Зима в этом году выдалась лютая, но прекрасная. Дремучие леса вдоль Западной Двины красовались белыми одеждами, окованные морозом так, что кора на деревьях трещала по ночам, словно щиты в недавней битве с войском бывшего князя-братоубийцы Драгомира. Но над Полоцком, над его высоким детинцем, где обновленные стены из могучих бревен глядели на замерзшую реку, небо было чисто и холодно, и солнце, вставая из-за сугробов, рассыпало по снегам алмазные искры.

К тому дню, когда конунг Хельги Скогатт, он же князь Олег, запланировал официально узаконить отношения с княжной Ингигердой, готовились загодя. И не для него одного шла та подготовка — для всех его военачальников, кои также пожелали жениться и скрепить родство на земле Полоцкой.

Свадьба замышлялась небывалая: помимо конунга с княжной скрепить себя узами брака собирались ярл Сигурд Бочка Мëда с Греттой Грамдоттир, матерью юного хевдинга Магни Стейнссона, сам Магни с дочерью конунга Айварса, красавицей Лагертой, которую привез в Полоцк эзельский ярл Акке, да еще воевода Ратибор Белый Кречет с Айникки, дочерью кирьяльского вождя, оба его побратима-ульфхеднара, Аудульф и Беляй, с Раннвейг и Дариной соответственно, да берсерк Болли Костолом со Снежаной.

Ладожский князь Гостомысл тоже обещал приехать, чтобы отпраздновать вместе с конунгом и свою свадьбу с Руяной, княжной из южных земель, ведь таков был его уговор с Олегом.

Собирались погулять на славу, чтобы и старых богов почтить, и новую власть утвердить, законную, наследуемую Ингигердой по праву, да и силу всем соседям показать следовало.

К обряду готовились, как полагается.

За день до свадьбы, на закате, когда мороз стал крепчать и звезды высыпали на небо крупным бисером, повели невест в мыльню1, что стояла у самого обрыва над Двиной. Княжон Ингигерду и Руяну сопровождали жены уважаемых полоцких и ладожских бояр, и сенные девушки-служанки. Там топили жарко, так что пар валил клубами, оседая инеем на притолоках предбанника.

В мыльне той, по старому обычаю, смывали девичью красу и причитали. Но княжны, хоть и молоды были, держались гордо — слезы зря не проливали, лишь губы кусали, когда расчесывали им волосы гребнями из рыбьей кости, приговаривая: «Коса-девичья краса, расплетайся, в две ложися, под венец готовься». Старшие женщины шепотом наставляли их, как правильными женами быть, как мужа встречать, как первыми ласку дарить, чтобы союз был крепче боевого щита.

В это же время в другой, меньшей мыльне, парились невесты ярла, воеводы и хевдингов. Там смех был звонче, но и слез больше — одна из девиц, Снежана, варяжская дочка, что за нурманна Болли Костолома шла, все боялась, что родня застыдит, но ее утешали: по обоюдному согласию и любви у них с берсерком, да и воин он славный, значит, стыдиться нечего — судьба это.

Мужи же в ту ночь мылись отдельно, в бане на подворье у воеводы Ратибора. Олег, по обычаю, хлестал себя веником березовым так, что тело стало красным, как у вареного рака, а после выбегал во двор и валялся в сугробе, поднимаясь потом во весь богатырский рост в облаке пара. Друзья-военачальники, кто помоложе, ныряли следом за князем — с хохотом, с криками, меряясь, кто дольше выдержит стужу. Старые Трувор, Эйрик и Добран, седые деды, не стали выбегать, и лишь кряхтели на полках, усмехаясь в белые бороды и приговаривая: «Ваша-то удаль молодая, а наша удаль — в другом теперь».

Утро встало морозное, с инеем на бревнах и дымом, что столбами поднимался к небу. Полоцк гудел. Народ валил на площадь перед главным капищем, где несколько старых волхвов, кудесников в длинных лисьих шубах, расшитых тайными знаками и увешанных оберегами, уже раскладывали костер посреди святилища, у самых подножий изваяний Перуна Молниерукого, Велеса, Сварога, Рода, Даждьбога и Мокоши. Все чтили обычаи предков, на чьей земле сейчас обитали и которую считали своим домом, будь то славяне, викинги, эсты, кирьялы, франки, фризы или англы.

Первым начал главный волхв. Когда женихов и невест вывели на снег, расчищенный до мерзлой земли, главный из старцев поднял руки к небу, призывая Рода-батюшку и Мокошь-судицу. Олег с Ингигердой и Гостомысл с Руяной стояли впереди всех на шкурах белых медведей, брошенных прямо на землю. За ними, уже на шкурах бурых мишек, расположились остальные пары. Мороз щипал щеки, но никто не смел шелохнуться. Княжна Ингигерда, в тяжелой собольей шубе поверх свадебного платья, с лицом, разрумянившимся от стужи и волнения, была так особенно прекрасна, что старый Трувор шепнул племяннику Доброге: «Гляди, как ледяная царевна из саги. Не растает ли в объятьях нашего князя-конунга?»

Волхв обвел вокруг брачующихся князей, связанных попарно рушниками, огненной чертой, окропил водой, которую тут же затянуло ледяной коркой на мехах, и велел обойти вокруг костровища трижды. Снег скрипел под ногами. Пламя лизало морозный воздух, и когда молодые перешагивали через костер (а перешагивали, взявшись за руки, высоко поднимая ноги, чтобы не задеть), народ ахнул — пламя взметнулось выше, словно приняв обе княжеские пары и породнив их.

Тут же, не сходя с места, все волхвы, представляющие разных богов, по очереди прочитали свои молитвы, и Олег, хоть и не все слова разбирал, стоял смирно, лишь изредка поглядывая на невесту. Когда же надели на всех четверых венцы — золотые, обвязанные разноцветными лентами — Ингигерда подняла глаза на мужа. В них был и страх, и надежда, и великая гордость. Олег кивнул ей коротко, по-воински, словно говоря: «Не бойся, я — твой щит и меч».

Точно так же обвели вокруг огня и остальных молодоженов с их избранницами.

Сигурд, сияющий от радости, стоял на шкуре рядом с тонкой, чернобровой Греттой, и держал ее за руку так бережно, словно она была хрупкой веточкой.

Ратибор, Аудульф, Беляй и Болли с невестами держались единой группой и прыгали через огонь одновременно, улыбаясь во весь рот.

Молодой Магни, светясь от счастья, чуть не опрокинул костер, когда перешагивал, и его конунгова дочка звонко рассмеялась, за что получила укоризненный взгляд от старших женщин, но Магни сжал ее ладонь крепче: смейся, сколько захочешь, мол, так и надо.

После обряда, когда молодые отправились в гридницу на пир, народ повалил на реку. Двина стояла, скованная льдом, и на том льду, расчищенном от снега, развернулись игрища, каких Полоцк не видывал. Рядом расставили столы с угощениями, разожгли костры, на которых жарили мясо, выкатили бочки с разными напитками, чтобы народ после веселья мог основательно подкрепиться во славу молодоженов и богов.

Первым делом — бои стенка на стенку. Хирдманы Олега, рослые, в полушубках, подпоясанные ремнями, вышли против гридней-варягов, полоцких молодцов. Смешались в кучу, с хохотом, с уханьем, валили друг друга в снег, катались, пока мороз не заставлял вскакивать. Старики, кутаясь в тулупы, кричали с берега, подначивая. Ярл Харальд Вигге, скинувший тяжелую шубу, в одной рубахе, полез в самую гущу и двоих здоровяков ловко приложил лбами друг о дружку, за что народ наградил его одобрительным ревом.

Потом начались конные состязания. Князь Олег с остальными, хоть и женихи, не усидели в гриднице — вышли поглядеть. Вывели им коней белых, как первый снег, и они, вскочив в седла, поскакали вдоль берега, показывая удаль. На льду поставили мишени — снопы соломы, облитые водой и замерзшие в ледяные глыбы. Олег на всем скаку метнул сулицу, и сулица та, звякнув, разбила глыбу вдребезги. Ингигерда, стоявшая на высоком крыльце в окружении невест и боярынь, всплеснула руками, и легкий румянец стал еще ярче.

Ярлы не отставали. Магни, молодой и горячий, ринулся принять участие в скачках с добычей платка. Девушки бросали расшитые платки высоко в воздух, а всадники должны были сходу подхватить их на лету, не свалившись с коней. Магни ловко поймал платок, подброшенный Лагертой, но, зарвавшись, чуть не вылетел из седла, когда конь споткнулся о наледь, — и опять же хохот стоял до слез.

А под вечер, когда уже сумерки синие опустились на реку, зажгли смоляные бочки на высоких шестах, и при свете их началась борьба. Старый Трувор, несмотря на седину, вышел против молодого полоцкого десятника. Долго они ходили кругами, мерзлый снег скрипел под ногами, пар валил изо рта. Трувор, улучив миг, подсек воина и бережно, без злобы, опрокинул в сугроб. Тот встал, отряхиваясь, и поклонился:

— Уважил, воевода. Меня так же научишь?

— Приходи ко мне в Плесков, — крякнул Трувор. — Научу, как старых волков не злить.

— Эй, дядька Трувор! — рассмеявшись, крикнул Олег. — Не вздумай моих воев к себе переманивать!

Народ снова дружно взорвался хохотом.

Когда совсем стемнело и мороз стал злее, весь люд повалил в княжескую гридницу. Там было много места и жарко натоплено, смолистые лучины и жировые светильники освещали стены, увешанные оружием и шкурами. Столы ломились от разнообразных яств.

Подавали первое — студень из хрящей и мяса, густо застывший, с хреном, от которого слезы наворачивались, и с квасом. Потом несли лебедей жареных, в перья обратно наряженных, чтоб как живые лежали на блюдах. Целые кабаны, с воткнутыми в пасти яблоками и травами, дышали паром. Рыба — и копченая, и вяленая, и в тесте печеная, и уха наваристая, где ложка стоит, исходили ароматами. Мед — старый, ставленый, морс ягодный, пиво крепкое и вина греческие из корчаг лились рекой.

Олег сидел во главе стола под знаком молота Тора, для порядку. Ингигерда — по правую руку, снявшая уже тяжелый девичий венец, в повойнике замужней женщины, отчего лицо ее стало еще нежнее и строже сразу.

Скальд Торбьёрн Ветер затянул песню — сперва про подвиги Олега, как тот славно в вик к фризам ходил, как вепсов разгромил, как Драгомира победил. Потом про князя Гостомысла и остальных женихов, по старшинству. Гусляры подыгрывали, и гул одобрения стоял в огромном зале. Потом, по знаку князя, начались состязания застольные.

Кто кого перепьет, но без свары, а с честью. Харальд вызвал ладожского сотника — пили по рогу меда, не отрываясь, и оба утерлись, только раскрасневшись. Ничья, и то добро.

Потом загадывали загадки. Старый Добран загадал мудреную, про то, что висит на стене и плачет, когда стреляют (это мишень оказалась). Отгадал отрок какой-то с дальнего краю стола, получил за то кусок пирога с зайчатиной.

А потом пошло веселье непотребное — скоморохи ввалились, в овечьих шкурах, с бубнами, с гудками, с дудками. Плясали так, что половицы гнулись. Молодой Магни, разгоряченный медом, выскочил плясать вприсядку перед своей женой, а она, конунгова дочка, хохотала и хлопала в ладоши, не стыдясь уже ничего.

Сам Олег, после седьмого рога душистой медовухи, встал, пошатнулся чуть, но устоял. Подошел к окошку, раздвинул полог — там, за слюдой, искрился снег под звездами. Ингигерда приблизилась неслышно, встала рядом. Он обнял ее за плечи одной рукой, тяжелой, и молвил тихо, так, чтоб только она слышала:

— Гляди, княгиня. Земля твоя. Отныне — и моя. И детям нашим. Крепко стоять будем, обещаю!

Она подняла на него глаза, синие, как зимняя ночь, и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубахой билось сердце, не знавшее доселе покоя.

Пир же гремел до самого утра. И когда на рассвете, усталые и счастливые, хозяева и гости расходились по клетям и по домам, над Полоцком занялась заря — алая, морозная, обещающая новый день с продолжением пира и гуляний, согретых медом, любовью и крепким словом, данным перед богами и людьми.

Свадьба гремела очередной день, а гости до сих пор съезжались в Полоцк — те, что не успели вовремя — и знать, и простолюдины. Ведь свадьба — это не только свадьба, но и повод хорошо поторговать в необычно многолюдном сейчас городе.

Приезжали и из Ладоги, и из Плескова с Белоозером, и из Смоленска, и из Нового города — молодого Новгорода, что недавно основал Олег, были гости-купцы из свеев и данов, из эстов и ливов, что держали торговый путь по замерзшей Двине.

Князь Мстислав из Смоленска сам приехать не смог, потому как сильно занедужил, но прислал вместо себя одного из сыновей — Ростислава, восемнадцатилетнего рослого парня, веселого и добродушного. Он, как подобает, представился Олегу с Ингигердой, преподнес подарки всем молодоженам и передал поклон от отца, объяснив, почему тот не приехал сам.

— Желаем здоровья твоему отцу, князю Мстиславу! — обнял княжича Олег. — Передавай ему от нас привет! А ты, Ростислав, будь нашим гостем, пей, гуляй, веселись, отдыхай!

Гостомысл, князь ладожский, пожаловал с ближней дружиной, которую несколько укрепил за последние месяцы, набрав в гридни наемных викингов. Ему было лестно присутствовать здесь, у сильного старшего товарища и соседа-союзника, но и свою возросшую силу он тоже хотел показать, на всякий случай. Дружба дружбой, но кто знает, как жизнь повернется.

Пир шел в большом княжеском тереме, где места хватало на пару сотен человек, а то и больше. Столы ломились от яств, пиво и мед лились рекой, скальды, которыми верховодил Торбьёрн Ветер, сменяли друг друга, воспевая подвиги предков и ныне живущих героев.

Женщины расположились теперь в противоположном от князя-конунга конце стола. Молодая Ингигерда занимала центральное место, как и подобает княгине. Вокруг нее собрались другие невесты и знатные женщины, жены, матери и сестры дружинников, бояр, хевдингов, хольдов и хускарлов.

Княгиня сидела тихая и румяная, бросая нежные взгляды на Олега, а сам князь был весел и щедр — каждому гостю подносил дары, каждому говорил доброе слово.

Воевода Ратибор со своими людьми занял почетное место рядом с князем. Ярл Храфн, он же Сергей, сидел тут же, молчаливый, сосредоточенный, и больше приглядывался к гостям, чем пил. Аудульф с Беляем, напротив, налегали на жареного поросенка с таким усердием, что у них за ушами трещало.

Среди гостей было много знатных и славных, но особое внимание привлекала дружина Гостомысла. Ладожские воины сидели плотно, плечом к плечу, пили мерно, ели без жадности, и на лицах их читалась та особая надменность, что свойственна людям, привыкшим считать себя первыми на северном пути. Сам Гостомысл, еще совсем молодой, но уже поднабравшийся опыта, с ясными, цепкими глазами, которые ничего не упускали, сидел по левую руку от Олега, на почетном месте.

Чуть пониже и поодаль от Гостомысла расположился один из его старших дружинников — огромный, широкоплечий, с бычьей шеей и русой бородой, заплетенной в тугую косу. Звали его Мокша. Он уже изрядно захмелел, глаза его блестели, а язык стал развязным.

Сначала все шло чинно. Олег поднимал кубки за гостей, гости — за князя и других молодых. Скальды пели, женщины улыбались, дети бегали между столами, ловя объедки. Но чем дольше длился пир, тем громче становились голоса, тем острее шутки, тем опаснее взгляды.

Все началось с того, что Мокша, отставив очередную кружку, громко, так что слышно было на половину зала, сказал своему соседу:

— Смотри-ка, как полоцкий князь развернулся. На свадьбу к себе всю знать созвал, дары раздает, дружбы со всеми ищет. А чего ему искать? Такими темпами он скоро всю округу захватит. До Ладоги, поди, тоже доберется.

Слова его упали в зале, как камень в тихую воду. Несколько человек обернулись, кто-то замер с кубком у рта, кто-то переглянулся. Гостомысл нахмурился, слегка напрягся, но промолчал, делая вид, что не расслышал.

Но зато расслышали другие.

За столом Ратибора сидел молодой дан по имени Эйвинд. Парень он был горячий, правдолюбивый и к тому же недолюбливал ладожан. Кто-то из них девицу отбил у Эйвинда, когда хирд конунга Хельги в Альдейгье-Ладоге квартировал перед броском на Полоцк. Услышав слова Мокши, дан поднялся, оправил рубаху и громко сказал:

— А ты, ладожанин, языком-то не трепли, чего не ведаешь. Князь наш Олег — конунг Хельги — ни на чью землю не зарится. А если кто зарится, так это вы, ладожские, на наши пути торговые.

Мокша медленно повернул голову. Глаза его сузились.

— Ты это кому, щенок?

— Тебе, — ответил Эйвинд, шагнув вперед. — Кому же еще.

В зале стало тихо. Даже музыканты прекратили играть. Все взгляды устремились на двух мужчин, стоявших друг против друга между столами. Эйвинд был моложе, сухощавее, но в нем чувствовалась та упругая, жилистая сила, что бывает у людей, выросших на палубе драккара с мечом в руках. Мокша выглядел гораздо тяжелее, массивнее, и казалось, что один удар его руки может сломать противника пополам.

— Молодой ты еще, — сказал Мокша, вставая. Скамья под ним жалобно скрипнула. — Не учи старших.

— А ты не пей сверх меры, — огрызнулся Эйвинд. — Тогда и язык за зубами держать легче будет.

Мокша двинулся вперед. Эйвинд не отступил. Секунда — и они сцепились.

Мокша ударил первым — тяжелым, размашистым ударом, от которого любой другой рухнул бы замертво. Но Эйвинд был быстр. Он ушел в сторону, пропустил кулак мимо уха, и тут же ответил — коротко, хлестко, в солнечное сплетение. Мокша охнул, согнулся, но устоял. Схватил Эйвинда за ворот, рванул на себя. Они закружились по залу, сшибая скамьи, роняя кружки, опрокидывая блюда. Кто-то из гостей вскочил, кто-то закричал, кто-то бросился разнимать.

— Хватит! — рявкнул голос кого-то из старших.

— Разнимите их!

— К оружию!

Но драка уже захватила обоих. Мокша, разъяренный, попытался схватить Эйвинда за горло, но тот, извернувшись ужом, подсек противнику ногу. Ладожанин рухнул на колено, и в тот же миг на него навалились сразу трое — свои же, из дружины Гостомысла, и еще двое из других гостей, что оказались рядом.

— Хватит! — на этот раз голос был властным и громким. Олег поднялся из-за стола, лицо его было спокойно, но в глазах метался холодный огонь. — На моей свадьбе — драка? Среди гостей — побоище?

Мокшу и Эйвинда растащили в разные стороны. Дан был цел, только рубаха порвана. Мокша тоже особо не пострадал, только губа разбита, но дышал он тяжело и смотрел на молодого хирдмана с такой злобой, что всем стало ясно — на этом дело не кончится.

— Ты, — выкрикнул Мокша, указывая на Эйвинда дрожащим пальцем. — Ты за это ответишь. Утром — поединок! Хольмганг, как вы, северяне, говорите. Я вызываю тебя!

Эйвинд вытер пот со лба стороной ладони и усмехнулся.

— Принимаю.

— Оба с ума сошли, — проворчал кто-то из гостей.

— Молодые, горячие, — отозвался другой.

Гостомысл, до того молчавший, поднялся. Лицо его было непроницаемо.

— Утром так утром, — сказал он ровно. — Пусть решают, как мужи. Кровь на свадьбе — дурной знак, но если уж так вышло… — он посмотрел на Олега. — Князь, позволишь?

Олег помедлил. Взгляд его скользнул по лицам гостей, остановился на Ратиборе, потом на Гостомысле.

— Позволю, — сказал он наконец. — Но без смертоубийства. Хольмганг до первой крови, на рассвете, на торговой площади. И чтобы все по закону, как положено!

Мокша хотел было возразить, но Гостомысл бросил на него такой взгляд, что тот прикусил язык и молча опустился на свое место.

Эйвинд тоже сел, и Ратибор, наклонившись к нему, тихо сказал:

— Горяч ты, парень. Зря затеял.

— Не зря, — ответил Эйвинд, не отводя глаз. — Я правду сказал. А за правду надо стоять.

— Стоять — надо, — согласился Ратибор. — Но голову тоже беречь нужно. Завтра ты с ним выйдешь, а он тяжелее тебя в два раза, сильнее, опытнее. Что будешь делать?

— А там видно будет, — усмехнулся дан. — Не в первый раз.

Ратибор покачал головой, не разделяя уверенности Эйвинда.

Пир продолжился, но прежнего веселья сегодня уже не было. Гости перешептывались, поглядывали на ладожан и на людей Ратибора, ждали утра. Князь Олег сидел с каменным лицом, лишь изредка бросая взгляды на Гостомысла. Молодой ладожский правитель не выказывал ни беспокойства, ни гнева — только неторопливо пил мед и закусывал его тонкими ломтями вяленой рыбы.

Ночь прошла тревожно. В тереме погасли огни, гости расходились по лавкам и скамьям, но сон не шел ко многим. Эйвинд сидел у окна, глядя на темное небо, и тихо перебирал в голове все схватки, что были у него прежде. Мокшу он видел впервые, но знал — такие, как он, полагаются на силу, на мощь, на неудержимый натиск. Значит, надо бить не силой, а быстротой и хитростью. Не в лоб, а сбоку. Не по броне, а по незащищенному.

Рядом с даном сидели товарищи — Аудульф, Беляй, Торир. Молчали, не мешали. Каждый думал о своем.

— Тебе нужно выспаться, — сказал наконец дядька Торир. — Да и нам не помешает. Ложись-ка, парень!

Утром, едва солнце позолотило запорошенные снегом верхушки деревьев, на торговой площади собрались почти все жители города и гости. Место для хольмганга выбрали ровное, очистили от снега, прилавков и тележек торговцев. Очертили круг. В круге — только двое. За кругом — все остальные.

Эйвинд вышел первым. Был он в легкой кольчужке, не стеснявшей движения, с мечом в руке — удобным, отлично сбалансированным, работы кузнецов Ратибора. Щит при нем имелся небольшой, чтобы удобнее было маневрировать, полагаясь на скорость и точность. Длинные волосы дан стянул в хвост кожаным ремнем, чтобы не лезли в глаза, и нацепил простой, круглый шлем. Лицо его выражало спокойствие, только в глазах горел тот холодный огонь, что бывает у людей перед боем.

Мокша вышел следом. Он выбрал меч подлиннее, пошире, с массивной рукоятью, и большой круглый щит, обтянутый кожей и окованный железом по краю. На ладожанине была кожаная куртка с нашитыми железными пластинами — не кольчуга, но защита надежная. Он смотрел на Эйвинда сверху вниз, и в глазах его читалась уверенность.

— Готовы? — спросил Олег, стоявший у края круга.

— Готов, — звонко ответил Эйвинд.

— Готов, — сквозь зубы процедил Мокша.

Он был уверен, что справится с наглым молодым даном за минуту.

— Начинайте.

Мокша двинулся первым. Он не спешил, примеривался, ища удобный момент. Щит держал высоко, меч опустил так, чтобы можно было ударить и сверху, и сбоку. Эйвинд стоял неподвижно, чуть согнув колени, конец меча смотрел в землю.

Первый удар Мокши был тяжелым, рубящим — он хотел сразу сломать защиту, вдавить противника в ледяную землю вместе с его легким щитом. Эйвинд ловко ушел в сторону, пропуская лезвие мимо, и тут же ответил коротким, хлестким ударом по щиту. Сталь звякнула о железную оковку, но не разрубила ее, оставив лишь вмятину. Кажется, что дан решил поберечь дорогую сталь.

Мокша развернулся, ударил снова — на этот раз снизу, целя в бок. Эйвинд принял удар на плоскую поверхность меча, не боясь, что он сломается, отскочил, снова ушел в сторону. Он не вступал в прямую схватку, кружил вокруг противника, вынуждая того тратить силы на развороты и замахи.

— Бегает, как заяц, — проворчал кто-то из ладожан.

— Заяц, который обрубит хвост вашему толстому бобру, — громко ответил Сергей.

Ладожанин, бросив недобрый взгляд на ярла, не посмел ответить, струхнул.

Мокша начал злиться. Он удвоил натиск, обрушивая на Эйвинда удар за ударом. Меч его гудел в воздухе, щит ходил ходуном. Дан отступал, уходил, уклонялся, но не падал, не сдавался. Он выжидал.

И дождался.

Мокша, увлекшись, сделал слишком широкий замах. Щит его отъехал в сторону, открывая левый бок. Этого мгновения Эйвинд и ждал. Он рванулся вперед, скользнув под мечом противника, и ударил — коротко, мощно, точно. Острие его меча вошло в левое плечо Мокши, чуть выше локтя, рассекая кожу и мышцы.

Кровь хлынула ручьем. Мокша взревел от боли и ярости, выронил щит, схватился за раненую руку. Меч его упал на утоптанный снег. Эйвинд отступил на два шага, опустил клинок.

— Первая кровь, — сказал он ровно. — Бой окончен.

Мокша смотрел на него бешеными глазами, но возразить не мог. Правила хольмганга соблюдались неукоснительно: первая кровь — конец поединку. Ладожанин проиграл. Проиграл молодому, верткому хирдману, который даже не запыхался.

— Мы еще встретимся, щенок! — прошипел побледневший от боли Мокша сквозь зубы, так, что его услышал только Эйвинд.

Дан лишь ухмыльнулся, не ответив ничего.

В кругу воцарилась тишина. Потом Олег шагнул вперед.

— Бой честный, — сказал он. — Победитель — Эйвинд, сын Эйрика. Проигравший — Мокша, дружинник Гостомысла. Кровь пролита, дело кончено, Боги сказали свое слово.

Князь посмотрел на Гостомысла. Молодой правитель Ладоги стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было мрачнее тучи.

— Мокша, — сказал он, и голос его, тихий и спокойный, заставил всех вздрогнуть. — Подойди.

Ладожанин, зажимая рану, приблизился к своему князю. Гостомысл смотрел на него долго, тяжело, не мигая.

— Ты опозорил меня, — сказал он наконец. — На свадьбе конунга Хельги, среди лучших людей севера, ты вел себя как пьяный скот. Ты вызвал на бой и проиграл. Ты, гость, поднял руку на хозяина, когда надо было держать язык за зубами. И ты опозорил мою дружину.

Мокша побледнел еще сильнее.

— Княже…

— Молчи! — оборвал его Гостомысл. — Я не держу в своей дружине тех, кто позорит меня. Сними пояс.

Мокша замер. Снять пояс — это означает лишиться оружия, звания, места среди воинов. Это хуже смерти для того, кто всю жизнь служил мечом.

— Княже, — повторил он, и в голосе его прозвучала мольба.

— Сними пояс, я сказал! — Гостомысл шагнул к бывшему уже дружиннику. — И убирайся с глаз моих. Не хочу тебя видеть, не хочу слышать о тебе. Если встретишь меня где — обходи стороной.

Мокша, не веря своим ушам, медленно отстегнул пояс с мечом. Положил его на снег перед Гостомыслом. Потом развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Кровь с его раны капала наземь, оставляя алый след на снегу.

В толпе зашумели. Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал, но большинство молчало — настолько суровым и неожиданным был приговор Гостомысла.

Олег подошел к молодому правителю, положил руку ему на плечо.

— Сурово, — сказал он.

— Справедливо, — ответил Гостомысл. — Позор на моей дружине — позор на мне. А я не привык позориться.

Он посмотрел на Эйвинда, который все еще стоял в кругу, опустив меч.

— Ты хорошо бился, воин, — сказал он. — Быстро, умно, без злобы. Не убил, когда мог. За это тебе почет!

Эйвинд слегка поклонился.

— Спасибо, князь.

Пир продолжился в тот же день, с той же прежней безудержной веселостью, но гости стали немного тише и осторожнее в словах. Гостомысл, прогнав опозорившего себя дружинника, сидел рядом с Олегом и говорил о союзе, о торговых путях, о том, как лучше защищать северные земли от общих врагов. Кровь, пролитая утром на снегу, словно скрепила их договор крепче всяких грамот и клятв.

Эйвинд сидел за столом Ратибора и пил мед маленькими глотками. Товарищи хлопали его по плечу, хвалили за смелость и умение, но он был не весел.

— Чего не радуешься? — спросил его Аудульф.

— Нечему радоваться, — ответил Эйвинд. — Человека из дружины выгнали, из-за меня.

— Из-за его поганого языка, — поправил Сергей. — Не ты за него слова говорил. Не ты позорил своего князя. Все, что случилось — на его собственной совести.

— Может, и так, — вздохнул Эйвинд. — А все равно тяжело…

Ратибор, сидевший рядом, молча поднял кубок. Товарищи подхватили. За здоровье победителя пили, но без обычного шума и гама. Свадьба продолжалась, и впереди были еще многие дни пиров и гуляний, но этот день — день крови и позора — запомнился всем надолго.

Олег, оглядывая зал, видел, как сидят его гости, и знал — этот случай укрепил его союз с Гостомыслом. Кровь, пролитая на поединке, смыла старые недомолвки и показала, что и полоцкий князь, и ладожский правитель умеют держать слово и ценить честь выше сиюминутной выгоды.

А Мокша, изгнанный из дружины, побрел на север, держась подальше от больших дорог. Никто не знал, куда он подался, да и не слишком много было охотников об этом вспоминать. Может, и зря…

Спустя две седмицы, когда все приглашенные гости разъехались, Олег собрал военный совет. Но не в княжеской горнице, а по-простому, по-дружески — в усадьбе воеводы Ратибора, а конкретно — в его бане.

Пар в той мыльне стоял плотный, хоть топор вешай. Густой, удушливый, он клубился под низким потолком, застилая свет от небольшого, но очень дорогого, слюдяного оконца, расположенного почти под самым потолком, и заставляя дрожать огоньки нескольких жировых светильников и лучин, воткнутых в кованые светцы́2. Воздух, горячий, как дыхание дракона, со свистом врывался в легкие, смешиваясь с терпким духом распаренного березового листа, разомлевшего дерева и слабенького хмельного меда, которым здесь же, прямо в парилке, утоляли первую жажду.

Внизу, у самой двери, сидел тот, кого здесь теперь все чаще называли князем. Конунг Хельги Скогатт, он же Олег, с чьей-то легкой руки прозванный Вещим. Он был высок, мощно сложен, и, казалось, жар действовал на него иначе, чем на остальных. Пока нурманны с варягами пылали, как головешки, князь оставался спокойным, даже бледным. Только острый, как лезвие секиры, взгляд серых глаз блестел из-под намокших светлых прядей. Олег не парился с остервенением, он впитывал жар, словно мудрый змей, греющийся на камне, раздумывая о чем-то своем, далеком от этого веселья. Время от времени он принимал из рук Беляя жбан с напитком, делал маленький глоток и возвращал обратно, ни слова не говоря.

На верхнем полке, вознесшись едва ли не под самую кровлю, восседал ярл Храфн Черный Ворон, он же Горазд, Серж, просто Сергей и еще много кто. Тело его, поджарое и мускулистое, сейчас побагровело, как вареный рак, а отросшие к зиме черные волосы цвета воронова крыла, намокнув, прилипли к спине и плечам, словно крылья одноименной птицы.

Ярл блаженно потянулся, хрустнув всеми суставами, ловко спрыгнул вниз, шумно, со свистом, втянул ноздрями воздух и, закатив глаза от удовольствия, плеснул на каменку порцией кваса, щедро приправленного мятой.

— А-а-а-а-а! Вот это дар богов! — взревел он, и его рык потонул в общем одобрительном гомоне. — Ратибор, друг мой, это лучше, чем мед в чертогах Праотца! Жар пробирает до самых костей, выгоняет всю хворь и мерзкую сырость, которой я вдоволь нахватался в дремучей Англии!

Радушный хозяин, Ратибор Белый Кречет, широкоплечий, с русыми волосами, забранными в хвост, чтобы не мешались, лишь усмехнулся в усы. Он, привычный к такому пару, сидел пониже, лениво похлестывая себя веником по груди и плечам. Тело его, налитое силой настоящего воина, лоснилось от пота.

— То ли еще будет, ярл! — ответил он на чистом нурманнском наречии, в котором, впрочем, уже отчетливо слышалась полоцкая певучесть, приобретенный говор от долгого проживания в этой языковой среде. — Сейчас мы добавим жару, а потом Беляй окунет вас в прорубь. Там-то вы и вспомните, как зовут всех холодных нурманнских великанш!

При упоминании проруби могучий ярл Сигурд по прозвищу Бочка Мëда, занимавший собой добрую половину среднего полка, издал звук, похожий на испуганное мычание молодого бычка. Его рыжая борода намокла и торчала во все стороны, а рельефные, слегка обросшие жирком, мышцы живота колыхались от тяжелого дыхания.

— О-о-о, нет, — простонал он на том же языке, — я лучше еще посижу здесь. Море и так холодило меня всю жизнь. Я хочу, чтобы мои старые кости как следует пропарились, а то от одной мысли о проруби мои ноги дрожат! Гуннар, плесни-ка еще нектара на камни!

Молчаливый ярл Гуннар Волчий Клык, сидевший у входа и больше любивший наблюдать за ритуалом, чем участвовать в нем в полную силу, плеснул еще малый ковшик кваса на камни. Пар рванул вверх с новым яростным шипением, обжигая пятки тем, кто сидел наверху. Хевдинг Магни, самый молодой из присутствующих, но уже не менее славный, взвизгнул и поджал ноги, но тут же получил от ярла Харальда Вигге шутливый подзатыльник веником.

— Терпи, волчонок! — гаркнул ярл. — Или ты хочешь, чтобы на тебе, как на старом мече, остались зазубрины? Огонь и жар выжигают слабость!

В углу, на лавке, где было чуть прохладнее, сидели побратимы Ратибора — ульфхеднары Аудульф и Беляй. Аудульф, светловолосый и спокойный, с ленцой похлестывал себя по ногам, мурлыча под нос какую-то заунывную норегскую песню. Беляй же, наоборот, был сама добродушная хитрость, только и ждавший момента, когда можно будет повеселиться — выскочить на улицу и, пробежав по двору, оказаться на берегу замерзшей Двины, где он в шутку сможет толкнуть кого-то из товарищей в ледяную прорубь. В руках он держал запотевший глиняный жбан с ледяным медом, который переходил из рук в руки.

— Ну что, гости дорогие, — прогудел Беляй на правах одного из хозяев подворья и бани, протягивая жбан Сигурду, чтобы тот унял дрожь в ногах. — Как вам наша баня? У вас там, в Северных землях, небось, только в лужах после дождя и мылись, али во фьордах соленых полоскались, а настоящего пара-то и не пробовали?

— У нас есть бани, — важно, хотя и с трудом ворочая языком от жара, возразил Харальд. — Но там парятся по-черному. А у вас… у вас тут словно в горниле великого кузнеца Вëлунда3! И пахнет не дымом, а травами. Это… хорошо.

— То-то же, — осклабился Беляй. — Это тебе, друг Харальд, не в вике на палубе драккара спиной к спине греться. Наша баня — это есть дело, угодное богам.

Вся компания дружно закивала головами, соглашаясь со сказанным.

— А расскажи-ка нам, кто ты и откуда, Аудульф, и поведай всем, что за земли такие — Альвхейм? — неожиданно попросил Ратибор друга. — Раз нам предстоит туда отправиться, хотелось бы знать побольше.

Ульфхеднар не стал кочевряжиться, ведь кругом друзья и они имеют право знать все. Он откашлялся, прочистив горло, приосанился, расправил и без того широченные плечи и начал свой рассказ.

— Меня зовут Аудульф-ульфхеднар. Я родился в стране, где скалы цепляются за свинцовое небо, а море вечно голодно и просит жертв. Мой отец по имени Оттар Вестфольдинг был ярлом и родичем самого конунга Гудрëда Охотника. Точнее не его самого, а двоюродным племянником жены конунга Альвхильд, являющейся дочерью Альварика, конунга Альвхейма.

На этой фразе Аудульф замолчал и обвел взглядом присутствующих, чтобы те оценили самое наиблагороднейшее его происхождение.

Все находившиеся в мыльне, особенно те, кто сидел поближе и слышал получше, оценили услышанное по достоинству — у викингов такое родство считалось почетным и очень даже близким.

— Так вот, — продолжил ульфхеднар, насладившись моментом славы. — Мы с отцом из вика как раз возвращались. Мне тринадцать тогда было, мой первый вик. К англам ходили, на трех драккарах, которыми владел отец. Удачно разграбили несколько монастырей, везли домой богатую добычу, но попали на обратном пути в сильнейший шторм. Два драккара забрала в свои сети великанша Ран, потонули они вместе со всей добычей и хускарлами. Наш хирд в одночасье потерял почти двести викингов, две трети от всех наших людей. Сами мы еле выжили. Изможденные, мы прибыли в великой печали домой, в родной фиорд. А там уже хозяйничал ярл Ингвар. Из похода нам сразу в бой вступить пришлось. Но у Ингвара было очень много хирдманов, силы его превосходили наш хирд вчетверо. Они еще и отдохнувшими были и отъевшимися. А мы — совсем обессиленные и оголодавшие, но бились храбро. Хоть и погибли все наши, но с собой половину врагов забрали. Я тоже был изрублен и чудом не погиб. Меня подобрал и почти год выхаживал от ран и наступившего временного безумия старый викинг Горм, живший неподалеку отшельником. Спас он меня. Но за это время конунг и тинг изгнали Ингвара, и тот ушел со своим хирдом в Гардарику. Его всего лишь изгнали, потому что свидетелей преступлений не было, а я страдал тогда от беспамятства. Горм поставил меня на ноги, обучил всему, что знал, взрастил во мне силу и умения ульфхеднара.

Аудульф прервался и глотнул меда, чтобы смочить пересохшее горло. Рассказ давался ему тяжело, ведь воспоминания были грустными.

— Когда Горм умер, — продолжил Аудульф. — Я отправился искать своего кровного врага. Так и оказался в этих землях. Я попал по собственной беспечности в лапы Бруни-хевдинга, и меня выручил и освободил Ратибор. Нашел он меня в одних штанах из волчьей шкуры, а теперь посмотрите — на мне золотые браслеты и шейная гривна, я пью из золотого кубка, у меня посеребренная кольчуга и добрый франкский меч!

Ульфхеднар снова гордо выпятил грудь и потряс руками, показывая массивные украшения из драгоценного металла, которые он не снимал даже в бане. Народ впечатлился.

— Расскажи про Альвхейм! — деликатно напомнил побратиму Беляй.

Аудульф кивнул.

— Альвхеймом, или Альвхеймаром, все викинги называют область между устьями рек Гёта-Эльв и Гломма, что в землях норегов. Считается, что там живут наиболее справедливые, красивые и цивилизованные люди среди всех северных народов, за что нас сравнивают с самими альвами4. О нашей стране говорится в многочисленных сагах! — Аудульф рассмеялся и хлопнул себя по лбу. — Да что я говорю, вы же слышали песни скальда Торбьёрна Ветра? Он же пел эти саги! Помните?

— Да, я слышал от Торбьёрна об этих местах, он точно пел саги про них! — подтвердил Сигурд. — На пиру у конунга Хельги это было, а потом еще раз, уже в твоей харчевне! Знатно он тогда медовухи нажрался, этот скальд, а потом сел в кадушку с селедкой!

Все рассмеялись, вспомнив забавный случай.

Аудульф продолжил:

— Там-то и есть наша, с женой моей Раннвейг, родина, о ней в сагах и поют! Нет на земле места красивее, чем наш фьорд! Летом в него заходят даже киты! До дна во фьорде не достать — его там, как говорят, нету вовсе — царство великанши Ран начинается в тех водах, вот как! Но своих она не трогает, ведь не было ни одного случая, чтобы местный корабль утонул во фьордах Альвхейма. Туда-то мы и отправимся, друзья мои! Но знайте. Я не ищу смерти. Я ищу жизнь — полную, яростную, достойную песни скальда. И в Альвхейм мы поплывем не за серебром, что сверкает на солнце ярче, чем лед в горах, не за доброй тканью для жен и дочерей, а за настоящей славой викинга, что переживет наши тела в веках. Я не просто волк с севера, пришедший за кровью. Я — дитя льда и огня, в чьих жилах течет соленая кровь моря и сладкий дым родного очага, который теперь здесь, в Пальтескье, среди вас, братья мои! И когда мое время придет, и Валькирия спустится с небес, чтобы указать путь в чертоги Одина, я встречу свой конец с мечом в руке. Но часть моего сердца навсегда останется там, в Альвхейме, в суровом краю фьордов, где духи предков танцуют в сполохах северного сияния. Я — Аудульф Оттарссон, и это — правда моей жизни!

Присутствующие замолчали на время, задумавшись каждый об интересной и торжественной речи Аудульфа и, наверное, о своей родине.

Вдруг Ратибор встал во весь рост на полке, возвышаясь над всеми.

— Братья! — зычно крикнул он, перекрывая шипение пара и гул голосов. — Здесь собралась вся сила! Сила Полоцка и сила Севера! Воды наших рек смешались с водой нурманнских фьордов в этом пару! Так давайте же скрепим это!

Воевода схватил веник и со всей дури хлестнул Сергея по спине. Тот взревел раненым туром, но не от боли, а от восторга, вскакивая на ноги и отвечая Ратибору своим веником. Через мгновение началась настоящая вакханалия — друзья, хохоча и уворачиваясь, хлестали друг друга распаренными березовыми ветками, так, что листья летели в разные стороны. Харальд, пытаясь встать, поскользнулся и рухнул обратно на полок, увлекая за собой Гуннара. Аудульф, не переставая напевать, методично охаживал веником Беляя, который прикрывался опорожненным жбаном, словно щитом. И даже князь Олег, глядя на эту развеселую возню, чуть заметно улыбался одними уголками губ.

— А теперь — в прорубь! — снова закричал Ратибор, распахивая дверь в предбанник, откуда потянуло ледяным сквозняком.

Холодный воздух ворвался в мыльню, смешиваясь с паром и превращаясь в густой туман. В этом белом мареве, как древние боги в облаках, стояли они — варяги и нурманны, покрытые потом и красные от жара, готовые с воем и смехом ринуться в ледяную купель, чтобы, пройдя через муку и восторг, стать еще ближе друг к другу. Ибо нет крепче уз, чем те, что закаляются в огне и ледяной воде.

Через некоторое время вся компания вернулась обратно. Густой дух березового листа, распаренного на каленых камнях, снова смешался с терпким запахом пота и нагретого дерева.

Князь Олег разлегся на полке во весь рост, вытянув длинные ноги. Мокрая прядь волос, цвета спелой ржи, прилипла к его высокому лбу, скрывая едва видимый тонкий шрам, полученный им в битве за Полоцк — случайная стрела чиркнула. Глаза его, светлые и цепкие, были сейчас полуприкрыты — он наслаждался жаром, что пробирал до самых костей, выгоняя из тела любую усталость.

Напротив князя, свесив могучие ручищи с колен, уселся Ратибор. Кожа на его груди и спине блестела от пота.

— Хорошо, — прогудел он, с шумом выдыхая горячий воздух. — Аж мысли яснее становятся. Давай, конунг, говори, что думаешь о том, как идти нам в Северные земли, пока я тут совсем не размяк и не уснул.

Ярл Храфн, сидевший на нижней лавке, скрестив ноги по-турецки, встрепенулся. Жар, казалось, совсем не брал его. Черные, как смоль, волосы и колючие глаза на узком лице сейчас придавали ему сходство с умной птицей, которую и в самом пекле не проймет. В его руках волшебным образом оказалась береста, на которой углем была нанесена карта — линия морского берега, изгибы рек и условные значки городов, городков и селищ. Сергей сам начертил ее по памяти после своего прибытия в Полоцк, пока воспоминания о пройденном от самой Англии маршруте были свежи в его голове.

— Открывай карту, Ворон, — Олег приподнялся на локте, и взгляд его тотчас стал острым, как лезвие секиры. — Негоже добру пропадать, раз ты так старался, рисовал. Обсуждать будем.

Сергей разгладил бересту на широкой доске, служившей им всем столом, прочистил горло, откашлявшись, и заговорил:

— Стало быть, путь наш, Ратибор, лежит на полуночь, к норегам, — голос у Ворона сейчас был скрипучим, под стать его облику. — В Королевство Альвхейм. Сначала по Западной Двине до острова Эзель, где Магни Стейнссон останется у конунга-тестя погостить, потом вдоль берега на запад. Дойдем до Орхуса, где задержусь уже я, чтобы невесту свою, баронессу ненаглядную, оттуда забрать и сюда, в Полоцк доставить, а вы отдохнете и дальше двинетесь. Дружественных земель и правителей там уже точно не ждите.

— Погоди, Храфн, не так быстро, — усмехнулся Хельги. — Путь далекий и чужой ждет вас всех, поэтому давай по каждому шагу проговорим, по каждому месту для отдыха и ночлега. Водить драккары вслепую, подвергаясь риску, я вам не позволю. Где встанете первой стоянкой?

Теперь взял слово Ратибор и наклонился над картой, упершись руками в край полка, так что половицы под ним скрипнули.

— Верно говорит Храфн, отсюда пойдем на запад, по Даугаве, в Варяжское море. И первое наше опасное место — земли земгалов и селонов. Эти могут ночью на лагерь налететь, я по своему опыту знаю. Однако, нас поначалу много будет, пять или шесть кораблей, вряд ли те рискнут. Народ там хоть и дикий, но не без ума, меру знают. Полтора десятка дренгов из этих племен в моем хирде есть, знаю, о чем говорю. Дальше эсты будут, но нам не к ним, — он ткнул корявым пальцем в карту, чуть не продырявив бересту. — Точнее, не совсем к ним. Нам к конунгу Бернту заглянуть надо, родичу конунга Айварса. Там сделаем первую большую остановку и расторгуемся тем, что с собой прихватим.

Ратибор умолк, поглядев на князя и остальных, чтобы удостовериться в отсутствии вопросов и возражений.

— Пока все складно говоришь, — отозвался Олег, правильно поняв заминку воеводы. — Продолжай!

Ратибор согласно кивнул.

— А вот тут, на выходе из Западной Двины, лежит остров Эзель. Место доброе, высокое. Там нас будет ждать конунг Айварс, хозяин той земли. Магни Отважный, сын ярла Стейна идет как раз до Эзеля.

Юный Магни кивнул, но сам помалкивал. Сначала старшие выскажутся, а уж потом он, если останется, что добавить.

— Да, к тестю своему идет Магни, — кивнул Сигурд на правах отчима юного хевдинга. — Молод парень, но хватка есть. Он и его люди те воды и берега знают, бывали уже там. На Эзеле можно пристать, хорошо отдохнуть, и бочки с водой наполнить, и дух перевести. Оттуда до датских проливов, можно сказать, рукой подать.

— Да, Эзель — место для отдыха и подготовки к дальнейшему пути отличное, и ярл Акке тоже с нами туда пойдет, ведь дом его там. На Эзеле мы все сделаем еще одну остановку, перед проливами отдохнуть желательно, — подал голос Сергей. — Кстати, дальше по побережью есть город один, где у меня с князем местным, Велимиром, приятельские отношения. Город тот Данцигом называют. Тоже хорошее место для отдыха.

— Согласен, — одобрил Олег. — Раз ты там бывал уже, хевдинг, до этого места ты и поведешь ваши драккары. Но имейте в виду, что вот тут, — Хельги провел пальцем по карте от Данцига на запад. — Начинается самое лихо. Земли, где лехиты сейчас все больше хозяйничают. С опаской их проходить надо, мои послухи доносят, что набрались сил, паразиты, наглеют. Ну ничего, это мы вскоре поправим.

Князь в сердцах стукнул кулаком по импровизированному столу, намекая на планируемую им войну с лехитским князем Лешко, воины которого уже давно шалили и на полоцких границах, и полабским славянам Велимира спокойной жизни не давали.

— Ладно, смотрите дальше, — продолжил Олег, успокоившись. — Потом уже начнутся земли данов и свеев. С данами мы все порешаем, друзей среди них предостаточно.

— Нам сначала как раз в Роскилле и нужно, — добавил Ратибор. — Там Беляю отец наследство оставил, с конунгом данов встретимся, о правах заявить следует. Дядька Торир с нами пойдет, обещал помочь решить все там. После этого мимо свеев поплывем.

— А вот свеи — народ гордый, конунги у них в Уппсале сидят, силу копят, — продолжил мысль Олег. — Просто так через их воды не проплывешь.

— И не просто — тоже, — подхватил Ворон. — Проливы узкие. Эресунн, Большой и Малый Бе́льты. Там, если ветер не тот, или туман, можно и на веслах идти, но тогда мы будем как утки на перелете — со всех сторон берега близко. С данами у нас мир, говоришь? — он испытующе глянул на князя.

— С данами мир, пока мы не суем нос в их дела. А торговля между нами хорошая, братья Дьярви и Гуди Модиссоны постарались, организовали ее на славу, — ответил Олег. — Но не расслабляться там! Мир миром, а драккары у них не хуже наших. И злые глаза у их конунга с ярлами. В проливах вас могут и пощупать. Мол, кто такие, откуда, много ли серебра везете?

— В Орхусе я вас оставлю, дальше сами пойдете. И там главное — не зевать, — вставил Сергей, глядя на Ратибора и братьев-ульфхеднаров. — Если ветер попутный, идти нужно под парусом, быстро, не останавливаясь. Свеи любят нападать из засад, из-за мысков. Особенно там, где берег скалистый, фьорды начинаются. Выйдете из проливов, пойдете вдоль берега свеев. Скучно там, тоскливо — скалы голые, сосны кривые. Но с другой стороны — открытое море. Если что, уйдете в него, там вас свеи не догонят на своих драккарах.

— У свеев драккары легкие, — заметил молчавший до этого Гуннар. — Но в шторм им поэтому худо. А нашим драконам шторм нипочем, ежели кормчие с головой дружат.

Олег слушал друзей, хмуря брови. Банный жар, казалось, сковывал мысли, но на самом деле заставлял работать их четче. Он видел этот путь, будто сам плыл над картой.

— Вы, други, про свеев говорите, да про данов, а я вот что думаю. Самая большая трудность — не свеи и не даны, — князь помолчал. — Трудность — это туман. Выйдете из проливов, возьмете курс на норегский берег. Там море открытое, но коварное. Вода холодная, туманы падают внезапно, стеной. Можно пройти мимо Альвхейма, проскочить на север, к диким саамам, где одни скалы да ледники. Или, хуже того, наткнуться в тумане на рифы. Берег там, сказывают, зубастый, как пасть матерого волка.

— Верно, — Аудульф почесал мокрую бороду. — Норегский берег — он как наковальня. А море — молот. В туман надо либо ложиться в дрейф и ждать, либо идти наудачу, но удача — баба капризная, больше раза не дает.

— Нам бы проводника, — сказал Ратибор. — Человека, который те воды как свои пять пальцев знает. Где подводный камень, где течение, где можно укрыться от непогоды.

— Есть у нас проводник, — усмехнулся Беляй. — Дядька Торир те северные воды хорошо знает. Да и Аудульф сам из тех мест.

Ульфхеднар кивнул, подтверждая слова побратима.

— Вы в Висбю еще зайдете, — подал идею Сигурд, подняв вверх указательный палец, показывая этим жестом, что идея отличная. — Там возьмете в проводники старого морского волка, Грима Скугги, он все воды норегские вдоль и поперек исходил. Бывал везде там — и в виках, и с торговлей, потом ушел к ярлу Стейну, отцу Магни. Сейчас живет на Готланде. Хоть характер у него и скверный, но Грим проведет вас так, что ни один камень борта не поцарапает.

— А не откажет старик? — с сомнением спросил Гуннар. — Он давно от дел отошел…

Все посмотрели на Магни.

— По моей просьбе не откажет, я слова правильные знаю, — важно ответил парень, светясь от счастья, что старшие дали и ему слово. — Он отца моего любил и уважал, как и весь род мой, да меня успел воинскому делу поучить немного. Слова те я тебе, Ратибор, сообщу, и чтобы Грим поверил окончательно, дам тебе амулет отцовский в виде молота Тора. Его Грим сам отцу подарил, узнает точно.

— Тогда и толковать не о чем, — Ратибор хлопнул ладонью по лавке. — Идем на Эзель, в Висбю берем с собой кормчего Грима Скугги, потом Данциг. Если лехиты сунутся, мы им покажем «красного петуха» и на воде, и на берегу, чтобы неповадно было. Затем Роскилле — решаем дело Беляя. В Орхусе остается Храфн, а мы идем дальше. Потом проливы. С данами договоримся, я думаю, наверняка. Со свеями тоже постараемся. А как выйдем в норегские воды, отдадим руль Гриму. Пусть ведет.

— Погоди, воевода, — остановил его Олег. — Ты про свеев больно легко говоришь. А если не договоритесь, и они не просто сунутся, а с умом — перекроют пролив? Соберут флот в узости, натянут цепи между берегами, как делают ромеи в Миклагарде? Вас же там, как сельдей в бочке, перебьют стрелами с берегов.

Повисла тишина, нарушаемая лишь шипением пара, испаряющегося с камней. Все замерли в задумчивости, силясь придумать, как решить такую вероятную проблему.

Олег медленно провел рукой по лицу, сгоняя пот.

— Значит, так, — голос его зазвучал тихо, но в этой тишине он был слышен каждому. — Идите не всем скопом. Пусти́те вперед быстроходную, легкую снекку, под видом купца-одиночки. Она пойдет, высматривая, нет ли засады. А вы двинете следом, на приличном расстоянии. Если снекка вернется или подаст знак об опасности — уходите назад, к Орхусу. Если нет — идите дальше.

Ратибор с Аудульфом и Беляем одобрительно крякнули. Сергей согласно кивнул, его черные глаза блеснули в полумраке. Магни, как самый молодой, почтительно помалкивал, но на его лице легко читался неописуемый восторг от предвкушения планируемого приключения, хотя он сам почти не будет в нем участвовать.

— Добро, — подвел черту князь Олег. — Значит, путь начертан. Эзель, Данциг, Роскилле, Висбю на Готланде, проливы с данами и свеями, а там, за туманами, — Альвхейм. Совсем детально проговорим весь путь чуть позже. А теперь, братья, давайте-ка отхлещем друг друга вениками так, чтобы кровь заиграла, а после — в сени, по медку вдарим, да опять в студеную водицу Западной Двины! Рассудительный разговор холодной головы требует.

Друзья рассмеялись, и вскоре баня снова наполнилась сочным, хлестким шлепаньем и довольным кряхтеньем, от которого, казалось, вздрагивали прокопченные стены.

На высоком берегу Западной Двины, прямо напротив поросшего ольхой и сосной острова, возвышалось над рекой небольшое поселение. Далеко не город и даже не крепость — так, сельцо сторожевого порубежья, обнесенное ветхим частоколом с парой низеньких сторожевых башенок, что звалось в народе просто Дисненским берегом.

Начальствовал здесь сотник Мировид — человек средних лет, но уже с густой проседью в широкой бороде и тяжелыми натруженными руками, помнившими еще походы князя Всеслава на ятвягов. Сотником его звали не просто так, а потому, что именно сотником он и был — на службе у Полоцка. В дружине у него сейчас числилось шестьдесят восемь отроков и полтора десятка гридней, правда, не из самых лучших. Раньше-то, при Драгомире, у него вообще только три десятка имелось, и те, в основном, немолодые ветераны. И службу они несли так себе — кто с удочкой у воды сидел, кто сети чинил, а кто и овцу за околицей пас. Однако, с приходом к власти княгини Ингигерды и князя Олега, отряд сотника усилился гриднями в самом расцвете сил и толковой молодежью. Олег прекрасно понимал, что Дисненский берег является главным форпостом Полоцка на западе, поэтому не поскупился и на людей, и на воинскую сброю, и на припасы. Зоркий глаз Мировид и до того старался держать, а теперь меч его уж совсем не бездействовал, отгоняя время от времени всяких разбойников и, самое главное, все больше наглеющих лехитов, хулиганивших на границе все чаще и чаще.

Поселение стояло на мысу, где речной поток огибал берег крутой дугой. С напольной стороны его прикрывал невысокий вал, поросший кустарником, да частокол из сосновых кольев, местами уже подгнивший и покосившийся. На валу, у самой калитки, возвышались две срубные башенки-вежи в три локтя, с пряслами, из которых дозорные могли разглядеть, не идет ли по Двине ладья чужая. Башенки эту в шутку называли «орлиными гнездами», хотя орлы там никогда не вили гнезд, а сторожа менялись каждый день, поглядывая с тоской на поворот реки.

Внутри ограды теснилось с десяток изб, крытых дранкой, дерном или берестой, да дымилась почерневшая от копоти кузница — тут местный кузнец Твердила правил сошники да ковал подковы, изредка, по великому празднику, вспоминая воинское ремесло и подваривая наконечники стрел. Рядом стояла маленькая клеть для жита и сушеной рыбы — запаса на зиму, да два-три амбара, где торговый люд, что приходил с низовьев, держал свой товар. Был еще небольшой кабачок, где наливали пиво с медовухой и подавали строганую редьку на закуску.

Торжище у берега было таким малым, что и торжищем-то назвать его можно было лишь с натяжкой. Просто песчаная полоса, где волны Западной Двины лизали днища причаленных ладей, кнорров и драккаров, а на берегу лежали вороха выделанных шкур, кучи воска в берестяных коробах да глиняные горшки с медом. Торг здесь шел тихий, неспешный. Проплывет ладья с кривичами из Полоцка — обменяют гребцы на рыбу да меха горшок соли или кусок полотна. Иногда поднимались с низовьев и купцы из дальних земель, скупые на слово, но щедрые на серебро. Тогда сотник Мировид выходил к ним с тремя ближними гриднями, строго смотрел, чтобы чужие не прошли дальше, не спросясь, и брал с каждой ладьи малое мыто — речную пошлину, что клалась в княжью казну.

Сам сотник жил в избе, срубленной из толстых сосновых бревен, неказистой снаружи, но крепкой и просторной. У крыльца всегда была приставлена рогатина да висел медный колокол — бить тревогу, если узрит дозорный на реке воровскую флотилию.

Про наказ старого полоцкого князя Всеслава, что велел здешнему воеводе «беречь берег и очи иметь на острове, что напротив крепостицы» все давно забыли. Почти забыл про то и Мировид, лишь изредка вспоминая, что неплохо бы поставить там, на острове, хоть малую сторожку, хоть засеку — тогда бы и Двина была под присмотром с обеих сторон. Но кто даст людей, кто даст лес на строительство, кто выделит средства на это?

А остров напротив, пустынный и дикий, поросший ольшаником и корявым сосняком, все так же глядел на поселение черными глазницами своих оврагов. По ночам там выли филины, а в половодье вода заливала низкие места, и остров казался отрезанным от всего света.

Так и тянулась сторожевая жизнь на Дисненском берегу — небогатая, но привычная. Сотник Мировид просыпался с петухами, обходил свои владения, проверял караульных, потом спускался к воде, где ребятишки уже таскали из сетей плотву, а бабы развешивали на кольях мокрые рубахи. Торжище жило своим чередом — прохожий люд менял товар, кузнец Твердила звенел молотом, а из ближнего леса доносился стук топора — кто-то из мужиков рубил новую колоду для улья.

Никто из жителей не ведал еще, что скоро все переменится, и к берегу пристанут большие княжьи драккары, и на пустынный остров ступит молодой воевода Варяжко с плотниками и гриднями, и начнется здесь великое строительство. А пока что поселение жило своей суровой, беспокойной пограничной жизнью, и сотник Мировид, опершись на рогатину, смотрел, как солнце садится за дальний лес, отражаясь в медленной двинской воде багряной полосой. Остров напротив темнел, и только редкий крик цапли нарушал вечернюю тишину.

Хотя весна в Полоцке и началась, но Двина пока еще стояла, скованная льдом. Он уже потемнел, набух и все с нетерпением ждали, когда же начнется ледоход. С крыш вовсю текло, по тесовым кровлям барабанила ледяная капель.

В один такой особенно промозглый вечер князь Олег вызвал для важного разговора своих самых близких друзей — воеводу Ратибора и ярла Храфна. Они собрались в дальней горнице терема, комнате без окон, вход в которую был скрыт в стене медвежьей шкурой. Здесь, в тепле и тишине, можно было говорить без лишних ушей.

Олег усадил друзей за дубовый стол, опустился рядом, откинулся на резную спинку кресла и с наслаждением потянулся.

Перед каждым стояла уже наполненная темным пивом глиняная кружка, а посередине — большое блюдо с вареными раками. Раки были багровыми, с укропом5, и от них шел такой дух, что слюнки текли сами собой.

— Ну, — Ратибор отхлебнул пива и вытер усы. — Собрал ты нас тайно, раками моими любимыми балуешь. Что стряслось?

Олег хмыкнул, ловко отломил рачью клешню и принялся высасывать мясо.

— А то ты не догадываешься, воевода. Неспокойно вокруг. Потому и позвал. Государственный разговор, понимаешь.

— Через пару недель, считай, нам в Альвхейм уходить, — напомнил Сергей. — Мы с Ратибором давно этот поход готовили. Ты же сам одобрил, Олег. Если что срочное — говори сейчас.

— Успеете в свой Альвхейм, лед еще на реке, — отмахнулся князь. — Никто его и не отменяет. Другое дело есть. Тут у нас, господа хорошие, смоленская головоломка назревает.

— Что не так со Смоленском? — удивился Ратибор. — С Мстиславом же у нас мир вроде был. Я там, между прочим, подворье имею — князь мне сам подарил его, за услугу одну, политического характера. Хороший мужик Мстислав, хоть и…

— Хоть и толстый, — закончил Олег с усмешкой. — То, что он любитель пожрать, я в курсе. Со смоленским князем у нас отношения отменные, правда это. Проблема не в нем, а в том, что он, по моим данным, полученным из достоверных источников, совсем плох стал.

— Мстислав? — переспросил Сергей, отрываясь от вареного рака. — Да он же еще не старый!

— Не старый, — согласился Олег. — Но толстый. Очень толстый. И жрет с утра до ночи. Купцы рассказывают: встанет, сразу — жареного поросенка, потом — лебедушку под хреном, потом — уху из стерляди, а на сон грядущий — медовые пряники с творогом. И так каждый день. Вот сердце и не выдержало. Лежит теперь, дышит тяжело. Говорят, скоро конец.

Ратибор нахмурился. Кажется, переборщил он с рецептом майонеза, что Мстиславу когда-то рассказал.

— А наследники? У него ж… А сколько их, кстати?

— Трое, — начал загибать пальцы Олег, перечисляя. — Старший — Ярополк. Средний — Святослав. И младший — Ростислав. Вот тут-то и зарыта собака. По сведениям моих лазутчиков, старшие братья меж собой, как кошка с этой самой собакой. Не любят они друг друга. Ярополк — крутой, властный, себе на уме. Святослав — упертый, как баран, недалекий и обидчивый. Как только отец дух испустит, начнут делить престол. И неизвестно, чем кончится.

— А Ростислав? — спросил Сергей.

— Ростислав — парень молодой, восемнадцать лет. Он был у нас на свадьбе с Ингигердой. Помните того длинного, конопатого, который на пиру наклюкался и полез драться с боярином Путятой? Так вот это он.

— А, — кивнул Сергей. — Вспомнил. Ты его потом в баню отвел, говорили долго о чем-то.

— О деле и говорили, — кивнул Олег. — Парень оказался башковитым. И главное — с ним мы договориться можем. Он понимает, что с Полоцком дружить выгоднее, чем глотки рвать. А вот его старшие… Если они сядут — начнут свою политику гнуть. А нам это надо?

— Допустим, не надо, — Ратибор отложил недоеденного рака. — Но что ты предлагаешь? Затевать войну со Смоленском сейчас — самоубийство.

— Вот именно, — подтвердил Олег. — Ты, воевода, в точку попал. Затевать войну не хочется. Во-первых, Мстислав наш друг, негоже на его землю после смерти наезжать, а во-вторых, у нас и без того забот полон рот.

— Лехиты? — догадался Сергей.

— Они самые. Их князь Лешко давно точит зуб на Полоцк, особенно после смерти Драгомира, чтоб ему пусто было на том свете. Мои лазутчики докладывают, что он все нашу границу щупает — то малый отряд за реку пошлет, то купцов наших прижмет. Проверяет, насколько мы крепки. Если мы сейчас еще и со Смоленском свяжемся — он сразу ударит. Потому что умный, гад!

Олег в сердцах стукнул кружкой по столу.

— Нам нужен мир на смоленском направлении, надежный, как кирпичная стена. А лучший способ его получить — это посадить в Смоленске своего человека.

— Ага, Ростислава, — понимающе кивнул Ратибор.

— Именно. Но есть одна загвоздка — он младший. Шансы, что после отца посадят его, совсем невелики. Скорее всего, князем станет Ярополк. Или они со Святославом начнут драку, а потом кто-то один победит. В любом случае, Ростислав окажется в стороне.

— А если помочь ему оказаться поближе? — подал голос Сергей. — Продвинуть в очереди, так сказать. Ну, знаешь, естественным образом убрать конкурентов, — он зевнул и почесал затылок. — Не самим, конечно. Найти кого-нибудь… тихого.

Олег и Ратибор переглянулись. Князь медленно обвел пальцем край кружки, потом усмехнулся.

— А знаешь, Сергей, это — мысль, и неглупая. И у меня даже есть человек для такого дела.

— Кто? — спросили оба друга одновременно.

— Ромей Афанасий. Помните его?

— Это тот, который тебя и Ингигерду пытался извести не так давно? — присвистнул Ратибор.

— Тот самый. А потом ты его взял и ко мне отвез. Я его не казнил — он покаялся и согласился служить. Знаете, почему? Потому что он — профессионал. Все делает грамотно, тихо, чисто, без лишнего шума. Он уже не раз мне услуги полезные оказывал, — Олег понизил голос. — Афанасия можно послать в Смоленск. Если кто из старших братьев окажется совсем неуправляемым… ну, случится с ним какая-нибудь болезнь. Или несчастный случай. А Ростислав останется, и мы его поддержим.

— А если оба старших сгинут? — спросил Сергей с деловитым интересом.

— Не жадничай. Одного достаточно. Если убрать Ярополка, то Святослав с Ростиславом начнут тягаться. Ростислав младше, его бояре с воеводами не посадят. А если убрать Святослава — Ярополк сядет без борьбы и будет править. Тоже не вариант. Надо смотреть по обстановке.

Олег помолчал немного.

— Но идею я запомнил. Афанасий сейчас в Киеве, я его туда заслал на разведку. Подождем, посмотрим, что дальше будет. Возможно, обойдемся и без радикальных решений.

— А что в Киеве? — оживился Ратибор. — Ты же давно поглядываешь на юг.

Олег откинулся на спинку кресла, взял нового рака и принялся неторопливо его разделывать.

— А вот сейчас, друзья, я вам открою карты. После того, как мы решим вопрос со Смоленском, а мы его решим, так или иначе, у меня есть планы на Киев. И планы эти вполне конкретные, потому что Киев — это ключ. Главный ключ на всем пути из варяг в греки. Мимо него ни одна ладья не пройдет.

— Там же княжит Дир, кажется, — заметил Сергей. — Или кто? В летописях потомки так напишут, но там столько путаницы…

— Дир, — кивнул Олег. — А вот интересно: где Аскольд? Вроде они вдвоем правили, по тем же летописцам, а тут — один Дир. Может, летописцы наврали? Никто про Аскольда ничего не знает. Может — был, да ушел куда? Или позже появится?

Князь пожал плечами, вздохнул, снова задумался.

— Нам сейчас не до разгадывания исторических загадок. Нам Киев нужен — самый лакомый кусок на Днепре. Если мы возьмем Смоленск под контроль, то это лишь полдела. А вот если еще и Киев… — Олег хрустнул рачьей клешней. — Тогда все Поднепровье будет в нашем кулаке, и лехитам вовсе не до шуток станет.

— Дык, — осторожно сказал Ратибор. — Киев силой брать? Дружины там, поди, немерено.

— Силой — это в последнюю очередь. Пока что мы будем наращивать хирд-дружину, копить союзников, торговать. А там, глядишь, какой-нибудь боярин за золото откроет ворота. Или князь сам предложит союз. Мы не спешим, мы умно действуем. Тем более, что дело это на далекую перспективу мной задумывается, — Олег поднял кружку. — Но сперва — Смоленск. Без него все разговоры о Киеве — дело пустое.

Посидели еще с полчаса, попили пива, доели почти всех раков. Говорили о том, о сем: об оружии, о лошадях, о том, где лучше весной ловить рыбу. Но в каждом слове сквозила мысль о Смоленске, о том, что решается там сейчас, в тереме больного обжоры Мстислава.

— Олег, — вдруг спросил Ратибор, вытирая перепачканные пальцы о полотенце. — Ты про лехитов сказал, что они границу щупают. А сам что делать с этим думаешь? Мы уходим в Альвхейм, ты остаешься. Что планируешь?

Князь допил остатки пива, поставил кружку и посмотрел на друга тяжеловатым, но спокойным взглядом.

— А у меня уже есть план. И план этот — если не хитрый, то надежный, как старый топор. Слушайте сюда.

Он пододвинул к себе остывшего рака, для порядка отломил ему клешню и начал:

— Ты, Ратибор, знаешь сотника Мировида. Старый вояка, с седой бородищей, но глаз — орлиный. Он сейчас сидит в сельце на берегу Западной Двины, у самого устья речки Дисны. Место там ключевое — и для торговли, и для обороны. Лехиты, если надумают лезть, пойдут или через Двину, или по Дисне в обход. А там — остров. Небольшой, но удобный.

— Знаю такое место, — кивнул Ратибор. — Проходили его, приметный такой остров. Берега крутые, с воды не подступишься.

— Вот именно. И я хочу там поставить крепость. Небольшую, рубленую, с частоколом и парой башенок. Для начала хватит, а дальше — как Бог даст. Или Боги — это уж кому как нравится. Задача у крепости двойная. Первое — заслон от лехитских набегов. Увидят дозорные ладьи или конный отряд — сразу зажигают сигнальный костер, гонцов в Полоцк шлют. Второе — таможенный пост. Все ладьи, что идут вверх по Двине и обратно, будут мимо этого острова проходить. Купцы заплатят пошлину — товар цел и обиды нет, а не заплатят — добро пожаловать на дно.

— И кого туда ставить? — спросил Сергей, уже предвкушая интересное. — Место стратегическое и денежное — реально честный и верный нужен. Есть такой?

— А вот тут, Серёга, самое важное. Пошлю я туда молодого воеводу Варяжко Доброговича. Ты его помнишь? Племянник моего синеусого побратима Доброги, что Гостомыслу служит. Парень горячий, но сообразительный, на рожон не полезет. Пусть Мировида под себя советником поставит, опыта у него наберется. Дам ему полсотни молодых дружинников — из тех, кто уже обтерся в малых стычках, но большой войны не нюхал.

— Так он же вроде у Гостомысла в Пограничном службу несет? — удивился Ратибор. — Отпустит его молодой князь?

— Уже отпустил. Мы с ним на свадьбе договорились. Я ему за это пару деревенек данников подарил из новгородских весян. Решили, так сказать, вопрос полюбовно.

— Не рановато Варяжке самостоятельно работать? — усомнился Ратибор.

— Самое время. В Пограничном опыт он уже получил, — отрезал Олег. — Мне нужны новые воеводы, а не одни мы с вами до самых седых волос. Варяжко смышленый, ладит с людьми, и лехитов не боится. А бояться их и не надо, надо их зубы об эту крепость обломать. Если получится — потом на том месте городок отстроим, с двух берегов. Торговый, крепкий. И граница на замке.

— А Мировид Варяжко не подомнет авторитетом? — спросил Сергей.

— Старый Мировид только рад будет помочь. Ему одному в сельце скучно. Наставит моего племянника на ум, научит, где дозоры ставить, как весла сушить, как уху варить с душой. А если лехиты сунутся — вдвоем им веселее отбиваться будет.

Ратибор покачал головой, усмехнулся.

— Ну ты и кузница кадров, княже. Смоленск, Киев, крепость на Дисне… Небось, уже и чертежи на бересте нацарапал?

— А то! — Олег хлопнул ладонью по столу. — Людей за Варяжко отправлю, чтобы быстрее сюда ехал. Отправлю его, как лед сойдет, после вас. Пусть к Мировиду поторопится, и сразу за работу. Рубить лес, ставить срубы, копать ров. К лету все будет готово, надеюсь.

— А Лешко? — не унимался Ратибор.

— А Лешко пусть знает: Полоцк не лыком шит. Если ему неймется, пускай только сунется на остров. Там его встретят горячими стрелами и холодным пивом. Пива, правда, пока нет, но это дело наживное, — князь подмигнул друзьям. — Главное — не дать ему прорваться к Полоцку, пока вы из Альвхейма не вернетесь, иначе мне одному тяжко будет. А уж когда вернетесь — мы ему устроим веселый разговор.

Ратибор хмыкнул, взял очередного рака, задумчиво покрутил в пальцах.

— Ты, кстати, не хмыкай, — усмехнулся Олег. — Ты мне как-то раз про Витебск рассказывал что-то подобное — так готовь план и людей для стройки города. Серебро нужно — дам. Перед отплытием мне представишь, что надумал.

Ратибор медленно кивнул в ответ.

— Значит, так, братцы, — подытожил Сергей, заграбастав последнего рака с блюда. — Варяжко на Дисну, мы с Ратибором в Альвхейм, ты, Олег, тут орудуешь, смоленскую кашу расхлебываешь. И где нам, спрашивается, раков для души брать?

— А раков, — Олег улыбнулся, широко и чуть хищно. — Раков будем своих воспитывать, в собственном коллективе. И смоленских тоже. И лехитских, когда до них доберемся. Главное — не упустить момент. А момент, мужики, сейчас самый важный. Весна на дворе, лед вот-вот тронется, и вместе с ним начнется большая вода. И большая политика.

Он встал, прошелся по горнице, хрустнул шеей.

— Вы идите, начинайте готовиться к походу. А я сегодня же отправлю за Варяжко, пускай в Полоцк возвращается. Там, на Дисне, наша передовая и его новое место работы. Если крепость встанет, то лехиты надолго успокоятся, а нам только того и надо.

Простились по-дружески, обнявшись и хлопнув друг друга по плечам.

Ратибор с Сергеем ушли готовить дружины к дальнему походу, а Олег остался один в секретной комнате. Посидел, подумал, потом достал из-за пазухи небольшую берестяную грамоту — донесение от Афанасия, что тот еще неделю назад прислал из Киева.

В грамоте было начертано всего несколько строк: «Князь Дир в порядке. Аскольда нет. Спрашивал у купцов — никто не помнит. Готов к поручениям».

— Аскольд, Аскольд… — пробормотал Олег, свернул бересту и сунул обратно за пазуху. — То ли летописцы наврали, то ли время другое. Ладно, разберемся.

Он задул лишние светильники, оставив только один, и вышел из тайной комнаты в княжеские покои. За стенами терема все так же капало и хлюпало — начиналась весенняя распутица. Воеводам скоро в поход, молодому Варяжко — на Дисну, строить крепость на острове, а князю — решать судьбу Смоленска.

И раков, конечно.

И Киева.

И всего пути из варяг в греки.

Весна в Полоцке в этот год выдалась ранняя. Едва вскрылась Двина, едва лед тронулся и поплыл на запад, в сторону моря, белыми полями, как на княжьем подворье закипела работа, какой никогда еще в Полоцке не видывали.

Сам князь Олег с раннего утра стоял на берегу, куда выкатили на катках из корабельных сараев драккары и снекки после зимней спячки, и смотрел, как его люди готовятся к дальнему походу. Поход задумывался нешуточный — помимо посещения ливов, эстов и данов, путь лежал на дальний север норегской земли, в Альвхейм, куда не всякий отваживался сунуться. Земли там суровые, фьорды глубокие, скалы острые, как ножи, а народ — нореги — крепкий и неуступчивый. Но у воеводы Ратибора и его ульфхеднаров-побратимов Аудульфа и Беляя были там дела, которые не терпели отлагательств. Ярл Храфн собирался идти вместе с ними до Орхуса, чтобы забрать оттуда свою невесту, а хевдинг Магни дойдет с Ратибором до Эзеля, где останется погостить у тестя. Но это — если коротко, а ведь получится может и совсем по-другому. Никому не ведомо, что произойдет по дороге и куда придется неожиданно свернуть.

— Ну что, как идет подготовка? — спросил Олег, когда Ратибор подошел к нему, отряхивая руки от стружек и смолы.

— Готовимся, княже, — ответил Ратибор. — Драккары мои почти просмолены, паруса проверены, весла перебраны. Храфн свои корабли тоже ладит. Магни еще возится, но у него людей маловато, мы ему поможем.

— Поможете, — кивнул Хельги. — Я тоже ярлов кликнул. Они дадут людей для работ. Акке также подсобим, ему с вами идти до дома, он дорогу до своего острова покажет, а дальше — ваша воля.

Ярл Акке, грозный воин с лицом, изрезанным шрамами, стоял неподалеку, прислонившись к сосне, и молча наблюдал за суетой. Ему предстояло идти с отрядом до самого Эзеля, чтобы вернуться к своему конунгу Айварсу, который, наверное, заждался боевого помощника. Акке был из тех людей, которые не любят суеты и пустых слов, но дело свое знают твердо.

— Акке, — окликнул его Хельги. — Как корабль?

— Готов, конунг, — коротко ответил ярл. — Смола высохла, парус новый поставили. Провизии взяли на два месяца, чтобы запас был.

— Два — это хорошо, — кивнул Хельги. — А там, дальше, видно будет. Может, у конунга Бернта пополните, при необходимости.

Ярл согласно кивнул в ответ. Бернт — родич Айварса по жене, не откажет ни в чем.

Подготовка к походу шла уже вторую седмицу. Драккары и снекки вытащили на берег, поставили на деревянные подпорки, чтобы днища были открыты солнцу и ветру. Полоцкие смольщики — старые, опытные смерды, чьи руки были черными от смолы и дегтя, ползали под килями, заделывая каждую щель, каждую трещинку, каждое место, где вода могла найти лазейку.

Работали с утра до ночи. Сначала очищали днище от старой смолы скребками и ножами, сдирали присохшие водоросли и ракушки, которые успели прирасти за прошлые походы. Потом, когда дерево обнажалось, его прогревали на солнце, чтобы поры открылись, и только тогда принимались за смоление. Смолу варили в больших котлах прямо на берегу — густую, черную, с резким запахом, от которого першило в горле. Наносили ее широкими кистями из мочала, втирали в доски, загоняли в пазы, чтобы ни одна капля воды не просочилась внутрь.

— Хороший корабль, — сказал как-то Акке, проходя мимо драккара Ратибора. — Длинный, узкий. На таком ходу далеко уйдешь. Кажется, он раньше принадлежал ярлу Граму из Висбю?

— Да, мы этот драккар выменяли на две снекки у этого ярла. А снекки те до того с боем взяли, — ответил Ратибор, не скрывая гордости. — За первую целый хирд одного жадного ярла пришлось положить. Но бой был честным.

— Знаю, — кивнул Акке. — Я про тот бой слышал от твоих хускарлов. И того свейского ярла знавал когда-то лично. Он, и правда, жаден был без меры, хоть воин и достойный.

— Да, Трюггви Волосатый умело дрался, но я его пересилил, — покивал согласно Ратибор. — А драккар нам достался хороший. Корпус дубовый, не сосна. Такое дерево и стрела не пробьет.

Воевода довольно похлопал борт своего драккара.

— Ярл Грам хорошо следил за драккаром, — Акке помолчал немного, а потом продолжил. — Ты слышал, что случилось с ним и его сыновьями?

— Нет, не слышал. В Висбю мы больше не ходили. Что с ними произошло?

— Ярл подарил твои снекки сыновьям, а потом взял, да и умер. А сыночки его принялись делить наследство, да так увлеклись, что переругались вдрызг и сошлись как-то раз в море, где и передрались так, что поубивали друг друга, да снекки те утопили вместе со всеми хирдманами.

— Глупо как… — поразился Ратибор. — Не должно быть такого соперничества между родичами!

— Да уж. Но эти сыночки при жизни умом и любовью друг к другу не отличались, так что неудивительно. Пока был жив ярл Грам, он не позволял им драться…

— Ладно, чего уж теперь об этом! Люди сами выбирают судьбу. Идем дальше корабли готовить, ярл!

— И то правда, воевода! Идем, время не ждет.

Работа закипела с новой силой. Паруса тоже проверяли с особым тщанием. Их вынесли из амбаров, где они лежали всю зиму, расстелили на берегу и принялись осматривать каждый шов, каждую нить. Старая ткань, пропитанная жиром и краской, была крепка, но в некоторых местах протерлась до дыр. Такие места вырезали и ставили заплаты — грубо, но надежно. Потом паруса снова пропитывали жиром, чтобы не намокали и не тяжелели в воде, и оставляли сушиться на солнце.

Весла перебирали отдельно. Каждое весло, длинное, гибкое, выструганное из ясеня, проверяли на прочность, гнули, простукивали. Если где-то появлялась трещина — выбрасывали без жалости, ставили новое. Лопасти обивали железными полосами, чтобы не расщеплялись во время гребли и не разбивались о камни. Для каждого гребца подбирали весло по руке, чтобы не слишком тяжелое и не слишком легкое, потому что на длинных переходах каждый лишний вес сказывался на руках, плечах и спине, а, в итоге, и на скорости.

Ратибор выбрал для своего драккара белый цвет — цвет крыльев кречета, чье имя носил. Сергей — черный, под стать своему прозвищу Храфн, или Ворон. Магни, посоветовавшись с Акке, выбрал синий — цвет морской волны и неба над фьордами. В выбранные цвета покрасили паруса и носы кораблей.

Пока корабельщики возились с драккарами, другие люди готовили припасы. Дело это было не менее важное, чем смола и паруса, потому что идти предстояло далеко, а кормить в походе требовалось почти две сотни человек.

Запасы собирали со всей округи. Князь Олег не скупился — велел открыть амбары и выдавать для похода все, что потребуется.

Мука была главной пищей. Ржаная, грубого помола, тяжелая, с отрубями — она долго не портилась и давала сытость даже в небольших количествах. Ее ссыпали в большие кожаные мешки, по два пуда в каждый, зашивали и просмаливали, чтобы вода не пробралась. Таких мешков набралось больше пятидесяти — по десятку на корабль.

Солонина — мясо, засоленное в бочках с крепким рассолом, — лежала в дубовых бочонках, каждый по полпуда. Свинина, говядина, оленина — все, что удалось найти в княжеских закромах и купить у торговцев. Бочонки заливались сверху жиром, чтобы мясо не портилось даже в жару, и заколачивались наглухо.

Вяленая рыба была особым лакомством. Судак, щука, сиг, а к концу подготовки и треска, которую привезли купцы с севера, — все это сушили на солнце, нанизав на прутья, потом связывали в пучки и укладывали в короба из бересты. Несколько больших связок на каждый корабль — хватит на всю дорогу, если беречь.

Масло топленое, коровье и льняное, хранилось в глиняных горшках, залитых сверху воском. Горшки упаковывали в солому и ставили на самое дно кораблей, где меньше всего трясло. Масло было нужно и для еды, и для пропитки кожаного снаряжения, и для ран, если что.

Сыр и творог везли в берестяных туесах, залитых сывороткой. Творог пресный, сухой, долго не портился, а сыр — твердый, соленый, рассыпчатый — такой, что его можно было грызть неделями.

Квашеная капуста и соленые грибы — в дубовых кадках, залитых рассолом. Кадки небольшие, но тяжелые — вода и соль давали свой вес.

Репа, брюква, морковь — сушеные, нарезанные тонкими ломтями, в полотняных мешках. Овощи в воде разваривались до мягкости, давали сытость и тепло.

Лук и чеснок — связками, подвешенными под палубу, чтобы не гнили. Лук был и приправой, и лекарством — от простуды, от цинги, от нечистой силы, как шутили воины.

Мед для праздников и для ран, а пиво для каждодневного питья везли в бочонках. Вода в дороге могла испортиться, а пиво стояло месяцами, не теряя вкуса.

Оружие готовили с той же тщательностью, что и припасы. Дорогие мечи правили, перетачивали и перековывали по необходимости у кузнеца Ратибора, того самого, что привезли когда-то из Смоленска, опытного и умелого мастера с руками, покрытыми шрамами от окалины. Каждый клинок правили, проверяли, не осталось ли зазубрин, не раскрошилась ли сталь у рукояти. Ножны, сделанные из кожи и дерева, обтягивали заново, обновляли мех внутри, чтобы меч не выпадал при резких движениях и не гремел в тишине.

Топоры — любимое оружие многих хирдманов — перевешивали на новые топорища. Ясень, береза, рябина — каждый выбирал дерево по руке. Топорища остругивали так, чтобы ладонь ложилась плотно, без зазоров, а некоторые обтягивали кожей, чтобы в бою оружие не выскользнуло от пота или крови.

Копья-сулицы с полутораметровыми древками, с узкими наконечниками, способными пробить кольчугу, связывали в пучки по пять штук и укладывали вдоль бортов. Древки из ясеня, наконечники из местной, полоцкой стали, которую кузнец выковывал сам, складывая полосы в несколько слоев.

Копья же были оружием индивидуальным, не менее любимым и дорогим, чем, например, мечи. Длинные, из отборной древесины, идеальной формы и баланса древки, наконечники штучной работы, украшенные узорами и рунами, четко под руку владельца. Каждое копье подписано или как-то помечено уникальной меткой, чтобы в бою не перепутать.

Скрамасаксы — длинные ножи, которые носили на поясе многие воины, используя и как вспомогательное оружие, и как бытовой или столовый прибор, перетачивали тоже. Ими можно было и мяса порезать, и драться в тесноте, когда для меча не хватало места. Их точили до бритвенной остроты, чтобы одним ударом рассечь толстую кожу доспеха или пробить даже шлем.

Луки также были важным оружием и всегда служили добрую службу. Старые тетивы за зиму рассохлись, потеряли упругость, поэтому их заменяли, и готовили еще несколько про запас. Тетивы вили из сыромятной кожи, сухожилий или льняных нитей, пропитанных воском, чтобы не боялись сырости.

Делали и запасные древки. Тис, вяз, ясень — лучшие деревья для лука — сушились в княжеских и купеческих амбарах с осени, и теперь из них выстругивали гладкие, гибкие дуги, которые клали в кипяток, чтобы дерево стало податливым, потом гнули, сушили, снова гнули, пока лук не обретал нужную форму.

Стрелы, по две сотни на каждого лучника, насаживали на древки из березы, заготовленные еще зимой, оперяли гусиными перьями и наконечниками — бронебойными для боя, широкими для охоты, зазубренными, чтобы не вытащить из раны.

Щиты каждого хирдмана, которые в походах обычно крепили на борта драккаров, тщательно осматривали. Старые, побитые стрелами или расколотые в прошлых битвах, шли для тренировок или на растопку. Новые — окованные железом по краю, с умбонами в центре — красили в яркие цвета, наносили защитные руны, чтобы издалека было видно, где свои, а где чужие. Ремни для руки меняли на новые, потому что старые могли порваться в самый неподходящий момент.

Кольчуги и шлемы тоже требовали внимания. Кольчуги чистили песком, сбивали ржавчину, если такая появилась, проверяли каждое кольцо — не лопнуло ли, не погнулось ли? Порванные места сплетали заново, заменяя испорченные звенья и вставляя новые. Шлемы, разные, с наносниками, с полумасками, с личинами, простые колпаки, полировали до блеска, чтобы враг видел свое отражение в последние мгновения жизни. Носили их не все — многие предпочитали простые кожаные шапки с железными полосами, дешевые, легкие и удобные.

— Ты бы шлем себе подобрал, — сказал однажды Ратибор юному Малу, своему воспитаннику, который примерял по руке новый меч из запасов в оружейной кладовой. — В бою голова — не самое защищенное место.

— Не люблю шлемы, — ответил Мал, улыбнувшись. — Жарко в них, и ничего не слышно.

— В сече слышать особенно и не надо, — проворчал воевода. — Надо видеть и успевать уклоняться. А без шлема ты скорее перестанешь и видеть, и слышать, и вообще что-либо делать. Без шлема можно, только если в засаде с луком сидишь, когда тебя укрытие и расстояние от врага защищает.

Мал задумался, потом кивнул и попросил кузнеца подогнать ему шлем по голове.

Ярл Акке готовился к походу со всеми, хотя его путь был куда короче — до Эзеля, где его ждал конунг Айварс. Ярл самолично проверял каждый мешок с мукой, каждый бочонок с солониной на своем корабле. Он знал, что в пути может случиться всякое — на Двине вражеские засады в тихих заводях, нападения на ночных стоянках, а в море — ветра противные, шторма затяжные. Лишняя горсть муки или кусок вяленого мяса могли спасти жизнь.

— Ты куда столько набираешь, друг-ярл? — удивился Сергей, увидев, как хирдманы Акке грузят припасы на корабль. — До Эзеля-то недалеко.

— Недалеко — это когда по дороге спокойно, — ответил Акке. — А если не повезет? Если шторм забросит куда не надо? Если придется уходить от погони? В пути лучше иметь лишний мешок, чем лишний камень.

Сергей спорить не стал. В словах Акке была своя логика, да и запас карман не тянет.

Князь Олег тоже не оставался в стороне. Он приходил на берег каждый день, расспрашивал, как идет подготовка, давал советы, распоряжался, чтобы из княжеских запасов выделили еще и еще. К нему подходили ярлы, которые принимали участие в сборах отряда, докладывали о готовности. Все шло по плану.

— А ты сам-то, Олег, чем все же займешься? — спросил как-то Ратибор, когда они вдвоем стояли на берегу и смотрели, как грузят последние бочонки.

— Вопрос с лехитами решать буду, — вздохнул Олег. — На границе неспокойно, сам знаешь, нужно укреплять рубежи, строить новые заставы. А вам — счастливого пути. Не рискуйте там.

— Постараемся, — кивнул Ратибор. — Но ты понимаешь, что случиться там может все, что угодно. Но не впервой, прорвемся!

Олег положил руку ему на плечо.

— Береги себя, Юра. И Серëгу береги. И мальчишку этого, Магни. Он молод, горяч. Такие часто первыми гибнут.

— Не забывай, что Магни у тестя останется, — напомнил Ратибор. — А уж на Двине с нами ничего произойти не должно. На пять драккаров напасть — это такой изощренный способ самоликвидации, что даже обсуждать смысла нет.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, все было готово. Корабли стояли на воде, слегка покачиваясь, нагруженные под завязку. В трюмах — мешки с мукой, бочонки с солониной и рыбой, кадки с капустой, связки сушеных овощей. На палубах, вдоль бортов, — щиты, копья и стрелы, связанные в пучки.

Палубы сияли чистотой и порядком, корпуса драккаров блестели новой смолой.

— Завтра на рассвете отплываем, — объявил Ратибор, когда все собрались на берегу у костров. — Отдохните хорошенько — впереди тяжелая работа.

Костры горели ярко, освещая лица воинов. Кто-то чинил порванную ременную петлю на щите, кто-то правил нож о камень, кто-то просто сидел и смотрел в огонь, думая о том, что ждет впереди.

Акке сидел отдельно, на камне у самой воды, и смотрел на свой корабль. Он уже много раз уходил в поход, много раз возвращался, и каждый раз — как в первый.

— Дойдем? — спросил его Магни, подсаживаясь рядом.

— Дойдем, — уверенно сказал Акке. — Корабли крепкие, припасов хватит, люди опытные. Чего не дойти?

— А если встретим кого?

— Встретим — значит, встретим, — усмехнулся ярл. — На то мы и викинги, чтобы встречать и провожать.

Они замолчали. Вода плескалась о борта кораблей, где-то вдалеке кричала ночная птица.

За считанные дни до отплытия на Север, полоцкий воевода Ратибор Белый Кречет не находил себе места в собственном подворье. Две седмицы назад князь Олег, которого в Полоцке все чаще звали Олегом Вещим за его умение предвидеть и предчувствовать будущее, на тайном разговоре в своем тереме поставил ему предварительную задачу. Потом они снова обговорили все подробнее, с глазу на глаз. Слова князя были скупы, как рубцы на боевом щите:

«Прежде, чем пойдешь на север, выбери и отправь людей, как хотел, чтобы Витебск начали строить. Я помню, как мы это обсуждали, Юра. Место там очень полезное, торговый путь оживленный, а крепости нет. Сделаешь — будет Витебск второй нашей твердыней после Полоцка на пути из варяг в греки. Тебя там князь-воеводой поставим, как и говорил. Личная вотчина, которая доход твоей семье приносить будет. Я с Ингигердой уже все обговорил, она согласна те земли тебе в кормление отдать. Об одном попрошу — крепость надо выстроить к зиме, не позже».

Ратибор тогда лишь склонил голову, но в груди екнуло: быть ему все-таки не только воеводой, но и князем. Не забыл про тот давний разговор друг Олег. Ух, это ж какая ответственность! Справится ли он? Скорее да, чем нет. Но виду Ратибор не подал. Князь Олег не любил лишних вопросов — только ответы.

И вот теперь, за два дня до отплытия, когда шесть кораблей были осмолены, паруса сшиты, а дружина и хирды друзей дожидались лишь знака, Ратибор решил: пора говорить с тем, кому поручит он важное строительство. С тем, кому предстояло стать его глазами и руками в этом деле.

Подворье воеводы, обнесенное крепким частоколом, стояло на берегу Двины и имело собственный выход к реке и причалы. Здесь пахло смолой, сыромятной кожей и кузницей. На вертелах дымились бараньи и свиные туши, готовившиеся к ужину. Дружинники, кому не выпало ночной стражи, лениво перебрасывались костями на крыльце гридницы.

Ратибор, уперев руки в бока, обходил двор, задумчиво заглядывая в каждый угол.

— Чеслава ко мне, — бросил он мимоходом отроку, подливавшему воду в бочку. — И пусть возьмет все для письма.

Отрок метнулся к складским сараям, где должен был находиться управляющий подворьем Чеслав. А Ратибор пошел в малое усадебное святилище, устроенное в дальнем углу подворья, где у деревянных идолов Перуна и Велеса теплился неугасимый огонь, и замер там на миг. Не богам молился — нет, он привык верить только в выучку, добрый меч да весло — а так, остудить душу, чтобы не кипела, когда предстоит говорить с Чеславом о деле, которое доверить можно только очень ответственному и честному человеку, каким он Чеслава и считал.

Постояв немного, Ратибор вернулся в терем.

Чеслав не заставил себя ждать. Он появился со стороны задних ворот, где размещались сараи с продовольствием. Приказчик отвязал от пояса берестяной туесок — там были и чистые листы гладкой бересты, и дорогущий пергамент, и пузырек с чернилами, и вощеная цера — все для записей. Резец-стило из вороненой стали висел на кожаном шнурке поверх рубахи.

В свои двадцать с небольшим Чеслав казался младше от угловатой худобы и не набирал мяса, несмотря на обильное питание и тренировки с оружием. Весь он был быстр: быстрые руки, быстрые глаза, быстрая, чуть заикающаяся речь, словно мысли обгоняли язык. Племянник Стояна, старого полоцкого десятника, того самого, что участвовал в тайной борьбе с незаконным правителем Полоцка Драгомиром и помогал Ратибору и конунгу Хельги вернуть престол княжне Ингигерде. Дядя отдал Чеслава в науку к Ратибору два года назад — и не прогадал. Парень набрался знаний и умений, повзрослел и стал настоящим помощником Ратибору.

Чеслав оказался цепок на ученье. Счету и грамоте он обучился у ромея Герасима, дружинного лекаря, а остальному ото всех помаленьку — и от воинов, и от купцов.

Теперь Ратибор собирался доверить ему большее — не латать старые стены и считать мешки с мукой, а ставить новый город.

— Заходи в горницу, — кивнул воевода, первым переступая порог. — Разговор долгий. И вели подать туда меду разбавленного — не пить, а горло промочить.

Главная горница Ратибора, в отличие от княжеской, была тесноватой, почти спартанской. Вдоль стен — лавки, крытые волчьими шкурами, в углу — стойка для доспехов и оружия, а посередине — стол из цельного дуба, на котором умещалась и большая берестяная карта, и кубки, и масляные светильники.

Чеслав присел на лавку, расправил плечи, положил перед собой писчие принадлежности. Ратибор, не садясь, прошелся вдоль стола, подошел к окну, набранному слюдяными пластинками, и обернулся.

— Князь Олег поручил нам заложить новый град на Двине, у речки Витьбы, — начал он глухим голосом. — Деревушка там есть, малая, а место это — ключ к торговым путям. Поэтому будем строить детинец с посадом, все, как положено.

Чеслав кивнул, но ничего не сказал — знал, что воевода не любит, когда перебивают, не выслушав.

— Я ухожу на север с дружиной, в Альвхейм. Вернусь ли к зиме — неведомо, но хотелось бы, — Ратибор помолчал немного и продолжил. — А ты идешь на Витьбу и строишь город.

Чеслав втянул воздух. Такого он, конечно, не ожидал. Думал, поручат сопровождение обоза или закупку зерна, а тут — стройка, да какая.

— Один? — спросил он и сам удивился тому, как спокойно вышло.

— Не один. Серебра я тебе даю столько, что хватит на три крепости, — Ратибор подошел к дальней стене, отодвинул деревянную панель, за которой открывался потайной ларь, врезанный в сруб. Ларь был обит железом, и на нем висел амбарный замок размером с кулак. — Ключи останутся у жены моей, Айникки. Она все знает и при надобности выделит тебе еще серебра, сколько понадобится. А теперь смотри.

Воевода открыл ларь. В полумраке гридницы тускло блеснуло серебро. Там лежали и рубленые гривны, и арабские дирхемы, и франкские денарии, и скеаты англов, и витые слитки в виде колец и браслетов. Ратибор начал выгребать пригоршню за пригоршней, высыпая серебро на стол.

— Это только начало. Здесь около сорока гривен, — он почесал скулу, прикидывая, считая. — Наймешь артели лесорубов, плотников, землекопов, печников со всех окрестных земель — любых, кто умеет рубить, копать, строить и ставить тын. Плати не за день, а за готовую работу — за стену, за башню, за угол. Так и выполнят быстрее, и воровства меньше будет.

Чеслав взял одну монету, потер пальцем — серебро было хорошее, чистое, с красивыми закорючками арабской вязи.

— А если не хватит? — спросил он, поднимая глаза.

Ратибор усмехнулся.

— Тогда ты идешь обратно в Полоцк, подходишь к Айникки, и она выдает недостающее. Если не хватит и этого, то идешь к князю Олегу — он поможет.

Чеслав судорожно сглотнул. Еще бы! Столько серебра! Это была, считай, казна малого княжества. Доверие Ратибора к нему оказалось не просто великим — оглушительным. Но обращаться к князю парню не хотелось категорически, слишком боязно.

— Дядя Стоян мог бы помочь… — начал он.

— Дядя твой знает ровно столько, сколько ему надо знать: что ты идешь с моим поручением. И все. А сколько серебра с тобой будет — того не ведает. Не со зла, а для его же безопасности. Пойми, Чеслав, на Витьбе будут и свои, и чужие. Увидит лихой человек мешок с серебром — отрежет голову, не моргнув. Потому охрану я тебе дам такую, что не всякий князь имеет. Идем!

Ратибор вышел на крыльцо, свистнул особым, двойным свистом — высоким, на две ноты. Со двора, из разных углов, начали стекаться люди. Чеслав, выглянув из-за плеча воеводы, увидел три небольших группы, ничуть не похожих друг на друга. Он, конечно, знал их всех — из дружины Ратибора воины.

Первыми подошли печенеги. Пятеро, в высоких войлочных шапках, подбитых мехом, с чуть раскосыми удалыми глазами. Впереди — Талмат, смуглый брюнет с седыми прядями в бороде, невысокого роста, но с фигурой атлета, одетый в богато расшитый тегиляй. На широком поясе, густо украшенном серебром, две изогнутые сабли в потертых ножнах. Талмат верно служил Ратибору третий год, хоть раньше и командовал тысячами всадников, пока не потерял все из-за интриг каких-то далеких восточных правителей. Ему и его печенегам не было равных в разведке и засадах, а также стрельбе из лука.

— Это — твои глаза и уши на подходах к Витьбе, — сказал Ратибор Чеславу, кивая на печенегов. — Они даже когда спят в седле, видят след на прошлогодней листве и слышат скрип телеги на полпоприща6. Поставь их в дозоры — пускай объезжают окрестности, а в случае опасности дадут тебе знать.

Талмат глянул на Чеслава, хмыкнул по-своему, но руку на саблю не положил — добрый знак. Раз Ратибор сказал, значит так и надо.

Вторыми подошли варяги. Их было ровно десять. Десяток, подобранный Ратибором из тех, кто пришел к нему, когда Драгомир разогнал варягов из дружины. В кольчугах, в шлемах с полумасками, с длинными секирами на плечах и мечами на поясе. Старшим над ними был Турбрид — огромный, грозный лицом и молчаливый до жути. Он говорил только тогда, когда слово могло заменить удар. Остальное время молчал и улыбался краешком губ.

— Этим гридням я доверял свою спину в сечах, — сказал Ратибор уже тише, чтобы слышал только Чеслав. — Они не пьют до дела, не грабят без приказа и не бросают своих. Но им нужен твердый голос. Если заколеблешься — сожрут, а если встанешь прямо — умрут за тебя. Они на месте тебя и смердов охранять будут.

И наконец третьи. Те, кого Чеслав видел реже всего. Земгалы. Их было пятеро — все из отряда Дзидры. Невысокие, жилистые, с татуированными руками и своим непонятным языком, но понимающие и говорящие на славянском наречии. На поясах — длинные ножи, за спинами охотничьи луки и легкие сулицы. Одеты все в темное, почти сливаясь с сумерками. Их называли лесовиками. И они действительно жили в лесу, когда разбойничали на Двине. Ратибор взял их в плен, а потом принял в дружину. Их вожак Дзидра уйдет с Ратибором, поэтому тех, кто отправится с Чеславом, возглавит Гундарс — сухой, как коряга, с глазами светло-голубыми, почти белыми, никогда не улыбающийся.

— Гундарс возьмет своих пятерых и будет в лесах вокруг приглядывать. Это у них лучше всего получается, — продолжил Ратибор. — Всего выходит пятеро печенегов, десять варягов и шесть земгалов. Дам тебе еще шестерых хузар во главе с Езекией бар Кофином. Они в отъезде сейчас, к отправлению как раз вернутся. Двадцать семь воинов. И плюс ты сам — двадцать восьмой. Меч держать ты умеешь. Этого хватит, чтобы отогнать любую ватагу, но мало, чтобы воевать. Твоя война — топор и заступ, а они — твои глаза и ограда. Строительные артели тоже вооружи хотя бы топорами, да копьями. В случае чего, сразу шли гонца в Полоцк — князь поможет. Понял?

Чеслав переводил взгляд с печенега на варяга, с варяга на земгала. Голова шла кругом, но в груди загоралось то самое, знакомое еще по первому бою, чувство страха и восторга одновременно.

— Понял, воевода.

— Тогда идем обратно, будешь слушать дальше, с чего начать следует.

Воевода отпустил воинов, и они с Чеславом вернулись в горницу.

Там Ратибор развернул берестяную карту, нарисованную так аккуратно, что Чеслав ахнул. На ней были указаны и речные глубины, и направление течения, и отметки лесных массивов, и даже господствующие ветры — вещь, о которой редко думали строители, но которую сам Ратибор считал важной.

— Первое, — начал воевода, тыкая пальцем в точку слияния Двины и Витьбы. — Крепость. Ставь не на самом берегу, иначе водой размоет, а на высоком месте, локтях в пятидесяти от воды. С юга и запада там овраги, как я помню, так их углубить надо и превратить во рвы. С севера и востока — ров копать самим. Ширина — десять локтей, глубина — шесть. Дно забивай заостренными кольями.

Чеслав запоминал и делал себе пометки, поглядывая на бересту, где Ратибор рисовал поверх карты схему крепости.

— По краю рва — вал из земли и глины. Вал не просто сыпать, а слоями, с проливкой, чтобы не оседал. На валу — тын из бревен в два ряда, с засыпкой щебнем и песком. Такую стену не проломить тараном, не поджечь сходу. В тыне — бойницы через каждые пять локтей. На углах — башни на десять локтей высотой, с навесным боем. Ворот двое сделать, на разные стороны, а над воротами — мост подъемный, на прочных канатах.

Он рисовал на бересте острым стилом, и Чеслав ловил каждое движение. Ратибор не просто перечислял — он видел эту крепость уже стоящей, потому что начал обдумывать проект еще задолго до этого.

— Во дворе детинца — длинные дома, клети для запасов, колодцы не меньше двадцати локтей, терем для князя, гридница для дружины и дом княжьего посадника. И обязательно — сенник для сушки зерна и рыбы. Без сенника все запасы сгниют к весне.

— На все это сколько ж леса надо? — спросил Чеслав, прикидывая в уме.

— Сосны и дуба не жалеть. Я тебе дал серебра — наймешь артелей сколько нужно. Работают пусть сменами, чтобы строительство не останавливалось ни днем, ни ночью. К зиме крепость должна стоять. Это не блажь — это приказ князя.

Воевода перевел дух.

— Второе. Жилая и торговая часть. За стенами детинца, понятное дело, но под его защитой. Жилые срубы купцам и ремесленникам — с выходами на улицы, с печами, с сараями. Дворы — мощеные плахами, чтобы грязь не месить. Отдельно — гостиный двор для приезжих купцов: два-три длинных дома, баня, кабак с кухней.

Ратибор вопросительно посмотрел на Чеслава — понял ли тот идею. Парень кивнул.

— Третье — причалы, — Ратибор отчертил на бересте место ниже слияния рек. — Ставим восемь пирсов из лиственницы — один княжеский, два моих, пять — гостям. Лиственница в воде не гниет. Пирсы на сваях, с настилом в полбревна, чтобы телегу груженую выдержали, и между пирсами — съезд к воде для погрузки бочек.

Чеслав покивал снова.

— Четвертое и главное. Склады, — Ратибор сжал кулак. — Для начала два десятка бревенчатых клетей, сухих, с двойными стенами и засыпкой мятой глиной. В каждой клети — подтоварные решетки, чтобы воздух снизу ходил. И печи-каменки на дальней стене — чтобы купцы сушили промокший товар. Если я вернусь из Альвхейма и узнаю, что меха или шкуры гниют от сырости — я тебя найду даже в Ирии.

Чеслав хмыкнул — шутка, но не очень смешная.

— И пятое, последнее. Сараи для зимнего хранения кораблей, — Ратибор сделал паузу. — Это важно. На берегу, выше уровня ледохода, ставишь большие сараи. Ширина — чтобы корабль с веслами зашел, длина — для драккара на шестнадцать румов. Ворота с двух сторон, на запад и на восток. Крыша — двускатная, тесом крытая, чтобы снег соскальзывал. Внутри — ко́злы для килей и канаты для тяги, чтобы весной корабли заранее смолить и конопатить начинали, не дожидаясь, пока лед сойдет, а потом сразу на воду, не теряя времени.

— А если половодье? — спросил Чеслав. — Сараи смоет.

— Потому ты и поставишь их выше защитного вала. Со стороны реки — берег укрепишь бревнами и камнями. Не жалей на это сил — укрепление спасет и причалы, и сараи. Я тебе денег дал — потрать их на хороших плотников, а не на первых попавшихся.

Воевода отошел от карты, взял кубок с медовухой, сделал глоток и поставил обратно недопитым.

— Все, что я назвал, соблюдать в твердом порядке. Не вздумай ставить сперва торговые ряды, а крепость потом. Крепость в первый черед! Без стены вырежут и тебя, и купцов, и плотницкие артели. Запомни: стена — это мать города, все остальное — дети.

Ратибор помолчал немного, раздумывая, о чем наказать дальше.

— Теперь о самом важном человеке на Витьбе — Ждане, — сказал Ратибор, и голос его потеплел при имени седого деревенского старосты. Ждан был из тех редких людей, чья честность не продается за серебряный денарий и не ржавеет от дождей. Старик уже не раз выручал его в прошлые годы. Авторитет Ждана в тех лесах был больше, чем у любого волхва.

Воевода подошел вплотную к Чеславу.

— Когда придешь на Витьбу, найди его в деревне и поклонись в пояс. Скажи: «Ратибор Белый Кречет велел тебе кланяться и просить помощи ставить город на этой земле». Потом передай ему вот это, — Ратибор вынул из-за пазухи кожаный кошель. — Там три гривны серебра и золотой византийский солид — не плата, а дар Ждану, от меня лично. Он поймет.

Чеслав принял кошель, спрятал за пазуху.

— Ждан уже помогал мне не раз. Он даст тебе людишек из местных, укажет, где лес валить, найдет тебе кузнецов, плотников и бондарей. Без Ждана не надейся на удачу, но с ним вместе горы свернете.

— А если он откажется? — спросил Чеслав, хотя сам не верил в такой поворот.

— Не откажется, я знаю Ждана. Мы с ним договаривались, — Ратибор усмехнулся. — Но на всякий случай напомни ему, что посадником в городе будет он.

Оба помолчали. В гриднице было слышно, как на дворе звякают железом — воины снимали кольчуги и готовились к вечерней трапезе.

— Ты спросишь, почему именно ты, — вдруг сказал Ратибор, глядя не на Чеслава, а в окно, где над Полоцком заходило солнце. — Потому что я видел, как ты справился с управлением усадьбой. Не каждый такое вытянет. И потому что ты не боишься думать. Мне нужен на Витьбе не просто меч, а голова. Твоя голова.

Чеслав встал, положил левую руку на грудь.

— Клянусь Перуном и Велесом, воевода Ратибор, построить город. Стену поставить, причалы срубить, сараи оборудовать. А коли не сделаю — сам лягу в первый ров, вместо бревна.

— Верю, — коротко ответил воевода. — Теперь иди. Готовься. Через два дня выступаешь на Витьбу. Печенеги с хузарами пойдут передовым отрядом, за ними ты с варягами и обозом серебра. Земгалов Дзидры распредели по краям обоза и позади — они лучше всех видят засады.

Он протянул руку, и Чеслав сжал ее в крепком, до хруста, пожатии.

— Выстрой град так, чтобы через двести лет правнуки хвалились: «Это поставили Чеслав и Ратибор». Понял?

— Понял, воевода.

— Иди. И скажи воинам, чтобы готовились выступать. Вы пойдете на юг, я — на север. А встретимся ближе к зиме в Витебске, у новых стен.

Чеслав поклонился, снова прижав ладонь к груди, и вышел, слегка пошатываясь — от тяжести доверия, от мешка с серебром в руках, от внезапно навалившейся ответственности.

Ратибор остался один. Он подошел к ларю, проверил замок, а потом выглянул в окошко и увидел, как Чеслав пересекает двор, вышагивая твердой походкой хозяина, наделенного властью. Ратибор усмехнулся про себя: «Возмужал парень. А ведь это я поучаствовал в его становлении, могу гордиться. Витебск будет стоять, этот точно справится».

Через два дня, когда над Полоцком взошло яркое весеннее солнце, Ратибор с друзьями и дружинами уже грузился на корабли. У дальнего причала, прикрытые кожаными пологами, стояли две дюжины подвод с добром Чеслава и тех, кто с ним отправлялся — оружием, личными вещами, кухонной утварью, инструментом, скобяными изделиями, пенькой, смолой, походной кузней и, конечно, тем самым ларем с серебром, который воевода выдал приказчику.

Чеслав, одетый по-походному в стеганый поддоспешник, а поверх — в хорошую кольчугу, подарок Ратибора, с мечом на левом боку и топором на правом, подошел прощаться.

— Ни пуха, воевода. Удачи тебе на Севере.

— Ни пуха, Чеслав, — Ратибор, уже стоя на корме своего драккара, наклонился через борт. — А Ждану мой привет особый. Скажи: к зиме буду, с победой и с пивом, а с него — медовуха.

Корабли один за другим отчалили. Гребцы налегли на весла, и строй растянулся по Двине серебристой чешуей.

Князь Олег в окружении своих ярлов и домочадцев, махал им рукой вслед.

— Боги с вами! — крикнул он, когда последний корабль, нагруженный припасами и людьми, отошел от причала. — Возвращайтесь с победой!

— Вернемся! — донеслось с воды.

Корабли двинулись вниз по Двине, держась середины реки, где течение было сильнее. Весла взлетали и опускались в такт, паруса, еще не расправленные, лежали на реях. Впереди был долгий путь по реке, через море, мимо островов и скал, мимо чужих берегов и незнакомых людей. Впереди было много земель и людей на этих землях, что предстоит повстречать. Впереди был Альвхейм — дальний север Норвежской земли, куда не всякий отваживался сунуться.

Но сейчас, в этот первый час пути, все были полны сил и надежд. В трюмах лежали припасы, на поясах висели мечи и скрамасаксы, в руках были весла, а впереди — ветер и вода. И это было главное.

Чеслав стоял на пристани, пока последний драккар не скрылся за поворотом, а потом зычным голосом, которого сам от себя не ожидал, крикнул:

— Поднимай обоз! Талмат с Езекией — вперед, варяги — со мной, земгалы — по бокам и замыкающими. Идем на Витьбу строить город.

Длинный обоз тронулся. Впереди, на степных конях, качались в седлах воины славного Талмата и не менее славного Езекии. В самом сердце обоза, мерно и тяжело, как ход времени, шагали десять варягов, которых возглавлял Турбрид. В середине скрипели телеги с добром, а по лесам, невидимые глазу, скользили тени земгалов.

С таким обозом дорога до устья Витьбы обещала быть долгой, но Чеслав знал: там, у слияния рек, стоит изба старого Ждана, у крыльца висит медвежий череп, а в подполе — тот самый бочонок меда, который ждет Ратибора. И к тому времени, когда воевода вернется из Альвхейма, на берегу уже будет стоять крепость. Крепость по всем правилам, крепкая и своя. И называться она будет Витебском.

На следующий день после отбытия Ратибора и Сергея с товарищами, князь Олег созвал совет.

Он сидел на дубовом престоле, обтянутом медвежьими шкурами, и задумчиво водил пальцем по серебряной насечке рукояти франкского меча с клеймом +VLFBERHT+ на клинке. В гриднице было сумрачно; лишь редкие лучи зимнего солнца пробивались сквозь узкие оконца, прорезанные в толстых стенах терема. Пахло пирогами, свежим деревом и воском, которым натирали пол. В центре зала мерно гудел огонь в большом очаге, отбрасывая пляшущие тени на лица ярлов, хевдингов, воевод, сотников и бояр, что теснились вдоль лавок.

— Подойди, воевода Варяжко, — молвил князь, и голос его прозвучал громко, чуть ли не на весь зал. — Ближе стань.

Воевода, молодой муж с симпатичным лицом, обрамленным светлой, кудрявой бородкой, сделал шаг вперед и уважительно склонил голову в ожидании. Князь поднялся, и сразу стало тесно в зале: широкие плечи Олега, облаченные в багряный корзно, казалось, заполнили собой все пространство. Он протянул воеводе мешок, глухо звякнувший металлом.

— Вот тебе серебро, и слушай меня внимательно, Варяжко, для чего оно. На западных рубежах наших, где Западная Двина, словно копье, пронзает земли кривичей, встревает в нее река Дисна. Там, на слиянии, лежит остров. Место то — кость в горле у всякого, кто захочет подступиться к Полоцку с запада. Слушай мой приказ — поставишь там гард, для этого серебро тебе и даю. И не простой посад, а крепкий городок, с валом, высоким частоколом и башнями, чтобы стал он стражем, крепостью на пути из варяг в греки и щитом земли нашей.

Князь шагнул к резному столу, где на бересте была начертана схема речных излучин, острова и будущей крепости. Дружинники и бояре зашевелились, подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Слушай зодчих, что дам тебе в помощь. Велю им возвести укрепления по науке ромейской. Перво-наперво — ров и вал. Ров копайте глубиною в два копья, чтобы конному не перескочить, а пешему не выбраться. Из земли, что вынете, насыпьте вал. Но не просто землю ворохом кидайте, а поставить внутри городни — срубы из крепкого дуба, каждый в десять венцов, один к другому. Те срубы землей засыпать и утрамбовать, чтобы стал вал как каменный. На верху же вала — стену рубленую, с частыми бойницами, да на углах башни воздвигнуть. В башнях лучников посадить, чтобы стрелой доставали всякого, кто с воды сунется. А у самого берега — частокол из дубовых кольев, заостренных кверху, чтобы суда вражеские не могли причалить без боя.

Князь Олег перевел дух, обвел взглядом притихших бояр и продолжил, и голос его стал жестче:

— Внутри ограды поставить клети для житниц, чтобы хлеб и солонина в осадное время не переводились. Колодцы вырыть до самой жилы подземной — в осаде без воды гибель горше, чем от меча. И терем малый для воеводы, и длинные дома для хирдманов, чтобы зимой не мерзли, да кузницу походную — чинить кольчуги со шлемами и ковать наконечники стрел и копий.

Князь взял со стола бересту, подал ее воеводе.

— А ныне о гарнизоне. Даю тебе два десятка гридней из моей дружины, тех, кто опыта битв большого хоть и не имеет, но обучен толково. Каждый из них — волк, а не человек. Добавлю три десятка воев-копейщиков из ополчения, кто грамотен в строю, и пять десятков лучников из весян, чтобы в любой час день и ночь дозор на башнях держали. Лучникам наказ особый — стрелы бронебойные иметь, против доспехов, а также всех других стрел — большой запас, а к ним — смолу и паклю, чтобы жгли корабли чужие, ежели враг подойдет. Да приставлю к тебе десятка три ладейщиков — тех, кто на малых ладьях ходить быстро умеет. Пусть сторожевые лодки держат на воде, дабы ни один соглядатай или враг не прошел по Двине незамеченным и без досмотра не проскочил.

Воевода Варяжко принял бересту, поклонился.

— А кормить и поить дружинников чем повелишь, княже?

— На первое время возьмешь из моих житниц сколько нужно ржи, овса, да солонины в бочках, да меда. А летом пусть рыбачат, зверя бьют в окрестных лесах. С торга, что вниз по Двине пойдет, десятина мне, а на прокорм гарнизону — такая же доля. Передай всем, что торг пусть будет честный, купцов не обижать, но смотреть, чтобы товар воинский — железо, воск, оружие — без моего слова мимо не пропускали.

Князь помолчал, затем положил тяжелую руку на плечо воеводе.

— Помни, Варяжко, что тот остров ныне — важный край земли нашей, оборона от лехитов и другой нечисти. Но не будет там беды, коли ты поставишь крепость, которая простоит и сто, и двести лет, чтобы отныне всякий враг, идущий на Полоцк, сперва разбил себе зубы о стены городка. Исполнишь — награжу землями и серебром. А если спустя рукава дело поведешь — сам понимаешь. Но я в тебя верю. Иди.

Молодой воевода еще раз уважительно поклонился и вышел из гридницы исполнять приказ князя и старшего родича. Хирдманы с боярами зашумели, зашептались, но князь уже не глядел на них — его взор ушел через оконце поверх крыш полоцких, к закату, в ту сторону, где дальше по Двине, на слиянии с Дисной, стоял посреди реки невидимый пока остров. Там, среди ольхи и корявых сосен, вскоре должны были подняться стены, которым на века предстояло стать западным стражем всей Полоцкой земли.

День уже клонился к вечеру, и Западная Двина, широкая и величавая, горела огнем. Весеннее солнце, похожее на раскаленный щит, опускалось за черную стену соснового бора, и его косые лучи дробились на мелкой ряби, превращая реку в расплавленное золото. Воздух наполнился теми особенными запахами летнего вечера, которые так остро чувствуют люди, долго пробывшие на воде: сырой песок, нагретая хвоя, далекий дымок — то ли от костра рыбака, то ли от лесной заимки одинокого охотника где-то в лесу.

Шесть драккаров шли один за другим хищным змеем, растянувшимся на полсотни локтей друг от друга. Корабли, хоть и разные по размеру, но такие похожие, как братья-близнецы, вмещающие по три десятка гребцов каждый, а то и больше. Головы драконов на носах были вырезаны с тем свирепым мастерством, какое отличает истинных северных корабелов. У одного дракона пасть была раскрыта в вечном крике, у другого — застыла в хищной усмешке, третий имел на морде следы от ударов копий — память о недавнем сражении у стен Полоцка. Четвертый, пятый, шестой… У каждого дракона в глазницах хищно пылали самоцветами янтарные глаза, наполняя их разными оттенками — от золотисто-медового до насыщенного коньячного и кроваво-красного.

На головном драккаре, который звался «Белый Кречет», у кормы стоял воевода Ратибор. Он был высок и широк в плечах так, что кожаная рубаха трещала на нем при каждом движении. Длинные русые волосы были стянуты кожаным ремешком. Глаза у Ратибора были странные: серые, пронзительные, и в них всегда светилась та спокойная, холодная жесткость, которая заставляла умолкать самых буйных собеседников.

— Ярл, — окликнул его кормчий, дядька Торир, старый дан, чья мудрость ценилась в дружине воеводы дороже золота. — Слева отмель, я чую ее по течению. Правее заберу, к самому лесу.

Сказал он это не для того, чтобы получить разрешение на маневр, а с намеком, что пора искать место для ночлега.

— Правее, — сообразив, о чем речь, кивнул Ратибор. — Ищи пологий берег. Становиться будем на ночь. Пора отдохнуть и перекусить. Завтра к полудню доберемся до гарда конунга Бернта.

— В прошлый раз мы там хорошо отдохнули, — усмехнулся Торир, обнажив крупные зубы. — Некоторые до сих пор ребра свои ощупывают время от времени!

Он посмотрел на мирно сопящего у мачты берсерка Болли Костолома. Тот, оказывается, вовсе и не спал, и при словах Торира встрепенулся.

— Мои ребра в порядке! — буркнул поначалу он, но потом расплылся в улыбке. — Но знатно тогда меня Ратибор приложил, это да!

Все трое расхохотались.

— Ладно, рули к берегу, Торир! — отсмеявшись, распорядился воевода и отошел к носу, встал рядом с резной головой дракона, и долго смотрел на берег, который медленно приближался.

Шутки шутками, но в голове его текла неторопливая, тяжелая дума. Этот участок пути не предвещал ничего опасного, потому как вряд ли здесь найдется хоть какая-то сила, которая решится напасть на отряд из шести драккаров. Но Ратибор знал: граница Полоцкого княжества неспокойна. С запада постоянно лезли лехиты — воины князя Лешко, который никак не мог унять свою жадность. Кроме того, по Двине шастали разбойники из местных земгалов, селонов, латгалов, которых поймать совсем не просто — сегодня пограбили и в лес ушли, или протоку какую, а завтра — они уже мирные купцы или охотники.

«Ничего, — подумал Ратибор, поглаживая рукоять меча, висевшего на поясе. — Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. С нами полтораста копий. Этого хватит, чтобы отбиться от любой швали. Но поберечься и быть начеку все же стоит».

Но где-то глубоко, в самой глубине души, шевельнулось смутное беспокойство. Он посмотрел на палубу, где на нескольких румах и среди тюков с товаром сидели земгалы, лесовики как раз из таких разбойников, когда-то захваченных его хирдом в плен неподалеку от этих мест, а потом присоединившихся к дружине. И еще селоны, которых Ратибор схватил в гарде Бернта во время грабежа. Они были раньше такими же татями. Все это случилось год назад, когда Ратибор ходил в вик к поморянам.

Воевода посмотрел на старшего селонов, Рюкиса, который был не просто охотником, а был тем, кто умел читать лес, как тот же Торир читал море. И сейчас лицо Рюкиса было напряженным, будто он прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Это Ратибору не понравилось.

«Он тоже что-то чует, как и я. Ладно, скажет, если что, — решил воевода. — Рюкис надежный, я ему верю».

Берег, который выбрал Торир, оказался на редкость удобным: пологий песчаный склон, поросший редкой осокой, плавно поднимался к лесу. Справа и слева от стоянки в Двину впадали два маленьких ручья — чистая вода, что для ночлега важно. Лес отступал от воды шагов на пятьдесят, а то и больше, оставляя поляну, поросшую мелкой травой и диким клевером.

— Хорошее место, — сказал Торир, когда «Белый Кречет» с хрустом воткнулся килем в песок. — И пить есть, и дрова рядом, и сзади не подойдут незаметно — поляна широкая.

— Нигде не подойдут незаметно, — буркнул Ратибор. — У нас уши есть.

Он первым спрыгнул на берег, и его мягкие сапоги утонули в мокром песке по щиколотку. За ним, не дожидаясь команды, начали прыгать остальные. Варяги и викинги, хотя разница между ними была невелика, ведь все они были в одном хирде, старались говорить на одном языке и молиться одним богам, пили из одного рога, выгружались на берег с той деловитой суетой, которая отличает воинов, привыкших каждую ночь проводить на чужой земле.

Первыми на берег полетело оружие — связки копий и сулиц. Их составляли в пирамиды, чтобы в случае тревоги каждый мог схватить свои. Рядом складывали луки с пучками стрел и щиты. Хирдманы всегда знали, что и где брать, случись нападение. Затем спустили провизию для ужина — мешки с хлебами, копченым мясом, пшеном, сушеными грибами и ягодами. Затем — бочонки с водой и медом, с соленой рыбой, с квашеной капустой. Все это складывалось в определенном порядке, который строго соблюдался.

Угр Йонаш из Ботшинкая, крепкий парень с ухоженной темной бородкой, среднего роста, широкоплечий, с длинными мощными руками, едва выпрыгнув на берег, тут же упал на колени и поцеловал песок, а потом достал из-за пазухи большой золотой крест на толстой цепи из того же металла и облобызал еще и его. Йонаш был христианином, как и отрядный лекарь, ромей Герасим, но никого это не смущало — Ратибор ввел в дружине свободу вероисповедания сразу, как начал собирать свой отряд.

— Земля! — заорал Йонаш. — Твердая земля! А я уж думал, что у меня ноги навсегда к палубе прирастут!

По неизвестной причине Йонаша начало сильно укачивать на воде.

— Заткнись, Йонаш, — лениво бросил Аудульф. — Не позорься, мы всего два дня по реке идем. Еще не хватало, чтобы местные лесовики увидели, как ты землю целуешь. Они решат, что мы бабы, придут и перережут нас во сне.

— А пусть приходят, — огрызнулся Йонаш, вставая и отряхивая колени. — Я им покажу, где раки зимуют.

— Где раки зимуют, знаю только я, — сказал подошедший Ратибор, и все засмеялись, потому что воевода славился своей любовью к речным ракам, которых любил поедать в вареном виде с укропом и солеными сухариками, запивая пивом.

Смех этот был громкий, раскатистый, беззаботный. В нем слышалась уверенность людей, которые не раз смотрели смерти в глаза и всегда оказывались сильнее. Они не боялись этого леса, этой чужой земли, этих неведомых врагов. Они были варягами и викингами, а этих воинов боятся даже тролли.

Только Рюкис не смеялся. Он смотрел на лес, и его узкие, вечно прищуренные глаза шарили по опушке, выхватывая каждую деталь: наклон веток, примятую траву, темные пятна под кустами. Он знал этот лес — не конкретно этот, а такой, каким он бывает на закате, когда звери и люди готовятся к ночи. Что-то было не так. Птицы молчали. Обычно в это время на опушке начинается пересвист дроздов и щебет зябликов. Сейчас стояла тишина. Только комары звенели, да где-то далеко стучал дятел.

— Что, Рюкис, чуешь беду? — спросил его один из селонов, молодой парень по имени Вецин, с длинными, до плеч, волосами, перехваченными плетеным кожаным шнурком.

— Чую, что что-то не так, — ответил Рюкис тихо. — Только не знаю — что.

Он спрыгнул с кормы, прошел по колено в воде до берега и, не отряхиваясь, направился к тому месту, где Ратибор раздавал указания.

Хирдманы поставили лагерь с той быстротой, которая достигается только постоянной практикой и тренировками. Место выставили в форме подковы, раскрытой к реке — чтобы с трех сторон защищаться со стороны леса, а с четвертой иметь путь к отступлению на корабли. В центре лагеря расчистили площадку — вырвали кусты, сгребли прошлогодние листья, выровняли песок. По краям, на расстоянии полета стрелы, выставили дозорных — всего троих, но самых зорких и выносливых.

— Слушайте приказ, — сказал Ратибор, когда все собрались вокруг. — Шатров не ставим. Ночь уже теплая, ночуем у костров. Спать в доспехах, оружие держать под рукой. Костры разложить так, чтобы свет шел от лагеря к лесу. Врагам не нужно видеть, сколько нас и где мы сидим.

— А если нападут? — спросил кто-то из молодых.

— Если нападут, ты, парень, сделаешь так: сначала вытрешь штаны, потом возьмешь меч, потом начнешь рубить, — усмехнулся Аудульф и щелкнул любопытного дренга по макушке. — Еще вопросы имеются?

Больше вопросов не имелось.

Костров разложили шесть — по числу драккаров — по всем правилам северного лагерного искусства. Сперва выложили на песке основание из крупных речных валунов — их натаскали из воды, откуда они торчали серыми спинами. Затем внутрь этого каменного круга насыпали мелких сухих веток — растопку. Поверх веток — щепу, нарубленную из сухого плавника. Когда щепа занялась огнем, сверху набросили более толстые поленья из сырой, тяжелой ольхи, которая дает долгий, ровный жар, не прогорая до утра.

Огонь — это жизнь. Особенно на чужой земле. Когда костры разгорелись, хирдманы почувствовали себя почти как дома. Они расселись вокруг огня на плащах и щитах, вытянув натруженные ноги к теплу. Кто-то уже достал рог, налил меду, кто-то принялся чинить порванную обувь, кто-то просто смотрел в огонь и молчал, вспоминая что-то свое.

Аудульф сидел у ближнего к лесу костра и правил лезвие меча. Камень ходил по лезвию с мягким, мерным и успокаивающим шелестом.

Рядом с ним, на щите, закутавшись в плащ, развалился побратим Беляй. Он сосредоточено вырезал маленьким ножичком какую-то фигурку из деревяшки.

— Слышали, что в этих местах водится? — спросил вдруг Беляй, не поднимая головы. — Леший. Ростом с сосну, волосья зеленые, глаза — как плошки. Кого поймает — того в своей берлоге жрет, а кости потом в овраг кидает.

— Брешешь ты все, Исбьëрн, — лениво отозвался Аудульф, почесав мясистый нос. — Какой леший? Тут, в лесу, тролли водятся, или хульдры, а ты — лешие!

— А ты не смейся, Аудульф, — серьезно сказал старый Торир, который сидел в сторонке и лениво закидывал в рот по одной сушеные ягоды. — Я в этих землях двадцать лет назад ходил с конунгом Сигурдом. Так мы на ночлеге видели, как из лесу вышли три фигуры, высокие, тонкие, как жерди. И пошли к костру. Мы — за мечи, а они как засмеются — будто парус бьется и трещит. И пропали. А наутро у одного нашего пропала тень. С тех пор он без тени ходит, и ничто его не берет — ни стрела, ни меч.

— Это ты про Агвида Железного? Слыхал я эту байку, — хохотнул Аудульф. — Так у Агвида тени не было от рождения, его же мать на болоте родила. Да и никто не видел его давно уже! Как в Миклагард с купцами ушел, так и пропал.

— Все может быть, — философски заметил Торир, а потом неожиданно громко чихнул. — А может мать Агвида была хульдрой7?

— Интересно было бы повстречать такую, — мечтательно проговорил Эйвинд. — Говорят, что хульдры — настоящие красотки!

— Ага, повстречаешь, влюбишься и уведет она тебя в свое лесное жилище навсегда! — поучительно проговорил Торир. — И попрощаешься ты тогда со всеми остальными женщинами навсегда, не видать тебе их больше!

— Не-е-е, я на такое не согласен, мне много женщин нужно! — немедленно пошел на попятную Эйвинд. — Зачем мне одна, да еще и с коровьим хвостом⁈

Смех прокатился по лагерю. Но в этом смехе была доля истинной веры в чудеса — северные люди верили в лесных духов, в домовых, в великанов, в йотунов, и эта вера не была пустым суеверием. Она была частью их мира, такого же реального, как меч в руке.

Рюкис не участвовал в разговорах. Он сидел в стороне от костров, там, где кончался свет и начиналась тьма, и жевал лепешку, медленно, вдумчиво, как волк, который знает, что добыча может появиться в любую минуту. Глаза его были полузакрыты, но он видел все — каждое движение на опушке, каждый шелест, каждый разрыв в тишине.

«Птиц нет, — снова подумал он. — Уже час, как нет птиц. Значит, кто-то ходит в лесу. Кого-то они боятся».

Рюкис не торопился. Опытный следопыт знает: страх — плохой советчик. Сначала нужно проверить, потом думать, а уже потом действовать. Он поднялся бесшумно, так, что даже сухой лист под его подошвой не хрустнул, и скользнул в темноту, в сторону от лагеря, где к воде подходила полоса влажного песка.

Песок здесь был мелкий, светлый, и на нем, как на пергаменте, отпечатывалось все: следы куликов, что кормились у воды; борозды от проползшей водяной крысы; вмятины от капель, падающих с нависшей ивы. Но Рюкиса интересовало другое.

Он нашел их примерно в сотне шагов от лагеря.

Следы были свежие — час, может быть, два. Отпечатки сапог. Не лаптей, не кожаных поршней, а именно сапог — тяжелых, усиленных двойной кожаной подошвой. Рюкис опустился на корточки и долго рассматривал один отпечаток, самый четкий. Носок широкий, округлый — такие сапоги носят пешие воины, которые много ходят, а не сидят в седле. Подметка крепко, на совесть, прошита двойным швом, и стежки отпечатались на песке.

«Не разбойники, — подумал Рюкис. — У разбойников обувь хуже. Это воины. Дисциплинированные. Идут цепочкой, один за другим, следы почти не оставляют. Эти следы — случайные, воин оступился».

Рюкис поднял голову и посмотрел вдоль берега. Следы шли не прямо, а петляя, прижимаясь к самой кромке воды. Там, где песок тверже, следы почти незаметны — легкая вмятина, которую не разглядит неопытный глаз. Но Рюкис видел. Он видел, как сапог ставили осторожно, чтобы не производить шума. Эти люди умели ходить осторожно. Но не настолько осторожно, чтобы обмануть лесовика.

«Сколько их? — прикинул он. — Один? Два? Нет, слишком много отметин вижу. Четыре? Пять?»

Рюкис, еле дыша, двинулся по цепочке следов в обратную сторону — туда, откуда они пришли. Следы вывели его к кустам орешника, росшим в двадцати шагах от воды. Здесь песок кончался, начиналась трава. И здесь Рюкис нашел то, что искал.

Следы вели в кусты. Но в кустах они рассыпались — уже не один человек, а несколько. Трава была примята в разных местах, образовывая небольшие «гнезда», где люди лежали, смотрели, переговаривались шепотом. Одна ветка орешника была сломана — не до конца, а надломлена и отогнута. Слом был свежий: внутри белый, влажный, с тонкими волокнами. Значит, сломали сегодня, пока солнце еще не село — часа два-три назад. Ветку отогнули, чтобы лучше видеть реку. Человек, который ее отогнул, был ростом примерно с Рюкиса — чуть ниже среднего. И стоял он на правой ноге, опираясь левой на корень — вон и отпечаток подошвы на мху.

Рюкис встал на то же место, отогнул ветку так же, как неизвестный, и посмотрел в сторону реки. Отсюда отлично просматривалась вся бухта, где сейчас стояли драккары. Видны были костры, фигуры людей, даже дымок, исходивший от котлов с похлебкой. Идеальное место для наблюдения.

«Смотрели, — понял он. — Смотрели долго и внимательно, считали нас. Потом ушли, но не вглубь леса, а вдоль опушки, в обход лагеря».

Рюкис пошел по следам дальше. Теперь они были отчетливее — здесь, под пологом леса, песок сменился мягкой лесной подстилкой из прелых листьев и мха, и каждый шаг оставлял глубокий след. Рюкис шел медленно, считывая землю, как купец читает свиток. Вот следы остановились — здесь двое постояли, о чем-то посовещались. Вот один отделился и прошел вперед шагов на десять — разведчик пошел проверить путь. Вот они снова сошлись. Вот третий, самый легкий, — следы его почти не видны, но Рюкис заметил, как чуть примялась лесная подстилка под подошвой.

«Трое. Может, четверо. Опытные. Знают лес. Но не местные, не лесовики — идут слишком открыто, не прячут следы в сучьях. Лесовик аккуратно прошел бы по валежнику, не оставив ни одного отпечатка».

Он вернулся на опушку и прошел еще сотню шагов в ту сторону, куда уходили следы. Там, за поворотом берега, он нашел то, что заставило его сердце биться быстрее. На влажной глине, у корней старой березы, отпечаталась целая картина: здесь стояли десятки ног. Не трое и не четверо — десятки. Следы перемешаны, затоптаны, но Рюкис, как охотник, умел разделять их. Он насчитал по крайней мере тридцать разных отпечатков — и это только на участке в несколько локтей. А дальше следы уходили в лес, теряясь в сумерках.

«Большой отряд воинов, — понял он. — Очень большой. И они здесь ждали, наблюдали. А теперь ушли, но недалеко. Они вернутся сегодня ночью».

Рюкис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх — нет, лесовики не боялись так, как боялись другие. Но холодок осторожности. Он развернулся и так же бесшумно, как пришел, двинулся обратно к лагерю.

Ратибор сидел у главного костра на своем щите, на который постелил плащ для удобства. В одной руке он держал деревянную кружку с медом, в другой — кусок копченого мяса, который отрывал зубами и жевал медленно, не торопясь. Рядом лежал его меч — длинный, тяжелый, с рукоятью, обмотанной серебряной проволокой. На лезвии играли отсветы огня.

Рядом с ним сидели Сергей, Аудульф, Беляй, Акке, Магни и Торир. Старшие о чем-то тихо разговаривали, и к ним никто не подходил без дела. Даже берсерк Болли, самый буйный из всех, держался на почтительном расстоянии. Поэтому, когда Рюкис возник из темноты и опустился перед воеводой на корточки, все, кто был у костра, замолчали и насторожились.

— Воевода, — сказал Рюкис тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Следы на песке. Свежие. Воинские сапоги с крепкой подошвой. Не наши.

Ратибор перестал жевать. Кружка с медом замерла на полпути ко рту.

— Где? — спросил он, и голос его потерял всю свою ленивую расслабленность.

— В ста шагах к северу, на мокром песке. Четкие отпечатки. Широкий носок, тупая пятка. Я таких не видел у местных. У лесовиков поршни мягкие или лапти. А это — сапоги тяжелые, воинские.

— Лехиты? — спросил Аудульф, поднимая голову.

— Может быть, — немного подумав, ответил Рюкис. — Или другой кто с запада. Дальше, в лесу, я нашел примятую траву. Там стояли и смотрели. Ветка сломана. Смотрели на наш лагерь. Потом ушли вдоль опушки. А за поворотом берега — уже много следов. Десятки. Они здесь были большим отрядом.

Ратибор поставил кружку на песок и медленно поднялся, как это делают кошки перед прыжком.

— Сколько их? — спросил он.

— Точно не скажу. Следы затоптаны, но не меньше полусотни, а может, и все сто. Или больше.

— Больше? — переспросил Акке, и голос его дрогнул. — Сто? А нас-то — полтораста. Неужели они решатся?

— Решатся, — сказал Ратибор, глядя в темноту. — Если они видели, как мы ставили лагерь, как веселились, как не выставили усиленных караулов, — они решатся. Ночная атака — любимое дело трусов. И умных. Потому что ночью даже храбрый может ошибиться.

Он повернулся к Рюкису:

— Покажешь мне эти следы.

— Я с вами! — заявил Сергей, поднимаясь.

— Сидите тихо и не подавайте виду, что что-то происходит! — приказал Ратибор уходя. — Торир, проследи!

Старый дан кивнул понимающе и встал на ноги, чтобы тихо передать всем указание.

Они ушли втроем — воевода, ярл и лесовик. Остальные остались у костра, но веселье угасло, как задутая свеча. Кто-то проверил, хорошо ли выскальзывает из ножен меч. Кто-то надел шлем и поправил кольчужный воротник. Кто-то просто сидел и смотрел на огонь, думая о чем-то своем — о доме, о жене, о детях, которых, может быть, уже не увидит.

Эйвинд взял свою секиру — тяжелую, с широким лезвием, на котором были выбиты руны, обещающие владельцу победу в любой битве — и начал крутить ее в руке, разминая запястье.

— Не бойтесь, — сказал он, обращаясь к дренгам. — Если они и придут, мы их встретим. Мы — викинги. А они кто? Собаки. Бродячие псы. Мы таких на севере на завтрак едим.

— На завтрак ты ешь кашу, — усмехнулся Торир. — А псов оставляешь троллям.

— Вот именно, — кивнул Эйвинд. — Так что пусть приходят.

— Сядь и успокойся, положи секиру! — властно сказал Торир. — Не нужно показывать врагам нашу готовность.

— Да я чего, я ничего! — Эйвинд плюхнулся обратно на землю. — Побьем всех, кто рискнет напасть!

Но в его голосе уже не было прежней беспечности. Раз уж дядька Торир насторожился, то стоит задуматься.

Тем временем, Ратибор, Сергей и Рюкис дошли до места. Воевода с ярлом опустились на колени и долго рассматривали отпечаток сапога, касаясь его пальцами, словно пытаясь прочесть по этим вмятинам судьбу.

— Ты прав, Рюкис, — сказал Сергей наконец. — Лехиты. Я узнаю эту работу. В подошве стежки длинные, это их сапожники так шьют. У нас стежки короче, а у них — длинные. Видишь? Шов хорошо отпечатался.

Рюкис посмотрел. Действительно, в глине остался четкий отпечаток подошвы с длинными стежками по краю.

— А здесь, — указал пальцем Ратибор, переходя к другому следу, — видишь? Два человека стояли рядом. Один правой ногой наступил в след другого. Значит, они друг за другом шли, цепью. Разведка.

— Я видел, — кивнул Рюкис. — Трое. Может, четверо.

— А там, дальше в лесу, серьезный отряд. Ты прав, их много. Может быть, даже больше, чем нас.

Ратибор с Сергеем встали, вытерли руки о штаны, переглянулись многозначительно и повернулись к лесу. Там, в глубине, между стволами сосен, уже сгустилась непроглядная тьма. Но им показалось, что действительно в той тьме мелькнул какой-то огонек. Костер? Это вряд ли. Тогда что? Сигнальный свет? Отблеск от шлема или клинка? Они не были уверены.

— Возвращаемся, — сказал воевода. — Смотрите в оба и осторожно предупредите всех. Они придут сегодня ночью. Я это чую.

Все трое вернулись в лагерь, и не стали больше скрывать тревоги. Они подошли к кострам и заговорили негромко, но твердо:

— Слушайте все. Враги близко. Мы не знаем, кто они и сколько их, но они здесь, в лесу. Нападут, скорее всего, ночью. Поэтому всем спать в доспехах, оружие не снимать. Костры не гасить — пусть горят, но самим отойти от них в темноту на десять шагов, а у огня посадить кукол из плащей и соломы. Врагу нужно видеть, где мы, так пусть видит болванчиков и стреляет по ним в первую очередь. А мы будем там, где он не ждет. Дозорных удвоить. Рюкис, Дзидра и их люди пойдут в лес, залягут в кустах с луками. Как увидят движение — дадут знак. Аудульф, вы с Беляем остаетесь в центре. Храфн, ты с Акке перекроешь все с северного края, а я с Магни встану у южного, Торир со мной. Всем все ясно?

— Ясно, — ответили хором командиры, и в этом хоре не было ни капли сомнения, только решительная готовность.

Хирдманы начали готовиться к ночи. Мечи с луками легли на колени, щиты пошли под головы, шлемы были надвинуты на лбы, скрывшись под капюшонами, чтобы не блестеть в свете костров. Копья с сулицами тут же, в пирамидах, — только руку протянуть. Смех и песни смолкли. Наступила та напряженная тишина, которая бывает перед бурей.

Рюкис и четверо его лесовиков — Вецин, Даргис, Тайвис и Куршо — бесшумно исчезли в лесу. Еще десяток селонов под командованием Гунтиса, двоюродного брата Рюкиса, ушел чуть левее. За ними так же тихо исчез десяток Дзидры. Лесовики знали свое дело. Они станут глазами лагеря и первыми вступят в бой, засыпав врага стрелами. А викинги и варяги будут железными зубами, чтобы порвать противника на части.

Час шел за часом. Луна, тонкая, как серп, поднялась над лесом и залила поляну бледным, призрачным светом. Костры горели, но теперь вокруг них не было ни души — только тлеющие угли и отблески, пляшущие на пустых камнях, да куклы из валежника и сухого камыша, укутанные в плащи и увенчанные шлемами. Хирдманы лежали в темноте, в двадцати шагах от огня, прикрывшись плащами. Многие спали — или делали вид, что спят. У тех, кто не спал, глаза горели в темноте, как у волков.

Ратибор прислушивался к ночной тишине. Он стоял у старой сосны на краю поляны и смотрел в лес. Меч его был обнажен и воткнут в землю перед ним — острием вниз, гардой вверх. Это словно говорило: «Я готов встретить смерть». И он действительно был готов.

Рядом с воеводой, привалившись к стволу, сидел юный хевдинг Магни и жевал травинку. Он не любил ждать. Ему хотелось, чтобы враги пришли сейчас, немедленно, пока злость не остыла.

— Долго они, — проворчал он. — Может, передумали?

— Не передумали, — ответил Ратибор. — Ждут, пока мы уснем совсем. Или пока луна сядет. Темнота — их союзник.

— Глупцы, — усмехнулся Магни. — Темнота — наш союзник. В темноте мы не видим их лиц, а они — наших. А без лиц рубить легче. Никого не жалко.

— Да ты философ, Магни, — сказал Ратибор. — Не ожидал.

— Я воин, — ответил тот. — А воин должен думать, иначе его убьют быстрее, чем он успеет чихнуть.

— Тут я с тобой спорить не стану, ты прав, — пробормотал Ратибор.

В лесу что-то щелкнуло. Оба замерли. Щелчок повторился и стих. Потом где-то далеко закричала сова. Потом снова стало тихо.

Рюкис лежал в кустах орешника в сотне шагов от лагеря. Он выбрал позицию так, чтобы видеть и лесную тропу, и берег, и ту самую поляну за поворотом, где нашел множество следов. Лежал он на животе, поджав под себя ноги, и дышал ртом — так, чтобы не издавать ни звука. Лук его был в руках, стрела лежала на тетиве. Острие стрелы он обмакнул в чесночный сок — лесовики знали: чеснок, попавший в рану, вызывает жар и нагноение, и даже легкая рана становится смертельной.

Рядом с ним, в двух шагах, залег Вецин. Молодой лесовик нервничал — Рюкис чувствовал это по тому, как часто тот дышит.

— Спокойно, — прошептал Рюкис. — Не дыши как загнанный заяц. Ты — охотник, а охотник всегда спокоен.

— А если их много? — спросил Вецин шепотом.

— Если их много, то мы убьем многих, а остальные убегут. Так всегда бывает. Ты видел когда-нибудь, чтобы полинялые волки победили медведя?

— Нет, — признался Вецин.

— Вот и я не видел. Мы здесь медведи, а они — тощие, облезлые волки. Понял?

— Понял.

Оба замолчали. Тишина сгущалась, становилась осязаемой, как вода, и в этой тишине Рюкис услышал то, чего боялся услышать: шаги. Много шагов. Тяжелых, осторожных, но все же слышных тому, кто умеет слушать.

— Идут, — прошептал он. — Сейчас начнется.

И тут же, будто в ответ на его слова, где-то в глубине леса заухала сова — не по-настоящему, а подражая, длинно и прерывисто. Рюкис понял, что это вражеский сигнал.

Он поднес к губам пальцы, засунул их в рот и издал короткий, резкий звук — такой, какой издает раненый заяц. Это был условный знак: «Враг близко, готовьтесь».

В лагере, у костров, никто не шевельнулся. Но хирдманы, лежавшие в темноте, услышали сигнал Рюкиса. Руки сами легли на оружие. Сердца забились быстрее, но дыхание оставалось ровным. Они были готовы.

Враги пришли бесшумно — насколько могут быть бесшумны двести вооруженных людей. Сначала из леса вышли одиночки — лучники. Они скользнули к опушке и засели в кустах, натягивая луки. Рюкис видел их тени — темные пятна на фоне сосен. Он насчитал два десятка. Потом еще десяток. Тридцать лучников — это серьезно.

«Эти стрелять будут первыми, — понял он. — Надо предупредить наших».

Он снова поднес для свиста пальцы ко рту, но не успел. Вражеский командир — высокий человек в кольчуге и шлеме с полумаской — взмахнул рукой, и три десятка тетив щелкнули одновременно.

Воздух наполнился свистом.

Стрелы ударили по лагерю. Рюкис видел, как одна вонзилась в манекен, сидящий у костра. Раздался глухой удар, и кукла повалилась на бок почти, как человек. Три стрелы впились в песок у костра, подняв маленькие фонтанчики пыли. Одна угодила в бочонок, оставленный нарочно — видно, враги приняли его за спящего человека. Но были и те стрелы, что нашли цель. Один из дренгов, молодой викинг ярла Акке, имени его Рюкис не знал, вдруг вскрикнул и упал, схватившись за шею. Стрела вошла под шлем, в незащищенное место. Он упал молча, только ногой дернул раз, другой — и затих.

— К оружию! — заорал Аудульф с центр поляны, вскакивая и прикрываясь щитом. — К оружию, враги здесь!

Но противники не стали ждать, пока викинги с варягами организуются. Из лесу выкатилась лавина. Две сотни человек — в железных шапках, с длинными копьями и мечами, с топорами на длинных рукоятях — бежали молча, не издавая боевых кличей. Только топот сапог и лязг снаряжения. Они бежали плотно, стеной, явно обученные действовать в строю.

Рюкис свистнул, подавая знак Дзидре и своим стрелкам, и лесовики одновременно спустили тетивы. Целились они не в бегущих врагов, а в их лучников, чтобы лишить основной отряд группы стрелковой поддержки. Маневр получился настолько неожиданным для противника, что три десятка стрелков вынесли меньше, чем за минуту.

А Ратибор, Аудульф и Сергей успели подготовиться к встрече врага, не опасаясь уже их стрел и действуя открыто. Они построили своих хирдманов в две линии и приготовились. Первая линия — с секирами и мечами, вторая — с копьями и дротиками. Когда враги приблизились на двадцать шагов, он крикнул:

— К бою! Держать строй!

Первая линия метнула сулицы с копьями и присела, открывая доступ вторым номерам, чтобы они могли швырнуть свои. Пара сотен дротиков взвились в воздух и обрушились на бегущую стену. Десять, пятнадцать, тридцать врагов рухнули как подкошенные. Кто-то упал замертво, пронзенный насквозь, кто-то закричал и пополз в сторону, волоча пробитую ногу.

Судя по раздавшимся крикам стало ясно, что нападавшие были лехитами — крики звучали на их шипящем языке.

Но остановить бегущую стену копьями не получилось. Лехиты врезались в щиты хирдманов с такой силой, что первая линия подалась назад на целый шаг. Заскрежетал металл, затрещали древки копий, закричали люди. Раненые и убитые падали на песок, и кровь начинала впитываться в землю.

Ратибор оказался в самой гуще. Три лехита навалились на него одновременно. Первый ткнул копьем — воевода поймал древко щитом, и копье скользнуло по железу умбона, оставив длинную царапину. Второй рубанул мечом — удар пришелся вскользь по шлему, и в голове у Ратибора зазвенело, но он устоял. Третий, самый опасный лехит, зашел сбоку и занес топор для удара.

— Осторожно, воевода! — закричал кто-то рядом.

Но Ратибор уже крутанулся, уходя из-под удара. Топор рассек воздух там, где только что было его туловище, и вонзился в плечо стоявшего позади лехита. Тот заорал и рухнул. А Ратибор, не теряя ни секунды, рубанул мечом первого и рассек его от плеча до пояса, разрубив кольчугу, мясо и ребра. Лехит упал лицом вниз, даже не вскрикнув.

Оставался второй, с мечом. Он был молод, рыж, и в его глазах горел тот нездоровый огонь, который бывает у людей, впервые идущих в бой. Он бросился на Ратибора с криком и тут же получил щитом в лицо. Нос хрустнул, кровь брызнула, молодой лехит отлетел назад и упал, закрыв лицо руками. Ратибор не стал его добивать — некогда было.

— Держать строй! Щиты! — заорал он, отступая на шаг и поднимая свой щит. — Не разрываться! Стоять стеной!

И хирдманы стояли, ведь они сражались не в первый раз. Их стена щитов была сейчас не такой плотной, как у лехитов, но каждый воин за спиной соседа чувствовал себя в безопасности. Они рубились молча, сосредоточенно, экономя силы. Мечи и секиры опускались и поднимались с ритмом кузнечных молотов.

Аудульф сражался в центре обширной поляны. Там было жарче всего — лехиты давили особенно сильно, пытаясь обойти викингов с варягами и захватить их в кольцо. Светлобородый великан стоял в первой линии, и его меч работала как поршень: взмах — и один враг падает, еще взмах — и второй. Он не защищался — он только рубил. Кровь заливала его лицо, руки, грудь. Чужая.

— Идите сюда, собаки! — заревел он, рубя очередного лехита. — Идите, я вас всех убью!

А потом издал такой звук, что даже у своих побежали мурашки по коже от ужаса. Это был волчий вой ульфхеднара. Вой тотчас же подхватил побратим Беляй, сражавшийся где-то рядом. Волчья сущность вырвалась наружу и врагам теперь лучше бежать без оглядки, потому что справиться с ульфхеднарами почти невозможно.

Клинок Аудульфа застрял в чьем-то щите. Ульфхеднар рванул его на себя — не вытащить. Лехит, владелец щита, тоже тянул, не отпуская, и оба закружились в странном танце, уставившись друг на друга. В этот момент другой лехит, маленький и юркий, поднырнул под руку Аудульфа и ткнул его ножом в бок. Нож скользнул по кольчуге, не пробив, но ульфхеднар взревел от ярости, дернул изо всех сил, вырывая щит с застрявшим клинком у лехита, бросил их наземь, выхватил второй меч и одним ударом снес голову маленькому лехиту. Голова покатилась по песку, а тело еще секунду постояло прямо, прежде чем рухнуть.

— Эй ты, женоподобный! — закричал Аудульф, поворачиваясь к первому лехиту. — Сюда иди!

Лехит, оставшись без щита, в страхе попятился, но Аудульф настиг его в три прыжка и вонзил меч ему в живот. Противник согнулся, обхватив клинок руками, и повис на нем, как мешок.

Аудульф выдернул меч, отпихнул тело ногой и огляделся. Вокруг него образовалась пустота — лехиты шарахались от этого белого дьявола, который валил их одного за другим, одновременно завывая по-волчьи.

— Что, испугались? — захохотал он. — Правильно делаете!

Но тут из темноты вылетело копье. Аудульф успел увернуться, но железо зацепило плечо, распоров кольчугу и пробив мышцу. Кровь хлынула по руке, но ульфхеднар не обратил внимания. Он подхватил копье с земли, ловко поддев ногой, и метнул обратно. Копье вонзилось в грудь того, кто его бросил.

— Вот так! Получай! — крикнул Аудульф и снова бросился в бой.

Рядом с ним бился побратим Беляй. Дрался он не хуже Аудульфа, также яростно и ловко, завывая не менее жутко. Его оружием были два меча одновременно, щитом Беляй не пользовался. Он почти не рубил мечами, а колол. Ловко, точно, без лишних движений. Один укол — под мышку, где кольчуга не защищает. Второй — в горло. Третий — в пах. Четвертый — в глаз. Лехиты падали вокруг Беляя, даже не успевая понять, откуда приходит смерть.

— Хорошо работаешь, брат! — крикнул ему Аудульф, отбивая очередной удар.

— Еще бы! Учил-то меня ты, брат, — ответил Беляй, вытирая клинок о чей-то плащ. — Ты ранен! Побереги плечо, а то истечешь кровью раньше, чем мы их побьем.

Пока хирдманы сдерживали натиск на поляне, Рюкис с Дзидрой и их лесовики делали свое дело. Они не бились в общей свалке — они зашли с фланга, откуда лехиты не ждали. Там, в подлеске, среди папоротников и молодых березок, залегли лехитские лучники. Они стреляли по лагерю, и их стрелы уже убили троих викингов и ранили пятерых.

— Берем их, — шепнул Рюкис своим.

Они двинулись вперед — два десятка теней, совершенно бесшумных. Лесовики сегодня не надели кольчуг — только кожаные куртки, пропитанные воском, и взяли небольшие деревянные щиты, обтянутые кожей. Так удобнее двигаться в лесу — полностью бесшумно, даже трава под ними не шелестела.

Первого лучника Рюкис убил ножом. Он подошел сзади, левой рукой зажал ему рот, правой полоснул по горлу. Лехит дернулся, захрипел и затих. Рюкис опустил его на землю бесшумно, как мешок с мукой.

Второго убил Вецин. Молодой лесовик волновался, но рука его не дрогнула: нож вошел точно между ребер, в сердце. Лучник упал лицом в папоротник, даже не вскрикнув.

Третьего и четвертого уложили Даргис и Тайвис — близнецы, которые делали все синхронно, словно у них была одна душа на двоих. Они убили своих врагов одновременно, и два тела рухнули на траву с интервалом в долю секунды.

Пятый лехит, самый молодой, оказался проворнее. Он услышал шорох, обернулся и увидел над собой тень. Вскрикнув, он вскочил и бросился бежать, но Дзидра настиг его через три шага и ударил ножом в спину. Лехит упал лицом вниз и затих.

Шестой успел только обернуться на звук падающего тела товарища, и сразу трое земгалов метнули в него ножи. Враг выронил лук, удивленно уставившись на рукоятки ножей, неожиданно возникшие в его груди, и рухнул навзничь.

— Шесть, — сказал Рюкис, сосчитав тела. — Здесь только шесть. А где остальные? Я же насчитал двадцать.

— Ушли, — ответил Дзидра, не менее опытный следопыт, который, тем временем, успел осмотреть кусты с другой стороны. — Видели, как мы режем их товарищей, и сбежали в лес. Слиняли, как крысы.

— Догоним?

— Это вряд ли. Темно, лес незнакомый, рисковать не стоит.

— Значит, они вернутся к своим, — сказал Рюкис. — И расскажут, что тут произошло и сколько нас сидит в засаде. Тогда лехиты пришлют сюда больше людей. В таком случае, мы должны уйти сами.

Он свистнул коротко, как птица, и все лесовики собрались вокруг него.

— Отходим к лагерю. Но не прямо, а по дуге, с другой стороны. Ударим основным силам лехитов в спину, когда они пойдут на третий натиск.

Селоны с земгалами скользнули в темноту, оставив за собой шесть мертвых тел и лужи крови на папоротнике.

В лагере битва достигла своего пика. Лехиты прорвали строй хирдманов в двух местах — у южного костра и у северного края поляны. Теперь бой распался на десятки отдельных схваток: люди рубились один на один, двое на трое, сбивались в кучи, падали, вставали, снова рубились.

Ратибор дрался уже с седьмым по счету врагом. Он устал — руки дрожали, меч казался тяжелым, как бревно. Но воевода не останавливался. Он знал: если он упадет, дрогнут и другие. А если дрогнут другие, то все кончено.

Перед Ратибором очутился лехитский сотник — большой, грузный мужчина в богатой кольчуге, с мечом, украшенным серебряной насечкой. В его глазах была непоколебимая уверенность — он явно не раз побеждал в поединках.

— Сдавайся, северянин, — прошипел сотник на ломаном языке. — Князь Лешко милует тех, кто сдается.

— Варяги не сдаются! — ответил Ратибор и бросился на него.

Они обменялись ударами. Меч Ратибора скользнул по кольчуге сотника, не пробив, а меч сотника вонзился в щит воеводы и застрял там. Сотник дернул и… не смог вытащить. Тогда он отпустил меч и выхватил скрамасакс.

— Ты покойник! — взревел лехит, наступая.

— Ага, ходячий мертвец, — усмехнулся Ратибор.

Они сошлись вплотную, схватив друг друга за руки. Началась борьба — не мечами, а силой. Ратибор был чуть ниже ростом, но пошире в плечах. Он давил, напирал, пытаясь повалить врага на землю. Сотник упирался, его лицо побагровело от напряжения.

— Пока, пшек, — прошептал Ратибор и вдруг резко отпустил руки. Сотник по инерции полетел вперед, и воевода, пропустив его мимо себя, ударил ему ногой под колено. Сотник рухнул на песок, и Ратибор, не мешкая, вонзил ему клинок в шею.

— Вот так, — сказал он, вытирая меч о плащ убитого. — Передавай привет своим предкам.

В этот момент из леса, с фланга, ударили Рюкис и его лесовики. Они выскочили из темноты — сразу два десятка теней с короткими сулицами и саксами — и врезались в спину лехитов, которые теснили хирдманов у северного костра. Лехиты, не ожидавшие удара сзади, заметались. Кто-то пытался развернуться, кто-то сбежать, кто-то падал, пронзенный стрелой или ножом.

— Руби их! — заорал Сергей, увидев это. — Руби, они бегут!

И хирдманы, воодушевленные появлением подмоги, бросились вперед. Они рубили, кололи, топтали, давили. Лехиты, потерявшие командира и наткнувшиеся на неожиданное сопротивление, побежали. Сначала по одному, потом десятками, потом всей толпой. Они бежали в лес, бросая щиты, копья, мечи. Бежали в ужасе туда, откуда пришли час назад, уверенные в скорой победе.

Хирдманы гнались за ними до самой опушки, но Ратибор подул в рог — «Все ко мне!»

— В лес не ходить! — крикнул он. — Там они нас перебьют поодиночке. Возвращайтесь к кострам!

Люди остановились, тяжело дыша. У кого-то не было щита, у кого-то сломался меч, у кого-то из плеча торчала стрела. Но они выстояли и победили.

Битва затихла так же внезапно, как и началась. Последние лехиты скрылись в лесу, и на поляне остались только хирдманы, их раненые и убитые, да тела врагов, которых было чуть ли не в десятеро больше.

Ратибор, Сергей, Магни и Акке обошли лагерь, считая своих. Одиннадцать убитых. Двадцать восемь раненых — у одного пробито легкое, вряд ли выживет, остальные встанут на ноги через седмицу. Лехитов насчитали сто двадцать семь тел на поляне и еще шесть — в лесу, где их добили лесовики. Сто тридцать три убитых. Плюс восемь пленных, которых захватили живыми — троих взяли викинги Сергея, двоих — Рюкис, еще троих оглушил Беляй.

— Маловато, — сказал Аудульф, осматривая поле боя. — Их было гораздо больше, значит многие сбежали. И они унесли часть своих раненых.

— И убитых сколько-то унесли, — добавил Торир. — Видишь, крови много на траве? А тел нет. Где-то рядом у них обоз или лагерь, туда и отступили. Догоним?

— Пусть бегут, — сказал Ратибор. — Люди устали после битвы, а нам чужого не нужно. И наших павших следует похоронить, как положено.

С воеводой согласились все.

— Герасим! — немного запоздало кликнул Ратибор отрядного лекаря. — Займись ранеными, пока мы готовим почести мертвым.

Но ромею это указание и не требовалось — он уже промыл каким-то пахучим настоем плечо Аудульфа и перевязывал его, а остальные пострадавшие расселись или улеглись рядом в ожидании медицинской помощи. Помогали Герасиму отроки Мал, Окунь, Возгарь и Горыня, отлично заменившие в походе девушек-помощниц, потому как тоже обучались у ромея лекарскому искусству.

Рассвет только легким намеком обозначился над Западной Двиной. Небо на востоке чуть порозовело, туман, который поднялся от реки за ночь, уже начинал рассеиваться, постепенно открывая картину минувшей битвы.

Песок на поляне был усеян следами боя: вмятины от множества следов на песке, глубокие борозды от оружия, щитов и волочения тел убитых, темные пятна крови, которая уже успела впитаться в землю и стать черной. Костры догорали, рассыпавшись на серые кучи пепла. Вокруг валялись обломки копий, расколотые щиты, стрелы с обломанными древками.

Хирдманы сидели у потухших костров, перевязывали раны, чистили оружие, делили трофеи. Настроение было тяжелое, но победное. Смерть товарищей омрачала радость, но не убивала ее — все привыкли к потерям.

Дзидра сидел на камне, и Вецин, молодой лесовик, перевязывал ему плечо. Рана была неглубокая, не опасная.

— Хорошо ты дрался, — сказал Дзидра молодому, уже затягивавшему узел ему на руке. — Я видел, как ты двоих уложил.

— Троих, — поправил Вецин. — Я считал. А ты хорошо лехитов в лесу резал. Тихо, аккуратно. Я запомню, как надо.

— Отец меня научил, и ты учись, — улыбнулся Дзидра.

Рюкис сидел чуть поодаль, прислонившись к сосне, и смотрел на реку. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла какая-то глубокая, древняя печаль. Он убил сегодня много человек, он не считал, сколько. Это была не первая его битва, но каждый раз после убийства он чувствовал эту пустоту — словно часть его души отлетала вместе с душой каждого убитого.

— О чем думаешь? — спросил его Ратибор, подходя.

— О том, что война никогда не кончается, — ответил Рюкис. — Мы убьем их сегодня, они убьют нас завтра. И так будет всегда.

— Может быть, — сказал воевода. — Но сегодня победили мы. А завтра — посмотрим.

Он сел рядом с лесовиком, вытащил из-за пояса флягу с медом, отпил и передал Рюкису. Тот тоже отпил — мед был сладким и терпким, с запахом вереска.

— Спасибо, что предупредил, — сказал Ратибор. — Если бы ты не нашел следы, лехиты могли бы застать нас врасплох. Мы потеряли бы больше.

— Я делал свое дело, — ответил Рюкис. — Ты делал свое. Мы живы. Этого достаточно.

Они немного помолчали, думая каждый о своем.

Но время не ждет и нужно было позаботиться о живых и о мертвых.

Убитых варягов и викингов решили отправить в последний путь тут же, в центре поляны. Пока одни занимались подготовкой к похоронам, другие сворачивали лагерь — наступал рассвет и скоро нужно будет отправляться в путь.

Погребальный костер возвели из смолистых сосновых бревен, уложенных колодцем — четыре яруса, каждый выше предыдущего. Внутрь насыпали сухого вереска, соломы и бересты. На верхний настил поместили воинов — плечом к плечу, как стояли они в последней битве. Головами на север, ногами на юг, чтобы душа устремлялась к вратам Вальхаллы или в Ирий, но при этом попирала врага.

По варяжскому обычаю из пленных выбрали пятерых самых целых, почти не пострадавших в схватке, чтобы сразиться с ними один на один и отомстить за павших товарищей. Троих Ратибор оставил для допроса.

Пятеро варягов вышли вперед, чтобы свершить правосудие. Лехитам разрешили облачиться в свои же доспехи и выдали оружие. Но красочным, как хотелось варягам, бой не удался — лехиты были настолько испуганы, что не нашли в себе сил сопротивляться достойно, поэтому их зарезали, как свиней, быстро и неинтересно.

По знаку Сергея, взявшегося исполнять роль годи-жреца, воины приволокли с края поляны еще и тела лехитов, убитых в ночном бою, — тех, кто пал, в том числе, и от рук покойников. Тела всех поверженных врагов уложили в ногах викингов, ничком, лицами в песок, руки связаны за спиной. На каждого павшего хирдмана приходилось по три-четыре трупа врага. Их раздетые догола тела касались пяток лежащих воинов — как знак того, что в Вальгалле побежденные будут служить опорой для победителей. Один из хускарлов, хриплым шепотом, пояснил молодым: «Пусть под ногами у наших будет не холодный камень или песок, а хребты врагов. Пусть каждый шаг в небесном чертоге отдается хрустом их костей».

Затем на грудь каждому погибшему хирдману положили по камню, извлеченному из речного дна — чтобы мертвец не возвращался назад, придавленный тяжестью прощания.

Тела павших облачили в доспехи, на головы водрузили шлемы. Руки их скрестили на груди, вложив в правую ладонь любимое оружие — меч, секиру или копье, дабы в ином мире воин не предстал безоружным, а в левую — кремень и огниво, чтобы сами могли зажечь себе путь в темноте.

Рядом поместили сосуды с едой и запечатанные рога с хмельным медом — для пиров у Всеотца-Одина и Перуна-Громовержца.

Когда последние приготовления свершились, Сергей вышел вперед. Сейчас он был только Храфном. Ветер трепал его длинные волосы цвета воронова крыла и черную рясу, в которую он переоделся для проведения обряда. Он воздел руки к востоку и запел — низко, тягуче, как гудение тетивы. Голос его перекрывал шелест речной воды.

Храфн призывал валькирий, перечисляя имена павших, и кликал каждой:

«Возьмите их! Они не бежали. Они пали, сражаясь, как герои, лицом к врагу».

Хирдманы, стоявшие вокруг погребального костра с обнаженными головами, вторили ему глухим рокотом.

Потом годи выпустил в небо двух воронов, пойманных заранее, и крикнул:

— Хугин и Мунин! Несите весть в Вальхаллу — идут герои!

Затем годи шагнул к костру. Он сорвал с запястья серебряный браслет и бросил на грудь одного из погибших. Вслед за ним каждый из хирдманов — от седого хускарла до отрока, впервые взявшего копье, — положил на погребальный костер свой дар: наконечник стрелы, пряжку, монету, клочок вражеского плаща.

После этого годи обратился ко всем павшим сразу, воздев руки к небу, где уже разгоралось утреннее солнце:

— Не лежать вам в сырой земле с червями, не гнить вам в болоте. Огонь поднимет вас выше сосен, а мы, живые, выпьем за вас из рогов, но не сейчас. Сейчас мы плачем молча, чтобы слезы не остудили ваш костер. Ступайте! Перун и Один ждут. Они уже отворили двери.

Все затихли, и в этом глубоком молчании, нарушаемом лишь тревожным криком чаек над рекой, годи поднес промасленный факел к сухой хвое, которой был переложен костер. Язык пламени лизнул сосну, заколебался, охнул — и вдруг взметнулся вверх, охватив весь погребальный помост сразу. Жар ударил по лицам живых, заставив их отступить на шаг.

Годи вновь заговорил — уже шепотом, но шепот его был слышен всем:

— Идите через искры, как через мост. Пусть каждый враг под вашими ногами станет ступенью. Пусть дым укажет дорогу. Мы не забудем ваших имен, пока сосны стоят на этом берегу.

Костер горел долго. Он гудел, плевался искрами в предрассветное небо, и в этом гудении мерещились боевые кличи. Дым, тяжелый от смолы, стлался сначала низко над песчаной поляной, потом взмывал вверх сплошным столбом, и в нем чудилось, как извиваются тела воинов, сбрасывая с себя бренную плоть. Старшие говорили, что чем выше поднимется дым, тем ближе будет душа к вратам Вальхаллы.

В завершение церемонии погребения годи торжественно произнес:

— Вы пали как воины. Перун встретит вас в Ирии, а Один — в Вальхалле. Там будут пиры и битвы вечные. А мы помянем вас медом и расскажем вашим семьям, что вы умерли с мечом в руке!

Когда от костра остались только алые угли, тлеющие, как раны самой земли, хирдманы подняли щиты и с грохотом ударили в них мечами и топорами — трижды, провожая шумом битвы тех, кто уже никогда не вернется в родные дома. Птицы с прощальным криком взлетели с сосен.

Поверх места сожжения насыпали каменный курган — невысокий, но широкий, чтобы путник, идущий по берегу, знал: здесь лежат те, кто умер с оружием в руках и враги их не знали пощады.

Кости лехитов, тех, что лежали у ног героев, не сгорели до конца. Их собрали и развеяли по ветру, чтобы ни один из врагов никогда не обрел покоя.

И долго еще над рекой стоял запах гари, смешанный с запахом ранних весенних трав, и только ветер разносил его над водой, унося последнюю память о кровавой сече.

Теперь настало время поговорить с оставшимися в живых пленными лехитами.

При их допросе присутствовали все командиры — воевода Ратибор, ярлы Храфн и Акке, хевдинг Магни, Аудульф, Беляй, Торир и еще несколько старших хирдманов.

Пленники сидели на земле, связанные по рукам и ногам, и дрожали то ли от холода, то ли от страха. Самый старший из них, с сединой в усах и бороде, попытался было держаться гордо, но когда Ратибор положил ему руку на плечо — тяжелую, в кольчуге — он затрясся мелкой дрожью.

— Кто вас послал? — спросил воевода тихо.

— Князь… князь Лешко, — ответил пленный, заикаясь. — Он велел проверить… подходы к полоцким поселениям…

— Ваш князь — разбойник и вор, который нападает на мирных людей. Сколько вас было?

— Двести… двести двадцать… Может, двести пятьдесят… Я не считал…

— Врешь, — спокойно сказал воевода. — Ты десятник. Ты должен знать.

Пленный замолчал, поджав губы. Тогда Ратибор кивнул Рюкису. Лесовик подошел, достал нож — короткий, кривой, с рукоятью из лосиного рога — и молча отрезал лехиту левое ухо. Тот заорал, но ярл зажал ему рот ладонью.

— Я спрошу еще раз. Сколько?

— Двести… двести восемьдесят! — выплюнул пленный вместе с кровью. — Нас было двести восемьдесят. Но тридцать остались в лесу — с обозом. На вас напало двести пятьдесят.

— Двести пятьдесят на полтораста, — усмехнулся Аудульф. — И проиграли. Хороши вояки!

— Лешко должен узнать об этом, — сказал Ратибор, разрезая веревки, стягивавшие руки пленного. — Мы уходим, а вам я дарю жизнь, чтобы вы рассказали своему князю, что бывает с теми, кто нападает на Полоцк и посягает на чужие земли!

Он велел развязать и остальных двоих.

— Бегите, и не забудьте рассказать обо всем своему князю!

Те побежали в лес, спотыкаясь и оглядываясь, как зайцы, удирающие от лисы.

— Зря, вздохнул Аудульф. — Лучше бы сделали их трэлями…

— Они воины, хоть и плохие, — ответил Ратибор. — Трэли из них выйдут негодные.

Через час лагерь был окончательно свернут. Драккары, которые всю ночь стояли на якорях в двух шагах от берега, снова были загружены доспехами, оружием, провизией. Раненых уложили на дно кораблей, подстелив им мягкие плащи и шкуры. Трофеи — ценности, доспехи и оружие — погрузили в трюмы.

Ратибор в последний раз обошел поляну. Он смотрел на следы битвы, на темные пятна крови, на примятую траву и подумал о том, как хрупка жизнь человека. Еще вчера здесь смеялись и пели, а сегодня уже провожали в последний путь нескольких из них. Но такова судьба воина. Лучше умереть в бою, чем состариться в постели, забытым всеми.

— Пора, — сказал он, поворачиваясь ко всем. — По кораблям.

Хирдманы начали заходить в воду, толкая драккары на глубину. Вода была по-весеннему холодной, но никто не жаловался. Когда кили оторвались от дна, люди запрыгнули на борт и взялись за весла.

Рюкис стоял на корме второго корабля воеводы Ратибора — того самого, на котором плыли все лесовики. Он смотрел на берег, на лес, на ту самую опушку, откуда прошлой ночью выбежали лехиты. И ему показалось, или в чаще действительно мелькнула чья-то тень? Он прищурился, вглядываясь. Но тень исчезла.

— Что там? — спросил Вецин, стоявший рядом.

— Ничего, — ответил Рюкис. — Просто лес.

Он отвернулся и посмотрел вперед, туда, где раскинулась во всю ширь Западная Двина, ведущая к морю, а оттуда — дальше, к неизведанным берегам.

Ветер надул паруса и весла поднялись из воды. Шесть драккаров, легкие и быстрые, как морские змеи, скользнули по течению, оставляя за собой только расходящиеся круги и воспоминание о ночной битве.

Той же ночью, когда драккары уже скрылись из виду, на поляну, где стоял лагерь, вышли люди. Их было около сорока — те самые лехиты, которые не участвовали в нападении. Они несли носилки с ранеными, мешки с трофеями, которые успели собрать после бегства. Их командир, молодой княжич по имени Собеслав, племянник Лешко, подошел к тому месту, где лежало больше всего тел его убитых воинов.

— Сто пятьдесят семь убитых, — доложил ему единственный оставшийся в живых десятник. — Тех, кого нашли здесь и тех, кого не досчитались — это пропавшие. Может, в лесу где лежат или сбежали и сгинули. И сорок два раненых, которые не смогут драться еще долго.

Собеслав молчал. Его лицо, красивое и юное, было бледным в свете факелов.

— Дядя не простит мне этого поражения, — сказал он наконец. — Двести пятьдесят человек против полутора сотен — и мы проиграли. Он казнит меня.

— Не казнит, — ответил десятник, вздохнув. — Ты — его племянник.

— Тем хуже, — горько усмехнулся Собеслав. — Он ждет от меня побед, а не позора.

Княжич повернулся и посмотрел в ту сторону, куда ушли драккары. Вода была черной и пустой.

— Они вернутся? — вдруг спросил он.

— Кто?

— Полоцкие.

— Не знаю, княжич, — пожал плечами воин. — Может быть, вернутся. А может быть, нет. Но если вернутся — мы все равно не готовы, нас мало. Надо возвращаться.

— Нет! Мы будем ждать и будем готовы, — отрезал Собеслав. — Обязательно будем. Я им этого не прощу! Я буду резать их, как баранов, пока всех не перережу! Клянусь!

Княжич махнул рукой, и отряд двинулся в лес, унося своих убитых и раненых. Факелы мерцали между сосен, как блуждающие огоньки, и через минуту их тоже не стало видно.

Лес снова затих. Только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко кричала сова, то ли плача по убитым, то ли предвещая новые битвы.

А на берегу, на мокром песке, остались следы — полоцкие и лехитские. И эти следы, принесенные ветром, рассказывали историю, которую не забудут ни река, ни лес, ни люди, которые придут сюда через год, через десять лет, через столетие.

Историю о том, как шесть драккаров с полутора сотнями варягов и викингов пристали к берегу Западной Двины на одну ночевку, и как эта ночь стала для них не просто ночлегом, а битвой, победой и памятью на всю жизнь.

На следующий день, рано утром, показались первые признаки близкого города. Берега Двины стали оживленнее — то тут, то там встречались рыбацкие лодки, торговые ладьи и кнорры, на горизонте дымились костры. А потом, за очередным крутым поворотом, и сам гард конунга Бернта — Даугмале — предстал перед путешественниками во всей своей красе.

Поселение лежало на левом берегу реки, в том месте, где в Двину впадала небольшая речушка со смешным названием Лягушачий ручей. Дома здесь теснились на высоком холме, окруженном земляным валом и высоким деревянным частоколом. Внизу, у самой воды, ютились многочисленные склады и причалы, к которым были пришвартованы десятки судов — от маленьких лодок-однодеревок до основательных торговых кнорров, чьи пузатые бока лоснились от свежей смолы, и больших насадов с купеческими ладьями.

— Ишь ты, — присвистнул Ратибор. — А я и забыл уже, как тут оживленно. Думал, здесь сплошная глухомань.

— Здесь торговая жила бьет ключом, — заметил Аудульф. — Смотри, сколько народу!

И впрямь, на берегу кипела жизнь. Местные жители — ливы, селоны, земгалы, узнать которых можно было по характерным украшениям, вышивкам на одеждах и суровым лицам, неспешно торговались с приезжими купцами. Слышалась разноязыкая речь: тут и латгальские гортанные переливы, и скандинавское «Хей!», и даже какие-то странные, похожие на пение птиц, финские напевы.

Но главное, что поразило Ратибора — это корабли. Помимо их собственных драккаров, у причалов стояло еще с десяток судов разного калибра: узкие и быстрые снекки, грузные кнорры и даже несколько настоящих драккаров с резными головами на носах.

— Конунг Бернт все так же не скучает, — усмехнулся Болли Костолом, проживший здесь некоторое время. — Ему некогда!

Драккары один за другим причалили к деревянным мосткам. Хирдманы, не успевшие толком отдохнуть после битвы с лехитами, с радостью спрыгивали на берег, разминая затекшие ноги и весело переговариваясь в предвкушении отдыха. Но отдыхать было некогда — первым делом нужно было разгрузить товар, который собирались продать здесь.

А товара у Ратибора и его спутников было немало. Из Полоцка они везли добротные меха — соболя, куницы, бобра — какие уж точно не стыдно было показать на любом торгу. Тут были и льняные ткани, тонкие, как паутина, и мед в бочонках, душистый, с хмельной горчинкой, и воск, желтый, как янтарь. Имелось и кое-что особенное — например, несколько добрых мечей из кузницы воеводы, что ничуть не уступали знаменитым франкским клинкам.

На берегу их уже ждали мытари, которым отсчитали пока только несколько серебряных монет за стоянку.

— Об остальном, — бросил Ратибор, — буду говорить с конунгом.

Мытари настаивать благоразумно не рискнули. Ждали новых гостей и местные купцы — бойкие мужи с хитрыми глазами и ловкими руками. Они сразу же обступили пришельцев, засыпая их вопросами:

— Откуда будете, добрые господа?

— Что везете? Почем меха?

— Может, поменяемся?

Торг начался бойко и шумно. Ратибор прекрасно знал цену каждому товару. Он не спешил, внимательно выслушивал предложения, лениво перебирал меха, делал вид, что недоволен, и только потом называл свою цену. А цена у него была справедливая, но твердая.

Особенно хорошо шли меха. Местные жители, привыкшие к суровым зимам, ценили добрый мех, а уж такой, как у полоцких — густой, теплый, с длинным ворсом — и подавно. За кипу соболиного меха один купчина с юга предложил Ратибору целых три гривны серебра — цена правильная.

— Отдавай, — шепнул Сергей, наблюдавший за торгом со стороны. — Хорошая цена.

— Погоди, — ответил Ратибор, хитро прищурившись. — Он еще добавит.

И точно, после недолгого торга, цена поднялась еще на полгривны. Ратибор довольно ухмыльнулся и протянул руку купцу. Продано, забирай!

— Наш воевода о хирдманах печется, чтобы им доли бо́льшие достались, — уважительно сказал своим хирдманам Магни. — Вот так и надо торговать!

Помимо мехов, хорошо разошлись и льняные ткани. Местные женщины, как выяснилось, мастерицы ткать, но полоцкий лен славился на всю округу своей тонкостью и мягкостью. За кусок такой ткани давали не меньше трех куньих шкурок.

— Неплохо, — подвел итог Сергей, когда торговля завершилась и выгруженные товары были либо проданы, либо обменяны. — Очень даже неплохо.

Продали, конечно, не все, что взяли с собой — много добра еще осталось на кораблях и ждало своего часа, чтобы быть продано с выгодой в других городах.

Но самая удачная сделка произошла под вечер, когда к Ратибору подошел ключник конунга Бернта, и сказал, что тот желает приобрести несколько мечей работы полоцких кузнецов.

— Мечи? — удивленно переспросил Ратибор. — А на что ему мечи? У него своих, поди, хватает.

— Мечи у конунга есть, ярл, — спокойно ответил посланец. — Но такие, как у вас, он еще не видел. Говорят, ваши кузнецы секрет знают, как делать сталь крепче, чем у франков.

Ратибор усмехнулся. Секрет действительно был — мастер у него знающий имелся, да еще и думающий. Он-то и ковал те мечи. Но рассказывать о нем первому встречному не стоило.

— Мечи есть, хорошие. Но какие могут быть секреты? — удивленно развел руки он. — Ладно. Передай своему конунгу, что мы поговорим об этом завтра. Сегодня мы устали с дороги и хотим отдохнуть.

— Об отдыхе конунг мне тоже велел передать. Он приглашает вас всех к себе на подворье сегодня, как стемнеет. Будет пир.

— Передай конунгу — мы придем. Благодарю тебя!

Пир у конунга Бернта удался на славу. Хотя, если быть честным, Ратибор ожидал большего. Но скромность здешних обычаев с лихвой компенсировалась радушием хозяина и медом. Да, меда было много. Хмельного, сладкого, с травяным привкусом, от которого разбегались глаза и немели колени. Отовсюду слышались взрывы хохота, звон чаш, бряцанье мечей и ржание коней — последнее, впрочем, скорее всего, показалось уставшему Ратибору. Наверное, это просто воины ржали, как кони.

За длинными столами, сколоченными из толстых дубовых досок, сидели и свои, и чужие. Плечом к плечу с воинами Ратибора теснились воины конунга Бернта, местные знатные ливы, земгалы, селоны в своих грубых одеждах, гости из-за моря с их чудными обычаями, разные скандинавы и даже странный купец в тюрбане, которого Бернт привез из какого-то недавнего плавания. Все они пили, ели, пели и горланили что-то нечленораздельное. Где-то в углу, зарывшись носом в миску с кашей, спал старый скальд, должно быть, утомленный чтением саг. А прямо по центру пиршественного зала на полу лежала здоровенная свинья, нашпигованная яблоками и чем-то еще, источая умопомрачительный аромат жареного мяса и пряных трав.

Бернт, человек средних лет, высокий и крепкий, с ухоженной бородой и умными серыми глазами, восседал на почетном месте — на высоком кресле, покрытом медвежьими шкурами.

— Ярлы! — громыхнул Бернт, поднимая чашу. — Хвала богам, что привели вас в мой дом! Я рад видеть вас снова! О, и родич мой новый здесь! Приветствую тебя, хевдинг Магни! Как поживает моя племянница? Расскажешь позже. А сейчас — пейте и веселись!

— Благодарствуем, конунг, — ответил Ратибор за всех, осушая свою чашу до дна.

Пир разгонялся все быстрее и быстрее.

Сергей, сидевший по правую руку от Ратибора, уже вовсю обсуждал с соседом достоинства боевых топоров. Аудульф с Беляем усердно дегустировали местное пиво, закусывая рыбой. Акке с Ториром сегодня скромно пили квас, украдкой поглядывая на дочек местной знати. Магни же, как самый близкий родственник Бернта, подошел к конунгу и о чем-то негромко беседовал с ним. Наверное, рассказывал, как живет племянница Лагерта.

Ближе к полуночи, когда многие уже начали клевать носом, а некоторые и вовсе уснули прямо за столом, Ратибор перехватил взгляд Бернта. Конунг едва заметно кивнул ему в сторону неприметной боковой комнаты, встал и скрылся за низкой дверкой. Ратибор понял намек, поднялся и последовал за ним.

— Ну, говори, воевода, — начал Бернт, когда они остались вдвоем. — Что стряслось? Я вижу по твоим глазам, что вы пришли не только торговать.

Ратибор налил себе и конунгу по чаше меда и, отхлебнув глоток, начал:

— По дороге сюда, на ночевке у реки, на нас напали лехиты.

— Лехиты? — переспросил Бернт, и его брови удивленно взлетели вверх. — Здесь? Далеко от моих земель?

— Совсем недалеко. Меньше дня по воде. Именно лехиты, — подтвердил Ратибор. — Около двух с половиной сотен воинов, хорошо вооруженных и обученных. Мы отбились, потеряли людей, но лехитов полегло много больше. Часть из них ушла в лес. Преследовать в чужих болотах мы не стали.

Бернт задумался. Он медленно крутил в руках чашу, не спеша пить.

— Значит, лехиты рыщут по берегам Двины, — пробормотал он. — Это плохо. Очень плохо. Если они добрались до этих мест, то и до Даугмале могут дойти. А у меня здесь бойкая торговля, много добра, много людей.

— Затем я и хочу попросить тебя, конунг, — продолжил Ратибор. — Мы идем далеко на север, сами не сможем. Оповести об этом князя Олега в Полоцке. Пусть он вышлет дозоры на реку, чтобы перехватить этих тварей и постеречь торговые пути от таких же. И сам берегись. Укрепи стражу, вышли дозоры в округу. Может, даже попытайся изловить тех лехитов, что ушли от нас. Я расскажу, где это случилось, можно попробовать выйти на них по следам.

Бернт поднял чашу:

— Хорошо, Ратибор. Я сделаю, как ты просишь. Князю Олегу отправлю весть завтра же, с первым же кораблем, что идет в Полоцк. А лехитов… Лехитов мы поищем. Не люблю я, когда чужаки шарят по моим берегам без спроса, — он отхлебнул меда и усмехнулся. — А теперь иди, отдыхай. Завтра у нас будет новый день, и, быть может, новые дела.

Ратибор поклонился и вышел из комнаты. Пир продолжался, но воеводу уже клонило в сон. Он нашел свободную спаленку-клетушку и, не разоблачаясь, рухнул на лавку и погрузился в дрему. Снились ему корабли, волны и далекие берега, где его ждали новые приключения.

А наутро, едва солнце встало над Даугмале, драккары снова были готовы к отплытию. Свежий ветер раздувал паруса, и на душе у Ратибора было спокойно. Впереди ждал остров Эзель.

Когда шесть драккаров Ратибора, Сергея, Магни и Акке вырвались, наконец, на водный простор Балтики из широкого устья Западной Двины, или Даугавы, как называли реку в этих местах, перед взорами их команд раскинулось море, уставшее от весенних штормов, гладкое и тихое, как отполированный янтарь. Насладившись бескрайними морскими видами, корабли двинулись по направлению к острову Эзель.

Проскочив мимо маленького острова Рухну, где ютилась маленькая деревушка с горсткой бедных рыбаков и где Сергей с Акке прошлой осенью сидели в засаде, поджидая свои жертвы, драккары пошли на прямо запад. Штормов не ожидалось, поэтому плыть вдоль побережья, держась на виду у островов, что россыпью рассыпаны по Балтике, необходимости не было. Ветер дул попутный, люди были сыты и веселы, и ничто не предвещало особых перемен.

— Вон и Эзель, — вскоре сказал Торир, щурясь на горизонт. Старый викинг сидел на носу, положив седую голову на руки, и глядел вдаль с таким видом, будто видел этот остров в сотый раз. — Остров добрый и конунг на нем добрый. Айварс — человек слова, я его давно знаю. Еще с тех пор, когда мы вместе ходили к землям франков. Давно это было…

— Добрый конунг — это хорошо, — заметил Аудульф, который сидел рядом и в сотый раз правил свой клинок. — А конунг, значит, зимой ногу сломал — поэтому на свадьбах наших не появился?

— Сломал, — кивнул Торир. — Так ярл Акке сказывал. Зимой на льду неудачно поскользнулся, когда охотился на нерпу. Так бывает даже с опытными воинами. Не подмаслил Улля8 вовремя — вот и поскользнулся.

— Значит, не хитрый конунг? — переспросил Аудульф.

— Не хитрый, — усмехнулся Торир. — Для своих — прямой, как сосна. И если сказал, что друг — значит друг. Если говорит, что поможет, то точно поможет. Таких сейчас мало. А этот теперь еще и нашему Магни родич, так что нечего переживать, ульфхеднар!

Аудульф захохотал. Он и не переживал вовсе — это ульфхеднару не свойственно. Ему просто было интересно, что за конунг их встречать будет, это только любопытство и ничего более.

Ратибор, сидевший сейчас на первом руме с веслом, слушал краем уха, но больше всматривался в далекую береговую линию. Мысли его были о предстоящем пути, о том, что ждет их в Данциге, а потом в Роскилле, а потом… Но сейчас, на несколько дней, можно было позволить себе передышку, как снежному барсу перед броском. Эзель, с его тихими бухтами и гостеприимными хозяевами, казался для этого самым подходящим местом. Кроме того, у Ратибора имелось важное поручение от князя Олега — нужно было наладить дипломатические отношения, закрепить союз между двумя конунгами и договориться о возможных совместных военных действиях против лехитов. Это важное задание необходимо было выполнить во что бы то ни стало. С конунгом Бернтом договориться о союзе Ратибору уже удалось, поэтому он был уверен, что получится и с Айварсом. Тем более, что с Айварсом и хитрить не придется, так, как с Бернтом — ему лехиты никак не грозят. Будет совсем по-честному.

На корме следующего корабля, у руля, стоял молодой хевдинг Магни. Ему было на вид четырнадцать-пятнадцать лет, но держался он так, словно прожил на свете вдвое больше. Рослый для своих лет, крепкий, с широкими плечами и сильными руками, уже успевшими натрудиться на веслах и с мечом. Лицом он был пригож — русые волосы, падающие на лоб, ясные голубые глаза, прямой нос и твердая линия подбородка. В нем чувствовалась та порода, из которой вырастают настоящие воины и вожди.

Магни вел свой корабль, чтобы повидаться с тестем, которого из-за той самой сломанной ноги не видел на своей свадьбе, а заодно представить конунгу своих спутников, с которыми вместе держал путь.

Корабли вошли в гавань задолго до полудня, когда солнце только взошло. Эзель встретил флотилию гулом прибоя и криками чаек. На причале уже суетились люди — видно было, что о приходе гостей узнали заранее. Не зря Айварс своих хирдманов кормит и поит — дозоры они несут исправно.

Прямо на берегу, опираясь на резной посох, стоял высокий, крепкий мужчина. Русые волосы его были тронуты сединой, но в плечах он был все так же широк, а взгляд — ясен и тверд. Одет он был богато: отделанная мехом красная круглая шапочка, бордовый плащ с золотой фибулой, расшитый цветными узорами кафтан, широкие шаровары, кожаный пояс с тиснением, на ногах — мягкие сапоги из оленьей кожи. У пояса в дорогих ножнах висел меч. Хромота была заметна, но держался конунг прямо, не сутулясь.

Рядом с Айварсом стоял его сын Хакон, юноша примерно тех же лет и телосложения, что и Магни. Одежда Хакона тоже выделялась роскошью — сразу видно, кто тут были главными.

— Айварс, — тихо сказал Торир. — Вот он. Не изменился ничуть, только седина появилась…

— Конунг! — Магни, не дожидаясь, пока поставят сходни, перепрыгнул через борт и в два прыжка оказался на причале. — Конунг, я здесь!

Айварс расплылся в улыбке, раскрыл объятия.

— Магни! — голос его загремел над гаванью. — Глазам своим не верю! А где моя дочь? Где Лагерта? Что ж ты ее не привез, зятек?

— Оставил дома, — Магни ловко увернулся от медвежьих объятий тестя, хотя тот все равно успел схватить его за плечи и оглядеть с ног до головы. — У нас тут, вообще-то боевой поход, конунг. Негоже с женщиной в море идти.

Магни приветственно подмигнул Хакону.

Айварс замер, потом медленно расплылся в улыбке такой широкой, что она осветила все его лицо.

— Похо-о-о-д? — весело протянул конунг. — Ладно, пусть так, хорошо, Магни! Расскажешь позже все новости про дочку мою, и про поход свой.

Он обернулся к своим людям, махнул рукой:

— Готовьте пир! Самый большой пир, какой только можно! И приготовьте дома для гостей!

— А теперь, Магни, представь мне своих друзей, — продолжил Айварс. — Хотя, некоторых из них я и сам знаю! Торир, старый волк, ты ли это⁈ Мы же с тобой в молодости вместе ходили на франков. Тогда еще ты не был таким ворчуном.

— Я всегда был ворчуном, конунг, — буркнул Торир, пряча усмешку в бороду. — Просто раньше ты этого не замечал, потому что сам был молод и глуп. Да и конунгом ты тогда еще не был!

Айварс рассмеялся, и все, кто стоял рядом, подхватили его смех.

Потом взгляд его упал на корабли, стоявшие на рейде, и он прищурился, вглядываясь в фигуры на носах, рисунки на парусах и вымпелы на мачтах.

— А еще, как я погляжу, сам хевдинг Храфн ко мне пожаловал? — спросил конунг.

— Здесь я, конунг, но бери выше — я ярл теперь! — Сергей вышел вперед из-за широких спин Аудульфа и Беляя. — Приветствую тебя, конунг Айварс. Помнишь меня?

— Как не помнить, — Айварс хлопнул его по плечу. — И мои ярлы тебя тоже помнят, особенно Акке. Все уши мне прожужжал — «Пойдем в вик, пойдем в вик!»

— Я с конунгом Хельги теперь, как и говорил! — похвастался Сергей. — С конунгом Хельги из Пальтескьи. А ярл Акке вернулся с нами — вон его драккар.

— Вижу. Так и знал, что ты далеко пойдешь! — захохотал Айварс. — Прошлой осенью ты у меня хорошо погостил, неделю пировали. Хороший был пир. А сейчас еще лучше сделаем! А это кто с тобой?

— Воевода Ратибор, — представил Сергей руководителя похода, который только что спрыгнул на причал. — Воин знатный, правая рука конунга Хельги. А это Аудульф и Беляй, его еще Исбьёрном кличут. Ульфхеднары, светлые, как ледник, и холодные, как он же.

— Хорошая компания! — объявил он. — Таких гостей я давно не видывал. Вас проводят по домам, умывайтесь, перекусите и отдыхайте с дороги. А вечером — пир! Такой пир, что Эзель потом еще месяц будет вспоминать!

Весь день на подворье конунга шли приготовления. Во дворе уже с утра задымили три огромных очага, над которыми на вертелах крутили бычьи туши, поросят и молодых барашков. В огромных котлах варилось мясо с кореньями и диким чесноком, в печах пекли хлеб — ржаной, тяжелый, душистый, с тмином и солью. Женщины возились с пирогами — начиняли их рыбой, творогом и ягодами, запекали в тесте целых лебедей и уток. Из погребов выкатывали бочки с пивом — темным, густым, пенистым, и бочонки с медом, выдержанным не меньше трех лет.

К вечеру длинный дом Айварса и обширный двор наполнился народом. Столы, сдвинутые в несколько длинных рядов, ломились от яств. Тут были и огромные миски с вареной треской, политые растопленным маслом и посыпанные зеленью, и подносы с вяленой бараниной, нарезанной тонкими ломтями, и копченые ребрышки, от которых дух шел такой, что слюнки текли у самых стойких. Посередине стола красовались жареные поросята с яблоками, засунутыми прямо в пятачки, рядом с ними — огромный, трехметровый осетр, запеченный в глине, которую разбивали прямо за столом, обнажая белое, парящее мясо. Отдельно стояли миски с сыром — твердым, соленым, рассыпчатым, и мягким, творожистым, который ели с медом. В глиняных горшочках томилась каша из ячменя с салом и луком — простое, сытное блюдо, без которого не обходился ни один пир. Квашеная сельдь — куда же без нее — истекала соком в деревянных мисках, расставленных тут и там.

— Садитесь, гости дорогие! — Айварс восседал во главе стола на резном кресле с высокой спинкой. Нога его, замотанная в шкуру, лежала на специальной подставке, но это ничуть не мешало конунгу быть душой застолья. — Места всем хватит! Пейте, ешьте, веселитесь! Кто на моем острове — тот мой гость, а кто мой гость — тот мой друг!

Конунг усадил Ратибора с Сергеем по правую руку от себя, подвинув сына, который возражать не стал, проявив уважение к гостям. Место это было почетным, предназначенным для самых близких или уважаемых. Аудульф и Беляй расположились чуть пониже, рядом с Ториром, который уже приноравливался к пиву, но без особого усердия. Магни, на правах родича, сел рядом с тестем, по левую руку, и Айварс то и дело поворачивался к нему, что-то спрашивал, хлопал по плечу, собственноручно подкладывал куски мяса посочнее. Рядом же с Магни восседали главные ярлы Айварса — Скьёльд и Акке.

Воины Ратибора и Сергея смешались с хирдманами Айварса, ведь сегодня здесь не было места соперничеству или недоверию — пировали союзники и друзья.

— Рассказывай, — велел Айварс, отрезая себе и Магни по здоровенному куску жареного поросенка. — Как живете? Как хозяйство? Как Лагерта?

— Хорошо, конунг, — Магни улыбнулся, и в этой улыбке, несмотря на молодость, чувствовалась взрослая, спокойная уверенность. — Дом отстроили, земли хватает, конунг Хельги не поскупился, подворье знатное пожаловал. Хирд крепкий, трэлей работящих прикупили. Лагерта… она сильная. Сама с хозяйством управляется, сама и с мечом сумеет, если надо.

— В мою породу, — довольно кивнул Айварс. — Ее мать такая же была.

Он помолчал, глядя в огонь, потом встрепенулся, обратил взор на Ратибора с Сергеем:

— А вы, гости дорогие, как? Далеко ли путь держите?

— В Данциг сначала, — ответил Ратибор. — Там отдохнем, а потом — в Роскилле.

— В Роскилле? — Айварс поднял бровь. — К Харальду Клаку?

— К нему, — подтвердил Сергей. — Есть там одно дело по наследству, земле. Другу нашему, — тут он кивнул на Беляя. — Отец оставил одаль. Надо вступить в наследство.

— Дело доброе, — одобрил Айварс. — Харальд человек справедливый, хоть и себе на уме. Думаю, поладите. А пока вы у меня — отдыхайте. Море подождет.

Пир разгорался. Служанки сновали между столами, подливая пиво и мед, подкладывая свежее мясо и унося опустевшие блюда. Гости хмелели, голоса становились громче, смех — раскатистее. В углу заиграли музыканты — двое на харпах, один на роге и дудочник, который выводил такие заливистые трели, что даже у самых пьяных начинали сами собой плясать ноги.

Айварс, заметив, что гости настроены благодушно, хлопнул в ладоши.

— А ну, хватит сидеть! — провозгласил он. — Устроим состязания! Покажите, на что способны славные хускарлы!

Первым делом вынесли огромный рог, полный меда. Рог был размером, да и объемом, с небольшой бочонок, и удержать его можно было только двумя руками.

— Кто больше выпьет, не пролив ни капли? — объявил Айварс. — Начинаем!

Первым вызвался какой-то местный здоровяк. Он подхватил рог, запрокинул голову и стал пить. Пил долго, с шумом, но на половине дрогнул, поперхнулся, и мед хлынул на грудь. Гости захохотали, здоровяк покраснел, опустил рог.

— Кто следующий?

— Дайте сюда, — сказал Аудульф, поднимаясь из-за стола.

Он взял рог одной рукой (одной!) и поднес к губам. Пил ульфхеднар медленно, степенно, без единого всхлипа. Когда рог опустел, он аккуратно положил его на стол и вытер губы рукавом. Ни капли не пролито.

Зал взорвался криками. Айварс вскочил, забыв о больной ноге, и захлопал.

— Вот это силач! — загремел он. — Настоящий медведь!

— Я волк, конунг, — слегка поклонился здоровяк. — Хороший у тебя мед, сладкий!

Айварс рассмеялся и махнул служанке, чтобы та наполнила кубок победителя дорогущим ромейским вином — в качестве приза.

Следующим состязанием была борьба на руках. Местные выставили своего чемпиона — угрюмого, матерого хускарла по имени Кьярваль, двухметрового роста и с руками толщиной в корабельный канат. Он уже уложил троих подряд, когда на скамью напротив него сел Сергей-Храфн.

— Позволишь, конунг, и мне позабавиться? — спросил он, закатывая рукав.

— Давай, Ворон! — азартно закричал Айварс. — Посмотрим, кто кого!

Борцы сцепились. Кьярваль был тяжелее, шире в плечах, и, казалось, перевес был на его стороне. Но Сергей, жилистый, но не сильно крупный, обладал такой хваткой, что рука его казалась железной. Долго они давили друг друга, сопя и краснея. Потом Кьярваль покраснел, дрогнул, еще раз, еще — и рука его с грохотом легла на стол.

— Ворон! Храфн! Ярл! — заорали и хозяева, и гости.

Кьярваль, не ожидавший поражения, нахмурился, но потом улыбнулся, протянул руку.

— Силен, — признал он. — Где так научился?

— В землях англов, — усмехнулся Сергей. — Там быстро всему учишься.

Пирующие зрители одобрительно загудели.

— А теперь — метание ножей! — объявил Айварс, когда шум утих. — Кто в цель попадет и победит, получит марку серебра от меня и уважение от всех!

В дальнем конце зала выставили деревянный щит, на котором углем нарисовали круглую точку — мишень. Один за другим гости метали ножи — кто втыкал, кто нет, кто попадал в край, кто почти в центр, но в точку так никому пока попасть и не удавалось.

— А ну-ка, Исбьёрн, — подтолкнул Аудульф Беляя. — Покажи им, как на востоке ножи метают.

Беляй, до того молча сидевший и уплетавший осетрину, поднялся. В руке его мелькнул скрамасакс — длинный, тяжелый нож. Не глядя, почти не целясь, он метнул его через весь зал. Нож вонзился точно в центр мишени, расщепив ее надвое.

Тишина длилась секунду, а потом грянул такой рев, что, казалось, крыша сейчас взлетит. Айварс хохотал, хлопая себя по колену. Магни смотрел на Беляя с восхищением.

— Молодец! — крикнул конунг. — Таких воинов я уважаю! Садитесь, пейте, ешьте!

Веселье продолжалось. Музыканты играли все громче, девки, разрумяненные и развеселые, пускались в пляс прямо между столами. Одна из них, высокая, светловолосая, с косами, уложенными вокруг головы, уселась на колени к Аудульфу и принялась кормить его пирогом с рыбой. Тот, раскрасневшийся и довольный, жевал, улыбался и то и дело норовил ущипнуть ее за бок. Другая, чернявая и бойкая, кружилась вокруг Сергея, но тот оставался спокоен, только иногда усмехался в аккуратную бороду.

— А что ж ты, Ворон, девок не любишь? — спросил его Айварс, заметив эту сцену.

— Люблю, конунг, — спокойно ответил Сергей. — Но не на людях. И не тогда, когда завтра в море.

— Правильно! — одобрил порядком захмелевший уже Айварс. — Воин должен знать меру. Но сегодня — можно. Сегодня — пир!

И он махнул рукой, чтобы подлили еще.

Среди гостей особо выделялся Торир. Старый воин сидел тихо, пил понемногу, но при этом успевал подмечать все — кто сколько выпил, кто с кем заговорил, кто на кого покосился недобро. Несколько раз он ловил на себе взгляды местных — завистливые или просто любопытные — и отвечал им такой усмешкой, что они тут же отводили глаза.

— Ты чего такой хмурый? — спросил его Аудульф, оторвавшись на минуту от своей светловолосой подружки.

— Не хмурый, а внимательный, — поправил Торир. — Кто-то же должен следить, чтобы нас тут не обокрали, пока мы пьяные в стельку.

— Айварс — сам не обокрадет и другим не позволит, — отмахнулся Аудульф. — Он друг.

— Друг другом, а добро свое я все же поберегу, да и ваше тоже, — буркнул старый воин, но в голосе его не было злобы. Он тоже позволил себе сегодня расслабиться — чуть-чуть, самую малость, и было непонятно, шутит он сейчас или нет.

К полуночи пир достиг своего накала. Дудочник уже не играл, а просто дул в дудку что было сил, арфисты перебирали струны наугад, рог ревел без остановки. Кто-то из гостей, изрядно захмелев, полез на стол и принялся плясать между блюдами, пока не упал между скамей. Девки, раскрасневшиеся и растрепанные, сидели кто где — у одних на коленях, у других на плечах, у третьих — уже и на лавках, потому что колени кончились.

Магни, несмотря на молодость, держался стойко — больше слушал, кивал, иногда вставлял слово. Айварс смотрел на него с одобрением — такой зять, который помнит, кто он и где, дорогого стоил.

— Хороший ты парень, Магни! Настоящий воин! — сказал конунг, положив тяжелую руку ему на плечо. — Лагерте повезло.

— Это мне повезло, конунг, — тихо ответил Магни. — Твоя дочь… она лучше всех.

— Знаю, — усмехнулся Айварс. — Я ее ведь сам растил.

На следующий день пир продолжился. Айварс, несмотря на больную ногу, был везде — и в длинном доме, где гости уже завтракали свежими коврижками с молоком и кашей, и во дворе, где проверял, как идут приготовления к новому застолью, и на причале, куда отправился лично посмотреть, в каком состоянии корабли его гостей.

— Обшивку подновить надо, — сказал он, придирчиво оглядывая драккар Ратибора. — И паруса подлатать немного. Ветра в этих местах коварные. У меня есть хороший смольщик, за день управится.

— Спасибо, конунг, — Ратибор из вежливости поклонился, хотя и знал, что драккары ремонта не требуют — их хорошо подготовили дома. — Мы не хотим злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Глупости, — отмахнулся Айварс. — Вы гости, а гостей на Эзеле кормят, поят и в путь снаряжают. Это закон. Кстати, о припасах.

Он хлопнул в ладоши, подозвал управляющего, сухопарого пожилого хирдмана с хитрыми глазами и цепкими руками.

— Слушай сюда, — распорядился Айварс. — На корабли моих гостей погрузить муки ржаной десять мешков, солонины по два бочонка, рыбы вяленой — по три связки, масла топленого по большому горшку, меду по два бочонка, пива тоже по две бочки. И яблок сушеных добавь, и репы, и капусты квашеной. В дороге пригодится. Да, и сельди не забудь!

— Будет сделано, конунг, — поклонился управляющий.

— И шерстяного полотна теплого дай, несколько рулонов, — добавил Айварс, заметив, что плащи у некоторых гостей были летними. — Хоть и лето скоро, а в море холодно. Пусть сошьют себе новые плащи, пока плывут.

Ратибор и Торир переглянулись. Такого приема они не ожидали, хотя и слышали о щедрости Айварса от Магни и Акке, да и Храфн что-то такое рассказывал.

— Конунг, — начал Ратибор, — мы не можем принять такие щедрые дары без…

— Без чего? — перебил Айварс. — Без платы? Ты мне уже заплатил тем, что привез ко мне зятя. Тем, что согласился быть гостем, тем, что уважаешь меня. Деньги — это медь, а дружба — золото. Я выбираю золото.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни хитрости, ни расчета — только искреннее, простое радушие.

— Я отныне союзник конунга вашего Хельги Скогатта, — добавил Айварс. — А вы — его люди, ярлы! А это значит, что вы и мои люди тоже. Что же, стану я со своих людей плату брать⁈ Разве не так?

— Так, — ответил Ратибор, и в голосе его прозвучало уважение.

— Тогда идите и отдыхайте, — велел Айварс. — Как отдохнете, так и поплывете дальше. А пока — пир продолжается!

Следующие шесть дней пролетели как один. Пир, начавшийся в первый вечер, не прекращался. Каждый день выкатывали новые бочки, забивали новую скотину, жарили, варили, парили, коптили. Гости уже знали друг друга в лицо, обменивались бесконечными шутками и историями. Местные воины, поначалу державшиеся немного настороженно, теперь хлопали Аудульфа по спине и называли его «нашим волком». Девки, обслуживавшие столы, уже знали, кому что налить и кому что подложить, и делали это с улыбкой, а не по обязанности.

На третий день Айварс устроил состязания в стрельбе из лука. Здесь отличился сам конунг, который, несмотря на больную ногу, влегкую уложил три стрелы в яблочко с сорока шагов.

— Айварс! Айварс! — загудели гости.

— Не думайте, что старый хромой конь уже не годится для дела! — смеялся конунг, передавая лук следующему.

Из гостей лучше всех стрелял молодой Мал, сын Бермяты Полудана. Хузары обучили парня на славу. Его стрелы ложились одна в одну, расщепляя древко предыдущей. Местные ахали, Айварс довольно кивал.

— С таким воином можно идти сразу на край света, — заметил он. — Хоть и дренг покуда, да многих хускарлов обставит!

— Так и есть, конунг! — ответил Ратибор, гордый за своего воспитанника.

— А мы на край света и идем, — тихо добавил Беляй, и в его голосе прозвучала такая скрытая тоска, что все, кто услышал, на мгновение притихли, задумавшись каждый о своем.

На седьмой день, ранним утром, Ратибор и Сергей собрались выступать. Корабли были готовы, припасы погружены, ветер дул попутный.

Магни вышел проводить друзей на причал. Он стоял, молодой и сильный, с легкой грустью в глазах.

— Вы уверены, что не хотите остаться еще на денек? — спросил юный хевдинг.

— Дела не ждут, нам еще в Висбю зайти нужно, за старым кормчим, что ты советовал, — ответил Ратибор. — А ты оставайся, погости у тестя. Лагерта будет рада, что вы с ее отцом подружились.

— Она будет рада, да, — улыбнулся Магни. — Кормчему Гриму Скугги не забудь показать амулет, что я тебе отдал, а не то он и разговаривать не станет.

— Не забуду. Передавай привет конунгу Хельги и скажи, что тесть твой — союзник наш теперь, — обнял парня Ратибор. — Скажи еще, что вернемся, как все дела сделаем.

Айварс, опираясь на посох, подошел к ним, когда друзья уже были готовы отчалить.

— Счастливого пути, — сказал он, протягивая руку Ратибору и Храфну. — И помните — на Эзеле у вас всегда есть друзья. Если будет нужда — приходите. Помогу, чем смогу.

— Спасибо, конунг, — ответил Ратибор, пожимая его широкую ладонь. — За хлеб-соль, за припасы, за доброе слово. Мы не забудем.

— И я не забуду, — усмехнулся Айварс. — Как же забудешь, когда в доме такая веселая компания побывала! Ступайте и пусть вас хранят Боги. Берегите себя. До встречи!

Корабли отчалили. Весла ударили по воде, паруса наполнились ветром. Ратибор стоял на корме, глядя, как тает вдали остров Эзель. На причале остались три фигуры — высокий, крепкий конунг Айварс, похожий на него как две капли воды, но пока пониже ростом, сын Хакон и юный, но уже такой взрослый хевдинг Магни. Все трое махали руками, и даже на расстоянии было видно, как они улыбаются.

— Хороший парень Магни, — сказал Торир, подходя к Ратибору. — Вырастет — будет достойным вождем.

— Уже вырос, — поправил Ратибор. — Уже.

А позади, на острове, конунг смотрел вслед уходящим кораблям и думал о том, что жизнь его сложилась неплохо. Сын подрастает и будет достойной заменой, дочь замужем, зять хороший и перспективный, хирдманы и друзья верные. И пусть нога болит, и годы уже не те, но пир удался на славу. А что еще нужно конунгу?

Вода за бортом была цвета старого свинца — тяжелая, маслянистая, скупая на солнечные блики. Четыре драккара воеводы Ратибора и ярла Храфна отвалили от берегов Эзеля еще на утренней зорьке. Ветер дул попутный, паруса подняты, а команды сыты, и это в плавании — главное дело, потому что голодный викинг, как справедливо говаривал дядька Торир, хуже голодного медведя: медведь хоть сожрет и уснет, а викинг сожрет, уснет, а проснувшись, придумает, кого еще сожрать.

Путь кораблей лежал на Готланд, в город Висбю. Город этот был славен не столько стенами, которых там и не было, сколько людьми. Висбю был местом многонациональным, где пересекались дороги торговцев, пиратов, наемников и просто отчаянных голов, которые не знали, чего им хочется, кроме как чтобы завтрашний день не походил на вчерашний. Именно там, по словам юного Магни Стейнссона, сына покойного ярла Стейна, обитал старый кормчий Грим Скугги, который мог бы пригодиться Ратибору по дороге в Альвхейм в качестве проводника и кормчего.

— Скугги, — задумчиво повторил Ратибор, когда драккары взяли курс на запад. — Что бы это значило?

— Это значит «Тень», — сообщил Беляй, который в норвежских прозвищах разбирался получше товарища. — Грим Тень. Прозвище для того, кто умеет прятаться в море за скалами и туманами. Кормчему такое — в самый раз.

— Главное, чтобы дед еще помнил, где север, а где юг, — проворчал из-под плаща Аудульф.

Сейчас он страдал после проводов на Эзеле похмельем, настолько суровым, что даже рыба в его присутствии старалась не плескаться без спроса.

— Твой Грим, — добавил Аудульф, глядя куда-то в горизонт с таким видом, будто хотел прожечь в нем дыру. — Он еще жив вообще, Магни не брешет?

— Магни не брешет. Сигурд тоже говорил про этого кормчего, — ответил Ратибор. — Они сказали: «Езжайте к Гриму Скугги, он старый, но море помнит, как свои пять пальцев. Он проведет вас через Сальстрёумен9, через Мальстрём10, через все капризы Норегского моря». Но добавил, что последний раз видел его несколько лет назад, а Гриму тогда было уже под семьдесят.

— Семьдесят, — хмыкнул Сергей. — Это не кормчий, это ископаемое. Мы его в драккаре на руках носить будем, чтобы не рассыпался.

— Зато знающий, — заметил дядька Торир. Он тоже был кормчим и знал воду, как никто другой, но свою воду — Варяжское море, Поморье, датские проливы. Норегские же шхеры для него были малоизученными, в них он мог ориентироваться лишь по чутью и по звездам, но звезды, как назло, в тех широтах часто прятались за тучами.

— Ладно, найдем его и заберем, — отрезал Аудульф. — Или не найдем. В любом случае, если он мертв, мы хотя бы не потратим на него серебро.

Висбю встретил друзей утренним дождем — мелким, нудным, тем самым, который пробирается за воротник, под ремень шлема и в самые потаенные уголки души, где хранятся надежды на хорошую погоду. Драккары вошли в гавань без лишнего шума, заплатив за места у причала. Висбю был городом нейтральным, или, как говорили местные купцы, «городом всех людей», что означало: здесь можно было торговать, пить и драться, но только до первой крови и при условии, что после драки ты заплатишь штраф местному ярлу. А ярл в Висбю был прожженный, себе на уме, и от него еще никто не уходил без потери солидной части содержимого кошелька.

Город пах рыбой, кожей и надеждой. Рыбой — потому что рыбный ряд был в двадцати шагах от причала. Кожей — потому что дубильни работали круглый год. Надеждой — потому что в любой момент из-за поворота мог вынырнуть кнорр с товаром, за который заплатят втрое, или драккар с врагом, которого ты убьешь и прославишься. Висбю жил этим воздухом, как печь живет дровами.

Сергей и Ратибор оставили команды на драккарах, взяв с собой только Асмунда, Аудульфа и Торира — для веса и для совета. Мало ли что. В чужом городе даже самый мирный викинг может внезапно захотеть померяться с тобой силой удара. Однако, Торир, несмотря на возраст, обладал редким даром: стоило ему посмотреть на задиру, и задире почему-то становилось очень интересно изучать вышивку на своей собственной одежде, а к Аудульфу или Асмунду мог пристать только умалишенный.

— И где искать эту Тень? — пробурчал Аудульф, до сих пор пребывавший не в настроении.

— Некоторые бывшие хирдманы отца Магни должны быть здесь, — отозвался Ратибор. — Ярл Стейн ходил с конунгом Хельги к фризам пару лет назад и погиб там. Магни сказал, что несколько его товарищей так и осели в Висбю, держат лавку и питейный дом. Если они еще не перерезали друг друга и не пропили все, что можно пропить, то мы найдем их заведения на центральной площади.

— Какой питейный дом? — переспросил Аудульф, кривя губу так, будто ему в рот попала кислая ягода. — Что за дурацкое слово?

— В Висбю так кабаки называют, — философски заметил Торир. — Питиë, брат, сближает людей быстрее, чем война. Только война сближает их на короткое время, а питиë — пока деньги не кончатся.

Харчевня действительно стояла на центральной площади. Рядом с ней бурлила торговля — купцы с возами, носильщики с тюками, бродячие скальды, которые за три монеты могли спеть тебе хвалебную песнь, а за пять — хулительный нид11 твоему врагу. И над всем этим хаосом возвышалось двухэтажное заведение, которое искали Сергей и Ратибор: вывеска с грубо вырезанным драккаром, надпись рунами «Котел Атли» и запах, от которого у любого нормального человека подкашивались колени.

Внутри «Котел» оказался именно таким, каким и должен быть кабак приличного разбойничьего города: низкие потолки, закопченные балки, столы, изрезанные ножами всех более-менее известных в Висбю викингов последних лет двадцати, и стойка, за которой возвышался хозяин — старый свей с лицом, похожим на карту боевых действий — шрамами вместо рек и лысиной вместо лесной поляны. Глаза его, казалось, собираются разъехаться в разные стороны, как молодожены после первой ссоры.

— Мы ищем людей ярла Стейна, — сказал Сергей, положив на стойку монету — серебряный денарий, блестящий, как кошачий глаз. — Тех, кто ходил с ним в вики.

Хозяин глянул на монету, потом на Сергея, потом на монету снова.

— Ты кто? — спросил он хрипло.

— Друг его сына Магни. Он сказал искать здесь Грима Скугги, старого кормчего.

— А, — хозяин понимающе кивнул, сгреб своей лапищей монету и махнул рукой в глубину зала, где за дальним столом, освещенным тусклым масляным светильником, сидели трое. — Вон они. Только Грима вы тут не найдете. Грим помер.

Новость ударила не то чтобы сильно — все-таки Грим был старым, и смерть от времени не была чем-то неожиданным, но осадочек остался. Сергей переглянулся с товарищами. Ратибор вздохнул. Аудульф сказал «хм» — на его языке это означало целую гамму чувств от разочарования до ярости. Асмунд с Ториром промолчали, просто пожав плечами.

Они подошли к столу. Трое немолодых викингов, на вид примерно лет сорока, подняли головы. Один, рыжий, с выбитым передним зубом и огромными руками, посмотрел настороженно. Второй — седой, с золотой серьгой в ухе и цепью из серебряных монет на шее — изучал гостей с ленивым любопытством бывалого человека. Третий, самый молодой, с красным лицом, спал, уронив голову на стол и тихонько похрапывая.

Ратибор заказал пиво на всех присутствующих — и своим людям, и троице за столом, потом присел на свободную лавку. Спутники последовали его примеру.

— Я — ярл Варди Хвидфальк. Нас сын ярла Стейна прислал, Магни, и Сигурд Бочка Мёда, — сообщил троице Ратибор, отхлебнув пива. — Нам нужен был Грим Скугги, чтобы провести драккары через норегские воды к Альвхейму.

— Меня Зигфридом зовут, хольдом был у Стейна. К Альвхейму, значит, — повторил седой с серьгой и усмехнулся. — Туда и сам Локи не пройдет без проводника. Скалы, водовороты, течения — все против тебя, если ты не знаешь, куда грести. А Грим знал. Грим Скугги знал каждую подводную банку от Ставангера12 до Лофота13. Он мог провести корабль с закрытыми глазами, только по запаху воды и по тому, как чайки кричат. И вот — взял и умер.

Седой Зигфрид вздохнул и развел руками.

— Когда? — спросил Ратибор.

— Прошлой осенью, — ответил другой викинг — рыжий. — Лег в постель и не встал. Старость, одним словом.

Тут наступила та самая пауза, которая в разговорах с викингами означает многое. Сергей и Ратибор, как люди хотя и русские, но в скандинавских обычаях уже искушенные, эту паузу почувствовали. Аудульф, Асмунд и Торир же скривились так, словно им поднесли кружки с прокисшим пивом.

— В постели? — переспросил ульфхеднар, и в его голосе прозвучало такое искреннее, такое глубокое отвращение, будто речь шла не о смерти почтенного старца, а о надругательстве над всеми святынями Асгарда14. — Он умер в своей постели? Как женщина? Как трэль? Как…

Аудульф запнулся, подбирая самое оскорбительное сравнение, но так ничего больше не придумал и с досадой махнул рукой.

Рыжий и седой переглянулись с выражением, которое можно было описать как «ну вот, началось». Даже спящий третий приоткрыл один глаз, понял, что речь идет о позорной смерти, и поспешно закрыл его обратно — благоразумие иногда побеждает любопытство.

— Он был стар, — попытался смягчить ситуацию седой, но как-то лениво — видно было, что ему спорить не хотелось. — Гриму было семьдесят три. Ноги уже не ходили. В последнее плавание он ходил за год до смерти, и то еле взошел на борт. Куда ему было в битву?

— На руках могли отнести! — Аудульф вскочил, опершись кулаками о стол так, что кружки подпрыгнули. — На руках, чтобы он умер в бою, а не в грязной постели, залитой собственной мочой! Позор! Позор Гриму Скугги, позор его роду, позор тому, кто не помог ему умереть, как мужчине!

Тут, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление для тех, кто не знаком с северными представлениями о том, как следует умирать настоящему мужчине, потому что без этого отступления история про мертвого кормчего была бы неполной, а спор Аудульфа — непонятным.

У викингов, как и у всех германских народов, отношение к смерти было деловым, практичным и при этом удивительно поэтичным. Жизнь — это бой. Не в том смысле, что каждый день нужно рубить головы соседям, хотя многие к этому и стремились, а в том, что человек должен жить активно, деятельно, не отступая перед опасностями. Смерть же — это награда или наказание. Награда — умереть с мечом в руке, в битве, с именем бога на устах (или, если боги тебе не нравились, с проклятием — это тоже засчитывалось). Наказание — умереть от старости, болезни, несчастного случая, утонуть в собственной бочке с элем или, упаси боги, задохнуться куском мяса за обедом.

Почему так? Потому что, согласно верованиям скандинавов, мир мертвых был не однородным болотом, где все души томятся в одинаковой тоске, а строго сегментированным рынком недвижимости. Самый престижный район — это Вальхалла, чертоги Одина, куда попадают павшие в бою. Там каждый день рубятся насмерть, каждый вечер воскресают, а по ночам пьют медовуху из сосцов козы Хейдрун и едят мясо вепря Сëхримнира, который каждое утро оживает заново. Работа мечты, короче говоря.

Второй по престижности вариант — Фолькванг, владения богини Фрейи. Туда тоже берут павших в бою, но только половину из них (Один забирает себе половину и Фрейя — половину, и боги не жадничают, дележка честная). Фолькванг — это такое пасторальное место с лугами, цветами и умеренным количеством драк. Для тех, кто устал от Вальхаллы и хочет отдохнуть душой, но не слишком.

А что же те, кто умер в своей постели, с миром в сердце и ложкой каши во рту? Их ждал Хельхейм — царство Хель, дочери Локи. Это холодное, мрачное место, где нет ни сражений, ни пиров, ни даже приличного освещения. Там течет река Гьёлль, мост через нее охраняет великанша Модгуд, а по ту сторону — стена, за которой тоска, сырость и полное отсутствие перспектив. Хельхейм — это такая скандинавская версия чистилища, только без надежды на рай. Там едят пресную похлебку, спят на голых камнях и слушают, как капает вода с потолка. Вечность за то, что не нашел достойной смерти.

Поэтому, когда Аудульф услышал, что Грим Скугги, старый кормчий, всю жизнь гонявший драккары в вики по штормам и водоворотам, умер в постели, у него случился почти что приступ ярости, смешанной с искренним недоумением. Плюсом пошло еще и плохое настроение.

— Он что, не мог найти ни одного захудалого врага? — продолжал бушевать ульфхеднар. — Ни одного франка, ни одного сакса, ни даже дана или свея, чтобы наткнуться на копье? Вокруг же полный мир дышит злобой! Неужели так трудно было выйти в море, найти торговый корабль, устроить драку и погибнуть красиво⁈

— Ему было семьдесят три, — терпеливо повторил седой. — Его последняя битва была с болезнью, и болезнь победила.

— Болезнь! — Аудульф схватился за голову. — Ты слышишь, Торир? Старый волк побежден болезнью! Что скажут в Вальхалле? «О, это тот самый Грим Скугги, который провел сотню кораблей через Сальстрёумен, который не боялся ни Мальстрëма, ни самой великанши Ран, который… который умер, потому что болел»? Да его засмеют даже ниссе15!

Торир, до этого молчавший и с видом философа изучавший пиво в своей кружке, поднял голову.

— А ты, Аудульф, — спросил он спокойно. — Хочешь умереть в бою?

— Я хочу умереть так, чтобы скальды веками пели о моей смерти! — Аудульф выпрямился, выпятив грудь вперед. — Чтобы враги бледнели, услышав, что Аудульф Оттарссон из Альвхейма пал, убив семерых, с улыбкой на устах и с топором в черепе последнего врага!

— Или, — заметил Ратибор. — Ты просто утонешь, когда твой корабль перевернется на волне или налетит на скалы, потому что кормчий, которого ты так презираешь, умер от старости и некому провести тебя через пролив.

Аудульф подавился воздухом. Седой и рыжий засмеялись — негромко, но искренне. Даже спящий третий хихикнул во сне.

— Ладно, — сказал Сергей, чтобы разрядить обстановку. — Грима нет. Это плохо. Но нам нужен проводник. Кто-нибудь из вас знает норвежские воды? — обратился он к троице. — Может, у Грима был ученик? Помощник? Племянник, в конце концов?

Рыжий покачал головой.

— У Грима не было никого. Он был последним из своего рода. К слову сказать, из-за мерзкого характера жил он один, поэтому и умер в одиночестве, поэтому и не помог никто умереть ему достойно. А ученики… кто ж нынче хочет учиться на кормчего? Молодежь хочет грабить, насиловать и славу добывать. А карту изучать, течения запоминать, звезды считать — это долго. Это для стариков.

— Для стариков, — повторил Торир с неожиданной обидой. — Значит, я старик? А ну-ка, выйди со мной, рыжий, я тебе покажу, как старики держат меч.

— Торир, не надо, — устало сказал Ратибор. — Мы не для того пришли в Висбю, чтобы ты калечил местных ветеранов.

— Я его не покалечу, — пообещал Торир. — Только объясню, что такое уважение к старости и к ремеслу кормчего.

Рыжий благоразумно промолчал, примирительно приподняв руки и показав ладони. Он был здоровяк, но в глазах Торира горел тот самый огонь, который обычно предшествует либо великому подвигу, либо большому скандалу, а рыжему сейчас не хотелось ни того, ни другого.

— Ну что ж, — подвел черту Ратибор, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за весть. Ничего не поделаешь, раз боги распорядились иначе. Выпейте за наше и свое здоровье, да Грима Скугги помяните.

С этими словами Ратибор положил на стол несколько серебряных монет.

— А вы куда теперь? — спросил Зигфрид, сгребая серебро.

— В Данциг, — ответил Сергей. — А оттуда… ну, оттуда видно будет.

— Передавайте от нас привет Сигурду Бочке Мёда и Магни.

— Передадим, хольд Зигфрид, обещаю! — кивнул Сергей.

Они уже направились к выходу, когда Аудульф, который все это время стоял, скрестив руки на груди и сверкая глазами, вдруг выдал:

— Я поведу драккары.

Все остановились.

— Что значит «ты поведешь»? — не понял Ратибор.

— То и значит, — Аудульф повернулся к нему, и в его взгляде читалась уверенность, граничащая с наглостью, но такая, которая бывает только у людей, действительно знающих, о чем говорят. — Я родился в Альвхейме, я ходил по тем водам с отцом, когда этот Грим Скугги еще болезнь свою не нагулял. Я знаю там каждый камень на дне, знаю, куда ведет течение, когда дует западный ветер и когда восточный. Я знаю, где прятаться от шторма. Я проведу корабли.

— Да когда ты там был последний раз⁈ — с большим сомнением спросил Сергей. — Ты воин, ты умеешь рубить головы, но умеешь ли ты идти по звездам?

— А что там могло измениться и кто, по-твоему, рубит головы в шторм? — парировал Аудульф. — Тот, кто видит звезды сквозь тучи? Звезды — это для романтиков. Настоящий кормчий чувствует воду. А я чувствую ее, как… — он замялся, подбирая сравнение. — Как старый пьяница чувствует запах бочки с элем за три улицы. Вот!

При этом он многозначительно посмотрел на троицу за столом, но те уже были заняты своим пивом или сделали вид, что не обратили на это сравнение внимания.

— Красивое сравнение, — усмехнулся Торир. — Но я тоже кое-что помню. Не обижайся, Аудульф, но я плавал в тех краях, когда ты еще под стол пешком ходил. И если что, у меня есть план: дойдем до Данцига, а оттуда — либо ты ведешь, либо я, либо найдем кормчего в Роскилле.

— В Роскилле? — переспросил седой Зигфрид, услышав знакомое название. — Там есть один проводник, знающий воды. Воин из него так себе, но корабль проведет с закрытыми глазами. Зовут Бьёрн Болтун.

— Бьёрн Болтун? — хором переспросили Сергей и Ратибор.

— Да, Болтун, — подтвердил седой и пояснил. — Обычно он болтает без умолку, но, когда надо, может и заткнуться. Однако, дело свое знает крепко и за это берет немало серебра.

— Серебро — не проблема, — отмахнулся Ратибор. — Проблема — время. Нам нужно к Альвхейму как можно быстрее, чтобы до осени вернуться назад, пока шторма не начнутся.

— До осени вы успеете, — уверенно сказал Зигфрид. — Если, конечно, не умрете по дороге от глупости. А с этим Аудульфом… — он покосился на ульфхеднара. — Шансы у вас пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят на пятьдесят — это уже что-то, — засмеялся Сергей. — В нашем деле это почти гарантия успеха.

Они вышли из «Котла Атли» на площадь. Дождь кончился. Ветер над Висбю разгонял тучи, и солнце, пробиваясь сквозь них, освещало крыши и стены домов. Со стороны моря пахнуло солью и свободой.

— Ну что, — спросил Ратибор, когда они подошли к причалу, где покачивались на волнах четыре драккара, похожие на сытых хищников, отдыхающих после трапезы. — В Данциг?

— В Данциг, — кивнул Сергей. — Дело к Велимиру, которое князь Олег поручил, не терпит отлагательств. А оттуда — каждый по своим задачам.

Четыре драккара отчалили от причалов Висбю один за другим. Ветер надул паруса, а весла дружно взрыли воду. Висбю, город всех людей, остался за кормой, с его питейными домами и мертвым кормчим, который теперь, наверное, скитался в Хельхейме по мрачным берегам и проклинал свою болезнь, лишившую его места за столом Одина.

— А все-таки, — сказал Ратибор, когда берег Готланда превратился в тонкую полоску на горизонте. — Жаль Грима. Говорили, он был великим кормчим.

— Был, — отозвался Аудульф. — Но теперь его нет, а нам нужно думать о живых.

— О живых, — повторил Ратибор. — И о том, как не умереть в постели. А для этого достаточно не ложиться в постель.

— А спать где? — удивился ульфхеднар.

— На палубе. Или на веслах. Или на бочке с соленой треской. Главное — не в постели. Тогда и помрешь как настоящий викинг: в муках, неудобстве и с криками: «Зачем я только согласился на эту авантюру⁈»

Аудульф рассмеялся. Кажется, его настроение улучшилось.

Ветер крепчал. Драккары, подгоняемые попутным бризом, взяли курс на юг, к Данцигу, к князю Велимиру, к новым делам, которые поручил князь Олег, и к новым опасностям, которые не заставят себя ждать. И над ними, над их мачтами и парусами, над головами воинов, купцов, авантюристов и просто отчаянных людей, сияло солнце, которое одинаково щедро светило и победителям, и побежденным, и живым, и тем, кто не дожил до этого дня, умерев в своей постели — что, конечно, было позорно, но, если честно, иногда очень хотелось умереть именно так. Только вслух об этом никто не говорил, потому что викинги, как известно, не жалуются на неудобства. Они просто плывут дальше.

Путь на запад выдался долгим. Теперь начинались воды, где следовало держать ухо востро. Вряд ли, конечно, кто-то рискнет атаковать флотилию из четырех боевых драккаров, но поостеречься стоило. Да и погода не баловала, ветра дули то в лицо, то затихали вовсе, и пришлось держаться ближе к южному берегу Балтики, пережидая непогоду в устьях рек и у мелких поморянских поселений, жители которых разбегались в ужасе, только завидев приближающиеся варяжские паруса. К тому же, Ратибор в прошлом году успел отметиться на этих берегах, когда, славно похулиганив, разграбил пару деревенек и выпотрошил несколько купеческих кораблей. Корабль его могли запомнить и попытаться отомстить. В общем, напряжение не спадало весь путь, и когда на горизонте показались сторожевые башни Данцига, Ратибор, следуя принятому ранее плану, огласил решение зайти в гавань, чтобы дать хирду хорошенько расслабиться после трудного плавания.

— Передохне́м, — сказал он, стоя на носу драккара и вглядываясь в очертания города. — Людям нужна твердая земля под ногами, а кораблям — хорошая смола. Да и припасы не мешало бы пополнить.

Сергей, следующий на своем драккаре позади кораблей Ратибора, перевел взгляд на берег. С того времени, когда он был здесь проездом и победил на хольмганге лехита Влодзимежа, город вырос прямо на глазах. Частокол, за ним дымки очагов, причалы, сколоченные из грубых бревен — все расширилось, укрепилось, увеличилось.

Поморяне должны встретить его, как старого знакомого. Сергея запомнили в Данциге, он отлично попировал тогда с князем Велимиром, обменялся дарами, не скупясь. Князь даже предлагал Сергею остаться и присоединиться с хирдом к его дружине. Пришлось отказать, но вежливо, чтобы не ссориться с местным правителем.

Теперь Сергей возвращался не один, а в сопровождении двух драккаров воеводы Ратибора. Формально они хотят остановиться здесь, чтобы просто отдохнуть, починить снасти и пополнить запасы перед дальнейшим походом на север. Однако, настоящая цель этой миссии — наладить союзнические взаимоотношения с поморянами, организовать взаимовыгодную торговлю и договориться об использовании Данцига, как промежуточной базы для будущих походов на запад. Именно такую задачу получили Сергей и Ратибор от Олега перед отъездом из Полоцка.

Завидев свободные места у причала, Ратибор отдал приказ кормчим править туда. Хирдманы вывесили за борта мешки с шерстью, заменявшие кранцы, корабли резко сбавили ход. Флагман Ратибора, драккар с именем «Белый Кречет», плавно причалил к дощатому настилу, четверо хирдманов ловко накинули и закрепили швартовые на столбы-кнехты. Остальные корабли встали вторым и последующим бортом, один за другим.

Йонаш, который последние два дня мучился от морской болезни (оказалось, что на морских волнах его укачивало так, что он готов был прыгнуть за борт), только простонал что-то одобрительное и пополз с палубы в сторону причала едва ли не на карачках.

— Эх ты, лисица морская, — усмехнулся Торир, глядя, как угр целует причальные доски. — На суше ты во-о-н какой грозный, а как качка — так сразу скис.

— Заткнись, старый, — беззлобно огрызнулся Йонаш. — Иначе я тебя в море за борт выброшу, когда тебя стошнит!

— Не дождешься! Меня тошнило тридцать лет назад, когда я в первый раз в поход пошел! — возмутился Торир. — С тех пор я хоть в бурю, хоть в штиль, как бревно, только носом воду режу.

— Бревно плавучее, — вставил Аудульф, и все трое рассмеялись. И даже хмурый последнее время Беляй позволил себе улыбку.

Данциг встречал друзей шумом, гамом и разнообразными запахами. Город стоял на торговом пути, и чего тут только не было: купцы из далеких арабских земель в длинных одеждах, рослые свеи с топорами на поясе, фризские суконщики, вислянские гончары и, конечно, местные поморяне — народ крепкий, с хитринкой в глазах. Были тут и светлоглазые, русоволосые лехиты — куда ж без них. На торгу кричали на десятке языков, пахло рыбой, дегтем, медом и чем-то пряным, отчего кружилась голова.

Местные встретили их настороженно, но без враждебности — викинги с варягами тут были не в диковинку, иные и подолгу жили, нанимались на службу к поморянским князьям. А когда вперед выступил Храфн, представился сам и назвал имя Велимира, стража и вовсе расступилась.

— Князь будет рад, — сказал десятник, начальник причальной стражи, мужик с седой бородой и шрамом через всю щеку. — Помню я тебя, хевдинг Храфн! Тут многие тебя помнят, особенно то, как ты лехита Влодзимежа в поединке победил. И гостей князь уважает, а уж таких, как вы… — он окинул взглядом Храфна с остальными, оценил их стать и оружие. — Таких особенно. Шишок проводит вас к князю и покажет, где хирд разместиться сможет. За корабли не беспокойтесь, мы присмотрим.

Сергей поблагодарил вежливого десятника и сунул тому в руку мешочек с серебром. Уважение уважением, но кушать все хотят. А так, стража и за драккарами лучше глядеть будет.

Большой, трехэтажный терем князя Велимира был сложен из вековых сосновых бревен, пахнущих смолой и дымом. Внутри огромного зала горели очаги, дым от них уходил в отверстия под крышей, но все равно в помещении стояла привычная глазу и ноздрям полумгла с ароматом жареного мяса, хлеба и кислого пива.

Велимир был невысоким, плотным, с круглым лицом, изрезанным мелкими морщинами, которые появляются у тех, кто много времени проводит под ветром. На нем был зеленый кафтан с золотым шитьем, с одной стороны на поясе висел меч в сафьяновых ножнах, а с другой — кинжал, что Сергей снял в качестве трофея с тела Влодзимежа и подарил князю.

— Хевдинг Храфн, какая приятная неожиданность! — воскликнул Велимир и даже слез со своего кресла, раскинув руки для приветственных объятий. — Я вспоминал о тебе и твоем славном хирде! Рад снова увидеть тебя в добром здравии! А я уж думал, ты ушел в вик куда-нибудь на юг вместе со своим конунгом Хельги и забыл дорогу к нашим разносолам.

Сказано было с намеком. Сергей понял, что Велимир хотел удостовериться, присоединился ли он к Олегу или нет.

— Князь Велимир! — уважительно склонил голову Сергей. — Я — ярл теперь у конунга. Мы с воеводой Ратибором из Полоцка и нашими хирдами идем на север по его поручению, решили тут остановиться на некоторое время, чтобы выказать тебе свое почтение!

Князь и ярл обнялись, как старые друзья.

Сергей представил своих спутников князю, первым начав с Ратибора.

— Воевода Ратибор из Полоцка, — проговорил Велимир, как будто пробуя имя на вкус. — Я слышал о том, что Полоцк захватил конунг Хельги Скогатт. Так ли это?

— Не совсем так, княже, — ответил Ратибор. — Мой князь Олег, известный также, как конунг Хельги, просто вернул Полоцк его законной наследной правительнице — княжне Ингигерде, дочери князя Всеслава, подло убитого своим братом Драгомиром. Теперь Драгомир мертв, а князь Олег женат на Ингигерде, они правят Полоцком вместе. Но об этом я могу рассказать позже, а сейчас прими наши дары, княже!

Два дренга поставили к ногам князя сундучок и откинули его крышку. В сундучке лежала дорогая серебряная утварь — кубки, чаши и разные блюда.

Глаза Велимира удивленно расширились при виде подношений, он сразу сообразил, сколько дары стоят и что гости явно не поскупились.

Ратибор чуть заметно усмехнулся, а Велимир взял и расхохотался — громко, раскатисто, от души.

— Будьте моими гостями сколько пожелаете, а сейчас — пир! Повеселимся от души!

Пир получился шумным и веселым. Князь Велимир не скупился на угощения: на столах чего только не было — и два целых быка на вертелах, и жареные поросята, и лебеди, и рыба в пряных соусах или запеченная с травами, и овощи, каких гости отродясь не видывали, и огромные миски с кашей, щедро сдобренной салом, и ломти дикого кабана в медовом соусе, и свежайшие лепешки с творогом и луком. В углу, в больших глиняных кувшинах, стояло пиво и привозное вино, но почетное место занимали серебряные ковши с хмельным медом — густым, янтарным, ударяющим в голову после третьего глотка.

Аудульф сразу же ринулся набивать брюхо отборным мясом, запивая по-очереди из двух кубков — в одном плескалось пиво, в другом — ставленый мед. Йонаш тоже наворачивал за обе щеки, наверстывая дни, проведенные на пустом желудке в море. Торир, как всегда, пил вполсилы, больше приглядывался да прислушивался. Беляй сидел молча, но от угощений не отказывался — мясо было отменное, пиво доброе, чего ж не выпить на дармовщину?

Сергея усадили по правую руку от князя — знак особого доверия. Рядом, опять же по приглашению князя, сел Ратибор. Он хоть и был старшим в экспедиции, но сейчас на первую роль не претендовал — Сергей был уже знаком с князем, так пусть это знакомство и развивает. Дело все равно общее. Места эти за столом считались очень почетными, и большинство из приглашенных на пир многое бы отдали за него, но досталось оно пришлым варягам.

Напротив расположились приближенные Велимира — воеводы Вышеслав, старый вояка с перебитым носом, и Малобуд, молодой, но уже прославленный в стычках с лютичами. Рядом с ними — княжеские бояре и старшие дружинники.

Воины Сергея и Ратибора устроились подле своих командиров, на скамьях ниже, но тоже с полными кубками в руках и блюдами, заваленными разнообразной пищей.

Местные военачальники, да и простые воины, поглядывали на непонятных гостей недобро. Особенно трое — братья Собеслав, Вратислав и Добромир. Все трое были очень рослыми, широкоплечими, с бычьими шеями и кулаками размером с добрый валун. Собеслав, старший, уже изрядно захмелел и то и дело цедил сквозь зубы что-то нелестное про «залетных варягов», которые «лезут в почетные гости, а сами, поди, и меча толком держать не умеют».

Ратибор делал вид, что не слышит — понимал, что не стоит обострять. Но Велимир слышал все.

— Что-то ты, Собеслав, не весел, — громко сказал князь, привлекая внимание всего стола. — Али пиво кислое? Али мясо не по зубам?

— Пиво доброе, княже, — буркнул Собеслав. — А невесело мне оттого, что гостям у нас почет, а своим людям — шиш с маслом.

— Это ты про что? — прищурился Велимир.

— А про то, — Собеслав пьяно ткнул пальцем в Ратибора с Сергеем. — Что сидят тут какие-то варяги, а место им — в ногах, где псы, а не подле князя. Чем они лучше нас?

В зале повисла тишина. Даже дудочник перестал дудеть. Все уставились на Ратибора, который медленно отставил кубок, шепнув что-то на ухо Храфну, и поднялся с лавки. Ростом воевода был пониже Собеслава, но в нем чувствовалась такая собранная сила, что многие невольно поежились.

— Чем я лучше? — спокойно переспросил Ратибор. — Да ничем. А чем ты лучше меня — пока не вижу. Разве что языком трепать горазд.

— Ах ты… — Собеслав вскочил, опрокинув лавку.

— Стоять! — рявкнул Велимир так, что у некоторых уши заложило. — Я князь или кто? На моем пиру — и драку затеять?

Собеслав замер, но глаз не отвел. Смотрел на Ратибора волком.

— Княже, — сказал он сквозь зубы. — Дозволь решить дело по-нашему, по-мужски. Пусть варяг докажет, что достоин сидеть с тобой рядом. А не докажет — пусть убирается на свое место, к псам.

Велимир нахмурился, но в глазах его мелькнул интерес.

— Что предлагаешь?

— Бой, — Собеслав осклабился. — По одному пришлому на каждого из нас троих. Или слабо варягам?

Ратибор обвел взглядом братьев. Трое здоровенных мужиков, каждый — медведь медведем. И, судя по тому, как они переглянулись, не боялись они никого и ничего, настолько были уверены в своих силах.

— Бой, значит, — задумчиво проговорил Ратибор. — А каким оружием?

— Кулаками, — осклабился Собеслав. — Чтобы крови меньше было. Или боишься, что по морде получишь?

Аудульф с Беляем уже открыли рты, чтобы встрять, но Ратибор жестом остановил обоих.

— Кулаками так кулаками, — кивнул он. — Только чур уговор: я сам буду биться с вами тремя, одной правой рукой.

В зале ахнули. Братья переглянулись, не веря своему счастью.

— Это почему это? — подозрительно спросил только Вратислав.

— Левая у меня для питья бережется, — усмехнулся Ратибор. — Вдруг о твои зубы лошадиные пораню, как же мне потом кубок держать⁈ А вы трое бейтесь двумя руками. Идет? Или слабо?

— Идет! — рявкнул Собеслав, боясь, что варяг передумает. — Сейчас спесь с тебя собьем!

Место для боя освободили прямо в середине зала — отодвинули столы к стенам, освободили пространство шагов в двадцать. Гости расселись кто на лавках, кто прямо на полу, ожидая зрелища.

Аудульф подошел к Ратибору, наклонился к его уху:

— Ты сдурел? Они же втроем, а ты одной рукой! Дай лучше я их проучу!

— Не волнуйся, волк, — спокойно ответил Ратибор и улыбнулся. — Лучше смотри и учись.

Он скинул плащ, оставшись в одной рубахе. Рукава закатал до локтя, обнажив жилистые, крепкие руки, покрытые буграми мускулов. Правую он сжал в кулак, левую заложил за спину.

— Ну, идите, — позвал он. — Чего встали, как мыши перед котом?

Сравнение этих бугаев с мышами было настолько нелепым и, одновременно, оскорбительным, что братья на мгновение оцепенели, не веря своим ушам.

Первым очнулся, яростно заревел и ринулся на Ратибора Собеслав. Он был пьян, зол и самоуверен. Размахнулся для удара — и вдруг понял, что перед ним уже никого нет. Ратибор качнулся в сторону с той легкостью, какой никто от него не ждал, и коротко, почти не глядя, ткнул кулаком в печень. Собеслав охнул, согнулся пополам и рухнул лицом вниз, не проронив больше ни звука.

— Один готов, — громко констатировал Аудульф.

Вратислав и Добромир переглянулись и рванули уже вдвоем. Первый бил с правой, второй заходил слева. Ратибор снова ушел от удара, присел, пропустил кулак над головой и тут же, разгибаясь, встретил Добромира апперкотом — тяжелым, со всей силы, прямо в челюсть. Добромир взмахнул руками и рухнул на пол, ломая по пути носом какую-то лавку.

Вратислав остался один. Он был осторожнее братьев, не лез напролом, кружил вокруг, выжидая момент. Ратибор стоял на месте, не двигаясь, только поворачивался вслед за ним.

— Ну давай, — подбодрил он поморянина. — Чего прыгаешь, как лягушка? Али кишка тонка?

Вратислав не выдержал, бросился. И нарвался на встречный удар — точный, хлесткий, тоже в челюсть. Хрустнуло так, что все вздрогнули. Вратислав описал в воздухе красивую дугу и приземлился аккурат между братьями, которые уже начинали подавать признаки жизни, лежа на полу и мыча что-то нечленораздельное.

В зале воцарилась мертвая тишина. А потом Велимир вскочил и зааплодировал. Следом за ним — остальные гости. Аудульф с Йонашем ржали, как кони, хлопая себя по ляжкам. Торир довольно кивал, поглаживая бороду. Даже Беляй позволил себе скупую улыбку.

— Троих одной правой! — орал Велимир, сияя. — Я своими глазами видел! Ратибор! Воевода Ратибор! Садись ко мне, ближе некуда! Пей мое пиво, ешь мое мясо! А этим, — князь кивнул на братьев, которые поднимались с пола, постанывая и держась за ушибленные места. — Этим — учиться и пива больше не наливать!

Собеслав, синий от злости и боли, промычал что-то нечленораздельное и поплелся к выходу в обнимку с братьями. Их проводили хохотом и улюлюканьем.

Ратибор вернулся на место, принял из рук князя огромный кубок с медом и отсалютовал залу.

— За удачу, — сказал он. — И за князя Велимира!

— За удачу! За князя! — грянуло в ответ.

А Аудульф, склонившись к уху Торира, прошептал:

— Старый, а ведь я даже не заметил, как он бил.

— И не заметишь, — усмехнулся Торир. — На то он и Белый Кречет — бьет тогда, когда никто не ждет. И только так, как надо.

— А если бы они его все-таки задели?

— Не задели бы, — Торир покачал головой. — Он бы не дал. Он вообще не тот, кого бьют. Он тот, кто сам бьет, первым.

Пир продолжился. Ратибора качали на руках, женщины бросали на него томные взгляды, местные воины подходили знакомиться и намекали, что не против перейти в его дружину. Все трое братьев, протрезвев после драки, подошли к Ратибору с повинной — принесли дары и просили прощения. Ратибор простил. Даже выпил с ними мировую, хоть и поглядывал настороженно.

— Люблю я такие вечера, — мечтательно сказал Аудульф, падая лицом в миску с кашей. — Когда все довольны, а враги — биты.

— Не все, — тихо ответил Беляй, глядя куда-то в стену. — Чую, что не все еще биты…

Дядька Торир вздохнул и положил ему руку на плечо:

— Будут биты, парень. Будут. Вот доберемся до Роскилле — там и начнется. Я тоже чую.

А пока они пировали в Данциге у князя Велимира, и слава о Ратиборе, победившем трех воевод одной рукой, уже начала разлетаться по всему побережью, обрастая все новыми, невероятными подробностями.

Пир, уже который час, шел своим чередом. Гости славили хозяина, хозяин славил гостей и победу Ратибора в единоборстве. Сергей ел умеренно — пища этого мира была сытной, но жирной и грубой, а его желудок до сих пор не привык к такому обилию жира, и он старался хоть немного, но воздерживаться в питании. Зато пил Сергей вровень с поморянами, зная, что в этом мире отказаться от чаши — значит нанести обиду.

— Ярл Храфн, а сказывают, ты с эзельским конунгом в прошлом году ходил на лехитов, — начал Добромир, вытирая бороду рукавом. — Правда ли, что у князя Лешко ты разорил несколько поселений и захватил три обоза, полных отборной шерсти, глеза16 и олова?

— Было дело, — лениво ответил Храфн, откусывая от лепешки и вспоминая, как они повеселились вместе с ярлом Акке на лехитских землях. — Только олова там не было — зима ведь, а была бронза, да и шерсть та воняла так, что мои парни три дня отмывались в бане. А бронзу я выменял на Эзеле на добрые франкские мечи. Десять штук. Пять себе, пять — в Полоцк, князю Олегу отдал.

— О, Олег! Конунг Хельги! — Велимир оживился, хлопнул ладонью по столу. — Слышал, что умный муж он. Вещий, как поговаривают. Как он там, после захвата Полоцка? Говорят, он на этом не остановится — готовит большой поход то ли на юг, то ли на запад! Так ли?

— Всему свое время, княже, — Сергей уклонился от прямого ответа. — Пока что мы с ним укрепляемся на Двине. Торг идет бойкий: из Альдейгьи — меха, воск, мед, с юга — серебро арабское, вина греческие, шелк и парча, специи, а с запада — железо доброе, доспехи, оружие, ткани дорогие. Так вот, с Западом торговлю расширять бы хотелось. Но есть одна беда — путь долог, а надежных стоянок на всем побережье кот наплакал.

Сергей решил, что настало подходящее время закинуть удочку насчет организации базы в Данциге — князь уже достаточно много выпил, расслабился и находился в благодушном настроении.

— Понимаю, — кивнул Велимир и вдруг загрустил. Брови его сдвинулись, лицо потемнело. Он налил себе меда, выпил залпом, крякнул и уставился в стол.

Сергей заметил эту явную перемену. Он помнил, что в прошлый приезд Велимир всегда был веселым и уверенным. Сейчас же в нем чувствовалась какая-то тяжелая дума, как будто камень на сердце лежал.

«Неспроста он так обрадовался нашему приходу, — подумал Сергей. — Не просто так баня и жареные быки. У него просьба или даже нужда».

Чтобы разговорить князя, он спросил:

— А что творится на твоих границах, Велимир? Мир у вас с соседями?

Князь тяжело вздохнул, бросил быстрый взгляд на своих воевод. Добромир кивнул — мол, говори, княже. А Малобуд стиснул кубок так, что тот жалобно хрустнул.

Сергей и Ратибор с интересом подались вперед, внимая словам князя.

— Нету мира, гости дорогие, совсем нету, — Велимир поднял глаза, в них горела не столько злоба, сколько усталая злость. — Лехиты за рекой озверели. Князь их, Лешко, — злобный и жадный мерзавец. Силой собрал под свою руку уже многие племена — полян, вислян, гоплян. А теперь лезет к нам.

— Как лезет? — Сергей насторожился. — Поморье — земля славная, крепкая. У тебя же дружина не хуже!

— Дружина — это ладно, — перебил Добромир. — Они пока не открытой силой, они… как волки. На Висле все происходит. Ты же знаешь, ярл, что наша река — кормилица. По ней купцы идут из Гнезно, из Кракова, а то и из самой Моравии. Идут с товаром — воск, кожи, рабы. А в последние месяцы — пусто, как отрезало. Корабли купеческие пропадают, караваны грабят. Мы нашли два разбитых челна ниже по течению — все убиты, товар унесен, а на стрелах — метки лехитские.

— Не может быть, чтобы сам Лешко такое разрешил⁈ — ни разу не удивился Сергей, но виду пока решил не подавать. — Он же вроде как князь, а не разбойник.

— Жаден он и руки у него загребущие, — проворчал Малобуд. — Либо не управляется со своей швалью, либо сам тайно поощряет. Говорят, он хочет прижать нас голодом — перекроет Вислу, торговля встанет, тогда Данциг сам в его руки пойдет, поклонится.

В главном зале княжеского терема повисла тишина. Только трещали поленья в очагах, да за стеной лаяли собаки.

Велимир наклонился к Сергею, положил тяжелую ладонь на его плечо. Глаза князя стали просящими — так старый пес смотрит на хозяина, когда не может сам загнать зверя. Сергей даже удивился, заглянув в глаза гостеприимного хозяина.

— Послушай, ярл. У меня к тебе просьба. Не просто так я тебя позвал, не просто так угощаю. Ты человек лихой, воин отважный. Твои драккары быстры, как щуки, и остры, как клинок. У меня своих пригодных кораблей мало, да и те морское побережье патрулируют, а те, что свободны, — грузовые, тихоходы. С людьми так же — кто в охране купеческой, чтобы торговля совсем не встала, кто здесь за порядком следит. Помоги. Сходи по Висле, туда, где лехиты шалят. Разбей их отряды, захвати их струги с укреплениями, покажи им, что река — не их кормушка. Всю добычу, все, что возьмешь товарами, я выкуплю у тебя. Золотом, серебром — не обижу. Ты меня знаешь, я слово держу.

Сергей молчал, машинально поглаживая рукоять ножа на поясе — мечи при входе, по обычаю, сложили. В голове его закрутились шестеренки.

«С одной стороны, — думал он, — нам это не выгодно. У меня свои планы: через неделю идти на север, к берегам Ютландии, там меня ждет невеста. Ратибору со своими вообще в далекий Альвхейм топать. На такую задержку в пути мы не рассчитывали. К тому же, ввязываться в чужую усобицу — рисковать людьми. А вдруг лехитов много? А вдруг это не разбойники, а настоящая рать?»

Но с другой стороны, он видел глаза Велимира. Не жадность, нет — отчаяние. И не только отчаяние, а еще и готовность платить, хорошо платить. А золото в этом мире — это оружие, продовольствие, уважение, наконец — верность хирдманов.

«И еще, — продолжал рассуждать про себя Сергей, — Олег. Мы с ним договорились создать опорные пункты на пути от Полоцка на запад. Данциг — ключевое звено. Если Велимир устоит, мы получим надежного союзника. Если лехиты его сомнут, Данциг отойдет под власть Лешко, а тот с варягами дружбы водить не станет — наоборот, сил больше наберет, чтобы по Полоцку ударить. Тогда все наши планы по западной торговле и викам в Европу коту под хвост.»

Взгляд Сергея стал тверже.

— Сколько их и что про них известно? — спросил он коротко.

— Кого? — не сразу понял князь, погруженный в свои думы.

— Лехитов, которые шалят, кого ж еще⁈ Отряды. Сколько человек? Где стоянки?

Князь, Добромир и Малобуд переглянулись.

Ответил старший воевода:

— По нашей разведке — три шайки. Одна у самого брода под Гнивом17, там с полсотни, не больше. Вторая — рядом с сельцом То́рунь в устье Древенцы, притока Вислы, там человек двадцать, но они на конях — быстрые. Третья — самая крупная, в излучине реки Песьеницы у Старого леса, на озере. Они засели в старом, заброшенном городище. Там до сотни, много пеших, лучников. Командует над ними воевода Радогост — пес лютый, сказывают — сам Лешко его послал.

Сергей повернулся к прислушивавшемуся к разговору Ратибору и встретился с ним взглядом.

— Если ввяжемся, то не успею вернуться с Севера до штормов и зимы, — шепнул воевода.

— Я это понимаю, поэтому прошу у тебя разрешения самому рискнуть, — так же тихо, одними губами, проговорил Сергей. — Городище можно взять хитростью, с остальным проблем вообще не вижу.

Ратибор пожал плечами.

— Попробуй, время у тебя есть, хирд сильный. Не возражаю, но при малейших осложнениях уходи, не рискуй.

Сергей повернулся обратно к князю.

— Сотня — серьезно. Воевода Ратибор задержаться точно не сможет, это не обсуждается, а я… — задумчиво протянул Сергей. — У меня шестьдесят семь мечей. Даже с вашей подмогой…

— Мы дадим двадцать своих воинов, — быстро сказал Велимир. — Лучших. Под началом Малобуда. И ладью с припасами для всех.

Сергей покачал головой.

— Ладья нам не нужна, только тормозить будет. А припасы… припасы — это хорошо. И воины пускай будут, что места знают. Но они должны уметь грести и слушаться всех моих приказов. Безоговорочно. Никакой двойной власти. Я — ярл, я — веду. Все твои люди под мою руку. Согласен, княже?

Велимир колебался недолго. Взглянул на Малобуда — тот кивнул, хоть и с неохотой.

— Быть по сему, — сказал Велимир. — Люди с Малобудом подчиняются тебе до конца похода.

— Тогда договорились, — Сергей поднял кубок. — За успех, княже. А теперь — давай обсудим плату. И не говори, что не обидишь. Назови свою цену, а я назову свою.

Дальнейший пир пошел уже в сугубо деловой атмосфере. Торговались недолго — Велимир понимал, что хороший наемник стоит дорого. Он предложил три гривны серебра за каждый захваченный вражеский струг, и две гривны за каждый убитый десяток лехитов. А за голову воеводы Радогоста — отдельно, двадцать гривен золотом.

Сергей прикинул в уме: это больше, чем можно получить за налет на какой-нибудь средний монастырь во Фризии. И риск меньше — лехиты не защищены стенами, их можно бить с воды из луков, а потом высаживаться на берег.

— Идет, — кивнул он. — Что возьмем товарами — выкупишь по справедливой цене. Своим дружинникам сам заплатишь, они идут со мной без доли в добыче. Через три дня на рассвете отплываем. А сейчас, княже, прости, но мы пойдем к своим. Надо людям объяснить, куда мы отправляемся.

— Идет, согласен, — кивнул Велимир. — Оставайтесь у меня на подворье, зачем уходить? К чему вам на съемных дворах ютиться?

— Мы привыкли быть вместе со своими хирдманами, — Сергей усмехнулся. — Это что ж получится — я тут с серебра ем и из золотых кубков пью, а люди мои лишения испытывают⁈ Нет, я так не умею. Воинам нашим важно знать, что их ярлы не спят в мягкой постели, когда они дрогнут в сыром длинном доме. Да, еще одна мысль мне в голову пришла. Просьба к тебе, княже — хотим купеческое представительство славного города Полоцка у тебя в Данциге открыть. Для этого обширные земли нужны, с домами, складскими помещениями, амбарами. Поможешь подобрать, княже?

Велимир на секунду задумался, просчитывая выгоду и тут же расплылся в улыбке. Найти нужное подворье — не проблема, а цена ему будет — как раз те трофейные товары, что принесет Храфн, а может и побольше. Может так статься, что и платить ему вовсе не придется — подворьем сторговаться удастся.

— Помогу, обязательно помогу! — ответил князь. — Пока дело делаете, татей ловите, я землю с постройками нужными и подберу.

— Что ж, благодарю! — кивнул Сергей удовлетворенно. — Спокойной ночи, княже. Утро вечера мудренее.

Гости дружно поднялись, поклонились хозяину и вышли на свежий воздух. Ночное небо над Данцигом было усыпано звездами, пахло рекой и дымом костров.

Сергей глубоко вздохнул.

— Вот так, — сказал он Ратибору. — Хотели просто отдохнуть, а теперь снова война. Ну что ж… В конце концов, зачем тогда все это? Чтобы мы мирно торговали мехами с воском? Нет — чтобы мы переписывали историю. Ну или хотя бы ее маленький кусочек.

Ратибор ничего не ответил и только покачал головой.

Подворье, что сняли для обоих хирдов, стояло прямо у причала, на высоком берегу, где не было грязи. Три больших костра горели в центре двора, освещая суровые лица хускарлов и дренгов, гридней и отроков. Кто-то чистил оружие, кто-то чинил порванную рубаху, двое играли в кости, а трое сноровисто готовили пищу в объемных котлах.

Сергей подошел к самому большому костру, бросил в огонь охапку хвороста. В ночное небо взметнулись искры. Воины замолчали, повернули головы. Они поняли — если ярлы сами пришли вечером, а не послали гонца, значит будет серьезный разговор.

— Садитесь ближе, — сказали Сергей и Ратибор, садясь у костра на перевернутую лодку. — Разговор есть.

Они подождали, пока все разместятся вокруг. В свете огня их лица казались выкованными из старой бронзы — жесткие, решительные, но не жестокие.

Воевода Ратибор взял слово первым.

— Мы уходим через три дня, потому, что время не ждет, наш путь в Альвхейм еще очень долог. Уходим только мы, — он обвел глазами своих старших дружинников. — Ярл Храфн со своими здесь задержится.

Сергей знал, что его хирдманы не любят долгих предисловий, поэтому начал прямо:

— Князь Велимир просит нас помочь. На Висле лехиты грабят купцов. Он хочет, чтобы мы вышли на своих драккарах и прочесали реку. Побить разбойников, захватить их корабли, сжечь стоянки. Плата хорошая — за каждый вражеский струг — три гривны серебра, за десять убитых лехитов — еще две, а за голову их воеводы — двадцать гривен золотом. Вся добыча — наша, князь выкупит ее по справедливой цене.

Воины загудели. Асмунд Два Топора присвистнул:

— Двадцать гривен золотом⁈ Это же целый корабль можно купить!

— Или два, — добавил кормчий Бьёрн Корабел, который вообще был немногословен, но когда говорил — все его слушали. — Но где гарантии, что князь заплатит?

— Гарантии — мое слово, — Сергей прищурился. — Велимир не глупец. Он знает: если обманет меня, то потеряет не только союзника в Полоцке, но и репутацию на всем побережье. А без репутации торговать не с кем. Так что деньги будут.

— А сколько их, лехитов? — спросил Маклауд, который сидел с ножом и вырезал из дерева фигурку коня.

— По словам поморян — до двух сотен в трех отрядах. Но я не верю на слово. Мы сами посмотрим и все проверим. Если окажется больше — не полезем. Если меньше — нападем. У нас два драккара, быстроходные. Можем ударить в одном месте, уйти, ударить в другом. Лехиты — не викинги, они не привыкли к речным битвам. Наши стрелы достанут их раньше, чем они успеют выйти на берег с топорами.

Орм Длинный, хольд, который только что подошел с вахты у кораблей, хмыкнул:

— Висла — река широкая, но извилистая. В одном месте течение быстрое, в другом — мели. Я там ходил как-то с товаром до Кракова, еще когда дренгом был у одного хевдинга. Надо быть осторожными.

— Потому и пойдешь со мной на первом драккаре, раз ты Вислу знаешь, — сказал Сергей. — У нас будет еще двадцать поморян на подмоге, разделим их на два корабля — они и мели знают, и места для стоянок. Но учтите, что поморяне идут под моим началом — не надо с ними собачиться.

Наступила тишина, только костер потрескивал. Все обдумывали сказанное.

— Значит так, — Сергей хлопнул ладонью по колену. — Завтра начинаем подготовку, грузим припасы, воду, стрелы, копья запасаем. Через три дня на рассвете отплываем. Сегодня — спать, но не напиваться. Оружие проверить, луки — наготове. Всем понятно?

— Мы ждем неприятностей, ярл? — спросил Асмунд.

— Нет, но в чужом месте нужно быть наготове всегда. Понятно всем?

— Да, ярл! — ответили несколько голосов.

Сергей поднялся, махнул Ратибору, чтобы тот остался. Отошли в сторону, к воде.

— Что думаешь, Юра? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные. — Не западня? Вдруг Велимир с лехитами сговорился против нас?

Ратибор сплюнул сквозь зубы в темную воду.

— Все может быть. Но Велимир вроде мужик честный. И Данциг нам действительно нужен как база. Без него мы будем мотаться между Орхусом и Двиной, как шары в лунке. А так — почти свое гнездо. Так что я — за. Только людей береги, Серёга. Не все они бессмертны.

— Знаю, — тихо ответил ярл. — Знаю. С тобой как договоримся?

— Когда здесь закончишь, жди меня в Орхусе. У тебя ведь там одаль, так?

— Так, места достаточно, чтобы жить долго, припасов тоже хватит.

— Я сначала в Роскилле отправлюсь, вопрос Беляя с наследством решать. А уже оттуда дальше на север, уж как получится. Может заглянем по пути куда-нибудь еще. Альвхейм — конечная точка. Там дела Аудульфа закончим, и обратно двинем.

— Буду ждать тебя в Орхусе. Если там не дождусь, или произойдет что-нибудь непредвиденное, то вернусь сюда, в Данциг. По пути оставлю для тебя сообщения, передадут. Договорились?

— Да, давай так, — кивнул Ратибор и вздохнул. — Плохо, конечно, что первоначальный план меняем, но ничего не поделаешь.

— План — он на то и план, чтобы его менять. Где ты видел, чтобы планы сбывались в точности? — усмехнулся Сергей.

— Это точно. Ладно, пошли спать, что ли…

— Ага, завтра стрел побольше прикупить нужно, да Велимира на них еще раскрутить. Стрел много не бывает…

Они еще немного постояли молча, глядя на темную гладь реки, на которой кое-где вдали мерцали огни рыбачьих лодок. А где-то за далеким поворотом Вислы, в ночи, разбойники князя Лешко, наверное, сидели у своих костров и не подозревали, что на них идет смерть с севера. Смерть на двух драконьих головах.

Висла на рассвете парила, как теплое молоко: белые клубы тумана поднимались от воды, обволакивая причалы и лодки. Драккары уже стояли с поднятыми мачтами, но паруса еще не были расправлены — для выхода из гавани требовались весла.

Сергей проверил все сам, лично: каждое весло, каждую связку стрел, каждый мешок с сухарями и вяленым мясом. На его корабле, «Быстром Вороне», разместились тридцать шесть воинов, включая самого Сергея, и одиннадцать поморян под началом Малобуда. На втором драккаре, «Морском Вепре», которым командовал Асмунд Два Топора, уместились тридцать один хирдман и десять поморян. Итого — восемьдесят восемь бойцов. Против двухсот лехитов — если верить поморянской разведке. Шансы неоднозначные, но Сергей знал: в таком бою маневренность и внезапность решают всё.

— Отдать концы! — скомандовал Сергей, когда все было готово к отплытию и туман чуть рассеялся.

Весла дружно ударили по воде. Драккары бесшумно, словно привидения, выскользнули из гавани и взяли курс на юг, вверх по течению. Корабли Ратибора вышли следом, но почти сразу свернули в противоположную сторону — в открытое море, на север.

Против течения идти труднее, но гребцы у Сергея были отборные — за плечами много преодоленных трудностей, выигранных стычек и битв.

К полудню туман начал подниматься, открывая берега Вислы: слева — пологие луга, справа — густой лес, подступающий почти к самой воде.

Сергей стоял на корме, положив руку на борт, рядом с Бьёрном Корабелом, держащим рулевое весло. Рядом с ними пристроился Малобуд, поморянский воевода — молодой, с живыми глазами и длинными усами, свисающими до самой груди. Он смотрел на Сергея с любопытством.

— Скажи, ярл, — спросил Малобуд. — А откуда ты так хорошо знаешь Вислу? Я слышал, ты родился далеко на севере, в стране фьордов.

Сергей усмехнулся про себя.

«Если бы я сказал тебе, что знаю Вислу по картам из Интернета и туристическим блогам, ты бы решил, что я спятил.»

Вслух же ответил первое, что в голову пришло:

— У меня был хороший учитель. Купец из Хедебю, он ходил по всем рекам от Шпрее до Итиля. Я с ним три года плавал, набирался ума. К тому же, у меня есть еще один человек, что бывал в этих местах.

— Я так и думал, — кивнул Малобуд, не подозревая подвоха. — А что ты думаешь о лехитах? Бояться их?

Странный вопрос для воеводы, но Сергей все же ответил.

— В бою бояться нельзя, но можно уважать врага. Лехиты — народ крепкий, не хлипче поморян. Но сейчас они ведут себя как разбойники, а разбойники редко умеют сражаться строем. Их дело — схватить и убежать. Если ударим быстро, то они побегут.

— А если у них есть копейщики с лучниками? — не унимался Малобуд. — Если они построятся стеной?

«Он что — меня проверяет? Как понимать все эти странные для воина вопросы? Или Малобуд просто молод, неопытен и волнуется перед боем?»

— Тогда мы не будем высаживаться, — терпеливо объяснил Сергей. — Мы будем стрелять из луков с расстояния, пока разбойники не побегут. Или пока у них не кончатся стрелы. А потом — вперед, бить их. Главное — не дать лехитам времени собрать строй.

Малобуд наконец замолчал, явно обдумывая услышанное. Сергей же смотрел вперед, на излучину реки, где, по сведениям Добромира, ближе к вечеру покажется первая стоянка лехитов — у брода под Гнивом.

«Интересно, — думал он. — А что бы сделал на моем месте настоящий викинг, без мышления человека из двадцать первого века? Наверное, просто врубился бы в лоб, как таран. Потерял бы половину людей, но взял добычу. А я хочу потерять минимум. Потому что каждый мой хирдман — это не просто воинская единица, а, во-первых, друг, и, во-вторых, вложенное время и серебро. Их надо беречь, это трудновосполнимый ресурс. Звучит немного цинично, но это правда.»

Сергей вспомнил, как в своей прошлой жизни, пока учился, подрабатывал некоторое время менеджером в логистической компании. Тогда он оптимизировал маршруты доставки, чтобы сократить издержки. Теперь он оптимизировал маршруты смерти. Какая ирония.

Солнце стало клониться к горизонту. Еще немного времени, и придется искать место для ночевки, а лехиты все так и не обнаружены.

— Впереди поворот! — крикнул дозорный с носа. — За лесом — несколько дымов!

Сергей мгновенно собрался. Вот и они — лехиты. Все лишнее ушло из головы, осталось только холодное, расчетливое «здесь и сейчас».

— Парус убрать, весла в воду! — скомандовал он и надел шлем. — Приготовить луки и щиты!

«Морской Вепрь», шедший в полусотне метров за кормой, повторил маневр. Две темные, верткие змеи осторожно заскользили вдоль берега, скрытые тенями от высоких деревьев и прибрежными кустами.

За поворотом открылся широкий плёс. На правом берегу, у самого брода, стояло с десяток шатров и четыре больших струга. Три из них вытащены на песок, четвертый покачивается на воде. Вокруг копошились люди — одни чинили сети, другие разделывали рыбу, третьи, похоже, спали прямо на земле, укрывшись плащами. Горели несколько костров, на которых кашеварили. Но это не купцы — тут и там виднелись пирамиды с копьями, стояли прислоненные к шатрам красно-белые щиты.

Сергей быстро пересчитал: около пятидесяти человек. Без доспехов, в одних рубахах и портах. У некоторых — боевые топоры и клинки на поясах. Сейчас явно никого не ждут, чувствуют себя хозяевами и готовятся ко сну. Никаких часовых на воде — только один дозорный на пригорке, который, увидев драккары, замер с открытым ртом.

— Поздно, ты убит, — прошептал Сергей и вполголоса скомандовал. — Лучники! Первым — того, кто на холме, дальше — по лагерю. По моей команде… Стреляй!

Три десятка стрел сорвались с тетив одновременно. Почти все достигли цели — кто-то из врагов завалился в костер, кто-то упал лицом в корзину с рыбой, а часовой на холме рухнул, как подкошенный, пронзенный сразу тремя стрелами. В лагере начался жуткий переполох: лехиты хватались за оружие, орали, беспорядочно бегали по лагерю, а семеро из них очень шустро метнулись к стругам и заняли тот, что стоял первым на воде. Из бортов выросли весла, и лехиты попытались вырваться на стрежень реки.

— Второй залп! — уже крикнул Сергей в полный голос. — Цель — струг на воде! Жги огнем!

Остальные лодки можно не трогать — они на песке и вытащить их на воду под стрелами с драккаров не удастся. Достанутся трофеями.

Часть стрел второго залпа была с паклей и смолой — зажигательные. Они-то и вонзились в деревянный борт и палубу пытающегося улизнуть струга, и сухие доски мгновенно занялись. Огонь пошел быстро — ветер дул в сторону лагеря.

Лехиты на лодке заметались, бессмысленно пытаясь потушить пожар. Другие, те, что на берегу, остервенев, бросились к воде, на ходу натягивая луки. Но их стрелы, пущенные с берега, не долетали до драккаров — мешало расстояние, встречный ветер и паника.

— Подойти ближе! — скомандовал Сергей кормчему. — На веслах, медленно. Малобуд, готовимся к высадке. Рилан, прикрывать нас стрелами!

Английский десятник кивнул, расставляя своих лучников по борту. Воевода тоже уяснил команду и махнул рукой своим поморянам.

Драккары двинулись к берегу. Когда до песка осталось не больше тридцати метров, лехиты, наконец, организовали подобие строя — человек двадцать с топорами и копьями выстроились в линию, прикрывая отход остальных, что, в принципе, было бесполезно — бегущих расстреливали с драккаров, как зайцев.

— За мной! Руби их! — Сергей первым спрыгнул в воду по пояс, выхватывая меч. Вода оказалась холодной, но адреналин заглушал все. Хирдманы и поморяне с разноголосыми криками «Один! Тор!», «Святой Кутберт!», «Дал Риада!» и «Вар! Вар!»18 последовали за ним.

Схватка на берегу была жестокой, но короткой. Лехиты, потерявшие убитыми и ранеными почти треть отряда еще до высадки воинов Сергея, не выдержали напора. Бегущих в кусты или лес расстреляли лучники. Строй тех, кто попытался драться насмерть, проломили, и лехиты пали под ударами секир и мечей.

Сергей, тяжело дыша, вытер лезвие о чью-то брошенную рубаху, потом огляделся. Двое его воинов были ранены — у одного стрела засела в предплечье, другому разрубили щит и задели кисть. Один из дружинников Малобуда кажется лишился глаза — рассекли вместе с лицом топором. Страшная рана, но не смертельная, скорее всего, если, конечно, инфекция не добьет. Убитых не было. У лехитов — двенадцать тел на песке, еще восемнадцать умерли у костров и шатров, а шестнадцать пытавшихся сбежать — на подступах к лесу. Те семеро, что хотели удрать на струге, попрыгали в воду, когда лодка вспыхнула, как факел, и их достали стрелами. Пленных оказалось трое. Не ушел, вроде бы, никто.

— Обыскать лагерь! — приказал Сергей. — Собрать все ценное. Струги заберем с собой, потом найдем место, где припрятать, а на обратном пути подберем. Пленных ко мне на допрос. Асмунд, поможешь разговорить их!

— Ярл, — подбежал Малобуд, возбужденный и измазанный в чужой крови. — Мы нашли в шатре мешок с серебром и четыре больших кувшина с вином. И еще грамоту какую-то, писано на пергаменте.

Сергей взял грамоту. Развернул — текст был на латыни, но он прекрасно все понял. Латынь Сергей выучил еще там, в своем времени, в том числе и церковную латынь, чтобы читать исторические документы, которые иногда попадали в руки.

Письмо на пергаменте было от какого-то франкского купца к князю Лешко — с благодарностью за «охрану» торговых путей и с обещанием прислать еще одну партию франкских же мечей.

— Интересно, — Сергей спрятал грамоту за пазуху. — Очень интересно. Это будет стоить дороже серебра. Велимиру понравится.

— Что там? — спросил Малобуд.

— Доказательство того, что Лешко не просто терпит разбой, а сам его организует. На деньги и с помощью франков, — Сергей усмехнулся. — Теперь наш поход становится не просто карательным, а политическим. И это повышает цену. Поговорим-ка с пленниками!

Допрос показал, что лехиты и вправду являлись дружинниками на службе князя Лешко. Был ли прямой приказ князя идти и грабить купцов, пленные не знали — уровень не тот. Их просто поднял сотник Радогост и погнал в поход, ничего не объясняя. Только когда они разделились с основным отрядом, их командир, полусотник по имени Войбор поставил задачу: обустроить лагерь на берегу Вислы, встать у брода под Гнивом, и не пускать купцов в Данциг.

— Что значит — не пускать? — спросил Сергей у побитого рыжего здоровяка, откликавшегося на имя Доброгост и оказавшегося десятником.

— Ну… Заворачивать всех к берегу, а там убивать и грабить, — опустив глаза в землю ответил тот. — Так полусотник сказал… Каждому долю в трофеях обещал…

Ни о каких франкских купцах пленники, конечно же, не знали.

Больше ничего интересного пленники рассказать не смогли, кроме того, что двое из их отряда все-таки сбежали.

— Стерегите этих покуда, потом решим, что с ними делать, — приказал ярл дозорным, кивая на пленных. — Они могут еще пригодиться нам.

Сергей вернулся на драккар, проверил, как перевязаны раненые и как они себя чувствуют. Остальные хирдманы, тем временем, грузили добычу на корабли.

Когда все стоящие трофеи были собраны, Сергей отдал приказ всем отдыхать.

Ночь прошла спокойно. Утром быстро собрались и выдвинулись дальше.

— Сколько всего взяли? — спросил Сергей у Редферна, своего верного помощника и бывшего нортумбрийского аколита19, исполнявшего в походе, помимо лекаря, еще и роль интенданта, когда оба драккара и трофейные струги отвалили от берега.

— Три мешка серебра марок20 на тридцать весом, пять добрых мечей, четыре десятка топоров и копий, вино, мед, — четко, прямо-таки по-военному, доложил Редферн. — Один струг сгорел дотла и затонул, остальные три Велимир у нас выкупит, Малобуд это пообещал.

— Отлично, припрячем их по пути. Идем дальше, охота продолжается.

Вторая предполагаемая стоянка лехитских разбойников, та, что должна была располагаться неподалеку от сельца То́рунь в устье Древенцы, мелкого притока Вислы, оказалась пустой. Лехиты, видимо, получили весть от беглецов и ушли вглубь леса, либо под защиту Радогоста. Только черные пятна кострищ, да свежеобглоданные кости птиц и оленя напоминали об их недавнем присутствии.

— Ушли, — со вздохом констатировал очевидное Асмунд, осмотрев берег. — Жаль. Хотелось и с этих трофеев получить…

— Это плохо, да, но не из-за трофеев, — покачал головой Сергей. — Они могут предупредить Радогоста, того, что в городище засел. Тогда он подготовится или тоже сбежит.

— Так может, повернем назад? — предложил Малобуд. — Сделали дело, разбили одну шайку, добыча есть — и хватит.

Сергей задумался.

'Действительно, формально мы уже выполнили просьбу князя — наказали лехитов. Но остается главная цель — воевода Радогост, самый крупный отряд, и обещанные двадцать гривен золотом. Да, еще странно, что поморянский воевода не горит желанием отомстить за обиды пшекам. Надо бы присмотреться к нему повнимательнее. Нет ли у Малобуда своего интереса в том, чтобы засыпать дело? Или все же осторожничает?

Так как же поступить? С одной стороны, и правда, можно уходить. Серьезная шайка разбойников разбита, добыча есть, да и люди дороже. Но если не нейтрализовать Радогоста сейчас, он станет костью в горле — соберет новых людей, отомстит, продолжит грабежи. И тогда Данциг и пути к нему не будут безопасными ни для кого. Кроме неизвестных франкских купцов и лехитов, конечно. Нет, так не пойдет, нужна полная победа, чтобы запомнили — разбойничать здесь не выйдет. Это, в первую очередь, и в наших с Олегом интересах.'

— Идем дальше, — озвучил окончательное решение Сергей. — Но осторожно, с дозором впереди.

Сергей послал трех лучших своих разведчиков на легкой лодке вверх по течению. Старшим отправился хольд Торстейн, прозванный Гунгниром21 за свою ловкость в бою с копьем, а с ним Торгрим Черный и Сигвальд Безухий. Проводника, хорошо знающего места, викингам тоже дали — молодого поморянина Милонега. Драккары медленно двинулись вслед за лодкой, прячась под лесистыми берегами.

К вечеру разведчики вернулись к еле ползущим кораблям.

— Есть, — доложил Торстейн, нисколько не запыхавшийся после трудной разведки и долгой гребли, ловко запрыгнув на борт драккара. — В излучине, у Старого леса. Городище на холме, высокий частокол, ворота. Внутри — много народу. Мы насчитали не меньше сотни, а может, и больше. У них луки, копья, щиты. Крепкий хирд. И они ждут — рассадили дозорных на деревьях, думают, что мы не заметим. Мы тоже на дерево забрались, поглядели, что там у них, да как. Ха-ха!

Но Сергею было не до смеха. Он стиснул челюсть. Плохие новости принесли его хирдманы. Штурмовать укрепленное городище с засевшей там сотней воинов — очень плохая идея.

— А река? — спросил он. — Можно ли подойти к городищу с воды?

— Нельзя, — покачал головой Торстейн. — Берег крутой, частокол далеко от воды. Пока будем лезть наверх и скакать по лугу, нас перестреляют как уток. И ворота с другой стороны, к лесу.

— Значит, не в лоб, — сказал Сергей, в голове которого созревал план. — Значит, хитростью брать будем. К берегу, отдохнем перед боем.

Совет состоялся на песчаной косе, к которой пристали корабли на временную стоянку. Сергей начертил палкой на песке схему городища со слов разведчиков, поднял голову и оглядел своих людей.

Хирдманы — суровые викинги в добрых кольчугах, строгие и спокойные нортумбрийцы с луками, веселые скотты с пышными усами и длинными копьями — сидели вокруг костров, варили кашу, чистили оружие. Рядом расположились поморяне Малобуда: два десятка коренастых, широкоплечих воинов с веселыми, но опасными глазами. Их воевода походил на молодого вепря, вошедшего в самую силу — сплошные мышцы без капли лишнего жира, гордый профиль и тяжелые руки, привыкшие к мечу.

— Мы переоденемся в лехитов и войдем в ворота, — сообщил всем Сергей свой план. — Я и еще десять хирдманов. Мы захватим и удержим ворота, пока остальные подоспеют.

— Переодеться в лехитов? Мы их обноски носить будем? — недовольно переспросил Малобуд. — А если узнают по говору? По походке?

— Не узнают, — спокойно ответил Сергей. — В сумерках пойдем, и при нас трое пленных будет. Они сыграют главную роль.

Он достал из мешка лехитский плащ, снятый с их убитого командира, накинул на плечи. Плащ был синий, с вышитой на плече серебряной рысью — лехитским знаком отличия.

— Мы скажем, что бежали с берега, что враги отступили, а мы уцелели и ушли. Пленные подтвердят все в точности, ведь они знают, что, в случае чего, умрут первыми.

Малобуд хмыкнул, покрутил в пальцах трофейный нож.

— А если не поверят? Если сразу стрелы пустят?

— Тогда мы умрем у ворот, — пожал плечами Сергей. — Но лучше умереть с мечом в руке, пытаясь взять крепость, чем жечь факелами запертые ворота, пока нас отстреливают, как куропаток, и поливают кипятком.

Асмунд молча кивнул. Остальные хольды тоже одобрили этот дерзкий план. Они знали, что Сергей — мастер перевоплощения, и не зря в шутку называли его Локи и Янусом22. Примеры уже бывали не раз. Малобуд противился, но кто его слушать-то будет⁈ Он чужой, да и князь приказал ему подчиняться ярлу.

Выбрали десятерых воинов среднего роста, чтобы под лехитскими плащами не слишком выделялись. Поверх своих кольчуг они надели трофейные кожаные куртки с нашитыми железными пластинами, взяли круглые щиты, выкрашенные в красно-белый цвет, нацепили плащи с рысьим знаком и шлемы с бармицами. Сергей примерил шлем убитого командира — тот пришелся впору, только внутренняя подкладка была еще влажной от чужого пота.

Пленников спустили с драккара на берег. Трое лехитов, связанных сыромятными ремнями, стояли на коленях и смотрели в землю. Они видели, как их товарищей убивали. Они знали, что их ждет. Сергей подошел к старшему — рыжему детине с выбитым зубом и распухшей скулой — Доброгосту.

— Ты поможешь нам войти в крепость, — сказал ярл. — Сделаешь, как я скажу, и вы все останетесь жить. Обманешь или закричишь что-нибудь не то — умрешь сразу. Понял?

Рыжий поднял глаза. В них была злоба, но был и страх. Страх победил.

— Понял, — прохрипел он. — Сделаю, что скажешь.

— Если сделаешь хорошо — верну доспехи с оружием, и вы уйдете на все четыре стороны. Обещаю.

Путь до старого городища по реке занял весь остаток дня. Лес по берегам стоял стеной — сосны в три обхвата, огромные, корявые дубы, ольха и осина в низинах. Не зря место называлось Старым Лесом.

Зашли в небольшую заводь и там спрятали за высоким камышом драккары со стругами, выставили охрану из трех дренгов и сошли на берег.

Дорога, натоптанная зверьем и людьми, вилась среди вековых стволов, и в ее колдобинах виднелась вода. Сергей двигался впереди, за ним — его десять воинов, переодетых в лехитов. Следом, на расстоянии выстрела из лука, крались остальные хирдманы и дружинники Малобуда. Договорились так: как только ворота будут в руках у Сергея, он подаст сигнал — три длинных гудка из рога. И тогда основные силы бросятся вперед.

Ночь опустилась на Вислу как черное одеяло. Тусклые звезды, и молодой месяц давали ровно столько света, сколько едва хватало, чтобы различать лишь слабые силуэты идущих людей. В темноте все звуки казались громче — шелест листвы, всплески рыбы в реке, далекий лай собак из городища.

Река Песьеница вынырнула из леса неожиданно — узкая, но глубокая, с темной водой, в которой тускло отражались нависшие ветки. Крепость стояла в излучине, на высоком мысу, с трех сторон омываемая водой. Старое городище — еще пращуры поморян насыпали здесь валы и поставили частокол. Теперь валы обросли мхом, местами осыпались, но стены были подновлены: белели свежие бревна, просмоленные сверху, на углах угадывались две деревянные башенки, выше частокола на две сажени. В башнях смутно маячили фигуры.

— Сторожат, — тихо сказал идущий рядом Бьёрн Корабел. — Не заметят нас?

— Пока не должны, — ответил Сергей, вглядываясь.

Вскоре они вышли на поляну перед валом, теперь уже не таясь. От вала до ворот вел деревянный настил, под которым чернел старый ров, наполненный дождевой водой. Двойные створки ворот из дубовых плах, окованные железом, были заперты. Над ними, на смотровой площадке, стоял человек в шлеме и кольчуге, опершись на длинное копье.

— Стой! — гнусаво приказал он сверху. — Кто идет?

Сергей выдвинулся вперед, поднял руку без оружия. За ним его люди вели троих пленников, у которых руки были связаны, но так, что издалека казалось — они просто идут, скрестив их на груди. В действительности же веревки были спутаны так хитро, что при малейшем рывке затягивались туже.

— Свои! — пробурчал Сергей хриплым голосом, отчаянно шепелявя. — Открывайте! Мы с берега! Наш отряд разбит! Враги пока отступили!

На башне зашевелились. Послышались голоса, ругань. Потом тяжелые шаги по лестнице, и в проеме ворот открылось маленькое окошко — «глазок». В нем показалось чье-то лицо: бородатое, с подбитым глазом и кривым носом.

— Кто старший? — спросил тот же гнусавый голос из-за ворот.

— Я — Войбор, полусотник, — рискнул назвать имя Сергей. Он запомнил его из допроса пленных. Войбор возглавлял тот отряд лехитов, что они разгромили у Гнива. Его плащ и шлем с закрытой бармицей сейчас скрывали личину Сергея. Идеальное прикрытие. — Открывай, Будыш! Или ты не узнал меня?

Имя стражника прошептал ему сзади рыжий пленник. И не соврал. Человек за воротами удивленно крякнул.

— Войбор? А мы думали, побили вас всех. А где остальные?

— Погибли, говорю! Норманны перебили всех, кроме нас! Мы еле ушли! У нас раненые! — Сергей толкнул вперед рыжего пленника. — Вот, Вшеборо́да привели, его стрелой в плечо ранили. Открывай, пока не поздно!

Пленник, которого звали на самом деле вовсе не Вшебородом, а Доброгостом, понял, что от него требуется. Он жалобно застонал, покачнулся и упал на колени — так, чтобы тот, кто смотрит в «глазок», увидел его окровавленное плечо. Кровь была настоящая — ее пустили загодя, легонько полоснув ножом.

— Радогост! — крикнул стражник куда-то вглубь двора. — Там Войбор пришел с берега! Говорит, норманны всех побили!

Послышалось кряхтение и бряцание железа — кто-то спускался вниз со стены, а потом другой, властный голос откуда-то издалека произнес:

— Войбор? А ну-ка, отворяй скорее!

Лязгнул засов. Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы мог пройти один человек. Сергей шагнул внутрь, цепочкой за ним потянулись хирдманы с пленными. Как только все переступили порог, ворота снова захлопнулись.

Двор крепости оказался просторнее, чем думал Сергей. По периметру — длинные рубленые избы, навесы для телег и лошадей, кузница с коптящим горном, колодец с журавлем. Посередине — большое кострище с черными головешками и закопченными вертелами. Наверху вдоль частокола и кое-где у стен и строений сидели или лежали лехиты. Всего во дворе Сергей насчитал около семи десятков — с теми, кто был на стенах и башнях. Много. Больше, чем он ожидал.

Из главной избы, крытой тесом, вышел человек. Высокий, плечистый, с длинными седыми усами, заплетенными в тонкие косички. На нем была хорошая кольчуга из посеребренных колец, на поясе — меч в ножнах, украшенных янтарем. Лицо суровое, с глубокими морщинами, как кора старого дуба, и холодные серые глаза. Радогост. Сергей узнал его по описанию пленных.

— Войбор, — голос сотника звучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь. — Что случилось?

Сергей шагнул вперед, в тень сарая, не снимая, естественно, шлема, и поклонился — как принято у лехитов, приложив правую руку к груди. Внутри у него все сжалось. Одна ошибка, одно неверное слово или движение — и они все погибнут.

— Радогост, — начал он и закашлялся, захрипел. — Горло… перебили… норманны… Их много… две сотни. Напали на нас… Мы бились, но…

Сергей сделал паузу, снова закашлялся.

— Полегли… почти все. Я смог вывести только этих, — он кивнул на своих людей. — Норманны идут… Они будут… скоро.

По двору пробежал ропот. Лехиты зашевелились, хватаясь за оружие, кто-то выругался. Радогост поднял руку — все замолчали.

— Норманны? — переспросил он, глядя на Сергея и пытаясь рассмотреть в темноте его лицо. — Я слышал, это поморяне были. Двое твоих воев прибежали раньше тебя и рассказали.

— Поморяне тоже там были, — прохрипел Сергей. — Но немного, проводники.

Радогост медленно кивнул, потом перевел взгляд на пленников. Увидел рыжего десятника Доброгоста, скорчившегося от боли, нахмурился.

— Доброгост? — узнал он. — Ты жив?

— Едва, — простонал Доброгост, играя свою роль. — Они… они перерезали всех, господин. Бежать надо отсюда…

Радогост приблизился к Сергею, встал вплотную. Сергей почувствовал его дыхание — резкое, с запахом чеснока и старого вина. Сотник посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг спросил:

— А где твой меч, Войбор? Ты всегда носил меч с камнем на навершии.

Сергей замер. Он не знал этого. Пленные ничего не говорили про приметный меч, но терять уже было нечего.

— Сломался в бою, — прохрипел он, не моргнув глазом. — Я взял этот у убитого.

Сергей похлопал по рукояти своего меча — доброго клинка, кованого во Франции, и совсем не похожего на лехитское оружие.

Радогост криво усмехнулся. И в этой усмешке Сергей прочитал все: сотник не поверил, но виду не подал — старый и опытный воин понимал, что его убьют первым, сразу, как только он поднимет тревогу.

— Хорошо, — сказал Радогост. — Отдыхайте, поешьте горячего. После будем говорить о том, как встречать гостей.

Он повернулся и, как ни в чем не бывало, пошел обратно к избе. Сергей сделал шаг назад, к воротам, и в этот момент один из пленников, самый младший из троих, парень лет семнадцати, не выдержал. Страх, боль от ран и побоев, связанные руки — все навалилось разом. Он дернулся, закричал, вырывая веревки из рук Ульфа, одного из молодых хирдманов Сергея:

— Не верь ему, господин! Это не Войбор! Это норманн! Они всех переб…хра-хр…

Парень захрипел, забулькал кровью — Ульф, молниеносным движением выхватив меч, перерезал ему горло.

Все случилось в одно мгновение.

Сергей не раздумывал. Его меч тоже вылетел из ножен раньше, чем затих крик пленника. Лезвие описало дугу и вошло ближайшему стражнику у ворот в горло — чисто, точно, без хруста. Тот осел, захлебываясь кровью, и упал лицом в грязь. Но было поздно, тревогу уже подняли.

Радогост развернулся как пружина. В его руке уже был меч — он выхватил его с такой быстротой, что Сергей только и успел, что поднять щит. Удар пришелся почти в центр, рядом с умбоном, расколов дощатую основу. От силы этого удара Сергей отшатнулся на целый шаг.

— Враг у ворот! — заревел Радогост во весь голос. — Тревога! Норманны! Бей их!

Двор взорвался криками. Лехиты хватали оружие, бежали со всех сторон. Сергей вскинул рог — тот висел у него на шее под кафтаном — и дунул. Три долгих волчьих воя разнеслись над крепостью и лугом, уходя к реке. Сигнал. Сейчас его люди снаружи поймут, что все началось, но им нужно время, чтобы добежать.

— Держать ворота! — заорал Сергей своим. — Асмунд, Ульф, засов!

Закипела схватка.

Орм Длинный уже отбивался от троих лехитов, наседавших с копьями. Его огромный топор, а скорее секира, крушил древки, разил направо и налево. Первый лехит упал с рассеченной головой, второй схватился за разрубленную ключицу, третий, завывая лосем, отскочил без руки.

Ульф с Асмундом прорывались к воротам. Там уже стояли двое стражников с секирами, и один из них успел опустить тяжелый засов, чтобы снова запереть ворота — но Ульф, молодой и бешеный, прыгнул вперед, принял удар секиры на щит и вонзил клинок стражнику под мышку, где доспех не прикрывал. Второго Асмунд ударил ногой в грудь, сбил с ног и добил ударом в горло.

— Засов! — крикнул Сергей, яростно отбиваясь от Радогоста. — Снимайте засов!

Но Радогост не давал ему ни секунды передышки. Старый воин бил жестоко и умело. Его меч танцевал — рубящие удары сменялись колющими, ложные замахи — внезапными сменами уровня и направления. Сергей едва успевал закрываться. Кольчуга на плече уже была рассечена — он даже не заметил, когда это произошло, а под левым нижним ребром саднило — видимо, край вражеского меча все же достал его.

— Ты умрешь здесь, норманн! — рычал Радогост, нанося удар за ударом. — Я твою башку на ворота посажу!

— Посмотрим, — сквозь зубы ответил Сергей и перешел в атаку.

Девять его хирдманов бились как бешеные волки. Они понимали: если не удержат ворота, пока не подойдут основные силы, то все погибнут. Лехитов было вдесятеро больше, и каждый новый удар приносил кому-нибудь новую рану.

Бьёрн Корабел стоял у правой створки ворот и рубил всякого, кто приближался. Его меч работал без остановки — в горло, в пах, в бедро, в колено, в горло. Лехиты падали, но на их место вставали новые. Бьёрн уже получил стрелу в правое плечо — какой-то мерзавец выпустил ее со стены. Викинг не обратил на это внимания, только перебросил меч в левую руку и продолжил рубить.

Торстейн сцепился с двумя здоровенными лехитами в кольчугах. Один махал боевым цепом — железный шар на цепи свистел в воздухе, круша все, до чего дотягивался. Торстейн пропустил удар — шар угодил ему в щит, разнеся в щепы, но сам викинг устоял. Он схватил цепь рукой в кожаной рукавице, рванул на себя, сбил лехита с ног и припечатал его ногой в лицо так, что хрустнули кости. Второго достал коротким копьем — ткнул в шею с такой силой, что наконечник полностью вылез из затылка, перерубив хребет.

Ульф с Асмундом наконец сбросили засов. Тяжелая дубовая балка рухнула на землю. Ворота распахнулись — и в этот миг просвистела стрела, пущенная с башни. Стрела вошла Ульфу в спину, прямо между лопаток. Юноша охнул, упал на колени, но успел крикнуть:

— Ворота… открыты…

Асмунд взревел, как раненый зверь, и бросился на башню, откуда стреляли. Лестница была узкой — двое не разминутся. Он взлетел по ней, сшибая встречных лехитов щитом, и наверху, на смотровой площадке, встретился с лучником. Тот успел выхватить кинжал, но куда ему с этой железкой против Асмунда в ярости. Хольд сломал ему горло одним ударом кулака, приподнял над зубцами стены и швырнул вниз — в ров, наполненный водой. Тело упало с глухим шлепком.

Снаружи уже слышался топот. Как по заказу разошлись тучи, открывая месяц, и Сергей, через распахнутые створки ворот, увидел, как из леса выбегают его хирдманы и дружинники Малобуда. Впереди всех — сам Малобуд, с мечом и топором в руках, борода развевается, рот разинут в боевом крике. За ним — два десятка поморян в кожаных панцирях, с копьями, щитами и мечами. Рядом бежали его, Сергея, хирдманы — рослые, злые, в блестящих кольчугах.

— Вперед! — заорал Малобуд, врываясь в ворота. — Руби их, волки!

Бой закипел с новой силой.

Двор превратился в ад. Крики раненых, лязг железа, хруст костей, предсмертные хрипы — все смешалось в один чудовищный гул. Кровь лилась по грязи, смешиваясь с водой из опрокинутых ведер и конской мочой. Горели факелы на стенах, и в их неровном свете тени сражающихся плясали, как бесы на шабаше.

Поморяне Малобуда бились не хуже северян. Они привыкли к морским налетам, к схваткам на палубах, где неверный шаг в сторону — и ты за бортом. Здесь, на твердой земле, они чувствовали себя даже увереннее. Малобуд пробивался к кузнице, где засела дюжина лехитов с луками. Двое поморян прикрывали его щитами, остальные шли с копьями. Первый лехит упал с пробитой грудью, второй — с разрубленным плечом. Малобуд добрался до кузницы и врубился в самую гущу. Клинок его пел песню смерти: раз — и голова летит, два — и рука повисает на одном сухожилии, три — и человек падает с раскроенным черепом. Молодой воевода не знал пощады.

Хирдманы Сергея действовали слаженно, как морские волки. Они разбились на четверки — так их учили хольды Асмунд и Бьёрн: двое с мечами и щитами впереди, двое с копьями за ними, чтобы добивать тех, кого первые сбили с ног. Тактика работала безотказно. Лехиты, привыкшие к одиночным схваткам и наскокам из леса, не могли противостоять организованному строю. Они лезли напролом и падали замертво.

Но лехитов было много. Очень много. Сергей, отбиваясь от Радогоста, успел насчитать не менее семидесяти — а может, и восемь, девять десятков. Это было слишком. Даже если его хирд и поморяне перебьют половину, вторая половина задавит числом. Нужно было ломать их дух. Нужно было убить Радогоста. Прямо сейчас.

Они сражались уже несколько минут — вечность для боя, где секунды решают, кому жить, а кому умереть. Сергей чувствовал, как усталость наливает свинцом руки, как дыхание становится хриплым и коротким. Радогост был старше, но не слабее. Его удары оставались точными, а движения экономными. Опытный лехит берег силы, в отличие от Сергея, который вложил в первые минуты боя слишком много ярости.

— Ты силен, норманн, — проговорил Радогост, делая шаг назад, чтобы перевести дух. — Но молод, а молодость платит за дерзость кровью.

— Моя кровь прольется не сегодня, — ответил Сергей, опуская меч. Он тоже сделал шаг назад — якобы передохнуть. На самом деле он заметил кое-что. Позади Радогоста, в трех шагах, стояла колода для рубки дров и из нее торчал топор. Небольшой, но тяжелый, с широким лезвием.

Сергей перевел взгляд на Радогоста. Тот усмехнулся, поднял меч для нового удара, рубящего сверху вниз, в макушку. Обычный прием для лехитов: размах, шаг вперед, обрушить клинок. Сергей ждал этого.

Радогост шагнул. Его меч пошел вниз. И в этот момент Сергей не стал подставлять щит — он его бросил в ноги врага и упал. Упал на колено, уходя из-под удара, и одновременно выбросил неожиданно опустевшую руку вперед, целясь не в противника, а за его спину. Пальцы схватили рукоять топора, дернули его на себя.

Радогост понял, что промахнулся, когда лезвие его меча вонзилось в землю в том месте, где только что была голова ярла. Он попытался выдернуть клинок, но тот застрял в глине — на полсекунды, но этого хватило.

Сергей взмахнул подхваченным топором. Удар пришелся в левую ногу Радогоста, чуть выше колена. Лезвие перерубило кольчужные кольца, полоснуло по бедру. Кровь брызнула фонтаном. Радогост взвыл, покачнулся, но устоял. Он все же вырвал меч из земли и попытался ударить снова, уже не рубящим, а колющим в живот.

Сергей отбил удар обухом топора и меч отклонился. Ярл вскочил на ноги, отшвырнул топор и взял меч в обе руки. Радогост хромал, из левой ноги текла кровь, оставляя черный след на грязи, но глаза его горели. Он знал, что умирает и хотел увести с собой врага.

— Хорошо умеешь биться, северянин, — прошипел сотник, сплевывая кровь — видимо, в суматохе ему разбили губу. — Но я убью тебя даже раненый.

— Попробуй, — сказал Сергей и пошел вперед.

Они сошлись в последний раз. Радогост бил отчаянно, не жалея себя. Его меч свистел в воздухе, нанося удары один за другим. Сергей уходил, уклонялся, отбивал. Лезвие Радогоста чиркнуло ему по шлему, сбив его набок, полоснуло самым кончиком по щеке. Сергей почувствовал, как по лицу потекла теплая кровь, но не останавливался — колол и рубил. Он ждал момента.

И момент настал. Радогост, ослабев от потери крови, замахнулся слишком широко и открыл правый бок. Сергей нырнул под меч, сократил дистанцию и всадил свой клинок лехиту под ребра — по самую рукоять, вверх, разрывая легкое и сердце.

Радогост замер. Его меч выпал из ослабевших пальцев. Он посмотрел на Сергея с удивлением, так, как смотрит старый лесной зверь, понявший, что этот охотник оказался сильнее, и медленно осел на землю, сжимая рукой рану, из которой хлестала яркая алая кровь.

Сергей выдернул меч. Радогост упал на спину, глядя в ночное небо. Там кое-где сверкали звезды, и двор подсвечивался молодым месяцем. Сотник вздохнул последний раз и затих.

— Радогост пал! — заорал Сергей, срывая с головы сбитый шлем и поднимая над собой окровавленный меч. — Ваш вождь мертв! Бросайте оружие!

Голос его прокатился над двором, перекрывая шум битвы. Лехиты, которые еще сражались, оглянулись, увидели своего сотника, лежащего в луже крови. Кто-то дрогнул и опустил меч, кто-то побежал к стенам, пытаясь перелезть через частокол и уйти в лес. Но большинство — те, у кого еще осталась гордость или отчаяние — бросились к Сергею с криками ярости.

— За Радогоста! — взвыл молодой лехит с татуировкой на лице, кидаясь на Сергея с секирой.

Он встретил врага мечом. Блок, уход, встречный удар в живот — и лехит сложился пополам. Второй попытался ударить копьем со спины, но Асмунд, вовремя подоспевший, снес ему голову топором. Третьего зарубил Орм, четвертого закололи двое поморян, пятый и шестой побежали — но их догнали стрелы.

Бой длился еще недолго. Минут десять, не больше. Когда последний лехит, прижатый к стене, бросил оружие и поднял руки, во дворе воцарилась странная тишина, нарушаемая только стонами раненых и хрипами умирающих.

Сергей обвел усталым взглядом поле боя. Он увидел Ульфа, лежащего лицом в грязи у ворот — стрела в спине так и торчала. Увидел двух поморян, которые сжимали свое оружие, мертвые, с десятком ран на каждого. Увидел Сигвальда, сидящего у колодца и перевязывающего себе плечо — живой, хоть и бледен как полотно. Увидел Асмунда, который молча пинал труп лехитского лучника.

— Считать потери будем позже, — сказал Малобуд, подходя к Сергею. Воевода был весь в крови — своей и чужой. На его лбу зияла глубокая царапина, левое ухо было разорвано, но он улыбался. — Крепость наша, ярл. Ты сделал это, твоя хитрость сработала.

— Сработала, — тихо ответил Сергей, глядя на тело Радогоста. Старый воин лежал с открытыми глазами, и узкий серп месяца отражался в его мертвых зрачках. — Он был достойным врагом.

— Достойным? — Малобуд сплюнул. — Разбойник он был. И получил по заслугам.

Сергей не стал спорить. Он подошел к телу, нагнулся и закрыл Радогосту глаза. Потом выпрямился, вытер меч о плащ мертвого сотника и вложил клинок в ножны.

— Обыскать крепость, — приказал Сергей. — Раненых перевязать, убитых собрать. Пленных в избу под замок — утром будем решать, что с ними делать.

— А с этими? — Орм Длинный кивнул на двух пленников с берега — рыжего Доброгоста и того, что помоложе. Они стояли на коленях, связанные, с белыми от ужаса лицами.

Сергей посмотрел на них. Вспомнил юного лехита, который закричал, предав их всех. Тот уже давно был мертв. А эти двое молчали, может потому, что поняли — лучше молчать, чем кричать.

— Их пока не трогать, посадить отдельно от остальных, — сказал Сергей. — Может, пригодятся для чего. Или расскажут, где Радогост спрятал награбленное.

Он повернулся и пошел к главной избе, где еще горели жировые светильники. На пороге остановился, оглянулся. Лужи крови, мертвые тела, сломанное оружие, разбитые щиты. И над всем этим — черный дым от факелов, уходящий в иссиня-черное ночное небо.

Тяжело вздохнув, Сергей перешагнул через порог. В избе было тепло. На столе лежал пергамент с начертанной картой Вислы с пометками на старофранцузском — где какие поселения, где броды, где удобные места для засад. А карту-то франки для этих разбойников подготовили, собаки! Готовились пакостить с умом…

Рядом стояла серебряная чаша с недопитым вином. Сергей взял ее, поднес к губам и отпил. Вино было кислым, но сейчас оно показалось ему нектаром.

Он жив. И крепость его.

Ночь постепенно рассеивалась над городищем, но лес вокруг затих — даже птицы боялись подать голос после того, что случилось в крепости.

Горели костры, и в их огне воины провожали в последний путь своих убитых товарищей. Северяне по своему обычаю — с мечом в руке и с камнем на груди, чтобы душа нашла дорогу в Вальхаллу, а поморяне по-своему — клали тела на погребальный костер из сосновых ветвей и пускали стрелы с огнем.

Сергей сидел на крыльце главной избы и смотрел, как огонь пожирает тела его друзей. Рядом присел Малобуд. Оба молчали, думая каждый о своем.

Наконец воевода сказал:

— Девять моих полегло. Трое тяжело ранены. Еще трое — так, царапины.

— У меня двое раненых, не знаю, выживут ли, и пятеро убитых, — ответил Сергей. — И Ульф. Он был хорошим воином.

— Был, — согласился Малобуд. — Но он умер, открыв нам ворота. Это славная смерть.

Сергей кивнул. Потом спросил:

— Сколько лехитов перебили?

— Семьдесят два трупа насчитали, еще пятнадцать в плену. Остальные разбежались по лесу — человек двадцать, не больше. Далеко не уйдут без оружия и без вожака.

— Радогост был для них батькой, лидером, — заметил Сергей. — Без него они станут шайкой татей, могут начать совсем зверства творить. Добьете их сами в течение лета, если не уйдут с Вислы.

Малобуд хмыкнул, махнул рукой, соглашаясь, а потом похлопал ярла по плечу своей тяжелой ладонью.

— Ты хорошо придумал, ярл, с хитростью. Зря я с тобой спорил.

— Я знаю, — ответил Сергей. — Хитрость — это не трусость, это умение побеждать, не теряя лишней крови своих людей.

Он замолчал, глядя на звезды, которые одна за другой зажигались над Старым лесом. Здесь, на Висле, среди чужих лесов и враждебных племен, он смог найти достойную цель — не просто грабить и убивать, а помогать князю Велимиру строить порядок, дать достойный отпор врагу, сделать так, чтобы купцы могли спокойно везти товары, а рыбаки — выходить в реку или море, не боясь, что их перережут ночью.

Он знал, что сегодняшняя победа — это очень хорошее начало дружбы с Велимиром и Данцигом. Именно такую цель ставил перед Сергеем его друг Олег, князь полоцкий, и Сергей ее выполнил блестяще.

Завтра будет новый день, а пока — ночь и тишина. И запах крови, который никогда не выветрится из этого двора, сколько ни отмывай его дождями.

Сергей допил вино, встал и пошел проверять караулы. Война не кончается с рассветом, нужно быть начеку всегда.

Утро застало Сергея сидящим на бревне у распахнутых ворот городища. Он горевал о потерях. Много, слишком много боевых товарищей погибло в ночной схватке. Но добыча — серебро, доспехи, оружие, припасы — оправдывала риск.

Подошел Асмунд с докладом.

— Радогосту отрубили голову, залили в бочонке медом, чтобы доставить князю Велимиру как доказательство. Сколько там гривен золотом за голову? — усмехнулся викинг. — А, двадцать — такая была цена.

— Князь заплатит, — устало ответил Сергей. — А теперь пора возвращаться в Данциг, мы сделали все, что должны были сделать. Весла на воду.

Обратный путь был медленнее — раненые требовали покоя, да и добыча отягощала корабли. Но когда драккары показались в виду Данцига, на берегу поднялся крик. Весь город вышел встречать победителей.

Велимир, увидев голову Радогоста, аж всплакнул от радости. Он обнял Сергея, расцеловал.

— Ты не гость, ты брат! — сказал он. — Все, что я обещал, ты получишь. И еще добавлю сверху! Отныне твои драккары всегда могут стоять в гавани без пошлины, а твои купцы — торговать свободно. Подворье для вас я тоже нашел, посмотришь потом.

Сергей кивнул, принимая благодарность. Задача Олега выполнена полностью. Но думал он уже о другом. В его голове рождался новый план — как использовать этот успех, чтобы укрепить положение Олега на «пути из варяг в греки», как наладить постоянную почту между Данцигом и Полоцком, как создать то, чего пока не было в этом мире — настоящую торгово-военную федерацию от Балтики до Черного моря. Думал Сергей и еще об одном — франки ответят за гибель его товарищей, обязательно ответят.

Из пиршественного зала княжьего терема послышались голоса — его хирд пел песню о победе. Сергей улыбнулся, и вошел в дом. Ему тут же налили ковш меда и положили свиную рульку на блюдо. Теперь можно и расслабиться!

Впереди их ждало продолжение похода и, уж точно, новые приключения.

Утренний туман еще цеплялся за черные воды фьорда, когда из его молочной пелены вынырнули три призрака — длинные, низкие, зловещие в своей молчаливой грации. Драккары скользили без единого всплеска, словно тени хищных рыб, их драконьи головы, позолоченные первыми лучами солнца, смотрели на спящий берег янтарными глазницами. На бортах, обшитых вычерненным дубом, стояли фигуры в кольчугах, с которых туман стекал, как слезы; их щиты, висевшие на бортах, пестрели кроваво-красными, охристыми и угольно-черными знаками — оберегами, охранными рунами и изображениями молота Тора. Воздух был холоден и звонок, пах морской солью, водорослями и запахом просмоленных канатов.

— Греби тише, тролли волосатые, — прошипел ярл Рауд, положив ладонь на рукоять своего меча, украшенную серебряными змеями. — Пусть они проснутся от наших криков, а не от скрипа уключин.

Весла погружались в воду почти беззвучно. На берегу, за частоколом из заостренных бревен, виднелись крыши домов, покрытые дерном, из труб которых пока еще не поднимался утренний дым. Только лай собак нарушал тишину, да крик чайки над самой водой.

Когда кили драккаров с глухим скрежетом врезались в гальку берега, Рауд первым спрыгнул в ледяную воду, не чувствуя холода — в жилах его горел огонь давно лелеемой мести. За ним, как темный поток, молча хлынули остальные — восемь десятков головорезов, чьи лица были испещрены шрамами и синей краской.

Сторожевой на вышке заметил нападавших только когда они выскочили из тумана, уже шагах в тридцати от частокола. Он тотчас же дико закричал:

— Враги у ворот!

В ту же секунду стрела пронзила горло крикуна и он, нелепо размахивая руками, как сломанная кукла, полетел вниз, к подножию частокола.

— За Одина! За золото и славу! — проревел Рауд, выхватывая длинный меч, и этот крик разорвал утреннюю тишину, как тонкую ткань.

За частоколом уже поднялась тревога. Забили в колотушку — глухо, тревожно. Послышались крики, топот, детский плач. На стене замелькали фигуры.

— К оружию! Нападение! — донесся оттуда хриплый голос.

Стрелы защитников с шипящим шелестом полетели со стен, вонзились в щиты и нашли свою первую жертву — один из нападавших викингов, молодой рыжебородый гигант по имени Торгрим, захрипел, схватившись за горло, из которого торчало оперенное древко. Он рухнул на камни, окрашивая гальку багрянцем.

— Щиты! — рявкнул Рауд, и воины сомкнули стену из перекрывающихся досок, продолжая двигаться к частоколу. Стрелы забарабанили по дереву, как ливень. — Вперед, к стене! Готовьте лестницы!

Над частоколом показались защитники — человек тридцать, кто в простых кожаных доспехах, с топорами и копьями, а кто и в кольчугах с мечами. Их привел сам местный ярл Ормарр — седой, могучий, с медвежьей шкурой на плечах и двуручным топором-бродексом в руках.

— Сволочь морская! — заревел он, высунувшись над частоколом по пояс и узнав Рауда. — Я тебе череп расколю, как орех!

Рауд лишь усмехнулся, обнажив крепкие желтые зубы.

— Попробуй, старый пес! Твоя младшая жена сегодня будет греть мою постель, а старшая — мыть мне ноги!

Лестницы с глухим стуком прислонились к частоколу. Викинги полезли вверх, отбиваясь щитами от ударов копий. Один из защитников, длинноволосый юнец, яростно толкал лестницу, пытаясь ее опрокинуть, но снизу ему в живот вонзилось копье, и он с тихим стоном рухнул со стены назад, внутрь двора.

Первым на стене оказался голый по пояс берсерк Ульф — голова его была гладко выбрита, все тело покрывали татуировки рун. Он сражался двумя топорами, вращая ими, как мельничными лопастями, и вокруг него возникала площадка смерти: отрубленная рука с топором еще дергалась у его ног, кровь брызгала на бревна частокола. Красные глаза берсерка были пусты и безумны — он пел боевую песнь, хриплую и монотонную.

— Ульф! Ворота! — крикнул ему Рауд, уже стоявший на стене и отбивающий удары сразу двух яростно наседавших воинов.

Берсерк послушно сиганул вниз с частокола, внутрь усадьбы, и рванул к тяжелым дубовым воротам. За ним устремились еще пятеро нападавших. У ворот закипела яростная схватка. Местный воин, могучий, как бык, отбивался двуручным молотом, ломая кости и щиты врагов. Один из викингов упал с размозженным черепом, но следующий вонзил защитнику копье под мышку, туда, где не было доспеха. Воин захрипел, выпустил молот из рук и грузно осел на вытоптанную землю.

Ульф, не останавливаясь, ударил топором в заклиненный засов ворот — раз, другой. Дуб треснул. Снаружи уже били тараном — толстенным стволом свежесрубленной сосны. С третьего удара засов лопнул, и ворота с грохотом распахнулись внутрь.

Толпа викингов хлынула в пролом, как вода через прорванную плотину. Битва распалась на десятки отдельных схваток. Звенели мечи о щиты, хрустели кости под ударами топоров, слышались предсмертные хрипы и яростные крики. Воздух гудел, как улей, и моментально пропитался запахом крови, пота и страха.

Ярл Ормарр, отбросив нескольких нападавших, увидел Рауда. Их взгляды встретились сквозь дымку и хаос.

— Ты! — проревел Ормарр. — Я знал, что это твои следы! Ты убил моего старшего сына у Скал Ворона!

— Он умер, как глупый тюлень! — крикнул в ответ Рауд, расчищая своим мечом путь к ярлу. — И ты тоже умрешь, как старый баран!

Ярлы сошлись в центре площади, у большого амбара. Вокруг них в одно мгновение образовалось пустое пространство — даже в пылу боя воины уважали поединок вождей. Ормарр взмахнул своим огромным бродексом, удар был страшен и быстр, но Рауд ловко отскочил, и широкое лезвие со свистом рассекло воздух, бесполезно воткнувшись в землю. Рауд тут же ответил выпадом меча, клинок скользнул по кольчуге Ормарра, оставив, однако, на ней лишь серебристую царапину — дорогая броня выдержала.

— Мой меч пьет кровь сильнее твоего! — издевался Рауд, кружа вокруг противника.

— Твое остроумие тупее твоего клинка! — прорычал Ормарр в ответ, снова атакуя.

Их оружие соударялось, высекая снопы искр. Ормарр был сильнее и опытнее, но Рауд — моложе, быстрее и хитрее. Он заметил, что старый ярл прихрамывает на правую ногу — старая рана давала о себе знать. Улучив момент, когда топор снова вонзился в землю, Рауд бросился вперед, но не для удара, а для подсечки. Его нога метнулась к колену Ормарра. Тот пошатнулся, и в этот миг меч Рауда, словно серебряная молния, нашел свою цель — прошел ровно под краем шлема, вонзившись в затылок ярла.

Ормарр замер, широко раскрыв глаза. Из его рта хлынула алая струя, окрашивая седую бороду. Он попытался что-то сказать, но издал лишь булькающий звук. Затем рухнул на колени, а потом — лицом в грязь, уткнувшись в землю, которую защищал всю жизнь.

— Ярл пал! — закричал Рауд, поднимая окровавленный меч. — Сопротивление бессмысленно!

С падением вождя дух большинства защитников был сломлен. Одни побежали к стене, чтобы перелезть через нее и добраться до лодок, другие просто бросали оружие наземь, пытаясь спасти свои жизни и жизни семей. Но викинги Рауда были безжалостны. Деревня превратилась в настоящий ад, как его описывают христианские жрецы, черные воро́ны, как их зовут викинги. Горели дома, и черный дым стлался по земле, смешиваясь с туманом. Слышались крики женщин, которых тащили за волосы, плач детей, приглушенные удары и хриплые победные возгласы.

Главный дом ярла, длинный и высокий, с резными столбами у входа, еще держался. У его дверей собралась последняя горстка защитников — близких родичей Ормарра, решивших, что лучше умереть с оружием в руках, чем сдаться кровному врагу.

— Сокрушим их! — велел Рауд, и викинги пошли на последний приступ.

Бой в тесном пространстве у входа был жестоким и коротким. Дрались вплотную, дыша друг другу в самые лица, чувствуя брызги чужой крови.

Закончив с защитниками у входа, викинги подступили к запертой изнутри двери. Ульф, с берсерочьей пеной ярости на бороде, выломал наконец дверь ударом топора.

Внутри большого зала, в свете от проема двери, стояла женщина — старшая жена Ормарра, все еще красивая, высокая и гордая, с седыми волосами, заплетенными в сложную косу. В руках она держала длинный нож. За женщиной прятались две девочки-подростка.

— Не троньте моих дочерей, — сказала она голосом, в котором дрожь страха заглушалась ледяным достоинством. — Берите, что хотите, но оставьте их.

Рауд, шагнув вперед, окинул взглядом зал. Богатый дом — ковры, сундуки, оружие на стенах, серебряная посуда на полках и столах. Ярл Ормарр много походил в вики, и они были явно удачными. Жажда наживы на мгновение погасила ярость в глазах Рауда.

— Все это теперь мое, — процедил он. — И ты тоже. Убери нож, женщина. Ты будешь жить.

Она выпрямилась еще больше, и в ее глазах вспыхнул огонь ненависти.

— Лучше смерть, чем твоя постель, пес.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, гордая женщина повернула нож и вонзила его себе в сердце. Тело ее осело на пол тихо и величественно, как падает срубленное дерево. Девочки вскрикнули, бросились к ней, но викинги уже схватили их.

Рауд нахмурился, но лишь на мгновение. Смерть женщины была досадной, но не более.

— Обыскать все! — приказал он. — Золото, серебро, меха, оружие! Все, что можно унести! Остальное — предать огню! Да, где-то прячется младшая жена Ормарра — ее привести ко мне в целости!

Разграбление длилось до полудня. Викинги, словно стая прожорливых волков, рыскали по дымящимся руинам, вытаскивая из-под обломков сундуки, срывая с убитых украшения, сгоняя в группы плачущих пленников — молодых женщин и крепких мужчин, которые станут трэлями. В воздухе висел сладковато-горький запах гари, крови и страха. Вороны уже слетались на пир, каркая на обгоревших крышах.

Рауд стоял на возвышении у разбитых ворот, наблюдая, как его люди грузят награбленное на драккары. На ярле теперь была медвежья шкура Ормарра, а на поясе болтался его бродекс — трофей победителя.

— Хороший фьорд, — сказал он, обращаясь к своему кормчему Асвальду, коренастому воину с лицом, изуродованным шрамом. — Удобная гавань. Жаль, что нельзя обосноваться здесь. Может, когда-нибудь вернемся сюда, когда все утихнет или конунг Харальд23 сдохнет. Построим свой гард.

Кормчий хрипло рассмеялся.

— А духи убитых? Они будут приходить к нам по ночам и шептать гадости, — скрипучим голосом заметил кормчий.

— Пусть шепчут, — усмехнулся Рауд. — Мы слыхали и не такое. Нам нужны свои земли. И богатство. А Ормарр и эти духи… они были слабы.

Ярл бросил последний взгляд на дымящиеся руины, на тела, усеявшие усадьбу, на темные, кровавые пятна на земле, которые моросящий дождь уже начал медленно смывать.

Младшую жену погибшего ярла Ормарра вместе с их сынишкой так и не нашли. Видать, успела сбежать девка. Но Рауда это уже мало заботило — он сделал свое черное дело.

Ярл развернулся и пошел к своему драккару, где его ждали новые земли, новые битвы и новая слава, написанная кровью и огнем. Он уже ничего не боялся, переступив черту закона. А за кормой, в серебристой воде фьорда, уже отражалось багровое солнце, медленно клонящееся к вершинам черных скал, будто сама природа отворачивалась от увиденного ужаса.

Три дракона ярла Рауда, нагруженные до предела, словно жадные пиявки, наполненные кровью чужой земли, вышли из тихой западни разоренного фьорда в открытые объятия Северного моря. Первые часы плавания были благодатны. Ветер, легкий и упругий, наполнял квадратные паруса, разрисованные цветами смерти — кроваво-красными, чередующимися с черными, полосами. Волны ласково облизывали дубовые борта, солнце, бледное и холодное, бросало алмазные блики на темную, свинцовую воду.

Викинги, перевязывая между делом полученные в недавней схватке раны, делили первую добычу — браслеты, монеты, кольца, то есть то, что можно было посчитать очень быстро. Остальную поживу, такую как меха, утварь, железные изделия, оружие и трэлей, ярл с кормчим и хольдами посчитают позже, а затем выгодно продадут и по-честному раздадут всем викингам их доли согласно рангам и заслугам.

Смех и радостные крики викингов наполняли воздух дерзкой беспечностью, рожденной недавней победой и полными желудками.

Но северные воды коварны. Они прощают дерзость, лишь чтобы потом явить всю свою бездонную ярость.

Сперва это был лишь тонкий свист в снастях, учащенное хлопанье парусов, холодный порыв ветра с севера, откуда приходит ледяное дыхание Нифльхейма, ледяного обиталища йотунов. Потом солнце скрылось за рваной, серой пеленой туч, налетевших с невероятной скоростью. Воздух сгустился, стал тяжелым и влажным, пахнущим озоном и грозой.

— Шквал с севера! — гаркнул впередсмотрящий, цепляясь за мачту. — Готовьтесь!

И тут море взбесилось.

Небо разверзлось, хлынул ледяной, режущий дождь, смешанный с крупными градинами. Ветер перестал быть ветром — он превратился в ревущую стену, несущуюся из самой преисподней. Он выл в ушах, вырывая слова изо рта, слепил глаза соленой пеной и дождем. Волны, еще недавно ласковые, вздыбились черными, как деготь, горами с пенистыми, бешеными вершинами. Они обрушивались на драккары не просто с силой, а с мстительным, разумным злорадством.

— Это Ран! Великанша зовет нас в гости! — проревел сквозь грохот кормчий Асвальд, вцепившись в рулевое весло обеими руками. Его суставы побелели от напряжения. Драккар под ногами взлетал на водяной склон, казалось, касаясь носовой фигурой низкого неба, а потом проваливался в черную, бурлящую бездну, где с обеих сторон нависали водяные стены, готовые сомкнуться и похоронить всех навеки.

Это была не просто буря. Это была охота. Яростная, личная охота высших сил на ярла, его хирд и драккары, словно сама великанша Ран, хозяйка морских глубин, раскинула свои безжалостные сети, чтобы поймать дерзких смертных, посмевших обокрасть ее владения. Ее пальцами были водовороты, внезапно разверзающиеся под килем, ее дыханием — шквалы, рвущие паруса в клочья, ее смехом — раскаты грома, сотрясавшие самые небеса.

Драккар «Воронья Кровь», на котором плыл Рауд, накренился под таким ударом волны, что борта почти коснулись бурлящей воды. Яркий щит, висевший на борту, сорвался и унесся в пену. С криком полетел за борт молодой воин — его имя утонуло в реве стихии прежде, чем он сам исчез в черной пасти пучины.

— Греби! Греби, тролли волосатые, если вам жизни дороги! Все на весла! — не своим голосом кричал Рауд, ставший почти что одержимым — так безумно и одновременно яростно выглядели его выпученные глаза и оскаленная, бородатая пасть. Да, в такое смертельно опасное мгновение он стал не просто смертным, а берсерком, борющимся за глоток воздуха.

Но весла были бессильны. Их ломало, как соломинки, или они беспомощно били по воде, не в силах спорить с волей разбушевавшегося океана. Второй драккар, «Секира Бури», на мгновение показался на гребне соседней волны — его мачта была сломана, парус волочился за кормой по воде, как саван. Потом драккар скрылся за водяной стеной. Все замерли в ужасе, ожидая, что он уже и не появится. Но корабль, словно пробка, вынырнул, полузатопленный, люди на нем цеплялись за борта, отчаянно вычерпывая воду чем попало — ведрами, шлемами, ладонями. Третьего корабля среди бушующего моря и вовсе видно не было — наверняка потонул уже…

На «Вороньей Крови» ситуация была немногим лучше, чем на «Секире». Мачта треснула и упала вдоль борта, с грохотом ломая румы и весла, руки, ноги и спины людей. От удара волны́ разъехалось несколько досок обшивки, и ледяная вода хлынула внутрь драккара, хлеща по ногам, заливая мешки с добычей.

— Мы тонем! Сети Ран затягивают нас! — завопил кто-то из особо впечатлительных хирдманов, и в этом крике был леденящий душу ужас, против которого бессильна любая храбрость.

Рауд, стоя по пояс в ледяной воде, с лицом, искаженным не страхом, а яростной решимостью, оглядел свое гибнущее детище. Его взгляд упал на корму корабля, где, прикованные железными цепями, сидели пленники — две дюжины трэлей, захваченных в деревне ярла Ормарра. Они жались друг к другу, широко раскрыв от ужаса глаза, моляще глядя на небо, которое стало их палачом.

И в голове Рауда, отточенной годами выживания в жестоком мире, вспыхнула мысль, древняя, как само море, и жестокая, как его глубины. Жертва. Море требовало жертвы. Ран, алчная великанша, должна получить свою дань, чтобы выпустить добычу из сетей.

— Трэлей за борт! — проревел ярл, и его голос, низкий и хриплый, пересилил на мгновение вой ветра. — Ран хочет дани! Море должно быть умилостивлено!

Наступило краткое, жуткое молчание, нарушаемое только ревом стихии. Воины поняли. В их глазах мелькнула тень — не жалости, нет, а простого человеческого узнавания чужой обреченности. Но следом пришло холодное, железное согласие. Это был закон, закон выживания.

Берсерк Ульф первым шагнул к пленникам. Его лицо было каменным, лишенным любых эмоций.

— Встать. Ваш час пришел.

Последовали крики, мольбы, попытки сопротивления. Но что могли сделать изможденные, избитые, скованные цепями рабы против воинов с оружием? Оковы отцепили от бортов. Одного за другим, без злобы, но и без колебаний, викинги поднимали трэлей и швыряли за борт, в объятия вздыбленной пены.

— Прими наш дар, Ран! Возьми их и отпусти нас! — кричал Рауд, воздевая бродекс Ормарра к небу.

Жертвы исчезали в пучине мгновенно, их последние вопли тонули в грохоте волн. Одного юношу, почти мальчика, на какое-то мгновение вырвавшегося из цепких лап викингов, волна смыла сама, словно гигантская рука забрала причитающееся.

И произошло нечто, чего нельзя объяснить, но что видели все выжившие. После того как последний трэль, почти старик с седой бородой, беззвучно скрылся под водой, ярость шторма словно сделала паузу. Ветер не утих, но его рев потерял ту самую безумную, личностную ноту преследования. Волны не уменьшились, но их удары стали чуть более предсказуемыми, не стремящимися сомкнуться именно над драккарами. Темная завеса дождя как будто поредела, и на западе, там, где море соединялось с небесами, показалась узкая полоска грязно-желтого света.

— Гребите! К йотунам разбитые весла, используйте любые обломки, доски, щиты! К берегу! — снова закричал Рауд, чувствуя, как в жилах вместо ледяной воды побежала слабая струйка надежды.

Они гребли, как одержимые, вычерпывали воду, латали дыры плащами и кусками парусины. «Секира Бури», полузатопленная, двигалась рядом с «Вороньей Кровью», едва держась на плаву. За ними медленно полз и третий драккар, «Тангриснир24», о котором ярл уже было подумал, что тот погиб. Казалось, прошли часы, а может, целая вечность, пока впереди, сквозь пелену брызг и ливня, не вырисовался темный, зубчатый силуэт — скалы. А между ними открылся спасительный, узкий, как щель, вход в тихую воду.

С последними силами, на одних молитвах к Тору и тихих насмешках над уже отступившей Ран, получившей свою добычу, три израненных дракона вползли в спасительную бухту. Здесь вода была почти спокойна, лишь покрыта рябью от дождя. Волны с ревом разбивались о внешние скалы, охраняя покой этой маленькой лагуны.

Корабли, едва не разваливаясь, пристали к каменистому берегу. Люди валились с них на землю, не в силах пошевелиться, задыхаясь от кашля и благодарных слез, которые тут же смывал дождь.

Буря стихла так же быстро, как и началась. Тучи понеслись прочь, открывая бледное, изможденное северное небо. Наступила тишина, оглушительная после часов адского грохота, нарушаемая лишь шумом прибоя за скалами и тяжелым дыханием выживших.

Рауд поднялся с земли. Его тело ныло от недавних нечеловеческих усилий и холода, но в груди горел огонь. Он обвел взглядом свою потрепанную, но живую дружину и три драконьих остова, выброшенных на берег, словно киты.

— Мы живы, — просто сказал он, и в этих словах была целая драпа25. — Ран взяла свою дань, но отпустила нас. Теперь нам нужны огонь, сухая одежда и крепкие руки. Мы починим корабли, залечим раны. А потом… — ярл посмотрел на море, уже успокаивающееся, но все еще серое и грозное. — Потом мы снова покажем морю, кто здесь хозяин!

И в маленькой, безвестной бухте, пахнущей солью, водорослями и дымом первых, с трудом разожженных костров, началась кропотливая работа — починка драккаров, сменяемая коротким отдыхом с тихими разговорами среди тех, кто вместе заглянул в бездну и вместе отшатнулся от ее края.

Солнце стояло в зените, когда два корабля вошли в просторную гавань Роскилле-фьорда. Первым шел драккар Ратибора — длинный, узкий, стремительный, с высокими бортами. Нос его венчала искусно вырезанная голова хищного кречета с янтарными глазами. Следом, чуть приотстав, легко вздымала воду снекка с серебристым волком на носу, которой управлял дядька Торир, чья седая борода развевалась на ветру как боевой стяг.

Воевода, он же ярл, Ратибор, которого в северных землях звали Варди Хвидфальк — Белый Кречет, — стоял на носу, вглядываясь в очертания поселения. Высокий, сухощавый, с острыми скулами и цепкими глазами цвета балтийской глубины, он казался воплощением той самой птицы, чье имя носил. Рядом с ним, переваливаясь с ноги на ногу, стоял Аудульф — махина с соломенной бородищей и плечами такой ширины, что загораживал полгоризонта. Третьим был Беляй — или Исбьёрн, как называл его когда-то в свои нечастые визиты в Альдейгью отец за светлые, почти белые волосы и холодное спокойствие в любой ситуации.

На корме снекки, у руля, стоял дядька Торир. Старый хирдман, переживший нескольких конунгов с ярлами и множество битв, сам был по происхождению отсюда, из Роскилле, но осел в Полоцке, или Пальтескье, и в хирде Ратибора занимал не последнее место, быв кем-то вроде мудрого советника и даже наставника.

Сейчас он щурился на солнце и ворчал себе под нос что-то про молодежь, которая вечно впутывается в истории, а старикам расхлебывать.

— Смотрите, Роскилле, — коротко бросил Ратибор. — Приехали.

— Смотреть тут особенно нечего, — отозвался Аудульф, окидывая взглядом небогатые строения на берегу. — Дыра дырой.

— Зато почти что моя дыра, — неожиданно тепло сказал Беляй. Голос его, низкий и чуть хрипловатый, дрогнул. — Здесь мой отец родился. Он много рассказывал нам с братьями про этот гард. Сам я здесь, конечно, никогда не бывал, но…

— Ты и Альдейгье неплохо откормился, а уж в Полоцке — и подавно, — хмыкнул Аудульф. — Вон вымахал, морж моржом.

Беляй не ответил. Он смотрел на берег и пытался представить себе человека, которого почти не помнил. Бьёрн Синеглазый — так звали его отца. Павший в землях франков в грандиозной битве на берегу реки Сены, у стен какого-то монастыря, где франки оказались с топорами, а золото для некоторых — недостижимой мечтой. Павший геройской смертью, ценой своей жизни дав шанс прорваться отрядам конунга Сигурда Кольцо и уйти домой с большой добычей.

На причале их уже ждали. Двое дозорных в простых куртках, с копьями наперевес, и тощий человек в длинном плаще, который представился как хольд Кнуд, старшина мытарей конунга Харальда.

— С какой целью пожаловали? — спросил он, цепко оглядывая прибывших и высчитывая, сколько с них можно срубить мзды. — Продавать? Покупать?

— Ни то, ни другое, — усмехнулся Ратибор. — Мы к конунгу Харальду. Скажи: ярл Варди Хвидфальк из Гардарики просит приема. И с ним люди, чьи отцы здесь землю держали. И пусть твой человек покажет, где усадьбу для моего хирда арендовать можно, на несколько дней.

Мытарь поджал губы, но спорить не стал. Таких, как эти, он видел много — от одного вида Аудульфа хотелось соглашаться на все, лишь бы не оказаться у него на пути.

Их проводили в длинный дом, стоявший немного в стороне от причалов. Дом как дом — бревенчатый, с дерновой крышей, из которой торчали полевые цветы. Внутри пахло дымом, старой кожей и чем-то кислым. Несколько дней тут прожить можно, места хватит. И даже полтора десятка трэлей имеется для обслуживания постояльцев. Неплохое место, удобное. И причал с кораблями совсем рядом — присматривать легко.

Оставив хирдманов обустраиваться, сам Ратибор с Аудульфом, Беляем и Ториром отправились к конунгу на подворье, прихватив пару дренгов, чтобы несли хорошие, дорогие подарки — так решили с ходу задобрить правителя данов.

Поместье конунга было помельче, чем у князя Олега в Полоцке, но тоже впечатляло. Особенно друзья восхитились сотней молодых воинов, даже совсем юнцов на вид, которые тренировались на обширном дворе под присмотром трех возрастных викингов.

— Поглядите, какие мо́лодцы! — восхищенно воскликнул Ратибор. — Нам бы таких!

Молодежь, и вправду, была отменная — четко и слаженно выполняли команды старших, отрабатывая приемы с копьями и учебными мечами.

Старшина мытарей предупредил о визите гостей. Их встретили два отменно экипированных хирдмана и проводили в большой дом — резиденцию конунга.

Харальд Клак сидел на возвышении в глубине зала, у очага, и грыз баранью ногу. Конунг данов оказался нестарым еще мужчиной, с хитрыми глазами и густой русой бородой, которую он то и дело поглаживал свободной рукой. Одет он был богато — синий плащ, золотая фибула на плече, широкий пояс с серебряным набором, — но сидел как-то криво, словно ему было неудобно на собственном троне.

— Варди Хвидфальк, — проговорил он, отбрасывая обглоданную кость в угол, где ее тут же подхватил огромный лохматый пес. — Раньше слыхал о тебе немного, но уверен, что ты славный ярл. А вот Торира помню, как же! Говорили, ты ушел в хирд к какому-то конунгу из Гардарики?

— Люди почти не соврали тебе, конунг, — Ратибор склонил голову ровно настолько, чтобы не уронить достоинства. — Торир раньше служил конунгу из Смоленска, большого гарда в Гардарике. Теперь Торир в моем хирде, а я — ярл конунга Хельги из Пальтескьи. И вообще, конунгов я уважаю. Особенно тех, кто кормит и поит гостей. Поэтому, в знак уважения, позволь преподнести наши дары для тебя, конунг Харальд! Прими от всего сердца!

Ратибор подал знак дренгам, переминавшимся с ноги на ногу за широкими спинами побратимов-ульфхеднаров. Молодые воины, уважительно склонив головы, поднесли подарки к ногам Харальда.

Конунг благосклонно кивнул, принимая подношения, и усмехнулся, махнул рукой — садитесь, мол, угощайтесь и выкладывайте, зачем пришли.

Друзья расселись на скамьях. Аудульф сел с краю, ближе к выходу — его привычка контролировать обстановку в незнакомом месте, оставшаяся с тех пор, когда он еще ходил в дренгах у какого-то конунга на севере, никуда не делась. Беляй плюхнулся рядом с Ратибором, едва не раздавив скамью. Торир подсел к Аудульфу, держа руку на рукояти меча — старый воин не доверял никому, даже конунгам.

Прислужник конунга разлил гостям по кружкам медовуху. Все дружно пригубили напиток.

— Мы прибыли в Роскилле по делу, Харальд Клак, — начал Ратибор без долгих предисловий. — Вот этот человек, — он кивнул на Беляя, — Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. Его отец сложил голову в землях франков много лет назад. Оставил сыну одаль — усадьбу на берегу, землю, добро. Мы пришли вступить в наследство.

Харальд перестал ухмыляться. Он посмотрел на Беляя внимательно, прищурившись, словно прикидывая, сколько тот стоит.

— Бьёрн Синеглазый, — повторил конунг медленно. — Помню такого. Хороший был воин, отчаянный, — он хмыкнул. — В хорошем смысле отчаянный. Норовистый, себе на уме, но на меч никогда не скупился. Жаль, сгинул.

— Наследство, конунг, — напомнил Ратибор.

Харальд вздохнул. Откинулся на спинку резного кресла, почесал бороду.

— С наследством, парень, беда вышла, — сказал он, глядя прямо на Беляя. — Пока ты где-то там ходил, пока я ждал — объявился твой родич. Троюродный дядя, стало быть. Ярл Ормарр из Скулкельды. Он вступил во владение по праву ближайшей крови — так уж у нас заведено, покуда прямых наследников нет. Я подтвердил это право. Он там хозяйствовать начал, людей собрал, все честь по чести было.

— Было? — тихо переспросил Беляй.

Харальд снова вздохнул.

— Было. Месяца два назад пришел ярл Рауд. Не слыхал о таком? Ну да, ты же из Гардарики. Он — изгой, разбойник, пес смердящий. Раньше на севере промышлял, дань с саамов собирал, а как я его прижал — подался на юг. И вот тебе, вернулся сюда и напал на поселение Ормарра. Ранним утром. Подло, из тумана. Вырезал всех — воинов, бондов, баб, детей… — Харальд сплюнул в очаг. — Жену старшую Ормарра с двумя дочками зарубили прямо на пороге. Дома сожгли, добро разграбили, много трэлей угнали. От усадьбы одни головешки остались.

В зале повисла тишина. Аудульф сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ратибор сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах. Торир покачал головой и тяжело вздохнул.

Беляй молчал. Лицо его, и без того светлое, стало белее снега. Глаза, обычно холодные и спокойные, полыхнули таким льдом, что даже Харальд поежился.

— Кто-то выжил? — спросил Ратибор. Голос его звучал ровно, но в этом спокойствии чуялась буря. — Узнал же ты от кого-то подробности, конунг!

— Выжили, — кивнул Харальд. — Младшая жена Ормарра. Молодая совсем, из свеек, Сигрид ее зовут. И сынишка ее, Олаф. Годков ему, поди, три или четыре всего. Она успела спрятаться с ним в погребе, под полом, пока дом горел. Раудовы люди их не нашли — торопились, видать. Утром Сигрид мои дозорные подобрали, сама к ним прибежала. Сейчас здесь живут, на гостевом подворье.

Беляй поднялся. Движение его было плавным, но все вокруг вдруг поняли, что в этом человеке сейчас что-то переменилось. Если раньше он был обычным воином и просто веселым парнем, пришедшим в Роскилле за своим, то теперь…

— Где он? — глухо спросил Беляй.

— Рауд? — Харальд даже обрадовался смене темы. — А кто ж его знает. Шныряет где-то в шхерах, грабит купцов. У него корабли быстрые, люди отчаянные — изгои, беглые, всякое отребье. Я бы давно его поймал, да война на носу. Со свеями неспокойно, понимаешь? Я все свои силы на север отправил, усмирять бунтовщиков. А Рауд тем временем тут хозяйничает. Заноза в заднице, а не ярл.

Конунг помолчал, глядя на Беляя с хитрым прищуром.

— Но ты, парень, можешь мне помочь. И себе заодно.

— Говори, конунг, — коротко бросил Ратибор, опережая товарищей. — Что предлагаешь?

— Найдите Рауда. Схватите его или убейте — мне не жалко. Привезите доказательства — голову там, или меч его, или еще что. Свершите правосудие — и я признаю тебя, Исбьëрн, наследником. Земля твоего отца будет твоей. Всем, что осталось, владей. Заодно и за родичей отомстишь. А я тебе еще и людей дам в помощь, сколько смогу, чтобы заново отстроиться.

Беляй молчал. Аудульф уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то одобрительное, но Ратибор жестом остановил его.

— А если мы его найдем, но не сможем взять? — спросил Белый Кречет. — Если он уйдет?

— Не уйдет, — усмехнулся Харальд. — Ты, Варди, на то и Кречет, чтобы бить дичь на лету. А еще у тебя, — он кивнул на татуировки ульфхеднаров на кистях Аудульфа и Беляя, — звери есть. Вернее, волки. Так что, два волка и кречет справятся. Да, с вами еще старый Торир, — он мазнул взглядом по седой фигуре на дальнем конце стола. — Такому хирду сам Рагнарёк не страшен.

— Лесть — плохая приправа к делу, конунг, — буркнул Торир из угла.

Харальд рассмеялся.

— А мне лесть и не нужна. Мне нужен результат. Берете Рауда — и земля ваша. А я пока позабочусь, чтобы Сигрид с мальцом ни в чем не нуждались. Позже сможете с ней поговорить, перед тем, как на поиски отправитесь. Она вам все про нападение расскажет, что помнит.

Беляй медленно кивнул, повернулся к Ратибору, встретился с ним взглядом. Тот кивнул едва заметно в ответ.

— Мы найдем его, — сказал Беляй, и голос его звучал глухо, но твердо. — Мы найдем этого Рауда. И он заплатит за все.

— Вот это мне нравится, — Харальд потянулся к кубку с медом. — Когда люди говорят дело, а не пустые слова. Садитесь-ка, гости дорогие, еще меда выпейте, да заешьте доброй кашей. Вечером потолкуем подробнее, зову вас на пир, а завтра с утра — к Сигрид сходите. Она баба толковая, хоть и молодая. Все расскажет. А пока — гуляйте, отдыхайте. Вы в Роскилле, а тут пиво хорошее, бабы теплые, но имейте в виду, что драки я не поощряю.

Аудульф крякнул довольно. Торир хмыкнул. Ратибор едва заметно усмехнулся.

Только Беляй не улыбнулся. Он смотрел куда-то в стену, мимо всех, и видел там, в этом взгляде, то, чего не видели другие: пепелище на берегу фьорда, убитых женщин, плачущего ребенка и тени своих последних родичей убитых не людьми, а самыми настоящими зверьми.

— Завтра, — тихо сказал он. — Завтра узнаем все.

И в голосе его было столько холода, что даже Аудульф, не боявшийся никого и ничего, поежился, не завидуя участи Рауда и его приспешников.

Пир у конунга Харальда Клака задался с самого начала. Едва солнце коснулось края фьорда, окрасив воду в расплавленное золото, как в длинном доме зажгли факелы, выкатили бочки с пивом и принялись тащить на стол все, что нашлось в кладовых.

Конунг не скупился. Он знал, что таких гостей, как ярл Варди Хвидфальк с товарищами, надо принимать по-доброму и с размахом, но так, чтобы и кости не трещали, и память осталась добрая. А ну как пригодятся еще? Да и просто любил Харальд шумные сборища, любил, когда в доме тесно от людей, когда полы ходуном ходят от плясок, а воздух становится густым от запаха яств, дыма и перегара.

— Лейте, лейте! — орал он через весь зал, потрясая кубком. — Кто нынче не напьется — тот свеям продался!

— Хороший у конунга подход, правильный, — одобрительно крякнул Аудульф, принимая очередную кружку от пробегающей мимо девки с подносом. — Люблю, когда правильно людей настраивают.

— Ты и без настройки хорош, — хмыкнул Торир, сидевший рядом.

Старый воин пил мало — только пригубливал для виду, да и то больше воду, чем пиво. В его возрасте надо голову свежей держать, мало ли что. Да и дела еще есть — задумался о чем-то дядька Торир.

Ратибор сидел во главе стола, по правую руку от конунга. Место почетное, но опасное — любой пьяный ярл мог придраться, что непонятно откуда взявшийся варяг слишком высоко забрался. Однако ярлы пока молчали, только косились недобро. Ратибор делал вид, что не замечает. Он вообще умел делать вид, что не замечает лишнего, — качество, не раз спасавшее ему жизнь.

— Варди! — Харальд хлопнул его по плечу. — А правду мне тут рассказали, что ты в Данциге трех ярлов одной левой победил?

— Врут, конунг, — спокойно ответил Ратибор. — Правой.

Заржали все, даже те, кто не расслышал толком, ведь смех на пиру — дело заразительное. Харальд довольно осклабился — шутка вышла знатная, все развеселились, теперь можно и дальше пить.

Беляй сидел рядом со своими, чуть ниже конунгова помоста. Но ему не сиделось, не пилось и не елось, хоть яства с напитками и поражали разнообразием. Мысли его были далеко — там, на пепелище, где погибли люди, о которых он ничего не знал, но которые были его кровью, его родом. Троюродный дядя, никогда Беляем не виданный. Женщины, чьих имен он не ведал. Дети, которых он мог бы качать на коленях, сложись все иначе.

— Эй, Исбьёрн! — окликнул его Аудульф, протягивая здоровенный кус свинины на ноже. — Жри давай, брат! Завтра дела, а сегодня пир!

Беляй послушно взял мясо, откусил, прожевал — и не почувствовал вкуса. Аудульф покачал головой, но приставать не стал. Знал — у каждого своя тоска сидит в печени, и лечится она только делом. Скоро ведь и ему самому предстоит встретиться с прошлым, и у него оно тоже нерадостное.

А пир между тем разгорался. Две девки, румяные и бойкие, вскочили на лавки и принялись плясать под заливистую игру какого-то дудочника. Им хлопали, свистели, кидали объедки. Один из местных хирдманов, изрядно захмелев, полез было к девкам с непристойными предложениями, но получил по шее от товарища и уполз под стол досыпать.

— Славно живут даны, — заметил Аудульф, жуя какой-то корешок. — Пьют, жрут, баб щупают. А завтра, глядишь, и воевать пойдут — с теми же бабами.

— Ты бы помягче, парень, — усмехнулся Торир. — А то конунг услышит — обидится.

— Конунг не дурак, — отрезал Аудульф. — Дураки на троне долго не сидят. А этот вон сидит второй раз, и уже лет пять26. Значит, уши имеет не только для украшения.

Ратибор слушал их краем уха, но больше приглядывался к местным. Вот этот, с длинными усами и заплетенной в две шикарные косы бородой, явно из бывалых — рука в шрамах, лицо посечено, отсутствует половина уха, взгляд цепкий. Тот, лысый, с золотой серьгой, похож на купца, но сидит с воинами — значит, либо бывший хирдман, либо свой в доску. А вон тот, в углу, щуплый, с лицом плоским и глазами навыкате, похожими на рыбьи…

Торир проследил за взглядом Ратибора и хмыкнул:

— Камбала. Местный толмач. Если кого найти надо — он найдет. За мзду, конечно.

— Завтра поговорим, — кивнул Ратибор. — Есть одна мысль.

Гуляли допоздна. Уже и факелы начали прогорать, и дудочник свалился без чувств, и девки разбежались по углам с теми, кто шустрей оказался, а пир все не стихал. Харальд Клак, окончательно захмелев, полез было рассказывать сагу о своих подвигах, но быстро запутался в героях и уснул прямо за столом, уронив голову в миску с недоеденной грю́ттой27.

— Пора и нам, — решил Ратибор. — Завтра рано вставать.

Они выбрались из духоты длинного конунгова дома в ночную прохладу. Небо над Роскилле было низкое, звездное, воздух благоухал водорослями и рыбой. Где-то далеко ухала выпь.

— На ночь надо посты на кораблях усилить, — распорядился Ратибор. — Так надежней, мало ли, что ярлы местные учудят.

— Согласный я, — кивнул Торир. — В чужом доме спина не чует защиты. Усилим. И в доме тоже пару бодрствующих оставим караулить.

Они спустились к причалам, где темнели силуэты их кораблей. Выставили дополнительные дозоры, пообещав сменить дозорных к рассвету.

До арендованного дома было рукой подать, и там почти все уже спали. Друзья, недолго думая, тоже завалились на свои койки. Только Беляй до утра ворочался на жесткой полке, глядя в закопченный потолок, и думал о том, что завтра, возможно, начнется путь к его родовой земле. Или к его смерти. Третьего не дано.

Утро в Роскилле встретило хирд серым небом, мелкой моросью и криками чаек, которые дрались за требуху прямо на причале. Пахло сыростью, тухлой рыбой и утренней свежестью.

— Боги не любят нас, — проворчал Аудульф, вылезая из дома во двор. — Шлют дрянь с неба.

— Боги любят тех, кто не ноет, — оборвал его Торир, уже успевший раздобыть где-то пару глиняных кружек и кувшин с горячим молоком. — Пей молоко, грейся давай.

Беляй сидел тут же на чурбаке, подставив лицо дождю. Холодная вода стекала по щекам, и нельзя было понять, где дождь, а где… Впрочем, он и сам не знал. Просто сидел и ждал.

— На-ка, парень, тоже выпей горячего! — протянул Торир наполненную кружку и ему.

Ратибор появился откуда-то с улицы через четверть часа — чисто умытый, подтянутый, будто и не пил вчера. В руках у него был круг свежего хлеба и большой шмат копченой свинины.

— Жуйте и идем, тут без нас разберутся. Конунг прислал человека, проводит нас к Сигрид.

Они перекусили наскоро, особо не чувствуя вкуса, и двинулись за долговязым парнем, который вел друзей задами, мимо кузниц и загонов для скота, к небольшому домишке на отшибе. Домик хоть и был добротный, но выглядел совсем небогато — видно, что для простых, не особо важных гостей, и уж точно не для родни самого конунга.

— Здесь, — парень ткнул пальцем и быстро смылся, не желая присутствовать при разговоре.

Дверь Ратибору с друзьями открыла худая женщина в простом шерстяном платье, с усталыми глазами и крепкими, рабочими руками. Служанка, как сразу понял Ратибор. Она проводила всех внутрь, кивнула на занавеску в дальнем углу — там, мол.

Они вошли.

Сигрид сидела у очага, грела над огнем руки. Молодая, совсем молодая, лет двадцати, не больше. Волосы русые, заплетенные в тугую косу, лицо бледное, с темными кругами под глазами, но красивое — той спокойной, северной красотой, что не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Рядом с ней, прижимаясь к коленям, сидел мальчонка лет трех-четырех, вихрастый, с отцовскими, видно, серыми глазами и пухлыми губами.

— Садитесь, — тихо сказала Сигрид, не вставая. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый — то ли от слез, то ли от простуды. — Человек конунга говорил, что вы придете.

Они расселись на лавках. Мальчик уставился на Аудульфа во все глаза — такого огромного дядьку он, верно, видел впервые. Аудульф подмигнул ему, но ребенок только крепче прижался к матери.

— Я Беляй, — сказал ульфхеднар. Голос его дрогнул. — Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. Ормарр был моим троюродным дядей. Я… я пришел, потому что…

— Я знаю, кто ты, — перебила Сигрид. Взгляд ее, сперва усталый и отсутствующий, вдруг стал острым, как лезвие ножа. — Ормарр говорил о тебе и твоих братьях. Ждал кого-нибудь из вас. Все ждал — придете ли. Думал, что, может, и не появитесь вовсе, и тогда земля отойдет кому-то из местных, а может, и самому конунгу.

— Я пришел, — глухо сказал Беляй. — А братьев моих нет, умерли оба…

— Поздно, — выдохнула Сигрид, и в голосе ее впервые прорезалась боль, которую она так старательно прятала. — Поздно ты пришел, Исбьёрн.

Она замолчала. Молчали и все остальные. Только мальчик всхлипнул тихонько и засопел, сжав маленькие кулачки.

— Расскажи все, — мягко попросил Ратибор. — Все, что помнишь. Каждую мелочь.

Сигрид подняла на него глаза, словно только сейчас заметила, что в комнате есть кто-то еще. Кивнула, помолчала, собираясь с мыслями, и начала свой тяжелый рассказ.

— Это случилось в полнолуние. Две луны назад, стало быть. Ормарр собрал людей на совет — говорил, что надо чинить частокол, потому что старые бревна подгнили, а зима рано или поздно наступит. Я тогда хлопотала по хозяйству, Олаф со мной был, помогал — ну как помогал, путался под ногами. Вечером мы легли спать. Ормарр был со мной в ту ночь.

Она запнулась, но продолжила:

— Проснулась я на рассвете, от крика дозорного снаружи. Сначала думала — псы дерутся, они у нас часто по ночам грызлись. А потом увидела мелькающий свет за окном. Это люди бегали с факелами. Ормарр уже на ногах был, кольчугу нацепил и топор свой схватил, кричал мне: «В погреб! Сына бери и в погреб! Не выходи, пока не услышишь мой голос!»

Сигрид снова запнулась и всхлипнула.

— Я схватила Олафа, он спал крепко, даже не проснулся сразу. И побежала.

Голос ее дрогнул, но она справилась.

— Погреб у нас был под полом в дальней кладовой. Лаз узкий, я еле пролезла с ребенком. Забилась в самый угол, закрыла Олафа собой. А наверху уже битва шла — топот, крики, звон железа… Потом кто-то вбежал в дом. Я слышала, как они там все крушат, как смеются. Один сказал: «А где бабы? Тут вроде еще одна была, молодка, вторая жена ярла». Другой ответил: «Да плевать, главное, старшую ярлову бабу мы уже того, и девок ее…». Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Олаф проснулся, хотел заплакать, я ему — тсс, тихо, тихо, мама рядом…

Она сглотнула. Мальчик, сообразив, что речь о нем, поднял голову и посмотрел на мать с тревогой.

— Долго я там сидела. Часы, наверное. Сверху все стихло, только треск огня слышался. Потом и огонь затихать начал. Я все сидела, боялась вылезти. Думала: вдруг они там, ждут? Вдруг убьют нас, как только покажемся? Только когда ночью сверху кто-то позвал — это служанка моя вернулась на пепелище, — я выбралась.

Тишина повисла в комнате, тяжелая, как намокший шерстяной плащ.

— Ты видела их? — спросил Ратибор. — Тех, кто напал?

— Не видела, — покачала головой Сигрид. — Но слышала. Слышала, как они перекликались. У одного был голос такой… скрипучий, как несмазанная уключина. Он одним из главных был, его слушались. Другой, молодой, все ржал как жеребец. А третий… третий говорил мало, но когда говорил — все замолкали. И имя я слышала. Они кричали: «Ярл Рауд, тут еще добро!», «Ярл Рауд, баб вязать?», «Ярл Рауд, уходим, времени мало!»

— Рауд, — эхом отозвался Аудульф. — Значит, точно он.

— Он, — кивнула Сигрид. — И еще я знаю, где они могут прятаться.

Все встрепенулись.

— Ормарр как-то рассказывал, когда мы только поженились. Водил меня по берегу, показывал места. Говорил — здесь, мол, наши предки прятались от свеев, здесь от пиратов отбивались. Есть такие шхеры на восток отсюда, за Мельничьими камнями. Пройти туда сложно — надо знать проходы между скалами. А кто не знает — разобьется в щепки. Там, говорил Ормарр, удобное место, чтобы прятаться. С трех сторон скалы, с четвертой — узкий вход. И внутри тихая бухта, где корабли прятать можно.

— Это нам и нужно, — подал голос Торир, до сих пор молча стоявший у двери. — Нам нужен человек, который те шхеры знает, как свой задний двор. Который проведет корабль между камнями и выведет прямо к возможному логову Рауда.

— Проводник, — кивнула Сигрид. — Да. Без проводника вам туда не сунуться. Там такие места, что даже местные рыбаки обходят их стороной, не рискуют.

Беляй поднялся, подошел к Сигрид и вдруг опустился на колено. Мальчуган испуганно отшатнулся, но женщина замерла, глядя на воина сверху вниз.

— Я найду его, — тихо, но твердо сказал Беляй. — Найду этого Рауда и привезу его голову. За Ормарра. За его жену. За детей. За всех.

Сигрид долго смотрела на него. Потом, неожиданно, протянула руку и коснулась его светлых волос.

— Ты похож на него, — сказала она чуть слышно. — На своего отца, Бьёрна Синеглазого. Ормарр рассказывал мне о нем. Те же глаза. Тот же… холод. Береги себя, Исбьёрн. Месть — это хорошо, но живым ты нужнее.

— Обещаю, — сказал Беляй, хотя оба понимали — такое не обещают.

Они попрощались. Мальчик, осмелев, помахал Аудульфу рукой, и тот, расчувствовавшись, пообещал привезти ему из похода «что-нибудь острое и блестящее». Сигрид улыбнулась — впервые за долгое время — и эта улыбка, слабая и печальная, светилась в памяти Беляя всю дорогу до причала.

— Проводник, — сказал Торир, когда они вышли на берег. — Это главное. Без него мы как слепые котята в проруби.

— И где такого взять? — нахмурился Аудульф. — Мы тут чужие, ни черта не знаем.

— Я-то не чужой, и я знаю, — Торир хитро прищурился. — Помните, вчера на пиру я вам на того типа показывал? С лицом, как у камбалы?

— Помню, — кивнул Ратибор. — Толмач.

— Он самый. Зовут его… да никто его по имени не зовет, все Камбалой и кличут. Он тут все ходы-выходы знает. С кем надо договорится, что надо найдет, кого надо сведет. За мзду, конечно. Но мзда его не запредельная, и слов на ветер он не бросает.

— И где его искать?

Торир усмехнулся в усы:

— А ты думаешь, чего я к пиву не притрагивался вчера? Заранее подумал, что проводник нам понадобится. Я с Камбалой говорил уже. Он обещал помочь. Сегодня вечером, в кабаке «Скользкий угорь» у вас встреча. Камбала сказал, что пришлет туда человека, который нам нужен. Есть у него проводник на примете, местный, хоть и мелкий, да удалой. Болтун, говорит, страшный, но свое дело знает туго.

— Болтун? — переспросил Аудульф. — Это нам не подходит. Нам воин нужен, а не трепач.

Тут он резко замолчал и задумался.

— А не тот ли это Болтун, которого нам в Висбю Зигфрид советовал? Кормчий, что знает дорогу в Альвхейм! Как там его — Бьёрн, да?

— Да, Бьёрн. Вот и поглядим, — пожал плечами Торир. — Я вчера об этом как-то и не вспомнил. А Камбала зря советовать не станет — он за свои советы головой отвечает. Если порекомендует — значит, человек стоящий. Что касается болтунов — то кто его знает, сколько их тут, в Роскилле? Может он и есть тот, о ком Зигфрид говорил.

— Вечером так вечером, — решил Ратибор. — Значит, до вечера отдыхаем, запасы проверяем и пополняем, оружие готовим. Аудульф, проследи, чтобы наши люди не расслаблялись. В любой момент можем выйти в море.

— Сделаю, — кивнул Аудульф.

Беляй молча смотрел на фьорд. Серые волны лениво набегали на берег, кричали чайки, очень далеко виднелись очертания шхер — тех самых, где, возможно, прятался сейчас человек, убивший его последних родичей.

— Вечером, — повторил Беляй. — В «Скользком угре».

— Ты как? — осторожно спросил Ратибор.

— Нормально, — Беляй повернулся к другу, и в глазах его действительно было спокойствие. Холодное, как лед, за которым прячется глубокое, черное течение. — Все нормально. Я готов.

— Вот и славно, — Торир хлопнул Беляя по плечу. — А пока — пойдем-ка перекусим. У меня от этих разговоров кишки к хребту присохли.

И они пошли вдоль берега — трое воинов и старый хирдман, каждый со своей думой, но с одной общей целью. А впереди был вечер, кабак с веселым названием и встреча с человеком, который должен был стать их глазами и ушами в этих негостеприимных, но таких важных для них водах.

Вечером, впрочем, как и всегда, в Роскилле пахло вяленой треской, прогорклым тюленьим жиром и надвигавшейся дракой. Кабак «Скользкий угорь», вонючая дыра на самом берегу фьорда, гудел как растревоженный улей: тут пили, тут бранились, тут торговали краденым и тут же спускали выручку до последней медяшки.

Ратибор, Аудульф и Беляй сидели в углу за истертой столешницей, грызя жареные бараньи ребра, допивая третье по счету кислое пиво и мрачно поглядывая по сторонам. Сюда они пришли по делу. Чтобы решить вопрос с наследством Беляя, друзьям требовался человек, знающий здешние шхеры как свои пять пальцев. По указанию конунга Харальда, для подтверждения собственности на землю, им нужно попытаться отыскать драккары некоего ярла Рауда и отомстить за убийство троюродного дядьки Беляя — ярла Ормарра. Проводник должен провести корабли Ратибора между всех камней и отмелей, обойти все укромные места, где мог скрываться разбойник и убийца. Толмач из местных, сморщенный как сушеная камбала, с прозвищем Камбала, что неудивительно, обещал найти такого проводника к вечеру, но вечер давно перевалил за полночь, а нужного человека все не было.

— Надул нас твоя Камбала, Беляй, — проворчал Аудульф, здоровенный ульфхеднар со светлой бородой, в которой можно было прятать запасную секиру. — Сейчас допьем это пойло и пойдем к нашим спать, а утром отправимся искать этого ярла сами.

— С чего бы это моя Камбала⁈ — возмутился Беляй. — Это дядька Торир с ним договаривался, и…

Он не договорил, потому что дверь кабака распахнулась, и внутрь влетело нечто.

Нечто оказалось мужичком, невысоким, надо сказать, даже мелковатым — будь он еще чуток пониже, его можно было бы принять за подростка. Но уже через мгновение стало ясно: подростком тут и не пахнет.

Мужик был вертляв, как белка Рататоск, и так же резок и суетлив в движениях. В дверь он вошел, но в следующую секунду уже стоял у стойки, а как он туда попал — никто даже и не заметил. Короткие, чуть кривоватые ноги в обмотках из грубой шерсти перебирали с такой скоростью, что казалось, под ним на полу не доски, а вращающийся гончарный круг. Руки, непропорционально длинные для его роста, свисали чуть ли не до колен и были покрыты сетью вздувшихся вен и узлами мышц, что перекатывались под загорелой кожей при каждом движении — сильные руки кузнеца или опытного гребца, способные сжать древко копья так, что оно треснет.

И этот человек говорил. Нет, он ГОВОРИЛ. Постоянно и без умолку.

— Эй, хозяин, налей-ка мне той бурды, что ты тут варишь, да смотри не разбавь слишком, я хоть и мелок, а нюх у меня как у морского пса, я за километр чую, где вода, а где пиво, и если ты мне вместо него подсунешь пойло, которым свиней поят, я тебе, Эйрик Свиная Рожа, всю твою посуду переколочу и лицо тебе подправлю, чтобы ты настоящим красавчиком стал, а ты знаешь, я могу, потому что я хоть и не дерусь просто так, но за пиво расшибу, и потом расскажу тебе всю историю твоего семейства в красках и с такими подробностями, что дети твои внукам передавать будут…

Слова из него лились водопадом. Они не просто лились — они хлестали, как весенний паводок, затапливая все вокруг. Он говорил без умолку, без передышки, без остановки, без пауз на вдох. Казалось, его язык живет собственной жизнью, не подчиняясь хозяину, и мелет, как помело́. При этом говорил он громко и быстро, но сочно, смакуя каждое слово, будто пробовал его на зуб.

— … а я вообще-то по делу, у меня тут встреча с одними варягами из Гардарики, говорят, они ищут проводника, так я и есть тот проводник, лучший во всем Роскилле и на всем Севере, и кормчий я лучший, меня Бьёрном кличут, Бьёрн Болтун я, если кто не знает, и если кто скажет, что я вру про мель у Чертова Пальца, я тому вруну сам в рыло дам, хоть он будет в три раза выше меня, потому что я маленький, да удаленький, я, знаешь, Эйрик…

— Бьёрн! — простонал хозяин, перекрывая этот словесный понос и хватаясь за голову, будто в попытке заткнуть уши, чтобы не слышать безумной болтовни Бьёрна. — Отвяжись уже от меня! Вон те люди, в углу. Это они тебя спрашивали.

Бьёрн обернулся.

Ратибор, Аудульф и Беляй смотрели на него в некотором оцепенении. Тот, кого рекомендовали как лучшего проводника фьордов, оказался… кем? Коротышкой на кривых ногах, с руками, которые болтались вдоль тела как две плети, и ртом, который не закрывался ни на секунду?

— Так это вы, что ли? — Бьёрн уже стоял возле их стола. Как он переместился через половину кабака за одно мгновение, снова осталось для всех загадкой. — Славно, славно, я сразу понял, что вы те самые, потому что у варягов взгляд особый. Вон у тебя, блондинчик, взгляд как у моржа, которым тот всех самок отпугивает, а у тебя, светленький, взгляд хитрый, такой бывает только у купцов, которые хотят нажиться на доверчивых лопарях, а ты, третий…

— Ты чего мелешь? — Аудульф, багровея, медленно поднялся из-за стола, сжимая пудовые кулаки. Ростом он был выше Бьёрна на две головы и шире в плечах раза в полтора. — Ты кто такой, коротышка?

Бьёрн не обиделся. Он вообще, кажется, не умел обижаться. Он улыбнулся — широко, открыто, с явным намерением продолжить беседу.

— Я Бьёрн Болтун, я же сказал уже, а ты, видать, глуховат, но с такими ушами это бывает, я тебя понимаю, у моего дяди тоже были уши, как лопухи, и он тоже плохо слышал, пока ему в ухо не заползла пиявка и не вычистила всю серу, так он после этого стал слышать даже то, о чем женщины шепчутся в бане, представляешь…

— Заткнись! — рявкнул Аудульф. — Ты проводник? Ты? Нас послали сюда встретиться с проводником, воином, а ты… ты болтун поганый!

— Я воин! — Бьёрн вскинулся. И тут в его голосе впервые прорезалось что-то, заставившее Аудульфа на секунду замереть и даже разжать кулаки. Не угроза, нет — уверенность. — Я воин, понял, лось ты северный? И со мной мое копье! — Болтун тряхнул посохом, который все поначалу принимали за дорожный, и в руках его вдруг оказалось настоящее боевое копье, с узким, длинным, идеально выкованным наконечником. — Я с этим копьем таких, как ты, троих уложу, пока ты соображать будешь, куда мечом махнуть. А если не веришь — выходи, попробуем.

Аудульф побагровел. Кулаки его опять сжались. Бьёрн наверняка увидел на них набитые татуировки ульфхеднара, но вида не подал или не признал, что они означают. Или он такой бесстрашный?

— Сядь, Аудульф, — тихо сказал Ратибор, положив тяжелую ладонь на плечо товарища. — Сядь и остынь.

Он повернулся к Бьёрну, который уже приплясывал на месте, готовый то ли к драке, то ли к продолжению монолога.

— Ты говоришь, что воин. Докажи.

Бьёрн оглянулся по сторонам. Взгляд его упал на пустую бочку в углу, на которой стояла глиняная кружка.

— Видишь кружку?

Он не ждал ответа. Рука его метнулась к поясу, и через мгновение в ней блеснул скрамасакс — длинный тяжелый нож, любимое оружие тех, кто умеет драться в ближней схватке. Бросок был таким быстрым, что никто не успел и глазом моргнуть. Кружка разлетелась вдребезги, а сакс вонзился в бочку чуть ли не по самую рукоять.

— Ловко, — признал Ратибор.

— Это еще цветочки! — Бьёрн уже стоял у бочки, выдирая нож, и тут же, без паузы, продолжил. — Я из лука стреляю так, что птица на лету падает, я мечом работаю как заправский берсерк, только без глупостей в голове, я щитом могу закрыться так, что стрелы отскакивают как град от крыши, я по скалам лазаю как горный козел, я плаваю в любой воде быстрее, чем касатка рыбу ловит, я…

— Хватит, — Беляй, последние дни молчаливый и угрюмый, вдруг усмехнулся в бороду. — Хватит, Бьёрн. Верим. Садись. Пива хочешь?

— Хочу! — Бьёрн плюхнулся на лавку, и она жалобно скрипнула под его неожиданно тяжелым телом — при всей его мелкости весу в нем было порядочно, сплошные мышцы, жилы и кости, обтянутые жесткой кожей. — А чего сразу не позвали? Я же говорю, я лучший на Севере, я тут каждый камень под водой знаю, каждую расщелину, каждую пещеру, где тюлени лежбище устраивают, я…

— Бьёрн, — Ратибор поднял руку. — Помолчи. Дай хоть слово вставить.

Бьёрн замолчал. Это было так неожиданно, что трое друзей переглянулись. Новый знакомый сидел, глядя на них преданными глазами, и ждал. Рот его был плотно сжат, но видно было, каких усилий ему это стоит — он прямо трясся от желания заговорить снова.

— Нам нужно провести корабли мимо Мельничьих камней и еще много где. Мы ищем кое-кого, — сказал Ратибор. — А потом в Альвхейм. Проведешь?

— Много где? Ищите? Мельничьи камни? Альвхейм? — Бьёрн подпрыгнул на лавке. — Да я там сто раз ходил! Там главное — держаться левее, где под водой гряда, но не вплотную, а то на отмель сядешь, а если сядешь — так я прыгну за борт и столкну, я сильный, вы не смотрите, что я мелкий, я одной рукой такого как ты, — он ткнул пальцем в Аудульфа. — За шкирку из воды вытащу, если что. У меня руки знаешь какие?

Болтун вытянул вперед свои длинные, жилистые руки. На них вздулись вены, переплетаясь в сложный узор; мышцы бугрились под кожей как канаты. Аудульф, глядя на эти руки, вдруг подумал, что, пожалуй, коротышка и правда силен не по росту.

— Ладно, — сказал Ратибор. — Твое счастье, Бьёрн Болтун. Идешь с нами. Оплата, как с Камбалой говорили. Через три дня на рассвете отплываем. А Альвхейм потом, если оправдаешь наши ожидания.

— Через три дня на рассвете? — глаза Бьёрна загорелись. — Так это ж скоро совсем! А я не спавши, я ж всю ночь треску ловил, а потом сюда прибежал, потому что мне сказали, что вы здесь, а я вас искал, искал, весь город обежал, я же не знал, что вы в «Скользком угре», а то б сразу сюда, я… А Камбала…

— Бьёрн, — взмолился Беляй. — Дай поесть спокойно!

— А, да, конечно, ешьте, ешьте, а я пока расскажу вам, как мы тут в прошлом году ходили мимо этих камней, так там такое было, слушайте…

И он рассказал. Он рассказывал, пока они доедали жареное мясо, пока допивали пиво, пока расплачивались с хозяином и выходили в ночную сырость. Он рассказывал всю дорогу до арендованного длинного дома у причала, где уткнулись носами в песок их корабли. Он рассказывал, пока они укладывались спать в зале на широких полках, укрывшись плащами. И даже когда они уже заснули, Бьёрн все еще бормотал что-то себе под нос, сидя на корточках у очага и качая в руках свое копье.

А утром через три дня, едва первые лучи солнца тронули верхушки скал, Бьёрн разбудил всю дружину Ратибора громким криком:

— Вставайте, сонные тетери! Прилив через час, а нам еще весла проверять, снасти перебирать и припасы грузить, вы хоть все и приготовили уже, но я снова на рынок сбегал и привез еще припасов, вон мешки с мукой, вон бочонки с водой, вон солонина, я еще вяленой трески прихватил — без этой трески я в море никогда не выйду, у меня тетка в Роскилле лучшую треску вялит, она…

— Бьёрн! — заорали все хирдманы хором.

— А что? Я же по делу! — ничуть не обиделся Бьёрн. Он стоял в дверях, коренастый, кривоногий, с длинными руками, с копьем за спиной и луком через плечо, и улыбался во весь рот. — Поплыли, что ли?

Ратибор посмотрел на Аудульфа. Аудульф посмотрел на Беляя. Беляй пожал плечами. Остальные просто смотрели на Болтуна, разинув рты.

— Поплыли, — вздохнул Ратибор.

И они поплыли. А Бьёрн Болтун, лучший проводник и кормчий во всем Роскилле и на всем Севере, маленький, сильный, добрый и невероятно болтливый, стоял на носу корабля и рассказывал чайкам, куда именно они держат путь и какие приключения их там ждут. Чайки, надо сказать, слушали его с бо́льшим вниманием, чем воины Ратибора.

Три дня прошло с того дня, как Ратибор и его люди получили от конунга Харальда Клака поручение искать ярла Рауда. Три дня ушло на то, чтобы снарядить корабли, пополнить припасы, еще раз подробно расспросить Сигрид о последних часах жизни Ормарра и получить дополнительные сведения от местных рыбаков, которые видели странные корабли в восточных шхерах.

Теперь два драккара Ратибора медленно крались вдоль изрезанного берега, туда, где море встречалось со скалами, а скалы уходили в небо острыми зубцами.

На корме головного драккара, у руля, стоял Бьёрн Болтун.

Был он невысок ростом, едва достигая плеча Аудульфу, и имел вид совершенно негероический. Кривоватые, короткие ноги в обмотках горчичного цвета и мягких кожаных ботинках твердо держались на палубе, не обращая внимания на качку; длинные, непомерно сильные руки то и дело взлетали в воздух, когда он начинал очередную историю. Говорил Бьëрн без умолку, пересыпая речь такими подробностями, что иногда хотелось зажать уши.

— … а этот фьорд, между прочим, называется Фьордом Трех Сосен, потому что когда-то давно тут росли три сосны, только их вырубили еще при прадеде ярла Хюсинга, который, кстати, утонул именно здесь, когда хотел показать своим людям, как надо обходить вон тот камень, который торчит из воды чуть левее, — Бьёрн ткнул пальцем в едва заметную точку на горизонте. — Камень этот, между прочим, зовут Пьяной Бабой, потому что он качается, если на него налететь, но налетать не советую, потому что он под водой еще шире, чем над водой, а если врежешься — днище как резанет, так и прощай, кораблик…

— Ты все это уже рассказывал, — проворчал Аудульф, который сидел рядом с Бьëрном за веслом и с каждой минутой мрачнел все больше. — Ты можешь заткнуться?

— Могу, — обиженно сказал Бьёрн. — Но тогда ты не узнаешь, где тут подводные рифы, про которые кроме меня и еще нескольких рыбаков никто не знает, а если и ты не узнаешь, то налетишь на них, и тогда весь ваш поход, считай, насмарку, потому что без корабля вы быстро превратитесь в корм для акул, здесь акул, знаешь ли, хватает, и они очень любят норегов с утра пораньше, когда те вылезают на берег мокрые и беспомощные…

— Бьёрн, — спокойно сказал Ратибор, не оборачиваясь. — Веди корабль. Меньше слов — больше дела.

— Так я и веду! — возмутился Бьёрн. — Я что, не веду? Веду! Просто рассказываю попутно, чтобы людям не скучно было, а то сидят, молчат, как рыбы. Я, знаешь, в походах всегда говорил, потому что тишина — это когда кто-то умер или спит, а если все бодры и здоровы, то почему бы и не поболтать? Вот мой дядя, царствие ему небесное, говорил: «Бьёрн, если бы твой язык можно было привязать к веслу, мы бы до Миклагарда за неделю дошли»…

— Аудульф, — Ратибор бросил короткий взгляд на здоровяка. — Не убивай его. По крайней мере, пока мы не вышли из шхер.

Аудульф скрипнул зубами, но промолчал. Он уже понял: Бьёрн — как вода в проруби, не переспоришь, не перекричишь, можно только терпеть.

Корабли втянулись в узкий проход между двумя скалистыми островами. Вода здесь была темная, почти черная, и пахла йодом и гниющими водорослями. Справа и слева вздымались гранитные стены, местами нависая так низко, что мачты приходилось опускать.

— Теперь слушайте сюда и запоминайте, — голос Бьёрна вдруг стал серьезным, потерял привычную болтливость, стал жестким, командным. — Здесь, слева от нас, под водой идет гряда. Она тянется на двадцать шагов, потом обрывается. Держаться надо правым бортом, но не вплотную, потому что справа отвесная стена, и если на нее навалит волной, то вышибет и переломает все весла. Так что идем ровно посредине. Я буду говорить «вправо» или «влево» — слушаться сразу, без вопросов.

С этими словами Бьëрн хлопнул Аудульфа по плечу и указал тому на рулевое весло.

— Теперь ты поведешь, а я на нос — следить. Ты, блондин, не зевай. Когда я крикну «влево», то дави что есть силы, понял? Если замешкаешься — камни размажут нас по скале, как масло по хлебу.

Аудульф удивленно выпучил глаза, разинул рот и медленно кивнул, крепко схватившись за кормило.

Корабль медленно пополз вперед. Бьёрн уже стоял на носу, вцепившись одной рукой в планширь, и его кривые ноги, казалось, врастали в палубу. Он не сводил глаз с воды — видел то, что другие не замечали: едва заметные водовороты над подводными камнями, изменение цвета воды с темно-зеленого на синеватый, струйки пены, которые тянулись от скрытых рифов.

— Влево! — негромко, но отчетливо скомандовал Бьëрн.

Аудульф навалился на весло. Драккар дрогнул, медленно поворачивая нос. Вода забором прошла в каких-то трех локтях от правого борта, и несколько хирдманов инстинктивно отшатнулись — под водой, в прозрачной глубине, они увидели острую, как нож, гребенку скалы, уходящую вниз на десятки локтей.

— Вправо! — крикнул Бьёрн.

Корабль качнулся в другую сторону. Миг спустя слева, в локте от планширя, из воды высунулся рогатый обломок скалы, покрытый ракушками и мокрыми водорослями.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Бьёрн, когда опасный проход остался позади. — А говорите — болтун. Знать бы вам, сколько я в этих водах утопил кораблей, пока запомнил каждый камень.

— Сколько? — не удержался Аудульф.

— Три драккара, — серьезно ответил Бьёрн. — Но это были не мои, да и не виноват я, что они утопли. Я тогда ходил на службе у ярла Гуннара, чтоб ему весело в Вальхалле пировалось, он был хороший ярл, только глупый. Упертый, как баран. Я ему говорю: «Ярл, не ходи левым проходом, там подводная гряда». А он: «Молчи, Бьёрн, ты всего лишь кормчий, а путь я и сам знаю». Ну и… — Бьёрн вздохнул. — В общем, после того дня он стал ярлом без кораблей, а я стал свободным кормчим. Потому что я-то спасся, а драккары — нет. И тридцать человек тоже. Но я предупреждал — не послушали.

В голосе его впервые прозвучала горечь. Аудульф, хотевший было сказать колкость, прикусил язык. Даже он понял: этот коротышка с кривыми ногами видел смерть и на море, и на суше, и его болтовня не от легкомыслия, а от привычки заполнять тишину, в которой слишком часто гибли люди.

К вечеру они нашли первую стоянку — небольшую бухту, защищенную от ветра скалами. Корабли затащили носами на берег, поставили на якоря, выставили дозорных.

Бьёрн, который за день так и не сомкнул рта, вдруг замолчал. Он стоял на берегу, глядя на воду, и в свете закатного солнца его лицо казалось вырезанным из старого дуба.

— Что там? — спросил Ратибор, подходя к нему.

— Думаю, — коротко ответил Бьёрн.

— О чем?

— О Рауде. О том, где он мог спрятаться.

Бьёрн присел на корточки, взял палку и начал чертить на мокром песке карту. Рука его двигалась быстро, уверенно, без лишних движений.

— Смотри, ярл, — сказал он. — Здесь Роскилле. Здесь мы сейчас. К востоку — шхеры, милях28 в десяти отсюда. Дальше — открытое море. Между скалами есть несколько укромных бухт. Их никто не знает, кроме местных рыбаков. Ну, и меня, — Бьёрн усмехнулся. — Потому что много плавал с рыбаками, когда был совсем мальчишкой. Только они не знают, что я запомнил все.

Бьёрн начертил на песке извилистую линию — длинный пролив, проходящий между несколькими островами.

— Здесь — фьорд Мертвой Головы. Название страшное, но место удобное. Вход очень узкий, с двух сторон скалы. Если встать на якорь внутри — снаружи никогда не увидишь. Там и глубина подходящая, и берег пологий — можно вытащить корабль для ремонта или долгой стоянки.

— Откуда такие подробности? — спросил Торир, который вместе с братьями-ульфхеднарами тоже подошел послушать.

— Я там прятался от парочки назойливых морских ярлов два года назад, — просто ответил Бьёрн. — Пять кораблей меня искали и не нашли. А я сидел, мирно рыбу ловил и их ругал, потому что они мне весь промысел испортили.

Ратибор и Торир переглянулись. Выходило, что их болтливый проводник не только трепач, но и опытный, закаленный воин, который знал эти воды лучше, чем кто бы то ни было.

— Завтра идем туда, — решил Ратибор.

— А зачем завтра? — удивился Бьёрн. — Можно и сейчас. В полнолуние в этих местах светло, как днем. Месяц отражается от воды, и каждый камень видно. А днем, наоборот, солнце слепит, а тени от скал прячут рифы. Так что ночью даже лучше.

— Ночью? — Аудульф скептически хмыкнул. — Ты хочешь вести корабли в шхерах ночью?

— Хочу, — спокойно ответил Бьёрн. — И проведу. Потому что я это делал раз двадцать. А вы ждите пока здесь, варите кашу и отдыхайте. До полуночи я сначала проверю вход во фьорд на лодке. Если все тихо — вернусь и мы пойдем туда уже на драккарах.

Он встал, отряхнул песок с колен, хлопнул Аудульфа по плечу (тому пришлось пригнуться, потому что Бьёрн едва доставал ему до груди) и направился к маленькой рыбацкой лодке, которую они взяли с собой в поход, привязав к корме «Кречета».

— Я с тобой, — сказал Беляй.

Бьёрн оглядел его — молчаливого, светловолосого, с лицом, на котором последнее время редко появлялась улыбка, — и кивнул.

— Идем. Ты не болтаешь много, а в бою, я слышал, твоя рука тяжела. Такой помощник мне не помешает.

Лодка бесшумно отчалила от берега и растаяла в сумерках.

В эту ночь Ратибор не спал — слишком велико было напряжение. Сидел у костра, смотрел на звезды и слушал, как плещется вода. Аудульф рядом в сотый раз перебирал стрелы — точил наконечники, проверял древки с оперением. Торир сидел с закрытыми глазами, но тоже не спал — его выдавало ровное, слишком медленное дыхание человека, который находится в глубокой сосредоточенности.

— Они скоро вернутся, — сказал вдруг Аудульф.

— Откуда знаешь? — спросил Торир.

— Ветер переменился. Если бы они были в беде, я бы почувствовал.

— Чудеса, — хмыкнул старый викинг, но спорить не стал, тут же найдя рациональное с его точки зрения оправдание. — Хотя, от побратимов и не такого можно ожидать.

И правда, не прошло и половины часа, как из темноты выскользнула лодка. Беляй сидел на носу и улыбался — это было так неожиданно, что Аудульф чуть не выронил стрелу.

— Чему радуешься, Исбьëрн?

— Нашли, — коротко ответил Беляй. — След.

Он выпрыгнул на берег, помог Бьёрну вытащить лодку.

Болтун, как всегда, заговорил первым:

— Там, сразу в устье фьорда Мертвой Головы, на берегу, свежие следы костров. Головешек много, и земля примята — волочили тяжелое. И в воде заметил обрывки пеньки. Такая пенька только на драккарах, у рыбаков веревки потоньше и похуже. Рауд там был. Не сегодня — так дня два-три назад.

— Может он и сейчас там? — спросил Ратибор.

— Не знаю, — честно ответил Бьёрн. — Глубоко не зайдешь — нос к носу столкнуться можно, а на лодке от боевого корабля не сбежишь, вот мы рисковать и не стали. Нам надо идти на драккарах. Но вход узкий — пойдем по одному, друг за другом. Я проведу.

Он начертил на песке еще одну карту.

— Смотрите: здесь, у входа, два валуна. Один под водой, но в полнолуние его видно — вода светлая. Держимся от него на расстоянии трех локтей. Потом идем между скал по узкому проходу около полумили, а после — сразу поворот налево, но не резко, иначе кормой зацепим за скалу справа. Потом — двадцать гребков ровно, и мы уже в бухте. Там глубоко, спокойно. И берег песчаный — можно высадиться.

— Сколько кораблей там может стоять? — спросил Торир.

— Три-четыре — без стеснения, место позволяет. И если Рауд не дурак — он поставил один на входе, как сторожевой. Поэтому мы подойдем тихо, без огней. Гребем вполсилы, чтобы всплесков не было.

— А если на нас нападут в проходе? — спросил Аудульф. — Там же развернуться негде.

Бьёрн пожал плечами:

— Тогда нам конец. Но я думаю, что Рауд нас не ждет. Недавно был сильный шторм, его корабли могло знатно потрепать, а в этом фьорде удобно ремонтироваться. Если он нашел проход в бухту, то непременно там и останется. Я бы точно так сделал, — Бьёрн замолчал на мгновение, задумавшись. — Кроме того, ему нужно сосчитать и разделить добычу из одаля Ормарра и передохнуть. Да, он там, я чувствую.

— Хорошо, — подвел итог Ратибор. — Идем ночью. До рассвета должны быть в бухте. Если Рауд там — возьмем его спящим, если нет — продолжим искать дальше.

— А если их там будет больше нас? — спросил кто-то из младших воинов.

— Тем лучше, — усмехнулся Аудульф. — Всех разом и накроем.

Корабли отчалили, когда луна уже поднялась высоко. Свет ее был настолько ярким, что скалы казались вырезанными из серебра, а вода — расплавленным стеклом. Бьёрн снова стоял на носу, но теперь не говорил ни слова. Он только изредка поднимал руки — влево, вправо, вниз — убавить ход, вверх — прибавить.

Первые полчаса прошли без происшествий. Потом впереди показались два темных, почти черных выступа — скалы, о которых говорил Бьёрн. Одна из них торчала из воды на полтора локтя, другая была скрыта полностью, но ее присутствие выдавали маленькие водовороты на поверхности.

— Влево, — прошептал Бьёрн так тихо, что рулевой едва расслышал.

Драккар медленно повернул. Левый борт прошел в ладони от подводного камня — корпус слегка скрипнул, но не задел его.

— Вправо, — снова тихо проговорил Бьёрн.

Корабль вернулся на курс. Впереди темнел узкий пролив. Стенки его сжимались так сильно, что казалось — еще чуть-чуть, и драккар застрянет.

— Гребем вполсилы, идем медленно, — шепотом скомандовал Бьëрн.

Весла бесшумно вошли в воду. Ни скрипа, ни всплеска — только легкое журчание, которое терялось в ночных звуках.

Проход занял не больше половины часа, но каждому из сидящих на веслах он показался вечностью. Где-то слева, где-то справа, то приближаясь, то удаляясь, возникали скалы — черные, мокрые, с хищно нависающими карнизами. Несколько раз Бьёрн, напряженно вслушиваясь в тишину, подавал знак остановиться, и тогда корабль замирал.

— Чисто, — шептал он. — Идем дальше.

И они шли.

Когда проход внезапно расширился, Бьёрн выдохнул с облегчением.

— Все. Мы внутри.

Бухта круглой чашей лежала меж скал. Луна отражалась в ее гладкой, словно масляной, воде. На берегу темнел силуэт одного большого корабля, вытащенного на песок. Второй, чуть поменьше размером, стоял на якоре, и на его палубе горел тусклый огонек.

— Сторожевой, — тихо сказал Беляй, сидевший все это время позади Бьëрна. — Видишь? Один человек у мачты. Дремлет, кажется.

— Дремлет, — согласился кормчий. — Глупцы. Надо было не меньше двоих ставить.

— Это их проблемы, — Аудульф уже схватился за рукоять меча и проверял, легко ли оружие выходит из ножен.

Ратибор быстро оценил обстановку. Сторожевой корабль стоял ближе всех к выходу. Если напасть на него первым и без шума снять часового, то можно подойти к берегу, где спали остальные.

— Берем сначала сторожевого, — распорядился он. — Беляй, ты идешь первым, Аудульф — прикрываешь. Остальные — ждут сигнала.

— А я? — спросил Бьёрн.

— А ты, — Ратибор чуть улыбнулся. — Ты останешься здесь и будешь молиться своим богам, чтобы мы не наделали шума.

— Я лучше налью себе пива и выпью за ваше здоровье, — серьезно ответил Бьёрн. — Потому что молча молиться я не умею.

Беляй и Аудульф бесшумно перебрались на вражеский сторожевой корабль. Часового сняли за полторы секунды — один ульфхеднар зажал ему рот, второй — ударил рукоятью ножа по затылку. Тело бесшумно опустили на палубу.

— Готово, — донесся шепот Беляя.

Корабли тихо пристали к берегу. Воины высыпали на песок — босиком, чтобы не стучать сапогами. Мечи и топоры оставались в ножнах — пока только скрамасаксы в руках, крепкие и смертоносные, ими удобнее орудовать в ограниченном пространстве.

Лагерь Рауда спал.

Здесь, в этой глухой бухте, ярл-убийца после ужасного шторма, в который попал, разбил временный стан — на траве, в сотне шагов от берега, в беспорядке лежали люди. Кто укрылся плащом, кто подстелил под бок овчину, кто и вовсе спал прямо на холодном песке, прижавшись спиной к товарищу для тепла. Несколько костров догорали, бросая красноватые отблески на спящие тела. Здесь и там торчали вкопанные в землю копья, на которые вешали шлемы и котлы. Пахло дымом, потом, соленой водой и чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли немытыми телами.

— Три десятка, кажется, не больше, — шепнул Беляй, пригибаясь за камнем. — И почти все спят. Выпили, наверное, крепко — вон одна бочка опрокинута.

— Тише, — прошипел Ратибор, положив руку ему на плечо. — Не время разговаривать.

Спящий лагерь лежал перед ними как на ладони. Луна уже склонялась к закату, но ее света хватало, чтобы различить темные фигуры. Прямо на стыке песка и травы, спали семеро викингов. Среди них выделялся здоровенный детина с рыжей бородой — его грудь мерно вздымалась, а из открытого рта вырывался такой храп, что, казалось, он перекрывает шум прибоя. Левее, чуть выше по косе, расположилась кучка поменьше — человек пять, спали вповалку, укрывшись плащами. Еще дальше, ближе к подножию скалы, двое часовых сидели спиной друг к другу и, судя по всему, тоже клевали носами: один положил голову на руку, державшую копье, второй и вовсе уронил подбородок на грудь.

— Часовые дремлют, — констатировал Аудульф с откровенным презрением. — Собаки. Будь я их ярлом — повесил бы.

— Их ярл — не ты, — напомнил Ратибор. — Им повезло. А теперь всем молчать. Беляй, ты берешь крайних слева. Торир, Болли и Йонаш — тех, что в центре. Я — правый фланг. Аудульф, ты замыкаешь — если кто проснется, твоя задача не дать ему добежать до кораблей.

— А я? — снова раздался знакомый шепот сзади. Бьёрн Болтун, до того молчавший, с трудом вытянул шею из-за плеча Аудульфа.

— А ты, — Ратибор оглядел его с лёгкой усмешкой. — Сиди здесь с двумя десятками хирдманов и сторожи корабли. И… не болтай. Твое дело — вытащить нас отсюда — без тебя из фьорда не выйдем.

— Легко сказать — не болтай, — проворчал Бьёрн, но спорить не стал. Однако в его руках, сжимавших копье-посох, чувствовалась такая сила, что никто из воинов не решился бы назвать этого коротышку трусом.

Ратибор поднял руку. Пять пальцев — пять секунд до атаки. Четыре. Три. Два. Один.

— Вперед.

Воины скользнули вверх от берега, бесшумные, как тени. Босые ноги ступали по мокрому песку без единого звука. Скрамасаксы блестели в лунном свете.

Первым ударил Беляй. Его сакс вошел в горло самому здоровенному из спящих — тому самому, с рыжей бородой — так быстро, что тот даже не успел открыть глаза. Только хрип, похожий на всхлип, и теплая волна крови хлынула на песок. В ту же секунду Торир со своими людьми накрыл центральную группу: четверо из пяти так и не проснулись, пятый успел вскрикнуть, но тут же получил удар рукоятью меча по голове и затих.

Ратибор двинулся на правый фланг. Здесь спали те, кто выглядел наиболее опытными — шрамы на лицах, кольчуги, накинутые поверх одежды, хорошее оружие, лежавшее рядом с каждым. Ратибор выбрал двоих, самых крупных. Первому он перерезал горло одним движением — спящий даже не дернулся. Второй, словно почуяв неладное, вдруг открыл глаза.

— Тревога! — заорал он, хватая меч.

Крик разорвал тишину бухты. Тут же зашевелились, закричали другие. Аудульф, стоявший в заслоне, с рыком обрушился на тех, кто пытался рвануть к кораблям: его клинок взметнулся и опустился — раз, другой, третий — и три тела уже лежали на песке, дергаясь в предсмертных судорогах.

Но лагерь пробудился. Викинги Рауда, хоть и были застигнуты врасплох, оказались зверями опытными. Кто-то успел схватить меч, кто-то отбивался ножом, кто-то просто катался по песку, уходя от ударов. В суматохе трудно было различить своих и чужих.

Ратибор пробивался вперед, работая короткими, экономными ударами. Его хорошо сбалансированный меч пел в воздухе, каждый раз находя цель. Один из врагов, огромный детина с татуировкой на лысом черепе, бросился на него с секирой. Ратибор уклонился, рубанул по руке — секира с глухим стуком упала в песок вместе с рукой. Детина взвыл, но не упал, а кинулся на Ратибора, пытаясь схватить его за горло оставшейся клешней. Они сцепились, упали, покатились по земле.

В этот момент из темноты вынырнул еще один враг — молодой, верткий, с длинным ножом в руке. Он замахнулся, чтобы ударить Ратибора в спину, пока тот был занят схваткой. Ратибор его не видел. Не видел никто — слишком быстро все происходило, слишком темно, слишком много мельтешения.

Но Бьёрн Болтун видел все.

Он не сидел на корабле (какой дурак будет сидеть, когда его товарищи бьются?), а крался вдоль берега, пригибаясь, короткими перебежками. Увидел нож, занесенный над спиной Ратибора, и не раздумывал ни секунды.

— Ах ты, нидинг29! — взвизгнул Бьёрн не от страха, а от ярости. — В спину решил ударить⁈

Прыжок. Бьёрн Болтун, коренастый, кривоногий, с руками, похожими на канаты, одним движением пересек разделявшие их несколько шагов. Правая рука его метнулась вперед и копье-посох, которым он владел как никто другой, вошло своим жалом между ребер молодого убийцы. Тот даже не охнул — только выдохнул, как спущенный мех, и мешком осел на песок, выронив нож.

— Это тебе за… — начал было Бьёрн, но договорить не успел — из темноты вылетел еще один враг, метя топором в голову Бьёрна. Болтун ушел вниз — его короткие ноги согнулись, как пружины, а сам он катнулся под ударом, пропустил лезвие над собой, и тут же, разгибаясь, всадил свое копье в бедро нападавшего. Тот заорал, рухнул на колено, и добивать его уже не понадобилось — подскочивший Аудульф одним ударом снес ему полголовы.

— Жив? — крикнул Аудульф, оттирая лицо от чужой крови.

— А то! — отозвался Бьёрн, вскакивая на ноги. — Я живучий, как таракан, знаешь, у нас в Роскилле один т…

— Потом расскажешь! — рявкнул Аудульф и снова ринулся в бой.

Ратибор тем временем одолел своего противника — заломил ему руку, ударил головой о камень, и тот затих. Поднялся, тяжело дыша, огляделся.

Почти все было кончено. Те немногие из людей Рауда, кто еще стоял на ногах, начали бросать оружие и поднимать руки. Тех, кто пытался бежать к кораблям, постреляли хирдманы Ратибора, охранявшие драккары, и беглецы попадали со стрелами в спинах на песке.

— Лежать всем! — заорал Ратибор сдавшимся. — Оставим в живых, если дергаться не будете!

Его голос, властный и громкий, перекрыл шум затихающей схватки. Уцелевшие викинги Рауда замерли и попадали на землю. Один, впрочем, попытался еще метнуть нож, но тут же получил от Болли Костолома такой удар кулаком в ухо, что упал и больше не шевелился.

Бьёрн Болтун стоял посреди побоища, вытирая жало своего копья о штанину убитого. Оно было все в крови по самое древко. Коротышка улыбался — широко, довольно, с облегчением.

— Ну, как я тебе? — спросил он, обращаясь к Ратибору.

Ратибор посмотрел на маленького человечка — на забрызганное лицо, на длинные руки, все еще напряженные, на короткие кривоватые ноги, твердо стоящие на окровавленном песке.

— Спасибо, Бьёрн, — сказал он коротко, без лишних слов. И хлопнул кормчего по плечу — по-мужски, крепко, так, что тот пошатнулся.

— Пустяки, — Бьёрн сплюнул. — Я же говорю, я — лучший. И в бою, и в болтовне. И на воде, и на суше. А этот молокосос, — он кивнул в сторону тела того, кого убил первым. — Он бы тебе, ярл, нож в спину всадил, если б не я. А там — кто знает, ведь мог бы и не выжить. А ты мне нужен живым, потому что, если ты погибнешь, то кто мне заплатит? Ты обещал серебра отвалить, а у этих, — он пнул носком сапога ближайшего пленного. — У этих даже ни одной монетки за душой нет, я уже проверил.

В голосе его снова зазвучала привычная болтовня, но теперь никто не морщился. Даже Аудульф, который еще утром готов был утопить Бьёрна в море собственноручно за его трескотню, вдруг усмехнулся и кивнул.

— Ладно, Болтун, — сказал он. — Твоя взяла, ты — лучший, признаю это. Живи пока.

— А я и собираюсь жить, — ответил Бьёрн. — Долго и счастливо, на ваше-то серебро.

Торир подошел к Ратибору, вытирая меч обрывком чьей-то рубахи.

— Тридцать два человека. Двадцать три убиты, остальные сдались. Рауда среди них нет — я проверил каждого.

— Пленные кое-что уже рассказали, — сказал подошедший Беляй, и лицо его в лунном свете казалось вырезанным из кости. — Рауд ушел на восток, в Кунгсвик, еще вчера. Забрал один корабль и лучших людей. Сказал остающимся, что вернется через три дня!

— Проверим, — проговорил Ратибор. — Тащите пленных по-очереди, поговорим с ними.

Пленных допрашивали всю ночь. К утру картина прояснилась четко: Рауд, узнав о том, что в Роскилле появились какие-то непонятные варяги, ищущие его, решил на время уйти из укромного фьорда, чтобы спрятать награбленное. В Кунгсвике у него было еще одно тайное убежище — маленькая бухта на востоке, куда он иногда отводил захваченные корабли. С собой он взял свой главный драккар и самых верных людей. Остальным приказал продолжить ремонт кораблей, пока он не вернется и сидеть тихо.

— Хитрый змей, — пробормотал Аудульф.

— Но не настолько хитрый, как мы, — ответил Бьёрн, который — о чудо! — молча слушал показания пленных, только изредка кивая или качая головой. Теперь он встал, отряхнулся и посмотрел на восток, где небо уже начинало сереть.

— Кунгсвик, — сказал Бьëрн. — Знаю такое место. Там проход еще хуже, чем здесь. В полнолуние не пройти — только вечером, в прилив, когда вода поднимается. Если он ушел туда вчера, он заперся там до следующего прилива. У нас есть полдня, чтобы зайти с другой стороны.

— С какой другой стороны? — спросил Ратибор.

— А вот с этой, — Бьёрн усмехнулся и продолжил чертить на песке. — Кунгсвик — бухта-ловушка. Один вход, один выход. Но есть тропа через горы. Если оставить корабли здесь и перевалить хребет пешком, можно выйти к бухте с тыла. Рауд будет ждать нападения с моря, уставившись на проход между скал, и не увидит, как мы спустимся сверху.

— Ты уверен, что тропа существует?

— Я по ней ходил, — Бьёрн снова принялся чертить на песке. — Вот, смотри. Здесь, за этой скалой, начинается подъем. Местами круто, но пройти можно. Если выступить сейчас, то к полудню будем на месте.

Ратибор посмотрел на своих людей. Они устали после ночного боя, но горели желанием покончить с Раудом раз и навсегда.

— Выходим через час, — решил он. — Торир, Йонаш, остаетесь с кораблями и охраняете пленных. Беляй, Аудульф, Болли — со мной. Берем три десятка лучших хирдманов. Остальные ждут здесь.

— А я? — спросил Бьёрн. — Я с вами?

— Ты же кормчий, а не горный проводник, — с сомнением протянул Ратибор.

— Я — тот, кто знает тропу, — отрезал Бьёрн. — Значит, иду впереди.

В его голосе снова не было привычной болтовни. Только спокойная, холодная уверенность.

До встречи с Раудом оставалось всего несколько часов.

Ночь над бухтой растворялась стремительно, как вода, уходящая в песок. Луна сбежала с небосвода, и вместо нее из-за горизонта уже показался краешек солнца, постепенно заливая светом все вокруг, будто собираясь рассмотреть то, что затеяли люди у костра, во всех подробностях.

Ратибор сидел на перевернутой бочке и молча правил клинок. Не потому, что тот нуждался в правке, — просто это нехитрое действие лучше всего успокаивало перед серьезным делом, упорядочивая мысли в голове. Рядом, положив голову на свернутый плащ, дремал Аудульф. Но он не спал, а копил силы, как медведь нагуливает жир перед спячкой.

— Три десятка готовы, — доложил Торир, подводя итог перекличке. — Лучшие из лучших.

— Болли, ты как? — поинтересовался Ратибор у берсерка. — Идешь с нами?

— Я всегда готов, да и какой дурак такое веселье пропустит, — отозвался берсерк, сидевший на корточках и ловко жонглировавший тремя ножами. Его глаза в отблесках огня казались двумя угольками, готовыми разгореться в пожар, а лезвия ножей — мелькающими молниями. — Но дело не во мне. Ты посмотри — у некоторых ноги дрожат после вчерашнего пива, но к выходу пройдет, а если не пройдет — я им помогу. Ножом, например.

— Без членовредительства, Костолом, — строго сказал Ратибор. — И кулаком не вздумай!

— А я что? Я аккуратно. Чуть-чуть. Для бодрости.

Бьёрн Болтун появился из ниоткуда, неся на плече несколько мотков крепких веревок и мешок с железными крючьями. Лицо его, обычно веселое и беззаботное, было сосредоточенным, даже суровым.

— Дорога будет трудная, — сказал он, сбрасывая груз на землю. — Хотя, нет. Это я раньше говорил «трудная», и я вам врал. Трудная — это когда по колено в грязи. А там, куда мы идем, — это смертельная. Я бы сказал — убийственная. Если кто-то боится высоты, пусть остается здесь, с Ториром. Лучше трус живой, чем храбрец мертвый.

— Я не трус, — обиженно протянул кто-то из молодых хирдманов.

— Я и не говорю, что ты трус. Я говорю: боишься — не лезь. Горы не прощают лихачества. На равнине ты можешь упасть и встать. В горах ты упал и… — Бьёрн провел ладонью по горлу. — Все. Привет, предки.

Полоцкий варяг Тур поднялся, отряхнул плащ.

— А я пойду. Высоты я не боюсь. И ты, Бьёрн, не запугивай людей. Мы не новички, многие лазали и повыше.

— Повыше? — Бьёрн усмехнулся, сверкнув зубами. — Где ты лазал по скалам, варяг? В Гардарике? Там — холмики, а здесь настоящие стены, из гранита, с мокрым мхом и осыпью. Я эту тропу три раза проходил. И каждый раз кого-нибудь терял. Один парень — крепкий, здоровый — сорвался на «Козьем Лбу». Просто поскользнулся и все, даже закричать не успел.

— Это ты к чему? — спросил Аудульф, открывая один глаз.

— К тому, что идти надо осторожно, без дури. И слушаться меня. Если я говорю «стой» — значит, стой. Если «лезь вверх и не смотри вниз» — лезь и не смотри. Иначе — трупы.

— Убедил, — кивнул Ратибор. — Выходим через час, когда окончательно рассветет. Хотя бы тропу под ногами видно будет.

— А корабли? — спросил Беляй, до того молча сидевший в тени.

— Корабли остаются здесь, с Ториром, Йонашем и остальными воинами, что с нами не пойдут. Пленных мы связали и приставили охрану. Если попытаются бежать — резать их без предупреждения.

— А если Рауд вернется? — спросил тот же молодой хирдман.

— Рауд сейчас в Кунгсвике и не знает, что мы уже у него на хвосте, — ответил Бьёрн. — Он думает, что мы все еще в Роскилле, пьем пиво и чешем животы. А мы — хоп! — и уже тут. Только вот горами идти тяжело. Но мы пройдем, потому что мы — викинги. А викинги не боятся ни гор, ни троллей волосатых.

— А ты сам, Бьёрн, откуда такой смелый? — спросил один из хирдманов.

— А я, — Бьёрн расправил плечи. — Я в детстве с отцом ходил на север, в горы, за овцами. Мы там по скалам лазали, сами, как козлы, были. Я тогда маленький был, легкий, меня отец на веревке спускал в расщелины, куда ягнята падали. С тех пор и привык. А еще мой дядя, пусть ему в чертогах Одина весело пируется…

— Ладно, — прервал Ратибор. — Собираемся. Беляй, ты идешь со мной в первой связке. Аудульф — во второй. Болли — в третьей, с самыми крепкими. Бьёрн — впереди, он проводник. Оружие брать только самое нужное: меч, скрамасакс, топор. Копья и большие щиты оставить. Они только мешать будут.

— А мой топор? — спросил Болли, поглаживая огромную секиру.

— Твой топор — это как твоя жена, — усмехнулся Ратибор. — Без нее ты никуда. Бери.

Болли осклабился, вспомнив свою Снежану, поцеловал лезвие и подвесил секиру за спину.

Час пролетел быстро. Воины перекусили трофейной похлебкой, запили водой из фляг, проверили веревки и узлы. Бьёрн объяснил, как завязывать «морской» узел, который не развязывается даже под тяжестью, и «петлю выживания», в которую можно просунуть ногу, чтобы повиснуть и отдохнуть.

— Горы не терпят суеты, — повторял он. — Спокойствие и еще раз спокойствие. И не смотреть вниз. Там все равно ничего интересного — только камни и море, а море вы и так видели.

Когда солнце поднялось настолько, что его свет залил скалы бледным золотом, отряд выступил.

Сначала все шло легко. Даже слишком легко. Тропа вилась между крупными валунами, поросшими мхом и низкорослым кустарником. Ноги утопали в мелком щебне, который сыпался вниз с противным шорохом, но падать было недалеко — склон казался пологим.

— Это обманка, — сказал Бьёрн, не оборачиваясь. — Первые полчаса — легкая разминка. Потом начнется.

И он не соврал.

Склон резко ушел вверх, камни стали крупнее, глаже, словно их отполировали ледники тысячи лет назад. Зацепок почти не было. Приходилось хвататься пальцами за едва заметные трещины, подтягиваться, перебирая ногами в поисках хоть какого-то выступа.

— Идем гуськом, след в след, — скомандовал Бьёрн. — Я наверх, за мной — ярл Ратибор, потом Исбьëрн, Аудульф, Болли, потом все остальные. Если кто отстает, то кричите, но не громко. Горы — как большой барабан, звук далеко идет.

Сам Болтун лез с поразительной для его телосложения легкостью. Короткие ноги пружинили, длинные руки хватались за невидимые для других опоры. Казалось, он чувствует каждый выступ, каждую щель кончиками пальцев.

— Здесь уступ, — бросал он вниз Ратибору. — Ставим ногу. Выше. Еще выше. Теперь правая рука. Схватился? Хорошо. Теперь левая. Тянись. Мои слова передавай следующему.

Ратибор, шедший вторым, чувствовал, как напряжены мышцы, как пот заливает глаза. Он не боялся высоты — он боялся подвести своих, ведь если сорвешься, то утащишь за собой и тех, кто ниже.

— Не смотри вниз! — крикнул Бьёрн, словно прочитав его мысли. — Смотри только на меня и на скалу. Ты сильный, ты справишься. Я верю в тебя, ярл.

— Спасибо за поддержку, — прохрипел Ратибор, перехватывая рукой очередной выступ.

За ним лез Беляй. Он был спокоен, как лед. Его светлые волосы прилипли к лицу, но руки двигались ровно, методично. Он не торопился, не делал лишних движений. Каждый захват, каждый шаг были выверены и точны.

— Ты будто всю жизнь лазал, — заметил Бьёрн, когда Беляй подтянулся к ним с Ратибором на небольшую площадку.

— В детстве мы с братьями забирались на крышу нашего дома, — коротко ответил Беляй. — Отец с матерью нас ругали, но мы все равно лазали. А потом в Альдейгье — там тоже есть, где полазать.

— Ай да молодец, — одобрил Бьёрн. — Такие мне нравятся. Без лишних слов, но с правильным делом.

Дальше — больше. Теперь скала стала почти отвесной. Бьёрн достал веревку, привязал к ее концу железный крюк и ловко, как кошку, забросил его вверх. Крюк звякнул о камень, зацепился за что-то невидимое.

— Первый, — сказал он, дернув веревку. — Держит. Полезли по одному.

Болтун сам полез первым, перебирая руками и ногами, иногда зависая на одной руке, чтобы нащупать следующий уступ. Пот заливал глаза, он смахивал его тыльной стороной ладони и снова лез.

— Боги, какой же я дурак, — бормотал Бьёрн себе под нос, — что связался с этими варягами. Сидел бы в Роскилле, пил пиво, ловил рыбу. Нет, потащился в горы, как молодой. А ведь мне уже… а сколько мне? Тридцать? Или тридцать три? Забыл. Но чувствую, как будто бы все пятьдесят.

Раскачиваться на веревке было страшно, но Бьёрн не показывал страха. Он знал: если проявить слабость, то могут дрогнуть и другие.

— Готово! Это Козий Лоб! — крикнул он, когда его ноги встали на широкий уступ. — Кидаю конец.

Веревка полетела вниз, и снизу пошли воины. Первым Ратибор, за ним Беляй с Аудульфом, потом остальные. Они поднимались медленно, с остановками, и каждая остановка была мукой — ноги дрожали, пальцы сводило судорогой, дыхание сбивалось.

Болли Костолом лез с особенным трудом. Его огромное тело, такое удобное в бою, в горах становилось проклятием. Он кряхтел, ругался, срывался, но каждый раз удерживался на веревке и лез дальше.

— Козел ты, Болли, — весело усмехнулся кто-то снизу.

— Сам ты козел! — огрызнулся берсерк. — Вот спрыгну сейчас тебе на голову, и ты у меня запляшешь!

— Не ссорьтесь, — одернул их Бьёрн. — Энергию берегите для врагов.

— Никто и не ссорится, мы просто беседуем, — отозвался Болли, осторожно переставляя ноги на скользких камнях.

Участок, который Бьёрн назвал «Козий Лоб», занял почти час. И это была только треть пути.

К полудню они добрались до первой крупной стоянки — небольшой пещеры, выбитой в скале ветрами и дождями. Пещера была не глубже шести шагов, но достаточной, чтобы укрыться от ветра и перевести дух.

— Отдыхаем пятнадцать минут, — распорядился Ратибор. — Пьем, едим, но не шумим.

Воины попадали на каменный пол, кто где стоял. Достали фляги, вяленое мясо, сухари. Ели молча, усталость притупила даже желание шутить.

Бьёрн сидел у входа, высунув голову наружу, и смотрел на небо.

— Я люблю небо, — сказал он, показывая пальцем вверх. — На нем солнце, луна, звезды. По ним моряки путь держат.

— Ты умеешь читать путь по звездам, что ли? — спросил Болли, с хрустом жуя сухарь.

— А как по-другому⁈ Я же кормчий! — Бьёрн гордо выпрямился. — Я в море с детства и звезды — моя карта. Отец научил. Он говорил: «Бьёрн, если ты не знаешь звезд, ты слепой в море, а слепой моряк — это не моряк, а покойник». Я тогда спросил: «А если тучи?» А он усмехнулся и сказал: «Тогда молись богам, чтобы они тебя вынесли куда надо». И после подарил мне солнечный камень30. С тех пор этот камень всегда со мной.

— Мудрый человек твой отец, — заметил Беляй.

— Был, — Бьёрн вздохнул. — Он утонул в море. Не в горах погиб. Так что я по нему плачу каждый раз, когда вижу море, но не показываю вида.

Пятнадцать минут пролетели быстро. Ратибор поднялся, отряхнулся.

— Вперед. Стемнеет через четыре часа. Мы должны успеть до захода солнца.

Они снова полезли. Теперь скала стала еще круче, и Бьёрн решил использовать две веревки сразу — одну для страховки, вторую для подтягивания. Он объяснил каждому, как завязывать узлы, как перекидывать веревку через выступы и как распределять вес.

— Если кто-то сорвется, то не упадет, — сказал Бьёрн. — Но если сорвутся двое — держитесь за что можете, ребята. Веревка может не выдержать.

Тяжелее всего пришлось на «Ледяной стене» — участке скалы, который был отполирован древним ледником до такого состояния, что нога скользила даже по самым маленьким шероховатостям. Здесь, по словам Бьёрна, он потерял еще одного хорошего парня несколько лет назад.

— Дайте мне крюк, мои закончились, — сказал он, доставая последнюю такую же железяку из заплечного мешка. — Я залезу, заколочу его повыше, потом натяну веревку, и вы пройдете, держась за нее как за перила.

Все затаили дыхание, глядя на Бьёрна.

Он каким-то чудом забрался повыше без страховки, забил крюк с трех ударов — мощных, точных, как удары кузнеца. Дернул — держало крепко.

— Теперь по одному. Встаете лицом к скале, беретесь за веревку двумя руками, перебираете ногами, не глядя вниз. Если нога скользит — висите на руках, отдыхаете, потом снова ищете опору. Поняли?

— Поняли, — ответили хором снизу.

Первым пошел Ратибор. Он чувствовал, как веревка врезается в ладони, как ноют мышцы, но не отпускал. Шаг. Еще шаг. Еще. Он смотрел только на скалу, на мелкие трещины, на едва заметные выступы, и не думал о пропасти под ногами.

За ним — Беляй. Тот двигался даже быстрее Ратибора, словно сам был рожден для таких подъемов. Он не пользовался веревкой для опоры, только для страховки.

— Ты что творишь? — крикнул Бьёрн сверху.

— Экономлю силы, — ответил Беляй. — Скоро они мне понадобятся.

Потом пошли остальные. Кто-то скользил, кто-то висел на веревке, кто-то ругался так витиевато, что даже Бьёрн, знаток всех ругательств от Роскилле до Миклагарда, удивленно поднимал брови.

— Никогда такого не слышал, — сказал он, когда один из хирдманов, повиснув на веревке, выдал длинную тираду, в которой смешались и боги, и предки, и болезни, и домашняя скотина. — Надо запомнить. Наверняка пригодится.

— Не пригодится, — проворчал тот. — Я такие ругательства только в горах использую. На земле они не работают.

— А здесь, значит, работают? — поинтересовался Бьёрн.

— А ты посмотри, — хирдман махнул рукой в сторону пропасти. — Я до сих пор не упал. Значит, работают.

К пяти часам дня, когда небо на востоке начало сереть, отряд вышел на вершину. Широкое плато, поросшее жесткой травой и кривыми карликовыми березками, простиралось на сотню шагов в каждую сторону. Ветер здесь был сильным, холодным, с запахом моря и йода.

— Привал, — выдохнул Ратибор, падая на траву. — Отдыхаем час.

Воины рухнули, как подкошенные. Некоторые сразу уснули, другие просто лежали и смотрели в небо, которое постепенно блекло, наполняясь розовыми, золотыми и багровыми красками.

Бьёрн не спал. Он ходил по краю плато, вглядываясь вниз, туда, где в глубине фьорда уже отчетливо угадывались черные точки — дома Рауда, его корабль, его люди.

— Вижу, — сказал Бьёрн, когда Ратибор подошел к нему. — Там они. Все. Спите пока. Атакуем, когда совсем стемнеет.

— Почему не сейчас? — спросил Ратибор.

— Потому что сейчас они бодрые, отъевшиеся, отдохнувшие. А мы — никакие. Дай людям отдохнуть. И сам отдохни. Битва — это тебе не в горы лазать. Там тоже силы нужны.

Ратибор кивнул и, не говоря ни слова, лег на траву, положив меч рядом.

Весь остаток дня отряд провел на плато. Прятались за валунами, чтобы их не заметили снизу. Ели, пили, чистили оружие, точили мечи. Бьёрн рассказывал истории — про рыбалку, про штормы, про девушек из Роскилле, которые, по его словам, были «самыми красивыми на свете, особенно если выпьют хорошего пива».

— Ты бы поменьше трепался, — посоветовал Болли, натирая топор жиром. — А то враги услышат.

— Они не услышат, — отмахнулся Бьёрн. — Ветер с нашей стороны, звук уходит в море. Я это специально проверил, когда первый раз тут был. У меня, знаете, чутье на ветер, как у сторожевого пса. Я могу определить, откуда дует, даже если закрыть глаза и заткнуть уши. Это у меня от деда, который был… кем он только не был… и пастухом, и рыбаком…

— Заткнись, Бьёрн, — сказали сразу несколько голосов.

— Молчу, молчу.

И тут же продолжил болтать.

Но когда стемнело, он замолчал сам, потому что наступило время дела.

— Спускаемся, — скомандовал Ратибор. — Так же, как и поднимались, но осторожнее. В темноте камни скользкие.

Спуск оказался даже страшнее подъема, хоть и занял лишь час. Там, вверх, ты не видишь всей глубины падения — перед твоим лицом только скала. А вниз — перед тобой вся пропасть, и каждый шаг кажется последним.

— Не смотрите, — шептал Бьёрн, двигаясь первым. — Смотрите под ноги и на меня. Я знаю каждый камень, каждую трещину. Делайте, как я.

Он спускался медленно, на полусогнутых, выставив руки вперед для равновесия. Его короткие ноги нащупывали выступы, и он переносил вес, не отрывая одну ступню, пока другая не находила опору.

— Скользко, — предупредил он. — Мох. Держитесь левее, там сухо.

К полуночи они были внизу. Не в самой бухте, а на уступе, откуда открывался вид на Кунгсвик. Огни, дома, силуэты людей у костров, лошади в загоне, и в воде — большой корабль, притершийся бортом к причалу.

— Вот оно, логово змея, — прошептал Аудульф.

— Не змея — хорька, — поправил Бьёрн. — Рауд, как хорёк, прячется в норе, а ночью выходит на охоту. Только сегодня мы его выкурим.

— Три дома. Один большой — там, видимо, сам Рауд и его ближние. Два поменьше — для надсмотрщиков и трэлей. Сарай, конюшня, кузница. Дозорные на крышах — двое, у воды — еще двое. Итого, четырех надо снять тихо.

— Я сниму, — вызвался Беляй. — И Бьёрн со мной. У него руки быстрые, и он почти не шумит, когда молчит.

— Когда я молчу, я вообще бесшумный, — обиделся Бьёрн. — Как мышь. Как рыба. Как… как тень. Вот ты, Беляй, идешь — я тебя за версту слышу.

— Потому что я хочу, чтобы ты меня слышал, — ответил Беляй.

— Я пойду с вами! — заявил Аудульф.

— Зачем? — подпрыгнул Бьёрн. — Мы сами…

— Хватит спорить, — остановил их всех Ратибор. — Беляй, Аудульф — вы берете дозорных на крышах. Бьёрн — тех, что у воды. Болли — ты с частью хирдманов идешь к большому дому справа, с заднего хода. Я зайду с левой стороны, мой — главный вход. Все одновременно, по тройному свисту птицы.

— А если кто-то закричит? — спросил Болли. — Можно сразу бить?

— Тогда бой начинается раньше и бить можно, — спокойно ответил Ратибор. — Но мы постараемся, чтобы никто не закричал.

Трижды свистнула ночная птица. Это был условный сигнал.

Беляй скользнул вниз, бесшумный, как призрак. Его ноги в мягких ботинках ступали по мокрой траве без единого звука. Дозорный на крыше большого дома сидел, свесив ноги, и клевал носом. Беляй подобрался почти вплотную, прежде чем тот поднял голову.

— Ты кто? — глупо спросил дозорный, широко зевнув.

Беляй не ответил. Его клинок коротко, по-деловому, вошел под ребра, и дозорный рухнул вниз, даже не вскрикнув. Беляй подхватил его тело, чтобы не громыхнуло, и осторожно опустил на землю.

Через секунду дозорный на соседнем доме получил метательный нож в горло. Это Аудульф постарался.

Бьёрн тем временем крался к воде. Двое дозорных сидели у причала, грели руки над маленьким костерком и о чём-то переговаривались. Бьёрн подполз на брюхе, замер, прислушался.

— … а я говорю, что ярл Рауд не прав, — сказал один. — Зачем он убил Ормарра? Тот же был не враг, а сосед.

— Молчи, — ответил второй. — Ярл после шторма сам не свой, не в себе совсем. Услышит — головы лишимся.

— Не услышит. Он сейчас с той тир31, которую из Роскилле недавно привезли. Ему не до нас.

Бьёрн не стал ждать. Он выскочил из темноты, одновременно ударив двоих — одного ножом в спину, под лопатку, прямо в сердце, второго острием меча в шею. Удар был такой силы, что голова этого дозорного повисла на бок — меч перерубил позвоночник. Враги рухнули на землю замертво.

— Теперь тихо, — прошептал Бьёрн, прижимая палец к губам. — Всем спать, спать.

Краем глаза он увидел, как воины Ратибора и Болли уже врываются в длинный дом, и тут же услышал звон стали.

Кто-то все-таки успел крикнуть.

— Тревога! Враги!

И тишина разлетелась вдребезги.

То, что началось дальше, было похоже не на сражение, а на извержение вулкана. Из домов выскакивали полуодетые люди — кто с мечом, кто с топором, кто просто с ножом. Они спросонья не понимали, что происходит, но оборонялись отчаянно, потому что за спиной у них была вода, а впереди — смерть.

Болли Костолом ворвался в большой дом сзади, снес дверь с кожаных петель одним ударом ноги, и его секира запела свою страшную песню. Первый, кто попался ему на пути — здоровенный детина с рыжей бородой, который попытался было ударить копьем, но берсерк отбил его в сторону, рубанул секирой по руке, и рука с глухим стуком упала на пол.

— Не надо было просыпаться, — прорычал Болли.

Детина заорал, схватился за культю, но Болли уже был далеко, прорубая себе дорогу к главному входу, туда, где сражался Ратибор со своими.

Да, у главной двери Ратибор бился с тремя сразу. Его меч, узкий и быстрый, пел в воздухе, отражая удары, нанося ответные. Один враг упал, второй отступил, третий попытался зайти со спины, но напоролся на меч подоспевшего Аудульфа.

— Мы здесь! — крикнул ульфхеднар своему ярлу.

— Вижу, — ответил Ратибор, разворачиваясь и рубя следующего нападающего от плеча до груди.

Аудульф, которого Ратибор взял с собой, оставив за старшего вместо себя в лагере Торира, бился теперь рядом. Его клинки крушили все — щиты, мечи, человеческие тела. Он двигался медленно, но неумолимо, как прилив, который сметает все на своем пути.

— Давай, ребята! — орал он, размахивая окровавленным оружием. — Бей их! Вперед!

Воины Рауда, хоть и были застигнуты врасплох, дрались как звери. Многие из них прошли не один поход, видели смерть и не боялись ее. Им удалось вырваться из длинного дома, выдавив через вход Ратибора с Аудульфом и их хирдманами. Враги сбивались в кучки, прикрывая друг друга щитами, и медленно отступали к причалу, к кораблю.

— Не дайте им уйти! — крикнул Ратибор.

Но самый страшный бой разгорелся все же у длинного дома, где из дальней клети выскочил сам Рауд.

— Ярл! Ярл с нами! — заорали его люди, и их боевой дух взлетел.

Схватка завертелась с новой силой.

Вслед за ярлом, словно тень, отделившаяся от стены, шагнул тот, кого воины Ратибора не заметили сразу. А когда заметили — у многих похолодело внутри.

Это был человек огромного роста — не ниже Аудульфа, но куда страшнее. Голова его была гладко выбрита, и на бледной коже черепа чернели татуировки — руны, сплетенные в замысловатые узлы, такие древние, что, казалось, их выжег сам Один. Тело воина, обнаженное по пояс, все было покрыто теми же знаками: на груди — ворон, расправляющий крылья; на руках — оскаленные медвежьи морды; на животе — Иггдрасиль, Мировое Древо, чьи корни уходили в пах, а ветви поднимались к горлу.

В каждой руке страшный воин держал по топору. Не как Болли — один огромный, а два одинаковых, средней тяжести, с широкими, почти ровно полукруглыми лезвиями и довольно короткими рукоятями. Топоры эти вращались в его руках с легкостью, будто были не из железа, а из тростника. Воин вращал их одновременно — один по часовой стрелке, другой против, и это создавало вокруг него мерцающий круг смерти, в который никто не рисковал сунуться.

— Ульф, — завороженно прошептал Бьёрн Болтун. — Берсерк Ульф. Он служит Рауду уже три года. Говорят, он пьет кровь убитых врагов и ест сырое мясо. И не человек он вовсе, а оборотень.

— Враки, — буркнул Аудульф, но невольно отступил на шаг и приподнял мечи. — Я и сам — оборотень.

Ульф оглядел поле боя. Его глаза, желтые, как у зверя, с вертикальными зрачками, не мигая, скользнули по варягам. Он выбрал Ратибора. Сделал шаг в его сторону, и топоры зажужжали громче.

— Стоять! — крикнул Болли Костолом, выступая вперед. Глаза его уже наливались той мутью, которая предвещала берсеркский транс. — Этот — мой.

— Болли, он опасен, — предупредил Ратибор.

— А я, по-твоему, не опасен? — берсерк усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты, ярл, хороший воин, но с этим зверем тебе не совладать. Ты бьешься разумом. А он — нет. Он бьется тьмой. Тут нужна тьма похлеще.

Болли шагнул к Ульфу. Тот остановился, слегка наклонил голову набок, рассматривая противника. Вращение топоров замедлилось, но не прекратилось.

— Ты тоже берсерк, — произнес Ульф даже не спрашивая, а утверждая.

Голос у него оказался низким, скрежещущим, будто два валуна терлись друг о друга.

— Костолом, — коротко ответил Болли. — Меня так прозвали за то, что я ломаю кости врагам. Сегодня я сломаю твои.

— Рискни.

Ульф взревел, но не по-человечески, а по-медвежьи, и бросился в атаку.

Болли встретил его своим огромным топором, но Ульф не стал бить в лоб. Он ушел в сторону, топоры его мелькнули, как крылья, и один из них чиркнул по плечу Болли, рассекая кожу и мышцу. Кровь брызнула, но берсерк даже не вздрогнул. Он развернулся, рубанул с плеча и… промахнулся. Ульф присел, пропустил лезвие над головой, и тут же вскочил, атакуя снизу. Второй топор вонзился в бедро Болли.

— Ах ты, гад! — рявкнул Костолом, отбиваясь рукоятью. Он ударил Ульфа в лицо, тот отшатнулся, оставляя топор торчать в ноге Болли.

Болли вырвал чужое оружие из раны — лезвие было все в крови, — швырнул его в сторону и снова бросился на врага. Теперь он бил уже не топором, а кулаком. Огромный, как кузнечный молот, кулак Берсерка обрушился на Ульфа. Первый удар — в грудь, второй — в плечо, третий — в голову.

Ульф устоял. Он отбивался своим оставшимся топором, но Болли, казалось, не чувствовал боли. Кровь заливала ему лицо, штанина пропиталась до колена, но он шел вперед и шел, как будто в нем жила какая-то неистребимая, демоническая сила.

— Ты силен, — признал Ульф, отступая. — Но я сильнее.

Он вдруг замер, закрыл глаза и начал раскачиваться. Тело его сотрясала дрожь, губы шевелились, выдыхая неслышные заклинания. Татуировки на его теле замерцали — или это только показалось? — и он взвыл снова. Длинно, протяжно, как волк, почуявший луну.

— Один! — закричал он. — Один, дай мне силы!

Болли, глядя на это, вдруг успокоился. Его глаза, до того бешеные, стали спокойными, даже отрешенными. Он тоже начал раскачиваться, но не как Ульф — с надрывом, а как ствол дерева на ветру. Губы Болли шевелились, произнося другие слова — те, что знали только воины из его рода.

— Ульф, — сказал он тихо, так тихо, что только противник мог его слышать. — Ты призываешь Одина. А я, хоть тоже берсерк, призываю предков. Мои предки были сильнее самого Одина, потому что они не боги — они люди, которые победили богов.

Ульф раскрыл глаза. Желтые зрачки расширились, и в них мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Врешь, — прохрипел он.

— Проверь, — ответил Болли.

Они бросились друг на друга одновременно. Ульф — с диким ревом, вращая единственным топором. Болли — молча, выставив вперед свое огромное оружие.

Встретились они в центре площадки. Топор Ульфа описал смертельную дугу, целя в голову. Болли не уклонился. Он подставил под удар свой локоть — кость хрустнула, рука повисла плетью, но топор застрял в ней, и Ульф на секунду потерял равновесие. Этого мгновения Болли хватило, чтобы размахнуться и обрушить свою секиру на незащищенную голову врага.

Лезвие вошло в череп Ульфа по самую рукоять. Берсерк замер, постоял секунду, потом рухнул на колени. Из разрубленной головы хлынула кровь, смешиваясь с серым веществом, и тело, дернувшись пару раз, затихло.

Болли стоял над ним, тяжело дыша. Левой рукой он вытащил чужой топор из своего локтя — кость хрустнула снова, но он даже не поморщился. Поднял свое оружие, обтер лезвие о рваную штанину.

— Вот так, — сказал он, обращаясь к мертвому Ульфу. — Ты воин Одина, и я — тоже. Но мои боги сильнее, потому что они живут в крови, а не на небе.

Он повернулся к своим. Лицо его было белым, как мел, левая рука безжизненно болталась вдоль туловища, из бедра все еще сочилась кровь. Но он улыбался. Страшной, кровавой улыбкой победителя.

— Ну как я тебе, ярл? — спросил Болли.

— Хорош, — ответил Ратибор. — Очень хорош. Что с рукой?

— Заживет, — берсерк кивнул на изуродованную руку. — Я не в первый раз.

Аудульф, стоявший неподалеку, покачал головой.

— Ты, Костолом, сумасшедший, — сказал он.

— А кто не сумасшедший в нашем деле? — парировал берсерк. — Ты что, ульфхеднар, трезвым в бой идешь? Тоже мне, святоша.

Аудульф хотел что-то ответить, но в этот момент с дальнего конца бухты раздался новый крик, и все обернулись.

Увлеченные схваткой берсерков хирдманы даже не заметили, что ярл с горсткой воинов отступил к берегу. Но их было, кому там встретить.

Рауд стоял у причала с мечом в руке, а напротив него — Беляй, светловолосый и страшный в своей ледяной ярости.

— Теперь — Рауд, — устало прошептал Болли, кивнув в сторону ярла. — Иди, Исбьёрн. Твоя очередь.

Беляй не слышал. Он уже шагал к ярлу, убийце и пирату, и никто не смел встать на его пути.

А Болли Костолом тем временем отошел в сторону и сел на опрокинутую бочку.

— Хороший бой был, — тихо произнес он, ни к кому не обращаясь. — Ульф был сильным зверем, но я сильнее. Потому что я — Костолом.

Никто не спорил.

Кто-то из хирдманов подал ему флягу с водой, а лекарь Герасим занялся его раной. Берсерк пил, перевязывался и готовился смотреть на поединок мести, чтобы не пропустить ни одного движения, ни одного удара.

Рауд был высок, могуч, с длинными пепельными волосами, заплетенными в тугую косу. Кольчуга его сияла серебром, меч, прекрасной работы франкский клинок с рукоятью, украшенной серебряными змеями, сверкал в свете костров.

— Это ты здесь главный? — рявкнул он, разглядывая своего противника.

— Сейчас — я, — сказал Беляй, выходя из темноты. Его светлые волосы, лицо, руки — все было в чужой крови, но сам он казался вырезанным изо льда. — Я Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. И я пришел за тобой, Рауд.

— А, мальчишка, — неожиданно даже для себя что-то вспомнил ярл и усмехнулся, но в глазах его мелькнула тревога. — Сын того самого Бьёрна? И племянник Ормарра?

— И племянник Ормарра, — подтвердил Беляй. — Ты убил моего дядю. Ты убил его жену. Ты убил его дочерей. И ты сжег дом моего отца, который я никогда не видел.

— Дом твоего отца? — Рауд расхохотался. — Ты о чем, парень? Твой отец сгинул во франкских землях, а его одаль достался Ормарру по праву крови. Я всего лишь… убрал конкурента.

— Ты убил не конкурента. Ты убил мою кровь. И теперь я убью тебя.

— Посмотрим, — оскалился Рауд, поднимая меч.

Они сошлись на узкой полосе песка между двумя кострами.

Беляй не пользовался щитом — только мечи, с выбитыми на клинках рунами. Он держал их, чуть опустив вниз, остриями к земле. Рауд, напротив, взял щит — круглый, окованный железом, — и великолепный меч, которым было удобно и колоть, и рубить.

— Ты не похож на викинга, — сказал Рауд, кружа вокруг Беляя. — Ты молчишь. Ты не орешь. Ты смотришь как-то… пусто. Что с тобой не так?

— Все так, — ответил Беляй. — Просто я не трачу слова на мертвых.

И ударил.

Удар был быстрым, как змеиный укус. Беляй целил в голову, но Рауд успел поднять щит, и меч скользнул по железу, высекая искры. Ярл ответил — коротким тычком, стараясь попасть в незащищенное горло. Беляй отклонился, и клинок прошел в одном пальце от шеи.

— А ты хорош, — признал Рауд. — Где так научился?

— В Гардарике. Там учат не махать мечом, а вкладывать в него всего себя.

— Всего себя? — Рауд рассмеялся. — Это все — сказки для скальдов. В бою нужны мышцы и хитрость.

Он пошел в атаку — рубящий справа, колющий слева, снова рубящий. Беляй отбивал, уклонялся, отступал, но не падал. Он терпел, ждал, копил силы.

— Что же ты не нападаешь? — крикнул Рауд, разгоряченный боем. — Трусишь?

— Нет, — спокойно ответил Беляй. — Изучаю.

Он действительно изучал. Каждое движение Рауда, каждый его шаг, каждый вздох. Он заметил, что ярл чуть припадает на левую ногу — старая рана? — и что после рубящего удара он на мгновение открывает правый бок.

— И теперь моя очередь, — сказал Беляй и ринулся вперед.

Он атаковал не мечами, а корпусом — навалился на Рауда, сбивая с ног. Ярл не ожидал такой наглости, пошатнулся, но устоял. Беляй ударил его головой в лицо — раз, другой. Хрустнул нос, брызнула кровь.

— Ах ты щенок! — взревел Рауд, отшвыривая щит. Он схватил Беляя за ворот, рванул на себя, и они покатились по песку, обмениваясь ударами — кулаками, локтями, коленями.

Это была уже не фехтовальная игра — это была драка насмерть, где не было правил, не было чести, была только ненависть.

— Зачем тебе это? — хрипел Рауд, пытаясь зажать Беляю горло. — Земля? Месть? Отец, которого ты не знал?

— За честь, — выдавил Беляй, сбрасывая ярла ударом ноги в живот. — За память. За то, что ты — мразь, и должен умереть.

Он вскочил, схватил один из мечей, выпавших из рук, и бросился на Рауда снова. Теперь он не церемонился — рубил с плеча, колол, бил плашмя. Каждый удар был смертельным, каждый — быстрее предыдущего.

Рауд защищался, но уже не так уверенно. Кровь из разбитого носа заливала рот, мешала дышать. Кольчуга, такая красивая и дорогая, натирала шею, сбивала дыхание. Он начал уставать.

— Сдавайся, — издевательски предложил Беляй. — Сдавайся, и я, возможно, оставлю тебе жизнь — сделаю своим трэлем.

— Никогда, — прохрипел Рауд. — Ярлы не сдаются и трэлями не становятся.

— Тогда умри.

Беляй сделал обманное движение — замахнулся мечом, но вместо этого бросил его в лицо Рауду. Ярл отшатнулся, поднял руку, чтобы отбить, и в этот миг Беляй выхватил скрамасакс и вонзил его под мышку.

Лезвие, пробив кольчугу, вошло по самую рукоять. Рауд замер, посмотрел вниз, на торчащий длинный нож, потом на Беляя.

— Ловко, — сказал он. — Ловко, мальчишка.

И рухнул на колени, а потом — лицом в песок.

Беляй стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как кровь врага пропитывает песок, как тело ярла дергается в последних судорогах.

— За Ормарра, — сказал он тихо. — За его жену. За дочерей. За всех родичей.

И отвернулся.

Бой утихал. Люди Рауда, увидев смерть своего ярла, бросали оружие и сдавались. Кто-то пытался бежать к кораблям или в горы, но им перекрыли все пути, и беглецы, потоптавшись, подняли руки.

— Сдающихся не трогать! — крикнул Ратибор. — Связать и в кучу.

Пленных набралось больше полутора десятков — те, кто не успел умереть или сбежать. Были еще и трэли — шестеро мужчин и пять женщин, которых Рауд держал для черной работы и развлечений. Захватили и несколько престарелых викингов, использовавшихся Раудом в качестве управляющих и надсмотрщиков.

— Где сокровища? — рыкнул Аудульф, приставив нож к горлу одного из пленных.

— Не знаю, — пролепетал тот, трясясь как осиновый лист от одного вида ульфхеднара.

— А кто знает?

Пленный указал на связанного старика, лежавшего у костра и злобно, но в то же время и испуганно, зыркавшего на победителей.

— Он. Он тут за старшего, когда ярла нет.

Старик, которого звали Одд, заставил себя усмехнуться, обнажая беззубый рот.

— И что мне за это будет?

— Жизнь, — сказал Ратибор. — И, может быть, доля.

Старик задумался, прикрыв глаза.

— Доля — это хорошо. И жизнь тоже, — Одд наконец кивнул. — Люблю жизнь с хорошей долей. Я покажу. Только вы меня не убейте после. Поклянитесь богами, что не убьете. Я человек мирный, в походы давно не хожу, сижу тут, рыбку ловлю, трэлей воспитываю — хотелось бы еще пожить спокойно.

Ратибор согласился на условия старика. Можно было, конечно, выпытать сведения огнем и железом, но зачем трудности, если можно получить необходимое просто за долю.

Одд привел их к скале за большим сараем, показал, как отодвинуть камень, за которым был вход в пещеру.

— Здесь два схрона, — прокаркал старик. — В первом — оружие и доспехи. Во втором — драгоценная утварь, золото и серебро. Рауд три года грабил купцов и хранил все здесь. Думал, накопит на свой собственный одаль в землях франков и уйдет в отсюда насовсем. Не успел.

В первой пещере и правда лежало оружие — десятки мечей, топоров, копий, несколько отличных кольчуг, шлемы с серебряной инкрустацией, даже два византийских меча, сделанных из дамасской стали.

— Это все стоит целое состояние, — сказал Аудульф, беря в руки один из мечей и пробуя его на баланс. — Идеальная работа. Такие только императорским телохранителям делают.

Во второй пещере — настоящий клад. Золотые и серебряные монеты: арабские дирхемы, византийские солиды, франкские денарии, даже англосаксонские пенни, или скеаты. Сверкали драгоценными камнями кольца, броши, браслеты, ожерелья. Отдельно — меха, дорогие ткани, кувшины с вином и маслом.

— Мы богаты, — выдохнул Аудульф, даже не пытаясь скрыть восхищения.

— Богаты, — согласился Ратибор. — Но помните — часть пойдет конунгу Харальду, как плата за землю, часть — нашим людям, а остальное — в общую казну. Нужно будет нанять много хирдманов — нашим новым драккарам понадобятся гребцы.

— А мне? — спросил Бьёрн.

— А тебе, Болтун, тоже, — Ратибор похлопал его по плечу. — Обещанная плата и сверху отдельная доля за отличную работу проводника, за горы и за то, что ты спас мне жизнь. Найдешь нам новых хирдманов?

— Конечно найду! Я же говорю, я — лучший, — Бьёрн просиял. — Меня все хвалят. И дядя мой, пусть ему славно пируется в Вальхалле, тоже всегда говорил: «Бьёрн, если бы ты был таким же хорошим рыбаком, как трепачом, ты бы уже все Северное море выловил». А я ему: «Дядя, зачем мне вылавливать море, когда есть такие варяги?»

— Заткнись, Бьёрн, — сказали все хором, но беззлобно и со смехом.

Все трофеи погрузили на драккар Рауда — хороший, крепкий корабль, который Бьёрн осмотрел, пощупал все доски, проверил паруса и одобрил:

— Корабль добрый. Не хуже моего, который в Роскилле остался. Я бы даже сказал — немногим хуже. Хотя мой — все же лучше. Но этот быстрее.

— У тебя есть свой драккар? — спросил Беляй.

— А то! — Бьёрн гордо выпрямился. — Но сейчас я здесь за кормчего, да. И проведу корабль так, что ни один камень нас не тронет. А вы пока отдыхайте. Тяжелый был день.

К вечеру все было готово. Всех пленных и трэлей забрали с собой, уже под присмотром старика Одда, получившего свободу и долю.

Разбойников решили передать конунгу Харальду для суда, а трэлей отдадут вдове Ормарра, чтобы было с кем восстанавливать хозяйство.

Корабль вышел из фьорда под утро. Бьёрн стоял у руля, и даже ветер, казалось, слушался его.

— Левее, правее, прямо, — бормотал он, но теперь его никто не просил заткнуться. Воины привыкли и даже находили в этом что-то успокоительное.

— Болтун, а спой что-нибудь, — попросил Болли.

— Спеть? — Бьёрн удивился. — Я петь не умею. Я только рассказывать могу.

— Расскажи, как ты утопил первый свой корабль.

— Не утопил, а посадил на мель, — поправил Бьёрн. — И не я, а мой дядя. А я был молодым и глупым. Слушайте…

И он начал рассказывать. Длинно, путано, с отступлениями про погоду и про вкус трески, но все слушали, потому что это был голос жизни, голос человека, который прошел горы и море, который видел смерть и не сломался, который болтал, чтобы не сойти с ума от тишины, которая часто бывает страшнее любого сражения.

А впереди, за полосой рассвета, их ждали друзья, ждал Роскилле. Ждал конунг Харальд Клак, ждала Сигрид с маленьким Олафом, ждала земля отца Беляя — одаль, за который пролилась кровь.

И ждала новая, еще не написанная сага.

Корабли вошли в гавань Роскилле под вечер третьего дня. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в багрянец, и на этом кровавом фоне пять драккаров — «Белый Кречет» и «Серебряный Волк» Ратибора и трофейные корабли Рауда, главный из которых Бьёрн Болтун уже успел окрестить «Говоруном» в честь самого себя, — выглядели как призраки, вернувшиеся из небытия.

— Глядите-ка, уже встречают, — сказал Аудульф, кивая на причал.

Там и правда собрался народ. Конунг Харальд Клак, опираясь на посох, стоял в окружении своих ярлов и хирдманов. Рядом, чуть поодаль, толпились любопытные — рыбаки, купцы, женщины с детьми. Все хотели посмотреть, с чем вернулись варяги, которые обещали разобраться с ярлом-разбойником.

— С прибытием! — крикнул Харальд, когда «Кречет» причалил. — С победой, как я погляжу?

— С победой, конунг, — ответил Ратибор, спрыгивая на причал. — И с подарками.

Он хлопнул в ладоши, и воины начали выгружать на причал трофеи — долю конунга. Первыми пошли меха — связки соболей, куниц, песцов, захваченные в пещерах Рауда. Потом тюки с дорогими тканями — византийским шелком, фризским сукном, арабской парчой. Потом — бочонки с вином и медом, кувшины с маслом, которые ярл награбил у купцов.

Харальд смотрел, и глаза его разгорались недобрым огнем. Он потирал руки, покусывал губу, но старался сохранять достоинство.

— Недурно, — сказал он. — Недурно. А где сам Рауд?

— Здесь, — Беляй скинул с плеча кожаный мешок, поставил его на землю и развязал.

Мешок упал, и из него выкатилась голова ярла — страшная, застывшая, с раскрытым ртом и остекленевшими глазами. Волосы Рауда, заплетенные в косу, были перепачканы запекшейся кровью.

Несколько женщин вскрикнули. Дети спрятались за материнские юбки. Харальд несколько брезгливо, но с интересом, наклонился, рассмотрел.

— Он, — признал конунг. — Узнаю этого пса. Глаза такие же злые, как при жизни, — он выпрямился, отряхнул руки. — Значит, условие выполнено. Можете считать себя свободными от обязательств.

— А земля? — спросил Беляй. — Одаль моего отца?

Харальд усмехнулся.

— Об этом, парень, мы поговорим отдельно. Не на причале же, при всем честном народе. Завтра утром, в моем доме. А сегодня — пир! Я угощаю!

Он повернулся и зашагал вверх по улице, увлекая за собой свиту. Ратибор переглянулся с Аудульфом.

— Что-то не нравится мне его усмешка, — задумчиво проговорил ульфхеднар.

— Мне тоже, — ответил Ратибор. — Будем настороже.

Пир у Харальда Клака задался на славу. Конунг не скупился: выкатил лучшие бочки с пивом, велел зажарить трех быков и десяток баранов, призвал лучших скальдов и музыкантов. Гости пили, ели, веселились, но Ратибор и его друзья почти не прикасались к еде. Они сидели за столом, переглядывались и ждали утра.

— У него что-то на уме, — сказал Торир, старый викинг, который всегда чуял недоброе. — Я этого Клака знаю много лет. Он хитер, как лис, и жаден, как сорока. Если он что-то задумал — пиши пропало.

— Не пропало, — ответил Беляй. — Земля моего отца — моя по праву. Он не посмеет ее отнять.

— О, еще как посмеет, — усмехнулся Торир. — Ты для него — чужак. А чужаков можно обвести вокруг пальца, особенно если у тебя власть и большой хирд. Мы, конечно, тоже не лыком шиты, но в его доме — его правила.

— Посмотрим, — сказал Ратибор.

Утро выдалось хмурым. Небо затянуло тучами, моросил мелкий, противный дождь, и ветер гнал волны в гавань, заставляя корабли стучать бортами о причал.

Ратибор, Аудульф, Беляй, Йонаш, Бьёрн Болтун и Торир пришли к длинному дому конунга, как было условлено. Их провели в палату — большую, с высоким потолком, украшенную резными столбами и дорогими коврами. Харальд сидел на возвышении, в кресле с резной спинкой, и разглядывал гостей с легкой, чуть заметной усмешкой на губах.

— Садитесь, гости дорогие, — сказал он, указывая на лавки. — Поговорим.

Они сели. Харальд дал знак трэлям налить всем пива, помолчал, барабаня пальцами по подлокотнику, потом заговорил:

— Земля, о которой идет речь, — одаль Бьёрна Синеглазого, — стоит недешево. Хорошие луга, лес, удобный выход к морю. После того, как Ормарр погиб, а Рауд сжег усадьбу, земля эта перешла в мое владение — как выморочное имущество. Таков закон.

— Закон? — переспросил Беляй. — Какой закон? Я — сын Бьёрна Синеглазого, племянник Ормарра. У меня есть право наследования.

— Право, — Харальд усмехнулся. — Право нужно подтвердить. Вы убили Рауда — это хорошо. Но этого мало. Нужно еще, чтобы я, как конунг, признал ваше право. А я, знаете ли, могу и не признать.

— Ты обещал, — жестко сказал Ратибор. — При всех. Мы свершим правосудие — земля будет нашей. Мы свершили. Теперь твоя очередь.

— Обещал, — согласился Харальд. — Но я не говорил, что отдам землю даром. Я сказал: признаю наследство. А признание — это не передача. Земля пока что моя. Я владею ею по праву конунга. А вы… вы можете ее выкупить.

— Выкупить? — Аудульф вскочил, опрокинув лавку. — Ты что, нас за дураков держишь?

— Сидеть! — рявкнул Харальд, и его хирдманы, стоявшие у стен, положили руки на мечи. — В моем доме — мои порядки. Хотите землю — платите, не хотите — убирайтесь восвояси.

В палате повисла напряженная тишина. Ратибор жестом велел Аудульфу сесть, потом повернулся к конунгу.

— Сколько? — спросил он.

— Половину того, что вы привезли, — не моргнув глазом, сказал Харальд. — Золотом, серебром и товарами.

— Половину? — Торир даже присвистнул. — Ты, конунг, с ума сошел? Мы добыли это потом и кровью, а ты хочешь забрать половину за то, что мы же и сделали?

— Я дал вам разрешение, — напомнил Харальд. — Без моего слова вы бы не посмели и носа высунуть из Роскилле. Я обеспечил вас припасами, я дал вам Сигрид — она рассказала все. А теперь вы хотите получить землю даром? Нет, так не бывает.

— Это не даром, — спокойно сказал Беляй. — Это за кровь. Моя кровь пролита. Мои родичи погибли. Мы убили Рауда, твою занозу, от которой ты хотел избавиться чужими руками. А теперь ты еще хочешь нажиться на этом?

Харальд помолчал. Его взгляд скользнул по лицам гостей — по суровому лицу Ратибору, по разъяренному лицу Аудульфу, по спокойному, как лед, лицу Беляя, по каменному лицу Йонаша, по хитрому лицу Торира и по болтливому, но вдруг ставшему серьезным, лицу Бьёрна.

— Треть, — сказал он наконец. — Треть добычи. Это мое последнее слово.

— Ничего, — отрезал Ратибор. — Ты получишь долю, какую заслужил. Десятую часть. За разрешение, за припасы, которые были и так нами оплачены. За Сигрид — отдельная благодарность, но не золотом.

— Десятую? — Харальд покраснел. — Ты смеешься надо мной, варяг?

— Я не смеюсь. Я предлагаю честную сделку. Ты получаешь десятую часть добычи, а мы — землю. Идет?

— Не идет.

Тогда заговорил Бьёрн Болтун. Он вышел вперед, упер руки в боки и, глядя прямо в глаза конунгу, затараторил:

— Слушай, Харальд Клак, ты, конечно, конунг, и я тебя уважаю, но давай рассуждать здраво. Если мы не получим землю, мы уплывем, и ни ты, ни твои люди больше никогда не увидят ни золота, ни серебра, ни мехов, ни шелка. А земля эта без хозяина зарастет бурьяном, и никто на ней не поселится, потому что вокруг разбойники шастают. А ты, конунг, без нас, без наших мечей и топоров, так и будешь сидеть в Роскилле и ждать, когда на тебя нападут свеи или еще кто. А нападут — и что ты сделаешь? Позовешь нас? А мы будем далеко, и нам будет не до тебя, потому что мы найдем другую землю, в другом месте, а ты останешься с носом.

— Ты угрожаешь мне? — Харальд прищурился.

— Я предупреждаю, — Бьёрн даже не смутился. — Это разные вещи. Угроза — это когда я говорю: «Отдай землю, или я убью тебя». А предупреждение — когда я говорю: «Если ты не отдашь землю, ты пожалеешь, но не потому, что я злой, а потому, что ты глупый». А ты не глупый, конунг. Ты умный. Поэтому ты согласишься на честных условиях.

Харальд уставился на Бьёрна, раскрыв рот. Такой наглости от него он вообще не ожидал.

— Кто это? — спросил он Ратибора, кивая на коротышку, будто бы видя его впервые в жизни.

— Я — Бьёрн Болтун, если ты запамятовал, конунг, — ответил сам Бьёрн. — Кормчий, проводник, воин, красавец и просто хороший человек. И еще — хольд ярла Варди Хвидфалька.

Ратибор и его друзья удивленно выпучили глаза от такого заявления Бьёрна.

— Болтун — это точно, — пробормотал Харальд, не обратив на это внимания, а потом снова посмотрел на Ратибора. — С каких это пор он твой хольд? Он же живет в Роскилле, на моей земле!

— С тех самых пор, когда я принял его на службу с тремя долями в добыче, как и полагается кормчему! — не растерялся Ратибор. — И хольдом его сделал за храбрость.

— И земля, на которой я живу в Роскилле, моя, — влез Бьёрн. — Моя родовая земля, которая…

— Помолчи, хольд! — повысил голос Ратибор и выразительно посмотрел на Бьёрна.

Тот заткнулся, сообразив, что болтать лишнего сейчас не стоит.

— Да, Бьёрн теперь мой человек, — повторил Ратибор. — И он прав. Ты получишь десятую часть, наше уважение и помощь в будущем, если понадобится. А если нет — мы призовем в свидетели всех богов, но не уйдем просто так.

Харальд долго молчал, размышляя.

Затевать драку, пусть даже с сотней воинов, он не хотел. Да, сейчас у него под рукой двести с лишним хирдманов, и они разобьют этого Варди. Но какой ценой? Будут потери, и большие. Сейчас для конунга это не позволительно, его хирд и так слаб и раскидан по землям данов для защиты границ от внешних угроз и усмирения внутренних врагов. Но для борьбы с конкурентами, в частности — с Хориком, очень нужны деньги. Он долго взвешивал, прикидывал, считал. Потом вздохнул.

— Пятую часть, — сказал конунг. — И мы в расчете.

— Десятую, — стоял на своем Ратибор.

— Восьмую.

— Девятую.

— Девятую — и земля ваша, — Харальд хлопнул ладонью по столу. — По рукам?

Ратибор переглянулся с товарищами. Беляй кивнул. Аудульф, скрепя сердце, тоже. Бьёрн хотел что-то добавить, но Торир зажал ему рот рукой. Йонаш промолчал.

— По рукам, — ответил Ратибор.

Конунг облегченно выдохнул. Срочно вызвали уважаемых жителей Роскилле и нескольких гостей, в присутствии которых конунг поклялся в честности совершения сделки, Беляй с Ратибором сделали то же самое. Аудульф лично сходил на корабль за деньгами. Договор был заключен перед лицом богов и свидетелей. Беляй впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

— Теперь земля твоя, — сказал Харальд, пожимая руку Беляю. — Владей, сын Бьёрна. И пусть твой род процветает на этой земле.

— Спасибо, конунг, — ответил Беляй. — Мы не забудем.

— Твоя доля, конунг, — Ратибор кивнул Аудульфу, и тот выложил на стол увесистый мешок с золотом и серебром — девятую часть от всего, что они привезли. — Благодарим за сотрудничество.

Харальд схватил мешок, взвесил в руках, заглянул внутрь. Блеск монет отразился в его глазах, и он снова улыбнулся — уже по-настоящему, без притворства.

— Приятно иметь дело с честными людьми, — сказал он. — Если еще что понадобится — обращайтесь. Я всегда буду рад вам.

— Обязательно, — соврал Ратибор.

Маленькая усадьба, которую Сигрид делила с сынишкой Олафом, стояла на отшибе, окруженная низким плетнем и чахлыми яблонями. Дом был небогат, но чист: крыша не текла, оконца целы, дым из продухов шел ровно.

Ратибор постучал. На этот раз дверь открыла сама Сигрид — худая, бледная, с красными глазами, будто недавно плакала. Увидев гостей, она вздрогнула, но пригласила войти.

— Садитесь, — сказала она, указывая на лавки. — Извините, пива нет и угостить вас нечем… Олаф, принеси всем воды.

Мальчик, который стоял за материнской спиной, быстро метнулся к бочке с водой и притащил большой ковш. Ему не было и четырех лет, но держался он уже как взрослый — серьезно, без улыбки.

Беляй, глядя на него, вдруг подумал, что когда-то и он был таким. И его мать тоже плакала по ночам, и он тоже подавал воду гостям, которые приходили с плохими или хорошими вестями. Чаще — с плохими.

— Рауд мертв, — сказал Беляй без предисловий. — Я убил его своими руками.

Сигрид замерла. Потом медленно перекрестилась (она оказалась христианкой, в отличие от большинства жителей Роскилле) и прошептала:

— Спасибо тебе, Исбьёрн, спасибо. Упокой, Господи, душу раба твоего Ормарра и всех, кто погиб от руки этого злодея Рауда.

Олаф подошел к матери, обнял ее за ноги, и она, не сдерживаясь больше, разрыдалась. Слезы текли по ее щекам, но это были слезы облегчения, слезы надежды — первый раз за долгий срок.

Ратибор дал ей время выплакаться, а потом сказал:

— Конунг признал наследство. Земля Бьёрна Синеглазого отныне принадлежит Исбьёрну. Мы хотим продать ее и отдать тебе деньги. Это будет твоя доля — за мужа, за родню, за все, что ты потеряла.

— Продать? — Сигрид вытерла слезы рукавом и удивленно посмотрела на Беляя. — Но это же твоя земля, твоя кровь…

— Земля без хозяина — не земля, а пустырь, — ответил Беляй. — Я не собираюсь здесь жить. У меня другая жизнь — в Пальтескье, в походах, на море. Там я — уважаемый человек. А тебе деньги нужнее. Ты вырастишь сына, купишь корову, построишь дом получше этого — свой. И будешь поминать нас добрым словом.

— А если кто-то снова нападет? — спросила Сигрид. — Если придут еще разбойники, как Рауд?

— Не придут, — самоуверенно заверил ее Аудульф. — Мы теперь тут самые главные разбойники. Все знают, что мы с Раудом сделали. Побоятся.

В этот момент неожиданно заговорил Йонаш из Ботшинкая — молодой угр, друг Ратибора, который до сих пор молчал. Он был широкоплечим, среднего роста и крепкого телосложения, с добрыми карими глазами и ухоженной темной бородкой. Йонаш встал, кашлянул в кулак и сказал:

— Сигрид… можно мне с тобой поговорить? Это важно.

Все переглянулись. Сигрид удивленно подняла брови, но кивнула.

— Олаф, иди во двор, поиграй, — сказала она сынишке.

Мальчик, поняв, что его выпроваживают, не стал спорить — вышел, притворив за собой дверь.

Йонаш помялся, покраснел, потом выпалил:

— Сигрид, ты мне очень понравилась. Я как увидел тебя в первый раз, когда мы пришли к тебе расспрашивать про Рауда, — сердце так и екнуло. Такая ты красивая, добрая, сильная. Да еще и христианка, что для меня тоже важно. Муж твой погиб, это горе. Но жизнь продолжается. Я хочу заботиться о тебе и о твоем сыне. Если ты, конечно, не против.

Сигрид онемела. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Ты… ты что, предлагаешь мне… — запинаясь, проговорила она.

— Я предлагаю тебе стать моей женой, — твердо сказал Йонаш. — Я достаточно богат, у меня есть дом в Пальтескье, есть земля, есть скотина. Ратибор подтвердит, я хороший воин, надежный муж и детей люблю. Олафа я выращу как своего, тем более, что мы с твоим родичем Беляем большие друзья.

В комнате стало очень тихо. Ратибор одобрительно улыбался, Аудульф подавил смешок, Торир отвернулся, делая вид, что рассматривает трещину на стене. Бьёрн открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Беляй шикнул на него.

Сигрид посмотрела на Йонаша. Долго, внимательно, будто видела его впервые.

— Ты серьезно? — спросила она.

— Серьезнее не бывает, — ответил Йонаш.

— Мы знакомы всего ничего.

— А я в такие дела верю с первого взгляда. У меня отец мать тоже с первого взгляда полюбил. И дед бабку. И прадед прабабку. У нас все в роду так.

Сигрид не выдержала — рассмеялась. Сквозь слезы, но смех был настоящим, живым.

— Ты чудак, Йонаш, — сказала она. — Но… я подумаю.

— Думай, — кивнул Йонаш. — Я могу и подождать. Я терпеливый. Только не слишком долго, потому что мы скоро уплываем, а без тебя мне не хочется уплывать.

— Без меня? — Сигрид удивилась. — А я-то тут при чем?

— А ты поедешь с нами, — вступил в разговор Ратибор. — Если согласишься, конечно. Мы продадим землю, деньги отдадим тебе. Но оставлять в Роскилле вас с сыном одних — неразумно. Мало ли кто еще позарится на твое добро, несмотря на то, что сказал Аудульф. А с нами ты будешь под защитой, и Олаф вырастет среди воинов, настоящих мужчин. Он выучится меч держать, станет достойным человеком.

— Я уже умею! — раздалось из-за двери. Олаф, оказывается, подслушивал.

— Заходи, — позвала Сигрид.

Мальчик вошел, насупленный. В руке он держал деревянный меч — грубо выструганный, но с рукоятью и перекрестьем.

— Я сам сделал, — сказал он. — Меня Аудульф научил.

Мальчик кивнул на грозного ульфхеднара, который, оказывается, уже успел подружиться с ребенком.

— Настоящий воин растет, — усмехнулся Аудульф. — Жалко такого здесь оставлять. Кстати, держи подарок, Олаф! Как и обещал!

Он протянул мальчугану небольшой нож в кожаных ножнах с подвесом.

— Носи с честью, парень!

Глаза Олафа заблестели от счастья. Он схватил нож обеими ручонками, прижал к груди, а потом принялся прилаживать подарок к ремешку, заменявшему ему пояс.

Воины заулыбались.

Сигрид обвела взглядом всех — суровых, но добрых, чужих, но уже ставших почти родными. Потом остановилась на Йонаше.

— Ты правда меня не бросишь? — тихо спросила она.

— Клянусь Иисусом Христом, — Йонаш положил руку на сердце. — И Тором. И всеми богами, если ты еще каких почитаешь.

— Иисусом. Этого достаточно, — улыбнулась Сигрид. — Ладно. Я согласна.

Она шагнула к Йонашу, и он обнял ее — осторожно, нежно, боясь сделать больно. Олаф, подумав секунду, подбежал и обнял их обоих.

— У нас теперь будет новый папа? — спросил он.

— Будет, — ответила Сигрид, гладя его по голове. — Будет, сынок.

Бьёрн Болтун, который все это время сдерживался из последних сил, наконец выдохнул:

— Ну слава богам, а то я уже думал, что лопну. Такая трогательная сцена, а я молчу. Вы знаете, как это трудно — молчать? Вот мой дядя, пусть ему славно пируется в Вальхалле…

— Бьёрн, — сказали все хором.

— Молчу, молчу, — покладисто ответил он.

Однако, через две секунды Болтун, не удержавшись, добавил:

— Но если вы не возражаете, я скажу тост. За любовь! За то, чтобы у всех нашлось такое же счастье, как у этих двоих! И за новых родичей наших ульфхеднаров и ярла!

— За любовь! За родичей! — подхватили воины и выпили воды.

Но напиток этот показался им слаще меда, потому что пили его за счастье.

На следующий день, когда Ратибор и его люди готовились к отплытию, Бьёрн Болтун подошел к нему с важным видом.

— Ярл, — сказал он. — У меня к тебе дело.

— Говори.

— У нас теперь много драккаров, — Бьёрн начал загибать пальцы, считая. — Твои два, моя «Ласточка» и три трофейных, в том числе большой «Говорун». А людей — всего ничего. Нам нужно пополнить хирд новыми гребцами.

— Ты сможешь набрать хирдманов в Роскилле?

— А то! Здесь полно хороших парней, которые мечтают о приключениях. И девок, которые мечтают о хороших парнях. И стариков, которые мечтают о том, чтобы их оставили в покое. Я уже поговорил с некоторыми.

— С кем?

Бьёрн гордо выпрямился.

— Во-первых, со своим племянником, Хальфданом. Парень здоровый, как дуб, и тупой, как тот же дуб, но веслом машет отлично. Во-вторых, с сыном рыбака Торкелем — он ходил со мной в прошлый поход, и мы там три корабля отбили у пиратов. В-третьих, с Оддом Косым — знаешь, такой, с лицом, похожим на задницу? Он хоть и страшный, но стреляет из лука так, что птица на лету падает.

— Это все?

— Нет. Еще двое — братья из Скулкельды. Их ярл обидел, они хотят отомстить. Я сказал, что ты поможешь, если они будут хорошо служить.

— Я помогу? — удивился Ратибор. — А ты не слишком много на себя берешь, хольд? Сам ко мне только напросился и уже командовать начал?

— Ярл, ты против, что ли⁈ Я же тебе приглянулся, это видно всем! — Бьёрн положил руку Ратибору на плечо. — Мы теперь почти родственники. Я тебе жизнь спас, ты мне — кошелек набил. Мы вместе горы перешли, вместе головы рубили. Я имею право говорить от твоего имени. Если, конечно, ты не против.

Ратибор задумался. С одной стороны, наглость Бьёрна переходила все границы. С другой — без команды трофейные корабли действительно оставались бесполезной грудой досок.

— Сколько человек ты уже насобирал? — спросил он.

— Два десятка, это пока что, — Бьёрн просиял. — Восемнадцать гребцов, все воины отменные, один болтун — это я, и один повар, который умеет готовить так, что пальчики оближешь. Его зовут Гуннар, он толстый, веселый и не очень хорошо умеет драться. Но на кухне он — бог.

— Повар — это хорошо, — признал Ратибор. — А кто будет кормчими на этих кораблях?

— Я — на «Говоруне», — сказал Бьёрн без тени сомнения. — Кто же еще? Ты меня уже знаешь, как свои пять пальцев. И команду я, считай, себе подобрал. Все по-честному. На второй дядю своего позову, он — кормчий не хуже меня…

— Погоди-ка, а кто тогда в Вальхалле у тебя все время пирует?

— Это не тот дядя, который пирует, это другой…

— Ты будешь командовать драккаром? — Аудульф, услышавший разговор, расхохотался. — Ты же кривоногий коротышка, который не может заткнуться даже во сне!

— А ты, волчара, молчи, — сделал вид, что обиделся, Бьёрн. — Зато я плаваю лучше тебя, стреляю лучше тебя, и языком работаю так, что любого врага заболтаю до смерти. Командир должен не только мечом махать, но и головой думать. А у меня с головой все в порядке, если не считать того, что иногда из нее вылетают лишние слова.

— Лишние — это мягко сказано, — хмыкнул Аудульф.

— Ладно, Бьёрн, — решил Ратибор. — Быть тебе командиром «Говоруна», но с двумя условиями.

— С какими? — насторожился Бьёрн.

— Ты будешь докладывать мне каждый день о состоянии корабля, о настроении команды и о любых подозрительных событиях. Это первое. И ты найдешь еще хирдманов на другие корабли. Это второе. Но проверять их будем мы с Аудульфом и Беляем.

— Докладывать? Набрать еще? — Бьёрн просиял. — Да я с удовольствием! Я буду докладывать так подробно, что ты будешь знать, кто, когда и сколько раз ходил по нужде. Я наберу лучших хирдманов! Я буду…

— Бьёрн! — рявкнули все.

— Молчу, молчу. Но докладывать буду. И хирдманов найду. Обещаю.

И он сдержал слово. Неизвестно где, но Бьёрн отыскал еще пять десятков искателей приключений всех мастей — и данов, и фризов, и еще кого там только не было. И воины, и бонды, и купцы. Ратибора устроили пока что все — гребцы были и правда нужны, а потом он присмотрится к каждому и решит, кого оставить в хирде, а кого прогнать. А доклады Бьёрна стали легендой в отряде: они длились часами, содержали массу отступлений о погоде, о рыбе, о девушках, о том, как его дядя ходил в поход на свеев, и о том, почему в Роскилле самое лучшее пиво. Ратибор слушал, стиснув зубы, но не перебивал. Потому что Бьёрн Болтун, при всей его болтовне, был лучшим кормчим, лучшим проводником и, черт возьми, отличным другом, который только мог повстречаться на его пути.

Утром, когда солнце только показалось из-за горизонта, корабли покинули гавань Роскилле. На корме «Кречета» стояли Ратибор, Аудульф, Беляй и Йонаш, который не выпускал руки Сигрид. Рядом со взрослыми, задрав нос, замер Олаф с ножом в руке. За ними следом шли еще три драккара.

Замыкал флотилию «Говорун». На его корме важно восседал Бьёрн Болтун.

Он не говорил — он вещал.

— Отчаливай! Левый борт — суши весла! Правый — греби! Полный вперед! Эй, Хальфдан, не дрыхни на руме! А ты, Торкель, держи парус, не то я тебя за борт выкину, и будешь ты плавать вместе с рыбами, а рыбы, знаешь, очень любят лакомиться человечиной, особенно свежей, особенно если человек не мылся три дня, а ты, между прочим, не мылся…

— Бьёрн! — раздался дружный вопль с «Кречета».

— Молчу! — отозвался Бьёрн.

Но молчал он ровно три секунды, а потом заговорил снова, потому что молчать он не умел. Да и зачем, если есть о чем поговорить, есть кому рассказать и есть куда плыть?

А впереди был новый поход, новые земли, новые приключения. И новая сага, которую Бьёрн Болтун обязательно расскажет. Если, конечно, его кто-нибудь будет слушать.

Лето в этом году выдалось на севере теплым и тихим — настолько, что даже в Северном море шторма утихали на целые седмицы, и драккары скользили по воде, словно по черному зеркалу, в котором вместо облаков отражались черные спины касаток.

Ярл Храфн, он же Сергей, он же Горазд, и много кто еще, вел к Орхусу два корабля. Двадцать восемь гребцов на каждом, не считая самого ярла, кормчих и свободной смены хирдманов. Форштевни венчали резные головы драконов, паруса из грубой шерсти полоскались на ветру, а вдоль планширов висели круглые щиты — желтые и красные, с черными полосами и начертанными на них защитными рунами. Сергей стоял на носу головного судна и всматривался в приближающийся берег.

Его сердце сейчас билось все быстрее. Впереди, на низком мысу, где река впадала в море, дымился Орхус — город, в котором у него был свой дом.

Там, в Орхусе, его ждала любимая девушка, невеста, — франкская баронесса Анетта де Бюсси. Кое-кто из хирда тоже имел личные цели в городе данов — мать Анетты, Вендела де Тормод, или Вендела Тормоддоттир, если на языке викингов, была любовницей Маклауда, близкого друга Сергея и кормчего второго драккара. Собственно, забрать их домой, в Полоцк, и было целью Сергея и его команды.

В той жизни, что осталась для Сергея недосягаемым сном — в двадцать первом веке, в городе на Неве, — он был журналистом и историком по образованию, специализировавшимся на раннем Средневековье. Поэтому Сергей знал эти земли лучше любого местного старца. Знал, что в этом году Людовик Благочестивый, в королевском дворце Аттиньи, в присутствии членов своего двора, публично покаялся в причастности к смерти племянника Бернарда, со слезами, на коленях, прося у Бога прощения за содеянное. Знал, что через восемь лет саксы окончательно падут под пятой Каролингов. Знал даже, что в этом самом 822 году папа римский Пасхалий I освятит базилику Санта-Пракседа в Риме, хотя до Рима отсюда было как до луны.

Но сейчас у Сергея было два важных дела. Первое — он шел в Орхус за невестой. Второе — Орхус был одним из возможных мест встречи с Ратибором на обратном маршруте.

— Ярл, гляди! — крикнул впередсмотрящий, дренг из скоттов по прозвищу Щепка, худой и жилистый, с лицом, изъеденным ветрами. — Город!

— Вижу, — сказал Сергей в ответ и тихонько добавил. — Вижу и иду к тебе, Анетта.

Сергей прищурился. На низком мысу, врезавшемся в море, темнели крыши длинных домов. Дым поднимался над частоколом. У причалов качались на волнах корабли — пять, шесть, десять, а может, и все двадцать. Большое торговое место, а не захолустная деревушка. Первое впечатление говорило, что здешний конунг либо силен настолько, что не боится гостей, либо слаб настолько, что вынужден торговать с каждым, кто приплывет. Сергей знал, что верно первое утверждение. Конунг Харальд был силен. И ведь Орхус — это не главный его город.

— А вот и наш причал с усадьбой, — спокойно произнес Храфн, указывая немного левее. — Мы останемся здесь на несколько ночей.

Храфн купил эту усадьбу в прошлом году у старого датского ярла — три длинных дома, конюшня, кузница, корабельный сарай, причал и небольшой, но добрый, участок пахотной земли, огороженный частоколом. Тогда же он оставил здесь свою невесту Анетту с матерью Венделой и сильной охраной, в лице сенешаля Венсана де Бранкаса и двух десятков воинов.

Анетта была вдовой обедневшего барона из Аквитании, которую Сергей спас от долгов, победив ее врагов, и увез с собой. Он полюбил ее с первого взгляда — за тихий смех, за изумрудные глаза и рыжие волосы, заплетенные в две косы, и за то, как она умела слушать. Она не спрашивала, откуда Сергей знает так много того, чего не может знать никто. Она просто верила.

— Как думаешь, конунг данов здесь, ярл? — отвлек Сергея от мыслей кормчий Асмунд, старый друг Сергея еще с английского приключения.

— Да кто ж его знает, — усмехнулся Сергей, и в голосе его прозвучала та странная нотка, которую его люди уже привыкли называть «взглядом сквозь время». — Но я знаю, что с ним случится потом, через несколько лет.

Драккары вошли в маленькую бухточку, расположенную в стороне от основного порта. На берегу уже толпились люди — узнали знакомые драконьи головы. Сергей увидел у ворот усадьбы высокую фигуру сенешаля Венсана в кольчуге, с мечом на поясе. Рядом с ним замерли десятка полтора бравых воинов.

А чуть поодаль, на причале, придерживая рукой полотняный платок от ветра, стояла она.

Анетта.

Сердце Сергея пропустило удар. Он перепрыгнул через борт, едва драккар коснулся досок причала, зашагал по настилу, не замечая, что сапоги скользят по водорослям.

Анетта бросилась к нему навстречу, и они столкнулись, обнялись, и Сергей почувствовал знакомый запах лаванды, которую она всегда носила в маленьком мешочке на шее.

— Серж, — выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты вернулся. Я каждый вечер смотрела на море.

— Вернулся, — прошептал он, гладя ее по огненным волосам. — Я вернулся за тобой. Скоро мы уплывем домой, в Гардарику.

— Ты обещал, и я верила тебе, — она отстранилась, и в ее голубых глазах блестели слезы. — Ты всегда выполняешь свои обещания.

Он взял ее лицо в ладони, поцеловал в лоб, потом в обе щеки, потом в губы — легко, как целуют в церкви, хотя ни тот, ни другой в церковь не ходили уже давно.

— Как ты? — спросил он. — Как мать? Как хозяйство? Говори все. Я хочу знать каждую мелочь.

Она взяла его за руку и повела вдоль причала, указывая на усадьбу, которая виднелась за частоколом в полутора сотнях шагов.

— Все хорошо, мой ярл, — начала она деловым тоном, хотя в голосе все еще дрожала радость. — Урожай ячменя собрали хороший, амбары полны. Скота прибавилось: три коровы отелились, две козы принесли по два козленка. Свиней теперь тридцать голов — помнишь, ты велел не резать молодых? Я послушалась.

— Умница, — кивнул Сергей.

— Рыбу ловили и коптили весь прошлый месяц. Венсан нанял двух рыбаков из города, они приносят улов каждый день. Соли хватит до зимы, — она говорила быстро, словно боялась забыть что-то важное. — Кузница работает. Старый Одд выковал много наконечников для стрел и копий, наковал новых подков и починил все плуги. Дрова заготовлены — поленницы полны, все, как ты велел.

Сергей улыбнулся.

— А укрепления?

— Частокол починили в трех местах — ветер повалил две сосны прошлой осенью. Венсан говорит, что нужно еще обновить ворота, они скрипят и плохо запираются, — она улыбнулась. — Но это он ворчит, потому что ему делать нечего. Твои воины, Серж, скучают без дела. Они всю зиму тренировались, стреляли из луков, метали копья. Местные нас побаиваются — и правильно.

— А ты? — спросил он, останавливаясь. — Ты сама как?

Анетта опустила глаза.

— Я скучала, — сказала она тихо. — По ночам не спала. Мать говорила, что я худею. Но теперь ты здесь, и я снова буду есть за двоих.

Они рассмеялись. Сергей обнял ее за плечи, и они пошли дальше, к усадьбе, где у ворот стояла Вендела де Тормод — высокая красивая женщина средних лет, все еще красивая, с темными волосами и острым взглядом, который она унаследовала от своих северных родичей. Рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу, уже стоял Маклауд, который каждый раз при встрече с Венделой краснел, как мальчишка.

— Матушка, — сказала Анетта, подводя Сергея. — Он вернулся.

— Вижу, — Вендела скрестила руки на груди, но в уголках ее губ пряталась улыбка. — Вернулся, как и обещал. Молодец. А ты, скотт, — она перевела взгляд на кормчего. — Что стоишь, как пень? Подойди, обними уже меня.

Маклауд подошел, неловко обнял женщину, и они замерли на мгновение — двое взрослых, влюбленных людей, которым некого было стесняться.

— Вендела, — сказал он хрипло. — Ты все так же хороша.

— А ты все так же врешь, — ответила она, но голос ее дрогнул.

Сергей с Анеттой оставили их — пусть поговорят, эти двое тоже соскучились. Они вошли во двор усадьбы, где Сергей огляделся. Все было в порядке: новая крыша длинного дома, аккуратно сложенные дрова, чисто выметенный двор. В центре двора Венсан де Бранкас выстроил всех хирдманов — и франков, и данов — в два ряда. Сенешаль подошел к Сергею чуть ли не строевым шагом и почтительно поклонился.

— Ярл, — сказал он на своем ломаном древнескандинавском, в который щедро вплетались франкские слова. — Отчитаюсь по воинской части. Снекка в отличном состоянии. Три десятка мечей в полном порядке. Никто не дезертировал. Местные нас не трогали. Боятся — мы распустили правильные слухи о тебе, родичи Венделы де Тормод славно помогли в этом. Разведку в окрестностях вели каждую седмицу — на всякий случай. Никаких подозрительных кораблей не замечено.

— Не появлялся ли в Орхусе ярл Варди Хвидфальк, или Ратибор из Гардарики? — спросил тогда сенешаля Сергей. — Мы договаривались с ним о возможной встрече здесь.

— Нет, такой человек в Орхусе не появлялся, — покачал головой Венсан. — Я бы узнал — мы собираем важные слухи со всей округи.

— Ладно. Хорошая работа, Венсан, — кивнул Сергей. — Твоя голова и руки нужны мне и дальше. Отдыхаем сегодня, а завтра поговорим.

— Слушаюсь, — сенешаль снова вежливо поклонился и отошел.

Остатки товаров и трофеев, что попридержали в Данциге, были выгодно проданы местному купцу по имени Хрольф — толстому, лысому, с хитрыми свиными глазками, с которым они уже имели дело в прошлое свое пребывание в Орхусе. Выручка вышла хорошей — Хрольф заплатил серебряными дирхемами, арабскими монетами с куфической вязью, которые на севере ценили даже выше франкских денариев.

Следующая неделя Сергея, его хирдманов и обитателей усадьбы была занята сборами в путь домой, в Полоцк. Усадьбу Сергей решил не продавать, а оставить в ней полтора десятка данов, нанятых из местных, для охраны имущества. Здесь же оставались все трэли и живность, чтобы хозяйство продолжало расти и развиваться. Родичи Венделы обещали присмотреть за одалем и защитить, в случае чего.

К вечеру седьмого дня, когда Сергей успел переодеться после работ по мелкому ремонту драккаров, поесть горячей похлебки, и выслушать все хозяйственные отчеты Анетты, в усадьбу явился посыльный от конунга Харальда Клака, который недавно приплыл в Орхус за своей долей от мыта, — мальчишка лет десяти, босой, в заштопанной, но чистой рубахе, с медной гривной на шее.

— Конунг Харальд Клак приглашает знатных гостей на пир, — выпалил он, глядя то на Сергея, то на его меч, отделанный серебром. — Всех, у кого есть имя и длинный корабль.

Внутри у Храфна шевельнулось нехорошее предчувствие. Харальд Клак был фигурой сложной. В истории он остался как неудачник, который потерял трон, выпросил помощь у франков, крестился ради власти и привез в Данию первых миссионеров. Но сейчас он был еще на плаву, еще правил и пока не знал, что через несколько лет его выставят вон.

— У меня есть и то, и другое, — ответил, однако, ярл мальчишке, уже зная, что отказаться нельзя. — Передай конунгу, что ярл Храфн придет с четырьмя своими людьми. И пусть готовят пиво и мед — моя глотка пересохла от морской соли.

Он повернулся к Анетте, которая стояла в дверях, обхватив себя руками.

— Не хочу на этот пир, — тихо пробормотал Храфн, натягивая через голову кольчугу. — Но не пойти — значит навлечь ненужные подозрения, а подозрительный чужеземец в этих краях долго не живет. К тому же, надо познакомиться с местным правителем и узнать, не видел ли он моих друзей. Я вернусь после полуночи. На всякий случай, будьте готовы отплыть в любой момент.

— Побереги себя, — ответила она. — К отплытию все давно готово, ты же знаешь. Я буду ждать.

Он поцеловал ее в лоб, взял Асмунда, Бьёрна, Маклауда и Редферна, и они отправились на пир в длинный дом конунга.

Все четверо спутников Сергея знали, что их ярл — человек необычный. Они видели, как он читает книги на чужих языках, как непривычно думает, как хитро меняет личины одну за другой, чтобы заработать для хирда побольше серебра. Но ни один не спрашивал его ни о чем. Они доверяли своему ярлу безоговорочно. Доверились и сейчас.

Пир шел в длинном доме, который местные называли не иначе как «Палата Коня» — по резному конскому черепу, укрепленному над главными дверями. Внутри было жарко от трех больших очагов и от дыхания полутора сотен человек. Скамьи были расставлены вдоль всех стен, а столы уставлены деревянными мисками, досками и жбанами с самыми разнообразными кушаньями и ломились от обилия сосудов с питьем. В дальнем конце, на возвышении, стояло кресло конунга — грубое, тяжелое, с подлокотниками в виде медвежьих лап.

Харальд Клак оказался не таким, как представлял себе Храфн. Он ожидал увидеть грузного воина с бычьей шеей. Вместо этого с кресла поднялся человек средних лет, сухощавый, с острыми плечами и нервным лицом. Его светлые волосы были заплетены в одну косу, перевитую кожаным ремешком. Глаза его внимательно следили за всем залом, взгляд казался то рассеянным, то пугающе пристальным.

— Ярл Храфн! — провозгласил глашатай, парень с громовым голосом и прыщавым лицом. — Гость из-за моря, хозяин двух драккаров, друг соболей и враг трусов!

— Звучно, — прокомментировал Бьёрн Корабел, потирая руки. — Особенно про соболей.

Храфн поклонился хозяину, не сгибая спины — так, как кланяются равному. Потом выпрямился и посмотрел прямо во внимательные, прищуренные глаза конунга.

— Благодарю за приглашение, Харальд, сын Хальфдана, — сказал он. — В твоем доме пахнет медом и честью. Редкое сочетание.

Конунг усмехнулся — одной стороной рта, словно проверял, не разучились ли еще его губы улыбаться.

— Садись, ярл. Твои люди — вон на ту скамью, к моим хирдманам. А ты сядь рядом со мной. Я хочу смотреть на тебя, пока пью, и слушать.

— Пьющий конунг — плохой наблюдатель, — заметил про себя Храфн, но все же занял указанное место — справа от конунгова помоста.

Пир покатился своей чередой. Подавали жареную свинину с яблоками, копченую рыбу, сыр из козьего молока, черный хлеб с тмином. Пиво и мед лились рекой — сначала легкие, молодые сорта, потом старые, выдержанные и хмельные, от которых у незнающих быстро мутнело в глазах. Скальды горланили саги о подвигах живых и мертвых. Женщины-рабыни разносили кубки, и одна из них, черноволосая, с раскосыми глазами, задержала взгляд на Храфне дольше, чем следовало.

Но Храфн не обратил внимания. Он почти не пил и сидел, притворяясь, что заливает в себя напиток кубками, а на самом деле выливал его под стол, на земляной, посыпанный соломой, пол, когда никто не видел. Голова должна была оставаться ясной.

К середине пира, когда самые буйные гости уже начали ссориться из-за женщин и добычи, а тихие — засыпать прямо за столами, конунг Харальд вдруг поманил рукой Храфна к себе и наклонился к его уху, когда тот приблизился.

— Ты не похож на ярла, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. — Я видел ярлов из разных мест — от норегов до вестманнов32. У них глаза либо бешеные, либо пустые. А у тебя — как у священника. Как у христианского попа из-за Рейна. Кто ты и что привело тебя в мои земли?

Храфн медленно повернул голову.

— Может, я и был священником, конунг. В другой жизни.

— Шутишь?

— Моя жизнь — не шутка. Она — книга, которую я уже прочел, а теперь вынужден переписывать от руки. А пришел я сюда, потому что договорился с товарищами встретиться в Орхусе. Ярл Варди Хвидфальк — слыхал о таком, конунг?

— Слыхал, — медленно ответил Харальд. — И даже встречался с ним.

— Он был здесь? — быстро спросил Сергей.

— Здесь — нет, — процедил конунг. — Я виделся с ним в Роскилле, не так давно.

— Что с ним? Куда он поплыл? — снова нетерпеливо задал вопросы Сергей.

— Что мне с этого будет? — весело полюбопытствовал конунг в ответ.

— Что ты хочешь взамен сведений? — Сергей был удивлен, что конунг чего-то хочет за такую, казалось бы, незначительную информацию.

Харальд откинулся на спинку кресла, взял рог с медом, поднес к губам, подумал и не отпил. Поставил обратно.

— Есть у меня один недуг, а может это причуда, — сказал он медленно. — Я верю предсказаниям. С детства. Как услышу что-то про судьбу — так сердце и екает. Бабка моя была финкой, колдуньей. Может, от нее это у меня?

— Бабка тут ни при чем, — спокойно ответил Храфн. — Судьба — это не дар крови. Это просто умение смотреть вперед, пока другие смотрят по сторонам.

— Так посмотри для меня, — конунг вдруг подался к Сергею, и его прищуренные глаза превратились совсем в щелочки. — Мне рассказывали про тебя, но я этим россказням не верю. Кто ты настоящий? Не ярл, не купец. Кто ты на самом деле?

Храфн помолчал. В голове его неожиданно промелькнуло все: лекции по истории Средневековья, диссертация о христианизации Скандинавии, та ночь в архиве, когда он наткнулся на письма Ансгара33, а потом вспомнил взрыв на реконструкторском фестивале, и вот он уже лежит на мокром песке, а над ним серое английское небо.

— Я — годи, — произнес Сергей наконец. — Жрец. Тот, кто читает руны и видит нити, которые прядут норны Урд, Верданди и Скульд34.

— Докажи, — потребовал Харальд. — И тогда я расскажу тебе все, что знаю о твоих друзьях.

И тогда Храфн сделал то, чего не планировал. Он встал, отодвинул скамью и вышел в середину зала, под задымленные балки, где висели факелы. Тишина опустилась на пирующих — сначала не сразу, а волнами: ближние замолчали, глядя на конунга и чужака; за ними притихли дальние; даже женщины перестали смеяться.

— Я скажу тебе, конунг Харальд, — начал Сергей громко, так, чтобы слышали все. — Я скажу то, что увидят мои руны, когда я брошу их на стол. Но заплатишь ты за это не серебром и не золотом. Да, ты расскажешь мне о моих друзьях, но это не плата. Ты заплатишь своей верой. И не мне, а самому себе.

— Верой во что? — усмехнулся конунг. — В твои предсказания?

— Верой в то, что будущее неумолимо, — ответил Сергей, не глядя на Харальда.

Он вытащил из-за пояса кожаный мешочек, высыпал на ладонь костяные пластинки с вырезанными знаками — руны, которые он сделал сам еще зимой, в Полоцке.

— Смотрите.

Он бросил несколько костяшек на стол. Те упали, подпрыгнули, замерли. Храфн наклонился, провел над ними рукой, изображая ворожбу — на самом деле ему не нужны были руны, он и так знал ответ, но зрелище требовалось для толпы.

— Вот что я вижу, — сказал Сергей, выпрямляясь. — Ты, Харальд, потеряешь эти земли. Не сейчас, не через год, но скоро. Твои враги соберутся с силами, и ты уйдешь на запад — к франкам, к императору Людовику, которого называют Благочестивым.

По рядам пробежал шепот. Имя Людовика здесь знали — за Рейном жил грозный правитель, тот самый, что сокрушил саксов и заставил их креститься кровью и железом.

— Франки тебя примут, — продолжал Сергей, повышая голос. — Но примут не за твою силу — твоей силы к тому времени уже не будет. Они примут тебя за твою душу, потому что ты согласишься на их крещение. Ты примешь Христа, конунг.

В палате стало тихо, как в могиле. Кто-то из воинов покосился на идолов к торце зала, кто-то из викингов сделал защитный жест, подняв руки к небу и изобразив руну «альгиз». Женщина с раскосыми глазами прижала кулак к губам. Сам Харальд побледнел так, что веснушки на его лице стали видны, как пятна крови на снегу.

— Лжешь, — прошептал он.

— Не оскорбляй меня, конунг, и не перебивай, — сказал Сергей. — Я еще не закончил. Я назову тебе год. Это будет не этот год и не следующий. Пройдет три зимы. Три долгих зимы, конунг. И когда ты вернешься в Ютландию — не как завоеватель, а как христианский король, помазанный франкским епископом, — ты привезешь с собой двоих.

— Кого? — выдохнул Харальд.

— Двух монахов. Их имена начертаны на той кости, что упала к дальнему краю стола, — Сергей указал пальцем на дощечку с руной «ансуз». — Одного зовут Ансгар, другого — Антберт. Это они омоют тебя водой, это они начнут крестить твоих людей — тех, кто останется с тобой, и тех, кто придет потом. И даже когда ты умрешь, имя их останется в землях данов. Ансгара назовут апостолом Севера. Запомни это слово, конунг: апостол.

Харальд сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели. Потом он медленно перевел взгляд на своих хирдманов, на ярлов, на купцов, на гостей — все они смотрели на него и ждали, что конунг сделает: прикажет убить дерзкого чужеземца или придумает что-то поинтереснее.

Но Харальд удивил всех.

— Ты знаешь имена, — глухо проговорил конунг. — Имена людей, которых я никогда не видел. Как?

— Я же сказал — я годи, — пожал плечами Сергей. — А годи видят не только то, что есть, но и то, что будет. Вопрос в том, конунг, готов ли ты это услышать.

Харальд не приказал убить Храфна. Он не приказал вообще ничего. Вместо этого он поднялся с кресла, шатаясь, как пьяный, хотя выпил не больше двух рогов меда за весь вечер, и молча вышел из зала через заднюю дверь, туда, где темнели полки с припасами.

Хирдманы зашептались. Кто-то бросил в сторону странного годи недобрый взгляд, кто-то, наоборот, подвинул ему кувшин с пивом — знак уважения или задабривания. Но никто не посмел сказать годи ни слова, тем более, что сам Харальд ничего ему не сделал и не сказал. Все здраво рассудили, что с годи не стоит ссориться, ведь он может наслать на любого порчу или, того хуже, — смерть. Просто скажет хулительный нид — и все.

Маклауд, вставший рядом со своим ярлом, коснулся его локтя и прошептал тихо-тихо, одними губами:

— Бежим сразу или подождем, когда нас начнут убивать?

— Сейчас убивать нас никто не будет, — ответил Сергей, садясь на место. — Они напуганы не меньше своего конунга. Мы теперь будем ждать, не решит ли конунг, что проще отрубить мне голову, чем поверить в мои слова. Но к утру надо быть готовыми к отплытию.

Однако Харальд не вернулся в палату. Пир затих сам собой — гости стали расходиться по домам или разбредаться здесь же по лавкам и шкурам, догорали очаги, и только дым все так же вился под крышей, уходя в вытяжные отверстия.

Утром Сергей поднял своих людей затемно. Пока на востоке только занималась бледная заря, они уже стаскивали к причалу последние мешки с припасами, проверяли снасти и укладывали весла. Два драккара и снекка стояли у кнехтов, чуть покачиваясь на утренней волне. Никто из местных еще не выходил из домов — только чайки кричали, да где-то за частоколом лаяла собака.

Сергей уже собирался отдавать команду отчаливать, когда на берег вышел конунг Харальд Клак. Один. Без телохранителей, без оружия — только в льняной рубахе, подпоясанной кушаком с одним ножом, и с непокрытой головой. Волосы его, не заплетенные в косу, падали на плечи. Под глазами залегли тени — он явно не сомкнул глаз всю ночь.

Сергей замер на причале у борта драккара. Люди его тоже застыли, положив руки на рукояти мечей и топоров.

— Не бойтесь, — сказал Харальд негромко. — Я, как видите, один и не сделаю вам дурного.

Он подошел к самому краю причала, остановился в двух шагах от Сергея и долго смотрел на него — тем своим странным, внимательным взглядом, который трудно было выдержать.

— Я думал всю ночь, — произнес конунг. — О твоих словах. Об этих Ансгаре и Антберте. О том, что через три зимы я приму чужую веру, — он помолчал, потирая переносицу. — Знаешь, что меня больше всего пугает?

— Что ты сам не знаешь, правда это или ложь? — спросил Сергей.

— Нет, — Харальд покачал головой. — Меня пугает, что я хочу, чтобы это оказалось правдой. Потому что если это правда — значит, моя судьба уже написана и мне не нужно ничего решать. Никто не назовет меня трусом за то, что я побежал к франкам, никто не скажет, что я предал Тора, — ведь это боги сами указали мне дорогу через твои уста.

Он усмехнулся — невесело, но без злобы.

— Ты снял с меня тяжесть выбора, годи Храфн. И за это я должен был бы тебя убить. Или наградить. Но я не сделаю ни того, ни другого. Просто запомню твое лицо. И если через три года Ансгар и Антберт действительно ступят на мою землю, я велю вырезать твое имя на камне, чтобы все знали — был такой чужеземец, который видел дальше, чем другие.

— А если не ступят? — спросил Сергей, хотя знал, что все произойдет именно так, как он говорил.

— Если не ступят — значит, ты был просто ловкий лжец. И я забуду о тебе, как забывают о плохом сне. Я обещал сказать про твоего друга, так вот: он был в Роскилле, сильно помог мне кое с чем, за что я ему благодарен, а потом он уплыл на север, к норегам. Больше его корабли в моих водах не видели. Если ярл Варди Хвидфальк вернется, я скажу ему, что ты искал его, — Харальд вдруг протянул руку — не для удара, не для дара, а для рукопожатия, как это делали купцы на торгах, скрепляя устный договор. — Плыви с миром, ярл Храфн. Или как тебя там. Годи. Ты не должен мне ничего. И я теперь не должен тебе.

Сергей пожал его руку. Ладонь у конунга была сухой и горячей, как у человека, который только что проснулся от кошмара.

— Береги себя, Харальд, сын Хальфдана, — сказал Сергей. — Твоя сага только начинается.

Он развернулся, шагнул на весло, и через минуту уже стоял на корме переднего драккара.

— Отдать концы! — крикнул он.

Весла ударили по воде. Паруса, поймав утренний бриз, наполнились ветром. Три корабля медленно, один за другим, отошли от причала, развернулись и взяли курс на восток.

Харальд стоял на берегу, пока драккары не превратились в темные точки на горизонте. Потом он повернулся и пошел обратно в свой длинный дом — к ярлам, которые ждали его с хмурыми лицами, и к богам, которых он, возможно, уже начал предавать в мыслях.

А Сергей, стоя на корме, глядел на убегающую воду и думал о том, что только что сделал. Он не купил союзника, не нажил врага. Он просто посеял семя в чужую душу — и теперь оставалось только ждать, прорастет ли оно через три года, когда история подтвердит его правоту.

— Курс на восток, в Данциг, — сказал он кормчему. — К землям поморян. Теперь мы будем ждать Ратибора там.

И два драккара со снеккой ушли в море, оставив за кормой и город Харальда, и его сомнения, и этот негромкий разговор на рассвете, который ничем не кончился, но мог бы стать началом многого. И, возможно, когда-нибудь еще станет, потому что Сергей планировал обязательно сюда вернуться.

Итак, Орхус остался позади на рассвете. Сергей стоял на корме «Быстрого Ворона» и смотрел, как тает берег, озаряемый первыми лучами восходящего солнца. Он не испытывал никакой тревоги — только холодный, ясный расчет. Все было сделано правильно. Пир в доме конунга, предсказание, брошенное в лицо конунгу Харальду Клаку и его хмельным ярлам, последний разговор с конунгом на причале — все это осталось там, в длинном доме с массивными столбами и резным черепом коня над входом. Сергей обязательно вернется в Орхус, даже хотя бы потому, что у него там остался одаль, честно купленный на свои деньги, и остались его люди, те, которые будут присматривать за имуществом. Никто не посмеет отобрать это у него, даже конунг. Законы Севера чтутся здесь строго. Харальд не посмеет прибрать усадьбу к рукам, по крайней мере, пока Сергей жив. А умирать он не собирался — ему предстоит еще очень много важных дел.

— Курс на восток, — тихо сказал Сергей Бьёрну Корабелу. — В Данциг.

— Знаю, — коротко ответил кормчий.

Бьёрн Корабел был молчалив, сосредоточен и говорил только по делу. Свое прозвище он носил гордо, зная ремесло кормчего, гораздо лучше большинства коллег по профессии. Корабли под началом Бьёрна не садились на мель и не тонули в шторм, люди верили ему, как отличному кормчему, и он этой веры не обманывал.

Лишь один раз удача отвернулась от него. Тогда, когда два корабля свейского ярла, которому Бьёрн, и сам свей по происхождению, служил до Сергея, во время шторма налетели на скалы у берегов Нортумбрии и были выброшены волнами на берег. Бьёрн и несколько хирдманов попали в плен к кровожадному тэну Бонифэйсу, но были спасены от жестокой смерти Сергеем с помощью хитрости. И чем дольше Корабел служил Сергею, тем больше убеждался в том, что удача тогда вовсе не отвернулась от него, а просто предложила пройти суровое испытание, наградой за которое и стала служба у Сергея — прибыльная, почетная и интересная. Такая, о которой каждый викинг может только и мечтать.

— Ветер попутный, — добавил Бьёрн, прищурившись на горизонт. — Дня три-четыре, и будем на месте.

— Если не встретим кого, — мрачно заметил Асмунд.

Асмунд, первый друг в этом мире и главный помощник Сергея, стоял тут же, опершись на борт. Его лицо, обветренное и изрезанное шрамами, было непроницаемо. Асмунд, по правде говоря, не очень любил море. Оно слишком непредсказуемо и слишком многое зависит от капризов ветра и волн. Но Асмунд был верным другом и верным хирдманом, а друзья и хирдманы не выбирают, где им служить — на суше или на море.

— Если и встретим, то встретим достойно, — спокойно ответил Сергей. — Мы не купцы какие-нибудь. Нас грабить — себе дороже выйдет.

— Ты думаешь, свеи об этом знают? — спросил Асмунд, с ухмылкой посмотрев на кормчего.

— Свеи в этих водах много чего знают, — язвительно хмыкнул в ответ Бьёрн.

Будучи очень дружны, Бьёрн с Асмундом частенько подшучивали друг над другом, особенно над своим свейским и датским происхождением.

Сергей отвернулся от кормы и пошел вдоль борта, проверяя, все ли в порядке. Корабли шли плотно: впереди «Быстрый Ворон», флагманский драккар, названный в честь Сергея-Храфна, за ним «Морской Вепрь» под командованием Маклауда, а замыкала строй снекка — шустрая, маневренная, на которой разместились сейчас люди Венсана де Бранкаса. Три судна, три паруса, сто тридцать гребцов. И две женщины, ради одной из которых Храфн готов был перевернуть вверх дном всю Европу. Ради второй то же самое готов был проделать Маклауд, высоченный и широкоплечий скотт, примкнувший к Сергею все в той же Нортумбрии.

Обе женщины, Анетта и ее мать Вендела, сидели на палубе флагмана, укрывшись от ветра в небольшом шатре. Анетта — невеста Сергея, франкская баронесса с рыжими волосами и изумрудного цвета глазами, смотрела на удаляющийся берег и молчала. Вендела, высокая, статная женщина, с темными волосами, заплетенными в тугую косу, — гладила дочь по плечу. Женщины понимали друг друга без слов.

— Ты боишься? — спросила наконец Анетта свою мать.

— Нет, — ответила Вендела. — И ты не должна. Мы — женщины Севера. Наши предки не боялись выходить в море на утлых суденышках, когда вокруг бушевал шторм, а воды кишели акулами. А тут — три корабля, сильный хирд, попутный ветер. Чего бояться?

— Не моря, — Анетта покачала головой. — Будущего.

— Будущего тоже не надо бояться, — Вендела усмехнулась. — Будущее наступит, хочешь ты того или нет. Тем более, что наше будущее, похоже, налаживается. Лучше готовиться к нему, чем бояться.

— А ты готова?

Вендела посмотрела на здоровенного Маклауда, который в этот момент что-то оживленно рассказывал одному из хирдманов, размахивая руками, и ее губы тронула легкая улыбка.

— Я готова, — сказала она. — К чему угодно.

Анетта проследила за ее взглядом и поняла, что мать имела в виду не только море и не только будущее.

Недалеко от женщин, под самой мачтой, сидел Редферн. Бывший аколит, сменивший церковную сутану на службу Сергею, он до сих пор частенько молился. Губы его шевелились, пальцы перебирали четки из янтаря, но глаза были открыты и внимательно следили за горизонтом.

— Ты веришь, что Бог спасет нас? — окликнула его Анетта.

— Верю, — отозвался Редферн, не оборачиваясь. — Но я также верю, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Поэтому я и держу меч наготове.

— Ты всегда такой серьезный?

— Когда нужно — да. А когда не нужно — я могу быть веселым. Просто сейчас — нужный момент.

Редферн зевнул и снова зашептал латинские слова.

День тянулся медленно. Солнце поднялось высоко, залило палубы жарким светом, и многие скинули кольчуги и куртки, оставшись в одних рубахах. Сергей, в раздумьях ходивший по палубе туда-сюда, попутно следил за порядком, смотрел, как кто-то чинит снасти, кто-то точит оружие, а кто-то играет в тафлкаст35 на бочонке.

— Не играть на оружие, иначе шкуру спущу! — пригрозил он игрокам. — Оружие — не монета, его не наторгуешь.

— Ярл, мы по маленькой, только на скеаты, — ответил один игрок, коренастый детина из англов по имени Вульфрик. — По серебрушке. Честно!

— По серебрушке — можно, — разрешил Сергей.

Он отошел обратно к корме, откуда Бьёрн Корабел внимательно следил за натяжением паруса.

— Как думаешь, долго еще будет попутный ветер?

— До вечера, — ответил Бьёрн. — Потом стихнет. А ночью, может, переменится. К утру надо быть наготове.

— Наготове мы всегда, — Храфн хлопнул кормчего по плечу и направился на приблизившийся по его команде второй драккар, перебравшись по протянутому между кораблями веслу. Он сделал это легко, как настоящий акробат, — сказывались постоянные тренировки.

На «Вепре» его встретил Маклауд.

— Ярл! — закричал подозрительно довольный скотт, размахивая руками. — А мы тут тост за тебя поднимали! Жаль, ты не слышал.

— Пьяным голосом? — принюхался Сергей.

— Трезвым! — совсем ненатурально возмутился Маклауд. — Ну, почти трезвым. Совсем чуть-чуть.

— А пиво откуда?

— Венсан дал. Сказал, что у него есть запас на три месяца и отгрузил нам в Орхусе пару бочонков. Я сказал ему, что если он будет пить свои запасы один, то не доплывет до Данцига — уснет за веслами, вот он и отгрузил.

— Сами тут не усните, а то я вам устрою веселую жизнь, — пообещал Сергей. — Осталось еще пиво-то?

— У нас? Нет, у нас закончилось, — вздохнул Маклауд. — Но у Венсана еще точно есть!

— Ладно, хватит гулять! Будьте начеку. Пойду-ка я обратно, нечего мне тут с вами делать.

Маклауд виновато развел руками.

Сергей тем же путем вернулся на свой драккар и перебрался к мачте, где стояла женская палатка. Анетта сидела на медвежьей шкуре, любуясь закатом. Она подняла на Сергея глаза и улыбнулась — немного печально, но тепло.

— Серж, — сказала девушка, называя его так, как называла только она. — Мы скоро будем на берегу?

— Дня через два-три, если ничего не случится.

— А что может случиться?

— В море всегда может случиться что угодно, — он присел рядом, взял ее за руку. — Но я сделаю все, чтобы с тобой ничего плохого не произошло.

— Я знаю, — Анетта прижалась к нему. — Я просто устала от бесконечного ожидания. Иногда мне кажется, что мы плывем куда-то целую вечность.

— Еще немного, — пообещал Сергей. — Потерпи.

Он поцеловал ее в губы и направился к носу драккара. Надо было проверить дозорных и готовиться к ночи.

Вечером ветер стих, как и предсказывал Бьёрн Корабел. Драккары шли вперед не торопясь, размеренно шевеля веслами, чтобы держать строй и продолжать движение. Солнце село за горизонт, окрасив небо в багровые тона, и вскоре на море опустилась темнота.

— Огней не зажигать, — распорядился Храфн. — В темноте нас труднее заметить.

— А если наскочим на камни? — с сомнением в голосе спросил кто-то.

— Мы в море, да и Бьёрн говорит, что камней здесь нет, а я ему, знаешь ли, верю.

Сомневающийся прикусил язык.

Люди начали укладываться спать прямо на палубе, заворачиваясь в плащи и одеяла. Редферн, как обычно, прочитал вечернюю молитву для христиан и отправился на боковую.

Хирдманы на «Вепре» Маклауда тоже угомонились. Венсан со снекки прокричал, что и у него все в порядке.

На корме «Ворона» Асмунд тихо разговаривал с Сергеем.

— Я думал о том, что мы оставили в Орхусе.

— Что именно? Одаль? — удивился Сергей. — Мы еще вернемся, одаль никуда не денется.

— Нет, не одаль. Харальда. Он знает, куда мы уплыли. Он знает, что ты предсказал ему крещение. Он может начать искать нас. Я бы начал.

— Ты бы не отпустил. А он… Он пусть ищет, — ответил Сергей. — Мы теперь далеко. У него нет таких быстрых кораблей, чтобы догнать нас в открытом море.

— А если он нападет на Данциг?

— Не нападет. У него граница со свеями неспокойна. Ему не до нас. Да и не думаю, что ему вообще это нужно. Он сомневался в себе и без моих предсказаний, я просто направил его мысли в нужное русло.

Асмунд кивнул. Храфн был прав, но тревога не проходила. Что-то, чего он не мог объяснить, тяготило его сознание. Какое-то предчувствие.

Ночь прошла без происшествий. На рассвете ветер переменился, подул с юга, и корабли набрали такой ход, что кормчий распорядился убрать весла.

— День, — сказал Бьёрн Корабел. — С таким ветром через день будем в Данциге.

— Если не встретим кого, — снова повторил Асмунд.

— Если встретим — разберемся, — ответил Сергей.

И в этот момент с мачты раздался крик наблюдателя:

— Корабли! С юго-востока! Три больших драккара!

Сергей поднял голову. Сердце екнуло, но он заставил себя оставаться спокойным.

— Куда двигаются?

— Идут прямо на нас. Быстро.

— Свеи? — спросил Асмунд.

— Кто ж еще, — ответил Бьёрн Корабел, не отрывая взгляда от горизонта.

Сергей выругался сквозь зубы. Ему так хотелось дойти до Данцига спокойно, без происшествий, но, кажется, этому сбыться не суждено. Опять битва…

— Будем драться, — сказал Сергей, вздохнув. — Лучникам — занять места. Весла в воду. И без резких движений — пусть думают, что мы их не заметили.

Люди зашевелились, распределяясь по положенным им в бою местам. На палубах стало тихо — наступила та особая тишина, которая предшествует буре.

Вендела, услышав шум, вылезла из палатки.

— Что случилось? — спросила она.

— Враги, — прокричал ей Маклауд со своего драккара. — Свеи. Три корабля.

— И что вы будете делать?

— Драться, — Маклауд улыбнулся своей обычной улыбкой, но в глазах его застыла сталь. — А ты иди обратно. Спрячься под шкурами.

— Я не прячусь, — гордо сказала Вендела.

— Сейчас — прячешься, — вмешался в разговор Сергей. — И Анетту спрячешь. Все жалобы потом, а сейчас — иди.

Вендела, неожиданно послушавшись, скрылась в шатре.

Сергей взобрался на носовую фигуру, приставил ладонь к глазам. Свеи шли на сближение, даже не пытаясь маневрировать. На носу центрального корабля горел факел, освещая резную голову дракона с глазами из горного хрусталя. Тридцать гребцов с каждого борта, на палубах — щиты, копья, топоры.

— Их много, — сказал Асмунд, приглядевшись. — Почти две сотни.

— Зато наши корабли быстрее, сам посмотри, — ответил Сергей. — И стреляем мы лучше.

— Предлагаешь сбежать?

Сергей оглядел свой хирд. На веслах сидела свежая смена. Лучники, спрятанные за бортами, замерли, изготовившись к стрельбе.

— Бегут только зайцы. Встретим врагов, как полагается настоящим воинам!

Свеи приближались. Уже можно было разглядеть их лица — грубые, бородатые, с татуировками и шрамами. На носу самого большого драккара, шедшего в центре, стоял высокий викинг в золоченом шлеме с очками и кольчуге с медвежьей шкурой на плечах. Ярл. Только у ярлов такие роскошные шлемы и шкуры.

— Еще немного, — прошептал Сергей.

Когда расстояние сократилось почти что до полета копья, он свистнул.

Свист был резким, пронзительным — сигнал, знакомый каждому лучнику его хирда.

Шестьдесят человек на трех кораблях вскочили из-за бортов. Шестьдесят луков натянулись. Шестьдесят стрел сорвались с тетив.

Залп был внезапным, одновременным и плотным, как стена из железа и дерева.

Свеи громко заорали, возмущенные таким неожиданным коварством. Факелы погасли — одни были сбиты стрелами, другие упали за борт вместе с убитыми. На центральном драккаре тоже кто-то заорал, кто-то рухнул в воду. Ярл устоял.

— Второй залп! — крикнул Сергей.

Еще шестьдесят стрел. Еще больше убитых и раненых.

Свеи, не ожидавшие такого отпора, замешкались. Их корабли сбились в кучу, теряя строй. Этим мгновением воспользовался Бьёрн Корабел.

— Все весла — разом! — скомандовал он, разгоняя драккар. — Тарань первого!

«Ворон» резко рванул вперед, и его окованный железом нос врезался в борт ближайшего свейского драккара. Дерево затрещало, послышались крики ужаса.

— В атаку! — заорал Сергей.

И первым прыгнул на палубу вражеского корабля.

Меч его описал короткую, экономную дугу, снося голову первому же свею, попавшемуся на пути. Тот даже не успел вскрикнуть — только тело рухнуло на доски, заливая палубу кровью, а голова покатилась к борту, как мяч.

— За мной! — крикнул Сергей, пробиваясь туда, где за грудой мешков и бочек укрывалась большая группа вражеских хирдманов.

За своим ярлом, как тень, прыгнул Асмунд. Могучий воин, волосатый и страшный, державший в каждой руке по излюбленному оружию — топору, он приземлился на палубу с глухим стуком и сразу же ворвался в бой. Его удары были тяжелыми, как удары кузнечного молота — плечо, шея, голова. Чужая кровь хлестала в разные стороны, но Асмунд даже не щурился. Он привык к крови. Она была для него не страшнее морской воды.

— Руби их, парни! — орал он, разваливая очередного противника от плеча до груди. — Не давай им опомниться!

Но свеи не были новичками. Даже после опустошительного залпа лучников, даже после того, как их драккар получил удар в борт, они не побежали и не бросили оружие. Это были опытные вояки, многие из которых прошли не один поход на восток и на запад. Они быстро построили «черепаху» — сомкнули щиты перед собой и над головами — и начали отступать к корме, перегруппировываясь.

— Стрелки, бей поверх щитов! — скомандовал Сергей. — Не дайте им высунуться и поднять головы!

Его лучники, оставшиеся на «Вороне», дали новый залп. Стрелы застучали по свейским щитам, но почти не наносили вреда. Тогда Сергей сменил тактику.

— Асмунд! Удар снизу! — крикнул он.

Опытный воин понял без лишних разъяснений. Он стремительно поднырнул под край щита противника, рубанул топором по ногам — и строй рассыпался. Сразу два свея упали, переломанные, остальные шарахнулись в стороны.

— Вперед! — заорал Сергей и ринулся в пролом.

Теперь бой распался на отдельные схватки. Сергей бился с тремя сразу — их мечи звенели о его клинок, искры летели в стороны, но он держался. Сергей был быстрее, точнее, расчетливее. Один удар — и первый враг падает с пробитым горлом. Уход в сторону — второй пропускает выпад и хрипит, сжимая разрубленную ключицу. Третий, свейский хольд или какой-то другой командир, судя по его богатой экипировке, здоровенный, с волчьей шкурой на плечах, пытается ударить его секирой плашмя, но Сергей уходит вниз, и широкое лезвие со свистом проходит над его головой.

— Ярл! — кричит кто-то из своих.

Сергей не оборачивается — он чувствует опасность затылком и уклоняется от вражеской стрелы, пущенной кем-то сбоку. Потом прыжок вперед, кувырок, и секира свейского хольда вонзается в борт, выбивая щепки. Теперь Сергей снова на ногах, и его меч входит во вражеский бок, туда, где свисает край волчьей шкуры.

— Хорошо, — бормочет свейский хольд, сплевывая кровь и сползая по мачте. — Хорошо бьешься…

— Вальхалла ждет тебя, — отвечает Сергей, добивая врага ударом в горло, и поворачивается к следующему противнику.

На соседнем драккаре, втором свейском корабле, бьется Маклауд. Скотт не просто сражается — он танцует. Его длинный меч поет, рубит, колет, и он при этом еще умудряется отпускать шутки и подбадривать своих.

— Эй, ты, с гребнем на шлеме! — кричит он, уворачиваясь от удара топором. — Кто тебе сказал, что гребень на голове — это красиво? Только петухи так ходят!

Свей, разъяренный насмешкой, бросается на него, но налетает на выставленный меч и, пронзенный, падает на колени.

— Вот так, — говорит Маклауд, стряхивая капли крови с клинка. — Учись хорошим манерам.

— Маклауд! — раздается голос Рилана, бывшего нортумбрийского десятника, а ныне хольда Храфна, который только что отбил копье, летящее прямо грудь в скотта. — Будь внимательнее! Не отвлекайся!

— А я и не отвлекаюсь, — отвечает скотт, срубая руку следующему врагу. — Я просто развлекаюсь. Разница есть. Но тебе спасибо!

Снекка, самая быстрая во флотилии Сергея, попала под удар третьего свейского корабля. Свеи попытались взять ее на абордаж, но наткнулись на Венсана, бывшего сенешаля замка де Бюсси, и его воинов.

Каким-то чудом, в гуще этого яростного боя на снекке, оказался Редферн, который и сам, наверное, не смог бы объяснить, как здесь очутился.

Венсан был в своей стихии. Плечистый, тяжелый, он стоял как скала, и его широкий, с длинной рукоятью меч работал как боевой цеп. Он не парировал — он крушил. Щиты свеев разлетались в щепки под его ударами, тела падали замертво, и ни один враг не мог прорваться через линию, которую держал франк.

— Сзади! — крикнул ему Редферн, и Венсан, даже не глядя, рубанул назад. Еще один свей рухнул с разваленной головой.

— Спасибо, — буркнул сенешаль.

— Не за что, — ответил Редферн, вонзая свой клинок в горло следующего врага.

Молодой экс-аколит сражался по-другому — быстро, почти невидимо. Его движения были экономны, точны, он не тратил сил на лишние замахи. Удар — и один враг падает, еще удар — и другой. Редферн не кричал, не ругался, он только шевелил губами, непрестанно читая молитву, как заклинание.

— Один, — шептал он, уклоняясь от секиры. — Два. Три. Четыре. Пять. Богу — души, черту — кости.

— Ты, парень, страшный в бою, — заметил Венсан, оказавшись рядом.

— Я был священником, — ответил Редферн. — Я знаю, как отделять душу от тела.

Бьёрн Корабел, оставшийся на корме «Ворона», не участвовал в абордаже — его дело было вести корабль и не дать врагу зайти с тыла. Но в руках он держал длинный английский лук, и время от времени тяжелая стрела срывалась с тетивы, находя цель среди вражеских воинов.

— Три, — бормотал он, ведя счет. — Четыре. Пять. Шестой упал сам — я не причем.

— Бьёрн, на левом борту! — крикнул кто-то из хирдманов.

— Вижу, ага, — ответил кормчий и послал седьмую стрелу в спину свею, занесшему топор над головой Асмунда.

Асмунд, не заметивший опасности, обернулся только тогда, когда враг уже упал. Увидел Бьёрна, кивнул и снова бросился в бой.

Бой разгорался. На палубах кораблей рубились уже не несколько десятков, а почти три сотни. Кровь текла ручьями, палубы стали скользкими, и воины то и дело падали, но тут же вскакивали и продолжали сражаться.

На флагманском свейском драккаре Сергей пробился к корме. Там, за грудой бочек и мешков, укрылся вражеский ярл. Он был высок, широкоплеч и выглядел очень опасным противником. В руке ярл держал секиру с широким лезвием, выкованным из отменной стали, на длинной рукояти которой сверкали серебряные кольца. На плечах ярла — посеребренная кольчуга и медвежья шкура, на ногах — кожаные штаны, а ниже — синие обмотки и короткие, удобные ботинки.

— Ты кто такой? — прохрипел свей, выскакивая навстречу Сергею из укрытия. — Наемник? Купец? Пират?

— Я — тот, кто отправит тебя в Вальхаллу, как уже сделал с твоим хольдом и еще десятком хирдманов, — спокойно ответил Сергей. — Или в Хель — это как повезет.

— Дерзкий, — усмехнулся кормчий. — Меня зовут Арнульф. Запомни это имя, когда будешь гореть в Муспельхейме36.

— Твое имя мне ни к чему, — ответил Сергей и бросился в атаку.

Они сошлись в кормовой раковине, и звон стали разнесся над морем. Арнульф был силен — его секира вращалась с такой скоростью, что казалась сверкающим колесом. Но Сергей был быстрее. Он уходил от ударов, кружил, вынуждая ярла тратить силы. Пот покрыл лоб Арнульфа, дыхание сбилось.

— Не можешь меня достать? — усмехался вражеский ярл, нанося удар за ударом.

— Не хочу торопиться, — отвечал Сергей, уклоняясь. — Ты должен устать, чтобы твоя смерть была мучительной.

— Ах ты, нидинг! — зарычал Арнульф, широко замахиваясь для особо сокрушительного удара.

— Сам такой, — ответил Сергей, ныряя под секиру и вонзая меч в живот ярла.

Арнульф замер, посмотрел вниз, на клинок, торчащий из его живота, потом на Сергея. Попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип, а после — фонтан крови.

Сергей выдернул клинок резким движением и свей рухнул плашмя, лицом на палубу. Кровь хлынула из раны, заливая доски, и медвежья шкура намокла и потяжелела.

— Ярл Арнульф мертв! — заорал Сергей, грозно воздев клинок в небо. — Сдавайтесь или умрете все!

Голос его, разгоряченный битвой и яростью, перекрыл шум схватки. Оставшиеся в живых замешкались. Кто-то бросил оружие, кто-то попытался бежать к борту.

— Не сдаваться! — заорал один из свейских хирдманов, высокий детина с рыжей бородой. — Он врет! Ярл жив!

— Врешь ты! — вскричал подоспевший Асмунд и разрубил рыжего с плеча до пояса.

После этого сопротивление свеев на вражеском флагмане сломалось. Они побросали оружие и подняли руки.

Вовремя. Протараненный «Вороном» свейский драккар начал тонуть.

— Пленных связать и на «Ворона»! — приказал Сергей. — Хватайте все, что успеете, и бегом на наш корабль!

Хирдманы поспешно приступили к исполнению приказания — времени оставалось мало, вода уже подбиралась к весельным лючкам тонувшего свея.

На соседних кораблях бой пока еще продолжался, но уже не такой ожесточенный.

На втором свейском драккаре, лишившимся всех командиров, свеи попытались дать деру, но люди Маклауда и Рилана не позволили им осуществить план, добив всех противников поголовно.

Третий драккар — тот, что атаковал снекку — оказался не более удачливым. Его кормчий, хоть и опытный воин, не сумел оттеснить Венсана и вынужден был отступить на свой корабль, где и нашел смерть вместе со всеми товарищами.

— Тонет, — с сожалением сказал Асмунд, глядя на свейский флагман, погружающийся в воду.

— Пусть, — ответил Сергей. — Все равно у нас нет столько гребцов.

Кровь на палубах уже начала подсыхать. Сергей приказал перевязать раненых и собрать трофеи. Сам он прошелся по обоим захваченным драккарам, осматривая добычу.

Трофеем, помимо самих кораблей, стал их груз — меха, янтарь, несколько бочек с медом, пивом, сундук с серебряными монетами и куча доспехов с оружием — копьями, мечами, топорами, кольчугами, шлемами — всë хорошего качества.

— Неплохо, — заметил Венсан, осматривая добычу. — Особенно корабли!

— Продадим лишнее в Данциге, — ответил Сергей, стягивая кольчугу. — Поделим по справедливости.

— О, это ты умеешь, ярл! — радостно завопил Маклауд, перевязывая пораненную руку. — С тобой мы все уже богачами стали!

Раненых было много — и среди своих, и среди пленных, но Сергей приказал перевязать пока лишь своих. Свеев он собирался сначала допросить и только потом решить, как с ними поступить.

Сергей подошел к тяжелораненым, уложенным на палубу.

— Как они? — спросил Сергей у Редферна, склонившегося над двумя франками из числа воинов Венсана.

— Этот не жилец, — ответил Редферн, кивая на одного. — Копье пробило легкое. Я могу только облегчить его страдания.

— Сделай, что сможешь.

Редферн зашептал молитву — на латыни, быстро, горячо. Его голос дрожал, но руки были тверды, когда с помощью кинжала он избавил несчастного от страданий.

— Готов, — сказал Редферн. — Но хотя бы умер спокойно. Это тоже важно.

Сергей кивнул и отошел к пленным. Пора поговорить с ними.

Связанные свеи сидели на корме и хмуро смотрели на победителей. Их было человек двенадцать — все остальные погибли.

— Кто из вас старший? — спросил Сергей.

Все промолчали. Тогда он вытащил меч и подошел к самому молодому, светловолосому парню с испуганными глазами.

— Ты скажешь?

— Скажу, — прошептал тот. — Только не убивай.

— Не убью, если скажешь правду.

И парень заговорил.

Он дрожал, но говорил охотно. Слишком охотно — Сергей это сразу заметил. Такие часто либо лгут, либо говорят полуправду, надеясь выторговать себе жизнь. Но сейчас у него не было времени на долгие допросы с пристрастием.

— Как тебя зовут? — спросил он свея, присаживаясь перед ним на корточки.

— Торкель, — ответил тот, отводя взгляд.

— Куда вы шли, Торкель?

— В Данциг, а оттуда — дальше по Висле. Ярл Арнульф слышал от купцов, что лехитский князь Лешко собирает большое войско. Он нанимает всех — данов, свеев, норегов, фризов, вестманнов. Обещает хорошо платить. Мы направлялись туда, чтобы наняться.

— Где ярл узнал про Лешко?

— В Бирке. Там, на пиру, какой-то купец из Гнезно к ярлу подошел. Сказал, что нужны опытные воины, что платят серебром и землями. Ярл Арнульф заинтересовался. Он всегда хотел землю — своей у него не было, только корабли и люди.

— И много таких, как вы?

Торкель пожал плечами:

— Я слышал про нескольких ярлов с хирдами вроде нашего. Из Свеаланда, из Гёталанда, кто-то из норегов. Все идут к лехитам. Лешко, говорят, очень щедр.

— А против кого он собирает войско?

— Не знаю, клянусь Тором! Ярл не говорил. Может, на поморян, может, на эстов, может, на восток.

— На восток? — переспросил Сергей. — На Пальтескью?

— Может, и на Пальтескью, — парень пожал плечами. — Кто ж его разберет. Ярл говорил: «Нам не важно, против кого. Важно, сколько платят». Вот мы и пошли. Там нас встретят и скажут, куда дальше плыть.

Сергей задумался. Если Лешко действительно собирает войско для похода на восток, то под ударом однозначно окажется Полоцк — новая родина Сергея и его друзей Олега-Хельги и Юры-Ратибора. Лешко давно положил глаз на полоцкие земли, не зря в начале похода на Двине с отрядом племянника лехитского князя схлестнуться пришлось.

— Где вас ждут? Где должна была состояться встреча? — спросил он. — В Данциге?

— Да. В таверне «Три короны» у причалов. Ярл Арнульф должен был назвать тайные слова.

— Тайные слова? Какие?

— «Северный ветер», — сказал Торкель. — Или что-то в этом роде. Я точно не знаю, слыхал только разок. Ярл никому не говорил, кроме своих ближних, но они все погибли.

Сергей кивнул. Это была ценная информация.

— Как выглядит человек, что будет встречать? — спросил он.

— Не знаю я, — вздохнул Торкель. — Ярл сказал: «Он сам нас найдет». Только и всего.

— Хорошо, Торкель, ты заслужил жизнь, тебя не тронут! — одобрительно похлопал парня по плечу Сергей. — Накормите его и посадите отдельно от остальных!

Асмунд кивнул и ткнул свея сапогом в бок.

— Пошли, пожрать получишь!

Сергей отошел к корме. Море успокаивалось, волны становились ниже, ветер стихал. Вокруг плавали обломки разбитого корабля, какие-то бочки, обрывки парусов. Несколько тел еще покачивалось на воде — тех, кого не успели подобрать.

— Что думаешь? — спросил Асмунд, подходя к нему.

— Думаю, Лешко готовится к большой войне, — ответил Сергей. — И если он ударит, то Полоцку мало не покажется. Надо предупредить Олега. Но неплохо бы еще и разведать все поподробнее…

Сергей задумался на мгновение, через десять секунд его взгляд прояснился, и он повернулся к Асмунду.

— У нас есть корабли, есть оружие, есть люди. И у нас есть кое-что, чего нет у Лешко.

— Что?

— Информация. Мы знаем, что ярл Арнульф должен был встретиться с человеком в Данциге. У него был пароль. Если мы займем его место…

Асмунд присвистнул:

— Опять⁈ Ты хочешь внедриться к лехитам? Выдать себя за Арнульфа?

— Или за его людей, — поправил Сергей. — Арнульф мертв, но его смерть никто, кроме нас, не видел. У нас есть его корабли, его медвежья шкура и секира. Мы можем притвориться, что мы — его хирд, который ищет работу.

— А если кто-то из уцелевших свеев расскажет правду? — спросил Маклауд, перебравшийся на драккар Сергея посовещаться.

Асмунд посмотрел на скотта, как на ребенка, несущего околесицу.

— Где ты видишь уцелевших⁈ Они все уже мертвецы!

— Торкеля не трогать! — приказал Сергей, сразу сообразив, о чем толкует Асмунд. — Я обещал ему жизнь, да и сам он, вроде бы, смышленый парень, пригодится.

— А если тот, с кем мы встретимся, знал людей Арнульфа в лицо? — с сомнением в голосе произнес Маклауд.

— Тогда Мы скажем, что Арнульф погиб, а мы — его наследники, дальние родичи и хотим продолжить его дело, — Сергей усмехнулся. — У нас есть время придумать легенду.

— Рискованно, — заметил Бьёрн Корабел, стоявший у руля. — Если нас раскроют, то живыми не уйдем.

— Рискованно не идти в бой, когда враг собирает силы, — ответил Сергей. — Но окончательное решение я приму в Данциге. Поговорю с князем Велимиром, узнаю, что ему известно — может, его разведчики уже что-то выяснили. А потом — решим.

— А если Велимир ничего не слышал и не знает? — спросил Асмунд.

— В конце концов, поморянскому князю будет полезно знать, что у него под боком собирается большое войско. Он поблагодарит нас за новые сведения, а мы будем действовать сами, по обстоятельствам, — Сергей посмотрел на захваченные драккары. — Теперь у нас пять кораблей. И одна хорошая легенда. Но снекку я снова отдам Венсану. Он вместе с женщинами останется в Данциге дожидаться Ратибора, если мы все же решимся идти к Лешко.

Товарищи понимающе кивнули.

— Асмунд, поговори с остальными пленными, прежде чем… Ну, ты понял, — приказал Сергей. — Хорошо бы получить подтверждение словам этого Торкеля. Может быть, оставим кого из них еще.

Допрос остальных пленных ничего нового не добавил, но двое раненных свеев, которых перевязал Редферн, слова Торкеля подтвердили: Лешко собирает войско, наемники стекаются со всей Балтики, платят хорошо, а против кого — неизвестно. И про встречу в Данциге и пароль они тоже слыхали.

Потери своих пересчитали, когда закончили ремонт драккаров, подсчет трофеев и допросы. Четверо убитых, семеро раненых, двое из которых — тяжело, неизвестно, выживут ли. Не слишком дорогая цена за один потопленный и два захваченных корабля.

— Имена павших мы будем помнить всегда, — сказал Сергей своим людям. — А их долю добычи передадим семьям.

Редферн прочитал краткую молитву для тех, кто склонялся к Христу, а Сергей сказал несколько слов для язычников, снова примерив на себя роль годи.

Убитых завернули в парусину, положили на доски и пустили в открытое море.

— Возвращайтесь к предкам с честью, — сказал Сергей, глядя, как тела уплывают к горизонту. — Вы достойно сражались.

Анетта и Вендела вылезли из своего укрытия на палубу, когда все было кончено. Анетта была бледна, но держалась мужественно. Она прошла между рядами раненых, присела рядом с каждым, сказала несколько слов. Вендела помогала Редферну перевязывать тех, кто еще нуждался в помощи.

— Ты не боишься крови? — спросил ее Маклауд.

— Я женщина Севера, — ответила Вендела, даже не подняв головы. — Я видела кровь, и не раз. Не только на чужих руках.

— А на своих?

Она промолчала. Маклауд понял, что спросил лишнего, и отошел.

Через час корабли снова взяли курс на восток. Раненых разместили на палубе флагмана, захваченные драккары приняли трофейные команды гребцов.

Бьёрн Корабел, осмотрев один, одобрительно хмыкнул:

— Добрый драккар. Свеи умеют строить корабли не хуже данов.

— Сможешь им управлять? — спросил Сергей.

— Смогу, конечно, — ответил Бьёрн, хмыкнув. — Но не стану. Рулевым на нем будет мой помощник — Лейф. Он уже достаточно обучен.

— Хорошо, — пожал плечами Сергей. — Тебе виднее, если так уверен в Лейфе. На второй корабль есть кормчий?

— Найдем, — коротко кивнул Корабел.

К вечеру ветер переменился, подул с юга, и корабли снова набрали хороший ход. Море успокаивалось, волны становились ниже, и на западе, там, где только что бушевал бой, уже ничего не напоминало о схватке — только несколько обломков, медленно дрейфовавших вдали.

— Еще день-два, — сказал Бьёрн, глядя куда-то в море. — Если ветер не переменится, послезавтра утром точно будем в Данциге.

— А если переменится?

— Тогда через три дня.

Сергей кивнул. Потом перебрался на нос «Быстрого Ворона» и долго смотрел на восток, туда, где за горизонтом его ждал Данциг, а в Данциге — князь Велимир, который, возможно, уже знал о том, что замышляет Лешко.

Он думал о плане внедрения. Если удастся выдать себя за людей Арнульфа и проникнуть в лагерь лехитов, можно будет узнать их планы, найти слабые места и, возможно, предотвратить войну до того, как она начнется. А может быть, даже нанести удар изнутри — убить Лешко или его ближних, посеять панику, разогнать наемников.

— О чем задумался? — спросил Асмунд, подходя к ярлу.

— О том, как мы будем играть роли, — ответил Сергей. — Нам понадобятся все люди, которые умеют притворяться и которые не побоятся рискнуть.

— У нас такие есть, — усмехнулся Асмунд. — Маклауд врет как дышит, Редферн может притвориться святым — он и есть почти святой, а Венсан и вовсе сыграет кого угодно, хоть ярла, хоть трэля.

— А ты?

— А я буду молчать. Молчать легко. Я много лет тренировался.

Сергей рассмеялся — впервые за день.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра мы будем готовиться, а в Данциге — решим. Но Венсан не пойдет с нами. Он снова останется оберегать женщин и нашу казну, только уже в гостях у Велимира.

Асмунд пожал плечами.

— Франку это не понравится. Он любит драться, а не сидеть без дела…

— Ему не привыкать, — ответил Сергей. — Это его работа — охранять госпожу.

Он повернулся к корме, где Бьёрн Корабел держал рулевое весло.

— Держи курс, — сказал Сергей. — Мы идем домой.

— Домой? — переспросил Бьёрн. — Данциг нам не дом.

— Пока нет. Но станет, по крайней мере, временно.

Ночь прошла спокойно. Луна светила ярко, освещая море призрачным светом. Корабли шли плотной группой, и на палубах только дозорные не спали, всматриваясь в горизонт.

На рассвете ветер снова переменился — подул с северо-запада, холодный, резкий. Паруса наполнились, и корабли понеслись быстрее.

— Попутный, — довольно сказал Бьёрн Корабел. — К вечеру будем в Данциге.

Сергей почувствовал, как напряжение, копившееся несколько дней, начало отпускать. Данциг — это не конечная цель, но важный этап. Там — встреча с князем Велимиром, там — новости, там — возможность передохнуть и подготовиться к следующему шагу.

Он двинулся к шатру, где Анетта сидела с матерью.

— Серж, — сказала она, поднимая на него глаза. — Мы скоро будем в Данциге?

— К вечеру, — ответил он. — Потерпи еще немного.

— Я уже давно научилась терпеть, — она улыбнулась. — С тобой это легко.

— Не обманывай, — он присел рядом. — Я знаю, что тебе трудно.

— Трудно — это когда нет надежды. А у меня она есть, — Анетта взяла его за руку. — У нас есть будущее, Серж. Я в это верю.

— Я тоже, — сказал он. — Поэтому мы и плывем вперед.

К вечеру, когда солнце уже коснулось края горизонта, на востоке показались очертания города. Сначала много дымов над крышами домов, потом — деревянные башенки, потом — причалы.

— Данциг! — крикнул наблюдатель на мачте.

— Ну вот мы и дома, — улыбаясь, сказал Маклауд, спрыгивая с носа, где он сидел на фигуре дракона, обхватив ее ногами, на палубу.

— Это не дом, дружище, — поправил его Асмунд. — Это временное убежище.

— Для меня любое место, где есть пиво и женщины, — дом, — ответил скотт, продолжая ухмыляться.

Асмунд только покачал головой.

Корабли вошли в гавань. На причалах суетились люди, рыбаки, купцы, грузчики, заканчивая дела перед сном. Слышалась разноголосая речь — поморянская, германская, датская, даже арабская.

Князь Велимир, предупрежденный дозорными, ждал прибывших на берегу. Невысокий, плотный, с круглым лицом, изрезанным мелкими морщинами, и умными серыми глазами, он был одет в богатый, но неброский кафтан и держал в руке резной посох. Рядом с ним стояли воеводы Добромир и Малобуд, а позади — несколько дружинников.

— Храфн! — радостно загремел князь, когда сходни были переброшены. — А я уж думал, ты не приплывешь так скоро! Слухи ходили, что Харальд Клак тебя к себе в ярлы звал…

— Звал, — ответил Сергей, по-доброму улыбнувшись и пожимая князю руку. — Да я отказался.

— Молодец, — Велимир хлопнул его по плечу. — Конунг платит неохотно. А это что за красавицы с тобой?

— Моя невеста, — Сергей кивнул на Анетту, которая сходила на берег под руку с матерью. — Франкская баронесса Анетта де Бюсси. И ее мать, Вендела Тормоддоттир. А это Венсан де Бранкас, начальник их охраны и мой хевдинг.

— О, да у вас целое посольство! — усмехнулся Велимир. — Прошу в мой дом, гости дорогие! Отдыхайте, мойтесь, ешьте. А потом поговорим за столом. Пир!

— У нас есть что рассказать, — сказал Сергей. — И не только о себе.

— Понимаю, — кивнул князь, сразу подобравшись и отбросив шутливый тон. — Поэтому и говорю — сначала отдых, потом дела.

Большой терем князя Велимира был просторен и светел. В очаге горел огонь, на столах дымились миски с мясом и рыбой, пахло свежим хлебом и хмелем. Анетта, Вендела и Венсан удалились в отведенные им покои, а Сергей с Асмундом, Маклаудом, Бьёрном Корабелом и Редферном уселись за стол, ближний к князю.

На этот раз никто из княжеских дружинников не бросал на гостей недовольные или враждебные взгляды — гости своими делами заслужили полное доверие и дружеское расположение.

— Ну, рассказывай, — сказал Велимир, отодвигая полупустую миску. — С какими вестями приплыл? Я уже слышал, что у тебя в море была битва.

— Была, — кивнул Сергей. — Со свеями. Мы их потрепали. Один драккар потопили, два захватили, никто не ушел.

— Молодцы. У свеев последнее время слишком много наглости.

— Но главное не это. Пленные сказали, что лехитский князь Лешко собирает большое войско. Нанимает данов, свеев, норегов. Говорят, платит очень хорошо, обещает одаривать даже землями.

Велимир перестал жевать. Его лицо стало серьезным.

— Это ты вовремя, — сказал князь. — У меня тоже есть новости от разведчиков. Те же самые, к сожалению. Да, Лешко собирает войско. Не меньше пяти тысяч человек. Среди них — опытные наемники, которые прошли походы на франков и англов.

— А цель? — спросил Сергей.

— Цель — земли по Одеру и Висле. Потом, возможно, эсты и ливы. А потом, вероятно, и Полоцк. У Лешко большие амбиции. Он хочет объединить все земли западных славян под своей рукой. А дальше…

— Значит, наша догадка верна. Он может ударить на восток. На князя Олега.

— Может, — согласился Велимир. — И ударит. Если не остановить его сейчас, потом будет поздно.

— Что ты предлагаешь?

Велимир помолчал, собираясь с мыслями.

— Я предлагаю объединиться. Ты, я, твои друзья, князь Олег. Разведать планы Лешко, найти слабые места, а может быть, и как-то предотвратить войну.

— Или выиграть ее раньше, чем она начнется, — задумчиво добавил Сергей.

— Именно.

Сергей откинулся на спинку лавки и крепко задумался.

— У меня есть одна мысль, — наконец произнес он. — Свейский ярл, которого мы победили, Арнульф, направлялся к лехитам, чтобы наняться. Мы узнали пароль и место встречи — это таверна «Три короны» здесь, в Данциге. Если мы выдадим себя за него и его людей, мы сможем внедриться в лагерь Лешко, разведать его планы, а может быть, и нанести удар изнутри.

— Рискованно, — пожевав губы, заметил Велимир. — Если тебя раскроют, то сразу убьют.

— Рискованно не идти в бой, когда враг собирает силы, — возразил Сергей. — Но окончательное решение я, наверное, приму, когда прибудет мой друг Ратибор и остальные. Не слышно ничего про них здесь, в Данциге?

— Пока нет. Как только узнаю — сразу скажу.

— Хорошо. Тогда мы пока отдохнем, пополним припасы и подготовимся.

— А как же лехиты? — спросил Велимир.

— А лехиты немного подождут, — Сергей усмехнулся. — Им все равно никуда не деться.

Он поднял кубок.

— За встречу, князь!

— За встречу! — ответил Велимир.

Зазвенели рога и кубки. В княжеском доме снова стало шумно и весело.

Но Сергей, допив свой мед, смотрел в огонь и думал. Война надвигалась. Вопрос был только в том, удастся ли ее предотвратить или придется в ней участвовать. А может быть, ее можно выиграть еще до того, как она начнется. С помощью хитрости, обмана, нескольких десятков смелых людей и одного мертвого ярла, чье имя еще могло послужить живым.

— Ярл, — позвал его Асмунд. — Ты о чем задумался?

— О будущем, — ответил Сергей. — О том, что мы будем делать завтра и послезавтра.

— А что мы будем делать? Драться?

— Ждать, — сказал Сергей. — И готовиться к драке, конечно.

И он снова посмотрел в огонь, в котором ему виделись очертания грядущих битв, союзов и предательств.

Разговор с князем Велимиром затянулся далеко за полночь. Огонь в очаге догорал, слуги принесли новые дрова, и пламя снова взметнулось вверх, освещая лица собеседников оранжевым, живым светом. Кубки осушались и наполнялись снова, но пили все умеренно — дело требовало трезвой головы.

— Итак, Лешко собирает войско, — сказал Сергей, отставив кубок в сторону. — Ты, княже, это подтверждаешь. Мои пленные это говорят то же самое. Князь Олег далеко, он не успеет прийти к нам на помощь, если Лешко решится напасть на Данциг, ты должен это понимать, княже. Вопрос: что нам с этим делать?

Велимир вздохнул, откинулся на высокую спинку кресла, пригладил бороду. Из этого длинного разговора с ярлом Храфном он получил уже много информации и сделал соответствующие выводы.

— Воевать с пятью тысячами самим нет сил, — сказал он прямо и вздохнул. — У меня — почти три сотни дружинников, плюс ополчение, которое в поле выйдет неохотно. У тебя — четыре корабля и сотня хирдманов. У Ратибора, когда он прибудет, — еще два корабля и тоже около сотни. Всего наберем не больше восьми сотен, половина из которых смерды с вилами. Против пяти тысяч — это даже не битва, это бойня.

— Значит, надо не воевать, а разведывать, саботировать, перехватывать наемников по дороге, сеять раздор среди лехитских воевод и ярлов, — резко ответил Сергей. — Если мы заставим Лешко сомневаться в своих силах или задержим его воинство, он отложит поход.

— Ты говоришь, как настоящий стратег, — усмехнулся Велимир. — Но для всего этого нужны люди. И время.

— Люди у нас есть. Время — тоже. По твоим словам, Лешко собирает войско к концу лета. У нас есть два месяца.

— Два месяца — это мало.

— Достаточно, чтобы внедрить своих людей в его лагерь и узнать, где у него слабые места, — сказал Сергей. — У нас есть легенда, есть пароль, есть захваченные свейские драккары. Если мы выдадим себя за хирд Арнульфа, мы сможем проникнуть в самую гущу врагов.

— А если тот, с кем вы встретитесь, знал Арнульфа лично? — спросил княжеский воевода Добромир, немолодой воин с лицом, изрезанным шрамами и морщинами. — Свеи часто нанимаются к лехитам. Могут быть свои люди и у тех, и у этих.

— Арнульф был не слишком известным ярлом, — возразил Сергей. — Наемников вообще много, всех в лицо не знают. А если кто и знал — так мы все равно скажем, что Арнульф погиб в бою с данами или утонул в шторм, а мы его родичи и хотим отомстить, а заодно и заработать.

— Звучит правдоподобно, — признал воевода, и Велимир с ним тоже согласился.

— У нас есть корабли Арнульфа, его секира с серебряными кольцами и плащ из медвежьей шкуры. Есть несколько его людей — мы взяли пленных. Они подтвердят легенду, если понадобится, — за плату или под угрозой жизни. Кстати, я уже взял с них клятву и объяснил, что в случае чего они умрут первыми.

— Ты жесток, — заметил Велимир, усмехнувшись.

— Я реалист, — ответил Сергей. — Война не терпит сантиментов. Если мы не сделаем этого сейчас, потом нам придется сражаться с этим здоровенным войском уже на своей земле. И на твоей, кстати, тоже.

Велимир помолчал, обдумывая слова ярла.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Рискнуть стоит. Но кто пойдет?

— Я и пойду, кто же еще, — воскликнул Сергей. — И мой хирд. Асмунд пойдет, и Маклауд. Они умеют притворяться. И Редферн отправится с нами. Его можно выдать за монаха — это объяснит присутствие христиан в хирде. За лекаря он тоже сойдет, такие всегда нужны в любом войске. Венсан останется с лишними кораблями.

— А женщины? — поинтересовался Велимир, уже зная, впрочем, ответ.

— Женщины останутся здесь, в Данциге, под твоей защитой. Я не поведу их в логово врага, — твердо сказал Сергей и чуть надавил. — Ты же обеспечишь им защиту?

— Конечно. Это разумно, — кивнул князь без сомнений. — Я выделю для них охрану и достойное жилище. И вот еще что. У меня есть человек, который может помочь тебе.

— Кто?

— Купец из Щецина по имени Хенрик. Он торгует с лехитами и знает многих из них достаточно хорошо. А еще он — человек Лешко, как тот считает. Но Хенрик, на самом деле, мой человек, так что доверять ему можно. Он шпионит для меня. Не спрашивайте, как это произошло и по каким причинам, просто поверьте мне на слово. Запомните — это тайна, но вам я ее доверяю. Хенрик подтвердит, что вы — те, за кого себя выдаете. За плату, разумеется.

— Плата — не проблема, — сказал Сергей. — Проблема — доверие.

— Доверять ему можно, так же, как мне. Хенрик живет в Данциге, у него свой двор на южном берегу гавани. Завтра я тайно пошлю к нему гонца, а послезавтра вы встретитесь.

Сергей кивнул.

— А что с Ратибором? — спросил Асмунд. — Мы будем ждать его?

— Мы не можем ждать вечно, к сожалению, — ответил Сергей. — Если за неделю он не прибудет, мы пойдем одни. Оставлю ему сообщение через князя Велимира.

— Да, Ратибор поймет, — уверенно сказал Асмунд. — Он сам поступил бы так же.

На следующий день в Данциге началась серьезная работа — хирд Сергея готовился к новому походу. Делом были заняты все. Кто-то закупал припасы, кто-то помогал плотникам с кораблями, кто-то готовил запасы стрел, копий и другого оружия.

Раненых разместили на подворье Велимира. Князь выделил для них отдельную избу недалеко от большой дружинной трапезной. Редферн, несмотря на усталость, круглосуточно ходил между ними, менял повязки, читал молитвы, варил отвары из трав, которые нашел на городском рынке.

— Ты бы отдохнул, парень, — сказал ему Маклауд, зайдя в избу.

— Успею, — ответил Редферн, не оборачиваясь. — Раненые не могут ждать.

— Ты не железный.

— Я пока еще священник. Мой долг — помогать людям. Даже если я уже не служу Церкви.

Маклауд покачал головой и вышел.

На причале кипела работа. Захваченные свейские драккары, один из которых Сергей решил назвать «Северный ветер» в честь пароля, а второй — «Медведь», в память о трофейной шкуре Арнульфа, ремонтировали лучшие плотники Велимира. Пробоину в борту флагмана заделали новыми досками, заново просмолили, проверили все паруса и весла.

— Через два дня будут как новенькие, — пообещал главный плотник, старый поморянин с руками, покрытыми мозолями от инструментов.

— Хорошо, — одобрительно сказал Сергей. — Через несколько дней мы выступаем.

Анетта узнала обо всех планах вечером. Она нашла Сергея на корме «Северного ветра», где он стоял, глядя на заходящее солнце.

— Серж, — сказала она, поднявшись на палубу. — Ты уходишь.

— Не прямо сейчас, — ответил он. — Через четыре или пять дней.

— Я знаю. Мне рассказал Венсан.

— Он треплет языком, когда не надо.

— Он треплет языком, когда считает нужным, — Анетта подошла ближе. — Ты идешь к лехитам. Ты хочешь выдать себя за наемника. Это очень опасно.

— Вся наша жизнь — опасность, — сказал Сергей, вздохнув. — Я не могу сидеть в Данциге и ждать, когда Ратибор приплывет. Враг готовится, и надо действовать.

— Я не прошу тебя сидеть. Я только прошу тебя вернуться. Ко мне.

— Вернусь, — он обнял ее. — Обещаю.

— Ты уже один раз обещал, когда мы бежали из Франкии.

— И сдержал слово.

— Сдержал, — Анетта прижалась к нему. — Но я боюсь.

— Бойся, — сказал Сергей. — Страх — хороший советчик. Он не дает расслабляться.

Они стояли так долго, глядя, как солнце опускается в море, окрашивая воду в багрянец.

На второй день на причале появился посыльный от Велимира.

— Купец Хенрик согласен встретиться, — сказал князь, когда Сергей и его люди собрались в его палате. — Завтра утром, на его подворье.

— Каковы условия? — спросил Асмунд.

— Доля с добычи. Двадцатая часть того, что вы получите от лехитов. И двадцатая часть того, что вы возьмете в любом другом месте по пути.

— Жирно, — заметил Маклауд.

— Он рискует своей головой, — возразил Велимир. — Если лехиты узнают, что он помог вам, ему конец. Так что его цена разумна.

— Согласен, — сказал Сергей. — Двадцатая часть не сделает нас бедняками. Но я заплачу, только если помощь будет стоящая.

Встреча с купцом состоялась на следующее утро. Двор Хенрика находился на южной окраине данцигской бухты, за длинным рядом складских помещений. Сам купец оказался невысоким, плотным мужчиной с проницательными глазами и длинными усами, заплетенными в две тонкие косички.

— Храфн? — спросил он, оглядывая гостей. — Или мне называть тебя ярлом Арнульфом?

— Меня зовут ярл Храфн, — ответил Сергей. — А Арнульф мертв. Мы хотим занять его место.

— Это я уже знаю от князя, — Хенрик усмехнулся. — Дело рискованное, но возможное. Лешко нужны люди. Он не будет слишком придирчиво проверять каждого наемника, особенно если у него есть рекомендации.

— А у нас есть рекомендации?

— Скоро будут. Я напишу письмо своему знакомому, который вам и нужен. Письмо подтвердит, что вы — те, за кого себя выдаете. Скажу, что вы — хирд Арнульфа, задержались в пути из-за шторма. Пароль — «Северный ветер». Место встречи — таверна «Три короны» здесь, в Данциге. Так?

— Откуда ты все это знаешь? — с подозрением спросил Сергей.

— Я тоже занимаюсь наймом для Лешко, за деньги, разумеется. Только не в Данциге, а на севере, куда хожу торговать. Лешко нанял многих купцов для этого. А человек, который вас встретит здесь, в Данциге, назовется Гельмутом. Он лехит, говорит по-скандинавски кое-как. С ним будьте осторожны — он хитер и злопамятен.

— Что ему сказать? — спросил Маклауд.

— Что вы прибыли по поручению Арнульфа, который погиб, и что вы хотите продолжить его дело. Спросите, где сбор, кто главный наниматель, какие условия. Гельмут должен дать вам пропуск в лагерь Лешко.

— А если он спросит, где Арнульф?

— Скажите, что он утонул во время шторма у берегов Скании, как и придумали с князем Велимиром. Его хирдманы подтвердят — те, кого вы взяли в плен, — снова проявил осведомленность купец. — Я дам вам одного из моих людей, он сыграет роль переводчика с лехитского.

— Зачем переводчик?

— Чтобы вы не оговорились на чужом языке, — усмехнулся Хенрик. — Вы говорите по-датски, по-франкски и на языке англов, насколько я знаю. А лехиты говорят на своем наречии — по-словенски. Если Гельмут заговорит с вами на лехитском, вы можете случайно ответить и тогда выдадите себя. Мой человек прикроет и все переведет, а вы лучше болтайте только по-скандинавски и больше никак.

— Кто этот человек? — поинтересовался Сергей.

— Мой племянник, Стефан. Он торговал со лехитами и отлично знает их язык. Он будет говорить от вашего имени, а вы будете кивать и делать вид, что понимаете только скандинавский язык.

Сергей задумался. План был рискованный, но другого пути не было.

— Хорошо, — сказал он. — Стефан идет с нами переводчиком.

— А еще он присмотрит, чтобы наша доля была выплачена сполна, — усмехнулся Хенрик.

— Как договаривались. Двадцатая часть.

— Идет. Ждите, Стефан даст знать, когда Гельмут появится в Данциге. Думаю, что завтра или послезавтра. Если что, то я вас не знаю.

После встречи с купцом Сергей собрал своих людей в отведенном им длинном доме.

— Мы выступаем самое позднее послезавтра, всем быть готовыми, — объявил он. — В таверну «Три короны» пойду я, Маклауд, Асмунд и Стефан. Бьëрн, Редферн и остальные будут ждать на кораблях. Если встреча пройдет удачно, то нас направят в лагерь наемников, что собирает Лешко. Тогда в игру вступит весь отряд.

— А если неудачно? — спросил Асмунд.

— Тогда мы убьем Гельмута и будем ждать Ратибора, а попутно ищем другой способ, как попасть к лехитам. Мы должны это сделать, во что бы то ни стало.

— И как?

— Пока не знаю, — честно признался Сергей. — Но что-нибудь придумаем обязательно.

Редферн, сидевший в углу, поднял голову.

— Я пойду с вами в таверну, — сказал он. — Могу пригодиться, когда назовусь лекарем и священником. Наемники всегда нуждаются ни в тех, так в других.

— Хорошо, — согласился Сергей. — Но ты будешь держать язык за зубами. Если все же решишь говорить, то только на латыни или по-скандинавски, помни это.

— Я запомнил.

— А я с вами не пойду, — сказал Бьёрн Корабел. — Я — человек действия, а не игры словами, могу себя выдать и испортить все. Буду тут за главного, охранять наши драккары.

— И не забудь приготовить луки и выставить дополнительных часовых, — добавил Маклауд. — На всякий случай.

— Не учи ученого, — ответил Бьёрн. — Лучше сам будь начеку, трепач!

В последний вечер перед выходом Сергей долго сидел у очага в доме Велимира. Анетта уже ушла спать, Вендела тоже. Остались только воины.

— Ты уверен в том, что мы делаем все правильно? — спросил Асмунд, глядя на огонь.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, — ответил Сергей. — Но можно быть готовым.

— А если Ратибор приплывет, пока нас не будет? Ты уже придумал, что ему скажет князь Велимир?

— Скажет всю правду о том, что мы ушли на разведку. И что он должен лететь из Данцига на всех парусах, чтобы предупредить князя Олега о надвигающейся опасности. Он должен действовать по своему усмотрению, но очень быстро.

— Думаю, он это поймет, — усмехнулся Асмунд.

— Знаю, — Сергей тоже усмехнулся. — Ты спросил — я ответил.

Они помолчали.

— Ты хороший ярл, — сказал вдруг Асмунд. — Я многих повидал, но из всех ярлов ты — лучший. И еще ты лучший друг и самый необычный человек на свете.

— Лесть? — улыбнулся Сергей.

— Правда, — Асмунд поднял кубок. — За тебя, мой ярл!

— За нас, — ответил Сергей. — За друзей!

Они выпили.

Утром все было готово к отплытию. Вскоре появился Стефан, племянник купца Хенрика, молодой, но серьезный парень с цепким взглядом и хорошим знанием лехитского языка. Он сообщил, что нужный человек появился в Данциге.

Сергей приказал перегнать драккары в небольшую бухту в двух милях к югу от Данцига, где их не было видно с городских причалов. Там они, во главе с Бьëрном, должны были ждать сигнала.

— Если все пойдет хорошо, я пришлю гонца с известием, — сказал Сергей Бьëрну. — Если плохо — возвращаетесь в город и устраиваете резню всем лехитам, а потом забираете Анетту с матерью и уходите в Полоцк.

— Без тебя не уйдем, — сказал Бьёрн.

— Уйдете, — твердо ответил Сергей. — У тебя есть приказ. Береги женщин.

Он обнял Бьёрна Корабела, хлопнул его по плечу, кивнул остальным и пошел в город — на встречу, которая должна была решить судьбу всего хирда.

С Сергеем, как и было решено заранее, пошли Маклауд, Асмунд, Редферн и Стефан.

Таверна «Три короны» находилась в нижнем городе, у самого торжища. Это было двухэтажное здание из темного дерева с покосившейся вывеской, на которой охрой были намалеваны три короны. Внутри пахло прокисшим пивом, жареным мясом и потом.

— Нам нужен Гельмут, — сказал Сергей хозяину, низкорослому лысому мужику с жидкой бороденкой.

— А вы кто такие? — не очень вежливо спросил тот, оглядывая посетителей.

— Не твое дело, кабатчик, — процедил Сергей, положив руку на рукоять меча. — Скажи ему — «Северный ветер».

Хозяин изменился в лице, кивнул и указал на лестницу.

— Наверху, вторая дверь. Господин Гельмут там, уважаемые.

Они поднялись. Вторая дверь оказалась приоткрыта. Внутри, за столом, заставленным пивными кружками и блюдами с мясом, сидел невысокий, коренастый мужчина с густыми черными усами и глубоко посаженными глазами. На поясе у него висел меч, на плечи был накинут богатый плащ, подбитый бобровым мехом.

— Гельмут? — спросил Стефан.

— Кто спрашивает? — голос у него был низкий, хриплый.

— Ярл Арнульф мертв, — сказал Стефан. — Мы его люди. Это — ярл Храфн, наш старший. Хотим продолжить его дело. Мы знаем пароль: «Северный ветер».

Гельмут долго смотрел на них, потом усмехнулся. Сергей нагло усмехнулся в ответ. Он уже начал играть свою новую роль. Роль напыщенного, самоуверенного, сильного ярла.

— Садитесь, — сказал лехит. — Рассказывайте.

Сергей вальяжно развалился на лавке напротив, остальные — по бокам. Стефан, по знаку Сергея, продолжил переводить его слова на лехитский — быстро, с сильным скандинавским акцентом, который должен был убедить Гельмута, что они свои.

— Ярл Арнульф погиб у берегов Скании, утонул, — переводил Стефан. — Корабль разбился во время шторма. Мы спаслись, забрали оставшееся оружие и добычу. Теперь мы ищем работу.

— А где остальные люди Арнульфа? — спросил Гельмут.

— Часть погибла вместе с ним. Часть разбежалась. Остались только мы.

— Сколько вас?

— Почти сотня. Три отличных драккара, быстрых, крепких! — похвастал Сергей, гордо выпятив грудь.

Гельмут задумался.

— Лешко нужны люди, — сказал лехит. — Он платит хорошо, но не берет всяких бродяг. Нужны рекомендации.

Стефан перевел. Сергей злобно оскалился, положив руку на рукоять меча.

— Переведи этому торгашу, что я не позволю называть себя и моих хирдманов бродягами! Мы — воины Севера! — рявкнул он так, что Гельмут вздрогнул. — Скажи ему, что у нас есть письмо от купца Хенрика.

Сергей швырнул на стол свернутый пергамент.

Гельмут развернул его, прочитал, потом поднял глаза.

— Хенрик — человек надежный, — примирительно сказал Гельмут. — Если он за вас поручился… Ладно. Сбор наемников в Щецине, через три недели. Приходите туда с кораблями, встанете в гавани. Там получите инструкции.

— А серебро, деньги? — недовольно заворчал Маклауд. — Переводи, Стефан!

Гельмут на мгновение скривил лицо, но моментально взял себя в руки. Язык викингов он все-таки понимал, но явно скрывал это.

— Деньги — при найме, — ответил Гельмут, сделав вид, что понял вопрос без перевода. — Лешко щедр, но не глуп. Сначала покажете, на что способны, а потом получите серебро.

— На что способны, мы покажем, — пообещал Сергей. — Таких героев, как мы, на всем Севере не сыщешь!

Стефан перевел.

— Увидим, — Гельмут поднял кружку. — За удачу!

— Skál37! — ответил Сергей и пригубил.

На улице, когда они вышли из таверны, Маклауд перевел дух.

— Ну и вонь, — сказал он. — Как в свинарнике.

— Зато мы в деле, — заметил Асмунд.

— В деле, — согласился Сергей. — Теперь у нас есть три недели, чтобы подготовиться и доплыть до Щецина.

Они вернулись в бухту к кораблям. Бьëрн встретил всех на берегу.

— Ну что? — спросил он.

— Все в порядке, — ответил Сергей. — Мы идем в Щецин. Через три недели сбор у лехитов.

— Ты уверен? — спросил Бьёрн.

— Нет, — Сергей посмотрел на юго-запад, где за горизонтом лежали земли лехитов. — Но выбора нет.

Он повернулся к своим хирдманам.

— Готовьте корабли, — сказал Сергей. — Мы выходим завтра на рассвете.