Огнеслав брови свёл, выдавая недовольство и требуя разъяснение самоволию, впрочем, как завсегда поначалу от Безродного в толковании.

— Ты, княже, слышал от Скорохода, ТО, что велено ему было сказывать… Ая́язык ему развязал вволюшку…

Идан ужо и впрямь Митяя успел напоить, да цель он не одну преследовал: тут и выпытать не мешало, издалече разговор затевая, об истинном бытии Гордея, тут и время потянуть пристало — обдумать что к чему да свои действа в сих обстоятельствах урядить.

— Ну! Что ж поведал подогретый Скороход? Не гневи, Идан! Ох, не гневи, плут! — догадывался Огнеслав, что зелье Идана не один хмель таило в себе.

— А то поведал, что… — намеренно кашлянул Безродный, распаляя любопытство и нетерпение, — не слыхивал Скороход о спасении братки вашего соплеменниками, а наверняка знает, как снег на голову, свалился он на землю Маруна.

— А ранение?

— То — правда, раной награждён! Самим же Маруном!

— Чертовщина, какая-то! — заломил руки Огнеслав. — На, прочти! — протянул он грамоту от Гордея. — Что думаешь?

Безродный жадно вперился глазами в послание Гордея-князя. Одно дело — бесстыже соглядатайствуя, догадываться о чём черкает перьецо, другое — знать доподлинно писание.

— Игру затеял братка твой…

— Что городишь?

— Сам рассуди, плена не было — значит, по своей воле межу миновал, с Маруном пирует — стало быть, с врагом дружбу водит…

— Ты что ж, собака, Гордея в предатели жалуешь?!!!

Идан нервно плечом повёл, редко Огнеслав серчал на него. И пищать:

— Оправдать его пристало… верховодят им неугодные…

— Скордяй, не станет…

— Да не с одним Скордяем дружбу он водит крепкую на земле своей… — перебил Безродный, — Скордяю твою место княжье не занять, коли тебя да Гордея на пути не будет…

Огнеслав подбородок свой стиснул. А ведь верно говорит Идан! Белояра Багреева происки, должно быть, в сей час омрачают его дни.

— Ох, отец, и оставил ты мне занозу! — поднимая к потолку очёса, проскулил старший Милорадович. — Верно, Белояр того и ждёт, что войну развяжу с северянином! Смерть мою подгоняет! Как там в грамотке начёркано? Прислать за Гордеем самого верного слугу… с дарами… СОЮЗНИКОВ ИМ В РУКИ ДА ЗЛАТА В ПРИДАЧУ⁈ Э не!Ты поедешь к Маруну!Ты Гордея заставишь одуматься! Напомнишь ему, что он сын княжьего роду, МИЛОРАДА И ВЫШЕНЕГИ! Я ему за отца, покуда жив!

— Поехать, оно-то, можно… Да зная Гордея, позволь об ином напомнить ему, дабы взять над его разумом верх!

— Об ином напомнить?

— О том, что он сын княжьего роду, вряд ли он запамятовал… да вот, про то, что и Белояр со Скордяем в наших руках остаются, и… — снова медлит Идан, разжигая костер противоречивых эмоций у собеседника, — … и зазноба его… Тем паче доколь ей со скукой дружбу водить на земле немилой?

— На худой конец, ей-же-ей, напомни! — гневил старший сын Милорада.

На том и порешили…

Всё Идан исполнил, как и чаялось Огнеславом. Белокаменку обогнул, что на неё глядеть теперича! Заставу укрепил, межу переступил и к Маруну фертом пожаловал. На слова благодарственные не скупился от имени Огнеслава. Дарами, следует обмолвиться, разочаровал. Вроде и не счесть поклаж жалованных, да все грош цена любой из них!

А токмо оставшись наедине с Гордеем, речь держал ядовитый змей:

— Эко! угораздило ж тебя, Гордей Милорадович, в беду угодить! Кто ж напасть на тебя смел⁈ Разглядел кого из нападавших-то⁈ Посадить бы на кол смельчаков, чтоб неповадно иным было!

Истинно удивляясь, играл роль свою Безродный превосходно, не иначе.

— Видать, сам виноват, раз повод дал замыслить недоброе головам вздорным! — подыгрывал Гордей. — Да, на радость, разглядел одного я… Плюгавенький, с бегающими глазками и жидкой бородёнкой, успел я в бою подержаться за неё, козлиную, когда сдёрнул тряпицу, низ лица прикрывающую, — предался мечтам Гордей, словами портрет Безродного рисуя.

Идан умным видом одарил. Разве можно признать себя в сём тошнотворном обидчике?

Гордей смекнул и добавил:

— Помню, бородавку, мерзкую на ощупь, чуть не содрал я со лба его, когда отметину ставил на память.

Вот тут-то зацепило Идана! Эдакой бородавкой на челе ведь и он вознаграждён был небесами! Паясничает Гордей! Ну погоди же, скоморох!

— Годная примета тебе запомнилась! Что и говорить! Да лазутчики Огнеслава одного из налётчиков на тебя УЖ ИМЯ РАЗГАДАЛИ! — ужалил скоренько мстивый Безродный.

Гордей побледнел, чувствуя неладное.

— И кто бы мог подумать, что им окажется Белояр Багреев! Аяяй! Предатель!!! Ты его в князья да в братья́, а он тебе нож в спину! Для него уж кол наточен, будь покоен, Гордеюшка!

Гордей не сдержался — за вóрот Безродного ухватился.

— Что с Белояром сотворил, бесово семя⁈

— Остынь, Гордей Милорадович! Я-то что, человек подневольный… Огнеслава следовало пытать про то! Я-то здесь, а Багреев в руках Огнеслава. Ему решать, как наказать обидчика твоего, — и наново жалить: — Огнеславу, правду сказать, не до того покудова! Ну и невест ты ему поднёс!!! Одна другой краше! И Веселина-скромница, застенчивым взором в плен берёт, и Лагода-угодница…

— ПРИКУСИ ЯЗЫК, ПОГАНЕЦ! АН НЕТ — ВЫРВУ ЕГО!

— Молчу! Молчу!

— Давно это надо было сделать! Змеиный вырвать! Дабы Огнеслава не искушал к греху!

— Какому? Когда, милостивый князь Гордей⁈

— Это у тебя надо бы испросить, какие да сколько их было! Да мне и одного — выжженной Белокаменки, хватает, чтоб задавить тебя, погань! Да теперь не учинить тебе злодеяний на моей земле! Не чесать тебе ныне затылок, чесать пятки!

[1] ЖА́ЛОВАТЬ , — лую , — луешь ; несов. ( сов. пожаловать) перех., чем. Устар. Одно из значений Приходить, являться куда-л., посещать кого-л. [Фамусов:] Ко мне он жалует частенько; Я всякому, ты знаешь рад. Грибоедов, Горе от ума .

Глава 13 Ворожба

Кто ворожит, себе воложит [1] .

Пословица

— Лагодка, а этот цвет гож?

Оляна протянула букетик вербейника, что и в сумерках отливал золотом, рьяно сберегая в нежных лепестках жгучий свет солнца.

Девчушка увязалась за Ладой собирать травы купальские, наделённые по поверью язычников силою чародейскою. Обе дали слово Вышенеге, что не станут заходить далеко от уготованных ритуальных костров на берегу реки-кормилицы здешней, дабы их, девиц княжьих кровей, «леший не увёл» в свои владения.

Веселина также намеривалась следовать с ними, да, того гляди, без вычур не обошлась — внезапу отказалась идти в лесную чащу. Сестрица, резвясь, как ребёнок, с потешниками и подружками, забыла счет времени, закрутилась близ огней очищающих, отпугивающих всякую нечисть.

Весёлые языки костра так и манили её. Ликующее молодчики и юницы не давали пламеню стихнуть — хворост для костров громоздился куда ни погляди горою, его только и успевали подкидывать в огневище; пареньки и девчата млаже без устали подносили валежник на луговину-обрядницу. Задорные песни их лились рекой. Уж скоро хороводам да прыжкам чрез купальское пламя быть!

Эх, весело в ненаглядовском лесочке близ речушки! Да ещё потешнее стало, когда девушки на выданье первыми затеяли игры «Ручеёк», «Жмурки» да «Целовки».

Одними задор помыкает, иными тихость правит: были средь обрядовцев и девчата-скромницы, плели венки у воды речной, поспешая к закатному времени — времени гадания долгожданного!

Притомилась Лагода сбирать разнотравье, на Олянку поглядывает, а ну, и девчоночке ужо в тягость стала ходьба промеж кусточков когтистых да древ вековых от одной прогалинки к другой. А девчушке трын-трава этакая гульба! Травице кланяется, надобную сорвёт, в плетушку покладёт. Непотребный неприметный стебелёк обогнёт, ан иным, в цвету диковинном, замилуется, а то и в веночек яго в свой вплетёт. И всё поёт!

Девицы цветы щипали

Да у Ивана пытали:

«Что это за цветы?»

— 'Это цветы Купалы,

Девицам — умывалы,

А пареньям-воздыханья!'

Сохнут-сохнут парени.

За грядами сидючи,

На девицей смотрючи,

Что девицы хороши,

А парени — голыши:

Не мают копейцы про души!

— Олянка, вертаться будем, день ужо сгас, аль потёмок не страшишься?

— С тобою, Лагода, не боязно! Да мы недалеко от реки-то… чуешь, журчит, вóды несёт?

— Чую, оттого и покойна. Ну, давай к бережку! Речною тропкою и воротимся.

Шли бережком, гутарили о том о сём и любовались инде[2] тихой, инде шумливой речкой, обласканной заревом чýдным. Тишь, благодать! Вечор тёпел, ветерок нежен!

Полюбилась Олянке Лагода, девчоночка за ней, что хвостик, куда ни ступит гостья. В свой черёд Олянка заставила Ладку забыть о давешней клятве: не беречь от хвори люд чужой. В Спасово она и не бралась за врачевание, а в Ненаглядово сами руки к чудодейству тянулись. Ужо успели Лагодку миряне сторонки Гордея Милорадовича благодарственными словами усыпать за удаль в сём деле складном. Олянка была охоча к познаниям, выведывала помалу тайны ведовства у Лагодки. Вот и дорогою всё пытала её, какой лепесток, корешок, стебелёк да отчего.

Так, беседуя без умолку, они и не заметили, как добрались к шумным ненаглядовцам, что близ реки попарно брали высоту над кострами жаркими. Кто рук не расцепил, тот готовься к свадьбе!

Гомон, смех, шутки, музыка льётся: тут и сопилка, и бубенцы, и рожки́!

Ну как в хоровод не ворваться задорный, в коем девушки выбирали себе пару средь хлопцев для прыжка чрез огонь⁈

В хороводе, что к воде близёхонько водился, и Веселина отплясывала, она сразу Ладку заприметила и заманывать сестру в кружок стала:

— Ладушка, айда к нам Купалу славить!

— Славьте, Весёла! Я успею! Олянку сведу к терему.

Олянку Вышенега берегла, что зеницу ока, и покуда не дозволяла внучке зоревать[3] со всеми потешниками, мыслила, рано ей ещё полуночничать. Не хотелось Лагоде тревожить сердце матери Милорадовичей, досталось ему и без того!

Да Олянке в храмину, яснее ясного, нету желания вертаться в праздник громкий! Она с трепетом внемлет песни дев, гадающих у воды:

Ты, Василья мой,

Василья мой боровенький,

Василья мой.

Ишли девки,

Ишли девки в чисто поле,

Ишли девки.

Цветы ирвать,

Цветы ирвать — венки свивать,

Краски ирвать.

Свивши венок,

Свивши венок, пошли в садок,

Свивши венок.

Пошли в садок,

Пошли в садок зелененький,

Пошли в садок.

А там бегла,

А там бегла речка быстра,

А там бегла.

Речка быстра,

Речка быстра, бережиста,

Речка быстра.

Красны девки,

Красны девки венки пускали,

Красны девки.

Венки пускали,

Венки пускали — дружков скликали,

Венки пускали.

— Дружок мой, дружок,

Дружок мой, дружок, добрый молодец,

Дружок мой, дружок.

Приди ко мне,

Приди ко мне, поймай венок,

Приди ко мне.

Поймай венок —

Я на головку надену,

Поймай венок.

На головушку венок,

На ручушку перстенек,

На головушку венок.

— Ладушка! А Ладушка⁈ Смотри, Яринка венок на воду спускает! Гаданьям час! Потонет, аль нет⁈ А ты-то что ж⁈ И венок не успела сплести! ТЕБЯ днесь ворожба ждёт! ТЕБЕ нынче-завтра невестою быть, все толкуют! Держи, на-ка мой!

— Ай, егоза! А ну к дому!

— Ладушка, ну дозволь! А опосля стрелою домчусь к Вышенеге!

Сжалилась Лагода, приняла венок из рук Олянки, да признать, и самой о судьбинушке своей ведать волится, нет мочи как! У старообрядцев оно как — затонул венец — суженный изменит аль обманет, по течению уплыл — жди сватов у ворот! Наклонилась к глади речной и замешкалась: Яринкин венец затонул, та и слёзы лить от любви бедствующей.

— Лагода, аль привиделось что в воде-то⁈ — с любопытством взирала Оляна. В свят вечер ожидать всего должно!

— Нет! Вода студёная, ноги нейдут, — отговорилась Лада.

— Не-е-е, ты дале бросай, как все мудрят, а ТАК к берегу и пристанет!

Что с судьбой тягаться-то да Олянку мучать, подбросила легонечко, и встала, не удосуживаясь даже взором проводить веночек свой. Всё одно её купальские гадания каждогодно одним и тем же исходом одаривали! К берегу теснились. Видать, Тихону на радость…

— Ну, теперь живо к дому!

— А венок⁈

— Девчата поведают о доле моей, утром пытать их вместе станем.

— Эх! Неужто и впрямь до утра в неведенье оставаться⁈ — послушно и в одночасье сердито ступала в сторону главного чертога дочка Огнеславова, всё же роняя взгляд на реку. Плыл венец-то покудова. Плыл. — Дивишь ты меня! Как можно⁈ Верно говорит Веселина, не тронуло твоё сердце любовь! Ни к отцу! Ни к Тихону! Ни к Горд…

— Оляна! Как можно⁈ И Тихон тут причём?

— Не маленькая я ужо! Доброградовец-то ведь твой вокруг тебя, что ужик, вьётся! Слышала я, как Вышенега тайно молитвы слагала, просила отвадить неугодного Милорадовичам супротивника! Да Бог с ним, доброградовцем! Да как же дядьку Гордея не любить?!!! Ну скажи мне, Лагода!

— Перестань, Оляна, а то побранимся!

— Стылое сердце твоё! — выпалила вконец Олянка, одначе выхватила Ладыну плетенку с духмяными травами и пустилась со своей двойной ношей с быстротою молнии промеж изб ненаглядовских к срубу княжьему. — Ступай себе, славь Купала!

Да не до празднования Лагоде было ни в канун, ни в свят вечер! В сей час отец уж, поди, знает, что сотворила Властелина, яко осрамила их род, яко беду на их головы скликала! Что урядит Светозар Всеволодович⁈ Скоро уж знать, какова воля его явится в час лихой… А ей остается слово держать, даденое Тихону: воле отца поклониться! Эх! Долюшка!

Плелась Лагода следом за Оляною, от мыслей горьких воздыхая. Далеко уж девчонка неугомонная умчалась! Да с пригорка видать, яко крыльцу Гордееву, утопающему в огнях светочей[4] , поклонилась Олянка, объятьями Вышенеги утешилась, а засим в другие метнулась… Другие! Никак не бабьи! Яко Гордеевы⁈ Они самые! Вернулся князь!!! Живёхонек!!! Услышаны мольбы её да материны!

— Даждьбоже мой! У-у-у! — взвыла Лагодка, торопея. — Что ниспослать удумал ты мне⁈

Сердечко Лагодки в бешеный пляс пустилось, вмиг повелело ей, разрумяненной, воротиться в сторонку лесную.

Летела тепереча и Лагодка от неведомого и затерялась средь ненаглядовцев, предающихся о ту пору общему ликованию от вечернего плескания на реке. Крики одухотворённых торжеством Ивана Купала гуляк всполошили всю окрестность дикую.

И не осудишь! Ну как чистою целебною водою свят вечера не омыться⁈ Не избавиться с её помощью от недугов и хворей, бед и напастей⁈ Не принять взамен благость и святость живительных вод⁈ Да с ребяческим запалом, забавами да утехами!

Ноне каскад брызг животворных всякого укроет! Для сугреву и хмелюшко хвалебное у волхва наготове! В эдакое празднество не вкусить питьё дурманное повечеру — от благословения богов на год вперёд отказаться! Так и черпают в сей вечор обрядовцы по кругу силушку из его, яко бездонной, медной ендовы.

Ладка поперву к ватаге песельников, где Весёла голосила, мотнулась, да приметила мимоходом, яко Яринке Дарьян-доброградавец слёзы утирает.

Да никак тщетны его потуги.

— Лагода, матушка! — хлопотал Дарьян. — Растолкуй девке, печалиться на Купала — богов гневить!

Лада приголубила землячку, Дарьяну велела покуда раздобыть снадобье волхва. Знала она, о силушке его благой. Крепкó да всемогуще! Инде и глотка довольно исцелиться.

Сосуд с хмелем поднесла Марьяна-вдовица, красавица, что не сыскать краше во всем Ненаглядово. Пригубила Яринка добру половину питья, другую Лада осушила. И ей богов благословение обрести срок!

Да обернулось всё невидалью! Где ж та благость запропастилась⁈ Дурман да и только!

Горестной Яринке вмиг дурнота к горлу подступила. Опорожнила брюхо и молодцом деваха!

Да Лагодка не сразу приметила неладное, допрежь весела стала, давай смеяться, балагурить, яко все купальцы. Хлопоты над Яринкой внезапу оставила Дарьяну, всё голосившего на Марьяну, что пóлно хмелю принесла, да той уж след простыл. А засим вовсе помутилась головушка Лагодки: расплываться пред глазами всё стало, лиц не видно, голосов не разобрать, ан шуму не поубавилось, мысли плутают, ноги не повинуются, яко не свои. Завели окаянные в глубь реки, течение подхватило и уносить шибко то ли в омут русалий, то ли к брегам иным. А все поелику примерещилось, будто зазывает её глас сладкоречистый, чарующий, будто знакомый, да не разобрать чей.

Ей бы о подмоге молить, да не ведает она, что творит. Одна здравая мысль и пронеслась: «Сам Царь Морской, что на руках, на плаву держит!»

Никто из обрядовцев и не помыслил, что река полонила княжну доброградовскую.

А Ладка уж и скрылась из виду, вниз по течению ладно протянула.

«Да вот Царь Морской и потянул в омут свой дивный, русалкам счёт прибавить радеет! — грезится Лагоде, поелику хлебнула воды чрез край. — Да нет же, вот он всемогущий, вынырнул близ неё шалун и к берегу несёт!»

Да так несёт стан её девичий над водою, словно пёрышко лебединое!

Должно быть, и впрямь Царь Морской милостиво распорядился долею княжны, да не своими руками вынес из беды — Гордея Милорадовича…

[1] ВОЛОЖИТ . Т. е. МАСЛИТ, УМАСЛИВАЕТ.[2] И́НДЕ , нареч. У стар . В некоторых местах, кое-где.[3] ЗОРЕВАТЬ прост. устар. То же, что заревать, бодрствовать на заре, встречать зарю.[4] СВЕ́ТОЧ , -а, м. Устар. 1. Большая свеча, факел.

Глава 14 Мавка

Была вина, да прощена.

Пословица

— Что ж ты, Огненная, творишь⁈ — возмущался Гордей, с трудом вытянувший Светозаровну на брег камышистый. Рана на плече его еще не затянулась должным образом. А ему пришлось за ней вплавь добираться, с того самого места, где зашла княжна в реку. Да поначалу не думал он, что княжну придётся спасать. Приметил он, что далéче заплыл один из обрядников, когда сам пытал хороводников, кто да где Лагоду видел. И кинулся нерадивого вызволять из быстрины[1] …

Измученная борьбою с водной стихией Лагода чует да в толк неймёт, кто говорит (Царь Морской, аль Гордей?), поелику бела как смерть, где уж ответ держать, коль водой приходится давиться. Гордей вмиг действовать — привстал на одно колено, уложил чревом княжну на своё бедро и давай сжимать её стан, дабы помочь совершенно опорожниться страждущему нутру.

— Ну давай, сладкая! Меня не стыдись! Отдавай земле сполна!

Повиноваться пришлось Ладе…

— Как?.. Что со мной?.. Почему?.. — еле ворочала языком едва оправившаяся Лада.

— Тш-ш-ш-ш! Всё. Всё. Испугалась, глупенькая⁈ — Гордей притянул наконец к себе княжну, к груди прижал её, трясущуюся телом. — Водяному меньшухой[2] удумала стать? — не удержался, поддразнил успокоившийся и сам Милорадович. Мыслил: «Заслуга Бога[3] , аль Божества[4] , всё одно кого, важно лишь — спасена!!! Тьфу! В такой миг и сам уверуешь в кого бы то ни было!» А вслух серчать: — Ты зачем далеко от берега заплыла⁈

— Не ведаю…– блеяла дочь Светозара.

— Не ведаю! Ты сколько хмеля приняла⁈ ЗАБАВУ нашла⁈ — возмутился князь, догадываясь, что хмелем Лагодка одурманена ладно. — Чтоб вас всех обрядовцев! Разгоню язычников с земли своей! Нонче же поутру! Все капища сравняю с землей! Вот сумасбродные! — полувсерьёз, полушутя возбранялся Милорадович.

Лагода, ослабелая прикрыла глаза да вся обмякла. Лунный свет неярок, а всё же узреть многое дозволяет.

— Эй, забавница, очнись! Нести не смогу! В мокром сарафане околеешь и в летнюю ночь! Я кому говорю⁈

Легонько встряхнул — без толку. Сердце гулко забилось. Опустил ниже свою голову, прислушался — сопит сумасбродная, хвала небесам!

Вот напасть! Летел он в Ненаглядово, тепло распрощавшись с Маруном, едва Громушку не загнал! А всё её волил видеть! Мчал и мыслил, где искать строптивицу опосля Огнеславовых провин. В Спасово заворотил, с Огнеславом разбранился. Покидая дом праотцов, думу думал, как загладить вину пред ней, Светозаром Всеволодовичем… Помышлял: и на нем вина лежит непомерная, что сталось так…

В забытьё впала Светозаровна, как не ворочал её Гордей. В забытьё, аль в сон чудотворный…

Что сидеть! Новый недуг ждать⁈ Развести костер, растереть тело «мавки[5] », да снова силиться пробудить!

Так и сделал. Выстелил наспех примятым камышом местечко, уложил на него Лагодку, времени не теряя, костерок с помощью песчаника и клинка раздобыл. Сушняком меленьким сдобрил огневище, нанес впрок хворосту древ некогда кряжистых, разгорячился, скинул с себя рубаху, близ костра расстелил на просушку. То же проделал с мокрой одежонкой Светозаровны. Да потихонечку, чтоб не спужать девицу наготой сверкнуть. Сверкнуть⁈ Сиять и слепить! Ай да стан! Прелестница! Хороша как сама праматерь Лада[6] ! САМ сделался смущён, что юнец! Да пялиться в эдаком случае грешно, час растереть, в чувства привéсть. Опосля пусть бранится, серчает, сколь возжелает, да здрава будет…

И принялся Гордей растирать её тело, без силы, чтоб не разбудить, но так, что резвость движений и времечко сделали своё дело паче[7] силушки дюжей — трястись, как осиновый лист, княжна перестала. Будить доколе не решался, потому как одежда всё ещё волглою была. Чай, смутится от наготы! И неведомо, как в таком разе поведёт себя. А дабы сызнова не озябла, пододвинул её ближе к огню. С одной стороны пусть жар костра продолжает греть, с другой труда не составит тепло сберечь — растянуться самому подле, укутать объятьями, что охабень — да зорьку встречать! Силы и ему воротить надобно! Очередной бой на деннице[8] с княжной держать! Да не с одной княжной…

Да разве ладно глаза сомкнёшь в ночь самую короткую в году? Не успел и прилечь Гордеюшка близ ненаглядной, как Иванов день нагрянул, заливистой трелью соловья возвестил о своём приходе, денницы нисколько не дожидаясь.

Встревожился Гордей, на Ладу взглянул, услыхала она близкое пение соловушки-негодника, глаза вовсю ширь распахнула. Брови свела, сама грозна, а её улыбкой и утро, и Гордей приветствует.

— Да как посмел! Нечестивец!

— Ахти! Иной благодарности от тебя и не ждал! — разомкнул свои объятья Гордей, вроде как от обиды, а самому не охота отпускать красавицу. Привстал, невольно обнажил её взору свою грудь крепкую, загорелую. Потянулся за её рубахою, Лагода тем часом руками силилась наготу скрыть свою. Как рубаху получила, прижала её к себе, мигом развернулась спиной точёною и сидьма[9] рядиться[10] .

Гордей, дабы натугу снять, наново шутить:

— Воротишься⁈ Неужто неладно скроен?

— Окаянный! Потешаешься⁈

Засмеялся от души Гордей. Ох, и хороша в гневе строптивица-княжна! Рискнул дале дерзить. Обнял со спины и шептать сладким голосом:

— Брани, брани, что есть мочи, сладкая! Всё одно есть за что! Моею станешь, как ни вертись!

— Пусти! — гневно отвечала Лада. — Пусти, говорю!

— Пущу… Огненная, пущу… — мгновенье-то и понежился Гордеюшка, — коль слово дашь не бежать, а выслушать.

— Говори! Да говори наскоро! Как очутились в лесу одни⁈

— Ты что ж ничего не памятуешь⁈

Освободившись из его объятий горячих, Лада беспокойно завертела головой.

— Помню, как с Оляной простилась, — силилась Лагода мыслью вернуться вспять, дабы скрыть волнение предательское, вызванное объятиями Гордеевыми, — яко Яринку утешала… засим Марьяна дары волхва поднесла… а дальше мóрок один…

— Неужель не помнишь, как плескалась на воде? Как с мавками боролась в быстрине? Как с трудом на берег со мной выбралась? Как у огня…

Лагода глазами сверкнула, вся вжалась. Что дальше поведает?

Да Гордей не приметил, о своём думу думал: «Лагода Марьяну упомянула. Марьяна… не волхва ль дочь? Раз дар волхва несла… Верно, она! Неужель взревновала чернавка⁈ Отравить вздумала супротивницу⁈ Душегубство замыслила! Эх, баба-дура! Да ведь сама свою долю вершила! До отбытия в Доброград звал к себе в терем вдовицу — пересудов испужалась да гнева Вышенеги! Своё упустила! Что ж теперича биться с роком⁈ Полонила меня Огненная, сам не чаял! Да так, что готов с волею навек проститься! Узами скрепиться любыми на небе ль, земле… А! Всё одно какими!.. Что ж, час содеянное выправлять! Прости, Строптивица Светозаровна, нынче не о себе пекусь! С отцом твоим уговор держал…»

Сяк[11] решался Гордей. А вслух дивить — глумливо и в одночасье упоённо проронил:

— Как у огня… на первозданном ложе вкусил с тобою радости любви.

— ЛЖЁШЬ!!! Не верю! Не могла я! — гневно завертела головою Лада.

— Не могла! — согласился Гордей и тут же, разбивая всякую надежду, солгал, притворяясь, яко сожалеет: — Моя вина…

Лада бросилась с кулачками на всё ещё обнажённую грудь князь, забарабанила по ней от отчаяния.

— Не прощу!!! Дикарь! Боги покарают тебя!

Милорадович обхватил запястья княжны и лишь ещё больше притянул её к себе. Страшно было подумать, что говорит она взаправду, да конь вырвется — догонишь, а слова сказанного не воротишь.

— Тш-ш-ш… Спесивица! Я виделся с твоим отцом за день до Купала, благословеньем заручился. Сегодня свадьбу и сыграем, раз так вышло! Тебе решать: капище иль храм станет местом обмена клятвами, роптать не стану.

— Так ВЫШЛО⁈ По своей воли не видать тебе меня! Злыдень! Довольно! Отпусти! Ни слова больше!

Лада всё ещё не верила словам Гордея. Не мог он так поступить с нею! Ведь помнит она, сам уберег её от вольностей Тихона в малиннике доброградовском, паче того, живя в Ненаглядово, многое она о князе узнала, хвалебного да благонравного. Прониклась к нему ещё большим почтеньем и чувством неведомым доколь, теплым и нежным… И так обмануться теперь⁈… Когда он рядом, цел и невредим!

Да не всё ложью бросался Милорадович, с Светозаром он виделся и благословеньем его заручился, да не трогал Лагодки, волил, чтоб сама к нему пришла в час отрадный.

Светозар Всеволодович требовал ноне, чтоб Огнеслав венчался с Властелиною. Сие-де и стало в новой мировой его первым условием, вторым — ожидание выплаты откупа Запалову за краденую невесту.

Да намедни сего сговора Огнеслав, горе-брат, свою волю изложил Гордею. Прознал он от дворовой, что Власта дитя носит в чреве. А чьё чадо один Бог ведает! Нечиста княжна была! А девка-то горяча! Ай, да горяча! Из плена жаркого её не так легко выбраться! Гордость старшему Милорадовичу-крестопоклоннику не позволяла в омут девичьих чар с головой броситься. Урядил: родит в срок — его-де отпрыск, смилуется, женою сделает, раньше скинет плод — беззаконницею понудит ввек быть.

При встрече с Светозаром Всеволодовичем Гордей волю Огнеслава изложил, куда деваться…

И Светозар поник, устыдился дочерней разгульности. Ей-ей, вина не только на Милорадовиче старшем лежала! А и Власта не подарок, хороша невеста!

Ни Светозар из мести, ни благоразумный Гордей кровь своих людей проливать нисколько не волили. Светозар Всеволодович принял уряд Огнеслава ради чести дщери, пообещал, что утихомирит беснующегося Запалова, а залогом новой мировой меж Милорадовичами и Всеволодовичем выступит Лагода. Она станет образцовою хозяйкою Ненаглядово, союз Гордея и Лагоды молву людскую заглушит, укрепит родство, а стало быть, и дружбу княжеств, покуда Властелина не разрешится от бремени.

Гордей воле Светозара Всеволодовича был рад-радёхонек. Поелику ни на миг не забывал Гордей, как в лесу Негодном услышал признание хмельной Лагодки: «Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов!..»

Оставалось всего ничего — получить согласие Лагоды на их союз. М-да! ВСЕГО НИЧЕГО!

Достойно выдержал брань Лагоды князюшка — и дале в бой:

— Лагода… Властелина-де[12] брюхата…

Лагода внезапу притихла, сызнова внемлет.

— Ты свою сестру лучше знаешь… Огнеслав лютует! Одураченным прослыть не желает. Женится на Власте, коль увериться, что дитя его. Отец твой почитает решение Огнеслава, тебя, дочь вторую, просит честь семьи своей уберечь от наветов, сестёр младших пожалеть — перевенчаться[13] со мною, пресечь молву людскую… Слово за тобой!

Гордей выпустил из плена своих рук Лагоду, оставив поразмыслить её над всем сказанным им. Сам покойно облачился в рубаху, разворошил и так затухающий костерок, сковырнул клинком почву, вдобавок землицею присыпал пепелище. Засим присел на корточки у воды речной, умылся и, не вставая, услыхав переполох в лесу, предположил подавленным голосом:

— Тебя, верно, ищут! Час возвращаться. Вижу, трудно принять решение тебе… Простить не можешь ночную вольность мою… В одном могу уверить, коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь! Не свыкнешься с мыслью, что хозяйкою Ненаглядово стала, чрез год вольна будешь вернуться в Доброград, к отцу. Винить МЕНЯ станут язычники[14] в твоём бегстве, содею всё, что надобно в этаком разе, вину приму. Что скажешь?

Лагода чаяла испепелить взглядом своим Гордея. Да разве с огнем к пожару соваться[15] ⁈

— Храм… — только и выдохнула Лагода, не желая давать клятвы любви и верности супротив её воли на свято чтимом капище, яко ярая язычница. — Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет а и год!

Говорила, а сама мыслила: «Стоит ли винить лишь князя в содеянном⁈ Просил же Тихон домой вернуться! Отговаривалась, на волю отца уповала! Принимай теперича долюшку! Ропщи, сколь душе угодно!»

— Поживём — увидим, сладкая!

— Не смей меня называть так! — выкрикнула Лагода, первой покидая место ночлега. Путь пролегал берегом вдоль реки, супротив течения.

Гордей в два шага нагнал Спесивицу. Ко времени, сказать, потому как успел ухватить зá руку оступившуюся Лагоду, чуть было кубарем не свалившуюся сызнова в воду чрез свою хромоту.

— В таком разе как звать прикажешь, сладкая?

— У-у-у!

[1] БЫСТРИНА́ , -ы́, мн. — ри́ны , ж. Место быстрого течения в реке.[2] МЕНЬШУХА прост. устар. То же, что меньшица, меньшутка ж. меньшой сын, дочь, брат, сестра, невестка; младшая жена у татар (по словарю В. Даля).[3] Бог. Здесь: Бог христиан.[4] Божество. Здесь: Бог язычников.[5] МАВКА мифол. диал. рег. То же, что русалка .[6] Лада — славянская богиня любви и красоты.[7] ПА́ЧЕ , Устар. в знач. сравн. ст. Больше, сильнее, лучше.[8] ДЕННИ́ЦА , -ы, ж. Трад.-поэт. Одно из значений: утренняя заря.[9] СИДМЯ́ и СИ́ДМЯ , СИДЬМА нареч. Разг. устар. В сидячем положении, сидя.[10] РЯДИ́ТЬСЯ1 , ряжу́сь , ря́дишься и ( устар. ) рядишься; несов. 1. Устар. Одеваться как-л., во что-л.[11] СЯК нареч. Разг. устар. То же, что так, таким образом .[12] ДЕ , частица. Прост. Употребляется для указания на то, что приводимые слова являются передачей чужой речи.[13] ПЕРЕВЕНЧА́ТЬСЯ , — а́юсь , — а́ешься ; сов. Прост. Обвенчаться.[14] ЯЗЫ́ЧНИК , -а, м. Прост. Человек, дерзкий на язык; болтун, сплетник.[15] Не с огнем к пожару соваться . Пословица. Синоним . Огонь маслом не тушат.

Глава 15 Свадебка

Суженого и на коне не объедешь.

Пословица

— Лагода, пора… В храм люд, разодетый тронулся! Ликует, молодых созывает! — возвестила Веселёна, заканчивая праздничное убранство невесты-сестры своей.

Лагода в крайний раз взглянула на своё безотрадное, да дивно ладное отражение. Хороша невеста! Сарафан её, хоть и нáскоро скроенный, без вычур и прошв, ан медово-золотистым цветом пленял взор, оттенял красу дивных волос любимицы Светозара! На головушке покоился низенький кокошник (ибо пышным его не додумались мастерить к сему событию), искусно украшенный жемчужными подвесками — подницами. И к кокошнику, и к подницам, и к коснику, сразу видно было, один мастер приложился, потому как одним узором и той же алою каймою пестрели сие убранства. Поднесла невесте этакую лепоту в дар ещё поутру Вышенега со словами:

— Давно в схроне моём таилось убранство дивное! Берегла для суженой Гордея! Верила, дева его наденет всех милее его сердцу.

Смолчала в тот миг Лагода, глаза опустила к долу, сжалилась над будущей свекровью — о Гордее худого и слова не сказала. Тут в самую пору девчата закружили — на девичник увели. Не терпелось Веселине принять ленту-«волю»[1] из рук сестры старшей, любимой.

А нынче…

Веселина уж закрепила крайним косник и снова роптать:

— Лагодка! Идём, сестрица!

— Сказала же, без отца и шагу к алтарю не сделаю! — последним капризом тешила себя Лагодка, тем самым вытребовав намедни у Гордея-князя еще день свободы девичьей.

Выпалила и слезу пустила.

— Веселина, почему он так поступил…? Простить не смогу, как с этим жить, скажи, милая?

— Ну, будет, будет, Ладушка! Не плачь! Видно же, Гордей Милорадович виниться пред тобою! Вымолит прощенье, верую я! И ты веруй! Стерпится-слюбится! Ну как можно устоять при виде красы твоей⁈ Да ведь ты сама говорила, не помнишь, как и сама себя вела во хмелю! Может, ты сама повод дала, а теперь не помнишь ничего… Поговори с ним, не избегай, как ноне!

В светёлку вошла Яринка и доложила:

— Светозар Всеволодович в Ненаглядово прибыл, спéшился, у крыльца дожидается.

Бросилась Лагода бежать сквозь чертоги Гордеевы в поисках объятий отцовых.

— Отец! Как же я коротать век смогу без тебя, сестёр, Доброграда⁈

— Ясынька[2] моя, не рви душу! Брак — не клетка, не темница! У милостивого мужа всегда жена досужа! Не навек прощаемся! Будь умницей! — бодро поучал Светозар, сам слезу еле сдерживая.

Поучал, голубил, правды не скрывал:

— Радомир и слушать об откупе ничего не возжелал, замыслил мстить Огнеславу! Дружину созывает! Ни сегодня-завтра выступит в спасовские земли! Только и уверил, что на Гордея Милорадовича зла не держит, да и меня врагом николиже[3] не сочтёт. Однако кто наперекор ему встанет, грозится не пощадить! Мне Гордей Милорадович по нраву, ведаешь про то… да всё же брат он Огнеславу! А коли на защиту его станет, к щиту, мечу приложится⁈ Вона, где от тебя благоразумия жду! Ты ему женою теперь будешь. Муж — голова, все про то знают, да жена — шея… Ну что тебя учить, золотко моё! Я по рукам и ногам мировою связан! Эх! Властелина не посрамилась… ОТЦА ножом в спину…

В это время конный Белояр заявил о цели своего прибытия:

— Светозар Всеволодович! Негоже гостей, жениха заставлять ждать у алтаря…

Всю дорогу до церкви и во время венчания Лагода боле и словом не обмолвилась ни с кем. Лишь традиционную клятву, как и полагается у православных, тихо проронила: «Я, Лагода, дочь Светозара Доброградовского, беру тебя, Гордея Милорадовича, в мужья…».

Да праздничное застолье никого из гостей не заставило скучать!

Величальные песни лучшими голосами Ненаглядово были исполнены. Пиршественные угощения лучшими стряпчими изготовлены. Тосты сыпались один за другим, яко пряники да леденцы из прохудившейся скатерти-самобранки. Свадебные плясы весёлостью да задорностью всех разом сманили в хороводы.

Жених светился от счастья и хмеля, да дивно ладно отплясывал вприсядку.

В свой час Лагоду не без труда вывел в круг Светозар, дабы невеста смогла исполнить свой изящный, спокойный танец, особую красу коему придавали взмахи вверх цветистого платочка.

Не успела новобрачная смятение одно погасить, как дружка — свадебный златоуст — заставил её своё почётное место занять и в иных традиционных не менее волнительных обрядах: повивание[4] , раздача молодожёнами каравая, укладывание молодых[5] и подклет[6] .

Крайний обряд выдержать Лагоде труднее всего было. Веселина глазами умоляла покориться сестру воли отцовой. И невесте пришлось безучастно играть свою роль, пока гости да родственники не покинули новобрачных в хлеву[7] , заранее уготованному к первой брачной ночи.

Как только шумная толпа во главе с дружкой оставила молодых одних, Лагода выпалила:

— Не жди, Гордей Милорадович, и дале потаки! Лицедейство можно прекратить, нет зрителей уж средь нас!

— Можно! — согласился Гордей. — Но кашу одной ложкой мы съедим, куриной ножки отведаем! Голоден, что волк! Иль ты притомилась и спешишь лечь в постель, жёнушка⁈

И Гордей, забавляясь, подставил правый сапог для древнего свадебного обычая разувания женою мужа.

Лишь своё негодованье поспешила выдать Лагода, подпершись обеими руками в боки.

А Гордей набрал деревянной ложкой каши побольше и, улыбаясь, протянул испробовать новобрачной первой.

Тут «нетерпеливый» дружка словно подыграл князю под дверью традиционным вопросом:

— Свершилось ли?

Встрепенулась Лагода и забегала глазами со створок дверей на мужа и обратно.

А Гордей не спешит отвечать, наново ложкой манит невесту обряд, сулящий счастье в семейной жизни, разделить. Игриво нахмурил брови и будто приготовился жаловаться златоусту.

Уступила Лагода, наклонилась отведать каши, но сперва прошипела:

— Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!

Продолжая потешаться, Гордей показал жестом нехотя жующей невесте, что пора и курицу разделить вместе, и хлеб разломать. Дружке в ответ радостно выкликнул:

— Белояр, и я гостем буду на твоей свадьбе весёлым да нетерпеливым!

Белояр ответил хохотом, из двора прокатился звон наполненных ендов — мóлодцы не давали за дверью клетнику[8] скучать.

Со смаком уплетая уготованные молодым на двоих яства, Гордеюшка надеялся, Лагода разделит с ним трапезу, затянется беседа, и перестанет она пребывать в смятенных чувствах (первая ночь — смущения со стороны невесты не избежать, надо набраться терпения). Одначе Лада так и не притронулась боле ни к чему. Тогда князюшка решил действовать по-иному.

— Ну-ка, жёнушка, слей мне нá руки воды с кувшина!

На удивление, Лагода выполнила просьбу. Она не знала, куда себя деть, невольная дрожь рук выдавала её волнение. Боязно ей было глазеть на сооружённое ложе. А если не сдержит слово Милорадович, данное в ночь купальскую: «В одном могу уверить, коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!»

— Теперь рушничок подай!

Утирая руки, князюшка насвистывал мелодичную песню.

— Пора унять твою дрожь! — хрипловато прошептал Милорадович. Он достал из-за пояса клинок, вытянул его из ножен и направился к брачному ложу, свободной рукой потянув за собой упирающуюся Лагоду. — Хотел было я иначе встретить рассвет с тобой, но слово дал тебе…

Внезапу он отпустил оторопелую Лагоду и слегка полоснул клинком свою ладонь, вытянутую над постелью. Алая кровь мужнина по капле окропила белоснежную простыню.

— Не придётся Светозару поутру пить с дырявой ендовы! Но за ТО, Лагода, хочу слышать голос твой всю ночь. Не было у нас времени узнать друг друга лучше. Не вдоволь ему быть и ныне. Знаю от отца твоего, Запалов дружину ведёт на Спасово. Брани не избежать! С отцом отправишься в Доброград, покуда междоусобица не разрешится. Да что ж ты так дрожишь!

Гордей накинул на Лагоду свой праздничный охабень, растер плечи её и насильно усадил на постель. Протянул ей кубок с вином, заставил изрядно хлебнуть. И согреется, и язык развяжется.

— Не зверь я, Лагода! Не кусаюсь!

[1] Лента-«воля» — на девичнике кульминационным моментом являлся ритуал потери красоты («воли»). Исполняя протяжную песню, подруги снимали с невесты платок, надетый во время сговора, и расплетали девичью косу, вынимая из нее «волю» — ленту, которая символизировала девичью красоту и свободу. Как правило, «воля» передавалась младшей сестре невесты, а если ее не было, то незамужней подружке. После этого ритуала невеста в окружении подруг шла в истопленную баню.[2] ЯСЫНЬКА то же, что ясочка(от яска «звезда»): ласковое обращение к девочке, девушке и женщине.[3] НИКОЛИЖЕ нареч. Разг. устар. То же, что никогда.[4] Повивание — особый обряд в день свадьбы, когда невесту причесывали и меняли ей головной убор на новый — замужний. Сваха прикрывала ее от сглаза фатой, заплетала две косы «на бабий манер» и укладывала их пучком или «рожками». А поверх прически надевали головной убор, обозначающий новый социальный статус. Это был чепец или почапушник, сорока или кукошник — в зависимости от региона.[5] Укладывание молодых — Вечером (или ночью) осуществлялось «укладывание молодых». Пир в это время часто продолжался. Первым в брачную комнату входил дружка и ударял кнутом по постели, отгоняя нечистую силу. Иногда на кровать ложилась крёстная и требовала выкуп за постель. Затем молодых оставляли одних, поставив у дверей охранника клетника , чтобы отгонял загулявших гостей или нечистую силу. Наедине новобрачные обязаны были исполнить ряд обрядовых действий, по поверью, обеспечивавших счастливую семейную жизнь, достаток и рождение здоровых детей: съесть кашу одной ложкой, разорвать вместе отварную курицу, разломать пополам и отведать хлеб. Затем молодая спрашивала у мужа разрешения лечь с ним в постель, а он не давал ответа сразу, заставляя просить два-три раза. На Русском Севере сохранялся древний обычай разувания : молодая снимала правый сапог мужа, а он ударял её плёткой, которую вынимал из левого сапога. В брачную ночь к дверям несколько раз подходил дружка с вопросом «Свершилось ли?». На следующее утро (иногда — спустя лишь несколько часов) дружка, сваха или свекровь «будили» молодых стуком в дверь или по тазу, криками, битьём посуды, игрой на балалайке или гармони. Часто после «бужения» гостям демонстрировали признаки «чести» ( девственности ) невесты — рубашку или простыню. В других местах о девственности невесты свидетельствовал жених, отъедая с середины или с краю яичницу , блин или пирог , или отвечая на ритуальные вопросы вроде «Лёд ломал или грязь топтал?». Обычай проверять невинность невесты (иногда и жениха) известен в основном в южнорусских сёлах и на Урале. В северорусских деревнях интимная жизнь людей считалась делом семейным, не подлежащим разглашению, хотя целомудренная девушка также ценилась выше. Обычай проверки честности объясняется представлениями о ведении половой жизни для рождения детей, а не получения плотских удовольствий. Если невеста оказывалась «нечестной», её родителей и сваху могли подвергнуть осмеянию, повесить на шею хомут , подать пиво отцу в дырявом стакане. После брачной ночи молодых отправляли в натопленную баню. Проводы молодых в баню с брачной постели сопровождались родственниками, песнями эротического содержания. В южнорусских сёлах молодые умывались колодезной, речной или озёрной водой.[6] Подклет — устар . Одно из значений: первая брачная ночь.[7] Первая брачная ночь в хлеву. В старину на Руси лучшим местом для проведения брачной ночи являлись vip-места в хлеву, на сеновале, в бане, чулане и т.д. А все потому, что нужно было обмануть злых духов, норовящих разрушить семейный союз подлыми кознями. В некоторых селах ложе новобрачных предварительно избивали кнутом, чтобы изгнать нечистую силу. Как известно, в приданое невесты обязательно входили спальные принадлежности. Этим бельем и застилалось брачное ложе, которое сооружалось на высоком деревянном настиле. На доски укладывались снопы сена, мешки с мукой, матрасы, перины, подушки. Все это красиво застилалось приданым невесты, а под брачное ложе укладывалось несколько поленьев и кочерга. Все это служило обязательным ритуалом, необходимым для благополучия и плодовитости семьи. Молодоженов провожали на брачное ложе в сопровождении шумной толпы, с фривольными шутками, прибаутками и песнями. А у входа в опочивальню ставили «стража», охраняющего молодых от злых духов, а еще более, от гостей, продолжавших веселье. Оставшись наедине, молодожены приступали к выполнению ритуалов, служившими залогом будущей счастливой семейной жизни, обеспеченности и здорового потомства. Перед сном полагалось съесть хлеб и курицу, символизирующие семейное благополучие и плодовитость. В понимании наших предков, залогом счастливой и согласной супружеской жизни служила кротость и покорность жены мужу. Свое смирение новобрачная доказывала, снимая сапоги с ног мужа и, спрашивая позволения разделить с ним постель. Спокойно забыться сном после дневных волнений новоявленным супругам не позволялось. Первая брачная ночь традиции которой заключались в обязательном совершении супружеского долга, периодически контролировалась посещением дружки, интересовавшегося, свершилось ли соитие новобрачных. В случае благоприятного исхода событий, вопрос тут же становился достоянием всеобщей гласности, что дружно отмечалось обильными возлияниями пировавших гостей. Радостная весть сопровождалась откровенными частушками и песнями, повествующими о произошедшем между молодоженами событии.[8] Клетник — устар. Охранник во время подклета (первой брачной ночи).

Глава 16 Худая весть

Из одной бани, да не одни вести.

Пословица

Утром Лагода проснулась под звуки потешных балалаек, бой глиняной посуды и фривольные шутки приближающегося люда, что всю ночь напролёт на славу веселился.

Гордей среди ночи не стал смущать Лагоду, и как только невеста невольно стала от усталости и хмеля клонить голову на бок, уступил ей одной ложе, сам оправился спать на соседний сенник просторного хлева. Он и сам хлебнул медовухи ладно. Уж больно велик соблазн…

Свадебный кутёж Гордеюшка услышал первым и вовремя метнулся к своей просыпающейся невесте.

— Снимай сарафан! Быстрее! Коль не готова к пересудам!

И сам продемонстрировал сноровку в сём деле, до сорочки вмиг разделся, прыгнул под тонкое одеяльце, потянув Лагоду за собой, еле окончившую копошиться со своим нарядом.

Одной рукой он разворошил косу перепуганной не на шутку невесты, придвинул ближе к себе её стан, в ночной рубахе тонущий, обнял и скомандовал:

— Спим! Держись, Лагода! Отыграюсь я на свадьбе Белояра! Ох, как отыграюсь, дружок!

А за открывающейся дверью уж кричали затейники новобрачному:

— Лёд ломал аль грязь топтал? — гаркнул дружка Белояр, первым просунув голову в дверь. За его плечом толпились любопытные рожи — кто с лукавой усмешкой, кто с притворным смущением, а кто и с открытым ожиданием потехи.

Гордей, на мгновение задержав дыхание, театрально приподнял бровь и, не выпуская Лагоду из объятий, с ленцой в голосе ответил:

— А ты, Белояр, погляди на простыню — сам узришь, что не грязь топтали, а ледок крепкий ломали! Да такой, что и топором не взять!

По клети прокатился одобрительный гул. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул соседа по плечу. Белояр с напускной важностью подошёл к ложу, нагнулся, окинул взором алое пятно и, выпрямившись, громогласно объявил:

— Ай да молодец Гордей Милорадович! Не лед ломал — гору своротил! Да и невеста, видать, не из робкого десятка! Славно! По чести, по-княжески!

Лагода, заливаясь краской до самых корней волос, уткнулась носом в плечо мужа. Ей казалось, что всё Ненаглядово сейчас стоит за дверью и слышит, как бешено колотится её сердце. Она хотела провалиться сквозь землю, но Гордей лишь крепче прижал её к себе и тихо шепнул на ухо:

— Терпи, княгиня! Это только цветочки. Ягодки впереди — в баню ведь ещё поведут.

— В баню⁈ — чуть не подскочила Лагода.

— А ты как думала? — усмехнулся Гордей. — Нет у нас обычая молодожёнов без пару оставлять.

Толпа за дверью разразилась пьяными частушками и топотом. Кто-то уже затягивал: «Истопили девки баню, пригласили в баню Ваню…» Голоса гремели, балалайки заливались, и Лагода поняла, что самое страшное ещё впереди.

Белояр махнул рукой, и в клеть, гомоня и подталкивая друг друга, ввалились десятка два развесёлых ненаглядовцев. Две бойкие бабы — явно знатные мастерицы по раздеванию молодожёнов — ухватили Лагоду под локти и потащили к двери, приговаривая:

— А ну, княгинюшка, не робей! У нас баня жаркая — все хвори выпаривает, а уж стеснение — первым делом!

— Пустите! Я сама! — взвизгнула Лагода, но её голос утонул в общем хохоте.

— Нешто князь учил, как в баню ходить⁈ — крикнула одна из баб, подмигивая Гордею.

— Не учил, да научу! — весело отозвался Гордей, скидывая с себя рубаху и под общий свист шагая следом за женой. — Но смотри, Лагода, уговор: веник в руки берёшь — хлещешь без пощады, а не то я на тебя свежей берёзкой нападу!

— У-у-у, изверг! — выдохнула Лагода, уже не зная — смеяться ей или плакать.

Бабьё, схватив молодую за руки, выволокло её из клети на свет божий. Весь двор, казалось, только и ждал этого мгновения: со всех сторон неслись шутки, улюлюканье, звон ендов. Кто-то скинул с головы шапку и залихватски свистнул, кто-то запустил в воздух горсть овса — на счастье.

— В баню! В баню! — гремела толпа.

Лагода, уже почти смирившись, лишь покосилась на мужа, который шёл рядом с бесшабашной улыбкой, совершенно не стесняясь своего полуголого вида, и негромко, но отчётливо проговорила сквозь стиснутые зубы:

— Ты за это, Гордей Милорадович, ответишь!

— В бане всё обсудим, жёнушка! — беспечно отозвался князь, подмигнув ей, словно они сговаривались на какую-то шалость. — Авось, пар голову прояснит, да и сердце смягчит!

И Лагода, сама не понимая, как, вдруг улыбнулась в ответ. Впервые за весь этот безумный день.

Надеялась Лагода отсидеться в углу предбанника, пока Гордей Милорадович напариться вдоволь. Да ненаглядовцы свою традицию имели: в предбаннике с них обоих обрядовцы одёжу стянули и обоих нагишом, качая толпою, в баньку-то и впихнули, сопровождая дерзкими частушками свой уход:

Истопили девки баню,

Пригласили в баню Ваню,

Парень с радостью пришёл,

Девок в бане не нашёл!

Дед наш баню истопил,

А трубу открыть забыл.

Тут бабулюшка пришла,

За чёрта деда приняла!

Я пойду в лес, где берёзы,

Веников там навяжу.

Баньку истоплю пожарче

И милашку приглашу.

У кого какая баня,

У меня — осинова.

У кого какая милка,

У меня — красивая!

— Привыкай, Лагода! Жена ты мне, посему нет бесчестья в том, что вижу тебя нагой. Не одну баньку вместе нам истопить придётся…

Краснея пуще прежнего, Лагода распустила косу свою, власами, как могла, укрылась от восхищенного взгляда мужа.

— Не смотри на меня! Водою ледяною окочу!

— Ты забыла, видел я прелести твои на реке, касался дивного стана…

— Прекрати!

— На, держи, скромница! — Гордей сжалился, бросил ей полотенце, припрятанное им заранее. Вторым обмотал свои чресла, чтоб не смущать Ладу. Знать, не ошибался он, Лагоде мужские ласки не знакомы. А пугала в Доброграде, что распутную возьмёт в жены! Смолчал он о своей догадке. А душа ликовала! Чиста жёнушка! — Эдак пар провороним весь, — забеспокоился ликующий Гордей, кинув березовые веники на верхнюю полку запаривать, и подлил на каменья горячие мятной водицы, что враз паровать стала и благоухать. — Хлестать веником без усердия! — предостерёг он спесивицу, надеясь, что она примет-таки эдакий вызов.

Да не привелось Гордею банькою насладиться — Скордяй барабанить стал в дверь предбанника в первый же заход в парильню, с худою вестью пожаловал к князю…

Зверствовал Запалов с востока Спасова, дружины всей не дожидаясь. Прорвался разумник близ краснолесья чрез черту засечную, захудалую, что давно просила лес[1] сменить. Мирные деревеньки на окраинах полыхали пожарищами уж. Уязвлённый Радомир щадил лишь баб да детишек.

— Огнеслав отправил своих ратников на укрепление заставы на меже с Краснодолом. Просил тебя спешно принять решение, станешь ли щитом со своих земель для брата⁈ — доложил Скордяй в срубе княжеском, будучи наедине с Гордеем.

— Скордяй, не для Огнеслава щитом стану — для земли предков, спасовцев — народа, преданного Милорадовичам! Не его вина, что Огнеслав творит бесчиние! Поддался брат минутному приступу алчбы и любодеяния, слушая пса поганого — Идана Безродного. Властолюбие его губит! Что ж, Радомир вправе считать, что только кровью смоет Огнеслав своё лиходейство…

— Гордей, тебе-то за что⁈ — положив на плечо воспитанника тяжёлую руку, возразил Скордяй. — Ненаглядово ширится! Торг ладится! Жена кровь с молоком! О потомстве бы похлопотать!

— Твои ль речи я слышу, старина⁈ — удивился Гордей. — Не ты ли с младых лет наставник мой? Любви к земле и люду тебе обязан я! Ну же, Скордяй, помоги мне спасти пока не поздно Спасово!

— Об этом я и толкую, Гордей!Я выступлю с твоей дружиною из Ненаглядово! Уважь Вышенегу и предков потомством! Чай, медовый месяц! Огнеслав заварил кашу, пущай и расхлёбывает!

Знал Гордей, что Скордяюшка не просто уважал его мать, княгиню, но боготворил давно её, как женщину. Однако скромен был старик в делах любовных, считал, что военное поприще да знахарство его удел.

— Не время, старина! С Радомиром встречи искать надобно! Опередить Огнеслава! Бог даст, улажу раздор! Да без твоей головы, Скордяй драгой, не видать мне удачи в сём деле! — сказал Гордей и положил обе руки не плечи наставника своего, сжал их крепко, ответа ладного глазами выискивая.

Сдаётся Скордяюшка…Славно! Да время не ждёт!

— Скордяй, час Белояра привесть в чувства, вытрясти из дружки хмель… просить буду о службе — с зорькою Светозара и дочерей его препроводить в Доброград от беды подале.

Долго сетовал Белояр на решение Гордея сплавить его в Доброград, в час ратный. Да отказать брату не мог. Ничего! Он нагонит своих у заставы, ладно срезав путь из земель Светозаровых!

Переполошила весть Скордяя всё Ненаглядово.

Вмиг засуматошились градские ратники, закручинились бабы, затихла ярмарочная поляна. Всяк: и млад, и стар — на вооружившуюся дружину во главе с князем чтимым возлагал знамение креста. Особливо воздыхала у крыльца сруба княжьего Вышенега, провожая пополудни меньшего сына с войском. За её понёвой слезу пускала Олянка. Рядом, по праву невестки, безмолвствовала Лагода, поодаль Веселина с отцом Светозаром.

Не стал Гордей томить людей и коней долгим прощанием. Утром он уж простился с матерью. Тогда же встретился и с Лагодой наедине для беседы:

— Не держи на меня зла, красавица! Приглянулась ты мне, Лагода Светозаровна! За то прости! Прости и за Огнеслава, деяния его бесчинные! Доведётся ли свидеться… Белояр препроводит тебя и твоих в Доброград поутру. Так будет лучше.

Лагода ничего не ответила поперву. Она, всё еще растерянная и обиженная на волю отца, стояла спиной к князю, ставшему ей только вчера мужем. Всем своим видом она выказывала, что не расположена к беседе. Ей было трудно говорить о ту пору. Разрывали её противоречивые чувства изнутри. Как разобраться в них? Когда в князе СТОЛЬКО чар, СКОЛЬ и лукавства (разве можно простить его за ночь у реки⁈)! И сейчас вёл он себя с ней — истым ягнёнком, в делах княжих — как завсегда орлом…

Да ведь прав князь, свидятся ли они вновь?..

Не успела Лада сдержанной отповедью наградить, как Гордей, досады не скрывая от долгого молчания её, добавил:

— Чрез силу речи не веди. Знай, в Ненаглядово ты хозяйка, как судьбинушка не распорядиться нашими жизнями! Об одном просить стану — Вышенегу почитай, как долг велит… не вымещай зло на ненаглядовцах, они отплатят тебе добром и любовью, княгиня.

Обращение «княгиня» он нарочно произнёс, впервые, дабы напомнить своей жене, о её новом положении.

Да не только Лагодке нелёгким было сие прощание. Гордею, прикипевшему к ней всем нутром, волилось прижать её к себе, нашептать слов сладкоречивых, что, по его мнению, одна она достойна была. Сомнений он не имел, кабы не Радомира немедленное мщение — жизнь в Ненаглядово с ним усмирила бы его жену, позволила разглядеть в нём не «чужанина», не «бесстыдника» и «безбожника», а лишь мужа достойного, с первых дней знакомства их, как сама призналась она в лесу Негодном, неспроста учинившего непокой в голове её!

Дабы не уступить своим желаниям, что могли испугать, оттолкнуть смятённую Лагоду, князюшка почтительно поклонился княгине и с честью вышел из чертога, невольно оставив её предаваться мучительным размышления.

Да не мог знать вскорости покинувший свой град Гордей, что размышления эти привели Лагоду к решению неожиданному и для неё самой — Ненаглядово не покидать с зорькою. Растолковала она так: воле отца не следует противиться, коли обет уж свадебный дала, час беречь от пересудов честь сестёр меньших. Долго ль коротко, а Гордея в граде сём не будет. Здесь ей покудова волю никто навязывать не станет. С Вышенегой ей нисколько не тягостно, мудрая она женщина, любит сыновей своих всем сердцем, а посему почитает их выбор, учиненный вопреки аль согласно своей воле. Оляна от неё не отходит ни на шаг, всё хитрости «чародейской» науки с её помощью одолевает. Вздумает Веселинка остаться погостить — ей только и отрада! Одно её омрачало — тоска по Доброграду, сёстрам меньшим, няньке Микулишне, люду верному отцу да сторонушке родимой…

Решению Лагоды Светозар был несказанно рад:

— Ай да умница, Ладушка! Белояр пущай нагонит князя, о том поведает! Дескать, ждёт молодушка домой! А я тем временем…

— Остановись, отец! Не надобно!.. Белояру…

— Эх, скромница! Чай, князь очаровал ночкою брачною⁉ Чуяло моё сердце, отдаю в добрые руки тебя, золотко моё!

— Отец! — укорила Лада.

— Ну-ну, не смущайся! — обнял её довольный Светозар одной рукою и потирать ей плечо стал. — Благолепен Гордей Милорадович, чай не одну девку подмял под себя! Знает толк в сём деле!

— Отец!

— А ты, коль хочешь, чтоб не заглядывался муж на иных, сама голубь, чаруй! От себя не отпускай, — нашептал Светозар Всеволодович, поучая.

Тут Лагода вывертеться хотела и убежать от отца. Да Светозар о другом речь завёл:

— Ничего, жизнь научит! А пока МНЕ дело скверное выправлять меж князьями, враждующими… К Рюриковичу на поклон путь держать буду! Любша уж отряд мой готовит. Эх, младость! И вздорность, и радость! А ты пока, Ладушка, за Веселиной пригляни! Девка уж рвется вся из сарафана!

[1] ЛЕС , -а (-у), предл. о ле́се , в лесу́ , мн. леса́ , м. здесь одно из значений: собир. Срубленные деревья как строительный, поделочный и т.п. материал. Барочный лес.

Глава 17 Чудеса зеркал

Хорош цветок в зеркале, да не возьмёшь,

близка луна, да не достанешь [1] .

Пословица

Возликовал Белояр, как прознал, что Лагода с Светозаром Всеволодовичем в Доброград не едут. Объявил: Гордея с дружиною нагонять станет, немедля.

А тут Веселина Светозаровна СВОЮ волю оглашает. Дескать, ей жених не сыскался, пора и честь знать — домой, к сёстрам, куклам воротиться, до поскорее. За домом она затосковала уж больно.

Белояр вздохнул, глаза прикрыл, присвистнул, втягивая воздух в себя и мыслишкою роптать: «Княжна изволила! Будь оно неладно! Ну, погоди! Княжна! Вмиг дома будешь! Засим не реви, что чресла саднит от быстрой езды, солнцем обласканная! ЖЕНИХ ЕЙ НЕ СЫСКАЛСЯ! Да во пиру не один гридень без внимания тебя не оставил! А тебе вроде мало, с затейниками да с холопьём потешаться… радужными веснушками пленять, голоском певчим да плясом дивным! Эх богат Светозар Всеволодович на дочерей пригожих! Что и говорить!»

Остаток дня ненаглядовцы прибирали после свадебного пиршества чертоги да подворье.

Белояр свою ватагу вóев готовил в дорогу (поелику решилась Веселина Батьковна возвращаться в град родимый поутру, завтрашнему же). Снаряжал он и обоз Веселины Светозаровны, не прекращая ворчать себе под нос: «На кой тряпья столько девахам на выданье⁉ Вози, катай туда-сюда добро! Сундуки, горшки, мочала…».

Весёлка всё не прекращала крутиться возле обоза, рьяно проверяя свои скарбы. Все ли ленты да вышиванки на месте, шкатулки да плошки расписные? Добро ль место им нашлось на возку?

А Светозар Всеволодович дожидаться утра не стал, дочерей перекрестив, рванул с последними лучами к вотчине Рюриковичей.

Веселина, провожая отца, всё напускала на себя недовольство судьбинушкой. А сама рада-радёхонька была, яко так вышло. И причины на то имелись!..

Сим же вечером Веселина в покоях сестры ноне замужней, покудова новая хозяйка Неноглядова расплетала косу свою, щебетала неспроста:

— Лагодка, не томи! Сказывай, мужнины ласки были?

— У-у-у! Весела! И ты меня пытать станешь!

— Чай, сестра я тебе рóдная! Сама говорила, люби-и-имая! — подластилась Весёлка.

— Не было! — отрезала Лада, дабы пресечь пытливость сестры.

— КАК не было? Все видели утром тебя в его объятьях на брачном ложе! Лёд треснул — лад меж вами, чаяла…

— Пусть не ждёт! Не прощу! И ты не мудри… Не могла же я отца да вас, сестёр, опозорить! Надела личину пред людом! Милорадович подыграл…

— Значит, Гордей Милорадович тебе потворствует… виниться… А ты упрямишься! Неужель так и будешь⁈

— Он сам слово дал мне, что вольною быть в супружестве с ним!

— Эх! Лагода! Лагода! — укоризненно произнесла Веселина, вздохнула и добавила: — Упустишь ты своё счастье… Не узнаю я тебе, сестра, другой ты стала! Как в Доброграде появился князь Спасовский, тебя и подменил, будто кто… Ты покладистою всем была, окромя Власты, радушной, жалостливой к каждой твари, а ноне… Измаялась ты, Лагодка! Погляди на себя!

Лагодка непроизвольно в зерцало кинула взгляд.

— Да ты, глядючись в зерцало очами-то, не узришь главного — зорко лишь сердце! Давно ль ты к сердцу своему прислушивалась⁈ Что оно шепчет⁈ А может, кричит⁈

По всему видно, Лагода задумалась над словами сестры.

А Весёла довольная исходом своих речей бесшумной поступью вышла из опочивальни молодицы. Так оно лучше…

Долго Лагода смотрела в своё отражение, а видела не себя в нём, видела Гордея. Вот он в малиннике пытает её, чья дочь. Красен, знатен, смотрит соколом… Вон у капища молитвы слагает — дерзок, горделив, бахвален у идолов, словно им ровня… Вот прощается в опочивальне её по приезду в Спасово — опечален, властен и нежен внезапу… Вон из реки её выносит. Быстр, ловок, непредсказуем… Вот во пиру свадебном — брав, радушен, задорен… И снова прощается поутру сему… Неужель крайний раз?!! Честен, милостив, заботлив…

Закрыла поспешно Лагода отражение обеими руками и прошептала:

— НЕНАВИСТИ моей достоин ты, князь Спасовский! А всюду мерещишься мне! Не Чернобога ль ты сын⁈ Так непомерно властвуешь надо мной!..

Засим вдруг руки убрала и наново вглядываться в зеркало…

А там уж БОЙ! В огне, дыму околицы заставной. Ратный. Шумный. В скрежете мечей, в визге мирян, ржанье коней перепуганных да треске изб горящих утопающий.

Вскочила Лагода и стонать:

— Даждьбоже мой! Спаси! Убереги от гибели лютой! К ногам твоим всенощно преподать стану!..

И выскочила Лагода, будто в огневице, из покоев, дабы к капищу прибрежному пуститься. Из покоев вы́бегла, да в чертогах шаг замедлила. Бесшумно плыть стала средь хоромины, люда сторонясь. На ходу косу сызнова заплела. Чрез стряпущую, покоящуюся до зари, метнулась. А тут Яринка ещё околачивается.

— Чай, надобно чего, княгинюшка⁈

— Тс-с-с! Ступай к себе! Да помалкивай, что видела меня в час поздний!

Стала Лагода требу в рушничок набросывать: пирожок[2] подовый[3] , кругляк кровянки, чвертинку сыру.

— Матушки! Никак к капищу? Одна⁈ Да ведь ни зги ни видно! — догадалась девѝца.

— Яринка, ступай, говорю, не гневи!

И пустилась Лагода из терема да к бережку, к древесным идолам молитвы слагать.

Ти-и-их вечор, не пугает чернота землицы, мерцанье звёзд да светлячков взор ласкает, стрёкот сверчков да щебетанье камышовки слух забавляет. Умиротворённый вид реки полноводной, изгиб её живописный манит вдаль, повыше её течения, подальше от градского шума.

Да сегодня и полночника не видать — громкое свадебное веселье да прощанье с ратниками всех ненаглядовцев вымотало.

Лагоде оно и на руку, чего толкам кривым ходу давать! Князь за ворота — княгиня уж из дому в час ночной!

А всё одно головой вертеть по сторонам волится: то неясыть недовольство над головой выказывает гостье, то ночная зверушка пужает, сухолом перебирая…

Да не хорониться боязнь в Лагоде! Ею сила другая помыкает… Не толь сочувствие, не толь раскаяние, не толь сокрушение!

«Неужель поздно молитвы слагаю⁉ И всё предрешено Богами⁈ А коли свидимся, как признаться, что сдалось моё сердечко⁈ Без боя!!! И коль вина была, так прощена сполна!»

Завидела Лагода бугор надобный, хранимый языческие святилища, и слезу пустила. Час веры не терять в благотворность Божию, час колени преклонить Даждьбогу, покаянию предаться!

Так и сделала. Да сперва огневище потчевала сухотравьем, хворостиной. У подошвы идольской требу уложила, рушничок развязывая да пирожок разламывая надвое. Голову склонила покорно и мольбою прониклась:

—Солнышко ясное, Даждьбоже красный, услышь зов мой и молитву мою! Я дочь твоя земная. Обращаюсь к тебе с любовью безграничной, освети путь праведный мужа моего, дабы мысли его были светлы и справедливы. Дабы дорога его была благославенна тобой, Даждьбоже ясный. Соедини свой Огонь Божественный с его огнём Духовным. Пусть сила и мудрость пребудут в нём во столько раз, сколько необходимо ему. Дабы мог вершить дела свои во славе Божественной. Дабы Боги благословляли его. Слава Всевышнему!

Еще долго Лагода, склонив голову, тихо нашептывала слова мольбы проникновенной. А по щекам её прокладывала себе путь бесшумная река слёз…

[1] Хорош цветок в зеркале, да не возьмешь, близка луна, да не достанешь. Японская пословица. Аналог по-русски: «Близок локоть, да не укусишь». З начение — про то, что вроде бы близко, легко достигаемо, но на самом деле трудно или невозможно получить.[2] ПИРОЖО́К , — жка́ , м. Уменьш. к пирог ; маленький пирог. Пирожок с мясом.[3] ПОДО́ВЫЙ , — ая , — ое и ПОДОВО́Й , — а́я , — о́е . 1. ( подо́вый ). Прил. к под1 . Подовое отверстие. Здесь: испеченный на поду в печи. Подовый хлеб

Глава 18 Тать ночной

Тать не тать, а на ту же стать.

Пословица

Сяк Лагодка готова была простоять до зари, да злой рок навис над ней чёрной тенью.

Дал он о себе знать ржаньем нетерпеливого коня в чаще лесной, близёхонькой к святилищу, да шелестом приминаемой травы, позади молодушки.

Встрепенулась Лада, обернулась, с колен стала подниматься, а приметить не успела ничего — тать ночной безмолвствовать её заставил, сжав ладонью широченною уста её, слезами омытые. Второй рукой недруг подлый полонил к телу своему крепкому. Не вырваться! Не разглядеть лицо лиходея! Да и вырвись Лагода, не увидела б лица сквернавца — колпаком из мешковины покрыта голова его была, с прорезями для глаз и рта. Поняла это Лада, как только появился второй приспешник лиха из ракитника, с эдакой же утайкой лица.

Ни один из них слова не проронил. Второй злыдень, не мешкая, путами обвивать стал стан Лагоды, аки мерзкий паучище. Лишь на миг свободным стал её рот, дабы уготованным заранее кляпом заглушить крики полонянки, напрасно рвущейся из оков вервия[1] .

Взвалил её на плечо верзила-захватчик, тот, что первым напал, и понёс к лошадям, припрятанных в зарослях ракитника. Перекинул княгинюшку, не прекращающую брыкаться и извиваться, чрез круп животного мускулистого. Сам запрыгнул в седло позади пленницы. Потоптался конным со своей ношею непокойною, дожидаясь покуда второй не взгромоздиться на еще одного коня, и подхлестнул своего вороного, дабы ходу дал ладного.

А КУДА ходу, Лагоде невдомёк, поелику второй обидчик накинуть на неё успел дерюжину[2] добротную.

Из Ненаглядово было всего два хода: чрез врата главные северные и по течению многоводной реки, что с юга закрывала град от недругов.

Вторым путем тати и воспользовались.

Проехав с полверсты, похитители спешились у отвесного глиняного обрыва, купавшего своё подножие в тихой реке. В оном месте к тальнику кряжистому, не полностью заваленному некогда буреломом, была привязана ладья. К ней лиходеи и поспешили спустить свою ношу драгоценную. Драгоценную, потому как не волокли ее волоком, а несли руки сильные, прижав к себе, что злато.

Уложили бережно Лагоду на дно судёнышка, дерюгу на миг скинули, дабы проверить, отчего вдруг притихла полонянка. Жива княгинюшка! Глазами пышет ЯРО! И снова лишили права видеть околицу да их татевы злодеяния. Паче того воинскими щитами обложили горемычную пленницу, дабы от глаз пытливых (коли встретятся) скрыть.

Сами, так же шуму не поднимая, коней отпустили в подлесок, запрыгнули в ладью, весельцами от бережка оттолкнулись и по течению в четыре весла пустились грести. В сторону Краснодола, стало быть.

Собираясь с духом проплыть под самым носом башенных ненаглядовцев, обороняющих княжий сруб с тылу, силы берегли. А как завидели башенки, так силушку дюжую и приложили к веслам, дабы минуть смотровые вежи скоренько да споренько.

Да не тут-то было! Зорким оказался один из стражей, тревогу поднял с выси справно, в подвесной колокол забив со всех сил, второй не хуже проворность выказал — третьей же стрелою, хоронящую смерть на конце, поверг одного из без спросу захожих в их воды, четвёртою ранил в ногу оставшегося с Лагодой верзилу в ладье. Застонал тать от боли, да слова не проронил, грести продолжал, ходу нисколько не сбавляя.

Чужак надежды возлагал: не сразу в погоню бросятся дозорные вои, коли поймут, что к отлогому берегу приставать не думает пловец-незванец, а стороной прытко скользит по глади речной. Ан кинуться ненаглядовцы преследовать ладью о ту пору, егда татьбЫ́[3] бесценной своей хватятся.

Так и сталось…

Течение незваного гостя с полонянкой подхватило и понесло далече от града Гордея Милорадовича. Тем временем звоном колоколов перебуженные градовцы друг друга возвещать стали, коя дерзость приключилась на реке.

Не смогла усидеть в своей опочивалинке и Весёла, прознавшая от Яринки, кто непокой учинил в граде сём дивном. И прибежала в покои Лагоды, делиться молвой.

Эх! Бедованьице, гореваньице! Ан сестра в воду канула!

Переполох от новой вести накрыл сперва хоромины княжьи, а засим и веси[4] многодушные[5] . Княгиню кличут, сыскивают. Да всё впустую. Стали толковать, догадками мыслить, идеже[6] княгиня хорониться.

Белояр один догадку верную имел: ночному татю добычей стала княгиня. По всему видно, гостей речных, охальных[7] .

Вооружил Багреев, не мешкая, отряд воев, немногочисленный, да надёжный, из вёртких да прытких, и вслед за пловцами сушею пустился нагонять сих дерзких пришельцев.

Тем временем Вышенега сумятице мыслей бесчинствовать не давала. Запрет держала возвещать сына, Гордея Милорадовича, о бедствии, постигшем Ненаглядово. Вверилась Белояру, его сноровке молодецкой, чутью воинскому да верности сыну младшему, лю́бому.

Дружба ся сыновья, дозволяла ей благоволить к Белояру Багрееву, несмотря на то, что и доныне Вышенега ненавистью лютою одаривала его матерь, Цветаву, некогда похитившую безвозвратно сердце мужа её, Милорада Спасовского. Да исто верила Вышенега: сыновья не несут вины отцов своих!

Да без вестей о невестушке и в бездействии трудно пребывать княгине вышней в доме сыновьем. Ко всему, особливу тревогу вызвала Веселина Светозаровна, коя поникла вся, слезами залилась о судьбинушке сестры, с кручиною дружбу кре-е-епку свела, села у окна, да вдаль безотрывно всё вглядывалась. Как ни силились Вышенега, Олянка да Яринка кручину её согнать, ан все пóтуги их попусту были.

Посему приказала мать Гордея Милорадовича допрос учинить в челобитной. Кто да что сей ночью видел? А коли видел, отчего сам полуночничал?

Уповала она: сяк, глядишь, клубок распутается, как сталось, что княгиню-молодушку похитили. А то и от беды ко времени убережёт Лагоду. Мудрствовала Вышенега: «И кому Лагода Светозаровна насолить-то могла⁈ Аль чье-то мщение Гордею Милорадовичу тому виной⁈. Мщение…мщение… Не Марьяна ль⁈. Ан Запалов⁈. Знать, Безродный!!. Верно, думается! Или же недруги Светозара⁈.»

Терялась в догадках Вышенега. Где ж правда та хорониться⁈

Первой хватились допрашивать Марьяну-вдовицу, что по своей воли ину пору[8] согревала постель князя Гордея Милорадовича.

Привели скоренько стражники волхва ненаглядовского дочь. А та и к ногам княгини Вышенеги бросилась тотчас же.

— Не губи, матушка! Не моя вина на сей раз!… — выла Марьяна, головы не поднимая.

— На сей раз?!!! — возмутилась Вышенега, ажно[9] не поднимая чернавку в цвету. Да красу свою та сегодня справно хоронила: платком цветастым обвязалась и лба не видать! А и так ликом ладна! Эх! Волхвица! Обронила увлечённость князя-сына… Не воротить…

— Был грех! Извести вздумала супротивицу знатну на Купала! Ядом поила! За то уж Гордея Милорадовича наказаньице с смиренностью приняла! — и снова навзрыд залилась Марьяна. Сквозь рыдания слова выдавливала из себя: — Велел князь… Ненаглядово… покинуть навек. У-у-у! Тяжко мне, княгиня, вспоминать… душа горит… Как мне жить без града сего⁈ Без НЕГО⁈… У-у-у!

И внезапу стянула с себя вдовица платок… А там, на главе заместь волос густых смольных одна плешь и зияет. Эко диво!

— Я! Я власами жертвую навек, красою своею, токмо бы чужой земли не топтать! ЕГО видеть! Пусть украдкой… Пусть покойна будет Лагода Светозаровна! Не видать мне теперь ЕГО милости!.. А-а-а! Проклятье моё!

— Не реви, Марьяна! Знала, на что шла, когда лобызать позволила себя сыну моему! Да знамо, не одному ему!…яко стала вдовицей искала утешенье у многих гридней! Искала объятья жарче, кошели звонче! Грех на долю теперь роптать! Да есть тебе об ком слёзы лить! Самоха твой вырос, пополнил ряды ратников, впервóй, сам упросил Гордея Милорадовича удаль выказать, воинской бывалостью щегольнуть пред ненанаглядовскими девицами, как воротятся с брани. О нём бы попеклась, горе-мать, молитвы слагая! — пристыдила Вышенега ревунью горемычную. Потому как знала, в каждом слове её правда кроется. Пристыдила, да в сердцах не токмо корила, а и жалела, ибо ведала о судьбе Марьяны с мужем нелюбым, жестоким, да, на её счастье, рано Богу душу отдавшим. Кто ж от лучшего живота[10] откажется⁈

Так Вышенега научала уму-разуму вдовицу, всё ж мысли не отбрасывая, что от горестей полюбовных Марьяна к татьбе жены князя руку а и приложила. Могла пособницею быть пришельцам ночным. А посему стала пытать, вроде как ненароком, где была волхвица, что делала да с кем… А коли и ни с кем, кто подтвердить может, что правду говорит вдовица.

Следом кликнули волхва-отца, что должён был подтвердить слова своей дочери. Уготованы и ему были вопросы.

Так цепочкою длинною Вышенега всё опрашивала ненаглядовцев, поколь одна из горничных не проговорилась, что видела Яринку, доброградовскую, в час ночной крадущуюся по чертогу с огарком свечи.

Вот он кончик нити клубка, спутанного! Ухватиться след!

Княгиня вящая, прибегла к помощи начальника стражи, тот знал, как на лис охотиться. Да сперва соизволенье у гостьи спросила, Веселины Светозаровны, ан холопка с их земель, доброградовых.

Веселина упорствовать не стала, кто дороже может быть сестры Лагоды⁈ Токмо смалодушничала княжна, отказалась присутствовать при допросе оной.

В руках умелых Ярине покаяться пришлось. На ней грех лежал невольный, пособницею стала татям, сама не ведая про то, дурёха. И всё тому виной любовь земная, порою разделённая, порою безответная…

[1] ВÉРВИЕ. Устар. То же, что верёвка.[2] ДЕРЮ́ЖИНА , -ы, ж. Прост. То же, что дерюга . Вид грубой ткани из низкосортной пряжи. Мешок из дерюги.[3] ТАТЬБА́ , -ы́, ж. Устар. Здесь одно из значений: пропажа . Др. знач.: воровство, грабеж.[4] ВЕСЬ2 , -и, ж. Устар. Деревня, село. Города и веси.[5] МНОГОДУШНЫЙ , -и, ж. Устар. Многолюдный.[6] ИДЕЖЕ , -и, ж. Устар. где, когда.[7] ОХА́ЛЬНЫЙ , — ая , — ое . Прост. Нахальный, бесстыжий, непристойный.[8] ИНУ ПОРУ. Устар. Былое время.[9] АЖНО. устар. прост. то же, что аж, даже . Здесь: даже .[10] ЖИВО́Т2 , -а́, м. Устар. То же, что жизнь (во 2 знач.).

Глава 19 В объятьях злого рока

Бойся не бойся, а року не миновать.

Пословица

Покуда связанная по рукам и ногам Лагода дно ладьи согревала, страху натерпелась, ажно к Богам взывать стала. Слышала она тревожный звон колоколов башенных, свист стрел атакующих, в воде тонущих. Да пугал пуще всего скрежет их, коль в борта судёнышка вгрызались наконечники, аль в щиты встревали мёртвой хваткой. Те щиты, что, хвала Богам, укрывали её надежно от таковой напасти!

А засим тишина, давящая, ничуть не меньше страху нагоняющая на полонянку. А то вдруг редкий стон гребца-подлеца. Ранен нечестивец! А второй-то пары весел и не слыхать! Неужто воздаяние Богов настигло лиходея⁈ А коли и сей дух испустит⁈

Сколько плыла так ладья, Лагодка не ведала. Но сколько б ни плыло судёнышко, княгинюшке казалось вечностью то время!

Наконец Лагодка почувствовала, как ладья лёгонько ударилась о бережок. Камыши зашуршали, раздвигаемые носом судна, и тать заворушился, ногу волоча по днищу дощатому. Засим он Лагодку освободил от тяжести щитов и скинул дерюжину с неё. Как ни наградить татя взглядом, прожигающим⁈

Ба! Да тать уж мешковину с лица скинул и ликом дивить! Тихон! Тихон Валигорович!

— «Клятвопреступник! — кричали глаза Лагодки, ан рот кляпом давился. — Ведь божился не неволить николиже пред Богами светлыми в Доброграде!»

Грош цена его словам, стало быть!

— У-у-у! — угрожала Лагода соплеменнику.

— Да! Лагода, я! Не сверли очами, и так тошно! Ранен я! И поводыря моего сразила стрела ненаглядовская!

Пока ворчал Тихон проверил наверняка, не сопатит ли товарищ.

Испустил дух бедолага…

Обыскал Тихон соратника своего: кошель с монетами у себя перепрятал да клинок в свой сапог сунул. Всё одно в Навь[1] путь держит поводырь! Стало быть, схрону время. Да Тихону самому бы с ног не свалиться, в Навь бы не отправиться следом раньше времени. Да как же хоронить в таком разе? Как следы замести от преследователей ненаглядовских?

Тихон призадумался на миг. На бережку, превозмогая боль свою, покопошился и с каменюкою воротился, Верёвку схватил, обмотал ею шею убиенного, вторым концом — камень — и отправил на дно речное бездыханное тело.

На всяк случай и перекрестился, и скороговоркою прошептал Велесу молитву:

—Владыка наш, Боже всезнающий — Велес! Славу тебе пою во время радости и печали. О тебе помню, потому что Ты податель мудрости, богатства и оберег душам нашим на пути в Мир Иной. Отче над Богами тёмными-таёмными, обрати взгляд свой на душу Внука Даждьбожьего Смеяна. Пусть дух его наберётся силы в Нави, Душа очистится от скверны и поднимется в Явь. Здесь мы встретим родича нашего песнями и славами. Тебя, Боже, Велес, почитая. Сколько звёздам сиять в Диве ночном, сколько Солнцу светить во Сварге Синей, столько и Внукам Даждьбожьим славить и выполнять завещания Твои, Владыка наш. Слава Велесу!

Развернулся Тихон к Лагоде, бе-е-елый, как сама смерть. Клинок достал из окровавленного сапожища раненой ноги — и путы резать на полонянке.

— Сама грести против течения не сможешь, пешей — зверьё не одолеть тебе. Стало быть, не воротиться в град. Поможешь до охотничьей сторожки, потаённой в бору сём добраться — и меня и себя убережёшь от погибели…

— Чтоб тебя черти в омут стянули! Клятвопреступник!.. — голосила Лагодка, как только от кляпа избавилась.

— Не шуми! Лучше выслушай, пока дух сам не испустил…

Приказал Белояр отряду своему разделиться, дабы одним воям левобережье обыскать, переплыв тут же у града реку, иным — правобережье. Да радел каждый кусточек обыскать! Каждый валун прибрежный!

И сам пустился на другую сторону в лодке с конным отрядом сыскивать выкраденную княгиню да татя. Не ведал Белояр, что татем тем вызвался Тихон быть. Потому как покинул град Багреев сразу же, не дожидаясь допроса Вышенеги.

А в Ненаглядовском тереме княжьем уж знали: Яринка — девка глупая, соплеменнику Тихону пособницей стала.

Любила Яринка его, до беспамятства любила, давно хранила чувства свои к нему, а он всё сох по княжне, на неё и не смотрел богатырь доброградовский. Лишь однажды на ярмарочном гулянии обласкал её в конюшне, да и не помнит, поди, понеже шибко пьян был. А ПОТОМУ заливал горе (как сам говаривал), что Лагода Светозаровна ворóтится от него. Замараться боится.

Да Яринка-то, готова была за ним и в огонь, и в воду!..

Вот так благодаря ей, в Ненаглядово, в соседней веси, долго хоронился Тихон, еще до Купала. Засим Лагоде Светозаровне открылся, гостем был в княжьем подворье. Яринка о ту пору ревностью изошлась, а в свят вечер, как венок затонул ея, ревела в три ручья. Извести себе хотела. Дарьян не дал. Всё голубил да обхаживал. Да разве ровня Дарьян Тихону Валигоровичу⁈ Мужик, да и только!

А надысь[2] , в ночь, что пропала молодка-княгиня, Тихон снова объявился, и снова потаённо, крадучись к княжьему терему. Тогда-то он и насулил с три короба Яринке. Сказал, что за ней — Яринкой приехал, в жёнки брать вздумал да податься с ней волит в край иной, далёкий. Сам признал, Лагоды не видать ему теперь, замужнею она стала. Только попрощаться с Лагодой Светозаровной должно ему.

Яринка, дурёха, на радостях и выдала Тихону, что видела, как княжна, на ночь глядя, сама не своя к капищу пустилась.

Дак, ежели бы она знала, что замыслил Тишаня, сумасбродный!.. Разве ж подсобила бы в деле срамном, злодейском⁈

Как добрались с Тихоном до избёнки в лесу дремучем, Лагода и сама не ведала. Сумерки уж давно поглотили сóсельник[3] вековой. Выбилась из сил Лагода, чувство жажды измучило обоих непомерно. А и нигде, на беду, доколе не встречался родник, хоть какой захудалый.

Дорогою Тихон дважды падал замертво. Дважды Лагода силилась в чувства его привесть. Добро она у реки травами запаслась надобными. От лихоманки, кровоток останавливающими, силы придающими. На берегу и заставила Тихона, что бурёнку, сими травами давиться. Тряпицею, что сорвала с нижней сорочки своей, перевязала ему ногу, выше острия стрелы, древко коей было обломленным, да всё ещё торчащим в бедре. Не запамятовала к ране и лист целебный приложить.

Покуда врачевала над ним, всё журила яго:

— Ты зачем меня выкрал, блажнóй[4] ? Замужняя я! Али не знал?

— У-у-у! Лагода, знал! У-у-у!..

— Болит? Да? Нет мóчи?

— Болит! Да пуще здесь, — ударил себя в грудь из последних сил Тихон. — Зачем согласие дала Милорадовичу⁈ Моей тебе быть и только!

— За меня решать удумал⁈ Ведь дала я тебе ответ, еще в Доброграде! Не мил ты мне, Тихон! Люблю я тебя, как брата… НЕПУТЁВОГО, но никак иначе!

— Молчи… бездушная! Не кради силы последние! Изменишь ты ко мне чувствия[5] свои, ведаю про то! Мне СИЕ ненаглядовского волхва дочь напророчила в канун Купала!

— Марьяна, стало быть⁈ — призадумалась Лада, не ведая про былую связь мужа с вдовицей-красавицей, да о её проказах на Купала. Призадумалась, ибо веровала, как истая язычница, пророчествам волхвов.

— Она самая!

Осерчала невольно Лагодка, то ли на упрямство Тихона, то ли на изменчивость воли Богов… А слов боле не роняла у берега.

Думала она о том, как не постоянна воля Богов инде. Да ведь дня не прошло, как Лагода сердце своё отдала! Отдала, кто бы мог подумать, обидчику ея — Гордею Милорадовичу — мужу законному! Отдала, как ей казалось, безвозвратно, прощая вину и за содеянное у реки, и за любую ину, коей доведётся статься. А может, Весёла была права: давно она сердце-то отдала, как только впервой увидела князя в малиннике доброградовском? Да всё страшилась чувств своих… неизведанных, жгучих, неистовых! Посему и вела себя строптиво, норовисто, упрямство выказывая где надобно и ненадобно…

КАК ЖЕ ТЕПЕРИЧА СМОЖЕТ ОНА ПОЛЮБИТЬ ТИХОНА? Быть этого не может!!! Ведь куда не вскинет взор Лагодка, всюду мерещится Гордей Милорадович! Плечист, дюж, речист, ликом ладный, как никто иной!

Вот и сейчас кинула она взор на покосившийся набекрень охотничий сруб в лесной сторонке, а в проёме двери, сложа крест-накрест руки, муженёк стоял, улыбкой чарующей одаривая…

Лагода головою встряхнула — и нет видения чýдного!

Лишь обветшалая избёнка пред глазами покоится, людом забытая, с соломенной завалиной под самую дерновую крышу. Стоит она, прислонившаяся одной стеной к груде торфяной, другой — к дровне, полуразваленной.

Заглянула Лагода внутрь строения, а там, как оказалось, заранее были уготованы поводырем, ныне покойным, запасы брашна да воды в бочонках. Имелась в избёнке какая-никакая и утварь: ендовы, плошки, ложки деревянные, кувшин да котелок глиняные, замызганная кадушка, пара вёдер.

Печь мазанка с полатей, грубосколоченный стол, лавка вдоль стола и широченная, да больно низкая лежанка, волчьими да медвежьими шкурами застланная, — вот и всё убранство избы тебе. Разве что ухват у шестка печного не сразу бросился в глаза да самострелы[6] , запылённые, с тетивой и без, по стене развешанные у входа.

Тяжко вздохнула Лагода и втянула измождённого, но всё еще стоящего на ногах, Тихона в сруб, стянула с него седельную сумку с неким добром, с ладьи прихваченным, на лежанку примостила хворого. Шкуркой волчьей прикрыла яго и кинулась печь разжигать да пожарче растапливать. Час раною заняться, от стрелы наконец избавить Тишаню, дурью голову.

Покуда в топке разгорались щепки, из опечья выхваченные, Лагода выбегла к поленнице за охапкой дров. Воротилась с ношею, подкинула поленьев и бросилась стремглав жажду утолять и свою, и Тихона. В ендову плеснула воды, сперва хворого напоила, засим сама испила изрядно водицы. Силы вроде как и прибавились.

— Тихон, где ж воды мне брать, коль закончиться⁈ — перепужалась Лагода внезапу. В забытьё впадёт и что ей делать тогда?

— Отсюда, помню я, не далече ключ хоронится… — еле ворочал языком Тихон. — В сторону восхода идти надобно, с две дюжины саженей, тропкой наторенной. Безоружною не ходи… да ходи засветло… Я вот маленько отойду, сам…

— Маленько отойду!.. Лежи, остолопина! Крови-то вытекло, поди, с ведро! Наберёшься ли сил в таком разе⁈ Ведь я невсесильная, готовых снадобий не имею о сю пору. Насилу доплелись к схрону твоему! Времени потеряно донельзя множенько… За что наказываешь меня так⁈ А коль помрёшь? Как выбраться мне отсель? Скажи на милость⁈ — серчала Лагода и невольно всхлипнула.

— Не помру! Покуда пророчеству не сбыться…

— Ах!.. Ты всё о своём, Тихон! А как же я⁈ Моя воля⁈ Супротив неё пойдешь⁈

— Пойду, Лагода! Чернобогу служить стану, а моей будешь! Вот ведь рок твой! Выбирай, пока не поздно, спасать меня, а ль дать сгинуть в Нави безвозвратно! Да спасёшься ли сама в таком разе?.. А в Яви оставишь — полюбишь! Веруя я! Все для этого содею! Дай только сил, лю́бая…

Не сдержалась Лагода ниц припала грудью на край лежанки и рыдать. За что ж ей такое лихо⁈ Неужель кара за то, что не сразу признала суженного в Гордее Милорадовиче⁈ Он ведь с самого начала не хоронил от неё своего сердца! Признал, приглянулась она ему, с тех самых пор, как впервой свиделись в Доброграде родимом… Теперь-то что ж рыдать?

— Не плачь, Лагода, не плачь… Не рви душу! Неужто одной ночкой брачною… и околдовал Милорадович, растреклятый! — Тихон, словно зарычал, ярость наполнила его свежими силами. — Я ведь всего нá день опоздал, Лагода… — и снова рык его протяжный завис эхом тошным в избе. — Кабы знал…

— Уймись, Тихон! Коль жизнь ещё мила! Оставь князя, не поминай лихом!

И подхватилась Лагодка, ровно страшась, что Тихон и дале проклёны сыпать станет на голову мужу лю́бому. А ежели настигнут проклёны сии Гордеюшку на поле ратном⁈

— Воду кипятить стану! Стрелу вырезать час да штопать рану твою. Вот тогда и рычи, сколь душе угодно!

[1] НАВЬ , -и, ж. «Явь, правь и навь» — трёхчастное деление мира в славянском неоязычестве (родноверии) . Несмотря на общепризнанность и популярность, триада не имеет единой для всей неоязыческой среды трактовки. В наиболее распространённом понимании — «три стороны бытия» или «три мира славянского мифологического миропонимания». «Правь» — мир светлых богов, божественный закон. «Навь» — обитель тёмных божеств, подземный мир , не только загробный мир , но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «Явь» — явный, земной мир, мир людей. Впервые эта триада упоминается в « Велесовой книге » (сочинении, заявленном как текст IX века, но признанным учёными фальсификацией XX века).[2] НАДЫСЬ. Устар . То же, что недавно, на днях .[3] СÓСЕЛЬНИК , -а́, м. Устар. Сосновый лес, сосняк.[4] БЛАЖНО́Й , — а́я , — о́е . Прост. Сумасбродный, взбалмошный, с причудами.[5] ЧУ́ВСТВИЕ , -я, ср. Устар. и прост. То же, что чувство .[6] САМОСТРЕ́Л1 , -а, м . 1. Старинное оружие — лук с прикладом для метания стрел и камней. (Первый арбалет).

Глава 20 Чародейка доброградова

Терпенье — лучшее спасенье.

Пословица

Три дня уж Белояр прочёсывал со своим отрядом чащобу лесную, но успеха в поисках всё не имел. Две дюжины вёрст протоптали и пешими, и конными его мóлодцы.

И в селенья крайние, прилегающие к лесной прибрежной стороне, захаживали. Люд тамошний опрашивали, не было ль у них пришельцев днями седмицы нынешней, ан все селяне головой вертели, мол, не было, не слыхали, не видывали.

Приуныл Белояр, да поисков не прекращал, в дальние вёрсты пустился, дабы выкраденною жену брата-князя всё же вызволить из неволи.

А тем временем Лагоде пришлось применить все свои навыки доброградовской чародейки, ни есть, ни спать самой, всё колдовать над угасающим на глазах Тихоном, с лихоманкой его бороться и всё вливать и вливать в него питьё живительное. Да, казалось, всё без толку…

На четвёртый день Лагода уж было совсем отчаялась, запричитала, мольбами Богов Светлых осы́пала, просила Тишане жизнь даровать, её из беды негаданной вызволить да дать свидеться с лю́бым князем — Гордеем Милорадовичем.

Так в чаяньях на чудо дни Лагода и коротала в лесной сторожке.

Страшно Лагоде было в лесу, особливо ночкой тёмною. Зверьё к избушке хаживало частенько: и малое, и великое. Рыком, визгом, сварою меж собою пужало всечасно. Третьего дня, под утро, хищник, видать крупный, затравил зверюшку малую на подворье сторожки. Услыхала Лагода возню звериную, и, преодолевая страх девичий, в отверстие двери выглянула. Хищником сим крупным, вот те раз, лисица вызвалась быть, а жертву — бедолажку-зайчишку, уж было не спасти… Ладка не растерялась, ухват схватила и отпугнула рыжую плутовку от добычи. Сама тушку, полурастерзанную, схватила и в доминку снова спряталась.

Что поделать, ей спасать Тихона надобно, одним злаком, его на ноги не поднять, а охотиться ей времени нету покудова, хоть и стрелок она ладный. Да иной раз охота охоте рознь, в чащобе лесной дикой одной боязно с луком хаживать-расхаживать.

Но и приготовленный отвар из зайчатинки Тихону в горло не лез. Маялся Тишка, в бреду, всё имя Лагоды шептал. Иной раз реченьями громкими бросался. Какие разберёшь, а какие и нет. Одним напугал он Лагодку изрядно: «Лада! Сжалься, грех ведь на душу возьму…»

— Ч-ч-ч! Тиша, сон это! Сон! Горе ты моё! Что ж мне с тобой делать⁈ Мне бы сейчас настоек моих из Доброграда, а с сими потугами, что лесина чуждая одаривает, вера в исцеление твоё с каждою годиною гаснет.

— Воды… — запросил слабым голосом хворый, глаза внезапу открыв.

— Ай! Тиша, неужель в себя приходишь⁈

И кинулась чародеюшка по водицу к ближайшему бочонку.

— Где я, Лада?

— Кабы знала я, Тихон, в какую глушь ты нас затянул, ответила бы. В вечор впервой ходила тропкою, что к роднику ведёт, за водою, кликала люд на подмогу, хоть бы одна живая душа откликнулась!

Тихон устало обвёл унылую хижину глазами, силясь вспомнить лесное пристанище, и прошептал, повторяя своё желание:

— Пить…

— На! Тиша, пей! Не спеши! Дай-ка я тебе голову приподниму!

Жадно Тихон воды испил и снова забылся сном, на сей раз глубоким, долгим, без огневѝцы[1] .

И снова Лагоде одной пришлось время коротать в сторожке.

Первым делом Ладка прибрала избу и дров в опечье нанесла впрок. Потешила себя горячим взваром из леных ягод, а Тишки снодобье целебное очередное уготовила. Засим снова воды натаскала. Уж хотелось ей скорее волосы вымыть, ополоснуться хоть как-нибудь, покуда Тихон спит. Простирнуть одежу свою да Тихона. Да задалась невольница вопросом: вот во что обрядиться-то, покуда сорочки сохнуть будут? Повертела Лада головой, а окромя шкур звериных ничего и нету. Куда деваться-то? Ими наготу скрывать и придётся годину-другую.

Загодя Лагода взяла четыре шеста, скрепила веревьём меж собой их концы, сооружая из них, яко окошко. Натянула медвежью шкурку в проём сего оконца — вот тебе и завеса от хворого, коль внезапно очнётся!

Сяк Лагода, используя худую, а всё ж кадушку, у растопленной до красна печки и омылась с головы до пят.

Подпоясалась волчьими шкурками и принялась за сорочки.

Воду не стала сливать, в ней и замочила сперва свою одёжу, засим окрававленную Тихона. Выстирала, на полати разложила на просушку и сама вглубь её забилась, дабы сном забыться хоть ненáдолго.

А проспала чуть не до зорюшки бедняжечка. Подхватилась от звука, будто кто обронил что-то на земляной пол.

Так и есть! Тихон нагишом доковылял к столу за водою, а ендову не удержал, да и сам вот-вот грохнется.

Лагода, слезая с печки, затараторила:

— Рано тебе еще хаживать, Тихон!

— Хватит, належался! — проревел, что медведь-шатун, Тихон.

А обернулся и, глядя на диковинное одеяние Лагоды, протянул ласково:

— Долго меня выхаживаешь, дикарочка моя?

— Упрямец! Все мои хлопоты напрасными станут! Слова не скажу, покуда не воротишься! И штопать рану сызнова не стану!

Пробурчал Тихон под нос слова бранные, а всё ж послушался, с помощью Лагоды доплёлся до лежанки, улёгся и глазами стал её поедать.

— В любом наряде хороша, Лада!..

И потянулся к её руке, сжал с чувством кисть и ну шептать хриплым голосом:

— Лагода, не жить мне без тебя!..

— Молчи! Молчи! Не мучь меня! Я мужняя жена[2] !..

Вырвала Лада руку. К чему надежду подававать Тихону? Верила она, ежили и сбыться пророчеству Марьяны, так не сейчас… Сейчас и Богам не под силу вырвать из её сердца нежные чувствия к Гордею!

Тихон, ровно прочитал её мысли, расвирепел и выпалил:

— Моей тебе быть, как не противься! Сегодня или завтра! Это уж как Богам будет угодно! Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…

— Жесток ты, Тихон! — прошипела Лагода, а слёзы беззвучные ручьем текли по её щекам. — ЕСЛИ И СБЫТЬСЯ ТВОИМ СЛОВАМ, МОЕЙ ЛЮБВИ НЕ ЖДИ! ПРОКЛИНАТЬ БУДУ И ДЕННО И НОЧНО ЗА ЧЕСТЬ ПОРУГАННУЮ, СЧАСТЬЕ КРАДЕНОЕ!

[1] ОГНЕВИ́ЦА , -ы, ж. Обл. Лихорадка, горячка.[2] МУЖНЯЯ ЖЕНА Устар. и прост. Замужняя женщина.

Глава 21 Родник

За чистой водой к роднику идти надо.

Пословица

Не могла простить Лагода Тихона за слова его горькие да помыслы властвовать над ней вопреки её воле. Яко бодрствовал Тихон от бесед с ним впредь уклонялась. Выхаживать выхаживала недужего, да норов выказывать продолжала.

Засветло всё искала себе работёнку на подворье да в лесине: всё принаравливалась дичью мелкою разжиться самосильно, а в вечеру стряпала аль с разнатравьем, собранным сими днями, капошилась. Какой цвет да стебелёк на просушку шёл, а какой уж в травник тут же угождал для Тихона.

А одним разом к вечеру с грибами воротилась Лагода. Да будто и весела воротилась, напевать стала вполголоса, покуда с боровиком да груздем возилась.

Тихон не вытерпел, полюбыпытничал:

— Аль обиду обронила[1] ⁈ Песнь тянешь. Отчего затаённо? И меня потешь!

— Вот ещё! Носом не вышел, — огрызнулась Лагода, как бывало в детстве, а всё ж весёлость не теряла.

Не стал Тихон рожицей обиду корчить, дабы налюбоваться Лагодой в такую пору ладную.

— Погоди, Лагодка, мне не долго уж прикованным быть к этим доскам растреклятым! — похлопал он по сгрубосколоченой лежанке. — Докажу я тебе, что с лица воду не пить! — и не заметил, как Лагода глазами свирепо сверкнула. — Мы на восток подадимся с тобою! Сказывали мне, там град есть справный младой — Торжок. Там купчикам житьё так житьё! Торговля там кипи-и-ит, сундуки полняться у любого дурака-Ивана!

А Лагода нарочито никак не откликается на грёзы Тишкины — доброградовского Ивана-дурака. Всё капошится по хозяйству, песню курлычит.

Да есть ей отчего песни затягивать. Только Тихону она молчок! Пущай грезит о своём! В одних облачках им не витать! Уповать она станет, да теперича не на чудо, на доброту людскую…

На доброту люда, что встретила она по утру негаданно у родника. Двух богомольцев: старушонку согбенную с клюкой да отрока безусого покудова, да с голосом ломаным ужо, мужеским. Шли они со сторонки дальней к мощам святых, что давеча привезены были служителями монастыря, нововозведённого в Зареченских краях.

Встретила она их, покуда на соседней опушке со скудных кустарников черники собирала ягоду в лист репейника, свернутый кулем.

— Ты, красавица, нездешняя, сразу видно, — подметила старушка. — Платье на тебе не ново, да добротное, для девок-лапотниц[2] завидное.

— Верно говоришь, богомолица. Не по своей я воле в лесу оказалась. Да одной мне не возвратиться, пути не знаю…

И не сдержалась Лагода, поведала всё как на духу о своей беде.

— Ишь ты, горемычная! Обожателя твоего плетьми бы отходить за содеянное, где это видано, княгиню неволить! Идём с нами, страдалица! В град выведем! Воеводе Зареченскому челом бить станем с бедою твоею! Пущай весть мужу твоему заможному шлёт!

— Мужу?.. — Лагода призадумалась, а вдруг Тишка прав будет, и Гордей гнушаться её станет, опосля её татьбы. Да пусть и мужу! А коль не выкажет желания Гордей Милорадович видеть подле себя её теперь — отца Светозара известит уж князь о том, что с ней, всенепременно! Да как ей Тишку, дурня, бросить немощного в сторожке?

— А до града далече?

— Полдня ходу будет. Да с моею ходьбой о трёх ногах порядком прибавиться! Вишь, без поводыря мне не обойтись. Правнук мой, Липок, жалует меня, дай, Боже, здравия ему!

— Благодарствую, добродейка! Да бросить в глуши немощного можно ль мне? Боги отворотятся вовсе от меня да рода моего! Тать мой тщедушен, раною измучен, с ним я в силе совладать поколе. А коли ВАМ воеводе преклониться, о моей доле поведать? А чтоб поверил воевода-то, я вам ладанку свою дам с плетением и вышевкой доброградовских умелиц. Вот только чем мне вас благодарствовать, богомольцы добрые?.. Знаю! Подницей жемчужною! Одна осталась… вторую обронила, видать, поколь путами вязали, охайники…

— Эх, милая! Воздастся тебе, сердешная, за дела твои милостивые, за мытарства невольные!..

Оттого сего дня и ходила Лагодка весела, певуча.

Днём-то весела была Лагодка, ей бы и ночью сей сны сладкие видеть… А он, сон-проказник, куда и делся поперву⁈ Надо думать, отого, что ночка грозною выдалась и дождь лил нещадно, как из ведра. А посему тревога одолела Лагодку, всё лезли в дрёме видения безотрадные, горестные. Встрепенулась Лада зорьки не дожидаясь, дрёму безжальную прогоняя прочь. Ибо привиделось ей, будто купчихой она во Торжке шумном стала, а подле неё Тихон барствует, в медовухе всё усы свои полощет.

От этого сна Лагода вскочила, как ошпаренная. Долго трясла головой, отгоняя наваждение, и даже щипнула себя за руку — больно! — чтобы убедиться, что это всего лишь морок. Но осадок остался горький, как полынь. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, всматриваясь в серую муть рассвета, и прошептала: «Не бывать этому! Лучше в лесу волком выть, чем в Торжке купчихой быть! Только бы Гордей… только бы весть обо мне получил, только бы не поздно было!» И, перекрестившись на потемневший лик Даждьбога, вырезанный на столбе у входа, она решила: «Сегодня же пойду к роднику снова. Авось богомольцы воротились с доброй вестью, а не то — сама тропку к Зареченску отыщу, хоть ползком, хоть на четвереньках!»

[1] ОБРОНИ́ТЬ , — роню́ , — ро́нишь . Разг. Уронить, потерять, сбросить.[2] ЛА́ПОТНИЦА , -ы, ж. Устар. Женск. к лапотник (во 2 знач.). 2. Тот, кто ходит в лаптях; крестьянин. Т. е. Простолюдинка .

Глава 22 У засечной черты

Кто правду хранит, того Бог наградит.

Пословица

Мчал Гордей Милорадович войско своё к заставе, пылающей, и думу думал, как утихомирить Запалова. Радомир имел рать дюжую, знал о том Гордей, ибо бок о бок с ним стоял на службе у Рюриковичей не раз. Молод князь был, а потому запалу воинского в нём хоронилось, хоть отбавляй.

Задела Властелина Светозаровна в сердце младом струны ревности. Эх! Княжна! Сумасбродная! Так мужами вертеть!!! Всласть ей быть яблоком раздора!

«Огнеслав, Огнеслав, куда глаза твои глядят, брат⁈ Хлебнешь со своей Властелиной бед ещё не раз!..».

На подступе к заставе Гордею невмоготу было видеть маяту народа чёрного[1] . У черты засечной люд разбегáлся с деревень окраинных, искал пристанище новое. Дорогою встречал князюшка с дружинною своей уставшее бабьё с детятками: и старое, и младое. Перепуганное, скорбящее, воющее.

— В Ненаглядово ступайте, там обогреют, от беды новой уберегут, — наставлял Гордей Милорадович пеших скитальцев из разорённых весей, полагаясь на хлопоты княгини-матери Вышенеги, поелику уверен он был, что Лагода Светозаровна отбыла в Доброград уж.

Завидев первым с пригорка в низине очередную весь в огне, Скордяй забрюзжал:

— Гордей! Соваться сейчас с дружиною — погибель найти! Не унять ноне Запалова! Лютует! Сечёт без разбору люд, ошалелый…

— Вижу, Скордяй! Верно толкуешь… От того и ждать не могу! Да с дружиною не сунусь. Сам пойду! Белый стяг вяжи, драгой!

— Э не! Одного не пущу! Сам стяг держать буду!

— А! «Добро!» не скажу — тайком увяжешься! Ступай с Богом! За правого Бог…

— … и добрые люди! — закончил и Скордяй своим же излюбленным речением, в кое сам свято верил.

Преодолевая с Гордеем склон увала и низину, укрывающую весь, поруганную незванцами, Скордяй исправно маячил белым стягом, возвещая о своем прибытии разгорячённых воев Запалова…

Белый стяг своё дело делал — враз пропускал средь ратников конного Милорадовича, да шальные стрелы грозой животу так и оставались. За миг успел Гордей щитом прикрыть свой стан от летящего острия одной из огненных стрел.

У деревянной церквушки, еще не тронутой пламенем пожарищ, орудовал и сам Радомир мечом, пронзая без жалости аль калеча спасовское мужичьё, что бесполезные потуги обороны учиняло.

— Радомир! Остановись! — закричал Гордей Милорадович, не стерпев видеть резню, а не бой на равных. — Не с посылом я от Огнеслава, по своей воле пред тобой стою безоружный!

— Гордей, говорил я Светозару не чинить препоны! — неохотно ответил Радомир, последнего поборника в своей схватке полоснув мечом. — Ибо пощады никому не будет! Уйди с дороги! Добром прошу! Я с твоим братом пришёл расквитаться! Не с тобой!

— Радомир, здесь и моя земля, не забывай, и я Милорадович! С щитом, мечом и я могу выступить! Да не затем прибыл к местам окраинным. Мира просить пришёл! Твою волю[2] выполнить готов! А коли не дашь ладу… один на один биться станем, сам знаешь, в поле две воли — чья правее, та и сильнее[3] ! А люд простой да дружину верную пожалей, не их вина…

— Мира⁈ Лад⁈ Что ж ты брату препоной не стал, когда невесту он мою под себя подмял⁈

— Радомир! Оправдываться не стану… Прошлого не догонишь, а от завтра не уйдешь!

Гордей не стал выгораживать ни себя, ибо вину за собой чувствовал, ни Власту. К чему чернить пуще сестру жены своей, чем сама себя ославила лукавица в свету?

— … не уйдешь! — словно эхо повторил Запалов. — Это ты верно, говоришь! Биться буду лишь с Огнеславом, коль не струсит! А до тех пор пленным будешь! Человека своего вертай к дружине, не сунуться вои твои до приезда Огнеслава — живот сохраню тебе, а коли нет… не обессудь! Огнеславу даю сроку в три дня к засечной черте прибыть, ан нет землю выжигать его дале стану, никого не щадя! Вот моя воля!!!

Заволновался седовласый Скордяй, а Гордей глазами усмиряет, не по его вышло, так-то оно так, да как вышло тоже гоже. Запалов пыл готов умерить был — ход сбавить на земле Спасовской. А в три дня Огнеслав уж здесь будет. А поколь веровал ещё Гордей в брата. Идана Безродного рядом уж нету, землю ирод иную топчет, значит, ясность разума к брату возвернётся.

А посему позволил князюшка связать свои запястья людям Радомира со смиренностью. Будет время мудрствовать, как дале быть, коль непредвиденному доведётся статься.

В полоне коротать времечко никому не всласть. Вот и наш Гордеюшка промаялся три дня на разорённом сеннике, потешаясь розказнями воев Краснодола, что недалече от него кашицу варили.

А как три дня минуло, и Скордяюшка уж все силы приложил, чтоб Огнеслав прибыл всрок к лагерю Запалова у заченой черты.

Да Радомир не возжелал с Огнеславом и речи вести. За меч ухватился и об щит ударять им стал, жаждая брани — расправы спешной.

Не уронил своей чести воинской Огнеслав, за меч и он ухватился.

Да в словах Гордея, обронённых давече Запалову при встрече, истина хоронилась — в поле две воли — чья правее, та и сильнее.

Огнеслава вина — ему и жать свои посевы…

Не сдюжил Огнеслав в бою горячем, затяжном, зазевался и принял удар Радомира меж рёбер.

Да кабы не Гордей, Запалов нé дал бы Скордяю врачеванием заняться над Огнеславом. Завершил расправу б до конца. Ан завсегда почитал Радомир Милорадовича-младшего. Помогут ли Скордяя хлопоты неведомо еще, а Гордею надежду даровал: что брату его доведётся еще солнцу радоваться да как-никак княжествовать в своём Спасово.

Довольство своё Радомир не скрывал — честь отстоял, чего ж хмурить брови тепереча?..

— Гордей! МОЯ воля правее, стало быть!.. А потому зла не держи на меня! Тебя видеть завсегда рад в своей вотчине, в одном строю доведётся стоять при обороне россов — не хуже брата плечо подставлю…

Лишь поклоном головы Гордей ответил Радомиру, готовый проститься с ним мирно да распоряжение отдать доставить на обозе Огнеслава в Спасово.

А тут конный нáрочный пожаловал в весь, разорённую. Мчал гонец, ажно искры с-под копыт летели. Спешился пред князьями, по платью нетрудно было определить именитых мужей — и волю Рюриковича излагать вовсеуслышание:

— Великий князь дело междуусобное миром повелевает уладить! Огнеславу Спасовскому чрез год к жатве хлебов свою дочь законную отдать в жёны Радомиру Запалову, а вместе с тем вéно[4] должное с дюженой вёрст земли плодоносной. Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой обвенчаться седмицею грядущей!..

Кто посмеет не подчиниться воле князя великого⁈

Гонец открылся, что надиктована воля сия была, оттого что Светозар Доброградов в ноги Рюриковичу намедни кланялся.

И не осудишь Светозара Вселоводовича — о счастье дочерей печётся именитый муж!

[1] ЧЁРНЫЙ НАРОД. Устар . То же, что простой народ .[2] Воля . Здесь: одно из значений — требование мировой.[3] В поле две воли — чья правее, та и сильнее. Пословица . Синоним . Кто правду хранит, того Бог наградит.[4] ВЕ’НО , а, ср. (истор.). В древней Руси — выкуп за невесту, уплачиваемый женихом, а также приданое невесты. Здесь: приданое невесты.

Глава 23 Воля Богов

То не беда, коли на двор взошла,

а то беда, как со двора-то нейдёт.

Пословица

За пять дён доставил Гордей раненого брата в Спасово. Всю дорогу Огнеслав так и пробыл в беспамятстве, несмотря на хлопоты над ним кудесника Скордяя. Стало быть, Огнеслав о воле Рюриковича ничего и не знал.

Надежда на то, что брат оправится, меркла с каждым днём. А посему Гордей ещё в дороге отправил посланца в Ненаглядово с худой вестью, дабы ко времени известить княгиню-мать и племянницу Оляну об угасающем здравии Огнеслава. Смолчал покуда Гордей о решении Рюриковича отдать Оляну за Запалова, одначе взял с Радомира обещание, что даст Запалов племяннице его заневеститься и неволить её не станет опосля свадьбы, а позволит привыкнуть к мужу негаданному и жизни чуждого ей доселе Краснодола.

Из Ненаглядово в Спасово путь короток был, а потому княгиня Вышенега с внукою первою прибыла и с печалью на челе встречала у крыльца терема сыновьёв своих.

Как только одним довелось остаться Гордею и княгине-матери, поведал сын и о доле Оляны. Вышенега и зароптала:

— Повторит она судьбу мою и матери своей: в раннем возрасте женою станет! Огнеслав!.. Огнеслав!.. — завертела головою княгиня, кручиною истомлённая. — И Властелина недугом охвачена из-за вести лихóй… слегла… нарóдит ли в срок?.. — вопрошала взглядом на сына мать. — И не венчана!..

— Известить бы Светозара Всеволодовича надобно…

— Погоди, Гордеюшка!.. — заволновалась пуще прежнего Вышенега, всё ещё страшась поведать сыну о пропаже Лагоды. — Ить[1] и я с худою вестью из Ненаглядово…

Гордей брови вскинул, как тетива натянулся, чуял нутром всем, о жене его сия весть.

— Прости сын мой, не уберегла я жены твоей! Не стала Лагода в Доброград вертаться, как наказывал… а ввечеру у капища, как отбыл ты… выкрали княгиню… соплеменник, Тих…

— Тихон! — закончил с жаром Гордей. Желваки так ходуном и заходились на щеках князя-сына. А в голове ревность заиграла, забурлила… Не сговору ль с Ладой быть⁈ Неужели мстит Огненная за неволю⁈ И Гордей не то застонал, не то зарычал. — Откуда, матушка, ведаешь, что Тихон⁈.

— Допрос учинила… Крепись, Гордей! Белояр тотчас же по следам пустился, да все нет вестей ладных…

Гордей глаза закрыл, втянул воздух всей грудью.

— Кто пособничал⁈ — загремел Гордей, вспомнив, что мать о допросе говаривала.

Вышенега обо всём, что знала, и повинилась.

Знать, не сговор! А легше нисколько не стало! Татьбою стала Лагода! В неволе жена не одну уж седмицу! А он и не ведал о сём всё это время!!!

— В Негодном лесу образуметь следовало сего СОПЛЕМЕННИКА!!! — вспоминая, как приложился к переносице Тихона, потёр Гордей кулак свой невольно. — Видать, слабину мою узрел, Валигорович! Ныне дорого поплатишься, посадника сын, за содеянное!.. — словно глядя сквозь стены дворцовые, процедил ярый князь. — Вели, матушка, Грома седлать! За Огнеслава молитвы и на расстоянии слагать можно! Был бы толк! — всё серчал Гордей, разумея, что не властен изменить долю брата. ДА ЛАГОДУ ВОРОТИТ!!! КОЛИ И ДОЛЖНО, ВСЮ ЗЕМЛЮ ИСТОПЧЕТ С ГРОМУШКОЙ, ДА СЫЩЕТ ЖЁНУШКУ!

Не успел Гордей в Ненаглядово и въехать, как узрел по дороге в град свой, дивно рубленный, всадника, по всему видать, нарочного.

Ить и посланец из Зареченска Гордея Милорадовича признал, ибо видел уж князя и доднесь, в походах с воеводою своим. А посему грамотку от воеводы и вручил князю, не мешкая, как велено было.

Как прочёл Гордей известия, вскинул глаза к небу, благодарствуя силы вышние, все, какие ни есть во свету. Ведомо теперь, где Лагодка. Зареченский уж и вызволить мог жену его к сему времени.

Стало быть, в Зареченск путь. Да на всяк случай мчать чрез сторожку чёртову, о коей в грамотке речь шла.

Кошель златом — плата гонцу! Пущай токмо малец дорогу скоренько кажет надобную.

А тем временем в той самой сторожке Лагоде снова были уготованы Тишанею мытарства.

Утро опосля грозовой ночи для Тихона отрадным стало, потому как чувствовал он, что силы к нему как-никак возвращаются. Не намерен он был нáдолго оставаться в своём схроне с Лагодкой. Ненаглядовскому князю труда не составит сыскать их в лесу, коль прознает о судьбе жены своей и воротиться с брани. А ЛАГОДУ ВДРУГОРЯДЬ ОТОБРАТЬ УЖ НЕ ПОЗВОЛИТ ТИХОН! А посему горел желанием Тихон в Торжок скорее податься. Да как с Лагодой совладать⁈ По своей воле ить не тронется его зазнобушка именитая!.. Да егда без выбора останется… уверует, что муж отворотился уж от неё… покорится доле! ЗНАТЬ, САМОЕ ВРЕМЯ ПРИРУЧИТЬ ЛАГОДУ!

— Лада, ты куда засобиралась ни свет ни заря?

— Вижу я: тебе уж лучше, сам в срубе хозяйничать стал. В печь поленья подкинул… сам и варевом попотчуешь ся. Я за ягодой да листом баярышника, у родника приметила его. Скоро не жди.

— Отчего ж угрюма⁈ Знать, не долго нам здесь прозябать! Сею седмицею ж в Торжок отправимся! Поглядим, чем народ честной там жалуют!..

— Хватит, Тихон, мечтать о несбыточном! След, поразмыслить, как отцу моему в глаза смотреть будешь, какой кары выпросишь!.. Вороти меня, а я за тебя хлопотать стану, как за брата рóдного!.. — внезапу вопрошать стала с мольбой во взоре Лагода.

— Не указ нынче нам Светозар Всеволодович! Сами себе хозяева теперича!Я отныне тебе за отца и мужа! А за брата меня оставь принимать!..

Расвирепел внезапу Тихон, в объятья свои медвежьи схватил стоящую у дверей Лагоду — и лобызать. Да так тщился доказать сим действом, что не брата суждено в нём разглядеть Лагоде, ажно сам еле устоял на ногах, в голове морок, одурь пьянящая!

А Лагода токмо и прочувствовала всем телом изнурение от того, что сопротивлялась ласкам непрошенным, нисколько неугодным. А как слабину Тихона уловила, стремглав вылетела из сторожки, раздражённо отирая рот рукавом. Схватила плетёнку, под навесом хоронившуюся и долой от избушки — да в исступлении серчать вслух:

— Бес в него вселился! ОДЕРЖИМЫЙ! И как выгнать беса сего⁈ Ан опасен Тишка днесь! Как противостоять ему⁈ Может, травок дать, успокаивающих, сонных⁈ Видать, без них не обойтись! А может, и не понадобится ужо⁈ Приду к роднику, а там уж, как уговаривались с богомольцами, ожидают меня избавители, зареченские, аль батьковы… аль неглядовы… — предалась грёзам Лагода.

Она намеренно просила богомольцев на сторожку не указывать местному воеводе, дабы Тихона уберечь от опалы. Пускай Тихон сам в Торжок путь держит! Здесь ему прощения не сыскать, поди, коль сам не одумается, не воротит её с повинной головой.

Да не знала Лагодка, что зареченский воевода выспросил у богомольцев, где они повстречали страждущую княгиню. Как узнал у какого родника, наперво о сторжке сей и подумал. А и где паче в сём сосеннике держать пленницу?

Выскочила на опушку с родником Лагода, а здесь лишь тишь да благодать её ожидает… Не оправдались сего дня её чаяния девичьи. Знать, покуда ей от плена не суждено избавиться…

А Тихон тем часом, что зверь раненый, заметался по сторожке. Одним взмахом руки нá пол смёл утварь со стола обеденного, кулаками забарабанил по дощатой столешнице. Противен он Лагоде! Пуще прежнего!

— Ничего! Разделишь со мною негу! Дай только прикоснуться! Со мной девки млеют… ты ль не одна из них⁈ Только что роду княжьего! — в сердцах выпалил оскорблённый Тихон.

А как поостыл, печь жарче истопил, воды нагрел и впервые после болезни опостылой омылся.

— Всё! Хватит! Час моею быть тебе, Лагода! А завтра в Торж-о-о-ок! Стерпится-слюбится!

Лишь сумеречная шумная возня лесных обитателей заставила Лагоду вертаться в сторожку постылую. Чтоб ненаглядно было, травицы без разбору нарвала в свою прохудившуюся плетушку близ избенки и понурая ступнула в неё, где чаяла, Тихон уж угомонился.

— Лагода! Думал, не вернешься, осерчала, иной доли искать вздумала… Ан нет! Знать, не равнодушна ты к моей участи… Аль и вовсе со мной в ладе век тебе быть-таки… — размечтался Тихон, расплылся в улыбке увалень и давай лобызать свободную ладонь Лагоды, благодарствуя судьбу за дар.

— Тихон, притомилась я, оставь меня… — попыталась Ладка увернуться от благодарствия оного, корзинку с травами на лавку примостив.

— Ладка, милая! Ненаглядная! Лю́бая! Желанная! — зачарованный твердил нелюб, устами тропку прокладывая от ладоней к ланитам да груди, вздымающейся от растущего возмущения.

— Довольно, Тихон! Я здесь! Оставь же…

— Нет! Не могу! Не проси! Моя! Лишь моя!..

Как ни силилась Лада, Тихона ужо не унять было…

Ладка и бранилась, и извивалась ужиком, и кусалась — всё бестолку. Миг, казалось и прошёл, ан Лада уж прижата на лежанке увальнем твердокаменным. Сорочка невольницы задрана по пояс, за косу златую крепко держиться одна ручища, иная тщится осквернить девственны прелести.

— Остановись, Тихон! За мной отец уж едет! Известить смогла я его, где хоронишь меня! Коль тронешь — головы тебе не сносить!

Тихон замер, как вкопанный. Неужель правду говорит⁈ Правду, верно! Глаза о том бают: горят огнём, торжество отражая! Оттого и весела была днями Лагодка!

— У-у-у! — застонал Тихон, томясь мукою душевною. — Что же ты сделала!

Затряс её плечи силою дюжею, замахнулся ладонью, да, опомнившись, сам себя по челу и треснул. Перекатился на спину, растянулся обок Лады, тревожно вперил глазища, будто в бесконечную высь небес. Додумалась Лагодка — тут ан необузданное вожделение Тишкино и показало хвост, ударилось в бега, пятками сверкая.

— С кем говорила, какого дня? — цеплялся, как за соломинку утопающий, так и не давая Лагоде подняться своею ручищею.

— С богомольцами, третьего дня, — твердо ответила Лагодка, всё же силясь покинуть ложе мерзкое, устрашающее.

Тихон приподняться хотел, взглянуть на зазнобушку свою, испить силушки в ея взоре ликующем, а тут — звук приглушённый, не то скрежет, не то стук глухой в дверцу дощатую.

И Лада, и Тихон переполошились. В Ладе надежда загорелась с новой силой, да в Тихоне ярость забурлила — не миновать беды непрошенному гостю! Схватил Ладу за предплечье, сдавил что есть силы и выдохнул:

— Вздумаешь бежать — и меня и себя сгубишь!

Кинул ей небрежно тряпицу захудалую, скрыть наготу на груди. Сам встал, ноги расставил на ширине плеч, руки в боки подпер. Глазами узрел какое-никакое да орудие, в случае надобности.

— Заходи, кого занесла нелегкая в глушь зареченскую!

Дверь со скрипом приотворилась. И Лагода увидела знакомое ей уж моложавое лицо. Слава Богу, Липка — богомольца-юнца занесло в сторожку.

[1] Ить . Устар . То же, что ведь .

Глава 24 Сторожка

Мужа с женой коли день поссорит,

ночь помирит.

Пословица

Токмо и показалась невдалеке искривлённая временем изба в сумеречном сосеннике, следовавший весь путь за зареченским нáрочным сломя голову Гордей протянул:

— Пр-ру-у! Громушка! Сбавь прыть! Дай дух перевести…

Промолвил Гордей сие, дабы подать знак сопровождающему, ибо желал сам наведаться в сторожку, а его велел обождать, покуда не вернется к месту.

Спешился князюшка, поводья кинул провожатому и с гулким сердцебиением пустился к срубу, в коем Лагода невольницею была сим временем.

Стучать не стал, ить и слышал возню людскую в избе, распахнул настежь двери и услышал вскрик напуганной Лагоды Светозаровны.

Лагода…

Застал он свою княгиню-молодку за тем, что с утвари деревянной в ведерце неказистое сметала стряпню, всю, что ни была приготовлена ею намедни, ибо покидать замыслила сию зареченскую темницу. Поодаль копошился какой-то малец-удалец, горнило печи ворошил, водицею гасил. И малец спужаться успел, обернулся, за ухват схватился. Кажись, и безус, а боронить-то храбрец!

Оглядел Гордеюшка взором всю избу, боле в теплушке никого и не видно было. Ан жаль! Рука сама тянулась к ножнам, еще с порога. Где ж соплеменник ея растреклятый — Тихон⁈

Заломила Лагода сперва руки, засим одною рукою ухватилась за стол, глаза прикрыла и присела на лаву. Прибыл князь светлый, муж уязвлённый! Чего ждать⁈ Позорной кары, аль прощенья вожделенного?

— Где он доброградавец, пёсий сын⁈ — надтреснутый голос Милорадовича внезапу разрезал тишину.

— Бежал, — испуганно выпалил юнец, уже и догадавшись, кто пред ними.

Вмиг вырос Гордей пред Липком, не страшась никакого ухвата, за ворот молодца ухватил, ить думал, паренек — прислужник соплеменника.

— Когда? Куда путь держит? Говори!

— Оставь его, Гордей Милорадович! Молодца я благодарствовать стану и денно, и нощно, что от беды меня вовремя уберег. Его стараньями сладилось всё, от плена уж я избавлена. Не гневайся! Не знает он, куда подался Тихон-лиходей! — тараторила Лада, страшась подняться, ноги будто приросли к полу. — И я не знаю, — соврала нарочно Лада, намереваясь уберечь мужа от новой беды, ить мало времени прошло с тех пор, как Тихона она уговорила бежать. Да с его хромотой далеко не скрыться ему, глупцу!

Вышел молча Гордей из сторожки, присвистнул провожатому своему, переговорил с ним с глазу на глаз, видно было, как зареченский кивнул ему и вдруг ускакал. Снова в избу шагнул князь. Одарил Лагоду взором пристальным, осмотрел её всю, с головы до пят. Будто искал изъяна. Приметил, на груди жена обтянута была тряпицею. По всему видать, изодрано платье жены. Желваки заходили на лице Милорадовича. Взгляд тут же невольно перполз на лежанку избёнки. Кулаки сжались сами собой, эх по Тихону бы приложиться им.

— Ехать верхом сможешь? — гнев и ярость искрили из уст Гордея, а Лада расслышала в его словах лишь грубость. В глаза не смотрела, побоялась презренье узреть.

— Смогу, — скоренько ответила Лада, радёханькая и тому, что Гордей с собою её берет. — Позволь проститься с богомольцем.

Ничего не ответил князь, снова вышел из избы, вынул из седельной сумки лакомую снедь для Грома и стал проверять подпругу своего скакуна.

Лагода крепко сжала руку Липка, снова благодарствовать стала с жаром его, что вовремя весть принес с Зареченска для Тихона худую: отряд воеводы-наместника путь держал к сосеннику за ней-пленницей. В ушах в тот час звенели лишь страшные слова Тихона: «Вздумаешь бежать — и меня и себя сгубишь!», посему опрометчиво слово дала горе-похитетелю: «Тихон, беги, молю! Со мной пропадешь, а я готова смерть принять от твоей руки, ибо не пойду с тобой ни за что ныне! Но слово даю, если спасешься, в Торжке встретимся, КОЛИ ОТРЕЧЁТСЯ ОТ МЕНЯ СЕМЬЯ… И МУЖ! Только тогда Богам и поверю, что ты моя судьба…!». Тихон схватил в охапку Лагоду и, не стесняяся запыханного гостя-богомольца, запечатлел на её устах прощальный поцелуй, сладкий, жадный, безумный, чтоб навек запомнился его зазнобушке. Лагода впервой не противилась… Мысль в его головушке и воссияла: «Знать, есть еще надежда на блаженное благондествие с лю́бою!!»

Так Лагода и спасла их обоих от гибели неминуемой…

А что же ныне?

Вот он муж… Как и грезелось!

Вот он желанный… Как и ни чаялось!

Да вот лют… немилостив…

Усадил Гордей Лагоду на Грома пред собой, всё также слов не роняя, богомольца и взором не одарил, лишь бросил кошель с монетами к ногам юнца. Коль правду говорит княгиня, знать, награды достоин малец. По всему видно неистовствовал князь-муж. Виноватого искал.

Лагоде невдомек. Зачем он так с молодцем? Хорошо, что Липкý в избе Лада предложила и помощь, коли надобна будет, и пристанище в Доброграде при батюшке родном.

Нетерпеливо пришпорил гнедого князь и пустился рысью в сторону Ненаглядово, опомнился чрез время, так и Лагоду потерять можно и скакуна загнать. Дрожит ведь вся, как осиновый лист, к нему и прижаться боиться. Усмерил шаг Грома и произнес намеренно бесцветно:

— Ты замерзла, охабень согреет.

Одной рукой он придержал вожжи, другой стянул с крупа коня накидку, протянул Лагоде. Но и набросив одежу, Лагода была натянута, как тетива. Тогда Гордей силою придвинул её к себе.

— Путь не близок! Без привала Гром свалиться с ног. У речного брода станем до зари.

— Я могу идти пешком, — необдуманно пролепетала Лада.

— Дорогу ты не знаешь. Коня жаль, — холодно отрезал Гордей, давая понять, что придётся самой идти, коль воспротивится.

Минуя очередную луговину, остановились, как и сказал Гордей Милорадович, на узкой лесной прогалине близ речной отмели.

Спрыгнув с коня, Гордей, было, потянулся помочь спешиться Лагоде, да та справно поспешила сама приземлиться на густую траву.

Гордей отстегнул седельную сумку, положил её небрежно на островок с невысокой травой.

— Найдешь в сумке снедь. Я не голоден. Напою Грома, наберу воды в дорогу.

Пробираясь сквозь камышовые заросли, Гордей быстро нашел пологий бережок реки. С него было удобно и самому напиться речной прозрачной воды.

Тишь. Ночка ясная щедро усыпала яркими самоцветами небосклон.

А на сердце тьма непроглядная…

Огнеслав, Оляна, Лагода… Горечь их судеб эхом отзывалась в сердце княжьем.

Лагода сама не своя была. Ее так и знобило. К снеди не притронулась, хоть и голодна к тому времени была. Кусок в горло не лез. Все также кутаясь в охабень, Лада присела у раскидистой ракиты, прислонившись к ней спиной.

Так и застал ее Гордей Милорадович. Он протянул ей баклагу с водой и стал разводить костер.

Молчание князя душило Лагоду, она не смело, почти прошептав, обескуражила его:

— Вернешь отцу?

— Не для того мы клятвами обменивались у алтаря, чтоб при первой же горести, смалодушничать, бесам дать править нашеми судьбами. Ить одна она у нас теперь на двоих.

Каждое слово мужа Лагода с упоением слушала, казалось, должно ей успокоиться, да в сторону её он так и не глянул ни разу. Противна она ему. А разве может и быть по-другому? Тихон верно говорил: «Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…» Да ведь не знает Гордей! Верна она ему, верна! Да хоть и кричи, не поверит ведь!

— Меньшухой быть мне в доме твоем? — все не унималась Ладка.

Гордей невольно, а все ж кольнул отповедью:

— Коль обряду языческому верна была, такой доли б не миновала, должно быть. Отчего вопрошаешь эдак? Будто муж я мил. Словно маета одолела? Прощались, хладна была. Казалось, радовалась моему отъезду…

— Виновата я, князь, пред тобою… — хотела было оправдаться Лагодка и признаться, что сдалось её сердечко в день прощанья, только запоздало оно — отбыл муж уж. А тут татьбою суждено было стать…

Да Гордей не дослушал, своё домыслил. Завёлся и вторить:

— Виновата… Мне неотёсанность Тихона-мужика отныне благодарствовать, что в объятья мужа теперь тебя загоняет⁈

Тут он намеренно прошелся взглядом по верху ее рваного платья. Не укрыться Тихону от расплаты, его лазутчики найдут его, где бы то ни было, отдан уж приказ чрез провожатого в стожку!

Лагода съежилась, руки на груди скрестила.

— Ты в праве гневаться! Я не ропщу… Ты честен был со мною с первой встречи. Я заслужила недоверие твоё, князь! Но только не презренье…

В её голосе звучала мольба. Вот-вот её голос дрогнет, и он услышет тихий плач. И тогда он пропал! Гнев, коим Тихон распалил князя, был для него единой преградой, дабы не прижать жену к груди, словно утопающий за соломинку хватался он за него. Да токмо и та соломинка готова была рассыпаться в прах. Да пуще страшил норов Лагоды Светозаровны, ведь запал он ей в душу, знает сам про то, да все одно к себе до ныне не волила подпускать. Бросалась словами злоречивыми, горячными: «Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет!», «Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!».

Гордей выдохнул мягко:

— Сядь ближе к огню.

Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая. Лагода замерла на мгновение, будто всё ещё сомневаясь, но потом в глазах её мелькнул тот самый огонёк, который Гордей так редко видел и так часто ловил себя на мысли, что хочет видеть снова. И она улыбнулась. Искренне, лучезарно, без тени прежней настороженности или гордости. В этой улыбке не было ни вызова, ни страха — только тихое, робкое доверие, которое она наконец-то позволила себе.

Она опустилась на указанное место, и в тот же миг ощутила жар не только костра, но и его объятий — будто братских, убаюкивающих, таких тёплых, что у неё перехватило дыхание. Гордей обнял её, не спрашивая позволения, и она не отстранилась, а напротив — прильнула к нему, словно искала защиты от всех бурь, что обрушились на её долю.

Теперь никому не хотелось нарушать тишины, вопрошать и отповедью ранить. Пусть царит перемирие! Пусть хотя бы эта ночь будет мирной. И время сжалилось — замедлило свой ход до зари, словно понимая, что эти двое заслужили хотя бы несколько часов покоя.

Глава 25 Сестры

Сестра с сестрою, как река с водою.

Пословица

Благодатный, хоть и беспокойный сон овладел Лагодой у самого рассвета. Они так и заснули близ костра: Гордей, привалившись спиной к стволу ракиты, а Лагода — устроившись на его груди, укрытая охабнем. Князь не сразу её разбудил — жаль было тревожить ту тихую отраду, что впервые за долгое время появилась на её лице. Лишь когда самого его дрема стала одолевать, а рука, обнимавшая жену, онемела, он ласково растормошил Лагоду, помог ей подняться, усадил на Грома и позволил коню рысью тронуться с места. Лагода, ещё не до конца очнувшись от сна, доверчиво прильнула к его спине, и в этом безмолвном движении было больше тепла, чем в любых словах.

Теперь дорогою беседа сама собою завязалась. Ночного разговора уста обоих избегали, спервоначала о судьбе Огнеслава и воле Рюриковича поведал Гордей, засим выведала Лагода о том, как прознали о ее татьбе ненаглядовцы.

К полудню добралась супружеская чета до врат Ненаглядово. Встречаюший люд ликовал, приветствовал князя с молодой княгинею, подбрасывая шапки вверх, выкрикивая свадебные прибаутки. Ить не догулял народ на пиршестве их званом! Мальчишки бежали за конём, восторженно голося, а две бойкие бабёнки даже попытались перекрыть Грому дорогу, размахивая рушниками и зазывая молодых на «вторую свадьбу» — погулять, дескать, как следует. Гордей придержал коня, окинул их озорным взглядом и крикнул:

— Нешто мало гуляли⁈ Дайте княгине дух перевести! А то, глядишь, и сбежит — догонять придётся, а я ужо набегался!

Народ одобрительно зашумел, приветствуя шутку князя. Лагода подняла глаза на миг — и сама невольно улыбнулась: Гордей, поймав её взгляд, подмигнул так лихо, что она снова опустила лицо, а щёки её заалели пуще прежнего.

Выказывал радость своему люду Гордей, Лагода же глаз не поднимала, щеки её алели от пристального внимания.

На пороге княжьего сруба встречала их лишь Веселина Светозаровна. Лобызанья пылкие, слезы неудержимые сестёр позволили Гордею отдать наказы дворне, утешиться вестями со Спасово. Огнеслав, хоть и был до сих пор в беспамятстве, да всё Спасово молитвами, плачем не прекращало смерть гнати со своего двора.

Решил Гордей Милорадович ночь с супругою провести в Ненаглядово, а по утру тронуться с ней в Спасово. Народ украдкой шептался: «От себя князь не пущает, крепко привязала его княжна рудой косою! И татьба, и молва не помеха…»

Весь день сестры не расставались, Веселина Лагоде покоя не давала распросами о Тихоне, о жизни в зареченской сторожке.

— Лагода, одного не пойму: что с Тихоном-охальником теперича будет⁈

— Бежал он, в Тор… — спохватилась вдруг Лада, не договорила «…в Торжок»: не надобно и Весёле знать, куда подался Тихон. Пускай живёт подале да в достатке, средь люда бывалого, удалого, глядишь, купеческая дочь какая и приглянется, — …втор ой раз не сайдет ему с рук, знать должен! Видать, далече подастся! — выкрутилась Лагода подбирая слово, что заменит её сорвавшееся: «в Тор…».

— Дурак! На ТЕБЯ да МУЖНЮЮ позарился! Когда Яринка ему токмо и чета! Ты знаешь, Яринку я выгнала с земель Ненаглядовских и Доброградовских, — не удержалась и всхлипнула Веселинка. Ведь вместе они росли, все печали да радости делили доныне.

— В сердцах ты Весёла рассерчала, знает она сие, не раз еще к ногам твоим бросится. Вот увидишь! Как в Доброград воротишься, она ужо и там, меж дворов бродит. А я зла не держу, сама во всем виновата… А любовь она такая… Жаль Ярину!

— Какая? — донемалась несведущая в делах сердечных Веселина.

— Такая… слепая, — вздохнула Лагода и вдруг, усмехнувшись, добавила: — Помнишь, как на ярмарке в Доброграде Дарьян за ней ходил, как телок? А она на него и не глядела! Всё в облака смотрела, в которых Тихона рисовала. А Дарьян, бедный, даже с кузнецом поссорился, чтоб для неё колечко серебряное выменять. Ну да ничего, авось опонится Ярина, о Дарьяне вспомнит, если в себя придёт.

— Дай-то Бог! — перекрестилась Веселина. — Стало быть, верно я разглядела, ведомо тебе о ней, о любови, раз так складно о ней баешь. Покорил-таки твое сердце Гордей Милоралович?

— Весёла! — смущаясь, кинулась в объятья сестры Лагода. — Страшно! Что будет?

— А у самой глаза сияют, будто смарагд! А то и будет! Счастье разделишь с Гордеем Милорадовичем на двоих! Радость поселиться в сей чертог, придет день, и детскими голосами наполнится он. Ты только боле не дури! Нрав умерь! Как и должно жене, уступай, мирись первою…

Еще долго Весёла поучала старшую сестру, будто знала жизнь замужнюю. Да Лагода и не слушала её, лицом сияла, а перед глазами всё своего мужа видела. Радушного, задорного, милостивого, заботливого… Она так размечталась, что Веселина дважды позвала её по имени, прежде чем Лагода очнулась и переспросила: «Что? А? Да, наверное…» — хотя и не слышала ни слова.

Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.

Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней — гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.

Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.

Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.

Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.

Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.

Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…

Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»

Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.

— Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, — он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, — ромашка и мята пьянят и дурманят! — Гордей с нежностью коснулся устами её лба. — Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» — князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: — В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.

Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.

Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.

«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»

Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.

Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё — что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.

Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив — она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала:

— Милый…

Гордей, словно услышал слова Лады, и крепче прижал её к себе.

А в окно уже заглядывал новый рассвет, и первые лучи солнца золотили их сплетённые тени на белоснежных простынях.

Так был встречен новый рассвет в Ненаглядово…

Глава 26 Заблудшие души

Как ни биться, а от смерти не отбиться.

Пословица

Воле Рюриковича — обвенчаться Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой, не суждено было сбыться. Две седмицы бился со смертью старший князь Милорадович, да и сию битву, крайнюю, проиграл, так ни разу и не придя в себя.

Не удостоился князь усопший неугомонного плача люда спасовского, ибо почитали его, как положено своего наместника, но не любили. Одна Вышенега дала волю слезам, искренне оплакивая своего первенца. Да брат Гордей — слезы не проронил, да мрачен был, яко грозовая туча.

Лишь Оляна все еще не могла принять потерю отца. Знала она о молве, что отец супругу, мать её, не любил, но к дщери своей он относился, как должно отцу, с теплотой. Так было, покуда не появилась в Спасово раскрасавица Властелина Светозаровна. С её приездом князь Огнеслав, казалось, забыл и о ней, и о матери своей и ком бы то ни было. Не отходила Олянка ни на шаг от Вышенеги и Гордея в дни погребения Огнеслава да скорби по нём. Искала утешения в объятиях родственных.

А что же сёстры доброградовы? Лагода, как и должно жене брата, подле мужа и свекрови скорби предавалась. Веселина Светозаровна не ведала о постигшей беде Спасовских князей, ибо покинула намедни Ненаглядово и отбыла в родимый Доброград, к сёстрам самым меньшим. Сопровождать её до Негодного леса довелось по просьбе Гордея Милорадовича дружинникам во главе с Белояром Багреевым и Дарьяном-доброградовцем.

Ан Властелина всех удивила: из светелки своей все дни не выходила страдалица, заперлась, лишь Бабуре ходу в опочивальню давала. А в день погребения Огнеслава, молва по чертогам Спасовского дворца разнеслась: покинула Властелина Светозаровна град Милорадовичей, тайком от всех. Одначе оставила Власта в своей опочивальне послание родному отцу с покаянием и мольбою о прощении заблудшей своей души. Куда путь держит не обмолвилась ни словом. Да кривотолки и так породились, мол, подалась княжна в девичий чужедальный монастырь, грехи замаливать.

Одначе грехи её да новопреставленного князя Огнеслава пришлось всему спасавскому люду замаливать: пришла на Спасово хворь лютая — чума чёрная, смерть коварная, растреклятая.

Как ни бились целители да знахарки, чародейки да ведуны, а треть спасовцев прибрала к своим рукам напасть нежданная.

Казалось, жизнь на этой землице замерла. Замерла до первых заморозков. Гордею Милорадовичу, токмо и пришла горе-беда в их сторонку, пришлось запретить и спасовцам, и ненаглядовцам покидать свои земли, разносить пó миру за собою болезнь мученическую. В первые же дни велел он укрыться от напасти в Ненаглядово и матушке своей, и супруге Лагоде, и племяннице. Сам остался в Спасово княжить, со Скордяем-знахарем биться с лихолетьем.

Страшное бремя возлегло на его плечи.

В канун Рождества чума отступила, принялся люд спасовский потери подсчитывать, ужаснулся, еще долго плач разносился близ скудельниц[1] . Ненаглядово беда стороной обошла, ибо Лагода, княгиня хоть и молодая, да в ведовстве толк знающая, встречала пришельцев в граде поперву в лагере, наскоро уготованном. Общники-вольники любым хворям ходу не давали. Так и спасено было Ненаглядово.

За три дня до Рождества из Спасово первая весточка принеслась почтовым голубочком, остерегался Гордей доныне и такого сообщения с градом драгим сердцу, с градом, своими же руками возведенным.

У Лагоды, всем приметно было, дрожали руки при чтении единого послания от мужа-князя, для нее и матери писанное. Возвещал Гордеюшка о бедах перенесенных, потерях и упадках в делах ремесленных, люд изможден горестями, понур и всё еще напуган. Обещался приехать Гордей, к Рождеству поспеть, празднество громкое разом встречать. Спасово покуда (до вешней пашни) решил вверить Белояру и Скордяю.

— Белояру, стало быть!.. — шепотом произнесла Лагода, неспроста улыбнулась, и тут же грезить о встрече близехонькой.

С Веселиной-то из Доброграда она вела переписку рьяно, отцов град был своевременно извещен, хвори и не ведал их люд. Не меньше порадовало и признание Веселины в письме, что люб ей Белояр Багреев и что сама того неведала, как сталось, а полонила и его сердце сестрёнка в ответ. Еще в Негодном лесу, в дороге к Доброграду, опосля событий горестных с Огнеславом и Властелиной, молодые тайно объяснились, обетами обменялись чувствия сберечь. А покуда уговор держали молчать о сговоре. Лишь ей, Лагоде призналась в том Весёла. Молила сестра меньшая подсобить в делах сердешных. Боязно ей было. А коли батько соизволение не даст под венец с Белояром идти, аль Гордей Милорадович в том дурное узреет⁈

И тепереча готовилась Лагода встретить мужа. Истосковалась душа, страшилась и пела наравне. Как Гордеюшка встретит, приветит ли? Не охладело ли его сердечко к ней? Вспоминала оные ночи, крайние, что дрожала как осиновый лист в объятиях желанных, а ведь так и не набралась смелости сделать первый шаг, довериться, расстаться с девичеством. А тут смерть Огнеслава… не до нежностей, ласк и нег. Засим чума растреклятая, разлука нещадная, ожидания тягостные… Неужто не познать им счастия⁈ И беды будут сыпаться на их долю, как из прохудившегося решета!

Убронство своё рождественское Лагода уже смастерила, сарафан цвета спелой вишни радовал взор, осталость по низу пустить парчовой ниткой узор незатейливый, с особой тщательностью принялась за вышевку Ладка и ночью не смыкала глаз, всё плела дорожки витые по полотну, будто бы судьбу ворожила.

А поутру дружно хлопотала с Вышенегой и остальными ненаглядовцами по хозяйству. Жизнь в граде снова заиграла яркими красками. И зима теперь не зима, словно весна раньше времени пришла!

Застала вскорости Лагоду ликующая молва люда, что князь Гордей Милорадович во врата градские уж и пожаловал, на ярморчной поляне. Поутру местному волхву оказывала помощь Лада, перевязывала его младому сыну рану, горемыка рассек топором ногу. Дочь Марьяна о ту пор возвращалась с коромыслом и вёдрами полные студеной водой. И она уж весть знала, про то, что Гордеюшка вертается. Взором обменялись девицы, да неласковым, ить обе грезят об одном и том же. Добрые люди давно поведали Лагоде о несчастной судьбе Марьяны, о горе-любви её к князю, и о том, что заставило дочь волхва распрощаться с дивными косами… И вмиг догадка пришла Ладке, что Марьяна нарочито наворожила Тихону неправду. Бедолага! Неужто еще верит ворожбе её! А зла на Марью не держала. Знать, судьба, и она заставила Гордея выбор меж них сделать! Токмо б не расхолодило, токмо б злому року дале судьбами их не вершить…

Как ни волилось Лагоде броситься навстречу мужу, а добросовестно своё благое дело она исполнила, благодарствия от семьи волхва почитай уж и не слышала, летела к терему княжьему по снежному настилу.

А в тереме капошились дворовые к трапезе, шумливой и мнголюдной. Вышенега из объятий долго не выпускала сына, Олянка всё крутилась кругом, своего череда дожидалась тепло поприветствовать дядьку Гордея.

Ворвалась и Лагода в чертог парадный, в наряде скромном, глаза горят радостию, а слова, бишь, дорогою все выговорила, будто немота навек обуяла. Неловко озябшими руками стряхивать с подола на ходу стала сор, коего и не было вовсе, готовясь принять объятия желанные.

Гордей улыбнулся. И скромность Лагоде к лицу! Мороз-шалун раскрасил румянами её лицо, будто и краше стала, и милее сердцу…

[1] СКУДЕ́ЛЬНИЦА , -ы, ж. В старину: широкая и глубокая яма, служившая для погребения умерших от массовых эпидемий, голода и т.п.

Глава 27 Ночь-ворожея

И день-то светел, и ночь коротка, коли милая пришла.

Пословица

Гордей приехал в Ненаглядово ещё засветло, и день тянулся долго: он отвечал на вопросы горожан, чьи родные оставались в Спасово. А кого и дурная весть не обошла стороной — с чумой уговора не сладить.

Вышенега поведала о трудностях да тягостях Ненаглядово: немного их, коль сравнивать со Спасово, а всё же есть. Помудровать есть над чем и тут Милорадовичу.

Ко всему прочему, Гордея беспокоила Лагода — тиха, скромна, будто отводит взор. Будто кто подменил Строптивицу!

Когда солнце стало клониться к закату, Вышенега распорядилась баньку растопить для Гордея и иных пришлых из Спасово. Властно разогнала она люд от князя с беспокойством материнским. А и ему отдых нужён! С младой женой побыть бы наедине часок-другой.

Да и Лагода услужить мужу радёхонька, наготовила ему сменные одежды, и постель застелила добрым домотканным полотном, а вдруг сон дневной сморит уставшего с дороги князя. И сама обрядилась в чистые одежды, ить славить собралась на капище прибрежном богов, за то, что вернули мужа в здравии.

А ить глупая! Не до сна Гордею! В баньке наскоро попарился и облачился второпях в одежды. Застал Лагоду на выходе из поварни с требою в руках: орехами узелок изрядно ея звенел.

— Лагода! Избегаешь меня… Аль не свыклась с мыслею, княжить в Ненаглядово?.. Вижу, богам собралась преклониться… О чем на сей раз молить будешь? Не навестить ли Доброград родимый вскорости? Не спеши давать ответ. Позволь поговорить нам, объясниться, сколь невзгодам суждено вершить нашими судьбами? Да не здесь! Пусть так, — он еще раз окинул взором её узелок, — на брегу, боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…

У Лагоды сердце бешено заколотилось, как только завидела мужа, а слова его еще быстрее заставили кровь бежать по телу. Неужто робость её так расценил Гордей? Неужель невдомек ему понять, что разлука сему виной? Кабы не она, виновница, не разнять бы их объятия пылкие, счастливые! Эхом пронеслись слова его «…боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…» Она готова дать ответ! Да вот только… Может, он утешение нашёл в объятиях иных⁈ Сколько их — Марьян таких⁈ Чай, и в Спасово вдовы да девицы лицом гожи! Ведь она ласкою так и не одарила мужа!

Ничего не осталось Лагоде, как кивнуть головою, в знак согласия. Что ж, бояться несчастья — и счастья не видать!

Терпеливым Гордеюшка старался быть дорогою до капища, всё пытал у Лагоды про жизнь в Ненаглядово да Доброграде. По отповедям её, казалось княгинюшка прониклась и к ненаглядовцам. Отлегло маленько… Ить было б счастье, а дни впереди!

На брегу преклонилась Лагода поперву к Богам, всё шептала молитвы благодарственные да испрашивала прощения за прегрешения свои вольные и невольные, просила счастьем одарить чету их супружескую. Обещалась Даждьбогу, коль Гордею Милорадовичу всё так же люба она, совершить свадьбу с ним старобрядческую, как и полагается истово верующим.

Покуда Лагодка слагала молитвы, сам Гордей колен не преклонил ни к одному Богу, не стал он смущать её своим присутствием. Он стоял поодаль, прислонившись к старой берёзе, и смотрел на неё — на её склонённую голову, на золотые волосы, что выбились из-под платка и трепетали на ветру, на её руки, сложенные у груди. Она была прекрасна в этом мгновении — искренняя, уязвимая, настоящая. И он вдруг понял, что никогда не видел её такой: не во гневе, не в упрямстве, не в страхе, а в тихой, покорной молитве. Словно сама ночь-ворожея обняла её плечи, шепча свои древние тайны.

Когда Лагода поднялась с колен, Гордей шагнул к ней. Взял её за руку, привлёк к себе и заговорил тихо, но твёрдо:

— Лагода, я тоже хочу сказать тебе кое-что. Я много думал, пока был в Спасово. Думал о нас, о том, что было, и о том, что могло бы быть. Ты не знаешь, сколько раз я ловил себя на мысли, что мне не хватает твоего голоса. Даже когда ты сердилась, даже когда бросалась словами, как стрелами. Я понял одну вещь: я не хочу больше быть с тобой лишь по обету. Я хочу, чтобы ты была моей по своей воле. Чтобы сама пришла ко мне. Не из долга, не из страха перед отцом или перед людской молвой. А потому что захочешь.

Он помолчал, заглядывая в её глаза, в которых дрожали отсветы лунного света.

— Я люблю тебя, Лагода. С первой встречи, наверное, полюбил. Упрямую, дерзкую, колючую, как ёж. А ты? Ты можешь сказать мне сейчас, без оглядки на других, что я тебе не безразличен?

Лагода замерла. Сердце её колотилось так, что, казалось, слышно было даже ветру. Она хотела сказать — тысячу раз хотела! — но слова будто вязли в горле, как густой мёд. Она зажмурилась на миг, а когда открыла глаза, в них стояли слёзы — не горькие, а светлые, как утренняя роса.

— Гордеюшка, — выдохнула она, и голос её сорвался, — я… я дурёха. Всё это время я боялась сказать тебе, что… что не представляю жизни без тебя. Что ты вошёл в моё сердце в тот самый день, когда появился в малиннике. А я, глупая, гнала тебя, боялась. А теперь…

Она не договорила — Гордей прижал её к себе, уткнувшись носом в её волосы, и она почувствовала, как он вздохнул с облегчением, как расслабились его плечи, словно он нёс на них неподъёмный груз все эти месяцы.

— Тише, тише, — прошептал он, поглаживая её по спине. — Теперь я всё знаю. И мне больше ничего не нужно, кроме этих слов. Кроме тебя.

Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел так, как смотрят на чудо — с благоговением и любовью.

— Хочешь, мы не будем больше ждать? — спросил он. — Я не про свадьбу, старую или новую. Я про то, чтобы просто быть вместе. Каждый день. Каждую ночь. Без страха, что кто-то разлучит. Ты согласна?

Лагода, чувствуя, как тает внутри последняя льдинка страха, кивнула, и на лице её расцвела улыбка — та самая, лучезарная, которую Гордей запомнил ещё у костра в ночь примирения, когда она впервые по-настоящему улыбнулась ему после вызволения из злополучной сторожки.

— Согласна, — шепнула она. — Согласна, Гордеюшка.

Он поцеловал её легко, едва касаясь губ, словно пробуя её доверие. Она не отстранилась. Тогда он обнял её крепче, и они стояли так долго, пока звёзды не начали тускнеть, уступая место далёкому свету начинающейся зари.

— Замерзла? — когда неласковый морозный ветерок коснулся их лиц, спросил Гордей и, дождавшись её подтверждающего кивка, добавил: — Возвращаемся домой?

— Пойдём, — ответила Лагода, беря его под руку.

Они возвращались в Ненаглядово уже не как князь и княгиня, не как муж и жена по обету, а как двое, которые наконец-то нашли друг друга. Ночь-ворожея подарила им то, чего они так долго искали, — не слова, не клятвы, а тихое, настоящее понимание, что они теперь одно целое. И никакие тати, никакая чума, никакие разлуки не смогут этого изменить.

Глава 28 Пути Господни неисповедимы

Не всё то ворожит, что ворожит, а что сбудется — то судьбой положено.

Пословица

Эта рождественская ночь останется в памяти Гордея и Лагоды как одно из самых ярких, светлых воспоминаний. Гордей и прежде знал, что Лагода чиста, — чуял сердцем, видел в её смущении, в том, как она сторонилась его прикосновений в бане и в брачной клети. Уверенность его в этом растоптала растреклятая сторожка Тихона…

Истомлённый негою, он проснулся затемно, ещё до первых петухов, и долго смотрел на неё — спящую, с влажными ресницами, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с её лица даже во сне. Волосы разметались по подушке золотым потоком, и Гордей осторожно коснулся пряди, боясь разбудить. Лагода, даже во сне, почувствовала его прикосновение, чуть слышно вздохнула и придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

Гордей закрыл глаза и вспомнил, как Лагода в эту ночь одарила его самым ценным подарком, каким могла — осознанием, что Тихон, на счастье, так и не прикоснулся к его жене в сторожке.

— Знаешь, Лагода… Я ведь давно понял, что ты не со мной вела бой, а со своим девичьим страхом пред плотской близостью. Как ни пыталась ты меня поперву уверить в обратном, а не известна тебе ласка мужская! Ты боялась не меня — ты боялась потерять себя в этом чувстве. Позволь развеять твоё заблуждение: нет бесстыдства в том, коли обоих сила неведомая к друг другу всечасно влечёт… Не то ль дивный дар богов: чувствия испытать, что всех сильней да краше, отрадней да слаже⁈

Лагода тогда не ответила, только прижалась к нему крепче, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь — не от холода, от нахлынувших чувств. А потом она подняла на него глаза, влажные от слёз, и прошептала:

— Ты прав, Гордеюшка. Я боялась. Думала, если отдамся — стану слабой, потеряю волю. А теперь поняла: с тобой я становлюсь только сильнее. И я хочу… чтобы ты всегда был рядом. Слышишь? Всегда.

Гордей тогда не выдержал — притянул её к себе и целовал долго, пока у обоих не перехватило дыхание. А потом, уже почти проваливаясь в сон, она вдруг открыла глаза и спросила, чуть слышно:

— А если бы… если бы Тихон… — она не договорила, но Гордей понял.

Он не дал ей договорить. Сжал её ладонь и усыпал поцелуями, счастливый, что Тихону она-таки не досталась. Она вся, без остатка, принадлежала лишь ему одному…

Утро встретило их серебряным инеем и тихим снегопадом. Гордей провожал Лагоду взглядом, пока она собиралась в поварне, чтобы накормить его завтраком. Он стоял у окна и всё думал о том, как же она изменилась. Вместо колючей, строптивой девчонки перед ним была женщина — спокойная, умиротворённая, счастливая. И за это счастье он был готов заплатить любую цену.

Он смотрел, как она ловко управляется с горшками, как напевает что-то под нос, как поправляет выбившуюся прядь волос. И вдруг поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё вечность. Что ему не нужны больше ни победы, ни битвы, ни слава. Только она. Только эта комната. Только это утро, когда мир кажется заново рождённым.

Но Гордей понимал: есть ещё одно дело, которое не даёт ему до конца выдохнуть. Тень Тихона всё ещё витала где-то на краю их счастья, и он чувствовал, что судьба не оставит их в покое, пока этот узел не будет разрублен. Он ждал вести от своих лазутчиков о Тихоне и всё думал, как с ним поступить.

Эту весть Гордей получил лишь в Крещенский сочельник, когда Ненаглядово уже готовилось к освещению воды. В город примчался долгожданный гонец, худой, запылённый мужичонка, который, спешившись, долго отдышаться не мог. В руках у него был зажат засаленный свиток — письмо Скордяя. Гордей принял его тайком в своей челобитной.

Развернув пергамент, Гордей пробежал его глазами. С каждой строкой лицо его выражало всё большее удивление. Когда закончил, перечитал написанное снова, будто надеялся, что ошибся.

А из письма можно было узнать, что Тихон, добравшись до селения под Торжком, задержался там на несколько дней — пил, то ли празднуя своё «освобождение», то ли заливая горе. В какой-то из вечеров, сильно пьяный, он полез в драку с местными мужиками в корчме. Кто-то выхватил нож, и Тихон, не успев даже защититься, упал, пронзённый в бок. Нашли его наутро в подворотне — с открытыми глазами, с замершей на губах полуулыбкой. Или это просто гримаса смерти, уже никто не разберёт.

Люди, узнавшие его, сообщили воеводе. Воевода, сверив приметы, отправил весть в Спасово. Скордяй, немедля, переслал её Гордею.

Гордей стоял у раскрытого окна, глядя на багровый закат, который медленно угасал за горизонтом, и странное, тягучее чувство охватило его. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал радости. Только пустоту — как будто что-то важное, что он должен был сделать сам, ушло из его рук навсегда. Будто он готовился к долгожданной битве, точил меч, продумывал каждый удар, а когда пришёл на поле — противника уже не было. И эта ненаступившая схватка оставила в душе зияющую рану.

— Глупая смерть, — сказал он вслух, пряча свиток за пазуху. Голос его прозвучал глухо, будто он говорил не с гонцом, а с самим собой.

Гонец, переводивший дух на одной из лавок в челобитной, поднял голову:

— Так что прикажете, князь? Вертаться?

— Вертайся, — ответил Гордей, не оборачиваясь. — Скажи Скордяю: я всё понял. Пусть не ждёт ответа.

Гонец поклонился, вышел, и вскоре за окном послышался удаляющийся топот копыт. А Гордей остался один. Он снова повернулся к окну, но солнце уже скрылось из виду, оставив лишь багряную полосу на горизонте, которая медленно таяла, уступая место сумеркам.

Он долго стоял так, глядя в темнеющее небо, и думал. Ему казалось, что всё, что он держал в себе — гнев, ревность, жажда расплаты, — вдруг лишилось смысла. Они были острыми, как меч, готовым рассечь врага, но оказалось, что враг уже мёртв. И этот меч теперь бесполезен. Гордей не наказал Тихона.Он даже не успел его простить — судьба оказалась быстрее и безжалостнее его. Она сама всё решила.

«Лагода принадлежала лишь мне, — подумал он. — Это главное. Всё остальное — прах».

Он вспомнил, как она улыбалась ему сегодня утром, как её волосы золотом струились по подушке, как она шептала его имя во сне. И вдруг понял: Тихон уже давно ничего не значил. Он был лишь тенью, которую они оба не могли разглядеть. Теперь тень исчезла.

Гордей закрыл ставни окна и медленно, словно сбрасывая с плеч тяжёлую ношу, направился в опочивальню, где его ждала Лагода. Там, в её объятиях, он надеялся найти то, что не могла дать ему весть о смерти врага — покой. Настоящий, глубокий, без оглядки на прошлое.

Эпилог

Где любовь, там и Бог, где совет, там и свет.

Пословица

Весеннее солнце уже припекало по-настоящему, когда в Спасово собрались гости на свадьбу Веселины и Белояра. Храм был украшен белыми лентами и полевыми цветами, а людской гомон стоял такой, что, казалось, сама земля гудела от радости. Белояр, облачённый в торжественный кафтан, выглядел суровым и растерянным одновременно, словно не верил, что это счастье пришло и к нему.

Гордей, стоя у алтаря, не сводил с друга насмешливого взгляда. Он терпеливо ждал своего часа и, когда священник объявил молодых мужем и женой, громко, на весь храм, крикнул:

— Горько!

Толпа подхватила, и Белояр, смущаясь, но улыбаясь, поцеловал свою невесту. А Гордей, похлопав его по плечу, шепнул:

— Ну что, друже, теперь и ты в нашем строю. Помни, как я на своей свадьбе страдал? Теперь твой черёд! Я тоже буду «нетерпеливым дружкой» под дверью!

Белояр только покачал головой, пряча улыбку, но в глазах его светилось столько тепла, что Гордей понял: друг счастлив. И он был рад за него.

После венчания, когда пир уже перевалил за середину, Гордей поднялся с места и объявил:

— А теперь, дорогие мои, ждёт нас ещё одно торжество! Для тех, кто чтит обычаи предков, для тех, кто знает, что любовь не знает границ — ни земных, ни небесных!

Лагода, стоящая рядом, залилась румянцем. Она не ожидала, что Гордей решится на это так скоро, но в его глазах был тот самый озорной огонёк, который она так любила.

Языческий обряд их свадьбы проходил у реки, на той самой поляне, где когда-то Лагода молилась Даждьбогу, прося спасти мужа. Теперь на этом месте горел костёр, а волхв, седой и мудрый, водил их вокруг огня, читая древние слова. В отличие от христианского таинства, здесь, у языческого костра, Гордей не казался Лагоде чужим. Он по велению волхва, взял в руки венок из полевых цветов и надел его на неё, а потом обнял и прошептал:

— Теперь я твой по всем законам. И земным, и небесным. И никому не дано нас разлучить.

Лагода улыбнулась сквозь слёзы, и её улыбка — та самая, лучезарная — озарила эту ночь ярче любого костра.

Через несколько недель. Лагода всё чаще замечала, что Гордей стал пропадать в своей мастерской — маленькой светёлке, куда она раньше не заглядывала. Сначала она не придала этому значения, но когда Добрава, приехавшая погостить, шепнула, что князь что-то мастерит, Лагода не удержалась и решила подсмотреть.

Она тихонько приоткрыла дверь и замерла. Гордей, склонившись над верстаком, строгал доски. Рядом на верстаке лежали уже готовые части — аккуратные, гладкие, пахнущие свежим деревом. Это была люлька. Не простая, а резная — с цветами и птицами, которые, казалось, вот-вот вспорхнут. Он не заметил, как она подошла, не слышал её шагов — так был увлечён работой.

— Гордей, — тихо окликнула она.

Он вздрогнул, обернулся и, увидев её слёзы, испугался:

— Что? Что случилось?

— Ничего не случилось, — прошептала Лагода, подходя ближе и проводя рукой по гладкому дереву. — Ты… это нам? Для… — она не договорила, но он понял.

Гордей смущённо потёр затылок:

— Ну… я подумал, скоро пригодится. А то ходить по торгу искать — не княжье дело. Лучше сам сделаю, с душой.

Лагода обняла его, уткнувшись лицом в грудь, и он почувствовал, как она дрожит.

— Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал, Гордеюшка. Ты… ты — моя жизнь. Моё счастье. Мой дом.

Он молча прижал её к себе, гладя по спине, и улыбнулся — счастливо, спокойно, уверенно.

А на Иванов день они выбрались в Доброград. Лагода давно мечтала об этом — увидеть отчий дом, пройтись по знакомым с детства тропам, вдохнуть тот самый воздух, который помнил её смех и её слёзы. Гордей, чувствуя её волнение, всю дорогу держал её за руку и молчал, понимая, что слова сейчас лишние.

Когда показались знакомые ворота, у Лагоды перехватило дыхание. Она не узнавала город — он изменился: принарядился, похорошел, но дух его оставался прежним. Здесь, на этих улицах, она выросла, здесь её учили добру и справедливости, здесь она впервые поняла, что такое любовь — и что она бывает разной.

Светозар встретил их у крыльца, широко раскинув руки. За его спиной, опираясь на клюку, стояла Микулишна — та самая, седая, согбенная, но с глазами, которые всё ещё умели улыбаться. Лагода, забыв обо всём, бросилась к няньке, обняла её так крепко, что старушка охнула, но тут же засмеялась и запричитала:

— Ой, Ладушка! Ой, родная! Глазам не верю! Как же ты похорошела! Княгиня наша золотая!

— Микулишна, — шептала Лагода, прижимая к себе её сухую, тёплую ладонь. — Я так скучала! Ты здорова?

— Здорова, касатка, здорова! Покуда тебя дождáлась, всё не смела Богу душу отдать! — смеялась старушка, вытирая слёзы кончиком платка. — Ишь, какую птицу сокол-то тебе принёс! Гордый, красивый, аж глаза режет!

Вскоре Лагода заметила на крыльце двух тоненьких девочек, которые, прячась за колонной, с любопытством разглядывали её и Гордея. Это были Отрада и Млада — её младшие сёстры. Они заметно подросли, но в их глазах всё ещё теплилась та детская наивность, которую Лагода так любила.

— Отрада! Млада! — позвала Лагода, распахивая объятия.

Девочки с визгом выскочили из укрытия, повисли на шее старшей сестры, наперебой рассказывая, как они скучали, как ждали её приезда, как Добрава учит их вышивать, стряпать. Лагода, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, гладила их по головкам, вдыхая родной запах — запах детства, дома, беззаботности. Затем и Добрава выпорхнула из светёлки, всё хозяйничала за старшую…

— Вы так выросли! — удивлялась Лагода. — Добрава, ты уже почти моей ровесницей стала! А Млада, Отрада… ну совсем большие! Неужели это вы те крошки, что прятались под юбкой твоей, Добрава?

— Мы уже не крошки! — надула губы Млада. — Мы уже учимся вязать узлы и различать травы! Как ты когда-то!

Лагода рассмеялась и притянула их к себе снова. Она чувствовала, как тепло разливается в груди — от этих тоненьких рук, от этих звонких голосов, от того, что она снова дома. Отрада и Млада — её маленькие звёздочки, её светлая память о доме — теперь тоже подрастают, становятся мудрее и ближе к тому, чтобы покинуть отчий кров.

Когда сёстры наконец отстали от неё, Лагода заметила в тени старого клёна две знакомые фигуры. Ярина стояла, смущённо опустив глаза, а рядом с ней — Дарьян, который, обняв её за плечи, смотрел на Лагоду с такой открытой, счастливой улыбкой, что Лагода сразу всё поняла.

— Господи, — выдохнула Лагода и, подойдя ближе, спросила: — Неужели ты, Ярина, наконец-то образумилась?

Ярина подняла на неё глаза — влажные, но счастливые, и, смущаясь, прошептала:

— Прости меня, Лагода… Я дура была. Слепая. А Дарьян… — она взглянула на своего мужа, и в её взгляде было столько тепла, что Лагода улыбнулась. — Он ждал. Долго. И я наконец поняла, что это он — моя судьба.

Лагода почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Её мир, её семья, её любимые люди — все были здесь. Она искрилась счастьем.

Иванову ночь они встретили у реки, водили хороводы, прыгали через костёр и шептали друг другу самые сокровенные слова. А наутро, когда солнце залило поляну золотом, Гордей взял Лагоду за руку и повёл в малинник — тот самый, где всё началось.

Лагода шла босиком по росистой траве, и лукошко, подаренное Дарьяном, покачивалось у неё в руке. Гордей, одетый в простую рубаху, как когда-то гриднем-чужанином, шёл рядом и смотрел на неё — на её золотые волосы в солнечном свете, на её улыбку, которая теперь всегда была с ним, на её руки, проворно собирающие ягоды. И вдруг, как в тот самый день, сорвал самую крупную ягоду, протянул ей и сказал:

— У-у-у! Сладкая! Что уста девичьи сговорчивые!

Лагода засмеялась — звонко, радостно, свободно. Она взяла ягоду, положила в рот и, чувствуя её кисло-сладкий вкус, тихо повторила:

— Сладкая…

— Сладкая, — эхом отозвался Гордей.

И не разобрать уже было, о чём он — о ягоде или о ней. Да и не важно.

Гордей обнял её, притянул к себе и, коснувшись губами её виска, сказал:

— Я тогда сразу понял: ты не просто княжна. Ты — огонь. Упрямый, колючий, своевольный. Но мне только такой и нужен.

— А я думала, ты — враль-гридень, который всех девок в округе словами сладкими обхаживает, — усмехнулась Лагода.

— Обхаживал, — признался он с озорной усмешкой. — Но ни одна не зацепила. Только ты. С первого взгляда.

— Я так счастлива!

— Мы счастливы, — повторил он, подхватывая её на руки и кружа над малинником. — И это счастье никому не отнять. Ни Богам, ни людям, ни даже судьбе.

Когда Гордей опустил её на землю, Лагода обняла его и тихо сказала:

— Ты знаешь, я ведь тоже тогда, в малиннике, что-то почувствовала. Только не хотела признаваться. Думала, если уступлю — проиграю.

— А теперь?

— Теперь я знаю: настоящая победа — это когда не надо воевать. Когда можно просто быть рядом.

Они стояли, обнявшись, среди зелёных кустов, и солнечный свет пронизывал листву золотыми лучами. А за лесом разгорался новый день — день, в котором больше не было страха, разлук и сомнений.

Только любовь.

Только они.

И малина, которая всегда сладка.