Все сердца забились сильнее, все посмотрели друг на друга, пытаясь разгадать эту загадку. Наконец, мелодия замерла в отдалении, и общее молчание сменилось бурным обсуждением этого события. Все сошлись только в одном: пел не человек. На беседку села певчая птица, которая, допев мелодию до конца, взмыла ввысь и исчезла в бесконечном воздушном пространстве.

Меня пригласили провести в этом доме неделю. Она уже подходила к концу, когда я получил известие, что тетушка внезапно заболела и ее жизнь находится в опасности. Не теряя времени, я отправился домой, в город, но прямо перед моим приездом она умерла.

Эта женщина имела право на мою благодарность и уважение, она так много сделала для меня в жизни. Я не был лишен чувствительности, и ее смерть произвела на меня глубокое впечатление. Однако следует признать, что при мысли о том, какую выгоду мне принесет это событие, я стал горевать гораздо меньше. Меня приучили считать себя её наследником, поэтому ее смерть в какой-то степени развязывала мне руки.

У моей тетушки была служанка, которая жила у нее целых двадцать лет. Она была замужем, но ее муж, ремесленник, жил отдельно. У меня не было никаких оснований подозревать ее в притворстве и корыстных расчётах, но не успели тело тетушки предать земле, как было оглашено завещание, в котором Дороти была объявлена единственной наследницей всего тетушкиного состояния.

Негодовать и протестовать было бесполезно. Завещание было ясным и вполне законным... Дороти была разгневана тем, что я пытался протестовать и подозревал ее, и быстро показала себя хозяйкой в доме. Через неделю после смерти тетушки я был вынужден искать себе другое пристанище. Поскольку все моё имущество состояло из моих бумаг и одежды, собраться мне было нетрудно.

Положение моё было безнадежным и заслуживало сожаления. Рассчитывая на тетушкино наследство, я не заботился о будущем. Я ненавидел ручной труд и вообще любое занятие, целью которого было получить выгоду. Руководствоваться при выборе занятия чем-либо иным, кроме удовольствия, было для моего гордого, ленивого и своенравного характера невыносимо.

Прежний источник моего существования ныне иссяк, мне было отказано в пропитании. Если бы я решил научиться какому-нибудь прибыльному ремеслу, то обучение потребовало бы времени, а я лишился всякой материальной поддержки. Конечно, двери отцовского дома оставались для меня открытыми, но я скорее предпочел бы жить в собачьей конуре, чем вернуться туда.

Необходимо было принять какое-то решение. Я постоянно думал об этом неожиданном повороте судьбы и о своём затруднительном положении. Я отдалился от общества других людей, забросил свои книги и предался одиноким прогулкам и печальным размышлениям.

Однажды утром, когда я дошел до берега реки Скулкиля, я встретил там человека по имени Ладлоу, о котором был уже наслышан. Он был родом из Ирландии, занимал довольно высокое положение в обществе и, по-видимому, был богат. Я встречался с ним и раньше, но всегда в кругу других людей, где нам редко приходилось разговаривать между собой. Наша последняя встреча произошла в той самой беседке, где так неожиданно появился Ариель.

Встретившись на берегу, мы поздоровались друг с другом, но мистер Ладлоу, не довольствуясь простым приветствием, подошёл ко мне и вступил со мной в беседу. Разумеется, мы тут же заговорили о последней нашей встрече и о таинственном происшествии, случившемся в тот раз. Я горел желанием узнать, что он думает по этому поводу, и задал ему несколько вопросов об интересующем меня предмете.

Я был слегка удивлен, когда он заявил, что полагает, будто исполнителем этой таинственной песни был кто-то из присутствующих, наделенный неким необычным даром. Он не отважился предположить, кто был этот человек, и я не мог бы сказать по его поведению, что он подозревает меня. Он со знанием дела распространялся по поводу того, каким образом можно применить такой талант. Нет более мощного механизма, сказал он, при помощи которого можно было бы заставить невежд плясать под свою дудку. В руках человека с обычными способностями этот дар открыл бы ему самый прямой и надежный путь к власти и богатству.

Его замечание придало новое направление моим мыслям. До этих пор мне не приходило в голову рассматривать сей предмет в таком аспекте, хотя время от времени у меня возникали смутные мысли о том, каким важным искусством я владею. Я отважился осведомиться о его соображениях относительно того, каким образом можно воспользоваться подобным даром, чтобы достичь целей, о которых он говорил.

Мистер Ладлоу отделался, в основном, общими словами. Людям, сказал он, свойственно верить в существование невидимых сил и в то, что необходимо уметь распознавать эти силы и уметь подчинять их своей воле. Иногда эти силы проявляют свою волю, воздействуя на органы чувств человека. Голос, который доносится из такого места, где никого нет, припишут какому-нибудь небесному посланцу, а приказания, которые будут отданы этим голосом, исполнят с точностью религиозного обряда. Таким образом можно управлять людьми и заставить их распоряжаться своими действиями, своей собственностью и даже своими жизнями по своему усмотрению. Людей, которыми движет ложное чувство долга, можно заставить совершить как самые гнусные, так и героические поступки. Захочет ли человек сколотить себе состояние или организовать новую секту, способ воздействия будет одним и тем же.

Я с величайшим вниманием слушал его рассуждения и пожалел, когда он переменил тему разговора. Мистер Ладлоу закончил нашу беседу тем, что пригласил меня нанести ему визит, и я с охотой согласился. После его ухода моё воображения заполнили видения, навеянные этим разговором. Прежнее чувство безнадежности сменилось бодрой уверенностью. У меня никогда не было твердых жизненных принципов, которые могли бы удержать меня от соблазна обманывать людей подобным образом, и они не стали тверже от того, что я уже попрактиковался в этом ремесле. На мой взгляд, в данном случае безобидная и полезная цель оправдывала средства.

Самым неожиданным для меня было то, что тётушка завещала свое наследство своей служанке. Завещание, которое делало ее наследницей, было помечено числом, предшествующим тому дню, когда я приехал в город. Поэтому я удивлялся не тому, что оно было написано, а тому, что оно не было аннулировано или заменено более поздним завещанием. Мне хотелось думать, что существует более позднее завещание, но был уверен, что узнать это не в моих силах.

Однако теперь я стал думать иначе. Эта женщина, подобно остальным представительницам своего класса, была необразованна и суеверна. Ее вера в духов и заклинания была неизбывной. Не разбудит ли ее совесть голос из могилы? В полночь, когда она будет дома, прозвучит тетушкин голос, упрекающий ее в несправедливости и приказывающий искупить свою вину признанием истинного наследника. Вполне вероятно, что никакого другого завещания не существовало, но это могло быть следствием ошибки или небрежности со стороны тётушки. Возможно, тетушка хотела аннулировать старое завещание, но по слабости характера или благодаря проискам служанки, откладывала это до самой смерти. В любом случае, служанка едва ли осмелится ослушаться повеления мертвых.

Я считал эту женщину узурпаторшей. Ее муж, так же, как и она сама, был работящим и скупым человеком. При их образе жизни их состояние почти не уменьшалось, но они были настолько бережливы, что хотели сохранить его в неприкосновенности. В их руках деньги не приносили никакой выгоды и служили только алчности, поэтому отнять у них эти деньги означало оказать услугу как им, так и себе, и при этом я не нанес бы им никакого ущерба. Если бы я попытался добиться своего законным путем, то наткнулся бы на их недоброжелательство и отказ выполнить мое требование, но если возмещения потребуют небесные силы, то они охотно выполнят это требование, и наградой им будет чувство якобы исполненного долга.

Этих соображений, вполне соответствующих моим наклонностям, было достаточно для того, чтобы я решился. Я ничуть не сомневаюсь, что впоследствии они обо всём догадались бы и мой замысел не принес бы мне ничего иного, кроме позора и угрызений совести. Однако, как и в первый раз, судьба спасла меня от этого.

Поскольку я решился на подобный шаг, мне было необходимо как следует к нему подготовиться. Его надо было сначала хорошенько обдумать, а потом уже выполнить. Тем временем, я вспомнил о своем обещании навестить мистера Ладлоу и явился к нему с визитом. У него я встретил самый сердечный и любезный прием. Трудно описать то чувство восхищения, которое я испытывал по отношению к этому человеку. Сначала меня угнетала мысль о том, что я моложе его, так мало знаю и занимаю более низкое положение в обществе, и поэтому я часто чувствовал себя скованным и неуверенным в себе. Но это чувство исчезло, благодаря обаянию мистера Ладлоу и его манере обращения со мной. Со временем его превосходство становилось все заметнее, но поскольку он сам никогда об этом не думал, оно перестало угнетать меня. Он отвечал на все мои вопросы, он исправлял мои ошибки, но при всем моем желании я не мог заметить в его манере ни высокомерия, ни презрения.

Постепенно мои визиты стали более частыми. Тем временем, мои средства совсем истощились, и с каждым днём необходимость как-то изменить положение становилась всё более настоятельной, что побуждало меня все чаще обдумывать свой замысел. Я долго выбирал место, подходящее для его исполнения, и часто испытывал сомнения. Наконец я назначил себе время и место, и в ожидании исполнения своего замысла пребывал в сильном волнении, которое не укрылось от глаз моего нового друга. В конце концов, он спросил меня о причине такого состояния.

Я не мог рассказать ему всю правду, но его сердечная манера побуждала меня быть с ним хоть в какой-то степени откровенным. Я не стал скрывать своих прежних надежд и своего нынешнего тяжелого положения. Он выслушал мой рассказ, не проявляя никакого сочувствия, но когда я закончил, внезапно спросил меня, не хочу ли я уехать в Европу. Я ответил, что не имею ничего против. Тогда он сказал, что собирается отплыть через две недели, и посоветовал мне подумать о том, чтобы отправиться вместе с ним.

Это неожиданное предложение удивило и обрадовало меня, но у меня не было денег, и это казалось непреодолимым препятствием. Когда я заговорил об этом, Ладлоу беззаботно ответил: «Ну, что ж! С этим нетрудно справиться. Все расходы я возьму на себя».

Необычность такого широкого жеста, так же, как и его странность, заставили меня усомниться в искренности Ладлоу, но когда он вновь заговорил о своем предложении, мои сомнения исчезли, и я не мог удержаться, чтобы не высказать ему свою благодарность за его благородство и не признать, как мало я его заслуживаю.

Он ответил, что в его лексиконе слово «благородство» отсутствует как бессмысленное и неправильное. Он просто старается быть справедливым. Это долг каждого человека, и тот, кто не исполняет его и убегает от справедливости, тот просто преступник. То, что он предлагает мне, либо принадлежит мне по праву, либо нет. Если же это принадлежит мне по праву, я мог бы резонно потребовать у него своего, и было бы грешно отказать мне в этом. Считать его поступок какой-то заслугой и выражать благодарность глупо и нелогично. Если бы я не был полностью уверен в том, что имею право на эту милость, и все-таки принял бы ее, он стал бы меня презирать. Он судил обо мне по моему поведению и не стал бы оказывать никаких благодеяний, если бы я не имел на это права и если бы не было бы преступлением мне в этом отказать.

Такие слова не были новыми для меня в устах Ладлоу, но до сих пор я считал подобные принципы плодами безрассудно смелых мыслей. Я никогда не видел, чтобы кто-то применял их на деле, и если его поведение не соответствовало его принципам, мне не следовало упрекать его в непоследовательности: в то время моя голова была занята более важными проблемами, которые не терпели отлагательства.

Одно препятствие было устранено. Когда же путешествие окончится, на что я буду жить? Я не скрывал от мистера Ладлоу своей озабоченности, и он ответил мне в своей обычной манере. Он спросил, а на что я собирался жить здесь? Возможностей заработать на жизнь там у меня будет столько же, сколько и здесь. Что же касается сиюминутных необходимых расходов, то он уверен, что мне стоит немного рискнуть. Меня, с моими способностями, будет преследовать злая судьба, если только я не обеспечу себя всем необходимым, какой бы жребий мне не выпал.

Однако он принимает в расчет мою робость и неуверенность в себе и может развеять мои опасения, рассказав о своих намерениях в отношении меня. Мне следует узнать о его истинных целях. Он стремился избежать неприятностей и поэтому старательно воздерживался от того, чтобы давать или брать обещания. Было бы справедливым помочь мне в этом путешествии и, возможно, будет так же справедливо продолжать помогать мне и после. В значительной степени это зависит от меня. Его помощь будет прямо пропорциональна моим нуждам и моим заслугам, и мне следует заботиться лишь о том, чтобы мои требования были правомерны.

Этот план показался мне вполне справедливым. Меня обуревала жажда перемены мест, здесь же мое положение могло перемениться только к худшему, я верил в постоянство дружеских чувств Ладлоу. По крайней мере, лучше было поверить в них, чем в успех моей затеи с Дороти, которая явилась бы просто жестом отчаяния. В конце концов, я решил уехать вместе с ним.

Во время всего нашего путешествия мои мысли были заняты собственными проблемами. На корабле не было других пассажиров, кроме нас с Ладлоу, поэтому я постоянно размышлял о своем положении и особенностях характера моего друга. Надо полагать, что я не был невнимательным или безразличным наблюдателем.

В поведении Ладлоу не было заметно никаких перемен, и в его беседах не наблюдалось ничего странного. Казалось, его чувства оставались неизменными, и в его словах не было фальши. Спал он крепко и по утрам был бодр и спокоен. Как в своих занятиях, так и в своих удовольствиях он был скромен и умерен, поэтому у него был ясный взгляд на жизнь и отменное здоровье.

Его отношение ко мне, так же, как и все его поведение, основывалось на этих незыблемых принципах. Мое положение было несколько сомнительным и щекотливым. Казалось,

он этого не замечал, и все же никакая несправедливость не могла ускользнуть от его внимания.

Само собой разумеется, мне хотелось узнать и о его состоянии, и о других обстоятельствах его жизни. Мои понятия о вежливости не позволяли задавать прямые вопросы. Ну, а косвенным путем мне не удалось выяснить ничего, кроме того, что он обладал большим и независимым состоянием и что у него были две сестры, которые занимали в обществе приблизительно такое же положение, как и сам Ладлоу. Хотя он был в разговоре со мной абсолютно откровенен, я так ничего и не смог узнать о его прежней жизни. Я всего лишь догадывался о том, что целью его путешествия в Америку было простое любопытство.

Я постоянно думал о том, чем мне предстоит заниматься. У меня не было твердого мнения на этот счет. Мне, не имевшему профессии или привычки трудиться, или постоянного дохода, мир казался океаном, по которому меня отправили плыть в лодке без руля и ветрил. Мир, в который я готовился вступить, был незнаком и неизведан, и хотя я был согласен на то, чтобы мной руководили, мне не хотелось полагаться только на чью-то поддержку.

Поскольку эта мысль занимала меня больше всего, я часто заговаривал на эту тему с моим другом, но он всякий раз предоставлял мне возможность говорить одному, хотя в других случаях старался вести беседу сам. Он находил возражения против любых планов, которые я предлагал. Все гуманитарные профессии подвергались осуждению как развращающие ум, поскольку они давали простор для низменных поводов распространять среди людей ошибочные представления и ложные принципы. Мастерство в искусстве приобретается медленно, а успех, хотя за него приходится платить честностью и независимостью, бывает сомнительным и непостоянным. Технические профессии также были признаны негодными. Они были плохи тем, что потворствовали прихотям богачей и способствовали увеличению числа предметов роскоши. Они оказывали пагубное воздействие на умственные способности и жизненные силы ремесленника, они истощали его тело и ожесточали его душу.

Когда я указывал Ладлоу на необходимость некоторых отраслей труда, он молча признавал эту необходимость, но отказывался руководить мной в поисках занятия, которое, не будучи свободно от недостатков, все же имело бы минимум отрицательных сторон. Ладлоу говорил о том, как мало человеку по-настоящему нужно, о соблазнах, которыми чревато обладание деньгами, о преимуществах уединенной жизни и о необходимости освободить себя от предрассудков, которые правят миром.

Его рассуждения лишь сбивали меня с толку и увеличивали мою растерянность. Их воздействие было настолько сильным, что я, наконец, отказался от всех разговоров на эту тему и постарался перестать думать об этом. Когда наше путешествие закончится и я все увижу собственными глазами, тогда я смогу лучше обдумать те шаги, которые мне следует предпринять.

Наконец мы прибыли в Белфаст. Оттуда мы не медля отправились в Дублин. Ко мне относились как к члену семьи мистера Ладлоу. Когда я выразил свою неуверенность по поводу того положения, которое мне следует занять, он сделал прямое и сердечное предложение быть гостем в его доме. Мои обстоятельства не позволяли выбирать, и я охотно согласился на это предложение. Некоторое время мое внимание было поглощено разнообразием и новизной окружающей обстановки. Однако, когда это чувство прошло, я снова стал думать о себе и своем приятеле, и мне хватало пищи для размышлений. Дом Ладлоу был просторным и удобным, роскошно и элегантно обставленным. В мое безраздельное пользование была предоставлена анфилада из нескольких комнат, и я получил доступ к библиотеке, которая была очень хорошо подобрана. Кушанье мне подавали в мою комнату, причем блюда я выбирал и заказывал заранее. Иногда Ладлоу приглашал меня позавтракать вместе с ним, и этот час проходил в серьезной и оживлённой беседе. Всё остальное время суток я его не видел,

и поскольку его апартаменты были полностью изолированы от той части дома, где жил я, у меня не было возможности узнать, чем он бывает занят.

Ладлоу считал такой образ жизни наиболее совместимым с понятием свободы. Ему нравилось рассуждать об ужасах совместной жизни. Люди, вынужденные жить в одном доме, есть, спать и общаться между собой в определенные часы, не знают, что такое настоящая свобода и независимость. Общество никогда не избавится от рабства и страдания, пока не будут разорваны искусственные связи, удерживающие людей под одной крышей. Ладлоу старался строить жизнь в соответствии со своими принципами и обеспечить себе столько свободы, сколь это возможно в современном обществе. Мне он предоставил такую же независимость, какою пользовался сам. Я распределял свое время по собственному усмотрению, сам выбирал себе занятия и круг общения.

Однако я охотно бы расстался с этими привилегиями, которые казались такими ценными, когда я слушал его доводы. Одиночество с каждым днем угнетало меня все сильнее. Я ел и пил, радовался новой одежде и наслаждался покоем, ни о чем не думая и ничем себя не утруждая. Я гулял, сколько хотел, уходил и возвращался, когда считал нужным, и всё же испытывал неудовлетворение своей жизнью.

Я чувствовал, что Ладлоу держит меня на расстоянии, и от этого мне было холодно и неуютно. Мне хотелось быть участником его занятий и бесед. Несмотря на всю его искренность и прямодушие, которые он проявлял в тех случаях, когда позволял мне составить ему компанию, я ничего не знал ни о его истинном положении, ни о его чувствах.

Он мог бы ввести меня в свет: ведь без его представления меня едва ли приняли бы в какое-либо общество или в чей-то дом. Добавьте к этому мои собственные неясные перспективы и неопределенное положение. Какое-нибудь постоянное интеллектуальное занятие развеяло бы скуку, но у меня до сих пор еще не было никаких планов на этот счет.

Со временем моя неудовлетворенность не ослабевала. Она становилась всё сильнее, и наконец, я решил открыться Ладлоу. При первом же удобном случае, когда он в очередной раз пригласил меня на завтрак, я заговорил об этом и рассказал ему о своих переживаниях все без утайки. В заключение я попросил его указать мне поприще, где мои способности могли бы сослужить службу как ему, так и остальным.

Помолчав несколько минут, Ладлоу сказал следующее: «Что же ты будешь делать? Ты забываешь о своем юном возрасте. Если готов исполнить какую-либо роль на жизненной сцене, иди и исполняй. Но ты же не готов. Тебе не хватает знаний, и поэтому сначала ты должен их получить... Средства для этого находятся в твоей досягаемости. Зачем ты попусту тратишь время в безделье и мучаешься пустыми желаниями? Книги у тебя под рукой... Книги, по которым можно выучиться наукам и языкам. Читай, анализируй, обдумывай, собирай факты и исследуй теории. Убедись во всемогуществе повелений разума и выработай в себе способность и умение им подчиняться. По закону, взрослым ты будешь считаться только через три года. Пусть эти годы будут посвящены приобретению мудрости. Ты можешь либо остаться здесь, либо отправиться в мой дом на берегу Килларни, где у тебя будут все условия для учебы».

Я мог только дивиться его заботе. У меня не было никакого права рассчитывать на его родственное ко мне отношение, и все же я пользовался привилегиями родного сына. Он не сказал ничего по поводу того, каким образом я смогу возместить ему расходы по моему образованию. Он дал мне основание надеяться на его дальнейшую щедрость. Он говорил и поступал так, словно моя судьба никак не была связана с его судьбой, и все же я был обязан ему за те удовольствия, которые испытывал все это время.

Теперь мне было предложено посвятить себя учёбе и романтическому одиночеству. Все мои личные желания и духовные запросы удовлетворялись полностью и безвозмездно. Я не получил никаких указаний по поводу того, каким образом буду должен отплатить за эти благодеяния. Оказывая мне их, Ладлоу словно бы и не думал о том, чтобы впоследствии извлечь из этого какую-то пользу для себя. Он не предпринимал никаких шагов для того, чтобы заручиться моими будущими услугами.

Мне очень хотелось, чтобы мысль об этом перестала мучить меня, и я раздумывал над необходимостью найти какой-то выход из этого положения. Мне нужно было найти такое занятие, которое приносило бы пользу и мне и людям и ради которого стоило бы напрягать все силы, чтобы подготовить себя к нему.

Эти мои устремления доставили Ладлоу явное удовольствие. И теперь он впервые соизволил дать мне совет. Однако он сделал это не сразу. Он долго ходил вокруг да около. Он старался сделать так, чтобы каждый мой следующий шаг являлся как бы плодом моих собственных размышлений. Его же идеи рождались будто бы под влиянием данного момента и вытекали из того, что я только что говорил. Разумеется, эти рожденные в спешке идеи не были свободны от недостатков. Эти недостатки, иногда явные для меня, иногда для него, мы признавали или оспаривали со всей откровенностью и прямотой. Каждую идею мы много раз рассматривали со всех сторон, прежде, чем признать её негодной или выдумать новую^ которая казалась нам лучше прежней. Нетрудно было заметить, что одних только книг для получения знаний недостаточно: для того, чтобы узнать природу людей, надо их видеть. Знания, почерпнутые из книг и полученные из жизни, могут взаимно дополнять и влиять друг на друга, а ценность всех принципов и их правильность проверяется только практикой. Отсюда постепенно вырисовывалась необходимость путешествовать, наблюдать обычаи и нравы других народов, изучать причины их благосостояния или бедствия. В конце концов, мы решили остановиться на Испании как на стране, наиболее подходящей для любознательного и разумного путешественника.

Мы думали, что мой язык, привычки и религия помешают близкому и глубокому знакомству с этой страной, но все эти трудности мало-помалу сгладились. Чтение испанских книг,

общение с испанцами, твердая цель и неустанное прилежание смели все языковые барьеры между мной и кастильцами. Мои личные привычки изменились, благодаря тем же обстоятельствам. Мне ничего не стоило преодолеть и ту преграду, которая существовала между моей религией и враждебной ей религией испанцев, и в этом проявилось удивительное искусство Ладлоу.

Меня приучили считать католическую веру бесспорным заблуждением. Я придерживался этого убеждения по обычаю, оно было порождено предрассудком, и этому человеку с его логическим умом нетрудно было поколебать мою веру. Сначала он подвел меня к тому, что я стал почти соглашаться с доктринами римско-католической церкви, но он разбил их градом новых аргументов, и я быстро вернулся к своему прежнему неверию, поэтому, раз уж следование внешним испанским обычаям требовалось для достижения моей цели, мне надо было маскироваться.

Из этого следует, что мои моральные принципы были нетвердыми и расплывчатыми. Порой обстоятельства заставляли меня притворяться и лицемерить, но мои прегрешения, поскольку были не серьезными и совершал я их не часто, не слишком беспокоили мою совесть. Однако эти прегрешения, хоть я и совершал их по привычке, ни в коей мере не соответствовали моим принципам. Теперь же мне приходилось прибегать к более серьезному обману, но я не смог бы как следует играть свою роль, если бы твердо не уверился в том, что это необходимо.

Мой друг высоко ценил откровенность. Ему нравилось наблюдать за тем, какое влияние она оказывает на счастье людей, и доказывать, что для усовершенствования человечества необходимо постоянное присутствие именно этой добродетели. Его рассуждения были великолепны и очень красиво построены. Найти в них изъяны было нелегкой задачей. То, что необходимо основой любой добродетели считать ее полезность, и мерять этой меркой все основные принципы, то, что ценность откровенности, как и всего остального в образе действий человека, состоит в стремлении к добру, и следовательно, правдивость не является первостепенной и врожденной добродетелью человека, то, что мой долг основывается на знании и предвидении образа действий других людей, а поскольку люди в действительности слабохарактерны и лживы, и беспристрастная оценка последствий откровенности может иногда возвести в долг лицемерие, — все это были истины, которые открылись мне не сразу. Когда же наступило прозрение, оно оказалось плодом объединенных трудов. Я не видел в поведении Ладлоу ничего, кроме доказательств его искренности и неизменного здравомыслия.

Способы, при помощи которых этому человеку удалось приспособить меня для своих целей, оказались успешными, возможно, благодаря тому, что я был молод и невежествен. Вероятно, я внушил вам преувеличенное представление о его ловкости и изворотливости. Об этом мне трудно судить. Ясно одно: ни время, ни размышления не уменьшали моего удивления перед глубиной его замыслов и той настойчивостью, с которой он следовал им. Пересказывая их подробно, я рискую наскучить вам, однако, только детальный рассказ может дать достаточно ясное представление о его хитрости и терпении.

Будет достаточно, если я расскажу, что по истечению некоторого времени, необходимого для подготовки к путешествию и приготовлений, нужных для того, чтобы поддерживать постоянную связь с Ладлоу, я отплыл в Барселону. Я всегда отличался бесконечным любопытством и был очень внимателен. Здесь же находилось обширное поле для применения всех моих сил, нашёл себе наставника в моей новой религии. Я прокрался в души священников и исповедников. Идальго и крестьянин, монах и прелат, аскетичный и сластолюбивый фанатик — все они подверглись моему изучению.

Главным предметом моего внимания были люди и то общество, в котором я вращался. Но я проявлял внимание и к неживой природе, а также часто раздумывал о прошедших временах. Если добродетель способна поддерживать здоровье в теле человека и доставлять высочайшее наслаждение всем органам чувств, увеличивать и улучшать наш умственный потенциал, то не было в мире более безупречной добродетели, чем та, которой обладал я. Если поступать в соответствии с понятиями о правильном, если создавать себе принципы, освободившись от всех предрассудков и эгоизма, означает иметь чистую совесть, то я мог по праву сказать, что она у меня была чиста.

Я не претендую на то, чтобы занять почетное место в ряду людей с высокими моральными принципами. Ваши понятия о долге во многом отличаются от моих. Если обман, который совершают систематически из любви к истине, и сладострастие, которое не компенсирует утрату здоровья, следует подвергнуть осуждению, то меня есть за что осуждать. И это, конечно, еще не все мои прегрешения. Я часто прибегал к обману там, где в этом не было необходимости, и мои чревовещательные способности также не пропадали втуне. То, что произошло с Вами, может в некоторой степени дать Вам представление о случаях, когда я использовал свои мистические способности. На самом деле, ни в одном из этих случаев не произошло ничего страшного, и по большей части, они являлись результатом хорошо подготовленного плана.

Перечислять их можно было бы бесконечно. Все эти случаи были задуманы для того, чтобы проявить свою власть: осмеять предрассудок, убедить скептиков, покончить с последними колебаниями нежной женской души, вкрасться в доверие к придворным и монахам.

Первый подобный случай произошел в монастыре Эскуриала. Некоторое время я пользовался гостеприимством этого братства, предоставившем в мое распоряжение келью в этом величественном и угрюмом здании. В основном, меня привлекли туда сокровища арабской литературы, хранившиеся там под надзором образованного маронита из Ливана. Однажды вечером, стоя на ступеньках огромного алтаря, этот благочестивый брат распространялся о чудесных случаях в истории его религии и в своем экстазе воззвал к святому Лаврентию, изображение мученичества которого находилось прямо перед нами. Как только прозвучал его призыв, святой в алтаре послушно отозвался и шепотом приказал еретику верить и трепетать. Об этом случае узнал весь монастырь. Я, хоть и не совсем охотно, не мог отказаться засвидетельствовать истинность этого происшествия, и с тех пор влияние этого случая на мою веру было ясно видно во всем моем поведении.

В Севилье одну благородную даму, виновную во многих запретных грехах, в конце концов пробудил к раскаянью небесный глас, который, как она вообразила, повелел ей искупить свои прегрешения тридцатидневным полным постом. Ее друзья увидели, что нет никакой возможности разубедить её или заставить силой отказаться от своего решения. Мне случилось находиться в одном многочисленном собрании, где присутствовала и эта дама. Разговор зашел об этом фатальном обмане чувств, и дама получила возможность высказаться в защиту своего мнения. Во время паузы в разговоре с потолка раздался голос, который подтвердил правдивость слов дамы, но в то же время он отменил свое прежнее повеление и, приняв во внимание ее искреннюю веру, провозгласил, что она прощена. Присутствующие удовольствовались этим доказательством и поверили ей, а сама дама согласилась вкушать пищу.

В своих частых и обстоятельных письмах к Ладлоу я писал обо всем том, что мне довелось видеть и наблюдать. Какое-то чувство, которое мне трудно определить, заставляло меня обходить молчанием все случаи, связанные с моим чревовещанием. Обо всем остальном я писал ему очень подробно, ничего не скрывая. Я живо описывал ему все то, что я видел в течение дня, и бесстрашно излагал, как только предоставлялся случай, свои взгляды на религию и образ правления. Ладлоу поощрял меня в этом и не упускал возможности покритиковать и сделать свои выводы.

Он учил меня приписывать болезни, которыми поражено общество, неправильному мировоззрению. Абсурдное неравенство в распределении власти и собственности породили бедность и богатство, а они стали источниками роскоши и преступления. С этим я охотно соглашался, однако найти лекарство от этих болезней, средства для исправления этих ошибок было не так-то просто. Мы были склонны отнести их на счет врожденных недостатков в нравственной конституции человека, мы полагали, что угнетение и тирания появились на свет вследствие природной необходимости и исчезнут только тогда, когда перестанет существовать человеческий род. Ладлоу старался доказать, что это произошло не случайно: человек это продукт обстоятельств, он способен бесконечно совершенствоваться, его прогресс остановился из-за искусственного препятствия в виде государственной власти, а когда это препятствие будет устранено, сбудутся самые заветные мечты человечества.

От перечисления и пояснения зол, порождённых нашими нынешними институтами власти, он обычно переходил к изложению некоего плана утопического общества, в котором царство разума сменит собой царство насилия, где повсеместно будет царить справедливость, где интересы общества будут совпадать с интересами отдельной личности, где всеобщей целью будет общественное благо, где все будут делать одно общее дело, а средства существования, будут распределены поровну.

Нельзя было без восторга представлять себе эти картины. Их глубина и ширь поражали воображение. Мне хотелось верить тому, что когда-нибудь и где-нибудь эти мечты осуществятся. Было ясно, что народы Европы погрязли в большем грехе, и они вечно будут жертвами нескончаемых несчастий. Все попытки отдельных личностей изменить их жизнь будут бесплодными. Следовательно, тот, кто хочет утвердить верные принципы и справедливую государственную систему, которую восприняло бы все общество, должен изобрести что-то необыкновенное.

Раздумывая обо всем этом, я вспоминал свою родную страну, в которой несколько колонистов из Британии посеяли первые семена, из которых ныне произросли могущественные и многонаселенные империи. На новое место они приехали отягощенные грузом всех своих былых предрассудков, однако таково было влияние новых условий жизни, борьбы за своё собственное счастье, более простых форм правления, без королей и дворянства, что они были гораздо более счастливы, чем люди в их родном отечестве.

Невозможно преодолеть все предрассудки и изменить обычаи миллионов людей. Человеческое мышление, подверженное влиянию общества, неуклонно следует в заданном направлении. Но по этой же причине следует ожидать, что люди, которые начинают с заблуждения, так и будут до конца заблуждаться, а те, кто начинает с истины, будут придерживаться ее всегда. Обычай и прецедент в обоих случаях будут действовать с равной силой.

Допустим, что несколько человек, достаточно просвещенных и бескорыстных, поселятся в каком-нибудь месте, где раньше никто не жил. Допустим, что их план общественного устройства будет основан на равенстве и справедливости, и как бы ни было мало их первоначальное число, оно неизбежно возрастет, и появится новая нация. К прочим явлениям, порожденным государственной справедливостью, следует отнести быстрый рост числа членов общины. Сотни людей, освободившихся от рабских обязанностей, обладающих мудростью и физическим здоровьем, с невероятной быстротой превратятся в тысячи, а тысячи — в миллионы. И новая раса, воспитанная на истине, сможет через несколько веков заполнить весь мир.

Таковы мечты юности! Я не мог расстаться с ними. Я знал, что они незрелы, но верил в то, что время и раздумья придадут им солидности. А пока я делился ими с Ладлоу.

В ответ Ладлоу сообщил мне, что мои рассуждения навели его на новые мысли. Он долго и серьезно обдумывал, каким образом ему следует устроить мою судьбу. Он не надеялся на то, что мне когда-либо удастся достигнуть такой степени самоусовершествования, какой достиг он сам. Для этого требовалось иметь такой высокий уровень духовного развития и такую твердость взглядов, какими люди редко обладают и которые я смогу приобрести только ценой героических усилий. До сих пор каждый новый шаг в моем интеллектуальном развитии усиливал его надежду, и он еще больше, чем прежде, верил в то, что я преуспею в этой жизни. Однако, до этого еще далеко. Сначала надо пройти предварительную подготовку, приобрести такие качества, которые требуют неустанного труда над самим собой, и подвергнуть мою добродетель суровым испытаниям.

В настоящее время он не властен сообщить еще что-либо, но если я не придумаю ничего лучшего, он советует мне закончить дела в Испании и не медля приехать к нему. Мое знание этой страны будет в высшей степени полезным в том случае, если я в конце концов удостоюсь чести, о которой он говорил, и некоторые из этих предварительных шагов можно предпринять только при его участии и в его присутствии.

Я охотно повиновался и вскоре прибыл в Дублин. Всё это время мои мысли были заняты письмом моего друга. Его замысел, что бы он ни задумал, возник, по-видимому, благодаря моему плану колонизации и тому, что я предпочитал именно этот способ для широкого и постоянного воздействия на людей. Нетрудно было догадаться, что способ этот был принят с некоторыми тайными изменениями и оговорками.

Мне всегда казалось удивительным, что никто раньше не додумался до такого простого способа. Наш земной шар был еще очень плохо изучен. Было бы естественно предположить, что на нем неисследованных земель больше, чем известных нам, и возможно, население их многочисленней. Орден иезуитов показал нам пример осуществления подобного замысла со всеми его достоинствами и недостатками. В его основу были заложены неверные понятия о религии и политике, и их нелепый выбор пал на страну, которая находилась в пределах досягаемости европейского тирана с его деспотизмом и честолюбием.

Воспользоваться их опытом было бы мудрым шагом и сделать это было бы нетрудно. Такое сообщество, которое опиралось бы на двух китов — преданность идее и энтузиазм,

могло бы существовать в центре Европы многие века, и его влияние, которое было бы безграничным, могло бы распространиться и на некоторые регионы Южного полушария. С его помощью можно было бы создать новые общественные и политические институты, повысить нравственность, дать простор для проявления мудрости, и все это не имело бы ничего общего с теми проявлениями римского или средневекового варварства, заметными в жизни так называемых цивилизованных народов. Теперь я верил в то, что какой-нибудь из подобных планов был уже осуществлён, и Ладлоу принимал в этом участие. Тогда нетрудно было объяснить и ту осторожность, которую он проявлял в этом вопросе, необходимость серьёзной проверки каждого, кто собирался приобщиться к этому делу, ту тщательность, с которой проверялись его стойкость и добродетель. Я слишком благоговел перед величием этого замысла и слишком верил в Ладлоу, чтобы отказаться принять участие в таком деле, которое помогло бы моему усовершенствованию.

Наша встреча с Ладлоу была теплой и сердечной. Я нашёл его совершенно прежним. Его внешний вид, манеры и поведение оставались такими же, как и раньше. Моя жизнь вошла в прежнюю колею, но наши встречи и беседы стали более частыми. Мы постоянно завтракали вместе, и наш разговор затягивался до полудня.

Некоторое время мы беседовали только на общие темы. Я полагал, что именно он должен завести разговор на более интересную материю, однако, он не проявлял к этому ни малейшего желания. Его сдержанность несколько удивляла меня, и я начал подозревать, что его планы в отношении моего будущего пока откладываются. Чтобы удостовериться в этом, я наконец отважился напомнить о содержании его последнего письма и поинтересоваться, не изменились ли его планы.

Ладлоу ответил, что его решения бывают слишком серьезными, чтобы он мог их поспешно принимать или поспешно от них отказываться. То положение, о котором он говорил, настолько высоко, что его можно достичь лишь с помощью многолетнего усердного труда, и это целиком зависит от меня. По крайней мере так было с людьми, обладающими обычным складом ума, меня же, возможно, следует считать исключением, и я в состоянии в несколько месяцев усвоить то, на что иным потребовалось полжизни.

Человек, продолжал Ладлоу, является рабом привычки. Убеди его сегодня, что долг зовет идти прямо вперед, он пойдёт вперед, но с каждым шагом его вера будет ослабевать, привычка возьмет свое, и завтра он повернет назад или свернет в сторону.

Мы не знаем своих сил, пока не испробуем их. Добродетель, пока ее сохраняют по привычке, это мираж. Ты — человек, имеющий множество ложных представлений и легко поддающийся искушению. Серьезные занятия помогут тебе стать просвещенным человеком, а борьба с искушениями укрепит стойкость. До тех пор ты еще не будешь готов занять положение, которое облечет тебя божественными полномочиями и даст власть над огромным количеством людей.

Не полагайся на твердость своих принципов и не верь в свою неизменную честность. Всегда будь бдителен, всегда будь на чеку. Никогда не думай, что у тебя достаточно знания, и не ослабляй своей бдительности ни на минуту, потому что ты не знаешь, где тебя подстерегает опасность.

Я признавал справедливость его предостережений и охотно заверил его, что готов подвергнуться любому испытанию. Каковы же, спросил я, условия, от которых зависит, смогу ли я занять то положение, о котором он говорил? Нужно ли скрывать от меня суть этого положения и те обязанности, которое оно налагает?

Услышав эти вопросы, Ладлоу глубоко задумался, в таком глубоком раздумье мне видеть его еще не доводилось. После некоторого молчания, в котором чувствовалось замешательство, он ответил:

«Я не знаю, что и сказать. Я не требую от тебя никаких обещаний. Мы сейчас подошли к такому моменту, когда следует остановиться, оглядеться и предусмотреть все последствия наших дальнейших шагов. Есть люди, которые объединились для достижения некой цели. Ты можешь присоединиться к ним, если захочешь. Среди условий их союза существует требование соблюдать тайну и хранить верность этому союзу.

От соблюдения этих условий зависит существование их союза: о том, что он есть, известно им одним. Эту тайну следует оберегать всеми силами. Когда я рассказываю тебе о них, я в некоторой степени выдаю тайну, но все же ты остаешься в неведении относительно целей этого союза и не знаешь никого из его членов, кроме меня. Такое разоблачение не представляет опасности, но все же и этого делать не следует. Тебе дозволено так много узнать только потому, что этого нельзя избежать. Члены братства смертны, и их место должны занимать живые. Необходимо учить и подготавливать новых кандидатов, но они всегда вольны уйти. Они должны быть согласны с теми требованиями, которые предъявляет к ним братство, иначе они не подходят. Если они отказываются, на них возлагается только одна обязанность: они должны свято хранить тайну. Они не должны давать каких-либо обещаний. Они должны обдумать все последствия своего шага и сделать свободный выбор, но они должны также помнить о том, что среди возможных последствий может быть и смерть.

Их смерть — это не месть. Палач скажет, что тот, кто проговорился единожды, может проговориться еще раз, поэтому предатель должен умереть. И ему не следует утешать себя мыслью о том, что о его предательстве никто не узнает. Скрыть этот грех от братства не в силах человека. Редко случается так, что стремление человека раскрыть тайну братства не бывает обнаружено еще до того, как он сделает это, и его смерть обычно предшествует разоблачению тайны.

Знай же, что тебя ожидает. То, что я говорю сейчас или буду говорить впоследствии, я повторять не стану. Пусть у тебя не останется и тени сомнения относительно того, стоит ли хранить эту тайну. Всегда найдется пара глаз, которые подметят твое сомнение, пусть даже скрытое в глубине твоего сердца, и тогда твоя жизнь тут же будет принесена в жертву.

На сегодня хватит об этом. Подумай хорошенько о том обязательстве, которое ты уже взял на себя. Взвесь свои силы и постарайся не брать на себя такого, чего ты не в состоянии выполнить. Ты всегда будешь волен уйти. Даже после того, как станешь членом нашего братства, ты сможешь передумать и отказаться, но пока ты жив, ты будешь обязан хранить его тайну.

Мы вовсе не стремимся кого-то убить или причинить кому-то страдания, но нами руководит простой расчет. Убийство отвратительно, но жизнь предателя породит больше зла, чем его смерть. Стало быть, мы выбираем смерть, и наши способы быстры и надежны. Ты мне нравишься. Первым моим побуждением было желание убедить тебя не стремиться узнать больше. Твоя голова будет полна всяких идей, твои руки постоянно будут заняты трудом ради достижения цели, которая неизвестна никому, кроме членов братства. Поверь мне, — тому, кто уже прошел это испытание, — что по сравнению с этой задачей — задачей хранить нерушимую тайну — все остальное просто. Недостаточно стать немым, недостаточно никогда не ослаблять свою наблюдательность и соблюдать осторожность. Если кто-то из посторонних догадается о том, чем ты занимаешься, несмотря на все твои старания скрыть свою деятельность, тебя ждет смерть, так же, как и того несчастного, чья злая судьба сведет его с тобой.

Но если сумеешь сохранить верность, награда твоя будет велика. Ибо за все свои труды и самопожертвование ты получишь полное воздаяние. До сих пор ты бродил во мраке, тогда же ты достигнешь сияющих и безмятежных высот. Лишь какое-то время ты будешь подвергаться искушению, и твой путь будет трудным. Через несколько лет тебе разрешат присоединиться к обществу посвященных, и вся остальная твоя жизнь будет протекать в радости, которую дарят мудрость и милосердие.

Подумай хорошенько над тем, что я сказал. Тщательно обдумай свои взгляды и побуждения и приготовься подвергнуть их многочисленным испытаниям и проверкам».

После этого Ладлоу заговорил о другом. Мне очень хотелось вернуться к прежней теме и узнать побольше обо всем, что касалось этого предмета, но он решительно пресекал мои попытки и настаивал на том, чтобы я как следует обдумал то, что уже было сказано. Я не замедлил последовать его совету. Мне было просто невмоготу думать о чем-нибудь другом.

До сих пор я не имел представления о том, что это за братство. Я мог лишь строить догадки, и на основании своих наблюдений я сумел придти лишь к одному выводу. Вспоминая слова и поступки Ладлоу, я чувствовал, что моё убеждение становится все сильнее. Я даже припомнил его намёки и двойной смысл его выражений, которые нетрудно было бы понять и уловить, если предположить, что в каком-то неизвестном уголке земного шара существует модель нового общества.

Мне не была до конца понятна идея необходимости соблюдать полную тайну, но вероятно, эта необходимость станет очевидной, когда я узнаю о связях, которые существуют между Европой и воображаемой колонией. Но как же мне поступить? Я был согласен соблюсти все условия. Может быть, я не буду согласен с целями этого братства, но я буду волен порвать с ним или не вступать в него. То, что я буду обязан хранить его тайну, несомненно, было разумным.

Казалось, Ладлоу скорее старался охладить, чем подогреть мой пыл. Он пресекал все мои попытки вновь заговорить на эту тему. Он говорил о тяготах того положения, которого я добиваюсь, о соблазне нарушить свой долг, которому я буду постоянно подвергаться, о неизбежной смерти, которая ждет меня в случае малейшего нарушения обета, о долгих годах ученичества, которые будут предшествовать тому времени, когда я буду готов стать членом этого конклава.

Иногда при мысли об таких трудностях я чувствовал, что моё мужество мне изменяет... Но разумеется, пыл превозмог мою слабость, и Ладлоу, наконец, объявил, что он готов помочь мне осуществить мое желание. Он сказал, что для этого необходимо поставить меня в известность еще об одном обязательстве, налагаемом на каждого вступающего в братство.

Прежде, чем любого из них сочтут достаточно подготовленным, члены братства должны его как следует узнать. Поэтому он обязан рассказать все о своей жизни и открыть все тайны своей души. Мне же следует сначала исповедаться Ладлоу, а потом я буду должен в определенное время рассказывать ему о каждой своей новой мысли, о каждом новом событии в моей жизни. Я должен быть с ним абсолютно откровенным и не иметь от него никаких тайн без исключений. За нарушение этого правила полагалось такое же наказание, как и за предыдущее. Существовали средства, при помощи которых можно было обнаружить малейшее отклонение от этого правила, и за этим неумолимо и неизбежно следовала мгновенная смерть. Если обязанность хранить тайну была уже тяжёлым испытанием, то обязанность быть откровенным в той степени, в какой это требовалось, была еще более трудной задачей, и мне понадобилось еще какое-то время для раздумья. В моей воле было повременить: мало того, чем больше времени у меня было бы на раздумье, тем лучше, но раз уж я ступил на этот путь, не в моей власти было сойти с него. После того, как я провозглашу о своем согласии проявлять такую откровенность, малейшая попытка утаить истину или слицемерить будет стоить мне жизни.

И в самом деле, над этим стоило призадуматься. До этих пор я был виновен в том, что не был откровенен со своим другом до конца. У нас с ним не было никакого официального соглашения, но между нами было нечто в роде молчаливой договоренности, по которой мне не следовало скрывать от него какие-либо важные обстоятельства моей жизни. Мысль об этом постоянно не давала мне покоя. Много раз по разным поводам я прибегал к использованию своих чревовещательных способностей, но в разговорах с Ладлоу не испытывал ни малейшего желания открыться ему. Мне нелегко объяснить причины, почему я скрывал это. В основном, мною владела сила привычки, но я также считал, что действенность этого инструмента зависит от сохранения тайны его существования. Рассказать кому-либо об этом секрете означало покончить с моим преимуществом перед остальными людьми: ведь не в моей власти было предусмотреть, скольким людям он станет известен.

С каждым днем мне становилось все труднее перешагнуть эту черту. Признаться в своей скрытности мне мешало чувство стыда. Характер наших отношений с Ладлоу был таков, что он счел бы мою скрытность непростительной, а мне не хотелось испытать на себе его гнев или презрение. Теперь же, когда я решил ступить на новую стезю, мне пришлось бы открыть свой секрет: он должен знать о моей тайне, самой важной для меня. Рассказав ему о том, что я утаивал от него прежде, я рисковал возбудить в нем гнев и подозрения. Эта мысль очень беспокоила меня.

Конечно, был один способ избежать всех этих затруднений, если только он не приведет меня к еще большим затруднениям. Я мог бы рассказать ему обо всем, кроме моей тайны, и продолжать хранить свой секрет. Но не подвергнусь ли я ужасному наказанию? Неужели никто и никогда не догадается о моем секрете и не сумеет его раскрыть?

Когда я размышлял о природе своего дара, который в человеке возможно лишь подозревать, поскольку узнать о нем можно только в том случае, если человек сам в нем сознается, я испытывал сильное искушение умолчать о нем.

Если бы я заявил, что обладаю таким свойством, большинство людей назвали бы меня лжецом. Мои слова сочли бы нелепой и дерзкой попыткой очистить себя от подозрений в сношениях с демонами или в служении врагу рода человеческого. Однако в данном случае такой опасности не было, поскольку Ладлоу отрицал сверхъестественное происхождение этих звуков.

На этот раз мое решение определила отнюдь не моя вера в святость любой истины. В этом отношении Ладлоу научил меня поступать всегда в соответствии с обстоятельствами. Если я могу достигнуть своей цели, не прибегая ко лжи, то следует придерживаться истины, если же нет, то ею можно пожертвовать без угрызений совести.

Тем не менее, в такой важный момент мне не следовало проявлять поспешность. Казалось, Ладлоу никоим образом не осуждал меня за эту отсрочку, он всегда хвалил меня за мою осторожность и предупреждал, чтобы я поступал обдуманно. В основном голова моя была занята мыслями об этом предмете, и посторонние занятия и развлечения редко отвлекали меня от них.

Однажды вечером, после того, как я целый день провёл у себя в комнате, я решил отдохнуть и прогуляться. В голове кружились воспоминания, по большей части связанные с жизнью в Испании. Я пошел по направлению к полям, погрузившись в воспоминания, и очнулся от них только тогда, когда прошёл несколько миль по дороге, ведущей к Миту. Уже приближалась ночь и стало темно, так как луна зашла. Я немного устал и к тому же ещё не решил, как мне поступать дальше. Я сел на поросшую травой скамью, стоявшую у дороги. Место, которое я выбрал, находилось в стороне от прохожих и было скрыто густой темнотой.

Прошло некоторое время, и я услышал шум приближающегося экипажа. Я увидел карету, запряженную шестеркой лошадей, кучера и форейтора, но не увидел огня, который освещал бы дорогу. Не успела карета миновать то место, где я сидел, как какой-то человек выскочил из-за живой изгороди на дорогу и ухватил передних лошадей за постромки. Еще один приказал кучеру остановиться и пригрозил прикончить его на месте, если он ослушается. Третий распахнул дверцу кареты и потребовал у седоков отдать их кошельки. До меня донесся крик ужаса, по которому я догадался, что в карете находилась женщина, которая охотно согласилась расстаться с деньгами, но сохранить себе жизнь.

Прогуливаться в окрестностях Дублина без оружия, особенно по ночам, всегда почиталось опасным. У меня были с собой обычные средства защиты. Мне очень хотелось спасти эту леди от опасности, но я не знал, как это сделать. У меня не хватило бы сил сразиться сразу с тремя разбойниками. После минутного колебания выход был найден, и я поспешил приступить к исполнению своего плана.

Грабитель, стоявший у кареты, еще не успел получить свою добычу, как с той стороны, откуда приехала карета, раздались громкие голоса. Мне было нетрудно, быстро топоча ногами, изобразить шум шагов нескольких людей. Грабители встревожились, и один из них сказал другим, чтобы они прислушались. Шум нарастал, и в следующую секунду грабители бросились бежать, но только после того, как прозвучал пистолетный выстрел. Целились ли они в кучера или в даму, я так и не узнал, поскольку выстрел испугал лошадей, и они понеслись вскачь.

Я и не надеялся поймать грабителей. Я не знал, в какую сторону они побежали и не попаду ли я к ним в руки... Эти соображения заставили меня подняться с места и уйти оттуда как можно скорее. Я добрался до дома цел и невредим.

Я уже говорил, что мои апартаменты были полностью отделены от апартаментов, которые занимал Ладлоу. Я мог вернуться к себе, никого не побеспокоив. Я поспешил к себе в комнату и был страшно удивлен, увидев там Ладлоу, сидящего у стола, на котором горела лампа.

Мое краткое замешательство было более сильным, чем у него. Увидев меня, он принял свой обычный вид и объяснил своё присутствие тем, что он хотел поговорить со мной об очень важных вещах и в этот поздний час ожидал найти меня в комнате. Вопреки ожиданиям, меня там не оказалось. Полагая, что я скоро вернусь, он остался ожидать моего прихода. Он ничего не сказал по поводу моего отсутствия и не проявил никакого желания узнать о его причине, но сразу перешел к тому делу, которое привело его сюда. Вот что он мне сказал:

«У тебя нет ничего, что считалось бы по закону твоим. Справедливость даёт тебе право получать материальную поддержку от тех, кто в состоянии ее оказать, но мало найдется людей, согласных признать это твоё право или потратить на тебя хотя бы ничтожную часть своего богатства. Было бы неправедным отнять у них силой то, что они не хотят отдать добровольно. Так что же делать?

Тебе, для того, чтобы жить, необходимо иметь какую-то собственность. Это позволит тебе удовлетворять потребности других людей. Дать человеку пищу, одежду, кров означает дать ему возможность жить, лишить его соблазнов, предоставить ему простор для проявления добродетелей и даровать счастье. Как же приобрести собственность?

Ты можешь заработать ее своей головой или своими руками. Ты можешь вязать чулки или писать стихи, но все это медленные и жалкие способы. Эта овчинка выделки не стоит, и я даже не стану трудиться и убеждать тебя заняться этим. Я найду другой праведный способ удовлетворить твои потребности.

Но зависимое положение всегда ненадежно. Расточать благодеяния куда более благородно, чем зависеть от них. Без всякого сомнения, тебе хотелось бы приобрести достаток и жить в богатстве, но получить их по закону а не по воле благодетеля... »

Ладлоу помолчал, как бы ожидая, чтобы я согласился с его словами. Я охотно выразил согласие и желание использовать любые честные способы для достижения этой цели. Тогда он снова заговорил:

«Помимо работы, насилия или обмана, существует множество различных способов. Надо выбрать самый простой из тех, что доступен для тебя. Иногда бывает так, что самый простой способ находится прямо под руками. Ежегодный доход в несколько тысяч, большой дом в городе и еще один в Килдаре, старые и преданные слуги, прекрасная мебель — хотел бы ты получить все это?»

Я ответил, что такой подарок можно получить только на каких-то определенных условиях, и я не могу ответить на его вопрос, пока не буду знать, каковы эти условия.

«Единственное условие — твое согласие принять все это. Если ты согласишься, от тебя не потребуется даже намека на благодарность, Наоборот, приняв этот дар, ты окажешь величайшее благодеяние другому человеку. »

«Я не понимаю вас. Конечно же, я буду должен что-то отдать взамен. »

«Ровно ничего. Может показаться странным, что ты станешь обладателем такой крупной собственности без всяких условий, что от тебя не потребуют ни благодарности, ни каких-либо услуг. Закон также не налагает на этот дар никаких ограничений, во всяком случае, на тебя, но не на то несчастное создание, которое отдаст его тебе. Это существо лишится не только собственности, но и свободы. Принимая эту собственность, ты должен быть готов исполнять обязанности прежнего владельца. Они неотделимы друг от друга.

Необходимо поставить тебя в известность об истинном содержании и размерах этого дара. Поэтому тебе следует знать, что вместе с правом на эту собственность ты получаешь абсолютную власть над свободой и личностью того существа, которое сейчас владеет этой собственностью. Это существо должно стать твоим домашним рабом и подчиняться всем твоим капризам.

Твое счастье, что только от тебя будет зависеть, как и в какой степени ты будешь проявлять свою власть... Ты можешь либо воздержаться и не злоупотреблять ею, либо использовать ее на благо своего раба. Поэтому, хотя эта власть может оказаться пагубной для него, она в некотором смысле только увеличит ценность дара для тебя.

Покорность и преданность этого существа будут особенно заметны в одном случае. Его долг будет состоять в том, чтобы беспрекословно исполнять твою волю. Все силы этого существа должны быть отданы тебе, но между вами будут и такие отношения, которые позволят тебе доставить ему удовольствие... Это сексуальные отношения. Твой раб это женщина, и договор, по которому она сама и ее собственность переходят к тебе, это... брак. »

Мое знание Ладлоу, его принципов, его образа мыслей должно было бы помешать мне испытать то изумление, которое я почувствовал, когда он закончил свою речь. Я знал, что он считает существующий институт брака видом рабства, договором, условия которого неравны и несправедливы. Когда мое удивление прошло, я принялся обдумывать его предложение. Немного подумав, я сказал:

«Как закон, так и обычай накладывают обязательства на тех, кто вступает в брак, при этом, хотя основная их тяжесть ложится на плечи женщины, для мужчины они также нелегки. Их тяжесть не всегда одинакова, она зависит от многих обстоятельств, в особенности от личных и умственных качеств самой женщины.

Я не уверен, что охотно приму собственность и женщину, отягощенную годами, порабощенную порочными привычками и одержимую дьявольской страстью, тогда как молодость, красоту и нежность я бы принял ради них самих, без всякого богатства.

Что же касается клятвы перед алтарем, то думаю, она не заставит меня быть несправедливым. Я не буду требовать от своей супруги ни преданности, ни любви. Их ценность, и не только ценность, но и само существование любви заключаются в их непосредственности. Обещание любить друг друга скорее способно ослабить, чем укрепить связь между людьми.

Для меня возраст иллюзий уже миновал. Я не вступлю в брак до тех пор, пока не найду женщину, чьи физические и нравственные качества не будут способствовать нашей взаимной привязанности. Я буду выбирать с открытыми глазами и судить беспристрастно, и на помощь свободному и обдуманному выбору придет привычка.

Я не стану привередничать. Я не жду да и, пожалуй, не хочу, чтобы моя супруга во многом походила на меня. Наши взгляды и наши желания не могут во всем совпадать. Покуда женщин формирует их воспитание, а само воспитание остается таким, как сейчас, что мы можем надеяться от них получить, кроме нежного сердца и неразвитого ума?

Каковы же характер, возраст и личные качества дамы, о которой вы говорили? И каковы мои надежды на успех у неё?»

Ладлоу ответил:

«Я сказал, что она богата. Она вдова и получила состояние, благодаря щедрости мужа, который был весьма богатым торговцем. Он умер в Испании, когда ездил туда по коммерческим делам. Ты его знаешь. В своих письмах из Испании ты часто упоминал о нем. Короче говоря, она вдова Беннингтона, которого ты встречал в Барселоне. Она еще молода и обладает многими женскими прелестями. У нее живой нрав, она женщина доверчивая и очень преданная. Таким характером тебе легко будет управлять, и я предоставляю тебе возможность самому судить о целесообразности союза с ней.

Я прихожусь ей родственником, и она относится ко мне с необыкновенным почтением. Мои рекомендации могут сослужить тебе хорошую службу, и она примет их к сведению.

Я буду с тобой откровенен. Будет справедливо, если ты узнаешь все о подоплеке этого предложения. Выгоды положения, богатство, независимость, о которых я уже говорил и которые ты приобретешь, благодаря этому браку, являются важными и ценными преимуществами, но они не являются единственными. Облагодетельствовать тебя подобным образом — не в одном этом моя цель.

Нет. Отныне мое отношение к тебе будет определяться одним принципом. Я буду видеть в тебе человека, который проходит стадию проверки или ученичества, человека, чьи искренность и мужество подвергаются испытанию. Брак, который я тебе предлагаю, желателен еще и потому, что, благодаря ему, ты станешь независимым от меня. Твоя бедность может заставить тебя принять предложения, которые не принесут тебе удачи. Этого может не произойти, если ты будешь богат и независим. Любовь — это одно из самых сильных человеческих чувств, она сродни мании. На стойкость мужчины, который не уступает женской нежности и не поддаётся на женские уговоры, можно положиться. Но человеку, стойкость которого не прошла это испытание, мы не можем довериться.

Эта женщина — очаровательная фанатичка. Она выйдет замуж только за того, кого страстно полюбит. Ее власть над сердцем того, кто полюбит ее, будет почти безграничной. Совершенно очевидно, что она станет стремиться вмешиваться в твои дела и выпытывать твои мысли, а потом старательно их анализировать, и, принимая во внимание ее постоянное общение с тобой днем и ночью, ее наблюдательность и страстное желание угодить тебе, ее любопытство, находчивость и проницательность, можно сказать, что у нее для этого будет немало способов. Следовательно, опасность будет грозить тебе постоянно. Твоя стойкость будет постоянно подвергаться проверке, и тебе придется постоянно быть на чеку.

Увы! Чья душа сможет это вынести! Как я могу убедить себя в том, что у тебя хватит на это сил? Я разрываюсь между страхом и надеждой. Многие поддались слабости, погибли сами и увлекли за собой виновницу своей гибели, но некоторые преодолели все эти опасности и соблазны, благодаря неослабной силе своего духа, и награда их была велика, какою ей и подобает быть.

Но конечно, ты знаешь, в чем кроется опасность для тебя. Мне нет нужды вновь напоминать о последствиях предательства, о неумолимости твоих судей, о постоянном и тщательном наблюдении за твоими самыми тайными и самыми обычными поступками.

Разумеется, ты волен поступать, как тебе хочется. Ты можешь увидеться с этой женщиной, а можешь и не встречаться с ней. Твой священный долг и твой высший интерес заключаются в осторожности, рассудительности и предусмотрительности».

Замечание Ладлоу по поводу соблазнительности женских чар, необходимости сохранять от женщин в тайне всё то, что им хочется узнать и ради чего они пускают в ход самое мощное оружие из своего арсенала: слезы и мольбы, лесть и угрозы — знакомое всем мужчинам, — не произвело на меня большого впечатления, потому что у меня не было подобного опыта. Я никогда не испытывал к женщинам ни духовного, ни умственного влечения. Мои мысли и желания всегда влекли меня к иному, и постепенно у меня стало складываться скептическое отношение к тому, что называют любовью. К моему стыду и сожалению, я должен признаться, что привык считать физическую, чувственную связь между мужчиной и женщиной объективной реальностью, а всё интеллектуальное, духовное и высокое, что сопутствует ей, — пустыми мечтами. Кроме того, сказал я себе, я еще не приобщился к тайне, сохранности которой придают так много значения, и я волен выбирать. Если с течением времени я замечу какую-либо опасность со стороны миссис Беннингтон, разве я не смогу отказаться или, по крайней мере, повременить? Ладлоу, с его откровенностью и добрым расположением ко мне, скорее одобрит, чем осудит мою неуверенность в себе. В конце концов, я решил взглянуть на эту леди.

Как уже было сказано, она была вдовой Беннингтона, того самого, с которым я встречался в Испании. Он был английским купцом, жившим в Барселоне. Меня ему рекомендовал в своих письмах Ладлоу, и через него я получал полагающиеся мне деньги... Мы часто с ним встречались, и между нами установились довольно близкие отношения, поэтому я хорошо знал его. От разных людей я слыхал, что его жена по своему происхождению была намного выше его и обладала собственным крупным состоянием и что они расстались из-за несходства характеров и взглядов. Она вышла за него по любви и всё ещё любила его: виновником их разлуки был он, а не она. По словам Ладлоу, она была весьма религиозна, а он вовсе не был религиозен, и вероятно, это стало причиной их разлада. И в самом деле, по случайным и отрывочным намекам Беннингтона, особенно в конце его жизни, я уже начал догадываться об этом... Я подумал о том, что кое-какие сведения, почерпнутые во время знакомства с ее мужем, теперь мне пригодятся.

Я с волнением ждал случая рассказать Ладлоу о моем решении. В день нашего последнего разговора он ненадолго уехал из города, намереваясь вернуться к вечеру, но отсутствовал уже несколько дней. Как только он вернулся, я поспешил рассказать ему о своем решении.

«Ты как следует все обдумал? — спросил он. — Будь уверен, дело это чрезвычайно важное. Та минута, когда ты встретишься с этой женщиной, решит твою судьбу. Даже если оставить в стороне предмет нашего последнего разговора, то впечатление, которое ты произведешь на нее, будет иметь большое значение для твоего счастья, поскольку, хотя ты сам не сможешь не влюбиться в нее, еще неизвестно, ответит ли она на твои чувства. Конечно, многое будет зависеть от твоего упорства и твоей ловкости, но у тебя будет множество препятствий, возможно, непреодолимых, и особенно трудно будет преодолеть ее верность памяти покойного мужа. Что же касается до ее набожности, то она в некоторых отношениях сродни разгоряченному воображению, и скорее будет на руку пылкому и искусному любовнику, чем послужит ему помехой. »

Я снова выразил желание попытать счастья у миссис Беннингтон.

«Хорошо, — сказал Ладлоу, — я знал, что ты согласишься. Я только что вернулся от нее. Я подумал, что будет лучше сначала подготовить почву, и сказал ей, что я нашёл человека, которого она просила поискать. Надо тебе сказать, что её отец был странным человеком, для которого любая вещь была тем ценнее, чем труднее было ее заполучить или понять. Он обожал древности и в течение всей своей долгой жизни разыскивал медную скульптуру и пергаментные рукописи древнейших времен. Его совершено не интересовало то, чем занимается наш государь и его министры, но он был чрезвычайно озабочен тем, как звали и чем занимался король Ирландии, живший за два или три века до Великого Потопа. Он не проявлял ни малейшего любопытства по поводу того, кто был отцом ребенка его жены, но месяцами путешествовал в отдаленных краях с целью выяснить, который из сыновей Ноя первым ступил на берег Манстера в Ирландии. Он отдал бы сотню новеньких гиней за прогнивший кусочек старой меди размером с ноготь, если бы на нём сохранились какие-нибудь кривые иероглифы, которые невозможно прочитать. По его понятиям, целый склад крупного книготорговца не стоил обрывка пергамента, содержащего половину проповеди, написанной святым Патриком. Он был бы счастлив отдать все свои наследственные владения тому, кто смог бы ему сообщить, кто именно из Пендрагонов или друидов заложил первый камень на равнине Солсбери.

Как ты догадываешься, человек с таким характером, отменным здоровьем, проживший долгую жизнь, собрал огромную коллекцию из древнего хлама, которая, хотя и казалась бесценной ему, не представляет собой никакого интереса для его наследницы. Она хотела отправить эту коллекцию на аукцион, но для этого необходимо составить каталог вещей и их описание. Ее отец полагался на свою память и на небрежные записи, в которых едва можно разобраться, и возложил трудную задачу на плечи того, кто возьмется за это дело. Сдается мне, что лучшим способом помочь тебе будет порекомендовать тебя на это место.

В тебе тоже живет страсть к древностям. Таким образом, это занятие будет тебе по душе. Оно даст тебе возможность стать одним из домочадцев миссис Беннингтон, ты будешь постоянно видеться с нею, а своим делом сможешь заниматься в любое время и уделять ему столько внимания, сколько тебе будет угодно. »

Я осмелился намекнуть, что для женщины такого происхождения и положения мой статус наемного слуги вряд ли будет хорошей рекомендацией.

Ладлоу ответил, что намерен дать мне такую рекомендацию, которая должна избавить меня от сомнений подобного рода. Хотя мой отец был всего лишь фермером, нельзя с уверенностью утверждать, что в жилах моих далеких предков не текла королевская кровь. Но постольку, поскольку мое низкое происхождение никак не проявляется, то мое молчание или, по крайней мере, кстати сделанные неясные намеки смогут защитить меня от беспокойства по поводу моего происхождения. Он представит меня как своего друга (как это и есть на самом деле), которого он любит и считает равным себе, а моя страсть к древностям послужит единственной причиной, почему я берусь за эту работу, хотя из-за недостатка средств я не буду ничего иметь против разумного денежного вознаграждения.

Сообщив мне об этих своих намерениях, Ладлоу добавил следующее:

«Как я уже говорил, я отправился к своей родственнице с целью подготовить почву для того, чтобы ты мог войти к ней в дом. Но приехав к ней, я увидел, что там царит переполох. Оказалось, в прошлый вторник на миссис Беннингтон, возвращавшуюся из поездки, которая затянулась дольше обычного, напали грабители. Слуги, сопровождавшие ее, рассказывают невероятную историю о том, как какие-то люди поспешили к ней на помощь в самый критический момент. Как оказалось, они наделали больше вреда, чем принесли пользы, потому что лошади понесли, и карета опрокинулась, вследствие чего миссис Беннингтон сильно ушиблась. С тех пор она не встает с постели, и похоже, у нее началась лихорадка, опасность которой миновала лишь сегодня».

Поскольку случай, о котором я рассказывал выше и в котором я сыграл свою роль, произошел как раз в день, упомянутый Ладлоу, и поскольку остальные обстоятельства в его рассказе соответствовали этому случаю, я не мог сомневаться в том, что дама, которой я помог спастись, благодаря своему тайному дару, была именно миссис Беннингтон. Но каким же злосчастным оказалось мое вмешательство! Возможно, грабители удовольствовались бы несколькими гинеями из ее кошелька, а потом оставили бы ее в покое, и она в целости и сохранности проложила бы свой путь, а я со своим нелепым вмешательством, которое могло всего лишь напугать грабителей, подверг ее жизнь опасности, выстрелив из пистолета, отчего лошади и испугались... Но мое беспокойство, которое не было бы таким сильным, если бы я в какой-то степени не явился причиной этого несчастья, почти улеглось, когда Ладлоу заверил меня, что опасность уже миновала, и когда он уезжал, леди была на пути к полному выздоровлению. При первой же возможности он рассказал ей о цели своего визита, и она охотно согласилась принять мои услуги. На следующей неделе Ладлоу должен был представить меня ей.

При таких обстоятельствах у меня не было возможности заниматься посторонними делами. Все мои мысли были прикованы к нашей предстоящей встрече, и мое нетерпение и любопытство становились все сильнее, и не только в отношении миссис Беннингтон, но и в отношении моего нового занятия. Ладлоу правильно заметил, что у меня было нечто вроде мании к древностям, и теперь я вспомнил, что Беннингтон часто упоминал о коллекции древностей, принадлежавшей его жене. Еще тогда мое любопытство было возбуждено его рассказами, и я решил познакомиться с этой леди и поглядеть на ее сокровища, если вернусь когда-нибудь в Ирландию... Другие события вытеснили эту мысль из моей головы.

А пока наши дела с Ладлоу продолжали оставаться всё в том же положении. Наши разговоры во время ежедневных регулярных встреч касались только общих вопросов, и хотя он следил за тем, чтобы я набирался как можно больше полезных знаний, он никогда не позволял мне приоткрыть ту завесу, которую мне больше всего хотелось приподнять.

Наконец наступила новая неделя, но мистер Ладлоу сказал, что по состоянию здоровья миссис Беннингтон требуется недолгое пребывание в деревне и что он сам предложил составить ей компанию. Их отсутствие продлится около двух недель, а после этого я должен быть готов к тому, чтобы представиться ей.

Для моего нетерпения эта отсрочка была очень неожиданным и неприятным испытанием. Время, которое мне предстояло провести в одиночестве, могло бы пролететь быстро, и я мог бы провести его достаточно приятно, если бы не находился в подвешенном состоянии. Книги, до которых я был большой любитель, доставляли мне много радости и были моими постоянными спутниками, а Ладлоу, для того, чтобы скрасить мне дни ожидания, разрешил пользоваться его шкафом, где хранились самые редкие и ценные книги.

Все источники моих развлечений, как благодаря моим склонностям, так и по необходимости, находились в пределах нашего дома. По-видимому, мистера Ладлоу никто не навещал, и хотя он часто бывал в отъезде и жили мы порознь, он никогда не предлагал познакомить меня со своими друзьями, за исключением миссис Беннингтон. Я был слишком обязан ему, чтобы просить о каких-то новых одолжениях, и сказать по правде, мне для счастья совсем не требовалось еще чье-то общество. В какой-то мере мой характер сложился под влиянием того дара, которым я обладал. Поскольку его ценность заключалась в его полной секретности, а предостережения Ладлоу убедили меня в необходимости быть осторожным и осмотрительным в отношениях с людьми, я постепенно стал скрытным, неразговорчивым и малообщительным. Друзья мне были не нужны.

Пребывая в таком душевном состоянии, я принялся изучать новые книги, которые стояли в личном шкафу Ладлоу. Было бы странно, думал я, если бы любимые книги Ладлоу не раскрыли какие-то черты его характера. Если тебе известны любимые книги человека, которые он постоянно перечитывает, то они могут пролить свет на его тайные мысли, и хотя Ладлоу не доверил бы мне эти книги, если бы считал, что они могут разоблачить его больше, чем ему хотелось, возможно, я сумею извлечь из них больше, чем он думал. Вам судить, был ли я прав в своих предположениях.

Книги, составлявшие эту небольшую библиотеку, были, главным образом, описаниями путешествий и походов миссионеров шестнадцатого и семнадцатого веков. Вдобавок к этому, там было несколько книг, посвященных политической экономии и законодательству. Авторы этих книг развлекали себя тем, что сводили свои теории к практике и рисовали воображаемые картины жизни народов и республик, чьи обычаи или систему управления почитали образцом совершенства. О некоторых из них я когда-то слышал, а о некоторых не ведал вовсе. Очевидно, что «Республику» Аристотеля, политические романы Томаса Мора, произведения Харрингтона и Юма Ладлоу перечитывал много раз, и не скупился на заметки на полях. Казалось, в произведениях этих писателей он не находил ничего, кроме неправильных мнений и бессмыслиц, и делал свои заметки только для того, чтобы указать на необоснованность их принципов и ошибочность выводов... Стиль этих заметок был мне уже знаком. Я не нашёл в них ничего нового, ничего, что отличалось бы от характера тех мыслей, которыми Ладлоу обычно делился в разговорах со мной.

После того, как я пересмотрел печатные книги, я наконец наткнулся на маленький атлас, из которого, конечно же, не рассчитывал получить никаких новых сведений о том предмете, который меня так сильно интересовал. Карты в этом атласе были нарисованы пером. Ни в одной из них не было ничего примечательного, насколько я как дилетант в географии мог понять, пока я не добрался до самого конца. Там я увидел карту, которую никогда не видел прежде. Она была крупного масштаба, и на ней были изображены два острова, в которых можно было заметить отдалённое сходство — по крайней мере, в их относительных пропорциях — с Великобританией и Ирландией. По размерам они сильно отличались друг от друга, но определить их размер было невозможно, поскольку масштаб не был указан. Судя по большому количеству подразделений и по обозначениям, которые, очевидно, отмечали поселения и большие города, я мог заключить, что страна, изображенная на карте, была, по меньшей мере, тех же размеров, что и Британские острова. Было видно, что карта недорисована, так как на ней не было наименований.

Я уже говорил, что мои познания географии были далеки от совершенства. Однако, хотя я и не смог бы изобразить очертания какой-либо страны по памяти, все же я был способен узнать то, что видел на карте раньше, и понять, что ни одного такого большого острова на глобусе я не видел. Вы можете легко себе представить, как сильно было возбуждено мое любопытство и как были взбудоражены все мои чувства при виде этой карты. Поскольку я подозревал, что многие намеки Ладлоу относились к стране, которая ему хорошо знакома, я был склонен думать, что вижу на карте именно эту страну.

Пытаясь найти ключ к тайне, я тщательно исследовал все остальные карты в атласе. На карте восточного полушария я вскоре обнаружил очертания островов, подобных тем, о которых я говорил, хотя они и были меньших размеров.

Хорошо известно, что европейцам знакома едва ли половина земного шара. От Южного полюса до экватора исследована лишь небольшая часть Южной Африки и Южной Америки. Огромное пространство, на котором смогла бы разместиться вся Северная Америка, мы, по нашему невежеству, считаем занятым только океаном. На картах Ладлоу здесь также не было изображено ничего, кроме океана, за исключением одного места, где пересекались поперечная линия Южного тропика и 150 градус восточной долготы. Вот здесь-то и располагались острова Ладлоу, хотя рядом с ними не было ни названия, ни какой-либо подписи.

Мне не надо было говорить, что в этом месте никогда не ступала нога европейца, который бы опубликовал заметки о нём. Зачем было Ладлоу изображать здесь обитаемый остров? Почему он изобразил лишь очертания берегов, наметил линии рек, обозначил города и деревни, не написав их названий?

Как только Ладлоу уехал, я открыл шкаф и рылся в книгах до самой ночи. К этому времени я перевернул каждую книгу и почти каждый листок в его небольшой библиотеке и не открывал потом шкаф почти до самого его приезда. А пока я предавался размышлениям об этом удивительном случае. Хотел ли Ладлоу, чтобы я увидел этот атлас? На этих полках он был единственной рукописной книгой, и лежал он внизу, под несколькими другими книгами, и с первого взгляда его трудно было обнаружить. Была ли это оплошность со стороны Ладлоу, или он сознательно старался якобы случайно направить мое любопытство в определенное русло? В любом случае, как мне вести себя дальше? Следует мне сделать вид, что я не видел этого атласа или же нет? После того, как я заглянул в него впервые, я положил его точно на прежнее место. Я подумал, что так будет лучше, и снова открыл шкаф, чтобы посмотреть, все ли там по-прежнему... Как же я встревожился и растерялся, когда увидел, что атласа на полке нет. В такой краже, исходя из характера украденного, нельзя было обвинить слуг или домочадцев, и кроме того, шкаф всегда был заперт на замок, а ключ лежал у меня в кармане. После нескольких минут раздумья у меня зародилось одно подозрение, которое вскоре перешло в уверенность, после того, как я расспросил экономку. Она рассказала, что Ладлоу вернулся, по-видимому, в большой спешке вечером того дня, когда уехал в свое путешествие, сразу после того, как я ушёл из дому, и прошел в комнату, где стоял шкаф с книгами, а через несколько минут вышел оттуда и снова уехал. Она также сообщила, что он задал ей несколько вопросов относительно меня. Она ответила ему, что не видела меня, и предположила, что меня весь день не было дома. Было ясно, что Ладлоу вернулся с единственной целью убрать атлас подальше с моих глаз. Но если у него есть запасной ключ к этой двери, что может помешать ему иметь запасные ключи и к остальным дверям в доме?

Эта мысль ужаснула меня. До этих пор я и не думал о том, что Ладлоу может таким простым способом получить доступ ко всему, что находится в его доме. Таково безумие, которое раскрывает наши самые тайные мысли миру. Часто мы сильнее подвергаем себя опасности тогда, когда мним, будто она нам совсем не грозит, и часто в нашей крепости появляется брешь только из-за нашей собственной глупой слепоты и близорукости.

Правда, мои страхи быстро улетучились, когда я вспомнил, что ни в моём кабинете, ни в моем книжном шкафу не было ничего из того, что могло бы выдать мою тайну. Чем тщательней я проверял ящики своего стола и чем больше размышлял о характере Ладлоу, тем меньше у меня оставалось оснований для подобных подозрений. Однако я извлек урок из этого случая, что пригодилось мне в дальнейшем.

Я пришел к выводу, что Ладлоу не хотел, чтобы я знал о его географической тайне, и также уверился в том, что и раньше приходило мне на ум, а именно: планы Ладлоу относительно новой цивилизации получили свое осуществление в каком-то неизведанном уголке земного шара. Странно, право, что он допустил такую оплошность. Человек, который так уверенно говорил о том, что способен проникнуть в любую чужую тайну и в тоже время не позволить никому проникнуть в свои, совершил непростительную ошибку, позволив мне увидеть этот важный документ. Однако я настолько высоко ценил ум Ладлоу, что порой подумывал иначе: а не была ли эта кажущаяся оплошность способом передать мне сведения, которыми, если рассуждать здраво, я все равно не смог бы злоупотребить. Какой прок рассказывать о том, чему никто не поверит? И если бы я решил предать гласности факт существования этих островов и указал бы место, отведенное на карте Ладлоу для этих.., что бы произошло? Неважно, было ли это место занято водой или сушей. Достойны интереса лишь нравы и общественное устройство тех, кто населял это место. Поскольку я ничего не мог об этом рассказать, поскольку мне нечем было поделиться, кроме как пустыми и фантастическими догадками, я все одно словно бы оставался в неведении. И таким образом, я перешёл от тайного осуждения неосторожности Ладлоу к восхищению его тонкой политикой. Это только подстегнуло мое любопытство и желание идти дальше по пути, на который я вступил под его руководством.

Еще раньше я принял решение не искать у Ладлоу большего доверия: подождать, пока мои планы относительно миссис Беннингтон увенчаются успехом, а потом уже делать новые шаги по тому опасному и таинственному пути, по которому он меня вел. Но еще до того, как прошли эти томительные две недели, мне ужасно захотелось увидеть Ладлоу и поговорить с ним, и я почти решился принять на себя любые обязательства, какие ему будет угодно на меня возложить.

Одно обязательство и впрямь было очень трудным, поскольку я был должен рассказать ему о своих чревовещательных способностях. Само по себе такое признание мало что значило. Обладание подобным свойством не заслуживало ни похвалы, ни порицания, и мне не было бы так уж стыдно признаться в своих проделках. Я часто прибегал к обману и хитростям, которые хотя и нельзя было оправдать моими какими-то особыми убеждениями, но можно было извинить, приняв во внимание мою молодость и безрассудство. Вся трудность признания состояла в том, что я не сделал этого раньше. Ладлоу уже давно заслужил такое доверие, и хотя обладание подобной способностью не влекло за собой никакой вины и не было преступлением, мое упорное молчание придавало этому обстоятельству совсем иной характер и, конечно же, вызывало подозрение и недоверие. Но какой еще был у меня выход? Молчать об этом. Навлечь на себя ужасное наказание, которым каралась измена. Угрозы Ладлоу все еще звучали в моих ушах и заставляли трепетать мое сердце. Как мне избежать опасности? Скрыть от всех то, что я скрыл от Ладлоу? Как можно заподозрить или доказать, что я обладаю таким даром? Кто сможет выдать меня, пока я сам себя не выдам?

Размышляя подобным образом, я решил, как того требовал Ладлоу, быть с ним откровенным во всем, за исключением этой моей тайны. И в самом деле, сказал я себе, такой поворот судьбы ужасен. Если то, что говорил Ладлоу, правда, меня ждёт жуткая катастрофа. Но моя решимость так же быстро вернулась, как и пропала, при одной только мысли: кто сможет выдать меня, кроме меня самого? Если я буду всё отрицать, кто сможет это доказать? Никто никогда не узнает истины. Чужие подозрения никогда не смогут перейти в уверенность. Даже я сам не могу утверждать этого, потому что моим словам никто не поверит.

С помощью такого вот самообмана я старался укрепиться в своей отчаянной решимости. Ладлоу вернулся в назначенный срок. Он сообщил, что миссис Беннингтон ожидает меня на следующее утро. Она готовилась к отъезду в свой загородный дом, где предполагала провести лето и куда собиралась взять и меня. А по сему, сказал Ладлоу, мы увидимся снова только через несколько месяцев. «Ты, — продолжал он, будешь в буквальном смысле слова оторван от общества. Твоими главными, если не единственными, компаньонами будут книги и твоя новая знакомая. Она ведет совсем не светский образ жизни, так как придерживается необычных понятий, касающихся важности богослужения в одиночестве и благочестивого уединения. Она будет посвящать много времени чтению религиозных книг. Какое-то время она будет проводить в уединенных прогулках в своей карете ради моциона. Немного времени останется на еду и сон, поэтому до тех пор, пока тебе не удастся нарушить ее распорядок, ты будешь предоставлен самому себе. Таким образом, у тебя будет больше времени для того, чтобы поразмыслить над тем, о чем мы с тобой говорили в наших беседах. Ты сможешь приехать в город, когда тебе захочется увидеться со мной. Меня почти всегда можно будет найти здесь. »

Хотя мне и не терпелось увидеть миссис Беннингтон, мне еще больше хотелось избавиться от той тени, которая стояла между мной и Ладлоу. После небольшой паузы я отважился спросить, есть ли какое-либо препятствие для меня на том пути, по которому он уже направил моё любопытство и честолюбие?

Он с глубочайшей серьезностью ответил, что мне уже известно, каким должен быть мой следующий шаг. Если я готов считать его своим исповедником во всем, что касается моего прошлого, настоящего и будущего без исключений и оговорок, кроме тех, что можно отнести на счет недостатка памяти, то он охотно выслушает меня.

Я сказал, что готов.

«Мне незачем напоминать тебе, — продолжал он, — о последствиях утаивания или обмана. Возможно, о своем прошлом ты рассказал все, что достойно внимания. Моё предостережение, в основном, касается будущего. До сих пор твое прошлое почти не имело отношения к твоим будущим целям. От тебя требуется рассказать о прошлом потому, что оно очень важно для твоего будущего. Тогда... но это слишком неожиданно. Пойди и час подумай, поразмысли. Вспомни всё, проверь себя как следует и приди к абсолютно честному и неизменному решению, потому что та минута, когда ты примешь на себя это новое обязательство, сделает тебя другим человеком. От этого момента будет зависеть или твое счастье, или твоя погибель. »

Этот разговор происходил поздно вечером. После того, как я согласился отложить на час свою исповедь, мы с Ладлоу расстались, и он сказал мне, что оставит дверь своей комнаты открытой, и как только я буду готов, я смогу придти к нему.

Я пошел к себе в комнату и целый час провёл в волнении и нерешительности. Мои мысли были теми же, что и прежде, но они всколыхнулись с новой силой. Но меня обуяло злосчастное упрямство, и я утвердился в своем намерении скрыть от Ладлоу одну вещь. Мы часто не хотим с чем-либо расстаться, но не по каким-то разумным причинам, а благодаря тем неудобства и неприятностям, которые мы из-за этого испытываем. Чем эти вещи опаснее для нас, тем больше мы их лелеем. Наше любимое зелье — это яд, который обжигает нам внутренности.

Спустя некоторое время я прошел на половину Ладлоу. У него был очень серьёзный вид, но он был полон благосклонности. После того, как несмотря на все мои усилия казаться спокойным, я дрожащим голосом объявил о своем желании выполнить требуемые условия, он стал задавать мне различные вопросы, касающиеся моих ранних лет.

Я знал, что ради достижения требуемой цели нашу беседу следовало вести в форме вопросов и ответов, и когда я думал о характере Ладлоу, испытывал тягостное чувство, как из-за его непревзойденного искусства ставить вопросы, так и из-за его проницательности. Сознание того, что я скрываю свою тайну, заставило мою разыгравшуюся фантазию облечь моего друга в одежды инквизитора, цель вопросов которого — добиться истины и изобличить лжеца.

Однако в этом отношении мне пришлось полностью разочароваться. Все его вопросы были простыми и обыденными. Они выдавали его любопытство, но не подозрительность, и все же были такие моменты, когда я замечал, или думал, что замечаю, некоторое неудовлетворение, которое выражали его черты. А когда я подошел к тому периоду моей жизни, который заканчивался отъездом в качестве его компаньона в Европу, его молчание длилось дольше, чем бы мне хотелось, и оно было более задумчивым. После беседы, начавшейся поздно и длившейся несколько часов, настало время ложиться спать, и мы договорились продолжить ее на следующее утро.

Когда я лег в постель и начал мысленно перебирать все подробности нашего разговора, мною овладело чувство тревоги и беспокойства. Мне казалось, множество признаков указывают на то, что Ладлоу не был полностью удовлетворён моими ответами. Я вспомнил, что во взглядах, которые он время от времени бросал на меня, проглядывало нечто не поддающееся определению, похожее на смесь гнева и сожаления. Со страху мне чудилось, что его лицо принимало какое-то недоброе выражение с оттенком жестокости. Тщетно я прибегал к своей обычной софистике. Тщетно убеждал себя в непроницаемости своей тайны. Тщетно старался уверить себя в том, что, рассказав обо всем Ладлоу, я, вместо его одобрения, вызову гнев, и он будет думать, что я стараюсь заставить его поверить в невероятную историю о невероятных событиях. Я никогда не слышал и не читал о подобных случаях. Я считал, что мой случай абсолютно уникален, и расскажи я о нем, мне поверят не больше, чем если бы я заявил, что деревянное полено способно говорить. Однако теперь было поздно отступать. Я был виновен в серьезном и преднамеренном умолчании. Я стоял на пути, с которого нельзя было свернуть, и должен был идти вперед.

Лучи утреннего солнца разогнали мои страхи, и ко мне вернулось мужество. В назначенное время я снова предстал перед Ладлоу. Он был более бодрым, чем я ожидал его увидеть, и в глубине души я высмеял себя за прежние опасения.

Немного помолчав, Ладлоу напомнил мне о том, что он всего лишь один из тех, кто занят осуществлением великого и дерзкого замысла. «Поскольку каждый из нас смертен, — продолжал он, — каждый должен в свое время уступить своё место кому-то другому. Любой из нас стремится найти себе преемника, чтобы его место занял человек, которого выбрал и подготовил он сам. Никоим образом не следует приносить в жертву общему интересу все наши личные пристрастия и привязанности. Если эти чувства живут и служат великой цели, их следует считать полезными и достойными похвалы, и какую бы строгость и суровость ты мне не приписывал, мало найдется людей, более снисходительных к личным привязанностям, нежели я.

Ты не сможешь понять, пока не окажешься на моем месте, какой глубокий, какой всепоглощающий интерес я испытываю к своему наставничеству, и как я заинтересован в его успехе. Я лучше встречу тысячу смертей, чем узнаю, что ты оказался предателем. Последствия любого твоего нечестного поступка будут роковыми для тебя, это правда, но есть души, созданные из благородного материала, они больше страдают от тех бед, которые навлекли на других, чем от тех, которые навлекли на себя. Они скорее сами подвергнутся позору, чем подвергнут позору или смерти своего благодетеля.

Может быть, и твоя душа создана из такой материи. Если бы я так не думал, ты никогда бы не привлек мое внимание, и поэтому к твоей верности, откровенности и стойкости, должно быть, прибавится чувство некоей ответственности за моё счастье и благополучие.

И все же я от тебя ничего не требую на этот счёт. Если ты сам за собой не сможешь углядеть, ты нам не подойдёшь. Существует множество причин, по которым ты станешь хранить верность. Задачу ничего не скрывать от меня выполнить несложно. Вот скрыть все от других — это действительно трудно. С первой задачей ты, конечно же, справишься, когда в этом возникнет необходимость, ибо зачем тебе что-то скрывать или обманывать меня? Разумеется, ты не совершил никакого преступления, никого не грабил, никого не убивал, никого не предал. Если же это не так, то ты не должен бояться, что будешь наказан или впадёшь в немилость, если признаешься, и скрывать из-за этого вину. Ты можешь не бояться дальнейшего разоблачения, поскольку у меня нет никакого интереса губить тебя или предать позору. И какое из зол больше: то, что воспоследует из твоего признания в самом грязном убийстве, даже перед мировым судьей, или то, что неизбежно произойдет при малейшей твоей попытке хоть что-то скрыть от меня или проявить какую-то нескромность в отношении других?»

Вы не можете себе представить, с какой подчеркнутой серьезностью он произнес эти слова. Если бы в этот момент Ладлоу смотрел бы на меня пронизывающим взором, если бы я заметил, что он наблюдает за мной и стремится проникнуть в мои тайные мысли, я бы выдал себя и погиб. Но он не поднимал глаз, и ни словом, ни взглядом не показал, что имеет какие-либо подозрения на мой счет. После паузы он продолжал говорить в более мягком тоне, в то время, как весь его облик, казалось, выражал душевное волнение:

«Я не знаю, как убедить тебя в полной истинности моих слов. Несть числа хитроумным уловкам, к которым мы прибегаем и которые увлекают нас на опасный и скользкий путь. Тому, что мы не видим, мы не верим, или не обращаем на это внимания. Над нашими безумными головами бывает занесён меч, но мы, смотрящие себе под ноги или по сторонам, и не подозреваем о грозящей нам неотвратимой опасности. В таком случае мы не заметим ее, пока она не возникнет прямо перед нами или пока не будет уже позади. Я не могу отдёрнуть завесу и показать тебе карающего ангела. Всё может быть тихо и спокойно, а смертельная опасность может быть совсем близко и дремать до тех пор, пока её не пробудит месть. Моя роль заключается в том, чтобы поощрять тебя в хороших делах и удерживать от зла. Я очень хочу, чтобы ты имел представление о всех обстоятельствах, которые должны определять твоё поведение, но чем ещё я могу убедить тебя?»

Последовала новая пауза, которую у меня не хватило смелости нарушить. Вскоре он заговорил снова:

«Может быть, ты помнишь свое посещение на Рождество в *** году кафедрального собора в Толедо? Припоминаешь?»

Я тут же припомнил все события того дня. У меня была причина их помнить. Я сильно встревожился, когда Ладлоу напомнил об этом дне, потому что сразу засомневался, не использовал ли я в тот день свои чревовещательные способности. Но по счастью, это был почти единственный подобный случай, когда они мне не понадобились.

Я сказал: да, я помню этот день очень хорошо.

«И все же, — сказал Ладлоу с улыбкой, которая, казалось, должна была смягчить его жесткие слова, — я думаю, что твои воспоминания не так точны, как мои, и твое знание простирается недостаточно далеко. Там ты впервые встретил одну женщину, чей так называемый дядя, а на самом деле ее отец, настоятель этого старинного собора, жил в голубом каменном доме, третьем по счету от западного угла площади Сант-Яго. »

Всё это было именно так.

«Эта женщина, — продолжал Ладлоу, — влюбилась в тебя. Страсть сделала ее глухой ко всем требованиям долга и женской скромности, и она во время последующих ваших встреч в соборе сделала тебе немало авансов, которые ты не замедлил ей вернуть, поскольку она была красива и соблазнительна. Поскольку не только ваш покой, но и ваши жизни зависели от того, чтобы вас не заподозрили, вы были очень осторожны. Скажи мне, твои предосторожности увенчались успехом?»

Я ответил, что да, в то время я в этом не сомневался.

«И все же, — сказал Ладлоу, вынимая что-то из кармана и вкладывая это мне в руку, — вот клочок бумаги с написанными на нем условными знаками, который эта ослеплённая страстью девушка обронила на твоих глазах в левом приделе собора. Ты думал, что сжег потом эту бумажку на огне лампы в своей комнате. Повинуясь этому условному сигналу, ты отложил назначенную встречу, а на следующий день эта девушка, переправляясь через реку, случайно утонула. Тут твоя связь с ней оборвалась, и, как ты думал, вместе с ней были похоронены и все воспоминания об этом событии в твоей жизни.

Я оставляю тебя, чтобы ты сам сделал выводы из этого случая. Подумай о нем в одиночестве. Припомни все обстоятельства этой драмы и постарайся разобраться в способах, при помощи которых мне удалось проявить такую проницательность и узнать о событиях, происходивших так далеко и под покровом такой большой тайны. Если же ты будешь не в состоянии разобраться в этом, то научись с уважением относиться к моему утверждению, что меня нельзя обмануть. И пусть отныне искренность и откровенность станут твоими руководителями в отношениях со мной, и не только потому, что это будет правильно, но и потому, что скрыть от меня что-либо невозможно.

На этом мы закончим. Нам незачем торопиться. Вчерашнего разговора нам хватит и на сегодня, и на много дней вперёд. Пусть то, что произошло, станет для тебя предметом глубоких и зрелых размышлений. Вспомни ещё раз все события твоей прежней жизни до моего знакомства с тобой и приготовься при нашей следующей встрече восполнить все пробелы, допущенные по небрежности, забывчивости или преднамеренно. Какие-нибудь найдутся обязательно. Их должно быть много. Полная истина -может быть восстановлена только после многочисленных повторных бесед. Их следует возобновлять через значительные промежутки времени, и когда все будет рассказано, тогда ты будешь готов пройти следующее испытание и взять на себя тяжкий и страшный груз.

О том, насколько полными будут твои признания, буду судить я сам. Узнав предварительно при помощи способов, которые действуют безошибочно, историю твоей жизни, я смогу обнаружить все то, что ты не доскажешь, так же, как и то, что ты добавишь от себя. До сих пор твоя исповедь была правдива, но в ней есть пробелы, и они должны быть, ибо кто же сможет за один раз рассказать подробно о всех своих секретах? Кого не подведет память? Кто единым махом сможет преодолеть страх и стыд? Мы не ждем от наших учеников никаких чудес в смысле их мужества или непорочности. Именно наша дисциплина, наша предусмотрительность и осторожность, наша трудная подготовка создает из них те выдающиеся личности, которые есть среди нас. Мы не находим их уже готовыми.

Я советую тебе, не откладывая, присоединиться к миссис Беннингтон. Ты сможешь видеться со мной, когда захочешь и сколько захочешь. Когда настанет время возобновить этот наш разговор, мы его возобновим. А до этого времени мы будем хранить молчание. »

Тут Ладлоу вышел, оставив меня в одиночестве, но не в спокойствии и бездействии. Меня переполняли мысли, которые были возбуждены этим разговором. Итак, сказал я себе, я ещё могу спастись, если у меня хватит ума воспользоваться этой возможностью, от последствий моего умалчивания. Благодаря какому-то признаку, которому я совершенно не придал значения, но который не ускользнул от проницательности и дальновидности Ладлоу, он решил похвалить меня за правдивость и простить мои недомолвки. Я и в самом деле заслуживал похвалы, поскольку ничего не прибавил к своим ранним приключениям. У меня не было причин приукрашивать свою жизнь. То, что мне хотелось скрыть, я полностью и старательно обходил стороной, чтобы мой нескладный или несовершенный рассказ не вызвал подозрений.

Намек на случай, происшедший в Толедо, взволновал меня и взбудоражил мои мысли. Я все ещё держал клочок бумаги, который Ладлоу сунул мне в руку. Насколько я помнил, это был тот самый клочок бумаги, который, как я полагал, я своими руками сжёг через час после того, как получил. Я тщетно пытался догадаться, каким образом он оказался у Ладлоу, как Ладлоу мог узнать о событиях, в которых были замешаны только та девушка и я сам и о которых у нее были веские причины не говорить никому, о событиях, которые я так старался предать забвению...