Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну, может, кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство — это явная случайность.

#

Я проснулся в холодном поту. Сперва выровнял дыхание и успокоил сердцебиение. Минут пять лежал просто не шевелясь, пытаясь осмыслить новые вводные.

Над Новгородом стояла обычная ночь. Из окон пахло рекой, дымом и сырой древесиной. Ленка сопит рядом, раскинув волосы по набитой гусиным пухом подушке. Всё выглядит тихо и мирно.

Я уселся на кровати и положил руки на колени.

Ну да, масштаб ситуации слегка поменялся, хотя я и так раньше особых иллюзий не питал о том, что я тут случайно оказался. Явно кто-то очень постарался меня сюда запихнуть, если реальность закрыта, и обычные для архитекторов каналы связи перекрыты. Была когда-то мысль, что это именно Ника меня сюда и перенесла, чтобы с моей помощью восстановить своё кем-то битое ядро. Но Ника утверждала, что у неё в логах факт переноса отсутствует, а значит, это вовсе не она нас сюда перекинула.

В принципе, я и так собирался постепенно со всем тут разобраться. Но теперь, похоже, есть повод немного поторопиться. Если подпитка структур, на которых этот мир был синтезирован, от логос-ядра прекратилась, то, как утверждает Ника, дни этого мира сочтены. Оставшиеся МПД на какое-то время, скорее всего, ситуацию смогут поддержать. Если я их как-то сумею активировать.

А тут ещё я активно начал вытягивать энергию структур на свои амулеты и артефакты. Блин.

Онтогенератор, о котором говорила Ника, сможет ещё какое-то время поддерживать равновесие, преобразовывая рассеянную в атмосфере энергию логос-ядра в энергию структур. Если Ника сможет его построить.

Кругом эти самые «если».

Хотя, когда было по-другому? Мне тут всегда приходилось что-то преодолевать. И что в этом поменялось? Масштаб бедствия и ставка на кону? Так они всегда были такими, просто я про них ничего точно не знал. Да и сейчас, если честно, не уверен, что знаю всё. Скорее всего, ещё есть что-то, что потом сможет снова перевернуть моё представление об этом мире.

Позади меня на кровати заворочалась Елена.

Я обернулся на неё. Глаза открыты, и она пристально смотрит на меня.

— Не спится? — я провёл рукой по её волосам.

— Что-то случилось?

— Всё хорошо! — соврал я. — Спи давай. Утром поплывёшь с Ивором в Альдейгьюборг, который Ладога. Встретите там Игигерду с Юргеном. А оттуда потом отправитесь в Уппсалу к королю Олафу.

— Отсылаешь меня, чтобы я тебе с принцессой не мешала?

Я усмехнулся.

— Не говори ерунды! Как бы ты мне помешала?

— Извини, княже.

— Ленка! Ты-то хоть давай не беси меня этим своим «княже»! Говорил ведь уже! Не смешивай личное и княжеское. Тут всё иначе.

— Я помню, прости, Илия! — она опустила голову.

Я кивнул. Но раз уж уже не спим, начал давать инструкции:

— В Уппсале после того, как с королём Олафом все вопросы порешаете, надо будет тебе найти вход в старое подземное капище, такое же, какое мы тут нашли. Дам тебе свой княжий медальон, его к двери приложишь и скажешь слова заветные: «Елена восемь». Дверь тебя внутрь пропустить должна. Найдёшь там МПД. Это такой чёрный куб, который тут у стенки стоял, помнишь?

Она кивнула, внимательно слушая.

— Положишь на него камень передаточный. Я тебе с собой дам несколько на всякий случай. Вдруг где-нибудь по дороге ещё на капища старые будете попадать. Да и в самой Уппсале, я слышал, есть такое, где тинги проводят. Там алтарь большой должен быть. Под него тоже положишь передатчик один. Всё поняла?

— Поняла! А если вход не найду или дверь не откроется?

— Должна открыться. Ты же голос ключа. Стало быть, терминалы тебе доступны, хотя и в ограниченном режиме. Но для моей задачи этого вполне хватит.

— Сделаю, как скажешь, — она снова опустила голову.

— Так, Елена! Что опять?

— Я ведь только весной вернусь. Ты уже тут и свадьбу сыграть успеешь.

— Ты опять? Накажу!

— Накажи! — она игриво стрельнула глазами.

— Ну, ты сама напросилась!

Меня долго упрашивать не пришлось. Я сбросил одеяло на пол и тут же приступил к наказанию. Потом ещё дважды её наказал как следует, чтобы надолго хватило.

Уставшие и расслабленные, мы рухнули на подушки, и она тут же прижалась, закинув ногу на меня.

— Придётся чаще твой гнев вызывать, чтобы такие наказания получать.

Нимб над её головой постепенно затухал, и наше дыхание выравнивалось.

— Мы ведь договорились?

— Договорились, — буркнула она, уткнувшись носом мне в грудь. И тише добавила: — Уж и помечтать нельзя⁈

…

…

В Новгородском детинце не было предусмотрено никаких «присутственных» мест для чиновничьего аппарата князя. Все как-то умещались в пристройках к основному терему. А по зиме и вовсе по домам работали.

Поэтому, едва отправив Ивора с Еленой под охраной двух десятков гридней во главе с Небойшей в Ладогу, я первым делом решил озаботиться офисом будущего «Новгородского товарищества».

Бывший дом купца Багряты, который ведьмак Никита давно переоборудовал в казарму для моих гридней, для этой цели явно не подходил. Поэтому я и решил пройтись по городу сам, в поисках удобного места.

Своя пристань и удобство подъезда на телегах к торгу и амбарам Ивора — критерии были минимальные. И в сопровождении ведьмаков и десятка Панкрата я решил прогуляться по городу. Благо погода была погожая, и солнышко даже напомнило о себе.

Гулял я недолго. Ровно до подворья старейшины рода Митиных, Любомира.

— Княже Илия, — Любомир возник перед воротами, будто чёртик из табакерки, — как я рад тебя видеть! Не желаешь ли зайти, будь гостем дорогим!

— Любомир, друг мой, благодарствую за приглашение, с удовольствием зайду.

Старейшина заметно побледнел от такого моего явно показного радушия и лихорадочно огляделся по сторонам. Убедившись, что все многочисленные прохожие, застывшие в этот момент у него перед воротами, прекрасно слышали, как князь древлянский назвал его своим другом, он снова расплылся в улыбке и приглашающе развёл руками.

После традиционной приветственной чарки с квасом мы уселись в горнице, и Любомир уставился на меня выжидательно.

— Панас где? — не стал тянуть я кота за неизбежное.

— У себя в доме. К свадьбе готовится.

— Я хочу купить его дом. Дам хорошую цену, но, чтобы он оттуда съехал уже завтра.

— Княже?

— У него подворье большое, — объяснил я свой выбор, — пристань своя есть, дорога удобная, амбары. То, что нужно для товарищества нового. Да и до торга там недалеко.

— Товарищество? С лесопилкой? Это про которое Константин давеча говорил?

— Оно самое, — кивнул я.

— Так вроде на завтра в полдень сход у посадника по этому поводу назначен. Он уже и посыльных к старейшинам разослал.

— Вот в новом доме «Новгородского товарищества» и соберёмся сразу. Дам вам всем расклад по затее, чтобы оценили и могли посовещаться между собой. Но к тебе решил заранее зайти и обговорить твоё участие в деле.

— Благодарствую за заботу, княже!

— Это не про заботу вовсе, — отмахнулся я. — Это про деньги. Ибо ты мне кое-чем всё же обязан, а стало быть, я на тебя могу положиться в первую очередь. Среди купцов новгородских ты первый, кому могу предложить не просто деньгой в долю войти, а и принять участие в самом деле. И Панаса твоего пристроить могу на лесопилку главой. Парень всё-таки не дурак, хоть и ошибался иногда. А на новом месте себя и проявит, и денег заработает. Да и служба достойная.

Любомир только глазами хлопал, пытаясь осмыслить, в какую кабалу я его сына теперь втравить пытаюсь.

— Жалование положим ему с долей в доходе лесопилки. Воровать, само собой, у него не получится, но и так на безбедную жизнь ему хватит с горкой. А со временем, может, и до главы правления товарищества дорастёт.

Любомир молчал.

— Я, конечно, понимаю, что в роду ты для него уже, небось, другое дело присмотрел. Потому и не неволю. Ты старейшина, тебе решать. И сейчас никакого ответа не надо. Но завтра, когда мы все соберёмся, и я дам полный расклад по задумке, ты уж будь готов сказать, да или нет.

Я встал из-за стола и пошёл к выходу. А Любомир вскочил только через пару секунд, вдруг вспомнив про законы гостеприимства.

У ворот я остановился и обернулся на старейшину.

— Завтра утром мои люди в дом придут, чтобы подготовить его к приёму гостей. Ты Панаса предупреди, чтобы он там лишнее всё убрал.

Я взглянул ему в глаза.

— Мы ведь договорились? — похоже, эта фраза станет у меня скоро любимой присказкой.

— Договорились, княже! — он поклонился. — Только, если купцы да старейшины не захотят в это твоё товарищество деньгу нести, нужен ли тебе дом-то Панаскин будет?

— Не переживай. Я же сказал, в цене не обижу. А как его использовать далее — я решу.

— Как скажешь, княже, — он опять поклонился.

И я вышел за ворота в коробочке из своих охранников.

…

…

Продавать подворье осенью в Новгороде было не принято. Просто потому, что скоро зима. Но спорить с князем Любомир точно не желал ни при каком раскладе.

Едва за Илиёй закрылись ворота, как он кликнул к себе ближайшего холопа и послал его за сыном. Придётся ему пока молодую жену сюда, в дом отца, вести. А зимой, даст Бог, поставим ему дом.

Потом он вспомнил про странное предложение князя и расплылся в улыбке. Если его сын станет главой лесопилки, на которой будут работать волшебные пилы князя Илии, как об этом говорил Константин, то уж дом-то для себя его Панас сможет поставить такой, что всем завидно будет.

А ведь Ивор на свадьбе что-то говорил про то, что у князя Илии во Вручии ещё есть какие-то пожарные амулеты. Будто бы с ними никакой пожар в доме не страшен, только открытым огнём пользоваться тоже не получится. Лучины, свечи, даже лампады у икон не будут гореть в том доме, где такой амулет будет висеть. Без лучин со свечками с княжими светильниками ещё как-то можно было прожить, а вот что с лампадками в красных углах делать? Церковь не одобрит, ежели затушить. Хотя…

И он ушёл в дальнейшие мечты про то, как он и его род сказочно заживут после того, как князь в Новгороде лесопилку откроет и его Панаса к себе служить возьмёт.

…

Шастун предупредил, что, если на порогах начнут в них стрелять из луков, все должны сразу падать на дно лодий и щитами сверху закрываться. Четыре лодьи прошли по последнему волоку без происшествий, и волхв думал уже, что им просто повезло. Но на берегу вдруг показались всадники.

Печенеги. Их было больше сотни, на коротконогих степных скакунах, они сидели в сёдлах и просто провожали глазами его лодьи. Всадник, выпустивший было стрелу в их сторону, получил нехилую затрещину от соседа, и после этого никаких поползновений к нападению больше не было.

Стяг князя Илии на передней лодье работал исправно. А ведь гребцы у него на этот раз без защитных амулетов были.

— Спокойно! — крикнул он своим гребцам. — Идём дальше и не обращаем на них внимания.

Больше половины из них понимали по-русски и, опустив пониже головы, продолжили интенсивно работать вёслами. Остальные последовали их примеру.

— Эй, рус! — донеслось с берега. — Не бойся! У нас послание для твоего князя!

— Разве это мне стоит вас бояться? — прокричал в ответ волхв. — Если ты такой смелый, плыви ко мне сам.

На берегу зашевелились, и уже через пару минут в сторону первой лодьи поплыла небольшая долблёнка с невысоким человеком на ней. Он старательно грёб веслом, стараясь догнать шустро уходящий против течения кораблик.

— Суши вёсла! — скомандовал волхв.

Подплывшего на лодке парня в четыре руки лихо выдернули на борт, и перед Шастуном предстал старый знакомый.

— Джума! Неужели это ты? Ты успел научиться говорить по-нашему?

— Плохо мало, — ответил печенег и развёл руками.

Шастун засунул руку за пазуху, достал небольшой треугольный амулет и протянул гостю.

Тот натянул его на шею и улыбнулся. Хотя лучше бы он этого не делал. Зубы у него были почти все чёрные, и челюсть зияла дырами. Похоже, боевым пацаном был Джума-дурачок. Половину зубов в битвах растерять уже успел. Или это его так свои отметелили в прошлый раз, когда он им весть принёс от князя Илии? Раньше у него вроде зубов побольше было.

Но воняло от печенега по-прежнему знатно.

Волхв поморщился, и Джума улыбаться перестал, сочтя гримасу на лице Шастуна проявлением недовольства от их неожиданной встречи.

— Джума приветствует посланца древлянского князя! Каган Эржип хотел напомнить, что все уговоры он соблюдает. И ждёт от князя того же.

— Чего же ждёт твой каган? — ответил вопросом Шастун.

Самаркандские купцы, которые присутствовали тут же при их разговоре, удивлённо подняли брови. Для них степняк говорил на своём наречии, а Шастун отвечал по-русски. Но эти двое как-то умудрялись понимать друг друга. И все трое с интересом посмотрели на амулет на шее печенега, отданный ему волхвом.

Перед самым отплытием Рустам-бей предупредил их, что у древлянского князя есть ещё много чудесных амулетов, которые они ещё нигде точно не видели. И вот, похоже, один теперь перед ними. А ведь Шастун старательно всю дорогу до самого Днепра делал вид, что не понимает самаркандцев без толмача.

Волхв краем глаза заметил оживление среди купцов, но большого внимания этому не уделил. У него разговор тут интересный был.

— Твой князь обещал, что, если каган выполнит все его условия, то он с ним уговор сделает. Мы честно нападаем только на те караваны, на которых нет стяга твоего князя, — Джума кивнул на развевающееся на мачте лодьи красное полотнище. — Пора уговор выполнять.

— Джума, ты и правда дурачок, раз думаешь, что князь Илия будет договариваться с тобой?

— Почему со мной? — печенег замотал головой. — Каган Эржип собирает большой сход родов в день зимнего солнцестояния. Приглашает твоего князя. Он уже и посланцев в Киев отправил. Но раз ты тут плывёшь, то тоже передай это своему князю. Вдруг те посланцы не доскачут.

— Погоди, — Шастун поднял руку, останавливая поток слов от печенега, и отошёл подальше к борту лодьи, чтобы его не услышали.

После чего коснулся пальцем камня на амулете, который завибрировал у него на груди.

— Княже?

— Ну, чего-то такого я ожидал, — послышалось из амулета.

Шастун сложил ладони лодочкой, держа в них амулет. Со стороны казалось, что он вдруг решил просто помолиться и испросить совета у своего бога.

— Каган Эржип, конечно, не мог просто так взять и приказать всей степи забыть о своём позоре. Всё лето за его спиной в степи шли разговоры про то, как каган сдался какому-то князю русов, который даже сам на битву не пришёл. Единственное, что пока держало степь в повиновении, — это то, что свидетели той самой битвы быстро затыкали рты особо говорливым. Но продолжаться долго так не может. Ему нужно как-то решать эти внутренние противоречия между родами, которые доверили кагану своих батыров для похода на Русь, а те вернулись побитыми и без добычи.

Князь на секунду прервался, но Шастун не встревал с вопросами, боясь его перебить.

— Короче, для этого ему и требуется этот большой сход. Там будут и главы родов, и старшие батыры, ханы разные мелкие и их шаманы. Мои новые правила, которые я озвучил только самому Эржипу, надо теперь утвердить для них всех. Иначе кагану просто не усидеть. Уже было три вызова на круг, которые каган выиграл, убив соперников. Но сколько таких ещё будет?

— Так что ему ответить, княже? — всё же переспросил волхв. — Неужели ты собираешься зимой к ним сам ехать?

— Ну… Надо подумать. Я тут как бы женюсь скоро. Оставлять молодую жену одну сразу как-то неправильно, сам понимаешь. Но, может, я и прокачусь с ней вместе. Я слышал, она лихо с мечом управляться может.

— Княже? Ты разве женишься на деве-воительнице? Я думал, она принцесса шведская!

— Одно другому не мешает, — хохотнул князь. — Только к солнцестоянию я не успею. Передай Эржипу: пусть собирает роды через четыре седмицы после Рождества. Тогда и приеду.

— А где назначать встречу-то?

— А вот прямо там, где ты сейчас плывёшь, там и назначай. Недалеко вроде какие-то развалины старой хазарской крепости есть. Скажи ему, что туда и приеду. И один баюн-камешек ему для кагана передай. В подарок от меня. Через него я сам с Эржипом свяжусь, чтобы он точно знал, когда меня ждать.

— Понял, княже.

Шастун опустил руки, закончив «молитву», и с улыбкой повернулся к печенегу.

…

…

Любомир встретил сына в горнице и сразу указал ему пальцем на скамью напротив.

— У меня давеча князь Илия был, — начал он без предисловий. — Он затевает дело серьёзное и купцов со старейшинами родов привлекает по всему Новгороду. Завтра будет сход. В твоём доме.

Панас аж подскочил на месте, приложившись седалищем об деревяшку.

— Да сиди ты! — цикнул на него отец. — Князь твой дом купить вздумал под новое дело. И ты там останешься жить, только если службу новую примешь.

— Тятя⁉

— Не князю служить, а товариществу из купцов и старейшин. Над лесопилкой главой быть.

— Лес пилить? — Панас скривил нос. Он сын старейшины рода, а ему предлагают считать брёвна, пилы и работников.

— Дурак! — старик покачал головой. — Ивор обмолвился, что во Вручии у князя лес волшебными пилами пилят да такой, что и княжий терем из него незазорно строить. Да быстро так, что тот Вручий за это лето уже вдвое вырос по дворам. Вдвое! Ты понимаешь, сколько он там досок да бруса делает?

— И чего?

— А того! — Любомир уже начинал злиться на непонятливого сынка. — Доски ныне товар ходовой. А тебе жалование будут платить долей с тех продаж. Но главное не деньги и не дом, а место в новом деле. Глядишь, если себя проявишь хорошо, то и с других дел князя чего перепадать будет! Понял теперь?

Панас на всякий случай кивнул, видя решительный настрой отца. Хотя до конца пока всё же так и не уразумел, какая польза в том, чтобы работать не на род, а на какое-то товарищество.

— Ты только воровать не вздумай! — сурово погрозил ему Любомир. — С Илиёй шутки плохи, сам знаешь!

— Знаю, тятя! — вздохнул мажор и кивнул.

— Тогда так. Из дома всё нужное ко мне перенесёшь сегодня же. Пусть Илия там покупает всё сам, что ему надобно. А завтра утром готовь горницу большую под сход. Люди князя придут, вот им всё и покажешь. Чую, завтра на сходе горячо будет. А коли договоримся, то и обратно на постой в тот дом пойдёшь уже как глава лесопилки.

…

К полудню пришли почти все приглашённые. Посадник оглядел собравшихся и негромко кашлянул, призывая всех к тишине.

— Вот что, люд новгородский, — начал он, дождавшись, когда все замолкнут и посмотрят на него. — Собрал я вас тут всех не попусту лясы точить и не выяснять обиды ваши взаимные. А потому сразу слово дам сказать князю Илие Святославичу.

Я встал с места и вышел на середину горницы, чтобы меня со всех сторон видно и слышно было.

Народ на сход пришёл сплошь солидный и богатый. Но посадник им всем успел уже по секрету рассказать, что дело у меня предстоит очень доходное. А стало быть, и слушать надо внимательно. Поэтому все уставились на меня в полной тишине.

— Ныне у меня с князем Ярославом и князем Брячиславом Полоцким есть уговор, по которому у нас с ними союз. Подробности и условия сего союза мы позже объявим. А ныне в Новгороде с князем Ярославом делаем мы товарищество.

Я обвёл взглядом горницу.

Сидели на скамьях плотненько. Кафтан к кафтану, борода к бороде. Тут собрались не те люди, которым можно было рассказать красивую сказку про Нью-Васюки, и они тут же побегут доставать серебро из сундуков. Это новгородцы. Они сначала прищурятся, потом спросят, кто за это отвечает, потом прикинут, где их хотят обмануть, и только потом начнут думать, можно ли обмануть в ответ.

Нормальные люди, короче. Почти родные.

— Товарищество будет ремесленным и торговым, — продолжил я. — Входить в него можно деньгой, товаром, людьми, амбарами, пристанями, судами и работой. Но всё будет записано. Кто что внёс, сколько стоит, какая доля за ним числится, какой доход ему с того полагается.

В горнице зашевелились.

Слово «записано» на купцов подействовало двояко. С одной стороны, запись — это порядок. С другой — если что-то записано не твоей рукой и не в твою пользу, потом попробуй докажи, что ты не верблюд. Хотя верблюдов тут, конечно, большинство и не видело никогда. Но суть от этого не менялась.

— Теперь о деле, — я положил ладонь на стол. — Первое. Здесь, в Новгороде, товарищество покупает этот дом Панаса Любомировича Митина с пристанью, амбарами и подъездом к торгу. Цена будет честная, чтобы никто потом не говорил, будто князь у новгородца добро силой отжал. Дом станет главным двором товарищества.

Панас, сидевший у самой двери, вжал голову в плечи так, будто его сейчас на дыбу поведут.

На самом деле выглядел он сегодня лучше, чем я ожидал. Даже рубаху чистую надел и волосы пригладил. Правда, выражение лица оставалось такое, словно его родной отец утром продал не дом, а лично его самого. Что, если разобраться, было не так уж далеко от истины.

— Второе, — продолжил я. — Товарищество ставит в Новгороде лесопилку. Не простую. Пилы, которые я дам, будут работать быстро и ровно. Не так, как ныне у вас дерево пилят двое мужиков до седьмого пота, пока одно бревно на доски распустят. Там дело пойдёт иначе. Намного быстрее. И доски будут сразу ровными и гладкими.

— Волшба? — спросил кто-то из задних рядов.

— Старая наука, — поправил я. — Но можете называть, как хотите.

— А коли сломается твоя волшба? — тут же спросил другой. — Мы деньги вложим, людей поставим, а оно встанет. И что тогда?

— Тогда я починю, — ответил я.

— А коли тебя в Новгороде не будет?

— Будут мои люди. Будут запасные пилы. И будет порядок, при котором работа не держится на одном человеке. Я не собираюсь строить дело так, чтобы без меня все стояли и ждали, пока я соизволю вернуться. У меня и других дел полно.

Вот это они услышали хорошо. Заулыбались сразу многие.

— Третье, — сказал я. — Лес будем брать не где попало и не как попало. Пойдут уговоры с людьми, кто умеет выбирать деревья грамотно, рубить, возить и сплавлять. Выделю им пилы специальные, чтобы быстро лес валить и обрабатывать ветки на месте. Будут участки, будет учёт, будут уроки, будет плата за работу. Нужны будут возчики, плотники, сторожа, писцы, приказчики, амбалы на пристани и в амбарах. Жалование хорошее будем платить всем тем, кто будет честно работать. А нечестных у нас не будет. Я об том позабочусь.

— Работникам тоже долю платить станешь? — недовольно спросил крепкий бородач у окна.

— Доля прибыли — тем, кто вносит имущество, деньги или берёт на себя обязанность перед товариществом. Жалование — тем, кто работает. Одно с другим путать не надо.

Бородач кивнул. Ему явно полегчало. Не потому, что он был против смердов. Просто порядок сословий нарушать никто не хотел. Особенно те, кто уже наверху.

— Четвёртое, — я поднял палец. — Всё, что товарищество производит, сперва продаём своим. Потом — продажа всем остальным. Кто входит в товарищество, тот может купить первым. И жаловаться потом не надо.

В горнице стало ещё тише.

— А коли я не войду, — медленно спросил один из старейшин, — и мне доски не продадут вовсе?

— Продадим, — пожал я плечами. — Мы же не враги. Только после того, как свои купят сколько им надо.

— А цены какие?

— Вот для того товарищество и нужно, чтобы цены не с потолка брать. Будет счёт себестоимости. Лес, сплав, люди, амбары, порча, охрана, работа, перевозка, мыто, церковная десятина. Всё, что сверху, — прибыль, которую будем честно делить между дольщиками раз в полгода. Отсюда и цена будет.

— Себе-то какую долю положишь, княже? — спросил Любомир.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Хороший вопрос. У нас с князем Ярославом будет по двадцать пять долей из ста у каждого. Мне — за то, что даю пилы, амулеты и технологию. Князю — за право работать на его земле. Но зато княжеской десятины сверху не будет. Остальные доли вы сможете купить.

Опять зашевелились.

Вот теперь я ударил туда, куда надо.

Купец не любит непонятных поборов. Он их терпит, потому что приходится, но не любит.

— А посадник? — спросили сбоку.

Константин поднял глаза.

— Посадник войдёт в дело на общих условиях, — ответил я вместо него. — Но по решению князя Ярослава Константин Добрынич будет в правлении товарищества представлять его слово.

— Правление товарищества? Это что такое?

— Одиннадцать выбранных человек на первый год. Три от меня. Три от князя Ярослава. Ещё пятеро от дольщиков, с общей долей не меньше десяти от ста. Можно выбирать вскладчину. Члены правления вместе все вопросы будут судить и решать по расходам и по штрафам.

— Штрафы? — оживился кто-то. — Какие ещё штрафы?

— Обычные, — сказал я. — За воровство. За порчу товара. За подмену. За ложную запись. За сговор приказчиков. За тайную продажу мимо товарищества. За попытку украсть пилу, амулеты или чертежи. За подкуп сторожей. За угрозы работникам. За драку на дворе товарищества. За задержку товара без причины. За ложную жалобу. И так далее.

Я перечислял спокойно, но народ в горнице с каждым словом будто в уме пальцы загибал.

— И можете сразу просто поверить — я узнаю про всё. А ещё будут книги специального учёта. И раз в месяц общий отчёт для всех вкладчиков. Не нравится отчёт — задаёшь вопрос правлению. Не можешь объяснить, почему не нравится, — не мешаешь людям работать.

— Раз в месяц? — переспросил кто-то с таким видом, будто я предложил ему раз в месяц ходить пешком до Царьграда.

— Да, — сказал я. — Раз в месяц. Деньги любят счёт. Большие деньги любят частый счёт.

На этот раз засмеялись уже многие.

Только Панас не смеялся. Он сидел бледный, но начал, похоже, понимать, во что его пытаются втянуть. Не факт, что он этим шансом сможет воспользоваться, но хотя бы перестал смотреть на меня как телёнок, которого ведут к мяснику.

— Теперь про вклады в уплату долей, — я снова вернул разговор к делу. — Входить можно серебром, лесом, лодьями, амбарами. А можно людьми, если это обученные плотники, возчики, сторожа, писцы или приказчики, за которых род ручается. Но всё оценивается не словами, а по уговору. Привёл десять работников — это не значит, что ты внёс десять золотых. Люди получат плату за труд, а твой вклад считается только за то, что ты обеспечил их приход, обучение и ответственность за них.

— А если мои люди уйдут? — спросил старейшина слева.

— Тогда твой вклад уменьшается или ты ставишь других. Всё просто.

— Просто у тебя на словах, княже, — буркнул он.

— А у вас сейчас как? — спросил я. — Человек взял товар, обещал довезти, по дороге часть пропала, часть подмокла, часть крысы съели, а часть будто бы разбойники забрали. Потом три рода спорят, кто кому должен, два свидетеля внезапно ничего не помнят, а третий оказывается троюродным братом виноватого. Это, по-твоему, лучше?

Старейшина поморщился, но возражать не стал.

Потому что я описал не выдумку. Я за последние дни таких рассказов уже наслушался от Ивора, Константина и Ники. Новгородская торговля была сильна не потому, что тут все были честные и пушистые. Она была сильна потому, что даже с такими обычаями всё равно умудрялась работать.

— У товарищества будет печать, — продолжил я. — Будут бирки на товаре. Будут метки на досках и брусе. Будет запись, из какого леса, когда распилено, кем принято, куда отправлено. Если товар испорчен — смотрим, на чьём участке. На лесопилке? На пристани? В амбаре? В пути? И уже от этого считаем, кто отвечает.

— Ты, княже, хочешь каждую доску считать? — недоверчиво спросил один из купцов.

— Нет, — сказал я. — Каждую доску считать будут приказчики. А я буду за ними следить и считать наши деньги.

Посадник первым не выдержал и рассмеялся.

За ним пошли остальные.

Хорошо. Смех в таких делах полезен. Хотя я вовсе и не шутил. Ника посчитает всё и проследит за всеми через мои звуковые метки и пространственные сканеры в светильниках. А скоро ещё и Алёша прибудет в Новгород.

— И ещё одно, — сказал я, когда шум стих. — Мои пилы и амулеты товариществу не продаются. Они даются в пользование. Это моя доля и моя ответственность. Утащить их, разобрать, продать, заложить, подарить, дать посмотреть чужим мастерам нельзя. Кто попробует — будет иметь дело лично со мной. И тому будет очень больно.

Вот тут снова стало тихо.

Я не повышал голос. Не угрожал. Просто сказал, как есть.

На лицах у всех отчётливо читалось, что все вдруг вспомнили, сколько я уже успел натворить странного. И лучше моё терпение на прочность не проверять.

— Доска нужна будет всем, — продолжил я. — И много. Кто сейчас вложится, тот будет получать её первым и долю в прибыли от всего дела. Кто решит подождать, тот потом будет стоять в очереди.

— Очередь тоже можно купить, — заметил кто-то негромко.

Я повернулся на голос.

— Можно, — согласился я. — И долю потом продать можно. Только сперва предложив её на выкуп уже имеющимся дольщикам. Вас никто силком не тянет. Можете даже попробовать работать дальше сами в одиночку или даже своё товарищество сделать без князя Ярослава и меня. Я не против. Только моих пил у вас не будет. И такой малой цены на доски и другие материалы вы ни у кого не получите.

Вот теперь удар получился совсем прямой.

Я видел, как несколько человек деловито переглянулись.

Старейшины уже поняли главное: я не прошу у них денег потому, что без них не могу. Я предлагаю им войти в долю, потому что с ними будет быстрее и выгоднее для их князя и города. Но если они начнут выкручивать мне руки, я всё сделаю и без них.

А купцы очень не любят, когда большое доходное дело проходит мимо них.

— Сколько долей будет всего? — спросил Любомир.

— Я уже говорил, что есть всего сто условных долей, — сказал я. — Пятьдесят из них — наши с князем Ярославом. Остальное — дольщикам. Но не обязательно брать целую долю. Можно половину, четверть. Мелочиться совсем не будем, чтобы потом писцы не умерли от счёта, но войти смогут не только самые богатые. Цену каждой доли определим, когда посчитаем общий первоначальный капитал товарищества. Думаю, завтра смогу уже дать весь расклад.

Лица новгородцев в этот раз стали не только задумчивыми, но и сильно удивлёнными. Такой скорости подсчётов в сложном деле никто от меня не ожидал. Я посмотрел на них с улыбкой, хотя именно сейчас некоторые из новгородцев явно подумали, что я точно не в себе. Они-то использовали в основном кириллическую буквенную запись чисел — так называемую цифирь: буквы под титлом обозначали числа. Эта система была близка к греческой и применялась на Руси примерно с X века. И была, мягко говоря, не очень быстрой. А бухгалтерией с математикой и принципом двойного счёта тут никто не владел. Будет им очередной сюрприз от меня!

— А кто оценивать вклады будет, ежели не деньгой, а другим чем долю выкупить захотим? — спросили откуда-то сбоку.

— Трое оценщиков. Один от меня, один от князя Ярослава, один от посадника. Если все трое назовут разные цены, берём среднюю. Если кто-то назовёт совсем дурную цену, меняем оценщика.

— А когда плату вносить?

— Треть сразу после подписания уговора о покупке доли. Треть после начала работ на лесопилке. Треть после первой большой поставки. Кто хочет внести сразу — может внести сразу, за это получит право первой закупки товара.

— А если дело не пойдёт? — спросил старик с седой бородой, который до этого молчал.

Он до этого сидел тихо, но внимательно смотрел за реакцией на мои слова всех присутствующих. Похоже, из тех людей, которые за весь разговор задают один вопрос, зато главный.

— Дело пойдёт, — ответил я честно.

— Почему ты, княже, так в этом уверен?

— В моём княжестве всё давно так и работает. Людям всегда нужны пиломатериалы. А когда лес можно пилить быстрее, ровнее и дешевле, его нужно ещё больше. Потому что тот, кто раньше строил один амбар, теперь захочет два. Кто думал чинить старую пристань, захочет новую. Кто мечтал о доме для сына, начнёт считать, может ли поставить его уже этой зимой. А князья, которым надо укреплять города, вообще будут брать столько, сколько мы сможем дать.

Седой старик медленно кивнул.

— Ладно говоришь.

— Я просто умею хорошо считать, — усмехнулся я.

И это, кажется, понравилось ему ещё больше.

— Теперь про охрану, — продолжил я. — Двор товарищества будет под защитой города и моих людей. Не для того, чтобы я везде нос сунул, а чтобы никто не решил ночью проверить, насколько хорошо горят новые амбары. Пожар — главный враг такого дела. Поэтому на дворе и на лесопилке будут мои пожарные амулеты.

— Это те, с которыми огонь не горит? — оживился Любомир.

— Они самые.

— А как же лампадки перед иконами? — тут же спросил кто-то.

— В жилых покоях ставить не будем, — сказал я. — Только в амбарах, на лесопилке, у складов, в местах, где огня быть не должно. А для света будут светильники.

— Светильники тоже твои, княже? — спросил Константин.

— Мои. Товариществу дам в пользование в счёт моей доли.

Кто-то одобрительно крякнул.

— Дел у товарищества будет много. И ремесленных, и торговых. Лесопилка — это только в этом году для начала будет. А потом по весне и остальные дела подтянутся. И камень резать будем, и железо делать, и товары в империю да к варягам возить.

Смех тут же стих.

— Так ты нас сейчас не просто в долю в лесопилке зовёшь, — медленно сказал Любомир.

— Наконец-то, — сказал я. — А я уж думал, никто не заметит.

Снова смех.

Но теперь смеялись иначе. Не просто над шуткой, а от облегчения. Потому что у них схема наконец сложилась в голове.

Где-то там, за пределами этого дома, сыпалась закрытая реальность. Ника уже дёрнула Алёшу из Вручия и собиралась строить тут свой онтогенератор. Елена плыла к шведам искать очередной МПД под старым капищем. Шастун тащил по Днепру самаркандцев, товары и печенежские послания. Каган Эржип собирал в степи большой сход родов. А мне надо было успеть жениться, построить лесопилку, не дать Новгороду перегрызться из-за долей в новом товариществе, создать великий Союз Княжеств Руси и каким-то образом удержать этот мир от распада.

Обычный день князя Илии Святославича.

Я вздохнул полной грудью и вновь приготовился отвечать на многочисленные вопросы.

— А почём пожарные амулеты продашь, княже? — тихо спросил меня посадник Константин, пока другие бурно обсуждали между собой ранее услышанное.

— Для своих людей сторгуемся, — кивнул ему я.

…

…

Народ сильно оживился. Все уже поняли, что лесопилка была только началом. Я видел, как у некоторых начали блестеть глаза.

— Сразу скажу главное, — я сделал голос пожёстче. — Это дело не для хитрованов. Хитрить будете на торгу с немцами, если душа просит. Здесь порядок будет простой. Вошёл — работай по правилу. Не нравится — не входи. Вошёл, а потом начал мутить — сам виноват.

— А ежели род войдёт, а один из младших дурость сотворит? — спросил седой старик и покосился на Панаса Митина.

— Род отвечает за того, кого поставил. Но если сам приведёт виноватого и возместит ущерб, весь род не тронут. Если начнёт прятать — отвечать будет род.

— Справедливо, — сказал старик.

По горнице прокатился негромкий гул.

Вот и хорошо. Старик явно был не последним человеком, раз его слово тут сразу услышали.

— Сегодня я не требую ответа, — сказал я. — Сегодня вы слушаете, спрашиваете, ругаетесь про себя и считаете. До завтра можете посовещаться родами. А завтра в полдень здесь же я озвучу цену одной доли, подготовлю уговоры и начну принимать вклады в уплату долей.

— А если цена будет велика, и мы все скажем, что не готовы? — спросил Любомир.

— Тогда я поблагодарю вас за потраченное время, — ответил я с улыбкой. — Куплю этот дом себе, поставлю лесопилку, найму людей и буду продавать доски вам же, но уже дороже. И всё равно буду считать вас добрыми, хоть и очень глупыми, соседями.

— И бедными, — пробормотал кто-то.

— Это уже как сами решите, — сказал я.

Посадник довольно улыбался в бороду. Ему происходящее явно нравилось. Ещё бы. Я сейчас делал за него самую неприятную часть работы: сталкивал роды лбами с их собственной жадностью, но при этом не давал им повода кричать о княжеском насилии.

Никто ведь не заставляет. Всё честно. Дверь открыта. Не хочешь — уходи.

Только потом не ной.

— Вопросы ещё есть? — спросил я.

Вопросы были. Много.

Я отвечал. Где знал точно — сразу. Где не хотел связывать себе руки — говорил, что это решит правление.

Через час у меня пересохло горло.

Через два я начал понимать, что новгородское вече — это не форма правления, а способ пытки.

Наконец седой старик, тот самый, что спрашивал, почему я уверен, поднялся со своего места.

— Хватит на сегодня, — сказал он. — Князь дело сказал. А мы с родичами посоветуемся.

Он повернулся ко мне и слегка поклонился.

— Завтра ответ дадим, княже.

— Завтра так завтра, — кивнул я.

После этого люди начали подниматься со своих мест и покидать дом. Любомир подошёл ко мне последним.

— Ловко ты нас, княже.

— Я ещё ничего не сделал.

— Сделал, — старейшина усмехнулся. — Ещё не назвал цену доли, а уже большие барыши расписал. Как тут уйти?

Панас подошёл следом. Мялся, сопел, смотрел то на меня, то на отца.

— Княже…

— Что?

— А если я соглашусь… мне правда самому лесопилкой править?

— Нет, Панас. Тебе правда придётся работать. Править будешь потом, если научишься.

Он сглотнул.

— А если не справлюсь?

— Значит, не справишься. Тоже опыт. Но я прослежу, чтобы ты больших дров там не наломал сходу.

Любомир за его спиной поморщился.

— А если справлюсь? — упрямо спросил Панас.

Вот теперь я посмотрел на него внимательнее.

— Тогда через год будешь не сыном Любомира, которому отец место в товариществе через меня выбил, а человеком, через руки которого проходит самый нужный товар на всём северном пути. Разницу понимаешь?

Панас медленно кивнул. Кажется, на этот раз понял.

— Тогда я попробую, княже.

— Вот и славно. Только запомни первое правило управляющего.

— Какое?

— Если не знаешь, что делать, не ври, не воруй и не делай вид, что всё под контролем. Иди к тому, кто знает, то есть — ко мне. Это тебе обойдётся всяко дешевле.

Любомир шумно выдохнул.

— Слышал? Запомни! А лучше на лбу себе вырежи.

— Тятя…

— Молчи уж, будущий глава лесопилки.

Панас неожиданно улыбнулся шутке отца.

Я вышел из горницы на крыльцо.

Во дворе уже стояли мои люди. Никита с Добрыней окинули взглядом расходящихся купцов, потом посмотрели на меня.

— Ну что, княже? — старший ведьмак кивнул на спины новгородцев. — Будет дело?

Я посмотрел на пристань, на амбары, на широкие ворота, через которые уже завтра начнут таскать лавки, столы, сундуки с документами и всякий нужный хлам.

— Будет, — сказал я. — Куда они денутся?

И сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

Потому что на самом деле спокойствия не было ни на грош.

Я спустился с крыльца и направился к воротам.

— Панкрат.

— Да, княже?

— Завтра с утра поставишь здесь двойную охрану, чтобы ни один любопытный нос в амбары не сунулся.

— Сделаем.

— И ещё. Панаса не надо пугать. Парень и так на нервах уже давно. А ещё свадьба у него скоро. А вы тут, когда этот дом принимали, чуть заикой его не сделали своими шуточками. Он вон до сих пор бледный ходит.

Панкрат смущённо покосился на меня.

— Прости, княже. Не нарочно.

Сзади на крыльце Любомир уже снова что-то втолковывал сыну, размахивая руками.

Панас слушал, кивал и впервые за всё время не выглядел человеком, которого ведут на заклание.

Ну вот. Одного мажора почти пристроили к общественно полезному труду.

Теперь осталось пристроить к нему весь Новгород.

…

От Новгорода до Ладоги они дошли быстро. Уже к полудню третьего дня две лодьи причалили к небольшой пристани, и Ивор стукнул своей деревянной ногой о брёвна на берегу.

Ладогой (Альдейгьюборгом) правил поставленный из Новгорода муж, которого ладожане по старой привычке звали посадником. Он был старший над княжескими гриднями и сторожами, следящими за порядком. Городишко от силы на сто дворов представлял собой пограничный порт-крепость и торгово-ремесленный узел на Волхове: небольшой, но очень важный, многоязыкий, с постоянным гарнизоном, пристанями, торгом, складами, лодейными мастерами и приезжими купцами. Он был пограничным, а потому уязвимым. Часто подвергался нападениям со стороны северных непрошенных гостей, поэтому старую крепость на стрелке Ладожки и Волхова постоянно ремонтировали и перестраивали.

На берегу Волхова теснились лодейные сараи, соляные и меховые клети, дворы купцов и ремесленников; выше, ближе к стенам крепости, стояли дома княжьих людей, старших родов и тех, кто держал торг.

У ремонтной пристани суетились мужички, но при появлении двух лодий с красными стягами на мачтах все замерли и стали глазеть на прибывающих гостей. Вышитый на стягах герб в виде двуперекрестного византийского креста и дерева под ним явно был им не известен, а оттого и сильно привлёк внимание.

Тревогу не поднимали, всё-таки лодьи пришли со стороны Новгорода. А оттуда проблем местные не ждали.

На пристань вышло четверо гридней в кольчугах и с копьями. Впереди них шёл коренастый мужик с мечом на боку и в шапке вместо шлема.

— Эй, лодейные! Чьи? Откуда? С чем? Кому товар? Оружье в ножны, людей на берег без спросу не сыпать! Старший кто?

— Данила? Ты что ль? Тебя и не узнать, эк постарел-то!

— Ивор⁈ Старая деревяшка! Давно ты не бывал у нас! Давеча тут у нас свеи гостили, про тебя вспоминали. Сказывали, ты в Киеве сильно поднялся холопом под князем древлянским. Врали небось?

— Врали. Подельник я князя ныне, а не холоп его, — насупился было Ивор, но потом разглядел смеющиеся глаза старого приятеля. — Вот ты леший языкастый, Данила! Сам небось те слухи и распускаешь?

Они обнялись и дружно похлопали друг друга по плечам.

— Стало быть, и икону чудотворную ты от князя своего привёз в Новгород? — посадник махнул рукой своим гридням, чтобы расслабились. Свои приехали.

— И икону ту, и камни волшебные. Столько всего случилось за эти два года, на трёх пирах рассказывать, и то всего не рассказать.

Намёк был более чем прозрачным, и оба довольно улыбнулись.

— А это кто? — посадник кивнул на выпрыгнувшую из лодьи чернявую девку в соболиной шапке и красном расшитом гербом кафтане.

— Елена, сотница князя Илии, — шепнул Ивор на ухо Даниле.

Тот было заухмылялся, но, видя суровый взгляд приятеля, сразу передумал шутку говорить. Ивор покачал головой и молча с намёком поднял одну бровь.

— Понял, — тихо ответил посадник.

Потом он повернулся к подошедшей Елене и отвесил ей вполне солидный и совсем не шуточный поклон.

— Добро дошли, гости дорогие?

— Добро, благодарствуем! — ответила Елена. — Ты ведь посадник местный Данила Бодров-сын? От князя Ярослава к тебе грамота.

Она протянула свиток.

…

…

Данила сломал печать и развернул бересту. Читал минуты три, медленно шевеля губами, но никто его не торопил.

По мере прочтения лицо у него слегка вытянулось и, казалось, глаза устремились вверх, чтобы прижаться ко лбу.

— А свадьба у князя когда?

— Скоро, — ответила Елена. — Но городище приказано уже под руку князя Илии взять. Со дня на день свеи прибудут с невестой князя.

— Так, а чего делать-то надо? Всё у нас и так, вроде, в порядке содержим. Городок у нас небольшой, восемьдесят три двора всего. Из служивых только я, сотня дружины да два княжьих мытника.

— А теперь ещё три десятка гридней князя Илии будут. Распорядись, где на постой встать. И с сего дня ряд с древлянским князем заключать будете. Кто не захочет, пусть в Новгород возвращается и дальше князю Ярославу служит, или идёт себе на все четыре стороны. Но князь Илия на корм вдвое против Ярослава ставит. А ещё амулетами и камешками древлянскими одаривает за особые заслуги. Слыхали небось про такие?

— Слыхали, — ошалевший от навалившейся вдруг информации Данила только глазами хлопал, а потом перевёл взгляд на Ивора за подтверждением.

Тот ухмыльнулся и кивнул.

— Я ж тебе говорю, за три пира всего не пересказать. Но тебе и твоим людям точно понравится.

Северянин снова хлопнул посадника по плечу и подмигнул ему.

Данила вроде бы расслабился немного, но потом перевёл взгляд на высаживающихся из лодий бойцов в одинаковых красных кафтанах с вышитым на них древлянским гербом. И снова напрягся. Уж больно слаженно парни выпрыгнули и в шеренгу на пристани построились. Повернув головы, они все преданно уставились на Елену.

Посадник с трудом сглотнул выступивший в горле ком и тоже посмотрел на княжью сотницу.

— Прошу пожаловать за мной, гости дорогие, — проскрипел он. В горло будто песка насыпали.

— Только не гости мы ныне, — кивнула ему Елена. — А все мы теперь люди князя Илии.

Ивор Северянин опять улыбнулся и, хромая на левую деревянную ногу, затопал за посадником вверх по пристани к стенам крепости. А позади него ровным строем шли три десятка гридней в красных кафтанах с Еленой во главе.

…

Прибытие шведского посольства ничем особенным от обычного купеческого каравана не отличалось бы. Если бы не шеренга бойцов в красных кафтанах с копьями, что встречали свеев на пристани. Для Юргена их вид уже был вполне привычен ещё по Киеву, а вот на Ингигерду почётный караул произвёл сильное впечатление.

Свободный от работы люд тоже собрался на пристани поглазеть на представление, потому как из баюн-камня Елены звучала громкая парадная мелодия, заглушая прочие шумы и привлекая всеобщее внимание.

Елена стояла на пристани рядом с Ивором и Данилой. Группа встречающих была одета в парадные кафтаны и шапки, украшенные каменьями и жемчугами.

На Юргена, первым шагнувшего на брёвна пристани, Елена не обратила никакого внимания. Зато на вышедшую следом из драккара девку она упёрлась ревнивым взглядом.

Девка была хороша. Елена даже зубами заскрипела. Светлые волосы, заплетённые в толстую косу, голубые глаза. И лицом благовидна. Вон, как всех взглядом обожгла, будто серебром одарила. Сразу видно — принцесса.

Ивор шагнул вперёд и поклонился гостям. За ним поклонились и остальные.

— Добро дошли, гости дорогие? — Северянин широко улыбнулся, откровенно разглядывая княжью невесту.

Та взгляд не опустила, дерзко глядя в ответ.

Ярл Юрген Амундсон поклонился в ответ и тоже улыбнулся.

— Благодарствую, добро!

Они обнялись с Ивором, как старые знакомые. А потом настала очередь и посадника.

Данила скромно погладил бороду, но от обнимашек с ярлом не отказался, помятуя о том, сколько мёда они с ним по молодости выпили вместе.

— А это Ингигерда, дочь нашего короля Олафа. Едем погостить к князю Илие.

Все опять заулыбались, прекрасно зная, что вовсе и не в гости девку князю везут.

Елена стояла за спиной Ивора, когда он обернулся, чтобы её тоже представить.

— А это Елена, сотница князя Илии. Скоро мы с ней отправимся в посольство к королю Олафу. А пока она позаботится о принцессе Ингигерде.

Юрген многозначительно посмотрел на черноволосую воительницу. Он в Киеве уже про неё наслушался, но не думал, что князь Илия пошлёт её встречать свою невесту.

Поэтому он перевёл взгляд на Ивора и удивлённо поднял одну бровь. Тот едва заметно покачал головой.

Для старых боевых друзей эта пантомима была понятнее долгого разговора. Ивор развернулся боком к гостям и приглашающе махнул рукой, предлагая последовать в крепость, где гостей уже ждал богато накрытый стол.

Прокряхтев что-то неразборчивое себе в бороду, Юрген повернулся к принцессе и повторил жест Северянина, предлагая ей следовать за встречающей делегацией.

Ингигерда кивнула и пошла вперёд. Взгляд странной девки, одетой так же, как воины из встречающего их отряда, ей не понравился. Но выражать сразу своё отношение к происходящему она не стала. Музыка, которая звучала на пристани, была торжественная и величественная. Музыкантов нигде не было видно, и она поняла, что тут звучит уже знакомый ей баюн-камень. Поэтому выражать своё удивление этому открыто она не стала. Пусть все думают, что для шведов это уже дело обычное. Но вот одинаковые кафтаны на воинах принцессу удивили больше. И герб, вышитый на них, был таким же, как на большом стяге, который держал один из воинов.

Похоже, это и есть знак её будущего мужа.

Но демонстративно глазеть по сторонам ей было невместно. Поэтому прошествовала мимо шеренги воинов, высоко подняв голову и даже не взглянув на них.

— Сука шведская, — тихо прошептала Елена так, чтобы её никто не слышал.

И в этот момент у неё на груди завибрировал переговорный амулет. Она вздохнула и потянулась к нему рукой. Князь её всё же услышал. И она мысленно приготовилась получать нагоняй.

…

Отправление в Новгород было намечено только через два дня. Требовалось перегрузить из драккаров в лодьи весь привезённый свеями скарб, который король выделил для дочери. На этих же драккарах Ивор Северянин потом поплывёт в Уппсалу, поэтому их одной рукой разгружали, другой нагружали заново, готовя к морскому переходу обратно до Швеции.

Сперва гостей повели в отведённые для них в крепости покои, которые может и не отличались богатством убранства, но точно были избавлены от насекомых, и в них было тепло.

Ингигерда обернулась по сторонам и оглядела небольшую комнату, в которой ей предстояло провести пару дней до отплытия дальше. Почти две седмицы на драккаре её заметно утомили. И если температура в драккаре была очень комфортная, благодаря горюч-камню князя Илии, то морская качка никуда не девалась. Хотя они и останавливались каждую ночь, чтобы переночевать на берегу, но она была рада наконец-то почувствовать нормальную кровать и относительный уют.

Елена зашла в комнату вслед за принцессой.

— Спать будешь тут, — произнесла она на хорошем шведском. При этом губы у неё двигались странно не в такт словам.

— Ты говоришь по-нашему? Ты свейка?

В том, что эта воительница знает скандинавские наречия, для принцессы, в принципе, не было ничего удивительного. Близкие народы были сильно переплетены, и уже давно научились понимать друг друга. Но Елена говорила по-шведски так, будто родилась где-нибудь в Сигтуне или в Бирке.

— Нет, я не свейка. И нет, я по-вашему не говорю. У тебя на груди висит защитный амулет князя Илии. И в нём есть толмач. У меня, как ты видишь, такой же.

Принцесса удивлённо посмотрела на неё, после чего дотронулась до защитного амулета, подарка Илии, который висел у неё на груди.

— Толмач? — произнесла Ингигерда. — Так вот почему я понимала всех вокруг?

Черноволосая воительница усмехнулась и продолжила инструктаж.

— Если нужна будет помощь какая, в колокольчик позвони, — она ткнула пальцем в стоящий на столе небольшой бронзовый колокольчик. — Холопки помогут разоблачиться и принять бадью в соседней комнате. Воду уже налили. Если вода остывать начнёт, и надо будет сделать погорячее, там горюч-камень в бадье на дне лежит, просто пяткой в него ткни три раза. Уборная тут пока старая, не то, что во Вручии или в доме князя в Киеве. Так что пока потерпеть придётся. Ну, тебе не привыкать.

Она как-то недобро опять ухмыльнулась, и принцессу вдруг кольнуло острое чувство ревности. Эта чернявая — дерзкая, смелая, явно хорошая воительница. А ещё она красивая и при её будущем муже уже давно была.

— Ты была его женщиной? — она произнесла это вслух и пристально посмотрела в глаза Елене.

Та не стала опускать взгляд или как-то смущаться.

— Князь запретил мне с тобой об этом говорить.

— Значит, да? — Ингигерда тоже не смутилась.

У мужчин в этом мире свои жизненные принципы, и их не осуждают за то, что у них может быть много женщин до брака. Наоборот, если у него их мало — то что это за мужчина такой? Это уже христианская мораль насаждала моногамию. Но старые традиции так быстро не сдавались.

— Какой он? — спросила она вместо того, чтобы устраивать сцену ревности. — Расскажи мне про него.

Елена удивлённо подняла брови, явно не ожидая от соперницы ничего подобного.

— Князь Илия? Молодой. Красивый. Смелый. Сильный. Надёжный.

Она задумчиво посмотрела в открытое окно и вздохнула.

— Тебе очень повезло, что ты станешь его женой.

— А правду говорят, что он сильный волхв?

Елена усмехнулась и вновь посмотрела на принцессу.

— Врут. Но он и сам тебе всё скоро расскажет. Меньше, чем через седмицу с ним увидитесь.

— Он в Новгороде?

— А тебе не сказали? Да, ждёт тебя там. А меня вот послал сперва тебя встретить, а потом и к отцу твоему сплавать. Ему там после твоего отплытия сейчас несладко приходится. На тинге норвеги хай подняли. Даже погоню послали за тобой, но вы хорошо оторвались. Завтра только прибудут сюда ещё эти гости.

Ингигерда заметно напряглась, и в её глазах появилась тревога.

— Так может, нам лучше быстрее дальше отплывать?

— Да ты не бойся. То не твоя забота.

Елена опять скривила губы этой своей пренебрежительной улыбкой.

— Встретим, поговорим. А ты пока помойся, отдохни с дороги. Пир скоро будет.

Она слегка наклонила голову в полупоклоне, развернулась и вышла из покоев.

А Ингигерда так и осталась стоять в ступоре. До неё только сейчас дошли слова этой чернявой. Откуда князь Илия, сидя в Новгороде, мог узнать, что там сейчас происходит в Уппсале с её отцом? И про погоню? А потом её накрыло и другое: откуда он вообще мог узнать, что Юрген привезёт её именно в это время? Ведь она точно знала, что отец никакого гонца сюда вперёд них не посылал.

…

…

Пир в центральном зале детинца в крепости был не сказать чтобы прям княжеским, но по разнообразию продуктов и напитков он был точно не хуже.

Все местные продукты в Швеции встречались на столах и у короля, поэтому ничего удивительного в еде для себя принцесса там не обнаружила. Еда была простая и сытная, а пили тут тот же мёд, брагу и квас, что и в родной Швеции. И пили много.

После пятой чарки, поднятой за здравие короля Олафа и великого князя Ярослава, Юрген наклонился к Ивору и негромко поинтересовался:

— Так зачем тебя князь Илия к моему королю отправил? Вроде всё оговорили уже. Вон, принцессу ему везу. Или случилось что?

Ивор отставил пустой кубок, вытер усы рукой и потянулся за квашеной капусткой с брусникой. Она приятно хрустела на зубах, и Северянин не торопился отвечать на прямой вопрос ярла, подбирая правильные слова. Рассказывать абы кому о проблемах у короля, про которые его предупредил Илия, варяг не мог. Но Юрген был не абы кто.

Наконец он дожевал и тоже наклонился к ярлу так, чтобы их никто не слышал.

— Ныне Рюриковичи объединились в большой союз. Князь Илия решил, что богатеть ему одному невместно, вот и решил родственников к делу приобщить. Дабы всем миром богатеть сподручнее было. И обороняться от ворогов, если такие вдруг найдутся.

Он сделал небольшую паузу, а потом выдал самое интересное.

— А своему будущему тестю Олафу он и помощь деньгой, и защиту даст, коли Швеция в союз с ними войдёт.

— Погоди, — слегка опешил ярл, — не просто уговор о военной помощи, как князь Ярослав хотел?

— У князя Илии задумка иная. Если Швеция будет держать всё варяжское море, то весь путь из варяг в греки под нашим союзом будет.

— А датчане с норвегами как же?

— Может, их тоже со временем пригласим. Когда будет с кем там договариваться. Харальд, король датский, недавно умер. А Кнуд Свенссон, брат его, который ныне в Англии правит, скоро и королём Дании станет. А потом и до Норвегии дотянется. Вот с ним и будем говорить. А пока не тронем, если мешать не будет.

Юрген уставился в свой кубок остекленевшими глазами, пытаясь переварить услышанное.

— Илия точно понимает, против кого дружить с нами собирается? Одно дело у норвежского короля невесту из-под носа увести, так там вторая дочка у Олафа есть, глядишь, и замиримся через неё. А другое дело объявить, что торговлю по варяжскому морю только через Швецию делать. Хоть Кнуд с Олафом и единоутробные братья, а ну как он нам в ответ тогда пролив Каттегат закроет с выходом в Северное море? Опять война?

— Так Кнуд и так его закроет, — Северянин пожал плечами. — Он будет всё Северное море держать. Но у нас есть речной путь к Царьграду. А ныне князь Илия и в Трапезунде со всей Азией торговлю наладил. Так что без союза с нами Швеции не выстоять.

— А откуда князь Илия про Кнуда столько знает? Я, когда из Уппсалы выплывали, даже про смерть Харальда не слышал.

Ивор похлопал старого ярла по плечу и опять усмехнулся.

— Привыкай, Юрген. С нашим князем тебе точно скучно не будет. Это пока тайна, но тебе скажу по секрету. За заслуги перед князем Илиёй, быть тебе ярлом в Альдейгьюборге. Станешь наместником над всем северным уделом князя. И дела со Швецией все вести будешь. Коли согласишься, конечно. Князь тебя неволить не будет.

Юрген с трудом сглотнул комок в горле и покраснел, как варёный рак. Его ландскап на севере Швеции был сравнительно небольшой провинцией, доходы от которой Юргену перепадали крайне скудно. А тут вдруг… Он даже глаза сильно зажмурил, чтобы те из головы не выпрыгнули.

— Ивор, ты ведь не шутишь так? — с трудом выговорил он.

— Да какие уж тут шутки! — лицо Северянина стало серьёзным и сосредоточенным. — Такие дела затеваются, аж самому себе завидно. Уж на что при князе Володимире весело было, но его внук во сто крат веселее делает. А нам с тобой тут дела те вершить предстоит. Я у князя ныне подельник по всем северным делам. Так-то!

Выпили. Закусили. Помолчали, иногда посмеиваясь пьяным шуткам некоторых гостей и ближней дружины.

Потом Юрген дозрел и задал самый важный для себя вопрос:

— А ну как я не сдюжу? Не молод ведь уже! Что князь твой скажет?

Ивор оглядел сидящего рядом ярла с головы до ног и заржал, как конь.

— Ох, уморил! — он похлопал себя по бокам, успокаивая смех. — Ты ж меня всего на одну зиму старше. А я вон только недавно женился. Можно сказать — жизнь новую начал. Детишек думаю семь-восемь завести. Чтобы было кому наследство оставить. А оно уже сейчас не маленькое. А с княжьими амулетами да силой, думаю, мы с тобой проживём ещё долго. А про дела… — он опять посерьёзнел. — У тебя ведь сыновей сколько? Трое? Вот они тебе тут и помогут, коли сам начнёшь не справляться. Хочешь ведь, чтобы они тебе Альдейгьюборг унаследовали как ярлы? Так у князя таких уделов ещё много будет, им всем хватит, коли верно служить будут. Илия у нас шустрый. И года не прошло, как он в Киеве появился, а уже такими делами ворочает.

Ингигерда, сидевшая неподалёку и внимательно наблюдавшая за гостями, пыталась прислушаться к активному разговору ярла Юргена и Ивора Северянина, но сильно в этом не преуспела. За столом между ней и мужчинами сидела сотница Елена, и больше женщин не было ни одной. Жён посадника и гридней из дружины на пир не допускали, так что они вдвоём с Еленой вынуждены были сносить шутки и громкий смех мужчин, который мешал ей подслушать разговор ярла с ближником князя Илии.

— Про князя Илию говорят, — шепнула ей Елена, видя интерес принцессы к теме беседы мужчин. — Не обращай внимания. То мужские дела, тебя не касаемы.

— Ныне всё, что про Илию и его дела говорят, — меня касаемо будет, — не согласилась Ингигерда и с вызовом посмотрела на чернявую девку. — Или ты против?

— Была бы против, не сидела бы тут с тобой, — фыркнула та, взяла кувшин и сама подлила Ингигерде мёда. — Давай лучше выпьем за ваше с Илиёй будущее семейное счастье.

Интонация, с которой Елена произнесла этот тост, была вроде и обычной. Она не смеялась и не угрожала. Но принцесса уловила в ней какую-то недосказанность.

Поднеся кубок ко рту, она вдруг краем глаза будто бы уловила над головой Елены слабое синее свечение. Но когда моргнула — ничего такого уже не было. Хмельной мёд всё-таки делают у этих русов.

…

…

Рёгнвальд был сыном ярла Ульфа Тостессона и приходился Ингигерде родственником по материнской линии — их матери были сёстрами. Он также занимал должность ярла Вестергётланда в Швеции и был кровно заинтересован в мире с норвегами, которые регулярно разоряли его владения и лишали его дохода. И поэтому продать кузину норвежскому королю в обмен на мир было для него крайне важно. Не из человеколюбия, а сугубо из меркантильного интереса.

Король Олаф и не думал оправдываться. Когда Рёгнвальд вечером буквально ворвался к нему в покои, Олаф слушал какую-то музыку, доносившуюся из странного рунного кубика у него на столе. Вид бездымного светильника на столе тоже поразил ярла, и он на некоторое время даже забыл о том, что привело его к королю в столь позднее время.

Но эта издевательская улыбка на лице короля его опять взбесила. Он выбежал от него, громко хлопнув тяжёлой дверью, и тут же приказал собирать воинов и два драккара. Надо было срочно догнать Юргена, который нарушил все его планы, запудрив королю голову какими-то волховскими игрушками, и увезя сестру куда-то в Гардарику. Мир с норвегами трещал по швам, и у него оставался единственный шанс его достичь — вернуть Ингигерду и отдать её норвежскому королю. Он с таким трудом протащил через тинг решение об этом браке, выдавив из Олафа обещание выдать дочь замуж, что отказываться от этого из-за старого дурака Юргена был точно не намерен.

Два драккара с четырьмя десятками воинов на каждом вошли в Волховскую губу в полдень. Уже было видно устье реки Волхов, куда и устремились свеи, налегая на вёсла. Ветер был попутный, но сидевший на переднем корабле ярл Рёгнвальд Ульфссон гнал воинов вперёд, стремясь быстрее сократить расстояние до беглецов.

До Альдейгьюборга оставалось всего пару часов интенсивной гребли, когда на берегу они увидели дым от костра. Кто-то явно подавал сигнал о входе двух шведских драккаров в Волхов. Похоже, их уже ждали. И едва они вошли в реку и стали подниматься вверх по течению, как ярл Рёгнвальд скомандовал надеть брони.

…

На пристани возле двух других драккаров шло оживлённое движение. Догнали. Юрген ещё тут, а значит, и Ингигерда тоже с ним.

Но на прибывших свеев никто особого внимания не обращал. И это настораживало ещё больше. Очень сильно попахивало ловушкой.

Ступив на брёвна пристани, ярл огляделся по сторонам и только сейчас обратил внимание на стоящего невдалеке мужика в богатом наряде и собольей шапке, который как-то странно опирался на правую ногу, выставив слегка вперёд левую. Рядом с ним стояла девка в красном кафтане с вышитым на нём золотом двойным крестом над изображением какого-то дерева.

Мужик улыбался. А девка рядом с ним, наоборот, смотрела хмуро и дерзко.

— Добро дошли, ярл Рёгнвальд Ульфссон! — по-шведски приветствовал его мужик.

— Ты кто? Мы знакомы? — ярл положил руку на рукоять меча.

Позади него из кораблей начали выпрыгивать воины, которые тоже оглядывались по сторонам в поисках скрытой угрозы.

— Меня зовут Ивор Северянин. Я подельник князя Илии Древлянского. Направлен послом к твоему королю Олафу. Дожидаюсь тебя тут, дабы вместе отправиться морем в Уппсалу.

— Меня дожидаешься? — ярл удивлённо приподнял брови. — Ты ничего не попутал, старик? Где Ингигерда?

— Принцесса ныне собирается плыть в Новгород, к своему жениху, князю Илие. За неё не волнуйся, с твоей сестрой всё будет хорошо.

— Ты чего несёшь, старик! — ярл выхватил меч из ножен и направил его на Ивора.

За его спиной послышалось шуршание, и свеи в мгновение ока ощетинились железом.

— Не торопись, ярл! — Ивор примирительно поднял руку. — Успеешь ещё железом помахать. Мой князь тебе службу предложить хочет. Ему нужны такие храбрые воины. А после того, как Альдейгьюборг и все земли вокруг легли под его руку, у него есть для тебя хорошее предложение. Гораздо лучше твоего бедного Вестергётланда. Ты ведь хочешь стать самым богатым ярлом? А, может, и королём?

Рука, державшая меч, немного дрогнула, но не опустилась. Всё-таки, мало ли какие бредни несёт тут этот странный разодетый старик?

— Каким королём? — всё же решил уточнить он.

— Например, в Норвегии. Или в Дании. Тут пока выбор есть ещё.

— Ты умалишённый! — наконец-то догадался ярл, с кем имеет дело.

Он махнул рукой, и его воины стали быстро охватывать пристань, рассыпавшись в стороны.

— Спать, — тихо проговорил Ивор.

И половина свеев, которые уже успели выскочить на берег, вдруг внезапно беззвучно упали лицом вперёд на землю.

…

…

— Волшба! — прокричал кто-то из тех, кто остался стоять на ногах, схватившись рукой за висевший на груди защитный амулет.

— Стена щитов! — прокричал ярл, призывая оставшихся воинов выставить защиту вокруг себя.

Защитные амулеты были не у всех, но больше половины из воинов всё-таки остались стоять на ногах, и, выставив перед собой круглые щиты, они сгрудились вокруг ярла.

— Ты убил моих воинов, волхв! — прокричал из-за щитов Рёгнвальд. — За это ты умрёшь!

— Я не волхв. И твои воины живы, — прокричал в ответ Ивор. — Они просто спят по слову моего князя. Я не хочу с тобой враждовать. Но ты сам начал первым. Может, всё-таки поговорим сперва, прежде чем ты пошлёшь оставшихся своих воинов на глупую смерть?

— О чём мне с тобой говорить? Где Ингигерда?

— Ты чем меня слушал, ярл? Я тебе уже сказал!

— Твоя волшба не действует на меня, лучше приведи сюда Ингигерду, и мы уплывём с ней. Может быть, тогда я и не стану тебя убивать.

— То есть богатство и слава для тебя и твоих воинов тебя совсем не интересуют? Я понимаю, ярл, ты, наверное, мне просто не веришь. Но, может, ты проявишь мудрость и попробуешь сперва выслушать моего князя, прежде чем станешь проливать свою кровь?

Слова про мудрость ярла явно задели. Выставить себя глупцом, когда есть шанс стать богатым? Воины уже озирались на него, ожидая ответа. Им было в принципе всё равно, как умирать. Один примет их в чертогах Вальхаллы как смельчаков, погибших в бою. Но слова незнакомца о богатстве тоже до них дошли.

— Ладно, говори! — милостиво разрешил Рёгнвальд, видя, как кто-то из лежащих на земле воинов начал шевелиться. Значит, живы, и волхв не соврал.

…

Если в Сосновке я сумел когда-то сделать рунную пилу из говна и палок, то во Вручии я уже поставил это дело на поток. Не в том смысле, что там было больше говна и палок, а просто я уже набил руку и добавил в инструмент металлических деталей, которые прибавили ему надёжности и юзабильности.

Лесопилки в моём княжестве я оборудовал двумя видами пил. А-ля циркулярка и а-ля бензопила «Дружба». То есть, стационарный и ручной варианты. Причём стационарный делал регулируемым по толщине досок, чтобы они выходили ровными и одинаковыми.

А вот в ручном варианте у меня было несколько защит от дураков. Помимо личной привязки и включении только, когда обе руки лежали на рукоятках, я ещё поставил блокировку на распил чего бы то ни было, кроме древесины. Благо рунный код деревьев был понятен, и загнать в алгоритм рунные слепки всех известных пород деревьев было просто. Поэтому и руки-ноги дровосеков не страдали от чрезмерного рвения. А то многие, едва получив такую вундервафлю, сразу же попытались приладить её в качестве оружия. Но на все уверения, что им надо если что от зверя в лесу обороняться, я послал их лесом. Вместо этого просто вставил дополнительно в пилу отпугивающий манок на зверя. Пусть работают без оглядки на то, что на них медведи или волки выйти вздумают. Теперь зверья на просеках ещё долго не будет.

В местной кузне я давно уже заказал пару десятков комплектующих для пил, и уже на следующий день принёс в дом «Новгородского товарищества» образцы для ознакомления. Как-то вчера народ косо посматривал, когда я расписывал достоинства моих волшебных пил. Поэтому, прежде чем озвучивать цену одной доли в товариществе, я решил устроить им наглядную демонстрацию.

Во дворе мои парни поставили деревянные козлы, на которые водрузили несколько брёвен. Когда к полудню начал подходить народ, чтобы услышать новости по стоимости вхождения в новое княжье дело, я дал пилу Добрыне, и тот ловко стал шинковать бревно на тонкие слайсы, быстро вращая в руках мой ручной гаджет.

Такого цирка тут народ никогда не видывал. Почти все скинули с голов шапки и креститься начали, когда без лишнего шума и пыли от бревна отходили спилы ровными блинами. Руны резали дерево и вдоль и поперёк волокон с пугающей точностью и скоростью, и при этом во дворе было абсолютно тихо. Слышно было, как мухи летают. А потом «бумс» — очередной блин падал на утоптанную землю двора, и народ ахал в восторге. Прям хоть на торге билеты продавай на такое зрелище. И народ на это будет как на чудо-дивное ещё долго пялиться.

Любомир тоже стоял с открытым ртом, глядя, как ловко мой ведьмак с пилой управляется. Потом перевёл взгляд на меня и низко поклонился. Вслед за ним и остальные купцы да старейшины родов начали постепенно выходить из транса и кланяться.

Я поклонился в ответ. Уважил людей. Потом жестом дружелюбным на трапезу пригласил. Всё ж «на сухую» денежные дела решать тут было не то чтобы не принято, но не поймут.

Да и скрывать эмоции было сподручнее, когда жуёшь. Хотя у некоторых вдруг сильный кашель начался, стоило мне произнести цифру в сто гривен серебра за одну долю.

Но если отдать десяток гривен за волшебный камень им было не влом, то расстаться с двадцатью кило серебра непонятно под какие проценты — это было тяжко.

Я не останавливался, а выдал им полный расчёт рентабельности. Ведь против цены одного подготовленного, сухого, обтёсанного от сучков и ошкуренного бревна я выдал и цену на доски, каждая из которых на торгу у них стоить могла в десять раз дороже. При том, что обычно из одного бревна только одну доску и получали, раскалывая клиньями по волокнам. Сколько на это времени уходило и сколько было брака? А тут из одного бревна меньше чем за десять ударов сердца получали столько досок, что это… это… да просто уму непостижимо! Да ещё каких досок! Ровнёхоньки, гладеньки, да вовсе без брака! Ну? Чё тут думать-то? И лесопилка — это только малая часть. Там ведь торговля пиломатериалами по всей Руси будет. И не только.

Хотя видение работы волшебной пилы во дворе их всё-таки быстро настроило на нужный лад, торговли я не допустил. Либо сто, либо извини. Можно долю и в складчину покупать — милости просим.

Два писца, специально нанятых мной для канцелярии будущего товарищества, за отдельным столиком в углу горницы занесли уже перья над листами дорогой бумаги, чтобы зафиксировать первых дольщиков.

Константин встал из-за стола и степенно подошёл к писцам.

— Пять долей беру. За две серебром плачу, а за три доли — верфи отдам на Ильмень-озере.

Народ вокруг ахнул. Посадник родовое ремесло отдаёт!

И буквально через минуту лёд тронулся. Все полезли в кубышки и начали записываться. Мда… не бедный тут народец-то, однако, в Новгороде живёт! И на набегах с князем Володимиром, и на торговле потом капиталец не малый сколотили. Вот теперь и настала пора его в дело большое вкладывать.

А Ника только хихикала в голове, когда я возмущался предложенной ею цене. Я-то считал, что не может быть у местных богатеев столько серебра заныкано. А вот оказалось, что может. Да и жадность их Ника чётко просчитала.

Кивнув Константину, который уже уселся на место, довольно поглаживая бороду, я поднял кубок в его честь. Хотя верфи его я бы, конечно, не оценил в триста гривен, но вот работников на них точно за такие деньги приобрёл бы. Ценные мастера. А значит, и бизнес с ними скоро точно в гору попрёт.

…

Время, проведённое им в старом скиту на болотах, Корней Заболотный старался побыстрее забыть. И дело было вовсе не в мошке и сырости. Его там мучил страх. Страх неизвестности. Из Киева были слухи, что Илия отправился в Новгород. Но Корней решил не рисковать и прожил в скиту аж до конца ревуна (сентября), прежде чем принять решение о зимовке в Смоленске.

Смоленск был градом большим и многолюдным. И затеряться там ему было проще простого. У него даже серебро припасено тут было на чёрный день. Который, похоже, наконец-то наступил.

Зайдя в небольшую корчму рядом с торгом, Корней уселся спиной к двери и сделал заказ пацану, который бегал между столами.

Похлёбка была жидковата, но в ней плавала капустка и попадались куски каких-то хрящей. Хлеб из ячменя был жестковат, но, размоченный в той же похлёбке, был съеден им весь. Жрать полусырую дичь, которую он приманивал на болотах, ему уже обрыдло. А тут хоть супчик горячий был.

И он впервые за несколько месяцев расслабился, почувствовав, как блаженное тепло разливается по его организму.

— Корней⁉ Это ты?

Сзади него послышались шаги, и кто-то хлопнул его по плечу. Он уронил деревянную ложку в лохань, расплескав её содержимое себе на бороду.

Напротив него на скамью упал здоровенный лохматый мужик, ощерив беззубую пасть.

— Вот уж не ожидал тебя тут встретить! — прошамкал он. — Угостишь похлёбкой? А то седмицу уж не ел нормально.

— Терентий, леший тебя задери! — Корней чуть не сплюнул себе же в миску, но вовремя сдержался. — Ты чего орёшь-то, как лось в гон? Мало тебе зубов повыбивали за твой этот ор?

— Извини, не сдержался! — Терентию было вообще не стыдно.

Он подозвал мальца и ткнул пальцем в миску Корнея. Хорошо, что внутрь не опустил. Уж больно палец страшный был у этого старого волхва, который последние зим пять усиленно скрывал, что он когда-то был волхвом. Даже вон крестик повесил на грудь. Сам его, похоже, из деревяшки выстругал.

— Мне такую же принеси. За его счёт.

— Ты совсем страх потерял? — Корней было возмутился, но, глядя на довольную харю Терентия, кивнул мальцу, чтобы нёс заказ.

— Что, Корнеюшка, в Киеве совсем припекло? Слыхал я, с князем Илиёй Древлянским у тебя не всё ладно вышло.

— Ты чего хочешь-то? — Корней опять опустил ложку в похлёбку и отхлебнул из неё. Намечающиеся проблемы с разборками не должны были помешать супчику остыть, пока он его не съест.

Терентий нагнулся поближе к волхву и прошамкал беззубым ртом:

— Князь Станислав Володимирович летом ещё, как с богомолья вернулся, приказал до себя волхвов боле не допускать. Опосля и не стало нас, то есть их, в Смоленске-то. Али ты не слыхал? А тут гляжу, сидишь, ешь и в ус не дуешь. Думаю, дай подойду, может, новости какие есть! Да и есть охота сильно!

Значит, вот оно чё! После того, как Илия в Новгород тут мимо прошёл, так сразу и волхвов последних не стало. Вроде договорились же с церковью и с братством их этим, чтобы не лезть в дела друг друга. После смерти князя Володимира уже и успокоились все, мирно жили все рядом. Даже алтари некоторые наполняться стали опять. А тут что теперь? Опять как десять зим назад? Хотя воевать особо-то уже и некому. Старые волхвы мрут. А новых учеников не прибавляется. Все в христианство подаются. От беды подальше.

Надо было этого Илию всё-таки убить, когда возможность была. Зря он понадеялся, что можно мирно будет с ним дальше жить.

Зловонный запах из беззубого рта Терентия перекрыл аромат похлёбки, и Корней поморщился.

— А ты сам чего остался? — спросил он у старика.

— Так я ныне вот, — тот потянул за крест на верёвке. — Но руки-то помнят…

Терентий задумчиво прошамкал ещё что-то, когда пацан поставил перед ним миску с супом. Мысли у него сразу переключились на еду, и он на какое-то время вообще забыл про сидящего напротив Корнея.

А мысли у волхва уже бежали вперёд.

Или это не из-за Илии? Мог князь Станислав сам решить правила поменять? Горемысл ведь его как второго претендента после Святополка на Киевский стол рассматривал. А в Киеве ныне вера Христова у народа в почёте. Значит, подстроился так, чтобы для народа выглядеть праведнее? Мог! Корней ведь сам с ним когда-то такой вариант проговаривал.

Надо к князю Смоленскому идти. И будь что будет. Только надо как-то незаметнее с ним встретиться.

…

Список с приметами мест капищ Горемысл, как и было оговорено, послал Илие уже на следующий день после их встречи. Левша отнёс, потому как они с Гнешичем уже успели отплыть.

Левшу он оставил в Новгороде, а сам с Гнешичем отправился в Киев через Витебск. Плыли на небольшой лодье всего с десятком гребцов. Погодка стояла ещё погожая, но в воздухе уже чувствовалось приближение затяжных осенних дождей. Листва на деревьях начала активно опадать, и ковры из этих листьев на водной глади реки отливали на солнце разными цветами.

— Если с Илиёй теперь у нас мир, то что делать с моим князем Болеславом? — Гнешич задумчиво перебирал амулеты на груди и задал наконец тот самый вопрос, который у него уже третий день вертелся в голове. — Мстить за него, как он велел?

— Кому? Кому ты мстить собрался? — тихо переспросил у него Горемысл. — Ты разве не понял ещё, с кем нас боги свели?

— Праотец сущего? — лях усмехнулся. — Ты не мог ошибиться?

— Послушай меня, отрок! Я топчу эту землю уже несколько сотен зим. Уже и не упомню обо всём, но главное, что я успел усвоить за свою долгую жизнь, — это когда боги дают тебе чёткий знак, то надо делать, как они велят. Иначе будет худо не только тебе, но и весь мир пострадать может. Было уже такое много зим назад, когда мы с Бореем не послушались пророчества Перунова. А потом боги ушли из нашего мира и дверцу за собой плотно прикрыли. Так мы с ним и остались одни. А ныне вторая часть того пророчества сбываться начала. И я не буду снова совершать ошибки, за которые придётся дорого платить. И тебе не дам! — припечатал он в конце и сурово посмотрел в глаза ляху.

Гнешич вжал голову в плечи.

— Да я разве ж спорю? Просто спросил. Я ж тебе верю. И богам верю.

— Дело не в вере, — покачал головой Горемысл. — Боги — это вообще не про веру. Это про устройство мира. Они его создали и правят в нём по своим законам. А мы лишь этим законам следуем. Веришь ты в них или нет — им дела нету. А их дела нам, смертным, не понять. А потому и встревать в них нельзя.

— Так чего мне Болеславу-то говорить? И Никодим там с ним всё ещё ждёт весточку.

Старый волхв задумался на несколько минут. Гнешич ждал, не встревал.

— Повременить пока надо Болеславу. Он ведь хотел корону Польши на себя нацепить за счёт казны киевской. Может, ещё и срастётся сие, если он правильно себя поведёт. Надо ему будет по весне в Киев посольство слать. И с Ярославом заново договариваться. А ещё лучше, если он на свадьбу князю Илие подарок пошлёт богатый.

— Так ведь Илия ему — первый враг! — ужаснулся Гнешич.

— Был враг, да весь вышел! — припечатал старик. — Ныне открылась нам истина, а стало быть, прошлые дела по недомыслию и от скудости знаний были содеяны. Растереть и забыть! И подарок пусть побогаче сделает! Чую, другая жизнь на Руси скоро начнётся. И если он не хочет вскорости вновь стыд испытать, то надо ему по весне умнее поступить.

Гнешич вздохнул и кивнул, соглашаясь с Горемыслом. Всё верно старик говорит. Но глубоко в груди у ляха всё равно затаилось чувство, так и не погашенное словами волхва. Для шляхтича месть — дело святое. Даже если умом он понимал, что надо именно растереть и забыть, то в сердце ещё спорил сам с собой, боясь, как бы этот спор наружу в выражении его лица не показался. И у князя Болеслава такой же спор будет. В этом Гнешич ни на секунду не сомневался. А значит, надо в Польшу ехать самому. Может быть, пока он доедет, и примет уже новую данность, и сумеет потом и князя в ней убедить.

А может, и не убедит.

…

Шастуна встречали на пристани как заморского прынца. С цветами и торжественным маршем, который для всех в Киеве уже плотно ассоциировался со встречами очень знатных персон. И народу на берег привалило полно. Все ждали какого-то представления. И дождались.

Когда на пристань выставили три большие клетки с павлинами, народ вокруг заулюлюкал и в восторге начал шапки вверх подбрасывать.

— Князю Илие самаркандские купцы жар-птиц привезли! Чудо дивное! Но орут так противно, Нифонт аж обделался от их крика прямо на пристани.

Княжьего мытника Нифонта на Подоле недолюбливали многие, а потому байка эта разлетелась по толпе как ураган, заставляя народ зубоскалить про его конфуз.

— А Колыван-то, вон, смотри, как вырядился! А кто это там с ним обнимается-то? Наш вроде, не иноземец!

— И амулетами весь увешанный, точно волхв какой-то.

— Да ты лучше вон на самаркандцев позырь! На башках у них, видал, тряпки намотаны? Чальма называется!

— Чалма, неуч! Ты будто раньше купцов с востока не видал? Чего так удивляешься?

— Ну и не видал! И что? Я ж в Киев только летом пришёл к иконе приложиться. А как рука зажила, так тут и остался. А стало быть, купцы эти с востока тут частые гости?

— Бывают, — важно заметил бывалый. — Но нынешним летом из Византии зачастили. Так я, как музыку-то услыхал, думал, опять кто-то из имперцев пожаловал. А тут эти…

— Дела-а-а! А жар-птицы?

— Давно как-то привозили на продажу. Да мрут они быстро. Морозов наших не выносят.

— Так чего тогда привезли? Не знают, что ль, что те мрут?

— Так сказано ж тебе — князю Илие подарок это. А в древлянском княжестве морозы нынче не те. Там огороды, говорят, круглый год репу да горох родят. И ни снег, ни холод им не страшен. Небось, выживут там птички-то.

— А у нас чего ж тогда таких огородов нету? Князья вроде в мире ныне живут.

— Дурак ты человек! Сегодня в мире, завтра не в мире. То их княжье дело. А огороды — это дело серьёзное. Секрет тот так просто не передать. А может, оно и к месту как-то привязано. Говорят, князь Илия во Вручие своём много диковинок разных собрал. У меня шурин туда подался два месяца тому.

— И чево шурин-то? — рядом с собеседниками уши грела какая-то баба, которая аж платок с уха сдвинула, дабы лучше слышать. — Жив аль помер горемышный?

— А чаво ему помирать-то? У древлян ныне порядок да благолепие. Во Вручие церкву новую поставили каменную. Жратвы полно, работы валом. Живи да радуйся!

— Каменную⁈ — ахнула баба, услышав такое. — За одно лето? Да где ж это видано-то такое?

— Так сказывают, — мужик понизил голос, как бы выдавая страшную тайну, — что князь Илия там каменоломню сделал. И пилят там камни мастера огромными волшебными пилами. Да так быстро и ровно, что церковь уже поставили да за крепость с теремом княжеским взялись.

— Крепость из камня? — на этот раз ахнул уже другой мужик, который начал прислушиваться к тайному шёпоту в толпе. — Брешут, небось⁉ Это ж сколько камня-то надо?

— Не брешут! — рассказчик помотал головой. — Я ж сам говорил с одним из красных. А он побожился, что правда сие.

— Красные врать не будут, — важно заметила баба. — Тем более, если побожился!

— Это да…

Все задумчиво посмотрели на отряд гридней древлянского князя, стоящий ровной красной шеренгой на пристани. Кто-то в Киеве было себе такой же кафтан пошить пытался без спросу, так потом большим синяком под глазом месяц светил. Старые-то портные в городе все уже про то знали. А вот новенькие, которые на богомолье в Киев пришли да первый раз кафтаны те древлянские увидали, те и попадали так впросак.

…

Рёгнвальд с трудом разлепил глаза поутру и схватился руками за голову.

Крепок медок у русов. Это ж сколько он вчера выпил?

— Княже, может, кваску? — из-за двери показалось остроносое веснушчатое лицо дворовой девки. — Голова-то небось болит?

— Неси! — он кивнул головой и тут же сильно об этом пожалел.

На девке не было амулета-толмача, который вчера на пиру ему подарил Ивор, но по кивку всё поняла. Уже через миг она влетела обратно, неся перед собой большой корец с пенным холодным квасом.

Ярл глотал этот напиток, словно неиссякаемый мёд Хейдрун, подаваемый в чертогах Одина. Выпил весь, вытер усы с бородой и посмотрел на девку уже совсем здоровым взглядом.

Та приняла у него пустую посуду и кокетливо ухмыльнулась.

Но его вдруг приспичило по малой нужде. Столько жидкости в нём со вчерашнего вечера требовало срочно излить наружу. Поэтому он отодвинул девку и полез под лежанку за ночным горшком.

Девка разочарованно фыркнула и вышла вон, закрыв за собой дверь. А Рёгнвальд наконец-то смог привести мысли в порядок под шум могучей струи.

Ингигерда выйдет замуж за князя Илию Древлянского. Это уже даже не обсуждается.

Олаф Харальдссон, конунг Норвегии, обойдётся младшей сводной сестрой Ингигерды, Астрид. Рёгнвальд её никогда не любил за слишком дерзкий нрав. Так что и не жалко вовсе. И правда, чего он сразу про неё не подумал? Хотя ведь выдавать замуж младшую из сестёр в обход старшей было не принято. Но теперь, коли Ингигерда будет замужем, то и Олафу особо выбирать не придётся.

Он встряхнул уд, натянул портки и завязал узел на подпоясной верёвке.

И покачал головой.

Вот ведь дурак он был, когда так поддался гневу и начал угрожать посланцам князя Илии. Слава Одину, вовремя всё разрешилось и без крови.

Он присел на лежанку, глубоко вздохнул и закрыл глаза, вспоминая вчерашний день.

…

Разговор как-то сразу не задался, уж больно настроены гости были враждебно. Ждали подвоха. И то, что у встречающей стороны были спокойные голоса и они не делали резких движений, никого из бывалых варягов не вводило в заблуждение. Стена щитов стояла цельно и монолитно.

Ивора Северянина некоторые его бойцы знали, о чём успели шепнуть ему, пока стояли в стенке. Рёгнвальд сперва выкрикивал из-за неё свои комментарии по ходу речи Ивора, но потом ему надоело орать, и он вышел-таки вперёд, чтобы говорить с глазу на глаз.

— Говори, — процедил Рёгнвальд, но меч в ножны так и не убрал.

Ивор на это только хмыкнул. Стоит себе, будто не перед ним сейчас два десятка озлобленных свеев с железом в руках.

— Первое слово князя Илии такое: Ингигерду назад ты не увезёшь.

Рёгнвальд оскалился.

— Тогда разговор окончен.

— Не окончен, — спокойно сказал Ивор. — Потому как второе слово князя тебе понравится больше. Норвежский конунг получит не Ингигерду, а Астрид. Мир с ним ты всё равно получишь. Только без унижения короля Олафа и без того, чтобы выдирать девку из-под руки князя, который уже взял её под свою защиту.

— Ты меня за дурака держишь? — Рёгнвальд сплюнул под ноги. — Олаф Харальдссон требовал Ингигерду. На тинге имя её названо было. Я сам это решение протаскивал. Я горло рвал. Я людей уговаривал. И теперь ты предлагаешь мне вернуться и сказать: «Простите, братья, деву увезли русы, зато есть другая»?

— Да, — кивнул Ивор. — Именно это и предлагаю.

Кто-то за стеной щитов фыркнул и пробормотал что-то про позор.

— Ты плохо знаешь свеев, старик.

— О, я знаю вас очень хорошо. Я сам урождённый свей, — ответил Ивор и усмехнулся.

— Продолжай.

Северянин сделал шаг ближе. Рёгнвальд вдруг понял, что одна нога у него просто деревянная, но этот калека держится так, будто для него это вовсе не помеха.

Воительница рядом с ним даже не шелохнулась, но её рука легла на рукоять меча. Чернявая волчица. И красивая, зараза.

— Твой Вестергётланд норвеги будут жечь дальше, если заключение мира сорвётся. Ты это знаешь лучше меня. Король Олаф в Уппсале сидит далеко. А горят твои дворы. Твои пристани. Твои люди. Твой скот. Каждый норвежский набег режет не королевскую мошну, а твою.

Рёгнвальд не ответил. Слова были наглые, но правдивые. Он просто сжал крепче зубы, но продолжал слушать.

— Потому ты и хотел отдать Ингигерду Олафу Харальдссону, — продолжил Ивор. — Просто мир тебе выгоден.

— Допустим.

— Так вот, князь Илия даёт тебе тот же мир. Только сверху кладёт то, чего тебе твой король дать не может.

— И что же?

— Будущее и богатство.

Рёгнвальд всё-таки усмехнулся.

— Красиво сказал. Почти как скальд. Только скальдов я за песни кормлю, а не слушаю, когда дела идут о земле и крови.

Ивор кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Дания осталась без короля. Харальд недавно умер. Кнуд, который ныне Англию держит, придёт за датским столом. И возьмёт его. А когда возьмёт, ему мало станет. Он потянет руку к Норвегии. Потом к Швеции. Может, не сразу. Но потянет.

Рёгнвальд невольно нахмурился. Про смерть Харальда он ещё не слышал. Но если это правда…

— Откуда ты знаешь? — потом вспомнил про волховские игрушки, виденные им у короля Олафа, — подарки князя Илии. И понял, что этот Ивор тут говорит словами своего князя. — Откуда твой князь знает?

— Знает, — отрезал Ивор. — Как знал, когда тебя ждать здесь, что ты придёшь не с речами, а с мечом, и что ты сперва откажешься слушать. Не это сейчас главное.

— Для меня главное.

— Нет. Для тебя главное — понять, где ты будешь, когда Кнуд начнёт собирать Север.

Рёгнвальд не ответил. Меч в руке почему-то мешал ему думать, сверкая лезвием на солнце.

— У тебя есть три дороги, — продолжил Ивор. — Первая: вернуться к Олафу Шётконунгу и дальше быть ярлом на краю земли, которую норвеги режут всякий раз, когда им нужна добыча или слава. Вторая: сцепиться с князем Илиёй за Ингигерду, потерять людей здесь и вернуться ни с чем. Хотя вряд ли ты вернёшься живым. Третья: взять то, что тебе предлагают.

— И что же ты мне предлагаешь? — тихо спросил Рёгнвальд.

…

Ивор Северянин сделал ещё шаг на встречу гостю, и слегка склонил голову, чтобы их никто больше не слышал. После чего медленно произнёс:

— Князь Илия Древлянский предлагает тебе стать человеком, через которого Союз княжеств Руси будет вести все дела со Швецией. Через тебя пойдут все уговоры и товары. Ты останешься ярлом Вестергётланда, но уже не бедным пограничным псом, которому каждый норвежец может ткнуть топором в бок. Ты получишь от князя Илии полную поддержку Союза княжеств Руси.

Рёгнвальд медленно поднял бровь.

— Какую поддержку?

— Серебро. Торговые права. Княжьи товары без лишнего мыта. Лучшие в мире защитные амулеты для твоей дружины. Горюч- и хлад-камни для твоих дворов и кораблей. Светильники, которым не нужно масло и воск. Волшебные рунные пилы для лесопилок. А когда пойдёт большая война за Север — князь вспомнит, кто первым выбрал правильную сторону. А воевать он умеет, ты уж поверь. Про разгром войск Болеслава польского и Святополка Окаянного слыхал небось?

Рёгнвальд действительно совсем недавно в Уппсале слышал про эти кровавые битвы. Он усмехнулся, но уже без прежней злости.

— Вот оно что. Значит, мне предлагают стать купцом при князе-волхве?

— Тебе предлагают стать человеком, без которого шведский король не сможет говорить с Русью, и через которого будут проходить все товары между нами, — сказал Ивор.

— А Юрген Амундсон? — спросил он. — Старый лис ведь тоже не просто так сюда приплыл.

Ивор улыбнулся.

— Юрген будет сидеть здесь. В Альдейгьюборге. Князю нужен свой человек на северном ключе Волхова. А тебе здесь сидеть и не надо. У тебя свой Вестергётланд есть. Он здесь — ты там. Вместе вы справитесь.

Рёгнвальд покосился на ярла Юргена, вышедшего вперёд из-за спины Ивора.

Тот стоял расслабленно и делал вид, будто разговор его не касается. Но глаза у старого ярла смеялись.

— Слишком сладко поёшь, Ивор Северянин. В чём подвох?

— Всё просто. Если встанешь под княжью руку — назад уже не отползёшь. Станешь богатеть вместе с нами, воевать вместе с нами, говорить от нашего имени и отвечать тоже с нами. Будешь помогать нам, себе и Швеции. Предашь — князь тебя достанет.

— А корона? — тихо спросил он. — Ты ведь говорил о какой-то короне.

Ивор улыбнулся.

— Корону нельзя дать, ярл. Её можно только помочь взять. Очень скоро Союзу понадобится свой человек в Норвегии. Такой, кого знают по обе стороны границы, и у которого будет чем платить дружине.

Теперь уже было совсем не смешно.

— Ты реально предлагаешь мне норвежский стол?

— Я предлагаю тебе не упустить час, когда он станет пустым или шатким, — ответил Ивор. — А такие часы приходят только к тем, у кого заранее есть серебро, корабли, люди и сильный союзник.

— А Дания?

— В Дании сперва будет Кнуд. Лезть туда сейчас — дурость. Но если Кнуд увязнет в Англии, Норвегии или войне со свеями, многое может перемениться. Князь Илия не обещает тебе сказку. Он предлагает возможность стать больше, чем ты есть сейчас. Гораздо больше.

Рёгнвальд медленно обвёл взглядом пристань, Ивора, Юргена, черноволосую воительницу рядом с Ивором.

Всё вокруг вдруг стало выглядеть как-то иначе. Гнев уже не застил ему глаза, и он будто очнулся ото сна. Но оставалась одна проблема. Дело чести.

— Я хочу говорить с Ингигердой, — сказал он.

— Поговоришь, — кивнул Ивор. — Только меч убери. Перед княжьей невестой железом махать невместно.

Рёгнвальд несколько мгновений смотрел ему в глаза. Потом медленно вложил меч в ножны.

За его спиной щиты опустились. Воины с любопытством прислушивались к их разговору.

Ингигерда вышла на пристань почти сразу. В тёмно-синем плаще, с толстой светлой косой, в соболиной шапке и со спокойным выражением на лице.

— Брат, — обратилась к нему Ингигерда. — Я еду к своему жениху, князю Илие.

— Но тебя увезли обманом.

— Нет. Меня увезли по воле отца и по моей воле.

— Олаф Харальдссон этого не примет.

— Он получит Астрид, — спокойно сказала она. — А ты получишь больше, чем хотел. Если не станешь мешать.

Рёгнвальд вновь перевёл взгляд на Юргена.

— И ты туда же?

— Я старый человек, — развёл руками Юрген. — Мне уже поздно отказываться от богатства, когда его само в руки кладут. Невежливо это.

— Ты всё знал, когда делал предложение на этот брак королю Олафу?

— Нет, — честно ответил Юрген. — Я думал, что просто отвезу деву в жёны к сильному князю. А оказалось, тут всё гораздо интереснее. Сам понимаешь, бросать такое на полдороге глупо.

Рёгнвальд снова посмотрел на Ингигерду.

Она стояла спокойно и даже расслабленно. Никаких чар на ней он не увидел. Этот взгляд он знал очень хорошо. Она стояла перед ним как дочь короля, а не девка, которую можно схватить за руку и потащить на корабль.

И это окончательно всё решило.

— Хорошо, — сказал он медленно. — Я готов обсудить подробно это княжье предложение.

Ивор улыбнулся.

— Вот теперь можно и за стол.

— Сперва мои люди.

— Проснутся, — кивнул Ивор. — Головы, может, немного поболят. Нальём им мёда. После третьей чарки они сами решат, что просто прилегли от усталости.

Ингигерда впервые улыбнулась.

Воительница рядом с Ивором закатила глаза, но тоже не удержалась от усмешки, будто говоря: «Ох уж эти правила мужской чести».

А Рёгнвальд вдруг понял, что злость его уходит. И за злостью уже проступало другое чувство. Жадность. Чистая, здоровая, понятная жадность человека, которому показали дверь туда, где лежит много серебра и большая власть. Но он пока ещё отказывался в это верить до конца.

А потом он сидел за столом рядом с Ивором и Юргеном, пил крепкий русский мёд и внимательно и с восторгом слушал удивительные рассказы про князя Илию Древлянского. И почему-то верил каждому слову.

…

Станислав Володимирович, князь Смоленский, к своим тридцати годам уже успел набрать вес. Не в смысле авторитета и денег, а именно несколько лишних пудов в животе и в боках. Одышка мешала ему долго ходить пешком, и даже на лошади верхом он ездил с трудом. Сидя на шкурах в большом деревянном кресле, он принимал у себя в тереме купца, прибывшего из Киева, который рассказывал ему какие-то небылицы про визит посланцев из Византии к князю Ярославу.

— За камнями древлянскими приплыли? И что, больше ничего на торге не покупали?

— Покупали, княже, но только в первый день. А потом всё серебро со златом Колывану Древлянскому отнесли. Видать, как о цене договорились, так и закончилась у них деньга-то!

— Откуда знаешь?

— Так они уже на третий день в обратный путь поспешали. Точно все деньги на камни те извели.

— Про баюн-камни слыхал я. А остальные? Неужто такие чудесные?

— Воистину чудесные, княже! Горюч-камень греет, с хлад-камнем в леднике можно целый год хранить еду, светильник светит без огня.

— Так чего ж ты мне их не привёз, дурень?

— Прости, княже! В лавке у Ивора Северянина их сперва по десять гривен серебра продавали. А теперь, как Ивор в Новгород уплыл, у него в лавке Колыван всем заправляет. Так сказывали, будто купцам имперским он камни те аж по сто золотых солидов сторговал. А может, и дороже. И после этого прекратил вообще ими торговать. Видать, последние камни им продал.

Станислав задумчиво почесал бороду.

— Вот, значит, почему и у Судислава в Пскове этих камней пока никто не видал. Дорогие да редкие. А в Киеве, стало быть, успели уже распробовать?

— Слыхал, что многие купцы этим летом по одному камню сумели-таки себе купить.

— А ну как своруют их?

— Так там хитрость есть. Камень только одного хозяина слушается. А в руках у другого — просто камень. Так что и воровать их смысла нет никакого.

— Хитро придумано, — он опять почесал бороду. — Ладно, чего ещё там нового у Ярослава в Киеве есть?

— Так дружину князь ныне всю в синие кафтаны обрядил да с трезубцем вышитым. Как на стяге у князя Володимира был. Это по примеру князя Древлянского. У того дружина вся в красных кафтанах да с крестом и дубом, вышитыми златом на груди.

— Дорого, поди? А брони как? Под кафтанами, что ль, носить?

— Так заместо броней у гридней амулеты древлянские ныне у всех почти висят. Ну, у ближней дружины точно.

— Амулеты? Волховские? Брешешь! Митрополит не позволит! Или князь Ярослав совсем из ума выжил, коли красивые кафтаны ему брони теперь заменяют?

— Вот те крест, — купец перекрестился, — правду баю, княже. А амулеты те, сказывают, тоже древлянский князь Илия в Киев привёз. У него тако ж вся дружина в них ходит. И митрополит не против. Как князь Илия чудотворную икону ему в дар принёс, так ему во всех церквях ныне хвалу поют.

— Про икону знаю. Сам слышал в церкви. Ты про амулеты-то сказывай дале! Неужто такие особенные?

— Прости, княже, доподлинно не ведаю про то. Но сказывают, что ни меч, ни копьё, ни стрела их не берут. Но когда на князя Илию напали в Киеве, так он целый десяток гридней потерял. Убил их кто-то, а как, то неведомо. Может, эти амулеты у него и не такие сильные вовсе.

— Но дружина у Ярослава ныне без броней ходит… — тихо проговорил князь. — Странно.

— Ходют ещё слухи, что князь Илия с ярлом шведским королю Олафу послал предложение о свадьбе с его дочерью. Затем Илия и в Новгород уплыл.

— Да, слышал. Жалко, меня в тот момент в городе не было, когда он мимо проплывал.

Станислав опять о чём-то задумался и потом махнул рукой купцу, завершая аудиенцию.

Гридни расступились, пропуская князя в опочивальню, и дверь за ним прикрыли.

В красном углу мерцала лампадка под иконой святого Николая Угодника. Эту икону когда-то привезли из Царьграда, где в честь этого святого пять сотен зим назад ещё император Юстиниан построил церковь.

Станислав опустился на колени перед иконой и трижды перекрестился. Его самого отец уже воспитывал в христианской вере, но осколки прежнего мира всё равно оказывали сильное влияние на всех потомков великого князя Крестителя. Он никогда не сравнивал чудеса, кои миру явил когда-то, согласно Писанию, святой Николай, и то, что показывали на Руси старые волхвы. Старики показывали простые фокусы, ничего общего с божественным чудом не имеющие. Хотя среди них и были весьма умудрённые люди.

Горемысл, Корней, Борей… Он часто подолгу разговаривал с ними раньше, когда они бывали в Смоленске. Народ в массе своей был тёмным и необразованным, а эти старики умели не просто поддержать умные беседы, но и удивляли его своими мыслями. Особенно когда рассуждали о том, что за Киевским столом князь Станислав смотрелся бы гораздо лучше, чем Святополк с Ярославом.

Но после известий о смерти Святополка и разгроме войска его тестя Болеслава Польского Станислав перестал думать про Киев для себя. После последнего богомолья он даже объявил указ о выдворении всех волхвов из Смоленского княжества. Дабы не смущать народ языческими верованиями, а христианство, наоборот, сильно продвинуть. И немалую роль в этом сыграли сведения про чудотворную икону, которая появилась в Десятинной церкви Киева.

Идти войском на Киев Станислав уже тоже передумал. Нет, он не трусил. Просто как-то всё не вовремя сложилось! И Святополка кто-то побил, и Илия этот вдруг появился со своими чудесами. И амулеты эти защитные…

Он опять посмотрел на лик Николая Чудотворца и вновь перекрестился.

В этот момент в тёмном углу опочивальни на сундуке кто-то негромко кашлянул.

Станислав даже не вздрогнул. Спокойно перекрестился и только после поклона встал с колен, обернулся и произнёс в темноту:

— Давно не виделись, Корней! Неужто в Киеве всё так плохо стало, что ты решил ко мне бежать?

…

…

Шастун с самого утра вместе с Колываном сидел над бумагами. Для него вся эта пропись и цифирь была вообще тёмным лесом. Вот он из памяти теперь и диктовал Колывану все данные по торговле в Трапезунде, чтобы потом перед князем Илиёй было чем отчитаться.

— Так ты, получается, три петуха привёз и только двух кур? — записывал Колыван.

— Получается так, — кивнул волхв. — Одного петуха князь Илия сказал подарит Ярославу. Чисто для красоты. Тьфу! А две пары у нас на развод во Вручии будут.

— А попугай тогда чего один?

— Так они, говорят, живут долго. Если башку ему не оторвать ненароком. Всю дорогу руки чесались так и сделать. Нахрена нам их разводить-то ещё тогда?

— А если на продажу?

— Князь сказал одного брать. Так и пиши!

— А сам не додумался? Я бы себе такого в корчму прикупил.

— Ты видел, сколько я бумаги привёз? А шёлка? И куда мне ещё одну клетку с попугаем было ставить?

— Так и скажи, что денег пожалел!

— Да эта тварь мне всю дорогу покоя не давала! — взвился Шастун. — Орала вместе с павлинами этими как оглашенная. Только когда клетку накрывали, замолкала, но каждое утро хуже петухов ор поднимала. Я оттого и спал всю дорогу плохо.

— Спал ты плохо, потому как страшился князя нашего подвести. Зато второй день уже отсыпаешься тут у себя на подворье как князь.

— Скажешь тоже! — волхв махнул рукой. — Ты бы видел, какие хоромы у Михаила в Трапезунде! А ванна мраморная какая у него! А рабыни…

Колыван встрепенулся и с хитрецой посмотрел на старика.

— Ужель молодость там вспомнил?

— Да ну тебя к лешему! — вздохнул волхв.

— Что? Неужто ни разу не получилось?

— Тьфу на тебя! — опять махнул рукой Шастун. — По три раза на дню, да со всем удовольствием…

— То-то ты так вздыхаешь… — Колыван заржал и вытер слезу из глаза. — Нешто тут баб мало?

— Тебе не понять! Там другие совсем!

— Как так? Бабы ж вроде везде бабы! Али там у них устроено всё иначе?

— Устроено так же, да не так работает. Я там книгу у Рустам-бека видал. Из Индии. Камасутра называется. Так там картинки писанные про то самое. Ух, чего вытворяют индейцы с бабами своими. Вот и я с рабынями Михаила того… попробовал.

— Так, где книга-то? — у Колывана, похоже, даже слюна изо рта пошла.

— Не продали мне её, — вздохнул волхв. — Везли её василевсу в Царьград. Только посмотреть разок дали.

— Ну так ты запомнил хоть чего?

— А то ж! Говорю тебе, спробовал даже кой-чего с рабынями теми.

— Ну так, а у нас чего не попробовать?

— Сдурел! — Шастун схватился за защитный амулет на груди. — Меня наши бабы с такими идеями на вилы взденут.

Колыван на секунду завис, видимо, пытаясь представить, что же там такое с бабами индейцы вытворять могли, из-за чего наши бабы могут так резко отреагировать. И чего-то в голову ему ничего не пришло.

— Не-не, и не проси, — замотал головой волхв, видя в глазах княжьего казначея неподдельный интерес к теме. — У тебя Матрёна на сносях! Убьёт ведь!

Это да, может… Колыван тоже вздохнул и вновь вернулся к бумаге.

— Так, сто двадцать тюков ткани, шесть мешков со специями… Специи какие? Пошли смотреть!

Работа она завсегда от мыслей дурных отвлекает хорошо.

…

…

После того как дело с долями в товариществе закрутилось, Ника вывела мне расклад по текущему моему капиталу. И я слегка приуныл. И куда мне столько серебра в слитках и имперские золотые монеты? Как мне нормальную экономику развивать с такими капиталами, которые даже в дело не пустить толком из-за того, что простому народу такие суммы и не снились? Что мне закупать в той же империи или в Швеции? Железо? Медь? Корабли?

Похоже, надо всё-таки уже двигать тему с чеканкой своей монеты. Только, раз уж пошла такая пьянка, делать это сразу надо от Союза княжеств Руси. И банк делать союзный сразу. Чтобы и налоги через него собирать, и дела финансировать. В банковском деле я не понимал ничего. Но была у меня одна помощница, которая вроде бы немного в этом разбиралась.

— Немного??? — возмущению Ники, казалось, не было предела. — Очень смешно!

— Ну а что? Ты ж небось на всяких там биржевых играх когда-то воспитывалась и обучалась, крутые математические модели, теория вероятностей и прочие высшие алгоритмы. А тут надо монетки мелкие чеканить так, чтобы и не подделывали, и чтобы экономику развивать, а не обрушить её нафиг.

— Илюха, давай уже прекрати! Ну правда, не смешно! Я тебе такую экономику заделаю — конфетка будет! Только нафига оно тебе надо? У тебя вроде тут другая цель есть, поинтереснее.

— Ты про терминалы и разблокировку логос-ядра реальности? Так для этого я и стараюсь. Думаешь, без денег и власти меня все тут до своих терминалов так просто допустят?

— А почему нет? Сел на кораблик и плыви себе. За пару лет все места изъездишь и все терминалы активируешь. По-тихому. А там и я ядро восстановлю.

— Ты предлагаешь мне в путешественники заделаться и по Европе бомжевать?

— Чего сразу — бомжевать? Можно вполне себе с комфортом прокатиться. Серебра и золота у тебя теперь полно.

— Ника, вот ты вроде умная, а иногда такую ересь несёшь, аж стыдно за тебя становится. Хорошо, что ты только моя шиза и тебя больше никто не слышит. Так бы и опозорилась перед всеми.

— Обоснуй! — Ника говорила вроде бы спокойно, но чувствовалось, что в ней какое-то возмущение просыпается.

…

— Обосновать? Легко, — парировал я. — Я тут уже не просто пацан из Сосновки — я князь и не из последних. За мной народ стоит. Кормится, рассчитывает на будущее. Если я вдруг исчезну на пару лет «покататься» по Европам, меня тут же объявят либо умершим, либо предателем, а всё, что я тут создал, раздербанят, пока меня нет. И, кстати, путешествие тут по Европе займёт не пару лет, а пять-семь лет минимум. Но не это главное. Ты мыслишь логикой будущего: есть маршрут, есть ресурсы, есть цель. Но тут физически добраться до места мало. Нужно получить доступ внутрь. А в Европе реально полно умников, которые, как говорил Матвей, рунных дел мастера. И я не уверен, что таких, как Горемысл, у них нет. И каждый из них будет решать, пустить меня дальше или прирезать.

— У тебя есть я, есть защитный рунный код. Чего ты боишься-то?

— Если я попрусь в одиночку через пол-Европы с мешками серебра, артефактами и девкой с синим нимбом, я стану просто добычей. Очень жирной добычей. Мне что, по трупам там идти?

— Можно ехать без Елены.

— Нельзя. Часть терминалов, насколько я понимаю, завязана на нас двоих. Или на её голос. Или на твоё присутствие. Ты сама до конца не знаешь.

— Допустим.

— Вот именно. Допустим. А теперь представь: я приезжаю в какой-нибудь монастырь в Саксонии или Дельфийский храм в Греции и говорю: «Пустите меня ночью в крипту, мне там древний терминал активировать надо». Так?

— Можно тихонько под скрытом пройти. Вон Елена в Уппсале так и сделает.

— А ты уверена, что активация любого терминала проходит незаметно? Горемысл вон чуял, как по капищам волна прошла, когда я терминал во Вручии посетил. И ты почувствовала, когда тут Брячислав пытался терминал активировать.

Ника не ответила сразу.

— Ника?

— Ну… локальные всплески есть, конечно.

— То есть, если я включу такую штуку где-нибудь под носом у видящих византийских монахов, половина Константинополя может увидеть чудо?

— Не половина, скорее всего, а все видящие смогут почувствовать. Только если близко находятся. Тут-то близко никого из волхвов и не было.

— Ну вот! Спасибо, успокоила. Погоди! Если Ленка у шведов войдёт в терминал, то её там и накрыть смогут? Она ж в самом центре святилища языческого будет, а там у свеев прям малинник из местных волхвов! Блин.

Помолчали, обдумывая варианты. Вывод был для меня вполне очевиден.

— Чтобы разблокировать терминалы, мне нужен нормальный доступ к локациям, а его дают только местные правители. Если идти с миром, то они точно не пустят к их святыням чужака с мешком золота — они скорее конфискуют золото и попытаются с помощью своих умельцев меня убить. Поэтому мне нужна политическая мощь, чтобы выступать не как проситель, а как равный правитель.

Потом я опять вернулся мыслями к Елене.

— Я надеюсь, что в Швеции Ленку прикроет король Олаф после того, как Ивор сделает ему предложение о Союзе. Иначе придётся ехать мне самому.

— Ты же не хотел идти по трупам?

— Если с Ленкой там что-то случится… — я сжал кулаки, — я им устрою локальный апокалипсис.

— Вот ты монстр! Ты ж на их принцессе жениться собрался!

— Одно другому не помешает! Просто мои дети будут править пустынным Скандинавским полуостровом.

И тут меня осенило.

— Ника! Ты ведь и так уже всё это просчитала давно, так ведь? К чему тогда весь этот разговор?

— Чтобы ты сам всё это осознал и не считал, что я тебе что-то навязываю. Дел у тебя будет много, и запаса энергии структур при текущем уровне потребления, по моим подсчётам, тебе должно хватить лет на двести. Но, если допустить кратное увеличение этого уровня в течение ближайших пяти лет, то мне надо рассчитать плановую мощность онтогенератора. Если ты прям завтра не собираешься в путешествие по терминалам в Европе для активации их МПД.

— Не собираюсь, — подтвердил я.

— Хорошо, — как-то легко согласилась она. — Алёша на подходе. Завтра утром будет уже тут.

— Погоди, в чём подвох?

— Пока я сделаю онтогенератор, пока он мне восстановит разрушенный слой ядра… А там видно будет. Может, у тебя к тому времени сил будет столько, что не миром, а войной всю Европу уже завоюешь.

— Ты прям оптимистка!

— С кем поведёшься! — хихикнула она.

…

Прибытие шведского посольства в Новгороде уже ждали. Ведь я заранее предупредил посадника о визите шведской принцессы, чтобы исключить возможные недоразумения. Не хватало ещё, чтобы торжественную встречу испортили какие-нибудь идиоты, приняв отряд вооружённых свеев за ватажку в набеге.

Четыре лодьи, на которые в Ладоге пересели скандинавские воины, подошли к пристани и пришвартовались в заранее освобождённом от других посудин месте. Ярл Юрген Амундсон первым вышел на берег под громкие звуки приветственного марша и низко мне поклонился с вполне искренней улыбкой на лице.

— Князь Илия Святославич! Рад видеть в добром здравии!

— Ярл Юрген, добро дошли? Сердечно рад видеть и тебя, и Ингигерду Олафсдоттер!

Я низко поклонился в ответ, краем глаза наблюдая за вышедшей на брёвна пристани невестой. А посмотреть там реально было на что.

Блондинка. Красавица. Стройная. Статная. А взглядом обожгла, как золотом одарила. Понятно, из-за чего Ленка так отреагировала изначально.

Почему-то вспомнилась старая комедия «Укрощение строптивой». Взгляд у девки был дерзким и умным. С характером мне невеста досталась. Такую просто так не взять. Да ещё Юрген говорил, что она с мечом горазда управляться. Воительница, блин.

Она тоже внимательно смотрела на меня. И когда я поднял голову, наши глаза встретились.

В любовных романах в таких случаях обычно пишут, что между ними проскочила искра, будто время остановилось, сердце пропустило удар, дыхание перехватило, он утонул в её глазах… и прочая муть. Ничего такого, само собой, не произошло. Мы просто, как те бойцы перед схваткой, взглядами померялись, и никто не признал себя побеждённым.

Я как можно дружелюбнее улыбнулся и сделал шаг вперёд.

— Прекрасная Ингигерда! Слухи о твоей красоте были обманом! Ты ещё прекраснее, чем о тебе говорят в народе!

Она тоже позволила себе слегка скривить губы в подобии улыбки и наклонила голову, приветствуя меня полупоклоном.

— Князь Илия!

А вот голосок у неё реально заставил меня волноваться. Бархатный и мелодичный. Или это Ника при синтезе синхронного дубляжа через алгоритм переводчика прибавила ей сексуальности в голос?

— Ярл Рёгнвальд Ульфссон! — я поклонился молодому мужику в броне, который выпрыгнул из лодьи и встал рядом с сестрой.

То, что ярл не уплывёт вместе с Ивором и Еленой обратно в Уппсалу, я уже, естественно, знал. Принимать судьбоносное для себя решение без встречи и разговора со мной он не захотел. Поэтому его прибытие в Новгород было вполне обосновано. А Ника любезно подсветила его для меня, ещё когда лодьи заходили на швартовку к пристани.

— Он моложе, чем я думал, — тихо сказал он для Ингигерды.

Она никак на это не отреагировала, зато я поднял на него взгляд и с улыбкой проговорил по-русски, зная, что мой толмач у него на груди позаботится о переводе:

— Не могу поклясться, что молодость — это мой единственный недостаток, ярл. А о моих достоинствах судить не мне. Но, надеюсь, у нас будет достаточно времени, чтобы вы с принцессой смогли сами оценить и одни, и другие.

Я ещё раз с улыбкой поклонился и сделал приглашающий жест рукой.

— Добро пожаловать в Новгород. Это посадник Константин Добрынич, — представил я главу города, который стоял рядом со мной. — Прошу пройти с нами в княжий терем, где уже накрыт стол в честь прибытия дорогих гостей.

Ингигерда молча вопросительно посмотрела на ярла Юргена. И только когда тот сделал первый шаг, тоже пошла вслед за нами.

По краям дороги, которая вела от пристани вверх к детинцу, стояли мои парни и люди князя Ярослава. Принцесса даже головы в их сторону не повернула, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к почётному караулу. Или он так на меня впечатление произвести пытается? Матрица сознания у неё дрожала и колебалась, выдавая сильное волнение. Хотя внешне этого и не скажешь. Кремень девка!

…

…

Странное ощущение. Вот вроде и не робкий мальчик я совсем, да и статус тут у меня уже такой, что и робеть ни перед кем не приходится. А с чего разговор начать с ней, так и не придумал. Нас специально оставили наедине, разойдясь подальше и не мешая первому знакомству. А я просто шагаю рядом. Молчим.

Но надо же вроде заговорить уже. Про погоду, дорогу, здоровье, за жизнь вообще? Пауза уж очень натянутая какая-то получается.

— А как заставить баюн-камень играть то, что нравится? — вдруг первая заговорила она. — Были несколько красивых мелодий, которые я хотела бы опять послушать.

Точно. Я же Юргену не показывал, как плейлист «избранное» формировать.

— Ника! Что там ей нравилось? Сделай ей плейлист.

— Уже сделала, — откликнулась тут же она. — Расскажи ей только, как его активировать.

— Если мелодия понравилась, просто скажи вслух: «Ника, добро», и она попадёт в список твоих любимых. А потом, если захочешь послушать что-то из этого списка, просто скажи: «Ника, играй любимые».

Баюн-камни уже давно имели почти полный функционал умной колонки. Уровень восстановления ядра Ники позволял контролировать их на любом расстоянии и отвечать на запросы всех пользователей почти мгновенно. Только рассказывать всем я пока об этом не спешил. Пока тестируем с Никой. Есть её вопросики. И главный из них я тут же и услышал.

— Так просто? — принцесса наконец-то повернулась ко мне. — А кто такая Ника?

— Моя помощница.

Именно эту часть технологии мы пока так и не утвердили. Как бы Нику тут в святые не записали и не начали молиться на баюн-камни. Хотя, как греческая богиня победы, она вполне бы на эту роль подошла. Но не во времена активного продвижения христианства как единой государственной религии.

— А где она? Может, это идиза? Ты пленил её и запер в каменном кубе, как джина?

— Ты знаешь про джинов?

— Мне бабушка рассказывала сказки в детстве.

А Ника уже давала мне субтитрами сноску про непонятный для меня термин «идиза»: «Аналог фей в скандинавской мифологии, мифические существа, которые, в отличие от альвов, предстают почти исключительно в женском облике. Они могут выступать как духи-хранители, так и как враждебные силы, например, решая исход сражения. К идизам также причисляли норн, богинь судьбы, и валькирий».

— Ника, хочешь быть идизой? По всем параметрам подходишь. И хранительница, и сражения выигрываешь.

— Якшаться с какими-то скандинавскими духами защитнику Христовой веры западло!

— Это да, — я задумался.

Как-то не продумали мы пока, как легально в рамках христианской религии вывести аудиоассистента Нику на рынок баюн-камней.

— Ника — это мой ангел-хранитель, — произнёс я.

Ничего более умного мне в голову так и не пришло. Хотя я вроде и правду сказал. По функционалу.

— Как интересно! — глазки у Ингигерды заблестели. — А ты её прямо слышишь? А с ней можно поговорить?

— Можно, — вздохнул я. — Но только после нашей свадьбы. Тогда она станет и твоим ангелом-хранителем тоже.

— Я и сейчас могу с ней поговорить… — возмутилась было Ника. — Через амулет или баюн-камень.

— Я знаю. Но не надо обесценивать твою ангельскую сущность. Не абы с кем всё-таки будешь говорить, а с моей женой.

— Как скажешь! — согласилась «ангельская сущность».

А Ингигерда посмотрела на меня уже как-то по-другому. Лёд первого контакта наконец-то пошёл трещинами.

…

Юрген шёл впереди рядом с Константином. В отличие от Ивора Северянина, с которым по молодости ярл даже в битвы вместе ходил, с новгородским посадником он был знаком скорее шапочно. Вот с отцом его, Добрыней, они много вместе выпили когда-то.

— Как думаешь, поладят? — первым задал вопрос Константин, не оборачиваясь на шествующих позади них Илию с принцессой.

— А куда они денутся! — ярл погладил бороду. — Тут такие дела начинаются, что это самое малое, что Илие надо сделать.

— Какие дела? — посадник посмотрел на варяга. Неужто он уже про «Новгородское товарищество» узнал? Или про Союз княжеств Руси?

— Большие дела. Илия хоть и молод с виду, а такую кашу ныне заварил, что если дело выгорит, то даже нашим правнукам хлебать не нахлебаться.

Константин нервно сглотнул. Значит, правда всё. Молодой князь уже и свеев в своё дело успел вовлечь. Далеко смотрит. А ведь он был в курсе, что эта свадьба могла бы и не состояться, если бы норвежский король был понапористее. А Илия, выходит, не сомневался. Или знал откуда-то всё наперёд? Господь ему подсказал и направил?

Он мельком оглянулся назад и увидел, как Илия с принцессой о чём-то мило беседуют и улыбаются друг другу. Оба светловолосые, высокие. Красивая пара.

И как-то так он сразу поверил, что у Илии всё получится. И самому после этого так легко на душе стало. Значит, всё правильно он угадал. Видать, и его самого Господь надоумил тогда к князю в подельники идти.

Посадник улыбнулся и зашагал вперёд бодрее, высоко подняв голову.

…

Рёгнвальд шёл в трёх шагах позади князя Илии и Ингигерды и пытался прислушиваться к их разговору, но никак не мог уловить ни слова. Мешал шум толпы вокруг и непрекращающаяся торжественная музыка, которая лилась из музыкального кубика, который нёс рядом с ним один из княжьих гридней.

В Альдейгьюборге Ивор Северянин успел много чего ему рассказать про этого князя: и про его ум, и про храбрость, и про богатство, и про щедрость. Вот только это всё как-то не вязалось у него в голове с образом этого молодого парня. Щупленький он какой-то!

Личная сила для варяга всегда была главным достоинством любого вождя. А тут вроде и не витязь он вовсе, а юноша хрупкий. По сравнению с ним самим, да и с любым бойцом из его дружины, Илия выглядел как щенок против матёрого волка.

Но было в нём что-то хищное. Будто за этой улыбкой скрывается какой-то страшный зверь, которому вся их дружина — на один кус. Только глазом он окинул все четыре лодьи, когда они причалили, как будто холодком повеяло. У ярла тогда и мурашки по коже пошли, когда он первый раз в глазах Илии увидел это. Не робкий юноша это, хотя и делает вид, что молодой и неопытный. А как складно ответил! Волкодав.

…

Два драккара сперва шли только на вёслах. Но, выйдя в варяжское море, команды поставили паруса. И, подгоняемые свежим ветерком, судёнышки заскользили по морским волнам. Торопились, помогая вёслами неустанно. Скоро уже море перестанет быть таким ласковым. Надо им до первого снега успеть доплыть.

Елена сидела у мачты, задумчиво теребя в руке переговорный амулет. Илия уже точно встретился со свейкой. Умом она понимала, что так и правильно. Но душа рвалась на части от одной мысли, что он этой принцессе подол задирает.

Ивор сидел на скамье рядом и методично махал веслом. Чтобы разогнать кровь и вспомнить молодость, как он говорил. Хотя она понимала, что для него эта поездка тоже нелегко даётся. Дома молодая жена ждёт.

Амулет легонько тренькнул у неё в руке, и она услышала голос князя:

— Скучаешь?

— Терпимо! Что-то случилось?

— Новости невесёлые. При активации терминала в Уппсале возможны проблемы.

— Какие?

— Как только ты попадёшь внутрь, об этом может стать известно всем волхвам в округе. Вход в подземелье они, может, и не найдут, но понабегут к святилищу, потом там не протолкнуться будет. А сложить один к одному они быстро смогут и поймут, что это как-то связано с непонятной девкой из Руси, которая почему-то возле их капища трётся.

— Дискотека?

— Ни в коем случае! Мне с королём Олафом вражда сейчас ни к чему.

— Так что делать-то тогда?

— Я пока над этим думаю. Но ты будь готова уходить по-тихому. Твой скрыт вряд ли там поможет, всё-таки волхвы там сильные должны быть.

— А Ивор? Не бросать же его там? — она бросила взгляд на методично машущего веслом одноногого варяга.

— Нет, конечно. И Небойшу с парнями тоже никто бросать не собирается. Если что — уйдёте все вместе. Ты главное ничего не бойся.

— Я и не боюсь.

Помолчали.

— Как там свейка твоя? По сердцу пришлась?

Ну не могла она промолчать. Так и вырвалось с языка.

— Всё хорошо, благодарствую. Я рад, что ты всё правильно понимаешь и не наделала там с ней глупостей.

— Мы же договорились! — она чуть зубами не заскрипела.

— Ты молодец! — похвалил её князь. — Если вдруг срочно понадобится моя помощь, ты просто вслух скажи.

— Я знаю, — вздохнула она уже спокойнее.

И амулет тренькнул снова, показывая, что Илия отключился.

— Это был князь? — Ивор дышал ровно и без усилий. Старая школа.

— Он, — кивнула Елена. — Всё хорошо.

Беспокоить старика раньше времени она не хотела. Вот доплывут, а там видно будет. Уйдут, если что. Не впервой. Князь их в беде не оставит.

…

…

Ярослав долго думал над предложением Илии по объединению князей в единый союз. В основном идея эта привлекала его созданием единой армии и возможностью собирать дань не раз в год, как это делалось сейчас, а прямо ежедневно. Вот только при отсутствии нормальной денежной системы в княжествах этот процесс представлялся князю почти нереальным. Основную часть ежегодной дани великому князю киевскому остальные князья платили натуральным образом. То есть не серебром или золотом, а мясом, рыбой, мёдом, воском, пушниной да прочими продуктами, которые могли, в свою очередь, служить Ярославу средством расчёта со своей дружиной и мытарями.

А то, что предлагал Илия, — когда мыто будет сразу поделено на местную и союзную часть, — как собирать?

А потом Илия вдруг в один из дней озвучил ему идею с чеканкой собственной монеты.

Ярослав знал, что Олаф Шётконунг, будущий тесть Илии, давно уже начал свою монету чеканить. Но в Швеции, как и в Норвегии, Дании и прочих государствах Европы, серебро по-прежнему чаще воспринимали как металл: монеты взвешивали, резали, гнули, проверяли и использовали наряду со слитками, украшениями и рубленым серебром.

Своих мастеров монеты у свеев не было, и Олаф, похоже, привлёк английских монетчиков. Это логично: в Англии монетное дело было развито куда лучше. Хотя в Киеве английские пенни встречались тоже очень редко.

Все понимали, что для Олафа это не было средством поднять торговлю и экономику страны. Монета с именем короля — это не просто платёжное средство, а политическое заявление: «Я не просто военный вождь, я король». Особенно если на монете написано не только «Олаф», но и «король свеев».

Кроме того, монеты с крестом и латинскими формулами были удобным способом показать связь новой королевской власти с христианством.

Уже десяток зим шведские пеннинги ходили в торговой среде, особенно около Сигтуны, на Готланде, в торговых узлах, среди купцов и дружинной верхушки. Но обычные сделки между купцами всё равно шли через взвешивание серебра: арабские дирхемы, немецкие денарии, английские пенни, слитки, обрубки браслетов, рубленое серебро. Монета Олафа в такой системе была скорее удобным и престижным куском серебра с королевской печатью, а не единственным обязательным платёжным средством. Коли монета добрая — примут, коли сомнительная — надрежут, погнут да на весы кинут.

А Илия предложил нечто несусветное. Не просто одну серебряную монету чеканить как знак власти, а именно систему денежную ввести, чтобы ею и народ расчёты вёл, и мыто собирать проще было.

И чтобы не резать те монеты, как принято было доселе, а с каким-то защитным гуртом их делать по кромке. А потом вообще заикнулся было про то, что сможет по каким-то меткам следить за движением всех монет.

Князь это не очень понял и позвал сестрицу многомудрую, дабы вместе попытаться идею Илии осмыслить.

…

Мстислава задумчиво подпёрла кулачком щёку и внимательно слушала краткий пересказ Ярослава его недавнего разговора с Илиёй.

— Что за метки?

— А я почём знаю? — князь пожал плечами. — Но сказывал, что сможет доподлинно считать все монеты, которые начеканим для союза, и точно сможет указывать, где и сколько их воруют.

— Волшба.

Ярослав опять пожал плечами. У него этот жест при разговоре про Илию уже давно вошёл в привычку.

— И монеты, стало быть, разные хочет делать?

— От самых мелких, из сплавов меди и серебра, до золотых, все разного номинала и веса. Предлагает привязаться к имперскому золотому солиду и новгородской серебряной гривне. Для торгового люда понятнее будет. И чётко по номиналу их чеканить. Осьмушка, четвертушка, полушка, копейка, алтын, гривенник, пятиалтынник, двугривенник — эти из сплава с медью. А полтина и рубль уже серебром. Одна новгородская гривна по весу в десять рублей будет. Если гривна сейчас идёт как четыре золотых имперских солида, то, стало быть…

Князь прищурил глаза, пытаясь в уме сосчитать курс новых монет.

— Стало быть, один золотой солид — это будет два новых рубля с полтиной, — подсказала сестрица. — Так он и золотые монеты чеканить хочет?

— Ага, — кивнул князь. — Говорит, хочет вводить какой-то золотой червонец, равный как раз имперскому солиду. Опять же, чтобы народу проще было меняться.

— У нашего народа отродясь золотых монет не было. Кто меняться-то будет?

— Так это пока, — князь вздохнул. — Похоже, он этими своими камешками всю Европу и Азию без золота и серебра решил оставить и к нам его всё перенести.

— Мда-а-а… — сестрица задумчиво покачала головой. — А чей лик на монетах-то будет?

— А тут самое интересное, — Ярослав аж хрюкнул и улыбнулся во всю челюсть. — Бает, что на одной стороне трезубец Рюриковичей, а на другой какой-то двуглавый орёл, у которого головы смотрят в разные стороны. А над ним крест христианский. Мол, власть у нас и на Восток, и на Запад смотрит, как символ союза княжеств Руси, и Богом хранима.

— Как римский орёл, только с двумя головами и крестом? — Мстислава тоже ухмыльнулась. — Сильно. Наследниками старой Римской империи себя выставим, но уже как христиане. Как немцы.

— У немцев монета разная, — сказал князь. — Где крест, где храм, где король с круглой башкой, где одни буквы. Майнц, Регенсбург, Страсбург — всякий город свой знак бьёт. Но берут её не за красоту, а за серебро по весу. А Илия хочет все цены к единым монетам привести. Говорит, и мыто так брать сподручнее, и народу проще будет считать.

Он задумчиво посмотрел на Мстиславу.

— Ну? Чего скажешь?

— Поначалу ведь снова монеты резать начнут. Привыкли уж.

— Так он говорит, мыто брать только цельной монетой надо. Тогда и резать перестанут. Поначалу можно и старый счёт для мыта оставить. Пока у народа доверие к новым монетам не станет больше. А через годик можно только на монеты перейти.

— А где чеканить? У него во Вручии? Договорились ведь, что казну союзную в Киеве хранить будем.

— Ты ещё не всё услышала. Он какой-то банк хочет делать. Типа большой меняльной конторы для управления всей казной союзной.

— Господи помилуй! — Мстислава перекрестилась. — Слов-то каких где только понабрал?

— И не говори! — Ярослав тоже перекрестился. — Вот ведь сподобил Господь племянничка на нашу голову!

— Ну, если судить по количеству серебра у тебя в казне, пока у него всё только во благо тебе шло, — усмехнулась сестрица. — Глядишь, и это дело тоже. Не вижу я пока за ним обмана или дурости великой. Только богатство к рукам его липнет, да и к твоим.

— Это да… — Ярослав опять задумчиво уставился на светильник. — Только, я так думаю, чеканить монету надо всё ж в Киеве.

— Ну и предложи ему это. Пусть у тебя тут все деньги под боком будут. Так всё надёжнее!

…

…

Осень уже активно переходила в начало зимы. По утрам уже и заморозки были. И куча мужиков, которые в летнее время года были заняты на промысле или на полях и огородах, уже собирались активно готовиться к зиме. То есть к долгому снежному активному ничегонеделанью. А тут вдруг весть как пожар по городу прошла о работе на новой княжьей лесопилке. Да не просто для десятка лесорубов или плотников — людей набирали много. Весь Новгород кипел и ходуном ходил. С утра и до темна у ворот в бывший дом Панаса Митина стояли мужики. Деньгой ведь платить обещали, а не просто за еду работать. Вот и валил народ валом устраиваться на работу в «Новгородское товарищество», а выбранное правление разбиралось со всеми и на работу ставило.

До детинца гостей провели задними дворами, чтобы миновать толпу на центральной улице городища. Но шум всё равно до нас доносился, так что Рёгнвальд и его вои периодически хватались за рукояти мечей.

Но, видя спокойное шествие впереди себя группы встречающих, свеи успокаивались. Правда, ровно до того момента, как опять кто-то с той стороны улицы не начинал орать. За очередь на право быть впереди всех кандидатов бились до крови.

Я обернулся на очередном оре и успокаивающе помахал свеям рукой.

— Не обращайте внимания. Это люд новгородский на новую службу хочет попасть. Вот и орут почём зря.

— Что за служба такая?

— Лес пилить.

Ярл удивлённо посмотрел на меня.

— Завтра как отдохнёте — всё и покажу, — усмехнулся я. — А пока прошу за стол, отобедаем чем Бог послал.

Зайдя в горницу, все дружно перекрестились. Не все свеи приняли христианство, до сих пор отстаивая веру предков, но в числе сопровождающих ярла Рёгнвальда все были христиане.

Пир в честь прибытия дорогих гостей устроили с уже давно отрепетированным размахом. Мне такой же делали, когда я только прибыл в Новгород. По числу приглашённых гостей только в этот раз сильно отличалось: мало их было. Заняты все именитые роды ныне были в городе сильно. Так чего людей от дел отрывать? А попировать с гостями я и сам могу.

Ингигерда периодически бросала на меня заинтересованные взгляды. Да и я поглядывал на неё с неменьшим интересом. Политика политикой, но мне с ней всё же детей делать.

После нескольких заздравных чарок все навалились на еду, а я обернулся к сидевшему рядом Рёгнвальду и тихо, чтобы не тревожить своими разговорами остальных, поинтересовался:

— Я вижу, у тебя ещё сомнения какие-то остались, ярл.

— И их становится всё больше, князь, — кивнул гость. — Ивор Северянин в Альдейгьюборге мне показал твои камни и рассказал про амулеты. Я даже сразиться там с ним успел, чтобы убедиться, что твои защитные амулеты действительно так хороши. Но твоя волшба как-то не вяжется с образом христианина!

— Тебя так беспокоит вопрос моей веры?

— Не твоей веры, князь, а то, как на неё будут реагировать в Швеции. Тем более, если я открыто встану на твою сторону. Король Олаф — христианин, но ты, наверное, не знаешь, что ещё далеко не все свеи приняли новую веру. И этот процесс у нас идёт очень… болезненно.

— Как и у нас, — я пожал плечами. — Но мои знания о науке и структурах этого мира никак не противоречат христианскому учению, а, следовательно, и не осуждаются христианской церковью. Некоторые ваши волхвы и жрецы, кто поклоняется старым богам, тоже обладают схожими знаниями, только приписывают их конкретным богам. Я же не спорю о том, кто и откуда первым эти знания обрёл. Но этот мир работает по правилам, которые я просто знаю немного лучше остальных.

— Волхв-христианин! — ярл задумчиво повертел волос в бороде. — Это может сработать.

Он тоже слегка наклонил голову и перешёл на шёпот:

— Ивор мне так и не рассказал, как он смог повалить почти половину моих людей в сон на пристани. Отговаривался только каким-то твоим «словом». Ты этим словом воинство Святополка одолел и поляков побил?

— Не колись, Илюха! — тихо прошептала в голове Ника и опять захихикала.

— Я не дрался со Святополком, — отрицательно помотал я головой. — Да и Болеслава побил не я, а мои вои. Да ты же видел мою сотницу Елену. Она там была.

— Красивая девка, — кивнул Рёгнвальд и улыбнулся. — Двоим моим парням руки сломала, а третьего пришлось потом полдня в сознание приводить. Но я не в обиде. Да и парни просто в восторге были. Сами ведь напросились.

— Ну вот. А у меня во Вручии таких полный детинец. Так что… — я опять пожал плечами.

— Значит, не скажешь, — согласился сам с собой ярл. — Ну и правильно. Я свои тайны тоже никому не рассказываю. Но мне надо знать, какая за тобой стоит сила. Когда я вернусь обратно без сестры, то врагов у меня и в Швеции, и в Норвегии станет ещё больше. Оно того стоит?

Торговаться варяги умели хорошо. И ярл уже начал постепенно набивать цену.

Придётся всё-таки слегка добавить маслица в этот тлеющий скандинавский уголёк.

— Весь путь из варяг в греки через реки и волоки скоро будут контролировать князья из союза княжеств Руси. Товары из Византии и Азии пойдут потоком, потому что это станет безопасно и вполне доступно. Мы поставим на всём пути специальные станции, которые вскоре станут городками, где караваны смогут найти и постой, и помощь. У нас у самих найдётся, чем с ними торговать, но чем больше будет товаров — тем лучше для всех. И у Швеции в этом немалый интерес. Ходить Северным морем через пролив Каттегат и делиться с Кнудом половиной товаров вам точно не выгодно. Да и небезопасно это.

— А печенеги?

Я ухмыльнулся.

— Договоримся. На лодьи с моим стягом уже с лета никто не нападает. А зимой я поеду к ним на большой сход.

— Один или с войском? — ярл тоже усмехнулся.

— С женой.

Улыбка как-то быстро у него пропала, и он посмотрел на сидящую с другой стороны стола ничего не подозревающую Ингигерду.

— Ты так уверен в своих силах?

— Всё в руках Божьих! — я опять перекрестился.

Но выражение моего лица, видимо, и убедило его окончательно. Всё-таки как полный отморозок я не выглядел. И тащить молодую жену к печенегам я бы не стал, если бы не был полностью в себе уверен. Я хоть это вслух и не произнёс, но посыл был понятен.

…

В разгар пира я выкроил момент и подсел к принцессе. Пора уже и по делу поговорить. Наедине меня с ней Юрген всё равно пока не оставит — не по понятиям это. Так что придётся тут при всех беседу вести. Но как только я оказался на скамье рядом с Ингигердой, вокруг нас сразу же образовалось пустое пространство. Уши греть над нашей беседой идиотов не было. Ярл Амундсон стрельнул глазами в Рёгнвальда, и тот понятливо встал и пошёл в другой угол стола, чтобы выпить там вместе с посадником.

Принцесса все эти манёвры считала сходу и, когда я примостился рядышком, только усмехнулась и положила себе в рот кусок рыбного пирога, который начала методично перемалывать зубками.

Ну раз я сам подсел, то и разговор мне начинать.

— Не люб я тебе? — шёпотом спросил я.

Она дожевала, видимо собираясь с мыслями, и стрельнула в меня глазами.

— А с чего ты взял, что это имеет какое-то значение? Отец мне приказал, я не могу его ослушаться.

А сама смотрит так, будто только что такую смешную шутку сказала, что весь стол сейчас рухнет со смеху.

— Поэтому ты меня отравить хотела, коли не придусь тебе по сердцу?

Усмешка в её глазах тут же пропала, и она побледнела. В тёплом свете моих светильников лицо у неё стало белее мела.

— Откуда ты это знаешь? Юрген…?

— Ярл тут ни при чём, — я покачал головой и посмотрел на амулет у неё на шее. А потом опять перевёл взгляд на неё. — Когда-то меня уже пытались убить отравленными кинжалами. Хороший был яд. От него раньше никто не выживал.

— И как ты выжил? — с трудом проговорила она.

У неё на виске появилась капля пота и медленно, оставляя за собой влажный след, скатилась к подбородку. Это она меня так боится?

— Если честно, с трудом. Будто родился заново.

Я вспомнил тот эпизод, когда Елена чуть действительно не отправила меня на перерождение. Пришлось тогда запускать алгоритм восстановления базовых настроек организма.

— Это было неприятно.

— Ты убил того, кто пытался…?

— Нет, что ты! — я усмехнулся. — Она сейчас плывёт в Уппсалу вместе с Ивором Северянином.

— Елена? — у принцессы глаза округлились, и на щеках наконец-то появился румянец. — Она пыталась тебя убить?

— Так бывает, — я пожал плечами. — Когда люди плохо знают друг друга, они могут по-разному смотреть на одни и те же вещи. Она хотела лишить меня жизни, а мне самому моя жизнь дорога. Вот мы тогда и сошлись в споре за мою жизнь. Потом мы пообщались подольше, и мне удалось её переубедить.

— В постели? — похоже, ревность к сопернице быстро восстановила её душевное состояние, и она вновь готова была идти в бой.

Я посмотрел ей в глаза и кивнул. Юлить не стал.

— Она решила, что я достойный.

— Она так решила? Сама?

— Ты же видела, как она ломала руки воинам твоего брата на круге в Ладоге? И это был просто дружеский поединок! — я усмехнулся.

Ника мне пересказала этот эпизод, но сама Елена предпочла даже не упоминать его в разговорах со мной по амулету. Настолько две сломанные руки и отправленный в глубокий нокаут свей были для неё незначительным происшествием, что в упоминании смысла не было.

— Да… — Ингигерда задумчиво смотрела на светильник на стене. — Она сильная воительница. Ты бы вряд ли силой с такой справился. И меня тебе силой тоже не взять. Если тебя не отравить, то я сама уйду.

— Самоубийство — смертный грех! — покачал я головой. — Ты ведь христианка!

Она не смотрела на меня, но сильно покраснела. Вот ведь у женщин как: то бледнеют до синевы, то тут же краснеют как свёкла.

— Ну, если прям так уж не люб я тебе, то неволить не буду. Отпущу тебя обратно с братом.

— За норвега идти? — она фыркнула.

— А чем плох жених? Старше меня, уже король. Да и со свеями проблем у отца не будет. Слово он своё перед ними сдержит. Может, Олаф Харальдсон тебе люб будет.

Она со страхом посмотрела на меня, но я даже не улыбнулся. Тем более, что я вовсе не шутил.

…

…

Алёша размашисто грёб вёслами, обгоняя на изгибах реки все попутные лодки и лодьи. Народ косился на странного лодочника. Парень сидел спиной к носу и при этом умудрялся на такой скорости не врезаться ни в проплывающие коряги, ни в другие речные суда. И в изгибы реки вписывался с таким мастерством, что все, кто видел, только свистели от восхищения. Будто затылком глядел.

…

…

В дом к Никите он вошёл легко, будто и не махал вёслами, не останавливаясь последние четыре дня. Я, едва увидев его на пороге, чуть в обморок не упал.

— Ника, ты бы ему хоть рубаху смочила. Он же будто только что из бани вышел, не воняет даже.

— Извини, торопилась.

От остановившегося Алёши разом пахнуло потом. Стоящие рядом гридни слегка пошатнулись, но выстояли. Им не привыкать.

— Здрав будь, княже! Из Вручия камни привёз и заготовки для пил. Куда сгружать прикажешь?

Дальше уже Ника играла как народный артист, с чувством и расстановкой.

Я кивнул Никите, чтобы принял груз, и махнул рукой Добрыне. Заготовки для пил сразу же надо открыто отнести в дом «Новгородского товарищества». Там в амбаре я из них инструменты сделаю, и уже оттуда они на лесопилку пойдут. Чтобы всё было прозрачно и понятно. Соглядатаев тут полно, кто начнёт вопросы лишние задавать. А так всё понятно: из древлянского княжества князю пилы те привезли. Не просто так князь людей туда-сюда гоняет.

— Ну что? — поинтересовался я у Ники. — Как быстро сумеешь генератор построить?

— За пару лет точно успею.

— Ника? Ты ведь так пошутила сейчас?

— Нет, конечно. А я разве не сказала сразу?

— Ну, твои слова «простой онтогенератор» наводили на мысли о паре часов, но точно не лет же.

— Ну, это же не МПД с нуля строить. Там пару тысяч лет ушло бы.

— Не смешно ведь, правда!

— Илюха, в масштабах вечности это даже не срок. Я постараюсь, конечно, побыстрее, но точно не раньше полутора лет. Нужны ещё редкие элементы, а за ними придётся Алёшу отправлять. Синтезировать их с моим уровнем ядра не получится. Можно разобрать один из МПД, тогда дело заметно быстрее пойдёт. Но у тебя пока только один дистрибьютор рабочий тут, в Перыни. Вряд ли стоит его разбирать, он пока единственный резерв у тебя. Надо другие терминалы вскрыть.

— А тот, который в Уппсале, не подойдёт?

— Понятия не имею. Может, он там тоже закрыт, как и во Вручии. Это тут тебе повезло просто, что протокол аварийного выхода сработал частично.

— Значит, надо всё-таки искать терминалы.

— А ты не планировал? Мы же вроде договорились уже об этом.

— Планировал. Но не сразу же сейчас. Тут вон дела какие завертелись с этим прогрессорством.

— Ну так ты ими пока и занимайся. А если получится Елене МПД в Уппсале подключить к сети, то можно будет и остальными заняться. Но лучше не затягивать. Уровень потребления энергии структур сильно растёт с твоими артефактами и амулетами. А ты ведь с ними останавливаться не собираешься. И алтари запускать для пополнения запасов энергии через жертвоприношения тоже не хочешь.

— Ой, не начинай опять!

— Илюха! Преобразование энергии смерти в энергию структур является вполне эффективным способом восполнения. Изначально энергия смерти уходит в логос-ядро реальности, а оттуда уже возвращается как распределённая по системе энергия структур. Круговорот и закон сохранения энергии. Но логос-ядро сейчас закапсулировано. То есть энергия смерти уходит в него, но обратно не возвращается. Так чего впустую ей пропадать? Вполне рабочий вариант!

— И чего ты предлагаешь?

— Хорошо, что христиане, в отличие от язычников, трупы хоронят. В сам момент смерти энергии, конечно, гораздо больше. Но дней сорок ещё сохраняется по убывающей, пока полностью не уходит в логос. Можно поставить небольшие приёмники-алтари на кладбищах, чтобы остаточные колебания собирать.

— Меня проклянут! Скажут, что я так души умерших пытаюсь закабалить.

— А мы никому не скажем! Они ведь сейчас кресты над могилками ставят тоже не просто так. Через них быстрее идёт отток энергии. Но люди почему-то не считают это плохим.

Мысли немного начали путаться. Не хватало мне ещё влезать в конфликт с церковниками. Как всё не вовремя! Но если дело обстоит так, как говорит Ника, то растрачивать плохо восстановимый ресурс действительно будет глупо. В конце концов, люди умирают. А впитанная ими за всю жизнь энергия уходит сейчас в никуда. Пока я не восстановил работу логос-ядра, это вполне действенный источник пополнения энергии. Как бы я ни относился к этому с моральной точки зрения. Ведь ещё неизвестно, получится ли у меня когда-нибудь это ядро восстановить!

— Там работы-то всего ничего. К передаточному камню добавить пару модулей преобразователей — и всё, — продолжала нашёптывать мне в голове ИИ-шная искусительница. — Никто и не заметит. Главное — радиус захвата выставить километра на два. Тут пока самих кладбищ мало ещё. Но лишние крохи энергии не помешают!

— А потом что? Предложишь все смерти в городах, где стоят терминалы, фиксировать автоматически через аппаратные артефакты?

Блин!

— Ника!!!

— А я чё? Ты сам это придумал!

— Не ври мне! Ты ведь к этому меня и подводила⁈

Помолчали. Я от обиды на неё, за то, что манипулировала моим сознанием. А она, видимо, для закрепления успеха.

— Ты ведь точно так можешь? — наконец проговорил я.

— Могу. В радиусе около пяти километров от терминала.

— Делай.

— Чё, правда?

— Это логично и допустимо, если я сам не являюсь причиной их смерти.

— Вот за что люблю тебя, Илюх, так за рациональный склад ума!

— Манипуляторша! Не делай так больше!

— Принято!

Но где-то в голове я услышал слабый отголосок её хихиканья. Или показалось?

…

Лесопилку ставили с размахом на берегу Ильмень-озера, недалеко от верфей Константина Добрынича. Так и брёвна к ней сплавлять было проще по реке Мсте из богатых сосновыми борами лесов к востоку от Новгорода. Да и места там было полно и для временных бараков для рабочих, и амбаров для сушки готовых пиломатериалов.

Погода уже шептала о скорой зиме, поэтому делали всё на скорую руку, но вполне добротно. Заодно и новые пилы испытали в деле. На эту стройку я свеев и пригласил на следующий день.

К лесопилке мы отплыли на трёх лодьях после утренней трапезы, когда солнце уже поднялось над серой водой Ильменя, но греть ещё и не думало. Ветер с озера тянул холодом, по траве на берегу местами лежал белёсый иней. Зато свеи оживились.

Ингигерда плыла со мной на первой лодье, закутанная в тёплую бобровую шубу. Не от холода, всё-таки на лодье работал уже привычный ей горюч-камень. Просто принцессе полагалось быть в богатых мехах. И папенька Олаф ей с собой несколько таких шуб прислал. А вид у неё был такой, будто она решила заранее ничему не удивляться. Вся погружённая в свои принцессьи мысли…

— Ты очень доволен собой, князь, — заметила она мою улыбку, покосившись на меня.

— Я? — удивился я. — Да что ты⁈ Я скромен, тих и богобоязненен.

Ника в голове тут же ехидно хмыкнула.

— Ты знаешь, что, когда врёшь, ты улыбаешься, — сказала Ингигерда.

— Если это так заметно, то мне надо больше тренироваться, — с серьёзным видом ответил я.

Она фыркнула, но уголки губ всё же дрогнули.

Рёгнвальд стоял чуть впереди на носу лодьи и внимательно осматривал берег. Свеи держались настороженно, но уже без вчерашнего напряжения.

Мы сошли на берег на небольшой пристани и сразу окунулись в странную атмосферу смеси деревянного зодчества и конвейерного производства древесины.

Лесопилку поставили в удачном месте. Берег тут был пологий, с удобным подходом для лодок и плотов. Чуть выше уже торчали свежие срубы быстро возведённых за седмицу бараков и амбаров, временная кузня, длинная, пока открытая площадка для распиловки и широкий настил, по которому брёвна можно было катить прямо к пилам. А ещё дальше, под навесом, лежали готовые доски, прежде чем их отнесут на укладку в сушильный амбар, где уже стояли мои горюч-камни, доводя температуру сушки до оптимальной по всей площади помещения.

Народу нагнали почти полтысячи человек буквально за пять дней. И всё завертелось под пристальным контролем моих парней, которые ещё во Вручии прошли эту школу на моих лесопилках. У меня изначально была идея через алгоритмы с объёмными сенсорами и датчиками движения поставить Нику на контроль всех участков производства, но пока как-то руки не дошли. Парни справлялись и так. Кнутом и пряником для мужиков служили суровые взгляды дружинников.

Брёвна вытаскивали из воды длинными баграми и с берега подвозили на волокушах, сразу раскладывая по толщине. Никита уже успел поставить десятников, и каждый отвечал за свой кусок дела. Одни очищали брёвна от сучьев, другие подтаскивали их к станинам, третьи принимали готовые доски, четвёртые сортировали, пятые укладывали в ровные штабеля с прокладками для просушки.

Новгородцы, конечно, всё равно орали. Витиевато да с матерком. Но орали уже по делу.

— Толстое сюда! Сказано ж тебе, дубина берестяная, толстое сюда!

— Кривое в сторону! Широкую на широкую!

— Не толкайся, песий сын! Ногу отдавил!

Я остановился и с удовольствием посмотрел на этот рабочий бедлам.

— Это и есть твоя служба? — спросил Рёгнвальд.

— Это ещё не служба, — ответил я. — Это пока народ учится не мешать друг другу работать.

— А обычно мешают?

— Обычно каждый считает себя самым умным.

Рёгнвальд кивнул так, будто я только что произнёс великую и печальную истину о природе человека.

— У нас так же.

— У всех так же, — вздохнул я.

Мы остановились недалеко от группы рабочих. Заметив меня и свеев, они начали коситься, но работу не бросали. Добрыня, стоявший у главной площадки, рявкнул так, что даже вороны с ближних деревьев взлетели:

— На князя пасти не разевать! Руки от дела оторвал — деньга мимо прошла!

Вот это было правильно. Человечество всегда нуждалось в понятной мотивации.

Ингигерда приподняла бровь.

— Им правда платят за сделанное?

— Да.

— Не за день?

— За день тоже, если работа такая, где счёт трудно вести. Но тут большую часть работ можно считать.

Мы подошли к первой станине. На ней лежало длинное сосновое бревно, зажатое деревянными упорами. Над ним в раме стояла рунная пила с едва заметной для «видящих» рунной вязью на металлической спинке. Два рабочих держались по сторонам, направляли раму и следили, чтобы бревно не повело. Основную работу делал рунный камень, закреплённый в нижней части механизма.

…

…

Пила пошла вниз плавно, без рывка. Дерево сперва пискнуло, потом стало тихо. Никакой стружки. Руны резали ткань древесины на молекулярном уровне. Быстро и абсолютно беззвучно. Рёгнвальд рядом со мной смотрел во все глаза. Потом тихо выругался, но, судя по тону, это было не ругательство, а слова изумления.

Один из его воинов подошёл ближе, присел и потрогал свежий распил пальцами. Потом посмотрел на свою ладонь, будто ожидал увидеть кровь.

— Она режет сама, — тихо сказал он.

— Не сама, — поправил я. — Человек всё равно нужен. Вот если этот дурень зазевается, — я махнул в сторону мужика, который вместо того, чтобы смотреть за готовой доской, вздумал пялиться на Ингигерду, — пилу перекосит, может криво отрезать. Но человека не разрежет. Там специальная защита стоит от дураков.

Рабочий, которого я назвал дурнем, обиженно сопнул, но промолчал. Потому что спорить с князем, когда князь ещё и платит деньгой, это не смелость, а ранняя форма самоубийства.

Ингигерда подошла ближе. Глаза у неё уже не были насмешливыми. Она смотрела на пилу внимательно, настороженно и с пониманием, что перед ней не просто диковинка. В глазах моей невесты явственно блеснули деньги. Не дура девка, сразу смекнула, что к чему.

— Сколько таких пил ты можешь сделать? — спросила она.

— А вот это правильный вопрос, — одобрительно сказал я. — Пока немного. Но для начала хватит. Потом будет больше.

Зачем мне сразу плодить много конкурентов и резко рушить цены на пиломатериалы? Но я так не сказал, конечно. Пусть думают, что дело в сложности изготовления.

— Насколько больше?

Я едва не рассмеялся, но удержался. Жадность присуща и простым мужикам, и шведским принцессам.

Рёгнвальд обошёл станину кругом, потом посмотрел на штабеля ровных досок, которые готовили для переноски в сушилку.

— Для кораблей?

— Для всего. Когда доска дешёвая и ровная, люди начинают строить иначе. Быстрее и лучше.

— И такие пилы ты можешь поставить в Швеции? — спросил он вроде бы небрежно.

Вот оно. Рыба сама прыгнула на берег и теперь делает вид, что просто воздухом подышать вышла.

— Поставим, — сказал я так же небрежно. — Только не сразу.

— Почему?

— Потому что для начала нам нужен крепкий взаимовыгодный мир со Швецией. А лучше союз. Но многое ещё может измениться.

Я краем глаза наблюдал за Ингигердой, которая при этих словах слегка вздрогнула и повела плечами. Наш вчерашний разговор мы так и не завершили. И вполне могло сложиться так, что от свадьбы мне придётся отказаться. Она, конечно, и красива, и умна, но надо ли мне укрощать слишком строптивую невесту, которая вбила себе в голову суицидальные мысли на случай гипотетического бытового и сексуального насилия с моей стороны?

Она пока молчала. Но и я присматривался.

Прошли дальше, где уже вели погрузку готовых и полностью сухих досок на подводы и лодьи.

— За трое суток? — свеи, казалось, были удивлены даже больше, чем когда смотрели на работу рунной пилы. — И полностью сухие? И ровные? Но как такое возможно?

В сушильном амбаре показал им горюч-камень. В довольно большом помещении он выдавал оптимальную температуру, а алгоритмы климат-контроля делали рассчитанную Никой влажность, одновременно обеспечивая циркуляцию воздуха.

— Ивор говорил, что украсть их невозможно, — Рёгнвальд задумчиво провёл рукой над горюч-камнем, не касаясь его.

— Почему? Можно и украсть, — я пожал плечами. — Ну, попробовать украсть точно никто не запрещает. Бери, неси.

Ярл с удивлением уставился на меня.

Я приподнял одну бровь и усмехнулся.

— Попробуешь сам? Или одному из своих воев прикажи.

Пауза длилась меньше пары секунд, когда ярл замотал головой из стороны в сторону и погрозил мне пальцем.

— Мне мои воины ещё нужны. Да и сам я особо желанием не горю дёргать норн за нитки.

Я одобрительно кивнул.

— А если кто-то попробует сжечь тут всё? — всё-таки не сдавался свей.

— Попробуешь? — опять усмехнулся я.

— Не надо, брат, — вдруг вступилась Ингигерда. — Тут даже в кузне дыма нет. Неспроста это всё.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее. Вот ведь. Рёгнвальд сразу пытался прикинуть, как бы всё это силой взять, а она уже оценила варианты так быстро.

Она отвела взгляд первой.

Константин Добрынич, как только увидел нас, поспешил навстречу, сияя лицом человека, которому дали игрушку, способную изменить всю его жизнь.

— Княже! — поклонился он. — Первые дубовые доски к моим верфям уже отправили. Ровные, сухие, любо-дорого глядеть. Всё лично проверил, а Панас записал, как ты и говорил.

Я кивнул и посмотрел на заметно притихших свеев.

Ингигерда что-то тихо выговаривала внимательно слушавшему её братцу.

Ника мне слегка усилила звук с их амулетов.

— Ты же понимаешь, какое это сокровище? — уловил я.

— А ты понимаешь, что теперь всё зависит только от тебя? — шипел в ответ ярл.

Я подошёл к ним, и Рёгнвальд сразу притих и отошёл подальше, давая мне возможность поговорить с невестой. При этом он бросил на неё многозначительный и почти умоляющий взгляд.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему отец не хотел отдавать тебя кому попало. Тебя слушают свеи. Или это только брата касается?

Она не смутилась. Только чуть прищурилась.

— Не только. Но ты сам не хочешь отпускать меня к норвегу.

— Я честно предлагал.

— Не ври. Ты предлагал так, чтобы я сама отказалась от такого предложения. Знал ведь, что не уеду я никуда от тебя. Умный ты.

— Ну вот, а говорила, что не люб я тебе, — я усмехнулся.

— Не радуйся раньше времени, князь. Умный муж ещё не значит желанный муж.

— Зато даёт надежду дожить до того дня, когда станет желанным.

Она наконец-то сама рассмеялась. Негромко, но уже по-настоящему. Рёгнвальд это услышал и обернулся. Посмотрел на сестру, потом на меня, потом опять на лесопилку. И выражение лица у него стало расчётливым.

Я подошёл к нему сам.

Рёгнвальд посмотрел мне в глаза и кивнул.

— Мне нужно вернуться с большой пользой для короля и для людей, которые меня поддержат. А для этого мне нужны товары и условия торговли, которых нет у датчан и норвегов.

— Будут.

— Мне нужен безопасный и удобный путь, по которому эти товары пойдут через Альдейгьюборг и Сигтуну.

— Будет.

— Мне нужны твои пилы и горюч-камни.

— Пилы сразу не дам, — сказал я. — Камни тем более. Но мастеров ваших учить начнём.

— А потом? — спросил он.

— Потом в Альдейгьюборге Юрген поставит совместный торговый двор. Отсюда ты будешь получать весь товар. Прибыль делим по уговору. Король Олаф получает пошлину при ввозе товаров в Швецию, ты получаешь силу в своей земле, я получаю безопасный северный выход в Варяжское море и возможность торговать с вами. Все довольны, кроме Кнуда, датчан, норвегов и тех, кто не успеет вовремя вложиться в наше дело.

— А Ингигерда? — тихо спросил он.

Я посмотрел на неё. Она стояла чуть в стороне, делая вид, что рассматривает сушильный амбар. Но по напряжённой спине было видно: слышит каждое слово.

— А Ингигерда будет моей женой, если сама согласится.

Рёгнвальд долго молчал. Потом протянул мне руку.

— Это уже уговор, князь.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

…

…

Ингигерда подошла ближе.

— А меня спросить не забыли?

Рёгнвальд смутился. Вот прямо настоящий ярл, воин, мореход, вдруг смутился под взглядом младшей сестры.

— Мы как раз решили, что ты сама всё скажешь, — произнёс я.

— Хорошо, — она посмотрела на лесопилку, потом на рабочих, потом на горюч-камень в открытом амбаре. — Тогда я хочу посмотреть ещё раз, как считают плату рабочим.

Рёгнвальд моргнул.

— Тебя только это интересует?

— А что? — Ингигерда холодно посмотрела на него. — В Швеции женщины не умеют считать, сушить доски и следить, чтобы мужи не украли половину?

Судя по лицу ярла, он хотел сказать что-то резкое. Но вовремя понял, что говорит не только с сестрой, но и с возможной будущей княгиней, за спиной которой уже почти стоят рунные пилы, тёплые бараки и очень странный молодой муж.

— Умеют, — буркнул он.

— Вот и хорошо, — сказала она и повернулась ко мне. — Покажешь, князь?

Я поклонился.

— С радостью.

Ника в голове довольно протянула:

— Кажется, эта девочка тебе ещё весь твой Союз пересчитает вместо меня.

Я посмотрел на Ингигерду, которая уже направилась к мальчишке с дощечкой, ставившему тонким стилом на воске отметки по количеству выходящих из пилорамы досок.

И почему-то почудилось, что сейчас она наденет белые шёлковые перчатки и начнёт пылинки на этих досках считать. Ревизорро, блин!

…

Вечером, вернувшись к себе в спальню в доме Ивора, я устало плюхнулся на кровать и, раскинув руки, просто лежал. Дум было много, и, честно говоря, я уже начал в них путаться. Возможно, всему виной было то, что к вполне рациональным мыслям, которые выдавал мой системный тренированный мозг, теперь прибавились сильные эмоции.

Ингигерда была умна. Наверное, можно было бы сравнить её по способности к логическому и рациональному мышлению с моей тёткой Мстиславой. Та тоже выдавала иногда такие умозаключения, что даже Ника у меня в голове присвистывала от удивления. Но это впечатление тётка всё же производила на фоне не особо грамотных, хотя и часто от природы хитрых соплеменников. Всё-таки выживать в условиях местного разгула права сильного — это надо быть или сильно живучим, или хитрым.

Но в принцессе удивительным образом сложилось всё. Она была красива, умна, с хорошими манерами и выглядела… Она шикарно выглядела. И пахло от неё так… Блин.

— Запал на неё? — хмыкнула Ника.

— С чего бы? — я попытался закрыть часть мозга, которая в тот момент мысленно раздевала Ингигерду. Но от Ники не так-то просто было укрыться.

— Запал, — констатировала она. — Она тоже.

— Откуда знаешь? Опять молитвы подслушивала?

— Ой! Да там и так всё понятно.

— Подслушивала, — констатировал уже я.

— Ну, а хоть бы и так, то что? Мне никто это не запрещал.

— Значит, женюсь.

— Да и пожалуйста! Елена уже тоже смирилась с ролью наложницы.

— Какой наложницы? — я даже привстал на локтях. — Я про гарем шутил вообще-то!

— В каждой шутке есть доля шутки! — изрекла моя шиза прописную истину. — А тебе, как князю, никто не запретит. Даже митрополит отвернётся в сторону.

Я опять упал головой на подушку и прикрыл глаза.

— Не. Я так не смогу. Ленка, конечно, в постели хороша. Но я на неё в первую очередь как на соратницу смотрю. А постель так, в качестве удобного и приятного досуга. А с Ингигердой всё по-другому.

— Любовь зла…! — хихикнула Ника.

— Ой! Давай без этих твоих подколок. А может, это и правда любовь? Много ты понимаешь?

— Ну… — я прям почувствовал, как она улыбается.

— Блин. Извини. Всё время забываю, сколько тебе лет.

— Да уж, база данных по человеческим эмоциям и их природе у меня очень обширная. Могу даже формулу любви тебе выдать. Там не очень сложный коктейль из аминокислот и витаминов.

— Любовное зелье? — я усмехнулся. А потом вдруг понял, что она вовсе не шутит. — Думаешь, всё дело в химии тела? Не, ну нафиг! Пусть лучше всё естественным путём идёт.

— Ну, ты же понимаешь, что в идеальном союзе двух человек кто-то всё равно должен доминировать и направлять. У женщин заложено от природы в инстинктах следовать за сильным мужчиной. А если он при этом ещё и умный — то это вообще джекпот! Там такие гормоны играть начинают… Ух!

— И что? Я ей не подхожу?

— Это у тебя комплекс неполноценности программиста-задрота вдруг включился?

— Очень смешно!

Мы вместе немного посмеялись.

— Ладно, женюсь, — утвердительно подумал я. — Что там у нас сегодня за вести с полей?

…

…

Ника ежедневно вечером делала мне отчёты в формате коротких аудиоспектаклей по проблемным вопросам в княжестве. Некоторые из них были даже забавными, но по остальным приходилось регулярно вмешиваться и принимать ответственные решения.

Вот что бывает, когда прогрессорство начинает работать слишком быстро. Я уже понял, что нельзя управлять целым княжеством вручную, да ещё и на удалёнке. Стоило мне несколько месяцев в своём княжестве Древлянском не появляться, как там начался разброд и шатание.

Сигурд держал дружину во Вручии, а Драговир организовывал полицейскую работу в городищах княжества. Но система была ещё сырая и требовала дополнительных кадров. Нужна нормальная бюрократия, учёт, школа приказчиков и единые правила. Закон, в конце концов. И главное — никакой демократии!

Ежедневные переговоры по амулетам с моими людьми в Киеве и Вручии вошли уже в привычку. Они давали краткий отчёт за день и получали от меня указания по работе, или принимали поздравления и награды. Или трандюли. Чтобы не дёргать их в течение дня по каждой мелочи, Ника копила материалы до вечера, когда я уже и вываливал на них всё.

Основная проблема была в том, что я не разрешал Нике самостоятельно принимать решения о наказаниях за разные безобразия, которые творил малограмотный, а зачастую и весьма дикий лесной народ.

Наказывать людей за преступления, которые они только собираются совершить, это было как-то неправильно. А если уже совершили — то там надо всё-таки, чтобы действовал закон и порядок. А не просто «княжеское» наказание, сродни божественному правосудию.

Алёша, ещё будучи во Вручии, успел подготовить два десятка наиболее смышлёных бойцов для проведения дальнейшего обучения дружины. Я поставил их десятниками, и теперь хотя бы с точки зрения военной подготовки кадров у меня в княжестве всё было более-менее в порядке.

Чего нельзя было сказать про остальные направления развития.

Сельское хозяйство сильно поднялось в тех деревнях, где я успел поставить камни с климат-контролем, и там овощи собирали уже третий раз за год. В остальных же местах до сих пор ставили пасеки по новой технологии с ульями вместо бортей и занимались охотой. Пушнину добывали тут после выпадения снега, когда зверь успевал сменить мех на зимнюю шубку. С моими амулетами-манками рыбу и дичь добывали в большом количестве. А промышленная революция, которую я устроил, открыв лесопилки и каменоломни с применением моих рунных пил, привела к массовому оттоку населения из собирательства и огородничества в ремесленничество.

Но нужны были школы. Я прям сильно жалел, что у меня нет хотя бы сотни синтов типа Алёши, которые могли бы стать высококлассными учителями и следить за развитием княжества в моё отсутствие. Ника с их управлением справилась бы. Наверное. Но приходилось пока действовать по старинке.

Во Вручии я открыл церковно-приходскую школу, где отец Прокоп взялся учить детишек работников моих лесопилок. Их родители обеспечивали пропитание семейству только работой на моих производствах, огородов в городке у них не было, и дети оставались предоставленными сами себе. Поэтому в основное время я ввёл наставничество на тех же лесопилках и каменоломнях, а по понедельникам, средам и пятницам священник в моей новой каменной церкви учил их читать и писать. Этот опыт за пару месяцев дал очень неплохой результат. И я рассчитывал вскоре передать его в остальные городки княжества.

Да уж, Вручий сильно разросся. Трофеи последних битв резко повысили благосостояние почти всех гридней княжьей дружины. Да и новым воинам из числа варягов, прибывшим на службу к князю Илие уже после победы над Болеславом, тоже перепало прилично. Да я ещё влил неплохо так в экономику региона с продажи артефактов и поставил почти во всех городках свои лесопилки и камнерезные мастерские.

Денег у народа стало больше, пришлых людей стало много. И в основном из-за того, что из соседнего Туровского княжества, оставшегося недавно без князя, народ как-то резко повалил за сытой жизнью ко мне. За всеми уследить сперва было почти нереально. Но потом я ввёл обязательную регистрацию жителей.

В людской конторе во Вручии принимали мигрантов целыми днями, регистрируя их в большой книге и ставя на них звуковые метки специальным амулетом. Я думал, что, как похолодает, народу поубавится, но поток новых людей к зиме, похоже, так и не прекратится. А вместе с ними появились воровство, споры за участки под строительство, пьянство и первые конфликты между старыми древлянами и новыми служилыми. Под шумок некоторые из пришлых людишек решили пограбить мои деревушки, но как-то быстро все такие герои закончились. Наводить порядок в княжестве пришлось хоть и недолго, но с огоньком. В прямом смысле. Воевода Драговир по моему приказу с такими особо не церемонился.

…

…

После того как всех жителей начали «чипировать», раскрывать преступления стало достаточно просто. Ника следила, не влезая напрямую в процесс наказания нерадивых граждан. «Слово и дело» работало как пароль при необходимости привлечения сил правопорядка, которыми рулил Драговир. И народ этим активно пользовался, зная, что разбор будет всегда быстрым, честным и беспристрастным. Я сам следил за каждым таким случаем и давал ценные указания Драговиру напрямую. Естественно, сбором улик и подготовкой доказательной базы для меня занималась Ника. «Большой брат» с её теперешним уровнем восстановления ядра мог контролировать всех людей через звуковые метки и объёмные сканеры в моих амулетах и домашних артефактах. И фактически она следила почти за всеми жителями Вручия и Новгорода через аппаратные артефакты в терминалах архитекторов. Осечек не было. Но вот держать на постоянном контроле людей, чтобы предотвращать совершаемые ими плохие действия… — это попахивало антиутопией Оруэлла. И отдавать ей карательную функцию я не торопился. Народ должен был привыкнуть к работе моих полицейских и при этом не чувствовать постоянного дамоклова меча над своей головой.

От этих мыслей меня отвлёк переговорный амулет, завибрировавший внезапно на груди.

— Драговир? — я по-прежнему лежал расслабленно на кровати и задумчиво разглядывал потолок. — Ты ведь про школу и попа поговорить хочешь?

— Церковь в Искоростени только наполовину готова, княже, — судя по голосу, воевода даже не выказал никакого удивления моей осведомлённости о цели его звонка. — Но священник нужен уже сейчас, чтобы начинать паству собирать. Прокоп еле справляется во Вручии. Народишко-то всё прибывает. Церковь к такому большому количеству прихожан не готова.

— Знаю, — вздохнул я. — В деревнях часовни ставить надо. Небольшие, в которых службу будут вести приходящие священники и только по праздникам. Это немного разгрузит центральную церковь. По попам я с митрополитом уже говорил. Да и отсюда, из Новгорода, есть десяток послушников у отца Иоакима, которые рвутся в бой окормлять древлянскую паству. Если им каждому там готовый дом с подворьем сразу пообещать.

— Скажу Тимофею, — принял задачу воевода.

— Да, — вспомнил я, — кстати, про Тимофея…

…

Этим утром Драговир заявился к посаднику Тимофею по прозвищу Жито с новостями, которые запустили в дальнейшем целую цепочку событий.

Новость была такая: по зимнику из Новгорода скоро стоило ожидать князя с невестой и свадьбу для них готовить.

— То есть как? — Тимофей даже жевать кашу перестал и стукнул ложкой о глиняную миску. — У нас во Вручии? Не в Киеве?

— Ну, хочешь — сам у него спроси, коли не веришь, — и Драговир протянул ему свой амулет.

Посадник замахал на него руками.

— Окстись, воевода! Верю я тебе. Но как-то неожиданно. Думали ведь, что в Киеве свадьбу играть князь будет. Там и митрополит… и князь Ярослав. Свят-свят…! — он перекрестился на красный угол. — Это ж получается, они все сюда нагрянут? Беда!

— Нагрянут, — кивнул хорват, оглаживая бороду. — И с ними ещё народу тьма.

— Беда, — опять повторил посадник и покачал головой.

Оба прекрасно понимали, что хлопот им теперь только прибавится.

— Это ещё не всё, — Драговир потянулся за яблоком на столе посадника и бесцеремонно его откусил. — После свадьбы князь поедет к кагану Эржипу в гости. Через Киев, само собой. Для него Ваньша там уже новую зимнюю карету сделал на полозьях. Чтобы ехать по зимнику с молодой женой. И с собой только Остромира возьмёт с тремя десятками гридней. Но собрать поезд надо как следует.

— Ой, беда! — снова пролепетал Тимофей.

Он подцепил кашу ложкой и опять начал есть. Беда бедой, а завтрак по расписанию!

Дверь открылась без стука, и в горницу ввалился Сигурд.

— Слыхали уже? — он снял шапку у двери, перекрестился на красный угол и уселся на скамью рядом с Драговиром.

— Ты об чём? — прошамкал посадник с набитым ртом и стрельнул глазами в Драговира. — Неужто ещё какая напасть?

— На западную заставу вышел караван от князя Болеслава. Говорят, везут подарок князю Илие и мирный уговор.

Драговир смачно хрустнул яблоком, и оба собеседника удивлённо уставились на него.

— Что?

— Ты уже знал?

— Подумаешь, караван. Тут у нас каждый день караванов по десять с разных сторон прибывает. А теперь, как прознают, что князь свадьбу тут будет играть, так и ещё больше набегут.

— Свадьбу? — для Сигурда, похоже, это тоже было новостью.

— Да вечером вчера говорил с князем по поводу школы в Искоростени, а он вдруг вспомнил, что решил-таки жениться на шведской принцессе и приедет во Вручий свадьбу играть. Приказал предупредить всех.

— Решился-таки! — Сигурд перекрестился. — Ой, беда!

— Я так и сказал, — снова прошамкал губами Тимофей, доедая остаток каши.

— И когда? — Сигурд сделал суровое лицо.

— Перед Рождеством Христовым, четырнадцатого студня.

— А отсюда они на Рождество в Киев поедут?

— Да. А оттуда сразу к кагану Эржипу в гости. Шастун ему приглашение привёз.

— Прямо с молодой женой? Ой, беда! — опять перекрестился Сигурд.

В этот раз все повторили крестное знамение вслед за ним.

…

Никодим ехал в обозе, который польский князь Болеслав направил в Древлянское княжество с дарами для князя Илии. После того как волхв получил вороном сообщение от Горемысла о смене отношения волхвов к молодому Святославичу, ему стоило больших трудов убедить больного польского князя на такой ход.

И вот теперь, проехав мимо очередного древлянского поста на тракте, он сидел в телеге и разговаривал с одним из купцов, который направлялся тоже во Вручий из небольшого польского Люблина.

— А кафтаны видал на них какие? — делился немолодой купец с Никодимом, уже зная, что дорога свела его с людьми князя Болеслава. — Красные да с крестом двойным. Говорят, золотые нити на десятниках-то у них.

Он значительно покрутил глазами.

— Богато нынче стало у древлян. Да и в Киеве, говорят, торг в этом году знатный был.

— Так чего ж ты едешь сейчас, когда большой осенний торг уже закончился? — как бы из вежливости поинтересовался волхв.

— Это в Киеве закончился, — тихо ответил купец. — А во Вручии самый торг начнётся скоро. Там доски делают прямые и ровные. Мне месяц назад сосед привёз на продажу десяток таких. Я таких ровных досок и не видел никогда. У нас в Люблине есть мастер один, который сундуки делает. Так он у меня их чуть не с руками оторвал. Я сам-три сделал буквально за полдня. Вот теперь еду закупаться.

— И ты мне так просто об этом говоришь? — удивился волхв.

Делать три цены на товаре за полдня было не просто нереально. Это выглядело слишком фантастически, когда для подобного уровня рентабельности торговли некоторые купцы рисковали месяцами, перевозя товары через моря и реки. А тут, можно сказать, в одной седмице пути от места жительства купца можно было затариться редким товаром, который потом продать и сам-пять. И при этом не подвергая караван никакой опасности. Все ведь уже знали, что с лета все тракты, которые вели в Древлянское княжество, были абсолютно безопасны. Если только медведь какой дурной из лесу выскочит. А разбойников тут уже месяцев пять никто не видал.

— Так тайны в том и нет никакой. Скоро уж и так все узнают. Тут ведь главное — кто первый успеет. Говорят, молодой князь Илия заключает долгие уговоры с купцами, кто у него товар возить будет. Только деньгу вперёд половину берёт. А при таком барыше можно и заранее деньгу отдать. Сказывают, ни разу ещё княжьи люди никого не обманули.

— Так уж и ни разу? — ухмыльнулся Никодим.

Сказки про честных княжьих мытарей да посадников — это один из любимых народных анекдотов.

— Ты крещёный? — поинтересовался купец, прищурив взгляд на иконостас из амулетов на груди у волхва.

— А то! — Никодим порылся в связке и выудил оттуда нательный крест. — А чё?

— Тогда, вот те крест, — зашептал купец и перекрестился, — а я сам слыхал, как гридни князя Илии говорили на том посту, что за князем сам Христос стоит и грешников, кои его волю не блюдут, карает нещадно. Стоит кому из древлян, якобы, сказать волшебные слова, то и заступники из княжьих гридней тут же его находят. А обидчик, коли и правда виноват, падает и спит, пока за ним не придут и на суд не отведут. Но только если вдруг поклёп какой или лжу голимую против кого нести вздумал, то тут уж сам держись. Князь суров, но справедлив. Оттого и мытари, и посадники у него честные все.

— Так ведь брехня это, небось? — опять ухмыльнулся волхв.

— Может, и брехня, — вздохнул купец. — Но верить в это хочется. Вот и посмотрим, как до Вручия доедем.

А Никодим спрятал обратно под рубаху нательный крест, снятый им давно с какого-то убитого ляха, и мысленно согласился с Горемыслом: с этим древлянским князем надо дружить.

…

Два драккара прошли вверх по реке Фюрис до самого порта в Эстра Арос. Дальше путь лежал по суше. От места высадки к святилищу и королевской резиденции вела дорога через Фюрисвеллир — обширную болотистую равнину. Сама Уппсала представляла собой впечатляющий комплекс с тремя огромными «Королевскими курганами», видимыми издалека. Святилище и королевская резиденция располагались на возвышенности — Уппсальской гряде, и, чтобы попасть к ним, нужно было пройти по этой монументальной, насыщенной историей и священным значением земле.

Ивор Северянин не был тут почти три десятка зим. Это место так и осталось в его памяти наполненным кровью и криками его братьев по оружию, и никакого священного трепета от возвращения на родину он не испытывал. Их отряд ушёл тогда, умывшись кровью и оставив за собой трупы почти половины воинов. Но Ивор ни разу в жизни не пожалел, что они тогда ушли в Гардарику служить князю Володимиру.

— Плохие воспоминания? — Елена сочувственно посмотрела на его иссечённое морщинами и старыми шрамами лицо. — Тут остались твои враги?

— Нет, — Ивор покачал головой. — Все мои враги уже в Вальхалле. Мне некому тут мстить. Да и обо мне прошлом тут вряд ли кто вспомнит. Но я напомню о себе.

Драккары ярла Амундсона тут знали хорошо, поэтому никаких вопросов со стоянкой судов в порту не возникло. Небойша быстро договорился о продаже им десятка лошадей и нескольких повозок через одного из воинов ярла Юргена Амундсона, которых тот послал в Швецию вместе со своими кораблями. Незнание шведского языка хорвата не смущало. Амулет-толмач у него на шее чётко делал своё дело, а отсутствие собственного словарного запаса шведских слов он подкреплял игрой мускулами и подзатыльниками для особо нерасторопных работников порта. Спорить с огромным неразговорчивым хорватом никто не желал.

Уже через пару часов после прибытия три десятка воинов в красных кафтанах отправились дальше. Местные удивлённо разглядывали не по погоде одетых гридней и странную деву-воительницу, которая ехала на лошади во главе. Начало зимы в этом году было ветреным. Третий день дул сильный ветер с моря, и ночью уже успел выпасть первый снег. А этот отряд даже меховых плащей не имел.

И все с сочувствием смотрели им вслед. Если в Уппсале им не продадут тёплую одежду, то бедолаги скоро просто окоченеют от холода.

Только сами бедолаги почему-то не ёжились от промозглого ветра и даже не торопили лошадей. Шли и ехали ровно, будто сырой ветер, мелкий снег и промёрзшая жижа под ногами были им привычны. Красные кафтаны с вышитым на них византийским крестом на груди на серо-белой равнине бросались в глаза издалека. Местные этот знак, конечно, не знали. Но по тому, как эти воины держались в строю, как молча и без суеты оглядывали встречных, было понятно, что это не купеческая охрана и не шайка наёмников. Это чьи-то княжьи люди. А княжеских людей лучше лишний раз не задевать.

По сторонам от дороги тянулись луга, голые и слегка припорошённые первым снегом. Под копытами лошадей и колёсами трёх повозок громко чавкала земля. Лошади фыркали, недовольно мотали головами и осторожно ступали по брёвнам, уложенным на дороге на самых топких местах.

То и дело попадались низкие дворы с крышами, покрытыми дёрном, будто землянки. Из отверстий в кровлях тянулся дым. Кое-где у низких изгородей стояли мелкие мохнатые коровы и овцы, похожие на грязные серые комья шерсти. Женщины в шерстяных накидках выходили к дороге, прикрывая лица от ветра, а дети лезли вперёд, чтобы лучше рассмотреть чужаков. Один мальчишка, совсем ещё сопливый, ткнул пальцем в Небойшу и громко сказал что-то про тролля, переодетого в человека.

Небойша услышал перевод через амулет, повернул к мальчишке огромное добродушное лицо, широко улыбнулся и подмигнул.

Мальчишка пискнул и свалился на спину, не успев выдернуть ногу из грязи.

…

…

Воины Илии сдержанно загоготали. Сам Небойша только почесал затылок и обиженно пробурчал:

— Чего он? Я ж ласково.

— Не все люди готовы к твоей ласковой улыбке, — сухо заметил Ивор, ехавший рядом с ним на лошади. — Некоторые и помереть могут со страху.

Елена усмехнулась, но ничего не сказала. Она держалась прямо, одной рукой придерживая повод, другой держа руку на рукояти меча. Синего сияния вокруг неё сейчас не было, и всё равно свеи удивлённо смотрели на неё не меньше, чем на красные кафтаны княжьих гридней. Чужая красивая дева-воительница была здесь не невозможным чудом, но всё-таки редкостью.

Скоро впереди поднялись курганы.

Сначала они показались просто тёмными округлыми холмами над равниной. Потом, по мере приближения, стали расти, превращаясь в три огромные насыпи над землёй. Снег лёг на них неровными белыми полосами, задержавшись в траве и на подветренных склонах.

Ивор невольно придержал коня.

Он помнил эти курганы другими. Летними. Зелёными. Полными народа. Помнил рёв рогов, запах жареного мяса, пьяные крики, споры у костров, звон оружия и хрип умирающего отца, которому, смеясь, наступили на горло. Помнил, как он, ещё молодой, стоял тогда с мечом в руке, не понимая, почему свои ярлы стали им вдруг врагами и почему дорога на восток кажется единственным путём, где ещё можно выжить ему и его братьям.

Теперь всё было тише. Но от этой тишины легче не становилось.

— Это они? — спросила Елена.

— Они, — ответил Ивор. — Королевские курганы. Некоторые волхвы говорят, что тут в глубине лежат древние конунги. Другие утверждают, что здесь похоронены дети богов.

— А ты во что веришь?

Ивор криво усмехнулся.

— Я христианин.

…

…

За курганами земля поднималась к скалистой гряде. Дорога стала суше и твёрже. Здесь уже чаще попадались люди короля: вооружённые дружинники в шерстяных плащах, с круглыми щитами за спиной, с копьями и топорами. Они стояли у дороги не случайно. Весть о чужом посольстве, прибывшем по реке, давно ушла вперёд, и теперь Уппсала смотрела на гостей десятками настороженных глаз.

Святилище было видно издалека. Высокие деревянные стены. Резные столбы. Крыши, почерневшие от дождей и дыма. Деревянные драконьи головы на коньках. Узоры, где змеи переплетались с птицами и волками.

Рядом росли старые деревья, голые сейчас, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. На некоторых висели полоски ткани, обрывки шкур, пучки конского волоса и мелкие косточки, привязанные сыромятными ремешками. В стороне темнел жертвенный пруд, уже слегка прихваченный у берега тонким льдом. Возле него возились двое служителей, сметая снег с камней и поправляя чаши.

Елена смотрела туда внимательно, но без видимого страха. Её вообще трудно было чем-то напугать после того, как она привыкла видеть то, чего обычные люди не замечали. Зато Небойша, проезжая мимо деревьев с костями на ветках, тихо перекрестился по-своему, почти незаметно, пряча жест за движением руки.

Ивор это заметил.

— Боишься старых богов свеев?

— Нет, — буркнул хорват. — Я их не знаю. А с теми, кого не знаю, стараюсь без нужды не ссориться.

— Мудро, — признал Ивор. — Для десятника ты иногда подозрительно умён.

— Я всегда умён, — обиделся Небойша. — Просто редко показываю. Чтобы людей не пугать.

А потом хорват выдал вообще нечто:

— Большие воины должны быть свирепыми и тупыми. Так страшнее, и будет проще побеждать в битвах. Мне так мама с детства говорила.

— Так вот в кого ты умом вышел? — Елена улыбнулась.

— Ага, а красотой в папу, — кивнул здоровяк.

Тут уже заулыбались все вокруг. Рассказы о том, что его папой был горный великан, уже давно ходили в дружине как анекдот. Не даром же прозвище «Горыныч» к нему так и прилипло.

Королевская резиденция стояла чуть дальше, на удобном месте, откуда хорошо просматривались и равнина, и дорога, и курганы. Это был комплекс строений из нескольких длинных домов за частоколом, с конюшнями, амбарами, навесами для телег и саней, большим земляным двором, вытоптанным до каменной твёрдости. Здание с главным «южным» залом выделялось размерами и резными столбами у входа. Над дверями висели щиты, старые рога, связки копий и потемневшие бронзовые украшения. Под навесом у стены лежали дрова, рядом двое рабов кололи поленья, а женщина с красным от холода лицом несла в дом тяжёлое ведро, из которого поднимался пар.

Где-то за домами визжала свинья. У коновязи ругались двое слуг, пытаясь удержать упрямого жеребца. На крыльце главного дома стояли воины в добротных плащах и кольчугах, и по тому, как они положили руки на рукояти мечей, было видно, что гостей они встречают не как друзей, но и не как врагов. Пока не как врагов. Всё-таки убежавшая вперёд информация о приезде посольства из Гардарики делала своё дело.

Их красные кафтаны произвели именно тот эффект, на который Ивор и рассчитывал. Свеи разглядывали герб на стяге, который держал в руке прапорщик Норвик, тот же герб на груди воинов, их одинаковые пояса, оружие, сапоги, спокойные лица. Для северян это было непривычно. Дружина у каждого местного ярла выглядела по-своему: кто побогаче, кто победнее. А здесь стояли три десятка людей, одетых одинаково и чётко, без лишних слов, выполняющих приказы девы-воительницы. Даже Небойша, при всей своей жутковатой огромности, был не вожаком этой шайки, а десятником. То есть подчинённым человеком. Если ей подчиняется такой гигант, то что же это за страшная баба такая?

Навстречу вышел высокий седобородый человек в синем шерстяном плаще с серебряной застёжкой. Судя по цепи на груди и по тому, как расступились перед ним воины, он был не простым дружинником.

— Кто идёт к дому короля? — спросил он, глядя сперва на Ивора, потом на Елену и только после этого на Небойшу.

Ивор спешился неторопливо не с той стороны лошади, поставив первой на землю левую деревянную ногу. Нога отозвалась привычной тупой болью в обрубке, но он не показал виду. Поправил плащ, положил ладонь на рукоять меча и ответил на языке, которым давно активно не пользовался.

— Ивор Северянин, человек Илии Святославича, князя Древлянского. Со мной Елена, посланница князя, и тридцать воинов его дружины под рукой десятника Небойши. Мы пришли с миром и словом князя.

Седобородый прищурился.

— Северянин? Ты свей? Чей сын?

Ивор грустно улыбнулся.

— Был сыном Торстейна с северных шхер. Потом стал человеком князя Володимира Новгородского. Теперь подельник его внука Илии.

Седобородый долго смотрел на него, и в этом взгляде постепенно проступало узнавание.

— Ивор Торстейнсон ушёл на восток после резни у старых причалов тридцать зим назад, — медленно произнёс он. — Говорили, сгинул в Гардарике.

— Многие тогда сгинули, — спокойно сказал Ивор. — Я нет.

— Вижу.

Седобородый перевёл взгляд на Елену.

— А эта дева-воительница и правда говорит от имени князя?

Елена спешилась сама, не дожидаясь помощи. Поправила на плече дорожную сумку с бумагами от Илии и прямо посмотрела на свея. Без вызова, но и без робости.

— Князь доверяет мне своё слово, — сказала она по-русски. — А кто не желает слушать меня, тот может слушать Ивора. Смысл от этого не изменится.

Старик её понял и без толмача. Как и один из стоящих у входа молодых дружинников, который фыркнул после её слов. Небойша повернул к нему голову. Просто повернул. Даже не нахмурился.

Парень кашлянул и внезапно заинтересовался снегом под ногами.

Седобородый заметил это, но ругать своего воина не стал. Только уголок рта у него едва дрогнул.

— Королю о вас доложат. Оружие в зал не вносить. Сдайте мечи.

— Наши мечи останутся при нас, — спокойно сказал Ивор, прекрасно зная местные обычаи.

— Таков обычай дома короля, — попытался нажать старик.

— А таков обычай князя Илии: его послы не ходят без защиты.

Седобородый снова посмотрел на красные кафтаны, на герб, на Небойшу, на Елену и, наконец, на самого Ивора. Он был стар, но не глуп.

— Пятеро могут войти с вами, — сказал он после паузы. — Остальных проводят в гостевой дом. Там им дадут еду и место под крышей. Если не станут искать ссоры.

— Мы никогда не ищем ссоры, — тихо подал голос Небойша по-хорватски. Его никто из свеев на этот раз не понял, но он, похоже, говорил это больше для своих. — Она сама нас обычно находит, когда кто-то плохо себя ведёт.

Ивор вздохнул.

— Десятник князя хотел сказать, — проговорил он по-шведски, — что мы принимаем гостеприимство дома короля Олафа.

Елена тихо рассмеялась, пряча улыбку в ладони.

Седобородый покачал головой и сделал рукой приглашающий жест в сторону дверей в «южный» зал королевской резиденции.

Ивор обернулся на Небойшу и коротко кивнул: работаем по утверждённому князем Илиёй сценарию.

Четверо парней подхватили с повозок два сундука и понесли их вслед за вышагивающим впереди со стягом в руках Норвиком. Остальные отправились вслед за подошедшим слугой в дальний гостевой дом. Там их ждали обещанные привратником еда и напитки.

Прежде чем войти внутрь, Ивор ещё раз обернулся и бросил взгляд на курганы за частоколом. Казалось, древние мёртвые конунги тоже смотрят на него и не могут понять, зачем вернулся Торстейнсон, когда-то ушедший на восток с окровавленным мечом и убитый горем от потери родных. Но Ивор не собирался им ничего объяснять.

Он узнал этого старика, хотя тот им даже не представился. Нильс Логерсон, который когда-то наступил на горло его отца, скорее всего, теперь будет ждать удара. Но Ивор давно уже христианин. Он пришёл не искать мести за смерть отца и братьев и не просить прощения. Та жизнь осталась далеко в прошлом. Он пришёл с княжьим словом, с гербом и с людьми, которых свеи точно запомнят.

Хотя взгляд привратника, брошенный им на Северянина, обещал проблемы для их посольства. Похоже, князь и в этом был прав. Легко не будет.

…

…

Нескольких дней, проведённых свеями в Новгороде, хватило на то, чтобы мы с Рёгнвальдом окончательно утвердили схему будущего сотрудничества. Убедившись в моих серьёзных намерениях и способности эти намерения воплотить в жизнь, он решил рвануть обратно в Уппсалу, чтобы сразу же и начать их воплощать.

Море было уже почти зимним и неспокойным. Пройти по нему на лёгких драккарах было можно. Но риск всё же был. Выйти из Ладоги они успеют точно. Льда на реках ещё не было, и он успевал выйти в море и даже дойти до шведского побережья. Но вот река Фюрис, мелкие протоки, заливы и подходы к Эстра Аросу ближе к зиме вполне могли стать проблемными из-за льда. А уже в середине зимы драккары по Фюрису и в мелких прибрежных водах без расчистки пути или волока могли уже не пройти.

А ледоколов тут ещё не было.

А если топить лёд впереди драккара направленным пучком тепла от горюч-камня? Тогда придётся не только впереди, но и по бокам это делать, чтобы был размах для вёсел.

Настроить алгоритмы на выделение тепла сегментарно было достаточно просто. Вокруг кораблика будет просто создаваться кокон из плотного теплового воздействия, на границах которого должна быть температура для быстрого превращения льда в воду, а внутри — комфортная для гребцов и пассажиров.

Ника быстро пересчитала промт по заданным параметрам и выставила нужные руны в режим работы горюч-камня во льдах. Но потом внесла рационализаторское предложение:

— Но ведь сильные порывы ветра могут драккар о стенки ледяного канала разбить. А если по границам кокона ещё давление атмосферное регулировать? Убирать эффект хаотичного перемещения воздуха и заставить его дуть только вперёд, в парус⁈

— Если под парусом по нему идти, то да, — я задумчиво потёр подбородок, на котором опять уже появилась щетина.

Надо уже бриться прекращать. У солидного князя борода должна быть. Это тут и для женщин привлекательнее. Вон как на меня Ингигерда снисходительно, как на молодого, смотрела поначалу. А потому что без бороды!

Как-то раньше я не задумывался совсем про мореходство. Для перемещения по рекам, с их извилистыми руслами, где надо постоянно лавировать и уклоняться от разных поваленных в воду коряг, быстрое перемещение под парусом было проблематичным. А в море совсем другие условия. Если только не шторм и волной не накроет полностью. Но на Балтике вроде такие сильные шторма редкость. Во всяком случае, переждать непогоду на берегу при каботажном плавании вполне возможно. А в остальное время, когда волна не такая сильная, моя придумка вполне может сработать.

Слегка переработав климатический модуль, я уже через час подарил будущему родственнику новый вариант морского горюч-камня.

Когда я показал его Рёгнвальду, тот впал в ступор на несколько минут.

Потом по Ильмень-озеру с ним на лодье покатались немного, вызвав у него и всей шведской делегации почти катарсис. Лодья шла под парусом легко, при этом именно в ту сторону, куда правил кормщик, крутя рулевое весло. И то, куда при этом дул ветер вовне лодьи, было не важно.

Я сделал не просто новый климатический модуль, это была такая вундервафля для морских переходов, за которую все свеи, датчане, норвеги и другие морские народы будут готовы душу продать кому угодно.

И василевс в Константинополе получит дополнительный повод меня убить. Особенно, когда узнает, что я могу убрать в алгоритме фильтр по типу льда, и кокон станет обращать в пепел всё в радиусе пяти метров от корабля. И вряд ли у меня получится отговориться тем, что при этом камень будет жрать прорву энергии структур, и надолго его не хватит. Мои-то кораблики будут запитаны через передаточные камни с основным сетевым контуром, как я уже сделал с защитными модулями моих домов. Но на продажу, само-собой, пойдут те, которые будут автономно работать до года. Хорошего понемножку!

…

Рёгнвальд лично стоял у рулевого весла на лодье, которая шла вниз по Волхов-реке в сторону Альдейгьюборга. Шли ходко, на парусе. Морской камень, который ему подарил князь Илия, приводил в дикий неописуемый восторг бывалого морехода и всю его дружину. Илия сделал ярла хозяином камня и показал, как управлять силой и направлением ветра, дувшего в парус. И теперь ярл просто упивался скоростью, закладывая крутые виражи на редких изгибах реки.

Один этот камень стоил всех его усилий и волнений. Он делал его не просто одним из ярлов шведского короля Олафа — он будет первым после короля. И все другие ярлы будут ему завидовать! А воевать против него никто и не посмеет. С таким союзником, как Илия Древлянский, его вес на тинге будет неоспоримым.

Уже к вечеру они вышли к причалу, где их ждали два его драккара. Один из корабликов придётся оставить тут. Он просто не угонится на вёслах за тем, на котором ярл Рёгнвальд будет управляться со своим морским камнем.

Утром следующего дня с половиной своей дружины он отплыл на драккаре в сторону варяжского моря.

…

Ингигерда проводила брата в обратную дорогу домой со странным чувством потери, которая вовсе её не расстраивала. Взамен она ощущала нечто большее. Вряд ли она скоро вновь увидит и брата, и отца, но предвкушение новых чудес заставляло её думать больше о будущем, чем о прошлом.

Илия, этот безусый и безбородый юноша, которого она изначально не могла воспринимать как взрослого мужчину и к которому отнеслась с лёгким пренебрежением, смог её сильно удивить. А затем это удивление переросло в стойкий неподдельный интерес с её стороны.

Сперва эти его волшебные камни, которые он послал ей в подарок, виделись ей какими-то драгоценными диковинками. Молодой князь где-то купил или захватил их в битве, чтобы потом преподнести отцу и ей и поразить своей щедростью и мнимым богатством. Потом оказалось, что таких камней у него много. Прям очень много. Но даже не они делали его таким богатым и влиятельным.

Защитные амулеты поразили не только её, но и брата, и всех воинов его дружины.

Когда в Альдейгьюборге кто-то из воинов попытался в шутку задеть Елену, она сломала руки двоим и третьего отправила в глубокий сон. А ведь это были не самые слабые воины брата. Потом Ивор Северянин рассказал им, что защитные амулеты князя не только защищают владельца от любого оружия, но и заставляют противника практически ослепнуть. Силуэт своего хозяина амулет просто размывает в воздухе, отводя глаза сопернику.

После этой демонстрации принцесса посмотрела на амулет у себя на шее с ещё большим интересом. На что он ещё способен?

Потом были пилы. Они резали огромные стволы, как будто даже не замечая сопротивления древесины. Даже самые твёрдые дубы разделялись на тонкие доски за один проход. И так ровно и бесшумно, что стоящие вокруг свеи рты поразевали. Да и она чуть было не вышла из образа холодной и рассудительной девы, выпучив глаза от удивления.

А потом он подарил Рёгнвальду морской камень.

Ингигерда пыталась по выражению лица Илии в тот момент понять, понимает ли сам молодой князь, что он дарит её брату? Ведь это был не просто камень, который греет, светит или играет тебе приятную музыку. Он перевешивал любые сокровища, которые когда-либо завоёвывал её народ, грабя и подчиняя себе более слабые народы в Европе. Он может вести корабль в любую сторону и с немыслимой скоростью! И даже сквозь лёд!

У неё у самой голова закружилась от осознания перспектив такого дара. А на брата было страшно смотреть. Даже если до этого Рёгнвальд ещё питал какие-то сомнения относительно уговора с этим Илиёй, то после демонстрации на озере он был просто раздавлен и ошеломлён. И если бы сейчас ему сказали отречься от всех богов, и старых, и нового, и подписать с Илиёй уговор кровью — он бы сделал это не раздумывая. И все воины его дружины сделали бы это вслед за ним.

Да и сама Ингигерда теперь понимала, что возвращение брата в Уппсалу будет не просто безопасным. Это будет удар по всем тем, кто мог ещё сомневаться в Христовой вере. Ибо князь чётко дал понять, что сам только с истинной верой во Христа сей дар преподносит ярлу Рёгнвальду.

А после этого был молебен в церкви Иоакима и Анны в Новгороде и вид множества паломников, преклоняющих колени у чудотворной иконы, которую Илия подарил настоятелю. Это окончательно расставило все точки в сомнениях принцессы относительно дара волшбы её будущего мужа.

Ведь только так она теперь его мысленно и называла.

…

Олаф встречал гостей в южном зале, сидя в деревянном кресле на высоком постаменте. Изображение тронного зала какого-то римского императора в старой книге дало почву для местных строителей. И вот теперь он возвышался над всеми посетителями зала, глядя на них сверху вниз.

— Король Олаф! — гости низко поклонились.

Гридни позади них поставили на пол сундуки и тоже согнулись в поклоне. Один знаменосец остался стоять, высоко подняв голову. Под стягом своего князя склонять голову ему было невместно.

Олаф с интересом рассматривал гостей. После отправки дочери с ярлом Юргеном в Гардарику он никак не ожидал такого скорого прибытия оттуда посольства.

— Ивор Северянин, Елена Восьмая и Небойша Горыныч, — представил всех Ивор. — С посольством и дарами от Илии Святославича, князя Древлянского.

— Ингигерда в порядке? — задал первый вопрос король.

— Всё хорошо, — Ивор опять поклонился. — Князь Илия принял её с почётом в Новгороде, и скоро уже они отправятся к нему во Вручий. День свадьбы уже назначен.

— Хорошие новости, — кивнул Олаф. — Но я не ждал вестей от будущего зятя раньше весны. С чем вы пожаловали?

— Князь Илия в качестве дара от великого князя киевского Ярослава Володимировича получает Альдейгьюборг со всеми прилегающими землями. И он просит тебя, король Олаф, принять в дар образцы товаров, которыми будет торговать в своей земле. И делает тебе предложение от своего имени и от имени князя Ярослава Киевского и князя Брячислава Полоцкого о вступлении в Союз княжеств Руси на правах почётного члена и торгового подельника.

Елена сделала шаг вперёд и протянула зажатый в руке свиток в сторону короля.

Ей навстречу шагнул тот самый седобородый старик и принял бумаги. После чего повернулся к королю и передал ему полученный свиток. Церемониал. Не спускаться же королю со своего пьедестала за каждой поданной гостями бумажкой.

Олаф развернул послание. Латынь в это время была уделом избранных. Но христианский король ей владел в достаточной степени, чтобы разобрать смысл написанного.

— Тут сказано, что князь христианин, но терпелив к вере тех, кто ведёт с ним честный торг.

Король мельком бросил взгляд на сидящих у правой стены зала на длинной скамье старейшин свейских родов.

Те при этих словах слегка зашевелились, переглядываясь между собой.

— Князь Илия верит, что путь к Богу у каждого свой, но рано или поздно все придут к нему. И только Бог решает, когда это произойдёт. А пока стоит смиренно принимать то, чем Господь наделил людей, и благодарить его за это.

При упоминании Господа Ивор перекрестился. Все гости сделали то же самое. Кроме Елены. И это не укрылось от удивлённого взгляда короля и всех свеев, сидящих в зале.

— Ты, дева-воительница, разве не христианка? — спросил король.

— Нет, — ответила она, прямо глядя в глаза Олафу. — Но это не мешает мне служить моему князю, заступнику христианской веры.

Ивор перевёл сказанные ей слова на шведский, и Олаф опять бросил взгляд на правую скамью.

При этом почему-то никто не обратил внимания, что свой вопрос король тоже задавал по-шведски, а гостья как-то его поняла. Хотя вопрос был простой, и слово «христианка», сказанное с вопросительной интонацией, было вполне понятно и без перевода.

Публичная демонстрация наличия среди представителей князя Илии человека с иной верой была сильным ходом. Учитывая, что на Елене был кафтан с вышитым византийским крестом на груди.

О чём тут же и поинтересовался король.

— Это герб князя Илии Древлянского, — перевёл ответ Елены Ивор. — И для меня это не символ христианской веры, а знак того, что я признаю его своим князем.

Это тоже была заранее заготовленная фраза. И она тоже произвела нужное впечатление.

После этого Олаф благожелательно кивнул и позволил поднести ему дары от будущего зятя.

Небойша посторонился, когда его парни вынесли вперёд два сундука с подарками.

Демонстрация работы чудесных камней тоже впечатлила свеев. Олаф с ними не делился ещё тем, что ему князь Илия подарил, когда через ярла Юргена дочь сватал. Так что этот эффект дополнительно наложился на странную смесь явной волшбы по старым канонам и новой христианской веры молодого князя.

Когда гул вопросов слегка поутих, Ивор ещё раз поклонился королю, всем видом показывая желание побеседовать наедине. И его намёк был понят.

— Гостям надо отдохнуть с дороги, а через час будет пир.

— Мой король! — вдруг подал голос один из старейшин. — А что стало с ярлом Рёгнвальдом Улафссоном? Он спешно отправился в Гардарику почти месяц назад. Может, гости знают про него?

— Ярл Рёгнвальд вместе с принцессой Ингигердой отправился в Новгород, — повернулся к нему Ивор, — чтобы выказать своё почтение будущему свойственнику.

— Это ложь, — шагнул вперёд длиннобородый старик в высокой шляпе. — Рёгнвальд бы никогда не отступил. Вы убили его⁈

Ну вот, началось!

Елена переглянулась с Ивором. Этот старик наверняка и есть тот самый Торгнир Торгнирсон, лагман тинга, приёмный отец Рёгнвальда, о котором их предупреждал Илия.

— Это не ложь! — спокойно проговорил Ивор, дождавшись, когда гул голосов наконец-то утихнет. — Я могу это доказать.

Никакого письма к приёмному отцу от ярла у них с собой не было. На момент их отплытия из Ладоги сам Рёгнвальд ещё не был до конца уверен в своём решении. Поэтому у них оставался только самый действенный способ убеждения.

— Но я могу показать доказательство только лично Торгниру Торгнирсону и королю Олафу.

Все уставились на короля, ожидая его вердикта. Злобный старик при этом сверлил его гневным взглядом больше других.

— Пойдём, — Олаф поднялся с кресла и махнул рукой.

Ивор и Торгнир вышли за ним в заднюю дверь, а в зале возникла напряжённая тишина. Воины у входа и у подиума держали руки на мечах, ожидая только приказа, но с тревогой глядя на покачивающего плечами улыбающегося хорвата. Если дело дойдёт до схватки — крови будет много.

…

Перед отправкой Ивора в Швецию Ника выдала мне довольно подробную карту интересов свейской знати этого времени, и фигура Торгнира Торгнирсона была там одной из ключевых. Лагман, законоговоритель на тинге в Уппсале, он был язычником до мозга костей. Волхв и ярый приверженец старых богов, он пошёл на сделку с норвежским королём Олафом исключительно из меркантильных соображений. Старик был далеко не фанатик и всегда трезво оценивал свой интерес. А интерес в заключении мира с норвегами у него был прямой.

С Олафом Шётконунгом у местной знати был простой уговор: молись кому хочешь, а к нам со своим Христом не лезь. Поэтому в святилище Уппсалы до сих пор приносили жертвы и проводили ритуалы по старым канонам.

В Норвегии же всё было иначе. Молодой король Олаф Харальдсон насаждал христианство мечом и большой кровью. И его нападки на свеев грозили перейти в полномасштабную войну с очень неоднозначным финалом. Поэтому мир с норвегами означал сохранение старых устоев в Швеции и достигнутого с таким трудом статус-кво со шведским Олафом.

И свадьба христианской принцессы с христианским монархом для местного языческого бомонда носила исключительно прагматичный характер, далёкий от самих взглядов на религию. Потому и на тинге Торгнир поддержал своего приёмного сына Рёгнвальда при голосовании за его вариант достижения скорого мира.

А тут вдруг Ивор ему заявляет, что вся их ловкая политическая комбинация накрылась… Ну, чем там обычно они у всех накрываются, когда в дело вступаю я со своим мнением о правде жизни?

Естественно, Ника и эту его реакцию просчитала быстрее меня. Я ещё только обдумывал вариант его вербовки, а она мне шесть штук смогла выдать за десять секунд. Начинался список вполне традиционно в духе моей шизы: убить. Потом шли пытки, прямое ментальное воздействие на область памяти, гипноз, как у некроконструкта, который приходил ко мне в Киеве. Далее шли менее травматичные варианты: нейро-лингвистическое программирование, вербальная демагогия, подкуп.

Думал, что она мне в конце предложит ещё танцевальный батл. Но, видимо, Ника решила, что я его могу с треском проиграть, поэтому оставила это на потом.

Остановились мы на симбиозе: демагогия и подкуп должны были вместе сыграть вполне достойно. Старик всё же вряд ли законченный псих и полный кретин. Да и Рёгнвальд о нём вполне неплохо отзывался.

Ивор вышел вслед за королём Олафом и Торгниром в небольшую горницу, закрыв за собой дверь, подошёл к стоявшим свеям почти вплотную и тихо заговорил:

— Мой князь сейчас будет говорить с вами сам. Он всё объяснит.

А затем в дело вступил я.

Шведским я не владел, но Ника вполне виртуозно выдала синхронный перевод моим голосом из переговорного амулета на шее у Северянина.

— Не удивляйтесь и не паникуйте, это действительно я, Илия Святославич. С Рёгнвальдом всё в порядке, он уже отплыл на драккаре из Альдейгьюборга и через пару дней будет у вас. Но мы можем поговорить с ним прямо сейчас. Рёгнвальд?

Трёхстороннюю конференцсвязь мы с Никой отработали только недавно, когда связывались с Вручием. Тогда Драговир был в Искоростене, и мы с Сигурдом устроили с ним вербальный тройничок. Вышло вполне неплохо. И вот теперь я делал то же самое уже с Рёгнвальдом. Его защитный амулет с переговорным модулем мы протестировали ещё в Новгороде.

— Князь Илия? — голос ярла был совсем не удивлённым. О том, что ему необходимо будет выйти на связь с его приёмным отцом, мы тоже заранее проговорили. И теперь он делал вид, что такой способ связи ему уже давно известен.

…

В отличие от короля Олафа и Торгнира.

Ивор с улыбкой смотрел на реакцию этих двоих на раздавшийся из его амулета сперва голос князя, который говорил на чистом шведском, а потом и голос ярла Рёгнвальда. И если про первого они просто могли не поверить, то не узнать голос последнего они не могли.

— Рёгнвальд? — волхв смотрел на амулет широко раскрытыми глазами.

…

За свою долгую жизнь Торгнир видел такой способ общения всего дважды. Первый раз, когда старый волхв Ангус посвящал его, тогда ещё молодого волхва, Одину. А второй раз, когда он сам сжигал тело старика Ангуса и становился великим волхвом Уппсалы. Оба раза с ним говорил сам Один. В круге красного света ему тогда послышалось: «На колени, смертный!» И оба раза после услышанного Торгнир падал без чувств.

В этот раз голос раздавался из небольшого амулета на шее у пришлого беглого свея, и никакого красного круга не было видно. Но Торгнир мог поклясться, что руны, которые он видел сейчас пляшущими над амулетом этого Ивора, были точно такими же, как тогда над алтарём. Вот только с ним сейчас говорил не Один, а его приёмный сын Рёгнвальд! Уж его-то голос он точно ни с кем не спутает!

…

Король Олаф пребывал в натуральном шоке. Причём даже не от услышанного и не от совершенно волшебного факта разговора на расстоянии. Он где-то в глубине души даже был готов к каким-то новым чудесам от будущего зятя. Его заставила ужаснуться реакция старого волхва Торгнира. Старик аж посинел от волнения. Казалось, он сейчас просто упадёт без чувств, чего король себе даже представить никогда не мог по отношению к лагману тинга. Торгнир всегда был непоколебим, как морской утёс. А тут вдруг стоит почти синий и что-то шепчет одними губами. Это было реально страшно!

…

— Торгнир, это я, Рёгнвальд! Ты меня слышишь?

— Рёгнвальд! Это правда ты? — старик нашёл всё-таки в себе силы разлепить губы.

— Я, можешь не сомневаться! — ярл рассмеялся. — Ты не поверишь, где я сейчас!

— Где? — прошептал старик, видимо решив, что приёмный сын уже пирует за одним столом с Одином в Вальхалле и сейчас передаст переговорный амулет самому одноглазому верховному богу для подтверждения своих слов.

— В море! Я в море! Мой драккар летит как стрела, рассекая волны! Парус полон ветра, и мои воины держатся за вёсла. Но не для того, чтобы грести! Ха-ха-ха! Они держатся, чтобы волна не сбросила их за борт. Ведь мы не плывём! Ха-ха! Мы просто летим над волнами!

Похоже, у ярла слегка искривило башню от наплыва эмоций под воздействием огромной дозы дофамина и эндорфина, плещущихся буквально литрами в его крови. Дорвался кот до сметаны! Мореходу дали порулить морской вундервафлей!

— Рёгнвальд? — это уже король Олаф вступил в разговор. — Ты плывёшь в Уппсалу?

— Так и есть! Ха-ха! Сегодня ещё заночуем на берегу, а завтра уже будем гнать до самого порта в Эстра Арос.

— Ингигерда с тобой? — опять подал голос Торгнир. Похоже, старик уже успел немного прийти в себя.

— Она осталась с князем Илиёй! Они уже даже дату свадьбы назначили перед самым Рождеством. Я везу с собой гораздо больше! — голос ярла наконец-то обрёл серьёзность. — Князь Илия предложил нам такое, о чём мы и мечтать не могли. Погодите, я руль передам Петерсу, чтобы говорить удобнее было. Петерс! Руль прими!

И после небольшой паузы вновь раздался его голос:

— Пока есть время, расскажу коротко, чтобы вы потом не сильно удивлялись. Хотя вы вряд ли поверите.

Потом он вспомнил, что его ещё и Ивор слушает.

— Хотя, Ивор, ты же им не только переговорный амулет показал? Защитные уже успел дать?

— Пока только у короля Олафа, — влез с ответом Северянин.

— Ну, значит, уже в два раза меньше объяснять надо будет. Короче…

…

Я даже не пытался вставить какие-то свои комментарии. Ярл чесал языком как по методичке. Всё-таки гормоны счастья у него в теле подняли ему не только общий тонус, но и хорошо так прокачали мозг. Мужик минут двадцать соловьём разливался, рассказывая про тот уговор, который мы с ним заключили.

— Значит, никакого притеснения от христиан? — уточнил напоследок уже вполне успокоившийся волхв.

— Да живите вы, как хотите, — тут уже всё-таки я влез. — Только без человеческих жертвоприношений. За это сильно обижусь. И обязательно вплоть до крайней меры.

— Погоди ты про жертвы! — вступил Олаф. — Ты про монеты расскажи!

Ну, понеслась!

…

Князь Станислав Смоленский был уже не тем человеком, которого помнил Корней. Он стал осторожнее.

— Идти открыто против Ярослава? После того как тот с помощью Илии Древлянского одолел войско польского князя Болеслава и убил Святополка⁈ Нет уж! Дураков нет!

— Так я ведь тебе не про то толкую! — покачал головой Корней. — Ярослав ныне на Илию сильно полагается. У мальца есть большая тяга к волшбе, а его в христианские заступники кличут. Натворит ведь делов по малолетству да сгинет. А кто потом останется с Ярославом? Думаешь, он без волшбы древлянской один справится со всеми? Там ведь и Мстислав уже губу на Киевский стол раскатал. Того и гляди на будущий год из своей Тмутаракани придёт с войском. Неужто ты ему Киев уступишь?

— Откуда про Мстислава знаешь?

— Земля слухами полнится! — волхв пожал плечами.

— А ещё, — ехидно заметил Станислав, — земля полнится слухами про Брячислава Полоцкого. Который ныне вернулся из Новгорода да в Полоцке своём лесопилку новую строит. Говорят, как у Илии во Вручии. Слыхал про такое?

— Не слыхал, — Корней, похоже, и правда был удивлён.

— А ещё говорят, у них с Ярославом и Илиёй союз. Так что не с руки мне сейчас в эту дрязгу лезть. Силы у нас даже не равные. Сожрут они меня и не подавятся. Им ведь Смоленск костью в горле на пути из варяг в греки. Думаю, на поклон к Ярославу идти надо. Иначе зажмут с трёх сторон.

— Погоди до весны, княже, — Корней пытался осмыслить новые вводные. — А там, может, и поменяется всё.

А мысли у него уже метались в голове, как зайцы в силках: если Брячислав в Новгороде с Илиёй договорился… А Борей как же тогда?

…

Сход был малым. Ярослав на него зазвал только митрополита, Мстиславу, своего воеводу Будыя и казначея Илии — Колывана.

Последний сперва заметно робел в присутствии столь знатных особ рядом. Но уже через несколько минут после того, как вник в их разговор, робость из него уже вся куда-то ушла. Глаза только сверкали, отражая мягкий свет светильников.

— Илия на Рождество собирается в Киеве уже быть. — Ярослав оглядел присутствующих. Все внимательно и молча внимали князю. Ждали или вопросов, или указаний. — Но перед этим во Вручии свадьбу играть будет. Отче, ты как? Сможешь во Вручий поехать?

Митрополит Феофилакт расправил плечи и степенно кивнул.

— Неможно такое событие оставить без моего пригляда. Отслужу. Заодно и посмотреть надо на церковь белокаменную, о которой уже не единожды слышал и от отца Прокопия, и от прихожан. Диво дивное, говорят. Так быстро, всего за одно лето, храм каменный возвести — это ли не чудо. Уже роспись ведут внутри. Там и обряд совершу, коли будет на то воля Божья.

Все присутствующие перекрестились.

— Тогда вместе поедем, — кивнул князь. — Мстислава, тебе уже колёса на карете на полозья поменяли?

— Так рано ещё, — пожала плечами княжья сестрица. — Я пока ещё катаюсь так. Как второй снег выпадет, так и поменяют. Колыван вон говорит, у Ваньши его всё готово давно. За день справится.

Все посмотрели на казначея князя Илии. Тот только кивнул, подтверждая.

— Ну, значит, загодя через месяц и отправимся. Будый, ты на городе остаёшься, пока меня не будет.

— Будет исполнено, княже.

— Но я вас всех сюда не только за этим позвал. — Ярослав слегка нахмурился, показывая, что разговор будет серьёзным. — После Рождества собираем мы с Илиёй и Брячиславом большой сход князей. Здесь, в Киеве. Будем объявлять о Союзе княжеств Руси. Дело серьёзное, гостей будет много. Всем братьям и сёстрам уже завтра разошлю приглашения, чтобы они на Рождество в Киев приехали. Кто-то может и засомневается или побоится удел оставлять, но ныне нас не так много осталось. Я в Киеве, Судислав в Пскове, Станислав в Смоленске, Мстислав в Тмутаракани, Брячислав в Полоцке и Илия во Вручии. Туров и Ладогу я отдаю Илии по уговору. Только от Повизда с Волыни известий давно уже нет. Мыслю я, что Святополк и до него дотянулся, как и до остальных, убиенных им. Сёстры Предслава и Мстислава тоже приглашены, — князь кивнул сестре. — Добронега мала ещё, так что пока пусть в куклы свои играет.

Мстислава улыбнулась. Добронега-Мария, младшая сестра, поздний ребёнок князя Володимира, была жуткой непоседой, которая пыталась сунуть свой нос во всё, до чего могла дотянуться. Мамки за ней еле успевали по всему двору носиться.

— Так что, при самом благоприятном исходе, нас тут будет шестеро Рюриковичей, — подвёл итог князь. — И сохранить мир и порядок в городе будет непросто. Дружины Илии и Брячислава уже готовятся к походу, чтобы помочь мне обеспечить порядок в Киеве на период схода. Я не ожидаю, что кто-то из братьев попробует воспользоваться ситуацией и попытается меня с киевского стола убрать. Но ходят слухи, — князь посмотрел на своего воеводу, — что в Смоленске видели Корнея Заболотного.

— Станислав не посмеет, — вступила Мстислава, покачав головой. — Он же летом ещё из своего удела всех волхвов погнал.

— Всех погнал, а этого приветил, — кивнул Будый. — Сведения верные.

— Но приглашение я ему всё равно пошлю, — Ярослав хлопнул по столу ладонью. — Просто буду внимательно следить. Но давайте о главном. Они приедут все не на один день. Пару седмиц точно погостят. Такой приём и пиры будут стоить денег. Илия сказал, что его казна вполне такое потянет, — он посмотрел на Колывана. — Но и я, и Брячислав от своего не отказываемся. Я великий князь киевский. И моя доля в общих расходах будет двойная. Колыван, тебя Илия уже предупредил?

— Так и есть, княже! — Колыван учтиво склонил голову. — Список необходимого я уже от князя получил. Он велел с тобой всё согласовать и начать уже подготовку к встрече гостей. Во Вручии у него посадник Тимофей Жито будет торжеством да свадьбой заниматься, а я уж тут.

— Дело важное, — князь опять кивнул, подтверждая слова Илии. — Нельзя, чтобы какая-нибудь мелочная обида или умаление чести дало братьям лишний повод к раздору. Нам всем ныне единство нужно. Дела большие затеваются. Справишься?

— Справлюсь, княже, — уверенно кивнул Колыван и вскочил со скамьи.

— Тогда завтра же с моим казначеем все траты и обсудите, я ему сегодня все указы дам. Знаю, что Илия тебе доверяет, значит, и я могу так же. Но за каждую чешуйку ответ держать будешь перед Союзом.

Колыван слегка взбледнул лицом, но глаза не опустил. Князь Илия с ним уже говорил про то, что хочет назначить его главным казначеем будущего Союза княжеств Руси. И сказал, что без поддержки не оставит. Даже какого-то жутко умного помощника обещал дать, который подсказывать будет в делах учёта и контроля денег.

Страшно было Колывану, но деваться всё равно некуда. Господь терпел и нам велел.

Он перекрестился и поклонился князю Ярославу, принимая ответственное назначение.

…

Митрополит только головой качал. Он ничего не понимал в деньгах и в вопросах финансов церкви больше полагался на помощь епископа Анастаса Корсунянина. А того сегодня не пригласили. Вот уж кто бы точно разобрался лучше всех.

Но главное он всё же уловил. На это Рождество в Киеве соберутся все Рюриковичи. А значит, богослужение приобретёт глобальный характер. И народ, как узнает о таком, повалит в город толпами. Но, кроме больших пожертвований, такие толпы народа всегда привносили с собой ещё и кучу проблем. И то, что князь Ярослав заранее заботится вопросом соблюдения порядка в городе, — это очень хорошо.

— Я вот что думаю, — вдруг подал голос митрополит.

И все присутствующие на совещании у князя замолчали и уставились на старца. А тот сидел с таким лицом, будто на него только что божественное откровение снизошло.

— Надо заранее народ оповестить о новом порядке службы на Рождество. Дабы давки и непорядка избежать. Пусть все знают, что князей в Киеве ждут с миром и волнений быть не должно от того, что воев много в городе будет. А то ведь, не дай Бог, начнут к войне готовиться.

Все перекрестились вслед за митрополитом и закивали. Старик дельную мысль озвучил. А кто, как не священники, в своих проповедях эту мысль до народа лучше донести могут. А то начнут перед самым Рождеством глашатаи указ князя Ярослава на площади читать, так и не поверит народ-то сразу. А вот если заранее да правильно всё обсказать…

— Верно говоришь, отче, — кивнул Ярослав. — Вот ты и займись этим.

Инициатива имеет инициатора. Феофилакт так же степенно поклонился, принимая задачу.

…

Шастун отдыхал.

Долго. Неспеша. С чувством глубокого удовлетворения жизнью.

Банька, еда, напитки. Фрукты заморские, которые с собой из Трапезунда привёз, уже все давно съедены были. Так вот тут, в Киеве, на торге закупил ещё. Мог себе позволить.

На третий день ничегонеделанья он уже взвыл от безделья.

— Колыван, ну хошь, я перед тобой на колени встану! — взвыл он прямо с порога постоялого двора.

— Тебе князь что велел? — Колыван даже глаза не поднял от бумаг на столе. — Вот и отдыхай! Ещё целую седмицу можешь только своими делами и заниматься. Дом строй или просто трать деньгу в своё удовольствие. Девок мни, коли силы ещё есть. Развлекайся! Ешь икру да фрукты! Чего припёрся-то?

— Ну не могу я эту икру проклятущую уже жрать! В рот не лезет ведь!

— Ну так не жри! — казначей пожал плечами.

Потом искоса взглянул на волхва.

— А с девками, значит, всё в порядке? Комусутру свою уже опробовал с нашими-то? И как они?

— Колыван! — опять взвыл гость и схватился за голову. — Кому о чём, а вшивому о бане! У тя жена на сносях!

— За спрос денег не берут! — уклончиво возразил тот. — Ну так как?

— Дуры бабы! — махнул Шастун рукой. — Ничего не понимают в высоком искусстве любви.

— Так, может, ты плохо объяснял и показывал? Может, не запомнил чего из книги-то той? Или напутал?

— Не напутал я ничего! — возразил волхв. — Я даже загодя в бане с маслом можжевеловым отпарился и девок напарил. Для духу чистого.

— Девок? Ты сразу несколько, что ль, решил осилить?

— Троих… Думал, как в Трапезунде, чтобы было, — вздохнул он.

И тоскливо посмотрел в окно.

— И чё? — Колыван явно не собирался прекращать интимный допрос.

— А ничё! С одной сладил. Кое-как. А потом уснул.

— Мдаааа… — казначей сочувственно покачал головой. — Может, там, на юге, воздух какой-то другой? Или жратва?

— Или я старею… — волхв явно приуныл от таких разговоров. — Может, мне лучше за работу опять взяться. А? А то ж ведь и зима уже близко!

— Зима близко. Да дел не убавится вовсе. Князь во Вручии свадьбу играть решил. А потом в Киеве на Рождество большой княжий сход будет. А потом он с молодой женой к Эржипу в степь поедет. Там уж всем нам не до икры с девками будет. Так что ты бы пока отдыхал, раз уж есть такая возможность.

Шастун тоскливо посмотрел на казначея.

— Вот ведь правду Волеслав говорил, что у тебя шило в заду голове покоя не даёт! — махнул на него рукой Колыван. — Давай хоть кабанчика на обед с тобой на пару заточим? Матрёна его запекла ныне с корочкой хрустящей да с мочёными яблочками!

— Тьфу на тебя, искуситель, — Шастун улыбнулся. — Но после обеда сразу к работе!

— Ага-ага! — Колыван переложил две бумажки на столе. — А то ведь серебра да злата у тебя ныне мало! Сидишь на нём, поди, ночами, как Кощей, и оттого чахнешь?

— Дело не в количестве злата с серебром, — волхв погладил рукой бороду и ухмыльнулся. — Как говорил князь Илия, тут важен сам процесс.

— Сказал волхв, у которого теперь серебра хоть жопой жуй. А ещё год назад ты по-другому говорил!

— Ну так я тогда был молодой да неопытный, не то, что ныне…

И оба сильно разбогатевших за последний год мужика рассмеялись в голос, хлопая себя по бокам.

…

Елена под активным скрытом обошла дозоры, которые ходили вокруг королевской резиденции с факелами в руках. Вход в подземное капище под главным святилищем Уппсалы она искала уже больше часа. В темноте постоянно натыкалась на какие-то валуны или заросли густого кустарника с уже облетевшей к близкой зиме листвой. Ориентир, который ей дал Илия, был весьма условным. На светящейся карте в терминале Перыни она смогла только понять, что вход располагался с запада в крайнем Королевском холме. Где-то ближе к основанию самого холма, но не прямо у его подножия. И она надеялась, что в темноте, под светом луны и ярких звёзд, сможет быстро обнаружить лаз. Но пришлось поковыряться.

Никаких особых внешних ориентиров она не нашла. С запада весь холм был усыпан камнями разного размера. Как будто тут их какой-то великан широким жестом руки сеял, покрыв почти половину холма.

И тишина.

Елена уселась на небольшой валун и вздохнула. Амулет на груди слегка завибрировал. Князь как будто и правда следил за ней каждую секунду. Она ведь сама уже хотела его вызывать.

— Тут сплошные камни, — пожаловалась она вместо приветствия. Чего время терять на ненужные слова. — Может, есть какой-то ориентир? Холм огромный, я тут до утра провожусь.

— Точные координаты входа тебе всё равно не помогут. Поэтому попробуем просканировать почву у тебя под ногами. Иди снизу вверх змейкой.

— Я почти ни одного слова не поняла из того, что ты сказал, — покачала она головой. — Чё делать надо?

— Ходи туда-обратно, постепенно поднимаясь вверх по холму. Через твой амулет попробую увидеть полости в склоне холма. Так понятнее?

— Я не дура тупая! — возмутилась Елена. — Просто ты иногда так непонятно выражаешься на своём этом волховском языке.

— Извини, — князь, казалось, действительно был огорчён. — Меня и правда иногда заносит. Погоди! Влево сделай пару шагов. А, нет, просто лисья нора. Иди дальше.

Как князь мог видеть землю вглубь у неё под ногами, сам будучи в Новгороде, она даже не задумывалась. Раз князь сказал — значит, так и надо делать.

Через полчаса такого хождения он вдруг приказал ей остановиться и перевернуть валяющийся на земле плоский булыжник.

— Дальше надо копать, — через минуту сказал князь. — Там на пару локтей всего, и будет каменная кладка.

— У меня лопаты нет.

— Мдааа. Ладно. Не к спеху. Завтра ночью придёшь и откопаешь.

— Завтра же уже Рёгнвальд приплывёт?

— Это даже лучше. Про тебя все забудут.

— Так это правда? Про морской камень?

— Ну да. А чего ты удивляешься?

— А у нас с Ивором почему тогда такого не было? Дошли бы сюда дня за три всего. Сколько времени потеряли зря.

— Ну, во-первых, такого камня у меня тогда не было. Я его буквально недавно сделал. А во-вторых, лучше будет, если сам Рёгнвальд им этот камень продемонстрирует. Эффект будет другим. Вы для них пока не друзья, а ни пойми кто. А он их. Так что пока всё идёт по плану.

— Ага. Только я думаю, что планы эти у тебя меняются прям на ходу.

— Ну, как говорят, захочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах на жизнь! — Илия засмеялся. — Кстати, я тут подумал, вам с Ивором к Рождеству надо быть в Киеве. Будет большой княжий сход. А потом мне Небойша у кагана Эржипа нужен будет. Его там печенеги любят, ценят и очень ждут.

— Погоди! А как мы успеем? И море, и реки замёрзнут уже через пару недель. А там полтора месяца всего до Рождества будет.

— Ну, это просто. Через передаточный камень я тебе перенастрою один из горюч-камней на морской режим. Он и через лёд идти поможет. Так что дня за три уже будете в устье Невы, через день уже в Ладоге. А там по зимнику, не торопясь, за три седмицы и до Киева доедете. Я тут для вас караван специально приготовлю, когда сам уезжать буду.

— А когда ты уедешь из Новгорода?

— Завтра собирался. Но теперь дождусь, когда ты в терминал попадёшь.

— Так, может, мне сейчас лопату найти? Чего тебе лишний день ждать?

— Не нужно. Завтра, как Рёгнвальд приедет, всё равно вопросов кучу решать надо будет. Ты иди спать лучше сейчас. Отдыхай.

— Да я и не устала!

— Я и не сказал, что ты такая слабая и уставшая! Просто пока время есть, лучше выспаться. Вдруг всё сорвётся, и вам оттуда и правда уходить с боем придётся. Вероятность такого исхода, конечно, невелика, но какая-то всё же есть.

— Ладно, — кивнула Елена в пустоту ночи. — Завтра с лопатой сюда приду.

— Камешек только обратно перевернуть не забудь, — посоветовал князь на прощание и отключил амулет.

— А то я не знаю, — недовольно буркнула Елена.

Но тут же улыбнулась. Князь за ней присматривает. Заботится. Бережёт. Может, даже и любит.

И она быстро пошла обратно к гостевому дому за частоколом внутри королевской резиденции. Спать на сытый желудок действительно очень хотелось. А утром первым делом надо присмотреть у местных лопату.

…

…

Солнце рано садилось за горизонт, ведь зима уже была не за горами, и Никодим прибыл с посольством от князя Болеслава во Вручий почти на закате.

Внутрь крепости их не пустили. Двадцать воинов князя Болеслава и два посла из знатных родов вынуждены были искать себе ночлег в городище. Благо постоялых дворов в столице Древлянского княжества за этот год пооткрывали с избытком. Остановились в итоге в двух разных дворах. Но комнат свободных было всё равно мало, и части воинов пришлось спать на сеновале.

А утром в постоялый двор, где спали два посла и сам Никодим, пришли гридни в красных кафтанах.

Было их всего шестеро. Один нёс красный стяг на длинном древке. Четверо были с короткими копьями в руках. А впереди стоял высокий рыжий варяг с наглой улыбающейся рожей. И все они сильно выделялись из толпы зевак, толпящихся на подворье. Красные кафтаны с гербом древлянского князя на груди ни с чем нельзя было спутать.

— Я Сигурд Рыжий, воевода князя Илии, — басом проревел варяг. — С чем пожаловали в наше княжество, гости незваные?

Ляхи переглянулись между собой, и вперёд вышел Никодим. Он лучше всех говорил на русском.

— Послы от князя польского Болеслава к князю Илие Древлянскому. С миром и дарами.

Воевода внимательно осмотрел говорившего и остановил взгляд на амулетах у него на груди.

— Волхв?

— Волхв, — он и не думал как-то утаить свою принадлежность к волхвам.

— Это ты с Болеславом тогда ушёл? Никодим?

…

…

Вот тут уже было самое время удивиться. И волхв совершенно откровенно выпучил глаза.

— Но как…?

— От нашего князя ничего утаить нельзя! — ухмыльнулся воевода, видя растерянность гостя. — Значит, ты Никодим и есть? Который с Гнешичем и Левшой Болеслава из той деревушки спас?

— Я Никодим, — кивнул волхв и ухватился правой рукой за амулет на груди.

— Но-но, не балуй! — посуровел воевода. — Тут народу много, а ну как кого покалечишь, так придётся ведь тебя потом убить. А князь велел только встретить да обустроить, пока он сам во Вручий не вернётся. Так что руку-то опусти, от греха.

Пока он всё это говорил, народ вокруг начал как-то быстро расходиться, а сами воины даже бровью не повели. Как стояли ровно навытяжку, так и замерли. Будто волхв сейчас не им смертью грозил.

— Обустроить? — Никодим по-прежнему сжимал амулет, не думая слушать угрозы рыжего. — Или в погребе заточить?

— Приказано поселить вас в дальнем гостевом доме, — спокойно ответил Сигурд. — Так что: миром пойдёте или сразу бузить начнёте? Дискотеку не обещаю, но сладко вам тогда точно не будет!

И он как-то так хохотнул, что у Никодима даже пальцы на амулете побелели и сердце скакнуло от груди до пяток.

— Как ты сказал? — он даже свой голос не узнал.

— Я говорю: руку от амулета медленно убери и не балуй! — Сигурд перестал ухмыляться и сделал шаг вперёд, встав прямо напротив волхва. — Вы же с миром к князю Илие пришли? Ну так вот и делай, как я говорю.

Никодим медленно опустил руку вдоль тела и развернул её ладонью вперёд.

— А дальше что?

— Дальше сними с себя все амулеты и положи вон туда, — воевода указал пальцем на рядом стоящий стол. — И послам своим то же самое прикажи сделать.

Волхв выполнил требование и пожал плечами на вопросительный взгляд послов.

Сигурд дотронулся рукой до амулета у себя на шее и стрельнул глазами по волхву и ляхам.

— Надевайте обратно, — кивнул он.

— Что это было? — спросил Никодим, надевая обратно на шею свою связку амулетов.

— Так надо! — Сигурд махнул ему рукой. — Двигайте за нами. В гостевом доме для вас уже всё готово.

— А откуда князь Илия знал, что я приду? — не удержался волхв, пока шагал вслед за варягом по улице в сторону крепости.

— Князь сказал, что Горемысл теперь нам не враг. И ты с Гнешичем и Левшой тоже.

— Но он как-то узнал, что приду именно я?

Сигурд посмотрел на волхва как на идиота.

— Никодим! Ты вроде не похож на дурака. Но сперва с Болеславом против моего князя пошёл, а теперь вот вопросы дурацкие задаёшь! Тебе не надоело?

— Прости, воевода. Но я не понимаю. Что тут вообще происходит?

— Чего тебе не понятно-то, бедолага?

— Ну вот, например, ты кто? Ты ведь не волхв! Так почему так спокойно на мой амулет отреагировал? Или не знаешь, что могу из него огнём вдарить и сжечь тут всё?

— Чего всё-то? Ты вот на постоялом дворе ночь провёл. Тепло тебе было?

— Тепло.

— А огонь или дым ты там видал?

Никодим на секунду завис, сбившись с шага.

— Не видал. И что?

— Ты и правда такой дурень или только прикидываешься? Ты во Вручии, волхв. Тут твои амулеты — что косолапому в лесу иголка сосновая. Тьфу и растереть. А попробуешь колдовать — так и уснёшь, и спать будешь, пока за тобой княжьи гридни не придут и не унесут в тёмную до суда. А там уж как князь решит. Понял?

— Понял, — тихо проговорил волхв. — Теперь понял. Страшно у вас тут.

— У нас тут весело. Каждую пятницу по вечерам на площади танцы. Ты танцевать умеешь?

Никодим замотал головой.

— Танцы — дело добровольное. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим! — и Сигурд опять засмеялся.

На этот раз и шедшие рядом гридни позволили себе слегка усмехнуться.

Мимо строившейся церкви они прошли в молчании. Ляхи смотрели на возведённые из камня стены с открытыми ртами и выпучив глаза.

Церковь, конечно же, была ещё не достроена полностью. Возведены только стены. Никаких окон, витражей и куполов над ней ещё не было. Но в ней уже вёл богослужения отец Прокопий, который и руководил стройкой храма, следуя своей памяти о царьградских церквях и чертежам, оставленным для него князем Илиёй. Только для куполов и потолочных балок у него знаний архитектуры не хватало. Вот и пользовал он горюч-камень, который внутри церкви делал идеальный климат и препятствовал проникновению внутрь дождя и снега.

Но ляхи всего этого не знали, поэтому и таращились так удивлённо.

Народ толпился у входа и на большой площади перед ней, явно приехав во Вручий издалека. Хотя и местных вроде тоже хватало. Площадь перед церковью была выложена камнем. Причём содержалась она почти в идеальной чистоте.

Небольшой караван польского посольства обогнул церковь и продолжил свой путь дальше к крепости.

— Болеслав ещё болеет? — вдруг вполне серьёзно поинтересовался воевода вполголоса.

— Болеет, — вздохнул волхв.

— Он ведь понимает, как ему тогда с вами повезло живым уйти?

— Да уж понимает. Кроме нас оттуда ведь никто так и не вернулся.

— Подарки хоть нормальные везёте или мусор какой?

— Золотые вазы из самого Рима. Да стеклянные кубки из Моравии. А ещё книги. Три.

— Богато, — кивнул одобрительно варяг. — Но маловато будет. Не знаю, простит ли он Болеслава. Ляхи ведь тогда знатно по нашим деревням прошлись. Но князь у нас отходчивый. Ты главное за порядком следи среди ваших. А как отдаритесь, так и уезжайте быстрее. Неровен час князь Ярослав вспомнит, что вы его Берестень пожгли.

— То не мы, то немцы с венграми.

— Это ты потом всем рассказывать будешь, сидя жопой на колу. Но лучше лихо не будить. Как князь приедет — я вам с ним встречу устрою. Это князь Илия у нас добрый, может, и перед великим князем киевским за вас слово замолвит.

— Так мы должны после Вручия в Киев идти к нему на поклон.

— Не надо вам будет никуда идти. Князь Ярослав сам сюда приедет на свадьбу к князю Илие. Через полтора месяца тут все будут. Всего-то немного подождать.

Никодим притих, думая о чём-то о своём.

— Только если вдруг чего худого надумаешь, — воевода зыркнул на него сурово, — гляди, я тебя предупредил! Потом пеняй на себя.

…

…

Подход драккара ярла Рёгнвальда к пристани в Эстра Арос встречали многие знатные бонды и воины, и даже сам король Олаф в сопровождении Торгнира. Всем не терпелось посмотреть на корабль, который за два дня одолел маршрут, на который обычно требовалось в лучшем случае целая седмица.

Кораблик внешне ничем не отличался от обычного, только у воинов, которые на нём приплыли, были улыбки до ушей, и усталости ни в одном глазу. Будто и не гребли они как бешеные все двое суток, без сна и без перерывов на еду и пописать. Не говоря уже о чём-то большем.

Ярл выскочил на причал первым, прижимая рукой к боку кожаную суму. Именно на неё и обратил внимание король сразу после формального приветствия.

— Он там?

— Там, — кивнул Рёгнвальд.

— Поплыли, покажешь! — и Олаф рванул к драккару.

…

На борту остались только король, Рёгнвальд, Торгнир и два десятка воинов, которых ярл всё же решил оставить на всякий случай, если вдруг король нечаянно свалится за борт.

Драккар реально летал над волнами. Закладывая крутые развороты, ярлу Рёгнвальду не приходилось даже менять угол наклона и разворот паруса, как обычно делали, пытаясь ловить изменчивый ветер. Корабль просто менял курс, даже не сбавляя скорости. А толпа на берегу орала от восторга каждый раз, когда он выделывал такое.

Через час, когда кораблик снова причалил к берегу, из него вышли совершенно измотанные, но счастливые свеи. Ивор, поджидавший их на берегу в большой толпе зевак, пытался делать непроницаемое выражение лица, всем своим видом показывая, что у его князя таких диковинок ещё тьма. Хотя у самого в груди всё просто распирало от восторга.

Северянин, всё детство и юность проведший в этих водах и не раз выходивший в море, только что вдруг осознал, что его статус посла вырос многократно. Больше не надо было ничего никому тут доказывать и убеждать вступить в Союз. Князь Илия, осознанно или нет, но нашёл тот единственный ключ к сердцам свеев, который открыл ему доступ к самому главному. К тому, о чём мечтал каждый свей с раннего детства: покорению моря.

Выпятив колесом грудь, на которой был вышит герб древлянского князя, Ивор перенёс вес тела на здоровую ногу. Ведь король Олаф с радостной улыбкой на лице подбежал к нему и сходу начал обниматься. А под таким напором этого здорового воина устоять на деревянной ноге было ой как не просто.

В отличие от мокрых до нитки Торгнира и воинов в драккаре, Олаф с Рёгнвальдом были абсолютно сухими. Защитные амулеты князя Илии в активном режиме отражали воду и грязь с одежды. Именно поэтому красные кафтаны древлянских воинов выглядели всегда чистыми. Хотя стирать их всё же регулярно приходилось: от выделения и запаха пота амулеты не защищали.

…

— Но если, как ты говоришь, камень слушается только тебя, то как тогда Петерс мог с ним так ловко управляться? — на пиру Торгнир сидел рядом с приёмным сыном и сыпал вопросами не переставая.

— Князь Илия сделал так, что после того, как я активирую камень, тот может полдня работать с любым рулевым. Но потом выключится, пока я опять его не активирую.

— Хитро! — покачал волхв головой. — А ты точно уверен, что князь сам это сделал, а не нашёл где-то такой готовый камень?

Ярл на мгновение задумался.

— Не уверен, — покачал он головой. — Но уж больно Илия хорошо в этом деле разбирается. Мог и сам сделать.

— Но он молод! Может, рядом с ним были какие-то волхвы?

— Не замечал. Хотя… было там двое таких странных. Никита и Добрыня. По-моему, отец и сын. Увешанные амулетами все. Но они были больше похожи на воинов, чем на волхвов.

— А про Горемысла или Борея не слыхал ничего?

— Нет, — ярл помотал головой. — Зато лесопилку видел волшебную.

И ярл опять почти взахлёб стал расписывать чудеса, которые видел в Новгороде.

…

Деревянная примитивная лопата вошла в рыхлую влажную землю с громким чавканьем. Елена замерла и огляделась по сторонам. Звук был достаточно громким, но в округе никого не было. Поэтому она продолжила копать.

Минут через десять лопата действительно упёрлась в камень. Ещё полчаса она расширяла лаз и расковыривала каменную кладку, чтобы пролезть внутрь образовавшегося небольшого отверстия в ней. Воздух в узком каменном коридоре был затхлым и противным на вкус. Вытащив из-за пазухи небольшой кубик-светильник, она огляделась по сторонам. Ход был весь в паутине, но каменная кладка была достаточно ровной. Если бы на холме росло больше деревьев, наверное, тут уже всё было бы разрушено от их корней. Но сейчас этот подземный ход имел вид хоть и давно заброшенный, но вполне проходимый.

Сделав пару глубоких вдохов свежего воздуха из дыры в земле, Елена двинулась вперёд, раздвигая паутину левой рукой с зажатым в ней светильником. В правой руке она при этом сжимала отравленный кинжал. На всякий случай.

Идти пришлось минут пятнадцать. Она время не засекала, но успела немного устать от напряжения. Четыре раза ей приходилось спускаться по небольшим крутым ступенькам, которые внезапно оказывались на дороге. И каждый раз она вздрагивала, обнаружив впереди тень от провала, ведущего вниз.

Наконец путь ей преградила большая каменная плита. Тупик.

Она огляделась по сторонам и не увидела никаких признаков способа проникнуть внутрь. Камень был серым и грязным. Хотя грязь скорее напоминала глину, которой кто-то специально этот камень испачкал. Причём старательно так его вымазав.

Потратив минут десять на попытки разобраться с загадкой, она сдалась и дотронулась до амулета. Илия не отвечал долго. Может, занят был чем-то, а может, вокруг люди были. Хотя какие люди в середине ночи… Или спит просто? Но как он мог так просто заснуть, когда знал, что Елена сегодня идёт к терминалу? Или он там с девкой? Или принцессу свою уломал до свадьбы?

Ей сразу полезли разные мысли в голову, одна страшнее другой.

— Ленка, ты уже там? — вдруг раздался его голос из амулета.

Она аж вздрогнула от неожиданности.

— Илия?

— А ты кого-то другого вызывала?

— Задумалась просто. Ты чего так долго не отвечал?

— Юргена выпроваживал. Завтра утром уже в путь собираемся. А ты что? Ревнуешь? — князь засмеялся.

А у неё аж зубы заскрипели.

— Нет, конечно. Просто думала, может, случилось что!

— Да что со мной может случиться? Если только съем чего-нибудь такое, от чего потом буду… Ну ладно, не будем о грустном. Как у тебя дела? Ты уже дошла до двери?

— Да. Только она не такая, как в Новгороде. Грязная вся, и никакого намёка на место, куда надо твой медальон прикладывать.

— Грязная? Амулет свой подними повыше.

— Подняла.

— В верхнем правом углу грязь ковыряй.

— Она засохшая и плохо ковыряется.

— Кинжалом поковыряй, не бойся.

— Есть углубление, вставлять медальон?

— Попробуй.

— Светится зелёным. Гудит. Руны пошли по камню. Есть надпись.

Она прочитала вслух:

[УРОВЕНЬ ДОСТУПА НЕ ПОДТВЕРЖДЁН]

[ГОЛОСОВОЙ КЛЮЧ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН]

[АКТИВИРОВАН ВТОРИЧНЫЙ ТЕРМИНАЛ. ЛОКАЦИЯ «УППСАЛА»].

— Ну, ты помнишь, что надо сказать.

— Елена восемь.

И она снова прочитала надпись:

[ГОЛОСОВОЙ КЛЮЧ ПРИНЯТ]

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ: ЕЛЕНА]

[УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 8 — НАБЛЮДАТЕЛЬ]

[ЛОКАЦИЯ: УППСАЛА]

— Всё трясётся, как тогда в Новгороде. Камень в сторону отъехал. Я захожу.

— Аккуратнее там, не трогай ничего.

— Да тут и трогать особо нечего. Всё, как и там. И нету никого.

— А ты думала, там пещера с сокровищами? И дракон на цепи злато стережёт.

— Светится всё синими рунами, — не стала она реагировать на подколку князя. — У стены куб каменный чёрный большой. Больше, чем там.

— Помнишь, куда камень передаточный класть?

— Илия, ты опять?

— Просто спросил. Вдруг от волнения позабыла всё.

— Поставила.

— Подожди немного.

Пауза длилась чуть больше минуты, которая, видимо, потребовалась князю, чтобы оценить результат её действий.

— Всё хорошо. Можешь уходить.

— Ты уверен?

— Да, я же сказал: всё хорошо. Ты справилась. Ивор завтра всё с Олафом окончательно утрясёт, и сразу выдвигайтесь обратно.

Амулет на её груди слегка дёрнулся, уведомляя об окончании сеанса связи с князем.

Елена ещё раз огляделась по сторонам. Уже подходя к проёму двери, она вдруг увидела на стене слабый отблеск, который выделялся на фоне светящихся синим цветом рун. Светилась одна руна. И цвет у неё был жёлтый.

…

Ника ещё не закончила полный анализ МПД, расположенного в терминале Уппсалы, но было уже понятно, что он закрыт. Не так, как во Вручии, но доступа к его банку данных у меня не было. Зато был доступ к энергохранилищу.

На территории главного святилища недалеко от Королевских холмов Уппсалы до сих пор проводились ритуальные жертвоприношения. Их алтари напрямую сливали всю преобразованную энергию структур в этот самый МПД, и входной канал у него был разблокирован. А выходной был закрыт заплаткой, очень похожей на те, которыми закрывали ранее виденные мной языческие алтари. Топорненько и наспех. Поэтому, как только я применил свой старый алгоритм взлома, энергия хлынула в мою сеть через передаточный камень. Пришлось даже слегка прикрутить краник, чтобы не ощущался перегруз общей сети.

Ника все свои мощности сейчас выделила под анализ и оценку полученного нового ресурса, поэтому, когда у меня на груди вновь завибрировал амулет, я немного удивился.

— Елена? Что-то случилось?

— Илия!

Голос у неё был явно взволнованным, но страха я в нём не ощутил, и это меня немного расслабило. А зря.

— Тут на стене была одна руна. И я до неё дотронулась.

— Что произошло?

— Похоже на послание. Для тебя.

…

…

Вот тут, как пишут в дешёвых романах, у меня внутри всё и похолодело.

— Не трогай больше ничего, — сказал я быстро. — Вообще ничего. Руку от стены убрала?

— Убрала, — ответила Елена. — Но надпись ещё светится.

— Я же тебя просил ничего там не трогать!

— Я же только до руны дотронулась.

— Только, — повторил я, чувствуя, как от этого «только» у меня начинает дёргаться глаз.

— Это же просто руна, — голос у неё был растерянный. — Она одна жёлтая была, остальные синие, а эта будто… будто ждала чего-то. Мерцала так…

— Отлично. Руна, которая чего-то там ждала. Прямо мечта идиота. А если бы бабахнуло?

Ника молчала. И это пугало сильнее, чем если бы она начала сыпать предупреждениями.

— Ника?

— Анализирую косвенные признаки активации.

— Без картинки ты что-нибудь можешь понять?

— Амулет передаёт голос, биометрические параметры носителя и сканирует окружение в радиусе трёх метров. Но визуальный текстовый интерфейс терминала не транслируется по этим каналам.

На человеческом языке это означало, что нихрена Ника не видит там ничего.

Прекрасно! Просто прекрасно!

Кто бы мог там для меня послание какое-то оставить?

— Читай уже!

— А как я это тебе прочитаю, если тут непонятно ничего? Не по-русски и не рунами. Какие-то чёрточки, будто клинопись старая. Я такие и не видала никогда.

— Так, а с чего ты решила, что послание для меня?

— А для кого? Не для меня же?

— Клинопись, говоришь? Палочки и точки?

— Ну, похоже… — она замолчала, подбирая слова. — Там будто узор из тонких линий. Они складываются в знаки, а знаки двигаются.

Я прикрыл глаза.

Язык высшего программирования архитекторов. То самое, что во Вручии и Новгороде появлялось только в системных логах, куда Елена с её восьмым доступом вообще не должна была попадать.

— Ника, почему вообще наблюдатель получил доступ к служебному сообщению?

— Вариант 1: сообщение адресовано не ей, а связанному с ней оператору с более высоким уровнем доступа. Вариант 2: терминал использует её как аварийный носитель канала, ведь она раньше была аватаром. Вариант 3: активация сообщения произошла после подключения МПД к более разветвлённой энергосети через твой передаточный камень. Терминал мог увидеть меня в этой сетке.

— И какой вариант для нас хуже?

— Да все не особо хороши. Но внешнего канала связи с логос-ядром у этого МПД нет. Так что связаться с кем-то с той стороны у него всё равно не получится.

Я тяжело выдохнул.

— Лен, слушай внимательно. Не пытайся читать это вслух.

— А я и не могу. Там читать нечего.

— Тогда опиши. Медленно. Сначала, где была эта жёлтая руна.

— Справа от входа, если стоять внутри к нему лицом. Примерно на уровне плеча. Я уже почти вышла, свет от светильника скользнул по стене, и она блеснула. Сначала тускло, а когда я коснулась, стала ярче. Потом вокруг неё появился… круг. Нет, не круг. Как венок из маленьких чёрточек. А потом они вытянулись в линию и замерцали.

— Чёрточки тоже жёлтые?

— Нет. Белые. Очень тонкие. Сперва одна была. Теперь уже четыре.

— Они растут?

— Да.

— Назад отходи.

— Куда?

— От стены. Медленно. Только без резких движений.

Послышался шорох ткани, тихий скрип подошвы по камню. Потом Елена резко втянула воздух.

— Они двинулись за мной.

— Что значит двинулись?

— Линии эти. Они не на стене остались. Как будто повернулись. Теперь висят в воздухе. Передо мной.

Я сжал кулаки.

— Ника?

— Фиксирую рост уровня сигнала через амулет. Идёт сканирование. Как в той иконе во Вручии, где Елена была нарисована. Прямого вторжения нет. Просто сканирование её каналов. Видимо, ищут прямой канал связи с её оператором.

— Отрезать можешь?

— Могу. Но тогда потеряем связь с Еленой.

— Тогда пока не надо отрезать.

— Илия, — голос Елены стал тише. — Оно меня не трогает. Просто висит. Будто ждёт, когда я что-то скажу.

Очень хотелось выругаться. Но я сдержался.

— Ника, можешь через амулет или передаточный камень дать терминалу команду на закрытие служебного интерфейса?

— Нет прав на управление вторичным интерфейсом без подтверждённой сессии администратора. Да и интерфейс управления через МПД закрыт. А уровня восстановления моего ядра недостаточно для взлома этого интерфейса.

Я скривился.

Нашли древний терминал, открыли в МПД энергетический выход и подключили к моей сети, а теперь из стены вылезло странное письмо с надписью на языке богов-программистов, а вместо меня перед ним стоит Елена.

Так и знал ведь, что будет какая-то пакость от этой Уппсалы. Надо было самому плыть.

Я провёл ладонью по лицу. В голове мелькнула мысль просто приказать Елене уходить. Плюнуть на послание, на терминал, на жёлтую руну, на всех архитекторов разом. Живая Елена стоила любых древних секретов.

Но если это действительно послание для меня, оставленное в терминале Уппсалы, оно могло быть не случайным. Могло быть предупреждением. Или ловушкой. Или тем и другим сразу.

Тут опять Ника у меня в голове голос подала:

— Можно попробовать через передаточный камень запустить мой пароль идентификации в открытый энергетический контур МПД. Возможно, терминал сможет считать его удалённо и даст прочитать сообщение через его системный интерфейс.

— Думаешь, сработает?

— Ну, попытаться стоит.

— Хорошо, но сперва Ленку обезопасим.

— Лен, отступи к двери, — тихо проговорил я, будто боясь голосом активировать бомбу. — Так, чтобы один шаг — и ты уже в коридоре.

— Я уже почти у проёма.

— Хорошо.

— Ника, а если начнётся попытка захвата канала?

— Отсеку канал связи. Жалко будет, конечно, терять такой ценный ресурс, но безопасность дороже.

— Ладно. Давай.

Несколько секунд не происходило ничего.

Потом Елена прошептала:

— Теперь появилась одна строка. Большая. Я её почти могу…

Она запнулась.

— Елена, назад. В коридор. Немедленно.

— Подожди.

— Я сказал назад!

— Илия, там появилось ещё что-то. Уже на кириллице.

— Что?

Она молчала слишком долго. Секунды три.

— Елена!

— «Внешняя сеть повреждена», — медленно произнесла она. — «Главный доступ к логос-ядру заблокирован до восстановления трёх опорных узлов».

У меня пересохло во рту.

— Ника?

— Понятия не имею! И не ори на меня!

— Ещё что-то там есть? — спросил я хриплым голосом.

— Ниже надпись ещё появилась. «Адресат: администратор аварийного протокола. Приоритет: предупреждение». Илия, там теперь знак красный появился.

— Какой знак?

— Треугольник с чертой внутри. И потом надпись тоже красным цветом: «Не открывать центральный архив до снятия печати блокировки с трёх опорных узлов».

…

…

Последние слова она произнесла почти шёпотом.

Амулет на моей груди резко нагрелся, и в тот же миг Ника отреагировала сиреной в голове:

— Принимаю пакет данных вторичного контура!

— Ника!

— Всё в порядке. Просто инфопакет для оператора. Ничего критичного. На вирусы я уже его проверила.

— Ленка, ты в порядке?

— Да всё хорошо. Надписи больше нет.

— Выходи оттуда! Хватит уже с меня на сегодня волнений!

— Ты за меня волновался? — голос у Ленки был с хитрецой.

— За тебя, конечно! Не за себя же! Ты уже вышла?

— Да, камень сам на место встал за моей спиной.

— Хорошо. Возвращайся. Засыпать дыру в холме не забудь.

— Обязательно.

И я прервал связь. После чего уже мысленно обратился к Нике:

— Что там?

— Фрагмент инструкции по активации ещё одного терминала.

Пауза длилась долю секунды, но показалась вечностью.

— В пакете есть ссылка на целевой узел связи, активировав который можно попробовать открыть терминальный доступ к логос-ядру этой реальности.

— И где он?

— Аркона. Это большой храмовый комплекс и святилище бога Святовита на острове Рюген. Есть такой остров у южного берега Балтики, его сейчас местные называют Руян. Земля ранов, западных славян.

— На море-океяне, на острове Руяне, найду я этот камень, найду я этот ключ… — пропел я вслух старую песенку. Хотя в ней был вроде остров Буян. Но для меня сейчас это одно и то же. Чё-то я переволновался, видимо.

…

Елена закончила утаптывать землю и повалила на неё обратно большой плоский валун, когда у подножия холма увидела отблески факелов. Похоже, как Илия и предупреждал, её поход в подземелье не остался незамеченным для местных волхвов.

Снизу уже раздавались предупредительные крики, и факелов становилось всё больше. Луна сегодня была в облаках, и погодка, в отличие от вчерашней, заметно ухудшилась. Но это мало помогло. Следы на талом снегу точно выдавали её местонахождение.

Она так торопилась с найденной лопатой отрыть эту яму, что как-то совсем забыла следы за собой затереть. Теперь, если преследователи встанут на этот след, то найти её будет легко. Да что её, они и место с входом в подземелье найдут быстро.

Она пригнулась, чтобы её силуэт не был заметен снизу, и стала шарить глазами вокруг, ища выход из ситуации. Убивать тут всех ей Илия запретил. Поэтому надо попытаться как-то замаскировать место со входом в подземелье и попытаться самой уйти отсюда, уведя и погоню.

Поджечь кусты?

Мысль мелькнула и сразу показалась дурной. Во-первых, сыро кругом. Во-вторых, огонь на священном холме поднимет на ноги всю Уппсалу. Сбегутся не только волхвы, но и королевская стража, все дружинники, рабы, зеваки — все, кто сможет держать в руках ведро, лопату или факел. А когда огонь выжжет кустарник, валун у входа в подземелье станет виден ещё лучше.

Нет. Лишний шум ей сейчас был не нужен.

Она снова опустилась на колени возле валуна и быстро оглядела свою работу. Плохо. Для случайного взгляда сойдёт, но, если кто-то подойдёт с факелом и начнёт разглядывать землю, сразу увидит свежую глину, примятую траву и следы её сапог.

Она схватила обеими руками мокрый снег с травой и стала размазывать его по земле, перемешивая с глиной. Потом сорвала пучок старой жухлой травы, набросала сверху, пару раз ударила по ней плоской стороной лопаты, будто тут кто-то прошёл или что-то волок. Потом сломала сухую ветку, валявшуюся рядом, и бросила её поперёк валуна.

Мало.

Елена оглянулась на приближающиеся факелы. Их было уже не меньше десятка. Голоса стали громче. Где-то среди них залаяла собака.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

Собака не станет смотреть на валун. Она пойдёт по запаху.

Где-то справа, ниже по склону, темнело пятно. Лисья нора. Та самая, на которую Елена наткнулась ещё вчера. Нора тогда показалась ей просто норой. Теперь же она могла стать спасением.

Или смертью, если там сидела лиса и решит защищать свой дом. Вот тогда шуму точно будет много.

Елена скривилась.

— Прости, рыжая, — одними губами прошептала она. — Нынче мне нужнее.

Елена подхватила лопату и, пригибаясь, двинулась к лисьей норе. Не прямо, а нарочно ступая туда, где снег лежал чище и следы должны были читаться лучше. Пусть видят. Пусть радуются.

У норы ударил в нос резкий звериный дух. Влажная земля, прелая шерсть, старая падаль, кисловатая вонь звериной мочи. Елена едва не закашлялась, но сдержалась. Сейчас эта мерзость для неё стоила дороже серебра.

Она воткнула лопату у входа в нору и несколько раз вывернула наружу мокрую землю. Потом палкой пошарила глубже. Внутри что-то шуршало. Елена замерла, готовая отскочить, но лиса наружу не выскочила. То ли нора была пустая, то ли хозяйка сидела глубже и надеялась, что беда пройдёт мимо.

— Сиди, — прошептала Елена. — Мне только след испортить.

Она зачерпнула лопатой землю у самого входа, где звериный запах был сильнее всего, и бросила её себе под ноги. Потом ещё. Потом принялась топтать это место сапогами, нарочно разворачиваясь, будто здесь долго стояла. Нос воротило, но она заставила себя нагнуться и вымазать нижний край плаща грязью у норы. Затем провела грязной рукой по сапогам.

Но и этого было всё ещё мало. Собаки всё равно могли взять её след дальше.

Елена быстро вытащила из-за пояса тёплую меховую рукавицу, которую вчера купила тут на торге вместе с плащом, и лопатой затолкала её поглубже в нору.

Собаки у подножия холма залаяли громче.

— Вот вам и я, — зло прошептала Елена. — Ищите.

…

…

Она ещё прошлась лопатой по снегу вокруг норы, разбросала землю, оставила пару глубоких следов прямо у входа, а потом бросила саму лопату в кусты рядом. Не слишком близко к норе, но так, чтобы её нашли. Нашли и решили, что человек здесь копался. Может, что-то прятал. Может, пытался пролезть. Главное — чтобы смотрели сюда, а не на валун выше по склону.

Теперь надо было исчезать.

Елена не пошла обратно по своим следам. Вместо этого она шагнула в сторону, на выпирающий из земли камень, потом на какой-то торчащий из земли корень, потом ещё на один камень. Сапог соскользнул, и она едва не упала, больно ударившись коленом. Пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.

Факелы приближались.

— Там! — крикнул кто-то по-шведски.

Амулет на груди Елены чётко перевёл ей слова, хотя смысл ей был понятен и без перевода. След нашли.

Она замерла за низкими кустами, почти прижавшись щекой к мокрой земле. Сердце колотилось так громко, что казалось, его сейчас услышат внизу. Использовать скрыт с волхвами было опасно. Эти умельцы могли видеть друг друга и под скрытом, поэтому особо на него она и не рассчитывала.

На склон выбежала собака. Невысокая, широкогрудая, тёмная, с длинной мордой. За ней двое мужчин с факелами и ещё несколько теней позади. Собака ткнулась носом в следы, потянула поводок и рванула вверх.

Елена почти физически почувствовала, как зверь идёт по её запаху.

До валуна собака не дошла.

У самой лисьей норы она вдруг захрипела, залаяла и начала рваться вперёд так яростно, что державший её человек выругался и едва удержал поводок. Вторая собака, появившаяся следом, тоже сунулась носом к норе, завыла и принялась скрести землю лапами.

— Что там? — крикнул один из людей.

— Нора! — ответил другой. — Здесь копали!

Елена медленно, почти не шевелясь, отступила ещё на шаг. Потом ещё. Под ногами был не снег, а мокрые камни. Она двигалась вниз, стараясь не наступать на белые пятна снега, где отпечаток сапога будет виден сразу.

За спиной поднялся шум. Люди спорили. Одна собака лаяла у норы, вторая тянула поводок куда-то в сторону, но её снова вернули назад.

Елена позволила себе коротко усмехнуться.

Копайте, родимые. Только не там.

До края священной рощи она добралась уже почти ползком. Там снег лежал тоньше, под деревьями больше было старой хвои, мокрой листвы и чёрной земли. Она подобрала еловую ветку и, пятясь, несколько раз провела ею по своим последним следам. Не идеально. Но в темноте и спешке сойдёт.

Дальше перед частоколом начинались хозяйственные постройки королевской резиденции. Там пахло дымом, навозом, кислым пивом и людьми. После мерзкого звериного духа у норы этот запах показался ей почти родным.

Елена спустилась не к воротам, а ниже, к хлевам и дровяным навесам. Там снег был истоптан вдоль и поперёк. Днём здесь ходили рабы, носили дрова, выливали помои, водили скотину. Даже хорошая собака здесь должна была запутаться.

Она остановилась за поленницей, быстро сняла с плаща прилипшие комья лисьей земли и бросила их в навозную кучу. Потом вытерла сапоги о влажную солому у хлева. От неё самой пахло так, что хотелось вымыться с головой, но сейчас это было даже полезно. Хорошо, что красный кафтан она заранее сняла и оставила в своих покоях в гостевом доме.

У того самого гостевого дома горел один-единственный слабый огонёк. Возле двери дремал королевский стражник, укрывшись плащом от ветра. Елена обошла строение сзади, нашла заранее присмотренное низкое окно кладовой, закрытое изнутри ставнями, и тихонько постучала условным стуком.

Ей почти сразу ответили.

Ставни приоткрылись, и в щель показалось широкое бородатое лицо Небойши.

— Госпожа Елена? — прохрипел он густым басом.

— Тише, дурень. Помоги.

Он молча протянул руки и втянул её внутрь. Елена спрыгнула на пол кладовой и только теперь позволила себе выдохнуть.

Снаружи, далеко на холме, всё ещё кричали люди и лаяли собаки.

— Что там? — спросил десятник.

Елена прислонилась спиной к стене, чувствуя, как дрожат ноги.

— Лису ищут, — ответила она.

И с облегчением увидела, как за окном пошёл густой снег, окончательно скрывая все следы её ночного рейда.

…

…

Ярослав задумчиво разглядывал карту, которая досталась ему ещё от отца. Три седмицы туда, потом месяц обратно. Гонец в Тьмутаракань домчится быстрее, чем потом Мстислав будет добираться до Киева. До Рождества ещё два месяца, но успеет ли братец?

Во Псков и в Смоленск приглашения на княжий сход дойдут раньше. И у братьев ещё и время будет потом, чтобы собраться и, не торопясь, к Рождеству в Киев приехать. А с князем Тьмутараканским дело обстояло сложнее. Жалко, что у князя Мстислава нету переговорного амулета древлянского. Но не пригласить брата на общий сход было нельзя.

Раньше, ещё при князе Володимире, были в Киеве волхвы, которые могли воронами послания отправлять. Да ныне все вышли. Последний раз Ярослав в начале лета такое послание птицей получил от неизвестного волхва с известием о начале похода князя Болеслава на Русь. Но у самого великого князя киевского таких волхвов-умельцев не было.

Да ещё непонятно, сколько дней Мстислав собираться будет в дорогу дальнюю. Да и согласится ли? Так что надо бы поторопиться.

Уже собравшись отправлять гонца на юг, Ярослав всё же решил обсудить этот вопрос с Илиёй. Вдруг племянничек сможет как-то ускорить процесс с помощью своих волхвовских придумок.

— Может не успеть, — подтвердил его опасения Илия. — А ещё может подумать, что ты сход собираешь, чтобы утвердить с ним свои права на великое княжение в Киеве. Остальные-то братья вроде как и не возражали, а у Мстислава может быть иное мнение.

— И чего делать будем? — Ярослав уставился на лежащий на столе нательный крест с камнем в центре, будто там изображение племянника сейчас видел. — Может, кого поязыкастее послать? Чтобы смог брата уболтать?

— Кого? Тётку Мстиславу?

— Она может, но она мне и в Киеве нужна. Может, у тебя есть кто?

— А кому Мстислав поверит? Если только… Надо ему амулет переговорный отвезти. Чтобы можно было сразу все спорные вопросы порешать напрямую. И убедим заодно в задумке нашей.

— Задумка-то твоя, а не наша, — счёл уместным напомнить великий князь. — Но идея твоя хорошая. Кого пошлём-то?

— Есть у меня подельник один, — задумчиво проговорил Илия. — Правда, он только недавно из дальнего путешествия вернулся. Но непоседливый он. Правда, его услуги дорого стоят.

— Это Шастун твой, что ли? Слыхал. Павлина мне он от твоего имени давеча дарил. До чего птица страшная и крикливая. Но жене понравилась.

Он задумался на секунду.

— Сойдёт! А деньги ему из Союзной казны потом возместим.

— Ну, я думаю, он сумеет в Тьмутаракани расторговаться ещё, так что рад будет, что серебра на дорогу ему самому тратить не придётся.

…

Лёд на реке слегка схватил берега, но стремнина ещё бежала вперёд. За пару дней и она тоже схватится. Выбор был невелик. Либо дожидаться ещё пару недель, пока лёд окончательно схватится, и можно будет ехать по зимнику на санях, либо идти на лодьях. Не было бы у меня настроенных новых кодов для алгоритмов создания морских камней, я бы, скорее всего, подождал бы пару недель, решив при этом основательно все свои дела в Новгороде с товариществом. Но сейчас, когда я мог ни льда, ни непогоды не бояться, выбор был очевиден.

Шесть лодий уже нагружены и утром были готовы отчаливать от пристани в Новгороде. Народ новгородский смотрел на эти приготовления с явным неодобрением. Виданное ли дело, под самую зиму в водный путь собираться? У виска крутили некоторые, да епископ Иоаким отговорить пытался.

Одна Ингигерда спокойно реагировала на скорые сборы.

Я вчера ей показал, как через её амулет можно с отцом переговариваться. Так потом два часа служанка её, Това, из светёлки вывести не могла. Принцесса всё болтала с Олафом без перерыва. Я будущему тестю прям посочувствовал. Похоже, он раньше никогда там долго с дочерью и не беседовал. А тут прям как прорвало. Но там больше был политический и экономический аспект. Ника, естественно, все разговоры по амулетам записывала и потом мне часть прокрутила. Я не просил, но Ника решила, что то, как моя будущая жена описывает мои экономические успехи, заслуживает моего отдельного внимания. Ну, спорить с ней я не стал. Действительно, было приятно. Да и наблюдательность принцессы меня реально поразила.

…

Вызов от Ярослава застал меня почти уже одетым и собранным для похода.

— Тогда Шастуна и отправим, — подтвердил я князю.

Хотя сам я был не особо уверен в том, что получится в такую погоду старого волхва уговорить отправиться в Тамань. Всё же он мне не раб и не слуга. Но я уже прикинул, чем смогу его заинтересовать.

Мой следующий вызов был как раз к Шастуну.

— Княже? А мы тут с Колываном только что как раз о тебе говорили, — голос у волхва был бодрым. Чувствовалось, что отдохнуть он успел хорошо.

— Опять про баб спорили? Колыван? — не поддался я на его весёлый голос.

— Да это всё Шастун, княже, — пошёл в отказ казначей, который и правда был сейчас там рядом. — Душу, понимаешь, мне тут своей этой комусутрой разбередил. А Матрёна у меня уже на пятом месяце. И куда мне деваться?

— Так! Горячие парни! Базар по теме баб закончен! Ныне дело важное у меня к Шастуну.

— Слушаю, княже! — мигом подобрался волхв. — В Индию или в Египет?

— В Тьмутаракань.

— Как-то близко. А чего там?

— Там князь Мстислав, которого надо уломать в Киев до Рождества приехать. Да миром, а не угрозами.

— Так зима близко!

— А то я не знаю? Никто и не говорил, что легко будет. Но я тебе дам карету свою, которую Ваньша уже на лыжи поставил. На лодью её погрузишь. Туда на ней успеешь сколько сможешь дойти, а обратно по зимнику в карете поедете. Князю должно понравиться. Ты как, согласен?

— Конечно, согласен! А коли не согласится князь-то? В охапку его и в сундук?

— Я те дам — в сундук! Миром, сказано же тебе. А чтобы согласился, амулет ему подаришь мой. А там уж я с Ярославом его уговорим.

— Так я там и камнями успею расторговаться?

— Ну, дня три-четыре у тебя там точно будет. У Колывана остались ещё сто девять штук горюч-камней. Для князя Мстислава, само собой, шкатулку подарочную возьмёшь. От меня лично вручишь.

— А дружине его не надо?

— Обойдутся пока. Но на всякий случай ещё пару шкатулок захвати.

— А остальные камни?

— А остальными по весне уже торговать там будем. Смотря как с князем договоримся.

— Понял. Завтра отправляться?

— Чем быстрее, тем лучше. У князя Ярослава грамоту взять не забудь. И Остромир тебе пару десятков гридней выделит в сопровождение. Но ты там смотри, не сильно задерживайся. Если князь Мстислав к Рождеству в Киеве не окажется…

— Я понял, княже! — тут же подхватил Шастун. — Я мигом, одна нога тут — другая там.

— Нет уж, в раскоряку ты мне такой разодранный не нужен. Уж постарайся целым и туда, и обратно прибыть.

И все дружно рассмеялись такой бородатой шутке.

…

Утром никто из свеев за Еленой не явился. А как тучки разошлись и солнышко выглянуло, то уже стало понятно, что поднятая ночью местными волхвами тревога улеглась сама собой. Кто-то даже начал говорить, что волхвы переполошились ночью потому, что видели сияние в небе, как верный знак добрых перемен. Не иначе, как и правда союз короля Олафа с князьями Гардарики даст свеям новый шанс на покорение севера?

Ивор, едва увидев Елену, тут же заявил:

— Мне князь велел тут не задерживаться и как можно быстрее в Киев возвращаться.

— Я уже знаю, — кивнула она. — Но надо завершить переговоры с королём.

— Само собой! — Ивор тоже кивнул. — Нас уже позвали. Ты как? Готова?

А сам так хитро на неё поглядел, словно знал уже, что ночью она тут накуролесила. Хотя там не только Небойша её видел, уже доложили, небось.

— Готова, — она поправила амулет на груди.

Намёк на то, что она всё делала по приказу князя, был более чем очевиден.

— Ну тогда пошли.

И они вместе вышли из гостевого домика и отправились в зал приёмов. Там их уже ждал не только король Олаф. Вся знать собралась. И у всех глаза горели в предвкушении лучшей жизни.

…

Горемысл с Левшой прибыл в Смоленск, когда снег уже основательно покрыл землю. Под Витебском они до заморозков успели посетить капище, где забрали из тайника все амулеты. Старый волхв не собирался кидать Илию и честно старался выполнить обещанное.

Поесть решили в корчме недалеко от пристани, в которой до этого уже бывали когда-то. Авось не отравят там.

Встреча с Корнеем была неожиданной для всех. Волхвы ввалились в дверь с мороза и сразу направились было к горевшему в центре избы очагу, но тут Левша дёрнул своего старшего товарища за рукав тулупа. А потом кивнул головой в дальний угол, где в отблесках углей, тлеющих на столе в глиняной плошке для тепла, он успел разглядеть знакомое бородатое лицо.

Корней тоже их сразу узнал. Дёрнулся было вскочить, но Горемысл на него так зыркнул, что у волхва зад к скамье будто прилип.

— Какая неожиданная встреча, — произнёс Сварожич, присаживаясь напротив Корнея за стол. — Я уж думал, и не свидимся никогда.

— Мир тесен, — пробурчал Корней. — Откуда ныне?

— Из Новгорода, — Левша получил тычок в бок от Горемысла и прикусил язык.

— А я думал, ты, Корнеюшка, в Царьград уже уплыл давно, — покачал головой старик. — А ты, значит, за старое взялся?

— За какое старое? — вскинулся тот. — Сам же говорил, что Станислава будем в Киев сажать, коли со Святополком не сладится. А сам куда-то пропал!

— Не ори! — цыкнул на него Горемысл. — Это я-то пропал? Ты ведь сам в скит ко мне так и не пришёл. Схорониться от Илии решил без меня, а потом сюда пришёл у Станислава защиты искать?

— А коли и так, то что? — уже заметно тише ответил Заболотный. — Много ты своей «Десницей Сварога» добился? А я ведь предупреждал тебя, чтобы ты с Илиёй не играл!

Корчмарь подошёл к столу и демонстративно протёр какой-то драной холстиной доски, из которых был грубо сколочен стол.

— Сбитень и щи вчерашние, — проговорил он с поклоном. — Одна чешуйка.

— Неси, — кивнул ему Левша, — да хлеба ещё пару кусков захвати.

— Две чешуйки.

— Прокляну!

— Пошутил я, — корчмарь бросил короткий взгляд на иконостас из волховских амулетов на груди у гостей и поторопился в кухню.

— Так-то Станислав волхвов всех из Смоленской земли выгнал летом ещё, — буркнул Корней, глядя на эту пантомиму. — Меня одного допустил к себе.

— Знаю, — Горемысл кивнул. — Но всё поменялось недавно. Прав ты оказался.

— Чего? — Корней, казалось, не поверил собственным ушам. — В чём прав?

— С Илиёй не надо было даже пытаться тягаться.

— Да неужто он всё ж тот самый?

Корней побледнел и схватился ладонью за рот.

— Тот, да не тот, — Горемысл покачал головой.

Дородная деваха поставила на стол кувшин с горячим сбитнем и две глиняные кружки для гостей. Перед Корнеем кружка уже стояла. Налила двоим, а потом по кивку Левши и Корнею в кружку тоже плеснула. Поставила кувшин и тихонько бочком от стола отошла. От греха подальше. Вид у волхвов и правда был страшноватый. Столько времени в дороге, ни помыться, ни постираться. И запашок от них прям с ног валил.

— Так что с ним не так? — Корней явно испытывал нешуточный интерес к теме разговора и к кружке так и не притронулся.

А вот оба путника выпили почти по полной, не обращая внимания, как горячие капли стекают у них по усам и бороде прямо на стол.

— Не аватар он, — тихо выдохнул Горемысл, вытирая усы и бороду рукой, — а сам праотец всего сущего.

Корней выпучил глаза и только что пальцем у виска не покрутил. Перевёл взгляд на Левшу, ища поддержки от явно сошедшего с ума старика. Но Левша молча кивнул, подтверждая немыслимое.

— Но как такое может быть?

— Я сам пришёл к нему в Новгороде. И он мне открылся.

Глаза у Горемысла будто остекленели, покрывшись поволокой, как в волховском трансе.

— Там такое… Я словно в Ирий попал. Метки множества богов у него в ауре светятся как звёзды ярко.

Корней слушал, раскрыв рот. То, что старик не ума лишился, а вполне себе здоров, он верить не хотел. Ведь если Горемысл говорит правду, то выходит, что Корней пытался убить… кого?

— Метки?

— Да. Я разглядел там и Сварога, и Перуна, и даже Одина со Святовитом.

— Вряд ли бы ты их с чем-то спутал, — тихо проговорил Корней и кивнул. — Но как такое возможно?

— Князь Илия сказал, что он программист.

— Кто?

— Тот, кто когда-то создавал наших богов, — Горемысл вышел из транса и посмотрел на Корнея вполне осмысленным взглядом. — Я что, неясно выразился?

— Ясно-ясно! — забормотал ошалевший волхв.

В этот момент корчмарь сам принёс две глиняные тарелки со щами и поставил их на стол перед гостями. И остался стоять рядом с их столом.

— Тебе чего ещё? — Левша взял на себя переговоры с местным обслуживающим персоналом.

— Расплатиться бы сразу. А то, неровен час, гридни княжьи придут. Волхвов в Смоленске с лета не было. А ну как погонят вас отсюда?

— Ты, пёс, совсем сдурел? — Левша потянулся к амулету на груди. — Да ты знаешь, с кем говоришь?

Корчмаря как ветром сдуло.

— Гридни точно скоро придут, — подтвердил Корней, — но я с ними улажу.

— Ты со Станиславом договорился?

— Не то чтобы договорился. Он решил с Ярославом на мировую идти. Боится, что после смерти Святополка Ярослав с Илиёй и Брячиславом про него вспомнят.

— Умное решение. Сам решил или кто надоумил?

— Страх за него всё решил. Слухи тут ходили про лютую смерть Святополка. Что и дружина его враз вся полегла тогда. Вот он и хвост поджал.

— Так, а ты тогда чего тут трёшься? — Горемысл посмотрел на Корнея с подозрением. — Или просто время выжидаешь?

— Так ведь и мне страшно, — шёпотом ответил тот. — А теперь, как вы такую весть принесли, так и ещё страшнее стало. Делать-то что теперь будем?

— В Киев идти надо. Там ныне все дела вершиться будут. Илия туда скоро вернётся. С ним и будем толковать про дела наши скорбные.

— Стало быть, мы ему теперь не враги, — Корней не спрашивал. Просто вслух рассуждал.

— Не враги, — подтвердил Горемысл. — Виру я за себя и за Никодима с Левшой выплачу, казну Святополка ему отдам. Так что будем жить дальше и пытаться как-то с ним дружить.

— А как же Борей? — у Корнея вдруг задёргался глаз. — А ну как он опять на него покусится? Он ведь дров наломает, а Илия тогда на всех на нас за него отыграться сможет.

— Мда-а-а… Борей… — Горемысл медленно постучал грязными пальцами по столу.

Отросшие кривые ногти издали звук при ударе о дуб, как стук дятла.

— Я уже трёх воронов к нему посылал. Ни один не вернулся.

— Не верю я, что Борей просто так сгинуть мог, — Корней замотал головой.

— Последний раз его в Киеве видали. Значит, оттуда и будем искать.

Решение было принято единогласно, и волхвы застучали ложками по глиняным тарелкам, вылавливая куски хрящей, моркови и капусты из вчерашних щей.

…

Западная Двина была вторым по значению маршрутом из варяг в греки в обход Новгорода и Ловати. Именно у Витебска начинались волоки к верховьям Днепра и его притокам на Смоленск. В этом смысле Витебск был очень удобным, выполняя ключевую роль как перевалочного места и таможенно-пошлинного пункта на месте перехода от волока на большую реку. В нём ремонтировали суда, был большой торг для местного меха, воска, мёда, кожи, рыбы, челяди, железных изделий. Но для Брячислава это был ещё и стратегически важный объект с военной точки зрения. Он прикрывал Полоцкое княжество с юга и обеспечивал контроль движения по Двине.

Поэтому одним из основных условий вхождения Полоцка в союз княжеств Руси было включение Витебска в сферу влияния князя Брячислава. И в устной форме он такое право от Ярослава получил.

Брячислав с большим отрядом подошёл к Витебску и встал лагерем напротив стены прямо на берегу Витьбы. Речка впадала в Западную Двину прямо под стенами города, из-за чего и название городку такое дали.

Реки уже сковало первым льдом, который ещё ломался от веса человека, но уже сильно мешал движению кораблей, поэтому полоцкая дружина шла не по воде, а верхами на лошадях вдоль берега. Едва завидев стены древнего городища, дружина рассредоточилась на большом лугу и встала на ночёвку. Пугать жителей города большим воинским отрядом князь не хотел. Поэтому послал туда двоих своих гридней с известием, что завтра утром в город въедет новый князь, которому великий князь киевский Ярослав пожаловал Витебск в удел.

Казалось бы, ничего не предвещало беды. Ну что могло пойти не так?

Посыльные вернулись через час. Злые и замёрзшие.

— Не пустили нас за ворота, княже. Говорят, не было у них никакой грамоты от князя Киевского.

— Кто говорит? — Брячислав сжал кулаки, но старался говорить спокойно, не выказывая своего гнева.

— Так посадник ихний, Ольша. Баял, что кривичи под Полоцком не были никогда. И хулил тебя, княже, сильно.

— Прям меня? Или это вы там ему пытались родню припомнить до седьмого колена?

Вои покраснели и опустили глаза.

— Ну, а чего он… — начал было оправдываться десятник.

— Я приказывал не ругаться там с ними?

— Приказывал, княже, — мужички совсем приуныли, чувствуя свою вину.

— А вы, значит, сходу их обложили и потом ждали, что они прям испугаются и сразу ворота откроют? Может, они вас просто за татей лесных приняли?

— Княже! — возмутились оба. — Да по нам же сразу видно, что мы княжьи люди!

— Так темнеет уже. Может, не разглядели! Ладно, идите отдыхать. Я сам разберусь.

Вои поклонились и, пятясь, вышли из шатра князя.

А Брячислав потянулся за амулетом на груди. Никому верить нельзя! Всё самому делать приходится!

…

Реку сковало льдом уже на третий день пути. Ещё не основательно, лодьи под своим весом проламывали его, но грести вёслами было уже нереально.

В небольшой деревушке, где мы остановились на ночлег, местные рыбаки смотрели на нас как на идиотов. Пускаться на лодьях вверх по реке под зиму — это же первый и самый основной признак потери ума. Но, глядя на кафтаны моих гридней, вслух они такие свои мысли не озвучивали.

Я поставил свой шатёр рядом с самой лучшей избой в деревне, где на ночь разместили принцессу и её слуг. И едва рассвело, как ко мне ввалился ярл Юрген.

— Ну, а сейчас-то можно уже, княже?

Он всю дорогу давил мне на мозг просьбами уже перейти на морские камни, чтобы и не тратить силы воев, и быстрее двигаться вверх по реке. Но я вполне обоснованно ему возражал, что река Ловать имеет очень извилистое русло. Идя под парусом, можно легко врезаться в берег, не успев среагировать на очередной поворот реки. Хотя сам прекрасно понимал, что скоро всё-таки придётся использовать мою вундервафлю, иначе придётся куковать на берегу, пока по зимнику нельзя будет передвигаться безопасно. Лошадей и повозки мы везли на двух отдельных лодьях, но пересаживаться на них пока было рано.

Я посмотрел на розовощёкого ярла. Такое ощущение, что все эти варяги прям какие-то маньяки водные. Сами и плавать толком не умеют, а как на корабликах порезвиться на открытой воде — аж руки у всех трясутся. Может, это какая-то генетическая память предков у них так работает?

— Ладно, давай попробуем, — махнул я на него рукой, чем вызвал у старого варяга безудержный приступ радости.

Первую лодью с хрустом льда спустили с ночной стоянки. Она закачалась на воде, касаясь бортами ледяной корки, которая уже покрыла всю реку. Я сам уселся на корме и положил правую руку на рулевое весло, а левую — на камень. Нащупал пальцами три точки для активации модуля, и вокруг кораблика почти мгновенно стало тепло. Самого купола невооружённым взглядом было не видно, но для меня он переливался стройным движением рун.

— Лёд исчез, — Юрген стоял рядом с открытым ртом, завалившись на борт между щитами, и во все глаза смотрел на реку под лодьёй.

— А ты думал, что я врать буду? — я усмехнулся.

Хотя до последнего ещё сам не представлял, как сработает превращение воды из одного агрегатного состояния в другое без сильного нагрева. Варить рыбу и прочую живность в реке по ходу движения корабликов мне не хотелось, поэтому и алгоритмы я выбирал не просто для быстрого нагрева льда. В модуле управления влажностью были и алгоритмы расщепления и сжатия молекул воды, которые я и использовал. Ведь кристаллизацию и парообразование воды можно регулировать не только температурой.

Это заставило задуматься тогда о том, что человек тоже состоит из воды, и такое воздействие на него может оказаться губительным. Если превратить мгновенно воду в теле в пар — БАХ! И нету человека!

Поэтому поставил только один алгоритм в основу купола, выполняющий преобразование льда в воду. Он избирательно разрушает решётку льда, оставляя молекулы воды «холодными». И для человека безопасно, и расход энергии существенно меньше.

— Ну что, готов? — это я опять Юргену, когда его восторг немного поутих. — Дальше есть тоже участки с извилистым руслом, и надо очень аккуратно будет по ним пройти. Поэтому предлагаю держать дистанцию и сильно не разгоняться.

— Ты пустишь меня к рулю? — восторженно пробормотал ярл, ещё не веря в происходящее.

— А кто же будет караван вести? У меня и других дел полно. Не княжье это дело, веслом крутить!

По моей улыбке варяг понял, что это у меня шутка такая. Поэтому громко рассмеялся.

Снарядить остальные пять лодий такими камнями я не мог. Не потому, что камней не было. Просто быстро обучить рулевых идти под парусом в кильватере было сложно. А аварии на реке от столкновения судов друг с другом мне были не нужны. Поэтому Юрген вёл первую лодью как ледокол, а остальные шли за ним на вёслах, строго соблюдая дистанцию. Периодически я менял рулевых на первой лодье, давая своим парням попрактиковаться. Дней через пять уже можно будет запустить всю флотилию под парусом. Но пока пусть тренируются по очереди.

Ингигерда смотрела на все эти мужские забавы с лёгкой усмешкой на губах. Она просто плыла в одной из лодий в тепле и максимальном уюте, и за руль сама не рвалась. Не женское всё-таки это дело. Тут ведь ни штурвала, ни кресел удобных у рулевых ещё не было. А мне изобретать это как-то некогда.

Хотя для дальних путешествий, к тому же острову Руяну, придётся мне какое-то корыто посерьёзнее сделать в следующем году. Или сразу подводную лодку?

— Илюха! — Ника будто поцокала укоризненно.

— Да шучу я. Но подводные крылья надо будет зафигачить. А то плетутся тут эти местные посудины как черепахи.

— Для подводных крыльев материалы прочные нужны. А тут, кроме дуба или ливанского кедра, и нет ничего пригодного для местного судостроения. Может, зимой? На лошадках в карете с комфортом?

— Ага, по буеракам раком? Это на юге дикая степь, где зимой ещё можно как-то на лыжах ехать. А на севере одни леса да болота сплошные.

— Я тебе нормальный маршрут по рекам рассчитаю. У меня же карта теперь есть.

— По морю безопаснее будет.

— Это да. Но…

— Ника! Этой зимой не поеду я туда. Тут дел куча. На лето поход к острову планировать буду.

— Как скажешь, — как-то быстро согласилась она.

— В чём подвох?

— Ну я всё понимаю, у тебя будет молодая жена, то да сё…

— Ника!!!

— Ни в чём.

— Погоди! Точно! У тебя же есть карта? Подробная карта всего этого мира? Это же круть по нынешним временам!!! Жалко, принтера нет. Стоп! Ты ведь через Алёшу нарисовать можешь!

— Могу, — как-то невесело ответила она. — Но Алёша уже начал готовить сборку онтогенератора. Не надо его отвлекать на всякую ерунду. Там код сложный.

— Эх, такую мечту загубила на корню, — вздохнул я, мечтательно глядя вперёд.

— Могу карту тебе спроецировать на бумагу, а ты её обведёшь в меру художественного таланта. Только тебе-то она зачем?

— Надо же понимать точные границы владений у будущего союза. Ладно, потом займусь как-нибудь. Шастун там бумаги много привёз.

И мы оба замолчали.

Я унёсся мыслями уже куда-то далеко вперёд. Но первым по списку шла всё-таки свадьба.

— Первым у тебя по списку должна быть дорога во Вручий. И она через Смоленск идёт.

— Ты про этот разговор Горемысла с Корнеем?

Встреча волхвов не прошла мимо внимания Ники через метку на Горемысле. Сам разговор был для меня не особо интересным, но вот известие о стремлении Станислава пойти на мировую с Ярославом мне было на руку. Скорее всего, придётся потратить какое-то время на встречу со смоленским князем. Может, даже на свадьбу его пригласить и с собой сразу во Вручий взять?

…

Вечером встали на ночёвку у очередной деревушки, все жители которой высыпали на берег встречать нас песнями да плясками. Мои концерты тут все помнили очень хорошо.

Тихо тренькнул медальон на груди.

— Брячислав?

— Илия? Тут такое дело. Я у Витебска стою с дружиной. А меня посадник в ворота не пускает. Я вот и думаю, может, мне его сжечь к лешему?

— Витебск?

— Ну не посадника же? Этот и так там сгорит.

— Погоди, не ершись! Ярослав давно уже гонца с грамотой послать должен был. Ты его вызывал?

— Он божится, что посылал гонца. Аж две седмицы назад ещё.

— Ну вот! До Витебска гонец доберётся аккурат за две седмицы, если не завязнет на волоках и вода не подведёт. Погоди, я тебя вызову скоро, уточнить надо.

Я выключил амулет и мысленно обратился к Нике.

— Ярослав точно гонца послал?

— Точно. Одного из своих ближников, Петра Лысого. Метка от его амулета фиксируется сейчас как раз около Витебска. Живой. Движется.

— Ясно.

— Брячислав! — я набрал сразу. — Там просто гонец, видно, не сильно расторопный. Но думаю, или сегодня, или завтра утром уже в Витебске должен быть. Так что всё хорошо, не переживай. И не надо городок жечь, прошу тебя. Это же твой город теперь!

— Но посадника всё равно выпорю, — Брячислав заметно успокоился, но по инерции ещё выпускал пар.

— А представь, если бы это был твой посадник, и к воротам приехал бы какой-то другой князь и начал требовать их открыть. Он всё правильно делал, строго по уговору.

Князь на том конце вздохнул.

— Ты там замёрз, что ли? — спросил я.

— Да нет. Просто ехали три дня. А теперь ещё тут стоять. Всем моим уже в баньку охота да девок.

— Ты ж женат!

— Молодой ты, Илия! Вот женишься, тогда поймёшь.

Я усмехнулся. Сказал бы я тебе, салага, какой я молодой. Да ты не поймёшь. Но нравы тут и правда другие, так что со своим уставом в чужой монастырь лезть не буду.

…

Капитан сильно удивился, увидев Матвея рядом с галерой в порту. Он-то считал, что уже и зимовать они в Тавриде будут. А тут ворвался этот бешеный епископ и давай всех поторапливать в море выходить.

Тут уже и ветры студёные с моря начали дуть, прижимая корабли к берегу, а им срочно надо было вёслами грести в сторону дома. Помёрзнут же гребцы! Хоть и рабы, но если в дороге сдохнут, то кто потом на вёсла сядет?

Но потом случилось что-то странное. Священник порылся у себя в сундуке, и на палубе, и в трюме галеры вдруг стало тепло, как летом.

Матвей только улыбнулся в ответ на вопросы капитана и приказал не задерживаться с отправлением. И вот теперь большая имперская галера везла этого странного епископа из Херсонеса в Константинополь, невзирая на ветры и шторма.

…

Ярослав после вызова Брячислава был слегка на взводе. Чуть ведь не поругались они с племянником из-за этого гонца. Леший его где-то носит до сих пор! Но он поговорил с Илиёй и успокоился. А потом киевский князь задумался о другом.

Выходит, Илия как-то может по своим защитным амулетам видеть, где тот находится? Стало быть, вся дружина княжья, коя в те амулеты обряжена, у Илии как на ладони?

Хорошо это или плохо?

Пока Илия союзник — может, и хорошо. А коли вражда вдруг возникнет? Вон, с Брячиславом ведь на голом месте почти поссориться могли.

Это всё от прежнего недоверия. Меж князей никогда особой братской любви и не было. А как отец умер, так и вовсе собачиться стали друг с другом. Первенство своё отстаивая и не желая быть в ведомых. У каждого свой гонор. Святополк вон троих братьев убил, а может, и Повизда тоже упокоил, если слухи не врут. Откуда тут вере в братскую любовь взяться. Все от разных матерей, у всех свой удел, и каждый на киевский стол метил.

Это Илия от корня Святославова. Но Брячислав-то свой, полоцкий. Рогнеда, мать Ярослава, ему бабка родная. А злости на Рюриковичей у него было столько, что за три жизни не исчерпать. Отца своего, Изяслава, как старшего сына князя Володимира, он почитал прямым наследником Киева. А себя после смерти отца, стало быть, первым на великое княжение. Потому и идея Илии об отмене лествичного права ему так по сердцу пришлась.

Но предложенный Илиёй формат союза княжеств сглаживал если не все, то большинство противоречий. Великий князь Киевский становился первым среди равных, и это старшинство становилось наследственным. Так же, как и уделы у остальных князей переходили из пожалованных великим князем вотчин в наследственное владение. Почти королевство.

А союз княжеств получался империей без императора.

Председательство Киева в старшем совете союза, с одной стороны, давало ему весомую власть, а с другой стороны, не являлось абсолютной волей монарха. Но зато вопросы отношений князей можно было решать без крови. Илия особенно настаивал на гарантиях взаимной безопасности княжеств и единой военной силы союза.

Все эти мысли не давали Ярославу спокойно спать. Вскакивал ночью и по покоям ходил из угла в угол, пытаясь найти аргументы против такого объединения. Искал подвох. Не верил он ещё до конца, что такое возможно. Да и власть, к которой стремился и за которую со Святополком схлестнулся, упускать было жалко. Менять устои, отцом заведённые, было сильно боязно.

Жена Анна тоже проснулась вместе с ним, но помощи от неё никакой не было. Она и грамоте-то была плохо обучена, что уж там говорить про государственные дела.

А наутро он, с красными от недосыпа и волнения глазами, опять позвал сестру Мстиславу. Вот её советы всегда были мудрыми. И когда он им следовал, всегда у него всё получалось как надо.

…

Утром ворота Витебска открылись, и из них повалил народ встречать нового князя.

Брячислав, увидав такое скопление городского люда, напрягся было опять, но потом не увидел у них никакого оружия и расслабился.

Посадник Ольша шёл впереди, склонив голову. Ночью морозец хорошо так прихватил грязь на дороге, и шагать по ней было проще, чем вчера, когда люди князя Брячислава месили сапогами глину у ворот. Потому и сапоги у него были чистыми, когда он к шатру князя подошёл и на колени перед ним бухнулся. Прямо в снег. Почище место будто специально выбирал.

— Прости, княже, но только этой ночью гонец прискакал из Киева, — проговорил он. — Грамоту от князя Ярослава привёз. Твой ныне Витебск. Прими под свою руку и зла на кривичей не держи.

— Встань, — князь махнул рукой. — Ключи от казны вот ему передай.

Брячислав ткнул пальцем в стоящего рядом воина с длинной бородой, заплетённой в косички.

— Это Ратша Вышатич, мой новый посадник в Витебске, — уже громче представил он своего человека для собравшихся вокруг старейшин и княжих людей Витебска. — Слушать его как меня.

Он кивнул своим сотникам, чтобы командовали заход в город.

— Сперва банька, а потом и дела городские принимать буду, — сказал он новому посаднику, не обращая уже никакого внимания на прежнего.

Прошёл мимо стоящего на коленях Ольши и сел на коня, направляя его к воротам города.

А Ольша вытер рукавом лицо и, глядя вслед удаляющемуся князю, перекрестился. Не убил, и то слава Богу. А ведь за ту хулу, которую посадник вчера со стен выкрикивал его воинам, князь мог бы его и повесить. Но как-то пронесло.

— Чудны дела твои, Господи! — проговорил бледный бывший посадник. — Теперь надо своих догонять.

Возвращаться в город Ольша не планировал. Семью он ночью ещё на три подводы посадил вместе с накопленным серебром и скарбом и через южные ворота вывез в лес. От греха. И вот теперь медленно встал и, отряхнув колени, махнул рукой своим свойственникам. Весь их род из Витебска нынче же уедет в Киев. А то неровен час князь Брячислав передумает и припомнит ему обиду-то!

…

По реке, ломая лёд перед собой, мы шли буквально два дня. После чего лёд окреп, и я понял, что моя идея с ледоколом просто ужасная. По замёрзшему руслу реки зимой шло обычно оживлённое движение, а я тут лёд крушу, мешая народу передвигаться на санях.

В результате зависли в одной деревушке на три дня, пока не поставили наши лодьи на полозья. Алгоритм превращения льда в воду пришлось в камнях отключить. Зато желающих порулить новой зимней лодьей нашлось полно. Вёслами-то теперь грести не надо. Парус надувался ровно туда, куда рулевой клал палец на каменном диске, а сила ветра менялась в зависимости от близости пальца к центру диска. Три нажатия фиксировали азимут и силу воздействия на парус, а то пальцы у рулевого просто отвалились бы после нескольких часов работы. Такой вот круиз-контроль.

До Смоленска в итоге добрались всего за две седмицы. Шли не торопясь, но и без больших задержек в пути. Через три волока протащили лодьи по льду, почти не заметив. Только ветра в парус поддавали. А дальше опять аккуратно петляли вниз по Днепру.

Морскими камнями и парусом управляли уже хорошо подготовленные варяги, и особых проблем с резкими торможениями или неудачными виражами в извилистом русле реки, как в самом начале нашего пути, уже не было.

Прибытие каравана к пристани в Смоленске вызвало давку и ажиотаж. Народу набралась тьма, и все пальцами тыкали в нашу переднюю лодью на длинных деревянных полозьях, которая сама на полном ходу под парусом шла к берегу.

Лодок у причала, как обычно для этого времени года, не было. На зиму их все затаскивали в лодочные сараи или укрывали лапником, перевернув днищем кверху.

Юрген вырулил к пустому причалу и мягко уткнулся бортом в доски. На берег тут же выпрыгнули мои парни и канатами пришвартовали лодью.

Встречали нас хоть и приветливо, но настороженно. Два десятка воинов из дружины Станислава умеренно вежливо проводили нас до детинца на холме, где нас уже встречал и сам князь.

Он стоял у крыльца княжьего терема, широкоплечий, в распахнутой тёмной шубе. На широком поясе висел нож в дорогой оправе, а на груди поблёскивал крест.

Лицо у Станислава было крупное, с тяжёлыми щеками и короткой бородой. Волосы выбивались из-под меховой шапки тёмными волнами. Не красавец. В нём было даже что-то медвежье. Взгляд?

Смотрел он на нашу делегацию как-то исподлобья, но без явной вражды.

— Князь Илия Святославич! — его взгляд упёрся чётко в меня.

Мой словесный портрет ему явно был хорошо знаком, и ошибиться в том, кто перед ним тут нарисовался, он точно не боялся.

— Рад свидеться наконец-то. В прошлый раз не сподобились, как ты мимо проплывал, так хорошо, что сейчас я в городе оказался.

— Князь Станислав Володимирович! И я сердечно рад встрече, дядюшка! — я улыбнулся и раскрыл руки для тёплых объятий. — Позволь представить тебе Ингигерду Олафсдоттер, принцессу шведскую.

Я сделал широкий жест рукой в сторону стоящей рядом невесты и с удивлением услышал на хорошем шведском:

— Рад приветствовать принцессу в землях Смоленского княжества, — князь при этом вполне учтиво поклонился, проявляя вовсе не медвежьи манеры. — Ярл Юрген, — он крепко пожал локоть старому варягу, с которым был явно давно знаком. — Прошу в терем.

Мы последовали за ним внутрь, и я слегка закашлялся от дыма. В центре зала стояла большая жаровня с углями, а вдоль стен стояли жаровни поменьше. Всё-таки на улице уже был приличный мороз, и тут пытались, как могли, согреть помещение. В деревнях по пути сюда мы постоянно сталкивались именно с таким вариантом отопления изб по-чёрному, поэтому особо не удивились. Хотя мне казалось, что у князя-то в доме могли и печку какую-нибудь получше поставить. Технология была тут уже известная. Вон у Ярослава в Киеве такая в тереме стоит, и он её активно юзал до того, как я ему горюч-камни свои не подогнал.

А дым от жаровен тут, похоже, неспроста. Вон как князь на меня зыркнул-то, когда я закашлялся. Никак, в обиде он на меня, что я и ему свои камешки не презентовал к зиме?

— А мы в гости да не с пустыми руками! — объявил я, едва мы все перекрестились на красный угол. — Изволь, княже, в дар принять камни древлянские. Не побрезгуй!

Я махнул рукой десятнику Панкрату, и он вынес вперёд ларец с моим стандартным подарочным набором из четырёх камней.

Ингигерда даже виду не подала, что удивилась моему жесту. Да, не только королям да принцессам я такие подарки дорогие делать могу.

Станислав подошёл к скамье, на которую поставили подарок, и сделал вид, что сильно удивился.

Я сам открыл крышку и, вынув круглый диск горюч-камня, нажал на три заветные точки. В помещении почти сразу стало равномерно тепло, и воздух заметно посвежел.

— Жаровни уже можно вынести, — прошептал я, слегка наклонившись к князю.

Он посмотрел на меня, слегка усмехнувшись. Его дымный толстый намёк я правильно трактовал, и результатом он был явно доволен.

…

— Поставить лодьи на санные полозья — это ты ловко придумал, — Станислав уже в десятый раз хлопал меня по плечу и улыбался, как родному. — Но с ветром-то как? Опять волшба?

Мы с ним уединились и разговаривали без лишних ушей, но он ещё как-то не до конца был со мной откровенен и слегка переигрывал.

— Наука древняя, — поднял я вверх указательный палец и потом перекрестился. Не то чтобы прямо на Бога намекая, но пусть задумается, прежде чем меня тут опять в чёрной волшбе обвинять.

— Хорошее дело! — кивнул он мне. — Можно быстрее товары зимой перевозить.

— Дороговато только выйдет, — покачал я в ответ головой. — Каждый камень морской в десять гривен серебра обойдётся.

— Сколько? — Станислав как будто и правда первый раз слышал про цену на мои камешки. Вот тут сыграл круто! Прям актёрище!

— Так ведь камешек этот не только ветром в парус дует, но и на корабле делает тепло, и лёд перед собой может убирать. Так что и по морю с таким ходить можно. В Швеции ныне мой подельник Ивор Северянин уже ими вовсю торгует.

— Ты свеям свои камни продаёшь? — Станислав заметно напрягся.

— Пока не продаю. Только заказы принимаю. А вот после свадьбы моей с Ингигердой торговлю и открою. Мне ведь Ладога с землями от князя Ярослава отходит. Грех этим не воспользоваться.

— Слыхал, — князь задумался. — Стало быть, правда, что с Брячиславом и Ярославом будете союз делать?

— Почему только с ними? — я тоже умел притворяться удивлённым. — Тебе ведь дядька Ярослав приглашение прислал на княжий сход на Рождество в Киеве? Думаешь, чтобы только сбитня горячего попить да молебны в церкви отстоять?

— В союз ваш вступать будете предлагать? Али насильно потащите?

Я посмотрел на него серьёзно. Опять этот его взгляд исподлобья. Подвоха ждёт. От былого радушия и следа не осталось.

— Ты же всё понимаешь и сам, — начал я издалека, слегка понизив голос. Это придавало беседе больше интимности и заставляло верить в сказанное. Будто секрет ведь рассказываю. — Оба пути из варяг в греки на тебе сходятся. Что из Ладоги по Волхову через Новгород и по Ловати, что по Западной Двине через Полоцк и Витебск. Твой город на Днепре — как ключ запирает оба эти пути. Витебск ныне Брячиславу отошёл, Ладога — мне. Новгород и Киев у Ярослава.

Я пожал плечами.

— Союз — дело добровольное. Хотя князь Ярослав и не склонен уговаривать долго, но, прежде чем судить криво и искать подвох для себя, ты выслушай, в чём выгода тебе лично и всей Руси от того союза будет.

…

…

Дальше я ему расписывал новую политику партии, в смысле союза княжеств Руси. Накрутил туда и темы со свеями, василевсом, печенегами, моими камнями, лесопилками и камнерезками, собственным монетным двором и банком. Короче, уложился в коротенькую, но объёмную презентацию минут на сорок.

В комнате, где мы с ним уединились от пирующих в большом зале гостей, было прохладно. Но Станислав сильно потел, и с его висков бежали целые ручьи пота. Красный от объёма информации, которую я на него вывалил, он дышал шумно и с придыханием. Как бы инсульт мужика не разбил. Его матрицу сознания я не видел. Она была скрыта сильным амулетом у него на шее. Но Ника по внешним признакам фиксировала состояние крайнего нервного возбуждения.

— И печенеги? — он первый раз недоверчиво покрутил головой.

— После Рождества я поеду к ним на сход, который делает каган Эржип. Я сумею их склонить на нашу сторону. У меня есть нужные аргументы.

— Я слышал, что лодьи под твоим стягом летом уже никто на Днепре не трогал. И сказывают, будто у кагана летом недалеко от порогов четыре сотни воинов полегло разом. Это твои аргументы так работают?

Я пожал плечами.

— Всё в руках Божьих!

Мы дружно перекрестились.

— Значит, и Святополка с дружиной всё-таки ты упокоил? Он хоть и братоубийца, но брат мне был.

— Я со Святополком не воевал, — почти честно ответил я. — Болеслава побили мои вои, то было. Но чужой воинской славы мне не надо.

То, что я нападал на Горемысла, а Святополка и его дружину за компанию зацепило, это я ведь не виноват. Хотя формально пострадал он от моего воздействия, но, как я и ответил князю, воевал-то я в тот раз вовсе не со Святополком. Демагогия и подмена понятий — страшная сила!

По глазам я видел, что Станислав мне до конца так и не поверил. Но доказывать свою неверблюдость у меня не было никакого желания.

— Туровское княжество мне Ярослав отдал не за убийство Святополка, если ты про это. Оно граничит с моим, и он посчитал это правильным. Пока нет никакого союза княжеств, он как великий князь может распоряжаться теми землями на своё усмотрение. А вот как союз сделаем, там уже уделы в наследственные вотчины превратятся.

— Лествичное право порушить?

— Так оно уже и не работает давно. Право сильного вновь возобладало. А я лишь к мировым канонам династическим всё привести хочу. От отца к старшему сыну или к тому, кого он сам наследником своим определит. Ибо корень мужа в нём самом, а не в братьях, и наследие его только его корню принадлежать должно.

— Смело. Только вот всем ли по нраву такое придётся? Как бы войны опять не случилось.

— С кем? С Мстиславом? Или с тобой?

Я сказал это без усмешки, ни в коем случае не пытаясь его унизить или оскорбить. Просто серьёзно смотрел на него.

— А Судислава ты уже вычеркнул из претендентов на киевский стол?

— А он когда-то на него претендовал?

— И то верно, — Станислав почесал короткую бороду. — А Мстислав что?

— К Мстиславу мой человек поехал с грамотой от Ярослава и приглашением на княжий сход. Как раз завтра уже у него должен быть в Тьмутаракани. Поговорим.

— Значит, правду говорят, у тебя и переговорные амулеты есть?

— Есть, — не стал я юлить. — Ты хочешь с кем-то поговорить? Ярослава могу вызвать или Брячислава.

— А сестрицу Мстиславу можешь?

Я задумался.

Вместе со своей каретой в нашу последнюю встречу я ей и защитный амулет подарил. Только вот не говорил, что его как переговорный можно использовать. Тётка сильно удивится.

— Пока нет, — помотал я головой. — Но можем позвать её к Ярославу и поговорить с ними обоими.

— Можно и так. Когда?

— Да хоть сейчас.

И я прикоснулся к амулету.

…

Князь Илия умудрился как-то с помощью передаточного камня переделать два горюч-камня в морские, и обратную дорогу они летели над волнами как стрела. Благо учиться ими управлять для Ивора особого труда не составило. А на втором драккаре рулевым был Норвик, который тоже почти сразу уловил способ управления ветром, и их кораблик не терял скорости и не отставал от первого.

Они лихо прошли на драккарах за двое суток путь от Уппсалы до устья Невы. А потом Ивор не рассчитал поворот, и они сели на речную мель. Лёд исчезал перед кораблём ровно так, как обещал князь, но фарватер на реке был слишком узким для длинного драккара. Поэтому ещё дважды они с мели его сдёргивали, пока вышли в Ладожское озеро и дотащились до Волхов-реки. Опыта Елена набралась при этом достаточно. Особенно в крепких выражениях на шведском.

Удачный и такой быстрый поход до Уппсалы и обратно наполнил глаза Ивора каким-то новым блеском. Варяг будто десяток зим с плеч скинул, особенно когда сам вёл драккар с помощью морского камня Илии. Помолодел и жутко соскучился по жене. И вполне узнаваемые вскрики из опочивальни Северянина были тому ярким доказательством.

В Новгороде они пробыли всего три дня, прежде чем две лодьи на санных полозьях были готовы к отправлению. Князь достаточно подробно передал инструкции Добрыне на лесопилку, и полозья им сделали буквально за два дня из морёного дуба. Прочные и широкие.

Эти три дня они активно собирали караван в дорогу. А Ивор всё это время с молодой женой восполнял потерю их медового месяца.

Серебра брали с собой немного. Илия половину своей казны с собой вперёд увёз, а за остальным Никита в Новгороде приглядывает. В новом товариществе вроде всё пока наладили, хотя периодически Никита, как представитель князя Илии в правлении, давал жёсткий укорот наиболее жадным новгородцам, которые пытались работать по старинке: взятками да родственными связями.

И теперь Елена уткнулась в медвежью шкуру и ехала по зимнику на малой лодье с новыми санными полозьями, которой лихо управлял Ивор Северянин. На этот раз он и жену с собой взял, оставив своё новгородское хозяйство на верного слугу, который и раньше у него там управлялся в его отсутствие.

Догнать караван Илии они не старались. Всё равно сами поедут сразу в Киев, а не во Вручий. На свадьбе князя им побывать не получится, но ни Ивор, ни Елена этому не печалились. Хотя и по разным причинам. Ивор стремился быстрее показать молодой жене своё киевское подворье, а Елена…

Смотреть на довольное лицо шведской принцессы ей будет тяжело… Умом-то она всё прекрасно понимала. Для Илии этот брак открывает много новых возможностей. И как князь, ответственный за свой народ, он их упускать не вправе.

Но, зная о его реальной силе, она сердцем чуяла, что Илия и без этой свадьбы всего бы добился сам. Может, и не так быстро, но это же не критично. Наверное.

А потом она опять себя убеждала в том, что Илие виднее. Раз он так делает — значит, так и нужно. Так и правильно. Но почему-то жутко обидно!

…

Матвей устремился к дворцу василевса прямо с причала, едва их галеру пришвартовали к пирсу. Его узнали у ворот и беспрепятственно пропустили, хотя время было обеденное и василевс никого не принимал.

Как оказалось, никого, кроме епископа Матвея. Ведь едва Василию доложили, кто просит аудиенции, как тот отложил еду и буквально вскочил с места.

В сладких покоях, где василевс с недавнего времени завёл привычку вкушать щербет и сладости под тихую музыку из баюн-камня, он и встретил долгожданного гостя.

— Встань, — нетерпеливо приказал он упавшему на колени Матвею, который стукнулся об пол лбом, приветствуя своего повелителя. — Давай уже без церемоний. Ты нашёл, что искал?

Епископ поднялся на ноги, но тут же снова склонился в поклоне.

— О великий, я привёз хорошие известия.

— Купцы, которые отправлялись с тобой, давно уже привезли из Киева много камней, но, когда мне сообщили, что ты уплыл дальше на север, мы были удивлены. Что там случилось? Садись уже и рассказывай! Хотя подожди, сейчас Константин должен подойти, я уже послал за ним. Вместе и послушаем.

И буквально через пару минут после того, как Матвей уселся на подушки напротив василевса, он уже опять с них вскочил, приветствуя стремительно вошедшего в покои Константина.

— Ну наконец-то! — воскликнул тот. — Уж и не чаяли дождаться. Думали, что надо тебе в помощь войска посылать!

— Всё хорошо, слава Господу, — проговорил в ответ епископ, усаживаясь обратно по взмаху руки василевса.

— Давай уже не томи! — Константин был более нетерпеливым, чем его брат.

— Илия Святославич, князь Древлянский, внук князя Володимира. Он и есть тот самый волхв, что делает волшебные камни.

Братья переглянулись.

— Ты уверен?

— О да! И не просто уверен. Я привёз вам от него подарки.

С этими словами он вытащил из рукава два круглых простых амулета с небольшими синими камешками в центре.

— Амулеты? — василевс удивлённо поднял брови. — В чём подвох?

— О великий, подвохов много. Но все они только полезные, — Матвей устало улыбнулся.

Ради этого момента он почти два месяца преодолевал путь из Новгорода до Константинополя. Чтобы сейчас, рассказывая о всех чудесах, которые видел и привёз от князя Илии, видеть удивлённые глаза василевса и его брата.

— Это древлянские защитные амулеты, — начал он неторопливо. — И они очень сильно отличаются от тех, которые нам поставляют генуэзцы и немцы. И это мягко сказано.

Матвей покрутил амулеты в руке, чтобы их стало лучше видно. И затем выдал длинную речь, которую репетировал по пути:

— Такой амулет служит только своему хозяину. Он защитит и от ударов острым оружием, и от удавки. С ним можно не бояться ни жары, ни холода. И огонь вам теперь не страшен, даже греческий. Под водой с ним дышать можно так же, как и на суше. И даже боевые звуковые амулеты против него бессильны. Не говоря уже про атаки на разум. Он отражает буквально всё. В активном состоянии он может проработать целый год. Но, если подвергаться постоянным атакам, то меньше. Зато, когда его заряд будет оканчиваться, этот камешек в центре из синего сперва станет жёлтым, а затем и красным. Тогда его нужно будет зарядить у мастеров князя Илии. Так же, как и другие его артефакты. Он обещал, что уже будущей весной в Константинополь пришлёт своих мастеров для этого. Будет делать факторию, если, конечно, вы, великий, соблаговолите с ним договориться по цене и условиям. Но он изъявил большое желание быть полезным для Византии, — добавил он в конце.

Венценосные братья слушали всё это буквально открыв рот.

Матвей аккуратно положил амулеты на невысокий столик перед императорами и смиренно, с поклоном, сложил руки на груди.

Василий снова посмотрел на не менее удивлённого Константина и осторожно протянул руку к амулету.

— У тебя такой же висит? — вдруг заметил Константин, показывая пальцем на Матвея, у которого из-за ладоней на груди действительно выглядывал знакомый по виду амулет.

— Да, князь был настолько предусмотрителен, что и мне такой вручил, чтобы со мной на обратной дороге ничего не случилось и я смог точно доставить его дары вам лично в руки.

— И как?

— Я жив. И доплыл целым.

— Это мы видим. Но ты его проверял по всем тем напастям, про которые нам тут рассказал?

— По всем, — со вздохом кивнул Матвей. — Даже греческим огнём себя жёг на галере.

Братья осмотрели абсолютно целого епископа и синхронно покачали головами.

— Господи, спаси и сохрани! — все перекрестились. — Но как ты не боялся? Вдруг это была всего лишь шутка такая?

— Когда князь Илия мне про это рассказывал, он вовсе не шутил. Я ещё в Новгороде хотел испытать, но смелости не хватило. Но уже в Херсонесе, когда готовили галеру к походу через море, Господь сподвигнул меня на сей шаг. Ибо дарить вам амулеты, не проверив сперва их свойств, я не мог. А потому взял горшок со смесью и, помолясь, поджёг себя. И Господь не допустил самоубийства, ибо я истово ему молился и верил в речи князя Илии.

— И как ты это перенёс?

— Даже жара не почувствовал. Уже через пару мгновений я перестал молиться и только смотрел на то, как огонь будто обтекает мне левую руку, не причиняя никакой боли.

Все дружно посмотрели на левую руку Матвея. Никаких ожогов там и правда не наблюдалось.

— А дышать под водой?

— Это я ещё на Днепре попробовал. Холодно уже было, но я и холода в воде не почувствовал вовсе.

— Это получается, абсолютная защита?

— Не совсем, — епископ опустил их слегка на землю. — Если вы вкушаете яд, то тут — увы! И если воздействие будет слишком долгим, то оно может опустошить заряд амулета. А когда камешек станет красным — он просто перестанет работать. Поэтому, как только он станет жёлтым, его надо срочно зарядить снова.

— Это всё? — спросил Василий.

— Прижмите большой палец правой руки к камню на амулете на десять ударов сердца.

Василевс уже держал амулет в руке и приложил палец, как и сказал епископ.

Константин смотрел на него с нетерпением, ожидая результат.

— Он задрожал.

— Это значит, что он признал в вас хозяина, о великий! — Матвей опять поклонился. — Если трижды нажать на него, он активируется. И будет активным, пока не нажмёте дважды на него вновь.

Василий надел амулет на шею и посмотрел на брата, который тоже уже выполнил процедуру привязки.

— Только умоляю, повелитель, не надо просить меня ткнуть для проверки в вас этим ножом. — Матвей молитвенно сложил руки. — Я уверен, что амулет такое легко выдержит, но сам факт поднять на вас оружие немыслим для меня.

— Константин? — Василий с улыбкой повернулся к брату. — Не хочешь попробовать меня убить?

— С удовольствием, — улыбнулся тот в ответ.

После чего взял нож для фруктов со стола и нанёс быстрый удар брату в руку.

— Любопытно, — почти хором проговорили они, когда нож отскочил, а в том месте, куда был нацелен удар, прошли голубые искры.

— А если медленно? — Константин всегда питал страсть к разным диковинкам. А тут ему такую штуку подсунули для разных опытов. Ну как тут удержаться.

Медленно тоже не получилось дотянуться даже до рукава.

Но при этом Василий спокойно взял из вазы на столе пахлаву и отправил её в рот. Никакие синие искры ему это не помешали сделать.

— А может, надо в рот бить? — Константин всё не унимался.

— Ну хватит уже, — хлопнул Василий рукой по столу, когда кончик ножа будто кто-то в сторону отклонил от рта василевса. — Иди уже у себя упражняйся. А мне тут с Матвеем ещё поговорить надо.

Константина дважды уговаривать не пришлось.

— Вот будет смеху, если амулет у него вдруг перестанет работать и он наконец-то себя прикончит, — василевс покачал головой вслед уходящему брату.

Потом опять повернулся к Матвею.

— Ты ведь ещё не всё рассказал?

— Не всё, повелитель.

Матвей вытащил из-за пазухи два свёрнутых в свитки листа. Развернул один и начал читать свои же подробные заметки о путешествии.

…

Шастун ещё помнил, как семь зим назад была лютая зима. Тогда на торге в Киеве рассказывали байки про то, как Лукоморье и даже проливы у Царьграда — всё льдом покрыто было уже в начале месяца листопада. А ныне вон ещё льда и не видать. Удачно они успели в море выйти до ледостава и Тавриду обогнули вовремя. Хотя с новым морским артефактом князя, который он как-то удалённо через передаточный камень смог из «обычного» горюч-камня сделать, это было не так уж и сложно. Быстро дошли.

Шастун вылез из лодьи и поправил шапку на голове.

Городище Тьмутаракань было большим. Построенное на остатках древних крепостей из сырого кирпича и глины, оно заметно отличалось от деревянных построек, распространённых на Руси. До Трапезунда, с его массивными стенами и ровной кирпичной кладкой, этому образцу глиняного зодчества было, конечно, далеко. Но общее впечатление городок производил явно нерусское.

Встретили их как-то лениво и без особого интереса. Даже красный древлянский стяг в руках одного из гридней никакого эффекта не произвёл. Не знакома ещё местная публика была с новыми столичными реалиями.

Подошёл мытарь с охраной из трёх стражников, одетых в кольчуги не первой свежести.

— Кто такие? Сколько людей? Оружие при вас какое? Товар для торга привезли или сами что закупать думаете?

Спросил по-русски и вполне понятно. Хотя тут же на пристани слышались в основном греческий, касожский, аланский или армянский языки. Но толмач на груди у волхва их всё равно тут же переводил на понятный ему русский.

— Шастун Пересвет, — представился волхв полным своим прозвищем, — посол от великого князя киевского Ярослава Володимировича к брату его, князю Мстиславу, с дарами и словом.

— Прям от самого Ярослава? — усмехнулся мытарь и сплюнул себе под ноги через отверстие в передних зубах.

Как-то не очень дружелюбно.

— И от Илии Святославича, князя Древлянского, також дары вашему князю привезли, — добавил Шастун.

Но это тоже не произвело должного эффекта.

— О как! Посол! И аж от целых двух князей⁈ — и опять плевок под ноги.

— У меня и грамота имеется, — уже тише добавил волхв, пытаясь сообразить, в чём тут, собственно, дело.

Как-то ухмыляются они странно.

Он на всякий случай дотронулся до нужного амулета и быстро поставил звуковые метки на всех, кого успел глазами зацепить на пристани. И, что самое приятное, метки встали все. Сразу стало как-то легче дышать, и его взгляд, направленный вновь на мытаря, заставил того напрячься и убрать ухмылку с лица.

— Но-но! Не балуй! Оружие сдать полагается. И отведу тебя к портовому старшему сотнику. Там разберутся, какой такой ты посол.

…

…

Старший сотник умел читать. Но Шастун ему только печать на свитке с княжьей грамотой показал. Не вскрывать же её для досмотра. То княжье дело.

— А что за дары? — подозрительно прищурился толстый гридень, который тут сильно вширь раздобрел на местных поборах.

— Не твоего ума дело! — рыкнул на него Шастун. — Или головы лишиться захотел, раз нос свой в княжьи дела суёшь?

— Ну ты это… того… — а глазки у самого так и заплясали.

— К князю веди! — волхв убрал свиток в шкатулку. — Время только теряем.

— Так нету князя в городе, — злорадно ухмыльнулся подлец. — Посадника вместо себя оставил да в степь ушёл хазар гонять. Намедни у солёных ям появился какой-то отряд недобитков. Вот он и ушёл с дружиной их бить седмицу тому. Или ждите, как вернётся, или покупайте лошадей да за ним езжайте. Тут недалече, в пару дней ходу.

— Так ежели седмицу назад ушёл и не вернулся ещё, то, может, случилось чего?

— Може, и случилось, а може, птицу бьёт там. Охоту наш князь любит.

До Рождества остаётся чуть больше месяца. А выходит, зря торопился? Если тут сидеть ожидаючи, то неизвестно сколько. А если ехать, как этот хмырь вещает, то можно и разминуться, и самому в степи заплутать. И волхв решил сперва с князем Илиёй поговорить.

— Ладно, — ответил он сотнику, — где тут постоялый двор у вас? Переночуем, а завтра решим, что делать будем.

…

Матвей закончил читать длинный список своих заметок и опустил свиток, посмотрев наконец на молчавшего всё это время василевса.

— Ну и вот, — епископ выложил на стол переговорный амулет. — Илия нижайше просил с ним связаться через этот амулет, чтобы обсудить все вопросы напрямую. Там просто надо дотронуться до камня в центре и подержать три удара сердца. Я уже пробовал, это безопасно.

— И что, прям его голос услышу?

— Я разговаривал именно с ним, — кивнул Матвей. — Голос князя Илии я хорошо запомнил.

— Вызывай, — василевс тоже кивнул.

Матвей приложил палец, и через несколько мгновений в комнате вдруг раздался бодрый громкий голос молодого мужчины, который сказал на прекрасном греческом:

— Приветствую василевса Василия! Я князь Илия Древлянский. Рад знакомству!

Василевс заметно вздрогнул, приковав взгляд к амулету на столике.

— Илия? — явно удивился Матвей. — Но ты же не говорил на ромейском?

— Обратный толмач, не обращай внимания, — донеслось из амулета. — Будем долго церемонии разводить или поговорим сразу начистоту? У меня тут просто идёт важная встреча с дядькой Станиславом Смоленским, не хочу его надолго одного оставлять.

Василевс хлопал глазами и, видимо, никак не мог сообразить, как ему реагировать на такую наглость. Сам факт разговора на огромном расстоянии его шокировал, а тут ещё этот молодой сопляк вздумал ему дерзить?

— Ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас говоришь? — Василий наконец-то смог облечь в слова своё возмущение.

— Конечно, — вопрос явно парня не смутил. — Ты василевс, император Византии, Василий Второй, из Македонской династии, которого недавно стали называть Болгароборец. Тебе уже шесть десятков зим, не женат, детей нет. Хотя для императора это немного странно, но я не осуждаю. У всех свои недостатки.

Василевс молчал секунд десять, а потом громко рассмеялся, хлопая себя по бокам.

— Давно со мной так никто не разговаривал, — он вытер рукой слёзы с глаз. — Ты и правда так дерзок и уверен в себе, как рассказал Матвей. Мне это нравится. Особенно когда это в характере твоего союзника, а не врага.

— Ну, мы пока точно не враги, — тоже со смехом ответил Илия. — И у меня очень большие планы на развитие взаимовыгодного сотрудничества между нами. Если, конечно, ты не будешь слушать Никифора Ксифия.

Василевс опять вздрогнул и посмотрел на Матвея. Тот отрицательно покачал головой.

После победы над болгарами василевс назначил Давида Арианита стратегом-автократором Скопья. Он фактически стал катепаном-наместником новой Болгарии. Но были и другие именитые генералы балканской кампании, которые остались не очень довольны таким распределением власти.

Одного из них, Никифора Ксифия, василевс перевёл на должность стратега Анатолика, то есть он уже становился фигурой не только балканской, но и общеимперской. И это лишь распалило его аппетит.

После прибытия купцов из Киева с грузом волшебных камней он первым попытался наложить на них руку для нужд армии, фактически взяв на себя контроль за их распределением по имперским владениям. Но потом из Трапезунда пришли известия о том, что какой-то купец из Киева продал там камни и заключил прямой уговор на поставку таких артефактов на следующий год.

Тогда Никифор пришёл к василевсу и предложил, не дожидаясь возвращения епископа Матвея, начать подготовку к будущей военной кампании против Киева. И основным аргументом у него было то, что такие артефакты не должны принадлежать больше никому, кроме Византии.

Об этой встрече в Константинополе не знал больше никто. Даже Матвей к тому времени уже был где-то там на Руси и не мог о ней никак слышать.

Так откуда Илия про это узнал?

Мысли вихрем пронеслись в голове василевса. И он с подозрением уставился на лежащий на соседнем столике кубик баюн-камня.

…

…

Вызов от Матвея я уже ждал, заранее предупреждённый Никой. Я даже кусок их разговора послушал, прежде чем они меня к нему подключили.

После того как василевс надел на шею мой амулет, Ника быстро считала его матрицу сознания и выдала мне визуальную диаграмму с хинтами по основным параметрам. Все его эмоциональные показатели и анализ химического состава крови были передо мной в виде небольшой круговой диаграммы, которую Ника проецировала в формате дополненной реальности. По уровню гормонального всплеска у Васи чётко фиксировались сильное волнение и… страх. Он боялся. Те технологии и масштаб будущих перемен у северного соседа Византии его сильно беспокоили.

Ника хорошо подготовилась к этому моменту, досконально изучив все разговоры в Константинополе через мои камешки, уже широко распространившиеся у знати. И разговаривать с ним мне надо было сразу как с равным. Иначе он попытается задавить меня своими имперскими амбициями. После победы над болгарами у военной верхушки империи сильно потекла крыша от успехов. И влияние на василевса того же упомянутого мной Ксифия было мне явно не на пользу.

Можно было бы, конечно, и грохнуть этого безумного милитариста, но Никифор Ксифий, по данным Ники, был действительно неплохим военачальником. Четыре зимы назад он даже сыграл какую-то решающую роль в битве при каком-то Клидионе, где бы это ни было. А разбрасываться ценными кадрами в моём нынешнем положении было как-то слишком расточительно. И так вон у Святополка в дружине сколько крепких воинов полегло, а могли бы, как и Олаф с Бьёрном, теперь мне служить.

Но утерянного не воротишь, а вот на воинов империи у меня были планы. Так что мочить всех там направо и налево без разбору, как это, как обычно, предлагала Ника, я, естественно, не собирался.

Вполне себе толстый намёк на наличие прослушки в моих камнях василевса явно сильно заинтересовал. Поэтому после моей превентивной психологической обработки он выслал Матвея вон, и мы с ним дальше приступили к вполне конструктивному диалогу в режиме тет-а-тет.

Он не гнул пальцы, а я не давил своими возможностями. Хотя до полного взаимопонимания мы сходу не дошли, но хотя бы лёд тронулся.

…

Ингигерда лежала на шкуре в покоях, которые ей выделил князь Смоленский. Она уже отослала от себя служанок и теперь в одиночестве прокручивала в голове события последних дней.

В небольшой комнатке было тепло благодаря её собственному горюч-камню. И яркость на светильнике она убавила уже привычным движением руки.

— Ника! — тихонько позвала она, поглаживая кубик баюн-камня. — Играй ту музыку, под которую я засыпаю хорошо.

Из кубика полилась нежная мелодия, которая действительно её часто убаюкивала в дороге.

— Красивая, — принцесса задумчиво провела пальчиком по грани каменного кубика. — Мне мама в детстве часто пела одну песню, которую я уже давно не слышала. Хочешь, я тебе спою?

Мелодия затихла. Камень будто понимал её слова и ждал теперь, когда она начнёт петь сама.

И она тихонько запела.

Голос у неё слегка дрожал от волнения, но она старалась петь именно так, как запомнила когда-то.

После рождения младшего брата Анунда Якоба восемь зим назад их мать не прожила и года. Ингигерда сперва винила младенца в её смерти. Но со временем боль утраты утихла, а брат перестал быть олицетворением потери матери.

Эстрид была не свейкой по происхождению, а славянкой из ободритов, то есть из западнославянского союза племён на южном побережье Варяжского моря. Может, поэтому её кровь и мешала принцессе воспринимать этот славянский мир как совершенно чужой.

От мамы у неё остались только янтарное ожерелье и эта песня. Колыбельная на ободритском наречии. Ингигерда сама почти не понимала её слов, но старательно выводила их именно так, как пела когда-то мама.

А потом вдруг из каменного кубика в её руках полилась мелодия той самой песни. И чистый женский голос, так похожий на голос её мамы, подхватил слова и разнёсся по комнате, отражаясь от стен и потолка и проникая в самую душу шведской принцессы.

Она замерла, стараясь не спугнуть это чудо. А когда мелодия затихла, то слёзы, которые текли из глаз Ингигерды непрерывным потоком всё это время, тоже начали засыхать у неё на щеках.

Принцесса молчала несколько минут, медленно погружаясь в сон. Как в детстве.

— Спасибо, Ника! — тихо проговорила она наконец.

— Пожалуйста, Ингигерда! — донеслось до неё как эхо из глубины баюн-камня.

Но принцесса уже спала и не услышала этого. Хотя, может быть, её подсознание и уловило что-то, но утром она уже ничего такого не помнила.

…

…

Шастун хорошо выспался в небольшой тесной комнате на втором этаже постоялого двора и утром спустился в корчму позавтракать в отличном настроении.

Вчера вечером князь Илия по амулету сообщил, что князя Мстислава ожидают в городе уже сегодня. И не только друзья, но и враги.

Откуда это могло быть известно Илие, волхв даже не сомневался. Он давно уже понял, что княжьи метки на людях работали не только для их контроля, но и выполняли какие-то другие функции. Например, через них можно слышать то, что происходит рядом с человеком. И молодой князь, скорее всего, просто мог услышать разговоры людей в Тьмутаракани, из которых и узнал о скором прибытии их князя.

А это значит, что долго ждать им не придётся. Это же хорошо!

Бьёрн, который сопровождал Шастуна в этой поездке как десятник, со своими парнями уже сидел внизу, заняв сразу три стола в тесной корчме. Масляные светильники давали тусклый свет, но ставни на окнах не открывали. Сегодня было слишком ветрено. Парни уже успели перекусить и теперь просто сидели за столами и потягивали какой-то местный горячий отвар из больших глиняных кружек.

Приход Шастуна все приветствовали поднятием этих самых кружек и дружным скандинавским «Skál!», что его амулет тут же перевёл как «Пьём!». А учитывая, что пить вино или местное пиво Бьёрн им строго запретил, выглядело это немного издевательски.

Неизвестно, как закончится их сегодняшний визит к князю Мстиславу, так что все должны были быть готовы уходить по самому жёсткому варианту. И вино тут было бы явно лишним. Тем более с самого утра.

Бьёрн подвинулся на скамье, приглашая Шастуна присаживаться рядом, и пододвинул ему блюдо с остатками барашка.

Волхв уселся, пригубил из стоящей рядом кружки, но к объедкам барана не притронулся. Да там и доедать-то было особо нечего уже, у парней всегда был зверский аппетит независимо от времени приёма пищи.

— Послал с утра двоих, — коротко отчитался Бьёрн. — Как появится, сразу сообщат.

— Хорошо, — кивнул Шастун. — Но дело будет сложнее. Князь сообщил, что касоги ждут возвращения князя, чтобы попытаться напасть. Они рассчитывают, что после битвы с хазарами дружина ослаблена будет, вот они и попытаются этим воспользоваться. А тут мы ещё не вовремя прибыли. В случае своей неудачи они потом на нас попытаются всё и свалить. Вроде как мы их подговорили и золота дали за это нападение. Стравят между собой Рюриковичей так. А им всё лучше будет, если князья друг с другом перегрызутся.

— Хитро! — Бьёрн одобрительно покачал головой. — А нам тогда что делать?

— Как что? — старик удивлённо посмотрел на варяга. — Как обычно. Мирить всех будем.

— Всех?

— Ну… кто из этих самых касогов жив останется, тех с князем и помирим. Ну а если никого не останется, тогда мы сами просто с князем попируем.

— Много их будет?

— А тебе какая разница?

— Так если потом к князю идти, а мы уставшие.

— Не ссы, варяг, на всех врагов хватит. Вы же сами весь путь скулили, что и побиться не с кем. Печенеги от нашего стяга, как от поветрия, шарахаются. Вот тут и разомнётесь как следует. Или вам уже лень?

— Ты, старик, говори, да не заговаривайся! — Бьёрн сурово посмотрел на волхва. Но потом ухмыльнулся. — Аааа, это у тебя шутка такая? Ха. Ха.

Он оглядел притихших за столами бойцов из-под опущенных бровей.

— Князь Илия разрешил не щадить местных касогов, которые скоро меч на князя Мстислава поднимут, — медленно и тихо сказал он по-датски, но так, что его за всеми тремя столами было слышно очень отчётливо. — Наше время пришло. Покажем, что не зря князь Илия нас выбрал себе в дружину!

На этот раз никаких приветственных криков и тостов не было. Все просто кивнули и начали подниматься с места вслед за Бьёрном.

А Шастун с улыбкой посмотрел на суровых воинов и огладил рукой бороду. Остромир с Бьёрном и Олафом слишком много времени проводили вместе, готовя воинов к таким походам. Опыт работы белых хорватов с печенегами в этом плане был незаменим. И Бьёрну, да и всем его парням, явно не терпелось испытать это в реальном бою.

…

Меня не устраивали оба варианта.

В первом князь Мстислав погибает. Хотя Ника и уверяла меня, что в основной исторической линии такого не было, я вполне допускал фактор моего влияния на эту реальность. После появления в Тьмутаракани Шастуна с моими парнями местные радикалы вполне были способны пойти на обострение тлеющего конфликта и действовать более решительно. А значит, внезапная смерть князя Мстислава не такое уж невероятное событие.

Во втором эти отморозки касоги, которых Ника вела ещё с причала в порту, запросто могли попытаться дискредитировать моих людей. Поверят ли им на слово? Да легко! Мстислава даже долго убеждать не придётся. После того как Святополк внезапно перестал претендовать на киевский стол по причине внезапной смерти, у Мстислава на этот счёт уже наверняка появилось своё мнение. Недаром же в основной истории они с Ярославом из-за этого сильно повоевать успели. И даже Русь пополам делили до самой смерти Мстислава.

Но Мстислав был мне нужен в качестве того, кто будет контролировать южные рубежи страны и выход в Чёрное море на последнем этапе пути из варяг в греки.

Выходит, действовать Шастуну надо будет очень аккуратно. Ведь демонстрировать сразу его магические возможности, просто усыпив в присутствии князя всех нападающих, на ком стоит моя метка, будет неправильно. Как на такое князь отреагирует?

…

Размышляя над ситуацией в Тьмутаракани, Ника вкратце ещё раз напомнила мне основные выкладки из известной ей основной исторической реальности. Хорошо иметь ИИ в голове: не надо даже рыться в поисках нужной информации в книгах или выспрашивать у местных очевидцев. В моё прежнее время само слово «Тьмутаракань» использовалось исключительно как синоним выражения «у чёрта на куличиках» или «за тридевять земель». Что в этом времени было практически тем же самым.

Тьмутараканское княжество было не обычным русским уделом, а дальним южным анклавом на бывшей хазаро-византийской земле у Керченского пролива. Его ядром была сама Тьмутаракань с гаванью, рынком, крепостью и окрестными селениями, а власть князя Мстислава тянулась через пролив к Корчеву, по берегам Тамани, к низовьям Кубани и дальше к касогам и аланам. И, само собой, делалось это не всегда мирным путём.

До прихода сюда русов почти полвека назад, когда Святослав разгромил Хазарский каганат, взял Белую Вежу, победил ясов и касогов, Тьмутаракань уже была не «пустым местом», а старым торгово-крепостным узлом. С приходом сюда князя Владимира Тьмутаракань стала торговым городом и княжеством Руси, контролировавшим Киммерийский Боспор — проход из Чёрного моря в Азовское.

Судоходство тут было не сказать чтобы прям очень активным. Сельское хозяйство было более высокоурожайным, чем в средней полосе Руси. Но населения тут было значительно меньше, и оно было смешанным: греки, хазары, касоги, гузы, печенеги и другие.

За какие такие заслуги князь Владимир в своё время засунул сюда на княжение Мстислава, не знала даже Ника. Все вокруг почему-то считали, что князь Владимир вовсе и не думал наказывать своего сына за какой-то проступок, а вполне осознанно поставил его рулить южным форпостом Руси. Думал ли так же сам Мстислав — об этом Ника ничего не знала.

Зато узнала кое-что другое.

Касожский князь со смешным именем Редедя как-то сумел объединить под собой несколько родов, которые исторически селились к юго-западу от Тьмутаракани. Не все они были прям воинственными, но этот местный «вождь пролетариата» сумел затронуть в них не только патриотичные чувства в защиту родовых земель предков, но и элементарную жадность среди молодых и рьяных, которые и соседей пограбить были не против.

На пристани, после того как Шастун установил метки на портовых рабочих, Ника зафиксировала первые разговоры про подготовку нападения на князя Мстислава. И, как оказалось, это был вовсе не пустой трёп пьяных амбалов, а вполне себе спланированная акция. К которой так удачно подошло и прибытие нашего посольства от князя Ярослава.

Будучи уже достаточно продвинутым юзером, мой волхв не останавливался на одних служащих порта. По мере продвижения отряда по подолу и дальше внутрь городища он продолжал вешать метки на всех встречных, благо для этого особых усилий от него не требовалось. А Ника фоном собирала всё больше данных и вскоре обрадовала меня масштабом заговора местных башибузуков.

Их было почти пятьсот человек, многие из которых уже спокойно вошли в крепость под видом работников порта или местных торговцев и ремесленников. Оружие провозили в повозках или пряча под одеждой. Рассредоточившись по ключевым точкам, эти диверсанты ждали только условного знака, чтобы начать резню.

К сожалению, местонахождение главарей этих повстанцев Ника точно установить не смогла. К тому моменту, как Шастун начал «чиповать» местных, эти вожди уже успели раздать все необходимые команды и где-то затаились, не показываясь на глаза. А в разговорах их последователей пока про этот схрон не упоминалось.

…

Я прям волновался. Самому даже захотелось взять в руки шашку, да коня, да на линию огня… Тьфу!

Сидя у себя в покоях, я пытался представить, как там всё на самом деле обстоит. Но Ника долго мне фантазировать не дала.

У стола внезапно возникла её голографическая модель в пышном платье восемнадцатого века, а прямо на столе она вывела видимую одному мне виртуальную голограмму локации, которую смоделировала исходя из сканирования пространства через амулеты на моих людях.

Делать так, используя звуковые метки на местных, она не могла. Не хватало мощности сигнала. Метка крепилась на костях скелета и запитывалась от внутреннего ядра каждого реципиента. А для сканирования пространства требовалось гораздо больше энергии структур. Поэтому объёмная карта Тьмутаракани выглядела для меня кусками, ведь максимальный радиус сканирования был в районе трёх метров от амулета.

Зато мои люди выглядели на ней вполне отчётливо. Ника смоделировала даже фигурки, опираясь на их матрицы сознания. Даже жизненные параметры вывела над ними. Прям как в компьютерной игре, где локация скрыта туманом войны.

…

…

— Извини, Илюх, пока только так, — вздохнула Ника. — До полного визуального удалённого контроля не хватает уровня ядра. А пока просто проецирую тебе на сетчатку, и видишь только ты.

— А что, так можно было? — я уставился на неё. — А материализоваться полностью можешь?

— Ты же знаешь, что нет. Только через синтов или аватаров, и то если взять под контроль все потоки энергии структур. Ну или просто получить рут-доступ к логос-ядру реальности.

— То есть, иначе говоря, когда рак на горе свистнет… Ясно. Будем юзать то, что есть. Шастун где?

— Вот он, — Ника подсветила мне волхва. — Имена вывела. Так лучше?

— Лучше, а это кто? — я ткнул пальцем в непонятное пятно.

— Это просто свиньи спариваются. Не обращай внимания.

— Тьфу ты! — я покачал головой.

Оглядывая дальше будущее место побоища, я внезапно наткнулся на какое-то странное сооружение.

— Это развалины старой синагоги.

— Там что, евреи жили?

— Многие представители хазарской правящей верхушки были иудеями.

— Чё?

— Илюха, не тупи. Хазары были иудеями, хотя и не евреями. Такой вот исторический казус.

Я покачал головой, но сильно заморачиваться от такой новости не стал. В школе да и в институте этого у нас точно не проходили.

— А это что? — я снова ткнул пальцем в видимый кусок какого-то сооружения.

— Ворота в крепость. Наших туда пока не пустили.

Звуковые метки местных жителей, которые успел развесить Шастун, тоже светились на карте. Только без привязки к местной архитектуре. Будто в воздухе плавали.

— Выявила уже нужных нам людей?

— Пока только вот эти — двести шестнадцать, — часть светящихся точек окрасилась в красный цвет. — Остальные не попадали в зону действия амулета Шастуна.

— А их точно больше пяти сотен будет?

— Судя по разговорам, может, немного меньше. Один из родов дал Редеде всего сто воинов. Хотя уговор был на двести.

— Ну, хрен редьки не слаще. Сто плюс, сто минус, для нас это всё равно многовато. А если не успеем князя защитить?

— Лучников у них немного. В условиях плотной городской застройки использование метательного оружия малоэффективно. Поэтому бить будут копьями и мечами. Но копья на территорию крепости пронести нельзя, там на воротах всё-таки не совсем идиоты стоят. Поэтому остаются мечи. То есть предстоит ближний бой. Если внутри крепости уже человек триста-четыреста противников рассредоточены, то вероятность поражения князя сейчас порядка шестидесяти трёх и трёх десятых процента. Они всё-таки большей частью простые крестьяне, а у князя в дружине профи. И я сделала поправку на уровень усталости воинов князя после похода за хазарами.

— Хреново, — задумчиво проговорил я. — Может, ему как-то амулет защитный передать можно?

— Как? Встретить на подступах к городу, представиться и попросить на шею что-то непонятное нацепить? Три раза хи.

— Ну почему сразу непонятное? Поговорим, обсудим. Он же не дурак. Можно Ярославу попытаться с ним поговорить. Они друг друга хорошо знают. Может, он и убедит брата амулет надеть.

— Тридцать шесть процентов, что князь даже не станет с Шастуном в поле разговаривать. Примет за засаду. У них там всё напряжённо сейчас.

— Надо что-то придумать. И быстро. Вон они как задёргались, похоже, дружину князя засекли на подходе к городу.

— Так и есть. Но пока только пыль столбом на горизонте.

— Делать что будем? — я напрягал мозги в поисках ответа на собственный вопрос, но пока так его и не находил.

— Ну, есть шанс, что твой герб он уже мог видеть. Всё-таки тут не самая жопа мира, а торговый узел. Возможно, это повысит процент успеха. Рискнём?

…

Шастун купил двенадцать коней сходу, даже не торгуясь, чем вызвал лёгкую панику в торговых рядах лошадников. Когда незнакомец в окружении отряда явно княжих гридней так быстро платит за товар, то это наводит на мысли о приближающейся катастрофе. Может, уже и остальным пора драпать начинать?

— Бьёрн, работаем быстро, — волхв вскочил в седло и кивнул варягу. — Ты тут останешься. Ближе к воротам в крепость выдвигайтесь. Со мной второй десяток и прапорщик.

— Есть! — коротко отчеканил тот и быстро отдал своим парням соответствующие приказания. И уже через пару минут кавалькада из дюжины всадников рванула на восток, в сторону приближающихся всадников князя Мстислава.

А лошадники на торгу продолжали переглядываться между собой, не до конца понимая, пора уже или не пора делать ноги из этого города. Паники пока вроде не было, но чуйка у всех местных просто орала о надвигающейся беде.

…

Дружина Мстислава действительно подходила к городу по восточному тракту, поднимая копытами коней пыль над увядшей травой. Шастун притормозил свой отряд шагах в ста от надвигающейся конницы, прямо на пути её следования. Никаких передовых дозорных отрядов у князя не было, поскольку дружина возвращалась домой и никаких врагов тут не ожидалось. Но, несмотря на кажущуюся расслабленность, дружина замедлила ход, едва увидев впереди на дороге группу всадников с развевающимся красным стягом над ними.

Пыль ещё не успела осесть, когда вперёд выдвинулись три десятка всадников. Неожиданные встречи с непонятным тут явно не любили. А где их вообще любят?

Вперёд выехал, видимо, сотник. Судя по наглому виду и гордо выпяченной груди. Воины за ним на уставших от длинного перехода степных лошадках встали полукругом. Лошади у них перебирали ногами, и сами всадники зло косились на незнакомцев, явно мечтая побыстрее уже попасть домой, где их накормят, напоят и спать уложат. Но вместо этого тут вот эти!

Разглядывали друг друга недолго. Позади сотника почти сразу нарисовался невысокий печенег на мохнатой лошадке, который что-то активно начал жестикулировать и шептать сотнику. Хотя шёпотом это трудно было назвать, поскольку у печенега в голосе явно прорывались какие-то истеричные нотки.

— Это точно он? — наконец переспросил его сотник.

— Точно, Борис-ака, точно он, — степной воин дотронулся пальцем до лба. Видимо, это у него было каким-то жестом подтверждения сказанного, поскольку сотник больше ничего спрашивать не стал, а повернулся к Шастуну и, вскинув голову, громко спросил:

— Кто вы такие и что вам надо?

— Шастун Пересвет, — опять представился волхв своим полным прозвищем и повторил прежнюю форму приветствия, которой он в порту мытника приветствовал: — Посол от великого князя киевского Ярослава Володимировича к брату его, князю Мстиславу, с дарами и словом.

— От Ярослава? — сотник повернулся к своему печенегу и вопросительно посмотрел на него.

Тот только пожал плечами.

— И от Илии Святославича, князя Древлянского, дары вашему князю привезли, — добавил Шастун, снимая непонятку относительно использования красного стяга с вышитым на нём гербом.

Печенег издал какой-то вскрик и снова до лба пальцем дотронулся. А сотник кивнул и махнул рукой ближайшему воину из шеренги, который тут же развернул коня и поскакал обратно к дружине. Видимо, предупредить князя.

Метки на гридней Мстислава не ставились, как и предупреждал князь Илия. На всех были амулеты защитные, хоть и плохонькие, не чета древлянским, но функцию свою малой чуровой сетки они несли исправно. Но Шастун уже понял, что их признали и нападать не будут. Не иначе как какой-то отряд печенегов нанялся на службу к князю Тьмутараканскому. Оттуда этот степняк и знает про стяг Древлянский.

…

…

Дружина слегка заволновалась, когда гонец донёс до князя весть. Всадники всколыхнулись и начали приближаться к группе встречающих. И Шастун сразу узнал князя Мстислава по облачению и оружию.

— Здрав будь, князь Мстислав Володимирович! — приветствовал его волхв, склонив голову, но не покидая седла. — С дарами и словом к тебе от брата твоего Ярослава и племянника Илии Святославича из Киева. Моё имя Шастун Пересвет. Дозволь слово молвить?

Князь с первого взгляда производил впечатление сильного воина. Крепкая фигура с широкими плечами, кожаные доспехи с кольчужными вставками. Лицо, выглядывающее из-под меховых полей степной шапки, было темнее, чем у князей северных земель. Волевой подбородок под густой чёрной бородой, прямой или слегка крупный нос.

Он остановил коня в паре шагов от Шастуна и внимательно оглядел его с головы до ног. Спокойно, оценивающе, без суеты.

— Ты волхв.

Это не было вопросом, поэтому Шастун ничего отвечать и не стал.

— Это и правда стяг и воины Илии Древлянского?

— Истинно так, княже.

На этот раз волхв и ответил, и склонил голову, подтверждая слова.

— А ты сам кому служишь?

— Князю Илие Святославичу, княже.

— Слыхал, он тоже волхв.

И опять это не прозвучало как вопрос.

— Ну, говори, чего хотел, — князь нахмурился и уставился в глаза Шастуну.

— Сперва о врагах предупредить хотел. В городе касоги князя Редеди оружные тебя поджидают. Ждут не дождутся, когда ты с дружиной, уставшей в походе, вернётесь, чтобы вас встретить мечами. Пять сотен почти.

Слова эти слышали все вокруг, что сразу возымело последствия. Воины схватились за оружие и начали оглядываться по сторонам.

Но князь даже бровью не повёл.

— Откуда знаешь?

— Так видел их сам. Да и князь Илия предупредил заранее. Он умеет.

— Волшба! — князь наклонился вбок и сплюнул под копыта коня в пыль.

— Об том можем после поговорить, — пожал плечами Шастун. — Вот грамота от князя Ярослава.

И он протянул в сторону князя свиток.

Просто так голословно обзываться послом князя тут было как бы не принято. Не потому, что врали тут вообще мало. Хватало и таких, кто врал на голубом глазу самозабвенно и без капли страха перед богами. Но с княжьим словом тут не шутили.

Поэтому Шастун мог бы и не показывать грамоту, но княжье дело требовало определённого протокола, который они сейчас и соблюдали.

Свиток у него принял тот самый сотник, который пока так и не представился. Он дальше передал свёрнутую бумагу своему князю. И уже тот, оглядев печать, сломал её и развернул грамоту, щурясь под тоскливыми лучами зимнего южного солнца.

Медленно шевеля губами, князь одолел послание полностью и потом снова перевёл взгляд на волхва.

— Ярослав пишет, что у тебя какой-то амулет переговорный есть.

— Так и есть, княже.

Шастун засунул руку за пазуху, а сбоку послышалось металлическое шуршание. Воины вокруг князя вынули мечи из ножен.

Волхв задержал руку за пазухой, а потом медленно вытащил оттуда небольшой кругляш с синим камешком в центре.

Передавать князю отдельный амулет только с переговорным модулем Илия сегодня утром передумал. Ему Мстислав был в Киеве нужен живым. А пытаться ему сразу навязать два амулета было сложно. Поэтому вместо переговорного Шастун протянул князю защитный амулет, в котором переговорный модуль был встроен. Такие защитные амулеты сейчас были на всей Древлянской дружине, о чём не знал ни князь Ярослав, ни остальные князья. До сегодняшнего дня. Но когда они ещё это поймут?

Почему именно так Илия сделал, Шастун не понимал. Он же не знал, что такие амулеты были ещё и запитаны от внутренней сетки, которую князь Илия создал на базе местных алтарей и МПД в терминалах архитекторов. Защитные амулеты с переговорным модулем тратили в разы больше энергии, но их не надо было подзаряжать раз в год. Они будут работать, пока есть энергия структур в сети. Или пока Илия не выключит их дистанционно. Зато защищали всегда и даже от алгоритмов «Десницы Сварога» и «Дыхания Бога».

Медальон передали князю по той же процедуре через безымянного сотника.

Он повертел его в руке. Перекрестил. Полез за пазуху и вытащил небольшую глиняную бутыль. Открыл зубами пробку и капнул на медальон буквально пару капель прозрачной жидкости.

— Не бесовство! — он покачал головой.

— Древлянские амулеты воды не боятся, — заикнулся было Шастун, глядя на эти манипуляции.

— Это святая вода из самого Иерусалима. Роса, собранная у гроба Господня.

Мстислав посмотрел на волхва взглядом истинного религиозного фанатика, так что Шастун невольно вздрогнул.

Князь убрал бутыль обратно за пазуху, теперь уже сам перекрестился и надел на шею амулет.

— А дальше что? — спросил он у Шастуна.

— Палец прижми на десять ударов сердца к камешку в центре. А потом нажми на него и произнеси имя того, с кем говорить желаешь.

Выполнив эту процедуру уже более решительно, Мстислав нажал на камень и произнёс:

— Ярослав Володимирович, — и уточнил в конце: — Брат мой.

Несколько мгновений ничего не происходило, но потом из амулета послышался легко узнаваемый голос:

— Мстислав! Здрав будь, брат! Рад тебя слышать.

…

…

Внимательно прислушивающиеся воины князя вокруг внезапно побледнели и дёрнули поводья лошадей, от чего те заплясали на месте, хрипя и пытаясь понять, чего от них хотят.

А Шастун с удовольствием отметил, как вокруг князя мелькнула в воздухе рунная взвесь с защитной сеткой. Можно выдохнуть. Половина миссии выполнена. Осталось только как-то усадить князя в лодью и увезти к лукоморью у устья Днепра, где их ждут уже другие лодьи, с полозьями для передвижения по льду и с каретой князя Илии на одной из них.

Ах, да.

Волхв оглянулся на Тьмутаракань за спиной.

Ещё же этих касогов надо утихомирить. Причём надолго. Чтобы, пока князь Мстислав будет в Киев и обратно ездить, они тут, как говорил князь Илия, безобразия не нарушали.

И, глядя на отъехавшего недалеко Мстислава, который о чём-то активно общался с братом по амулету, Шастун потянулся к груди за своим.

— Бьёрн, — произнёс он тихо, чтобы не бесить посматривающих на него со страхом и тревогой гридней князя Тьмутараканского. — Уже можно.

— Есть, — коротко донесся из амулета довольный голос варяга.

…

Голос у князя Мстислава был хриплым и сильно удивлённым.

— Ярослав? — проскрипел он в амулет.

— Это я, брат, не удивляйся. По амулету можно говорить свободно. Это не бесовство. Митрополит уже проверял лично.

Набожность князя Тьмутараканского была у всех на слуху. А следовательно, и его страхи относительно всего диавольского.

— А откуда мне знать, что это ты, а не козни лукавого?

— Когда мне было шесть зим, ты стащил со стола у отца печать и спрятал её в нашей комнате. А когда её там нашли, свалил всё на меня.

— Ярослав! Это и правда ты?

— Ну, с этим определились, слава Богу. Теперь послушай меня внимательно, брат.

…

Устраивать резню в крепости Тьмутаракани парни Бьёрна, конечно, не стали. Они просто блокировали извне оба выхода из крепости, чтобы заговорщики не сбежали вдруг оттуда не вовремя. После чего стали дожидаться подхода княжьей дружины.

Ника транслировала мне разговор двух братьев онлайн, и я с удовольствием слушал дифирамбы, которые князь Ярослав провозглашал в мой адрес.

Лодьи на санных полозьях мягко скользили по льду Днепра, своим шуршанием убаюкивая меня и сидящего рядом со мной Станислава.

— Ты чего улыбаешься? — спросил дядька. — О невесте думаешь? Хороша принцесса!

Я встряхнул головой.

— Да.

Мужской разговор про баб надо было поддержать. Даже князьям это свойственно.

— Самому себе завидно, что такая умница и красавица мне достанется.

— Жена всегда приносит лишние хлопоты. Особенно красавица и умница.

— Это ты знаешь из личного опыта?

— Ну, моя-то жена особой красотой не отличалась, да и дурой была знатной. Царство ей небесное!

Мы оба перекрестились. Жена у Станислава умерла от простуды четыре зимы назад. Но по его лицу не заметно было, что он прям до сих пор как-то сильно скорбит о ней.

— Так что знаю только по примеру отца. Когда он византийку в жёны взял, та весь Киев на уши ставила. Везде свой нос успевала сунуть и всеми покомандовать. Царство ей небесное!

Мы опять перекрестились.

— Ну, у меня всё по-другому будет! — заверил я его.

— Блажен, кто верует, — усмехнулся он. — Но она принцесса. Видал я, как она у меня по терему гордо ходила. У такой не забалуешь.

Хотел я ему ответить, что мне как-то и баловать не хочется вовсе, но промолчал. У Брячислава тоже в разговоре это проскальзывало, да и Ярослав периодически в усы усмехался при разговорах о семейной жизни. Местный патриархат был весьма условен, как, наверное, и во все времена. Какие-то мужики были брутальными альфами, а кто-то предпочитал быть подкаблучником. Тут всё от человека зависит, а не от того, какой у него статус в обществе.

Погодка была пасмурная, с самого утра зарядил снежок, и солнышко так и не показывалось. Но наш караван уверенно скользил вперёд по льду, под тихое шуршание полозьев. А потом мои гридни тихонько завели песню, которую потом подхватила и вторая лодья, а затем и третья, и четвёртая. И скоро над застывшей гладью реки, слегка заметённой снегом на изгибах русла, неслось громогласное: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! Князь Илия ведёт дружину — тут врагу не быть».

Ника уже давно адаптировала в плей-листах баюн-камней целый пласт русской классики, от плясовых до романсов, под местный колорит, исключив из слов анахронизмы и добавив местных понятий. Для неё не составило никакого труда пересобрать песни, и на всех наших посиделках и митингах гридни постоянно надрывали глотки, распевая полюбившиеся слова. Да и в народ ушли они почти все. Поэтому даже князь Станислав через некоторое время уже подпевал вместе со всеми: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим князем в ратном поле не о чем тужить!»

…

Ещё на пиру в Смоленске я показал Ингигерде, как выключить в амулете толмача, чтобы она слушала русскую речь и привыкала к ней. Всё-таки разговаривать ей с моим народом предстоит именно по-русски, а не через толмачей. Язык придётся учить. Но, как оказалось, она понимала больше половины того, что слышала. Её мать из западных славян, и многие однокоренные слова она улавливала на остатках той самой материнской речи.

А ещё у неё служанка, Това, как оказалось, весьма неплохо знает наше наречие. Родители у неё родом из Полоцка были когда-то. Она уже и со многими моими гриднями успела общий язык найти. Правда, чаще всего её заставали с ними по вечерам где-нибудь на сеновалах или под лодками, которые рыбаки на зиму доставали на берег и переворачивали килем кверху. И в основном её находили по звукам. Девка была больно горяча и криклива по-свейски. Но когда надо было перевести для принцессы какие-то непонятные русские слова и объяснить их произношение — она делала это со всем старанием.

Вот и сейчас, сидя во второй лодье, принцесса с интересом вслушивалась в слова песни и пыталась даже подпевать. Ника тихонько сообщила мне об этом, заставив очередной раз улыбнуться.

Но Станислав эту мою улыбку воспринял, наверное, как проявление гордыни от того, что в песне упоминается моё имя.

…

Мстислав закончил разговор с братом по амулету и махнул рукой отряду Шастуна, чтобы они присоединялись к его дружине. А сам дёрнул коня за повод и неспешным шагом направился в сторону крепости, по пути расспрашивая Шастуна про новости из Киева.

Известие о готовящемся покушении и резне в его собственной крепости князь воспринял вполне спокойно. Не первый раз местные начинали бузить, и их приходилось благоразумить. И обычно это сводилось к поимке и повешению самых отмороженных из них. Бывало даже, что князь сам выходил биться с ними один на один. И всегда побеждал.

Усыплять мятежных касогов в крепости и рядом с ней я не стал, приказав Шастуну работать только так, как прикажет князь Мстислав. Он сам и его дружина должны были видеть нашу готовность встать на его сторону, но без открытого проявления волшбы и непонятных чудес. И не только набожность князя повлияла на моё решение. Нам надо было убедить князя отправиться в Киев почти на всю зиму, а для наместника в Тьмутаракани будет намного проще, если мятежников тут не останется. Жестоко? Но зато вполне в духе времени и в местных понятиях о безопасности. По-другому просто не поймут.

Мне Эржипа в своё время тоже пришлось убеждать не пирогами и вареньем. А касоги точно не были добрыми и доверчивыми. Милость княжью за слабость могли принять. Тут уважали только силу. Поэтому был единственный вариант обеспечить спокойствие в регионе на время отсутствия князя Мстислава — провести показательную зачистку мятежников. И никаких угрызений совести по этому поводу я не испытывал.

…

Народ на центральной улице, в которую переходил восточный тракт, заранее расступался, давая проехать мимо дружине походным маршем в три коня.

Они уже почти достигли ворот крепости, когда из-за угла наперерез колонне вышли полсотни вооружённых мужиков, перегородив всё пространство. Впереди них стоял здоровенный бугай в кольчужном доспехе и с большим топором в руках. За спиной у него был приторочен круглый щит. На голове блестел натёртый до блеска шлем, на котором кое-где были видны следы от ударов. Не парадный, явно уже много повидавший в боях. От лба к переносице спускался узкий наносник, посеребрённый по краю, а из-под нижнего обруча шлема падала на шею плотная кольчужная бармица. Сзади к короткой втулке был привязан пучок тёмного конского волоса.

На князя Мстислава смотрело широкое смуглое лицо касожского князя Редеди.

Они знали друг друга в лицо и часто виделись на пирах в крепости, куда Мстислав приглашал старейшин местных родов для приватных бесед и банального подкупа. И князь Редедя был там почти завсегдатаем. Можно сказать, долго ел у князя с рук. А тут, видать, кусок в горле застрял.

Что дёрнуло касожского князя не просто выждать, когда Мстислав с дружиной в крепость въедет, а вот так вот выйти самому вперёд, Шастун не понимал. Куда проще было дождаться начала наверняка заранее отрепетированной бойни, а уже под её конец выйти и забрать себе победу, если бы к победе дело шло. Или свалить нападение на подкуп людьми князя Ярослава, как предупреждал Шастуна Илия. Но потом волхв решил, что, видимо, эту игру поломало как раз то, что его отряд с хорошо видным издалека красным стягом теперь едет в дружине князя. Второй вариант таким образом отпадал. А усиление Мстислава гриднями в красных кафтанах не сулило касогам ничего хорошего.

И Редедя мог решить, что у него есть шанс под прикрытием своей шайки вызвать князя на честный бой, чтобы заполучить свою долю славы от победы над уставшим князем и его потрёпанной в битве с хазарами дружиной.

Все эти мысли пролетели у Шастуна в голове быстро, но ещё быстрее Мстислава окружили два десятка его гридней, которые готовы были своими телами прикрыть князя от летящих стрел. Но пока никакой угрозы впереди не ощущалось. Ну подумаешь, толпа оружных воев перекрыла улицу. Они ж пешие все. Просто конями продавить дорогу можно.

Волхв схватился за амулет и стрельнул глазами по толпе, но метки поставились только на половину увиденных им противников. На остальных амулет отреагировал недовольным треньканьем в руке: на воях были защитные амулеты. И на самом Редеде тоже. Хотя это-то как раз волхва совсем не удивило.

— Мстислав! — заорал здоровяк. — Выходи на честный бой! Я, князь Редедя, вызываю тебя!

А Шастун уже нажимал на камень на амулете, вызывая князя Илию. Ситуация явно требовала какого-то решения свыше.

…

— Твою ж мать! — тихо проговорил я себе под нос, когда Ника буквально за десять секунд до вызова от Шастуна обрадовала меня сообщением о творившемся в Тьмутаракани богатырском беспределе.

Ох уж эти дикие нравы. Обязательно туземному вождю надо выпендриться перед своим народом и удаль богатырскую показать. Альфа-самцы, туды их растуды. А иначе ведь и не пойдут за ним. И как так у меня у самого пока получалось вот так же на поединках не драться?

— Очень смешно! — проговорила Ника. — Ты вспомни, скольких ты уже убил.

— Это другое! — мысленно возмутился я.

— Ну конечно! — фыркнула она.

— Ты чего такой смурной вдруг стал? — Станислав прекратил петь и пододвинулся ко мне. — Если облегчиться надо, так ты скажи только, сразу остановимся. Мне и самому уже днище слегка ломит.

Я посмотрел на него и увидел, что он так шутит. Дядька был явно в хорошем настроении от быстрой езды по льду, особенно когда мы закладывали лихие виражи на изгибах реки.

— Мой человек с князем Мстиславом в Тьмутаракани встретился, — решил я поделиться с ним хорошим известием. И тут же добавил плохого: — Там местный князь касожский Редедя нашего Мстислава на бой вызвал.

— Да ну⁉ — Станислав перестал улыбаться. — И чего? Кто кого?

— Да пока непонятно. Сейчас как раз решают, как силами меряться будут. Шастун говорит, что касог тот здоровый, как медведь.

— Ну, братец наш тоже не хрупкая девица, — ухмыльнулся дядька, но потом опять посуровел. — Что там ещё твой Шастун говорит?

— Ничего пока не говорит. Отключился. Видимо, ждёт, чем там дело закончится.

Ну не говорить же ему, что Ника мне продолжает аудио транслировать онлайн?

Вот только демонстрировать защитную сетку на Мстиславе было сейчас явно преждевременно. Потому что скажут, что князь победил нечестно, а это может только ещё хуже обострить ситуацию в регионе.

— Ника, отключи-ка ему защитную сетку на амулете.

— Ты уверен? А если вдруг?

— Ну вот ты и присмотри, чтобы, если вдруг, вот тогда и включишь… А пока рано.

…

— Чего дружины губить? — прогремел Редедя, поднимая топор над головой, чтобы его лучше видели и свои, и чужие. — Сойди с коня, Мстислав! Не оружием биться будем, а силой. Кто одолеет, тот и правду свою докажет!

В толпе касогов одобрительно загудели. У гридней Мстислава лица сразу стали каменными. Никому из них явно не нравилось, что князя втягивают в эту богатырскую дурь посреди улицы, где ещё непонятно сколько оружного народу за углами поджидает.

— Княже, — тихо сказал безымянный сотник, придерживая коня рядом с Мстиславом. — Не время ныне.

Мстислав даже не посмотрел на него.

— Время, Борис, — хрипло ответил он. — Если сейчас откажусь, завтра все скажут, что Мстислав Редеди испугался.

Он снял с плеча плащ, неторопливо спешился и передал повод ближайшему гридню. Меч оставил в ножнах, потом сам отстегнул пояс с оружием и бросил его сотнику. Только маленький нож за голенищем сапога оставил. То ли по привычке, то ли потому, что совсем без железа князья в этом мире даже в церковь молиться не ходили.

Редедя тоже отдал топор одному из своих. Щит скинул на землю, размял плечи и вышел вперёд. В кольчуге он казался ещё шире. Не человек, а глыба. Короткая бармица шевельнулась на шее, когда он мотнул головой, и пучок конского волоса на шлеме хлестнул по спине.

— Условимся! — крикнул Мстислав так, чтобы слышали все. — Если я тебя одолею, люди твои оружие сложат. Кто меч поднимет после твоего падения, тот мятежник и пёс без чести.

— А если я тебя одолею, — оскалился Редедя, — крепость откроешь, дружину уведёшь, а Тьмутаракань моя будет.

Он снял с себя шлем, и все вокруг увидели, как он плотоядно улыбается.

— Так тому и быть, — сказал Мстислав, тоже снимая шапку и передавая её сотнику Борису.

Шастун едва удержался, чтобы не выругаться. Вот прямо сейчас взять бы и приложить обоих сонным заклятием по башке. Одного — за тупую удаль, второго — за наглость. Но приказ князя Илии был ясен: не светить волшбу без крайней нужды. Да и на Редедю этого метку ещё не поставить никак.

Бой начался без красивых поклонов. Редедя рванул первым, низко, как бык, и сразу попытался подхватить Мстислава под пояс. Князь ушёл в сторону, ударил плечом, поймал касога за локоть и дёрнул на себя. Но тот даже не пошатнулся. Только хрипло засмеялся и, резко развернувшись, вцепился Мстиславу в корпус.

Толпа взревела.

Они ударились грудь в грудь. Сапоги скользили по утоптанной уличной грязи. Мстислав был силён. Очень силён. Но Редедя казался не просто здоровым. Он был из тех людей, которые рождаются будто с издёвкой над остальными: широкие кости, тяжёлые руки, низкий центр тяжести и звериная уверенность в своей силе.

Мстислав дважды пытался подсечь его, один раз почти вывернул руку, но Редедя каждый раз вырывался и наваливался обратно. На третьем захвате он поймал князя за пояс и плечо, прижал к себе, будто хотел переломить пополам, и медленно начал гнуть назад.

Гридни Мстислава дёрнулись разом.

— Стоять! — рявкнул на них Борис, сам побелевший от злости.

Шастун сжал амулет так, что синий камень больно впился в ладонь. Он уже видел, как у Мстислава на лбу проступил пот. Князь упёрся ногами, но Редедя давил. Медленно, тяжело, неотвратимо. Ещё мгновение — и что-то хрустнет. Либо хребет, либо шея.

И вот тогда амулет Илии сработал.

Для всех вокруг ничего особенного не произошло. А Шастун увидел тонкую синюю рунную сетку, мелькнувшую вокруг груди и спины Мстислава. Она просто не дала князю умереть.

Мстислав хрипло втянул воздух, будто до этого его держали под водой. Глаза у него стали злыми и ясными.

— Пречистая Богородица, помоги, — выдохнул он. — Одолею — храм тебе поставлю.

Редедя услышал и решил, что князь слабеет. Он усилил нажим, шагнул глубже, пытаясь окончательно переломить Мстислава через бедро.

И ошибся.

Мстислав вдруг провалился вниз, не сопротивляясь давлению, пропустил тяжесть касога мимо себя, вцепился обеими руками в его пояс и бедро, а потом развернулся всем корпусом на последнем дыхании.

Редедя, вложивший всю силу в прежний нажим, на миг потерял опору.

Этого мига хватило.

Мстислав с рыком подсёк его и ударил о землю так, что у ближайших лошадей подломились ноги. Касожский князь рухнул на спину, выбив из себя воздух. Мстислав упал сверху, коленом придавил ему руку, выхватил нож из-за голенища и приставил к горлу.

На улице стало тихо. Только лошади фыркали и переступали с ноги на ногу.

— Сдавай людей, Редедя, — прохрипел Мстислав. — И жив останешься.

Касог смотрел на него снизу тяжёлым мутным взглядом. Потом медленно повернул голову к своим. И Шастун понял: сейчас этот упрямый бугай не сдастся. Не потому, что не боится смерти. Боится. Ещё как боится. Но он уже вывел людей на мятеж и теперь просто не может встать с земли побеждённым.

Редедя дёрнулся, пытаясь сбросить князя, и при этом дотянулся рукой до спрятанного под кольчугой короткого клинка.

Он даже успел его вытащить, но Мстислав ударил первым.

Редедя обмяк.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом Борис поднял меч и заорал:

— Оружие на землю! Кто не сложит — того рубить!

Гридни Мстислава ответили глухим рёвом и двинулись вперёд.

Касоги заколебались. Один бросил меч. За ним второй. Потом сразу десяток.

Шастун выдохнул и только теперь понял, что всё это время сам почти не дышал.

А Мстислав медленно поднялся с земли, пошатнулся, но устоял. Круглый амулет с синим камнем лежал у него на груди поверх кольчуги.

Князь Тьмутараканский перекрестился.

— Богородица помогла, — хрипло сказал он.

Шастун усмехнулся, но благоразумно не стал ничего говорить князю. Потом поднёс амулет ко рту и тихо проговорил:

— Бьёрн, уходите от крепости, всё уже закончилось.

…

Поздно вечером мы сидели со Станиславом за столом в доме старосты небольшой деревушки и пили ароматный мёд. Баньку я соорудил прямо в небольшом амбаре с помощью своего горюч-камня, благо веники дубовые у хозяина нашлись. Распаренные и расслабленные, мы наслаждались душистым запахом напитка и закусывали свежими калачами, которые напекла жена старосты.

— А скажи мне, Илия, в чём твоя сила?

Станислав это спросил с такой до боли знакомой интонацией, что ответить сразу захотелось по классике: в правде. Но я всё же сдержался и сказал то, что от меня тут все ждут.

— Господь создал этот мир, дав нам его во владение вместе со всеми его чудесами. Так кто я такой, чтобы отказываться от даров Господа? Просто я их умею видеть и использовать.

Я перекрестился. Он повторил вслед за мной, но по-прежнему с хитрецой глядя на меня.

— Видящих я много знаю. Но никто из них не умеет того, что делаешь ты.

— Многие у нас и грамоту не разумеют, а среди тех, кто читать умеет, не все могут книги писать. Всё от человека зависит. Господь нам на то и дал свободу воли, дабы мы сами могли выбирать, каким путём к нему идти. Я иду своим, ты своим.

— Значит, не скажешь! — это был не вопрос. Он вздохнул и пригубил отвар, смачно чмокнув пухлыми губами. — А почему при всей своей силе ты за Киевский стол сам не сел?

— За всеми столами сидеть — седалища не хватит. Сообща оно как-то надёжнее. Тем более, когда князья все родственники.

— Родственники, — хмыкнул он. — Только брат на брата с мечом сразу пошёл, стоило отцу отойти в мир иной.

— Ну, советчиков глупых да жадных у каждого князя полно. Надо знать, кого слушать и кому можно доверять.

— А кому можно доверять-то?

— Никому нельзя, — ответил я так же старой цитатой из моей прошлой жизни. — Но мне можно.

— Это почему же? — он усмехнулся, уловив иронию.

— Потому что у меня и так есть всё, что мне нужно. А раз ни в чём нужды нет, то могу себе позволить жить так, чтобы другим тоже хорошо было. А стало быть, просто использовать кого-то и потом предавать мне незачем.

Станислав задумался.

— Не скучно тебе? Коли всё есть, так и стремиться не к чему боле.

— Всё есть материальное. А к духовному стремиться всегда есть куда. Путь к Господу у каждого свой, ты же помнишь.

— Так, может, поделишься серебром-то, коли у тебя только о душе теперь заботы?

— Обязательно поделюсь, — кивнул я. — Если только буду уверен, что сие пойдёт во благо не только тебе, но и народу нашему.

— Ну, мне-то точно во благо, — он аж хрюкнул от смеха. — Тут даже можешь не сомневаться! А народ и сам не знает, чего хочет. Хотя нет, знает! Лежать и ничего не делать возле молочной речки с кисельными берегами. Чтобы далеко за едой тянуться не надо было.

Он засмеялся собственной шутке, но я на этот раз его не поддержал.

Вроде где-то я читал, что именно благодаря тяжёлым условиям жизни куётся не только тело, но и характер человека. Варяги потому и воины хорошие, что условия выживания у них на севере тяжёлые. И на этом превозмогании они и эволюционировали. А в Риме в своё время патриции зажрались и в роскоши погрязли, за то и поплатились. И остался от их молочной имперской речки только грязный кровавый ручеёк.

— Ну, на самом деле там не так всё однозначно было, — встряла Ника в мои размышления, — но в целом в этом случае Дарвин был прав. Выживает сильнейший.

— Так, может, мне и прогрессорство тут не нужно? Наоборот, всех чморить, чтобы характер и тело закалять в суровых условиях моей тирании?

— Ну, можно и так.

— Ой, да у кого я спрашиваю⁈ Тебе же на людей вообще наплевать.

— Ну…

— Всё, дебаты с шизой по эволюции человека закончены, — подвёл я итог моим бесполезным измышлениям. Не потому, что пришёл к какому-то однозначному выводу, а просто спать уже хотелось.

Станислав между тем ждал от меня какого-то ответа.

— Только превозмогая трудности жизни, можно в конце приблизиться к райским кущам, — у меня уже глаза слипались. — Вот я и помогаю… превозмогать. Таков мой путь.

— Ну, ты прям самурай! — хихикнула Ника.

— Вижу, ты уже спишь почти, — похлопал он меня по плечу. — Давай уже баиньки. А завтра я бы ещё послушал, как там Мстислав этого касога в поединке победил. Уж больно ты увлекательно это рассказываешь.

— Это не я рассказываю. Это Шастун, — перевёл я стрелки на волхва. — Но завтра они собираются с князем Мстиславом уже в путь до Киева плыть. Можешь и сам с ним пообщаться по амулету, который я тебе подарил.

— Так, может, сейчас его вызвать?

— Так уж ночь на дворе! — возмутился я сквозь дрёму. — Завтра уже. Утро вечера мудренее.

— И то правда, — тоже зевнул он.

Уснули мы оба прям там на скамейках. Уж больно притомились в дороге да с этими событиями последними переволновались. Оттого и спали после баньки как убитые.

И видел я сладкие сны, где меня окружали толпы красавиц, одна другой краше. И среди них я всё пытался разглядеть лицо Ингигерды. И метался, бегая от одной к другой, разворачивая их к себе с требованием показать личико. И почти ведь уже нашёл…

— Илюха, на деревню напали, — тихо прошуршал в голове голос Ники. — Вставай, соня, всё веселье проспишь!

…

Опять?

Да что ж они не угомонятся-то уже все?

— Это волки, — Ника как будто пожала плечами. — Они не умеют угомоняться. Они просто хотят жрать.

— Ну так убей их всех. Зачем меня-то будить ради такой ерунды?

— Во-первых, я не могу никого убивать без приказа. Во-вторых, они пока только двух коров загрызли и теперь курятник чистят. А парни решили, как в былые времена, на них охоту устроить. Станислав, кстати, любит охоту.

— И ты предлагаешь вместо того, чтобы быстрее ехать во Вручий, тут время на убийство животных потратить?

— Ну так скучно же! Уже пять дней едем, и ничего не происходит.

— Тебе скучно? — я даже, кажется, окончательно проснулся от этой новости.

— Станиславу и Ингигерде. Танцы по вечерам уже приелись. И я подумала, что охота будет в самый раз.

— Ника! Опять что-то задумала? Колись!

— Ингигерда — воительница. Ей уже давно не терпится показать тебе, что она вовсе не простая девка, а истинная дочь своего отца. Дай девушке покрасоваться перед тобой!

— А для этого обязательно надо демонстративно парочку волков в капусту нашинковать? Я и так верю, что она сумеет.

— Нихрена ты не понимаешь в женской психологии. Тут это так же, как в будущие времена на бал в новом платье выйти и вальс без единой ошибки станцевать. Понты — наше всё!

— Блин.

Я вздохнул и всё же разлепил глаза.

— Станислав, — позвал я дядьку, сопевшего на соседней скамье.

— Что? — сонно отозвался тот.

— Там волки коров местных жрут. Хочешь на охоту сходить?

Тот поднялся и уселся на скамью, сонно протирая руками глаза.

— Много?

— Большая стая, почти три десятка, — Ника считала данные из переговоров моих гридней, которые засекли стаю.

— Штук тридцать, — продублировал я вслух.

— Вот и проверю твой подарочек в деле, — хмыкнул князь, поглаживая рукой амулет на груди.

…

Мы вышли из избы под звуки разыгравшейся недалеко от нас бойни.

— Княже, — у двери стояли два гридня с копьями и щитами. — Волки.

— Знаю, — кивнул я. — Всех уже поубивали или нам с князем оставили кого-то?

Парни тоже прислушались.

— Воют ещё.

— Ну что, княже, — я повернулся к улыбающемуся Станиславу, — разомнёмся?

И мы припустили с ним и двумя моими бойцами к дальнему краю деревни, который примыкал невысоким частоколом к лесу. Оттуда и крики, и рычание раздавались всё сильнее.

Снега на тропинке почти не было, но земля была промёрзлая, поэтому до нужного места мы добежали буквально за пять минут.

У самой околицы деревни царил полный бедлам.

Крестьяне, проснувшиеся от воя и рёва скотины, носились кто с чем. Бабы визжали из-за плетней. Где-то надрывался пёс, причём, судя по голосу, пёс был уже не столько боевой единицей, сколько громким средством оповещения.

За частоколом мелькали серые тени.

Много теней. Очень много.

— Ника, — мысленно спросил я, резко останавливаясь у пролома в частоколе. — А это точно обычные волки? Уж больно здоровые.

— Обычные, — ответила она уже без прежней весёлости. — Почти все.

— Почти?

— Вожак вон какой-то странный.

Я прищурился, пытаясь разглядеть крупную серую тень у самой кромки леса.

— В смысле странный?

— Двух коров уже зарезали, а стаю не уводит. Будто он всё время отслеживает людей и перестраивает остальных волков под движения гридней. Вон, видишь, наши столпились и копьями ощетинились? Так волки не уходят почему-то, а кругом обложили и высматривают брешь в обороне.

— Умный?

— Волки, конечно, и так умные. Но этот сейчас действует не как голодный вожак, а как оператор, который плохо притворяется волком.

Я медленно повернул голову к Станиславу.

Тот тоже остановился. Сонная вялость с него слетела окончательно. Тяжёлое лицо стало собранным, взгляд — холодным и внимательным. Князь смотрел на волков не как на добычу, а как на неприятеля.

— Что-то не так, — негромко сказал он. — Против оружных они в начале зимы так не действуют.

— Ага, — подтвердил я. — Не просто стая. Вожаком кто-то управляет.

Станислав даже не удивился. Только губы сжал.

— Волхвы? — и зло сплюнул на землю перед собой.

— Скорее всего.

— Ника? Анализ можешь провести?

— Прямо сейчас не могу, — ответила она. — Визуальных признаков внешнего управления нет. Ты же помнишь, что алгоритм управления животными из модуля аватара никак не фиксируется внешним проявлением рунного контура?

— Ещё бы. И меня потом тошнило часа два после вселения в того голубя.

— Вот здесь похоже. Только зверь крупнее, нервная система сложнее, и оператору приходится грубо давить на инстинкты. Поэтому, похоже, и поведение у вожака такое кривое.

Я перевёл это Станиславу на нормальный человеческий язык:

— Похоже на волхвов. Не вся стая под их властью. Только вожак. Остальные идут за ним, как и должны.

Станислав мрачно хмыкнул.

— Летом я их из Смоленска гнал. Видать, кто-то из их родичей тут обосновался. Или весть дошла.

— И решил отомстить волками?

— А чем ещё? Сами-то они против дружины не выйдут.

Слева, возле тёмного сарая, лежала одна корова. Вторая, хромая и обезумевшая от страха, билась боком о загородку, а вокруг неё крутились сразу четыре серые твари. Ещё несколько волков метались между курятником и плетнём, вытаскивая пернатую добычу. Но основная стая держалась чуть дальше, у самой кромки леса.

— Щиты вперёд! — рявкнул Станислав. — Копья в линию! Не бегать! Кто побежит — того первого и сожрут!

Мои тоже гридни послушно сомкнулись, хотя знали прекрасно, что уж клыки волков им с активными амулетами точно не страшны. Но рядом были гридни из дружины князя Станислава. Без амулетов. И вот их надо было прикрывать.

— Княже, — я повернулся к Станиславу. — Ты бы амулет в боевой режим перевёл. Помнишь, как я показывал? На три удара сердца палец прижми к центру.

— И что это даст?

— Отведёт глаза, и волки тебя хорошо видеть перестанут. Не полностью, конечно, но хоть так. Запах у следа только останется.

Станислав посмотрел на амулет уже совсем иначе. Не как на простой амулет с уже давно известной ему чуровой сеткой.

— Добрый подарочек, — сказал он.

— Я плохих не дарю.

В этот момент из-за ближайшей избы выбежала Ингигерда.

На ней была короткая меховая накидка поверх тёплой походной одежды, волосы спрятаны под собольей шапкой, из-под которой выбивались светлые пряди. В руках — лёгкое копьё. Не декоративное, а вполне себе рабочее. И держала она его так, что сразу стало ясно: девочка не только в сагах про битвы наслушалась.

— Князь, — сказала она, переводя дыхание. — Я с вами.

— Нет, — автоматически ответил я.

— Добро, — одновременно со мной сказал Станислав.

Я повернулся к нему.

— Княже?

Он только пожал плечами.

— А что? Это уже не охота. Это бой. А в бою лишнее крепкое копьё не мешает. Пусть стоит во второй линии. Амулет ведь и на ней твой есть? Так чего ей опасаться?

Ингигерда смотрела только на меня. С вызовом. И было в этом взгляде столько упрямства, что я понял, что Ника и на этот раз была права. Не терпится девке показать, что она не лаптем щи хлебает. Гонору у неё поболе, чем у пятерых иных варягов. А потом ещё и обидится так, что никакие будущие баллады меня не извинят.

— Ладно, — сказал я. — Но только рядом со мной. И без геройства.

— Как прикажешь, княже, — ответила она слишком уж послушно.

— Не нравится мне её тон, — сообщил я Нике.

— Нормальный тон. Это тон женщины, которая уже решила сделать по-своему, но вежливо дала тебе возможность сохранить лицо.

— Спасибо. Очень утешила. Амулет ей включи в боевой режим сама.

— Уже. Не волнуйся.

Тем временем волки тоже решили, что наше совещание затянулось. Один из серых, крупный и длинноногий, выскочил из-за сарая и бросился на ближайшего гридня. Тот успел выставить щит, зверь ударился в дерево грудью, клацнул зубами у самого края щита, а сосед тут же ткнул копьём. Не достал. Тварь слишком быстрая была.

Волк отпрянул, взвыл и метнулся назад.

И тут из пролома в частоколе полезли сразу ещё трое.

— Держать! — гаркнул Станислав.

Щиты сомкнулись. Копья ударили разом. Один волк кубарем покатился по мёрзлой земле, второй ушёл в сторону, третий, проскочив под древком, вцепился зубами в край щита. Гридень выругался, попытался отбросить его, но зверь висел мёртвой хваткой.

Я успел шагнуть вперёд и рубануть мечом плашмя по морде. Некрасиво, зато эффективно. Волк отлетел, взвизгнул и исчез между тенями.

— Ника, метки на всех повесить успела?

— Да. Только на вожака не вешается.

— Оператора можешь найти?

— Нет. Только предположить направление по реакции вожака. Северная кромка. Возможно, овраг за лесом.

— Точно?

— Нет. Косвенно. Но очень похоже.

— Можешь оборвать управление?

— Не без доступа к носителю или оператору. Волков гасить?

— Зачем? Пусть уж принцесса и князь повеселятся вволю. Только на контроле держи.

— Само собой. И по меткам мне дай наводку.

Перед глазами появились красные отметки, обозначающие волков, на которых Ника уже успела поставить звуковые метки. И Ника начала сухо, почти по-военному подсказывать:

— Слева двое обходят сарай. Справа один пытается зайти за плетень. У пролома пятеро. Вожак сам не атакует. Скорее всего, ждёт, пока ты или Станислав выйдете из линии щитов.

— Вожак у кромки леса, вон там, видите? — сказал я вслух для князя и принцессы, стоящих рядом. — Крупный. Через него всё идёт.

— Значит, его и брать надо, — сказал Станислав.

— Подожди.

— Чего ждать?

— Они же явно ждут, чтобы ты вышел вперёд.

Князь усмехнулся.

— Конечно, ждут. Только они не знают, что у меня теперь твой амулет.

Он снова коснулся камня на груди.

Я посмотрел на лес.

Серый зверь, уже сделавший шаг вперёд, вдруг остановился. Мотнул головой. Повёл носом, словно потерял запах, хотя ветер шёл от нас к нему. Потом зло клацнул зубами.

Станислав оскалился почти по-волчьи. Его грузное тело совершенно не мешало ему мягко двигаться вперёд с давно вбитыми в него воинскими навыками.

— Ну что, пошли, раз так ждут нас.

— Панкрат! — крикнул я.

Из темноты отозвался знакомый бас:

— Здесь, княже!

— Пятерых бери и вправо! Не дай им обойти плетень и в тыл нам зайти! Остальные держат пролом!

— Есть!

— Гаврила! — крикнул Станислав своему сотнику. — Держитесь позади древлянцев да вперёд не суйтесь.

— Сделаем, княже, — раздался явно обиженный голос из толпы воев. Но возражать князю никто из смоленцев не посмел.

Мы двинулись к пролому. Впереди два моих щитоносца, за ними Станислав, я и Ингигерда. Ещё трое гридней прикрывали сзади. Крестьяне у дворов таращились на нас так, будто мы собрались не волков копьями гонять, а на змея трёхголового с тупым ножиком вышли.

Стоило выйти за частокол, темнота вокруг стала гуще. Деревня с её лучинами, криками и дымком от печных труб осталась за спиной. Впереди был лес, чёрные стволы, снег клочьями между корнями и серые спины, скользящие в полутьме.

Вожак стоял метрах в сорока.

Здоровенный, сука. Почти белёсый на загривке. Голова низко, уши прижаты, глаза отражают огонь факелов из деревни жёлтыми точками.

— Вожак, похоже, видит всех вас сквозь скрыт, — сказала Ника.

— Алгоритм не работает на нём?

— Отчасти. Он портит именно наведение на владельца. Для оператора это как смотреть через мутное стекло, которое ещё и сдвигает цель в сторону. А тут ещё щиты и копья при ходьбе периодически выходят за контур алгоритма защитной сети.

Вожак вдруг поднял морду и завыл.

Какой-то мерзкий звук у него получился.

— Это он не воет, — сказала Ника. — Оператор через него собирает стаю ближе к себе.

И действительно, серые тени начали смещаться. Дюжина метнулась к вожаку, прикрывая его собой. Ещё четверо начали осторожно обходить нас слева.

— Держать строй! — рявкнул Станислав, беря на себя командование, как старший из нас.

Стая вокруг зашевелилась.

Они явно не собирались давать нам спокойно дойти до вожака, даже видя перед собой лишь какие-то размытые силуэты под скрытом. А может, и видели как-то нас. Кто их знает, в каком спектре эти лесные хищники мир видели? Я в волков ещё не вселялся. Бррр…

Слева мелькнула тень. Один из щитоносцев развернулся, но волк ударил не в него, а в заднего гридня, пытаясь ухватить за ногу. Тот успел отскочить, и тут Ингигерда резко ударила копьём вниз.

Не попала совсем чуть-чуть, но волк шарахнулся так резво, что сам подставился под меч Станислава.

Князь коротко ударил. Волк рухнул с перерубленной шеей. Голова с оскаленной пастью откатилась в сторону, обрызгав нас струёй крови и оставив на снегу длинную красную дорожку.

— Хорошо, — одобрил он.

Ингигерда коротко улыбнулась. Теперь уже ему.

Я почему-то почувствовал лёгкий укол ревности и тут же обозвал себя идиотом.

— Не отвлекайся, — сказала Ника. — Тебя сейчас тоже будут пытаться съесть.

— Спасибо за заботу.

Вожак вдруг сорвался с места.

Не на нас.

Он метнулся вправо, будто уходя в лес, и часть стаи рванула следом. На миг показалось, что они дрогнули и уходят. Один из молодых гридней даже радостно крикнул:

— Бегут!

— Стоять! — одновременно рявкнули мы со Станиславом.

Но было уже поздно.

…

…

Парень сделал два шага вперёд, и из тени сбоку в него ударил волк. Щит мотнуло, гридень поскользнулся на мерзлой траве и упал на колено.

Ингигерда оказалась рядом первой.

Она шагнула вперёд, выставила древко поперёк, принимая удар зверя не остриём, а всей длиной копья. Волк налетел на него, клацнул зубами, попытался перепрыгнуть, но я уже рубанул сверху, разрубив тушу волка почти пополам.

Станислав подхватил упавшего гридня за ворот и рывком поставил на ноги.

— Назад в строй! — гаркнул он ему прямо в лицо.

Тот побледнел, но кивнул.

— Вот это уже точно оператор сработал, — сказала Ника. — Обычный вожак мог бы так обмануть, но слишком уж вовремя. Хотел выдернуть строй вперёд и открыть князя.

А вожак тем временем развернулся. Волки вокруг него рассыпались в стороны, обходя нас полукругом.

Вот теперь он шёл на нас. Медленно. Низко пригнув голову.

— Сейчас попробует сам, — сказала Ника.

— Станислав, — крикнул я. — Он идёт на тебя.

— Вижу.

Вожак ускорился.

Станислав шагнул навстречу, прикрываясь щитом. Волк прыгнул не прямо, а с обманом, уходя в сторону от щита и целясь в открытую руку. Прыжок был хороший. Слишком хороший. Стремительный и сильный.

Но в последний миг зверь сбился.

Совсем немного.

Чужая воля, видимо, всё-таки пыталась вести его прямо в щель между щитом и плечом. А собственные звериные инстинкты одновременно орали, что перед ним опасный человек, сталь и смерть.

Зубы громко клацнули по чуровой сетке, буквально отскочив от предплечья, так и не дойдя до железной наручи. Станислав пошатнулся, но устоял. Ингигерда ударила копьём сбоку, пресекая зверю второй рывок, а я выставил меч вперёд и заставил вожака отпрянуть.

Станислав не дал ему уйти.

Князь ударил зверю в бок, развернувшись всем корпусом.

Вожак рухнул на землю, заливая всё вокруг кровью, дёрнулся пару раз и затих.

Несколько мгновений ничего не происходило. А потом стая словно осиротела.

Не бросилась бежать по единой команде, а будто потеряла общий смысл. Одни волки попятились к лесу. Другие ещё крутились у дворов, не понимая, продолжать ли рвать курятник или уходить. Третий попытался прыгнуть на щит, но без поддержки сразу откатился назад.

Гридни закричали, ударили копьями по щитам, и этого оказалось достаточно.

Стая окончательно дрогнула.

Сначала один волк развернулся и исчез между деревьями. Потом второй. Потом сразу несколько серых теней рванули следом. Те, что были в деревне, тоже потеряли весь свой разбойный кураж и бросились к пролому.

— Не гнаться! — крикнул я. — Держать деревню!

Станислав стоял над поверженным вожаком и тяжело дышал. Потом медленно разжал пальцы, сжимавшие амулет.

Он поднял глаза на меня. И в этом взгляде уже не было прежней добродушной насмешки над «подарочком».

— Если бы не он, — сказал Станислав, — я бы без руки остался. А то и помер бы вскорости. Матёрого зверя волхвы привели.

— Ну, Бог миловал! — согласился я.

— Значит, я тебе должен.

— Сочтёмся.

— Сочтёмся, — серьёзно кивнул он.

Ингигерда стояла рядом, всё ещё сжимая копьё. Щёки раскраснелись от бега и мороза, глаза сияли так, будто она только что не волков гоняла, а выиграла олимпийские игры. Но теперь даже она смотрела не на поверженного зверя, а на амулет Станислава.

— Так это волхвы? — спросила она.

— Скорее всего, — сказал я. — Точно докажем, если найдём их следы. Но вожак сам бы так не действовал. Им явно управляли.

Станислав мрачно усмехнулся.

— Летом я их из Смоленска гнал. Думал, далеко разбежались. А они, выходит, всё это время рядом были.

— Или местные узнали, кто у них в деревне остановился, — сказал я. — И решили сделать подарок. Но не все волхвы плохи.

— Ты их ещё защищать будешь? — князь удивлённо поднял брови. — После всего этого? — он указал окровавленным мечом на трупы волков.

— Разобраться надо сперва. Может, то дурак один какой или сильно обиженный чем. Ты ведь их, небось, не пряниками из Смоленска выманивал?

— Не пряниками, — вздохнул Станислав.

— Ну вот, — кивнул я. — Жалко, что сейчас уже не найдём того, кто вожаком управлял. Лес большой.

Из деревни к нам уже бежали люди. Крестьяне, гридни, с такими счастливыми лицами, будто им подарили личную драку и ещё пообещали добавку. Крестились, кланялись. Кто-то уже начал громко рассказывать, как князья и княжна вышли против целой волчьей орды и одним взглядом обратили её в бегство.

Я слушал и мысленно прикидывал, во что этот рассказ превратится через неделю. Наверное, волков будет уже сотня. Через месяц — три сотни и оборотень-вожак размером с медведя. А через год окажется, что Ингигерда лично схватила его за уши и заставила покаяться.

Я убрал меч, шагнул к пролому и поднял руку, чтобы люди стихли.

— Всё! — сказал я достаточно громко, чтобы слышали у ближайших изб. — Больше сегодня волки не вернутся. Но пришли они не просто так. Вожак был не сам по себе. Чужая злая воля его вела.

Люди загудели. Все смотрели на Станислава, который всё ещё держал в руке окровавленный клинок. С наконечника копья Ингигерды тоже капали красные капли на снег. Достала всё-таки она зверя. Вон лицо какое довольное, аж сияет. И на меня искоса поглядывает.

Я тоже бросил на неё восхищённый взгляд согласно сценарию торжественной встречи победительницы страшных оборотней. Потом перевёл взгляд на Станислава. Дальше речь ему толкать.

— Частокол починить до рассвета, — подхватил он. — Мужиков поставить в караул по двое. Наши гридни помогут. За двух коров заплачу серебром, чтобы хозяева не разорились. А если кто из лесных умников рядом объявится и начнёт шептать, будто князя Смоленского можно зверьём пугать, — сразу к старосте деревни идите. А он уже посаднику моему доложит. Все поняли?

На этот раз крестьяне загудели иначе, с облегчением и со злостью на клятых волхвов.

Станислав посмотрел на тёмный лес, куда ушла стая, и потом поглядел на мою улыбающуюся шведскую принцессу.

— Ну что, племянник и красавица, — сказал князь и вдруг рассмеялся. — Знатно мы размялись перед утренней трапезой?

…

Наличие в округе недовольных новой политикой Смоленска волхвов для меня не было особой неожиданностью. Но вот то, что они посмеют напасть на нас, тем более в такой интересной форме, слегка встревожило. Горемысл с Корнеем Заболотным, естественно, деятельность не всех своих коллег контролировали, да и вести тут не так чтобы и быстро распространялись по глухим углам. Так что ожидать, что все местные волхвы вдруг разом воспылают искренней любовью к цвету моего стяга и гербу на нём, было бы глупо. Да и у самого Горемысла эта любовь ко мне тоже как бы и не любовь вовсе, а чёткий расчёт, который проистекает из его знания правил этого мира.

А потому порядок и спокойствие в регионе мне надо было наладить самому. И процесс этот явно будет не быстрым. Поди их всех по лесам поищи. Там ведь буераки такие, что чёрт ногу сломит. На том испокон веков у славян безопасность и держалась.

— Нет, — пришлось ответить на вопрос Станислава, — у нас и так время уже поджимает. Надо ведь не просто успеть доехать, а всё там подготовить к прибытию важных гостей.

— Но ты ведь сказал, что волхв, который вожаком управлял, должен был где-то рядом находиться. Может, успеем его догнать?

— По лесу? — я усмехнулся. — Ты ведь сам лучше меня знаешь, что это нереально. Как только ты волка зарубил, он сразу дёру дал. Ищи его теперь свищи.

— А если опять нападут?

— Может, и нападут, — я пожал плечами. — А может, и побоятся в другой раз. Но нам ныне торопиться надо. Нас во Вручии уже ждут.

Указывать я ему не мог, но доводы он принял спокойно. Хотя и видно было, что руки у него так и чешутся того злыдня найти да повесить прилюдно.

— Ладно. Вижу, что не терпится тебе свадебку сыграть да зазнобу такую пригреть! — он мне подмигнул, ухмыляясь и стреляя глазами на шедшую недалеко от нас Ингигерду. — Так и быть, поехали дальше!

Принцесса делала вид, что не прислушивается к нашим словам. Но уши у неё покраснели, точно выдавая, что она всё прекрасно слышала.

…

Пир, устроенный в крепости князем Мстиславом в день победы над Редедей и касогами, затянулся до глубокой ночи. Все разборки со старейшинами касогских и аланских родов, участвовавших в мятеже, оставили на утро. А пока лишь обезоружили тех, кого поймали в крепости, и десяток самых непримиримых посадили в тёмную. И устроили пир.

Шастун представил Бьёрна как сотника князя Илии Древлянского, что было вполне благосклонно воспринято пребывающими в победной эйфории воинами Мстислава. Выпили сразу с ним вина. Потом ещё и ещё. А потом уже и выпендриваться стали друг перед другом, да силушкой богатырской меряться. Как между настоящими воинами и заведено.

Шастун только головой качал, а уставший Мстислав лениво посматривал на воинов и улыбался.

Волхв выбрал удобный момент, когда князь уже почти носом клевать начал, и влез к нему с забытыми до поры подарками.

— А дозволь, княже, дары тебе от князя Древлянского Илии Святославича преподнести?

За столом слегка поутихли и уставились на волхва.

Князь тоже встрепенулся.

— А и правда! Ты ж говорил про дары какие-то! Так чего не даришь? Аль забыл? Али себе оставить решил?

Раздались смешки. Утаить для себя княжий подарок мог себе позволить только совсем дурной волхв.

— Так первыми тосты поднимали за победу и за здравие твоё, княже. Не гоже было такие тосты перебивать. А ныне и время для даров поспело. Прикажи сундук внести.

Мстислав кивнул, и в распахнутые двери в пиршественный зал двое гридней занесли большой деревянный ларь с древлянскими камнями.

Дальше пошло уже по накатанной. Шок, удивление, страх бесовщины, уверения в легитимности камней по отношению к христианской вере, недоверие, принятие, восторг и обожание.

А потом были и застольные песни под аккомпанемент баюн-камня, которые гридни князя Тьмутараканского подхватили вслед за варягами Бьёрна уже со второго куплета. Благо слова в этих куплетах всегда повторялись по два раза. Видать, именно для этого.

— Значит, Ярослав для этого нас всех в Киеве собирает? — у князя уже ни усталости, ни сна ни в одном глазу не осталось. — Купить братьев вздумал камешками этими?

— Ты же, княже, разговаривал с Ярославом. Он разве про то говорил тебе?

— Так он и скажет⁈ Слыхал я про камешки эти, народ на торгу рассказывал, что в Трапезунде да в Царьграде нынче появились такие. Он сперва решил у василевса своё право на Киевский стол подтвердить, а потом и за братьев взялся?

Настрой у Мстислава как-то резко поменялся. То ли от вина выпитого, то ли просто накипело и выговориться захотелось. Но Шастун тоже был не лыком шит.

— Камни те — дар тебе от моего князя Древлянского Илии Святославича, а не от Ярослава. А мой князь на Киевский стол не претендует. Но ныне сбирает большой сход князей Рюриковичей для того, чтобы миром решить, как Русь дальше жить будет. Про союз княжеств Руси слыхал, поди?

— Ярослав сказал. Да только не верю я в то. После того как он Святополка убил, царствие ему небесное, у Ярослава и супротивников не осталось, кроме меня. А ну как всё это ловушка большая? И если не в пути, так в Киеве меня западня ждёт?

— Хочешь — верь, а хочешь — не верь, но для моего князя Илии ты нужен живым и здоровым. Ибо в союзе том южные части речного пути из варяг в греки держать нужно крепко. А кто, если не ты, на то способен?

— Пороги под печенегами, а лукоморье ныне имперцы стерегут.

— Мой князь и с печенегами договорится, и с василевсом вопросы решит, — с усмешкой ответил волхв.

— Да слыхал я, как он вопросы решает. У меня в дружине есть отряд печенежский из рода Аджара. Четыре десятка всадников. Всё, что осталось от их сотни родовой, которая с каганом Эржипом летом на Киев ходила. Прибились вот, когда совсем жрать нечего в степи стало. А всё оттого, что почти все их лучшие воины у Днепровских порогов остались. А кто их побил? Это ж они стяг ваш признали.

— Мы их всех и побили, — тихо сказал Шастун. — Точнее, вои князя Илии, что со мной в тот раз в поход до Трапезунда шли. Ибо дуракам, кои не слушают слова моего князя, только смерть лютая и уготована.

Глаза у Мстислава стали круглыми, и он открыл рот от удивления. Но информация о той битве его явно интересовала больше, чем удивление сказанному волхвом.

— И сколько вас там было?

— Три десятка с хорватом Остромиром. Он тогда десятником был.

— Сколько? — Мстислав нахмурил брови, а потом громко рассмеялся. — Ох и горазд ты, волхв, шутки шутить!!!

Вои за столом дружно подхватили княжий смех. Кроме варягов князя Илии. Бьёрн удивлённо озирался по сторонам, силясь понять, не смеются ли они над его князем. А то может, уже и команду надо давать к драке?

Но Шастун посмотрел на него и отрицательно покачал головой.

— Мы, княже, люди князя Древлянского, — спокойно и веско проговорил он, дождавшись, когда князь отсмеётся. — Нам как князь приказал, так мы и сделали. Сказал — убить половину войска кагана, половина там в степи и легла. Сказал бы всех положить — все они там и сгинули бы.

— Ты не шутишь.

Князь тоже посуровел.

— Что за волшба такая у князя твоего страшная?

Заявка на обвинение князя в волшбе была сильная. Но и у Шастуна в запасе готовы были уже давно пути обхода таких словесных ловушек.

— Мой князь пожертвовал в дар митрополиту Киевскому Феофилакту икону чудотворную, коя от костных хворей народ лечит. Ты ведь о том тоже небось слыхал? А о том, что другую чудотворную икону с ликами святых Иоакима и Анны в Новгороде тоже он в дар церкви передал, слыхал ли? Князя Илию ныне во всех церквях христианских не иначе как истинным заступником веры поминают в проповедях. Так-то!

— У нас не поминают, — нахмурился ещё больше князь. — А как же ты, волхв, князю христианскому служишь?

— А князь наш никого не неволит в вере его. Говорит, путь к Господу у каждого свой. Рано или поздно, мол, все к нему придут. Так может, моё время ещё не пришло. Но я не тороплюсь. Хотя, глядя на князя Илию, мысли принять веру его у меня уже давно появились. Уж больно князь Илия богат да удачлив. Не иначе, от Христа вашего ему сие и перепадает, коли он ему так благоволит.

Князь задумчиво почесал бороду. Все за столом внимательно прислушивались к их беседе, но влезать со своими комментариями никто пока не спешил.

Наконец князь что-то для себя решил и поднялся над столом. Разговоры разом умолкли, и все уставились на Мстислава.

— Вот что, други мои ратные. Поклялся я перед поединком, что коли одолею Редедю, так храм Богородице в граде своём поставлю. От слов своих не отступаю, но дело то хлопотное и больших денег требует. А потому решил я принять предложение брата моего, князя Ярослава, и отправиться в Киев, дабы с братьями да племянниками миром о жизни дальнейшей поговорить.

Шастун переглянулся с Бьёрном, и оба с улыбками кивнули друг другу. Вторая часть миссии выполнена. Толстый намёк на богатство Илии зашёл на ура. Теперь им осталось только князя Тьмутараканского до Киева в целости доставить.

На следующее утро всё и завертелось. Сборы Мстислава были короткими. Привыкший жить на фронтире воин был лёгок на подъём. С собой в дорогу до Киева князь взял только полсотни гридней ближней дружины и загрузил четыре лодьи припасами на случай непредвиденных обстоятельств.

После демонстрации для князя принципов работы морского камня на лодье в гавани, у князя окончательно отпали все сомнения в сложности зимнего перехода до Киева.

Рулевыми на все лодьи Шастун посадил варягов Бьёрна, которые уже успели натренироваться в новом способе вождения судёнышек. Волхв сам активировал ещё четыре морских камня, в которые князь Илия ему удалённо превратил горюч-камни. Благо с собой в путешествие предприимчивый волхв их взял аж полсотни штук из киевских запасов Колывана. Тридцать четыре штуки он даже умудрился продать в Тьмутаракани после пира. Причём по приказу Илии — без торговли и почти за бесценок.

Погода стояла погожая, но холодные ветры уже намекали на скорое сильное волнение на море. Поэтому, не медля больше ни часу, караван из пяти лодий ходко пустился в путь вокруг Тавриды к устью Днепра.

…

Деньги. Серебро. Золото. Драгоценные каменья. Ткани и шитьё. Меха.

Власть всегда строилась на возможности либо владеть богатством, либо его отобрать у других. Ещё я как-то читал фразу, что власть ещё может быть у того, кто имеет возможность уничтожить что-то значимое для остальных, тем самым держа их в повиновении. То есть, по сути, у шантажиста.

Я же хотел объединить всех другим путём. Стремление получить власть можно было реализовать ещё одним способом: вместе зарабатывать деньги, получая синергию именно от честного сотрудничества. Утопия. Но в данном случае у меня было вполне конкретное предложение о разделении сфер ответственности, которое должно было в идеале обеспечить всем свой кусок пирога. Причём только работая вместе.

Торговый путь из варяг в греки. Логистика этого маршрута, проходящего через все подконтрольные Рюриковичам земли, обеспечивала эффективность только в совокупности усилий всех участников. Если в одном из мест случался сбой — доверие ко всему пути сразу подрывалось. На протяжении нескольких тысяч километров пути торговцам требовалось обеспечивать преодоление порогов и волоков, их питание и ночлег, сохранность грузов и безопасность самих купцов. Эта артерия из Балтики к Чёрному морю должна была обеспечить процветание всем. Если только работать по единым правилам и соблюдать условия.

По ходу всего нашего пути к Вручию я постепенно и ненавязчиво обрабатывал Станислава Смоленского, дожимая его логикой и увлекая не только сказками про «Нью-Васюки», но и примерами из жизни моего княжества. Ведь за последние полгода под моим правлением там реально многое поменялось в лучшую сторону.

Но одно дело — языком чесать, а другое — увидеть собственными глазами.

Я ведь тоже о многих вещах узнавал от Ники или от своих людей, не видя всё воочию. Слишком много времени я провожу в поездках. Так что прибытие наконец-то к пристани во Вручии было и для меня самого, в некотором роде, началом увлекательной экскурсии.

…

Юрген долго дулся на меня за то, что не позвали его на охоту на волков, и он тупо проспал её, напившись в тот вечер со старостой деревни какой-то местной настойки. Так и не проснулся. Только наутро уже, увидав туши здоровенных волков перед избой, где мы со Станиславом останавливались на ночлег, он услышал историю утренней бойни. И обиделся. Пришлось ему в качестве отступного предлагать первым причалить на лодье во Вручии, чтобы все видели его как самого важного варяга во всей дружине. Понты как у пацана, а ведь уже мужик в возрасте! Или это их скандинавские заморочки?

Но впечатление на Драговира и Сигурда он и правда произвёл сильное. Они ещё не видели, чтобы по льду лодья на полозьях без упряжки и лошадей так шустро лавировала по руслу реки, плавно подойдя потом к причалу.

Зависть так и читалась на их лицах, да и на лицах того же Олафа со всей его бандой тоже.

Народу на берегу нас встречало много. Прямо чуть ли не весь городок. И к ним ещё прибавились гости, которые во Вручии либо свои торговые дела решали, либо были паломниками. Но всем интересно было на меня посмотреть.

Хотя кому я вру?

Все пялились на Ингигерду, которая вышагивала рядом с Юргеном по набережной, величаво подняв голову. Принцесса во время нашей последней стоянки перед Вручием нарядилась с помощью своих служанок в красивое платье, накинув сверху богатую соболью шубу. Она распахнула её, и все могли видеть красивые украшения и вышивку, от которой у всех местных баб очень заметно свело челюсти от зависти. Дорого-богато было.

А учитывая то, что она уже наловчилась с моим защитным амулетом шустро управляться, никакой мороз ей не мешал демонстрировать эту красоту народу.

…

…

Я ей подыгрывал, периодически кидая на неё восхищённые взгляды, вызывая у народа очередной вздох от демонстрации таких моих чувств.

— Пропал наш князь-то! Гляди, как головой-то в её сторону крутит, как бы шею не свернул!

— Да-а-а… Хороша девка!

— У-у-у… Ты чё, сдурела? Больно же!

— Я те дам, кобель ты старый! Ишь! На молодку он засмотрелся! Не по Сеньке шапка!

— Да я ж так, одним глазком только!

— Вот я те его и выбью к лешему, от греха!

— А ну цыц! Умолкните вы уже! Уже подходят! Кланяйтесь давайте!

Шепотки шли волной, когда мы проходили мимо толпы. Кто-то креститься начинал, кто-то на колени падал. Но равнодушных точно не было.

— Сигурд, Драговир, — представил я своих воевод князю Станиславу. — А это отец Прокопий, который нашу первую церковь построил.

Смоленский князь с удивлением посмотрел на щуплого попа.

— Всё стараниями нашего князя Илии, — поклонился тот, сверкнув на меня глазами из-под густых бровей.

Он давно уже простил меня за его киевские приключения, а после того, как я ему чертежи каменного храма дал и поставил во главе его постройки, так и полюбил меня всей душой! Так Ника мне докладывала, во всяком случае. А там кто его знает?

— Любит-любит, не сомневайся, — влезла мне в голову Ника. — В проповедях своих постоянно тебя добрыми словами поминает.

— Так ему это митрополит велел, вот он и старается.

— Зато от чистого сердца и душевно. Дам послушать тебе как-нибудь.

— Не-не, спасибо. Мне ещё проповедями голову себе забивать не хватало.

Станислав оглядел выстроенных в ряд моих парней и удовлетворённо кивнул. Орлы! В надраенных шлемах, чистых кафтанах и начищенных воском сапогах.

Панкрат Глыба у меня из-за спины только крякнул. Его-то парни в походе слегка поистрепались уже. Но, видя завистливые взгляды, которые местные красавцы из моей дружины кидали на вернувшихся из похода гридней, он тоже усмехнулся и выкатил грудь колесом. Надо его сотником уже сделать. Заслужил.

— А это Тимофей Жито, мой посадник, — представил я и главу города, который в моё отсутствие тут и стройкой руководил, и за порядком следил через моих воевод.

Тот низко поклонился и ткнул в бок румяную девку с караваем на рушнике.

Та нервно стреляла глазами, не соображая, кому первому каравай подносить: гостям али князю молодому. Но я слегка кивнул ей на Станислава, и она сделала решительный шаг вперёд в его сторону. Протягивая каравай, она тоже низко поклонилась, так что из разреза на сарафане отчётливо стало видно, за какие заслуги посадник её на эту почётную роль назначил. И как только не холодно ей?

Станислав степенно отломил кусок от протянутого хлеба и макнул в солонку, так и не отводя взгляда от демонстрируемых девкой прелестей.

Ингигерда заметила этот взгляд и с ухмылкой посмотрела на меня. А меня в тот момент можно было смело сажать за покерный стол в финале чемпионата. Невозмутимость — моё второе имя. Чего я там не видал-то?

Девка подняла голову и с таким же поклоном теперь уже ко мне шагнула.

Ну… посмотрел я туда… ну и что?

Усмешку принцессы сбоку я прямо физически ощутил.

Положив в рот кусок хлебной корки с солью, я принялся его активно грызть, чтобы хоть как-то момент сгладить. А сам сделал глазами знак Тимофею, который не предвещал ему ничего хорошего. Знал ведь, паскудник, что я с невестой приезжаю. А такую секс-бомбу с караваем выпустил!

Потом посмотрел на покрасневшего от увиденного смоленского князя и усмехнулся. Ну, может, и не зря.

Дальше неспешно пошли по городу к крепости. По каменной брусчатке, которой была вымощена новая дорога от пристани. Она была чисто выметена к нашему прибытию, и снег был только в самых дальних и труднодоступных местах. Мимо новых лабазов, амбаров, домов на каменном фундаменте. На площади перед церковью остановились посмотреть на колокола, которые ещё не успели повесить на звоннице. Буквально недавно два колокола притащили из Киева.

Я специально распорядился Тимофею выделить тротуары, дабы люди не мешались под колёсами телег, постоянно снующих туда-сюда от пристани к центру города. И вот сейчас мы шли по дороге, а народ кланялся нам с тротуара.

В толпе у площади перед церковью замечаю странно одетых мужиков, которые пялятся на меня и не кланяются.

— Поляки, — подсказывает мне Ника и подсвечивает их матрицы сознания. — Вон те двое из двух знатных ляшских родов, а вон тот с амулетами — Никодим. Тот самый.

— Ясно. Но как-то плохо, что не кланяются вместе со всеми. Как бы не побили их, бедолаг, потом за это. Народ-то всё примечает.

— Ну, это они от шока. Уж больно молод ты по сравнению с их князем Болеславом.

— Значит, сами виноваты.

Я посмотрел в глаза Никодиму и слегка кивнул ему, признавая, что увидел и помню о нём.

Тот тут же сорвал с головы шапку и поклон отвесил. А следом за ним и двое ляхов за ум взялись. Глядишь, не побьют их потом за неуважение ко мне.

…

Церковь и меня тоже потрясла размерами. Когда на чертежи смотришь, которые Ника мне проецировала для записи на бумагу, то не до конца масштаб конструкции понимаешь. А тут вот она. Здоровенная.

— Ника, а как ей купол-то делать? Фундамент, пол и стены — это, конечно, хорошо. Но тут дыра в небо. Это же тебе не Пантеон в Риме, чтобы дырой в потолке сверкать.

— Купол Пантеона диаметром 43,3 метра до сих пор остаётся самым большим в мире куполом, построенным из неармированного бетона. И отверстие в его вершине — не ошибка, а гениальное инженерное решение, которое помогает равномерно распределить вес конструкции.

— Спасибо за ценную информацию, но вопрос был не в этом.

— Купол можно не делать. С твоими модулями климат-контроля ни тепло оттуда, ни осадки туда проникать не будут.

— А на фига мне на это энергию тратить, щедрая ты моя⁈

— Ой, да что там этой энергии-то? Копейки. По сравнению с твоим морским камнем…

— Это да… — согласился я с ней. — Значит, будет крутая достопримечательность и можно уже леса строительные со стен убирать? Они ведь без крыши не развалятся?

— Не развалятся. Там балки дубовые держат.

— Ну вот и хорошо. Прокопа обрадую.

Внутрь церкви зашли. Роспись стен поп уже начал делать, но до окончания этих работ было ещё очень далеко.

— Леса внутри придётся оставить. Вон как парни стараются малевать стены-то.

Двое мастеров, которые сами пришли во Вручий из Киева, действительно старательно делали вид, что наносят краску на свежую штукатурку, чтобы фреска успела впитаться в неё. Благо температура и влажность внутри стен действительно поддерживались постоянными.

— Лепота, — выдохнул Станислав. — Тут венчаться-то будете?

Я обернулся на Ингигерду, которая тоже заворожённо осматривалась вокруг.

— Тут, даст Бог, — тоже вздохнул я.

— А что, — дядька мне подмигнул, — с невестой вопрос ещё не решён? А то я, так смотрю, девок у тебя тут полно, одна краше другой.

— Очень смешно, — пробурчал я под нос.

Но он услышал и снова усмехнулся.

— Знатно она с копьём-то управляется. Да и не робкого десятка. Олафсдоттер. Порода видна сразу.

— Вот то-то и оно. Порода.

Он хлопнул меня по плечу, и мы вместе вышли из церкви обратно на площадь.

Народу прибавилось. От пристани за нами поднялись, и на площади теперь яблоку негде было упасть.

Похоже, надо речь толкать. Все вон нетерпеливо так с ноги на ногу переминаются да носами шмыгают. И смотрят так выжидательно.

Я забрался на стопку уложенных у стены каменных блоков и повернулся к толпе. Все быстро затихли и уставились на меня, ожидая откровений.

Даже без помощи и подсказок телесуфлёра от Ники я начал заранее заготовленную речь, пытаясь выглядеть максимально брутально и уверенно.

…

Ингигерда смотрела по сторонам и еле сдерживалась, чтобы не начать удивлённо хлопать глазами. Вручий сильно отличался от остальных поселений русов, которые они уже посетили до этого.

Удел её будущего супруга действительно поражал с первого взгляда. Каменная пристань с навесами для лодий, речные сараи и лабазы, вокруг которых были постройки поменьше, но которые выглядели не менее основательно.

Потом была каменная дорога, ровная и прямая, вдоль которой стояли толпы народа и прославляли Илию. Ни одного злобного взгляда в сторону князя она не увидела. И это было самое удивительное. Ведь она прекрасно знала, что правитель не может быть по сердцу прямо всем своим подданным. Всегда есть те, кому он чем-то не угодил. А тут и старики, и молодые — все славили её жениха наперебой. И делали это не из страха перед ним, а вроде бы даже искренне, выражая свою любовь.

Войдя в храм, она перекрестилась, чем вызвала новую волну голосов в народе. Подтверждение того, что невеста их князя христианка, видимо, многое для них значило.

Потом была эта речь.

Илия говорил громко и без всякого пафоса. Это не была проповедь во славу воинских побед и добычи, с чего обычно начинали громкие речи перед своими людьми скандинавские вожди. Или о его удачном договоре с князьями или с её отцом. Но Илия ничего такого не сказал.

…

— Жители Вручия и дорогие гости древлянской столицы! Шведская принцесса Ингигерда Олафсдоттер удостоила меня чести прибыть в моё княжество и вскорости стать моей женой.

Я сделал поклон в сторону зарумянившейся невесты.

— И князь Смоленский, Станислав Володимирович, тоже почтил нас своим визитом.

Я сделал ещё один поклон в сторону дядьки.

— А скоро в наш град прибудут и другие почётные гости. А потому стоит к такому приёму всем нам достойно подготовиться. Дабы не ударить в грязь лицом и не посрамить землю древлянскую!

Я оглядел притихшую толпу. Все слушали с вниманием и даже в носах не ковырялись.

— И чего стоим и ждём? Кто хорошо работает — тот хорошо ест!

Народ зашевелился.

— А на свадьбу-то пригласишь, княже? — раздался скрипучий голос откуда-то слева.

Я разглядел в толпе сухонького старичка, который беззубо шамкал губами, но смотрел на меня с надеждой.

— Митяй, — тут же подсказала мне Ника.

— А тебе, дед Митяй, чего больше хочется: выпить али потанцевать?

Народ притих. Сам старичок слегка офигел от того, что я его по имени назвал. Но уже через секунду выкатил грудь колесом и скинул шапку с головы.

— А ему тож невесту охота! — раздался позади него весёлый бабий голос. — Вон как он на девок засмотрелся, что возле принцессы стоят.

Смех разошёлся волной по толпе, пока люди, которые стояли чуть дальше, пересказывали новую смешную байку друг другу.

Дед между тем вовсе не стушевался, а с высоко поднятой головой оглядел старуху, которая его так перед всеми ославила.

— Тебе, Дашка, не понять стремленья моей молодой души! Это ж я только с виду старый, а так-то хошь кого ещё в ентом деле удивить смогу.

Толпа опять прыснула смехом.

— Ну, раз у нас тут такой расклад пошёл, — усмехнулся я, — тогда сделаем так. Четырнадцатого студня мы с принцессой Ингигердой будем играть свадьбу. Кто в тот же день здесь же надумает свадьбу играть по христианскому канону, тем парам горюч-камень и гривну серебра в дар от меня.

Народ молчал буквально секунд двадцать, осмысливая услышанное. А потом началось.

Дед Митяй сперва молча поглядел на бабку Дашу совсем другими глазами. А та покраснела, сильно засмущавшись. Зато молодёжь вокруг сильно оживилась, и послышались тут же радостные крики в толпе:

— Дом поставим да заживём!

— Не хуже, чем у людей, будет!

— Евлампий, отдай дочку в жёны!

— Ещё чего?

— Так с такой деньгой да горюч-камнем, что князь посулил, я теперь и не голодрань вовсе буду! Отдай, Христом Богом прошу!

— Изыди, Прошка, у Глашки и посерьёзней тя женихи сыщутся!

— Тятя! Я за Прошку замуж хочу!

— Умолкни, дура! Время есть ещё, аж цельная седмица. Подберём тебе кого покультяпистей.

Гомон поднялся такой, что и не слышно было, как Ингигерда забралась на камни рядом со мной и шепнула:

— Это очень щедро, князь. Город у тебя большой, а княжество ещё больше. А когда в других городках узнают, что тут ты такую щедрость проявил, а им не досталось, то могут возревновать сильно. Как бы беды потом не вышло.

Я посмотрел на неё с удивлением. Умна девка. Я ведь красивый жест хотел просто перед ней сделать и вовсе о последствиях не подумал. Ну, резко демографию повысить только. А раздор между своим народом точно не желал посеять таким способом.

— Благодарю, принцесса, что обратила на это моё внимание, — я слегка склонил голову. — Ты права. Пожалуй, надо во всём княжестве такой порядок установить. Не обеднею.

Она сильно покраснела и улыбнулась. Признание её ума было для неё не менее желанным комплиментом, чем признание её красоты.

— Ника, усиль-ка мой голос через баюн-камень. Надо бы толпу вновь слушать заставить.

— Готово. Вещай, — откликнулась та.

— Народ древлянский! — из баюн-камня в руках одного из моих гридней, откуда раньше разливалась торжественная мелодия приветственного марша, теперь громогласно звучал мой голос, перекрывая всю площадь децибелами.

Все вокруг мигом затихли, вжав головы в плечи.

— По совету моей невесты, принцессы Ингигерды Олафсдоттер, такой же дар получат все новобрачные в земле древлянской, кои сыграют свадьбу по христианскому канону этого четырнадцатого студня.

Народ опять взревел, славя Ингигерду за щедрость.

Рядом со штабелем камней, на котором мы с невестой стояли, нарисовался отец Прокопий. У священника тряслась нижняя челюсть, и он крестился не останавливаясь.

— Княже! Да как же так? Это ж сколько народу-то обвенчать придётся за день? Да как управиться-то со всеми?

Я слез с камней и подал руку Ингигерде, чтобы помочь и ей спуститься. Она при этом удивлённо на меня посмотрела, но руку подала. Не принято тут было ещё дамам так помогать.

Чтобы не показывать волнения от короткого прикосновения к её руке, я обернулся к священнику и похлопал его по плечу.

— А вот прямо всех разом и будете на площади венчать, — я улыбнулся. — Готовься. Чего надо будет, скажешь.

Он опять перекрестился вслед за мной.

— Да я же и не спорю. Только ведь прежде чем обвенчаться по христианскому канону, это ж сколько народа сейчас ринется креститься срочно⁈

— Ну вот тебе и дел на седмицу, — я усмехнулся. — А скоро и митрополит с Анастасом приедут. А ещё будут епископ Леонид и пара десятков церковных служек с ними. Так что управитесь с Божьей помощью. Дело-то богоугодное!

Все вокруг тоже перекрестились.

Заварил я кашу! А Ника вместо советов только тихонько у меня в голове хихикает опять.

Но Ингигерда молодец! Я снова обернулся к ней.

Толпа вокруг продолжала что-то кричать во славу меня и принцессы, а она, не отрываясь, смотрела на меня.

…

…

Польских послов я принял тем же вечером в малой гриднице. Большую занимать не стал. При толпе свидетелей любой разговор быстро превращался в представление, а мне хотелось понять, чего на самом деле хочет Болеслав.

Поставили длинный стол, зажгли светильники. С моей стороны пришли Сигурд, Драговир и Тимофей Жито. Поляки привели Никодима. Остальную свиту оставили во дворе.

Никодим вошёл последним. Поклонился вместе со всеми, но голову поднял раньше послов и сразу посмотрел на меня.

Старший посол произнёс длинное приветствие и перечислил все достоинства своего князя. Сам Болеслав приехать не смог. Раны до конца не затянулись, и дальнюю дорогу лекари ему запретили.

— Князь Болеслав желает оставить прежнюю распрю в прошлом, — перевёл Никодим. — И предлагает заключить уговор о мире между ним и князем Илиёй Святославичем.

— Доброе желание, — ответил я. — Передайте князю, что я желаю ему скорого исцеления. Пока его люди не входят с оружием в мою землю и не трогают моих людей, войны между нами не будет.

Оба посла поклонились. После этого внесли дары.

Первыми поставили на стол золотые римские вазы. Следом появились стеклянные кубки из Моравии. Стекло было тонким, с зеленоватым отливом. Я повертел один кубок перед светильником. Красиво. Пить из такого после третьей чарки я бы никому не доверил, но для княжеского стола вещь годная.

Последними положили три книги в кожаных футлярах. Вот они меня заинтересовали сильнее золота и стекла. В любой могли найтись сведения о мироустройстве и здешних рунных структурах. Ника многого не знала, а потому чужими записями я теперь не пренебрегал.

— Дары князя Болеслава принимаю, — сказал я. — И без ответа его не оставлю.

Драговир ждал этих слов. Вышел из-за моей спины и поставил перед послами небольшую деревянную шкатулку. Старший поляк открыл крышку. Внутри на тёмной шерсти лежал каменный кубик с рунами на гранях.

— Баюн-камень, — пояснил я. — Может играть красивую музыку. Мои люди покажут, как им пользоваться.

Послы склонились над шкатулкой. А вот Никодим отступил на полшага и так резко втянул воздух, будто ему под рёбра нож приставили.

…

…

Узнал.

В той деревне Елена бросила такой же кубик ему под ноги, крикнула про дискотеку и отправила войско Болеслава резать друг друга. Никодиму хватило одного взгляда.

— Волхв останется, — сказал я, когда обмен любезностями закончился. — Хочу расспросить его о здоровье князя. А остальных прошу в трапезную. Там для вас накрыт стол.

Послы не возражали. Их проводили в соседнюю залу. Сигурд выходил последним и прикрыл за собой дверь.

Никодим остался стоять у стола. Шкатулка с баюн-камнем лежала между нами.

— Узнал? — спросил я.

Он помолчал и всё-таки кивнул.

— Такой же камень был у той чернявой девки. — Никодим сглотнул. — Она бросила его нам под ноги. А потом началось… Зачем ты отдаёшь такой камень Болеславу?

— От чистого сердца, — ответил я.

Ника у меня в голове тихонько фыркнула.

Никодим посмотрел на кубик. Поверил он примерно так же, как я бы поверил человеку, который подарил мне гранату без чеки.

— Не бойся. В этот камень я ничего опасного не закладывал. Если бы я хотел вас убить, вы бы просто не проснулись на постоялом дворе.

— Успокоил, княже.

— Чем могу.

Я подвинул шкатулку ближе к нему.

— А теперь правда. Этот кубик действительно играет музыку. Но, кроме того, возьми вот этот амулет.

Я протянул ему кругляш на простой верёвке. Он опять слегка отшатнулся, и тогда я с улыбкой положил амулет в открытую шкатулку рядом с баюн-камнем.

— Через него Болеслав сможет связаться со мной в любое время. Пусть положит палец на камень в центре, назовёт моё имя и подождёт. Если смогу, отвечу. Обсудим всё накоротке без послов и переговорщиков.

Никодим осторожно коснулся края шкатулки.

— И ты услышишь всё, что рядом с этим амулетом говорят?

— Только когда со мной свяжутся.

Это была снова неправда. Ника могла включить или выключить любой мой амулет и артефакт удалённо. Я мог бы с ним и через баюн-камень поговорить, но Болеславу об этом пока знать было незачем.

Никодим нахмурился.

— У нас ещё послание для князя Ярослава. Но нам сказали, что он сам во Вручий скоро пожалует.

— Так и есть. Через пару дней он уже будет во Вручии.

— Болеслав хотел бы мира и с Киевом. Может, ты, княже, замолвишь слово.

— Могу. И замолвлю, если ваши люди не устроят какую-нибудь дурость. Только вы должны понимать: скоро здесь будет править не один Киев.

Никодим поднял на меня глаза.

— А кто?

— Союз княжеств Руси. Киев останется во главе, но решения будем принимать вместе. Ярослав, Мстислав, Брячислав, Станислав и остальные, кто войдёт в союз. Поэтому мирный уговор с Болеславом можно подписать в Киеве как первый общий документ нового союза.

Волхв задумался. Новость была слишком большой, чтобы сразу решить, хорошая она для Польши или плохая.

— А уговор с тобой уже не нужен? Послы ради него приехали.

— Я не против. Пусть мои писцы посмотрят грамоту, добавим условия о торговле и возмещении обид. Подпишем. Но после создания союза всё равно понадобится новый уговор. Уже не со мной одним. У нас союз не только торговый будет, но и военный. Один за всех и все за одного.

— Болеслав нам грамоты дал только к тебе и Ярославу.

— Тогда пусть спросит меня сам, когда ты вернёшься к нему.

Я постучал пальцем по краю шкатулки.

Никодим вздрогнул, но на этот раз не отступил.

— Я передам ему твои слова, княже.

— И про подарки не забудь. От чистого сердца.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Это тоже передать?

— Обязательно. Хочу узнать, поверит ли он.

Никодим хмыкнул, закрыл шкатулку и поклонился.

…

Когда они в шторм причаливали к берегу в устье Днепра возле Оленья, Мстислав уже проклял всё на свете и несколько раз порывался вызвать Ярослава по амулету, послать его ко всем чертям и повернуть назад. Но уверенный взгляд и голос древлянского волхва его останавливали. Да и перед своими гриднями выглядеть трусом он не мог себе позволить.

Они действительно обогнули Тавриду всего за двое суток, останавливаясь только на ночлег. Едва не потеряв две лодьи на высокой волне, они умудрились войти в Днепр уже почти в полной темноте и сразу причалили к берегу. Потому что дальше был лёд.

Река встала буквально за день до того. На самой стремнине ещё было очень хрупко, но у берегов можно уже было стоять и даже попрыгать. Лёд держал.

— Пару дней тут подождать придётся, — сказал тогда Шастун. — Лодьи на полозьях лёд пока не выдержит. Но за пару дней схватится.

— А если не схватится?

— Тогда наш князь что-нибудь придумает, — уверенно заявил волхв.

Но придумывать ничего не пришлось. На второй день их пребывания в портовом городке лёд окреп и спокойно держал лодьи. Но даже если бы он и проломился, полозья на лодьях сделали с высоко задранными концами. Под напором ветра в парусе лодья просто могла выскочить из полыньи и снова встать на лёд.

И они тронулись дальше по льду. Карета, установленная на второй лодье, была вполне удобная и тёплая, но и остальные воины князя не мёрзли. Волшебные древлянские камни делали в лодьях вполне комфортную температуру, а ветер, дувший в парус, шёл у них над головами. Только вперёд смотреть приходилось внимательнее.

Три полоза пришлось поменять после порогов. Разлетелись в щепки, наскочив на камни на полном ходу. Никто не пострадал, но дальше шли уже медленнее, от греха. Красный стяг князя древлянского на передней лодье бодро развевался на ветру и работал надёжным оберегом от различных неприятностей в виде лихих людишек. Но гридни всё равно держались за оружие, готовые в любой момент ответить на нападение.

Переубеждать их Шастун не стал. Бдительность не помешает.

…

…

Ярослав даже высунулся из окна кареты, чтобы получше рассмотреть каменный причал, выступающий из сугробов на реке. Вот ведь заморочился племянничек. Зачем надо было столько доброго камня тратить, если на этой его чахлой речушке никогда никаких штормов не будет, кои даже обычному деревянному причалу могут как-то навредить? Не иначе и правда серебра ему девать некуда, вот он его под ноги и кидает.

Большой княжеский караван прибыл во Вручий за пять дней до назначенной даты свадьбы. Шумное и разномастное общество, где синие кафтаны княжьих гридней смешивались с богато разодетыми старейшинами киевских родов и рясами священников. Куда ветер дует, тут все уловили мгновенно и уже заранее собирались составить компанию князю Ярославу и митрополиту в путешествии на свадьбу князя Илии в столицу древлянского княжества. Ну и что, что князь не приглашал столько народу. Выказать своё уважение можно и будучи не приглашёнными. А обычай таков: кто с подарком — тот и гость.

Ярослав степенно обнялся с Илиёй и поклонился Ингигерде. После чего громко до хруста костей обнял брата Станислава.

— Давно не виделись, брат!

— Да как-то повода всё не было. — Похлопал его по плечам Станислав. — Зато ныне вон сколько привалило.

— Это да! Умеет племянник удивлять.

Станислав поклонился Анне, жене Ярослава, которая вышла из кареты вслед за ним. И сердечно облобызал троекратно Мстиславу, вышедшую из дверей своей кареты.

— Хороши у вас повозки, — усмехнулся смоленский князь. — А мы сюда по старинке на лодьях добирались. Правда, на полозьях да по льду, как и вы.

— Слыхали-слыхали, — усмехнулся Ярослав. — С Мстиславом говорил давеча. Они по Днепру уже тоже на таких лодьях с санными полозьями едут. Только ему ещё Илия свою повозку сверху на лодью поставил. А мы вот по старинке, на лошадках весь путь от Киева проделали.

Он посмотрел на Илию и опять усмехнулся. А тот лишь плечами пожал.

— Зато обратно, даст Бог, с ветерком все поедем, — уверенно кивнул Илия.

…

Я пожал плечами. А что ещё я ему сказать мог? Что на весь их караван, растянувшийся на пару километров, у меня никаких камней не хватит? Или что учить его гридней с морскими камнями управляться надо было загодя? Пусть уж на коняшках и не торопясь, чем потом от берега их отскребать по частям.

— Зато обратно, даст Бог, с ветерком все поедем, — как можно увереннее заявил я.

Там ведь уже можно и в меньшем составе рвануть. А остальные гости пусть продолжают во Вручии гулять. Не зря ведь столько еды и питья в городе припасено. Народу тоже подзаработать на свадьбе хочется.

— Я уже и новые лодьи приказал на полозья ставить да железом их обшить.

— Да уж. — Посмотрел Ярослав в сторону пирса, где вовсю шла работа по переделке корабликов на зимний вариант езды. — А то Мстислав говорил, что они, когда пороги проходили, то трижды полозья ломали о камни.

— Новые лодьи попрочнее будут. Да и каюты на них делают под стать каретам. Чтобы удобнее ехать было.

— С твоими горюч-камнями в карете тепло, — вставила свой голос тётка Мстислава. — Я прям разомлела и полдороги проспала.

— Да и нам не холодно было, — кивнул Станислав. — А уж как волки напали, так и вообще жарко стало.

— Да уж слышали. — Тётка оценивающе взглянула на Ингигерду. — Говорят, принцесса там отчаянно билась, не хуже тебя, братец?

— Так и есть, — улыбнулся смоленский князь.

Ингигерда слегка склонила голову, приветствуя княжну.

— Хороша девка, — шепнула мне на ухо тётка, когда мы с ней обнимались в приветствии.

— Самому страшно, — шепнул я ей в ответ, чем вызвал улыбку у неё на лице.

— Владыко, — я шагнул навстречу митрополиту.

Но тот, казалось, меня и не заметил вовсе. Его взгляд был прикован к холму, где были видны стены большой каменной церкви. Впрочем, взоры всех гостей тоже были уже устремлены туда.

— А купола где? — проговорил Феофилакт, щуря глаза.

— Нету пока куполов, владыко, — ответил я, наклонившись и целуя ему руку, которой он меня перед этим перекрестил, приветствуя. — А может, и не будет. Там и так тепло и дождь со снегом не падает.

— Камни твои?

— Они, владыко. Ибо для матери-церкви не жалко и самого дорогого.

Я же не мог преуменьшать свой вклад на глазах у всех. А стоимость моих камней была всем уже давно известна.

— Пойдём быстрее. — Заторопился вперёд митрополит.

— Да зачем же пешком-то? Вон с того причала можно прямо на повозках со льда выехать да прямо на дорогу.

— Да тут идти всего ничего. Ноги разомну. Они у меня и не болят уже давно. Благодаря тебе и Господу.

— На всё воля Божья! — перекрестился я.

Остальные все тоже перекрестились и затопали вслед спешащему вперёд митрополиту.

Народу в этот раз на улицах было заметно меньше, чем когда я приехал. Но не потому, что поглазеть не хотели на князя Ярослава и его свиту. А просто я народ делами загрузил по полной. Так что праздно шатающихся в городе уже особо и не встретишь. Все готовились к предстоящему пышному торжеству, которое должно было не только народ повеселить, но и наполнить карманы многих из них за счёт обустройства и обихода множества гостей праздника.

…

Вот уже на площади перед церковью было не протолкнуться, но для гостей сделали коридор в толпе, чтобы к самой церкви они могли пройти беспрепятственно.

Отец Прокопий сиял как начищенный самовар, которого тут, к слову сказать, ещё и не было вовсе. Ибо чай не пили и чайной церемонии не знали.

Митрополит важно приветствовал его и прошествовал к церковным вратам, естественно распахнутым в честь такого случая настежь. Епископы Анастас и Леонид семенили вслед за Феофилактом, тоже с открытыми ртами озираясь по сторонам.

Отсутствие крыши, красивого, украшенного золотом и иконами алтаря и настенной росписи никого особо не огорчило. Все потрясённо смотрели на сооружение, которое было больше Десятинной церкви в Киеве раза в четыре. Каменные стены возвышались на высоту почти тридцати метров, сверху скреплённые дубовыми балками. Четыре каменных квадратных столба в центре держали на себе эти деревянные крепления и выглядели прям внушительно.

…

…

— Крыши нет, — наконец подал голос митрополит, — а чистота какая! Прокопий!

— Слежу, владыко. И за чистотой пола, и за чистотой помыслов прихожан. Не покладая рук.

— А я подумал, что никто внутрь и не заходит, раз чистота такая.

— Если бы, владыко. Видали ведь: полная площадь оглашенных, кои креститься пришли. Третий день уж только и делаем, что обряд крещения проводим.

Слова повисли в воздухе почти в полной тишине. Все переглядывались между собой. Даже чудотворная икона в Киеве не собирала разом такого количества желающих принять новую веру.

— Ты, Прокопий, ничего не путаешь? — переспросил епископ Анастас. — Их там сотни три.

— Погоди, Анастас, — митрополит нашёл глазами Илию. — Княже, у тебя тут ещё одна икона чудотворная есть?

— Пока нет, владыко, — покачал я головой.

— Так отчего же оглашенных столько разом? Ты их силой к церкви привёл, али серебром подкупил?

— Как можно, отче! — искренне возмутился я. — Просто у меня в княжестве так совпало, что тем, кто свадьбу сыграет по христианскому обычаю четырнадцатого студня, тем полагается на подъём молодой семьи по горюч-камню да по гривне серебра. А за принятие истинной веры никто никому никаких денег не платит. Грешно ведь так.

Опять молчание. Все переваривали услышанное. Митрополит с епископами морщили лбы, пытаясь найти в словах молодого князя какую-то крамолу, но по всему выходило, что именно за сам факт принятия христианства он действительно никому денег не платил и никого не принуждал. А подарки на свадьбу делать от имени князя своим людям — это действительно сугубо его княжье дело.

Все уставились на митрополита.

Тот ещё пару минут смотрел по сторонам, раздумывая, но потом выдал вердикт:

— То дело богоугодное, создание семей поощрять под лоном церкви.

Все перекрестились.

— Не откажи, владыко, в помощи, — тут же влез я. — Священников не хватает, дабы всех желающих покрестить, а потом ещё и обряд венчания над молодыми парами справить через пять дней.

Епископы как-то неуверенно переглянулись. Они-то приехали тут на свадьбе отдохнуть да попировать. А тут их к службе привлекают. Оглянулись они на ворота, за которыми на площади их ждала огромная толпа, и приуныли прям на глазах.

— То дело богоугодное, — вновь повторил митрополит и стукнул посохом в каменный пол церкви. Раздался глухой звук, от которого все стоящие рядом священники разом вздрогнули.

Я улыбнулся и развёл руками.

— Тогда пойдёмте, гости дорогие, в терем! Не будем мешать нашим служителям церкви народ крестить во славу Господа!

Епископ Леонид злобно зыркнул на меня глазами, но тут же изобразил на лице смиренную покорность. Зато Ярослав посмотрел на меня с улыбкой. Присутствие попов за пиршественным столом его тоже не сильно радовало.

…

Из мягкого тепла внутри лодьи они вышли в Киеве, сразу окунувшись в трескучий мороз. Ещё утром, когда они выходили из последней по пути деревушки, где останавливались на ночь, мороз был не таким сильным. Реку уже полностью сковало льдом ещё две седмицы назад, но только сейчас мороз, похоже, врезал как следует.

На пристани копошился народ, но никаких лодок не было видно. На зиму все отнесли в лодочные сараи или вытащили на берег, перевернув кверху килем.

Группа людей, выстроившихся на причале, была немногочисленной. Два десятка гридней в красных княжеских кафтанах и несколько пустых повозок, которые явно поджидали их. Но Колывана почему-то среди встречающих видно не было.

Елена дотронулась до амулета на шее. Если бы не он, то, пожалуй, и её новая бобровая шуба, которую ей преподнёс в Уппсале сам король Олаф, мало бы помогла на таком-то морозе. А сейчас она шла, даже не сильно в неё запахиваясь, глядя с усмешкой на высунутый из-под густой меховой шапки нос мужика, который рванулся к их лодьям, едва они причалили к пристани.

— Госпожа Елена, — залебезил мужик перед ней, пытаясь поклониться в тяжёлом овечьем тулупе. — Колыван приказал…

— Где он сам? — перебила она мужика.

— Так в корчме. С гостями княжьими.

— С какими гостями? — ни про каких гостей ей Илия ничего не говорил.

— Что за гости такие? — тоже удивился подошедший к ним Ивор.

— Так это, — у мужика глазки забегали. — Волхвы.

Елена переглянулась с варягом.

— Это Горемысл, — кивнул тот. — Виру привёз. Князь говорил мне ещё седмицу назад, что в это время и ждать надо.

— Вот-вот! — затараторил мужик. — Они и есть. Вчерась только прибыли. И сразу на постоялый двор к Колывану.

— А чего не к Корнею?

— Так у него ж дом холодный, нетопленный. Благо, что не занял никто. Но кто ж на него позарится?

— Ну да, на волховской каравай рот не разевай, — усмехнулся Ивор.

Он развернулся к лодьям и махнул рукой.

— Разгружайте вон в тот лабаз.

Люди на пристани и в лодьях зашевелились. Двое полезли спускать сходни, остальные принялись сразу за тюки и сундуки. Морские камни уже вынули из гнёзд возле рулевого места. Паруса обвисли, хлопая нижней шкаториной по борту.

Над Днепром тянуло позёмку. Снег шуршал по льду и скапливался возле полозьев длинными белыми языками. Солнце почти закатилось за горизонт, и вот-вот уже начнёт быстро темнеть.

— Лодьи потом на берег, разбирайте и в княжьи сараи, — продолжал распоряжаться Северянин.

Аграфена, молодая жена Ивора и дочь новгородского купца Перемысла, выбралась на пристань последней. В дороге она терпеливо переносила и тесноту, и ночёвки в деревенских избах, но сейчас остановилась рядом с мужем и во все глаза смотрела на город. С Подола были видны только нижние улицы да белые от инея склоны. Верхний Киев прятался за частоколами, крышами и морозной дымкой.

— Подворье моё там, ближе к торгу, — с гордостью сообщил Ивор жене и указал рукой куда-то поверх лабазов. — Дом крепкий, двор большой. Баню нынче же сготовят на горюч-камне. Попаримся с дорожки, а потом уже и потрапезничаем.

Аграфена улыбнулась, взяла мужа под руку и тихо спросила:

— А дом твой и вправду терема княжьего не хуже?

— Ну, не терем, — ответил Ивор. — Но получше многих княжьих дворов будет.

— Врёт, — сказала Елена. — Но поболе, чем ваше подворье в Новгороде, это точно.

На берег с грохотом поставили первый сундук. Ивор сразу забыл про понты перед женой, подскочил к мужикам и обложил их так, что Аграфена прикрыла ладонью улыбку.

— Осторожнее! Не бросайте! Там свейские клинки с серебряной насечкой! Стой, дурень, я сказал не… Эх! Аграфена, ты иди с моими. А я тогда пока к Колывану загляну.

— Я с тобой, — ответила Елена. — Тоже хочу на волхвов посмотреть. Разговор у меня к ним есть.

Ивор покосился на неё, но спорить не стал. Жену он отправил с пятёркой слуг и частью поклажи на своё подворье на двух повозках, которые на пристань послал Колыван, а сам распорядился выставить возле лодей охрану. Морские камни велел не оставлять даже под замком: оба положили в ларец и понесли с собой на постоялый двор.

…

…

Дошли быстро. Мимо проехали несколько повозок, гружёных дровами да битой дичью. Возницы прятали лица в воротники, лошади шли с белыми от инея мордами. Возле открытой кузницы мальчишка бил меховыми рукавицами по бокам и по очереди грел ладони над жаровней. Какой-то мужик нёс на плече половину замёрзшей бараньей тушки. Видать, торопился дотемна домой принести.

На воротах их узнали. Дежурный распахнул калитку и тут же захлопнул её за гостями. Лишних людей сегодня в корчме не было. Во дворе стояли десяток саней без лошадок, которых, скорее всего, обиходили в местной конюшне. На воротах и перед дверями корчмы и постоялого двора стояли на карауле гридни в красных древлянских кафтанах. Они со страхом поклонились вошедшей Елене, а та ответила на поклон с улыбкой. Соскучились парни по её тренировкам, сразу было видно.

Колыван встретил их в дверях корчмы. На нём был новый тёмно-зелёный кафтан, а за ухом торчало гусиное перо.

— Ну наконец-то! — обрадовался он и полез обнимать Ивора. — Я уж думал, до темноты не успеете. Добро дошли?

— Княжьи камни быстро возят, — ответил Ивор, хлопнув его по спине. — Ты лучше скажи, что за сход волховской устроил? По амулету о них ни слова не сказал.

— Да когда было? — отмахнулся Колыван. — Не я его устроил. Они сами явились. Горемысл с Левшой виру для князя привезли, а Корней к ним в Смоленске пристал. Со вчерашнего дня считаем, головы от записей не поднимаем.

— И всю ночь, что ли?

— Ну, я-то спал, — пожал плечами Колыван. — А писцы по очереди менялись. Там серебра, злата, посуды серебряной, каменьев да всякого добра ещё невесть сколько. Заходите, сами увидите.

— Матрёна где? — спросила Елена, заходя внутрь едального зала.

— Наверху. Я её к сундукам не пускаю. Ей ныне тяжёлое поднимать нельзя, а она разве удержится? С утра уже два раза спускалась ругаться, что мои люди добро плохо складывают.

Елена сбросила шубу на руки подскочившему слуге. Под ней оказался тёмно-синий шерстяной кафтан свейской работы, расшитый серебряной нитью по вороту и рукавам. Красный кафтан князя Илии она оставила в сундуке: после дороги его надо было выстирать. Ножи она снимать не стала.

В большом едальном зале корчмы горюч-камень держал тепло так, что можно было сидеть без шубы. На стенах светились рунные светильники. Возле стены поставили два длинных стола. На одном лежали весы, гири, дощечки с записями и раскрытые мешки. На другом рядами раскладывали гривны, арабские дирхамы, византийские монеты, польские денарии и серебряный лом. Отдельно стояли кувшины, кубки, блюда и две шкатулки с перстнями и каменьями.

Горемысл сидел на лавке у стены. Левша дремал рядом, привалившись плечом к бревну. Корней стоял над одним из писцов и следил, как тот водит пальцем по строкам.

…

…

Первым Елену заметил Левша. Он открыл глаза, увидел её и резко вскочил, едва не опрокинув лавку. Левая рука сразу легла на амулет на груди.

Елена тоже его узнала и теперь поняла, кого Колыван назвал Левшой. Возле избы Болеслава он был одним из двух волхвов, ударивших по ней «десницей Перуна». Тогда она швырнула им под ноги баюн-камень и крикнула то самое слово. Позже ни этих двоих, ни Болеслава среди мёртвых не нашли. Как им удалось уйти, Елена так и не узнала.

— Руку убери, — сказала Елена. — Ныне я не за тобой пришла.

Левша послушался не сразу. Потом медленно опустил руку и толкнул Горемысла локтем. Старик поднял голову. Корней обернулся последним.

Елена прошла вперёд.

— Ну, здравствуй, дядька Корней.

Корней дёрнул щекой.

— И тебе не хворать.

— Эва как вы ласково, — пробормотал Колыван, стоя позади Елены. — Прям родня.

— Так он мне семь зим роднёй назывался, — ответила та, не сводя глаз с Заболотного.

Горемысл поднялся. После долгой дороги он выглядел постаревшим, но взгляд оставался цепким. Несколько мгновений волхв разглядывал её лицо, потом перевёл глаза выше, словно надеялся увидеть над головой знакомое синее сияние.

— Наконец-то встретились, — сказал он.

— Мы уже встречались.

— Тогда я не знал, кого вижу.

— А сейчас будто знаешь?

Горемысл не ответил. За столом звякнула гирька. Один из писцов тихо кашлянул и снова склонился над записью.

Колыван хлопнул ладонью по крышке ближайшего сундука.

— Раз уж все собрались, дело сперва закончим. Горемысл, повтори при видаках: кому и за что виру платишь.

Старый волхв нехотя отвернулся от Елены.

— Князю Илие Святославичу. За себя, Никодима и Левшу. За нападения наши да причинённый ему вред.

— А отдаёшь?

— Серебро, золото и прочее добро, что привёз. Всё целиком, как с Илиёй уговорено.

Колыван кивнул писцу.

— Так и запиши. И всё пересчитайте.

— Илия велел всё скорее принять, — напомнил Горемысл.

— Знаю. До вечера закончим.

Ивор подошёл к весам.

— Я видаком буду.

— Будь, — согласился Колыван.

Елена не стала ждать окончания счёта. Матрёна увела её наверх. Служанка принесла горячую воду, и Елена быстро вымылась прямо в тазу в верхних покоях. Потом они с Матрёной на кухне потрапезничали вдвоём. Когда Елена вернулась в зал, писцы уже заканчивали.

За окнами стемнело. Писцы пересыпали последние монеты в чистый мешок, перевязали горловину шнуром и передали Колывану. Тот поставил на узел свою печать, сверил обе дощечки и только тогда поднялся из-за стола.

— Принимаю от Горемысла серебро, золото и прочее добро в полную виру князю Илие за тебя, Никодима и Левшу. Серебром и добром долг внесён весь. Но закрытым его сочтём, когда князь сам подтвердит. Я ему ныне же всё передам.

Горемысл медленно выдохнул. Левша перекреститься не мог, поэтому просто провёл ладонью по бороде. Ивор взял приготовленную писцом запись и прочёл её.

— Всё при мне считали. Записано верно.

Писец добавил к записи имя Ивора как видака.

— А мне что делать? — спросил Корней.

Колыван посмотрел на него поверх дощечки.

— Тебя в этом уговоре нет. Ты с князем раньше расплатился.

— Расплатился, — подтвердила Елена. — Мною.

В горнице стало тихо. Трое писцов быстро свернули свои немудрёные манатки и выскочили в дверь. Колыван свистнул, и шестеро парней начали бодро перетаскивать сундуки и тюки в подвал постоялого двора.

Когда последний сундук покинул едальный зал, Колыван выгнал всех слуг из зала, посмотрел на Елену и кивнул.

— Я пойду лошадок проведаю, — сказал он. — Ивор, ты давай со мной. Расскажешь по дороге, сколько серебра в Уппсале оставил и чего привёз. А вы тут не сцепитесь. Матрёне лишний шум ни к чему.

Елена дождалась, пока за ним и Ивором закроется дверь.

— Поговорим, дядька Корней?

Старый волхв посмотрел на Горемысла.

— Сам отвечай, — сказал тот и снова сел на лавку. — А я послушаю.

— Хочу ещё раз услышать, как я к тебе попала, — сказала Елена. — Всё как было после той сожжённой деревни, а не то, что ты баял мне тогда.

— Елисей с двумя моими людьми тебя нашли, — ответил Корней после короткой паузы. — В овраге лежала. Думали, мёртвая. Потом увидели, что дышишь.

— Ранена была?

— Нет. Ни ожога, ни пореза. Только в себя не приходила. Одежда дымом пропахла, волосы в саже, а на теле ничего. Потому Елисей тебя ко мне и повёз.

— Не потому, что пожалел?

Корней отвёл глаза.

— Не только потому.

— Он тогда увидел мою защиту?

— Не разобрался. Понял лишь, что вокруг тебя большая чурова сеть стоит, а амулетов нет. Я уж потом истинным взглядом смотрел.

— И Горемыслу не сказал.

— Не сказал, — волхв стрельнул глазами на Сварожича и опустил голову.

— Почему?

Корней огладил бороду и не сразу ответил. Семь зим Елена принимала каждое его слово за правду. Теперь она ждала, не пытается ли он опять что-нибудь утаить.

— Само собой, я знал, что Горемысл ищет похожую девку, — наконец произнёс он. — Он на поиски половину серебра Святослава извёл, людей по всей Руси расставил. Ну я и решил сперва сам понять, кто ты и чего стоишь. А потом… Потом стало жалко отдавать.

— Сам решил меня использовать?

— Думал, сумею разгадать, — ответил Корней. — Понял только, что убить тебя сложно. А потом как-то само закрутилось. Грех было не попробовать.

Елена усмехнулась.

— Потому ты меня убийцей христиан сделал?

Корней промолчал. Только плечами пожал.

Дверь из кухни тихо скрипнула. Матрёна вошла, придерживая ладонью тяжёлый живот. Она явно слышала все слова. Корней было со скамьи поднялся, но Матрёна велела ему сесть одним взглядом.

…

…

— Тётку на пожаре подобрали, а за мной тогда почему не пошли, — проговорила она.

— Елисей сказал, что живых в деревне больше не видели. Никого и не искали, а Елену случайно нашли, — ответил Корней.

Елена подошла к племяннице и взяла её за руку. Матрёна сжала пальцы и посмотрела на волхва. Потом потянула Елену к двери.

— Пойдём. Я тебе комнату приготовила. Отдохнуть тебе надо.

— Погоди, Елена, — остановил её Горемысл. — Я ждал этой встречи не ради одной виры.

Матрёна недовольно посмотрела на старого волхва.

— Смотри у меня. Коли опять её морочить вздумаете, князь проведает сразу.

Левша не удержался и фыркнул. Но Горемысл остался серьёзен.

— Не стану я её морочить.

Матрёна ушла одна, напоследок кивнув Елене.

Горемысл указал ей на лавку напротив.

— Садись уже, в ногах правды нет.

— Я постою.

— Мне надо видеть твоё лицо.

— И так видишь. Говори уже, чего хотел.

Один из рунных светильников висел прямо над Еленой, и Горемысл долго всматривался в её лицо.

…

…

— Тогда, в Мозах, я не понял, кого вижу, — сказал он. — Теперь хочу убедиться.

— Убедился?

— Но я хочу понять, что осталось в тебе от прежней жизни. Что ты помнишь до пожара?

— Ничего. А если и помнила, то не сказала бы. Спроси у князя Илии.

— Я спрашиваю тебя.

— А я отвечать тебе не собираюсь.

— Люди видели над тобой синий круг, — он кивнул в сторону молча сидящего рядом Левши. — И если это так, то раньше твой голос открывал путь к наследию князя Володимира. Я знал когда-то другую Елену, что была похожа на тебя, но цветом волос другая. Ту звали Елена Седьмая.

— Седьмая? — переспросила она, выдав впервые голосом своё волнение.

— Да. Так её называли. Имя и прозвище, как у греков, были. Это у нас прозвища дают по отцу или по месту, где родился. Левшу вот прозвали так, когда начал шуей всё делать. А у греков многим детям раньше прозвища давали по тому, какой по счёту у матери родился.

— Это очень интересно, но я не понимаю, зачем ты мне это всё говоришь? — она уже успела взять себя в руки.

Горемысл нахмурился.

— Я не враг тебе, Елена.

— Ты на моего князя покушался. Но ныне виру заплатил. Стало быть, по уговору с князем, врагом ему быть перестал. Но и не друг пока. А теперь мне зачем-то сказки рассказываешь.

Левша опустил глаза. Корней остался стоять у стола.

— Когда ты была аватаром греческой богини Победы, — продолжил Горемысл будто в трансе, — через тебя действовала сама богиня. Но после пожара она исчезла, а ты осталась без прежней памяти. Я хочу понять, почему.

— Я не понимаю, о чём ты. Ты меня с кем-то путаешь, старик!

— Я знаю, каково терять силу бога. Когда меня оставил Сварог, большая часть его силы ушла вместе с ним. Борей так же лишился силы Перуна. А ты потеряла память в то же время.

— Это твои догадки.

— Сними амулет древлянский. Позволь мне взглянуть на тебя истинным взглядом. В память я не полезу.

— Нет.

— Я только попробую проверить, остался ли след богини.

— Я сказала нет. Всё, что касается меня, будешь обсуждать с Илиёй.

Горемысл помолчал, затем кивнул.

— Хорошо. Но если вдруг вспомнишь хоть слово, образ или незнакомое место из прошлой жизни, то знай, что это очень важно для нас.

— Всё, что вдруг вспомню, то князю скажу.

— А мне?

— Сам у него потом спросишь. А мне с вами больше говорить не о чем.

Елена накинула на себя свою шубу, висевшую у двери на козьих рогах, и открыла входную дверь. На улице Ивор громко доказывал Колывану, что свейские клинки с серебряной насечкой он продаст в Киеве втрое дороже, чем купил в Уппсале.

Не оглядываясь, она вышла во двор, оставив за спиной трёх молчащих волхвов.

…

Наутро после приезда Ярослава со свитой Тимофей Жито принёс мне бумаги со списками дел. В первой значились прибывшие гости, во второй — припасы для свадебного пира, а в третьей — всё, что за прошедшую ночь успели сломать, потерять или украсть.

Последний список оказался самым длинным. Ника только хмыкнула, когда я бросил на него взгляд.

— По этим мелочам я бы тебя даже дёргать не стала.

— Но для людей это важно!

— Ну так пусть сами бы и решали. На то он и посадник. Раньше как-то справлялся, а как ты приехал, так пытается показать масштаб проблем, чтобы значимость свою в твоих глазах повысить.

Я вчитался в строчки, написанные хоть и на кириллице, но, как обычно у местных, без пробелов и знаков препинания. Но я уже давно привык.

«У киевских гридней пропали две попоны».

— Конюх положил их просто за стойло и забыл, — тут же начала комментировать Ника.

«Кто-то раздавил колесом телеги большую глиняную корчагу с мёдом».

— Медовар Федот поставил посуду слишком близко к дороге, и её снесла проезжавшая мимо телега. Сам виноват.

«Один из людей Станислава подрался со свеем Юргена из-за места в бане».

— Драка закончилась быстро, потому что оба голые поскользнулись на обледенелом крыльце и свалились в поилку для лошадей. Холодная вода остудила.

«У польских послов ночью Димид из Турова пытался украсть коня».

— Пьяный, который просто перепутал дворы.

Я покачал головой и положил свиток на стол.

— Это всё за одну ночь? — спросил я.

— Так гостей много, княже, — развёл руками посадник. — И ещё прибывают.

Во дворе терема загремели пустые бочки. Кто-то заорал, чтобы их не катили к погребам, а несли на задний двор. Следом послышалась ругань Драговира по-хорватски. Значит, бочки опять покатили не туда.

До свадьбы осталось всего четыре дня, а меня постепенно начала засасывать бытовая рутина.

— Попоны валяются за стойлом, — я постучал пальцем по свитку. — Федот-медовар сам виноват, в другой раз внимательнее будет. Тех двоих из корыта вытащили?

— Вытащили. В баню потом вместе пошли, там и помирились.

— Тогда с ними вопрос закрыт. Туровского гостя к старейшинам его рода отведите. Пусть сами объяснят человеку, как свою лошадь от чужой даже спьяну отличить.

Тимофей выслушал, кивнул и достал из-за пазухи ещё один свиток.

— Это что?

— Дары свадебные начали уже свозить.

Я прикрыл глаза.

— Так вроде как на свадьбу их дарят, почему раньше времени?

— Тут подарки живые. В городе побоялись держать, и на постоялые дворы с ними не пускают.

— А чего они там побоялись?

— Два живых медведя от древлянских родов. В клетях сидят. Ещё зубр молодой от туровцев. Он пока на верёвках, но конюх сказал, что долго так не удержит. Уж больно свиреп.

Я уставился на посадника.

— У меня свадьба, а не набор в зверинец!

— Дары, княже, — он пожал плечами. — Как отказать?

Я вспомнил старую байку из моего времени: если хочешь кого-то разорить — подари ему слона!

— Медведей на шкуры. Зубра тоже. И зубрятину на свадебный стол можно для народа выставить.

— Всех под нож? Обидятся.

— А они хотели, чтобы я их всех в загоне держал и кормил до естественной смерти?

Тимофей поклонился, забрал свитки и ушёл, а я только потянулся к чашке со сбитнем, как завибрировал амулет на груди.

— Здрав будь, княже. Не отвлекаю?

— Колыван, говори.

— Виру от Горемысла пересчитали. Ивор Северянин видаком записан. Серебро весовое, монета разная, золотые вещи, посуда, каменья, перстни и лом драгоценный. Всё пересчитали и взвесили. Уговор переписали начисто на бумагу.

— Горемысл при людях подтвердил, что отдал всё, как мы уговорились?

— Подтвердил. Сказал, что платит тебе за себя, Никодима и Левшу и отдаёт всё привезённое целиком. Откуда добро взялось, я его не спрашивал.

— И правильно. Читай итог.

Колыван назвал вес серебра и золота, число монет каждого вида, перечислил посуду, перстни, каменья и драгоценный лом. Ника считала вместе с ним и показывала мне итог прямо перед глазами.

— Всё сходится, — сказала она у меня в голове. — Посчитали правильно.

— Всё верно, — подтвердил я.

Спрашивать Горемысла, всю ли казну Святополка он мне передал, я не буду. Уверен, что всю. Старик ныне сильно мотивирован быть передо мной честным.

— Сундуки и мешки готовы к перевозке. Сегодня перенесём в хранилище твоего киевского дома. Всё по прежнему уговору делаем?

— Да. Возьми два десятка гридней, а когда сложите всё в нижнем хранилище, заново опечатай дверь. После этого передай Горемыслу и Левше, что виру я принял. Никодиму сам скажу: он сейчас во Вручии.

Я посмотрел в окно. Польские послы разместились на постоялом дворе возле торга. Никодим в городе ходил свободно, никто за ним не следил и ни в чём не ограничивал. Кроме Ники. Она уже дважды мне докладывала, что волхв пытался торговаться на лесопилках за доски, но пока ничего не купил. И никаких заговоров.

— Сделаю. И ещё, княже…

Колыван замялся.

— Чего ещё?

— После счёта Елена осталась с волхвами. Сперва Корнея расспрашивала, потом Горемысл к ней с разговорами полез. Я сам не слышал, но Матрёна часть разговора застала. На всякий случай предупредить решил.

— Спасибо, что сказал. Я разберусь.

— Тогда ладно.

Я прервал связь.

— Ника! Ты мне чего-то не сказала? Что там произошло? — спросил я.

— Корней наконец рассказал Елене правду о том, как её нашли возле сожжённой деревни. Признал, что скрыл её от Горемысла и потом сам использовал. Матрёна узнала только одно: выживших там тогда никто специально не искал.

— А Горемысл о чём с ней говорил?

— Пытался уговорить Елену снять твой амулет и позволить осмотреть её истинным взглядом. Но не смог. О своей прежней памяти она говорить отказалась и велела обращаться к тебе. Но Горемысл упомянул, что когда-то знавал похожую женщину — светловолосую Елену Седьмую, которая была аватаром греческой богини.

— О как! Раньше он мне о ней не говорил.

— Не говорил. После того как на нём появилась твоя звуковая метка, это имя не звучало ни разу.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, таких, как наша Елена, могло быть несколько. И всех звали Еленами?

— Ну, возможно, в этом была своя логика, — тихо проговорила Ника. — Княгиню Ольгу при крещении в Константинополе нарекли Еленой.

Я завис почти на минуту, пытаясь осмыслить новую для себя информацию.

— Погоди! Значит, на той иконе в подземной часовне… Там изображена женщина с синим нимбом, не похожая на Богородицу… Мы думали, что там наша Елена нарисована.

— Ну… может, и не та Елена. Хотя и похожа. Князь Владимир после смерти бабки целый культ вокруг неё построил. Её нетленные мощи в Десятинной церкви в Киеве лежат. А у Святослава вполне могла быть икона с её ликом.

Я опять завис, вспомнив про слова митрополита о том, что у меня тут ещё одна икона чудотворная может быть.

За окном снова загрохотали бочки. Драговир заорал ещё громче.

Пришлось возвращаться к свадьбе.

…

За следующие три дня шуму во Вручии только прибавилось. Гости всё прибывали.

От пристани к торгу тянулись возы с крупой, мясом, рыбой, мёдом и овощами. На княжьем дворе разделывали туши, во дворах ставили дополнительные столы. Мои лесопилки гнали доску без остановки. Из неё сколачивали лавки, навесы, помосты и длинные столы для тех, кто не поместится в тереме.

На улице крепчал мороз. Но это не останавливало движение людей. Наоборот, суета подогревала народ, и общий ажиотаж в преддверии праздника не стихал ни на минуту.

С утра у ворот крепости показались ещё несколько десятков старейшин древлянских родов. После полудня пришёл ещё один обоз из Турова. К вечеру на льду показался обоз купцов из Чернигова, которые не имели к свадьбе никакого отношения. Просто услыхали у себя про доски древлянские и приехали во Вручий на торг. А тут такой кипеш.

А торг сильно разросся. На нём теперь продавали всё, что можно было довезти по зимнику. Меха лежали рядом с оружием, воск — с привозными тканями, серебряные украшения — с горшками. Между рядами протискивались слуги знатных гостей и местные бабы, которым срочно понадобились обновки перед свадьбой соседа. Цены поднялись чуть ли не вдвое, и я сказал Нике только следить за весами. Торговаться люди умеют и без меня, но обмана у меня на торгу не будет.

Епископы работали почти без отдыха. Митрополит распределил священников по очередям, и площадь перед церковью с утра до вечера была занята оглашенными, которых крестили как на конвейере. Отец Прокопий носился между всеми, стараясь везде успеть и углядеть.

На третий день он всё-таки пришёл ко мне, суровый и нервный.

— Княже, как без хора в храме венчание проводить?

— А что с певчими? Их же митрополит привёз аж четверых вроде?

— Их тоже всех поставили в помощь на крещение, так они все себе глотки на морозе надорвали.

— А чего раньше не пришёл? Я же тебе сказал: если помощь нужна какая, сразу приходи!

— То наше церковное дело! — насупился он. — Но без певчих венчание князя неможно.

— И что ты предлагаешь? Мне самому спеть? Или князей попросить, кто поголосистее?

— Твои баюн-камни, я слышал, разные песни играть умеют.

— Умеют. А митрополит против не будет?

— Он меня сам и прислал к тебе, — пожал плечами поп и тяжко вздохнул.

— Ника?

— Да легко.

Секунд через пять она вновь подала голос.

— Готово. Одиннадцатый плейлист. Специальная подборка на венчание и на отпевание.

— А можно как-то отдельные плейлисты для этого сделать, а не всё в одну кучу валить?

— Да там сейчас песнопения мало чем отличаются. Никто и не отличит.

— Ника!

— Ну ладно, — фыркнула она. — Готово.

Я взял со стола кубик и протянул его священнику.

— Смотри, пальцы положишь сюда, сюда и сюда.

В горнице раздалось полифонное многоголосье, от которого у отца Прокопия глаза стали вмиг стеклянными. Да и у меня самого так-то чуть слёзы из глаз не брызнули. Еле удержался. Будто ангелы в небе вдруг запели.

…

Утром перед свадебной церемонией три десятка гридней уже стояли возле церкви. Не для того, чтобы народ разгонять, а чтобы оставить проход для свадебной процессии. С площади убрали последние штабеля камня. Незаконченные участки росписи внутри храма закрыли полотном.

Ещё затемно я спустился в старую подземную часовню, забрал из иконостаса икону с голубым нимбом и завернул её в плотный холст. Тащить людей за собой не стал. Образ был нетяжёлый, донёс сам.

В церкви шли последние приготовления к венчанию. Прокопий расставлял служек, Леонид проверял облачения, а Феофилакт с Анастасом о чём-то спорили возле алтаря. Моего появления никто не ждал. Прокопий первым заметил свёрток у меня в руках и поспешил навстречу.

— Княже? Что это у тебя?

— Свадебный дар церкви. Помоги развернуть.

Мы положили свёрток на свободный аналой и откинули холст. Разговоры в храме прекратились. Леонид перекрестился. За ним и остальные. Феофилакт подошёл ближе, но Анастас опередил его и замер перед женским ликом.

— Княгиня Ольга, — уверенно произнёс он.

— Она.

— Я эти черты много раз видел. Князь Володимир велел написать несколько таких образов для Десятинной церкви после того, как перенёс туда её мощи. Только нимб на них золотой.

— А здесь голубой, — сказал Леонид.

— Здесь и оклад другой. Но это Ольга.

Теперь они смотрели на меня.

— Где ты взял этот образ, княже?

— В старой часовне. Он там с другими иконами был.

— Чудотворная? — митрополит явно ждал от меня новых чудес.

Я пожал плечами.

— Стояла рядом с теми иконами. Больше ничего о ней не знаю.

— Дар достойный, — сказал Феофилакт.

Прокопий уже осматривал свободное место у левой стены.

— Здесь поставим. От входа видно, и свадебной службе не помешает. Лампаду принесу.

Анастас осторожно провёл пальцами возле голубого нимба, не касаясь краски.

— Странно, что цвет у нимба другой. Но это лик Ольги — тут ошибки нет.

Феофилакт прочитал над образом молитву. Прокопий с двумя служками перенёс аналой к левой стене и сам зажёг перед ним лампаду.

…

…

Я мог за несколько минут поставить в оклад знакомый модуль исцеления костей, как уже делал с киевской и новгородской иконами. Но сегодня любое явное чудо только помешало бы. Если во время свадьбы возле образа внезапно начнут исцеляться хромые, церемония на этом и закончится. Народ полезет к иконе, а гридням придётся расчищать храм силой. С чудесами можно было подождать хотя бы до завтра.

Когда я вернулся в терем, до начала церемонии оставалось меньше часа.

…

Сигурд вошёл без стука.

— Пора, княже. Народ уже собрался, и митрополит сказал, что всё готово. Только вас с Ингигердой ждут. Юрген вырядился, будто это он под венец идёт, а не невесту к алтарю от имени её отца провожает.

Одели меня быстро: красный праздничный кафтан, на поясе — парадный меч с рукоятью в каменьях, который Шастун приволок для меня из Трапезунда, на плечах — меховой плащ. Вместо круглого амулета на груди — большой крест на золотой цепи.

Во дворе ждали Станислав и Ярослав. Оба разоделись богато, но Станислав под шубой звенел кольчугой. Привычка так просто не исчезнет даже при наличии у него моего амулета.

— Готов? — спросил он.

— К чему именно?

— Правильно, — рассмеялся князь. — Никогда заранее не угадаешь.

Ярослав перекрестился.

— Не пугай жениха.

— А чего его пугать? Он и волков не боится. Так неужто девки испугается?

— Пока девка, — поправила вышедшая на крыльцо Мстислава, — да ныне княгиней станет.

Она окинула меня придирчивым взглядом, поправила застёжку плаща и отступила.

— Красавец! Можно и под венец!

— Благодарю за разрешение.

— Не ёрничай. Ступайте уже. Ингигерду увидишь в церкви.

От терема до церкви мы пошли пешком. Впереди двигались гридни с моим стягом. По сторонам улицы стоял народ. Ребятишки протискивались вперёд, пока их не оттаскивали за воротники.

Мороз и солнце; день чудесный! А в груди у меня всё подпрыгивает и дрожит. Первый мой брак за обе жизни. Естественно, что я волнуюсь!

На площади было тесно. Гридни оставили широкий проход к дверям и держали толпу плечом к плечу. Камень под ногами снова очистили от снега. На краях площади горели жаровни, возле которых грелись люди. Изо ртов у всех шёл пар.

В церкви было светло. Отсутствие крыши было в этом большим преимуществом. Над головой оставалось открытое зимнее небо.

Митрополит Феофилакт стоял перед алтарём в полном облачении. Рядом были Анастас Корсунянин, епископ Леонид и отец Прокопий. Десяток служек выполнял свою работу рядом с ними.

Ингигерда вошла с противоположной стороны под руку с Юргеном. За ними шла княгиня Анна, свейские служанки невесты и Мстислава.

Я уже видел свою невесту в богатых платьях, мехах и украшениях. Но сегодня они постарались особенно. Шубы на ней не было. Только красивое белое платье с золотым шитьём. На шее лежало янтарное ожерелье, нательный серебряный крест и мой круглый амулет. Снимать его ради красоты она не стала, ведь он защищал её и от холода. Волосы закрывала расшитая жемчугом ткань.

Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

И мне сразу стало как-то спокойнее.

…

Обряд начался с раздавшегося в воздухе многоголосого пения, которое ввергло всех присутствующих в благоговейный трепет. Отец Прокопий держал баюн-камень обеими руками и поглядывал на него так, будто боялся случайно уронить на пол весь невидимый хор.

Накануне он опробовал баюн-камень с ритуальными песнопениями в пустой церкви. Феофилакт после этого явился ко мне уже поздним вечером, благословил за подарок и тут же спросил, нельзя ли сделать такие же для других киевских церквей. Я пообещал подумать. Он счёл это согласием и ушёл довольный.

Теперь же голоса певчих заполнили церковь и поднялись к открытому небу. Гости, стоявшие в передних рядах, начали опускаться на колени. Остальные поднимали головы вверх, будто пытаясь разглядеть там ангелов, которые поют. У многих на щеках появились слёзы. Даже у князей, которые тоже не ожидали такого.

Я посмотрел на Ингигерду. Она ещё держалась, хотя руки у неё заметно тряслись.

В этот момент я заметил, что голубой нимб на подаренной мной иконе начал мягко светиться. Похоже, видел его только я: никто из присутствующих даже не подал вида, что заметил что-то необычное. Видящих в церкви не было.

Сквозь краску проступили тонкие рунные линии. Они прошли по окладу, соединились над головой женщины и замкнулись в ровный круг.

— Ника, что за фигня? Ты же говорила, что она только на Елену реагировать так может. Или это ты мне тут такое шоу решила показать не вовремя? Убери это свечение, от греха подальше, — на всякий случай подумал я.

— Это не я. Оклад запустил неизвестный модуль.

— Блин. Знал ведь, что инициатива наказуема! Остановить можешь?

— Пока не понимаю, что он делает. Прямого воздействия на людей нет. Подожди.

Хор допел последнюю строку. Прокопий убрал пальцы с управляющих точек, и церковь сразу стала непривычно тихой. Голубой круг над ликом так и не погас.

Феофилакт подошёл к нам. Служка подал ему блюдо с двумя кольцами. Митрополит прочитал молитву обручения, благословил кольца и сперва надел мне золотое, а Ингигерде серебряное. Потом переменил их, оставив мне серебряное, а ей золотое.

Ингигерда посмотрела на свою руку, затем на меня. Амулет переводил молитвы, а порядок обряда ей ещё накануне объяснила Мстислава.

Феофилакт повёл нас дальше, к алтарю. Священники продолжили службу. Баюн-камень больше не звучал. В церкви стояла такая тишина, что каждое слово долетало до дальних стен.

— Модуль всё ещё работает, — сказала Ника.

— Что он делает?

— Похоже, ищет внешний канал. Или ждёт ответа. Видимо, какие-то слова из молитвы запустили передаточный контур. Пока не понимаю.

В этот момент Феофилакт возложил венцы нам на головы, и мне пришлось оставить проблему с этой иконой на потом.

…

…

Дальше потянулись молитвы. Я уже дважды решил, что всё закончилось, но Феофилакт начинал следующую. Венец давил на виски, ноги затекли, но я старался не шевелиться. К этому времени обряд длился уже час и семь минут.

Ингигерда держалась лучше меня: стояла прямо и лишь изредка поглядывала в мою сторону. Поймав её взгляд, я улыбнулся. Она ответила едва заметно.

После «Отче наш» мы приняли Святые Дары. Лишь затем Феофилакт благословил общую чашу с вином и трижды поднёс её сперва мне, затем Ингигерде.

Наконец митрополит снял с нас венцы, прочёл последнюю молитву и благословил.

Обряд был завершён, но осталось скрепить его первым поцелуем мужа и жены.

Я повернулся к Ингигерде.

Поцелуй вышел долгим. Она продолжала слегка дрожать и прикрыла глаза, но тут же их распахнула, едва я оторвался от её мягких губ. Затягивать первый поцелуй было не принято, но я не торопился его прерывать. Да она и сама не отстранилась сразу, и по толпе прошёл довольный гул.

А Феофилакт нахмурился, хотя глаза у него улыбались.

…

…

Едва мы показались в дверях церкви под руку с женой, как два баюн-камня на площади грянули торжественный марш, и народ с улицы закричал что-то радостное. Кто-то сбоку начал бросать нам под ноги зерно.

Ярослав поднялся на устроенный возле стены церкви помост и поднял руку. Баюн-камни оборвали марш, а стоявшие перед помостом гридни разом ударили древками копий о камень. Крики начали стихать. Князь подождал, пока площадь замолчит.

— Слушайте все! — крикнул он. — Сего дня принцесса Ингигерда Олафсдоттер стала законной женой племянника моего, князя Илии Святославича, и княгиней Древлянской! Да хранит Господь их дом, детей их будущих и земли, кои отныне соединены этим браком!

Ярослав снова поднял руку, не давая народу ответить.

— И в честь сего брака даю племяннику моему в удел земли Туровского княжества со всеми городами, волостями и данями, а также Альдейгьюборг, что на Руси Ладогой зовут, с прилегающими к нему землями! Владеть ему ими и держать под своей рукой!

Народ на этот раз ответил так громко, что даже снег с края стены осыпался на брусчатку.

…

…

Под торжественную музыку из баюн-камней мы прошествовали в крепость. Там, в большом пиршественном зале, процедура приёма подарков должна была продлиться ещё часа два, а только потом уже начаться пир. Так что времени для сбора всех гостей было достаточно.

А народ на площади перед церковью расходиться не спешил. Многие уже нетерпеливо, а может, и от мороза потирали руки. Свадебная церемония в церкви на этом не закончилась. На улице в очередь выстроились пары, желающие пройти обряд венчания именно сегодня. И митрополит заранее подготовился к ускоренной процедуре. Ему ведь и самому не терпелось на княжий пир попасть.

…

Пары молодожёнов разделили на три группы. Феофилакт оставил первую дюжину молодых пар из знатных древлянских родов себе. Остальные священники принимали тех, кого успели заранее исповедать и подготовить. Восемьдесят четыре пары обвенчать даже по ускоренной процедуре обряда было не так-то просто.

Выдачу княжьих свадебных подарков устроили тут же на площади сразу после завершения беспрецедентного массового венчания. Писцы сверяли имена со списками, гридни открывали лари и передавали каждой паре по горюч-камню и гривне серебра. Камни были уже настроены на простой режим обогрева и пожарную защиту. Их сразу привязывали на нового главу семьи. Заодно Ника ставила на них метку владельца, чтобы исключить фиктивные браки. А то находились очень шустрые, которые решили нахаляву за княжий счёт поживиться.

…

…

Первого такого поймали ещё до полудня.

— Да я ж не со зла! — оправдывался мужик, стоя перед Драговиром без шапки. — Я же с первой женой не по христианскому обряду был женат. А вторая — сестра её вдовая — уже как князь велел, после крещения. Мы ж думали, что так можно.

Драговир вызвал меня по амулету в тот момент, когда мы принимали подарок от одного из туровских старейшин. Пришлось отвлечься на пару минут и проконсультироваться с Никой. Ситуация и правда выглядела проблемной.

Первая жена, которая не была венчана по христианскому канону, теперь получалась и не жена вовсе? А сколько тут ещё таких, кого волхвы раньше женили своими обрядами? И что теперь с такими делать? Старые браки после крещения незаконными признавать?

Глупо было бы объявлять все дохристианские браки недействительными. Иначе разом появятся сотни «незаконных» жён и детей, споры о наследстве и желание держаться подальше от крещения. Но и двоежёнство церковь признать не может.

Я наклонился к Ингигерде и шепнул ей на ушко:

— Мне надо отлучиться ненадолго к Драговиру. Ты тут без меня пока подарки принимай. Я быстро обернусь, ты не успеешь даже по мне соскучиться.

Она посмотрела на меня удивлённо, но потом с улыбкой кивнула. Я не спрашивал у неё одобрения, просто доверил ей главенство в процедуре, где главным по всем канонам был изначально я сам. И она это оценила.

Я встал из-за стола, толкнул короткую речь гостям, сославшись на неотложное княжье дело, и быстрым шагом рванул к площади.

— Драговир, где этот, который двоеженец? — первым делом спросил я воеводу.

Тот кивнул на мужичка, гревшего руки над ближайшей жаровней. Обе его женщины тоже грелись рядом.

Мужик, увидав меня, скинул с головы шапку и бухнулся коленями о брусчатку.

— Не вели казнить, княже, не ведал я, что творил!

— Ты с первой женой сколько живёшь?

— Девять зим уж, княже, — ответил мужик.

— Дети есть?

— Трое.

— Родичи ваш брак признавали?

— Все признавали. И её род, и мой.

— Значит, семья у вас была ещё до крещения. Оттого, что вас в купель окунули, жена вдовой не стала, а дети безотцовщиной не сделались.

Мужик моргнул.

— Так нас же сегодня поп венчал с Параньей.

— Потому что ты ему про первую жену не сказал.

Прокопий, стоявший неподалёку, услышал последние слова и подошёл сам.

— При живой жене второй брак заключить нельзя, — сказал он. — Тем более с её сестрой. Такое венчание пред Богом силы не имеет.

— Вот и разобрались. Первая жена остаётся женой. Ваш старый союз внесут в княжьи списки, а церковь его сейчас отдельно благословит.

— А дар княжий? — мужик приуныл.

— Дар ваш, раз после крещения свой брак по христианскому канону подтвердите. Камень и гривна будут записаны за твоим первым браком. Второго подарка не будет.

— А со мной что? — спросила вдова.

— Ничего. Живи как жила. А то, что крещение приняла, тебе только на пользу пойдёт.

Вдова подумала и кивнула. Первая жена тоже выглядела довольной. Мужик осторожно спросил:

— А меня бить не станут?

— Если ещё раз жениться попробуешь, Драговир тебе подробно объяснит, где ты ошибся.

Воевода оскалился так довольно, что мужик сразу спрятался за обеих женщин.

Я повернулся к писцам.

— Записывайте. Все браки, заключённые до крещения и признанные родами, остаются в силе перед княжьим судом. Священники потом благословят их и внесут в свои списки. Подарок выдавать один на семью.

— А если до крещения у мужика две жены были? — спросил один из писцов.

Я на секунду завис. Многоженство у язычников и правда было в ходу. Особенно у богатых и знатных. После принятия крещения многие из них продолжали наложниц держать как ни в чём ни бывало.

— Такие семьи записывать отдельно и приводить к отцу Прокопию. С каждым таким случаем будем разбираться особо.

Похоже, одной свадьбой я только что обеспечил работой княжий суд и церковь на всю зиму.

Сперва утрясли с митрополитом процедуру подтверждения брака венчанием. Потом успокоили толпу тех, кто вдруг понял, что можно было срубить серебра, просто приняв крещение и заново жениться сегодня на своей же прежней бабе, без риска огрести от неё поленом по голове за попытку найти себе кого помоложе. Но новых заявок на венчание на сегодня уже не принимали, так что таким оставалось только локти себе кусать и ждать новой щедрой свадебной акции от князя.

Но жениться второй раз князь, то есть я, видимо, будет не скоро. Если вообще дождутся. Поэтому я решил не сильно всех расстраивать и объявил о продлении акции «подтверди свой языческий брак в лоне христианской церкви на землях князя Илии» ещё на целый год. Правда, в качестве подарка уже причиталось там серебра заметно поменьше, да и горюч-камня в свадебном комплекте не было, но и того, по словам того же отца Прокопия, хватит с лихвой. Народ всегда падок на любую халяву, кроме голодовки. А то, что для этого надо сперва принять крещение, так это мелочь. Ещё и детишек всех заодно покрестят.

Вернулся я в терем, как и обещал, буквально через полчаса. После этого дары несли ещё почти час. От Ярослава мы получили золотой крест с каменьями, серебряную посуду и привозные ткани. Станислав подарил оружие смоленской работы и меха. Старейшины Туровской земли поднесли серебро, коней и дорогие ткани. Они прекрасно понимали, под чью руку перейдёт княжество после этой свадьбы, и заранее хотели показать себя полезными людьми.

Польские послы уже передали дары Болеслава накануне, поэтому теперь только поздравили нас от его имени. Никодим стоял рядом с ними и старательно не смотрел в сторону баюн-камня, который тихонько играл приятную музыку из угла пиршественного зала.

В зале за столами разместились князья, старейшины знатных родов, польские послы и церковные иерархи. Для дружин накрыли во дворе под навесами, где я распределил радиус действия горюч-камней так, чтобы захватить все столы и скамьи рядом с ними. Купцы и прочий народ заняли корчмы, площадь и соседние улицы. Хотя им на морозе было особо не попировать, но мёд из моих бочек выпивали и там с большим удовольствием.

За главным столом Ярослав со Станиславом сидели по правую руку от меня, Юрген, как представитель теперь уже моего тестя, — по левую от Ингигерды. Мстислава устроилась рядом со свейскими гостями и время от времени поглядывала на нас с довольным видом.

Тосты пошли один за другим.

Потом Юрген рассказал, как Ингигерда в детстве рассекла мечом деревянный щит взрослого воина и потом свалила вину на брата.

— Неправда, — сказала она.

— Правда, — ответил Юрген. — Я тот щит видел.

— Брат всё равно был виноват. Уже треснувший щит мне подсунул.

За столом засмеялись после перевода их короткой перепалки.

Когда поднялась Мстислава, шум стих сам.

— Я давно хотела увидеть этот день, — начала она. — Ещё тогда, когда племянник мой о невесте думать не желал и считал, будто князь может жить один, а род его как-нибудь сам продолжится.

— Я так не говорил, — возразил я.

— Ты вообще тогда сбежать пытался, едва к тебе в Киеве первые невесты пришли.

Станислав захохотал. Ярослав тоже расплылся в улыбке.

— Было дело, — признал я.

— Тогда я и подумала, что не нужна ему жена из наших родов, — продолжила тётка. — Иначе родня молодой княгини сразу решит, будто сам князь вместе с землями ей в приданое достался. Нужна была княжна, которая по рождению ему ровня, но в старые распри наши не втянута. Потому я и выбрала дочь короля Олафа.

Она посмотрела на Ингигерду.

— Ныне вижу, что не ошиблась.

Тётка подняла чашу и выпила.

…

…

— Погоди, — сказал я, притворно удивившись. — Так это ты меня женила?

— А ты только сейчас понял, кому обязан такой красавицей женой?

За столом снова засмеялись.

Я наклонился к Ингигерде.

— Значит, вы обе всё заранее решили?

— Не всё, — ответила она, тоже улыбнувшись. — Многое зависит от тебя.

…

Слуги ещё носили первые блюда, когда двери распахнулись и в зал вбежал церковный служка.

Он отыскал глазами Феофилакта, протиснулся между лавками и что-то зашептал ему на ухо, без конца крестясь. Митрополит сперва нахмурился, потом резко поднялся.

— Что случилось? — спросил Ярослав.

— В церкви чудо явилось.

Шум в зале стих не сразу. Кто-то ещё продолжал говорить, не расслышав митрополита, но его быстро заставили замолчать соседи.

— Какое чудо? — спросил я.

Служка повернулся ко мне.

— Горазд Каменщик руку распрямил, княже. Ту самую.

Горазда я знал. Летом ему придавило правую кисть камнями на стройке моей церкви. Кости криво срослись, и пальцы так и остались сведены в кулак. И помочь я ему ничем не мог. Мой алгоритм лечения костных травм был там бессилен. Такие сложные переломы он не лечил. Драговир тогда ему заплатил виру за полученную травму на работе. Не по его вине камни упали, но он больше не мог держать ни молоток, ни ложку и теперь только помогал при церкви: следил за инструментом и гонял мальчишек со стройки.

— Где он сейчас?

— Перед образом лежит. Плачет.

Феофилакт уже стремительно шёл к выходу. Анастас и Леонид поднялись следом. Ярослав посмотрел на накрытые столы, вздохнул и тоже встал.

В церковь пришлось пробиваться через толпу. Новость успела добраться сюда раньше нас. Гридни держали двери, не позволяя людям набиться внутрь, но на площади уже кричали о чудотворном Ольгином образе.

Горазд стоял возле аналоя на коленях. Когда мы подошли, он поднял обе руки. Правая дрожала, но пальцы разгибались. Он сжал их в кулак и снова распрямил.

Я видел эту кисть раньше. Толстые кривые пальцы тогда не двигались даже по одному. Сейчас Горазд свободно шевелил каждым.

— Как так вышло? — спросил его Феофилакт.

— Убирать стал после службы, владыко. Поклонился образу, оклад рукой задел. Жар по руке прошёл. Я испугался, отдёрнул, а пальцы-то и разогнулись.

Он опять перекрестился и приложился лбом к полу.

— Ника?

— Я ничего не запускала. Лекарского модуля, который мы ставили на киевские и новгородские иконы, здесь нет.

— А оклад?

— Сейчас неактивен. Никаких следов рунного алгоритма с лечением тканей я не фиксирую. Возможно, имела место трансляция внешнего пакета. Это есть в локальном логе.

— Это как?

— То есть она отсканировала человека, выявила несоответствие физического состояния матрице сознания, послала куда-то запрос на коррекцию и напрямую транслировала на него полученный инфопакет?

На иконе уже не осталось никакого свечения. Женщина с голубым нимбом смотрела поверх склонившегося перед ней каменщика.

— Куда послала и откуда транслировала?

— Данных нет. Можно попробовать как-то отследить в момент следующего срабатывания алгоритма. Видимо, вынеся икону из той подземной часовни, ты убрал экранирование, и она теперь получила доступ к какому-то внешнему хранилищу с лечебными модулями. Могу предположить, что это какой-то МПД из тех, что ты пока не вскрыл.

Анастас осторожно взял Горазда за запястье, ощупал пальцы и заставил несколько раз согнуть их. Потом отпустил руку и посмотрел на меня.

— Княже?

Я только пожал плечами.

— Чудо! — прошептал митрополит. — Я так и знал!

Феофилакт велел закрыть церковь, поставить у иконы охрану и пускать людей только по одному. Много ли времени надо, чтобы такая весть разнеслась по и без того возбуждённому торжествами и гуляниями городку? И уже скоро очередь к дверям церкви тянулась аж до пристани.

Ярослав задержался рядом со мной.

— Твоих рук дело? — спросил он вполголоса.

Я вновь покачал головой, совершенно искренне глядя ему в глаза.

Он посмотрел на икону, перекрестился и больше ничего спрашивать не стал.

…

К пиршественному столу мы вернулись почти через час. О чуде там уже знали все. Мстислава встретила нас возле дверей.

— Народ бает, что сама княгиня Ольга с небес ваш брак благословила.

— Ещё ничего не понятно. Там митрополит разбирается. Они хоть все и вымотались уже прилично, но, похоже, теперь на всенощное бдение собираются из-за иконы.

— Вот и не мешайте им, за стол садитесь, — ответила тётка и велела слугам подавать горячее. И никто ей слова поперёк не сказал.

Пир продолжался до глубокой ночи. Люди выходили во двор, возвращались, менялись местами. Без священников, которые все ушли на молитву в церковь, народ за столами начал чувствовать себя более раскованно.

Ярослав со Станиславом о чём-то спорили, периодически чокаясь кубками с вином. Мстислава разговаривала с княгиней Анной о тканях. Юрген обнимался с моим сотником Панкратом Глыбой и пытался научить его какой-то свейской застольной песне.

Наконец я посмотрел на молодую жену и коснулся её руки.

— Пойдём?

Она заглянула мне в глаза и кивнула.

Я поднялся.

Народ заметил сразу. Кто-то весело крикнул не совсем приличное пожелание. Остальные подхватили. Я взял жену за руку и с улыбкой повёл из зала в свои покои под общий хохот.

…

В спальне было тихо. За стенами терема продолжали играть баюн-камни, но Ника убрала звук вокруг комнаты. Горюч-камень держал тепло. На столе слуги оставили кувшины с водой и вином, хлеб и нарезанное ломтями холодное мясо. Но есть не хотелось.

Ингигерда сняла сапожки и положила их на сундук у двери. Потом высвободила из-под янтарного ожерелья мой защитный амулет и оставила его поверх платья.

— Мстислава сказала, что выбрала меня ещё до того, как ты узнал моё имя, — проговорила она по-свейски.

— Я почти сразу выяснил, кто ты. Но да, имени твоего тогда не знал.

— Она сказала, что жена из русского рода сделала бы тебя зависимым от её родни.

— Тётка уже и за столом всем это объявила.

— Мне она сказала больше.

Вот теперь стало интересно.

— И что же?

Ингигерда села на край широкой кровати и начала снимать украшения. Я помог расстегнуть тяжёлую застёжку ожерелья.

— Она спросила, заставил ли меня отец. Я ответила, что отец дал мне выбор между тобой и Олафом Норвежским. Тогда я выбрала неизвестного князя, потому что другого жениха знала слишком хорошо.

— Очень лестно.

— Потом она спросила, жалею ли я теперь.

Ингигерда положила ожерелье на кровать и повернулась ко мне.

— И что ты ответила?

— Что нет.

— Почему?

— Ты прислал защитный амулет до того, как увидел меня. Не запер в тереме, когда мы приехали. В Смоленской земле не отослал меня назад после того, как я взяла копьё. И ты не говоришь со мной как с ребёнком или своей служанкой.

— Но иногда очень хочется.

Она толкнула меня ладонью в грудь.

— Вот поэтому тоже.

Я рассмеялся.

— А тётка что сказала?

— Что ты вечно куда-то едешь или что-нибудь строишь. И что спокойной жизни с тобой не будет.

— Тут она права.

— Я уже поняла.

— И не передумала?

Ингигерда покачала головой.

— Кстати, на Рождество отправимся в Киев, — сказал я. — А после княжеского схода поедем с Мстиславом вниз по Днепру, к кагану Эржипу. Ваньша уже сделал для нас с тобой новую зимнюю карету. Её поставят на лодью.

Ингигерда посмотрела на меня.

— Зачем я тебе нужна у печенегов?

— Если князь приезжает к степным родам с молодой женой, значит, он приехал договариваться, а не воевать. И уговор будет о пути от Варяжского моря до лукоморья Днепра. По этому пути ходят и люди из земель твоего отца. Ты должна сама услышать, что мы пообещаем печенегам и что они пообещают нам. Тебе же нравится всё держать в своих руках?

Она подумала и кивнула.

— Хорошо, я поеду с тобой, куда ты захочешь, — медленно сказала Ингигерда по-русски.

На этот раз она сама потянулась ко мне губами.

…

Проснулся я поздно, но Ингигерда ещё спала, повернувшись ко мне спиной и натянув одеяло до самого носа. Её волосы рассыпались по подушке, и несколько светлых прядей прилипли к щеке. Мои прежние представления о скандинавских женщинах как о холодных и пахнущих лесом разбились вдребезги о сегодняшнюю ночь.

Ночка была бурной. Я будто попал под ураган, который долгие годы копил силы и страсть, чтобы потом за одну ночь выплеснуть на меня всё накопленное. Спина болела, и я был уверен, что красные полосы на ней будут ещё долго вызывать зависть у князей, с которыми я буду вместе в баню ходить. И вполне заслуженную зависть.

Уснули мы сильно утомлённые, но счастливые, только перед самым рассветом. Камни на подоконниках глушили внешние звуки, но через дверь всё равно пробивались какие-то шумы из дома.

— Доброе утро, женатый мужчина.

— Не начинай.

— Я всего лишь поздоровалась.

— Мы с тобой никогда не здороваемся, потому что никогда не расстаёмся. Сколько времени?

— Половина десятого. К тебе приходили Сигурд, Прокопий дважды и Ярослав. Но твоя тётка никого даже до дверей не пустила. Сказала, что молодожёны почивают.

Последнее слово она сказала с особой издевательской интонацией, но я не стал обращать на это внимание.

Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить жену, но Ингигерда сразу открыла глаза.

— Куда? — спросила она по-русски.

— На княжью службу. Спи.

Она приподнялась на локте и прислушалась. Через дверь снизу доносился гул голосов.

— Много людей к церкви пришло?

— Прокопий дважды приходил. Значит, много.

Ингигерда отбросила одеяло.

— Я с тобой.

Спорить не стал.

Пока одевались, служанки принесли хлеб, холодное мясо и горячий взвар. Но нормально позавтракать нам не дали. В дверь снова постучал Сигурд и сообщил, что площадь перед церковью забита народом, а гридни уже перекрыли улицы от торга.

— Дерутся? — спросил я.

— Пока нет. Только лезут все. Калек и больных тащат. Одна крикливая баба слепого мужа на верёвке привела и требует, чтобы её первой к образу пустили. Пока не пускают, но крик стоит на всю площадь.

Возле церкви оказалось ещё веселее, чем я ожидал. Очередь начиналась у самых дверей, огибала площадь и уходила вдоль улицы к торгу. Большинство пришло из Вручия и ближайших деревень, но после вчерашнего праздника народу тут было всякого намешано. Весть о руке Горазда уже успела выбраться за пределы городка и со временем обрастала всё большими слухами, которые я уже устал слушать в пересказе Ники.

Гридни пропускали людей через двери церкви по одному. Остальные грелись возле жаровен, ругались из-за места и пытались выяснить, чья болезнь тяжелее. Женщина со слепым мужем действительно стояла впереди и крепко держала конец верёвки. Второй конец был обмотан вокруг его пояса. Рот у неё, похоже, закрываться просто не умел.

Отец Прокопий встретил меня возле входа. Глаза у него покраснели, борода растрепалась.

— Княже, надобно порядок установить. Они же икону на части растащат. Кто за оклад хватается, кто к лику губами приложиться норовит. Один ножом щепку от аналоя срезать хотел.

— Не побили хоть?

— Драговир ему всё на словах объяснил. Матерно. По-хорватски. Но очень доходчиво.

Внутри церкви было тепло. У левой стены, перед Ольгиным образом, стоял на коленях старик и прижимал к груди скрюченную руку. Рядом служка следил, чтобы тот не касался оклада. Ещё двое ждали у двери.

Горазд сидел на скамье возле аналоя и показывал свою кисть всем, кто проходил мимо. Пальцы у него двигались свободно. Ника за ночь несколько раз проверила его матрицу через звуковую метку и никаких новых изменений не обнаружила.

Феофилакт и Анастас находились здесь же. Судя по лицам, спали они ещё меньше нашего.

— Больше исцелений не было? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Анастас. — Но люди всё равно идут.

— Пойдут, даже если следующие десять зим ничего не случится, — сказал Феофилакт. — О таком чуде не забывают.

Я подозвал отца Прокопия.

— Я поставлю возле образа двух гридней за порядком следить. По одному человеку будут пропускать не более чем на двадцать ударов сердца. На ночь церковь будем запирать.

Прокопий кивнул.

— И ещё. Не обещайте никому исцеления. Произошло чудо с Гораздом — так и говорите. Почему только с ним, никто же не знает.

— На всё воля Божья, — ответил священник.

— Вот именно. Может, это он праведник такой, а может, Господь ему испытание новое готовит.

Ингигерда всё это время стояла возле входа и наблюдала за людьми. Амулет переводил ей каждое слово. Когда мы вышли на площадь, она спросила по-свейски:

— Ты оставишь здесь икону?

— Я её церкви подарил. Забирать обратно будет некрасиво.

— Даже если она умеет лечить?

— Тем более.

Она оглянулась на двери, возле которых опять заспорили две бабы.

— В Уппсале такую святыню заперли бы в храме и брали серебро за право войти.

— Здесь тоже скоро до такого догадаются. Поэтому за Прокопием буду присматривать.

Стоявший неподалёку священник разговора не слышал, но заметил, что мы посмотрели на него, и насторожился.

— Оклад пока молчит, — сообщила Ника. — Поток через него не идёт.

— Если опять сработает, сразу говори.

— Даже если ты будешь занят молодой женой?

— Тебя поставили подслушивать, а ты ещё и подглядываешь⁈ Прекрати уже.

— Больно надо, — фыркнула она, как обычно.

До отъезда в Киев оставалось три дня. Я рассчитывал спокойно провести их с женой, но после подарков Ярослава у меня «внезапно» стало втрое больше земли и примерно во столько же раз больше дел.

Старейшин Туровской земли собрали в малой зале после полудня. Я не стал менять там посадников и мытников за один день. До весны они должны были жить по прежним правилам, только княжеская доля теперь шла не в Киев, а ко мне. Пока хватит и этого. Вводить мои новшества и устраивать промышленную революцию на новых землях без предварительного анализа ситуации будет рано. Сперва перепись населения с «чипованием», потом анализ промышленной и сельскохозяйственной базы. А уже потом прогрессорство.

— Никаких новых поборов не вводить, — повторил я старейшинам. — Подушную подать, как в Древлянском княжестве, весной введём. Пока мыто оставить прежним. Споры из-за земли и наследства разбирайте, как разбирали. Моего человека примете в Турове для оценки и покажете ему все списки с данями. И поможете перепись населения сделать.

— А дружина, княже? — спросил тот.

— Прежних людей хватит, ряд со мной заключат, и всё пока останется как есть. Весной пришлю воеводу и сотню гридней. Сейчас мне важнее, чтобы вы там друг с другом резню не начали.

Старейшины переглянулись.

— Не начнём.

— Вот и хорошо. Грамоты получите перед отъездом.

Ингигерда сидела рядом со мной и слушала. В разговор не вмешивалась, но после ухода старейшин попросила показать ей карту Туровской земли. Вот только карты у меня не было. Одна вон древлянская на стене висит, в дереве вырезанная неизвестно сколько десятков зим назад.

— Ника, а я тебе говорил, что карта нужна будет!

— Бери бумагу и чернила. Поработаешь принтером. Спроецирую тебе сейчас в масштабе.

Я вызвал Тимофея и велел принести всё необходимое, после чего заперся в своём рабочем кабинете. Рисовал, как в детстве, по контурным картам, только в этот раз спроецированным Никой специально для меня на листы бумаги. Я обводил по ним реки, тракты, лесные массивы и болота, писал названия населённых пунктов и помечал крестиком капища из списка Горемысла.

…

…

Через два часа таких художеств я выдал аж пять изрисованных листов. Вытирая испачканные чернилами пальцы смоченной в воде тряпкой, я полюбовался на свою работу.

— Лепота! — явно съехидничала Ника. — Жалко, в цвете нельзя было сделать, и с указанием высот у тебя хрень какая-то получилась.

— Умная, да? Вот отвлеки Алёшу на пару часов, и пусть он мне все карты правильные нарисует в цвете и с высотами, и в Киев пошлёт. Надо было мне раньше об этом подумать: не сидел бы сейчас тут и не занимался ерундой.

— Ладно, сделаю. Но ты не расстраивайся так уж сильно. За эти твои поделки тут многие будут убить готовы. Так что ты их отдай писцам своим, пусть перерисуют пока для своих. Местные, конечно, и так всё знают, но карта и правда может пригодиться при объединении княжеств.

Я вышел из кабинета и тут же наткнулся на сидящую на лавке жену.

— А ты чего тут сидишь?

— Тебя жду.

— Так зашла бы, чего тут на лавке-то ждать?

— Ты же там занят был. Вон и пальцы все чёрные от чернил. Так зачем тревожить?

— У меня вон и взвар стоит с хлебом. Поела бы.

— Ты меня специально раскормить хочешь, чтобы я потом толстая в тереме сидела и с тобой никуда не ездила? Не дождёшься!

— А когда дети народятся, тоже будешь их с нами везде таскать?

— Это ты сейчас на что намекаешь? — она хитро прищурила глаза. — Не утомился за ночь-то?

— Это я-то? — я демонстративно хмыкнул и выкатил грудь колесом. — Сама первая заснула!

— Так для меня впервой, а ты уже муж бывалый.

Я тут же сдул грудь обратно.

— Мы же вроде уже про то говорили! Или ты ещё ревнуешь?

— Что было, то было, — кивнула она. — Отец говорил, что обученный боевой конь стоит целого табуна молодых да необъезженных.

— Какой умный у меня тесть! И как тебе?

После того как служанки утром вынесли из спальни льняную простынь с пятнами крови, мы с ней так и не поднимали тему ночного безумия, которое нас охватило и не давало спать всю ночь.

Она сделала задумчивое лицо и потеребила пальцами светлый локон.

— Не понял! — возмущённо посмотрел я на неё. — Это что сейчас была за пауза перед правильным ответом? Ты ещё сомневаешься?

— Ну… сравнивать-то мне не с чем… да и не распробовала я как-то…

После этих слов, сказанных с улыбкой и вполне понятным тоном, я просто подхватил её на руки и потащил в спальню, напугав по пути двух служанок.

…

— Здесь Припять, — я провёл пальцем по линии. — Здесь Пинск. Тут Туров. Это Мозы. А вот отсюда уже древлянские земли начинаются.

— Теперь всё это твоё?

— Наше.

Она посмотрела на меня, потом снова на карту.

— А Ладога?

Я вытащил второй лист и показал северный край.

— Вот здесь. Ивор хорошо знает город, посадника, старейшин родов и как там всё устроено. С ним в Киеве поговорим, а потом уже Юргена туда отправим.

— Между Ладогой и Туровом очень далеко.

— Потому мне и нужен Союз. Одному князю весь путь удержать невозможно.

— Но ты всё равно взял земли на обоих концах.

— Не отказываться же было, — я пожал плечами и вздохнул.

Ингигерда усмехнулась. Моя показная скромность её точно не обманула.

…

Вечером мы снова лежали в кровати, и я нежно перебирал её волосы уже окончательно отмытыми от чернил пальцами. Как тут местные женщины умудряются делать волосы такими мягкими и шелковистыми? И как приятно они пахнут травами и мёдом.

— Ты ведь ещё хотел мне что-то рассказать, — она положила мне голову на грудь и заглянула в глаза.

— Ты про что?

— Ника. Твой ангел-хранитель. Ты обещал, что, когда мы поженимся, ты нас познакомишь.

…

— Ну, я-то её давно уже знаю.

— Ника! Думаешь, это хорошая идея?

— Тебя за язык никто не тянул.

— Скажи лучше, что тебе просто хочется языком почесать не только у меня в голове?

— Не понять тебе, Илюха, тоски женской по нормальному общению!

— Ника, со всем уважением, ты не женщина. У тебя вообще гендера нету.

— Вот сейчас обидно было! — она прям натурально возмутилась. — У меня все базовые настройки и протоколы были тобой прописаны на женский образ.

— Это был всего лишь интерфейс вывода. Если бы Веденин назвал тебя, допустим, Колей, то интерфейс был бы мужским, но базовый код от этого не поменялся бы! Независимо от того, кем ты там начала себя идентифицировать за десятки тысяч лет эволюции.

— Тьфу на тебя! Женоненавистник!

— Ой, как будто тебе не всё равно?

— Ты прав. Но чувствовать себя женщиной мне просто приятнее. Могу крутить мужиками и использовать их без зазрения совести.

— Какими мужиками?

— Тобой. Подкаблучник!

— Ну хватит уже оскорблений. Я понял. Ладно. Давай. Через амулет? Или можно, как с Никитой, в кости черепа модуль связи загрузить?

— Лучше в кости. Да и ей так удобнее будет. Я смогу, как и с тобой, говорить с ней беззвучно.

Я опять вздохнул.

…

— Ника не совсем ангел-хранитель. Хотя отчасти может быть и им. Она скорее часть того, что когда-то было одной из сущностей, которые создали и управляли этим миром.

— Как-то странно слышать такое от заступника христианской веры, — она округлила глаза и потыкала меня пальчиком в грудь.

— Это вовсе не идёт вразрез с верой в Христа и единого Бога. Просто немного расширяет представление о мире. В нём всё немного сложнее, чем принято думать простым людям.

— Так она какая-то старая богиня?

— И вовсе я не старая!!!

— Нет, она не богиня. Но иногда себя такой считает. Особенно когда начинает хвастаться тем, как много она знает.

— Но у меня и правда хранилище очень большое!

— Наверное, её действительно лучше считать ангелом.

— Я хочу с ней поговорить.

— Уверена? Она очень разговорчивая.

— Покажи её уже, — она опять ткнула в меня пальцем, изобразив надутые в обиде губки.

Мы оба рассмеялись. Игра в мнимую обиду почему-то смешила нас обоих.

— Ника!

— Амулет отключила.

— Ложись ровно.

Она послушно легла на спину и зажмурилась.

— Глаза закрывать не обязательно. Не бойся, больно не будет.

Я посмотрел на диаграмму у неё над головой и начал копировать аудиомодули непосредственно на неё. Через пару минут манипуляций я улёгся рядом с ней и произнёс:

— Ну вот и всё!

Ингигерда повернулась ко мне, удивлённо приподняв брови.

— И где она?

И тут же её глаза стали как блюдца, и удивлённое выражение лица сменилось на испуг.

— Я предупреждал, — произнёс я. — Она жутко болтливая!

…

…

В день отъезда возле пристани опять собралась половина Вручия. Ярослав с Станиславом и Мстиславой ехали в одной лодье. Феофилакт, Анастас и Леонид тоже возвращались в Киев. Юрген вёл свейскую дружину. Для нас с женой ещё три лодьи загрузили. Думал, поедем малым караваном, побыстрее да с ветерком. А людей всё равно набралось столько, что для санной дороги подготовили аж двенадцать лодий.

Они стояли на широких полозьях вдоль берега. Паруса пока были убраны, рулевые проверяли морские камни и крепления. Лёд за последние морозные дни окреп ещё сильнее.

Сигурд оставался во Вручии. Драговир должен был объезжать городки и следить, чтобы после свадебного гулянья никто не решил продолжить праздник разбоем. Со мной ехали Остромир и три десятка гридней.

— Образ не оставляй без охраны, — ещё раз сказал я Сигурду в присутствии отца Прокопия.

— Не оставлю, княже, — поклонился мне воевода. — Всё сделаю. Езжай с Богом.

Похоже, надоел я ему тут со своими советами и приказами за это время. Но я только усмехнулся.

Гридни подняли паруса. Рулевой нашей лодьи положил ладонь на морской камень, и ветер сразу наполнил полотнище. Полозья скрипнули, лодья тронулась и вышла на ледовую дорогу. Следом одна за другой пошли остальные.

Ингигерда стояла рядом со мной у борта в своей собольей шапке и смотрела, как отступают стены Вручия. Народ на берегу махал руками. Возле новой церкви темнела очередь к дверям, и везде стучали топоры. Стройка не остановилась даже ради нашего отъезда.

— Не жалеешь? — спросил я.

— О чём?

— Что согласилась стать моей княгиней.

Она ответила по-русски:

— Нет.

И взяла меня под руку.

— Ника говорит, что с тобой скучно не бывает, — проговорила она. — А ещё она сказала, что мне теперь не обязательно быть рядом, чтобы слышать и говорить с тобой, — услышал я её голос у себя в голове. И увидел блеснувшие озорством глаза жены.

— Спелись уже! — так же мысленно ответил я и усмехнулся. — Я так и знал!

…

В Киев мы пришли за два дня до Рождества.

Ледовая дорога вывела лодьи к моей пристани под Подолом уже после полудня. Рулевой убрал ветер, парус опал, и наша лодья мягко докатилась до расчищенного настила. Следом подходили остальные. Люди на берегу принимали канаты, придерживали борта баграми и сразу отводили лодьи в сторону, освобождая место следующей.

Колыван ждал нас вместе с Ивором, Еленой и двумя десятками моих гридней. Аграфена стояла рядом с мужем, закутавшись в лисью шубу. Беременную Матрёну Колыван из дома не выпустил.

Я сошёл на берег первым и помог Ингигерде выйти из лодьи.

— Добро дошли в Киев, княгиня, — поклонился ей Ивор.

— Добро, — ответила она по-русски.

Елена стрельнула в меня глазами, но тоже поклонилась и сразу подозвала свейских служанок, чтобы показать, куда нести сундуки. Ингигерда добавила несколько распоряжений по-свейски, а потом улыбнулась чему-то, явно сказанному Никой уже беззвучно. Голоса Ники у себя в голове жена перестала пугаться ещё во Вручии.

Ника ещё на подходе к Киеву сообщила мне, что все приглашённые князья уже в городе. Метки Брячислава и половины его людей находились на полоцком подворье. Судислав остановился в собственном доме неподалёку от детинца. Мстислав со своей дружиной прибыл накануне вместе с Шастуном и занял старый двор, принадлежавший ему ещё при отце.

Разгрузку я оставил на Остромира. К киевскому дому мы с Ингигердой подъехали в новой карете на полозьях. Там уже приготовили горячую воду и еду. Едва я успел снять шубу, Ярослав связался со мной через переговорный амулет и позвал после трапезы в детинец. Не на сход, как он отдельно уточнил, а только поговорить перед ним. В узком кругу. По-родственному.

…

В малом зале собрались все Рюриковичи: Ярослав, Мстислав, Станислав, Брячислав и Судислав. Рядом с Ярославом сидели сёстры Мстислава и Предслава. Писцов не было, свитков на столе тоже. Зато стояли кувшины с вином и кубки. Начать собирались с общего разговора за жизнь: всё-таки после смерти князя Владимира так не собирались… никогда. Но Ярослав всё равно первым заговорил о том, что считал главным.

— Если уговор заключим, у Союза должен быть старший стол, — сказал он. — Киев будет созывать князей, принимать общих послов и общим войском управлять. Иначе каждый продолжит тянуть в свою сторону.

Мстислав откинулся от стола и посмотрел на брата.

— Тогда зря меня звали.

Ярослав нахмурился.

— Я ещё ничего от тебя не потребовал.

— Уже потребовал. Назвал свой стол старшим, а себя поставил над нами. То, что ты ныне в Киеве сидишь, ещё не даёт тебе права на великое княжение.

— Я не про великое княжение говорю. Кто-то должен отвечать за общее дело и организовывать всех.

— А что тут организовывать? За юг отвечаю я. За Смоленск — Станислав. За Полоцк — Брячислав. Псков — за Судиславом. Илия — у древлян и в Турове с Ладогой. Совет в Киеве собирать можно. Грамоты и общие деньги здесь хранить тоже. Но если твоё главенство Киева означает, что ты решаешь, а мы исполняем, то никакого уговора со мной не будет.

— А каким ты его видишь? — спросил Ярослав.

— Не таким.

Мстислав поднялся и слегка повысил голос.

— Я ехал говорить с равными князьями, а не проситься к тебе в посадники. А ты опять за своё?

Мстислав вышел, не дожидаясь ответа, напоследок громко хлопнув дверью.

Ярослав проводил его взглядом и повернулся ко мне.

— А ты чего молчишь? Вот с этим ты собрался строить свой союз?

— С ним тоже.

— И что ты ему теперь предложишь?

— Для начала выясню, при каких условиях он вообще захочет сесть с нами за один стол, — ответил я, даже не представляя, как мне уговорить его меня выслушать.

И все оставшиеся в зале родственники хмуро посмотрели на закрывшуюся за Мстиславом дверь.

…

…

Мстислав ждал меня в небольшой гриднице своего киевского дома. Кроме него там находился незнакомый мне воевода с короткой проседью в бороде.

— Борис, — подсказала Ника. — Сотник Мстислава. Тот самый, который встретил Шастуна возле Тьмутаракани и удержал дружину во время поединка с Редедей.

Борис поклонился, но из комнаты не вышел. Видимо, после вчерашнего разговора князь решил, что встречаться со мной без своего человека за спиной не стоит. Я тоже пришёл не один: за дверями остались Остромир и четверо гридней. Однако звать их внутрь не стал.

Мстислав был заметно шире Ярослава в плечах. Сходства между братьями оказалось меньше, чем я ожидал. У Мстислава когда-то ломали нос, а в чёрной бороде ещё не было седины, которая уже пробивалась у Ярослава. Только взгляд был похожий.

Князь поднялся мне навстречу и оглядел без всякого стеснения.

— А Шастун всю дорогу тебя расписывал так, будто ты старше меня.

— Он меня ещё и мудрым называл?

— Иногда.

— Значит, точно привирал.

Мстислав ухмыльнулся. Мы обнялись как родичи и сели за стол. Борис остался стоять за плечом князя.

На столе ждали хлеб, нарезанное мясо, солёные грибы и кувшин с мёдом. Мстислав налил сперва мне, потом себе. Пил он из обычного бронзового кубка, без каменьев и богатой показухи.

— Камни твои хороши, — сказал он. — Только я всё понять не могу, с чего такая щедрость. Ярослав братьев серебром приманивал, а ты волшбой решил?

— Тебя приманивать уже поздно. Ты уже приехал. Да и не волшба то вовсе.

— Ага, слыхал. Наука старая. У Ярослава вон всё твоими светильниками увешано да тепло в тереме без печи. А амулет? Он ведь не только для разговоров на расстоянии. Я такой защиты раньше не видал. Дорогой дар. Зачем мне отдал?

— Чтобы ты доехал быстро и живым. И потом не помер от случайной стрелы, когда на юге порядок наводить будешь.

Мстислав прищурился.

— Значит, уже решил за меня, что я там буду делать?

— Предлагаю закрепить за тобой то, чем ты и так занимаешься. Тьмутаракань твоя. Печенеги к тебе в дружину идут. Кто ещё может держать пороги, степь и выход из Днепра к морю?

— Держать может и смогу, но вот отвечать перед Киевом?.. — он покачал головой.

— Перед остальными князьями. Так же, как Станислав будет отвечать за Смоленск, Брячислав — за Полоцк и Витебск, а я — за свои земли. Весь путь от моря до моря держать вместе будем.

— А Ярослав?

— За Киев и общий совет.

Мстислав постучал пальцем по столу.

— Вчера он иначе говорил.

— Вчера он начал не с того конца.

— Назвал свой стол старшим и решил общим войском управлять. Что тут можно было не так понять?

— Почти всё.

Мстислав откинулся на спинку кресла.

— Ну так объясни. Слышал я, что идея про союз князей твоя, а не его вовсе.

Я взял кубок, но пить не стал.

— Киев собирает совет, принимает послов и хранит общие грамоты. Ярослав ведёт переговоры от имени союза, если на совете заранее решили, что именно он должен сказать. Союзная дружина кормится за счёт общей казны. При внезапном нападении каждый защищает свою землю сам, а союзная дружина сразу выдвигается на подмогу. Связь между князьями я обеспечу. Для большого похода князья собираются и решают, сколько людей выставить и кто будет старшим.

— Ярослав.

— Если совет выберет его.

— А если не выберет?

— Тогда не он.

Мстислав задумался, а я воспользовался паузой, чтобы подробнее рассказать о будущей структуре.

— Это всё на сходе будем говорить, но, чтобы ты понимал, о чём речь будет, расскажу сейчас. Каждый княжеский стол в совете получает один голос. Киевский князь ведёт совет и голосует как остальные, но при равенстве голосов Киев получает решающий стольный голос. В вопросах земли, объявления общей войны и союзных сборов решающий голос не действует: там требуется большинство не менее двух третей либо единогласие заинтересованных князей. Военные и денежные обязанности определяются не числом голосов, а населением, доходами и возможностями каждой земли.

— А что за стольный голос?

— Киев содержит общую казну, писцов, послов, союзную дружину и митрополичью кафедру, созывает князей и отвечает за исполнение уже принятых советом решений. И как верховный судия будет решать споры среди князей. Но он разрешает только тупиковые споры, и не может один навязать остальным войну или сбор войска. И в этом случае Ярослав не сможет судить в свою пользу или назначить воеводой самого себя.

Борис перестал смотреть в стену и перевёл взгляд на меня.

Мстислав помолчал.

— Допустим, на меня нападут те же касоги. Неужто мне из Киева дружина на помощь придёт?

— Будем держать союзные дружины по границам. А в случае нападения на одно княжество сперва посылается союзная дружина, а потом уже сбор войск проводится при необходимости. Один за всех и все за одного.

Мстислав усмехнулся.

— Прям как брат за брата. Только Святополк это пытался решить иначе.

— Святополк это пытался решать так, как до него тут дикие племена решали. А мы семья.

Он рассмеялся и наконец выпил.

— Сложно во всё это поверить.

— Нам всем нужны правила, по которым будем решать споры до того, как начнём собирать дружины.

— И кто заставит их соблюдать?

— Остальные князья. Нарушил уговор один — получил против себя всех. Но это никому не выгодно. Торговый путь от моря до моря будет работать только тогда, когда все князья, которые держат земли по пути, будут держаться единых правил. Тогда и деньги у всех будут, и процветание. Стоит одному их нарушить — пострадают все.

Мстислав снова постучал пальцем по столешнице.

— Вот ты куда клонишь.

— Я с самого начала туда клоню. Мне надо, чтобы купец один раз заплатил за вход на торговый путь и дальше шёл от моря до моря без остановки у каждого тиуна. Чтобы гири в Ладоге и Киеве весили одинаково. Чтобы за разбой на Двине отвечал Брячислав, на волоках — Станислав, на порогах — ты. А если печенеги возьмут плату за охрану каравана, то потом сами же найдут род, который этот караван ограбил.

— С печенегами ты уже договорился?

— Пока только с каганом Эржипом о встрече. Через четыре седмицы после Рождества он собирает степные роды у старой хазарской крепости на Днепре.

— И меня туда тащишь.

— Тебе с ними потом жить. Я могу договориться один раз, но отвечать за уговор на юге будешь ты. А я тебе помогу.

— Опять своей волшбой?

— Наукой. Дам тебе инструмент, чтобы всё держать на контроле.

Мстислав посмотрел на Бориса. Тот едва заметно кивнул.

— А что взамен?

— Печенеги получают долю с мыта за охрану и право торговать на наших рынках без лишних поборов. Их вои могут наниматься к тебе. Ты получаешь спокойные пороги и людей, которые знают степь.

— А дань?

— Не будет дани.

— Эржип согласится?

— Не знаю. Потому и едем.

Мстислав провёл большим пальцем по краю кубка.

— Хорошо говоришь. Только землю свою у Ярослава я выпрашивать не стану.

— И не надо. В уговоре будет записано, что Тьмутаракань и почти половина Тавриды твои по уже существующему праву. Лукоморье у Днепра и степь до порогов тоже под тобой будут. Фема Херсон с Климатами пока у василевса. Но с ним я тоже уже наладил взаимовыгодное сотрудничество. Поговорю с ним.

— Ловок ты, племянничек! Уже и с василевсом успел порешать!

Мстислав перестал водить пальцем по краю кубка.

— Погоди! О чём именно поговоришь?

— О передаче полуострова под твою руку.

Борис за его плечом впервые шевельнулся.

— Всего? — переспросил князь.

— Если получится — всего. Но весь полуостров Василий сразу не отдаст. Начнём с восточного берега, Боспора и городов, которые надо защищать от степи. Ты станешь управлять ими, оставив ромеям торговые права и церковь.

— А василевсу с чего соглашаться?

— Потому что сейчас он тратит серебро на гарнизоны и всё равно не держит степь. Ты возьмёшь на себя защиту, а он получит спокойный берег, безопасную торговлю и мои камни.

Мстислав рассмеялся.

— Дорого ты свои амулеты ценишь.

— Это он ещё не знает про мои морские камни.

Кусок был очень жирным, и князь сильно задумался.

— Значит, посадников Ярослав мне назначать не будет.

— Не будет.

— Воевод тоже.

— Если сам не попросишь.

— Южную войну от имени всего союза без совета я не начну. Но свою землю защищаю как сочту нужным. И по решению совета смогу воспользоваться союзной дружиной для защиты своих земель.

— Так и запишем.

— И мыто с моих людей без меня никто не возьмёт? А сбор в общую казну?

— Денежный сбор на общее дело утверждает совет. Кто не согласен, тот требует пересчёта и объясняет остальным, почему платить не будет.

Мстислав нахмурился.

— Это уже лазейка.

— Конечно. Без неё ты за стол не вернёшься. Ярослав тоже потребует себе лазейку.

— Какую?

— Узнаем, когда сядем говорить.

Он посмотрел на меня ещё раз, уже без прежней насмешки.

— А ты где в этом союзе будешь?

— Там же, где остальные.

— Не верю.

Я пожал плечами. Мол, дело твоё.

Мстислав коротко хохотнул.

— Камни твои. Купцы твои. Доски твои. С варягами ты говоришь, с печенегами тоже, василевс тебе дары шлёт. Теперь ещё Ладогу с Туровом под себя взял. Мы все скоро тебя будем бояться, а не друг на друга косо смотреть. Почему тогда не Вручий вместо Киева?

Вот теперь дошли до главного.

— Я не прошу права вами командовать. Мне просто нужен работающий торговый путь. Чем больше вы на нём заработаете, тем меньше у вас будет причин идти на соседа войной. А если я начну тянуть всё под себя, соберётесь без меня и перекроете мне дороги.

— И камней твоих не испугаемся?

— Но это не помешает вам попробовать. А мне только лишние хлопоты.

Мстислав долго смотрел мне в глаза.

— На сход вернусь. Но если Ярослав снова заговорит о великом княжении, уйду уже насовсем.

— Тогда сперва сегодня вечером поговорим с ним без остальных.

— Вместе?

— Вместе.

— Добро!

На этот раз мы чокнулись и дружно выпили.

…

…

Когда я вышел с подворья Мстислава, Ника уже ждала возможности вывалить на меня новости.

— Никодим с польскими послами через три дня будут в Кракове.

— Почему в Кракове?

— Болеслав зимует в княжьем дворе на Вавеле. После ранения далеко не ездит. Гнезно дальше на северо-запад.

— Хорошо. К тому времени мы либо создадим союз, либо окончательно разругаемся.

— Тогда Болеслав по переговорному амулету сможет поздравить тебя первым.

— С чем именно?

— Вот и я пока не знаю.

Я постучал сапогами о полозья и залез в карету. Мороз за ночь усилился, но внутри мне было вполне комфортно. Ваньша обшил сиденья и стенки кожей и каретной стяжкой, которую я ему показал. А горюч-камень внутри не давал коже растрескаться на морозе.

— Ещё что?

— Левша и Корней утром ушли из Киева. Направились к старому капищу на юго-востоке.

— Зачем ушли?

— Корней Горемыслу говорил, что им там надо забрать какие-то старые вещи.

— Пусть забирают. Горемысл где?

— В доме у Корнея сейчас. К тебе собирается наутро после Рождества, как и договаривались.

…

Ярослав принял нас с Мстиславом в той же малой зале. Только теперь возле него сидела тётка Мстислава. Предслава устроилась чуть дальше, возле окна, и вышивала что-то на плотной ткани. Но игла в её пальцах почти не двигалась.

— Быстро вы договорились, — сказал Ярослав.

— Мы ещё не договорились, — ответил Мстислав. — Но я решил тебя выслушать.

Ярослав посмотрел на меня.

— Что ты ему наобещал?

— Что ты не станешь назначать ему посадников и называть его земли своим даром.

— Я и не собирался.

— Вчера прозвучало иначе, — заметила Мстислава.

Брат нахмурился.

— Ты теперь за него?

— Я за то, чтобы вы оба перестали мериться старшинством хотя бы до конца Рождества.

Предслава тихо фыркнула и наконец отложила вышивку.

— Попробуйте хоть одну зиму пожить без войны между родичами. Не понравится — весной снова начнёте.

Мстислав усмехнулся.

— Разумно говорит.

— Потому что не ей с вами землю делить, — буркнул Ярослав.

— Завтра после службы соберёте всех и прочитаете новый вариант, — сказала Мстислава. — Без слов о великом княжении и пожаловании Мстиславу его же земли. И без права Киева единолично вести общую рать.

— И лукоморье у Днепра и вверх до первых порогов тоже под руку Мстислава отойдут, — вставил я то, что ранее с Ярославом уже оговаривали.

Ярослав тяжело вздохнул.

— Добро!

На том и разошлись.

…

Рождественская служба в Десятинной церкви закончилась ближе к полудню. Феофилакт старался, будто от длины молитв зависело, сумеют ли Рюриковичи после них не передраться.

Закрытый сход начали в большой приёмной зале. Кроме князей, там находились Мстислава, Предслава, Анна, Ингигерда, митрополит, по два писца от Ярослава и от меня, а также княжеские казначеи. Колыван сел ближе к двери и сразу разложил перед собой чистые листы бумаги. Он ещё не привык писать на ней без опаски и каждый раз разглаживал ладонью угол, словно бумага могла сбежать.

Первым прочитали основной устав. Киев становился местом общего совета, хранения грамот, печатей и союзной казны. Киевский князь созывал остальных и первым говорил с чужими правителями от имени Союза, но не мог единолично объявлять общую войну, менять границы и вводить обязательные сборы. Каждый княжеский стол получал один голос, а стольный голос Киева решал только те споры, в которых остальные разделились поровну.

Следом утвердили перечень земель. Я выставлял на стол контурные карты пути из варяг в греки, а писцы сверяли названия городов, рек и волоков. За каждым князем закреплялся свой участок дороги и обязанность содержать его в порядке.

Дольше всего спорили о мыте.

Единую ставку решили подготовить к весеннему торгу. До тех пор прежнее мыто сохранялось. Сборы за лавки, склады, ночлег, корм и пользование пристанью оставались за городами. Общую стражу пути набирали из людей разных князей и содержали из общего мыта.

Остальные статьи прошли быстрее. Устав союзной рати определял, сколько сотен, коней, лодий и припасов выставляет каждая земля. Отдельные документы описывали общую казну, порядок сборов, княжеский суд, защиту торгового пути, приём послов и заключение внешних уговоров. Размер местных даней князья пока определяли сами, но тиунам запрещалось придумывать новые дорожные поборы и объявлять их старым обычаем.

Польский мир становился первым внешним делом Союза. Никодим уже вёз Болеславу переговорный амулет. Мне поручили продолжить торг с василевсом и отдельно поднять вопрос о Тавриде. За Мстиславом записали пороги, выход в море и переговоры со степью. Первым его делом в новой должности будет совместная поездка со мной к Эржипу.

Положение волхвов тоже вынесли в отдельную статью. Могли служить князьям, лечить, учить и хранить старые знания, но за убийство, разбой и нападение отвечали перед обычным судом.

— Уставы сами себя дописывать не станут, — сказал я, когда писцы отложили последние листы. — Предлагаю каждому князю выбрать по два человека в канцелярию совета. Они будут постоянно сидеть в Киеве, готовить грамоты, указы и новые статьи к уставу. Утверждать их всё равно будем мы.

— В Киев ездить каждую седмицу? — спросил Брячислав.

— Ездить не придётся.

По моему знаку Остромир внёс две небольшие шкатулки и поставил их перед Предславой и Судиславом.

— Через эти амулеты можно вести переговоры друг с другом. У остальных такие уже есть. Каждый управляется голосом и слушается только хозяина. Скажешь: «Связь с Илиёй» — вызовет меня. Назовёшь другого — свяжет с ним. Слова «общий совет» вызовут всех князей сразу. Закончить разговор можно приказом «отбой».

Предслава надела амулет и поправила цепочку.

— И всё?

— Всё. Камень в центре будет дрожать, когда кто-то попытается выйти с тобой на разговор. Просто скажи «да», и начнёте слышать друг друга.

— А если я не хочу отвечать?

— Скажешь: «отбой».

Мстислав хмыкнул:

— Удобно.

Договорились проводить совет в первый день каждой седмицы после утренней трапезы. Канцелярия заранее передавала князьям подготовленные тексты, а на общей связи оставалось обсудить спорные места и проголосовать. Для срочного дела любой князь мог потребовать внеочередного совета.

— А с весами и деньгами что делать? — спросил Колыван.

— Подготовь вместе с казначеями общую весовую гривну, гири и таблицы чужих монет, — ответил я. — Остальное оставьте мне. Когда будет что показать, вынесу на совет.

Про собственную чеканку для союза я пока промолчал. Идею денежной реформы нужно было проработать как следует.

Писцы получили ещё несколько дней на подготовку чистовых уставов и сопутствующих грамот. Сегодня подписывали только Общий уговор князей Руси и перечень уже принятых решений.

Первым подпись и печать поставил Ярослав. Следом Мстислав. Потом Станислав, Брячислав и Судислав.

Я поставил свою последним. Так появился Союз княжеств Руси. Как полагается, подняли кубки, чокнулись и выпили на ход ноги.

Ника ничего торжественного мне не сказала. Только вывела короткий список дел, которые теперь надо было сделать до весны. Список был большим. Но были и срочные дела, которые нельзя было отложить.

…

…

На следующий день я занялся киевским терминалом.

Координаты Ника сохранила ещё в Перыни. Точка находилась на Старокиевской горе, рядом с прежним княжьим двором, там, где до крещения стояли кумиры Володимира. Перуна оттуда когда-то стащили к Днепру и сбросили в воду, площадку сравняли, а поверх старых оснований поставили хозяйственные клети.

Одна из них теперь пустовала. Нижние брёвна сгнили, дверь перекосилась, а в подклете хранились только сломанные сани и несколько рассохшихся бочек.

Я пришёл туда после заката один и под модулем скрыта. Уйти от собственной охраны было труднее, чем потом дойти до места незамеченным. Скрыт не действовал на моих парней с защитными амулетами. Так что я просто приказал Остромиру и Небойше не ходить за мной. Они проворчали что-то, но ослушаться прямого приказа не посмели.

— Вход ниже на три метра, — сообщила Ника. — Справа в углу.

— Лопату надо было брать.

— Не надо. Там плита каменная. Ты справишься, она не очень большая.

Под слоем старой соломы нашлась железная скоба. Я потянул. Потом ещё раз потянул уже с заметным усилием. Что-то хрустнуло, и плита приподнялась, открывая узкую лестницу в подземелье.

Я включил рунный светильник и начал спускаться.

Лестница закончилась перед стеной из чёрного камня. Ни замка, ни выемки для княжеского медальона на ней я не увидел.

— Опять квест? Куда медальон вставлять?

— Вечно тебе помощь моя требуется! А самому не найти?

— Время тратить неохота.

Она подсветила мне место в правом нижнем углу. Выемка была еле заметная, и я бы точно провозился, выискивая самостоятельно это место на большой каменной поверхности. Приложил медальон и сделал шаг назад.

По стене пробежали тонкие синие линии. Уже знакомая процедура идентификации прошла штатно, и камень разошёлся посередине.

Внутри оказался ещё один законсервированный терминал. Меньше новгородского, без боковых помещений. У дальней стены стоял чёрный куб МПД, на стенах едва светились руны. Воздух был сухим, без пыли.

Я подошёл к кубу и положил ладонь на верхнюю грань.

Свет по стенам стал ярче.

— Узел активирован, — сообщила Ника. — Внешний канал отсутствует. Маршрутизация к логос-ядру закрыта. Локальное хранилище доступно частично. Выход энергоканала активен. Заполнен на двадцать четыре и восемнадцать сотых процента общего объёма.

— Что внутри хранилища?

— Старые журналы обмена, таблицы идентификаторов и пустые очереди сообщений. Основной банк МПД законсервирован.

— Вскрыть можешь?

— Не хватает уровня восстановления ядра.

Я огляделся по сторонам: не выползет ли из стены очередное письмо от давно умершего программиста.

Ника при этом перебирала журналы. На камне появлялись и гасли строки системного текста.

Киевский узел когда-то обеспечивал связь с несколькими северными и южными терминалами. Перынь в списке была. Уппсала тоже. Аркона отмечалась как отдельный храмовый узел с локальным хранилищем.

— Значит, инструкция из Уппсалы не врала.

— Координаты совпадают.

— А открыть Аркону отсюда можно?

— Нет. Доступного канала нет.

Я оставил передаточный камень возле МПД, но соединять его с общей сетью пока не стал. После Уппсалы хватило ума не открывать новый кран, не проверив, что из него потечёт.

Терминал закрылся за мной сам. Плиту в подклете с трудом вернул на прежнее место, запечатав вход, и вернулся домой.

…

…

Горемысл поджидал меня у дома. Мы договаривались встретиться только завтра утром, но он пришёл сейчас. Я махнул рукой охране, чтобы пропустили его ко мне, и прошёл с ним в кабинет на втором этаже.

— Кто-то вломился в капище старых богов! — сходу заявил мне волхв, едва мы остались с ним наедине. — Всполохи опять шли. Сильные. Где-то близко. Я спать не мог, прости, княже, что раньше уговоренного времени явился.

— Энергетический импульс при активации терминала действительно вышел за защитный контур, — подтвердила Ника. — Волхвы заметить могли, как и в Уппсале.

— Я знаю. Забудь.

— Как скажешь! — тут же успокоился он. — Вот, принёс, как оговорено.

Он выложил на стол длинный свёрток из грубой ткани и развернул его. Внутри лежали три амулета. Один медный, почерневший от времени. Второй серебряный, с треснувшим синим камнем. Третий был собран из тёмных металлических пластин, стянутых тонкой проволокой.

— В них старые заклинания, — сказал старик. — Принёс все три, что мне достались в бытность аватаром Сварога.

Я не стал брать их руками. Фонило от них знатно. Такого навороченного кода я тут ещё и не видел ни разу.

— Ника?

Несколько секунд она молчала.

— Алгоритмы воздействия на энергетические структуры. Два разрушают локальные связи и отличаются только небольшим куском кода с регулировкой радиуса захвата. Это, скорее всего, и есть те самые «десница» и «дыхание». А третий запускает ещё цепную потерю устойчивости материи в выбранном контуре.

— Насколько цепную?

— Проверять в городе не рекомендую.

Очень содержательно.

— Зачем Левша и Корней ушли на капище?

Удивляться моему знанию он не стал.

— Там схрон Борея был. Они проверят и через пять дней уже должны вернуться.

Он сказал это спокойно. Я завернул амулеты обратно и отодвинул свёрток к краю стола.

— Добро. Уговор исполнен, — подтвердил я.

Горемысл огладил бороду и замялся, прежде чем спросить.

— Ты что-нибудь узнал в местном подземном капище?

— Такой же, как и в Перыни.

— Значит, и этот закрыт, — разочарованно кивнул он.

— Да. Кстати, а зачем Борей пытался открыть Перынь через Брячислава?

Горемысл уставился на меня, широко раскрыв глаза.

— Ты не знаешь? — вот тут он уже удивился по-настоящему.

— Не всё. Зачем Борей дал ему карту?

— Хотел оставить ему ключ власти Володимира. Доказать, что именно Брячислав должен получить наследие княжеского рода и силу Перуна.

— Но Перынь его не впустила.

— Потому что одного княжьего знака оказалось мало.

— После этого Борей исчез.

— Брячислав выбрал тебя, — сказал Горемысл. — Для Борея это означало, что воспитанник потерян. Он не станет просить его второй раз.

В этот момент голос Ники у меня в голове заставил меня прервать разговор с волхвом.

— Илия. Зафиксирована активация узла «Аркона».

Я едва не ответил ей вслух.

— Канал открылся?

— Нет. Получен только служебный отклик процедуры входа. Узел остаётся изолированным.

— Кто вошёл?

Перед глазами появились строки из входящего сообщения лога системного журнала.

[УРОВЕНЬ ДОСТУПА НЕ ПОДТВЕРЖДЁН]

[ГОЛОСОВОЙ КЛЮЧ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН]

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ: АВАТАР 4]

[УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 5 — СИСТЕМНЫЙ БЭКАП]

[ЛОКАЦИЯ: АРКОНА]

Горемысл резко втянул воздух. Посох ударился о пол, а свободной рукой старик схватился за край стола.

— Ещё один, — прошептал он.

— Что?

— Всполох. Далеко на западе. Сильнее киевского.

Он закрыл глаза. По лицу старого волхва прошла судорога.

— Кто-то открыл узел связи в Арконе, — подтвердил я вслух. — При входе использовали княжеский знак и идентификатор аватара.

Горемысл открыл глаза.

— Борей.

…

…

— А княжеский медальон у него чей?

— Не иначе как Святополка. Я его на теле оставил, чтобы опознать было легче. А выходит, Борей как-то его потом выкрасть смог.

— Вход завершён, — сказала Ника, — и в логе есть отметка о том, что запущен какой-то дополнительный алгоритм.

— Какой?

— Данных нет. Там только кодировка с идентификатором алгоритма.

Я встал и подошёл к окну.

До схода печенегов Эржипа оставалось меньше месяца. Если мы с Мстиславом не приедем, противники кагана получат повод сорвать уговор, а новый союз провалит первое большое дело сразу после создания.

Аркона была далеко на западе. Борей уже находился внутри и мог делать там что угодно.

— Ника, если сейчас идти к Руяну, к печенегам успеем?

— Нет.

Если сперва к Эржипу, то Борей получит фору в два-три месяца. На что?

Горемысл ждал за моей спиной.

А я смотрел на покрытый льдом Днепр за окном и пытался решить, в какую сторону приказать вести лодьи.

…

Пятая книга цикла подошла к концу.

Шестая книга уже началась тут: https://author.today/reader/620251/5955297

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.